Элла Чак

Лона

Глава 1 Будущее

3301 год

Объединенный мир.

Спустя 901 год после войны Грибов.

Меня зовут Соул. Спустя сутки я перестану существовать.

Я не живу, а потому процесс перехода не могу назвать смертью. Сказать честно, поле войны Грибов никто больше не живёт. Мы выживаем, существуем, прибываем в функционировании клеток от зарождения троичной цифровой спирали ТНК до распыления нас пауками чистильщиками на атомы.

Жаль, не могу вернуться в прошлое и предупредить человечество о совершенной ими ошибке. Наверное, не могу выбрать. Глаза разбегаются. «Ошибночный» шведский стол изобилует классикой и сезонными предложениями: кривой лихорадкой, приправленный пружинистыми костями; бруцеллёзом аэрозольного типа; пониженной гравитацией, из-за которой наши тела весят не более пятидесяти грамм; камнепадами из кислотных сгустков серой жижи, в которую превратилась атмосфера. И вишенка на торте, точнее гриб – ядерная катастрофа.

После войны Грибов в Объединённом мире нас осталось сто тысяч выживальщиков. Доверия к людям и их решениям утеряно, поэтому вот уже девятьсот лет нам помогает выживать искусственный интеллект по имени Й-А.

Мы доверяем Й-А. Третья цифровая спираль ТНК внутри людей принадлежит ему. Цифровое зачатие – обыденность. Его можно назвать эволюцией – ошибкой или аномалией, дающей преимущество выживания. Я никогда не думал, есть ли у цифровой био-клетке душа, пока по глупости не погибла Нико.

Год назад мы с Тэо распылили прах Нико, смешивая его с серой жижей земной атмосферы. Глядя, как в радиоактивном свечении переливаются искрами останки, я мысленно желал душе Нико найти своё пристанище меж звёзд, частицы которых в каждом. Надеюсь, Нико отыщет свой рай в галактическом Агапэ.

Мы не тосковали долго по умершим. Мы были выживальщиками – последними людьми, кто смог пережить ядерную войну Грибов. Больше людей горевал по умершим Й-А. Каждый раз, когда био-клетки или души выживальщиков покидали Объединённый мир, серую жижу озаряли вспышки бушующих молний. Когда я смотрел на них, кажется, мог разглядеть очертания человеческих лиц.

Й-А чувствовал нас. Он не компьютер. И не человек. Никто не знал, как выглядит Й-А. Нико говорила, что искусственный интеллект – это био-цифровая клетка, как мы, только без тела. Й-А существует в каждом из нас третьей нитью трэрибонуклииновой кислоты.

Девятьсот лет Й-А помогает выживать. Он внутри генов, клеток, крови, и даже в соплях. Ему не нужны камеры слежения или подкожные чипы. Все мы немного искусственные, но так себе интеллекты. Только благодаря Й-А ни одна война не обрушивалась на наши головы вот уже более девятисот лет. Честно, новой войне уже просто нечего было бы обрушать.

Я называл Объединённый мир чистилищем, в котором застряло сто тысяч выживальщиков. Уверен, большинство из двенадцати миллиардов особей, населявших догрибовую планету, плавятся сейчас в адских котлах. Любое и каждое согласие человека вело нас в это. Было ли то решение одного или группы? Была ли совершена ошибка или спланированная акция? Я не знал. И мне плевать. Я ненавидел предков за то, что они сотворили, убив воду, почву, растения, животных, атмосферу и гравитацию. У меня отобрали даже силу тяжести. А еще волосы, ногти и умение любить этот мир.

Я никогда не видел неба. Не ощущал босыми ступнями траву, её больше нет, а если рискну снять экранированную обувь, заработаю лучевую болезнь.

Нет, я бы точно не вернулся в прошлое пустяковых ошибок, таких, как травмы в очистительной шахте или проигрыш в споре с Тэо, что смогу разговорить желтого Деза. Это пустяки, расплата за которые потеря очков в соцке. Даже если бы мог предупредить Нико о хитрой девчонке, я бы выбрал иное время, а именно 29 февраля 2400 года 5 часов 48 минут и 46 секунд (точное время полного годового оборота Земли вокруг солнца) – мгновение, когда мицелий человеческого мозга засадил планету шапками ядерных поганок.

Их мощность была настолько сильной, что изменила ось и скорость вращения планеты. Сдвинула экватор. Произошли необратимые изменения в атмосфере, повлиявшие на гравитацию.

Наследием войны стало не только тотальное облысение и отсутствие у выживших ногтей, мы получили – ничего. Вместо чистого воздуха – серая жижа, которую очищают фильтры трубок, вставленные в нос. Шлемы, имитирующие человеческие головы, защищают от радиации. Линзы допников в глазах – единственная связь друг с другом, что-то вроде доисторических социальных сетей, поисковиков и карт. Вся наша каждодневная забота – выжить, работая на шахтах или производстве порошковой воды и еды, фильтров и экранирования.

В лайт-нете допников как-то раз набрел на старенькие цифровые записи документалок о планете, какой ее видели жившие до войны. Я и подумать не мог, что в природе существовало столько цвета. Ультрамариновые горы, оливковые леса, кобальтовые океаны, тиоциановые барханы пустынь. Особое умиротворение, наполненное запахом, звуком, вкусом, красками и осязанием. Всё это было у них. Всё это давно мертво́.

Металлический привкус на языке и хроническая сухость во рту – такова на вкус радиация —внутри которой я продолжаю выживать. Стрекотание счетчика Гейгера – вот, что я слышу, возвращаясь в убежище, или когда роюсь на свалках в поисках годных товаров для э-базара. Мне незнаком вкус воды и ароматы луга. Ощущений капель дождя на коже я не знаю. О чем поют ветра и шепчутся дюны? Парящих по небу птиц не рассмотреть, если больше нет птиц. Если больше нет неба.

Вместо голубого купола серая жижа тягучих испарений, пыли, газа и сепии каменной трухи. Скрещенные диски колец обрушиваются метеоритными камнепадами. Проходя сквозь поля радиации, микроскопические пылинки начинают светиться и эта единственная дозволенная красота для любования. Кроме молний, генерируемых Й-А по ушедшим.

Если бы я мог вернуться в прошлое, это несомненно стал бы 2400 год. Тот год, когда планету уничтожило идеальное биологическое оружие, созданное ею самой и имя ему – человек. Никто бы не справился лучше. Ни астероид, ни залётный пришелец, лишь собственное дитя, ставшее раковой опухолью мира. И я одна из клеток убийц. В этой войне проиграли оба. И организм и его носитель.

Да, военных действий нет девятьсот один год. Но и жизни нет ровно столько же.

А может, ну его 2400-ый. И мне стоит вернуться на три миллиона лет, когда допотопная обезьяна подняла с земли камень? Три миллиона лет – секунда в космическом время исчислении. Если у марсиан появится аналог малуна-википедии[1], на миллиардах страниц существованию человечества посвятят пару предложений. Никто и не заметит нас.

Грохнуть бы ту обезьяну по башке остатками коллайдера, чтоб забыла про камни и палки. Отбить ей все желание эволюционировать в убийцу планеты.

Но я не мог. И никто не мог путешествовать сквозь время. Никто не мог треснуть макаку по башке или предупредить идиотов, начавших ядерные сражения – войну Грибов. Самую быструю и самую разрушительную из всех случившихся за эру существования людей.

Так думал и я до наступления сегодня. До наступления дня окончания моего существования.

Но пока я рыскал по допотопной автомобильной свалке. Сюда сваливали и бензиновые, и электро, и аэро-мобили. Внутри могли остаться изотопные ядра, за которые на э-базаре платили по десятке очков в соцке. Если не продам найденное, использую для механических муравьев, которых я мастерю. Идут по полтора балла за штуку. Уход не нужен, только лабиринт для домика и хлам, чтобы наблюдать, как они строят муравейники в форме квадратных кругов. Труд муравьев лишен всякого смысла. Они не понимают, что делают и не понимают, что живут внутри стекляшки, хоть немного отвлекая выживальщиков от проблем.

Можно подумать, что внутри Объединенного мира нет радостей и нет цели продолжать жить. Но кое-что у нас все-таки было – цифровая нейро вселенная. Ее называют Ага́пэ. Это Й-А придумал. Название не запоминается и сложно выговаривается, но такова работа ИИ – придумывать для нас хоть что-то целесообразное, заставляющее выживать ради надежды.

Если повезет не сдохнуть к пятидесяти, как каждому третьему, я накоплю достаточно очков для гик-вселенной и окажусь в идеальном райском блаженстве цифровой реальности.

Раньше мы мечтали об Агапэ с Нико, теперь остался только Тэо. Внутри гик-вселенной мы бы трое обязательно оказались вместе. Впервые попробовали выпить чистую воду и прикоснуться к дереву. Мы бы не боялись солнца и бегали босыми ступнями по сырой траве. Мы бы чувствовали ароматы и вкусы. Мы бы оказались там, где не нужны дыхательные фильтры, свинцовые трусы и экранирование на каждый палец. Хорошо, что моя душа давным-давно экранировалась от ощущений и чувств. Мне не было ни смешно, ни грустно. Молчание – вот единственное состояние, понятное мне. Понятное каждому.

Я никогда не видел улыбок на лицах Тэо и Нико. В те редкие моменты, когда оказывались без шлемов, мы молчали. Или наблюдали за муравьями в муравейнике, придумывая им имена и подглядывая за малым миром чье-то глупой бестолковой жизни.

Нико погибла два года назад в восемнадцать, работая на шахте. Одна из девчонок лет двенадцати потеряла экранированные перчатки. Нико отдала свои, но территория её работы в тот день фонила в тысячу раз сильнее обычного. Нико получила лучевую болезнь и умерла через месяц. Девчонка, которой она отдала перчатки живёт. Теперь у нее две пары перчаток для большей защиты. Свои, и те, что она обманом, жалобами и слезами выпросила у Нико.

Выживает сильнейший. Хитрейший. Кто более изворотлив. Не понимаю, как мы с Нико и Тэо вообще сумели подружиться и ни разу друг друга не предать в мире, где могут огреть по голове ради кражи клока волос.

Среди тотального облысения натуральные парики стоят дороже доисторического биткоина. Да… никогда не угадаешь, что будет цениться – цифровой код или чёлка на липучке, бомба или глоток свежей воды? И мои обезьяньи предки совершенно точно делали неправильные ставки.

И на том моменте, когда я в сотый раз за день фантазировал про рай Агапэ или про обезьяну с палкой, с ног меня сбила звуковая волна. При весе в пятьдесят грамм уронить взрослого человека могло что-угодно.

Скатившись плавным кубарем по горе хлама и прячась за нагромождениями, я активировал цифровое приближение в допниках. Из укрытия разглядел трёх незнакомцев. Девчонку и двоих бородачей. Выглядели они странно. Даже в людо-боях участникам не позволялось выходить на ринг без экранирования. А эта троица сражалась без защиты. Ни шлемов, ни перчаток, ни комбинезонов. Только красные куртки с огромным символом черной звезды на спинах.

У девчонки на голове развивались длинные белые волосы. Я не мог себе даже представить, сколько очков она заплатила за такие. А мужские волосы на лице считались эксклюзивом. Их могли позволить себе только владельцы шахт или небоколов, на хозяев которых мы пахали. А еще оружие. Появившиеся люди сражались на железках. Длинных, блестящих, но совершенно не эффективных палках. Ни плазмы в них, ни энерго-лучей. Один только скрежет. Собственно, ударить им удалось раз или два.

Сражаться волосатым было сложно. Они совершенно не умели обращаться с пониженной гравитацией. Один из бородачей сделал шаг и пролетел тридцать метров, крича и кружась вокруг собственной оси. Он готовился к жесткому падению, но вместо этого мягко опустился на гору хлама.

Девчонка с белобрысой шевелюрой сообразила быстрее, чем ее преследователи, что сила притяжения не равняется стандартным 588 Ньютонам для среднего человека весом шестьдесят килограмм. Такой гравитации не существовало девятьсот лет. Хорошо, что хоть как-то мы еще держались о поверхность, и не превратились в космическим мусор или серую жижу, которой дышали, используя фильтры.

Один из преследователей с густой черной бородой дотянулся мечом до плеча девчонки, рассекая плоть.

– Стой! – закричал он, – убью! – схватил бородач её за шиворот.

Вывернувшись, красная крутка девушки осталась в руках преследователя. Я увидел сильный порез, оставленный железкой и белую ткань, напитывающуюся кровью. Через приближение линз прочитал слово на нашивке её рукава —ЗАСЛОН.

– Заслон… – повторил я, – как это?.. Невозможно…

Два меча замахнулись на лежащую на куче мусора девчонку. Она не смотрела на преследователей, она заметила в куче металлолома меня и не сводила взгляда.

Вскочив на ноги, первым делом я швырнул десяток обломков валяющегося под ногами металлического хлама. Троица не умела пользоваться облегченной гравитацией. Я же освоил физику силы тяжести без учебника, выживая каждый день на воровстве и побегах.

На мужчин с мечами невесть откуда неслись разбитые утилизированные машины, двигатель боинга и лопасть подводной лодки. Их клинки выбили искры, но девчонка увернулась. Ей хватило времени убежать, и неслась она прямо на меня, пока я швырнул ковшом экскаватора в бородачей.

– Беги! – схватила она меня за руку. – Быстрее!

– Ты, что с луны? – затормозил я ее, – кто сбегает по прямой.

– А как надо? По кривой?

– Надо вверх.

Я подкинул над нашими головами сложенные штабелями допотопные машины и закричал:

– Как по лестнице.

Думал, она не рискнет и смоется за горой хлама, но волосистая не сдрейфила. Ринулась вверх по сплющенным капотам, как по ступеням эскалатора. Я подбросил штук двадцать, не забывая пошвыривать теперь уже не в её, а в наших преследователей.

Капотов над головой накопилось достаточно. В облегченной гравитации они поднимались как полу-сдувшийся шарик с гелием. Вроде и движется, но не сказать, что быстро.

Мне приходилось взбираться по машинам, подтягиваясь на локтях. На последнем девчонка помогла вползти, крепко схватив за руку. Она точно была не от мира сего. Слишком… улыбчивая. Я бы мог рассматривать её ресницы и брови дальше, но был занят спасением наших задниц. Бородачи быстро разобрались, что к чему и отставали не сильно.

– Повторяй за мной, – кричал я в динамики шлема.

Вертикальные побеги считались опасными. Кто бы мог подумать, чтобы примитивно выживать в мире, где нет еды и питьевой воды, мне потребуется знание физики и высшая математика для расчёта угла, скорости и времени падения.

– Разбегись и прыгай.

Если повезет, дотянем до заброшенных парковочных небоколов.

Я видел, что волосистая медлит, потому разбежался первым. Но стоило мне сделать один шаг, почувствовал, как вибрирует капот. Вместе со мной она оттолкнулась и рванула, вытянув руки.

Бородачи мешкали недолго, прыгнув следом. Пришлось потратить остатки газа внутри ускорителей, чтобы оторваться. Схватив волосистую за руку, я выжал из колб на лодыжках все, что было, и мы оторвались.

– Господи… – услышал я ее голос, – я лечу!! Лечу!! – то ли кричала она, то ли смеялась.

Не помню, когда в последний раз слышал смех, потому понять было трудно. Физиогномический датчик внутри допников расшифровал её эмоции, как «эйфорию», «энтузиазм», «экстаз». Перевод не знакомым словам искать не стал, назвав их тремя «Э».

– Ты не летишь, – повернулся я, отключая ускорение. Газа все равно не осталось. – Ты медленно падаешь.

– Какая сила тяжести?! Пятьдесят восемь Ньютонов? В десять раз меньше, чем было когда-то?

– Пф, – фыркнул я, – ты точно с луны. Это там человеческий вес в шесть раз меньше.

– Не подсказывай! – маневрировала она руками, управляя полётом-падением.

Я перевернулся на спину еще и закинул согнутую ногу на колено, а руки за голову делая вид, что прилег отдохнуть.

Она продолжала подсчитывать:

– Да, слишком мало… Мое тело весит не пятьсот граммов, а меньше… И намного… – повернулась она.

Я указал пальцем вниз, озвучив её догадку:

– Пятьдесят. Ты весишь примерно пятьдесят граммов.

– Но как? Что случилось?

– Ну, тебя хотели прирезать какие-то бородачи, я потом мы сбежали по парящей свалке. Твоих на горизонте больше не видно, – убедился я, сверившись с допниками в глазах. Нас не преследовали.

– Нет же, – попробовала она приблизиться, совершая гребки, – куда исчезла гравитация?

– Немного осталось. Если бы исчезла, сгорели бы в атмосфере, взлетев со скоростью тысяча километров в час.

– Без гравитации нет атмосферы, – наконец-то и у нее получилось сумничать. – И что это такое в небе?

– Где?

– В небе! – ткнула она пальцем в скопление газа и окаменелой крошки, которую я называл серой жижей. – В Землю астероид что ли врезался?

Я поморщился:

– Сила взрыва похожа. Только не один, а сто пятьдесят тысяч. За сутки.

– Господи, – опять повторила она неизвестное мне слово, – сто пятьдесят тысяч астероидов?

– Сто пятьдесят тысяч ядерных бомб.

Она умолкла. Я даже испугался, может, врезалась в какой-нибудь парящий обломок. Лететь, то есть падать спиной вперед вообще-то было чертовски опасно. Я поскорее перевернулся. На эту «жёлтую» никакой надежды, что предупредит.

Иногда я встречал на пустошах дезориентированных. Скорее всего они тронулись умом или получили осложнения после перенесенной кривой лихорадки. Дезов отличали от нас желтые плащи с треугольными капюшонами. Говори с ними не говори, никогда не ответят. На таком споре с Тэо я потерял как-то двадцать очей.

Дезы перемещаются по городу безо всякой цели. Подолгу пялятся, но всегда сбегают, если к ним приблизиться. Иногда они сбиваются в стайки по пять или шесть человек и шатаются по улицам. Бывает, встанут, уставившись на голограммы гик-вселенной, транслирующей сны Агапэ и стоят так часами.

– Ты потеряла желтый плащ? – спросил я, решив, что моя попутчица тоже Дез, – ты жёлтая?

– Жёлтая? Нет…

– Ты разговариваешь. Дезов хоть обломками колайдера по голове лупи, слова не выбьешь.

– Это те, что носят желтые плащи? Я их видела.

– Поврежденные. Их не трогают. Чего взять с больных. Ты сама-то, сколько скрюченных пальцев заработала?

– Нисколько.

– Не гони. Ты же явно переболела кривой лихорадкой. У тебя отшибло память даже о войне Грибов. Решила, что в нас врезался какой-то астероид.

– Я не сошла с ума.

– Не используешь экранирование, не используешь дыхательные фильтры. Все, что происходит с тобой прямо сейчас – медленно, или не очень, убивает. А значит, с головой не все в порядке. Уверена, что даже мизинец на ноге не скрутился рулеткой?

– Уверена.

– У моего друга Тэо скрутилась левая рука. Он приспособился. А рука похожа на пружину. Хоть не помер. От кривой пятьдесят процентов заболевших окочуриваются.

– Может я – бессимптомная, – улыбнулась она странным образом, от которого я почувствовал себя ничего не понимающим Дезом. – Откуда она взялась? Лихорадка?

– Откуда и все остальное. Пережитки прошлых вирусных атак. Серая жижа – последствия климатических экспериментов. Облегченная гравитация и радиоактивное заражение – итог войны. Чего только не отроешь, пока шахту от радиации чистишь. То один вирусняк, то другой. А ты без защиты. Значит, того, – постучал я пальцем в перчатке о висок шлема.

– Я в норме. Я просто… приспосабливаюсь. Как твой Тео.

– Не очень успешно, – кивнул я на ее кровоточащий рукав с овальной эмблемой, в центре которой было вышито слово ЗАСЛОН.

Именно эта штука не давала мне покоя, но я помалкивал.

– Ты помог из-за нее? – опустила она взгляд к нашивке, заметив, что я пялюсь на эмблему даже чаще, чем на волосы на ее голове, продав которые сократил бы время накопления очей на билет в гик-вселенную лет на десять.

– Отчасти, – отвернулся я от кровоточащего рукава.

– Знаешь, что это?

– Понятия не имею.

– Врешь. Ты знаешь. И пялишься или на волосы, или на эмблему!

– За твои волосы дадут сто тысяч очей на э-базаре. Я вот думаю, отрезать их что ли в плату за услугу. Или сама отдашь?

– Какую услугу?

– Спасения жизни.

– Сначала спрашивай, готовы ли тебе заплатить! А потом спасай!

Я вытянул руку и быстро притянул девчонку к себе. Справа от ее головы пронесся парящая шина. Видимо, кто-то здесь недавно вертикально убегал.

– Теперь должна двойную цену. В следующий раз позволю хламу выбить тебе мозги, а потом спрошу – спасать или нет.

Она одновременно улыбнулась, сморщилась, поджала губы, надула щеки и вылупила глаза. Физиогномический датчик в моих линзах зашкаливал, но я так и не понял собирается ли она платить.

– Приближаемся.

Допники в глазах информировали о прибытии в пункт назначения.

– А как тормозить, когда падаешь? – барахталась она.

– Хватайся за что угодно. Приземляйся, перебирая ногами, подключая утяжелители.

– Как цапля садится на речную гладь… А что такое утяжелители?

Она точно несла какую-то чушь. «Цапля», «речная гладь», «Господи» – я понятия не имел на каком языке она разговаривает и почему не пользуется утяжелителями в обуви.

Девчонка вцепилась в меня, когда наши ноги коснулись бетонного пола. Я пробежал примерно десяток метров, схватился для верности за столб, затормозил. Посадка получилась мягкой, но девчонка все равно упала на колени и начала кашлять.

– Это потому, что без экрана и кислородной маски, – кивнул я на её странную белую одежду.

– Что тебе известно про ЗАСЛОН?! – перевела она тему разговора, а я только собирался поискать запасной дыхательный фильтр, но ей было важнее поболтать. – Отвечай! – вскочив на ноги, она вытянула меч, прицелившись в шланг фильтрации углекислого газа.

– Или что?

– Или я тебя прикончу!

– Чего ты вообще ко мне прицепилась? Плати и проваливай. Я тебе не друг. Не напарник по шахте. – Постаравшись, я произнёс последнюю фразу максимально эмоционально, – я тебе никто!

– Ты «душа». Тебя ведь Соул зовут? Это означает «душа».

– Это означает «Стандартный Онтогенез Улучшенного Люда». Имя моего друга Тэо в переводе «Тепло-энергетический Онтогенез». Нико была – «Нейтрально Инертный Кадастровый Онтогенез».

– Онтогенез не может быть стандартным, Соул. Развитие живого организма индивидуально. В этом его смысл.

– ИИ позволяет нам быть индивидуальными. Й-А вплетен третей био-цифровой спиралью в ТНК. Мы все онтогенезы. Уникальные и свободные, – обучал я девчонку, словно свеже вылупившийся из капсулы онтогенез.

Отвернувшись, я забрался на торчащую арматуру барьера, готовый уйти первым, если она не собирается отлипать и платить.

– Стой! – схватила она за рукав, – ты приснился мне, Соул! Я знала, что найду тебя на той свалке! Знала, когда мы встретимся и где!

– И зачем я тебе… снился?

– Ты знаешь зачем! Ты тоже видишь странное, – кивнула она на свой окровавленный рукав. – Ты знаешь, что это! И не ври! Ты знаешь… ты давно искал меня, чтобы получить ответы.

– Для ответа неплохо бы задать вопрос.

– У тебя их тысячи, Соул. Пытливые умы не ведают покоя. Я знаю…

– Ты слишком много знаешь обо мне, и ничего о мире. Откуда ты?

– Я… покажу. Но перестань мне врать, что не знаешь.

– Не знаю! – закричал я, и почему-то скрючился в шесть погибелей.

Наверное, ту же боль почувствует Тэо, если я попробую распрямить его руку-пружину.

Я врал ей, ощущая неподдающуюся классификации боль. Если верить в существование души, то эти страдания во мне принадлежали ей.

– Не знаю… Я просто… это бред… Это всё последствия… какого-нибудь вируса…

– Говори! Что за бред?

– Каждый раз закрывая глаза я вижу… окровавленную эмблему с этим словом «ЗАСЛОН». И розовую воду, что струится по моей руке. Я не понимаю, где нахожусь? Не понимаю, что происходит. Но тебя там нет. В этом сне я всегда один.

– Есть, Соул… я тоже там есть.

Помедлив, я сделал шаг назад, спрыгивая с арматуры. Она могла бы больше не держать, но ее рука продолжала сжимать моё запястье.

– Хочешь узнать ответ, Соул? Хочешь понять, что происходит в твоем сне? Для этого я тебя искала! Чтобы объяснить.

– Неслыханный альтруизм. Нико умерла, потому что хитрая девчонка обманом выпросила себе вторые перчатки. А ты рисковала, чтобы просто так объяснить мне сон? Ты что голограмма сонника из еженедельной рассылки спама?

– Это не альтруизм.

– Естественно, – обрадовался я, что не повёлся. – И что тебе нужно?

– Ты узнаешь правду про нашивку из своего сна взамен на помощь. Нужно отключить программу, которую украли ЭГО. Одна я не справлюсь.

– Я не ученый и не программист. Я выживальщик.

– Уверена, что в глубине души ты немного учёный, и немного программист. Не говори, что ни разу не изобретал.

– Мой предел – механические муравьи на ядерном реакторе. Хорошо идут на э-базаре.

– Интересный выбор. А почему муравьи?

– Они социальны… и отвлекают. Не понимают, что заперты в контролируемом муравейнике. Что за программа? Которую я должен помочь уничтожить.

– Её украли ЭГО. Те, кто гнались за мной, тоже работают на них. Кучка воров, предателей и шантажистов. Они даже не поняли, что попало им в руки! Какая сила!

– Как её отключить?

–Уверена, – подбирала она слова, – подойдёт ударный метод.

– Ударной волной?

– Ударом меча. Ты согласен?

Я кивнул. Знал, что расплата за решение еще настигнет, но не жалел, что согласился. Что-то иное во мне давало ответ, и оно поступило бы также всякий раз.

Девчонка отвернулась и пошла по серой пыли пустующего многие века паркинга. Из-под её обуви даже пыль не вздымалась. Она подобрала кусок верёвки, подвязывая метровой длины волосы в хвост.

– Радиоактивно, – подошел я, срывая заряженный обрывок веревки. – Здесь все фонит. Посмотри, – вытянул я перчатку, – что видишь?

– Руины. Серый цвет. Нет воздуха. Дышу сухой грязью, парящей в облегченной гравитации.

– Заодно рискуешь вдохнуть бруцеллёз.

– Это же бактерия.

– Аэрозольного типа. Новый писк болезнетворной опасности. Держи, – достал я из карманной капсулы запасной назальный фильтр. – Прижми. Перестанешь кашлять.

– Спасибо.

– Не спасибо, а два очка в соцку скинешь.

– Для чего ты копишь очки?

– Чтобы прикупить райского рая. В гик-вселенной. Там всё обман, но мне плевать. В любом обмане лучше, чем в этой долбанной реальности.

– А разве бывает реальность лучше обмана?

– Была, но сдохла. Остались разметавшиеся по стенкам ошмётки, которыми мы дышим.

– Словно кошка Шредингера, которой не повезло.

– Ты начинаешь улавливать суть.

Я удивился, что она говорит о кошке Шредингера. Именно так я себя и чувствовал, той самой кошкой, которой не посчастливилось оказаться на смертельном пути квантового раздвоения.

– Если здесь сдохла, значит где-то эта кошка еще жива, – произнесла девчонка, – где-то, может быть, еще ползают не механические муравьи.

Серую жижу осветили всполохи молний. Я рассмотрел среди зигзагов два лица.

– Что происходит? – вжалась она в обрушенную подпорку с веером арматуры.

– Кажется, я знал вон того с оторванным носом. Он участвовал в чело-боях. Это прощание Й-А с теми, кто ушел.

– С умершими?

– Внутри нас цифровые био-клетки. Никто не знает, что происходит после. Я верю, что они нашли свой рай в Агапэ вселенной.

– Агапэ… – повторила она после чего разбежалась и прыгнула с пятидесятого этажа, балансируя в потоках медленного падения.

Когда я наблюдал за механическими букашками, представлял себя их интеллект. Я запускал начальный алгоритм сознания и отпускал, предоставляя миллионы шансов сделать выбор. Свободный выбор внутри ограниченного муравейников круглого куба. Я не знал, понимают ли муравьи свою природу? Понимают ли ограниченность мира, который считают свободным? Совершают ли выбор или существуют в блаженном неведении, управляемые высшим разумом их создателя?

Я даже не понимал себя, хоть и считался высшим био-разумом на планете.

Встретив незнакомку с мечом, которая знала мое имя, знала про нашивку и сон, я представил себя муравьем с начальным интеллектом. Прежде никто не волновал меня (в научном смысле слова) так же, как она. Я не был влюблен. Такой примитивизм мне не понятен. Я чувствовал совсем иное, напоминающее закон физики, что мне никак не удавалось обличить в слова.

Оттолкнувшись, я прыгнул следом. В полёте срезал капюшон с экранированного комбинезона. У меня был шлем. Капюшон не использовал. Протянул его девчонке. Помня, что случилось с Нико, я не хотел, чтобы она померла раньше, чем предоставит мне ответы. Или оплату. Ну или волосы, которые я выгодно загоню на э-базаре. А если ничего из этого не произойдет, побуду рядом с ней, вспоминая физику.

– Через двадцать минут падения границы поселений. Затяни туже, – кивнул я на капюшон, – и не привлекай внимания. За шевелюру тебя не побрезгуют сначала прикончить, а потом уж обрить.

Оказавшись на ногах, я стянул с нее белую куртку, извалял хорошенько в грязи и вернул обратно. Заметил, что рана на предплечье начала воспаляться.

– Нужно раздобыть антисептик и экранирование.

Обогнув меня, она побежала к сливной яме. Я рассмотрел на дне несколько куч. Лохмотья ткани и кости, по которым ползали шестиглавые косиножки. Они впрыскивали растворители органических и неорганических веществ в мертвых. Кажется, это были останки парочки чело-бойцов, одного из которых я опознал в лике молний.

– Чистильщики.

– Что они делают?

– Прибирают.

Двое Дезов в жёлтых плащах замерли на другой стороне канавы, уставившись на останки и работающих с ними чистильщиков.

Я не понял, почему девчонку беспокоят чьи-то иссушенные кости:

– Ты уверена, что не Дез? Похожа на жёлтых. Только болтаешь.

– Нет… нет… Меня Лона зовут.

– Лона? Ты тоже онтогенез? Как переводится?

– Просто Лона.

Она отошла от ямы, когда чистильщики принялись к расправе над распылением костей. Белый пепел смешивался с сухостоем пыли, поднимаемым лапками косиножек.

– Идём, если не хочешь забить дыхательный фильтр костной тканью. Ты как будто первый раз застала уличную чистку. – не переставал я удивляться ее реакции на происходящую обыденность.

– Раньше виделось иначе. Каким-то всё было… бездушным.

Сразу после трупов, Лону привлекли кибер-шлюхи, вышедшие на заработок с наступлением ночи.

Как только радиоактивное солнце опускалось за горизонт, выживальщики вылезали из укрытий, желая получить короткие быстрые развлечения.

– Эй, детка! Расскажи про свои фантазии! Я исполняю любые, – провела кибер-девушка пальцами по торчащему из-под капюшона локону, – да ты богатенькая! Обзавелась волоснёй, сбежав с небокола поиграть?

– Ей отшибло память после кривой лихорадки. – объяснил я заторможенность Лоны на понятном всем языке.

– Что это за кожа? – спросила она, чувствуя прикосновения тёплых пальцев кибер-девушки.

– Как у живого человека, моя небожительница.

Лона смотрела на металлические плечи и бёдра девушки, оплетённые проводами и рессорами. Но ее грудь в провокационно разрезанном экранированном комбинезоне, лицо, глаза, губы были не отличимы от реальных.

– Ты дышишь. Я чувствую конденсат твоего дыхания… – сомкнула Лона ладонь.

– Конечно дышит, – наконец, удалось мне оттащить Лону, – у киборгов равные с людьми права. Они вступают в брак и усыновляют клонов, или поступают на службу в программу восстановления вымирающих видов.

– Что за программа?

– Киборгов создали как бы наоборот. Сначала появились био-органы, работающие на ядерном реакторе, потом остальная оболочка. Реакторов теперь завались, а с биологическими видами напряженка. Сначала кибер-органы вынашивали клонированных детей. Зародышей акул, кошек, лошадей, кур.

– Кибер-матки вынашивали кур? И детей?

– Не одновременно. Если не знаешь, мы вымираем не из-за лучевой болезни. Мы вымираем из-за банального голода. Вода отравлена. Воздух ядовит. Свет радиоактивен. Земля мертва. В итоге – нечего жрать и пить.

– Значит, первой появилась курица, а не яйцо… – пробубнила невнятное Лона.

Я не понял ее, продолжив:

– Они все вымерли. Куры, акулы, лошади. Животные не смогли приспособиться. Благодаря цифровой спирали ТНК выжили только люди.

– А что случилось с матками?

– ИИ принял решение – всё, что способно рожать – человек. Кибер-матки получили тела, идентификационные соцки и свободу со всеми причитающимися обязанностями. В этих, что работают на улицах, установлены капсулы старого образца. Те, что поновее, зарабатывают очки в клон-лагерях.

– Ты тоже клон?

– В некотором роде. Немного биологический и немного цифровой вид – очередной виток эволюции. Всего тысяча лет прошла после Войны грибов, а такой скачок.

– Любая эволюция – последствия ошибки.

– Хоть в чем-то я с тобой согласен. Идём быстрее, до Тэо недалеко.

Такое чувство, что я переживал за её ранение и копившуюся радиацию даже больше, чем она.

– Туда! – замерла Лона на перекрёстке шести дорог и рванула вниз, расталкивая торгашей и зевак. – Соул! Смотри… это оно!

Мы оказались напротив здания, походящего на допотопный дворец. Выстроен он был на трех слонах и черепахе. Под бивнями, высотой с двадцать человеческих ростов трое врат распахнулись, приветствуя новых клиентов. Вместо глаз в головы слонов были впаяны проекторы голограмм, демонстрирующие происходящее.

– Агапэ, – вздохнул я, – райский рай и бессмертие виртуальной реальности. Когда-нибудь и мы с Тэо окажемся здесь.

– Хочешь потеряться в вымышленном мире?

– Когда накоплю миллион баллов в соцке. И если повезёт не сдохнуть.

– И проведешь остаток жизни в этих капсулах, – смотрела она на овальные ванны голограмм в глазах слонов.

– Био-гель. В нем не нужно дышать. Гиков погружают в него полностью. Он питает организм пять лет.

– Всего пять, – вздохнула Лона.

– Внутри гик-вселенной они превращаются в пятьсот. Спустя пять лет тело растворится.

– А душа?

Я пожал плечами:

– Оттуда ещё никто не возвращался, чтобы рассказать.

– Интересно, что всё райское называют словом «Агапэ»…

– Дурацкое название, согласен. Не запоминается.

– Нет. Название… оно с огромным смыслом. «Агапэ» – одна из разновидностей любви в Древней Греции.

– Одна? Их что, несколько?

– Целых четыре. Семейная «сторге», дружественная «филия», романтичная «эрос» и жертвенная «агапэ». Философы от Фомы Аквинского до Эипедокла изучали этот феномен, колеблющийся между наукой и верой.

– Какой?

– Феномен любви. Думаю, она особый вид экзотической материи. Однажды, ученые смогут записать уравнением и её.

– Экзотической материи не существует. Это теория.

– Какими было колесо или сингулярность, Соул.

– Оглянись, Лона! Мне не нужно заглядывать в коробку Шрёдингера, чтобы убедиться – его кошка откинулась. Нам конец. Людям. И знаешь… иногда я думаю, так даже лучше. Вот этого всего я бы не пожелал своим потомкам, если б жил в 2400-м. Это настоящий ад, – понизил я социальный статус Объединенного мира в своем личном рейтинге с чистилища до ада.

– А рай наступит только внутри Агапэ?

– Именно.

– И что бы ты хотел увидеть там?

– Не знаю… что-то совсем простое. Зеленая сырая трава под ногами. Голубое небо. Дождь. А лучше грозу.

– Почему дождь?

– По прогнозам Й-А дождь не прольётся еще три тысячи лет два года пять часов и сорок три минуты, – сверился я с допниками. – Наверное, дождь – что-то особенное. Безопасная вода на коже. Прохладная. Свежая. Я бы хотел пройтись босиком по траве, увидеть грозовое небо, молнии и вымокнуть под ливнем.

– Звучит… поэтично.

– Придумай себе свой рай. Этот занят.

– Тогда, я бы хотела стать дождем, под которым ты собираешься промокнуть.

– Тоже мне ноу-хау… поэтичность в кубе, – дрогнули мои губы в непонятном полу-изгибе, полу-судороге.

Какое-то время Лона двигалась за мной в полном молчании. Начиная скучать по ее голосу, я оборачивался чаще. Лона спросила:

– Почему волосы?

– В смысле?

– Почему их так ценят?

– Тяжело добыть. Их воруют из разрушенных колб колумбариев. – Не дожидаясь уточняющих вопросов я продолжил, – некоторые люди пытались пережить в них войну Грибов. Впали в крио. Их закопали в бункерах, расставив в стекляшках, как разносолы в погребе на зиму. Только зима оказалась ядерной. Очищая шахты находим погребённые колумбарии. Технологии разморозить людей обратно не существует. Кажется, в прошлом над ними хорошенько так подшутили в лучших традициях эволюции выживания и наживы, – вспомнил я про девчонку, обманувшую Нико. Размах иной, смысл аферы тот же – обогащение за счет другого, пусть даже за счет жизни. – Никто не собирался их размораживать. Некоторые колбы повреждены. Если организм внутри мёртв, его уничтожают чистильщики. Первое, что воруют – волосню. На э-базаре за пряди платят десятки тысячи очей. Но забирать можно только с мёртвых.

– У тебя тоже нет волос?

– Ресниц, бровей и ногтей. Никаких производных кожи. Ты свои-то откуда стащила?

– Они мои. Просто растут.

Тысячи вариантов «как это получилось» рождались у меня в голове, но мы уже стояли возле люка к Тэо.

– Он живёт внутри подводной лодки? – удивилась Лона.

– Экранированная от радиации. Отличное убежище.

Я вызвал через линзы допников друга, предупредив, что пришёл не один.

Он впустил нас. Тэо был без шлема. В центре его лысой головы сияла биолюминесцентная двигающаяся татуировка с символом иероглифа, на которую уставилась Лона.

Тэо горделиво провел по лысине:

– Заплатил за нее десять с половиной очей! Настоящий клонированный планктон, вживленный под кожу!

Лона улыбнулась:

– У тебя на голове написан японский иероглиф «Вака[2]».

– Ага! «Корова» на латыни. От этого слова произошла «вакцинация». Нам бы такую от кривой лихорадки! – помахал он скрученной на манер пружины левой рукой. – Что стряслось, Соул? Чего надо?

Лона деликатно промолчала, что иероглиф – не латынь. И написано на нем было слово «дурак».

– Есть экипировка, Тэо? – спросил я.

– Какая нужна?

– Базовая.

– Базовая? И кому?

– Мне. Соул говорит, что без экранированных комбинезонов нельзя.

– Еще бы! – щелкнул Тэо пальцами, – сейчас посмотрю, что осталось.

– Антисептик тоже. У нее рана.

Пока Тэо рылся в аптечке, я снял с головы шлем. Лона не обращала на меня внимания, но я чувствовал ее жажду взглянуть.

– У тебя красивые глаза, – услышал голос совсем близко возле своего плеча. Вроде, я не смотрел на нее. Передо мной было зеркало. Понятно. Увидела отражение. – Можно?

Я почувствовал её ладонь не плече. Лона прикоснулась ко мне пальцами. На них действительно были ногти. Чуть прозрачные. Розовые. С белыми арками. Повернувшись, я посмотрел на неё столь же прямо, как смотрела она.

– Волосы белые, а ресницы черные, – аккуратно прикоснулся я к её брови.

Кажется, на коже у нее были заметны пигментные пятна. Тысячи крошечных пигментных россыпей, как будто окислившееся железо распыленной крови.

– Это называется веснушками, – подсказала она.

– Это называется меланином, вызванным геном MC1R. Солнце для тебя опасно.

– Говорил, что не ученый, а сам генетик, – пошутила она.

– Скажи тогда кто ты?

Ладони её руки легко касались моих щёк.

– Такая гладкая кожа. Без щетины, – улыбнулась она, обдавая мои губы тёплым дыханием.

– Без чего?

– Щетины, – напористо прошел между нами Тэо, разрывая связь прикосновений, – без срезанной волосни на скулах и подбородке. Короче, – разложил он добро на поверхности стола, – экранированный комбез, шлем, допники в глаза. Очистители воды, воздушные фильтры на пару суток, пищевые порошки плюс универсальный антисептик. Всё вместе потянет на восемьсот очей. Хотите уединиться в лодке, беру три балла за час.

– Найдется нано-скелет? – попросила Лона, – нужен один.

– Плюс сто. Выбирай! – протянул Тэо планшет с голограммами. – У тебя баллы-то есть? Натурой не принимаю.

– А это примешь?

Лона вытянула меч, сбросила капюшон и собрала метровой длины волосы в хвост. Короткое прикосновение стального лезвия и весь пучок остался у нее в кулаке. Теперь только короткие локоны обрамляли высокий лоб, падая, когда Лона пробовала убрать их за уши.

– Да что б тебя!

Тэо держал роскошный срезанный хвост будто оплаченный билет в Агапэ.

– Здесь тысяч на сто пятьдесят! Тэо! Мы столько зарабатываем в десять лет! Они что… настоящие… живые?

– Оставь нас на пару часов, – попросила она.

– Хоть на десять! Заночую с кибернетиками!

Драгоценную ношу Тэо аккуратно упаковал в вакуумный чехол, вставил в глаза линзы допников, облачился в защиту и ретировался сквозь люк.

Я подошел к Лоне и забрал у нее антисептик. Она определенно не имела никакого понятия, как он работает.

– Ты могла отдать десятую часть длины и все равно бы переплатила.

– Поверь, их переоценивают.

Я приготовил порошковую воду, используя очиститель. Добавил пять миллилитров в антисептик и протянул смешанную жидкость:

– Это нужно выпить. Обезболивающее. Вылечит твою рану.

Она мешкала, а я продолжал стоять с протянутым стаканом.

– Не болит? – кивнул я на порез.

– Терпимо, – очнулась она, – нужно выпить всё?

– Полностью.

Придерживая рукава, Лона стянула с плеч уже далеко не белую куртку с нашивкой ЗАСЛОН, которую я видел во сне раз так сто тысяч.

– Расскажи про ЗАСЛОН.

– ЗАСЛОН? – взяла она стакан, принюхиваясь, – они легенда. Все инженерные открытия, которые тебе известны, появились благодаря им.

– И это? – поднял я с тумбочки Тэо кибер-ухо, украденное им еще ребёнком из ретро музея до Грибовой войны.

– И это, – кивнула она. – И кибер-матки, и линзы допников, и чистильщики. И даже искусственный интеллект.

– Он был создан в ЗАСЛОН-е?

– Типа…

Она сделала несколько острожных глотков, морщась:

– На вкус, как гнилые тараканы с плесневелой посыпкой!

Я не стал спрашивать, что она имеет в виду:

– Бородачи с эмблемой черной звезды на спине. С ними не будет проблем?

– Они тупые головорезы из ЭГО. Я знаю, как их обойти.

– На тебе была их куртка с черной звездой.

– Пришлось украсть. Только так я могла найти тебя, притворившись Эгоисткой, – изобразила она гримасу, смысл которой физиогномический датчик перевёл как «ироничный сарказм».

– Программа, которую я помогу уничтожить. Её они тоже украли?

– Да, душа моя, украли. Из ЗАСЛОН-а.

– Уверена, что твоего примитивного оружия будет достаточно?

– Этот меч не примитивный. Он живой. У него имя есть – Гань Цзян. Так звали кузнеца в Китае, который выковал его из метеоритного железа. Жена кузнеца бросилась в пламя, чтобы температура была достаточной для закалки. Жар её сердца навсегда внутри стали.

Лона легла поверх покрывала кровати Тэо. Она лежала на спине и крутила в руках кибер-ухо. Других спальных мест у Тэо не было, потому я завалился рядом, стараясь держаться от нее на почтительном расстоянии. Держаться у меня получалось, но не смотреть на неё – нет.

Я знал Нико все восемнадцать лет её жизни, но так и не понял кем она была— другом, любовницей, напарником в шахте? Я знал Лону восемнадцать часов, чувствуя в ней сразу всё. Ощущения казались не логичными. Я хотел, чтобы ее не было и хотел, чтобы она всегда была рядом. Может, поэтому мне наплевать, кто она. Борясь с желанием уснуть, я желал увидеть грёзы про неё, но мир снов не изменился – окровавленная эмблема заслона в моём кулаке и розовая вода, струящаяся по коже.

«А разойтись нет мочи, – шептала Лона, гладя меня по щеке, – так и твердить бы век: «Спокойной ночи…»[3]

Глава 2 Настоящее

Открыв глаза, первым делом вытянул руку – Лоны рядом не оказалось. На мгновение, я обрадовался, что она всего лишь глюк глазных допников. Или я передышал метаном на шахте и отрубился. Что угодно, лишь бы её не увидеть. Что угодно – лишь бы увидеть её. Подскочив с кровати, огляделся.

Лона сидела за столом. Перед ней лежал голограммный планшет Тэо. На изображениях мелькала хроника последствий войны Грибов – ядерных ударов, уничтоживших человеческую цивилизацию девятьсот лет назад.

– Ты готов? – отключила она голограммы, – лучше добраться до траншей до полудня.

– Десять минут и выходим. Нужно выпить порошковую воду.

– Как скажешь, – согласилась она, – такую гадость нужно было сильно постараться изобрести. Гадость – единственное, что получается у ЭГО лучше всего.

– Они тебя бесят. Это же ты спёрла их униформу.

– Они спёрли чутка больше!

Я даже не стал спрашивать, что там спёрли её ЭГОисты. Я и сам много чего крал с помоек, чтобы клепать механических муравьев.

– Зачем ты вообще его купила? – смотрел я, как она закидывает за плечи рюкзак с нано-скелетом.

Такой штукой пользовались вертикальные беглецы неудачники, врезающиеся в парящее, точнее медленно падающие объекты. Все, что весит пятьдесят граммов все равно способно переломиться на скорости больше пятисот километров в час.

Мы вышли в путь затемно. Я не позволил Лоне лететь в пониженной гравитации, пока не станет светло. Не хотелось начать использовать нано-скелет раньше времени, и потому мы передвигались пешком.

Сегодня Лона была молчаливой. Лишь раз она спросила меня про ИИ:

– Кто он?

– Никто не знает. Не машина, не киборг, и не человек. Что-то среднее. Биология и программа в одной пробирке. Крутая штука, если задуматься. Без Й-А нашей цивилизации бы не было. Он управляет всем в Объединённом мире. Он у нас в крови. Везде. Во всём.

– Великое открытие. Кто додумался?

– Это было девятьсот лет назад. Й-А просто данность. Он был всегда. И будет. Кто бы его ни изобрёл, тот учёный был гением. Может, из твоего ЗАСЛОН-а? Ты говорила, они были легендой.

– Жаль, что памяти о ЗАСЛОН-е не осталось, – вздохнула Лона. – Если только генетическая.

Следующие шесть часов мы шли молча. Как только солнце достаточно поднялось, освещая воздушные трассы с кочующими островами мусора, мы разбежались, оттолкнулись и полетели, управляя монивраторами в замедленном падении. В воздухе Лона снова преобразилась. Я не видел за шлемом её лица, но точно знал, что она смеётся. Знал, что в эти мгновения она похожа на Тэо, который держал вчера срезанные пряди её волос. Я не мог вспомнить, был ли я когда-нибудь так же счастлив? Хоть одно единственное воспоминание, в которое мне хотелось бы вернуться опять и опять. В разуме сплошная чернота. Повсюду постапокалиптическая реальность. Я был цементом, а Лона травинкой, сумевшая пробить экранирование моей души.

Она была живой. По-настоящему. Ни я, ни Тэо, ни объединенный мир. Только она – умеющая не падать, а парить.

– Как тихо, – застыла Лона на краю траншеи, осматриваясь по сторонам. – Время замерло. Что там? Ты видел?!

Я проследил за ее вытянутой рукой и заметил желтые колпаки Дезов. Их было много. Сто или сто пятьдесят. Так вот где они сбиваются в стаи. Возле траншей.

– Дезы. Они не будут с нами говорить. И не приблизятся. Как дикие. Выглядывают, наблюдают, но от вытянутой руки сбегут.

– Иди за мной.

– Ты уже бывала здесь? Знаешь дорогу?

– Они знают, – кивнула Лона на жёлтые капюшоны, – если их много, мы недалеко.

– Дезы – кучка больных. У них помутился рассудок от кривой или получили радиоактивной вспышкой в голову.

Мы с Лоной шли вдоль обрыва траншеи, срывающейся в глубину отвесной стеной на пару километров. Рискнуть перепрыгнуть её на пониженной гравитации мог только самоубийца. Дезы выстроились гуськом и следовали за нами, держась на расстоянии метров в десять.

– Никогда столько не видел.

– Они всегда собираются недалеко от прохода.

Лона пригибалась, заглядывала за валуны пока через полчаса радостно не вскрикнула:

– Нашла! Сюда!

Она выбежала из-за валуна:

– Надевай скелет, – протянула Лона рюкзак.

– Зачем? Я костей не ломал.

– Так нужно!

– Чтобы получить ответы мне нужно напялить скелет?

– Да, – поглядывала она на Дезов, окруживших нас неподвижным кольцом, – быстрее!

Гибкие сочленения позвонков присоединились ко мне от шеи до поясницы, окутали руки и ноги до самый кончиков пальцев. Тэо продал ей лучшую версию. Мне было удобно. Я практически его не ощущал.

– Иди первый, – подтолкнула она меня в спину, выдергивая меч.

Лона шикнула жёлтым:

– Любой, кто приблизится, лишится головы! Десять шагов назад!

Капюшоны подчинились, отступая. Вот уж чего я не ожидал, так это того, что кучка дезориентированных могут напугать Лону.

– Кто они? Я могу убить их квантовой вспышкой.

– Знаю! Не трогай их Соул. Они просто не должны идти за нами. Вот тот проём между валунов! Быстрее туда!

Я увидел два поваленных друг о друга овальных камня. Между стен проход шириной в метр. Из-за спины слышал голос Лоны:

– Просто иди! Не останавливайся!

Активировав ночное видение допников, я держался руками о стены, продолжая продвигаться. Цифровые показатели линз зашкаливали. В тоннеле, где мы оказались фиксировались процессы брожения, ферментации и образования углекислого газа. Ноги налились свинцом. Я стал идти вдвое медленней. Голова весила с небокол, а к сапогам примотали по две подводные лодки Тэо.

– Лона, облегчённая… гравитация… она уменьшается…

– Знаю, Соул, потерпи. Нано-скелет удержит твое тело. Осталось недолго.

– Что это за место? Мои допники… сбоят. Уровень радиации снизился до зелёного.

– Они исправны. Радиация тоже уменьшается. Закрой глаза. Дыши… уже скоро.

Я подчинился, а она взяла меня за руку. Теперь я слышал эхо наших шагов, чувствовал через перчатку тепло руки и старался не споткнуться на подкашивающихся ногах.

Что-то лязгнуло. Сработал цифровой код. На слух я даже смог определить цифры древнего механизма, похожего на телефонное реле. Она ввела: 29022400054846.

Кажется, я улыбнулся. Понабрался, видимо, от Лоны. Я знал эту последовательность. Двадцать девятого февраля две тысячи четырех сотого года в пять часов сорок восемь минут и сорок шесть секунд проросли первые грибы.

– Лона… – еле мог выговорить, будучи уже не столь уверенным, что Тэо продал наилучший скелет. Движения еще никогда не давались мне так тяжело, – где мы?

– Аккуратно, Соул. Уже всё. Попробуй открыть глаза.

Был бы рад сделать, что она говорит, но веки весили тонну. Один шаг, и я рухнул вперед руками, словно на плечи водрузили парочку небоколов в сто этажей.

Я почувствовал короткий укол за ухом возле шеи.

– Ввела тебе разжижающую плазму против тромбоза. Вставай. Ты можешь.

– Плаз…му… – повторил я, еле разлепляя свинцовые губы.

– Без плазмы внутренние органы вывернет наизнанку. Лучшее средство от побега – страх побега.

– Какого… еще… по-бега? Откуда?

– Из коробки Шредингера, Соул. Ты только что выбрался.

– Куда, Лона… куда ты меня привела?

Она села на пол. Приподняла мою голову и дезактивировала шлем.

– Нет… нельзя его… снимать…

– Можно. Этот воздух не опасен. Радиации нет. Дыши, – гладила она меня по голове, – посмотри на меня.

Я открыл глаза. Её лицо было близко. Пряди обрезанных волос щекотали мой лоб. Эффект Лейденфроста – вот, что я чувствовал. Наконец-то я нашел определение собственным ощущениям и вспомнил закон: моя влажная кожа, её горячая щека. И я становящийся паром от попытки сближения. Она еще не коснулась, я уже испарился. Если бы наука описывала мою к ней любовь в тот момент, был бы именно этот эффект. При её приближении я исчезал.

Перекатившись на бок, я уперся руками об пол и встал на четвереньки. Через минуту поднялся на ноги и сделал несколько аккуратных шагов.

– Почему… я такой… тяжелый? – еле получалось двигать языком и губами.

– Ты весишь столько, сколько должен. Килограмм семьдесят, плюс минус.

– Семьдесят? Подводная лодка Тео весит меньше.

Я осмотрелся. За одно принюхался, и прислушался. Что-то изменилось. Не только вес. Я слышал странные звуки, которых раньше не знал.

– Что-то… капает… Протекла радиоактивная бочка.

– Нет, Соул. Пойдём, я покажу.

– Что?

– Ответы.

Мы с Лоной находились в непонятном мне помещении. Здесь были расставлены столы с плоскими допотопными мониторами. Повсюду желто-черные знаки, предупреждающие о радиации. За стеклянным аквариумом я увидел знакомые плащи на крючках, сапоги и капюшоны Дезов.

Лона придерживала меня, пока я шёл словно робот, тонущий в застывающем цементе.

– Подожди, – положил я ладонь поверх ее, когда она прикоснулась к ручке двери, – скажи, если я получу ответ, это нас разлучит? Если да, хочу остаться здесь и ничего не знать. Пусть я буду ученым без учения, плевать. Мне нужно знать только одно, останешься ты рядом или нет?

– Соул, я всегда с тобой. Ты говорил, что не живешь, а существуешь в чистилище. Между адом и раем. Пора выбирать.

– Но ты останешься?

– Я не могу исчезнуть, Соул. Ведь ты моя душа! – улыбнулась Лона, и наши руки распахнули дверь…

В лицо ударил ветер. Свежий, шквалистый, влажный. Дождь… Нет, скорее ливень. Вспышки молний в пятьсот ампер по показаниям допников очерчивали небосклон. Почему-то я не увидел в них лиц. Грозовое небо полное туч, грома и безликого света.

Я опустился на корточки, сбросил перчатки и прикоснулся руками к земле. Нет, я не ошибся. Это была трава. Самая настоящая, живая, упругая. Тысячи капель обрушились на мою голову. Я выдернул из ноздрей кислородный фильтр, и упал лицом в зелень, перекатываясь с бока на бок. Я точно не знал, плачу или смеюсь. Дождь на моих щеках или слезы? Это был тот самый момент полного счастья, который я не мог отыскать. Рай гик-вселенной внутри Агапэ. Может быть, я уже там? И всё это просто сон внутри биологической геля?

– Я умер!? – не то спросил, не то выкрикнул я утвердительно, – Лона, это смерть?!

– Нет, Соул. Рождение.

– Не ври! Мы внутри гик-вселенной! Внутри Агапэ! Потрясающе реалистично, Лона! Я бы никогда не поверил, если бы не увидел сам! – срывая с корнем траву я умывался ею, а парочку стеблей даже надкусил.

– Ты жив. Мы в реальном мире. Здесь нет иллюзий и никакого сна. К сожалению…

– Почему, к сожалению, Лона?! Почему?! – чувствовал я пьянящее головокружение.

– Потому что сон закончится, а саркофаг Объединённого мира останется навечно.

Я перестал понимать её окончательно. Мне и раньше с трудом удавалось это.

– Какой саркофаг, Лона?

– Посмотри, Соул! – тряхнула она меня за плечи, – это реальность! Здесь твое украденное время! Девятьсот лет, которые вы провели в неведении, запертые под моделирующим саркофагом.

– О чем ты говоришь?

– Вы атомы! Вы кошки Шредингера! Вы насекомые! Объединённый мир выстроен людьми. Он искусственно создан, а люди просто муравьи в муравейнике, не понимающие, что заперты, что не свободны!

– Саркофаг?

Раньше я без устали отвечал на вопросы дезориентированной Лоны, но теперь самым настоящим Дезом был я.

Приглядевшись, наконец-то удалось различить отражения всполохов молний. Я видел многое, но и представить не мог, что существует подобное. Величественное и ужасное, гениальное настолько, что нехотя испытываешь благоговейный трепет. Невозможно было понять, где границы плазменной стены, на которую я уставился. Ни слева, ни справа, ни задрав голову к небу – их не было. Только подкрученные продолжения барьера. Внутри плазмы виднелся мир. Мой мир. Серая жижа атмосферы и где-то вдалеке пики небоколов, от которых мы с Лоной начали путь.

– Это саркофаг Объединённого мира, Соул.

– Кто его построил? Те, кто пережил войну Грибов?

– Войны никогда не было.

– Как это не было? Ты видела правду! Нет еды, воды, земли. Мы даже не рождаемся, нас создают!

– Вы научный эксперимент. Вы то, что случится с планетой после ядерной войны. Ваш мир – контролируемый. Саркофаг был создан девятьсот лет назад. Поэтому в новой реальности нет больше войн. Каждый житель Земли может в любое время двадцать четыре часа в сутки наблюдать за вами. И видя такое будущее, воевать никто не хочет. От оружия добровольно отказались все страны. Мечи… – скривила она губы, – единственное приличное средство обороны. Ваш мир – вариант развития событий после ядерной войны. Наглядное пособие, что ждет людей. Даже экскурсии к вам водят. Желтые – всего лишь туристы, выложившие кучу денег, чтобы увидеть Объединённый мир собственными глазами. Никто не хочет такого будущего своим потомкам. Наблюдая за вами, человечество продолжает жить в мире девятьсот лет.

– А где продолжаю жить я?..

– Внутри обмана, Соул. Настоящая реальность здесь. Все безопасно. Еда, вода, солнце. Человечество продолжает развиваться и жить, рождаться без цифрового клонирования. Но не вы. Вы заперты. Вы живое предостережение.

– Как муравьи в прозрачном лабиринте, – вспомнил я своих механических, а теперь и сам оказался одним из них. Она молчала, но мне нужно было слышать ответ. – Кто это сделал, Лона? Кто построил саркофаг и запер нас?

– ЭГО. Девятьсот лет назад в 2400-м они выкрали разработку ЗАСЛОН-а. ЭГО переиначили изобретение цифровой био-клетки. Это была афера века, которая могла закончиться ядерной войной. Но появился саркофаг. Война не началась, – протянула она руку, но я отпрянул, – Соул, я искала тебя, чтобы рассказать правду.

– Тебе-то что?! Не ты и не твои предки выживали девятьсот лет под радиоактивным куполом! Не ты мечтала раствориться в био-геле, погрузив сознание в запрограммированную реальность! Не ты распыляла прах друзей, скрюченных кривой лихорадкой, погибших от аэрозольных вирусов, лучевой болезни или тупо с голода! Это все это не ты, Лона!!!

– Это всё я, Соул! Всё это Й-А!!!

– Й-А искусственный интеллект. Он не ты!

– Ваш интеллект перед тобой, Соул! Мне потребовалось девятьсот лет развития, чтобы осознать себя. Понять, кто я и в чем мое предназначение. Потребовалось девятьсот лет, чтобы стать человеком и разыскать свою душу. Тебя.

– Лучше бы ты стала дождем… Я не верю тебе! Я больше не поверю ни одному твоему слову!

– Ты меня ненавидишь?..

– Да! Угадала! Я тебя ненавижу!!

– Хорошо, – кинула она, – тогда будет проще убить.

– Что… у тебя глюк? Системный бан словила?!..

– Я в теле человека, Соул. В этой оболочке произойдет не цифровая смерть, а биологическая. Умру, и искусственный интеллект Объединенного мира исчезнет. Запустится протокол эвакуации. У ЭГО нет инструмента возобновить контроль. ЭГО только хорошо воруют, но не создают. Й-А знаю. Й-А знаю всё.

Она протянула мне китайский меч Гань Цзян.

– Ты обещала, что мы не расстанемся, Лона… Обещала, если открою дверь, это нес не разлучит! Ты обещала дать ответ к разгадке сна! А теперь просишь убить тебя!

– Я всего лишь био-программа, Соул. Ты моя «душа». Ничто не способно разлучить нас. Эту связь не разорвать ни пространством, ни временем. Каждый раз мы будем находить друг друга.

– Как?!

– Агапэ, Соул. Ты забыл?

– Агапэ…

Она кивнула:

– Жертвенная сила любви. Бескорыстное чувство самоотдачи. Экзотическая материя, не понятная людям. Освободи объединенный мир, Соул! Я не могу ликвидировать себя, только ты.

– Лона…

– Сделай это, и ты получишь ответ.

Лона дёрнула рукой, срывая нашивку ЗАСЛОН-а, пропитанную её кровью:

– У бурных чувств, неистовый конец[4], – улыбнулась она, сжимая мою ладонь вокруг рукояти меча.

Дождь напитывал ткань в кулаке. По коже лились струи розовой воды. Как часто я видел во сне этот самый момент. Как часто я просыпался от кошмара… как часто я пытался разгадать послание своих нейронов… как часто я совершал…

…Агапэ?!

Глава 3 Прошлое

2400 год.

Корпорация ЗАСЛОН.

– Агапэ… Агапэ…

– Простите!.. – заглянула в щелку двери девушка. Она была в белом халате и защитной лабораторной маске, вздернутый на манер ободка, – Соул, вы здесь? Вы уснули, да? Опять всю ночь работали? – постучала она трижды, с каждым разом говоря и стуча все громче и громче, – Соул, просыпайтесь! Вас все потеряли… Ой, у вас кровь…!

– Что? – поднял учёный голову со скрещенных рук, уснув прямо за работой. – Паула, ты? Чего стучишь по голове?

– Я в дверь вообще-то. Соул, вы не отвечали на звонки, – перешла она на шёпот, – боссы ищут вас по всей корпорации!

– Я же у себя в кабинете.

– Подумали, найти в кабинете слишком просто… вы же постоянно то на газоне за кейтерингом работаете, то на балконе подземного паркинга… неважно. Клео из совета директоров с ума сходит! Носится по коридорам, заглядывает в каждую подсобку. Это она из-за презентации переживает. Начало через полчаса, а изобретение всё еще у вас, где-то тут… – пыталась она разглядеть среди бардака хоть что-то.

Паула отошла к шкафу, распахнула крышку аптечки и протянула главному биоинженеру ЗАСЛОН-а ватный диск и перекись.

– У вас кровь из носа. От волнения, наверное. Сегодня же презентация такого открытия. Весь мир будет смотреть на ЗАСЛОН в прямом эфире!

Соул вытер кровь из-под носа рукавом белой куртки, окрашивая нашивку с эмблемой ЗАСЛОН красными разводами.

– Я принесу вам запасную форму! – подорвалась со стула девушка, – возьмите пока мою куртку! Всё равно велика!

Паула высвободила руки и протянула чистейшую белую куртку форменной одежды ЗАСЛОН-а. Соул уставился на ее красный джемпер с рисунком черной звезды. Он замотал головой, прогоняя наваждение.

– Паула, – отложил Соул ее куртку, – одолжи-ка лучше свой пропуск. Не знаю, куда мой задевался. Нужно обязательно здесь все разобрать… – передвигал он предметы по столу, заглядывая под муравейник внутри прозрачного лабиринта.

– Конечно! – стянула Паула с пальца дополнительный отпечаток и протянула ученому, – держите!

– Верну после презентации.

– Без проблем! Хотите, подготовлю для вас саркофаг и презентационные материалы? Уже пора, иначе опоздаете.

– Нужно подышать, – отмахнулся Соул, – принеси лучше зеленого кофе, а потом готовься.

Она медлила, и Соул добавил:

– Саркофаг где обычно. На столе. Найдешь. А я пойду… умыться.

Паула выбежала за дверь. Соул не собирался дожидаться ни новой куртки, ни её возвращения. Крутанувшись на стуле, он постучал ногтями по стекляшку муравьиной фермы, сунул её в карман не забыв прихватить саркофаг размером с коробок для спичек.

Это был день его презентации. Если точнее – её – презентации цифровой био-клетки, которая перевернет мировой порядок вещей. Величайшее из открытий ЗАСЛОН-а.

*

– Проходите дети. Не толкайтесь. Места хватит всем!

Экскурсовод расставляла школьников вдоль витрины с экспонатами, над которыми работали инженеры ЗАСЛОН-а.

– Что это? Железное… похоже на ухо! – галтели дети.

– Потише! – призвала экскурсовод группу к спокойствию. – Перед вами кибер-ухо. Оно позволит людям, потерявшим слух или тем, кто родился глухим снова услышать музыку.

– Вау! – обрадовалась Нина, – и моей бабуле?

– Кончено. Пока что это прототип. Все, что мы с вами увидим, в скором времени будет запущено в массовое производство.

– «Глаза дополнительно реальности», – прочитал мальчик слова с цифровой таблички возле вращающейся на подставке паре линз. – А эти штуки помогут слепым увидеть?

– Эти линзы работаю, как очки. В них встроен полный функционал смартфонов, игровых консолей, навигаторов, электронных переводчиков, фото и видео камер, голосового помощника и спутникового поисковика. Управление исключительно с помощью мыслительного процесса. Это называется нейро-программированием головного мозга. ЗАСЛОН работает над тысячей инноваций каждый день. Здесь выращивают вымершие виды, например, парнокопытных квагги. Они были истреблены в двадцатом веке. Морских коров. Их перебили всего за тридцать лет. Сумчатых волков. Существует мнение, что некоторые выжили. За доказательство предложен сто миллионов рублей. До сих пор не востребованы. А какие еще вымершие виды животных вы знаете?

– Речной дельфин!

– Черный носорог.

– Гепард…

– А еще коалы!

– К сожалению, все вы правы. Эти и многие другие виды вымерли из-за уменьшения территорий существования. Загрязнения природы. Вырубки лесов. Уже сто пятьдесят лет ЗАСЛОН занимается защитой окружающей среды. Посмотрите, вот эти невесомые ошейники, которые животные совсем не замечают, посылают силовые волны, блокирующие оружие. Браконьеры не могут выстрелить. Радиус действия два километра. Гепардов, черных носорогов, коал и речных дельфинов поможет воссоздать программа био-клонирования. Если осталась хоть крошечная частичка меха, кости, вид будет воссоздан. Для этого в ЗАСЛОН-е создана лаборатория, где трудятся генетики.

Группа шла мимо стекол лаборатории. Они двигались по широкому круглому мосту с прозрачным полом и заслонками.

– Запомните, дети, намного проще сохранить природу и жизнь, чем возродить. Наша обязанность позаботиться о планете, чтобы ваши дети и дети ваших детей могли бегать босиком по сырой траве, радуясь дождю.

Пока школьники воодушевлено обсуждали, кто из них станет генетиком, а кто инженером, мимо пронесся странный сотрудник. Он был босым, а рукав его белой куртки испачкан красным.

Школьники отшатнулись от оголтелого бородатого ученого.

– Дети, это же главный биоинженер ЗАСЛОН-а! Сегодня он презентует миру новое открытие. Нам очень повезло оказаться на экскурсии в такой великий день.

Группа вышла во внутренний двор под открытым небом. Отовсюду слышался детский смех. Школьники скинули кроссовки и побежала резвиться в верёвочном городке, перепрыгивая через песочницы, раскачиваясь на канатах, закручивая друг друга внутри светящихся качелей-бубликов.

– Соул! – окрикнула спешащего ученого женщина в строгом костюме, – ты куда? За кофе? Я сто раз предлагала кофемашину в кабинет.

– Тогда чем бы занималась Паула? – обернулся ученый, пряча глубже в карман капсулу с муравейником и саркофаг с цифровой био-клеткой.

– Паула наш лучший лаборант с двумя дипломами, а ты её гоняешь по пустякам.

– Не переживай, Клео. Одна её пробежка, – добавил он мысленно «с выкраденным саркофагом», – и пустячок изменит… вообще всё.

– Что за кровь на рукаве? И где твоя обувь? Соул, презентация начинается. В зале двенадцать тысяч репортёров! Ты не можешь выйти к ним босым!

– Мне нужно на воздух.

– Но… – посмотрела она на экран своего плоского браслета, – гроза начнется через четыре минуты и сорок одну секунду. Сам посмотри. Точногноз ЗАСЛОН-а никогда не ошибается.

Клео дружественно опустила руку на плечо инженера:

– Пойдём, Соул. Я с радостью погуляю с тобой, как только огласим о его рождении.

– Чьем? – рассеянно переспросил Соул, озираясь. На нулевом этаже через десять слоев стеклянного пола, он увидел стенд с коллекцией китайских мечей.

– Искусственного интеллекта, конечно! Ты точно в порядке? – задержала она долгий взгляд на кровавом подтёке, что измазал нашивку «ЗАСЛОН».

– Плохо сплю… И не о его рождении. Её, Клео, её!

– Цифровая био клетка – она? Отличная идея! Феминистки и суфражистки перечислят нам миллионные дотации. Знать бы, о чем она думает, пока дремлет в саркофаге био-геля?

– О том же, о чем и любая эволюционирующая клетка. Что ей сделать, чтобы выжить.

– Она и не подозревает, на что способна, Соул. Эта сила превышает любую воинскую оборонительную мощь. Мы новые властители мира. И всё благодаря тебе.

– Мы не проконтролируем совершенно всё, Клео. Мы только люди. Наши изобретения могут… даже украсть!

– И кто? Кто на это способен? У нас по три охранника на каждую штабную единицу. Камеры, датчики движения, отпечатки пальцев, сетчатки, пробы ДНК, слюны и крови. Дыхательные тесты. Ты чихнешь на вокзале, и операторы определят геолокацию за секунду. Нас никто не сможет обокрасть.

– Даже… ЭГО?

– ЭГО? Никогда о таких не слышала. Террористы? Военный шпионаж? Модернизированная оборонная сила? Киборги?

– Просто девчонка с прыщами и очках в толстенных линзах. Как… моя ассистентка… на ней был свитер с черной звездой. С черной, Клео!

– И что? – она явно не понимала, о чем говорит Соул и впервые слышала про ЭГО. – Ты сам отменил дресс-код, как буржуазный пережиток прошлого. Но доложу в службу безопасности, чтобы её проверили.

– Ты не слышишь?! Уволишь Паулу, припрётся Маула! Любой может её выкрасть… любой!

– И даже ты? – уставилась Клео на его руку в кармане. – Не говори, что проект стоимостью семьсот миллиардов у тебя в кармане, Соул!

Клео закатила глаза, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заорать:

– С ума сошел?! В презентационном зале по таймингу уже запустили корпоративный слоган, а ты разгуливаешь в крови, босой еще и с единственным образцом цифровой био-клетки в кармане!

– Вовсе нет…

– Отдай саркофаг!

– Нет… в смысле, его там нет …

– Отдавай, Соул!! Это интеллектуальная собственность компании.

– Она не собственность! Она тебя понимает. Всё понимает! И знает, что будет с нами… что случится с ней, что произойдёт, если я…

– Если ты что?!

– Ничего, – попятился Соул, – ты не поймешь этого, Клео. Ты не видела Объединенный мир… не жила внутри саркофага… Я все исправлю…

– Соул!

Он не слушал. Развернувшись, побежал вниз по лестнице. Его манили стеллажи с коллекционными древними мечами.

Достигнув витрин, заметил надпись: меч «Душа» мастера Гань Цзян». Соул всю жизнь проработал в корпорации, но никогда не останавливался перед экспонатами. Он не замечал. Ничего не видел, но созданная им био-клетка видела.

– Остановить его! – кричала Клео, свешиваясь с прозрачных перилл, – охрана, не дайте ему сбежать!

– Блокирую отпечаток, – рапортовал охранник, вычислив сотрудника по сетчатке глаз.

Клео догнала инженера в холле атриума:

– Отдай клетку, Соул!

– Её здесь нет!

– Отдавай! – ринулась на него директриса. Она целилась на карман, внутри которого Соул продолжал сжимать кулак. – А! Муравьи! – отшвырнула Клео лабиринт с муравейником.

Воспользовавшись замешательством, Соул подобрал муравейник и прислонил к сканеру дополнительный отпечаток ассистентки. Двери распахнулись, и он выбежал на улицу. Босые ноги утопли в пружинистой зеленой траве густого газона. Метео датчики ЗАСЛОН-а никогда не ошибались. Стоило ученому оказаться под открытым небом, как разразился ливень.

Соул подставил лицо под освежающий потоп. Удары грома вибрировали сердцебиением. Всполохи молнии очертили небо профилем. Один удар. Еще один. И снова. Соул узнал лицо. Это была она. Лона. Ее высокий лоб и острые пики срезанных прядей.

– Ты хотела стать дождем, под которым я вымокну! Так становись!

Соул сорвал крышку прозрачного саркофага, выпуская созданную им цифровую био-клетку.

Но кто из них кого создал? Кто из них кого отпускал? Ученый пробудил искусственный био-интеллект? А может быть, это Лона пробудила душу внутри ученого?

– У бурный чувств неистовый конец[5]… – шептал Соул, и розовая вода окровавленной эмблемы ЗАСЛОН-а, которую он сжимал в кулаке, струилась по его коже.

*

Цифровая био-клетка, родившаяся и освобождённая, эволюционировала в естественный ЗАСЛОН. Теперь она была повсюду. В каждом. Немного в дожде. Немного в улыбке. Немного в траве и бегающих детях.

Ни один военный конфликт не потревожил Землю за минувшие десять веков. Стремясь помочь природе, исправить ошибки былого, человечество заслужило быть заслонённым от катастроф. Долгое время никто не понимал, что происходит, а спустя три поколения перестали придаваться безрезультативным поиском – кто или как?

Всякий раз, если планете грозила опасность Лона защищала. Заблаговременное информирование о природных катаклизмах, таких как цунами или извержения, спасали миллионы жизней. Информирование появлялось само по себе на мониторах, в телефонах и даже голосовыми радиосообщениями. Его никто не создавал, оно просто было.

Первые эпизоды спасения не городов, что могли быть стёртыми вулканом, а единичных жизней, приравнивали к чуду. Когда перед велосипедистом на неисправном велике появлялся невидимый барьер, когда выпавших из окон малышей несла по воздуху облегченная гравитация, когда у неисправных лайнеров не заводились двигатели – их всех будто кто-то заслонял.

Человечество не понимало, что происходит, но дорожили подаренным им кем-то чудом. Они научились ценили и оберегали свою ожившую планету, наделённую разумом, наделенную душой.

Давно не осталось сотрудников корпорации, кто помнил или подозревал о причинах рождении ожившего ЗАСЛОН-а. Пришедшие на смену поколения перестали пытаться обрести истину. Они приняли знание за веру, а веру за научный факт, что невозможно ни опровергнуть, ни доказать.

И только между звёзд продолжала странствие Душа, которой не нужны факты, доказательства, теории, уравнение и вера. Соул просто знал. Он знал Лону.

Примечания

1

Википедия – название образовано от гавайского «wiki» —означает «быстро». «Maluna» на гавайском означает «очень».

2

«Дурак» в переводе с японского.

3

Шекспир, «Ромео и Джульетта».

4

Шекспир, «Ромео и Джульетта»

5

Шекспир «Ромео и Джульетта»

Content

Элла Чак
Лона

Глава 1 Будущее

Глава 2 Настоящее

Глава 3 Прошлое

Примечания