Паскаль Кивижер

Королевство Краеугольного Камня. Первеницы мая. Книга 2

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

Original title: LʼArt du naufrage (Le Royaume de Pierre dʼAngle, Vol. 2)

© 2019, Pascale Quiviger

Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Петухов Т. М., перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

* * *

Об авторе

Паскаль Кивижер (род. в 1969 году) – канадская писательница и художница. Она родилась во франкоязычной семье в Монреале и получила степень магистра философии в Монреальском университете и Страсбургском университете гуманитарных наук, а также степень бакалавра изобразительного искусства в университете Конкордия. Над приключенческой сагой «Королевство Краеугольного Камня» Паскаль Кивижер работала семь лет и опубликовала серию в канадском издательстве, а спустя несколько лет она была переиздана во Франции.

Отзывы читателей и прессы

«Второй том – пир души! Проглотила во мгновение ока. Получила огромное удовольствие, снова встретившись с полюбившимися персонажами с «Изабеллы» – теперь уже на твёрдой почве. Наша пара Тибо/Эма немного отошла на второй план, на первый вышли другие второстепенные персонажи. Это действительно крутая фишка данной саги, которая, я надеюсь, сохранится и в продолжении. Все персонажи имеют свои сюжетные линии, характеры, желания, идеи – это кусочки совершенно замечательной, яркой и насыщенной фрески.

Однако во втором томе повествование кажется более статичным, медленным, чем в первом, как будто его подморозил лёд, сковывающий и Королевство. Даже если страницы листаются не так резво, роман по-прежнему богат событиями, мы чувствуем нарастающее драматическое напряжение, которое делает всё гораздо более захватывающим: от родов до землетрясения, от эпидемии до любовных историй команды «Изабеллы», всё кажется более значительным, и мы уже не знаем, куда бежать и за что хвататься. Даже если мы скучаем по времени, которое мы провели на «Изабелле», или по политическим интригам первого тома, мы быстро понимаем, что этот второй том является отличным переходом к более содержательному повествованию, плотному и богатому приключениями».

Les Dream-Dream d'une bouquineuse

* * *

1

Снег шел всю ночь. Королевство Краеугольного Камня проснулось, укрытое белой пеленой, похожее на чистый лист еще не написанной книги. Звуки приглушены, птицы зарылись клювами в перья, море плоское, а небо ясное. Эма спала. Рядом с ней в королевской опочивальне ворочался до рассвета с боку на бок Тибо. Вчера Эма незаметно для всех ушла в метель его искать. Все остальные по-прежнему считали Тибо пленником Гиблого леса, где он загадочным образом исчез четыре дня тому назад. Все так считали, кроме королевы Сидры. Сидре Эма дала страшную клятву: в обмен на освобождение Тибо она отдаст ей принцессу, которую родит весной.

Овид с вечера стоял на посту перед покоями Эмы. Он не знал про тайный ход в гардеробной, через который она ускользнула, и не подозревал, что сторожит пустую комнату. Дворец уже пробудился, а королева все не подавала признаков жизни, и Овид решил, что она позволила себе понежиться в постели. Время шло, и предположение становилось все менее вероятным. В конце концов Мадлен, горничная Эмы, убедила Овида постучаться в дверь. Ответа не последовало. Тогда он решился и осторожно, на цыпочках своих огромных ножищ, заглянул внутрь. Королевы не было.

Овида охватил ужас.

– Лукас! Королева пропала! – закричал он, врываясь в соседнюю комнату.

Лукас приподнялся на локте, протирая глаза.

– Чего?

– Королева! Пропала, говорю!

Лукас спрыгнул с кровати, натянул штаны и забегал по комнате, собирая волосы в хвост.

– Как же так, Овид? Ты ведь стоял на часах! Черт!

– Клянусь тебе, я не отходил ни на шаг! Глаз не сомкнул. Всю ночь свистел, чтобы не заснуть, клянусь! Мадлен надоело ждать, когда королева спросит завтрак, она прижалась ухом к двери, ничего не услышала, ну и заставила меня открыть. Еще бы! Чего там услышишь, когда в комнате никого. Никого! Королева улепетучилась!

– Улетучилась.

– Ну а я что говорю? Ты, Лукас, мне лучше ответь: она вообще хочет, чтобы мы ее охраняли, или как? Королева-то?

Овид обеими руками схватился за повязку. Он дорого заплатил за попытку (тщетную) отвоевать Тибо у Гиблого леса. Ему казалось, что камень, выбивший ему глаз, так и засел где-то в черепушке. Голова болела невыносимо.

– Успокойся, раздражаешь, – буркнул в ответ Лукас. – Никто не может просто улетучиться.

– И тем не менее гляди, – возразил Овид, открывая дверь. – Она улепе… ту… тут ее нет, в общем! Как думаешь, Лукас, это опять как-то связано с призраками? Просто я, ну, сам знаешь…

– Знаю, знаю.

Лукасу было не до фобий Овида. На его взгляд, «улетучивание» Эмы объяснялось просто. Он решительно пересек будуар и вошел в гардеробную. Вход в туннель был закрыт, но защелки болтались, и козетка стояла криво.

– Вот зараза! – процедил он сквозь зубы.

– Ты не о королеве, надеюсь? – удивился Овид.

– Да. Нет. Неважно.

Лукас сердито оттолкнул козетку ногой.

– Гляди, что ты наделал. – Овид с укором показал на царапины на полу.

– Не я первый.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, Овид. Ничего. Я знаю, где она.

– Ты знаешь, где она?

– Нам нужен Манфред.

Лукас понял не только куда подевалась Эма, но и где она затем оказалась. Накануне он проводил ее до кабинета короля, где ей якобы надо было взглянуть на приготовленные для Совета документы. Должно быть, заодно она открыла там окно, чтобы потом сбежать.

Поскольку комнаты короля были в ведении камергера, Манфред захотел сам все осмотреть. Сперва он крадучись обошел весь кабинет, отметил стойкий запах мяты и жженой кожи, затем по лужицам талого снега проследовал до спальни. Вопреки всем своим правилам он вошел без стука. И тут же выскочил обратно в крайнем потрясении и закрывая глаза рукой. Он узнал вьющиеся волосы королевы и ее кофейную кожу. Но бородача, который обвивал ее исхудавшей рукой, – его он не узнал.

Измена?

В королевской спальне?

Подумать только! И он сам, собственной рукой отдал ключ неверной жене…

– Что такое, Манфред? – спросил Лукас.

Камергер вдохнул поглубже, втянув в себя чуть ли не весь воздух в комнате.

– Королева, – начал он сколько мог спокойным голосом, – находится в постели с неким… мужчиной.

– С чем?! – воскликнул Овид.

– Вы расслышали верно.

– С чем, с чем? – повторил Овид.

– Уж позвольте не вдаваться в подробности!

Тут за спиной Манфреда показалась наспех одетая Эма: ленты не завязаны, ноги босые. Она оглядела растерянные лица.

– Что случилось?

Никто из троих не смог вымолвить ни слова.

– Ах да, конечно. Простите. Я сбежала от своей охраны. Но никто не осудит меня за то, что я провела ночь с мужем.

Смущение на их лицах росло.

– Или я ошибаюсь?

– Госпожа… – начал было Манфред, но договорить не смог.

– Госпожа, – попытал счастья Лукас, – вы хотите сказать… с королем?

– Лукас! Сколько у меня, по-твоему, мужей?! – Эма пристально в них вгляделась. – По-моему, вы больны! Вам что, нехорошо?

– Позвольте, – вставил вдруг Манфред, не в силах дольше терпеть.

Крупными мягкими шагами он приблизился к королеве, изобразил подобие поклона и ринулся в спальню.

– Король спит, – предупредила Эма.

Однако Манфред все же подошел к кровати, нагнулся к спящему и поспешно вышел. С торжественным лицом он объявил:

– Это король.

– Конечно король! – раздраженно сказала Эма.

– Но у него… такой вид…

– Неважный, да.

На самом деле возвращение Тибо еще не означало, что вернулся король. Тибо был в глубоком смятении. Всю ночь он боролся с кошмарами, горячкой, одеялами, то и дело вдруг вскакивая и пугая Эму своим испуганным взглядом.

– И потом… – Манфред изобразил десятью пальцами отросшую бороду. Любая растительность, не считая причесок, вызывала у него омерзение.

– Знаю, – сказала Эма.

– Вообще-то я советовал Бенуа брить его каждое утро.

– Бенуа так его выскоблил, что он думал, до смерти ничего не вырастет, – нервно хихикнул Овид.

– Когда? – уточнил Манфред.

– Утром в тот день, когда он пропал. Четыре дня назад.

– Борода – это ладно, – перебил их Лукас. – Мне вот, например, куда интереснее, как он вернулся. Ваше величество?..

– Он… – Эма замялась. – Он просто вернулся.

– Просто? Просто постучал вечерком в дверь своего кабинета, а вы по невероятному стечению обстоятельств сидите там одна-одинешенька?!

– Поуважительней, пожалуйста, – одернул его Манфред.

– Допустим, когда его величество вернулся, я знакомилась в его кабинете с документами по одному делу для Совета, – солгала Эма.

Она ясно давала понять Лукасу, чтобы он не расспрашивал ее больше, но тот был слишком взбешен, чтобы отступиться. Неизвестно, каким опасностям подвергала она себя, чтобы вызволить Тибо!

– А что король, госпожа? Как он объяснил свое возвращение?

– Никак, Лукас, – сказала она уже тверже. – Он в полной растерянности, его лихорадит, у него взгляд затравленного зверя, шрам в пол-лица, седая прядь и кошмары. Ему… нужна помощь.

– Доктор Фуфелье, доктор Плутиш. Тотчас их разыщу, госпожа, – кивнул Манфред, скользнул в дверь и беззвучно прикрыл ее за собой.

– Овид, – попросила Эма, – ты не мог бы сходить за Блезом де Френелем? Дяди его уже нет с нами, но… Скажем так, я доверяю ему больше, чем врачам.

– И еще, Овид, раз уж ты идешь с поручением, передай Мадлен, что мы нашли королеву, – прибавил Лукас. – У бедняжки, наверное, истерика.

Эма поняла упрек.

– И отдохни потом, Овид, – сказала она, как бы извиняясь. – У тебя усталый вид.

– Да, госпожа.

Овиду хотелось удалиться с грацией Манфреда, но дверь за ним громко хлопнула.

Оставшись наконец наедине с Эмой, Лукас взорвался:

– Это как понимать?! Мы, значит, шастаем по подземельям, пока телохранитель, как идиот, свистит всю ночь под дверью? Конечно, у него усталый вид, он же всю ночь глаз не сомкнул! Он ранен, он вымотан, у него голова раскалывается, но он держится на ногах, и ради чего? Чтобы защищать тебя, Эма, чтобы тебя защищать!

– Лукас…

– Мне что, объяснить, зачем тебе охрана?

– Хватит, Лукас, я…

– Ты, может, думаешь, я идиот? Посмотри на себя! Платье мокрое, руки красные, а ноги? Где твои туфли? Ты сбежала в самую бурю. Среди ночи, в буран! – Он скрестил руки и посмотрел ей прямо в глаза. – Тебя эта Сидра отправила искать короля в одиночку?

За день до этого Лукас видел в будуаре Эмы Сидру, и ему пришлось оставить их наедине, так что он не знал, о чем они говорили. Но он готов был биться об заклад, что там, за закрытой дверью, решалась судьба Тибо.

Эма не подозревала, что Лукас умеет так злиться.

– «Эта Сидра»? Ох, Лукас… так-то ты говоришь о королевской особе, – сказала она, чтобы уйти от темы.

– Ее здесь нет, так что говорю как хочу. И уж не тебе, я думаю, учить меня протоколам, ваше королевское величество.

– Лукас, у меня не было выбора. Одной – или никак. Не проси меня объяснить. – Эма опустила голову. – Пожалуйста…

Лукас вздохнул. Злостью, конечно, ничего не добиться, но очень уж скверный все приняло оборот. Он не выносил мысли, что Эме что-то грозит.

– Могу я хоть чем-то помочь? – спросил он угрюмо. – Кроме как охранять пустую комнату?

– Можешь помочь натопить холодную, – ответила Эма, опускаясь перед камином на колени.

Какое-то время Лукас стоял не двигаясь. Эма чувствовала, что он еще злится у нее за спиной. В его злости было что-то обнадеживающее. Эма ничего не знала о дружбе и полагала, что только друг может так переживать за ее безопасность.

2

Блез де Френель заснул в траурной комнате, на подушке своего дяди Клемана, который трагически погиб на днях во время пожара в башне. Овид замер на пороге. Надо было разбудить Блеза, отвести его к королю, но Овид до дрожи боялся призраков. Пока он набирался решимости, время шло, и потому Блез оказался в королевских покоях значительно позже врачей.

Доктора уже обменивались своими соображениями. Фуфелье вещал, стоя у огромного письменного стола, за которым всегда мечтал посидеть. Он был невероятно худ, сутул, носил ненужный ему монокль, из-за которого был похож на точку с запятой. А вот Плутиш позволил себе усесться в кресло на львиных лапах. Бедняга страдал от перхоти, а форма придворного врача, на его несчастье, была темно-синей; так что у него она была всегда будто припорошена снегом.

– Рана на лице серьезная, госпожа, – заметил Фуфелье. – Ее прежде осматривали?

– Я увидела ее после того, как он вернулся.

– Вот как, ваше величество? Но она даже зарубцевалась. Должно быть, еще по пути из Центральной провинции он получил удар по лицу веткой и…

– Вы всегда так торопитесь с выводами, доктор Фуфелье? – раздраженно перебила его Эма.

– Не будем вдаваться в детали, – примирительно вставил Плутиш, защищая коллегу. – Итак, госпожа, вы говорите, перед сном он был немного не в своей тарелке?

– Он был в растерянности, доктор. И очень слаб. А ночью его терзали кошмары.

– Лихорадка, – подытожил Фуфелье, который действительно всегда торопился с выводами.

– Или потрясение, – предположил Блез, который, проведя долгие годы в приюте для умалишенных, собаку съел на душевных расстройствах.

Фуфелье изобразил удивление, как будто не заметил Блеза сразу, затем поднял бровь, как бы говоря: «Вы совершенно некомпетентны в вопросах медицины». Монокль при этом чуть не упал на пол.

– Пустим кровь, – решил Плутиш.

Фуфелье воздел руки к небу. Он бы не удивился, окажись его коллега вампиром, с такой-то страстью к кровопусканиям. Но прежде, чем он успел возразить, в дверях показались новые посетители.

– Мы тут узнали… про короля, – пробормотал Феликс, чьи огромные ручищи покоились на плечах Лисандра, а тот пытался незаметно из них вывернуться.

– Вы узнали? – переспросил Манфред, преграждая им путь.

– Э-э… да все уже знают, на самом-то деле.

Раненые, лежавшие в бальной зале, слышали, что доктор Плутиш их оставляет, потому что спешит в королевскую спальню. Новость уже облетела дворец и неслась дальше, торопясь облететь и остров.

– Частная жизнь короля неприкосновенна! Уходите! – приказал Манфред, закрывая дверь.

– Это друзья, пусть войдут, – возразила Эма.

Феликс взглянул на камергера свысока и втолкнул Лисандра в комнату. Он так аккуратно причесал своего подопечного, что пробор был как меловая черта на черной доске. Лисандр только и ждал минуты, когда сможет ускользнуть из-под надзора и свести на нет его старания. Блез, с недавних пор наставник Лисандра, при виде его не мог не улыбнуться:

– Привет, Лисандр! Славный паричок.

– Как король? – спросил Феликс.

– Что ж… – начал Фуфелье с ученым видом.

– У него шок, – перебил его Блез. – У меня есть одна мысль, но не знаю, могу ли я осмелиться…

– Осмеливайтесь, осмеливайтесь, – подбодрила его Эма, прежде чем врачи успели открыть рот.

– Последствиям потрясения можно попробовать противопоставить другое, равноценное потрясение.

– Ну, знаете! – возмутились Плутиш и Фуфелье.

– Конечно, дело рискованное. Лечить подобное подобным – значит рисковать, пан или пропал. Но нередко это дает поразительные результаты.

Плутиш нервно стряхивал перхоть. Фуфелье поправлял монокль. Манфред покашливал.

– Терять нам особенно нечего, – заметила Эма.

– Но, ваше величество… – хотел возразить Фуфелье.

– Откровенно говоря, доктор, терять нам совершенно нечего, – отрезала Эма, поворачиваясь к нему спиной. – Пойдемте, господин де Френель.

Но они не сделали и трех шагов, как из комнаты явился король собственной персоной, совершенно голый, не считая горностаевой мантии на плечах. Потрясенный Манфред закрыл рот руками. Лукас тоже, но только чтобы сдержать хохот. Врачи из учтивости отвели глаза, а Феликс, напротив, их вытаращил.

– Король голый, – степенно заметил Лисандр.

– Си-и-ир! – возопил Манфред. – Ваши срамные места-а-а!

– Мне было холодно, – сказал Тибо, оправдываясь, и обвел всех пустым взглядом. Он никого не узнавал.

– Черт побери, хуже, чем Дорек… – прошептал Феликс, сложив на груди руки.

Диагноз довольно точный. Когда адмирал Дорек сошел с ума в Гиблой бухте, у него был такой же отсутствующий взгляд – распахнутое окно заброшенного дома.

– Пойдем, Тибо, пойдем, – сказала Эма ласково, взяла его за руку и отвела назад в спальню.

Там она обнаружила, что шкаф стоит нараспашку, а все его содержимое вывалено к изножью кровати. Возможно, Тибо выбрал мантию из-за мягкого меха, а может, потому, что ее было проще надеть. У Эмы не хватило духу забрать у Тибо мантию. Она помогла ему перелезть через гору одежды и усадила как есть в кресло перед камином. Блез присел перед ним на колени. Выждал немного и заговорил очень медленно:

– Послушайте, ваше величество. Слушайте меня внимательно. Я должен сообщить вам нечто важное: Клеман де Френель умер.

Тибо с некоторой задержкой прищурился, стиснул зубы и замотал головой то влево, то вправо. Потом веки его отяжелели; он стал засыпать. Блез не дал ему этого сделать – он продолжил говорить очень громко:

– Ваш наставник погиб при пожаре. Его кабинет сгорел.

Голова Тибо снова закачалась, пальцы впились в подлокотники. Блез не только имел богатый опыт общения с душевнобольными, но и хорошо разбирался в ловле нахлыстом. Глядя на Тибо, он почувствовал: лосось готов клюнуть.

– Кабинет де Френеля сгорел. Его нашли мертвым. Он задохнулся.

Тибо замер, потом расслабился. Его рука стала гладить горностаевый мех, глаза блуждали.

– Тибо? Тибо? – Блез тронул его за колено. – Послушайте, Тибо. Мне нужно, чтобы вы услышали. Эме нужно, чтобы вы услышали. Всему королевству нужно, чтобы вы услышали.

– Что? – нехотя отозвался Тибо, будто Блез мешал ему отдохнуть после обеда.

– Клеман де Френель умер. Погиб в огне. В своей обсерватории.

Блез снова и снова повторял одно и то же. Тибо всякий раз сначала судорожно напрягался, потом начинал засыпать. Но Блез знал подход к тем, чье сознание пострадало, и умел терпеливо ждать. Наконец он решил сделать последнюю попытку, а если не выйдет – прийти позже.

– Клеман погиб. Один. Вместе с обсерваторией. Сгорел. Скончался. Все его книги сгорели.

На этот раз реакция была другая: Тибо будто ударили по лицу. Он откинул голову назад, потом подался всем телом вперед и схватил Блеза за шиворот.

– А ну-ка повтори. Повтори, что ты сказал.

Рыбак начал потихоньку выбирать леску.

– Клеман де Френель погиб в пожаре. Его обсерватория сгорела.

Тибо отпустил Блеза, снова рухнул в кресло и поскреб подбородок – таким знакомым движением. Казалось, он готов заплакать.

– Клеман де Френель?.. – переспросил он.

– Да, сир.

– Какая плохая новость…

– Да. А хорошая новость, что вы вернулись к нам, ваше величество.

– Ясное дело, куда мне еще идти? – сказал Тибо тверже, пытаясь встать. – Придется вам объясниться получше.

Он пошатнулся и снова рухнул в кресло. Заметил наготу и неловко запахнулся мантией.

– Что это на мне такое?

Эма вытащила из кучи подходящую одежду и помогла Тибо одеться, Блез тихонько ретировался в кабинет. Взглянув на его победное выражение, врачи с уязвленным видом захлопнули чемоданчики. Вскоре в дверях показался сам король, Эма шла следом, держась как можно ближе.

– А вы все чего здесь делаете? – гневно прикрикнул Тибо, в то время как Эма знаками просила всех выйти.

– Мы… мы как раз уходим, сир, – сказал Феликс, подталкивая Лисандра к дверям.

– Почему? – Лисандр сопротивлялся.

– Потому.

– Я подам вам обед, – объявил Манфред самым будничным тоном.

– Я встану на страже, в коридоре, – решил Лукас.

Только врачи задержались.

– Ну и? – рассердился Тибо. – Отвечайте! Что вы тут делаете?

– У вас лихорадка, ваше величество. – Фуфелье замялся. – Вы… вы плохо себя чувствуете.

– Я сам решаю, хорошо я себя чувствую или плохо!

С Тибо ручьями тек пот, руки его дрожали. Он никого не узнавал. И все же Блезу удалось подтянуть его чуть ближе к поверхности.

– В таком случае, ваше величество, нам нечего сказать, – сдался Плутиш, которому унижения хватило с лихвой. – Пейте отвар ромашки, избегайте сквозняков, съешьте немного меду и побольше спите.

– И чуть что, сразу посылайте за нами, сир, – решил все-таки прибавить Фуфелье. – Чуть что, мы сразу…

Лукас потянул его к дверям, и врач ушел, горбясь под тяжестью своего чемоданчика. Блез тоже собрался уходить, но Тибо его остановил:

– Ну нет. Вы – останьтесь.

– Мне остаться, сир?

– Да. Вы останетесь и объясните мне кое-что.

– С удовольствием, ваше величество.

Тибо подошел к камину и опустился в кресло рядом с шахматной доской. Заметив расположение фигур, он нахмурился. Урывками стало всплывать воспоминание о сокрушительном поражении от капитана Лебеля. Он отмахнулся от него и вдруг согнулся пополам.

– Хочу есть! Ай! Есть, хочу есть!

– Сейчас Манфред принесет обед, совсем скоро, – попыталась успокоить его Эма.

Тибо корчился от боли.

– Больно, больно, везде больно!.. Кислота, это все кислота, она разъест мне все нутро… Больно, больно, больно!

Жалобные крики застали Эму врасплох. Но она узнала невыносимую боль, какую почувствовала сама, когда исчез Тибо, и которой мучился его конь Эпиналь, вернувшись из запретного леса. Эма нежно коснулась волос Тибо, погладила затылок, плечи. Он взял ее руку и сжал так, что едва не сломал.

Блез наблюдал за всем с большим любопытством. Он не знал, от чего страдает король, но хотел узнать об этом как можно больше. Понемногу напряжение короля спа́ло, и он в изнеможении откинулся на спинку кресла.

– Эма? Эма?

Она встала прямо перед ним, но Тибо все искал ее. Блез тут же взял ситуацию в свои руки.

– Будьте с нами, сир. Тибо? Тибо!

Он похлопал его по колену. Тибо с силой оттолкнул его. Блез приземлился на заднее место, улыбаясь и искренне радуясь выпавшей ему увлекательной роли.

– Посмотрите на меня, сир. В глаза.

– Смотреть-то особо не на что. Сидите на моем ковре, как карапуз в песочнице.

– Хорошо, очень хорошо, ваше величество, – похвалил его Блез.

– Кто вы такой, для начала?

– Меня зовут Блез де Френель.

Как раз в этот деликатный момент и появился Манфред с горой съестного, будто на целую экспедицию в Бержерак. Увидев, что Блез расселся на ковре, он лишний раз усомнился в его методах.

– Спасибо, большое спасибо, пока что это все, – поблагодарила Эма.

– Вы уверены, моя королева?

– Уверена.

– Я вернусь закончить туалет его величества, госпожа? – уточнил Манфред в надежде поскорее избавить короля от бороды.

– Позже.

– Тогда я приведу в порядок комнату, ваше величество?

Тибо запретил ему входить в кабинет в свое отсутствие, и Манфред с нетерпением ждал случая для уборки.

– Позже, все позже.

Манфред наконец уловил, что Эма от него хочет. И исчез.

– Кто это был? – спросил Тибо. – Мужчина со столиком на колесах и огромной связкой ключей – как его зовут?

– Манфред. Его зовут Манфред. Он камергер, твой камергер.

– Мой камергер? Ха. Можно подумать, я король…

Эма бросила Блезу полный отчаяния взгляд, но у него глаза светились надеждой. Лосося он пока не подсек, но тот, похоже, заглотил наживку. Пока Эма наполняла тарелку Тибо, Блез продолжал медленно, громко и четко говорить:

– Сейчас вы поедите, сир. Вы поедите и восстановите силы.

Эма положила Тибо его любимые креветки в лимонном желе, но он только поморщился:

– Кофе. Хочу крепкого кофе. Очень крепкого.

– Тибо, не на голодный желудок.

– Кофе. У меня мозги всмятку.

– Но желудок…

– КОФЕ, Я СКАЗАЛ!

Эма налила ему кофе. Он выпил его залпом. Знакомый, привычный вкус разлился во рту, согрел горло. Тибо довольно облизал губы.

– Еще.

– Теперь поешьте, сир, – настойчиво попросил Блез, опасаясь воздействия кофеина на и без того натянутые нервы.

Тибо согласился на пару ложек взбитых сливок, потом на круассан, раскрошив его на восточный ковер, потом пожевал грушу, но согнулся от сильной колики. Постепенно он вошел во вкус, проглотил два яйца всмятку, три булочки, куриное крылышко, миску овощного салата и те самые креветки в лимонном желе. Блез восхищался его аппетитом: он и сам любил поесть, но сдался бы уже после салата.

– Думаю, пока достаточно, – остановила мужа Эма, когда он начал приглядываться к яблочному пирогу.

– Да. Я устал.

– Тогда я оставляю вас, сир, отдыхайте, – сказал Блез.

– Ну нет. Вы останетесь. Я уже говорил. Вы должны мне кое-что объяснить.

– Хорошо, хорошо, сир. Очень, очень хорошо, – похвалил его Блез.

Кратковременная память работает – прекрасный знак.

– Объясните мне наконец толком, что же случилось с господином де Френелем.

Тибо задал вопрос и очень смутился. Он никак не мог понять, как же так: господин де Френель умер и господин де Френель с ним сейчас разговаривает? Два человека, одна фамилия. Так недолго и умом тронуться.

– Френель… Вас самого разве не Френель зовут? Но вы при этом не мертвы… Или вы умерли? Где мы тогда?

– Нет, сир. Я жив. Меня зовут Блез де Френель. А усопшего звали Клеман.

– Клеман…

– Клеман де Френель, сир.

– Так, значит, умер Клеман де Френель, – прилежно повторил Тибо. – Но как? Как именно он умер?

Блез занял прежнее место. Теперь главное – не торопиться.

– Клеман был в своем кабинете один, сир. В башне начался пожар. Он задохнулся.

– Когда?

– Позавчера, сир.

– Позавчера! Как так? Вы не могли мне сказать об этом раньше?!

– Э… Нет, сир. Нет. Я не мог сказать вам раньше.

– И почему же? А? Почему? – Тибо подался вперед и схватил Блеза за ворот.

– Тибо… – Эма колебалась. – Ты был… Ты был в другом месте. Не помнишь?

– Чего не помню?

– Вас не было здесь, сир. Вас не было во дворце, – уточнил Блез.

– Не было во дворце? А где я был? Где?

Ни Блез, ни Эма не решались ответить. Разгневанный Тибо, сидевший на самом краешке кресла, уже приготовился вытрясти из Блеза душу.

– Договаривайте уже, раз начали!

Эма встревожилась, но Блез увидел в этой вспышке гнева добрый знак. Рассудок короля высвобождался рывками, как часто и бывает. Однако успех был пока еще шатким, а ответ на его вопрос – взрывоопасным. Новое потрясение может утянуть его обратно на дно, а Блез не собирался упускать такую огромную рыбу.

– Вы ничего не помните, сир? – спросил он спокойно, ни на что не рассчитывая.

Тибо наконец отпустил его воротник.

– Нет! Что, по-вашему, я должен помнить, в конце-то концов?

– Вы ничего никому не должны, ваше величество, – заверил его Блез, поправляя воротник. – Я просто стараюсь вам помочь, вот и все.

Тибо резко поднялся, оперся о первое, что попалось под руку, потом попытался пройтись взад-вперед по комнате. Еще один добрый знак. Он с трудом проковылял несколько шагов, но сил не хватало, и, не дойдя до письменного стола, он вынужден был упасть в кресло на львиных лапах.

– Отдыхайте, ваше величество. Я вернусь позже, – предложил Блез, но Тибо пригвоздил его взглядом к креслу. – Хорошо, я останусь. Мне остаться, сир? Остаюсь.

– Вы останетесь, еще как останетесь! Вы останетесь, пока не расскажете мне, где я был, пока Клеман горел в своем кабинете!

Определенно, очень буйный лосось.

– Тибо, – заговорила Эма, – может, ты помнишь, как мы были в Большом Шале?

– Большое Шале… Что-то знакомое… Там еще было странно, да? Гололед? Был гололед?

– Был гололед, да. И очень красиво. Все сверкало, будто хрустальное.

– Сверкало… Что-то вспоминаю.

Он вздрогнул.

– Тебе холодно?

– Немного. Совсем чуть-чуть. – Он поднял воротник несуществующего пальто. – Там на ветке сидел воробей. Прятал голову под крыло. Как будто… совсем один.

Голос Тибо стал невнятнее. Он мутно глядел в одну точку над плечом Блеза.

– Воробей, да, абсолютно верно, сир, – неестественно громко повторил Блез. – А вы помните, где вы были, когда увидели воробья?

– На опушке? На опушке. С Овидом. Верхом.

Тибо с ясностью проживал заново те минуты, когда пробирался через подлесок. Он слышал грузную поступь рабочих лошадей, видел пастухов, сообщивших о гибели овец, их большие деревянные башмаки, тяжелые накидки, шерстяные береты. Что-то его тревожило, но что? Куда они едут? Голые стволы, ободранная кора. Воробей. Он снова вздрогнул. Инстинктивно, как и тогда, он поднес руку к медальону с портретом Эмы.

Но медальона на шее не было. Он стал дергать завязки сорочки.

– Сир?

Шнурок порвался.

– Медальон!

– Какой медальон, сир?

– Вы что, издеваетесь? Я никогда его не снимаю.

Отвечая, Тибо смотрел в потолок. Блез решил пойти ва-банк.

– Медальон пропал, сир. Но вы знаете, где он. Поройтесь в памяти. Сделайте усилие. Где вы оставили медальон?

Тибо стиснул челюсти, сжал кулаки и снова скрючился в кресле. Он вел с собой жестокую борьбу.

– Медальон, сир? Вспомните. Вы где-то его оставили.

Вдруг Тибо вытаращил глаза. Он видел, как медальон качается перед ним. На низкой ветке. Голова его разрывалась от боли. Пальцы касались чего-то, на ощупь как пепел. Огромные деревья сжимали, сдавливали, душили его. Голос звучал в его крови, и кровь была во рту. Он закрыл лицо локтем.

– Нет… – простонал Тибо, съезжая на пол.

Блез кинулся к нему, похлопал по щекам, влепил пощечину. Без толку. Кое-как он перетащил его на кровать.

– Упустил я рыбу… – бранил он себя. Проверил зрачки, измерил пульс. – Он спит, ваше величество.

– Кто же засыпает так вот вдруг?..

– Он больше не мог бороться, госпожа. Он вспомнил что-то, и силы его оставили.

– Блез, он вернется к нам?

– Он уже начал возвращаться. Причем быстро, госпожа, очень быстро, учитывая обстоятельства. К тому же он продержался почти час… Запасемся терпением.

– Как думаете, это продлится долго?

– Трудно сказать, ваше величество. Каждая душа неповторима.

Они молча смотрели на несчастную тень былого короля. Двухнедельная борода, шрам месячной давности, изможденное голодом тело: время бежало для него с невероятной быстротой. Во сне он стонал и сжимал простыни.

Трон в королевстве Краеугольного Камня не пустовал дольше двенадцати дней. Чтобы сохранить корону, у Тибо оставалось восемь.

3

Гранит.

Тянется ветка, все ближе, рука. Рука или ветка? Небо – круг. Зеленый круг. Ветка вернулась к стволу, но это не ствол – женщина. Гранит, пепел и женщина – не женщина: девочка. Она гладит мне лоб. Видит на лбу цветок. Показывает что-то, оно блестит, качается – медальон.

Девочка улыбается, я ее знаю. Я ее знаю?

Да.

Нет.

Еще нет.

Хочу кричать, мне надо кричать.

Кричать.

В стекло стукнула сухая ветка утесника. Тибо проснулся внезапно, сбросив одеяла на пол.

Начиналось его второе утро. За окном было ветрено и серо, но здесь, в комнате, потрескивал огонь, отбрасывая на пурпур стен теплые тени. Эма велела приготовить большую медную ванну поближе к камину, и, когда Тибо согласился в нее сесть, она бережно вымыла его. Она хотела бы точно так же стереть с его души страх, отдернуть завесу, которой он отгородился от мира. Кошмары рассеивались, как клубы пара: он их не помнил. Время от времени Тибо поднимал палец и смотрел, как падает с него капля. Круги, расходящиеся по янтарной глади, поглощали все его внимание. Он молчал.

Весь прошлый день вспышки гнева Тибо перемежались тревожной дремотой и редкими минутами просветления. Лосось метался между поверхностью и дном. Эма как могла отражала набеги просящих аудиенции, а они все прибывали. Народ ждал, когда же король покажется на вершине самой высокой башни. Мировой судья и советницы от Приморья хотели его видеть. Канцлеру требовалась его подпись, герцогу Овсянскому не терпелось его поведать, Элизабет хотелось поддержать, а Блез заверял, что у него «еще не одно потрясение в рукаве». Бенуа хотел видеть злосчастную бороду. Мадлен сообщала, что траурные свечи в комнате, где лежит тело Клемана де Френеля, никак не прогорают и что, видимо, Клеман де Френель – святой. Манфред, не оправившийся от сцены с мантией, составлял обширный список одежды, которую легко надевать. Лисандр приносил вести об Эпинале. Единственным, кто дожидался приглашения, был Гийом Лебель.

Весь остров уже знал, что король вернулся из леса. Однако видела его лишь горстка людей. Так правда ли он вернулся? И если вернулся, в состоянии ли он править?

Нет.

Главное, на чем настояла Эма, – король должен отдыхать в покое, тепле и праздности. Пока что она принимала только шоковую терапию Блеза и дружеское участие Элизабет.

С утра Блез не добился особых успехов, но пообещал вернуться позже. Элизабет появилась под вечер. Тибо утопал в одном из многочисленных кресел, стоящих в кабинете, и завороженно разглядывал свои туфли. Элизабет подошла и поцеловала его в щеку. Тибо повернулся вполоборота и ласково ей улыбнулся.

– Здравствуй, кузен.

Улыбка медленно сошла с губ.

– Ты меня узнаешь?

Он прищурился, но усилие оказалось не по силам, и он снова уставился на туфли. Элизабет погладила его по плечу и села рядом с Эмой.

– Ты устала, – заметила она. – Ну а он… Пожалуй, еще молчаливее, чем обычно. Что-нибудь рассказывал?

– Он ничего не помнит. И все еще не с нами, как ты видишь.

– И как ему удалось выбраться из леса?

Эма только крепче сжала губы.

– Не хочешь говорить, да? Или не можешь. Ну ладно. Это неважно, Эма.

Элизабет задумчиво завела прядь за ухо, не отрывая глаз от Тибо. Она нахмурилась, и брови ее из домиков превратились в две склоненных к переносице прямые линии.

– Знаешь, я уже видела его таким. Когда умерла его мать. Ему было шесть или около того.

– Точно таким же?

– Без бороды, разумеется. Без шрама и без этой белой прядки, как у скунса. Но в остальном да, один в один. Весь в себе. Он целыми днями сидел у пруда, макал в воду веточки и смотрел, как падают капли.

– Только что он следил так за каплями в ванной.

– Неудивительно. Он уходит в себя, приводит там все в порядок, а потом возвращается.

– И через сколько он вернулся после смерти Элоизы?

– Точно не помню. Альберик почти сразу поручил его заботам Клемана де Френеля. Может, это ему и помогло восстановиться.

– Клеман де Френель…

– Да… – вздохнула Элизабет. – Но ты все равно как-нибудь выпутаешься, правда, Тибо? Вернешься, так ведь?

Тибо не шевельнулся.

– Вообще, – продолжала Элизабет, – прежним он так и не стал. Ты замечала у него во взгляде печальную тень?

– Конечно. Без нее можно было бы подумать, что он только и знает, что забавляться.

– А с ней он само обаяние. Сколько женщин в него влюблялись. Но ты, Эма, первая, в кого влюбился он.

Элизабет все смотрела на двоюродного брата, по-прежнему изучавшего свои туфли.

– Альберику тоже нравилась эта тень печали… – прибавила она. – Он видел в ней залог хорошего правителя.

Она замолчала. Эма вспомнила, что где-то есть чайник и печенье, и собралась встать.

– Сиди, я все сделаю.

Элизабет вернулась с двумя чашками, над которыми поднимался пар. Эма заставила себя выпить чай, потом, желая как-то отвлечься, сказала:

– Я тут друга завела. Белку.

Позавчера она вышла подышать холодным ночным воздухом. И вдруг к ней подбежала белка и подарила ей орех. Эма с ним теперь не расставалась. Она показала орех Элизабет.

– Белка? Пришла к тебе в гости? Когда? – спросила та в изумлении.

– Позавчера, а что?

– Мне кажется… Может быть… Знаешь, кто была твоя белка?

– О чем ты? Белка и была.

– Нет. Это был Клеман де Френель.

– Что, прости?

– Ну конечно! Как я сразу не подумала. Такой человек, как он, наверняка должен был появиться.

– Элизабет, он мертв.

– Да, но мертвые возвращаются. Один раз. Обычно в следующую после смерти неделю. Принимают вид живого существа и являются тому, кому еще очень нужны. Или кто еще очень нужен им. Чтобы их узнали, они появляются в необычное время года или нарочно ведут себя странно. Например, сурок в декабре, корова в церкви. Пионы посреди зимы, и все в таком духе.

– Но…

– Как? У вас в тропиках мертвые никому не являются?

– Насколько я знаю, нет.

– Ну а здесь это дело привычное. Альберик нас все время предупреждал, что явится в виде альбатроса. Как же тебе повезло, ты подумай… Клеман де Френель! Пол-острова, наверное, надеются, что он им покажется…

– Но… Хорошо, допустим, это он – зачем ему отдавать мне орех?

– Вот этого я не знаю. Ответ надо искать тебе. Он поделился с тобой запасами. Зима, похоже, будет суровая. А для белки орех – настоящее сокровище. Может, он считал, что у тебя в долгу? Ты с ним чем-то делилась?

Эму бросило в жар. Она поделилась с Клеманом де Френелем своей тайной, и он из-за этого умер. Он вернулся поблагодарить или снять вину с ее души?

– Эма? Ты плачешь?

– Нет… Я… Ой, и правда, – удивилась она, потрогав щеку.

Тибо вдруг поднял голову.

– Ты плачешь, Эма? – ужаснулся он.

Она хотела его успокоить, но тут открылась дверь и появился Овид:

– Капитан Лебель, госпожа. Впустить?

Гийом не выдержал приставаний всех, кто жаждал новостей про короля. Он решил сам составить свое мнение, пусть и рискуя вторгнуться в личную жизнь монарха. Путь до королевского кабинета показался ему вечностью: из-за лодыжки, переломанной в четырех местах во время битвы с Гиблым лесом, он передвигался теперь на костылях.

Ко всеобщему удивлению, первым ответил Тибо:

– Да, да, баталёр, пусть капитан войдет.

Овид застыл, пораженный тем, что король его узнал. Гийом же замер оттого, что увидел Элизабет. Во время траурного бдения она показалась ему бриллиантом чистой воды, тщательно скрытым от чужих глаз. Теперь, когда он взглянул на нее трезвым, не замутненным болью взглядом, она поразила его еще больше. Он позабыл, что пришел к королю, забыл, как управляться с костылями. Тибо странно нахмурился, внимательно разглядывая костыли Гийома, повязку Овида.

– Что это у вас, карнавальные костюмы?

– Э-э… Да нет, сир, – пробормотал Овид, – в бальной зале полно перебинтованных, как мы.

– Так у вас маскарад?

– Они ранены, – объяснила Эма, надеясь на полезное потрясение.

Тибо раздраженно помотал головой:

– Ранены? Как так? Никто мне ничего не говорит!

– Кузен… – начала было Элизабет.

– Нет уж, нет! – Гневно оборвал ее Тибо. – Ответьте мне наконец! Объясните!

– Сир, если вы позволите… – заговорил Гийом, у которого возникла одна мысль.

– Ты разве не должен звать меня Тибо, а?

Тибо попросил Гийома называть его по имени и – хуже того – обращаться на «ты», что давалось капитану с большим трудом. Ну а при свидетелях (среди которых была Элизабет) это казалось тем более немыслимым. Но выбора не было.

– Послушай… Тибо. Давай мы принесем тебе твой старый добрый стул из черного дерева. Хочешь? Ты всегда говорил: тебе на нем хорошо думается. Мол, в меру неудобный, как раз чтобы не терять бодрости.

Эма пожалела, что сама о нем не вспомнила. Раз Тибо узнает членов экипажа своей «Изабеллы», возможно, стул, который был с ним в стольких плаваниях, вернет ему и другие воспоминания. Гийом ждал, что кто-нибудь подхватит его мысль, а также и стул: сам он принести его не мог, ему даже стоять было больно. Гийом усиленно подмигивал Овиду, чего тот единственным здоровым глазом не замечал. Только Элизабет сразу все поняла и пошла за стулом.

Заняв любимое место, Тибо тут же молодцевато расправил плечи. И, указав на шахматную доску, где король был в безнадежном положении, спросил:

– Гийом, ты за каких играл?

Капитан вздрогнул. Вот ведь дилемма! Сказать правду – унизить короля. Солгать – еще сильнее его запутать. И все-таки он предпочел лесть, что было ему совершенно несвойственно. В присутствии Элизабет он терялся.

– Э-э… за черных?

Было видно, что Тибо в замешательстве.

– Ты уверен?

– Э-э… Нет, не особенно. Уже не помню.

– НУ ТАК ЧТО? – взревел Тибо.

– Ч-что? – запнулся Гийом.

– Вы объясните мне наконец? Раненые? Кто, когда?

Вместо долгожданного ответа снова раздался стук в дверь. Это Лукас пришел сменить Овида.

– Так, теперь еще и фельдшер, – сказал Тибо, как будто присутствие Лукаса подтверждало масштабы бедствий.

Но прежде, чем дверь закрылась, в нее проскользнул Блез де Френель. Он, как и обещал, пришел для очередного сеанса шоковой терапии. С ним был Лисандр: он хотел рассказать про Эпиналя. Очевидно, так долго сдерживаемые Эмой посетители потеряли терпение. Плотину прорвало.

– Да у вас тут прямо ярмарка! – воскликнул Блез, удивляясь количеству народа.

– Нет, маскарад… – проворчал Тибо.

Увидев Тибо, выпрямившегося на жестком стуле в окружении встревоженных лиц, Лисандр вдруг понял, кто такой король: отец многочисленного семейства. Но сейчас отец был совершенно не в себе. И новый стук в дверь только усугубил положение.

– Ваш брат, сир, – объявил Блез; уши у него вдруг побелели.

Жакар ступил в комнату лишь на шаг. Тибо окинул его неуверенным взглядом. Ему трудно было уместить в голове столько лиц. Он уже никого не узнавал. Все они чего-то от него ждут, но чего? Что им надо, в конце концов? Он должен отдать какой-то приказ, принять решение? Или он попал в какой-то спектакль? Только своих реплик не знает. В голове гудело.

– ВОН! – крикнул Тибо, сметая шахматную доску. Пешки, кони, ладьи разлетелись по комнате. – УБИРАЙТЕСЬ! ВОН! ВСЕ ВОН!

Он ударил по ладони ребром другой – жест, без обиняков означавший: «Очистить палубу».

В темных глаза Жакара вспыхнула искра. Победная? Или жалости, презрения? Так или иначе, ему больше не было нужды справляться о брате: держать скипетр тот явно был не в состоянии. Оставалось только считать дни.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь.

4

Час был поздний. Эма вымоталась за день. Она сердилась на себя, что позволила шлюзам открыться, наводнив кабинет незваными гостями. В окне, выходящем в замерзший сад, отражалось ее осунувшееся лицо. Договор, заключенный с Сидрой, принес ей боль, боль и только боль. Было невыносимо смотреть, как Тибо скрючился на стуле, обхватив руками голову. Эма потерла веки кончиками пальцев. Нужно держаться во что бы то ни стало. Ради Тибо, ради королевства. Она должна найти какое-то средство.

Эма уже теряла надежду его отыскать, но внезапно ее собственное отражение подало ей прекрасную мысль. Всех поразило, как изменился Тибо, но сам он еще не видел себя в зеркале. Шоковая терапия.

Король давно дал понять Манфреду, что считает зеркала пустой тратой времени, поэтому Эма не скоро нашла единственное, довольно тусклое, в глубине шкафа. Но в последний миг засомневалась. Не слишком ли рискованно? Что скажет Блез, если лосось оборвет леску?

Нетвердой рукой она поднесла зеркало к лицу Тибо. Осторожно подняла за подбородок голову. Он сощурился, как будто увиденное его ослепило. Поначалу он переводил взгляд с Эмы на зеркало и обратно, потом стал присматриваться к отражению. Тибо с интересом разглядывал шрам. Хотел потрогать его пальцем, но, коснувшись стекла, тут же убрал руку. Нахмурившись, чуть повернул голову и взглянул на себя искоса.

– Кто это?

Эма заключила, что пока он не готов к правдивому ответу, и решила промолчать.

– У него неважный вид, – продолжал Тибо. – Что с ним случилось? Он испугался чего-то. Наверное, очень испугался. Может, он где-то что-то потерял. И кого-то. Он потерял кого-то?

– Да, – прошептала Эма, чувствуя ком в горле.

– Похоже, он его сильно любил.

Тибо умолк. Он ждал, что отражение все ему расскажет. Но оно молчало, и тогда он спросил:

– Этот кто-то умер?

– Да. Умер. И он его правда сильно любил.

– Ага…

Казалось, Тибо удовлетворен.

– Он еще может увидеть этого человека, если захочет, – предложила Эма, вспомнив про негаснущие свечи в комнате для прощания.

Согласно традициям, пока горят свечи, Клемана не предадут земле. Возможно, он ждет запоздалого гостя.

– Да, думаю, это ему поможет, – согласился Тибо.

Он преодолел фазу гнева и открыл в себе сострадание. Верный признак крепкого сердца. Эма положила зеркало стеклом вниз. Тибо немного поискал отражение, но быстро успокоился. Эма помогла ему встать и повела через весь замок за руку, как ребенка. К счастью, никто им не встретился. Тибо внимательно следил за каждым своим шагом, временами останавливался, чтобы послушать их стук, и удивлялся, что он тогда пропадает. В конце последнего коридора он споткнулся о траурный черный ковер и, обессилев, прижался щекой к дверям комнаты. Интуиция подсказывала Эме, что войти он должен один. Готовясь к худшему, она подтолкнула Тибо внутрь и закрыла за ним дверь.

Догорающие свечи давали тусклый и неверный свет. Пахло прелой капустой. Казалось, что Клеман спит. Чтобы лучше разглядеть лежащего, Тибо склонился к нему так низко, что коснулся лба.

Ледяной.

И только тут действительность обрушилась на него по-настоящему. Клеман был мертв. Клеман. Мертв. Образы вихрем заметались в сознании Тибо, и целый пласт воспоминаний вдруг встал на место. Задранные овцы, Эпиналь несется галопом. Эма. Эма ждет ребенка, их ребенка. Сердце бешено заколотилось. Он закрыл глаза и прижал руку к груди. Потом открыл их и взглянул на усопшего. Воспоминания неслись бурным потоком. Поездка, провинции. Перед отъездом он поднимался в обсерваторию. Что сказал ему тогда Клеман? Говорил что-то про лук, про зиму. Он сказал: «Твое детство – мое самое прекрасное путешествие». Тибо вновь коснулся его лба.

– Где вы теперь, господин наставник?

Ответом ему был звон колоколов, отмерявших полночь. Они как молот вгоняли его в действительность. С каждым ударом он все яснее чувствовал, как измучены его мышцы, как часто он дышит, как сдавило ему виски. Исцарапанная кожа на пальцах тянула, как слишком тесные перчатки. Рубец на бедре колол, отдавая в колено. Он был весь разбит. Тибо оперся о траурное ложе. Туман в его сознании развеивался так стремительно, словно сам Клеман вел его лабиринтом воспоминаний. Тибо с пугающей ясностью вспомнил, как пересек подлесок, вспомнил овцу в канаве, обмороженные пальцы пастухов, застывшие холмики пастбищ. Волков, окруживших Эпиналя, невероятный прыжок и как клыки вонзились ему под колено. Буран.

Все останавливалось на снежной буре, ею и кончалось.

Что было дальше? Лес совсем рядом, он что, вошел в него? Невозможно. Никому не войти в Гиблый лес.

Одна свеча погасла. Скоро прощание кончится. Тибо медленно-медленно пересек комнату. Он чувствовал подошвами пол. Пол. Чувствовал вес своего тела. Его тело. Он будто только что попал в этот мир, собственные движения удивляли его, причиняли боль и вселяли уверенность. Тибо распахнул окно. Холод дохнул на остальные свечи и разом погасил их, оставив его во мраке, пропитанном запахом жженого фитиля и воска. Он ощупью вернулся к ложу и в последний раз коснулся лба Клемана – лба, некогда вмещавшего столь удивительный ум.

– Спасибо. За верный компас и за все остальное. За все.

Тибо еще долго простоял молча. Будь он на «Изабелле», он бы пошел на переднюю палубу. Смотрел бы на горизонт, и горизонт бы его успокоил. Но здесь, в этой траурной комнате, все, что у него было, – это боль в теле, воспоминания о буране, полумрак и неподвижно лежащий перед ним человек, которого предстояло предать земле.

5

Спина сломана, вспарываются вены, пепел плывет, плывут земля и камни.

Одна нога в стремени. Другая на граните. Здесь кто-то есть. В лесу есть кто-то. Голос леса женский. Женщина смотрит на меня. Голова, как же болит голова. Боль, боль, боль. Свет между ветвей, мои веки. Рука на моей руке. Прохладная. Что-то блестит. Девочка похожа на меня. Она улыбается. Я не хочу ее узнавать. Но узнаю. Я знаю и не хочу знать, хочу закричать и не могу, мой рот полон камней, камней и земли.

– Могильщик, ваше королевское величество, говорит, что земля слишком промерзла, невозможно рыть могилу.

Тибо открыл глаза и машинально поискал рукой кинжал.

– О, вы проснулись, ваше королевское величество.

Всякий раз, когда Манфреду приходилось обращаться к королю, невольно над ним возвышаясь, он говорил: «Ваше королевское величество». Это была одна из тех тонкостей старой школы, за которые Манфреда в крыле прислуги почитали за живую легенду.

– Который час?

– Половина десятого, ваше королевское величество.

– Утра?

– Именно, ваше королевское величество.

Королевское величество поднялось, истекая потом. Снова без сил. Тибо потер руку, та заныла.

– С чего вам вздумалось говорить про могильщика в полдесятого утра?

– Если ваше королевское величество желает искреннего ответа…

– Ну разумеется, Манфред.

– Шоковая терапия, ваше королевское величество…

– Что-что?

– И должен признать, она работает, ваше королевское величество. Я звенел ключами над изголовьем, предлагал вам кофе, но безрезультатно. Однако стоило упомянуть могильщика, и вы тут же очнулись.

– А кофе я могу получить?

– Безусловно, ваше королевское величество.

Манфред тут же поднес Тибо его любимую серебряную чашку, о которую тот всегда обжигал пальцы. Тибо выпил кофе залпом и встал. Он позволил камергеру обтереть его влажной губкой, вытянул руки, чтобы тот смог надеть на него рубашку, подождал, пока он завяжет тесемки. Одеться самому у него не хватило бы сил.

– Который час? – спросил он снова.

Манфред взглянул на часы для точности.

– Девять часов сорок семь минут, сир.

– Где королева?

– Ночью королева вернулась к себе, сир, – сказал Манфред, смахивая пыль с траурной туники, висевшей на дверце шкафа.

– Почему?

– При всем моем уважении, сир, она дала понять, что ей не удается отдохнуть, ночуя здесь.

– И в чем же дело, Манфред?

– Вы спите беспокойно, ваше величество, – расплывчато ответил камергер, ловко облачая короля в просторную тунику. Манфред обладал особым даром: любая ткань у него ложилась благородными складками, словно драгоценный дамаст.

– Беспокойно?

– Очень беспокойно, сир.

Тибо проснулся без простыни, с мокрыми ладонями и лихорадочно бьющимся сердцем, но он не помнил, чтобы ему что-то снилось.

– Королева просила сразу послать за ней, когда вы проснетесь, сир.

– Нет. Пусть отдохнет. Который час?

Манфред взглянул на него озадаченно.

– Немногим позже, чем было пару минут назад, ваше величество, – ответил он и отошел на несколько шагов, оценивая вид короля, как художник оценивает свое творение. – Позволю себе заметить, что черный вам к лицу. Досадно, что этот цвет предназначен лишь для печальных поводов. Желаете завтрак?

Столик на колесиках уже стоял в кабинете. Тибо тут же жадно впился в круассан; черная ткань покрылась звездной россыпью крошек.

– Эх, черт. Простите, – сказал он и снова осыпал себя крошками.

Манфред боролся с искушением отряхнуть тунику его величества, но тут его внимание привлек долетевший из коридора шум.

– Ну наконец-то брадобрей, – сказал он, направляясь к дверям.

– Брата…брей?

– Нет, сир, вас.

Как же долго ждал Манфред этой минуты: король примет наконец подобающий вид.

– Проходите, проходите. Вот, взгляните…

Брадобрей начал со своей обычной поговорки:

– Опрятной голове и думается лучше.

– Да. Все вам будут благодарны, – прошептал ему Манфред.

Брадобрей осмотрел короля на расстоянии, затем подошел ближе и вынес вердикт:

– Брить я вас не буду, сир. Слишком серьезная у вас рана на щеке… Я не осмелюсь.

Какая досада для Манфреда.

– Разве что подчищу шею и оформлю бороду. В конце концов, ваш досточтимый отец, наш покойный король Альберик, носил бороду, так что весьма неплохая мысль. Странно, конечно, было отпускать ее в поездке – особенно зная Бенуа. Вы, можно сказать, щекотали себе нервы. Но почему бы и нет? Правда, почему и нет.

Брадобрей принялся за работу. Он облагородил бороду, но, перейдя к волосам, вдруг замер:

– Получи я волшебное средство, от которого они так быстро отросли, у меня бы от дам отбоя не было.

Манфред, наблюдавший за процедурой, стоя поодаль, дал знак брадобрею приступать к стрижке. Но тот в замешательстве только щелкал золотыми ножницами вокруг волос. Наконец он подошел к камергеру и тихо спросил:

– Что случилось? Волосы выпадают клоками…

– Я знаю.

– Чтобы так лысеть… Разве что от испуга. Сильнейшего ужаса. Да еще и седая прядь…

– Приведите его величество в опрятный вид, это все, что от вас требуется, – прервал его Манфред.

Но того, о чем подумал, не сказал: и в опрятной голове у короля рассудка не прибавится.

– Который час? – как нарочно спросил Тибо.

Манфред, отчаявшись, встал прямо перед ним и посмотрел на часы. Он надеялся, что, увидев циферблат, король запомнит время.

– Ровно десять часов и две минуты, ваше королевское величество.

Тибо замер, совершенно зачарованный часами. И протянул к ним руку. Он никогда и ничего не желал так сильно, как этот маленький круглый предмет на золоченой цепочке с крышкой искусной работы. Манфред подошел на шаг, брадобрей отступил на два. Тибо стал гладить часы кончиками пальцев, то закрывая, то открывая крышку: он принял их за потерянный медальон. Вдруг он сжал часы в кулаке и потянул за цепочку. За ней притянулся и жилет вместе с камергером. Оказавшись с королем нос к носу, Манфред почувствовал себя крайне неловко.

– Его королевское величество, быть может, хочет самолично проверить время? – предположил Манфред, отстегивая одной рукой цепочку.

Высвободившись, он вновь отошел назад, а Тибо ошеломленно разглядывал часы. Он гипнотизировал сам себя, раскачивая их на цепочке перед глазами, а смущенный брадобрей спешно доканчивал самую простую стрижку, после чего сразу исчез, не дожидаясь Манфредовой критики.

Но камергеру было не до этого. Чтобы привлечь внимание короля, все еще погруженного в созерцание бликов на позолоте, он заговорил как можно громче:

– Могильщик ждет указаний, как быть с погребением нашего досточтимого Клемана де Френеля, так трагично угасшего… Не сочтите за игру слов, боже упаси. Как бы то ни было, ваше королевское величество, земля промерзла. Насколько я понимаю, они и вдесятером брались, и даже волов впрягали на малом кладбище. Но без толку.

– Раз так, Манфред, никакого погребения, – отрезал Тибо, кладя часы в карман.

Это была откровенная кража, но камергер даже не решился обидеться и только спросил:

– То есть как, ваше королевское величество?

– То есть мы не будем предавать тело земле, – заявил Тибо, вставая.

– Нет? Не будем, сир?

– Мы предадим его морю. Сегодня вечером.

– Значит, морю, ваше величество, – повторил Манфред, удивляясь столь внезапному озарению.

Тибо и правда показалось, будто сквозь него вдруг прошел до того яркий, чистый и пронзительный луч света, что он теперь мог видеть незримое. После внезапного приступа клептомании наступило состояние беспредельной ясности. Тибо даже наблюдал (немыслимое дело!) эмоции на лице Манфреда. Возможно ли? Он решил проверить.

– Манфред, – начал он без обиняков, – королева ждет ребенка.

Камергер вытянулся и словно бы вырос на голову. Еще готовя тело усопшего Клемана де Френеля ко гробу, он обнаружил, что наделен слезными железами. У него, десятилетиями не позволявшего себе ни слезинки, глаза теперь постоянно были на мокром месте. Но, разумеется, не перед королем. Это никогда, ни в коем случае. Манфред поднес руку к груди и подыскал подобающие случаю слова, но тут же забыл их, едва открыв рот. Он был в смятении.

– Вам плохо? – забеспокоился Тибо.

– Нет-нет, сир, хорошо, очень хорошо. Это прекрасная новость. Потрясающая новость. Я лишь немного растерялся от неожиданности.

– Шоковая терапия. Хорошая, говорят, вещь. Манфред! Раз уж на то пошло, объясните, как это произошло?

– Ребенок у королевы, сир? – Камергер покраснел.

И снова – смятение. Неужели он должен объяснять королю такие житейские вещи?

– Нет, из-за чего я спятил.

Вопреки всем правилам этикета Манфред ринулся в спальню и бросился заправлять постель, забыв даже сменить простыни. Тибо проследовал за ним и, стоя сзади, молча наблюдал за его точными, ритмичными движениями, выверенными десятилетиями службы. Высокому худощавому камергеру приходилось часто наклоняться; тогда он сгибал одно колено, отрывая пятку, но спину держал прямой, как гладильная доска. Манфред чувствовал, что король здесь, но делал вид, будто он один. Наконец он проговорил, обращаясь к наволочке:

– Мы так боялись потерять вас, сир.

– Манфред, посмотрите на меня.

С трудом переборов себя, камергер подчинился.

– Вы боялись потерять меня? Почему? Я куда-то исчезал?

В памяти Тибо все было четко и ясно, вплоть до снежной бури. Даже слишком ясно, слишком четко. А потом – ничего. Дальше все начиналось уже у гроба Клемана де Френеля.

Манфред обнял подушку.

– Вы были в лесу, ваше величество.

– В каком лесу?

– В том самом лесу, сир.

Тибо неуверенно засмеялся.

– Невозможно, – возразил он. – Разве можно в такое поверить?

– Я предложил бы вам, сир, навестить вашего коня, – прошептал камергер и всецело посвятил себя взбиванию подушек.

6

– Два друга в одном стойле, – улыбнулся Тибо, застав Лисандра возле Эпиналя с щеткой в руках.

Эпиналь, услыхав голос хозяина, попытался встать на ноги. Копыта у него разъезжались, ноги дрожали, он отчаянно мотал головой.

– Он впервые встает, сир, – удивился Лисандр.

– Ложись, Эпиналь, ложись, – сказал Тибо ласково. – Отдыхай.

Тибо погладил коня по храпу, а потом опустил ладонь, показывая, чтобы тот лег. Когда Эпиналь улегся, Тибо увидел его истерзанные Гиблым лесом бока, бинты, пропитанные гноем, и кишащих под ними червей, которых высаживал на раны Лисандр. Живое подтверждение невероятного. Тибо сдвинул брови, боясь потерять ясность мыслей. В висках стучало. Мышцы на затылке напряглись.

Выходит, правда. Они побывали в Гиблом лесу.

Хуже того: он заметил у Эпиналя зеленое кольцо вокруг зрачка. Миг – и он уже снова стоит на поляне, под дубом, перед синей гранитной плитой. Чувствует, как буран раздувает полы его плаща и боль обжигает кожу, будто углями. Но еще миг – и он вновь все забыл.

– Эпиналь ждал вас, сир. Все вас ждали…

Лисандр крепко сжал в руке щетку, и металлические щетинки впились в ладонь. Он подумал, не лучше ли оставить короля наедине с конем, сравнивать свои раны, – вот только они оба преграждали ему проход.

– Я… э-э… – заговорил он снова. – Габриель позволил мне присматривать за Эпиналем, сир. Ветеринар показал, что надо делать. На червях настояла королева. Я как раз думал расчесать ему хвост.

Тибо молча гладил коня.

– Сир… вы не против?

– Против чего?

– Чтобы я занимался Эпиналем?

Вместо ответа Тибо схватил его за плечо и прижал к груди. Лисандр, смутившись, еще крепче сжал в руке щетку. Тибо разжал объятия и вышел из конюшни, не проронив ни слова.

Говорить он не мог. Ослабевший мозг судорожно пытался сложить части головоломки. Капитан передвигается на костылях, так или нет? У Овида на глазу повязка, так или нет? Кто-то упоминал – так или нет? – раненых в бальной зале. Тибо должен был увидеть их своими глазами.

Он прошел двором фермы, не замечая ни работников, толкавших друг друга локтями, ни прилипших к окнам школы учеников. Однако, услышав шаги за спиной, резко обернулся, нащупывая ладонью рукоять кинжала.

– Ой, ваше величество! – воскликнул Лукас, резко остановившись на бегу. Он пропрыгал на одной ноге, стараясь сохранить равновесие. От широкой улыбки ямочки у него на щеках взмыли к морщинкам возле глаз. – Вы ушли без охраны, сир. Овиду пришлось отлучиться – рана снова разошлась. Я как раз шел его сменить, когда вы вышли. Могу я пойти с вами? Меня Манфред прислал.

– Охрана? Ха. И зачем? – Тибо напрочь забыл, что сам же и нанял их телохранителями. – Ладно, Лукас пойдем, если есть охота. Я в бальную.

Видно было, что Лукас забеспокоился.

– В бальную? Бальную залу, сир?

– Да.

– Вы уверены, сир?

– Все так страшно?

– Страшновато, да, сир.

Тибо огляделся вокруг. Все с любопытством ловили каждое его движение. Останавливались у сарая, с вилами на плечах, делали вид, будто ищут яйца в курятнике.

– Они пошли за мной, да? – прошептал Тибо. – Раненые, Лукас, – это из-за меня?

Лукас в задумчивости поднял брови. Позавчера король расхаживал голышом в мантии, весь пылая от лихорадки, с диким взглядом и в полном беспамятстве. А сегодня говорит прямо и просто, как говорил всегда. Что это? Выздоровление? Или временное просветление? Вдруг, узнав правду, он снова погрязнет в тумане?

Но Тибо не отступал:

– Я спрашиваю тебя, Лукас, потому что знаю, ты мне ответишь. И ответишь честно, потому что ты честный человек. И точно, потому что сам там был. Ты ведь был там?

– Был, ваше величество.

– Ну и?

Лиц в окнах все прибавлялось. Тибо решил двинуться дальше и, раз уж Лукас шел рядом, стал на него опираться.

– Ну и, сир… Мы велели звонить в колокола, чтобы собрать поисковый отряд. Выли волки, добровольцы рубили лес, лес… бил в ответ, они падали…

– Бил в ответ? Лес?

– Выглядело так, сир.

– Сколько было добровольцев?

– Всего сто девяносто пять, сир.

– Сколько ранено?

– Сто восемьдесят девять, сир.

– Убитые?

– Никого, сир.

– Кто уцелел полностью?

– Мы с Микробом, сир. Лечили пострадавших. Лисандр и Феликс – они носили раненых.

– Хорошо. Кто еще?

– Еще… ваш брат, принц Жакар, сир. Он руководил поиском. Сам он, как бы сказать… В общем, сам он не приближался к лесу.

– Не из трусости, Лукас. Королевству нельзя без короля.

Лукас решил не спорить. К тому же они как раз дошли до бальной залы. Появление короля было встречено симфонией стонов и хруста, гулко отдававшихся под слишком высоким потолком слишком просторной залы. Масштабы бедствия Тибо оценил за пару секунд. Взгляд его задержался на Шарле, которого привезли назад из Шале: голова забинтована, на левой руке шина и не хватает трех пальцев. Лес уже отнял у кузнеца дочь, неужели теперь погубит его самого? А остальные… Сто восемьдесят девять раненых. Его подданных. Пострадавших за короля. А почему именно он – король? По чистой случайности. Что может он дать им взамен за их преданность?

– Ах, ваше величество! – воскликнул доктор Плутиш, окруженный облаком перхоти. – Благодарю, что удостоили нас визитом. Для наших пациентов вы лучшее лекарство.

В кои-то веки Плутиш был прав. Вот что Тибо мог дать им взамен – короля.

– Это я их должен благодарить, доктор. – У него перехватило горло. – Пожалуйста, передайте всем… что король их благодарит.

Тибо вцепился в Лукаса, и они повернули назад. До королевских покоев дошли не скоро, потом Тибо долго искал перед дверью ключ, который сжимал в руке.

– Зайдешь, Лукас? Посидишь со мной немного, – предложил он, отпирая наконец дверь. – У меня есть к тебе еще один, последний вопрос.

Войдя, он рухнул в первое подвернувшееся кресло.

– Знаешь, я вымотан.

– Никогда не слышал от вас такого, сир. Даже в самый сильный шторм.

– Я тогда был молодым.

– Это было прошлой весной, сир…

– А. Ну да.

– Вы хотели о чем-то меня спросить?

Тибо сосредоточился, пытаясь припомнить.

– Э-э… Да. Вот что. Про поисковый отряд: значит, сто девяносто пять добровольцев, из них сто восемьдесят девять раненых.

– Все точно, сир, – похвалил его Лукас.

– Жакар, ты с Микробом и Лисандр с Феликсом – невредимы.

– Да, сир.

– Итого пять. А кто шестой?

Лицо у Лукаса чуть заметно дрогнуло. Он помедлил с ответом, надеясь, что Тибо забудет свой вопрос, но напрасно.

– Королева, сир.

– Что, прости?

– Королева, сир. Она помогала нам с ранеными.

– И вы дали ей пойти с вами? Лукас, что за легкомыслие! Преступное легкомыслие!

Тибо рассек рукой воздух, ища, что бы разбить. Лукас затаил дыхание. Да, сейчас он получит, и по заслугам. Ему щедро платят, чтобы он защищал королеву, а он не смог удержать ее подальше от Гиблого леса. Однако, к его величайшему удивлению, Тибо вдруг остыл. Он представил себе, как это было: Эма уперлась, и никто не смог с ней совладать. Уж ему ли не знать, каково ее упорство.

– Я глаз с нее не спускал, сир, – стал оправдываться Лукас. – Боялся, как бы она не вмешалась, в ее-то положении…

Второй промах.

– Так-так, Лукас. Ты, значит, в курсе, в каком королева положении?

– Э-э, сир… Ну как?.. Суп да суп, тяга к зелени, усталость, снова суп, тошнота… В общем, я все-таки не полный дурак.

Тибо оглядел стоявшего перед ним мужчину. И увидел его будто впервые, будто в свете тысячи солнц. Кончик косы на плече, кольца в ушах, длинные пальцы, сильные руки, твердые черты. А главное – спокойствие. Заботливый лекарь, преданный телохранитель, талантливый гитарист. И всегда в тени, на вторых, полунемых ролях. Слишком скромен. И об Эме догадался, наверное, даже раньше, чем она сама.

– Прости, Лукас.

– За что, сир?

– За все. Ни за что. Не знаю. Тебе вообще нравится служить в охране?

– Вам нехорошо, сир?

Тибо покачал головой. Участливость Манфреда, скромность Лукаса – что еще от него ускользало? Вчера он не узнавал их даже в лицо, а сегодня видел яснее, чем когда-либо. Эта внезапная ясность восприятия красноречивее шрамов говорила о том, что он ушел живым от верной смерти. И вдруг Тибо ощутил острую потребность действовать.

– Корбьер. Ты не хочешь заняться чем-то другим?

Лукасу стало не по себе. Король только дважды называл его по фамилии. Первый раз – когда разорвал письмо Анжелики, женщины, которая хотела помешать ему уплыть на «Изабелле». Второй – когда предложил ему стать личным охранником Эмы. Оба раза жизнь Лукаса резко изменилась.

– Признаюсь, я не совсем улавливаю нить, сир.

– Например, ты мог бы стать хорошим врачом. И великолепным музыкантом. Или тем и другим.

– Ну, не одновременно же, сир…

– Что ж, тогда начнем с медицины. Чем плохо? Корбьер, придворный врач.

– Врач? Придворный? Сир?

– Да брось. Чего тебе не хватает, Корбьер? Бумаги, что ты учился, и все. Зато практики у тебя было предостаточно и, скажем прямо, в довольно отчаянных условиях. И прочел ты по медицине все, что только мог найти.

– Но… сир… Придворный врач? Это все-таки слишком, при всем уважении. Я, конечно, рвал гнилые зубы, но этого маловато.

– Ампутация, Корбьер! Ты забыл про ампутацию. Я там был, я все видел.

– Значит, вы видели, что я отсек руку ниже линии гангрены, сир.

– Да – при свете единственной тусклой лампы и в такую-то качку. Жюлю повезло, что ты рукой не ошибся.

– Но, сир… Взять хотя бы положение королевы. Роды. Такого опыта мне негде было набраться среди наших усачей…

– Не проблема. Сильная Ирма, одна из моих советниц, лучшая акушерка в королевстве, станет твоей наставницей.

– А в остальном как быть, сир? Гильдия врачей никогда меня не примет.

– Пройдешь практику под началом Плутиша и Фуфелье. Вряд ли они тебя чему-то научат, но пускай. Прочтешь все, что там у них в списке, и явишься сразу на экзамен в Гильдию, он весной.

– Но…

– По ходатайству короля.

Тибо не шутил. Он подталкивал Лукаса к новому виражу. Когда отец хотел решить его судьбу за него, Лукас взбунтовался. Король, напротив, предлагал воплотить его давнюю мечту. Но неужели его жизнь так всегда и будет зависеть от других? Почему он не может устроить ее сам?

– Ну что?

– Сир. Могу я задать вам откровенный вопрос?

– Задавай.

– Я знаю, что вас сейчас изрядно штормит. Если сегодня, сир, я приму ваше предложение, не выйдет ли так, что завтра…

– …что завтра я о нем не вспомню? Хм… Разумный вопрос. Тогда, если я не вспомню сам, придется тебе мне напомнить.

– А королева, сир? Кто будет ее охранять?

– Брюно Морван, Овид. Разумеется, ты для нее незаменим, но мы выкрутимся.

Лукасу такое решение показалось сомнительным. Брюно Морван не знает Эму. Не знает ни ее упрямства, ни того, как она стремится сама справляться с трудностями, никому не говорит, что у нее на уме, и сбегает ночами из-под стражи. И он ничего не знает о том, как меняют цвет ее глаза.

– Вы уже говорили об этом с королевой?

Тибо удивился, как сам не подумал про этот ключевой момент. Возможно, не такая уж ясная у него голова.

– Я думаю поговорить с ней, как только ты примешь решение, – сказал он так, будто все продумал заранее.

– Сир, если позволите, давайте сделаем наоборот: если она согласится, то и я соглашусь. В конце концов, я у нее на службе.

– Отлично, Корбьер. Замечательно.

7

Хрупкую ледяную кромку по берегу Овечьей бухты лизали мелкие серые волны. Уже вечерело, когда похоронная процессия отчалила от порта под звон колоколов. Тело Клемана в черном шелковом саване, усыпанное записками его почитателей, покоилось в легкой лодке из коры белого кедра. Перед тем как поднять якорь, Блез и Лисандр положили к нему в лодку найденные в обсерватории коньки, лупу и навигационные приборы: астролябию без звезд, почерневший компас, сломанный секстант, – то, что помогало морякам в плавании, теперь утянет лодку вниз, в коралловую могилу.

Процессию возглавляла шхуна со спущенным флагом: лодка плыла за ней на канате. Тибо стоял на носу шхуны. Черная шуба, сшитая по его меркам несколько недель назад, болталась на нем. Тибо не покидала ошеломляющая ясность, благодаря которой он насквозь прозревал каждого, кто попадал в его поле зрения. Ясность эта была яркой до невыносимости, и потому он встал спиной ко всем. Эма была рядом. Как ни странно, она – единственная, кого Тибо не мог прочесть. И недоумевал почему.

Лисандр, напротив, предпочел корму. Он не сводил глаз с лодки из кедровой коры, которую нещадно качало на разбегавшихся за шхуной волнах. Покойный улыбался в окружении своих обугленных приборов. Ветер подхватывал то одну, то другую записку и ронял ее в морскую пену. Кузена короля Филиппа и его двоюродную бабушку Изабель тошнило. Канцлер был серый, как небо. Адмирал Дорек по-детски радовался корабельным снастям. Герцог Овсянский дрожал в щегольских алых чулках.

Жакар стоял в стороне от всех, с луком и стрелами, которые Тибо попросил его взять с собой. Вид у него был похоронный, что было уместно, но не имело к кончине Клемана никакого отношения: его надеждам сместить брата с трона быстро пришел конец. Мало того, что Тибо возвратился из леса, – к нему еще и вернулся рассудок; мало того, что вернулся рассудок, – он еще и запретил ему взять на борт Стикса. Без своего пса Жакар не мог дышать полной грудью.

Чем дальше проплывала процессия между высоких скал залива, тем тише становился гул колоколов. По вулканической породе вились охряные борозды, словно потоки еще горячей лавы. Корабли миновали мыс Маяка и вышли в открытое море. В лицо тотчас ударил ветер, лодка едва не опрокинулась. Облака висели низко, горизонт сверкал как острие клинка. Пришло время вверить великого Клемана холодным объятиям моря.

Блез отвязал плавучий гроб и подвел его к борту. Остальные суда подплыли поближе. Но те, кто ждал от Тибо речи, были разочарованы: он лишь нагнулся к покойному и сказал ему несколько слов, которые тут же унес норд-ост. Затем он подал знак брату. Жакар осторожно поднялся – лучший лучник королевства с трудом справлялся с качкой.

Отбросив за плечо плащ, он поднял лук и натянул тетиву левой рукой. Заранее предупрежденные телохранители были начеку на случай, если Жакар вдруг изменит цель, но он сделал все как положено, с необычайной точностью. Первая стрела просвистела над телом, тронув опереньем пальцы ног, и пробила в коре зияющую дыру. Вторая пронзила нос лодки, а третья отправила ее ко дну. Саван Клемана стал теряться в водах любимого им моря, а потом и вовсе исчез, растворился. Остались намокшие записки.

Туда же, где погрузился в воду усопший, Элизабет бросила то, что прятала в рукаве, – идеально круглый камешек, обернутый в шелковый лоскут, на котором она вышила два последних предложения из главного труда Клемана, «Энциклопедии естественного мира»:

«Даже если бы мы узнали все тайны природы, главная осталась бы недоступной, ибо жизнь как таковая – непостижима. И мы можем лишь надеяться открыть ее в тот самый миг, когда она пресечется».

Слова канули в воду. Элизабет разрыдалась. Она стояла, облокотившись на леер, и ветер трепал ее волосы. Филипп, ее брат, хотел ее утешить, но сам страдал от морской болезни. Тогда Гийом отважно отбросил свои костыли, покинул штурвал и двинулся к Элизабет. Наступая на сломанную ногу, он с каждым шагом думал, что умрет от боли, но видеть, как плачет Элизабет, было еще нестерпимее. Он робко положил ладонь на ее руку, и по нему словно пробежал разряд, но тут же внутри разлилось блаженство.

Однако король уже приказал возвращаться в порт, и Гийом, руководивший маневрами, с сожалением оставил ту, что занимала все его мысли. Тибо не сводил с капитана глаз. Он слишком много видел, слишком много знал. Когда Гийом вернулся к штурвалу, он подошел к нему и сказал на самое ухо:

– Черт возьми, Лебель… Ты влюблен в мою двоюродную сестру.

– Я?! – чуть не вскрикнул Гийом.

Король каким-то образом вызнал его чувства, да еще – доведя до полного смущения – заговорил с ним на людях запанибрата.

– Можешь мне все сказать, – шептал Тибо. – Она ведь мне как сестра. Исключительная девушка. Страшно образованная. Скрытная немного… Но ты же всегда на высоте… Такой молодец, как ты…

– Шутишь, – возразил Гийом едва слышно.

– С чего вдруг? Ты что, в себе сомневаешься?

– Ну, ты же знаешь…

Гийом намекал на свою болезненную застенчивость.

– Ничего я не знаю. Есть помехи? – Тибо махнул рукой в воздухе и ответил сам: – Никаких помех. И скажи спасибо, Дорек за вами по пятам не ходит, блюститель нравов! Говорил уже? Хочешь, я поговорю?

– С адмиралом?

– Да нет же, с моей кузиной.

– О чем?

– О тебе, разумеется.

– Нет, нет, ни в коем случае…

Гийом от волнения шептал все громче, и Элизабет обернулась на них. Но хуже всего, что сам блюститель нравов направился к штурвалу с явным намерением взять командование на себя. Взволнованный Гийом попытался закрыть тему:

– Не понимаю, с чего ты взял, Тибо? Откуда вообще такая мысль?

Тибо нахмурился; он не знал, как описать это состояние невероятной ясности.

– Понимаешь, Гийом, как будто завеса, скрывавшая от меня все, вдруг поднялась…

– Поднять паруса! – подхватил адмирал во всю глотку. – Лево на борт! Курс на Бержерак, по северному маршруту!

Ветер, вторя Дореку, упорно толкал шхуну в открытое море. Гийому пришлось до хрипоты надсаживать свой красивый баритон, чтобы перекричать адмирала и увести судно в порт. Когда шхуна наконец причалила, колокола смолкли.

На смену им пришел вороний крик.

8

Тибо все больше приходил в себя за своим громадным письменным столом, на стуле черного дерева. Пелена повседневности понемногу вновь заслоняла от него мир, не было больше ни той просветленности, ни ослепительной ясности. Теперь ему все время постоянно казалось, будто он что-то упускает. Что не вполне понимает других; что больше никогда не разглядит их как следует. Все утомляло его, даже сон. Утром, открывая глаза, Тибо не помнил кошмара, из-за которого проснулся на полу. Весь день он ходил погруженный в себя. Путал время и дату, шнурки завязывал через раз и вставал из-за стола с ложкой в кармане.

Однажды он обнаружил в жилетном кармашке часы камергера. Он удивленно повертел их в руках. Великолепная вещица, ничего не скажешь. Миниатюрные, тончайшей работы, как умеют делать только ближневосточные мастера. Манфред, во всем ценя качество, наверняка отдал за них солидную часть своего жалованья. Он заводил их каждое утро, ровно в шесть, и тысячу раз сверялся с ними за день, строго блюдя распорядок – и свой, и короля, известного полным отсутствием пунктуальности.

– Манфред!

Манфред мгновенно появился в дверях спальни.

– Ваше величество?

– У меня тут ваши часы – наверное, вы случайно положили их мне в карман жилета…

– Вот как? Надо же, сир, да, да. Удивительное дело.

– Возьмите.

Тибо протянул часы камергеру, но тот не сдвинулся с места: он давно смирился с их утратой. Ради выздоровления короля он готов был отдать все, и часы, пусть даже драгоценные и так ему необходимые, казались совсем пустяковой жертвой. Манфред едва заметно покачал головой.

– В чем дело?

– Дело в том, ваше величество, что я прошу вас оставить их у себя.

– Почему?

– Как подарок, сир. Подарок в честь того прекрасного известия о королеве, которое вы мне сообщили. А также чтобы поздравить вас… с выздоровлением. Как знак признательности, если угодно.

– Манфред, они стоят целое состояние. При вашем жалованье вы не можете…

– Сир, жалованье у меня более чем достаточное.

– Но, Манфред! Вы же постоянно пользуетесь часами! Готов поспорить, вы даже спите с ними.

– Возьмите их, ваше величество, – настаивал Манфред (который правда с ними спал). – Считайте, что тем самым я преподношу подарок и себе, поскольку теперь вы сможете узнавать время, не справляясь у меня.

– Боюсь вас расстроить, Манфред, но я буду забывать их завести.

– Я обязуюсь делать это собственноручно, сир, каждое утро, ровно в шесть, – пообещал Манфред, которому расстаться с часами было легче, чем с привычкой.

– Но как вы узнаете, что ровно шесть утра, без часов? – возразил Тибо.

– Это не единственные часы в королевстве, ваше величество… Прошу вас, оставьте их у себя.

– Что ж, Манфред, раз так… Спасибо вам. Большое спасибо.

Манфред, как и обещал, каждое утро ровно в шесть приходил завести часы, Тибо же почитал своим долгом больше не спрашивать у него время. Зато нередко уточнял дату и был в этом не одинок: по календарю еще стояла осень, но лошади уже поскальзывались на льду. Зима намечалась небывалая. От ранних холодов погибла часть урожая. Обычно остров справлялся своими силами: один год удачный, другой нет, – но теперь нависала угроза голода. Дни напролет то канцлер сидел в кабинете короля, то король у канцлера. Они прикидывали и так и эдак, как бы добыть продовольствие за границей, не обременив долгами казну.

Дороги так замело, что советницы с трудом добрались до дворца. Вид короля их не порадовал: он был словно после кораблекрушения, осунулся и порой засыпал посреди фразы, выпуская из рук скипетр. Тибо это понимал и бодрился изо всех сил, но не мог скрыть ни шрам, ни седую прядь, ни внезапные приступы слабости, ни громовой грохот, с которым высший символ власти укатывался под стол.

Вести из провинций приходили тревожные: на Северном плоскогорье отчаянно не хватало дров, в Приморье и в Лесах – зерна; во Френеле в достатке был только оникс. У Центральной провинции хватало средств к существованию, но отчаянно не хватало щедрости.

Тибо пообещал привести в порядок старые мельницы для каштанов и разрешить ловлю птиц и охоту на дичь, ослабив ограничения. Ирма Сильная предложила двору передать излишек мехов беднейшим провинциям, а Гвендолен Дорек выступила за создание обязательных курсов по вязанию во всех трактирах. Ирма Добрая и Ирма Сильная, будучи советницами от плоскогорья, делились рецептами отвара из ореховой скорлупы и маринованных в уксусе кореньев.

Жильберта Буржуа, советница от Лесов, затянула бесконечную проповедь об экономном ведении домашнего хозяйства. Чтобы как-то ее прервать, Ирма Добрая решила обратить внимание всех на то, что холод идет нынче с юга:

– Странно, правда? Обычно холод приносит норд-ост.

Эма промолчала о том, что знала про холод с юга: он шел от Гиблого леса. К счастью, Ирма Сильная сменила тему:

– Нас должны заботить последствия такой зимы, а не ее причины. Пусть холод идет откуда хочет, лишь бы все ели досыта.

Задремавший было Тибо услышал только последнюю фразу и подхватил мысль:

– Совершенно верно. Ввезем из-за границы основные продукты питания.

Жильберта Буржуа перешла в нападение:

– Ввезем, сир? Сколько лет мы уже ничего не ввозили?

– Лет семьдесят пять.

Жильберта уже готова была начать новую проповедь, но заметила, что после слов короля воцарилось тяжелое молчание.

– Я позабочусь, чтобы корабли отчалили как можно скорее, а оставшиеся суда встали на якорь на выходе из бухты, на случай если она замерзнет.

– Замерзнет? Бухта? – удивилась Бланш, советница от Приморья. – Что вы, сир! Никогда такого не бывало. И в любом случае быстро отчалить не получится. Большая часть моряков отправилась в Леса, на заготовку дров. Конечно, остаются еще рыбаки. Но вы же не собираетесь посылать в Бержерак за продовольствием рыбацкие баркасы?

Тибо повернулся к советницам от Западных Лесов:

– Я полагаюсь на вас: отправьте назад лесорубов… то есть моряков… в общем, людей. И как можно скорее, они нам очень нужны.

– Сир, – уточнила Жильберта Буржуа, – чем мы будем платить за ввезенное продовольствие? Вы думаете сделать банковский заем?

Тибо вдруг хлопнул кулаком по столу.

– НИКОГДА!

Советницы вжались в кресла.

– Никогда, – повторил король спокойнее. – Казна королевства никогда не влезала в долги, и я не намерен создавать прецедент. Я скорее продам последнюю рубашку, чем соглашусь на банковский заем.

Тибо жалел о своей вспышке. Обстановка и без того была напряженной, нечего было подливать масла в огонь. На всех последующих заседаниях он как мог старался сдерживать перепады настроения, но владел собой плохо. Он рассчитывал немного сгладить впечатление козырем, который держал в рукаве: новостью, что Эма ждет ребенка. Это была единственная имевшаяся у него хорошая новость, и он берег ее, чтобы объявить на закрытии Совета, во время торжественной трапезы. Советницы разнесут ее по всему острову прежде, чем дороги заметет окончательно.

Когда в назначенный час Тибо встал во весь рост во главе стола, возвышаясь над фланом с ванилью, он опять был похож на принца, каким вернулся из плавания несколько месяцев назад: влюбленный, полный сил, сияющий, как солнце. Козырь привел всех собравшихся в счастливое помешательство. Советницы обнимались, Манфред открыл драгоценнейшее вино из королевских запасов и, в виде исключения, позволил один глоток и себе. Даже чучело кабана над парадными дверями улыбалось в бородку. Когда все встали из-за стола, Ирма Сильная, опытная акушерка, отвела короля в сторонку и предложила ему свои услуги.

– Сир! Ах, какой вы, однако, стратег! Посреди всех наших бед – и вдруг наследник!

– Спасибо, – ответил Тибо без ложной скромности.

– Заметьте, сир, роды – это тяжкий труд. Я бы почла за честь помочь в этом королеве, когда придет время.

– Я как раз собирался просить вас об этом.

– И замечательно. Большая честь, сир. Я-то, представьте себе, думала, что уже ушла на покой, но ветра и метели вновь заставили меня достать свой чемоданчик. Я живу в Рок-ан-Фай, добраться к нам можно через два дня на третий. А схватки – они не станут ждать, пока мои молодые коллеги пророют себе путь до нас. Нет-нет, схватки никогда никого ждать не станут.

– Кстати, Ирма, может, вам пригодилась бы помощь? Есть у меня кое-кто способный на примете.

Акушерка взглянула на короля недоверчиво. Какие могут быть рекомендации в ее ремесле? Роды – как Френельский гребень: по одну сторону жизнь, по другую – смерть. Любителям тут не место.

– Способный, ваше величество? Хм-м. На что именно? И кто эта особа, если позволите?

– Что ж, начнем с того, что эта особа – мужчина.

– Мужчина? Вы хотите сказать… настоящий? Со всеми сопутствующими… деталями?

– Ну, я так детально не интересовался… Но думаю, не без них. В общем да, это мужчина, мой бортовой фельдшер. – Тибо понизил голос: – Строго между нами, куда талантливее нашего костоправа. Умнее, начитанней, сообразительнее…

– Позвольте, сир, вас прервать. Он уже видел, как женщина рожает?

– Э-э… нет, на борту не доводилось.

– Присутствие мужчины при родах – плохой знак, сир.

– Вот как? То же говорят о женщинах на судне. Но королева – живое доказательство обратного… Мы ведь выше предрассудков, верно?

– Речь не о предрассудках, сир. Обыкновенная статистика. Мужчина – это врач. Как правило, мы прекрасно обходимся без врача. А если он входит в комнату, значит, плохо дело. Значит, кто-то может отдать Богу душу. Мать, ребенок или оба вместе.

– Понимаю. Но если мужчина еще и акушерка, он ведь не укладывается в статистику? Если смотреть незашоренным взглядом.

– Хм-м… – Ирма недовольно скрестила руки. Чтобы ей навязали дилетанта – так же плохо, как расстроить короля. – Могу я спросить почему, сир? Почему он? Почему я? Почему родовспоможение?

– Я думаю сделать из него придворного врача, Ирма, а королева, как вы знаете, ждет ребенка.

– Он точно не успеет получить диплом, и потом, ваше величество, вы ведь только что доверили мне заботиться о родах королевы!

– Кто знает, Ирма, может, это не последние роды?

– Очень надеюсь, сир, но все же… А доктор Фуфелье? Доктор Плутиш?

– Они, к сожалению, сдают. У них устаревший подход, всякое нововведение они встречают в штыки.

– Ну а ваш матрос, разумеется…

– Способности Лукаса сильно превосходят его текущие обязанности, – твердо прервал ее Тибо. – Мне тяжело на него смотреть, мне все кажется, что передо мной – невозделанное поле.

– И какое у него сейчас поле деятельности?

– Он личный охранник королевы.

– А что королева, сир? Ее не смутит потеря личного охранника?

– Королева согласна. Она потеряет охранника и обретет врача.

Эма слишком хорошо знала цену свободы, чтобы вечно удерживать Лукаса при себе. Идею Тибо она поддержала сразу.

– К слову, Лукас сам родом из Рок-ан-Фай, – прибавил Тибо, надеясь, что землячество поможет склонить чашу весов.

– Вот как, сир? Хм-м. Раз так, я же и помогла ему явиться на свет. Как его фамилия?

– Корбьер.

– Корбьер… Лукас Корбьер, значит? По странному выражению лица Ирмы трудно было понять, что она подумала. – Это он там стоит? Верзила под кабаном?

Лукас спокойно и скромно стоял у дверей, настукивая пальцами по ноге какой-то мотив, – он сочинял про себя музыку от нечего делать.

– Мне кажется, он вполне доволен своим местом. И чья, кстати, это мысль, сир?

– Моя.

– Честно говоря, сир, мысль не блестящая.

У Тибо не оставалось больше сил, и он пустил в ход последний, ненавистный ему аргумент:

– Ирма, это моя мысль. И так уж вышло, что я король. Так что это мысль короля. А если у короля есть какая-то мысль, то это в какой-то мере приказ, если вы понимаете, о чем я.

Ирма удивленно уставилась на Тибо. Такие речи совсем не в его духе. Вид у короля был усталый, озабоченный, измученный, но совершенно непреклонный. Она выдавила из себя:

– Прекрасно, ваше величество. Само собой, ваши желания – закон. Но я надеюсь, этот ваш матрос осознаёт, во что ввязывается. Тропические бури – просто цветочки по сравнению с тройным обвитием пуповины.

– Спасибо, Ирма. Я ценю вашу помощь. Завтра же он отправится с вами.

Ирма Добрая тихонько посмеивалась за спиной своей землячки. У нее, слепой пианистки, был выдающийся слух, и она иногда развлекалась тем, что слушала чужие разговоры. Как только Тибо отошел, она спросила:

– Лукас Корбьер – это ведь тот самый гитарист?

– И что с того?

– О нем много хорошего говорят. Дай ему шанс.

– Как будто у меня есть выбор.

– Да и тебе удобнее: будет вместо тебя простыни менять, полы мыть. А если что, глядишь, и дорогу быстренько разгребет. Готова поспорить, с лопатой он дружит. Да и чемоданчик твой носить будет, а? Уже неплохо.

– Хм-м.

Ирма Сильная не спускала с Лукаса глаз. Глядя на него через дымную залу, она пыталась разгадать его характер. Лукас почувствовал, что на него смотрят, и тоже поднял на нее глаза. Он улыбнулся. На щеках показались ямочки. Ямочки! Точь-в-точь как у ее покойного мужа. Тридцать один год он слушался ее с полувзгляда. Ямочки Лукаса были для нее убедительнее королевского приказа.

– Хм-м, – проворчала она в последний раз, уже из принципа.

9

На время практики в Рок-ан-Фай Лукас остановился у Анны, своей старшей сестры. Он делил комнату с тремя племянниками и в свое свободное время охотно играл с ними в снежки. Мать навещала его тайком от отца, который по-прежнему на него злился. Он не мог простить Лукасу, что тот отказался от блестящей музыкальной карьеры, отправившись в плавание на «Изабелле». Госпожа Корбьер шла через весь город пешком, с пирожками, блинами или пирожными, а позже, когда погреба в королевстве опустели, – с банками маринованных кореньев. Она вязала крохотные распашонки, надеясь, что у Анны родится девочка. Присутствие рядом любимого сына было для нее как животворный источник посреди пустыни.

На деле, однако, свободного времени у практиканта почти не было. Нигде ему не доводилось гнуть спину так, как под началом Ирмы Сильной. Первым делом она заставила его отстричь косичку: «На моем судне корсарам не место». Пока Анна стригла брата кухонными ножницами, мальчишки дрались за то, кому косичка достанется. В итоге они нарастили с ее помощью хвост коту, а потом растрепали по всему дому. Темные волосы Лукаса теперь торчали во все стороны. Это также не понравилось Ирме Сильной, и она через все сугробы притащила Лукаса к брадобрею, распорядившись коротко: «Как у короля». И, хотя моряки любят ходить с непокрытой головой, Лукасу пришлось раздобыть себе шапку.

Ирма заставляла его утром и вечером расчищать наносы перед ее дверью, чтобы научить двум вещам: во-первых, что нет недостойной работы, а во-вторых, что выходных в их деле не бывает: акушерка приходит по первому зову и идет отдыхать последней. Лукас привык к вахтам, частенько откачивал воду из трюма вне очереди и столько раз вытирал за другими рвоту, что даже в метель без возражений отправлялся разгребать сугроб перед дверью. Ирма наблюдала за ним из окна, не понимая: то ли он ненормальный, то ли в нем и правда столько решимости.

Обычно обучение искусству родовспоможения длилось несколько лет, поэтапно, но у них в распоряжении была лишь одна зима. Притом суровая: стужа зажимала Рок-ан-Фай в тиски, отрезая дороги в один район за другим. Ирма никогда бы не призналась, но без Лукаса ей было не обойтись.

Меньше чем за три месяца он узнал о строении женского тела больше, чем самый прожженный сердцеед. Ночами, скрючившись за детским письменным столом, он корпел над неразборчивыми записями Ирмы. При тусклом свете свечи Лукас изучал простые роды, чудовищные осложнения, лекарственные травы, массаж, щипцы, извлечение вакуумом. Он зарисовывал разные стадии развития плода и готовых к рождению младенцев во всех возможных положениях. Водил в воздухе руками, тренируя наружный или внутренний поворот плода, а племянники следили за тем, как скользят по потолку тени от его движений.

Но основой его обучения были, разумеется, настоящие роды. «Роженица всегда права» – таков был девиз и секрет успеха Ирмы Сильной. Она позволяла женщинам самим принимать решения. Стажеру же полагалось слушать, наблюдать, делать что говорят, а вопросы приберегать на потом. Ирма поручала ему кипятить воду, выдворять из комнаты ребятню, стерилизовать инструменты, поддерживать огонь, приносить одеяла, подавать тонизирующее, вдевать нить в иглу, менять простыни, вытирать пол.

Так она думала выбить из него самомнение. Чтобы стать акушеркой, одного учения мало. Частенько вся теория пасует перед жизнью. Смирение – основа основ. Смирение перед непредсказуемым, перед чудом. Помочь родиться – это дело, несравнимое ни с какими другими человеческими делами. Ты талантливый гитарист? Первоклассный фельдшер? Что до этого Ирме? Захотел стать акушеркой – бери тряпку, вставай на колени и оттирай пол. А там поглядим.

Но у Лукаса не было никакого самомнения. Он был в восторге даже от таких скромных обязанностей, и, сколько бы ни длились роды, он следил за происходящим с неослабевающим вниманием. Страх и радость сменялись на лицах рожениц, у них менялись голоса, все менялось вокруг. С каждыми родами Лукас словно бы переживал заново самые ответственные и трудные моменты плавания, потребовавшие от него всех сил: порванный кливер, пытка палящим солнцем, затопленный волнами нос, пена на юте, морское чудовище.

Но переживал он и что-то необыкновенное, чего никогда не испытывал прежде. С чем сравнить миг, когда в комнате появилось новое человеческое существо? Лукас, с комом в горле, горбился над тряпкой, вытирая пол. Однажды Ирма дала ему перерезать пуповину, потом позволила принять плаценту, потом – запеленать новорожденного. Лукас думал, что ничего лучше в его жизни уже не будет.

И напротив, были такие трагедии, каких он и вообразить бы не смог. Хуже, чем сесть на мель, хуже, чем кораблекрушение: обессиленная женщина, истекающая кровью, которую Ирма пытается зашить; синий младенец, которого нужно возвращать к жизни. И тот мертворожденный мальчик, которого Ирма положила однажды ему на руки, серого, крохотного… Идеальное личико, ручки, ножки, тельце, готовое жить, но обреченное стать безжизненным прахом. Заметив, как смотрит на него Лукас, Ирма решила в тот день, что освободит его от половой тряпки: вот он, сломленный мужчина. К черту лопату. Следующие роды будет принимать он, и сделает это прекрасно.

Поначалу Лукасу везло. Три роженицы, которым он помогал, неслись на всех парусах. Он стал увереннее, а Ирма даже снизошла до похвалы. Все шло отлично.

Даже превосходно. До Анны.

За две недели до срока ее малыш еще не принял нужного положения. Ирма этим воспользовалась, чтобы показать, как делается наружный поворот, – поначалу все пошло удачно. Но через несколько дней ребенок занял прежнее, поперечное положение. Возможно, даже собрался выйти плечом вперед. И все еще не передумал, когда начались схватки. Анна сперва подмела до конца пол, убрала разбросанные вещи. Муж отправился строить снежную крепость с сыновьями и соседскими детьми. Роды Анны всякий раз были для него пыткой, и он держался только на успокоительных отварах.

Снова начались схватки, и Лукас побежал за Ирмой: она нервно застегнула шубу, затянула шнурки, крепко сдавив ноги.

– Тут уж я сама, – сказала она, увязая в сугробах по колено.

Анна лежала в спальне на втором этаже. Она успела задернуть шторы, подготовить кровать, подкинуть дров в печку. Из-за схваток наружный поворот сделать уже было нельзя. Ирма накричала на Лукаса за то, что не пошел за ней сразу. Остаток дня тянулся без заметных подвижек. К ужину муж Анны заглянул узнать, как дела, и Ирма велела ему катиться подальше. Он увел детей ужинать к соседям. Нерегулярные схватки только выматывали Анну: она лежала как выжатое полотенце. Сердце у нее билось слишком часто, у ребенка – слишком медленно.

Ирма ждала одного: когда шейка матки откроется достаточно, чтобы попробовать повернуть плод внутри. Прием был опасный и чудовищно болезненный. Когда пришел нужный момент, она толкнула ребенка обратно в матку. Анна страшно вскрикнула и потеряла сознание. Воды хлынули, залив кровать. Если бы пуповина вышла наружу и ее пережало, ребенок остался бы без кислорода, но наружу показалась крохотная ладонь. Ирма обычно вслух описывала каждое свое действие, но теперь не проронила ни слова.

– Что случилось? – спросил Лукас.

– Хотел опыта, да? – ответила она резко. – То, что он поперечный, мы знали. Но чтобы рука уже вышла – такое я только однажды видела, и того раза мне хватило.

– Что будем делать?

– Лукас. Смотри на меня, Лукас. Тут или мать, или ребенок.

Лукас в ужасе бросился к двери, чтобы бежать за шурином.

– Нет-нет. Ни минуты нельзя терять. Ты – ее семья, решать тебе. Мать или ребенок?

Лукас открыл рот, но оттуда не вышло ни звука.

– Скажешь «мать», мы вытаскиваем малыша как попало, и быстро. Заталкиваем назад руку, поворачиваем внутри. Почти наверняка травмируем. Раздавим пуповину – конец. Повредим плаценту – будет кровотечение. Для Анны – мучение страшное, но она сильная, выдержит. У нее шансы хорошие. Скажешь «ребенок» – делаем кесарево. Это считай, что зарезать. У Анны шансов не будет.

– Мать, – прошептал Лукас.

Ирма осторожно завела руку обратно и поднатужилась изо всех сил, поворачивая ребенка. Она до того сосредоточилась, так крепко сжала зубы, что челюсть обозначилась даже сквозь морщины. Она нащупала пуповину и, хотя не могла точно понять расположение плода, сумела повернуть его головкой вниз. От давления на родовой канал схватки усилились, но Анна не приходила в сознание. Лукас поднял ее, чтобы сила тяжести работала на них. Анна весила как кирпичная стена.

Пришло время потуг. Тело Анны повиновалось естественному ходу вещей, но ему недоставало ее воли. Роды грозили затянуться, а ждать нельзя было ни минуты. Сердцебиение ребенка уже не прослушивалось. Ему нужно было срочно помогать выйти.

– Щипцы, Лукас.

– Щипцы? Я?

– Это дело врача. Давай. Ты тянешь, я толкаю.

Ирма навалилась Анне на живот всем весом. Лукас застыл с щипцами в руках, в ужасе, что может повредить головку и вызвать необратимые осложнения.

– Давай, Лукас, ну же, черт побери! Именем короля!

Она толкала, он тянул. Наконец маленькая, мокрая, серая, точно из фланели, девочка выскользнула рыбкой на руки своему дяде. Она не дышала. Он поднял ее за ноги, похлопал по попке – тщетно. Ни звука, ни движения, пуповина вот-вот перестанет качать кислород.

– Мертвая? – спросила Ирма.

– Мертвая.

– Ты знаешь, что делать.

Лукас перерезал пуповину. Иногда маленькие легкие начинают работать, когда внешний приток прекращается. Не на этот раз.

– Проклятье, кровь так и хлещет, – вздохнула Ирма, хлопоча вокруг Анны. – Живо рожай плаценту, или сама за ней полезу.

Она стала мять Анне живот. Потом за тридцать секунд достала послед руками. Стеганое одеяло пропиталось кровью, кровь стекала по краю, капала на пол. Голова Анны покоилась рядом с подушкой: рот открыт, между полуприкрытых век видна полоска белка. Плацента вышла целиком.

– Хвала небесам, – выдохнула Ирма, будто выругалась, берясь за уже приготовленную иглу.

Лукас тем временем положил новорожденную на пеленальный столик. Он вытер ее досуха, стал растирать – без толку. Попробовал искусственное дыхание. «Пять вдохов, – говорила Ирма, – больше пяти не делай». Ничего. Он продолжал нажимать на грудь большим пальцем. У него было двадцать минут. Потом поздно. Прошло семь, восемь. Лукас вспомнил Марселина на дне шлюпки – чуть не утонувшего марсового. Его он смог вернуть к жизни. Так неужели не выйдет с племянницей? С совсем новеньким сердцем? Чего оно ждет, почему не стучит?

– Воскресни, воскресни, – умолял он в отчаянии.

– О том, кто не сделал ни вдоха, «воскресни» не говорят, – поправила Ирма.

– Мне наплевать.

– Говорят «оживи».

И, словно в ответ на сказанное ею волшебное слово, грудь девочки вдруг приподнялась. Лукас услышал тихий, едва различимый хрип. Он положил ее себе на предплечье и стал массировать спину. Из крохотных губ вышла чистая, прозрачная вода. Легкие освободились, она наконец заревела и задергала ручками и ножками.

– Ну и ну… – присвистнула Ирма, застыв с иглой в руке.

Лукас держал племянницу на руках. Она была черноволосая и почти невесомая. Он чувствовал, что не в силах запеленать ее в связанное для нее одеяльце. Ему нужно было согревать ее своим теплом, прижимать к своей коже. Он обернул ее полой своей сорочки и разрыдался.

Ирма безучастно делала свою работу. Кончив, она поправила Анне подушку, смерила пульс, вытерла ей лоб и сказала:

– Такие вы, значит.

– Какие? – спросил Лукас, не отрывая глаз от новорожденной.

Он ни за что не расстался бы с ней: может, даже вскормил бы сам.

– Это у вас в роду.

Лукас поднял голову.

– Поперечное предлежание, рука в родовом канале. Никогда, ни за что бы не подумала, что увижу такое второй раз.

Она умолкла.

– И кто был первый? Не я же, в конце концов…

– Ты, ты, балда. Ты самый. – Ирма покачала головой. – Худшие мои роды. Лучший мой ученик. Хочется верить, оно того стоило.

Ирма и правда едва не расчувствовалась, но тут Анна издала тот же хрип, что и ее дочь. Лукас подошел к ней и осторожно убрал прилипшую к щеке прядь.

– Чудесная девочка, Анна. Замечательная.

Не размыкая век, Анна приподняла руки и открыла грудь. Лукас приложил малышку к груди и окружил ее подушками.

Покой в комнате, где жизнь только что восторжествовала над смертью, продлился недолго. Трое мальчишек вбежали, подскочили к кровати, завизжали, увидев кровь, захотели взглянуть на сестру, которая показалась им гадкой, и стали канючить, что целый день не были дома, – пока не получили от отца по шлепку. Сам он не смел поднять новорожденную на руки. Дочурка – как и взяться? Он боялся ее сломать.

Было уже за полночь, когда Лукас пошел провожать Ирму до дома. Она взяла его под руку, и они молча шли рядом. Снег набивался в ботинки. От мороза перехватывало дух. Лукас хотел задать Ирме один вопрос, но так как от него тоже перехватывало дух, он откладывал его до самого крыльца.

– Мать или ребенок… – заговорил он наконец. – Что сказал мой отец?

Акушерка молча посмотрела ему в глаза. Впервые она захотела пощадить своего практиканта. Но ее молчание уже все сказало. Лукас опустил взгляд.

– Вот мерзавец…

– Заметь, – сказала Ирма с напором, – твоя мать еще жива, а значит, мы не послушали твоего отца.

Лицо Лукаса окаменело. Он стал сам на себя не похож.

– Он хотел сына, Лукас. Твой отец очень хотел сына.

– Он хотел сына, чтобы тот жил за него, вот чего он хотел.

– Лукас. Ты ведь читал мои записи? Знаешь, отчего ребенок лежит так, будто в гамаке, свесив вниз руку? Ну?

– Слишком растянута матка.

– Молодец. А отчего матка так растягивается?

– Предыдущие беременности.

– Верно. А что усугубляет?

– Избыток околоплодных вод? Близнецы?

– Близнецы.

– Моя мать носила близнецов?

– Да, задолго до тебя. Два мальчика. Оба мертворожденные.

Лукас был ошеломлен. Никто не говорил ему, что у него были братья.

– В общем, твой отец не всегда отвечал на тот вопрос одинаково. И, как следствие, потерял двух сыновей.

– Ну и что это меняет, Ирма? – взорвался Лукас. – Все равно сделал бы из них цирковых собачек!

Видеть настолько спокойного человека в гневе – Ирма испугалась за него. Она схватила его руку обеими руками, так что перчатки впились в толстый рукав.

– Послушай меня, Лукас: мы делаем для детей что можем. Желаем им добра, но иногда ошибаемся, в чем их счастье. – Она отпустила его. – Ну все, Лукас Корбьер, иди домой. К племяннице. Если они теперь не позовут тебя в крестные… уж я им скажу пару ласковых, клянусь… – Она сбивала снег с ботинок о порог. – Иди-иди, Лукас. Ступай спать.

10

К концу ноября погода точно с цепи сорвалась. Покончено с поэтичными белыми хлопьями: метель бушевала, как дикий зверь, застилая небо, загоняя простывших людей поближе к печи. Енот-полоскун спрятался в дупле, рябчик – под снегом, бобер – в своей хатке. По дорогам было уже не проехать, так что провинции оказались отрезаны друг от друга прежде, чем кончилось распределение дров и припасов. Города, деревни, поселки превратились в островки в бескрайнем снежном море. Кружившим в небе неистребимым воронам королевство напоминало теперь архипелаг.

Как бы ни жалась Эма к плечу Тибо, ее тайна разделяла их ледяной стеной. Она так остро чувствовала свою дочь и уже любила ее всем сердцем!.. Иногда ее захлестывало инстинктивное желание убежать, скрыться за морями вместе с дочерью и зажить где-то там, далеко-далеко. Но Тибо никогда не согласится на это, а без него она никуда не уедет.

Однажды утром Эма решила, что дочь нужно назвать Мириам. Дочь первого короля Пьера носила имя Ариэль; дочь Тибо будут звать как ее звезду-близнеца. Легенда о созвездии Азале гласила, что Мириам и Ариэль были одной звездой, пока сильный ветер не разделил их. Тогда каждая из них выбрала себе имя, нашла свой собственный свет, но однажды, согласно преданию, они вновь сольются в ночной тьме. Эма не стала упоминать ни разлуку, ни обещанную встречу двух звезд, она просто спросила:

– Тибо, как тебе имя Мириам для дочки?

– Красивое. А Луи для сына?

– Тоже красивое, – проговорила Эма через силу.

Декабрь опустился на остров, как колпак на свечу. От дня осталась лишь горстка бледных часов. Школы закрывались. Старые мельницы возвращались ко сну, а отсыревшие каштаны варили в молоке. Охотиться было невозможно: лошади проваливались по грудь, люди – по локоть. Кое-кто поджидал с рогатиной зверей, надеясь, что голод выгонит их из леса к деревням. Но звери так и не появились.

Зима стерла следы всякой жизни. Снег доходил до крыш коровников и до витражей церкви. Во дворце закрыли залы для приемов и для концертов, закрыли мастерские, гостиную и столовую. Все холостяки спали в курительной комнате, а незамужние женщины – в будуаре. Король с капитаном по-морскому развесили там гамаки, как на «Изабелле». Камины в этих комнатах топились день и ночь, огонь поддерживали по очереди, а снаружи ветер разорял сад, засыпая его обломками веток, и лани в парке дрожали и жались друг к другу.

Жакар почти не выходил из своих покоев. Видели его только на ферме, где он отрабатывал назначенные ему часы, но теперь уже не развозил навоз, а разгребал снежные заносы. Работал он в одной рубашке, струйки пота текли по лицу, брови индевели, но его усердие ни у кого не вызывало доверия. На приглушенные снегом шаги он оборачивался прежде своего пса. Глядишь, еще и вцепится, как он? Все старались его избегать.

Его мать, королева Сидра, также затаилась в северном крыле. Оставалась подле них и верная их служанка, старушка Амандина, но когда Тибо узнал о том, что ее мучает кашель, настоял, чтобы она ночевала в теплой женской спальне. Туда она принесла фарингит. Вскоре кашель, доносящийся из будуара, мог соперничать с храпом из курительной комнаты.

Поначалу Гийом был рад снова спать в гамаке, словно вернулся на «Изабеллу», но воодушевление его быстро сошло на нет. Во-первых, гамак – ничто без качки, без скрипа снастей. Во-вторых, и это главное, он постоянно думал об Элизабет. Чем суровее становилась зима, тем сильнее сгорал он от желания согреть ее. Она была такой хрупкой, такой зябкой, постоянно кашляла, и губы у нее были бледные, а пальцы – красные. Все свободное время он бродил по коридорам, надеясь случайно ее встретить. Но лодыжка давала о себе знать, и удача ему не улыбалась. Гийом часто простаивал у окна курительной комнаты до зари, надеясь, вдруг в библиотеке мелькнет свет. Он ждал терпеливо, долго, но напрасно.

И все-таки однажды свет озарил окно. И рассыпался по снегу золотой пыльцой.

Забыв про лодыжку, Гийом взбежал на второй этаж и ворвался в библиотеку. Элизабет вскочила, свеча погасла. Она спряталась за кожаным креслом. Ночным посетителем мог быть только Блез, но он никогда не вбегал запыхавшись. Тогда кто же?

– Это я, – сказал Гийом, вдруг сообразив, что очутиться здесь в такой поздний час, да еще в такой холод, можно только в сильно расстроенных чувствах.

Элизабет узнала бархатный баритон.

– Капитан Лебель?

Гийом хотел подойти, но лодыжка отомстила ему острой болью, пригвоздив к месту. Элизабет, укутанная в толстое одеяло, подошла сама. Тут он заметил, что выбежал в ночной рубашке. Прощайте все надежды! Так долго мечтал он поговорить с ней наедине, а теперь она примет его за ненормального.

– Вам не холодно, капитан? – как нарочно спросила Элизабет.

– Э-э… нет. А что? Разве холодно?

– Мне вот ужасно холодно. Боюсь показаться нескромной… но можно узнать, зачем вы здесь?

– Я здесь… за книгой.

– Ну разумеется. Глупый вопрос.

– А вы? – спросил капитан, тут же об этом пожалев.

– И я тоже.

– Разумеется. Глупый вопрос.

Элизабет звонко рассмеялась, но смех быстро перешел в сухой кашель. От смущения Гийом выпалил два очевидных наблюдения:

– Вы кашляете. У вас свеча погасла.

– Не беда.

– Я принесу огня? Где вы зажигали свечу?

– В будуаре, у дежурной. Не нужно, уверяю вас.

– Но вы же читали?

– Я уже все здесь прочла, капитан, – вздохнула Элизабет, – остались лишь еще не написанные книги.

– Может, вам стоит написать их самой, – предложил Гийом, чтобы не молчать.

– Возможно… – прошептала она изумленно, будто ангел сошел и сообщил о ее призвании.

Как ни старался Гийом, новой темы для разговора найти не мог. Морозный сквозняк тянул по ногам, и холод забирался в открытый ворот. Ступни будто стояли на льдине: он что, босиком выбежал? Проверить капитан не решился. Только изо всех сил старался не стучать зубами. «Какой я дурак», – подумал он.

– Что, простите?

Он сказал это вслух или все-таки стукнули зубы? В любом случае ничего другого он сказать не мог и повторил:

– Я дурак.

– Что вы, капитан!.. Все говорят обратное. Сам король, мой двоюродный брат, считает…

Гийом все бы отдал, чтобы провалиться сквозь землю. Он бросился к лестнице, потом – в курительную комнату, потом – в гамак, где всю ночь, не смыкая глаз, твердил про себя: «Я дурак, я дурак, я дурак».

Элизабет еще долго стояла посреди библиотеки, кутаясь в одеяло. Он так ей нравился, Гийом Лебель. Нравилась его седина, которая странным образом его молодила и от которой черные глаза казались еще живее. Какой мужчина может избороздить земной шар, стать капитаном в расцвете лет, говорить с королем на «ты», побеждать его в шахматы, бегать как ни в чем не бывало после четырех переломов лодыжки и отправиться ночью за книгой, не замечая полярной стужи? Только герой, искатель приключений. Мужчина, которого она, книжная душа, живущая в мире слов, не заслуживает.

В ту ночь Элизабет не вернулась в общую спальню. Она дождалась рассвета и спустилась в самое уютное место на острове: на кухню к Марте. Кухарка уже раздула угли, а Сабина, булочница, растопила дровяную печь. Скоро остальные придут сюда играть в карты, приводить в порядок ногти, вышивать, болтать, вырезать фигурки из гипса. Блез сядет заниматься алгеброй с Лисандром, а Лаванда, младшая дочь Манфреда, устроится рядом, чтобы, не подавая виду, тоже подтянуть математику, которая ей плохо давалась. Она очень завидовала Лисандру, что у него есть профессор, который учит его одного и указкой по пальцам не бьет.

По правде говоря, Марта была уже сыта по горло этими путающимися под ногами толпами. Вдобавок к слонявшимся здесь просто так три раза в день весь двор собирался под низкими сводами кухни на все более жидкую и все более пресную похлебку, к которой иногда подавалась селедка и совсем редко – кабанятина. Заготовки, предназначавшиеся для исключительных случаев, распределялись по капле. Тапенада, засахаренные фрукты, маринады, мармелад, малиновое варенье, вишня в собственном соку, пюре из алычи, ореховое масло, перетертый щавель, ежевичное желе, айвовый сироп – каждый драгоценный деликатес напоминал о потерянном мире.

В середине декабря Тибо в последний раз выпил с утра кофе. Потом его заменил молотый ячмень, зернистый и горький. Чай, разумеется, тоже кончался, не говоря о шоколаде. Привозные продукты появятся не раньше, чем вернутся из Бержерака долгожданные корабли. Но больше всего пугала нехватка пшеницы. Придворные теперь делили зерна с почтовыми голубями, и голубевод опасался, что Марта поджарит его любимцев.

Герцог Овсянский, всегда готовый служить общему благу, предложил излюбленный рецепт всех бедняков его родной страны: кашу. Овес заглушал голод, придавал сил, а главное, кашу можно было есть и без зубов – вот почему к ней так пристрастился Филипп, двоюродный брат короля, лишившийся четырех передних в битве с лесом. Каша шла на ура, но мешки с овсом довольно быстро иссякли.

Тогда герцог Овсянский попытался восполнить недостаток продовольствия духовной пищей: весь обед или ужин он декламировал стихи. Не в силах больше терпеть, Лисандр попросил его лучше рассказать об обычаях его родной страны. Герцог сразу перешел к сути: обезглавливание, костры, виселицы, четвертование. Он описал, как хрустят суставы, когда рвутся сухожилия, как потрескивает горящая плоть и какой при этом смрад. У всех пропал аппетит, и только Лисандр просил добавки.

К концу декабря суп мало отличался от кипятка в чайнике, и прошел слух, что Марта думает нафаршировать кота. Тибо умолял ее вернуться к самым простым рецептам. Расстроенная кухарка утешалась старой поваренной книгой. По вечерам она читала ее вслух в нише за печью, где стояли две длинные и относительно удобные скамьи. Помощники взирали на нее как на гуру и впитывали каждое слово. Вскоре Тибо решил, что и Эме лучше проводить вечера в тепле у печи. Овид и Брюно, само собой, пришли за королевой следом. К ним присоединился Блез, потом Мадлен, а за ней Бенуа, имевший на нее виды. Пришла Элизабет послушать новую для нее книгу, пришел Гийом – из-за Элизабет. Лисандр с Лавандой – чтобы подольше не ложиться спать. Манфред – потому что боялся, не новая ли это секта, и заодно приглядывал за дочерью. Доктора Фуфелье и Плутиш делали вид, что интересуются рецептами, чтобы погреться у огня, Шарль с Матильдой – тоже.

Тибо решил, что на этих посиделках самое время вводить обязательное вязание, и никогда не являлся без рукоделия. Он с трудом набирал петли, упуская половину, без конца пересчитывал их, а нитки у него то и дело запутывались, будто издевались. Вязал он плохо, но вязал, и потому остальные тоже вязали. Когда овечья шерсть кончилась, перешли на ангорских кроликов. Когда и этой не осталось, вспомнили о козах.

Марта читала, водя пальцем по строкам. Остальные провязывали ряд за рядом, обсуждая сегодняшний рецепт. Все изобретали вариации, спорили об ингредиентах и пропорциях. Какой чабрец лучше для пулярки под соусом: дикий или лимонный? И сравнима ли пулярка с цыпленком, медленно откармливаемым на зерне? И не лучше ли заменить зерно овощными очистками? И от каких овощей? Они доходили до серьезных моральных дилемм: можно ли кормить куриц скорлупой их собственных яиц? А ощипывать индюка перед его собратьями? И по какому праву мы едим мясо? Заметки на полях поваренной книги множились.

В один из таких вечеров за обсуждением рагу, когда у всех уже текли слюнки, Тибо в очередной раз выронил спицы, и его вязание распустилось сразу на несколько рядов.

– Ну вы хоть иногда закрепляйте, сир! – обронил Овид.

Всякий раз, когда он смотрел, как вяжет король, у него чесались руки.

– Где Феликс? – спросил Тибо, будто не услышал.

Феликс изумлял всех своей сноровкой. Он вязал шапку за шапкой в надежде, что Лисандр будет их носить, но в конце концов раздавал обитателям дворца.

– Уже идет, сир, – сказал Блез, входя в кухню.

Блез привел с собой герцога Овсянского, который нервничал и был явно не в своей тарелке. Этой зимой герцог страдал ужасно. Помимо холода его мучило присутствие чужих людей. В курительной комнате ему казалось, будто его уложили спать на сцене. Вечеров за печью он избегал, боясь упреков, что его парик занимает слишком много места. На беду для парика, ниша была уже набита битком, и, когда в нее, согнувшись пополам, вошел великан Феликс, места для него не оказалось. Но все сдвинулись, потеснились, и Феликс кое-как уселся на самом краешке. Тибо встретил его как мессию и тут же передал ему свое рукоделие. Рулевой стал подыскивать слова, чтобы повежливее выразить свое недоумение:

– Чем это должно стать, ваше величество?

– Я еще не решил, – соврал Тибо: он замахнулся на носок. – Не люблю отсекать возможности сразу.

– Как насчет салфетки, сир?

– Бесполезно, в такой-то холод. Пустая трата шерсти.

– Грелка на чайник?

– Пускай. Главное, объясни мне, как вернуть все распустившиеся петли.

– С удовольствием, сир.

Блез тихонько кашлянул. Он приволок сюда герцога Овсянского по вполне конкретной причине. Такой, из-за которой в обычное время стоило бы просить у короля аудиенции. Но поскольку время настало необычное, Блез решил: пускай услышат все.

– Кхм-кхм. Сир, вы позволите? Меня беспокоит одна вещь.

– М-м? – протянул Тибо, не отрывая взгляда от ловких рук Феликса.

– Насчет моего дяди Клемана.

– М-м? – повторил Тибо.

– Насчет пожара в обсерватории, сир.

Тибо наконец перевел на него взгляд.

– Говорите.

– Думаю, сир, все согласятся: Клеман ставил свечи куда попало, так что обсерватория могла сгореть уже сотню раз. Однако наверняка вы и сами задавались вопросом, что же помешало Кеману покинуть ее, когда начался пожар.

– Еще бы, Блез. Я много об этом думал.

– Ответ, сир, в том, что дверь была заперта. Ее пришлось выламывать топором.

– Знаю, мне показывали. Может, Клеман спал? Или не смог двинуться из-за ожогов? Или от удушья? Или огонь помешал ему достать ключ? Или же – согласитесь, это вероятно – он не смог его отыскать в ворохе бумаг?

– Я вижу, сир, вы тщательно обдумали этот вопрос.

– Да, я много над ним размышлял.

– Проблема, однако, в том, что ключа в его кабинете не было. Я в тот же вечер побывал в нем вместе с Лисандром, как раз чтобы найти ключ. Так ведь, Лисандр?

Лисандр молча кивнул. Воспоминание было не из приятных.

– Не было ключа? Вы точно все обшарили? – спросил Тибо.

– Точно, сир, – подтвердил Блез.

Он замолчал, и пока одна половина присутствующих пыталась понять, к чему он клонит, другая боялась, что, кажется, поняла. Блез продолжил:

– Нет смысла напоминать, ваше величество, что дверь закрывается двумя способами, изнутри и снаружи. – После второй мрачной паузы он закончил: – И если снаружи, то речь идет об убийстве.

Тибо распрямился. Марта захлопнула поваренную книгу. Элизабет прикусила губу. Феликс бешено застучал спицами королевского вязанья. Сперва отравление Альберика, теперь – Клеман. Второе убийство? И кто мог это сделать? Зачем? Ответ был известен одной Эме. Она сразу знала, что Клеман был убит, как знала и то, что должна молчать об этом.

– Мои подозрения вновь разжег герцог Овсянский. Дорогой герцог, не хотите ли рассказать королю то, что вы сообщили мне сегодня утром?

– Не могу сказать, что хочу, но раз вы настаиваете… Ваше величество, я… Словом, незадолго до пожара я оказался у лестницы, ведущей в обсерваторию.

– И что же вы там делали?

– Я… Откровенно говоря, ваше величество, я часто там бывал. Ловил флюиды мудрости, которые исходили из обители нашего великого Клемана, но сам подняться к нему никогда не смел.

– Ладно. Значит, вы искали вдохновения возле его лестницы.

– Да, в самом низу, сир. И был там ровно за десять минут до того, как зазвонили тревогу.

– И вы видели что-то? Или кого-то?

– Видеть не видел, сир. Скорее слышал.

– И что именно вы слышали?

– Раскаты голоса, ваше величество. Кто-то злился на нашего прекрасного Клемана.

– Мужчина, женщина?

– Думаю, мужчина, сир, однако лестница невероятно длинная, как вы знаете. Звук доносился издалека. Может быть, это был голос самого Клемана.

– Что было дальше?

– Дальше, ваше величество, хлопнула дверь.

– И что вы сделали?

– Я испугался, что меня застанут у лестницы, сир, и унесся прочь, как лань.

– Как лань… – пробормотал Тибо. – Но, мой бедный герцог, это не вас, а того, кто кричал, нужно было застать врасплох!

Несмотря на тесноту, поэт умудрился воздеть руки к потолку.

– Ваше величество! Кто ж знал, что пламя похитит у нас великого де Френеля?!

Герцог так размахивал руками, что чуть не влепил Мадлен пощечину. Блез заметил симптомы приближающейся истерики.

– Успокойтесь, успокойтесь. Уверен, король признателен вам за откровенность.

– Очень признателен, – кивнул Тибо с потерянным видом.

Герцог сцепил на коленях руки, обмякшие, будто тряпичные. Он обмяк еще больше, когда король сказал:

– У меня есть серьезные основания полагать, что Клеман де Френель ждал смерти.

Все обернулись на Тибо, но он не прибавил ни слова. Его последняя беседа с Клеманом накануне отъезда странным образом напоминала прощание. Но развивать эту мысль он не собирался. Однако замечание Овида застало его врасплох.

– Королева виделась с ним в день пожара. Лукас проводил ее до башни.

Теперь все обернулись к ней.

– Эма?

Тибо встревожило, что она даже не упомянула об этом. В последнее время она была какой-то непривычно далекой.

– Это было сразу, как ты исчез, Тибо, мне нужен был его совет, – попыталась оправдаться Эма. – И, помедлив, все же добавила: – Мне тоже показалось, что он предчувствовал конец.

Поведав Клеману свою тайну, Эма поняла, что тем самым подвергла его опасности. Но когда она попыталась предупредить его, он ее отослал.

В набитой битком нише воцарилось неловкое молчание. Блики пламени высвечивали встревоженные лица, будто все они вдруг очутились в аду. Однажды тайна гибели Клемана раскроется, удивив даже Эму. Но случится это позже, гораздо позже, когда весь мир изменится до неузнаваемости.

А пока им предстояло пережить самую суровую зиму в истории королевства. В январе замерзли колодцы. Пить теперь можно было только растопленный снег. Жители острова привыкли держаться сообща. Были выносливы, помогали друг другу и умели во всем находить плюсы: съезжали на санках по Френельскому склону, катались на коньках по замерзшей глади Верной. Но когда пришлось кипятить снег, отчаяние постучалось в двери. Домашняя птица перемерзла, скотина гибла, приходилось есть лошадей. Остров стал ледяной могилой.

Люди тоже умирали, особенно старики. Двоюродная бабушка Изабель опочила в своем гамаке в женской спальне, а вслед за ней – советница от Лесов и многие другие. Погребать усопших – невозможно. Как быть? Сжигать? Не хватит топлива. В итоге их поместили в амбар до оттепели. Вычеркивая имена усопших из королевского регистра, все невольно задумывались, как же справляются другие провинции.

А справлялись они с трудом. Повсюду не хватало дров. В провинции Френель разобрали по доскам единственную школу. В Приморье рыбаки сожгли барку. На Плоскогорье пошло в дело уже три четверти здания суда, а в Центре извели весь, какой был, навоз и компост. Когда во дворце сгинули в печах садовые беседки, одно стойло и все кусты, Овид в шутку предложил перейти на библиотечные книги. Шутка не прошла незамеченной: герцог Овсянский решил тут же паковать чемодан, а Элизабет опрокинула тарелку с прозрачным супом.

– Нет, конечно, нет, я шучу, – успокоил их Овид.

– Кто книги жжет, тот губит народ, – провозгласил Шарль, всегда готовый вынуть из-за пазухи пословицу.

– Да шутка это, шутка!

– От иной шутки другим жутко.

– Ой, да все уже, ладно!

Никто не посочувствовал баталёру. В его неудачной шутке отразились общие потаенные страхи: стать каннибалами, начать топить печи костями.

К концу января, впервые на памяти острова, замерзла Овечья бухта. Суда, посланные в Бержерак за столь необходимыми припасами, теперь не смогут вернуться в порт. А суда, что стояли на якоре, все оделись инеем и блестели под луной, как часовые зачарованного царства.

Королевство Краеугольного Камня поникло под мертвящей белизной. Винить в постигших всех несчастьях было некого. Вот только, по мнению многих, с тех пор как принц сошел на берег под руку с темнокожей королевой, остров знал одни беды.

11

Никто уже ни на что не надеялся, и вдруг холод отступил. Весна пришла бурная, настоящий взрыв тюльпанов и нарциссов. Тибо первым делом поскорее созвал Совет: нужно было исправлять зимние разорения. Практика Лукаса кончилась, и он решил ехать во дворец вместе с обеими Ирмами. Выехали они ранним, солнечным утром.

Кучер, который их вез, все мусолил во рту зубочистку и одну-единственную фразу:

– Да уж, ей-богу, с тех пор как темнокожая королева ступила на остров, у нас одни беды, это точно.

Лукас слышать больше не мог этих слов от кого ни попадя. С чего вдруг винить в морозе и голоде Эму? Все равно что сказать, будто цветущее великолепие на полях – ее заслуга. Он стискивал зубы и страдал молча. Но когда на первой остановке кучер слез размять ноги, наткнулся на полусгнивший труп сурка и повернул назад, бормоча, что темнокожая королева несет одни беды, он оглянуться не успел, как удар кулака опрокинул его навзничь.

– Лукас Корбьер! – прикрикнула Ирма Сильная. – А ну, живо ко мне!

Она приковыляла к своему практиканту и оттащила его в сторону.

– Хороший мальчик, – шепнула она ему на ухо, улыбаясь во весь беззубый рот.

Будь у ней силы, как прежде, она бы давно зашвырнула кучера в нарциссы вместе с его треклятой зубочисткой. Но годы брали свое, а суровая зима состарила ее еще больше.

– Иди извинись, и чтобы об этом ни слова.

Весь оставшийся путь кучер не раскрывал рта. К дворцу они подъехали уже под усыпанным звездами небом. Тибо встретил их, несмотря на поздний час. Каждый вечер он искал предлог лечь попозже из-за кошмаров. Он засыпал изможденный, а просыпался весь в царапинах. Манфред уже подумывал, не надевать ли королю на ночь кольчугу.

Бенуа, самый усердный из слуг, тоже дожидался приезжих: его назначили ответственным за проведение Совета. Он был одет с иголочки, преисполнен рвения от выхода на новую ступень служебной лестницы и метался во все стороны, как возбужденный осьминог. Он и подхватил Ирму Сильную, когда она чуть не выпала из кареты.

– Прямо с ног валюсь, – извинилась она.

Подошел Тибо.

– Надеюсь, не Лукас так вас утомил?

– Нет-нет-нет, сир! Ни в коем случае. Без него я бы зиму не пережила! Хорошо, что я забрала его у вас. Да, это я правильно сделала…

Тибо поостерегся напоминать, как долго ему пришлось ее уговаривать.

– Значит, он хорошо себя вел?

– Хорошо, сир, просто замечательно. А как поживает наша королева?

– Наша королева в порядке. Мы тут все исхудали, но она кругла, как дыня.

Бенуа быстрыми мелкими шажками довел всех до площадки, где пути расходились: гости отправились в восточное крыло, а король – в южное. Лукас привычно пошел вслед за Тибо, к спальне охраны.

– Нет-нет, Лукас. Бенуа проводит тебя в твои покои.

Лукас, похоже, ничего не понял, и Тибо пояснил:

– В твои покои. Как положено врачу.

– Но, сир, я же не врач…

– Это пока. Не переезжать же тебе каждый месяц. Приходи завтра в полдень с нами обедать. Расскажешь, как зима прошла.

Лукас еще не успел подумать, что ждет его во дворце. Пока он только стоял на месте и беспокоился, не слишком ли пыльные у него сапоги для гостевых комнат и не запутается ли он в приборах за королевским столом. Но Бенуа уже нетерпеливо покашливал, Ирма Сильная зевала во весь рот, а король удалялся прочь.

Комната для будущего врача была обита зеленым бархатом и надушена мускусом. Огромные свечи озаряли черешневый секретер и лакея, который стоял перед камином как часть интерьера. Лукас оглядел свои сапоги, прежде чем ступить на шерстяной ковер. Так и есть, пыльные.

– Добрый вечер, сударь, – приветствовал его лакей. – Сильвен Удача, к вашим услугам.

Залакированные волосы, настойчивый взгляд, широкий рот. Ливрея на Сильвене Удаче сидела столь безупречно, как если бы это его скроили для ливреи, а не наоборот. Он указал на угли.

– По приказу короля мы дали поленьям прогореть. Король говорит, вам привычна ночная прохлада. – Затем он указал на чайник, над которым клубился пар, и на блюдо с лепешками: – Крапивный отвар. Нутовые лепешки. Сами понимаете, сударь, кладовые пустуют. – Он поднял фарфоровую крышечку с розетки и добавил с завистью: – Мед. С наилучшими пожеланиями от королевы. Ну вот, сударь, если что понадобится, звоните.

– Звонить? – переспросил Лукас, у которого и так от всего этого в голове звенело.

Силвен Удача указал на шнур с кисточкой возле секретера.

– Звонок, сударь.

– А…

– Ну вот. Если вам что-нибудь пона…

– А кровать здесь есть? – перебил его Лукас.

Лакей провел его в соседнюю комнату, где обнаружилась армия зеленых подушек. Там же Лукаса ждали его старый моряцкий мешок и гитара.

– Ванная комната позади вас. Я нагрею вам воды, сударь?

– А который час?

– Думаю, что полночь.

– Полночь… Нет, конечно, нет. Ложитесь спать.

Сильвен поклонился и протянул Лукасу тяжелый медный предмет.

– Ваш ключ, сударь. Доброй ночи.

Лукас разделся, бросил дорожную одежду на свой мешок. Выпил залпом крапивный отвар и, стоя голышом посреди роскошной комнаты и глядя, как блики от свечей играют на перламутровых врезках секретера, твердо решил бриться каждый день. Наконец, справившись в нелегкой борьбе с армией подушек, он вытянулся на кровати. Всю зиму он проспал на соломенном тюфяке, с которого свешивались ноги. Но здесь, под балдахином цвета мха, он легко мог бы лечь и по диагонали, и поперек, и даже подрасти еще на голову.

– Доброй ночи, сударь, – пожелал он себе и уснул.

Наутро его разбудил голод. Он умылся холодной водой, чтобы не звонить Сильвену Удаче. Потом поглядел было на шнурок, но решил лучше спуститься в кухню. Марта, браня все на свете, щедро одарила его ломтем хлеба поразительной толщины. В туго завязанном, волочащемся по полу переднике, красная от пара из котлов, кухарка помешивала жидкую похлебку и проклинала зиму, скудную еду и фарингит. Особенно она сетовала на состояние здоровья Матильды, жены кузнеца, у которой кашель никак не проходил.

– Ей-богу, прямо ворона каркает. Эй, Лукас? Ты меня слушаешь или уже в важные господа заделался? Кашель, говорю: мокрый, но никак не отстает. Хуже, чем подгоревший соус, и уж поверь, я знаю, о чем говорю.

– Доктора ею занимаются?

Марта повела поварешкой в воздухе, как бы говоря: «К черту Фуфелье». Вдруг Лукас сообразил, к чему она клонит.

– О… нет-нет-нет-нет…

Наведайся он к пациентке официальных врачей, они ему этого не простят.

– А чего такого? Моя подруга Матильда чуть не при смерти, а ее спаситель сидит передо мной и жует толстенный ломоть хлеба! Что я, дура, такую корову да не подоить?

– Это я, что ли, корова?

– Ты самый, дорогуша.

– А почему корова?

– Потому что куры молока не дают. Иди уже, Матильда ждет.

– Она меня ждет?

– Да, она тебя ждет.

Лукас глубоко вздохнул. Он дожевал хлеб и поднялся, опершись кулаками на стол. Матильда жила совсем рядом, возле фермы. Когда Шарль, ее муж, открыл Лукасу дверь, он сразу предупредил:

– Я не врач.

– Назвался «врач», оказался враль, – ответил Шарль, пропуская его внутрь.

– Тебе бы, кузнец, сборник пословиц издать. Как вообще поживаете? Работаешь?

– Да уж… – Шарль показал семь оставшихся после битвы с лесом пальцев.

Грубое его лицо почернело от голода и дыма в кузнице.

– Говоря между нами, Лукас, – сказал он, провожая гостя до спальни, – Матильда не от одного фарингита кашляет, как по мне. Больше от тоски, если хочешь знать мое мнение. Сидит горе в груди – румянца не жди, а Матильду горе ведь так и не отпустило. Ничего другого она не хочет, как только увидеть свою дочь. Хоть разок, просто знать, что она жива, что выросла как полагается.

Лукас не знал, что ответить. Однажды вечером, в день равноденствия, Шарль с Матильдой отдали Гиблому лесу свою единственную дочь и так и не оправились от этого.

Прачка полулежала в кресле: кожа у нее была белая, как кружевной подголовник, и сухая, волосы редкие. Молодость ее длилась недолго – лес быстро состарил ее, отняв дочь.

– Здравствуй, Матильда. Говорят, ты кашляешь?

– Сегодня уже нет, – улыбнулась она, выпрямляясь в кресле. – Она мне, в общем-то, так и сказала, Лукас.

– Матильда, – проворчал Шарль.

– Кто сказал?

– Матильда… – снова вмешался Шарль.

– Королева Сидра, – продолжала прачка. – Она сказала двенадцать дней пить сироп. И на двенадцатый день кашель уйдет.

– Королева Сидра? – переспросил Лукас недоверчиво.

– А еще она просила нас молчать, – упрекнул жену Шарль. – Сказала, что не хочет проблем с придворными врачами. Даже пришла посреди ночи…

– Посреди ночи? Лечить на дому? Королева Сидра? – переспросил Лукас снова. – И часто она так делает?

– Мы, по крайней мере, не слышали.

– А что за сироп?

– Да почем я знаю? – сказал Шарль раздраженно. – Мы лишних вопросов не задавали. Врачи-то Матильду вообще в тот же день приговорили. Неделю ей дали.

– Да ну? Из-за фарингита?

– Да, по их словам.

– Можно взглянуть на волшебное зелье?

Шарль нехотя сходил за склянкой матового стекла и счел нужным предупредить:

– Смердит знатно.

– Вонь страшная, – подтвердила Матильда. – Зато вот, пожалуйста. Сегодня утром кашель исчез. Значит, бывает, что, хоть и жуть на взгляд, а доброе дело делает.

По всей видимости, Сидра и сама была тому подтверждением. Лукас вытащил пробку, и комнату наполнил отвратительный смрад.

– Фу-у… Что это за дрянь?

Он держал склянку на вытянутой руке.

– Мы вообще-то обещали молчать, – напомнил Шарль.

– Да мы почти и не говорим, – прошептала Матильда.

– Молчать, женушка, лучше с закрытым ртом.

– Тогда поговорим о другом. Я хотела кое о чем спросить нашу новую акушерку. Скажи, Лукас, бывает ли у некоторых людей особая слюна?

– Матильда, хватит! – повысил голос Шарль.

– Такая, что выводит пятна, – продолжала Матильда, не ведя бровью. – Просто, сам понимаешь, я ведь прачка, так? И уж каких только пятен не видала. От крови – самые стойкие. Есть, конечно, средства: холодная вода, ядровое мыло и потереть посильнее, но я тебе честно скажу: до конца кровь ничем не вывести.

– Матильда…

Матильда положила исхудавшую ладонь на огромную руку мужа, и он вдруг странным образом будто уменьшился.

– Когда королева Сидра пришла, я сидела тут. Я уже не могла лежать: сразу начинался такой кашель, будто легкие сейчас выскочат. И при ней я тоже раскашлялась. С кровью.

– Ты кашляла кровью? Из-за фарингита? Врачи что, тебя вообще не осматривали?

– Неважно, Лукас, я же поправилась. Лучше слушай, что дальше было. Я раскашлялась. Кровь брызнула на подлокотник, вот сюда, на кружева. Присмотрись получше. Видишь что-нибудь?

– Нет.

– Вот-вот. Слушай дальше. Королева лизнула палец, вот так, и намочила пятно слюной. Потом поплевала на руку, потерла, и оп! Пятно растворилось. А сама она улыбнулась. И совершенно изменилась в лице! Стала почти… как бы сказать? Милой. Потом я просто прополоскала кружево водой, и вот погляди: белоснежное. С тех пор, понимаешь, я все думаю о пятне. Хочу понять, как же она его вывела?

От рассказа о волшебной слюне по спине у Лукаса пробежали мурашки. А от микстуры – и подавно. Что до милой Сидры, на это у него даже воображения не хватило. Он извинился, что совершенно не разбирается в пятнах, и, поскольку Матильда в нем уже не нуждалась, ушел. Но тревога его не отпускала. Он чувствовал, что за чудесным исцелением Матильды скрывается другая тайна.

Направляясь в задумчивости в свои зеленые покои, Лукас вступил в лабиринт дворцовых коридоров, где за каждым чудом таилась тайна и каждый розовый камень отбрасывал мрачную тень.

12

Пробило двенадцать, и Лукас, как было условлено, подошел к дверям малой столовой, где Тибо с Эмой обедали. Стоявший на страже Овид преградил ему путь.

– Ударь, старина, – сказал он, указывая на свой пресс. – Давай-давай, бей как следует.

Лукас ударил как следует, но живот Овида будто отлили из стали.

– Ха! Давай сильнее… Еще сильнее, во-от. Видишь, стража теперь тренируется. Бове, мастер-фехтовальщик, из любой рохли пушечный снаряд сделает. – Овид ткнул пальцем в живот Лукаса. – Тебе бы, акушерка, тоже с нами поупражняться. Давай, ударь еще ра…

Но тут отворилась дверь, и на пороге появился Тибо: он покачал головой, глядя на Овида, и впустил Лукаса внутрь. Столовая оказалась небольшой уютной комнатой: вся в бежевых тонах, кроме букета желтых тюльпанов.

– Овид снова мышцами хвастался? – спросила Эма.

Щеки у нее были пухлые, кожа свежая, лоб ровный, как озерная гладь. С приходом весны Эма позволила пробиться ростку опасной иллюзии, будто ничто не сможет отнять у нее дочь. Глаза ее снова стали синее океанских волн, и она снова сблизилась с Тибо.

– Так и есть, хвастался, – ответил Тибо. – И чтобы не хвастаться: наработал!

Король завидовал своей страже. Как бы он тоже хотел найти время на тренировки и рукопашный бой!

– Стражники стали хилеть, – объяснил он Лукасу, указывая на стул. – И я поручил их Бове, а он тот еще садист. У Брюно Морвана даже брови накачаны. Пока тебя не было, мы к себе взяли еще Симона. Помнишь, кучером был в путешествии по провинциям? Он неплохо справляется.

– И очень милый, – прибавила Эма.

– Слышал, Лукас? Милый! Феликс, кстати, того же мнения.

Тибо замолчал, занявшись супницей.

– Эх! Опять бульон… Марта все сорняки, какие найдет, пускает в дело. Представляешь, зимой она нам чуть фаршированную кошку не скормила.

Нехватка продовольствия приводила Тибо в отчаяние. Он только начал править, а народ его уже голодает. Глядя, как Манфред разливает по тарелкам прозрачную жидкость, придерживая поварешкой веточки, он тяжело вздохнул.

– Зато сегодня утром из Бержерака вернулось первое судно, – объявил Тибо, подбадривая себя. – Лучше поздно, чем никогда… Капитан Лебель со всех ног помчался в порт. Хорошо, если тапки переодел.

– Выходит, сир, лодыжка его уже не беспокоит? – поинтересовался Лукас.

– Думаю, да. Кстати, четвертый перелом он Микробу так и не простил. Но скоро, благодаря тебе, с плохой медициной будет покончено.

Лукас побледнел.

– Скажи-ка, доктор Корбьер, – поддразнила его Эма, – а что случилось с твоей косой?

– Ирма на нее окрысилась, госпожа…

– По-моему, тебе так даже лучше.

Она была права. У Лукаса было приятное открытое лицо, которое внушало доверие, но обычно казалось слишком серьезным. А торчащие во все стороны каштановые кудри прибавляли ему легкости.

– К слову о крысках, – вставил Тибо, – ты случайно не виделся утром с Плутишем и Фуфелье?

– Нет, сир. А что?

– Скоро они тебя вызовут. Они получили указание по поводу твоей стажировки. Приказ, если говорить прямо. И, конечно, они недовольны, сам понимаешь. Я попросил их подготовить список книг, которые понадобятся тебе для занятий, так они выбрали самые древние, какие грибами поросли, как сказала кузина Элизабет. Так что я перепоручил это ей: она составила список и приготовила книги. Представь себе, она их уже все прочитала. – Тибо недоверчиво пожал плечами. – Она все читала! В общем, дружеский совет: запасись терпением и сноси все стойко.

– Спасибо, сир.

– Не обольщайся, я действую в своих же интересах. К слову, ты уже записан на экзамен в Гильдию врачей. Он в середине июня.

Лукас побледнел так, что стал белее скатерти.

– Ну же, Лукас, – подбодрила его Эма. – Ты бы его и сегодня сдал. Еще бульона?

– Давай, бери добавки, – настоял Тибо. – Это у нас и первое, и второе, и десерт. Брюно Морван нам всю зиму прелести спячки расхваливал… – Тибо резко обернулся к двери. – Вспомнишь о медведе, он тут как тут…

В дверь без стука ввалился великан на журавлиных ногах. Потряс кудлатой кучерявой головой, пошевелил мохнатыми бровями, расчесал пятерней бороду и усы, соединявшиеся с волосами из носа.

– Сир, госпожа! Привет, Лукас. Извиняйте, что беспокою. Тут вам послание из порта, ваше величество. От капитана Лебеля. Говорит, чтоб вы туда шли как можно скорее.

– Что случилось?

– Без понятия, сир.

– Но у меня после обеда Совет.

– Он в курсе, сир. И все равно говорит, как можно скорее.

– Ладно. Хорошо. Иду.

– Вы верхом, сир?

– Нет, пешком, раз такая срочность.

С тех пор как Тибо побывал в Гиблом лесу, он находил тысячу предлогов, чтобы не садиться в седло.

– Я пойду с вами, сир? – предложил Лукас.

– Почему бы и нет? Будешь за охрану, если на то пошло. Брюно, ты остаешься с королевой. А ты, королева, отдыхай побольше.

Тибо и Лукас сбежали с холма, собирая за собой толпы зевак. Издали было видно: долгожданное судно стоит на якоре посреди бухты. На полпути к берегу качалась на одном месте спасательная шлюпка. Сидевший в ней человек, надрываясь, перекрикивался с Лебелем, который стоял у края пристани, явно очень озабоченный. Тибо прибавил шагу и, запыхавшись, подбежал к Гийому.

– Что случилось, капитан?

– Не везет нам, сир. Эпидемия.

– Эпидемия! Какая?

– Смертельное желудочное расстройство, как-то так, сир. Четверо уже умерли, пятеро болеют. Здоровых осталось четыре человека.

– Ну и что они у нас делают? Зачем вернулись?

– Из Бержерака они вышли здоровыми, эпидемия началась в пути. Они могли остаться в море, но дотянули до дома, чтобы попросить помощи и доставить продовольствие в королевство.

– Надо посадить их на карантин. И оповестить семьи. Можете составить список членов экипажа?

– За час сделаю, сир.

– У них есть чем питаться?

– В их распоряжении все наши припасы на зиму, сир. Хватит с избытком. Вот только…

– Только что?

– На борту больше нет ни хирурга, ни фельдшера. Они умерли первыми. В Бержераке они помогали экипажу на судне из Южных земель.

– Какая неосмотрительность…

– Знаю, сир. Капитан берет всю ответственность на себя.

– Это он? – Тибо кивнул на шлюпку.

– Да, сир.

Король встретился взглядом со ждавшим его решения человеком: тревожное лицо посерело и осунулось, руки дрожали.

– Им нужна помощь, сир. Они не знают, как лечиться, – продолжал Гийом, поглядывая на Лукаса.

– Ну нет! Только не мой будущий доктор!

– А кто тогда, сир?

– Хм-м. И правда, кто?.. Фуфелье ни за что не согласится. Плутиш начнет пускать им кровь…

– Пошлем Микроба, сир, нашего бортового хирурга, – предложил Гийом.

– Вы вроде как не можете простить ему перелома, капитан, разве нет? В любом случае Микроб вчера утром отправился в Центр. Адмирал Дорек без конца требует его к себе. Может, позовем местного врача? В конце концов, он отвечает за портовую территорию.

– Вы про доктора Рикара, сир? Он отказывается в этом участвовать. Говорит, что ничего не знает про тропические эпидемии.

– Вот ведь поганец!

– Он за вашей спиной, сир.

Тибо обернулся и заметил красного как рак доктора Рикара, который, засунув большие пальцы в кармашки синего жилета, старательно делал вид, что разглядывает горизонт. Щеки у него были толстые, рот дряблый, обвислый, увязший в похожем на зоб подбородке. Весь он напоминал зыбучие пески.

– Врачу и не надо подниматься на борт, – вмешался Лукас.

– То есть как? – удивился Тибо.

– Они могут лечить себя сами, если дать им четкие указания, сир. Я могу попытаться понять, что они подхватили, и снабдить всем необходимым.

– Вот что значит смекалка, – похвалил Гийом.

– Да он просто отлынивает от учебы, – возразил Тибо. – Ладно, Лукас, но предупреждаю: к судну не приближаться.

– Конечно, сир.

– Чтоб нам эпидемию на остров не занес.

– Конечно, сир.

– И никакого героизма, Лукас. Обещай!

– Какой из меня герой, сир. Терпеть не могу, когда меня рвет.

– Обещай!

– Обещаю, сир.

– Поклянись.

– Клянусь, сир.

Донесся колокольный звон: пробило два.

– Все, убегаю, Совет начинается. – Тибо сложил ладони рупором и крикнул в сторону шлюпки: – Капитан! Оставляю вам моего доверенного.

И удалился широким шагом, даже не взглянув на вежливо посторонившегося доктора Рикара.

Гийом похлопал Лукаса по плечу:

– Я тоже убегаю. Потом заскочу узнать, как дела.

Он ринулся за королем, с трудом пробираясь через толпу любопытных.

– Бодрее, капитан! – бросил ему Тибо через плечо. – Я опаздываю! А вы все возвращайтесь к своим делам! Дорогу! Дорогу!

– Слышали короля? – повторял Гийом, работая локтями. – Да оставьте его в покое, наконец!

Люди понемногу расступались. Жизнь пошла суровая, и они искали любой повод как-то развлечься. С великим трудом прорвавшись наконец к Тибо, Гийом взорвался:

– Что за мода ходить пешком? Без коня, без охраны, без слуг! А назад вообще один пошел, меня не дождался!

– Я пришел с Лукасом, откуда мне было знать, что он останется в порту…

– Без охраны, – не слушал Гийом. – Ставя себя под угрозу, ты всех нас под угрозу ставишь!

Тибо резко остановился. Гийом вел себя точь-в-точь как он сам. Вспылил (невиданное дело!), накричал на короля (дело недопустимое). Тибо поглядел на капитана с любопытством. Но прочесть его мысли не мог и рассердился сам:

– Да что с тобой такое, Лебель? Ты сам меня вызвал срочно, некогда мне было процессию собирать! Без коня! Я ни на кого, кроме Эпиналя, не сяду!

– Эпиналь! Так он уже поправился! Если верить Габриэлю, он готов весь остров обскакать без передышки.

– Предпочитаю доверить его заботам Лисандра.

– А о себе позаботиться никому не доверяешь!

– Неправда. Но если выбирать между Брюно и Лукасом, я даже колебаться не стану.

– Знаю, знаю. Извини.

Гийом устало запустил пальцы в седую шевелюру, и Тибо вдруг вспомнил, как поспешно он кинулся встречать долгожданное судно.

– Ты расстроен, капитан, верно? Почему так ждал этот груз? Подозреваю, ты не из-за чернослива выскочил в тапках? Скажи, в чем дело?

– Неважно.

– Не скрытничай, скажи.

– М-м-м.

– Ну же.

– Отстань от меня.

– Вот как? Ну ладно. Но только потому, что я опаздываю. – Тибо двинулся дальше. И прибавил, чтобы подразнить капитана: – Интересно все-таки, что там было такого важного для тебя… Я, разумеется, тоже расстроен. Особенно из-за кофе. И черного чая для Эмы. Шоколада…

Капитан хромал, не удостаивая короля ответом и глядя себе под ноги. Он не видел, что навстречу им спешит Овид – бочонок на фоне ясного неба.

– Сир! Сир! Сир!

– Баталёр, – заметил Тибо.

– Сир, Совет вас ждет! Ох, как вы нас всех напугали! Вот страху-то натерпелись, сир!

– Спокойней, Овид, все в порядке. Ну, или почти. Возникла небольшая задержка.

– Задержка, задержка, сир! А мы-то как перепугались, ох, страху-то!

– Зато мы теперь спасены, а то еще чуть-чуть, и было бы гиблое дело…

– Гиблое? Ой-ой, сир!

– Все под контролем, баталёр.

– Не все, сир. Манфред бесится. Говорит, вы еще не одеты к Совету.

– Ну и пусть.

– Говорит, что такова традиция: мантия…

– Плевать на мантию!

– А как же скипетр, сир? Вы же не можете пойти туда без скип…

– Я пойду без скипетра.

Овид прикусил язык. По крайней мере, он приведет во дворец короля, а это главное.

13

Когда Тибо вошел в зал Совета, старейшины поднялись, громко хрустя суставами.

– Садитесь, садитесь, – сказал он. – И простите мне опоздание – в кои-то веки оно оправданно.

Эма испепеляла его взглядом. Она терпеть не могла упускать Тибо из виду: она же и послала Овида за ним («вот страху-то»). Советницы поискали взглядом скипетр, но решили, что хватит и короля. И вернулись к вязанию подарков будущему королевскому отпрыску. Даже Ирма Добрая стучала спицами, несмотря на свою слепоту. И только новенькая, спешно принятая в Совет вместо почившей советницы от Лесов, разглядывала ногти. Звали ее Бернарда Задир. Она была золовкой Жильберты Буржуа и, так же как та, замужем за ювелиром.

– Корабль, вернувшийся из Бержерака, привез нам эпидемию, – начал Тибо без обиняков.

Стук спиц затих.

– Он в карантине. С островом не контактировал. Ответственным я назначил своего доверенного, он будет руководить всем на расстоянии. Все образуется.

Гвендолен Дорек испугалась: вдруг ее бедный муж решит вмешаться? На время Совета она спокойно оставляла его на постоялом дворе в Порту. Альбер с удовольствием смотрел на корабли, а глядя на корабли, он, по крайней мере, не говорил глупостей.

– Я могу приютить вашего доверенного, – предложила Бланш, советница от Приморья, у которой из дома видно было бухту.

– Можем ли мы узнать, сир, о ком речь? – надменно уточнила Задир. – А то доверенные люди в наши дни…

Если она раскрывала рот, то непременно выносила суждение, теребя при этом увесистое гранатовое ожерелье.

– Это Лукас Корбьер, – ответил Тибо. – Человек совершенно надежный, у меня нет ни малейших…

– Мой Лукас? Только не мой Лукас! Сир! – запротестовала Ирма Сильная.

– Да, Лукас. Но он ни до чего и ни до кого не дотронется.

– А что же с продовольствием? – сердито спросила Ирма в отместку.

Она была очень зла на короля. Собственноручно вымуштровав Лукаса в самых тяжких условиях, она теперь видела в нем сокровище короны, а не посыльного на побегушках у каких-то там прокаженных.

– Что касается продовольствия, придется нам пока обойтись без него. В любом случае зима уже позади.

– Но стада совсем поредели, сир.

– Лед сошел, воды доступны, – подбодрил их Тибо. – Скоро прибудут остальные суда, эпидемия кончится. У нас все лето впереди, чтобы запастись едой на будущую зиму.

– Можем уже начать что-то консервировать, – осмотрительно предложила советница от Френеля.

– И что, интересно? – спросила Бланш.

– Все, что найдем под рукой. Например, дикую розу.

– Без сахара она горькая.

Совет проходил в спорах и перебранках. После долгих колебаний и дерганья ожерелья Бернарда Задир осмелилась сообщить досадные толки о королеве, которые никто во дворце не решался озвучить. Эма вскинула голову, Тибо хлопнул ладонью по столу.

– «Все беды от нее»?! И это когда она готовится подарить нам принца или принцессу?!

– Люди болтают всякий вздор, ваше величество, – поспешно сказала Бернарда Задир.

– Вот уж точно, вздор.

Тибо закрыл заседание с тяжелым сердцем.

Тем временем «сокровище короны» суетилось под палящим солнцем. Чтобы капитану не выкрикивать симптомы на весь порт, наводя панику, нужно было подплыть к нему поближе, а для этого нужно было найти, на чем плыть. Но пока Лукасу не удалось раздобыть даже плота.

– Вы мне лодку зачумленной вернете, – говорили рыбаки.

– Я не буду приставать к его шлюпке, остановлюсь на расстоянии, лишь бы слышно было.

– А если он слюной брызнет? А? Брызнет слюной – и вы мне чуму привезете.

– Это не чума.

– Откуда нам знать? Кто за это поручится? Вы еще ничего даже у него не спросили.

Будь здесь король (или Гийом Лебель, или советницы), портовые жители уже выстроились бы в очередь, чтобы помочь Лукасу. Но единственным, кто пришел его поддержать, был Лисандр, которого любопытство сподвигло сбежать с урока алгебры. До появления Блеза у него было точно полчаса форы: в забеге слона и газели победитель известен заранее. Он-то и заметил лежавшую на берегу причудливую прогулочную лодчонку, на которой золотыми буквами была вытеснена фамилия: «Рикар».

– Да это гондола! – возразил Лукас.

– И что? Главное, плавает.

– Это еще неизвестно.

Лукас тут же постучал в дверь владельца и сразу перешел к сути:

– Доктор Рикар, мне очень нужна ваша лодка.

Рикар смерил его взглядом, делая вид, что не узнает.

– А кто вы, собственно, такой?

– Я занимаюсь зараженным экипажем.

– И в каком же качестве, позвольте узнать?

– В качестве добровольца.

– И у нас есть основания верить в вашу компетентность?

– Не больше, чем в вашу, – вырвалось у Лукаса.

Его знаменитое терпение готово было лопнуть.

– Да как вы смеете? – возмутился Рикар.

– Смею, и все. Мне нужна ваша лодка.

– Вы ее заразите и принесете всем нам бедствие.

– Так, значит, это правда…

– Что?

– Что вы ничего не знаете о тропических эпидемиях.

Рикар налился краской. У него вздулся зоб, кружевной воротник душил его, и до Лукаса донеслась кислая волна его дыхания. Проблемы с пищеварением. Но сейчас было не до пищеварения Рикара и неуместной его гордыни: время шло, а капитан все маялся на солнце в своей шлюпке.

– Если не дадите, – пригрозил ему Лукас, – я сообщу королю.

– Король не тронет главу Гильдии врачей, – парировал Рикар.

Глава Гильдии врачей? Отличное дело. Лукас сразу поставил крест на экзаменах. Ну, тонуть так тонуть:

– Не зря король давеча назвал вас поганцем.

– Что за манеры! – чуть не крикнул Рикар. – Хуже матроса.

– Я и есть матрос.

– Что ж, вы подтверждаете славу вашей профессии.

– А вы порочите славу своей.

Рот Рикара странно дернулся, будто пытаясь выбраться из зыбучих песков.

– Забирайте мою лодку, – бросил он и хлопнул дверью.

Вернувшись на берег, Лукас обнаружил, что Лисандр не стал дожидаться позволения доктора и уже кое-как спускал «Рикар «на воду. Он заметил Блеза, который искал его среди рыночных прилавков, и рассчитывал выиграть еще полчаса, отчалив от берега. Однако его удерживал адмирал Дорек, засыпая советами, как правильно держать весла.

– Вылезай, Лисандр, – распорядился Лукас.

– Мы с вами раньше не встречались? – спросил его Дорек, стоя по щиколотку в холодной воде.

– Вполне возможно, – уклончиво ответил Лукас, тоже заходя в воду. – Лисандр! Тебе со мной нельзя.

– Я уже здесь, залезай!

– Слишком опасно, ты остаешься.

Вместо ответа Лисандр оттолкнулся от берега. Лукас, не желая терять ни минуты, схватился за борт гондолы и оказался в воде по бедра. Через миг они уже скользили вдвоем по тихой глади залива, не внимая ни призывам Блеза с набережной, ни бесполезным советам адмирала. «Рикар» был скорее игрушкой, чем средством передвижения: Лукас сидел, упираясь коленями в живот Лисандра, которому вдобавок при каждым взмахе весел прилетало кулаком. Но, едва они приблизились к шлюпке на расстояние слышимости, благодарность капитана вознаградила их за мучения.

– Вас послало мне небо!

– Нет, король, – уточнил Лукас. – Капитан, помогите мне понять, что у вас случилось. В Бержераке все были здоровы?

– Да. Судового врача и фельдшера начало рвать спустя двое суток пути. Потом начался жестокий понос и страшные судороги. И так было с каждым: из них все рвалось наружу.

Лисандру стало дурно: он забился как можно дальше, чуть не перевернув шаткую лодчонку.

– На что жаловались? – спросил Лукас, притягивая Лисандра за рукав.

– Колики, судороги. В животе, ногах, повсюду. Двое от этого свихнулись. Совершенно. Так и умерли, не в себе.

Лукасу показалось, он понял.

– Жар был?

– Нет, не думаю.

– Не заметили, что с кожей? Она менялась?

– Да, становилась твердой, как бычья.

– Цвет?

– Серая. Сизая, может быть.

– И сколько они продержались?

– Хирург меньше дня. Фельдшер двое суток. Все кричал, воды просил. Он умер, и через десять минут то же самое началось у матроса, который им занимался. Тогда я понял, что это эпидемия. Тело велел не бросать за борт, а сжечь в металлическом баке. Вонь была… Ух. Сожгли простыни, одежду, гамак. В общем, все, до чего фельдшер дотрагивался после отплытия из Бержерака. Потом так же – с матросом. А потом с марсовым. Кошмар, доктор.

– Я не доктор.

– Нет?

– Неважно, доверьтесь мне. Как выглядели трупы?

– Ну как – трупно выглядели. Что вы хотите услышать?

– Постарайтесь припомнить.

– Сморщенные. Пальцы – будто только из бани. Вот как… вот как белье скукоживается после стирки.

– Отлично.

– Отлично?

– Нет, в смысле, это все проясняет. Здоровых четверо осталось?

– Да, четверо.

– Себя вы тоже считаете?

– Разумеется.

– Думаю, вы ошибаетесь. Больше не спускайтесь в шлюпку. Поручайте другим.

Капитан взглянул на Лисандра, будто надеясь услышать другое мнение. Тот потупил взгляд.

– Мы доставим вам чистую воду, – продолжал Лукас. – Ту, что на борту, не трогайте. Здоровые должны посменно поить больных. Постоянно. Если будут много пить, они поправятся. Даже за считаные часы, хотите верьте, хотите нет.

– Так вы что, только воду нам назначаете?

– А что у вас есть? Сахар везете?

– Да.

– Добавляйте его в воду. Четыре-пять ложек на кувшин. Соль?

– Нет.

– Ну и ладно. А морковь, случайно, не везете?

– Нет. Ничего свежего.

– Тогда, может, рис?

– Да.

– Прекрасно. Добавьте рисовый отвар.

Капитан поморщился.

– Делайте, что я говорю, капитан.

– А как быть с теми, кто слишком слаб, чтобы пить?

– Кто слишком слаб, чтобы пить?

– Штурман и старпом.

– Надо поить силой. С чайной ложечки, через мундштук от трубки. Придумайте что-нибудь.

– А как нам самим не заразиться, пока их выхаживаем?

– Они не заразны.

– Ну… Знаете ли! Они у меня один за другим валятся…

– Вы пьете зараженную воду. Или готовите на ней.

– И чем же она заражена?

– Каплями выделений больных.

– Исключено.

– Вы все моете руки перед тем, как готовить, перед едой, сходив в гальюн?

– Вы имеете в виду с мылом?

– Да.

– Н-ну…

– Посуду вы кипяченой водой моете? Одежду чистите вдали от камбуза? Ответ я знаю, капитан. Я сам ходил в плавание.

– А…

– Послушайте. Жизнь вам спасет строжайшая гигиена. А если хотите спасти остров – ничего не выбрасывайте за борт.

– Ничего, то есть?..

– Рвоту, испражнения тоже, да. Все оставляйте на корабле. Разумеется, подальше от питьевой воды.

– Вы говорите о строжайшей гигиене, а сами предлагаете нам жить среди бочек с дерьмом?

– Он прав, – пробормотал Лисандр брезгливо.

– Нет, он ошибается, – ответил Лукас. – Найдите выход, капитан. Устройте где-нибудь отстойник. В вашей каюте или в трюме. Все воды, где прошло ваше судно, опасны. Одна креветка, пойманная близ Френеля, – и всему королевству грозит бедствие. Все должно остаться на борту.

– И… мертвые тоже? Что мне делать с телами, если еще кто-то умрет?

– Больше никто не умрет, – пообещал Лукас, сжав ручки весел.

Капитан посмотрел на него недоверчиво, но промолчал.

– Через час мы пришлем вам пресную воду. И каждый день будем присылать еще. Пока что стойте здесь, но завтра с утра отплывите подальше, к самому выходу из бухты. Все необходимое доставим вам судном. Одеял у вас хватает?

– Да.

– Мыла? Нет? Пришлю вам мыла. Горючее?

– Пришлите горючего.

– Хорошо. А вы через час пошлите кого-нибудь мне навстречу. Послушайтесь совета: оставайтесь на борту.

Капитан вздохнул; он весь посерел.

– Вы нас в карантин отправляете, так? На сорок дней?

– Нет, только пока все не выздоровеют.

– Пока все мы не схлопочем эту дрянь…

– Необязательно. Скоро можно будет переправить на берег тех, кто переболел, и тех, кто не заразился, при условии, что они пробудут несколько дней под наблюдением.

– По мне, так всех нас одно ждет. Как хоть называется эта погань?

Лукас вдохнул поглубже.

– Холера.

14

Две лодки, два добровольца и четыре бочки чистой воды – вот все, что требовалось Лукасу. В порту было полно и лодок, и рабочих, и бочек, однако даже Гийому Лебелю все отказывали. Уже заходящее солнце зарделось на мачтах карантинного корабля, а экипаж до сих пор не получил ни капли воды. И тут в переулках порта случилось удивительное видение: четыре красавца-жеребца, горящих золотом в закатных лучах, привезли королевскую карету.

Симон спрыгнул с козел и, предупредительно разогнав зевак, открыл дверцу. Из кареты вышла сама королева, сияя в платье цвета индиго. Согласно обычаям, беременной королеве не следовало показывать свой живот, а из-за сплетен, что она приносит лишь беды, можно было бы ожидать, что она станет держаться ото всех подальше. Но Эму не заботили ни обычаи, ни сплетни. И даже возражений Тибо она избежала, улизнув, пока он разговаривал с канцлером.

Гийом подбежал к ней:

– Госпожа?

– Я наблюдала из башни, капитан. Им так и не доставили необходимого. Что здесь происходит?

– Все боятся, госпожа…

– Все? С кем именно вы говорили?

– В основном с рыбаками, госпожа.

– Так я и думала. Будьте готовы: через полчаса я обеспечу вам лодки.

Эма любезно улыбнулась собравшимся, а затем в сопровождении Симона обошла весь порт, обращаясь исключительно к женщинам. В самых простых и бесхитростных выражениях она напомнила, что королевство всегда выживало только благодаря взаимной поддержке всех его жителей. Напомнила и то, что на корабле сидят в карантине восемь живых мужчин и, если им не помочь, в порту прибавится немало вдов, сирот и безутешных матерей.

Большего и не требовалось.

Жены рыбаков пригрозили мужьям невиданными карами, если те не придут на помощь больным. Чудесным образом тут же появились и лодки, и добровольцы, и бочки – хоть отбавляй. Когда Лукасу удалось наконец подплыть поближе к шлюпке, уже стемнело. Так что он не разглядел моряка, который терпеливо его дожидался.

– Черт побери, Лукас, ну ты и копуша…

У Лукаса екнуло сердце.

– Бушприт?

Это был брат Феликса, штурман с «Изабеллы».

– Удивляешься, что я здесь делаю? Сам знаешь, я не упущу случая уйти в плавание.

– Случай, конечно, выдался…

– Там, старик, хуже, чем ты думаешь. Ад кромешный. Кто орет, кто мрет.

– Сам как?

– Пока бодрячком, как видишь.

Судя по потухшему голосу, он был ни жив ни мертв.

– А капитан?

– Полощет его напропалую.

Четыре бочки занимали немало места. Бушприт был один и с трудом втащил их все в шлюпку. Когда с бочками было покончено, Лукас кинул ему небольшой сверток.

– Карантинный флаг, прости. Слушай, Бушприт, мы договорились сегодня с капитаном, что вы отойдете к выходу из бухты. Так всем будет лучше.

– Хорошо, – ответил рулевой без воодушевления.

– Завтра в полдень я вернусь.

– Угу…

Из домика на крутом высоком берегу, к которому вела длинная желтая лестница, советница Бланш наблюдала за бухтой, пытаясь понять, собирается ли доверенное лицо короля вообще отдыхать. Доктора Фуфелье и Плутиш тоже наблюдали за ним с балкона своего коллеги Рикара и довольно потирали руки: эпидемия вот-вот избавит их от ненавистного практиканта. Задача ему не по силам, ему не хватит опыта, и все станут свидетелями его провала. Если повезет, Лукас заразится и умрет в жутких мучениях. А если нет – все равно опозорится на виду у всех.

Вернувшись на берег, Лукас почувствовал голод. Зверский голод. Решив, что уже слишком поздно, чтобы беспокоить Бланш, он направился в трактир и сел за самый дальний столик в темном углу. Прокуренный зал, стук кружек, запах табака и пригорелого жира напомнили ему милые времена, когда они заходили в порты. Однако, когда хозяйка подошла принять заказ, она обнаружила, что гость спит, уткнувшись лбом в сгиб локтя. Плечи его мерно вздымались, темные волосы касались стола.

– Это кто там еще? – бросил ее муж из-за стойки.

– Похоже, парень, которого король прислал.

– Заразился, что ли?

– Да нет. Спит.

Хозяйка сходила наверх, принесла старенький плед, от которого пахло жареными колбасками и под которым Лукас и проснулся на заре от криков чаек. Лоб прилип к пивному пятну на столе, затылок ломило. Где он? В трактире. Среда. Второй день карантина. Он поднял голову. Хозяйка вытирала краем фартука подоконник, поднимая облако золотистой пыли.

– Хорошо вздремнули?

Лукас потянулся.

– Прекрасно.

– Кофе с молоком?

– А у вас что, кофе есть?

– Цикорий, само собой. Будете?

– Спасибо.

– Как подумаю, сколько кофе у них там в трюме лежит, у чумных-то наших! И ведь чуть-чуть не хватило! В двух веслах от цели! Ну точно проклятие.

Лукас глянул в окно и увидел, что корабль и впрямь стоит на якоре все там же. К выходу из бухты, как было условлено, он не отплыл. Плохой знак: очевидно, матросов не хватало для маневра.

– Это ж подумать только, о-хо-хо… – все болтала хозяйка. – А ведь там, небось, и миндаль есть, а? Может, и варенья какие, почем знать. Зерно? Да и вообще, они же всю бухту загородили, гляньте! Никто теперь ни отплыть, ни причалить не сможет, прямо наказание. Да уж! Беды так и сыплются на остров… С тех пор, как темнокожая короле…

– Э, нет, – оборвал ее Лукас. – Она здесь ни при чем, темнокожая королева.

– Вам-то откуда знать? Вы что, знакомы с ней, что ли? Ну прикатила она на пристань с наследничком под платьем, и что? С чего нам ей доверять?

– Потому что она заслуживает доверия.

Хозяйка с сомнением оглядела Лукаса.

– Вот как? Выходит, вы ее все-таки знаете? Просто, откровенно говоря, видок у вас не очень-то придворный.

Она со стуком поставила перед ним большую чашку, над которой клубился пар. Лукас полез в карман, надеясь, что там отыщется монета.

– Нет-нет! Бросьте, я же видела. Видела, как вы носитесь с нашими чумными. Пейте так мой цикорий, на доброе здоровьице!

И хозяйка снова взялась за уборку.

– Это не чума, – поправил ее Лукас.

– Как скажете. Хотя… все равно штука, похоже, страшная.

Лукас глотнул из чашки, обжигая язык. Он пал духом. Наверное, слух про чуму уже облетел весь остров и снова все винят Эму. Да еще цикорий горький и молоко снятое. Однако он допил всю чашку, после чего хозяйка подала ему стопку писем.

– Вашим чумным. Семьи писали, сами понимаете, а в порту я отвечаю за почту. – Она глядела на письма, качая головой. – Может статься, что адресатов уже и в живых нет, но все равно – передадите?

Лукас указал на розовый конверт сверху стопки. Он был для Бушприта: очевидно, писал Феликс.

– Этот жив, я вчера его видел. – Он встал, потер затекшую спину и, выходя, повторил: – Это не чума.

15

– Холера?!

Советницы всполошились. А Тибо решил, что новость скорее обнадеживает, и поднял руку, призывая к спокойствию.

– Посмотрим на это с хорошей стороны.

– Сир!

Он поднял вторую руку.

– Во-первых, больные могут поправиться. Во-вторых, смогут сойти на берег. Иными словами, это не чума.

– А как же корабль, сир? – поинтересовалась Гвендолен. – С ним тоже все будет в порядке?

Тибо невольно глянул в окно. Даже отсюда было видно, как развевается над мачтой флаг в красно-черную клетку. Хорошее судно, одно из самых надежных в королевском флоте. Эма ответила вместо короля:

– Судно сожжем.

– Но продовольствие, госпожа… – простонала Бланш.

– Продовольствие на судне, так же как болезнь. Раз заболели уже десять членов экипажа, а те, кто погиб, умирали так быстро, инфекция крайне заразная. Я бы недорого дала за их груз.

В отличие от остальных, Эма разбиралась в тропических эпидемиях.

– А вода, которую мы пьем, госпожа? Наша вода? – оживилась Бернадра Задир. – Она что, тоже отравлена?

– Пресная вода – нет, потому что она течет из недр земли. А вот в море – планктон, водоросли, все живое… На лето нужно запретить ловлю рыбы.

– Запретить ловлю? Но без скота, без птиц нам только рыба и остается! – воскликнула Жильберта Буржуа. – Ох, не прибавит это вам популярности, госпожа, ох, не прибавит! И так уже…

– Я предпочту быть непопулярной, зато не допустить эпидемии.

Советницы не утихали. Тибо пожалел, что у него нет третьей ладони. Но чтобы успокоить перепуганный народ, ему бы и десяти рук не хватило: чума, холера – большинство не видело разницы. Герцог Овсянский в очередной раз собрал чемоданы. Поскольку тлетворные порывы бриза долетали и до розария в саду, он теперь не выходил наружу, не прикрыв рот спрыснутым камфорой платком, дожидаясь восстановления навигации в бухте.

Блез де Френель, напротив, не верил апокалиптическим пророчествам. Он вел в библиотеке изыскания, чтобы распространять научные и, разумеется, обнадеживающие факты о холере.

– Лучше попросите аудиенции у королевы, – предложил Лисандр. – Она ходячая энциклопедия по части экзотических микробов.

– Неужели? Королева на Совете, дружочек. А ты займись лучше чтением.

Лисандр два часа просидел, листая страницы, и, вконец измучившись, предпринял новую попытку:

– Я уже достаточно прочел, господин де Френель. Лучше я пойду помогать Лукасу!

– Тебе бы всегда на ходу учиться, это я уже понял. Твой любимый подход.

Блез ценил задатки своего ученика и стремился растянуть их по всем направлениям, как растягивают тесто. Порт? Чем не направление, в конце концов?

– Хорошо, Лисандр. Иди помогай Лукасу, но с двумя условиями. Первое: будь осторожен. Не приближайся к больным, и чтобы без шальных идей навестить их некрополь. Второе: ровно в час тридцать я пошлю за тобой Феликса, и ты вернешься без пререканий. А потом – две геометрии. Без пререканий.

Лисандр исчез в мгновение ока. В порту он нашел себе тысячу занятий: бегал с сообщениями от одного добровольца к другому, завязывал и развязывал узлы, уводил адмирала и приветственно махал рукой Рикару, который скептически поглядывал с балкона на всеобщую суету. Но главное, Лисандр не говорил попусту – это качество Лукас ценил особо. Когда пришла пора отвозить все необходимое больным, он обнаружил, что угрозы жен действовали недолго: добровольцы один за другим находили предлог остаться на берегу. Лисандр не колебался ни секунды. Телосложения от природы он был не могучего, но для перегруженной лодки его комариный вес был как раз кстати. К тому же медлить было некогда: колокола били полдень, и солнце безжалостно жгло дожидавшуюся посреди бухты шлюпку.

Лукас налег на весла. Лисандр издалека узнал Бушприта, рядом с которым сидел теперь другой, тоже знакомый им моряк.

– Нет… только не он…

– Кто?

– Проказа!

– Нет…

В шлюпке действительно сидел самый неприятный член экипажа «Изабеллы». Он похудел, но выглядел крепким. Без слоя свиного сала, которым он обычно мазался, лицо у него словно бы съежилось, а глаза стали пронзительно-голубыми. Необычайно сухая кожа была вся в красных пятнах.

– Вы вдвоем остались? – спросил Лукас, как только подплыл поближе.

– Еще кок, он возится с больными, – ответил Бушприт. – Из них фонтаном хлещет. Не смогли мы отойти к выходу из бухты. Рук не хватает.

– Ну и ладно. Оставайтесь где есть. Кто-нибудь поправляется?

– Может быть. Одного вроде поменьше полощет. Так ведь, Проказа?

Проказа дернул плечом.

– Вроде. Может быть.

Когда бочки были погружены, Лукас на длинном шесте передал им мешок с письмами. Проказа скинул его в шлюпку, и письма вывалились грудой к его ногам. Он поднял одно, поднес к глазам и удивленно на него уставился. Опять поднес письмо поближе, потом отставил подальше. Оно предназначалось ему, хотя ни семьи, ни друзей у него не было и он со школы ничего не читал.

– Завтра я буду пораньше, – сказал Лукас, – в полдень слишком жарко. Девять утра, идет? А до этого, если станет совсем плохо, приспустите флаг, чтобы дать нам знать.

– И что? – пробормотал Бушприт, будто все уже потеряло смысл.

– Приспустите флаг – я пришлю помощь.

– Ну нет, фельдшер. Знаю прекрасно, кто приплывет на помощь. Ты сам. Так что забудь. У нас на борту ад, но ад – он для обреченных. А вам всем место на берегу.

Бушприт наклонился, чтобы собрать письма, и заметил адресованное ему. На какой-то миг он замер: рука его зависла над розовым конвертом.

– Лисандр… – пробормотал он загробным голосом, – ты сможешь передать кое-что моему брату?

– Мы ничего не можем от вас принимать, ты же знаешь.

– Но на словах ты ведь передашь, правда? Скажи ему, Феликсу… Скажи ему, пожалуйста, что на самом деле я всегда им восхищался. Тем, как он, несмотря ни на что, всегда был собой.

Лукас с Лисандром тревожно переглянулись. Бушприт всегда считал, что брат его позорит: что он слишком рослый, но притом слишком женственный. На стоянках в портах он делал вид, будто его не знает, а на борту постоянно над ним насмехался. От такого признания, больше похожего на прощание, у обоих екнуло сердце: раз Бушприт заговорил так, значит, считал, что уже одной ногой в могиле.

Лисандр и Лукас медленно возвращались в порт. Порожняя лодка, казалось, шла гораздо тяжелее. Лисандр попросился на весла, но Лукас своими указаниями, как руки держать, как плечи, испортил ему все удовольствие от нового опыта. Феликса они заметили издали: возвышаясь над всеми на добрых две головы, с бирюзовым платком на шее, он шагал к пристани. Можно было подумать, он спешит за ответом от брата, но он пришел за Лисандром: час геометрии неумолимо приближался. Их дожидался еще один человек – не такой заметный, но не менее важный: Гийом Лебель пришел узнать новости.

– Лукас! – крикнул капитан с набережной, когда они еще не успели причалить. – Что мне сказать королю?

Лукас задумался, прежде чем ответить. Он уже не был так уверен, что надежда есть. Возможно, надо было сказать королю, что экипаж обречен. Но слова застряли у него в горле. Губы отказывались их произнести.

– Скажите, капитан, что надо ждать.

– Чего именно ждать?

– Ждать их выздоровления.

За спиной капитана Феликс махал руками, показывая Лисандру, что надо грести быстрее. Мальчик спрыгнул на берег в час тридцать семь, и Феликс был вне себя.

– Тебя наставник выпотрошит! Ты вообще ел? Промок? Нет? Все! Идем быстро.

Лукас отправился к своему наблюдательному посту на конце набережной, а Лисандр старался поспеть за Феликсом, спешившим вверх по каменистому склону. На каждый его гигантский шаг Лисандру приходилось делать три. Солнце пекло, в желудке было пусто, и в таком муторном состоянии он совсем позабыл про трогательное послание Бушприта. Между тем, сам того не подозревая, он готовился к одной из самых важных встреч в своей жизни.

Сначала Лисандр услышал крик. Хриплый, резкий крик прямо из густой травы. Из любопытства – и чтобы позлить Феликса – он свернул с тропки. Трава была ему по колено, и хотя крик слышался совсем рядом, он не мог понять, откуда именно. Тогда он встал на колени и дальше пополз на четвереньках. Крик смолк. Тишина будто подсказала, где искать: Лисандр осторожно раздвинул траву и обнаружил светло-коричневую птицу с загнутым клювом и черными полосками на концах крыльев, размером с крупного голубя. Птица крутила головой по сторонам, ища, как бы сбежать. Лисандр потянулся к ней рукой – клюв щелкнул.

Предупреждение было понятно. Лисандр, не приближая руки, раскрыл ее вверх ладонью. Он замер, задержал дыхание. Птица пристально смотрела на него черными с желтой каймой глазами – Лисандр был зачарован, он готов был сидеть так, в траве, на коленях, до конца своих дней.

– ЛИ-И-ИСАНДР!!! – взвыл у него за спиной Феликс. – Ох, всыплет мне Блез по самое не хочу, ох, всыплет!

Рулевой гневно топал по лугу, за ним развевался бирюзовый платок. Он чуть не споткнулся о Лисандра, который, желая спрятаться, упал вперед на руки и навис животом над птицей. Он осторожно поднял ее. Тельце у нее было крепкое, пушистое и на удивление тяжелое. Клювом она больше не щелкала, зато когти царапали Лисандру ладони. Великан, завидев у него на руках как будто смирную птичку, смягчился:

– У-у-у, какая лапочка, ты погляди! – Он потянул к ней огромный палец. – Ай! Ой! А-а-а! Вот бесовская тварь! А ну брось ее немедленно!

– Она, наверное, ранена, иначе бы улетела.

– Ранена не ранена, а Блез мне сейчас всыплет по самое…

– И это ваша пунктуальность?

Ну вот. Дождались! Блез собственной персоной спускался с холма.

– Ну и какое оправдание вы придумаете на этот раз? Ну-ка? Я, представь себе, Лисандр, видел, как ты свернул с дороги. И кому ты теперь бросился помогать? Улиткам?

Феликс хотел было поскорее сбежать, но, заметив, что Лисандр показывает Блезу свою находку, остался, предвкушая с легким злорадством, как сейчас щелкнет клюв. Но был разочарован: Блез благоразумно не стал тянуть к птице палец.

– Подумать только, пустельга́… – присвистнул наставник, забыв, что должен сердиться. – Самый маленький хищник…

– Правда хищник? – переспросил Лисандр.

– Уж это точно, – сказал Феликс, показывая покрасневший палец.

– Она дала себя взять? – удивился Блез.

– Похоже, она не может взлететь.

– Надо же, какое везение. Это, Лисандр, маленький сокол. Редкая в наших краях птица, вестник удачи. Во многих западных государствах она – символ монархии.

– Орел вообще-то куда могущественнее…

– Орел… хм-м, орел. – Блез будто взвешивал. – Орел еще и символ гордыни. Мне лично ближе пустельга.

Блез наклонился поближе. Птица тут же открыла клюв. Он выпрямился.

– Тебя она укусить не пытается… – отметил он с любопытством.

– Это самка?

– Да, верно. У самцов голова голубая.

– Самка тоже красивая.

– О да, это очень красивая птица. Совершенные пропорции, и очень опасна в охоте. Может даже сову убить. Единственная хищная птица, умеющая зависать в воздухе. Удивительное зрелище. Она терпеливо готовится, а потом бросается на жертву… Неописуемо.

– Уж это точно, – снова вставил Феликс. – Ну так что, оставим ее в поле? Эту твою мелюзгу?

– Пу-стель-гу, – поправил Лисандр. – Нет, Феликс, мы заберем ее с собой. Оставим у себя.

– Нельзя оставить у себя дикое животное, Лисандр, – спустил его на землю Блез. – Можно разве что его выходить, но потом оно все равно вернется на волю.

Блез потер уши, мысленно перекраивая программу. Наверное, сегодня все-таки без геометрии.

– У нее ранено крыло, – продолжал он, – перья рано или поздно сойдут… Если их смачивать, дело пойдет быстрее, а затем вырастут новые… В любом случае ее надо кормить. Если оставим ее тут, она сама послужит кому-то обедом.

– Значит, мы ее заберем. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас, прямо сейчас, – проворчал для порядка Блез. – Ладно. Будем принимать то, что преподносит нам жизнь. Пойдем.

Они побрели вверх по холму. Блез, вытирая затылок платком, всыпал Феликсу по самое не хочу (для порядка). Рулевой пережидал бурю, не пряча головы. Ему было не впервой. В комнате Лисандра пустельгу отпустили, и она тут же ее как следует пометила. А еще через пару секунд отрыгнула какой-то твердый комок, и Блез прочел импровизированную лекцию о, как он это назвал, «сгустке излишков»: непереваренных остатках последней трапезы. Серая шерсть, челюсть грызуна. Феликс от отвращения пригрозил, что уволится, но его никто не слушал.

Затем они сходили к голубеводу за советами и кормом, но тот отказался помогать: если голуби заметят хоть одно соколиное перышко, они разлетятся из своих клеток навсегда. Хищная птица при дворе? Ни за что. Пришлось самим отправляться на поиски червей и лягушек.

– Каждый день мы этим заниматься не будем, – предупредил Феликс, когда они насобирали достаточно склизких трофеев. – И вообще, где ты ее будешь держать, хищницу твою?

– В спальне.

– Ну нет. Нет-нет-нет.

– Это моя спальня. Наша спальня – наша с Сумеркой.

– С Сумеркой?

– У нее перья цвета сумерек.

– Не стоит давать ей имя, – предусмотрительно заметил Блез. – Сложнее будет отпустить ее.

– Она Сумерка, – уперся Лисандр.

В глубине души он надеялся, что пустельга никогда от него не улетит.

16

Вот уже четыре месяца подряд в день Черной Луны Брюно Морван отправлялся в крестный путь: против воли шел в северное крыло, пряча под формой отчет для Жакара. Отчего у него самого сводило живот.

А началось все с письма отца, которое он получил в самый разгул зимней стужи. Как оно преодолело заснеженную равнину, где никто и двух шагов пройти не мог, не увязнув по уши, Брюно не знал. Однако, прочитав письмо, пожалел, что учился грамоте.

«Мой дорогой сын, – писал бывший советник Морван, – король держит тебя при дворе из чистой прихоти. Ты позволил ему несправедливо разлучить тебя с твоим медведем. Мне за тебя стыдно. Умоляю тебя разорвать оковы и подняться с колен. Ты жертва; так стань хозяином положения. Обрати прихоть короля против него самого. Нет ничего проще: нужно лишь передавать принцу Жакару полезные сведения о привычках и планах короля. В день Черной Луны принц будет ждать тебя у себя. Ты заложник, Брюно; так стань мятежником. Верни себе уважение в глазах своего медведя – ведь ты наверняка его потерял».

Брюно Морван ничего не смыслил в политике. По-человечески же король ему был скорее симпатичен. Тибо выбрался живым из Гиблого леса, одолел собственное сумасшествие. В лютую зиму он делал все что мог, первым шел на лишения. Спал он плохо, но вставал рано и сразу брался за работу. И наконец, со стражей обращался уважительно и платил щедрое жалованье. Словом, Брюно не видел никакой пользы предавать Тибо – ни для себя, ни для королевства. Отца же он, напротив, всегда побаивался. Принц Жакар тоже не внушал доверия. Однако мнение медведя сильно заботило Бруно.

Он уничтожил письмо и после долгих споров с собой остановился на своеобразном компромиссе: хорошо, он будет носить Жакару доносы в день Черной Луны. Но не будет в них писать ничего важного. Так что предательство выйдет несерьезное и ни к чему плохому не приведет.

В полночь на второй день заседания Совета Брюно проник в северное крыло со своими каракулями за пазухой, постучал в дверь и вошел в переднюю принца, заваленную множеством самых разных вещей. В потускневшем зеркале отражалась единственная свеча. Все здесь представлялось ему каким-то далеким диким краем, где царствует ужасный властелин: с силой льва, ловкостью пантеры и тигриным аппетитом.

Властелин впустил его, запер за ним дверь на три оборота и, вырвав из рук листы, хриплым голосом прочел вслух первые строки:

– «Король паел в маленкой столовой. Он сьел всю порцию…» «Поел», Морван, пишется через «о». А в «маленькой» – мягкий знак. Кстати, он всегда съедает всю порцию. «Съел» с твердым знаком.

– Да, с твердым, сир, я так и написал… разве нет? – пробормотал Морван, на которого нахлынули дурные школьные воспоминания.

Свою безграмотность Брюно всегда воспринимал как стыдную болезнь.

– Нет, ты поставил мягкий. Неуч.

Брюно переминался с ноги на ногу. Берцовая кость, которую он сломал во время битвы с лесом, едва срослась. И в передней Жакара боль неотвратимо возвращалась. Живот, нога. Боль, как мяч, перекидывалась с одного на другое. От близости пса было не легче. Во взгляде его читалось нечто чуждое миру зверей: жестокость. Совершенно людская жестокость.

Жакар, фыркнув, продолжил читать:

– «Король принел вану около девяти чесов». Принял: пэ, эр, и, эн, я, эл. Ванну: вэ, а, две эн, у. Часов – через «а». Ну знаешь ли. Ты алфавит вообще помнишь?

– Да, принц.

– Все тридцать три буквы?

– Тридцать три? Кажется, да, сир.

– «Он отправел Манфреда в пол десятого. Овид заступил на пост у дьвери до канца вечера».

Жакар потряс стопкой листов у Бруно под носом. Стикс поднял уши и зарычал.

– Ты меня за кретина держишь, Морван, или как?

– Ваше высочество?

– И это ты называешь сведения? Да плевал я, когда он там в ванну залез! Думай хорошенько, Морван. Ты уже сунул палец в шестерню, поздно! Или ты мне выкладываешь суть, или король узнает, что ты вытворяешь у него за спиной.

В бороде Брюно проклюнулся розовый рот.

– Хорошенько подумай, – продолжал Жакар. – Будешь сидеть на двух стульях – скоро свернешь себе шею.

Брюно огляделся в поисках стульев, но ни одного не увидел.

– Я уже четыре месяца говорю: неси мне нормальные сведения. Четыре месяца ты меня за кретина держишь.

Жакар замолчал. Ему в голову пришла гениальная мысль.

– Знаю. Знаю, что именно тебе нужно…

– Хорошо, сир. Можно теперь я пойду?

– Нет. Следуй за мной.

С тревогой Брюно впервые вошел в комнату Жакара, тоже заваленную разными вещами, как и передняя, только значительно просторнее. Принц поднял с пола черный плащ и швырнул его Брюно. Потом снял со стены один из множества луков, надел через плечо, выбрал стрелу, потрогал наконечник и сунул ее за пояс.

– Отличная. Есть тут один бесподобный мастер по стрелам, прямо во дворце. Тоже в услужении, а ведь в любых других землях сколотил бы себе состояние, но у нас нельзя носить оружие, так что занимается этим ради забавы.

Жакар направился к гобелену, изображающему жестокую охотничью сцену. Стикс забил хвостом. Принц отодвинул гобелен. Он решил пойти ва-банк: после сегодняшнего у Брюно не останется выбора. Слишком глубоко он завязнет в пороке, чтобы идти на попятную. Если правду говорят, что он общается со зверями, то понимает: Стикс разорвет его не раздумывая. Жакар исчез за обезумевшими от страха оленями и жадными охотниками. Морван стоял столбом.

– Ну, дурень деревенский? Шевелиться будешь?

Брюно ступил в потайной ход вслед за Жакаром. Судя по заранее зажженному факелу, экскурсия была запланирована. Они стали спускаться по такой крутой лестнице, что широкоплечему Брюно пришлось двигаться боком. Он подметал свод кудлатой головой, спиной в плаще скреб о стену, а ступеням все не было конца. Должно быть, они спустились уже к центру Земли, когда лестница вдруг кончилась и Жакар свернул вправо в пахнущий плесенью туннель. Они долго шли по туннелю, и вдруг Жакар потушил факел. Все заполнил дым. Брюно думал, что умрет от удушья, как вдруг легкие его наполнил морской воздух, напитанный запахом водорослей. Он слышал, как волны бьются о скалы, а взглянув наверх, увидел над собой мирный свет звездного неба.

Жакар поднял Стикса наружу как пушинку, затем выбрался сам, подтянувшись на руках. Бруно полез следом, но не так грациозно. Ногти скользили по камню, сапоги тщетно искали опоры. Как только он выкатился на поверхность, Жакар закрыл люк. Крышка слилась со скалой. Морван, только что поднявшийся из люка, уже не смог бы его отыскать.

– Предупреждаю, – пригрозил принц едва слышно, – даже не думай пройти по нему назад. Никто не войдет в мою спальню живым.

Он повернулся спиной к огням порта и зашагал по скользким валунам. Брюно пошел вслед за ним: вдоль отвесного скалистого берега, по направлению к мысу Маяка. С каждым шагом цепи обвивали его все крепче. Как он посмотрит в глаза своему медведю? Прощай, честь.

Пройдя дальше вдоль берега, Жакар вдруг остановился, скользнул в незаметную расщелину и вернулся оттуда с очень узкой лодкой. Стикс, высунув язык, тяжело запыхтел: он боялся воды. Они двинулись дальше. Жакар легко нес лодку под мышкой. Дойдя до плоского камня, омываемого прибоем, он спустил ее на воду и столкнул туда стражника с псом, затем прыгнул сам.

В мгновение ока они отошли от берега. Все уже знали, как Жакар раскидывает снег лопатой, – веслом он работал не хуже. Но самое ужасное, что он греб в сторону холерного судна. Брюно затошнило от вони, и качка не облегчала его муки.

Наконец Жакар перестал грести. Он положил весло поперек колен, вытащил из ниоткуда бечевку и ловко привязал ее к стреле.

– Знаешь, почему всего одна стрела, Морван?

– Нет, сир, – пролепетал Морван, обхватив руками живот.

– Потому что я никогда не промахиваюсь.

Жакар натянул лук.

– Даже в темноте, сир?

– Даже в темноте, Морван. Я, представь себе, слышу свою цель. Слышу, как стучат о нее блоки. Как вьется над ней карантинный флаг.

Стрела вылетела со свистом, взмыла во мраке, прошла между снастей такелажа и вонзилась в грот-мачту. Жакар натянул бечевку. В тот же миг по ней проскользил в их сторону небольшой мешочек. Жакар подхватил его и прижал к себе с хищной улыбкой. Брюно видел, как блеснули его зубы.

Бечевка тут же ослабла: кто-то на борту ее обрезал. Жакар притянул ее, намотав на руку. Мешочек он сунул Брюно, и тот осторожно его ощупал. Похоже, внутри была бутылка. Медвежий поводырь задрожал: он сжимал в руках рассадник заразы.

– Ну и видок у тебя, Морван! Гадаешь, что внутри, а? Превосходный ликер, мой заказ из Бержерака. Они, похоже, думают спалить корабль. А я за эту бутылку целое состояние заплатил и не собираюсь смотреть, как оно пропадет.

– И вы не боитесь, сир?

– Чего боюсь? – Жакар уже греб к берегу. – Вообще-то да, Морван, кое-что меня пугает: твоя глупость.

Какое-то время он разглядывал лицо стражника. Ужас, дурнота, заросли бороды. Вдруг он пожалел, что завел его так далеко. Пожалел даже, что вообще втянул в свои интриги. Ладно, в последний раз попробует вытащить из него сведения, а потом избавится от него. Хотя, если подумать хорошенько, Брюно может послужить ему иначе.

– Не веришь, Морван? Дай сюда. Дай бутылку.

Брюно, борясь с тошнотой, подчинился. Принц вынул из мешка бутыль с этикеткой и вытащил пробку. Стикс любопытно заерзал, раскачивая лодку.

– Тихо, хороший пес.

Жакар достал из-под скамейки черпак, налил туда немного из бутылки и поставил псу – тот шумно все вылакал.

– Ну вот. Он его обожает. Хочешь тоже попробовать?

Брюно нервным движением отказался.

– Ну же, смелее, Морван. Хлебни давай, полегчает.

Жакар силой сунул ему в руки бутыль. Сладковатый запах ударил Брюно в голову. Ну вот, сейчас вырвет.

– Давай, пей…

Принц никогда бы не стал подвергать своего пса опасности, подумал Брюно. Он даже кормит его за собственным столом, с позолоченных тарелок. Очевидно, ликер можно пить. Едва касаясь горлышка губами, он отпил глоточек. Густой, сладкий, тошнотворный. Нечеловеческим усилием он заставил себя его проглотить.

– Ну вот, – заключил Жакар, уголки его рта поднялись. – Такие нектары только в Бержераке делают.

Он снова взялся за весло. И через считаные минуты причалил там же, откуда они отплыли: к мокрому плоскому камню.

– Морван, – скомандовал Жакар, ступив на берег, – давай назад плащ. Вот так. А теперь возвращайся в замок тропой через холм. Завтра на рассвете принесешь мне подробный отчет про моего братца. И постарайся, чтобы он меня заинтересовал. И еще разберись с орфографией.

– Но, ваше высочество, – вяло возразил Брюно, – завтра на рассвете я должен быть на посту.

– На рассвете? С ума сойти, мой брат тебя за раба держит.

– Нет-нет, просто днем у него Совет, понимаете, сир, так что он встает пораньше, чтобы успеть заняться всем прочим. – Брюно кивнул в сторону зловонного корабля. – Ну, из-за эпидемии, понимаете.

– Ах да. Примерный король. Придется выбирать, Морван. Решай, с кем вместе ты встретишь рассвет. Со мной или с Тибо.

– Но ведь…

– Главное, сделай правильный выбор. А то ты горазд на ошибки.

– Хорошо, сир, – пробормотал Брюно, повесив голову и совсем упав духом.

Так он и поплелся среди торчащих валунов, а Жакар со Стиксом скрылись в тайном проходе. Никто из них не заметил, что наверху жалась к камням высокая черная фигура: ветер шевелил ее волосы, а лицо на фоне темной скалы белело как звезда.

Остаток ночи стал для медвежьего поводыря настоящей пыткой. Первым делом его вывернуло наизнанку. Затем, лежа на спине, он сотню раз пересчитал на потолке все балки. Под сводами его черепа гремели, сталкивались и боролись, точно на арене, фразы: «Мне за тебя стыдно…», «Разорвать оковы…», «Неуч. Неуч. Неуч», «Выбирай», «Твой медведь, твой медведь…»

Но как ни мучительна была ночь, рассвету Брюно был не рад. Когда прокричал петух, он тяжело поднялся, хрустнул суставами, умылся, прополоскал горло и расчесал брови. Из-за бессонной ночи он был как будто в тумане, тошнота осталась, утреннюю тренировку он пропустил. Но, по крайней мере, он принял решение. Вдохнув поглубже, он постучал в соседнюю дверь: в покои короля. Ему открыл Гийом Лебель.

– А, Брюно! – кивнул ему Тибо из-за письменного стола. – Заходи. Прости, что тебе из-за меня вставать в такую рань. Давай хоть угощу тебя чем-нибудь? Что будешь, цикорий или цикорий?

Король встал, отодвинув стул, и направился к только что приготовленному для него столику. Он собственной рукой налил своему телохранителю черную жидкость, указал на галеты из нута и продолжил говорить с Гийомом. Брюно поднес к губам горячую чашку, довольный, что не ошибся с выбором: зачем предавать короля, который сам подает ему завтрак?

– Все как я и говорил позавчера, капитан, – продолжил Тибо. – Наши санитарные системы идеально подготовлены к такого рода напастям. Тут можно положиться на королеву. Она знает о холере все. Зараза распространяется в одном-единственном случае: только если испражнения попадают в источник питьевой воды.

– Да-да, сир.

– А у нас четко налаженное разделение. Все отхожие воды отводятся под землю, на большом расстоянии от проточных вод.

– Меня удивляет ваш оптимизм, сир.

– Мой оптимизм сугубо реалистичен, капитан.

– А как же скот, ваше величество? Точнее, то, что от него осталось… Стада пьют из каждой лужи. Нужно продумать, как мы будем их защищать.

– Нет ничего проще.

– Как так, сир?

– Холера поражает только людей. Животные ею не болеют.

Брюно Морван выронил чашку на пол. Только людей? А-а-а! Пес! Псу ничего не грозило! Ничего, а-а-а! Принц обдурил его. Неуч, неуч, неуч. Он сам, дурень эдакий, выпил прямо из горлышка. Он заражен. Однозначно, он заражен.

Цикорий растекался по прекрасному восточному ковру. Чашка разбилась. Впервые за всю жизнь мозг Брюно работал с бешеной скоростью. Он – единственный на острове переносчик холеры. Пока что. Ликер, какое вранье! Он должен был насторожиться, что сам Жакар его не попробовал, хотя так расхваливал. Нужно действовать быстро. Немедленно. Прямо сейчас. Брюно нагнулся, чтобы собрать в кучу мысли и заодно – осколки чашки.

– Оставь, Брюно, ерунда, – сказал Гийом, увидев, как он опустился на колени.

– Однако, – продолжил Тибо, рассеянно глянув на своего телохранителя, – если все же случится, что кто-то на острове заболеет, нужно заранее устроить место для карантина. Надежное, вдали от всех, но чтобы можно было добраться.

– Я об этом позабочусь, сир. Скажите, по поводу корабля… Вы все еще собираетесь его сжечь?

– Что за вопрос, капитан? А вы все еще надеетесь получить то, из-за чего так резво бежали в порт? Распрощайтесь с ним! Судно должно сгореть.

Их резко прервал Брюно. Ему нужно уйти. Он очень извиняется. Но он должен. Срочно. Немедленно. Прямо сейчас. Не теряя ни минуты. Овид его подменит. Ведь можно, что Овид его подменит, правда?

– Погоди, Брюно…

Но Брюно уже несся по коридору. Он вмиг оказался в северном крыле, проскочил мимо Амандины с метлой и резко затормозил перед дверью Жакара. Тут он вдруг заколебался. Готов ли он постучать? Что скажет принцу? Он пришел без донесения. Даже не думал его писать. Он пришел за бутылкой, но как ее заполучить? Как, черт возьми, он ее добудет? Если вообще ее содержимое не плавает где-нибудь в королевском водохранилище? Или в кувшинах с кухни? Сердце колотилось так сильно, что он даже не услышал, как три раза повернулся в скважине ключ и как скрипнули петли. Дверь открылась, и Брюно услышал, словно сквозь туман, голос королевы Сидры:

– Входи.

Он вошел. Ноги у него подкашивались. Берцовая кость, казалось, снова распалась на части. В гостиной, днем такой же темной, как и ночью, не было ни следа Жакара, зато на камине, рядом с единственной свечой, стояла проклятая бутылка – смерть под пробкой.

Брюно подумал, что спит, когда Сидра протянула ему ее.

– Бери.

Он взял бутылку двумя руками.

– Ты понял, что это.

Брюно кивнул.

– Жакар видит будущее королевства по-своему. Я тоже, но иначе. Избавься от нее.

Поскольку Брюно стоял молча, она спросила:

– Ты знаешь, что делать?

– Я отнесу ее туда, откуда она взялась, госпожа, – пролепетал он.

Сидра медленно кивнула.

– Потом? – спросила она.

– Останусь там, госпожа. Там, откуда она взялась.

Она кивнула снова. И даже как будто улыбнулась, но в этом Брюно не был уверен. То есть губы ее как-то двигались, но он их почти не различал. В его измученной голове метались образы: место для карантина, тайный ход, лодка, пес, гобелен со сценами охоты. Его легкие наполнялись зловонным духом корабля, он в тысячный раз делал роковой глоток, превративший его в смертельную угрозу для всего королевства.

– Убирайся, стражник.

Брюно вышел на ватных ногах, прижимая к груди бутылку. Лишь бы не разбить. Не выпустить. Не опрокинуть. Доставить на борт, то есть в преисподнюю, и самому остаться гореть в вечном пламени.

17

В порту начинался третий день карантина. Ровно в девять утра Лукас уже сидел в лодке рядом с рыбаком, которому пообещал заплатить из собственного кармана, и Лисандром, вставшим куда раньше обычного. Для Лисандра помощь Лукасу стала самым важным делом, даже пустельга отошла на второй план. Все рассчитывали на доверенное лицо короля, но ему-то где искать опоры? Нужно, чтобы хоть кто-то был рядом.

Они сразу заметили, что от карантинного судна никакой шлюпки им навстречу не плывет. Вода была как зеркало, ни малейшего всплеска. Неужели еще кто-то умер? Нет: если бы сжигали труп, был бы виден дым. Разве что умерли все? Возможно, это был самый логичный вывод, но Лукас его решительно отмел. Он вглядывался в неподвижное судно – книгу, которую не прочесть. И наконец решил:

– Придется подплыть поближе.

– Ну нет, я ближе не поплыву, – заявил рыбак.

– Трус, – заметил Лисандр.

– Ни за что. Вы сказали – только до шлюпки.

– Но шлюпки нет.

– Вот именно. Плывем назад.

– Им нужна вода, – сказал Лисандр. – Без воды они умрут.

– Как по мне, малявка, они все уже, видно, того.

– А если ты ошибся, дрейфун, их смерть будет на твоей совести, – парировал Лисандр.

– Его кто-то учит манерам, братишку вашего? – спросил рыбак у Лукаса.

– Нет, – ответил тот, подмигнув Лисандру.

А он бы хотел иметь такого младшего брата, нескладного, с длинным носом, жесткими волосами торчком: кожа да кости, а взгляд как у волхва.

– Тогда придется приплатить.

– Вор, – бросил Лисандр.

– Ты заткнешься, нет?

– Нет. Лукас тебе из своего кармана заплатил, хотя ему-то никто не платит. Так что греби, или я сдам тебя королю. Как труса.

– Ну-ну. Станет король говорить с таким невежей!

– Король относится к нему как к сыну, – заметил Лукас.

Рыбак поглядел на одного, на другого. Потом плюнул в воду, завязал платком нос и рот (по известному методу герцога Овсянского) и резкими, широкими гребками направил лодку к судну. Лукас сложил ладони рупором и позвал моряков. Лисандр свистнул, сунув в рот два пальца. Но им отвечали лишь чайки. Рыбак снова взялся за весла. Зараза мерещилась ему всюду: в темных водах, в спущенных парусах. Он слышал ее в скрипе снастей, в плеске волны. Так что к берегу он греб как ужаленный.

Лукас думал так же усердно, как рыбак налегал на весла. Экипаж или мертв, или совсем обессилел. Если первое – это конец. Если второе – нужно срочно послать кого-то их выхаживать. Но кого? Он прокручивал в голове варианты. Он обещал королю, что не ступит на борт. Но он также обещал капитану, что жертв больше не будет. Глядя, как рыбак все прибавляет ходу, закусив носовой платок, он понимал, что добровольцев искать без толку.

– Лукас, ты собрался к ним? – догадался Лисандр.

Вместо ответа Лукас крепче стиснул зубы. Каждый взмах весел укреплял его в решении. Лодка уткнулась в песок с сухим скрежетом. Рыбак выпрыгнул так быстро, что промок по пояс. Лукас с Лисандром уже собрались прыгать на берег за ним следом, как вдруг увидели Брюно, плетущегося на длинных журавлиных ногах с дорожным мешком через плечо и бутылкой в руке, – героя поневоле.

А во дворце тем временем начинался третий день Совета. Стеклянные двери распахнулись перед королевской четой. Советницы встали, серьезные и взволнованные. Только Ирма Добрая хранила безмятежный вид: полуулыбка, так раздражавшая Ирму Сильную, никогда не покидала ее губ. Повестка дня состояла из одного пункта: неслыханное увеличение налогов. Мера тяжкая, но неизбежная после всех разорений минувшей зимы и потери зараженного судна.

Прения обещали быть нелегкими. То, что Весенний фестиваль и Осенний карнавал отменялись, было понятно, однако способы пополнения казны требовали обсуждения. Во-первых, можно было увеличить добычу драгоценных камней. Во-вторых, организовать театральные гастроли по всем Северным землям; канцлер ручался, что это даст хороший доход. В-третьих, повысить плату для всех иностранных государств, доверивших свои богатства сокровищнице Краеугольного Камня, пока они с соседями убивают друг друга. Благодаря нейтралитету, королевство гарантировало всем сохранность их сокровищ в обмен на регулярную плату; канцлер уже давно хотел поднять тариф.

Все эти пункты приняты были единогласно.

Но вот при обсуждении налогов для жителей острова завязался спор. Тибо настаивал, что в первую очередь платить должны самые обеспеченные: двор, королевские служащие, купцы и ювелиры. Жильберта Буржуа нервно вертела кольцо с гранатом, который украсил бы и королевский трон. Она привыкла жить с удобством, в роскоши и менять свои привычки не собиралась.

– Честное слово, сир, не понимаю, почему мой муж должен быть в числе главных плательщиков, когда местная трактирщица промышляет гаданием и кладет денежки прямо себе в карман.

– Вы все поймете, когда мы составим список тех, кому нужно оказать поддержку, – ответил Тибо. – Во-первых, рыбаки, которые потеряли средства к существованию из-за холеры. Затем скотоводы, у которых пали за зиму стада…

Тибо не смог сдержать зевок. Ночь он снова промучился в неизбывных кошмарах, и с каждой минутой силы его таяли. Ему, как и его королевству, не хватало запасов.

– Многодетные семьи, пожилые и больные, – закончила за него Эма, всегда старавшаяся восполнить хроническую усталость короля.

Список получателей поддержки был утвержден единогласно, однако Бернарда Задир тут же предложила установить плату за образование.

– Исключено. – Тибо выпрямился в кресле. – В королевстве Краеугольного Камня образование бесплатно для всех, и ничто этого не изменит.

– Однако, сир, иногда обстоятельства диктуют, и приходится…

– Образование я не уступлю.

Новая советница вызывала у него все большую неприязнь. Самоуверенная, безапелляционная, пропитанная предрассудками; как мог он проглядеть все это, принимая ее в совет?

– Тогда введем ступени, сир, – предложила она. – Начальная школа бесплатно, а за последующее обучение плата растет с каждым годом.

– Нет.

– Тогда, ваше величество, введем сбор за школьные принадлежности? Чернила, бумагу, перья… Откровенно говоря, школьников уж слишком много. От них казне сплошные убытки. Так пусть возместят их.

Тибо ударил по столу скипетром:

– Нет!

– Будем изобретательны, сир. Как насчет медицинских услуг? Введем плату за прием. А то столько ипохондриков: пусть платят за то, что будят докторов среди ночи.

Тибо в отчаянии переглянулся с Эмой. Бернарда Задир явно представляла опасность для общества. В Совете ей не место. Но было уже поздно. Они не могли отстранить ее только из-за ее взглядов.

– Ваши предложения противоречат принципам, на которых зиждется королевство, – спокойно заметила Эма.

Бернарда Задир с силой дернула ожерелье. Нетрудно было догадаться, что она подумала: «Как смеет иностранка напоминать нам, на чем зиждется наше королевство?!» Обстановка в зале до того накалилась, что можно было обжечься. Правители прошлого смотрели из своих рам так, будто вот-вот вмешаются в спор. Гвендолен была явно взвинчена до предела. Она уже отодвигала кресло, чтобы встать, и Тибо предчувствовал, чем это закончится: она кинется на Бернарду. Заскрипят суставы. Поначалу Бернарда (не страдающая артритом) возьмет верх, но потом Гвендолен (не страдающая глаукомой) метко вонзит ей куда-нибудь спицу. К счастью, Ирма Сильная предупредила кровопролитие.

– Ее величество правы, Бернарда, – сказала она тоном, нетерпящим возражений. – Мы не наказываем больных. Не обираем детей. И не мешаем сыну конюха стать судьей, если у него хватит усердия. Это очевидно. Разве нет?

Бернарда не ответила. Тибо сцепил под бородой руки и поднял одну бровь, отчего стал удивительно похож на отца.

– Разве нет? – повторил он.

У госпожи Задир кольцо застряло в ожерелье.

– Или я должен напомнить вам историю королевства? – холодно продолжил Тибо. – Наш первый король отправился в добровольное изгнание во имя любви к пастушке. Сделайте сами вывод, какое общество хотел он основать.

– Однако вы признаете, сир, что у нас по-прежнему монархия.

Тут Гвендолен Дорек ощерилась, как волчица. Тибо испугался, что она запрыгнет на стол, но она лишь прокричала во всю глотку:

– МОНАРХИЯ, ДА! Но кто-то видел, чтобы король на солнышке нежился? Гулял без стражи? Спал без кинжала? Монархия – от нее и в спальне не спрячешься. Хорошо еще, он у нас крепкий. Вы видели список главных плательщиков? И кто на первой строке? Король. И зачем он себя облагает налогом? Чтобы булочнице Сабине хватило на приданое, а пастухи из вашего региона получили возмещение за павшие стада! Ух!..

Бернарда Задир глядела на нее свысока, Тибо же готов был расцеловать.

– Облагает налогом, ну да, – подхватила новая советница с ноткой презрения. – Но, ваше величество, все мы знаем, что у вас даже нет жалованья. Вы почти не пользуетесь деньгами. Вы и есть государство, а государство живет на налоги подданных. Вы же не собираетесь платить налог с налогов?

– Разумеется, нет. Однако вы не догадываетесь, насколько я могу помочь казне, установив во дворце меры жесткой экономии. Каждый может избавиться от лишних украшений, вы со мной согласны? Я скромнее устрою свой быт, сокращу расходы на дипломатические поездки. Откажусь от торжественных приемов – весьма охотно, к слову. Еще я собираюсь продать часть сокровищ короны: драгоценную мебель, шелка, тафту, меха. За века у нас много чего накопилось.

– Одна диадема стоит корабля, который мы сожжем, – заявила Эма. – Включая весь груз.

Она говорила об украшении, которое венчало ее голову на коронации Тибо и покидало сокровищницу лишь по подобным поводам. Слова ее стали для советниц ударом – будто топор дровосека обрушился на ствол. Поднялся ропот: где-то восхищенный, где-то возмущенный.

– Безусловно, диадема стоит ломтя хлеба, госпожа, – согласилась Бланш. – Но у нее есть и символическая ценность. Огромная символическая ценность.

– Диадема – всего лишь предмет, – стояла на своем Эма. – И если она превратится в еду для нуждающихся, ее ценность лишь возрастет, на мой взгляд.

Тибо расправил плечи: он был в восторге. Королева – живой чистый родник, не обремененный ни традициями, ни условностями. И пусть другие сколько угодно винят ее во всех бедах, она встретит любой шторм, не опуская лица. С каждым днем он восхищался ею все больше.

– Но, госпожа… – дрожащим голосом проговорила советница от Френеля, едва не плача. – Простите меня, но… это недопустимо.

– Кому принадлежит диадема? – спросила Эма, уже зная ответ.

– Королеве, – улыбнулся Тибо.

Поскольку советницы нервно заерзали на креслах, он решил их немного успокоить:

– Речь, конечно, идет о крайней мере. Если удастся все хорошо организовать и все готовы будут делиться, продавать диадему не придется.

Но Эма не собиралась идти на попятную:

– В любом случае она слишком узкая, давит на виски.

– Ох, госпожа, а вы все-таки такая женщина, – присвистнула Ирма Сильная.

– Это точно, такая женщина!.. – эхом откликнулась Гвендолен.

Совет проходил за закрытыми дверьми, но кое-что загадочным образом просачивалось за стены зала. Решив пожертвовать диадемой, Эма знала, что этим еще больше возмутит худших, но и сподвигнет на щедрость лучших. В воцарившейся напряженной тишине они услышали, как Овид ругается за стеклянной дверью:

– Никому нельзя беспокоить Совет! Проваливай давай, – хрипел он, пытаясь шептать.

– Это срочно.

– Убирайся, Лисандр! Совет беспокоить нельзя, точка.

– Сам подумай, баталёр. Мне и так кругом влетает, думаешь, стал бы я отвлекать короля без чертовски важного повода?

Дверь открылась, за ней стоял недовольный Тибо.

– Что тут у вас?

– Сир, Лукасу нужно с вами поговорить, он ждет вас у Тронного зала, – выпалил Лисандр на одном дыхании.

– Овид прав, Лисандр, Совет нельзя прерывать. Я освобожусь к вечеру. И вообще, что ты делал вместе с Лукасом?

– Сир, Лукас тоже не отвлекает вас без причины. Он говорит, это дело государственной важности.

– Государственной важности, ну-ну, – недоверчиво повторил Тибо.

– Пахнет жареным, сир.

Волшебное слово сработало: Тибо сменил тон.

– Жареным, говоришь? Любопытно. Жди меня здесь, я сейчас.

18

Полчаса спустя Тибо мерил шагами Тронный зал, одной рукой подбоченясь, другой почесывая подбородок. Каждый раз, когда он показывался из-за колонн, вид у него становился все более напряженным и озадаченным.

– Но куда Морвана понесло ночью с моим братом и его псом? И зачем? – недоумевал он.

– Точно не на романтическое свидание, сир, – ответил Лукас. – Он говорил что-то о письме от отца, которое получил зимой. Как оно сюда дошло, что в нем было – понятия не имею. И как Брюно оказался в одной лодке с принцем Жакаром – тоже не знаю. Он что-то мямлил в бороду. Я понял только, что он отпил из бутылки и королева Сидра отправила его в карантин.

– Если выживет, придется ему объясниться получше.

– Он выживет, сир.

– Еще неизвестно.

Тибо оперся спиной о колонну.

– Что-то во всем этом не вяжется, – рассуждал он. – Если Жакар заставил Морвана отпить из бутылки, значит, он хотел или его устранить, или устроить эпидемию на острове, или и то и другое. Но мы ведь всем уже рассказали, что холера не смертельна. Я сто раз повторил, с эпидемией мы справимся… Так для чего нужна была ему эта бутылка?

– Вы правы, сир, – откликнулся Гийом, хромая: он прибежал по срочному вызову. – А ведь Жакар вообще-то не глуп.

– Да, таким везением похвастать мы не можем. Он совсем не глуп.

Вдруг Лукасу стало не по себе. Он провел рукой по непослушным вихрам.

– Сир… – начал он, – если вдруг… Если эпидемия все же перекинется на остров, кое-кто ее не переживет…

– Кто?

– Этот человек прямо здесь, в зале, сир.

– Королева? – спросил Гийом.

– Не совсем…

– Он про ребенка, – отрезала Эма.

– Что?! – вскричал Тибо, ударив колонну.

– Если королева заразится холерой на таком сроке, сир, то ребенок почти наверняка родится мертвым, – объяснил Лукас. – И если ваш брат еще рассчитывает на трон…

– Третье убийство? Сначала несварение у Альберика, потом пожар у Клемана, а теперь – эпидемия, чтобы убить еще не родившееся дитя! Но, Лукас, у нас есть доказательства? Того, что Жакар пытался добыть источник заразы? Без доказательств я ничего не могу с ним сделать.

– Есть свидетельство Брюно Морвана, сир.

– Да, его бормотание… Если он выживет.

– Он выживет, сир.

– Что еще? Бутылки у нас больше нет. Можно отыскать тайный ход, может, даже лодку. Но это ничего не докажет.

– У Жакара явно есть сообщник на корабле, – заметил Гийом.

– О… Кажется, я даже знаю кто, сир, – сказал Лукас. – Один из матросов – Проказа.

– Ох, только не Проказа…

– Я видел его вчера, сир. И среди конвертов с берега был один для него.

– Тогда он сообщник моего брата, однозначно. Но будет отпираться. Да и письмо наверняка уничтожил.

– Еще должна остаться стрела, – предположила Эма.

– Точно! Стрела. Жакар – единственный лучник, способный поразить такую цель ночью, да еще в новолуние. Что скажешь, Лукас? Смогут твои моряки влезть на мачту?

– Удивлюсь, если смогут, сир. Они даже на зов не откликаются. Если стрела была в грот-мачте, она еще там.

– Но даже со стрелой, сир, мы не сможем доказать, что бутылка была отравлена, – заметил Гийом.

– Да. Но это уже что-то. По крайней мере, стрела подтвердит бормотание Морвана.

– Еще есть королева Сидра, – высказался Лукас. – Она отдала Брюно бутылку, сир.

Несмотря на жару, Эма содрогнулась. Гийом скрестил руки. Вздох Тибо поднялся до самых расписных сводов. Никто по доброй воле не пойдет расспрашивать Сидру.

– Капитан, наведайтесь к Лорану Лемуану.

Бывший советник Лемуан стал теперь королевским астрономом: Тибо восстановил и передал ему обсерваторию в благодарность за его верность.

– Если стрела там, Лемуан увидит ее в телескоп. Эма, возьми с собой Лукаса и попроси мирового судью допросить Сидру. Что до Жакара, за ним я пойду сам. На этот раз его ждет обвинение в государственной измене. Овид? Идем.

Они разошлись в мгновение ока.

Тибо с Овидом сперва барабанили в дверь Жакара, потом выбили ее плечом. Внутри пахло кожей, псиной, но никого не было; за сценами охоты – одинаковые щиты деревянной обшивки. Единственный, за которым, судя по звуку, была пустота, похоже, никогда не сдвигался. Они обошли все покои, ища другой проход: поднимали ковры, гобелены, осматривали доски пола, двигали мебель. Ничего. И никаких зацепок: только темные накидки, гантели, луки, стрелы, плети, дротики.

Чуть дальше по коридору Северного крыла мировой судья вежливо уговаривал Сидру пойти с ним. Стоя под внушающим тревогу канделябром в этой нездоровой комнате, он чувствовал, как язык у него немеет, руки становятся ватными, мозг отказывается думать и странное беспокойство сдавливает грудь. Королева отказалась идти с ним, но, к его глубокому удивлению, сама перешла к допросу:

– Вы хотите знать, общался ли мой сын с кем-то с карантинного судна? Да. Хотите знать, получал ли мой сын бутылку? Да. Где бутылка? Вернулась в карантин вместе со стражником. Знаю ли я, где мой сын? Нет. Теперь уходите, судья.

Судья, совершенно сбитый с толку, повиновался.

В это время Гийом, постучав, вошел в обсерваторию. Он застал за телескопом Феликса, который, не отрываясь, высматривал своего брата Бушприта: получив его послание, он прорыдал все утро. Но палуба была пуста, паруса свернуты. Ни единого движения – только красно-черный флаг плясал на ветру.

– Феликс! Есть ли в грот-мачте стрела? – спросил Гийом.

– Эм… Погоди… Ой, и правда, в грот-мачте стрела, надо же. Странно, да?

– Нет, – ответил капитан и вышел.

Гийом поискал короля, но ему сказали, что тот вернулся на Совет. Тогда он поговорил с мировым судьей, потом зашел в конюшню узнать, не брал ли Жакар коня, но принца никто не видел. Манфред со своей увесистой связкой ключей уже переворачивал по приказу короля весь дворец.

Капитан не знал, чем себя занять. Он чувствовал, что совершенно бесполезен. Ощущая тягу к решительным действиям, он положил наконец разобраться с тем, что мучило его уже не первый месяц и звалось Элизабет. Он решился открыть ей свои чувства. Его первоначальный план – признаться ей, преподнеся пришедший из Бержерака подарок, – плачевным образом провалился: долгожданный заказ сгорит вместе с мешками риса, так и не достигнув земли. Но явиться с пустыми руками Гийом не мог – так ему ни за что не побороть стеснительность. Он завернул другой подарок и, хотя его терзали сомнения, все же вошел с ним в библиотеку.

Как он и надеялся и боялся, Элизабет была там: она сидела над томиком стихов, едва касаясь страниц, будто боялась их вспугнуть.

– Мадемуазель Отой…

Элизабет узнала прекрасный баритон, подняла глаза, однако книгу из рук не выпустила. Сначала она подумала, что Гийом ей лишь мерещится, ведь сколько раз она мечтала, как они вдруг случайно окажутся наедине. Однако капитан был вполне настоящий, и это так ее поразило, что все заготовленные слова точно улетучились.

Он протянул ей сверток. Она взяла его и бережно покачала на ладони. Гийом пообещал себе дождаться, пока она развернет его, но не выдержал и попытался извиниться заранее:

– Это не то, что я хотел.

– Простите?

– Не тот подарок, который был для вас.

– Он для кого-то другого?

– Нет! Совсем нет!.. Но я вам готовил другой.

Неловкое молчание.

– Что же случилось с подарком, который вы для меня готовили? – спросила наконец Элизабет.

– Холера.

– Значит, он из Бержерака?

– Кто?

– Подарок.

– Ах да. Из Бержерака.

– Могу я узнать, что это было?

– Это… М-м-м. Это была книга, которую вы еще не читали.

В глазах Элизабет вспыхнул ужас.

– Это была плохая мысль? – перепугался капитан.

– О, нет-нет-нет, напротив! Прекрасная мысль. Чудесная. Просто не могу поверить, что эта книга…

– Книги.

– Книги? Ох! Это еще хуже… Не могу поверить, что эти книги здесь, совсем рядом, в порту и я не смогу их открыть. Вдохнуть их запах. Прочесть последнюю страницу.

– Правда? Вы сперва читаете последнюю страницу?

Гийом был поражен. Он тоже всегда начинал с последней страницы, за что его часто упрекали. Но не Элизабет. Она – явно родственная душа. Его захлестнуло чувство близости.

– Быть может, вас это возмущает, капитан?

– Нет, вовсе нет. Я и сам…

– Вы тоже? Вот как…

– Никто этого не понимает.

– Да.

Снова молчание. Чтобы скрыть волнение, Элизабет принялась старательно распаковывать сверток. В нем лежал красивый бортовой журнал в мягкой кожаной обложке, с девственно чистыми страницами. Она поняла: это – продолжение их зимнего разговора (в общем-то, единственного их разговора), капитан предлагал ей самой написать книгу, и ей показалось, будто ангел шепчет ей на ухо.

Она подняла на Гийома влажные от слез глаза. Он осмелился подойти на два шага, потом на три, на четыре. И так естественно открыл объятия, а она приникла к нему, прижимая к груди подарок. Журнал так и остался зажат между ними. Кот Олаф из ревности подошел к Элизабет и стал тереться об юбку. Гийом чихнул, отпрянул на шаг, отошел, согнулся пополам, чихнул, еще, еще и еще…

– Ап… простите. У меня… Аа-аап…

Он судорожно рылся в карманах, ища платок, но доставал все что угодно, кроме него: компас, смятый клочок бумаги, огрызок яблока, кусок хлеба.

– Ап-чхи! Аллергия. На кошек.

Бездна разверзлась под ногами Элизабет. Аллергия на кошек?! Она не проживет без Олафа. Кот или капитан? Ей предстоит мучительный выбор.

– Как жаль… – прошептала она.

– М-м, – ответил Гийом: глаза у него покраснели, веки набухли, из носа текло, но в остальном он сиял.

Он держал Элизабет в объятиях. Все остальное было не важно: ни кот, ни холера, ни бутылка, ни злобный принц. Когда Эма с Тибо после Совета послали за ним, он пришел, шатаясь как пьяный.

– Ну, капитан? Какие новости?

– Вашего брата нигде не нашли, сир, – ответил Гийом, сияя неуместной улыбкой.

19

Когда весь дворец обшарили сверху донизу, а ведущий к заливу туннель изучили от начала до конца, пришло время признать очевидное: Жакар провалился сквозь землю. Он ушел без коня, без вещей, никем не замеченный. Тибо вне себя допоздна мерил кабинет шагами. И когда Манфред трижды коснулся костяшками пальцев двери, он дремал на стуле из черного дерева, даже не переодевшись с вечера.

– Ваше королевское величество?

Король поднял голову и выпрямился: на лбу отпечатались складки от рукава.

– Боже мой, ваше королевское величество, вы не ложились!

– Немного вздремнул.

– Не стану спрашивать, что так тревожит ваше королевское величество.

– Это было бы недостойно вас, Манфред.

– Однако, ваше королевское величество, я спрошу, отчего вы хотя бы не переоделись в домашний халат?

Тибо пожал плечами. У Манфреда задрожали крылья носа. Он пошел открывать ставни, хотя за окном еще не рассвело.

– Который час? – спросил Тибо, потягиваясь.

– Ваши часы знают это лучше меня, ваше королевское величество.

– Ах да. – Тибо встал, покопался в жилете и вынул подаренные Манфредом часы. – Еще рано. Слишком рано. А какой сегодня день?

– Сегодня четвертый и последний день Совета, сир.

– И что же вам от меня понадобилось в такую рань, Манфред?

– Тот же вопрос, сир, я задал Лорану Лемуану не далее как десять минут назад. Он хотел поговорить с вами. И что-то вам показать.

– Сейчас?

– Возможно, речь о комете, которую он изучает, сир. Днем ее не увидеть: я уже просил показать ее мне.

– И давно вы интересуетесь астрономией?

– Нет, сир, не я – Лаванда, моя младшая. Не дает мне покоя. Она считает, что, поскольку у меня есть ключи от всего дворца, я мог бы как-нибудь пустить ее в обсерваторию.

– Плохо представляю вас в роли взломщика.

– Вот именно, сир. Однако ваш утренний туалет, дневное платье. Изволите пройти в спальню?

– Там отдыхает королева.

– Я уже не сплю. – Эма появилась в дверях. – Давай скорее, Тибо, утренний туалет, дневное платье. Я поднимусь к Лемуану с тобой.

Манфред помрачнел:

– Но, моя госпожа… Как же ваш утренний туалет, ваше дневное платье? Я позову Мадлен?

– Король мне поможет одеться.

– С наслаждением, моя госпожа, – улыбнулся Тибо.

– Но, госпожа! Второй день один и тот же наряд…

– Ах, Манфред. Представьте себе, мне уже доводилось не менять платье два дня кряду. Я и с королем обручилась в той же одежде, что носила накануне, и за день, за неделю, и даже за месяц до этого.

Камергера морские воспоминания отнюдь не обрадовали. Чтобы выйти, Эме с Тибо едва не пришлось пробиваться с боем. Поднявшись в башню, они застали Лорана Лемуана у телескопа: очки на лбу, глаз прикован к окуляру.

– Господин Лемуан?

Он вздрогнул.

– Ох! Сир! Госпожа! Спасибо, что дали себе труд подняться. Уверен, вы не пожалеете.

– Вы о комете?

– Нет, сир, о корабле.

– Вы что-то заметили?

– Да, сир, движение.

– Наверное, Брюно.

– И не он один, сир. На палубе четверо.

– На вид они живы?

– Для мертвецов они слишком уж машут руками, сир. Даже дерутся как будто.

Обходительный Лемуан сперва пригласил к телескопу Эму.

– Да они… – вырвалось у нее.

– Что? – спросил Тибо.

– Они режутся в карты.

– Что, правда?

– Подумать только, в эту штуку все видно. А тут, надо же… королевские покои! Погляди, Тибо.

Тибо прижался глазом к окуляру. Пока он разглядывал палубу, на нее вышел пятый человек, а затем шестой, седьмой.

– Боже, да они там почти всем экипажем. Нужно сообщить Лукасу.

– Я уже отправил к нему Лисандра, сир, – сказал Лемуан. – Он всю ночь просидел здесь со своей хищной пташкой на рукаве. Думаю, он больше переживает за Лукаса, чем за больных. Постоянно наводит телескоп на дом госпожи Бланш. Но могу ли я, сир, воспользоваться случаем? Я хотел показать вам еще кое-что. Через считаные минуты мы уже не сможем ее наблюдать.

– Комету? – снова спросил Тибо.

– Нет, ваше величество. Мириам.

Эма невольно положила руку на живот.

– Поглядите, сир. Вы ведь знаете небо как свои пять пальцев – вы сразу поймете, о чем я.

Лемуан направил телескоп вверх, к уже подернутому лиловым светом востоку.

– Она… мерцает? – удивился Тибо.

– Да, сир, она мерцает. И мерцала всю ночь. А в зените сверкала даже ярче звезд в созвездии Глориоль.

– И давно так?

– Только с этой ночи, сир.

– Поразительно!

– Созвездие Азале очень непостоянно, сир. Я не слишком доверяю легендам, но если подумать о легенде про Мириам и Ариэль… «Они были одной звездой, пока сильный ветер не разделил их…» Их расхождение действительно можно было наблюдать невооруженным глазом. Веками люди видели только одну звезду, но постепенно стали замечать, что их на самом деле две. Согласно легенде, «они вновь сольются в ночной тьме», что, по всей видимости, сейчас и происходит. Ариэль погасла уже давно. Иными словами, сир, я думаю, не гаснет ли сейчас так же и Мириам. Что, к слову, вовсе не значит, что она перестает существовать. Просто мы не будем ее видеть, а это совсем не одно и то же.

Тибо стало не по себе. Он знал, что его предок Пьер назвал дочь Ариэль именно из-за того, что одноименная звезда из созвездия Азале исчезла, когда его жена была беременна, и ему нравилось думать, будто она сошла на Землю, чтобы стать принцессой. Но затем и принцесса исчезла. Тибо вдруг совсем не захотелось называть собственную дочь Мириам: вдруг и она исчезнет, сперва с неба, а затем из их жизни? Он переглянулся с Эмой. Переубедить ее будет невозможно.

– Хочешь взглянуть на нее?

– Нет, – ответила она, и глаза ее потемнели.

Тибо решил еще раз посмотреть на судно. Настраивая телескоп, он заметил плывущую к нему лодку.

– А-а, Лукас. Он уже знает.

Лукас всю ночь просидел на лестнице у дома Бланш, глядя на плавучий склеп и пытаясь понять, что там творится. При первых лучах зари, не обнаружив никаких признаков жизни, он заключил: экипаж нашел смерть в отстойнике, и Брюно вместе с ними. Когда прибежал Лисандр и стал его убеждать, что на судне все живы, Лукас сперва не поверил. А потом скатился по лестнице и столкнул в воду первую попавшуюся лодку.

Навстречу ему греб на шлюпке капитан: бледный, тощий, весь желтый, со впалыми, заросшими щетиной щеками, но чистой кожей. Он греб медленно, будто плыл сквозь густой кисель. Но зато улыбался.

– Все как вы сказали, доктор! – крикнул он издали.

– Я не доктор, – крикнул Лукас в ответ.

– Не суть, зато мы выбрались из этого ада!

– Все?

– Все.

Лукас облегченно вздохнул. И вдруг понял, что уже три дня не дышал полной грудью.

– Вы Морвана как раз вовремя прислали. А то мы совсем было загибались. Кто выздоравливал, были еще слабы, не могли помогать больным, и вам навстречу некого было выслать. Даже ответить не могли, когда вы нам кричали. Этот ваш Морван здорово нам помог.

– Отлично, капитан. Сегодня все вы будете ночевать на суше.

Лукас не стал говорить, что Морвану еще предстоит отмучиться свое и что у него будет свой отдельный карантин.

– Вы уверены? – усомнился капитан.

– Совершенно. А вот все ваши вещи останутся на борту, ничего с собой не берите. Прямо на пристани вы переоденетесь.

– А шхуна? Что будет с моей шхуной?

– Ее сожгут, капитан.

Капитан печально оглянулся на свое судно.

– Знаете, во сколько плаваний я на ней ходил?

– Это – последнее.

– Да.

Капитан слабо улыбнулся:

– Спасибо, доктор. Спасибо вам за все.

– Я не док…

– Мне плевать. Где они были, доктора ваши, ну-ка? Бьюсь об заклад, посиживали в своей больнице в парадных мундирах. Хоть бы один пальцем пошевелил! Так что буду вас звать как хочу.

– Будете звать меня доктором – втянете в переделку.

– Вот как? Ну ладно.

Подплывая к берегу, Лукас обнаружил врачей, которые чудесным образом вышли-таки из своей больницы. Они стояли рядком на пристани, невзирая на ранний час. Долговязый, худой Фуфелье напоминал вертлявое веретено; Плутиш с вечной перхотью – одуванчик; дородный румяный Рикар – тыкву. Теперь, когда опасность миновала, они спорили, кому из них принадлежит честь принимать моряков на берегу и завершить необходимые процедуры, а Гийом изо всех сил их от этого отговаривал. Позади всех них стоял Лисандр с изрядно замасленным свертком: любимым завтраком Лукаса, который захватил на кухне. А из-за спины Лисандра с любопытством выглядывал сбежавший из-под присмотра Гвендолен адмирал Дорек.

Не успел Лукас причалить, как Плутиш подал голос:

– Эгей, практикант! Мы пришли помешать тебе совершить незаконные действия!

– Кому? Мне?

Гийом, скрестив руки, качал головой.

– Они говорят, что якобы отвечают за медицинскую часть карантина.

– Что-то раньше они это от нас скрывали, – заметил Лукас, втаскивая лодку на гальку.

– До сих пор, – объяснил Рикар, – все сводилось к морским маневрам, погрузке бочек и прочей ерунде. Теперь же предстоит принять пациентов на твердой земле. И мы полностью готовы.

– Прекрасно, – сказал Лукас, думая обратное.

– Ну уж нет, Корбьер! – возразил Гийом. – Ты доверенное лицо короля и не можешь вот так просто сложить с себя обязанности только из-за того, что эти… эти…

– Профессионалы? – подсказал Рикар.

– Шарлатаны, – поправил его Гийом.

– Ох! И это правая рука короля? – возмутился Рикар. – Вам недостает вежливости.

– А вам – скромности.

– Вы ведете себя как последний моряк.

– Я и есть моряк.

– Вы моряк? – воодушевился адмирал.

– Да, адмирал.

Адмирал поднял нос к небу и поглубже вдохнул запах водорослей.

– Какой чудный день, чтобы выйти в море, не так ли?

– Да, адмирал.

Гийом вернулся к врачам.

– Что ж, тогда объясните нам, как вы планируете принять пациентов безопасным для всех образом? – спросил он с вызовом.

– Итак, – начал Плутиш, облизав кончиком розового языка бледные губы. – Во-первых, старое доброе кровопускание, в чем нам помогут пиявки, чтобы исключить всякий риск зараже…

– Пиявки? – воскликнул Фуфелье, вкручивая монокль между подглазным мешком и орлиным носом. – Пиявки! Ну нет! Скорее уж дадим им по кружке заслуженного грога…

– Грог? – усмехнулся Рикар. – Грог, вы сказали? Да этих бедолаг только что полоскало, уж алкоголь-то мы им точно давать не станем! Нет-нет. Сперва измерим все жизненно важные показатели, потом отведем по домам, в уют и покой.

– Вы даже между собой не можете договориться, – заключил Гийом. – Ну а ты-то что скажешь, Корбьер?

Лукас пнул камешек покрупнее.

– Ну вот! – провозгласил Рикар, почесывая зоб. – Вы спрашиваете его мнения, а у него его нет! Заметьте, меня это не удивляет. На него взглянешь, и сразу все ясно. Вид у него совсем не для врачебного ремесла.

Лицо у Лукаса обгорело на солнце, рубаха была нараспашку, рукава закатаны, в волосах – песок. Особенно же возмущали Рикара кольца в ушах. Сам он задыхался в колючем шерстяном камзоле. Под слишком тугим жабо кожу пожирала экзема.

– Ну? Корбьер? – наседал Гийом.

– Корбьер, Корбьер… – произнес адмирал. – А он, случайно, не моряк?

– О да, – фыркнул Рикар.

Лукас нахмурился и помрачнел. На пристани его не ждало ничего хорошего, кроме Лисандра со свежими булочками. Шансы сдать экзамен на врача таяли всякий раз, как только он открывал рот. Одуванчик с веретеном были руководителями его практики; тыква – главой Гильдии. Начни он им снова перечить, о будущем врача можно будет забыть. Но и допустить, чтобы они натворили все, что только что перечислили, он тоже не мог.

– Все сойдут на берег без каких-либо личных вещей, – начал он скороговоркой. – Мы их тут же разденем и сожжем одежду вместе со шлюпкой. Скажем, чтобы они как следует натерли себя мылом, потом промоем большим количеством воды. На один-два дня оставим их под наблюдением, всех вместе. Будем давать обильное питье, из еды – что найдем. Если возможно – рис. Все. Через сорок восемь часов всех отпустим.

Гийом удовлетворенно кивнул:

– Будущий королевский врач сказал свое слово.

– А я думал, он моряк… – озадаченно погладил лысину адмирал.

– Моряк не моряк, но у него нет никакой квалификации! – распалился Плутиш, срываясь на визг. – Мы не можем доверить ему эту процедуру!

– Преступное легкомыслие! – присвистнул в усы Фуфелье.

– Кумовство, – отрезал Рикар. – Я напишу официальную жалобу.

Гийом шумно выдохнул. О нем говорили, что он никогда не злится. На самом деле он злился часто, но всегда думал, прежде чем что-то сказать. И в этот раз также не потерял самообладания.

– Еще вчера, – начал он с расстановкой, – вы и близко не подступались к этому делу. Тогда о кумовстве речи не шло. Когда болезнь представляла смертельную опасность, вы охотно позволили заниматься ею Корбьеру. А сейчас извольте очистить причал. Мне предстоят другие заботы.

При этих словах адмирал взял командование на себя. Колотя по ладони ребром другой, он погнал врачей из порта. Лисандр подошел к ограждению и бросил Лукасу бумажный сверток.

– Твое жалованье, – пошутил он.

Гийом обернулся к Лисандру:

– А ты-то что тут делаешь, а?

– Наблюдаю. И вижу, в какой тупик вы загоняете будущего врача.

– То есть?

– Чем больше он помогает, тем сильнее ему влетает.

– Черт, – вздохнул Гийом. – А ты прав.

Он перепрыгнул через заграждение, но забыл о лодыжке, поэтому упал перед практикантом на колени.

– Так и быть, я вас прощаю, – сказал Лукас с набитым ртом. Он махнул булочкой в сторону зараженной шхуны. – Знаете, я немного приврал. За всеми, кроме Морвана, в котором еще сидит болезнь, наблюдать не обязательно. Но я подумал, что вы начнете расследование по поводу бутылки, так что лучше всему экипажу быть в одном месте.

– Дельная мысль. Спасибо. Помощники мирового судьи уже подготовились к допросу. Давай теперь я тебе помогу, Корбьер. Что надо сделать? Командуй, я слушаю.

– Это приказ, капитан?

– Так точно.

– А мне что делать? – крикнул Лисандр с набережной.

– А ты дуй отсюда, – ответил Гийом.

– Нет, пусть останется, – решил Лукас. – Останешься, братишка?

20

Наконец-то повод для праздника: радостная толпа сгрудилась на припортовом холме, и даже Совет прервал заседание. Король с королевой, семьи моряков и помощники мирового судьи спустились на пристань встречать экипаж, и присутствие этой торжественной делегации само по себе говорило, что опасность миновала.

Когда женщина в праздничном наряде вызвалась намыливать моряков, Лукас забеспокоился:

– Это что теперь у нас, вместо фестиваля?

– Нельзя помешать людям радоваться, – ответил Гийом.

– Но, капитан, четырнадцать мужчин голышом на пристани… Я бы на их месте сбежал назад в карантин.

– Мда, справедливо. Что будем делать?

– Может, найдутся ширмы?

Время поджимало. Было видно, что с судна уже спустили на воду шлюпку, и скелетоподобный экипаж покидал его, цепляясь кто как может за веревочную лестницу. Лукасу показалось, что кто-то из них передал другому сверток, несмотря на четкие указания ничего с собой не брать. Он не поверил глазам. Гийом тем временем уже выбежал из жалкого пляжного павильончика с бумажными ширмами в руках. Теперь толпа видела лишь райских птиц и бамбуковые рамы, но все равно приветствовала причалившую шлюпку дождем желтых нарциссов, подбросив их в воздух.

Рабочий в перчатках помог морякам сойти на берег. Другой провел их за ширмы, третий относил их одежду в шлюпку. Лукас следил, чтобы моряки намыливались как следует, а потом двое рабочих поливали их из ведер. И вот выжившие показались в свежей одежде, с коротко остриженными волосами и ногтями. Их лично приветствовал сам король, а Гийом провожал в объятия к семьям – всех, кроме одного: Проказы.

– Ты ответишь за бутылку, – сказал Тибо, знаком велев помощникам мирового судьи арестовать его.

– Я ничего не делал, сир!

Как и ожидалось, Проказа все отрицал. Вид у него был, как всегда, недовольно-насмешливый, кожа от мытья шелушилась еще больше, но во взгляде появилось что-то новое. Слабость, сломленность, крайняя усталость.

– Я ничего, совсем ничего не сделал, сир, клянусь, – повторил он, не надеясь, что ему поверят.

Так или иначе, семьи у него не было, и помощники мирового судьи увели его с собой.

Лукас в этот момент как раз передавал мыло голому Брюно, в свой черед подошедшему к розовой ширме.

– Ты спас их, Морван.

Брюно, наклонившись, тер мылом между пальцев ног.

– Да нет. Они сами. Ну, почти. Все равно справились бы. Большинство точно.

– Но ты к ним приплыл как раз во время. У самого симптомы есть?

Пальцы Брюно исчезли в густой шевелюре.

– Я не заразнее тебя, дружище.

– О чем ты? Ты пил из бутылки или нет?

– Пить-то пил. Но история на этом не кончается, хе-хе. Вот, послушай-ка: я там поболтал с парнем, который отправил бутылку принцу. Бушпритом звать.

У Лукаса екнуло сердце.

– Бушприт? Брат Феликса? Бушприт отправил бутылку?

Вытянув шею, он поискал глазами Бушприта, глядя поверх ширмы. Штурман уже скрылся в объятиях своего отца-штурмана, деда-штурмана и дяди-штурмана. Феликсу, тоже штурману, удалось обнять своими длинными руками их всех.

– Бушприт?.. – выдохнул Лукас.

– Ага, но ты погоди, он это сделал за другого парня.

– За Проказу?

– Точно. Ты его знаешь? Короче, неделю этот Проказа глядел, как остальные давятся желчью, а потом его самого скосило. Как раз перед этим он получил письмо с угрозами донести на него королю – уж не знаю за что. Он перепугался, говорил, что лучше ему подохнуть на судне, чем кончить в церкви, как преступник. Рыдал как младенец и между судорог уговорил-таки Бушприта ему помочь. Все совал ему в руки письмо. Кстати, Лукас, как думаешь, слезы тоже заразные? Бушприт вот сомневался.

– Вы там уснули, что ли? – крикнул ждавший очереди матрос.

– В общем, если коротко, – подытожил Брюно, – Бушприт взялся отправить принцу бутылку с рисовым отваром. Ты представь, старик, рисовый отвар! С прорвой сахара. Так что, как видишь, зря я к ним плыл.

– Не зря все-таки, раз их спас.

– Да ну… главное, как говорят, намерение. А я хорошую вещь по ошибке сделал. Разве это заслуга? – изрек Брюно, натирая подмышки.

– Лично я бы сказал, что да. А еще скажу: будь бдителен. Ты единственный, кто побывал на борту и из кого еще не вышла зараза. Может, ты ее носитель.

– Посадишь меня на карантин?

– Нет, не думаю. Тебе я доверяю. Главное, в реку не справляй нужду, и хватит с тебя.

– Ты за кого меня принимаешь?

– За медведя, Морван.

Брюно разразился жутким горловым хохотом. Все еще смеясь, он влез в слишком тесный халат и вышел из-за розовой ширмы. И тут толпа грянула оглушительными овациями. Он был героем дня – пускай и поневоле. Слушая восторженные крики, медвежий поводырь впервые в жизни почувствовал свою принадлежность к роду человеческому, и это было для него немалым потрясением.

Последним мылся капитан. Он подошел к Лукасу, голый, как червяк, но с таинственным свертком, который держал на почтительном расстоянии.

– Я же говорил ничего с собой не брать, капитан.

– Когда вы узнаете, что это…

– Да что угодно, вас же предупредили. Ничто в этом мире не заставит меня передумать.

– Поспорим? – подзуживал капитан, осторожно положив свою ношу, прежде чем взять мыло.

– Да ну вас.

– Если я выиграю, буду называть вас доктором сколько захочу. А если нет, оставлю в покое. Ну, идет?

– Хм-м.

– Это стеклянные часы из Бержерака.

Лукас поднял брови. Стеклянные часы… Это не просто предмет. Это философское размышление о природе времени и человеческом гении. Жемчужина Востока, которую некогда выменяли за целую конюшню. Часы уже пережили землетрясение… и уж точно не сгинут из-за эпидемии.

– Ага, доктор! – торжествовал капитан, кончая себя надраивать. – Король Фенелон передает их на хранение в нашу сокровищницу, пока сам он воюет на два фронта. В мирное время он их заберет. Обещайте, что не станете тереть их мылом.

– Хорошо. Я отправлю их в карантин.

– Спасибо, доктор.

Через минуту капитан уже собственными руками поджигал шлюпку. На пляже разгорелся небольшой костер, и желанный, и печальный. Когда от него остались лишь угли, посреди бухты вспыхнул другой, куда более впечатляющий: специально посланный отряд поджег корабль. Пламя охватило грот-мачту, побежало по гикам и поглотило карантинный флаг. Снасти шевелились, как пауки, паруса превратились в плотные облака дыма, всполохи играли на воде. Стрела тоже сгорела, а наконечник опустился на илистое дно.

Капитан стоял рядом с женой, держал на руках дочь и не моргая глядел, как пылает костром судно, на котором он провел большую часть жизни. Огонь блестел в его светлых глазах, подсвечивал свежие морщины. Никогда не забыть ему сброшенные за борт и сожженные на палубе тела, как и страх одного за другим потерять всех, кто доверил ему свои жизни.

Гийом и Элизабет, разделенные толпой, не видели в пламени судно, они видели три горящие книги, привезенные из Бержерака, и это видение их волшебным образом объединяло. Что до Тибо, то он ждал, когда Лукас наконец составит стопкой ведра, сложит ширмы, сгребет угли и встанет на пристани лицом к бухте, уперев руки в бока, как часто стоял в последние дни. Конечно, портовые станут угощать его наперебой, но этого мало. Тибо понимал, что врачи продолжат давить его как клопа, и потому решился сделать то, что монарху делать запрещено.

На пустом причале, перед пятью сотнями очевидцев, на фоне пылающего корабля, он пожал ему руку.

21

Настал вечер, но от земли еще поднимались волны горячего воздуха и ароматы свежескошенной травы. Тибо ждал в садике перед покоями Эмы и как мог старался проявлять выдержку. Ждать он не любил. И если из-за встречи экипажа и допросов день выдался долгий, то акушерский осмотр королевы, казалось ему, длился целую вечность. Чтобы занять время, он прокручивал в голове самые важные из вскрывшихся фактов. Проказа, конечно, вышел сухим из воды, однако его первоначальные намерения никак не узнать: не заболей он после того, как получил письмо от принца, какую бы бутылку он послал? Опасную или безвредную? Передавая гнусное поручение Бушприту, он рыдал, но почему? Чего он боялся – заточения в церкви или эпидемии на острове? И наказание за какую провинность так его пугало? Что за преступление совершил он, о котором известно Жакару? Говорить об этом он отказался наотрез.

Так или иначе, но Тибо понимал, что с Проказой нужно что-то делать. Например, оправдать. Раз Жакар хотел завлечь его в свой лагерь, нужно помешать его завербовать. Но как? Предложить Проказе что-то получше. Хорошую работу с честным жалованьем, прямо здесь, во дворце, чтобы за ним приглядывать. Конюх? Марсовой из него все равно никудышный… Да, конюх. Руки-ноги у него крепкие, а большего и не надо. С Проказой решено.

Что до Бушприта, он показал присутствие духа. А вот Брюно напротив… Печально вышло с его предательством. Он заделался соглядатаем – да, никудышным, но тем не менее. Тибо решил, что отправит его назад к медведю. В конце концов, он и нанимал его только на мертвый сезон, который как раз кончился.

Но главной проблемой по-прежнему оставался Жакар. Как его найти? Какая-то мысль зашевелилась было у Тибо в мозгу, но тут Ирма Сильная вышла наконец из спальни Эмы в сопровождении Лукаса, который нес ее чемоданчик.

– Сердце у ребенка что надо, сир, крепкое, прямо в родителей! – Акушерка сразу направилась к Тибо. – Так ведь, Лукас? Самое позднее к середине июня вы возьмете свое сокровище на руки, а я уж помогу ему явиться на свет. Венец моей карьеры, честное слово, безо всяких каламбуров.

И она оскалилась беззубой пиратской улыбкой, будто именно ей королевство обязано наследником.

– Еще почти три месяца ждать… Целая вечность! – пожаловался Тибо.

– Ну уж преждевременных родов я никому не пожелаю, сир, хотя, если ребенок пойдет в отца, то появится чуть-чуть раньше.

– Единственный раз, когда Тибо не опоздал, – заметила Эма, проходя мимо них в сад. – Ирма, я вам срежу идеальную розу. Я, когда ее увидела, сразу подумала о вас.

– Ох, госпожа, перестаньте мне льстить! Я – и вдруг роза? Что-то не верится.

– Я настаиваю, – сказала Эма.

– Ну ладно, госпожа, пусть будет роза, но потом Лукас сразу проводит меня в мою комнату, ноги уже не держат. Готов, мой мальчик?

– Постойте, – вмешался Тибо, – мне он нужен на пару слов.

– А подождать нельзя, сир?

– Всего на минуту, Ирма. На одну минутку, правда.

– Ну что ж, сир… Будь по вашему, вы у нас король, – уступила акушерка, рухнув на стул из черного дерева, на котором сидел только Тибо.

Но Лукас ничего не слышал. Он стоял как вкопанный, завороженно глядя в сад, где увидел очень странную вещь. Эма укололась шипом, достала платок и вытерла кровь – пока ничего необычного. Но потом плюнула на платок и потерла пятно…

Лукас выглянул в сад.

– Госпожа, что вы сейчас сделали?

– Что обычно делают, чтобы стереть кровь, Лукас? Слюнят! – ответила Эма и показала ему платок, где пятно действительно исчезло.

– Ничего себе! Выходит, госпожа, надо плевать на все, что отправляется к прачкам?

– Ну нет, Лукас. Мою кровь может стереть только моя слюна.

– Только ваша слюна, госпожа… Только ваша. Ваша собственная… – повторял Лукас, будто в голове у него что-то заело.

– Ну да, общеизвестный факт. Или скажешь, это мои туземские замашки?

– Нет-нет… Просто… Нет. Ничего.

Лукас не решился рассказать, что слюна Сидры может смыть еще и кровь Матильды. Это означало бы признать, что у ее слюны особые волшебные свойства и, как следствие, сама она обладает сверхчеловеческими способностями, – а это скользкая дорожка.

– Мой мальчик, ты заставляешь короля ждать, – подала Ирма голос со стула Тибо. – А значит, и меня тоже.

Лукас тряхнул головой и прошел за Тибо в самый дальний угол комнаты.

– Я получил письмо на твой счет, «мой мальчик».

– Вот как, сир? Кажется, у меня дежавю…

Он вспомнил письмо Анжелики, которым она пыталась помешать ему отправиться на «Изабелле» в плавание.

– Правда, на этот раз оно не от женщины, – уточнил Тибо, доставая из камзола лист превосходной гербовой бумаги.

– Тем лучше, сир.

– Представь себе, хуже.

– От доктора Рикара, сир?

– От него самого. Вижу, ты не удивлен, я тоже. Не смотри так мрачно, Лукас.

– Как-никак, он на высоком посту…

– У тебя есть друзья и повыше, не забывай. Знаешь, что я сделаю с письмом? Похоже, у нас это входит в традицию… – Тибо разорвал письмо на мелкие клочки, и они медленно упали на пол. – Вот так.

Лукас молча смотрел на белые клочки бумаги. Вот так и его карьера разлеталась вдребезги. Король хлопнул его по плечу как следует.

– Иди спать, Корбьер, и спи покрепче.

Лукас послушался. Он лег рано и действительно уснул крепким сном. Чего нельзя сказать о Гийоме, который глубоко за полночь стоял в саду и безуспешно повторял:

– Иди спать, Лебель, ну же. Иди спать.

Однако, против собственной воли, он так и стоял, прикованный взглядом к окнам библиотеки. Он все думал об Элизабет и о том, как бы устроить так, чтобы снова поговорить с ней наедине. Будь он на судне, он поднялся бы на верхнюю палубу и сверился бы со звездами. Но в тот вечер за неимением открытого моря он вышел в сад, чьи волнующие ароматы только еще больше туманили ему голову.

Особенно ландыши. Их запах всегда возвращал его в детство, в сельские просторы Ис. Тогда он тоже был робким? Наверное, был. Да, точно был. Если подумать, и в море он ушел из-за своей стеснительности. А решительность пришла к нему уже в плаваниях. Неизвестно откуда. Может, с ударами волн. Из их безличной мощи. Капитан вздохнул. Эх, если бы только Элизабет сама взялась за штурвал. Если бы можно было сказать ей, как Лукасу: «Командуй, я слушаюсь». Он поднял взгляд. Свет в библиотеке погас. Видно, пора идти спать. Однако, к его изумлению, за стеклом показался долгожданный силуэт. Знаком она велела ему ждать. От волнения капитан смял каблуком целый куст цветущей земляники.

Две минуты спустя Элизабет вышла в сад. Янтарные волосы танцевали в лунном свете, светлое платье озаряло затихший сад, плечи укрывала полупрозрачная шаль. Капитан потоптался на кусте, потом машинально стал искать рукой платок, на случай если снова чихнет.

– Кошки нет, капитан. И на платье ни ворсинки, я проверила. Мы одни. Пройдемся, если вы не против? Мне бы хотелось вам кое-что показать.

Она взяла командование на себя! Гийом с огромным облегчением послушно зашагал следом. Элизабет спешно шла впереди, порхающей походкой, такая легкая, такая тонкая. Он все бы отдал, чтобы снова, прямо сейчас, обнять ее. Но довольствовался тем, что шел за ней по пятам.

Элизабет вновь удивила его, когда через неприметную калитку со стороны холма вышла из сада. Но направилась она не к порту, а прямо через поле. Ежевика цепляла ее юбку, но она не замедляла шага. И остановилась лишь у подножия пологого склона, возле старой каменной стены, обрамлявшей заброшенное пастбище. Здесь одну неделю в году все застилали маки, спускаясь вниз алым каскадом. Для Элизабет маки были особым событием. Мигом, когда жизнь становится поэзией и который нельзя пропустить. Однако она забыла одну мелочь: в темноте не было видно их цвета.

– Восхитительно, – тем не менее проговорил капитан.

– Днем они красивее… – заметила Элизабет, извиняясь.

– Ночью они великолепны, – заверил ее Гийом.

Элизабет достала из рукава записку и, туго скрутив ее, втиснула между камней стены. Это была одна из древнейших традиций на острове.

– Молитва? – спросил Гийом.

– Пожелание.

Внезапно ее красота так поразила капитана, что он почувствовал прилив смелости.

– Эти маки похожи на вас, – начал он робко.

– Чем же?

– Ну, во-первых, они показываются на свет только раз в год…

Элизабет рассмеялась звонким смехом.

– А во-вторых?

– А во-вторых, они кажутся куда более хрупкими, чем на самом деле.

– Если сорвать их, они завянут. Они хороши лишь в том месте, которое выбрали сами.

– Поэтому я и не решаюсь вас сорвать, – сказал капитан прежде, чем успел опомниться.

– Однако, – призналась Элизабет, – я уже выбрала вас.

Она положила тонкую белоснежную руку капитану на грудь, в которой колотилось обезумевшее сердце. И тут внезапно будто рухнуло что-то, вся робость Гийома исчезла. Он обнял Элизабет за талию, притянул к себе и поцеловал в губы.

Где-то вдалеке проухала сова. Сверчок стрекотал совсем рядом. Но ни Элизабет, ни Гийом не слышали их. Прибой бил в скалы, ветер пригибал высокую траву. Сухие былинки путались в их волосах, одежда пахла мятой, и весь мир обретал форму их рук.

Часы, полные до краев, пролетели быстро. В небе уже занималась заря, когда они шли к замку разными тропами. Капитан набил карманы камнями, чтобы не взлететь.

22

Совет наконец завершил свои заседания, и старейшины покидали дворец. Что до Тибо, сил у него уже не осталось. Последние дни вымотали его. Под глазами набухли мешки, в голове была каша, и осталось только одно навязчивое желание: вытащить Жакара из укрытия.

Принц не мог сбежать по морю, потому что еще ни одно судно не покинуло порт. В окрестных лесах и селах не прятался – по крайней мере, если верить помощникам мирового судьи, которые опросили всех в округе. Бухту он тоже не переплывал: его лодку нашли между скал. Тибо так и этак прокручивал в голове загадку. Покинуть дворец незамеченным не было ни малейшего шанса. Если только…

Если только не пройти под землей.

Гипотеза правдоподобная. Это объяснило бы заодно, как письмо бывшего советника Морвана добралось зимой до Бруно, несмотря на занесенные дороги. Тибо велел осмотреть входы во все известные туннели. Ему доложили, что все они заросли паутиной. Значит, последнее время никто ими не пользовался. Оставалось только Северное крыло, чьи подземные ходы не нанесены на карты, и Тибо не знал о них ничего, если не считать того туннеля, который Брюно открыл во время своих злоключений. Вероятно, есть и другие. Нужно было как можно скорее их обнаружить. Кому доверить такую задачу? Кто обладает сразу и смелостью, и чутьем, и умением молчать? На ум ему приходило только одно имя: Блез де Френель.

Тибо как раз собрался послать за ним, но тут в кабинете возник Манфред с вазой жареного миндаля – так он позволял себе войти к королю без вызова. На этот раз камергер принес список прошений, «обойденных вниманием».

– «Обойденных вниманием»? И чьим же, Манфред, скажите на милость?

– Мне неловко говорить, ваше величество.

– Что ж, оставим вопрос без ответа. И о чем же просят в этих ваших прошениях?

– Подходящее время, сир, добавить ваши с королевой портреты в дворцовую галерею.

– Позже, Манфред. Дворец без наших портретов не рухнет. Подождем, пока к нам вернется здоровый цвет лица.

– Хорошо, сир.

– Что-то еще?

– Подходящее время отчеканить монеты с вашим изображением.

– Знаю, Манфред. Мои советницы давно хотят, чтобы мой профиль из кармана в карман перекладывали. Но у нас нет средств, чтобы выпустить новые монеты, если не отзывать старые, да и к тому же я совсем не стыжусь профиля моего отца. Пусть он остается на монетах сколько потребуется.

– Очень хорошо, сир.

– Что еще?

– Еще, сир, многие дамы жалуются, что у них теряются украшения.

– Сочувствую.

– Однако число жалоб превысило разумные пределы, сир. Я взял на себя смелость обыскать комнаты прислуги.

– Нашли побрякушки?

– Нет, сир. И посчитал, что вы должны об этом узнать.

– Я узнал. Что-то еще?

– Да, сир. Господин фон Вольфсвинкель, наш великий зодчий, хотел бы обсудить ваш вклад в архитектурное наследие.

– Новые водосточные трубы?

– Водосточные трубы, башня, беседка, купол. Крестильня. Все, что вам по душе, ваше величество.

Согласно традиции, каждый монарх должен был оставить свой след – любой, по его усмотрению. Тибо откинул седую прядь, вечно спадавшую на лоб, и лицо его вдруг просветлело.

– Вас посетила мысль, ваше величество, – заметил Манфред с тревогой.

– О да. Она и прошение фон Вольфсвинкеля удовлетворит, и все прочие отодвинет.

– Что же это будет, сир?

– Башня Дордонь. Восстановим ее наконец по первоначальному проекту.

– О… Да, сир. Прекрасно, сир.

Манфред был разочарован. Он ожидал, что у короля родится какой-нибудь блистательный, необыкновенный, экзотический проект, под стать его заморской королеве. Башня Дордонь! Груда развалин в самой глуши, где король, возможно, и вправду мечтает поселиться вдали от суеты собственного правления.

– Так, с этим покончили, а теперь, Манфред, не могли бы вы найти мне Блеза де Френеля?

Манфред поклонился и через полчаса в дверях появился Блез в самом веселом расположении духа.

– Вы, как я вижу, прекрасно себя чувствуете, – заметил Тибо.

– И душой и телом, ваше величество, – ответил наставник, поглаживая живот, который загадочным образом уцелел, несмотря на голод.

– А вы, сир?

– В целом неплохо, спасибо.

– Сказать откровенно, сир, вид у вас утомленный.

Блез тут же пожалел о своей откровенности, и уши у него зарделись. Но, к его удивлению, Тибо ухватился за повод выговориться:

– Честно говоря, Френель… Вы столько работали с душевными недугами… Вы правы. Я устал. Изможден. Даже разбит.

– С синонимами у вас все прекрасно, сир.

– Вы издеваетесь?

– Отнюдь, сир. Вовсе нет. Я только отмечаю, что у вас хорошая речь, а когда речь в порядке, значит, и голова работает. Простите за нескромность, сир: спите вы хорошо?

– Так себе.

– Бессонницы, сир? Кошмары? Внезапный голод по ночам?

– Кошмары.

– А когда бодрствуете, ваше величество, сознание ясное?

– Как правило, да.

– По моему опыту, сир, случается, что люди внешне живут нормальной жизнью, но в глубине у них сидит смятение.

– В глубине?

– Например, его видно по снам, сир. – Блез произнес едва слышно: – Могу я спросить, что вам снится, сир?

– Понятия не имею.

Блез склонил голову набок. Как много снов, в которых не признаться! Но Тибо поспешил его разуверить:

– Клянусь вам, Френель. Ни малейшего понятия. Последний сон, который я помню, был еще до нашей поездки по провинциям. Если вдруг вам интересно… Мне снилось, я нашел утраченный меч нашего первого короля Пьера и с его помощью проник в лес. Сами видите, ничего путного. А теперь, когда я и вправду побывал в лесу, сны от меня ускользают.

Блез погладил живот, размышляя. Парадокс виделся ему исполненным значения. Но он оставил свои мысли при себе, поскольку считал: судить о смысле снов – дело сновидца.

– Признаюсь, я стараюсь лечь как можно позже, – продолжил Тибо, – и просыпаюсь всегда в растерянности. В замешательстве. Смятении. Что, снова похвалите меня за синонимы?

– Нет-нет. Могу лишь сказать, ваше величество, что скрытая жизнь нашего сознания мучает нас до тех пор, пока не выведешь ее на свет.

Еще Блез подумал, что точно так же гнетет королевство и тайна Гиблого леса, которую все стараются забыть. Не это ли общий кошмар их народа, который народ усердно пытается отогнать? И не поможет ли ему то же средство, какое он собирается предложить королю?

– Если удастся вывести ваши сны на поверхность сознания, сир, они, вероятно, оставят вас… Но поскольку вы ничего не можете вспомнить, следует ждать. Пока сознание защищает вас, ваше величество. Возможно, кошмар слишком страшен, чтобы его вынести.

– А что случилось бы, если бы я смог его вспомнить?

– О, сир. То, к чему мы не готовы, может нас уничтожить.

– А если я захочу рискнуть?

Блез был впечатлен. Он продолжил поглаживать живот.

– В таком случае, сир, королева могла бы слушать, что вы говорите во сне. Для начала.

– Бедняжка! Она и так всю ночь крутится, ищет положение, в каком бы уснуть…

– Возможно, сир, она – ваша единственная надежда.

– Она часто моя единственная надежда, Блез.

Наставник улыбнулся:

– Быть услышанным – наполовину исцелиться, сир.

– Это вы от кузнеца набрались?

– Нет, сир. От душевнобольных, за которыми наблюдал.

– Что ж, тогда я тем более благодарю вас, Блез, что вы меня выслушали. Но отвлечемся от терапии. У меня к вам дело, к нему давайте и перейдем.

Тибо вкратце обрисовал ситуацию. Услышав про бутылку, наставник побледнел, когда речь пошла о туннелях, снова порозовел, а при упоминании подземелий северного крыла глаза у него загорелись.

Тибо замолчал, вглядываясь в Блеза. Он долго размышлял о том, каким образом обследовать северное крыло. И чем больше думал, тем опаснее виделась ему затея. Говоря откровенно, чистым безумием. Если Блез найдет под землей логово Жакара, живым он оттуда не выйдет. Попасться Сидре – не многим лучшая участь.

– К счастью, – продолжил он, – в северном крыле кроме Сидры, Амандины и, возможно, Жакара никого нет. Завтра утром мировой судья пригласит Сидру между половиной девятого и девятью в Тронный зал, на беседу. Амандина, бедняжка, угрозы не представляет, но я позабочусь все же, чтобы Манфред занял ее чем-нибудь в другой части дворца. Жакара никто не видел уже четыре дня, так что, полагаю, путь у вас будет свободен. Однако вот еще что: его спальню по моему приказу охраняют помощники мирового судьи. Но если заглянете туда ровно в девять, когда они сменяются, там будет только один новичок, он ночи напролет проводит на танцах и с утра не стоит на ногах. Его скоро уволят, но пока можем этим воспользоваться. Пока он дрыхнет в постели моего брата, у вас будет примерно двадцать пять минут времени.

– А если в этот раз он не пойдет на танцы, сир? Вдруг он не будет спать?

– Пойдет, это я вам обещаю.

– А как я отопру двери, сир?

– Очень просто: ключом. У Манфреда есть связка со всеми дубликатами. Он даже спит с ней, если верить его жене. Вообще, я ей сочувствую, и не только поэтому…

Блез уже топтался на месте, готовый действовать.

– Вы, дорогой де Френель, для такой задачи подходите как нельзя лучше, – подытожил Тибо. – Ваше любопытство порой толкает вас за границы дозволенного.

– Именно так говорила моя мама, сир. И заметьте, в конце концов смирилась. «Хотя бы не попадайся…» – вот все, что она решалась сказать.

– Святая женщина. Но она права, вам ни в коем случае нельзя попасться. Вы осознаете всю опасность?

– Да, сир.

– Отыщите проходы, но ни в коем случае не пытайтесь по ним пройти.

– Разумеется, сир. Ни в коем случае.

– Обращайте внимание на любую мелочь: проходы всегда тщательно замаскированы. Ищите большие картины, двойные стены и все в этом роде.

Уши Блеза почти светились от предвкушения.

– Хорошо, сир, очень, очень хорошо. Значит, завтра?

– Завтра утром, в половине девятого – комната Сидры. В девять – Жакара. Остальные оставим на потом.

– Мне идти одному, сир?

Блез заметил по лицу короля, что тот колеблется. И, чтобы избавить его от трудного ответа, заключил сам:

– Я пойду один, сир.

Это были последние слова, которые Тибо от него слышал.

23

Солнце в судьбоносный день встало точно в положенный час. Ровно в восемь тридцать Блез де Френель ступал по выщербленным плитам северного крыла, отданного на волю прихотей всех времен года и превратившегося мало-помалу из творения рук человеческих в творение природных сил. В разбитые окна проникал плющ, из трещин выглядывала сорная трава, облупившиеся стены пожирал черный мох.

Коридор казался пустынным, и Блез спокойно дошел до комнаты Сидры, даже не подозревая, что кое-кто за ним идет: Лисандру было любопытно, что может заставить наставника отложить священный урок геометрии. Чтобы ступать бесшумно, ботинки он нес в руке, а когда понял, что Блез собирается войти в комнату королевы, спрятался в шкаф, втиснувшись между метлой и шваброй. Он оставил щелку между дверцами, но смирился с тем, что упустит Блеза из вида.

Когда Блез переступил порог комнаты Сидры, на него вдруг нахлынуло дурное предчувствие, но он тут же его отогнал, чтобы целиком сосредоточиться на наблюдении. Дышать было тяжело, комнату наполнял странный тяжелый дух: смесь запахов шалфея, угля и костной муки. Блез обошел комнату в темноте, водя по стенам ладонями. Ни поддельных картин, ни поддельных шкафов, ни фальшивой деревянной обшивки. Только три запертые двери.

За первой оказалось нечто вроде монашеской кельи: узкая кровать, прикроватный столик и странный стул из переплетенных корней – больше ничего.

За второй – гардеробная, где висели две накидки, подбитые мехом выдры, и с десяток одинаковых платьев из грубого неокрашенного льна. С годами они приняли форму тела хозяйки. Коснувшись их, Блез снова ощутил необъяснимый страх.

К последней двери вели три сточившиеся ступени. Она была заперта, а в связке, которую Манфред двумя пальцами протянул Тибо, гневно раздувая ноздри, ключа от нее не было. Тогда Блез решил проделать старый трюк, за который мама столько раз его упрекала. Он отстегнул подтяжку, зубами разломил зажим и воспользовался им как отмычкой. Навык он не растерял.

Едва Блез вошел, как у него перехватило дыхание. Смрад стоял невыносимый. Животный, растительный, минеральный – неопределимый запах. Он закашлялся. Стуча себе в грудь, бросился отворять ставень единственного слухового окна. На черный сланец пола упал пыльный квадрат солнечного света. Блез обернулся, моргая. В жизни он не видел ничего подобного.

Вдоль стен стояли узкие столы, а на них – банки с желтоватой жидкостью, в которой плавали ощипанные вороны, освежеванные крысы, бычий желудок, матка лани, когти хищников, обезглавленные рыбы, лягушки без конечностей, яичная скорлупа. По стенам развешены мешочки с шерстью, гривой, волосами и ногтями. С потолка свисают пучки сухих трав – будто перевернутый луг. У Блеза волосы встали дыбом, а на спине выступил холодный пот. Перед ним была лаборатория.

Лаборатория ведьмы.

В ужасе, в предвкушении подошел он к вращающемуся столику. Песочные часы, счеты, чаши, мензурки, флаконы самых различных форм, ложечки золотые, серебряные, оловянные, нефритовые, хрустальные… Он потянулся к одной из них, но что-то его остановило.

– Гляди-ка, к нам гость.

У Блеза екнуло сердце. Он обернулся и понял, что сбылись худшие опасения. На пороге стоял Жакар, весь в пыли, с длинной щетиной, волосы грязные, рубашка в пятнах, на виске вздулась синяя жила, а у ног замер Стикс, и оба застыли в дверной раме, как фигуры на картине. Гнетущая тишина давила на грудь еще сильнее смрада. Казалось, прошла вечность, прежде чем Жакар прервал ее коротким:

– Фас.

Мощным прыжком Стикс вскочил на крутящийся столик, и приборы разлетелись по углам. Он оттолкнулся лапами, взмыл и повалил закрывшегося руками Блеза, кинувшись ему на грудь. Челюсти сомкнулись на горле наставника, кровь брызнула на стены. Жакар довольно улыбнулся. Он выждал несколько долгих секунд и лишь потом оттащил своего пса за ошейник. Стикс облизывал пасть.

Блез чувствовал спиной холодный сланцевый пол, а шеей – горячую кровь, бьющую из него пульсирующим потоком. Сквозь туман он увидел склонившегося над ним принца. Голос его звучал как со дна колодца:

– Не повезло, Френель. Не ты один решил воспользоваться тем, что этот кретин дрыхнет в моей постели. Я зашел к себе кое-что забрать, прежде чем откланяться. Стикс почуял тебя шагов за двадцать отсюда и сообщил мне. Эй, это не все. Прощай, Френель, я уплываю. Да и ты, похоже, отчаливаешь. Тебя ждет долгое путешествие.

Жакар обыскал его, нашел дубликаты, позвенел ими с упреком и сунул себе в карман. Затем взял Блеза за ноги и потащил из комнаты, пересчитав его головой три каменные ступеньки. За ним тянулся широкий красный след.

Все случилось очень быстро. Зажатый между метлой и шваброй Лисандр видел, как Жакар зашел в комнату Сидры, хотя и не понял, откуда он взялся. Он услышал звук бьющегося стекла, приглушенный рык и бросился на помощь своему наставнику. Но в коридоре наткнулся на Амандину, которая вернулась за фартуком. Она тоже услышала шум, но, зная, какие опасности скрывает северное крыло, вытолкала Лисандра с неожиданной для нее силой. Теперь он бежал звать подмогу.

В комнате Сидры Амандина обнаружила Блеза, лежащего на полу с бледными губами, окровавленной рубашкой и разодранным горлом. Жакар вышел из темного угла, где затаился, услыхав шаги.

– Прикуси язык и уберись здесь, – приказал он. – Закрой двери на замок. И ты знаешь, что тебя ждет, если хоть пикнешь.

Она кивнула.

– Клянись.

Она помотала головой.

– Клянись, ненормальная.

– Он умрет? – прошептала служанка, которую все считали немой.

– А тебе-то какое дело?

Под глазом у Жакара задергалась жилка. Никогда еще Амандина не смела ослушаться – ни его, ни Сидру. Он влепил ей пощечину.

– Клянись!

В погасших глазах служанки заблестели слезы. Она поднесла руку к щеке.

– Но это же господин Блез де Френель, – простонала она.

– Представь себе, я узнал. Предупреждаю! Используй язык как положено. Клянись. Сию секунду.

Амандина задыхалась от страха. Легкие ее тщетно искали воздуха. Жакар вытащил наставника в коридор, вновь пробороздив затылком ступени. Потом грубо протолкнул служанку вперед. Блез хотел подняться, защитить ее, но не мог пошевелить даже пальцами. Прошел миг, а может – минута, а может – день.

И вдруг возник знакомый силуэт, дружественный, размытый, призрачный: Лисандр. Лисандр трогал его, но он ничего не чувствовал. Ни холода, ни жара, ничего. Лисандр говорил, но ему слышалось лишь глухое бормотание. Может, это видение. Даже наверняка. Лисандр – и вдруг здесь? Мечта. Фантазия. Наконец все потонуло в плотном тумане. Уши Блеза наполнила ватная тишина, и он заскользил на ковре-самолете.

24

Тибо ворвался в палату почти одновременно с носилками. Овид следом. Увидев Блеза, оба вспомнили задранных овец на подступах к Гиблому лесу и отвели взгляды.

– Много он потерял крови? – спросил Тибо.

– Я даже пульс не могу нащупать, сир, – ответил доктор Плутиш.

– Будете переливать кровь?

– Переливание делают лишь в самых критических случаях, сир.

– Это самый критический случай, – заметил Лисандр, не отстававший от носилок.

– Переливайте, – заключил Тибо. – Я буду донором.

– Ох, нет-нет-нет, только не король, сир, и речи быть не может.

– Он прав, сир, – вставил Овид.

– Кровь у всех одна.

– Для переливаний я беру животных, сир, – уточнил доктор, – предпочтительно телят или ягнят.

– Хлев слишком далеко.

– Я переливаю только от животных, сир.

– У нас мало скота.

– Король у нас один, сир.

– Он прав, сир, – вставил Овид снова.

– Я от этого не умру.

Плутиш останавливал кровотечение, все время облизывая розовым языком бледные губы.

– Повторяю, ваше величество, использовать человеческую кровь я не рискую. Кровь монарха? Не посмею даже в мыслях.

Лукас, у которого только что началась официальная практика, решил помалкивать. Он готовил иглы для Плутиша, а тот зашивал горло. Тибо повернулся к нему:

– А ты что скажешь, Лукас? С человеческой кровью переливание делают?

– Делают… в Сириезе, сир. В качестве эксперимента.

– В Сириезе! Чего только не делают в Сириезе! – воскликнул Плутиш, вскинув руки: из горла Блеза снова брызнула кровь.

– Результаты весьма обнадеживающие, – подчеркнул Лукас, поднося новую иглу с нитью.

– Вы же не упустите случай для старого доброго кровопускания, доктор? – настаивал Тибо. – Думайте скорее, времени у нас нет.

В точку. Плутиш был без ума от кровопусканий и понимал, что времени нет. Однако думал он не так быстро, тем более что заново зашивал рану. Но Тибо уже снимал камзол и закатывал рукав рубашки. Плутиш все еще не мог решиться, даже когда из-за занавески показался доктор Фуфелье со скальпелем, жгутами, канюлями, трубкой и неизменным моноклем. Фуфелье не собирался участвовать в дебатах, боясь рассердить короля и дать практиканту повод снова их опозорить, но понимал, что его коллега предстает не в лучшем свете.

– Давайте скорее, – беспокоился Лисандр. – А то Блез умрет у вас прямо на глазах.

– Ладно, ладно, ладно. Повыше рукав, сир, – проскрипел Плутиш, презрительно глянув на мальчика. – А ты, мелюзга, пошел прочь, здесь больница, а не детская площадка.

Он наложил последние швы, вырвал у Фуфелье жгуты и повернулся спиной к Лисандру, который и не собирался уходить. Затем он принялся затягивать жгут на бицепсе Тибо, пока Фуфелье подготавливал предплечье Блеза.

– Король правша, – предупредил Лукас. – Думаю, лучше бы взять левую руку.

Плутиш сделал вид, что не слышит.

– Подойдите к койке, сир, вот так, – сказал он. – Вам нужно будет стоять, тут все дело в гравитации, понимаете.

Чем ближе был миг, когда нужно было вводить иглу, тем сильнее он воодушевлялся, но в последнюю секунду все же решил уточнить:

– Это как кровопускание, ваше величество, но хуже.

– Приступайте.

– Я должен буду обнажить артерию, сир, чтобы вы понимали. Сперва надрез на коже, потом немного покопаюсь, найду лучевую артерию, вытяну ее к поверхности и буду держать, подсунув под нее нить.

– Приступайте, я сказал.

– Может статься, что вы лишитесь артерии, должен вас предупредить.

– Приступайте уже, в конце концов!

– Будет больно, ваше величество, это как кровопускание и вскрытие одновременно. Телята мычат, ягнята блеют.

– А я, если через секунду не увижу надреза, вас уволю!

Плутиш сделал надрез. Нашел артерию, ввел иглу. Тибо было больно. Но он не горел желанием смотреть, как все происходит, и глядел в потолок, представляя океан. Вторую иглу ввели в вену Блеза, поднеся их руки друг к другу. Свежая, молодая, здоровая кровь донора потекла в вены пострадавшего.

Через считаные минуты губы Блеза начали розоветь, пульс ускорился. Тибо же незаметно наваливался на спинку кровати. Руку кололо, вся комната кружилась каруселью. Но каждая красная капля жизни, покидавшая его тело, чтобы влиться в тело Блеза, чуть облегчала груз вины. Ведь это он бросил Блеза прямо в пасть Стикса и до конца своих дней себе этого не простит. Такого жизнерадостного, такого талантливого, такого любящего жизнь человека. Почему жизнь его вдруг сделалась такой хрупкой?

Врачи не имели понятия, сколько крови нужно пациенту и сколько может отдать донор. Плутиш радовался обильному кровопусканию и не замечал, насколько бледен король. Когда Лисандр в последний момент успел подставить Тибо стул, Фуфелье объявил, что нужно кончать процедуру.

– А теперь пускай Корбьер покажет нам, как управляется с иголкой, – сказал он. – Иди сюда, Корбьер, ты займешься Френелем. Пациентом легким, очень легким – совсем неподвижным. Для новичка в самый раз. А уж к королю ты не притронешься.

Лукас молча повиновался.

– Не тяни так резко, Корбьер, это тебе не снасти ворочать, – придрался Плутиш. – И держи иглу ближе к концу, это тебе не гарпун. И шов попрямее, а? Не парусину латаешь.

– После этого матроса и ушивать нечего будет! – усмехнулся в пышные усы Фуфелье, гордясь каламбуром.

– Он справится? – раздраженно перебил их Тибо.

– Кто, сир? Корбьер? Еще посмотрим.

– Да нет же! Господин де Френель.

– Ох, сир. Спросите лучше того, кто человеческую кровь предложил…

Тибо задержал взгляд на недвижимом Блезе. Казалось, будто он высечен из серого мрамора, а глядя на горло в швах, можно было лишь догадываться о невообразимой свирепой сцене. Череп Блеза уродовал чудовищный бугор. Фуфелье искал коловорот, чтобы его пробурить.

– Завтра будет понятнее, сир, – сказал Лукас. – Может случиться, сир, что его организм не примет вашу кровь. А возможно, он так и будет спать.

– Всю жизнь? – спросил Лисандр.

– Несколько дней. Пока не умрет от жажды и голода…

– Блез де Френель не позволит себе умереть от голода, Лисандр, он слишком любит поесть, – заверил его Тибо, потрепав по голове.

– В любом случае, сир, – подытожил Лукас, – вы уже сделали для него все, что могли.

– А вот тут ты ошибаешься.

Тибо мог еще припереть Жакара к стенке. Уничтожить пса. Отомстить за Блеза. Он резко встал. Комната заплясала вокруг, превратившись в звездное небо. Он рухнул обратно на стул. Овиду, чтобы вывести короля из больницы, пришлось почти нести его на себе. Но знай он, что ждет их впереди, возможно, он отнес бы его прямо в постель.

Они направились в северное крыло, которое сторожили двое помощников мирового судьи. Им дан был приказ никого не пропускать, но перед королем они учтиво расступились. В конце коридора большая и липкая лужа крови отражала мутный свет из грязного окна. Видимо, пес испачкал в ней лапы, потому что кровавые следы вели к приоткрытой двери, за которой раздавались всхлипывания.

Это была комната Амандины – выбеленная известью каморка размером со шкаф. Прислонясь к косяку и держась за больную руку, Тибо поначалу разглядел лишь мантию присевшего на колени мирового судьи и лысину склонившегося рядом помощника. С кровати доносилось что-то похожее на вой: смесь ужаса, боли и отчаяния. Судья с помощником пропустили короля, и Тибо увидел служанку: она лежала, подтянув колени к груди, обхватив руками голову, во рту у нее была льняная ночная рубашка, а по подушке расползалось нимбом красное пятно.

– Что здесь такое?

Судья взглянул на короля, не в силах ответить. Никогда еще ему не приходилось произносить подобное.

– Господин судья, что происходит? – настаивал Тибо.

– Ей… сир… ей отрезали язык.

У Тибо вырвалось проклятие. Его душила злость. И куда сильнее, чем в день возвращения на остров, когда он обнаружил Жакара с короной на голове. Потому что одно дело – корона, и совсем другое, куда более важное, – кровь подданных. Зря он не запер его сразу. Положился на время, на традиции королевства, семейные принципы. Он ничего не понимал в изменах.

– Мерзавец! Мерзавец!

Судья, никогда не обвинявший кого-либо без доказательств и не приговаривавший без суда, осторожно спросил:

– Кто, сир?

– Кто?! Вы прекрасно знаете, кто, господин судья. Следы пса, его укус, увечья, так кто же еще? К тому же есть свидетель: Лисандр видел его собственными глазами.

– С юридической точки зрения, сир, свидетельство ребенка…

– Во-первых, он никогда не был ребенком. Во-вторых, у меня нет времени ходить вокруг да около. Я должен схватить Жакара. Он уничтожает все, до чего дотронется.

Овид тем временем тер себе лоб, пытаясь понять то, что у него в голове никак не укладывалось. И наконец решился спросить:

– Но зачем вообще отрезать язык немой?

– Она не была немой, – раздался позади них голос.

Тибо резко обернулся, и все поплыло у него перед глазами. Он думал, что это ему мерещится: перед ним стояла Эма с большим животом, а рядом Брюно Морван – предатель собственной персоной.

– Но, госпожа, Амандина за десятки лет не произнесла ни слова… – возразил судья.

– Чего только не сделает человек под угрозами, ваша честь. К тому же остальные слуги рядом с немой безграмотной служанкой уж точно язык за зубами не держали. Бьюсь об заклад, для северного крыла Амандина служила ежедневной газетой.

Про себя Эма подумала, что теперь ей ясно, откуда Сидра узнала, что у нее родится девочка: наверняка Мадлен на каждом углу раструбила свое «дочь-сын-сын-сын».

– И чего вы ждете, почему не несете ее в больницу?

– Сию минуту, госпожа.

Помощник судьи стал поднимать с постели служанку – на подушке остался кровавый венец, – а Тибо накинулся на супругу:

– Во имя неба, Эма, что ты тут делаешь? Такое жуткое зрелище, ты о ребенке подумай! А Брюно? Что ты здесь делаешь вместе с Брюно?

– Помощники судьи решили, что Брюно не опасен, и он был единственный подвернувшийся мне охранник. Представь себе, он пришел извиняться.

Эма от души простила Брюно – такое искреннее раскаяние от такого косматого человека ее растрогало. Морван же ничуть не заинтересовался касавшимся его разговором. Он присел на корточки и разглядывал кровавые следы Стикса. Ему бросилась в глаза одна деталь, пострашнее даже отрезанного языка. Мохнатые брови Брюно сошлись у переносицы.

– Ваше величество…

– Что еще?

– Следы, сир…

– Что – следы, Брюно?

– Они не собачьи.

– Ты о чем? Подушечка, четыре когтя… Ясное дело, это Стикс, кто ж еще?

– То, что Стикс, – это точно. Подушечка, когти – все как у собаки. Но пес, когда он идет, лапы чередует. И следы у него двое надвое. А тут, взгляните-ка… Он как будто лапы вперед выбрасывает.

– И что с того, Брюно? Почему Стиксу не выбрасывать лапы как ему вздумается?

– Так он и делает, сир. Вот только ступает как волк.

В огромной курчавой голове Брюно вновь звучал вой, каким Стикс ответил стае из леса, в ночь облавы. Он был одним из них.

– Волк? – недоверчиво повторил Тибо.

Он хотел было усесться на пол, чтобы спокойно все обдумать, но вспомнил, что он король, и, пересилив себя, остался стоять.

– Да, волк, сир.

– Но он непохож на волка, он похож на собаку!

– Он похож на волкособа, сир. Полусобаку, полуволка.

Коридор вокруг Тибо поплыл. Потолок выгнулся, пол вогнулся, стены скрутились в воронки. Стикс – полуволк? Но откуда он взялся? В один прекрасный летний день Сидра подарила его Жакару. Перед Тибо пронеслись картинки: вот его брат виснет у Стикса на хвосте, карабкается на спину, дергает за уши. Они были симпатичной парочкой, пока не стали двумя дьяволами. И вдруг между плывущими стенами Тибо узрел очевидность, о которой никогда не задумывался: Жакар вырос, но пес так и не состарился.

– Тибо?

Эма положила руку ему на плечо, но как ни была близко ее рука, голос звучал с другого конца вселенной.

– Один человеческий год – это сколько будет для собаки? – пробормотал он, надеясь, что Брюно его успокоит.

– Около семи, смотря какого размера собака, сир, а что?

Тибо не утрудил себя ответом. Голова его была целиком занята подсчетами, он успел прикинуть, что Стиксу давным-давно перевалило за сотню. Откуда он взялся, в конце концов? Только Сидра знала ответ, но Сидра, не ответившая ни на один вопрос судьи, наверняка и этого не скажет. Как и того, откуда явился Жакар, прежде чем напасть на Блеза, и где он теперь. Однако попытаться стоило.

– Пойдем со мной, Брюно. Помощники судьи, наведите тут порядок. Овид, отведи королеву в ее покои.

– Но… – возразила было Эма.

– Прошу тебя.

Судя по всему, Тибо было очень плохо, и Эма не стала спорить. Он шел, будто по качающейся палубе, а она смотрела ему вслед.

В другом конце северного крыла Сидра встретила короля с его телохранителем по обыкновению холодно. Тибо собрал всю свою решимость, чтобы войти внутрь, Брюно нехотя последовал за ним. Бычья грудная клетка, служившая люстрой, отбрасывала на пол мрачную тень. В комнате стоял странный запах. Сидра сама себя расспросила – прежде, чем они успели открыть рты:

– Френель ранен перед моей дверью. Что он тут делал? Ты послал его, Тибо. Зачем? Рыться в моих вещах. Что он нашел? Ничего. Только зря пролил кровь. Из-за тебя. – Она вскинула голову. – Стикс – хороший пес, – прибавила она, не дожидаясь вопроса Тибо. – Он из Лесов. А теперь прочь.

Лицо ее было бесстрастно, как посмертная маска. Голос звенел, как кристаллы кварца, и в том, как она рубила слова, мерещилась угроза. Брюно спешно вышел. Инстинкты призывали Тибо бежать, но воля не хотела упускать случай.

– Где Жакар?

От резкого движения Сидры люстра стала вращаться.

– Я велела ему уходить.

– Куда?

– Подальше. И ты иди прочь.

Сидра подняла руку, и Тибо почувствовал, как ему сдавило виски, – она словно сжала ему голову. По всему телу прошла горячая дрожь, его словно положили на раскаленную сковороду. Такое творилось с ним не впервые. Когда еще? На поляне. Наверное, во сне. Во сне? Слишком реальном. Череп сдавило, в ушах стоял гул, что-то наваливалось на грудь, ноги било током, воздух пропах золой. Он отступил, словно под напором огромной волны, и Брюно подхватил его внизу ступенек. Дверь захлопнулась сама собой.

Тибо пребывал в еще большем замешательстве, чем прежде. Перегрызенного горла Блеза, отрезанного языка Амандины и следов Стикса хватило бы, чтобы выбить его из колеи. Но теперь, когда он на себе испытал силу Сидры… Она прочла его мысли. Вытолкала, не тронув и пальцем. На расстоянии заставила светильник вращаться, а дверь – захлопнуться. Как? Она сказала Жакару уехать подальше. Зачем? Чтобы скрыть его от правосудия или чтобы спасти королевство?

В коридоре суетились с тряпками и ведрами помощники судьи, и Тибо почувствовал себя будто в нелепой пьесе, а тут еще и Брюно выдал ему совсем уже невероятную реплику:

– Они с Жакаром, похоже, не ладят, сир. В тот раз она мне сказала, что будущее королевства они видят по-разному.

– Что-что?

– Ну да, сир, Сидра так и сказала, мол, Жакар видит будущее по-одному, а она по-другому.

Тибо всегда был уверен, что мать с сыном строили козни заодно. И что их единственной целью был трон для Жакара. Но если же цели у них разные, то и опасность двойная…

– Что еще она сказала, Брюно?

– Отнести назад бутылку, сир.

– И ты тоже почувствовал… это?

– Что – это, сир? Странную вонь у нее в комнате?

– Нет, силу ее рук.

Брюно почесал бороду.

– Ладно, забудь.

Но Брюно забыл не сразу – лишь когда Тибо, войдя в южное крыло, достаточно успокоился, чтобы начать другой непростой разговор:

– Пока ты у меня под рукой, Морван, нам нужно кое-что обсудить. Я вовсе не в восторге от той лодочной прогулки с моим братом и твоих к нему визитов.

– Я тоже, сир.

– Хорошо. Будь ты на моем месте, что бы ты сделал с личным охранником, который месяцами пытался усидеть на двух стульях?

Образ возник перед глазами Брюно. Услышав эти слова от Жакара, он их не понял, но из уст короля они прозвучали кристально ясно.

– Я бы выгнал его в три шеи, сир.

– А если для тебя в три шеи – это слишком?

– Тогда уволил бы, сир.

– Вот именно.

Стражник вытер нос рукавом и стыдливо опустил голову. Тибо немного смягчился.

– А что, если бы этот стражник был тебе все-таки симпатичен? Если бы тебе было небезразлично его доброе имя? Его честь? Что бы ты сделал, Морван?

– Эх, ну, не знаю, сир.

– Возможно, ты бы просто отпустил его назад к его медведю? К вольной жизни, какую он оставил дома?

Брюно сгорбился чуть ли не до пола. Вольная жизнь, честь… Всем этим манил его и отец. Но кто же преподносил ему все это в итоге? Король, которого он чуть не предал. Брюно громко шмыгнул носом.

– Возвращайся домой, Брюно. Зима кончилась, а я нанимал тебя только на мертвый сезон.

Они пошли дальше, и Брюно, который шагал все так же опустив голову, вскоре столкнулся с капитаном Лебелем, вылетевшим стрелой из-за поворота и с ходу выпалившим:

– Принц Жакар найден, сир.

– Где? Где?!

– Прямо среди бела дня, сир, на пристани в порту. Он силой проник на судно, отплывающее в Ламот, на глазах у толпы свидетелей.

– И никто его не остановил?

– Он был вооружен, сир. При нем были лук, стрелы и его пес. Он даже велел отдать швартовы, не дожидаясь подготовки судна. Помощники судьи делают обходы без оружия, они не решились вмешаться. Единственный, кто пытался оказать сопротивление, – ни за что не угадаете – наш плотник Жюль.

– Жюль? Он-то что там делал?

– Он в составе театральной труппы, которую вы отправили в турне, сир. На их корабле Жакар и отчалил. Бедняга Жюль чуть не лишился своей культи.

Тибо прислонился к стене.

– Вот черт.

Только он нашел Жакара, как тут же потерял. Направляясь в Ламот, принц плыл к единственному своему другу: невыносимому наследному принцу Августу Максимильену. Упав духом, Тибо хотел было почесать подбородок, но у него заломило руку.

Рана была глубока.

25

Вечером Тибо попросил Эму послушать, что он говорит во сне. Это был последний совет Блеза де Френеля, и ему стоило последовать.

Они легли на большую красную кровать в королевской опочивальне и спокойно уснули. Но около полуночи Тибо стал резко толкать Эму локтем. Она протерла глаза и уселась у изголовья. Ничего не происходило, и она начала было задремывать, подперев рукой подбородок. Но внезапно Тибо выставил руки перед собой, будто защищаясь. Он бормотал что-то нечленораздельное. То были не фразы, даже не слова. Скорее хрип. Животный ужас.

Казалось, Тибо страдал, и страдал невыносимо. Эме почудилось, что кошмар подбирается к ней, вот-вот захлестнет ее. От тревоги что-то сжалось внутри. Иллюзия, что Мириам останется с ней, рассеялась. Договор заключен. И от него не уйти. Сверчки за окном скрежетали как цепи. Эма встала, чтобы закрыть окно, и в тот же миг Тибо выгнулся дугой и взвыл:

– МИРИАМ! НЕТ! МИРИАМ!

Эма поняла. Тибо все знает.

Он тоже заключил договор с лесом, но не помнил об этом. Все, что случилось там, он похоронил глубоко-глубоко. Он переживал свою боль во сне, а проснувшись – забывал. Его предок, король Пьер, очертил острием меча круг, замкнув в нем мертвое тело своей жены-королевы, и забыл о нем, – так и Тибо окружил свою память кольцом небытия.

Эма долго молча смотрела на мужа, и вдруг он внезапно проснулся, хватая ртом воздух.

– Мне что-то снилось? – спросил он, вытирая пот простыней.

– Да.

Глаза у нее были черные, между бровей – глубокая складка.

– Я разговаривал? Я что-то сказал?

– Ты кричал. И сильно метался.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Нет.

– Значит, я говорил. Что я сказал?

Эма села на кровати, тихонько погладила его плечо. Целая череда монархов, века неприятия правды пролегали между Тибо и его сном. Кто она, чтобы разбивать эту великую цепь забвения?

– Ничего, Тибо. Ты ничего не сказал.

– Нужно будет попытаться снова. Пока я не заговорю.

Эма закрыла глаза.

– Бесполезно. Ты не заговоришь.

26

Лисандр один сидел возле Блеза, когда ранним утром со стороны койки послышался хрип. Он тут же вскочил со стула, на котором провел всю ночь.

– Господин де Френель?

В ответ раздалось болотное бульканье.

– Вы проснулись?

Жуткий оскал.

– Вы можете открыть глаза?

Веки задрожали, не поднимаясь. В ту же секунду на пороге появился нарядно одетый доктор Плутиш.

– Так-с, как дела у нашего больного?

– Это к вам вопрос, – ответил Лисандр, уступая ему место.

– Ага! Мы проснулись. – Плутиш повторил по слогам, как будто говорил с младенцем: – Про-сну-лись, да? Готовы покушать? По-ку-шать?

Ворчание.

– Доктор, он не двигается.

– Ну разумеется.

– Что значит – разумеется?

– На наш взгляд, он перенес кровоизлияние в мозг и множественные переломы позвонков. Если говорить грубо, как ты привык, он проломил себе череп и сломал шею. Я ждал, когда он проснется, чтобы понять, докуда он парализован. Ноги – однозначно, руки – возможно, туловище и лицо – надо смотреть. Он открывал глаза?

– Нет…

– Дурной знак.

Лисандр сдвинул брови. Парализован! Что станет с Блезом, если он будет прикован к постели? Больше не поймает ни одного лосося, не заглянет в кухню, не поднимется в библиотеку? А их уговор поплавать ночью на лодке? А их геологические, астрономические, археологические исследования? Даже геометрия представлялась теперь невосполнимой потерей, ибо трагедия Блеза была и его трагедией: теперь Лисандра наверняка ждет школа.

– Так, так, так, – сказал Плутиш, меряя крайне учащенный пульс. И повторил, ничего не объясняя: – Так-так.

Тут по простыне внезапно стало расползаться черное пятно. Лисандр отшатнулся.

– Это все переливание, – торжествовал Плутиш.

– Он мочится кровью?

– Ну нет, ну что ты. Просто у него гемолитический шок, как и следовало ожидать. Говоря грубо, твоим языком, он пытается привыкнуть к крови короля.

– Это опасно?

– Часто смертельно, да.

– Смертельно?

– Возможно. – Плутиш помолчал, потом бодро добавил: – Но не обязательно. Так или иначе, что бы там ни думал король, его голубая кровь ничем не лучше крови теленка, которого только отняли от вымени. Ну вот, про волка речь, так волк навстречь.

– Волк? – переспросил Тибо, еще не оправившийся от событий в северном крыле.

– То есть вы, сир. Прошу прощения, пословица такая.

– А… Я зашел узнать о больном.

– Он парализован, как я и предполагал, – объявил Плутиш, радуясь своему верному диагнозу.

– Парализован… Как? Навсегда?

– Да, сир, если человек парализован, то это навсегда.

Тибо молча покачал головой.

– Ну а ты, Лисандр? Всю ночь просидел, бедняга? – спросил он наконец, заметив стул, на котором еще осталась вмятина, и указал на пустующие койки. – Мог бы хоть прилечь.

– На них, сир, мрут через раз, – ответил Лисандр, чтобы подразнить Плутиша.

– Надеюсь, скоро статистика улучшится, – подхватил Тибо с той же целью.

Сам он то и дело поглаживал больную руку и был по-прежнему очень бледен. Плутиш это заметил, но предпочел не беспокоиться. Если что-то пойдет не так, он все свалит на практиканта.

– А как Амандина? – спросил Тибо, оглядываясь по сторонам.

– Она отказывается от лечения, сир.

– Нужно настоять, доктор.

– Лечить против воли непросто, ваше величество.

– По-моему, в вас маловато сострадания. И кишка тонковата. Пошлите вашего практиканта, он справится.

Доктор готов был взорваться. Единственное, что он намеревался доверить Корбьеру, – это вытирать черную мочу. Но Тибо уже развернулся к нему спиной.

– Пошлите вашего практиканта к Амандине, это королевский приказ, – бросил он, выходя. – Пойдем, Лисандр, пойдем завтракать.

Спустя какое-то время Лукас по королевскому приказу явился в комнату Амандины. Он ожидал найти ее полумертвой, но она, напротив, была на ногах и вид имела обычный: крепкая, с восковой кожей, в фартуке и с чепцом, уже готовая к работе. Сначала она отказывалась от осмотра, но Лукас умел найти подход, и в конце концов она открыла рот. То, что он увидел, поразило его.

Обрубок языка уже зарубцевался. Такого быть не могло! Лукас хотел засыпать ее вопросами, но теперь Амандина была в самом деле немой и, судя по тому, как она указывала ему на дверь, совсем не была ему рада. Уже выходя, Лукас кое-что заметил. На тумбочке стоял матовый стеклянный пузырек с пробкой. Когда он протянул к нему руку, служанка вытолкала его за дверь.

Снова пузырек, и снова чудо. Неужто Сидра и правда занимается врачеванием? Лукас не знал, радоваться ему или тревожиться. Как бы то ни было, он решил держать язык за зубами. И так его практика висела на волоске.

И волосок этот оборвался пять дней спустя, когда Тибо призвал его к себе в кабинет. Войдя, Лукас увидел полуголого короля, который левой рукой подписывал налоговые ведомости, оставляя кляксы на каллиграфически безупречных строчках. Правая рука у него онемела, посинела, распухла. К ней нельзя было притронуться. О камзоле не могло быть и речи, жилет, само собой, не обсуждался. Даже рубашку можно было только накинуть на плечо. Но и сама повязка слишком давила.

– Ну, знаете, сир… Что же вы раньше не сказали? Болит ведь небось?

– Нет.

– Ох! Будь вы матросом, досталось бы вам по первое число.

– Я не матрос.

– Жаль, сир, очень жаль, – пробормотал Лукас, принимаясь за повязку.

Бинт прилип к ране. В конце концов Тибо сорвал повязку сам, сочно выругавшись.

– Что, Лукас? Пойду на корм червям? – спросил Тибо, глядя на то, что скрывали бинты.

– Не совсем, сир.

– Говори как есть. Он ничего не продезинфицировал, этот Плутиш, я угадал? Ни руки, ни иглу?

Лукас только тяжело вздохнул.

Затем он вел долгие переговоры, чтобы добыть в больнице свежий бинт. Но когда пошел слух, что он просил у садовника личинок мух, врачи выгнали его бесповоротно.

Прощай, практика! Под требования Гильдии он уже никогда не подойдет. И врачом ему не стать.

27

Тибо дорого заплатил за свое донорство, но страдал не зря: в конце концов Блез де Френель усвоил голубую кровь и к концу недели был перенесен из палаты к себе в комнату. Лисандр сам вызвался кормить его пюре с ложечки. Правда, пока каждый глоток становился для Блеза настоящим поединком, из которого он редко выходил победителем. Пюре стекало по подбородку, потом на шею, текло до самых мочек ушей. Веки Блеза иногда подрагивали, силясь подняться, – этот другой поединок растянулся на десять дней. Когда же он наконец открыл глаза, то был ослеплен светом комнаты и поражен тем, что первым увидел то же самое, что видел последним: склоненное над ним лицо Лисандра.

Лисандра же поразил взгляд наставника – бездонный колодец трагически ясного рассудка. Ни страдания, ни отчаяния, ни замешательства. Напротив, трезвый ум и смирение. В душе пухлый гурман Блез всегда был отшельником в грубой рясе, аскеза для него оказалась делом естественным. Отныне он посвятит себя искусству медитации и довольства малым. Единственное, о чем он сожалел, – это невозможность дать Лисандру образование, какого он заслуживал, а королю – столь необходимую поддержку.

Узнав, что больной открыл глаза, Тибо тут же пришел его проведать. Всепонимающие глаза в неподвижном теле потрясли его, ему показалось, что перед ним мертвец, по недосмотру оставленный Смертью в живых. Тибо не знал, что ему сказать.

– Не знаю, что сказать вам, Блез… Я послал вас на верную смерть. Совершил непростительную ошибку… Если бы Лисандр не пошел за вами следом по собственному безрассудству, вы скончались бы прежде, чем мы бы вас нашли.

Тибо готов был поклясться, что взгляд Блеза светился прощением, но, наверное, это был лишь плод его фантазии.

– Вы помните, что случилось?

Блез только моргнул.

– Бьюсь об заклад, помните… – продолжал Тибо. – Боже мой. Что же там случилось? Вы что-то нашли?

И снова этот взгляд, это молчание, этот бездонный колодец. Тибо было не по себе, но он продолжил рассуждать вслух:

– Вы что-то нашли, руку даю на отсечение. Но теперь нам не узнать, что именно. Как бы то ни было, вы, очевидно, столкнулись со Стиксом. Лисандр видел его, с окровавленной пастью. Не понимаю, откуда явился Жакар. Наверное, снова из тайного хода, но не того, который ведет к бухте, весь берег у меня под наблюдением. Еще один ход… тот, который вы и искали, Блез, когда Стикс вцепился вам в горло… Брюно Морван говорит, этот пес ступает как волк, что, как вы понимаете, меня не радует. И вообще, непонятно, как эта псина еще жива, ему по-собачьи давно за сто перевалило. И потом, Сидра… Не знаю, как с ней быть. После трагедии с вами я пошел к ней. Она меня обездвижила, даже пальцем не тронув. Как вам объяснить? У нее какая-то сила в руках. В ладонях. Простите, Блез. Вы, наверное, решите, что я брежу. Но нет. На этот раз я в здравом уме. Я так думаю. Ну, надеюсь. Я, кстати, попросил Эму послушать, что я говорю во сне. Но она не хочет рассказывать. В общем, вернулись к исходной точке. Почему вы так на меня смотрите? Хоть ясновидящую ищи, чтобы прочесть ваши мысли.

Тибо вдруг сообразил, что вывалил Блезу все свои сокровенные тревоги разом. Он спохватился.

– Вообще-то, главным образом я пришел сказать, что о вас, Блез, будут заботиться наилучшим образом. Ни о чем не волнуйтесь. Главное, ни о чем не волнуйтесь. Думайте только о выздоровлении.

Блез хотел моргнуть, но не смог поднять веки снова.

– Закрыть шторы?

Тибо выждал пару секунд (сколько ушло бы на ответ у обычного собеседника), потом подошел к окну и задернул шторы. Затем коснулся вялой, пухлой, теплой руки и вышел. После посещения Блеза Тибо чувствовал камень на сердце и тяжесть в ногах. В коридоре он столкнулся с врачами. Они явились осмотреть больного, а следом за ними, как вьючный мул, шел Лукас с их чемоданчиками и свежими простынями.

Визит врачей был недолгим. Чем сложнее было положение, тем меньше они задерживались. Они измерили пульс и обсудили больного вслух, даже с ним не поздоровавшись. Однако Блез, в тюрбане из бинтов, не упустил ни слова из их разговора. А вот сменить простыни и нижнее белье пациента они поручили практиканту.

– Вы, вероятно, поняли, зачем я здесь, господин де Френель? – спросил Лукас, оставшись один на один с Блезом. – Сменить белье… Придется нам обоим к этому привыкнуть.

Тон у Лукаса был извиняющийся, но Блез, казалось, был совершенно спокоен: недержание – всего лишь очередной повод для смирения. Осознание, что не теряешь достоинства, когда кто-то моет тебя и подтирает, только прибавляет мудрости. Блез уже отмел в сторону мысли о бесполезности собственного тела, тщетности такой жизни, неспособности чувствовать руки и ноги, о том, что перед глазами теперь всегда будет лишь потолок, потому что мысли эти могли бы свести его с ума, а он достаточно долго проработал в приюте для умалишенных и знал: ясность рассудка единственная ценность, и он сделает все, чтобы ее сохранить.

Лукас приступил к делу.

– Я не очень-то разговорчив, господин де Френель, но могу попытаться, – предложил он, чтобы отвлечься. – Солнце сегодня снова палит. Можно подумать, дождя больше никогда и не будет. Когда вам станет получше, вы тоже сможете подышать воздухом, почему бы и нет? Придумаем, как это устроить, лишь бы комаров было поменьше… Если что, могу вас мелиссой натереть. Кстати, о натираниях, вы знали, что пятна своей крови можно стереть собственной слюной? Но только своей собственной. Говорят, вы все знаете.

Лукас прервался и встал так, чтобы Блезу было его видно.

– Жаль, господин де Френель, что вы не можете мне ответить.

Как всякий, кто умеет по-настоящему слушать, Блез всегда притягивал чужие откровения. Теперь же, когда он не мог даже открыть рта, его способность выслушивать достигла предела, и он уже чувствовал, что его комната скоро превратится в исповедальню. Тем лучше, ведь быть услышанным – значит наполовину исцелиться… И действительно, Лукас, как и Тибо перед ним, стал выкладывать все, что его терзало.

– Вдруг у вас и на это нашелся бы ответ, господин де Френель: я обнаружил, что королева Сидра варит волшебные зелья. Интересно только где. И из чего. Я много изучал местные травы, однако даже не представляю, какие она использует. Но факт в том, что она вылечила Матильде кашель, а Амандине – отрезанный язык. И это не дает мне покоя.

Блез издал что-то вроде хрипа.

– Ах да. Ну конечно, вам никто не сказал про язык. Простите, господин де Френель. Совсем я вас не щажу… Вас с Амандиной обоих нашли в плачевном состоянии. Вас – в коридоре, ее – в своей комнатушке. Но не волнуйтесь, она поправилась. Причем полностью. То-то и оно. Вам не кажется это странным? Рана зарубцевалась за считаные часы. И это на языке, представляете? Кто эта Сидра, ведьма, что ли? Простите, не знаю, что на меня нашло. У вас и своих забот хватает, господин де Френель. Ну, оставлю вас отдыхать. Мы почти закончили. И все-таки… Признаюсь, меня это беспокоит. Я заметил, что боюсь. Раньше я никогда не боялся. В самый жуткий шторм я просто делал что должен. Конечно, держась двумя руками, но страха не было. Страх появился в ноябре, в день, когда наш король вошел в лес. И я не знаю, что теперь с ним делать. Вот вы бы что сделали?

Блез подумал, что страх умного человека ему куда милее, чем беспечность дурака. Тут-то Лукас, в порыве откровенности, и дал ему случайно ключ к одной из главных тайн королевства.

– Но особенно мне не дает покоя вот что. Что бы вы подумали, скажи я вам, что королева Сидра плюнула на ручку кресла Матильды, чтобы оттереть ее кровь? Кровь Матильды. Может, скажете наконец, кто такая эта Сидра?

Блез тщетно пытался пошевелиться. Он моргал изо всех сил. Его внезапно озарило, и все кусочки головоломки собрались воедино. Он все бы отдал, лишь бы прокричать то, что пришло ему в голову.

Если слюна Сидры может стереть кровь Матильды, значит, она должна обладать с ней идеальной биологической совместимостью. То есть быть с ней в ближайшем родстве. Самом близком. Сидра – левша, как кузнец Шарль. А если прибавить ее великолепные познания в травах и, возможно, доступ к неизвестным их видам, коллекцию трупов животных и их шерсти, подаренного Жакару полуволка-полупса; а также ее хриплый голос, бедную мимику, магнетические способности, беспрецедентное одиночество, сырых угрей на обед, убранство комнат из костей и корней, грубую и неокрашенную одежду… Она решила тайно вылечить двух женщин. Почему? Потому что они были важны для нее. Амандина – потому что верна и полезна. А Матильда?

А Матильда – ее мать.

Блез увидел все с пугающей ясностью: Сидра была майской первеницей. Последней жертвой, преподнесенной лесу в равноденствие.

Только одно не укладывалось в общую картину: Сидра соблазнила Альберика всего лет через восемь после того, как ее отдали лесу. Тогда она должна была быть еще ребенком, а стала уже молодой женщиной. Ну и что? Тибо, проведя три дня в лесу, тоже вернулся с длинной бородой и зажившими шрамами. Везде ли время течет одинаково? Возможно, нет. Точно нет. Видимо, в лесу оно бежит быстрее. И один день там – как наши пять. Это может также объяснить, почему ни Сидра, ни Стикс вне леса не стареют, как остальные. Для них время на острове течет невероятно медленно. Другого объяснения Блез не видел.

Блез не мог больше вынести свою немоту. Из его горла вырывались страшные хрипы, веки трепетали, как крылья мотыльков, лоб сморщился, как чернослив, а уши стали лиловыми.

– Какой у вас напряженный вид, господин де Френель, – заметил Лукас, разглаживая простыню. – Это из-за смены белья? Не волнуйтесь, мы с вами привыкнем. А может, это все из-за меня. Что-то я разболтался. Простите. Это не в моих привычках. Не знаю, что на меня нашло. Хотите успокоительного? Да? Нет? Хм… Ладно, я вас оставляю. Так будет лучше. Отдыхайте. Я зайду чуть позже. Обещаю. Ну ладно, до скорой встречи.

Лукас завернул испачканное исподнее в использованные простыни и вышел, оставив в постели – обездвиженного, немого – единственного человека, который знал, что Гиблый лес давно пустил корни во дворце.

28

Трагедия с Блезом в корне изменила жизнь Лисандра. Во-первых, как он и думал, Тибо отправил его в школу. Там, как он и думал, Батист с Флорианом набросились на него, точно мухи на мед. Шли недели, и Лисандр постепенно приспособился как мог. Жался к стенам, молчал, приходил последним и уходил первым. Ему было не по себе, а когда ему было не по себе, в голове становилось пусто; он не мог ни сказать что надо, ни пошевелиться, ни вздохнуть. Существование его свелось к оплеухам и двойкам.

Другие его не замечали, радуясь, что сын мясника занят Лисандром и их не трогает. Только малышка Лаванда заступалась за него. Батист с Флорианом, разозлившись, выкрали у Эмилии ленты и подложили их Лаванде. Ее обвинили в краже, якобы поймав с поличным. Все девочки от нее отвернулись, учитель наказал, а Манфред без конца читал нотации. Ее слово веса не имело.

Но у Лисандра была и другая, тайная жизнь, все окупавшая. Начиналась она ранним утром в конюшне. В этот час там были только Проказа, начинавший свою карьеру честного человека, и Эмилия, которая по просьбе отца приходила поменять солому в стойлах. Проказа держался особняком, а Эмилия не глядела в их сторону, потому что стыдилась, что ее видят в конюшне. Закончив дела, она старательно избавлялась от запаха лошадей, чтобы не нести его в школу. Запах кожи, соломы, навоза – Лисандру он, напротив, придавал уверенности. Он заходил с ним в класс, и это его подбадривало. Как будто Эпиналь присел рядом, за его парту.

Эпиналь – хороший товарищ, но у Лисандра была еще Сумерка. После конюшни он брал старую перчатку садовника, чтобы защитить руку от когтей, и с ее помощью тайком выносил птицу в Оленью рощу. Узнай Феликс, что она уже может летать, он тут же потребует выпустить ее, а Лисандр был к этому не готов. Он привязывал ей к лапке бечевку. Бечевка становилась все длиннее, но волю это не заменит.

Пока Лисандр шагал по утреннему туману через сад, Сумерка сидела на перчатке и ежилась, зарывшись клювом в перья. Когда же он останавливался и вытягивал руку, она, насторожившись, резко поводила головой, оглядывая окрестности с почти надменным видом. И внезапно взмывала, разматывая бечевку до конца. Величественные крылья, благородный полет – казалось, все небо принадлежит ей. Лисандр звал ее назад дудочкой, которую смастерил из ветки ивы, выдолбив сердцевину. В награду за возвращение он угощал ее остатками вчерашнего ужина: чаще всего кусочками мяса, которые прятал в карман. Ему казалось, он понимает ее. Мясо она любила, но бечевку – нет. Лисандра любила тоже, но не нуждалась в нем так, как он нуждался в ней.

Совесть мучила его все больше. В голове звучали слова Блеза: «Нельзя оставить у себя дикое животное. Можно разве что выходить, но потом оно все равно вернется на волю». Лисандр выходил Сумерку, выходил Эпиналя. Теперь Эпиналь ждет новых поездок по острову, бечевка Сумерки уже длиной в целый парк, но сам-то Блез никуда теперь не пойдет. В голове Лисандра неподвижность Блеза как-то сплеталась с веревкой, на которой он держал Сумерку. И он пришел к тяжелому выводу: из уважения к своему наставнику он должен отпустить пустельгу.

Лисандр плохо представлял, что ему останется, когда Эпиналь вернется к Тибо, а Сумерка – на волю. Ничего. Зияющая пустота. И прикоснуться не к кому. Он, потерявший семью и почти никогда не вспоминавший об этом, думал, что может умереть от расставания с конем и птицей. Особенно с птицей. Он долго размышлял, как бы выпустить Сумерку, но оставить ее при себе.

И однажды, совершенно неожиданно, нашел способ. Нужно, чтобы Сумерка сама приняла решение. Чтобы сама выбрала остаться. Не ради мяса или теплой комнаты, а ради самого Лисандра. Такое будет возможно лишь в одном-единственном случае: если она посчитает его своим хозяином. Значит, он должен покорить ее. Как? Взглядом. Выдержать ее взгляд, пока она сама его не опустит. В природе это символ противостояния, а поражение в понимании животных необратимо.

Он решил дать себе одну ночь, только одну. Наутро будь что будет – он отпустит Сумерку. И если сам умрет – ну и пусть.

Поздним вечером Лисандр зажег в комнате все свечи и взобрался на табурет, чтобы голова оказалась над шкафом, где пустельга решила обосноваться. Будто прекрасно понимая, к чему он клонит, она посмотрела ему прямо в глаза. Поединок начался.

Сумерка не моргала. Глаза ее были как шарики черного оникса в золотой оправе. Лишь время от времени она чуть поворачивала голову, выбирая лучшее положение. Через десять минут Лисандр думал уже бросить борьбу. Птица смотрела на него безо всяких чувств, будто даже не узнавая, – одинокая, гордая, неприступная. Сокол, одним словом. Очевидно, она была сама себе хозяйкой. Глупо было надеяться, что она станет домашним питомцем. Даже монархи напрасно рисуют ее на своих гербах: она высоко парит над мелкой игрой их властных амбиций. Она владеет всем небом, бескрайней вселенной, королевством без границ.

Но, не желая терять ее, Лисандр заставлял себя смотреть пересохшими глазами из-под красных век. Ночной поединок затягивался. Минуты шли, и чем дальше, тем отчетливей Лисандру казалось, будто взгляд Сумерки пронзает его зрачки, высушивает кровь, истончает кожу. Он уже почти не ощущал собственного тела, только жар где-то под ложечкой. Он хотел уже сдаться, как вдруг понял, что пустельга вовсе не борется с ним. Напротив: она вливала в него силу. Разжигала огонь, который сам он не сумел бы разжечь.

Ему казалось, что глаза у него вот-вот выскочат из орбит, но он не отрывал взгляда. Когда, спустя еще одну вечность, он весь превратился в пламя – не осталось ни костей, ни сухожилий, ни ногтей, ни хрящей, – он решил, что оставшиеся крохи воли нужно употребить на то, чтобы ее отпустить. Еще несколько секунд, и он отведет взгляд. Даст ей победить. И на рассвете она взлетит над рощей, как давно уже должна была взлететь. Еще пара секунд – чтобы сохранить в памяти ее образ и чуточку ее огня.

Но едва Лисандр решил так и начал отсчитывать оставшиеся секунды, как Сумерка вдруг встрепенулась, отвернула голову и как ни в чем не бывало зарылась клювом в перья на груди. Он чуть не рухнул с табурета.

Она ждала, когда он готов будет сдаться? А теперь останется с ним, потому что он решил ее отпустить? Лисандр так и не уснул до рассвета.

С первыми лучами солнца он пересек с ней сад, не привязав за лапу. Еще не доходя до рощи, он вскинул руку, давая ей взлететь, и тут же потерял из вида. Значит, кончено. Глупо было надеяться, глупый поединок.

Еще десять минут он мысленно прощался с ней, а потом на всякий случай достал из кармана дудочку. После нескольких нот над лесом у церкви появилась сперва черная точка, потом широкие крылья, короткий хвост и, наконец, еще теплая мышка в мощных когтях. Сумерка стремительно возвращалась. Она спланировала над самой землей, бросила свою жертву к ногам Лисандра, будто подношение, и уселась ему на плечо, проколов когтями куртку. В ответ он улыбнулся ей, что было для него редкостью. Нет, он никогда не станет ей хозяином. Он станет ей ровней, а она – его подругой.

Два часа спустя Феликс нашел его в постели, чего никогда еще не бывало. Лисандр спал мертвым сном (сказалась бессонная ночь), и Феликс едва смог его добудиться. Слуга-великан списал усталость Лисандра на его тревожность, а тревожность – на школу и сделал то, что давно собирался: попросил королевской аудиенции. Тибо не любил откладывать в долгий ящик. В тот же вечер он вошел в комнату Лисандра, запросто уселся на его кровать, как будто она все еще принадлежала ему, и сразу перешел к делу:

– Похоже, ты не очень любишь школу.

– Да, сир.

– Смотри на короля, когда он с тобой разговаривает, – сделал замечание Феликс.

В ту же секунду Сумерка кинулась со шкафа на вышитый на ковре цветок.

– Сокол, а глупа как курица, – проворчал Феликс, закатывая глаза.

– Она нападает на ковер?

– Иногда да, сир.

– Однако красивая птица.

– Как только она вылечится, сир, тут же отправится в окно, – продолжал Феликс, уставший от помета повсюду.

– Она не улетит, – заявил Лисандр. – Я ее приручил.

Тибо подался вперед: слова Лисандра его впечатлили.

– Правда?

– Сир, как мы уже говорили с вами… – вклинился Феликс, опасаясь, как бы вопрос со школой не ушел с повестки.

– Ах да. Что ж. Я все обдумал. Школу ты, Лисандр, не любишь, но наставника у тебя теперь нет. Конечно, мы могли бы поискать еще кого-то… Но я скорее предложу тебе компромисс.

– Я согласен, сир, – поспешил сказать Лисандр, думая, что по сравнению с Батистом и Флорианом, что угодно будет лучше.

– Погоди, послушай, что я предлагаю. Ты походишь в школу и поднажмешь немного. Постараешься как следует, Лисандр, с домашними заданиями и всем прочим. Я лично спрошу о результатах. А взамен, всякий раз когда это возможно, ты будешь сопровождать меня во всех моих поездках.

– Но, сир… – осмелился заметить Феликс, – это только сильнее отделит его от остальных ребят… Они отвернутся от него, как от сорной травы, если и сейчас уже…

– Тебе досаждают одноклассники, Лисандр?

Лисандр невольно потрогал спину там, где Батист последний раз ущипнул его до синяка. Феликс махал руками, подбадривая его, чтобы он все рассказал.

– Нет, сир, – ответил он наконец.

– Ты уверен?

Лисандр кивнул. Тибо хоть и не слишком поверил, наседать не стал.

– Так что думаешь насчет моего предложения?

– Сир… – Феликс хотел было возразить снова, но не находил слов. Он сильно надеялся на нового наставника.

– Из тебя вышла прекрасная мамаша-наседка, Феликс, – заметил Тибо.

Рулевой расплылся в улыбке – вот это комплимент!

– Но он уже не птенчик, погляди.

Феликс поглядел, но, на его взгляд, Лисандр только-только вылупился из яйца.

– Если не подтолкнешь его к краю гнезда, рано или поздно он выпадет сам. Это неизбежно, как я вижу. Ну, Лисандр? По рукам?

Лисандр снова кивнул.

– Отвечай нашему величеству, – забеспокоился Феликс, с ужасом представляя опустевшее гнездо.

– Спасибо, сир.

На самом деле Лисандр был разочарован: Тибо никогда не покидал дворец. Сопровождать его в поездке – несбыточная утопия. Так что школа, школа, школа.

Но он ошибался. Вскоре королю выдастся прекрасный повод пуститься в путь.

29

Тибо целыми днями только и делал, что устранял последствия зимы и готовился к лету, которое грозило стать аномально жарким. Первые недели апреля выдались такими знойными, будто на дворе июнь. От запаха ландыша было не продохнуть, небо упрямо голубело, а солнце сжигало все, чего касалось. Все живое искало тени, а что не могло спрятаться – высыхало на месте, и Тибо был уже не в силах работать в четырех пурпурных стенах, словно рак в кастрюле с кипящей водой.

Все новости, с какими приходил к нему Манфред, он встречал без радости – даже хорошие. К примеру, когда однажды Манфред объявил ему с довольным видом, что кражи украшений прекратились, он лишь спросил рассеянно, не отрываясь от отчета о сгоревших посевах в Центре:

– Когда?

– Ваше королевское величество, совпадение весьма обескураживающее, но кражи прекратились с тех пор, как с господином де Френелем случилась трагедия.

Тибо поднял голову. Седая прядь упала ему на глаза.

– Вы же не думаете обвинять несчастного Блеза в краже побрякушек, Манфред?

– Разумеется, нет, ваше королевское величество, – заверил Манфред, имея на уме ровно эту гипотезу. – Я лишь хочу уточнить, что все украденные драгоценности были превосходного качества. У вора искушенный глаз.

– У вора или у воровки, Манфред. Подождем, что наденут дамы на ближайший бал. Если, конечно, он у нас когда-нибудь будет…

– Да, ваше королевское величество, – поклонился Манфред.

Как только камергер вышел, Тибо вернулся к отчету. Но сосредоточиться не мог. История с украшениями его-таки зацепила. Тибо думал, что, укради он сам что-нибудь при дворе, он ни за что не посмел бы носить украденное на людях. К тому же украшения, сделанные в королевстве, очень легко узнать, и вору (или воровке) продать их будет так же сложно, как и носить. А главное, он думал, что день трагедии с Блезом – это также и день побега Жакара.

Что, если все эти драгоценности плывут сейчас в Ламот? Что, если Жакар увез с собой целый клад? Тибо даже представить боялся, что его брат может сделать с таким состоянием… Вывод: даже хорошие вести – на самом деле дурные.

Вот почему он не слишком радушно встретил своего камергера, когда тот через несколько дней вошел с письмом на серебряном блюде.

– Вы бы мне лучше так капитана Лебеля доставили. Мне он нужен. Где он?

– Предлагаю вам, сир, взглянуть на ваши часы. Капитан никогда не беспокоит вас раньше девяти утра. Образцовая деликатность.

– Но почему те, кто не хочет беспокоить, всегда нужнее всего?

Камергера замечание явно задело.

– Ах, Манфред, ну не сердитесь, я же вас нанял как раз для того, чтобы вы меня донимали. И вы превосходно справляетесь, должен заметить. Что вас привело на этот раз?

– Письмо, сир, только что доставленное. По правде сказать, оно адресовано принцу Краеугольного Камня Тибо. И строго говоря, это уже не вы, сир, но поскольку такого человека теперь нет вовсе…

– Хм-м. Странно. Дайте взглянуть?

«Мой дорогой принц», – начиналось письмо. Но продолжение было еще поразительнее. Сперва Тибо читал, качая головой, потом поскреб подбородок, потом у него вырвалось громкое «Не может быть!» И вдруг он вскочил со стула, расхохотался, вскинул руки к потолку, три раза обошел ковер, как пес, который ловит свой хвост.

– Вы понимаете, что это значит? – воскликнул он, остановившись перед камергером.

– Э-э… нет, сир.

– Письмо от Дорека! Адмирала Дорека! Альбера Дорека! Пожалуйста, позовите Эму. А я пойду за капитаном, это ждать не может.

Первым делом Тибо заглянул в комнату капитана, где царил хаос, но нашел его в кухне: тот спал за столом сном младенца. Ночи у Гийома выдавались все более сказочные, и проводил он их в развалинах сторожки в глубине парка. Затем, соблюдая тайну, возвращался к себе до рассвета и ложился не раздеваясь. Днем он ценой нечеловеческих усилий старался не смыкать глаз, но в итоге задремывал в самых удивительных местах.

– Ох, Лебель! А ну на правый борт, да поживей!

Гийом мигом выпрямился и огляделся вокруг мутным взглядом. Через пару секунд сознание вернулось к нему, и он заметил, что король стоит, а он сидит, так что он спешно вскочил, расчесывая пальцами седые волосы и одергивая помятый жилет.

– Доброе утро, сир.

– Вы что-то часто отключаетесь, капитан. Для утренней вахты, если честно, совсем не годитесь.

Марта хихикала над котлами. Она будила его через раз, брызгая холодной водой.

– Вы меня беспокоите. Может, у вас малокровие? Надо бы вам показаться.

– Кому, сир?

– Лукасу, что за вопрос.

– Ох, бедняга… Нам бы, сир, надо перестать затягивать ему петлю на шее. Доктора его и так уже из больницы выгнали… Чем больше мы прибегаем к его помощи, тем хуже его дела. Никак ему не сдать эти чертовы экзамены.

– На этот счет волноваться нечего, дело в шляпе. У меня есть верный план. А что до вас, капитан… – Тибо наклонился к нему и прошептал на ухо: – Уж не ночная ли вахта, часом, так вас выматывает?

– Я…

– Сменим тему. Пойдемте, я должен вам кое-что показать. Нечто невероятное. Просто невероятное.

Вскоре Гийом и Эма уже читали в кабинете Тибо письмо.

– В здравом уме? – проронил наконец капитан, перечитав его дважды.

– «Чудесное исцеление», – подчеркнул Тибо, снова нарезая круги по комнате.

– Чудесное… – повторила Эма с сомнением.

– Да, чудом исцелен и теперь в здравом уме, – подтвердил Тибо. – Но вы понимаете, что это значит?

Нет, они не понимали. Адмирал сам, своей рукой описал случившееся, а было это ни больше ни меньше «явление свыше». Накануне Гвендолен уложила его и ушла (вероятно, в кружок по вязанию, но он не уверен, так как ее уход был еще до исцеления). Пока жены не было дома, кто-то посетил его («ангел»). И он почувствовал, как «явившееся существо» возложило на него ладони. И тогда «прибрежный туман вдруг развеялся, разум его избавился от гнета, мозги прочистил северный ветер». Внезапно он стал удивительно четко воспринимать окружающее: почувствовал точные размеры комнаты, расположение всех предметов, духи Гвендолен, которыми пропитались стены. Адмирал был даже уверен, что его голова смотрит на север, а ноги – на юг (он все еще лежал в кровати). Все его пять чувств «снова взяли курс на этот мир» и больше «не вязли в туманном киселе». А потому он хотел как можно скорее видеть принца Тибо. Гвендолен «заявляла, что он теперь король», но адмирал не желал «удовлетворяться слухами». А заодно просил передать его почтение «старинному приятелю Клеману де Френелю».

Словом, Альбера Дорека нужно было всерьез ввести в курс дел, так как много воды утекло за несколько месяцев его слабоумия. Но теперь он, похоже, полностью владел рассудком. «Чудесное исцеление» – по-другому не скажешь.

– Но вы понимаете, что это значит? – повторял Тибо, будто от исцеления адмирала сам помешался. – Я должен увидеть его собственными глазами. После обеда выезжаю.

Тибо уже все продумал. Он возьмет Овида как охранника, Лисандра, раз обещал, и Бенуа для материального обеспечения – его осьминогость будет кстати. Брюно доедет с ними до Центра, а дальше – к себе, на Плоскогорье. И ни кареты, ни свиты – только лучшие жеребцы. Единственное, о чем Тибо жалел, – что нельзя взять в эту историческую поездку Блеза де Френеля, который всю жизнь посвятил попыткам облегчить душевные болезни.

Тибо искренне радовался за адмирала. Ему, тоже вкусившему безумия, хорошо было знакомо, что это за мука – «вязнуть в туманном киселе». Тут он вдруг подумал, что его собственный вид может сбить адмирала с толку. Мало того, что он не был уже принцем, так еще и сильно изменился с тех беззаботных дней на «Изабелле». Как бы снова стать похожим на себя прежнего? Со шрамом ничего не поделать, как и с седой прядью, но, по крайней мере, он мог бы сбрить бороду.

Прямо сейчас.

– Я побреюсь, – ни с того ни с сего заявил он Гийому и Эме.

Те никакой связи с новоявленным чудом не видели.

– Чтобы он меня узнал, – пояснил Тибо, – мне нужно мое лицо.

– Позвать брадобрея? – спросила Эма.

– Нет-нет, я справлюсь. Вот только зеркало… Кто-нибудь знает, где оно может быть?

Пока Тибо искал в ванной бритву, Эма достала из шкафа старое потускневшее зеркало, которое вернуло ему разум. Наконец он принялся за дело. Но правая рука все еще его не слушалась, особенно пальцы – нервам недоставало крови без лучевой артерии. Особенно скверно слушался большой. Тибо попробовал бриться левой, но тут же порезался.

– Ай, давай помогу?

– Да, Эма, будь добра.

Она осторожно взялась за бритье.

– Хорошее лицо, – улыбнулась она, когда с бородой было покончено.

– Присмотрись получше.

Шрам, оставленный Гиблым лесом, впервые предстал во всю длину. Он начинался под глазом и спускался до самого низа челюсти, придавая лицу Тибо жесткость, которой никогда прежде в нем не было. Может, адмиралу было бы проще узнать его с бородой?

– Неважно, – заверила его Эма, – это лицо я буду любить всегда.

Тут он заметил, какие темные у нее глаза. Возможно, она сердится из-за несвоевременной поездки?

– Я быстро съезжу, Эма. Всего две ночи в усадьбе Ис. Завтра встречусь с Дореками, а послезавтра к обеду вернусь. Меньше двух суток. Отпустишь меня?

– Короля – охотно, но мужа уже не так…

– К несчастью, по отдельности они не ездят.

– Да, это я заметила. – Она замялась. – А если это ловушка, Тибо? Вдруг кто-то хочет заманить тебя подальше от дворца?

– Эма! Захоти кто-нибудь меня заманить, уж наверное, выдумал бы что-то поубедительнее этой сказки. К тому же здесь почерк Дорека, его подпись, его печать с морским якорем, да вдобавок от бумаги пахнет духами его жены!

– Прости, Тибо… Просто… Я уже теряла тебя один раз, и одного раза мне хватило.

– Меньше двух суток, Эма.

– Я хочу знать, что все хорошо. Если бы ты мог как-нибудь держать меня в курсе…

– Проще простого: возьму с собой почтового голубя. Если что-то случится, несколько взмахов крыла, и ты уже все знаешь.

– Хорошо, – согласилась она, но с тем же мрачным видом. – Но только чтобы к вечеру ты правда уже приехал. Самое позднее – вечер двадцать девятого апреля. Обещай мне, Тибо.

Он не понимал причин ее беспокойства. Ей ничего не грозило в его отсутствие. Жакар где-то плавал по морям, часовые стерегли все входы во дворец, патрули в штатском прочесывали порт. Роды ожидались только в июне, а беременность шла великолепно. Тибо не знал, как сильно он нужен своей жене здесь, во дворце, перед первым мая. Он обнял ее, но она была где-то далеко, и, даже касаясь ее, он не мог ее найти.

– Двадцать девятого апреля, обещаю, – сказал он, целуя ее.

Тибо тут же вышел, надеясь перехватить Лисандра до школы. На улице ветер приятно обдувал лицо, и все встречные оборачивались. Они не сразу его узнавали, а узнав, еще пару секунд привыкали к шраму. Феликс смотрел на короля не меньше минуты. Тибо пришлось обойти его и самому заглянуть в комнату.

– Доброе утро, Лисандр. Плохая новость: в школу ты не идешь. Срочно в конюшню.

К Феликсу разом вернулся дар речи. Хватит с него навозной вони.

– Опять в конюшню! Зачем, сир?

Тибо, не отвечая, уже выходил вместе с Лисандром. Он подвел его к стойлу Эпиналя и сказал:

– Твой конь.

Лисандр оглянулся посмотреть, к кому король обращается.

– Твой, Лисандр. С сегодняшнего дня это твой конь.

Габриель, главный конюх, услыхав о таком щедром подарке, выпучил красивые голубые глаза. Проказа завистливо повел плечом. Лисандр стоял, разинув рот.

– Эпиналь не возражает. Правда же?

Тибо потрепал его за ухо.

– Брюно Морван у него спрашивал, а ты как думал? Легкий наездник, который часто кормит яблоками, ему по душе. Мне кажется, у тебя есть все данные.

Лисандр по-прежнему не говорил ни слова. Зато улыбался, что было для него такой редкостью, что вполне искупало молчание.

– Сегодня после обеда мы едем в путешествие, – продолжал Тибо, – ты умеешь скакать верхом? Нет? Что ж, у тебя утро, чтобы научиться. И не мешкай, иначе – школа. Габриель! Я говорил на днях, что мне нравится вот этот, Зефир. По-моему, многообещающий жеребец.

Он указал на красивого белого коня, который играл тугими мышцами и бил от нетерпения копытом: для короля, не садившегося в седло уже много месяцев, хуже не придумать.

– Сир, я уже замечал вам, что Зефир…

– Не готов, знаю, ты сто раз говорил.

– Он слишком напористый, сир, слишком своевольный, слишком…

– Продавай ты его мне, и то не расхвалил бы лучше.

Конюх хотел было возразить, но Тибо уже шел к дверям.

– До скорого, Габриель. Спасибо.

30

Новость о том, что адмирал исцелен чудесным наложением рук, разлетелась со скоростью молнии. Не меньшее удивление вызвала и поездка Тибо, поскольку он не покидал дворца с самого возвращения из Гиблого леса. Народ собрался посмотреть на его отъезд, и все заметили, что королева его не провожала. Она, с тяжелым сердцем и темными глазами, осталась в своих покоях, чтобы не прощаться с ним на людях.

Эма волновалась не зря, потому что в тот самый миг, когда Тибо миновал арку на холме, на пороге ее будуара появилась Мадлен с загадочным зеленым свертком.

– Амандина передала это для вас, госпожа, – объяснила она, надеясь узнать, что внутри.

– Положи и иди.

– Госпоже нехорошо?

– Выйди, Мадлен.

Оставшись одна, Эма развернула сверток. Внутри была небольшая матовая склянка и записка, которую она разобрала с трудом:

«Шесть капель в воду, пить на рассвете. Двенадцать капель в масло, на живот в полночь».

Зелье пахло шалфеем, малиной и можжевельником. Эма спрятала его в тумбочку возле кровати. Тибо действительно заманили подальше от замка. Но ловушка была не для него, а для нее. Никогда бы он не позволил ей сделать то, что сделает она, пока его нет рядом, – вызвать преждевременные роды их дочери. Так исцеление Дорека тоже было частью великого замысла Сидры? Не она ли – посетивший его ангел?

Тибо тоже не лучшим образом переживал начало путешествия. Он переоценил свои силы. В седле он дрожал как лист, с него лился холодный пот, и ужасно тошнило. Его подмывало тут же вернуться назад, пешком, и свернуться калачиком в своей постели. Но он попытался убедить себя, что морской бриз приведет его в чувство. Остальные пристально глядели на него и ехали осторожным шагом.

К счастью, морской бриз был что надо. У Креста Четырех Дорог Тибо уже перешел на рысь: он снова стал собой. Что было кстати, ибо Зефир презирал прямые дороги и постоянно брыкался. Бенуа наконец решился спросить:

– Все в порядке, ваше величество?

Сам он ехал на Горации, коне королевы, и держался так, будто корона с горностаем к нему прилагались. На самом же деле вместо короны на нем был внушительный берет красного дамаста с павлиньими перьями.

Тибо сделал вид, что не понял:

– Все прекрасно, Бенуа, а что?

– Ничего, сир.

– Это он насчет Зефира, сир, – пояснил Брюно, не обремененный деликатностью. – А мысли Зефира издалека слыхать.

– Да? – заинтересовался Лисандр. – И о чем он думает?

– Он думает: «Вот уж я бы разошелся вместо этой рыси».

– А что, Брюно, – предложил Тибо, – может, ты и от меня ему передашь словечко, чтоб он дорогу держал поровнее?

– Животных, сир, слушать-то можно, но вот чтобы разговаривать с ними взаправду – вряд ли.

– Но Габриель говорит, ты можешь меньше чем за день курицу выдрессировать?

– А, так то курица, сир, на нее только посмотришь как надо, и она будет делать все что захочешь. Если хищника изображать, курицы в ответ роль жертвы играют. И еще фору нам дадут. – Разговаривая, Брюно подъехал на своей лошади к Зефиру, похлопал его по шее, выпрямился в седле и гортанно засмеялся. – Хе-хе-хе… Он думает, сир, что команды друг другу противоречат. Мол, наездник его все осаживает, а сам только и думает, как бы скакать галопом.

– Эй, стражник! – приосанился Бенуа. – Ты вообще-то с королем разговариваешь!

– Да, так оно и есть, – сказал Тибо. – Спасибо Брюно.

И, не дав никому опомниться, пустил Зефира галопом. Конь радостно ринулся через залитое солнцем поле, под стать ветру, чье имя носил. Эпиналь сорвался за ним. Его гладкая шерсть была иссечена шрамами, как старое залатанное платье, но он все еще был хорош. И едва чувствовал вес вцепившегося в гриву Лисандра с Сумеркой на сгибе локтя.

Так они и мчались до Центра по высохшим дорогам: на полном скаку, в облаке пыли, под неумолимым небом. Бенуа, в отличие от всех, галопу был не рад. Отчасти потому, что после битвы с лесом, когда он угодил на кол, его постоянно мучил геморрой, отчасти же боясь растрепать перья на шляпе. Чтобы надежней держаться в седле, он думал о милой Мадлен. Он не был уверен, что влюблен в нее, но одно было неоспоримо: Мадлен – горничная королевы, а значит, возможный кратчайший путь на самую вершину карьерной лестницы. Бенуа рассчитывал впечатлить ее этой поездкой с королем, а для этого нужно было сперва впечатлить короля. И потому он страдал молча.

Кое-кто тоже страдал молча: почтовый голубь забился в угол клетки, с ужасом чуя близость хищной птицы. Он смог вздохнуть, только когда Сумерка позволила себе немного попланировать в небе. То и дело она замирала высоко вверху в одной точке и высматривала оттуда движение на земле. Расправив хвост веером, она часто махала крыльями, как умеют только пустельги, и если добыча стоила труда – срывалась в пике.

– Бедная мышка! – смеялся всякий раз захваченный зрелищем Брюно. – Бедная лягушка! Бедный уж!

Он находил, что она потрясающе летает и пике у нее невероятные. А первый изрыгнутый ею волосяной шарик почитал за талисман. И чувствовал, что в ее птичьем представлении они с Лисандром составляли единый организм, наделенный и ногами, и крыльями, и ртом, и клювом, и – единой волей. Как этот малек сумел покорить сокола? Загадка, да и только.

На привале Лисандр подошел к Брюно и стал упрашивать, чтоб он научил его слушать животных. Брюно отнесся к идее с сомнением и ради шутки предложил начать с берета Бенуа. Его искусство не передать. С ним рождаются. Но ровно в ту же секунду Сумерка слетела мальчику на запястье. Лисандр даже перестал надевать перчатку: так загрубела у него на запястье кожа. Это склонило для Брюно чашу весов. Очевидно, у малька есть дар. И не только дар, но и нужные повадки: чтобы слышать мысли зверей, нужно уметь молчать; а чтобы уметь молчать, нужно иметь привычку к одиночеству. И если большинство людей всю жизнь ищет общества себе подобных, чтобы говорить о себе, Лисандр выбирает в друзья пернатых и хвостатых. Им он улыбается, любит их, и только с ними он спокоен. Неплохо для начала.

– Ну ладно, хорошо. Сегодня вечером в конюшне при усадьбе будет твой первый и последний урок. А потом я двину к себе на Плоскогорье.

Они скакали так быстро, что к усадьбе Ис подъехали еще засветло. Теоретически эти владения принадлежали королю и он мог заявиться туда в любую минуту, но в действительности вежливее было бы предупредить заранее. Но к черту вежливость, по такому-то случаю. Тибо заранее предвкушал, как застанет Доре врасплох.

Их встретил Зигмунд, слуга на все руки (помощник по хозяйству, дворецкий, садовник, дровосек). Его красивое, достойное резца скульптора лицо выглядело усталым. В руках у него была гора белья для стирки. Он проводил их дожидаться в гостиную, поскольку госпожа Доре уехала в город за покупками, а господин Доре отправился в лес. Что до их дочери Виктории, то она почти никогда не покидала свои покои, расположенные в самой старинной (и самой благородной) части усадьбы.

Наконец после долгого ожидания в дверях появился господин Доре, а точнее, сперва его выдающийся подбородок. Он силился изобразить радость.

– Ах, ваше величество! Вы. Здесь. Сейчас.

Тибо окинул взглядом грязные сапоги, фетровую шляпу – охотничий наряд, совсем неуместный весной. Это рождало подозрения.

– Да, это действительно я. Нужно уладить кое-какие дела в округе. Но, может, мы вам помешали?

– Ах, сир, ох, ваше величество. Нет, конечно же. Вот только у меня такой выдался день! Только подумайте: на мою лучшую борзую напал дикий зверь, сир, и это в моей собственной роще, представляете?

– Вы, наверное, хотели сказать: в моей собственной роще?

– Ах! Да. Именно так, сир. В вашей собственной роще на мою борзую напали, сир, ваше величество. Она, конечно, отбилась, но все равно, сир. Это для нее такое потрясение, ваше величество. Чтобы такой зверь – во Френеле еще ладно, на Плоскогорье – само собой. Но здесь, в Центре, – вы можете, ваше величество, представить себе такое, сир?

– Вы видели зверя?

– Н-нет, сир. Только слышал, ваше величество. Может, даже медведь.

– Медведи в Центральной провинции – маловероятно. Могу я спросить, что ваша борзая делала в роще?

– Конечно, ваше величество, спрашивайте, спрашивайте, – ответил господин Доре, чтобы выиграть время.

Он уже пожалел, что пожаловался королю, потому что привлек внимание к своей браконьерской охоте.

– Ладно: что ваша борзая делала в роще?

– Гуляла, ваше величество.

– А вы сами, господин Доре?

– Гулял, ваше величество.

– А ваш охотничий костюм?

Господин Доре оглядел свою одежду.

– Ах да, ваше величество. Тоже, знаете, проветривался.

– Охотничий сезон еще не открыт, господин Доре. Весной у зверей рождаются малыши, вы, может быть, слышали? Если я узнаю, что вы ранили хоть одного, я натравлю на вас всех диких зверей, каких найду в округе.

Господин Доре спрятал подбородок в ворот куртки.

– Однако, если вы предложите нам что-нибудь выпить, мы, напротив, не откажемся, – закончил Тибо. – Мы всего за пару часов доскакали от дворца.

– Пить, сир. Конечно, ваше величество. Два часа, браво.

Господин Доре только сейчас заметил за спиной короля целую компанию.

– Ох, сир, однако… Голубь еще пускай, но только не хищная птица. Нет и нет. Сокол, сир, никак.

– Сокол останется, или я выпущу его в курятник.

– Гм-м-м. Сир. Да, ваше величество. Выпить, вы сказали? Проходите в сад, ваше величество. Я пришлю к вам Сигмунда.

Тибо с остальными прошли в роскошный сад, способный соперничать с тем, что при дворце, и расселись за столом под навесом. Они видели оттуда, как Сигмунд собирает букет трав для чая. Направляясь от перечной мяты к шалфею, он зачем-то сделал крюк: подошел к колодцу, отошел, потом заглянул в него, смяв свой букет. Заинтригованный Тибо приблизился к нему.

– В колодце что-то любопытное?

Сигмунд вздрогнул.

– Там… там… там… сир.

– Что – там?

– Призрак, сир, – прошептал Сигмунд, вцепившись в веточку мяты.

Овида сдуло в ту же секунду, но Лисандр с Бенуа уже бежали, намереваясь призвать слугу к порядку.

– Сир… – замялся Сигмунд, – вы не хуже меня знаете, кто погиб в этом колодце.

Тибо, застигнутый врасплох, вопросительно глянул на Бенуа, который, стыдясь своего невежества, пожимал плечами.

– Ваш предок, сир… – прибавил слуга.

– Мой пре… Ах да! Флориан! Что ж, выходит, мой пращур все еще там? – рассмеялся Тибо.

Но тут же замолчал, увидев, как облокотившийся на край Лисандр вдруг распрямился, белее Сигмунда.

– Он прав, сир… Я что-то слышал.

Тибо с крайним недоверием сунул голову внутрь, но ничего не услыхал. Тогда он бросил камешек, и снизу донеслось многократно усиленное эхом «бульк». Тибо отодвинул рукой старое залатанное ведро, но увидел только смутные солнечные блики на черной глади воды глубоко внизу.

– Никого и ничего.

– И все-таки, сир… – возразил Лисандр.

– Он является все чаще, – подчеркнул Сигмунд, задумчиво качая головой. – Вашего предка тревожат наши беды, ваше велич…

Он осекся и загородился своим травяным букетом от приближавшейся госпожи Доре. Она успела вернуться из города и мчалась к ним по траве в любимых розовых туфлях. Она не переносила того, как колодец действовал на ее работника. Сигмунд терял из-за него время, а лишнего времени у него не было! Колодец – бесполезная развалина, за которой еще и ухаживать надо. Вода в нем грязная, и никто ее не пьет. Давно его уже пора засыпать, вот только Виктория считает, что он «придает усадьбе романтический вид». Что до Флориана, то беспокоить живых ему не было никакой причины. Всю жизнь он с удовольствием дырявил остров туннелями, так с чего бы жаловаться, что сам утонул в вырытой в земле дыре? К тому же привидений не бывает.

– Сигмунд! – прикрикнула госпожа Доре. – Я тебе не за болтовню плачу, а ну марш за работу!

Сигмунд, которому она вообще едва платила, тут же исчез.

Вечером Тибо ужинал в обществе Доре. Они уже покончили с аперитивом, когда в гостиную наконец спустилась Виктория в облегающем бархатном платье небесно-голубого цвета. Торжествующая ее красота, казалось, что-то скрывала. Что же таилось за ней? Ветреность внушила бы Тибо отвращение, капризность – скуку; но Виктория Доре внушала беспокойство. Но хуже всего было то, что в вызывающем вырезе ее платья вызывающе сияла драгоценная подвеска. Чистейший оникс и прозрачный гранат в филигранной оправе из белого золота: одна эта вещица стоила бы немалого количества пшеницы для острова, полбы, проса, а еще персиков, груш, абрикосов, орехов в придачу с сельдью, говяжьей вырезкой и бараньими ребрышками. Не считая меда и вишни.

Тибо возмущенно прикидывал объемы продовольствия, висящего на шее девушки. Всем было известно, что двор избавился от излишков любой роскоши, сам он продал меха своей бабушки, табакерки и трубки отца, так что не мог не смотреть на такое бесценное украшение. Госпожа Доре думала сначала, что король любуется бюстом ее дочери. Но потом, по обыкновению запаздывая мыслью, заметила подвеску, оценила ее стоимость и наконец-то тоже задалась вопросом, откуда она взялась.

– Вы так и сверкаете, сударыня, – приветствовал ее Тибо, подразумевая: наглости вам не занимать.

Виктория поняла намек и ответила торопливым реверансом, после чего за весь ужин не проронила ни слова. Но подвеска говорила за нее. Она ловила пламя свечей и, усилив многократно, разбрасывала его во все стороны. Иногда казалось, что в комнате ничего больше и нет. Тибо тоже говорил мало. Он думал. Проглотив половинку печеного яблока, поданную в качестве десерта, он тут же встал из-за стола.

В спальне, где еще несколько месяцев назад они ночевали вдвоем с Эмой, он спрятал под подушку кинжал. И уже собирался лечь, как вдруг услышал какой-то шум в коридоре.

– Овид? Ты до сих пор не в своей комнате? У тебя… зубы стучат?

– Да, сир, н-н-нет. Нет. П-простите.

Он словно шинковал слова.

– Опять из-за призрака?

– Н-ну…

– Нет ничего в колодце.

– Простите, сир, но это в-в-вы так говорите. А т-т-тот ангел у адмирала? Вам, сир, в-в-вообще по себе, когда… что-то… вот так приходит ночью и кладет на в-в-вас руки? Мне нет.

– Хватит, Овид. Привидений не бывает.

– Н-нет, сир, бы-бывают. Вы ведь д-д-думаете, я просто так трясусь, без п-п-повода? Но одно я сам видел, привидение, самое настоящее, своими глазами.

– Да ну? – отозвался Тибо, ни на секунду не поверив. – Расскажи.

– Э-э, сир, я… ох. Не в коридоре.

– Ну так заходи.

Спальня тонула во мраке, тусклое пламя догорающей свечи бросило блик на грубое лицо стражника. Самое то для историй с привидениями.

– Ну же, баталёр. Давай выкладывай.

– Эх… Н-ну… Если в-в-вы настаиваете, сир… Я был совсем мальчонкой, таким вот. – Овид, скукожившись от страха, как будто и вправду уменьшился. – Отец мой летом работал садовником на Плоскогорье, а зимой – лесорубом в Лесах. Полгода он заботился о деревьях, полгода их рубил. На вырубку он брал с собой всех нас, всю семью. Спали мы в огромной лесной хижине, мать готовила на семьдесят человек, братья тоже лес валили. А я болтался по окрестностям, было скучно, и я забредал все дальше… – Он замолчал и обхватил руками свою огромную голову. – Я… я н-н-не могу.

Тибо вытащил из-под подушки кинжал.

– Держи.

– Зачем, сир?

– Он заговоренный, – соврал Тибо; ему казалось, будто он говорит с малым ребенком. – Прибавляет смелости.

– Да? Ух ты, сир… – удивился Овид и сжал рукоять двумя руками. – Надо же, и правда, сразу полегчало. Ну, сир, словом, я однажды так заплутал – вокруг одни стволы, голые, серые, и солнце стало садиться очень уж быстро. И я услышал… хруст веток. Шаги по сухой листве. Я подумал: наверное, кто-то из лесорубов или большой зверь. Но тут я увидел, как от земли между стволами поднимается дым. И в том дыму… ох, сир… не могу.

– Смелее, баталёр, кинжал с тобой, – ободрил его захваченный историей Тибо.

– Там, сир… кто-то был, в дыму. Д-д-девочка, м-м-маленькая еще. В одежде из шкур. Волосы спутанные, а в руке – зеленый свет. Не фонарь, сир, просто зеленый свет, клянусь, прямо в руке. Она подняла этот свет к своему лицу и посмотрела на меня, глаза у нее были черные, глаза мертвеца, вернувшегося на землю, чтобы мучить живых. Из дыма вытянулась ее костлявая рука и длинным пальцем указала в сторону. Я со всех ног бросился туда, куда она показала: падал, натыкался на деревья, но бежал не сворачивая и выбежал к лагерю лесорубов.

– Выходит, – рассудительно подытожил Тибо, – ты встретил ребенка-дикаря, который показал тебе путь домой.

– Ребенка-привидение, ваше величество.

– И с чего ты решил, что это привидение?

– В королевстве нет диких детей, сир, вы сами знаете. Все дети чьи-то.

– Всей душой надеюсь, что так, Овид, но найдись где-нибудь дикий ребенок, ничего сверхъестественного в этом не было бы.

– А как же дым, сир?

– В районе Лесов много термальных источников, иногда пар от них идет прямо из земли.

– Но, сир, а зеленый свет? Прямо в руке?

– Светящийся гриб.

– А? Сир?

– Особый вид грибов, которые светятся по ночам. Обычно зеленым или синим. Признаю, очень редкий. Почти такой же редкий, как белая лисица.

Овид замотал головой:

– Это было привидение, сир. Призрак. Дух, клянусь вам.

– Послушай, Овид, все, что ты мне рассказал, вполне объяснимо.

– Хотел бы я, чтобы все объяснилось, ваше величество, вот только когда бежал, я оглянулся проверить, не бежит ли она следом…

– И она бежала?

– Нет, сир. Летела.

– Что ты имеешь в виду?

– Она висела над землей, вот так.

Овид поднял руку на высоту пупка. Тибо присвистнул.

– Повезло тебе, однако! Ты был свидетелем левитации.

– Лепетации?

– Левитации. Это задокументированное явление. Мы и сами, вспомни-ка, наблюдали его на острове Вестос.

– Я – нет, сир. Я вытянул длинную соломинку и остался на корабле помогать коку кашеварить. Ребята потом рассказывали, но я ни слову не поверил.

– Признаю, чтобы поверить, надо было видеть самому. Но все-таки, баталёр. Растрепанный ребенок, горячие источники, гриб, левитация – это все вещи необычные, но вполне естественные. Так что забудь свой страх. Прямо сейчас. Вот и все.

Легко сказать – трудно сделать. Страх стал неотъемлемой частью Овида, как линии на руке. Нести стражу снаружи он был не готов и потому свернулся калачиком в изножье кровати Тибо. Успокоившись оттого, что король рядом, он быстро захрапел. А Тибо уснуть не мог. Он стоял у окна и смотрел на аллею вековых платанов.

Кто была та странная девочка, владеющая левитацией? Он должен пригласить ее во дворец. Должен понять, как ей это удается. И потом, привидение из колодца его занимало; Виктория с подвеской – беспокоила; скупость Доре раздражала. Что-то странное творилось в усадьбе Ис. Он даже подумывал, не заслать ли сюда мирового судью с внеочередной проверкой.

Постепенно мысли сами собой вернулись к Эме. Что делает она сейчас? Звезда Мириам вдруг замигала, будто в ответ. Он улыбнулся. Эма, наверное, спит, положив одну руку на живот, другую под щеку. Или читает книжку, которую принесла ей Элизабет. Или зажгла красные фонарики и слушает стрекотанье цикад в саду.

Картинки плыли перед глазами Тибо, но ни одна из них не походила на правду. Потому что была полночь, и Эма натирала живот зельем Сидры.

31

Видимо, Тибо все же заснул, потому что на следующий день проснулся от громкого стука в дверь. Он открыл ее, полураздетый.

– Ваше величество! – воскликнул крайне взволнованный Бенуа. – Я не смел постучаться раньше. Но начал уже бояться, что наша свита осталась без короля.

– Почему? Который час?

– Полдень, сир. Чета Дорек вас давно ждет. Даже ваш конь, по словам Брюно, удивляется, где вы.

– Брюно? Разве мы не отправили его на Плоскогорье, к его медведю?

– Он говорит, что поглядел вчера, как Овид удирает со всех ног, и решил на всякий случай проводить вас до конечного пункта, сир.

– Ага. Ясно.

Тибо почесал подбородок.

– Сир, нам стоит поторопиться, все уже решили, что вы мертвы.

– Я не собираюсь умирать молодым.

– Однако, сир, именно так все и подумали.

– Скажи им, что я воскрес.

Тибо умылся целым кувшином холодной воды и поспешно оделся. Сегодня великий день. Такие не повторяются. Он самолично убедится, что адмирал исцелен, и огромный груз спадет у него с плеч. По крайней мере, он на это надеялся.

Надежды его оправдались. Альбер Дорек сам вышел их встречать: бодрый, живой, в том же кителе, в котором венчал их с Эмой.

– Принц Тибо! – воскликнул он, восторженно раскрывая объятия. – Проходите, проходите, добро пожаловать!

Тибо сразу понял, что перед ним новый Альбер Дорек: радушный и беззаботный. Зато Гвендолен была все такой же. Дородной, надушенной, с усиками. Муж ее исцелился всего тридцать шесть часов назад, и потому она ходила за ним по пятам, боясь рецидива.

Убранство их домика (цветы, кружева, бисер) выдавали ее тайную мечту: быть изящной и утонченной дамой. Однако ради мужа она согласилась придать гостиной вид нижней палубы. Работа там кипела, поэтому короля принимали на узкой террасе, окруженной карликовыми деревьями. Не успели все рассесться, как переполняемый воодушевлением адмирал спросил:

– Скажите мне правду, мой принц, вы теперь король?

– Да, адмирал.

– Вот как? Ага…

Адмирал провел рукой по лысине, чтобы лучше усвоить новость.

– Принц теперь король, – повторил он. – Выходит, мы успели вовремя? На «Изабелле»?

Тибо вдруг оценил весь масштаб пропущенных бедным Альбером событий. Чтобы рассказать ему толком все, что случилось за последние одиннадцать месяцев, ушло бы не меньше недели. Придется довольствоваться краткой выжимкой. Обед был одновременно простым (сидр, салат, курица) и сложным (вопросы, ответы, размышления, воспоминания). Дорек особенно подчеркивал, какими белыми были руки ангела, снявшего с него недуг. Тибо терпеливо слушал. Он знал лишь одного человека с такой силой в руках, но этот человек никогда не покидал дворца, и он предпочитал о ней не думать. Нет, это чудо, должно быть, случай самоисцеления.

Во время всего обеда, о чем бы ни шла речь, адмирала не покидало блаженное выражение только что сорвавшего большой куш. Ни разу он не поджал неодобрительно губы. И даже известие о зимнем голоде встретил с такой широкой улыбкой, что видно было, где у него недостает зубов. И только за десертом Тибо начал понимать причину его блаженства. Он как раз расписывал шахматные таланты Гийома Лебеля, желая подтрунить над адмиралом, но тот вдруг спросил:

– А, так он еще и в шахматы умеет играть?

Сначала Тибо подумал, что Дорек не захотел признаваться в тайных уроках, которые брал у Гийома во время плавания. Но адмирал окончательно поверг его в замешательство, восхищенно спросив:

– И вы, значит, тоже играете, мой принц… то есть король? Это все так для меня ново! Ну, ничего, ничего! Ах, сколько еще предстоит узнать!

Он даже захлопал в ладоши, и Тибо не решился омрачать его радость напоминанием об их традиционно разгромных партиях по средам. Он задумчиво поставил обратно расписанную цветами чашечку, которую держал двумя пальцами. В памяти адмирала появились дыры? Тибо решил это проверить. И результат его поразил.

Дорек помнил, как некогда отправился в арктическую экспедицию, но не помнил ни как съел собственные сапоги, застряв на леднике, ни как потерял мочки ушей из-за обморожения; он был очень удивлен, когда, поискав, не обнаружил их.

Он помнил о стоянках в тропиках, но только не в Негодии, которая так его разозлила.

Помнил возвращение из Бержерака, но не помнил про Гиблую бухту.

Помнил всех членов экипажа, кроме Проказы.

Помнил Эму, но не помнил, как она тайно пробралась на судно. Помнил ее красное платье, но не то, как сам его покупал.

В общем, Альбер Дорек улыбался как блаженный, потому что у него не осталось ни одного неприятного воспоминания. К слову, он забыл весь свой медовый месяц, что потрясло Гвендолен. Исцеление подарило ему жизнь в розовом свете, с цветочками, бабочками и радугами. Было чему изумляться.

Тибо откланялся, когда уже смеркалось. В усадьбу Ис он вернулся удовлетворенный поездкой, уверенный в будущем и убежденный, что прожил незабываемый день, – по крайней мере, он его точно запомнит.

32

На следующее утро Тибо, свежий и бодрый, сел за стол в прекрасном расположении духа: в кои-то веки он успеет вернуться в срок. К тому же его ждал сытный завтрак: Бенуа, желая проявить себя, заставил чету Доре открыть закрома. Тибо все подкладывал себе гусиный паштет, удивляясь, где хозяева его достали, как вдруг Бенуа вошел сообщить о посетителе:

– Некий Филемон де Френель, сир. Он узнал о вашей поездке и понадеялся вас перехватить.

– Меня не перехватывают, Бенуа. Я король, а не мячик.

– Разумеется, ваше величество.

– Он приехал с каким-то делом?

– Он отказался говорить мне с каким, сир.

Тибо подумал, что не покидал дворца с того злосчастного путешествия по провинциям. И если подданные едут из такой дали, чтобы увидеться с ним, неловко было бы отказывать.

– Я приму его в саду.

Тибо решил заодно занять место поближе к колодцу, на случай, если снова явится призрак. Но нет. Явился только Филемон де Френель, комкая в руках мягкую шляпу. Он заметно нервничал – как большинство людей, оказавшихся перед лицом монарха.

– Ваше величество, спасибо, что меня приняли. Мы, во Френеле, узнали от торговца из Центра, что вы путешествуете. И вот я приехал насчет моего дяди Блеза, Блеза де Френеля, вы, кажется, его знаете?

– Не только знаю, но и очень ценю, – сказал Тибо, желая подбодрить посетителя.

– Да, сир, ну и вот. Вы, возможно, знаете, что мой двоюродный дедушка Клеман де Френель, да покоится он с миром, родился в рубашке. Не сейчас, разумеется, а когда был жив.

«Рожденные в рубашке» дети появлялись на свет с частью плодного пузыря на голове. Как будто в платке. Явление это было очень редкое и считалось приметой особой удачи, а также знаком, что ребенок станет прекрасным судьей или великим провидцем. «Шапочка», как ее называли, быстро высыхала, превращаясь в тончайший пергамент, и якобы становилась оберегом, особенно спасающим от утопления. Поэтому моряки скупали их за баснословные деньги. Тибо же мысленно отправлял все это на свалку предрассудков, но, чтобы уважить Филемона, решил подыграть:

– Я слышал об этом. И правда, Клеман прекрасно обо всем судил и многое провидел.

– Именно, сир, все как вы сказали. Однако, возможно, вы не знаете, что наш дорогой Клеман, по своей огромной щедрости, подарил свою «шапочку» на крестины моей жене, то есть своей внучатой племяннице и крестнице Блеза де Френеля. Он мог бы продать ее морякам, но вместо этого, представьте, решил подарить ее внучатой племяннице, моей жене.

– Восхитительно, – произнес Тибо, запутавшийся во всех этих родственных связях. – Что же получается, вы с женой – брат и сестра?

– Двоюродные, сир. Во Френеле, знаете, это не редкость, мы ведь живем вдали от всех. Но вы, быть может, недоумеваете, зачем же я скакал сюда и говорю теперь вам про «шапочку» двоюродного дедушки Клемана. Так вот причина в том, что моя супруга, которая приходится ему внучатой племянницей, и я, то есть ее муж, подумали: «А что, если нам разделить нашу удачу с кем-то, кому она действительно нужна? С кем-то, кому правда не повезло?» И тогда, сир, первым, о ком мы подумали, был, разумеется, мой дядя Блез, Блез де Френель, крестный моей супруги, которого вы знаете и цените и который, как рассказывают, сейчас в плачевном состоянии.

– То есть, если я правильно вас понял, вы хотите подарить «шапочку» Клемана Блезу? Так?

– Именно так, сир, и вы теперь, вероятно, удивляетесь, отчего же я не поскакал прямо во дворец и сам не привез ее Блезу, а вместо этого отправился сюда просить аудиенции с вами. Так вот причина очень проста: всем известно, что если подарить «шапочку» на том самом месте, где с ней явились на свет, и если сам король передаст ее нуждающемуся, то и удача умножится десятикратно. А ведь ему так нужна удача, чтобы поправиться, моему дяде Блезу. Блезу де Френелю.

– Да.

Тибо чувствовал, что загнан в угол. Еще секунда, и Филемон попросит его лично скакать во Френель, чтобы забрать «шапочку» Клемана там, где он родился (в природной пещере на склоне скалы, куда влезают по веревочной лестнице). С одной стороны, Тибо повторял себе, что ни капельки не верит во все эти бабкины сказки, что у Блеза нет ни малейшей надежды поправиться и что Эма ждет его к полудню. Но с другой – он думал: адмирал только что подтвердил, что чудеса случаются, и в значительной степени именно он, Тибо, виноват во всех несчастьях Блеза, а Блезу, возможно, приятно будет получить эту «шапочку», да и путешествие к склону скалы звучит весьма заманчиво. В целом, их поездка вполне может растянуться еще на день (но только на один!), ведь ничто во дворце не требует срочного присутствия короля. Он очень любил Френель, но повод побывать в этой провинции выпадал крайне редко. Заодно он сможет показать Лисандру Заячий водопад… Сделать привал на песчаном берегу Верной, понежиться на солнце… И зачем думать, будто загнан в угол, когда можно просто проявить гибкость?

– Я займусь этим.

Филемон уронил мятую шляпу на коричневые сапоги.

– Ну, сир! – воскликнул он, поднимая ее. – Вот уж спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Я еду вперед? Да, еду, лечу вперед, подготовить жену, подготовить «шапочку», мы устроим вам ужин, снимем на постоялом дворе комнату. Сколько с вами людей? Когда вас ждать, сир?

Тибо достал из жилетного кармана часы и взглянул на циферблат. Разумеется, без Манфреда их никто не завел, и стрелки были столь же неподвижны, как и несчастный Блез. Он ответил навскидку:

– К вечеру.

Филемон мигом исчез. Тибо же остался еще ненадолго, чтобы предупредить Эму о задержке.

– Бенуа? Почтового голубя.

– Сир?

– Планы изменились: мы сделаем крюк до Френеля. Я должен известить королеву.

Бенуа медленно потер мягкие ручки, крылья носа у него затрепетали точь-в-точь как у Манфреда. Во-первых, он терпеть не мог, когда планы меняются. Во-вторых, о голубе он получил дурное известие и сильно надеялся, что он королю не понадобится.

– Голубь… исчез, ваше величество.

– То есть как? Клетку забыли закрыть?

– Не могу сказать, сир. Вчера вечером клетка была закрыта, сегодня утром тоже. Но вчера вечером в ней был голубь, а с утра – не было.

– Ты Сигмунда спрашивал?

– Сигмунд в отчаянии, сир.

Бенуа тоже был в отчаянии: его образ в глазах короля может поблекнуть! А Тибо оказался в крайнем затруднении. Первой, кого он заподозрил, была госпожа Доре: наверняка увидела в клетке бесплатное жаркое. Жаль, нет времени провести следствие по всей форме.

– Бумагу, перо, чернила, – потребовал он, решив написать обычное письмо. А написав, распорядился: – Госпожа Доре, вы наймете за свой счет лучшего посыльного, какой только есть в Ис, и скажете ему доставить это сообщение королеве лично в руки и как можно скорее.

– За мой счет, сир? Лично в руки? За доставку лично в руки нужно приплачивать, вы знали? За скорость тоже…

– Да будет так, госпожа Доре, счастливо оставаться. И ожидайте новых гостей в скором времени, потому что я пришлю людей проверить ваш колодец и ваши погреба.

Госпожа Доре была вне себя. И так-то король нагрянул без предупреждения и слопал ее гусиный паштет, так теперь еще хочет соглядатаев к ней приставить… Она решила дождаться, когда какого-нибудь посыльного из Ис отправят с письмом в Приморье, чтобы разделить расходы с другим отправителем и компенсировать тем самым переплату за «лично в руки». Отлично. Решено. Однако случай такой подвернулся не скоро, и в полдень, когда король должен был вернуться во дворец, Эма еще не получила известия, что он задержится.

Сам же Тибо в полдень был очень далеко от дворца. Он смотрел на великолепный Заячий водопад среди зеленеющего папоротниками рая под безупречно-голубым небом. Вода падала с самой высокой точки острова, обрушивалась на гладь изумрудного водоема и превращалась чуть дальше в жизненно важную для всего королевства реку. В знойный день только и мечтаешь, что о привале в таком вот оазисе с фиолетовыми стрекозами и желтыми бабочками.

– Каждый год в июле весь народ съезжается сюда и прыгает с самого верха, – пояснил Тибо Лисандру. – Да, звучит безумно, но это не так опасно, как кажется. Если ныряющий не напорется на выступ скалы там, вверху, ему ничего не грозит. Внизу вода глубокая. Правда, их потом приходится вылавливать в верховьях реки, иногда из водяных мельниц доставать. Но если дать реке спокойно тебя нести, то можно без труда проплыть полкоролевства.

– Однако сегодня мы едем верхом, сир, – вклинился гнусавый голос Бенуа. – Дорога длинная, а день короткий.

Тибо сделал вид, что не слышит.

– К сожалению, – сказал он Лисандру, – я никогда не мог нырнуть вместе со всеми. Члены королевской семьи не имеют права ломать себе шею. Мы с Жакаром всегда хотели прыгнуть, но тогда Альберик вычеркнул бы нас из наследников трона.

– Значит, у вас с братом есть что-то общее, сир.

– Выходит, что так.

Раз уж они здесь оказались, почему бы не задержаться немного? Не достать припасы и не устроить привал? Так они и поступили. Покончив с едой, Тибо посчитал, что нельзя садиться в седло с набитым желудком. Все развлекались на свой лад, кроме Бенуа, который никогда не развлекался.

Брюно, зайдя в реку по пояс, поразил всех, поймав голыми руками форель, как это делают медведи. Тибо хотел тоже попробовать, но поскользнулся на камне, и его понесло течением. Овид кинулся в воду его спасать, но Тибо, смеясь, уже вылез на другом берегу. Лисандр попросил Бенуа подстраховать его и, держась за длинную палку, осторожно зашел в бурный поток. Лисандр боялся воды (и стыдился этого), но буквально умирал от жары. Потом все обсыхали на серповидной полоске черного песка, рассказывая друг другу невероятные истории про прыжки со скалы, пока веснушчатая кожа Бенуа обгорала на солнце.

Он-то и заметил на горизонте облачко. Все над ним смеялись: крохотный клочок ваты безобидно белел в синеве неба. Дождя не было уже целых два месяца, так с чего бы взяться ливню именно сейчас, когда они решили немного отдохнуть на свежем воздухе? Внутри у Бенуа все клокотало. «Ужасное легкомыслие, – думал он. – Посмотрим, как они посмеются, когда буря застанет нас на гребне Френеля».

– Бури не будет, – внезапно бросил Брюно.

– Эгей, стражник! Ты что, мысли мои слышишь?

– Я слышу мысли животных, – неопределенно сказал Брюно.

Задетый за живое Бенуа направился к своей лошади, надеясь, что остальные последуют его примеру. Мать всегда говорила, что он похож на хорька, но это еще не делает его животным. К тому же он не зря беспокоился: когда они ступили на вьющуюся вверх по склону тропу, ведущую к гребню, клочков ваты прибавилось. А когда подъехали к вершине, клочки слились и грозно нависли плотным, низким потолком. Мало этого: зной поднял с Северного моря липкий густой туман. Туман снизу, облака сверху… Френельский гребень утонул в молоке.

– Не зря я предупреждал насчет бури, – наставительно заметил Бенуа.

– Это не буря, – поправил его Брюно. – Ветра нет и в помине.

– Что будем делать, сир? – спросил Овид.

– Выбора у нас нет, – ответил Тибо. – Едем вперед.

Они двинулись цепочкой по узкой тропинке, между обрывом и крутым склоном. Достигнув облаков, ехали уже не разбирая дороги. Никто не был в восторге, но Эпиналь совсем бесновался от страха. Он ржал, бил копытом, и Лисандр двумя руками цеплялся за гриву, чтобы не вылететь из седла. Тибо, возглавлявший цепочку, понял, что ехать дальше – самоубийство. Лисандр сверзится в морскую пучину, и остальные за ним следом.

– Разворачиваемся! – скомандовал он.

– То есть как разворачиваемся? Как вы себе это представляете, сир?! – вскипел Бенуа, замыкавший цепочку.

– Двигаться дальше слишком рискованно, спускаемся!

– Но на Френельском гребне нельзя разворачиваться, все знают, никто никогда не развора…

Слуга кричал, чтобы его было слышно, и размахивал руками, красными, как сигнальные флаги. Даже в тумане он напоминал рака.

– Довольно, Бенуа! – крикнул Тибо, обернувшись.

– А как же ужин сир?

– Обойдемся!

– Не доедем до Френеля – не будет ночлега, сир! Ни умыться, ни поесть, ни укрыться…

– Разобьем лагерь.

– Но, сир, у нас нет ни палаток, ни ковров, ни поду…

– У нас есть пещера. Просторная.

Тибо упомянул Френельскую пещеру как нечто само собой разумеющееся, однако самого его при этой мысли пробил холодный пот. На его взгляд, пещера была самым жутким местом во всем королевстве, не считая (возможно) Гиблого леса. Ни разу он не входил в нее без страха в ней же и сгинуть.

– А, ну да, – подтвердил Овид. – Тут совсем близко. Нужно только спуститься и свернуть налево.

– Направо, – поправил его Тибо.

С Бенуа было довольно.

– Направо, налево, да почем нам вообще знать, где эта ваша просторная пещера?! Си-и-ир!

– Спокойнее, Бенуа. Подумай о Манфреде.

– Но мы же не видим ничего-приничего-приничегошеньки…

– Ты замыкаешь цепочку, тебе спускаться первым. Живо.

Бенуа неохотно подчинился. И если он смог повернуть, то лишь благодаря уму своего коня. Брюно с Овидом, будучи хорошими наездниками, повернули следом без приключений. Настал черед Лисандра, который изо всех сил боролся с Эпиналем, чтобы тот не рванул вперед. Конь, прижав уши, грыз удила и копытами выбивал из тропинки комья земли, швыряя их в море. На какой-то миг у Тибо в глазах все заволокло: ему вспомнилось, как брыкался конь, как сбросил его на устланную пеплом поляну посреди леса. Остальное – медальон, боль в голове, пылающий шрам – уже готово было явиться следом, но тут голос Брюно вытащил его из забытья:

– Спокойно, Эпиналь. – Укротитель медведей вернулся к ним пешком и теперь, крайне осторожно, подступал к коню. – Спокойно. Спроси его, что он хочет, Лисандр. Положи ему руку на голову.

Лисандр почувствовал, как дрожит под ладонью кожа животного, и сам удивился, когда получил ответ.

– Он боится, что я упаду…

Эпиналь тоже заново проживал случившееся в Гиблом лесу. Тогда он брыкался. И потерял своего седока. Теперь он боялся, что все повторится. Тибо хотел его успокоить.

– Лисандр, скажи ему, что все в порядке.

– Все в порядке, – прошептал Лисандр на ухо коню, и тот будто и правда присмирел.

Тибо очень медленно развернул Зефира и вплотную подвел его к изуродованному боку Эпиналя. В этот раз молодой жеребец безоговорочно повиновался седоку. Он едва дышал, стоя бок о бок с другим конем на тропинке для одного. Тибо осторожно пересадил Лисандра к себе в седло. И направил Зефира к остальным, пока Брюно держал Эпиналя за узду, уговаривая повернуть за всеми следом.

Но на этом их беды не кончились. Даже ясным днем заметить пещеру было непросто, а найти ее в тумане оказалось немыслимо. Тибо с Овидом помнили, как геолог вел их по ложбинке на склоне, но ложбинка то и дело становилась глубже, кончаясь опасными обрывами. Они шли по узким горным тропкам, но те только причудливо скрещивались или петляли кругами. Надежда совсем уже было угасла, как вдруг над их головами пронеслась стая летучих мышей.

– Это там, – сказал Лисандр.

– Хочешь сказать, ты что-то увидел? – проворчал Овид.

– Летучие мыши живут в пещерах, это все знают. Нужно идти туда, откуда они прилетели.

Так они и сделали, и меньше чем через минуту наткнулись на завесу из длинных побегов плюща, скрывавшую вход. Заросли ежевики преграждали путь, как колючая проволока. Против нее у них было одно лишь средство: королевский кинжал. Тибо рубил им направо-налево, разодрав рукава и надсадив лишенную лучевой артерии правую руку. Пробравшись внутрь, они не стали разводить огонь, искать пищи. Они только разнуздали лошадей, и каждый выбрал себе закуток в той части, где сталактиты и сталагмиты срослись и превратились в колонны, почти как в Тронной зале. Наконец все улеглись, измученные донельзя.

– Вы слышите шум? – спросил Лисандр чуть погодя.

– Это у Бенуа в животе бурчит, – пошутил Овид.

– Это призрак короля Флориана, – буркнул Бенуа в отместку.

– Кроме шуток, мы же снова слышали того призрака вчера вечером, правда, Лисандр? – сказал Брюно. – Когда шли из конюшни, а?

– Чего слышали? – пробурчал Тибо.

– Брюно правду говорит, сир, – ответил Лисандр. – Но серьезно, здесь-то вы слышите шум? Оттуда, из глубины пещеры? Что это?

– Все об этом спрашивают, но ответа пока не нашли.

Тибо не хотел продолжать разговор. Этот гул отдавался у него в голове как дьявольское бормотание, а каменный свод напоминал могилу. Горный мир грозил его раздавить. Да еще рука болела. Он чувствовал пересекавший лицо шрам. Рубцы, седую прядь, боль. И прежде, чем усталость взяла свое, он подумал, что вся история королевства пишется по его телу. По телу короля.

За ночь спящие невольно прибились друг к другу, ища тепла. Овиду, приобнявшему Брюно, снилась его прежняя подруга. Тибо снилась Эма. Она прислонилась к стене с окаменелостями, слилась с созвездием Азале, превратилась в вулканический камень и упала в колодец с призраками. Проснулся он внезапно, со странной уверенностью, что ключ ко всем загадкам таится в усадьбе Ис. В тот же миг Лисандр заехал ему локтем в живот, а Бенуа выругался прямо в ухо. Еще одна нескончаемая ночь.

В забрезжившем утреннем свете все обнаружили, что лежат в одной куче, с чужими волосами во рту, пересохшими губами, едва ворочая языками.

Снаружи небо по-прежнему застилали тяжелые облака, налитые долгожданным дождем. Воздух лип к коже, как мокрая ткань.

– А на постоялом дворе во Френеле сейчас жарят омлет из тринадцати яиц… – хмуро заметил Овид.

Пробуждение обернулось для него разочарованием: Брюно нравился ему куда меньше подружки.

– Вообще-то они ждали нас ко вчерашнему вечеру. Должно быть, уже беспокоятся, – перебил его Бенуа, обшаривая дорожные сумки в поисках крошек. – Мы же на целый день опаздываем, это никому не понравится, – проворчал он, сердясь на короля. Смотреть ему в лицо он не мог.

– Они, наверное, короля уже за мертвого почитают, – прибавил Брюно.

– Чувствую, снова мне воскресать, – сказал Тибо.

– Но это все равно не искупит опоздания, ваше величество, – упорствовал Бенуа. – На целый день.

– Не на день, а на ночь, Бенуа, это разные вещи, – поправил его Тибо.

– Сказал эксперт по опозданиям, – вырвалось у Бенуа от усталости, напряжения, мучений из-за обгоревшей на солнце кожи и грызущего его смертельного стыда: проснувшись, он обнаружил, что ладонь его покоится на монаршей ягодице.

– Что-что? – прикрикнул Тибо.

Слуга с головой зарылся в походную сумку.

– И нечего прятаться, как страус, а то затолкаю всего в мешок, завяжу, взвалю на лошадь и поскачу мелкой рысью. Понял, Бенуа?

– Да, сир, прошу прощения, сир.

– Мы всего в часе от Френеля. Я заберу «шапочку», как обещал, и к полудню будем во дворце. А теперь все успокоимся. Пить хочется. Кому-нибудь хочется пить?

– Держите, сир.

Брюно передал ему флягу, которую наполнил водой, сочившейся из скалы тонкой струйкой.

– Пить ее можно?

– Семь камней прошла, сир, так что можно.

– Так ты, значит, до семи считать умеешь, да? – взъелся на него Бенуа.

– Закрой рот, Бенуа, – приказал Тибо. – Поищем лучше еды.

– Как подумаю, что отпустил форель… – пожалел Брюно.

В ту же секунду Сумерка приземлилась у ног Лисандра с лягушкой и убила ее одним ударом клюва.

– Жаль, сир, сезон охоты еще не открыт…

– Охоты на кого? На лягушек?

Лисандр показал на удалявшегося прыжками фазана. Королевский кинжал взмыл в воздух. Пролетел по прямой и вонзился птице между крыльев, ровно когда она их расправила.

– Ну, сир, – присвистнул Брюно.

– Главное, господину Доре не говорите, – сказал Тибо.

Бросок он себе в заслугу не ставил: Альберик, желая обучить его военным искусствам, но не называя это так вслух, в дождливые дни часто заставлял его играть в дротики. Что дротик, что кинжал – одно и то же. Они развели огонь, птицу ощипали и разрезали на маленькие части, чтобы быстрее прожарилась. Бенуа от «незаконной добычи» отказался.

– Ну же, Бенуа, я все-таки убил самца, а не самку, – возразил Тибо. – Это без самок нет потомства. И потом, смотри, сможем заодно перья в твоем берете заменить.

Бенуа отказался и от перьев. Он сел спиной ко всем, кто поджаривал на палочке свою долю.

– А странно выходит, сир… – задумался Лисандр. – За два дня вы два раза воспользовались кинжалом. А раньше он вам никогда не надобился.

– И правда, – согласился Тибо, сунув к огню свою ветку.

– Где два, там и третий, – проговорил Овид машинально.

– Блез мне рассказывал, что королевским кинжалом перерезают пуповину принцессам и принцам, – продолжил Лисандр. – Так ведь, сир?

– Да, все верно.

– Значит, скоро он вам снова пригодится, сир.

Тибо задумчиво глядел на пламя, не замечая, как вспыхнул его кусок.

Они поели, напились воды, собрали вещи и оседлали лошадей. И только в седле Лисандр обнаружил, что Сумерки нет. Он позвал ее дудочкой, она не появилась. Слышно было только ворчание Бенуа:

– Ну все, ну это уж совсем, это уж слишком!

Остальные молча всматривались в завесу облаков над головой.

– Голубя высматривает, – предположил Овид.

– Улетела на волю, – сказал Брюно.

– Да нет же, я ее приучил, она всегда возвращается…

– Пойдем проверим в пещере, – решил Тибо, слезая с коня.

– Ну все! Ну это слишком! – безуспешно завывал Бенуа.

Под носом у него дрожал лоскут отшелушившейся кожи. Тибо не обратил на Бенуа ни малейшего внимания. Он уже осматривал пещеру, обшаривая стены, несмотря на неизменный холодный пот.

– Оставим, сир, – сдался наконец Лисандр.

При звуке его голоса под сводами разнесся хриплый крик.

– Сумерка?

Крик раздался снова, на этот раз он отчетливо звучал из глубины пещеры. Сумерка сидела там, забившись в щель. Лисандр подставил ей руку, и, когда она вылетела из своего укрытия, они почувствовали, как дохнуло оттуда холодным воздухом.

– Сир… Там как будто другой выход…

– Правда?

Тибо просунул в отверстие кисть, потом всю руку, но вдруг застрял. Высвобождаясь, он дернул руку изо всех сил, и на его сапоги посыпались камни. Отверстие стало размером с голову. Тибо приподнялся на цыпочках и заглянул в него.

– Ох, как…

Он попробовал подтянуться, чтобы увидеть побольше, но стена обрушилась под его весом. Тибо упал навзничь, и на него посыпались камни.

– Невероятно, – прошептал он радостно.

После обвала в стене открылся зазор шириной как раз для среднего человека, чтобы пройти боком.

– Пойдем, Лисандр, поглядим.

За стеной их ожидала словно бы совершенно иная реальность – круглое, с идеально гладкими стенами помещение, оканчивающееся жидкой, светящейся и рокочущей завесой.

– Это Заячий водопад, Лисандр. Это Заячий водопад сзади! Ты представляешь себе?

Тибо развернулся на месте.

– Теперь мы знаем, что так шумело! Вот он, настоящий рокот. Готов поспорить, раньше источник бил отсюда… И вымыл напором эту полость.

Тибо подошел к жидкой хрустальной стене. Открытие почти примирило его с ненавистной пещерой. Завеса из живого света притягивала, как неразрешимая тайна. «Она хранит удивительную загадку», – сказал как-то Клеман про пещеру. Так оно и есть. Настоящее чудо. Тибо протянул руки и подставил ладони восхитительной мощи воды. Капли заискрились на его лице, смочили волосы, брызнули на платье.

– Вы ведь не думаете нырнуть, сир?

– Ну нет.

Тибо обернулся, расплывшись в улыбке.

– Я же говорил тебе: короли не имеют права нырять. Разве что… Нет, неважно. Но зато это отличный тайник. Если мне когда-нибудь понадобится спрятать что-то или кого-то… – Тибо снова обернулся, разглядывая естественное укрытие и довольно потирая руки, потом сказал: – Ну, пойдем, пока Бенуа не взорвался.

Они еще немного задержались и закрыли проход камнями. С каждым новым камнем грохот становился глуше.

– Никому не рассказывай, – сказал Тибо уже у выхода.

– Да, сир.

– Это очень важно.

– Да, сир.

– Никому, ты понял?

Лисандр поднял на него темные, очень серьезные глаза, и пустельга на его запястье следом.

– Никому, сир.

– Отлично. И расправь-ка плечи.

Когда они вышли на свет, все в пыли, щурясь, несмотря на серое небо, только Бенуа подметил, что волосы у короля – и больше того, вся передняя часть его платья – были мокрые. А увидев, как тот задержался еще, чтобы сложить у входа пирамидку из белых камешков, он чуть не сорвался. Однако они все-таки двинулись, прежде чем он вконец потерял бы терпение, и направились вверх по тропинке, которая вела (возможно) на гребень. Местность была трудная, лошади не в духе, и подъем затягивался.

– Во что вы там вдвоем опять вляпались? – спросил Бенуа ехавшего перед ним Лисандра.

– А что?

– С короля ручьем течет. А воды в пещере нет. Мы, когда проснулись, помирали от жажды. Что вы там вытворяли?

– Да ничего, – ответил Лисандр и закусил губы.

Бенуа был в замешательстве, но оставлять это так не собирался. Он попытался проехать вперед, к королю, но Овид нарочно петлял, чтобы не дать ему. Отчаявшись, слуга закричал во все горло:

– Сир, вы промокли насквозь! Вы приедете во Френель весь мокрый!

Сперва Тибо не обращал на его крики внимания, но, поскольку Бенуа донимал всех, он показал пальцем на тучи:

– Мы все приедем во Френель мокрыми.

Бенуа раздражался все больше. Если король изволит шутить, то пусть хотя бы делает это смешно.

– Да что вы там устроили, в этой пещере, сир?

– Государственная тайна, Бенуа. И следи за языком, – бросил Тибо через плечо, твердо решив, что впредь не позволит Манфреду сажать себе на хвост эту рыжую бестию.

Захлопнув рот, Бенуа вернулся на свое место в колонне. Он смертельно обиделся на короля за то, что тот не ценит его стараний. Невозможно впечатлить того, кто сам плюет на протокол и в грош не ставит планы. Он стал молиться, чтобы дождь застал их в пути и чтобы во Френель все въехали одинаково мокрые. Но когда они достигли места вчерашнего злополучного разворота, мольбы его еще не были услышаны.

Они снова ехали гуськом по узкой тропке. Смотреть по сторонам было страшно, но, по крайней мере, все было видно. С одной стороны склон круто шел вниз, и где-то вдали там позвякивали бубенчики. С другой стороны, докуда хватало глаз, простиралось море в стальных бликах: неспокойное, бурное. Тропинка смело следовала естественным изгибам гребня, и конечный ее пункт уже виднелся вдали: несообразная деревенька, где дома налезали друг на друга, как стопки оладий. Там их наверняка ждал завтрак – на скатертях, политых соусом не меньше, чем сами блюда, с тройной дозой чеснока и почти без столовых приборов.

Тучи тяжелели. Время от времени молния сжимала горизонт в свой белый кулак и тут же отпускала его, еще темнее прежнего. Они были уже на полпути, когда вдали вдруг возник, точно рожденный молнией, всадник. Несмотря на то что разъехаться на узкой тропе было невозможно, он что есть духу скакал им навстречу.

– Чего творит этот кретин? – крикнул Овид, возглавлявший колонну.

– Он лети-и-и-т! – взвизгнул Бенуа.

– Одет в цвета Центра, наверное, посыльный, – заметил Брюно.

– Посыльный не посыльный, а мы столкнемся, – забеспокоился Тибо.

Они замерли на месте. Странный всадник мчался на всем скаку, так что камни разлетались от копыт. Молнии рвали горизонт на части, но крапчатая лошадь всадника ни на йоту не сбавляла хода. Тибо уже начал думать о покушении, а Овид поднял свой хлыст повыше. Однако в последний момент незнакомец умелой рукой остановил лошадь. Когда же Овид понял, что перед ним женщина, он чуть не рухнул в пропасть. Но послание, с которым она скакала, поражало еще больше:

– Ваше величество! У королевы роды!

– Разворот! – взревел Тибо.

– Сир, но, сир, но… – начал было Бенуа, задыхаясь.

– РАЗВОРОТ! СИЮ СЕКУНДУ!

Они развернулись с тем же трудом, что и накануне. Необъяснимым образом никто не упал в море. Вскоре они выехали на петлявшую вниз по склону дорогу к Центральной провинции. Там Бенуа их оставил, чтобы передать Филемону извинения от лица короля. Остальные же начали долгий спуск.

– Ты видела королеву? – спросил посыльную Тибо, как только ширина дороги позволила им поравняться.

– Да, сир, видела.

– Она мучилась?

– Голову она держала высоко.

– Значит, мучилась. Кто ей занимается?

– Врач, сир.

– Врач? Какой врач?

– Высокий брюнет, сир, довольно молодой.

– А, Лукас, – сказал Тибо с облегчением.

– Вы позволите проводить вас до дворца, ваше величество?

– Как тебя зовут?

– Эсмеральда, сир.

– Делай как знаешь, Эсмеральда.

– К слову, сир, у меня есть вот что, – сказала она, доставая шелковый мешочек, расшитый радугой.

– Что это?

– Как я поняла, какая-то реликвия, сир, высушенная «шапочка» Клемана де Френеля, или что-то в этом роде. Из-за тумана все решили, что ждать вас нет смысла. Я расспросила, зачем вам нужно было в деревню, и – не прогневайтесь, сир, – решила забрать ее за вас.

– И они так вот запросто тебе ее отдали? – удивился Тибо. – А ведь настаивали, чтобы она проехала весь путь в руках короля…

– Возможно, я немного приврала, сир, – призналась Эсмеральда. – Допустим, сказала им, будто кто-то из моих предков был королевских кровей.

Тибо расхохотался:

– Не удивлюсь, если так.

– Вот, возьмите мешочек, сир, пусть хоть часть пути проедет с вами.

Тибо сунул мешочек за пазуху и тут только понял одну странную вещь:

– Эсмеральда, ты вчера проехала там верхом, в туман?

– Ой, сир, плевое дело, ей-богу. Зодиак знает гребень на зубок. Зодиак – это моя лошадь. Кстати, не хотите ли срезать путь до дворца?

– А есть короткий путь?

– Их три, ваше величество.

Тибо жестом велел ей ехать вперед. Сперва она замедлилась, что его насторожило, потом свернула с дороги, скользнув между двумя купами деревьев, обогнула кукурузное поле, прошла рысью прямо по ручью, перескочила ограду пастбища, миновала по деревянному мосту глубокую канаву, заехала на топкое болото. Затем они пересекли двор заброшенной фермы, пробрались сквозь дыру в кедровой изгороди и въехали в березовую рощу, скрывшую весь обзор.

Тибо, готовясь уже разозлиться, вытащил из кармана подаренный Клеманом компас. Действительно, они ехали в нужную сторону. Он еще не успел спрятать его назад, как березы вдруг кончились и прямо перед ними встал крутой склон холма, на котором и был выстроен дворец. Они проехали вдоль него, путаясь в ежевике, ветках и камнях, и наконец выехали к арке.

– Невероятно, – проговорил ошеломленный Тибо.

На щеку ему упала первая капля дождя.

33

Накануне вечером, пока Тибо с остальными из последних сил искали Френельскую пещеру, Мадлен, путаясь в юбках, бежала искать Лукаса. У Эмы отошли воды.

– Уже?

– Да, скорее, господин Корбьер, скорее!

Ребенок являлся на свет за несколько недель до срока. Таким непростым случаем лучше было бы заняться Ирме. Но Ирма находилась на другом конце королевства, и Лукасу предстояло справляться самому. Он застал Эму в саду, босой, с прилипшими к вискам волосами: она склонялась над розами, и закат заливал ее белое платье кроваво-алым светом, словно дурное предзнаменование.

– Больно?

– Пока нет.

– Не волнуйся, это почти как шторм. Выплывем.

– Хорошо, что моя акушерка еще и моряк…

– Да и шхуна крепкая.

– Она и не такое видала.

– Могу представить.

– Нет, Лукас, не можешь.

Эма была права. Лукас не смог бы представить ее жизнь рабыни: ад общих бараков, разлученные семьи, изнурительная работа под щелчки бича, жизнь на износ, год за годом. Не мог себе представить ни жестоких игр Малакэ дель Пуэнте Саеза, ни тяжести цепей на запястьях скупаемых им девушек, ни навязчивой мысли о побеге, ни вечного страха, ни жуткой нищеты, ни полного одиночества. Лжи. Однако теперь появилось то, чего и Эма не могла себе представить, несмотря на все свои прошлые беды, – жизни без Мириам.

– Можно мне послушать ее сердце?

– Между нами – давай без стеснения. Делай все, что должен. А потом найди мне Тибо.

– Он у себя в кабинете?

– Нет, где-то на острове. Уехал к адмиралу Дореку, которого ангел исцелил от безумия наложением рук. Должен был вернуться к полудню, но никто его не видел.

Отыскать Тибо будет непросто: с одной стороны, потому что находился он вовсе не там, где ожидалось, а с другой – потому что все вокруг застилал туман. Лукас доверил эту невыполнимую задачу Манфреду. А сам достал из чемоданчика колоду карт, чтобы немного отвлечь Эму. Когда Мадлен зашла позже вечером зажечь свечи и предложила Эме ночную рубашку, та ее довольно резко отослала.

Горничная пошла жаловаться в крыло для прислуги, и слух о преждевременных родах быстро обежал весь дворец. Тогда посетителей прибавилось: доктор Фуфелье требовал осмотреть пациентку; доктор Плутиш настаивал, чтобы Лукас сдался властям; герцог Овсянский зашел засвидетельствовать свое почтение, и так далее. Всякий раз, когда Симон объявлял о новом посетителе, боли у Эмы усиливались. Она выкладывала карты не глядя, а Лукас мысленно считал минуты между схватками.

Тук-тук-тук. Снова стук в дверь.

– Ох, нет! Иди, Лукас! Если там Плутиш, поддай ему как следует!

Но там был не Плутиш. За дверью стоял Манфред, а рядом с ним посыльная, которую госпожа Доре отправила с задержкой в несколько часов, – загорелая светловолосая девушка в потрепанном мужском платье. Черты ее лица были сродни суровым краям, которые она рассекала каждый день: нос гордый, как Френельский утес, скулы над впалыми щеками – как Северное плоскогорье, глаза зеленые, как травы Центра, волосы вьющиеся, как волны Приморья, а манеры грубые, как кора вековых деревьев в Лесах. Она не была красавицей, но в ней сразу чувствовалась вольная, сильная жизнь.

Манфред и рта не успел раскрыть, как она уже выпалила:

– Послание от его величества, лично в руки королеве.

– Сегодня я – ее правая рука, – ответил Лукас. – Давайте я передам.

– И кто вы такой?

– В нынешних обстоятельствах можете звать его «доктор», – ответил Манфред.

– Пусть она войдет, – крикнула Эма из глубины будуара.

Упрашивать посыльную не пришлось: она пересекла комнату широким шагом, поклонилась, быстро согнувшись в поясе, и протянула письмо. Пока Эма его разворачивала, она разглядывала мебель, пристукивая сапогом. Тибо писал кратко, прямо и малопонятно:

«Эма.

Я заеду во Френель забрать шапочку Клемана, которая принесет Блезу удачу.

Вернусь скоро (завтра к полудню),

Тибо».

– Во Френель? Вот дурак!

– Ответ будет, госпожа?

– О да. Скажи ему, что у королевы роды.

Весть застала девушку врасплох, потрясла ее: она почувствовала, что ей здесь не место, и поспешила исчезнуть, решив доскакать в тот же вечер до Френеля и предупредить короля.

В покоях Эмы стало уже не до карт. Боль все усиливалась, но она не кричала: только била кулаком по креслам и рвала на себе рубашку. Лукас не ошибся, предчувствуя долгую ночь: к рассвету дело почти не продвинулось.

– Можно мне ванну, Лукас? Горячую ванну…

– Хорошая мысль.

Мадлен наполнила ванну, принеся несколько ведер горячей воды, и тут же была отослана так же сухо, как и накануне, не успев даже предложить госпоже заботливо приготовленные эфирные масла. Оказавшись в воде, Эма немного расслабилась.

– Лукас? Принесешь мне гребень? А то волосы намокли.

– Где его искать?

– В тумбочке у кровати, первый ящик.

Просьба была самая невинная, но последствия она имела значительные. Потому что Лукас ошибся ящиком.

– Что это, Эма?

Он вихрем влетел в ванную комнату, потрясая матовой склянкой. Запах шалфея, малины и можжевельника исходил из нее, как злой джинн из бутылки.

– Дай…

– Скажи, что это.

– Ничего.

– Скажи мне, Эма, прошу!

– Нет.

– Чтобы ты понимала, я прекрасно знаю, откуда она взялась. Я видел такие бутылки у Матильды и у Амандины. Что Сидра заставила тебя сделать?

На самом деле Лукас уже знал ответ. Он понял, что зелье вызвало роды задолго до назначенного природой срока. Но зачем, черт возьми? Как могла Эма согласиться на это? И что ему делать теперь, когда он все знает? Задушить Сидру собственными руками, как ему очень хотелось?

Эма открыла рот, готовясь произнести непроизносимое. Лукас замер. Он ждал, сжимая горлышко бутылки.

– Это тебя не касается.

– Еще как касается! Кто будет принимать у тебя недоношенного ребенка? Кому сшивать тебя по кусочкам, случись что не так?

– Оставь меня в покое.

– Не раньше, чем ты мне ответишь.

– Убирайся, оставь меня в покое! Ты мне не нужен. ПОШЕЛ ВОН!

– Ну так ударь меня, Эма, раз так.

Лукас вышел, хлопнув дверью. Синие стены ванной сдавили Эму как холодные, безразличные руки. Она больше не хотела видеть Лукаса, никого не хотела видеть. Она и сама разберется, справится одна, как всегда. Боль отступала, возвращалась, отступала вновь, затягивая Эму в то отчаяние, с которым она всю жизнь храбро билась, но теперь чувствовала себя как никогда загнанной, хрупкой и голой. И все же, когда вода в конце концов совсем остыла, она заставила себя вылезти из ванны.

Лукас стоял в будуаре у окна, не выпуская из рук бутылки. Снаружи на сад опустились свинцовые тучи. Деревья чернели, будто в саже. Первая капля ударила в стекло и медленно соскользнула вниз, как слеза.

– У меня не было выбора, Лукас.

– Выбор всегда есть, Эма.

Это была правда. У нее был выбор – жестокий выбор между Тибо и Мириам. Лукас чувствовал, как она страдает у него за спиной, как ищет опору, но не оборачивался. Страшная мысль пронзила его.

– Какое сегодня число?

– А что?..

– Тридцатое апреля, так? Последний день апреля…

Эма промолчала, подтвердив его худшие опасения: Мириам станет первой родившейся в мае девочкой. Остальное было слишком ясно. В день Осеннего равноденствия Гиблый лес потребует ее. Тибо с Эмой потеряют дочь, а народ потеряет наследницу престола.

И куда только лезет эта Сидра?!

От гнева, ужаса, бессилия Лукас швырнул склянку в противоположную стену. Стекло разлетелось вдребезги, и жидкость быстро испарилась, напитав комнату своим волнующим ароматом: весны и осени сразу, ароматом смертной жизни.

– Почему ты всегда страдаешь одна, Эма?

– Неважно, Лукас. Поклянись, что никому не расскажешь.

– Король знает?

– Ни в коем случае.

Новая волна боли. Невыносимой.

Одна из бесчетных волн, через которые ей еще предстояло пройти.

34

Ливень обрушился на иссушенную землю. Но она слишком долго ждала его и теперь не могла впитать влаги. А вот Тибо промок до костей. Соскочив с лошади, он бросился во дворец, побежал по коридору, оставляя за собой лужи.

У дверей покоев королевы преданный Симон стоял на часах, несмотря на бессонную ночь.

– Впусти меня.

– Не могу, сир.

Тибо взялся за серебряную ручку, та не повернулась. Он забарабанил по резным узорам. Лукас открыл, но вместо того, чтобы пустить его внутрь, вышел сам, оглядываясь, не отираются ли поблизости Плутиш и Фуфелье.

– Можно вас на два слова, сир?

Голос его звучал устало, лицо осунулось. Эма укусила его до крови, и он уже не знал, как к ней подступиться. Ярость рвалась из нее наружу, и все, что попадалось под руку, тут же билось и раздиралось на куски. Лукас считал, что ей было бы лучше кричать, но она не кричала.

– Все плохо?

– Нет. Просто долго, сир, очень медленно. Ваше величество… вы уже присутствовали при родах?

– Э… нет, Лукас. Нет. Теперь ты меня впустишь?

– Еще одну секунду, сир. Возможно, вы не вполне узнаете королеву. Она…

Изнутри донеслась брань Эмы, приглушенная подушкой, которую Лукас дал ей, чтобы кусать.

– …скажем так, очень запальчивая.

– Запальчивая? Не волнуйся, я ее узнаю. Впусти меня.

Тибо обошел Лукаса и переступил порог. Эма тут же рванулась к нему, но на полпути замерла и схватилась за живот. Тибо неосмотрительно подошел и положил ей руки на бедра. Она стала бить его в грудь, кляня на чем свет стоит. Она припомнила все: и почтового голубя, и бегство во Френель, и «шапочку» Клемана. Потом тело ее вдруг расслабилось, и она упала ему на руки.

Тибо оглядел комнату. Лукас убрал осколки бутылки, но следы адской ночи скрыть не смог: разбросанные карты, остывший ужин, разорванное платье, подушки на полу, опрокинутое кресло, круглый столик на треснувшей ножке и странный, стойкий, густой запах. Прямо поле битвы.

Тибо поцеловал Эму в лоб, прижал к себе, стал шептать ей на ухо, но боль нахлынула снова, а с ней и град пощечин.

– Роженица всегда права, сир, таков девиз Ирмы. Мне вас оставить на минутку?

Тибо глянул на него с ужасом.

– Тогда лучше останусь. Помассируйте ей поясницу, сир, там больнее всего.

Втайне Лукас надеялся, что с приходом короля роды ускорятся. Мириам все еще могла стать последней девочкой, родившейся в апреле, а не первой в мае. Он почти жалел, что разбил склянку с зельем Сидры: может, он рискнул бы и попробовал стимулировать с его помощью роды.

– Хотите еще ванну, госпожа?

– НЕ ЗОВИ МЕНЯ ГОСПОЖОЙ, ЛУКАС КОРБЬЕР, А НЕ ТО Я ТЕБЕ КИШКИ ВЫПУЩУ!

– Правда, не зови ее госпожой, это нелепо, – согласился Тибо, разминая Эме крестец. – И меня тоже не зови «сир», хотя бы пока. – Он вздохнул. – Избавь нас хотя бы от этого.

Как только воду нагрели, Эма снова погрузилась в горячую ванну. Теперь уже Тибо отвел Лукаса на пару слов.

– И давно длится эта пытка?

– Хуже стало к утру.

– Но она же вот-вот душу отдаст, прямо у нас на руках.

– Нет-нет. Женщины сильные, вы даже не представляете насколько.

– Почему все так тянется, Лукас?

– Я не знаю.

Лукас мысленно проклинал себя за эту ложь. «Родить – значит уступить», – часто говаривала Ирма. Он прекрасно знал: главное, что не пускает Мириам на свет, – это сама Эма. Пока дочь в ее утробе, никто ее не отнимет.

– Не могу смотреть, как она мучается, Лукас, это не вынести. Скажи, как ей помочь.

– Будьте рядом. Это сейчас главное.

В дверь постучали.

– Врачи… – подумал вслух Лукас. – Наверное, узнали, что вы вернулись.

– Бушуют?

– Хотят отдать меня под суд.

Тибо улыбнулся:

– Я ими займусь.

– Задай им как следует, Тибо, в порошок сотри! – прокричала Эма из ванной.

За дверью король обнаружил Фуфелье с неизменными мешками под глазами и вечно бледного Плутиша, оба в синих костюмах и с чемоданчиками. Симон за их спинами бессильно поднимал руки: остановить их ему не удалось. Тибо впустил их, чтобы не выяснять отношения на весь коридор.

– Хвала небесам, что вы вернулись, сир! А то без вас нас сюда и не пускали, – пожаловался Плутиш, критически оглядывая хаос вокруг.

– Прямо охотничий вольер, ваше величество, – подбавил масла Фуфелье.

Их прервал стон.

– Роды затягиваются, ваше величество, – заметил Фуфелье, поправляя монокль. – Нашей королеве нужна помощь, это ясно как день.

– Королева в хороших руках.

– Сир! Речь идет о королевских родах, вы ведь не можете доверить их практиканту!

– Так решила королева.

– У королевы схватки, сир. Она не в том состоянии, чтобы решать.

– Вы плохо знаете королеву, доктор Фуфелье.

– Но роженица не способна трезво мыслить, это известный и доказанный факт!

– Однако лучшие его оспаривают.

– Сир! При всем уважении, это возмутительно!

– Меня возмущает совсем другое, доктор Плутиш, – произнес Тибо, поглаживая руку там, где она так опасно загноилась.

Плутиш понял намек, но распалился еще сильнее.

– С меня довольно! Я, сир, отправляюсь за мировым судьей, немедленно!

– Он не захочет приходить: не переносит вида крови.

– Он придет, сир. Лукас Корбьер практикует незаконно! Он узурпировал королевские роды, которые вдобавок еще и преждевременные! Его надлежит вычеркнуть из списка допущенных к экзамену в Гильдию. У него нет будущего – разве что в церкви!

Фуфелье слушал коллегу, нервно кивая, отчего монокль постоянно выскакивал. Он больше не мог терпеть того, как король с ними обращается. Не выносил его вежливой дерзости.

– Вы что-то сказали, доктор Фуфелье? – как нарочно подтрунил над ним Тибо.

Король ждал одного: чтобы врачи сами вывели себя из игры, ляпнув какую-нибудь глупость. Долго ждать не пришлось: стекло монокля выпало из оправы и разбилось об пол; Фуфелье взорвался:

– В вопросах медицины, сир, у вас нет власти! И мирового судью я отправлю к вам!

– Давайте-давайте. Мне нравится его общество.

– Вы присваиваете себе права, которых у вас нет, сир.

– Я король, господин Фуфелье.

Назвать его «господин» вместо «доктор»? Оскорбление!

– Плохой король, в таком случае.

Ошеломленный Плутиш резко развернулся к коллеге. Он не ослышался? Фуфелье решил нажить им врага в лице самого монарха? Он посчитал нужным четко обозначить свою лояльность:

– Боже, друг мой, будь я королем, после таких слов мне захотелось бы задать тебе трепку.

– Что ж, не то чтобы желания не было, – улыбнулся Тибо простодушно, – но моя правая уже не та после ваших стараний. До свидания, господа.

Одной рукой он указал им на дверь, а второй закрыл ее на два оборота.

– Они ушли? – осведомился Лукас.

– Ты им врезал? – спросила Эма.

Тибо хотел рассмеяться, но не решился и прикусил себе щеку.

Остаток дня тянулся невыносимо долго. Мадлен приносила горячую воду и марлевые салфетки, и всякий раз ее тут же выпроваживали. Манфред принес королю одежду на смену, тележку съестных припасов и полный до краев кофейник. Едва Тибо облачился в новую одежду, как Эма опять разорвала свою. Он отдал ей рубашку и теперь хоть немного мог чувствовать, будто обнимает ее, – к себе она его больше не подпускала. В остальном же он ощущал себя совершенно бесполезным и с каждыми новыми схватками думал, что сейчас умрет.

Незадолго до полуночи Эма в последний раз приняла горячую ванну. В ней чувствовалась странная отрешенность, как будто душа покидала ее через поры на коже. На этот раз, когда боль нахлынула снова, она вдруг взвыла низко и утробно, и Лукас тут же узнал этот рев.

– Уже близко.

Ему хотелось, чтобы она вышла из ванны, но она настояла на том, чтобы остаться в воде.

– Хорошо, но, если все затянется, я сразу тебя оттуда вытащу.

Решающий миг был еще впереди. Как знать, выживет ли ребенок? Может, легкие еще не успели сформироваться до конца. С двенадцатым ударом часов дождь забарабанил так, будто начался потоп. Лукас, преодолевая страх, разложил перед собой прокипяченные инструменты, надеясь, что обойдется без них. Марлевые салфетки лежали наготове, пеленки тоже, люлька была согрета. Не хватало только принцессы. Драгоценные минуты шли, а Мириам не появлялась, и Лукас все бы отдал, чтобы заставить Эму выйти из ванны. Он решил прибегнуть к крайнему средству и попросил Тибо на минутку выйти.

Оставшись наедине с Эмой, он опустился на колени рядом с ванной.

– Эма?

Она стонала тихонько, будто издалека, и неподвижно смотрела на воду.

– Отпусти ее.

Эма сжала челюсти.

– Твоя дочь готова, Эма. Ее жизнь начинается. Отпусти ее.

Она помотала головой.

– Я ненадолго оставлю вас вдвоем. Дай ей родиться. Скажи ей, что ждешь ее.

Эма закрыла глаза.

Лукас вышел в будуар и тоже, как Тибо, стал мерить его шагами, считая в уме до шестидесяти. Потом они вошли в ванную комнату и увидели, как Эма поднимает из воды Мириам, крохотную и безупречную. Она положила ее себе на грудь, поближе к сердцу, и прикрыла ладонями. Она хотела бы вечно прижимать ее к себе, такую горячую, мокрую. Их первая встреча больше напоминала прощание. Слезы кипучей рекой лились по щекам, заливали малышку, капали в ванну.

А Тибо захлебывался радостью. При виде Мириам у него перехватило дыхание. Он дотронулся пальцем до крошечной ножки, мягкой, нежной, представляя тропы, путешествия, приключения, которые ждут ее в жизни. Слепящий свет вечной любви заливал комнату, будто все эфирные масла разом вспыхнули от свечей.

Лукас вернул Тибо на землю:

– Кинжал. Нужно перерезать пуповину.

Измученная Эма наслаждалась отсутствием боли. Она чувствовала, как возле ее сердца бьется сердце дочери, как Мириам ощупью ищет грудь. Исчезли и страх, и злость, и даже прошлое с будущим. У нее больше не было имени, она уже не королева и не рабыня и вообще не на этой земле. Вне времени. Пускай перерезают – их с дочерью скрепляет нерушимая связь.

Тибо в третий раз за три дня воспользовался кинжалом, и Эма передала ему маленький розовый комок. Он пересчитывал пальчики, любовался влажными губками и круглым носиком – это было самое ангельское создание в королевстве. Нет. Во всем мире. Пока не открыло рот и не закричало.

Тибо поскорее отдал принцессу Лукасу, который ловко принял ее, успокоил, обмыл, закутал в пеленку размером с носовой платок и во фланелевое одеяльце. Все движения были привычны, однако в этот раз ему казалось, что он пеленает целое королевство. Он спешил, потому что чувствовал, что Эма за спиной слишком долго молчит. Обернувшись, он увидел, что руки и голова у нее безвольно висят, – она лежала без сознания в алой воде.

– Нет-нет-нет… – простонал он, кладя Мириам в люльку.

Малышка снова закричала, но Лукас с Тибо уже вытаскивали Эму из ванны и укладывали на расстеленные на полу полотенца, а красный коврик на мраморной приступке впитывал кровавый след. Лукас упал на колени рядом, нащупал неистовый пульс, закинул ее ноги себе на плечи и посветил лампой. Ни разрывов, ни травм. Он стал с силой разминать кулаком живот.

– Приложите Мириам к ее груди.

Тибо со всей возможной осторожностью перенес Мириам. Она тут же вцепилась в мать.

– Лукас, что происходит?

– Порвалась плацента.

– Это опасно?

Лукас не ответил. Он уже понял, что ни массаж, ни кормление не помогают. Он стал вслепую обследовать стенки матки, ища остатки плаценты, – действие, которого он очень надеялся избежать.

– Ответь на мой вопрос.

– Тогда придется лгать.

Времени не было. Лукас решил наконец рискнуть и потянул за обрезанную пуповину. Плацента послушно вышла, но кровотечение не прекращалось.

– Лукас? – взмолился Тибо.

– Все длилось слишком долго. Мышцы устали. Матка не сокращается.

Колени у него намокли от чистой крови Эмы. Он боялся, что Эма решила умереть. Лукас отгонял леденящее отчаяние, чувствуя, как горло все сильнее сдавливает стальными тисками. Он изо всех сил надавил на живот окровавленным кулаком.

– Вернись, Эма. Вернись, вернись, вернись.

Тибо в ужасе прижался лбом ко лбу своей жены. Каждая секунда, казалось, приближает трагедию. Неужели Эма, только родившая на свет такое чудо, теперь покинет их обоих?

Нет.

Струйка крови стала тоньше, потом постепенно исчезла совсем. Лукас опрокинул ванну, чтобы смыть кровь, пока она не застоялась. И так и остался сидеть в луже, положив руки на бедра Эмы. Отблески пламени плясали на ее неподвижном лице. Мириам уснула, и Тибо держал ее, баюкая на локте. Дождь тихо постукивал в стекло. Комната погрузилась в мягкий покой.

Тибо смочил Эме щеки холодной водой, и она медленно открыла изумрудные глаза – такие же, как во время их первого танца. Он напоил ее, омыл все ее тело, и она уснула у него на руках. Он отнес ее в кровать. Мириам дремала в люльке и только время от времени дергала крохотным морщинистым кулачком. Они еще долго стояли, любуясь ею. Тибо – с голым торсом, Лукас – весь в крови, как последний мясник, оба еще не оправившись от случившегося.

– Поздравляю, ваше величество, – сказал наконец Лукас. – У вас изумительная дочь, и королева совершенно здорова.

– Вдобавок у меня совершенно здоровая дочь и изумительная королева. А у вас, доктор Корбьер, – прибавил Тибо, хлопнув его по спине, – тот еще видок!

35

Утром первого мая Тибо взошел на вершину самой высокой башни, чтобы объявить то, о чем слухи ходили уже с рассвета. Затем, зевая, подписал десять писем к старейшинам, чтобы те сделали то же самое, каждая в своей провинции.

Эсмеральда провела ночь во дворце, в удивительно удобной постели, и теперь должна была возвращаться в Ис как посыльная. Выехала она по обыкновению рано, с полной сумкой писем в Центр. И не переставала удивляться, как все вокруг изменилось после ливня. С каждого влажного листка свисал бриллиант. Грязь стекала по холму в сторону порта, а солнце готовилось запечь ее как тесто. Поля, крыши, дороги – надо всем курился пар. К ногам Зодиака комьями липла грязь, а подковы вскрывали таинственные запахи. Эсмеральда слышала вдалеке шум неудержимых вод Верной, и ей не раз приходилось огибать затопленные участки дороги. В остальном все как будто успокоилось, словно природа замерла, разинув рот, едва родилась принцесса.

Ничего так не любила посыльная, как скакать на своей верной лошади, и питала особую любовь к опасным спускам и изнурительным подъемам. Любая погода была ей в радость: и град, и гроза, и зима, и лето. Бродячая душа, она отказалась работать на мельнице, где испокон века трудились ее родители, и мечтала бороздить моря. Но женщин на судах не жаловали, и она вместо морей изъездила родной остров, изучив каждый его закуток. Она составила собственную его карту, точную и уникальную, с самыми мелкими и порой недолговечными подробностями: погнутая верхушка голубой сосны, жужжащий улей, дальний отблеск на глади пруда, серебристая изнанка березовых листьев.

В тот день Эсмеральда ехала по дороге в Центр размеренным шагом, но чуть медленней обычного. Впервые за все эти годы ей казалось, будто она не все забрала с собой. Что же она забыла? Она остановилась и проверила сумку – все письма были на месте. И все же чего-то не хватало.

И только подъезжая к Ис, она наконец поняла чего. Не хватало Лукаса. Она видела его всего два раза, минуты четыре, не больше. Первый раз он не впустил ее к королеве. Во второй – выходил из кухни, когда она шла туда утром забрать положенный посыльным паек: печенье и орехи.

– Доброе утро, доктор, – ехидно поздоровалась она, повстречав его на грязной тропке.

Он улыбнулся ей не останавливаясь.

Вот и все. Пустяк, в общем-то.

Но Эсмеральда, выучившись замечать каждую рытвину на каждом поле, научилась читать и лица. После тяжкой ночи лицо Лукаса было открыто нараспашку, и она прочла в нем немало противоречий. Мягкий и неуступчивый, смешливый и серьезный. Шел быстро, но не спешил, притом шагал враскачку. Бывший моряк? Высокий, сильный, широкоплечий, за волосами не следит… Точно, моряк.

Она сама не заметила, как въехала в городские ворота Иса. Доставив все письма, она поднялась в жалкую мансарду, которую снимала над трактиром на главной площади. Бросила сумки в угол, сняла ремень и форму в цветах Центра, заглянула в шкаф за горбушкой хлеба и обрадовалась, найдя еще и сыр.

Эсмеральда ела, стоя перед слуховым окном, в которое прошлой осенью наблюдала, как ливень разогнал королевскую процессию. Королева в красивом расшитом плаще мчалась, как газель, и тянула короля за руку. Площадь вмиг опустела. И только какой-то рыжий слуга остался стоять под дождем с недовольным видом. Все проплывало у нее перед глазами в мельчайших подробностях. И вдруг она вспомнила: Лукас тоже был там, он был с ними. В форме королевской стражи. Шел первым, коса била его по лопаткам, и спина у него была мокрая. И кто же он такой? Врач? Стражник? Моряк?

– Хватит, Эсме, – рассердилась она и нарочно набила рот, откусив от горбушки побольше.

Тем временем во дворце Мириам проживала свой первый день на земле. Лукас посоветовал держать ее подальше от сквозняков и никому, кроме родителей, к ней не приближаться. Грудь Эмы и руки Тибо были всей ее вселенной. Что до череды подарков, то стражники принимали их и складывали стопками в гардеробной. Пока что их дарили обитатели дворца и порта, но в ближайшие дни они потекут со всех концов острова, а после – изо всех Северных земель.

Среди прочего Симону в руки попала маленькая кедровая коробочка, анонимно адресованная Эме. Он счел ее достаточно необычной, чтобы передать Тибо. Внутри лежали два шарика нефритово-зеленого цвета и плохо накорябанная записка:

«Тонизирующее. Один в день, ровно в полдень».

– Тонизирующее? – удивился Тибо. – Один в день, ровно в полдень? Что это вообще…

Он принес коробочку в комнату.

– Эма? Ты знаешь, откуда это?

Эма положила коробочку на колени и молча прочла записку. Потом обменялась взглядом с Лукасом, который как раз осматривал маленькую принцессу. Лукас тут же отвернулся. Видя их теперь всех троих вместе, он никак не мог отогнать мысль о грядущем равноденствии, которое их разлучит.

– Ладно, выбросим-ка это от греха подальше, – решил Тибо.

– Тонизирующее мне не повредит, – возразила Эма.

– Скажу подать баранью ножку. Можно даже ровно в полдень, хочешь?

– Зеленый шарик меня больше прельщает.

Тибо забрал коробочку.

– Беру твои тонизирующие шарики в заложники, пока не скажешь, от кого они.

Эма вскинула голову.

– От Сидры.

– От Сидры?! И куда она лезет, эта Сидра? Насколько я знаю, с тех пор как мы приплыли в Краеугольный Камень, она и словом с тобой не обмолвилась.

Эма опустила глаза: сейчас они поменяют цвет.

– Это дар уважения королевы королеве.

– И ты ей доверяешь? Этой ведьме?

– Не в доверии дело…

Рассерженный Тибо швырнул коробку на диванчик.

Крышка щелкнула, Мириам проснулась.

– Не сердись. Пожалуйста.

Голос у Эмы ослаб. Лукас чувствовал, он лишний, однако ему было что сказать.

– Сир, – решился он.

– Это тебя не касается, Лукас.

– Позвольте, сир… Королева Сидра вылечила Амандине язык, а Матильду исцелила от кашля.

Тибо воздел руки к потолку.

– Теперь она, значит, целительница! Может, еще скажешь, что она левитировать умеет?

– Простите, сир, не улавливаю связи.

– Ее и нет. Просто похоже, кто-то у нас на острове умеет левитировать, и я твердо намерен его найти. А что касается Сидры… Ты правда считаешь, что Эме можно глотать ее пилюли?

– Доверять Сидре или нет, решать не мне, сир. Я лишь говорю, что она умеет лечить.

А еще Лукас знал, как знала и Эма, что здоровье Мириам – а значит, и кормящей ее матери – в интересах Сидры. Но больше он ничего не сказал. Наоборот, вышел как можно скорее, оставив Тибо расхаживать по комнате взад-вперед.

– У меня от тебя голова кружится, – пожаловалась Эма.

Тибо остановился, подошел к ней и присел рядом на пол, прижавшись головой к коленям.

– Прости.

– Ты устал, Тибо.

– Ты тоже.

– Хочешь, поделюсь с тобой тонизирующим?

– Нет, спасибо. Просто… Я боюсь, Эма. Боюсь за Мириам. Все время думаю об опасностях, которые ее окружают.

Тибо думал обо всех мыслимых опасностях, кроме одной, самой реальной. Эма не ответила – она положила руку ему на голову и чуть потянула за волосы, как он любил, у самых корней.

36

Дневной сон Эсмеральды прервал донесшийся снизу крик хозяйки: «Вставай уже! Серьезной работенки привалило!» Посыльная сперва потянулась как кошка и только потом открыла дверь. Вьющиеся волосы всклокочены, мужская рубаха едва прикрывает бедра. Но хозяйка и не такое видывала. Посыльная, по крайней мере, исправно ей платила звонкой монетой за жилье, была всегда при работе и столовалась у нее в трактире. Стало быть, двойная выгода, потому что ест она как бык.

– Большой посылкой пахнет, красавица.

– От кого? Куда? Когда?

– От советниц, в замок, прямо сейчас.

– Спускаюсь.

– Прикрой только зад, дорогуша. У меня тут пятнадцать мужчин обедают. Рагу на дорожку?

– Который час?

– Час рагу.

– Тогда рагу.

– Одну порцию или две?

– Две, – крикнула Эсмеральда из глубины мансарды, натягивая штаны.

Не прошло и часа, как она уже ехала по одной из своих тайных коротких троп, радуясь, что снова окажется во дворце так скоро. В шерстяном одеяле, служившем ей когда постелью, а когда – навесом, лежали подарки принцессе от советниц.

Вечером она вновь ночевала в роскошном крыле для гостей. Комната была в четыре раза просторнее ее мансарды. Из порта долетал свежий бриз с ароматами чабреца и розмарина. По синим арабескам на стене плясали тени деревьев. Ни пьяниц внизу, ни дыма от трубок, ни клопов, ни соломенного тюфяка. Только мягкий матрас, чистые глаженые простыни, в меру тяжелое стеганое одеяло. Удивительно и прекрасно. Посыльная боролась со сном, чтобы насладиться этим подольше. Вот бы эта комната стала ее комнатой, вот бы ей служить при дворе, вот бы…

С утра ее разбудили веселые крики. Было воскресенье. Дети спорили из-за качелей, прятались под ивовыми ветвями и гонялись друг за другом между кустов. Родители кричали им, чтобы не топтали грядки и дали клубнике дозреть. Эсмеральда наскоро умылась, расчесала пятерней волосы, высунулась из окна сорвать листок мяты и стала медленно его жевать.

Сменной одежды у нее не было: только вчерашнее облачение посыльного, которое и само несло в себе посыл: «Всегда готова в путь». Она бы с радостью задержалась немного в прекрасной спальне, но желудок ее уже выл от голода. Если идти через сад, кухня была в двух шагах, так что ей показалось вполне естественным вылезти в окно. Когда она шла по тропке, где вчера повстречалась с Лукасом, сердце забилось быстрее, но сегодня здесь были только воробьи. Дойдя до конца тропки, она спустилась по трем ступенькам и оказалась в королевстве Марты, окутанном клубами ароматного пара от заячьего рагу. И сразу уселась за общий стол.

– Вот так-так! – воскликнула Марта, глядя, как она уминает одно яйцо в мешочек за другим. – Вы что же, еще расти не кончили? Круассан будете?

– Спасибо.

– Сабина! Круассан. А лучше, пожалуй, сразу два.

Марта вернулась к плите, привычно бросив взгляд в зарешеченное окно. Кухня располагалась в цокольном этаже, так что видны в него были только идущие ноги. Она узнала по башмакам, кто приближается, и улыбнулась во весь рот с остатками зубов.

– А вот и Корбьер. Что-то он сегодня припозднился.

Она сама, на своих коротеньких ножках, вскарабкалась по лестнице ему навстречу (чего не делала больше ни для кого). Эсмеральда продолжала с удовольствием бойко намазывать круассаны маслом. И, уже засунув первый почти целиком в рот, услышала, как булочница весело крикнула:

– Привет, Лукас!

– Привет, Сабина, привет всем, – ответил Лукас, помахав подручным кухарки: зеленщику с полными руками латука, девчушке с фермы, принесшей яиц в переднике, и рыбаку с ведром угрей для королевы Сидры – она ела их сырыми.

Лукас сел на скамью рядом с Эсмеральдой.

– Значит, почтишь нас своим присутствием, Лукас? – удивилась Марта, опершись на стол кулаками. – Не убежишь со своей порцией есть где попало?

– Сегодня – нет.

– Бьюсь об заклад, ты еду где-нибудь в саду закапываешь. Вылитый лис.

– Ну хватит, а то передумаю.

Марта пододвинула ему чашку кофе, потом щедро намазала маслом поджаренный хлебец. Лукас повернулся к Эсмеральде, у которой круассан застрял поперек горла. Он улыбнулся ей, как вчера, но она едва узнавала его: он уже спрятал сердце в привычный тайник. И потому лицо его стало проще.

– Хорошо, что ты хоть иногда ешь с нами, – продолжила Марта, которая никогда не забивала гвоздь наполовину. – Так мы хоть знаем, что ты не одними книгами питаешься.

Он промолчал, и Марта закончила:

– Морского волка из себя строит, а сам – книжный червь.

Она поставила перед Лукасом тарелку, и тот набросился на свой завтрак. Эсмеральда была в панике. Она во что бы то ни стало хотела завязать разговор, но круассан никак не проглатывался. Да еще Марта нависла над столом:

– Лукас, ты нам расскажешь наконец, на кого похожа принцесса?

– На младенца.

– Не сомневаюсь, ну а еще? Светленькая или темненькая? Ну, ты понимаешь, о чем я…

Лукас пожал плечами. Мириам была похожа на Мириам. Вчера еще Филипп, двоюродный брат короля, заявился с визитом, чтобы посмотреть, на что похож «отпрыск мулатки и высокого блондина». У Мириам был крутой лоб матери, розовая кожа и три черных волоска. Трудно что-то сказать, потому Филипп и не задержался.

– Ну а королева? – не унималась Марта. – Король мне теперь без конца бараньи ножки заказывает… Она, значит, сильно мучилась? Много крови потеряла? Эй, Лукас? Скажи хоть нам, как она себя чувствует?

– Хорошо, – ответил Лукас с набитым ртом.

– Ох! Дождешься, заберу у тебя тарелку. Как все прошло? Ну же? Мадлен нам все про ванны только и болтает, можно подумать, вы там утят рожали.

– Марта, прошу тебя.

– Вот-вот, в этом весь наш господин Корбьер: молчит как рыба, а аппетит волчий.

Рыба, червь, лис, волк, утята – Марта заплутала в своем зверинце, разобиделась и вернулась к котлам. Подручные покорно вздохнули: ну вот, кухарка не в духе. Теперь все будет пересолено, переварено, пересушено и перемочено.

– Наша кухарка и вас донимала? – спросил Лукас Эсмеральду.

Ему показалось, что без сумки с письмами смелости у посыльной поубавилось. Эсмеральда сидела на скамейке прямая как жердь, не в силах выдавить из себя ни звука, и чувствовала, как где-то в горле медленно растворяется круассан. Лукас не стал приставать к ней с разговорами. Допил залпом свой кофе, оперся ладонью на стол и поднялся.

– Всем хорошего дня! Хорошего дня, посыльная.

Его башмаки мелькнули в окне в обратную сторону, и он скрылся.

– Похоже, сорвалась ваша рыбка, – заметила Эсмеральда Марте, одолев наконец круассан.

– Надо же. А я уж думала, вам язык кошка отгрызла.

– Так он, выходит, не врач, этот господин Корбьер? – спросила посыльная, заметив, что никто не обращается к нему «доктор».

– Нет.

– Значит, он из королевской стражи?

– Тоже нет.

Эсмеральда поняла, что Марта дуется и ей не до разговоров. Она вышла, впервые в жизни оставив что-то на тарелке. Захваченная какой-то восторженной безысходностью или безысходным восторгом, она пошла в прекрасную синюю комнату собирать вещи. У нее не было никаких причин здесь задерживаться, но и желания возвращаться в свою мансарду в Исе – тоже. Она присела на кровать, чтобы подумать минутку, потом вскочила на ноги.

Она решила: до конца лета она найдет способ вернуться во дворец.

37

Эсмеральде не пришлось ждать конца лета, и устроителем ее счастья стал не кто иной, как Овид. Он был до того поражен ее галопом и коротким путем до дворца, что тут же узнал ее, когда она явилась к королеве с подарками от советниц. Баталёр есть баталёр: он тут же почуял возможность выиграть и подбил Симона устроить пари.

Герцог Овсянский только-только разродился поэмой в честь адмирала Дорека, которую собрался послать ему в двух экземплярах, «дабы и гости дома могли передавать ее меж собой». Овиду удалось перехватить оба свитка, и он отправил их с разными посыльными: один с Эсмеральдой, уже собравшейся выезжать, второй – с лучшим придворным гонцом, всегда готовым вскочить в седло. Он скрыл, что адресат у них один и тот же, и сделал вид, что дело срочное.

Овид с Симоном поставили один к десяти на то, что первой придет Эсмеральда, тогда как вся конюшня и добрая половина фермы, разумеется, поставили на первоклассного гонца. Габриель подстроил так, чтобы их лошади вышли из конюшни одновременно, и они выехали, взаимно обдавая друг друга брызгами гравия. Но когда гонец въезжал под арку, Эсмеральда свернула на холм прямо через поле.

В дверь Дореков она постучала на двадцать минут раньше королевского гонца.

– Юная леди?

Адмирал провел ее в свою «нижнюю палубу». Стукаясь о блоки, путаясь в канатах, Эсмеральда добралась до гамака, в который адмирал, улыбаясь до ушей, предложил ей сесть. Сам он принялся разбирать нелепые вирши, и ему уже стало казаться, что он снова потерял рассудок. Но пришла Гвендолен, забрала у него свиток и стала читать поэму вслух, умирая со смеху.

– Ах, какой души человек этот герцог! Золотое сердце! Альбер, ты должен рыдать от благодарности! Ах, ах, ах! Какой же это бред, какой бред, ну какой же бред!

Ей было неловко, что она смеется, но чем больше ей было неловко, тем сильнее она смеялась. Она уже плакала от смеха, когда явился второй гонец.

Еще один свиток был развернут, прочитан и перечитан. Гвендолен держалась за бока, Эсмеральду пробирала икота, Альбер все гладил лысину. Что до гонца, то он так в растерянности и поскакал обратно, где в придворной конюшне его с нетерпением поджидал Овид.

– А скажи-ка, гонец, был ли кто-нибудь у Дореков?

– Мда, была та девушка, которую я видел здесь с утра. Как она там раньше меня оказалась – без понятия.

– Отлично, отлично, – торжествующе сказал Овид, ничего больше не объясняя.

Они с Симоном разжились целым состоянием. Позже, сменяясь в карауле, они долго поздравляли друг друга, взвешивая на ладонях кошельки. Баталёр поигрывал мышцами, кучер хлопал по-детски длинными ресницами. Но они старались не слишком шуметь, потому что за дверью король вел разговор с Лукасом (почти полностью состоящий из дежавю: «Я получил официальную жалобу на твой счет от Плутиша и Фуфелье, как ты догадываешься, но раз у нас уже вошло в традицию…» и так далее).

Пока Тибо рвал жалобу и выбрасывал клочки в корзину, стражники на весь коридор мечтали, что они сделают с таким кушем. Мечтали они все громче и громче и наконец привлекли внимание короля. Он застал их за подсчетом своих богатств, чему сильно удивился. Никогда еще баталёра не видели с такими сбережениями. Скорее напротив, на «Изабелле» он так задолжал марсовому, что даже Гийому Лебелю пришлось вмешаться.

– Вы что, в кости выиграли, что ли?

– Нет-нет, сир, – промямлил Симон.

– Тогда продали что-нибудь? Свою мать? Королевскую печать?

Тибо шутил, но Овид начинал паниковать. Азартные игры были в королевстве под запретом, как и пари. Свои богатства они получили незаконно. Он нервно пощелкивал наглазной повязкой и наконец решил, что лучше во всем признаться.

– Мы выиграли пари, сир.

Тибо, похоже, стало любопытно.

– Вот как? И на кого вы ставили?

– На посыльную, сир.

– Ту, которая нас короткой дорогой вела?

– На нее самую, сир. Она прискакала к адмиралу Дореку сильно раньше вашего лучшего гонца. Я хотел убедиться для верности, ваше величество, знаете, как говорят про женщин на борту и все такое…

– Женщины на борту приносят удачу, Овид, ты должен бы уже знать.

– Да, сир. Конечно, сир.

– Она выиграла, потому что опять срезала?

– Ясное дело, сир. Она даже под аркой не проехала.

Тибо почесал подбородок и объявил, как нечто само собой разумеющееся:

– Я беру ее на службу.

38

Эма дала зарок не разлучаться с Мириам до самого Осеннего равноденствия. Оставалось чуть меньше пяти месяцев. Она ни секунды не упустит, готова даже глаз не смыкать. От тонизирующих шариков Сидры энергия в ней била ключом, и, желая направить ее на что-то полезное, она решила вместе с Элизабет и Мадлен разобрать горы подарков в гардеробной.

– Ах! Только взгляните, принцесса Мириам! – то и дело восторгалась горничная.

Мадлен восхищалась каждой шелковой ленточкой, каждым крохотным платьицем, каждым вязаным башмачком и даже раскладывала их по цветам.

– Взгляните, какой нефритовый волчок! Ах-ах-ах! А эта серебряная ложечка!

Мириам спала в своей кроватке. Видно было, как она дышит: будто маленькое облачко. Она была такой крохотной, что впору примерять кукольные платья.

– Какая она красивая, какая красивая, какая красивая, – прошептал Тибо, входя в спальню.

– Не разбуди.

– Нет, что ты. Но, Эма, какая же она красивая. Правда.

Он взглянул на гору подарков и почему-то помрачнел. На лице вместо радости появилась тревога. Но тут Мириам зашевелилась, и он, опять просияв, взял ее на руки.

– Видела, Мириам? Видела эту гору? Тут на дюжину принцесс хватит: и укутать, и нарядить, и развеселить, и чем молочные зубки попортить. Ну а тебе что нужно, на самом-то деле? Мама! Папа! И больше ничего, так ведь, мой крольчонок?

– Он совсем помешался, – заключила Элизабет. – Ты, кузен, никак в ночной рубашке ходишь среди бела дня?

– Ничего мягче у меня нет, – стал оправдываться Тибо.

– А вот и есть, твоя горностаевая мантия, – напомнила Эма.

– Ладно, дамы. Мы с Мириам вас оставим, отдыхайте. А мы немного прогуляемся.

– Куда это?

– Небольшая прогулка под парусом. Морской воздух, брызги волн…

– Ох, Тибо.

– До будуара. Не дальше будуара. Пройдемся от камина до круглого столика, потом от столика до камина.

Болтая так, он стал потихоньку отдаляться.

– Может, и до окошка доберемся, а, Мириам? Или до хрустальных подвесок?

Едва он вышел из гардеробной, как от крика Мириам дрогнули стекла. Отец тут же ретировался обратно и вернул дочку маме. Но без теплого маленького тельца рядом его вновь охватил страх. Он окинул гору подарков недобрым взглядом.

– Вы, конечно, понимаете, что нам придется уничтожить всю эту ерунду? Так ведь?

– Ерунду, сир? – удивилась Мадлен, покачивая в воздухе яшмовой диадемой изумительно тонкой работы.

– Я не стану рисковать жизнью дочери, укладывая ее на отравленные меха.

– Отравленные? Но, ваше величество, кому придет в голову желать зла такому ангельскому созданию?

Тибо уперся кулаками в бока. После случая с якобы отравленной бутылкой он имел все основания думать, что одного покушения Мириам избежала, еще не успев родиться. Теперь же, когда он ощутил неизмеримую весомость этой пушинки, коснулся ее кожи нежнее лепестка пиона, при одной только мысли, что она могла погибнуть, у него перехватывало горло. Мадлен показала шелковый муаровый слюнявчик:

– Но, сир, вы ведь не об этом?

– Об этом и обо всем остальном, Мадлен.

Элизабет с Эмой слишком хорошо знали Тибо и не сомневались, что он говорит всерьез. Когда он упирал кулаки в бока, это был дурной знак.

– Может, достаточно будет проверить, кто их прислал? – предложила Элизабет.

– Нет.

– Ну и зачем тогда мы все распаковываем, сир? – возмутилась Мадлен.

– Чтобы убиваться, зная, что спалили деревянного коня-качалку, – пошутила Эма.

– Чтобы поблагодарить всех как следует, – нетерпеливо объяснил Тибо. – Манфред велит написать тысячи писем с благодарностями, а мне, увы, их подписывать. Но мы ничего не оставим.

– И все же, – рискнула Эма, вытаскивая из «красной зоны» кофточку с искусными витыми узорами, – она от Феликса, он вязал ее зимой у нас на глазах.

– Ладно, кофту от Феликса оставим.

– А эту вязаную крючком шапочку?

– И кто ее вязал, Эма?

– Овид.

– Ладно, пусть будет шапочка.

Элизабет гладила пестренькую игрушечную коровку.

– Столько теплых вещей после такой холодной зимы! Жалко ведь, кузен.

– Знаю.

– И столько сладостей, после наших-то лишений… – подбавила Мадлен.

– Знаю, знаю, – повторил Тибо жестче, чем ему хотелось.

Он был первым правителем Краеугольного Камня, который сожжет подарки своей наследницы. Хотя прекрасно знал, скольким подданным пришлось затянуть пояса, чтобы их преподнести. Но довольно было и одного злопыхателя, чтобы все пошло прахом. Инстинкт защитить дочь был в нем настолько силен, что сводил с ума. Всюду ему виделся яд.

– Я пройдусь, – сказал он, чтобы отогнать страшные мысли.

Но на воздухе он почувствовал себя совершенно потерянным. Небо было слишком огромным, цветы слишком душистыми, птичий щебет оглушительным. Он вдруг понял, что с самого рождения Мириам, то есть вот уже два дня, не покидал спальни (его короткое появление на башне не в счет). Тибо казалось, будто он вернулся из долгого изгнания; он не узнавал ни себя, ни сада вокруг.

– Добрый день, ваше величество, – послышалось за спиной.

Наконец хоть кто-то знакомый: крайне взволнованный капитан.

– О! Гийом, Гийом, Гийом!

Последние двое суток Гийом подкарауливал короля, но не решался его тревожить. Между тем дела не ждали. Ливень переполнил Верную, она залила поля, канавы, дороги. Вымыла с прибрежного кладбища гробы и понесла их к бухте. Теперь на причале люди разбираются, где чьи покойники. Гийом подстерегал минуту, когда король выберется из своей скорлупы, но теперь никак не мог заговорить: он не видел короля – перед ним стоял усталый, ошалелый, растерянный друг. Он видел Тибо таким только однажды: на «Изабелле», в день их с Эмой свадьбы.

– Знаешь, что меня удивляет? – Тибо заговорил первым.

– Нет.

– Что сегодня – самый обычный день. Я обошел весь сад и все внимательно рассмотрел. Каждый занят своим делом. Грабли гребут траву, листья висят на ветках. Но для меня – все по-другому. Абсолютно все. Если б ты ее видел, Гийом… Приходи посмотреть.

– Прости, может, мне следовало зайти пораньше? Я просто думал…

– Ты правильно думал. Но сегодня зайди на нее взглянуть. Это, можно сказать, уже долг.

– Прости, я не сделал чего-то, что должен?

– Пока нет. Но когда она станет твоей крестницей…

– Моей кре… Ты надо мной смеешься?

– Разумеется, нет. С чего бы мне смеяться над лучшим другом?

Капитан не ответил. Это была невероятная честь. Крестный отец и крестная мать отвечали за ребенка, если его родители умрут; а если речь о наследнице трона, то правили как регенты до ее совершеннолетия.

– Ты ведь, надеюсь, не откажешься? Мы и крестную мать выбрали тебе под стать. Золотую девушку.

От намека на Элизабет капитан залился краской.

– У королей друзей мало, Гийом, а с тобой и думать не пришлось. Давай соглашайся, и все тут.

Гийом улыбнулся:

– Спасибо, Тибо. Это такая честь. Это…

Он приложил руку к сердцу. Этому застенчивому человеку было так неловко, и он очень не хотел расчувствоваться перед королем. И поэтому резко сменил тему:

– Лоран Лемуан хотел с тобой поговорить.

– Знаю, Манфред мне передал. Но сейчас не лучшее время.

– Ошибаешься. Время самое подходящее.

– Правда?

– Да.

– Ладно. Зайду к нему вечером. Заодно на звезды посмотрю. Интересно, мерцает ли еще Мириам.

– Вот именно, Тибо.

– Что – вот именно?

– Про Мириам он и хотел поговорить.

– Вот как? И почему же?

Гийом помедлил. Не ему следовало сообщать эту странную новость, но слова так и вертелись на языке.

– Она исчезла.

– Что?

– Она… будто упала с неба.

– Ну нет, Гийом. Невозможно. Звезды не исчезают вот так, ни с того ни с сего. Наверняка у него что-то с линзами в телескопе.

– Тибо… Я был там вчера ночью. Это правда, ее нет на небе.

– И как давно?

– С рождения твоей дочери.

– Мириам?

– Да. Ее. Моей крестницы.

Тибо провел рукой по щетине. Неужели и правда звезда упала на их забытый каменный край, исхлестанный ветрами, источенный холодной сталью Северного моря? Он подумал о древних останках во Френельской пещере. Подумал о созвездии Азале, о его звездах, которые гибнут, давая имена принцессам. Подумал об Ариель, дочери Пьера, и о волках, утащивших ее в лес.

Волки. Лес. Ариель. Мириам.

Мириам.

39

Теперь Бенуа был уверен, что любит Мадлен. Или, по крайней мере, ее волосы. И совершенно точно – ее грудь. Не говоря уже о ее положении при королеве. Да, решено: он влюблен.

Из поездки он вернулся на два дня позже остальных, покрытый волдырями от солнечных ожогов. Он сразу же спросил, где Мадлен, и нашел ее в саду, в беседке в форме ракушки: она сидела на своей любимой скамейке и вышивала, пользуясь последними лучами закатного солнца. Увидев бегущего к ней обгорелого Бенуа, она мысленно смирилась с тем, что последние минуты гаснущего дня будут испорчены.

Простую душу Мадлен завораживали самые простые вещи. Вздувшиеся, как паруса, простыни на бельевой веревке, мурчание кошки, пряный запах настурций, бархатистый пух персиков, куколки гусениц, нашествия божьих коровок. Она заботилась о королеве с искренней привязанностью и скромно пеленала принцессу, как пеленала и крестьянских детишек с фермы, когда их родители уходили в поле. О существовании карьерной лестницы она и не догадывалась. Знала только деревянную, с которой охотно собирала по осени груши. Мадлен была простодушной, доброжелательной, усердной в работе и любила посплетничать вечерком. Что до любовных дел, она предпочитала свои мечты реальным кавалерам, ибо те слишком явственно стремились заглянуть ей в корсаж.

– Позволишь, Мадлен? – спросил Бенуа, усаживаясь рядом.

По своему обыкновению он действовал, не дожидаясь дозволения. Мадлен чуть посторонилась. Он подумал, что она вежливо уступает ему место, на самом же деле она не хотела, чтобы он ее касался. Бесполезно: он тут же взял ее за руку, уколовшись иглой. Потекла кровь, но он мужественно стерпел; его длинные червеподобные пальцы напоминали светлячков.

– Мадлен, я много думал.

– О чем, Бенуа? Об обуви короля?

Бенуа часто высказывал суждения о короле и его странных привычках: потертых штанах, грязных сапогах, о блажи самому бриться, самому чистить своего коня или пить прямо из родника. Но поскольку в поездке он навлек на себя неудовольствие монарха, эту тему он развивать не стал.

– Вовсе нет, вовсе нет, моя маленькая Мадлен.

Бенуа говорил с ней как с младенцем. Она высвободила руку и продолжила вышивать.

– О чем же ты тогда думал, Бенуа?

– О нас.

– О нас, кто в крыле для прислуги живет?

– Нет же, нет. О нас: о тебе и обо мне, Мадлен.

Она замерла с иголкой в руке. «О тебе и обо мне?» От самого сочетания ее уже воротило. Она обернулась на него проверить, не засматривается ли он часом на ее корсаж. На счастье, Бенуа успел поднять глаза.

– За эту зиму, – пояснил он, – во мне сформировалось чувство на твой счет и по твоему поводу. – Он запутался в сложной фразе, хотя готовил ее заранее. Хотел поправиться, но вышло только хуже. – Будучи всегда, и прежде и впредь, на службе у королевских особ, короля, королевы, а в скором будущем равно и принцессы, не следует ли нам также разделить нечто большее, чем сии заботы, сколь бы ни были они почетны?

На гладком лбу Мадлен наметилась морщинка. Она искренне старалась понять, о чем он говорит. Он снова схватил ее руку, вместе с пяльцами.

– Ах, Мадлен, ну конечно! И снова я увлекаюсь, когда мне следовало бы говорить языком, подобным тебе, – простым безыскусным языком наших будней, не вплетая столь привычной для меня, но излишней учености! – вновь начал Бенуа, теперь вполне довольный безупречным строением фразы.

– Иначе говоря, ты считаешь меня глупой, – заключила Мадлен, вырвав руку, но, правда, без шитья.

– Ну нет, ну что ты, моя маленькая!

Чтобы приободриться немного, он опустил взгляд на ее безупречную пышную грудь. Всего на секунду, но и этого хватило: девушка гордо поднялась.

– Мадлен! Не уходи так, Мадлен! – воскликнул он, размахивая пяльцами.

Она хотела ответить ему, но к горлу подступила тошнота. Прикрыв руками столь вожделенный бюст, она удалялась так быстро, как только позволяла ей юбка. Оставшись в беседке один, Бенуа даже не успел пострадать как следует. Унижение тут же превратилось в высокомерие. Мадлен недостойна такого утонченного, такого сознательного, развитого, ответственного мужчины, как он. Путь остается со своей грудью и детской доверчивостью к сплетням.

Он оставил вышивку на скамейке и вернулся в свою комнату, где еще долго разглядывал себя в зеркало. От хорька у него был разве что профиль, а в остальном он был очень ладно скроен. Что до солнечных ожогов, они пройдут быстро, как и его влюбленность. В конечном счете женщины – всего лишь развлечение. Есть только одна достойная цель – карьера.

Карьера. Она станет единственной его любовью.

40

Лукас по-прежнему менял простыни Блезу, и по настоянию Эмы именно он следил за развитием Мириам. Но вход в больницу при дворце ему был теперь заказан, и доктор Рикар (глава Гильдии) позаботился о том, чтобы во всем Приморье перед ним закрывались двери. Без пройденной практики получить диплом он мог теперь, только ИДЕАЛЬНО сдав теоретический экзамен. С пугающей самодисциплиной Лукас готовился к нему днем и ночью, он мало ел и почти не спал.

А еще днем и ночью он гарцевал в голове Эсмеральды. Она поселилась теперь во дворце и ждала, когда наконец выдастся случай с ним повстречаться. Но, увы, недели шли, а Лукас все сидел у себя в комнате, пока Эсме скакала под отупляющим солнцем во все концы острова. Каждое утро она спускалась на кухню, но он больше там не появлялся. Все, что ей оставалось, – украдкой поглядывать в его открытое окно, проходя мимо, и по крохам собирать о нем какие-то сведения.

Однажды, когда с залива дул северный ветер и Эсмеральда в очередной раз нашла повод пройтись под заветным окном, из него вдруг посыпался бумажный дождь – будто выпорхнула стая голубей. Слуга Лукаса открыл дверь, отчего случился сквозняк. Его записи, покружившись над садом, опустились на траву прямо у ног Эсмеральды, которая, разумеется, решила, что это знак свыше. Она лихорадочно собрала листки. В окне показался Лукас собственной персоной: рубаха нараспашку, брови нахмурены. Она помахала ему стопкой листков и побежала отдавать, на каждом шагу повторяя себе, что у нее нет ни малейшего шанса ему понравиться.

Дверь была полуоткрыта.

– Добрый день! – радостно крикнула Эсмеральда, переступая порог.

Лукас закрыл окно, отослал Сильвена Удачу и застегнул рубашку. Теперь он ползал по полу, собирая рассыпавшиеся конспекты.

– Спасибо, – сказал он, протягивая руку.

– Похоже, ваши записи решили проветриться.

Он чуть улыбнулся, и на щеках наметились ямочки.

– Сильвен говорит то же самое.

– Вы не хотите последовать их примеру?

Лукас глянул в окно. Над верхушками деревьев виднелась острая церковная колокольня, а над ней – широкое, овеваемое ветрами небо. Он вздохнул:

– Мне не до того.

Очевидно, он ее выпроваживал, но Эсмеральда надеялась задержаться еще хоть чуть-чуть. Она указала на гитару в кресле.

– Вы играете?

– Нет.

– А… Ясно. Ладно, тогда я пойду.

– Да.

– До свидания.

– Спасибо за конспекты.

– Не за что. Быстрая доставка.

Поникнув, она уже направилась к двери, но Лукас ее окликнул:

– Как вас зовут, посыльная?

– Эсмеральда.

– А я Лукас.

Она рассмеялась: имя это уже которую неделю не шло у нее из головы. Он удивленно развел бумагами, которые держал в руках. Над чем она смеется?

– Просто вы – знаменитость, – объяснила она.

– Неужели?

И чем же он знаменит? Сам Лукас видел в себе только гитариста, который не может играть перед публикой, моряка, который торчит на суше, практиканта, которого не пускают в больницу, ученика, обреченного на провал. Эсмеральду тронуло его простодушие. Если он не просто красив, но еще и мил, то страдания ее только начинаются. Она поскорее исчезла.

«Странная девушка», – подумал Лукас, прижимая конспекты сапогами вместо пресс-папье.

Но девушка показалась бы ему еще более странной, знай он, что она так и стоит за дверью. А она оцепенела от полноты чувств.

Но оцепенение длилось недолго: не в ее привычках было идти на поводу у обстоятельств. Да! Лукас не выходит у нее из головы. Да! Эта одержимость мешает ей жить. Но в ее силах превратить ее в новое приключение. Остров она уже знает как свои пять пальцев. По кусочку коры может точно сказать, с какого она дерева. То же и с камнями. Она знала все о слоях грунта, о том, как образовались горы, долины и бухты. Так почему бы теперь не исследовать просторы собственного сердца, раз уж они ей открылись?

Она не стала ждать, когда записи Лукаса снова вырвутся на волю. Было совершенно очевидно, что на волю нужно вырваться ему самому, а у нее в запасе имелось немало уголков, куда стоило заглянуть. Может, сделать ему заманчивое предложение? За десять дней до экзамена в Гильдию врачей Эсмеральда набралась смелости и постучалась к Лукасу.

– Ну? – буркнул он, не сомневаясь, что за дверью Сильвен.

Он даже не поднял головы от секретера, за которым сидел босой, по щиколотку в ворохе бумаг. Темные волосы у него на затылке курчавились, и Эсмеральде ужасно захотелось намотать завиток на палец.

– Ну? – повторил он, не оборачиваясь.

– Я подумала… – начала она.

Эсмеральда не узнала собственный голос, а Лукас – голос слуги.

– Эсмеральда?

– Я… Простите, что беспокою. Я просто подумала…

Он машинально тыкал пером в промокашку, ожидая продолжения фразы. Наконец она закончила ее на одном дыхании:

– Я подумала, что вам нужен свежий воздух, еще тогда, когда у вас записи разлетелись, ну и я подумала…

– Что мне нужен свежий воздух.

– Да.

– Нет. Мне нужно время, тишина и одиночество.

– Время, тишина, одиночество. Все это есть и на свежем воздухе.

Лукас пристально вгляделся в незваную гостью. Загорелая, волевой нос, узкое лицо, впалые щеки, широко расставленные глаза со светлыми ресницами. Ничего примечательного, если разглядывать каждую черту в отдельности, но вместе они смотрелись гармонично. Одета в потрепанную форменную куртку поверх мужской сорочки, запыленная фляжка на поясе. Странная девушка.

– И даже скакать не надо? – поддел он ее.

Она ответила широкой искренней улыбкой, обнажив идеально ровные зубы с одним выступающим резцом.

– Лучшее место доступно только во время отлива. Могу свериться с их расписанием…

– Вода как раз опустилась, – сказал он.

Неожиданное сообщение из уст затворника. Лукас объяснил:

– Я выстроил график занятий по приливам и отливам.

– Почему?

– Напоминает о хороших временах.

– Вы были моряком?

– Какое-то время да.

– Так вот почему вы ходите вразвалку.

– Я хожу вразвалку?

Эсмеральда прикусила язык.

– Совсем чуть-чуть.

Лукас поднялся, опираясь одной рукой на секретер, а второй на спинку стула. Тело затекло, пока он сидел скрючившись, и теперь с хрустом расправлялось. Он сунул ноги в сапоги, не потрудившись найти носки, и сказал, будто они давно условились о прогулке:

– Идем?

– Идем? – вздрогнула Эсмеральда, от радости не смея шевельнуться.

Спустя несколько минут они бок о бок миновали арку. Посыльная никак не могла найти тему для разговора, и первым заговорил Лукас, когда они подошли к мосту:

– Вы быстро ходите, как я вижу… Я, наверное, медлю, потому что иду вразвалку.

Миновав поворот на порт, Эсмеральда свернула на едва видную из-за засухи тропку. Трава, вереск, земля стали одного бурого цвета и одинаково рассыпались. Соленый ветер надувал на них парусом одежду, и они шли вдоль бухты до самого мыса Забвения, который вдавался в воду – точно высунутый язык, терзаемый со всех сторон Северным морем. Ничего не говоря, Эсмеральда приподняла плоский булыжник и достала из-под него пеньковую веревку, потом подошла к краю обрыва и присела на корточки. Быстро нашла на ощупь то, что искала: стальное кольцо, прочно врезанное в утес.

– Ваша веревка? – спросил Лукас, нагнувшись над обрывом, пока девушка, лежа на животе, привязывала ее к кольцу.

– Да.

– И кольцо тоже?

– Нет. Я недавно его обнаружила. Таких по острову много.

– А кто их вбил?

– Какой-то чокнутый. Ну что, кто первый спускается, вы или я?

– Куда спускается?

– Туда, где время, тишина и одиночество, как договаривались.

– Ага… Хм-м. Дамы вперед.

Она разулась, обвязалась концом веревки и ловко заскользила по ней вниз, отталкиваясь босыми ногами от скалы. Она задержалась на секунду на небольшом выступе, улыбнулась и скрылась под ним окончательно. Через пару минут веревка зашевелилась, как змея, и Лукас понял: пришел его черед. Он заколебался: крутизна была беспощадная. Спустившись до выступа, он хотел было на нем и остаться. Но любопытство, а также присущая ему вежливость взяли верх. Он стал спускаться дальше, чувствуя брызги волн под собой и обжигая о веревку ладони. Еще ниже – и ему стало страшно. Ноги лишились опоры. Он повис в пустоте.

– Падайте!

Совет, похоже, донесся из глубины пещеры.

– Раскачайтесь немного и отпустите веревку.

Выбора не было, и Лукас послушался. Он рухнул ничком на каменный пол небольшого скального грота, ободрав ладони и все остальное.

– Как вы? Больно? – встретила его Эсме, сдерживая смех.

– Нет. И давайте на «ты», раз заставляете меня такое проделывать.

Эсме мысленно себя поздравила: это была первая ее цель.

– Ну вот, – сказала она, обводя рукой бескрайнюю морскую даль, взлетающие перед ними брызги пены и бирюзовые волны, накатывающие на остров. – Я не подумала про прибой, так что с тишиной не вышло. Настоящий грохот…

– Нет-нет, самое то. В шуме волн всегда есть тишина: доля секунды, прежде чем они отступают.

– И правда, надо же, – признала она, удивляясь, как могла этого не заметить.

– Тишина есть много в чем, что шумит, – прибавил Лукас. – В ветре, в грозе, в дожде. А вот с людьми наоборот…

Он не договорил.

– Ты еще хотел время… – продолжила Эсмеральда. – Увы, тут оно есть только до прилива. Иначе нас смоет.

– Ничего. Простор все искупает.

– Зато что касается одиночества, это я могу устроить, – договорила она и уселась на краю, свесив ноги вниз. – Вот, меня нет. Ты один.

Лукас ничего не сказал. Грот был не слишком большой, и он остался стоять, представляя, будто он один на один с великолепным морем. Временами он поглядывал на прямую спину посыльной, удивляясь, как она обнаружила такое укрытие. Приняла кольцо за приглашение? И часто ли она вытворяет такие безумства? Как бы то ни было, ее присутствие никак не нарушало одиночества, которое он так любил, и это было самое поразительное.

Они наслаждались видом до тех пор, пока вода прилива не начала лизать пол. Дамы вперед: Эсмеральда, ловкая, крепкая, с мозолистыми руками, быстро влезла обратно. Лукас вскарабкался не столь изящно. Ему пришлось вспомнить такелажные работы и надеяться на силу рук.

Назад они возвращались молча. Перламутровый вечерний свет, казалось, шел от земли. До дворца они добрались как раз к ужину, Эсме отправилась в кухню с другими слугами, а Лукаса ужин ждал на его столе, под стеклянным колпаком.

В тот вечер из окна Лукаса доносилась музыка. Немного ностальгическая и по-своему наполненная тишиной.

41

Прошло четыре дня, а Эсмеральда никак не могла выдумать нового предлога потревожить Лукаса. К великому ее удивлению, предлог ей обеспечил сам король, когда она пришла к нему с доставленными из Лесов бумагами.

– Отдыхай, посыльная, но сперва передай господину Корбьеру, что принцесса готова к осмотру, хорошо?

Назначь Тибо ее наследницей трона, она и то не была бы так признательна. Но к тому, что ждало ее у Лукаса, она оказалась не готова. До экзамена оставалось меньше недели, и комната превратилась в неприступный бастион. Окно Лукас закрыл, чтобы не слышать пения птиц, а ставни – чтобы не видеть солнца. Сам он был бледный, нечесаный, бородатый.

– Как у тебя дела, не спрашиваю, – сказала Эсме вместо приветствия.

– За это спасибо, – ответил он, придерживая дверь рукой.

– Раз зайти не приглашаешь, я приглашу тебя выйти.

– Это угроза?

– Рука помощи утопающему. Ты смотрелся в зеркало?

Лукас задумался, почему он попросту не прогонит ее. В конце концов, они едва знакомы. Чувствуя, что дверь вот-вот захлопнется, Эсмеральда сказала:

– Я с посланием: принцесса готова к осмотру.

– Иду.

Он прикрыл дверь. Эсмеральда слышала, как он ступает по бумажным листам, как надевает жилет и камзол. Лукас вышел и удивился:

– Ты еще здесь?

– Провожу тебя.

– Молча?

– Разумеется.

Он шел, покачиваясь сильнее обычного, – вероятно, из-за усталости. И корил себя за грубость. Девушка, конечно, странная, но нельзя же вечно делать вид, будто ее нет. В конце концов, ей он обязан единственным вечером, о котором будет помнить и после проклятых экзаменов.

– Хорошо тогда вышло… Море и все такое, – признался он чуть слышно.

– Как тебе потом работалось?

Он задумался и сам удивился ответу:

– Знаешь, очень хорошо.

Она не скрывала победную улыбку.

– У меня есть для тебя еще одна шумная тишина, если хочешь.

– М-м-м…

– Если хочешь.

– Скакать придется?

– Чуть-чуть.

Он стал усердно взвешивать плюсы и минусы. Каждая минута, проведенная вдали от конспектов, казалась ему шагом к провалу. Но приглашение было таким естественным, и ответ требовался такой короткий: да или нет.

– Когда? – спросил он.

– После осмотра. Я буду ждать тебя в конюшне.

Они уже шагали по синей ковровой дорожке, ведущей в покои королевы. Лукас вошел в будуар, так и не сказав последнего слова. Он думал отказаться, но не решился сказать нет.

– По-моему, тебе нужно немного проветриться, – заметила Эма, взглянув на его физиономию.

– Кому? Мне?

– Ты давно смотрелся в зеркало?

Чего они все от него хотят? Да, он давно не смотрелся в зеркало. Позже, вернувшись в свой бастион, он решил потратить на зеркало пару секунд. Отражение его поразило: щеки заросли бородой, веки красные, а взгляд – потухший. Между бровями глубокая складка. Лукас потряс головой и вывалил из шкафа все содержимое, ища костюм для верховой езды. Затягивая пояс, он обнаружил, что еще и похудел. Тут он заметил поднос, который Сильвен скоро заберет, а он к нему так и не притронулся. Он быстренько проглотил кусок пирога, сунул в карман два коржика и враскачку зашагал к конюшне.

Эсмеральда ждала его, но без особой надежды. На всякий случай она велела оседлать для Лукаса коня, сама оседлала Зодиака и, чтобы занять время, принялась заплетать ему гриву и хвост. Лукаса она встретила обещанным молчанием и, свернув с тропинки, поехала долиной вдоль берега Верной.

Река струилась среди зелени жидким серебром. Лукас рассеянно ехал следом за Эсмеральдой, мыслями витая где-то очень далеко. Чтобы вернуть его на землю, она пустила Зодиака галопом по кочкам и кустам. Лукасу поневоле пришлось сосредоточиться на вынужденной скачке. Начни он повторять строение скелета или пищеварительной системы, непременно свернул бы себе шею. А посыльная еще прибавила скорости, держа курс на изгородь пастбища, – Зодиак перемахнул через нее не моргнув глазом. Лукас не сомневался, что напорется на колья, но его жеребец тоже перелетел их и приземлился на пастбище. Овцы, испуганные не меньше Лукаса, блея, бросились врассыпную.

– Это ведь частная собственность? – спросил он, насторожившись.

– Конечно. Ой, да бросьте вы, господин Корбьер, не смущайтесь! Хозяева знают, что я наведываюсь время от времени. У них растет самое красивое дерево на острове, а таким надо делиться.

Она показала на мощный дуб на вершине холма. Ему было лет триста, не меньше. Кора, сразу и старая и молодая, пестрела красками всех времен года, обомшелая в одном месте, шершавая в другом. Корни вздымали землю, ветви застилали небо, а знойное солнце, пройдя сквозь кружевную листву, превращалось в гостеприимную тень.

Эсмеральда направила Зодиака к самому дубу и, не слезая с седла, накинула поводья на нижнюю ветку. Потом встала на седло и легко, как по лестнице, взобралась по дереву на толстую, горизонтально растущую ветвь. Она привалилась спиной к стволу и подогнула одну ногу, положив подбородок на колено. Эсмеральда обожала здесь сидеть. В Краеугольном Камне сменялись правители, кипели страсти, шли столетия, а дуб спокойно возвышался на холме, исполненный вековечной мудрости. Рядом с ним казалось, что жизнь, по сути своей, проста.

Встав на седло, Лукас чуть не рухнул навзничь и еле успел ухватиться за пучок листвы. Карабкался он с трудом: ободрал лоб, тянулся, цеплялся, скрючивался. Добравшись до Эсмеральды, он увидел, что та преспокойно попивает из фляги. Ветка его впечатлила.

– Прямо дворец…

– О да. Это моя ветка. Смотрит прямо на юг.

– Прямо на юг? Это почему же?

– Очень просто. Чем больше ветки получают света, тем горизонтальнее они растут. Дерево – это компас.

Лукас полез выше, надеясь подыскать такое же удобное место. Но чем выше он забирался, тем тоньше были ветки и тем хуже они держали. Он почувствовал даже, как закачалась вершина. Если полезешь дальше, держаться придется за облака. Он чуть не выругался, но представил, как смешон, и расхохотался.

Смеется! Вторая цель Эсмеральды достигнута.

– Тут хватит места для двоих, – крикнула она сквозь листву.

Лукас спустился, осыпая все корой, а она продвинулась по ветке вперед, уступив ему самое удобное место у ствола. Он уселся, подогнув колени и поставив ноги на ветку. Эсмеральда, волнуясь и смущаясь, осталась сидеть в отдалении, там, где ветка угрожающе прогибалась.

– Возвращайся назад, – позвал ее Лукас.

Она подвинулась, но совсем чуть-чуть. Ветка скрипнула.

– Давай, Эсмеральда, возвращайся, а то твой дворец рухнет. – Он притянул ее к себе за плечи. – Так хорошо?

Она опиралась на Лукаса Корбьера, чуть ли не сидела у него на сапогах. Лучше и быть не могло! Ерунда, что в бедро вонзилась заноза, солнце било прямо в глаз, а незакрытая фляга поливала корни внизу. Лукас подумал, что сейчас самое подходящее время предложить Эсмеральде коржик, но они превратились у него в кармане в крошки. Так что он просто откинулся на мшистый ствол и подложил руки под голову. Отсюда ему видна была вся долина, зубцы дворцовых башен и за ними – море. Он слышал, как воркуют горлицы, как блеют ягнята, как стрекочут цикады, и чувствовал ногами твердую спину посыльной. И ни о чем больше не думал. Мысль, что она с ума по нему сходит, у него даже не мелькнула.

– Меня нет, – прошептала она. – Ты один.

Он закрыл глаза. Время, тишина, одиночество – блаженство. Анатомия оставила его мысли. Редкое, драгоценное состояние. Сладостный час. Наконец он вынырнул из забытья и открыл глаза. По его ногам струились кудри посыльной в золотистых бликах. Ему захотелось коснуться их, но он не отнял от затылка прижатых к стволу рук.

– Спасибо, – сказал он просто.

– Мне только в радость, – ответила она совершенно искренне.

– Я чуть не уснул.

– Здесь хорошо спится.

– Ты уже пробовала?

– Да, один раз.

– Тебе надо было в марсовые идти. В хорошую погоду они спят прямо на мачтах. К тому же ты, как мне кажется, любишь куда-нибудь залезать… Марсовые только этим и занимаются.

– Эх, об этом я и мечтала, хочешь верь, хочешь нет. Но женщин на море, похоже, не жалуют…

– Женщинам в море можно прикидываться парнями.

– Такое бывало?

– Бывало.

– Значит, надежда еще есть.

– Только имя у тебя неподходящее.

– А что не так с моим именем?

– Слишком длинное для команд на маневрах.

– Друзья зовут меня Эсме.

– А мне можно?

– Конечно.

Она торжествовала: третья и последняя цель достигнута. О большем она запретила себе мечтать. Эсме на какое-то время позволила листве продолжать разговор за них, потом решила, что пора возвращаться, пока ветка еще выдерживает груз ее счастья. Когда она обернулась, Лукас снова закрыл глаза. Она полюбовалась на его прямые брови, полные, четко очерченные губы, четкие, честные черты лица, от которых веяло спокойной силой. Она не хотела, чтобы он заметил, как она его разглядывает, и тихонько потрясла его за колено. Он открыл глаза так, будто забыл, где находится.

– Спускаемся? – спросила Эсме.

– Почему?

– Ты ведь хотел вернуться поскорее?

Какой-то миг он соображал, зачем ему нужно во дворец. При воспоминании о конспектах желудок свело судорогой.

– Думаю, да…

На обратном пути Эсме позволила себе небольшой крюк, чтобы нарвать крапивы в одном знакомом ей уголке.

– Я обещала Марте, это быстро, ладно?

– Да-да. Когда обещал что-то Марте, лучше ее не расстраивать.

Эсме спрыгнула с лошади и стала рвать крапиву охапками, набивая ею переметную сумку. Лукас думал помочь, но, схватившись за стебель, обжегся.

– Эсме, тебе не больно?

– Больно, конечно. Зато от ревматизма помогает, если верить моей бабушке.

– Вот как? Правда? Надо запомнить, если вдруг…

Не договорив, он потер горящие ладони о штаны.

– Если вдруг что?

– Если вдруг стану врачом.

Эсме в недоумении выпрямилась.

– Ты в этом сомневаешься?

– У меня есть все причины сомневаться. Чего я, по-твоему, так зубрю?

– Но… Лукас…

– Ладно, неважно.

Он взобрался в седло. И как-то сразу помрачнел. Остаток пути он провел в молчании, теперь отнюдь не беззаботном.

42

Тибо целую неделю провел в Тронном зале, на троне из драгоценных камней, ведя переговоры с подданными из Центра, несогласными с его планом перераспределения средств. Богатые купцы намертво вцепились в свои кошельки, и убедить их, что выживание остальных в их же интересах, было невозможно. Говоря попросту: если все покупатели умрут за зиму от голода, кто купит их товары весной? Но они ничего не хотели слушать.

Этим утром Тибо заставил их немного подождать. У Эмы возникла светлая мысль показать Мириам Блезу де Френелю, и ему захотелось пойти вместе с ней. Когда они вошли, Блез, как всегда, лежал, глядя в белый потолок. Он весь исхудал – даже уши. А шея в рубцах от зубов Стикса казалась оплетенной красными веревками. Когда Тибо оказался в поле зрения Блеза, лицо его сморщилось, как засохшее яблоко. Он хотел говорить. Он должен был сказать. Нужно, чтобы король тоже узнал, кто такая Сидра. Взглянув на Мириам, он на миг успокоился. Принцесса с именем звезды: быть может, она отгонит закрывшую солнце тень? Тень… Блез снова заерзал.

– Вам плохо? – спросил Тибо. – Может, что-то нужно?

На ответ надежды не было, и он продолжил:

– Мы думаем крестить ее в день Летнего солнцестояния.

Блез моргнул. Ему не терпелось, чтобы кто-нибудь заметил: он никогда не моргает просто так, но и в этот раз ничего не вышло.

– В самый длинный летний день, двадцать первого июня, – уточнил Тибо, не зная, помнит ли еще Блез, когда солнцестояние. – Может, вы бы тоже хотели выйти тогда на воздух, в первый раз? Мы устроим праздник в саду, с музыкой. Погода будет ясная. Теперь всегда ясно, даже слишком.

На самом деле мысль о том, как сотни людей будут склоняться над малышкой и дышать на нее, сильно тревожила короля. Начнется новый поток опасных подарков, приглашений, примерок у портного… Ох. Блеза, по правде говоря, праздник тоже нисколько не привлекал. Лежать овощем, отданным на милость пчел, вдохновенных порывов герцога Овсянского и на жалость остальным – нет уж, спасибо. Лучше он останется в своей постели, а для радости ему хватит и музыки, которую принесет к нему морской ветер.

– Чудесная мысль, – заключила, однако, Эма.

На этом непонимании визит и закончился. Тибо взглянул на часы: опоздание уже переходило границы допустимого. И ждали его не только купцы: он вызвал еще и Эсме для совершенно особого задания.

– А, посыльная! – воскликнул он, еле переводя дух и глядя, как она постукивает сапогами перед огромными дверьми Тронного зала.

– С добрым утром, сир. Вы меня вызывали?

– Хотел попросить тебя об услуге.

Тибо огляделся по сторонам. У ног статуи Элоизы шумел фонтан, мозаика блестела под квадратом открытого неба, слуги прислушивались, не подавая вида. Но в остальном они были наедине. Он объяснил шепотом:

– В порту только что пришвартовалось судно из Бержерака. На нем прибыл некто, кого я бы очень хотел встретить лично, но, во-первых, я занят, а во-вторых, он предпочитает женское общество.

– Ох, сир.

Эсме вовсе не улыбалось оказаться в лапах какого-то ловеласа.

– Я не могу отправить кого попало, понимаешь? А задача, заметь, очень простая. Ты сопровождаешь его от корабля до кареты и едешь с ним вместе до замка. А дальше мы тебя сменим.

– Хорошо, сир, – отважно согласилась Эсме.

– Спасибо. Отправляйся немедленно.

– Э-э, сир. Могу я узнать, о ком речь?

– Нет.

– Отлично, сир. Я… должна быть в платье?

При этом слове она не могла не поморщиться.

– Будь так добра.

– К вашим услугам, сир. Иду исполнять наказания.

Тибо оценил игру слов и ухмыльнулся, ему все больше нравилась новая посыльная. Глядя ей вслед, он довольно потирал руки, как коронованный по ошибке мальчишка.

– Тайный гость, сир? – спросил из-за приоткрытой двери знакомый голос.

Это Гийом Лебель выглянул посмотреть, долго ли еще Тибо намерен мариновать купцов.

– А, капитан, – улыбнулся Тибо. – Скажу вам только одно: возможно, он уже видел, как кто-то левитирует. Хочу задать ему вечером один вопрос.

– Дайте наводку получше, сир.

– Ну уж нет. Ни за что. Вы же мне не признались, чего так ждали с карантинного судна?

Вспомнив про заказанные для Элизабет книги, Гийом покраснел.

– А ведь как только я ни настаивал, капитан. Но нет, вы ничего не сказали.

Тибо вошел в тронную залу и увидел в другом ее конце нетерпеливо топтавшихся купцов.

– Бьюсь об заклад, ты даже обручишься, не сказав мне ни слова, – прошептал Тибо, направляясь к ним. – С моей двоюродной сестрой. Похитишь ее у меня и даже открытки с приглашением не пришлешь.

– Мы уже помолвлены.

Тибо резко остановился.

– Что, прости?

– Без обид.

– Ну, уж это как сказать.

Они переругивались, шагая по красной ковровой дорожке, а Эсме тем временем достала из шкафа свое единственное платье: очень простого фасона и порядком поношенное, серо-зеленое, под цвет ее глаз, и в очередной раз посетовала на неудобства юбок и пустую трату времени на шнуровку корсажа. Потом заплела волосы в косу, как заплетала гриву Зодиаку, и сделала из нее пучок, заколов разномастными заколками. Нарядившись таким образом в куклу, она поспешила к главным воротам дворца. И увидела все, чего терпеть не могла: у лестницы розового мрамора ждала карета для почетных гостей, кучер в парадной ливрее и украшенные перьями кони. Она юркнула внутрь, надеясь, что никто ее не узнает. Карета тронулась, и ее прическа тут же распустилась от тряски. Ох уж эта проклятая женственность.

В порту кучер открыл дверцу, и в нос Эсме ударило море запахов, как хороших, так и дурных, а беспощадное солнце принялось пропекать ее через толстую материю платья. Все без исключения побросали свои дела и уставились на Эсме: не каждый день на набережную въезжает королевская карета. Какому сановнику назначен такой пышный прием? Поскольку Эсме и сама этого не знала, то очень боялась по ошибке привезти какого-нибудь матроса.

Она издалека увидела флаг Бержерака. Разгрузка судна шла полным ходом. Грузовая стрела выставляла на пристань бочки. Грузчики по цепочке передавали друг другу мешки и ящики и укладывали их на телеги или взваливали на спины мулам. Эсме хотелось выполнить поручение, не привлекая к себе внимания, но это было невозможно.

– Эгей, девушка! – окликнул ее высокий краснолицый матрос.

Она подняла взгляд на леер, заслонившись ладонью от солнца. Матрос ее жадно разглядывал.

– Сударь, я…

– Сударь! – Моряк оглянулся на товарищей, трясясь от смеха. – Слышали, парни? В Краеугольном Камне меня сударем зовут! Все, я схожу. Остаюсь здесь!

Эсме тут же отреклась от карьеры марсового.

– Меня прислал король Тибо. Он попросил кое-кого встретить.

– Ах, вот оно что… Король, говорите? Ну, тогда вы явно не за мной. Подождите, барышня, никуда не уходите.

Скоро мешки и ящики расступились перед капитаном, который вел, бережно поддерживая под мышки, ветхого старичка. По трапу они спустились со всеми мыслимыми предосторожностями. Загадочный гость, с ног до головы укутанный в синий плащ, передвигался как улитка, не отрывая подошв от земли. Когда они наконец добрались до посыльной, капитан передал ей его, как эстафетную палочку, и произнес:

– Одно из величайших сокровищ Бержерака. Берегите его. Мое почтение славному королю Тибо.

Славный король Тибо посмеялся над ней, решила Эсме. Однако в карете она признала, что король не совсем шутил: старичок, вцепившись в трость, разглядывал ее не отрываясь. Очевидно, в свое время он был большим любителем женщин, но теперь мог рассыпаться от дуновения ветра. До входа во дворец ей пришлось нести его чуть ли не на руках.

Покончив с поручением, Эсмеральда, ни секунды не медля, переоделась в штаны и тут же решилась на рискованную затею. Назавтра Лукаса ждал экзамен в Гильдию врачей. Они не виделись со дня поездки к большому дубу, и Эсме подозревала, что он – сплошной комок нервов. Она может помочь ему, если он позволит. Или же он пошлет ее куда подальше. Эсме долго колебалась перед дверью Лукаса.

Она все еще стояла в нерешительности, когда он вдруг открыл дверь. Она отскочила.

– Ты что тут делаешь, Эсме?

Лукас выглядел как обломки древних статуй.

– Я… А ты?

– Я? Иду к принцессе, время осмотра.

– Тогда до свидания, Лукас.

– Нет-нет, погоди секунду. Что ты делала у меня под дверью?

– Я… Я подумала… Завтра же экзамен, да?

– Да.

– И он на весь день?

– С утра письменный, после обеда – устный.

– Лукас…

– Что?

– Прости, Лукас, но вид у тебя совершенно разбитый. Честно говоря, даже хуже, чем я себе представляла.

Мысль, что кто-то станет тратить время, чтобы представлять себе его вид, показалась Лукасу нелепой. Он провел по лицу рукой и постарался смягчиться.

– Эсме, с твоей стороны очень мило, что ты обо мне беспокоишься, но все в порядке.

– С твоей стороны очень мило меня успокаивать, Лукас, но я тебе не верю. И вообще…

– Что – вообще?

– Учить накануне экзамена – дурная примета.

– Это твоя бабушка сказала?

– Нет, я сама говорю.

– Я не готов.

– Будь экзамен через три дня, тебе бы хватило времени подготовиться?

Он подумал.

– Наверное, нет.

– А через две недели?

– Нет.

– Через месяц?

– Не играй на моих нервах!

– Ты никогда не будешь готов, Лукас.

– Пришла масла в огонь подлить?

– Тебе сейчас лучше подышать свежим воздухом, Лукас. В полном одиночестве, само собой.

Он надавил пальцами на утомленные веки. И глубоко вздохнул.

– У тебя есть задумки?

– Смотря чего ты хочешь. Вода, земля, огонь?

Вопрос удивил его, но еще больше – очевидность ответа:

– Вода.

– Море, река, водопад, пруд?

– Главное, пусть будет пресная. И прохладная. Нет, холодная. Ледяная.

– Легко.

– Скакать придется?

– Немного.

– Дай мне двадцать минут.

Он прошел мимо нее, не оглядываясь, и удалился вразвалку. Через двадцать минут он вошел в конюшню. Видя, что он едва стоит на ногах, Эсме решила спокойно проехать под аркой и дальше до Креста четырех дорог. Там она свернула на дорогу между двух крутых склонов, по которой, если хватит терпения, можно пересечь все Приморье и Центр. Кроны древних деревьев сплетались наверху, образуя зеленый туннель. Лукас с радостью пробыл бы в этой мирной тени весь день, но вскоре Эсме остановила Зодиака.

– Здесь.

Она соскочила на землю и вонзила перочинный ножик в густую зелень травы. Она резала, резала, резала. Казалось, она делает это наугад, но под поднятым слоем дерна показалась каменная плита, и так, камень за камнем, проступила лестница. Эсме поднялась по ней. Лукас чуть задержался, чтобы получше привязать лошадей к толстым корням. Для надежности он потуже затянул узлы.

Наверху, миновав рощицу с папоротниками, он увидел ручей, который струился, образуя каскад бирюзовых озер с песчаным дном. Будто топазовое ожерелье в шкатулке из мхов. Лукас восхищенно коснулся воды.

– Холодная? – спросила Эсме, снимая сапоги и закатывая штаны до колена.

Она уселась рядом с ним на скользкие камни, окунула ноги в воду и сама же ответила:

– Да, ледяная.

Эсме улыбнулась, и Лукас снова заметил, как идет ей этот легкий изъян: единственный неровный зуб. Она еще поболтала немного ногами, а потом пересела подальше.

– Ну вот. Меня нет, ты один.

– В таком случае…

Он снял рубашку.

– Нет, Лукас, нет!

– Не волнуйся, штаны я оставлю.

– Да плевать мне на штаны, ты только не ныряй, Лукас, ведь уто…

Фонтан брызг оросил ей щеки, каждая капля – как игла. Лукас скрылся в бирюзовой глубине, превратившись в бледную тень. Она испугалась, что он умрет от температурного шока, но он уже вынырнул на поверхность и тряс головой, фыркал, отряхивался. Черные волосы прилипли к вискам, он дышал большими глотками.

– Сердце бы поберег, Лукас.

– Для сердечников это опасно, но для здорового сердца – только на пользу.

– Хоть бы затылок сначала смочил… Руки, затылок, хоть что-то.

Она оставила его в покое и поднялась к мелкому озерцу, выстланному белыми камушками – за ними она и шла. Крохотные рыбешки тыкались губами ей в ноги. Она выбрала камешек для одного малыша с фермы – он их собирал.

– Признайся, когда ты тут одна, тоже купаешься, – крикнул Лукас, перевернувшись на спину и раскинув руки.

Он был, конечно, прав, но Эсме не ответила. Лукас выбрался на берег, придерживая штаны, ставшие от воды будто свинцовыми, и подошел к ней с блестящими глазами, совершенно преобразившийся. К своему несчастью, она должна была признать, что без рубашки он нравился ей еще больше. Крепкие руки, прямые плечи. На спине – несколько забытых детством веснушек.

– Давай, Эсме. Меня нет, ты одна. Иди, помочи затылок и ныряй.

– А вдруг у меня больное сердце?

– Я бы очень удивился, если так.

Она завязала волосы в узел, смочила затылок и нырнула прямо в одежде. Даже в ней она плавала прекрасно. Зато, когда вышла на берег, ткань прилипла к телу, и Лукас отвел взгляд. Как все подданные королевства, он с детства купался в холодной реке голышом вместе с другими детьми: и с мальчиками, и с девочками. И глаза отвел не от смущения: просто Лукас почувствовал, что одно лишнее движение – и их дружба качнется в совсем иную сторону, а он не был к этому готов.

– Возьми мою рубашку, – сказал он только.

Эсме сняла мокрую одежду, крепко отжала и развесила на ветках. Через полчаса все уже высохнет. Она надела горячую рубашку Лукаса, лежавшую на берегу, и села на обжигающий камень, опершись щекой на колено. Солнце жгло ей лицо, с волос текло по спине, и пряно пахла льняная рубашка. Она обещала Марте принести ей дикий чеснок, но, хотя его заросли были отсюда в двух шагах, она продолжала сидеть, пригвожденная солнцем и близостью Лукаса.

А он улегся на берегу, опустив одну руку в воду, стараясь ни о чем не думать и только чувствовать, как небесный зной ласкает его прохладную кожу, а ручей журчит для них, для птиц, для кустов. Но отдых продлился недолго, потому что лошади у подножия склона начали беспокоиться. В такую жару мухи кишели в тени и накидывались на все, что дышит. Эсме вернула Лукасу рубашку и спустилась первая. Действительно, вокруг несчастных животных вились целые тучи мух. Зодиак хлестал себя хвостом, жеребец Лукаса раздирал бок о скалу.

Лукас стал отвязывать поводья, но крепко затянутые узлы просто так не поддавались, вдобавок мухи жужжали над ухом, и он ничего не видел из-за плотной растительности. Он уже начал злиться, как вдруг запястье пронзила дикая боль.

– Зараза! Вот дрянь! Скотина!

– Кто, кто, кто?

Он вскочил на ноги, сжимая запястье так, будто хотел оторвать руку. Эсме все поняла.

– Вот черт. Гадюка?

Лукас не ответил. Змея прокусила артерию: если она ядовитая, он поймет это через минуту.

– Может, просто укус, без яда… – сказала Эсме, чтобы его подбодрить.

Но Лукас уже чувствовал, как сердце в груди заходится, а руку сжимает как в тисках. Нет, это не просто укус.

– Что надо делать, Лукас? Высосать яд?

– Нет, рана только сильнее разойдется.

– Тогда быстро в седло! Летим обратно!

Лукас попытался, но не мог попасть ногой в стремя.

– Ну же, Лукас! Вот стремя. Ставь ногу!

– Нога не слушается.

– Попробуй на Зодиака, он пониже.

Но нога перестала слушаться вовсе – как и рука, и все остальное. Эсме силой всунула ногу Лукаса в стремя Зодиака и кое-как посадила его в седло. В седле у него тут же закружилась голова.

– Черт, Лукас. Черт-черт-черт.

Эсме вскочила на лошадь впереди Лукаса.

– Держись за мой ремень, как можно крепче. Твое сердце, Лукас… Боже, я спиной чувствую, как оно колотится.

– Вообще, от этого не умирают.

– Королева Элоиза умерла.

– Но я не королева.

– Это я заметила.

– И сердце у меня здоровое.

– Держись за ремень, Лукас.

Эсме одной рукой правила Зодиаком, другой вела за повод жеребца, маневрируя между склонами. Лукас свесил руку так, чтобы рана была дальше от сердца, – вот все, что он мог сделать, чтобы замедлить действие яда.

43

– Эй! – заорал Габриель. – Вы чего творите?! Да как…

– Заткнись и помоги нам слезть, – отрезала Эсме, ворвавшись в конюшню на всем скаку.

– Что с ним? Послать за доктором? Лукас, что с тобой?

Лукас соскользнул с седла в руки конюха.

– Без докторов. Ко мне в комнату.

Эсме поспешно подхватила его. Старик, которого она несла утром, был совсем невесомым, тело его почти истаяло, но повисший на ней Лукас весил как и положено крепкому мужчине.

– Давай я, – предложил Габриель.

– Нет, – отказалась Эсме. – Я во всем виновата.

Кое-как она дотащила Лукаса до его комнаты. При виде горшочка с рагу, дожидавшегося на столе, его замутило, и он проковылял в спальню, топча конспекты. Там он рухнул на кровать, прямой как жердь. Глаза у него лихорадочно блестели.

– Черт возьми, Лукас. Наверняка у врачей есть противоядие…

– Нет.

– Но они хоть что-нибудь смогут сделать, как-то сдержать…

– Ты не понимаешь, Эсме?

– Чего не понимаю?

– Они меня добьют. Только того и ждут. Может, гадюка на них же работает.

– Лукас…

– Воды.

Она напоила его прямо из кувшина.

– Время идет, – настаивала она в отчаянии. – Если что-то можно сделать, нужно делать немедленно.

– Меня сейчас вырвет.

Она подставила ему ночной горшок и держала челку, пока его выворачивало. Когда рвота прошла, он остался лежать, перегнувшись через край кровати. Ладони у Эсме были прохладные, и он не хотел, чтобы она их убирала.

– Надо тебя переодеть, штаны так и не высохли, – сказала она, направляясь к шкафу.

Она выбрала чистую одежду и протянула ему. Он поднял голову: лицо его снова было нараспашку, как несколько недель назад, когда оно так ее тронуло. Но она уже повернулась к нему спиной.

– Куда ты, Эсме? Останься, пожалуйста.

– Я иду к королю.

– Нет, Эсме, останься…

Она уже бежала по коридору.

Манфред сообщил ей, что Тибо ужинает со своим загадочным гостем и велел ни при каких обстоятельствах его не беспокоить. Тогда Эсме побежала к королеве, которая ела у себя, потому что терпеть не могла долгие ужины.

– Госпожа, там Лук… господин Корбьер, – выпалила она, забыв сделать реверанс.

– Что с ним?

– Его укусила гадюка, ваше величество.

– Гадюка? Ты уверена?

– Да, госпожа. Он правда очень плох…

По части ядовитых змей у Эмы был богатый опыт. Они наводняли тропики и каждую неделю уносили чьи-нибудь жизни. Она знала лишь одно средство: черный камень. Но его нужно готовить три дня, а к тому времени тело Лукаса уже само определит его судьбу.

– Ах! – воскликнула из гардеробной Мадлен, которая все слышала. – Будь жив наш великий Клеман де Френель, уж он бы знал, что делать! Или господин Блез. Но господин Блез не может теперь говорить…

Эма подумала еще кое о ком. А именно о той, кого хотела бы видеть в последнюю очередь.

– Когда был укус?

– Минут сорок назад, госпожа.

– Мадлен, ты остаешься с Мириам, и вы шагу отсюда не ступаете. Симон будет с вами.

– Правда, госпожа? – удивилась Мадлен, еще не видавшая, чтобы королева шла куда-то без дочери и без охраны.

– Правда. Эсмеральда, возвращайся к Лукасу, я скоро буду.

Эма переложила крепко спящую Мириам на руки горничной. Едва она вышла, малышка закричала. Мадлен баюкала ее, пела колыбельные, под конец от безысходности схватила первую попавшуюся игрушку из горы подарков: чудесную погремушку светлого дерева с бубенцами. Принцесса замолчала и стала следить за ней как завороженная.

Эма почти бежала, приподняв подол юбки. Удаляться от Мириам было для нее что ступать по битому стеклу, а приближаться к Сидре – что сгорать заживо. Амандина быстро впустила ее в темный будуар, где королева как будто ждала ее.

– У меня есть то, что вы ищете, – сказала Сидра и разжала длинные тонкие пальцы.

– Черный камень… – прошептала Эма. – Откуда вам известно, что…

– Все известно.

– Он вымочен в молоке?

– Да. После того, как исцелил пса Стикса.

Эма взяла камень. Коснувшись ладони Сидры, она почувствовала, будто по руке ее пробежал ток.

– Спасибо, – с трудом пробормотала Эма.

Сидра безразлично повела рукой.

– Быстро, – сказала она.

Эсме открыла все окна в покоях Лукаса. Разложила записи, захлопнула все пособия, очистила перо от засохших чернил. Лучшее кресло в комнате занимала гитара. Будто живая. Будто подруга. Зачем хранить гитару, если даже не играешь на ней? В коридоре послышались шаги, и она поспешила к двери, думая, что это королева. Но это была не королева.

– Где наш больной? – спросил доктор Плутиш.

– Вы кто?

– А вы кто? – спросил он в ответ, надменно оглядывая ее мужское платье.

Из спальни донеслись протестующие возгласы.

– Он не хочет вас видеть, – сказала Эсме.

Но Плутиш обогнул ее и направился туда, откуда они доносились. Лукас сидел в постели, откинув голову, поддерживаемый горой подушек, и умолял сердце биться медленнее. Вздувшаяся рука переливалась всеми цветами радуги, но взгляд у него был чернее тучи.

– Вон.

– Ох, Корбьер, ты не в том положении, чтобы отказываться от помощи.

– Вы собрались мне кровь пускать, я вижу. Вон!

– И кто тебя будет лечить?

– Мой организм.

– Я возра…

– Господин Корбьер выразился ясно, – отрезала Эсме.

Она оттащила Плутиша к дверям и вытолкала в коридор ровно в ту же секунду, когда подбежала Эма. Он изобразил реверанс, но опоздал: королева уже захлопнула дверь у него перед носом.

– Бритву, – сказала она.

– Что, госпожа?

– Бреется же он иногда. Где-то должна быть бритва.

Поскольку Эсме замешкалась, Эма сама вошла в спальню. Увидав ее, Лукас попытался улыбнуться.

– Бритва где-то в ванной, – сказал он.

Эма в конце концов нашла ее. Стерилизовать лезвие было нечем, поэтому она намылила его и сполоснула водой. Потом вернулась в спальню и села на край кровати.

– В больного решил поиграть, фельдшер? – Она помахала бритвой у него перед носом. – Сейчас ампутирую.

Он не сдержался и засмеялся; смех напоминал клекот умирающей птицы. Но только лезвие коснулось кожи, он резко выпрямился.

– У тебя рука дрожит, юнга.

– Ждать некогда.

– Дрожит рука – нельзя резать. Сто раз тебе говорил. Давай сюда!

Лукас взял бритву левой и уверенно приложил к собственному запястью. Он сам удивился твердости своей руки. С таким сердцебиением она должна бы дрожать как осиновый лист.

– Как резать? – спросил он.

– Соедини точки от укуса, этого хватит.

Лукас провел лезвием от одной оставленной змеиным зубом дырки до другой. Эма вложила черный камень в надрез. К его удивлению, он прочно прилип.

– Туземкины снадобья… – пробормотал Лукас.

Эсме не верила ушам. Он обозвал королеву… И вообще говорил с ней на ты. Можно подумать, они лучшие друзья.

– А теперь отдыхай, – сказала Эма. – Это как шторм, но судно крепкое.

Лукас откинул голову на подушку.

– Когда камень впитает весь яд, он отпадет. Будем надеяться, не на глазах у твоих экзаменаторов.

– Экзаменаторы…

То, что неделями занимало все мысли Лукаса, казалось теперь совершенно неважным.

– Завтра в восемь утра чтоб был на ногах. Король лично придет бить склянки.

Эма встала. Задержаться дольше она не могла: она поклялась не разлучаться с Мириам.

– Останься с ним, посыльная, сможешь?

– Да, госпожа.

– Даже если он захочет побыть один.

Эсме улыбнулась: он уже привык к одиночеству в ее компании.

– Конечно, госпожа.

– Если что-то будет нужно, в любое время сразу иди к королю.

– Хорошо, госпожа.

– Лукас бесценен, понимаешь? – бросила Эма, выходя. – Он должен пережить ночь. Мы не можем его потерять.

У Эсме встал в горле ком. Ей не нужно было объяснять, как бесценен Лукас. Она подошла к изножью кровати, созерцая беду.

– Все из-за меня.

Он открыл глаза.

– Нет, нет. Напротив. Я благодарен тебе.

– Да за что? За что, Лукас?

– Когда ты зашла за мной утром, я был полумертвый. А теперь я живу.

Он снова закрыл глаза. Сейчас его вырвет. Или нет. Он не был уверен. Но он был жив, жив. Посыльная плакала в изножье кровати. Он тонул в горячке.

Эсме винила во всем себя. А еще – терпеть не могла бездействия. Ожидание ее возмущало. А зеленая комната – раздражала. Она злилась на лакированный потолок с кессонами, на слишком густую зелень стен с золотыми завитушками, на гарнитур с инкрустациями, на гнутые ножки шкафов. Не подходило все это человеку, который ходит вразвалку, – разве что тот старый походный мешок в углу и брошенная сверху мокрая одежда. И еще лежащая в гостиной гитара.

Эсме съела три ложки рагу, пока Сильвен его не унес, и отложила хлеб, на случай если Лукас проголодается. Сильвен вскоре явился. Он окинул комнату внимательным взглядом и сильно встревожился из-за своего господина. Он хотел бы помочь хоть чем-то, но делать было нечего, и он хотя бы зажег свечи. Еще во время вспышки холеры он рвался на набережную помогать Лукасу, но по долгу службы был прикован ко дворцу. Служить, подчиняться… Сильвен чувствовал, что рожден для чего-то гораздо более значительного, чем зажигание свечей. Но пока что вынужден был довольствоваться крылом прислуги.

Когда он вышел, Эсме выглянула в окно и глубоко вдохнула темный воздух, пропахший увядшими лилиями. Легкая прохлада поднималась наконец от опаленной земли. Кричала кошка.

Лукас застонал.

У него болела рука, плечо, живот. Если открыть глаза, на него падал балдахин, если закрыть – матрас засасывал в пучину; если не пить, мучила жажда, если пить – его рвало. Похоже, и без больного сердца он может отдать концы. Ночь расползалась как жирное пятно, тянулась бесконечно. Он чувствовал, как Эсме волной ходит вокруг. Он не видел ее, не слышал, но знал, что она здесь.

Лукас часто был в числе лечащих и редко – в числе больных. Он внутренне производил осмотр своего тела и давал себе тревожные прогнозы. Пульс: учащенный, слишком учащенный. В голове носились видения, искаженные, бессмысленные. Иногда он с пугающей ясностью видел пробитую обшивку «Изабеллы»: каждую доску, каждый гвоздик – и воду, заливающую трюм. Он слышал скрежет скал о борта, слышал, как выбрасывает ее остов на песчаную мель в Овечьей бухте. Потом боль возвращала его в тело, в этот сгусток живой материи. Такой же, как тела других мужчин, других женщин, детей, зверей, птиц, рыб, насекомых. И той гадюки.

Живая материя.

Бьющееся сердце.

Ни больше.

Ни меньше.

С первыми петухами мысль его стала медленно пробиваться сквозь общий сумбур. Временами случались проблески, ослепительные, как те белые камешки на солнце, и все становилось пронзительно ясным, как ручей. Он старался задержать эти мгновения, но они были неуловимы. Хотелось есть. Но сил не было ни чтобы встать, ни чтобы позвать кого-то, и он остался лежать пластом, подвешенный в пространстве, и заснул глубоким, на сей раз укрепляющим сном.

– Корбьер!

Голос доносился от изножья кровати, оттуда, где он в последний раз видел Эсме, пока не провалился в адскую ночь.

– КОР-БЬЕР!

Король? Лукас привстал на локте, и каждая мышца в спине застонала. Он поднял веки, но удержать их было выше его сил. Он повалился обратно на подушку. Тибо кинул ему халат.

– Нет-нет. Разлеживаться будешь завтра. Покажи, можешь ли идти.

Лукас медленно оторвался от кровати и так же медленно сделал шаг. Король подошел, на случай, если тот станет падать. Но он устоял.

– Отлично, хорошо. Что тебе подать? Яйца? Хлеб? Кофе? Марта говорит, ты любишь вишневое варенье. Правда?

Лукаса замутило.

– Ладно.

Тибо крикнул в дверь кабинета:

– Манфред! Кофе. И все, что к нему найдете. Он питает слабость к вишневому варенью.

Тибо вернулся к Лукасу.

– Бенуа гладит тебе рубашку. Сильвен греет воду для ванны. Мой брадобрей сейчас займется бородой. Кучер ждет тебя через час. Так что можешь ни о чем не думать.

– Легко, сир, голова совсем пустая.

– Писать сможешь?

Лукас пошевелил окоченевшими пальцами. Черный камень на запястье по-прежнему держался.

– Хм-м, немного ватные… А левой как, не управишься?

– Пф… сир.

– Погоди, есть идея.

Он оглянулся на порог, где посыльная провела всю ночь, привалившись к косяку.

– Эсмеральда? Гитару.

Она принесла инструмент.

– Играй, – приказал Тибо Лукасу, который смотрел на гитару так, будто впервые ее видел. – Сыграй для меня.

Лукас закрыл глаза, заранее обессилев.

– Ну же, Лукас. Играй, ради короля, – настаивал Тибо.

Лукас сел на край кровати, его тело само обвило гитару, было видно, они давным-давно сроднились.

– Для одноруких, сир, я пьес не знаю.

– Я просто прошу тебя размять пальцы.

Лукас стал наигрывать мотив, который очень любил ребенком и которым утешал себя в мучительных гастролях из-под палки. Ритм плавал, но ноты звучали чисто, как хрусталь. Эсме ловила каждую. В музыке Лукас наконец-то раскрылся. Даже играя неловко, он заполнил собой всю комнату и был прекрасен как никогда. Ей хотелось, чтобы он обхватил ее так же, как свою гитару. Легко и крепко. Но, слушая его игру, она понимала, что он живет одиночкой, в какой-то далекой стране.

Далекой-предалекой.

44

После экзаменов Лукас погрузился в полную беззаботность. Каждое утро он спускался в кухню, подолгу там засиживался и ел до отвала. Участвовал в работах на ферме, тренировался вместе со стражей. Оставался посидеть с Блезом после смены белья и подолгу навещал Мириам. Он бродил по пристани, вдыхая запах водорослей и слушая брань матросов. И даже иногда заходил в трактир.

Удивительно, но о Гильдии врачей он больше не думал. Он думал о том, что едва не умер и что остался в живых. Он думал об Эсме, о кувшине, из которого она его поила, о прохладных руках на его лбу, о простыне, которой она его укрывала и которую он сбрасывал. Он не знал, ни как отблагодарить ее за заботу, ни почему она так заботилась о нем. На самом деле ему следовало еще раньше задуматься: почему она вдруг возникла в его жизни? Почему ей взбрело в голову отвлекать его от учебы? Он бы спросил у нее самой, если бы только нашел ее. Но Эсме теперь ночевала там, куда ее заносили письма, и во дворец залетала лишь как мимолетный порыв ветра. Ему казалось, что она избегает его, и он недоумевал, чем мог ее обидеть.

Как-то сидя после обеда в трактире, Лукас услышал из разговора, что сын портного провалил экзамены на врача и что из двадцати двух кандидатов в Гильдию взяли только девятерых. Тогда он понял, что и сам должен уже знать свои результаты. В тот же день Сильвен передал ему извещение на толстой картонке, подписанное самим королем и скрепленное печатью. Завтра к десяти утра он должен был явиться в Тронный зал.

Наутро в назначенный час лакей раздвинул перед ним тяжелые бронзовые двери. Ступая по красной дорожке, Лукас не видел ни стройных колонн, ни расписных сводов, ни солнечных лучей, льющихся из окон в белоснежных рамах, – он видел лишь короля в ярко-алой мантии, выставлявшего напоказ великолепный скипетр черного дерева.

Перед возвышением стояло много людей. Лукас вошел последним, и все взоры были устремлены на него. Справа – большое темно-синее пятно: доктор Рикар, доктор Плутиш, доктор Фуфелье, а также двое экзаменаторов, принимавших у него устный экзамен. Слева – разнородная толпа: мировой судья, кузнец Шарль, Мариус (он же Микроб, бортовой врач с «Изабеллы»), Феликс с Лисандром, Ирма Сильная, капитан карантинного корабля, а также сам чудом исцелившийся Альбер Дорек, с лысой, но ясной головой.

– Господин Корбьер, – встретил его Тибо, расплываясь в улыбке. – Мы собрались здесь для обсуждения вашей кандидатуры на вступление в Гильдию врачей.

У всех, кроме короля, вид был встревоженный.

– Доктор Рикар, не могли бы вы сообщить нам результаты господина Корбьера на экзаменах?

– Охотно, ваше величество. Теоретический экзамен, письменная часть: неудовлетворительно. Чудовищный почерк, к слову. Устная часть… – Метнув на коллег уничижительный взгляд, он продолжил: – Сдана с отличием. – И, выдержав паузу, договорил: – Практика: неокончена по причине отстранения. Рекомендации руководителей практики: отрицательные.

– И ваше заключение, господин Рикар?

– Кандидатура отклонена, сир.

Лукас, ничего другого и не ждавший, принял известие спокойно. Он надеялся теперь поскорее улизнуть из Тронного зала и – почему бы и нет? – через недельку уйти в плавание. Но тут скипетр ударил в пол с громовым гулом, и под розовыми сводами прокатился суровый голос короля:

– Я обжалую решение!

Рикар надул зоб.

– Как мы уже обсуждали с вами, сир, обжалование – сложная процедура, которая требует вмешательства высших должностных лиц, в данном случае меня.

– Но поскольку я обжалую именно ваше решение, господин Рикар, позвольте узнать, как мне быть в этом случае.

– Нужен третейский судья, сир. Совершенно непредвзятый и с репутацией, подтверждающей его компетентность.

– А если бы я прямо сейчас представил вам такого человека, иностранца, чья компетентность неоспорима, вы признали бы его третейским судьей, господин Рикар?

– У меня не было бы выбора, ваше величество.

– Хорошо. Манфред?

Мажордом мгновенно возник из-за колонны, вынес небольшое кресло и поставил его рядом с кузнецом.

– Надеюсь, сир, что ваш третейский судья – не это кресло, – нервно пошутил Рикар.

Но Манфред уже подошел к исполинским бронзовым дверям и ввел в Тронный зал крошечное, сморщенное, как изюм, создание: он сопроводил его до кресла, бережно придерживая. Старик рухнул в него, все так же скрючившись: его позвоночник окостенел, застыв в единственно возможном положении. Он обвел собравшихся острым как скальпель взглядом.

– Прошу вас вместе со мной поприветствовать доктора Превера из Бержерака.

От кучки врачей послышался шепот: «Доктор Превер из Бержерака!» Кто осмелится сказать против него хоть слово? Ему принадлежали самые значимые открытия своего времени, он не раз спасал безнадежно больных и поставил рекорд по ампутации – девяносто секунд. Всю жизнь Превер боролся с карьеризмом и непрофессионализмом, «двумя гангренами врачебного дела». Весь двор Бержерака молился на него.

Рикар потянул себя за воротник. Фуфелье затрепетал, и монокль у него в глазу тоже. Плутиш пыхтел как бык.

Солнце играло с самоцветами на троне, и они озаряли короля восхитительным переливчатым блеском. Король задыхался от жары в своей мантии, но, зная, как она действует на врачей, самоотверженно истекал потом.

– Доктор Превер приехал в наше королевство на отдых, – объявил он, – и я пригласил его выступить в роли третейского судьи. Возражения?

Никто не шелохнулся.

– Я также позволил себе, при посредстве мирового судьи, взять экзаменационные ответы двадцати двух кандидатов. Ваша честь?

– Да, сир. Правитель вправе получить доступ к любым документам профессиональных Гильдий с целью их анализа. Эта норма существует уже три века, однако прецедентов ее применения прежде не было.

– Ну вот, – продолжил Тибо. – Так вышло, что доктор Превер решил почитать на досуге эти ответы. Имена кандидатов были открыты ему лишь после того, как он выстроил все работы в собственном порядке. Доктор Превер, не поделитесь ли с нами своими наблюдениями по поводу работы кандидата Корбьера?

– Ваше величество, – проблеяла груда костей, – почерк, конечно, оставляет желать лучшего. Однако, по моему скромному мнению, в письменной части кандидат занимает второе место. Я заметил лишь одну ошибку, касающуюся единственной сферы.

– И что это за сфера?

– Родовспоможение, сир.

Ирма чуть не поперхнулась.

– Цитирую ошибочное утверждение: «Роженица всегда права». Мнение опасное и не имеющее научных оснований.

Рикар снова выпятил было грудь, а Ирма уже приготовилась возмутиться, как вдруг Тибо расхохотался в голос, так что мантия слетела с плеч. Он вспомнил, как Эма колотила его в перевернутом вверх дном будуаре. И снова ощутил ту удивительную бушевавшую в ней силу, которая помогала их дочери появиться на свет. Ему бы и в голову не пришло ей перечить тогда.

– Что ж, хорошо, – вновь заговорил он серьезно. – Позже мы сможем посвятить этому отдельную дискуссию.

Ирма в гневе топала ногой, готовая наброситься на Превера.

– Позже, – повторил Тибо. – А сейчас перейдем к прочим испытаниям. Устный экзамен – сдан с отличием, прекрасно. Что же касается практики…

Он выдержал напряженную паузу. Плутиш не преминул вставить словцо:

– Нужно ли напомнить вам, сир, что кандидата отстранили от практики?

Тут Превер, под ужасающий хруст позвонков, задал вопрос, мучивший его с самого начала:

– Почему он был отстранен, сир?

– Руководители его практики перед вами, доктор, они могут ответить сами.

Плутиш даже не стал дожидаться, когда Превер его спросит.

– Практикант был отстранен за то, что брал на себя обязательства, далеко выходящие за пределы его компетенций.

– Сколько было таких случаев? – уточнил Превер.

– Три. Три очень значительных случая.

– Какие именно?

– Что ж, для начала, он самолично занялся эпидемией холеры…

– Холеры? – перебил Дорек.

– Я расскажу вам, адмирал, – пообещал Тибо.

– Речь не о корабле, шедшем из Бержерака? – спросил Превер, что-то об этом слышавший.

– Именно о нем, доктор.

– И чем именно занимался ваш практикант?

– Тем, что посадил их на карантин и давал им какие попало советы, – ответил Плутиш.

– Он сам взял на себя эту роль?

Тибо вмешался:

– Доктор, справедливости ради, я сам сделал его своим доверенным. Здесь находится также капитан зараженного корабля.

Капитан сделал шаг вперед. Превер осмотрел его так, будто видел сквозь одежду.

– Моя очередь, да? – спросил капитан. – Говорить? Ага, в общем, кандидат сначала подплыл ко мне на лодке и завалил вопросами. Потом дал рецепт тошнотворного пойла и советы… по части гигиены. И во все следующие дни снабжал нас чистой водой. Пришлось ему попотеть, в общем. А выгребает он хорошо, кандидат-то.

– И каков общий счет? – поинтересовался Превер.

– Счет чего?

– Жертв.

– А, нет, жертв не было. Ну, с тех пор как появился Корбьер.

Лисандр поднял руку, как в школе. Он волновался и хмурил брови, между бровей у него появлялась складка. Говорить перед столькими людьми, здесь, в Тронном зале, – он робел ужасно. Но должен был сделать это ради Лукаса, и поэтому, когда Тибо повел рукой, давая ему слово, он выпалил все, что давно уже накипело внутри:

– Лукас – единственный, кто вообще хоть что-то делал, пока остальные прятались по домам. Он даже готов был в крайнем случае подняться на борт. И все почему? Потому что считает, что больные важнее, чем он сам. Мне кажется, в этом и есть врач. Разве нет?

– Действительно, – согласился Превер. – Сказано верно, спасибо. Доктор Плутиш, могу я спросить вас, в каких обстоятельствах кандидат проявил самоволие во второй раз?

– Он лечил короля.

– О… Вот как, – взвесил про себя Превер. – И, простите мою нескромность, сир, могу я спросить, каким вы страдали недугом?

– Я страдал от заражения раны, оставшейся на руке от переливания крови.

– Вы, разумеется, были рецепиентом, сир?

– Донором.

– О… Из человеческой руки… Тем более из вашей, сир. Смело.

– Признаюсь, доктор, что вынужден был настоять. Всю ответственность я беру на себя.

– Могу я все же спросить, кто производил переливание, сир?

– Доктор Плутиш.

Тяжелый взгляд Превера обрушился на последнего. Причины отстранения становились ему все яснее.

– Понятно. Третий случай?

– Роды королевы, – поспешил вставить Плутиш: он был рад сменить тему.

От удивления Превер забыл о своем позвоночнике. Он резко повернул голову в сторону трона и надолго застрял в таком положении.

– Но зачем, ваше величество?

– Потому что того требовала королева, – ответил Тибо просто.

Он думал о том, чтобы привести саму Эму для свидетельских показаний, но она не пошла бы без Мириам, а это значило подставить дочь всем микробам Тронного зала.

– Понятно, понятно… – повторил Превер. – С одной стороны – королева, с другой – король. Да вдобавок холера… Во всех трех случаях есть одна общая деталь, на мой взгляд.

– Какая же, доктор Превер? – спросил Фуфелье.

– Во всех трех случаях кандидат Корбьер подменял собой своих руководителей…

– Ах, доктор, вы буквально сняли с языка! – перебил его Фуфелье.

– Невелика честь, – отрезал Превер. Выдержав неловкую паузу, он продолжил: – Во всех трех случаях кандидат подменял своих руководителей, повинуясь королевскому приказу.

– Вы сняли у меня с языка, доктор, – улыбнулся Тибо.

– Я польщен, сир. По моему разумению, кто угодно, в ком есть толика здравого смысла, сделал бы на месте кандидата то же самое. А значит, господин Корбьер был отстранен несправедливо. Что, к сожалению, не меняет факта отсутствия практики.

– К сожалению, да, доктор, – признал Тибо. – Но если я представлю вам свидетелей, видевших, как он исполняет врачебные обязанности, сможем ли мы установить по их показаниям, достаточно ли практики получил кандидат?

– Полагаю, что да, сир, при условии, что свидетели пребывают в здравом уме, показания их искренни, а названные действия будут достойны упоминания и достаточны по продолжительности.

– Все свидетели в здравом уме, даю вам свое слово, – заверил Тибо, бросив беглый взгляд на адмирала, который улыбался как болванчик. – Они принесут присягу прямо в вашем присутствии.

При этих словах в руках Манфреда тут же возникла корона, на которой мировой судья велел каждому свидетелю поклясться.

– Итак. Начнем в хронологическом порядке, – предложил Тибо. – Здесь находится бортовой врач «Изабеллы», судна, на котором господин Корбьер провел девятнадцать месяцев в роли фельдшера.

По знаку короля Микроб вышел вперед. Долгое время он был самым суровым критиком всего, что делал Лукас, и Тибо приготовился держать его в узде.

– Мик… э-э, Мариус, вы можете подтвердить, что на море из-за вахт фельдшеру нередко случается работать в одиночку?

– Да, сир, так точно. Доктору тоже надо когда-то вздремнуть.

– И не могли бы вы описать нам, какие проблемы со здоровьем обычно возникают у моряков?

– Да, сир. Порезы, переломы, вывихи, смещения суставов, грыжи, зубные нарывы, обморожения, ожоги, различные инфекции, кожные болезни, обезвоживание, разрывы мышц и сухожилий, запоры, вздутие…

– В общем, полный набор, – прервал его Превер. – И кандидат справлялся со своими обязанностями во всех этих сферах?

– Должен признать, что да, доктор, – уступил Микроб, поправляя очки на крючковатом носу.

– Адмирал Дорек также может это подтвердить, – прибавил Тибо. – Он руководил экипажем. Адмирал?

Адмирал пригладил лысину. Он бесконечно долго смотрел на Лукаса, не говоря ни слова. Тибо уже начал жалеть, что призвал его в свидетели, но тут адмирал заговорил:

– Корбьер был образцовым фельдшером. Да, всем фельдшерам в пример. Да к тому же всегда являлся по первому зову, великолепно орудовал шваброй, неплохо шил, ловко обращался со шкивами и хорошо следил за парусами.

– Спасибо, адмирал, – сказал Тибо. – Еще он, кажется, реанимировал тонувшего.

Это воспоминание, видимо, было приятным, потому что адмирал вспомнил все в деталях:

– Да, сир, все верно. Спас Марселина, марсового с фок-мачты. Фельдшер Корбьер откачивал его на дне шлюпки. Я наблюдал за ним с борта. Потом я отдал свою каюту юнге, она была вся мокрая.

– Все правильно, – кивнул Тибо. – Нужно также упомянуть, что кандидат производил ампутацию кисти руки.

– Ампутацию? – воскликнули Плутиш и Фуфелье.

– Дальше некуда! – присоединился Рикар.

– Лихо… – присвистнул Превер, дивясь кандидату все больше. – И кто же поручил ему такую операцию?

Микроб колебался: ему не хотелось говорить о поносе, из-за которого он был прикован к ведру. Вообще-то, он до сих пор не мог спокойно спать из-за того случая с гангреной.

– Мне нездоровилось… – начал он.

– Хирург был не в состоянии оперировать, – закончил за него Тибо, – но я могу лично подтвердить, что кандидат Корбьер действовал в крайне сложных условиях и пациент полностью восстановился.

Вдруг лицо адмирала просветлело.

– Там еще было одно туземское средство, да, сир? От юнги?

Тибо оборвал его:

– Этим открытием мы поделимся с доктором Превером позже.

Дорожка становилась скользкой. Еще чуть-чуть, и адмирал выдаст, как Эма тайно прокралась на судно, а Микроб, наверное, только и ждет повода рассказать об ошибке Лукаса (о зараженной культе и как плотник бился в агонии). Тибо решил сменить тему:

– Это что касается морского периода практики. Но кандидат отличился и на суше. Среди прочего я имею в виду ночь прорыва. Мариус, вы там были. У нас есть и еще трое свидетелей: Феликс, Лисандр и Шарль.

Все трое вышли вперед. Вспоминать о том дне было тяжело. С чего начать? Превер, у которого так и не отпустило шею, скрутился, стараясь поймать их в поле зрения.

Шарль прервал тишину в своей обычной манере:

– Когда нет слов – тогда молчат.

Челюсть его дрожала, почерневшее лицо стало еще темнее. Феликс сжалился над ним и заговорил сам:

– Та была еще ночка, господин доктор, ох, та еще! Второй такой не пережить. Лукас… э-э, кандидат Корбьер выкручивался как мог. Раненые валили к нему рекой, я так и носил их, охапками. Лисандр держал их за ноги, так, Лисандр?

Лисандр кивнул. Во рту у него стало горько, и на этот раз говорить он был не в состоянии. Превер был бы признателен, если бы его сперва ввели в курс дела, но тут Микроба вдруг прорвало, как плотину:

– Изуродованые, обожженые, конечности вывихнуты, обрублены, раздроблены. Кого вообще на кол посадило. Мы их латали, вправляли что могли, но это была жуть, настоящая жуть, никогда такого не видел, клянусь, никогда, а Лукас, он пахал не разгибаясь, сжав челюсти, работал быстро, толково, без колебаний, и это в темноте, а на следующую ночь, уже в бальной зале, снова корпел над ранеными без передышки, не ел, не спал, даже по нужде не бегал. Говорю, так все и было.

Микроб закрыл лицо руками, и плечи его затряслись от немых всхлипываний. Только что одна часть его существа призналась другой, что давно питает к кандидату Лукасу уважение. У Тибо тоже стоял ком в горле. Никто не решался описать ему ту ночь. Сто восемьдесят девять раненых – вот все, что он знал, а от визита в импровизированный госпиталь воспоминания у него остались самые смутные. Превер сидел на краю кресла, как воробей на ветке, и, впившись руками в трость, морщил лоб и усиленно пытался что-то понять.

– Но… куда именно вы прорывались?

– В лес. Короля искали, – ответил Феликс тоном, будто это само собой разумелось.

– Короля? Какого короля? – удивился адмирал.

Феликс показал пальцем на Тибо, обливавшегося под мантией потом. Превер удивился, почему двор Бержерака остался в неведении относительно такого важного события. Но двор Бержерака, как и весь остальной мир, много чего не знал о королевстве Краеугольного Камня. Однако в Тронном зале воцарилась настолько трагическая тишина, что старый врач не стал ни о чем расспрашивать. Секундой позже Тибо и сам закрыл тему:

– Вот все, что касается прорыва, – сказал он, хлопнув в ладони. – Теперь перейдем к специализации, а именно к полностью пройденной практике под руководством нашей лучшей акушерки.

– Акушерки, сир? – удивился Превер.

– Да, доктор. Это была практика по родовспоможению.

– Родовспоможению, сир?

– Вы верно расслышали. Ирма? Будьте добры, поделитесь своими наблюдениями с нашим третейским судьей.

Ирма угрожающе вышла вперед и произнесла обвинительным тоном:

– Наш Корбьер обладает всеми необходимыми навыками и даже кое-чем сверх того. Во-первых, состраданием. Во-вторых, уважением к женщине. В-третьих, смирением. А для мужчины, должна сказать, это крайне ред…

– Что ж, спасибо Ирма, – прервал ее Тибо. – Доктор Превер, вы выслушали всех наших свидетелей. Желаете ли задать им еще вопросы?

– Нет-нет, сир, я узнал достаточно.

– Возможно, вам потребуется время, чтобы вынести вердикт? Мы охотно подождем.

– Все уже обдумано, ваше величество. Я даже не вижу, что здесь обсуждать. Он давным-давно практикует как врач, этот ваш кандидат. Так дайте ему звание, и покончим с этим, сир.

Зоб Рикара покраснел как помидор.

– Но у него же кольца в ушах! – вскричал он.

Превер посчитал это высказывание настолько непрофессиональным, что сказал без обиняков то, что думал про себя:

– Один совет, ваше величество: проведите в вашей врачебной гильдии чистку, пока она не снискала себе дурной славы. Я всегда говорил: нет ничего хуже гордыни. Гордыня как ничто другое пятнает это благородное и столь нравственно требовательное ремесло. Самый юный ваш свидетель уловил, на мой взгляд, главную суть. Чтобы быть врачом, нужно дорожить здоровьем других больше своего собственного. Таково призвание.

– Я прекрасно понимаю вас, доктор Превер, однако, к несчастью, не в моей власти отстранить президента Гильдии врачей, – посетовал Тибо. Он обернулся к Рикару, чей раздутый зоб готов был взорваться. – Вы желаете сами подать в отставку, господин Рикар, или предпочитаете, чтобы я вас медленно выкуривал?

– Весь этот цирк – неприкрытое кумовство, – огрызнулся Рикар. – Мне противно, сир. Я ухожу. Из принципа.

– Значит, теперь у вас появились принципы? Похвально. Господин Плутиш? Господин Фуфелье? Вы заслужили свой отдых. С этой минуты вы свободны, и я выражаюсь буквально.

Не дав им времени ответить, Тибо встал, и мантия соскользнула на трон. Наконец-то его спина вздохнет свободно. Он сошел с возвышения к Лукасу.

– Что ж, доктор Корбьер. Полагаю, вам недостает только темно-синего костюма и ключей от больницы. Манфред проводит вас к моему портному. Господин Плутиш? Господин Фуфелье? Передайте ему ключи. Доктор, с завтрашнего дня вы заступаете на службу. К вам уже целая очередь. Преимущественно девушки, кто бы мне сказал почему…

– Сир… – смущенно пробормотал Лукас.

И снова у него на глазах за него решили его судьбу, а его даже никто не спросил. Но вот уже Манфред увлекал Лукаса к выходу, а все остальные шли следом. В зале остался лишь скрюченный на краешке кресла Превер. Тибо наклонился к нему, предлагая руку.

– Спасибо, доктор. Вы избавили меня от огромной занозы.

– Дело нетрудное, ваше величество. Однако… – Они были одни, но старый врач все равно понизил голос: – Вы только что приобрели серьезных врагов. Не надо их недооценивать. Если желаете, я с удовольствием пообщаюсь с вашим новым врачом по поводу ядов и противоядий.

Тибо поднял брови. Яды! Противоядия! Что еще? С первого дня правления волны обрушиваются на него одна за другой. Если не Жакар, так лес. Если не лес, так зима. Если не зима, так холера. Если не холера, так снова Жакар. Только Жакар уплыл, появились купцы из Центра. Дойдет ли когда-нибудь дело до чеканки монет с его профилем, до портрета королевы, до его архитектурного вклада? То, что новый правитель обычно делал первым делом, до сих пор значилось у него где-то в конце списка.

– Гордыня, ох! – продолжал Превер, разминая шею. – Она ослепляет всякого, кто хоть чуть-чуть утратит бдительность. И заставляет вытворять что попало. Остерегайтесь, ваше величество. Я наблюдал за вами. Сами-то вы, как мне видится, не слишком горделивы…

– Я слишком люблю жизнь, чтобы терять время попусту.

– Это похвально, сир, однако имейте в виду: кому гордыня неведома, тот слишком поздно замечает ее в других. То же и с завистью. И с жестокостью. А для короля ошибка может стоить жизни.

– Я не собираюсь умирать молодым, – улыбнулся Тибо смело.

Он помнил, что не так давно уже произносил эти слова. Но Превер задел в нем чувствительную струну. Ту же, что и Клеман, сказавший, когда он зашел к нему в последний раз: «Твоя доброта застит тебе глаза». Тибо чувствовал себя глухим дирижером перед оркестром, слепым возницей или затравленным охотником.

И сомневался, достоин ли короны.

45

«И чего он здесь забыл?»

Лисандр снова стоял у кровати Блеза. Каждый день он приходил к нему после школы: куртка без пуговиц, локти грязные, на лбу синяки. Блез печально его разглядывал. Он видел в нем скрытые дарования, слишком много одиночества и – через край серьезности. В вечной жертве он прозревал будущего победителя. Ему запомнилась карта Таро, которую вытянул Лисандр: «Колесница». Возможно, те, кто ведет других, сами обречены пробиваться вперед в одиночестве?

Лисандр приходил к Блезу не оттого, что ему нравилось с ним видеться. Не велика радость смотреть на дряблые щеки и перекошенный рот своего наставника. Он приходил с надеждой, что однажды они все-таки найдут способ и снова смогут общаться. Если Эпиналь с Сумеркой умудряются дать ему понять, что они думают, так почему у Блеза, который всегда для всего находил решение, этого не получится?

А решение у Блеза действительно было. И он уже не первую неделю безустанно предлагал его всем, но никто этого не замечал. Однако в этот ничем не примечательный день все изменилось.

Для начала Блез поворчал. Лисандр по привычке спросил, не больно ли ему. Блез поворчал снова: по подбородку потекла слюна, но взгляд Блеза приковал к себе Лисандра.

Блез чего-то от него хотел.

Лисандр часто видел по взгляду наставника, что тот как будто чего-то хочет, и на этот раз решил не уходить до тех пор, пока не поймет, чего именно.

– Мне позвать врача?

Блез в отчаянии сморщил лоб.

– Не надо врача?

Блез успокоился.

– Вы голодны?

Блез заерзал.

– Не голодны?

Блез успокоился, и Лисандр вдруг понял, что у них состоялся диалог.

– Похоже, еще чуть-чуть, и вы заговорите…

Блез моргнул.

– У вас болят глаза? Закрыть занавеску?

Блез моргнул два раза.

– Значит, закрываю.

Блез простонал.

– Не закрываю.

Блез моргнул один раз. Лисандр колебался. Неужели это – ответ? И все так просто? Как же он раньше не сообразил? Верный методу наставника, он решил проверить гипотезу опытным путем.

– Меня зовут Лисандр, – заявил Лисандр, рискуя показаться полным кретином.

Блез моргнул один раз.

– А вас – Кунигунда.

Блез моргнул дважды. Лисандр чуть не задохнулся от восторга.

– Мы живем в Краеугольном Камне.

Один раз. Да.

– Мы живем в Сириезе.

Два раза. Нет.

– Вы говорите! – вскричал Лисандр. – Вы говорите, вы говорите, вы говорите!!!

Блез, разумеется, не ответил. Но в глазах у него заблестела искорка. Радость, победа, нетерпение. Лисандр тут же опять посерьезнел. Наконец-то он узнает все, что хотел. Сведения потекут рекой. Он начал с главного:

– Вам больно?

Нет.

– Вам чего-нибудь не хватает?

Нет.

Лисандр сам удивился, насколько ему стало легче. И перешел ко второму мучившему его вопросу:

– Вы помните, как все произошло?

Да.

– Вы что-то нашли в комнате Сидры?

Да.

– Что?

Тут Лисандр сообразил, насколько их способ общения ограничен, и его захлестнуло отчаяние. «Да» и «нет» – вот и все доступные ответы. Блез снова поглядел на него пристально. У него и на это было решение, но поймет ли его Лисандр? Было средство целиком вернуть ему речь, распахнуть сундук его мыслей. Но найдется ли у кого-то столько терпения, изобретательности и прилежания, чтобы его воплотить?

Через три дня Лисандр открыл это средство.

46

Дождя не было с самого рождения Мириам, и вот настал день ее крестин. Все вокруг задыхалось от пыли. Торжество готовилось простое, под стать бедному королевству, но каждый вкладывал в него свою лепту. Садовники любовно поливали лужайку водой из пруда, дети мастерили бумажные фонарики, вышивальщицы работали сверхурочно. Марта творила чудеса из даров леса и приготовила такой фуршет, что выглядел он в два раза обильнее, чем был на самом деле, и каждое блюдо смотрелось за два. Оркестр готовился играть так, чтобы ноги сами пускались в пляс и, танцуя, все забыли и лютую зиму, и знойную весну, и слишком туго затянутые пояса. Одно то, что Жакар далеко, уже было поводом для праздника. Этот день должен стать самым светлым в году, и главной в нем будет принцесса, как залог всеобщего благополучия.

Эсме и сама получила надушенное лавандой приглашение, какие развозила во все концы королевства. Но идти на крестины ей вовсе не хотелось. Во-первых, придется наряжаться в девушку. Во-вторых, там будет Лукас в окружении своих новых пациенток. После случая с гадюкой она работала не покладая рук и старалась с ним не пересекаться. Он красив, знаменит, талантлив, а она… Да никто. Самая посредственная самоучка. Шанс, что он ею заинтересуется, был равен нулю и даже меньше. Видеть его, слышать, говорить с ним будет мучением. Но она знала: освободить от королевского приглашения может только смерть. И долго думала, что лучше: пойти на праздник или умереть.

В итоге Эсме нашла компромисс: она появится на празднике, но сразу же уйдет. В день торжества она встала до зари и нарвала цветов по оврагам, потому что обещала детям с фермы плести с ними венки. Когда она вернулась с целой охапкой влажных трав, в крыле слуг работа уже кипела. Манфред поручил Бенуа («слуге, подающему самые большие надежды в своем поколении») расстановку столов, чистку серебра, вощение туфель, натирание хрусталя. Рыжий Бенуа выкрикивал приказы направо и налево, только его и было слышно.

Очередной его окрик разбудил Лукаса, и он долго разглядывал висящий в шкафу синий форменный костюм. Неужели это его? Каждое утро он задавал себе этот вопрос. Костюм его было традиционным, всюду узнаваемым одеянием врача. Узкие брюки, узкий жилет, длинный камзол со стоячим воротом, шерстяной плащ на межсезонье и габардиновый на зиму. В случае сильной жары Лукасу позволялось не носить жабо, но он надеялся обходиться без него весь год. Он кое-как терпел колючую сорочку, но только если чуть расстегнуть жилет.

Приготовления к праздникам он всегда любил больше самих праздников и, не одеваясь, подошел к окну, чтобы насладиться действом. Он видел, как снуют туда-сюда грабли, лестницы, подпорки, вазы, флажки, десятки стаканов и цветочных букетов, собранных ночью, чтобы лепестки дольше хранили свежесть. В воздухе пахло духами, обжаренным шалфеем и жарким из ягненка. Он сразу заметил Эсме – она сидела по-турецки на берегу пруда, в окружении толпы ребятишек и гор цветов. Она обрывала листья с длинных стеблей, иногда останавливалась и стряхивала с рукава росу, мерила головы детей, показывала, как плести венок, и ни разу не подняла на него взгляд.

Чуть позже и совсем в другой комнате Лисандр наблюдал за мучениями Блеза: один слуга одевал его с грехом пополам, другой готовил носилки, третий натирал от комаров мелиссой. Король не забыл обещания устроить Блезу первый выход на крестины. Но и Блез не поменял своего мнения: он совершенно не хотел, чтобы его куда-то выносили. Крещение должно было состояться через час, слуги спешили, но Лисандр заметил, как веки моргнули два раза, отрицая происходящее.

– Он не хочет на улицу.

– Приказ короля, так что не мешайся, пострел.

– Но он правда не хочет.

– Приказ ко…

– Сейчас я сбегаю за королем! – решил Лисандр и побежал в сторону монаршего кабинета.

Манфред как раз успел втиснуть Тибо в прекрасный светло-зеленый камзол, а цирюльнику наконец-то удалась идеальная стрижка: ни ежик, ни грива. Тонкое равновесие вряд ли продержится дольше недели, но пока даже шрам, казалось, смотрелся на лице вполне гармонично.

– Блез не хочет на улицу? Откуда ты знаешь?

– Знаю, потому что он говорит со мной, сир.

– Он с тобой… что?

– По-своему говорит, сир.

– Я должен это услышать.

– Увидеть, сир.

– Разве не услышать?

– Нет, увидеть. Пойдемте, сир.

Через минуту король склонился над Блезом. Сердце наставника рвалось из груди. Какой неожиданный случай! Наконец он сможет вывалить все. За семь секунд Лисандр установил по движениям век, что Блез отказывается участвовать в празднике. Тибо отослал слуг и, думая, что это все, уже собрался уходить, но тут Блез застонал так, что лицо его стало пунцовым. Веки моргали, будто взбесившись.

– Вы хотите говорить? – спросил Лисандр.

Он не просто хотел – он готов был взорваться, если не заговорит сию же секунду. Он не хотел открывать Лисандру то, что собирался сказать королю, но теперь, когда оба, и адресат, и переводчик, были здесь, он должен был наконец все сказать.

Лисандр достал из-под кровати необходимые принадлежности: бумажные карточки с буквами, словами и целыми фразами, с которыми он начал экспериментировать: каждая – шажок навстречу мысли Блеза.

– Обиходные фразы?

Нет.

– Слова?

Нет.

– Значит, буквы? Назовете по буквам?

Да.

– Ну и ну! – воскликнул Тибо. – Потрясающе… Если б я знал…

Лисандр одну за другой показывал ему самые частотные буквы. Блез выбирал их, моргая. Вскоре на перине появилось слово: СИДРА. Король отпрянул, будто сама королева возникла в комнате.

– Сидра? Чего она опять натворила, Сидра?

– Сир, с господином де Френелем нужно говорить не так. Нужно задавать вопросы, на которые можно ответить да или нет. Например: королева Сидра что-то сделала?

Нет.

– Королева Сидра… Постойте. Она что-то готовит?

Блез не моргнул ни разу, что значило, он не знает ответа.

– Хотите еще назвать по буквам?

Да.

Второе слово легло на перину, еще мрачнее первого: ЛЕС. Тибо стало не по себе. «Сидра», «лес»… Лисандр тщетно пытался объединить их в одно предложение. Но оно явно будет не из числа «обиходных фраз».

– Сидру с лесом что-то объединяет?

Да.

– Сидра что-то знает о лесе?

Да.

– Сидра… Не знаю, только глупости идут в голову… Сидра входила в лес?

Да.

У Тибо все поплыло перед глазами. Лисандр соображал, комкая буквы. На этот раз эксперимент его совсем не забавлял.

– Я в тупике. Может, назовете еще слово?

Скоро на перине появилось третье слово: ОТТУДА.

– Оттуда?

Какая-то часть Лисандра сразу поняла, как объединить три слова, но другая категорически отказывалась. После некоторой борьбы с собой он прошептал:

– Вы же не хотите сказать, что королева Сидра пришла из леса?

Да.

Тибо почувствовал пепел во рту, как голова ударяется о камень, как рассекает щеку глубокий порез. Еще никогда ни одного человека не потрясало так простое движение век.

– Я продолжу, сир? – заволновался Лисандр.

Но Тибо не слышал его: он слышал ржание Эпиналя, шепот сотен женских голосов. Лисандр решил продолжать. В любом случае они уже слишком далеко зашли.

– Кто она тогда? Скажите по буквам.

Блез составил два слова: ДОЧЬ и МАТИЛЬДА.

Лисандру не хватало воздуха, он будто тонул.

– Дочь Матильды? Но… Отданная лесу девочка…

Да.

Тибо навалился на кровать всем весом. Сидра – последняя из майских первениц? Он тут же вспомнил рассказ Овида о призраке. Девочка в лесу, туман, левитация, длинные руки, светящиеся грибы… Это она, однозначно. Сидра тоже вернулась в наш мир как призрак, но была куда опаснее. Она входила в проклятый лес и выходила когда захочет, двигала вещи на расстоянии, варила зелья, руки ее обладали магнетической силой. Что еще? Конечно, это она привела волков. Исцелила адмирала. Безумие, полученное в Гиблой бухте, излечила воспитанница Гиблого леса… Логично, даже слишком логично.

И при этом совершенно невероятно. Альберик женился на той самой девочке, которую собственными руками в возрасте шести месяцев отдал Проводнику! Она стала его женой, стала королевой, родила жестокого принца и подарила ему полуволка. Как могло это случиться? И зачем?

– Господин Блез, это невозможно, – возразил Лисандр. – Та девочка должна быть примерно ровесницей нашего короля, разве нет? Года на три, на четыре старше. Она никак не могла стать женой его отца… Матерью его брата… Вы уверены?

Да.

Лисандр, напуганный и зачарованный одновременно, помог Блезу составить еще одно слово, довольно расхожее: ВРЕМЯ.

– Время… Время? Не понимаю. Еще слово!

Блез составил его: ДРУГОЕ.

– Время другое…

Все становилось таким странным. Тибо, казалось, блуждал в иных мирах. Он смотрел в пустоту, положив руку на плечо Лисандра: может, чтобы его подбодрить, а может, чтобы опереться на того, кто однажды найдет выход из этой шаткой конструкции. Лисандр же вглядывался в глаза Блеза, отчаянно пытаясь прочесть его мысли. И в очередной раз приходил к заключению, что животные куда понятнее людей. Все же в конце концов он предположил:

– Время в лесу другое?

Да.

Лисандр оглянулся на короля, король не двигался. Его светло-зеленый камзол, казалось, был сделан из гипса. «Время другое»… Когда Тибо вернулся из леса, его борода и затянувшиеся рубцы всех поразили. Он отсутствовал каких-то три дня, но изменился очень сильно. Когда «Изабелла» вошла в Гиблую бухту, морские ежи и водоросли в мгновение ока облепили борта – она совсем обветшала. Значит, невозможное возможно, и единственное объяснение этому: в лесу время бежит быстрее. Сидра за восемь лет стала взрослой женщиной. И с тех пор, как вошла во дворец, не старела.

Лисандр собрал бумажки дрожащими пальцами:

– Но что это значит, господин Блез? Чего именно хочет Сидра? Назовите еще слово.

Но у Блеза не осталось слов. За пределом сказанных все было тайной.

47

Тибо привык, что должен исполнять королевские обязанности в любом состоянии души. Вот и теперь он вдохнул поглубже и, надев маску монарха, понес дочь в церковь. В розовой часовне уже пеклись, как сельди в жаровне, сотня гостей, и все прошло согласно обычаям. Пожелания, молитвы, хоровые песнопения. Потом гости разбежались по саду.

Тибо покорно пошел отбывать повинность, но череда бесед и увеселений настолько не сочеталась с его мрачными мыслями, что он страдал почти физически. Не меньше страдала и Эма: она, приветливая и радушная, показывала Мириам каждому гостю, а сама охотно сбежала бы с ней за семь морей.

На столах стояли закуски и прохладительные напитки, в парке перетягивали канат и играли в шары в опасной близости к пруду. И разумеется, в тени плакучей ивы стояла колыбель Мириам. Но для многих главным развлечением были наряды других гостей. Например, для Филиппа, который элегантно прохаживался с бокалом в руке: он так увлеченно озирался по сторонам, что не заметил преградившей ему путь дамы.

– Смотри куда идешь, Филипп.

– Мама?

– Я самая. А ты тут как у себя дома.

– Конечно. Я же двоюродный брат короля.

– Нелепая случайность.

– Что ты хочешь сказать?

– Неважно. Лучше ответь, кто это увивается за твоей сестрой?

Госпожа Отой указала на Гийома, который предлагал Элизабет бокал коварного коктейля, чуть касаясь ее талии.

– Крестный. Сама же знаешь – это крестный принцессы.

– Ну а подробнее?

– Его зовут Гийом Лебель. Король назначил его капитаном, когда адмирал Дорек тронулся.

– Ну а еще подробнее, Филипп?

– Чего же еще?

Филипп интересовался только собственной персоной, а потому ничего не знал о сестре. Он даже не заметил, что сестра из скромной библиотекарши превратилась в цветущую молодую женщину.

– Это из-за него Элизабет попросила меня присматривать за Олафом? – спросила госпожа Отой.

– За Олафом?

– Это ее кот. Ты же знаешь, она никогда с ним не разлучалась. А теперь попросила меня забрать его с собой в Леса.

– При чем тут кот?

– Посмотри на этого человека, Филипп. Стоит приглядеться, и сразу все ясно.

Филипп тщетно разглядывал капитана.

– Неважно, – сдалась наконец госпожа Отой. – Сейчас пришлю к тебе отца. Он хотел сказать тебе пару слов.

– Только пару, не больше, – нервно усмехнулся заядлый волокита.

Отец в очередной раз прикажет ему возвращаться в Леса перенимать семейное дело. Филипп еще никогда в жизни не работал. Все вокруг считали его образцовым лентяем, а сам он себя – необыкновенным красавцем и соблазнителем, особенно после того, как вместо выбитых во время битвы с лесом зубов ему сделали протезы из чистого серебра. Теперь он сверкал улыбкой во все стороны; других занятий у него не было.

Но и с зубами и без них Филиппу даже не снилось столько внимания, сколько уделялось лепетавшей в люльке под ивой малышке, которая пускала пузыри и тянулась ручкой к кисейной занавеске от комаров. Мадлен сумела-таки просунуть в колыбельку погремушку с бубенцами, которую тайком спасла от королевского костра, чем гордилась. Гости встали в очередь, чтобы выразить принцессе свое почтение, и королева их вежливо принимала. Они видели в ней свою будущую правительницу, а Эма – лишь невосполнимую утрату. Девочка, мальчик, мальчик, мальчик: лучше им рассчитывать на мальчиков. Те смогут занять трон, надеть мантию, взять скипетр, но именно Мириам оставит в сердце матери незаживающую рану.

Тибо тоже не отходил далеко от колыбели, но искал взглядом Шарля с Матильдой. Столько лет они оплакивали свою дочь… И теперь должны первыми узнать, что она здесь, рядом, у них под носом. Наконец он заметил кузнеца с полной тарелкой закусок в руке, но при том не спускавшего глаз с Бенуа, разрезавшего жареную свинью. Гости толпились вокруг Бенуа, и он раздувался от важности, забывая, что они здесь ради свинины.

– Кузнец! – позвал Тибо.

Шарль решил, что его упрекнут за обжорство, и поискал, куда бы спрятать тарелку.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Э-э, сир! Знаете, как говорят: пустой живот за двоих жует… а?

Но Тибо и не взглянул на его тарелку.

– Где Матильда?

Шарль указал туда, где его миниатюрная жена, вся в кружевах, обсуждала белье с белошвейкой. Тибо пригласил обоих в часовню и затворил за ними тяжелые кованые двери. Под сводами еще голубел дым ладана, мирно горели зажженные в честь Мириам свечи. Тибо подбирал слова не спеша и произносил их медленно. Он рассказал им о равноденствии, о женитьбе Альберика, о волках, о Стиксе и задранных овцах; о своей бороде и шрамах, о времени в Лесу. Матильда теребила юбку, Шарль спрятал свои семь пальцев поглубже в карманы, – вид у обоих был растерянный. Освободив их от тяжкого траура, король, быть может, взвалил на их плечи еще худшее бремя.

Он замолк, и в розовой часовне стало очень тихо.

– Иными словами, сир… – подытожил немного погодя Шарль, – Сидра – наша дочь.

– А Жакар – наш внук… – прибавила Матильда, думая, что лучше бы им был кто угодно другой.

– Вы и сами, выходит, теперь из нашей семьи, сир…

– А мы – из вашей…

– В общем, ваше величество, такого быть не может. Кто вам подал такую идею?

– Блез де Френель. И это крайне правдоподобно. Сидра появилась во дворце нежданно-негаданно, пришла из ниоткуда, в резиновых сапогах и оперном платье, с лексиконом в три слова и без малейших представлений о культуре. И даже спустя столько лет мы ничего о ней не знаем – только что она ест живых угрей, живет в полуразрушенной комнате и собирает неизвестные нашим аптекарям травы.

Прачка понурила голову. Она отдала лесу лепечущую малышку, а король возвращал ей ведьму. Стоит ли радоваться?

– Чего она хочет? – прошептала Матильда. – Что она делает здесь?

Тибо много бы отдал за ответ.

– Она вернулась выродить нам сумасшедшего принца, – сказал Шарль. – А еще устранить вашего отца и пошатнуть ваше правление, сир.

Тибо вздохнул. Кузнец не грешил против истины. Но был ли он прав? С Сидрой все так неоднозначно.

– Она ваша дочь, – подытожил он. – Я считал нужным вам сообщить. И прошу вас молчать об этом. Это семейная тайна. Нашей семьи. А теперь пойдемте, вернемся к гостям.

Он отворил тяжелые двери, и церковь залило полуденное солнце.

Снаружи на зеленой лужайке уже выстроились танцоры всех возрастов: с одной стороны мужчины, с другой – женщины. Увидев, что Лукас тоже встал в ряд, многие девушки поскладывали зонтики, поставили куда ни попадя бокалы и тоже заняли себе место. Вскоре женщины сомкнулись кругом вокруг мужчин, а те змейкой стали виться между дамами. Гвендолен на радостях перепутала, куда вставать, и совершенно естественно выплясывала в мужской цепочке. Лукас, изнывая от зноя, повесил камзол на ветку дерева и расстегнул все пуговицы на жилете. Садовники оплакивали лужайку: через час она будет точь-в-точь как лысина адмирала, который беседовал с Гийомом Лебелем и удивлялся, почему все зовут его капитаном. Как же так? Стоит на несколько месяцев потерять рассудок, и на тебе! Всех повысили!

В сторонке от танцующих стояли те, кто поскромнее: они ждали, чтобы их кто-то пригласил. Лаванда смотрела на Лисандра, который смотрел на Эмилию (разрядившуюся в пух и прах), которая смотрела на Проказу (когда лицо его не шелушилось, он был весьма недурен собой). Батисту же было интереснее доставать свою обычную жертву.

– Эгей! Что я вижу? Что мы видим, а, Флориан? Наш сорнячок решил попытать удачу с самой красивой девчонкой на острове!

Лисандр не собирался танцевать. Он просто смотрел, как Эмилия смотрит на Проказу, и ни о чем не думал.

– Эй, Лис, – не отставал Батист, – это для нее ты так конским навозом надушился?

Флориан тоже решил поучаствовать:

– Да, надушился навозом…

Лисандра они стали раздражать, и он совершил ошибку – ответил:

– Она слишком нарядная на мой вкус.

– А, так у тебя вкус, оказывается, есть? И ты вообразил, будто еще и выбирать можешь? Ну, вперед, старина Лис! Хе-хе. Но ты на что вообще надеешься? Думаешь, они слепые, девчонки-то? Не-а. Хотя погоди-ка, странное дело: та мини-фея тебя так и ест глазами. Можете потанцевать, правда, тебе на коленках топтаться придется.

Лисандр даже не заметил Лаванды. Когда же он глянул на нее, ее беличьи щечки залились краской, и она отвернулась. Но Батист не отставал:

– Ты ее, наверное, с садовым гномом спутал, Лис, но немудрено – ее едва видать. Погоди-ка… Лисандр и Лаванда! Даже звучит похоже! Лисандр и Лаванда-Валанда, хе-хе.

Последнюю шутку он повторял уже в тысячный раз, она превратилась у него в слово-паразит. Однако Батист не знал, что и на него кое-кто смотрит. Феликс не спускал с него глаз. Он его ненавидел. И каждый день боролся с искушением сбросить Батиста с вершины Мыса Забвения. Лисандр взял с него слово, что он не станет вмешиваться в их дела, но Феликс только ждал повода поймать сына мясника с поличным. И вот на их тени легла исполинская тень рулевого.

– А ну топай, шут, а то уши надеру!

– Эй? А чего я сделал-то? Только поздоровался с нашим сорнячком, и все. Так ведь, Флориан?

Флориан отступил на пару шагов. Но слуга-великан его и не заметил, впрочем, как и все вокруг. Будто его и не было вовсе.

– Топай, говорю, – повторил Феликс Батисту.

– Ой, да уж и поболтать, что ли, нель…

Феликс поднял его сзади за штаны и на вытянутой руке занес над прудом. Батист болтался над самой водой и видел, как отражение корчит ему рожи. Лягушка прыгнула возле самого уха.

– Отпусти, здоровяк!

– Ладно.

Феликс уронил его в илистую воду.

– Пойдем, Лисандр, а он пускай хоть помоется разок.

Феликс думал, что поступил правильно, но жестоко ошибался. Лисандр не простит ему этого до конца дней. Быть сорняком, которого защищает исполин, – это стыд. А когда исполин защищает при всех – это форменное унижение. Он отвернулся от Феликса и зашагал прочь.

– Отстань от меня, Феликс.

– Эй! Ты куда?

Лисандр, не оглядываясь, пожал плечами.

– Скажи мне, куда ты! И с чего опять дуешься?

Лисандр шумно вздохнул и, помедлив секунду, сказал только:

– К Эпиналю.

Ему будет лучше подальше от праздника. И, как всегда, подальше от всех. Как можно дальше.

48

План Эсме включал два коротких пункта. Первый: разумеется, поздравить принцессу. Широким шагом, выдающим ее привычку к штанам, она направилась к иве. Платье цвета мятного ликера она позаимствовала у сестры, а дочь сапожника сплела ей венок из ромашек, и он худо-бедно поддерживал в порядке ее прическу, хотя узел из волос чуть не развалился, когда она наклонилась над колыбелью.

Ну вот, первое дело сделано. Теперь второе – фуршет. Однако тут возникла заминка: Лукас как раз решил тоже заняться закусками. Эсме стала ждать, когда он снова пойдет танцевать. Вот заиграл вальс, и на вытоптанной лужайке стали собираться пары. Эмилия под руку с Проказой. Мадлен – с Сильвеном Удачей, в котором больше всего ей нравилась фамилия (Бенуа, заметив их, вонзил нож в остатки жареной свиньи). Лоран Лемуан (сильно близорукий) с Ирмой Доброй (совсем слепой). Но Лукас танцевать не пошел.

Он заметил Эсме и – катастрофа! – направился к ней. Первой ее мыслью было, конечно, сбежать, но он ей улыбнулся. И ямочки ее удержали.

Вообще-то он славный. Почему же ей нужно его избегать?

Потому что после случая с гадюкой в ее любовь к Лукасу прокралась какая-то безнадежность, и она убегала не от Лукаса, а от этой безнадежности. А Лукас тем временем приближался. Только бы не заговорил!..

Лукас молча протянул ей руку. Она взяла ее, горячую, последовала за ним, и, прежде чем поняла, что случилось, они уже танцевали вместе. Они отлично подошли друг другу. Лукас был высокий, и девушки обычно не доходили ему и до плеча, но ухо Эсме оказалось так близко, что он мог просто шептать, и она все слышала.

– Где ты пропадала? Я уже собрался тебе письмо с посыльным отправлять.

– И что бы было в том письме?

– Благодарность, разумеется.

– За что благодарность, Лукас? Я чуть все тебе не испортила.

– Ты сама знаешь, что это не так.

Они замолчали, настороженно вслушиваясь в прикосновения друг друга. Лукас нашел, что платье Эсме к лицу и венок из ромашек тоже, но все же в своих огромных потрепанных сапогах она была ему куда милее. Его ладонь лежала на ее спине и чувствовала, как сердце ее колотится, будто сумасшедшее. Эсме догадалась об этом.

– Видимо, с моим сердцем все-таки не все ладно… – сказала Эсме.

– Без стетоскопа трудно сказать.

– Ты и так его прекрасно слышишь, Лукас.

На мгновение он сбился с ритма.

– Да. Ты права.

– Так ответь же ему.

– Не могу. Так, как твоему сердцу хотелось бы.

Слова эти Лукас проговорил через силу. На днях он наконец осознал, насколько Эсме ему нравится. Не видя ее, он вдруг понял, что скучает. Вспоминал их прогулки и запоздало догадался, зачем ей понадобилось стучаться к нему. А он, зарывшись по уши в учебу, не уделил ей внимания, какого она заслуживала. Смелая, бесстрашная, щедрая девушка, да еще и ростом выше его плеча… Словно нарочно высечена ему под стать. Бесценный дар, который ветром принесло к его крыльцу. Она танцевала, гибкая, юная, крепкая. От ее светлых волос пахло медом. Он мог бы приблизиться, прямо сейчас, в этот же миг, прижать ее к себе чуть сильнее. Он знал, что она только этого и желает.

Но он также знал, что не влюблен в нее. Он уже совершил подобную ошибку в прошлом. Из-за поспешности. И мягкости. Но что размякло, то быстро черствеет: Анжелика не простила ему, что он сбежал от нее так внезапно. В его ласках она увидела обещание, и он ее ранил. Но в этот раз Лукас не хотел все портить, Эсме заслуживала гораздо большего.

Вокруг них заливались скрипки, пробиваясь сквозь смех и звон посуды.

– Ты уже любил кого-то? – спросила она.

Он помедлил с ответом.

– Да.

– Ты уверен.

– Да.

– Откуда ты знаешь?

Рука Лукаса стала тяжелее. Он не собирался описывать, как мучительно любить женщину, которая никогда не будет с тобой, и как он жалел, что нельзя вырезать из груди сердце. Он не станет рассказывать, как ему хочется смеяться всякий раз, когда она смеется, плакать вместо нее, укладывать спать, согревать ее, будить по утрам. От одной этой мысли какая-то бурлящая пустота шевелилась глубоко внутри. Он ощущал ее в своих руках, слишком сильных, чтобы никого не сжимать в объятиях, и в слишком бурной крови, которой некому отдать свой жар. Он долго надеялся, что сможет излечиться от этого чувства, но как – не знал.

Эсме перестала следить за музыкой. Она была уверена, что их дружба кончится вместе с этим танцем, а скрипки уже замедлили темп… Одна за другой расходились пары: кто неспешно, кто торопливо. Она тоже решила выскользнуть из рук Лукаса, но он удержал ее. Она попыталась высвободиться снова, но он настаивал. И она опустила голову ему на плечо, на ту самую синюю докторскую рубашку. Лукас поправил выбившийся из ее пшеничных волос цветок.

– Без меня тебе будет лучше, уверяю, – сказал он. – Бывает, я и сам охотно бы отделался от Лукаса Корбьера.

– Он хороший врач.

– Для других.

И снова заиграла музыка. Они протанцевали еще вальс, потом еще один, и еще. Когда музыканты уже спускались со сцены, Лукас взял Эсме за руку, и они пересекли вытоптанную лужайку. Есть ей больше не хотелось: внутри застыл камень. Единственным желанием было поскорее вернуться к себе и переодеться.

– До свидания, Лукас.

– Эсме, завтра воскресенье.

– И что?

– Время, тишина, одиночество.

– Правда?

– Если хочешь.

Она посмотрела ему в глаза, поглаживая атлас юбки. Он улыбнулся ей, слегка печально. Она ответила тем же.

По крайней мере, одно у них было общее: печаль.

49

Праздник никак не кончался: кончились закуски, игры, самый длинный день в году, а гости все не расходились, упиваясь радостной беззаботностью. Поэтому появление королевы Сидры мало кто заметил. Она направилась прямо к люльке, черные волосы ниспадали по спине до пояса. Тибо, движимый каким-то шестым чувством, подбежал к Эме, под иву.

Сидра уже склонилась к принцессе: на секунду в лице ее мелькнула нежность, оно стало совсем другим. Но только на одну секунду. Вдруг Сидра замерла, откинула занавеску от комаров и сунула в люльку свою длинную белую руку. Эма с трудом сдержала крик. Тибо схватил мачеху за локоть и рывком оттащил от люльки. Сидра не сопротивлялась. В руке она сжимала погремушку.

Как только Тибо отпустил ее, она потрясла ею у него под носом. Бубенцы зазвенели. Это было самое безобидное, что можно найти в королевстве.

– Волчий корень, – сказала Сидра и закинула погремушку на середину пруда.

Тибо не мог пошевелиться. На середине пруда по воде расходились круги. Но под ивой время застыло, а воздух замер. Как только Мириам научилась бы хватать, она тут же сунула бы погремушку в рот. И умерла бы в жутких муках. И откуда вообще взялась эта погремушка? Кто положил ее в люльку? Почему она не сгорела со всеми прочими подарками? А Сидре – всегда такой холодной, жесткой, держащейся на расстоянии, той самой Сидре, которая с детства открыто ненавидела Тибо и всегда готовила к трону Жакара, воспитав из него тирана, жаждущего власти, – с чего ей вдруг спасать наследницу престола?

Ценой невероятного усилия Тибо выдержал ее невыносимый взгляд. Теперь он видел ее в совсем другом свете. Она выросла в Гиблом лесу. Она – из мира волков и колючих зарослей. Гранитный голос, пальцы как ветки, глаза – ягоды можжевельника. Она умеет левитировать. Лес поселился во дворце. За тайной вставала новая тайна, еще загадочнее прежней.

– Ты знаешь, – заключила она.

Тибо окаменел. Как она узнала, что он знает?

– Всегда оглядывайся, – проговорила Сидра медленно, будто преодолевая боль. – Смотри вперед, смотри назад, смотри вокруг, защищай свою дочь, защищай свою жену. Постоянно, Тибо. Каждый день.

Она удостоила его реверанса, что было совершенно немыслимо, потом обратилась к Эме:

– Ваша принцесса станет величайшей королевой Краеугольного Камня. Так говорят звезды.

Эма открыла рот, но не проронила ни звука. Если Мириам заберет Лес, ей никогда не быть королевой. Но Сидра уже повернулась к ним спиной.

Из другого конца сада за ними пристально наблюдали Матильда с Шарлем. Казалось, под ивой происходило что-то важное, но они смотрели только на свою дочь. Свое дитя, свою кровинку… Они слишком растрогались, но боялись давать чувствам волю. Теперь, глядя издалека, они находили в ней едва заметные черты прабабушки, дяди, двоюродного брата. Хотели пойти за ней, но не могли сдвинуться с места. Они – единственные, кто заметил, что она не свернула к Северному крылу, а направилась прямо в сторону кухни, куда прежде еще ни разу не заходила. У самых ее дверей она обернулась. И посмотрела на Шарля и Матильду суровым, тяжелым взглядом. Им показалось, будто она ткет вокруг них невидимый кокон из всего несказанного, из всего, что сближало и отдаляло их, – потерянное детство, стволы деревьев…

Сидра едва заметно кивнула, и чары распались; она спустилась в кухню. Через какой-то миг оттуда хлынули вереницей трудившиеся за плитой работники. Мясник вытирал руки о фартук, кондитеры снимали колпаки, отирая пот со лба, шоколадник облизывал пальцы, булочница Сабина, прихрамывая, замыкала процессию. Марта пересчитывала подручных, водя поварешкой. Увидев, что они оставили свой пост в самый разгар приготовления десертов, Манфред ринулся к ним на ослабевших ногах.

– Марта! Что вы тут делаете?

– Похоже, внутри лучше не оставаться.

– Почему? Сливки у вас хоть взбиты? Клубники хватает?

– Да, но если верить Сидре, то сейчас…

Марта осеклась, и все вокруг замерли. Даже цикады замолкли.

Земля дрожала.

Задребезжали стекла, застучали ставни. Вдоль берегов безмятежного пруда пошла рябь. Белая пыль поднялась с извилистых тропинок под глухой, непонятно откуда идущий рев. У одного стола сложились раздвижные ножки, и он рухнул с фарфоровым звоном.

Мириам заплакала. Эма выхватила ее из люльки и со всех ног бросилась вместе с ней на открытую поляну, Симон бежал следом. Габриель потянул Проказу к конюшне, где Эсме уже отвязывала лошадей. Феликс ринулся туда же, за Лисандром. Герцог Овсянский зарылся в кружева воротника. Бенуа сокрушался над осколками чудесной посуды, даже не вспомнив про Мадлен, которая судорожно обнимала ствол старой липы. Адмирал Дорек, размахивая руками на морской манер, прогонял гостей в парк. Филипп бросил свою партнершу, а Гийом крепче обнял свою. Капитан, как всегда, сохранял спокойствие. Ничего тут не поделаешь. Стой под открытым небом и жди.

Замок слегка покачивался, но даже невооруженным глазом было видно, как ходит ходуном не знавшее ухода Северное крыло. Крыша опасно подрагивала, из стен выпадали камни. Трещины, словно начерченные невидимым пером, рассекали его снизу доверху. И тут Манфред, привыкший всегда знать, кто где находится и чем занят, с ужасом прошептал:

– Блез де Френель…

Эти три слова поразили Тибо как гром. Он бросился в сторону дворца, на бегу расстегивая камзол. Земля ходила ходуном, но ноги еще помнили морскую качку. Овид бежал следом, спотыкаясь на каждом шагу. Короли не имеют права рисковать своей жизнью, а этот, вконец спятив, уже взбегал по винтовой лестнице, прыгая через четыре ступени и кое-как хватаясь за погнувшиеся перила. Едва он выскочил на площадку третьего этажа, как лестница оторвалась от здания и рухнула прямо в сад.

Толчки прекратились, но дворец продолжал дрожать, как ребенок, очнувшийся от кошмара. Фундамент трещал, потолки стонали, весь его остов искал нового устойчивого положения. Коридор, к которому подбежал Тибо, исчез в облаке пыли. В разбитое окно дождем ворвались сиреневые лепестки, осев между трещин в полу.

Дверь в комнату Блеза болталась на петлях. Сам он, разумеется, был на месте: неподвижно лежал в постели. «Шапочка» Клемана соскользнула с прикроватной тумбочки и покоилась на подушке. Глаза Блеза были полузакрыты, губы в пыли. Тибо подул ему на лицо, отер рот концом простыни и подхватил его на руки. Блез превратился в мокрый и липкий скелет, от которого пахло мочой. «Шапочка» так и осталась лежать на подушке.

Лестница, по которой Тибо поднялся, обвалилась, отрезав путь вниз. Король ринулся к черной лестнице, по которой ходили слуги, но проход завалило обломками. Тогда он двинулся обратно и ступил на первую попавшуюся лестницу. Но тут дворец сотряс новый толчок, короткий, как судорога. С потолка, в двух шагах от Тибо, упал кирпич, и дверь внизу уже засыпало. Тогда он свернул к тупику на третьем этаже, кончавшемуся великолепным витражом. Когда нет ни дверей, ни окон, ни лестниц, витраж тоже выход.

Он добежал туда, кашляя от пыли и прикрывая лицо Блеза полой жилета. На чудом уцелевшем витраже растительный орнамент сплетал вишневый цвет с королевским синим, добавляя лимонно-желтый и яблочно-зеленый. Тибо, ни секунды не колеблясь, ринулся на витраж плечом вперед, прижав к себе Блеза, и спрыгнул вниз с третьего этажа.

Ему показалось, что падал он бесконечно долго, потом удар, перехватило дыхание. Король лежал на ковре из осколков, поверх него покоился Блез. Тибо не мог даже пошевелиться. Но к ним уже подбежал Овид, который караулил их появление, не зная толком, откуда ждать. Убедившись, что оба живы, он закинул наставника себе на плечо, как мешок с мукой, и, не церемонясь, поднял короля за пояс и оттащил их подальше от дворца.

Все сбились в кучу поодаль, и только Лукас с Манфредом стояли возле Северного крыла и, сложив ладони рупором, кричали:

– Прыгай, Амандина! Прыгай уже!

Служанка в перекошенном окне медленно помотала головой. Здание продолжало рассыпаться. Одна за другой срывались и разбивались о землю черепицы. С головокружительной быстротой разбегались по стене трещины. Заросли жасмина еще удерживали камни, но от его сладкого, липкого аромата было невозможно дышать. Вдруг весь остов страшно взвыл, будто в предсмертной агонии. Манфред с Лукасом опрометью бросились в глубь парка.

Веками строившееся здание рассыпалось за считаные секунды. Сперва с громким вздохом осела крыша. Потом стена упала, как занавес, открыв взгляду внутреннее устройство: срезы лестниц, потолочные плиты, ложную стену, ведущую в Жакарово подземелье, и – Амандину, стоявшую над бездной, вытянув руки по швам, и готовую встретить последнюю минуту своей жалкой жизни. И вот все Северное крыло обвалилось с хриплым стоном. Каких-то три секунды, и от него осталась лишь груда камней, гнутого металла и балок, торчащих как кости. Облако плотной розовой пыли зависло над единственной уцелевшей аркой. Пахло жасмином.

Все было кончено.

Остальные части дворца пережили землетрясение неплохо, и только фреска, изображающая хорошее правление, раскрошилась кусками на королевский письменный стол. Водосточные трубы в виде драконов сохранились без повреждений: видно, никак от них не избавиться. Гийом подбежал к королю, который озирал разрушения, стоя в одной рубашке, с синим осколком стекла в волосах.

– Ваши приказания, сир?

– Пересчитать всех, капитан. Всех выживших.

Гийом подозвал Бенуа, Марту, Габриеля и Манфреда. И доверил им соответственно пересчет слуг, работников кухни, жителей фермы и гостей.

– Пять посыльных во все пять провинций, – продолжал Тибо. – Мне нужно знать, есть ли где-то еще разрушения.

Гийом велел передать Эсме, чтобы она занялась посыльными.

– Через час, не раньше, осмотрим Южное, Восточное и Западное крыло, – кончил Тибо, проведя по лицу ладонью. – И тотчас же проверить постройки на ферме и скот.

– Я этим займусь, сир. А что делать с завалами?

– Под ними две женщины, капитан. Пусть все мужчины, кто не занят, немедленно начинают поиски.

Кончились они, лишь когда стемнело. Жар еще поднимался волнами от земли, точно в лихорадке. Обезображенное тело Амандины быстро достали из-под обломков.

Тело Сидры так и не нашли.

50

Весь остаток лета исчезновение Сидры не давало Тибо покоя.

Где она?

Почему за несколько секунд до землетрясения она вывела наружу всю кухню? Чувствовала, что оно приближается? Или сама его вызвала?

На душе у него было все тревожнее, и обретал он покой только рядом с малышкой Мириам, глядя на ее пухленькие ручки, лучезарную улыбку и слушая милый лепет. С каждой неделей его дочь расцветала, а остров – увядал и чах. Шли дни, неотличимые друг от друга. Солнце, солнце, солнце. Цикады, цикады, цикады. Как он мечтал издать закон, запрещающий их стрекот.

В селах все выгорело. Ввезенные весной курицы отказывались нестись, бродячие псы грызлись насмерть из-за выброшенной на берег рыбы, а хвойные леса вспыхивали, как снопы соломы. Кукуруза засохла на корню, и с полей от малейшего ветерка доносился треск, будто идет гроза или стучат кости. Даже рассвет был уже не розовый. Несколько месяцев назад, в зимнюю стужу, никто бы не поверил, что они будут жаловаться на жару; теперь же все мечтали вернуть холода.

Лишь один день в конце июля печальным образом выделился из общей череды. Королевский источник питьевой воды, из которого снабжался весь дворец, обмелел. Это был огромный бассейн в подвальном зале, украшенный мозаикой в виде спрутов и морских звезд, в который собиралась вода из чистейшего подземного ключа. Бронзовая статуя мужчины погружала туда ладонь, чтобы следить за уровнем воды: если ладонь не касалась поверхности, нужно было принимать меры.

В тот день бронзовый человек не замочился бы, даже нырни он в бассейн с головой. У Тибо не было выбора. Впервые в истории королевства ему придется пустить в хранилище немного речной воды. Он взял с собой Овида, который еле волочил ноги, приговаривая, что раз в том колодце в Исе живет призрак, то и в подвале замка наверняка найдется свой. Однако его ручищи оказались очень кстати, когда надо было повернуть вентиль: он заржавел. Когда заслонки наконец поднялись, в бассейн хлынула мутная от ила речная вода, и прекрасные мозаики скрылись из вида. Но, по крайней мере, дворцу будет что пить.

Зато провинции страдали от жажды по-прежнему. Кое-где Верную можно было перейти вброд, прыгая с камня на камень. Колодцы пересыхали, а лозоходцы с трудом находили новые источники. Поэтому Тибо решился на еще одну отчаянную меру: завез питьевую воду из Бержерака. Король Фенелон отправил ее на всех парусах, в опечатанных бочках, но после десяти дней пути от ее вкуса мутило.

Август только усугубил засуху. Солнце, солнце, солнце. Цикады, цикады, цикады – и никакой закон не заставит их замолчать. Только Гиблому лесу все было нипочем: он зеленел ярче прежнего, будто один выпил все грунтовые воды. И если какое-то подобие облака и возникало в небе, то лишь над его густыми вершинами. Остальной остров увязал в летнем зное, как в зыбучих песках. Растрескавшаяся земля умоляла небо о дожде, но небо, скрестив руки, безучастно смотрело свысока своим синим глазом, как она гибнет.

И так – до самого Осеннего равноденствия.

Список персонажей

Королевская семья

Король Альберик – покойный отец принца Тибо и принца Жакара.

Элизабет Отой – кузина принца Тибо, сестра-близнец Филиппа.

Королева Элоиза – покойная мать принца Тибо.

Королева Эма

Принц Жакар

Филипп Отой – кузен принца Тибо, брат-близнец Элизабет.

Королева Сидра – мать принца Жакара.

Король Тибо

Во дворце

Амандина – служанка Сидры и Жакара.

Батист – сын мясника.

Мастер Бове – мастер по фехтованию и тренер королевской стражи.

Бенуа – лакей.

Блез де Френель – племянник Клемана и наставник Лисандра.

Брюно Морван – медвежий поводырь, королевский стражник и сын бывшего советника Морвана.

Шарль – кузнец, муж Матильды.

Покойный Клеман де Френель – ученый, астроном, математик, наставник принца Тибо.

Эмилия – дочь главного конюха Габриэля.

Доктор Фуфелье – придворный врач.

Феликс – рулевой с «Изабеллы», охранник и слуга Лисандра.

Флориан фон Вольфсвинкель – сын придворного архитектора.

Габриэль – главный конюх королевской конюшни.

Лоран Лемуан – королевский астроном и бывший советник короля Альберика.

Лаванда – дочь Манфреда.

Капитан Гийом Лебель

Доктор Плутиш – придворный врач.

Лукас – фельдшер с «Изабеллы», королевский стражник.

Лисандр

Мадлен – горничная королевы Эмы.

Манфред – мажордом и камергер.

Марта – кухарка.

Матильда – прачка, жена Шарля.

Герцог Овсянский – придворный поэт.

Овид – баталёр с «Изабеллы», королевский стражник.

Симон – кучер и королевский стражник.

Господин фон Вольфсвинкель – придворный архитектор.

Советницы короля

Бернарда Задир – советница от Лесов.

Бланш – советница от Приморья.

Жильберта Буржуа – советница от Лесов.

Гвендолен Дорек – советница от Центра, жена адмирала Дорека.

Ирма Добрая – пианистка, советница от Плоскогорья.

Ирма Сильная – акушерка, советница от Плоскогорья.

Прочие персонажи

Адмирал Альбер Дорек – муж Гвендолен.

Анна – сестра Лукаса.

Бушприт – штурман «Изабеллы», брат Феликса.

Госпожа Корбьер – мать Лукаса.

Госпожа Доре – домоправительница усадьбы Ис.

Господин Доре – управляющий усадьбы Ис.

Эсмеральда (Эсме) – посыльная.

Проказа – марсовый.

Мариус по прозвищу Микроб – судовой врач с «Изабеллы».

Доктор Превер из Бержерака.

Доктор Рикар, глава Гильдии врачей.

Сигмунд – слуга четы Доре.

Виктория Доре – дочь управляющих усадьбы Ис.

Животные

Сумерка – пустельга Лисандра.

Эпиналь – жеребец Тибо.

Гораций – жеребец Эмы.

Стикс – пес Жакара.

Зодиак – лошадь Эсмеральды.

Content

Паскаль Кивижер
Королевство Краеугольного Камня. Первеницы мая. Книга 2

Об авторе

Отзывы читателей и прессы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Список персонажей