Колин Маккалоу

Порочная страсть

Colleen McCullough

AN INDECENT OBSESSION

© Colleen McCullough, 1981

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Моей «маленькой сестренке» Мэри Нарджи Болк

Я хотела бы поблагодарить своих консультантов – Р. Дж. Ривза, отставного полковника штаба Сил обороны Австралии, миссис Алму Критчли и сестру Нору Сполдинг за их великодушную помощь.

Колин Маккалоу

Часть первая

Глава 1

Молодой солдат, опустив вещевой мешок на землю, стоял перед безымянной постройкой и смотрел на дверь без каких-либо опознавательных знаков. Так это и есть барак «Икс», куда его отправили? Последний на территории госпиталя, как ему сказали, с облегчением махнув рукой в сторону тропинки, когда он заверил, что сам найдет дорогу – ни к чему отрывать людей от дела. Солдат был в форме, хотя уже и без оружия и боеприпасов: накануне забрал батальонный оружейник, – поэтому чувствовал себя не вполне комфортно.

Итак, он на месте. Вот он, госпитальный барак для бедолаг, чьи мозги размякли в тропиках. Вот и отвоевался! Ни денег, ни славы… А впрочем, какая разница? Главное, войне конец.

Сестра Онор Лангтри незаметно наблюдала за ним из окна своего кабинета со смесью раздражения и любопытства. Навязался же на ее голову именно тогда, когда она была твердо убеждена, что больше поступлений не будет. К тому же, вне всякого сомнения, появление новичка если и не вызовет бурю, но хрупкое равновесие в отделении «Икс» нарушит. Да ей и самой было очень любопытно: в солдате она видела еще одного незнакомца, которого еще предстояло узнать. Итак, М. Э. Дж. Уилсон прибыл.

По знакам отличия Онор определила, что он сержант. Слева, чуть выше кармана, у него на груди имелась полосатая, красная с синим, ленточка медали «За безупречную службу» – награды самой почетной и редкой, а рядом – трех звезд. На выгоревшей почти до белизны ленте его шляпы, хранившей память о Ближнем Востоке, выделялась серая по краям нашивка дивизии. Военная форма, хоть и выцветшая, выглядела опрятно, ремешок широкополой шляпы, как и предписывает устав, перехватывал подбородок, а начищенные пряжки сияли медью. Воин не отличался ростом, зато был коренаст и кряжист, с загорелыми до черноты руками и шеей. Этот парень явно прошел всю войну, и, глядя на него, сестра Лангтри терялась в догадках: отчего его отправили в отделение «Икс»? Он выглядел немного потерянным – такое случается почти с каждым на новом месте, – но других, более характерных признаков психического расстройства: спутанности сознания, дезориентации, тревоги, нарушений поведения – сестра Лангтри не заметила. Сказать по правде, новичок выглядел совершенно нормальным, что для отделения «Икс» было нонсенсом.

Наконец солдат подхватил с земли вещмешок и ступил на длинный пандус, ведущий к входу, а сестра Лангтри, покинув наблюдательный пункт, вышла в коридор. К весьма оригинальной ширме, которую смастерил один из пациентов, что уже давно покинул госпиталь, они подошли почти одновременно с разных сторон. Это была по-своему уникальная вещь: что-то вроде занавески из рыболовной лески с нанизанными на нее крышками от пивных бутылок. Стоило ее тронуть, и раздавалось громыхание жести. Эта ширма, изготовленная шутником пациентом, стала визитной карточкой отделения «Икс» и под ее ужасающей какофонией состоялось знакомство сержанта Уилсона с сестрой Лангтри.

– Здравствуйте, сержант. Меня зовут Онор Лангтри, – проговорила сестра с приветливой улыбкой, которая означала: «Добро пожаловать в барак «Икс», в мое царство».

Ее улыбка не могла скрыть легкой досады и беспокойства. Сестра выдала себя, когда резким повелительным жестом протянула руку за медицинской картой, заметив, что конверт, в котором она лежала, вскрыт. Ну что за болваны сидят в приемном отделении! Уилсон наверняка прочитал все бумаги.

Сержант же, нисколько не смутившись, неспешно снял шляпу и спокойно протянул ей конверт с документами.

– Простите, сестра. Мне не было надобности читать бумаги, чтобы догадаться, что в них.

Сестра Лангтри чуть повернулась и через открытую дверь кабинета ловко бросила конверт к себе на стол, словно хотела дать понять сержанту, что не заставит его стоять столбом, пока будет копаться в его прошлом. Официальные документы можно изучить и позже, времени у нее достаточно, а сейчас важно дать ему освоиться, почувствовать себя свободно.

– Итак, Уилсон?.. – Ей нравилась его невозмутимость.

– Майкл Эдуард Джон Уилсон, – совершенно невозмутимо представился новоприбывший, и в глазах его промелькнула едва заметная улыбка.

– Как нам вас называть?

– Майкл, а можно и Майк, не важно.

Он полностью владел собой, как ей казалось. Определенно никаких следов болезненной раздвоенности, неуверенности в себе. «О господи, – подумала сестра, – как он будет себя чувствовать среди остальных?»

– Откуда вы прибыли?

– О, издалека, – уклончиво ответил Уилсон.

– Бросьте, сержант. Война закончилась, так что о секретности можно забыть. Должно быть, вы с Борнео, но откуда именно? Бруней? Баликпапан? Таракан?

– Из Баликпапана.

– Что ж, добро пожаловать! О, вы появились как нельзя вовремя, – оживленно проговорила сестра и жестом предложила следовать за ней по короткому коридору. – Скоро ужин, а здесь неплохо готовят.

Барак «Икс» наскоро сколотили из остатков стройматериалов, и отвели ему место на самой границе территории госпиталя, поскольку изначально он не предназначался для пациентов, которым требовалась особая медицинская помощь. Барак легко вмещал десять коек, а при необходимости можно было поставить и двенадцать или даже четырнадцать, к тому же порой использовали и веранду. Постройка из неструганых досок, прибитых внахлест, прямоугольная, с голыми полами, была выкрашена в цвет детской неожиданности, по выражению ее обитателей. Широкие окна – вернее, проемы без стекол, – прикрывали деревянные жалюзи, призванные защищать барак от непогоды. Венчала строение крыша из пальмовых листьев.

Сейчас в общей палате размещалось всего пять кроватей. Четыре выстроились одна за другой изголовьями к стене, как и полагается в госпитале, пятая же странным образом выбивалась из строя и стояла особняком у противоположной стены, причем не под прямым углом к ней, а вдоль нее, вопреки больничным правилам. Обшарпанные низкие госпитальные койки были аккуратно застелены простынями из небеленого полотна, которые в этих жарких влажных широтах с успехом заменяли и одеяла, и покрывала. От частых стирок они с годами выцвели и сделались белесыми, как выброшенные на морской берег кости. Над изголовьем каждой из коек на высоте шести футов крепилось кольцо наподобие обода баскетбольной корзины, с которого свисала длинная москитная сетка маскировочного зеленого цвета, затейливо уложенная изящными складками, достойными лучших творений Жака Фата[1]. Возле каждой кровати стоял проржавевший металлический шкафчик.

– Можете свалить все свое снаряжение вон на ту кровать, – указала сестра Лангтри на койку у дальней стены, последнюю в ряду из четырех, как раз напротив окна, прикрытого жалюзи. – Вещи разберете потом. В отделении «Икс» еще пять человек, и я хочу познакомить вас с ними до ужина.

Майкл положил шляпу на подушку, опустил на кровать вещмешок, снял ранец и ремень с сумками. Славная койка: лежишь, а тебя обдувает свежим ветерком. Часть палаты как раз напротив была наглухо отгорожена ширмами, словно там лежал умирающий, но сестра Лангтри спокойным, уверенным жестом поманила сержанта за собой и с ловкостью, что приобретается лишь долгой практикой, скользнула в проход между двумя ширмами. В отгороженном углу не обнаружилось ничего таинственного, только длинный обеденный стол да скамьи по краям, а во главе – старое, удобное с виду кресло.

По другую сторону стола был выход на веранду, пристройку шириной футов десять и длиной около сорока, что лепилась к стене барака, похожая на грубую оборку нижней рубашки, торчащую из-под юбки. Под стрехами веранды висели свернутые в рулоны бамбуковые шторы – в дождливую погоду их опускали. Площадку окружала невысокая, чуть ниже пояса, оградка из жердей с дощатыми перилами. Ботинки Майкла так грохотали по крепким половицам пола, что казалось, будто кто-то бьет в громадный барабан. У общей с бараком стены веранды почти вплотную стояли в ряд четыре кровати, а остальное пространство занимали разномастные стулья: должно быть, обитатели барака любили собираться в этом углу веранды. Возле самой двери притулился обеденный стол со скамейками – копия того, что в палате. Почти всю поверхность стены между верандой и палатой занимали оконные проемы с деревянными решетками жалюзи, широко открытыми, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Веранду пристроили с подветренной стороны, так что сюда не долетали порывы муссонов, однако, как оказалось, здесь всегда дули юго-восточные пассаты.

День угасал, но все еще теплилось его дыхание; в наплывающих сумерках тени цвета индиго и нежно-золотистые лужицы света пестрели на земле за оградой веранды. Черная, похожая на огромный кровоподтек грозовая туча, проплывая по багровому небу, заволокла верхушки кокосовых пальм, и те застыли в неподвижности, позлащенные закатными лучами, словно пышно разодетые танцовщицы с острова Бали. Мерцающий воздух тек с ленивой неспешностью, в нем плясали мириады пылинок, и казалось, что мир погружается на дно океана, пронизанного солнечными стрелами. Вдали, будто подпорка для небесного свода, вздымались костлявые ребра радуги с яркой каймой по краю, вот только самая вершина была безжалостно смазана. Разноцветные бабочки летели прочь, на смену им прилетали ночные мотыльки, словно безмолвные порхающие духи. Среди листвы в клетках пальмовых ветвей распевали птицы, и чистые их ликующие голоса звенели в вышине.

«О господи, сейчас начнется, – подумала сестра Лангтри, прежде чем выйти на веранду, чтобы познакомить Уилсона с остальными обитателями барака. – Никогда не знаешь, чего от них ждать: мотивы их поступков непостижимы, – и остается лишь полагаться на свое чутье. Нет, понять их можно, но вот осмыслить…»

Полчаса назад она объявила им, что поступил новый пациент, и теперь буквально кожей чувствовала их тревожную настороженность. Ничего другого она и не ждала: обитатели барака видели угрозу в каждом новичке, и, чтобы привыкнуть, восстановить прежний порядок вещей в своем мирке, им требовалось время, а до тех пор к чужаку всегда относились враждебно. И чем больше времени уделяла новоприбывшему сестра в ущерб остальным, тем сильнее разгоралась всеобщая неприязнь к нему. В конце концов жизнь возвращалась в старое русло, вчерашний новичок обживался и становился своим, но до того дня сестре Лангтри предстояло пережить нелегкое время.

Возле стола сидели четверо мужчин, причем трое из них – голые по пояс. Пятый, с книгой в руках, лежал, вытянувшись во весь рост, на ближайшей койке. Только один из обитателей поднялся при появлении сестры с новеньким – высокий худой мужчина лет тридцати пяти, голубоглазый, со светлой шевелюрой, выгоревшей на солнце до белизны. На нем была выцветшая, защитного цвета форменная куртка-сафари, стянутая матерчатым ремнем, с погонами, на которых красовались три бронзовых капитанских звезды. Наряд завершали длинные прямые брюки и высокие замшевые ботинки для переходов по пустыне. Его вежливость говорила о хорошем воспитании, однако была обращена лишь к сестре Лангтри, а новичка он демонстративно не замечал.

Первое, что бросилось Майклу в глаза, это взгляды, обращенные на сестру. В них читалась не столько любовь, сколько ревность собственников. Больше всего его поразило их упорное нежелание даже взглянуть на него, хотя у двери веранды сестра Лангтри взяла его под локоть и потянула за собой, так что не заметить его было довольно трудно. И все же им это удалось, даже тому худосочному, что растянулся на койке.

– Майкл, познакомьтесь: это Нил Паркинсон, – невозмутимо произнесла сестра Лангтри, не обращая внимания на разлитую в воздухе настороженность.

При виде капитанских погон Майкл совершенно непроизвольно застыл навытяжку, словно гвардеец в почетном карауле, но это произвело, однако, неожиданный эффект. Нил Паркинсон взвился, будто ему отвесили пощечину, и прошипел:

– Бога ради, оставьте этот вздор! Всем мы тут, в «Иксе», из одного теста слеплены: у психов нет ни чинов, ни званий!

Армейская школа сослужила Майклу неплохую службу: на лице его ничего не отразилось, а выпад капитана он оставил без внимания, лишь сменил позу, словно по команде «вольно». Сестра Лангтри хоть и выпустила его локоть, но стояла так близко, что рукава их соприкасались и он чувствовал, как она напряжена. Складывалось впечатление, что она стремилась его защитить, при мысли об этом Майкл слегка отодвинулся. Ему предстояло пройти обряд посвящения, и он должен справиться сам.

– Говори за себя, капитан, – послышался другой голос. – Не все здесь тронутые. Можешь называть себя психом, если хочешь, но со мной все в порядке. Меня заперли здесь только по одной причине – чтобы заставить замолчать. Я для них опасен.

Эти слова произнес развалившийся в кресле молодой человек с голым торсом, ленивый в движениях, развязного вида, с резкими чертами лица. Капитан Паркинсон медленно повернулся к нему и бросил с неожиданной пугающей ненавистью в голосе:

– И ты тоже заткнись и проваливай ко всем чертям, грязный ублюдок!

«Пора вмешаться и положить этому конец, пока все не вышло из-под контроля», – сказала себе сестра Лангтри, стараясь скрыть досаду. Похоже, сержант Уилсон пришелся не ко двору: обитатели палаты ощетинились и затеяли какую-то подлую игру. Сестра Лангтри любила своих пациентов и хотела ими гордиться, а потому с трудом выносила подобные выходки.

Она заговорила холодным, отстраненно-насмешливым тоном, придав голосу жесткую нотку в надежде, что новичок поймет ее верно.

– Я должна извиниться перед вами, Майкл. Итак, продолжим знакомство. Тот джентльмен в кресле, что внес свою лепту в нашу беседу, – Люс Даггет. На скамье рядом с Нилом – Мэт Сойер. Он слепой, и предпочитает, чтобы я говорила об этом прямо, во избежание неловкости в дальнейшем. В дальнем кресле – Бенедикт Мейнард, а на кровати – Наггет Джоунс. Джентльмены, это наш новенький, Майкл Уилсон.

«Вот и все. Сержант Уилсон отпущен в свободное плавание. Утлый кораблик, более хрупкий, чем другие суда в житейском море, иначе он не оказался бы здесь, поплывет по волнам, распустив паруса, сквозь штормы и штили барака «Икс». И да поможет ему Бог, – подумала сестра. – С виду не похоже, что он нездоров, и все же что-то должно быть. Да, он тихий, но, кажется, это в его характере. А еще в нем чувствуется сила, внутренний стержень, что не дает ему сломаться». За все время ее работы в госпитале это уникальный случай.

Онор обвела строгим взглядом лица мужчин.

– Нечего злиться. Дайте бедняге Майклу возможность хоть немного освоиться.

Нил Паркинсон рассмеялся, уселся на скамью и, прежде чем отпустить замечание в адрес новичка, повернулся так, чтобы не выпускать из виду Люса:

– Возможность? Да бросьте, сестра! С чем тут осваиваться? Отделение «Икс» лечебного учреждения, в котором вы оказались, сержант, не что иное, как лимб, преддверие ада. Мильтон назвал его раем глупцов на задворках Вселенной. Это как раз про нас. Мы блуждаем по нашему лимбу, но миру с его войнами от нас никакого проку. Мы нужны ему как быку вымя.

Капитан прервался, чтобы оценить, какое впечатление произвела его пламенная речь на Майкла. Тот невозмутимо стоял рядом с сестрой Лангтри, ладный молодой парень в тропической форме защитного цвета, и лицо его выражало лишь интерес, глаза смотрели без страха. Вообще-то Нил не отличался агрессивностью и обычно выступал в роли буфера между новичком и остальными, однако Майкл Уилсон не укладывался в привычный шаблон барака «Икс», потому что вовсе не казался потерянным, внутренне опустошенным, вялым или безучастным, в его облике не было ни единого из множества признаков, что отличали здешних пациентов. Майкл Уилсон – крепкий, хоть и молодой, но бывалый солдат в здравом уме и твердой памяти – вовсе не нуждался в заботе и сочувствии.

С тех пор как несколько дней назад пришла новость о полном прекращении военных действий против Японии, Нила не отпускало болезненное ощущение, что он не поспевает за стремительным бегом времени, осмысленные решения пока даются ему с трудом, а силы понемногу возвращаются, но испытать их еще не пришлось. Кто знает, сколько времени отведено пятнадцатой базе и бараку «Икс»? Нил не желал упустить ни единой драгоценной секунды, а новенький угрожал разрушить сложившийся порядок.

– По мне, так вы не похожи на психа, – бросил он Майклу.

– Согласен, – заметил Люс со смешком, затем наклонился и грубо, со злобой ткнул слепого под ребра. – А ты что скажешь, Мэт? По-твоему, он похож на психа?

– Прекрати! – рявкнул на него Нил.

Тот хихикнул, а потом ни с того ни с сего запрокинул голову и громогласно расхохотался, но в этом безудержном бурном смехе не было и малейшего намека на веселье.

– Довольно! – резко оборвала его сестра Лангтри и обвела взглядом остальных, но лишь наткнулась на мощное дружное сопротивление.

Все они держались воинственно и задиристо, будто твердо решили не давать новичку спуску. В такие минуты сестра страдала от собственного бессилия, однако опыт подсказывал ей, что слишком сильно давить не следует. Подобные настроения быстро проходят, и чем сильнее враждебность, тем скорее маятник качнется в противоположную сторону, когда накал страстей стихнет.

Оглядев своих подопечных, сестра перевела взгляд на Майкла и вдруг обнаружила, что тот внимательно на нее смотрит. Ее кольнула тревога: в отличие от большинства новых пациентов Уилсон не пытался возвести вокруг себя непроницаемую стену, не было в его глазах ни растерянности, ни мольбы о помощи. Он просто смотрел на сестру Лангтри, как мужчина разглядывает очаровательную безделушку или щенка, пустяковину, имеющую скорее сентиментальную ценность, нежели практическую.

– Садитесь, пожалуйста, – обратилась она к Майклу с улыбкой, скрывая досаду из-за того, что от нее попросту отмахнулись. – Наверное, у вас уже ноги подкашиваются.

Он сразу же понял, что ее замечание вызвано не столько сочувствием к нему, сколько желанием осадить остальных. Это ее удивило. Она усадила сержанта Уилсона в кресло напротив остальных, затем села сама, чтобы наблюдать за Нилом, Майклом, Люсом и Бенедиктом, наклонилась вперед и машинально разгладила серое сукно форменного платья.

Уделять особое внимание тем обитателям барака, кто в любой момент мог дать к этому повод, вошло у нее в привычку – сестра мысленно отметила, что Бен выглядит смущенным и встревоженным. Мэт и Наггет обладали счастливой способностью не обращать внимания на бесконечные перебранки между Нилом и Люсом, Бен же вздрагивал от каждого резкого слова и впадал в беспокойство, если перепалка продолжалась и никто не вмешивался, чтобы положить этому конец.

Полуприкрытые глаза Люса следили за сестрой Лангтри с пугающей похотливой фамильярностью, оскорбительной, чуждой самому ее существу, ее воспитанию – всему, чему ее учили, хотя за время работы в отделении «Икс» она наловчилась подавлять в себе отвращение. Теперь ей скорее хотелось понять, что заставляет мужчину смотреть на нее именно так. Впрочем, то был случай особый: с Люсом Даггетом ей так и не удалось продвинуться ни на шаг. Сестра Лангтри порой чувствовала себя немного виноватой, оттого что не стремилась добиться большего, да и не слишком старалась, поскольку всю первую неделю своего пребывания в «Иксе» Люс блистательно ее дурачил. Конечно, она быстро опомнилась, так что никто из них двоих пострадать не успел, но это было слабым утешением, поскольку факт оставался фактом: у нее с самого начала сложилось неверное представление о Люсе. Он обладал непостижимой властью над ней, внушал ей странную робость. Сестра Лангтри ненавидела это чувство, но вынуждена была терпеть.

С усилием оторвав взгляд от Люса, она вновь посмотрела на Бена. Выражение его длинного, темно-коричневого от загара лица заставило ее мельком взглянуть на приколотые к груди часики.

– Бен, вы не могли бы найти дежурного по кухне? Узнайте, пожалуйста, что там происходит. Ужин запаздывает.

Мейнард рывком поднялся на ноги, торжественно кивнул и пошагал в глубину барака.

Это, казалось, придало мыслям Люса другое направление. Он вдруг выпрямился, вытаращил свои жуткие желтоватые глаза, покосился на Майкла, потом взгляд его лениво скользнул по лицу Нила и вернулся к сестре Лангтри, но теперь в нем уже не было грубой похоти, только задумчивость.

Онор откашлялась:

– У вас вся грудь в наградах, Майкл. Когда вы вступили в армию – в самом начале войны?

Его светлые волосы на красиво вылепленной, коротко остриженной голове отливали металлом, черты казались резкими на худом лице, и все же оно не походило на обтянутый кожей череп, как у Бенедикта. Тонкие лучистые морщинки окружали его глаза, а от крыльев носа к уголкам губ тянулись глубокие складки. Уже не мальчик, но мужчина, хотя морщины и появились у него прежде времени. Должно быть, человек он честный и прямой. В его спокойных серых глазах, лишенных возраста, безжалостных, отражалась предельная сдержанность и острый ум. Онор успела рассмотреть все это за долю секунды, которая понадобилась Майклу, чтобы набрать в грудь воздуха, перед тем как заговорить, и не заметила, что ее интерес к новичку поглощает общее внимание, что к ней прикованы взгляды всех мужчин, даже слепого Мэта.

– Да, я попал на фронт с первым набором, – ответил Уилсон.

Наггет отбросил потрепанный медицинский справочник, который иногда листал, делая вид, будто читает, повернул голову и уперся в него застывшим взглядом, Нил вскинул брови, а сестра Лангтри вздохнула:

– Долго же вам пришлось воевать, целых шесть лет. И что вы чувствуете теперь?

– Рад, наверное, что остался цел, – произнес сухим, будничным тоном Майкл.

– Но поначалу вы сами рвались в бой… Когда же все изменилось?

Майкл посмотрел на сестру так, словно вопрос показался ему смешным и наивным, но все же ответил, пожав плечами:

– Надо исполнять свой долг, верно?

– Ах, долг! – насмешливо фыркнул Нил. – Из всех страстей эта самая порочная! Невежество завлекает нас в западню, а долг не дает из нее выбраться. Я хотел бы увидеть мир, в котором дети впитывают с молоком матери убеждение, что главное – долг перед самим собой.

– Да будь я проклят, если стану внушать такое своим детям, черт возьми! – резко бросил Майкл.

– Я не проповедую гедонизм и не призываю отвергнуть все нормы морали! – раздраженно проворчал Нил. – Просто мне больше по вкусу иной миропорядок, когда лучших своих сыновей не отправляют на бойню во цвете лет, только и всего.

– Ладно, тут вы правы, я с вами согласен, – признал Майкл, и взгляд его смягчился. – Простите, что неверно вас понял.

– Меня это не удивляет, – ввернул Люс, никогда не упускавший случая раздразнить Нила. – Слова, слова, слова! Так ты и добывал все свои победы в боях? Забалтывал врага до смерти?

– Что ты можешь знать о боевых победах, балаганный уродец? Это тебе не утиная охота! Тебя ведь силой волокли в армию, а ты всю дорогу упирался и визжал, как недорезанная свинья, но потом нашел себе славное, уютное местечко подальше от передовой, верно? Меня тошнит от тебя!

– А меня еще больше тошнит от тебя, заносчивый ублюдок! – прорычал Люс. – Подожди, я еще отрежу у тебя яйца и съем на завтрак!

Настроение Нила переменилось как по волшебству. Его злость испарилась, в глазах заплясали насмешливые искры, и он медленно протянул:

– Дело того не стоит, старина. Видишь ли, они такие мелкие.

Наггет сдавленно хихикнул, Мэт издал веселый возглас, Майкл рассмеялся в голос, а Онор вдруг опустила голову, уткнулась страдальческим взглядом в колени, потом наконец совладала с собой и резко оборвала перепалку, сурово отчеканив:

– Джентльмены, ваши сегодняшние речи оскорбительны. Пять лет в армии восполнили пробелы в моем образовании, но мои взгляды остались прежними. Будьте любезны, воздержитесь от сквернословия в моем присутствии. – Сестра повернулась и метнула на Майкла свирепый взгляд. – К вам это тоже относится, сержант.

В глазах Уилсона не промелькнуло даже тени раздражения или недовольства.

– Да, сестра.

Его широкая улыбка была такой заразительной, такой искренней, такой… нормальной, что лицо ее радостно вспыхнуло.

Люс поднялся на ноги плавным движением, полным природной грации с налетом театральности, проскользнул между креслом Нила и пустым стулом, где прежде сидел Бенедикт, протянул руку и нахально взъерошил Майклу волосы. Тот не отшатнулся и даже как будто не рассердился, но тотчас внутренне подобрался, насторожился. «Возможно, это знак, что с ним шутки плохи», – подумала Онор, с интересом наблюдая за ним.

– О, да ты далеко пойдешь! – воскликнул Люс и с ухмылкой повернулся к Нилу. – Уверен, у тебя появился достойный соперник, капитан Оксфорд! Славно! Он поздно стартовал, но до финишного столба еще далеко, верно?

– Проваливай! – гневно прорычал Нил, и руки его сжались в кулаки. – Убирайся с глаз моих, черт тебя подери!

Верткий как угорь Люс ловко проскочил бочком между Майклом и сестрой Лангтри и метнулся к двери, но там столкнулся с Бенедиктом и отпрянул со сдавленным возгласом, словно обжегся. Быстро справившись с испугом, он презрительно скривил губы, отступил в сторону и, отвесив шутовской поклон, издевательски спросил, прежде чем исчезнуть за дверью:

– Каково это, чувствовать себя убийцей стариков и детей, Бен?

Застывшая фигура Бенедикта казалась такой одинокой, такой сокрушенной и потерянной, что Майкл впервые с тех пор, как переступил порог барака «Икс», ощутил глубокое волнение. Безжизненный взгляд потухших темных глаз Бена задел его за живое, и он подумал: «Может, дело в том, что я впервые увидел здесь искреннее чувство? Бедняга! Судя по всему, он испытывает то же, что и я: будто кто-то погасил у тебя внутри свет, и теперь там черным-черно».

Бенедикт, сложив на животе руки, шаркающей походкой монаха направился к своему стулу. Майкл наблюдал за ним, пристально вглядываясь в мрачное смуглое лицо. Изможденное, словно изношенное, изъеденное душевным страданием, оно казалось невыносимо жалким. Майклу почему-то вдруг вспомнился Колин, хотя тот нисколько не походил на Бена, и так отчаянно захотелось помочь, что он мысленно попросил Бенедикта поднять свой ускользающий взгляд. Будто услышав этот немой призыв, Бен посмотрел ему в лицо, и Майкл улыбнулся в ответ.

– Не обращайте внимания на его выходки, Бен, он нарочно вас задирает, – сказал Нил. – Люс просто ничтожество, болван.

– Он чистое зло, – с усилием выдавил Бенедикт, словно слова эти грызли его изнутри.

– Да и все мы не лучше, если уж начистоту, – спокойно заметил Нил.

Онор поднялась. Нил хорошо ладил с Мэтом и Наггетом, но отчего-то не смог найти верный тон с Бенедиктом.

– Вы выяснили, почему с ужином вышла задержка, Бен? – спросила Лангтри.

На миг монах превратился в мальчишку: глаза его потеплели и, полные чистой, незамутненной нежности, обратились к сестре, молчаливо благодаря за то, что предусмотрительно отослала его с поручением.

– Ужин скоро будет, сестрица, уже совсем скоро!

Онор на мгновение задержала взгляд на его лице, потом повернулась к остальным.

– Пойдемте, Майкл, я помогу вам разобрать вещи. А вам, джентльмены, поскольку ужин сегодня будет позже, думаю, лучше перейти в помещение и надеть рубашки с длинными рукавами, иначе придется весь вечер бить комаров.

Майкл предпочел бы остаться на веранде, посмотреть, как будут держаться обитатели барака в отсутствие сестры, но воспринял ее слова как приказ и последовал за ней в палату.

Все его вещи лежали на кровати, и Майкл начал их разбирать с небольшого ранца. Сестра Лангтри стояла и наблюдала за ним, сложив руки на груди. Вот он достал зубную щетку, драгоценный кусочек грязноватого мыла, табак, бритвенные принадлежности и аккуратно сложил все в ящик шкафчика. Движения его были неторопливы и размеренны.

– Вы хоть представляли себе, куда попадете? – спросила Онор.

– Ну, я видел, как многие парни сходят с ума, но это совсем не одно и то же. Здесь держат людей с психическими расстройствами?

– Да, – сказала она мягко.

Майкл отстегнул от верха ранца скатанное в рулон одеяло вместе с брезентовой подстилкой, достал носки, белье, полотенце, чистые рубашки, брюки, шорты, и перекладывая вещи в шкафчик, заговорил:

– Странно, что в пустыне люди лишаются рассудка в десять раз реже, чем в джунглях. Впрочем, пустыня ведь не сжимается кольцом, не сдавливает, не давая вырваться, так что выжить там намного легче.

– Поэтому тропические джунгли и называют гиблыми… непроходимыми, – согласилась Онор, продолжая наблюдать за Майклом. – Если не хватит полок, здесь есть еще большой шкаф, туда можно убрать остальное. Ключ я держу у себя, так что, когда что-то понадобится, скажите… Знаете, они не так ужасны, как вам могло показаться.

– Ничего, бывало и похуже. – Он едва заметно улыбнулся уголком рта. – Мне доводилось видеть всякое.

– Разве вы не обиделись?

Майкл выпрямился с парой запасных ботинок в руке и посмотрел ей в лицо.

– Война закончилась, сестра, я сыт по горло. Меня в любом случае скоро отпустят домой, так что, в сущности, мне без разницы, где дожидаться приказа. А жизнь здесь намного лучше, чем в лагере, да и климат мягче, чем на Борнео. Я уж и не помню, когда в последний раз спал на сносной постели.

Коснувшись ладонью складок москитной сетки, он усмехнулся и добавил:

– Все удобства, да еще мамочка в придачу! Нет, я не в обиде.

Словцо «мамочка» больно задело Онор. Да как он посмел? Впрочем, время все расставит по своим местам, и он еще поймет, что ошибался. А пока лучше не обращать внимания.

– Но почему же вы не возражали? Насколько я могу судить, у вас нет никакого психического расстройства!

Майкл пожал плечами и склонился над вещевым мешком, где книги занимали, похоже, не меньше места, чем одежда. Онор отметила, что все уложено ловко и умело.

– Наверное, я слишком долго подчинялся бессмысленным приказам, сестрица. Поверьте мне, отправиться сюда – далеко не самое бессмысленное распоряжение из тех, что мне приходилось исполнять.

– Так вы готовы смириться с клеймом психически больного?

Он беззвучно рассмеялся.

– Конечно, нет! С мозгами у меня все в порядке.

Впервые за всю свою долгую медицинскую практику сестра Лангтри действительно не знала, что сказать, и растерялась. Майкл снова потянулся к вещмешку, и тут она наконец нашла повод продолжить разговор.

– О, хорошо, что у вас есть парусиновые туфли! Не выношу грохота ботинок по дощатым полам. – Онор протянула руку и перебрала несколько книг, лежавших на кровати: Стейнбек, Фолкнер, Хемингуэй. – Только американские авторы? Ни одного английского?

– Они меня не привлекают: не понимаю я их, – спокойно ответил Майкл, складывая книги стопкой, чтобы убрать в шкафчик.

И опять отпор, пусть и мягкий. Сестра почувствовала досаду, но решив, что это вполне естественно, поинтересовалась:

– Почему?

– Мне незнаком их мир. Вдобавок я давненько, с тех самых пор, как покинул Ближний Восток, не встречал англичан. Так что книги взять неоткуда. Да и с янки у нас куда больше общего.

Поскольку ее круг чтения составляла прежде всего английская литература и ни одной книги современных американских писателей она даже не открывала, Онор предпочла оставить эту тему и вернуться к главному.

– Вы сказали, что сыты по горло. А можно узнать чем?

Майкл затянул шнур на вещевом мешке, поднял опустевший ранец вместе с поясными сумками и лишь потом ответил:

– Да всем вместе… этой дрянной, непотребной жизнью.

Сестра направилась к шкафу, жестом предложив ему следовать за ней, и спросила:

– Вам не страшно возвращаться домой?

– А чего мне бояться?

Онор отперла шкаф и отступила на шаг, чтобы Майкл мог положить свои вещи на полку, и пояснила:

– В последнее время я все чаще замечаю, что большинство моих пациентов, да и, по правде сказать, коллеги-медсестры, боятся ехать домой. Когда война тянется так долго, все, что было прежде близким и родным, начинает казаться чужим и незнакомым, словно теряешь почву под ногами.

Убрав вещи в шкаф, сержант выпрямился и повернулся к ней.

– Наверное, здесь так и происходит. Ведь госпиталь своего рода дом, где вся жизнь подчинена строгому, неизменному порядку, что дает ощущение стабильности. А вас тоже пугает возвращение домой?

Онор растерянно заморгала, потом неловко улыбнулась и медленно проговорила:

– Пожалуй, нет. А с вами нужно держать ухо востро, верно?

– Мне это уже говорили, – обезоруживающе улыбнулся в ответ Майкл.

– Обращайтесь, если вам что-нибудь понадобится. Через несколько минут мое дежурство закончится, но около семи я вернусь.

– Спасибо, сестра, но, думаю, помощь мне вряд ли потребуется.

Ее изучающий взгляд задержался на его лице, и она кивнула.

– Да, пожалуй, вы справитесь.

Глава 2

Ужин наконец-то привезли: из подсобного помещения, где хранили провизию и посуду, доносилось звяканье. Вместо того чтобы прямо отправиться к себе в кабинет, Онор отправилась в подсобку и, приветливо кивнув дежурному, спросила, доставая тарелки из буфета.

– Что у нас сегодня?

Санитар протяжно вздохнул.

– Надо думать, овощное рагу с мясом, сестра.

– «Надо думать»? Стало быть, в основном капуста?

– Я бы сказал, картошка: сильно смахивает на пюре, – а вот десерт очень даже ничего, что-то вроде клецок с патокой.

– Все лучше, чем ничего, верно? Удивительно, насколько богаче стал наш рацион за последние полгода.

– Ваша правда, сестра! – с жаром закивал санитар.

Сестра Лангтри повернулась было к примусу, на котором обычно разогревала пищу перед раздачей, но краем глаза заметила вдруг какое-то движение у себя в кабинете. Поставив бесшумно тарелки на стол, она вышла в коридор и на цыпочках приблизилась к кабинету.

Люс склонился над ее столом, в руках у него был распечатанный конверт с историей болезни Майкла.

– Положите бумаги на место!

Даггет без малейшего смущения, словно поднял конверт случайно, без всякого умысла, повиновался. Если он и доставал документы из конверта, то уже прочитал их. Глядя на Люса, Онор не могла понять это. В том-то и заключалась сложность: в Люсе уживалось столько личностей, что он и сам подчас не понимал, какая из них взяла верх. Разумеется, он всегда мог убедить себя, что не сделал ничего дурного. С виду он казался честнейшим человеком, которому и в голову не придет что-то вынюхивать, пускаться на хитрости или пакостничать исподтишка, но в действительности за ним грехов водилось немало.

– Что вам здесь понадобилось, Люс?

– Хотел попросить разрешения задержаться после отбоя, – не задумываясь, ответил он.

– Простите, но в этом месяце вы уже свой лимит исчерпали, – холодно отрезала сестра. – Вы прочли бумаги?

– Сестра Лангтри, как вы могли подумать? Разве я способен на такое?

– Когда-нибудь я вас поймаю с поличным, так и знайте. А сейчас, раз уж вы оказались в этой части барака, поможете мне с ужином.

Прежде чем выйти из кабинета, Онор, проклиная себя за небрежность, заперла конверт в ящике стола. Такого за все годы работы с ней еще не случалось. Ей следовало сначала убрать документы, а потом уже показывать Уилсону палату. Возможно, он и прав: слишком долго шла эта война, в конце концов усталость берет свое, и начинаешь совершать ошибки.

Глава 3

– Господь милосердный, благодарим тебя за пищу, что послал нам, – произнес Бенедикт почти в полной тишине и поднял голову.

Только Люс, словно глухой, оставил без внимания призыв присоединиться к молитве и начал есть сразу, как только уселся за стол. Остальные дождались, когда Бенедикт завершит молитву, и только потом взялись за ножи и вилки, чтобы управиться с сомнительного вида варевом, разложенным по тарелкам. Их не смутила набожность Бенедикта, как не обескуражило и откровенное пренебрежение Люса. Если поначалу этот ритуал и был кому-то в новинку, то уже давно стал обыденностью, глядя на сотрапезников, заключил Майкл. Стряпня местного повара хоть и выглядела не очень презентабельно, но оказалась вполне съедобной. А вот что уж было действительно невиданной роскошью, так это десерт.

Майкл давно взял себе за правило, попадая в новое окружение, наблюдать за людьми и делать выводы. Это вошло у него в привычку, стало своего рода способом выживания, а заодно и игрой. Он заключал пари сам с собой и делал воображаемые ставки на правильность своих умозаключений, отдавая предпочтение мысленному спору и не желая признавать, что в действительности последние шесть лет на кону стояла его жизнь.

Конечно, в бараке «Икс» компания подобралась странноватая, но Майкла это не удивляло: люди как люди, пытались ужиться с собратьями, но преуспели в этом не больше других. Если они похожи на него, то, должно быть, невыносимо устали от войны и от людей, да, от людей.

– Как вас занесло в отделение «Икс», мистер Уилсон? – спросил вдруг Бенедикт.

Майкл отложил ложку, поскольку все равно уже доел сладкое, и вынул из кармана жестянку с табаком.

– Я едва не убил одного малого. – Достав книжечку папиросной бумаги, он вырвал из нее листочек. – Если бы мне не помешали, я бы его прикончил.

– Это ведь не был неприятель, как я понимаю? – уточнил Нил.

– Нет, речь о нашем полковом старшине.

– И это все? – подал голос Наггет с набитым ртом, а когда попытался проглотить пищу, лицо его исказила невероятная гримаса.

Майкл обеспокоенно нахмурился.

– Эй, что с вами?

– Просто у меня хиатальная грыжа, – ответил Наггет тоном обреченного на смерть. – Такое случается всякий раз, когда я глотаю.

Наггет объявил об этом с величайшей торжественностью и с таким же благоговением, с каким Бенедикт творил свою коротенькую молитву. Майкл заметил, что остальные, и даже Люс, добродушно усмехнулись. Похоже, они любили этого парнишку с заостренным, как у хорька, лицом.

Свернув и закурив папиросу, Майкл заложил руки за голову, откинулся назад на деревянной скамье без спинки и задумался, что за люди его окружают. Приятно было оказаться в незнакомом месте, где столько незнакомых лиц. После шести лет службы в одном батальоне ты уже по запаху можешь сказать, кто из твоих братьев по оружию испортил воздух.

Слепому было, наверное, хорошо за тридцать, говорил он мало и не требовал к себе внимания в противоположность Наггету, который, похоже, стал здесь своеобразным талисманом, решил Майкл. В каждой компании есть такой талисман – человек, который приносит удачу. Почему же барак «Икс» должен быть исключением?

Люс Майклу определенно не понравился, но, похоже, он не нравился здесь никому. Судя по всему, он, как и Наггет, никогда не видел войну из солдатского окопа. Майкл никому не пожелал бы через это пройти, но те, кто прошел, были другими, и дело здесь не в храбрости, не в силе и не в твердости духа. Эти качества не появятся на передовой, если их не было изначально, а если были – война не сможет их вытравить. Ужас войны уходит корнями глубже. Это куда более сложное чувство. Ценность человеческой жизни осознается лишь тогда, когда посмотришь в глаза смерти. Война показывает человеку, что миром правит слепой случай. Он один решает, кому жить, а кому умереть. Война заставляет каждого осознать всю меру своего эгоизма, когда униженно благодаришь судьбу за то, что, расправившись с другими, смерть пощадила тебя, приберегла на время предназначенную тебе пулю. Начинаешь цепляться за суеверия, хотя и понимаешь, что среди крови и грязи человек превращается в животное, а для тех, кто распоряжается его армейской судьбой, он всего лишь статистическая единица…

Заговорил Нил, и Майкл заставил себя прислушаться. Капитан с первого взгляда внушал к себе уважение. Одетый в полевую форму войск пустыни, он держался как настоящий солдат, прошедший через всю войну.

– …так что, насколько я понимаю, у нас в запасе еще около двух месяцев.

Майкл слушал вполуха, но уловил, что речь идет о том, сколько еще просуществует отделение «Икс». Он с интересом переводил взгляд с одного лица на другое, пока ум его пытался осмыслить неожиданное открытие: новость о скором возвращении домой испугала и расстроила обитателей барака. Слепого Мэта буквально трясло от ужаса! «Да они и вправду со странностями», – подумал Майкл, вспомнив слова сестры Лангтри о том, что многие боятся ехать домой.

Сестра Лангтри… Сержант Уилсон так давно не имел никаких дел с женщинами, что не мог сказать с уверенностью, какие чувства она у него вызывает. Эта война перевернула все с ног на голову, но Майклу трудно было свыкнуться с мыслью, что женщина способна занимать руководящую должность. Кроме того, насколько ему помнилось, до войны женщины не были настолько уверенными в себе. Несмотря на всю свою доброту, внимание и заботу, сестра привыкла командовать и без малейшего смущения демонстрировала мужчинам свою власть. Нет, она, конечно, не была драконом в юбке, но Майкл все же ощущал неловкость рядом с женщиной, которая, похоже, допускала, что они говорят на одном языке и думают одинаково. Он не мог даже утешить себя мыслью, что повидал на войне побольше ее: вполне возможно, сестра Лангтри сама провела под огнем бо́льшую часть войны. Она носила на погонах серебряные звездочки капитана корпуса медсестер, а это довольно высокий ранг.

Мужчины из барака «Икс» ее обожали. Когда она впервые привела его на веранду, Майкл тотчас почувствовал их молчаливый протест, враждебную настороженность, с которой законные владельцы придирчиво разглядывают возможного нового пайщика. Наверное, это ревнивое чувство и стало причиной их взбалмошных, капризных выходок. Что ж, напрасно они всполошились. Если Нил говорил правду, то, похоже, ни один из них не задержится в госпитале надолго, а значит, никому не придется утверждать свое первенство и отвоевывать почетное место у кормушки. Майкл хотел лишь одного: покончить с войной и армией, вычеркнуть из памяти все воспоминания о шести годах службы, которая уже близилась к концу.

Мысль перебраться на базу номер пятнадцать он принял с воодушевлением, однако ему вовсе не улыбалось провести следующие два месяца, слоняясь без дела по бараку: когда слишком много свободного времени, начинаешь думать, думать… и вспоминать. Он был совершенно здоров и сохранил ясный рассудок – это знал и он сам, и те, кто принял решение отправить его сюда, – но что касается этих бедняг из барака «Икс», то они действительно страдают душевным расстройством: Майкл видел это по их лицам, слышал в голосах. Со временем он, конечно, узнает, почему, как это вышло, а пока достаточно было сознавать, что все они не в себе и меньшее, что он мог сделать, – принести хоть какую-то пользу.

Решение принято, и когда последний из пациентов доел свой десерт, Майкл поднялся из-за стола, собрал в стопку грязные эмалированные тарелки и отправился в подсобку.

Глава 4

За день сестра Лангтри не меньше шести раз пересекала из конца в конец территорию госпиталя от общежития медсестер до барака «Икс», и последние две прогулки приходилось совершать уже в темноте. Днем Онор с радостью пользовалась случаем размять ноги, но с наступлением сумерек чувствовала себя неуютно. В детстве она отчаянно боялась темноты, не желала спать без ночника, но потом, конечно, научилась справляться с собой, подавлять этот беспричинный страх. И все же когда шла впотьмах мимо госпитальных бараков, она старалась занять голову какими-нибудь мыслями, и освещала себе путь фонариком. Лучик света разгонял зловещие, грозные тени, подступавшие со всех сторон, и страх отступал.

В день появления в госпитале Майкла Уилсона Онор покинула барак «Икс», когда мужчины сели ужинать, и тоже направилась в столовую поесть. Теперь она возвращалась обратно, и кружок света от ее фонарика скользил по дорожке впереди. Наступало ее любимое, самое приятное время – несколько часов до отбоя. В этот вечер ее переполняло радостное нетерпение: новый пациент всегда вызывал особый интерес, требовал к себе обостренного внимания, напряженной работы мысли.

По пути в барак Онор задумалась о том, какой разной бывает боль. Казалось, прошла вечность с тех пор, как матрона, главная медсестра, отправила ее в «Икс». Как ни убеждала она эту твердокаменную даму, что у нее нет опыта работы с душевно больными пациентами, что она испытывает страх перед ними, ничего не помогало. Тогда в этом назначении ей виделось наказание, пощечина от армии вместо благодарности за годы службы на фронтовых эвакуационных пунктах. Там была другая жизнь: палатки, земляные полы, пыль, когда стоит сушь, и грязь, когда льют дожди и воздух напитан сыростью. Она старалась не заболеть, не показывать слабость, чтобы исполнить свой сестринский долг, а климат, изнурительный труд и суровая походная жизнь безжалостно перемалывали ее в своих жерновах. Чудовищный таран из ужаса и боли крушил все на своем пути день за днем, неделю за неделей, и так тянулись годы. Но тогда боль была иной. Она могла безутешно рыдать над солдатом с оторванной рукой или над другим, чьи разбросанные внутренности липкой массой покрывали землю, в то время как сердце остановилось навсегда в уже ледяной грудной клетке. Но все это было данностью. Тех, чья жизнь оборвалась, уже не вернуть. Она латала, что могла залатать, оплакивала тех, кому уже не помочь, и все шла и шла вперед, оставляя позади прошлое.

Попавших в отделение «Икс» терзала боль совсем иного рода, та, что поражает душу и разум. Люди ее не понимали, зачастую смеялись над ней или просто отмахивались от нее. Сестра Лангтри только теперь поняла, почему чувствовала себя оскорбленной этим назначением. Боль физическая, ранения и увечья, полученные в бою, обычно раскрывают лучшие стороны человека: героизм, мужество, духовную силу. Сколько таких молодых героев, искалеченных войной, прошло перед ее глазами за годы службы на полевых эвакопунктах! Это едва ее не сломило. Но в психическом расстройстве нет ничего героического, нервный срыв воспринимается как изъян, свидетельство слабости характера.

В таком вот нерадостном расположении духа и пришла Онор в барак «Икс»: возмущенная, с поджатыми губами, готовая едва ли не возненавидеть своих пациентов. Лишь верность профессиональной этике и добросовестное отношение к обязанностям не позволили ей замкнуться в упрямом предубеждении, заставили пересмотреть свои взгляды. В конце концов, пациент есть пациент: больной рассудок, как и больное тело, нуждается в лечении.

Твердо решив, что никто не обвинит ее в халатности, она стойко выдержала несколько дней в отделении «Икс», однако ограничиться лишь старательным надзором за больными Онор Лангтри не смогла, и помешало ей неравнодушие к их судьбе. Она поняла вдруг, что на базе номер пятнадцать никому нет дела до пациентов из «Икса». Душевнобольные встречались нечасто в прифронтовых госпиталях вроде этого: медики здесь едва справлялись с потоком раненых, им некогда было заниматься психическими расстройствами. Большинство мужчин, попавших в барак «Икс», перевели сюда из других отделений так же, как Наггета, Мэта и Бенедикта. Пациентов с тяжелыми нарушениями психики, как правило, отправляли домой, в Австралию, а в барак «Икс» поступали менее буйные, больные с не столь явно выраженными симптомами. В армии психиатры были редкостью, к полевым госпиталям вроде пятнадцатой базы их не прикрепляли – во всяком случае, сестре Лангтри видеть такое не доводилось.

Поскольку пациентам барака «Икс» сестринский уход требовался разве что в крайне редких случаях, всю свою неиссякаемую энергию и живой, острый ум – качества, которые сделали ее прекрасным специалистом, – она направила на изучение проблемы под названием «боль Икс». Онор решила основательно разобраться в природе боли, от которой страдают обитатели отделения, чтобы приобрести принципиально новый профессиональный опыт.

Боль «Икс» – мучительное напряжение ума, далекое от интеллектуального осмысления. Расплывчатая, коварная, она зиждется на воображаемых абстракциях. И все же боль эта вполне реальна и не менее губительна для организма, совершенно здорового во всех остальных отношениях, чем физическая боль или увечье. Бессмысленная гнетущая тревога, острое беспокойство и опустошенность изматывают, разрушают человека, а восстановление идет крайне медленно – обычные раны затягиваются куда быстрее. Боль «Икс» – наименее изученная область медицины.

Сестра Лангтри внезапно обнаружила, что испытывает искренний жгучий интерес к пациентам барака «Икс», ее завораживало бесконечное разнообразие форм болезни. К тому же она открыла в себе дар приносить им облегчение, когда боль терзала их сильнее всего. Конечно, у нее случались неудачи, но быть хорошей сестрой – значит продолжать бороться, пока не убедишься, что сделала все от тебя зависящее. Она сознавала, как недостает ей специального образования и знаний, но убеждалась, что само ее присутствие благотворно сказывается на состоянии большинства пациентов.

Онор узнала, что расход нервной энергии может изнурять куда сильнее, чем самый тяжелый и грубый физический труд, и научилась сдерживать себя, не спешить, проявлять не только великое терпение, но и понимание. Даже после того как удалось преодолеть в себе некоторое предубеждение против слабостей и недостатков своих подопечных, ей пришлось столкнуться с их чудовищным эгоцентризмом. Онор с юности посвятила свою жизнь деятельному, счастливому, бескорыстному служению людям, поэтому ей так трудно было осознать, что сосредоточенность ее пациентов на себе в действительности свидетельствует об утрате собственного «я». Многое она постигла на личном опыте, поскольку учить ее было некому, а литературы не хватало. По-видимому, ей на роду было написано стать сестрой милосердия, и, увлеченная, всецело преданная своему делу, влюбленная в новую работу, она не сдавалась.

Нередко, вопреки ее ожиданиям и надеждам, попытки достучаться до пациента долго оставались тщетными. Когда же наконец удавалось пробить барьер отчуждения, она часто спрашивала себя, была ли в этом и ее заслуга, хотя в душе знала, что помогла. Если бы она хоть на миг усомнилась в этом, то давным-давно всеми правдами и неправдами добилась бы перевода.

Барак «Икс» – западня, в которую она угодила, но ничуть не жалела об этом. Мало того: ей здесь нравилось.

Когда луч скользнул по краю пандуса, сестра Лангтри выключила фонарик и зашагала по дощатому скату, стараясь ступать как можно тише, насколько позволяли тяжелые ботинки.

Первая слева по коридору дверь вела в ее кабинет, крохотную, шесть на шесть футов, комнатушку, сдавленную стенами, словно отсек подводной лодки; лишь два угловых окна с решетками жалюзи спасали ее от удушающей тесноты. Здесь едва помещался маленький столик, заменявший бюро, два кресла (одно для хозяйки кабинета, другое для посетителей), небольшой, сколоченный из досок стеллаж в форме буквы Г да комод с двумя деревянными выдвижными ящиками, запиравшимися на ключ, который заменял шкаф для документов. В верхнем ящике лежали картонные папки с личными делами всех пациентов барака «Икс» с момента его основания, и было их не так уж много. Сестра хранила здесь также машинописные копии медицинских карт пациентов. Нижний ящик занимали те немногие медикаменты, которые, по мнению матроны и полковника Чинстрепа, ей следовало держать под рукой: паральдегид в виде жидкости для приема внутрь и в ампулах для инъекций, фенобарбитал, морфин, сиропообразная смесь аспирина, фенацетина и кофеина, цитрат калия, суспензия магнезии, настойка опиума в аэрозоле, касторовое масло, хлоралгидрат, дистиллированная вода, плацебо и большая бутылка трехзвездочного госпитального бренди «Шато Тананда».

Сестра Лангтри сняла надвинутую на глаза шляпу и гетры, стянула армейские ботинки и аккуратно выставила их за дверь, затем задвинула под стол плетеную корзинку, в которой носила немногие личные вещи, когда бывала на дежурстве, и надела парусиновые туфли на мягкой подошве. Поскольку официально считалось, что пятнадцатая база расположена в малярийной зоне, весь персонал обязан был с наступлением темноты наглухо закутываться от подбородка до пят, отчего нестерпимая жара становилась еще невыносимее. В действительности обильное распыление ДДТ уничтожило малярийных комаров на многие мили вокруг, так что едва ли существовала реальная угроза подхватить эту болезнь, однако приказ о закрытой одежде в темное время суток все еще действовал. Некоторые наиболее эмансипированные медсестры ходили в серых форменных куртках-сафари и длинных брюках не только после заката, но и днем, уверяя, что в юбке далеко не так удобно, но те, кто, как Онор Лангтри, большую часть войны прослужили на фронтовых эвакопунктах, где медсестрам строго предписывалось носить брюки, оказавшись на пятнадцатой базе, среди приволья, едва ли не в роскоши, предпочитали по возможности надевать более женственные вещи.

Вдобавок у сестры Лангтри имелось твердое убеждение, что ее пациентам приятнее видеть женщину в платье, чем в такой же полевой форме, как их собственная. Было у нее и еще одно убеждение, насчет шума: с наступлением темноты она сама всегда надевала в бараке сменную обувь и запрещала мужчинам ходить в помещении в ботинках.

На стене позади кресла для посетителей висели приколотые кнопками карандашные портреты, всего около пятнадцати. Нил изобразил на них всех пациентов барака, кого успел застать, включая и теперешних. Поднимая голову от бумаг на столе, сестра Лангтри подолгу смотрела на эту необычайно выразительную графическую летопись. Когда пациента выписывали или переводили в другое отделение, его портрет перекочевывал из центрального ряда на другое место, выше или ниже. Сейчас в центральном ряду висело пять рисунков, но хватило бы места и для шестого, вот только сестра не слишком рассчитывала, что таковой появится: пятнадцатая база доживала последние месяцы, время летело стремительно, война закончилась, гром орудий затих. Однако сегодня прибыл Майкл Уилсон, и острый, все подмечающий глаз Нила наверняка его не упустил. «Интересно, каким увидит его Нил», – подумалось Онор, и тотчас она поймала себя на том, что ждет не дождется, когда приколотый кнопкой портрет появится на стене напротив ее стола и даст ей ответ.

Она опустилась в кресло и, подперев рукой подбородок, принялась рассматривать рисунки в центральном ряду, заявив себе с невольным самодовольством: «Они мои», – но тут же отогнала эту опасную мысль прочь.

За время работы в бараке «Икс» сестра Лангтри убедилась, что о собственном «я» придется забыть, чтобы не навредить пациентам. В конце концов, она для этих мужчин была если не вершителем судеб, то, во всяком случае, осью, вокруг которой вращалась их жизнь здесь. Поскольку хрупкое равновесие в бараке легко могло нарушиться, именно сестре Лангтри приходилось балансировать на тонкой грани, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, чтобы не дать этому случиться, и это наделяло ее огромной властью. Она, правда, старалась не злоупотреблять этой властью и не привязываться к ней, но иногда, как вот сейчас, сознание собственного могущества вдруг вырывалось на волю и самодовольно заглядывало ей в душу. Опасная иллюзия! Хорошая медсестра не должна приписывать себе все возможные заслуги. Выздоровление пациентов – далеко не только ее заслуга. Что бы ни поразила болезнь: тело или разум, – исцеление всегда в руках Господа Бога и самого больного.

Работа – вот что ей нужно. Онор поднялась, вытянула из кармана брюк приколотую булавкой бечевку с ключами, нашла нужный, отперла верхний ящик комода и достала историю болезни Уилсона.

Глава 5

Когда раздался стук в дверь и, не дожидаясь приглашения, в комнату вошел Нил Паркинсон, сестра Лангтри только усаживалась за стол, а конверт с документами лежал перед ней. Капитан занял кресло для посетителей и поднял на нее тяжелый взгляд. Сестра даже бровью не повела, лишь улыбнулась ему спокойно, ожидая, когда он посвятит ее в цель своего визита.

Глаза, в которые она смотрела сейчас безмятежно, никогда не выражали слепого восхищения ею или хотя бы дружеской симпатии. При каждой встрече они безжалостно разбирали ее на составные части и собирали вновь. В этом не было и тени вожделения, лишь чистый восторг, с которым мальчишка вскрывает самую любимую игрушку, чтобы узнать, что там внутри. Всякий раз, приходя к ней в кабинет посидеть и поговорить наедине, Нил словно открывал ее заново, и ощущение новизны не притуплялось со временем, скорее напротив: каждый вечер приносил ему особую, неповторимую радость.

Нет, Онор Лангтри не была ослепительной красавицей и чувственность не заменяла ей красоту, зато, помимо молодости и свежести, к несомненным ее достоинствам следуют отнести изумительно гладкую кожу, такую нежную, что сквозь нее чуть просвечивали голубоватые вены. Сейчас эта перламутровая кожа немного пожелтела от хинина, но ничего не поделаешь: приходилось принимать его для профилактики от малярии. На лице ее с правильными, хотя и мелковатыми чертами выделялись огромные карие глаза. Безмятежно спокойные, они яростно сверкали, стоило ей рассердиться. Фигурой она походила на подростка: хрупкая и, как ни прискорбно, плоскогрудая, с длинными стройными и вместе с тем мускулистыми ногами. Днем, когда она ходила в платье, белые крахмальные складки ее сестринского платка прелестно обрамляли лицо. По вечерам, выходя на улицу, она надевала широкополую шляпу, а в помещении ходила с непокрытой головой. Ее короткие кудрявые волосы подстригал знакомый капрал интендантской службы, а в качестве оплаты брал спиртное – часть щедрого сестринского пайка. До войны капрал работал парикмахером, поэтому его услугами пользовались многие медсестры, причем он не только стриг, но и мог сделать любую прическу.

Несмотря на субтильную внешность, сестра Лангтри обладала твердым характером и недюжинным умом. Как всякая выпускница привилегированной школы для девочек, она была достаточно образованна и весьма проницательна. Решительная, живая, точная в суждениях, она, при всей своей доброте и понимании, оставалась в душе отстраненным наблюдателем. Жизнь ее принадлежала пациентам, она преданно исполняла свой долг, но что бы ни таилось в самой глубине ее существа, этого не знал никто – душу сестра Лангтри никогда не открывала. Мало кто мог бы такое вынести, но, похоже, для Нила в этом отчасти и заключался секрет ее очарования.

Нелегко было найти верный подход к солдатам, которые за долгие годы войны почти забыли, что такое женщина. Здесь требовалось определенное мастерство, но все же она прекрасно справилась с задачей: ни разу в ее общении с мужчинами не проскользнул и малейший намек на сексуальный или романтический интерес. К ней следовало обращаться «сестра», но пациенты ласково называли ее сестричкой. Она и держала себя с ними как старшая сестра, любящая, но строгая: с ней можно было делиться самым сокровенным, а вот задавать личные вопросы не полагалось.

И только для Нила Паркинсона Онор Лангтри сделала исключение. Между ними установилось молчаливое соглашение. Они никогда ни только не говорили об этом, даже не упоминали прямо, но оба знали: когда война закончится и настанет время вернуться к мирной жизни, Нил захочет продолжения их отношений, а она не будет против.

Оба они принадлежали к самым почтенным и влиятельным семействам, их с детства учили улавливать тонкие различия и чувствовать нюансы, которые невозможно подчас свести к понятию «долг», поэтому ни он, ни она и помыслить не могли о том, чтобы поставить личные интересы превыше принятых обязательств. Они встретились во время войны, и война диктовала свои условия, не оставляя им выбора: их отношения определялись жесткими профессиональными границами, которые оба даже не пытались нарушить, – но после войны можно было забыть об осторожности.

Нил цеплялся за эту надежду с каким-то болезненным, отчаянным нетерпением. В сущности, он мечтал изменить свою жизнь, наполнить новым смыслом, потому что полюбил сестру Лангтри. Наверное, он был не таким сильным, как она, а может, в нем просто бродили страсти, ей неведомые, но ему стоило огромного труда удерживать дистанцию, не переступать проведенную ею черту. Взгляды или невзначай оброненные фразы – вот и все мелкие прегрешения, которые он себе позволял, ничего более. Его ужасала даже сама мысль, чтобы нескромно прикоснуться к сестре Лангтри или поцеловать. Нил знал: стоит перейти дозволенные границы, и она тотчас прогонит его прочь, несмотря на то, что он пациент. Женщин на фронт брали неохотно, в основном это были медсестры, а Онор Лангтри доверили ответственный пост, так что глубокие привязанности и близкие отношения с пациентами считались недопустимыми.

И все же Нил не сомневался, что между ними существует нечто вроде неписаного соглашения: не будь это так, она посчитала бы своим долгом сейчас же развеять его иллюзии.

Взросление Нила Лонгленда Паркинсона, единственного ребенка состоятельных родителей, весьма известных и уважаемых жителей Мельбурна, пришлось на сложное время в истории Австралии, благодаря чему он вырос куда бо́льшим англичанином, чем сами англичане. В его безупречном выговоре истинного лондонского аристократа не слышалось и малейшего акцента, который выдал бы австралийское происхождение. Едва успев сойти со школьной скамьи в Джилонге, он прибыл в Англию и поступил в Оксфордский университет, который и окончил с отличием, получив степень бакалавра истории. Со времен студенчества Нил не пробыл на родине и нескольких месяцев: увлеченный честолюбивой мечтой сделаться художником, из Оксфорда он устремился в Париж, а оттуда в Грецию, на Пелопоннес, где на время и осел. В его интересную, хотя и незатейливую жизнь вносили оживление лишь бурные встречи с любовницей, некой итальянской актрисой. В перерывах между изнурительными вспышками пламенной страсти он выучил греческий, и теперь владел им так же свободно, как английским, французским и итальянским. Он рисовал словно одержимый и чувствовал себя скорее приезжим англичанином, нежели австралийцем.

Женитьба не входила в его планы, он понимал, что рано или поздно придется подумать о браке, но предпочитал жить сегодняшним днем и сознательно откладывал все решения, касающиеся будущего. Когда молодому человеку не исполнилось еще и тридцати, ему кажется, что впереди целая вечность.

Все изменилось внезапно, катастрофически, в одночасье. Даже до Пелопоннеса уже докатились слухи о грядущей войне, когда Нилу пришло письмо от отца. В этом холодном, суровом послании говорилось, что легкая разгульная жизнь закончилась: сыновний долг и социальный статус обязывают Нила немедленно вернуться домой, пока это еще возможно.

В конце 1938 года ему пришлось сесть на пароход и вернуться в Австралию, в страну, которую едва знал, к людям, бесконечно далеким, чуждым родительской любви подобно викторианским благородным господам, что, впрочем, было недалеко от действительности: только речь не о королеве Виктории, а о штате с тем же названием.

Возвращение в Австралию совпало с его тридцатилетием. Даже теперь, более семи лет спустя, вспоминая тот день, Нил испытывал леденящий ужас, что поселился в нем в прошлом мае. Отец! Безжалостный, обаятельный, лукавый, невероятно энергичный старик! Ну почему он не произвел на свет еще хотя бы парочку сыновей? Почему обзавелся всего одним ребенком, да еще так поздно? Это тяжкое бремя – быть единственным сыном Лонгленда Паркинсона: жить в постоянном страхе не отстать от отца, вечно доказывать свою состоятельность.

Конечно, это не могло тянуться бесконечно. Если бы старик только знал, что из-за него самого сын не оправдал его надежд. Нил, в отличие от отца, никогда не жил в рабочей среде, поэтому не знал, что такое горечь унижения или стремление отвоевать себе место под солнцем. Вдобавок его угнетала холодность матери, изощренный педантизм. Нил перестал бороться, как только достаточно повзрослел, чтобы реально оценивать окружающий мир.

Несмотря на то что отец всегда был равнодушен к нему, а мать буквально душила своей бездумной, слепой заботой, он привязан к отцу был гораздо больше, чем к матери. Нил испытал безмерное облегчение, когда покинул дом, поступив в закрытую школу, и с первого же семестра в Джилонге до самого дня своего тридцатилетия следовал раз и навсегда взятому курсу. Зачем бороться, пытаясь изменить обстоятельства, если это заведомо невозможно? Лучше держаться в стороне, не обращать ни на что внимания. Когда Нил достиг совершеннолетия, к нему перешли деньги матери, которых с лихвой хватало на все его нужды. Он нашел свою нишу, жил так, как ему хотелось, вдали от Мельбурна и родителей, и был вполне счастлив.

И вот угроза войны разрушила его мир: обстоятельства сложились так, что отмахнуться от них нельзя, а держаться в стороне невозможно.

Обед по случаю дня рождения Нила проходил пышно и торжественно, список гостей изобиловал благовоспитанными юными дебютантками, которых мать сочла подходящей для него партией. В числе приглашенных были два архиепископа (англиканский и католический), член законодательного собрания штата и депутат парламента Австралии, один модный врач, высокий комиссар[2] Великобритании и французский посол. Разумеется, приглашения рассылала мать, а сам Нил за обедом почти не замечал ни молодых леди, ни важных гостей, даже на мать едва ли взглянул хоть раз. Все его внимание занимал отец, который сидел в дальнем конце стола и на большинство гостей смотрел с насмешкой, едва ли не с презрением, мысленно разбирая по косточкам каждого. Нил не смог бы сказать, откуда ему в точности известно, что творится у отца в голове, но на душе у него потеплело. Ему захотелось при первом же удобном случае поговорить с этим коренастым стариком, от которого он получил разве что разрез и цвет глаз – голубой.

Позднее он осознал, насколько незрелым был в ту, уже не раннюю, пору жизни, но когда мужчины наконец поднялись, чтобы присоединиться к дамам в гостиной, и отец взял его под руку, Нил, как это ни смешно, ощутил острую радость.

– Они обойдутся без нас, – фыркнул старик. – А у твоей матери появится повод посетовать, если мы исчезнем.

В библиотеке, полной переплетенных в кожу книг, которые он никогда не раскрывал и тем более не читал, Лонгленд Паркинсон уселся в кресло с высокой прямой спинкой. Сын устроился на низкой оттоманке у его ног. Даже при тусклом свете лампы, в полутьме лицо старика, изрезанное морщинами, со следами суровой жизни, проступало отчетливо. Сумрак не смягчал резкости его взгляда, острого как скальпель, жесткого, тяжелого, как у хищника. В глубине его глаз таился язвительный ум, равнодушный к людским суждениям, скупость на чувства и верность старомодной морали. Именно в этот миг Нил осознал, что его чувство к отцу не что иное, как любовь, и задумался, откуда в нем эта противоречивость, отчего ему вздумалось любить того, кому вовсе не нужна ничья любовь.

– Ты был не слишком хорошим сыном, – беззлобно проговорил старик.

– Я знаю.

– Если бы я мог предположить, что письмо заставит тебя вернуться домой, то отправил бы его давным-давно.

Нил вытянул перед собой руки и присмотрелся к ним. В этих длинных, гладких, как у девушки, ладонях с тонкими пальцами было что-то детское. Так выглядят руки, которым никогда не приходилось по-настоящему работать: занятия живописью не в счет – это скорее хобби, которое не играло серьезной роли в жизни Нила.

– Я вернулся домой не из-за письма, – проговорил он медленно.

– Тогда что же? Война?

– Нет.

Даже в полумраке было видно, как вспыхнули глаза отца, а рот превратился в жесткую линию, похожую на глубокий порез.

– Никудышный я человек, – добавил Нил.

– Никудышный в чем?

Как это характерно для Лонгленда Паркинсона – не морализировать, а подходить к вопросу конструктивно.

– Художник из меня не вышел.

– Откуда ты знаешь?

– Мне так сказал человек, который знает в этом толк. – Теперь каждое слово давалось ему все легче. – Я собрал достаточно работ для крупной персональной выставки: мне почему-то всегда хотелось начать с шумного успеха, явиться и прогреметь, а не рассеивать картины по разным галереям, – и написал своему парижскому приятелю. Ему захотелось провести несколько дней в Греции, и он сам приехал взглянуть на мои работы. Особого впечатления они на него не произвели. «Очень миленько, но не более того: нет ни самобытности, ни внутренней силы, ни выразительности, подсказанной безотчетным чувством». Вот и все, что он сказал, и посоветовал мне направить свой талант в русло коммерческого искусства, попробовать себя в рекламе.

Если пожилого джентльмена и тронули страдания сына, он этого не показал: молча сидел, не опуская тяжелого, пристального взгляда, – наконец проговорил:

– Армия, пойдет тебе на пользу.

– Вы хотите сказать, сделает из меня мужчину?

– Чтобы этого достигнуть, пришлось бы действовать извне, а я говорю о том, что кроется внутри тебя. Нужно помочь этому пробиться наружу.

Нил поежился.

– А что, если внутри ничего нет?

Старик пожал плечами, и скупая равнодушная улыбка скользнула по его лицу.

– Ну, тогда нужно в этом убедиться.

О том, чтобы привлечь сына к семейному делу, не было сказано ни слова. Нил чувствовал: отца не волнует, что станет с его предприятиями, после того как он выпустит из рук власть. Безразличный ко всему на свете, Лонгленд Паркинсон вовсе не заботился о том, чтобы оставить потомкам построенную им империю, поэтому ничего не требовал от Нила, но в то же время не испытывал досады оттого, что сын не оправдал его надежд. Ему не было нужды тешить свое самолюбие требованием, чтобы сын пошел по его стопам или, подобно ему, достиг небывалых высот. Он, несомненно, знал, когда женился на матери Нила, какое потомство произведет на свет женщина вроде нее, но его это не смущало. Брак позволил ему проникнуть в высшие круги Мельбурна и с презрением поглумиться над тем самым обществом, куда он так мечтал пробиться. В этом, как и во всем, Лонгленд Паркинсон лишь потворствовал своим прихотям, заботился исключительно о собственном удовольствии.

Странно, но сейчас Нил впервые заметил в глазах отца если не любовь, то какое-то теплое чувство и глубокую жалость, и это ранило особенно больно. Старик просто не верил, что сын на что-то способен, а уж в людях он прекрасно разбирался.

Так Паркинсон-младший оказался в армии, в офицерском звании, разумеется. С началом войны его батальон в составе Австралийских имперских сил перебросили в Северную Африку, чему Нил был несказанно рад. Здесь он чувствовал себя гораздо свободнее, чем на родине, будто наконец вернулся домой. Он с легкостью выучил арабский и всеми силами старался быть полезным. Из него вышел грамотный, честный и бесстрашный офицер: солдаты его любили, начальство ценило, и впервые в жизни он мог сказать себе, что и в нем есть что-то хорошее, что и он достоин уважения. Нил, мечтая дождаться конца войны, представлял, как вернется домой этаким бывалым ветераном, и отец тотчас заметит и оценит происшедшие в нем перемены. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы эти цепкие ястребиные глаза взглянули на него как на равного.

Потом была Новая Гвинея, а за ней южные острова Тихого океана, и эта война, куда более жестокая, чем в Северной Африке, пришлась ему не по вкусу. Он усвоил урок: то, что представлялось ему порой зрелости, было лишь детской забавой. В пустыне он обрел свободу, а джунгли оплели и высушили его душу, вытянули из него радость жизни, но в то же время сделали сильнее. Нил открыл в себе упорство и стойкость, о которых прежде не подозревал, а кроме того, перестал беспокоиться о том, как выглядит в глазах окружающих: все его силы отнимала борьба за выживание, забота о своих бойцах.

Все закончилось провальной кампанией в начале 1945 года, малозначимым эпизодом в общем ходе войны. Нил допустил ошибку, и по его вине пролилась кровь, погибли люди. Вся его уверенность тотчас рухнула, рассыпалась вдребезги. Это была катастрофа. Если бы его признали виновным, сурово осудили, подвергли остракизму, ему было бы легче, как он считал, но все до единого, от горсточки уцелевших в этой мясорубке солдат до старших по званию, простили ему просчет! Чем упорнее они твердили, что в случившемся нет его вины, что нет идеальных командиров и каждый может ошибиться, тем сильнее сжимала ему сердце тоска. Сражаться ему было не за что, и, словно сломанная заводная игрушка, он начал спотыкаться, наконец повалился и замер в неподвижности.

В мае 1945 года его перевели в барак «Икс», и первые дни он дрожал, точно в лихорадке, и постоянно плакал. Погруженный в беспросветное отчаяние, Нил не знал, да и не желал знать, куда его поместили, и пусть ему позволяли вести себя как вздумается, ему хотелось лишь одного: замкнуться в своей скорлупе и предаться скорби. Нарушила его уединение девушка, что неясным, расплывчатым пятном маячила рядом: посягнула на горе, которое он старательно оберегал. Ее грубое вторжение раздражало Нила до крайности. Она неотвязно преследовала его, тиранила, угрозами и даже силой заставляла принимать пищу, отказывалась признать, что его положение особое, что к нему нельзя подходить с обычными мерками. Она вынуждала его общаться с другими пациентам, в то время как он стремился укрыться в отдельной палате, загружала работой, донимала вопросами и без конца втягивала в разговоры: сначала – обо всем и ни о чем, потом – о нем самом, что нравилось ему куда больше.

Вначале осознание реальности лишь смутно шевелилось в нем, но затем начало возвращаться стремительными скачками. Ему внезапно открылся окружающий мир, он начал замечать других пациентов и даже интересоваться происходящим. Наибольшее любопытство вызвал сам барак «Икс», а также сестра Онор Лангтри.

Надо признать, поначалу эта дамочка не нравилась Нилу: казалась слишком сухой и прозаичной, а кроме того, его исключительность, похоже, не произвела на нее должного впечатления, – но когда он уже решил было, что взять с самой обыкновенной госпитальной медсестры, та начала оттаивать. Он вдруг увидел ее мягкость и нежность, давно забытые за последние годы, и готов был утонуть в этом теплом, ласковом потоке, если бы ему позволили. Только она не позволяла, никогда. Прошло время, Нил наконец почувствовал себя исцеленным, и лишь тогда осознал, как искусно, едва ощутимо она подталкивала его к выздоровлению.

Отправлять капитана Паркинсона в Австралию для дальнейшего лечения не было надобности, но и возвращать в часть тоже не имело смысла: их дивизия в последнее время не участвовала в боевых действиях, там могли обойтись и без него, поэтому командование пришло к решению оставить его в госпитале.

Затянувшийся вынужденный отдых в отделении «Икс» во многом нравился Нилу, ведь он мог быть рядом с сестрой Лангтри, которая со временем стала видеть в нем скорее коллегу, нежели пациента. Кроме того, он надеялся на более глубокие, прочные отношения с ней, никак не связанные с бараком «Икс». Но не все было столь радужно: с того дня, когда он ощутил себя здоровым, готовым продолжить службу, его стали мучить сомнения. Почему начальство не хочет, чтобы он вернулся в часть? И Нил нашел для себя ответ: потому что ему больше нельзя доверять. А что, если война вдруг вспыхнет с новой силой, а он не сможет принять правильное решение?

Хоть все вокруг это отрицали, Нил знал, почему после пяти с лишним месяцев по-прежнему оставался пленником барака «Икс». Истинная причина состояла в том, что его невроз не прошел, а принял форму болезненной неуверенности в себе. Если бы война продолжилась, то его, наверное, вернули бы в часть, назначив испытательный срок, и скорее всего он прекрасно справился бы. Трагедия Нила заключалась в том, что война закончилась, враги сложили оружие, и возможности исправить ошибку не представилось.

Паркинсон прочел имя на лежавших перед сестрой Лангтри документах и поморщился.

– Какой смысл был отправлять его сюда, если госпиталь вот-вот закроют?

– Конечно, это совершенно неожиданно. Да и, честно говоря, мне не показалось, что у него есть какие-то отклонения.

– Тут я с вами не согласен. Он напоминает попугая, напичканного избитыми фразами.

Вздрогнув от неожиданности, сестра Лангтри отвернулась от окна и посмотрела на Нила. Впервые он проявил агрессию к человеку, которого совершенно не знал.

Это почему-то ее задело, и она возразила чуть эмоциональнее, чем следовало, удивив не только Нила, но и себя саму:

– А по-моему, он выглядит как мужчина.

– Что я слышу, сестра Лангтри! – воскликнул Нил. – Похоже, он очаровал вас? Никогда бы не подумал, что такие, как этот сержант, в вашем вкусе!

Она тотчас взяла себя в руки и рассмеялась:

– Ваши уколы на меня не действуют, Нил! Это недостойно вас, мой дорогой друг. Вы сейчас ведете себя, как Люс, и это не комплимент. Почему вы так суровы к этому бедняге?

– Я просто ревную, – пошутил Паркинсон, доставая из кармана гладкий массивный золотой портсигар – явно дорогую вещицу, украшенную в уголке его инициалами.

Кроме него, никто в бараке не курил фабричных сигарет, но к этому времени других офицеров здесь уже не осталось.

Нил щелкнул крышкой портсигара и предложил сестре сигарету. Онор вздохнула, но не отказалась, и он поднес ей огонек зажигалки.

– Ах, вы коварный искуситель! Опять я курю с вами на дежурстве. Старшая сестра меня повесит, затем выпотрошит и четвертует, если узнает. Вдобавок я собираюсь через минуту выставить вас за дверь. Мне нужно изучить эти документы до прихода полковника Чинстрепа.

– О боже! Только не говорите, что нам придется весь вечер терпеть его общество!

Сестру Лангтри позабавили его слова.

– Ну, вообще-то, не вам, а мне.

– И что же могло заставить нашего доблестного полковника пуститься в дальний путь через всю территорию госпиталя, да еще и в темноте?

– Мистер Уилсон, конечно же. Я позвонила ему и попросила прийти, поскольку никаких инструкций относительно Майкла не получила. Не понимаю, почему он здесь, на пятнадцатой базе, да еще и в отделении «Икс». Лично меня это ставит в тупик. – Онор устало вздохнула и с трудом сдержала зевок. – День сегодня выдался нелегкий.

– Как, впрочем, и каждый в «Иксе», – мрачно заметил Нил, наклоняясь, чтобы стряхнуть пепел в орудийную гильзу, которой сестра пользовалась как пепельницей. – Мне ли это не знать. Другие приходят и уходят, а я уже почти пять месяцев торчу здесь, словно цветок в горшке с землей, болтаюсь без дела и, похоже, конца этому не будет.

Вот она, боль «Икс», терзавшая их обоих. Мучительно было наблюдать, как страдают пациенты, и сознавать, что не в ее власти устранить источник страдания, ибо он коренится в их душевном расстройстве. Когда-то сестра Лангтри с горечью поняла, что ее усилия приносят щедрые плоды на острой стадии болезни, но чаще всего становятся тщетными в изнурительно долгий период до полного выздоровления.

– Вы ведь знаете, что пережили тяжелый нервный срыв, – как можно мягче проговорила Онор, сознавая, сколь неутешительны ее слова.

Она уже предчувствовала начало неоднократно повторявшегося разговора: Нил будет казнить себя за слабость, а она попытается, и скорее всего безуспешно, его разубедить: объяснить, что он ошибается, укоряя себя в слабости.

Нил презрительно фыркнул.

– Я давным-давно оправился после срыва, и вам это известно.

Вытянув перед собой руки, он сжал кулаки, так что мускулы вздулись буграми. Он и не подозревал, что, наблюдая за этой маленькой сценкой проявления физической силы, Онор ощутила вдруг прилив желания, иначе, возможно, отважился бы закрепить их отношения поцелуем или даже чем-то бо́льшим, но лицо сестры Лангтри никогда, ни при каких обстоятельствах не выдавало ее мыслей.

– Может, я больше не гожусь в солдаты, – продолжил Нил, – но наверняка мог бы принести хоть какую-то пользу! Ох, сестра, я так устал от барака «Икс»! Ужасно, смертельно устал. Я не душевнобольной.

Эта горестная жалоба тронула Онор, как бывало всегда: она сочувствовала всем своим подопечным, но Нилу Паркинсону в особенности, – и ей пришлось опустить голову и на мгновение прикрыть глаза, чтобы не выдать своих чувств.

– Ждать осталось недолго. Война закончилась, все мы скоро вернемся домой. Знаю, это вовсе не то, что вам нужно, и понимаю почему, но постарайтесь мне поверить: как только вырветесь отсюда и смените окружение, вам будет чем заняться, и вы быстро освоитесь.

– Но как я могу вернуться домой, к женщинам и детям, что по моей вине лишились мужей и отцов? Что, если я встречу вдову кого-нибудь из своих солдат? Что я ей скажу? Как мне смотреть ей в глаза?

– Вы найдете нужные слова и поступите правильно, Перестаньте, Нил. Это лишь фантомы, плод вашего воображения. Вы терзаете себя, потому что вам нечем заполнить время в бараке. Мне неприятно вам это говорить, но перестаньте наконец себя жалеть!

Однако Нил слушать ничего не желал и все глубже погружался в свою тоску, словно самобичевание доставляло ему какое-то извращенное удовольствие.

– Мое неумелое командование стоило жизни более чем двадцати бойцам, сестра Лангтри! Их вдовы и сироты отнюдь не фантомы, уверяю вас.

В таком сильном волнении и расстройстве сестра Лангтри не видела его уже давно. Вероятно, сыграло роль появление Уилсона. Она прекрасно понимала, что поведение Нила в тот день связано не только с ней: прибытие новичка всегда нарушало покой в бараке и тревожило старожилов. Кроме того, Майкл не принадлежал к породе ведомых и, похоже, не собирался признавать главенство Нила и подчиняться ему, а тот привык именно к такому поведению окружающих и диктовал пациентам свои правила.

– Вам придется переступить через это, Нил! – заметила Онор резко. – Вы прекрасный, достойный человек, отличный офицер, пять лет безупречно несли службу. Ведь до сих пор не установлено, что именно ваша ошибка привела к гибели людей. Вы солдат, вам хорошо известно, насколько сложно все предусмотреть. Прошлого не исправить! Ваши люди погибли, и меньшее, что вы обязаны сделать в память о них, – жить в полную силу. Чем вы поможете вдовам и сиротам, если будете сидеть здесь и сокрушаться, жалея не их, а себя самого? Никто не давал вам письменной гарантии, что жизнь всегда будет складываться так, как нам бы хотелось. Приходится просто мириться с тем, что есть, хорошо это или плохо. Вы сами знаете! Довольно.

Настроение у Нила заметно поднялось. Он широко улыбнулся, взял сестру за руку и прижался щекой к ладони.

– Ладно, сестричка, я вас понял. Постараюсь быть пай-мальчиком. Не представляю, как вам это удается. Думаю, дело тут не в словах, а в вашем лице. У вас всегда получается прогнать боль. Если бы вы только знали, как много значит для меня ваше присутствие в этой богадельне. Без вас… – Он пожал плечами. – Я даже вообразить не могу это место без вас.

Он сказал, что ей всегда удается прогнать боль, но она понятия не имела как! Ведь одних добрых дел недостаточно. Ее разум пытался вывести магическую формулу исцеления, но та всякий раз ускользала.

Сестра Лангтри нахмурилась, всматриваясь в лицо мужчины, что сидел по другую сторону крошечного стола. Разумно ли было поощрять его, принимая редкие знаки внимания? Ах, если бы можно было разъединить чувства и долг! Что, если, сближаясь с Нилом, она в действительности не помогает ему, а только вредит? Взять, к примеру, сцену, что сейчас разыгралась: в какой мере это лишь уловка, чтобы привлечь ее внимание? В их отношения вторглись чувства: Нил стал для нее прежде всего мужчиной, не пациентом, – и это мешало ей быть объективной и ровной со всеми. Она все чаще стала ловить себя на том, что думает больше о будущем, хотя именно настоящее требовало ее внимания и на нем следовало сосредоточить все свои силы. Надо признать, мирное время открывало перед ней массу самых соблазнительных возможностей: это и отношения с Нилом, и даже, возможно, брак, – но думать об этом здесь и сейчас было неправильно, несвоевременно.

Нил привлекал ее как внешне, так и внутренне. Они принадлежали к одному кругу, их многое связывало, у них было много общего, так что дружба их казалась вполне естественной. Ей нравилось в нем все: образованность, интеллект, широта кругозора. Нил, можно сказать, восхищал ее, если не считать его непреходящей болезненной одержимости самим собой. Когда он настойчиво возвращался к кровавой бойне и твердил, будто с того дня вся его жизнь наполнена безысходной тоской, унынием и мраком, Онор слабо верилось, что в мирное время у них сложатся прочные отношения. Она не хотела связывать свою жизнь с мужчиной эмоционально искалеченным, даже если его ущербность понятна и объяснима. Партнер должен быть равным ей, а не цепляться за нее и поклоняться как божеству.

– Для того я и здесь, чтобы избавлять от боли, – беззаботно произнесла Онор и мягко высвободила руку, стараясь не задеть его чувства. Медицинская карта Майкла все еще лежала перед ней на столе, и она взглядом указала на нее. – Простите, что приходится прерывать наш разговор, но меня ждет работа.

Нил поднялся и с просительными нотками в голосе поинтересовался:

– Но ведь оформление нового пациента не помешает вам зайти к нам позже, правда?

Онор удивленно взглянула на него:

– Конечно, нет! Разве я когда-нибудь пропускала вечернюю чашку чая в палате?

Глава 6

Полковник Уоллес Доналдсон, освещая себе путь фонариком, брел в дальний конец территории госпиталя, не в силах отделаться от обуревавших его возмущения и досады. Ну и обращение! Какое безобразие! Война закончилась, и в затемнении уже не было нужды, но командир базы не мог распорядиться, чтобы хоть немного прибавили света! Госпиталь окутывала тьма, бараки казались необитаемыми, за слепыми черными окнами не светилось ни единого огонька.

За последние полгода госпиталь при базе номер пятнадцать заметно обезлюдел, однако продолжал занимать прежнюю территорию, словно изрядно похудевший толстяк, который за неимением средств на новую вынужден носить старую, ставшую для него слишком большой одежду. Госпиталь строили американцы, но уехали, оставив кое-какие постройки незаконченными и лишь отчасти меблированными, а исправлять недоделки оставили австралийцам, что двигались все дальше на запад через Ост-Индию.

В свои лучшие дни госпиталь вмещал до пятисот пациентов, так что три десятка офицеров медицинской службы и полторы сотни медсестер сбивались с ног, а свободный от дежурства вечер представлялся им несбыточной мечтой. Теперь же пациенты занимали лишь полдюжины бараков, в том числе, разумеется, и барак «Икс», стоявший у самого края обширной пальмовой рощи, владелец которой, голландец, заработал на копре солидное состояние. Из трех десятков офицеров медицинской службы осталось лишь пять хирургов да столько же врачей различного профиля, включая единственного патологоанатома, а по просторным спальням среднего персонала торопливо сновали всего тридцать медсестер.

Полковника Доналдсона как невролога назначили в отделение «Икс», когда пятнадцатая база перешла в руки австралийцев. Ему вечно доставались психически неуравновешенные бедняги, что всплывали на поверхность, словно пена в кипящем котле, как снимают шумовкой накипь, и их отправляли в «Икс».

До войны полковник Доналдсон стремился утвердиться на Маккуори-стрит, отвоевать себе местечко на самой престижной арене капризного мира медицины Сиднея. В 1937 году, пока человечество пыталось выкарабкаться из Великой депрессии, удачные биржевые спекуляции принесли Доналдсону хорошие деньги и позволили приобрести практику на вожделенной Маккуори-стрит. Большие гонорары из самых крупных клиник уже потекли рекой в его карманы, когда Гитлер вторгся в Польшу. С того дня многое изменилось. Иногда полковник Доналдсон со страхом спрашивал себя, возможно ли, что все вернется на круги своя и будет как раньше, до 1939 года. Глядя на мир со дна преисподней под названием «база номер пятнадцать», последнего из череды дьявольских мест, где он успел побывать, полковник сомневался, что хоть что-нибудь теперь станет прежним, даже он сам.

Семья его занимала весьма высокое положение в обществе, хотя за годы Великой депрессии фамильное состояние Доналдсонов пугающе убавилось. По счастью, брату Уоллеса, биржевому маклеру, удалось это исправить и вернуть утраченные богатства. Как и Нил Паркинсон, полковник говорил по-английски без малейшего австралийского акцента, за его плечами остались колледж Ньюингтон[3] и Сиднейский университет, но дальнейшее медицинское образование он получил в Англии и Шотландии, поэтому ему больше нравилось думать о себе как об англичанине, чем как об австралийце. Не то чтобы он стыдился быть австралийцем, просто ему казалось, что считаться англичанином престижнее.

Если он кого-то и ненавидел, то, без сомнения, ту самую женщину, к которой сейчас направлялся: сестру Онор Лангтри, жалкую козявку лет тридцати, если не моложе, с дипломом медсестры, но без армейской выучки, хоть она и служила в армии с начала 1940 года, как ему было известно. Дамочка эта была для него загадкой. Судя по безупречному выговору и правильной речи, она получила прекрасное воспитание и образование, а на медсестру выучилась в Королевской больнице принца Альфреда, где готовили блестящих специалистов. Держалась эта нахалка без должной почтительности, словно вовсе не сознавала, что, по существу, ей отведена роль прислуги. Если уж быть честным перед самим собой, сестра Лангтри пугала Доналдсона до смерти. Всякий раз перед встречей с ней он долго собирался с духом – неважно, о чем пойдет речь. Эта женщина всегда ухитрялась с такой свирепостью вынести ему мозг, что он долго потом не мог прийти в себя.

Его раздражало буквально все, что было с ней связано, даже ширма из пивных крышек. Нигде больше не разрешили бы повесить нечто подобное, только здесь. Даже матрона, мерзкая неотесанная ведьма, всегда с большой опаской входила в барак «Икс». Когда-то, в первые дни существования госпиталя, одному из пациентов надоело слушать ее долгие наставления сестрице Лангтри, и он расправился с нею весьма простым и действенным способом: просто подскочил и разорвал ее форменное платье от ворота до подола. Конечно, его признали буйнопомешанным и сейчас же отправили в Австралию, но после этого происшествия матрона – она же старшая медсестра – старалась не задевать обитателей барака «Икс» и как можно реже туда заглядывать.

Лампа в коридоре осветила высокую фигуру полковника Доналдсона, щеголеватого мужчины лет пятидесяти, с густо-багровым, в синеватых прожилках лицом, выдававшим пристрастие к выпивке. Его щеки и подбородок были гладко выбриты, а тщательно ухоженные седоватые, со стальным отливом усы – подстрижены на военный манер. Войдя в барак, полковник снял фуражку, и на его сальных седых волосах, уже не густых и не пышных, осталась вдавленная полоска от околыша. Лицо Доналдсона с бледно-голубыми, слегка навыкате глазами сохранило следы былой красоты, как и широкоплечая подтянутая фигура с почти плоским животом. В строгом костюме безукоризненного покроя он некогда выглядел весьма представительным мужчиной, а уж теперь, в безупречно сшитом военном мундире, смотрелся и вовсе не хуже фельдмаршала.

Сестра Лангтри вышла навстречу Доналдсону, проводила к себе в кабинет и предложила кресло для посетителей, однако сама не села. «Одна из ее уловок, – с отвращением подумал полковник. – Любым способом верховенствовать».

– Прошу прощения, что вытащила вас сюда, сэр, но сегодня поступил новый пациент. – Она указала на документы, лежавшие на столе. – А поскольку никаких инструкций от вас не поступило, я решила, что вам об этом неизвестно.

– Сядьте, сестра, сядьте! – рявкнул полковник, словно отдавал команду непослушной собаке.

Онор беспрекословно опустилась в кресло и сейчас напомнила ему юного курсанта офицерской школы в своих серых форменных брюках и куртке. На лице ее ничего не отразилось. Первый раунд остался за сестрой Лангтри: она спровоцировала его на грубость.

– Нет, я не хочу читать это сейчас! – раздраженно пробурчал полковник, когда эта несносная женщина молча протянула ему бумаги. – Перескажите мне вкратце самую суть.

Сестра Лангтри с любопытством, без всякой злости, посмотрела на него. После знакомства с Доналдсоном Люс дал ему прозвище Чинстреп[4], и оно оказалось таким метким, что приклеилось намертво. Интересно, догадывался ли он, что на базе номер пятнадцать все до единого звали его за глаза только так, и не иначе, подумала сестра Лангтри и решила, что нет. Он не смог бы смириться с этим оскорбительным прозвищем.

– Речь идет о сержанте Майкле Эдуарде Джоне Уилсоне, которого я буду называть Майклом, – произнесла она ровным тоном. – Возраст – двадцать девять лет; в армии – с самого начала войны; прошел Северную Африку, Сирию, Новую Гвинею и острова южной части Тихого океана. Несмотря на то что повоевал он достаточно, никаких признаков психического расстройства у него нет. Похоже, честно выполнял свой долг, храбро сражался, поскольку имеет боевые награды, и среди них – медаль «За безупречную службу». Три месяца назад его единственный близкий друг погиб в жестокой схватке с врагом, и после этого Майкл замкнулся в себе.

Полковник Чинстреп испустил протяжный страдальческий вздох.

– Переходите к делу, сестра.

Она продолжила недрогнувшим голосом:

– Психическое расстройство у Майкла начали подозревать после неприятного происшествия в лагере, случившегося неделю назад. Между ним и неким унтер-офицером вспыхнула драка, что было крайне необычно для них обоих. Если бы другие солдаты не подоспели на помощь и не оттащили сержанта, тот полковой старшина был бы теперь мертв. После инцидента Майкл не пожелал ничего объяснять, и, напротив, заявил, что хотел убить того человека и убил бы, если б ему не помешали. Он не хотел ни оправдываться, ни уменьшать степень своей вины: только снова и снова повторял это, не добавляя ни слова.

Когда командир батальона попытался выяснить причину конфликта, Майкл отказался отвечать, а старшина, напротив, оказался на редкость словоохотливым и обвинил Майкла в гомосексуальных домогательствах, а заодно потребовал, чтобы его судил трибунал. Судя по всему, погибший друг действительно обнаруживал склонность к однополым связям, что же до Майкла, мнения о нем решительно разделились. Полковой старшина и его сторонники утверждали, будто эти двое были любовниками, однако подавляющее большинство солдат так же твердо уверяли, что их связывала лишь дружба, а Майкл вдобавок всегда заступался за своего покойного приятеля.

Командир батальона хорошо знал всех троих, поскольку они давно служили в одном полку: Майкл и его погибший друг – со дня формирования батальона, а старшина – со времен кампании в Новой Гвинее. Комбат решил, что не отдаст Майкла под трибунал ни при каких обстоятельствах, предпочел объявить, будто тот впал во временное помешательство, и приказал пройти медицинское освидетельствование. В итоге у сержанта Уилсона нашли явное психическое расстройство: что бы это ни значило, – его усадили в самолет и отправили сюда, а дежурный офицер в приемном отделении автоматически определил в барак «Икс».

Полковник Доналдсон поджал губы и смерил сестру Лангтри внимательным взглядом. Итак, она опять выбрала позицию одной из конфликтующих сторон, что весьма досадно.

– Утром проводите сержанта Уилсона ко мне в кабинет. Тогда и просмотрю его медицинскую карту. – Он поднял глаза на тусклую лампу без абажура, болтавшуюся над столом. – Не представляю, как вы умудряетесь читать при таком свете. Я бы точно не смог.

Внезапно кресло показалось ему слишком жестким и неудобным, полковник поерзал, кашлянул и, сердито насупившись, вдруг буркнул:

– Терпеть не могу истории с сексуальной подоплекой!

Онор рассеянно крутила в пальцах карандаш, но после этой фразы ладонь судорожно сжалась в кулак.

– У меня сердце кровью обливается от сочувствия к вам, сэр, – усмехнулась сестра, даже не пытаясь скрыть сарказм. – Вообще-то сержанту Уилсону нечего делать в отделении «Икс», да и вообще в госпитале. – Голос ее дрогнул, и она нервно коснулась аккуратных каштановых завитков. – По-моему, это отвратительно, если драка и крайне сомнительные обвинения сломают жизнь молодому человеку, который до сих пор глубоко переживает смерть друга. Представляю, каково ему сейчас: наверняка чувствует себя так, будто бредет на ощупь в жутком густом тумане и уже не надеется выбраться на свет. Я, в отличие от вас, говорила с ним. Он совершенно здоров и в психическом отношении, и в сексуальном, и в любом другом, если вас это заботит. Скорее следует отправить под трибунал военврача, приславшего его сюда! Сержанта Уилсона лишили возможности вернуть себе доброе имя: попросту убрали с глаз долой, засунули в барак «Икс». Это позор для армии!

Полковник смешался, как бывало всегда, и почувствовал себя беспомощным перед этой несокрушимой наглостью: обычно в госпитале мужчины его ранга не сталкивались с подобным обращением. Черт побери, эта нахалка вела себя так, будто он был ей ровня как по образованию, так и по интеллекту! Наверное, всему виной офицерские звания этих армейских медсестер да еще чрезмерная независимость, которой они упиваются в таких местах, как база номер пятнадцать. От их дурацких сестринских платков мало проку, будь они неладны. Их следовало бы носить только монашкам, поскольку лишь они заслуживают обращения «сестра».

– Полно вам, сестра! – Полковник подавил закипавшую злость, призвав себя к благоразумию. – Я согласен, что обстоятельства этого дела несколько необычны, но война закончилась. Молодой человек здесь надолго не задержится: максимум на несколько недель, – а ведь мог бы оказаться в местечке куда хуже барака «Икс», сами знаете.

Карандаш взлетел в воздух, ударился об угол стола, отскочил и с глухим стуком упал возле полковника, которому оставалось только гадать, целилась ли сестра в него. Строго говоря, ему следовало бы доложить о ее поведении матроне: медсестры служили под ее началом, и как старший офицер она единственная могла приструнить Лангтри, – но проблема заключалась в том, что после инцидента с платьем старшая медсестра побаивалась заходить в барак «Икс». Вздумай он пожаловаться, поднялась бы такая буча!

– Барак «Икс» – это преддверие ада! – в бешенстве воскликнула сестра.

Никогда еще полковник не видел ее в таком гневе, и в нем проснулось любопытство. Несомненно, она приняла близко к сердцу плачевное положение сержанта Уилсона. Интересно, чем он так зацепил ее? Любопытно будет взглянуть на него завтра утром.

А сестра Лангтри с каждым словом распалялась все больше:

– В этот кошмар отсылают пациентов, которых некуда больше приткнуть. Никто не представляет, что с ними делать. В итоге на них просто ставят крест и забывают об их существовании! Вы невролог. А я обычная медицинская сестра. И у нас обоих нет ни опыта, ни должной квалификации. Вот вы знаете, что делать с этими людьми? Я – нет! Я блуждаю в потемках! Делаю все возможное, но, к несчастью, сознаю, что этого далеко не достаточно. Каждое утро, приходя на дежурство, я молюсь, чтобы прожить еще один день и не навредить кому-то из этих ранимых, со сложным характером людей. Мои пациенты заслуживают большего, чем мы с вами способны им дать, сэр.

– Довольно, сестра! – проревел полковник, и лицо его покрылось лиловыми пятнами, но Лангтри даже бровью не повела.

– О нет, я еще не закончила! Может, оставим в стороне сержанта Уилсона? Давайте лучше поговорим об оставшихся пяти обитателях барака «Икс». Мэтью Сойера перевели сюда из нейрохирургического отделения, когда не смогли найти у него органических нарушений, способных вызвать слепоту. Диагноз – истерия. Вы сами подписали медицинское заключение. Наггет Джоунс поступил из отделения грудной и брюшной хирургии после того, как его дважды подвергли лапаротомии[5] и не выявили никакой патологии, хотя он приводил в бешенство всю палату бесконечными жалобами. Диагноз – ипохондрия. Нил, то есть капитан Паркинсон, пережил нервный срыв, который многие назвали бы просто горем, но его командир думает, будто ему лучше здесь, вот он и сидит в бараке месяц за месяцем. Диагноз – инволюционная меланхолия. Бенедикт Мейнард впал в помешательство, после того как его рота открыла огонь по деревне, в которой, как оказалось, японцев не было вовсе, а остались лишь местные жители – множество женщин, детей и стариков. Поскольку он получил легкое касательное ранение в голову, его как контуженого направили в отделение неврологии, а когда проявилось психическое расстройство, перевели сюда. Диагноз – шизофрения. Собственно говоря, я согласна с этим диагнозом, но Бен нуждается в помощи специалистов и его следовало отправить в Австралию, где ему обеспечили бы должный уход. А что делает в отделении «Икс» Люс Даггет? В его карте вообще нет никакого диагноза! Но мы оба знаем, почему он здесь. Люс шантажировал своего командира, отчего все годы войны жил припеваючи и творил что вздумается. Предъявить обвинение ему не могли, а что делать с ним – не знали, потому и отправили в психиатрическое отделение переждать, пока не стихнет стрельба.

Полковник с трудом поднялся на ноги. Багровый от ярости, он едва сдерживался.

– Это неслыханная дерзость, сестра!

– Так вам показались дерзкими мои слова? Прошу прощения, сэр, – произнесла Онор прежним невозмутимо-спокойным тоном, в обычной своей манере.

Полковник Доналдсон взялся за дверную ручку, но вдруг обернулся к сестре Лангтри.

– Завтра в десять утра я жду вас и сержанта Уилсона у себя в кабинете. – Глаза его гневно блестели, пока он подыскивал обидные слова, чтобы посильнее уязвить ее, пробить эту несокрушимую стену. – Я нахожу странным, что сержант Уилсон – без сомнения, образцовый солдат, удостоенный множества наград, – за шесть лет на передовой дослужился всего лишь до сержанта.

Сестра Лангтри сладко улыбнулась.

– Но не можем же мы все быть великими белыми вождями, сэр! Кто-то должен делать и черную работу.

Глава 7

Какое-то время после ухода полковника сестра Лангтри сидела неподвижно, гневная вспышка обессилила ее. Накатывала легкая тошнота, в голове мутилось, а на верхней губе выступили капельки холодного пота. Глупо было набрасываться на полковника и срывать на нем злость. Делу это не помогло, она лишь распахнула настежь душу перед тем, от кого всегда скрывала свои мысли. И куда подевалось ее хваленое самообладание, что неизменно помогало ей выходить победительницей из схваток с полковником Чинстрепом? Говорить с этим человеком о бараке «Икс» и его жертвах – пустая трата времени. Никогда прежде стычка с Доналдсоном не приводила ее в такую ярость. Конечно, все дело в той душераздирающей истории. Приди полковник чуть позже, она успела бы укротить свои чувства и не сорвалась бы, но он явился едва ли не в тот самый миг, когда она дочитала до конца медицинскую карту Майкла.

Кем бы ни был военврач, подписавший официальное медицинское заключение о психическом расстройстве сержанта Уилсона (его имя не вызвало в памяти сестры Лангтри знакомого образа), литературным стилем он владел прекрасно. Читая его записи, она живо представляла себе всех действующих лиц драмы, в особенности Майкла, который из безликого пациента уже превратился для нее в живого человека. После их краткого знакомства в бараке она много думала о нем, строила догадки, но реальность превзошла самые смелые из них. Бедный, бедный Майкл! Как несправедливо с ним обошлись! Как ему, должно быть, горько! Трагическая картина, развернувшаяся перед ее глазами, глубоко потрясла сестру Лангтри, и незаметно для себя она позволила чувствам вмешаться и завладеть ею. От сострадания к Майклу, потерявшему друга, у нее перехватило горло, стало трудно дышать, грудь пронзило болью. Именно тогда появился полковник Чинстреп, оттого ему и досталось.

«Отделение «Икс» не оставило без внимания и меня», – призналась себе Онор. Всего за несколько минут она преступила все мыслимые правила медсестер: от недопустимых чувств и страстей до грубейшего нарушения субординации, – но ничто не могло вытеснить из ее памяти лицо Майкла. Он способен был выдержать многое, даже заключение в отделении «Икс», и неплохо справлялся. Если обычно сестру Лангтри приводила в отчаяние ущербность пациентов, то теперь она не находила себе места из-за того, кто вовсе не нуждался в ее помощи. Должно быть, в этом заключалось предостережение. Об обитателях барака она всегда старалась думать как о пациентах: страдающих и уязвимых. Слабость и беспомощность размывали, затушевывали в них мужчин, что служило ей лучшей защитой: мешало чувству взять верх над рассудком. Не то чтобы ее пугали мужчины или она боялась дать волю чувствам, просто квалифицированная медсестра должна сохранять спокойствие и нейтралитет – только так можно помочь больному. Нет, речь не идет о черствости или бесчувственности к пациентам, но отношения, что возникают между женщиной и мужчиной, здесь недопустимы. Достаточно скверно, когда такое случается в обыкновенных госпитальных палатах, но если речь идет о психически больных пациентах – это просто чудовищно. Нил уже давно занимал ее мысли, но она все еще сомневалась, имеет ли право задумываться о том времени, когда они покинут это заведение. Онор пыталась убедить себя, что все в порядке: ведь Нил почти здоров, да и сам барак «Икс» скоро закроют, – вдобавок она по-прежнему владеет ситуацией и способна, если понадобится, опять увидеть в нем несчастного, страдающего больного. Как же это тяжело: постоянно подавлять в себе нормальные, человеческие качества!

Онор тяжело вздохнула, отгоняя мысли о Ниле и Майкле и стараясь справиться с гневом. Нельзя появляться в палате, пока не выровняется дыхание и не сойдет краска с лица. Карандаш… куда он закатился, когда она швырнула его в полковника? Этот Чинстреп бывал подчас на редкость тупоголовым! Он даже не догадывался, что шестифунтовый обрезок орудийной гильзы едва не полетел ему в голову, когда прозвучала ехидная реплика насчет незадавшейся военной карьеры Майкла. Интересно, в какой щели он прятался последние шесть лет? Сестра Лангтри за шесть лет службы в военных госпиталях Австралии успела убедиться, что в армии немало достойнейших воинов, наделенных умом, талантом командира и другими качествами, которые отличают офицера, однако они упорно не желают добиваться званий выше сержантского. Вероятно, это как-то объяснялось классовым сознанием, но отнюдь не в негативном его проявлении. Похоже, они были вполне довольны своей судьбой и не видели смысла гоняться за повышением. Если Майкл Уилсон не принадлежал к их числу, значит, сестра Лангтри после стольких лет службы в полевых госпиталях так и не научилась понимать солдат.

Неужели полковнику никогда не рассказывали о таких, как Майкл? Возможно ли, что никто наподобие этого сержанта ему не встречался? Судя по всему, нет, либо он так хотел ее задеть, что ухватился за соломинку. Чертов Чинстреп! Глупо было так кипятиться. Напротив, его стоило пожалеть: как-никак база номер пятнадцать далеко не Маккуори-стрит, а полковник еще не впал в старческое слабоумие. Он весьма недурен собой, и, должно быть, в нем под щегольской армейской формой бурлили те же желания, что и у других мужчин. Ходили слухи, будто он уже многие месяцы крутит роман с хирургической сестрой Хедер Конноли. Что ж, большинство офицеров-медиков позволяли себе здесь легкие шалости: а с кем еще развлекаться на пятнадцатой базе, как не с медсестрами? – так что удачи полковнику Доналдсону.

Карандаш упал на пол по другую сторону стола и закатился под край вытертого ковра, так что Онор пришлось опуститься на корточки, чтобы до него дотянуться. Усевшись наконец в кресло, она подумала: интересно, о чем может говорить с полковником Хедер Конноли? Ведь они, наверное, о чем-то разговаривают. Невозможно ведь все время, каждую минуту предаваться любви. До войны практикующий невролог Уоллес Доналдсон живо интересовался малоизвестными заболеваниями позвоночника и спинного мозга с длинными, совершенно непроизносимыми названиями, которые вдобавок писались через дефис. Возможно, о них он и беседовал с сестрой Конноли, а заодно жаловался, что редкие заболевания позвоночника не встретишь в госпитале, где врачам приходится иметь дело со спинами, грубо, ужасно, непоправимо изуродованными пулями или шрапнелью. А может, он рассказывал любовнице о своей жене, хранительнице домашнего очага, что ждала его где-нибудь в пригородах Сиднея? Мужчины обычно охотно говорят о своих женах и совершенно не сомневаются, что их жены и любовницы стали бы близкими подругами, если бы позволила общественная мораль. Ну разумеется. Думать иначе значило бы заподозрить, что они ошибались и в своих суждениях, и в выборе женщин.

Так было и с ее мужчиной, о чем Онор вспоминала с болью. Он только и говорил, что о жене: сокрушался, что условности не позволяют их познакомить, и уверял, будто женщины пришли бы в восторг друг от друга. После первых же трех фраз, которыми он описал свою благоверную, Онор почувствовала, что уже ее возненавидела, но, разумеется, у нее хватило ума промолчать.

Боже, как давно это было! Время не измерить плавно утекающими мгновениями, минутами и часами, оно движется рывками, бьется подобно гигантскому насекомому, что высвобождается из кокона в ином обличье, с иными чувствами и попадает в изменившийся мир, где все выглядит и ощущается иначе.

Тот мужчина тоже был врачом-консультантом и практиковал в Сиднее, в первой – и единственной – больнице, где она работала. Высокий темноволосый красавец тридцати пяти лет, он принадлежал к совершенно новой породе врачей – занимался кожными болезнями. Женат, конечно. Если вам не удалось подцепить доктора, когда тот еще носил белый халат интерна, можете навсегда проститься с надеждой его заполучить, а Онор Лангтри никогда не пользовалась успехом у интернов: те предпочитали более смазливых и живых, восторженных, но пустоголовых сестричек. Лишь к середине четвертого десятка они начинали скучать со своими женами, которыми обзавелись лет в двадцать с небольшим.

Онор Лангтри всегда была серьезной, первой среди студенток школы медсестер. Это нередко вызывало вопросы: многим казалось странным, что она предпочла профессию медсестры, а не врача, – хотя, как известно, в мире медицины женщине крайне сложно сделать карьеру. Онор Лангтри родилась в богатой фермерской семье и получила образование в одной из лучших в Сиднее закрытых школ для девочек. Она стала медсестрой, потому что хотела именно этого, но не вполне понимала почему, пока не начала работать в больнице. Всегда, с самого начала, она остро сознавала, что хочет быть как можно ближе к людям, и физически, и эмоционально, а это возможно как раз при сестринском служении. Родители предлагали ей учиться на врача, если к этому лежит душа, и готовы были поддержать материально, но поскольку из всех женских занятий самым благородным, уважаемым, достойным восхищения считался труд сестры милосердия, с радостью и облегчением приняли ее отказ.

Даже во время обучения в школе медсестер – их тогда называли практикантками – Онор Лангтри не носила очков, не была робкой и неуклюжей, но и не стремилась выделиться, блеснуть умом. В пансионе для девочек и дома она легко сходилась с людьми, охотно бывала в гостях и любила шумные компании, но не испытывала глубокой привязанности ни к кому из молодых людей. Все четыре года обучения в школе при Королевской больнице принца Альфреда она вела такую же открытую веселую жизнь, бегала на танцы и никогда не оставалась без кавалера, встречалась с поклонниками в кофейне или в кино, но даже не помышляла о глубоких, прочных отношениях: работа медсестры интересовала ее куда больше.

По окончании школы Онор направили в одно из женских отделений больницы, где она и встретила своего дерматолога, недавно получившего должность консультанта. Они сразу же понравились друг другу, и его приятно удивило, что сестра Лангтри так скоро ответила ему взаимностью. Это Онор поняла сразу и лишь гораздо позже догадалась, как сильно его влекло к ней как к женщине. К тому времени она уже успела в него по уши влюбиться.

Он одолжил у своего холостого приятеля адвоката ключи от квартиры в одном из высотных зданий в конце Элизабет-стрит и предложил ей встретиться там. И она согласилась, сознавая, на что идет. Доктор уже объяснился с ней, что далось ему нелегко, и она оценила по достоинству его прямоту и честность. Он никогда не разведется, чтобы жениться на Онор, это невозможно, но он любит ее и страстно желает видеться с ней тайно.

Построенная на честном соглашении, их связь распалась примерно год спустя. Они встречались, когда доктору удавалось выдумать предлог, что порой бывало непросто: к дерматологам не обращаются за неотложной помощью, как к хирургам или акушерам. «Только представь, как кожника вытаскивают из постели в три часа ночи, чтобы помочь пациенту с тяжелым приступом угревой сыпи», – пошутил он однажды. Онор тоже бывало трудно вырваться с работы, ведь она была всего лишь младшей сестрой, еще носила крахмальный фартук и не могла потребовать, чтобы дежурство перенесли на более удобное для нее время. Пока длился их роман, им удавалось видеться не чаще раза в неделю, а случалось, и раз в месяц.

Онор Лангтри нравилось думать о себе не как о жене, но как о любовнице: если жены покладисты и безобидны, то любовницы окутаны неким ореолом очарования и тайны, – однако реальность оказалась иной. Они встречались урывками, тайком и почти тотчас воровато расходились. Онор была несколько обескуражена, когда вдруг осознала, что во время свиданий едва ли не все время они проводят в постели, а иным, более интеллектуальным формам общения уделяют жалкие минуты. Не то чтобы ей не нравилось предаваться любви или она считала это занятие недостойным и унизительным: она быстро усвоила уроки своего доктора, а ум и фантазия подсказали, как применить новые знания, чтобы продолжать дарить любовнику наслаждение и находить в этом удовольствие, – но ей так и не удалось заглянуть в сокровенные глубины его души, хотя он сам дал ей ключи от тайника: у них просто не оставалось на это времени.

И вот настал день, когда он сказал, что охладел к ней, причем сказал прямо, без объяснений, без попыток оправдаться. Она выслушала свой приговор спокойно, с невозмутимым лицом, как того требуют вежливость и воспитание, затем надела шляпку, перчатки и навсегда ушла из его жизни, но ушла уже в ином обличье, с иными чувствами.

Ей было больно, очень больно, но мучительнее всего оказалось не знать причины. Почему так вышло, что послужило причиной? В светлые минуты Онор жизнерадостно убеждала себя: все закончилось из-за того, что он перешел опасную черту – слишком сильно привязался к ней, и мимолетность их отношений стала для него невыносимой, – но в моменты откровенности с собой признавалась, что истинная причина в сочетании неудобств и удручающего, тоскливого однообразия, которое с некоторых пор отравляло их связь. Должно быть, та самая скука и заставила его когда-то завести роман с ней. Но была и еще одна причина: изменилось ее отношение к нему. Ей все труднее стало скрывать возмущение и обиду, оттого что она была для него лишь партнершей в постели, не более. Обольщать его и очаровывать без конца означало бы посвятить все свое время и силы ему одному, как, весьма вероятно, и поступала его жена.

Всевозможные женские хитрости и уловки представлялись Онор пустым, никчемным занятием. Она не собиралась растрачивать жизнь на то, чтобы угодить какому-то самовлюбленному нарциссу, для которого в целом мире существует лишь он один. Женщины в большинстве своем выбирали именно такую судьбу, но Онор Лангтри всегда знала: это не ее путь. Она вовсе не испытывала неприязни к мужчинам: просто чувствовала, что стать женой и посвятить себя кому-то одному было бы ошибкой.

Итак, она продолжала работать в больнице и находила в этом радость и удовлетворение, которых, скажем прямо, не обрела в любви. Свою работу она обожала. Ей нравилась больничная суматоха, торопливая деловитость, постоянное движение, смена лиц и сложные, захватывающие проблемы, что вечно подбрасывала ей жизнь отделения. Близкие подруги (а у нее их было несколько) только переглядывались и качали головой: «Бедная Онор просто помешалась на работе! Это какая-то инфекция, не иначе».

Наверное, у нее были бы другие романы, и, возможно, один достаточно серьезный, чтобы заставить ее передумать насчет замужества, но вмешалась война. В двадцать пять лет Онор Лангтри одной из первых добровольно ушла на фронт медсестрой, и с того дня армейская служба не оставляла ей времени подумать о себе. За годы войны она прошла длинную череду эвакопунктов в Северной Африке, Новой Гвинее и на островах южной части Тихого океана, так что со временем последние воспоминания об обычной жизни стерлись из ее памяти. О что это были за годы! Тягостная, суровая монотонность будней, изматывающая и вместе с тем завораживающая, настолько далекая от обыденности, что в сравнении с пережитым тогда все остальное во многом казалось ей сущей мелочью. Фронтовые медсестры жили одной сплоченной семьей, и Онор принадлежала этой семье всем сердцем, всей душой.

Годы войны не прошли бесследно, хотя природная рассудительность и выносливость помогли ей выстоять и ее тело пострадало меньше, чем у большинства ровесниц, как и рассудок. При переводе на пятнадцатую базу Онор вздохнула с облегчением. Командование хотело отправить ее в Австралию, но ей удалось этого избежать: она чувствовала, что опыт и крепкое здоровье принесут стране куда больше пользы именно в таком месте, чем дома в Сиднее или в Мельбурне.

Около полугода назад напряжение последних лет стало ослабевать, и у Онор Лангтри появилось время немного поразмышлять, разобраться в своих чувствах и решить, как она хочет распорядиться собственной жизнью. Все чаще ей в голову приходили вопросы: сможет ли она теперь вернуться к работе в обычной больнице и тем довольствоваться? Это ли ей нужно? Все чаще задумывалась она о глубоко личной, сокровенной стороне жизни, что лежит за пределами сестринского служения.

Если бы не Люс Даггет, она, вероятно, никогда не пришла бы к мысли, что готова ответить на чувства Нила Паркинсона. Когда Люс появился в отделении, Нил еще страдал тяжелыми приступами душевного расстройства, и Онор думала о нем лишь как о пациенте, не более. Люс что-то изменил в ней: она и сама не вполне понимала, что именно, – но когда неспешно, с видом хозяина положения вошел в барак, то показался ей таким нормальным, основательным и уверенным в себе, что у нее перехватило дыхание. Два дня она ходила словно зачарованная, ее влекло к Люсу, он пробудил в ней давно забытые переживания: она вновь почувствовала себя женщиной, красивой и желанной, – но, верный себе, он сам все разрушил: начал издеваться над несчастным солдатиком, которого отправили в госпиталь после попытки покончить с собой в лагере. Обнаружив, что принимала свинец за золото, Онор едва не подала в отставку. Это был глупый, необдуманный порыв, призналась она себе позже. Тогда же все виделось ей в ином свете. По счастью, Люс не подозревал, какое сильное впечатление произвел на сестру Лангтри: очевидно, это был тот редкий случай, когда он не воспользовался плодами победы. Люса только что перевели в отделение «Икс», и, чтобы освоиться, он отложил на время попытку укрепить отношения с сестрой, но опоздал всего на день. Когда он решил наконец ее покорить и пустил в ход все свое обаяние, сестра дала ему резкий отпор, уже не заботясь о его слабости и уязвимости.

Пусть это и было легким помрачением ума, незначительным отступлением от правил, но стало своего рода поворотной точкой, началом перемен. Возможно, Онор Лангтри осознала вдруг, что война вот-вот завершится победой и ее странная жизнь подходит к концу, а может, Люс выступил в роли прекрасного принца и пробудил ее ото сна, навеянного ею самой, но с того дня она незаметно для себя стала задумываться о вещах, весьма далеких от безграничной преданности сестринскому долгу.

Наверное, поэтому, когда Нил Паркинсон выбрался из тяжелой депрессии и проявил к ней интерес, Онор Лангтри увидела в нем хорошего человека и привлекательного мужчину. Тогда и начала расшатываться ее приверженность правилу медсестры оставаться отстраненной. Нил нравился ей все больше, но лишь теперь это чувство начало перерастать в любовь. Он не был самовлюбленным нарциссом, смотрел на нее с восхищением и бесконечно ей доверял, любил ее. Острую радость доставляли ей мечты о жизни с Нилом после войны, и чем стремительнее приближалась эта жизнь, тем нетерпеливее она ждала ее.

Приученная к железной самодисциплине, Онор Лангтри запрещала себе думать о Ниле как о мужчине, задерживать взгляд на его губах или руках, воображать, как он целует ее, как они предаются любви. Стоило лишь допустить подобные мысли, и это непременно случилось бы и обернулось катастрофой. Онор хорошо понимала: пятнадцатая база не то место, где можно завязать близкие отношения в надежде сохранить их до конца жизни, – и знала, что Нил чувствует то же самое, иначе они уже стали бы любовниками. Было даже забавно ходить по туго натянутой проволоке страстей над жестко подавленными желаниями, влечениями и порывами, притворяться, будто ничего не видишь и не чувствуешь…

Онор заметила, что ее часики показывают без четверти девять, и невольно вздрогнула. Если не отправиться сейчас же в палату, все решат, что она уже не придет.

Глава 8

Сестра Лангтри вышла из кабинета и направилась по короткому коридору в палату, не подозревая, что шаткое равновесие барака «Икс» уже нарушено.

Из-за ширм напротив кровати Майкла доносились приглушенные голоса. Она проскользнула между ширмами и оказалась возле стола. Нил сидел на самом конце скамьи, ближе всего к торцу, где стоял ее стул. Мэт выбрал себе соседнее место. Бенедикт с Наггетом расположились по другую сторону стола, но оставили свободный угол скамьи рядом с ее стулом. Сестра Лангтри тихо заняла свое обычное место во главе стола, обвела глазами четверых мужчин и спросила:

– А где Майкл?

В груди у нее вдруг шевельнулся страх: неужели чутье ее подвело? Может, она ошиблась, когда решила, будто рассудок сержанта Уилсона не затронула болезнь? Война еще не закончилась, а психиатрическое отделение пока не закрыли. Раньше она никогда не оставила бы новичка надолго без присмотра в его первый день в бараке. Так Майкл из тех, от кого можно ждать беды? Не к добру он появился здесь. Сначала она оставила его медкарту на столе, пока показывала ему палату, а теперь не смогла уследить за ним.

Должно быть, она побледнела, да и голос, похоже, ее выдал: трое мужчин с любопытством уставились на нее, даже слепой Мэт повернул к ней голову.

– Майкл в подсобке заваривает чай, – поспешил успокоить ее Нил, затем вытащил из кармана портсигар, раскрыл и протянул солдатам.

Сестра Лангтри знала: он не стал бы предлагать ей закурить за стенами ее кабинета.

– Кажется, нашему новенькому нравится творить добрые дела, – продолжал между тем Паркинсон, поднося зажигалку всем по очереди. – Собрал грязную посуду после ужина, помог санитару их вымыть, а теперь вот чай готовит.

У Онор пересохло во рту, но она не решилась облизнуть губы, чтобы не дать лишний повод для подозрений, и спросила:

– А Люс где?

Мэт беззвучно рассмеялся.

– Вышел на охоту, словно кот.

– Надеюсь, до утра не вернется, – презрительно скривил губы Бенедикт.

– А я очень надеюсь, что вернется, иначе наживет неприятности, – возразила сестра Лангтри и осмелилась наконец сглотнуть.

Майкл принес чай в большом старом чайнике, знававшем когда-то лучшие времена: эмаль на нем облупилась, бока покрывали многочисленные вмятины и щербины со следами ржавчины. Поставив чайник перед сестрой Лангтри, он отправился в подсобку и принес на дощечке, заменявшей поднос, шесть щербатых эмалированных кружек, одну-единственную погнутую чайную ложку, сахар в старой банке из-под сухого молока и помятый жестяной кувшин с разведенной сгущенкой. Диссонансом этому убожеству была прелестная чайная пара костяного фарфора Эйнсли, расписанная вручную, с тонкой позолотой, на краю блюдца которой лежала изящная ложечка чеканного серебра.

Онор показалось забавным, что Майкл уселся напротив Нила на ее конце стола. Похоже, ему не пришло в голову, что место на скамье могли оставить для Люса. Вот и хорошо! Люсу это пойдет на пользу: пусть не думает, будто новичок станет для него легкой добычей. Впрочем, с чего бы Майклу бояться Люса? Едва ли тот сможет его запугать. У Майкла здоровая психика, он не подвержен ни навязчивым страхам, ни острым приступам тревоги, которыми страдают обычно пациенты отделения «Икс» при поступлении. Наверняка Люс покажется ему не жутким, а смешным. Но если считать Майкла образцом психического здоровья, то и она, наверное, тоже немного со странностями, потому что Люс пугает ее, пугает с тех пор, как очнулась от грез и поняла, что он своего рода нравственный имбецил, психопат. Ему удалось ее одурачить, потому она его и боится. А ведь почти влюбилась в него: уж очень понравилась его кажущаяся «нормальность». И вот теперь Майкл… Что, если и на этот раз ошиблась? Может, с самого начала неверно судила о нем?

– Насколько я понимаю, кружки наши, а чашка с блюдцем для вас, сестра, – обратился к ней Майкл.

Онор улыбнулась:

– Да, вы правы. Мне подарили эту пару на день рождения.

– А когда у вас день рождения? – тут же уточнил Уилсон.

– В ноябре.

– Значит, следующий вы будете праздновать дома. И сколько же лет вам исполнится?

Нил угрожающе замер, насторожился и Мэт. На лице Наггета отразился благоговейный испуг, Бенедикт остался равнодушным. Сестра Лангтри не столько обиделась, сколько растерялась: вопрос Майкла застал ее врасплох, – но прежде, чем она успела ответить, вмешался Нил:

– Это вас не касается!

Майкл удивленно поморгал.

– Ну, это ей решать, приятель, верно? Она не выглядит такой уж старой, чтобы держать свой возраст в секрете.

– Что значит «она»? – вскинулся Мэт и голос его дрожал от гнева. – Это вам не кошкина мать, а сестра Лангтри.

– Так сколько лет вам исполнится в ноябре, сестра Лангтри? – повторил вопрос Майкл без тени вызова.

Похоже, обитатели барака показались ему слишком обидчивыми и вспыльчивыми, вот он и решил показать свою независимость.

– Мне будет тридцать один год, – ответила сестра небрежным тоном.

– Вы не замужем? И не вдова?

– Нет. Я старая дева.

Майкл рассмеялся и, решительно покачав головой, возразил:

– Нет, на старую деву вы не похожи.

Атмосфера накалялась: старожилов возмущала наглость новичка и снисходительность сестры.

– У меня в кабинете стоит коробка с галетами, – неторопливо проговорила сестра Лангтри. – Может, кто-то за ней сходит?

Майкл тотчас вскочил.

– Если вы уточните, где именно, я с удовольствием принесу.

– Посмотрите на полке под книгами. Это жестянка из-под глюкозы, но на крышке вы увидите наклейку с надписью «Галеты». Вам добавить молока в чай?

– Спасибо, я пью черный, с двумя кусками сахара.

Пока Уилсон ходил за галетами, за столом стояла мертвая тишина. Сестра Лангтри безмятежно разливала чай, а мужчины дымили сигаретами, словно стремились дать выход накопившейся ярости.

Майкл вернулся с жестянкой, но вместо того чтобы сесть к столу, обошел всех по кругу, предлагая галеты. Заметив, что каждый из мужчин взял по четыре штуки, он достал четыре галеты и мягко подложил под неподвижную ладонь Мэта, покоившуюся на столе, придвинул к его руке кружку с чаем так близко, чтобы слепой почувствовал тепло, и только после этого опустился на скамью рядом с сестрой Лангтри. Его искренняя улыбка глубоко тронула ее – Майкл ничем не напоминал Люса.

Остальные мужчины по-прежнему настороженно молчали, но сестра Лангтри впервые на это не обратила внимания. Все ее мысли занимал Майкл: она улыбалась ему и думала, как приятно в кои-то веки встретить человека, лишенного привычного набора надуманных страхов, тревожных метаний и переживаний. Она была уверена, что он не стал бы искать у нее утешения и защиты, как другие пациенты.

Внезапно Наггет громко застонал, капризно оттолкнул кружку с чаем и схватился за живот.

– О господи, меня опять скрутило! Ай-ай-ай, сестра, похоже, у меня кишечная непроходимость или дивертикулит!

– Тем лучше для нас, – без всякого сочувствия пробурчал Нил, схватил кружку Наггета и перелил ее содержимое в свою опустевшую, потом сгреб его галеты и ловко, словно игральные карты, раздал остальным.

– Но мне правда плохо, сестра! – жалобно проблеял Наггет.

– Если бы ты не лежал в кровати весь день и не читал медицинский справочник, то чувствовал бы себя нормально, – неодобрительно заметил Бенедикт, недовольно поморщившись, и сурово обвел глазами сидевших за столом, словно кто-то из них жестоко его обидел. – Это здоровья не прибавляет, да и воздух здесь нездоровый.

Он поднялся и, важно ступая, вышел на веранду.

Наггет опять застонал, на этот раз куда громче, и сестра Лангтри мягко проговорила:

– Бедняжка Наггет! Если хотите, пойдите в мой кабинет и подождите меня там. Я сейчас подойду. А вы можете пока измерить частоту своего пульса и дыхания, хорошо?

Джоунс с готовностью поднялся, держась за живот так, будто собирался вот-вот извергнуть его содержимое, и с победной ухмылкой оглядел остальных.

– Слышали? Сестричка знает, что ничего я не выдумываю! Уверен: у меня опять разыгрался язвенный колит.

Он унесся в конец барака, а Майкл с тревогой заметил:

– Надеюсь, у него нет ничего серьезного, сестра: вид у него и вправду нездоровый.

Нил фыркнул, а Онор невозмутимо возразила:

– С ним все в порядке.

– Болезнь грызет его душу, – неожиданно заговорил Мэт. – Несчастный простофиля скучает по матери. Он здесь, потому что это единственное место, где его терпят, а мы миримся с ним из-за сестрицы. Будь у начальства побольше мозгов, отправили бы беднягу домой, к матери, еще два года назад. А вместо этого его держат здесь, вот он и жалуется на ломоту в спине, головные боли, кишечные колики и сердечные приступы. Гниет здесь заживо, как и все мы.

– Верно сказано: все мы тут гнием, – угрюмо буркнул Нил.

Буря не утихала. У них меняется настроение, словно погода в этих широтах, подумала Онор, обводя взглядом лица мужчин. Кажется, ничто не предвещает ненастья, а в следующий миг поднимается вихрь и небо заволакивает тьма. Что стало причиной на этот раз? Неужели слова Мэта?

– Что ж, по крайней мере, у нас есть сестра Лангтри, а значит, все не так уж плохо, – весело заметил Майкл.

На этот раз смех Нила прозвучал почти естественно, так что, возможно, буря все же уляжется.

– Браво! – воскликнул он. – Наконец-то среди нас появился галантный рыцарь! Теперь слово вам, сестра. Оспорьте этот комплимент, если сможете.

– Зачем же мне его оспаривать? Не так уж часто мне делают комплименты.

Слова Онор задели Нила, но он демонстративно запрокинул голову, словно сбросил наконец напряжение, и мягко возразил:

– Вопиющая ложь! Вам ли не знать, что мы постоянно осыпаем вас комплиментами. Но раз уж мы заговорили об этом, скажите: почему вы застряли в «Икс»? Должно быть, тоже в чем-то провинились?

– По правде сказать, да. Я совершила ужасный грех: полюбила этот барак со всем его содержимым, – иначе ничто не заставило бы меня остаться здесь, сами знаете.

Внезапно Мэт поднялся, точно ему стало вдруг невыносимо оставаться за столом, уверенно, словно вовсе не страдал слепотой, подошел к сестре Лангтри и легонько коснулся рукой ее плеча.

– Я устал, сестра, поэтому прощаюсь с вами. Доброй ночи. Забавно: в такие вечера, как сегодня, я почти верю, что, проснувшись утром, снова смогу видеть.

Майкл привстал, чтобы помочь Мэту пройти между ширмами, но Нил жестом остановил его.

– Он знает дорогу, приятель.

– Хотите еще чаю, Майкл? – спросила Онор.

Он кивнул и собирался что-то сказать, но ширмы вдруг покачнулись, в палату проскользнул Люс и опустился на скамейку рядом с Нилом, заняв место, где прежде сидел Мэт.

– Красота! Я как раз вовремя: успею выпить чаю.

– Помяни дьявола, он и появится, – вздохнул Нил.

– Собственной персоной, – согласился Люс и, заложив руки за голову, оглядел присутствующих сквозь прищуренные веки. – Какая славная компания тут собралась! Вижу, вы избавились от жалкого сброда: остались только важные особы. Десяти еще нет, сестрица, так что нет надобности смотреть на часы. Вы жалеете, что я не задержался дольше?

– Вовсе нет, – спокойно возразила сестра Лангтри. – Я знала, что вы вернетесь вовремя. Не припомню, чтобы вы хоть раз явились в отделение после десяти без разрешения или самовольно нарушили режим.

– Как-то невесело вы об этом говорите. Я начинаю думать, что вы с великой радостью пожаловались бы на меня полковнику Чинстрепу, был бы только повод.

– Поверьте, Люс, это не доставило бы мне ни малейшего удовольствия. Вся беда в вас, друг мой. Вы так стараетесь восстановить людей против себя, что буквально силой вынуждаете их поверить в худшее, вот им и приходится уступать, чтобы хоть немного пожить в тишине и покое.

Шумно вздохнув, Люс наклонился вперед, облокотился на стол и подпер кулаками подбородок. Густые волнистые волосы цвета меди, слишком длинные, чтобы называться короткой стрижкой, предписанной армейским уставом, упали ему на лоб. «Какая совершенная красота», – подумала Онор и брезгливо содрогнулась. Она подозревала, что Люс подкрашивает брови и ресницы, вдобавок тщательно за ними ухаживает, но вовсе не потому, что пытается походить на женщину, а из одного лишь самодовольного тщеславия. Его огромные, широко расставленные глаза искрились золотом под дугами неестественно темных бровей. На его худом лице с высокими точеными скулами выделялся тонкий, прямой как клинок, нос с гордо вырезанными ноздрями. Рот его, четко очерченный, поражал изяществом линий, какое встретишь разве что у статуй.

Неудивительно, что он буквально ошеломил Онор, когда она впервые его увидела, однако теперь ее больше не привлекало ни это лицо, ни высокий рост, ни великолепное тело. Совсем иначе с Нилом… или Майклом, если подумать. Есть в Люсе какая-то червоточина: не слабость и не просто изъян, но внутренняя гниль, что пронизывает все его существо, а потому избавиться от нее невозможно.

Она слегка повернула голову и взглянула на Нила. Этот мужчина в любом кругу считался бы привлекательным, не будь рядом Люса. Те же тонкие изящные черты, но без его яркости, без поразительной игры красок. Годы изрезали глубокими морщинами его лицо, но это лишь придавало ему импозантности, как большинству красивых мужчин, но когда такие же морщины набегали на лицо Люса, из красавца он превращался в чудовище. Возможно, его морщины были иными, не благородными, и выдавали не опыт, а распутство; не пережитые страдания, а капризную вздорность. Вдобавок Люс уже начинал оплывать жирком, а сухощавому Нилу это не грозило. Онор особенно нравились глаза Нила: ярко-голубые, опушенные золотистыми ресницами, – а еще брови: было бы так приятно гладить такие кончиком пальца, снова и снова…

Майкл совершенно другой. Он мог бы сойти, пожалуй, за древнего римлянина, достойнейшего из достойных. Его лицо привлекало если не красотой, то внутренней силой, и отражало твердость духа. Было в Майкле что-то от Цезаря, какая-то скрытая отделенность, непохожесть на остальных. Казалось, всем своим видом он говорил: «Да, я побывал и в раю, и в преисподней, но остался самим собой». Именно этим Майкл невероятно привлекал Онор.

От мыслей ее отвлекло ощущение, что за ней наблюдают. Онор обвела взглядом присутствующих и, придав лицу холодное, отстраненное выражение, повернулась к Люсу. Он так и не смог понять, почему его чары оказались бессильны, а Онор Лангтри не собиралась ему объяснять, отчего внезапно потеряла к нему всякий интерес.

– Сегодня вечером я встретил девушку из родных краев, – вдруг объявил Люс, не меняя позы. – Это же надо: прибыла из нашего захолустья прямиком на базу номер пятнадцать! – и вдобавок меня помнит. И слава богу, а то я бы нипочем ее не узнал: очень сильно изменилась.

Люс уронил руки на стол и, заговорив высоким девичьим голосом, так искусно разыграл сцену встречи, что сестра Лангтри будто увидела все собственными глазами.

– Она сказала, что моя мать стирала белье ее матери, а мне приходилось таскать корзину. Ее отец служил управляющим в банке. – Он понизил голос и тотчас превратился в прежнего Люса, надменного и пресыщенного. – «Наверное, во время Великой депрессии ваш папаша приобрел кучу друзей, пока отбирал за долги последние крохи у всех и каждого, – отвечаю я. – Хорошо, что у моей матери нечего было отнять». А она мне: «Какой вы жестокий», – и вид у нее такой, будто вот-вот расплачется. «Вовсе нет, – говорю, – просто это правда». А она: «Не держите на меня зла», – а в черных глазищах слезы стоят. Тут я и говорю: «Да разве я могу злиться на такую хорошенькую девушку, как вы?» – Люс ухмыльнулся тонко и зло, словно бритвой полоснул. – Хотя это как раз неправда. У меня на нее зуб, я рад буду поквитаться с ней!

Пока он говорил, Онор наблюдала за его мимикой и жестами, потом мягко произнесла:

– Сколько горечи, Люс! Как, должно быть, обидно, когда приходится носить корзину с бельем управляющего банком.

Люс пожал плечами и попытался напустить на себя беззаботность, принять свой обычный залихватский вид:

– Вот еще! В жизни полным-полно огорчений, верно? Хотя, сказать по правде, таскать корзину с бельем управляющего банком, а заодно и доктора, и директора школы, и англиканского священника, и дантиста, вполовину не так обидно, как знать, что у тебя нет сменных башмаков. Эта девчонка училась в нашей школе, я вспомнил ее, когда она назвала свое имя. Я даже помню, какие туфли она носила: черные лаковые, как у Ширли Темпл, с ремешками и большими шелковыми бантами. Мои сестры были куда красивее всех прочих девчонок и уж точно красивее ее, но у них вообще не было туфель, никаких.

– А вам не приходило в голову, что те, у кого были туфли и ботинки, возможно, завидовали вашей свободе? – мягко спросила сестра Лангтри, пытаясь найти нужные слова, чтобы помочь ему увидеть свое детство в менее мрачном свете. – Помню, так было со мной, когда я ходила в местную школу, прежде чем подросла и меня отправили в интернат. Я носила примерно такие же туфли, как дочь управляющего банком, и безумно завидовала босоногому маленькому оборванцу, который часто попадался мне по пути, когда шел по выгону, поросшему колючками, и даже не морщился. О как мне хотелось сбросить туфли!

– Австралийские колючки! – с улыбкой вскликнул Люс. – Забавно, но я совершенно о них забыл! В нашей дыре они вырастали в полдюйма длиной. Я вытаскивал их из ступней и ничегошеньки не чувствовал. Зато зимой, дорогая высокообразованная, сытая и хорошо одетая сестрица Лангтри, мои пятки и подошвы покрывались трещинами и кровоточили от холода. От холода, сестра! Вам когда-нибудь случалось страдать от холода?

Он окинул ее презрительным взглядом, и Онор рассердилась, оттого что получила такую резкую отповедь.

– В пустыне меня мучили голод и жажда, в джунглях я страдала от жары и от лихорадки, когда не могла ни есть, ни пить из-за приступов рвоты. Но я не пустышка, у которой одни наряды на уме! Я исполняла свой долг. И мне искренне жаль, что в детстве вам пришлось пережить такое. Если мои слова вас обидели, то я прошу прощения, но, поверьте, они были сказаны из самых лучших побуждений!

– Да кому нужна ваша жалость! – воскликнул Люс, с ненавистью глядя на нее.

– Нет, я не жалею вас. С какой стати? Неважно, откуда вы пришли, главное – куда идете.

Но Люсу уже прискучило изливать душу: от печали не осталось и следа, – он оживился и разговорился, и теперь в его голосе появились металлические нотки.

– Ну, как бы там ни было, когда меня загребли в армию, я щеголял в лучших ботинках, какие только можно купить за деньги. К тому времени я уже перебрался в Сидней и стал актером. Лоуренсу Оливье[6] пришлось отойти в сторонку!

– Под каким именем вы выступали на сцене, Люс?

– Лусиус Шеррингем, – произнес он раскатисто, с чувством. – Но потом я понял, что оно слишком длинное для театральной звезды, и сменил его на Лусиус Ингем. Лусиус – хорошее сценическое имя, и для радио тоже годится, но когда доберусь до Голливуда, выберу себе что-нибудь более бесшабашное: скажем, Ретт или Тони. А если мне вдруг вздумается сменить имидж и прибавить сходства с Колманом[7] или Флинном[8], отлично подойдет просто Джон.

– А почему не Люс? В этом имени тоже есть что-то бесшабашное.

– Оно не сочетается с фамилией Ингем, – отрезал Даггет. – Если я стану Люсом, от Ингема придется отказаться. А вообще мысль неплохая. Люс, хм. Люс Диабло заставит девушек трепетать, верно?

– А Даггет не подойдет?

– Даггет? Ну что это за имя! Так могут звать какого-нибудь голодранца, что слоняется с овцами. – Лицо его скривилось, словно он вспомнил вдруг давнюю обиду и утихшая с годами боль вернулась. – Ох, сестра, как я был хорош на сцене, хотя и слишком молод! Жаль добиться известности не успел: призвали на службу королю и отечеству, – а когда все закончится, я буду уже чересчур стар… Какой-нибудь льстивый мерзавец с гипертонией или богатым папашей, который сумел купить сынку освобождение от службы, уже занял мое место и купается в лучах славы. Это чертовски несправедливо!

– Если вы хороший актер, это не имеет никакого значения, – возразила сестра Лангтри. – Кто-то непременно заметит ваш талант. Почему вы не попытались попасть в одну из фронтовых артистических бригад, когда они создавались?

Люс возмущенно вспыхнул.

– Я серьезный актер, а не комедиант из мюзик-холла! Те, кто набирал артистов в эти бригады, сами сплошь старичье из варьете. Им нужны были только фокусники, жонглеры да чечеточники, а молодые таланты не требовались.

– Не беда, Люс. Вас ждет успех, я знаю. Вы хотите стать великим актером, а когда человек чего-то страстно желает, то обязательно добивается своего.

Издалека донеслись протяжные стоны, и сестра Лангтри неохотно стряхнула коварное очарование Люса, которого в этот миг почти любила.

– Ах как больно, сестра! – вопил Наггет где-то возле ее кабинета.

Онор испугалась, что он разбудит Мэта, поднялась и с искренним сожалением взглянула на Даггета:

– Простите, Люс, мне очень жаль покидать вас, но если я не уйду сейчас, боюсь, расплачиваться придется всем вам.

Она уже подходила к двери, когда услышала голос Люса:

– Это не важно. В конце концов, мне-то не больно!

Лицо его опять исказила гримаса горечи и разочарования: капризный вопль притворщика отнял у него все внимание публики, лишил заслуженных аплодисментов. Сестра, словно заботливая мамаша, тотчас бросилась к тому, кто больше нуждался в ее помощи. Люс посмотрел на свою кружку: чай в ней уже остыл, и на поверхности безобразным пятном расплылась грязноватая пленка сгущенного молока, – он с отвращением поднял ее и медленно перевернул над столом.

Чай потек по столешнице, и Нил вскочил на ноги, успев увернуться, но мелкие брызги все же попали ему на брюки. Майкл так же проворно отпрянул в другую сторону. Люс, равнодушный к судьбе своей одежды, не двинулся с места: стоял и наблюдал, как мутная липкая жидкость стекает со стола и капает на пол.

– Убери все немедленно, мерзавец! – процедил Нил сквозь зубы.

Люс поднял голову и с издевкой, злобно оскалившись, рассмеялся:

– А ты меня заставь!

Белый как мел, Нил с трудом справился с дрожью гнева, выпрямился и, презрительно скривившись, сказал:

– Мне претит как старшему по званию, сержант, даже касаться тебя, иначе с великой радостью заставил бы да еще ткнул носом в эту лужу.

Резко развернувшись, Паркинсон шагнул к проходу между ширмами и двинулся к выходу, словно слепой, хотя и не качался.

– Как бы не так! – задиристо крикнул Люс ему вдогонку. – Давай, капитан, удирай, прячься за своими звездочками! У тебя кишка тонка!

Вдруг, будто сдувшись, Люс разжал кулаки, безвольно опустил руки и повернулся к столу. Майкл, уже вооружившись тряпкой, вытирал пролитый чай.

– Безмозглый тупица! – ни с того ни с сего заорал Люс.

Майкл молча поставил его пустую кружку на импровизированный поднос рядом с другой грязной посудой, положил туда же мокрую тряпку и понес в подсобку. Люс остался один. Полыхавшая в нем ярость медленно угасала, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать.

Глава 9

Сестра Лангтри выбрала для себя такой график работы, чтобы дежурства чередовались с перерывами. Психиатрическое отделение появилось примерно год назад, вскоре после размещения здесь пятнадцатой базы, и матрона выделила двух медсестер ухаживать за пациентами барака «Икс». Вторая сестра, женщина болезненная и желчная, по своему складу не подходила для работы с такими больными и продержалась всего месяц. Ее сменила крупная шумная девица, чье умственное развитие остановилось на стадии детской восторженности, свойственной ученицам привилегированных частных школ. Та выдержала неделю, после чего потребовала перевода, но не потому, что сама подверглась нападению: просто ей пришлось увидеть, как сестра Лангтри справлялась с тяжелым приступом агрессии у пациента. Следующая сестра оказалась крайне несдержанной, вспыльчивой и суровой и проработала всего полторы недели, прежде чем ее отстранили по настоянию Онор Лангтри. Матрона рассыпалась в извинениях и пообещала кого-нибудь прислать, как только подберет подходящую кандидатуру, но никого так и не прислала: то ли не смогла найти замену, то ли забыла.

Впрочем, такое положение вещей вполне устраивало Онор. Ей нравилось одной распоряжаться в бараке «Икс». И хотя работа отнимала много сил и почти не оставляла времени на сон, она ни разу не попросила назначить ей в помощь вторую сестру. В конце концов, чем можно заняться в выходные в таком месте, как база номер пятнадцать? Пойти здесь было совершенно некуда. Вечеринки ее не привлекали, загорать она не любила, а поскольку список доступных развлечений этим исчерпывался, Онор предпочитала общество своих подопечных. Печальный пример трех коллег убедил ее, что пациенты чувствуют себя спокойнее, когда в бараке только одна медсестра со своими требованиями и распорядком. Они привыкают к ней, и им не приходится всякий раз перестраиваться с появлением второй сестры. Онор Лангтри ясно понимала, в чем состоит ее долг. Она не воевала с оружием в руках, ей не к лицу было заботиться о собственных интересах или чрезмерно себя баловать. Служить своей стране, когда отечество в опасности, означало для нее трудиться изо всех сил, с полной отдачей, как можно лучше.

Ей никогда не приходило в голову, что, добровольно взяв на себя все заботы о бараке, она утвердила свою власть над пациентами и, возможно, сама того не желая, наносит им вред. У нее не возникало даже тени сомнения, она искренне верила, что поступает правильно. Ее детство и юность прошли счастливо и безмятежно, поэтому она не могла ни почувствовать сердцем, ни постигнуть умом, что способна сделать нищета с такими, как Люс Даггет. Недостаток опыта также мешал ей видеть в истинном свете все хитросплетения жизни барака «Икс», не позволял верно оценить и собственную роль, и отношения с пациентами. Она лишь продолжала следовать избранному пути в полной уверенности, что, работая за двоих, помогает руководству госпиталя обеспечить опытными медсестрами другие отделения. Когда ей был предоставлен месячный отпуск, она без чрезмерных душевных страданий передала дела заменившей ее сестре, а после отпуска просто вернулась к своим обязанностям, начав с того места, на котором остановилась, хотя в бараке появилось много новых лиц.

Обычно ее день начинался с рассветом или незадолго до него. Ей нравилось, что в местных широтах длина светового дня почти не менялась круглый год. К восходу солнца, задолго до дежурных санитаров, приносивших завтрак, она уже вовсю хозяйничала в бараке. Больные еще спали, и сестра Лангтри заваривала утренний чай и выкладывала на тарелки хлеб с маслом, прежде чем объявить подъем. Мужчины отправлялись в баню принять душ и побриться, а Онор приводила в порядок санитарную комнату и подсобку. Если дежурные не приходили, сестра Лангтри сама готовила завтрак, около восьми часов вместе с пациентами завтракала, затем строго следила, чтобы соблюдался дневной распорядок: помогала заправить постели, наблюдала, как мужчины высокого роста вроде Нила или Люса расправляют москитные сетки и укладывают затейливыми складками в манере Жака Фата. Это было требование старшей медсестры. Всем было хорошо известно: если она нагрянет в барак с проверкой и увидит, что сетки уложены надлежащим образом, то на все остальное не обратит внимания.

В палате, где все больные ходячие, поддержание чистоты не представляло сложности и не требовало участия санитаров. Под наблюдением сестры Лангтри пациенты сами делали уборку в отделении.

Мелкие недоделки, допущенные при строительстве барака, были давно успешно устранены. Нилу как офицеру предоставили отдельную спальню – старую процедурную, небольшую – шесть на восемь футов комнатку, – примыкавшую к крошечному кабинету сестры Лангтри. Никто из пациентов барака в помощи врачей не нуждался, а психиатра, который лечил бы болезни души, а не тела, в госпитале на пятнадцатой базе не было, поэтому в процедурной обычно размещали офицеров, изредка поступавших в отделение. Если сестре Лангтри приходилось бороться с мелкими, но неотвязными напастями вроде опоясывающего лишая, фурункулов, кожных язв или экземы, она пользовалась своим кабинетом. При рецидивах малярии и всевозможных тропических кишечных инфекциях за больными ухаживали в палате, а в особо тяжелых случаях их переводили в другие отделения, оснащенные всем необходимым.

В госпитальных бараках не было уборных ни для пациентов, ни для медицинского персонала. Из соображений гигиены и ходячие больные, и медики на базе номер пятнадцать пользовались отхожими местами с выгребными ямами, которые располагались на некотором расстоянии друг от друга вдоль территории госпиталя. Их ежедневно дезинфицировали, а чтобы избежать распространения инфекций, периодически обливали бензином или керосином и поджигали. Ходячие больные мылись в бетонных строениях, которые назывались банями. Баня психиатрического отделения стояла примерно в двухстах футах позади барака «Икс», и когда-то ее посещали и пациенты из шести других бараков, но с тех пор как их закрыли, стала собственностью исключительно обитателей отделения «Икс», как и ближайшая уборная. Санитарной комнатой в стенах барака, где держали подкладные судна, утки, ночные горшки, крышки для всех этих посудин, скудный запас постельного белья и пропахший дезинфицирующим средством чан для испражнений, пользовались чрезвычайно редко. Воду для барака набирали в бак из гофрированного металла, на подъемнике переправляли на крышу, и вода самотеком поступала в подсобку, санитарную комнату и процедурный кабинет.

После уборки в палате сестра Лангтри отправлялась к себе в кабинет заниматься бумажной работой: заполнять журналы учета, писать заявки, составлять списки отданного в прачечную белья и делать ежедневные записи в медицинских картах пациентов. Если наступала очередь отделения «Икс» посетить продовольственный склад, стальное сооружение под надежными замками, где распоряжался интендант, сестра Лангтри с кем-нибудь из своих подопечных отправлялась туда, и все, что удавалось раздобыть, переносила в барак. Самым лучшим сопровождающим для походов на склад оказался Наггет. Вроде бы щуплый, незаметный и робкий, он успевал столько всего набрать, что Онор диву давалась. Когда они возвращались в отделение, он с торжеством выкладывал на стол свои трофеи. Его тщедушная фигура оказывалась буквально облеплена настоящими сокровищами: плитками шоколада, банками со сладким кремом, упаковками кексов, соли, талька, табака, папиросной бумагой, спичками и бог знает чем еще.

Визиты начальства (старшей медсестры, Чинстрепа, штабного полковника – командира базы и других) всегда приходились на предобеденное время, но если утро выдавалось мирное и появление чиновников не нарушало покой в палате, а так чаще всего и случалось, сестра Лангтри сидела на веранде со своими пациентами, мирно беседовала или просто молчала.

Примерно в половине первого (это зависело от работы кухни) для обитателей барака накрывали стол, а сестра отправлялась обедать в столовую для медперсонала. Дневные часы Онор обычно проводила у себя в комнате: читала или занималась штопкой вещей своих подопечных, а иногда, когда бывало не слишком душно, ложилась подремать, – а около четырех отправлялась в сестринскую гостиную выпить чашечку чая и поболтать часок с подругами. В сущности, этим и ограничивалось ее общение с коллегами: сюда сестры всегда забегали второпях, наскоро перекусить, на разговоры времени не оставалось.

В пять часов она отправлялась в барак «Икс» убедиться, что все пациенты поужинали, затем шла в столовую, где примерно в начале седьмого подавали ужин медсестрам. К семи Онор Лангтри уже спешила обратно в «Икс», в свой кабинет, к ней заходил Нил, и они вместе курили. Чуть позже появлялись другие пациенты: кому-то хотелось поговорить, кого-то она сама вызывала на разговор, если чувствовала, что это необходимо. После таких бесед Онор вносила последние на этот день и самые важные записи в медицинские карты. В начале десятого кто-нибудь из мужчин заваривал чай, и она вместе с остальными присаживалась к столу за ширмами в углу палаты. Ближе к десяти пациенты начинали готовиться ко сну, и полчаса спустя Онор покидала барак, чтобы вернуться утром.

Так, спокойно и легко, протекала ее жизнь, и повседневные заботы не были ей в тягость. В былые дни сестра Лангтри проводила в палате куда больше времени и перед уходом раздавала больным успокоительное. Когда поступал пациент, склонный к агрессии, в бараке на ночь оставался санитар или другая медсестра, но буйных больных не оставляли в госпитале надолго, если в их состоянии не наблюдалось улучшения. В целом жизнь отделения «Икс» поддерживалась объединенными усилиями, и наиболее значимая роль здесь принадлежала пациентам. Сестра Лангтри знала, что в палате всегда кому-то из больных можно поручить присматривать за остальными в ее отсутствие, и от таких помощников бывало больше пользы, чем от дополнительного персонала.

Общий труд пациентов она считала жизненно важным, поскольку больше всего ее тревожило, что мужчины из барака «Икс» не знают, чем себя занять, поэтому проявляют агрессию. Преодолев острую стадию болезни, пациент на долгие недели погружался в апатию и мучился от безделья в ожидании выписки. Делать здесь было совершенно нечего! Такие, как Нил Паркинсон, кто обладал талантом и находил ему применение, справлялись лучше. Но художники здесь встречались не так часто. К несчастью, сестра Лангтри совершенно не умела обучать ремеслу, даже если бы удалось раздобыть необходимые материалы. Иногда кто-то из ее подопечных обнаруживал интерес к резьбе по дереву, вязанию или шитью, и тогда она делала все возможное, чтобы поддержать это увлечение. И все же, как ни посмотри, отделение «Икс» скучное место, а потому ей приходилось вовлекать мужчин в повседневные дела, постоянно что-то придумывать.

В тот день, когда в госпиталь поступил Майкл, сестра Лангтри, как и всегда по вечерам, вышла из своего кабинета в четверть одиннадцатого с фонариком в руке. В бараке уже потушили свет, оставалась лишь одна лампа в дальнем конце над обеденным столом, и сестра погасила и ее, щелкнув выключателем в углу короткого коридора перед входом в палату. Теперь пространство освещал лишь, луч фонарика, скользивший по полу.

Комната тонула в полумраке, тишину нарушали только звуки дыхания спящих. Странно, но никто из мужчин не храпел. Онор порой задумывалась, не потому ли им удается ладить между собой, несмотря на их болезненную ранимость, капризы и чудачества. По крайней мере, во сне они не нарушали ничьего уединения и могли отгородиться друг от друга. Интересно, храпит ли Майкл? Она надеялась, что нет, ради его же блага, иначе остальные объединятся и объявят ему войну.

С тех пор как отменили светомаскировку, в палате уже никогда не бывало совершенно темно. В окна проникал свет из коридора, который горел всю ночь, и с лестницы, что вела к бане и отхожему месту. Москитные сетки – все до единой – были опущены, мягкими складками обволакивая больничные койки, отчего те походили на причудливые катафалки. Комната и вправду напоминала склеп, где лежали безымянные воины, погруженные в вечный сон без сновидений, окутанные темными облаками пологов, словно дымом погребальных костров.

Машинальным движением медсестры с многолетним опытом Онор Лангтри прикрыла рукой яркий луч фонарика, теперь он светился рубиновым огнем, и лишь между ее пальцами пробивалось тонкое белое сияние.

Сначала она подошла к кровати Наггета и направила приглушенный свет на москитную сетку. Малое дитя, да и только! Конечно, он спал как младенец, чтобы утром объявить, что за всю ночь глаз не сомкнул. Пижамная куртка тщательно застегнута на все пуговицы до самого ворота, несмотря на жару, а аккуратно подвернутое покрывало натянуто до подмышек. Если Наггет не страдал запором, то мучился диареей; когда головная боль его отпускала, начинало нестерпимо ломить поясницу; если кожа не покрывалась кровавыми пятнами мокнущей экземы, похожими на сырое мясо, то пониже спины, как грибы после дождя, вскакивали фурункулы. Наггет не знал покоя, его постоянно терзала какая-нибудь болезнь, настоящая или воображаемая. Он не расставался с потрепанным медицинским справочником, который где-то стянул еще до появления в бараке и который выучил наизусть, так что теперь отлично разбирался во всех недугах. Вечером сестра Лангтри, как всегда, держалась с ним доброжелательно, сочувственно выслушивала жалобы, охотно обсуждала тревожные симптомы, проявившиеся особенно остро, с готовностью выдавала слабительное или обезболивающее, накладывала мази и послушно проводила все лечебные процедуры, которые он сам себе назначал. Если Наггет и подозревал, что бесчисленные снадобья, которыми его потчевали, таблетки, микстуры и инъекции были в основном плацебо, то ни словом об этом не обмолвился. Сущее дитя!

Рядом стояла койка Мэта. Он тоже спал. Слабый красноватый свет фонарика скользнул по его сомкнутым векам, мягко обрисовал мужественное, проникнутое спокойным достоинством лицо. К своему великому сожалению, Онор ничем не могла ему помочь и не знала, что с ним делать. Ставни между его разумом и глазами оставались наглухо закрытыми и не пропускали даже малейшего лучика света. Она пыталась уговорить Мэта потребовать, чтобы полковник Чинстреп как невролог обследовал его раз в неделю, но тот отказался, заявив: «Если моя слепота настоящая, то в конце концов она меня убьет, а если я притворяюсь, как все вы считаете, то о чем беспокоиться?» На верху его шкафчика стояла фотография женщины чуть старше тридцати с волосами, уложенными надо лбом аккуратным валиком в лучшем голливудском стиле, и в темном платье с отложным воротником а-ля Питер Пэн со скругленными уголками. Ее, словно орнамент, окружали три маленькие девочки в таких же воротничках, а на коленях она держала четвертую девочку, которая, должно быть, едва начала ходить. Как странно, что тот единственный, кто не мог или не желал видеть, бережно хранил и держал на виду фотокарточку своих близких. Впрочем, за годы работы в «Иксе» она успела заметить, что здесь куда чаще, чем в других отделениях, у пациентов нет фотографий родных и любимых, а нередко нет и их самих.

Спящий Бенедикт не был похож на Бенедикта бодрствующего. Проснувшись, он становился тихим, спокойным, сдержанным и замкнутым. Во сне он беспрерывно метался, ворочался, стонал и всхлипывал. За него сестра Лангтри тревожилась больше, чем за остальных. Бенедикт будто пожирал себя изнутри, и она не могла ни повлиять на него, ни положить этому конец. Ей не удавалось достучаться до него, но вовсе не потому, что он проявлял враждебность, совсем напротив. Просто Бенедикт ее не слушал, а если слушал, то, похоже, не понимал. Сестра Лангтри сильно подозревала, что его мучат сексуальные желания, и однажды заговорила с ним об этом прямо. На ее вопрос, была ли у него когда-нибудь девушка, он резко ответил: «Нет». – «Но почему нет?» – удивилась она и объяснила, что речь идет не о любовнице, а о девушке, близкой подруге, на которой, возможно, он думал жениться. Бенедикт посмотрел на нее исподлобья и буркнул, скривившись от отвращения: «Все девушки грязные». Больше он не сказал ни слова, и это ее обеспокоило. Тревожило ее не только это – были и другие причины.

Прежде чем подойти к Майклу, она немного отодвинула ширмы, окружавшие обеденный стол: те стояли слишком близко к краю кровати, и он мог случайно опрокинуть их, если вдруг захочет встать с постели среди ночи. Онор сложила ширмы, словно китайский веер, и прислонила к стене. Койка Майкла довольно долго пустовала: в палате она не пользовалась популярностью из-за света, падавшего из окна.

Сестра Лангтри с облегчением заметила, что Майкл спит без пижамной куртки, что в здешнем климате весьма разумно. Ее больше тревожили Мэт и Наггет, которые постоянно кутались, и никакие доводы не могли убедить их отказаться от курток, застегнутых на все пуговицы. Возможно, подумала сестра, они оба еще околдованы женщинами, воплощающими для них благопристойность и скромность цивилизованного мира, мира бесконечно далекого от барака «Икс», матерями и женами.

Майкл лежал, отвернувшись к окну, фонарь светил ему в глаза, но это, похоже, его не беспокоило. «Хорошо, – подумала сестра, – значит, он не захочет сменить койку». Пришлось бы обойти кровать, чтобы увидеть его лицо, но подсматривать, как он спит, ей не хотелось, поэтому она не двинулась с места. Мягкий рассеянный свет касался его плеча и бока, на коже блестела серебристая цепочка армейского жетона, так называемого «медальона смерти»: двух тусклых пластинок из материала наподобие фибры, одна из которых забилась под подушку у него за спиной, а другая лежала сверху. По жетону смогут опознать его останки, если труп не изуродует настолько, что цепочке с «медальоном» не на чем будет держаться. Тогда нижнюю пластину срежут и отправят родным вместе с его личными вещами, а тело со второй пластиной на шее похоронят… Слава богу, этого не случится: война закончилась.

Вечером Майкл смотрел на нее так, словно не воспринимал всерьез, словно она делает что-то неподобающее. Нет, не «беги играть в куклы, девчонка» читалось в его глазах, а скорее «беги займись теми беднягами, кому ты действительно необходима, а мне твоя помощь не нужна и никогда не понадобится». Встретить такой взгляд все равно что налететь с разбегу на кирпичную стену или столкнуться с неведомой силой. Остальные пациенты тоже это почувствовали и поняли, что Майклу нечего делать в этом отделении.

Сама того не замечая, сестра Лангтри задержалась у кровати Майкла. Слабый свет фонарика падал на затылок спящего, рука ее, прикрывавшая стекло, неподвижно застыла в воздухе, а другая механически расправляла и гладила москитную сетку.

Из задумчивости ее вывело какое-то движение на другой стороне палаты. Сестра Лангтри подняла голову. Теперь, когда ширма возле стола была сложена, кровать Люса, стоявшая у дальней стены, была теперь хорошо видна. Даггет, совершенно голый, сидел на краю койки, обхватив руками согнутое колено, и наблюдал, как она смотрит на Майкла. Ей вдруг стало неловко, точно ее застигли за чем-то непристойным, как будто она тайком предавалась разврату, ее бросило в краску, но, к счастью, в палате было слишком темно, чтобы Люс мог это заметить.

Несколько долгих мгновений они с Люсом смотрели друг на друга с разных концов комнаты, словно два дуэлянта, хладнокровно оценивающих достоинства противника. И вдруг Даггет сменил позу: разомкнул сплетенные пальцы, опустил ногу, вскинул руку – и, насмешливо помахав ей, изогнулся, проскользнул под край сетки и исчез. Стараясь не выдать волнения, сестра Лангтри тихо пересекла палату, склонилась над койкой Люса и заботливо подоткнула сетку. Смотреть ему в лицо она избегала.

Обычно она не заходила к Нилу: в этом не было необходимости. За дверью своего убежища он был волен распоряжаться собственной жизнью как ему вздумается. Это было то немногое, что она могла сделать для бедняги.

Убедившись, что все в порядке, Онор задержалась в кабинете, чтобы сменить парусиновые туфли на ботинки с гетрами и надеть шляпу, потом подхватила с пола корзинку и бросила в нее две пары носков, которые взяла из вещевого мешка Майкла: они явно нуждались в штопке. Бесшумно проскользнув за ширму из пробок, она вышла из барака, уже не прикрывая свет фонарика, и быстрым шагом направилась к общежитию медсестер. Половина одиннадцатого. К одиннадцати она успеет принять душ и приготовиться ко сну, а полчаса спустя уже погрузится в дрему – шесть часов блаженства.

Даже в ее отсутствие пациенты не оставались без надзора; если Онор Лангтри не давал покоя тревожный звоночек, который чутко слышит каждая опытная сестра, то сама отправлялась проведать своих подопечных среди ночи и просила ночную дежурную уделить им особое внимание при обходе госпитальных бараков. Впрочем, ночная сестра не нуждалась в напоминании и, разумеется, всегда заходила в «Икс» хотя бы один раз, ну а на крайний случай в бараке стоял телефон. Прошло три месяца с тех пор, как ночью в палате в последний раз случился кризис, так что сестра Лангтри заснула крепким спокойным сном.

Часть вторая

Глава 1

Посещение кабинета Чинстрепа, как и ожидала сестра Лангтри, окончилось ничем. Полковник целиком сосредоточился на теле Майкла, оставив без внимания его душу и разум. Он ощупывал его живот, выслушивал легкие и сердце, тыкал, толкал, щипал, обстукивал, щекотал, колол иголками, ударял молоточком, и все это Майкл переносил безропотно, терпеливо, с невозмутимым спокойствием: по команде закрывал глаза и касался пальцем кончика носа, держал голову неподвижно и следил глазами за причудливыми движениями карандаша – вправо-влево, вверх-вниз; стоял с закрытыми глазами, плотно сдвинув ноги; ходил строго по прямой линии; прыгал сначала на одной ноге, затем на другой; послушно читал все буквы на оптометрической таблице; прошел исследование полей зрения и сыграл в короткую игру с ассоциациями. Даже когда налитый кровью глаз полковника уставился на него в упор сквозь линзу офтальмоскопа, он хладнокровно выдержал этот тяжелый пронзительный взгляд. Онор, наблюдавшая за ним со своего стула в углу, с удовлетворением отметила, что Майкл даже не поморщился, когда полковник, впервые раскрыв рот, обдал его дурным запахом.

После всех мучений Майкла попросили подождать снаружи, а сестра осталась наблюдать, как полковник задумчиво теребит нижнюю губу подушечкой большого пальца. Это занятие всегда напоминало ей ковыряние в носу, хотя в действительности этим упражнением полковник стимулировал мыслительный процесс.

– Начнем с того, что сегодня же днем я проведу люмбальную пункцию[9], – медленно произнес он наконец.

– Но зачем, ради всего святого? – не сдержалась сестра Лангтри.

– Что, простите?

– Я спросила зачем. – Ладно, где пенни, там и фунт! Онор решила высказаться до конца, ради пациента: – С точки зрения неврологии сержант Уилсон совершенно здоров, и вам это известно, сэр. Зачем обрекать беднягу на страшные головные боли? Ведь у него прекрасное здоровье, если учесть здешний климат и тяготы армейской жизни!

В столь ранний час у полковника Доналдсона не было сил спорить с этой особой. Накануне он злоупотребил виски и слишком увлекся сестрой Конноли, что во многом объяснялось предшествовавшей этому стычкой с Лангтри. Одна мысль о продолжении вчерашней баталии вызывала у него отвращение. Как-нибудь на днях он непременно вернется к этому вопросу, угрюмо пообещал себе полковник, но только не сегодня.

– Хорошо, сестра, – произнес он сухо, отложив авторучку, и закрыл папку с историей болезни сержанта Уилсона. – Я не стану проводить сегодня люмбальную пункцию. Всего доброго.

Сестра Лангтри тотчас поднялась, взяла папку, которую он брезгливо протянул ей, словно она была заразная, и поспешила распрощаться:

– До свидания, сэр.

Майкл ждал за дверью амбулаторного барака, и когда Онор поспешно выскочила на свежий воздух, присоединился к ней.

– На этом все?

– Скорее всего! Если, конечно, у вас вдруг не разовьется болезнь спинного мозга с непроизносимым названием, можно смело прогнозировать, что полковника Чинстрепа вы больше не увидите, не считая его визитов в отделение и еженедельных обходов госпиталя.

– Как вы его назвали? Полковник…

Онор рассмеялась.

– Чинстреп. Люс дал ему это прозвище, и оно приклеилось намертво. Вообще-то его фамилия Доналдсон.

– Должен сказать, сестра, это место полно сюрпризов, да и люди здесь умеют удивлять.

– Не сомневаюсь, что то же можно сказать и о лагере, и о вашем батальоне. Разве нет?

– Не совсем, – возразил Майкл. – Когда годы живешь с кем-то бок о бок, успеваешь изучить его до мельчайших подробностей. Далеко не все из тех, кто вместе со мной попал на войну с первым набором, погибли или были комиссованы по инвалидности. В походах или боях не замечаешь однообразия. Почти все последние шесть лет я провел в армейских лагерях: под песчаными бурями в пустыне, под тропическими ливнями в джунглях, даже в Австралии, на учебной базе под Балларатом, – и всюду стояла адская жара. Вы не поверите, но я мечтал оказаться в холодном лагере. Разве не странно, что, несмотря на монотонность жизни, мужчина мечтает не о доме или женщинах, а о другом лагере?

– Да, я согласна: на войне мучительнее всего нестерпимая монотонность, дни сливаются в одну серую массу. В отделении «Икс» та же беда. Нам всем приходится тяжело: и мне, и пациентам. Я предпочитаю работать с утра до вечера и вести палату одна, иначе сама сошла бы с ума. Что до мужчин, физически они вполне здоровы и пригодны к труду, вот только лишены такой возможности. Труд пошел бы на пользу их психическому здоровью, но здесь нет для них никакой работы. – Сестра Лангтри улыбнулась. – Впрочем, совсем скоро мы все отправимся по домам.

Майкл знал, что обитателям барака не слишком хотелось возвращаться домой, но промолчал, шагая рядом с сестрой мимо госпитальных построек. Онор же вдруг пришло в голову, что идти с ним легко и приятно. Он не склонял перед ней почтительно голову при разговоре, как Нил, не рисовался, как Люс, и не забивался в свою раковину, как Наггет, напротив: держался естественно и дружелюбно, как равный с равной. Пожалуй, это было непривычно, но приятно.

– Вы уже решили, чем займетесь после войны, Майкл? – спросила Онор, сворачивая с дорожки, что вела к отделению «Икс», на тропинку между двумя заброшенными бараками.

– Да: буду работать на молочной ферме. У меня триста акров земли близ Мейтленда в пойме Хантера. Сейчас там хозяйничает моя сестра с мужем, но они с радостью вернутся в Сидней, когда я приеду домой и возьму дело в свои руки. Мой зять – горожанин до мозга костей, но когда настало время делать выбор, решил, что лучше доить коров и вставать с петухами, чем носить военную форму и лезть под пули.

Майкл презрительно фыркнул, и Онор догадалась, что он не слишком любит этого самого зятя, но предпочла не акцентировать на этом внимание.

– О, в «Икс» появился еще один сельский житель! Значит, теперь мы в большинстве. Нил, Мэт и Наггет горожане, а нас, деревенских, с вами уже четверо.

– Откуда вы?

– У моего отца имение неподалеку от Ясса.

– Но вы переехали в Сидней, как Люс?

– Да, но не как Люс.

Майкл искоса взглянул на нее и усмехнулся:

– Простите меня, сестра Лангтри.

– Лучше уж зовите меня сестрицей, как все остальные. Рано или поздно вы все равно последуете их примеру.

– Ладно, сестрица.

Они поднялись на холмистое песчаное взгорье, которое, оплетенное, словно паутиной, длинными корнями жесткой травы, утыканное тонкими ровными стволами кокосовых пальм, обрывалось над берегом океана, и там остановились. Краями платка Онор играл легкий ветерок.

Майкл вытащил из кармана кисет с табаком и по-деревенски присел на корточки, а она рядом с ним опустилась на колени, стараясь не набрать песка в форменные ботинки.

– Когда я вижу нечто подобное, то почти готов примириться с этими островами, – скручивая папиросу, задумчиво проговорил Майкл. – Поразительно, правда? Стоит только подумать, что не выдержишь больше ни дня в этом аду, где нет ничего, кроме комаров, грязи, пота, дизентерии и «тройной раскраски»[10], как просыпаешься, и настает самый прекрасный день из всех, что посылал на землю Господь, или глазам открывается такое вот чудо, а может, случается что-то еще, и ты говоришь себе: уж не так все и плохо!

С возвышенности открывался изумительный вид на берег, короткую прямую полосу песка цвета соли с перцем, более темную у самой воды, где отлив обвел ее мокрой каймой, и совершенно пустынную. Похоже, это был край длинного мыса – слева земля обрывалась, и за той чертой небо сходилось с океаном, а справа на берег наступало мангровое болото. Из низины тянуло гнилью. Вода напоминала белый холст, чуть тронутый широкой кистью художника: бледно-зеленая, гладкая как стекло, невозмутимо спокойная. Вдали из воды выступал риф, и белая пена прибоя вздымалась, словно опахало, скрывая горизонт.

– Это пляж для пациентов, – пояснила сестра Лангтри, присев на корточки. – По утрам ходить сюда не разрешается, поэтому здесь никого нет, но после обеда, с часу до пяти, берег всегда в вашем распоряжении. Я не смогла бы привести вас сюда позже, потому что в дневные часы пляж закрыт для женщин. Это позволяет армии экономить, иначе пришлось бы выдавать всем купальные костюмы. Санитары и младший командный состав приходят сюда поплавать или позагорать в те же часы. Для меня этот пляж – настоящее спасение: отвлекает пациентов. Не будь его, они никогда бы не поправились.

– А у вас есть свой пляж, сестренка?

– Он на другой стороне мыса, но нам не так повезло, как вам: матрона решительно не одобряет купание без одежды.

– Старая брюзга.

– У офицеров, включая и врачей, есть собственный пляж. Он на нашей стороне мыса, но отделен небольшой косой. Пациенты-офицеры могут купаться как здесь, так и там.

– А офицеры носят купальные костюмы?

Сестра Лангтри улыбнулась.

– Мне не пришло в голову спросить. – Сидеть на корточках было неудобно, и Онор, взглянув на часы, воспользовалась этим как предлогом подняться. – Нам лучше вернуться в отделение. Сегодня матрона не явится с обходом, но я еще не научила вас укладывать москитную сетку. Мы как раз успеем попрактиковаться часок до обеда.

– Это не займет так много времени: я быстро учусь, – возразил Майкл.

Ему не хотелось уходить отсюда и не хотелось прерывать приятное, искреннее, дружеское общение с этой женщиной, но она покачала головой и зашагала прочь от берега, так что пришлось последовать за ней.

– Поверьте, даже часа вам не хватит, понадобится куда больше времени. Вы еще не пробовали уложить сетку правильно, а это очень непросто. Если бы я не знала наверняка, чем это обернется, предложила бы полковнику Чинстрепу использовать драпировку матроны как тест для оценки мыслительных способностей.

– Как это? О чем вы? – Майкл догнал сестру, отряхивая брюки от песка.

– Некоторые пациенты в нашем бараке до сих пор не справляются с этим – например Бенедикт. Мы все пытались его научить, да и сам он очень старался, но так и не смог освоить все премудрости, хотя его и не назовешь тупым. У него выходят самые причудливые и неожиданные вариации, но уложить сетку так, как того требует матрона, он не в силах.

– Вы прямо и откровенно говорите о каждом, верно?

Сестра Лангтри остановилась и серьезно посмотрела на него.

– Иначе просто нельзя, Майкл. Нравится вам это или нет, теперь вы один из нас, до тех пор пока все мы не разбредемся по домам, даже если вам кажется, что отделение «Икс» – неподходящее для вас место и что вам никогда не ужиться с другими пациентами. Вы вскоре убедитесь: здесь мы не можем позволить себе такую роскошь, как эвфемизмы.

Он кивнул, но ничего не сказал, только взглянул на сестру так, словно вдруг увидел ее другими глазами и оценил по-новому, словно теперь она вызывала у него больше уважения, чем еще накануне.

Через несколько мгновений она опустила глаза и продолжила путь, но шла не как обычно – легко и стремительно, а медленно и неспешно. Приятно было отдохнуть от повседневной рутины в обществе молчаливого спутника, и Онор Лангтри наслаждалась каждой минутой свободы. Беспокоиться о том, как себя чувствует Майкл, не было надобности, и наконец-то она могла сбросить напряжение, притвориться, будто он просто случайный попутчик.

Только вот слишком уж скоро впереди, за углом заброшенного строения, показался барак «Икс», и у входа, явно поджидая их, стоял Нил. Сестра Лангтри почувствовала легкое раздражение: она что, ребенок, которому впервые позволил вернуться домой из школы без взрослых, а он встревоженный родитель.

Глава 2

После обеда Майкл снова отправился на пляж, на этот раз с Нилом, Мэтом и Бенедиктом. Наггет отказался идти, а Люса отыскать не удалось.

Его поразило, с какой уверенностью двигался Мэт. Временами Нил едва заметно касался его локтя или плеча, и этого было достаточно, чтобы слепой выбрал верное направление. Майкл наблюдал и учился, чтобы в отсутствие Нила его заменить и не сплоховать. В бане Наггет, из которого медицинские термины сыпались как из рога изобилия, попытался убедить его, что Мэт вовсе не слепой, зрение у него в полном порядке, но Майкл ему не поверил: человек, притворяющийся слепым, ходил бы ощупью, спотыкался – словом, ломал комедию, а Мэт держался с достоинством и стремился приуменьшить, скрыть свой изъян; его внутреннее «я» чуждалось притворства.

На песчаном берегу расположились человек пятьдесят, хотя места хватило бы и для тысячи, и даже тогда пляж не казался бы переполненным. Все были без одежды, и у многих тела покрывали шрамы. Поскольку пляжем пользовался и младший командный состав, и выздоравливающие после малярии и других тропических болезней, трое здоровых с виду мужчин из барака «Икс» не слишком выделялись, не казались посторонними, однако Майкл заметил, что все здесь предпочитают сбиваться в кучки и общаются в основном с соседями по бараку: нейрохирургия, пластическая хирургия, ортопедия, грудная и брюшная хирургия, ожоговый блок, отделение внутренних болезней – все держались порознь. Медики тоже держались особняком.

«Психи» из барака «Икс» устроились на песке подальше от других компаний, сбросили одежду и поплавали часок в прогретой солнцем, нисколько не бодрящей воде, теплой, как в ванночке для младенца, потом раскинулись на берегу, чтобы обсохнуть. Крупицы рутилового[11] песка посверкивали на влажной коже словно крошечные золотые блестки. Майкл сел, свернул папиросу и передал Мэту. Нил скупо улыбнулся, но ничего не сказал, а ловкие руки новичка уже скручивали вторую папиросу.

«Приятная перемена после лагеря», – думал Майкл, глядя на океан. Его прищуренные от солнца глаза рассеянно наблюдали за струйкой голубоватого папиросного дыма, который на мгновение зависал в воздухе, прежде чем развеяться и исчезнуть от легкого дуновения ветра. Как хорошо, что его новое окружение оказалось куда более сплоченным, да и заправляла здесь всем женщина, прямо как в семьях. Видеть рядом с собой эту милую даму было очень приятно. Сестра Лангтри оказалась первой женщиной, с которой ему довелось поговорить за последние шесть лет. На войне забываешь, что есть женщины, их походку, их запах. Ощущение семьи, которое он испытал в бараке «Икс», исходило именно от нее, сестрицы Онор, о которой никто в отделении, даже Люс, не говорил развязно или неуважительно. Что ж, она и правда была истинной леди, даже больше, чем леди. Женщины, все достоинства которых сводились к хорошим манерам и более тонкому воспитанию, чем у многих других, никогда его не интересовали. В сестре Лангтри его в первую очередь привлекли качества, присущие ему самому, да и большинству представителей сильного пола: она смело высказывала свое мнение и не боялась противоречить мужчинам потому лишь, что они мужчины.

Поначалу сестра немного раздражала Майкла, но у него хватило честности признать, что виноват в этом скорее он сам. Почему женщина не может носить офицерское звание, занимать высокое положение и пользоваться властью, если прекрасно с этим справляется? А она не только справлялась, но и ухитрялась оставаться женственной и вдобавок очень милой. Не прибегая к хитростям и уловкам, она, вне всякого сомнения, удерживала вместе это пестрое сборище мужчин, и они любили ее, любили по-настоящему, а значит, видели в ней женщину и тайно ее желали. Сначала Майкл ни о чем таком не помышлял, но хватило всего одного дня да двух разговоров наедине с сестрой Лангтри, чтобы это чувство пробудилось и в нем. Нет, ему не хотелось наброситься на нее, повалить на кровать, овладеть ею, он рисовал себе иные, более приятные картины: нежное неспешное узнавание, разгадывание тайны ее губ, шеи, плеч, ног… Когда единственное доступное удовольствие – унылое, сопровождавшееся чувством вины рукоблудие, мужчина в тебе выключается, словно заглушенный мотор, но когда целыми днями видишь перед собой женщину, в теле вновь начинают бродить жизненные соки, а голову кружат, порождая несбыточные фантазии, запретные мысли. Сестра Лангтри не красотка с открытки на стене, а настоящая женщина. Впрочем, для Майкла она оставалась недостижимой мечтой, и дело было не в войне, не в отсутствии женщин. Дочь богатого землевладельца, «белая кость», она принадлежала к другому кругу, и если бы не война, круто изменившая течение его жизни, Майкл никогда бы не встретил такую девушку.

Бедняга Колин: он, наверное, возненавидел бы ее, – хотя и не так, как Люс: тот и ненавидел, и любил, и желал ее. Люс мог, не сознавая этого, обманывать себя, притворяться, будто его чувство к ней – ненависть, потому что сестра Лангтри не отвечала ему взаимностью. Колин был другим, и в этом заключалась его беда. Майкл взял его под свое крыло вскоре после того, как записался в армию добровольцем, и с тех пор они держались вместе, шли в одной упряжке. Колин был одним из тех, кого вечно клюют, даже толком не понимая, отчего он так раздражает. Его задирали из желания сорвать на ком-нибудь зло: так взбрыкивают лошади, когда им досаждают мухи, – а Майкл вечно его защищал, как было с другими безответными горемыками. Худой, по-девичьи хрупкий и, пожалуй, слишком смазливый, в бою Колин сражался как дьявол, а в быту ему мешала внешность и внутренний разлад, как, возможно, и Бенедикту.

Присыпав песком окурок папиросы, Майкл окинул задумчивым взглядом тонкую узкоплечую фигуру Бена. Этого парня тоже изнуряло вечное недовольство собой, самокопание, внутренний бунт. Те же демоны терзали Колина. Майкл мог бы поспорить на любые деньги, что и Бен показал отчаянную храбрость на поле боя, что он из тех, кто кажется воплощением кротости и смирения, пока их не захватила эйфория битвы: тогда они, подобно античным героям, бесстрашно бросаются в самое пекло. Из мужчин, которым многое нужно себе доказать, обычно выходят отважные солдаты, настоящие черти, особенно когда к душевному надлому добавляется клубок проблем.

Вначале Майкл жалел Колина, в нем взыграл инстинкт защитника, но шли дни, недели, месяцы, одна страна сменялась другой, и странная симпатия, связавшая этих двух мужчин, переросла в дружбу. Они сражались плечом к плечу и отлично уживались в лагере, а в увольнении ни тот ни другой не стремились пуститься в разгул, напиться до бесчувствия или завалиться в бордель, поэтому у них вошло в привычку все время держаться вместе, это казалось естественным.

Однако лицом к лицу лица не увидать: Майкл долго не замечал очевидного, и лишь в Новой Гвинее в полной мере осознал, что творится с Колином. В лагере появился новый унтер-офицер, огромного роста самоуверенный грубиян и задира, и вскоре начал цепляться к Колину. Майкла это не особенно тревожило, потому что он знал: при нем солдафон не посмеет переступить черту. Старшина успел присмотреться к Майклу и понимал, когда нужно остановиться. Его нападки на Колина, косые взгляды и хамские замечания были булавочными уколами, не более. Майкл спокойно выжидал, уверенный, что, когда снова начнутся бои, худенький, похожий на девочку Колин откроется старшине с иной стороны.

Майкл пережил настоящее потрясение, когда однажды застал друга в слезах. Пришлось призвать на помощь всю выдержку и терпение, прежде чем тот рассказал, что случилось. Старшина домогался его, и Колин мучительно это переживал, потому что, как признался, сам испытывает влечение к мужчинам. Колин знал, что это неправильно, дурно и противоестественно, бесконечно презирал себя, но ничего не мог с собой поделать. Вот только желал он вовсе не полкового старшину, а Майкла.

Неожиданное открытие нисколько не оскорбило Майкла, он не почувствовал ни отвращения, ни негодования, одну лишь глубокую печаль, а еще нежность и жалость, на которую способна лишь долгая дружба да искренняя любовь. Разве мог он отвернуться от лучшего друга после всего, что выпало на их долю? Вместе они прошли огонь и воду. Друзья долго разговаривали, и в конечном счете признание Колина не отразилось на их отношениях, а может быть, даже укрепило их. Майкла никогда не тянуло к мужчинам, но он не стал относиться к Колину иначе только потому, что не разделял его склонностей. Жизнь есть жизнь, и люди таковы, каковы они есть, от этого никуда не денешься. Война изменила Майкла: он научился принимать то, что решительно отверг бы в мирное время. На войне со многим приходится мириться, иначе не выживешь. До тех пор, пока никто не покушался на его тело, Майкл не слишком интересовался частной жизнью своих боевых товарищей, но когда тебя любят далеко не братской любовью, это тяжкое бремя. Он и прежде ощущал, что в ответе за Колина, а теперь стал сознавать это еще острее. Майкл не мог ответить на чувства друга так, как тому хотелось бы, и старался восполнить это вниманием и заботой. Они все делили поровну: вместе воевали, смотрели в лицо смерти, терпели невзгоды, страдали от голода и болезней, от одиночества и тоски по дому. Слишком многое они пережили, чтобы их дружба дала вдруг трещину. А Колин хоть и понимал, что физической близости между ними не будет никогда, после того дня в Новой Гвинее ожил и повеселел.

Когда Колин погиб, Майкл отказывался верить своим глазам: случайный осколок снаряда, крошечный кусочек металла, пронесся быстрее звука и вонзился в коротко стриженную голову между шеей и затылком. Колин просто упал и умер, тихо, без агонии, без кровавой пены на губах. Майкл долго сидел рядом, сжимая его холодную неподвижную руку, уверенный, что друг ответит слабым пожатием. В конце концов товарищам пришлось силой разжать его пальцы и оттащить живого от мертвого. Майкл не желал верить, что нет никакой надежды вновь увидеть жизнь в застывших чертах уснувшего навеки друга. Это спокойное, умиротворенное лицо, не обезображенное, не оскверненное, казалось в ту минуту особенно благородным, одухотворенным. Смерть немного изменила его. Так всегда бывает, когда утомленная старуха с косой дает слабину. Майкл и теперь спрашивал себя, вправду ли Колин выглядел спящим или ему так только показалось: может, глаза обманули его? На войне ему случалось горевать, но такого страшного горя он еще не знал.

А потом, когда прошло первое потрясение, Майкл с ужасом обнаружил, что в душе его безумное горе уживается с… облегчением. Он почувствовал себя свободным! Тягостное бремя долга перед слабым и беззащитным, больше не пригибало его к земле. Останься Колин в живых, Майкл всегда чувствовал бы себя связанным. Вероятно, это не помешало бы ему искать свою любовь, но все равно ограничило бы свободу. Кроме того, он хорошо знал: Колин не смог бы с собой справиться и всеми правдами и неправдами пытался удержать его возле себя. Вот и выходило, что в конечном счете смерть друга принесла ему избавление, и это его мучило.

Долгие месяцы потом Майкл сторонился людей, насколько позволяло его особое положение в лагере. В их легендарном батальоне служило немало отважных бойцов, но Майкл был не просто отчаянным храбрецом. Командир называл его истинным солдатом, подразумевая высокий профессионализм военного, что встречается крайне редко. Для Майкла служба была работой, он добросовестно выполнял ее и никогда не подводил ни товарищей, ни командира, поскольку не сомневался в себе и верил, что сражается за правое дело. Он со всеми держался ровно и сдержанно, как бы ни пытались его спровоцировать на ссору. На такого солдата всегда можно положиться: он сохранит хладнокровие и исполнит свой долг, не думая о последствиях, даже ценой собственной жизни. Он будет рыть окопы, прокладывать дорогу, строить блиндаж или копать могилу; он сделает невозможное и захватит неприступную позицию или прикажет своим людям отступать, если посчитает, что так нужно. Майкл никогда не жаловался, никогда не оспаривал решений командира, даже если, едва получив приказ, уже обдумывал, как его обойти. Ему всегда удавалось успокоить солдат, усмирить или ободрить. В батальоне его считали любимчиком фортуны, которого даже пуля не берет, и верили, что он приносит удачу.

После высадки на Борнео их отряд получил задание добраться до указанного берега, захватить позицию и проникнуть в глубь острова. В батальоне не хватало офицеров, и командовать операцией поручили тому самому старшине, который травил и домогался Колина. Отряд вышел на трех шлюпках. Разведка докладывала, что на означенной территории японцев нет, но когда лодки приблизились к берегу, противник встретил их огнем и больше половины отряда погибло или получило ранения. В первой шлюпке никто не уцелел, она так и не пристала к берегу. Другая затонула под обстрелом. Майклу, еще одному сержанту и старшине удалось не поддаться панике и собрать тех, кого не затронули пули или ранило легко. Вместе они погрузили тяжелораненых на борт третьей шлюпки, все еще державшейся на воде, а сами пустились вплавь. На полпути к лагерю их подобрал спасательный баркас с медиками и всем необходимым: уцелевшая шлюпка добралась до своих, и навстречу пловцам вовремя выслали помощь.

Старшина тяжело переживал гибель множества солдат и винил во всем себя: ему впервые доверили командование операцией, а он провалил задание. Майкл хорошо помнил Новую Гвинею и в память о Колине почувствовал себя обязанным по возможности поддержать старшину, однако этот благой порыв едва не закончился трагедией. Старшина встретил Майкла с распростертыми объятиями – в буквальном смысле, – поскольку истолковал его внимание превратно. На пять ужасных минут Майкл словно обезумел. Образцовый солдат, никогда не позволявший чувствам брать верх над разумом, впал в исступление, когда понял, что его опять втягивают в замкнутый круг, где отвергнутая ненужная любовь оборачивается тягостным рабством, а ему отведена роль жертвы и вместе с тем мучителя. В нем вдруг вспыхнула такая лютая, отчаянная ненависть к старшине, какой он не испытывал ни разу в жизни. Если бы этот унтер с самого начала не заигрывал с Колином, ничего бы не случилось: друг не набрался бы смелости признаться в своих чувствах.

По счастью, Майкл бросился на унтера безоружным, но боевые навыки, жестокая ярость и внезапность нападения сделали бы свое дело, если бы старшина не закричал, а оказавшиеся поблизости солдаты не подоспели вовремя.

Когда ярость схлынула, Майкл почувствовал себя раздавленным, уничтоженным. За все годы армейской службы он никогда не жаждал крови, не получал удовольствия от убийства и не испытывал к неприятелю настоящей ненависти, но, сжимая горло старшины, впервые ощутил наслаждение, близкое к экстазу. Сдавливая гортанный хрящ, он упивался каждым мгновением. Его обуяла бессмысленная жестокость, которую он всегда презирал в других.

Майкл один знал, что чувствовал в те страшные секунды безумия, и твердо решил не оправдываться, принять все последствия. Объяснить свой поступок он отказался – сказал лишь, что собирался убить старшину.

Командир батальона, лучший из всех офицеров, под чьим началом бойцам доводилось служить, вызвал Майкла к себе для личной беседы. При разговоре присутствовал только полковой врач – блестящий профессионал и убежденный гуманист. Они сообщили Майклу, что дело через их головы передали в штаб дивизии. Старшина потребовал, чтобы его обидчика судил трибунал, и не ожидал, что батальонное начальство станет чинить препятствия.

– Чертов болван! – беззлобно ругнулся командир.

– В последние дни он сам не свой, – вступился за унтера Майкл. На него до сих пор нападало порой глухое отчаяние, а к глазам подступали слезы.

– Будете продолжать в том же духе, и вас признают виновным, – предупредил врач. – Вы лишитесь всех заслуженных наград и окончите войну с позором.

– Пусть осудят, – устало произнес Майкл.

– Да бросьте вы! – прикрикнул на него командир. – Вы стоите десятка таких, как он, и вам это известно!

– Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось. – Майкл бессильно прикрыл глаза. – Господи, я сыт по горло этой проклятой войной!

Офицеры обменялись взглядами.

– Что вам, несомненно, нужно, так это хорошо отдохнуть, – живо проговорил доктор. – Все битвы уже позади. Что скажете, если вас отправят в славный уютный госпиталь на славную уютную койку, где о вас будет заботиться славная ласковая медсестра?

Майкл открыл глаза.

– Звучит божественно. И что мне нужно сделать, чтобы туда попасть?

– Да просто продолжайте вести себя как идиот, – ухмыльнулся полковой врач. – Я напишу, что подозреваю у вас психическое расстройство, и вы отправитесь на базу номер пятнадцать. Даем вам слово: в приказе о вашем увольнении этот диагноз не будет упомянут, – но нашему дружку унтеру придется спрятать когти.

Итак, они заключили договор. Майкл сдал свой автомат Оуэна и боеприпасы, его усадили в санитарную машину, отвезли на аэродром, а оттуда доставили на пятнадцатую базу.

Ему досталась славная уютная койка в славном уютном госпитале, а заодно и славная ласковая медсестра. Только вот подходило ли сестре Лангтри описание «славная ласковая»? Он воображал себе полную женщину лет сорока, по-матерински заботливую, серьезную и деловитую, а не гибкую, изящную малышку чуть старше его самого, которая по части самоуверенности могла бы заткнуть за пояс бригадного генерала, а по части ума – фельдмаршала…

Из задумчивости его вывел пристальный, немигающий взгляд Бенедикта. Майкл безмятежно, с симпатией улыбнулся в ответ, но сейчас же ему послышался тревожный звоночек. Нет, с него довольно! Больше его не разжалобит даже этот несчастный горемыка с полуголодным тоскливым взглядом бездомной дворняги. Он не повторит прошлых ошибок. Никогда, ни за что. Впрочем, предупрежден – значит, вооружен: на этот раз он позаботится о том, чтобы резко очертить границы дружбы. Не то чтобы Майкл принимал Бенедикта за гомосексуалиста: бедняга просто мечтал завести друзей, а остальные не проявляли к нему ни малейшего интереса, что неудивительно. Майклу доводилось встречать таких, как Бен: бесчувственных, словно каменных, чья суровость смущала и отпугивала, – поэтому всегда одиноких. Они не отталкивали тех, кто пытался завязать с ними дружбу, просто вели себя странно: начинали вдруг разглагольствовать о Боге или говорить о том, что большинство мужчин предпочитает обходить молчанием. Наверное, Бенедикт до смерти пугал девушек, да и сам, вероятно, смертельно их боялся. Похоже, он принадлежал к породе мужчин, чья жизнь, подобно бесплодной пустыне, лишена чувств, и эта душевная иссушенность начиналась изнутри. Стоило ли удивляться, что он полюбил сестру Лангтри? Она обращалась с ним как с самым обычным человеком, тогда как остальные считали его психом или уродцем. То, что они, сами того не сознавая, ощущали в нем (хотя у Нила хватало, пожалуй, опыта, чтобы это понять), было жестокостью. О боже, можно себе представить, каким он был солдатом!

Бенедикт вдруг беспокойно поежился, лицо его сморщилось, ноздри сжались, взгляд остекленел. На глазах у Майкла его настороженная фигура превратилась в камень. Странно. Майкл повернул голову и понял, в чем дело: с дальнего конца пляжа к ним шел Люс – горделиво вышагивал по песку, высоко вскидывая ноги, жеманно подражая важной поступи спасателей, откровенно, точно на параде, выставляя себя напоказ. Солнце заливало лучами его золотистое тело, высвечивало длину и толщину фаллоса, словно в насмешку над остальными мужчинами на пляже. При виде эдакого сокровища каждый ощущал собственную неполноценность и проникался тайной угрюмой завистью к его счастливому обладателю.

– Сволочь! – буркнул Нил, зарывая в песок огрубелые ступни с длинными пальцами, будто собирался с головой уйти в землю, как крот. – Боже, если бы только у меня хватило духу отхватить бритвой его причиндал, избавить мерзавца от тяжести!

– Хотел бы я его увидеть хоть разок, – с тоской протянул Мэт.

– Да, зрелище что надо, – весело отозвался Майкл. – На это стоит поглядеть.

Люс подошел, грациозно развернулся и, возвышаясь над распростертыми на песке соседями по бараку, рассеянно поглаживая безволосую грудь, лениво поинтересовался, изобразив другой рукой взмах воображаемой ракетки:

– Кто-нибудь хочет сыграть в теннис?

– А что, здесь есть корт? – искренне удивился Майкл. – Тогда я, пожалуй, сыграю.

Люс посмотрел на новенького с подозрением: до него не сразу дошло, что это всего лишь шутка.

– Так ты меня дурачишь, стервец! – проговорил он изумленно. – Шуточки шутишь? Думал, я попадусь на удочку?

– Почему бы и нет? – ухмыльнулся Майкл. – Удочка ведь всегда при тебе.

Мэт и Нил оглушительно расхохотались, Бенедикт смущенно захихикал, а лежавшие неподалеку мужчины, которые ненароком услышали разговор, отозвались дружным сдавленным смехом. Люс замер в растерянности, не зная, как себя вести, а после короткой паузы пожал плечами и зашагал к воде, словно с самого начала туда и направлялся, бросив между делом:

– Я рад, что ты заметил.

– Как можно не заметить такую-то штуковину? Я сперва решил, что это кусок арматуры сиднейского моста Харбор! – крикнул Майкл ему вслед.

Зрители из ближайшей компашки перестали изображать безучастность и покатились со смеху, так что триумф Люса обернулся фарсом. Нил сгреб пригоршню песка, шутливо швырнул в Майкла и воскликнул со смехом, вытирая глаза:

– Браво, старина! Жаль, не я это сказал!

Сестра Лангтри пришла на дежурство, когда чуть позже пяти обнаружила, что ее подопечные явно приняли Майкла в свою компанию, и почувствовала, как в душе взвиваются победные флаги. Для нее было крайне важно, чтобы Майкл им понравился: ведь его навязали старожилам барака, когда база доживала последние дни, – хотя она еще не разобралась почему, но подозревала, что причина скорее в нем, чем в остальных.

Прежде всего Майкл пробудил ее любопытство, потом в ней заговорило чувство справедливости, желание играть по правилам и, наконец, искренний интерес. Если Онор и сомневалась, придется ли Майкл ко двору, то беспокойство вызывал у нее не столько он сам, сколько Нил, вожак барака «Икс». Нил далеко не каждому оказывал радушный прием. Он мог обманывать себя, но сестра Лангтри хорошо знала: Нил – натура властолюбивая, прирожденный вождь. Остальные прислушивались к нему, даже Люс. В его власти было превратить подобие лимба, именуемое отделением «Икс», в рай или в ад.

Увидев, что Нил обращается с Майклом как с равным, Онор почувствовала радость и облегчение. Отныне она могла не тревожиться о нем, как и об остальных.

Чуть позже Бенедикт с радостью обнаружил, что Майкл играет в шахматы. Шахматы были слабостью Бена, но на Нила нагоняли скуку, а Наггета пугали. Мэт любил играть, когда мог видеть доску и фигуры, но с тех пор, как потерял зрение, уже не получал прежнего удовольствия от шахмат. Он признался, что ему тяжело постоянно удерживать в голове все ходы и помнить расположение фигур. Люс играл хорошо, но не мог удержаться от соблазна превратить игру между белыми и черными в метафорический поединок добра со злом. Это так сильно расстраивало Бена, что сестра Лангтри стала опасаться за его здоровье и запретила ему играть с Люсом.

Наблюдая, как после ужина Бенедикт с радостным оживлением усаживается на скамье напротив Майкла, а шахматные фигуры уже расставлены, сестра Лангтри поймала себя на мысли, что отделение «Икс» пришло наконец к совершенной гармонии, и обрадованно подумала: «Как приятно иметь союзника!» У нее хватило великодушия не возмущаться, оттого что Майклу явно удалось добиться успеха с пациентом, которого она всегда считала своей неудачей, поскольку была не в силах ему помочь.

Глава 3

Люс, как большой ленивый кот, не только умел двигаться бесшумно, словно на мягких лапах, но и хорошо видел в темноте. Вот и теперь он без фонарика уверенно шел по проходам между пустующими бараками, направляясь в конец пляжа для медсестер, к отвесной стене высоких оголенных скал, которые сестра Лангтри неверно назвала косой, когда описывала их Майклу.

В последнее время патрули военной полиции не проявляли большого рвения, и Люс хорошо это знал. Война закончилась, база номер пятнадцать была тихой, как труп, которым ей вскоре предстояло стать: здесь царило сонное спокойствие и не ощущалось ни малейшей тревоги. Антенны военной полиции, чувствительные к подобным вещам, не улавливали сигнала опасности.

В тот вечер Люс, торопясь на важное свидание, испытывал прилив сил, небывалую легкость и почти болезненное оживление. О да, маленькая мисс Захолустье, любимая доченька управляющего банком! Нелегко было уговорить ее встретиться тайком, под покровом темноты: она согласилась, лишь когда поняла, что иного способа увидеться нет, разве только у всех на виду, перед верандой сестринской столовой. Она была офицером корпуса медсестер, а он – одним из рядовых, дослужившимся до сержанта, и если невинное общение между двумя старыми школьными знакомыми считалось вполне допустимым, то более интимная связь привела бы к дисциплинарному взысканию и строгому выговору от матроны, страстной ревнительницы порядка в армии. Однако Люсу все же удалось уговорить сестру встретиться на берегу, когда стемнеет, и теперь он уже не сомневался, как будут разворачиваться дальнейшие события: главное препятствие осталось позади.

Ночь выдалась безлунной, тьма надежно скрывала их от посторонних глаз, и только небо мерцало призрачным светом в этом темном пристанище спокойствия и безмолвия. Клочковатые облака туманностей и гроздья звезд на блистающей спирали Галактики изливали тихое холодное сияние и слегка серебрили землю, поэтому Люс без труда различил среди густых сплетающихся теней фигуру девушки и бесшумно приблизился к ней. От неожиданности она вздрогнула и воскликнула:

– Вы так тихо подошли! Я не слышала…

– Неужели вам холодно в такую ночь? Не может быть, – промурлыкал Люс и небрежно провел пальцами по ее ладони.

– Это нервы. Я не привыкла встречаться украдкой, как сейчас. Это совсем не похоже на наши ночные прогулки, когда мы тайком выбирались из уютной спальни медсестер в Сиднее.

– Успокойтесь, все хорошо! Мы просто посидим здесь и покурим, только устроимся поудобнее. – Поддерживая девушку под локоть, Люс помог ей расположиться на песке и уселся на достаточном расстоянии, чтобы ее не спугнуть. – Терпеть не могу, когда приходится выступать в роли попрошайки, но у вас, случайно, не найдется сигареты? Я, конечно, могу свернуть для вас папиросу, но боюсь, вам не понравится вкус.

Она пошарила в кармане форменной куртки и вытащила пачку «Крейвен-Эй». Люс вынул сигарету так, чтобы не коснуться пальцев девушки, сунул в рот, прикурил и протянул своей собеседнице. Все его действия были полны интимности. После этого он достал свои курительные принадлежности и неспешно скрутил себе папиросу.

– Наверное, огоньки наших сигарет хорошо видны, да? – забеспокоилась девушка.

– Ну, пожалуй, заметить нас могут, хотя вряд ли, – беспечно отмахнулся Люс и повернул голову, чтобы видеть ее профиль. – Медсестры здесь тихие и смирные, так что полицейский патруль обычно не заглядывает в уголки вроде этого. Как поживает наш старый городок?

– Немного опустел.

Следующий вопрос дался ему тяжело, но Люс сделал над собой усилие.

– Как там моя мать? Сестры?

– А когда вы в последний раз получали от них вести?

– Пару лет назад.

– Как? Неужели они вам не пишут?

– О, пишут постоянно! Только я не читаю их писем.

– Тогда зачем изображать интерес и спрашивать о них?

Внезапная горячность девушки удивила Люса.

– Ну должны же мы о чем-то говорить, верно? – произнес он мягко и, протянув руку, коснулся ее пальцев. – Вы нервничаете.

– А вы такой же, как в школе, ничуть не изменились!

– Неправда. Слишком много воды утекло с тех пор.

– Наверное, ужасно было? – спросила она, и в голосе ее прозвучали жалобные нотки.

– Вы говорите о войне? Иногда. – Люс вспомнил свой славный кабинет, спокойное безопасное местечко под боком у трусливого майора, жалкого слизняка, который формально считался его начальником, хотя в действительности все было наоборот, и вздохнул. – Мужчина должен исполнять свой долг, сами знаете.

– О да, знаю!

– Приятно встретить здесь знакомое лицо, – немного помолчав, проговорил Люс.

– Я тоже рада. Ходила счастливая, когда меня допустили к военной службе, но все оказалось совсем не так, как я ожидала. Конечно, если бы война продолжалась, было бы по-другому. Но пятнадцатая база просто мертвое болото, правда?

Люс хихикнул:

– Неплохо сказано.

Вопрос, который ей давно хотелось задать, вырвался у нее помимо воли, прежде чем она успела прикусить язык или найти более тактичную форму:

– Что вы делаете в отделении «Икс», Люс?

Ответ он заготовил давно, как только понял, чего хочет добиться от маленькой мисс Захолустье.

– Военный синдром, боевая психическая травма, обыкновенная усталость от войны, – признался он, изобразив тяжелый вздох. – Такое случается с лучшими из нас.

– Ох, Люс!

«Наверное, это пошлейший диалог из всех когда-либо написанных, но такова жизнь. Не читать же ей Шекспира, сойдет и болтовня Даггета», – сказал он себе и спросил:

– Вам уже не так холодно?

– Намного теплее! То есть даже жарко, верно?

– Не хотите искупаться?

– Сейчас? У меня нет купальника!

Люс выдержал короткую паузу, досчитав про себя до четырех, затем произнес:

– Здесь темно, я вас не увижу. Вдобавок я не стал бы подглядывать, даже если бы мог рассмотреть вас впотьмах.

Разумеется, она знала не хуже его, что, согласившись встретиться с ним поздно вечером на пустынном пляже, дала согласие и на любые вольности, какие ему придут на ум, но следовало соблюсти условности, проделать ритуальные движения и выслушать ритуальные ответы, а иначе начнут мучить сомнения и угрызения совести, замаячат призраки родителей, полезут в голову наставления. Она увлеклась Люсом, мечтала ему отдаться, но не могла позволить, чтобы ее сочли легкодоступной или, чего доброго, приняли за дешевку.

– Что ж, тогда ладно, но только если вы первым войдете в воду и пообещаете оставаться там, пока я не выйду и не оденусь, – нерешительно согласилась девушка.

– Договорились! – воскликнул Люс, вскочил на ноги и со скоростью артиста, обученного трюкам с мгновенным переодеванием, сбросил одежду.

Она не хотела потерять его из виду в темной воде и торопилась последовать за ним, но с непривычки долго возилась с ботинками и гетрами.

– Люс! Где вы? – позвала девушка шепотом, входя в воду по колено и приготовившись к тому, что Люс набросится на нее, хотя подобные забавы считала мальчишеством.

– Я здесь, – успокоил ее Люс, и хотя вовсе не пытался наброситься, голос его прозвучал совсем рядом.

Она с облегчением перевела дыхание, побрела вперед и присела, так чтобы вода покрыла плечи.

– Хорошо здесь, правда? – произнес Люс. – Ну же, смелее, давайте немного поплаваем вместе.

Она поплыла по прочерченному им светящемуся следу, сильными движениями рассекая воду. Впервые в жизни девушка наслаждалась чувственной свободой своего нагого тела, скользящего по темной морской глади. Ее переполняло радостное волнение, и она повернула к берегу, затем опять поплыла прочь, уже не замечая, где Люс: рядом или уплыл дальше в океан.

Это было похоже на волшебство, на сказочный сон: ее душа парила над летящим телом, желание уже пробуждалась в ней. Она не была робкой девственницей и знала, что произойдет, но предчувствовала нечто особенное, небывалое, потому что это будет с ним, Люсом.

Завороженная, она окончательно поверила в силу колдовства, когда краем глаза заметила невдалеке Люса, остановилась, перебирая ногами, нащупала дно и замерла в ожидании поцелуя, но вместо этого он подхватил ее на руки, вынес на берег и опустил на свою разбросанную по песку одежду. Девушка потянулась к нему, он лег рядом и уткнулся лицом ей в шею. Впервые почувствовав его укус, она выгнула дугой спину и чуть слышно застонала, но очень скоро стон блаженства сменился сдавленным криком боли: эти укусы не походили на нежное, игривое пощипывание. Люс кусал ее по-настоящему, с тихой яростью, с грубой жестокостью. Сначала она терпела: думала, это минутный порыв, просто Люс изголодался по ней, – а он продолжал терзать ее зубами, и боль стала невыносимой. Девушка начала вырываться, но он давил на нее своей тяжестью и сжимал с такой чудовищной силой, что ей не удавалось высвободиться. Слава богу, он наконец оторвался от ее шеи и начал покусывать грудь, уже не так больно. Но когда его зубы стали впиваться сильнее, у нее вырвался вопль ужаса: теперь она не сомневалась, что Люс задумал ее убить, прямо здесь, на пустынном пляже.

– Не надо, Люс! Пожалуйста, пожалуйста, умоляю тебя! Мне больно!

Похоже, он услышал ее жалобную мольбу. Люс разжал зубы и принялся целовать грудь, которую только что так жестоко кусал, но в его скупых, небрежных поцелуях не было ни нежности, ни страсти, и длились они недолго.

Все будет хорошо, сказала себе девушка. Ее детская любовь и желание вернулись, она вздохнула и что-то бессвязно прошептала. Люс навис над ней, опираясь на руки, властно раздвинул ногой колени и вытянулся между бедрами. Она ощутила неловкий слепой толчок, впустила Люса в себя и, дрожа всем телом, схватила за плечи, попыталась притянуть, прильнуть ближе, почувствовать тяжесть его тела, гладкость кожи, силу рук, сомкнутых у нее на спине, но он не захотел прижаться и обнять, а продолжал нависать над ней на вытянутых руках, опираясь на ладони, так что соприкасались только их бедра, словно любое другое касание могло лишить его драгоценной энергии и отвлечь от главной задачи. Первый мощный выпад заставил ее задохнуться от боли, но она была молода и распалена желанием, ее размягченное тело исходило соком. Она выпрямила ноги, чтобы сдержать его напор, помешать проникнуть слишком глубоко, и попыталась уловить ритм его движений. Вскоре она уже двигалась вместе с ним и не отшатывалась в ответ на каждый его выпад, а вскидывала бедра навстречу.

Ее затопила волна блаженства, хотя ей безумно хотелось, чтобы Люс перестал сдерживать себя и обнял ее, приник к ней. Его несносная поза мешала, притупляла ощущения, и прошло добрых десять минут, прежде чем ей удалось наконец достигнуть пика. Такого бурного, глубокого экстаза она не испытывала никогда: страстные спазмы, словно эпилептические судороги, сотрясали ее тело от горла до самых кончиков пальцев ног.

Люс так долго сдерживался, стремясь доставить ей наслаждение! Полная нежной благодарности, она ожидала, что теперь он наконец даст себе волю, позаботится о собственном удовольствии, но нет: его бедра продолжали двигаться, неумолимо, размеренно, механично, точно маятник, и казалось, это будет длиться вечно. Вскоре от приятной истомы не осталось и следа, она больше не чувствовала ничего, кроме изнеможения и опустошенности. Безвольно обмякнув, она терпела, сколько хватало сил, пока наконец не выдержала:

– Ради бога, Люс, довольно! Хватит!

Он сейчас же отстранился, все еще возбужденный, так и не достигший кульминации. Это ее совершенно сразило. Впервые в жизни близость с мужчиной не принесла ей ни радости, ни упоительного ощущения победы. Бессмысленно было шептать ему старые как мир слова: «Тебе хорошо?» Она отлично понимала, что все плохо.

Но переживать из-за чьих-то поступков было не в ее характере: если Люс остался неудовлетворенным, это его проблема, не ее. Минуту-другую она лежала, надеясь, что Люс ее поцелует, обнимет, но тот даже не притронулся к ней. За все время этого безумия, с того мига, как он подхватил ее на руки в океане, и до самого конца, он не поцеловал ее ни разу, словно боялся испортить себе удовольствие, коснувшись губами ее губ. Удовольствие? А испытал ли он хоть какое-то удовольствие? Ну конечно, иначе и быть не могло! Он же был твердым как камень.

Она перевернулась на бок, приподнялась на локте и пошарила рукой по песку в поисках сигарет. Как только она нашла пачку, Люс сейчас же протянул руку, взял у нее сигарету и прикурил от зажженной ею спички. Огонек высветил его лицо, лишенное всякого выражения, скрытые длинными опущенными ресницами глаза. Он глубоко затянулся и выдохнул дым, погасив спичку.

«Что ж, теперь эта тупая овца долго будет счастлива, – подумал Люс и с сигаретой в зубах откинулся на песок, заложив руки за голову. – Надо дрючить их, пока не завизжат, не запросят пощады, и тогда у них уже не будет права жаловаться или придираться». Его не заботило, сколько времени это займет: он мог бы продержаться всю ночь, если б понадобилось. Люс презирал совокупление, презирал женщин, презирал себя самого. В любовном акте он видел лишь инструмент для достижения своих целей, такой же, как орудие у него между ног. Давным-давно он поклялся себе, что не позволит двум этим инструментам превратить его в безвольную куклу. Нет, он сам будет кукловодом. Это он хозяин, а орудия ему служат. Люсу не удавалось подчинить своей воле лишь женщин вроде Лангтри, которые не испытывали интереса ни к хозяину, ни к его арсеналу. Боже, он отдал бы все на свете, лишь бы увидеть, как Лангтри ползает перед ним на коленях и умоляет снизойти до нее…

Люс взглянул на часы: уже больше половины десятого. Пора возвращаться, чтобы у Лангтри не было повода подать на него рапорт полковнику Чинстрепу. Нет, такого удовольствия он ей не доставит. Люс протянул руку и шлепнул лежавшую рядом девушку пониже спины.

– Собирайся, милая, мне нужно идти. Уже поздно.

Он ловко помог ей одеться: такое внимание к мелочам сделало бы честь опытной горничной, – потом, опустившись на колени, зашнуровал ее ботинки, застегнул пряжки на гетрах, отряхнул песок с одежды, одернул серую форменную куртку, приладил ремень, поправил шляпу и лишь тогда довольно вздохнул. Свою одежду, местами намокшую от морской воды, Люс натянул равнодушно.

Уверенно шагая в темноте, он поддерживал спутницу под локоть с вежливым равнодушием, которое изрядно ее раздражало, пока они не дошли до сестринских бараков.

– Я тебя еще увижу? – спросила девушка, когда Люс остановился.

– Непременно, милая, – кивнул он с улыбкой.

– Когда?

– На днях. Нельзя слишком часто появляться на том пляже, нас могут заметить. Я приду навестить тебя на веранду возле вашей столовой, тогда мы и условимся. Хорошо?

Она поднялась на цыпочки, смущенно поцеловала его в щеку и дальше пошла одна, а Люс в тот же миг превратился в кота и крадучись скользнул сквозь вечернюю тьму, огибая островки света и прижимаясь к стенам построек, попадавшихся на пути.

Больше всего его мысли по-прежнему занимал, пока он ублажал мисс Захолустье, сержант Уилсон, герой и мерзкий мужеложец. Люс готов был побиться об заклад, что Уилсона отправил в «Икс» сконфуженный командир, чтобы избежать позорного трибунала. Славно, славно! Как видно, в последнее время в отделении появляются все более странные и чудны́е пациенты.

От внимания Люса не укрылось, что новичок приглянулся Лангтри. С его появлением сестра заметно оживилась, просто расцвела! Разумеется, она не поверила тому, что прочла в его медицинской карте: женщины никогда такому не верят, особенно если парень мужественный и сильный, как сержант Уилсон, живой ответ Господа на молитвы старой девы, – но был ли он таковым, вот в чем вопрос. Люс долго считал, что она отдает предпочтение Нилу, но теперь начал в этом сомневаться. Конечно, ему самому хотелось, чтобы она предпочла сержанта капитану, то есть Уилсона Паркинсону. Если это так, ему куда легче будет исполнить то, что задумал: заставить эту Лангтри пресмыкаться, ползать на брюхе.

Он почувствовал острую боль в мошонке и остановился у стены заброшенного барака, чтобы помочиться, но, как обычно, не смог выдавить ни капли. Ему всегда приходилось ждать целую вечность, пока польется струя. Он стоял, сколько хватило смелости, сжимая в руке свое презренное орудие успеха, и нетерпеливо, с тихим бешенством теребил его, но все без толку. Снова взглянув на часы, Люс понял, что времени не осталось: придется терпеть боль.

Часть третья

Глава 1

Майкл пробыл в бараке уже около двух недель, когда сестру Лангтри впервые посетило странное предчувствие: не волнующее предвкушение чего-то приятного, но отвратительный неясный страх, нелепый, ни на чем не основанный. В действительности жизнь в бараке, напротив, складывалась вполне благополучно: все любили Майкла, и сам он ко всем относился прекрасно. Пациенты чувствовали себя свободно, и появление новичка принесло приятные перемены: он старался со всеми ладить и охотно брал на себя любую работу. «В конце концов, – объяснял он сестре, – не могу же я целыми днями только читать». Часы отдыха Майкл проводил на пляже, но в остальное время ему хотелось заняться чем-то полезным. Он чинил водопровод, когда замечал неисправности, забивал гвозди, ремонтировал вещи. К спинке ее кресла в кабинете он приладил подушку, отмытые до блеска полы теперь сияли чистотой, да и подсобка стала выглядеть намного опрятнее.

И все же сестру Лангтри не оставляла смутная тревога. «Майкл своего рода катализатор, – думала она. – По характеру он доброжелательный и безобидный, но кто знает, что может случиться в отделении?» Да, Майкл всем нравился и отлично ладил с другими пациентами: никаких подводных течений как будто не наблюдалось, – но с его появлением в палате что-то неуловимо изменилось, хотя сестра не могла бы сказать, что именно. Изменилась атмосфера.

Жара усилилась, в неподвижном, тяжелом от зноя воздухе не ощущалось даже слабого дуновения ветерка. Даже от самых незначительных движений пот лил ручьями. Зеленые океанские воды за рифом потемнели и казались мутными, мрачными; зыбкое марево скрывало горизонт. Наступило полнолуние, и хлынул дождь. Чудовищный ливень бушевал два дня, пыль прибило к земле, но почва раскисла, превратилась в непролазную грязь. Все покрылось плесенью: москитные сетки, простыни, ширмы, книги, ботинки, одежда, столы и стулья, даже хлеб. Теперь до пляжа было не добраться, и от полнейшего безделья мужчин спасала лишь борьба с этой напастью. Стремясь всех вовлечь в работу, сестра Лангтри выдала им тряпки, смоченные в спирте, она распорядилась, чтобы ботинки и туфли оставляли у входа, но мельчайшие частицы земли проникали всюду, доставляя немало хлопот обитателям барака, вооруженным ведрами, швабрами и половыми тряпками.

К счастью, эти бурные ливни не наводили уныния, не оплакивали уходящее солнце подобно ласковым прохладным дождям более высоких широт. Такие дожди проливаются быстро и вызывают душевный подъем, рождают ощущение невероятной мощи. Те затяжные, нескончаемые ливни, что приносят с собой муссоны, намного страшнее, они не знают жалости, а сила их огромна, сокрушительна, люди перед ней лишь горсточка мечущихся беспомощных муравьев.

Но время муссонов еще не настало, этот ранний дождь не был их предвестием, и когда небо очистилось, в ярких лучах солнца даже унылые серые постройки под названием «пятнадцатая база» неожиданно показались вдруг красивыми – свежими, опрятными, отмытыми дочиста.

«Так вот в чем дело, – улыбнулась про себя сестра Лангтри, чувствуя огромное облегчение. – Выходит, это дождь виновник всех моих тревог! Он всегда угнетающе действует на пациентов. Оказывается, и на меня тоже».

– Как глупо, – сказала она Майклу, передавая ведро с грязной водой.

Он заканчивал уборку санитарной комнаты, где успели потрудиться его товарищи, и, уже отложив швабры, наслаждались заслуженным отдыхом на веранде.

– Что глупо? – Майкл опрокинул ведро над сливом и вытер тряпкой оцинкованное железо.

– Меня не оставляло ощущение, будто надвигается беда, но, думаю, просто приближался дождь. Вы, наверное, скажете, что мне следовало бы догадаться, ведь я столько лет провела в тропиках.

Прислонившись к дверному косяку, Онор наблюдала за точными ловкими движениями Майкла: все, за что бы ни брался, он делал основательно, с поразительной тщательностью.

Майкл повесил тряпку сушиться на край ведра, затем выпрямился, повернулся и весело окинул взглядом сестру Лангтри.

– Согласен, вы могли бы догадаться. – Он протянул руку, сдернул с гвоздя за дверью и надел свою рубашку. – Со временем дождь начинает нагонять тоску, правда? В здешних широтах середины не бывает, и все бросаются из крайности в крайность. Не помню, чтобы дома кто-то бесновался оттого, что пару дней льет дождь, но здесь я видел, как это едва не закончилось убий-ством.

– Так было и с вами?

На мгновение улыбка в его глазах погасла, но тотчас вспыхнула снова.

– Нет.

– Но если причина не в дожде, то в чем?

– Это мое дело, – ответил он добродушно.

У сестры запылали щеки.

– И мое тоже, учитывая обстоятельства! И как вы не понимаете, что всегда лучше выговориться, не держать все в себе! Вы такой же замкнутый, как Бен!

Майкл без малейшей неловкости застегнул пуговицы на рубашке и заправил ее в брюки.

– Не расстраивайтесь, сестричка. И не беспокойтесь обо мне.

– А я и не беспокоюсь, но поскольку отвечаю за «Икс» уже не первые год, знаю, что откровенные беседы идут на пользу моим пациентам.

– Я не ваш пациент, – отрезал Майкл, намереваясь выйти в коридор, но сестра Лангтри не двинулась с места, чтобы его пропустить.

Слова Майкла вызвали у нее скорее раздражение, чем гнев.

– Ну почему же? Признаю, вы пациент спокойный и не доставляете хлопот, но вас не направили бы в «Икс» ни с того ни с сего, без всякой причины!

– Причина была веская: я пытался убить одного подонка, – заметил Майкл спокойно.

– Почему?

– В моей медицинской карте все изложено.

– Для меня этого объяснения недостаточно. – Ее губы сурово сжались в прямую линию. – Из ваших бумаг я ничего не поняла. Вы не гомосексуалист.

– Откуда вам знать? – невозмутимо спросил Майкл.

Сестра Лангтри перевела дыхание и твердо встретила его взгляд.

– Я знаю.

Он рассмеялся.

– Сестра, если мне все равно, почему я здесь, так отчего это волнует вас? Я просто рад, что оказался на базе, вот и все.

Онор шагнула в комнату и медленно проговорила:

– Вы уходите от ответа. Что вы пытаетесь скрыть? Что за секрет никак не можете раскрыть?

Майкл невольно вздрогнул, и на мгновение обычное самообладание изменило ему. Сестра Лангтри вдруг увидела перед собой усталого, немного растерянного мужчину, которого явно что-то мучило. Эта незащищенность обезоружила ее, и она поспешно сказала, искренне, дружески улыбнувшись:

– Нет, не отвечайте!

В ответ выражение его лица смягчилось, глаза потеплели. Он явно хотел сгладить резкость.

– Я не слишком люблю говорить о себе, сестренка, и рассказать не могу.

– Вы боитесь осуждения?

– Нет. Просто, рассказывая о себе, приходится подбирать слова, а я в этом не силен. То есть их нет, когда они нужны.

– Это может сказать о себе каждый. Все, что вам нужно, – это начать, а я помогу пойти дальше.

Майкл вздохнул и прикрыл на мгновение глаза.

– Но мне не нужна помощь, сестра!

Что ж, похоже, время еще не пришло, и Онор сдалась:

– Ладно, тогда скажите, что вы думаете о Бенедикте.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вам удалось то, чего никогда не удавалось мне. Только, пожалуйста, не думайте, что я обижена: просто мне интересно знать ваше мнение.

– Бенедикт. – Майкл опустил голову и задумался. – Как я уже говорил, у меня не слишком хорошо подвешен язык. Что я о нем думаю? Он мне нравится. И мне его жаль. Бен нездоров.

– Все началось после того происшествия в деревне?

Майкл решительно покачал головой.

– Нет! Намного раньше.

– Всему виной то, что он еще ребенком потерял родителей? Или причина в бабушке, которая его вырастила?

– Возможно. Трудно сказать. Думаю, Бен сам не знает, кто он такой. А если и знает, то не понимает, как с этим жить. Не представляю. Я не психиатр.

– Я тоже, – грустно вздохнула сестра Лангтри.

– Вы все делаете правильно.

– Если уж быть до конца откровенной с собой, на пятнадцатой базе Бен единственный, кто внушает мне серьезную тревогу.

– Вас беспокоит, что будет, когда закончится его армейская служба?

– Да. – Сестра нерешительно помолчала, подыскивая слова, чтобы не задеть чувства Майкла, который так старался помочь Бенедикту. – Понимаете, я не уверена, что Бен сможет жить независимо, сам по себе, но и рекомендовать держать его взаперти мне кажется, было бы несправедливо.

– Вы говорите о психиатрической лечебнице? – в недоумении уточнил Майкл.

– Пожалуй, да. Это единственное, что мы можем предложить таким, как Бен, но я никак не решусь.

– Вы не правы! – воскликнул Майкл.

– Может быть. Потому и сомневаюсь.

– Это его убьет.

– Да, веселого мало.

Лицо сестры Лангтри помрачнело, а Майкл вдруг схватил ее за плечо и встряхнул.

– Только не торопитесь, не решайте ничего в спешке! И, пожалуйста, поговорите сначала со мной!

Рука его оказалась неожиданно тяжелой, и сестра повернула голову, чтобы взглянуть на нее.

– Бену благодаря вам стало лучше, поэтому я и говорю о нем именно с вами.

В дверях показался Нил и с усмешкой заметил:

– А мы голову ломаем, куда вы запропастились: будто сквозь землю провалились.

Сестра Лангтри отступила на шаг, а Майкл отдернул руку, как только услышал голос Нила.

– Не совсем, – отозвалась Онор и почему-то засмущалась, за что потом досадовала на себя и сердилась на Нила.

Майкл не двинулся с места, молча наблюдая, как Нил собственническим жестом предложил сестре Лангтри выйти из санитарной комнаты, потом вздохнул, пожал плечами и отправился следом за ними на веранду. Для разговоров наедине барак «Икс» подходил не больше, чем плац в разгар парада.

Все здесь не спускали глаз друг с друга, каждый был как на ладони, а за сестрой Лангтри следили с особым вниманием. Если ее подопечные не знали, где она и с кем, то не могли успокоиться до тех пор, пока не отыщут. Случалось, они мысленно подсчитывали, сколько времени сестра уделяет каждому, чтобы удостовериться, что всем досталось поровну, то есть тем, кто в этом нуждался. И непревзойденным мастером устного счета был, конечно, Нил.

Глава 2

К рассвету следующего дня прояснилось, прогретый солнцем воздух наполнился ласковым теплом и опьяняющим благоуханием, и у всех поднялось настроение. Покончив с уборкой, мужчины собрались на веранде, а сестра Лангтри ушла к себе в кабинет, где ее ждала бумажная работа. После обеда все собирались на пляж: там наверняка будет сегодня многолюдно. Лишь когда доступ на берег оказался закрыт, пациенты отделения «Икс» осознали, как много значила для них возможность сбросить одежду, отмахнуться от надоедливых мыслей и забот, ни о чем не думать, а просто плавать, жариться на солнце, дремать, погружаться в приятную ленивую истому.

К середине утра от обычной тягостной апатии не осталось и следа, все с нетерпением предвкушали поход на пляж. Люс задумал поспать и улегся на одну из коек, стоявших на веранде. Нил уговорил Наггета с Бенедиктом сыграть в карты, и все трое расположились за столом. Майкл отвел Мэта в дальний конец веранды, где под окном кабинета сестры Лангтри стояло несколько кресел и можно было уединиться. Мэт хотел послать письмо жене, и Майкл вызвался ему помочь: написать под диктовку. Миссис Сойер еще не знала о слепоте мужа: он потребовал, чтобы от нее это скрыли, и хотел сообщить сам, со временем. Из сострадания сестра Лангтри согласилась, хотя знала истинную причину: Мэт отчаянно надеялся, что до встречи с женой случится чудо и зрение к нему вернется.

Он диктовал, Майкл писал, а когда Мэт закончил диктовать и прослушал написанное, попросил добавить:

– Поскольку рука у меня еще не зажила, написать для меня это письмо согласился мой друг Майкл Уилсон. Но ты не волнуйся, у меня все хорошо. Ты же умная женщина и сама понимаешь: будь ранение серьезным, меня давно отправили бы в Сидней. Пожалуйста, не тревожься обо мне. Обними и поцелуй за меня Маргарет, Мэри, Джоанну и малышку Пэм. Скажи им, что папочка скоро вернется домой. Я очень скучаю по вам. Береги себя и девочек. Твой любящий муж Мэтью.

Все письма домой были чем-то похожи. Мужчины, корпевшие над ними, в большинстве своем представить не могли, что когда-нибудь их занесет так далеко от дома и родных, что придется взяться за перо и бумагу. Вдобавок письма проходили военную цензуру, поэтому многие писали, как правило, скупыми словами, отстраненно, мучительно преодолевая искушение излить душу, поведать близким о невзгодах и разочарованиях. Большинство мужчин отправляли письма домой регулярно, словно дети, сосланные в ненавистную школу-интернат. Когда человеческая жизнь деятельна и наполнена радостью, острое желание написать далеким любимым быстро угасает.

– Ну как, сойдет? – с тревогой спросил Мэт.

– Думаю, да. Я сейчас вложу его в конверт, а перед обедом отдам сестре… «Миссис Урсуле Сойер…» А какой у вас адрес, Мэт?

– Драммойн, Финглтон-стрит, дом девяносто семь.

Люс небрежной походкой прошелся по веранде и, плюхнувшись в плетеное кресло, воскликнул с издевкой:

– Никак маленький лорд Фаунтлерой[12] творит добрые дела!

– Если будешь сидеть в этом кресле в одних шортах, останешься полосатым, как арестант, – предупредил Майкл, положив в карман письмо Мэта.

– Да хрен с ними, с полосками!

– Придержи язык, Люс, и сбавь тон, – попросил Мэт и с поразительной точностью указал на открытые жалюзи в кабинете сестры Лангтри.

– Погоди-ка, Майк! У меня тоже есть письмецо для жены Мэта, можешь отправить его вместе со своим, – понизил голос Люс, чтобы на другом конце веранды его не услышали. – Хочешь, прочту? «Дорогая мадам, вам известно, что ваш муж слепой, как летучая мышь?»

Мэт вскочил с кресла, да так быстро, что никто не смог бы его удержать. Майкл едва успел броситься между взбешенным слепцом и его мучителем.

– Все в порядке, приятель! Люс, как обычно, в своем репертуаре: говорит гадости. Успокойся! Я же сказал: все хорошо! Он не смог бы этого сделать, даже если б захотел: письмо задержали бы цензоры.

Люс наблюдал за ними, откровенно наслаждаясь спектаклем, и даже не потрудился подобрать вытянутые ноги и уступить дорогу, когда понял, что Майкл решил отвести Мэта к остальным, сидевшим за столом, однако Уилсон предпочел не поднимать из-за этого шум и решил дело мирно: просто обошел его.

Когда они ушли – Мэт подсел к столу, а Майкл скрылся в глубине барака, – Люс неспешно поднялся, подошел к ограждению веранды, облокотился на перила и склонил голову набок, чтобы слышать через открытое окно, что происходит в кабинете сестры Лангтри. Если бы кто-то и бросил взгляд в его сторону, то ничего бы не заподозрил: ленивая поза не наводила на мысль, что Люс жадно прислушивается к разговору за окном, – а до него тем не менее доносилось каждое слово. Потом дверь закрылась, и снова наступила тишина. Люс проскользнул мимо картежников и вошел в барак.

Майкла он нашел в подсобке: тот намазывал маслом ломти хлеба. Свежий хлеб с хрустящей корочкой был единственным кулинарным изыском, который могла предложить своим обитателям пятнадцатая база, да и тот появился совсем недавно. И пациенты, и врачи, и медсестры при всяком удобном случае поглощали его в немалых количествах: он и впрямь был хорош. К девяти часам вечера, когда на базе выпивали последнюю кружку чая перед отходом ко сну, от щедрого суточного хлебного пайка не оставалось ни крошки.

Подсобка служила не кухней, а лишь хранилищем для провизии и посуды, которую здесь же и мыли. Вдоль стены под продолговатым проемом, забранным решетчатыми жалюзи, до самой двери в санитарную комнату тянулся грубо сколоченный кухонный стол и буфет. Под окном помещалась раковина, а на столе в некотором отдалении от нее стояла спиртовка. Здесь недоставало холодильника, но с перекладины под крышей свисал на веревке и лениво покачивался, крутясь, словно китайский фонарик, ящик из проволочной сетки, где хранили продукты.

На дальнем углу стола примостился маленький стерилизатор, в котором сестра Лангтри кипятила на спиртовой горелке шприцы, иглы и те немногие инструменты, что могли ей понадобиться, если, вопреки вероятности, возникла бы необходимость ими воспользоваться. Строго следуя правилам, она всегда держала стерильными два шприца, иглы для инъекций и хирургические иглы, пару иглодержателей, кровоостанавливающие зажимы, пинцет и щипцы – на случай если пациент поранится или ему срочно понадобится ввести успокоительное, если вдруг драка или попытка самоубийства. Когда на базе только появился барак «Икс», велись ожесточенные споры, можно ли позволить пациентам пользоваться бритвой, ремнем и другими предметами, представляющими потенциальную угрозу, а также не следует ли держать под замком кухонные ножи. В конечном счете подобные меры посчитали излишними: за все время существования госпиталя лишь однажды пациент предпринял попытку покончить с собой – к счастью, безуспешно. Что же касается агрессии пациентов, направленной вовне, она никогда не выражалась в умышленных действиях и не давала начальству веских оснований пересмотреть решение. Душевнобольные, которым на базе не могли обеспечить необходимые условия содержания, здесь не задерживались.

С наступлением темноты в подсобке начинали копошиться тараканы: против них оказалась бессильна даже самая строгая гигиена, они наползали отовсюду, пробирались по сточным трубам, падали с соломенной крыши, возникали из ничего, из воздуха. Их нещадно давили, но приходили новые. Нил взял за правило раз в неделю устраивать на них охоту: от каждого мужчины, кроме Мэта, требовалось прикончить не меньше двадцати, – это помогало сократить число насекомых в бараке до пределов терпимого. Впрочем, крохотная унылая подсобка неизменно сияла чистотой, поэтому всякого рода пожиратели отбросов попадались здесь реже, чем в других помещениях, и улов бывал обычно невелик.

Люс постоял в дверях, наблюдая за Майклом, потом пошарил в кармане шортов, достал табак с бумагой и принялся скручивать себе папиросу. Ростом больше шести футов, Люс был дюймов на пять выше Майкла, но в силе друг другу они не уступали и казались достойными противниками: оба обнаженные по пояс, широкие в плечах и груди, с плоскими животами.

Повернув голову влево, Люс убедился, что дверь в кабинет сестры Лангтри, расположенная напротив подсобки, плотно закрыта, и небрежно бросил:

– Тебя не пронять, да?

Майкл не потрудился ответить, и Люс повторил вопрос таким тоном, что заставил бы любого другого подскочить на месте, но Уилсон даже не вздрогнул только спросил:

– А тебе это зачем?

– Просто я обожаю доводить до белого каления. Нет выше наслаждения, чем смотреть, как кто-то бесится. Хоть какое-то разнообразие в этом богом забытом месте.

– Лучше найди себе какое-нибудь полезное занятие: и скуки не будет, и с людьми поладишь.

Как Майкл ни сдерживался, в голосе его все-таки прозвучали язвительные нотки: он не мог простить ему обиду Мэта.

Не свернутая до конца папироса выпала из пальцев Люса, но он этого не заметил. Сплюнув клочок папиросной бумаги, прилипший к губе, он одним прыжком очутился возле Майкла, крепко ухватил его за плечо и грубо развернул к себе.

– Кем ты себя возомнил? Не смей меня опекать!

– Похоже на заученную реплику из пьесы, – спокойно произнес Майкл, глядя Люсу в глаза.

С минуту они стояли неподвижно и сверлили друг друга взглядами, потом Люс ослабил хватку, но плечо не выпустил, обхватив бицепс, погладил проступившие на коже багровые пятна – следы своих пальцев – и томно прошептал:

– Есть что-то в нашем Майкле, правда? Любимчик сестры Лангтри, голубоглазый мальчуган и прочее. Но есть в нем кое-что… и это ей вряд ли понравится. А вот я знаю, что это такое и что с этим делать.

Тихий вкрадчивый голос Люса обладал странной, едва ли не гипнотической, силой, ладонь скользнула по руке Майкла к запястью и мягко разжала его кулак, заставив выпустить нож для масла. Никто из них не произнес ни слова и даже не вздохнул. Затем голова Люса приблизилась, Майкл разлепил губы и с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и его пустые глаза вспыхнули жизнью.

Шум они услышали одновременно и обернулись. В дверях стояла сестра Лангтри.

Люс выпустил пальцы Майкла и не торопясь, не воровато отвел руку, а потом без малейшего смущения отступил на шаг.

– Разве вы еще не закончили, Майкл? – спросила сестра Лангтри, и голос выдал ее, хотя внешне ей удалось сохранить спокойствие.

Майкл взял со стола нож для масла.

– Почти, сестра.

Люс шагнул к двери и, прежде чем выйти, бросил на сестру Лангтри злорадный торжествующий взгляд. Забытая самокрутка осталась лежать на полу, и легкий ветерок шевелил папиросную бумагу и бурые завитки табака.

Онор перевела дыхание и вошла в комнату, не замечая, что судорожно вытирает ладони о платье и руки ее движутся сами собой вверх-вниз, вверх-вниз. Майкл принялся нарезать намазанные маслом ломти на более мелкие кусочки и выкладывать на тарелку. Сестра остановилась и в недоумении спросила:

– Что это было?

– Ничего, – последовал равнодушный ответ.

– Вы уверены?

– Вполне, сестричка!

– Он не… пытался приставать к вам?

Майкл отвернулся взять заварку. Чайник на спиртовке кипел вовсю, наполняя паром и без того тяжелый влажный воздух. О господи, ну почему его просто не оставят в покое?

– Приставать ко мне? – в надежде, что удастся уклониться от расспросов, изобразил бестолковость Майкл.

Пытаясь привести в порядок разбегавшиеся мысли, справиться со своими чувствами: ей не часто приходилось пребывать в такой растерянности, когда будто почву выбили из-под ног, – Онор заговорила:

– Послушайте, Майкл, я уже большая девочка и не люблю, когда меня заставляют опять чувствовать себя ребенком. Почему вы упорно продолжаете отмалчиваться и скрывать то, что вас мучит, словно правды мне не выдержать? Я спрашиваю еще раз: Люс приставал к вам? Домогался вас? Это так?

Майкл наполнил бурлящим кипятком заварочный чайник.

– Нет, сестричка, честно. Он всего лишь валял дурака, как обычно. Люс есть Люс. – Майкл поставил чайник на плитку, погасил огонь и повернулся лицом к сестре Лангтри. Уголок его рта дернулся вверх в слабой усмешке. – Все очень просто. Люс любым способом пытается вывести меня из себя: для него это обычное дело, – но ничего у него не получится. Я и раньше встречал таких, и как бы меня ни подстрекали, больше не сорвусь, не потеряю голову. – Его пальцы сжались в кулак. – Иначе… Меня самого пугает то, на что я способен.

В выражении его лица появилось нечто такое, отчего сестре Лангтри стало не по себе. Странно, но Люс произнес когда-то те же слова. Ее взгляд задержался на голом плече Майкла и скользнул вниз, на грудь, покрытую светлыми волосками и бусинками пота, а может, каплями пара, а в следующий миг, к своему ужасу, она вдруг встретила его взгляд и ощутила головокружение вместе с тянущей пустотой в желудке. Онор вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной девчонкой, впервые потерявшей голову из-за равнодушия взрослого мужчины.

Она пошатнулась, кровь отхлынула от ее лица, и Майкл подскочил к ней, в полной уверенности, что она вот-вот упадет в обморок, обхватил за талию и подставил плечо, принимая на себя тяжесть ее обмякшего тела. Теперь она уже не ощущала ничего, кроме прикосновения его руки, бока и плеча, а потом ее захлестнула обжигающая волна и Онор Лангтри с ужасом почувствовала, как сжались и отвердели соски, налилась и отяжелела грудь.

– О боже, нет! – Онор вырвалась из рук Майкла и в бессильной ярости ударила кулаком по столу, мгновенно обратив свое смятение в бунт против Люса. – Этот человек опасен! Он готов разрушить и уничтожить все живое, лишь бы насладиться агонией.

Но потрясение пережила не только сестра Лангтри: когда Майкл поднял руку, чтобы вытереть пот с лица, пальцы его дрожали. Не решаясь поднять на сестру глаза, стоя вполоборота к ней, он с трудом выговорил, пытаясь выровнять дыхание:

– С Люсом нелегко. Самое разумное – не реагировать на его провокации.

– Ему бы пошло на пользу с полдгодика поработать киркой и лопатой!

– Не волнуйтесь: я в состоянии справиться с ним, как и все остальные в «Иксе», – мягко заметил Майкл и наконец нашел в себе силы поднять поднос. – Идемте, сестра: выпьете чаю и сразу почувствуете себя лучше.

Ей удалось выдавить жалкое подобие улыбки, и, взглянув на Майкла, не вполне понимая, стыдиться или гордиться собой, сестра Лангтри пыталась найти в его лице подсказку, которая придала бы ей уверенности, но оно было совершенно бесстрастным и отчужденным, и только потемневшие глаза с расширенными зрачками выдавали глубокое внутреннее волнение, причиной которого вполне мог быть и Люс.

Картежники с радостью прервали игру при виде чайника – все уже давно дожидались этой минуты. Люса не было ни в палате, ни на веранде.

– Чем больше потею, тем больше чая пью. – Нил залпом осушил кружку и протянул ее за добавкой.

– Пора принять солевую таблетку, друг мой, – сказала сестра Лангтри, стараясь взять верный тон, придать голосу обычную жизнерадостность и невозмутимость.

Нил окинул ее быстрым взглядом, остальные тоже повернули к ней головы.

– Что-то случилось, сестра? – с тревогой спросил Наггет.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Небольшой конфликт с Люсом. Кстати, где он?

– Кажется, ушел в сторону пляжа.

– В первой половине дня? Весьма странно.

Наггет ухмыльнулся, показав длинные, выступающие вперед резцы, отчего его сходство с грызуном только усилилось.

– А разве я сказал, что он собрался поплавать? Да и на какой пляж отправился, тоже не говорил. Люс просто пошел прогуляться, и если по пути вдруг случайно встретит симпатичную девушку, просто остановится с ней поболтать, только и всего.

Майкл шумно вздохнул и улыбнулся сестре Лангтри, словно хотел сказать: «Видите, я же говорил, что волноваться не о чем», – откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. На груди его вздулись мощные мышцы, примятые волосы под мышками блестели от пота.

Сестра Лангтри опять почувствовала, как щеки заливает краска, и ей пришлось приложить усилие, чтобы поставить чашку на блюдце, не пролив ни капли. Это просто смешно! Взрослая, умудренная опытом женщина, а ведет себя как школьница!

Нил настороженно выпрямился, протянул руку и ободряюще сжал ее ладонь.

– Ну-ну, успокойтесь! Что с вами, сестра? Вас лихорадит?

Ей удалось подняться, не пошатнувшись.

– Да, наверное. Вы справитесь, если я уйду сегодня пораньше? Или попросить старшую медсестру подыскать мне замену?

Нил пошел проводить ее, а остальные, включая Майкла, остались сидеть за столом, не скрывая тревоги.

– Не надо никого присылать, мы справимся, – заверил ее Нил и предложил: – Может, мне проводить вас до сестринского общежития?

– Нет-нет, не нужно: это всего лишь легкое недомогание. Наверное, дело в погоде: уж очень высокая влажность и душно. Мне нужно немного полежать, и я сразу почувствую себя лучше. – Онор отодвинула ширму из пивных крышек и улыбнулась Нилу. – Увидимся вечером.

– Только если вам станет лучше, сестра. А лучше отдохните, но никого не присылайте вместо себя, пожалуйста. Здесь спокойно и тихо как в могиле.

Глава 3

Сестра Лангтри занимала одну из десяти одинаковых комнатушек, вытянувшихся в цепочку друг за другом. В длинном шатком строении, обнесенном широкой верандой. Типичное для базы номер пятнадцать, оно стояло на сваях, и от земли его отделяло десять футов. Последние четыре месяца сестра Лангтри была единственной обитательницей барака, что говорило не столько о ее нелюдимости, сколько о естественном стремлении зрелой женщины к уединению. С тех пор как в 1940 году поступила на военную службу, ей приходилось делить жилье с другими медсестрами: в полевых госпиталях, на эвакуационных пунктах они размещались вчетвером в крошечной палатке. Когда Онор Лангтри впервые попала на пятнадцатую базу, это место показалось ей раем земным, хотя в той самой комнате, которую она занимала теперь одна, ее поселили вдвоем с соседкой, а вытянутый барак, битком набитый женщинами, гудел словно растревоженный улей. Неудивительно, что, когда медсестер на базе поубавилось, те, что остались, предпочли жить как можно дальше друг от друга и наслаждаться одиночеством, которое так долго было для них недоступной роскошью.

Войдя в комнату, сестра Лангтри направилась к бюро, выдвинула верхний ящик и достала пузырек с нембуталом. На крышке бюро стоял графин с кипяченой водой, накрытый дешевым стеклянным стаканом. Она запила таблетку и посмотрела в изъеденное пятнами зеркало. На нее смотрели пустые глаза, обведенные темными кругами. Увиденное ужаснуло Онор, и она приказала себе ни о чем не думать, а ждать, когда подействует снотворное.

С легкостью, что дается опытом, она нащупала и выдернула из влажных от пота волос две длинные заколки, удерживавшие на голове жесткий от крахмала сестринский платок. Присев на край постели, Онор сняла ботинки, аккуратно поставила рядом с кроватью, затем поднялась и полностью разделась.

Легкий ситцевый халат наподобие сари висел на гвозде за дверью. Она набросила его и отправилась в сырую халупу, где находилась баня, принять душ. Наконец, чистая, в мягкой хлопковой пижаме, Онор легла и закрыла глаза. Начало действовать снотворное, и сестра Лангтри почувствовала головокружение и легкую тошноту: так бывает, когда переусердствуешь с джином. Что ж, ладно, зато уснуть удастся. В подступавшей дремоте она вдруг подумала: «Может, я влюбилась, или это что-то иное? Может, я просто отвыкла от нормальной жизни и слишком долго подавляла свои желания?..»

Перед глазами все расплывалось, кружилось, предметы теряли очертания. С облегчением погружаясь в сон, она успела сказать себе: «Какое счастье вот так уснуть и не просыпаться никогда, никогда…»

Глава 4

Вечером, около семи часов, поднимаясь по пандусу к бараку «Икс», сестра Лангтри встретила Люса. Тот хотел было проскочить мимо, но она преградила ему путь.

– Задержитесь, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.

Он театрально закатил глаза.

– Да ладно, сестренка! Я спешу – у меня встреча.

– Придется отложить. Вернитесь в барак, сержант.

Люс подчинился и следом за ней вошел в кабинет. Сестра Лангтри сняла шляпу с красно-серой лентой и повесила на гвоздь, куда днем обычно вешала свою красную пелерину. Ему больше нравилась ее вечерняя форма: в ней сестра походила на маленького серого солдатика.

Наконец Онор уселась за стол и повернулась к Люсу. Тот стоял, привалившись к стене возле открытой двери и сложив руки на груди, готовый в любое мгновение сорваться с места.

– Войдите, и закройте дверь, сержант, – жестко потребовала сестра, а когда Люс подчинился, добавила: – Я требую объяснить, что произошло сегодня утром в подсобке между вами и сержантом Уилсоном.

Люс небрежно пожал плечами и покачал головой.

– Ничего, сестренка.

– «Ничего, сестра». Мне так не показалось.

– А что же вам показалось? – ухмыльнулся Люс – похоже, разговор вовсе не смущал его, а скорее забавлял.

– Что вы проявили сексуальный интерес к сержанту Уилсону.

– Да, это правда, – легко согласился Люс.

От неожиданности сестра Лангтри так растерялась, что не сразу нашлась что ответить, наконец произнесла:

– Зачем?

– Я провел эксперимент, только и всего. Он же гомик. Мне просто хотелось посмотреть, как он отреагирует.

– Это клевета, и вы это знаете.

Люс рассмеялся.

– Так пусть Уилсон предъявит мне иск! Говорю вам: он самый настоящий извращенец.

– Но ведь это вы его домогались, верно? Инициатива принадлежала вам? Оставьте сержанта Уилсона в покое: вы-то отнюдь не гомосексуалист.

Люс вдруг рванулся, пересек разделявшее их расстояние, уселся и, закинув ногу на стол наклонился к ее лицу так близко, что стали отчетливо видны все крапинки и прожилки его радужных оболочек, придававшие глазам неуловимый переменчивый цвет. Сердце Онор пустилось вскачь: тут же она вспомнила, как была очарована Люсом, когда он появился в бараке, и почувствовала странное оцепенение: этот пристальный неподвижный взгляд завораживал, едва ли не околдовывал, но стоило Люсу заговорить, как наваждение рассеялось.

– Сладкая моя, мне без разницы, кем быть. Молодые, старые, мужчины, женщины – все для меня мясо, все годится.

Онор передернулась от отвращения и невольно отшатнулась:

– Прекратите! Не смейте говорить мне подобные вещи! Вы просто чудовище!

Он наклонился еще ближе, обдав ее запахом чистого крепкого тела.

– Смелее, сестренка, отведай меня! Знаешь, в чем твоя беда? Ты никого не пробовала. Так почему бы тебе не начать с меня? Я лучшее из того, что тут есть, правда. Только я могу заставить тебя дрожать от страсти, кричать не своим голосом и умолять меня взять тебя снова! Ты даже не представляешь, что я способен сделать с тобой. Давай же, сестренка, испытай меня! Просто попробуй. Зачем вешаться на шею гомику или фальшивому англичашке, который так устал от жизни, что уже ни на что не способен в постели! Попробуй меня! Лучшего ты здесь не найдешь.

– Пожалуйста, уйдите, – выдавила сестра Лангтри, побелев от гнева.

– Вообще-то я терпеть не могу целоваться, но тебя поцелую. Ну же, сестренка, давай!

Отступать было некуда: спинка ее кресла почти касалось стены, – и сестра Лангтри так резко отшатнулась, что кресло ударилось о подоконник у нее за спиной. Судорога отвращения пробежала по телу настолько ощутимая, что даже Люс не мог бы обмануться и принять это за желание.

– Убирайтесь! Сейчас же!

Онор прижала ладонь ко рту, словно пыталась сдержать тошноту, и, глядя на завораживающе красивое лицо Люса, вдруг подумала, что перед ней сам дьявол.

– Ладно, живи монашкой. – Он поднялся и одернул брюки, пытаясь скрыть эрекцию. – Какая же ты дура! Ни один из них не способен доставить тебе удовольствие. Единственный мужчина здесь я.

После его ухода сестра Лангтри продолжала смотреть на закрытую дверь, словно хотела внимательно изучить каждую доску, пока не почувствовала, как ужас понемногу отпускает. Вдруг ей отчаянно захотелось заплакать, и лишь пристальное разглядывание двери удержало от слез. В Люсе она ощутила жестокую властную силу и стремление добиться своего любой ценой. Быть может, утром в подсобке Майкл почувствовал то же самое под пронизывающим взглядом распутных глаз этого чудовища?

Нил постучал, вошел и закрыл за собой дверь. Одну руку он держал за спиной, словно что-то прятал. Прежде чем опуститься в кресло для посетителей, он протянул через стол раскрытый портсигар, предлагая сестре Лангтри закурить. Это было частью ритуала, и обычно Онор проформы ради изображала нерешительность, прежде чем взять сигарету, но тем вечером схватила ее с такой жадностью и потянулась к огоньку спички, что Нил взглянул на нее с удивлением.

Ее ботинки проскребли по полу, когда она сменила позу, и Нил изумился еще больше.

– Что с вами, сестра? Вы сели за стол, не сменив обувь? Не слишком ли рано вы вернулись к работе? Может, вас все еще лихорадит? Голова не болит?

– Нет у меня ни лихорадки, ни головной боли, доктор, я совершенно здорова, а ботинки не успела снять, потому что при входе в барак столкнулась с Люсом. Он собирался уйти, а мне надо было кое о чем с ним поговорить. Вот и забыла про ботинки.

Нил поднялся, обошел стол, опустился на колени в крошечном закутке возле ее кресла и похлопал себя по бедру.

– Давайте-ка сюда ногу.

Тугие пряжки на ее холщовых гетрах никак не поддавались, и Нилу пришлось повозиться, прежде чем он смог их расстегнуть. Убрав гетры, он снял оба ботинка и привстал в поисках легких полотняных туфель на резиновой подошве, в которых сестра ходила в бараке.

– На нижней полке, – подсказала Онор.

– Так-то лучше, – заключил Нил. – Вам удобно?

– Да, спасибо.

Он уселся в кресло.

– И все же вид у вас утомленный.

Она посмотрела на свои руки и с удивлением воскликнула, пальцы дрожат:

– Меня трясет!

– Почему бы вам не показаться врачу?

– Это просто нервы, Нил.

Они молча курили, сестра демонстративно смотрела в окно, а Нил тем временем внимательно разглядывал ее. Наконец, когда она повернулась, чтобы потушить сигарету, он положил перед ней листок бумаги, который прежде прятал.

Майкл! Именно таким видела его и она сама: цельным, сильным, с прямым честным взглядом. Казалось невероятным, что в человеке с такими искренними, бесхитростными глазами есть что-то скрытое, немужское.

– Это лучшая ваша работа. По-моему, вышло даже удачнее, чем портрет Люса, – восхитилась сестра, с жадностью рассматривая изображение и надеясь в душе, что Нил не заметил, как она вздрогнула при виде рисунка. Бережно взяв в руки листок, она протянула его Нилу. – Повесьте это на стену для меня, пожалуйста.

Нил послушно прикрепил рисунок кнопками к стене за все четыре уголка, выбрав место справа в центральном ряду, рядом с собственным портретом, хотя он явно проигрывал в этом соседстве: образ Майкла его затмевал. Нил пытался нарисовать себя беспристрастно, но ему это не удалось: лицо на стене казалось безвольным, изможденным и напряженным. Усевшись на свое место, Нил заметил:

– Теперь мы все здесь, полный комплект. Хотите еще сигарету?

Онор поспешно схватила новую сигарету, глубоко затянулась и, выдыхая дым, заговорила, кивнув на новый рисунок, слишком быстро, чтобы это было искренне:

– В Майкле я вижу извечную загадку мужчин.

– Вы ошиблись, сестра, – небрежно заметил Нил, стараясь не показать, что понимает, как трудно ей говорить о Майкле, и ничем не выдать волнения, хотя в последнее время не мог думать ни о чем другом, как только о ней и сержанте Уилсоне. – Женщины – вот загадка. Это вам любой подтвердит, от Шекспира до Шоу.

– Только для мужчин. А вот вы для нас точно терра инкогнита. Каждый раз, стоит мне прийти к выводу, что я разгадала тот или иной поступок мужчины, как он ловко изворачивается и ускользает, уплывает прочь. – Онор стряхнула пепел с кончика сигареты и улыбнулась Нилу. – Пожалуй, из-за того, что у меня есть прекрасная возможность изучать мужчин без вмешательства других женщин, мне и нравится в одиночку распоряжаться в отделении.

Нил рассмеялся.

– Как сухо, по-медицински! Ладно, я переживу, но, ради бога не говорите этого Наггету, иначе беднягу тотчас поразит бубонная чума одновременно с сибирской язвой.

Сестра Лангтри возмущенно вскинула брови, намереваясь возразить, что Нил неправильно ее понял, но тот весело продолжил, прежде чем она успела его перебить, хотя и удивился, что невинная шутка могла ее задеть:

– Мужчины, в сущности, примитивные создания. Возможно, мы превзошли простейших, но, безусловно, не заключаем в себе великую загадку Вселенной вроде вопроса, сколько ангелов способно уместиться на кончике иглы, над которым ломали головы средневековые схоласты.

– Чепуха! Вы куда более сложная и важная загадка, ангелам до вас далеко! Взять, к примеру, Майкла…

Онор замолчала, не в силах заговорить о том, что произошло между Майклом и Люсом в подсобке, хотя по пути к бараку решила, что Нил, пожалуй, единственный, кто способен ей помочь. Сейчас ей показалось, что она выдаст себя, если расскажет ему обо всем, а этого допустить нельзя. Вдобавок ей пришлось бы описать и ту ужасную сцену с Люсом, и тогда все могло бы закончиться убийством.

Нил же, словно и не заметил ее смятения, подхватил:

– Вот-вот, возьмем, к примеру, Майкла! Что особенного в нашем добром ангеле? Сколько таких, как он, поместится на острие иголки?

– Нил, если вы будете разговаривать со мной в таком тоне, то, клянусь, не скажу больше ни слова!

Эта внезапная вспышка так поразила Нила, что сигарета выпала из пальцев. Подобрав ее, он выпрямился и, подозрительно посмотрев на сестру Лангтри, тревожно спросил:

– Во имя всего святого, что вас так рассердило?

– Ах, этот мерзкий человек, провались он пропадом! Своим ядом он отравляет все, к чему ни прикоснется! – воскликнула сестра.

– Вы считаете меня другом, сестричка? Я хочу сказать, вы действительно мне доверяете? Всегда и во всем?

– Ну конечно! Могли бы не спрашивать.

– Тогда скажите: вас и вправду тревожит Люс, или дело в Майке? Я знаю Люса три с лишним месяца и все это время терплю его выходки, но никогда не испытывал того, что чувствую сейчас. Собственно, началось это с появлением Майкла. Всего за две недели это место превратилось в паровой котел, готовый взорваться в любую минуту. Я уже давно жду взрыва, а котел все кипит, стрелка ушла за красную черту, чудовищный шум нарастает. Ждать, когда рванет, и знать, что это непременно случится, очень тяжело и тревожно. Я будто опять оказался под огнем.

– Я знала, что вы недолюбливаете Майкла, но даже не предполагала, что эта неприязнь так сильна, – процедила сестра сквозь сжатые зубы.

– Ничего подобного! Майкл отличный парень, но это из-за него все изменилось. И дело вовсе не в Люсе, а в нем.

– Это просто смешно! Как Майкл мог все изменить? Он такой… тихий!

«Не стоило заводить этот разговор», – подумал Нил, пристально вглядываясь в лицо сестры Лангтри. Понимала ли она, что происходит с ней, с ним, со всеми ими?

– Возможно, причина в том, что с появлением Уилсона изменились вы, – произнес он ровным голосом. – Вы, конечно, понимаете, что все мы, даже Люс, чутко улавливаем малейшие оттенки вашего настроения и поведения. Так вот: все заметили, что вы стали совсем другой: и в мыслях, и в чувствах.

О боже! В голове Онор бушевал вихрь мыслей. Как все исправить? Какую линию поведения избрать, чтобы успокоить Нила, а если не удастся, то хотя бы убедить, что в ее поступках есть логика? Как она только что удостоверилась, Нил изучил ее куда лучше, чем ей казалось. Все в его словах было правдой, но признать это она не могла, поскольку хорошо сознавала, как хрупок он и уязвим, как зависим от нее. Черт бы его побрал! Нил пытался надавить на нее, заставить высказать то, в чем она сама не успела еще разобраться!

– Я очень устала, – медленно проговорила сестра, и на лице ее отразилось вдруг мучительное напряжение, накопившееся за этот длинный трудный день. – Слишком долго все это тянется, или я оказалась слабее, чем думала. – Онор облизнула пересохшие губы. – Пожалуйста, не вините во всем Майкла. Действительность намного сложнее, упрощать ее не стоит. Если я стала другой, то причина во мне. Мы приближаемся к концу, и скоро начнется что-то новое. Наверное, я готовлюсь к этому, и, думаю, все вы тоже. Не прибавляйте мне трудностей, а лучше просто поддержите.

Нил почти физически ощущал, что с ним творится что-то странное. Онор Лангтри, по существу, признала свое поражение. Казалось, увидев ее опустошенной, он вдруг почувствовал прилив свежих сил. Ее уверенность словно перетекала в него. Так вот в чем дело! – заключил он с торжеством. Оказывается, сестра Лангтри всего лишь простая смертная, как и он сам. Ее воля и стойкость не беспредельны, она человек, а значит, способна ошибаться. Оказавшись свидетелем ее слабости, он ощутил в себе силу и понял, что не будет оставаться вечно в тени Онор Лангтри.

– Когда мы с вами познакомились, – начал Нил, – мне показалось, что вы выкованы из прочнейшей стали. В вас было все, чего недоставало мне. Из-за нескольких человек, которые погибли в бою, вы погоревали бы, но не оказались в таком месте, как отделение «Икс». Ничто в целом мире не привело бы вас сюда. Наверное, тогда я нашел в вас то, в чем больше всего нуждался, иначе вы не смогли бы мне помочь (а вы действительно помогли, очень помогли). Я не могу допустить, чтобы вы сломались сейчас, и сделаю все возможное, чтобы этого не случилось, но как приятно почувствовать для разнообразия, что точка равновесия слегка сместилась в мою сторону!

– Я вас понимаю, – улыбнулась сестра и вздохнула. – Нил… простите меня. Знаете, мне и правда немного нездоровится. Не то чтобы я пыталась найти себе оправдание, вовсе нет: вы совершенно правы и верно сказали о моем настроении и поведении, – но я могу сама с этим справиться.

– Что делает Майкл в «Икс»? – спросил вдруг Нил.

– Странно слышать такое от вас, – изумилась сестра. – Вам ли не знать, что я не вправе обсуждать одного пациента с другим!

– Только если его зовут не Бенедикт или Люс. – Нил пожал плечами. – Что ж, ладно, но хотя бы попытался, и вовсе не из праздного любопытства. Он опасный человек. Слишком уж честный и прямой!

Он тотчас пожалел о своих словах, поскольку не хотел оттолкнуть сестру, когда та вдруг раскрылась перед ним и стала так близка, однако она не замкнулась, не стала защищаться, а просто поднялась из-за стола.

– Мне давно уже пора быть в палате. Я вовсе не стараюсь отделаться от вас, Нил, напротив: очень вам благодарна.

Уже в дверях Онор остановилась и, выпуская его из кабинета, добавила:

– Я согласна с вами: Майкл человек опасный, – но, если подумать, то же можно сказать и о других: о вас, Люсе, Бене. Каждый по-своему, но все вы опасны.

Глава 5

В тот вечер сестра Лангтри покинула барак чуть раньше обычного. На предложение Нила проводить она ответила отказом и медленно побрела к своему жилищу. Ужасно, когда не к кому обратиться за помощью. Если бы она попыталась поговорить с полковником Доналдсоном, тот назначил бы ей самой психиатрическое обследование, а что до матроны… Онор чувствовала, что не найдет поддержки и среди оставшихся сестер, поскольку ее ближайшие подруги уехали, когда пятнадцатую базу частично эвакуировали.

Это был самый ужасный день в жизни Онор Лангтри, сокрушительная череда столкновений измучила и опустошила ее, лишила сил. Фигуры Майкла, Люса, Нила и ее собственная дрожали, скручивались, вытягивались, расплывались у нее перед глазами, словно отражения в кривых зеркалах, что превращают знакомые образы в гротескные фантасмагории.

Возможно, существовало какое-то разумное объяснение тому, что она видела – или думала, что видела, – утром в подсобке. Чутье подсказывало ей одно, но поведение Майкла в кладовой и некоторые его фразы – другое. Почему он просто не оттолкнул Люса или даже не врезал по физиономии? Почему целую вечность беспомощно стоял точно болван? Может, из-за того, что боялся, как бы драка не закончилась убийством, как уже чуть не произошло однажды? Вполне возможно. Но кто знает, почему тогда завязалась драка? В медицинской карте сержанта Уилсона история излагалась лишь в общих чертах, а сам он ничего не рассказывал. Почему же он стоял столбом и позволял Люсу его лапать, если мог просто уйти? Когда Майкл заметил ее, в его глазах отразились стыд и отвращение, он закрылся от нее наглухо. Все это казалось полнейшей бессмыслицей.

Ей вспомнился вкрадчивый шепот Люса: «Мне без разницы… Молодые, старые, мужчины, женщины – все для меня мясо, все годится… Я лучшее из того, что тут есть…» Несмотря на весь свой жизненный опыт и годы сестринской практики, Онор не подозревала, что существуют такие, как Люс, кто превратил совокупление в инструмент для достижения собственных целей и готов удовлетворить любые причуды, не гнушаясь ничем. Как Люс дошел до этого? Что сделало его таким? Сколько же боли пришлось ему вытерпеть? Одна мысль об этом приводила ее в ужас. Природа щедро одарила Люса, у него было все: и привлекательная внешность, и ум, и здоровье, и молодость, – но под красивой оболочкой скрывалась пустота, ничто.

Нил почувствовал себя хозяином положения и, не дав ей времени разобраться в себе, вырвал у нее признание. За все время их долгого и довольно близкого знакомства она никогда не думала о нем как о от природы сильном человеке, а теперь вдруг увидела совсем другим: жестким, бескомпромиссным. Помоги Господь тому, кого он невзлюбил, или тому, кто опрометчивым поступком восстановил его против себя. Кроткие голубые глаза, оказывается, могли излучать холодный блеск, как два осколка лазурита.

При встрече с Майклом она пережила потрясение, когда внезапно, помимо воли, ощутила, как по телу разливается слабость и все вытесняет жгучее желание, которое уже давно бродило в ней, хоть она и не сознавала этого. Никогда в жизни Онор Лангтри не испытывала ничего подобного, даже корчась в безумных муках, которые принимала за истинную любовь. Если бы Майкл тогда поцеловал ее, она повалила бы его на пол и набросилась на него, словно сука в течке…

У себя в комнате она метнулась к верхнему ящику бюро, нашарила заветный пузырек. Но тут же приказала себе выпустить его из пальцев. Если днем ей не удалось обойтись без снотворного: надо было обязательно поспать, иначе никакая сила не заставила бы ее вернуться в «Икс», – то теперь первое потрясение прошло, а с теми, что наслоились позже, можно справиться.

Сестра Лангтри исполнила свой долг: вернулась и вновь погрузилась в кошмар, которым стал для нее этот проклятый барак.

Конечно, Нил был прав: в ней произошла перемена, причиной которой – Майкл, и это пагубно сказалось на всех. Как глупо, что она не поняла этого раньше: ее предчувствие беды не имело отношения ни к отделению, ни к пациентам. Корень зла в ней самой. Это должно прекратиться, и немедленно, пока она не сошла с ума и не стала такой же безумной, как все остальные, кто побывал в «Иксе». И что ей теперь делать, куда идти? Куда, господи, куда?

На половицах в углу, где она когда-то пролила последние остатки жидкости для розжига, темнело пятно. Онор вспомнила о нем, когда бессмысленный взгляд скользнул по полу. Ей давно хотелось его отмыть, но все руки не доходили.

Сестра Лангтри принесла ведро с тряпкой, опустилась на колени и принялась тереть половицы. Вскоре пятно исчезло, но половицы так побелели, что по сравнению с ними остальной пол казался теперь грязным, и сестра продолжила отмывать одну доску за другой. Лишь когда весь пол засиял свежей белизной, Онор остановилась. Это помогло, подействовало не хуже нембутала. Ей стало легче, и вдобавок она так устала, что смогла заснуть.

Глава 6

– Говорю вам, с ней творится что-то неладное! – настойчиво повторил Наггет и, надсадно прокашлявшись, с поразительной точностью сплюнул мокроту на ствол пальмы за плечом Мэта. – О боже, мне плохо!.

Все шестеро обитателей барака кружком сидели на корточках на песчаном берегу, совершенно голые, и их неподвижные загорелые фигуры издалека можно было принять за кольцо, выложенное из высоких бурых камней, – остатки древнего святилища или следы ритуала. День выдался великолепный: хоть и жаркий, но зато сухой – изнуряющая влажность отступила, – однако, несмотря на соблазнительную погоду, мужчины не спешили насладиться купанием или позагорать. Каждый погрузился в свои мысли.

Нил собрал совет, чтобы обсудить, что происходит с сестрой Лангтри. Мэт, Бенедикт и Люс полагали, что ей немного нездоровится, а в остальном все хорошо, Наггет и Нил считали, что дело куда серьезнее, и только один Майкл отмалчивался. Это приводило Нила в бешенство, и он в который раз спрашивали себя, всегда ли они честны друг с другом. Они перебрали все, что можно: от экземы и малярии до женского недомогания, – будто и вправду верили, что ей просто нездоровится. Он и сам не решился бы утверждать, что дело в чем-то другом. Хотелось бы забраться Майклу в голову и понять, что там. Ясно лишь одно: он ее не любит! – но из-за него Онор не замечает ничего и никого. Разве это справедливо? Почему Майкл ее не любит? Нил вдруг подумал, что готов убить его за то, что он вытворяет с ней.

Разговор шел вяло, часто возникали долгие неловкие паузы: всех мучил страх. Сестра Лангтри так много для них значила, но прежде им никогда не приходилось тревожиться за нее. Она единственная была незыблемой, как скала, в их капризном, изменчивом мире. Привязав себя к ней крепко-накрепко, они пережидали бури в надежде на грядущий покой. Они нашли бы бесчисленное множество метафор, чтобы описать сестру Лангтри: путеводная звезда, Мадонна, твердыня, надежная гавань и крепость. Каждого связывали с ней сокровенные воспоминания, каждый хранил в своем сердце ее особый образ, известный лишь ему одному. У каждого были свои причины любить ее.

Для Наггета она и вовсе была единственной, если не считать матери, кто заботился о нем и беспокоился о его хрупком здоровье. В «Икс» его перевели из отделения грудной и брюшной хирургии, причем вся палата провожала Наггета радостными криками и благодарными возгласами. Его вынесли из переполненного зловонного шумного барака, где у всех вечно не хватало времени его выслушать, отчего ему постоянно приходилось повышать голос, требуя внимания. Наггету было очень плохо, но никто ему не верил. Когда он впервые появился в «Иксе», его мучила головная боль, но не рядовой приступ мигрени, а оглушающая пульсация как следствие мышечного напряжения. Тогда эта боль показалась ему нестерпимой, как мигрень, хотя ощущения были иного рода. Сестра Лангтри присела на край его постели и внимательно выслушала, и лицо ее при этом выражало искреннее участие. Чем драматичнее и красочнее становилось его описание, тем больше понимания и сочувствия отражалось в ее глазах. Сейчас же появились смоченные холодной водой полотенца и целая батарея пузырьков со всевозможными пилюлями и таблетками, а главное – счастливая возможность обстоятельно обсудить с сестрой все важные вопросы, связанные с выбором наиболее подходящего лекарства от этой чудовищной головной боли, так непохожей на уже знакомые ему разновидности… Конечно, Наггет был вовсе не глуп и прекрасно понимал: таков ее подход, да и диагноз в истории его болезни не изменился, – но сестра Лангтри действительно беспокоилась за него, поскольку не пожалела своего драгоценного времени, что было для него единственным мерилом неравнодушия. Такая красивая: само совершенство! – все же снизошла до него, словно он и правда что-то для нее значил.

Бенедикт всегда строго разделял представительниц прекрасного пола на две категории: женщин и девушек. Эти существа рождались либо теми, либо другими, и с годами ничего не менялось. Девушки вызывали у него отвращение, поскольку смеялись над его внешностью, дразнили с изощренной жестокостью, словно кошки, поймавшие мышь. Женщины же, напротив, казались ему кроткими созданиями, хранительницами рода, избранницами Божьими. Мужчины убивали, сеяли разрушение и прелюбодействовали, девушки раздирали мир в клочья, а женщины всегда несли жизнь и свет. Сестру Лангтри Бенедикт считал лучшей из женщин, и всякий раз при виде ее, у него появлялось желание омыть ей ноги и даже умереть за нее, если потребуется. Он старался гнать от себя грязные мысли о ней, видел в этом предательство, но порой в мятежных сновидениях она являлась ему непрошеной среди обнаженных женских тел, грудей и срамных мест, покрытых волосами. Одного этого было довольно, чтобы Бенедикт убедил себя, что недостоин поднять на нее глаза. Он мог искупить свою вину, только если б сумел во всем разобраться и найти ответ. Отчего-то он всегда чувствовал, что Господь послал ему сестру Лангтри, чтобы показать ответ. Разгадка все ускользала от него, но рядом с сестрой он не ощущал своей чужеродности, все различия между ним и остальными стирались, словно и для него нашлось место в этом мире. Те же чувства вызывал у него Майкл. С тех пор как тот появился в бараке, Бенедикт думал о нем и сестре Лангтри как о едином существе, добром и праведном, неразделимом в своем совершенстве.

Остальные обитатели барака, как и все прочие за пределами базы, казались ему бесконечной чередой разрозненных фигур. Если б Наггету вздумалось отпустить бороду, у него выросла бы шерсть и жесткие длинные усы, как у грызуна, то он был бы куницей, горностаем, хорьком, крысой. Бенедикт понимал, что глупо воображать себе эту картину, но приходил в страшное волнение всякий раз, когда видел, как Наггет бреется в бане. Ему хотелось выхватить у него бритву и взяться за дело самому, ведь под кожей скрывались крысиные усы. Мэт представлялся ему комом, бусиной от четок, круглым серым камнем, глазным яблоком, ягодой смородины, вывернутым наизнанку осьминогом с обрубленными щупальцами, слезинкой – словом, гладким матовым шаром, потому что слезы тоже мутные и текут из ниоткуда в никуда. Нил был древним горным склоном, изрытым дождями; ребристой колонной; парой досок, пригнанных друг к другу: выступ в паз; вмятинами от скрюченных в агонии пальцев на глиняном столбе; спящим стручком с семенами, что никогда не откроется, ибо Господь склеил его края небесным клеем и потом смеялся, потешаясь над своим творением! Люс был образом и подобием, по которому Бог создал бы самого Бенедикта, будь тот угоден Творцу: Бенедиктом, сотканным из солнечных лучей, радости и ангельского пения, – но в то же время воплощением зла, Иудой, предавшим Господа, оскорблением Создателя, извращением замысла Божьего. И если таков был Люс, каков же тогда Бенедикт?

Нил не находил себе места от тревоги. Онор Лангтри ускользала от него, и это было невыносимо. Сейчас, когда он начал наконец понимать себя, сознавать, как все-таки похож на старика в Мельбурне, чувствовать, как в нем растет сила, и наслаждался, это было невозможно. Странно, но для того, чтобы Нил впервые разглядел себя как следует, понадобилось какому-то Майклу поднять перед ним зеркало. Жизнь бывает подчас жестокой. Прийти к познанию себя благодаря тому, кто отнимал у него цель, ради которой он так отчаянно стремился узнать о себе все… Онор Лангтри должна принадлежать только ему, Нилу Паркинсону, и он не собирался никому ее отдавать. Должен же быть какой-то способ все вернуть на круги своя, обязательно должен!

Для Мэта сестра Лангтри была звеном, что связывало его с домом; голосом в темноте, ставшим ему ближе и дороже, чем все другие голоса. Он знал, что никогда больше не увидит дома: зрение не вернется к нему. По ночам, лежа без сна, он пытался вспомнить голос жены и нежные, словно тонкие колокольчики, голоса дочерей, но не мог. Последние отзвуки иных времен и иных мест затихали, стирались из его памяти, их вытеснил голос сестры Лангтри, запечатленный в его мозгу, будто все воспоминания Мэта о прошлом кристаллизовались в ней. Но в своей любви к Онор Лангтри он вовсе не желал обладать ею, не грезил о ее теле: Мэт никогда ее не видел, для него она была бестелесной, – да и не осталось у него сил на плотские утехи, даже воображаемые. Мысль о грядущей встрече с Урсулой приводила его в ужас, он знал, что не сможет оправдать ее ожиданий, ей не удастся вызвать в нем желание, которое давно угасло. Стоило представить, как ощупывает жену со всех сторон и копошится на ней, и ему становилось дурно: так же бессмысленно скользит улитка или питон, огибая случайное препятствие, так обвивают корягу или камень густые водоросли. Урсула принадлежала к миру, что он когда-то видел, а сестра Лангтри стала для него светом среди тьмы: ни лица, ни тела, только свет, прекрасный в своей чистоте.

Люс старался не думать о Лангтри вовсе. Мысли о ней были для него невыносимо мучительны, потому что всякий раз в его памяти вспыхивала одна и та же картина: брезгливое отвращение на ее лице. Да что, черт возьми, не так с этой женщиной? Почему бы ей просто не взглянуть на него, чтобы увидеть, какой он в действительности? Люс хотел лишь показать ей, как много она упускает, пренебрегая им, но впервые в жизни не знал, как убедить женщину попробовать. Обычно это бывало так просто! Он ничего не понимал, а потому ненавидел ее. Ему не терпелось отплатить ей за тот взгляд, за омерзение, за решительный отпор, поэтому, вместо того чтобы переживать из-за ее состояния, он тщательно обдумывал как это сделает, все его изощренные планы сводились к одному: Люс представлял себе, как она ползает перед ним на коленях, кается, что совершила ошибку, и умоляет дать ей шанс все исправить.

Майкл только начал ее узнавать, но радость от этого оказалась такой острой, такой волнующей, что это его пугало. Если оставить в стороне плотские удовольствия, то его познания о женщинах были крайне скудными. По-настоящему он знал только мать, да и та умерла, когда ему было шестнадцать: должно быть, решила, что ей незачем жить. Для Майкла это стало страшным ударом. Они с отцом оба во всем винили себя, хотя искренне не понимали, как дошло до того, что жизнь ей опротивела. Сестра, двенадцатью годами старше, с ним не общалась, поэтому он ее совсем не знал. Еще в школе Майкл почувствовал на себе заинтересованность прекрасного пола, но общение с девочками его быстро разочаровало. Они вечно ревновали его к несчастным изгоям, которых он опекал, и ставили ему в вину, что эти убогие для него всегда на первом месте. У него была довольно продолжительная связь с девушкой из Мейтленда, но их отношения ограничивались лишь телесной близостью, постоянной и разнообразной. Майкла это вполне устраивало: девушка не требовала от него чего-то большего, он чувствовал себя свободным от всяких обязательств, – но война разрушила привычную жизнь. Вскоре Майкл отправился на Ближний Восток, а его подруга вышла замуж за другого. Узнав об этом, он не слишком горевал: стремление выжить не оставляло времени на подобные терзания. Самое странное, что он, похоже, вовсе не переживал из-за отсутствия близости с женщиной: напротив, чувствовал, что становится сильнее и крепче духом, обходясь без этого, а может, просто принадлежал к числу тех счастливцев, что умеют отключать влечение. Причины Майкл не знал, да она его и не заботила.

Ему нравилась сестра Лангтри, но он не мог бы точно сказать, когда к этому главному чувству стало примешиваться нечто личное, интимное. Утренняя сцена в подсобке потрясла его. Люс валял дурака, а Майкл пытался справиться с гневом, выжидал момент, когда можно будет излить ярость, не опасаясь, что им овладеет безумная жажда убивать. Наконец этот момент настал, Майкл открыл было рот, чтобы послать Люса куда подальше, когда со стороны двери послышался шум. Сначала он едва не сгорел на месте от стыда. Они с Люсом, должно быть, выглядели чудовищно со стороны. Как он мог объяснить ей? В итоге даже не попытался. А потом он прикоснулся к ней, и что-то случилось с ними обоими: их буквально пронзило чувство, куда более глубокое, чем желание плоти, хоть и неотделимое от тела. Он знал: это чувство поразило ее так же сильно, как и его самого, – в такие мгновения не нужны ни слова, ни даже взгляды. Боже, ну почему дежурная сестра в бараке «Икс» не оказалась пожилой ворчливой ведьмой, как он воображал до своего появления на пятнадцатой базе? Не стоило даже думать о близких отношениях с сестрой Лангтри. Куда бы их это привело? И все же… это было бы чудесно. Волнение, что охватывало его при мысли об этом, имело мало общего с плотским влечением, и Майкл вдруг понял, что никогда прежде не был околдован женщиной.

– Думаю, нам всем нужно принять во внимание, что сестричка провела здесь уже год, – после очередной долгой паузы заговорил Нил. – И мне представляется логичным, что она устала: от пятнадцатой базы, отделения «Икс», от нас в конце концов. Здесь и смотреть-то больше не на кого, кроме нас. Майк, ты появился тут позже всех, что ты скажешь?

– Только то, что из всех вас я наихудший судья. Откуда мне знать? Лучше спросите Наггета, что он думает?

– Я не могу с этим примириться! – с жаром воскликнул Наггет. – Если мы и правда надоели сестричке, пусть скажет мне это первому.

– Не надоели, просто она устала! Это не одно и то же, – терпеливо возразил Нил. – А разве мы все не устали? Почему же она должна быть исключением? Вы вправду думаете, будто по утрам она бодро вскакивает с кровати и поет от радости, потому что через несколько минут вернется к нам в «Икс»? Брось, Майкл, мне нужно твое мнение, а не догадки Наггета и остальных. Ты здесь новичок, а значит, не успел погрязнуть в нашей рутине и еще способен видеть ясно. Как по-твоему, она хочет оставаться с нами?

– Говорю же тебе, я не знаю! Спроси Бена. – Майкл посмотрел Нилу в глаза. – Ты обращаешься не по адресу, дружище.

– Сестра Лангтри очень хорошая и слишком добрая, чтобы устать от нас, – подал голос Бенедикт.

– Она тоскует, – бросил Люс.

– Что ж, «Икс» не самое веселое место, – усмехнулся Мэт.

– Да не в этом дело, тупой придурок! Я о том, что она женщина, а у нее никого нет.

Все с отвращением покосились на Люса, но тот и бровью не повел, только ухмыльнулся, словно всеобщая враждебность доставляла ему удовольствие.

– Подлая ты душонка, Люс, гад ползучий, да и только, – скривился Наггет. – Меня от тебя тошнит!

– Да тебя от всего тошнит! – презрительно фыркнул Люс.

– Побольше смирения, Люс, – тихо проговорил Бенедикт. – Умерь гордыню, будь кротким: люди должны научиться смирению, прежде чем придет смерть, ведь никто из нас не знает, когда умрет. Это запросто может случиться как через пятьдесят лет, так и завтра.

– Нечего мне проповеди читать, урод долговязый! – прорычал Люс. – Если будешь продолжать в том же духе, то и недели на гражданке не продержишься – тебя упекут в Каллан-Парк[13].

– И не надейся, ты этого не увидишь, – отозвался Бенедикт.

– Еще бы! Я буду занят, меня ждет слава.

– На мои деньги не рассчитывай, – сказал Мэт. – Я бы и фартинга не дал, чтобы поглядеть, как ты мочишься.

Люс захохотал во все горло.

– Если ты сможешь это увидеть, я сам заплачу тебе чертов фартинг!

– Нил прав! – внезапно произнес Майкл громко.

Пререкания оборвались, все повернули головы и с любопытством посмотрели на него: никто прежде не слышал, чтобы он так говорил: страстно, гневно и властно.

– Конечно, сестра устала, и разве можно ее в этом винить? День за днем одно и то же, Люс ко всем цепляется, и все его задирают. Почему, черт возьми, вы не оставите друг друга в покое и не дадите ей передохнуть? Что бы ни творилось с ней, это ее дело, не ваше! Если бы она захотела поделиться с вами, то рассказала бы все сама. Оставьте ее в покое! – Он поднялся на ноги. – Идем, Бен, поплаваем. Тебе надо отмыться от грязи. Я тоже попробую, но здесь повсюду летает столько всякого дерьма, что это может занять неделю.

«Наконец-то появилась маленькая брешь в его броне, – подумал Нил без всякого торжества, наблюдая, как Майкл и Бенедикт идут к океану. – Черт возьми, а ведь сестричка ему небезразлична! Но знает ли она об этом, вот в чем вопрос. Не думаю, что знает, и, если получится, постараюсь сделать так, чтобы не узнала».

– Впервые вижу, чтобы ты вышел из себя, – обратился к Майклу Бенедикт, входя в воду.

Майкл зашел в воду по пояс, остановился и взглянул на смуглое худое встревоженное лицо Бена.

– Это было глупо. Глупо срываться: сгоряча можно дров наломать. Я по натуре не вспыльчивый и терпеть не могу, когда меня доводят до бешенства. Это никуда не годится! Потому я и ушел. Если бы остался, то выставил бы себя законченным болваном.

– У тебя хватает сил противостоять искушению, – сказал Бенедикт с тоской. – Хотел бы я быть таким!

– Да ладно тебе, дружище, ты лучший из нас, – добродушно возразил Майкл.

– Ты правда так думаешь? Я стараюсь изо всех сил, но это нелегко. Я слишком много потерял.

– Ты потерял себя, Бен, и только. Все у тебя хорошо, просто тебе нужно снова обрести себя.

– Эта проклятая война превратила меня в убийцу. Впрочем, я знаю, что это лишь оправдание и виновата вовсе не война, а я сам: просто оказался недостаточно силен и не справился с испытанием, которое послал мне Господь.

– Нет, это все война, – произнес Майкл, загребая руками воду. – Она вытворяет что-то со всеми нами, Бен, не только с тобой. Мы все оказались в «Иксе» из-за того, что сделала с нами война. Если бы не она, наша жизнь сложилась бы благополучно. Говорят, в войнах нет ничего сверхъестественного, но я так не думаю. Может, так и есть, когда речь идет о конфликтах, о судьбе народов; может, война обычное дело для тех, кто ее развязывает, но вряд ли так думают солдаты, которым приходится воевать: для них это самое противоестественное занятие на свете.

– Но, похоже, война – богоугодное дело, – возразил Бенедикт, погрузился под воду по самую шею и, вынырнув, продолжил: – Ведь это Господь отправил меня на войну. Я не горел желанием идти на фронт, но молился, просил у Всевышнего совета, и он велел мне ждать, когда решит подвергнуть меня испытаниям. Это произошло, и вот я здесь.

– То есть все естественно, как рождение, женитьба и смерть, – криво усмехнулся Майкл. – Так, что ли?

– Вроде того. А ты после войны не думаешь жениться? – вдруг спросил Бенедикт и с любопытством склонил голову набок, словно опасался не услышать ответ.

Майкл сразу подумал о сестре Лангтри: образованной, из богатой семьи, самодостаточной настолько, что имеет статус истинной леди. За годы военной службы Майкл достаточно насмотрелся на представителей этой породы и решил держаться от них подальше.

– Думаю, нет, – произнес он наконец. – Мне нечего предложить жене. Я уже не тот, что прежде. Чтобы иметь семью, растить детей, нужно сохранить хоть какие-то иллюзии на собственный счет, а у меня их больше не осталось. Да, я уцелел на войне, но теперь оказался там, где ни за что бы не очутился, не будь войны. Ты понимаешь, о чем я?

– О да! – с жаром подтвердил Бенедикт, чтобы не огорчать друга, хотя в действительности ничего не понял.

– Я убивал, пытался даже убить однополчанина. Те заповеди, которым мы следовали в мирное время, на войне не годятся. Да по-другому и не может быть. Я поливал орудийным огнем обрубки человеческих тел, от которых даже для похорон ничего не осталось. Я собирал солдатские жетоны, копался в кровавой жиже и вывороченных кишках – в такой грязи, что и на скотобойне не увидишь. Я испытал такой страх: животный, парализующий, – кричал и рыдал как безумный. И что теперь? Я должен вырастить сына, для того чтобы и он прошел через все это? Нет, ни за что, даже будь я последним мужчиной на земле, на котором пресекся бы род человеческий.

– Это чувство вины, – проговорил Бенедикт.

– Нет, это боль и скорбь, – возразил Майкл.

Глава 7

Время близилось к пяти, и сестринская гостиная успела почти опустеть, когда вошла Онор Лангтри. Это была просторная светлая комната с огромными французскими окнами по двум сторонам, выходившими на веранду. Как и в соседней столовой, оконные и дверные проемы здесь защищали москитные сетки, что считалось неслыханной роскошью. Какой бы неведомый военный чин ни занимался меблировкой этой гостиной, он, несомненно, любил медсестер, потому что на плетеных диванчиках лежали подушки – смелая попытка оживить интерьер пестрым ситцем. От плесени и частых стирок узоры на ткани вылиняли и поблекли, но это ровным счетом ничего не значило. Главное, гостиная была просторной, солнечной и уютной – само пребывание здесь поднимало настроение, – а потому служила излюбленным местом отдыха медсестер.

Сейчас здесь сестра Лангтри застала лишь Салли Докин из отделения нейрохирургии, грубоватую женщину средних лет, майора, опытную военную медсестру, такую же, как она сама, измотанную, вечно усталую беднягу, неунывающую толстуху. Нейрохирургическое отделение пользовалось дурной славой среди медсестер, поскольку работать там крайне тяжело: многие пациенты не могли не только обслужить себя, но и лишились элементарных бытовых навыков. Оторванная снарядом рука не может вырасти снова, и организм обходится без нее, борется за жизнь, чего бы это ни стоило, превозмогает боль и приспосабливается. Поврежденный мозг или позвоночник тоже никогда не станут целыми, но в этом случае человек теряет не орудие, не инструмент, а способность управлять ими. Отделение нейрохирургии – то место, где даже истово верующие мечтают порой примирить христианскую мораль с эвтаназией.

Сестра Лангтри знала, что способна преодолеть любые трудности, какие бы ни встретились ей в «Иксе», но не смогла бы работать в нейрохирургическом отделении. Сестра Докин придерживалась противоположных взглядов. Наверное, это и к лучшему. Обе сестры в равной мере обладали исключительными знаниями и опытом, но их предпочтения различались в корне.

– Чай свежий, только что заваренный, и довольно неплохой, – просияла улыбкой сестра Докин. – Рада тебя видеть, Онор.

Сестра Лангтри уселась за небольшой тростниковый столик, плеснула в чашку молока, затем добавила крепкого душистого чая, настоявшегося, но еще не успевшего превратиться в отвратительное пойло. Откинувшись на спинку кресла, Онор зажгла сигарету и заметила:

– Что-то ты сегодня засиделась, Салли.

Сестра Докин весело фыркнула.

– Я, как Моисей, не спешу и вечно опаздываю. Знаешь, Господь воззвал к Моисею и сказал: «Иди, выведи народ Мой», – а Моисей слишком долго плутал по пустыне, вот и потерял работу[14].

– Нужно лишиться половины мозга, чтобы оценить эту шутку по достоинству, – усмехнулась сестра Лангтри.

– Знаю. А чего ты ожидала? Вспомни, с кем я вожу компанию.

Сестра Докин наклонилась расшнуровать туфли, потом задрала подол форменного платья и расстегнула подвязки на поясе для чулок. Сестра Лангтри успела мельком взглянуть на панталоны армейского образца, которые все прозвали «убийцами страсти», прежде чем Докин стянула чулки и бросила на свободный стул.

– Ах, душенька Онор, стоит мне подумать, как ты там, на отшибе, с полудюжиной психов, совсем одна, а помощи ждать неоткуда… По мне, так лучше три дюжины паралитиков да несколько сиделок в подмогу, но именно сегодня я тебе почти завидую и охотно поменялась бы с тобой местами.

На полу перед сестрой Докин стояло уродливое оцинкованное ведро с водой, куда она и погрузила свои ступни, короткие и широкие, шишковатые и совершенно плоские, без малейшего намека на свод, подняв тучу брызг.

– У-у-ух, красота-а-а! Проклятые копыта: я и шагу не могла больше ступить, честное слово.

– Это у тебя из-за жары, Салли. Тебе бы попить цитрат калия, пока не стало хуже, – посоветовала сестра Лангтри, с сочувствием глядя на несчастную.

– Что мне сейчас нужно, так это залечь на сутки в постель, задрав ноги повыше, – невесело рассмеялась страдалица и, вынув ногу из ведра, безжалостно надавила пальцами на распухшую багровую лодыжку. – Ты права: они красные, точно епископ на представлении с голыми девицами. Да, с годами мы не молодеем, вот в чем беда.

За дверью послышалась знакомая степенная поступь, и в комнату вплыла матрона, старшая медсестра: накрахмаленный белый платок покрывал плечи идеальным ромбом, на отутюженном форменном платье не было ни одной складочки, туфли ослепительно блестели. Новоприбывшая холодно улыбнулась коллегам и прогудела:

– Добрый день, сестры.

Словно послушные школьницы, сестры тоже хором поздоровались, но из солидарности с Докин, которая не могла встать, Лангтри осталась сидеть.

Матрона, заметив ведро, с отвращением отпрянула.

– По-вашему, это пристойно, сестра Докин, вымачивать ноги в общей комнате?

– Я думаю, все зависит от того, что за комната и какие ноги, мэм. Вы уж меня простите, я ведь прибыла на пятнадцатую базу из Морсби, а там нам было не до нежностей. – Сестра Докин вынула ногу из ведра и невозмутимо осмотрела. – Должна признать, нога и впрямь выглядит не вполне пристойно: пришла в плачевное состояние на службе у старой доброй Флоренс Найтингейл[15]. Но с другой стороны, когда в отделении нейрохирургии отчаянно не хватает персонала, тоже не совсем пристойно.

Сестра Докин опять погрузила ногу в ведро, весело расплескивая воду.

Матрона угрожающе выпрямилась и хотела что-то сказать, но передумала, говорить при свидетелях, резко развернулась и твердым шагом покинула гостиную.

– Стерва старая! – проворчала сестра Докин. – Я ей покажу, что такое пристойность! Она всю неделю бочки на меня катит из-за того, что я набралась дерзости и во время визита американского генерала, начальника медицинской службы, пожаловалась на нехватку персонала в нашем отделении. Знаешь, я ведь не один день говорила с ней об этом с глазу на глаз, и все без толку, так что мне было терять? У меня четверо тетраплегиков, шестеро параплегиков, девять бедолаг с гемиплегией[16] и еще трое в коме помимо остальной толпы. Говорю тебе, Онор, если бы не трое или четверо парней в здравом рассудке, способных нас выручить, мой корабль пошел бы ко дну еще две недели назад.

Пробормотав грязное ругательство, сестра добавила:

– Чертовы москитные сетки! Я все жду, когда эта дрянь начнет выговаривать мне за их неподобающий вид в палате «Ди», потому что, стоит ей начать, я оберну одну из этих драгоценных сеток вокруг ее шеи и удавлю!

– Я согласна: ее можно упрекнуть во многом, – но удавить? По-моему, Салли, это чересчур! – фыркнула сестра Лангтри, которую рассмешила яростная вспышка Докин.

– Старая корова! Толку от нее как от козла молока! – продолжала бушевать Салли, но в дверях показалась сестра Сью Педдер, и в тот же миг захватывающее представление оборвалось, гром затих, а молнии с шипением погасли.

Докин пришлось обуздать свою злость. Одно дело выложить все, что накипело, сестре Лангтри, если не ровеснице, то по крайней мере медсестре высшей пробы, с многолетним опытом, и совсем другое – изливать душу перед несмышленой девчонкой. Сестру Лангтри Докин признавала равной себе, вдобавок они хорошо относились друг к другу, служили в одном полку и вместе прошли путь от Новой Гвинеи до Моротая. Что до сестры Педдер, та была не старше девочек из Вспомогательной женской медицинской службы, что работали в Морсби по сорок восемь часов без перерыва. Возможно, в этом и заключалась суть: никто не мог вообразить, чтобы сестра Педдер надрывалась на службе двое суток подряд.

Лет двадцати двух от силы, хорошенькая и живая, эта хирургическая сестра на пятнадцатой базе появилась совсем недавно. В госпитале ходила шутка, что даже старый Карстерс, хирург-уролог, радостно заржал и принялся бить копытом землю, когда сестра Педдер танцующей походкой вошла в операционную. Несколько медсестер и пациентов потеряли тогда деньги, заключив пари, что майора Карстерса хватит удар: у него не хватило галантности рухнуть к ее ногам.

Среди медсестер, что остались на пятнадцатой базе, доживавшей свои последние дни, уже не было юных девушек, одни бывалые ветераны, прошедшие войну в джунглях и знавшие цену человеческой жизни, поскольку вынесли множество раненых из-под огня. Сестра Педдер не принадлежала к их числу, и многие посматривали на нее с раздражением и неприязнью.

– Привет, девочки! – впорхнув в гостиную, радостно прощебетала сестра Педдер. – Рада вас видеть, а то в последнее время здесь наши знаменитости не появляются. Как жизнь?

– Паршиво. Куда веселее вертеться в операционной и строить глазки хирургам, – проворчала сестра Докин. – Впрочем, наслаждайся, пока можешь. Будь моя воля, я перевела бы тебя к нам, в нейрохирургию.

– О нет! – взвизгнула сестра Педдер, и личико ее скривилось от ужаса. – Я там не выдержу!

– Да, черт возьми, такого и врагу не пожелаешь, – буркнула Докин без всякого сочувствия.

– Я тоже не выдержала бы в нейрохирургии, – заметила сестра Лангтри, чтобы сгладить неловкость и немного успокоить несчастную девочку. – Там нужна крепкая спина, луженый желудок и трезвый ум. Мне самой не помешали бы эти качества.

– Как и мне! – поспешно выпалила сестра Педдер, сделала глоток чаю и едва сдержалась, чтобы не выплюнуть эту теплую противную гадость.

Повисла неловкая пауза, и это испугало девушку не меньше, чем мысль о переводе в нейрохирургическое отделение.

Чтобы как-то разрядить обстановку, бедняжка повернулась к сестре Лангтри, которая всегда казалась ей доброй, хотя и чопорной.

– Кстати, Онор, пару недель назад я встретила одного из ваших пациентов, парня из «Икс», с которым мы когда-то учились в одной школе, как выяснилось. Как все-таки тесен мир!

Сестра Лангтри напряглась и впилась в Сью Педдер испытующим взглядом. Той и в голову не пришло, что столь невинное замечание может вызвать такой пристальный интерес.

– Мисс Захолустье! Дочка управляющего банком, – медленно произнесла Онор. – Слава тебе господи! А я все эти дни ломала голову, о ком это он говорил, и совершенно забыла про тебя.

– Мисс Захолустье? – едва не задохнулась от обиды сестра Педдер. – Ну, конечно, наш городок не Сидней, я понимаю, но и не медвежий угол, знаете ли!

– Не сердись, малышка Сью: это Люс тебя так окрестил, – заметила Онор Лангтри.

– Ах, речь о Люсе Даггете! – воскликнула сестра Докин, уловив наконец суть разговора, повернулась к Сью Педдер и окинула ее свирепым взглядом. – Если ты тайком встречаешься с ним, душечка, то надевай брезентовые штаны, а лучше комбинезон, и не дай ему разрезать его ножницами.

Сестра Педдер густо покраснела и ощетинилась, живо представив, что значит попасть в отделении нейрохирургии под начало старой мегеры Докин, и запальчиво возразила:

– Обо мне можете не волноваться! Мы с Люсом знакомы всю жизнь, с самого детства.

– Каким он был, Сью? – почему-то заинтересовалась сестра Лангтри.

– О, он почти не изменился! – смягчилась сестра Педдер в ответ на доброжелательный тон Онор Лангтри. – Все девушки с ума по нему сходили: он был таким красавцем, – но его мать зарабатывала стиркой, и это немного осложняло положение. Мои родители убили бы меня, если б заметили, что я на него поглядываю, но, к счастью, Люс был старше меня и к тому времени, как я окончила начальную школу, уже уехал в Сидней. Мы все наблюдали за его успехами на сцене. Я слушала по радио пьесы с его участием, не пропустила ни одной: благо их передавала наша местная радиостанция, – но мне не удалось увидеть его на премьере в Королевском театре. Кое-кто из моих подруг ездил в Сидней, но меня отец не пустил.

– А каким был отец Люса?

– Сказать по правде, я не помню. Он служил начальником железнодорожной станции, но умер вскоре после начала Великой депрессии. Мать Люса была женщина гордая и не стала обращаться за пособием, потому и занялась стиркой.

– У него были братья, сестры?

– Братьев не было, а вот две старших сестры были, причем обе очень красивые. Даггеты были самой красивой семьей в округе, но девушкам это счастья не принесло: одна пьет и шляется с кем ни попадя, а другая забеременела без мужа, родила, но ребенка бросила: вроде девочку – и по-прежнему живет с матерью.

– Люс хорошо учился в школе?

– Да, он очень умный, как и все Даггеты.

– А с учителями ладил?

Сестра Педдер визгливо рассмеялась.

– Боже милостивый, нет! Учителя терпеть его не могли. Он без конца язвил да так ловко изворачивался, что им никогда не удавалось его прищучить и проучить – Люс не давал для этого повода. Вдобавок он имел обыкновение мстить тем учителям, что его наказывали.

– Что ж, похоже, он не сильно изменился, – вздохнула сестра Лангтри.

– Теперь он намного красивее! Да я в жизни не встречала таких красавцев! – мечтательно улыбнулась Сью Педдер.

– У-у-ух! Кое-кто прямиком летит в пропасть! – усмехнулась сестра Докин и добродушно подмигнула.

– Не обращай на нее внимания, Сью, – вмешалась сестра Лангтри, чтобы не разрушить доверительную атмосферу и не лишиться источника информации. По счастью, Педдер пребывала в самом благостном расположении духа. – Нашу Салли изводит матрона, вдобавок у нее ноги отекли из-за жары.

Сестра Докин вынула из ведра распухшие ноги, небрежно обтерла их полотенцем и, подхватив туфли с чулками, пробурчала:

– Нечего говорить обо мне так, будто меня тут нет. Я здесь, все тринадцать с половиной стоунов[17]. А мне и впрямь полегчало, ноги уже не так болят! Не пейте воду из этого ведра, девочки, в ней полно английской соли. Ну, я пошла: есть еще время чуточку подремать. – Салли поморщилась. – Это все проклятые ботинки, которые приходится надевать, когда стемнеет: с ними одно мучение, какие угодно ноги погубят.

– Ты подняла повыше изножье кровати? – бросила ей вслед сестра Лангтри.

– Давным-давно, милая! – послышался приглушенный ответ. – Так куда легче найти пару ботинок, которые там сроду не стояли. Да, имейте в виду: я говорю вовсе не о своих ботинках!

В ответ, конечно же, раздался дружный смех, но когда веселье стихло, за столом, где остались две медсестры, повисла тягостная тишина.

Онор Лангтри сидела и думала, нужно ли предостеречь Сью Педдер насчет Люса или хотя бы попытаться, и в конце концов решила, что должна, хотя и понимала, как это неприятно. Было ясно, что юной сестричке Педдер пришлось тяжелее других на пятнадцатой базе. Одна, без подруг, среди женщин намного старше и опытнее ее, она, должно быть, чувствовала себя всеми забытой и страдала от одиночества. Здесь не было даже девушек из Вспомогательной медицинской службы, с которыми она могла бы общаться, а потому хорошенькая, цветущая, соблазнительная сестра Педдер легко могла стать жертвой коварного Люса. К тому же в воспоминаниях Сью Люс был связан с ее детством и родным городком, а стало быть, опасаться нечего.

– Надеюсь, Люс не досаждает тебе? – медленно проговорила наконец сестра Лангтри. – С ним порой бывает… нелегко.

– Нет! – слишком поспешно ответила девушка, невольно вздрогнув, вырванная словами Онор из задумчивости.

Сестра Лангтри взяла со стола сигареты и спички и бросила в корзинку возле своих ног.

– Что ж, надеюсь, ты понимаешь, что Люс оказался в отделении «Икс» не просто так: у него имеются некоторые нарушения психики. Мы с этим справляемся, но не сумеем помочь, если это затронет тебя.

– Вы говорите так, будто он прокаженный! – возмутилась сестра Педдер. – В конце концов, в военном неврозе нет ничего постыдного – такое случается сплошь и рядом!

– Это он тебе сказал?

– Да… ведь это же правда.

На этот раз сестра Лангтри уловила сомнение в голосе девушки. Должно быть, произошло что-то такое, отчего у Сью поубавилось уверенности. Любопытно.

– Нет, это неправда. Люс никогда даже не приближался к линии фронта: всю войну просидел в канцелярии штаба артиллерийского полка.

– Тогда как он оказался в отделении «Икс»?

– Думаю, я не вправе разглашать это; могу лишь сказать, что у командования вызвали тревогу некоторые особенности поведения Люса, поэтому его и определили в «Икс».

– Он действительно иногда ведет себя странно, – пробормотала сестра Педдер, вспомнив пугающе бесстрастные механические толчки, безжалостные, словно удары тарана, и свирепые укусы.

Синяки у нее на шее еще не сошли, а кое-где на коже остались ранки – следы зубов. К счастью, по пути на базу в американской гарнизонной лавке Порт-Морсби она купила коробочку пудры – только это ее и спасло.

– Тогда прислушайся к моему совету: не встречайся больше с Люсом, – сказала сестра Лангтри и, подхватив корзинку, поднялась. – Я вовсе не собираюсь изображать здесь мисс Благочестие и читать проповеди, у меня нет ни малейшего желания вмешиваться в твою личную жизнь: это меня не касается, – но Люс опасен, так что держись от него подальше.

Такого сестра Педдер стерпеть не смогла: закусив губу и обиженно надувшись, словно ее только что отчитали и выпороли, процедила, бледная от гнева:

– Это приказ?

Онор удивленно вскинула брови и усмехнулась:

– Нет, конечно: приказы здесь отдает матрона.

– Тогда засуньте свой чертов совет себе в задницу! – выпалила сестра Педдер, забыв об осторожности, и тотчас осеклась.

Строгие правила, внушенные ей родителями и учителями, еще не выветрились из памяти Сью, и собственная дерзость заставила ее похолодеть от ужаса, однако, как ни печально, гневная тирада не возымела действия: сестра Лангтри просто вышла из комнаты, как будто ничего не слышала.

Какое-то время Сью продолжала сидеть, кусая губы, пока не почувствовала вкус крови: страстное влечение к Люсу боролось в ней с подозрением, что он ни в грош ее не ставит.

Часть четвертая

Глава 1

Прошла почти неделя, прежде чем изгладилось глубоко запрятанное ощущение неловкости и стыда из-за слабости, которую Онор невольно показала в тот злополучный день в подсобке. По счастью, Майкл, похоже, ни о чем не догадывался, потому что держался как обычно – вежливо, обходительно и дружелюбно. Отчасти это утешало, несло исцеление ее раненой гордости, но не заглушало иную боль, что поселилась в ее душе. Онор Лангтри считала дни и часы, которые отбывала в отделении «Икс», ожидая, когда все наконец закончится. И каждый прожитый день приближал ее к свободе.

Как-то ближе к вечеру, недели через две после случившегося в подсобке, она едва не столкнулась в коридоре с Майклом, когда тот торопливо выходил из санитарной комнаты со старой, покрытой вмятинами металлической посудиной в руке.

– Накройте, пожалуйста, таз, Майкл, – обронила она машинально.

Уилсон замер, на миг растерявшись: и медлить было нельзя, но и не выполнить распоряжение сестры – тоже, – поэтому скороговоркой объяснил:

– Это для Наггета: у него страшная головная боль и тошнота.

Сестра Лангтри обошла его, переступила порог санитарной комнаты, где прямо за дверью на полке лежала стопка желтовато-серых, застиранных, но чистых тряпиц, накрыла таз и раздумчиво произнесла:

– Значит, у Наггета мигрень. Такое случается не часто, но если уж бывает, он лежит плашмя, не в силах двинуться, бедняга.

Она вошла в палату и взглянула на больного. Тот неподвижно распростерся на постели, глаза ему закрывала полотняная салфетка, смоченная холодной водой. Сестра бесшумно придвинула жесткий стул к краю его кровати и мягко спросила, аккуратно поставив таз на его тумбочку:

– Могу ли я чем-то помочь вам, Наггет?

Губы больного едва заметно шевельнулись.

– Нет, сестра.

– Сколько времени это продолжается?

– Пару часов, – прошептал страдалец, и две слезинки выкатились из-под его повязки. – Боль все нарастает и нарастает.

Сестра Лангтри, не прикасаясь к нему, пообещала:

– Я буду здесь и присмотрю за вами, так что ни о чем не волнуйтесь, просто лежите.

Она посидела возле него еще пару минут, потом поднялась и ушла в кабинет.

Майкл, встревоженный, ждал ее там.

– Вы уверены, что с ним все будет в порядке, сестра? Я никогда еще не видел его в таком состоянии: от него не слышно ни звука, ни писка.

Онор рассмеялась.

– Да все с ним в порядке! Это самая обыкновенная мигрень, только и всего. Просто боль такая острая, что Наггет боится пошевелиться.

– Неужели вы не можете дать ему какое-нибудь лекарство? – вскипел Майкл, возмущенный ее черствостью. – Как насчет морфина? Он всегда действует безотказно.

– Мигрень не лечат морфином, – решительно возразила Онор.

– Просто вы не хотите ему помочь! – резко заявил Майкл.

И его тон задел ее.

– Мигрень ничем ему не угрожает: если его вырвет, боль пройдет сама собой и ему станет намного лучше. Поверьте, мне очень жаль, что Наггету приходится терпеть такие мучения, но я не намерена давать ему препараты вроде морфина, чтобы не вызвать пристрастие. Вы здесь не первый день, чтобы не понимать, в чем настоящая беда Наггета, так зачем же выставляете меня злодейкой из дешевой пьесы? Я вовсе не считаю себя непогрешимой, но не позволю пациентам указывать мне, как работать!

Майкл от души рассмеялся и, вытянув руку, дружески пожал плечо сестры.

– Упаси бог, сестренка!

В его искрящихся серых глазах читалось нечто большее, нежели простая симпатия, и Онор захлестнула волна благодарности. Он так смотрел на нее, что ошибиться было невозможно. В этот миг все ее сомнения развеялись: она осознала, что влюбилась. Онор больше не чувствовала себя несчастной, не пыталась разобраться в себе. Да, она полюбила, и это было похоже на конец путешествия, в которое ей вовсе не хотелось пускаться.

Майкл долго вглядывался в ее лицо, и ей показалось, что сейчас она услышит желанные слова, но он промолчал. Казалось, она даже видела, как лихорадочно работает его мозг, как меркнут чувства, вытесняемые… страхом? Осторожностью? Пальцы Майкла все еще сжимали ее плечо, но уже не с пронзительной нежностью, а по-дружески отстраненно.

– Увидимся позже, – произнес он ровным голосом и вышел за дверь.

Обдумать случившееся ей не дал Люс: она продолжала стоять в оцепенении, когда тот вошел, белый как мел, и с порога заявил:

– Мне нужно поговорить с вами, сестра, срочно!

Онор растерянно облизнула сухие губы и, стараясь изгнать из головы мысли о Майкле, с трудом выдавила:

– Конечно.

Люс направился прямо к ней и остановился возле стола. Она подошла к своему креслу и села.

– Я зол на вас.

– Тогда садитесь, – спокойно предложила Онор.

– Это не займет много времени, милочка, – процедил Люс, ощерившись. – С какой целью вы подложили мне свинью с мисс Захолустье?

Сестра Лангтри изумленно округлила глаза.

– Вы это серьезно?

– Не прикидывайтесь невинной овечкой! Черт возьми, вы отлично знаете, о чем речь! Все шло прекрасно, и вдруг ни с того ни с сего она говорит, будто ей не подобает водить дружбу с такими, как сержант Люс Даггет, потому что беседа с вами открыла ей глаза на многое, чего она прежде не замечала.

– Вам не следовало встречаться, – спокойно сказала сестра Лангтри. – Офицерам нельзя вступать в близкие отношения с низшими по рангу.

– Да бросьте, сестра! Мы с вами оба знаем, что эти правила нарушаются каждую ночь в нашей чертовой дыре! Да разве тут есть другие мужчины, кроме рядовых и сержантов? Врачи? На пятнадцатой базе не найдется ни одного офицера медицинской службы, способного возбудиться, даже если б сама Бетти Грейбл[18] пыталась его соблазнить! Пациенты-офицеры? Те, что здесь остались, едва ли не овощи: их сама Дева Мария не расшевелит!

– Если вы не можете обойтись без пошлостей и вульгарностей, Люс, воздержитесь хотя бы от богохульств! – резко бросила сестра Лангтри, и лицо ее окаменело, а взгляд стал жестким.

– Но мы говорим о пошлых, вульгарных вещах, моя сладкая, и богохульство отнюдь не худшее из того, к чему меня сейчас тянет. Чопорная старая дева, набожная ханжа! Никаких шепотков в столовой о сестре Лангтри, верно?

Он порывисто наклонился к ней, опершись обеими ладонями о край стола, так что их головы почти соприкасались, как уже было однажды, но теперь на лице Люса застыло совершенно иное выражение.

– И вот что я вам скажу: не смейте лезть в мои дела! Встанете у меня на пути – и пожалеете, что на свет родились! Слышите? С маленькой мисс Захолустье я развлекался множеством способов, о каких вы даже не слыхали, мочалка высохшая!

Эти слова явно задели сестру: Люс заметил, как от обиды и гнева вспыхнули ее щеки, и, желая насладиться сполна неожиданным преимуществом, поспешил излить на нее весь свой яд, всю злобу:

– Ты же вся высохла! Ты не женщина, а лишь жалкое ее подобие. Изнываешь по Майклу, спишь и видишь, как бы затащить его в постель, а сама так и не научилась обращаться с мужчиной! Поглядеть на вас, так можно подумать, что он твоя болонка: «Держи, Майк! Ко мне, Майк!» Ты и впрямь думаешь, что дрессировкой заставишь его тебя ублажать? Его это не возбуждает, прелесть моя.

– Зря стараетесь, Люс, – медленно и холодно произнесла сестра Лангтри. – Я не намерена реагировать на ваши выпады и измышления. Покойника не оживить, как ни старайся, а именно этим вы сейчас и занимаетесь. Если сестра Педдер услышала голос разума и решила, что лучше не встречаться с вами, я рада за нее – за вас обоих. Ваши разглагольствования и яростные нападки на меня не изменят отношения к вам сестры Педдер.

– Нет, вы не айсберг, сестра Лангтри: лед все-таки тает. Вы камень! Но я найду способ с вами поквитаться, не сомневайтесь! Вы у меня кровавыми слезами заплачете!

– Что за дурацкая мелодрама! – презрительно бросила Онор. – Я не боюсь вас, Люс. Вы внушаете мне отвращение, вызываете тошноту, но не страх. Не пытайтесь взять меня на испуг или одурачить, как других. Я вижу вас насквозь и никогда не обманывалась на ваш счет. Вы всего лишь мелкий мошенник!

– Но я не блефую, – небрежно обронил он и выпрямился. – Вы еще увидите! Я нашел кое-что дорогое для вас и с превеликим удовольствием это уничтожу.

Майкл. Он наверняка имел в виду его. Только Люсу не под силу что-либо разрушить. Это мог сделать либо Майкл, либо она сама.

– Довольно, Люс! – бросила сестра Лангтри. – Вон отсюда! Вы отнимаете у меня время.

– Мерзкая тварь! Стерва проклятая! – прошипел Люс в гневе, разглядывая свои скрюченные пальцы, потом перевел взгляд на кровать, где сидел, ссутулившись, безучастный ко всему Бенедикт, обвел глазами палату и воскликнул: – Знаешь, о ком я говорю, придурок чертов? Знаешь? О твоей драгоценной Лангтри!

Люс был в бешенстве и, одержимый ненавистью, даже не вспомнил, что никогда не задирал Бена, а сейчас искал, на ком бы сорвать злость, и тот подвернулся под руку.

– Думаешь, ей есть до тебя дело? Как бы не так! Ей плевать на всех нас, кроме сержанта Уилсона, чертова героя! Ну разве не смешно? Лангтри влюбилась в паршивого педика!

Бенедикт неспешно поднялся на ноги и миролюбивым тоном попросил:

– Замолчи, Люс. Придержи свой поганый язык, не болтай чушь о ней и Майке.

– Ты что, сам не видишь, тупой недоумок! Надо разжевать? Лангтри просто тупая старая дева: втюрилась в самого законченного гомика из всех, какие только есть в австралийской армии! – Люс медленно, боком двинулся по проходу между кроватями: своей и Бенедикта, – сделавшись вдруг как будто крупнее и выше ростом. – Майк педик, Бен! Понимаешь, о чем я тебе толкую?

В Бенедикте закипала ярость, и эта ярость меняла его облик: с сурового темного лица его слой за слоем, точно змеиная кожа, сползали гримасы уныния и вины, пока не обнажилось нечто сокровенное, жуткое, отталкивающее, словно кости в глубине раны.

– Оставь их в покое, Люс, – проговорил он наконец едва слышно. – Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

– Знаю, Бен! Еще как знаю! Я прочел об этом в его медкарте! Твой горячо любимый Майк – гомик!

В углах рта у Бенедикта показались пузырьки густой пены, его затрясло.

– Ты лжешь.

– Зачем мне это? Все есть в его медкарте: он обрабатывал задницы половине своего батальона! – Люс поспешно отступил на шаг, демонстрируя, будто опасается подходить слишком близко к Бену, и усмехнулся, не в силах остановиться: – Если Майк педик, то кто же тогда ты?

Из горла Бенедикта вырвался придушенный вопль, похожий на рыдание, и вся его костистая фигура напряглась, изготовилась к броску. Жажда убийства туманила ему разум, застилала глаза черной тенью, но прежде чем он успел рвануться вперед, Люс разразился потоком зловещих отрывистых звуков, подражая треску автоматной очереди. Бенедикт дернулся и отшатнулся, тело его содрогалось в такт раскатам голоса Даггета.

– Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! Помнишь звук, приятель? Конечно, помнишь! Это стрекот автомата, из которого ты убил тех невинных людей! Подумай о них, Бен! Десятки безоружных женщин, детей и стариков мертвы! Ты хладнокровно застрелил их, и все для того, чтобы оказаться в бараке «Икс» и ползать на брюхе перед отбросами вроде твоего дружка Майкла Уилсона!

Ярость Бенедикта поглотило другое, более мучительное чувство: он рухнул на кровать, запрокинул голову и зажмурился, по лицу его текли слезы, мертвящая пустота и тупое отчаяние овладели им.

– Проваливай отсюда, Люс! – раздался голос Мэта у Даггета за спиной.

Люс вздрогнул, но вспомнив, что Мэт слепой, повернулся, отирая пот с лица, грубо оттолкнул его и, схватив с кровати шляпу, буркнул:

– Иди к дьяволу!

Вскоре его шаги затихли, дверь барака хлопнула, и повисло зловещее молчание.

Мэт слышал бо́льшую часть разговора, но осмелился вмешаться, лишь когда решил, что до драки дело не дойдет: опасался, что положение лишь ухудшится, если ввяжется в перепалку. Вдобавок он знал: Бен легко справится с Люсом, если понадобится, – во всяком случае, ему хотелось так думать.

Нащупав спинку кровати Бенедикта, он примостился на краю постели, скользнул ладонью по одеялу, отыскал и пожал руку приятеля, протяжно вздохнул и мягко произнес:

– Все хорошо, дружище. Этот подонок ушел и больше не будет к тебе цепляться.

Но Бенедикт, похоже, его не слышал: обхватив себя руками, сидел на кровати и раскачивался вперед-назад, вперед-назад, точно маятник.

Мэт стал единственным свидетелем сцены в палате, поскольку Наггет лежал с приступом мигрени почти в беспамятстве, Майкл отправился в ближайший обитаемый барак одолжить сухого молока, а Нил ворвался в кабинет сестры Лангтри через мгновение после того, как оттуда вышел Люс, сердито хлопнув дверью. Она сидела за столом, уронив голову на руки.

– Что случилось? Что этот мерзавец натворил?

Онор тотчас отняла ладони от лица, выпрямилась, и Нил не увидел ни слез, ни страдальческой гримасы, лишь спокойствие, решительность и невозмутимость.

– С чего вы взяли? Все в порядке.

– Не может быть! Я слышал его голос, когда шел к бараку.

– Обычный спектакль, только и всего. Люс актер. А сюда явился выпустить пар, потому что я пресекла его интрижку с одной из медсестер, дочерью управляющего банком, помните?

– Да, прекрасно помню. – Нил опустился в кресло и перевел дыхание. – Пожалуй, это единственный случай, когда хочется посочувствовать Люсу.

Он достал портсигар, сестра Лангтри схватила сигарету, жадно затянулась и, выдыхая дым, заметила:

– Его интерес к этой девушке вызван, конечно, желанием отомстить. Я поняла это, как только узнала, что происходит. Не думаю, что Люс вспоминал о ней и представлял ее в мечтах, но когда вдруг встретил девушку на базе, сразу же понял, как можно этим воспользоваться.

– О да, – кивнул Нил и закрыл глаза. – Лусиус Ингем, прославленный театральный актер, или Ретт Ингем, звезда Голливуда, показывает длинный нос богатенькой мисс Захолустье.

– Как я поняла, она вздыхала по нему еще в те времена, когда они учились в школе, но статус не позволял ей признаться в этом сыну прачки. Вдобавок тогда она была слишком юной, чтобы привлечь его внимание, зато сейчас он решил воспользоваться возможностью свести счеты.

– Естественно. – Нил открыл глаза и внимательно посмотрел на сестру Лангтри. – Похоже, его разозлило, что ему помешали?

Онор коротко рассмеялась.

– Это еще слабо сказано.

– Я так и подумал, судя по тону: хотя из того, что он говорил, не разобрал ни слова. – Нил помолчал, рассматривая кончик своей сигареты. – Рискну предположить, что наш Люс просто в бешенстве. Он угрожал вам?

– Не прямо. Больше всего ему хотелось указать мне на мои женские изъяны. – Лицо сестры Лангтри скривилось от отвращения. – Фу! Так или иначе, я дала ему понять, что все его разглагольствования полная чушь.

– Он вам точно не угрожал? – настойчиво переспросил Нил.

Сестра Лангтри поморщилась, осознавая, что его расспросы выводят ее из себя.

– Ну подумайте, Нил, что мне может сделать Люс? Нападет на меня? Изнасилует? Убьет? Бросьте! Здесь это попросту невозможно. Вдобавок, вы сами знаете, Люс прежде всего заботится о собственной шкуре. Он не станет навлекать на себя неприятности и не совершит ничего противозаконного. Он будет петушиться, грозно махать крыльями, посылать проклятия на наши головы, чтобы вывести из равновесия и заставить наше воображение сделать за него всю грязную работу. Только я не поддамся на его уловки.

– Надеюсь, что так, сестра.

– Пока я сижу за этим столом, Нил, ни одному пациенту не удастся запугать меня: не позволю, – заявила Онор жестко.

Он пожал плечами, решив, что вопрос исчерпан.

– А теперь с присущей всем Паркинсонам легкостью мысли я хотел бы сменить тему и сообщить вам, что до меня сегодня дошли кое-какие слухи. Полагаю, это не пустая болтовня.

– Буду очень вам благодарна. Что за слухи? – заинтересовалась сестра Лангтри.

– Базу действительно закрывают.

– Но от кого вы это узнали? До нас новость пока не дошла.

– От самого дражайшего полковника Чинстрепа, – усмехнулся Нил. – Я случайно проходил мимо его барака сегодня днем, а он стоял на балконе, словно Джульетта после свидания с Ромео, и прямо-таки сиял от счастья, предвкушая победное возвращение на Маккуори-стрит. Он пригласил меня заглянуть к нему пропустить по рюмочке и сказал доверительно, как один офицер и джентльмен другому, что нам, возможно, осталось томиться здесь не больше месяца. Командующий базой узнал это сегодня утром от дивизионного начальства.

На лице сестры отразилась тревога, и стычка с Люсом была вмиг забыта.

– О боже! Остался всего месяц?

– Да, плюс-минус неделя. Мы отчалим отсюда как раз перед началом сезона дождей. – Нил в недоумении нахмурился. – Вы меня озадачили. В последний раз, когда мы с вами беседовали по душам, вы сидели передо мной смертельно уставшая и спрашивали, когда же все это кончится, а теперь аж в лице изменились, узнав, что это случится уже совсем скоро.

– Тогда я была нездорова, – сухо заметила сестра Лангтри.

– На мой взгляд, вы и сейчас не в лучшей форме.

– Как вы не понимаете: я буду скучать по отделению «Икс».

– И даже по Люсу?

– Даже по нему. Если бы не Люс, я не узнала бы всех вас так хорошо. – Онор усмехнулась. – Да и себя тоже, если на то пошло.

Раздался стук, дверь приоткрылась, и Майкл заглянул в комнату.

– Надеюсь, не помешал, сестра? Чай готов.

– Вам удалось достать молоко?

– Без труда.

Сестра Лангтри с радостью поднялась: слава богу, появился законный повод избавиться от Нила.

– Захватите галеты, Нил: вы стоите к ним ближе, чем я, – и пойдемте.

Дождавшись, когда Паркинсон возьмет с полки жестянку с галетами, она пропустила его вперед и вышла в коридор следом за ним и Майклом.

Глава 2

Около кровати Наггета сестра Лангтри жестом дала понять Нилу и Майклу, чтобы дальше шли без нее, и проскользнула за ширму, которой кто-то оградил больного. Тот лежал без движения и не сознавал ее присутствия, поэтому она просто заменила свежей тряпицу у него на глазах, прежде чем уйти.

Не увидев Люса за обеденным столом, сестра Лангтри взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что времени значительно больше, чем она думала.

– Если Люс будет нарушать режим, добром это не кончится: испортит себе послужной список. Кто-нибудь знает, где он?

– Даггет ушел, – резко бросил Мэт.

– Он лжец, – выпалил Бенедикт, раскачиваясь вперед-назад.

Сестра Лангтри удивленно посмотрела на него: вел себя Бен как-то странно, казался более замкнутым и вдобавок раскачивался, чего раньше за ним не водилось.

– Вы хорошо себя чувствуете, Бен?

– Да, хорошо. Нет, плохо. Все плохо. Он соврал. Язык у него ядовитый, точно жало у гадюки.

Сестра Лангтри посмотрела на Майкла и вопросительно подняла брови, но тот, озадаченный не меньше ее самой, лишь быстро покачал головой в ответ на этот немой вопрос. Нил сконфуженно нахмурился, тоже ничего не понимая.

– Что именно плохо, Бен? – спросила сестра.

– Да все. Его вранье. Он давным-давно продал душу дьяволу.

Нил наклонился через стол и ободряюще потрепал Бенедикта по сгорбленному плечу.

– Не позволяйте Люсу донимать вас, Бен!

– Он само зло!

– Ты что, плакал, Бен? – встревожился Майкл, садясь рядом.

– Он говорил о тебе… Гадкие, грязные сплетни.

– Ни в каких грязных делах я не замешан, так стоит ли огорчаться по пустякам? – Майкл поднялся, принес шахматы и, расставляя фигуры на доске, предупредил:

– Сегодня я играю черными.

– Нет, черные мои.

– Ладно, согласен: тогда я играю белыми, – легко отозвался Майкл.

Лицо Бенедикта страдальчески исказилось, он закрыл глаза, запрокинул голову, из-под опущенных век покатились слезы.

– Ох, Майкл, я же не знал, что там были дети!

Уилсон молча передвинул королевскую пешку на два поля вперед и принялся ждать. Минуту спустя Бенедикт открыл глаза, взглянул на доску сквозь пелену слез и быстро повторил сделанный ход, вытирая нос тыльной стороной ладони. Майкл поставил ферзевую пешку рядом с королевской, и Бенедикт ответил тем же, а когда Майкл поднял королевского коня, занес его над пешкой и занял клетку напротив слона, Бенедикт тихо засмеялся, качая головой, и спросил, вертя в руках слона:

– Неужели ты никогда не научишься?

Сестра Лангтри облегченно вздохнула, встала и с улыбкой пожелала всем доброй ночи, перед тем как уйти. Нил тоже поднялся, но обошел вокруг стола и, наклонившись к Мэту, о котором из-за истории с Бенедиктом почти забыли, тронул за плечо:

– Пойдем ко мне: нужно поговорить. Днем полковник Чинстреп мне кое-что подарил, а я хочу поделиться с тобой. Снаружи оно помечено черным, совсем как Люс, но внутри… чистое золото!

Мэт заметно смутился.

– Но уже объявили отбой, разве нет?

– Формально это так, полагаю, но сегодня все мы немного на взводе. Наверное, поэтому сестра закончила свое дежурство и ушла, не дождавшись, пока мы ляжем. К тому же Бен и Майк, похоже, надолго засели за шахматы, да и о Наггете не стоит забывать – что, если мы отправимся спать, а его начнет выворачивать наизнанку?

Мэт неуклюже поднялся со скамьи, губы его растянулись в довольной, лукавой улыбке.

– Что ж, с радостью присоединюсь к тебе и попытаюсь разгадать, что это такое: снаружи помечено черным, а внутри – чистое золото.

В свою каморку Нил ухитрился втиснуть кровать, стол, жесткий стул и вдобавок намертво прибил к стенам там, где не мог бы, вставая с койки, удариться головой, несколько полок. Повсюду были разбросаны художественные принадлежности, но наметанный глаз тотчас заметил бы, что их владелец намеренно избегает писать маслом, которое долго сохнет, резко пахнет и неизбежно оставляет грязь, и предпочитает карандаши, акварель, уголь, темперу, сангину и пастель. Здесь же стояли склянки с грязной водой, лежала бумага. В этом хаосе не было никакой системы. Сестра Лангтри давно оставила попытки призвать Нила следить за порядком в комнате и с равнодушным фатализмом выслушивала бесконечные нравоучения матроны о санитарном состоянии обиталища капитана Паркинсона. К счастью, Нил при желании мог очаровать кого угодно, даже такую особу, как старшая сестра, которую он крайне непочтительно и дерзко называл глупой старой курицей.

Радушный хозяин, он первым делом усадил Мэта на кровать, затем смахнул со стула на пол гору всевозможного хлама и уселся сам. На краю стола уже стояли два стаканчика для зубных щеток и две бутылки шотландского виски «Джонни Уокер» с черными этикетками. Нил срезал с горлышка золотистую фольгу, осторожно извлек пробку, щедро, едва не до краев, наполнил стаканы и, сделав большой глоток, провозгласил:

– Твое здоровье!

– За тебя, Нил! – последовал его примеру и Мэт.

Они шумно втянули воздух, словно два пловца, вынырнувших из ледяной воды, и Нил, у которого на глазах выступили слезы, признался:

– Я слишком долго не брал в рот спиртного. Боже мой, этот скотч сшибает с ног.

– А вкус у него божественный, – отозвался Мэт и сделал еще глоток.

Они помолчали, в предвкушении, когда сладкий хмель затуманит голову.

– Похоже, что-то вечером произошло, потому Бен и сорвался, – проговорил Нил. – Тебе что-нибудь известно?

– Люс издевался над Беном: издавал звуки наподобие автоматных очередей и называл его убийцей ни в чем не повинных людей. Бедняга Бен разрыдался. Грязный подонок этот Люс! Послал меня ко всем чертям, оттолкнул и куда-то ушел. В него будто дьявол вселился.

– А может, он и есть сам дьявол, – буркнул Нил.

– И то верно, чертово отродье, плоть от плоти.

– Тогда пусть бережет свою задницу: боюсь, одному из нас захочется проверить, вправду ли он бессмертен.

Мэт со смехом протянул Нилу опустевший стакан.

– Запиши меня добровольцем.

Нил наполнил сначала его стакан, потом свой.

– Боже, как мне этого не хватало! Должно быть, полковник Чинстреп умеет читать мысли.

– Так это действительно его подарок? Я думал, ты пошутил.

– Полковник вручил мне виски лично.

– С чего бы?

– Думаю, это из его запасов весьма сомнительного происхождения. Наверное, решил, что не успеет влить в себя столько, прежде чем базу свернут, вот и примерил роль Санта-Клауса.

Рука Мэта, сжимавшая стакан, дрогнула.

– Мы едем домой?

Проклиная пьяный дурман, развязавший язык, Нил с жалостью посмотрел на него, но никакие сочувственные взгляды не могли пробиться сквозь слепоту.

– Да, через месяц или около того, старина.

– Так скоро? Моя жена узнает!..

– Рано или поздно это все равно произойдет.

– Я надеялся, что со временем…

– Ох, Мэт… Уверен: она поймет.

– Поймет? Нил, я больше не хочу ее! Даже думать об этом не могу! Урсула ждет, что к ней вернется мужчина, а кого получит?

– Ты не можешь отсюда судить об этом. Откуда тебе знать, что будет? Чем больше ты себя накручиваешь, тем хуже.

Мэт глубоко вздохнул и сделал еще глоток виски.

– Я рад, что тебе подарили скотч: он вроде обезболивающего.

Нил сменил тему.

– Похоже, Люс сегодня не в духе, раз испортил настроение всем нам: прежде чем напустился на Бена, цеплялся к сестре.

– Я знаю.

– Так ты тоже слышал?

– Да, все, что он говорил Бену.

– Ты хочешь сказать, что, кроме автоматных очередей, было что-то еще?

– Да. Он выбежал в бешенстве из кабинета сестры, а на Бена набросился, потому что тот не пожелал молча слушать, как Люс поливает ее грязью и несет ахинею на Майкла.

Нил повернул голову и посмотрел на Мэта с интересом, словно наткнулся вдруг на золотую жилу.

– Что ты имеешь в виду?

– Он заявил, будто Майкл гомик. Ты можешь поверить в эту чушь? А еще он утверждал, будто прочел об этом в медкарте Уилсона.

– Вот подонок! – Спасибо судьбе: подчас она бывает милосердной! Узнать такое, да еще от слепого, который не может видеть его лица и не подозревает, как подействовала на него новость… – Позволь, я налью тебе еще, Мэт.

Виски быстро ударило Мэту в голову – по крайней мере, Нилу так казалось, пока он не взглянул на часы и не увидел, что время близится к полуночи. Он встал, обхватил Мэта за плечи и помог ему подняться, хотя и сам держался на ногах нетвердо.

– Идем, старина, тебе пора в прилечь.

Бенедикт и Майкл собирали шахматы в коробку. Увидев нетрезвую парочку, Майкл подскочил к Нилу помочь. Они вместе стянули с Мэта брюки, рубашку и белье и уложили на кровать, на сей раз без пижамы.

– Отключился, – с улыбкой констатировал Майкл.

И глядя на это спокойное, волевое, необычайно мужественное лицо, зная, что скоро улыбка навсегда его покинет благодаря тому что он задумал, Нил почувствовал вдруг, что всей своей пьяной душой почти любит этого славного парня. Готовый разрыдаться, он обнял Майкла за шею, уткнулся головой ему в плечо и предложил:

– Идем пропустим по стаканчику. Бери и Бена. Не обижайте старика. Если откажетесь, я расплачусь. Оставшись один, я начну думать о вас, о нем, о ней и точно расплачусь. Пойдемте лучше выпьем.

– Нет-нет, никаких слез! – весело отозвался Майкл, высвобождаясь из пьяных объятий Нила. – Эй, Бен, нас с тобой приглашают.

Бенедикт убрал в шкаф доску с фигурами, подошел, и Нил, ухватив его под локоть, повторил:

– Пойдем выпьем! У меня там еще полторы бутылки. Мне-то можно и притормозить, но нельзя же допустить, чтобы этот чудный напиток остался невыпитым, верно?

Бенедикт отстранился.

– Я не пью.

– Сегодня и тебе не повредит, – твердо возразил Майкл. – Брось ты это дерьмовое благочестие.

Все втроем они направились в другой конец барака, причем Майкл и Бенедикт поддерживали Нила с обеих сторон. В конце коридора Майкл протянул руку к выключателю и погасил лампу над обеденным столом. Со стороны входной двери послышалось ужасающее дребезжание пивных крышек: в барак вошел Люс, причем не крадучись, а нагло, с вызовом, будто хотел, чтобы услышала сестра Лангтри, словно та притаилась в засаде и ждет его.

Трое мужчин замерли, глядя на него, он уставился на них. Майкл проклял про себя Нила, повисшего всей тяжестью у них с Беном на плечах. Что, если внезапное появление Люса вызовет у Бенедикта новый приступ?

От этих мыслей его отвлекли специфические звуки: у Наггета началась наконец рвота.

– Боже, какая мерзость! – скривился Нил, тотчас избавившись от хмельной одури.

Втолкнув Бенедикта и Майкла к себе в каморку, он быстро вошел следом и захлопнул дверь.

Глава 3

Люс сразу же направился к своей койке, не взглянув в сторону комнатушки Нила. Едва оказавшись в мягком полумраке палаты, где тишину нарушали лишь отвратительные звуки рвоты, полуживой от усталости, он опустился на край кровати. Люс несколько часов разгуливал по базе: петлял по тропинкам, бродил вдоль пустынных пляжей, кружил между чахлыми рощицами кокосовых пальм – и все думал, думал… Ему хотелось в слепой ярости наброситься на Лангтри, вцепиться зубами в горло и рвать, пока голова ее не покатится по земле, словно футбольный мяч. Заносчивая стерва! Люс Даггет оказался для нее недостаточно хорош! Мало того, она нагло оскорбила его, бросившись на шею поганому педику. Да она с ума сошла! С Люсом Лангтри жила бы как принцесса: он знал, что будет звездой (Кларк Гейбл вместе с Гари Купером в подметки ему не годились), а значит, богат. Когда чего-то так сильно хочешь – непременно получишь, иначе и быть не может. Она и сама так сказала. Люс жаждал стать знаменитостью и стремился к этому каждый день, каждый час, каждый миг, с тех пор как покинул свое захолустье.

Приехав в Сидней пятнадцатилетним пареньком-подростком, он уже знал, что карьера актера – билет в красивую жизнь, уже тогда мечтал о славе и богатстве. Люс не видел ни одного спектакля и никогда не бывал в кинотеатре, но почти все школьные годы слушал, как девочки восторженно болтали то об одном, то о другом актере, и не знал, куда деваться от их советов обязательно попробовать сняться в кино, когда вырастет. Лучше бы занимались своими делами, а он сам решит, какой путь избрать, рассудил Люс. Не хватало еще, чтобы какая-нибудь глупая курица хлопала крыльями и хвасталась, будто это по ее подсказке он стал актером.

Он устроился сторожем на склад бакалейных товаров на Дей-стрит и увел таким образом работу из-под носа у многих людей, желавших ее получить. Управляющий складом не смог устоять перед парнишкой с такими красивыми волосами, поразительно живым лицом и острым умом в придачу. К тому же паренек оказался очень хорошим работником.

Люсу не составило большого труда выяснить, где и как можно проникнуть в актерские круги. Работа у него была, голодать не приходилось, так что довольно скоро он возмужал, вытянулся и стал выглядеть старше своих лет. Тогда Люс и приступил к осуществлению своей мечты: стал посещать кофейни Репина, где выпивал бесчисленное количество кофе, нарезал круги возле Дорис Фиттон[19] в Независимом театре, его знали в лицо в труппе Святого Генезия[20]. Наконец он начал получать небольшие роли в радиоспектаклях на Ту-джи-би и Эй-би-си и даже несколько раз выступал с короткими шутками на канале Ту-си-эйч. Его голос, приятного тембра, без шепелявости, замечательно подходил для радио. Вдобавок чуткое ухо Люса улавливало малейший акцент, а потому, начав вращаться в театральных кругах, он за полгода полностью избавился от австралийского выговора и прибегал к нему лишь по мере надобности.

Из зависти к тем, кто мог позволить себе окончить среднюю школу и поступить в университет, Люс всерьез взялся за свое образование и принялся жадно читать все, что ему советовали более сведущие знакомые. Гордость не позволяла открыто спрашивать, что следовало бы прочесть, но он с поразительной хитростью выуживал нужные сведения где только мог, а затем шел в библиотеку.

К восемнадцати годам он уже мог позволить себе бросить работу на складе: маленькие роли в радиопостановках приносили ему неплохой доход. Люс подыскал себе небольшую комнату на Хантер-стрит, со вкусом ее обставил, украсив стены солидными, увесистыми томами, которые приобрел (о чем, конечно, никому не сказал) на барахолке «Паддиз маркетс» по три пенса за дюжину, а переплетенное в кожу собрание сочинений Диккенса обошлось ему и вовсе в два шиллинга восемь пенсов.

Кавалером он был никудышным! Девушки довольно скоро усвоили: если Люс приглашает повеселиться, платить придется им самим, – но, поразмыслив, большинство их них решали, что охотно заплатят за привилегию показаться вместе с мужчиной, в чью сторону поворачивались, без преувеличения, буквально все головы, стоило ему где-то появиться. Продолжалось это, конечно, недолго: Люс быстро открыл для себя мир стареющих женщин, готовых на все, лишь бы появиться в его сопровождении на людях, а также за радости иного рода в спальне.

Тогда-то он и начал упражнять свое тело, совершенствуя мастерство любовника, и какой бы скучной, отталкивающей или откровенно уродливой ни была дама, пригласившая его к себе постель, Люс исправно исполнял условия договора и безупречно играл роль влюбленного. На него дождем посыпались подарки: костюмы и туфли, шляпы и пальто, дорогие запонки и часы, галстуки, рубашки, белье ручной работы. Щедрость дарительниц его нисколько не смущала: он знал, за что они платят.

Не смущало его и внимание стареющих джентльменов. Как он убедился, среди них нашлось немало желающих оплатить все его прихоти в награду за услуги интимного свойства, и со временем Люс стал предпочитать дамам в возрасте немолодых мужчин. Те вели себя честнее и прямо говорили и о своих желаниях, и о финансовых обязательствах, вдобавок и хлопот с ними было куда меньше: их не приходилось бесконечно заверять в том, что они по-прежнему прекрасны и желанны, – это утомительное пустословие всегда приводило Люса в бешенство. К тому же пожилые мужчины отличались более изысканным вкусом. У них он научился элегантно одеваться и держаться аристократом где угодно: будь то коктейль в кругу друзей или министерский банкет, – от них перенял умение безошибочно распознавать представителей высшего круга.

Сыграв несколько мелких ролей в дешевых пьесках, он отправился на прослушивание в Королевский театр и едва не прошел отбор. Во второй раз ему повезло больше: получил роль в настоящей серьезной драме. Критики благосклонно приняли молодого актера; читая отзывы о себе, Люс понял, что мечта его начала наконец сбываться, если бы не 1942 год.

Двадцатидвухлетнего Люса призвали на военную службу. С того дня жизнь его утратила всякий смысл: он считал, что теряет драгоценное время впустую. О, ему не составило труда найти себе теплое местечко! Люс довольно скоро разузнал, как устроиться получше, и выбрал подходящего болвана, которого ничего не стоило обвести вокруг пальца. Это был пожилой кадровый офицер, скрытый гомосексуалист, не имевший подобного опыта до встречи с Люсом, своим новым помощником. Он безумно, безоглядно влюбился в молодого красавца, а Люс расчетливо воспользовался его чувством. Их связь длилась до середины 1945 года, но затем Люс, изнемогая от скуки и нетерпения, поскольку война близилась к концу, порвал с любовником, а напоследок обрушился на него с обличительной речью, полной презрения и язвительных насмешек. Штабист попытался покончить с собой, разразился скандал, и обнаружились крупные финансовые недостачи, а также серьезные несоответствия в отчетности о поставках, проходившей через их канцелярию. Следственная комиссия мгновенно раскусила, что за птица Люс, и, дабы избежать неприятностей, сочла за лучшее отправить его в отделение «Икс». Где он и задержался.

«Ничего, недолго осталось», – сказал себе Люс и повторил в темноте барака:

– Осталось недолго!

Один приятель из отряда военной полиции, которого Люс встретил, пока бродил по территории базы, сказал, что госпиталь вот-вот закроют. Они вместе отправились в патрульную будку и на радостях распили бутылку пива, но, вернувшись в барак, Люс решил, что мечты о послевоенной жизни могут и подождать: сначала надо закончить важное дело – поквитаться с Лангтри.

Глава 4

Верный своему слову, Нил наполнил виски только два стакана и вручил один Бенедикту, а второй – Майклу, и пробубнил, часто моргая:

– Боже, кажется, я изрядно перебрал! В голове у меня словно волчок крутится. Как глупо: надо же было так напиться, – не скоро теперь очухаюсь.

Майкл сделал глоток и покатал огненную жидкость во рту.

– Крепкая штука. Странно: мне ведь никогда не нравилось виски.

Бенедикт, похоже, пересилил свое нежелание выпить, поскольку быстро осушил свой стакан и протянул Нилу, чтобы наполнил. В надежде, что бедняге это пойдет на пользу, тот щедро плеснул ему еще.

Люс – законченный мерзавец, но разве не странно, что сведения, которые Нил так жаждал заполучить и уже отчаялся отыскать, пришли к нему таким путем? Все, что он хотел знать о Майкле, сообщил не кто иной, как Люс. Нил попытался сфокусировать взгляд на лице Уилсона в поисках неких знаков, которые подтвердили бы, что Люс не солгал, но как ни напрягал зрение, ответа так и не получил. По правде сказать, он не верил, что Майкл предпочитает мужчин, что бы там ни написали в его медкарте: такие пристрастия скрыть невозможно. Сестра, конечно, прочла записи в его карте, но поскольку была далеко не так опытна, как солдаты, что провели почти все долгие шесть лет исключительно в мужском окружении, наверняка в нем сомневалась. Нил чувствовал: между ними ничего нет… пока. Значит, время еще не упущено.

– Как вы думаете, – с трудом ворочая языком, едва ли не по слогам проговорил Нил, – сестра знает, что все мы в нее влюблены?

Бенедикт поднял голову и вперил в него остекленевший взгляд.

– Не влюблены, Нил, а любим. Любим, вот и все…

– Ну, она первая женщина, что появилась в нашей жизни за долгое время, – заметил Майкл. – Было бы странно, если бы мы не полюбили ее. Она очень милая.

– Ты правда считаешь ее милой?

– Ну да, а почему это тебя удивляет?

– Мне кажется, «милая» – неверное слово. Для меня милая – это… хорошенькая: вздернутый носик, веснушки, нежный голосок, прелестный смех, – то, что сразу бросается в глаза. А наша сестренка вовсе не такая. При первом знакомстве она кажется строгой, крахмально-чопорной, твердой как сталь, а язык у нее острее, чем у самой горластой торговки рыбой. Она хоть и привлекательная, но никак не хорошенькая и уж точно не милая.

Майкл отставил стакан и задумался, потом с улыбкой покачал головой.

– Ну, если ты увидел ее такой, Нил, то, должно быть, и впрямь был серьезно болен. При первой встрече она показалась мне очаровательной. Благодаря ей, захотелось смеяться, мир стал как-то радостнее. Ни строгости, ни стальной жесткости поначалу я не заметил, но потом увидел. И все равно она кажется мне милой.

– Так знает она, или нет, что все мы в нее влюблены? – пьяно гнул свое Нил.

– Думаю, все не совсем так, – сдержанно проговорил Майкл. – Наша сестричка глубоко предана своему делу; она не из тех, кто живет мечтами о любви, как восторженная школьница. И мне почему-то кажется, что, если ей придется выбирать между личной жизнью и работой, она предпочтет свое ремесло медсестры; это для нее дороже всего.

– Еще не родилась та женщина, что не выбрала бы замужество, если обстоятельства благоприятствуют, – возразил Нил.

– Почему ты так думаешь?

– Все они только и мечтают о любви.

Майкл взглянул на него с жалостью.

– Брось, Нил! Ты хочешь сказать, что мужчина не может жить ради любви? У этого чувства множество обличий, оно настигает не только женщин.

– Да что ты об этом знаешь? – вскинулся обиженно Нил, вмиг почувствовав себя мальчишкой, которого только что выпороли. Нечто похожее он испытывал в обществе отца, но ведь Майкл Уилсон вовсе не Лонгленд Паркинсон.

– Так мне подсказывает чутье. Ведь другого объяснения нет, верно? – пожал плечами Майкл и поднялся. – Сейчас вернусь. Только схожу посмотрю, как там Наггет.

Майкл пришел обратно через несколько минут. Нил к тому времени успел отыскать третий стакан, для себя: просто выплеснул из склянки грязную воду от акварели и налил вместо нее виски – и, пьяно усмехнувшись, предложил:

– Выпьем, Майк: мне есть что отпраздновать.

Глава 5

Будильник сестры Лангтри прозвонил в час ночи. Она завела его, чтобы проведать Наггета: головная боль к этому времени у него уже должна утихнуть, – да и остальных сегодня надо бы проверить. Что-то в их поведении ее встревожило.

Еще во время стажировки она приучила себя подниматься быстро. Вот и сейчас Онор проворно вскочила с постели, сбросила пижаму и, не потрудившись надеть белье, влезла в брюки и форменную куртку, натянула тонкие носки, обулась. Едва ли в этот час кому-то придет в голову поинтересоваться, по форме ли она одета. Ее часики и ключи лежали рядом с фонариком на крышке бюро. Она положила все это в один из четырех накладных карманов куртки и туго затянула ремень на талии. Хорошо. Готова. Только бы в бараке «Икс» все было тихо и спокойно.

Когда она бесшумно скользнула за ширму: ни одна крышка не звякнула – и на цыпочках прокралась в коридор, ей показалось, что в отделении как-то слишком уж тихо. Такая давящая, густая тишина бывает перед грозой. То ли здесь чего-то не хватало, то ли, напротив, появилось что-то лишнее, но барак сделался вдруг чужим и неуютным. Сестра Лангтри не сразу поняла, в чем дело: не было слышно дыхания спящих, но из-под двери комнаты Нила пробивалась тонкая полоска света и слышались приглушенные голоса, и лишь над кроватями Мэта и Наггета москитные сетки были опущены.

Сестра осторожно обошла ширму у койки Наггета, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить его сон, но он и не думал спать. Заметив, что глаза его открыты, Онор приподняла полотняную салфетку, закрывавшую тазик, и увидела, что тот пуст.

– У вас что, не было рвоты?

– Была, не так давно. Майкл принес мне чистый таз.

Его голос звучал беспомощно и глухо, еле слышно, и Онор спросила:

– Теперь вам лучше?

– Намного.

Измерив больному пульс, температуру и давление, она занесла данные в таблицу, прикрепленную к спинке кровати, посветив себе фонариком, и предложила:

– Может, чашку чаю? Я заварю?

– О, с удовольствием! – При одной мысли о чае Наггет приободрился, даже голос немного окреп. – А то у меня во рту так пакостно, точно на дне клетки с попугаем.

Сестра улыбнулась и вышла в подсобку. Она умела заваривать чай, как никто другой: ловко и быстро. Этому научила ее многолетняя практика, бесчисленная череда кухонь и гостиных, где ей приходилось колдовать над чайником еще с тех времен, когда была практиканткой. Если чай заваривал кто-то из мужчин, всегда случались маленькие неприятности: то заварка рассыпалась, то вода слишком долго кипела и становилась невкусной, то заварочный чайник забывали прогреть, – но если чаем занималась сама сестра Лангтри, он всегда получался превосходным. Казалось, и минуты не прошло, а она уже вернулась. Поставив кружку со свежезаваренным чаем на шкафчик, она помогла Наггету сесть, придвинула поближе стул, и пока несчастный страдалец жадно пил мелкими частыми глотками, словно птичка, и нетерпеливо дул в кружку, чтобы остудить обжигающий напиток, не уходила.

– Знаете, сестра, – заговорил Наггет, оторвавшись наконец от кружки, – пока меня мучила боль, я думал, что до конца своих дней не забуду, каково это. Понимаете, я мог бы описать эту пытку во всех подробностях многими словами, как те головные боли, что меня донимают обычно, но как только она отпустила, никак не мог вспомнить свои ощущения, и единственное слово, что приходит мне на ум, это «ужасная».

Сестра Лангтри усмехнулась.

– Таково свойство нашего мозга: чем болезненнее воспоминания, что хранит наша память, тем быстрее мы теряем ключ к ее тайникам. И это хорошо: человек должен забывать страшное и мучительное. Мы не в силах, как бы ни старались, пережить вновь с прежней остротой события прошлого: не следует даже пытаться, – хотя это заложено в природе человека. Не напрягайте память и не думайте о боли, просто забудьте. Она прошла! Разве не это главное?

– Ей-богу, так и есть! – с жаром подтвердил Наггет.

– Еще чаю?

– Нет, спасибо, сестра. Чай был бесподобный.

– Тогда спустите ноги с кровати, а я помогу вам встать. Вы почувствуете себя еще лучше, когда я переодену вас и сменю постель.

Пока он сидел на стуле и дрожал, сестра Лангтри быстро сняла с кровати постельное белье и постелила свежее, затем помогла ему натянуть на тощие ноги чистые пижамные брюки и, наконец, уложила в постель, пожелала спокойной ночи и окутала коконом москитной сетки.

Окинув взглядом Мэта, Онор в недоумении нахмурилась. Тот лежал в необычной для него позе: широко раскинув руки и ноги, – а из приоткрытого рта вырывались звуки, подозрительно похожие на храп. Пижамной куртки на нем не было, но спал он так крепко, что сестра решила его не тревожить, но в этот момент в нос ей ударил резкий запах. Она поморщилась и, потрясенная замерла: от Мэта явственно пахло спиртным!

Онор постояла, сурово сдвинув брови, обвела глазами пустые койки, и решение пришло само собой. Без стука распахнув дверь комнаты Нила, сестра заговорила прежде, чем переступила порог.

– Послушайте, друзья, я терпеть не могу, когда приходится выступать в роли матроны, но вы сами все понимаете!

Нил, ссутулившись, сидел на кровати, Бенедикт, сгорбившись, – на стуле. На столе стояли две бутылки «Джонни Уокер»: одна пустая, другая – только начатая.

– Идиоты! – не сдержалась сестра Лангтри. – Хотите, чтобы нас всех отдали под трибунал? Откуда у вас виски?

– Добрый полковник подарил, – отозвался Нил, с трудом ворочая языком, но изо всех сил стараясь говорить отчетливо.

Сестра сжала губы.

– Нил, но вы же взрослый человек: неужели не хватило ума отказаться? Где Люс и Майкл?

Нил глубоко задумался и наконец проговорил – медленно, с длинными паузами после каждого слова:

– Майк пошел принять душ: веселье не задалось, – а Люса с нами не было… Наверное, спать пошел. Обиделся.

– Люс не в постели. Его нет в бараке.

– Что ж, придется поискать его для вас, сестренка, – заявил Нил и с третьей попытки встал с кровати. – Я скоро вернусь, Бен. Мне нужно найти Люса: сестра хочет его видеть. Я видеть не хочу, а она хочет. Убей бог, не пойму почему. Но, похоже, сперва мне нужно выйти, а то вырвет.

– Если это произойдет здесь, я ткну вас носом прямо в лужу рвоты! – свирепо пригрозила сестра. – Оставайтесь на месте! В вашем состоянии вы и сами заблудитесь! Ох, так бы всех вас поубивала!

Несколько глубоких вздохов позволили Онор взять себя в руки, взгляд смягчился, и уже спокойнее она сказала:

– А теперь будьте славными мальчиками и приберитесь здесь, чтобы не осталось следов попойки, хорошо? Господи, уже второй час ночи!

Глава 6

Тщательный осмотр веранды ничего не дал: ни Люса, ни Майкла там не оказалось, – и сестра Лангтри решительно зашагала к бане, прямая, как солдат на плацу, подбородок вздернут, плечи расправлены. Злость еще кипела в ней. Да что они вытворяют, какой бес в них вселился? И ведь сейчас даже не полнолуние! Хорошо еще, что барак «Икс» стоит на отшибе, в стороне от остальных обитаемых построек. Она так рассвирепела, что ничего перед собой не видела, и налетела с разбегу на веревку для белья, которую натянули мужчины, чтобы сушить выстиранную одежду. Пришлось выпутываться из бесчисленных полотенец, рубашек, брюк и шортов. Черт бы их всех подрал! Вне себя от бешенства, сестра Лангтри даже не заметила, насколько комично выглядела, просто поправила веревку и пошла дальше.

Впереди уже виднелось приземистое строение бани. Деревянная дверь вела в просторное помещение, похожее на сарай, к боковой стене которого крепились души, а напротив, по другую сторону от входа, – умывальники. В дальнем конце у задней стены стояло несколько чанов для стирки. Ни душевых кабинок, ни перегородок – так что спрятаться здесь было негде. Пол шел слегка под уклон, но со стороны душей всегда оставался мокрым: вода стекала в слив посередине.

По ночам тусклая лампочка на потолке горела постоянно, но теперь с наступлением темноты в баню редко кто заходил: мужчины из барака «Икс» брились и принимали душ по утрам, а под отхожее место отвели другую, куда менее солидную постройку.

После густой черноты безлунной ночи баня показалась сестре залитой светом, словно театральная сцена, открытая глазам публики. Кран забыли закрутить, из душа еще сочились слабые струйки воды, а в дальнем углу застыл голый мокрый Майкл и неподвижно, точно завороженный, смотрел на Люса, который стоял футах в пяти от него, обнаженный, со вздыбленным фаллосом и гаденькой улыбочкой на лице.

Ни тот ни другой не заметили сестру Лангтри в дверях. У нее возникло мучительное ощущение дежавю, словно перед ней разыгрывалась какая-то безумная пародия на сцену в подсобке. На мгновение она оцепенела, но внезапно поняла, что с этим ей не справиться в одиночку, знания и опыт не подскажут ей, как быть. Она повернулась и бросилась к бараку так быстро, как никогда еще в жизни не бегала. Сестра Лангтри взлетела по ступенькам, ворвалась в дверь возле кровати Майкла и устремилась в другой конец палаты.

Вбежав в комнатушку Нила, она застала их с Бенедиктом в тех же позах. Неужели прошло так мало времени? Нет, кое-что все же изменилось. Исчезли обе бутылки и стаканы. Чтоб им провалиться, неужели допили? Тогда они лыка не вяжут.

– В баню! – задыхаясь, с трудом выдавила Онор. – Скорее!

Похоже, Нил немного протрезвел: во всяком случае, он смог подняться на ноги и, вопреки ее ожиданиям, не упасть. Бенедикт тоже выглядел неплохо. Сестра, поторапливая, погнала их перед собой, как овец, к двери барака, затем по лестнице вниз и вдоль дорожки к бане. Нил наткнулся на бельевую веревку и упал, но сестра Лангтри не стала его ждать, а схватила незадачливого Бенедикта за локоть и потащила вперед.

Сцена в бане изменилась. Мужчины, приняв боевую стойку, словно борцы на ринге, ходили по кругу, но Люс продолжал смеяться и отпускать мерзкие замечания.

– Давай, герой-любовник! Ты же этого хочешь, признай. Что с тобой? Боишься? Неужели испугался? Да брось! Нечего корчить из себя недотрогу, я все про тебя знаю!

Застывшее лицо Майкла казалось отчужденным, почти равнодушным, но за этой неподвижной маской полыхала, ширилась, словно чудовищный пожар, какая-то дикая, сокрушающая сила, хотя Люс, похоже, этого не замечал. Пока из уст Даггета лился поток грязи, на его лице ничего не отражалось. Погруженный глубоко в себя, раздираемый демонами, он будто не видел Люса.

– Прекратите! – резко выкрикнул подоспевший Нил.

Оба тотчас остановились. Люс круто обернулся и увидел три фигуры в дверях, а Майкл на мгновение застыл в воинственной позе, готовый дать отпор, потом вдруг пошатнулся и привалился спиной к стене, хватая ртом воздух. В груди его хрипело, как в кузнечных мехах, его начало трясти так, что стал слышен стук зубов, а мышцы живота свело судорогой.

Сестра Лангтри обошла Люса, и только сейчас Майкл ее заметил. По лицу его градом катился пот, открытый рот мучительно кривился – каждый вздох давался с болью. То, что сестра здесь, рядом, не сразу дошло до его сознания: потребовалось усилие, чтобы это осмыслить, – и поначалу Майкл посмотрел на нее с отчаянной мольбой, потом взгляд его медленно погас, в глазах застыли тоска и безнадежность. Он безучастно отвернулся и сомкнул веки, словно для него ничто больше не имело значения. Тело его обмякло, но не упало: стена позади послужила опорой. Что-то неведомое стремительно уходило, вытекало из него, будто воздух из надувного шарика: казалось, он весь съеживается, сжимается. Сестра Лангтри отвернулась и обратилась к Нилу:

– Мы все сейчас не в том состоянии, чтобы обсуждать случившееся.

Потом она посмотрела на Люса, и лицо ее исказила гримаса презрительного отвращения:

– Сержант Даггет, с вами мы поговорим утром. Потрудитесь немедленно вернуться в отделение и не покидать его ни при каких обстоятельствах.

Люс, не испытывая ни малейшего раскаяния, равнодушно пожал голыми плечами, наклонился, подобрал разбросанную возле двери одежду и торжествующе, с наглой ухмылкой победителя и гордо поднятой головой вышел, всем своим видом давая понять, что утром постарается серьезно усложнить сестре жизнь.

– Капитан Паркинсон, – продолжила Онор, – поручаю вас наблюдение за сержантом Даггетом: проследите, чтобы вел себя подобающе. Я рассчитываю, что утром, когда приду на дежурство, увижу повсюду идеальный порядок, и да поможет Бог тем, кто будет страдать похмельем. Я очень, очень сердита! Я полагалась на вас, а вы обманули мое доверие. Сержант Уилсон переночует сегодня в другом бараке и не вернется в отделение «Икс», пока я не побеседую с сержантом Даггетом. Все понятно? Справитесь?

Последнюю фразу Онор произнесла уже мягче, выражение ее лица потеплело, и Нил заметил:

– Я не так уж пьян, как вы, похоже, думаете. Вы здесь главная, а наше дело исполнять приказы. Все будет в точности так, как вы хотите.

Застывший у входа Бенедикт за все время не проронил ни слова и даже не шевельнулся, но когда Нил резко повернулся, намереваясь уйти, судорожно дернулся, перевел тяжелый немигающий взгляд с лица сестры Лангтри на изможденного Майкла, который по-прежнему стоял, привалившись к стене, и встревоженно спросил:

– С ним все в порядке?

Сестра кивнула и скупо, вымученно улыбнулась.

– Не волнуйтесь, Бен, я присмотрю за ним. Возвращайтесь в барак вместе с Нилом и попытайтесь немного поспать.

Оставшись в бане наедине с Майклом, сестра Лангтри поискала глазами его одежду, но нашла только полотенце. Должно быть, он разделся, прежде чем отправился принять душ, а полотенце обернул вокруг бедер. Конечно, это было против правил: по уставу всему воинскому контингенту с наступлением темноты, перед тем как выйти за порог, полагалось надеть форму, прикрывавшую тело от шеи до пят, – но Майкл, наверное, рассчитывал, что его никто не увидит.

Она сняла с крючка полотенце и подошла ближе, но у душа остановилась, чтобы завернуть кран, и устало сказала:

– Обернитесь полотенцем, пожалуйста, и пойдемте со мной.

Он открыл глаза, не глядя, взял полотенце и неуклюже – руки у него все еще дрожали – обмотал им бедра, потом с опаской отступил от стены, словно сомневался, что сможет удержаться на ногах без опоры, но это ему удалось.

– И сколько же вы выпили? – с горечью спросила сестра, жестко схватив его за локоть и подтолкнув к двери.

– Примерно четыре столовые ложки, – сухо ответил Майкл. – Куда вы меня ведете?

Резким движением он вырвался из рук сестры, словно ее властная хватка и повелительный тон задевали его гордость, но она жестко заявила:

– Переночуете в моем бараке: я устрою вас в одной из пустующих комнат. Вам нельзя возвращаться в отделение до завтрашнего утра. Ослушаетесь – вызову военную полицию, а мне бы этого не хотелось.

Угнетенный, подавленный, Майкл безропотно пошел следом за сестрой. Да и что здесь скажешь? Как убедить не верить тому, что она видела собственными глазами? Прошлое повторялось, словно в дурном сне. Все выглядело намного хуже, чем тогда, в подсобке. Вдобавок он чувствовал себя выжатым, опустошенным, у него не осталось сил, все отняла сверхчеловеческая борьба с самим собой. Он сразу понял, чем все закончится, как только Люс вошел в баню. Майкла захлестнула неудержимая тяга убить этого неотесанного тупого подонка, причем не просто убить, а с радостью, с наслаждением, даже если его за это повесят.

А помешали ему тотчас же наброситься на Люса и вцепиться ему в горло две причины: Майкл вспомнил о полковом старшине и той жгучей боли, что терзала его изо дня в день после драки в лагере, о нестерпимой пытке, которой стали для него отделение «Икс» и сестра Лангтри, а еще о предвкушении близкого счастья, мгновениях чуда, возможно, ожидавших его. Именно поэтому, когда Люс начал его провоцировать, Майкл собрал всю волю в кулак, чтобы не сорваться.

Люс хоть и выглядел куда внушительнее его, Майкл ясно видел, что убивать ему не приходилось: не было в нем ни жесткости, ни слепой жажды крови. С самого начала Майкл знал, что за наглой самоуверенностью Люса, за ненасытным желанием унижать и мучить скрывается трусость. Даггет воображал, будто ему безнаказанно сойдут с рук любые подлые выходки, будто всякий мужчина при виде рослого здоровяка, пышущего злобой, испугается и отступит, однако Майкл понимал: стоит принять вызов, и Люс мгновенно растеряет свой гонор, сдуется, как проколотый мяч. Приняв боевую стойку, он приготовился к броску, хотя и сознавал, что лишает себя будущего, но это больше не имело значения. Он собирался поставить стервеца на место, стереть с его лица самодовольную ухмылку, но когда тот затрясся от страха, Майкл почувствовал желание его убить.

Он чувствовал, что дважды уничтожен, дважды проклят. Дважды ему пришлось взглянуть правде в глаза и признать: он не лучше любого другого, познавшего вкус крови. Он тоже способен забыть обо всем в слепом стремлении убивать и находить в этом высшее наслаждение. Жажда убийства сродни вожделению, Майкл всегда это знал. За последние годы он многое узнал о себе и научился с этим жить, но такое… Быть может, сознание, что он носит это внутри себя, сковало его язык в кабинете сестры Лангтри, и оттого слова любви так и не прозвучали? Они зрели в нем и готовы были сорваться с губ. А потом Майкл ощутил вдруг, как его обволакивает черной тенью что-то ужасное, неведомое, не имеющее названия. То самое. Должно быть, это было оно. Он винил во всем свою никчемность, но отныне эта никчемность обрела имя.

Слава богу, сестра Лангтри пришла вовремя! Но как теперь ей все объяснить?

Глава 7

Поднявшись по лестнице к своему жилищу, Онор поняла, что остальные комнаты в бараке заперты, а окна наглухо закрыты. Это вовсе не означало, что она сдалась: проникнуть можно в любое запертое помещение – за годы заточения в сестринском пансионе, похожем на монастырь, девушки становились большими специалистами по части того, как выбраться из тщательно охраняемой и, казалось бы, неприступной крепости, – но на это нужно время. Сестра Лангтри не стала ломать голову, как выйти из положения, а просто открыла дверь своей комнаты, щелкнула выключателем и отступила на шаг, пропуская Майкла вперед.

Как странно. Если не считать приходившей с проверками матроны, он стал единственным, кто переступил порог ее жилища: медсестры предпочитали собираться в общей гостиной, когда им хотелось встретиться, – слишком уж долго было идти из одного барака в другой, чтобы увидеться с подругой. Несмотря на усталость, Онор Лангтри оглядела комнату глазами посторонней и заметила вдруг, каким тусклым и безликим выглядит ее обиталище. Оно больше походило на монашескую келью, чем на обычное жилье, хотя и было просторным. Здесь стояла узкая койка, такая же, как в бараке «Икс», жесткий стул, бюро и ширма, за которой Онор вешала одежду, а на двух полках, прибитых к стене, теснились книги.

– Вы подождите здесь, пойду поищу вам что-нибудь из одежды и открою одну из соседних комнат.

Сестра Лангтри и, перед тем как выйти, успела заметить, как Майкл опустился на стул возле кровати. Решив, что не стоит возвращаться в «Икс» за вещами через всю территорию базы и тревожить мужчин, Онор направилась в ближайший жилой барак. Вдобавок ей требовалось время, чтобы обдумать, как вести себя с Люсом. В отделении «Би» она сумела раздобыть пижаму и халат, пообещав на следующий день принести взамен чистую одежду.

Соседняя комната показалась самой подходящей, чтобы устроить там Майкла на ночь, и она принялась вынимать деревянные планки жалюзи на окне. Врезные замки на дверях оказались слишком крепкими, вскрыть их шпилькой не удалось, да и с жалюзи пришлось повозиться, но в конце концов планки поддались. Сестра Лангтри ограничилась четырьмя и посветила фонариком в пролом. Койка, слава богу, была на месте: не унесли, – как и скатанный матрас с подушкой. Придется Майклу обойтись сегодня без простыней, подумала Онор без всякого сожаления.

Когда она наконец вернулась к себе в комнату, прошло уже не менее трех четвертей часа. Ночь была душной и влажной, одежда прилипала к телу, да еще бок заныл. Сестра немного постояла, приложив к нему ладонь, потом взглянула на стул, но он оказался пуст. Взгляд ее переместился на кровать. Свернувшись клубком, спиной к ней там лежал Майкл и, похоже, крепко спал. Вот это нервы: спокойно уснуть после всего, что случилось!

Эта картина, такая мирная, неожиданно смягчила ее и успокоила. В конце концов, отчего она так рассвирепела? Почему напустилась на своих подопечных? Откуда это желание разорвать в клочья первого, кто под руку подвернется? Потому что все они напились? Потому что Люс просто кривлялся в своей обычной манере? Или потому, что у нее больше нет веры Майклу, с тех пор как он отвернулся от нее в кабинете? Да, возможно, ее подопечные перебрали виски, но ведь они всего лишь люди, а человек слаб. Разве можно винить их за это? А что касается Люса, то его выходки нисколько ее не волновали. Выходит, главная причина ее гнева – боль и неуверенность в Майкле.

Она ощутила вдруг страшную усталость. Промокшая и потемневшая от пота одежда без нижнего белья натирала кожу. Ладно, сейчас она переведет Майкла в соседнюю комнату, и можно будет сходить в душ.

Часы на бюро показывали половину третьего, а Майкл спал таким глубоким сном, что у нее не хватило духу его разбудить. Он даже не пошевелился, когда Онор вытянула из-под него покрывало и укрыла его.

Бедняга Майкл стал жертвой Люса, который твердо решил отплатить ей за маленькую мисс Захолустье. Должно быть, эта ночь показалась ему манной небесной: все напились до полного отупения, Наггет лежал с головной болью, – и когда Майкл отправился в баню, Даггет понял, что путь свободен. Ей хотелось верить, что Уилсон не поощрял его притязаний и, конечно, просто велел проваливать. Он не уступал Даггету в силе и не боялся его кулаков. Но, возможно, его пугало другое – власть, что обрел над ним Люс? Ах если бы только она лучше понимала мужчин!

Похоже, это ей предстоит спать в соседней комнате без простыней, если она не наберется мужества и не разбудит Майкла. Пока же можно отложить решение и принять душ. Сестра Лангтри стянула с крючка за дверью ситцевый халат и отправилась в баню, где сбросила брюки и куртку и, млея от блаженства, встала под слабые тепловатые струи. Иногда ей казалось, что вода очищает не только тело, но и душу, и нет в жизни большего наслаждения, чем чувствовать себя чистой. В такую влажную ночь невозможно вытереться насухо, поэтому сестра наскоро обтерлась полотенцем, набросила свободный халат, некое подобие кимоно, запахнула полы и, завязав на талии пояс, подумала: «Черт побери, и почему это я должна спать на матрасе, полном ползучих тварей? Майкл, как только очухается, вполне способен перебраться на другую койку!»

Часы показывали уже пять минут четвертого. Сестра Лангтри бросила на пол в углу пропитавшуюся потом одежду, подошла к кровати и мягко, несмело коснулась его плеча. Он не проснулся, и Онор, мгновение помедлив, все же решила его не тревожить. Слишком измотанная, чтобы посмеяться над собственной нерешительностью, она опустилась на стул возле кровати и, поддавшись внезапному порыву, погладила Майкла по голому плечу. Слишком часто приходилось ей подавлять в себе желание прикоснуться к нему, чтобы на этот раз удержаться. Такому чувству невозможно противиться. Она пыталась вспомнить, каково это: ощущать под пальцами кожу любимого мужчины, – и не смогла, возможно потому, что между Майклом и тем, другим мужчиной, которого она касалась давным-давно, протянулась целая жизнь и нагромождение событий вытеснило из памяти чувственные воспоминания. Более шести лет подчиняла она свои чувства и желания чьим-то неотложным нуждам, и только сейчас вдруг с изумлением поняла, что не сожалеет об этом, не тоскует и не страдает от нестерпимой муки.

И вот появился Майкл – настоящий, живой. Как ей хотелось коснуться его тела! «Вот мужчина, которого я люблю, – подумала Онор. – И мне все равно, кто он такой и что там написано в его карте».

Ее ладонь гладила его плечо, поначалу робко, потом увереннее, легкими круговыми движениями. Прикосновения все больше походили на ласку. Настал ее час, и она не испытывала стыда, хотя знала: Майкл никак не показывал, что хочет этого. Она прикасалась к нему с любовью ради себя самой, из желания доставить себе удовольствие и сохранить воспоминания об этих мгновениях счастья. Захваченная восторгом, опьяненная ощущением близости, она наклонилась и прижалась щекой к спине Майкла, замерла на мгновение, потом повернула голову и коснулась теплой кожи губами, словно хотела изведать ее вкус.

И вдруг Майкл повернулся. Это было так неожиданно, что она вздрогнула и в ужасе отшатнулась. Боже, что она натворила! Выдала себя, показала свою слабость! Стыд и злость сжали ей горло. Майкл схватил ее за плечи и поднял так быстро и легко, без малейшего усилия, что она даже не почувствовала, как оказалась в воздухе. Он не был резким или грубым; одно ловкое движение – и она уже сидела на постели, подогнув под себя ногу, а руки Майкла обнимали ее за талию, голова уткнулась в грудь, и все его тело сотрясала дрожь. Онор без стеснения обхватила его руками, и оба замерли, пока у нее бог весть откуда взявшаяся дрожь не унялась.

Наконец пальцы Майкла разжались, руки легко скользнули по ее талии, развязав пояс, он распахнул полы ее халата и приник лицом к обнаженной коже. Его ладонь легла ей на грудь так трепетно, почти благоговейно, что у растроганной Онор от нежности сдавило горло. Он поднял голову и слегка отстранился, и она потянулась к нему, нетерпеливо повела плечами, освобождаясь от халата, обхватила ладонями его шею и прижалась к горячему телу грудью, прильнула губами к губам, отдаваясь полностью поцелую, предвкушая большее.

Закрыв глаза, ощутив каждой клеточкой, что Майкл так же жаждет ее, она позволила любви захлестнуть ее, затопить до краев. Майкл пробудил в ней ощущение безграничного, полного счастья – чувство давно забытое, ставшее уже неважными, хотя и знакомое, – но пронзительная, почти болезненная, острота этого чувства казалась до странности новой, неизведанной.

Они стояли на коленях друг перед другом, и его ладони скользнули вниз медленно, нерешительно, словно он хотел продлить каждое мгновение этой сладкой муки, а она не нашла в себе сил, чтобы притянуть его к себе или оттолкнуть, ее захватило предвкушение чуда.

Часть пятая

Глава 1

На следующее утро, незадолго до семи, сестра Лангтри тихо выскользнула из комнаты, уже в строгой дневной форме – в сером платье с целлулоидным воротничком и манжетами, в красной пелерине и с белым сестринским платком на голове. Начищенная до блеска пуговица на шее сияла в лучах восходящего солнца. В то утро Онор одевалась особенно тщательно, как и полагалось женщине, отмеченной печатью любви. С улыбкой на губах она подставила лицо солнцу, приветствуя новый день, и с наслаждением потянулась, прежде чем приступить к делам насущным.

Никогда еще дорога к бараку «Икс» не казалась ей такой долгой, хотя в действительности заняла времени ничуть не больше, чем обычно. Она не жалела, что не разбудила Майкла, а просто отправилась на дежурство. За всю ночь они оба не сомкнули глаз, и лишь только около шести, когда она выбралась из постели и скрылась за дверью, Майкл уснул. Прежде чем принять душ, она вспомнила, что нужно вернуть на место планки жалюзи на окне соседней комнаты, и занялась этим, а когда вернулась к себе, примерно через полчаса, Майкл уже крепко спал. Перед уходом она поцеловала его в губы, но он даже не шелохнулся. «Ничего, еще успеется, – улыбнулась Онор. – У нас вся жизнь впереди». Вскоре им предстояло возвратиться домой. В конце концов, она выросла на просторах Австралии, и ее не пугала жизнь на природе, вдали от больших городов с их благополучием и комфортом. Вдобавок Мейтленд не так уж далеко от Сиднея, а содержать молочную ферму в долине Хантера не такой тяжкий труд, как разводить овец или выращивать пшеницу на западных землях.

Отделение «Икс» просыпалось обычно около половины седьмого, кто-то к этому времени уже вставал, а сестра Лангтри появлялась в бараке на полчаса раньше и заваривала утренний чай, пока поднимались остальные, но тем утром в бараке стояла непривычная тишина и все москитные сетки, кроме той, что висела над кроватью Майкла, были опущены.

Онор оставила пелерину с корзинкой в кабинете и перешла в подсобку, куда санитар уже принес дневную порцию свежего хлеба, жестянку со сливочным маслом и новую банку джема, сливового, как и в прошлый раз. Капризная спиртовка никак не желала загораться, и к тому времени как Онор удалось наконец втолковать ей, что единственная ее задача – нагревать воду, ощущение свежести после утреннего душа сошло на нет: от дневного зноя и яростного жара спиртовки пот хлынул ручьями. Приближался сезон дождей, и за последнюю неделю влажность воздуха повысилась процентов на двадцать.

Заварив чай и намазав маслом ломти хлеба, она поставила все, кроме чайника, на доску, которая служила подносом, и отнесла на веранду, в другой конец барака, потом быстро сходила за чайником и решила, что для завтрака все готово. А впрочем, нет, не совсем! Прошлой ночью она так рассердилась на своих подопечных, что не собиралась мириться с их похмельем, но остаток ночи, проведенный с Майклом, смягчил ее и впервые ей не хватило решимости проявить твердость. Бедняги выпили столько полковничьего виски, что, должно быть, сегодня им не до ее воспитательных лекций.

Она вернулась в кабинет, отперла ящик с лекарствами и достала бутылочку с тройчаткой. Белые крупицы аспирина и фенацетина осели на дно, а кофеин в виде сиропа соломенного цвета поднялся наверх. Отлить немного кофеина в мензурку оказалось проще простого. Когда все соберутся на веранде, она даст каждому по столовой ложке этого снадобья. Этот древний как мир больничный фокус – чудесное исцеление от похмелья – спас репутацию многим молодым врачам и медицинским сестрам.

В комнату Нила она заходить не стала, только заглянула в дверь.

– Нил, чай готов! Просыпайтесь, пора вставать!

Из каморки отвратительно пахло, и Онор поспешила захлопнуть дверь.

Когда она вошла в общую палату, Наггет уже проснулся и слабо ей улыбнулся. Онор сдернула москитную сетку, небрежно ее свернула и ловко забросила на кольцо над кроватью. Трудиться над «драпировкой матроны» не хотелось, поэтому сетка так и осталась лежать в кольце бесформенным комом.

– Как ваша голова?

– Мне намного лучше, сестра. Спасибо.

– Доброе утро, Мэт! – весело поздоровалась Онор и повторила трюк с москитной сеткой. – С добрым утром, Бен!

Койка Майкла, разумеется, пустовала. Сестра Лангтри повернулась, собираясь подойти к кровати Люса, и радость ее угасла. Что она ему скажет? Как он будет держаться при разговоре, который должен состояться сразу после завтрака? Впрочем, переживала она преждевременно: Люса в постели не оказалось. Сетка была опущена, но не заправлена под матрас, простыни хоть и выглядели смятыми, однако успели остыть.

Сестра снова повернулась к Бенедикту и Мэт. Те сидели на своих койках, ссутулившись, уронив голову на руки. Казалось, даже малейшее движение причиняет им жестокую боль.

– Чертов «Джонни Уокер»! – пробормотала в сердцах Онор и краем глаза увидела, как плетется, шатаясь, из своей каморки в санитарную комнату Нил с серо-зеленым лицом. Должно быть, его мутило, он едва сдерживал тошноту.

Похоже, как всегда, разыскивать Люса придется ей, ведь она единственная, кто на это способен. Сестра Лангтри открыла дверь возле кровати Майкла, вышла на тесное крыльцо и по дощатым ступеням спустилась к бане.

«И все же какой сегодня прекрасный день, несмотря ни на что!» – подумала Онор, щурясь от яркого света. После бессонной ночи голова немного кружилась, утреннее солнце сияло в кронах пальм за территорией госпиталя и слепило глаза. Пронизанный лучами воздух казался необычайно прозрачным, искрящимся, ласковым. Сорванная веревка с бельем лежала на земле, но сестра Лангтри лишь улыбнулась и переступила через кучи спутанных шортов, рубашек, брюк, исподнего и носков, представив, как гордый, полный достоинства Нил, вдребезги пьяный, пытается высвободиться из этого тряпья.

В бане было подозрительно тихо, и Люс казался до странности неподвижным. Он полулежал на цементном полу, привалившись спиной к стене, с бритвой в окоченевших пальцах. Его блестящую загорелую кожу покрывали застывшие ручейки крови, кровь собралась в черную лужу и на животе рядом с чудовищной раной и растеклась по полу.

Сестре Лангтри пришлось подойти ближе, и взору ее открылись изуродованные гениталии и распоротый живот. Люс совершил харакири собственной бритвой с открытым лезвием и рукояткой из черного дерева. Он считал, что она брила чище, и предпочитал ее безопасной. И, безусловно, ничья рука, кроме его собственной, не прикасалась к ней: пальцы Люса, сжимавшие рукоятку, не выглядели ненатурально, как и кровь на лезвии, вдобавок кулак был плотно стиснут, так что сомнений не оставалось… слава богу! Голова была так неестественно запрокинута, что Онор показалось на миг, что глаза Люса следят за ней из-под полуопущенных век, только в них не лукавые золотистые искры жизни, а холодное, застывшее золото смерти.

Онор не подняла крик, а, выскочив из бани, захлопнула за собой дверь, поспешно сорвала с дверной ручки висевший на разомкнутой дужке замок, приладила его на место и защелкнула. Бессильно привалившись к двери, Онор обмякла, рот ее беззвучно открывался и закрывался, губы шевелились сами собой, как у блестящей деревянной куклы чревовещателя.

Прошло, должно быть, не меньше пяти минут, прежде чем она смогла оторваться от двери, и вдруг почувствовала, как по бедрам стекает что-то липкое. Онор похолодела от ужаса и унижения: неужели обмочилась? Но, слава богу, нет – всего лишь пот и телесные соки после ночи любви.

Внезапно ее ослепила вспышка ярости и отчаяния, и она ударила кулаком по двери.

– Будь ты проклят, Люс! За то, что сотворил такое, гореть тебе в аду! Ну почему эти пьяные придурки в бараке не уследили за тобой? Неужели мне все нужно делать самой? Люс, подонок чертов, ты-таки победил! Гнусный, поганый мерзавец! Жажда мести завела тебя слишком далеко…

По лицу ее катились слезы, она оплакивала хрупкое, краткое до боли, мимолетное счастье, что у нее отняли, чудесное утро, навсегда замаранное, утопленное в крови. Это было несправедливо. Они даже поговорить не успели, не успели разобраться в своих прежних отношениях, распутать все узлы и сплести две нити в одну: не хватило времени. Она выпрямилась и с тупой обреченностью оттолкнулась от двери, уже зная, что у них с Майклом нет будущего. Им никогда не быть вместе, и этого не изменить: Люс все-таки победил.

Весь путь через территорию госпиталя сестра Лангтри проделала как автомат, механически. Поначалу она шагала неведомо куда, не разбирая дороги, потом в единственно возможном направлении. Вспомнив, что лицо ее мокро от слез, она вытерла глаза ладонью, кое-как поправила крахмальный платок и попыталась взять себя в руки. Лоб ее разгладился, горькая складка между бровями исчезла. «Вот так. Вот так, сестра Лангтри. Ты отвечаешь за этот кошмар, сестра Лангтри, это твой долг, черт возьми! Помни о долге. Не только перед собой, но и перед пациентами. Их пятеро, и ты должна любой ценой защитить их от последствий совершенного Люсом Даггетом».

Глава 2

Полковник Доналдсон сидел на веранде, пристроенной к его персональному бараку, и рассеянно помешивал чай, ни о чем в особенности не думая. Откровенно говоря, и день был под стать его настроению: ничего особенного, как обычно и бывало после ночи с сестрой Хедер Конноли. Впрочем, нет: эта ночь отличалась от других – бо́льшую ее часть любовники обсуждали предстоящее закрытие пятнадцатой базы и возможность продолжать их связь после возвращения к мирной жизни.

Полковник имел привычку помешивать чай без всякой надобности, и потому продолжал водить по кругу ложкой в чашке, когда подтянутая, накрахмаленная сестра Лангтри чеканным шагом вышла из-за угла его домика, остановилась под верандой и, запрокинув голову, громко объявила:

– У меня самоубийство, сэр!

От неожиданности полковник подскочил так, что едва не свалился со стула. Кое-как удержав равновесие, он медленно опустил ложку на блюдце и, с трудом поднявшись, на трясущихся ногах проковылял к шаткой ограде, с опаской облокотился о перила и посмотрел вниз, на сестру.

– Самоубийство? Но это ужасно! Ужасно!

– Да, сэр, – деревянным голосом подтвердила Онор.

– Кто?

– Сержант Даггет, сэр. В бане. Там все в крови. Вспорол себе живот бритвой от паха до самых ребер.

– О боже! Господи! – пробормотал полковник.

– Хотите прежде взглянуть сами, сэр, или мне сразу вызвать военную полицию? – спросила сестра Лангтри, вынуждая его принять решение, хотя и понимала, что полковник не в силах ответить что-либо определенное.

Чинстреп промокнул платком лицо, с которого сошли все краски, отчего багрово-сизые прожилки заядлого пропойцы на носу стали еще заметнее. Рука его предательски задергалась, и, спрятав ее поглубже в карман, он отвернулся от сестры и прошел в недра своего жилища, буркнув:

– Думаю, мне следует сначала взглянуть самому. Вот дьявол! Где моя чертова шляпа? – через минуту раздался его сварливый голос.

Со стороны они выглядели вполне буднично, когда шагали через всю базу к бараку «Икс», но сестра Лангтри шла так быстро, что полковник, задыхаясь, едва за ней поспевал.

– Есть… соображения… почему… сестра? – пропыхтел Чинстреп и сделал робкую попытку замедлить шаг, но Онор стремительно шла вперед, не обращая внимания на его одышку.

– Да, сэр, я знаю почему: сержант Даггет прошлой ночью в бане пытался изнасиловать сержанта Уилсона. Думаю, потом он осознал весь ужас случившегося, возможно – почувствовал стыд, вину или раскаяние, и решил покончить с собой там же, где все чуть не произошло, в бане. Здесь никаких сомнений в мотиве – он почти отсек себе гениталии.

«И как, черт подери, ей удается едва ли не бежать да еще и говорить?»

– Проклятье! Боже милостивый, сестра, вы не могли бы идти помедленнее? – прорычал полковник, но тут до него дошел смысл ее слов, и он обмяк и затрясся от ужаса, словно медуза. – О господи, господи!..

Полковник всего лишь бросил беглый взгляд на тело, когда сестра Лангтри недрогнувшей рукой открыла для него баню. Полковника мутило, он поспешно вышел на воздух, из последних сил сдерживая рвотные позывы, но твердо решил не показывать слабину. Нет, его не вывернет наизнанку перед этой женщиной, только не перед ней. Чинстреп несколько раз глубоко вздохнул, а чтобы скрыть это, принялся расхаживать, заложив руки за спину, с важным глубокомысленным видом, насколько позволяла подступавшая к горлу тошнота. Наконец, шумно откашлявшись, он остановился перед сестрой Лангтри, которая все это время терпеливо ждала, а теперь смотрела на него с легкой насмешкой, достал платок и промокнул лицо, уже обретавшее свой обычный багровый цвет.

– Об этом кто-нибудь знает?

– О самоубийстве? Пока нет, – сухо ответила сестра. – Но, к несчастью, то, что происходило между Даггетом и Уилсоном в бане, видели капитан Паркинсон и сержант Мейнард, ну и я, конечно.

Чинстреп прищелкнул языком.

– Какая досада! В котором часу это произошло?

– Приблизительно в половине второго ночи, сэр.

Полковник в недоумении воззрился на сестру Лангтри:

– Какого дьявола все вы потащились в баню посреди ночи? И как вы могли допустить такое, сестра? Почему не оставили на ночь в бараке санитара, не говоря уж о дежурной медсестре?

Она ответила ему без всякого выражения:

– Если вы говорите об инциденте с сержантом Уилсоном, сэр, то у меня не было оснований подозревать сержанта Даггета в подобных склонностях, а если имеете в виду самоубийство, то мне и в голову не могло прийти, что сержант Даггет способен покончить с собой: ничто на это не указывало.

– Так у вас нет сомнений, что это самоубийство, сестра?

– Ни малейших. Бритва ведь была у него в руке, разве вы сами не заметили? Причем он держал ее так, чтобы лезвие не рассекло кожу, а вошло глубоко внутрь, и одним мощным движением вспорол себе живот.

Черт бы побрал эту несносную женщину: она прозрачно намекала, что, если бы не приступ дурноты, полковник осмотрел бы тело так же внимательно, как она. Взбешенный, Доналдсон решил сменить тактику:

– Повторяю вопрос: почему вы не оставили на ночь в отделении кого-то из персонала, сестра? И почему немедленно не доложили мне о нападении между вашими пациентами?

Онор удивленно округлила глаза.

– В два часа ночи, сэр? Не думаю, что вы сказали бы мне «спасибо», ведь дело не требовало неотложного медицинского вмешательства. Сержант Уилсон не пострадал, мы успели их разнять до того, как началась драка. Когда я уходила, сержант Даггет был в полном порядке и владел собой. Капитан Паркинсон и сержант Мейнард согласились присмотреть за сержантом Даггетом ночью, а поскольку сержанта Уилсона я удалила из отделения, не было необходимости изолировать сержанта Даггета, заключать под стражу, отправлять под арест или звать на помощь медицинский персонал. Сказать по правде, сэр, – невозмутимо прибавила сестра, – я надеялась уладить этот инцидент, не привлекая вашего внимания. Мне казалось, что достаточно будет поговорить с пациентами, когда оба придут в себя, и обойтись без официального разбирательства. Покидая отделение, я не сомневалась, что приняла верное решение.

Полковник уцепился за открывшееся обстоятельство.

– Вы упомянули, что удалили сержанта Уилсона из отделения, сестра. Что вы имели в виду?

– Сержант Уилсон пережил сильное эмоциональное потрясение, сэр, и, учитывая положение дел, я подумала, что разумнее будет устроить его на ночь в моем бараке, а не оставлять в отделении «Икс», под носом у сержанта Даггета.

– Значит, сержант Уилсон провел всю ночь с вами.

Сестра Лангтри бесстрашно встретила его взгляд.

– Да, сэр. Всю ночь.

– Вот как? Вы в этом уверены? Всю ночь?

– Да, сэр. Кстати, он и сейчас в моем бараке. Я не хотела возвращать его в отделение, пока не побеседую с сержантом Даггетом.

– И вы провели с ним эту ночь, сестра?

Впервые в ее душу закрался страх, когда она осознала, что на уме у полковника была вовсе не интрижка между ней и Майклом: едва ли он подозревал ее в распутстве да и вообще считал способной на непристойную выходку, – нет, он думал вовсе не о любовных похождениях, а об убийстве.

– Я не отходила от сержанта Уилсона, пока полчаса назад не заступила на дежурство, сэр. Сержанта Даггета я обнаружила почти сразу, как пришла в отделение, и к тому времени он был уже несколько часов как мертв, – отчеканила она тоном, не терпящим возражений.

– Понятно, – хмуро поджал губы Чинстреп. – Хорошенькое дельце…

– Не соглашусь с вами, сэр: ничего в этом хорошего нет.

Он снова вернулся к главной теме, словно надоедливый пес, которого и палкой не отгонишь.

– Так вы совершенно уверены, что сержант Даггет никак не проявлял суицидальные настроения?

– Абсолютно, сэр, – твердо произнесла сестра. – Откровенно говоря, самоубийство сержанта Даггета меня поразило. Нет, не сам факт, а способ: столько крови, столько… уродства, вдобавок еще и оскопил себя… Представить не могу, что его толкнуло на это. Но в том-то и беда, что люди часто поступают наперекор всем нашим ожиданиям. Я полностью откровенна и честна с вами, полковник Доналдсон: мне трудно поверить, что Даггет покончил с собой, но тем не менее это самоубийство, и ничто другое. Иная версия исключена.

Полковник повернулся и степенным шагом направился к бараку «Икс», и на этот раз сестра Лангтри не стала его обгонять, а последовала за ним. Возле сорванной бельевой веревки он остановился и поворошил офицерским стеком кучи одежды, и Онор невольно пришла на память воспитательница летнего лагеря для подростков, которая ищет на белье подозрительные пятна.

– Похоже, здесь произошла драка, – глубокомысленно заметил Чинстреп, выпрямившись.

Губы сестры тронула улыбка.

– Да, сэр: между капитаном Паркинсоном и выстиранными рубашками.

Полковник двинулся дальше.

– Полагаю, мне следует побеседовать с капитаном Паркинсоном и сержантом Мейнардом, прежде чем докладывать начальству, сестра.

– Конечно, сэр. Я не заходила в барак после того, как обнаружила тело, так что, думаю, никто пока ничего не знает, а баню я заперла, прежде чем отправиться к вам, так что попасть туда никто бы не смог.

– Что ж, и на том спасибо, – строго проворчал полковник и вдруг понял, что судьба подбрасывает ему великолепную возможность расправиться с сестрой Лангтри раз и навсегда. Мужчина провел всю ночь в ее бараке, возмутительная грязная оргия завершилась кровопролитием! Когда он покончит с ней, эту выскочку распнут и прогонят из армии с позором. Великий Боже, слава тебе! – Позвольте заметить, сестра: я считаю, что вся эта история от начала и до конца – следствие вашей халатности, и я лично прослежу, чтобы вы подверглись наказанию, которого, несомненно, заслуживаете.

– Спасибо, сэр! – воскликнула сестра Лангтри без тени иронии. – А я вот думаю, что истинной причиной случившегося послужили две бутылки виски «Джонни Уокер», которым прошлой ночью накачались пациенты отделения «Икс». Если бы я только знала, кто тот безмозглый болван, что вручил вчера эти две бутылки эмоционально нестабильному больному, капитану Паркинсону, то с превеликим удовольствием лично проследила бы, чтобы он подвергся наказанию, которого, несомненно, заслуживает!

При этих словах полковник споткнулся на лестнице, и ему пришлось ухватиться за шаткие перила, чтобы не упасть. Безмозглый болван! Законченный идиот! Совершенно забыл про виски. А она знала. Конечно, знала! Теперь о мести придется забыть: надо спустить это дело на тормозах, и как можно быстрее. Проклятье! Черт бы побрал эту женщину! Как же глубоко въелась в нее отчаянная наглость под вежливой оберткой. Если уж школа медсестер не обломала ей зубы, то теперь ничто не поможет.

Мэт, Наггет, Бенедикт и Нил сидели за столом на веранде и являли собой жалкое зрелище. Бедняги, вздохнула про себя сестра, она даже не успела дать им кофеина, который сцедила из бутылочки с тройчаткой, а теперь, на глазах у Чинстрепа, это и вовсе стало невозможным.

При виде полковника все выстроились рядком по стойке «смирно». Он грузно опустился на край скамьи, но когда та угрожающе покосилась под ним, проворно пересел на середину и проворчал:

– Вольно, джентльмены. Капитан Паркинсон, я буду крайне признателен, если мне нальют чашку чаю.

Чайник с заваркой уже несколько раз опустошали и вновь наполняли кипятком, так что чай, который Нил нетвердой рукой плеснул в кружку, был еще довольно горячим. Полковник Чинстреп, казалось, не заметил отвратительного вкуса пойла и с благодарностью уткнулся носом в кружку. Несколько минут прошло в молчании, но наконец он отставил кружку в сторону и обвел угрюмым, тоскливым взглядом лица четверых мужчин и сестры Лангтри.

– Как я понял, ночью в бане между сержантами Уилсоном и Даггетом произошел инцидент? – веско произнес полковник, давая понять, что именно это привело его в столь ранний час в отделение «Икс».

– Да, сэр, – немедленно откликнулся Нил. – Сержант Даггет пытался напасть на сержанта Уилсона… я имею в виду сексуальные домогательства. Сестра Лангтри привела в баню нас, то есть сержанта Мейнарда и меня, мы вмешались и положили этому конец.

– Вы видели все своими глазами, или вам это известно только со слов сестры Лангтри?

Нил посмотрел на полковника с презрением, которое даже не потрудился скрыть.

– Ну да, разумеется, мы все видели своими глазами! – В его голосе зазвучали брезгливые нотки, словно Нила силой вынуждали удовлетворять чей-то извращенный похотливый интерес. – Должно быть, сержанта Уилсона застали врасплох. Он был без одежды, еще мокрый после душа. Сержант Даггет тоже был голый, но совершенно сухой, вдобавок в состоянии острого сексуального возбуждения. Когда мы с сестрой Лангтри и сержантом Мейнардом вошли в баню, он готовился напасть на сержанта Уилсона, а тот принял оборонительную стойку, чтобы его не подпустить.

Нил откашлялся и бросил осторожный взгляд поверх плеча полковника.

– К счастью, сержант Уилсон не слишком налегал на виски, которое перепало нам вчера вечером, иначе дело обернулось бы для него куда хуже.

– Хорошо, хорошо, этого вполне достаточно! – резко оборвал Нила полковник, почувствовав, что с упоминанием виски на смену легким уколам рапирой придут увесистые удары дубиной. – Сержант Мейнард, вы согласны с описанием, которое дал нам капитан Паркинсон?

Бенедикт впервые за все время поднял голову. На его изнуренном, туго обтянутом кожей лице с покрасневшими от виски глазами застыла отрешенность, как это бывает у человека, переступившего черту.

– Да, сэр, именно так все и было, – проговорил он вяло, растягивая слова, будто просидел не один день, пока готовился произнести эту фразу. – Люс Даггет был безобразным пятном на лице земли. Грязью. Мерзким…

Мэт поспешно вскочил, безошибочно нашел руку Бенедикта и, потянув его за собой, настойчиво попросил:

– Идем, Бен. Скорее! Выведи меня на воздух. Мне нужно пройтись. После вчерашней попойки я чувствую себя неважно.

Полковник Чинстреп не стал спорить: очередное упоминание о виски изрядно его напугало, – примолк и, пока Бенедикт торопливо уводил Мэта с веранды, сидел тихо, как мышка, а потом опять повернулся к Нилу.

– Что произошло после того, как ваше появление положило конец стычке, капитан?

– У сержанта Уилсона наступила нервная реакция, последствие шока, сэр. Ну, знаете, такое иногда случается после драки, когда спадает накал. Его начало трясти, дыхание сбилось. Мне показалось, что ему лучше будет пойти с сестрой Лангтри, и я предложил ей увести сержанта Уилсона к себе в барак, подальше отсюда, чтобы у сержанта Даггета не возникло э… соблазна возобновить позже этой же ночью свои домогательства. Вдобавок у него появилось время подумать, чем обернется для него подобная выходка, помучиться дурными предчувствиями. Но, похоже, я не развеял его опасений, а только подлил масла в огонь. Сержант Даггет не слишком мне симпатичен, сэр.

Вначале сестра Лангтри лишь вежливо следила за рассказом Нила, но когда тот сказал полковнику, будто сам предложил увести Майкла из отделения, глаза ее широко раскрылись от удивления. «Какая глупость это его благородство! Просто поразительный человек!» – растрогалась Онор в приливе благодарности за этот рыцарский жест. Разумеется, полковник ни на мгновение не усомнился, что инициатива принадлежала Нилу. Он привык считать, что в критические моменты решения принимают мужчины. Только вот откуда Нилу знать, куда она собиралась отвести Майкла прошлой ночью? Неужели прочел по ее лицу, как она провела остаток ночи, или, может, просто догадался?

– Как держался сержант Даггет, когда вы вернулись в барак, капитан? – спросил полковник.

– Как держался? – Нил закрыл глаза. – Да как обычно: язвил, ни капли раскаяния, разве только жалел, что ему помешали, исходил злобой и твердил, что еще поквитается со всеми нами, в особенности с сестрой Лангтри. Люс терпеть ее не может.

Полковника покоробила столь откровенная неприязнь к покойному, но тут он вспомнил, что обитатели барака еще не знают о смерти Люса. Впрочем, это еще надо прояснить.

– А где сейчас сержант Даггет? – поинтересовался Доналдсон будничным тоном.

– Не знаю, да и знать не хочу, сэр, – фыркнул Нил. – Что до меня, я буду безумно счастлив, если он никогда больше не ступит на порог нашего барака.

– Понятно. Что ж, капитан, похоже, вы не кривите душой. – Все видели, что полковник всеми силами старается не пошатнуть хрупкое душевное равновесие пациентов отделения «Икс», но когда он обратился к Наггету, в его голосе явственно слышалось раздражение. – Рядовой Джоунс, что-то вы притихли: за все время и слова не сказали. Можете что-нибудь добавить?

– Кто, я, сэр? Нет, у меня мигрень разыгралась, – важно проговорил Наггет. – Классическая картина, сэр… вас бы это заинтересовало! На продромальной стадии[21] два дня наблюдались вялость и апатия, временами дисфазия[22], на фазе ауры появилась скотома[23] в правом поле зрения, что продолжалось около часа, и, наконец, левосторонняя гемикрания[24]. Я лежал пластом, сэр. – После короткой паузы он добавил: – Пожалуй, даже еще неподвижнее.

– Вспышки света перед глазами не называют скотомой, рядовой, – поправил его полковник.

– Мои вспышки можно назвать скотомой, – решительно отмел возражения Наггет. – Они буквально завораживали, сэр! Говорю вам: это была далеко не легкая мигрень, ничего похожего. Если я смотрел на что-то большое, то видел все целиком без всяких затруднений, но если всего лишь на часть чего-то, – например, на дверную ручку или дырку от сучка в стене, – то видел только левую половину ручки или дырки, а правая половина была… даже не знаю! Она просто исчезала! Это скотома, сэр.

– Рядовой Джоунс, – устало проворчал полковник, – если бы ваши познания в военном деле хоть отдаленно приближались к обширным знаниям собственной симптоматики, вы дослужились бы до фельдмаршала, а мы еще в сорок третьем году прошли бы победным маршем по Токио. Я настоятельно советую вам подумать об изучении медицины, когда вернетесь к мирной жизни.

– Не могу, сэр, – с сожалением вздохнул Наггет. – У меня за плечами всего лишь неполная средняя школа. Но я подумываю выучиться на медбрата, сэр. В Репате[25].

– Что ж, мир, вероятно, потерял нового Пастера, но, возможно, приобретет взамен мистера Найтингейла. Вы отлично справитесь, рядовой Джоунс.

Краем глаза полковник заметил, что Мэт вернулся без Бенедикта и стоит в дверях, внимательно прислушиваясь к разговору.

– Капрал Сойер, хотите что-то добавить?

– Я ничего не видел, сэр, – бесстрастно произнес Мэт.

Полковник так плотно сжал губы, что они вовсе исчезли, растянулись в ниточку. Ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не взорваться.

– Кто-нибудь из вас, джентльмены, заходил в баню после нападения сержанта Даггета на сержанта Уилсона?

– Боюсь, нет, сэр, – ответил Нил с виноватым видом. – Простите, что застали нас немытыми и небритыми, но прошлой ночью мы слегка перебрали виски и сегодня утром всем нам, похоже, не до чистоты – чаю бы побольше.

– Думаю, вы могли бы дать им по ложке сиропа, слитого с тройчатки, сестра! – рявкнул полковник, смерив сестру Лангтри свирепым взглядом.

Брови ее взлетели вверх, губы дрогнули в улыбке.

– Уже приготовила, сэр.

И тут полковника наконец прорвало:

– Значит, полагаю, никто из вас не знает, что сержанта Даггета нашли в бане мертвым!

Если Доналдсон рассчитывал на эффектную кульминацию – замысел его бесславно провалился: мужчины не выразили ни удивления, ни потрясения, ни печали, ни даже интереса – каждый остался на своем месте, словно полковник отпустил банальное замечание о погоде.

– И чего ради он с собой такое проделал? – спросил Нил, почувствовав, вероятно, что полковник ждет какого-то отклика. – Крайне любезно с его стороны. Не думал, что он так печется об окружающих.

– Туда ему и дорога, – отозвался Мэт. – Прямиком в пекло.

– О, для меня это настоящий праздник, прямо как Рождество, – прибавил Наггет.

– Почему вы решили, что сержант Даггет покончил с собой, капитан? – быстро спросил полковник.

Нил удивленно взглянул на него.

– А разве нет, сэр? Пожалуй, он слишком молод, чтобы отойти в мир иной по естественным причинам, не так ли?

– Верно, смерть наступила не вследствие естественных причин. Но почему вы заключили, что это самоубийство? – не сдавался полковник.

– Если он умер не от сердечного приступа, инсульта или чего-то в этом роде, то наложил на себя руки. Не стану утверждать, что в другое время мы не помогли бы ему с превеликим удовольствием, но прошлой ночью нам было не до того – мы нашли себе другое развлечение.

– Как он умер, сэр? – оживился Наггет. – Перерезал себе горло? Закололся? Может, удавился?

– А вам непременно надо это знать, мелкий вы поганец, падкий до мертвечины? – вскипел полковник, сытый по горло всей этой историей. – Он совершил то, что японцы называют «харакири», как мне думается.

– А кто его нашел, сэр? – спросил Мэт, по-прежнему стоя в дверях.

– Сестра Лангтри.

На этот раз слова полковника задели их за живое: должно быть, как раз на это тот и рассчитывал, когда объявил о смерти Люса. Все ошеломленно притихли и, как один, посмотрели на сестру Лангтри. Наггет выглядел так, будто вот-вот расплачется; Мэт, казалось, остолбенел; Нил переменился в лице.

– Ох, дорогая, мне так жаль, – произнес наконец Нил.

Онор покачала головой и с улыбкой спокойно сказала:

– Все нормально, правда. Как видите, я жива и здорова. Пожалуйста, не огорчайтесь так.

Полковник Доналдсон вздохнул и, устало хлопнув себя по ляжкам, признавая поражение, с натугой поднялся на ноги. Что поделаешь, если они нисколько не сожалеют, узнав о смерти своего же товарища, но растекаются киселем, оттого что их обожаемая сестричка Лангтри наткнулась на неприятное зрелище?

– Благодарю вас за беседу и за чай, джентльмены. Всего хорошего. До свидания.

Уже в коридоре, шагая рядом с сестрой Лангтри, полковник буркнул:

– Они знали! Эти самодовольные дьяволы знали, что Даггет мертв!

– Почему вы так думаете? – холодно спросила Онор. – Мне кажется, они просто старались вывести вас из себя, сэр, и, похоже, преуспели в этом. Вам не следовало идти у них на поводу: это их еще больше раззадоривает.

– Когда мне потребуется ваш совет, мадам, я скажу об этом! – прорычал полковник, закипая от бешенства, но тут же вспомнил о своем весьма деликатном положении: перевес в игре определенно на стороне сестры Лангтри, – и все-таки не удержался: – Придется провести расследование.

– Разумеется, сэр, – невозмутимо согласилась Онор.

Полковник понял, что с него довольно: ночь-то и у него выдалась бурная, – и устало признал:

– Похоже, нет повода подозревать, что дело здесь нечисто. У сержанта Уилсона, к счастью для него, железное алиби, что подтверждает не кто иной, как вы. Однако я подожду выносить заключение, пока военная полиция не осмотрит труп. Если они придут к выводу, что причина смерти не вызывает сомнений, полагаю, расследование сведется к простой формальности. Впрочем, это решать полковнику Сету. Я сейчас же поставлю его в известность. – Помолчав, он вздохнул и искоса взглянул на сестру. – Да, молодому сержанту Уилсону действительно крупно повезло! Вот было бы чудесно, если бы все медсестры на нашей базе так же рьяно пеклись о здоровье своих пациентов!

Сестра Лангтри остановилась у ширмы из пивных крышек. Ожесточенное соперничество с полковником Чинстрепом у них началось с первой встречи: они мгновенно возненавидели друг друга и с тех пор старались при каждой встрече уколоть побольнее. Верная прежнему курсу, сестра не испытывала к нему жалости и не собиралась благодушно спускать ему ядовитые издевки над Майклом, поэтому нежным, как шелк, голосом проворковала:

– Я, наверное, попрошу своих не болтать о ночной попойке. Как вы думаете, сэр? Мне кажется, об этом вообще ни к чему упоминать, если, конечно, военная полиция вынесет твердое заключение, что причина смерти сержанта Даггета – самоубийство.

Полковника аж передернуло, в нем клокотала ярость, он что угодно отдал бы, лишь бы стереть ехидную улыбку с этого лица и бросить: «Да, это я дал виски чертовым психам: хоть всему миру раззвоните», – но он знал, что никогда не сделает ничего подобного.

– Как сочтете нужным, сестра, – сухо кивнул Доналдсон. – Что касается меня, я об этом упоминать не стану.

– Вы еще не беседовали с сержантом Уилсоном, сэр. Он спал, когда я уходила, но его состояние не вызывает беспокойства. Уверена, он готов к разговору. Я сейчас же провожу вас в свой барак. Надо бы, конечно, поместить сержанта Уилсона в одну из свободных комнат, но все они заперты, так что пришлось устроить его у меня в комнате, под моим личным надзором. Это очень неудобно, поскольку там всего одна узкая кровать. Впрочем, как оказалось, это и к лучшему, верно?

Стерва, проклятая стерва! Если в рядовом Наггете Джоунсе виделся новоявленный Пастер, то из сестры Лангтри прямо-таки лез Гитлер. Полковнику оставалось лишь с горечью признать: даже в лучшие свои дни он не смог бы с ней тягаться. Он безумно устал, вдобавок история с Даггетом глубоко его потрясла.

– Я поговорю с сержантом позже, сестра. Всего доброго.

Глава 3

Сестра Лангтри с минуту стояла неподвижно и наблюдала, как полковник удаляется в сторону своего жилища, затем спустилась по пандусу с крыльца и направилась к себе.

Если бы только у нее было время подумать! Но события развивались слишком стремительно. Кто мог знать, что все обернется несчастьем? Единственное, что ей теперь оставалось, – действовать и быть всегда на шаг впереди. Полковнику Чинстрепу она не верила ни на грош. Он запросто мог забиться, как таракан в щель, в свою нору, а потом заставить матрону выполнить за него всю грязную работу – подбросить мысль нагрянуть в комнату сестры Лангтри. Майкла следовало увести из барака, причем немедленно. Как бы ей хотелось иметь в запасе больше времени: несколько драгоценных часов перед встречей с ним, чтобы найти нужные слова, – только к такому объяснению не подготовишься и за дни.

Предчувствие непоправимой беды уже витало в воздухе. Циники списали бы это на приближение сезона дождей, но сестра Лангтри не обманывалась. Когда все надежды, все счастливые чаяния рассыпаются в одно мгновение, вдруг с беспощадной ясностью понимаешь, что строила свой замок на песке. Именно так и случилось у нее с Майклом. Как она могла поверить, будто в искусственном мирке военной базы может возникнуть что-то подлинное, прочное? Разве не по этой причине она решительно отказалась развивать отношения с Нилом Паркинсоном? Обычно мужчина ложится в постель с той, кого знает – или по крайней мере ему кажется, что знает, – но для Майкла настоящей Онор Лангтри никогда не существовало, это была выдумка, фантазия. Единственная Лангтри, которую он знал, была сестрой милосердия. В случае с Нилом у нее хватило здравомыслия это понять и задушить в себе надежды, пока оба они не вернутся к привычному окружению, пока у Нила не появится возможность увидеть в ней не сестру Лангтри, а Онор, но с Майклом она не думала, не рассуждала: все вытеснило желание быть с ним, любить его здесь и сейчас, – и к черту последствия. И все же какая-то часть ее существа всегда безотчетно чувствовала, как непрочна, как призрачна эта связь.

Много лет назад одна из преподавательниц подготовительной школы для медсестер в Парраматте повела молодых стажерок на дополнительную лекцию об эмоциональных издержках и профессиональных рисках в сестринской работе. Среди практиканток была и Онор Лангтри. Лекторша назвала в числе прочих опасность влюбиться в пациента и прибавила: «А если все же это произойдет, то упаси вас Бог от пациентов с хроническими заболеваниями: любить паралитика, инвалида-колясочника или туберкулезника – дело безнадежное, заранее обреченное на неудачу». Она произнесла эти слова размеренным будничным тоном, но Онор запомнила их на всю жизнь… «дело безнадежное, заранее обреченное на неудачу».

Майкл, конечно, мало походил на больного, тем более хронического, но встретились они в госпитальной палате и день за днем каждый исполнял свою роль: она – медсестры, а он – пациента. Барак «Икс» бросал мрачную тень на их любовь. Даже если допустить, что Майкл не испытал на себе действие этого яда, она чувствовала: отрава уже проникла к ней в кровь. Ее главный и единственный долг – видеть в Майкле пациента отделения «Икс». С Нилом Паркинсоном ей это удалось, но поскольку она его не любила, следовать долгу было легко.

Теперь же она пыталась нахлобучить на голову сразу две шляпы: совместить любовь и долг, удержать и мужчину, и пациента… вот именно, пациента. Чувство долга твердило, что перед ней прежде всего больной. И не важно, что это слово к нему не подходит: долг есть долг, и забывать о нем нельзя. Долг превыше всего, и никакая любовь на свете не в силах изменить закоренелых привычек, которые с годами въедаются в плоть и кровь.

«Какую же шляпу мне выбрать: любовь или долг? – спросила себя Онор, когда чужими, тяжелыми шагами поднималась по лестнице на веранду, куда выходила ее комната. – Кем мне для него быть: любовницей или сестрой, нянькой? И кем будет для меня он: возлюбленным или пациентом?»

Внезапный порыв ветра взметнул край ее сестринского платка, оголив шею, и она сказала себе: «Вот и ответ на вопрос: на мне шляпа долга».

Открыв дверь, сестра Лангтри увидела, что Майкл, в пижаме и халате, которые она одолжила в бараке «Би», сидит на стуле и терпеливо ждет. Стул теперь, правда, стоял в другом конце комнаты, подальше от кровати, а постель была так аккуратно застелена, что это отрезвило бы даже самое буйное, самое разнузданное воображение. Никому бы в голову не пришло, что минувшей ночью на этой узкой койке бушевали страсти и боль мешалась с наслаждением, которого не знало ни одно роскошное, усыпанное подушками ложе сластолюбца. Как ни странно, спартански строгий облик комнаты обескуражил Онор: пересекая веранду, она рисовала себе другую картину и ожидала увидеть Майкла в постели, еще раздетым.

Будь это так, она могла бы продлить минуты нежности, заглушить в себе голос долга, прилечь рядом с любимым, набраться храбрости и сделать то, чего хотелось больше всего на свете: обнять его, подставить губы для жарких, властных поцелуев, оживить воспоминания о прошедшей ночи, вновь испытать острую радость, послевкусие которой отравил мертвец, что все еще лежал в нелепой позе на цементном полу бани.

Она молча, без улыбки остановилась в дверях, не в силах двинуться с места или заговорить, опустошенная, угасшая. Он, должно быть, что-то прочел по ее лицу: вскочил, подошел к ней, но не настолько близко, чтобы коснуться, и тревожно спросил:

– Что-то случилось? На тебе лица нет.

– Люс покончил с собой, – просто сказала Онор и замолчала, словно слова эти отняли у нее последние силы.

– Покончил с собой? – изумился Майкл, но уже в следующий миг выражение гадливости сбежало с его лица, сменившись ужасом, словно он сам сотворил нечто чудовищное, и помертвевшие губы прошептали: – О боже… Что я наделал! Что же я наделал…

Сердце Онор подскочило к горлу, она подошла к нему вплотную, обеими ладонями сжала руку и с мольбой заглянула в глаза.

– Ты ни в чем не виноват, Майкл, ни в чем! Люс это сделал сам, слышишь? Он просто воспользовался тобой, чтобы отомстить мне. Тебе не в чем себя винить: ты его не подстрекал и не поощрял!

– Разве? – резко возразил Майкл.

– Перестань! – в ужасе воскликнула Онор.

– Мне следовало быть там, с ним, а не здесь, с вами. Я не имел права бросать его.

Она опешила: перед ней стоял незнакомец, – но потом справилась с собой и сумела отыскать в своей походной аптечке подходящее выражение лица и растянула губы в некоем подобии улыбки:

– Боже мой! Вот это да! Что ж, спасибо.

– Ох, сестра, я ничего такого не имел в виду! – горестно воскликнул Майкл. – Видит бог, я никогда бы вас не обидел!

– Хотя бы сейчас мог бы говорить мне «ты» и звать по имени.

– Я бы рад, но не могу. Вам идет это имя[26], о да, еще как. Но я всегда думаю о вас как о сестре милосердия, даже сейчас. Поверьте, я не хотел вас обидеть, сестра, но если бы я остался там, где мне и надлежало быть, такого могло не случиться. Люс был бы жив, а я… свободен. Это моя вина!

Его терзания не нашли отклика в ее душе – она не понимала их истоков. Кто же все-таки он? Дурнота, отвращение и глубокая невыразимая печаль поднялись мутной волной у нее в груди и вкрадчиво, неумолимо затопили все ее существо, от кончиков пальцев ног до широко раскрытых тревожных глаз. Кто же он, если после ночи любви, страсти и исступленной нежности способен отречься от нее, перечеркнуть все, и ради кого? Ради Люса! Она могла бы понять его ужас, тоску и боль, но видеть, как он оплакивает этого мерзавца, было невыносимо. Такого унижения она не испытывала никогда в жизни. Она ощущала себя полным ничтожеством: не только не женщиной, но даже не человеком. Майкл отшвырнул ее любовь, отдав предпочтение Люсу Даггету.

– Понимаю, – произнесла она натянуто. – Я во многом страшно ошибалась, верно? Как глупо с моей стороны! – У нее вырвался горький смешок, и Майкла это задело: он вздрогнул. – Подождите меня минуту, хорошо? Вот только умоюсь и вернусь, а потом провожу вас в барак «Икс». Полковник Чинстреп намерен задать вам несколько вопросов, и я не хочу, чтобы вас застали здесь.

На полочке под задним окном стояла жестяная миска с остатками воды. Сестра Лангтри с мокрыми от слез щеками подскочила к ней и притворилась, будто плещет водой в глаза, потом немного постояла, прижимая к лицу полотенце и стараясь усилием воли сдержать постыдные слезы.

Вот таков Майкл. Разве это непременно означает, что ее любовь к нему ничего не стоит? Неужели он не заслуживает ее любви только потому, что предпочел ей Люса? Ох, Майкл, Майкл! Никогда еще она так остро не чувствовала себя преданной, опозоренной, отвергнутой. Вот уж действительно бесславная Онор[27], но почему она должна испытывать такие чувства? Да, он такой, а не другой, и это прекрасно, иначе она никогда бы его не полюбила, но расхождение между доводами рассудка и женской гордостью оказалось слишком значительным, непреодолимым. Люс Даггет. Майкл отверг ее и выбрал Люса. Ни одна соперница не ранила бы ее так больно.

Какой же все-таки идиот полковник Чинстреп, если подозревал Майкла в убийстве! Жаль, он не мог видеть эту сцену своими глазами: его подозрения развеялись бы вмиг. Наверное, ни один мужчина не горевал так по поводу смерти другого мужчины, как сержант Майкл Уилсон. Он вполне мог убить Даггета: ночью ее не было в комнате достаточно долго, чтобы Майкл успел добраться до барака «Икс», зарезать Люса и вернуться обратно, – но не сделал этого, ничто не убедило бы ее в обратном. Пожалуй, Майкл был прав: останься он в бараке «Икс», и Люсу не пришлось бы убивать себя. Даггет все же одержал над ней победу: полную, окончательную.

Боже правый, что за неразбериха! Все ее желания, побуждения и мотивы безнадежно спутались в один клубок. Зачем она увела Майкла из барака? Тогда ей казалось, что это правильно, что иначе нельзя, или она просто ухватилась за представившуюся возможность заполучить Майкла? В отделении «Икс» им не удалось бы остаться наедине: обитатели барака всегда ревниво следили, сколько времени она уделяла каждому, – но мужчина есть мужчина. По существу, она сама набросилась на него, прервав прелюдию: сцена в бане так и не получила завершения. Так стоило ли винить его в том, что он не упустил случая воспользоваться женщиной вместо мужчины?

Слезы высохли, и Онор подошла к зеркалу. Плакала она недолго, веки не успели покраснеть и опухнуть. Вот и хорошо. Сестринский платок сбился набок – шляпа долга, что никогда еще ее не подводила. Любовь может предать, а долг – нет: с долгом всегда все ясно. Она бесшумно выдвинула темный потайной ящик в своей душе и, опустив в него любовь, поправила платок. Из зеркала на нее смотрели холодные, бесстрастные глаза: точь-в-точь как у той сестры, что много лет назад заявила: «…дело безнадежное, заранее обреченное на неудачу». Онор отвернулась от своего отражения и спокойно проговорила:

– Все. Я готова проводить вас туда, где вам сейчас самое место.

Майкл, спотыкаясь, шел по дорожке рядом с сестрой, но так глубоко переживал несчастье, что едва замечал ее. Его кошмар не просто грозил повториться, но уже начался и на сей раз обернулся пожизненным заключением: теперь он обречен прожить вечность в этом аду. Отчего так вышло? Что он сделал? Из-за него мер человек. Должно быть, в нем какой-то изъян. Он, как Иона[28], приносит несчастье.

Слишком велик был соблазн лечь в ее постель, вдохнуть запах ее простыней, прижаться к впадине, оставленной ее телом… Теперь она сожалела об этом, но тогда – нет. Он отдал ей всю свою любовь, которой прежде не знал. Это казалось мечтой, волшебным сном. И чудо это случилось после безобразной, отвратительной сцены; после пережитого жгучего стыда, когда его застали голым рядом с Люсом Даггетом; после тех страшных минут, когда он растерял остатки человеческого достоинства и превратился в зверя, когда ясно понял, что тоже жаждет крови.

Перед глазами у него мелькало ухмыляющееся лицо Люса, в ушах звучал его издевательский смех. Вот Люс изумленно вскидывает брови, потому что Майкл вызвался убрать за ним мусор, вот стоит голый в бане, не в силах поверить, что его предложение встретило отпор. Жалкий глупец не подозревал, что смерть уже нависла над ним дамокловым мечом. Тупой придурок! Так Люс назвал однажды его, и теперь Майкл бросал эти слова в лицо его призраку. Чертов придурок! Неужели он не чувствовал, что напрашивается? Неужели не знал, что война подавляет волю, притупляет в человеке инстинктивное отвращение к убийству и убийство становится обыденностью? Конечно, нет. Он ведь никогда пороха не нюхал: всю войну просидел в канцелярии штаба артиллерийского полка.

У него больше нет будущего, а может, никогда и не было. Бен говорил, человек сам навлекает на себя проклятие. Это несправедливо. О боже, как же он зол! А ее, ту, кого он не знал, ему теперь никогда уже не узнать. Она смотрела на него как на убийцу. Да он и есть убийца – убил надежду.

Глава 4

Когда они дошли до барака, Майкл поспешил сбежать, да так быстро, что Онор успела лишь мельком увидеть его лицо, но и этого оказалось достаточно, чтобы рана в ее душе отозвалась нестерпимой болью. Его серые глаза оставались сухими, но в них отражалось такое глухое отчаяние, что ей захотелось броситься к нему и утешить, успокоить, но нет: он поспешил уйти, словно стремился избавиться от нее как можно быстрее. Заметив Бенедикта: тот с несчастным, потерянным видом сидел на краю своей койки, – Майкл резко свернул в его сторону и устроился рядом.

Сестра Лангтри не выдержала, отвернулась и ушла к себе в кабинет. Ее душили гнев и обида. Очевидно, для Майкла очень важен был кто угодно, только не она.

Когда в комнату вошел Нил с чашкой чая и тарелочкой, на которой лежал намазанный маслом хлеб, ей захотелось отослать его, но что-то в его лице ее удержало: не беззащитное выражение, нет, скорее простая забота, желание помочь и поддержать, – а от такого не отмахнешься с легкостью.

– Выпейте чаю и поешьте. Вам станет лучше.

Онор с благодарностью взяла чашку, но сомневалась, что сможет проглотить хотя бы кусочек хлеба, однако когда за первой чашкой последовала вторая, тарелка опустела наполовину, и сестра Лангтри действительно почувствовала себя лучше.

Нил уселся в кресло для посетителей и принялся внимательно наблюдать за ней. Его тревожил ее печальный, угнетенный вид и удручало собственное бессилие, он проклинал в душе правила и запреты, которые она для него установила. Почему она отказывала ему в том, что так щедро дарила Майклу? Мысль об этом приводила его в ярость, потому что Нил знал: из них двоих для нее лучше было бы выбрать его, причем лучше во всех отношениях. Вдобавок он почти не сомневался, что и Майкл это понял: утром, а может, и накануне, – но как убедить ее? Она даже слушать не захочет.

Когда сестра Лангтри отодвинула тарелку, Нил заговорил:

– Мне безумно жаль, что не кто-то из нас, а именно вы нашли Люса. Судя по всему, зрелище было не из приятных.

– Да, но пусть вас это не тревожит: я в силах справиться. – Она улыбнулась ему, не догадываясь, что выглядит так, словно все глубже погружается в огненную пучину собственного ада. – Хочу поблагодарить вас за то, что взяли на себя мою вину: приписали себе решение увести Майкла из отделения.

Нил пожал плечами.

– Ну это же помогло, верно? Пусть полковник цепляется за свою слепую веру, будто все решает сильный пол. Если бы я сказал ему, что ничего не соображал, поскольку был пьян, а всем распоряжались вы, он решил бы, будто я не слишком надежный свидетель.

Сестра Лангтри состроила гримасу.

– Это правда.

– Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, сестра?

– Да, я в полном порядке, но мне почему-то кажется, что со мной хитрят.

Брови Нила удивленно взлетели вверх.

– Хитрят? Какое странное слово!

– Вовсе нет. Вы знали, что я отвела Майкла к себе в барак, или сказали это наугад?

– Простая логика. Куда еще могли бы его отвести? Прошлой ночью я понял, что вам не хочется тащить утром Люса к госпитальному начальству или в военную полицию. А значит, вы не могли, к примеру, привести Майка в другое отделение, тогда непременно пошли бы слухи.

– Вы очень проницательны, Нил.

– Да, но вряд ли вы понимаете насколько.

Она не нашлась с ответом, поэтому отвернулась к окну.

– Хотите сигарету? – предложил Нил.

Ему было жаль сестру, но к сочувствию примешивалась горечь. Он понимал: есть вещи, о которых она не позволит ему говорить.

Онор обернулась.

– Мне нельзя, Нил: с минуты на минуту сюда явится матрона. Полковник наверняка уже доложил о случившемся всем, кому можно, так что она уже летит к нам на всех парах. По ней, чем непригляднее история, тем лучше, если только она сама не запачкалась в грязи. Матрона будет жадно выпытывать все подробности и смаковать каждую мелочь.

– А что, если сигарету прикурю я, а вы пару раз затянетесь? Вам нужно сейчас что-нибудь покрепче чая.

– Если вы посмеете хоть раз упомянуть при мне о виски, Нил Паркинсон, я распоряжусь, чтобы вы месяц не выходили из своей каморки! И я вполне могу обойтись без сигареты, правда. Мне нужно выглядеть как можно респектабельнее в глазах матроны, иначе она прогонит меня из армии с позором. Стоит мне открыть рот – она сразу унюхает табачный запах.

– Что ж, по крайней мере полковник, наш поставщик спиртного, подорвался на собственной мине.

– Вы мне кое о чем напомнили. Во-первых, я буду крайне признательна, если ни один из вас и слова не проронит о виски, никому. И, во-вторых, возьмите этот стакан в палату, дайте каждому по столовой ложке сиропа и примите сами: это избавит вас от похмелья.

Нил ухмыльнулся.

– За это я готов целовать вам руки и ноги!

В этот миг распахнулась дверь и в комнату ворвалась матрона: ноздри у нее хищно раздувались, как у ищейки. Нил тотчас исчез, поприветствовав ее на ходу небрежным поклоном, и сестра Лангтри осталась с ней наедине.

Глава 5

С появления матроны начались новые мучения, но уже другого рода – тяжелый, изнурительный день продолжался. Вслед за старшей медсестрой пришел командир базы – штабной полковник, тихий, мягкий человечек, чьи заботы о госпитале сводились к решению отвлеченных задач, а при виде пациента он терялся и чувствовал себя совершенно беспомощным. Как высшее начальство на пятнадцатой базе он должен был принять ответственное решение о характере расследования. После беглого осмотра бани он позвонил в штаб дивизии заместителю помощника начальника военной полиции и попросил прислать кого-нибудь из отдела специальных расследований. Занятой человек, командир базы не проявил особого интереса к делу, поскольку убедился собственными глазами, что речь идет о простом самоубийстве, хотя и совершенном крайне неприглядным способом. Следить за расследованием он поручил интенданту базы номер пятнадцать, высокому, добродушному, чрезвычайно смышленому молодому человеку по имени Джон Пенникуик, и, сбросив с плеч это тягостное бремя, вернулся к действительно важному делу – подготовке госпиталя к эвакуации.

Капитан Пенникуик был, пожалуй, еще более занятым, чем командир базы, однако считался офицером исполнительным и добросовестным, а потому, когда прибыл сержант Уоткин из отдела специальных расследований при штабе дивизии, который показался ему славным малым, толковым и внимательным, подробно изложил ему суть дела и заверил:

– Я лично побеседую с каждым, кого, по вашему мнению, мне следует опросить. Впрочем, дознание ведете вы, вам и решать, как быть с нашими голубями… если только один из них не обернется ястребом. Тогда кричите громче – я мигом прибегу.

Сержант провел в бане десять минут вместе с майором, патологоанатомом пятнадцатой базы, затем внимательно осмотрел дорожку между баней и задним крыльцом барака «Икс», обошел строение кругом и поднялся по пандусу к главному входу. Сестры Лангтри не было в кабинете, но до нее донеслось дребезжание ширмы из пивных крышек, и она быстро зашагала в конец коридора.

«Складная малышка, – с одобрением подумал сержант, – и к тому же офицер». Ему не пришлось переламывать себя, чтобы отдать ей честь.

– Здравствуйте, сержант, – улыбнулась ему Онор.

– Вы сестра Лангтри? – спросил сержант, снимая шляпу.

– Да.

– Я из спецотдела военной полиции при штабе дивизии, мне поручено расследовать смерть сержанта Лусиуса Даггета. Моя фамилия Уоткин, – произнес он медленно, почти сонно.

Но его вовсе не клонило в сон. В кабинете сестры Лангтри он отказался от чая и прямо перешел к делу.

– Мне нужно побеседовать с вашими пациентами, сестра, но сначала я хотел бы задать несколько вопросов вам, если вы не против.

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Бритва принадлежала покойному?

– Да, в этом я уверена. Опасными бритвами пользуются несколько человек, но, думаю, только у Люса была бритва с эбеновой рукояткой. – Сестра Лангтри решила говорить начистоту и ясно дала понять Уоткину, что здесь распоряжается она. – Впрочем, у вас, конечно, нет сомнений, что это самоубийство, сержант? Я обратила внимание, как Люс сжимал бритву: его пальцы застыли в судороге – именно так и бывает, когда рану человек наносит себе сам. Вдобавок вся его рука от кисти до плеча черна от запекшейся крови – такая картина характерна для глубокого рассечения тканей. Сколько было разрезов?

– Собственно говоря, только три, но ему хватило бы и одного, чтобы быстро распрощаться с жизнью.

– А что говорит патологоанатом? Вы привезли кого-то с собой, или осмотр проводит майор Мензис?

Сержант рассмеялся.

– Может, я лучше подремлю на одной из ваших свободных коек и предоставлю руководить расследованием вам?

Она заметно смутилась, и на лице ее неожиданно проступило странное, девически-застенчивое выражение.

– О господи, наверное, я опять говорю как начальник? Простите, сержант: увлеклась.

– Все в порядке, сестра, смело спрашивайте. Вы меня позабавили. Действительно, почти наверняка речь идет о самоубийстве. И вы совершенно правы, на это указывает то, как зажата бритва в руке покойного. У майора Мензиса нет сомнений, что сержант Даггет сам нанес себе раны. Я просто опрошу ваших пациентов насчет бритвы, и если расхождений в их свидетельствах не будет, думаю, расследование быстро закончится.

Сестра облегченно перевела дыхание и одарила Уоткина улыбкой.

– О, я так рада! Знаю, все думают, будто психически нестабильные пациенты готовы на что угодно, но в действительности мои подопечные тихие и безобидные. Сержант Даггет был единственным буйным среди них.

Уоткин взглянул на нее с любопытством.

– Но все они солдаты, разве нет?

– Конечно.

– И, уверен, большинство побывали на передовой, иначе они не оказались бы в психиатрической палате. Простите, что возражаю вам, сестра, но ваши подопечные никак не могут быть тихими и безобидными.

Эти слова убедили ее: сержант Уоткин проведет расследование настолько тщательно, насколько сочтет нужным. Теперь все зависело от того, не лукавил ли он, когда говорил, что верит в самоубийство Люса.

На его расспросы о лезвии все единодушно отвечали, что единственная опасная бритва с эбеновой рукояткой принадлежала Люсу. Мэт пользовался бритвой с рукояткой из слоновой кости, а Нил держал при себе набор из трех лезвий с перламутровыми рукоятками, изготовленный на заказ для его отца еще перед Первой мировой. Майкл брился безопасной бритвой, как и Бенедикт, и Наггет.

Мужчины из барака «Икс» не пытались скрывать свою неприязнь к покойному или препятствовать дознанию сержанта Уоткина одним из доступных им способов, от притворной невменяемости до напускной замкнутости. Поначалу сестра Лангтри боялась, что они заупрямятся: одиночество, полнейшая изоляция и отчаянная скука толкали их подчас на ребяческие выходки, как случилось в тот день, когда Майкл впервые появился в бараке, – но благоразумие взяло верх, они объединились и стали охотно сотрудничать со следствием. Находил ли Уоткин удовольствие в пространных беседах с ними, сказать трудно – об этом он умолчал, – однако с сосредоточенным вниманием выслушивал все, включая лирическое описание скотомы Наггета, которая мешала ему видеть ясно, оставляя в поле зрения лишь мелкие предметы вроде дверных ручек или дыр в стене, а потом и вовсе одни только левые половинки.

Майкл оказался единственным из пациентов сестры Лангтри, с кем интендант пожелал встретиться лично, однако разговор их больше походил на дружескую беседу, чем на допрос. Проходил он в кабинете Пенникуика, но лишь потому, что уединиться в бараке «Икс» было попросту негде.

Хоть Майкл этого не сознавал, лучшей его защитой стал внешний облик. Он явился на допрос в полной форме, вот только без шляпы, а потому не отдал честь, когда вошел, лишь вытянулся по стойке «смирно» и стоял, пока ему не разрешили сесть.

– Вам не о чем волноваться, сержант, – сказал капитан Пенникуик.

Стол его был чист, если не считать всевозможных документов, связанных со смертью Люса. Рукописный отчет патологоанатома занимал две страницы и, помимо подробного описания характера ранений, содержал заключение, что ни в желудке, ни в крови покойного посторонних веществ, таких как барбитураты или опиаты, найдено не было. Отчет сержанта Уоткина, также написанный от руки, оказался длиннее, поскольку включал краткое изложение всех бесед с пациентами и сестрой Лангтри. В военное время возможности криминалистической экспертизы в армии крайне ограниченны – дактилоскопическое исследование было заведомо неосуществимо. Если бы сержант Уоткин заметил что-либо подозрительное, то доблестно исполнил бы свой долг, но в действующей армии полицейские дознаватели из отдела специальных расследований при штабе дивизии не слишком сведущи в дактилоскопии. Так или иначе, он не нашел в смерти сержанта Даггета ничего подозрительного, и патологоанатом пришел к тому же выводу.

– Я хотел бы поговорить с вами об обстоятельствах, которые привели к смерти сержанта Даггета, – чуть смущенно начал интендант. – Вы подозревали сержанта Даггета в… определенных намерениях по отношению к вам? Он раньше как-то проявлял к вам внимание?

– Да, однажды, – ответил Майкл. – Впрочем, это ни чему не привело. Сказать по правде, сэр, я не думаю, что сержант Даггет и впрямь был гомосексуалистом: скорее просто смутьяном, только и всего.

– А вас тянет к мужчинам, сержант?

– Нет, сэр.

– Вам отвратительны гомосексуалисты?

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Я сражался с ними бок о бок и даже ходил в бой под их командованием, сэр. Некоторые из моих товарищей проявляли подобные склонности, в том числе один очень близкий друг, но все они были достойными, порядочными парнями. Думаю, гомосексуалисты ничем не отличаются от всех прочих людей: есть среди них и хорошие, и плохие, и середина на половину.

Интендант скупо усмехнулся.

– У вас есть догадки, почему сержанту Даггету приглянулись именно вы?

Майкл вздохнул.

– Наверное, он добрался до моей медкарты: я не в первый раз оказался замешан в скандальную историю с гомосексуалистами.

– Да, я знаю. Вам очень не повезло, сержант. Вы выходили из комнаты сестры Лангтри ночью?

– Нет, сэр.

– Значит, после инцидента в бане вы больше не видели сержанта Даггета?

– Нет, сэр, не видел.

Интендант заметно оживился и кивнул.

– Спасибо, сержант. На этом все. Можете идти.

– Есть, сэр.

После ухода Майкла капитан Пенникуик собрал в одну стопку все документы, касающиеся смерти сержанта Лусиуса Даггета, положил перед собой чистый лист бумаги и принялся писать рапорт начальству.

Глава 6

Хотя до закрытия пятнадцатой базы оставалось еще три-четыре недели, со дня смерти сержанта Лусиуса Даггета в бараке «Икс» поселилось отчуждение, тесная связь между пятерыми пациентами и медицинской сестрой разрушилась. В ожидании окончания расследования все держались скованно и настороженно присматривались друг к другу, отчего ощущение недосказанности только усиливалось. Атмосфера в бараке накалилась настолько, что все разговоры сводились к сухому обмену скупыми фразами. Общее несчастье казалась почти осязаемым, но каждый переживал свою боль в одиночку, молчаливо, с обидой, злостью и стыдом. Говорить об этом было невозможно, изображать притворное веселье – невыносимо. Все молили Бога, чтобы следствие не обнаружило в смерти Люса ничего подозрительного.

Сестра Лангтри глубоко погрузилась в собственные беды, но не настолько, чтобы забыть о хрупкости и незащищенности своих пациентов. Она продолжала наблюдать за ними, пытаясь заметить хоть малейшие признаки нервного срыва у каждого, включая Майкла, но, как ни странно, ничего подобного не обнаружила. Все пятеро замкнулись в себе, но не потеряли связь с реальностью. Они просто отгородились от своей «сестренки», вытеснили ее из центра Вселенной на холодную внешнюю орбиту. Теперь роль ее сводилась к ничего не значащим мелочам. Она будила мужчин по утрам, заваривала чай, следила за порядком, отводила всех на пляж и укладывала спать, но вежливая почтительность, искренняя теплота и дружелюбие, что окружали ее всегда, исчезли.

Ей хотелось колотить по стене кулаками в бессильной ярости, хотелось крикнуть, что она не заслуживает такого наказания, что она тоже страдает и отчаянно нуждается в их внимании, что отчуждение убивает ее, но, разумеется, она не могла. А поскольку ее терзало чувство вины, она решила, что причина такой резкой перемены – ее грех. Сестра Лангтри хорошо понимала: ее подопечные по природе своей слишком добры, чтобы сказать ей об этом прямо. Она изменила долгу и подвела их, обманула их доверие. Это какое-то безумие – должно быть, она сошла с ума! Как можно было забыть о своих обязательствах перед этими людьми, пренебречь их благополучием, предать их в душе ради плотских удовольствий? Прежде она сказала бы себе, что такое объяснение слишком уж просто, но обычная спокойная рассудительность оставила ее.

У боли множество граней, и Онор Лангтри хорошо это знала, но такой яростной, всепоглощающей, нескончаемой боли, что вытесняет все другие ощущения и не дает дышать, она не испытывала никогда. И дело даже не в том, что она боялась заходить в барак: ужаснее всего было сознавать, что идти просто некуда – прежнего отделения «Икс» больше нет, семья распалась.

– Ну вот и все, вердикт вынесен, – сказала сестра Лангтри Нилу вечером, через три дня после смерти Люса.

– Когда вы узнали? – спросил он небрежным тоном, словно ответ не слишком его интересовал.

Нил по-прежнему заходил в ее кабинет по вечерам, чтобы посидеть вдвоем и поговорить, но их короткие беседы теперь стали пустой формальностью: так, перебрасывались ничего не значащими замечаниями.

– Сегодня днем, от полковника Чинстрепа, он немного опередил матрону. Поскольку чуть позже она сама сообщила мне новости, я выслушала их дважды. Самоубийство. Острое маниакальное расстройство на фоне тяжелой депрессии. Полная чепуха, конечно, но эта чепуха всех устраивает. Им пришлось приписать Люсу внушительный диагноз.

– Они что-нибудь еще сказали? – поинтересовался Нил и наклонился вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

– Как вы понимаете, нас тут не слишком жалуют, но официальных обвинений не выдвигают.

Все тем же беспечным тоном Нил спросил:

– Вам досталось, сестра?

– Неофициально. Матрона пожелала прибавить несколько слов насчет того, что я увела Майкла к себе в барак, но, к счастью, безупречная репутация сослужила мне добрую службу. Она просто не смогла вообразить, что я потащила за собой беднягу Майкла не из самых благих побуждений. Однако, как она выразилась, выглядело это непристойно, а потому я опозорила себя и горько ее разочаровала. Похоже, за последнее время я успела разочаровать здесь всех.

Последние три дня воображение преподносило Нилу сплошные сюрпризы: рисовало тысячи картин самой разнузданной страсти, – и всякий раз он видел сестру Лангтри в объятиях Майкла. Ее предательство разъедало ему душу как яд, Нил старался сохранять невозмутимость, пытался понять, но пониманию не было места в его сердце, где поселились боль, ревность и непреклонная решимость получить желаемое, взять то, что ему нужно, пусть Онор Лангтри и предпочла Майкла. Она увлеклась Уилсоном, даже не подумав об остальных, и Нил не мог ей этого простить, но его чувства к ней были все так же сильны, все так же глубоки. «Она станет моей, – пообещал он себе. – Все-таки я сын своего отца и не откажусь от нее! Понадобилось немало времени, чтобы это понять. Странное чувство, но приятное».

Она так страдала, бедняжка, заблудшая душа. Видеть ее боль Нилу не доставляло удовольствия, он не желал ей зла, но признавал: так нужно, страдание в конце концов приведет ее назад, туда, где ей место, где надлежит быть ему, Нилу, а не Майклу.

– Не принимайте это близко к сердцу.

Сестра Лангтри решила, что речь идет о выговоре от матроны, и усмехнулась.

– Что ж, слава богу, с этой историей теперь покончено. Жаль, что жизнь с Люсом была не слишком приятной. Я никогда не желала ему смерти, хотя мечтала от него избавиться, чтобы нам не приходилось терпеть его выходки. А теперь его нет и наша жизнь превратилась в ад.

– Думаете, винить в этом следует Люса? – спросил Нил.

Возможно, теперь, когда расследование завершилось, они оба могли наконец вздохнуть свободно и начать разговаривать как прежде.

– Нет, – с грустью сказала Онор. – Это моя вина. Я одна во всем виновата.

В дверь постучали, и вошел Майкл.

– Чай готов, сестра.

Она предпочла не думать, куда завел ее разговор с Нилом, и посмотрела поверх его плеча на Майкла.

– Зайдите, пожалуйста, на минутку. Я хочу поговорить с вами. Нил, возьмете командование на себя? Я скоро приду, а вы пока могли бы сообщить новость остальным.

Майкл закрыл за Нилом дверь, и Онор увидела застывшее на его лице выражение тоски и тревоги, неловкости и страха. Казалось, он с радостью оказался бы где угодно, только не здесь, перед ней.

В этом сестра Лангтри не ошиблась: Майкл предпочел бы очутиться как можно дальше от ее кабинета, – но по ее лицу он понял, что разговор пойдет о нем, не о ней. Эту тему она не затронет. И все же отделить одно от другого было невозможно. Он боялся, что не выдержит и разрыдается у нее на глазах: ему мучительно хотелось рассказать ей о своей боли, объяснить, что раздирает ему душу, – но это означало бы открыть шлюз, который должен был оставаться закрытым. Все было кончено, а может, никогда и не начиналось и, конечно, не могло случиться. Настал хаос. Никогда еще Майкл не испытывал такого смятения и отчаяния, как в эту минуту. О, как бы он хотел, чтобы все сложилось иначе, но прошлого не изменишь, ему ли об этом не знать. Он горевал о ней, потому что она оставалась в неведении, и понимал: ей нельзя знать. Он боролся с собой и со своими желаниями, ибо ясно видел: то, чего она хотела, не принесло бы ей счастья, – и, глядя ей в глаза, все отчетливее сознавал, что жестоко ее обидел.

Наверное, путаница чувств и мыслей отразилась на его лице, пока он стоял перед столом сестры Лангтри и ждал, и потому она вдруг взорвалась. Жалкий вид Майкла больно задел ее гордость, разбередил еще не зажившую рану. Она и не подозревала, что в ее душе скопилось столько горечи и обиды.

– О, ради бога, сотрите с лица эту чертову мину! – сдавленно воскликнула Онор. – Что, по-вашему, я задумала с вами сделать? Рухнуть перед вами на колени и умолять повторить спектакль? Да я скорее умру! Вы меня слышите? Умру!

Майкл вздрогнул как от удара, побелел и плотно сжал губы, так ничего и не сказав, а она лихорадочно выпалила:

– Уверяю вас, сержант Уилсон, я вовсе не помышляю о близких отношениях с вами! А зайти вас попросила только для того, чтобы сообщить лично: расследование обстоятельств смерти Люса закончилось, официальное заключение – самоубийство. Вы, как и остальные, полностью оправданы. Может, теперь вы прекратите свое тошнотворное самобичевание. На этом все.

Майклу не приходило в голову, что в глазах сестры Лангтри он ее отверг, и это ранило ее больнее всего. Помертвев от ужаса, он попытался поставить себя на ее место, почувствовать, каково это для женщины – быть отвергнутой, когда затронуты глубоко личные, сокровенные переживания. Цени он себя выше, понял бы это раньше. Ход ее мыслей казался ему почти необъяснимым, невероятным, она истолковала все неверно. Не то чтобы Майкл был бесчувственным, недогадливым или безразличным к ней: просто после смерти Люса не мог думать о том, что произошло в ее комнате, вспоминать об их близости. Его мучили совсем другие мысли, ему нужно было многое понять и многое сделать. Он не задумывался о том, как могла расценить его поступки сестра Лангтри, а теперь было слишком поздно.

Майкл выглядел больным, глубоко подавленным и до странности беззащитным, но тем не менее, как всегда, превосходно владел собой.

– Спасибо, – произнес он без тени иронии.

– Не смотрите на меня так!

– Простите, я лучше вообще не буду смотреть.

Онор перевела взгляд на стопку бумаг на столе и с холодной решимостью проговорила:

– Простите и вы меня, сержант. Поверьте, мне очень жаль.

Создавалось впечатление, что лежавшие перед ней листы были исписаны японскими иероглифами: она не могла прочесть ни строчки. Вдруг почувствовав, что больше не выдержит, она подняла глаза, полные страдания, и воскликнула:

– Ах, Майкл!..

Но он уже ушел.

Минут пять она сидела в оцепенении, не в силах пошевелиться, раздавленная, опустошенная. Ее сотрясала дрожь, зубы стучали, и на мгновение ей показалось, что она действительно сходит с ума. Стыд и позор! Никакой выдержки. Онор Лангтри не догадывалась, что в ней зреет яростное слепое желание причинить боль любимому человеку и что, ранив его, она почувствует лишь безысходность и невыносимую тоску. «О, Господь всемилостивый! Если это любовь, исцели меня! Исцели или дай умереть: я не в силах жить и терпеть эту адскую муку…»

В полном смятении она подошла к двери кабинета, потянулась к вешалке за шляпой, но вспомнила, что сначала нужно переобуться, но у нее так дрожали руки, что не сразу удалось зашнуровать ботинки и застегнуть гетры.

Нил появился, когда она с этим наконец справилась и наклонилась за корзинкой.

– Вы уже уходите?

Он был явно разочарован. Перед самым приходом Майкла сестра Лангтри произнесла многообещающую фразу, и он надеялся, что удастся продолжить разговор с того места, на котором их прервали, но Уилсон, как всегда, одержал верх.

– Я страшно устала, – призналась Онор. – Вы справитесь без меня сегодня вечером?

Сестра храбрилась изо всех сил, но Нилу довольно было посмотреть ей в глаза, чтобы понять, как близка она к отчаянию. Помимо воли Нил наклонился, взял ее руку в ладони, растер, словно хотел согреть, и сказал с улыбкой:

– Нет, дорогая сестра Лангтри, нам никак без вас не обойтись, но один раз, сегодня вечером, мы попытаемся. Отправляйтесь к себе и поспите.

Она улыбнулась своему товарищу по бараку «Икс», где провели они вместе столько долгих месяцев, и задумалась, куда исчезла ее едва зародившаяся любовь к нему, почему с появлением Майкла так внезапно угасла. Беда в том, что ей так и не удалось найти логику в любви, а может, и искать не стоило, ибо любовь неподвластна логике.

– Вам всегда удается прогнать боль.

Так обычно Нил говорил ей, и теперь собственная фраза, услышанная от нее, так глубоко его потрясла, что он резко отдернул руки. Нет, время для разговора еще не настало, как бы ни хотелось ему выговориться.

Он взял корзинку из ее рук, проводил до дверей барака, словно хозяин гостью, затем спустился вместе с ней по пандусу и лишь тогда остановился, передал ношу ей, а потом долго стоял и смотрел ей вслед, слушал, как тихо капает вода с запотевших карнизов, остывающих после дневной жары, как звенит многоголосый лягушачий хор, а издалека доносится нескончаемый шепот волн, разбивающихся о риф, пока серая фигура не растворилась в темноте. В воздухе чувствовалось приближение грозы. «Скоро хлынет ливень, – подумал Нил. – Если сестренка не поторопится, промокнет до нитки».

– Где сестра? – спросил Наггет, когда Нил уселся на ее место и потянулся за чайником.

– У нее голова разболелась, – коротко обронил капитан, избегая смотреть на Майкла, который выглядел так, будто тоже мучился от головной боли, и скорчил гримасу: – Боже, как же я ненавижу разливать чай! Кто опять забрал молоко?

– Я, – отозвался Наггет. – У нас хорошие новости, да? Люса наконец-то похоронили. Уф! Должен сказать, это большое облегчение.

– Да простит Господь его грешную душу, – сказал Бенедикт.

– И все наши души, – прибавил Мэт.

Нил наполнил кружки и начал передавать остальным, подумав: «Без сестры за вечерним чаем веселья мало». Но, может, это одному ему грустно? Остальные вроде бы даже не замечают ее отсутствия.

Наггет, напустив на себя важный вид, достал толстый фолиант, положил перед собой на безопасном расстоянии, чтобы не облить ненароком чаем, и раскрыл на первой странице.

Майкла позабавила и тронула эта картина.

– Зачем тебе это?

– Я подумал о том, что сказал полковник, – объяснил Наггет и коснулся раскрытой книги с благоговением набожного христианина, взявшего в руки Библию. – Почему бы мне не пойти в вечернюю школу и не сдать экзамены? Тогда я смог бы поступить в университет и заняться медициной.

– И чего-то добиться в жизни, – кивнул Майкл. – Отличная мысль! Удачи тебе, Наггет.

Странно, но этот парень почему-то нравился Нилу, хоть он и должен был ненавидеть его всей душой. Но именно в том и состоит главный урок войны, который ему следовало для себя извлечь, как того хотел отец: нельзя позволять чувствам быть помехой и препятствовать тому, что должно свершиться. Нужно научиться жить в согласии с собой, тогда все будет сделано.

– Нам всем придется найти себе какое-то занятие в жизни, когда выберемся из этих джунглей. Интересно, как я буду выглядеть в деловом костюме? Сроду его не носил, – заставил себя произнести Нил и, откинувшись на спинку стула, принялся спокойно ждать, когда Мэт угодит в расставленную ловушку.

Так и вышло. Мэт вдруг мелко задрожал всем телом, и вопрос вырвался у него сам собой, словно он не собирался произносить его вслух, но все время ни о чем другом и думать не мог:

– Как же я буду зарабатывать на жизнь? Я ведь бухгалтер, мне нужно видеть! Армия не станет платить мне пенсию: врачи считают, что с глазами у меня все в порядке! О господи, Нил, что же мне делать?

Остальные разом притихли, все головы повернулись к Паркинсону. «Что ж, начнем, – сказал он себе. Его, как и остальных, задел за живое горестный вопль Мэта, но холодная решимость довести начатое до конца вытеснила жалость. – Пока еще не время вдаваться в подробности, да и место для этого неподходящее, но фундамент можно заложить уже сейчас. Посмотрим, поймет ли Майкл, к чему я клоню».

– Предоставь это мне, Мэт, – уверенно заявил Нил, пожав ему руку. – Ни о чем не беспокойся. Я позабочусь, чтобы все у тебя было хорошо.

– Я никогда в жизни не принимал подаяния и не собираюсь начинать, – отрезал Мэт и гордо расправил плечи.

– Это вовсе не подаяние! – возразил Нил. – Это моя лепта. Ты понимаешь, что я имею в виду. Мы заключили договор, все мы, но мне еще предстоит заплатить свой долг сполна.

Последние слова Паркинсон произнес, глядя не на Мэта, а на Майкла, и тот сразу же отозвался, поняв, что от него требуется:

– Полностью согласен с тобой: это вовсе не милостыня, Мэт, а справедливая плата.

Майкл уже давно знал единственно верное решение, но противился ему и не находил в себе сил предложить, а потому даже почувствовал своего рода облегчение, оттого что его попросили об этом.

Глава 7

Сестра Лангтри успела добраться до своего барака вовремя. Дождь обрушился на остров, как только она закрыла за собой дверь, и за считаные минуты невесть откуда в помещение поползли всевозможные мелкие твари: комары, пиявки, лягушки, пауки, черные потоки муравьев, похожие на вязкий сироп, потрепанные мотыльки и тараканы. Оба окна в ее комнате были затянуты сеткой, и обычно Онор не пользовалась москитным пологом, но на этот раз первое, что сделала, войдя в барак, – сдернула сетку с кольца над кроватью, опустила и расправила.

Несмотря на дождь, она сходила в баню принять душ, потом укуталась в халат, подложила к стене в изголовье две тощие подушки и взяла в руки книгу, но открыть ее не было сил, а сон не шел. Тогда Онор откинулась на подушки и принялась слушать неумолчный глухой грохот дождя по железной крыше. Когда-то в детстве этот звук казался ей самым волнующим и чудесным на свете: для дочери фермера дождь – предвестник расцветающей жизни, – но здесь, где расточительная природа совершала нескончаемый стремительный круговорот цветения и увядания, ливень лишь наглухо отрезал Онор Лангтри от окружающего мира, оставил наедине с собственными мыслями. Дождь заглушал все звуки, нужно было кричать в самое ухо, чтобы вас услышали, и сквозь чудовищный шум пробивались лишь те голоса, что звучали в голове.

Тошнотворный ужас после сцены с Майклом, когда она вдруг обнаружила, что способна наброситься на горячо любимого человека, сменился апатией и отвращением к себе, но к этому чувству примешивалось и желание оправдаться в собственных глазах. Разве Майкл не обошелся с ней так, как ни один мужчина не должен поступать с женщиной? Разве не оказался извращенцем, не предпочел ей Люса Даггета? Господи, ну почему из всех мужчин на земле он выбрал именно его?

Бесплодные мысли. Похоже на бесконечный путь в гору по серпантину: круги все сужаются, но путь никуда не ведет, никогда ей не достигнуть вершины. Она так устала от самой себя! Как она могла допустить такое? И кто такой Майкл Уилсон? Ответов она не знала, так зачем задавать вопросы?

Москитная сетка не давала дышать, и Онор нетерпеливо ее отдернула, а не услышав тонкого комариного писка, похожего на вой пикирующего бомбардировщика, обрадовалась, совсем позабыв, что грохот дождя перекрыл бы даже этот гул. Под сеткой было слишком темно, чтобы читать, и, избавившись от нее, сестра Лангтри почувствовала облегчение, понадеявшись, что чтение поможет ей успокоиться и уснуть.

Не прошло и минуты, как с потолка упала пиявка: должно быть, выползла из какой-то трещины в крыше, – и бесшумно шлепнулась прямо на голую ногу Онор. Давясь от отвращения и гадливости, сестра принялась яростно стряхивать извивающуюся тварь, но оторвать пиявку все не удавалось. Тогда она вскочила с постели, зажгла сигарету и, уже не думая, что может обжечься сама, прижала раскаленный кончик к скользкому черному кольчатому тельцу. В тропиках пиявки крупные: четыре-пять дюймов длиной, – и Онор поняла, что не выдержит, не сможет дождаться, когда она отвалится сама. Наблюдать, как эта ползучая тварь все глубже входит в нее, разбухает, напивается кровью досыта и, наконец, отваливается, словно самовлюбленный мужчина после соития с женщиной, было выше ее сил.

Когда поджаренная тварь съежилась, сестра стряхнула ее на пол и пришлепнула туфлей. Ее сотрясала дрожь, она чувствовала себя оскверненной, замаранной, словно какая-нибудь героиня викторианских романов. Гадкая, мерзкая, отвратительная тварь! Боже, ну и климат! Да еще этот ужасный дождь! И проклятая вечная дилемма…

Вдобавок ранка, которую оставила пиявка, продолжала кровоточить, и прижатая к ноге салфетка пропиталась кровью – слюна кровожадной твари содержит фермент, препятствующий свертыванию. «Ранкой нужно заняться немедленно, – сказала себе сестра Лангтри, – иначе в местном климате она быстро превратится в язву».

Не часто пятнадцатая база так явственно напоминала ей о себе полным одиночеством, неустроенностью, горькими мыслями и самокопанием. Из всех мест, где она побывала, призналась себе Онор, доставая йод и стерильные тампоны, база номер пятнадцать, пожалуй, самое унылое, похожее на бессмысленную, никчемную декорацию, на мрачный театральный задник, вызывающий клаустрофобию. На сцене перед ним разыгрывается драма человеческих чувств, желаний и страстей. Но в этом есть своя логика. Существование пятнадцатой базы не имело бы смысла, будь она не призрачной серой декорацией, а чем-то иным. Другого такого выхолощенного, тоскливого места не существовало на свете: даже у какого-нибудь насквозь сырого палаточного городка эвакуационного пункта было свое лицо. Пятнадцатую базу создали для военных нужд, при строительстве в расчет принимались лишь требования войны. Недостатки местности, условия работы медиков, благополучие пациентов – все это не имело значения. Неудивительно, что база стала просто мирком из разрисованного картона.

Сестра Лангтри положила ногу на жесткий деревянный стул и обвела глазами свою убогую каморку. Со стен, покрытых крупными пятнами плесени, сочилась вода, изо всех темных щелей выглядывали тараканы и нетерпеливо шевелили усиками в ожидании, когда потушат свет. Казалось, это дурной сон, нелепая выдумка.

«Скорее бы домой! – впервые подумала Онор. – Может, там я буду наконец счастлива!»

Часть шестая

Глава 1

Онор Лангтри пришла в сестринскую гостиную на следующий день, около четырех часов пополудни. Ей удалось немного успокоиться, и теперь она с удовольствием предвкушала, как выпьет чашку чая. Пять сестер разделились на два кружка и сидели в разных концах комнаты. В стороне от всех мирно дремала в кресле Салли Докин. Ноги ее покоились на соседнем стуле, а голова склонялась все ниже, пока не упала на пышную грудь. Сестра вздрогнула, чуть приоткрыла сонные глаза и собралась было закрыть опять, но тут увидела, что в дверях стоит подруга, и помахала ей рукой.

Онор направилась было к ней, но вдруг почувствовала такое сильное головокружение, что испугалась. Она почти не спала, да и не ела толком. Если не беречь себя, то и заболеть недолго. Опыт работы с пациентами из барака «Икс» подсказывал, что эти тревожные симптомы не что иное, как бунт организма, средство покончить с пыткой, а значит, пора потребовать, чтобы ее освободили от службы. Только не могла она подвергнуть себя унизительной необходимости просить матрону о переводе; гордость приказала ей больше спать и вовремя есть, а на ночь принимать нембутал, чего она не делала со дня происшествия в подсобке.

– Садись, дорогая, а то выглядишь совершенно измотанной, – предложила сестра Докин и, не меняя позы, подтянула к себе соседнее кресло.

– Ты и сама, как видно, выбилась из сил, раз решила прикорнуть здесь, – заметила Онор, усаживаясь рядом с подругой.

– Мне пришлось остаться в отделении прошлой ночью, только и всего, – объяснила сестра Докин и устроила поудобнее усталые ноги. – Остальным в этой комнате, наверное, кажется, что мы с тобой похожи на Эббота и Костелло[29]. Я чувствую себя обломком «Геспера»[30], а ты напоминаешь мне плакат с призывом к медсестрам вступать в армию. Эта тупоголовая ведьма даже посмела намекнуть, что у тебя был некий скрытый мотив! Будто ты способна на непристойную выходку или ложь!

Сестра Лангтри поморщилась, сожалея в душе, что у матроны не хватило здравого смысла придержать язык. Глупая женщина проболталась лучшей подруге, та – своей подруге, и пошло-поехало. Все медсестры на базе (а значит, и врачи) уже знали, что Онор Лангтри (кто бы мог подумать!) провела в своем бараке ночь с солдатом. И разумеется, госпиталь гудел как муравейник: все обсуждали самоубийство Люса. Не стоило и надеяться, что об этой трагедии не станут судачить. Правда, по счастью, безупречная репутация сестры Лангтри сыграла свою роль: мало кто всерьез верил, что ее поступок объяснялся не одним лишь настойчивым и вполне понятным желанием оградить пациента от опасности, а чем-то иным. «Если б они только знали! – думала Онор, чувствуя на себе любопытные взгляды сестер из разных концов комнаты. – Никому и в голову не приходит, что действительно не дает мне покоя! А это боль, душевная пустота, оттого что меня отвергли. Слава богу, убийство уже в прошлом, хоть об этом можно не тревожиться».

Добрые, чуть потускневшие глаза той, чья прямота не допускала фальши и пошлости, испытующе смотрели на нее. Сестра Лангтри вздохнула, беспокойно поежилась, но промолчала, и тогда сестра Докин решила переменить тему.

– На следующей неделе, моя дорогая мы возвращаемся в старую добрую Австралию, уходим на гражданку.

Руки задрожали, и сестра Лангтри поставила чашку мимо блюдца, залив чаем весь стол.

– О господи! Только погляди, что я натворила!

Онор потянулась к корзинке за платком, а сестра Докин спросила:

– Тебе жаль?

– Просто новость застала меня врасплох, – отозвалась сестра Лангтри, промокая платком лужу и выжимая его к себе в чашку.

– Матрона сама сообщила мне несколько минут назад. Ворвалась в отделение «Ди», точно боевой корабль на всех парусах, и выложила новости, скривив губы так, как будто всю неделю ела квасцы. Она, конечно, совершенно убита: ведь теперь ей придется вернуться в тот задрипанный убогий санаторий, где работала до войны. Ни один крупный госпиталь или даже районная больница ее к себе и на пушечный выстрел не подпустит. Уму непостижимо, как ей удалось так высоко взлететь в армии.

– Для меня это тоже загадка, – призналась сестра Лангтри, она расстелила платок на углу стола и оставила сохнуть, затем взяла чистую чашку с блюдцем и налила себе свежего чая. – Ты права, ни в одной приличной больнице ее и на порог не пустят. Почему-то она мне всегда напоминала бригадиршу ночной смены на каком-нибудь крупном пищевом комбинате. Однако, если армейское начальство решит оставить ее при себе, она сможет продолжить службу. Для нее это наилучший выход. Вдобавок и пенсию получит посолиднее, когда выйдет в отставку, а ей, наверное, ждать недолго осталось.

– Ха! Если ее уволят из армии, значит, ей незаслуженно привалила удача. – Сестра Докин потянулась за чайником, подлила себе еще чаю и вдруг сказала: – А мне совсем не хочется возвращаться домой! Да, я ненавижу это место, как и все другие, куда меня посылало командование, но я люблю свою работу, а еще больше люблю свободу!

– Да, свобода мне тоже нравилась… Помнишь ту историю в Новой Гвинее, когда, кроме нас с тобой, никого не осталось и некому было оперировать? Я до конца своих дней это не забуду.

– Но ведь справились же, верно? – улыбнулась во весь рот сестра Докин, на глазах раздуваясь от гордости. – Подлатали тех парней, точно хирурги с дипломом Королевского колледжа, за что командир потом представил нас к награде. Ох! Из всех ленточек для меня всего дороже орден Британской империи.

– Жаль, что все закончилось, – вздохнула сестра Лангтри. – Гражданская жизнь не по мне. Опять бесконечные подкладные судна, пациенты-женщины. Вечно одна и та же песня… Не дай бог попасть в гинекологическое или акушерское отделение. С мужчинами намного проще!

– Это точно! Разве от пациенток дождешься помощи, когда медсестры сбиваются с ног? Да они скорее умрут, чем хоть пальцем пошевелят. Если женщины ложатся в больницу, то ждут, что сестры бросятся исполнять любые их прихоти. А мужчины цепляют на головы нимбы и из кожи вот лезут, лишь бы доказать медсестрам, что жены никогда не ухаживали за ними так, как они.

– Что ты собираешься делать после демобилизации, Салли?

– О, думаю, прежде всего я устрою себе небольшую передышку, – без особого воодушевления ответила сестра Докин. – Навещу друзей и всякое такое, а потом вернусь на Северное побережье. Я окончила медицинскую школу при Королевской больнице Ньюкасла, потом училась акушерскому делу на Краун-стрит[31], но бо́льшую часть жизни проработала в больнице Северного побережья, так что она давно стала для меня домом. Старшая сестра уж точно будет рада меня видеть, даже если никто другой не обрадуется. По правде сказать, я рассчитываю стать ее правой рукой, и это единственное, что греет мне душу.

– Наша старшая тоже будет рада моему возвращению, – задумчиво сказала сестра Лангтри.

– «Пи-Эй»[32], верно? – спросила Салли Докин.

– Ну да, «Пи-Эй».

– А мне никогда не нравились такие огромные больницы.

– По правде говоря, я не уверена, что хочу вернуться в «Пэ-Эй», – заметила сестра Лангтри. – Я подумываю о «Каллан-Парке».

Поскольку название «Каллан-Парк» носила психиатрическая лечебница, сестра Докин резко выпрямилась и смерила подругу строгим взглядом.

– Ты серьезно, Онор?

– Совершенно.

– Но в психушках медсестра, по сути, никто! Не думаю, что в медицинских школах дают хоть какие-то знания по психиатрии. В подобных заведениях нас ни во что не ставят, мы для них санитарки, не больше.

– Ну, я-то дипломированная медсестра и акушерка, так что всегда смогу вернуться к обычной сестринской практике. Только после барака «Икс» мне хочется попробовать свои силы в лечебнице для душевнобольных.

– Но пациенты там совсем не такие, как в отделении «Икс», Онор! Военный невроз – явление временное, большинство мужчин через это проходят. Если же больной переступил порог психушки – это пожизненный приговор.

– Я все это знаю, но многое может измениться – во всяком случае, мне нравится так думать. Если война способствовала развитию пластической хирургии и подобных областей медицины, то и психиатрию ждут большие перемены. А я хочу стоять у истоков новой эпохи.

Сестра Докин потрепала подругу по руке.

– Что ж, милая, тебе виднее, да и я не мастерица проповеди читать. Только помни, что всегда говорили о сестрах из психлечебниц: они становятся со временем куда более безумными, чем их пациенты.

В комнату вошла сестра Педдер и огляделась в поисках компании, где ей будут хоть немного рады. Заметив Салли Докин и сестру Лангтри, она одарила первую широкой улыбкой и холодно кивнула второй.

– Слышала новость, юная Сью? – поинтересовалась сестра Докин, задетая бестактностью девицы.

Простая вежливость заставила сестру Педдер подойти к столу, однако вид у нее был такой, словно поблизости скверно пахло.

– Нет. А что за новость?

– Все, что нас окружает, вот-вот останется в прошлом, милочка.

Лицо девушки оживилось, и она едва ли не завизжала от радости:

– Вы хотите сказать, мы возвращаемся домой?

– Джиггети-джиг[33], – отозвалась сестра Докин.

Глаза сестры Педдер наполнились слезами, губы задрожали и скривились: то ли она собралась зарыдать, то ли силилась улыбнуться.

– О, слава богу!

– Так-так. В кои-то веки здоровая реакция! Нам, старым воякам, легко говорить, верно? – хмыкнула сестра Докин, ни к кому не обращаясь.

Слезы потекли ручьями по щекам Сью, и она не упустила случая уколоть сестру Лангтри побольнее, с надрывом проговорив сквозь рыдания, так что все головы повернулись в ее сторону:

– Как мне теперь смотреть в глаза его бедной матушке?

– О, замолкни! – с отвращением скривилась сестра Докин. – И ради бога, не будь ребенком! Чего я не выношу, так это крокодиловых слез! Что дает тебе право судить старших?

Сестра Лангтри, в ужасе вскочив на ноги, воскликнула:

– Салли, пожалуйста, перестань! Все в порядке, правда, ничего страшного!

Медсестры за двумя другими столиками уже не притворялись, будто происходящее их не интересует. Те, что сидели спиной к столу Лангтри, повернули кресла, чтобы удобнее было наблюдать, но двигало ими вовсе не злобное любопытство: просто хотелось увидеть, как Салли Докин укротит эту нахалку Педдер.

– Так вы провели ночь в одной комнате с сержантом Уилсоном, в-в-выводили его из шока! – выпалила сестра Педдер и, схватив платок, разрыдалась по-настоящему. – Какая удача, что ваш барак давно уже пустует! Очень кстати! Но я-то знаю, что на самом деле происходило между вами и сержантом Уилсоном: Люс все мне рассказал!

– Заткнись, глупая маленькая дрянь! – в бешенстве выкрикнула сестра Докин, не выбирая выражений.

– Не надо, Салли, все нормально! – взмолилась сестра Лангтри и поспешно шагнула к двери.

– Нет, черт возьми, не нормально! – проревела Салли Докин зычным голосом, от которого младших сестер бросило в дрожь. – Я не потерплю таких речей! Да как ты смеешь, девчонка, позволять себе подобные намеки? Постыдилась бы! Это не сестра Лангтри, а ты таскалась на свидания к солдату!

– Как вы смеете! – задохнулась Сью Педдер.

– Еще как смею, черт подери, – отрезала сестра Докин, которой каким-то непостижимым образом удавалось, несмотря на полулежачую позу и изуродованные ступни в одних чулках, сохранять властное выражение лица и внушать к себе почтение. – Не забывай, девочка моя: через несколько недель все изменится. Ты станешь всего лишь песчинкой на бескрайнем берегу гражданской жизни. И предупреждаю: даже не вздумай искать работу в моей больнице! Я тебя к себе и в уборщицы не возьму! С вами, девицами, одни проблемы: стоит напялить новенькую офицерскую форму, и вы воображаете себя бог знает кем, эдакими дерьмовыми аристократками…

Гневная тирада внезапно прервалась: сестра Лангтри издала вдруг такой жуткий отчаянный крик, что Салли и Сью забыли о ссоре, а потом рухнула на кушетку и зарыдала, не жалобно, со всхлипываниями, как сестра Педдер, а глухо, без слез, мучительно содрогаясь всем телом. Ее страшные сухие рыдания показались встревоженной сестре Докин похожими на конвульсии.

О, какое это было облегчение! Ощущение разлада и враждебности, слепая вера обманутой подруги Салли Докин и неприязнь Сью Педдер наслоились в душе Онор Лангтри, и где-то глубоко внутри словно прорвался ужасный нарыв, который зрел в ней все эти дни, причиняя нестерпимую боль.

– Смотри, что ты наделала! – буркнула сестра Докин, грузно выбираясь из кресла, и, усевшись на диванчик рядом с Онор, прикрикнула на Сью Педдер: – Убирайся отсюда! Проваливай, живо!

Испуганная девица тут же умчалась, а остальные сестры окружили кушетку: Онор Лангтри любили все.

Салли Докин оглядела сестер, сокрушенно покачала головой и прогудела ласково, с бесконечной нежностью погладив подругу по вздрагивающей спине:

– Ну-ну, все хорошо. Поплачь, сейчас самое время. Бедняжка ты моя! Столько горя и боли… Знаю, знаю, знаю…

Едва сознавая, что Салли Докин сидит рядом и ласково ее утешает, а другие сестры собрались вокруг и тоже волнуются за нее, сестра Лангтри плакала и плакала.

Глава 2

Новость о скором закрытии базы номер пятнадцать принес в барак «Икс» дежурный по кухне. Сообщив об этом Майклу в подсобке, он с улыбкой от уха до уха принялся бессвязно бормотать, что будет, когда вернется домой, вернется навсегда.

После ухода дежурного Майкл не сразу вышел на веранду, а застыл посреди подсобки, прижимая одну ладонь к лицу, а второй растирая бок. Надо же, как скоро! Он ведь совсем не готов, хотя уже ни отчаяния, ни возмущения не чувствовал. Просто его пугало будущее, неизвестность. Что там ждет, как изменится его жизнь?

Покинув наконец подсобку, на веранде он объявил:

– На следующей неделе в это время мы все будем уже на пути в Австралию.

Ответом ему было глухое молчание. Наггет полулежал на ближайшей к двери койке с драгоценным томом Беста и Тейлора[34], добытым с великим трудом у полковника Чинстрепа, в руках. Услышав новость, он опустил увесистый фолиант и ошеломленно уставился на Майкла. Длинные узкие ладони Мэта сжались в кулаки, лицо помертвело. Занятый рисованием Нил выронил из пальцев карандаш, и тот упал на листок бумаги с наброском – изображением рук Мэта. Капитан Паркинсон, казалось, вдруг постарел лет на десять, и только Бенедикт не проявил интереса к словам Майкла и продолжил безучастно раскачиваться в своем кресле, отнюдь для этого не предназначенном.

Губы Наггета медленно растянулись в улыбке.

– Домой! Неужели я наконец увижу маму?

На застывшем лице Мэта отражалась мучительная тревога, и Майкл знал: тот думал о предстоящей встрече с женой.

– Вот незадача! – Нил подобрал карандаш, но обнаружил, что изящные пальцы Мэта сжаты, от прежнего умиротворения не осталось и следа, и отложил в сторону. – Черт, какая досада!

– Бен! – резко бросил Майкл. – Бен, ты слышал? Скоро домой, в Австралию!

Бенедикт продолжал раскачиваться – вперед-назад, вперед-назад – с отрешенным лицом и пустыми глазами, и кресло под ним угрожающе скрипело.

– Я собираюсь ей все рассказать, – объявил вдруг Майкл решительно. Обращался он ко всем, однако его суровый взгляд не отрывался от Нила.

Паркинсон так и не обернулся к остальным, но его прямая худая спина чуть дрогнула, осанка едва заметно изменилась, и теперь он уже не казался вялым, измученным и обессилевшим. Такая спина бывает лишь у мужчин властных и воинственных.

– Нет, Майк, ты ей не скажешь, – отрезал Нил.

– Я должен, – возразил тот, даже не пытаясь оправдаться и не глядя ни на Бенедикта, ни на Мэта с Наггетом, хотя двое последних настороженно замерли.

– Ты не скажешь ей ни слова, Майк. Ни слова! Ты не вправе говорить с ней без нашего согласия, а мы тебе его не давали.

– Нет, вправе! Какая теперь разница? Если она узнает, это уже ничего не изменит. Мы все вместе решили, как поступить в сложившихся обстоятельствах. – Он протянул руку и сжал плечо Бенедикта, словно тот его раздражал, и Бенедикт тотчас перестал раскачиваться. – Я беру на себя бо́льшую долю, потому что виноват больше любого из вас, но не желаю страдать молча! Я вовсе не герой. Да, знаю, страдаю не я один, но намерен все ей рассказать.

– Ты не можешь, – отчеканил Нил со сталью в голосе. – Если ты это сделаешь, богом клянусь: я тебя убью. Это слишком опасно.

Майкл не стал насмехаться и язвить, как это, наверное, сделал бы Люс, но угроза Нила его не испугала.

– Нет смысла меня убивать, Нил. И тебе это известно. Довольно с нас убийств.

Послышались тихие шаги сестры Лангтри, и в тот же миг мужчины напряженно застыли. Сестра вышла на веранду и немного постояла, озадаченно глядя на подопечных и гадая, о чем они говорили. Если кто-то успел ее опередить и сообщить о закрытии базы, почему они тогда ссорятся? Не могла же эта новость их перессорить.

– Ах, эти шаги! – внезапно произнес Мэт, прервав молчание. – Чудесные шаги! Единственные женские шаги, что так хорошо мне знакомы. Когда у меня были глаза, я не слушал. Если бы сейчас сюда вошла моя жена, я бы не узнал ее по шагам.

– Ну нет, мои шаги не единственные, что вам знакомы; есть и другие. – Сестра Лангтри подошла к Мэту и положила руки ему на плечи. Он закрыл незрячие глаза и слегка запрокинул голову, но не настолько, чтобы его жест показался развязным. – По меньшей мере раз в неделю вы слышите шаги матроны.

– Ах, ее! – улыбнулся Мэт. – Но матрона топает как слон, в ее походке нет ничего женственного.

Онор рассмеялась, крепко сжав его плечи: рассмеялась своим мыслям – легко, радостно, от души.

– Сестра, сестра! Славные новости, верно? – подал голос Наггет со своей койки, тут же позабыв о книге, которую держал в руках. – Я поеду домой и скоро увижу маму!

– Конечно, это прекрасная новость, Наггет.

Нил по-прежнему стоял спиной ко всем. Сестра Лангтри наклонилась, чтобы рассмотреть незаконченный рисунок, потом слегка отстранилась и, наконец, решилась взглянуть на Майкла, чья рука еще покоилась на плече Бенедикта, будто пародируя ее собственный жест. Их взгляды встретились: жесткие, решительные, бескомпромиссные, как у незнакомцев.

Первой отвернулась Онор и вернулась в палату, чтобы отправиться в свой кабинет.

Вскоре там же появился и Нил, причем закрыл за собой дверь с таким видом, будто жалел, что не может повесить снаружи табличку «Не беспокоить». Застав сестру с опухшими от слез глазами, он задержал на ее лице хмурый взгляд:

– Вы плакали.

– В три ручья, – подтвердила Онор. – В сущности, я выставила себя полной идиоткой посреди сестринской гостиной. Причем отнюдь не в одиночестве, а у всех на глазах. Запоздалая реакция, наверное. Мисс Захолустье (дочка управляющего банком, помните?) пришла на редкость некстати и обвинила меня в том, что это я устроила Люсу травлю. Это сильно задело мою подругу, сестру Докин из барака «Ди», началась ссора, и тут я внезапно разрыдалась. Нелепо, правда?

– Неужели так все и было?

– Разве я смогла бы придумать такую историю? – удивилась сестра Лангтри и снова стала похожа на себя прежнюю, спокойную и невозмутимую.

– Вам стало легче? – участливо спросил Нил, протягивая ей портсигар.

Онор слабо улыбнулась.

– Да, глубоко внутри меня отпустило, но снаружи, на поверхности, – совсем наоборот. Чувствую себя ужасно: словно мышь, растерзанная кошкой, будто во мне лопнула какая-то важная пружина.

– Прямо мешанина из метафор, – мягко заметил Нил.

Сестра Лангтри задумалась.

– Я бы сказала, все зависит от того, что растерзала кошка, вы согласны? Может, это была механическая мышь. Я чувствую себя автоматом.

– Ох, сестра, пусть будет по-вашему: я закрою эту тему, оставлю вас в покое, – вздохнул Нил и непринужденно добавил: – Через неделю все закончится.

– Да. Подозреваю, нас постараются вывезти отсюда, пока муссоны не набрали силу.

– Вернетесь домой, в Австралию? Я имею в виду – после демобилизации?

– Да.

– И чем займетесь, можно узнать?

Даже с припухшим, заплаканным лицом она казалась бесконечно далекой.

– Я собираюсь работать медсестрой в «Каллан-Парке». Поскольку вы из Мельбурна, то, возможно, не знаете, что это большая психиатрическая лечебница в Сиднее.

Нил хоть и был поражен, но понял вдруг, что она не шутит.

– Боже, вы растрачиваете себя впустую!

– Вовсе нет, – твердо возразила Онор. – Эта работа важна и нужна, а я чувствую, что должна продолжать делать что-то важное и нужное. Знаете, мне повезло: моя семья достаточно состоятельна, – так что, когда состарюсь и не смогу работать, жить в нищете не придется. Я вольна распоряжаться собственной жизнью как заблагорассудится. – Она подняла тяжелые покрасневшие веки и смерила его холодным взглядом. – А вы? Чем займетесь вы, Нил?

Вот, значит, как: Нил Паркинсон уходит со сцены. Ее голос, взгляд, манера держаться – все говорило о том, что после войны ему нет места в ее жизни.

– О, я поеду в Мельбурн, – ответил он небрежно. – Вообще-то мне бы хотелось вернуться в Грецию, на Пелопоннес: у меня там домик недалеко от Пилоса, – но мои родители (во всяком случае, отец уж точно) с годами моложе не становятся. Да и я тоже, если на то пошло. Поэтому, думаю, лучше мне отправиться не в Грецию, а в Мельбурн. Вдобавок в Греции мне пришлось бы вернуться к живописи, а я всего лишь умелый рисовальщик, не более. Странно, но когда-то меня это мучило. Теперь нет. Все это отошло на второй план и кажется теперь несущественным. За последние шесть лет я так много узнал, а барак «Икс» прекрасно завершил мое образование. Буквально на днях я понял, что для меня важнее всего. Знаю, я мог бы стать опорой старику, то есть отцу. Если я собираюсь пойти по его стопам, мне неплохо бы научиться вести семейное дело.

– Придется потрудиться.

– Да, я к этому готов. – Нил поднялся на ноги. – Вы меня простите? Если мы действительно скоро уезжаем, мне предстоит еще сделать массу дел и упаковать кучу вещей.

Сестра Лангтри проводила его взглядом и вздохнула. Пусть у нее с Майклом ничего не вышло, по крайней мере, он показал ей, насколько велика разница между симпатией и любовью. Ей нравился Нил, но она, безусловно, его не любила, хотя о таком муже можно только мечтать: верный, надежный, порядочный, вежливый, прекрасно воспитанный, готовый все сложить к ее ногам. Вдобавок он был красив, обладал хорошими манерами, умел держать себя в обществе. Разумная женщина не предпочла бы ему Майкла. Однако в Майкле она больше всего ценила цельность, а еще ту невероятную внутреннюю силу, что составляла его суть и ясно говорила: никто не заставит его свернуть с избранного пути. Возможно, он оставался для нее загадкой, но, даже не понимая Майкла до конца, она все равно его любила. Ей претила готовность Нила безропотно покориться ее воле, поставить ее желания выше своих.

Странно, но Нил в последние дни как будто обрел покой, хотя, несомненно, понял, что она все уже решила: у их отношений нет будущего, после войны каждый пойдет своей дорогой. Онор испытала облегчение, когда он принял ее решение спокойно, словно вовсе не чувствовал себя отвергнутым. Еще со дня происшествия в подсобке она понимала, что причиняет ему боль, но потом столько всего случилось. В последнее время она нечасто задумывалась о чувствах Нила, а теперь, когда сознание вины стало всего острее, оказалось, что терзала себя напрасно. Нил по-прежнему ее любил, но в его обращении не было ни горечи, ни обиды. Какое облегчение! Выплакаться, излить наконец свое горе и вдобавок узнать, что Нил справился, пережил разрыв с ней. Сегодня впервые за много недель у нее выдался хороший день.

Глава 3

Следующая неделя оказалась странной. Обычно, когда люди покидают места, где прожили месяцы или годы, поднимается суматоха, беготня, бесконечные волнения из-за всего, от домашних любимцев до транспорта. Поспешное свертывание базы номер пятнадцать проходило иначе. Число ее обитателей месяц за месяцем неуклонно сокращалось, осталась лишь малая горсть, ядро, которое предстояло быстро и ловко вылущить, словно орех. Никто здесь не обрастал всевозможным скарбом, что скапливается за годы жизни; в сущности, на пятнадцатой базе не держали иного имущества, кроме самого необходимого. Окрестные деревни не изобиловали изделиями художественных промыслов, мебелью ручной работы и другими ценностями, которые вывозили из послевоенной Европы, Индии, Северной Африки и с Ближнего Востока любители редкостей. Медсестры нередко получали от своих подопечных скромные подарки, в основном мелкие безделушки, которые во множестве мастерили в палатах, но в конце концов все уезжали отсюда с тем же багажом, с каким приехали.

Была объявлена дата отъезда, и обитатели госпиталя готовились к ней с беспрекословной исполнительностью хорошо обученных военных. Назначенный день настал, но пятнадцатая база осталась на прежнем месте. Впрочем, другого никто и не ждал. Объявленная дата служила в действительности предупреждающим звонком, при звуке которого каждому надлежало быть готовым к немедленной эвакуации.

Матрона суетилась и клохтала, обегая бараки. Москитные сетки отошли на второй план, теперь она повсюду носила с собой списки и графики, чтобы сверяться с ними во время нескончаемых инструктажей и совещаний с медсестрами, каждая из которых охотно свернула бы ей шею. Теперь, когда базе пришел конец, сестры хотели лишь одного: провести как можно больше времени со своими пациентами.

Барак «Икс», тесная постройка, сколоченная позже других, стоял на самом отшибе, в отдалении от основной обитаемой части госпиталя, где кипела жизнь. Его занимали лишь пятеро пациентов с единственной медсестрой, но вместо радости и оживления в крохотной компании ощущалась общая мучительная неловкость. Редкие разговоры внезапно обрывались, наступала тишина, которую никто не решался нарушить. Когда гнетущее молчание становилось невыносимым, его сменяла вымученная веселость, но за ней неизбежно следовало холодное отчуждение и даже враждебность. Сестра Лангтри большей частью отсутствовала, ей поневоле пришлось работать во всевозможных комиссиях и подкомиссиях, созданных неугомонной матроной, дабы руководить эвакуацией. А пятеро пациентов взяли обыкновение проводить целые дни на пляже, поскольку старые правила, которые жестко ограничивали время отдыха на берегу, утратили силу и канули в вечность.

Сестра Лангтри с грустью сознавала, что пациенты предпочитают, насколько возможно, сторониться ее, даже если бы она могла проводить с ними больше времени. Нил, похоже, ее простил, но остальные нет. Еще она заметила, что в бараке возник раскол. Наггет держался в стороне от остальных; воодушевленный новой целью, полный радужных надежд, он предвкушал встречу с матерью и строил планы на будущее, мечтал выучиться на врача. Все его боли и недомогания исчезли словно по волшебству. Нил и Мэт стали неразлучны. Она видела, что Нил поддерживает Мэта, а тот изливает ему душу, поверяет свои горести. Майклу оставалось лишь заботиться о Бенедикте, как установилось с самого начала. Эти двое тоже не расставались ни на минуту.

Сестра Лангтри чувствовала, что с Бенедиктом неладно, но не знала, чем ему помочь. Беседа с полковником Чинстрепом, как и следовало ожидать, ни к чему не привела, однако тот выразил готовность и даже горячее желание сделать все возможное, чтобы добиться военной пенсии для Мэта, несмотря на диагноз «истерия» в его медкарте. Когда она попробовала убедить полковника направить Бена с базы прямо в солидную психиатрическую клинику для дальнейшего обследования, тот занял твердую позицию: если ей нечем подкрепить свои подозрения, кроме смутных тревог, то чего она ждет от него? Он обследовал сержанта Мейнарда и ухудшений не обнаружил. Как объяснить неврологу, который неплохо знает свое дело, но теряет интерес к психическим расстройствам, если те не связаны с органическими изменениями, что она хочет удержать человека на краю бездны? И как помешать Бену сорваться вниз? Никто в целом мире не знал, как это сделать. Бен всегда был непростым пациентом из-за своей закрытости, вечного стремления отгородиться ото всех. Больше всего сестра Лангтри боялась, что без надежного убежища, барака «Икс», он окончательно замкнется в себе, потеряет последнюю связь с миром. Какое счастье, что Майкл так привязался к нему: наверное, его послал сам Господь. С Беном он добился большего, чем все остальные вместе взятые, включая и ее.

Наблюдая, как ее подопечные худо-бедно обходятся без нее, она начала лучше понимать, что творится с ними и с ней самой. После смерти Люса она с болезненной остротой воспринимала все их поступки и казнила себя, но теперь боль притупилась, начала стихать. Наверное, та бурная сцена в сестринской гостиной помогла ей исцелиться. Обитатели отделения «Икс», сами того не сознавая, разрывали связи друг с другом: та крепкая семья, которой они были, распадалась, рушилась вместе с пятнадцатой базой, – а сестра Лангтри, как мать семейства, острее переживала разрыв и страдала тяжелее, чем ее мужчины, ее дети. Странно: она становилась все слабее, а в них пробуждались новые силы. Не такова ли участь всех матерей? Они пытаются сохранить семью, вопреки естественному порядку вещей, даже когда сохранять уже нечего.

Вчерашние солдаты вернутся уже в другой мир, подумала сестра. В большинстве своем они достаточно сильны, чтобы выжить, а ее задача – попрощаться с ними и проводить в путь. Ей нельзя цепляться за них, как нельзя позволять им цепляться за нее. Надо просто отпустить их, и сделать это, насколько возможно, достойно.

Глава 4

И вот наконец началось: заревели машины, все всколыхнулось, пришло в движение. К счастью, муссоны еще не набрали силу, оставалась надежда, что эвакуация пройдет большей частью не под проливным дождем.

Всеобщая апатия сменилась эйфорией, словно только сейчас, когда долгожданный день настал, люди наконец поверили в него и дом, что казался далекой мечтой, превратился вдруг в реальность. Воздух наполнился оживленными голосами, возгласами, пронзительными свистками, криками и обрывками песен.

Даже строго вышколенные медсестры не смогли сдержаться: бросились обниматься и целоваться друг с другом с поистине голливудским пылом, а иногда и со слезами, – их тоже захватил общий порыв. Куда девалась их армейская выучка – все они стали вдруг просто милыми растерянными женщинами. Для них это прощание было необычайно важным, завершилась целая эпоха в их жизни. Незамужние и в большинстве своем уже на полпути к пенсии, в этом неприветливом пустынном месте они отдавали все силы великому делу. Отныне их жизнь уже не будет настолько значимой, наполненной смыслом. Пациенты стали сыновьями, которых у них никогда не было, но из бездетных женщин вышли хорошие матери. А теперь все закончилось: им оставалось лишь благодарить Бога, – но в душе они знали: ничто не сравнится с радостью и болью, с безмерным счастьем и жестоким отчаянием этих последних лет.

В бараке «Икс» мужчины ждали отъезда в полной форме, а их обычная одежда, выстиранная и вычищенная, покоилась в рюкзаках поверх остальных вещей. Обитые жестью чемоданы, вещевые мешки, узлы и ранцы лежали грудами на полу, по которому впервые за всю его историю без всякого почтения с грохотом топали тяжелые армейские ботинки. Пришел унтер-офицер, передал сестре Лангтри последние инструкции, куда привести людей для погрузки, и проследил, чтобы убрали лишнее снаряжение, которое нести не полагалось.

Отвернувшись от двери после его ухода, сестра Лангтри заметила, что Майкл один в подсобке заваривает чай, и быстро огляделась. За ними никто не наблюдал: должно быть, остальные сидели на веранде и ждали, когда принесут чайник.

– Вы не прогуляетесь со мной, Майкл? – Она остановилась в дверях подсобки. – Пожалуйста. Осталось всего полчаса, и мне очень хотелось бы провести немного времени с вами. Не уделите мне минут десять?

Майкл задумчиво посмотрел на нее. Точно так же он выглядел, когда появился здесь впервые: полевая форма защитного цвета, американские краги, холщовый ремень, рыжевато-коричневые ботинки, начищенные до блеска, сияющие пуговицы и пряжки. Брюки и рубашка выцветшие, поношенные, но аккуратные, чистые и отутюженные.

– Да, конечно, – сказал он серьезно. – Вот только отнесу на веранду поднос с чаем. Давайте встретимся внизу, у пандуса.

Только бы он не пришел с Бенедиктом, подумала сестра Лангтри, ожидая у пандуса под бледным, водянистым солнцем. С него станется. Слава богу, Майкл пришел один, они направились по тропинке к пляжу. Остановившись перед широкой полосой песка, Онор заметила:

– Все произошло слишком быстро: я оказалась не готова.

– Я тоже, – признался Майкл.

– Мне впервые представилась возможность увидеться с вами наедине после… после смерти Люса, – принялась она сбивчиво объяснять. – Нет, после окончания расследования. Это было ужасно. Я наговорила вам столько ужасных вещей, но хочу, чтобы вы знали: я вовсе так не думаю. Простите меня, Майкл! Я страшно сожалею.

Он выслушал ее молча, с печальным лицом, а потом медленно, словно с трудом подбирал слова проговорил:

– Вам не за что извиняться. Я один должен просить прощения за все. Остальные так не считают, но я чувствую, что должен объясниться с вами, поскольку теперь это уже не имеет особого значения.

Она услышала только последнюю фразу.

– Теперь уже ничто не имеет особого значения. Давайте сменим тему. Расскажите о доме. Вы думаете поехать прямо к себе на ферму? Как там ваша сестра и зять?

– Сначала мне нужно получить демобилизационные документы, а потом мы с Беном отправимся ко мне на ферму. Недавно пришло письмо от сестры: они с мужем ждут не дождутся, когда я снова возьму дело в свои руки, считают дни до моего возвращения. Харолд, мой зять, хочет вернуться на прежнюю работу, пока не появилось слишком много демобилизованных солдат.

– Вы с Беном? – изумленно переспросила сестра Лангтри. – Вместе?

– Да.

– Вы и Бен?

– Все верно.

– Господи, почему?

– Я перед ним в долгу.

Лицо Онор исказила страдальческая гримаса.

– Да перестаньте!

Майкл расправил плечи.

– У Бенедикта никого нет, сестра. Его никто не ждет. А оставлять одного его нельзя. Кто-то всегда должен быть рядом. Я виноват перед ним. Жаль, что я не могу вам все объяснить! Чтобы случившееся никогда не повторилось, я буду рядом.

На ее измученном лице отразилось замешательство, она растерянно посмотрела на Майкла. Неужели этот непостижимый человек навсегда останется для нее загадкой?

– О чем вы говорите? Что не должно повториться?

– Я уже говорил, – терпеливо начал Майкл, – что вам следует знать правду. Во всяком случае, я так считаю, хотя остальные со мной не согласились. Мне понятно, почему Нил так настойчиво требовал оградить вас, однако я убежден, что должен объясниться. Вы вправе знать правду.

– Какую правду? Я ничего не понимаю.

Там, где кончалась тропинка, лежала на боку бочка из-под бензина. Майкл повернулся, поставил на нее ногу и уткнулся взглядом в свой ботинок.

– Мне нелегко подобрать нужные слова, но я не хочу, чтобы вы смотрели на меня так, как смотрите с того утра: непонимающе. Я согласен с Нилом: даже все вам рассказав, ничего не изменишь, – однако тогда, возможно, расставаясь со мной навсегда, вы не будете смотреть на меня так, будто одна – вас ненавидит меня, а вторая половина хотела бы возненавидеть. – Он выпрямился и повернулся к ней. – Это слишком тяжело.

– С чего вы взяли, что я ненавижу вас? Нет, и никогда не смогла бы. Что было, то было, ничего изменить нельзя, да и незачем. Терпеть не могу копаться в прошлом и искать виноватых, поэтому просто расскажите мне все как есть. Я хочу знать и имею право знать.

– Никакого харакири не было. Люса убил Бенедикт.

Сестру Лангтри будто отшвырнуло в прошлое, в залитую кровью баню: она вновь увидела поруганное великолепие, распростертое тело Люса, некогда изящное и грациозное, а теперь обезображенное, изуродованное. Тот, кто совершил такое, не добивался театрального эффекта, а хотел посеять ужас, и это не мог быть сам Люс, потому что он слишком любил себя, свое красивое тело.

Лицо сестры побелело, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны пальм, придали ему зеленоватый оттенок. Во второй раз за время их знакомства Майкл шагнул к ней, обхватил за талию и обнял так крепко, что ощущение близости с ним заполнило ее целиком, вытеснив остальные чувства.

– Ну же, милая, только не падай в обморок! Дыши глубже. Ну вот и умница!

– Я догадывалась, – медленно проговорила Онор, когда смогла наконец заговорить. – Чувствовала: что-то здесь не так. Это было совершенно непохоже на Люса, но зато в духе Бенедикта. Боже, какая же я идиотка!

Майкл разжал руки и отступил на шаг. Теперь он казался почти спокойным, словно наконец примирился с собой.

– Я никогда не сказал бы вам правду, если бы не ценил вас так высоко. Одна лишь мысль, что вы меня возненавидите, убивала. Бенедикт никогда больше не сделает ничего подобного, сестра, даю слово. Я всегда буду рядом и не позволю такому повториться. Позаботиться о нем – мой долг. Бен это сделал – или думал, что делает, – ради меня. В сущности, все сводится к одному. Я сказал вам тем утром, что напрасно согласился у вас переночевать. Мне следовало вернуться в барак, такое никогда бы не случилось. Если смерть тех людей, которых я убил раньше, на совести короля, и королю отвечать за это перед Господом, не мне, то смерть Люса на моей совести. Я мог остановить Бена, а вот кто-то другой – нет, потому что никто другой понятия не имел, что творится у него в голове. – Майкл прикрыл глаза. – Я оказался слаб, поддался чувствам и желаниям. Боже, как я хотел быть с тобой, Онор! Я не мог поверить! Клочок счастья после стольких лет в кромешном аду… Я любил тебя, но до той минуты даже не мечтал о твоей любви.

Все свои несметные запасы душевных сил она растеряла в один миг с беспечностью флибустьера.

– Мне следовало знать, – вырвалось у нее. – Конечно, ты любил меня.

– Я думал только о себе, – продолжил Майкл, чувствуя облечение, оттого что может наконец высказать ей все. – Если бы ты знала, как я проклинал себя! Люсу незачем было умирать! Все, что от меня требовалось, – остаться в бараке и показать Бену: я в порядке, Люс не сможет сделать мне ничего плохого. – Грудь Майкла судорожно вздымалась, дыхание стало прерывистым, его колотила дрожь. – Я был с тобой, а Бену показалось, что Люсу удалось-таки до меня добраться. Эта мысль не давала ему покоя, и случилось то, что случилось. Знай об этом Нил, ничего могло бы и не быть, но он понятия ни о чем не имел, его голова была занята другим. – Он протянул было к ней руку, но тотчас отдернул и уронил вдоль тела. – Мне предстоит за многое ответить, Онор. Я больно тебя обидел… этому тоже нет оправдания, защищаться не пытаюсь, даже перед самим собой, но хочу, чтобы ты знала: я чувствую свою вину и понимаю, что натворил столько бед, за которые меня еще призовут к ответу, но мучительнее всего сознавать, что причинил боль тебе.

По лицу Онор текли слезы, но оплакивала она не себя, а его.

– Разве ты больше не любишь меня? Ох, Майкл, я готова вынести все, но не могу потерять твою любовь! Этого мне не выдержать.

– Да, я люблю тебя, но у этой любви нет будущего и никогда не было, даже если оставить в стороне Люса и Бена. Не случись война, я никогда бы не встретил такую женщину, как ты. Тебя окружали бы мужчины вроде Нила, непохожие на меня. Мои друзья, та жизнь, к которой я привык, даже мой дом – все это тебе не подходит.

– Мы любим не жизнь, – возразила Онор, вытирая слезы. – Мы любим человека, а потом уже строим жизнь.

– Ты никогда бы не смогла жить счастливо с таким, как я, всего лишь простым фермером.

– Какая чепуха! Я вовсе не сноб! И объясни мне, в чем разница между крупным фермером и мелким. Мой отец тоже фермер. Просто калибр покрупнее, только и всего. Вдобавок мне не нужны деньги, чтобы чувствовать себя счастливой.

– Я знаю, но ты принадлежишь к другому кругу, у нас разные взгляды на жизнь.

Сестра Лангтри удивленно посмотрела на него.

– Разве, Майкл? Не ожидала услышать такое от тебя! Я думаю, наши взгляды на мир одинаковы. Мы оба любим заботиться о тех, кто слабее нас, и оба стремимся помочь им обрести самостоятельность.

– Это правда… да, верно, – произнес он медленно и вдруг спросил: – Онор, а что значит для тебя любовь?

Неожиданный вопрос привел ее в замешательство, и, обдумывая ответ, она растерянно переспросила:

– Что значит?

– Да. Что значит для тебя любовь?

– Любовь вообще или к тебе, Майкл?

– Ко мне, конечно.

– Ну… это значит разделить с тобой жизнь! Ухаживать за домом, растить детей, стареть вместе.

Онор видела, что ее слова глубоко взволновали его, однако не смогли сломить его спокойную решимость, далекую от личных чувств. Майкл оставался чужим, отстраненным.

– Но ты училась вовсе не для этого, готовила себя к другой жизни. Разве не так? – Его взгляд не отрывался от ее лица, на котором сквозь испуг и растерянность медленно проступало понимание, пусть ей и не хотелось этого признавать. – Наверное, ни одному из нас не подходит та жизнь, что ты описываешь. Не думал, что скажу это, когда начинал разговор, но ты хороший боец, всегда добираешься до сути, тебя не отвлечь шелухой.

– Да, это так, – признала Онор.

– А суть заключается в том, что нам обоим не подходит жизнь, которую ты описала. Теперь уже слишком поздно задаваться вопросом, как и почему так вышло. Я из тех мужчин, что не доверяют желаниям, которые обычно удается держать в узде. Я не хочу обесценивать их, называя плотскими страстями, и не хочу, чтобы ты думала, будто я принижаю свое чувство к тебе. – Он сжал ее плечи. – Онор, послушай! Парень вроде меня может однажды вечером не прийти домой, потому что во время поездки в город встретил кого-то, кто, как ему подумалось, нуждался в нем больше, чем ты. Это отнюдь не значит, что я брошу тебя или речь непременно пойдет о другой женщине, я лишь хочу сказать, что уверен: ты справишься, пока меня не будет, сколько бы времени я ни отсутствовал. Уж такой я: война помогла мне понять это. Не знаю, насколько ты готова быть честной с собой, только я для себя кое-что открыл. Когда кто-то вызывает у меня жалость, я всегда стремлюсь помочь. Но ты человек цельный: тебе моя помощь не нужна, – а потому, я уверен, ты можешь обойтись без меня. Видишь ли, любовь не главное.

– Кажется, ты пришел к парадоксу, – отозвалась Онор, чувствуя, как к горлу подступают слезы.

– Похоже, что так. – Он снова помолчал, подбирая слова. – Думаю, я не слишком высокого мнения о себе, иначе не испытывал бы потребности быть нужным. Но я действительно в этом нуждаюсь, Онор, я должен быть нужным!

– Ты нужен мне! – воскликнула она. – Моя душа, сердце, тело, каждая моя клеточка нуждается в тебе, и так будет всегда! Ох, Майкл, нуждаться можно по-разному, есть разные виды одиночества! Если я сильная, это не значит, что мне никто не нужен. Пожалуйста, не путай одно с другим, Майкл! Чтобы заполнить мою жизнь, мне нужен ты!

– Нет, не нужен, – и никогда не буду нужен. Твоя жизнь уже наполнена! Иначе ты не была бы такой, какую я знаю: сердечной, любящей, увлеченной, горячо преданной работе, которая по плечу далеко не всем женщинам. Заниматься домом и рожать детей слишком скучно для тебя, ты не сможешь довольствоваться клеткой, пусть и уютной, не для этого ты училась. Рано или поздно та жизнь со мной, что ты описала: жизнь, посвященная мне одному, покажется тебе пресной и душной! Ты вольная птица, Онор, такая судьба не для тебя. Ты должна расправить крылья и лететь.

– И все же я готова рискнуть, – выдавила Онор, побледнев, но по-прежнему не желая сдаваться.

– А я – нет. Если бы я описал сейчас только твое будущее, то, возможно, согласился бы попытаться, но я говорил и о своей жизни тоже.

– Значит, ты решил связать себя не со мной, а с Беном.

– Бену я не смогу сделать так больно, как в конечном счете сделаю тебе.

– Забота о Бене захватит тебя полностью, и ты больше никому не сможешь помочь.

– Что ж, значит, буду жить ради этого.

– А что, если я предложу тебе разделить заботы о Бене? Так мы сможем быть вместе и оба будем чувствовать себя нужными.

– Ты это серьезно? – спросил он неуверенно.

– Нет, я не смогу тебя делить, а уж тем более с Бенедиктом Мейнардом.

– Тогда и говорить не о чем.

– Да, о нас уже все сказано. – Она по-прежнему стояла в кольце его рук и не пыталась высвободиться. – Остальные согласились, чтобы ты заботился о Бене?

– Мы заключили договор. Это наше общее решение. Что бы ни случилось, Бен не попадет в дом для умалишенных, а жена и дети Мэта не будут голодать. С этим тоже согласились все.

– Все? Или так решили вы с Нилом?

Майкл признал правоту ее слов легким кивком, и горькая улыбка тронула его губы.

– Пришло время проститься.

Его пальцы скользнули по ее плечам к затылку, нежно коснулись шеи. А потом он поцеловал ее, и в этом поцелуе глубокая любовь смешалась с болью, с признанием того, что непременно случится, и жгучей жаждой того, что случиться могло бы. Этот страстный, чувственный поцелуй был полон воспоминаний об их единственной ночи, но Майкл резко прервал его и отстранился: слишком поспешно, – хотя ей не хватило бы и вечности, чтобы проститься с ним.

Он вытянулся по стойке «смирно» с улыбкой в глазах, круто повернулся и зашагал прочь.

Сестра Лангтри опустилась на бочку из-под бензина, чтобы не смотреть ему вслед, пока он не скроется из глаз, и уставилась на свои ботинки и бурые стебельки сухой травы в песке.

Вот и все. Разве могла она соперничать с Бенедиктом? Тот нуждался в Майкле куда острее. В этом Майкл был абсолютно прав, с этим не поспоришь. Как он, наверное, одинок и несчастен. Неужели так всегда и бывает? Сильного бросают ради слабого. Что движет сильным, когда он бросается на помощь слабому, неудержимый порыв или чувство вины? И кто больше выигрывает? Просит ли слабый о помощи, или сильный сам вызывается помочь, принимая решение за обоих? Не порождает ли сила слабость, не поощряет ли? Или, напротив, слабый рядом с сильным становится сильнее? И если на то пошло, что такое сила или слабость? Майкл прав: она в состоянии обойтись без него, – но значит ли это, что он ей не нужен? Он полюбил ее за силу, но не может жить с той, кого любит. Любя, он отвернулся от любви, потому что не мог или не хотел довольствоваться любовью.

Ей хотелось крикнуть ему: «Забудь о мире, Майкл, я стану им! Со мной ты узнаешь счастье, о котором не смел и мечтать!» – но с равным успехом она могла бы взывать к луне. Быть может, она сделала это осознанно: полюбила мужчину, который предпочел любви служение? Она восхищалась Майклом со дня его появления в бараке «Икс», и ее любовь выросла из этого восхищения, из уважения к его личности. Друг в друге их привлекала сила духа, уверенность, способность давать, ничего не требуя взамен, но эти же качества и отталкивали их друг от друга, не позволяя быть вместе: два положительно заряженных полюса магнита.

«Дорогой мой, любимый Майкл… Я буду думать о тебе и молиться, чтобы силы не оставили тебя».

Она обвела взглядом пляж, исхлестанный ветром и дождем, что лил не переставая последние дни. Две прекрасные белые крачки парили в воздухе, крыло к крылу, словно связанные невидимой нитью. Не разрывая пары, они описали круг, устремились вниз и исчезли вдали. «Вот чего я хотела, Майкл! Не запереть себя в клетке, а парить вместе с тобой в бескрайнем синем небе».

Пора идти. Нужно отвести Мэта, Бенедикта, Наггета и Майкла к месту сбора. Это ее обязанность. Нил как офицер поедет отдельно, но она еще не знала когда. Придет время – ей сообщат.

Пока она шла, к неотступным раздумьям о Майкле прибавились другие мысли. Пациенты отделения «Икс» вступили в заговор, и Майкл с готовностью их поддержал, хотя зачинщиком был Нил. Это казалось бессмыслицей, однако вполне понятно, почему все скрывали от нее, что в действительности произошло в бане, пока военная полиция не вынесла официальное заключение о причинах смерти Люса и не закрыла дело. Но почему Нил так настойчиво не соглашался, чтобы Майкл рассказал ей все теперь, когда это уже не могло повлиять на ход событий? Нил достаточно хорошо ее знал, чтобы понимать: не в ее характере бежать к полковнику Чинстрепу и выкладывать все как есть. К чему бы это привело? Что бы изменилось? Вероятно, Бенедикта навсегда поместили бы в какое-нибудь гражданское лечебное заведение, но для остальных все закончилось бы увольнением с позором, если не тюрьмой. Наверное, они вдобавок договорились сплотиться против нее и отрицать все, что она могла бы рассказать полковнику Чинстрепу. Но почему Нил так яростно настаивал, что она не должна ни о чем узнать? И не только он: Мэт и Наггет тоже встали на его сторону.

Что сказал Майкл уже в конце разговора? Они заключили соглашение. Жена и дети Мэта не будут жить в нищете, да и Наггету, без сомнения, не придется голодать, пока он будет учиться на врача, а Бенедикт не отправится в лечебницу для душевнобольных. Майкл и Нил… Эти двое разделили обязательства между собой. Но что получил взамен Нил, когда согласился снабдить деньгами семью Мэта и оплатить образование Наггета? Две недели назад сестра Лангтри сказала бы: «Ничего», – но сегодня уже не была так в этом уверена.

Напускное спокойствие Нила, вежливое равнодушие и невозмутимость, с которой он принял их разрыв, заставили ее поверить, будто он не чувствует себя задетым. Но кто наговорил Майклу ту замшелую чушь о классовых различиях? Она охотно ухватилась за спасительную соломинку, что протягивала ей уязвленная гордость. Кто-то внушил Майклу эти мысли, кто-то убедил его, что он должен с ней порвать. И кто же? Разумеется, Нил!

Глава 5

Эвакуация организована была очень четко. Когда сестра Лангтри привела на место сбора своих пациентов, их так быстро забрали, что они едва успели наскоро обнять ее один за другим и чмокнуть в щеку. Потом она даже не могла вспомнить, как смотрел на нее Майкл, и смотрел ли вообще. Оставаться и ждать в надежде, что удастся увидеть их снова, похоже, не имело смысла, поэтому она проскользнула между кучками солдат, которые под присмотром медсестер дожидались своей очереди, и вернулась в отделение «Икс».

Аккуратность и любовь к порядку давно уже стали ее второй натурой. Онор обошла палату, расправила простыни, в последний раз уложила москитные сетки затейливыми складками, как требовала матрона, открыла шкафчики и сложила ширмы, которые отгораживали обеденный стол, и отправилась к себе в кабинет. Там она скинула ботинки, не потрудившись их расшнуровать, и забралась в кресло с ногами, чего никогда раньше не позволяла себе в этих стенах. Теперь ничто уже не имело значения. Все равно никто ее не увидит. Нил тоже уехал. Издерганный сержант с папкой в руках сообщил ей, что капитана Паркинсона отправили вместе с остальными. Она так и не поняла, кто допустил ошибку и как это вышло, но в любом случае было уже поздно что-либо менять. Возможно, так даже лучше: не придется встречаться с организатором заговора. Слишком уж много неприятных вопросов хотелось бы ему задать.

Скоро голова ее отяжелела и устало склонилась на руку. Сестра Лангтри задремала, и в счастливом сне ей приснился Майкл.

Примерно два часа спустя Нил, небрежно насвистывая, пересек пружинистым шагом площадку позади барака «Икс». В ладно сидящей капитанской форме, с офицерским стеком под мышкой, он держался свободно и раскованно. Легко взбежав по ступенькам крыльца, он вошел в темный вымерший коридор и от неожиданности застыл на месте. Барак «Икс» оказался пуст: звенящая пустота окружала со всех сторон. Выждав мгновение, он пошел дальше, но уже не так уверенно и беззаботно, а когда открыл дверь своей каморки, его ожидало новое потрясение: все его вещи исчезли. От Нила Паркинсона, психически неуравновешенного пациента отделения «Икс», не осталось и следа.

– Эй! – послышался голос сестры Лангтри из-за тонкой стены. – Эй, кто там? Назовите себя, пожалуйста!

Нил никогда прежде не видел ее в подобной позе: ни строгого достоинства, ни профессиональной сдержанности, – Онор сидела в кресле вполоборота к столу, поджав под себя ноги, а ботинки валялись на полу. В комнате плавали клубы дыма, а на столе у всех на виду лежали сигареты и спички. Похоже, сестра Лангтри сидит так довольно долго.

– Нил! – Она подняла на него изумленный взгляд. – Я думала, вы уехали! Мне сказали, что вас давно отправили.

– Я еду завтра. А как насчет вас?

– Я буду сопровождать одного из тяжелораненых до самого пункта назначения. Пока не знаю, куда нас повезут: думаю, в Брисбен или в Сидней, – и когда: завтра или послезавтра. – Онор выпрямилась в кресле. – Пойду поищу вам что-нибудь поесть.

– Не беспокойтесь: я не голоден. И хорошо, что не пришлось ехать сегодня. – Нил вздохнул всей грудью. – Наконец-то мне больше не придется ни с кем вас делить.

Онор удивленно воскликнула:

– Вот как? Вы так в себе уверены?

Ее тон поставил Нила на место, однако, чтобы скрыть смущение, как можно непринужденнее он уселся в кресло для посетителей и с улыбкой подтвердил:

– Ну да. Всегда бы так! Пришлось немного схитрить, но полковник все еще остро переживает, когда при нем упоминают о виски, так что ему удалось отсрочить мой отъезд. Вдобавок заодно он написал заключение, что я совершенно здоров, а это значит, что я больше не пациент отделения «Икс». Сегодня вечером я здесь просто временный жилец.

– Вы знаете, Нил, как я ненавижу войну и то, что она сделала с нами, – уклончиво заметила сестра Лангтри. – Я чувствую себя в ответе за это.

– Хотите взять на себя всю вину за весь мир, сестра? Будет вам! – мягко пожурил ее Нил.

– Нет, не всю, а лишь ту долю вины, что лежит лично на мне, хоть вы и остальные все скрыли от меня, – ответила Онор резко и посмотрела ему в глаза.

Он протяжно, со свистом вздохнул.

– Значит, Майкл не смог удержать свой проклятый рот на замке.

– Майкл поступил правильно. Я вправе знать правду. Всю правду, Нил. Что на самом деле случилось той ночью?

Он пожал плечами, скривил губы и устроился поудобнее, словно готовился поведать довольно скучную историю, которую в душе считал не заслуживающей внимания. Сестра Лангтри присмотрелась к нему внимательнее. На фоне голой стены, где прежде висели рисунки, что лежали теперь среди ее вещей, лицо его выглядело как-то иначе. На нем появилось выражение нескрываемого облегчения, которого ему всегда недоставало.

– Ну, мне захотелось еще выпить, и я пошел налить себе виски. – Нил зажег сигарету, забыв предложить сестре. – Люс все продолжал буянить, не давал спать Мэту и Наггету, и они решили помочь мне прикончить вторую бутылку. Бенедикт остался один присматривать за Люсом, а тот улегся в постель, и боюсь, мы начисто забыли о нем, а может, просто не хотели вспоминать.

Пока он рассказывал, события той ночи оживали в его памяти, в нем снова зашевелился пережитый ужас и тотчас отразился на лице.

– Бен порылся у себя в мешке и нашел один из тех запрещенных сувениров, которые все мы где-нибудь да прячем: пистолет какого-то японского офицера, – заставил Люса взять бритву и, уткнув дуло ему в ребра, повел в баню.

– Это Бен вам рассказал?

– Да, мы смогли из него это вытянуть, но что в действительности случилось в бане, я представляю себе довольно смутно. Бен и сам толком не может объяснить.

– И что было дальше?

– Мы услышали истошный визг, и пока бежали к бане, он не прекращался. – Нил скорчил гримасу. – Только когда добрались туда, спасать было уже некого. Чудо, что никто больше не слышал его воплей: это, наверное, из-за того, что ветер дул в сторону пальмовой рощи, а наш барак стоит на самом отшибе. В общем, мы опоздали…

– Вы знаете, как Бен это сделал?

– Думаю, у Люса не хватило смелости постоять за себя, а может, он не мог поверить, что Бен на такое решится, пока не стало слишком поздно. Эти проклятые бритвы такие острые… Должно быть, Бен уткнул пистолет ему в лицо и заставил держать бритву как следует, а потом просто наклонился, схватил руку Люса, и… конец истории. Представляю, как Люс визжал и что-то бессвязно бормотал в страхе, даже не понимая, что задумал Бен, пока тот не распорол ему живот. Опасная бритва так остра, что режет глубоко без малейшего усилия.

Сестра Лангтри нахмурилась.

– Но на руке Люса не было синяков, Нил, иначе майор Мензис нашел бы их. А Бену ведь пришлось, наверное, очень крепко держать руку Люса.

– На кисти не так-то легко оставить синяк, сестра. Другое дело запястье или предплечье. Майор, осматривая тело, искал только внешние повреждения. Здесь ведь не Скотленд-Ярд, слава богу. А, зная Бена, можно не сомневаться: он действовал очень быстро, но, должно быть, перед этим долго обдумывал, как убить Люса. Это не было минутным порывом. Вдобавок его не заботило, что он попадется. Бен желал предать Люса смерти так, чтобы тот до самого конца оставался в сознании, потому что, сдается мне, больше всего он хотел, чтобы Люс видел, как уродуют его гениталии.

– К вашему приходу Люс был уже мертв?

– Не совсем. Это и помогло нам спасти свои шкуры. Мы оттащили Бена прежде, чем у Люса началась агония. Он еще сжимал в руке бритву, кровь из него хлестала фонтаном. Лезвие перерезало жизненно важные артерии. Мэт выволок Бена из бани, и не отпускал, пока мы с Наггетом там прибирали. Это заняло всего несколько минут. Куда дольше нам пришлось ждать, пока Люс испустит последний вздох, – мы не решались к нему прикоснуться.

– А вам не пришло в голову позвать на помощь, попытаться его спасти? – процедила сквозь зубы сестра Лангтри.

– О, дорогая, на это не было даже ничтожного шанса, поверьте! Если бы мы могли как-то ему помочь, то Бен не оказался бы в такой опасности. Признаю: Люс никогда мне не нравился, – но стоять и смотреть, как человек умирает, было адской мукой!

Мертвенно-бледный, Нил наклонился стряхнуть пепел с сигареты, но взгляд его не отрывался от лица сестры. Та слушала его, жадно внимая каждому слову.

– Представьте себе, Наггет держался собранно, с поразительным спокойствием и присутствием духа. Это лишний раз доказывает: можно прожить с человеком бок о бок долгие месяцы, но так и не узнать, что творится у него внутри. Я и в последующие дни не видел, чтобы у Наггета хоть раз сдали нервы.

Когда Нил погасил сигарету в пепельнице, рука его слегка дрожала.

– И хуже всего, нам еще предстояло убедиться, все ли мы сделали, чтобы создать видимость самоубийства. Надо было не упустить ни единой мелочи, которая могла бы навести на мысль о насильственной смерти… Наконец покончив с этим, мы отвели Бена в соседнюю пустую баню, и пока Мэт сторожил (часовой из него превосходный, он слышит малейший шорох), мы с Наггетом поливали Бена водой из шланга. Он был весь в крови, но, к счастью, не наступил в кровавую лужу: вряд ли нам удалось бы уничтожить его следы на полу. Его пижамные брюки мы сожгли. Вы еще потом недосчитались одной пары…

– Как держался Бен?

– Очень спокойно, ничуть не раскаивался. Полагаю, Бен и сейчас верит, что лишь исполнил свой христианский долг. Люс для него был не человеком, а дьяволом, исчадием ада.

– Значит, вы все выгородили Бенедикта, прикрыли, – холодно констатировала сестра Лангтри.

– Да, в том числе и Майкл. Когда вы сказали ему о смерти Люса, он сразу же понял, что произошло на самом деле. На беднягу было больно смотреть: потрясенный и подавленный, он так терзался чувством вины, словно сам зарезал Люса, собственной рукой. Все твердил, что был слишком большим эгоистом и пренебрег своим долгом: ему следовало остаться с Бенедиктом и присматривать за ним.

Да, доля вины лежала и на ней, она этого не отрицала.

– Майкл и мне сказал то же самое: что не должен был идти со мной, ему следовало быть с ним. Он так и сказал: «с ним», не называя имени. – Голос ее надломился, и ей понадобилось время, чтобы овладеть собой и продолжить: – Я решила, что он имел в виду Люса и что у них была интимная связь. Господи, что я наделала: я ему такого наговорила, так больно его ранила! Как же я все запутала! Мне даже вспоминать об этом тошно.

– Если он не назвал имени, неудивительно, что вы ошиблись, – пожал плечами Нил. – В его медкарте ведь есть запись о гомосексуализме.

– Как вы узнали?

– От Люса, через Бена и Мэта.

– Вы умный человек, Нил: обо всем знали или догадывались, – и потихоньку подливали масла в огонь. И ведь все вам удалось, верно?

– А чего еще вы от нас ждали? – нисколько не смутившись, спросил Нил. – Со смертью Люса мир ничего не потерял, а Бен не заслуживает, чтобы его заперли на веки вечные в какой-нибудь лечебнице для умалишенных за то, что он убил какое-то ничтожество! Вы, похоже, забыли: все мы отбывали свой срок в бараке «Икс», – так что хорошо знаем, какова жизнь пациента психушки.

– Да, я все понимаю, – согласилась Онор, – но это не давало вам права вершить самосуд, сознательно покрывать убийцу и намеренно вводить меня в заблуждение, чтобы лишить возможности вмешаться. Я бы немедленно отправила его в клинику, если бы знала! Неужели никто из вас не понимает, что он опасен? Бенедикту место в психиатрической больнице! Все вы были не правы, и ваш поступок, Нил, непростителен. Вы офицер, знаете правила и обязаны им следовать. Если себе в оправдание вы ссылаетесь на собственную болезнь, то и вам место в лечебнице! Не спросив моего согласия, вы сделали меня соучастницей. Если бы не Майкл, я так бы ничего и не узнала. Я за многое ему благодарна, но больше всего за то, что рассказал мне правду. Его рассуждения тоже ошибочны, но он оказался порядочнее всех вас!

Нил швырнул портсигар на стол с такой силой, что тот отскочил от столешницы, взлетел в воздух и со стуком упал на пол. Крышка при этом со щелчком открылась, и сигареты рассыпались, но ни капитан, ни сестра этого не заметили, поскольку в упор смотрели друг на друга и глаза их метали молнии.

– Майкл, Майкл, Майкл! – выкрикнул Нил с искаженным болью лицом, из глаз его брызнули слезы. – Вечно один только Майкл! Да вы одержимы им! Бога ради, неужели вы не в силах избавиться от этого… наваждения? Майкл – то, Майкл – это, и снова Майкл, Майкл, Майкл! Мне до смерти надоело его проклятое имя! С той минуты, как он появился, для вас больше никто не существует! А как же все мы, остальные?

Ей некуда было бежать, негде спрятаться, совсем как в то утро, когда она увидела тело Люса. Невысказанная, затаенная боль, что заставила Нила заплакать, впервые открылась ей, гнев ее вдруг остыл, и она осознала, что он очень изменился, стал сильнее. Два месяца назад он не смог бы выдержать эту пытку и сохранить самообладание.

Нил сердито потер ладонью глаза, стараясь взять себя в руки, а когда заговорил, ему удалось придать голосу больше спокойствия и рассудительности.

– Я знаю, вы любите его. Даже Мэт давно это заметил, хоть и слепой. Так что давайте примем это как очевидную истину и оставим в стороне. До появления Майкла все мы были единым целым: вы принадлежали нам, а мы – вам. Вы заботились о нас, мы были вам дороги! Все свое время, всю свою любовь вы отдавали нам, ну или нашему лечению, если хотите. Но если человек болен, то ему трудно судить беспристрастно: он обращен внутрь себя и все принимает на свой счет. Вы окутали нас коконом любви! Никому из нас не приходило в голову, что в вашем сердце найдется место для чего-то еще, кроме отделения «Икс» и его обитателей. С появлением Майкла стало ясно как день, что он совершенно здоров. Для нас это означало, что вам нет нужды о нем беспокоиться, но вместо этого вы отвернулись от нас и потянулись к нему. Вы бросили нас! Вы нас предали! Именно потому, что вы любовались Майклом, восторгались его здравым рассудком, внутренней силой, и погиб Люс. Вы влюбились в него! И что, по-вашему, должны были чувствовать мы?

Онор хотелось закричать: «Но я не перестала заботиться о вас и любить вас! Не перестала! Я лишь в кои веки захотела чего-то для себя!» Ведь невозможно постоянно только давать, но ничего не получать! Разве это так много? Служба в отделении «Икс» подошла к концу, и она поняла, что ужасно устала быть только сестрой милосердия.

Она, конечно, промолчала, а через мгновение вскочила с кресла и бросилась к двери: бежать, куда угодно, не разбирая дороги, лишь бы не видеть Нила, – но он успел схватить ее за руку, резко повернул к себе, с силой сдавив кисти, и держал, пока она не перестала вырываться.

– Вот видите? – проговорил он тихо, и пальцы его разжались, мягко скользнули вверх, к ее плечам. – Пожалуй, я держал вас чуть крепче, чем Бен Люса, но не думаю, что на коже останутся синяки.

Онор пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Так же близко друг к другу они стояли днем с Майклом, но Нил был гораздо выше и лицо его оказалось намного дальше от ее лица. Глаза его смотрели строго и отчужденно, словно он хорошо понимал, что она чувствует, и не осуждал ее, но была в нем и холодная непреклонность царя-первосвященника древних времен, готового стойко вынести все во имя высшей цели.

До этого разговора сестра Лангтри даже не подозревала, что за человек Нил, сколько в нем страсти и решимости, как сильно его чувство к ней. Возможно, он слишком искусно скрывал свою любовь, а может, одержимость Майклом, в которой он обвинил ее, помогла ей легко убедить себя, будто Нила не сокрушила ее измена. Он был раздавлен и все же пытался отразить угрозу, исходившую от Майкла, продолжал бороться. Браво, Нил!

– Мне очень жаль, – произнесла она сдержанно, без эмоций. – Боюсь, у меня нет сил заламывать руки, рыдать или падать перед вами на колени, но я действительно сожалею: больше, чем вы можете себе представить, – и не только о случившемся, но и о том, что пыталась оправдаться. Скажу лишь одно: те, кто заботится о вас, пациентах, такие же люди, как вы: могут ошибаться, терять голову и в ослеплении совершать безрассудства. Вы не должны были думать обо мне как о какой-то богине, непогрешимом идеале, высшем существе. Я никакое не совершенство, а всего лишь обычная женщина.

Нил мягко привлек ее к себе, поцеловал в лоб и разжал объятия.

– Что ж, теперь это дело прошлое. Знаете старую поговорку: даже боги не в силах склеить разбитое яйцо. Теперь, когда я высказал все начистоту, мне стало легче, но я тоже сожалею. Меня вовсе не радует мысль, что я способен причинить вам боль, хоть вы меня и не любите.

– Я хотела бы любить вас, но…

– Но не можете. Я знаю. Это было предсказуемо. Вы видели меня таким, каким я появился в отделении «Икс», и с самого начала взяли под свою опеку. Не думаю, что такое возможно вычеркнуть из памяти, даже если бы вам не встретился Майкл. Вы полюбили его, потому что увидели в нем мужчину, достойного вас: сильного, здорового. Он никогда не замыкался, не рыдал от жалости к себе, не превращался в безвольную тряпку. Вам не приходилось переодевать его в чистое белье, выносить за ним горшки или часами выслушивать нудные тоскливые жалобы, какие вы слышали от меня и десятков других похожих на меня мужчин, что плакались вам на свою судьбу.

– Пожалуйста, перестаньте! – воскликнула сестра Лангтри. – Я никогда, никогда не думала так о наших беседах… или о вас!

– Но так думаю о себе я, когда оглядываюсь назад, – да, теперь я могу себе это позволить. Полагаю, я точно нарисовал свой портрет, хоть вы и не готовы с этим согласиться. И, знаете, я исцелился: сейчас не понимаю даже, как вообще такое могло случиться со мной.

– Это хорошо, – сказала Онор, направляясь к двери. – Нил, пожалуйста, давайте на этом простимся, прямо здесь и сейчас. И постарайтесь понять меня правильно, не ищите в этом признаки пренебрежения, неприязни или отчуждения. Просто мне хочется, чтобы этот тяжелый день наконец закончился, а с вами я не смогу положить всему конец. Я предпочла бы больше не видеть вас, но лишь потому, что это походило бы на поминки. Отделения «Икс» больше нет.

Нил проводил ее до коридора.

– Что ж, я справлю поминки сам. Если вам когда-нибудь захочется меня увидеть, я живу в Мельбурне, Турак. Адрес есть в справочнике. Я долго искал себе спутницу жизни. Мне уже тридцать семь, так что вряд ли удастся справиться со своими чувствами скоро. – Он горько рассмеялся. – Разве я смогу забыть вас, хотя даже ни разу не поцеловал?

– Так поцелуйте сейчас, – неожиданно для себя сказала Онор.

– Нет. Вы правы: отделения «Икс» больше нет, а я все еще стою у его неостывшего трупа. Вы готовы оказать мне милость, но мне не нужны милости. Нет, отныне больше никаких милостей.

Нил дружески пожал ее протянутую руку, потом наклонился и коснулся пальцев губами.

– Прощайте, Онор.

В последний раз шла она от барака «Икс» через территорию госпиталя. Никто до конца не верил, что день этот настанет, хотя все с нетерпением его ждали, и уже давно. Казалось, пятнадцатая база заключала в себе отрезок жизни, огромный, как сама жизнь, но теперь он закончился. Последнюю точку поставило прощание с Нилом. Удачный конец. Нил был замечательный, но верно подметил, что с самого начала оказался в незавидном положении. Она действительно думала о нем большей частью как о пациенте, не выделяла среди остальных. Он казался ей таким несчастным, печальным, ранимым… Теперь она с радостью обнаружила, что Нил изменился и причиной своего выздоровления считал тяжелую обстановку в отделении «Икс» в последние несколько недель, но она знала, что это не так. Исцеление пришло к нему изнутри. Именно так всегда и бывает. Поэтому, несмотря на тоску, ужас и боль, сестра Лангтри возвращалась в свой барак в полной уверенности, что отделение «Икс» создавалось не зря и служило благой цели.

Нил даже не потрудился спросить, станет ли она добиваться правосудия, поскольку был уверен, что справедливость восторжествовала, тогда как она сама была убеждена в обратном. Впрочем, теперь поздно что-то менять. Слава богу, Майкл все ей рассказал! Узнав, что совершили ее подопечные, она освободилась от чувства вины за свое обращение с ними, которое преследовало бы ее всю жизнь. Если они думали, будто сестра их предала, когда потянулась к Майклу, то она знала: это они ее предали. Теперь им до самой смерти предстояло помнить о Люсе Даггете и жить с этим грузом на душе, как и ей самой. Нил не хотел говорить ей об убийстве, поскольку боялся, что ее вмешательство освободит Майкла, вдобавок желал всей душой, чтобы она разделила вину с остальными. Нил, как любой другой человек, не хороший и не плохой, в чем-то эгоистичный, а порой бескорыстный, – словом, самый обычный.

Часть седьмая

Глава 1

Никто не встретил Онор Лангтри, когда она вышла из поезда в Яссе, но это ее не опечалило, поскольку родные не знали о ее приезде. Одно дело любить близких, и совсем другое – увидеться с ними после долгой разлуки. Она предпочла встречу в узком кругу, без помпезности и неловкости. Онор Лангтри возвращалась в свое детство, которое казалось ей теперь таким далеким. Как встретят ее родители? Что подумают? Онор хотелось потянуть время до встречи, собраться с мыслями. Отцовская ферма находилась недалеко от города, и Онор надеялась поймать попутку.

Ей повезло: водителя она не знала, а значит, можно, усевшись поудобнее, молча подумать во время путешествия длиной пятнадцать миль. Конечно, к ее приезду домашние будут уже готовы: начальник станции встретил ее с распростертыми объятиями, тут же нашел для нее машину и наверняка позвонил родителям, чтобы сообщить радостную новость.

Все семейство ожидало ее на веранде. Отец заметно погрузнел и облысел, а мама ничуть не изменилась. Брат Иен стал совершенной копией отца, разве что моложе и худощавее. Ее встретили с объятиями, поцелуями, радостными восклицаниями, все говорили без умолку, перебивая друг друга, со всех сторон разглядывали.

Только после ужина (по случаю возвращения блудной дочери устроили настоящий пир) все немного успокоились. Отец и сын отправились спать, поскольку вставали с рассветом, а Фейт Лангтри проводила дочь в спальню, и села в кресло в надежде поговорить, пока Онор распаковывает вещи.

Комната Онор, уютная и обманчиво скромная, была, однако, довольно просторной, и обстановка стоила немалых денег. Она не блистала яркими красками или богатой отделкой, но широкая кровать выглядела удобной, как и обитое английским ситцем мягкое кресло, в которое уселась Фейт. Здесь стоял отполированный до блеска старинный стол, за которым Онор когда-то занималась, резной деревянный стул, большой платяной шкаф с зеркалом в полный рост, маленький туалетный столик и еще одно мягкое кресло.

Пока Онор мерила шагами пространство между шкафом и лежавшими на кровати чемоданами, Фейт Лангтри молча наблюдала за ней. Впервые после приезда дочери она могла наконец отдаться целиком чувству единения. Конечно, за годы службы в армии Онор изредка приезжала в отпуск, но вечная тревога за нее, беспокойство и спешка отравляли радость встречи. Теперь все было иначе. Фейт Лангтри смотрела на дочь и не переживала за нее, не мучилась мыслями, что принесет завтрашний день и как все они переживут скорый отъезд Онор на фронт, где повсюду смерть. Иен был нужен на ферме, поэтому не мог пойти в армию, а вот Онор пошла, причем в первые дни.

В каждый приезд дочери родители замечали в ней все новые перемены: желтоватую от противомалярийных средств кожу, легкий нервный тик, привычки, которые выдавали в ней взрослую, независимую женщину. Шесть лет. Одному богу ведомо, что вместили в себя эти годы; Онор не любила говорить о войне, а когда ее расспрашивали, легко уклонялась от ответа. Но что бы ни произошло за эти шесть лет, глядя на дочь, Фейт Лангтри отчетливо понимала: Онор навсегда отдалилась от места, которое было когда-то ее домом.

Конечно, она исхудала, но этого и следовало ожидать, на лице ее появились морщинки, хотя волосы, слава богу, седина не тронула. Онор казалась не жесткой, но строгой, не замкнутой, но закрытой, в ее движениях появилась незнакомая прежде решительность. И пусть она никогда не станет для своих близких чужой, что-то в ней изменилось: теперь это была другая женщина.

Как радовались они с отцом, когда Онор решила стать медсестрой, а не врачом: думали, что это убережет их дочь от страданий, – а вышло все с точностью наоборот.

Настал черед наград, медалей и орденов – Онор достала их из чемодана. Как странно сознавать, что твоя дочь – кавалер ордена Британской империи! И как будут гордиться ею отец и брат!

– Ты ничего не говорила о своих наградах, – с мягким укором заметила Фейт.

Онор удивленно посмотрела на мать.

– Правда? Наверное, забыла. Время было горячее, писать письма приходилось урывками. В любом случае документ на орден я получила совсем недавно.

– У тебя сохранились какие-нибудь фотографии, дорогая?

– Где-то были. – Онор пошарила в кармане чемодана и достала два конверта: один большой, другой маленький, потом подошла ко второму креслу, села и потянулась за сигаретами. – Это Салли, Тедди, Уилла и я… А это начальник госпиталя в Лаэ… Это я в Дарвине, перед отъездом, не могу вспомнить куда… Вот Порт-Морсби… Наши медсестры на Моротае… А это барак «Икс»…

– Должна сказать, ты чудесно выглядишь в фетровой шляпе.

– Они удобнее, чем сестринские платки, а кроме того, их положено снимать, когда входишь в помещение.

– А что в другом конверте – тоже фотографии?

Рука Онор на мгновение застыла в воздухе: казалось, она колеблется, стоит ли раскрывать второй конверт, тот, что больше, – но после короткого раздумья все же решилась.

– Нет, не фотографии. Здесь рисунки одного пациента из отделения «Икс» – место моего последнего назначения, если можно так сказать.

– О, они очень хороши! – восхитилась Фейт, внимательно рассматривая каждое изображение, а Онор неожиданно почувствовала облегчение.

Портрет Майкла она передала матери вместе с остальными, словно тот значил для нее не больше, чем любой другой. Но разве такое было возможно? Почему-то она была убеждена, что мать увидит то же, что увидела она сама при первой встрече с Майклом в коридоре барака «Икс».

– Кто это рисовал? – спросила Фейт, отложив рисунки.

– Вот он. – Онор перебрала стопку листов, нашла портрет Нила и положила на самый верх. – Капитан Паркинсон. Вышло не особенно удачно. К сожалению, ему не удалось изобразить себя.

– Нет-нет, портрет очень неплох. И знаешь, его лицо мне знакомо: я точно его где-то встречала. Откуда он родом?

– Из Мельбурна. Если я правильно поняла, его отец – промышленный магнат.

– Лонгленд Паркинсон! – с торжеством воскликнула Фейт. – Значит, я и правда видела этого молодого человека: на скачках за Кубок Мельбурна в тридцать девятом году. Он был с матерью и отцом, в военной форме, а с его матерью, Френсис, мы несколько раз встречались на приемах в Мельбурне.

Ей вспомнились слова Майкла, что ее окружение составляли мужчины вроде Нила, непохожие на него. Как странно. Со временем она действительно могла бы познакомиться с Нилом на какой-нибудь вечеринке, если бы не война.

Фейт поворошила листки, нашла рисунок, который искала, и положила поверх автопортрета Нила.

– А это кто, Онор? Его лицо! Выражение глаз! Не уверена, что этот юноша мне нравится, но лицо у него поразительное.

– Это сержант Лусиус Даггет. Люс. Его… он покончил с собой незадолго до того, как свернули пятнадцатую базу.

О боже! Она едва не проговорилась!

– Бедняга. Что же могло его толкнуть на это? Глядя на него… никогда не подумаешь, что он на такое способен. – Фейт протянула рисунки дочери. – Должна сказать, эти портреты понравились мне намного больше, чем фотографии. Руки и ноги ничего не расскажут о человеке, а вот лицо – совсем другое дело. Я всегда тщательно разглядываю фотоснимки, пытаюсь рассмотреть лица, но удается увидеть только расплывчатые пятна. Кто из них нравился тебе больше всего?

Искушение было слишком велико. Онор нашла портрет Майкла и передала матери.

– Вот этот. Сержант Майкл Уилсон.

– Правда? – Фейт удивленно посмотрела на дочь. – Конечно, тебе виднее, ты их знала. Славный парень, сразу видно… похож на рабочего с фермы.

«Браво, Майкл! – подумала Онор. – Вот слова жены богатого скотовода, которая встречает на скачках Нила Паркинсона и, подобно многим другим, инстинктивно чувствует в нем человека своего круга, что вовсе не делает его снобом, потому что сама она не сноб».

– У него молочная ферма.

– Ну вот видишь? Заметно, что он трудится на земле. – Фейт вздохнула и сонно потянулась. – Ты, наверное, устала, дорогая? А я тут со своими вопросами…

– Нет, мама, нисколько. – Онор положила рисунки на пол возле своего стула и прикурила сигарету.

– Замуж по-прежнему не собираешься? – спросила Фейт.

– Нет, – улыбнулась дочь.

– Ох, уж лучше остаться старой девой, чем выйти замуж по необходимости, – произнесла Фейт нарочито чопорно, и в ее голосе было столько лукавства, что Онор не удержалась от смеха.

– Совершенно с тобой согласна, мама.

– Полагаю, ты намерена и дальше работать медсестрой?

– Да.

– Вернешься в больницу принца Альфреда?

Фейт хорошо понимала, что дочь едва ли захочет остаться в крошечном Яссе: Онор всегда мечтала работать в крупных учреждениях, где можно проявить свои способности и построить карьеру.

– Нет. – Коротко, не уточняя, ответила Онор, но Фейт это не устроило.

– Тогда куда же?

– Поеду в Мориссет: буду изучать психиатрию, чтобы потом работать медсестрой в специальной клинике.

Фейт Лангтри изумленно всплеснула руками.

– Ты шутишь!

– Нет.

– Но… это же нелепо! Ты высококвалифицированная медсестра! С твоим опытом легко найдешь себе место где угодно! Уход за душевнобольными? Боже милостивый, Онор, да лучше бы ты пошла в тюремные надзирательницы! Там хотя бы платят больше!

Губы дочери сурово сжались, взгляд сделался жестким, на лице проступили непреклонность и властность, совершенно ей несвойственные, как всегда казалось Фейт.

– Последние полтора года я заботилась о пациентах, страдающих нервными расстройствами, и поняла, что это направление в сестринском деле нравится мне больше, чем любое другое. А кроме того, такие, как я, нужны в психиатрии, потому что общество одна лишь мысль о психической болезни приводит в ужас! Положение медсестер в таких лечебницах настолько низко, что работать там все равно что носить позорное клеймо. Если никто не пойдет в психиатрию, то и в будущем ничего не изменится. Когда я позвонила в департамент, чтобы узнать, где можно пройти соответствующее обучение, они решили, что им докучает какая-то сумасбродка или умалишенная! Пришлось дважды явиться к ним лично, прежде чем мне удалось убедить их, что я, опытная медицинская сестра, действительно хочу работать с душевнобольными. Даже департамент, в чьем ведении находятся все психиатрические больницы, видит в нас лишь надзирателей за умалишенными!

– Но именно этим тебе и придется заниматься, – возразила Фейт.

– Если пациент оказывается в лечебнице для душевнобольных, то попадает в мир, откуда, возможно, уже никогда не вернется, – попыталась объяснить Онор, и голос ее выдавал глубокое волнение. – Мужчины, за которыми я ухаживала, не страдали тяжелыми нарушениями психики, но опыт последних полутора лет убедил меня, что такие, как я, нужны в психиатрии.

– Онор, ты говоришь так, словно каешься в грехах и хочешь понести наказание или призываешь обратиться в какую-то новую веру! Неужели то, что случилось с тобой за годы войны, так пагубно повлияло на твой рассудок? В это трудно поверить!

– Наверное, я действительно говорила слишком эмоционально, словно чувствую в себе призвание и стремлюсь исполнить свое предназначение, – задумчиво сказала Онор, закуривая новую сигарету. – Но это не так. И я вовсе не пытаюсь искупить какую-то вину. Вдобавок я решительно не согласна, что мое желание внести свою лепту и хоть немного облегчить тяжелое положение пациентов психиатрических клиник – признак помрачения рассудка!

– Ладно, ладно, дорогая, – успокаивающе проговорила мать. – Сожалею, что я это сказала. Ты не рассердишься, если я спрошу? Обучение в клинике даст тебе что-то реальное, существенное? Возможно, ты получишь еще один диплом?

Онор рассмеялась, тотчас остыла.

– Боюсь, что нет, мама. Пока нет ни разработанного учебного курса, ни диплома – ничего. Вдобавок, закончив обучение, я стану обычной санитаркой Лангтри, и только когда меня поставят во главе отделения, буду опять называться сестрой Лангтри, или просто сестрой, для краткости.

– Как ты все это узнала?

– Я встречалась со старшей медсестрой «Каллан-Парка». Поначалу я думала поступить туда, но мы немного поговорили и она настоятельно рекомендовала мне устроиться в мориссетскую лечебницу. Обучение там вроде бы не хуже, чем в «Каллан-Парке», а атмосфера куда лучше.

Фейт встала и принялась расхаживать по комнате.

– Мориссет. Кажется, это недалеко от Ньюкасла?

– Да, немного южнее. От Мориссета до Сиднея около шестидесяти миль, а значит, я смогу выбираться в город, когда почувствую, что нужно отвлечься. Думаю, мне это ох как понадобится. Я не смотрю на жизнь сквозь розовые очки и знаю, что будет нелегко, ведь придется опять стать стажеркой. Но знаете, мама, уж лучше превратиться в практикантку, но изучать что-то новое, чем увязнуть в болоте больницы принца Альфреда, где нужно раскланиваться и расшаркиваться со всеми, от старшей сестры с попечителями до чиновников из медицинской страховой компании, да следовать всевозможным правилам и предписаниям. Я не смогу вынести всю эту бюрократию и пустословие после той жизни, что вела в армии.

Фейт потянулась к пачке сигарет дочери, и взяла одну.

– Мама! Вы курите! – воскликнула Онор, потрясенная увиденным.

Фейт рассмеялась, да так, что из глаз покатились слезы.

– Меня утешает мысль, что и у тебя есть предрассудки! А то я уж начала думать, будто родила новоявленную Сильвию Панкхерст[35]. Ты дымишь как паровозная труба, так почему бы и мне не закурить?

Онор поднялась, подошла к матери и обняла ее.

– Вы совершенно правы. Садитесь и устраивайтесь поудобнее! Мы можем считать себя сколь угодно свободомыслящими, чуждыми предрассудков, но родители всегда остаются для нас божествами, лишенными и человеческих недостатков, и человеческих желаний. Я прошу прощения.

– Извинения приняты. Чарли курит, Иен курит, ты куришь. Я почувствовала, что осталась не у дел, и вдобавок пристрастилась к выпивке, примкнула к Чарли. Мы с ним каждый вечер пропускаем по стаканчику виски перед ужином, и, надо сказать, это очень приятно.

– И вдобавок цивилизованно, – улыбнулась Онор.

– Что ж, надеюсь, что у тебя все получится, дорогая, – проговорила Фейт, попыхивая сигаретой. – Хотя, должна признаться, я сожалею, что в армии тебе пришлось работать в психиатрическом отделении.

Онор долго думала, прежде чем ответить, чтобы верно выразить свою мысль.

– Мама, даже вам я не могу рассказать обо всем, что случилось в отделении «Икс». И вовсе не потому, что пытаюсь загнать болезнь внутрь, нет. Просто для того, чтобы понять, нужно знать тот мир. У меня нет сил на пространные объяснения, и кроме того, это слишком мучительно. Однако одно сказать вам я могу: не знаю почему, но я чувствую, что не покончила с бараком «Икс». Мне предстоит продолжить начатое дело. И если я стану сестрой в лечебнице для душевнобольных, то буду лучше подготовлена к тому, что еще произойдет.

– А что такого может произойти?

– Не знаю. У меня есть кое-какие мысли, но мне нечем их подтвердить.

Фейт потушила сигарету, встала и нежно поцеловала дочь.

– Доброй ночи тебе, дорогая. Как чудесно, что ты наконец дома! Мы очень переживали, когда не знали, где ты, насколько далеко от линии фронта. После таких тревог и волнений лечебница для душевнобольных – сущие пустяки.

Из спальни дочери Фейт перешла к себе в комнату и безжалостно включила лампу у кровати, хотя яркий свет ударил спящему мужу в лицо. Тот поморщился, что-то пробормотал сквозь сон и повернулся на другой бок. Не выключая лампу, Фейт забралась в постель, тяжело привалилась к мужу, потрясла за плечо, а когда это не помогло – похлопала по щеке, пригрозив:

– Чарли, если ты сейчас же не проснешься, то не проснешься никогда!

Лангтри открыл глаза, сел на кровати и, зевая, потеребил редкие волоски на почти голой макушке.

– Что стряслось?

Он слишком хорошо знал жену: Фейт не стала бы его будить среди ночи забавы ради.

– Дело в Онор. – Лицо Фейт страдальчески сморщилось. – Ох, Чарли, я только сейчас это поняла, когда мы разговаривали у нее в спальне!

– Что поняла? – проснувшись окончательно, вопросил Чарли.

Фейт не смогла объяснить: сломленная горем и страхом, горько, безутешно разрыдалась.

– Наша дочь ушла и никогда уже не вернется, – едва справившись с собой, прошептала жена.

Чарли оцепенел.

– Ушла? Куда?

– Не буквально, нет: она у себя в спальне. Прости, если испугала. Я имею в виду ее душу, не тело. Что-то внутри ее гонит нашу девочку прочь. Боже, Чарли, мы с тобой просто младенцы по сравнению с ней! Это даже хуже, чем если бы наша дочь ушла в монастырь: там хотя бы ей ничто не грозило, мир не причинил бы ей зла. А нашу Онор этот мир растоптал, душа ее исполосована шрамами. И все же, вопреки всему, она сильнее этого мира. Я сама не знаю, что говорю, все не так. Ты должен сам ее увидеть и выслушать, чтобы понять, что я хотела сказать. Я начала курить и пить виски, а Онор, похоже, взвалила на себя все тяготы мира, и это невыносимо: невыносимо видеть, что твои дети так страдают.

– Это все война, – сказал Чарли Лангтри. – Зря мы ее отпустили.

– Она ведь не спрашивала у нас разрешения, Чарли. Да и зачем? Ей было двадцать пять лет, когда она ушла на фронт. Онор взрослая женщина, думала я тогда, она выдержит. Да, это все война.

Глава 2

И вот медсестра Лангтри сняла платок, надела шапочку и превратилась в санитарку при мориссетской лечебнице для душевнобольных. Огромная, похожая на лабиринт больница с бесчисленными строениями, беспорядочно разбросанными на обширном пространстве, располагалась в одном из прекраснейших уголков земли. По одну ее сторону тянулись соленые озера, позади высились дикие горы, сплошь поросшие лесом, невдалеке лежали тихие равнины и пляжи.

Поначалу Онор Лангтри оказалась в несколько неловком положении: в Мориссете никто не мог понять, почему опытная медсестра с блестящим дипломом и безупречным послужным списком отказалась от благополучной карьеры и сделалась санитаркой-стажеркой в лечебнице для умалишенных. Многие из ее сослуживец были не моложе самой Онор, а некоторые даже, как и она, пришли из вооруженных сил: уход за душевнобольными не особо привлекал юных девушек, – однако необычное положение новой санитарки отделяло ее от остальных. Все знали, что старшая сестра позволила ей сдать экзамен на старшую по отделению через два года вместо трех положенных, и заметили также, что та не только уважает, но и высоко ценит новенькую. Ходили разговоры, будто на фронте она самоотверженно ухаживала за ранеными, за что ее наградили орденом Британской империи, но слухи эти так и остались слухами, поскольку санитарка Лангтри никогда не упоминала о тех временах.

Ей потребовалось полгода, чтобы убедить всех: нет, она не искупает какие-то грехи, не шпионит по заданию некоего загадочного ведомства в Сиднее и не повредилась рассудком, – но когда эти полгода подошли к концу, она уже не сомневалась, что завоевала любовь коллег, поскольку работы не боялась, свое дело знала хорошо, никогда не болела и множество раз доказывала, что ее знания и опыт поистине бесценны в таком месте, как Мориссет, где горсточка врачей не в состоянии наблюдать за каждым пациентом, чтобы вовремя заметить признаки физической болезни, способной пагубно сказаться на состоянии психики. Санитарка Лангтри первой замечала симптомы пневмонии, знала, как ее лечить, и обладала даром передавать свои знания другим. Она безошибочно распознавала лишай, туберкулез, синдром острого живота, внутренние инфекции, воспаление среднего уха, тонзиллит и множество других болезней, от которых, случалось, страдали пациенты. Она умела отличить вывих от перелома, простуду от сенной лихорадки, мигрень от головной боли напряжения. Для лечебницы Мориссет она оказалась настоящей находкой.

Работа была тяжелой, изматывающей. Сестры трудились в две смены. Дневная длилась с половины седьмого утра до половины седьмого вечера, ночная – оставшиеся двенадцать часов. В большинстве отделений содержалось от шестидесяти до ста двадцати пациентов, и ухаживали за ними три-четыре сестры, включая старшую; ни нянечек, ни уборщиц здесь не было вовсе. Каждого больного нужно было ежедневно мыть, хотя на все отделение, как правило, имелась всего одна ванна да единственная душевая кабина. В обязанности сестер входила и уборка – от мытья стен и светильников до натирки полов. Горячая вода в отделения поступала из котла, который топили коксом, и поддерживать огонь в топке тоже приходилось сестрам. Следили они и за одеждой больных: стирали, зашивали, штопали. Еду им доставляли из главной кухни, но по отделениям развозили в котлах, поэтому сестры должны были ее разогревать, а затем разрезать на порции, разливать, раскладывать по тарелкам, вдобавок зачастую овощи и десерты готовили сами прямо в отделениях и там же после приема пищи мыли посуду, столовые приборы, котлы и сковородки. Блюда для пациентов, нуждавшихся в особой диете, стряпали тут же, поскольку в лечебнице не было ни диетологов, ни диетической кухни.

Как бы упорно ни трудились, как бы ни выбивались из сил за многочасовую смену эти три-четыре сестры, обслужить шестьдесят больных, а то и вдвое больше, без помощи хозяйственного персонала – задача непосильная. Нечего было и надеяться, что им удастся справиться со всеми делами, поэтому, как и на пятнадцатой базе, пациентов здесь тоже привлекали к работе. Поручения ценились крайне высоко, и первое правило, которое предстояло усвоить всякой начинающей сестре, гласило: «В работу больного вмешиваться нельзя ни под каким видом». Если и случались неприятности, то в основном оттого, что пациент выполнял тайком чужую работу или доводил себя до изнеможения. Трудились больные на совесть, и между ними сложилась строгая иерархия: во главу угла здесь ставили приносимую пациентом пользу и его достижения. Натертые полы всегда сияли как зеркало, на стенах палат не было ни пятнышка, ванные, душевые кабины и кухни сверкали чистотой.

Вопреки расхожим представлениям о лечебницах для душевнобольных, в мориссетской клинике пациентов окружала любовь, хотя, вполне вероятно, это отличало ее от других подобных заведений. Так или иначе, здесь делалось все возможное, чтобы создать теплую домашнюю атмосферу, и сестры в подавляющем большинстве нежно заботились о своих подопечных. Медицинский персонал не отделял себя от пациентов и был частью дружной общины. Более того: в Мориссете увлеченно работали и жили целые семьи – матери, отцы и их взрослые дети, – поэтому для многих врачей, сестер и санитаров лечебница стала настоящим домом, дорогим и любимым, как всякий родной дом.

Развлечения устраивались здесь довольно часто, к большому удовольствию и пациентов, и медицинского персонала. Каждый понедельник для всех обитателей лечебницы вечером в зале показывали кино, вдобавок то и дело проходили концерты с участием медиков и больных, они же составляли и восторженную публику. Раз в месяц бывали вечера с танцами, которые завершались обильным праздничным ужином. Во время танцев пациенты-мужчины сидели вдоль одной стены, а женщины – у стены напротив. Когда объявляли танец, кавалеры бросались в другой конец зала, чтобы пригласить полюбившихся им дам. Медицинскому персоналу танцевать тоже не возбранялось, но только с пациентами.

Все больничные палаты запирались, а пациенты – мужчины и женщины – жили порознь в отдельных зданиях. До начала вечера, когда больным обоих полов разрешалось собраться вместе, и в самом конце, перед тем как развести пациентов по отделениям, их внимательно пересчитывали. За женщинами ухаживал только женский персонал, за мужчинами – мужской.

Мало кого из больных навещали родственники, и лишь немногие здесь располагали собственными доходами. Кое-кто получал небольшое вознаграждение за выполнение особых работ в здании больницы или в саду. По существу, обитатели лечебницы считали ее своим домом. Многие из них не помнили другого дома, другие успели забыть, третьи умерли от тоски по сохранившемуся в памяти настоящему дому с любящими родителями, женами или мужьями. В разрешенные часы здесь нередко можно было увидеть страдающего слабоумием старика с женой или старушку с мужем – престарелые супруги пациентов, хоть и не утратили здравый рассудок, предпочли поселиться в лечебнице, чтобы не разлучаться с дорогими людьми.

Мориссетскую лечебницу нельзя было назвать раем, но больных здесь окружали заботой. Большинство персонала понимало, что ничего не приобретет, но многое потеряет, если пациенты будут чувствовать себя несчастными, вдобавок бедняги и без того страдали. Конечно, иногда до Онор доходили слухи о плохом уходе за больными и жестокости персонала, но далеко не так часто, как это было принято считать. Во всяком случае, в тех женских палатах, где работала санитарка Лангтри, ничего подобного не терпели, да и старшим сестрам не позволяли единовластно управлять отделениями словно собственными империями.

Временами это место казалось до того старомодным и забавным, что невольно вызывало улыбку. Некоторые корпуса располагались так далеко от здания для персонала, что на дежурство и в столовую медсестер отвозил один из пациентов на небольшой крытой повозке, запряженной лошадью. Старшая медсестра и главный врач клиники совершали ежедневные обходы, начиная с девяти утра: переезжали от одного отделения к другому на двуколке, которой правил пациент. Матрона восседала на скамье во всем великолепии своего белоснежного одеяния и с царственным величием держала над головой белый зонтик от солнца в знойную погоду или широкий темный зонт, если шел дождь. В разгар лета на голову лошади всегда надевали большую соломенную шляпу с двумя прорезями, откуда торчали уши.

Санитарка Лангтри понимала: того, что смущало ее больше всего, избежать не удастся. И дело даже не в том, что теперь приходилось исполнять чужие указания. Она подозревала, что лишившись привычных привилегий и удобств, ей пришлось бы куда тяжелее без суровой школы фронтовых госпиталей. Но, так или иначе, ей, тридцатилетней женщине, опытной медсестре, что ухаживала за ранеными на полевом перевязочном пункте под артиллерийским огнем в разгар боев, работала в полковых лазаретах, на эвакопунктах и в крупном госпитале при военной базе, нелегко было смириться со своим зависимым положением и наводить порядок у себя в комнате перед визитом матроны, которая каждый вторник являлась к ней утром с инспекцией. Матрас следовало свернуть, чтобы старшая медсестра могла видеть, не лежит ли что-нибудь под кроватью, а одеяла и простыни надлежало сложить определенным образом и аккуратно поместить поверх матраса. Онор Лангтри старалась не придавать значения этим досадным мелочам хотя бы потому, что ей не пришлось делить комнату с другой сестрой: из уважения к ее возрасту и профессиональному опыту матрона пошла на маленькую уступку.

Когда первый год в мориссетской лечебнице подошел к концу, Онор понемногу освоилась, и ее прямой, независимый нрав снова проявился в полную мощь. Ей не пришлось переламывать себя, подавлять то, что составляло ее суть: это вышло само собой, сработал защитный механизм, который помогал ей приноровиться к роли стажерки и справиться с пока еще непривычной работой.

Но правду не утаишь, и непримиримая бунтарка в Онор Лангтри возродилась вновь, только обновленная, окрепшая после вынужденного молчания. В ее появлении не было ничего дурного, ибо теперь, как и всегда, она обрушивала свой гнев на человеческую глупость, невежество и небрежность.

Она узнала, что одна из санитарок периодически избивает пациентку, и сообщила об этом старшей сестре отделения, но та решила, что Онор раздувает из мухи слона, и заявила:

– Су-Су эпилептичка, ей нельзя верить.

– Полный вздор! – презрительно бросила Лангтри.

– Не смейте мне перечить! Ваш диплом медсестры не дает права учить меня работать! – разъярилась старшая. – Если вы сомневаетесь в моих словах, почитайте «Красную книгу», где черным по белому написано, что эпилептикам верить нельзя: они хитрые, лживые и злобные.

– Ваша «Красная книга» лжет, – возразила Онор. – Я хорошо знаю Су-Су, да и вы тоже, – она полностью заслуживает доверия. Но в любом случае это не важно. Даже «Красная книга» не оправдывает избиение больного.

Старшая сестра переменилась в лице, словно услышала богохульство, что было истинной правдой. «Красной книгой» называли учебное руководство для медсестер психиатрических отделений, единственный авторитетный печатный источник, в красной обложке. Учебник этот безнадежно устарел, грешил множеством ошибок и неточностей, да вдобавок материал в нем излагался в оскорбительно-снисходительной манере, будто был рассчитан на умственно отсталых медичек. Лекарством от всех душевных болезней авторы этого руководства, похоже, считали клизму. Онор, конечно, внимательно прочитала «Красную книгу», но обнаружила столько вопиющих ошибок, что больше не открывала, решив, что продолжит учиться сама. Новые знания о психических расстройствах она предпочитала черпать из серьезных книг и каждый раз, когда бывала в Сиднее, покупала учебники по психиатрии. Она была убеждена, что грядущие реформы в медицине изменят и подходы в сестринском деле: рано или поздно то, что написано в современных учебниках, войдет в повседневную практику.

История о битве за Су-Су дошла до ушей матроны, но ничто не могло остановить Онор или заставить отступить. В конце концов садистку санитарку наказали и перевели в другое отделение, где за каждым ее шагом внимательно следили. Старшей сестре не объявили выговор, но из столкновения с Онор Лангтри она вынесла важный урок: внимательно проверяй все факты, когда имеешь дело с этой особой, иначе проклянешь тот день, когда скрестила с ней мечи. Лангтри была не только умна, но и бесстрашна, не трепетала перед высоким начальством, вдобавок умела говорить хлестко и убедительно.

Онор Лангтри знала, когда ехала в Мориссет, что молочная ферма Майкла находится недалеко, всего в восьмидесяти милях к северо-западу от городка, хотя вовсе не это близкое соседство заставило ее выбрать мориссетскую лечебницу. Принимая решение, она прислушалась к словам старшей сестры «Каллан-Парка», и теперь, год спустя, понимала, что поступила правильно, последовав ее совету.

Когда работа не изнуряла настолько, что в свободное от дежурства время она способна была лишь есть да спать, Онор думала о них – Майкле и Бенедикте. Она знала, что однажды наберется храбрости и отправится не в Сидней, а в Мейтленд, но время это пока не пришло. Да, рана еще не затянулась, но откладывала свою поездку Онор Лангтри оп другой причине. Нужно было дать Майклу время понять, что его попытка помочь Бену обречена на провал. Первый год в клинике много чему ее научил, и в том числе тому, что таких, как Бенедикт, нельзя держать взаперти – на уединенной ферме, к примеру. Им нельзя позволять замыкаться в себе еще больше. Их окружение не должно состоять из одного-единственного человека, каким бы любящим, внимательным и заботливым он ни был. В глуши, вдали от людей Бенедикту станет только хуже. Это тревожило, но Онор чувствовала, что вмешиваться бессмысленно до тех пор, пока Майкл не поймет, что принял ошибочное решение.

На территории мориссетской лечебницы грозной громадой нависала над верхушками деревьев тюрьма для душевнобольных преступников. Обнесенные стеной высокие корпуса из красного кирпича с решетками на окнах усиленно охранялись, а за узниками жестко надзирал особый персонал. При виде тюрьмы Онор всегда пронизывал холод. Здесь находился бы и Бенедикт, свершись после убийства в бане правосудие, а это далеко не лучшее место для жизни. Могла ли она винить Майкла за попытку помочь? Ей оставалось лишь ждать, когда он сам обратится к ней за помощью, или она сама почувствует, что время пришло.

Глава 3

Когда однажды вечером Онор сообщили, что в зале для посетителей ее ждет гость, она сразу же подумала о Майкле. Если у него хватило терпения отыскать ее, то, наверное, он действительно нуждался в ней… Впрочем, это мог быть и Нил: с его опытом и деньгами легче легкого отыскать кого угодно. Вдобавок это было похоже на того нового, возмужавшего Нила, с которым она рассталась долгие полтора года назад. Должно быть, он устал ждать, когда она воспользуется его приглашением, и решил, что настало время опять ненавязчиво войти в ее жизнь. Не стоило также забывать, что их с Нилом матери могли случайно где-нибудь встретиться (впрочем, в последнем письме мама ни о чем подобном не упоминала).

Онор направилась в зал для посетителей, стараясь не ускорять шаг и держаться как можно спокойнее. Мысленно она представляла себе встречу то с одним, то с другим, проигрывала в уме во всевозможных вариациях и не сомневалась ни на миг, что рада будет видеть любого из них.

Каково же было ее удивление, когда она увидела, кто этот посетитель. В кресле возле дверей, сбросив туфли и вытянув усталые ноги в чулках, ее ждала… Салли Докин.

Онор Лангтри замерла, прижав ладони к сердцу, словно в грудь ей ударила пуля. Боже, ну почему женщины такие дурехи? Все помешаны на мужчинах. Можно с пеной у рта утверждать, что это не так, но стоит им дать хоть слабую надежду, и снова мужчина оказывается в центре Вселенной.

Онор нашла в себе силы улыбнуться и с застывшей, приклеенной улыбкой шагнула к первой и единственной посетительнице, что отыскала ее в Мориссете.

Сестра Докин широко улыбнулась, но не встала.

– Я заходила днем, но не захотела отрывать тебя от работы, поэтому заглянула в закусочную в Вайонге выпить чаю и вернулась позже. Как поживаешь, дорогая?

Онор Лангтри все с той же неподвижной улыбкой опустилась в кресло напротив подруги.

– Прекрасно. А ты как?

– Ну, я вроде тех мячиков, что привязаны к ракетке на длинной резинке. Не знаю, что износится раньше: я или резинка.

– Уж точно не ты, – улыбнулась Онор. – Ты несокрушима, а значит, бессмертна.

– Скажи это моим ногам, а то я уже устала их уговаривать. Может, тебе поверят, – проворчала Салли Докин, свирепо оглядывая свои ступни.

– О, твои несчастные ноги! Не все в нашей жизни меняется.

Сестра Докин пришла в гражданской одежде не по размеру, к тому же блеклого, унылого цвета. Медсестры, привыкшие внушать почтительный страх, расхаживая в строгих форменных платьях и крахмальных платках, порой выглядели нелепо в обычной одежде, которую и носить-то не умели.

– Ты сильно изменилась, – заметила Салли. Взгляд ее не отрывался от лица подруги. – Выглядишь моложе и счастливее!

Онор Лангтри действительно выглядела не старше стажерки в форменном платье в тонкую белую и лиловую полоску, с длинными рукавами и глухим высоким воротом, с пристежными целлулоидными манжетами и воротничком. Фартук с нагрудником ничем не отличался от прежнего: белый, пышный, жесткий от крахмала, он почти полностью закрывал юбку и завязывался на спине широкими лентами. Талия сестры Лангтри, аккуратно затянутая жестким белым поясом, казалась необычайно тонкой. Платье и фартук доходили до середины икр. Костюм дополняли черные шнурованные ботинки на низких каблуках и плотные черные хлопковые чулки. Форменная шапочка – белая, похожая на мешок для варки пудинга, – затягивалась на затылке шнурком, а спереди надо лбом поднимался широкий жесткий ободок с двумя прорезями, которые означали, что обладательница этой формы обучается второй год.

– Это все форма, – улыбнулась Онор. – Просто ты привыкла видеть меня без фартука и в платке.

– Ну, во что бы ты ни одевалась, выглядишь, как всегда, на все сто.

– А ты как? Уже стала старшей сестрой?

Сестра Докин вдруг нахмурилась и помрачнела.

– Нет. К сожалению, мне так и не удалось остаться в Сиднее: не повезло. Я живу теперь дома, в Ньюкасле, и работаю в местной больнице, потому что она рядом. Ну а ты? Как тебе с душевнобольными?

– Мне нравится. – Лицо Онор просветлело. – Конечно, это совсем не похоже на обычный уход за больными. Здесь очень много эпилептиков. К сожалению, мы не всем можем помочь, но все равно здесь я чувствую, что делаю что-то важное, настоящее. Я действительно нужна этим людям. Я уже старшая сестра отделения, но здесь мы все, если надо, можем выполнять любую работу. Несмотря ни на что, мы действительно заботимся о пациентах, они для нас почти как родные. Знаешь, я обнаружила, что наши пациенты слабее здоровьем, чем те, чей разум не затронула болезнь. И вот что я скажу тебе, Салли: всем медсестрам после обучения было бы не плохо поработать в лечебнице для душевнобольных. – Она тихо вздохнула. – Жаль, что я не имела такого опыта перед тем как мне поручили отделение «Икс»: многих ошибок, которые я совершила просто по незнанию, можно было бы избежать. Однако, как сказал танцовщице епископ, лучше поздно, чем никогда.

Сестра Докин ухмыльнулась.

– Ну-ну, такие реплики не в твоем стиле! Если не поостережешься, превратишься, как я, – в гибрид дракона в юбке и придворного шута.

– Бывает и похуже, – усмехнулась Онор, и лицо ее вдруг вспыхнуло искренней радостью. – Ох, Салли, дорогая, как же я рада тебя видеть! А я все гадала, кто это обо мне вспомнил, да еще притащился в эту глухомань.

– Просто ты не была ни на одном из наших сборищ. Вот я и заволновалась: как ты, где ты.

– Не люблю копаться в прошлом.

– А с кем-нибудь с пятнадцатой базы не пыталась связаться?

– А почему ты спросила? – встревожилась Онор.

– О, просто так… Впрочем, прежде чем перебраться с Северного побережья в Ньюкасл, мне довелось ухаживать за одним парнем, твоим бывшим пациентом из барака «Икс».

Сестра Лангтри почувствовала, как по коже иголками пробежал озноб, и, едва шевеля пересохшими губами, спросила:

– За кем?

– За Мэтом Сойером. Его слепота объяснялась не психическим заболеванием.

– Я это знала. Что же было причиной?

– Обширная опухоль мозговой оболочки – менингиома – сдавливала зрительные нервы, – но в больницу Северного побережья он попал по причине субарахноидального кровоизлияния.

Сестра Лангтри тяжело вздохнула.

– Значит, он умер.

– Бедняга впал в кому, а через неделю скончался: тихо, без мучений, так и не придя в сознание. Жалко его семью. У него чудесные девочки и славная жена.

– Да, жалко, – безжизненным голосом проговорила Онор.

Повисла тишина, похожая на ту, которой провожают людей, чей суетный земной путь уже завершен и кому предстоит встреча с Создателем. Сестра Лангтри подумала о жене Мэта: как она держалась, когда узнала о слепоте мужа? И как приняли это дети? Понимала ли миссис Сойер, что причина слепоты в чем-то другом, более зловещем? Конечно, подозревала, если фотограф верно передал выражение ее глаз на той карточке, что всегда стояла на шкафчике Мэта.

«Земля тебе пухом, дорогой Мэт. Долгая битва закончилась», – подумала Онор и обратилась к Салли:

– Что заставило тебя переехать с Северного побережья в Ньюкасл?

– Причина – мой отец, – горестно вздохнула сестра Докин. – У него атеросклероз, и мне пришлось сегодня утром положить его в больницу.

– Так он сейчас здесь?

– Да. Мне очень не хотелось, я пыталась этого избежать, поверь: даже перебралась домой в Ньюкасл в надежде, что справлюсь, – но маме уже далеко за семьдесят, она не может то и дело менять отцу штаны, когда обмочится, или удерживать дома, если ему взбредет в голову отправиться к бакалейщику нагишом. Я могла бы обойтись своими силами, но для этого пришлось бы уйти с работы, а содержать стариков, кроме меня, некому: я у них единственная, да старая дева к тому же. Увы, нет у меня мужа, на которого можно было бы положиться.

– Не беспокойся, твоему отцу здесь будет хорошо, – сказала сестра Лангтри твердым, уверенным тоном. – Мы с пожилыми пациентами, а их у нас много, обращаемся заботливо. Я буду постоянно к нему заходить. Значит, так ты меня нашла?

– Нет. Я думала, что ты в «Каллан-Парке», и хотела устроить отца туда, даже поговорила со старшей сестрой – слава богу, к нам, коллегам, совсем другое отношение. От нее я и узнала, что ты здесь. Она сразу тебя вспомнила: ведь не каждый день медсестры с твоим опытом ищут работу в психушках, да еще санитарками. Можешь себе представить, как я обрадовалась, узнав, что ты в Мориссете. Будто прямо мне на голову просыпалась манна небесная. Я весь день тут околачиваюсь. Ваша старшая предложила вызвать тебя из отделения, но я не захотела. К тому же я страшная трусиха. Господи, лучше бы мне вовсе не возвращаться сегодня домой, чтобы не видеть лица моей бедной старенькой мамы… – Салли Докин помолчала, но тотчас справилась с собой. – Словом, я решила отложить тягостную сцену на несколько часов и явилась сюда, поплакать у тебя на плече. И вот я здесь.

– Я всегда тебе рада, Салли, сама знаешь. Мне ведь тоже случалось рыдать у тебя на плече.

– Да, было дело, – оживилась та. – А все эта чертова Педдер, маленькая дрянь!

– Интересно, как она… Хотя вряд ли ты знаешь.

– Понятия не имею, и больше того: знать не хочу. О, готова поспорить на все, что заработаю за год: уже выскочила замуж. Такие, как она, не созданы, чтобы работать ради куска хлеба.

– Тогда будем надеяться, что ее муж, кем бы он ни был, хорошо обеспечен и по природе своей сангвиник.

– Да. – Салли помолчала, словно раздумывала, стоит ли говорить то, о чем собиралась, и наконец решилась. – Вообще-то, Онор, отец не единственная причина, почему я хотела тебя видеть. Узнав, что ты здесь, я вдруг вот о чем подумала… Ты, случайно, не читаешь газеты, что выходят в Ньюкасле?

Онор озадаченно посмотрела на нее и насторожилась.

– Нет.

Салли Докин кивнула.

– Ну конечно, я так и предположила: ты ведь не девушка из долины Хантера и вести из Ньюкасла до тебя не доходят, потому что иначе, мне кажется, тебя бы здесь уже не было.

Онор густо покраснела и выпрямилась, приняв такой гордый, неприступный вид, что Салли едва не передумала продолжать.

– В прежние дни, на пятнадцатой базе, я видела, что ты любишь Майкла Уилсона, и, должна признаться, ожидала, что вы с ним будете вместе после войны, но когда прочла ту историю в газете, поняла: у вас ничего не вышло. Узнав, где ты, я решила, что ты обосновалась неподалеку от него в надежде на случайную встречу или собиралась увидеться с ним, когда все утрясется… Онор, ты ведь понятия не имеешь, к чему я клоню, верно?

– Да, – непослушными губами прошептала та.

Салли Докин не смешалась, не отступила: за долгие годы ей слишком часто приходилось бывать в подобном положении, чтобы теперь идти на попятный, – и свой долг исполнила с бесконечной добротой, пониманием и прямотой.

– Моя дорогая, Майкл Уилсон погиб больше четырех месяцев назад.

Лицо Онор Лангтри превратилось в белую маску: застыло и сделалось пустым, безжизненным.

– Я не любительница сплетен и говорю это тебе не для того, чтобы посмотреть, как ты страдаешь, – продолжила Салли. – И мне когда-то было столько же лет, сколько тебе сейчас, а потому я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Надежда подчас преподносит нам такие сюрпризы, что самое лучшее, что можно сделать для близкого человека, – это убить в нем бессмысленную надежду. Вот я и решила: если сказать тебе сейчас, то, возможно, ты захочешь распорядиться своей жизнью по-другому, пока не стало слишком поздно и одиночество не въелось в душу навсегда, как это случилось со мной. И лучше уж ты узнаешь об этом от меня, чем лет через пять от какой-нибудь торговки в Мейтленде.

– Его убил Бенедикт, – бесцветным голосом произнесла Онор.

– Нет. Это он убил Бенедикта, а потом себя. Все случилось из-за глупого пса, которого они держали. Тот забрался в курятник к соседу и устроил там сущий ад. Взбешенный фермер набросился на Майкла с кулаками, и Бенедикт сцепился с ним. Если бы Майкл его не оттащил, дело кончилось бы убийством. Избитый сосед вызвал полицию, но к тому времени как они добрались до фермы, все уже было кончено: оба были мертвы. Майкл дал Бенедикту лошадиную дозу барбитуратов, а сам застрелился. Он хорошо знал, куда целиться, а потому не мучился.

Онор резко отшатнулась от подруги и вдруг сгорбилась, безвольно обмякла, точно тряпичная кукла.

О, Майкл, Майкл! Вся ее потаенная любовь, тоска по нему и страстное желание пробудились в ней и слились в единый ком жгучей, нестерпимой боли. Онор корчилась, задыхалась. О, Майкл! Никогда больше ей не увидеть его. Все эти месяцы Майкл был так близко: она могла навестить его в любой из выходных, – но не навестила. Он умер, а она даже не знала об этом; сердце, что жаждало его так сильно, так отчаянно, ничего ей не подсказало.

История с Бенедиктом ничем другим и не могла закончиться, теперь Онор это осознала. Майкл убеждал себя, что, пока Бенедикт с ним, ему ничто не грозит. Эта вера поддерживала его, помогала нести бремя заботы о друге, которое он взвалил на себя добровольно. Когда вера была потеряна, Майкл убил Бенедикта – легко и безболезненно, усыпил. А после ему не оставалось ничего другого, как убить себя. Вольная птица, он выбрал клетку, которую смастерил себе сам.

О, Майкл, Майкл! Человека не изменишь: он таков, каков есть. Скошен, как трава[36].

Она впилась глазами в сестру Докин и в отчаянии выкрикнула:

– Почему он не пришел ко мне? Почему?

Могла ли Салли Докин ответить честно, не причинив боли? Вряд ли, но все же попыталась, мягко проговорив:

– Может, он просто забыл тебя? Они нас забывают, сама знаешь.

Эта мысль была невыносима, и Онор выкрикнула:

– Нет! Кто дал им такое право?

– И все же забывают: такова их природа. И дело вовсе не в том, что они нас не любят, просто идут дальше! И мы тоже. Никто из нас не может позволить себе жить прошлым. – Салли Докин обвела рукой зал лечебницы. – Иначе мы все в итоге оказались бы здесь.

Онор наконец справилась с собой, но, казалось, состарилась сразу на несколько лет, замкнулась в своем одиночестве.

– Да, наверное, однако я уже здесь.

Салли Докин встала с кресла, втиснула ноги в туфли и, наклонившись к подруге, помогла ей подняться.

– Это правда, ты здесь, но по другую сторону барьера: не забывай об этом, что бы ни случилось. – Она протяжно вздохнула. – Мне пора: мама ждет.

Бедная Салли, вот кого надо пожалеть! – думала Онор, провожая подругу. Никакой надежды на достойную старость, вечное безденежье, престарелые родители, и помощи ждать неоткуда. А впереди одиночество. В награду за честно исполненный долг Салли Докин получила еще более тяжкое бремя забот. Что до нее самой, то она сыта по горло чувством долга, которому подчинялась всю свою жизнь. Это оно убило Майкла.

Они подошли к пятачку за воротами, где Салли Докин оставила машину, которую одолжила, чтобы отвезти отца в Мориссет, но прежде чем она уселась за руль, Онор шагнула к ней и крепко обняла.

– Береги себя, Салли, и не тревожься об отце. Здесь ему будет хорошо.

– Я сумею о себе позаботиться, не волнуйся. Сегодня вид у меня жалкий, ну а завтра – кто знает? – может, я выиграю кучу денег в лотерею. Да и Королевская больница Ньюкасла не такое уж паршивое место. Может, я стану там старшей сестрой, а не одной из ее помощниц. – Салли забралась в автомобиль. – Если ты вдруг соберешься в наши края, позвони мне. Встретимся, перекусим где-нибудь, поболтаем. Нехорошо отгораживаться от людей, Онор. Кроме того, тебе придется терпеть мое общество всякий раз, когда буду навещать отца.

– Я с радостью увижусь с тобой, хотя теперь не думаю, что задержусь здесь надолго. Хочу кое-кому в Мельбурне напомнить о своем существовании, пока не стало слишком поздно, – улыбнулась сестра Лангтри.

Сестра Докин даже просияла:

– Умница! Жизнь продолжается, а годы уходят, так что будем жить!

Она весело помахала на прощание и резво, словно кенгуру, рванула с места.

Онор немного постояла, глядя ей вслед, помахала в ответ и зашагала к общежитию медсестер. Она шла с опущенной головой сквозь вечерние сумерки и смотрела на дрожащие кляксы теней под ногами.

Нил сказал, что будет ее ждать. До Мельбурна не так далеко, особенно если самолетом. Она могла бы полететь туда в свой следующий четырехдневный выходной, а если Нил действительно ее ждет, уже не возвращаться в Мориссет. Ей тридцать два года, но чего она добилась в жизни? Что у нее за душой? Несколько официальных бумажек, орденские ленты да пара медалей. Ни мужа, ни детей, ни личной жизни, одни воспоминания. Этого мало для счастья.

Сестра Лангтри подняла голову и обвела взглядом желтые квадраты света, что окружали ее на этой огромной свалке неприкаянных душ, отчаявшихся и всеми покинутых. Когда же следующие четыре свободных дня? Впереди еще три дня дежурства, за ними трехдневный отдых, четыре рабочих дня, и только потом длинные выходные. Значит, осталось подождать десять дней.

Да, это хороший план! Значит, она не пропустит из-за поездки в Мельбурн большой концерт. Они столько готовились к нему, и все наверняка пройдет прекрасно, если только старая Марго не забудет свою единственную реплику из двух слов. Бедняжка так хотела участвовать в концерте, что ни у кого язык не повернулся сказать ей «нет». Все молят Бога, чтобы она не позабыла слова. А с Энни им необычайно повезло: старшая сестра обнаружила, что она умеет петь! Энни такая хорошенькая, если ее принарядить. Кое-кто из пациентов, что мастерят корзины, обещали изготовить большую клетку и покрасить золотой краской, а Энни споет «Я лишь птица в золоченой клетке». Веселая пьеска о кошке с мышкой непременно покорит благожелательную публику, если только Су-Су сыграет свою роль, а не свалится на сцене в припадке эпилепсии…

Сестра Лангтри внезапно остановилась, словно огромная ладонь великана обрушилась с неба и преградила ей путь. Боже, о чем она только думала? Она не может их бросить. Кто позаботится о них, если все побегут вдогонку за мечтой! Ее жизнь здесь. Для этого она училась. Майкл знал. И Салли Докин права: правда бывает жестокой, но невозможно всю жизнь избегать ее, а если она причиняет боль, нужно просто терпеть. «Они забывают нас». За полтора года она не получила от Майкла ни единой весточки. Да и Нил ее тоже забыл. Когда она была для него центром Вселенной, он любил ее и не мог без нее обойтись. Но зачем она ему сейчас? С какой стати он должен любить какую-то медсестру, которая велела ему идти своей дорогой? Перед ним теперь открылся другой мир – да еще какой: огромный, волнующий, заманчивый, полный красивых женщин. Господи, зачем ему помнить ту часть своей жизни, что связана с болью и страданием? А главное, почему она решила, что он ее помнит? Майкл был прав, потому что знал: вольной птице нужен простор, чтобы расправить крылья и лететь.

Долг велел ей остаться в Мориссете. Много ли нашлось бы таких, кто был способен справиться с работой, что давалась ей без усилий? Многие ли обладали ее опытом, знаниями и прирожденной ловкостью? В психиатрических лечебницах лишь у одной из десяти стажерок хватало упорства пройти трехлетний курс до конца, а девять бросали практику. А вот Онор Лангтри стойкости было не занимать. Как и любви. Для нее уход за больными был не просто обязанностью, она вкладывала в эту работу душу, отдавала ей всю себя без остатка. Это и составляло смысл ее жизни. Она чувствовала, что должна быть с теми, кого мир забыл или отбросил за ненадобностью, а то и просто убрал с глаз долой, потому что не мог видеть.

Сестра Лангтри быстро зашагала дальше. Ее больше не мучили сомнения и страхи, она наконец разобралась в себе и поняла, что у самой порочной из всех страстей, которую называют чувством долга, есть еще одно имя – Любовь.

Примечания

1

Фат Жак (1912–1954) – французский кутюрье, оказавший наряду с Кристианом Диором и Пьером Бальменом значительное влияние на моду послевоенного времени – Здесь и далее примеч. пер.

2

Дипломатический ранг, посол страны – члена Содружества наций в другой стране Содружества.

3

Элитарная школа для мальчиков в пригороде Сиднея, основанная в 1863 г.

4

Персонаж юмористической программы Би-би-си (1939–1949). «И снова все тот же человек», тип жизнерадостного весельчака, любителя выпить.

5

Вскрытие брюшной полости с лечебной или диагностической целью.

6

Оливье Лоуренс Керр (1907–1989) – английский актер театра и кино, режиссер; признан одним из величайших актеров ХХ в.

7

Колман Рональд (1891–1958) – английский и американский актер театра и кино; пик популярности пришелся на 1920–1940-е гг.

8

Флинн Эррол (1909–1959) – голливудский актер австралийского происхождения; кинозвезда и секс-символ 1930–1940-х гг.

9

Поясничный прокол для забора спинномозговой жидкости с целью анализа.

10

Антисептик наружного применения, распространенный в 1940-е гг.

11

Рутил – природный минерал черного, бурого, красного или золотисто-желтого цвета.

12

Герой одноименного детского романа американской писательницы Ф.Э. Бёрнетт (1886).

13

Психиатрическая больница в пригороде Сиднея.

14

Игра слов, построенная на созвучии: «Come forth» (библ. «Иди») и «Come fourth» (приди четвертым). У автора Моисей «пришел пятым» (came fifth).

15

Найтингейл Флоренс (1820–1910) – английская медсестра и общественный деятель, основоположница системы подготовки кадров среднего и младшего медперсонала в Великобритании.

16

Больные с параличом всех четырех конечностей, обеих нижних или верхних конечностей, мышц половины тела.

17

Около 86 кг.

18

Грейбл Элизабет Рут (1916–1973) – американская актриса, секс-символ 1950-х гг.

19

Фиттон Дорис (1897–1985) – австралийская актриса театра и кино, режиссер и продюсер; основатель и директор сиднейского Независимого театра.

20

Любительская театральная труппа при сиднейской Католической молодежной организации, названная в честь Святого Генезия, покровителя актеров; с 1944 г. – Театр Святого Генезия.

21

На стадии, предшествующей болезни.

22

Нарушение речи.

23

Слепое пятно.

24

Боль, сосредоточенная в одной половине головы.

25

Госпиталь для репатриированных военнослужащих в пригороде Аделаиды, Южная Австралия, основанный в 1942 г.

26

От англ. honour (honor) – слава, почет, честь.

27

На англ. игра слов: «Honour without honor».

28

Библейский пророк, отказавшийся исполнить волю Божью, за что корабль, на котором он бежал, попал в бурю.

29

Американские комики, популярные в 1940–1950-е гг.

30

Погибшая шхуна из поэмы Г.У. Лонгфелло «Крушение «Геспера» (1840).

31

Женская больница (1893–1983) и родильный дом, один из крупнейших в Сиднее.

32

На сестринском жаргоне двумя буквами именовалась для краткости Королевская больница принца Альфреда.

33

Из детского стишка «На рынок» в сборнике «Стихи и песенки матушки Гусыни»: «И снова домой, и снова домой, джиггети-джиг».

34

Имеется в виду монография Ч. Беста и Н. Тейлора «Основы физиологии для практической медицины».

35

Панкхерст Сильвия (1882–1960) – англичанка, суфражистка и коммунистка.

36

Аллюзия на Ветхий Завет, Псалтырь, Псалом 36, стих 2: «Ибо они, как трава, скоро будут подкошены, и, как зеленеющий злак, увянут».

Content

Колин Маккалоу
Порочная страсть

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть шестая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть седьмая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания