Елена Ленёва

Покров Любви

Глава первая

Отец Антуан, викарий шартрского собора, как всегда, по вечерам обходил свои владения: кафедральный собор, в котором вот уже восемнадцать лет он служил Богу. Да, он так и не стал епископом, но это ничуть его не смущало. Отец Антуан знал свои обязанности, как никто другой. За столько лет он не просто знал, он чувствовал каждый камешек на колоннах, каждый кусочек дерева на скульптурах, каждое стеклышко в витражах, знал наизусть всех персонажей и святых, что собраны в изгибах арок и на колоннах порталов. Никто так не умел рассказать об истории собора, как он. К нему приходили историки, студенты, паломники, и со всеми он делился своими знаниями и раскрывал секреты собора. Сорок лет назад собор вошел в список всемирного наследия ЮНЕСКО, внутри и снаружи идут реставрационные работы. Викарий жалел только о том, что может не увидеть, как засверкает его собор после реставрации. Еще лет пять нужно подождать… А он стар. Нет, еще не дряхлый старик, но уже несколько недель он испытывал тяжесть в груди. Надо бы сходить к врачу, однако отец Антуан был фаталистом: на все воля божья. К тому же он достаточно пожил на свете.

Сегодня он плохо себя чувствовал, поэтому вышел на обход гораздо позже обычного. Можно было совсем не выходить, в осмотре нет необходимости. Но привычка, которой он не мог изменить, желание снова и снова прикоснуться в тишине и покое к вечным камням собора заставили его встать с постели.

Викарий обходил свои владения. Он завернул за алтарь. И почувствовал: что-то не так. Он снова обошел все закоулочки, потрогал «черную Мадонну», помолился потихоньку. Странное ощущение не пропадало. Кольнуло в сердце. «Да что ж такое? Наверное, надо все же сходить к доктору». Но это была не сердечная боль, а нехорошее предчувствие: что-то не так в соборе, нечто чужое и агрессивное ощущается в воздухе. Отец Антуан в третий раз решил все обойти. Вот и часовня «Святое Сердце Марии» – место паломников со всего света. Здесь хранится священная реликвия собора. Но… что это? Викарий обомлел. Свято хранимая и почитаемая христианская реликвия – Покров Богородицы – исчез. Рака, в которой хранилась святыня, была открыта. Металлические решетки, охраняющие вход в часовню, тоже были приотворены. Покров Девы Марии, который находился в соборе с восемьсот семьдесят шестого года, с того момента, как король Карл Лысый, внук Карла Великого, привез его из Константинополя и даровал церкви, в который, по преданию, облачалась Дева Мария, исчез!

Отец Антуан не мог произнести ни слова, не мог двинуться с места; тело стало деревянным, затем как-то странно обмякло, он осел на колени. С трудом нащупал он в кармане мобильный телефон, долго смотрел на кнопки и пытался нажать дрожащими пальцами номер, потом пытался произнести слова и вдруг ощутил боль в затылке, как будто что-то с силой опустилось на его голову. Все поплыло, боль…

«Вот и настал твой час, Антуан».

Но почему? Что он сделал не так?

«Прощай, Собор, прощай, моя любовь и моя боль, мои тайные слезы восторга и благости…»

***

Макс проснулся поздно. Это так редко бывает, что с утра нет никаких дел, можно никуда не спешить, спокойно попивать кофе с французской булочкой, наслаждаться утренним ничегонеделаньем. Он налил вторую чашку кофе, потянулся за булочкой и чертыхнулся: ну вот, сглазил! Тишину нарушил мобильник, и по номеру Макс определил, что звонит его «партнер по бизнесу» Андрюха.

– Да, слушаю. Или не срочно?

– Если б не срочно, я бы не звонил, – ответил Андрей.

– Макс улыбнулся, живо представив, как тот смешно сложил губы – получилось колечко, и лицо стало по-детски трогательным, а взгляд беззащитным. Это было обманчивое впечатление, и Андрей даже умудрялся пользоваться таким «выражением лица», когда нужно было кого-нибудь обаять.

– Ну, говори.

– Ты слышал что-нибудь о пропаже в Шартре покрова Богородицы?

– Ты мне звонишь с утра, прерываешь мой драгоценный завтрак, чтобы спросить, не слышал ли я об исчезновении куска материи во Франции? И какое это имеет ко мне отношение?

– Ну, во-первых, не куска, а целых несколько метров шелка, священного шелка, заметь, а, во-вторых, это может иметь к тебе отношение!

– Не понял…

– Так ты слышал?

– Нет, не слышал. Я не специалист по христианским святыням и не интересуюсь детективными историями в этом жанре.

– Жаль. Короче, я сейчас приду. Извини, кофе будем пить вместе.

– Подожди… – но Андрюха уже отключился.

Макс, специалист по разгадыванию загадок, а проще, частный детектив Максим Максимыч Омский приготовился слушать Андрюху.

Он много раз бывал во Франции, но как-то не довелось съездить в Шартр, хотя это и недалеко от Парижа. Времени всегда в обрез: то дела, то обязательная культурная программа с обязательными гастрономическими изысками (ну и как не утешить себя бретонскими устрицами или эльзасским шукрутом?). Шартр как-то не входил в планы посещений.

Кстати, с Андреем он познакомился во Франции. В кафе. Андрей тогда стажировался в Сорбонне, изучал историю искусств. А учился он заочно на юридическом факультете. Встретившись случайно в кафе на Сан-Жермен-де-Пре, они разговорились и как-то очень быстро подружились. Любитель живописи и французского языка, Андрей решил удивить Макса и в тот день показал ему Париж, который не знают туристы. Случайная встреча в парижском кафе оказалась знаковой: они начали вместе работать.

Андрей познакомил Макса с Мишелем Дебре – криминалистом и экспертом в области искусства. И, по совместительству, частным сыщиком. В то время Макс еще работал опером, но подумывал о своем деле, о детективном агентстве. Встреча с Мишелем была той необходимой «загогулиной», которая и расставила все точки над i. Вернувшись в Москву, Макс быстро все организовал, уволился, оборудовал под «офис» маленькую спальню в бабулиной квартире и начал прием посетителей. Сначала дела были попроще, потом был период с перестрелками. Он понял, что не справляется, что ему необходим постоянный помощник, и предложил эту незавидную роль Андрею. С тех пор Андрей Шустров был у Макса «на зарплате».

– Рассказываю, – начал Андрей, уплетая французские булочки. Аппетит у него был отменный. Макс в который раз подумал, что ему очень подходит его фамилия: шустренько так уплетал. – Несколько дней назад из часовни Девы Марии в Соборе Нотр-Дам в Шартре пропал покров Богородицы. Сначала, поутру, у часовни нашли тело отца Антуана, викария собора. Подумали было, что он умер от инфаркта – викарий в последнее время жаловался на боль в сердце, но потом, когда переносили тело, обнаружили, что поврежден череп. Вызвали полицию. Установили, что смерть наступила в результате удара по голове тупым предметом. В суматохе не обратили внимание на покров Богородицы, потому что покров висел в раке, как ему и положено. Но вечером епископ заметил, что ткань как-то странно повешена. Он зашел в часовню и заподозрил неладное. Снова вызвали полицию и экспертов и быстро установили, что в раке находилась подделка. Хотя очень незаурядная подделка: два метра шелка такого же оттенка. И ткань специально состарили. Епископ попал в больницу, священники в панике. Скоро наступает праздничная неделя и начнется паломничество: верующие совершают свои поклонения Богородице.

– Ну и причем тут мы? История интересная, но где мы и где Шартр?

– Подожди. Экий ты нетерпеливый… Началось следствие. Полиция ищет убийцу викария и покров. Тут же подключили все таможенные службы на предмет вывоза святыни за границу, допросили всех возможных скупщиков такого рода товаров и… ничего. Продать это покрывало невозможно. Как мне кажется, такие вещи похищают не с целью продажи, а с целью коллекционирования.

– Не уверен…

– Вчера мне позвонил Мишель и попросил кое-что узнать. Обещал потом объяснить. Вернее, он назвал мне несколько фамилий и хотел уточнить, что это за личности. Каким-то образом у тамошних фликов[1] появилась информация, что кража в Шартре связана с нашими коллекционерами. Мол, покрывало уже может быть в России. Я, конечно, порылся по сусекам, наскреб кое-что интересное и так увлекся, что не заметил, как перешел границу, за которой скрывается не просто информация, а опасная информация. И вот сегодня в семь утра перезвонил Мишель и сообщил, что они все больше и больше склонны думать, что следы ведут к нам. Их полицаи уже связались с нашими, а Мишель меня попросил о личной услуге: он хотел бы, чтобы ты занялся этим делом параллельно с официальными органами. Добавив при этом, что твоя бесценная голова могла бы послужить поиску святыни и, заодно, укрепить дружбу между французами и русскими. К тому же не безвозмездно, гонорар обещают очень и очень приличный, что немаловажно. И еще Мишель просил добавить, что в качестве дополнительного приза тебя ждет Шато Марго девяностого года.

– Шато – это, конечно, замечательно, но каким образом я могу помочь? Что ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты помог Мишелю в поиске реликвии.

Макс посмотрел на Андрея как на безумного:

– Андрюня, ты в своем уме? Я, конечно, кое-что умею, но не настолько, чтоб искать пропавшую из Франции реликвию. Такие кражи не раскрываются. Реликвии похищают не для того, чтоб их нашли.

– Чем ты рискуешь? Давай попробуем. Как бы там ни было, мы можем сделать нашу часть работы, о которой просит Мишель, а потом решим, есть ли смысл идти дальше.

– Ты хочешь сказать, что покров украли по заказу кого-то из наших коллекционеров? И он уже здесь, в России?

– Во всяком случае, сейчас это одна из наиболее вероятных версий у французских полицейских.

– Так, а кто у нас работает по этому делу?

– Главное управление.

Макс молчал.

– Слушай, Макс, давай попробуем. У меня руки чешутся. К тому же я нарыл кое-что интересное.

– Ладно, бог с тобой. Попробуем. В конце концов, я сейчас свободен, почему не помочь нашему другу Мишелю. Рассказывай все, что ты нарыл.

***

Всякому, кто приближается к Шартру – с севера, юга, востока и запада, – за несколько километров открывается вид на две колокольни, достающие до неба. Собор возносится на горизонте как призыв к тем, кто верит в бога и к тем, кто не верит. Никто не остается равнодушным, подойдя к собору, пройдясь по его каменным плитам, рассматривая порталы и витражи, многие из которых относятся к двенадцатому-тринадцатому векам.

Он верил в Бога. Или Он думал, что верит в Бога. Но за эти дни он понял, что его вера заканчивается там, где появляется шелест банкнот. Он понимал, что собирается поступить не по-божески, но ему так нужны были деньги.

Они каким-то образом вышли на него, сначала шантажируя фотографиями, где он запечатлен в недвусмысленных позах с мальчиками. Но когда он отказался сотрудничать с ними, невзирая на скандал, который мог бы случиться, если эти фото увидят его близкие, в ход пошла «тяжелая артиллерия»: деньги. Ему пообещали много, слишком много, и он не смог отказаться. Сто тысяч евро до того, и еще четыреста, когда покров будет в их руках. Он мог бы купить домик в деревне, развести лошадей. О, лошади – это Его страсть. Сколько денег он оставляет на ипподроме, играет в tiercé[2] каждое воскресенье, постоянно следит за скачками.

Получив первую часть на счете в швейцарском банке, он уже подобрал домик и был счастлив. Осталось сделать самую малость: подменить покров. Никто не заметит. А если и заметят, так не скоро. Покров хранится в крипте, его выносят только к праздникам и выставляют, тщательно проверив железные решетки. Рака, красавица рака, которую сотворил золотых дел мастер Пусьельг к празднованию тысячелетия собора специально для покрова Богородицы, тоже недоступна. Хм, недоступна. Только не для него!

Он знал Собор, как свои пять пальцев. Недаром столько месяцев он помогал викарию Антуану Дюбуа, изучал историю и архитектуру собора, участвовал в мессах. Он был искренним в своем служении, он любил этого старика, но… как они вышли на него?! Почему именно Он? Ведь Он ясно дал понять, что скорее уйдет из клира, если обнародуют фотографии, но не будет идти на преступление…

А потом они предложили деньги. И Он не смог, не смог устоять. Он уговорил себя, что, в конце концов, никогда не верил в силу этого куска материи, этот дешевый трюк, эти придуманные истории исцеления. Люди – странные существа, им обязательно нужно во что-то верить, чему-то поклоняться. Паломники, которые идут и идут, на коленях проходят весь лабиринт: кладку из двухсот семидесяти двух разноцветных камней. Этот путь в церковных записях называется «Путь в Иерусалим» и символизирует путь человеческих душ к небесному Иерусалиму, с которым, как считают, шартрский собор имеет незримую связь. Неужели они всерьез верят в чудеса?

По правде сказать, легенды гласят, что покров много раз спасал собор от разрушения, а его служителей – от смерти. Весной девятьсот одиннадцатого года нормандские войска под предводительством Роллона высадились на берег реки и осадили город. И тогда епископ Гуссом выставил на крепостной стене раку со Святым Покровом. Норманны растерялись. А на помощь епископу пришли герцоги Франции и Бургундии. Викинги ушли и больше не вернулись.

Собор несколько раз горел, но рака с покровом чудесным образом оставалась нетронутой огнем. В конце двенадцатого века горел город и собор. Казалось, все сгорело дотла. Но когда из дымящихся развалин три дня спустя вышли спасавшиеся в крипте клирики и с пением вынесли раку со Святым Покровом, весь город возликовал и, несмотря на постигшее горе, люди взялись за новое дело – приступили к восстановлению собора. А ведь целыми оставались только крипты, две башни и фасад.

Все это Он знал и сам с энтузиазмом рассказывал многочисленным туристам, студентам и ученикам. Но верил ли он? С тех пор, как мечта о приобретения домика и конюшни обрела реальность, он с удивлением обнаружил, что всегда сомневался в правдивости всех этих историй.

Его торопили. Начали угрожать. Напомнили, что первую часть денег давно перевели, и теперь все зависит только от него. И он решился. Завтра! Завтра утром рака с покровом будет в часовне, а вечером он совершит подмену. Поддельный покров был приготовлен, план разработан, все выверено. Он знает по минутам, когда отец Антуан обходит свои владения и идет спать. У него масса времени. До тех пор, пока покров не перенесут снова в подземелье, подмену не заметят. А это несколько дней. У его заказчиков будет много времени, чтоб увезти покров в любую точку света. Завтра.

И Он заснул, улыбаясь своим мыслям.

***

Андрей Шустров хорошо знал свое дело. Он умел добывать информацию, и, главное, ему удавалось отсеивать лишнее. Он редко ошибался. В общем, не обидел его бог аналитическими способностями. Макс иногда с грустью думал, что однажды Андрей уйдет от него, чтобы «заняться чем-то серьезным», по выражению Анны Станиславовны, мамы Андрея, и тогда Максу придется заниматься анализом самому. Он любил добывать оперативную информацию, но все же, надо признаться, был скорее практик. Он любил действие, каким-то чутьем улавливал, что сейчас нужно сделать это, а не то. Омский чувствовал людей, почти безошибочно определял, когда человек говорит неправду, а когда ему можно поверить. И он умел быть благодарным. Друзья по уголовному розыску часто обращались к Максу, да и ему не отказывали в просьбах. В общем, вдвоем с Андреем они дополняли друг друга, и их тандем все больше завоевывал популярность у знающих людей.

– Значится так, – начал Андрей на манер Высоцкого из знаменитого фильма. – У меня три версии. Похищение покрова для собственной коллекции, тайной, конечно, и похищение с целью перепродажи. Но и в этом случае покров надежно спрячут от людских глаз. А наш коллекционер, как мазохист, будет любоваться им в одиночестве и молиться во искупление своих грехов. И время от времени показывать покров другим таким же сумасшедшим. – Андрей язвил. – И третья версия: украл какой-нибудь религиозный фанатик. Самая логичная, кстати. Но тогда, по моему мнению, покров остался во Франции или другой европейской стране, скорее, католической. В Италии, например.

– В данном вопросе я тебе доверяю.

– Посему хочу предоставить тебе информацию по нашим коллекционерам. У нас есть собиратели, кому такая реликвия могла бы быть интересной. Первый…

– У тебя другие версии есть? – Макс прервал Андрея.

– Ну…

– Тогда я хочу добавить. Представь, что покров может быть похищен с целью пополнения семейных реликвий (сейчас модно выискивать свои генеалогические корни, и некто может докопаться и до Карла Великого, а потом объявить покров своим. Хотя бы для объяснения себе самому, любимому). Есть еще версия, что покров украли с целью раскрытия какой-либо тайны. Помнишь, как в прошлом году мы искали древнюю икону, похищенную из Свято-Успенского монастыря, и священник, который ее «позаимствовал», объяснил нам, почему он это сделал. Он хотел, понимаешь ли, найти на ней некие знаки, чтобы прочесть тайное послание Христа. Мало ли, может, есть какие-то знаки и на покрове? Вспомни историю с Туринской Плащаницей… Мир до сих пор в раздумьях, настоящая она или нет и какие символы запечатлены на ней. А Джоконда, которую уже не один раз пытались «расшифровать» не только романисты-детективщики, но и солидные научные работники, выискивая в ней некий тайный библейский смысл.

Я, между прочим, недавно прочел занимательный французский детектив Анри Левенбрюка о Йорденском камне – это нечто вроде артефакта, позволяющего расшифровать послание Иисуса, к которому причастны и тамплиеры, и франкмасоны и еще невесть сколько Орденов. А еще есть церковь Альби, которая тоже была хранительницей святынь, и с альбигойцами связаны многие исторические секреты. Так что сбрасывать со счета эту версию не стоит.

– И кто-то мне пытался доказать, что не специалист по христианским святыням?! Да я удивлен, мой друг, твоими познаниями. И по альбигойцам у меня есть очень интересный материал. Помнишь советский фильм «Ларец Марии Медичи» с убийствами и погоней, очень крепкий детектив, кстати. Так вот, это ларец якобы принадлежал еще альбигойцам. Вот тебе еще одна тайна! А те, в свою очередь, хранили священные реликвии христианства. Вообще, церковь Альби…

– Стоп. – Макс деликатно прервал увлекшегося друга. – Не грузи. Скажи, ты согласен, что такие варианты возможны?

– Согласен.

– И давай предположим, что есть еще некие версии, о которых мы пока не знаем. Возможно, мы что-то обнаружим в ходе расследования. Итак, мы имеем пять вполне сформировавшихся версий и одну или две (почему нет?), которые мы пока не видим. Но это не значит, что они не существуют. А теперь продолжай.

– Слушаюсь, – Андрей шутливо поклонился. – Если мы возьмем за основу версию, что покров похищен для собственной коллекции, то, по моим данным, у нас в стране этой реликвией могли бы заинтересоваться три коллекционера. Если говорить о перепродаже, то возникает еще пару имен, которые необходимо проверить. Во всех случаях можно нарваться на неприятности, так как речь идет об очень больших деньгах; и если нам удастся выйти на заказчика… В общем, я бы подстраховался, Макс. Сейчас не девяностые годы, но там, где большие деньги, могут быть и большие сюрпризы. Один из коллекционеров, как принято говорить, особа, приближенная к Президенту.

– Продолжай. Это интересно.

– Итак, первый в моем списке Николай Осипович Лисовский. Собирательством занимался еще его дед. Была некрасивая история во время войны, когда тот скупал драгоценности в осажденном Ленинграде, расплачиваясь хлебом и мукой, и про которую теперешнее поколение старается не вспоминать. Но, в принципе, считается, что его коллекция чистая. Основное в ней – редкие предметы, принадлежащие царской семье и королевским европейским домам, книги, манускрипты. Очень много предметов из Франции.

– Подожди, есть такой исследователь лингвист Виктор Лисовский. Он имеет к Николаю какое-нибудь отношение?

– Имеет. Это его дядя. Но, насколько я знаю, они не общаются. Виктор Аркадьевич воевал, награжден медалями, дошел до Берлина. Он уже совсем старенький, но память у старика великолепная; живет очень скромно в Новосибирске, консультирует. А вот отец нашего коллекционера войны избежал, в советское время был под следствием за скупку краденого. Доказать тогда ничего не смогли, и его благополучно отпустили. К тому же у Осипа было много знакомых из Политбюро, он доставал картины и бриллианты для заинтересованных лиц.

– Понятно.

– Сын продолжил дело отца и деда. Осип Аркадьевич умер два года назад. На похоронах Николай встретился с дядей, с которым не виделись полвека. Так вот, Николай Осипович очень любит всякие реликвии, просто помешан на тайнах (вот и твоя версия о тайне сгодится!). По информации, он недавно приобрел некий трактат Дюрера за несколько миллионов…

– Рублей?

– «У. Е.»

– Понятно.

– Об «у. е.» я знаю от Мишеля. Трактат был куплен официально, только налогов и таможенных пошлин наш коллекционер заплатил больше миллиона. Этот трактат принадлежал одной знаменитой французской семье, а тем был передан в дар, по преданию, самим королем Пруссии Фридрихом Первым. И, самое главное, вроде бы в этом трактате говорится о покрове Богородицы. В каком контексте, я не знаю, но знаю, кого можно спросить. Мой однокашник Саша Гладышев занимается немецкими художниками Возрождения, у него диссертация по Грюневальду. Думаю, что он может дать нам необходимую информацию.

Следующего ты знаешь, вернее, ты о нем слышал: Михаил Петрович Истомин. И мадам Истомина – доктор искусствоведения, ведущий научный сотрудник, специалист по средневековому искусству. Это ее профессия. А еще она – большой специалист по бриллиантам. Это ее хобби. Покупает и коллекционирует ее муж. Но это она визирует все его покупки. Я бы не брал в расчет эту семейную пару, поскольку интересуют их, в основном, живопись и гравюры, но… – Андрей помолчал, – была одна история лет пятнадцать назад (могу поинтересоваться точно, если интересно), в которой мадам фигурирует в качестве заказчицы убийства, ни много ни мало. Все свидетели как-то потихоньку умерли или свалили за бугор, и дело рассыпалось.

– А из-за чего убийство-то?

– Да одна старушка не хотела продавать вещичку, принадлежащую, по легенде, Генриху Четвертому Наваррскому или его жене Марии Медичи, и старушечку убили. Вещь эта, а с ней и пара гравюр исчезли. Доказать ничего не удалось. Да и время, сам знаешь, какое было: не до этого. А Генрих Четвертый короновался, где ты думаешь? Правильно, в Шартрском соборе, в тысяча пятьсот девяносто четвертом году. Связь слабая, я понимаю, но все же в качестве зацепки нужно проверить. И еще. Слушай внимательно. Недавно, на приеме у австрийского посла мадам Истомину запечатлели на фото. И на ней была та самая вещичка – брошь в виде розы.

– И что, никто из органов не поинтересовался, откуда у госпожи Истоминой эта брошь?

– Поинтересовались. Мадам, конечно, придумала целую историю и без всяких проблем отдала брошь на экспертизу. Оказалось, искусно выполненная подделка. Но у меня (и не только у меня) есть подозрение, что у мадам не одна брошь. Одна для выхода в свет, а другая для предоставления милиции, то бишь полиции.

– Думаю, ты прав, нужно проверить нашу семейную пару. Хотя… зачем им покров? Какая связь? Пока не понимаю. Где логика?

– Твоя логика и их логика – две большие логические разницы.

– Закрутил. «Большая логическая разница» – это надо запомнить. Так, и кто еще?

– Еще советник президента Хаджибеков Тимур Ильич. Он же – бизнесмен и собиратель раритетов. Это самый маловероятный вариант, но… Здесь возникает одно «но»… У него есть страсть.

– Ну, не тяни.

– Говорят, что он интересуется мусульманскими святынями; якобы у него есть бесценные изделия, принадлежащие Тамерлану. Его вообще назвали Тимуром в честь Тамерлана и он, как считают, является потомком этого древнего рода. Так вот, начав собирать древние мусульманские предметы, он так увлекся, что теперь ищет по всему миру любые религиозные реликвии. У него есть и буддистские и христианские святыни. У него целый штат профессиональных искателей. Надо отдать ему должное – он очень много тратит на благотворительность, особенно на различные культовые организации: церкви, мечети, буддистские храмы. Он, кстати, тратит и на детские дома и никогда не афиширует эту свою деятельность. Но как восточный человек, у которого есть страсть, он отдается ей полностью. Я могу представить, что кто-то пообещал ему покров, и Тимур Ильич заинтересовался. В таком случае должен быть человек, который ему это предложил. И искать надо его.

– Я все же считаю, это немного притянуто за уши. Давай, если получится, начнем с него, чтобы или исключить его и не тратить время, или заняться серьезно этой версией. Вопрос: как на него выйти? На него или на его окружение, которое бы нам помогло?

– Пока не знаю.

– Ладно, подумаем. А кто у тебя фигурирует как продавец? Ты мне обещал сообщить пару фамилий.

– Наш незабвенный Марк Иосифович Гершвин.

– Да что ты, старик все еще не успокоился? Я давно о нем не слышал.

– Он никогда не успокоится. Это в генах, – улыбнулся Андрей.

– А почему ты думаешь, что на него нужно обратить внимание? Откуда инфа?

– Мишель мне назвал его имя. А знаешь ли ты, что Марк Иосифович имеет французский паспорт? Но вот не нравится ему жить во Франции, не развернуться. Поэтому основное время он проводит в России. К тому же если он живет здесь больше ста восьмидесяти дней, то и налоги он платит здесь. А декларацию заполняет и здесь, и там. Кстати, многие из так называемой французской элиты предпочитают жить в Швейцарии, чтобы не платить налоги. А нашему российскому гражданину Марку Иосифовичу сам бог велел. Налоги для нашего антиквара – это существенно, – засмеялся Андрей. – Экономить он умеет и очень любит.

– Да, знаменитая личность. Я с ним пересекался пару раз, когда работал опером. Удивительный человек. Он в курсе всех похищений, всех продаж и подмен. Я не знаю, как ему это удается, но это факт. У него целая картотека покупателей и продавцов, он каким-то особым чутьем улавливает, кому какой товар нужен. И имеет на этом свои немаленькие комиссионные. Я думаю, если покров будет продаваться, то без Гершвина не обойтись. И вот тут нам надо подсуетиться. Хотя, как мне кажется, его уже давно потрясли наши доблестные органы. Кто еще?

– Еще пару человек я отмел сразу. Есть, очевидно, люди, о которых мы не знаем, может быть, к этому причастен какой-нибудь тайный коллекционер. Если так, то нам будет сложно, если вообще возможно. Но тогда нам могут помочь эти трое.

– Как помочь? Ты думаешь, они поделятся информацией?

– Конечно, так просто помогать не будут, но, может, в процессе беседы, глядишь, чего-нибудь и выяснится. Или кого подскажут, подбросят версию, мало ли что…

– У тебя все?

– Пока все. И… я есть хочу. Накормят меня в этом доме обедом?

– Накормят, Андрюха. Ты молодец. Для начала неплохо.

– Для нача-ала? Да я землю рыл. А сколько деталей собрал. Я ж тебе только в общих чертах обрисовал, а сколько я…

– Да понял я, понял. И очень тобой доволен. Пойдем, поедим.

Макс разогрел полуфабрикаты: бабуля вот уже две недели на даче и из съедобного в доме – увы, только полуфабрикаты в морозильнике. Они пообедали и решили, что пора действовать.

– В общем, план таков.

***

Он вернулся за полночь. С покровом Богородицы. И остался собой доволен. Правда, пришлось стукнуть старика и, видит бог, Он этого не хотел. Но тот сам виноват: зачем нужно было так поздно гулять по собору? Лежал бы себе в теплой постели, был бы жив и здоров. Он не знал наверняка, жив ли викарий. Да и, честно говоря, ему было все равно. Почти все равно. Нет, Он этого не хотел, тут он не лукавил, но выбора у него не было. Нельзя было становиться на его пути. Он с таким трудом принял решение, и никто, никто не должен был ему помешать.

Когда старик упал, Он спокойно подменил ткань, закрыл решетки, вышел через потайной вход, известный только избранным. Пять минут и он дома. Дом его рядом, в двух шагах от собора.

Он понимал, что у него мало времени. Какая досада, что викарий пришел именно в момент, когда он только-только снял покров. Почему так случилось? И зачем отец Антуан начал звонить в полицию? Если бы не это, у Него, как минимум, оставалась неделя, вряд ли кто-то заметил бы подмену раньше. А сейчас нужно торопиться. У него есть один день, чтобы срочно избавиться от реликвии. Завтра рано утром надо связаться со своими заказчиками и отдать им покрывало. Внезапно Он разволновался: а если они не придут завтра? А если полиция выйдет на его след раньше? Нужно срочно уехать. Об этой квартире знал не только викарий. Знали некоторые служители и его родные.

Срочно надо отдать покров, получить оставшиеся деньги и забыть. Все забыть. Завтра с утра он придет в собор как ни в чем не бывало и будет смотреть и слушать, как идет расследование. Может, он зря паникует, пропажу никто не заметит. А если викарий жив? Эх, почему он не проверил, надо было бить наверняка…

Он ощутил, что заболевает. Слишком много мыслей, появился страх. Что случилось? Он ведь все продумал. Нет, нельзя паниковать. Совсем скоро у него будет все, о чем он мечтал. Скоро… Скоро…

Они объявились рано утром. Их было двое. Один был совершенно обычный, ничем не привлекательный мужчина, с залысинами и хмурым взглядом. Второй… Второй был невероятно красив, невозможно отвести взгляд: шатен, с сине-зелеными глазами, хорошей улыбкой, невысокий, но сложен, как Давид. Говорили с акцентом, но лексика правильная. Кто они? Второй похож на славянина, а вот первый – явно есть что-то восточное в его внешности. Говорить им или нет, что он убил (или не убил?) викария? Лучше пока не говорить. К тому же ему ведь не выдвигали никаких условий, их не интересовало, как он будет добывать покров, им нужен был только этот кусок шелка, будь он проклят…

Они предъявили распечатку с банковского счета на его имя. Все правильно: полмиллиона евро. Сказали, что он может позвонить и уточнить, все ли в порядке. Он позвонил, но было слишком рано. Он перезвонил через тридцать минут, но никто не ответил: рано. Что же делать? Они ждали, не торопили, даже попросили приготовить кофе. Он приготовил кофе и выпил с ними, сказал, что можно сходить за круассанами – булочная уже открыта, но они просили не беспокоиться и очень хотели увидеть покров. Он не дурак, нужно дождаться девяти утра, когда будет открыт банк, сначала позвонить, удостовериться. Но парни были спокойны, сказали, что подождут, если он не верит, что все по-честному, они могут ждать столько, сколько нужно: pas de problème[3]. Ему хотелось скорее остаться одному. Звонок в банк, снова автоответчик: перезвоните позже. Он устал, хотел отдохнуть. Хотел спать, остаться один. Bien[4]. Решился.

Он спустился в подвал, достал сверток: забирайте. Они долго разглядывали покров, остались довольны, бережно сложили ткань, еще раз поблагодарили за работу, сказали, что он очень-очень славный малый и замечательно поработал. Ушли.

Боже мой, неужели ушли?! Теперь спать… Спать. Последнее, о чем он подумал, прежде чем уснуть, что за всеми этими делами он забыл вчера поздравить сестру с днем рождения… В первый раз за столько лет он забыл позвонить Николь. Она обидится…

***

Когда Красавчик и Хмурый вышли на улицу, они услышали шум полицейской машины и непривычную в это время суету вокруг собора.

– Неужели они обнаружили пропажу?

– Так быстро? Это невозможно.

– Там что-то случилось. Надо сматываться.

– Стоп, ты иди к машине, а я задержусь. Зайду в булочную и расспрошу.

Красавчик зашел в булочную, попросил deux petits pains au chocolat[5], поинтересовался, что случилось, почему столько полицейских.

– О, monsieur, они пока молчат, но мы узнали от служителей собора, что случилось несчастье: вчера вечером убили викария. Представляете, нашего доброго отца Антуана убили!

– Боже мой, какая жалость. И как же это произошло?

– Неизвестно. Кто-то был в соборе ночью. Должно быть, преступник пробрался внутрь, чтобы что-то украсть. Или это было спланированное нападение на отца Антуана. Говорят, что совсем недавно он имел жесткий разговор с иммигрантами, которые пытались спровоцировать драку прямо на площади перед собором. Возможно, кто-то из них захотел отомстить. Знаете, эти люди ничего не хотят делать, не хотят работать, но ведь им нужны деньги, чтобы жить, вот они и занимаются воровством и торговлей наркотиками. Жаль викария, хороший был человек.

Они еще поговорили несколько минут о том, что все труднее и труднее зарабатывать себе на жизнь, посетовали на иммигрантов, которые «живут на пособия и не хотят работать», и разошлись.

Красавчик сел в машину и сказал: «Наш славный малый убил викария. Надо было его расспросить поподробнее. Но сейчас возвращаться к нему слишком рискованно. Выставляй навигатор и едем в Брюссель. Нужно как можно быстрее уехать из Франции. Давай сразу на автостраду, езжай осторожно, старайся не превышать скорость. Нам сейчас не нужно никаких проблем с жандармами».

Через три с половиной часа они пересекли французско-бельгийскую границу.

***

– Омский Максим Максимыч, – представился Макс по телефону. Вот уже несколько минут он пытался уговорить эту совершенно неуговариваемую особу на встречу с Лисовским. – Мне рекомендовали господина Лисовского как специалиста по загадкам средневековья и христианским святыням.

Макс пытался прорваться сквозь невозмутимость секретарши Лисовского и уже потерял надежду на встречу с коллекционером. Неужели не получится? Тогда нужно будет задействовать свои милицейские связи. А милиция уже, наверное, потрясла его. Или еще нет? Во всяком случае, он хотел бы для начала познакомиться лично с Лисовским, сделать выводы о нем как о человеке, а уж потом, если нужно, договориться о негласных оперативных мероприятиях. Но чтобы в управлении на это решились, нужны доказательства. В общем, как ни крути, встреча с Лисовским ему просто необходима.

– Передайте, пожалуйста, Николаю Осиповичу, что это очень важно.

– Для кого важно? Для него или для вас? – не деликатничая особо, спросила секретарша.

– Скорее, для меня, но, надеюсь, заинтересует и вашего шефа.

«Вот старая мымра», – подумал Макс и добавил:

– Послушайте, вы можете хотя бы спросить у Николая Осиповича, возможно, ему интересно как специалисту узнать новую информацию о покрове Девы Марии из шартрского собора?

– Хорошо, подождите, я узнаю…

Макс успел выкурить сигарету, прежде чем мымра снова взяла трубку.

– Кто вас рекомендовал? – спросила она.

– Саша Гладышев, – не моргнув глазом, соврал Макс. Фамилия одноклассника Андрея всплыла как нельзя кстати. Надо будет срочно предупредить его, чтобы позвонил своему другу. – У него диссертация по Грюневальду…

– Я знаю, кто такой Гладышев. Подождите…

Вот как, она знает Гладышева. Надо быть осторожнее. Она ответила сразу.

– Хорошо. Николай Осипович встретится с вами завтра, в здании Архива на Бауманской в десять часов утра, внизу в центральном холле. У него намечена встреча, поэтому у вас будет тридцать минут.

– Но мне хотелось бы…

– У вас будет тридцать минут, – прервала она. – И, если ваша история заинтересует моего шефа, он вам назначит другую встречу, и вы сможете более обстоятельно поговорить. Постарайтесь не опаздывать, он этого не любит.

Гудки… Фу, получилось. Макс позвонил Андрею, предупредил насчет Гладышева и поинтересовался, что у того нового.

– А нового у меня, мой друг, немало. Например, я узнал, что господа Истомины через три дня летят в Париж. Еще звонил Мишель…

– Не тяни, любишь ты паузы.

– Нашли того, кто украл покров.

– Да ты что? И что он рассказал? – Макс был нетерпелив, – может, мы тут зря работаем?

– Его нашли и выстроили цепочку, как все произошло. Только вот сказать он ничего не может. Помер.

– Сам помер?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что помогли.

– Неправильно. Самоубийство. Он оставил предсмертную записку.

– И что там?

– К сожалению, очень мало.

– А подробнее?

– Мишель позвонит вечером и все расскажет.

– Окей. Занимайся Истомиными, а я подготовлюсь ко встрече с Лисовским. И хочу навестить Гершвина.

Только он положил трубку, как телефон вновь зазвонил: да, Омский слушает.

Звонил Алексей Витальевич Красавин, старший оперуполномоченный МУРа. Они не были друзьями, но всегда очень тепло относились друг к другу. Когда Макс работал опером в одном из районных отделов, ему приходилось часто встречаться с Красавиным. Алексей был очень хорошим аналитиком и, главное, он был нормальным человеком, без завихрений, мании величия и комплексов. Очевидно, это привлекало к нему людей. Всякая нечисть отскакивала от него, и как-то само собой получалось, что с ним работали нормальные ребята. Истинные профессионалы своего дела.

– Мне тут сорока на хвосте принесла, что тебя наняли на поиск покрова Богородицы, а, Омский?

– Ну, наняли – это громко сказано… Попросили помочь. А вы, как вижу, уже работаете вовсю. Может, мне и делать ничего не придется.

– И кто ж тебя попросил?

– Один знакомый частный детектив из Парижа.

– Из Пари-и-жа, – протянул Красавин, – тебя и во Франции знают… Завидуем твоей популярности.

– Да ладно, Леш, нет никакой популярности.

– И как, что-нибудь нашел? Может, поделишься информацией?

– Я бы поделился, Леша, ты меня знаешь, но пока ничего. А я как раз тебя хотел попросить поделиться. Вы же, наверное, Гершвина уже потрясли.

– Были у старика. Говорит, что ничего не знает. Клялся-божился, что даже не представляет себе, кто мог на такое отважиться. Это ж святыня, а не бриллианты Людовика. Говорит, что если нас интересует какая-то саламандра Франсуа Первого, которая тому была подарена еще предками капетингеров…

– Капетингов, Алексей Витальевич. А король – Франциск Первый.

– Ну да… Слушай, и откуда ты все знаешь? – хмыкнул Красавин, но совсем беззлобно. – Так вот, о саламандре он кое-что слышал. Но, знаешь, мне только всяких ящериц сейчас не хватало. И так полно работы. Но я тебя знаю, все равно ведь пойдешь к Гершвину.

– Пойду. Может, что-то вы пропустили. Одна голова – хорошо, а две....

– Да наших целых три головы ходило. Лучшие ребята. Так уже его крутили! Не знает, говорит, креститься-божиться начал.

– Креститься? – Макс засмеялся, – и вы поверили? Он же иудей, он, когда крестится, явно что-то недоговаривает, я его знаю.

Алексей тоже рассмеялся:

– Ну, старый черт, провел ребят. Ладно, сходи, если что узнаешь, не побрезгуй, поделись.

– Обещаю. Да… – замялся Макс, – мне бы выйти на Хаджибекова. Может, ты мне посодействуешь?

На той стороне провода помолчали. Потом Красавин сказал:

– Не думаю, что он замешан. Не того полета человек. Я справки наводил, говорят, много хорошего делает.

– Но раз ты справки наводил, значит, у тебя тоже подозрение возникло.

– Скорее, сомнение. Но я почти уверен, что он ни при чем.

– Вот именно, почти...

– Слушай, Макс, я тебе в этом помогать не буду. Не потому, что не хочу, а потому, что, по моим представлениям, это пустая трата времени. Но могу подсказать, если все же ты не успокоишься, как на него можно выйти нам, простым смертным. У него начальник охраны – бывший афганец, полковник запаса Сирый. Он ему предан; таких начальников охраны поискать… Вряд ли он захочет с тобой говорить, но можно через его афганских друзей попробовать. Это я так, подсказал. Ты меня понял? Если тебе это поможет, пользуйся, я добрый. И за тобой будет должок.

– Я понял, Леша. Спасибо. До свидания.

Макс решил тут же идти к Гершвину. Что он там насчет саламандры говорил? Все, что связано с Францией, нужно проверить. Кто его знает, может, какой-нибудь сумасшедший собирает коллекцию французских предметов, имеющих историческую ценность. Но покров Богородицы – это не французская история.

Да, пока никаких зацепок. Если уж Красавин позвонил, значит, они тоже в затруднении.

И Макс отправился к Гершвину. Сел в машину и вспомнил, что забыл пообедать.

***

Вот уже несколько часов Он тупо смотрел на банковскую распечатку, которую ему передали эти двое. После обеда, когда он выспался, он дозвонился в банк. Там сказали, что у него на счету ничего нет. Но как такое может быть? Еще две недели назад у него было сто тысяч, он знает. В банке тогда все подтвердили. Потом на счет перечислили еще четыреста. Вот, перед его глазами бумага из банка со всеми печатями и подписями.

– Да, деньги были, но вы же сами, месье, написали распоряжение о переводе денег на другой счет, – говорили в банке.

– Я не давал никаких распоряжений, – ответил Он и почувствовал, как холодный пот стекает по спине.

– У нас есть все документы, месье, мы не смогли бы без вашего разрешения перевести деньги. К тому же, когда открывали счет, это было одним из условий, вы были ознакомлены с контрактом.

Он положил трубку. У него не будет домика в деревне и не будет конюшни. Он впал в ступор: сидел молча, не двигаясь, смотрел в одну точку. Вчера произошло что-то очень нехорошее. Ужасное. Что? Что Он сделал не так? Напряг память, пытался вспомнить, что случилось вчера ночью, и не мог.

Почему-то в памяти всплывали витражи собора. Какие насыщенные и чистые краски! Таких витражей и таких красок нет ни в одном средневековом соборе. Не только во Франции, но и во всем мире! Как он любил рассматривать эти витражи! Особое настроение придает им глубокий синий тон, его так и называют «шартрская синь». Жаль, что секрет этих красок утрачен. Вот в верхнем ряду – сцены Ветхого и Нового заветов, эпизоды жизни пророков и святых, а в нижнем – витражи о жизни королей, рыцарей, простых ремесленников. Он вспомнил, как совсем недавно аккуратно протирал каждое стеклышко в десятиметровой «розе», сюжеты которой повествуют о жизни крестьян. Собор сохранил свои витражи неизменными с двенадцатого века. А вот сцены, которые называют повествовательными: по ним можно изучать историю Франции! Здесь – картины из жизни эпохи Карла Великого, его «портрет».

Он вспомнил, как этим летом любовался лучом света, который проходит через отверстие в левом витраже и точно освещает шляпку медного гвоздя, забитого кем-то из средневековых служителей в мраморном полу собора. Это было двадцать первого июня – в день летнего солнцестояния. И столетие за столетием этот луч сквозь витраж и этот гвоздь в мраморном полу говорят о неизменности мироздания.

Вот витраж с житием Святого Евстафия, где изображена Богоматерь, а этот витраж называют «Богородица из красивого стекла». Какое светлое настроение. Стоп… Богородица…

Внезапно память вернулась. Он вспомнил, что украл покров. И вспомнил, как ударил викария. Но, главное, он вспомнил, как он радовался и строил планы на будущее. Стало нестерпимо себя жаль, хотелось плакать. И он заплакал, нет, он зарыдал. Надрывно и страшно. Потом как-то сразу успокоился, но взгляд его был странный. Да, он решился…

И, прежде чем совершить этот шаг, он снова подумал, что не позвонил сестре. Она, должно быть, ждала. Милая Николь… Нет, он не будет звонить, он не сможет сейчас сказать ей ничего утешительного и радостного.

***

Николь Легран была очень расстроена. Любимый брат Анри не поздравил ее с днем рождения. Она была младше брата на два года и не было ни одного дня рождения, чтоб Анри не приехал с цветами и подарком. Два года назад его не было во Франции, он уехал паломником в Италию, но и тогда он нашел время позвонить и поздравить ее. Николь расстроилась, но предположила, что, возможно, он был очень занят. Каково же было ее удивление, когда Анри не приехал и даже не позвонил на следующий день. Потом прошло еще два дня, а он все не объявлялся. Она забеспокоилась. Может, он болен? В больнице? А они не знают…

Николь несколько раз пыталась позвонить на мобильный телефон, но безрезультатно. Потом отослала послание по электронной почте, но ответа не получила. Через несколько дней она решила позвонить в собор, извинилась за нескромное вторжение и попросила к телефону отца Антуана.

– Здравствуйте, мне бы хотелось поговорить с викарием собора.

– А кто его спрашивает?

– Это сестра Анри Леграна Николь. Мой брат – помощник викария, волонтер, он много времени проводит с ним и хочет быть священником. Но вот уже несколько дней я не могу с ним связаться. Может быть, отец Антуан сможет мне сказать, где мой брат.

– К сожалению, он не может подойти к телефону. Вы не могли бы приехать к нам, мадмуазель.

– А что случилось?

– Отец Антуан мертв.

– Как мертв?.. Да, Анри говорил мне, что у него больное сердце… А когда он умер?

– В прошлый четверг, рано утром. А когда вы последний раз общались со своим братом?

– Подождите, я вспомню. Это было во вторник. Это точно было во вторник, я еще подумала, что завтра он мне снова позвонит или, может быть, даже приедет, потому что в среду у меня был день рождения. Но он не позвонил. Сегодня уже понедельник, а от него никаких вестей. Где же он может быть? И кто вы?

– Меня зовут Марк Соланж, капитан полиции. Послушайте, мадмуазель, вы знаете, какой адрес у вашего брата?

– Знаю. Он живет совсем недалеко от собора, я была у него пару раз. Я приеду. Мне нужно часа два, чтобы доехать, от меня нет прямого автобуса, я живу в шестидесяти километрах от Шартра.

– Хорошо. Когда будете здесь, зайдите сначала в собор, а потом мы вместе сходим к вашему брату. Договорились?

– Да, конечно, господин капитан.

Николь ничего не сказала родителям, чтобы не расстраивать их раньше времени. Жаль, придется добираться общественным транспортом: старенькая машина нуждалась в ремонте, и она отдала ее в гараж. Прямого автобуса до Шартра нет, но нужно ехать. И почему ей отвечал капитан полиции? Что-то произошло в соборе. Хоть бы ничего плохого не случилось с братом. Николь быстро собралась и поехала в Шартр.

***

Максу открыл сам Гершвин Марк Иосифович. И сразу же вместо приветствия сказал:

– Уеду я от вас в Париж. Надоели. Сказал же, что ничего не знаю. Это уже третий визит, молодой человек. Беспокоите старика…

– Да какой же вы старик, Марк Иосифович… Здравствуйте, бесценный вы наш. Разрешите я войду. Вы мне очень нужны, без вас никак.

– А я могу вам отказать и не разрешить?

– Можете, Марк Иосифович. Я не из МУРа. Я теперь частный детектив. Но я очень надеюсь, что вы меня выслушаете и поможете.

Макс с таким виноватым и подобострастным видом посмотрел на Гершвина, что тот только вздохнул и отворил дверь.

– Только недолго. Ваши товарищи из МУРа меня вчера промурыжили три часа, думал, инфаркт у меня после них будет. Таблетки пил.

– Обещаю, я вас сильно мурыжить не буду и до инфаркта не доведу.

Макс пошутил, и они вместе рассмеялись, видимо, представив, каким образом можно мурыжить несильно, то есть так, чтобы не случился сердечный приступ.

– Чаю хотите?

– Нет, спасибо.

Макс не захотел пить чай из чашки, которая не чистилась пару недель. Как старик может жить в таком бардаке? Книги вперемешку с тетрадями и рисунками, стулья завалены всяким хламом, пыль давно не вытиралась.

– Извините, у меня беспорядок. Обычно убирает дочка, но она давно не приезжала. Как приедет, снова будет ругаться. В прошлый раз, когда она прибралась в доме, она меня обозвала засранцем евреем. Можно подумать, она – китаянка… Сказала, что еще раз увидит квартиру в таком состоянии, выбросит все в мусор. Но я не могу по-другому. Я после ее уборки ничего не мог найти. Чуть не плакал.

– А где ваша супруга Ида Михайловна?

– Идочка в Париже. А вот я, старый еврей, не могу без Москвы. Две недели там побуду и назад – домой, в Россию. Мне там неуютно. Мне надо чувствовать просторы необъятной родины.

Макс улыбнулся.

– Не верите? Ну как хотите. Так вот, мне, знаете ли, совсем не хочется в конце жизни затеряться где-нибудь в сибирских бескрайних просторах. Поэтому вы напрасно думаете, что я причастен к нехорошим делам. Вы, Максим, зря теряете время.

– Ну что вы, Марк Иосифович, когда я общаюсь с вами, я никак не могу потерять время зря. Вы же просто кладезь информации! Да и потом, мне приятно общаться с вами как с самым мудрым евреем, которого я знаю. А о ваших талантах коммерсанта легенды ходят. Еще когда мы с вами встречались в девяностые годы (я только-только начал работать в МУРе, по вечерам, после занятий на юрфаке), я помню, как наши опера вами восхищались. Говорят, что за шестьдесят лет они так и не смогли доказать ваше… – Макс подумал, как лучше выразиться, – скажем так, не совсем честное зарабатывание денег.

– Ну, таки может мои заработки были всегда честными? Раз уж в самом МУРе не доказали? – Гершвин заулыбался и хитро подмигнул.

– Эх, Марк Иосифович, ваши бы таланты да на службу родине.

– Отслужился я, молодой человек, мне уже восемьдесят два. Пора и о душе подумать, а не о службе Отечеству. Ладно, задобрили старика. Говорите, что там у вас случилось и почему вы ко мне зачастили.

И Макс рассказал ему о краже, о просьбе Мишеля и своих версиях. У него уже сложилось впечатление, что старик что-то знает, но не спешит с откровениями. Нет, он вряд ли замешан, но кое-что скрывает. Как же его разговорить?..

– Марк Иосифович, вот вы сказали, что ничего не слышали. Предположим, так. Но вот… к вам ребята из МУРа приходили, вы же потом, вероятно, справки наводили… Я вас знаю. Хотя бы из простого интереса. Я не говорю, что вы что-то узнали конкретное, но, может, у вас появились некие мысли, догадки, фамилии интересные всплыли. Я вас прошу, помогите нам. У вас опыт, знания. Подскажите, где нам искать. Понимаете, не хочется перед французами в грязь лицом ударить, хотелось бы показать, что и мы чего-то стоим. – Макс вошел в роль: ага, старик любит, когда ему дают понять, что без него не обойдутся. – И потом… Это же святыня. Надо вернуть верующим.

– Вы, Максим, серьезно считаете, что можете найти покров?

– Да я другого и не представляю. А что, вы полагаете, я слишком оптимистичен?

– Послушайте, что я вам скажу… Если, как вы говорите, покров в России, то найти его вам поможет только сам Господь Бог или… – он многозначительно промолчал, – случайность. Да-да, его величество Случай! Такие кражи нельзя раскрыть ни с помощью технических методов, самых что ни на есть прогрессивных, ни с помощью допросов и опросов.

– Я и не сомневаюсь, что случай вообще играет большую роль в жизни, не только в нашем деле. Но, согласитесь, чтоб этот случай пришел именно к вам, нужно его заслужить. Нужно провести работу, стремиться к чему-то, искать, действовать, а потом наступает этот момент… И вдруг все вокруг говорят: ах, как ему повезло, ну надо же, почему ему так везет!.. Но для того, чтобы тебе повезло, надо много работать. – Максим посмотрел на старика. – Вы не согласны?

– Я согласен, да. Везение приходит к тому, кто его заслуживает. Но я не об этом, Максим. Я о том, что к вам это самое везение может и не прийти, как бы вы ни выкладывались, как бы вы ни пытались… Такие преступления совершаются не для того, чтобы их можно было раскрыть, это…

– Марк Иосифович, я просто пытаюсь делать свою работу, понимаете. Я хочу помочь своему французскому другу, я хочу, чтоб эта святыня вернулась в собор, я очень не люблю, когда убивают людей. Ведь был убит человек, священник… Я отдаю себе отчет, что могу ничего не найти, ребята из МУРа могут ничего не найти, но мы хотя бы попытаемся что-то сделать. Вот вы – одна из наших надежд. Возможно, вы ничего не знаете, а может, о чем-то догадываетесь. Возможно, знаете и не говорите… Но если вы поможете нам, еще кто-то поможет, что-то мы сами сделаем, то глядишь, сложится мозаика. Если вы в этом замешаны, – Макс посмотрел на Гершвина, и старик запротестовал жестами. – Я говорю: если вы замешаны, то вы, конечно, нам ничего не скажете. Но что-то подсказывает мне, что вы не замешаны. Однако это же самое чувство подсказывает мне, что вы чего-то не договариваете, осторожничаете. Вы боитесь? Кого? Тех, кто уже убил одного старика? Или вы просто не хотите с нами сотрудничать?

– А если я действительно ничего не знаю?

– Тогда вы можете узнать! По своим каналам. Хотя бы что-то. Нам пока не за что зацепиться. А время идет. Видите, я раскрываю вам все карты. Я, можно сказать, делюсь с вами информацией, как со своим сотрудником.

– Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.

– Но вы попытаетесь?

– Каким образом?

Омский расстроился. Старик помогать не готов. Пока не готов.

– Ну хорошо, как хотите.

Макс устало поднялся и хотел уходить, но все же задержался. Вспомнил, что собирался расспросить старика еще кое о чем.

– Да, а что это за история с саламандрой Франциска Первого? Ребята сказали, что вы им предлагали вместо сведений о покрове рассказать историю в саламандре.

Гершвин прищурился. В его глазах – умных и проницательных – появился молодой блеск.

– Это вам муровцы сказали?

– Да поделились в двух словах, что вы им начали рассказывать про французских королей, а им неинтересно стало. А вот мне интересно.

– Эта история – как раз подтверждение моих слов о Случае. Вот уже на протяжении пятидесяти лет, – он сделал паузу для значимости, – разыскивается брошь в виде саламандры, похищенная в конце пятидесятых годов в Париже из Консьержери. Ее украли, вернее, подменили во время проведения выставки драгоценностей французских королей. Эта брошь ценная не только своими бриллиантами и алмазами, но это еще и уникальное произведение ювелирного искусства пятнадцатого века. Это одно из немногих ювелирных изделий той эпохи.

Так вот, как-то утром сижу я в своей французской квартире и пью чай. Позвонили. Моя Идочка пошла открывать дверь. Я услышал, что звонивший сначала говорил по-французски, а потом перешел на русский язык. Ида пригласила его в дом. В комнату вошел молодой человек, очень красивой наружности, с хорошими манерами и предложил мне посмотреть на брошь, не заинтересуюсь ли я ею как покупатель. Я сразу сказал, что если вещь краденая, то и смотреть не хочу. Но он ответил, что брошь принадлежала его бабушке, потом перешла к его маме и от нее – к нему. В настоящее время он нуждается в деньгах и хотел бы ее продать, но даже не знает, насколько она ценная и сколько может стоить.

Я попросил показать. Наверное, я очень разволновался, но как только я взял в руки эту красавицу, руки мои затряслись и из глаз полились слезы. Вы не можете себе представить, Максим, что это за чувство. Вы держите в руках не бриллианты (хотя их там предостаточно), вы держите в руках историю! Эту брошь носил Франциск Первый! Скорее всего, она перешла к нему от его отца – графа Ангулемского Карла. Потом она красовалась на груди Марии Медичи. Напомню вам, что Ангулемская линия Капетингов прервалась со смертью Генриха Третьего. А династия Бурбонов началась с Генриха Четвертого, который был представителем младшей ветви капетингского двора. Мария Медичи была второй женой Генриха Наваррского. Она очень любила драгоценности, заказывала их лучшим ювелирам Франции. Эта брошь должна была передаваться по наследству. Потом, во время французской революции, следы этого ювелирного шедевра, как и многих других произведений искусства, потерялись. Знаете, революции не способствуют сохранению ценностей. И вот совсем случайно, перед самой этой выставкой, в конце пятидесятых годов один французский искусствовед нашел эту брошь на блошином рынке в Париже. Потом она снова пропала.

И я держал ее в руках! Конечно, я сразу подумал, что молодой человек врет, никакая его бабушка не владела этим сокровищем.

Он догадался о моих сомнениях, рассмеялся и сказал: «Я вижу, что вы узнали эту брошь. И, естественно, думаете, что я наплел вам всякую чепуху о своей бабушке, но не спешите делать выводы. Я не представился, извините. Меня зовут… (он назвал свое имя), мои предки принадлежали знатному русскому дворянскому роду, и моя прапрапрабабушка действительно владела этой брошью, причем на совершенно законных основаниях. Эту брошь передала ей в дар Елена Мекленбург-Шверинская, герцогиня Орлеанская, жена Фердинанда, сына последнего короля Франции Луи-Филиппа в знак дружбы и признательности за оказанную услугу. Я мог бы рассказать вам эту историю, но это семейная тайна, и я пока не готов посвящать в семейные тайны посторонних. Потом эту брошь выкрали у моей «прапра», и потомки искали ее повсюду. Когда мой дед увидел эту драгоценность на выставке в Консьержери, он решил вернуть ее в семью. Дед разработал план и выкрал ее для своей дочери – моей мамы. Как ему это удалось, осталось тайной. Он хотел мне рассказать перед смертью, но не успел. Так что я, действительно, владелец этой броши, хотя вернулась она к нам в семью не совсем законным способом».

Я спросил, чего же он хочет от меня. Ответ меня очень удивил и обескуражил: денег! Он хочет продать эту красавицу! Боже мой, как можно продавать такую красоту?! И почему он пришел ко мне? Я объяснил ему, что я, конечно, не беден, но и не так богат, чтобы купить эту брошь. К тому же я бы не смог ее показывать, я бы не смог ею похвастаться, так как она была украдена из музея. Я не Гобсек, чтобы любоваться своими сокровищами в одиночестве, мне нужна публика.

Молодой человек попросил посоветовать ювелиров, которые могли бы заинтересоваться этой брошью и не задавать лишних вопросов. Я обещал ему подумать и перезвонить. Естественно, я переговорил с теми, кто мог быть заинтересован. И он продал потом эту вещь.

– Откуда вы знаете?

– О, Максим, я имею свои комиссионные от каждой сделки. Вы скажете, что я должен был сообщить французской полиции, что мой долг гражданина меня обязывает… и так далее и тому подобное, но, во-первых, молодой человек очень настойчиво просил меня не делать этого, потому как я старый человек, а у меня есть дочь и внуки. А вы понимаете, что это значит, когда тебе намекают на твоих близких? Во-вторых, он знал о моей репутации, и, в-третьих, я имел свои комиссионные. Конечно, я вам не скажу, от кого и какие, да это и неважно.

Вот и вся история о саламандре. Не знаю, поможет ли вам чем-нибудь мой рассказ, но он может быть поучительным для тех, кто ищет или, как вы говорите, пытается что-то сделать.

– А вы можете мне назвать имя этого человека?

– Зачем? Что это вам даст? А для меня лишние хлопоты. Кстати, имя тоже может быть ненастоящим.

– А все-таки…

– Нет.

– Ну, хорошо, Марк Иосифович. Спасибо за рассказ. До свидания.

Макс вышел от Гершвина. Пока ехал домой, обдумывал сказанное им. История с саламандрой, конечно, интересная, но имеет ли она хоть какое-то отношение к покрову? Пока связи он не видел. Он подумал о молодом человеке из дворянского рода (ой ли?), который хорошо говорит по-французски. Кто он? Правдив ли его рассказ? Вряд ли. Хотя… Надо было дожать старика, чтоб назвал имя. У Макса осталось странное впечатление, что он что-то пропустил в беседе с Гершвиным. Не в рассказе про брошь (здесь у него все четко отложилось в памяти), а во всей встрече. Старик сказал нечто такое, на что нужно было обратить внимание. Но что? Какая-то фраза вертелась в голове, но никак не вырисовывалась.

Макс знал, что нужно перестать об этом думать, и тогда информация сама выплывет на поверхность.

Он обещал позвонить Красавину, но, по правде говоря, пока похвастаться нечем. Макс решил, что сейчас звонить не будет. Сначала надо встретиться с Андреем, вечером поговорить с Мишелем, а завтра с утра – господин Лисовский.

Не унывать! Уныние – страшный грех! Он поднялся к себе на этаж и только возле двери почувствовал, что проголодался…

***

Николь приехала в Шартр. Автобус остановился прямо на центральной площади. Она раздумывала, как лучше поступить: сначала сходить к Анри домой или, как обещала капитану Соланжу, зайти в собор и уже вместе с капитаном идти к Анри? Чувство беспокойства возникло с новой силой.

«Сначала в собор», – решила она.

Дверь центрального портала была закрыта, две полицейские машины стояли у боковой двери, в которую входили и выходили люди в форме. Николь подумала: «Неужели из-за смерти викария столько предосторожностей? Что-то здесь не так». И вошла в дверь.

– Мадмуазель, сегодня собор закрыт, вы не можете зайти, – сказал находившийся в проеме полицейский.

– Я вижу, месье, но мы договорились с капитаном Соланжем о встрече.

– А, вы, наверное, Николь Легран?

– Да.

– Тогда проходите. Сейчас я позову капитана.

Марк Соланж тут же вышел к ней, они пожали друг другу руки. «А он очень хорош собой, – отметила Николь, – отличная фигура и такие волосы! Даже завидно. Зачем мужчине столько волос? Вот бы мне такую шевелюру».

– У вас нет новостей от брата?

– Нет, месье. Я очень волнуюсь.

– Вы говорили, что знаете, где он живет. Если это так, то давайте не будем медлить и сразу же пойдем к нему.

– Да, конечно.

Его квартира была совсем рядом, à deux pas de la cathédrale[6].

– Скажите, а почему столько полицейских возле собора? Неужели смерть викария наделала столько шуму. Да, его жалко, но ведь он был совсем стареньким, у него было больное сердце.

– К сожалению, его убили, Николь.

– Как убили? Почему?

– Этого я пока не могу вам сказать.

– Но вы знаете почему?

– Думаю, что причина нам известна.

Николь промолчала. Волнение вновь охватило ее, капитан заметил это и поддержал ее под руку.

– Вот, мы пришли. На третьем этаже живет мой брат.

Они подошли к двери, постучали. Никто не открывал.

– У вас есть ключи?

– Нет, в этом не было необходимости. Я никогда не приезжала к Анри без звонка. Где же он может быть?

– Нам нужно взломать дверь, мадмуазель.

– Взломать? Но как же так?..

– Простите, но это необходимо.

Он позвонил своим сослуживцам, потом они ждали полицейских у подъезда. А после…

Николь все помнила, как в тумане. Анри, ее любимый брат Анри… Он был мертв. Кто-то расспрашивал ее, кто-то пытался усадить на стул, вызвали врача. Она отвечала на вопросы, много вопросов… Спрашивали о какой-то записке… Врач сделал ей успокоительный укол. И запах… Этот странный запах, он преследовал ее. Потом тело брата куда-то отвезли.

Соланж привез ее в полицейский участок, напоил кофе и обещал отвезти домой чуть позже. И только здесь, в полицейском участке, она вдруг разрыдалась. Она плакала сильно и не могла успокоиться. Нужно позвонить родителям, но у нее не было сил. Как такое могло случиться? Анри, у которого было столько планов, вдруг взял и покончил с собой? А может, его, так же как и отца Антуана, убили? И Николь снова заплакала. Нет, сейчас она не может ни о чем думать, а завтра она успокоится и обо всем расспросит капитана.

Вечером Марк Соланж отвез ее домой, был очень внимателен. Сказал, что родителям уже сообщили. Это хорошо, подумала Николь, что она сейчас не с ними. После пережитого шока в квартире брата ей бы не хотелось сейчас видеть несчастную мать. Она была благодарна капитану за внимание и заботу, которые он проявил, хотя это и не входило в его обязанности, но у нее не было сил даже на простое спасибо. Завтра. Завтра будет легче.

***

Андрей доедал ужин. Он принес все с собой, зная, что без Галины Петровны, бабушки Максима, в квартире вряд ли можно будет полакомиться чем-то вкусненьким. Макс подумал, что никакие напасти не смогут отвлечь Андрюху от еды. Сначала хорошо покушать, а потом все остальное. Тот поглощал свой ужин с таким удовольствием, что Макс невольно позавидовал: как ему удается столько уплетать и при этом оставаться таким стройным? Есть Андрей хотел всегда! Кофеечек, чаечек с конфеткой, булочки, печеньица… И при этом еще хороший завтрак, обед и ужин. Но, к счастью, Андрей был неприхотлив в еде, мог с удовольствием поесть и устрицы, и сосиску с макаронами, и кильку в томате. «Что есть, тем и закусим», – говаривал он частенько.

А Макс поесть забывал, к еде относился спокойно, мог целый день так и не вспомнить, что не мешало бы перекусить. Но вот такие вечерние посиделки с Андреем любил. Они не просто ужинали, а разговаривали о работе, версиях, догадках, мотивах. В общем, работали. Иногда Андрей посматривал на часы и говорил, что его ждет очередная пассия, и убегал, оставляя Макса в одиночестве.

С тех пор, как Макс развелся с Леной, ему было как-то не до женщин. «Что очень плохо», – сетовала бабуля и пыталась ему сосватать многочисленных внучек всех своих подруг. А подруг у учительницы русского языка и литературы, заслуженного учителя было много. Она до семидесяти лет работала в школе, потом ушла на пенсию, но все равно не могла без школы. Бывшие ученики приходили, приносили цветы. «Учителя на пенсии не бывает, – говорила Галина Петровна, – это не должность, это образ жизни».

Сегодня Андрей никуда не спешил. Они ждали звонка от Мишеля и подводили итоги двух дней работы.

Макс рассказал о встрече с Гершвиным.

– Знаешь, я думал сначала, что рассказ о саламандре Франциска Первого ничего нам не дает. Но вот я все время к нему возвращаюсь. Мне кажется, что наш коммерсант таки поведал нам правдивую историю. Но вот зачем? Что он хотел этим сказать? В чем связь между покровом Богородицы из шартрского собора и бриллиантовой брошью? И потом, меня мучает одна деталь в разговоре, не пойму, что именно. Прокручиваю всю беседу и не понимаю…

– Надо брать диктофон.

– Да ты что?! Разве бы он согласился со мной беседовать, если бы знал, что я записываю разговор.

– И то правда. А я тебе тоже хочу кое-что рассказать.

– Жду с нетерпением.

– Подожди, вот еще сыр и десерт остался.

– Да наешься ты когда-нибудь? – усмехнулся Максим. – Бедная твоя будущая жена, она от тебя сбежит, не сможет накормить такого обжору.

– Ничего, прокормит. У меня ведь есть и положительные качества.

Они рассмеялись, а Андрей приступил к сырам и десерту. Макс выпил кофе и приготовился слушать своего помощника. Да нет, не просто помощника, скорее, друга.

– Значится так… Я тебе говорил, что Истомины скоро летят в Париж. Я дозвонился до мадам. Все свое обаяние, все красноречие подключил. Мозги расплавились после нескольких минут разговора по телефону. Но, по-моему, я ее все же обаял. Ох и женщина! Все видит и слышит, и, главное, чувствует на расстоянии. Но я уговорил ее на встречу. Теперь вот боюсь идти. Может, вместе сходим? Я буду ораторствовать, а ты выводы делать. Ты ж у нас специалист по выводам. Да и вместе все-таки комфортнее.

– А что ты ей сказал, какая цель встречи?

– Если б я сказал, что хочу поговорить об украденном покрове, она бы меня послала… далеко-далеко, как ты понимаешь. Я ей сказал, что меня интересует немецкая гравюра средних веков, что мне нужно узнать ее мнение как единственного (я подчеркнул – единственного!) настоящего знатока средневековой гравюры насчет одной малоизвестной и уникальной вещи. Она спросила, чья это вещь. Я сказал: моя. На что она засмеялась и спросила, кто автор. Вот тут я ее и поймал. Я сказал, что это и есть причина моего звонка. Авторство этой гравюры под сомнением. Скорее всего, это Михаэль Вольгемут. Для тебя поясняю, что это немецкий живописец, гравер и резчик по дереву пятнадцатого века. Пара его работ пропали во время Второй мировой войны. Поэтому она тут же клюнула. Никто не знает, где и когда могут нарисоваться эти работы. Истомина назначила мне встречу на завтра, на двенадцать.

– Ну и как ты будешь выкручиваться? Где возьмешь гравюру, хотя бы отдаленно напоминающую твоего этого, как его, Вольгемута?

– Обижаешь, шеф. – Андрей хитро улыбнулся. – А друзья нам на что дадены? Саша Гладышев подсуетился. Это его конек: северное Возрождение в Германии. Он обнаружил в архивах мюнхенской пинакотеки кое-что интересное. Естественно, он даст мне очень хорошую фотокопию одной гравюры. А я уже додумаю, что гравюра принадлежит нашей семье и досталась мне от деда, воевавшего в Германии. Или, как вариант, раскрою карты, что являюсь детективом, и выполняю заказ одного влиятельного человека по установлению авторства этой гравюры. Посмотрю по обстоятельствам.

– А дальше? Как ты выйдешь на покров?

– А вот тут, дорогой шеф, мне пришла в голову мысль, когда я поглощал десерт. Знаешь, сладкое всегда стимулирует мою умственную деятельность.

– Не только сладкое. И горькое, и соленое. Лишь бы было что жевать.

– Нет, именно сладкое.

– Да не тяни уже, говори.

– Что, интересно? А вот я возьму и расскажу мадам еще об одной тайне – саламандре Франциска Первого. Естественно, без указания источника информации. Если у нее есть роза Генриха Наваррского, то ее очень заинтересует история о саламандре, которая тоже принадлежала Марии Медичи, как и роза. А потом я перейду к покрову. И намекну, что мне кое-что известно о его похищении. Ну а дальше я, честно говоря, не знаю, – Андрей приуныл, – посмотрю по ее реакции. Я ведь буду, по ее мнению, эдаким богатеньким юношей, имеющим интерес к гравюрам, бриллиантам и всяческим загадкам. Может, я ее разговорю. Я не глуп…

Макс усмехнулся.

– Красив…

Макс закатил глаза.

– Имею успех у женщин, особенно пожилых. Возраст мадам Истоминой – самый мой любимый возраст.

Они оба рассмеялись. И если бы не телефонный звонок, они бы продолжали дурачиться и хохотать. Андрей взял трубку. Звонил Мишель. Андрей говорил с ним по-французски, а Макс с завистью слушал, как катается грассированное «р» у Андрея во рту. Какой красивый язык! Макс вполне сносно мог объясниться на английском. Иногда, когда звонил Мишель, они так и делали – разговаривали по-английски, но это совсем не то. Андрей по-французски говорил свободно, понимал юмор, каламбурил, в общем, что называется, свободно владел иностранным языком.

Это было одним из тех «положительных качеств», которым Андрей разил наповал всех понравившихся ему женщин или, как он их называл, пассий. Вдруг прочтет наизусть Верлена или Элюара. И дамочки тут же влюбляются. Удивительным было то, что, когда Андрей с ними расставался, никто ему не закатывал никаких сцен. Он умел любить радостно и расставаться радостно. И со всеми у него оставались прекрасные отношения.

Андрей положил трубку. Помолчал.

– Ох и любишь ты паузы, Андрюня. Тебе бы в артисты, господин Шустров. Ты бы эти паузы так отыгрывал, что зал рыдал бы, – усмехнулся Макс. – Рассказывай.

– Пока мы тут с тобой работаем с русскими коллекционерами, во Франции, мой дорогой шеф, события развиваются очень быстро. Как я тебе говорил, появился еще один труп. Некий молодой человек – ученик духовной школы и помощник-волонтер у викария, Анри Легран, собиравшийся, по словам его сестры да и всех служителей собора, оставить мирскую жизнь и стать церковным служащим, найден мертвым в своей квартире. Повесился.

Конечно, будет произведена дополнительная экспертиза, возможно, это убийство, хотя и не похоже. На столе найдена предсмертная записка, адресованная его сестре. Если перевести с французского, то что-то вроде: «Прости, моя дорогая Николь, жизнь стала бессмысленной, ибо я совершил тяжкий грех. Грех мой в том, что я убил человека. И всему виной дьявол-искуситель – золотой телец». Предполагают, что он хотел подменить покров, чтоб его продать за большие деньги, но неожиданно у часовни появился отец Антуан, и парень был вынужден убить священника, чтобы скрыть похищение. Потом он подменил покров и ушел домой. Французы считают, что его обманули и денег ему не заплатили. Вернее, покупатели провернули какую-то хитрую аферу с деньгами, и когда этот Анри захотел перевести сумму на другой счет или совершить какую-то банковскую операцию (я в этом не особенно разбираюсь), денег там уже не было. Возможно, стресс был таким сильным, что ему ничего не оставалось, как покончить с собой. А, может, это было раскаяние.

Увы, покрова у него не оказалось. Зато оказались на столе три кофейные чашки. Сейчас криминалисты колдуют над пальчиками. Возможно, удастся что-то выяснить. Они предполагают, что из двух чашек пили покупатели. Если они оставили отпечатки – это упростит дело. Но все это очень странно. Это не похоже на профессионалов. Или они были уверены в том, что эти чашки никогда не попадут в руки полиции? Они не предполагали, что он может покончить с собой? Или это чашки, которые не имеют к ним никакого отношения, и тогда появившаяся ниточка снова обрывается. Вот так. А нам нужно продолжать работать. Я изложу Мишелю по «электронке» все, что мы узнали. И напишу о наших планах на завтра. Все. Есть какие замечания, пожелания, шеф?

– Есть. Первое. Я тобой очень доволен. И мне нравится тебя слушать, когда ты говоришь по-французски. И второе. Я вот думаю, может, нам, действительно, пойти вместе к Истоминой? Я к тому времени закончу с Лисовским. Его секретарша выделила мне тридцать минут, представляешь? Если повезет и я произведу на него впечатление, мы с ним потом еще раз встретимся. А к двенадцати я буду свободен. Как думаешь?

– Я – за.

– Хорошо, завтра решим. Ты свободен на сегодня. Спасибо, Андрюша.

И Андрей ушел. А Макс принялся продумывать завтрашнюю беседу с Николаем Осиповичем Лисовским.

Глава вторая

Известный криминалист и частный детектив Мишель Дебре и капитан полиции Марк Соланж зашли в кафе на rue Saint-Degré[7], которая находится рядом с кафедральным собором, выпить кофе.

– Как получилось, что вы, месье Дебре, работаете по этому делу?

– Мне позвонил епископ сразу после убийства отца Антуана. А когда они обнаружили эту чудовищную подмену, он попросил меня приехать немедленно. Можно сказать, он нанял меня расследовать это дело.

– Он не доверяет полиции?

– Да нет, что вы, конечно, доверяет.

Мишель понимал, что полицейские не очень любят частных детективов, но так как он был известным криминалистом и специалистом по изобразительному искусству и к нему часто обращались за консультацией, то его розыскную деятельность, скажем так, терпели. Иногда снисходительно делились информацией, иногда уважительно советовались, но, в основном, в его личные детективные дела не вмешивались, хотя деятельность его не сильно поощряли, особенно когда он работал параллельно с полицией по одному и тому же делу. Но здесь все зависело от конкретных людей, ведущих расследование.

– Когда-то я оказал ему услугу (тогда он еще не был епископом) как частному лицу и с тех пор у нас сохранились теплые отношения. Знаете, я даже стал приходить на мессы. Вот, был в этом году на Пасху. В основном, общался с епископом. Кстати, я хорошо помню этого парня Анри Леграна. Я видел его в соборе и даже беседовал с ним однажды.

– Это правда, что вы работаете с частными сыщиками из России?

Мишель улыбнулся:

– Да, правда. Я их нанял. Поверьте, эти ребята знают свое дело. Они могут нам помочь. А что там с отпечатками пальцев?

– На одной чашке отпечатки были очень четкими. По нашей базе данных они не проходили. По всей квартире удалось найти немного: есть еще пару незнакомых отпечатков, не принадлежащих ни Леграну, ни его сестре. Мы отправили также запрос в Россию. – Он откусил кусочек печенья, которое прилагалось к кофе. – Почему не введут, как в Америке, хотя бы в аэропортах, процедуру снятия отпечатков пальцев? Прилетел в страну, будь добр, приложи пальчики. Насколько было бы проще работать.

– Я думаю, вы правы, в целях безопасности это просто необходимо сделать.

– Скажите, ваши друзья из России разузнали что-нибудь для нас интересного?

– К сожалению, пока нет. Но уже проверены некоторые лица и можно смело отмести какие-то версии, что тоже немало. Но вы не волнуйтесь, как только у меня будут важные сведения, я обязательно поставлю вас в известность. Кстати, мои друзья детективы тоже «на связи» с вашими коллегами из московского уголовного розыска. Так что нам нечего скрывать друг от друга, мы все заинтересованы в скорейшем возвращении покрова и расследовании убийства.

– Меня сейчас беспокоит, чтобы исчезновение реликвии пока оставалось в тайне. Журналисты так и снуют повсюду. Пока нам удается объяснить наше присутствие здесь только убийством викария. Представляете, какая поднимется шумиха в прессе?

– Насколько мне известно, о том, что покров ненастоящий, знают единицы, поэтому можно надеяться, что это не станет достоянием гласности.

Они заказали по второй чашке крепкого кофе, поговорили о том о сем и вернулись в собор. Марк Соланж подумал, что сегодня надо обязательно съездить к Николь. Нужно расспросить ее о брате, его знакомых. Может, она кого-нибудь из них знает. Но, чего греха таить, девушка ему очень понравилась, и он просто хотел еще раз ее увидеть. Совместить полезное с приятным, так сказать. Хотя какое уж тут приятное, она, бедняжка, была так расстроена вчера.

И Мишель подумал о том же: надо навестить семью Анри, расспросить всех служащих собора о его знакомых. И надо как можно быстрее найти хозяина пальчиков. Есть еще пару дел на сегодня.

***

Макс ждал Лисовского в холле военно-исторического архива. Он пришел на пятнадцать минут раньше намеченного времени. И сразу почувствовал, что в этом здании совершенно особая атмосфера. Как будто переступаешь порог и попадаешь в другой мир: несуетный, спокойный, очень доброжелательный. С самого утра в Москве ты подвержен стрессам: пробки на дорогах, общественный транспорт переполнен, люди спешат, бегут, всем некогда, все заняты. А здесь как-то все спокойно. Нет, он нашел другое слово: здесь все достойно. Он расслабился в уютном кресле и не сразу отреагировал, когда к нему обратились:

– Вы, очевидно, Омский Максим Максимыч?

Макс вскочил, как-то неуклюже пожал протянутую руку, извинился:

– Извините, Николай Осипович, после утренней Москвы я просто попал в другой мир. Здесь так уютно. Я знаю, что у нас мало времени и предупрежден, что у меня всего тридцать минут.

– Мне сказала Анечка, что вас рекомендовал Саша Гладышев. Я хорошо его знаю, он замечательный исследователь. Но, насколько я помню, он не занимается христианскими святынями. А вы, как я понял, интересуетесь покровом Святой Девы Марии.

Макс подумал, что Анечка – это, наверное, старая мымра, с которой он так долго договаривался о встрече, и в его воображении возникло некое странное существо: очки, поджатые губы, серый костюм… «Да что ж такое со мной происходит, надо настроиться на работу, а не расслабляться, во всем виноват этот Архив – настраивает на какой-то несерьезный лад». Он собрался с мыслями.

Лисовский продолжал:

– Так о чем бы вы хотели меня спросить? Я не совсем понимаю цель нашей беседы.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться. Я попробую вам объяснить, что мне от вас нужно. Я частный детектив. В настоящее время работаю по одному делу. В деле фигурирует покров Богородицы из шартрского собора.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите.

– Николай Осипович, мне кажется, что нет смысла выдумывать какие-нибудь истории, чтобы подвести вас к интересующему меня вопросу. Я спрошу прямо: вы знаете о том, что покров из собора украден?

На лице Лисовского отразилось изумление. «Если он играет, – подумал Макс, – то очень хорошо это делает, настоящий артист».

– Покров Богородицы украден? То есть как, украден? Когда? Боже мой, и где он сейчас?

– Значит, вы ничего не знаете об этом?

– Я? А почему я должен об этом знать?

Он так искренне удивился этому вопросу, что Макс засомневался, стоило ли ему вообще приходить к этому человеку. Вернее, приходить стоило, а вот подозревать его? Но ведь об этом просил и Мишель. Значит, нечто все-таки есть, если французская полиция просила обратить на него внимание.

– Почему вы? Потому что вы – собиратель раритетов и ценностей, в вашей коллекции находятся редкие предметы, книги, манускрипты. А еще у вас есть деньги, вы можете позволить себе купить все, что вас заинтересует. Вы не жалеете денег на интересующий вас предмет. Вот недавно вы купили подлинный трактат Дюрера. Или я неправ?

Лисовский долго смотрел на Макса, ничего не говорил. Затем медленно произнес:

– Вы оскорбляете меня, Омский Максим Максимович, своими дикими подозрениями. Чтобы я мог отважиться на кражу христианской святыни?.. И потом, вы что, думаете, я работаю в ФСБ или ЦРУ, чтоб осуществить такой грандиозный план? Да как вы смеете? – он прошелся по залу, остановился, долго смотрел на Макса, успокаивался, потом продолжил: – Сейчас у меня есть два варианта разрешения нашей беседы. Первое. На этом мы можем закончить, и я больше слышать о вас ничего не хочу. Считайте, что я ваше нахальство прощаю, списывая его на ваш юный возраст. Хотя «юный» по отношению к вам – это не совсем точное определение…

– И второе?

Макс ждал… Лисовский понемногу стал успокаиваться.

– Второе… Мы можем продолжить нашу беседу, но не сейчас, у меня назначена встреча. – Он посмотрел на часы. – Через час я освобожусь, мы вернемся ко мне, и я преподам вам урок хороших манер. Но при условии, что вы не будете смущать меня своими гнусными подозрениями. И поделитесь со мной информацией, которая вам известна о краже, потому как это просто из ряда вон выходящее событие.

– Конечно, я вас подожду. Мне просто необходимо с вами поговорить. Обещаю, что буду вести себя прилично, вы увидите во мне «не мальчика, но мужа».

Лисовский ушел на свою встречу, а Макс тут же позвонил Андрею:

– Вот что, придется тебе идти к Истоминой без меня.

– Но…

– Никаких «но». Я занят. Ты меня убеждал, что ты умный и красивый, что ты просто в восторге от женщин зрелого возраста, что Истомина – твой идеал. Так что действуй. Я на тебя рассчитываю! Пока. До встречи. И… это… – Макс еле сдерживал смех, – ты не имеешь права включать ее в круг своих пассий. Только дело! И ничего больше!

И Макс отключился.

***

Они стояли перед дверью в офис Лисовского. Или это все-таки квартира, а не офис? Или это и офис, и квартира, как, например, у Макса? «Правда, масштаб не тот», – подумал Макс и ухмыльнулся. Миновали охрану, поднялись на второй этаж и открыли дверь в кабинет.

Дальнейшее Макс вспоминал с трудом. Ибо когда он зашел в кабинет (Лисовский пропустил его первым), он увидел Анечку. Ту самую Анечку, «мымру», у которой он с таким трудом вчера по телефону вымаливал встречу. Она поднялась, протянула руку, представилась. Потом, кажется, предложила им принести в кабинет кофе или чай. Макс попросил кофе. Нет, чай. Или все-таки кофе? «Ладно, когда принесет, увижу, что я попросил». Да, Анечка была в сером костюме (надо же, угадал!), и у Анечки были очки. На этом сходство с той, воображаемой им еще пару часов назад, Анечкой закончилось.

Это была женщина, о которой он мог только мечтать. Его женщина. Ему тридцать семь лет, один брак продлился почти пять лет и закончился как-то тихо, сам собой: выдохся, сдулся, как воздушный шарик. Ни он, ни Лена – бывшая жена – о расставании не жалели. И «остались друзьями», как принято говорить в таких случаях. Вот уже шесть лет он ходил в холостяках. Его это не смущало, но очень огорчало бабушку. И вот здесь и сейчас он увидел женщину, от взгляда на которую у него пошли мурашки по телу. Он даже мысленно выругался и заставил себя собраться. Она была далеко не красавица, ничего такого, что бросается в глаза. Лет тридцати. Да, приятная, да, изящная. Но таких приятных и изящных женщин можно встретить повсюду. Это была просто его женщина и этим все сказано. Интересно, а она замужем? И кто у нее муж? Потом он рассердился на себя: какая разница, кто у нее муж. Господи, о чем он думает! «Соберись, – отругал себя Макс, – ты на работе!»

Анечка принесла ему кофе, а своему шефу чай. Что-то к чаю. И прикрыла дверь. Лисовский, кажется, заметил его смущение.

– Вам понравилась Анечка? Это лучшее, что есть у меня в коллекции.

«Ах, вот оно что…» – с сожалением подумал Макс. Очевидно, на лице его отразилось такое неподдельное разочарование и смущение, что Николай Осипович рассмеялся.

– Да нет, вы не так меня поняли. У меня до нее было несколько секретарш, которые были лучше или хуже, вроде бы делали исправно свою работу, но, когда появилась Аня, я понял, что в ее лице я приобрел бесценный экземпляр. Это не секретарша. Это мой помощник и советчик. И просто умница. Я очень ей признателен. Будет жаль, если она уйдет.

– А почему она должна уйти? – глухим голосом спросил Макс.

– Ну, она молода и прекрасна. Однажды ей надоест быть помощником у такого старого зануды, как я. Работа ей нравится, я знаю, но пора подумать о семье.

«Не замужем», – отметил про себя Омский.

– Я ей желаю только добра и очень хочу, чтобы она встретила достойного человека. Хотя мне и будет очень грустно с ней расставаться.

– А что, разве нельзя совмещать семью и работу?

– Можно. Но не для Ани. – Он помолчал. – Ну хорошо, давайте продолжим наш разговор.

– Вы меня простили?

– А вы больше не думаете, что я причастен к краже в соборе?

Максим смутился. До чего проницательный. Надо быть очень внимательным.

– Как вам сказать…

– А так и скажите. Изложите свои сомнения.

– Хорошо. Скажем так, я не думаю, что вы причастны. Но я сомневаюсь, что вы откровенны со мной и ничего об этом не знаете.

– Это ваше мнение?

– И мое тоже.

– А чье еще?

– У меня есть друг, частный детектив из Франции, и это он просил «проверить» вас. Видите, я с вами искренен. И продолжу быть честным: если бы я узнал, что вы в этом как-то замешаны, я не стал бы скрывать эту информацию и тут же передал ее кому следует. Хотя вы мне очень симпатичны, – добавил Макс.

– Я благодарю вас за откровенность. Но вынужден вас разочаровать: для меня новость о краже покрова была такой же неожиданностью, как и для вас. Я не представляю, кто и зачем мог это сделать. Хотите, я изложу вам свои мысли на этот счет?

– Я за этим и пришел.

– Но сначала вы скажите мне, почему вы ищете покров здесь, в России?

– Я сам точно не знаю. – Максим говорил правду, он честно пытался понять логику французских розыскных органов, но потом решил «не усложнять себе жизнь», а просто искать. – Таково предположение тамошних полицейских. Они, конечно, ищут повсюду, но особый акцент делают на версии, что покров у нас.

– А акцент на мне тоже просили сделать французские полицейские?

– Не совсем. Я не могу вам этого сказать.

– Но почему? Потому что я купил Дюрера? Заметьте, совершенно законно купил. И даже уплатил этот чертов налог. Простите, вырвалось. – Извинился он за слово «чертов». Или за несдержанность. Но Макс только внутренне улыбнулся. Удивительно, но Лисовский ему все больше и больше нравился.

– Это могло навести на мысль.

– Нашу коллекцию начал собирать еще мой дед, потом отец. Я посвятил этому всю жизнь. Вам этого не понять. Только истинный коллекционер может понять меня. Но я не вор! Да, у меня были сомнительные сделки. Может быть, сейчас, когда у меня есть опыт и знания и, главное, моя коллекция, я бы поступал по-другому, не так, как в молодые годы. Наверное, я не всегда платил столько, столько стоили эти работы. Было время, когда мой дед, и чего греха таить, я сам, за бесценок скупали настоящие шедевры. Но чтобы просто украсть?! Да еще реликвию?!

– Николай Осипович, никто не говорит, что вы украли. Но вы могли бы пожелать эту вещь, а кто-то для вас постарался.

– Значит, я вас так и не переубедил…

– Не то чтобы не переубедили. Я просто рассуждаю вслух. Может, вы с кем-то поделились своими мыслями, сказали, например, что хорошо бы иметь в своей коллекции христианскую реликвию. И этот кто-то воспринял ваши слова как руководство к действию.

– Нет. Такого не было. Это не сфера моих интересов как коллекционера. Поверьте. Хотя я очень много интересуюсь искусством и архитектурой средневековья, не скрою, я достаточно сведущ в этих вопросах, а также в вопросах истории христианства, но я даже не помышлял заиметь в своей коллекции что-то подобное.

– Хорошо, допустим я вам поверил.

– Только допустим?

– Пока да. – Макс улыбнулся. – Только допустим. Но я хочу убедиться в этом. И вы можете мне помочь.

– Я попробую, – как-то по-детски наивно произнес Лисовский. – Вы были в Шартре? – безо всякого перехода начал он.

– Нет. Я несколько раз бывал во Франции, но, честно признаюсь, даже не думал, что нужно посетить этот город. В следующий раз обязательно поеду туда.

– Это удивительный город и удивительный собор. Хотя во Франции очень много замечательных соборов. А вы знаете, что во Франции находится очень много христианских святынь?

– Неужели? Я не знал.

– Да, это так. И одна из таких святынь находится… – он сделал паузу, – находилась в шартрском соборе. Покров Богородицы – это христианская реликвия, подаренная собору Карлом Лысым, внуком Карла Великого, в восемьсот семьдесят шестом году, если мне не изменяет память. А тому она была передана в дар византийским императором. По преданию, в это покрывало была облачена дева Мария, когда к ней пришла благая весть о том, что она станет матерью Иисуса Христа – сына Божьего и Спасителя мира. С тех пор, как это покрывало хранится в соборе, оно оберегает не только собор, но и жителей Шартра.

Знаете ли вы, что известны несколько случаев действительно чудесного избавления жителей Шартра от войны с викингами, потом с англичанами, от пожаров и даже чумы. И все эти чудеса приписывают наличию в соборе покрова Богородицы. В начале второго тысячелетия вся Европа шла паломничеством к покрову шартрской Богоматери. Собор даже стал центром прославленной епархиальной школы, которой руководил епископ Реймский, ставший Папой Римским под именем Сильвестра Второго.

А во время пожара, когда полностью сгорел город и собор, и все подумали, что покрывало тоже превратилось в прах, из развалин собора вышли клирики и вынесли раку с покровом. Тогда энтузиазм охватил весь город, и народ приступил к восстановлению собора. Люди шли из всех провинций: и крестьяне, и ремесленники, и господа, и простой люд. Кто не мог прийти – посылал пожертвования. И за очень короткий срок собор отстроили. В тысяча двести шестидесятом году его освятили.

Не буду посвящать вас в философские учения епархиальной школы, скажу только, что сюжеты всех трех порталов вдохновлены именно этими учениями. А епископы много сделали для того, чтобы привлечь лучших архитекторов и каменотесов. Был построен совершенно новый собор, грандиозный и уникальный по своей архитектуре, с ценнейшими витражами и особенной атмосферой.

Но вернемся к покрову. Знаете ли вы, Максим, что во время французской революции покров был изъят из собора и разрезан на куски? Потом эти куски были проданы.

Максим удивленно посмотрел на Лисовского.

– Да-да. Все революции несут только разрушения, – добавил Лисовский, а Макс отметил про себя, что эту же мысль высказал вчера и Гершвин. – Но, очевидно, революционеры быстро спохватились и вернули в собор одну, самую большую, часть покрывала, два с лишним метра из пяти. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году в Лионе была проведена экспертиза ткани, и эксперты датировали эту материю первым столетием нашей эры. Это шелк очень хорошего качества, прекрасно сохранившийся в наши дни. Кстати, именно это богатство ткани, редкие для тех времен дорогие шелковые нити, из которых сплетен покров, смутило некоторых исследователей, потому что социальный статус Марии в то время не позволял ей иметь покрывало такой высокой стоимости. Она вела скромную и уединенную жизнь в доме Иосифа, своего дальнего родственника, который заботился о ней и охранял ее девственность. Поэтому некое несоответствие богатства ткани и образа жизни Девы Марии налицо. Но все это только версии. Верующие христиане верили и продолжают верить в святыню.

– А какие еще христианские святыни есть во Франции?

– Кроме покрова Богородицы в Шартре, во Франции находится голова Ионна Крестителя в Амьене; в парижском соборе Богоматери – терновый венец Христа, нешвенный хитон Спасителя – в Аржантое, мощи святой Марии Магдалины тоже в Париже, голова преподобного Антония Великого в Гренобле, мощи святой Софии в Оше, часть мощей Николая Чудотворца в Нанси. В православном храме Трех Святителей – икона Иверской Божьей матери, история спасения которой из рук торговцев похожа на детектив. А всего несколько лет назад никто не знал, что в Париже находятся мощи святой царицы Елены, матери первого римского императора-христианина Константина, которая обрела на Голгофе Крест Христов и восстановила поруганные язычниками Святые места, связанные с жизнью Спасителя. А вы знаете, что эти мощи нашел православный священник? Именно он обнаружил в католическом храме Сен-Ле-Сен-Жиль в саркофаге, подвешенном к потолку, мощи святой царицы Елены. Это потрясающая история, как-нибудь я вам ее расскажу.

– Подождите, но это, скорее, православные святыни, а не католические?

– Не совсем так. До тысяча пятьдесят четвертого года, когда единая церковь раскололась на Православную и Католическую, святыни были едиными. Поэтому, чтобы избежать путаницы, их принято называть раннехристианскими.

– А можно сказать так, что эти святыни имеют гораздо большее значение для православных, чем для католиков?

– В обыденном смысле слова, да. Основные паломники – это православные. Знаете, на западе по-другому относятся к церкви, чем у нас. А четыре французские революции, к сожалению, сопровождавшиеся осквернением и разграблением церквей, нанесли невосполнимую утрату многим церковным святыням. Сейчас во Франции, даже на праздники, редко увидишь полные храмы. Но об этом уже не нам судить.

– То есть можно сказать, что украденная святыня также имеет большее значения для православных, чем для католиков?

– Скажем так, православные, в силу своей веры, относятся с большим трепетом и почитанием к раннехристианским святыням. Но, Максим, очень много верующих католиков ходят на мессы, едут паломниками по святым местам. Я бы все-таки не взвешивал на весах, кто больше, а кто меньше почитает святыни.

– Я вас понял. И это наводит меня на мысль, что именно поэтому французские полицейские предположили, что покров был похищен и переправлен в Россию, потому что Россия – православная страна и христианские святыни здесь особо почитаемы. Но чтить святыню и украсть ее – это совсем не одно и то же. Возникает другой вопрос: с какой целью ее похитили?

– Когда вы ответите на этот вопрос, вы сможете выйти на след похитителя. Во всяком случае, это приблизит вас к разгадке.

– Погодите. Так значит, сама эта святыня может являться для похитителей не объектом коллекционирования, а именно объектом святости? То есть кто-то мог завладеть ею для христианского поклонения? Если это так, то, во-первых, это страшный грех, и, как я понимаю, пользы похитившему это не принесет, во-вторых, у нас в России очень много чудотворных святынь, икон, мощей. Пожалуйста, молись и приклоняйся сколько хочешь. Есть монастыри, храмы, святые места. Почему нужно было украсть именно покров Богородицы, который находится во Франции?

– Вопрос можно задать и по-другому.

– Как? Что вы хотите сказать?

– А вы как думаете, если уж кражу совершили во Франции, то зачем нужно похищать именно покров? Тем более, что во Франции столько других святынь. Почему именно покров?

С точки зрения ценности, если можно так выразиться, христианских святынь, все они являются безусловными реликвиями, со всеми связаны чудеса, зафиксированные многочисленными записями. А исцеление безнадежно больной сестры Блеза Паскаля – выдающегося ученого – терновым венцом, вернее, только прикосновением к терновому венцу, полностью перевернуло мировоззрение ученого: после этого он уверовал в Бога и посвятил себя духовным изысканиям. Поэтому мы не можем говорить, что какая-то из святынь более ценная, чем другая.

– А вы как думаете? – с надеждой спросил Макс.

– Я не готов пока изложить вам соображения, почему именно покров был похищен. Очевидно, есть какая-то причина. Но это ваша работа, – улыбнулся Лисовский, – искать мотивы преступления, отвечать на вопросы… У вас, наверное, есть некоторые версии?

– Есть, Николай Осипович. Но вы сейчас своим рассказом заставили меня усомниться во всех моих версиях. – Макс смущенно улыбнулся. – Нет, конечно, мы продолжаем искать по всем направлениям, но мне нужно все хорошо обдумать. Я вам очень благодарен.

Макс встал с кресла, собрался уходить. Приостановился, спросил:

– Еще пару вопросов, Николай Осипович. Мы знаем, что вы купили трактат Дюрера за очень большую сумму. Да вы это и не скрываете. Скажите, что вас привлекает в нем? Вы любите Дюрера настолько, что готовы отдать целое состояние только за его трактат, даже не за художественное произведение?

– Знаете, Максим, я шел к этому гению очень долгое время. Он, как и Леонардо, был человеком великих возможностей, интеллектуал рисунка и гравюры, замечательный философ, теоретик искусства, математик, инженер. И сейчас еще не все его работы разгаданы. Трактат, который я приобрел, – это еще одна загадка. И процесс разгадывания не менее интересен, чем наслаждение художественными работами. Это как будто вы вдруг вывели новую математическую формулу или написали симфонию или поэму. Охватывает азарт и хочется воскликнуть, как Пушкин: «Ай да сукин сын!» И по отношению к Дюреру, и по отношению к себе. А еще я хотел бы загладить свою вину перед одним человеком и подарить этот трактат и мои «разгадки» этого шедевра ему. Но это слишком личное, простите.

– А есть ли в этом трактате некие закодированные знаки, которые хотя бы косвенно намекают на покров Богородицы или другие христианские святыни?

– Нет. То есть в нем есть некие намеки на послание Христа, но абсолютно ничего, что было бы связано с покровом. Не тратьте время, Максим, это неверный путь.

– Хорошо, спасибо. Скажите, вы знакомы с Истомиными?

– Конечно, я хорошо знаю их обоих, но с Людмилой мы часто пересекаемся в связи с нашими художественным интересами.

– Скажите, а ее мог бы заинтересовать покров как предмет в ее коллекции или из каких-либо других соображений?

– Что вам сказать? Женщина она, конечно, экзальтированная, и, зная ее характер, думаю, что ее могло бы привлечь что-либо эдакое, неординарное. Но она еще и очень умна. И именно поэтому ей бы никогда не пришло в голову организовать подобное… К тому же она помешана на гравюрах. Вот если б ей предложили гравюру Дюрера, – он улыбнулся, – она бы на многое пошла.

– А бриллианты?

– Бриллианты? Вы имеете в виду старую историю о розе Марии Медичи?

– Хотя бы. И как я понял, эта роза – не только бриллианты, это произведение искусства.

– Я не верю, что она могла пойти на убийство из-за этого. Вся эта шумиха пятнадцать лет назад – это не более чем шумиха. Мое мнение таково: не тратьте время на госпожу Истомину. Хотя, поверьте, общение с ней доставит вам истинное удовольствие, но к разгадке похищения покрова вы не приблизитесь ни на дюйм.

«Увидим…» – подумал Макс.

Когда он выходил из кабинета, то с сожалением отметил, что Анечки не было на месте, очевидно, она вышла на минутку. «Завтра надо найти предлог и позвонить ей».

Он вышел, набрал номер Андрея. Каково же было его удивление, когда ему ответил чужой голос: «Вы друг Андрея? Приезжайте. На него совершено нападение, ему нужна ваша помощь». Адрес, по которому ему предлагали приехать, был адресом Истоминых. Максим рванул туда, по пути позвонил Красавину и коротко объяснил, куда и зачем едет. Просил его не паниковать раньше времени, но сам нервничал, ругал себя, что не поехал вместе с Андреем.

***

Андрей Шустров лежал на диване, как он понял, в гостиной Истоминых. Болел затылок. Ага, болит, значит, живой. Что произошло до этого, он помнил отлично. Он поднялся на этаж, дверь была открыта. Очевидно, его уже ждали. Он вошел, огляделся, прошел из коридора в гостиную. Было тихо. Он помнил, что спросил: «Есть кто-нибудь?» – и услышал сзади шорох. Хотел обернуться и посмотреть, кто там, даже приготовил свою загадочную улыбку, ожидая увидеть Людмилу Александровну или «мадам», как они с Максом окрестили ее, и потерял сознание. Удар по голове, боль, туман.

Сейчас он лежал на подушках, голова приподнята, возле него сидел доктор («В белом халате, значит, доктор», – отметил про себя Андрей), щупал пульс, проводил какие-то манипуляции с головой. Увидев, что Андрей очнулся, сказал что-то вроде: «Ну, слава Богу, жить будет, рана неглубокая. Но надо проверить на предмет сотрясения мозга, хотя по моим наблюдениям, сотрясения нет. Нужен покой два-три дня, примочки и понаблюдать за состоянием». Кому он это говорил? Андрей приоткрыл глаза. Рядом стояла Истомина (он пару раз ходил на ее лекции, ошибиться никак не мог – это была она), чуть поодаль он заметил еще чей-то силуэт. «Сколько я тут провалялся? И как меня угораздило вообще? Неужели сама меня стукнула? Но зачем? Предупредила, чтоб не заходил слишком далеко? Навела справки, узнала, что я детектив? Стоп. Где мой кейс? Там была фотокопия гравюры от Саши». Он промычал что-то вроде: «Куейс». На что ему тут же ответили: «Не волнуйтесь, ваш кейс на месте, вот он». Интересно, она уже рассмотрела фотокопию? Что она может сказать по этому поводу? Саша, например, думает, что это гравюра Вольгемута. А мадам? И если она попросит принести саму гравюру? «Тогда мне нужно будет надеть каску и бронежилет», – Андрей мрачно улыбнулся.

– Ну вот, улыбаемся, значит, все в порядке. Вам повезло, юноша. Если б удар пришелся чуть правее, последствия были бы гораздо серьезнее, – проговорил доктор.

– Повезло, говорите. А кто это меня так? – открыл глаза Андрей и выразительно посмотрел на мадам.

Она проводила доктора, расплатилась с ним (Андрей увидел, как она дала ему денег), потом присела на диван и, нервно усмехнувшись, спросила:

– Вы что же думаете, что это я?

– Вообще-то я пришел к вам в дом. Поэтому гадать не приходится: или вы, или кто-либо из ваших близких, или из тех людей, кто находился в вашем доме. Мы с вами договаривались о встрече, вы открыли мне дверь, а сами… того, – Андрей приподнял руку и неловким жестом показал, как она его ударила. – Вы всех гостей так встречаете?

– Я вам все объясню…

– Да уж, пожалуйста, сделайте милость.

– На самом деле, я вам очень благодарна, Андрей, что вы оказались здесь. Если б не вы, меня бы обокрали. А может, даже убили. Здесь, очевидно, был грабитель. А вы ему помешали.

– Вы мне благодарны, что я подставил свою голову вместо вашей шубы, или, может быть, моя голова менее ценная, чем ваза в прихожей, которую могли украсть?

– Нет, вы не так поняли. Конечно, мне очень жаль, что такое произошло. Моя домработница выскочила из квартиры буквально на минутку по домашним делам, оставив дверь открытой. Да, она допустила непростительную ошибку. Очевидно, когда она выбегала, кто-то зашел в подъезд. Я в это время провожала своих студентов, они выходили через парадную дверь (у нас два входа, как вы видите). Вы зашли с другой стороны. Как и тот человек. Не знаю, почему. Обычно заходят со стороны улицы, а вы зашли со двора. Я даже не подумала вам сказать про вход со стороны улицы. Но если бы дверь оставалась закрытой, – она укоризненно посмотрела в сторону горничной, – услышав звонок, мы бы открыли, и ничего не случилось бы.

– Кто это был?

– Если б мы знали. Я услышала шум. Вы, когда падали, задели деревянную вешалку, и она упала. Я думаю, что он, услышав сколько шума произвело ваше падение, просто выскочил из квартиры. И, кстати, Наташа – моя домработница – видела выскочившего из подъезда мужчину, он чуть не сбил ее с ног. Но в тот момент она не придала этому значения. Пока поднялась на этаж… А мы с моими студентами уже возле вас хлопотали. Сразу же вызвали доктора. Спасибо, он живет в соседнем подъезде.

– А почему не вызвали милицию?

– Наташа, – обратилась она к домработнице, – объясни, почему мы не вызвали милицию.

Подошла женщина лет сорока, просто одетая, с приятным лицом, заплаканными глазами.

– Простите, это я виновата. Людмила Александровна хотела вызвать. Но когда доктор сказал, что ваша рана не опасная для жизни, я упросила ее не делать этого.

– Почему? – не понял Андрей.

– Понимаете, у меня сын семнадцати лет. Он недавно попал в неприятную историю, они с ребятами совершили… – она подыскивала слова, – нехороший поступок: забрались в чужую квартиру, распивали там коньяк, потом что-то взяли с собой. Это нельзя назвать воровством, но, конечно, они нахулиганили. Сейчас ведется разбирательство. Если милиция приедет и начнет выяснять, что я работаю здесь, а мой сын совсем недавно забрался в чужую квартиру и находится под следствием, они сразу же начнут его подозревать. А это был не он, правда, не он, – она теребила рукав кофточки, – понимаете, он очень раскаивается. Взялся за учебу. Он попросил прощения и у тех людей, и у меня.

Я понимаю, что человек, который вас ударил, должен понести наказание… Но я хотела сначала вам объяснить, почему я упросила Людмилу Александровну не вызывать полицию. И если вы решите, что это нужно сделать, что ж, я не могу вам запретить. Простите.

Стало тихо, Андрей не знал, как поступить, он попытался представить, что бы сделал в этой ситуации Макс, и в это время прозвучал протяжный звонок в дверь. Наталья пошла открывать. Вбежал Макс. Он вбежал, а не просто вошел, и сразу – к дивану: слава Богу, живой.

– Что случилось? Андрюха, я так переволновался. Кто-нибудь может рассказать мне, что случилось? – Макс почти прокричал эту фразу, видно было, как он волновался.

Ему рассказали. Он все время прерывал рассказ и просил объяснять со всеми подробностями. Задавал вопросы. Хотел увидеться со студентами, которые были в тот момент у Истоминой, захотел увидеть доктора. И только потом обратился к Наташе.

– Значит, вы видели человека, который выскочил из подъезда?

– Да, он не просто выскочил, он чуть не сбил меня с ног. Правда, он извинился и побежал дальше. Я еще подумала, что человек просто куда-то спешит. Но раз извинился, я и замечание ему не сделала.

– Вы его видели раньше?

– Нет, никогда.

– А вы могли бы его описать?

– Я могу нарисовать.

– Нарисовать?..

– Наташа – художница, – сказала Истомина. – Но после того, как погиб ее муж, встал вопрос о заработках, нужно же как-то воспитывать ребенка, и она начала работать у меня.

– И я очень довольна, что работаю здесь. Людмила Александровна очень хорошо ко мне относится и хорошо платит, – поспешно ответила Наташа, – наверное, я злоупотребляю и ее, и вашим отношением, но очень прошу, если можно, не заявлять в полицию.

– И вы действительно сможете нарисовать этого мужчину?

– Да, смогу. У него была кепка, глаза я плохо рассмотрела, вернее, я не особенно разглядывала, но я нарисую так, как видела, прямо в кепке, в куртке. Если это может вам как-то помочь.

– Может, конечно. Постарайтесь тогда нарисовать и в полный рост, и портрет.

Истомина предложила им чаю, они согласились, и Наташа пошла на кухню.

– И к чаю чего-нибудь, – сказал ей вслед Андрей, – я проголодался. Слышали, что доктор сказал? Нужно восстанавливать мой избитый организм.

– А мне коньячок. Я переволновался, – добавил Макс. – А коньяк хорошо снимает стресс.

Андрей видел, как в процессе разговора менялся голос у Истоминой. Но еще интереснее было наблюдать, как менялся ее взгляд. Сначала он был виноватым и заискивающим, потом, когда пришел Макс, оценивающим и цепким, казалось, ничего не может скрыться от глаз мадам, позже в ее взгляде промелькнуло странное удивление и непонимание. Что-то не укладывалось в ее голове, как будто она решала какую-то задачу и не могла найти ответ. И вот сейчас, когда они приступили к чаепитию, Истомина будто смахнула наваждение и вновь предстала перед ними королевой: она знала себе цену; взгляд открытый, дерзкий, насмешливый. «Эх, – подумал Андрей, – если б она была лет на тридцать моложе, я бы на ней женился. Какая женщина!»

***

Три следующих дня Николь провела, как в тумане. Ее и родителей допрашивали то в одном ведомстве, то в другом. Какие-то люди все время задавали одни и те же вопросы: с кем дружил ее брат, кого они знают из его знакомых, где он был тогда-то и тогда-то. Даже спрашивали, не был ли он в России. Насколько она знает, он никогда даже не говорил о России, да и вообще, если он путешествовал, то только с целью паломничества. Она не понимала, почему столько внимания уделяется ее брату. Он покончил с собой. В конце концов, это его дело. Во Франции многие уходят из жизни по собственной воле. Да, она тоже не понимала, почему он сделал это, но она – это его сестра, а какое дело до всего этого полиции? И только в конце второго дня допросов она поняла, что его – ее дорогого Анри – обвиняют в убийстве отца Антуана. Для нее это было не меньшим шоком, чем тот, который она пережила в квартире брата в момент, когда полицейские взломали дверь. Это невозможно! Он сам хотел стать священником!

Когда Марк Соланж – капитан полиции – увидел, в каком состоянии находилась Николь, он велел прекратить допрос и отвез ее домой. Она молчала всю дорогу, потом расплакалась и сказала, что действительно ничего не знает о знакомых брата и не понимает, что произошло. Капитан уже и сам догадался, что нет смысла расспрашивать ни ее, ни родителей. Они ничем не могли помочь. Вся надежда на пальчики, ДНК (нашли несколько волос), случай и русских. А время поджимало. Епископ сегодня утром вышел из больницы, но не мог спокойно пройти мимо часовни, где находилось покрывало: начинал молиться и тихо плакать.

Нужно что-то делать. Сейчас он отвезет Николь и встретится с Мишелем. Может, у него есть новости…

***

Разговор за чаем перешел в разговор за обеденным столом: аперитив, потом и ужин. Да, Лисовский был прав, общение с Истоминой доставило Максу и Андрею истинное удовольствие. Им пришлось рассказать правду, скорее, полуправду о том, что Максим Максимович – детектив, а Андрей помогает ему в свободное от работы время, консультирует по вопросам искусства. Она чувствовала свою вину – нападение на Андрея произошло в ее квартире – и старалась загладить ее тем, что много рассказывала об истории, живописи, графике, гравюре.

Макс знал, что не уйдет, не выяснив два вопроса: как получилось, что шестнадцать лет назад она стала подозреваемой в организации заказного убийства и краже драгоценностей, и каково ее отношение к пропаже покрова Богородицы. Он искал удобный момент, чтобы выяснить это. Момент нашелся, и начала сама Истомина. Они заговорили о подлинниках и копиях в искусстве и о подделках. Истомина подошла к секретеру и достала брошь. «Вот оно, – подумал Макс, и их с Андреем взору предстала очень красивая брошь в виде розы, – теперь надо быть очень внимательными и выжать из нее все. И очень осторожно».

– Посмотрите на эту брошь, – произнесла Людмила Александровна, – правда, красивая?

– Конечно, красавица, – выразили они оба свое восхищение.

– Что вы можете о ней сказать?

– А что вы хотите от нас услышать? – спросил было Андрей, но Макс перехватил инициативу.

Он начал понимать эту женщину. Она чувствует фальшь за километр, надо быть максимально правдивым в оценках. И она может предположить, что они знакомы с историей убийства и пропажей броши. Макс продолжил:

– Людмила Александровна, мы, конечно, очень польщены вашим доверием к нам. Но вы ведь не без умысла нам показали эту вещь. Конечно, мы знаем ее историю. Я никогда не верил, что вы могли бы пойти на убийство из-за броши.

– Из-за броши нет.

– А из-за чего бы вы сделали это?

– Не знаю. Я не задавала себе этот вопрос. Но, наверное, в жизни каждого человека возникают моменты, когда он способен на что-то такое, о чем не подозревал; включаются некие силы организма (положительные или отрицательные), о которых человек даже не догадывался. Эти силы двигают им в моменты стресса, экстаза, опасности. Так что, кто знает… – многозначительно закончила она.

– Но в том, что у вас на ладони сейчас лежит эта брошь, есть тайна. По-моему, мы с вами сегодня стали, в какой-то степени, близкими людьми, может, вы расскажете нам, что же все-таки тогда произошло?

– Но я рассказывала, Максим, обо всем, что произошло. Поднимите архивные записи, я была предельно откровенна, – улыбнулась она.

– Я просматривал дело, – сказал Макс; Андрей удивленно посмотрел на него: когда это он успел? Наверное, помог Красавин. – Ваши показания кажутся правдивыми и логичными. Но недаром следователи вам не верили. Ответьте хотя бы, откуда у вас точная копия этой броши.

– Ну хорошо. Столько лет прошло. Скажите спасибо Андрюше, – она смущенно улыбнулась (ого, он для нее уже Андрюша!), – я чувствую себя виноватой, ведь его могли убить, представляете?

– Представляем, – воскликнули они оба.

И все втроем рассмеялись. Хотя Андрей и придерживал голову, потому как эмоции, пусть даже и радостные, сейчас для него были слишком тяжелым испытанием: удар по голове давал о себе знать. Ему хотелось пойти домой, лечь отдохнуть, но самое интересное, по его мнению, только начиналось.

Она начала рассказывать:

«С Марией Алексеевной Добрянской меня связывали очень теплые отношения. Во-первых, мой отец был хорошо знаком с ее мужем, они преподавали в одном институте, правда, на разных кафедрах, а позже, когда я начала писать кандидатскую диссертацию и всерьез увлеклась рисунком и гравюрой, она помогала мне. У Добрянских не было детей, но и он, и она очень любили молодежь, и молодежь тянулась к ним. Это были удивительные люди, добрые, порядочные, интеллигентные. Студенты часто приходили к ним домой. А потом, когда Иван Андреевич умер, слегла и Мария Алексеевна. Видимо, смерть мужа пошатнула ее здоровье; она с трудом стала передвигаться, болели ноги. Естественно, она ушла на пенсию, но студенты, теперь уже бывшие, часто наведывались к ней. Я была одной из таких учениц.

Перед защитой кандидатской диссертации я зашла к ней за благословением. Время было сложное, перестройка, гласность, в общем, середина восьмидесятых годов. Она попросила отвезти ее в университет, чтобы видеть и слышать мою защиту. Конечно, я с удовольствием согласилась. Пообещала, что мы с отцом заедем за ней на следующее утро. Мы так и сделали.

В машине мы с ней сидели на заднем сиденье. Да, она спросила меня накануне, в чем я буду выступать. Я сказала, что приготовила очень красивый серый костюм: очень женственный и в то же время деловой. И вот сидим мы в машине, а она достает из сумочки брошь. Я ахнула. Эта брошь была представлена в каталоге ценностей как брошь Марии Медичи – подарок Генриха Четвертого. В каталоге была приписка: брошь находится в частной коллекции. О том, что хозяйка этой броши – Мария Алексеевна, мы не знали.

И вот она протягивает мне ее и говорит: «Людочка, наденьте ее на защиту, она очень подойдет к вашему стальному костюму». Так и сказала: стальному костюму. Я говорю: «Я боюсь, а вдруг у меня ее украдут!» – «Ну что вы, – она улыбнулась, – вы же не на рынок идете, а на научный совет.» В общем, защита прошла великолепно. Нужно сказать, мне было что «защищать», и сейчас мне не стыдно за свою работу. «Моя» роза произвела фурор. Никто не сводил глаз с этой красоты. А уже после защиты она предложила мне сделать копию броши у одного очень хорошего ювелира. И мы сделали. Ювелир был просто от бога. К сожалению, на тот момент, когда с ней случилось это несчастье, он уже умер и не смог подтвердить, что мы обращались к нему вместе с Марией Алексеевной. Она сама оплатила работу. А потом сказала: «Я думаю, когда умру, вам достанется и подлинная», на что я ей ответила, чтоб она не думала о смерти, и мне ничего от нее не нужно.

На самом деле мне кое-что было нужно. Но об этом чуть позже.

Мы продолжали встречаться. Теперь реже, конечно, но чаще, чем просто на праздники. Я вышла замуж и работала над докторской диссертацией. Вы знаете, Андрей, – она обратилась к Андрею, – немецкое возрождение – моя слабость. Я думала только об этом, ездила в Германию, сидела в архивах и музейных запасниках, собирала материалы, исходила все блошиные рынки Европы и, конечно, находила интересные экземпляры. В общем, вместе с мужем мы начали заниматься собирательством. Отцовская коллекция пополнилась новыми полотнами, рисунками, гравюрами, керамикой. А я хотела все больше и больше. Это страсть. Да и время этому способствовало. В стране (теперь это уже был не Советский Союз, а Россия) творилось что-то невообразимое: рушились привычные нормы жизни, привычный уклад, отношения между людьми. Все продавалось и покупалось.

Я все реже стала приходить к Марии Алексеевне. И вот однажды я решила проведать ее, захожу, а она вытащила откуда-то из своих запасников несколько гравюр, рисунков и рассматривает их. Я ахнула. Там были три рисунка итальянской школы, рисунок Гольбейна Младшего, пейзаж Альбрехта Альтдорфера и, не падайте в обморок, гравюра Дюрера. Я была потрясена. А она сказала мне, что собирается оформить дарственную и подарить все эти работы Эрмитажу. Потом добавила, что брошь хочет подарить мне. Но сначала все оформит нотариально, чтоб у меня не было проблем. Я хотела закричать: «Миленькая моя Мария Алексеевна, не нужна мне брошь, отдайте мне Дюрера!». Но я не смогла попросить ее об этом.

Ушла я от нее совершенно разбитая с твердым намерением больше не возвращаться. Понимаете, я хотела ее убить… Чтоб забрать себе эти работы. И я просто испугалась, что не сдержусь. Видите, какие низменные чувства овладевают человеком.

Я заболела. Скорее всего, от бессилия, что не могу ничего сделать. Наконец, через пять дней я ей позвонила, и она сообщила мне, что уже встречалась с нотариусом и хотела со мной поговорить. Я пообещала прийти на следующий день. И пришла. Подойдя к дому, увидела ее соседку, милую женщину, с которой Мария Алексеевна дружила. Мы даже перебросились несколькими словами, что-то вроде того, что в стране наступили сложные времена. Потом вместе поднялись на этаж.

Здесь мы простились, я подошла к квартире Добрянских, позвонила. Потом зачем-то нажала на ручку, дверь открылась. Как только я зашла, то сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Квартира была перерыта вверх дном, а в спальне, на кровати, вся в крови лежала убитая Мария Алексеевна. Я не помню, сколько прошло времени. Я только знаю, что присела от бессилия и страха у кровати, потом собралась и пошла в гостиную. Я поняла, что воры искали брошь и, наверное, они ее нашли. Пейзажа Альтдорфера тоже не было. Но на простую дощечку никто не обратил внимания. Вот и все.

Потом свидетели показали, что видели меня, как я вышла из квартиры очень испуганная, с портфелем в руках. Спасибо только соседке, которая подтвердила, что я с этим же портфелем и приходила. Но ее показания мне не особенно помогли, и меня обвинили в убийстве. Была, правда, нестыковка во времени: определили, что убита Добрянская была часа на два раньше, чем я к ней пришла. Но потом выдвинули версию, что я ее «заказала» и пришла удостовериться, что работа сделана. И все из-за броши. И, самое главное, прокурор построил обвинение на том, что я не позвонила сразу же из ее квартиры в полицию (то есть тогда это еще была милиция), а ушла домой».

– А почему вы не вызвали сразу милицию, Людмила Александровна? – спросил Макс.

– Почему? – переспросила она.

– Да, почему?

Она поднялась со стула, подошла к шкафу. Отворила дверцу, достала какие-то бумаги и вернулась к столу. Положила перед ними фотокопии гравюр, похожих на немецкие средневековые гравюры, два рисунка.

– Вот почему. – Она указала на эти фотокопии. – Я унесла в портфеле бесценные сокровища. Я их украла. Я унесла Дюрера. Я не могла вызвать милицию, потому что не смогла бы унести эти вещи. А я готова была стерпеть обвинение в убийстве, даже отсидеть за то, чего я не совершала, но я не могла оставить эти творения там. Это было чудо, что их не забрали воры. Наверное, они не понимали их ценности.

Она любовно погладила рукой фотокопии. Макс и Андрей переглянулись.

– Но вы запутали следствие. Понимаете, они пошли по ложному следу.

– Я знаю, Максим. Но я не могла, понимаете, не могла поступить иначе. Я видела только эти шедевры. Я даже обрадовалась, что все так случилось. Видите, какая я безнравственная особа. И, между прочим, даже мой муж узнал о том, что я сделала, гораздо позже. Теперь вы единственные, кроме моего мужа, знаете, что эти работы у меня.

Они молчали, потрясенные.

– А можно посмотреть или, вернее, потрогать подлинник Дюрера? – хрипло проговорил Андрей.

– Можно, но не сегодня. Его нет в квартире. Я обязательно проведу экскурсию для вас, Андрей, по моему маленькому музею. Обещаю вам.

– А почему вы уверены, что мы ничего не расскажем полиции? – спросил Максим.

– А я и не уверена. Но мне кажется, вы этого не сделаете. Зачем вам это?

– То есть как зачем? Людмила Александровна, вы совершили преступление.

– Я так не думаю.

Да-а… Макс не знал, что сказать. Он не знал, что ему теперь делать. Он даже забыл о цели их визита, когда Андрей вдруг спросил:

– Людмила Александровна, насколько хорошо вы знакомы с христианскими святынями?

– В каком смысле, Андрюша?

– Понимаете, нам нужна информация о святынях, которым поклоняются христиане.

– По этому вопросу я бы посоветовала вам обратиться к Николаю Осиповичу Лисовскому или его дяде. Но тот живет в Новосибирске, так что проще будет поговорить с Николаем. Если хотите, я могу вас порекомендовать.

– Спасибо, – ответил Макс, – но я уже был у него. Когда я позвонил Андрею, а мне сказали, что на него было совершено нападение, я как раз выходил от Лисовского.

– Если и он не ответил на ваши вопросы, то не думаю, что я смогу вам помочь. Или кто-нибудь другой. Он лучший специалист в этом деле.

– Ну хорошо, тогда я спрошу прямо: что вы знаете о покрове Богородицы?

– Что значит этот ваш «прямой» вопрос? Почему вы так сказали? Я знаю, как и многие, что покров Богородицы – одна из почитаемых христианских святынь, находящаяся во Франции, в соборе города Шартра. А что я должна еще знать? Ну да, я знаю еще, что этот покров находился на Марии, когда архангел Гавриил возвестил ей благую весть о том, что она станет матерью Сына Божьего. И что с этой святыней связывают некоторые чудеса. Но все христианские святыни в той или иной степени чудотворны. Вот, пожалуй, и все. А что вы хотите от меня услышать, Максим? – обратилась она к нему.

– Вы не слышали о том, что покров похищен из шартрского собора?

– Похищен? Но зачем?

– Вот это мы и пытаемся установить. Зачем и почему? И кем? Мы думали, вы можете навести нас на мысль.

– Я? Ну что вы, если бы где-то в мире произошла кража гравюр (что на моей памяти было однажды), я бы узнала об этом в первую очередь, потому что ко мне обращаются как к специалисту, но христианскими святынями я интересуюсь только потому, что они являются частью сюжетов живописи. Так что, увы, ничем вам помочь не могу.

– Но вы покупаете ваши работы у перекупщиков?

– Вы имеете в виду, покупаю ли я краденые вещи? Нет. Кроме случая, о котором я вам рассказала, где я сама украла, я никогда не покупала краденые вещи.

– А не может так статься, что к вам придут и предложат купить эту святыню, зная, что вы любите всякие неординарные работы, вы известный коллекционер и что у вас есть деньги. Как вы думаете?

– Подождите, Максим, вы что, думаете, мне могут предложить купить покров? Неужели вы считаете, что его украли для того, чтобы продать?

– А для чего?

– Я понимаю, если бы украли картину из музея, ценное ювелирное изделие, то да, как правило, эти кражи совершают из-за денег. Но украсть святыню, чтоб потом продать? У меня не укладывается это в голове.

– Ну, а зачем, как вы думаете, ее украли?

– Скорее всего, это сделал какой-нибудь сумасшедший, чтобы молиться в одиночестве, или для каких-то целей культа, я не знаю… Надо просто подумать. Так быстро я сейчас не могу вам сказать. Но, очевидно, что версия с перепродажей является самой что ни на есть неудачной и маловероятной. Уж простите, но я так думаю.

Снова наступило молчание. Каждый думал о своем. «Пора уходить. Боже мой, уже десять вечера», – посмотрел на часы Макс.

– Спасибо вам, Людмила Александровна. Нам на самом деле уже давно пора домой. Я отвезу Андрея. Не волнуйтесь.

– Послушайте, Максим, мне, конечно, жаль Наташу, но, если вы считаете, что нужно сообщить в органы о нападении на Андрея, я готова все рассказать еще раз. И если вы сами попытаетесь разобраться, я буду только рада. В конце концов, кто-то зачем-то пытался забраться в мою квартиру.

– Вот именно, кто-то и зачем-то… Вот в чем вопрос.

Они вышли в коридор. На тумбочке лежали рисунки. Портреты. Истомина взяла их в руки и ненадолго задержала, рассматривая. Казалось, она о чем-то задумалась, разглядывая их, но потом тут же отдала рисунки Максу и Андрею.

– Вот, Наташа уже набросала для вас портрет того мужчины, с которым она столкнулась у подъезда. Посмотрите.

Они взяли рисунки. Нет, никто из них никогда не видел этого человека. Надо будет обязательно показать Красавину и его ребятам.

Перед тем, как попрощаться, Макс спросил:

– Скажите, а зачем вы летите в Париж?

– А откуда вы знаете? – улыбнулась она.

– Я же детектив, мне положено знать.

– Ну, зачем я еще могу поехать в Париж? – она улыбнулась. – Через три дня в Лилле будет проходить самый большой во Франции броконт.

– А что это? – Макс удивленно поднял брови, он не знал этого слова.

Истомина и Андрей засмеялись:

– А как вы думаете, Максим?

– Не знаю, может, какая-нибудь выставка мод или, скорее, какая-нибудь экспозиция, связанная с вашей профессиональной деятельностью.

– Нет, броконт – это просто блошиный рынок.

– Что, что?

– Блошиный рынок. Если бы вы знали, сколько ценных вещей я приобрела на таких рынках. Лет десять назад за картину восемнадцатого века я отдала тысячу франков. Тогда это было что-то около ста пятидесяти долларов. Я обязательно летаю один раз в год в Лилль и еще посещаю пару таких броконтов по всей Франции.

– Спасибо еще раз. Доброй ночи.

– И вам доброй ночи. И держите меня в курсе, если будут какие новости по нашему налетчику. Мне бы очень хотелось знать, что он искал в моей квартире.

– Обещаем.

Они спустились на улицу.

Да, денек был напряженный. Очень интересные встречи, удивительная тайна этой необыкновенной женщины (что теперь делать им с этой тайной, вот в чем вопрос!), нападение на Андрея и… никаких результатов по существу. Максим подумал, что все версии рушатся, а новая никак не вырисовывается. Нет, он уже начал ее чувствовать, но пока все это только догадки. А к вопросу «кто?» они еще даже и не приступали. Если и третья кандидатура – он подумал о Хаджибекове – ничего не даст, он просто не будет знать, что делать. Такого давно не случалось. «Да, Максим, давненько тебе не было так трудно», – подумал о себе в третьем лице Макс.

***

Красавчик и Хмурый сидели на скамейке в городском саду. Оба кутались в шарфы, было зябко. Осенний воздух, желтые листья, хмурое небо – все навевало унылое настроение. Но в то же время отсутствие шума большого города на этом маленьком островке, не спеша прогуливающиеся мамочки с колясками, шуршащие под ногами листья создавали атмосферу покоя и умиротворенности.

Однако эти двое не были спокойны и расслаблены. Хмурый заметно нервничал. Красавчик внешне был спокоен, только глаза горели странным блеском. Можно было подумать, что он в наркотическом опьянении. Но нет. Он никогда не употреблял наркотиков, был равнодушен к алкоголю. Азарт! Да-да, азарт – вот что выражал его взгляд. Это были глаза охотника, поджидающего свою жертву, или глаза игрока, поставившего на кон все свое состояние.

– Послушай, Сергей, – начал Хмурый, – так нельзя дальше. Мы так не договаривались. Мы согласились выполнить работу за миллион, мы ее выполнили. Плюс – комбинация с деньгами этого парня Анри дает нам еще полмиллиона. У нас полтора миллиона евро! Нужно как можно скорее отдать покрывало, забрать деньги и раствориться. Мы можем уехать и начать новую жизнь. Никто никогда не будет нас искать. И тем более связывать наши имена с хищением покрова. Почему ты тянешь? Ты хочешь выжать из него больше? Но так дела не делаются. Он деловой человек, он пообещал – он выполнил. Почему ты не выполняешь свою часть договора? В конце концов, мы работали вдвоем, и я настаиваю на том, что нужно как можно быстрее дело закончить. Если на нас выйдут, тебе не нужен будет ни миллион, ни десять. И моли Бога, если это будет милиция. А если его люди? Боюсь, что тогда тебе понадобится только место на кладбище.

– Ты, как всегда, драматизируешь ситуацию. До сих пор нам везло.

– Может, ты считаешь везением то, что этот парень укокошил викария?.. Или то, что из-за этой смерти подмена покрова была обнаружена скорее, чем мы предполагали? Это тоже везение?

– Нет, это досадная случайность. Но то, что мы спокойно выехали из Европы с покровом и прилетели в Москву – это и везение, и результат хорошо организованной работы.

– Так зачем же сейчас все ломать? Где гарантия, что он согласится заплатить тебе больше?

– Он уже согласился.

– Но ведь он понимает, что это шантаж. Ты можешь попросить еще и еще.

– Нет, он знает, что не попрошу, и что покров стоит в десять раз дороже. И еще я поведал о трудностях, которые нам якобы пришлось пережить. Поэтому он и согласился. У него нет выхода.

– Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь свои возможности? Да, ты умный, хитрый, ты все рассчитываешь наперед, но кто-то может оказаться хитрее и, главное, опаснее тебя.

– Слушай, Ринат, у тебя плохое настроение? Тебе не нужны дополнительно пять миллионов? Как хочешь, я могу забрать все себе. В конце концов, ты можешь уехать в Европу, у тебя на счету полмиллиона. Потом я тебе перешлю часть денег этого парня. Так что езжай. А я хочу заработать еще десять миллионов! Я тебе говорю, что ему некуда деваться, он ждет этот покров и готов отдать за него намного больше. Деньги у него есть, не волнуйся, – он усмехнулся, – ему не придется продавать последнее белье, чтобы с нами рассчитаться. Я наводил справки. Дяденька очень богат… К тому же я не могу уехать сейчас. У меня есть одно дело, которое я не закончил.

– Что? Какое дело? Ты ничего мне не говорил.

– Это мое личное дело. Да! Надо забрать должок! Пятнадцатилетней, нет, уже шестнадцатилетней давности.

Хмурый недоверчиво посмотрел на Красавчика:

– Но шестнадцать лет назад ты был совсем пацаном.

– Угу, семнадцатилетним юнцом, которого обвели вокруг пальца.

– И ты не хочешь рассказать, что это за дело?

– Пока не хочу. Потом, может быть. Посмотрим.

– Ну а что с покровом? Когда мы это дело закончим?

– Ринат, дай мне еще несколько дней. И ты станешь богатеньким Буратино и купишь на Лазурном берегу маленькую виллу за пару миллионов.

– И все же я не понимаю тебя, Сергей. Ты не беден, у тебя есть деньги, ты можешь себе позволить вести роскошную жизнь с французским паспортом…

– У тебя тоже есть французский паспорт.

– Паспорт есть, денег нет.

– Слушай, я предлагаю тебе пять миллионов! За ничегонеделание! Просто подождать и получить свои деньги, а ты готов отказаться от этого просто так. Ты просто трусишь! И главное, чего бояться-то? Все просчитано.

– А ты уверен, что все пойдет по твоему сценарию? Что он заплатит?

– Уверен.

– А ты не думал о том, что после этого он может тебе отомстить? Богатенькие дяденьки не любят, когда их обманывают и не выполняют договоров.

– Но мы выполнили.

– Как хочешь. Мое мнение я тебе высказал: лучше, как говорится, синица в руках…

***

Макс проснулся с мыслью об Анечке. «Вот это да, влюбился, – подумал он, – с первого взгляда». Тут же себя отругал: не время (а когда время?), нужно заниматься поисками покрова. И как долго еще удастся сохранить в тайне его исчезновение? Должно быть, французские полицейские предпринимают немало усилий, чтоб информация не просочилась в прессу. Но сколько еще можно хранить молчание? День? Два? Месяц?

Теперь еще это нападение на Андрея… Кто находился в квартире Истоминых? С какой целью? А если мадам врет, и это часть задуманного плана? Но зачем? И потом, ее забота выглядела так правдоподобно. И что ему, Максу, теперь делать с ее откровением? Зачем она вообще им все это рассказала? Чтобы покаяться? Устала хранить эту тайну?.. Пока сплошные вопросы и никаких ответов. А еще нужно заняться третьей кандидатурой на роль подозреваемого.

Что там говорил Красавин о выходе на Хаджибекова? У него начальник охраны – афганец. Через их союз можно выйти на кого-нибудь, с кем служил полковник Сирый или с кем он поддерживает отношения. Через него можно выйти на Тимура Ильича. Но одно дело познакомиться с полковником, а другое – уговорить его замолвить словечко перед шефом. Кто он такой – Максим Омский, чтоб его принял сам советник президента? Значит, нужно убедить, что это важно. А если его шеф замешан в этой краже? Он не захочет встречаться. Или, наоборот, захочет, чтобы выяснить, как далеко они продвинулись в расследовании.

А продвинулись они на пять сантиметров. Или на десять. Добавились версии, вернее, версия. Покров украли с целью поклонения святыне. Но такая версия, пусть не совсем оформленная, была в самом начале. Нужно прошерстить интернет. Этим пусть займется Андрей. Хотя он говорил, что уже перерыл всю доступную информацию. А недоступную? Позвонить Алексею Красавину. Но тот предупредил, что помогать в этом не будет. Нужно самому искать.

Так думал Макс, попивая вторую чашку крепкого кофе и рисуя на бумаге различные комбинации: стрелочки, галочки, кружочки, понятные только ему одному. Так ему легче думается. И вдруг… он вспомнил.

Он вспомнил, что ему не давало покоя после визита к Гершвину. Вот оно! В самом начале разговора тот сказал: вы уже третий визитер. Вы меня беспокоите. Стоп! Третий?! Были ребята из МУРа и был он. Значит, Макс был третий? А кто второй? Он схватил телефонную трубку, набрал номер. Телефон Гершвина не отвечал. Наспех собравшись, он выбежал из подъезда. На машине или метро? Скорее, метро. Так быстрее. Сейчас не час пик, но все равно на метро будет быстрее. Он дурак, как же он мог не заметить очевидного и не спросить сразу же, кто был вторым? А, может, тот вообще был самым первым, до ребят из МУРа? Тогда откуда он узнал о краже? Или он и есть тот самый, кого они ищут. И что ему нужно было от коммерсанта? И потом, если Гершвин с ним беседовал, то старик может быть в опасности. «Почему я думаю, что это он, может, она или они».

Перед входом в метро Макс снова позвонил Гершвину. Никто не отвечал. Он набрал номер Алексея. Того тоже не оказалось на месте, его просили перезвонить через тридцать минут. Позвонил Андрею, сообщил о том, куда идет.

– Зачем? Ты что-то нашел? – спросил Андрей.

– После расскажу. Я уже в метро, может пропасть сигнал. Я вспомнил, что меня смутило в разговоре…

Сигнал таки пропал. Он подумал, что глупо так спешить, потому что старика может не быть дома. Он прибежит, а ему никто не откроет. Но какая-то заноза так и сверлила: быстрее, быстрее! Ему ничего не оставалось, как ждать. Пока он доедет. Совсем недолго. Минут двадцать.

Максим ехал в метро к Гершвину Марку Иосифовичу.

***

Мишель Дебре разговаривал с епископом. Пытался его успокоить.

– Отец мой, не волнуйтесь так. Если вы попадете в больницу надолго, собор останется без присмотра. Викария уже не вернуть, а вы очень нужны здесь. Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы отыскать покров Богородицы. Вся полиция ищет. Я работаю вместе с моими русскими коллегами. У нас появились зацепки. И мы уверены, что очень скоро найдем вашу святыню.

– Я много думал, кто мог отважиться на такой поступок. Кому нужен покров настолько, чтобы совершить страшный грех убийства? Хотя убивают сейчас и за меньшее: за сумочку с деньгами, телефон. Страшное время… – он помолчал. – Вы мне сказали, что работаете со своими русскими коллегами. А я недавно общался с отцом Василием из русской православной церкви в Сан-Женевьев-де-Буа. Это совсем недалеко от нас. Вы никогда не были там?

– Нет, не приходилось.

– У нас с ним сложились теплые отношения. И мне стало искренне радостно за их приход, потому как у них много прихожан. И русские очень чтят христианские святыни. Их храмы посещают все больше и больше людей. Я подумал, может, какой-нибудь из русских сумасшедших решил украсть нашу святыню? Или греки? Но у них на Афоне есть пояс Богородицы, которому они поклоняются. Боже мой, только бы преступники не надругались над святыней.

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, один раз покров уже изымали из собора. Во время французской революции его не просто изъяли, а разрезали на куски. К счастью, церкви удалось вернуть большую его часть. Как бы преступникам снова не пришла в голову идея разрезать покров на куски.

– А что говорит ваша интуиция, мой отец? Вы святой человек, служите церкви. Как вы думаете, покров вернется?

– Сын мой, моя интуиция молчит. Я очень сильно взволнован и не могу успокоиться. Но сама история нашего собора говорит о том, что покров всегда охранял и наш собор, и наш город. Без него мы просто перестанем существовать. Нет, безусловно, все будет стоять на месте, но не будет самого главного: души. И кто знает, какие еще напасти могут свалиться на наш город, если мы не отыщем покров.

– Мы отыщем его, отец мой, поверьте. Моя интуиция подсказывает, что мы обязательно его отыщем и вернем городу.

– Дай Бог. А я могу вам помочь только тем, что буду молиться о его возвращении.

Мишель поехал к капитану Соланжу. Он хотел поделиться с ним информацией, которую переслал ему по интернету Андрей. Капитан был ему симпатичен. И, конечно, ему нужны были сведения о владельцах отпечатков пальцев, которые нашли на кофейной чашке. Соланж обещал также рассказать о том, что они узнали о банковском счете, распечатка которого лежала на столе у Анри. Правда, швейцарцы неохотно идут на контакт, а вернее, совсем не идут, нужно подключить самые верхи, чтоб уговорить их поделиться сведениями о своих клиентах. Но тут все-таки произошло убийство, возможно, полицейским удастся договориться с банком. Куда ушли деньги со счета Анри? Если они узнают ответ, возможно, найдут и преступников.

После общения с епископом у Мишеля вдруг появилось ощущение, что дело сдвинулось, и все будет хорошо. А может, это просто ясная и солнечная погода, теплый ветерок, яркие краски осени навеяли такое бодрое настроение.

В Шартре была настоящая золотая осень, редкое для такого времени года тепло. У собора все рестораны и кафе вновь выставили столики и стулья на улицу. И на террасах ресторанчиков и кафе, попивая кофе, вино и всякие аперитивы, неунывающие французы читали газеты и журналы, обсуждали политику, путешествия, погоду и сексуальные приключения, наслаждаясь последними теплыми деньками осени. И не представляли они, как в нескольких метрах от них – в полицейском участке города Шартра, и в сотне километров от них – в центральном полицейском отделе Парижа, а также в тысячах километрах от их ресторанов и кафе – в далекой холодной России, столько людей трудится, чтобы вернуть святыню в их город. Чтобы вернуть в город Шартр, как сказал епископ собора, его душу.

***

Макс спешил. Дверь в подъезд как раз открывал пожилой мужчина, возвращавшийся с прогулки и державший на поводке огромного пса. Макс подбежал, попросив не закрывать дверь. Мужчина подождал, перед этим спросив, к кому тот идет. Он ответил, что к Гершвину в такую-то квартиру, и мужчина пропустил его. Макс поднялся на этаж, позвонил в дверь квартиры Гершвина. Почему-то думал, что он уже опоздал… Но, странное дело, дверь отворилась, на пороге появилась женщина средних лет, с приятными чертами лица, хорошо одетая и тщательно причесанная. Наверное, дочь. Она удивленно взглянула на Макса:

– Вы кто?

– Я – Омский Максим Максимыч. А вы кого надеялись увидеть?

– Уж точно не вас. Что вам нужно?

– Мне нужен Гершвин Марк Иосифович.

– Зачем?

– У меня к нему срочное дело. Я думаю, он не будет возражать против встречи со мной.

– Он, может, и не будет возражать, а вот я буду.

Возникла пауза. Женщина изучала Макса. А тот, понемногу успокоившись (значит, со стариком все в порядке), подыскивал аргументы для того, чтоб его впустили в квартиру.

– Отец плохо себя чувствует, и я не хочу, чтобы вы его беспокоили, – продолжила она.

– Значит, вы дочь Марка Иосифовича? Мы знакомы с вашим отцом уже очень давно. Пожалуйста, разрешите мне войти.

– С какой стати? Я бы вам вообще не открыла. Но от нас только что ушел один человек, вот я и подумала, что он вернулся, что-то забыв. А тут вы. Без приглашения. Хотя бы потрудились позвонить перед визитом.

– Я звонил. Буквально полчаса назад. Но никто не брал трубку.

Она что-то обдумывала.

– Когда вы, говорите, звонили?

– Полчаса назад. Причем, два раза. Я уже выбегал из квартиры и снова перезвонил, но в ответ только гудки.

– И вы все-таки приехали?

– Да, потому что это очень важно.

– Вы из милиции?

– Нет, я частный детектив.

– Чего-чего? Частный детектив?

– Да. – Макс протянул ей свои документы. Она взяла их в руки и тщательно рассматривала. – Два дня назад я был у вашего отца, мы прекрасно поговорили. Но у меня возникли несколько вопросов. Это очень важное дело, не терпящее отлагательств.

Она отдала ему документы.

– Вы в чем-то его подозреваете?

– Нет, ничего такого. Но ваш отец – кладезь информации. Сейчас я расследую одно дело, он может помочь, мне нужно уточнить у него некоторые детали. Поверьте, я долго его не задержу.

– Имейте в виду, отцу правда было плохо. Поэтому я вас прошу: недолго и ничего такого, что бы его взволновало.

– Я постараюсь.

– Да уж постарайтесь, – она открыла дверь, впустила Макса в квартиру, продолжая бурчать недовольно: – Хотела ведь забрать его в Париж еще две недели назад, так где там – в Москве останусь! Как у Чехова: «В Москву! В Москву!» Только там из деревни три сестры рвались в Москву, а ему, видите ли, в Париже скучно. А здесь, значит, весело. То милиция нагрянет, то детектив, то вообще какие-то странные личности.

– Какие такие личности?

– Да вот сейчас был молодой человек, красавец, как с картинки. Только напугал отца очень.

– Простите, как вас зовут?

– Людмила Марковна. Как Гурченко.

– Скажите, Людмила Марковна, а что за молодой человек к вам приходил? Он представился?

– Сказал, что его зовут Сергей Львов. И он старый друг отца. Врет, конечно. Старый друг, где уж. А самому лет тридцать.

– А что значит, напугал отца?

– Да отец потом, когда тот ушел, сказал мне, чтобы не пускала его больше. Что не доверяет он ему.

– А как он выглядит?

– Я же сказала, красивый очень. Глаза, нос, рот, волосы, все в нем гармонично – взгляд не оторвать. Манеры очень приятные. Голос такой бархатный. По-французски со мной заговорил на прощанье. Лучше меня говорит, свободно. Очень обаятельный.

Из гостиной послышался голос: «Люся, с кем ты там разговариваешь?»

– Подождите меня здесь, я предупрежу отца, что вы пришли, – сказала она Максиму и ушла в гостиную; потом приоткрыла дверь, жестом попросив войти, и тихо прошептала: – Вы мне обещали: недолго и без лишних волнений.

Макс зашел и увидел Марка Иосифовича, полулежащего на диване, с лупой в руках разглядывающего какой-то альбом.

– Максим, это снова вы. И что вы хотите узнать у меня на этот раз? Я вам в прошлый раз все рассказал.

– Спасибо, Марк Иосифович, что согласились со мной поговорить. Меня мучает один вопрос. Я, кстати, пытался позвонить по телефону, но вы не берете трубку…

– Люся, ты опять отключила телефон? – прервал он, громко обращаясь к дочери.

Она ответила из другой комнаты:

– Здесь не приемная президента: звонки бесконечные. Тебе надо отдыхать.

– Вы видите, какая у меня дочь серьезная. Все за меня решает: что мне надо, что не надо. Но на самом деле она ведь обо мне заботится, я понимаю. Только считает меня дряхлым стариком, а я еще очень даже о-го-го!

Макс засмеялся:

– Какой же вы старик?! Если бы все в восемьдесят лет так могли сохранить память и ясность мысли, как вы!

– Мне уже восемьдесят два, – кокетливо произнес Гершвин.

– Да вы еще столько сделок можете провернуть! Вам на покой рано.

– Вот и я о том же. Спрашивайте, что там у вас.

– Марк Иосифович, когда я к вам приходил в прошлый раз, вы мне сказали, что вас уже беспокоили по поводу покрова Богородицы. Вы мне сказали, что я был третьим. Я знаю, что до меня были ребята из МУРа. А кто еще к вам приходил?

– Э… – Гершвин вдруг замолчал и как-то странно посмотрел на Макса. Потом произнес: – А почему вы думаете, что вы были третьим?

– Так вы мне сказали.

– Я так сказал? Что вы третий?

– Да. Вспомните. Я не сразу обратил на это внимание, а вот сегодня утром мне вдруг вспомнился наш с вами разговор… Я звонил по телефону, чтоб уточнить, но…

– Я знаю, знаю, Люся отключила телефон, – он снова замолчал.

– Вы не хотите говорить? Боитесь? Ведь вы понимаете, что человек, который спросил у вас о покрове, если он не из милиции, конечно, может оказаться тем самым преступником, который его похитил.

– Нет, он его не похищал. Я думаю, это был человек, которому предложили покров купить.

– Ну вот видите, вы все-таки умолчали об очень важном свидетеле и очень важном факте. И кто он – этот человек?

– Я его не знаю.

– То есть?

– Максим, ко мне пришел некий господин и задал вопрос о том, сколько может стоить христианская реликвия? Я спросил, о какой реликвии идет речь. Вот он и сказал: скажем так, речь идет о покрове Богородицы. Я, конечно, уже знал о краже (муровцы приходили накануне) и сказал, что ему будет трудно продать покров, потому что покров уже ищут и что вчера ко мне приходили за информацией из МУРа. И что лучше будет, если он вернет покров на место. Он рассмеялся и сказал, что я его неправильно понял. Он не продает покров и он его, конечно же, не похищал, а он, наоборот, хочет его купить (вернее, не он, а его хозяин, он так и сказал: «Мой хозяин») и пришел посоветоваться со мной, как со знатоком, о возможной цене. Я напомнил, что покупка краденого – тоже преступление. В общем, разговор у нас не получился. Он ушел очень быстро. Я даже не понял, что он, в действительности, от меня хотел.

– Вы его знаете?

– Я его видел первый раз в жизни.

– Описать сможете?

– Нет. У него были усы и затемненные очки.

– А возраст?

– Лет пятьдесят пять. Или чуть больше.

– Что-то я не понимаю. Предположим, вы говорите правду, и он говорит правду. Приходит к вам человек, спрашивает о возможной цене украденной вещи, таким образом «подставляется». Зачем? Он что, сам не мог определить, сколько стоит покров? Не хотел переплачивать? Но чтобы «заказать» такую вещь, нужно быть очень богатым человеком. Значит, он может заплатить за эту вещь много, очень много. Он что, пожалел денег? Все это странно… Потом, зачем приходить к вам? Ведь вы можете рассказать о нем милиции…

– Полиции, – поправил Макса Гершвин.

– Полиции… Или вы что-то не договариваете, или… – Максим посмотрел на Гершвина, – или тот человек хотел, чтобы вы знали о его существовании. Именно вы. То есть он мог предположить, что вы расскажете о нем кому следует. Кому? Нам? Имеется в виду, тем, кто расследует это дело или кому другому? Тому, кто украл? Кому, Марк Иосифович?

– Я вам все сказал. Я не знаю.

– А почему вы не рассказали об этом раньше? Я ведь чувствовал, что вы чего-то не договариваете…

– Да я тоже подумал: здесь что-то не так. Мне тоже показалось, что он хотел «засветиться». И я решил, что не дам ему такой возможности.

– Но ведь вы понимали, что скрываете важное обстоятельство.

Гершвин молчал.

– Может, он вам угрожал?

– Нет.

– Но зачем он приходил? Что вы сами-то думаете по этому поводу?

– Думать – это ваша задача. Думать и анализировать. Я вам рассказал, как все было.

– Да… Час от часу не легче. Какой-то человек знает о краже, приходит к вам с вопросом, сколько стоит святыня. Чушь какая-то… Вы мне правду говорите, Марк Иосифович? Или вы снова что-то скрываете?

– Я говорю правду, Максим. Я понятия не имею, зачем на самом деле он ко мне приходил.

– Но вы ответили на его вопрос, сколько стоит святыня?

– Я сказал, что она бесценна. Что ее нельзя оценить в денежном эквиваленте. Она может стоить как один рубль, так и миллионы долларов, ее ценность определятся не этим. Поэтому я не могу ему помочь, я не знаю, сколько стоит покров Девы Марии в рублях или долларах. Вот и весь разговор.

Зашла дочь Гершвина и напомнила, что Макс обещал оставаться недолго.

– Я уже ухожу, Людмила Марковна, – улыбнулся Макс, – остался только один вопрос к вашему отцу. Кто такой Сергей Львов и зачем он к вам приходил?

– Это два вопроса, Максим, – ухмыльнулся тот. – Это вам Люся сказала, что он приходил?

– Папа, это что, секрет? – она гневно на него посмотрела. – Ходят тут всякие, то старые друзья, то частные детективы…

– Люся, доченька, ты не слишком любезна. А Максим очень хороший человек.

– Спасибо, Марк Иосифович, я вам признателен за добрые слова. Но понимаю вашу дочь: она о вас заботится и хочет оградить от неприятностей. Она права, конечно. Но я все-таки не могу не задержать вас еще на несколько минут. Кто такой этот Львов и зачем он приходил?

Гершвин посмотрел на дочь, в его взгляде читалось: «И зачем тебе надо было говорить об этом…»; затем, повернувшись к Максиму, сказал:

– Помните, я рассказывал вам о саламандре Франциска Первого?

– Конечно, помню.

– И рассказал вам, что ко мне приходил молодой человек, который хотел продать эту брошь?

– Так значит, это тот же самый молодой человек?

– Да. Сергей Львов. Если он говорит правду, то он из дворянского рода Львовых. А может, просто однофамилец, может, врет и это вымышленное имя.

– Нет, не вымышленное, – сказала Людмила Марковна. – Он показывал мне документы.

– У него российский паспорт?

– Мне он показывал российский. Там было написано Сергей Леонидович (если мне не изменяет память с отчеством) Львов.

– А зачем он приходил, Марк Иосифович?

– Это не имеет отношения к покрову, Максим.

– И все-таки. Почему вы не хотите сказать?

– Он расспрашивал меня насчет броши Марии Медичи.

– Какой-какой броши? – Макс удивленно переспросил, не веря, что речь может идти о той броши, великолепную копию которой они вчера рассматривали у Истоминой. Неужели эта история будет иметь продолжение?

– Это история пятнадцатилетней давности. Одна брошь была похищена из коллекции Добрянских, – ответил Гершвин, и Макс возликовал: интуиция не обманула его! Этот молодой человек по фамилии Львов, интересующийся бриллиантами из сокровищницы французских королей, очень даже его заинтересовал!

– Ну да, только эту брошь не просто похитили, из-за нее была убита Мария Алексеевна Добрянская, – возразил Максим Гершвину, – вы об этой броши?

– Да. А вы, оказывается, много знаете, – старик удовлетворенно хмыкнул.

– И что, он предлагал вам купить эту брошь? Как и ту – первую?

– Нет. Он сам ее ищет. Насколько я понял, он пришел ко мне сегодня, надеясь, что я могу помочь с поиском этой броши.

– А вы можете помочь? – Максим посмотрел прямо в глаза Гершвину, выдержал паузу и продолжил, – у вас есть какая-нибудь информация, где находится роза Марии Медичи?

– Я не знаю, где она находится, – ответил Гершвин, но Макс отметил про себя, что ответил старик как-то неуверенно.

– А почему он ищет эту брошь? Даже странно. Он продал саламандру, хотя говорил, что она принадлежит его семье, а эту брошь разыскивает. Для чего? Если он продал одну брошь, чтобы иметь деньги, то зачем же ему тратиться на вторую?

– Послушайте, я никогда не задаю лишних вопросов. Именно поэтому у меня репутация серьезного человека, неболтливого и нелюбопытного. Поэтому все эти вопросы я ему не задавал, как вы понимаете. Он спросил о розе, я ответил, что ничего не знаю о ней с момента похищения.

– А вы знали, что у Добрянских была эта брошь?

– Да, знал. И не только брошь. С Иваном мы были в добрых отношениях. У них была небольшая коллекция живописи, гравюры и рисунки. Коллекция действительно небольшая, но очень ценная. Одну из работ помогал ему купить я. Это было еще в шестидесятые годы.

– А розу?

– Нет. Роза у него была всегда. Я так думаю, что Иван Андреевич получил ее по наследству. Добрянские – это ведь фамилия известная в царской России.

– А что конкретно спрашивал у вас Сергей Львов?

– Он спросил, знаю ли я что-нибудь о судьбе розы Марии Медичи. Он ее разыскивает. Он поблагодарил за помощь в продаже саламандры и захотел узнать у меня как у профессионала и знатока… Он так и выразился: профессионала и знатока, – подчеркнул Гершвин, – не знаю ли я, где находится роза? Вот и все. Так как я ответил ему, что совершенно ничего об этой истории не знаю (кроме общеизвестных фактов, конечно), то он ушел. Он пробыл у меня десять минут.

– Ну хорошо. Спасибо, Марк Иосифович. И вам спасибо, Людмила Марковна. Не буду вас больше задерживать.

Максим вышел от Гершвиных и сразу позвонил Алексею Красавину.

– Слушай, Леша, тут у меня а процессе расследования выплывает один персонаж. Пробей-ка всю информацию по Сергею Леонидовичу Львову. По поводу отчества не точно. Скорее всего, Леонидович. Лет тридцать, очень красивой наружности. Что-то он появляется на моем пути уже несколько раз.

– Хорошо, постараюсь все узнать. Что еще у тебя нового?

– Пока ничего конкретного.

– У Хаджибекова не был?

– Нет. Вот сейчас буду заниматься этим вопросом. Знать бы, как выйти на нашего советника президента.

– А чем тебя заинтересовал этот Львов?

– Да понимаешь, он интересуется бриллиантами, владеет французским; как я понял, живет и здесь, и во Франции. Бывал у нашего друга Гершвина. У него есть деньги. В общем, посмотри.

– Хорошо. Позвоню или сегодня под вечер, или завтра.

Алексей отключился, а Макс поехал домой. Ему надо разложить всю информацию «по полочкам». И еще ему надо поискать все возможные варианты выхода на Тимура Ильича Хаджибекова.

Глава третья

Мишель Дебре был разочарован. Пальчики пока не смогли идентифицировать. Владельца их не нашли ни в одной французской картотеке. В России тоже не смогли определить, кому они принадлежат. И это направление поисков ничего не дало. Это означает, что человек никогда не был под следствием. Сейчас просматривают паспортные данные всех «натурализованных» французов. Скорее всего, нужно искать среди граждан восточной Европы, которые по тем или иным причинам получили французское гражданство. При заполнении досье на получение паспорта обязательно нужно оставить отпечаток пальца. Может, здесь повезет. Но результатов пока нет. Правда, есть новости из швейцарского банка. Соланж сказал, что деньги были перечислены по какой-то хитрой схеме, но они будут пытаться найти концы.

Соседи Анри видели утром после убийства викария двух молодых людей, которые, по-видимому, приходили к нему. Вернее, видели, как они выходили из дома. Мишель предположил, что они могли зайти в кафе или булочную, и не ошибся. Хозяин булочной, расположенной между собором и домом, где жил Анри, припомнил красивого молодого человека, который купил булочки около девяти часов. Но кроме того, что парень был красивой наружности и лет тридцати, он ничего больше сообщить не смог. Да и обратил он на него внимание только потому, что раньше его здесь никогда не видел. С фотороботом ничего не получилось, булочник оказался никудышным свидетелем. О втором вообще ничего: ни возраста, ни каких-либо примет. Просто мужчина и все. Итак, двое мужчин приходили к Анри утром. А накануне ночью отец Антуан был убит.

Надо отдать должное полицейским, они опросили всех жителей, живущих около собора. А после обнаружения тела Анри Леграна опросили и жителей окрестных домов. И все-таки двое мужчин – это уже кое-что. Скорее всего, они уехали сразу же из города на «Пежо 407». Но номеров никто не заметил, увы. Запомнили лишь знак парижского департамента. Значит, из Парижа. Это все.

Было от чего расстраиваться. Епископ при встрече смотрел на Мишеля, как на единственную надежду. А тот пока не мог сообщить ему ничего утешительного. Мишель подумал, что срочно нужно сообщить Максу и Андрею об этих двух мужчинах, а потом, по просьбе Максима, заняться поисками сведений о некоем Сергее Львове. Или Серже. Он уже дал запрос… Макс сказал, что это может быть ниточка… А там, глядишь, и клубочек начнет развязываться.

***

А Макс, что называется, «рыл землю», чтоб найти знакомых, которые помогли бы выйти на Тимура Ильича. Помощь пришла неожиданно и с той стороны, откуда он даже не предполагал. Позвонил Андрей:

– Шеф, а что мне будет, если я тебе помогу выйти на Хаджибекова?

– Не понял?

– В смысле, ждет ли меня повышение зарплаты или хотя бы сытный ужин в ресторане, если я дам тебе телефончик, по которому ты можешь позвонить и договориться о встрече с советником президента?

– Андрюха, ты шутишь?

– Не-а. И более того, о тебе уже знают у начальника его охраны, так что можешь звонить.

– Давай телефон, – поспешно проговорил Максим.

– Нет, ну так неинтересно. Я за бесплатно не хочу. Требую, как минимум, ужин, – Андрей продолжал дурачиться.

– Да будет тебе ужин, обещаю.

– Тогда записывай. – И Андрей продиктовал номер телефона.

Макс держал трубку телефона и молчал. Он был просто ошарашен и не знал, как благодарить своего помощника. Андрей, видимо, понял, о чем тот думает, и сказал:

– Ладно, не комплексуй. И ты, наверное, хочешь узнать, как мне это удалось?

– А это не тайна?

– От тебя, дорогой шеф, у меня тайн нет. Оказалось, проще простого. Мой папа, если ты помнишь, служил в Афгане, он знает очень многих людей из союза ветеранов. Я изложил ему нашу просьбу, и не прошло и полчаса, как он мне перезвонил. Более того, сказал, что полковнику Сирому уже позвонили и просили тебе помочь. Во всяком случае, он тебя выслушает, что немало, а уж потом решит, насколько важна твоя просьба встретиться с его шефом. А дальше все будет зависеть от твоего красноречия и твоей убедительности.

– Спасибо, Андрюша. Что б я без тебя делал!

– И я о том же. Дерзай. – И Андрей отключился.

Макс глубоко вздохнул: раз и еще два раза, чтоб успокоить биение сердца. Вот оно!.. Наступает тот самый азарт, которого он никак не мог ощутить с начала расследования этого дела. Кажется, пошло… Все начало выстраиваться в определенном порядке. Так, сейчас помощник президента, а потом Леша Красавин с информацией о Львове, потом… Он подумал об Анечке, улыбнулся. Да, потом – позвонить Анечке. У него есть предлог! Есть несколько вопросов к Лисовскому.

И Макс набрал номер, который ему дал Андрей.

Максим Максимович Омский все-таки смог убедить полковника Сирого в том, что встреча с его шефом ему просто необходима. Но, главное, он убедил его, что эта встреча необходима самому господину Хаджибекову. Это было непросто. Нельзя было допустить ни малейшего намека на то, что у Макса есть сомнения насчет непричастности Тимура Ильича к краже покрова. Сначала полковник пообещал ему сообщить о дате встречи через неделю. И Максу пришлось подключать все свое красноречие и снова объяснять, насколько это важное и срочное дело, что у него нет времени ждать; он просто вымолил рандеву на завтрашний вечер. Но и это было пока не точно. Сирый должен был ему перезвонить. И перезвонил.

Пока Макс ждал его звонка, он ничего не мог делать. Пил кофе и… снова пил кофе. Потом полковник подтвердил, что встреча состоится завтра в девять вечера, раньше Тимур Ильич никак не может. И только после этого Макс расслабленно улыбнулся и принялся «делать дело», то есть сосредоточился на всех известных фактах, набросал на нескольких листах одному ему понятную схему, некое подобие таблицы, удовлетворенно хмыкнул и наметил план действий на ближайшее время.

***

Казалось, машина совсем не двигалась. Макс застрял в пробке. Доехать до Петровки оставалось совсем немного, а он все стоял и стоял.

Алексей Красавин позвонил и сказал: «Приезжай немедленно, буду тебя удивлять», и Омский рванул в МУР, подумав, что на машине будет быстрее, потому что время до часа пик еще есть. Но просчитался: в Москве час пик – с утра до вечера и с вечера до утра. В очередной раз «про себя» выругавшись, он позвонил Алексею и предупредил, что задерживается.

– Леш, я опаздываю. В пробке. Ты меня дождись, не уходи, ладно?

– Не волнуйся, у меня еще много дел. Я выписал пропуск на твое имя, так что тебя сразу же пропустят. Поднимайся ко мне в кабинет. Надеюсь, не забыл, как меня найти.

– Не забыл. Может, намекнешь, что там интересного узнал?

– Нет уж, потерпи.

Через двадцать минут он сидел в кабинете у Алексея Витальевича Красавина, пил кофе и настраивался слушать.

– Ну, во-первых, я хочу тебе сказать большое спасибо, – начал Красавин.

– Да? За что?

– Да за Львова.

– Значит, правильные у меня были подозрения? Неужели он замешан в краже покрова?

– Этого мы пока не знаем.

– А за что же тогда спасибо?

– Ох и хитрый ты, Макс, – улыбнулся Красавин.

– Я? Хитрый? Чес-с-с слово, не понимаю, о чем ты?

– Ладно, не буду ходить вокруг да около. Только один вопрос для начала: что ты сам знаешь об этом Львове?

– Ничего, – честно ответил Максим.

Алексей ухмыльнулся и поднял брови, что могло означать: не верю. Но Макс покачал головой:

– Правда, не знаю.

– Нет, подожди. Ты попросил меня поискать сведения о некоем Сергее Львове, значит, ты его в чем-нибудь подозревал? И вообще, откуда ты это имя выудил?

– А, вот ты о чем. Сначала я услышал об этом молодом человеке от Гершвина.

– А нам старик ничего о нем не рассказывал. Неужели утаил или, еще хуже, все наврал?

– Да нет, он не врал. В нашу первую встречу он мне поведал одну историю о саламандре Франциска Первого. Кстати, он вам тоже хотел рассказать об этом, но вроде ваши ребята не сильно проявили интерес.

– А что, надо было проявить?

– Понимаешь, сама по себе история, кстати, очень интересная, никакой связи с нашим делом не имеет, но в ней фигурирует некий молодой человек, продававший брошь. Тогда наш незабвенный Марк Иосифович имени его мне не назвал. Но вот вчера этот человек снова объявился у него и проявил интерес уже к другой броши. Как ты думаешь, что это за вещичка? – Макс посмотрел на Красавина со «значением»: мол, мы – частные сыщики – не просто так протираем штаны, а кое-что умеем.

– Вот кажется мне, что я знаю ответ… Уж не брошь ли это, украденная шестнадцать лет назад у Добрянских? – хитро подмигнул Красавин.

– Откуда знаешь?

– А вычислили…

– Ну-ка, ну-ка, расскажи… Если это не тайна, конечно.

– Для тебя – не тайна. В общем, так. Я сразу же дал задание поискать в картотеке, не числится ли что-нибудь за этим Львовым. Сначала оказалось, что ничего нет. Я даже расстроился малость, очень уж хотелось тебе помочь. Но тут вдруг позвонили мне ребята из западного округа, и тамошний опер сообщил, что лет шестнадцать назад у него в деле фигурировал некий Львов, то ли юрист, то ли адвокат (он сейчас точно вспомнить не может). Это был случай с убийством Марии Добрянской. Я, конечно, сразу же насторожился. Вспомнил, что ты тоже интересовался этим делом, и поднял все материалы.

– Погоди. Сергей Львов, по моим данным, человек молодой, лет тридцати, он никак не мог быть юристом у Добрянской.

– Он, действительно, не мог, ему в то время было семнадцать.

– Тогда я совсем ничего не понимаю.

– Он не мог. А вот отец его мог.

– Отец?

– Ну да. В деле фигурирует нотариус, который приходил к Добрянской. Они обсуждали вопросы, связанные с ее завещанием. Накануне Мария Алексеевна пригласила к себе нотариуса и пожелала составить завещание. Они обговорили все детали, нотариус пообещал прийти к ней через несколько дней, чтобы поставить все подписи. Добрянская не успела его подписать, как ты знаешь. Ее убили.

– Стоп, я не понял. Когда я просматривал материалы дела, мне не встречался нотариус по фамилии Львов, я бы запомнил.

– Правильно. Не встречался. Нотариуса звали Лукин Леонид Борисович.

– А при чем здесь Сергей Львов?

– А Сергей Львов – его сын.

– Почему Львов, а не Лукин?

– Потому что мама нашего отпрыска – Львова, вот мальчик и взял фамилию матери в шестнадцать лет, когда получал паспорт.

– А зачем?

– Ты же знаешь, в девяностые годы все помешались на поиске своих корней и оказалось, что мама его из дворянского рода Львовых.

– Так это правда? – удивленно проговорил Макс.

– Что, правда? – не понял Алексей.

– Понимаешь, Гершвин мне рассказывал историю о том, как этот молодой человек хотел продать ему саламандру Франциска Первого и убеждал его, что вещь эта принадлежит его семье.

– Этого я не знаю. Но то, что корни какие-то аристократические у него нашлись, это вроде правда.

– Хорошо. Все равно, не вижу пока никакой связи. Папочка нотариус пришел составить завещание к одной своей клиентке. Допустим, увидел эту брошь и захотелось ему эту брошь похитить. Предположим даже, что этот нечистый на руку юрист организовал похищение броши. Но при чем тут его несовершеннолетний сынок? Ведь не сыночка же папа нанял на эту грязную работу? А ведь Добрянская была убита! Или, получается, он сам убил? Бред какой-то.

– Нет, сам он не грабил и не убивал. У него железное алиби. И, насколько я знаю, никого не нанимал. По нашим данным, он вообще порядочный человек и даже награжден знаком отличия за профессиональные заслуги. Во всяком случае, он продолжает работать юристом все эти годы и никаких таких серьезных делишек за ним замечено не было.

– А каким боком сюда приклеивается сынок Сереженька?

– А вот каким. Сынок этот в то время только-только поступил на юридический факультет, закончил школу с золотой медалью, говорят, очень умный и талантливый юноша. Вот папаша и взял его к себе в кабинет подрабатывать в свободное от учебы время и набираться опыта. Он брал его на некоторые свои встречи с клиентами, обучал, так сказать, на практике.

– Значит, в тот раз папа Лукин взял с собой своего сына?

– Да, – Красавин полез за сигаретой, достал ее, но не закурил, а катал между пальцами.

– А дальше получилось так, что через несколько дней Добрянская была убита, а брошь похищена?

– Не только брошь, но и все ценные картины.

Макс вдруг замер, посмотрел на Алексея как-то странно.

– Что с тобой? – спросил тот, – ты о чем задумался?

– Да так, – увернулся Макс от прямого ответа.

Вопрос с Истоминой надо было как-то решать. Ведь они с Андреем знали, что убийца Добрянской многих картин не похищал. Получается, что они скрывают от следствия важную улику. Макс решил, что пока не будет рассказывать об этом Красавину. В конце концов, может у него быть своя тайна или нет! Сейчас он об этом не скажет, а дальше будет видно.

– Получается, что сын присутствовал при составлении завещания?

– Да, сын присутствовал, но не при составлении завещания. Они в этот день только обговаривали завещание, договаривались о том, как Добрянская хочет распределить свои богатства.

– Хорошо. Пусть так. Они обговорили все детали, потом Львовы, или, вернее, Лукин-папа с сыном Львовым ушли, чтоб еще раз вернуться с готовым завещанием. А через несколько дней Добрянская была убита. Следовательно, они волей-неволей оказались подозреваемыми.

– И да и нет. Конечно, их проверяли. Тогда проверяли всех. Как ты знаешь, основной подозреваемой оказалась Истомина, но вина ее не была доказана. У Лукина было алиби, его вообще в этот день в городе не было.

– А не специально ли он уехал из города?

– Проверяли. Нет, не специально. Была какая-то юридическая конференция в Подмосковье, он был заявлен в качестве выступающего.

– А его сын?

– Он был в институте, – Алексей открыл ящик стола, достал зажигалку, щелкнул ею, но сигарету не поджег.

– Но похищение можно организовать, а самим совсем не обязательно в этом участвовать. Ты ведь это знаешь.

– Да знаю, знаю. Мне тот опер, который вспомнил про Львова, сказал, что пацан тогда вызвал у него некоторые подозрения, но сам знаешь, какое было время. Доказать ничего не удалось, Истомину отпустили, дело потихоньку зависло.

– Дело можно возобновить?

– Конечно. Обязательно возобновим. – Алексей, наконец, закурил. – Знаю-знаю, что ты бросил, а я вот пока не могу.

– Леша, у тебя есть фотография этого Львова?

– Есть. Смотри, какой красавчик. – Красавин вытащил из папки две фотографии, дал Максу. Человек на фото показался Максу странно знакомым. Он где-то его видел. Точно видел. И совсем недавно. Где? Потом удивленно посмотрел на Алексея.

– Так это же… – внезапно замолчал.

– Не понял… Ты его знаешь?

– Нет, я его не знаю. Вернее, я его никогда не видел, но, по-моему, это тот же самый человек, который был у Истоминой позавчера и напал на Андрея. Я захватил рисунки, посмотри.

Макс вытащил рисунки, разложил на столе. Наташа оказалась действительно хорошей художницей, она очень точно уловила не только портретное сходство, но и что-то большее. Несмотря на то, что человек на ее рисунках был в кепке, сомневаться не приходилось: это один и тот же персонаж. Оба молчали, разглядывая рисунки и фотографии.

– Кофе еще будешь? – вдруг спросил Алексей.

– Буду. А покрепче ничего нет?

– Есть коньяк. – Он пошел за рюмками, потом остановился. – Погоди, ты ж за рулем.

– Ну да, за рулем. Слушай, грамм пятьдесят налей, а?

– Да мне не жалко. Но если остановят, чтоб моим именем не прикрывался, понял?

– Клянусь. – Макс прикоснулся ладонью к сердцу, помотал головой, шутливо изображая клятву. – И кофе тоже выпью.

– С сухариком?

– С сухариком. Спасибо.

Они выпили коньячка, кофе с сухариками и уж потом снова возобновили разговор.

– А теперь твоя очередь: давай рассказывай все, что знаешь об этом Львове и все, что произошло у Истоминой.

И Макс рассказал. Он утаил только историю о том, как Людмила Александровна Истомина из квартиры убитой Добрянской шестнадцать лет назад унесла в портфеле гравюру Дюрера и рисунки немецких художников. Он все же решил сохранить эту историю в тайне. Пока.

– Значит, этот молодчик что-то искал в ее квартире?! – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Алексей.

– Судя по всему, ни что-то, а брошь. Львов мог видеть фото Истоминой на приеме в австрийском посольстве и решил, что брошь у нее. Он ведь у нас любитель ювелирных изделий. И не простых изделий, а тех, что несут на себе печать истории. А тут брошь Марии Медичи! Он ведь не знал, настоящая она или нет.

– Если он был уверен, что брошь у нее, зачем ходил к Гершвину?

– Для подтверждения своей идеи. Если брошь у нее, старик должен знать наверняка. Или наоборот: для опровержения. Один раз он неудачно попытался проникнуть в квартиру Истоминой, вот и решил подстраховаться: вдруг старик что-то знает, например, что броши у мадам нет, тогда он напрасно ищет драгоценность в ее квартире. А возможно, Гершвин даже знает, у кого она. Зачем же ему снова рисковать?

– Логично. Но ведь он не так наивен, предполагая, что брошь можно просто так хранить в московской квартире, без охраны…

– Думаю, он следил за домом. Увидел, что дом охраняется. У нее в квартире есть сигнализация. Вполне можно хранить ценные вещи. И почему не хранить брошь в собственной квартире?

Я, например, знаю, что у Истоминой есть «маленький музей», как она сама выразилась, где она хранит свою коллекцию и все ценные вещи. Но ведь Львов мог не знать о «музее». Он был возле дома, увидел, что домработница вышла, и решил проникнуть в квартиру. Допустим, просто разведать обстановку. Или он решил зайти к Истоминой в гости, может, у него был предлог, а тут вдруг оказалось, что дверь не заперта. Он мог просто воспользоваться случаем. И все бы хорошо, да тут появился мой друг. И Львову ничего не оставалось, как ударить Андрея, чтоб уйти незамеченным. Но все это только мои предположения. А вот то, что наш красавчик не гнушается ударить, это уже говорит о характере. Выходит, перед нами не простой вор…

– Ну, это ты, Максим, притянул за уши. Выводы делать рано. Хотя к сведению твои замечания примем, – то ли возразил, то ли, наоборот, поддержал Макса Красавин. – Но я тебе рассказал не все про этого Львова. Напоследок я оставил для тебя самую интересную информацию.

– Вот как. А что же еще?

– Месье Львов, как ты и предполагал, имеет два гражданства: наше родное и французское. В девяносто восьмом году он уехал на постоянное место жительства во Францию. Оказалось, что там действительно проживают родственники по линии его матери. То ли дед, то ли прадед или прабабка были у них общие. Во Франции он очень быстро защитил диссертацию по праву и получил французское гражданство. Так что наш Львов очень подкованный в правовых вопросах человек. Правда, мы не знаем, где и кем он работает. Тут нам сведения от твоих французов очень понадобятся. Но самое главное, чем я тебя удивлять буду… – Алексей сделал паузу, – так это тем, что наш Сергей Леонидович сейчас в Москве…

– Так я знал об этом, – улыбнулся Максим, – я же сказал тебе, что он заходил к Гершвину.

– Повторяю, – выдержал паузу Алексей, – он в Москве. Но, думаю, тебя заинтересует факт, когда он прилетел в Москву.

– И когда же?

– В тот же день, когда был найден убитый священник. А на следующий день обнаружили подмену покрова. – Алексей затянулся сигаретой и насладился возникшей паузой. – Скажи честно, удивил или не удивил?

– Ну, удивил… И как тебе удалось так быстро все разузнать?

– Так мы ж не оборотни в погонах, мы труженики в погонах. И у меня хорошая команда.

– Я знаю. Так ты думаешь, что наш красавчик (они оба не заметили, как прозвище «красавчик» естественно приклеилось к Сергею Львову) имеет отношение к краже?

– Я не думаю, я предполагаю. Во всяком случае, на роль похитителя он очень подходит. Не знаю, подходит ли он на роль убийцы… То, что священника убил не он, доказано, а вот найти исполнителя для похищения покрова он вполне мог.

Макс хотел возразить, что на роль убийцы он тоже вполне бы мог подойти, но Красавин жестом его остановил:

– Понимаешь, в событиях шестнадцатилетней давности ничего не удалось доказать, он выступал только в роли свидетеля, да и то, свидетеля косвенного. В истории с нападением на Андрея, во-первых, нет заявления…

– Это Андрей может сделать в любую минуту.

– А чего ж не сделал сразу?

– Ну я же тебе объяснял, понимаешь…

– Мне ты объяснял, а вот судье попробуй разъясни… И потом, надо доказать, что это он был в квартире…

– Но у нас есть Наташа, которая его видела…

– Она видела мужчину, который выходил…

– Выбегал…

– Хорошо. Она видела мужчину, который выбегал из подъезда. Но мало ли что мог делать у подъезда или в подъезде молодой человек. Давай сейчас не будем усложнять себе жизнь. Важен факт, который мы для себя установили: это он проник в квартиру Истоминой, а потом «вырубил» Андрея. И этот факт подтверждает, что красавчик наш – личность очень неординарная, умеет добиваться своих целей. Еще он умен, образован, подкован в юридических вопросах и, черт возьми, красив. И второй факт: появился он в Москве на следующий день после кражи покрова из собора. Случайно это или нет – нам и надо выяснить. Поэтому я еще раз тебя благодарю за этого Львова. Если б не твой нюх, мы бы его не вычислили. Или искали бы очень долго. У нас на него ничего не было. Мы вообще никак не продвинулись по этому делу. Даже как-то перед французами неудобно. Но теперь мы можем им подбросить…

– Да я уже подбросил, – шутя произнес Макс, – попросил Мишеля собрать всю информацию по Сергею Львову. Дал наводку, так сказать. Думаю, он заинтересуется.

– И когда ты успел? – удивленно спросил Красавин.

– Так я тебя попросил и заодно позвонил Мишелю. Пусть работает. Ему там тяжелее, чем нам. Говорит, стыдно смотреть в глаза епископу, никаких результатов пока нет, – доложил Макс, потом спросил: – И что ты хочешь теперь делать с этим красавчиком?

– Пока не знаю. Но надо быть очень осторожным. Если все же он как-то замешан в парижской краже…

– В Шартре, не в Париже, – поправил Макс.

– Во Франции, в общем. Если он замешан, надо его не спугнуть. Он ведь продать этот покров хочет. А нам покупатель нужен не меньше, чем похититель. Скорее всего, покупатель этот покров ему заказал. Сейчас выясняем место жительства этого Львова и надо установить наблюдение… Если, конечно, он еще покров не продал. – Алексей снова затянулся сигаретой. – Как думаешь, продал или нет?

– Не знаю. Я бы сведения дал по нему во все аэропорты. Если будет улетать наш красавчик, надо сдать его французам, а там уж пусть тамошние полицаи решают, что с ним делать. Но так как он еще и наш гражданин, я бы задержал. Хотя бы из-за дела Добрянской.

– Сделали уже. Час назад проинформировали все пограничные службы.

– А еще я бы отца его порасспросил.

– Я тоже об этом подумал. Слушай, а если мы твоего молодого гения подключим? – спросил Алексей, а Макс улыбнулся, когда заговорили об Андрее. – Давай мы его к Лукину пошлем в качестве потенциального клиента. Пусть разведает обстановку, может, удастся что-нибудь выяснить о сыне. Он у тебя парень очень шустрый, обстановку может сразу оценить и красноречием не обижен.

– Да он больше по женской части, – засмеялся Макс.

– Ничего, пусть учится входить в доверие к мужчинам. Понимаешь, моих ребят, как ни крути, хороший юрист расколет. А тут надо очень осторожно действовать. Возьметесь?

– Ну а почему не взяться? Завтра же будем пробовать.

– Вот и замечательно. Видишь, какой у нас с тобой продуктивный разговор получился, – Алексей подкурил вторую сигарету, – хотелось бы, конечно, побыстрее французов порадовать, да пока ничего конкретного сказать не можем.

– Между прочим, не только ты меня сюрпризами огорошил, у меня для тебя, Алексей Витальевич, тоже есть пара подарков, – Макс посмотрел на Красавина, а в глазах его бегали чертики.

– О как! Давай-давай, сыщик, так нас, оперов…

– Да ладно тебе, – улыбнулся Макс, – пользуйся. Первое: я договорился о встрече с Хаджибековым на завтрашний вечер.

– Через Сирого?

– Через него.

– А на него как вышел?

– Не поверишь, Андрей помог.

– Это гений твой?

– Он самый. Вернее, отец его, афганец. В общем, надо подготовиться к завтрашней беседе.

– Ну-ну. И второе?

– А второе поинтереснее будет. Только я не знаю, с какого боку подойти к этому факту…

– Ну давай, не тяни.

– После того, как ваши ребята посетили Гершвина, к нему приходил еще один человек, который спрашивал о пропаже покрова.

– Этим человеком, как я понимаю, был ты…

– Да нет, не я. Я был уже третьим. А вторым был некий господин Икс.

– Да ты что? Ты это знаешь наверняка?

– Да. Сам не сразу разобрался. Понимаешь, когда я к нему пришел в тот – первый – раз, он не хотел меня пускать, бурчал, мол, мучаете старика, покоя ему не даете, в третий раз беспокоите. Я в тот момент как-то не обратил внимания, а потом, через пару дней, до меня дошло, что неувязочка получается. Я, если честно, даже заволновался, чтоб ничего с нашим Иосифовичем не случилось, сразу же к нему побежал.

– И что? – торопил Красавин.

– И рассказал он мне все. Хоть и не сразу. Сказал, что приходил к нему человек лет пятидесяти пяти, спрашивал, сколько может стоить покров Девы Марии?

– Не понял? Зачем спрашивал?

– Вот то-то и оно. Получается, интересовался ценой, как потенциальный покупатель.

– А почему у Гершвина?

– Скорее всего, зная репутацию нашего коммерсанта, хотел уточнить возможную цену. Но главное здесь то, что этот Икс знал о том, что покров сейчас не в соборе спрятан за семью замками, а выкраден и выставлен на продажу. Так что есть еще некто, кроме МУРа и сыщика Омского, кто знает о пропаже покрова.

– Вот это да! И ты скрывал? От меня? – то ли серьезно, то ли шутя, спросил Красавин.

– Да нет, не скрывал. Я ведь совсем недавно узнал об этом и хотел с тобой поделиться. А тут ты сам позвонил и назначил встречу. Получается, у нас этот покров. Сто процентов. Львов или не Львов, но привезли его в Россию. И, значит, не отвертеться нам от французов, надо помогать. Вот такие дела, Леша. – Макс посмотрел на часы. Пора было уходить и он поднялся, протянул руку. – Ночь на дворе, пора расходиться.

– Спасибо, Макс, – пожал ему руку Красавин. – Не забудь про Лукина.

– Я помню, конечно. И тебе спасибо.

– И, если что узнаешь интересного от Хаджибекова, будь другом, сообщи.

– Обещаю.

Макс вышел на улицу, когда уже совсем стемнело. Ого, почти одиннадцать часов! Удивительное дело, но он совсем не чувствовал усталости. То ли кофе, то ли коньяк («нет, коньяк уже давно выветрился», – подумал Макс), то ли встреча с Алексеем и их беседа, то ли свободное движение без пробок по ночной красавице Москве, то ли все вместе взятое так вдохновило сыщика Омского, что он специально проехал несколько лишних километров, так ему нравилось катить по свободным от пробок улицам и проспектам, любоваться ночной Москвой. Нет, может, для кого-то Париж, Амстердам или Нью-Йорк являются самыми лучшими городами на свете, а вот для него нет ничего милее его родного города. И подъезжая к дому, Макс увидел свет на кухне в своей квартире. «Бабуля приехала, – с теплотой подумал он, – наконец-то я нормально поужинаю».

Нет, определенно, сегодня очень хороший день.

***

Марк Соланж позвонил Николь и сказал, что зайдет к ней. У него появились кое-какие вопросы. Девушка ответила, что готова встретиться с ним, когда ему будет удобно. Он не стал откладывать визит «на потом» и отправился к ней сразу же. Николь, определенно, ему нравилась. И сейчас он ехал к ней и мучительно пытался выдумать хоть какие-то вопросы, которые нужно ей задать. На самом деле, ему просто хотелось увидеть девушку.

Николь ждала капитана. Боль от потери брата стала понемногу утихать, но обстоятельства его смерти не давали ей покоя. Она взяла отпуск, чтобы отдохнуть, и уже пожалела об этом: на работе она забывалась, так как голова была занята рабочими делами. А это вынужденное безделье не принесло ей ни отдыха, ни покоя. Поэтому визит Соланжа мог скрасить ее одиночество и развеять печаль. Она сходила в булочную и накупила разных пирожных к кофе. Для аперитива время было раннее, а чай или кофе – в самый раз.

Марк тоже раздумывал, не купить ли ему печенья или пирожных к чаю, но решил, что девушка не так его поймет. Ведь он, по его словам, едет к ней по делу. Но он захватил два билета на спектакль русского балета, который состоится через несколько дней в одном парижском театре. Захватил на всякий случай. Посмотрит, как пройдет встреча. Если все будет хорошо, он пригласит ее на спектакль. И если она согласится… Если она согласится, значит, это будет самым положительным моментом во всей этой истории с покровом Богородицы.

Марку Соланжу нечему было радоваться. Да, с убийством отца Антуана они разобрались. Кто и почему – это стало очевидным. Но в поиске покрова они не продвинулись ни на шаг. Правда, появилась зацепка. Этот частный детектив Мишель Дебре обратил внимание полиции на одного человека. И, кажется, это очень занимательный персонаж. Некий Серж Львов, юрист, преподает в Сорбонне. Сейчас он находится в России, и российская полиция нашла важные улики, свидетельствующие, что этот человек может быть причастен к краже. Но все это пока предположения. Они показали его фотографию булочнику, но булочник не смог сказать определенно, тот ли это человек, который заходил купить «petit pain» в день убийства викария. Может, он, а может, не он. Хотя, говорит, что похож. Но «похож» – это не значит Он.

Человек на фото был красив. Как Ален Делон. Невозможно отвести взгляд. Навели справки в Сорбонне и в юридической конторе, где тот работает. Ничего необычного не обнаружили. Он принадлежит к дворянскому роду Львовых, на его визитной карточке красуется очень скромно, но со вкусом сделанный, герб семьи. Это как раз понятно, когда на визитке написано: доктор права, профессор, граф или князь – это впечатляет. Неужели такой человек мог осмелиться на столь дерзкий поступок? Наводя справки о его увлечениях, тоже не заметили ничего экстраординарного. Любит театр (даже играл в любительской студии, когда учился в Сорбонне), коллекционирует современную живопись, частенько ездит в Довиль, Ле Трепор и играет в казино. Он не женат, молод, у него есть свои слабости, в конце концов. Почему не поиграть? В банке (обнаружено было три счета в разных банках) тоже никакого необоснованного движения денег.

Странным показалось то, что при такой внешности у него нет подружек. Предположили, что он, как сейчас принято говорить, нетрадиционной ориентации, но и здесь никаких «друзей» не обнаружили. Или его интимная жизнь засекречена (но зачем?), или… или ее вообще нет. Тогда, почему? Неужели какие-то интимные проблемы? У Сержа есть несколько приятелей и приятельниц. Но пока решено было их не расспрашивать. Русские боятся, что его можно спугнуть, и мы потеряем покров. Все это пока что домыслы. Однако надо признаться, что Серж Львов – это самая главная на сегодняшний день ниточка в лабиринте, но вот приведет ли она к Минотавру, ни Соланж, ни кто другой пока не знали.

Так думал капитан полиции Марк Соланж, пока ехал к Николь. А когда поднялся к ней на этаж и протянул руку, чтобы позвонить в дверь, то вдруг разволновался. Это было волнение особого рода, и Марк, скорее, был рад такому волнению, чем огорчен. А еще он был этому удивлен: не часто он испытывал такие эмоции. Только он подумал об этом, как дверь отворилась, и улыбающаяся Николь сразу сказала:

– Я увидела, как вы подъехали. Я вас ждала.

И все стало на свои места. Они пили чай и кофе. Много разговаривали. О детстве, родителях, работе и увлечениях. Потом отправились ужинать в ресторан, потом Марк проводил Николь до квартиры и… остался.

Проснулся он раньше, чем обычно. Николь еще спала. Она была так красива с разметавшимися на подушке волосами! Он еле сдержался, чтоб не растормошить ее и не поцеловать. «Пусть поспит, моя хорошая». Он вспомнил, что должен был пригласить Николь на спектакль. Вытащил два билета и положил их на стол. Так, чтобы она их сразу же увидела. Конечно, лучше (романтичнее) было бы положить к ее изголовью букет цветов, но… Не сейчас. Осторожно, чтоб ее не разбудить, он умылся, оделся, написал на бумаге свои номера телефонов, положил записку рядом с билетами, потом приписал: «Merci» и тихонько вышел.

Утро начиналось за-ме-ча-тельно!

***

Макс и Андрей завтракали на кухне. Судя по времени, это можно было назвать, на английский манер, ланчем – что-то между завтраком и обедом. Андрей сказал, что он уже «откушал», но с удовольствием составит компанию (кто бы сомневался?) только что проснувшемуся Максу, тем более что Галина Петровна, его бабушка, приехала на пару дней с дачи подкормить немного своего «неухоженного» внука и наготовила много всяких вкусностей. Галина Петровна подкладывала «мальчикам» блинчики с творогом и с какой-то немыслимо вкусной сладкой начинкой, бурчала по поводу того, что пора бы обзавестись женами (хотя бы одному из них), чтобы нормально питаться. На что они в два голоса стали убеждать заслуженного учителя, что девушки нынче готовить не умеют и что лучше мам и бабушек никто и никогда не накормит своих мужчин. А раз так, то и жениться не стоит.

Выложив на стол блинчики, пышки, варенье, сметану, заварив крепкий чай, Галина Петровна деликатно удалилась, чтобы не мешать «сыщикам» (как она выразилась) работать. Вот так, за завтраком, они обсуждали все известные факты и планировали свои дальнейшие действия. Они говорили о Сергее Львове. Андрей рассказал все, что узнал от Мишеля, а Макс подробно рассказал о вчерашней встрече с Красавиным.

– Знаешь, мне кажется, – доедая вкусности, произнес Макс, – этот красавчик нам доставит еще много сюрпризов.

– Я тоже так думаю. Сегодня же попробую попасть на прием к его отцу. Или хотя бы записаться на ближайшее время. В общем, постараюсь что-нибудь сделать, чтобы встретиться с ним.

– И с каким вопросом ты к нему обратишься?

– У меня в этот раз «возникнут большие имущественные проблемы с моим отцом», и консультация Лукина могла бы мне чрезвычайно помочь. Я уже подготовил историю, не волнуйся.

– Попробуй поговорить с секретаршей, подключи все свои штучки, на которые клюют женщины, может, выудишь что интересное…

– Обижаешь, это даже не обсуждается, это, само собой разумеется, – ответил Андрей и вдруг спросил: – Слушай, а где мать этого Львова?

– Не знаю, – удивился Макс. Ему этот вопрос в голову не приходил, – ты прав, нужно уточнить.

– И еще. Мишель сказал, что не обнаружилось никаких девушек, женщин или подруг красавчика, что, по меньшей мере, очень странно.

– А мальчики?

– Тоже нет. При такой внешности он должен утопать в любовных интригах, а их нет. Вот уж, действительно, «кто вы, месье Львов»?! Оч-чень интересный портрет вырисовывается… Ладно, пойду работать. Сначала в юридическую консультацию. И спасибо за завтрак, – поднимаясь из-за стола, сказал Андрей.

– По поводу завтрака – это не ко мне, а к бабуле. Ты хоть наелся?

– Все было очень вкусно, и, главное, много, – церемонно поклонился Андрей.

– Ну да, на пару часов тебе хватит, – засмеялся Макс.

Поблагодарив бабушку Макса за вкусный завтрак и сказав, что, если б он нашел девушку, которая готовит, как она, он бы незамедлительно сделал ей предложение, Андрей убежал. Уже закрывая за собой дверь, крикнул на прощание: «Приезжайте почаще, Галин-Петровна».

А Макс решил до встречи с Хаджибековым никуда сегодня не ходить: надо поработать дома, обработать всю информацию. Но ему очень хотелось увидеть Анечку. И он позвонил в приемную Лисовского:

– Здравствуйте, Аня, это Омский, – начал он. – Надеюсь, вы меня помните?

– Здравствуйте, Максим. Я вас помню. И даже больше: я о вас недавно думала, вот буквально десять минут назад, – с той стороны явно веселились.

– Я так понимаю, что вы вспоминали обо мне с теплом и, смею надеяться, с интересом к моей скромной особе, – парировал Макс.

– С интересом, да.

– Аня, мне нужно задать вашему шефу несколько вопросов, я бы хотел с ним встретиться. И к тому же у меня есть вопросы и к вам.

– Ко мне?

– Да.

– Надо же. А меня попросил позвонить вам Николай Осипович. У него тоже есть для вас некоторая информация. Если можно, приходите завтра часам к одиннадцати.

– А сегодня нельзя? – как-то очень поспешно проговорил Макс.

– Сегодня? Я могу спросить. Но только, если вы придете сегодня, я не смогу ответить на ваши вопросы.

– Почему?

– Я через полчаса ухожу, господин Омский. И если у вас вопросы не очень важные…

– Очень важные, – перебил ее Макс, – поэтому ничего не надо спрашивать. Завтра – значит, завтра. В одиннадцать я у вас. И, надеюсь, вы приготовите ваш замечательный чай, как в прошлый раз.

– Но в прошлый раз вы пили кофе…

– Разве?

– Однозначно, – засмеялась Анечка.

– Значит, смею надеться, что вы приготовите свой потрясающий кофе.

– Вы хитрец и обольститель, Максим.

– Правда? Вы так считаете?

– Считаю.

– А я не буду вас разубеждать. В смысле, обольстителя. Да, я пытаюсь вас обольстить, значит, я – обольститель.

– А как насчет хитреца?

– Нет, это мне не свойственно. Я прост и открыт. Я вообще очень хороший человек, Аня, – Макс себя не узнавал. Он был возбужден и сам себя нахваливал, чего с ним никогда не случалось. Но удивительным было то, что ему нравилась эта игра. – Вы убедитесь в этом при более близком знакомстве.

– Более близком? – голос Ани стал строже.

– Да. А вы не хотите познакомиться со мной поближе?

– О, я об этом не думала. – Аня сказала как-то неуверенно.

Максим отметил про себя, что выиграл этот раунд. «Во всяком случае, она меня не забыла и наш «легкий» разговор ей приятен. Надо не переиграть», – подумал он.

– Это потому, что вы совсем меня не знаете, – он сделал вид, что поверил ей. – Но завтра я постараюсь доказать вам, что в моих намерениях нет ничего плохого.

– Посмотрим, – она вдруг заговорила официально, – и постарайтесь не опаздывать…

– Знаю, Николай Осипович не любит.

– И все-то вы знаете. До свидания, Максим.

– До свидания, Аня, до завтра.

Он положил трубку и вдруг запел. Потом открыл дверь, подошел к бабуле, обнял ее и покружил по комнате, распевая при этом «кто может сравниться с Матильдой моей». Галина Петровна, не часто видя внука в таком возбуждении, сказала определенно:

– Неужели влюбился?!

– Похоже, бабуля.

– И кто она?

– А не знаю.

– Как это, не знаешь?

– А вот так, ничего про нее не знаю.

– А как ее зовут, знаешь?

– Это единственное, что мне известно. Ее зовут Анечка.

Галина Петровна улыбнулась, проговорила что-то вроде «дай-то бог» и удалилась на кухню. Нужно еще приготовить разных кушаний для своего влюбленного внука. Дня на три.

***

Максим готовился к разговору. Он просмотрел в интернете информацию по Хаджибекову. Тимур Ильич очень умен и образован, при этом он совершенно не публичный человек. Он редко появляется на телеэкранах, его не бывает на так называемых тусовках. И что немаловажно для такого уровня политика – он очень трепетно относится к своей жене и детям. Детей четверо. Семья для него – на первом месте. Максим сделал для себя выводы о том, как себя вести при встрече. Конечно, все может поменяться в процессе разговора, но основное он уяснил: не врать, не льстить, не притворяться. Разговаривать как профессионал с профессионалом.

Сирый попросил его подъехать на полчаса раньше. Не скрывая, объяснил, что хотел бы для начала сам с ним пообщаться. Ровно в полдевятого Макс был у дома, где ему была назначена встреча. Проведя обычную процедуру досмотра (без особой, кстати, тщательности), его пригласили пройти в кабинет, скорее, библиотеку и подождать. Полковник вышел к нему через минуту. Протянул руку. Макс отметил, что рукопожатие у него крепкое и взгляд хоть и жесткий, но открытый.

– Здравствуйте, Максим Максимыч.

– Здравствуйте, Олег Иваныч. Спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Я не лукавил, когда говорил, что это важно. Я постараюсь вам быстро изложить, почему я спешил и зачем мне нужна встреча с Тимуром Ильичом, – начал Макс.

– Да, я бы хотел вас послушать. Поэтому и пригласил приехать на полчаса раньше.

И Макс вкратце пересказал историю похищения покрова, какие действия предприняла французская полиция для его поиска и что сделали наши сотрудники. Не выдавая своих подозрений о причастности Хаджибекова к краже, Макс повторил, что мнение Тимура Ильича, знатока древних реликвий, может помочь в поиске святыни. Время поджимает, а ни ему, ни МУРу, ни французской полиции так и не удалось существенно продвинуться в расследовании.

Сирый выслушал Макса, потом ухмыльнулся и спросил:

– Признайся, – он перешел на «ты», – ты, наверное, думаешь, уж не причастен ли к краже господин Хаджибеков, а?

Это было так неожиданно, что Макс оторопело посмотрел на Сирого и лихорадочно пытался найти адекватный ответ. Но тот вдруг рассмеялся и, пристально глядя Максу в глаза, сказал:

– Ладно, я пошутил. Не бойся.

– Ничего себе шуточки, – облегченно вздохнул Макс.

– Я не знаю, удастся ли тебе разговорить шефа, чтобы выяснить для себя что-то интересное. Но это уже от тебя зависит. Ладно, иди. Девять часов. Он ждет. – И полковник повел Макса в другое помещение.

Макс почему-то волновался.

Когда они открыли дверь в кабинет (а это уже был именно кабинет), Хаджибеков был там. Он сидел за столом и что-то писал. Увидев, что они зашли, отложил ручку, подошел к ним и пожал Максиму руку. Сирый представил его и удалился.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

– Может, чай или кофе. Хотя для кофе немного поздновато…

– Спасибо. Я пью кофе и ночью, но сейчас не хочу. Если можно, простой воды, – ответил Максим.

– Да, конечно. – Он снял трубку и сказал: «Рустам, принеси-ка моему гостю водички, а мне сок». – Присаживайтесь, – обратился он уже к Максу. – Я так понимаю, что вы намерены задать мне много вопросов, думаю, вам нужно устроиться поудобнее. Мне мой начальник охраны рассказал очень кратко, что случилось. Я, если честно, сначала не совсем понял, что именно вы хотели бы узнать от меня, но, поразмыслив, решил, что у вас ко мне кроме вопросов профессионального свойства, есть один личный вопрос: а не я ли поспособствовал похищению реликвии? Признайтесь, думали так, господин Омский?

Хаджибеков пристально посмотрел Максу в глаза, но во взгляде не было ни упрека, ни жесткости. Легкая полуулыбка в углу рта и открытый взгляд черных глаз. Он был невероятно притягателен, этот мужчина: по-восточному красив, с бархатным голосом и мягкими движениями. Он не «молодился», как многие известные люди, выглядел на свой возраст, на свои пятьдесят шесть лет. Но во всем его поведении, в движениях, в манере говорить чувствовалось достоинство и уважение к собеседнику.

Макс снова ощутил странное волнение и подумал: «Нет, определенно, в этом доме умеют читать мысли» и постарался ответить максимально деликатно:

– Признаюсь, у меня были такие мысли. Но я быстро от них отказался. Это совершенно не вяжется с той информацией, что мне удалось о вас раздобыть.

– Что ж, спасибо за откровенность, – сказал он и откинулся на спинку стула, продолжая разглядывать Макса из-под прикрытых век.

И Макс вновь удивился тому, что Хаджибеков совсем не заинтересовался той информацией, которую раздобыл про него детектив. То есть не последовало обязательного, на его взгляд: «ну-ка, ну-ка, что там у вас за сведения обо мне». Складывалось впечатление, что советнику президента это было совсем не интересно.

Вошел молодой человек и принес сок и воду.

– Спасибо, Рустам. Если что-то нужно будет, я позову, а пока можешь быть свободен. Да, ты сегодня хотел уйти раньше, я не возражаю. Попроси Виктора, чтоб тебя заменил.

– Спасибо, Тимур Ильич.

– Не родила еще твоя красавица? – вдруг спросил он, обращаясь к Рустаму.

– Да нет, все ждем, – молодой человек расплылся в улыбке, – со дня на день.

– Как родит, скажешь мне, я тебе отпуск дам на недельку, чтоб знал не понаслышке, что такое пеленки-распашонки.

– Спасибо, – с благодарностью посмотрел на своего шефа Рустам. – Я пойду.

Он вышел, а Макс снова подумал, что в разговоре со своим работником у Хаджибекова не проскакивало и нотки превосходства, никакого снобизма. Все очень просто. А может это игра такая? Специально для него?

«Ладно, разберемся, – подумал Макс. – Необычный человек».

– Расскажите мне все, что вам известно о краже покрова. И что вам уже удалось установить? – начал Тимур Ильич.

Макс рассказал достаточно подробно о похищении покрова и убийстве священника, рассказал о том, как Мишель попросил их помочь в поиске святыни, о предположении французских полицейских, что покров находится в России, и коротко о своих встречах с Лисовским и Истоминой. Сначала он не хотел говорить о Львове, но решил, что утаивать нет смысла, а та информация, какая у них есть, никак не является секретной. Во всяком случае, для Хаджибекова. И когда он начал говорить о версиях похищения, Хаджибеков его прервал:

– А что вы знаете о шартрском соборе, Максим? Вы были в этом соборе? – спросил он, а Макс отметил, что этот же вопрос задал ему и Лисовский вначале их беседы: был ли он в Шартре и заходил ли в собор.

– Нет, к сожалению, я никогда не был в Шартре. Я бывал во Франции и не один раз, но в Шартр мне не довелось съездить.

– Я думаю, в следующий ваш приезд во Францию вы обязательно поедете туда. Это совсем недалеко от Парижа.

– Непременно. Это даже не обсуждается.

– Будем надеяться, что покров к тому времени отыщут, и он займет свое место в часовне… Знаете, шартрский собор является уникальным. Не только своей готической архитектурой, но и богатой историей, изумительными по красоте витражами и многими загадками, эзотерическими посланиями и христианскими реликвиями. Я думаю, у вас есть уже некоторая информация об истории собора, не так ли?

– Да, один известный знаток средневековья и христианских святынь поведал мне много интересного.

– Я не буду рассказывать об архитектуре собора или о сюжетах на порталах и витражах. Хотя все это очень интересно. Но вы можете почерпнуть эту информацию из многих источников, если вас это заинтересует. Скажу только, что средневековые мастера – архитекторы, каменотесы, мастера-стекольщики – сотворили чудо. Но я бы хотел остановиться на символизме или, лучше сказать, на загадочных знаках и символах собора. Об этом говорят в меньшей степени, но мне кажется, это может помочь вам в поиске покрова. Потому как для меня вопрос «зачем был похищен покров Богородицы» очевиден.

– Вы хотите сказать, что знаете, зачем похитили покров?

– Думаю, что знаю.

– А может, вы знаете, кто похитил покров?

Тимур Ильич рассмеялся.

– Вы неисправимы, Максим. Вы все же сомневаетесь в том, что я абсолютно непричастен к этому.

– Ну как вам сказать…

– А я вам сейчас докажу. Первое. Я вам изложу свое видение и некоторые факты, касающиеся собора, и вы сами поймете, почему был похищен именно покров. И второе. Я вам дам исчерпывающий ответ, почему я никак не мог этого сделать, я не мог этого даже желать, и почему мне совершенно не нужен покров из шартрского собора. Абсолютное и неопровержимое доказательство. Договорились?

– Я весь внимание. Вы меня заинтриговали.

Хаджибеков начал свой рассказ:

«Шартрский собор – первый в истории собор, посвященный Деве Марии. Нотр-Дам-де-Шартр сохранился до наших дней практически нетронутым. Как вы знаете, покров Богородицы находится (не будем говорить в прошедшем времени, будем надеяться, что покров найдется и займет свое место в часовне собора) в Шартре со второй половины девятого века. И с того момента, благодаря драгоценной реликвии, город стал центром паломничества, а жители Шартра обрели свою небесную заступницу.

Кроме покрова Девы Марии до восемнадцатого века в соборе хранились голова матери Богородицы – Святой Анны и очень древняя и глубоко почитаемая деревянная статуя Девы Марии, носящей под сердцем ребенка. Это было самое первое изображение Богоматери, относившееся к первым векам христианства, а по одной из версий (и я склонен считать эту версию более вероятной), статуя имела языческое происхождение, связанное с культом плодородия и богини-праматери.

Это была статуя из почерневшего от возраста грушевого дерева, очень почитаемая и любимая всеми прихожанами. Но, к сожалению, в конце восемнадцатого века революционеры сожгли ее, и теперь ее заменяет недавняя копия, изготовленная по старинным документам. Она почитается в виде Черной Богородицы (еще ее называют Черной Мадонной).

Некоторые символические знаки, которые можно «прочесть» в соборе, указывают на то, что в этих местах в дохристианскую эпоху были поселения друидов. Напомню, что друиды – это жрецы и поэты у кельтских народов, организованные в виде замкнутой касты и тесно связанные с королевской властью. Упоминание о друидах, которые жили в этих местах, можно найти еще у Цезаря. Есть французский перевод книги Цезаря «Война Галлов», написанной в пятьдесят третьем году до нашей эры, в которой он описывает жизнь друидов в Галлии. Он пишет, что друиды были освобождены от военных походов и от уплаты налогов! Они разрешали конфликты между галлами и государством.

Зачем я об этом говорю? Я думаю, вам может быть интересен один факт. У друидов было много обрядов. Так вот, особое место в обрядах друидов занимал процесс сбора омелы[8]. Омела использовалась ими для лечения. Она была символом жизни и защитным талисманом. Друиды, как, кстати, и римляне, считали, что омела способствовала зачатию, если женщина носила ее с собой. Считая свойства омелы чудодейственными, они срезали ее золотым серпом в астрономически вычисленное время и исполняли при этом ритуальные танцы. Предполагают, что именно на этом месте – во французском департаменте Эр-и-Луар, а конкретнее, в городе Шартре, где сейчас и стоит собор, было священное место у друидов. Поэтому языческая статуэтка Черной Мадонны – женщины, символизирующей беременность, как главное таинство жизни, оставалась в соборе и во времена христианства одной из почитаемых святынь. На статуе была надпись: «Virgini Pariturae». На французский это переводится как «A la vierge devant enfanter», по-русски это может звучать, как «Деве, производящей на свет», имеется в виду поклонение деве, ждущей ребенка.

Есть еще одно очень интересное явление в шартрском соборе: загадочный символический лабиринт…»

Макс слушал Тимура Ильича не просто с интересом, а с каким-то трепетным почтением к его знаниям и его таланту донести сложные вещи простым языком. Конечно, он что-то слышал о друидах, о христианских святынях, о лабиринтах, но все это была разрозненная информация: немного о том, об этом, но, по большому счету, он никогда серьезно не интересовался всеми этими вещами. И ловил себя на мысли, что, если б не похищение покрова, он бы вообще никогда не открыл для себя этот мир истории, культуры, религии. Странное дело, когда он общался с Лисовским, и сейчас, с Хаджибековым, он чувствовал себя юношей, юнцом, ничего не ведающим. Но сколько положительных эмоций он почерпнул, общаясь с этими людьми и сколько открыл для себя нового.

А Тимур Ильич продолжал:

«…загадочный шартрский лабиринт, вписанный в круг, который выложен на полу собора двухцветной мозаикой, датируемый тысяча двухсотым годом. Лабиринт означает крестный путь Христа и жизненный путь каждого человека. Мне нравится сравнение с лабиринтом души, где борются добро и зло. В нем отсутствуют тупики и развилки, только извилистый путь, неизбежный путь человека к смерти как началу новой вечной жизни в христианском учении. Лабиринт символизирует путь к Богу и по-прежнему используется пилигримами для медитативных прохождений. Через шартрский лабиринт есть только один путь. Он ведет человека в мир таинственный, загадочный, скрытый. Сквозь одиннадцать кругов мраморной мозаики!

Что такое лабиринт? Это некая структура, состоящая из запутанных путей решения. Обычно правильный путь решения в лабиринте один. Существуют греческие (на западе принято говорить, критские), римские и христианские (на западе говорят, средневековые, «médiéval») лабиринты. Так вот, самый известный средневековый лабиринт находится в городе Шартре, в кафедральном соборе Нотр-Дам-де-Шартр. Размер лабиринта идентичен размеру оконной розы западного фасада, а расстояние от западного входа до границы лабиринта точно равно высоте окна. Его путь следования составляет двести шестьдесят один метр, а диаметр двенадцать метров. Его называют «Путь в Иерусалим», потому как еще с древних времен, со времен крестовых походов, когда верующие не могли себе позволить пойти на Святую Землю, они проделывали этот символический путь в шартрском соборе, пройдя его на коленях: камень за камнем. Но я хочу вам изложить одну интересную версию, которую пока никто не подтвердил, но и не опроверг. Один из главных специалистов по лабиринтам Джеф Сэйвэрд исследовал лабиринт в Шартре и пришел к следующему удивительному выводу: маршрут (или назовем его «путь следования») этого лабиринта состоит из двухсот семидесяти двух камней, что соответствует…»

Тимур Ильич замолчал. Посмотрел на Макса и спросил:

– Как вы думаете, чему соответствует эта цифра?

– Я даже не представляю, – честно ответил Макс.

– Ну же, в свете того, о чем мы сегодня с вами говорили, есть ли у вас какие идеи?

– Нет, никаких. Не томите, Тимур Ильич.

После некоторой паузы Хаджибеков продолжил:

– Так вот, двести семьдесят два камня, из которых состоит лабиринт, символично соответствует количеству дней беременности. Некоторые считают, что количество камней, из которых состоит лабиринт, большее, но утверждение Сэйверда подтверждает рукопись, правда, неопубликованная, конца девяностых годов прошлого века исследователя Роберта Ферре, где он ссылается на каноников шартрского собора, которые очень тщательно пересчитали камни и сошлись на том, что число их, действительно, таково.

Это не все секреты собора. Например, в нем находится гематрия (или криптограмма) – древнееврейское шифрованное письмо, которым пользовались для записи ритуальных религиозных фраз. Подобные зашифрованные символы расположены во многих уголках собора наряду со ссылками на Ковчег завета. Но это не относится к нашей теме. Я вам говорю об этом, чтоб разбудить ваш интерес.

– Мой интерес давно разбужен, – улыбнулся Максим. – И, кажется, я начинаю понимать, какую мысль вы хотели донести до меня. Я думаю, что благодаря вам, нашел единственно возможный ответ на вопрос: «Зачем был похищен покров Богородицы?» или, как вариант того же, в общем, вопроса: «Почему украли именно покров?»

– Хотелось бы услышать.

– Вы хотите сказать, что весь собор пронизан реальными и зашифрованными символами не просто Девы Марии, Богородицы – матери Христа, но и самого таинства зачатия, беременности и рождения ребенка.

– Да, именно об этом я хотел вам сказать. Следовательно…

– Следовательно, существует единственный мотив похищения покрова. Покров нужен для того, чтобы зачать ребенка.

– Или выносить его.

– Но это же из области чудес! Это невероятно. Украсть святыню, чтоб она помогла зачать и выносить ребенка! А не лучше ли обратиться к науке? Сейчас есть масса способов и забеременеть, и выносить ребенка. Я не могу поверить!

Тимур Ильич рассмеялся:

– A nescrire ad non esse, – сказал он по латыни, – что значит, «от незнания к несуществованию», а еще проще: «на основе того, что неизвестно, нельзя заключить, что этого нет». Вы согласны?

– С утверждением согласен.

– Тогда почему вы не согласны с очевидным мотивом похищения покрова?

– Нет-нет, вы меня не так поняли. Я согласен с вашими выводами. И это логичная версия, самая логичная из всех, что мы имеем. Я согласен с тем, что покров могли похитить именно поэтому. Но я не могу понять похитителей: неужели они верят в чудо больше, чем в науку? Сегодня практически каждая бездетная пара может родить ребенка с помощью экстракорпорального оплодотворения. В России за последние двадцать пять лет родилось, по меньшей мере, тысяч пятьдесят таких детей. А если у людей есть деньги, они могут воспользоваться не только российской медициной. Что-то здесь не так. К тому же это большой грех. «Не укради» – гласит одна из заповедей. Как же можно рассчитывать на чудо, если сам совершаешь страшный грех. А ведь было еще убийство…

– О, Максим, вы не представляете себе, на что может пойти отчаявшийся человек! Он поверит не только в чудо, но в любую невероятную идею, в шаманов, колдунов и всякие сверхъестественные силы. А покров – это не так невероятно. Поверьте мне. Я знаю, о чем говорю. Я – собиратель рукописей, святынь и реликвий. Я столкнулся со множеством невероятных вещей в этой жизни. Поэтому надежда на чудо не так уж глупа. И очень часто именно чудо помогает верующим и верящим в него.

– Мне придется согласиться с вами, хотя это не приближает нас к разгадке: кто украл покров.

– Ну почему не приближает? Теперь вы знаете мотив… Нужно искать среди тех, у кого достаточно средств осуществить такое похищение, и кто нуждается в этом покрове настолько, чтоб забыть о грехе и преступлении.

– Вы правы. Значит, нужно искать заказчика среди богатых людей, у которых нет детей, и которые очень хотят иметь ребенка. Но это сложно вычислить. Допустим, мы составим некий список бездетных пар (сюда надо прибавить одиноких богатых леди), но откуда мы можем знать, почему они бездетны: то ли потому, что не могут, то ли потому, что не хотят иметь детей или, скажем, откладывают это «на потом», а сейчас занимаются карьерой. Как вычислить среди них тех, кто нам нужен? Это невозможно.

– Все возможно.

– Кстати, вы обещали мне доказательство того, что вам покров не нужен. Но я, например, не считаю, что ваши четверо детей являются неопровержимым доказательством этого. Он может понадобиться кому-нибудь из ваших родных, знакомых, ваших взрослых детей, в конце концов. Так что, – улыбнулся Макс, – я могу вам поверить просто потому, что вы мне нравитесь, но это не является, как вы сказали, абсолютным и неопровержимым доказательством.

– Вы правы. Это не является, – он посмотрел на Макса с прищуром, в уголках рта снова появилась его таинственная полуулыбка, – доказательством является другое…

Он выдержал паузу. Потом продолжил с той же странной улыбкой:

– Мне не нужен покров Богородицы, Максим, потому что он у меня уже есть.

Максим смотрел на Хаджибекова, не понимая. Тот, наслаждаясь произведенным эффектом, засмеялся:

– Еще раз повторяю: у меня уже есть настоящий покров Богородицы.

– Значит, вы хотите сказать, что покров в Шартре ненастоящий?

– Нет, я не это хотел сказать. Покров Богородицы, который находится в шартрском соборе – самый что ни на есть настоящий. Но мой покров тоже настоящий.

– Как это? Я вас не понимаю.

– Вы, наверное, знаете, что во времена французской революции покров был изъят из собора и разрезан на куски? Потом он был возвращен церкви, но в уменьшенном виде. Из пяти метров сохранилось чуть больше двух. А вот остальные куски были утеряны, распроданы, спрятаны. Как вы знаете, я давно занимаюсь поисками реликвий, и вот в начале девяностых годов мне удалось найти и купить у одной известной французской семьи часть (говорят, что это самая большая часть из оставшегося полотна) этого покрова – более одного метра. Так что я обладатель священного шелка в той же степени, что и шартрский собор.

Максим сидел молча, смотрел на Хаджибекова и не верил своим ушам. Покров Богородицы (пусть, меньшая его часть) здесь, у этого человека?! И об этом никто не знает?

– Но почему никто не знает об этом? – только и смог вымолвить Макс.

– А зачем? Я ведь приобрел этот покров для себя. Я коллекционер.

– Это фантастика! Вот это аргумент! Я не мог даже предположить ничего подобного. Простите, у меня еще маленький вопрос: а вы были свидетелем какого-либо чуда или чего-нибудь необычного, которое произошло с вами после появления покрова в вашей коллекции?

Тимур Ильич посмотрел на часы. Макс почувствовал себя неуютно.

– Простите, я понимаю, что забираю у вас много времени, – извиняясь, проговорил Максим, – но все это так фантастично и необычно, что я, слушая вас, просто потерял счет времени.

– Ну хорошо, еще несколько минут я могу вам уделить. И отвечу на ваш вопрос. Да. Я был свидетелем чудес (думаю, это можно назвать чудесами), которые произошли на моих глазах. Один случай произошел с моей сестрой. У нее не было детей, от этого ее личная жизнь не складывалась, два брака распались, и она чувствовала себя несчастной. И вот, когда ей было уже около сорока лет, она вышла замуж в третий раз, уже не надеясь на то, что сможет когда-нибудь стать матерью. А у меня к этому времени появился покров. Я пригласил ее и оставил наедине с покровом. Я просто сказал ей: попроси от всего сердца. Она возразила, что это не мусульманская святыня, и христианская дева не поймет ее. И тогда я сказал ей: она мать, она поймет.

Что и как говорила моя сестра, что делала в этой комнате, я не знаю. Через месяц она забеременела. Она боялась сказать об этом и держала все в тайне целых три месяца. Так что теперь у меня есть два чудесных племенника-близнеца. – Он улыбнулся. – И как не назвать это чудом? Конечно, это может быть совпадением: с этим мужчиной у нее сложились другие отношения, которые помогли зачать ребенка, но я все же предпочитаю думать, что произошло чудо.

Есть еще одна история, заслуживающая внимания. Четыре года назад возвращался я с работы, и на выезде из парковой зоны прямо под колеса нашего автомобиля бросается девушка. Мой водитель просто чудом остановил машину, свернув в сторону. Благо, скорость была невелика. Я, конечно, выскочил из машины, схватил ее, начал трясти. С ней ничего не случилось, она не была ранена, только стресс. Она рыдала и кричала, мол, почему вы остановились, я не хочу жить. А лет-то ей было от силы тринадцать-четырнадцать, представляете. Я, конечно, посадил ее в машину, привез домой и давай отчитывать: как можно так поступать со своей жизнью! А она только плакала. Потом пришла моя жена, начала с ней разговаривать мирно, спокойно. И девчонка как-то притихла. Она рассказала, что забеременела, и мачеха (мама у нее умерла) выгнала ее из квартиры. Сказала: или избавляйся от ребенка, или не приходи. Срок был большой, денег у нее не было, вот она и увидела единственный выход в том, чтобы покончить с жизнью.

Я обещал, что помогу ей. Мы оставили ее у себя на несколько дней, потом я отвез ее к покрову. Объяснил ей, что это христианская святыня, что в этот покров была облачена мать Христа. Оставил одну. Через час, когда я за ней вернулся, я не узнал ее: лицо преобразилось, она вся светилась. Но главное было даже не это. Она мне сказала: «Я все поняла, и теперь я знаю». – «Что ты знаешь?», – спросил я. «Я знаю, что у меня будет дочь, я назову ее Мария, и что я буду жить среди природы и лошадей, все будет хорошо. И у меня будет любовь». Потом добавила: «И еще она раскрыла мне один секрет». – «Кто она?» – не понял я. «Как кто? Богородица, – ответила она удивленно, – но я не могу вам всего рассказать». И не надо, решил я.

У меня есть конный завод, я отправил туда Таню – ее так зовут. Вот уже четыре года она там работает, всеми любимая, светлая девушка. Растит дочь Марию, заканчивает вечернюю школу и считает себя самой счастливой женщиной на свете. Как вы считаете, это можно назвать чудом?

– Чудо – то, что эта девушка бросилась под ваш автомобиль, а не под другой. Чудо – что вы оказались в этом месте и не оставили ее со своим горем, вам было не все равно. Да, наверное, и все остальное – тоже чудо. Но это можно назвать и цепью случайностей, которые привели к такому счастливому концу.

– Да вы Фома неверующий, – засмеялся Тимур Ильич. – Сейчас уже поздно, а то бы я привел вам еще много примеров.

– Да, простите, уже поздно. Спасибо большое. Должен вам признаться, что общение с вами – это тоже в какой-то степени чудо.

– Вы не похожи на льстеца.

– Нет-нет, я совершенно искренне говорю. Благодарю вас. И, если можно, напоследок одна просьба.

– Говорите.

– А могу ли я сам увидеть покров? – глухо спросил Максим.

«Ты наглеешь, дружище, – подумал про себя Макс, не надеясь, что ему позволят это сделать. – Но раз уж я здесь, надо идти до конца».

Хаджибеков задумался, потом вздохнул и сказал:

– Можно. Но, во-первых, не сейчас.

– Я понимаю…

– Нет не потому, что поздно. Покров не здесь, он в другом месте, там, где находятся все мои реликвии. А во-вторых, вы должны быть с женой. У вас есть жена, Максим?

– Жена? Нет, увы, жены у меня нет.

– А девушка, с которой вы хотите связать свою жизнь?

– Девушка есть, но… она об этом еще не знает.

Тимур Ильич засмеялся:

– Вот когда она об этом узнает, тогда вы можете приехать. Я вас приглашу. Договорились?

– Спасибо. Я понял.

Максим вышел от Хаджибекова в совершенно фантастическом настроении. Более трех часов длилась беседа, уже «наступило завтра». Ему еще нужно проехать не один десяток километров, чтобы оказаться дома. Но Макс, как мальчишка, веселился, насвистывал арию из оперы и был совершенно уверен: они найдут покров. Как и когда, он не знал. Но он точно знал: найдут. Откуда вдруг пришла эта уверенность, он тоже не мог объяснить. А еще он знал, что завтра ему просто необходимо увидеть Анечку.

Где-то далеко в глубине души выползла подлая мыслишка, что он зря надеется, но мыслишка как выползла, так и заползла обратно. Не в том сегодня Макс настроении, чтоб позволить всяким таким мыслям брать над собой верх.

***

Мишель Дебре, частный сыщик, ехал к господам Де Вернье. Вчера он позвонил мадам Де Вернье, урожденной Львов-Фулярон, и попросил принять его по неотложному делу. Узнав, что речь идет о ее племяннике, она наотрез отказала в приеме, сказав только, что ни видеть, ни слышать об этом чудовище больше не хочет. Это настолько удивило и заинтриговало Мишеля, что он позвонил снова. В этот раз, попросив подойти к телефону месье – мужа графини, он договорился о встрече. С месье они быстро нашли общий язык, и тот даже пообещал переговорить со своей женой, чтобы она приняла участие в беседе с Мишелем.

Де Вернье жили в прекрасном квартале Парижа, на рю де Курсель, рядом с парком Монсо. Мишель решил прогуляться в этом роскошном парке перед визитом. Он любил это место в центре Парижа – тихое, спокойное, уютное и очень красивое и часто приходил сюда: здесь очень хорошо думалось. Казалось, он изучил все самые отдаленные уголки парка, но каждый раз открывал что-то новое. У парка замечательная история. Сначала это были владения герцога Шартрского, потом герцога Орлеанского, который на этом месте начал создавать великолепный парк в английском стиле. Но во времена Революции герцог потерял не только свои владения, но и свою голову. В период Реставрации парк Монсо был возвращен прежним владельцам – семье герцогов Орлеанских, а в тысяча восемьсот шестидесятом году его выкупил город.

Это было время, когда строился новый Париж, тот Париж, которым мы восторгаемся и теперь. Жорж Эжен Осман, префект Парижа, оздоровил и обновил город. Многие кварталы были снесены, и на их месте выстроились просторные авеню. Через Сену перекинуты мосты, установлена новая система водоснабжения. Построена Опера Гарнье, созданы парки и театры. Парк Монсо преобразовали инженер Жан-Шарль Анфан и архитектор Габриель Давийю, которые создали пейзажный сад со свободной планировкой, широкими аллеями, лужайками, искусственными водопадами и скалами, фрагментами «греческих» и «римских» развалин.

Мишель пришел на свое любимое место, сел на лавочку возле старожила парка – стосорокалетнего платана. Недалеко журчал искусственный водопад, взгляд радовала полуразрушенная «античная» коринфская колоннада. Мишель заметил, что несмотря на осеннюю погоду и хмурое небо, парк все равно прекрасен. Он задумался, достал из небольшого саквояжа блокнот и быстро стал писать. Он так увлекся, что, когда посмотрел на часы, было без двух минут три. В три была назначена встреча. Он быстро собрал свои бумаги, побежал к воротам. Мельком подумал, что ему некогда полюбоваться входными воротами – настоящим шедевром ковки, золочения и чугунного литья девятнадцатого века, завернул за угол и вышел на рю де Курсель. Набрав код, который позволяет зайти в подъезд, он быстро поднялся на третий этаж. Когда он звонил в дверь, было три часа пять минут. «Нехорошо, – подумал Мишель, – в первый раз встречаюсь с людьми и опаздываю».

Дверь отворилась, и на пороге стоял улыбающийся месье Де Вернье. Собственной персоной. Невысокого роста, немного располневший, но быстрый в движениях и энергичный, он сразу располагал к себе собеседника. Приветствуя Мишеля, он громким голосом, смеясь, сообщил, что «навел справки о месье сыщике» и что отзывы о нем весьма и весьма положительные, пригласил Мишеля пройти в гостиную и представил мадам Де Вернье.

Это была потрясающей красоты женщина. Казалось, время не властвовало над ней. Мишель знал, что ей шестьдесят лет, но если б он не знал этого, то подумал бы, что ей не больше сорока. Нет, это не пластический хирург поработал над внешностью мадам, а природа наделила ее изяществом и красотой. Она окинула его своими сине-зелеными глазами, казалось, изучала, стоило ли вообще обращать на него внимание, потом слегка улыбнулась, что могло означать: «послушаем, чем он будет меня удивлять» и протянула руку для приветствия.

После традиционного обмена любезностями, приглашения выпить чашечку кофе, ожидания, пока его принесут и необходимого в этом случае восхищения «какой прекрасный у вас кофе», Мишель перешел, наконец, к делу.

– Я благодарю вас, что вы откликнулись на мою просьбу и согласились побеседовать со мной. Обстоятельства складываются так, что мы подозреваем вашего родственника в очень серьезном преступлении. Это кража ценной реликвии, принадлежащей не только Франции, но и всему христианскому миру. К сожалению, сейчас я не могу рассказать вам больше, но, поверьте мне на слово, это настоящая святыня. Ее поисками занимаются не только во Франции, с нами вместе работают швейцарские и русские полицейские. Частные детективы, как видите, тоже не сидят без дела.

В процессе поисков моим русским друзьям удалось установить факты, которые привели их к человеку по имени Сергей Львов. Конечно, полиция собрала о нем всю возможную информацию, но ничего особенного выяснить не удалось. Отца Сергея беспокоить не стали, скорее из боязни, что Сергею станет известно об интересе полиции к его персоне. На данный момент никто, кроме полиции, не знает о пропаже святыни, и все расследование находится в тайне. И все больше и больше убеждаясь, что Сергей так или иначе причастен к краже, мы не можем его арестовать, так как боимся спугнуть других людей. Ведь нам нужен не только он, но и тот человек, который хочет купить эту реликвию. Вчера мой русский друг и коллега – частный детектив Максим Омский попросил меня связаться с вами и уточнить некоторые детали. И вот я здесь.

– Для начала мне бы хотелось знать, – начала мадам Де Вернье, – насколько серьезно обвинение против моего племянника? Есть ли точные доказательства его вины?

– Нет, доказательства пока только косвенные. Мы нашли человека, который похитил святыню, но…

– Если вы нашли человека, то причем тут Серж? – она сказала это как-то безразлично, казалось, просто так, чтобы поддержать разговор, а на самом деле ей не нужны были никакие доказательства. По ее наклоненной голове и страдании, отразившемся во взгляде, Мишель понял, что она сама не сомневается в вине Сергея.

– Тот человек покончил жизнь самоубийством, и, к сожалению, мы не знаем ответов на главные вопросы: для кого он похитил реликвию и где она сейчас находится. Но открылись новые обстоятельства, и многие факты указывают на виновность вашего родственника. Пока мы не знаем, является ли он организатором этого похищения или он был только простым исполнителем, – Мишель старался говорить очень взвешенно и деликатно, чтобы, с одной стороны, минимально задеть чувства родственников, а с другой, объяснить им серьезность данного дела. Он подбирал слова, старался быть любезным. – Поэтому нам необходима ваша помощь, так как вы единственные, кто хорошо знает Сержа.

– Да уж, мы действительно хорошо его знаем. Лучше было бы не знать, – мадам с сожалением и болью проговорила эту фразу, и в глазах ее появились слезы.

– Элен, chérie[9], не нужно так волноваться…

Муж нежно погладил ее по руке, потом обратился к Мишелю:

– К сожалению, племянник Элен доставил нам много неприятностей.

– Неприятностей? – Элен Де Вернье подняла на мужа удивленные глаза, – если б это были только простые неприятности. Он виноват в смерти своей матери. Когда Надя, моя двоюродная сестра, узнала о том, каким подлецом оказался ее сын, ее сердце не выдержало, у нее случился удар. Ее спасли от инфаркта, но прожила она потом недолго: угасала просто на глазах. Думаю, она не хотела жить.

– А что случилось? – спросил Мишель.

– Мы не можем вам всего рассказать, это семейное дело. Поверьте, это никак не связано с похищенной святыней. Но то, что он способен украсть, я уверена. Для него нет ничего святого, это чудовище, – повторила она снова фразу, которая так зацепила Мишеля во время телефонного разговора с ней.

– Мадам, я понимаю, вы не хотите рассказывать о каких-то семейных секретах, но нам нужно, понимаете, очень нужно знать о Серже все. Расскажите, что такого чудовищного он сделал?

– Нет, я не могу. Это семейный секрет.

– Не связано ли это с пропажей саламандры – знаменитой броши Франциска Первого? – Мишель прямо посмотрел на графа и графиню и, не дав им опомниться, продолжил, – я знаю об этой истории. Мне рассказал о ней Максим Омский, детектив из России.

Элен и ее муж посмотрели на Мишеля удивленно и с чувством досады, что их семейные истории известны посторонним людям.

– Странно, – проговорила она, – откуда вы можете знать… И что же вам известно?

– Когда ваш племянник пришел продавать эту брошь, он сообщил о том, что она принадлежит его семье, что его прапрапрабабушка получила ее в дар от герцогини Орлеанской в знак дружбы и признательности. Потом эта брошь пропала и была найдена только в пятидесятые годы. Затем он поведал семейную тайну о том, как его дед или прадед выкрал эту брошь из Консьержери для своей жены. Я не знаю, правдива ли эта семейная история, но факт в том, что у вашего родственника эта брошь была, и он продал ее за очень большие деньги.

Мишель говорил быстро, на одном дыхании, а Де Вернье молчали. Элен, чувствуя, что молчание затянулось и такая пауза становится неприличной, извиняющимся голосом произнесла:

– Да, эта история правдива. Эта брошь принадлежала нашей семье с середины девятнадцатого века, а потом у моей прабабушки ее украли. Ее вернул в семью мой дед (мой, а не его!), да, не совсем честным путем, это тоже правда. И вот этот негодяй снова похитил у нас брошь. И ладно бы он хранил ее у себя, пусть. Но он продал ее. Продал семейную реликвию, память о предках. Понимаете, дело не в деньгах, хотя брошь, действительно, очень дорогая: центральные ее камни – очень редкие по своей чистоте бриллианты. И сам факт того, что она принадлежала французским королям (а факт этот доказан – брошь из коллекции Франциска Первого) повышает ее ценность. Но, как я сказала, дело не в деньгах. Это, как если бы мы вдруг взяли и продали часть нашей семейной истории, отказались от своего прошлого.

– Но почему вы не заявили в полицию?

– В полицию? Но именно потому, что мой дед вернул ее в семью не совсем законным способом, мы и не могли заявить об этом. Нужно было доказывать, что брошь принадлежала нашей семье, но кроме выцветшей фотографии, сделанной на свадьбе моей прабабушки, где она запечатлена с этой брошью, у нас нет никаких доказательств. Это чудовище знал об этом и не сомневался, что мы никуда сообщать не будем.

– А потом? Что случилось потом?

– Когда мы увидели, что броши нет, начали вычислять, кто бы это мог сделать. И все указывало на Сержа. Конечно, его мама не могла в это поверить. Тогда все вместе: я, мой муж, моя двоюродная сестра – его мать – мы обвинили его в краже. И он даже не отрицал. Представляете, он начал потешаться над нами, потом сообщил, что брошь принадлежит всей семье, а, значит, и ему, и он не украл ее, а просто восстановил справедливость.

– Что значит, восстановил справедливость? – не понял Мишель.

– Мы тоже спросили его об этом. Он сказал, что в то время, когда его прабабка (наша с Надей бабушка) уехала во Францию, оставив в России своего мужа и маленькую дочь, в то время, когда мы тут жировали на капиталистических харчах (он так и сказал, это его выражение), его семья страдала и недоедала. Мать Сергея пыталась возразить, что это не так, что они вели достаточно обеспеченную жизнь, что у него никогда не было никаких материальных проблем, но Сергей не слушал.

Когда он ушел, с Надей случился сердечный приступ, мы вызвали скорую помощь, и месяц она пролежала в больнице. Потом мы забрали ее к себе, я ухаживала как могла, но, очевидно, она решила, что ей нет смысла жить дальше. Она была сломлена предательством своего сына и совсем не боролась за свою жизнь. И она умерла. Мы с ней одногодки, она умерла в пятьдесят восемь лет, совсем молодая. Надя была невероятно красива. И она была очень хорошим человеком. И откуда только у такой хорошей женщины мог появиться такой моральный урод?! Знаете, на похоронах я увидела, что он страдает. Первый раз я видела его страдающим. Я обвинила его в том, что это он виноват в смерти матери. На что он ответил: «мне очень жаль» и все. Больше я его не видела. Вот уже два года, как мы не встречались. Год назад он позвонил мне и поздравил с днем рождения, сказал, что видел меня возле церкви и хотел бы зайти, на что я ответила, что не хочу его видеть и его жизнь отныне нам не интересна. Вот и вся история.

Мишель понимал, какие чувства испытывают сейчас граф и графиня Де Вернье, ему хотелось прервать этот разговор, чтоб не мучить эту женщину, но у него были еще вопросы, и ему необходимо получить на них ответы. Неожиданно граф предложил:

– А не выпить ли нам снова по чашечке горячего кофе?

– Мне хотелось бы чаю, дорогой, – с улыбкой и благодарностью посмотрела на него жена.

– Чаю – значит, чаю. А вам, Мишель?

– Я бы тоже выпил чаю, месье, – ответил тот.

– А я кофе.

Он попросил работницу приготовить им чай и кофе, а сам, извинившись, вышел из комнаты. Элен сидела в кресле, изящно подогнув ноги и кутаясь в большую шаль. Хотя в помещении было не холодно, она, казалось, дрожала. Теперь уже Мишель прервал молчание и тихо, чтоб не разрушить доверительную атмосферу, которая возникла между ними, произнес:

– Я благодарю вас за доверие, которое вы оказываете мне, посвящая в семейные дела. Обещаю вам, что эта информация не выйдет за пределы вашей квартиры. Единственные, с кем мне нужно будет поделиться, это мои друзья – сыщики из России. Понимаете, нам просто необходимы все сведения о Серже, все, что касается его семьи, как он рос, воспитывался, почему произошло так, что он стал на преступную дорогу. И мне хотелось бы знать, как получилось, что вы и мать Сергея – двоюродные сестры. Ведь вы выросли в разных странах.

– Да, это так, – она улыбнулась и наклонила голову. Этот наклон головы был таким гармоничным и таким трогательным, что Мишель невольно залюбовался. – Это тоже семейная история. Правда, здесь нет никакой тайны, хотя тридцать лет назад я не могла предположить, что у меня есть близкие родственники в России. Моя бабушка и еще несколько человек из ее семьи уехали из России в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. Ей тогда было двадцать четыре года. Из ее рассказов мы знали, что сначала они жили в Турции, потом перебрались во Францию. Здесь, в конце двадцатых годов, она познакомилась с моим дедом. Дальше обычная история: завязался роман, родился мой отец. Они очень любили друг друга, мои бабушка и дедушка. Он был инженером путей сообщения, простого происхождения, она из дворянского рода. И это он настоял, чтоб у нас была двойная фамилия.

Отец мой женился по большой любви, но, к сожалению, мои родители погибли в автомобильной катастрофе, когда я была совсем маленькая. Так что меня воспитывали бабушка с дедушкой. Уже в начале восьмидесятых годов, когда мне было тридцать лет, бабушка заболела и, понимая, что жить ей оставалось недолго, рассказала мне о своей тайне. Еще ребенком я видела, что она часто плакала, рассматривала какие-то фотографии, но на все вопросы отвечала с улыбкой, что у нее просто ностальгия по своей родине. А потом она рассказала мне, что оставила в России свою маленькую дочь, и это не давало ей покоя всю жизнь. Она хотела покаяться перед смертью, молила Бога, чтоб он простил ее, хотя, по ее словам, такое простить невозможно…

Принесли чай и шоколадные конфеты. Работница разлила чай сначала для Мишеля – он гость, потом для мадам, спросила, не нужно ли чего-нибудь еще. Элен жестом дала понять, что нет, ничего не нужно. Чашки были такими хрупкими, что казалось, могут разлететься на мелкие кусочки прямо в руках. Мишель невольно залюбовался рисунком, положил кусочек сахару и пригубил чай. Элен пила чай без сахара, с конфетой. Улыбнулась, снова изящно наклонила голову и как-то виновато произнесла:

– Не могу отказать себе в сладостях. Я ужасная сладкоежка. В моем возрасте сахар надо ограничивать, я понимаю, но ничего не могу поделать.

– Вы так прекрасно выглядите, что, по-моему, вам не надо ни в чем себя ограничивать.

– Поэтому будем наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. А вкусная еда – это самое большое наслаждение, – она засмеялась и снова потянулась за конфетой.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Мишель и тоже положил в рот конфету, – м-м, вкусно.

– А Филипп решил оставить нас наедине, чтобы не мешать нашей беседе. Видите, какой деликатный у меня муж, – сказала она, отпивая чай, – ладно, задавайте дальше ваши вопросы. Я ведь понимаю, что вы пришли не за чаем.

– А как случилось, что ваша бабушка уехала без дочери? – продолжил Мишель.

– Насколько я поняла, ее муж не захотел уезжать из страны, а для нее жизнь при большевиках оказалась невыносимой. Она ждала до последнего, стараясь подстроиться под существующие порядки, но у нее ничего не получалось. И однажды кто-то из ее родственников предложил ей уехать. Она в тайне от мужа собрала вещи, взяла двухлетнюю дочь и поехала на вокзал. Но муж откуда-то узнал и перед самым отходом поезда забрал девочку. Бабушка плакала и умоляла отдать ей ребенка, но дочь он не отдал. Вот так. А где-то в конце семидесятых годов бабушке пришло письмо из Советского Союза. Ее бывший муж разыскал ее и написал ей письмо. Знаете, со временем утихают все обиды, а остается только боль потери и ощущение невозможности что-то изменить. Он написал ей, что воспитал их дочь, внучку, а теперь у нее уже есть и правнук.

По странному стечению обстоятельств дочь бабушки (Надина мама), так же как и ее сын (мой отец), умерли практически в одно и то же время. Надина мама была старше моего отца на восемь лет, а умерла она сразу же после родов. Надя, как и я, родилась в пятьдесят втором году. Так что нас воспитывали бабушки и дедушки. Надин дед второй раз женился, и его жена, по ее словам, была добрейшей души человек и заменила ей родную бабушку. У нее есть сводный брат и два племянника. А у меня, к сожалению, никого не было. Но у меня есть двое чудесных детей, а ей, увы, с сыном не повезло.

– А как вы нашли друг друга?

– Это была моя инициатива. Я пообещала бабушке, что отыщу ее внучку, и сдержала слово. Мне помог мой муж. В то время он работал в министерстве иностранных дел. Он составил запрос в соответствующее ведомство в России с просьбой помочь в поиске родственников. Вот так все и сложилось. Я первая приехала в Россию, и мы встретились с Надей. Знаете, мы были с ней похожи, и обе, как говорят, похожи на нашу бабушку.

– Но, если все так, почему Сергей носит фамилию Львов? Ведь его мать была замужем, а до этого его бабушка тоже носила другую фамилию, доставшуюся ей от своего отца.

– Вы знаете, мне кажется, именно тот факт, что Надя оказалась не простой советской женщиной, как многие, а, по мнению Сергея, аристократкой, и повлиял на восприятие мальчика, на его неокрепшую эмоциональную сферу. Что-то сломалось в голове маленького Сережи (когда мы увиделись первый раз, ему было двенадцать лет), и он стал считать себя настоящим аристократом. Сначала это вылилось только в положительные моменты: он стал хорошо учиться в школе, учил языки, особенно много уделял внимания французскому, много читал, даже стал играть на музыкальных инструментах (чего не замечалось за ним раньше). Мама очень радовалась.

В четырнадцать лет он начал уговаривать мать поменять фамилию. Сначала Надя не соглашалась, резонно объясняя, что ему есть чем гордиться и без своих дворянских корней: у него замечательная фамилия, его отец к тому времени становился все более известным юристом и часто выступал на телевидении, чуть позже даже организовал свою программу на одном из каналов. Но, не воспринимая доводов матери, Сергей вдруг резко поменял поведение: стал хуже учиться, у него появились какие-то сомнительные друзья, своими действиями он давал понять, что если мать не захочет сделать так, как он просит, то он не будет больше ни к чему стремиться.

В семье начались скандалы, Надя и Леонид развелись, и Надя сдалась. Она подняла все архивы, смогла доказать, что ее бабушка – урожденная княгиня Львова, потом, как она сама говорила, дала взятку чиновникам, и Сергею была изменена фамилия Лукин на Львов. В шестнадцать лет он получил паспорт с новой фамилией. И в тот же год они впервые приехали к нам в Париж. И снова его как подменили: он вновь стал блестяще учиться, странные друзья больше не появлялись в доме. Он окончил школу с золотой медалью и поступил на юридический факультет. Надя была довольна, а отец, видя, что юноша старается, стал чаще с ним встречаться и даже брал его к себе в кабинет подрабатывать. Уже после окончания школы у Сергея появилась новая идея: переехать жить во Францию.

В те годы жизнь в России была очень трудной: тотальная коррупция, безденежье; все, кто мог, уезжали из страны. Мы с мужем решили, что поможем Наде и Сергею переехать во Францию. В девяностые годы это можно было сделать намного проще, чем сейчас. И благодаря тому, что мы были близкими родственниками, удалось очень быстро оформить документы. И так они прибыли в Париж. Надо отдать должное Сергею, он сразу же продолжил учиться и работал. Надя тоже нашла небольшую работу. В общем, они быстро адаптировались в новой жизни и никогда не просили помощи. Наоборот, Надя всегда отказывалась от какой-либо помощи, которую я ей предлагала. Только один раз она попросила у меня денег в долг (конечно, я дала ей денег, но с условием, что она не будет их возвращать), когда Сергей защищал диссертацию. Надя сказала, что у них есть некоторые непредвиденные расходы. В общем, по истечении трех лет они уже смогли купить небольшую квартиру в кредит, Сергей закончил Сорбонну и защитил диссертацию по праву, и все, казалось, шло хорошо. Но… – она вдруг замолчала, посмотрела на Мишеля долгим взглядом, подлила из заварника себе в чашку уже остывший чай, отхлебнула и только потом продолжила: – Но… Понимаете, через какое-то время мы стали понимать (скорее, подсознательно), что мальчик совсем не такой, каким кажется на первый взгляд, – она снова замолчала.

– Что это значит? Вы замечали за ним какие-то нехорошие склонности, например, к воровству? – спросил Мишель.

– Нет, я не это хочу сказать. Это довольно трудно объяснить, но я попытаюсь. Понимаете, когда они приехали, мы были очень рады, старались все сделать для того, чтоб облегчить им жизнь в новой стране. Мы часто встречались, приглашали их к нам на обеды и ужины. И вот в какой-то момент, уже месяцев через пять-шесть после их приезда, я вдруг почувствовала, что не хочу видеть Сергея у себя в доме. И даже не могла объяснить себе, почему. Я гнала от себя эти мысли и старалась не рассказывать никому о своих странных ощущениях. Но однажды за обедом, когда мы были за столом вчетвером – мы с мужем и наши дети, моя дочь вдруг сказала: «Наконец-то мы обедаем без этого придурка, твоего племянника». Я переспросила, что она имеет в виду. На что моя девочка ответила: «Только ты, мама, не видишь, какой он гадкий и мерзкий, этот твой Серж». Я снова попыталась понять, что же такого случилось, что она так отзывается о своем родственнике. И тут на меня обрушилась целая лавина упреков, уже и от моего сына, в том, что такие родственники нам совсем не нужны. И даже мой муж, который очень деликатно старается обходить все «острые углы», не сказал в защиту Сергея ни одного слова, он молчал!

Такого никогда не было. Самое удивительное, что никто не мог сообщить ничего конкретного, между моими детьми и племянником не происходило никаких конфликтов (разные политические устремления или разные предпочтения в музыке не в счет, конечно). Я настаивала, чтоб они мне рассказали подробно, что случилось, но, оказалось, что ровным счетом ничего не произошло, просто само присутствие Сергея всегда создавало напряжение. Удивительным было то, что Сергей – очень красивый мальчик, и, казалось, его красота должна привлекать, располагать к себе людей. К тому же он умный юноша, много читает, много знает, умеет поддержать разговор. Но каждый раз, когда они приходили в дом, мы «напрягались», а когда они уходили, мы просто «заболевали»: и у меня, и у мужа раскалывалась голова, возникало какое-то безотчетное чувство тревоги. Вы можете не верить мне, но это так.

Мы перестали приглашать их в дом, мотивируя занятостью мужа и нехваткой времени. Но чтобы как-то загладить свою вину перед Надей за то, что мы стали мало встречаться за семейным столом, я ей часто звонила, мы собирались вдвоем и бродили по Парижу, часто засиживались в каком-нибудь кафе за чашечкой кофе, много говорили о жизни, детях, и я приглашала ее в дом, когда была твердо уверена, что Сергей не придет вместе с ней, например, если его нет в Париже.

Однажды она позвонила мне и сказала, что Сергей в Москве, и я тут же пригласила ее к нам, чтоб она не скучала одна. Мы собрались все вместе и замечательно провели время. Дети смеялись, шутили, муж острил, в общем, Надя была счастлива. После ее ухода дети сказали мне, что им очень жаль тетю Надю, что у нее такой сын. Хотя объяснить «какой» они так и не могли. В этот день, перед уходом, она сказала мне, что жалеет о том, что уехала из России. Я спросила, почему, но она не ответила, только горько улыбнулась и проговорила какую-то банальную фразу о том, что «жизнь – сложная штука» или что-то в этом роде. Но я больше не расспрашивала ее, решив, что, если ей захочется поговорить, она мне позвонит и мы встретимся и поговорим.

– А как вы обнаружили, что у вас пропала брошь? И когда Сергей узнал об этой семейной истории?

– О броши Сергей узнал еще в первый свой приезд. Тогда мы рассказали все, что знали о семье Львовых, о наших предках. У нас сохранился альбом с фотографиями и вырезками из газет, который увезла с собой из России моя бабушка. Мы показывали и рассказывали все, что знали. Мы повезли их к могиле бабушки на кладбище в Сан-Женевьев-де-Буа, и Надя долго сидела у могилы и плакала. Я еще тогда подумала, что Сергей – мальчик или не эмоциональный вовсе, или очень прячет свои чувства, потому что по его состоянию мы не могли понять, как он ко всему относится. Единственное, чем он заинтересовался, так это семейными преданиями. И, конечно, ему очень понравился Париж.

Ну, а брошь пропала три года назад. Мы собрались все вместе на Рождество. Была наша семья, родственники моего мужа: брат с женой и дочерью, его коллега по работе из Германии, который оставался на тот момент в Париже, и Надя с Сергеем. Были еще два работника в доме: Мари, которая сегодня приносила нам чай, вы ее видели, и юноша, который помогал накрывать на стол. Кстати, в момент Рождества мы их пригласили сесть с нами за стол, что вызвало странное замечание у Сергея. Он произнес фразу на русском языке, тихо, так что никто, кроме нас с Надей, не обратил внимания, но Надя после этого как-то сникла, виновато посмотрела меня и очень мягко пожала мне руку под столом (мы сидели рядом), мол, не нужно обращать внимания.

– А что он сказал? – поинтересовался Мишель.

– Что-то вроде того, что холопы и князья не сидят за одним столом.

– Вот значит как. Негоже ему, аристократу, сидеть за одним столом с прислугой…

– Я знаю точно, что ни Надя, ни его отец никогда не внушали ему подобных мыслей. Наоборот, Надя всегда была очень простым в общении человеком. Как только она стала работать, она высылала немного денег своим племенникам, старалась поддержать их в трудное время. Недавно, кстати, ее сводный брат и племянники приезжали в Париж, были на могиле у Нади, поставили свечку за упокой, очень сокрушались о ее смерти. Они произвели на меня очень хорошее впечатление.

– А они видятся с Сергеем?

– Знаете, я задала этот вопрос, но и ее брат, и племянники только вздохнули с сожалением: они не видятся и ничего не знают о Сергее.

– А как вы обнаружили пропажу?

– Ах да, я не рассказала. После встречи Рождества мы еще сидели пару часов за столом, даже потанцевали: Надя с Сергеем, потом моя дочь с Сергеем, я с мужем, потом коллега мужа пригласил Надю. Вот, пожалуй, и все. Постепенно все стали расходиться. Коллега ушел первым, потом ушел брат с женой, а их дочь еще осталась, она живет отдельно, недалеко от нас, можно дойти пешком. Мой сын предложил всем молодым людям выйти прогуляться по Парижу, но Сергей не захотел, и дети отправились на прогулку втроем. Помню, что мы еще выпили чаю, потом Надя с Сергеем ушли. Наши дети ночевали у нас, хотя уже давно они живут отдельно: у сына своя квартира, а дочь снимает дом около Гренобля, она там работает. Когда они вернулись, мы спали. А через две недели я обнаружила пропажу. Мой муж подарил мне к Православному Рождеству красивое колье, естественно, я его примерила, а потом открыла сейф и положила его к остальным драгоценностям, что у нас были.

– Подождите, ваши драгоценности находятся в сейфе?

– Да, но, если честно, его не сложно открыть.

– И почему вы не держали эту брошь и все ценные вещи в банковской ячейке? Это ведь очень дорогая брошь.

– В том то и дело, что раньше мы хранили ее и еще несколько ценных изделий в банке.

– А почему же в этот раз они были дома?

– Мы решили поменять банк. Это первое. И второе, перед Рождеством в одном солидном французском культурологическом издании должна была выйти статья о фамильных драгоценностях, и нам позвонили с просьбой сфотографировать ювелирные изделия, принадлежащие семье Филиппа. Как вы, наверное, знаете, Филипп из графского рода и у него есть несколько замечательных ювелирных экземпляров. Конечно, они не такие ценные и известные, как саламандра Франциска Первого, но тоже представляют интерес для ювелиров и искусствоведов. И мы принесли все в дом. Брошь, по понятным причинам мы не показывали, но она тоже была в сейфе. Уже в начале нового года мы определились с банком и собирались отправить десятого января все изделия на хранение. А я заглянула в сейф на православное Рождество, то есть седьмого числа. Броши там не было.

– А все остальное?

– Все остальное было.

– Но встреча с журналистами состоялась или нет?

– Состоялась. Если мне не изменяет память, они пришли к нам двадцать третьего декабря. В основном, они общались с Филиппом и, как он мне сказал, после их ухода все было на месте.

– А это не могли быть самозванцы, а не журналисты?

– Нет, это на самом деле были журналисты. Мы предварительно звонили главному редактору, справлялись о том, действительно ли журнал готовит к изданию такой материал. Так что все было настоящее. И статья вышла очень интересная с большой подборкой фотографий, среди которых были несколько изделий семьи Де Вернье. Позже я предположила, что это Серж мог организовать эту встречу: дать в журнал информацию, подгадать дату визита накануне Рождества, чтобы мы не успели положить брошь в банк.

– Следовательно, брошь была похищена в канун Рождества.

– Да, на католическое Рождество, в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря. И мы пришли к выводу, что это Серж. Позвонили Надежде, попросили, чтоб она пришла и рассказали о наших подозрениях. Она не хотела верить, но согласилась, что разрешить этот вопрос можно простым способом: напрямик спросить у Сергея. Мы пригласили его зайти к нам, и он пришел. И тогда на прямой вопрос: «Не он ли украл из нашего дома брошь Франциска Первого», он, совершенно не смутившись, (представляете, он даже не смутился!) сказал, что да, это он взял (он не сказал «украл», он сказал «взял») эту брошь. Конечно, мы все втроем возмутились, и тут он, как я уже говорила, произнес целую речь о том, что драгоценность принадлежит всей семье, а, значит, и ему, что он восстанавливает справедливость и так далее.

Надя плакала и умоляла его вернуть брошь, сказала, что, если ему нужны деньги, они могут продать квартиру, а она уедет в Москву, но Сергей только потешался над нами. Он веселился! Представляете, он просто веселился, глядя на то, как мы огорчены и, главное, как страдает его мать. Он даже упрекнул ее в том, что она ведет себя не как аристократка, а как посудомойка, что ей не пристало плакать и унижаться. Он, мол, восстановил справедливость и все в таком роде. Я вам уже рассказывала. Надо было видеть Надю: она молчала, только в ужасе смотрела на своего сына, казалось, она видела его впервые. А тот, наговорив нам кучу гадостей, просто встал и, хлопнув дверью, ушел. Наде сразу же после его ухода стало плохо. Она пролежала месяц в больнице. Я приходила к ней очень часто, старалась дать понять, что брошь – это, в конце концов, только материальная ценность, пыталась успокоить ее. Через месяц ее выписали, и так как она была слишком слаба, я предложила ей пожить у меня. Она с радостью согласилась, по-моему, она не хотела возвращаться домой, не хотела часто встречаться с сыном.

Но и у нас она прожила недолго. Через несколько месяцев она умерла: тихо, во сне. Однажды утром я просто обнаружила, что она «ушла». Я чувствовала, что она не хочет больше жить и поэтому совсем не боролась со своей болезнью. В последние дни она только повторяла, чтоб мы ее простили, ей было стыдно за своего сына. Я отвечала, что ей не за что просить у нас прощения, она ни в чем не виновата, но она только странно улыбалась и медленно угасала. Мы же ее и похоронили. По православному обычаю отпели в церкви.

Вот и вся история. Конечно, все это грустно. Поэтому, когда вы сказали, что Сергея подозревают в краже, я ничуть не удивилась. Я даже подумала: «Хорошо, что Нади уже нет». Вы меня разговорили, однако… – она взглянула на Мишеля, хитро прищурив глаза.

– Я благодарю вас, мадам. Вы нам так помогли.

Потом Элен позвала своего мужа и попросила его принести семейный альбом. Они рассматривали старые фотографии, читали пожелтевшие газетные страницы, которые с такой трогательной любовью были подобраны, сохранены и аккуратно подклеены вместе с фотографиями. Они очень осторожно переворачивали каждый альбомный лист, и Мишель подумал, что это лучший способ изучать историю: вот она здесь, как на ладони. История страны через историю одной семьи.

– Вот, смотрите, – показывала Элен на снимки в альбоме, – это моя бабушка, а это – прабабушка в свадебном платье с той самой саламандрой, которую мы больше никогда не увидим…

– А можно я сделаю несколько снимков? Я сегодня же перешлю их Максиму. Например, фото вашей прабабушки, бабушки, ее первого мужа и вот эти вырезки из газет, думаю, они могут помочь ему.

– Пожалуйста, здесь нет ничего секретного. Вы можете снимать все, что сочтете нужным, – ответила ему Элен.

Мишель взял свой Nikon, отснял все необходимые фото и вырезки из газет. Потом еще раз поблагодарил Де Вернье, пообещал сообщить, если будут новости, и вышел на улицу.

Уже стемнело, накрапывал такой привычный в это время года в Париже дождик. Мишель шел домой и прокручивал в голове разговор с Элен Де Вернье. Все, что она рассказала, было очень важно, хотя и не приводило к ответу на самый главный вопрос: где же сейчас находится покров. Но, по крайней мере, Мишель больше узнал о характере Сергея Львова и его способности к циничным и жестоким поступкам.

Теперь у Мишеля не было никакого сомнения, что кражу совершил именно он. Нет, он не делал черную работу, он не убивал викария, но он совершил не менее страшное преступление: он организовал эту подмену и на его совести смерть двоих человек. Этот парень, Анри, покончил с собой, когда узнал, что его обманули, и когда осознал, какой страшный грех он совершил. Наверняка русские уже выследили Львова, но они правы: арестовывать его сейчас, даже если покров у него (а скорее всего, Серж его спрятал и вряд ли скажет, где он находится), нельзя. Им надо знать, для кого он совершил это преступление.

Дома Мишель первым делом открыл компьютер, переснял снимки из альбома Де Вернье и отправил их Максу и Андрею. Потом описал вкратце свою встречу. Начал писать на английском языке (для Максима), но, поразмыслив, насколько больше времени это займет, перешел на французский язык: пусть Андрей переводит. Отправил на два электронных адреса (Максу и Андрею), приписав, что сегодня вечером он будет дома, и, если им надо что-то уточнить, они всегда могут позвонить.

И только после этого разрешил себе поужинать. Открыл холодильник, достал необходимые продукты и принялся разогревать лазанью. Положил на стол перед собой все материалы дела, все отчеты Андрея, все свои заметки, налил в фужер красного вина и, наслаждаясь нежным запахом вина и лазаньи, стал есть прямо из сковородки, что случалось с ним крайне редко, тогда, когда ему нужно было сосредоточиться на чем-то важном и некогда было тратить время на поиски тарелок, салфеток и прочих атрибутов сервировки (своеобразного ритуала в каждой французской семье): в определенное время, с определенными приборами (не дай бог взять не тот нож!) и определенным меню, составленным на три дня вперед. За столом все должно быть красиво и… правильно. Сегодня Мишель нарушил все кухонные традиции и был рад этому.

Глава четвертая

Половина одиннадцатого утра. Макс специально пришел на полчаса раньше, чтобы спокойно пообщаться с Анечкой. Он открыл дверь в офис Лисовского и увидел ее. Аня отвела взгляд от компьютера, посмотрела на Максима, потом с удивлением взглянула на часы, улыбнулась, и Макс ощутил, как тепло ее улыбки заполняет пространство вокруг, и почувствовал себя спокойно и комфортно.

– Здравствуйте, Аня, – начал он, улыбаясь, и положил на стол прямо перед ней маленький букетик.

Это был, скорее, не букетик, а эдакая композиция с веточками, листочками, стебельками и одним цветком. Однажды он увидел женщину у станции метро, недалеко от его дома, которая продавала такие композиции. И вчера он подошел к ней и попросил приготовить что-то оригинальное к сегодняшнему утру. Когда сегодня утром она предложила ему на выбор три композиции, он остановился на этом, нежном и совершенно необычном букете: так его поразила красота одного единственного цветка, который как бы оживал в окружении стеблей и веток с листьями.

– Здравствуйте, Максим, – она взяла букетик и рассматривала его с интересом и удивлением, – и где вы нашли такую красоту?

– Вам нравится?

– Очень нравится. Красиво и необычно. Я думаю, человек, который создавал эту композицию, настоящий художник. Спасибо большое. И если вы хотели меня удивить, то вам удалось. Хотя я и не понимаю, по какому случаю цветы…

– По случаю начала ухаживаний, – уверенно ответил Макс, – я намерен предстать перед вами во всей своей красе. У меня много достоинств, Аня.

– А как же недостатки?

– А недостатки вы тоже увидите. Как же без них… Но хочу вас предупредить, что их не так много, вам нужно будет очень долго присматриваться. К тому же у меня нет вредных привычек: я не курю, не пью (нет, конечно, иногда могу выпить хорошего вина или пивка летом в жару, это я сразу предупреждаю), и еще я верный.

– Получается, что вы идеальный мужчина? – она спросила с иронией, но очень легко.

– Близкий к идеалу.

Аня сняла очки и взглянула на Макса прямо и уверенно.

«Боже, как она хороша, – подумал Макс, – а глаза зеленые, точно, зеленые. Почему я думал раньше, что серые… А брови… Каков изгиб… Омский, с каких пор ты обращаешь внимание на брови?.. Кожа, волосы, губы… Нет, определенно хороша. Сколько ж ей лет? Наверное, двадцать восемь-тридцать… Или чуть больше»…

– Что ж вы молчите? – продолжала Анна.

– Я задумался, глядя на вас… А о чем вы спросили?

Она посмотрела на него с нескрываемым любопытством. Потом вдруг смутилась:

– Да ладно, ни о чем…

– Тогда я буду считать, что начало ухаживаниям положено и, чтобы продолжить наше знакомство, приглашаю вас сегодня на ужин. Я бы с удовольствием пригласил вас в театр, но боюсь, что купить билеты на хороший спектакль за такое короткое время мне не удастся. Поэтому предлагаю на выбор: первое – ужин в ресторане (знаю пару неплохих ресторанов, где можно хорошо покушать и пообщаться в тишине и покое), и второе – ужин у меня дома.

Аня хотела что-то возразить, но Макс не дал ей такой возможности.

– К плюсам второго варианта можно отнести то, что моя бабушка наготовила много всяких вкусностей, так что голодными мы не останемся. А к минусам я отношу моего коллегу и друга, который может объявиться без приглашения. Однажды я пообещал ему сытный ужин, и так как он знает, что сегодня холодильник должен быть полон, то чувствую, что он обязательно объявится. Но, с другой стороны, вы познакомитесь с моим другом и, надеюсь, узнаете обо мне много хорошего. Мне так кажется, что он будет меня хвалить и возвеличивать, возможно даже расскажет о таких моих достоинствах, о которых я и сам не подозреваю. И, таким образом, мы сократим время на знакомство. Так что решайте.

Она вдруг захохотала. Смех ее был так заразителен, что Максим не сдержался и тоже рассмеялся. Она смеялась до слез, потом вытащила бумажный платочек и утерла глаза.

– Насмешили до слез. Вот, даже тушь потекла.

– Так вы согласны поужинать со мной?

– Согласна. Так и быть, с вами и вашим другом. Но только не будем засиживаться допоздна: у Николая Осиповича завтра важное мероприятие, и мне нужно быть на работе рано утром.

– Анечка, после ужина я отвезу вас прямо до дома, не переживайте. Во сколько вы заканчиваете работу?

– Сегодня не поздно, часов в пять.

– В пять я вас буду ждать внизу.

– Хорошо. А какие у вас были ко мне вопросы, мистер Омский? – Аня снова улыбнулась, – ведь вы пришли, чтоб задать мне, как вы сказали, несколько вопросов по вашему делу?

– Самый главный вопрос я уже задал.

– Значит, по делу у вас вопросов нет?

– По делу – нет. Вернее, к вам у меня вопросов не было, но хотелось бы уточнить несколько деталей у Николая Осиповича.

– Тогда я сообщу ему, что вы пришли.

– Подождите минутку. У меня сейчас вдруг возникла одна идея… Вы ведь, очевидно, знаете, по какому поводу я приходил к вашему шефу?

– Так вы сами объясняли мне по телефону, когда настаивали на встрече, помните, – ее глаза продолжали смеяться.

– Объяснял, да, а вы не соглашались меня принять, – Макс умолчал о «старой мымре», – вы были так строги, что мне пришлось долго уговаривать… Так вот, наши поиски немного продвинулись, и у нас появился подозреваемый. Но сначала я хотел бы спросить у вас, возможно вы знаете одного человека.

Она удивленно посмотрела на Макса. А Макс продолжал:

– Ведь вы пользуетесь услугами юристов, когда оформляете сделки?

– Конечно. А в чем дело?

– У вас есть свой юридический консультант?

– Обычно Николай Осипович обращается к двум юристам, и еще у него есть семейный адвокат.

– А имя Лукина Леонида Борисовича вам о чем-нибудь говорит?

– Вы подозреваете Леонида Борисовича? – она как-то недоверчиво посмотрела на Макса.

– А вы что, его знаете?

– Так он является одним из двух наших консультантов.

Максим не верил своим ушам. Неужели такая удача?! Сколько в Москве юристов, а Лисовского консультирует Лукин! Стоп… Может, она знает и его сына? У него пересохло во рту, он разволновался. Аня, видя, что Макс взволнован, снова спросила:

– Максим, вы что же, подозреваете Леонида Борисовича? Это смешно.

– Подождите, Аня, я хотел бы вас спросить еще кое о чем… – он вытащил из портфеля рисунки, которые набросала Наташа, и копию фотографии, которую дал ему Красавин. Но потом решил не показывать фото, а только рисунки, и обратился к ней, – Аня, вы случайно, не знаете этого человека?

Аня взяла в руки рисунки, потом удивленно посмотрела на один и на второй, перевела взгляд на Максима и проговорила:

– Так это же Сережа… Сын Леонида Борисовича. Только у него другая фамилия.

Макс смотрел на Анечку, потрясенный. «Так просто. Оказывается, это Сережа. Просто Сережа», – он вдруг почувствовал ревность. Она так естественно говорила о нем, о красавчике, которого они подозревают в краже покрова. «Просто Сережа», – снова проговорил про себя Макс.

– Аня, а откуда вы его знаете? Он что, работает вместе с отцом?

– Да нет, что вы. Он живет в другой стране. Но, по-моему, он тоже юрист. Я его знаю еще со школьных лет. Мы с ним одногодки, учились в одной школе, правда, в разных классах: я – в «А», а он – в «Б».

– А после школы?

– После школы он поступил в МГУ на юридический факультет, а я на исторический, отделение истории искусства. В университете мы виделись очень редко. А потом мне сказал кто-то из бывших одноклассников, что в конце девяностых они с матерью уехали во Францию. Вот и все, что я знаю.

– А позже вы его видели?

– Лишь однажды, пару лет назад. Совершенно случайно. Мы встретились в парке. Поговорили о том о сем. Он был такой… – Она подыскивала слово, – как бы это сказать, напыщенный, я бы сказала даже – циничный. У меня осталось неприятное впечатление. Знаете, ничего такого он не сказал, но само его поведение мне было очень неприятно. Хотя мы договорились даже созвониться и встретиться небольшой школьной кампанией, но думаю, это были только слова. Во всяком случае, желания снова встретиться с ним у меня не возникло.

– А с его отцом вы были знакомы? До того, как стали работать у Лисовского.

– Скорее, нет. Вернее, мы знали родителей друг друга, все-таки десять лет в одной школе. Но, как правило, это все на уровне «здравствуйте – до свидания» и все. И потом, это все же не один класс, а параллельный, поэтому ни на собраниях, ни на каких-то вечеринках мы не пересекались. Разве что на выпускном вечере все родители были вместе с нами.

– А когда вы пришли на работу к Лисовскому, Лукин уже сотрудничал с ним?

– Да. Послушайте, Максим, объясните к чему вы клоните… – Аня никак не могла понять, почему Макс задает все эти вопросы.

– Анечка, я обещаю вам, что обязательно все расскажу, но чуть позже. – Макс попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, просительная. Ему необходимо, просто очень необходимо все выяснить, в нем снова проснулся сыщик. – Мне нужно знать все об этой семье: об отце и, особенно, о его сыне. И вы можете мне помочь.

– Но я ничего особенного не знаю, Максим. Совсем немного. В общем, я вам уже все рассказала.

– Аня, а вы знаете, где живет Сергей, когда приезжает в Москву?

– Нет, не знаю.

– Но, когда вы виделись в последний раз, вы договаривались о встрече школьных друзей. Как бы вы друг друга нашли?

– А, так мы обменялись телефонами.

– У вас есть его телефон?

– Если честно, не помню. Скорее, нет. Я ведь записала тогда на каком-то листочке. А со временем, за ненадобностью, листочек выбросила.

– А, может, не выбросили?

– Я посмотрю, но не надо на это рассчитывать.

– Хорошо, пусть так. Тогда скажите мне, пожалуйста: Лукин помнит, что вы учились с его сыном в одной школе и, соответственно, знаете друг друга?

– Да. В самом начале, когда я пришла сюда работать, Лукин пришел к Николаю Осиповичу по поводу оформления одной сделки и сказал, что мое лицо ему знакомо. Я-то сразу поняла, что он отец Сергея, поэтому мы друг друга «узнали».

– Он что-нибудь рассказывал о сыне?

– Нет. Он сказал только, что Сережа живет во Франции. Мне показалось, что он не хочет о нем говорить. Я тогда подумала, это потому, что сын уехал, оставил отца.

– Аня, а вы могли бы позвонить Лукину и попросить номер телефона или московский адрес Сергея?

– Но мне не нужен ни его адрес, ни телефон.

– Вам не нужен. А мне нужен. Поверьте, это важно. Вы могли бы сказать, что встречались с ним однажды, договорились о чем-то, но потеряли его телефон. Или, скажем, вы хотите поехать во Францию и хотели бы встретиться с Сергеем, чтобы он показал вам Париж.

– Нет, у нас не настолько близкие отношения, чтоб просить его показывать мне Париж.

– Но папа его об этом не знает.

– Нет, правда, я так не могу. Но вот по поводу московского адреса я могла бы спросить. Это кажется мне более логичным. Тем более, что мы, действительно, встречались. Но если он во Франции, зачем мне нужен его московский адрес? Странно…

– Почему странно? Вы можете сказать, что организовывается встреча одноклассников, и вы разыскиваете всех, с кем вместе учились. Так как вы видели Сергея недавно…

– Не недавно, а уже года два назад…

– Неважно, ведь его отец об этом не знает. И так как вы видели недавно Сергея, и он очень хотел со всеми встретиться…

– Это не похоже на него. Он вряд ли «очень захочет» с кем-нибудь встретиться.

– Аня, но это просто предлог. Я думаю, что папа не будет задумываться над тем, зачем бывшей школьной знакомой телефон или адрес его сына. Он просто его даст.

– Если он у него есть.

– Ну, я думаю, даже несмотря на сложные отношения, которые у них могут быть, адрес все-таки у папы есть.

– Хорошо, Максим, я обязательно позвоню Лукину и спрошу. Есть еще вопросы?

– Есть. Почему у Сергея другая фамилия? – Максим знал почему, но хотел бы услышать версию Анны.

– По-моему, у него фамилия его матери. Вроде бы его мать из дворянского рода Львовых, вот сын и взял ее фамилию. Для престижа. Но вообще-то я не задумывалась, а что, это важно?

– Да как вам сказать… Во всяком случае, это заслуживает внимания. А что вы можете сказать о его характере или, может, у него есть какие-нибудь особенные способности. Что это за человек, Сергей Львов?

– Максим, мы окончили школу шестнадцать лет назад…

«Ага, значит, ей тридцать два-тридцать три. Замечательный возраст», – снова отвлекся от «главного» Макс. Аня заметила, что он как бы отсутствует и потрогала его по плечу:

– Эй, вы меня слышите?

– Простите, я подсчитывал, сколько вам лет, – как ни в чем не бывало, ответил Макс.

– Вы могли бы просто спросить, – Аня снова улыбнулась.

– Мог бы. Но это неинтересно. Так на чем мы остановились?

– Вы спросили: «Что за человек этот Львов?»

– Да, конечно, – Макс вдруг пристально на нее взглянул и спросил: – это правда, что он очень красив?

– Правда, у него очень запоминающееся лицо, – она немного смутилась, а потом вдруг заговорила с вызовом, чем совершенно озадачила Макса, – у него красивое лицо, он хорошо сложен, умен, свободно говорит по-французски и по-английски, по нему видно, что у него есть деньги, словом, мечта любой женщины.

– И… – Макс ждал.

– И… что? – Аня явно насмехалась. А Макс растерялся.

– Я имею в виду, он вам нравился?

Тут уж она не выдержала и снова рассмеялась.

– Да вы никак ревнуете?

– Ревную, – Макс совсем смутился.

– Не стоит. Сергей Львов красив, как Аполлон, но он совершенно непривлекательный человек.

– Как это?

– А вот так. Первое впечатление – да, какая красота. Потом – да, какой ум. А потом… как бы это сказать… Что-то происходит, и через двадцать минут общения красота уходит на второй план, появляется впечатление, что этот человек совсем непривлекательный. Природа, наградив его красотой, совсем не дала ему обаяния. И еще это чувство превосходства во всех его движениях, манерах… Вот, я нашла это слово: он отталкивает; понимаете, через несколько минут хочется уйти от него подальше. – Аня посмотрела на Макса открытым взглядом. – Вот вы, Максим, вы не красавец…

– Спасибо…

– Но у вас есть больше, чем красота.

– Да? И что же это такое?

– Это обаяние. У вас есть шарм. Вы так ловко обаяли меня, что я и опомниться не успела…

«Надо же, оказывается не только Андрюша может обаять женщин, – подумал Макс и тут же сам себе разъяснил: – Ты просто очень хотел понравиться именно этой женщине, Макс, а остальные женщины совсем тебя не интересуют, а значит, и не замечают твоего обаяния. Но все равно, чертовски приятно»… И он ответил:

– Я польщен, конечно, но как-то не доходит до меня, уж простите, неужели это возможно, чтобы красивый и умный мужчина отталкивал.

– Значит, возможно. Поверьте, это так. Я очень удивлюсь, если окажется, что у него есть привязанность, я имею в виду, если у него есть девушка. Такой человек не может любить кого-нибудь, кроме себя. Когда мы учились в школе, это было не так заметно. Вернее, это было заметно, но, в силу нашего возраста, мы не задумывались об этом и не анализировали, почему у него мало друзей и подруг. Это потом, когда мы стали умными, ответ нашелся сам собой.

Они не заметили, что уже больше минуты, как Лисовский приоткрыл дверь и с интересом прислушивался к их разговору. Пунктуальный во всем, Николай Осипович очень удивился, что Максим не зашел ни в одиннадцать, ни в четверть двенадцатого. И, что самое удивительное, Анечка тоже не зашла и не сообщила, что встреча с Максимом отменяется, возможно, что-то не складывается у него на работе или он должен подойти позже. Лисовский открыл дверь кабинета, чтобы спросить, что и как, и увидел, что Максим здесь и мило беседует с «его» Анечкой.

Николай Осипович обратил внимание на совершенно удивительный букет, который, очевидно, преподнес Ане Максим. Понимающий красоту, он сразу же оценил, с какой любовью и художественным вкусом сделана эта цветочная композиция, улыбнулся и хотел даже притворить дверь, чтобы не мешать им общаться, но дверь скрипнула, и они оба замолчали и повернули головы.

«Воркуют, голубки, – подумал Лисовский, – значит, я был прав, у них возникла симпатия друг к другу, – и с грустью сам себе сообщил: – пора подыскивать новую секретаршу…»

Аня смутилась, посмотрела на часы и сказала:

– Ой, простите, Николай Осипович, я не заметила, что уже двадцать минут двенадцатого.

Тут подключился Максим:

– Это я виноват. Я пришел раньше, чтобы задать несколько вопросов Ане, – и добавил вполне сухо, – по делу… А потом возникали новые вопросы, и так мы увлеклись. Я знаю, что у вас время ограничено…

– Ничего подобного, – возразил Лисовский, – сегодня я полностью свободен.

Аня с удивлением посмотрела на своего шефа, потом потянулась к журналу, где были записаны все деловые встречи, визиты и прочие важные дела.

– Но у вас на сегодня записаны…

– Нет, нет и нет, – прервал ее Лисовский, – я все отменил. У меня свободный день.

– А как же я? – Максим посмотрел на Лисовского с некоторым вызовом, – вы и меня… отменили?

– Вас не отменил. И более того, я много думал о вашем деле, и у меня появились некоторые соображения. Но еще я хотел бы рассказать кое-что важное. Вам, Аня, и вам, Максим, – потом добавил, – но сначала, сделайте-ка нам кофе, Анечка. И приготовьте три чашки, будем пить вместе. И сделайте каких-нибудь бутербродиков, пожалуйста. А пока кофе будет готовиться, я забираю у вас Максима, мне есть чем его занять.

Лисовский открыл дверь, жестом пригласил Максима пройти в кабинет, усадил его в кресло, сам сел напротив, на диване. Потом безо всякого предисловия начал:

– Скажите, Максим, есть ли какие новости по поиску покрова? Продвигается ли расследование?

– Расследование продвигается, Николай Осипович. Мы, кажется, нашли того, кто похитил покров. Вернее, кто организовал похищение. Стараемся его не спугнуть, потому как, к сожалению, мы не знаем, где покров сейчас, и не знаем, кто Он – покупатель и заказчик. Потому что, по нашим предположениям, покров украли для конкретного человека.

– А как насчет мотива? Вы определились с версией?

– И версия у нас выстраивается логичная и правдоподобная…

– Ну-ка, ну-ка, хотелось бы послушать.

– Помните, я задал вам вопрос: зачем похитили христианскую святыню? А вы поставили вопрос иначе: почему из всего того количества реликвий, которые находятся на территории Франции, похитили именно покров? Помните?

– Конечно, помню. И почему же, как вы думаете?

– Сразу признаюсь, мне помог в этом один человек. Он своим рассказом о загадках шартрского собора подвел меня к этой версии. Скорее всего, покров похитили с целью помочь зачать ребенка. Возможны варианты: выносить ребенка, вылечить будущую мать… То есть покров нужен для сотворения чуда деторождения. Это звучит невероятно, но это так. Должен вам признаться, что я не исключаю и другие версии, но нужно как-то сузить поиски, иначе мы будем ходить вокруг да около еще долго. Вы со мной согласны? – обратился Макс к Лисовскому.

– С такой версией совершенно согласен. Я рад, что вы к этому пришли. И пригласил вас, чтобы поделиться своими мыслями на этот счет. Я много думал о похищении покрова, даже пытался заняться аналитикой: прокручивал различные идеи и «подставлял» под них конкретных людей, которых знаю лично или наслышан об их увлечениях. Серьезные коллекционеры отпали очень быстро, потому как для коллекции нужна не одна вещь, а я не знаю никого, кто бы собирал такого рода реликвии…

– А я знаю, Николай Осипович, такого человека. И даже беседовал с ним. Просто… Просто ему не нужен покров, но вот если бы он захотел, он бы смог его получить. У него есть такие возможности.

– Если вы говорите о Хаджибекове, то я совершенно уверен в том, что он никогда бы не пошел на такое похищение или покупку краденого. Не того полета человек. Ведь вы его имеете в виду?

– И все-то вы знаете. Но вы не знаете, сколько сейчас появилось разного рода «нуворишей», которые ради обладания какой-нибудь сенсацией или чем-то необычным готовы выложить миллионы.

– Миллионы выложить готовы – это правда. Но когда вы зададите вопрос: «Зачем им покров?», то поймете, что внятного ответа нет. Да они понятия не имеют, что существует покров Богородицы, что находится он в Шартре. Я думаю, они и про такой город никогда не слышали. Это не Париж и не Лазурный берег. А чтобы заплатить за некий товар деньги, они должны знать, что это «нечто» принесет им какие-либо дивиденды. А какие дивиденды может принести краденый покров? Они даже показать его никому не смогут. Я не прав?

– Правы. Конечно, правы. Это я так, для убедительности спросил, – Максим улыбнулся.

– Далее идут сумасшедшие какие-нибудь или религиозные фанатики. Почему нет? Но это должен быть фанатик-миллионер. Вы таких знаете у нас – в России? Я не знаю. Наверное, среди миллионеров много фанатиков, но только не религиозных. И если это и был какой-нибудь сумасшедший, то, скорее, французский фанатик: долго замышлял, вынашивал идею, жил ею и, наконец, украл. Но французские полицейские от этой версии отказались. Следовательно, мы тоже можем отказаться. И что у нас остается? – спросил Лисовский, глядя на Максима и ожидая ответа.

– Остается у нас одно, – Макс встал с кресла и прошелся по кабинету, – остается одно: святыню похитили в надежде на чудо, так сказать, в надежде на чудодейственные свойства покрова.

Макс подошел к окну, остался стоять спиной к Лисовскому, помолчал, потом, медленно повернувшись, сказал:

– Но получается, что это сумасшедший. Человек, который верит в чудо покрова – сумасшедший. И миллионер, потому что оплатить такую кражу может только человек с большими деньгами. И я все равно не понимаю.

– Чего вы не понимаете?

– Допустим, человек верит в силу христианских святынь, скажем так, он человек религиозный. Тогда, во-первых, почему не попытать счастья (то есть чуда) у наших русских православных святынь? Говорят, есть иконы, которые помогают, есть святые мощи, паломничества по святым местам, молитвы, наконец. Можно ведь поехать на поклонение и в шартрский собор.

Второе, что меня смущает, я не понимаю, почему не обратиться к науке. Сейчас медицина может творить не меньшие чудеса. Женщины могут иметь ребенка благодаря экстракорпоральному оплодотворению. Даже среди моих знакомых есть такая супружеская пара, у которой долгое время не было детей, они обратились к медицине, воспользовались этим методом, и у них недавно родилась здоровенькая дочь. И церковь не осуждает такое зачатие, так как считается, что ребенок рождается по желанию и любви, а медицина только помогает женщине его зачать и выносить.

И, наконец, третье, на мой взгляд, самое важное. Если человек верит в чудо христианской святыни, он должен быть по жизни верующим человеком. А как может верующий человек совершить такой поступок – украсть святыню, принадлежащую всему христианскому миру?! А ведь при этом был убит человек! Даже если убийство произошло непреднамеренно, как считают французы, все это безнравственно и аморально. Как можно рассчитывать на божественное чудо, когда совершаешь такие безбожные поступки? Я не понимаю. – Максим был возбужден, то садился в кресло, то вставал. Он думал об этом много раз, но вот сейчас наконец-то высказался вслух. Потом обратился к Лисовскому: – Вы можете объяснить мне?

– Максим, вы рассматриваете ситуацию с точки зрения нормального законопослушного гражданина. И совершенно естественно, что вы не понимаете. Но когда киллер убивает, он не задает себе вопросов «зачем и почему», когда вор ворует, он не обременяет себя размышлениями о морали, когда чиновник берет взятки и покупает на эти деньги дворцы, яхты, машины, он не думает о том, что ему придется отвечать за все эти действия перед высшим судией. И многие из этих людей ходят в церковь, молятся, просят благословения. Поэтому ваши рассуждения заслуживают уважения, но, простите, они наивны. Вы ведь сыщик. Вы должны выстраивать версии, а потом подтверждать их или опровергать.

– Я все понимаю. Но ведь это не обычная кража. Это не картина из музея, не старинные драгоценности, даже не похищение человека. Это все я могу объяснить, потому как понимаю, с какой целью люди это делают. А здесь, поверьте, мне очень трудно определиться. И поэтому такой очевидный мотив мне кажется настолько невероятным, что в это трудно поверить. Но ведь кража была, значит, кому-то это было нужно. Увы.

– Кому-то это было нужно, вы правы. Но я все же хочу вернуться к моему анализу. Когда я пришел к тому же выводу, что и вы, когда я понял, что покров украли в надежде на его чудодейственные свойства, и, скорее всего, эти свойства связаны с деторождением, я вдруг понял одну вещь: человек, который это сделал (мы говорим не о похитителе, а о заказчике), ни в коем случае не является злодеем, а, наоборот, он осознает всю тяжесть преступления. И вы, сами того не подозревая, косвенно подтвердили мою мысль.

Лисовский помолчал, а Макс с удивлением смотрел на него.

– Николай Осипович, я пока не понимаю, что вы хотите сказать.

– Человек, который хочет стать обладателем покрова, должен понимать все последствия своего поступка, именно потому, что он человек верующий.

– И?..

– И… есть нечто, что для него более ценное, чем вера, мораль, а уж тем более деньги и все сопутствующие деньгам атрибуты.

– И что же это?

– Любовь. – Лисовский снова замолчал.

– Вы хотите сказать, – тряхнул головой Макс, – что любовь к женщине заставила его пойти на преступление?

– Да, любовь к женщине. Возможно, к ребенку. Но все же мне кажется, что это любовь к женщине. Всепоглощающая любовь. И это, согласитесь, редкость в наше время. Он пожертвовал своей совестью, своим душевным спокойствием, он пожертвовал собой ради своей любимой.

– А может все гораздо проще? Человек захотел, заплатил, получил. Без всяких раздумываний, угрызений совести и так далее. Или его жена захотела что-то эдакое, необычное, а он просто исполнил ее прихоть: на, дорогая, вот тебе твоя игрушка. Вы рассказали сказку, Николай Осипович, а я считаю, что все гораздо проще и циничнее.

– Эх, Максим, у меня больше жизненного опыта. Хотя бы в силу моего возраста. Но чтобы не быть голословным, я хочу рассказать вам одну историю, очень личную историю, которая в какой-то степени подтверждает, что моя версия не такая уж надуманная и сказочная, – начал Лисовский, но потом вдруг спохватился, – а где же наш кофе с бутербродами? Анечка, – позвал он ее, – готов ли кофе?

Аня ответила из-за двери: «Я не хотела вам мешать, но у меня все готово». Потом вошла в кабинет с кофейником, чашками и маленькими аккуратными бутербродами. Макс взял у нее разнос и поставил на столик. При виде Анечки он успокоился, какие-то «отвлекательные» мысли полезли в голову. Например, он подумал, что такие бутерброды Андрей называет на французский манер «тартинками», и когда Макс спросил, почему он так говорит, тот объяснил ему, что tartiner – означает «намазывать хлеб». А в русском языке прижилось немецкое «butter» и «brot», что значит, масло и хлеб. И еще это французское слово «тартинэ» ему очень нравилось. Когда они засиживались допоздна, и хотелось перекусить, а холодильник был пуст, Андрей, в поисках чем бы им подкрепиться, говорил: «Давай приготовим тартинки», и они вместе шли на кухню и сооружали разные бутерброды-тартинки из всего, что можно было найти. Получалось красиво, а иногда и очень даже полезно.

Макс подумал, что этот ассоциативный ряд появился совсем не кстати, но вскоре понял, что его привычный ход мыслей нарушило появление Ани. Он был слишком возбужден, а дело требовало холодного рассудка. И вот тут вошла Аня и остудила его мысли. Так что все в порядке. И все очень просто объясняется.

Какое-то время они молчали, пили кофе, закусывали бутербродами. Потом Николай Осипович начал рассказывать:

«Я сегодня специально отменил все свои дела, чтобы поведать вам об удивительных событиях, которые произошли в моей жизни. Вы спросите, зачем это вдруг я откровенничаю с людьми, которых не очень-то хорошо и знаю. Это скорее относится к Максиму, потому как с Анечкой мы работаем вместе уже два года, и я искренне привязался к ней, как к родной. Я был дважды женат, как вы знаете, но у меня нет детей, увы. Долгое время я воспитывал дочь моей первой жены и полюбил эту девочку, но еще в середине восьмидесятых годов моя жена с дочерью уехали в Америку, и связь между нами прекратилась. Второй брак тоже длился недолго и не принес мне ни душевного утешения, ни продолжения моего рода. Поэтому я всегда с удовольствием и искренней заинтересованностью общался с детьми моих друзей и коллег, с моими студентами, молодым людьми вообще, видя в каждом из них своих нерожденных детей. Так что, Анечка, я вас полюбил, если не как дочь, то как близкого мне человека…»

Аня, видимо, хотела что-то сказать, но Лисовский продолжал:

«…а Максим мне просто понравился… Несмотря на то, что в первую нашу встречу он оскорбил меня своими подозрениями…»

Теперь уже Максим собрался вставить свою реплику, но тоже ничего не сказал, потому что Лисовский жестом попросил не перебивать его.

«Но, в конце концов, я понял, что Максим человек честный, открытый и порядочный. И этот откровенный вызов, который я почувствовал тогда в вашем «а не вы ли украли покров, господин коллекционер», я воспринял правильно: вы профессионал и выполняете свою работу, при этом стараетесь быть предельно честным и откровенным.

Так вот… я подумал, что вы оба должны узнать о новом повороте в моей жизни, который является и радостным, и печальным одновременно. Может, если бы не было истории с покровом, я не стал бы откровенничать, но так произошло, что это невероятное похищение, как бы непосредственно нас не касающееся, вдруг сблизило нас, совершенно разных людей, и заставило сопереживать и во что бы то ни стало попытаться найти виновников.

Моя история никак не связана с кражей покрова Девы Марии, но она помогла мне прийти к тому выводу, который я вам изложил.

Для начала хочу сказать вам, Анечка, что я отменяю все встречи, совещания, лекции и вообще все свои дела на целую неделю. С завтрашнего дня у меня отпуск!»

Он говорил немного возбужденно и невозможно было не заметить, как блестят его глаза. Аня подумала, что никогда не видела своего шефа таким радостным и таким… необычным.

– Итак, в отпуск. Я улетаю. Я улетаю к своему отцу!

Возникла пауза. Лисовский замолчал, подлил себе кофе, медленно стал размешивать сахар. Максим и Аня ошарашенно на него смотрели. Потом переглянулись между собой. Аня как-то испуганно и с трогательной заботой, а Макс, абсолютно не понимая, что происходит. У обоих было написано на лицах, что им жаль Николая Осиповича, они подумали, что он, очевидно, переутомился и, видимо, что-то мешает ему смириться с мыслью о смерти отца, хотя умер тот два года назад. Они молчали, потому как говорить что-либо в этом случае казалось неуместным и фальшивым.

Максим подумал вдруг, что Лисовский смертельно болен, и фраза эта является просто прощанием, и что он улетает… туда – на небеса. К отцу. Но глядя на активного, оптимистичного Лисовского и не видя в его взгляде не то что болезни, а, наоборот, сквозь прищуренные глаза можно было заметить ни что иное, как лукавство, Максим совершенно потерялся, он не знал, что и предположить. И чтобы скрыть волнение, он тоже потянулся за чашкой, подлил кофе и отхлебнул. Потом, не сговариваясь, они вместе с Аней поставили чашки и прямо посмотрели на Лисовского, что могло означать: мы ждем объяснений.

И они – объяснения – последовали.

«Вы, наверное, подумали, что я немного сумасшедший, – продолжил Лисовский свой рассказ. – И я вас понимаю… Не смотрите на меня с жалостью, Анечка, я вполне осознаю, что Осип Аркадьевич Лисовский, мой отец, умер два года назад. Вопрос не в том, что он не умер, а в том, был ли он моим отцом… Моим настоящим отцом. Когда я хоронил его, я в этом не сомневался. У нас была хорошая дружная семья, он так любил мою маму, что не смог долго жить после ее смерти. Существование стало для него бессмысленном, даже то, чему он посвятил всю свою жизнь – его собирательство и коллекционирование – больше его не радовало. Он был для меня очень хорошим отцом. Но обстоятельства сложились так, что на его похоронах я познакомился с его братом. Да-да, именно, познакомился, потому что до этого мы ни разу не встречались. Помню только, что, когда я был совсем мальчишкой, он приезжал к нам, но в памяти остались только какие-то обрывки, я совершенно не помнил этого человека. По каким-то причинам, которые мне на тот момент были не ведомы, братья не общались.

И вот я увидел своего дядю. Увидел и понял, что в нашей семейной истории что-то не так. Мой отец был человеком известным среди коллекционеров и в кругах партийной элиты, да вы и без меня это знаете. Но мой дядя тоже человек очень известный в своих кругах. Он ученый, лингвист, изучал языки и культуру германоязычных народов, германист. Он занимался (да и сейчас еще полон творческих сил) многими загадками языков, сравнительным историческим языкознанием, в общем, человек огромной эрудиции.

После похорон мы долго разговаривали, он произвел на меня неизгладимое впечатление: невероятно талантливый, открытый и яркий человек, интеллектуал, и в то же время абсолютно беззащитный. Я задал ему вопрос, почему… почему они с братом не общались. А он вдруг заплакал и сказал, что не хотел бы ворошить прошлое. Это было сказано твердо, и я не посмел настаивать. Но решил узнать все сам. Да, я решил до всего докопаться. В конце концов, это история моей семьи, и я имею право знать. Я стал искать. Для начала перечитал многие его работы и понял, какой он потрясающий ученый. Потом я стал интересоваться его биографией.

И тут меня ожидал сюрприз: мой дядя был репрессирован. Никто в семье никогда не говорил об этом. В сороковом году он окончил школу и поступил в университет на факультет языкознания, уже тогда он серьезно стал изучать германские языки. А тут началась война. Он долго не мог понять, как же теперь быть с великой немецкой культурой, которой он так восторгался?! Оказалось, что немецкий народ теперь наш злейший враг! Враг, который захотел поработить нашу Родину. И осенью сорок первого года он, совсем юный мальчишка, ушел на фронт. Ему повезло: только однажды он был серьезно ранен, но после ранения он снова встал в строй и дошел до Берлина, награжден орденами и медалями. И вот он, патриот своей страны, был репрессирован в сорок восьмом году, в год моего рождения. Его выпустили сразу после смерти Сталина. К счастью, ему позволили заниматься любимым делом. Хотя окончательно реабилитировали только десять лет спустя…

Докопаться, что произошло и почему, было сложно, но мне пришли на помощь сотрудники военного архива и центрального архива ФСБ. А произошло следующее. Дядя, воевавший в Германии, несмотря ни на что, любил эту страну. Разумеется, не врагов – немецких фашистов, а страну Германию. Ее культуру, искусство, язык. И когда война закончилась, он вернулся в университет и продолжил учебу на факультете языкознания с уклоном в германские языки. А в сорок восьмом году на него был написан донос, что он является тайным агентом германской разведки.

Я нашел эту анонимку! И нашел следственное дело Виктора Аркадьевича Лисовского!»

Николай Осипович встал с дивана, подошел к столу, открыл ящик и вытащил папку с бумагами. Потом принес и положил на маленький столик, за которым они все сидели. Достал несколько фотокопий и положил их перед Максимом и Аней. Они взяли листочки и внимательно, ничего не говоря, читали. Спрашивать что-либо или просто разговаривать казалось им сейчас совершенно лишним, они знали, что Лисовский все равно продолжит свой рассказ. И он продолжил:

«Здесь начинается самый печальный момент моего повествования. Конечно, мне бы хотелось скрыть этот позорный факт в биографии нашей семьи. Но скрыть его – значит снова несправедливо обидеть дорогого мне человека. Вот копия этого доноса, посмотрите, – Лисовский показал им копию от руки написанной анонимки, – так вот, этот позорный факт заключается в том, что анонимный донос был написан Осипом Аркадьевичем Лисовским. Да-да, он написал донос на своего брата. И никто не знал об этом. Но я… Я узнал его почерк, его манеру выражать мысли. Он ведь был моим отцом шестьдесят лет. Поверьте, для меня это был тяжелый момент, но я все же решил выяснить, что могло послужить причиной для такого поступка. И понял. Причиной была неразделенная любовь к моей матери. В то время она и Виктор Аркадьевич были вместе, очень любили друг друга и собирались пожениться. Осип, очевидно, очень ревновал и, чтобы избавиться от соперника, сочинил эту подлую анонимку.

А дальше произошло следующее. Моя мать, конечно же, не верила ни в какую шпионскую деятельность любимого человека. Она обивала пороги всех начальственных кабинетов, говорят, дошла до самых верхов, но ни тот факт, что он воевал все четыре года, ни то, что она ждет ребенка, не изменило решения. Ей было отказано, и Виктора осудили на пятнадцать лет лагерей. И вот тут Осип, видя бедственное положение моей матери, предложил ей стать его женой. Я знаю, что она отказалась и даже хотела покончить жизнь самоубийством. Но перед тем, как Виктора отослали в лагерь, им – маме и Виктору – разрешили свидание, и Виктор попросил, нет, он просто умолял ее не делать глупостей, родить ребенка – его ребенка – и постараться жить счастливо. Он сказал ей, что если на ее пути встретится хороший человек, то она должна выйти за него замуж; он никогда не упрекнет ее.

Теперь вы видите, каким благородным человеком был Виктор. Сдается мне, что мама не сказала ему тогда, что его брат сделал ей предложение. Не знаю, как бы он отреагировал на это. До самого выхода из тюрьмы он не мог предположить, что анонимку написал его брат. Потом он узнал, что у него родился сын, и что назвали его Николаем, и что в метрике было записано Николай Осипович Лисовский. Не знаю, закралось ли у него сомнение в причастности брата к его аресту, но он ни о чем никому не сказал.

В пятьдесят третьем году он выходит на свободу, пишет своему брату, что едет домой и хочет увидеть своего сына и встретиться с любимой женщиной. Он пишет, что благодарен брату за то, что тот был рядом с нами в трудную минуту, но теперь он, наконец, на свободе и хочет заново строить свою жизнь. Осип встречается с братом и уговаривает его не разрушать их семью. Он убеждает его, что жизнь на свободе очень сложная, а мальчику будет нелегко жить с клеймом, что его отец был репрессирован (это было неправдой, но ведь Виктор ничего не знает, он пять лет был изолирован, оторван от реальной жизни), что Ира – моя мама – сейчас имеет хорошую работу, очень счастлива, и что он может разрушить это счастье своим появлением.

И Виктор сдался. Он так любил маму, что поверил, будто она счастлива, и побоялся разрушить это счастье. Они даже придумали версию о том, что у него есть другая женщина. Но он все же заехал в гости, чтоб увидеть своего сына, то есть меня. Я не знаю, что чувствовала в этот момент моя мама. Она ничего не сказала мне даже перед смертью. Только однажды, перед тем как уйти, у нас состоялся небольшой разговор, который позволяет мне сделать вывод о том, что она всю жизнь любила не Осипа, а Виктора, что она была несчастна и стала, как и я, жертвой манипуляции своего мужа. Она сказала:

– Прости меня, сынок, я совершила чудовищную ошибку. Я прожила обеспеченную, комфортную, но чужую жизнь, не свою. Я хотела все изменить, но все время откладывала на потом. Сначала я не хотела обижать любящего человека, потом ждала, когда ты станешь взрослым и не будешь осуждать меня, узнав, что однажды я поступила плохо. Потом мне показалось, что менять что-то уже поздно. А вот сейчас я понимаю, что жизнь прошла совсем не так, как она могла бы пройти.

– Мама, ты хочешь сказать, что была несчастна с отцом? – спросил я, – но ведь он так тебя любит.

– Я только хотела попросить у тебя прощения.

– Но за что?

– Когда-нибудь ты поймешь меня. И если не захочешь простить, вспомни о том, что я сказала, вспомни о том, что я страдала, и сердце твое смягчится. Я старалась быть тебе хорошей матерью, а Осип был хорошим отцом. Пусть все будет, как прежде.

Вот такой разговор произошел у меня с мамой. Я уверен, она не знала, что анонимку написал Осип. Я уверен, что она не знала об этом предательстве и даже предположить не могла, что человек, с которым она прожила столько лет, оказался подлецом и предателем. Не знала она и о том, что «другая» женщина Виктора никогда не существовала. Я думаю, она всегда любила Виктора, моего настоящего отца.

А Виктор Аркадьевич всю жизнь любил мою мать. И меня. И ради нас, ради нашего спокойствия и, как он думал, ради нашего счастья он не хотел тревожить старые раны. Более того, когда он догадался, что анонимку написал его брат, когда он понял, кто искалечил его жизнь, отнял у него любимых людей, он не рассказал ни мне, ни маме о своих подозрениях. Он просто посчитал, что так будет лучше для нас. И ради нас.

Он никогда не женился, вся его жизнь состояла из любимой работы. Слава Богу, что хоть это у него было. Когда он узнал, что мама умерла, он написал мне письмо, в котором все рассказал, но, увы, оно до меня не дошло, мой отец, то есть Осип Аркадьевич, его получил и уничтожил. Думаю, после этого письма отец, то есть Осип Аркадьевич, и слег. Наверное, он понимал, что однажды я все равно все узнаю. Ведь он любил нас, по-настоящему любил. А мой дядя, то есть Виктор Аркадьевич, даже после смерти своего брата решил ничего мне не рассказывать, как я понимаю, опять же для моего спокойствия. И, мне кажется, он… он простил брата. Просто простил, искренне простил.

И вот сейчас я все знаю! И я хочу восстановить справедливость. Никогда не поздно. Никогда не поздно сказать человеку, что любишь его, что восхищаешься его мужеством и благородством. В конце концов, я просто хочу сказать: «Здравствуй, папа», а он вправе ответить: «Здравствуй, сын».

Я позвонил ему и сообщил, что лечу к нему в гости. И лечу с подарком. Я понимаю, что самый большой подарок для него – это видеть меня. Но я приготовил кое-что, что ему понравится. Я везу ему трактат Дюрера. И мои пояснения к трактату. Я не во всем разобрался, думаю, ему будет интересно самому «поколдовать» над ним и, возможно, он еще успеет совершить какое-нибудь открытие, расшифровывая рукопись.

Вот такая моя история, дорогие мои. Получается, вроде бы классический треугольник: двое мужчин любят одну женщину. Только один строит свое счастье быть рядом с ней через предательство, а второй от нее отказывается, чтобы не причинить ей боли, и он счастлив уже только тем, что она где-то есть, радуясь, что она счастлива. Поэтому, когда я говорил вам, Максим, что из-за любви люди могут совершать удивительные поступки, могут жертвовать всей своей жизнью ради того, чтобы видеть любимого человека счастливым, я знал, о чем говорил.

Так что, Анечка, неделю меня не будет на работе, вы тоже можете отдохнуть. Я вас только попрошу выйти завтра утром, чтобы помочь мне собраться. А потом вы можете насладиться обществом Максима. Думаю, вам будет с ним интересно».

Николай Осипович закончил свой рассказ. Они еще какое-то время молчали. Потом Макс и Аня, снова не сговариваясь, заговорили одновременно. Слова нашлись сами собой. И Лисовский был им несказанно благодарен за эти нужные и правильные слова.

***

Марк Соланж спешил в полицейское управление. К сожалению, его коллеги так и не выяснили, кому принадлежали пальчики на кофейной чашке, но их обнадежило то, что эти же самые отпечатки они обнаружили и в квартире Львова. Следовательно, один и тот же человек был у Анри Леграна и у Сергея Львова. Они идентифицировали и отпечатки самого Львова. С разрешения судьи (хотя доказательств было недостаточно, судья все же сочла возможным в связи с особой тяжестью преступления разрешить обследование места жительства подозреваемого) полицейские, не привлекая внимания соседей, проникли в квартиру и все осмотрели. Особое внимание уделили фотографиям и записям в блокноте, еженедельнике и компьютере. Их заинтересовали фото, сделанные в школьные годы: Серж-подросток с друзьями во дворе дома, Серж на морском берегу, Серж с одноклассниками за школьной партой, Серж с матерью.

В компьютере ничего интересного не нашли, очевидно, он чаще пользовался ноутбуком, которого в квартире не было. Еженедельники также были только за прошлый и позапрошлый год. Серж вел записи, в основном, на русском языке, что немного обескуражило полицейских, но что их обрадовало, это наличие большого количества визитных карточек и телефонных номеров, многие из которых были российскими: для хорошего полицейского это очень ценная информация. В квартире был также обнаружен небольшой встроенный сейф с очень сложным замком, открыть который они даже не пытались. Сейф никуда от них не уйдет. Главное – найти покров.

***

Пока Макс находился у Лисовского, Андрей обрабатывал секретаршу Лукина. Он расстроился – нотариуса не было в офисе и, как сказала очаровашка в приемной, завтра, скорее всего, тоже не будет. Но раз уж он приехал, Андрей решил воспользоваться моментом и расспросить сидящую за столом обаятельную девушку о юридической фирме, и, конечно, о самом господине Лукине – ее шефе. Ведь Шустров собирался доверить нотариусу важную и конфиденциальную информацию, он должен быть уверен в его профессиональных качествах!

Через полчаса он уходил из офиса Лукина с полнейшими данными о ее начальнике, его характере, привычках и пристрастиях, его семье: у него молодая жена, женат он второй раз («и чего он такого в ней нашел, совсем обычная тетка») и скоро должен стать (внимание!) папой. Кроме того, что жена у него «не очень», все остальное в шефе секретаршу Милочку и, как Андрей понял, весь штат сотрудников, устраивало: господин Лукин – человек порядочный, много работает, хорошо зарабатывает и своим работникам хорошо платит, всегда внимательный, серьезный и прекрасный юрист.

Среди его клиентов много известных людей. Андрей решил, что пока рано расспрашивать о клиентах (он и так слишком много задавал вопросов), но так как назавтра он назначил ей свидание, а точнее, пригласил поужинать в ресторане (сегодня Милочка никак не могла, да и Андрей не жаждал так сразу продолжать знакомство), все остальное он выяснит завтра во время ужина. А девушка щебетала без умолку, совершенно не подозревая, что Андрей имел какой-то особый интерес, а не обычное любопытство и возможность пофлиртовать с хорошенькой секретаршей.

Когда разговор коснулся возраста Лукина, Андрей заметил, что первый ребенок в пятьдесят семь лет – это странно, на что получил ответ: «Нет-нет, это не первый ребенок, у Леонида Борисовича уже есть сын от первого брака». Андрей предположил, что, конечно же, «сын работает с отцом, продолжает династию юристов», на что Милочка с грустью заметила, что сын живет в другой стране, отец с ним не общается, и что она видела его только несколько раз. «Но сын хотя бы приходит к отцу, когда приезжает в страну?» – спросил Андрей, и она «по секрету» рассказала, что однажды (Милочка только начала работать у Лукина, а это было три года назад) она была свидетелем неприятной сцены между ними. Лукин выпроводил сына за дверь и сказал, чтоб «ноги его здесь не было, неблагодарного щенка». Потом добавил, что везде, где тот появляется, происходят одни несчастья, и что он только надеется, что Сергей – так зовут старшего сына Лукина – не сведет в могилу мать раньше времени.

Она никак не могла понять, почему отец так несправедлив к своему сыну: он такой красивый и умный молодой человек и такой воспитанный. Когда он зашел в кабинет, он подарил ей сувенир из самого Парижа и угостил французскими конфетами. А когда уходил от них, то с сожалением сказал ей, что это не он, а его отец виноват в семейном конфликте; он бросил их с матерью. Ах, он так красив, так красив, что просто глаз не оторвать. После этой досадной встречи он не приходил в офис, хотя очень часто звонил и справлялся у нее о здоровье отца и его делах. Милочка хотела еще что-то сказать о Сергее, но вдруг как-то оборвала сама себя и суетливо стала перебирать бумаги на столе. Андрей почувствовал эту перемену, но решил, что «дожмет» девушку завтра, за ужином.

Андрей наметил, что во время ужина с Милочкой он должен будет выяснить, кто является клиентами Лукина, и какая тайна скрывается за этой ее суетливостью, что именно она пыталась от него утаить. Но главное он узнал: Лукин с сыном не ладит и не общается (почему – это другой вопрос и это еще предстояло выяснить) и предположил, что отец никак не причастен к пропаже покрова. Он решил также, что надеяться на помощь нотариуса в поиске святыни не стоит. Или… Или он все же может помочь, если узнает о краже и о том, что его сына подозревают в этом преступлении? Но вот захочет ли он помогать? Так думал Андрей, выходя из офиса Лукина. Посмотрел на часы: еще есть время зайти домой, пообщаться с Мишелем по интернету. А вечером нужно быть у Макса: шеф просил обязательно прийти, что-то там у него намечается на сегодняшний вечер.

Это был чудесный вечер. Макс, Андрей и Аня провели вместе несколько замечательных часов. Они шутили и смеялись, Андрей пел песни, аккомпанируя себе на гитаре, а Максим был, что называется, в ударе: он артистически рассказывал разные истории из своей милицейской и «частнодетективной» жизни, об их с Андреем похождениях и приключениях (конечно, немного преувеличивая и приукрашивая некоторые эпизоды), о своем детстве, школе, институте. Аня, раскрасневшаяся от вина, тоже разговорилась и совсем не напоминала строгую секретаршу, а уж тем более «мымру», которую представлял себе Макс после первого телефонного знакомства. Андрей подмигивал Максу, жестами давая понять, что девушка «то, что надо», и он одобряет выбор своего друга. И все это в процессе поедания салатов, котлет, десертов, которые приготовила Галина Петровна. И только когда Аня посмотрела на часы, что означало, что пора расходиться, раздался телефонный звонок.

Этот звонок ворвался таким диссонансом в их шутливую атмосферу, что они враз как-то смолкли и не сразу поняли, что случилось и откуда взялся этот звук. Когда звонок прозвучал уже, кажется, в пятый раз, Макс снял телефонную трубку. Он внимательно слушал, потом коротко ответил: «Да, понял» и нажал на «отбой». Потом долго крутил трубку в руках, о чем-то думал. Андрей и Аня молча смотрели на него.

Макс поднял глаза и тихо проговорил: «Звонил Алексей Красавин. У нас появился еще один труп».

***

Хмурый понимал, что все пошло не так, как хотелось бы. Он перестал понимать, что происходит. Сергей очень изменился. Хмурый не узнавал его, перед ним был совсем другой человек, не одноклассник, с которым они вместе провели десять замечательных школьных лет и почти два года сидели за одной партой, не друг, который помог ему выехать во Францию и получить французское гражданство, не партнер по бизнесу («бизнесом» Сергей называл свои рискованные дела, которые всегда с блеском планировал и с блеском же осуществлял, а он – Ринат – был всегда рядом, всегда подставлял плечо; к тому же Сергей платил за «работу», но, честно говоря, он готов был работать бесплатно из чувства благодарности, лишь бы быть полезным своему другу), а расчетливый, жесткий, самоуверенный и совсем чужой, неизвестный ему человек. К тому же Сергей перестал прислушиваться к мнению Рината, у него были какие-то свои дела здесь, в Москве, о которых он ничего раньше не говорил.

Что-то произошло, когда они летели в Москву, в самолете. Сергей читал русские газеты и журналы, потом вдруг изменился в лице, уставился в одну точку, сжал его – Рината – руку до боли, так, что ему пришлось почти закричать, чтоб он освободил его руку, потом долго ничего не говорил, лишь изредка произносил: «дрянь, сволочь». О чем это он? Или о ком? Ринат потом взял с собой все эти газеты и журналы, но ничего не мог там найти, ничего, что, по его мнению, могло так вывести его друга из себя. Сначала он думал, что Сергей прочел какую-то информацию о своем отце, известном юристе, с которым у того были плохие отношения (это тоже было загадкой для Рината, потому что он, выросший без отца, просто боготворил Леонида Борисовича еще со школьных лет, и Лукин для Рината был примером того, каким должен быть, по его представлению, настоящий отец), но он не нашел ни одной строчки, ни одного слова о Лукине. И вообще, в этих журналах были только статьи о моде, светские сплетни, одним словом, ничего особенного, «желтая пресса».

Нет, по большому счету, Ринату было все равно, пусть Сергей делает, что хочет, он доверяет своему другу. Просто… Просто он – Ринат Сафаров – испугался. Он увидел однажды своего друга в странном состоянии, одержимого какой-то идеей, и интуиция подсказала ему, что у них появились (или могут появиться) проблемы. Может, он напридумал себе это и все гораздо проще: Сергей «учуял» новое дело. Может быть. Ринату не раз доводилось видеть своего друга в таком состоянии. Но в этот раз что-то было не так, и Ринат почувствовал опасность. Он очень хотел бы думать, что ошибается. Однако Ринат стал плохо спать, вздрагивать от каждого телефонного звонка, от любого шума на лестничной клетке. А вчера, когда позвонили в квартиру (мама пошла открывать, и это был почтальон, который принес телеграмму от тетушки с сообщением, что та должна приехать завтра утром), у него от страха просто отнялись ноги, и он физически ощутил, как не может двинуться с места.

Это все из-за покрова, который они вывезли из Франции. Раньше они обделывали свои делишки, похищая ценные вещи у частных лиц. Сергей каким-то образом находил те ценности, которые можно было украсть и не бояться, что за тобой будет гнаться полиция. Как правило, эти ценности доставались их владельцам не совсем законным путем, поэтому никто (за исключением одной семейной пары) в полицию не обращался. А в этот раз Сергей замахнулся на святыню, принадлежащую христианскому миру. Ринат был мусульманином, но, если честно, ему было все равно, мусульманин он или христианин, он не считал себя религиозным человеком, ни в Бога, ни в Аллаха не верил и на кражу покрова пошел с таким же настроением, как и на все остальные дела. Покров им заказал какой-то босс из Москвы (это все, что он знал), все переговоры вел Сергей, он же все и придумал, нашел этого парня, все рассчитал. Они несколько месяцев обрабатывали Анри, и, наконец, покров оказался у них в руках.

Но когда Ринат узнал, что был убит викарий, ему стало не по себе. Он запаниковал, хотя не показывал виду и внешне оставался таким же спокойным и бесстрастным. С этого момента страх поселился у него в душе. А тут еще Сергей увеличил цену за покров в десять раз. Им бы поскорее продать его и уехать из России, но Сергей заупрямился: покров стоит в десять раз больше, и тот человек должен заплатить!

И еще какие-то его дела, о которых Ринат не знает… Почему Сергей не расскажет ему? Ведь он давно и на деле доказал свою преданность. Он уже не раз пытался поговорить со своим другом, но тот был резок, просил не вмешиваться в чужие дела. Ринат растерялся и… испугался. Происходит нечто, чего он не может контролировать. И теперь еще эта тетушка, которая приезжает завтра из Ижевска.

Он не хотел никого видеть, да и мама стала замечать странное поведение своего сына, задавать ненужные вопросы. Нужно срочно уезжать! Но как уехать, если Сергей просил его остаться и обещал, что скоро все закончится? Что же делать: остаться и довериться ему? Но при этом бояться выйти из квартиры, трястись от каждого звонка в дверь и от каждого взгляда на улице. Или ослушаться друга (в первый раз!) и завтра же, первым рейсом улететь в Париж? Но будет ли ему там спокойнее? Да, конечно же, будет. Там другая жизнь, спокойная, размеренная.

И он решил, что уедет. У него есть деньги, есть квартира, где он может чувствовать себя в безопасности. Сказать маме, что его срочно вызывают на работу (для мамы он – менеджер крупной фирмы, она им гордится и рассказывает всем своим подругам, какой у нее замечательный сын и как он много работает) и улететь! Срочно, не ждать никаких денег. Ему хватит того, что у него есть.

Сергей будет недоволен, а может, он даже будет сильно рассержен, и все их добрые отношения закончатся. Ринат застонал, ему приходилось выбирать между порядочностью по отношению к своему другу и собственной безопасностью. Он всегда был настоящим другом Сергею, никогда не предавал его. И сейчас не хотел этого делать. Но разве он предает его тем, что хочет уехать? Нет. Это не предательство. Ринат просто выбирает собственную безопасность. И он открыл компьютер, чтобы срочно купить билет Москва – Париж. На завтра.

***

Омский и Шустров ехали на Петровку. Вчерашний звонок Красавина не только нарушил все их планы, но и утвердил их в мысли, что необходимо поменять методы работы: хватит разговоров, бесед и опросов, пора действовать. Причем действовать жестко. Преступник никого не жалеет, ему не жаль ни стариков, ни молодых, он не боится убивать для достижения своих целей. И даже если он убивает не своими руками, от этого он не менее аморален и страшен.

Вечером Макс отвез Аню домой, а потом они с Андреем еще долго разбирали все известные им факты этого дела, сравнивали, анализировали, выстраивали комбинации. Заснули почти под утро, и поспав от силы часа четыре, быстро собрались и отправились к Красавину. Он их ждал, чтобы сообщить все подробности этого убийства и вместе обсудить, как им работать дальше.

…Никто не мог этого предположить… Андрей корил себя за легкость, с которой вчера он вел беседу с секретаршей Лукина. Он еще и еще раз прокручивал в голове весь разговор, но так и не находил чего-либо, что могло бы зацепить, натолкнуть на мысль. Он корил себя, что был слишком поверхностным, задавал не те вопросы, вел себя непрофессионально. Ему нужно было более подробно расспросить Милочку именно о клиентах Лукина, о том, почему она не согласилась на свидание с ним в тот же день. Она сказала, что занята, что вечером у нее должна состояться важная встреча здесь, в кабинете, а он не спросил, что это за встреча такая у молодой девушки поздно вечером в кабинете у шефа.

Почему его ничего не насторожило?.. А нужно было насторожиться, обратить внимание. Очень нужно. И, возможно, Милочка была бы жива. А сегодня она не придет на свидание: ее труп был обнаружен вчера вечером в скверике, возле юридической консультации одного из самых востребованных нотариусов Москвы Леонида Борисовича Лукина.

Дежурный проводил их в кабинет Красавина, попросил подождать: «Алексей Витальевич скоро будет». Они заняли два кресла друг напротив друга и ожидали хозяина кабинета; разговаривать не хотелось. Оба думали о погибшей молодой девушке. Андрей представлял ее, очаровательную милую хохотушку, и недоумевал, кому могла понадобиться ее смерть. Они предположили, что она вольно или невольно стала свидетелем чего-то, что не предназначалось для чужих глаз и ушей или узнала какую-то тайну, а возможно, шантажировала преступников. Хотя в это слабо верилось. Конечно, убийцей мог быть и отвергнутый любовник Милочки, но и Красавин, и Омский с Андреем посчитали, что такие совпадения крайне редки, и основной мотив убийства связан или с самим Лукиным, или, что более вероятно, с его сыном, а значит, так или иначе, убийство связано с похищением покрова.

Они узнали, что вчера Леонид Борисович был в Казани на каком-то юридическом симпозиуме, и когда ему позвонили и сообщили о трагедии, он пообещал вылететь в Москву первым же рейсом. В это самое время он приземлялся в Домодедово, а там его должны встретить ребята из команды Красавина и привезти прямо на Петровку. Если бы не эта смерть, полицейские действовали бы иначе, стараясь не спугнуть ни отца, ни сына, но обстоятельства сложились так, что приходилось отбросить все «церемонии» и допрашивать его по всем правилам, не избегая и неприятных вопросов. Его попросили не сообщать никому (никому – значит, никому, даже жене) о том, что он прилетает в Москву, но полной уверенности в том, что он так и сделает, у них, естественно, не было. В общем, они ждали Лукина, и в зависимости от его показаний, им предстояло определиться в своей дальнейшей оперативно-розыскной деятельности.

В кабинет зашел Алексей. Они поздоровались, Красавин занял свое место во главе стола. Помолчали.

– Жаль девчонку. Такая молодая и славная девочка. Какая сволочь осмелилась на такое преступление? Найду гада, придушу своими руками, – начал Алексей, – и ведь ходит по земле такая дрянь, ничего не боится.

– Почему не боится? Боится, еще как боится, иначе бы не убил, – ответил Максим, – а ты все-таки считаешь, что это убийство связано с покровом?

– Как тебе сказать… Конечно, стопроцентной уверенности у нас нет, но многое указывает на это. Может, про похищение она ничего не знала, но сдается мне, девушка что-нибудь слышала или видела, а это не входило в планы наших преступников.

– Мы тоже так предположили, – сказал Андрей, – я ведь видел ее вчера днем, беседовал, пригласил на ужин, – и добавил тихо, – на сегодняшний вечер. Никак не укладывается в голове.

– Я знаю, что ты вчера был в юридической консультации, – немного поспешно ответил Алексей, – в журнале посетителей значится твое имя. Расскажи-ка мне поподробнее, о чем вы с ней говорили.

Андрей подробно рассказал о своей беседе с девушкой, о своих возникших сомнениях – она что-то не договаривала; о своих подозрениях – это что-то связано с Сергеем, а никак не с ее шефом. Он добавил также, что его абсолютно ничего не насторожило в поведении секретарши: веселая, разговорчивая, любезная, расторопная. Очень жаль девушку…

– Как это случилось? – вопросом закончил свой рассказ Андрей.

– Позвонили из западного округа. У меня хорошие отношения с тамошним начальником. Он помнит, что я интересовался и Лукиным, и Львовым, поэтому решил сразу же поставить нас в известность. Я только-только приехал домой, поэтому мои ребята без меня сразу же выехали на место преступления. А я с самого утра допрашивал охранников юридической консультации и сотрудников, которые рано пришли на работу. Остальных еще придется допросить. – Алексей посмотрел на часы. – Так, у нас есть минут тридцать, пока привезут Лукина из аэропорта.

Рассказываю. Вчера вечером около половины восьмого охранник (в этом подъезде, кстати, не только юридическая консультация, а есть еще пара каких-то небольших организаций, сейчас всех опрашивают) вышел на улицу покурить и увидел, что секретарша Лукина сидит на лавочке в пятидесяти метрах от ступенек. Из окна, возле которого находится место дежурных и охранников, скамейку не видать; если подойти к двери, то виден только ее угол, а чтобы лавочка была видна полностью, нужно выйти из подъезда и чуть пройти по крыльцу. В это время уже темно, но во дворе горят фонари, и хотя скамейка расположена как-то вне зоны света, но все же он узнал ее. Она вышла из офиса двадцать минут назад, попрощалась, сдала ключи. На ней было светлое пальто и светлая шляпка, так что, выйдя на крыльцо, он увидел сидящую спиной к нему девушку, узнал шляпку и понял, что это она. Он решил, что она кого-то ждет.

Контора расположена во дворе, место тихое, очень уютное, с клумбами и лавочками. Но цветочки – это летом, а сейчас холодно, и мало кто садится отдохнуть надолго. Он выкурил полсигареты и окликнул Милу, мол, не замерзла ли она еще, а если кого ждет, лучше зайти в офис. Она не ответила. Его это насторожило, и он спустился со ступенек и подошел поближе. Сразу же понял, что она мертва: на пальто виднелись капли крови, неестественная поза при близком рассмотрении, наклон головы в сторону и остекленевший взгляд не оставляли сомнения. Он тут же позвонил в полицию со своего мобильного, сбегал в холл, предупредил напарника, набросил куртку и вышел ждать полицейских.

– А охранник сам не мог убить?

– Сейчас проверяют, не было ли каких отношений между ними. Пока все указывает на то, что он не врет. Напарник подтверждает его слова: тот стоял на крыльце в свете фонарей, курил, потом что-то сказал (окликнул девушку), пошел к лавочке. Здесь нашли остаток его сигареты, он выбросил ее тут же, очевидно, очень разволновался, когда увидел девушку мертвой. Дальше приехали оперативники из райотдела, все осмотрели, а когда поняли, что девушка – секретарша Лукина, сразу же, как я вам и говорил, позвонили мне. Я послал свою команду им в помощь.

Теперь подробности. Рабочий день секретарши заканчивается в шесть вечера. Конечно, она часто задерживалась, но это в случаях, когда шеф был на месте и просил помочь с бумагами, или у него еще оставались клиенты. Если нотариуса не было в офисе, она уходила или в шесть вечера или даже раньше. Но вчера девушка осталась после работы, так как явно кого-то ожидала. Она предупредила охранников, что к ней должны прийти, потом несколько раз звонила дежурному «на вахту», узнавала, нет ли посетителя, которого она ждала. Мы проверили: звонила трижды после шести часов. Последний раз в шесть пятьдесят. После этого был звонок в приемную (проверили: из автомата, который расположен – внимание! – в противоположной стороне города, это почти восемь километров от места преступления), и она через пять минут спустилась и сдала ключи. В журнале записано, что ключи она отдала ровно в семь; и в это же время включили сигнализацию в офисе у Лукина. Так говорят оба охранника и дежурный. Значит, девушка предполагала, что человек зайдет к ней по каким-то делам, она специально осталась после работы, чтобы его подождать. Очевидно, этот человек перезвонил и сказал, что будет ждать ее на улице.

Понятно, что за две минуты добраться до места он бы никак не смог, следовательно, это звонил не тот человек, кого она ждала, или звонил тот, но не он, а кто-то другой пришел на встречу.

Ее ничего не насторожило. Почему? Раз они договорились, что он зайдет к ней в кабинет, она его не боялась – раз. Все, кто приходит в офис, оставляют свои паспортные данные – два. Возможно, его знали в офисе – три. И возможно, у нее были с ним дружеские (или даже любовные) отношения – четыре. Ты, Андрей, мне сказал, что она была весела и шутила, то есть ничего подозрительного в ее поведении ты не заметил. Значит, она совершенно не опасалась этого человека.

Охранник вышел покурить в двадцать минут восьмого. Через три-пять минут подошел к ней, потом тут же позвонил в полицию; в полвосьмого был зафиксирован звонок в полицию с его телефона. Получается, убили ее с семи до семи двадцати. По тому как охранник обратил внимание на остекленевший взгляд и снежинку на щеке (это его слова, хотя снега как такового не было, это, очевидно, он заметил замерзшую слезу, блестящую в свете фонаря), убийство произошло сразу же, как только она вышла из офиса. Ее ждали на скамейке, она присела к ожидавшему ее человеку и ее тут же убили. Или ей позвонили и попросили спуститься и подойти к скамейке, она вышла, села на скамейку подождать того, кто звонил. Он спокойно подошел и убил. Убийца знал, что идет убивать, потому дождался, когда стемнеет, и все рассчитал по минутам.

– Он убил ножом?

– Как сказали эксперты, чем-то похожим на заточку, надо подождать результатов экспертизы. Удар в сердце. Удар был сильный, умерла она сразу, не успев даже понять, что случилось. Убивал человек, который знает, как это делать. Сейчас просматриваем все преступления не предмет похожести, может удастся найти что-то подобное.

– А орудие убийства осталось?

– Нет. Орудия нет. Следов на земле тоже нет. Было сухо, как вы знаете, ветрено, земля уже замерзшая.

– И еще. Дежурный говорит, что, когда она выходила, у нее в руках была папка для документов. Этой папки возле трупа не оказалось.

– А охранники видели папку?

– Оба сказали, что не обратили внимания.

– А почему дежурный обратил внимание?

– Он сказал, что когда она расписывалась за сданные ключи (такие у них правила), то положила папку на стол. Он заметил, потому что папка была синего цвета, который контрастировал со светлой одеждой и сумочкой в тон одежды. Получается, что папка пропала. Мобильный телефон тоже не нашли в сумке, кошелек был на месте, но денег там было немного. Андрей, – обратился Красавин к Андрею, – слушай, когда ты приглашал ее на ужин, как это выглядело, как флирт с твоей стороны, как ухаживание?

– Не совсем так. Прежде чем пригласить ее на ужин, я сказал, что приду завтра к Лукину, попытаюсь его застать, так как он мне очень нужен, на что она ответила, что вряд ли Леонид Борисович вернется завтра. Если вернется, то ближе к вечеру, будет лучше, если я предварительно позвоню часа в четыре. Я сказал, что приду все равно, вдруг его застану. И она мне пообещала, что если он будет в офисе, то она замолвит словечко, чтоб он меня принял. А я в качестве благодарности пригласил ее на ужин, независимо от того, попаду я к нему на прием или нет. Она согласилась. Она, конечно, чувствовала, что я пытаюсь флиртовать, но наш разговор был достаточно невинным, легким, и приглашение на ужин ничего другого, кроме самого ужина, не предполагало. Я хотел в неформальной обстановке расспросить побольше о Лукине, его клиентах и его сыне, а для нее это мог быть и легкий флирт, и возможность пообщаться в приятной компании. Во всяком случае, так это «читалось».

– Понятно. Значит, она не видела в тебе, как бы это сказать, потенциального друга или любовника? Я не думаю, что своим поведением мог заставить ее поверить в серьезность моих намерений.

– Андрей, как ты думаешь, был ли у нее любимый человек, друг, любовник? – Красавин задавал эти вопросы, чтобы понять, каковы были отношения девушки с мужчинами. Версия об отвергнутом любовнике хоть и была наименее значимой, но отказываться от нее совсем пока было рано.

– Думаю, нет. По тому, как быстро она согласилась поужинать со мной, мне показалось, что она человек свободный. Если бы у нее был друг, то нужно, как минимум, предупредить его, позвонить или хотя бы засомневаться: а как может отреагировать друг на такое приглашение. А она согласилась сразу же, без раздумий. Я ведь поначалу пригласил ее посидеть в кафе в этот же вечер (то есть вчера), но она сказала, что сегодня не может, ждет одного человека, который должен подойти в офис, и не знает, как долго будет длиться визит. Я не настаивал. И зря. Она была бы жива.

– Да нет. Если он захотел убить ее, он бы все равно убил: не сегодня, так завтра. Не надо себя винить. Хотя, конечно, если бы Лукина допросили дня три назад, если бы ты, Андрей, на день раньше встретился с девушкой в неформальной обстановке, узнал бы что-то конкретное, может быть, и смогли мы отвести от нее эту смерть. Но все это из разряда «если бы». Всего предвидеть, к сожалению, невозможно, – возразил Макс.

– Получается, что ожидала она некоего одного человека. И скорее всего, это был мужчина. Она звонила и спрашивала у дежурного, нет ли посетителя, которого она ждет, она и тебе говорила, что ждет одного человека. Так? – спросил Красавин и сам же себе ответил: – Так. Почему она не знала, как долго будет длиться визит? От чего это зависело? Она надеялась на продолжение встречи за пределами офиса? Далее. Человек пришел к ней или к Лукину? Это мы сейчас можем выяснить у самого нотариуса. И нужно допросить родителей. Ума не приложу, как это сделать. Уже столько лет в органах, а все так и не научился быть бесстрастным в такие минуты. Когда убивают чьих-то детей, допрашивать родителей – самая тяжелая и неблагодарная часть нашей работы.

Алексей замолчал. Подпер голову руками, положил лицо в ладони, потом как бы стряхнул наваждение и снова заговорил:

– Ладно, не будем расслабляться. Слушай, Макс, – обратился он к Максиму, ты видел детские фотографии Львова?

– Нет. А что, у тебя есть такие фотографии?

– Есть. Французы прислали. Потом покажу Лукину, надо узнать, кто эти люди, может, среди этих друзей детства есть кто-нибудь, кто нас заинтересует.

– Подожди, не спрашивай его о фотографиях. У меня есть человек, который лучше знает друзей детства Львова.

– Да? И кто он? – удивленно спросил Алексей.

– Не он, а она. Это секретарь Лисовского. Она узнала его на рисунках, которые нарисовала для нас Наташа, помнишь? Аня знает и Лукина, и Сергея, они учились с Сергеем Львовым в одной школе, в параллельных классах.

– Ну ты даешь? А почему молчал?

– Я лишь вчера днем узнал. Я уже и план нашего знакомства с этим Львовым продумал. А тут вечером ты позвонил и сообщил об убийстве. Мы с Андреем всю ночь не спали, думали, как теперь все организовать. И вообще, смерть этой девочки все усложнила. Может, это все-таки два разных дела и Львов тут ни при чем?

– Ты меня уговариваешь или себя? – Красавин протянул Максу и Андрею снимки, которые отпечатывал тут же на принтере.

Только они начали их рассматривать, как позвонил дежурный и сообщил, что привезли Лукина.

Через минуту в кабинет вошел Саша Серов (Макс знал его) и Лукин. Макс узнал Леонида Борисовича сразу: в девяностые годы тот вел передачу на региональном телевидении и иногда участвовал в ток-шоу на центральных каналах. Вот уже более десяти лет он по каким-то причинам перестал появляться на телеэкранах, но его юридическая фирма не нуждалась в рекламе, у него не было отбоя от клиентов и без всяких телешоу. Он действительно слыл хорошим и добросовестным юристом.

Макс очень доверял своей интуиции, когда впервые встречался с людьми. Сейчас он увидел Леонида Борисовича и поразился тому впечатлению, которое тот на него произвел.

Пятидесятисемилетний мужчина, среднего роста, худощав, с очень приятным лицом, дорого, но без выпендрежа одет: добротное пальто, хороший темно-синий костюм, рубашка в тон и дорогой галстук указывали на человека с хорошим вкусом и достатком, но не любящего показуху. Хорошие часы. Такие же очки: дорогая, стильная оправа с чуть затемненными стеклами, что делало взгляд дымчатым, неуловимым. Но Макса поразил не внешний вид Лукина, а то внутреннее состояние, которое он уловил в нем, и неподдельное страдание, которое Лукин тщательно пытался скрыть (почему?). Он несколько раз провел рукой по щеке, и жест этот явно означал, что он забыл побриться, и это мешало ему, он чувствовал себя некомфортно и, казалось, не понимал, как такое могло случиться, что он небрит. Он плохо спал, но опять-таки старался скрыть от посторонних глаз это свое состояние усталости и отчаяния. Неужели смерть девушки так глубоко его взволновала? Или есть другая причина для этого? Или он настолько хороший актер, что может играть с таким глубоким подтекстом, с таким насыщенным вторым и даже третьим планом.

Макс любил хороший театр, ему нравилось, когда актеры проживали роль не по тексту, а по подтексту, но в театре игра происходит на сцене, а здесь идет реальная жизнь и, к сожалению, случается реальная смерть.

Пока обменивались обычными рукопожатиями и усаживались на стульях, Макс наблюдал за нотариусом. Совершенно непонятное для данного момента чувство жалости охватило его. Он не мог понять, в чем причина, почему ему вдруг стало бесконечно жаль этого хорошо одетого, явно преуспевающего человека. Или Макс совсем перестал разбираться в людях, или Лукин гениальный актер, или… или он искренне страдает, но не может или не хочет открыть посторонним людям причину своих переживаний.

А Красавин уже начал допрос. Хотя, вряд ли термин «допрос» был сейчас уместен. Это была, скорее, беседа профессионалов, которые пока что оставались по одну сторону закона, но в любой момент разделительная линия могла пройти между одним и вторым, между старшим оперуполномоченным и его командой, с одной стороны, и нотариусом, с другой. И оба хорошо понимали тонкость момента.

– Нет, я не просил Милу задержаться вчера вечером, – продолжал Лукин отвечать на вопросы Красавина. Он отвечал четко и точно, без лишних расплывчатых рассуждений, но достаточно эмоционально, что могло свидетельствовать о его искренних и теплых чувствах к погибшей девушке. – Если она осталась работать после шести, то исключительно по своей инициативе.

– Теперь вопрос деликатный, затрагивающий ваши профессиональные интересы и тайны, но не спросить об этом мы не можем: дело идет об убийстве, как вы понимаете, – Красавин посмотрел прямо в глаза Лукину, выждал паузу (нотариус тоже молчал, ждал) и спросил: – Были ли у вас за последнее время дела, возможно, имущественные споры, которые бы затрагивали интересы, скажем так, сильных мира сего или преступных элементов, ныне, как говорится, «в законе». Если да, насколько Мила была о них осведомлена? Возможно, она кого-то шантажировала? И если у вас есть хоть малейшие сомнения, что какое-либо из этих дел (вернее, огласка этих дел) может быть причиной смерти девушки, вы должны сказать об этом. Мы все равно узнаем, но потеряем время.

Удивительно, но по мере того, как Красавин задавал этот вопрос, Лукин успокаивался. Создалось впечатление, что нотариус опасался какого-то другого вопроса. Он снял очки, протер их салфеткой, надел снова и ответил четко, так, чтобы еще раз убедить всех присутствующих, что он – серьезный юрист и не ведет такого рода дел:

– Я понимаю, о чем вы спрашиваете. Но должен вас разочаровать… Или обрадовать… Не знаю, как посмотреть. Таких дел я за последние пять лет не вел. Я не говорю, что все мои клиенты – ангелы, и все дела, которые я веду, или имущественные споры, которые пытаюсь разрешить, бесспорны с точки зрения нравственности и морали, но чего-то такого, за что можно убить – нет, таких дел у меня не было. Я знаю законы, господа следователи, и хотя эти законы, к сожалению, несовершенны, и хороший юрист всегда сможет найти лазейку и трактовать дело в пользу клиента, а не в пользу истины, но я не берусь за дела, где есть, как вы выразились, преступные элементы. Даже если представить себе, что Мила могла кого-то шантажировать, то это могло доставить только неприятности моим клиентам, но никак не явиться причиной убийства. Ни один клиент никогда не жаловался на моих сотрудников. И к тому же Мила не была столь посвящена в дела. Это мои помощницы занимаются делами, но они обе, слава Богу, живы. Я бы очень хотел вам помочь и найти, как говорится, ниточку, но, думаю, это не тот путь, по которому вам нужно идти.

– А каков, на ваш взгляд, верный путь? Где нам искать?

– Я нотариус, юрист, а не сыщик. У меня по-другому устроена голова.

– Но ведь вы наверняка задавали себе вопрос: за что? почему ее убили?

– Задавал. Не спал всю сегодняшнюю ночь. И не пришел к ответу. Но у меня есть, конечно, соображения.

– Поделитесь с нами, – настаивал Красавин.

– Я считаю, что причиной убийства может быть неразделенная любовь или ревность – это первое. Второе – она владела какой-то тайной информацией. Но поверьте, эта тайна никак не могла быть связана с моей работой, с моими текущими делами. Я уверен в этом. Я бы расспросил родителей, возможно, есть какие-то секреты из ее прошлого, в институте что-нибудь случилось, в детстве, я не знаю, надо все продумать. И потом, версию маньяка тоже следует рассмотреть. Но версии – это ваша работа, уж простите.

Сам того не зная, Лукин четко очертил круг вариантов, которые уже были намечены следователями.

– Леонид Борисович, расскажите об этой девушке: как и когда она пришла к вам работать, что она за человек, что вы знаете о ее личной жизни? Может, вы вспомните что-либо необычное в ее поведении в последнее время. Вы понимаете, что нас интересуют все детали, все, что может помочь выйти на преступника. Вы ведь юрист, вы сами знаете, как важны все, казалось бы, незначительные мелочи, – Алексей намеренно выбрал такую тактику разговора, при которой Лукин воспринимался не как подозреваемый, а как коллега, который может помочь, и мнение которого очень важно.

– Мила – дочь моей однокурсницы Анны Шерман. К сожалению, Анна не работает уже несколько лет, у нее большие проблемы со здоровьем (она с трудом передвигается), думаю, что смерть дочери ее убьет… Это просто чудовищно, – добавил он тихо, потом на какое-то время замолчал, собираясь с мыслями. – Мила закончила экономический институт, но интересную работу по специальности не нашла, и Аня попросила меня взять ее к себе в бухгалтерию, хотя бы на два-три месяца. Это было три года назад. От меня тогда ушла секретарша, и я предложил Миле поработать на ее месте. Мы договорились с ней и с ее мамой, что в течение месяца у нее будет испытательный срок, и если ей не понравится работа, она может уйти, когда пожелает, если же она не будет устраивать меня по тем или иным причинам, то я честно скажу ей, и никто не будет обижаться. Прошел месяц, и я понял, что девушка мне очень нравится: у нее всегда в порядке бумаги, она хорошо знает компьютер, всегда аккуратная, вовремя приходит на работу, приветлива с клиентами, в общем, я был ею доволен и официально предложил ей место моего секретаря. И вот с того времени она у меня работает, – он сказал «работает» в настоящем времени, потом вдруг понял, что Милы больше нет и, видимо, хотел исправить сказанное на «работала», но не смог произнести этого слова, снова замолчал и задумался на какое-то время.

– Вы знаете что-либо о ее личной жизни? Был ли у нее друг, любимый? – спросил Красавин, потому как пауза затянулась.

– Год назад к ней приходил парень по имени Андрей. Встречал ее после работы. Но длилось это недолго, может, месяц. Это все, что я знаю. Если честно, я не интересуюсь личными делами своих сотрудников. Однажды одна из моих помощниц принесла мне справку о том, что уходит в декрет, так я очень удивился, я даже не заметил, что она ждет ребенка. Для меня главное, чтобы все делали свое дело, работали профессионально, вовремя готовили все необходимые документы, справки, отчеты, а остальное, уж простите, меня не интересует. Поэтому я ничем не могу помочь вам. Я не знаю, был ли у Милы друг. Надо спросить у ее родителей, они лучше знают эту сторону ее жизни.

– А что-либо необычное в ее поведении вы не заметили за последнее время?

Лукин растерянно посмотрел на всех, как бы извиняясь, что был таким невнимательным:

– Нет, не заметил. Все было, как обычно. Хотя… – он вдруг задумался, – я не знаю, можно ли назвать это необычным.

– Говорите, Леонид Борисович, даже если это кажется вам совершенно незначительным, мы вас слушаем, – поддержал его Красавин.

– Знаете, за последние несколько дней она часто во время работы использовала телефон по своим личным делам, а когда я выходил из кабинета, сразу нажимала «отбой». Но, с другой стороны, может, она останавливала разговор, потому что однажды я сделал ей замечание. Я как-то попросил ее зайти ко мне в кабинет, а она не услышала из-за того, что разговаривала по телефону. Мне пришлось выйти из кабинета, громко обратиться к ней и сделать замечание. С тех пор она была более внимательна, но все же я заметил, что телефон она использовала чаще, чем обычно. И служебный, и свой, мобильный.

– А вы слышали, о чем она говорила?

– Нет, я не прислушивался, но почему-то решил, что разговаривает она с молодым человеком.

– Почему вы так решили?

– Сам не знаю. Просто пару раз после разговоров она была такая радостная, улыбалась все время, вела себя так, будто у нее есть тайна. Но не такая серьезная большая тайна, а… – Лукин подбирал слова, чтобы точнее описать свои впечатления, – вот когда вы идете в гости с подарком, и человек берет его, разворачивает, распаковывает, а вы наблюдаете и надеетесь, что ему этот подарок понравится. Вас объединяет этот момент тайны: вот-вот наступает последнее мгновение, еще один штрих и… вот он – подарок. И вы видите, как человек радуется, и вам очень приятно. Понимаете, о чем я говорю. У меня сложилось впечатление, что она разговаривает с молодым человеком, радуется этим звонкам и как бы боится спугнуть: а вдруг это не серьезно. Может быть, у нее завязывался роман? Только-только начинали выстраиваться отношения… Во всяком случае, по ее поведению было похоже. Но это только мои домыслы, как вы понимаете.

– Это очень важно, Леонид Борисович.

Потом Красавин обратился к Саше Серову:

– Телефонные разговоры отслеживаете?

Тот кивнул и спросил Лукина:

– А как давно начались эти телефонные звонки?

– Дней десять, максимум, пару недель.

Все переглянулись и подумали об одном и том же: две недели назад был украден покров. Совпадение? Возможно… Но факт интересный. Может, Сергей Львов как-то использовал девушку в своих интересах, а она ни о чем не догадывалась. Потом стала ему не нужна или стала свидетелем какой-нибудь сцены, узнала тайну, да мало ли что. Очень может быть. Макс подумал, что пора расспросить Лукина о сыне. Но нужно как-то деликатно перейти на другую тему, чтобы он не почувствовал, что они видят связь между убийством девушки и его сыном. Но Лукин очень умный человек, он сразу же поймет, почему возникли эти вопросы.

А почему, собственно, они должны деликатничать?! В конце концов, они расследуют убийство и на этом этапе подозревают всех. Поэтому интерес к членам семьи человека, у которого убили секретаря, совершенно естественный и законный.

И Макс задал вопрос:

– Скажите, Леонид Борисович, не было ли у Милы конфликтов с кем-нибудь из ваших сотрудников? – потом через паузу добавил, – может, у нее был конфликт с вами, о котором вы не хотели бы говорить (согласитесь, за три года работы всякое может произойти) или с членами вашей семьи? Например, с вашей женой? Кстати, какие отношения были у Милы с вашей женой?

Было заметно, что Лукин не очень удивился этому вопросу. Не удивился, был готов. Он понимал, что это их работа – задавать такие вопросы. И ответил сдержанно и полно:

– О конфликтах с сотрудниками мне ничего не известно. Во всяком случае, за три года я ничего подобного не наблюдал. У меня, – он сдержанно улыбнулся, – тоже никаких конфликтов с ней не было. Даже простые замечания по работе я делал крайне редко; Мила была хорошим работником. Что касается моей жены, вы ведь для этого задали свой вопрос, – он обратился к Максу, – то вначале наших с ней отношений (мы познакомились два года назад, Мила уже работала у меня) – да, у сотрудников и у Милы была своеобразная ревность по отношению к ней. Только ревность, ничего больше. Когда Алена (моя жена) приходила ко мне на работу, сотрудники как бы напрягались, были подчеркнуто вежливы, но мало приветливы с ней. Но это естественно: до ее появления шеф был полностью «в их распоряжении» (я пропадал на работе и жил только работой), а с появлением Алены все изменилось. Дом стал для меня не меньшим, а большим смыслом моей жизни.

Мне кажется, все сотрудники, а у меня работают, в основном, женщины, особенно те, кто, как говорится, работает непосредственно «в связке» со мной – Мила и две мои помощницы – немного ревновали, но это быстро прошло, ведь мое отношение к ним не поменялось. А когда мы поженились, Алена совсем перестала появляться в офисе (я разделяю эти два понятия: работа и дом), все стало на свои места, – и, чуть улыбнувшись, добавил, – через месяц у нас будет ребенок. Мне кажется, благодаря женитьбе, ожиданию ребенка, я стал мягче, более деликатным, что ли, стал более внимательно относиться к своим сотрудницам, их просьбам, так что им не за что обижаться на меня или мою жену. Я ответил на ваш вопрос? – он снова обратился к Максу.

– Да, спасибо, – Макс сдержанно улыбнулся, но тут же продолжил: – А ваш сын? Я имею в виду, Сергея. Могли быть какие-либо отношения у него и Милы?

Он «поймал» Лукина. Леонид Борисович напрягся: поменял позу, сцепил руки, на лбу появились капли пота, он долго не поднимал глаз на присутствующих и молчал. Максу снова стало жаль его. Он почувствовал, какая буря сейчас творится в душе этого человека. Но Лукин собрался, обвел всех присутствующих полным страдания, но открытым взглядом и произнес:

– Я не думаю, что Сергей вообще знал Милу, – он достал носовой платок и промокнул лоб, – вы, очевидно, наводили справки и знаете, что мой сын живет в другой стране. Конечно, он иногда приезжает, но мы не встречаемся.

– Почему? – это уже Красавин, который какое-то время молчал, посмотрел прямо в глаза Лукину и ждал ответа.

– Потому что у нас с ним разные представления о человеческих ценностях, работе, деньгах, любви, обо всем, из чего состоит наша жизнь, – Лукин почти прокричал эту фразу, – он выбрал свою дорогу в жизни, и на этом пути мы с ним не пересекаемся.

– А каков его путь? – спросил Макс.

– Послушайте, я не хочу об этом говорить. Эта тема для меня закрыта. Я не думаю, что мой сын имеет какое-либо отношение к сюжету нашей беседы, убийству моей секретарши, – он был возбужден, рассержен, но старался сдерживаться. Слишком старался.

– Когда вы виделись с сыном в последний раз? – сменил чуть-чуть тему Красавин.

– Два года назад, в Париже, – Лукин стал понемногу успокаиваться, – на похоронах Нади, моей первой жены, которую я очень любил.

– А после этого?

– Нет, мы не виделись.

– Почему? Ведь смерть вашей первой жены должна была бы примирить ваши разногласия?

– Я считаю, что Сергей виновен в ее болезни, а значит, и в ее смерти. И мне больно это осознавать.

– Что значит «виновен в смерти»? – Макс понял, что по этой теме, очень болезненной для Лукина, нужно вытягивать из него каждое слово.

– Он был слишком жесток с ней, слишком многого хотел – маленький самовлюбленный эгоист, а она все делала ради сына. Однажды сердце не выдержало, случился инфаркт. А потом… потом она просто не захотела жить, потеряла смысл в жизни, разочаровавшись в собственном сыне, не боролась с болезнью и тихо ушла… Навсегда.

– Это, скорее, ваши домыслы, а не факты, – начал было Макс, но Лукин жестом остановил его.

– Вы мне задали вопрос, я ответил. У меня есть и факты, но они не имеют отношения к нашей теме.

По его ответам, нервозности, которая проявилась в нем сразу же после того, как разговор зашел о сыне, Макс понял, что надеяться на полную и исчерпывающую информацию о Сергее Львове не придется.

В таких же выражениях охарактеризовала своего племянника и Элен, сестра Надежды. Они оба винили Сергея в смерти своей матери. Но Элен считала, что подтолкнула ее к болезни и смерти история с кражей семейной реликвии – броши Франциска Первого, а Лукин обвинял своего сына в эгоизме вообще. Интересно, знает ли он о броши? Скорее всего, да. Но пока не надо об этом спрашивать.

– Хорошо, пусть после похорон вы не виделись, у вас были сложные отношения, – это снова Макс, – но раньше, до смерти вашей первой жены, вы ведь встречались со своим сыном? Он приходил к вам домой?

– Нет, не приходил.

– А на работу? Неужели он ни разу не зашел к вам на работу, когда приезжал в Москву?

– В этот офис он приходил раза три, может, четыре.

– Почему так редко? Это он не испытывал желания прийти, или вы не хотели его видеть?

– Я же вам сказал, что он живет в другой стране и редко приезжает в Москву. Но когда приезжает, думаю, что мы оба не сильно жаждем видеть друг друга.

– И когда он приходил последний раз?

– За год до смерти Нади.

– Мила уже работала? – снова Максим вытягивал из него подробности.

– Дайте вспомнить, – Лукин задумался. – Да, Мила уже работала. Я тогда в очередной раз поругался с ним, был взволнован, и она слышала нашу ссору, – он снова помолчал, – да, вспомнил: вечером, перед окончанием работы я извинился за свое поведение (я редко позволяю себе такие выражения и такую несдержанность в присутствии моих сотрудников) и объяснил ей, что у меня сложные отношения с сыном. Да, она уже работала, – еще раз зачем-то сказал Лукин, и сам как будто удивился этому обстоятельству.

Макс и Андрей переглянулись. До сих пор создавалось впечатление, что Лукин говорит правду. Мила рассказывала Андрею об этом эпизоде. И вполне может быть, что отец с сыном не встречаются. Скорее всего, это отец не хочет его видеть. Но неужели причина только в том, что у них разные жизненные принципы?

Что-то здесь не так. Что-то произошло между отцом и сыном – что-то важное и значительное. Это не простое недопонимание или разные жизненные установки. И произошло это гораздо раньше, чем смерть матери Сергея, задолго до этого, скорее всего, еще в девяностые годы, до отъезда их во Францию. Что бы это могло быть? Сейчас бесполезно его расспрашивать, он не скажет больше ни слова на эту тему. Нужно немного подождать и задать этот вопрос внезапно, чтобы он не успел подготовиться…

Или… Или самому найти ответ. И снова, как это часто бывало, какая-то важная мысль промелькнула в его голове, промелькнула и исчезла. Ему показалось, что он нащупал ответ, нужно только повернуть в нужном направлении. Он знал, что нужно отпустить ситуацию, забыть об этом на какое-то время, и ответ найдется сам собой. Так случалось не раз. Андрей даже в шутку прозвал это умение находить верное решение «методом Омского». Но никакого такого специального метода не существовало. А был хорошо известный психологический феномен, который используют многие люди, часто не осознавая, почему и как это происходит. Так Менделеев открыл свою знаменитую таблицу химических элементов, Эйнштейн – теорию относительности, Блок находил нужные рифмы, так художники и ученые, физики и лирики рождают идеи, которые потом называют озарением. Озарение приходит, когда его совсем не ждешь, когда сознание, казалось, забывает о проблеме. Но это сознание забывает, а подсознание работает вовсю. Это оно, бессознательное, структурирует все элементы, всю информацию, все накопленные знания и в один прекрасный момент выдает результат.

Максим знал об этом свойстве и знал, что у него это работает. Нужно только подождать и продолжать работать, накапливать нужную информацию…

Красавин задал еще несколько вопросов Лукину, попросил его немедленно сообщать обо всем, что тот посчитает важным для раскрытия преступления и о чем сейчас они не успели переговорить, сказал, что сегодня же они продолжат опрос всех сотрудников его конторы, спросил, поедет ли Леонид Борисович к родителям Милы, чтобы поддержать их. Он ответил, что да, обязательно. Только сначала заедет домой, успокоит жену.

– Леонид Борисович, – Красавин остановил Лукина, когда тот уже был у двери, – скажите, где останавливается ваш сын, когда приезжает в Москву?

– Не знаю точно. Скорее всего, в своей квартире.

– В своей квартире? У него есть квартира в Москве?

– Когда мы с Надей решили развестись, я ушел из дома и все оставил ей и сыну. Квартиру тоже. Но перед самым отъездом во Францию они продали ее и купили небольшую однокомнатную – на Юго-Западной. Я был там однажды, лет двенадцать назад. Недалеко от метро. Адрес не помню. Может, этой квартиры уже давно у него нет, но других вариантов, где он может остановиться, я не знаю.

– А его телефон?

Лукин молча поставил небольшой чемоданчик, с которым он летал в командировку, вновь подошел к столу, достал из портфеля достаточно потрепанную записную книжку, открыл страницу, но не на букву алфавита, а отдельную страницу в конце книжки и положил перед Красавиным.

– Вот. Пишите. – Он ткнул указательным пальцем в обведенные желтым фломастером четыре номера (Красавин их все переписал). – Это все, что у меня есть. И французские номера, и наши. Но так как я давно не звонил ему, то не уверен, что они не поменялись.

– Леонид Борисович, вы не знаете, Сергей сейчас здесь или во Франции, – Макс все-таки спросил его.

Знает или не знает? Скажет или не скажет?

– Не знаю, – почти прокричал Лукин, – еще вопросы есть?

– Нет. Благодарю вас, – ответил Красавин, – вы можете идти.

«Не сказал», – отметил про себя Макс.

Когда дверь за Лукиным закрылась, они вчетвером, не сговариваясь, стали рассматривать фотографии, которые переслали французские полицейские. Красавин спросил:

– Ну, какое у вас впечатление о Лукине? – он посмотрел на всех по очереди: Сашу Серова, Андрея, Макса, давая понять, что его очень интересует мнение каждого. Остановил взгляд на Андрее.

– Думаю, он отвечал правдиво на все вопросы, но кое-что не договаривал. Обо всем, что касается своего сына, он старался рассказывать очень взвешенно, опасаясь, что скажет что-то лишнее. А вообще, он мне понравился. С трудом могу представить его в качестве преступника или мошенника. Мне кажется, смерть Милы его потрясла, он искренне переживает, – ответил Андрей.

– Я разговаривал с ним в машине, пока ехали из Домодедово, – начал Серов, – Андрей прав, он не похож на преступника. Но каково его реальное отношение к своему сыночку, я так и не понял. То ли он его покрывает, то ли боится. А может, все проще: у него новая семья, они ждут ребенка, а старший сын, тем более тот сын, с которым и раньше не складывались отношения, может помешать. Просто он хочет оградить свою новую семью от присутствия Сергея. Поэтому и такая нервозность.

– Значит, вы думаете, что смерть девушки никак не связана с самим Лукиным? И, скорее всего, не связана с каким-либо его делом, которое он вел. Тогда что остается: любовь, ревность или все-таки нечто, связанное с Сергеем Львовым? Неужели это нечто является таким важным, что девушку нужно было убить? А ты что думаешь, Макс? – обратился Красавин к Максиму, – что подсказывает твоя интуиция?

Максим все это время слушал их разговор и рассматривал фотографии. Потом что-то проговорил сам себе, вроде того, что ему «интересно-интересно», и, наконец, спросил, казалось, совершенно не в тему:

– Леш, вот мы знаем, что покров похитили двое. Вернее, мы знаем, что в доме у этого парня, который покончил с собой, было два человека, потом свидетели показали, что двое выходили из его подъезда. А мы зациклились на этом Сергее. А где тот, второй? Слушай, ты мне говорил, что Сергей Львов прилетел в Москву на следующий день после кражи, так? – спросил Макс и сам себе ответил: – Так. А надо бы проверить всех пассажиров, которые летели этим рейсом. Откуда они летели? Из Брюсселя?

Алексей кивнул.

– Особенно обратить внимание на тех, у кого два паспорта, кто нам может подойти по возрасту. Посмотреть, кто сидел в самолете рядом с ним. А вдруг всплывет новое имя? Конечно, второй не обязательно должен быть нашим соотечественником, он мог и вовсе не прилетать в Москву, мог, в конце концов, лететь не этим рейсом, но все же… Сдается мне, что если они вместе завязаны на деле, то вместе должны идти до конца. И к тому же, когда Львов вылетал, о похищении покрова известно не было, подмену обнаружили только к вечеру. Сергей к тому времени был уже в Москве. Или летел в самолете. Но это не суть важно. Мне кажется, нужно проверить этот рейс. Как думаешь?

Красавин ошарашенно посмотрел на Макса. А действительно, почему они не уточнили этот вопрос. Ну ладно, ребята, которые собирали сведения, молодые и неопытные, но он! Подполковник! Старший оперуполномоченный! Он же тертый калач! И Алексей, мысленно выругавшись, ничего не отвечая Максу (ну что отвечать: прав Макс на сто процентов, хороший он сыщик, что ни говори), набрал номер пограничников в Шереметьево, попросил к телефону полковника Гурова (давно они знали и симпатизировали друг другу) и объяснил ему свою просьбу. Тот обещал справиться как можно скорее. Сказал, что это минутное дело, благо сейчас вся информация в компьютерах, обещал вскоре позвонить.

– Ну вот, надо подождать немного, Гуров обещал все узнать… А что ты думаешь о нотариусе, Омский? – обратился он к Максу. Красавин всегда обращался к нему по фамилии в случаях, если нужно было выпытать какую-либо информацию у частного детектива (одному богу известно, как тот умел до всего докопаться!) или хотелось похвалить его, поблагодарить за идеи, за помощь, а такое бывало не раз – у Макса потрясающая интуиция, да и другими качествами бог не обидел. – Ты веришь ему?

– А ты, подполковник? Думаешь, он не врет?

– Не врет. Но и не скажу, чтоб уж очень стремился нам помочь. Отвечает на вопросы и только. Девчонку ему, конечно, жаль. Видно, что переживает. Но сдается мне, что он не все нам рассказал.

– Я согласен с тобой. Очень он меня поразил своими реакциями, а иногда и отсутствием оных. Вы заметили, что на все вопросы он отвечал взвешенно, разумно, откровенно. Но как только речь зашла о его сыне, он стал нервничать. С чего бы это? Ну хорошо, у них плохие отношения. Даже если у них отвратительные отношения, нет никаких отношений (в чем он пытался нас убедить), зачем же так нервничать… Он чего-то боится? Неужели своего сына? Он настолько страшен? Или он знает о чем-то, или подозревает, и это заставляет его нервничать… Конечно, все может быть гораздо проще, как сказал Саша: сыночек ему мешает. Лукин ведь сказал, что дом для него стал важнее, чем работа. У него новая семья, счастливая семья, а старший сын никак не вписывается в этот круг радостей. Вот он и злится, он хотел бы забыть его, но жизнь все время напоминает. И напоминает с самой что ни на есть неприятной стороны. В любом случае, мне его жаль. Неплохой, в принципе, человек.

В дверь постучали. Вошел молодой лейтенант, сказал, что звонил патологоанатом, результаты готовы. Красавин решил поехать к экспертам лично, чтобы самому поговорить с ними, это всегда лучше, чем просто прочесть бумажку; часто возникают вопросы, на которые нет ответов в отчете. Потом нужно допросить оставшихся сотрудников, может, у Милы есть среди них подруги или просто приятельницы, с которыми она общалась чаще, чем с остальными, может, она им что-то рассказывала о своих личных делах. Макс попросил, чтобы Красавин взял с собой Андрея, и тот, конечно, согласился. Предложил Максиму также поехать с ними, но Макс ответил, что нет, у него есть чем заняться.

Наконец, зазвонил телефон, и Алексей поспешно снял трубку:

– Красавин слушает.

– Это Гуров, – услышал Алексей и нажал на громкую связь, пусть ребята слушают, чтобы потом лишний раз не пересказывать: – С тебя коньяк.

– Понял. Значит, узнал что-то интересное, – засмеялся Красавин.

– Узнал. Прилетел твой Львов прямым рейсом Брюссель – Москва компании Эр-Франс-КЛМ. За два часа до отлета самолета в аэропорту города Брюсселя было куплено два билета в первом классе. Заметь, что обычно в Европе билеты покупаются заранее и в девяноста процентах случаев по интернету. Один из купленных билетов принадлежал Сержу Львову, место «Два А», а второй – некоему Рено Сафаро, место «Два В». Оба француза.

– Уже кое-что.

– Подожди, дальше интереснее будет, – ухмыльнулся Гуров, – паспортный контроль французские граждане Серж Львов и Рено Сафаро не проходили, а вот российские граждане Сергей Львов и Ринат Сафаров были.

– Это как?

– Ты знаешь, что многие из уехавших наших граждан теперь имеют два паспорта. Все, кто не отказались от российского гражданства (а отказавшихся единицы), имеют право въезжать на территорию России по российскому паспорту, а выезжают уже по паспорту гражданина одной из европейских стран. Вернее, нам они предъявляют российский паспорт, а в странах Европы – европейский. Таможню твои французы проходили по зеленому коридору, никаких сведений у таможенников по этим пассажирам нет.

– Спасибо тебе, Андрей Андреич. Я твой должник. И про коньяк не забуду, – заверил Гурова Алексей, – значит, вместе с Сергеем Львовым был Ринат Сафаров.

– Да погоди с коньяком. Вместе ли они ехали или это случайные попутчики, это ты уже сам додумывай, но других подходящих кандидатур я для тебя не нашел. Но ты пока трубочку не клади. Это еще не все.

– Да? А чем еще обрадуешь? – удивился Красавин.

– Не знаю, обрадую или огорчу, но Ринат Сафаров, он же Рено Сафаро, сегодня утром улетел прямым рейсом в Париж. Рейс в семь утра, компании Эр Франс. Самолет вылетел без опозданий, так что он уже прилетел и, скорее всего, покинул аэропорт. Билет был куплен в один конец вчера вечером по интернету, оплачен карточкой. Вот теперь все, – закончил Гуров.

Какое-то время все молчали, обдумывали информацию. Гуров громко произнес:

– Эй, ты где там? Перевариваешь информацию? Значит, я тебя не обрадовал?! Ну, извини. Как есть, так и сказал.

– Да что ты… – спохватился Алексей, – спасибо тебе. Жаль, вчера не подсуетились, придется отдавать его французам. Может, мы и со Львовым опоздали?

– Нет, Сергей Львов не улетал. Во всяком случае, от нас.

– Понял. Если будет улетать, задержите под любым предлогом.

– Хорошо. Но тебе надо и в Домодедово сообщить, там есть международные рейсы. Хочешь, я им сам позвоню? И в Пулково тоже. Он может через Питер улететь.

– Но тогда я одним коньяком не обойдусь, как минимум, нужен ящик, – заметил Красавин.

– Ладно, сочтемся, не переживай, – засмеялся Гуров и повесил трубку.

Красавин обратился ко всем, кто сидел в кабинете:

– Все слышали? Повторять не буду. Сафарова сдадим французам, пусть работают. Если он причастен к убийству Милы, будем просить об экстрадиции, если нет, пусть сами разбираются, какова его доля вины в краже покрова. И есть ли она? Хотя, сдается мне, что вместе они работали, – и добавил: – а мы едем разбираться с убийством.

– Леша, я возьму эти школьные фотографии, – обратился Макс к Алексею, – пойду сейчас же выяснять, кто есть кто.

Они разъехались. У каждого было свое дело. Андрей умудрился заскочить в милицейскую столовую, накупил бутербродов и булочек и в дороге угощал Красавина и водителя. Объяснил им, что, если не поест, голова у него работать не будет. Пять минут ему, конечно, на столовую выделили. Так что пока добрались до экспертно-криминалистического центра, они успели хорошо подкрепиться и немного взбодриться.

Самую трудную работу – идти к родителям Милы – поручили Саше Серову.

***

Макс решил пройтись пешком: так легче думалось. Для начала позвонил в офис Лисовского. Анечка сказала, что Николай Осипович уже улетел в Новосибирск, а она еще побудет на работе пару часов.

Он попросил не уходить пока, объяснил, что у него есть к ней вопросы. «А потом отпуск целую неделю», – смеясь, сообщила Аня. «Какая жалость, – ответил ей Макс, – если бы не поиск покрова, поехали бы куда-нибудь вместе, в Карелию или на Волгу». Он тут же одернул себя, мол, один вечер, который они провели вместе (с Андреем!), еще ни о чем не говорит. Мало ли, вот она возьмет и скажет: «Не морочьте мне голову, Максим, не нужны мне ваши ухаживания, вы мне не нравитесь». И от этой мысли у него все внутри перевернулось, в животе как-то так странно заурчало, и ему стало себя очень жаль. Но Анечка так не сказала, и Макс надеялся, что она и не подумала этого. Видимо, она смутилась, потому что переменила тему и спросила, нужно ли звонить Лукину по поводу его сына. Макс ответил, что нет, не нужно, они с ним общались, и вообще, Макс уже совсем недалеко, скоро зайдет.

Подойдя к двери, за которой находилась его Анечка, он почувствовал, что снова у него заныло где-то «под ложечкой». Непривычное состояние. Последний раз такое было классе в девятом, когда весь его Девятый «Б» праздновал день рождения Пашки Сомова, и Макс танцевал (а потом и целовался) с Юлей – первой школьной красавицей. Тогда ему завидовали все пацаны. Да он и сам себе завидовал, никак не мог понять, почему она его выбрала. И этот вечер запомнил на всю жизнь, слишком уж непривычное волнение он ощутил, слишком много чувств испытал и надежд. Надежды, правда, не оправдались. Юля через месяц, на дне рождения другого одноклассника, танцевала уже с Пашкой. Да, переживаний по этому поводу было много. Макс улыбнулся своим мыслям и открыл дверь.

Она его ждала! Он уловил это сразу: по улыбке, по взгляду, по легкому румянцу на щеках, по запаху очень хорошего парфюма. И ему стало бесконечно радостно от этого.

Если бы не смерть молодой девушки, которая тронула его до глубины души, он бы тут же сделал Ане предложение выйти за него замуж: так ему хотелось зафиксировать это мгновение счастья! Но судьба этой незнакомой Милочки омрачала этот момент, и Макс решил повременить с предложением… несколько дней.

Анечка узнала почти всех, кто был изображен на школьных фотографиях. И рассказала Максу все, что знала и помнила об этих людях. Это все ребята из параллельного класса. Кроме одного мальчишки: тот был постарше года на два, она забыла его имя. На двух фото Сергей был с Ринатом. С Ринатом Сафаровым, своим одноклассником. Она очень тепло отозвалась о нем. Рассказала, что Сафаровы живут недалеко от нее, она иногда встречается с его мамой: во дворе или магазине. Мама Рината очень гордится своим сыном: он переехал жить во Францию, выучил язык, нашел хорошую работу и теперь помогает ей. Единственное, что огорчает его маму – это то, что домой он приезжает крайне редко.

Аня рассказала также, что Сергей и Ринат дружили с детства. Еще в те годы все удивлялись этой дружбе: слишком уж они были разные. Сергей воспитывался в обеспеченной семье, отец – известный юрист, мама работала в управлении культуры, а у Рината мама – простая женщина, работала на заводе, отца вообще не было. Сергей – красавец, всегда нравился девчонкам и учился очень хорошо, закончил школу с золотой медалью, а у Рината внешность самая обычная, хоть он и не лишен обаяния. С учебой у Рината тоже было не все гладко: школу он, конечно, закончил, но, как говорится, «еле-еле». Аня слышала, что их дружба с годами только укрепилась: Сергей помог Ринату обустроиться во Франции, нашел для него работу (это подтвердила и мама Рината). А вот где они работают, Аня не знала.

Договорившись назавтра пообедать или поужинать (будет зависеть от того, как сложится завтрашний день) вместе, Макс чмокнул Аню в щечку, сильно прижал к себе, потерся носом о ее милый носик, хмыкнул, сказал: «Пока, до завтра» и убежал. Если бы кто-то посторонний наблюдал за этой сценой, то решил бы, что эти мужчина и женщина знают друг друга много лет, настолько естественным было их поведение, их нежный поцелуй и трогательное отношение друг к другу.

Как только Макс вышел из офиса Лисовского, зазвонил мобильный телефон. Увидев неизвестный номер, он хотел было не отвечать, но внутренний голос, который любил посещать Макса, когда тот был в прекрасном настроении, просто сказал: «Ответь, это важно».

– Слушаю, – после шестого гудка ответил он.

– Здравствуйте, Максим, – проговорил приятный женский голос, – надеюсь, я не отрываю вас от важных дел.

«Кто это? – подумал Макс, – знакомый голос…» и тут же получил ответ с той стороны:

– Это Истомина.

– О, здравствуйте, Людмила Александровна. Рад вашему звонку. Простите, не узнал сразу, я просто не ожидал вас услышать, – начал Макс, – вы уже вернулись из Франции? И как броконт? Приобрели что-нибудь интересное для вашей коллекции?

– А вы помните, зачем я летала во Францию? – она засмеялась, – не ожидала.

– Так я же детектив, я просто обязан все держать в памяти. И потом, как я могу забыть слово «броконт»? Нет-нет, я запомнил это слово на всю жизнь, – так же весело, ей в тон ответил Макс, – успешной ли была ваша поездка?

– Не скажу, чтоб очень успешной. Раз на раз не приходится, в этом году было мало интересных для меня вещей. Но кое-какие мелочи я все-таки приобрела. Так что съездила не напрасно, – ответила она и сразу же сменила тему: – Максим, я бы хотела спросить, как поживает Андрюша, как его голова, надеюсь, что он поправляется. Я почему-то не могу ему дозвониться.

«Да нет, мадам, вы специально позвонили мне, а не Андрюше, – нашептывал Максиму его внутренний голос (ты смотри, как разошелся!), – и сдается мне, что Андрей вас интересует постольку поскольку. Андрей – это предлог, чтобы позвонить мне. Но мы не будем спешить, подождем, пока вы сами скажете, что вас так волнует».

И ответил ей бодрым голосом:

– Не волнуйтесь, Людмила Александровна. Мама Андрея, несмотря на его сопротивление, на следующий же день отвезла его в больницу и там сделали все необходимые анализы. Слава Богу, ничего серьезного. Но шишка все еще есть.

– Вот уж, действительно, слава Богу. Знаете, я ведь волновалась. Все-таки это произошло у меня в доме, – она на секунду замолчала, – да, Наташа интересовалась, что вы решили насчет заявления в милицию? Будете ли вы заявлять о нападении?

«Уже теплее, – снова внутренний голос (эко, расшалился!), – это еще не горячо, но уже гораздо интереснее».

– Нет, как можно… Мы ведь обещали Наташе, что не будем никуда сообщать. Так что можете передать ей, чтобы не волновалась, ее сына не будут дергать понапрасну наши доблестные милиционеры.

– Спасибо. А скажите мне, Максим, вы ведь обещали сами найти человека, который забрался в мой дом и напал на Андрея. Вы что-нибудь узнали?.. – пауза, – или вы решили оставить это дело?

«Еще теплее, – Макс внутренне собрался: сейчас нужно быть очень внимательным. Она спрашивает не просто так. И снова мысль, промелькнувшая было в тот момент, когда они беседовали с Лукиным, появилась, но уже не исчезла, а как будто повисла где-то в воздухе, не проявилась четко. Вот-вот оформится в понятие, потом проявится, как в кинопленке, в действии… – Волнуетесь, мадам? Я тоже волнуюсь».

– Как вы могли подумать, что я не буду искать человека, который напал на моего друга? – ответил ей Макс, – конечно же, мы занимаемся поисками.

– И как, успешно? – она почему-то занервничала.

«Что такое? – не унимался голос, – она нервничает? А ведь должна радоваться!»

– Не знаю, можно ли назвать это успешным… Но мы узнали его имя, а это немало.

– Вы узнали имя человека, который был в моей квартире?

– Да.

– Но это невозможно!

– Почему же невозможно… Наташа ведь нарисовала его портрет. Она замечательная художница, и это очень помогло нам в поиске.

– Но портрет неточный, плохо видны глаза, а глаза – это самое главное. Как же можно узнать человека? На тех рисунках ничего нельзя было понять…

«Вот оно, горячо! Очень горячо, уважаемая Людмила Александровна! Так горячо, что сейчас закипит».

– А почему вы думаете, что…

Макс вдруг остановился. Замер. Он все понял. Мысль, которая витала в воздухе, оформилась; все кусочки от мозаики собрались вместе, и проявилась яркая картина.

Но как ему теперь быть с этим, враз открывшимся, пониманием?.. Нужно ли ей сказать о том, что он знает? Что для него теперь не существует загадки: «Кто вы, мадам Истомина?» Эх, Людмила Александровна! Вот как бывает. Если бы не покров Богородицы, который похитили из шартрского собора, вы бы никогда не встретились с сыщиком Омским и продолжали бы жить со своей тайной. Нет! Он не скажет ей сейчас, что разгадал ее настоящую тайну. Она не должна догадаться, что ему все известно. Внутренний голос ликовал. И Макс вместе с ним.

– Эй, вы куда пропали? Вы меня слышите, Максим? – Истомина почти кричала в трубку.

– Да-да, я на минуту отключился, извините. Я на улице, а здесь такое движение, пришлось помочь старушке перейти дорогу, – Макс наврал первое, что пришло на ум. Ему нужно было как-то объяснить свое такое непонятное «отсутствие». Еще не время сообщать ей о своих выводах. – Так вот, я вам хотел повторить, что Наташин рисунок нам очень помог в поиске.

– Так, может быть, вы знаете, зачем этот человек забрался в мой дом?

«Осторожно, Омский», – снова голос.

– Думаю, мы на верном пути.

Она закашлялась.

«Да, горячо, ох, как горячо… Но и это еще не все, мадам. Я знаю не только, зачем он влез в ваш дом, но и кое-что более важное: я знаю, почему вы так боитесь того, что я об этом узнаю…»

– И зачем же?

– Людмила Александровна, пока это только гипотезы. И потом, мы ведь можем ошибаться, предполагать-то мы предполагаем, а знать наверняка – это совсем другое, – он так сказал, чтобы немного «ослабить хватку», пусть думает, что у них еще не все настолько ясно, как хотелось бы. – Надо все доказать. А самое главное, этого человека нужно найти. А где его искать в десятимиллионной Москве – вот в чем вопрос.

– Да-а? А я так решила, что вам уже все известно, – она то ли разочаровалась, то ли успокоилась, и Макс так и не понял это ее «да-а».

– Нам известно многое, но не все, далеко не все.

– Спасибо, что вы не бросили это дело. И все-таки держите меня в курсе.

– Конечно.

– Да, Максим, а как обстоит дело с покровом Богородицы? – об этом Истомина спросила совершенно другим тоном. В ее вопросе не чувствовалось личной заинтересованности, а только естественный интерес человека, занимающегося искусством, интерес ученого.

– К сожалению, нам нечем похвастать. Нам понятно, как это произошло, зачем, и мы догадываемся, кто совершил кражу. Но где искать покров, увы, пока не знаем.

– Хорошо, Максим, не буду вас задерживать и надоедать своими вопросами, – она вновь обрела привычную ей манеру общения.

– Ну что вы, я вам благодарен за звонок и обещаю, что как только мы выясним что-нибудь по вашему вору или найдем покров (скорее бы), я вам позвоню. Мы вам позвоним вместе с Андреем.

– Спасибо. Тогда до свидания.

– Вот только последний вопрос, – Макс понимал, что поступает жестоко, но ему очень захотелось заставить ее поволноваться, – Людмила Александровна, вы уверены, что не знаете человека на рисунке и что никогда его не видели?

– Что значит, уверена ли я? И почему вы сомневаетесь в этом? – она рассердилась.

– В том то и дело, что мы не сомневаемся. Поэтому версия наша рушится… Но даю вам слово, что этого негодяя мы найдем. Всего хорошего. До свидания. – И Максим нажал на «отбой».

***

Мишель Дебре и Марк Соланж вновь встретились в кафе около собора. Капитан Соланж проинформировал детектива, что в настоящее время они ведут наблюдение за Рено Сафаро, на которого вышли русские полицейские. Он оказался именно тем человеком, чьи отпечатки нашли на чашке кофе. Русские нашли похитителей: и Сергей Львов, и Рено Сафаро – именно те двое, которые были у Анри Леграна сразу после убийства отца Антуана. Ошибка исключена: отпечатки пальцев, свидетельские показания о двух посетителях, которых видели утром после убийства, вылет в Москву одним и тем же рейсом. Очевидно, что они не убивали викария, и, скорее всего, убийство не входило в их планы, но именно по их заказу был похищен покров. Соланж сказал, что сотрудники полицейского департамента, которые расследуют это дело, чрезвычайно благодарны русским. Теперь осталось только найти покров. Мишель был горд за своих друзей – сыщиков из Москвы. Именно Максим Омский первым заинтересовался Сергеем Львовым, и именно он обратил внимание полиции на второго исполнителя.

Епископ все-таки заболел: микроинфаркт. Врачи, к счастью, обнадеживают, что все будет в порядке; скорую помощь вызвали вовремя, все необходимые процедуры сделали, так что нужно только время, чтобы епископ вновь приступил к своим привычным обязанностям. В прошлую субботу мессу отслужил новый викарий.

И Марк, и Мишель удивлялись, как им все еще удается сохранять в тайне пропажу покрова. В соборе никто об этом не говорит, паства и многочисленные туристы ни о чем не догадываются. Целую неделю в Шартре и во всем парижском регионе говорили о смерти викария, журналисты пытались найти свой ответ на вопрос «за что?», но стараниями полиции и служителей собора все-таки удалось скрыть настоящую причину. Но как долго можно будет скрывать правду?

Итак, обсудив за чашечкой крепкого кофе детали расследования, полицейский Марк Соланж и частный детектив Мишель Дебре разошлись по своим делам, пожелав друг другу удачи. Марк поехал к Николь. Их отношения из простой симпатии переросли в очень нежный и крепкий союз. Марк решил, что как только ее боль от потери Анри немного притупится, он сделает ей предложение. А потом официально попросит у родителей Николь руки их дочери. Да, конечно, можно было бы просто пожить некоторое время вместе, присмотреться друг к другу, но Марк был уверен, что хочет навсегда связать свою судьбу с этой девушкой. Он чувствовал себя виноватым: если бы не смерть Анри – ее брата, они никогда бы не встретились. Но, с другой стороны, сама судьба связала их вместе! Он знал, что их знакомство не было случайным. И не случайно между ними возникло такое большое чувство: это Дева Мария благословила их союз, благословила их любовь. Поистине, покров Богородицы – это покров любви!

Николь, конечно, расспрашивала, что на самом деле произошло в соборе, почему такой интерес вызывает самоубийство ее брата у полицейских. Марк пообещал, что обязательно все расскажет, когда все детали дела будут понятны, когда не останется никаких секретов. А пока… А пока она должна ему просто поверить. Поверить, что он, как и все его коллеги, делают все необходимое, чтобы узнать правду. И Николь верила ему. Она была счастлива. Счастлива вместе с Марком.

Глава пятая

Максим Омский был в прекрасном настроении. Встреча с Анечкой и возникшее глубокое чувство к ней активизировало его творческое мышление (а Макс нисколько не сомневался, что работа частного детектива – это настоящее творчество) и, главное, подтолкнуло работу подсознания. Он давно заметил за собой такую странную штуковину: если он испытывает положительные эмоции, то неразрешимые задачи вдруг решаются сами собой. По правде говоря, не сами собой, потому как этому предшествует долгое время кропотливой работы, изучение материалов, общение с людьми, даже ошибки. Но в один прекрасный момент все ребусы разгадываются, и интуиция в этом деле – его первый помощник.

Мысль, которая пришла к нему во время разговора с Истоминой (он не знал, точным ли будет в данном случае употребление глагола «пришла», ибо мысль эта уже давно сидела в его голове и ждала своего часа, когда можно будет появиться, чтобы ее не отмели за ненадобностью, а наоборот, подчистили, подкрасили и – voilà: вот она!), а еще раньше обозначилась в кабинете Красавина, когда они беседовали с Лукиным, показалась ему настолько интересной и правдоподобной, что он сразу поверил, что так могло быть. И, скорее всего, именно так и было. Только как это доказать? А доказательств у него нет. Есть только интуиция, что это было так, а не иначе. Интуиция и понимание поступков и поведения людей, основанное на подсознательном восприятии.

Фокус был в том, что Лукин ему понравился. Нотариус казался ему действительно профессионалом своего дела, ответственным и порядочным человеком. Может быть, он далек от идеала, но идеальных людей не бывает. Макс чувствовал, что у Лукина была тайна. Было нечто, что мучило его на протяжении многих лет. Лукин мог бы смириться с тем, что да – эта тайна существует; но глубоко спрятанная в собственных подвалах души, она не помешает ему жить. Но в том-то и дело, что тайна эта периодически выплывала на поверхность, отравляла ему жизнь и усугубляла его страдания. И Макс, наблюдая за поведением нотариуса, решил, что тайна эта связана с его сыном Сергеем. Но что такого могло произойти между отцом и сыном?

Макс проанализировал всю информацию, что узнал о Сергее. Его школьная жизнь… Нет, здесь ничего интересного. Да, родители развелись, да, Сергей был сложным подростком, да, обидел отца тем, что отказался от его фамилии в пользу княжеской. Но! После развода отец и сын все равно продолжали встречаться. Отец помог сыну поступить в университет, взял к себе на работу, чтобы сын набирался опыта. Отец знакомил сына с клиентами, дал ему возможность учиться и практиковать, набивать, как говорится, руку. Уже в семнадцать лет у Сергея все складывалось замечательно: впереди обеспеченное будущее и прекрасная работа; любые трудности готовы разделить папа и мама. Все хорошо. И вдруг все рухнуло. Когда это произошло и почему? А рухнуло все, когда была убита Мария Алексеевна Добрянская!

С этого момента отец и сын перестали общаться.

«Идем дальше», – сказал себе Макс.

Что же непосредственно предшествовало убийству? Отец вместе с сыном посещают клиентку, довольно известную в мире искусства, у которой есть ювелирные изделия и небольшая, но уникальная коллекция живописи. Отец считает, что для сына это колоссальная практика: поработать над составлением завещания или дарственной, помочь пожилой женщине в сборе документов и оформлении договора.

Через несколько дней после их посещения женщина была убита и ограблена. Ну и что? Какое отношение имеет это преступление к визиту нотариуса?

Лукин выполнял свою работу (не бесплатно к тому же, а за очень хороший гонорар: уже в то время его услуги стоили недешево), он пришел в дом Добрянской по ее просьбе. У него была (и остается по сей день) безукоризненная репутация. А это дорогого стоит. Если бы Лукин был виновен в ее смерти (даже в случае, если бы этот факт не удалось доказать, но в деловых кругах ничего скрыть нельзя), вряд ли известные люди продолжали бы пользоваться его услугами. Но его нотариальная контора процветает, среди его клиентов много уважаемых людей. Следовательно, он никоим образом не виноват в трагедии, которая случилась с Добрянской.

Итак, Лукин продолжает свою деятельность. Но уже без сына. С этого момента его юридическая консультация для Сергея закрыта. Да, произошло трагическое и из ряда вон выходящее событие. Но почему оно так повлияло на отношения отца и сына? Отец перестает общаться с сыном, разрывает всяческие с ним связи. Почему? Да потому, что считает его замешанным в эту историю. И не просто что-то там подозревает, а уверен в этом. Неизвестно, считает ли Лукин своего сына убийцей, организатором преступления или только наводчиком. (Это все еще предстоит выяснить.) Но факт есть факт: Сергей виноват.

И перед Лукиным возникает дилемма: будучи человеком честным, он должен «сдать» своего сына. Но ведь это единственный сын! Как же быть? Скорее всего, Сергей или его мать убедили отца в том, что вина Сергея минимальна. Возможно, он сам себя убедил в этом и решил не сообщать в милицию о своих подозрениях. Но всяческие отношения с сыном прекратил.

А боль-то никуда не делась. Боль осталась. И эта его тайна, это осознание того, что сын – преступник, никуда не делось. И живет он с этой тайной уже шестнадцать лет. А тут еще Сергей постоянно является и напоминает об этом самим фактом своего существования. «А теперь еще и смерть девушки… И мы появляемся со своими вопросами, – подумал Макс, – и снова незаживающая рана закровоточила».

Ну хорошо, с Лукиным ясно. А что же Истомина? Почему вдруг у него возникли подозрения, что при их встрече она рассказала им только часть правды? Кстати, Андрей абсолютно уверен, что она была откровенна с ними, что ее тайну они должны сохранить (если, конечно, не откроются новые обстоятельства), что Макс просто не понимает (он далек от искусства!), какое чувство возникает, когда держишь в руках гравюру Дюрера. А если представить, что эта гравюра может быть твоя, то, по правде говоря, можно немножко сойти с ума и не отвечать за свои действия. Но Макс уверен: это именно то, чего добивалась Истомина, когда рассказывала им о своем «нехорошем» поступке. Ей надо было ввести их в заблуждение: ее страсть затмила ее разум.

Скорее всего, история ее отношений с Добрянской была правдивой. Но до какого момента? До момента, когда она увидела в руках своей учительницы немецкие гравюры. И увидев однажды, уже не могла их забыть и отказаться от возможности заполучить. Но заполучить каким образом?

Если бы Истомина знала раньше об этих работах, она могла бы что-нибудь предпринять и каким-то образом завладеть ими. Но она увидела эти работы слишком поздно; Добрянская уже обсудила с нотариусом свое завещание. Или, что еще ужаснее, она собиралась оформить дарственную. Завещание входит в силу после смерти, а дарственная – в момент дарения. Истомина знала, что переход права на одаряемого может вступить в силу и после смерти Добрянской (смотря какие условия прописаны в договоре), но она не хотела рисковать. Как только Мария Алексеевна и нотариус Лукин поставят свои подписи (а они собирались их поставить буквально через несколько дней), немецкие гравюры станут собственностью музея. И у нее не было другого выхода, кроме как завладеть этими ценностями до оформления юридического договора.

Но как это сделать? Украсть эти работы? Истомина призналась им, что хотела даже убить старушку. Хотеть-то можно, а вот как это осуществить? Не так-то просто убить человека. Даже если на другой чаше весов – Дюрер.

Можно организовать кражу этих работ. Для этого нужен исполнитель (сама она, по понятной причине, этого сделать не могла). Этот исполнитель должен понимать, что ему нужно выносить из квартиры. Не золото и не деньги, а дощечки и картинки. Где найти исполнителя, чтобы не задавал лишних вопросов: что это за дощечки, почему именно их нужно украсть? Найти такого человека за очень короткий срок почти невозможно. Во всяком случае, очень трудно.

Можно попытаться договориться с нотариусом!

«Вот здесь поподробнее», – сказал сам себе Макс.

Что, если договориться с нотариусом? О чем? О том, чтобы обмануть Добрянскую. Подделать дарственную. Уверенная в порядочности Лукина, та не будет тщательно изучать бумаги и подпишет документ, который ей предложит нотариус. Даритель должен поменять имя одаряемого: вместо музея вписать ее – Истомину Л.А.

Чтобы пойти на такой подлог, нотариус должен быть либо беспринципным человеком, либо ему нужно предложить такую сумму, от которой, как говорится, он не сможет отказаться. Деньги у нее есть. Но хватит ли этих денег? Слишком велика ценность гравюр, которые она хочет заполучить. И потом, она не уверена, что нотариус согласится. Если он откажет, есть вероятность, что эта история станет достоянием общественности, или Лукин может рассказать об этом самой Добрянской. Но она так хочет эти гравюры, что готова рискнуть. И она готова прийти в нотариальную контору с целью уговорить Лукина пойти на такой подлог. А в качестве гонорара пообещает ему… брошь – розу Марии Медичи, которая должна достаться ей – госпоже Истоминой – по факту дарения, значит, по закону (об этом ей сказала сама Добрянская).

Да, именно так она решила сделать.

А дальше? А дальше есть несколько вариантов развития событий. Макс подумал, что наиболее вероятными являются два из них.

Истомина приходит в офис Лукина и застает там его сына. Предположим, что отца в данный момент в офисе просто не было. Она объясняет, что цель ее визита – завещание Марии Алексеевны, и ей хотелось бы поговорить с нотариусом с глазу на глаз о некоторых его моментах. Будущий юрист производит на нее приятное впечатление, он рассказывает ей, что присутствовал на обсуждении этих договоров и готов ответить на все ее вопросы. Тем более, что Истомина является одной из тех, чье имя должно быть упомянуто в завещании. Конечно, он не имел права обсуждать эти вопросы с ней. Но Истомина – удивительная женщина, она может расположить к себе любого, кого захочет. Даже Андрей «запал», хотя старше она его лет на тридцать. Так, слово за слово, Истомина разъясняет все, что ей надо, и Сергей обещает поговорить с отцом и помочь ей. Также она объявляет, что наградой за их труды станет великолепная брошь.

Дальше происходит следующее. Сергей идет с этой просьбой к отцу и, естественно, отец отказывает. И не просто отказывает, а с возмущением отвергает такое предложение. Он не понимает, как может его сын – будущий юрист – отнестись к этому предложению серьезно! Это должностное преступление! Отец отказывает, но сын теперь отказаться не может! Он жаждет получить эту брошь!

Истомина хочет гравюру Дюрера, а Львов хочет розу Марии Медичи.

Он назначает встречу Истоминой и предлагает ей другой вариант. Он предлагает ей выкрасть картины и брошь. Он обещает ей, что все организует и найдет исполнителя. Ему нужны деньги, чтобы заплатить за работу. Истомина соглашается. Но Львов ставит условие: он забирает брошь сразу же, а отдает ей только гравюры. Мадам на все согласна. Более того, ей ни о чем не надо беспокоиться: все организует этот замечательный молодой человек. Она должна лишь рассказать ему все об образе жизни Добрянской: во сколько встает, обедает, выходит из квартиры, сколько времени отсутствует, где лежат ее сокровища. У похитителей будет мало времени, нужно все знать как можно полнее.

Могло случиться и так, что Истомина пришла в нотариальную контору и разговаривала непосредственно с Лукиным, но получила отказ. Сергей был свидетелем их разговора, либо отец пересказал сыну их беседу в качестве назидания: честь мундира выше денег. Но у Львова свои представления о чести. Он предлагает Истоминой организовать кражу.

Не суть важно, с кем непосредственно беседовала Истомина, важно лишь то, что принципиальный вопрос был решен: она завладеет гравюрой.

Но что-то пошло не так. Возможно, Добрянская вернулась раньше времени, возможно, вообще никуда не уходила из дома. И в тот час, когда вор проник в квартиру, она просто отдыхала в спальне и не слышала звонка. В полной уверенности, что дома никого нет, вор открыл дверь в квартиру и начал собирать все, что ему было заказано. И тут Мария Алексеевна его увидела. И так как она видела преступника, ему ничего не оставалось, как убить пожилую женщину. А может, все проще, и Сергей вообще «не заморачивался»: не будет Добрянской в квартире – хорошо, будет – тоже не имеет значения. Главное, заполучить розу.

Правда, не совсем понятным остается вот какой вопрос. Истомина рассказала Максу и Андрею (об этом знали и в милиции; и на этом, собственно, и строилось обвинение), что она была на месте преступления два или три часа спустя после убийства. Им она сказала, что вынесла в портфеле гравюру Дюрера и работы еще каких-то мастеров северного возрождения (Макс сейчас не помнит их имен, но это и неважно). Так вот, зачем она туда пошла? Если она пошла туда за гравюрами, то почему тогда эти работы не принес ей Сергей? И почему их не вынес, как было договорено заранее, нанятый для этого исполнитель? Если она врет, что вынесла работы из квартиры, то возникает вопрос, зачем же она туда ходила и оставалась там по меньшей мере десять-пятнадцать минут. И зачем она им наврала?

Макс решил, что она не врет. Она пошла за Дюрером. По всей видимости, Сергей ей позвонил и сказал, что все усложнилось, и гравюра осталась в квартире. Но почему исполнитель не взял с собой ее гравюру? Или он, испугавшись того, что убил старушку, взял только первое попавшееся под руку, а «дощечку» просто не увидел. Или Сергей вообще Дюрера «не заказывал». Он решил украсть только брошь и не усложнять себе жизнь. (Кстати, Истомина сказала, что из квартиры пропал также и пейзаж Альтдорфера, возможно, Сергей и его «заказал».) То есть он ее, говоря простым языком, «кинул». Но перед этим Сергея «кинула» она – мадам Истомина.

Она пришла к Добрянской чуть раньше, когда та была еще жива, может быть, накануне (об этом визите, конечно, никто не знает) и подменила брошь. У нее ведь была копия, которую отличить от подлинной невооруженным взглядом невозможно. Она посчитала, что Сергей слишком юн, чтобы скоро сделать экспертизу, и, в конце концов, она всегда могла бы сказать, что не имела понятия о том, что брошь всего лишь стеклянная подделка.

В результате, Истомина осталась с брошью, которая и так досталась бы ей, но без Дюрера. Добрянская убита, а у нее нет того, ради чего все это затевалось. И она вновь рискнула. Она идет в квартиру убитой Добрянской, забирает все, что осталось ценного в ее коллекции и разыгрывает перед милицией спектакль со страданиями и переживаниями. А убийцу Марии Алексеевны Добрянской так и не найдут.

Это то, что касается дня прошедшего. А теперь, что касается дня настоящего. Когда Истомина рассматривала рисунки Наташи, она, видимо, сразу узнала Львова. И поняла, что он хотел найти у нее в квартире. Ее выдержке можно позавидовать! Макс еще тогда подумал, что взглянула она на рисунки совсем невнимательно, как будто это ее совершенно не касалось. Но ведь это был портрет человека, который тайно проник в ее квартиру! Она должна была тщательно рассмотреть его лицо, во всяком случае, проявить заинтересованность, а она была слишком поверхностна. Тогда Макс еще не знал о Львове и предположил, что Истомина узнала этого человека, но по какой-то причине не захотела о нем говорить. Тогда его волновал Андрей и его больная голова, он не задумывался сильно о поведении Истоминой. Просто зафиксировал факт и все.

А после того, как его Анечка подтвердила, что на рисунках – Сергей Львов и что портреты очень хорошие, Макс утвердился в мысли, что Истомина знала этого человека. И в тот же момент у него впервые закралось сомнение: можно ли верить этой обаятельной и очень умной женщине? А сегодня, когда она позвонила и стала задавать вопросы, у него в один миг выстроилась картина преступления, которое произошло шестнадцать лет назад. По тому, как она разговаривала с ним, Максим понял, что она боится. Боится быть разоблаченной, но еще больше боится, что Львов снова появится на ее пути.

Да, ей не позавидуешь! С одной стороны, есть обманутый ею Львов, и она хотела бы, чтобы он исчез, чтобы милиция его нашла и изолировала, так как для нее он может быть очень опасен. С другой стороны, она боится, что, когда его поймают, начнут задавать вопросы… Всплывет история, которую немного подзабыли, и все начнется сначала. А вдруг он заговорит?.. И расскажет все?.. Это будет ее конец.

А что же Львов? Заполучив после убийства брошь, он был уверен, что стал обладателем сокровища. До тех пор, пока не сделал экспертизу. Он обратился к Истоминой и сообщил, что брошь – всего лишь копия. Истомина убедила его, что не знала об этом и потрясена не меньше его. Он поверил. Почему нет? Такое вполне могло быть.

Но вот прошли годы. И однажды ему попадается журнал, в котором он видит фото мадам Истоминой на светском приеме в австрийском посольстве: рядом с послом, улыбающаяся, в шикарном черном платье, в руках бокал шампанского. А на груди переливается бриллиантами брошь Марии Медичи.

Это его брошь! И он должен ее получить! Он не успокоится, пока не получит!

Макс задал сам себе вопрос: зачем Львов ходил к Гершвину? Зачем интересовался, не знает ли старик, что стало с розой? Ведь он видел брошь у Истоминой, уверен, что она у нее. Пока не ясно. Хотя можно предположить, что он встретился-таки с мадам, и она отдала ему вторую брошь. Ту, которую видели Макс и Андрей, ту, которую уже брали на экспертизу полицейские. Но Львов снова сделал экспертизу. И снова полное разочарование: роза – искусно сделанная подделка. Да, фото в журнале наделало много шума, но не дало ответа на вопрос: где же настоящая брошь, где она – роза Марии Медичи?!

Макс потер подбородок. Уж очень все запутано. Но у него есть идеи. Нужно только немного додумать…

В любом случае, он понял, что произошло шестнадцать лет назад и как все было организовано. Он не знает только, кто был исполнитель. Кто убил Марию Алексеевну? Был некто, пока неизвестный, тот, кто совершил грязную работу. Или это все-таки Львов?

Но какое это имеет отношение к сегодняшнему дню? Какое это имеет отношение к убийству Милы – секретарши Лукина?

«Стоп, Макс, не растекайся мыслью по древу, – снова заявил о себе внутренний голос, – там сейчас работают Красавин с ребятами. Андрей тоже там. Они должны выяснить все обстоятельства ее гибели. А тебе надо закончить со старым делом».

И Максим набрал номер Красавина. Тот взял трубку сразу и тут же ответил:

– Подожди, Макс, мы только что от экспертов, сейчас опрашиваем работников юридической консультации. Потом Андрей тебе все расскажет.

– Да нет, я по другому вопросу. Леш, пожалуйста, мне нужна твоя помощь: набери ребят из западного округа, тех, кто занимался делом Добрянской. Я очень хочу с ними поговорить. Понимаешь, у меня есть некоторые соображения…

– Омский, ты в своем уме? У нас сейчас столько дел! Покров не нашли? Не нашли. Почему девушку убили, знаем? Не знаем. Мне сейчас генерал звонил, насчет покрова спрашивал, говорил, что медленно работаем. А ты по столетнему делу…

– Не по столетнему, Леша. И потом, я связь уловил.

– С чем связь? – Красавин не понимал, к чему тот клонит. Какая связь? О чем он?

– Понимаешь, я нащупал недостающее звено в том деле, и это, я уверен, должно помочь нам во вчерашнем убийстве. Я чувствую… Я, может, тебе и убийцу найду.

– Убийцу найдешь? Ну-ну.

Красавин ухмыльнулся. Он помнил, как ребята искали тогда хоть какие-то зацепки и, кроме Истоминой, не нашли никаких ниточек. А потом и с ней ничего не смогли доказать. Неужели Макс правда что-то нащупал?

– Ладно, можешь ехать, я позвоню. Только ты там поделикатней, я тебя прошу.

– Обещаю.

И Макс поехал в райотдел.

***

Андрей Шустров спустился в метро. Прежде чем поехать домой, он решил заскочить к Максу. Андрей отказался ехать в полицейской машине: было неудобно «напрягать» Красавина (хотя тот и предлагал подвезти его куда надо), он и так целый день работал вместе с операми, ездил с ними в морг, на равных с ними допрашивал сотрудников юридической консультации, просматривал бумаги на столе Милы, угощался кофе и чаем с печеньем (приятные у Лукина помощницы). Он сказал Алексею, что доедет на метро, это совсем недалеко. На самом деле он просто устал. И хотел побыстрее остаться один. Конечно, метро – не лучшее для этого место, но, с другой стороны, в метро каждый человек чувствует себя абсолютно одиноким: никто ни на кого не обращает внимания, все куда-то спешат, о чем-то думают, все закрыты в свои оболочки и свои пространства. И Андрею хотелось зарыться в свое пространство, спрятаться от всего того, что он видел и слышал за сегодняшний день. Но спрятаться ему не удавалось. Все события дня вновь и вновь прокручивались в голове.

Сначала поехали в морг. Как они и предполагали, орудие убийства – заточка, скорее всего, самодельная. Удар действительно был один единственный и смертельный. Убийца знал, как наносится такой удар. Эксперты считают, что убийца невысокого роста и очень сильный. Возможно, спортсмен. Правша. Еще эксперты отметили на кончиках пальцев обеих рук девушки следы типографской краски – перед смертью она держала в руках газеты. И не просто держала, а просматривала, листала. Но ни в ее сумочке, ни на столе, ни в мусорном ведре газет не нашли. Анализ краски и микроскопических частичек пыли показал, что газеты эти, скорее всего, старые. Красавин предположил, что газеты были в пропавшей папке. Но зачем украли папку с газетами? Может быть, вместе с газетами там находились и другие важные материалы? Никто из сотрудников ничего по этому поводу сказать не мог. К тому же Мила была девушкой аккуратной, следила за маникюром, и, если она не помыла руки после просмотра газет, значит, она очень спешила.

Их видел один мужчина, который живет в доме напротив. Он как раз посмотрел в окно, потому что ожидал с работы свою жену. Мужчина подумал, что это парочка влюбленных обнимается на скамейке. Он же назвал точное время: десять минут восьмого. Не увидев во дворе жены, он отошел от окна. Потом подошел к окну еще минут через пятнадцать: переживал, что жена задерживается. Обратил внимание, что мужчина, который был с женщиной, уже ушел; потом увидел, как к женщине подходил охранник, как он всплеснул руками, начал звонить по телефону, и свидетель понял, что случилось нечто нехорошее. Он испугался за свою жену и выбежал на улицу. В этот момент его жена как раз появилась во дворе, и они вместе зашли в подъезд. И наблюдали уже из своего окна, как приехала полиция. Больше никто ничего не видел.

Опросы сотрудников юридической консультации тоже много не дали. Хотя нет, есть и интересные сведения. Одна из помощниц Лукина, та, что помоложе и не замужем, кажется, ее зовут Зина, рассказала, что в последнее время Мила очень изменилась. «Что значит, изменилась?» – спросил ее Красавин. Та ответила, что Мила в эти несколько дней была всегда в хорошем настроении. Когда Зина спросила ее, что с ней происходит, Мила только загадочно улыбнулась и сообщила, что еще не время все рассказать, но скоро, очень скоро она все объяснит. Намекнула только, что это связано с молодым человеком. Это Зина поняла и без ее объяснений. Она решила, что Мила влюбилась.

И еще одна важная деталь: за последние дни она дважды просматривала архивные дела. Об этом уже рассказала дама, которая заведует архивными документами. Еще дама сказала, что Мила, кажется, не нашла того, что искала (они арендуют здание с две тысячи первого года и, соответственно, здесь находятся дела только за этот период), и интересовалась, где можно просмотреть старые дела, которые вел Лукин в середине девяностых.

На вопрос Красавина: «Для чего ей это было нужно?», дама ответила, что спрашивала Милу об этом, и та ответила, что изучает материалы с профессиональной точки зрения для подготовки к поступлению в юридический институт (про то, что Мила вновь хотела пойти учиться, сотрудники знали, даже Лукин обещал похлопотать за нее, если она будет поступать на заочное отделение). Ответ заведующую удовлетворил, ничего странного в этом она не увидела. К тому же все знали, что Мила пользуется доверием шефа, поэтому никаких подозрений ее интерес к архивам не вызвал. Это еще раз подтвердило версию о том, что Мила могла быть убита за то, что «много знала» или узнала. А узнала она некую информацию о «делах давно минувших дней».

«И где же можно посмотреть старые дела?» – спросил Красавин. Дама рассказала, что в офисе, где работал раньше Лукин (недалеко отсюда), они оставили за собой небольшое помещение специально для тех дел, которые вел Лукин до переезда в новое здание. Совсем недавно они перевезли туда и все документы за две тысячи первый-две тысячи пятый годы, чтобы освободить место. «И как часто вы посещаете старый архив?» – Красавин всерьез заинтересовался этим вопросом. Дама ответила, что лично она последний раз была там два месяца назад, когда перевозили бумаги, а до этого ей пришлось туда сходить по делу, наверное, с полгода назад. Потом она объяснила, что доступ к архиву, в принципе, может иметь любой сотрудник юридической консультации, там нет ничего секретного. Но, как правило, она или другие сотрудники идут в архив по просьбе Леонида Борисовича. Красавин попросил даму сопроводить его туда завтра прямо с утра.

Вот так и прошел день. Андрей вышел из метро и направился к дому, где жил Макс. Посмотрел на окна, свет еще не горел. Это ничего. Даже если Макс пока не вернулся домой, у него есть ключи от его квартиры. Андрей проголодался. Перекусы в течение дня, конечно, помогли справиться с голодом и кое-как поддержали работу мозга, но здоровый организм требовал хорошего ужина, и Андрей с удовольствием вспомнил, что вчера вечером не все было съедено, в холодильнике оставалась еще наготовленная Галиной Петровной еда.

Макс оставил машину на стоянке около дома. Увидел, что в окне на кухне горит свет. Не иначе как Андрюха. Он зашел в подъезд и набрал номер его мобильного. Андрей ответил сразу же: «Шеф, прошу прощения за вторжение – я у тебя в квартире – и за то, что начал ужинать без тебя, не дождался, понимаешь. Надеюсь, не выгонишь…» Он еще что-то продолжал говорить, но Макс уже открывал дверь. И, зайдя в кухню, увидел уплетающего последние котлеты (нет, он оставил «две для шефа», как потом выяснилось) и разговаривающего по телефону с ним же – Максом – Андрея.

– Ну-ну, значит, не дождался, – засмеялся Макс, глядя на растерянную физиономию своего друга.

– Угу, не получилось, уж очень я проголодался, – Андрей выключил телефон.

– Да кто бы сомневался. Кушай на здоровье, Андрюша. Ты не спеши только, у нас еще много времени. У нас очень много времени. Будем работать всю ночь. Я тебе кое-что расскажу.

– Правда? Что-то интересное?

– Очень интересное. Ты мне хоть поесть что-нибудь оставил?

– Конечно, оставил. Вот, супчик остался и котлетки. Целых две! И еще пирожки остались. Они, правда, чуть подсохли, но все равно вкусные. Так что тебе не только на ужин, но и на завтрак хватит.

– Хватит, если ты за ночь все не съешь.

– Не съем, – Андрей откусил пирожок, – а вы присаживайтесь, Максим Максимыч, не побрезгуйте, откушайте, чем Бог послал…

Андрей шутил и получалось у него это как-то легко и свободно. После такого напряженного дня было приятно вернуться домой, подкрепиться, побеседовать с другом и поработать в спокойной обстановке.

– А то я сгораю от нетерпения, – продолжал Андрей, – очень хочу тебя послушать. Да и тебе кое-что рассказать.

Они поужинали и, выпив по большой чашке кофе, чтобы не заснуть раньше времени, принялись обсуждать последние события и все, что удалось узнать за день.

***

Ринат вышел из подъезда и зашел в кафе, которое находилось совсем рядом от его дома. Вот уже несколько лет каждое утро он приходил сюда, чтобы насладиться горячим кофе и почитать утреннюю газету. Конечно, кофе можно выпить и дома, но в том, чтобы проделать весь этот утренний ритуал, был свой смысл и удовольствие. Десять лет назад, когда он только приехал в Париж, один знакомый марокканец рассказал ему что-то вроде анекдота или истории под названием «как стать настоящим парижанином».

Оказывается, парижанином стать проще простого. Для этого нужно в течение пяти дней приходить в одно и то же кафе и заказывать одно и то же. А на шестой день, когда ты заходишь в кафе, тебя уже радостно встречают за стойкой бара, спрашивают: «Вам как всегда, месье?» и подают твой привычный заказ. Все. Ринат попробовал и… на шестой день, действительно, бармен, не ожидая от него заказа, поставил перед ним его двойной эспрессо без сахара, положил рядышком круассан и, улыбнувшись, спросил: «Я не ошибся, месье?». С тех пор каждое утро Ринат спускается в кафе, берет у стойки утреннюю газету (скорее, не для чтения, а для ощущения себя принадлежащим этому миру под названием «парижане»), выпивает чашечку кофе, успевает перекинуться несколькими фразами с барменом, симпатичной официанткой, завсегдатаями кафе – мужчинами средних лет и пенсионерами, любящими потрепать языком, и возвращается домой. За эти несколько минут, проведенных в кафе, он успокаивается и получает заряд бодрости на весь день.

Позавчера он прилетел из Москвы, и этот утренний променад и посещение кафе было для него сейчас самым желанным действием, которое возвращало его в привычную парижскую жизнь и хоть как-то помогало забыть проблемы и страхи последних дней.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от других: он зашел в кафе, подошел к стойке, улыбнулся бармену, поздоровался, пожимая руку, как старому знакомому, присел за столик у окна и, развернув газету, стал ожидать свой кофе. Официант не заставил себя ждать и принес традиционный двойной эспрессо без сахара. Только Ринат откусил кусочек круассана, как к нему подсел незнакомый мужчина. Ринат окинул взглядом кафе: сегодня народу немного и столики были пусты. Почему же этот человек присел именно за его столик? Это неприятно резануло. Спокойствие улетучилось, настроение испортилось.

– Бонжур, месье Сафаро, – неожиданно назвал Рината по имени этот незнакомый мужчина.

– Бонжур, месье… Я вас знаю? – удивленно и несколько настороженно спросил Ринат.

– Нет, вы меня не знаете. Но я представлюсь: частный детектив Мишель Дебре, – мужчина расплылся в улыбке.

– Частный детектив?

Ринат почувствовал, как руки задрожали (он поставил чашку с кофе на блюдце, но поставил слишком быстро; кофе пролился), лоб покрылся испариной, но он все-таки улыбнулся, хотя назвать улыбкой некое подобие искривленных губ было нельзя, и спросил:

– Интересно, чем же заинтересовала частного детектива моя скромная персона?

– Бросьте, не скромничайте, месье. Это здесь, для завсегдатаев кафе, вы такой же, как все – скромный любитель кофе и круассанов, а на самом деле вы очень непростой человек. Я бы сказал, очень даже занимательный человек.

– Мне не нравится ваш тон, – категорично заметил Ринат, – я не пойму, куда вы клоните?

– На самом деле все просто, – Мишель заказал горячий шоколад, – только такой независимый и незаурядный человек может совершить столь дерзкий поступок.

– Простите, но я вас не понимаю. О чем вы?

– Мы разыскиваем покров Богородицы, украденный из шартрского собора, – безо всякого предисловия начал детектив, – и все следы ведут к вам и… еще к одному скромнику – месье Львову.

Ринат ожидал всего, чего угодно, только не этого. Он почувствовал сильнейшее желание убежать, сейчас же отодвинуть стул, бросить недопитый кофе и бежать, бежать, бежать… Но страх сковал его тело. Он ощутил, как ноги не слушаются его, и он не может не только вскочить и побежать, он не может просто сдвинуться с места. Он и сказать-то ничего не может. Ринат смотрел на этого человека (как его зовут? Кажется, Мишель Дебре, частный детектив), смотрел во все глаза, не мог отвести от него взгляд (то ли от ужаса, то ли от ступора, в который он впал), и осознание того, что это конец, приходило с каждой секундой все сильнее и неотвратимее. Что же делать?

Он все же нашел в себе силы и поднялся, отбросил газету, попытался достать мелочь из портмоне, чтобы расплатиться за кофе и уйти. Но Мишель сказал строго, но не зло:

– Не нужно совершать необдуманных поступков. В вашей жизни их и так было предостаточно. Пока что мы сидим с вами в кафе и наслаждаемся утренним кофе… – Мишель замолчал, ожидая, пока официант поставит на столик шоколад, поблагодарил его кивком головы, отхлебнул спокойно и размеренно, и продолжил: – А ведь можем разговаривать и в полицейском участке. Не усложняйте себе жизнь, Рено, – Мишель назвал его по имени, – по большому счету, вы лично мне не нужны, мне нужна информация. И если я ее от вас получу, то можете рассчитывать если не на прощение, то, как минимум, на снисхождение. Вы ведь не преступник, Рено, вы просто доверчивый молодой человек, который захотел хорошо жить, при этом не особенно утруждая себя работой. Таких молодых людей, к сожалению, много. И все бы ничего, но, когда одно за одним случаются убийства, хорошо жить становится трудно.

– Какие убийства? О чем вы? – глухо спросил Ринат и снова присел на стул.

– О чем? А разве вы не знаете, что викарий собора был убит, когда попытался защитить христианскую святыню от воров? – Мишель поддался вперед, он лег грудью на маленький столик и оказался почти рядом – глаза в глаза – с Ринатом, – и это вы виноваты в его смерти.

– Я никого не убивал, что вы такое говорите?

– Вы не убивали, да. И, думаю, что вы не хотели этой смерти, но так бывает: вы просто хотели заработать немного денег, но вместе с деньгами вы приобрели страх. Страх, что придется отвечать за это убийство.

Ринат молчал. Это правда: с того момента, как он узнал, что викарий убит, что-то сломалось в его душе, и вместе с деньгами, как сказал этот частный детектив, он приобрел страх. Но откуда он узнал? Откуда детектив узнал, что это для них Анри похитил покров? И вообще, что он знает? Какие у него доказательства? И Ринат решил защищаться.

– Я ничего не знаю ни об убийстве, ни о покрове, – четко проговорил он.

– Ну-ну. Жаль. Я думал, мы сможем поговорить… – сказал Мишель с сожалением, потом вдруг резко добавил: – И, конечно, об убийстве молодой девушки в Москве вы тоже ничего не знаете?

– К-какой девушки? – Ринат выпучил глаза. О какой девушке идет речь? – Я позавчера прилетел из Москвы, да, но ни о каком убийстве ничего не знаю, – он повысил голос, почти прокричал, так что бармен и немногочисленные посетители кафе начали поворачивать головы.

– Ага, значит, про это убийство вы не знаете? – Мишель удовлетворенно хмыкнул, – а зачем же вы бежали из Москвы?

– Я не бежал. Почему бежал? Я просто уехал.

– Просто уехали? Сразу после убийства?

– Господи, да о чем вы? Какое убийство? Скажите конкретно. Кого убили? Я, правда, ничего не знаю. И уехал я потому… потому, что мне надо было уехать. У меня были личные, понимаете, личные на то причины.

– Ну хорошо, раз вы ничего не хотите говорить, я пойду. Но имейте в виду, когда вам начнут задавать вопросы в полиции, вам придется отвечать… – Мишель поднялся, вытащил из кармана мелочь, положил на столик и собрался уходить.

Ринат схватил его за руку.

– Подождите. Я вас прошу. Давайте выйдем из кафе, здесь меня все знают. Там, через дорогу, есть скверик и скамейки. Я… Я готов рассказать вам все, что знаю. Пожалуйста, – он продолжал держать Мишеля за локоть. Мишель кивнул, и они молча вышли из кафе, предварительно расплатившись, каждый сам за себя.

Пока переходили дорогу и искали в сквере свободную скамейку, Мишель наблюдал за Ринатом, стараясь понять, что он за человек? Насколько он виноват в краже покрова? Создавалось впечатление, что он – человек полностью зависимый от чужой воли. Скорее всего, в паре «Сергей – Ринат» он – не главный.

Что полицейским удалось выяснить о Рено Сафаро?

Когда он просил французское гражданство, то переделал имя на французский (или итальянский) манер: из Рината превратился в Рено, из Сафарова – в Сафаро. Он живет в Париже в собственной однокомнатной квартире недалеко от площади Алезия, работает сезонно на строительных объектах. В банке никаких проблем у него нет. Ежемесячно получает небольшое пособие и, если есть работа, небольшую зарплату. Этих денег едва хватает на оплату услуг по содержанию квартиры, транспорт и скромную жизнь во французской столице. Полицейские предположили, что часть денежных средств и Львов, и Сафаро держат в швейцарском (люксембургском, кипрском…) банке.

В прошлую встречу Марк и Мишель решили разыграть этот спектакль с Рено. Это была идея Марка Соланжа, и Мишель с удовольствием согласился сыграть роль… самого себя – частного детектива Мишеля Дебре. Конечно, можно было бы арестовать Рено и допрашивать официально, но им представлялось, что так они смогут больше узнать. И, кажется, они не ошиблись.

Они присели на скамейку и обнаружили, что совсем неподалеку расположился местный клошар. Ринат почему-то подумал о том, что клошар – это ведь то же самое, что и бомж в России, только с одной разницей: тамошние (российские) бомжи живут так, потому как им некуда и не к кому идти, а здешние – потому, что таков их образ жизни. Им нравится быть «независимыми», то есть ни от чего и ни от кого не зависеть: ни от родных, ни от места жительства, ни от государства, ни от желаний и от обещаний, часто невыполнимых, ни от зависти. Они никому не завидуют и считают, что это им должны все завидовать. Потому что они полностью свободны! Им вполне хватает милостыни, которую подают сердобольные люди (что интересно, французские клошары просят денег не на хлеб, нет, они просят на чашечку кофе!), и пособия, которое они, как и все французские бедняки, получают. Ринат в эту минуту позавидовал этому клошару: у него нет проблем, нет ответственности, нет долгов, нет страха.

Мишель увидел, что этот человек намеревается подойти к ним и хотел было покинуть скамейку и пересесть куда-нибудь подальше, но Ринат тронул его за руку и сказал: «Нет, не нужно уходить, это старый знакомый, он не будет нам мешать, он просто хочет поздороваться. Ему ведь тоже нужно общение». А клошар был уже совсем рядом, протягивал руку Ринату и, радостно улыбаясь беззубым ртом, громко выкрикнул:

– Бонжур, Рено. Бонжур, месье, – обратился он к Мишелю, церемонно снимая драную шляпу. – Как дела? Я тебя давно не видел. Надеюсь, что у тебя все в порядке.

От него плохо пахло, как от всех бездомных. Но Ринат, казалось, не замечал этого запаха, приветствовал его за руку, улыбаясь, потом полез в карман, достал несколько монет и протянул нищему:

– Бонжур, Патрик. У меня все хорошо. А не приходил я давно, потому что уезжал на родину, – грустно улыбнулся, потом добавил: – Ты извини, я сейчас не могу уделить тебе внимания, я здесь с… – он запнулся, – с коллегой, нам нужно поговорить.

– Да-да, я вижу, что ты не один, не буду вам мешать.

Он вновь церемонно приподнял шляпу, поблагодарил за деньги и удалился. А Мишель подумал, что человек, который не брезгует общаться с бомжами и подает милостыню, – не совсем уж плохой человек. Ему даже стало жаль Рината-Рено.

– Простите, этот старик так трогателен, с ним нельзя говорить грубо. Мне кажется, что он живет здесь, на лавочке или в подъездах, когда холодно, всю жизнь, а ведь у него была другая жизнь. – Ринат подчеркнул слово «другая», задумался.

Мишель не мешал ему, пусть выговорится.

– Между прочим, – продолжил Ринат, – он говорит по-английски и по-испански, – (Мишель удивленно посмотрел вслед удаляющемуся клошару), – да-да, он ведь закончил университет, много знает. Он научил меня многим французским пословицам и поговоркам. Так что Патрик – не простой клошар, он – образованный клошар. И очень добрый. Его любят дети.

Ринат снова замолчал.

– Ну да ладно, я понимаю, что вы пришли сюда не за рассказом о Патрике. Не знаю, как вы нас нашли… Да и какая разница? Я чувствовал, что это плохо кончится. Я ведь тоже не люблю, когда убивают стариков. И если бы я мог предположить, что викарий будет убит, я бы никогда не согласился на… это дело.

Потом обратился к Мишелю, прямо глядя ему в глаза:

– Меня арестуют? – и, не дожидаясь ответа, сказал: – Ну да, конечно, арестуют. Нет смысла бежать… Как вы думаете, – вдруг спросил он, – может быть, мне нужно уехать в Россию? Ведь покров был украден здесь, а в России я ничего такого не совершал.

– Послушайте, Рено, давайте сейчас не будем гадать, какова будет ваша дальнейшая судьба. Это будет зависеть от многих обстоятельств. Это будет зависеть и от вас. Скажите, где нам искать покров?

Ринат посмотрел на Мишеля с нескрываемым удивлением:

– А разве вы его не нашли?

– Нет, мы его не нашли.

– Ну, тогда он у того человека, который его заказал. Или… – он запнулся, – у Сергея.

– А где мы можем найти Сергея? – Мишель не давал ему опомниться и задавал вопросы быстро. Чтобы он не успел «придумать» нужный ответ.

Ринат снова запаниковал. Если у них нет покрова, то что, черт возьми, они знают, как они вышли на него? Он ведь подумал, что они нашли Сергея, нашли покров, и Сергей был вынужден все им рассказать. Скорее всего, Сергей рассказал и о нем – Ринате. Если это не так, то он ничего не понимает. Как же ему поступить? Говорить или не говорить? И что говорить? Правду? А если он навредит Сергею? А с другой стороны, он предупреждал своего друга, что христианская святыня – это не ворованные драгоценности, ее будут искать. Да, конечно, и деньги за работу платились другие. Но стоит ли так рисковать, даже за такие большие деньги? Сергей обещал, что все будет в порядке. Ринат верил ему, он всегда безоговорочно верил Сергею, он ничуть не сомневался, что все у них получится. До тех пор, пока не узнал, что «славный малый», как они окрестили Анри, убил викария… Кто бы мог предположить, что так все случится…

Стоп. Этот человек говорил еще о каком-то убийстве. Не хватало еще, чтобы они подумали, что он – Ринат Сафаров – убийца?! Нет, надо все рассказать, а там будет видно. Этот детектив производит хорошее впечатление. Он поймет…

– Я вас слушаю, Рено, – мягко проговорил Мишель.

Он почувствовал симпатию к этому человеку, хотя понимал, что перед ним преступник. Но какой-то он «не совсем» преступник, скорее, заблудившийся и потерявшийся человек. Как будто живущий не своей, а придуманной, навязанной ему чьей-то чужой волей, жизнью. Мишель понял, что Ринат не виноват в смерти молодой девушки, как считают русские. Но почему он тогда бежал из России? Детектив видел, какие сомнения одолевают сейчас Рината и хотел мягко подтолкнуть его к верному решению. Здесь и сейчас Мишель не играл роль, которую они с Марком для него сочинили. Он действительно хотел помочь этому человеку. И он очень хотел, чтобы покров вернулся в шартрский собор.

– Я вас слушаю, Рено, – снова повторил Мишель, прикоснулся к его руке и очень по-доброму произнес: – Вот вы сказали, что Патрик научил вас многим французским пословицам и поговоркам. Так вот, у нас, у французов, говорят: «Tel vice, tel supplice». Знаете, что это означает?

– Да, я понимаю, о чем вы. У нас, у русских, это звучит так: «Каков грех, такова и расплата».

– Поэтому я вам советую рассказать все, что вы знаете. Вам все равно придется ответить за свои грехи. Но только за свои. И не надо брать на себя чужие. А потом, есть еще одна пословица: «Péché avoué est à demi pardonné».

– А вы хорошо знаете ваши пословицы, месье Дебре. «Повинную голову меч не сечет». Увы, сечет, еще как сечет. Но я думаю, вы правы, я должен все рассказать.

И Ринат начал говорить… Как однажды Сергей пришел к нему домой и сказал, что они могут заработать много денег, если добудут покров Богородицы из шартрского собора, что в России есть человек, готовый выложить за него миллион! (Нет, он не знает, кто этот человек, Сергей никогда не рассказывал о нем, да Ринат и не интересовался, главное, что тот человек готов был платить деньги.) Как они нашли Анри (это Ринат с ним познакомился и понял, что Анри может быть им полезен), как Сергей «нащупал» слабое место у этого парня, как почти четыре месяца они готовили это дело, разрабатывали всевозможные варианты похищения, подбирали соответствующую ткань, и как они вывезли покров в Россию. Это оказалось проще простого. Даже если бы таможенники захотели посмотреть, что находится в чемодане, на кусок материи вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание.

Единственное, что совсем не входило в их планы – это смерть викария. Он – Ринат – очень сожалеет об этом и готов поклясться, что, если бы у него были хоть малейшие сомнения в том, что такое может произойти, он бы отказался и от покрова, и от денег. Одно дело – кража, а совсем другое – убийство.

– Но это не совсем обычная кража, Рено. Это христианская святыня. Неужели вы не понимали, что ее будут искать? И что вы украли не просто кусок материи, как вы говорите, а ограбили миллионы христиан?

– Не понимал. Я мусульманин, месье Дебре. Но дело не в этом. Я никогда не задумывался о религии, наверное, я в душе атеист. Во всяком случае, был. А сейчас у меня возникло много вопросов. Прежде всего, к себе самому.

– Ну хорошо, я здесь не для того, чтобы читать вам христианские или мусульманские проповеди о том, что такое грех. Вы уже взрослый человек и за свои поступки будете отвечать, прежде всего, по закону. Не мне вас судить. Степень вашей вины может определить только суд. И вы сами. Ваша совесть. Но вы забыли еще одну существенную деталь, Рено. Я могу понять: вам обещали хорошую цену за эту реликвию, и вы пошли на преступление. Но вам оказалось мало этих денег, вы решили ограбить этого несчастного парня – Анри. Вы ведь его обманули, когда с помощью какой-то хитрой подставной схемы перевели «его» деньги на свои счета. Он выполнил для вас черную работу, но вы обманули его. В том, что он убил отца Антуана, думаю, непреднамеренно убил, есть и ваша вина: вам нужен был покров любой ценой. И какова потом будет судьба этого человека, вас не интересовало.

Ринат опустил голову.

– Я этого не хотел. Правда, не хотел. Я считал, что это несправедливо: Анри сделал всю основную работу. Но потом я узнал, что он убил викария, и мне стало совсем его не жалко. Наверное, таким образом я оправдывал наш поступок.

– А когда он повесился, вам не стало его жалко? Вы понимаете… – Мишель с удивлением посмотрел на Рината.

Ринат вскочил, нервно замахал руками и прохрипел:

– Как? Повесился? – и снова повторил: – Повесился?

«Да ведь он не знает, что случилось с парнем», – удивился Мишель.

– Анри Легран повесился у себя в квартире, когда понял, что вы обманули его. Когда он не нашел на своем счету денег, которые ему были обещаны, то покончил жизнь самоубийством. Перед смертью он раскаялся в своем поступке, написал письмо сестре.

Ринат молчал. Он бессильно опустился на лавочку, закрыл лицо руками. Нет, очевидно, что Ринат – не хладнокровный убийца и бандит, а человек, у которого есть душа. Но что с ним произошло? Почему этот, в общем-то, неплохой человек, оказался способным на такие гнусные преступления? Мишель пытался понять, что руководило поступками Рината. Деньги? Да, это имело значение. Но он не производит впечатление человека, для которого деньги являются основным смыслом жизни. Или это игра? Для него, Мишеля? И он на самом деле другой человек: жестокий и циничный.

Нет, не похоже. И вновь Мишель подумал, что чья-то злая воля направляла этого человека. Неужели это Сергей Львов? Неужели Сергей мог оказывать такое влияние на Рината? И не дожидаясь какого-либо ответа от Рината, спросил:

– Послушайте, Рено. У вас будет время подумать о своих поступках. Сейчас нужно найти Сергея Львова. Как нам его найти?

– Кому это – нам?

– Нам – это мне и моим русским друзьям, частным детективам. Нам – это полиции двух стран. Нам – это многочисленным верующим, которые ждут возвращения покрова.

– Вы думаете, покров все еще у него?

– А вы как думаете?

– Я не знаю. Сергей запросил за покров больше, чем договаривались. Поэтому я не знаю, у него сейчас покров или он уже отдал его. Может, вам нужен не Сергей, а тот человек?

Мишель с удивлением подумал: «Он пытается оградить Сергея Львова от неприятностей, пытается его защитить!» – и ответил достаточно резко:

– Нам нужны оба! И Сергей, и заказчик!

– Сергей в Москве.

– Я знаю, что он в Москве, – Мишель стал терять терпение, – где он живет в Москве? Как его найти? Москва – многомиллионный город.

– Он мой друг, понимаете, я не хотел бы, чтобы его забрали в милицию. Я готов ответить за все, что случилось.

– А за убийство старушки Добрянской, которое было совершено шестнадцать лет назад, вы тоже будете отвечать? А за убийство молодой девушки, секретарши Леонида Борисовича Лукина – отца вашего друга, вы тоже будете отвечать?

– Я ничего не понимаю… Вы специально нагоняете на меня страх? О каких убийствах вы говорите?

– О тех убийствах, в которых подозревают вашего драгоценного друга. И вас, между прочим. Во всяком случае, в убийстве девушки вас так точно подозревают.

Ринат поднял глаза, посмотрел на Мишеля долгим взглядом.

– Вы говорите, у Леонида Борисовича убили секретаршу?

– Да, убили молодую девушку. Накануне вашего отъезда из Москвы.

– А что говорит Сергей? – он явно не понимал, о чем его спрашивают. Мишель рассердился.

– Нет, ну вы понимаете или нет, о чем я вам говорю? Если бы мы знали, где найти Сергея, я бы вас не спрашивал. Девушка была убита в семь часов вечера, а на следующий день утром вы улетели в Париж. Согласитесь, это наводит на размышления.

– Но при чем тут я? Я никогда не видел эту девушку? И причем тут Сергей?

– Вот я и хочу доказать, что вы тут ни при чем. А что касается Сергея, то это совсем другая история. У Сергея были с ней отношения…

– У Сергея? Вы имеете в виду отношения любовные? – Ринат ухмыльнулся, – Сергей не любит женщин. Он любит мужчин. Я вам не верю. Он не мог убить девушку.

– О, господи, – Мишель застонал, – вы притворяетесь или на самом деле такой дурак, – Мишель выразился грубо, он понимал это. Но ситуация как-то требовала разрешения. Ринат рассказал обо всем, что касалось его участия в этой истории, но не хотел ничего говорить о Сергее. Неужели он его любовник? – Скажите, Рено, Сергей – ваш друг, или ваши отношения более… так сказать, интимные?

– Нет, месье Дебре. Я не являюсь любовником Сергея. Меня интересуют девушки. У меня есть подружка. Не могу сказать, что у нас очень серьезные отношения, но мы достаточно близки. Сергей – мой друг. Это все, что я могу вам сказать.

– И где нам найти вашего друга, вы сказать можете?

– Могу, – после долгой паузы проговорил Ринат. – Записывайте адрес. – И он продиктовал московский адрес. Потом посмотрел на Мишеля и спросил: – Вы меня арестуете?

– Я? – удивился он, – я не полицейский, я частный детектив.

– Но вот сейчас вы уйдете, а ко мне придут полицейские?

– Этого я не знаю, Рено. Во всяком случае, вы должны быть к этому готовы. Но… – он добавил со значительностью: – если все, что вы рассказали, правда, и если мы найдем покров, вы можете отделаться минимальным сроком. А потом начнете новую жизнь. Свою жизнь, а не чужую! В которой не будет места криминальным делам. Подумайте об этом.

– Я подумаю, – глухо ответил Ринат.

Мишель поднялся со скамейки, постоял, вдохнул полной грудью воздух и хотел уходить. Потом задержался, вытащил из портмоне свою визитную карточку, протянул Ринату:

– Вот, возьмите. Если я буду вам нужен, не стесняйтесь, обращайтесь.

Ринат взял карточку, пробормотал что-то вроде благодарности, положил в карман и продолжал сидеть на лавочке. Мишель попрощался и протянул ему руку. Ринат как-то смущенно подскочил, пожал его руку и отвернулся. Мишелю показалось, что он увидел слезы в глазах Рено Сафаро. Или это были просто солнечные блики.

***

Макс сидел на той же скамейке, на которой два дня назад нашли убитую девушку. Он сидел в сквере возле юридической консультации и ждал Лукина. «Да простит меня Красавин, но я хочу сам во всем разобраться», – решил он и договорился о встрече с Лукиным на сегодняшнее утро. Пусть Красавин занимается убийством девушки, а Максу нужен покров, и еще ему необходимо разобраться с делом Добрянской. Он и сам не понимал, зачем ему это надо. За работу по поиску покрова ему хорошо заплатят, есть непосредственный заказчик – епископ шартрского собора. А кто заплатит ему за поиски убийцы профессора Добрянской? Он хмыкнул, подумав, что ему могла бы хорошо заплатить Истомина… За то, чтоб он не лез в это дело… И не искал убийцу профессорши.

Макс знал, что столкнувшись с загадкой, которую ему не терпелось отгадать, и почувствовав сыщицкий (это тоже было Андрюхино слово) азарт, он уже не мог остановиться, он «внедрялся» в дело и шел до конца. Не важно, заплатят ему за работу или нет. Лучше, конечно, чтобы заплатили. Но ничего не может сравниться с радостью, когда все ответы получены, точки над i расставлены, преступники найдены. Да, конечно, когда все удачно заканчивалось, его распирала гордость, слава затуманивала мозги. Но Макс не любил долго почивать на лаврах. И чем быстрее появлялось новое дело, тем легче он соскакивал с пьедестала и снова погружался в работу.

Нотариус опаздывал. Вот уже пятнадцать минут Макс сидел в скверике и наблюдал за людьми, входившими и выходившими из подъезда, в котором располагался офис Лукина. Макс знал, что на завтрашнее утро назначены похороны девушки, но ждать, пока пройдет эта тяжелая церемония, он не мог. Ему срочно нужно было встретиться с Леонидом Борисовичем. Срочно. Макс отгадал почти все загадки. Ему нужно было только имя. Имя того, кому был нужен покров и имя того, кто убивал. Он пришел к выводу, что это не один и тот же человек; однако все они: сын Лукина Сергей, убийца и любитель христианских реликвий связаны между собой. Как связаны? Именно это он и хотел выяснить у Лукина.

Вчера он побывал в районном отделении полиции, пообщался с опером, который вел дело Добрянской. Инициалы опера были такими же, как и у Макса: ММО. Эта маленькая деталь сразу расположила их друг к другу, вызвала симпатию. Михаил Михайлович Осока, или Михалыч, как его называли и подчиненные, и начальники, пятидесятилетний добряк, майор милиции (то бишь полиции, Макс никак не мог привыкнуть к этому слову), подробно рассказал Максу, как шестнадцать лет назад лично обследовал место преступления и вел это дело до тех пор, пока его не забрали на федеральный уровень. Тогда он обиделся, что не дали им времени все доработать. Но злорадства по поводу того, что и там – наверху – дело не раскрыли, у него не было.

Конечно, каждое преступление должно быть рано или поздно раскрыто. Осока был убежден, что дали бы им чуть больше времени, и они бы «дожали» это дело. Макс провел у Михалыча больше трех часов, выяснил у него все, что хотел, пообещал ознакомить с результатами своих поисков, выпил «граммульку» коньячка, бутылка которого хранилась у майора как память о «приятной молодой даме», которой Осока помог в одном нехитром деле, и удовлетворенный, в хорошем настроении поехал домой. Дома его уже ждал Андрей и пятичасовой разговор про похитителей, убийц, предателей, в общем, разного рода сволочей, которые отравляют жизнь нормальным людям.

Макс снова посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, а Лукина все не было. Зазвонил телефон. «Ну, наконец-то. Он хотя бы соизволил позвонить, что опаздывает», – Макс решил, что звонит Лукин и снял трубку, не посмотрев на номер. Но звонил не Лукин.

– Здравствуйте, Максим. Это Сирый, помните меня?

– Здравствуйте, Олег Иваныч, конечно, помню. Очень рад вашему звонку, – Максим был немного удивлен, что тот позвонил, но, в действительности, был рад услышать полковника.

– Рад, говорите? Так вы еще не знаете, почему я звоню.

– Догадываюсь.

– Ну-ка, ну-ка, интересно послушать, – Сирый засмеялся.

– У вас есть информация, которая меня интересует, и вы хотите мне ее продать.

На другом конце захохотали. Сирый смеялся так громко, что Макс невольно отставил трубку подальше от уха.

– Это неплохая идея, – сквозь смех проговорил Сирый, – нужно взять на вооружение. Авось, разбогатею, торгуя информацией.

– Идею дарю бесплатно, Олег Иваныч, – подыграл ему Макс, – пользуйтесь. Но если честно, любопытство разбирает… Что-то у вас есть для меня, ведь правда?

– А вы сами-то продвинулись в вашем деле?

– Продвинулся. Параллельно еще одно дело пытаюсь раскрыть. Но покров мы пока не нашли. К сожалению. Неуловимый он – наш любитель христианских реликвий. Так что буду рад любой информации от вас.

– Ладно, записывайте. Дам вам пару имен, которые могут вас заинтересовать. Замечу, что это может быть и ложный след, но вы сами разберетесь, – и он продиктовал две фамилии и добавил: – Да, в случае чего, ссылаться на меня не стоит.

– Я понял. Не волнуйтесь, – заверил его Максим.

– Ну, действуй, сыщик, – Сирый отключился так быстро, что Макс не успел его даже поблагодарить.

Перечитав еще раз фамилии, имена и отчества, Макс повеселел. «Ай-да, Максик, ай-да сукин сын, – подумал о себе в третьем лице Максим, – а ведь прав был Лисовский. Когда доходишь до всего сам, очень хочется себя похвалить. Жаль, некому сейчас похвастаться».

Одну из этих фамилий Макс знал, и человек уже был «взят на вооружение».

Во двор въехала машина, из нее вышел, расплатившись с водителем, Лукин. Макс поднялся со скамейки и направился к нему. Леонид Борисович увидел его и сразу стал извиняться: с самого утра все не заладилось. Он был у родителей Милы (это очень тяжело), потом они поехали за какой-то справкой, ожидали в очереди больше, чем надо, потом на обратном пути сломалась машина, вернее, спустило колесо. У Леонида Борисовича не было сил менять колесо самому, и он вызвал эвакуатор. Он рассказывал все это, пока поднимались к нему в кабинет. Потом Лукин попросил Макса дать ему еще минут десять, чтоб он спокойно мог отдышаться и выпить чашечку кофе. Предложил кофе и Максу. Тот не отказался. Когда они остались в кабинете одни, Лукин расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ослабил галстук, извинившись за столь «не представительский» вид и, выпив залпом кофе, отодвинул чашку, облокотился на спинку кресла, снял очки и положил их на стол, прикрыл глаза.

– Сегодня очень трудный день. И думаю, что трудности еще не закончились. Я так понимаю, что вы пришли задать мне «неприятные» вопросы. Я готов. Задавайте. – Лукин оставался сидеть с полуприкрытыми глазами. У него был усталый вид. Но только ли сегодняшнее утро так измучило нотариуса?

– Леонид Борисович, я не буду ходить вокруг да около. Для начала я вам должен сказать, что вы не обязаны мне отвечать. Я не полицейский (я говорил вам по телефону), я частный детектив.

– Но я видел вас в прошлый раз в кабинете у следователя.

– Да, мы вместе работаем по одному важному делу. Меня нанял один французский гражданин, – сообщил Макс; Лукин открыл глаза и посмотрел на него, но ничего не сказал и продолжал сидеть в такой же расслабленной позе, – и в процессе поисков я пришел к неоднозначным выводам, поэтому мне необходимо задать вам несколько, как вы выразились, неприятных вопросов. А уж коль скоро эти вопросы возникли у меня, то и у следователя они тоже рано или поздно возникнут, это первое. И второе. Мне необходимо также переговорить с вами по делу давнему, по которому, должен вам признаться, меня никто не уполномочивал вести расследование. Но, как оказалось, многое в этих двух делах переплелось, и я вынужден буду сообщить полиции о своих выводах. Захотите вы мне отвечать или нет. Единственное, что могу вам пообещать в случае, если наш разговор состоится, я постараюсь оградить вас и вашу семью от полицейских и судебных расспросов, и если информация, которой я владею, не будет играть значимой роли для вынесения судебного решения, я сохраню в тайне все, что знаю и узнаю от вас. Мне не нужны лавры победителя, а вам будет спокойнее. – Макс замолчал и посмотрел на нотариуса, ожидая реакции.

– Продолжайте, – только и сказал Лукин. Он чуть качнулся вправо, снял галстук и бросил на стол.

– Итак, во Франции, в городе Шартре совершено дерзкое преступление: из собора Нотр-Дам-де-Шартр похищена христианская реликвия – покров Богородицы. Это одна из важнейших раннехристианских святынь, которая находилась в шартрском соборе с восемьсот семьдесят шестого года. У часовни, где был вывешен покров, нашли тело викария собора отца Антуана.

Французские полицейские пришли к выводу, что покров переправили в Россию, и попросили своих российских коллег из московского уголовного розыска начать его поиски. Епископ собора обратился к своему давнему знакомому – частному детективу Мишелю Дебре также заняться поисками святыни параллельно с полицией. А Мишель обратился ко мне – Максиму Омскому – с той же просьбой. – Макс внимательно посмотрел на Лукина. – Интересная история, похожа на детективный роман, не правда ли?

– Похожа, – глухо ответил Лукин. – И как с этой детективной историей связана моя нотариальная контора? Или, может быть, вы думаете, что это лично мне понадобился покров Богородицы?

– Нет, ни вашему кабинету, ни вам лично покров не нужен. Я это знаю наверняка.

– Тогда что же вас привело ко мне?

– Не надо делать вид, Леонид Борисович, что вы ни о чем не догадываетесь. Я могу понять ваши отцовские чувства, но не хочу играть с вами в кошки-мышки. Я знаю, и вы знаете, что преступление это совершил ваш сын.

Макс впервые за всю свою практику ощутил неловкость. Как будто он вторгался в самые интимные сферы жизни человека, к тому же совершенно ему незнакомого. И не просто вторгался, а копался в его душе, наблюдал, как эта душа страдает… В общем, он поймал себя на том, что ведет себя, как мент, которому «не до сантиментов», а лишь бы закрыть дело. А он – не мент, он сыщик, психолог, он, в конце концов, здесь не для того, чтоб осуждать этого человека. «Макс, пока не поздно, сбавь обороты, меняй тактику. Тебе необходимо собрать puzzle, собрать все элементы головоломки, а не судить этого человека», – сказал сам себе Максим и произнес:

– Леонид Борисович, простите, я, наверное, слишком несдержан. Я не хочу вас обидеть или, тем более, осудить. Это ваша жизнь, и я – не судья. Но однажды вам все равно придется сказать себе: «Хватит страдать. Он твой сын, но у него своя жизнь. Он сам строит свою жизнь, вот пусть сам и отвечает за то, что построил». Скажите так. Ради вашей новой семьи, ради ребенка, который скоро у вас появится. Зачем вы тащите на себе чужие грехи?

Макс произнес все это на одном дыхании, не глядя на Лукина. И только после последней фразы повернул голову и посмотрел на нотариуса. Посмотрел и замер. Лукин плакал. Беззвучно плакал. Плечи вздрагивали, слезы катились по щекам. Он полез в карман пиджака, висевшего на спинке кресла: сначала в один, потом во второй, нашел носовой платок и утер глаза.

– Простите, я не должен был… – начал он.

– Ну что вы, – прервал его Макс, – это как раз совершенно естественная реакция нормального человека.

– Вы правы. Однажды надо сказать себе: хватит! – Лукин налил воды, выпил целый стакан, вновь утер глаза и продолжил: – Расскажите мне все, что вам известно. А я вас дополню, если что не так. Буду честен, я мало знаю, как и что там произошло. Я только знаю, тут вы правы, что это мой сын все организовал.

– И знаете, для кого он похитил покров?

– Я догадался. Они думали, что это я продаю покров. Представляете? И когда я понял, что все это организовал Сергей, я решил… что выкуплю у него покров и верну его во Францию. Я не знал каким образом, но я не мог позволить, чтобы эта реликвия исчезла. Я снова хотел спасти сына.

– Поэтому вы ходили к старику Гершвину?

– Вам и это известно? И как вы узнали?

– Я вас вычислил.

– Как это – вы меня вычислили?

– Ну, а кто еще мог прийти к старому коммерсанту? – Макс наконец-то попал в свою стихию: он любил разъяснять, как у него происходит процесс поиска верного решения. – Основные подозреваемые или, вернее, люди, на которых могло упасть подозрение, о похищении не знали. Я разговаривал с Лисовским, Истоминой, даже у Хаджибекова был. Никто из них не знал о пропаже покрова, значит, реликвия была предназначена не для них. И не для других коллекционеров. Иначе бы наш незабвенный Марк Иосифович об этом знал.

Тогда возникает вопрос: кто же мог прийти к коммерсанту и зачем? Или непосредственный заказчик (ведь мы не знали, зачем ему нужен покров, возможно, он хотел его перепродать, а для этих целей Гершвин – в самый раз), или человек, которому нужна информация. Тот, кто знает, что покров из собора украден, но хочет узнать нечто большее. Что именно? Может быть, мистеру Икс интересно, кто украл покров? Не думаю, что его это интересует, он ведь не полицейский, который ищет преступника. Да и вряд ли Гершвин может знать похитителя. Возможно, ему интересно, сколько может стоить покров? А зачем ему это? Перекупить? Предложить продавцу больше? Как вариант – почему нет, но слишком заумно. В таком случае, что еще может интересовать мистера Икс?

И я предположил, что его интересует вообще сам факт похищения покрова и насколько об этом факте осведомлены наши доблестные органы. И мистер Икс это узнал: наша милиция покров ищет. А раз милиция ищет, то вполне может быть, что найдет! И найдет того, кто украл. Я правильно рассуждал? – спросил он у Лукина. Тот кивнул. – А потом я чуть было не столкнулся в дверях квартиры Гершвина с одним молодым человеком. Он приходил к нему по другому вопросу (мы еще обязательно поговорим об этом). И я заинтересовался им – красавцем князем Львовым. И оказалось, что Сергей Львов – ваш сын.

Когда мы убедились, что это он организовал кражу покрова, то недостающие звенья потихоньку стали выстраиваться в единую цепь: крепкую и основательную. И нам захотелось узнать, что за человек его отец – господин Лукин, насколько он осведомлен о делах сына? Согласитесь, вопросы совершенно логичные. Но тут произошла трагедия: убили вашу секретаршу.

Леонид Борисович, вы же юрист. На нашем месте вы бы предположили, что это убийство – не месть отвергнутого любовника (хотя такое вполне могло быть), а преступление, так или иначе связанное с господином нотариусом или его сыном? Согласитесь, это вполне здравое предположение. Мы вызвали вас на Петровку. Вы отвечали на все вопросы, были заинтересованы помочь следствию, было видно, что для вас эта трагедия стала личным горем. Но вот когда я задал вопрос о вашем сыне, вспомните, вы изменились, стали резко отвечать на вопросы, занервничали и хотели прекратить разговор. И еще… И еще вы очень страдали. Конечно, логично предположить, что вы что-то знаете о делах своего сына. Но насколько вы о них информированы, это было сложно понять.

– А почему вы прямо не спросили об этом?

– Потому что не хотели вас мучить. Ведь смерть этой девушки и так сильно вас подкосила. И потом, если бы мы в тот момент спросили о покрове, то вызвали бы у вас только панику. Вы бы все равно ничего нам не сказали, продолжая защищать вашего сына. Навредили бы себе и вряд ли помогли ему. Хотя не знаю, чем ему вообще можно помочь, – грустно добавил Максим.

– Наверное, вы правы, – тихо заметил Лукин, – но неужели вы считаете, что Сергей виноват в смерти Милы? Скажите мне, Максим. Это просто совпадение. Я, как вы понимаете, тоже думал об этом, но не нашел никакой связи. Я честно пытался найти мотив, но так и не нашел. Если он окажется виноват и здесь, я не смогу смотреть в глаза ее родителям. Не смогу с этим жить, понимаете?

– Не понимаю. Ваш сын – это не вы. У вас своя жизнь. Ваша первая жена – мать Сергея – решила однажды, что ей нет смысла жить, зная, что ее сын преступник, и чем это закончилось, вы знаете. Но у нее никого больше не было. А у вас есть жена, есть ребенок, еще не родившийся (представляете, сколько ему нужно будет вашей заботы), есть работа, есть сотрудники, которые вас любят. Поэтому никогда не говорите так.

– Значит, вы его подозреваете… – Лукин закрыл лицо руками, – но каков мотив? Я не вижу мотива. Пожалуйста, объясните мне, почему вы его подозреваете?

– Хорошо, Леонид Борисович. Давайте по порядку. Мы вернемся с вами на несколько лет назад, и вы сами все поймете.

И Макс начал свой рассказ о событиях шестнадцатилетней давности. Он говорил о том, как молодой успешный юрист Лукин Леонид Борисович со своим сыном Сергеем, в то время студентом юридического факультета, пришли в дом к профессору Добрянской Марии Алексеевне, чтобы обговорить условия юридического договора, который она хотела заключить. Для нотариуса Лукина это был один из обычных визитов, который он практиковал в последнее время: у него была репутация порядочного человека и знающего юриста. Сын должен был, по замыслу отца, смотреть и учиться на практике, как нужно работать.

К сожалению, через несколько дней после этого визита Добрянская была убита, а из ее квартиры была похищена коллекция живописи и гравюр, а также уникальная брошь Марии Медичи. Убийство так и не было раскрыто, и брошь не была найдена. Конечно, милиция заинтересовалась визитом нотариуса и его сына и делала возможные предположения о причастности их к убийству. И у одного, и у второго было алиби. Нотариус имел столь положительную репутацию, что вопрос об их причастности отпал сам собой. Но…

С этого самого момента нотариус разрывает все отношения со своим сыном. Он не хочет с ним общаться. Молодой человек уезжает с матерью в другую страну, благо, есть родственники матери, которые помогли в переезде и поддержали в трудный период, а отец остается один. Время лечит старые обиды, однако и по прошествии десяти, пятнадцати лет отец не идет на сближение с сыном. Спрашивается, что же такое могло произойти, что навсегда развело отца и сына?

Максим повторил свой вопрос:

– Что же такое произошло, что навсегда разделило вас и Сергея? – и сам же ответил: – а разделила вас смерть Марии Алексеевны Добрянской. Я думаю, что вы, Леонид Борисович, подозревали в этом вашего сына. И не просто подозревали, у вас были доказательства его вины.

Макс ждал, что Лукин захочет возразить, но тот только чуть кивнул головой и продолжал молчать. Старые воспоминания, которые хотелось забыть, нахлынули на него с новой силой. «Да, действительно, у Лукина сегодня очень тяжелый день, ему не позавидуешь», – подумал Макс.

В дверь постучалась девушка – помощница юриста.

– Леонид Борисович, все уже давно пообедали. Я понимаю, у вас важный разговор, но, если хотите, я вам приготовлю что-нибудь.

– Нет, спасибо, Ира. Если можно, сделайте еще кофе и принесите какого-нибудь печенья.

– Хорошо, я сейчас принесу, – и она пошла готовить кофе.

– Мне так кажется, что пока я на верном пути, – Макс замолчал, ожидая ответа, но ответа не последовало и он продолжил свой рассказ. – Когда я понял, что у вас были доказательства вины вашего сына, я стал искать, на основании чего вы пришли к выводу о причастности Сергея к преступлению. И тут мне помогла встреча с госпожой Истоминой, – Макс заметил удивление на лице Лукина. – Да-да, я знаю о том, что известный ученый, коллекционер, специалист по северному возрождению, профессор и просто очаровательная женщина решилась на подлог документов: так ей не терпелось стать владелицей немецких гравюр. Она пришла к вам в нотариальную контору и предложила совершить подлог. Естественно, не бесплатно, а за очень хорошее вознаграждение. За ваши услуги она предложила вам брошь Марии Медичи, которая стоила целое состояние.

– Откуда вы знаете? – Лукин не переставал удивляться, – неужели это Истомина вам все рассказала?

– Нет, конечно, она не могла этого сказать. Это ее тайна. – Макс ухмыльнулся, – Людмила Александровна – ученый с мировым именем, разве может она совершить столь неблаговидный поступок?! Это я сам догадался. Я предположил, что она пришла и разговаривала с вашим сыном…

– Нет, она говорила со мной, – поправил Максима Лукин. – А мой сын услышал наш разговор и взбунтовался от того, что я резко ей отказал. Он сказал, что я слишком честный, что не умею зарабатывать деньги там, где они сами идут в руки.

– Ага, значит, второй вариант, – уточнил Макс.

– О чем вы? Какой вариант? Я не понял, – переспросил Лукин.

– Нет-нет, это я для себя определил, что могут быть два варианта: либо она разговаривала с Сергеем (вас по какой-то причине не было на месте), либо с вами, а он все слышал. Значит, второй вариант. Она говорила с вами. Конечно, вы не согласились. Вы даже представить не могли, что можно согласиться на такой подлог. И очень огорчились, что ваш сын совсем по-другому смотрит на вещи. Вы пытались убедить, что его поведение недостойно настоящего юриста, что честь – дороже денег. Ведь так?

– Да, я пытался убедить, вы правы.

– Но тут произошло это ужасное событие. И вы заподозрили неладное. Вы заподозрили, что ваш сын причастен к этому преступлению. Почему вы так подумали? Этого я не могу сказать. Вы лучше знаете своего сына. Но вы предположили, что он связался с Истоминой, и они вместе решили обворовать старушку. Вы предположили это и стали собирать доказательства. Я прав? – Макс ждал ответа. Лукин молчал. – Значит, прав. И вы их собрали. Вы поняли, что у них что-то пошло не так, и Добрянскую не только обокрали, но и убили.

Нет, ваш сын не убивал, это очевидно, у него было алиби. В момент убийства он был на факультете, его видели десятки человек. Тогда кто? Истомина? Нет. Если бы она была способна на убийство, она бы не искала у вас помощи и не договаривалась с вашим сыном. Значит, кто-то из друзей вашего сына. Кто-то из тех, с кем он общался, несмотря на запреты, скандалы в семье и слезы матери.

Когда Сергей учился в последнем классе, казалось, согласие в семье было достигнуто: ваш сын, получив княжескую фамилию, изменился. Стал хорошо учиться, почти перестал общаться со старой бандитской компанией. Но здесь уместно слово «почти». На самом деле он продолжал с ними встречаться, участвовать в их хулиганских выходках: ведь было же задержание в милиции за хулиганство незадолго до выпускного вечера, и были розданы взятки всем, кому надо, чтобы имя вашего сына не звучало в зале судебного заседания.

Наверное, посещение милиции не прошло даром и для Сергея, и мальчик, казалось, все понял и изменился. Поступил в университет (не без вашей помощи, но нужно отдать ему должное, он был прекрасно подготовлен ко вступительным экзаменам), блестяще сдал первую сессию. Это вас радовало, и вы надеялись, что кризисный возраст миновал… Но, когда произошла эта трагедия, вы сразу поняли, кто в этом виноват. Вы вычислили убийцу (или убийц, я пока могу только предположить), собрали все доказательства, но… не смогли передать их следователю.

Вы понимали, что за организацию такого преступления вашему сыну придется отсидеть, как минимум, десять лет. И ваши отцовские чувства победили чувства профессионала и просто порядочного человека. Вы сделали свой выбор. Я вас могу понять. Но каждое событие влечет за собой следующее событие. Если бы вы «сдали» тогда эту компанию, не было бы ни похищения покрова и смерти викария, ни смерти Милы. Семейная реликвия князей Львовых – брошь Франциска Первого – не была бы украдена, и, возможно, ваша первая жена была бы сейчас жива. А может, и многих других трагических событий, о которых мы не знаем, но которые, с большой долей вероятности, происходили за эти шестнадцать лет, тоже не было бы.

Вы не «сдали» своего сына. Но продолжать жить, как будто ничего не случилось, вы тоже не смогли. Вы ушли из дома и прекратили все отношения с Сергеем.

Я разгадал вашу тайну, простите.

Максим замолчал. Лукин тоже ничего не говорил. Зашла Ира и поставила перед ними кофейник и печенье. Они молча разлили кофе по чашкам, выпили. Макс пил кофе без сахара, а Лукин положил себе три чайные ложки и, прежде чем выпить, долго мешал, позвякивая ложкой о фарфоровую чашку. Скорее, это было механическое действие, а не желание тщательно растворить сахар. Этот звук врезался в тишину и отвлекал Макса от мыслей, но он понимал, что Лукину сейчас очень плохо, и не хотел тревожить его. Пусть успокоится. Наконец, он отложил ложечку, выпил кофе и сказал:

– Я не знаю, как вы до всего этого докопались, но, за исключением маленьких деталей, вы все правильно изложили. Все так и было. Вы хороший сыщик, Максим.

– Спасибо за похвалу. Но теперь нам надо определиться, как быть дальше, Леонид Борисович. Мне нужен покров. Я бы мог на этом остановиться. Но это было бы несправедливо. Поэтому… нам еще – мне и вам… – Макс подчеркнул слово «вам», – нужен убийца. Убийца Добрянской. И убийца Милы.

– Вы все-таки думаете, что это один и тот же человек, и что… убийство Милы тоже организовал мой сын?

– Я не думаю, я все более и более убеждаюсь в этом. Я не готов сейчас ответить вам, организатор ли ваш сын последнего убийства или сообщник, или он просто явился «спусковым механизмом». Но в том, что он причастен к этому, я убежден.

– Но откуда у вас это убеждение? – казалось, Лукин хватается за последнюю соломинку, все-таки надеется, что Сергей здесь ни при чем, потому как убеждение – это еще не факт, не доказательство, это просто домыслы сыщика; но не дождавшись от детектива ответа, который мог бы развеять его сомнения, горько, после паузы, произнес: – говорите мне все, Максим, я готов.

И Максим продолжил:

– Вчера я был у следователя, который вел дело Добрянской шестнадцать лет назад. И он бы довел его до конца, но дело передали федералам, а там благополучно завалили. Но основные материалы у следователя остались. Сейчас, по прошествии стольких лет, выводы сделать гораздо легче. А еще мне помогли фотографии: у вашего сына в его парижской квартире нашли фотоальбом. Он оказался сентиментальным и хранил много фотографий, на которых он был снят с мамой, школьными друзьями, мальчишками во дворе. Я поинтересовался, кто есть кто на этих фото. И несколько личностей меня заинтересовали. Вообще, интересно сложилась жизнь у некоторых школьных друзей и дворовых хулиганов.

Макс достал снимки и разложил перед Лукиным.

– Вот Ринат Сафаров, одноклассник Сергея, не без помощи вашего сына уехал во Францию. Не скажу, чтобы добился каких-то успехов в жизни, но тюремного срока ему не избежать. Потому как покров из Франции в Москву они перевозили вместе. Вот еще один одноклассник Андрей Мальцев – вечный дебошир в школе, но во взрослой жизни оказался исключительно успешным бизнесменом; он создал крупную фирму по разработке компьютерных программ. И в семейной жизни все у него хорошо: он женат и имеет двоих детей. К тому же он депутат муниципального уровня, в общем, состоявшийся, как у нас говорят, человек. А вот у этой девушки, – Максим указал пальцем на смеющуюся симпатичную девчонку, – трагическая судьба: она погибла в автокатастрофе. У нее остался маленький сын.

Он продолжал перебирать фотографии.

– А на этом фото рядом с Сергеем парень чуть постарше. Он тоже учился в этой же школе, но закончил ее на два года раньше. Это удивительная личность. Его отец был убит в середине девяностых, потому что не захотел делиться с братками своим бизнесом. Вы ведь знали его отца?

Лукин кивнул. Он хотел что-то сказать, но, видимо, передумал и лишь криво усмехнулся.

– Так вот, отец успел сколотить неплохое состояние, и сыну было легко начинать свою взрослую жизнь. Это если думать о материальной составляющей. А вот легко ли было сыну без отца в самый сложный подростковый период, это я не берусь обсуждать. Но человек этот не только приумножил дело своего родителя, но и создал свой бизнес. Молодой доктор наук, биохимик, владелец химической лаборатории, исследователь – вот далеко не полный перечень заслуг одного из детских знакомых вашего сына. Уже два года, как этот человек занялся политикой. И здесь ему все удается. Люди любят его и поговаривают, что у него большое будущее. Говорят же, что талантливый человек талантлив во всем.

Макс отложил фотографию и обратился к другому снимку.

– А здесь, посмотрите, на этих двух фото, некто Игнат Белов. Он не был одноклассником Сергея. Но именно его задержала милиция вместе с вашим сыном тогда, перед выпускным вечером. Всей той компании, за исключением вашего сына, которого вы откупили, дали в то время условные сроки, потому как на тот момент все они были несовершеннолетними. Этот условный срок многим подпортил жизнь. И ему тоже. Ведь он подавал спортивные надежды. Кандидат в мастера спорта, призер России по самбо! И вдруг залетел в милицию. Потом он все-таки участвовал в европейских соревнованиях, но, как говорится, гнильцо скрыть нельзя. Его несколько раз задерживали по подозрению в самых разных делах, но ничего не могли доказать и отпускали. Со спортом было покончено. А вот сейчас самбист Игнат очень даже хорошо живет: ездит на Порше, имеет загородный дом и все такое прочее. С чего бы это? Да очень просто. Год назад он женился на крутой девочке, дочери одного известного богача. Оставил свои грязные делишки, непонятных друзей и стал прекрасным семьянином. И все бы ничего. Но вдруг кому-то стало известно, что этот Игнат – убийца. Шестнадцать лет назад он убил пожилую женщину. Из-за денег и бриллиантов. Ведь это он тогда ограбил и убил Добрянскую? Я прав?

– Да, это был он. Я собрал все доказательства. Но, как вы сказали, не смог предать дело огласке. Потому что рядом с убийцей на скамье подсудимых оказался бы мой сын, потому что это он все спланировал. Может, он не планировал убийство, я ведь так и не смог с ним откровенно поговорить. Но так получилось: женщина была не только ограблена, но и убита. И это сделал Игнат Белов, приятель моего сына. Сколько раз Надя – моя жена – просила Сергея не общаться с этим «другом». Ничего не помогало. Это сейчас я понимаю, что он – Сергей – был так же порочен, как и этот Игнат. – Лукин налил себе кофе, выпил, спросил: – Вы думаете, что это Сергей мог его шантажировать? Это невозможно. В той истории они оба были повязаны. И если бы стало известно, что это Игнат убил Добрянскую, то стало бы известно также, что Сергей все это организовал. А больше никто об этом не знал. Нет, конечно, знал я. Но уж если шестнадцать лет я молчал, то продолжал бы молчать и дальше. Но я все равно никак не вижу связи с убийством Милы.

– Но ведь связь очевидна, Леонид Борисович. Мила изучала ваши дела. Зачем-то она ходила в старое здание, где хранятся все ваши архивные документы. Она сказала заведующей архивом, что это нужно ей для поступления в юридический институт. Так ли это, можно только догадываться. Скорее всего, она действительно изучала ваши дела профессионально. И однажды нашла дело Добрянской со всеми вашими доказательствами…

– Боже мой, какой же я идиот. Я действительно хранил все эти бумаги в своей картотеке. Я не мог подумать… Так много времени прошло.

– Вы очень скрупулезный человек, все у вас разложено по полочкам, собрано и расписано по карточкам. Вот однажды ей попалось дело, где значилась фамилия Львов. И пошло-поехало. А ваш Сергей ей понравился. Еще бы! Красавец, образованный человек, гражданин Франции. Когда приходил, дарил маленькие сувениры. Она не то чтобы влюбилась в него, но… увлеклась им. И решила рассказать ему, что обнаружила в архивах своего шефа вот такой его секрет. Сергей запаниковал, но виду не подал. Он стал часто звонить ей, делал маленькие комплименты, флиртовал, пригласил на свидание, уговорил вынести дело и отдать ему. Нет, это только мои догадки, я не знаю, как было на самом деле. И уже никогда не узнаю. Хотя, надеюсь, в полиции Сергей расскажет подробно, как на самом деле все было.

Лукин опустил голову и ничего не ответил.

– Но забрать дело из архива – это конечно, важно, – продолжал Макс, однако это не все: остается живой свидетель. Это сейчас, пока он любезничает с девушкой, приглашает ее на свидание, она ни о чем никому не скажет. Но потом, когда документы будут у него, а девушка поймет, что совсем ему не нужна, она может и заговорить. И Сергей решил рассказать обо всем Игнату. То ли для того, чтобы посоветоваться, что делать, то ли с мыслью, что тот решит эту проблему так, как решил проблему шестнадцать лет назад. Старый друг долго не думал. У него – Игната Белова – жизнь только-только стала налаживаться, а тут какая-то девчонка может все сломать. Конечно, этого допустить нельзя.

Нам известно, что в последнее время Мила всегда была веселой, увлеченной, о чем-то мечтала, часто разговаривала с кем-то по телефону. А одна из ее подруг сообщила, что Мила по секрету сказала ей, что влюбилась, и скоро ее одиночество может закончиться. Правда, не назвала имени молодого человека. Пока это была тайна. Ведь это сын самого шефа! Нельзя об этом говорить. И Мила держала все в секрете.

А потом Сергей позвонил и сказал, что зайдет к ней в офис, пусть она подготовит это старое дело, пора выбросить эту тайну на свалку. Он хочет начать новую жизнь и без всяких скелетов в шкафу… В этот вечер Мила ждала его. Здесь, у вас в кабинете. Ничего не боясь. Ждала с документами. Она решила, что будет той, кто поможет Сергею начать новую жизнь и никогда не упрекнет его. Она счастлива. Она хочет искренне помочь Сергею… Вот так. Дальше вы все знаете.

Хотя, может быть, все было не так. – Макс посмотрел прямо в глаза Лукину. – Может быть, Мила нашла это дело и стала шантажировать вашего сына… А может, она шантажировала вовсе не Сергея, а Игната. И Сергей ни о чем не знал. Он, вообще, здесь ни при чем. Но я слабо верю в такую возможность. Конечно, вы можете уцепиться за эту ниточку и продолжать надеяться, что ваш сын никак не причастен к этой трагедии. Но не думаю, что это может вам помочь. Однажды нужно разрубить пуповину, Леонид Борисович.

– Я понял, – сказал Лукин и задал последний вопрос с тайной надеждой на другой ответ: – Скажите, а вы были в старом здании, где собраны все мои прошлые дела? Вы знаете наверняка, что Мила видела это дело, и она… она взяла эти документы из архива?

– Нет, я не был. Но Красавин, в кабинете которого мы с вами позавчера утром встречались, был. И не нашел это дело. Хотя я и просил его обратить внимание именно на него. В том месте, где оно должно было лежать, осталась только пустая папка. И когда я об этом узнал, то остальное додумать было очень легко, согласитесь.

Лукин помолчал и вдруг сказал:

– Я вас очень прошу, Максим, не могли бы вы уйти? Мне очень нужно побыть одному. Мне нехорошо.

– Леонид Борисович, может, я вызову врача? – Максим не на шутку перепугался.

– Нет-нет. Я не в этом смысле. У меня ничего не болит. Нет, неправда, – он покачал головой. – У меня очень болит… душа. Мне нужно подумать. Одному. Не бойтесь, я ничего такого не совершу. Я ответственный человек. Но сейчас… я никого не хочу видеть. Простите.

– Да-да, я ухожу. – Макс подошел к двери, потом повернулся и посмотрел на нотариуса. – Вы очень сильный человек, Леонид Борисович. И вы… хороший человек. Вы выберетесь… Спасибо, что согласились поговорить со мной.

И вышел из кабинета. Спустился вниз, с сожалением подумал, что не успел расспросить Лукина еще об одном человеке. О том человеке, которому нужен был покров. Теперь он знал, кто хотел купить покров Богородицы. И Сирый подтвердил его догадку. Ну что ж, надо действовать. Жаль, если реликвия уже у него. Тогда ему не удастся избежать наказания. Макс достал мобильный телефон и набрал номер…

***

Антон Янович Межинский совершал свою утреннюю пробежку. Каждое утро, если он ночевал в своем загородном доме (а в последнее время они с женой почти не возвращались в московскую квартиру), в любую погоду совершал свой утренний пробег – семь километров. Иногда больше, но ни разу не меньше. Это давало заряд энергии на весь день. И экономило время: не нужно посещать всякие фитнесы-шмитнесы, залы для поддержания формы и прочую дребедень. Он держал себя в форме. В шесть утра! Как в армии! И бегом – марш!

Он любил во всем четкость, пунктуальность, был организованным, ответственным человеком, много работал, любил хорошо покушать и весело отдохнуть. Но отдыхать долго не мог. Пару дней… Потом ему становилось скучно, и он вновь принимался за работу. Да и то, лучшим отдыхом для него была рыбалка на берегу реки, где он построил свой замечательный, в деревенском стиле, современный и уютный дом. Если же они с женой уезжали на отдых куда-нибудь в другие страны, то тосковать он начинал уже на следующий день. Часто не выдерживал до конца, оставлял жену и сматывался на работу.

Таня – любимая и единственная – все понимала и не препятствовала. А со временем она тоже полюбила отдых в деревне, в своем доме. Походы в лес, купание в речке или в бассейне (весной и осенью), чтение любимых книг, собаки (аж три), кошки (аж две) – красота! Нет, иногда, конечно, приходилось участвовать в так называемых тусовках. Но они воспринимали это как нечто не совсем приятное, но необходимое. По возможности старались избегать. Ну а уж если не удавалось избежать, то начинали себя морально готовить к такому «выходу» дня за четыре.

Антон Янович – тридцатипятилетний доктор биологических наук, умница и талант, уже в двадцать восемь лет создал вместе со своим учителем фирму – лабораторию, собрал молодых талантливых сотрудников и занимался любимым делом – биохимией. Работа приносила не только моральное удовлетворение, но и хороший доход. Последнее «ноу-хау» под его руководством лаборатория продала за восемнадцать миллионов долларов! И это было не единственным открытием. Заказов было много, работы на два года вперед. Короче, жизнь у Антона Яновича была интересная, яркая и насыщенная. А главное, наполненная любовью.

Любовь – вот основная ценность и смысл его жизни. Ни работа, ни лаборатория, ни дом. А Таня. Танечка, Танюша… Он иногда думал, что если бы не поехал тогда, двенадцать лет назад, на пикник со своими сокурсниками праздновать окончание института, он бы не встретил Таню. И когда он представлял свою жизнь без любимой жены, у него холодело где-то внутри, сердце начинало бешено колотиться и приходилось даже класть под язык таблетку. Надо же, они учились в одной школе. Она закончила школу на два года позже. Он знал многих ребят и девчонок не только своего потока, но и старших и младших, но Таню не замечал. И тут вдруг они встретились. Она также была с институтской компанией: отмечали окончание сессии. Он увидел Таню и полюбил навсегда. И вот уже двенадцать лет они вместе.

Он однолюб, как отец. Отца давно нет, его убили в лихие девяностые, но он помнит его так хорошо, как будто они виделись вчера. Отец был гением фармацевтики! Вот за это его и убили. За то, что не захотел поделиться секретами… Антон пошел по его стопам. Вернее, не совсем так. Антона больше интересовали процессы биохимии, молекулярная генетика. И здесь он достиг выдающихся результатов. Но главным смыслом своей жизни он считал любовь к Тане. Без нее он ничего не смог бы сделать, он не смог бы состояться как ученый. Она была его стержнем, его двигателем, другом, сестрой, любовницей. Его Женой с большой буквы. Поэтому, когда он видел, как бывает несчастна его девочка, его женушка, он мучился вместе с ней. А несчастье его жены состояло в том, что у них не было детей. Она очень хотела ребенка. Он – Антон – тоже хотел малыша, но для него это не было такой отчаянной необходимостью. А Таня страдала…

Сначала он думал, что это его вина. Прошел все обследования, сдал массу всяких нужных и ненужных анализов. Но выяснилось, что он тут ни при чем. Потом медицинские светила взялись обследовать Таню, но Таня тоже была здорова. Не было ничего такого, что мешало бы забеременеть и выносить ребенка, все причины, которые хотя бы косвенно препятствовали зачатию, были устранены. Уж он подключил всех своих знакомых, сам занялся этим вопросом вплотную. Но желанная беременность все не наступала. В таких случаях медики говорят о бесплодии неясного генеза… Поговаривали о биологической или иммунологической несовместимости.

Он так ее любил, что однажды предложил ей попробовать родить от другого мужчины. Он любил бы этого ребенка как своего собственного. Но Таня отказалась. Она хотела ребенка от него – Антона Межинского. Он предложил ей найти суррогатную мать. Но Таня боялась, что женщина потом может просто не отдать их ребенка, такие случаи были достаточно частыми. Он предложил усыновить одного или двух малышей. Они даже ходили в детский дом, чтобы присмотреть себе мальчика или девочку. Но, увидев брошенных малышей, Таня зарыдала, убежала из детдома и не захотела больше говорить об усыновлении. Когда он спросил, почему, она просто объяснила, что боится того, что не сможет полюбить чужого ребенка.

Фирма Антона после их визита взяла шефство над детским домом: детишкам отправляли игрушки, всякие подарки и помогли отремонтировать здание. Но как решать свою проблему, он не знал. Что делать и как помочь Тане?

Как-то само собой случилось, что они обратились к вере. Таня стала ходить в церковь, посещать монастыри, прилагалась к чудотворным иконам, но чудо не происходило. Правда, она стала намного спокойнее, появилась в ней какая-то новая черта: невероятная женственность, мягкость. Антон даже решил, что она больше не думает о рождении ребенка. Но он ошибся. Она не просто думала, это стало ее навязчивой идеей. Просто Таня старалась не показывать ему своих чувств, знала, что он страдает вместе с ней.

И вот однажды, полгода назад, Антон случайно встретился со своими школьными приятелями Сергеем, Ринатом, Андреем с женой и Саней Прохоровым. Саня был из его класса, а Сергей и Ринат, как оказалось, с Танюшкиного. Нельзя сказать, что они дружили в школе, но они были знакомы, посещали вместе дискотеки, с Саней даже были влюблены в одну и ту же девчонку. Антон также хорошо знал отца Сергея: Леонид Борисович Лукин был классным юристом, пару раз помогал его фирме с оформлением каких-то юридических бумаг (в чем-чем, а в бумагах Антон не то чтобы не смыслил, но категорически не хотел этим заниматься). Нахлынули воспоминания…

Вечер они закончили у Антона дома с шампанским, школьным видео и рассказами до утра. Вечер удался. Был только единственный неловкий момент, когда Андрей показывал фотографии своих детей, которые всегда носил с собой, а жена его Светлана пожелала им с Таней не затягивать долго с рождением ребенка. Мол, бизнес бизнесом, а детей нужно заводить как можно раньше. Им простительно, они об их ситуации ничего не знали. Танюшка сначала погрустнела, но потом сказала, что теперь они будут брать пример со счастливых родителей и обязательно этим вопросом займутся. Все засмеялись, веселая атмосфера была восстановлена. Сергей и Ринат рассказывали много о Франции, ее интересных местах, которые советовали всем посетить. Когда под утро Антон вышел провожать своих приятелей до такси, то вспомнил (и уже потом не мог забыть) рассказ Сергея о Шартре и его изумительном соборе, в котором находится покров Богородицы. Так история о соборе, которую Сергей рассказал как бы невзначай, засела в голове Антона. Он залез в интернет, перелопатил массу литературы и подумал о том, что, если и существует что-либо, что может помочь его жене, это покров из шартрского собора.

Сначала они поехали во Францию. Он ничего не объяснял Тане. Просто повез ее в Париж, Версаль, Фонтенбло и в Шартр. Это была действительно интересная поездка. Таня была счастлива. Да и на Антона виды Парижа произвели впечатление, первый раз он не захотел уезжать домой пораньше. Но для Антона основная цель поездки была не осмотр культурных и исторических достопримечательностей, а визит к покрову Богородицы. И вот они приехали в Шартр, зашли в этот потрясающий собор и подошли к часовне с покровом. Они почувствовали величие момента и оставались долго возле часовни, в которой находился покров, а Таня тихо, про себя, молилась. Но все же Антон был разочарован. Покров был спрятан за решетками, к нему невозможно было притронуться.

В последний вечер, перед отлетом домой они встретились с Сергеем (Ринат был в это время в отъезде – работал на какой-то стройке), пригласили его в ресторан и поделились с ним своими впечатлениями о визите во Францию. То ли он уловил их настроение, то ли узнал каким-то образом об их проблеме, но, когда Таня вышла в дамскую комнату, Сергей вдруг взял и сказал: «А хочешь, я достану тебе покров?»

Антон переспросил, он не понял, как это можно «достать» христианскую святыню. Но Сергей сказал, что нет ничего невозможного, и если его это заинтересует, то он может к нему – Сергею – обратиться. Через неделю Антон позвонил и спросил, сколько это будет стоить. Сергей обещал все сделать за полтора миллиона евро. И Антон согласился. Правда, Сергей не обещал доставить покров завтра. Он сказал, что это может занять несколько месяцев. Но что такое несколько месяцев? Конечно, ничего. И с этого момента Антон стал ждать. Он – ученый, биохимик, свято верил в то, что покров поможет им, и, главное, он поможет его Танюше. Он верил в чудо. Как, каким образом Сергей достанет покров, его не интересовало, он вообще об этом не задумывался. Как будто Сергей обещал привезти ему не христианскую святыню, а какой-нибудь сувенир из Франции.

Две недели назад позвонил Сергей и сказал, что покров у него. Он везет его в Россию. Антон ликовал. Ничего не сказав Тане, он готовился преподнести ей этот подарок. Он все продумал. Он сочинил целую историю о том, как покров оказался в их руках. И еще он решил, что обязательно вернет покров в шартрский собор. Потом… Когда у них появится малыш. Он не сомневался в том, что долгожданный малыш обязательно появится. А покров вернется в Шартр.

Межинский перечислил оставшуюся сумму на счет Сергея и стал ждать.

Но Антона ждал неприятный сюрприз. Его приятель вдруг увеличил сумму в десять раз! Если раньше они договаривались, что он должен был отдать Сергею миллион и еще пятьсот тысяч для человека, который выполнит непосредственную работу, то сейчас Сергей запросил десять миллионов!

Деньги у него были. Да и что такое деньги? Он готов был отдать все: лабораторию, дом, все свое имущество, лишь бы Таня смогла родить ребенка. Разве счастье любимой женщины можно исчислять деньгами? И он пообещал отдать десять миллионов.

Но вдруг, в самый последний момент, когда он уже находился в банке и собирался перечислить необходимую сумму, что-то щелкнуло в голове у Антона. Дело было не в деньгах. Денег ему было не жалко. Дело было в том, что Антон протрезвел. Как будто он находился в каком-то алкогольном или гипнотическом угаре и враз протрезвел. Антон задумался, а как Сергей вообще достал покров? Почему-то раньше эта мысль не приходила ему в голову. Наверняка он совершил преступление… Значит, он – Антон Межинский – стал соучастником преступления. И он решил… нет, не отказаться, он решил повременить с покупкой. Это было трудное решение. Но Антон его принял. Позвонил Сергею и сказал, что пока не может перевести деньги, нужно немного подождать. Придумал что-то про налоговые проверки.

На следующий день он с другом пошел к Лукину. Почему-то он подумал (глупо, конечно!), что отец Сергея имеет к этому отношение, и хотел выпытать, каким образом они добыли покров. Нотариус сначала был в растерянности, он ничего не понимал, а когда понял, про что ему пытается втолковать его клиент Антон Межинский, то схватился за сердце и невероятно растерялся. Антон пожалел о своем визите. Неизвестно, как теперь поступит нотариус. А вдруг он заявит в милицию? Но что сделано, то сделано.

Потом он начал собирать информацию о похищении покрова (а было ли похищение?). Он пригласил переводчицу французского языка и попросил дозвониться в собор и спросить, когда будет открыт доступ к покрову для паломников. Девушка все сделала, как он просил, и узнала, что покров будет в открытом доступе в дни рождественского поста. Антон ничего не понимал. Значит, покров, который хочет продать ему Сергей, ненастоящий? Но тот подтвердил, что покров этот из шартрского собора, именно тот, который они видели, настоящий чудотворный покров Богородицы. Сергей готов на любую экспертизу. А в соборе ему так ответили, потому что похищения не было, была подмена. Поэтому никто ничего не заметил. Антон засомневался. Но Сергей сказал, что даже если подмену и заметили, то трубить об этом всему миру не будут, зачем травмировать многочисленных верующих. Это было логично.

Антон также пытался выяснить через своих милицейских знакомых, известно ли что-нибудь о пропаже покрова. В общем, за эти несколько дней он похудел, забросил работу. А Сергей торопил. Он собирался уезжать. Сказал: или завтра Антон переводит деньги и забирает покров, или он ничего не получит. Потом даже припугнул его тем, что напишет анонимку в полицию… Какая же он все-таки сволочь. Антон не знал, как поступить. Отказаться от покрова? Времени на раздумье не оставалось. Да и Таня начала о чем-то догадываться. Вчера она сказала ему, что Антон какой-то не такой. Пока он отшутился сложностями на работе. А завтра? Что ему делать завтра?

Ему хорошо думалось во время утренней пробежки.

Семь километров заканчивались. Он подбегал к дому. Сначала в душ, а потом в лабораторию. Но поднявшись по ступенькам, он внезапно почувствовал острую боль под левой лопаткой. «Нет, только не это», – подумал Антон и повалился на крыльцо.

Дальше он видел все, как в тумане. Он увидел, как охранник подбежал к нему и стал звонить в скорую. Как Таня выбежала на крыльцо («бог мой, она совсем раздета, это в ноябре! Она простудится») и пыталась поднять его, как она кричала и звала на помощь. У него не было сил что-то сказать. И тут он услышал, как его жена говорит: «Если ты умрешь, я жить не буду, запомни это. Поэтому не умирай. Ради меня не умирай», и Антон увидел чудную картину, как будто он сидит у микроскопа в своей лаборатории и рассматривает себя сквозь увеличительное стекло.

Он увидел, как все его полимерные макромолекулы-белки, нуклеиновые кислоты и полисахариды собрались в один мощный спрессованный шар, как синтезированные белки транспортируют, передают сигналы от одних клеток другим и таким образом пытаются защитить его от чего-то необратимого. Он увидел, как из молекул ДНК выделились гены, которые он получил в дар от отца, и стали преобразовываться в причудливые пространственные структуры. Он увидел, как из радикалов аминокислот сформировался активный центр, и вся пространственная структура и функции его белков поменялись. Он подумал (надо же, он был способен думать!), что изменения последовательности аминокислот в белках приводят к болезни. Но вдруг все эти гены, атомы и молекулы, белки и аминокислоты перемешались в причудливую комбинацию, проникли в его сердце и вытеснили боль из его груди. «Это не по правилам, – удивился Антон, – так биохимические процессы не происходят».

Но следующей его мыслью было то, что он не умрет. Это просто сердце дало сбой. Он слишком много нервничал в последнее время. Он не умрет, потому что тогда может умереть его Танечка, потому что не только его воля, его душа, но и все огромное количество мельчайших частиц, из которых он состоит, не могут допустить того, чтобы его жена умерла. Он – Антон – умереть может, а она нет.

«Теперь все будет хорошо», – подумал Антон и погрузился в спасительный продолжительный сон.

Таня ехала в машине скорой помощи, держала Антона за руку и молилась. Она просила Господа простить ее, простить за то, что из-за ее надуманной проблемы (ведь можно жить и без детей, можно усыновить ребенка – сделать счастливым маленького брошенного человечка, Антон прав!) она не замечала, как страдает ее муж. Она вдруг ясно осознала, что, если не будет Антона, ей не нужен ни ребенок, ни эта жизнь вообще. Он – Антон – и есть ее жизнь и ее счастье. Когда Таня осознала это, ей стало легко и радостно на душе.

Антон проснулся в больнице. Таня была рядом и держала его за руку. Она жила. И он продолжал жить. И оба они поняли, что за эти несколько часов мир изменился вокруг них и они сами изменились. Не изменилось только главное, что было в их жизни. И это главное – Любовь.

***

Макс и Андрей только что пообедали. Макс посматривал на часы: скоро должна прийти Анечка. Завтра прилетает Лисовский, и отпуск ее закончится. А сегодня они собрались погулять по Москве. Просто спокойно побродить по городу. Благо, выглянуло солнышко, и погода как будто давала последнюю возможность насладиться непонятно откуда возникшим теплом перед наступлением холодов, метелей, снегопадов и зимнего уныния. Андрей сказал, что как только она придет, он удалится немедленно. «И вообще, шеф, пора тебе остепениться и обзавестись женой и детьми. А то время идет, ты уже почти старик (вот уж язва!), в твоем возрасте пора задумываться о внуках». Макс ничего не ответил (Андрей прав) еще и потому, что собирался делать Ане официальное предложение. Он знал, что она согласится. Был уверен. Его женщина не могла не согласиться.

– Скажи мне, как ты все-таки понял, что это для Межинского Сергей украл покров? – Андрею не терпелось узнать. Он был горд своим шефом – Макс нашел покров.

– Во-первых, по фотографиям. У меня сложилось впечатление, что Сергей «работает» с людьми, которых хорошо знает. И все эти школьные фотографии были как нельзя кстати. Старый друг Белов (я его тоже вычислил по фотографии, да еще в отделении милиции помогли, там про него много интересных сведений), который убил старуху Добрянскую, пригодился в ситуации с Милой. Девочку очень жаль. Это просто стечение обстоятельств. Если бы она не полезла в архивы, она никогда бы не узнала о той истории и была бы жива. Но, к сожалению, время не знает сослагательного наклонения.

Потом я подумал, что вряд ли кто-то незнакомый заказывает Сергею Львову покров. Он что, настолько известная личность? Вот Гершвина могли бы попросить, если бы тот занимался такими вещами. Но Марк Иосифович – честный коммерсант, – Макс при этих словах улыбнулся, – поэтому у меня и возникла идея, что нужно искать среди знакомых. Вот тут есть одна фотография, где изображены на какой-то дискотеке вместе несколько ребят. Вот этот парень постарше и повыше оказался Межинским. Еще Аня помогла. Назвала почти всех действующих лиц. Правда, она не знала, как сложились судьбы многих из них после окончания школы, но это не так трудно выяснить. А уж выяснить, у кого нет детей (спасибо Хаджибекову и Лисовскому за версию!), оказалось проще простого. Но когда я узнал, что Антон Межинский биохимик, я засомневался. Он – ученый, все знающий о процессах в человеческом организме, и вдруг верит в чудо? Но все-таки Лисовский оказался прав: любовь, друг мой, стирает все разумные доводы, и из-за любви идут на подвиги и преступления.

– Ну вот, а ты не хотел браться за это дело.

– Да не то чтобы не хотел. Просто… далеко как-то это все было от меня.

– Теперь доволен?

– А как же! Да и ты, мой верный оруженосец, должен быть доволен. Твой гонорар ждет тебя. Загляни в свой банк, Андрюша.

– Спасибо, Макс, – улыбнулся Андрей, – рад стараться. Служу Российской Федерации и лично Максиму Омскому.

– Ну, в этот раз ты послужил и Французской Республике.

– Да ладно, мой скромный вклад в это дело несопоставим с твоим.

– Да и гонорар немного отличается, – Макс захохотал, глядя на стушевавшегося Андрея. – Ладно, пошутил. Тебе причитается вполне приличная сумма. От шартрского собора и лично от епископа. А Мишель обещал нам, насколько я помню, Шато Марго девяностого года.

– Ну и память у тебя. Точно девяностого?

– Точно. – Макс снова захохотал. – Дело не в памяти, дело в том, что сегодня утром я получил «электронку» от Мишеля, в которой он мне напомнил про божественное вино. И напомнил, что тот год был очень щедрым на урожай, исключительным, особенным, необыкновенным и являлся exceptionnelle, как говорят французы. Я так полагаю, что бутылка девяностого года Гран Крю этого региона Бордо, коим является Шато Марго, стоит не меньше тысячи евро. Так что собирайся во Францию. Будем наслаждаться вкусом изысканных французских вин!

– А когда ты хочешь поехать?

– Да хоть завтра. Визы у нас открытые. Я только спрошу у Анечки, есть ли у нее виза. Если нет, то подождем, пока откроют.

– Я готов.

– Знаешь, я очень хочу поехать в Шартр и своими глазами увидеть собор, о котором столько слышал.

– Угу. И увидеть покров Богородицы. Мы ведь даже его не видели. Красавин арестовал Львова, и сам занимался отправкой покрова. Хоть бы пригласил посмотреть.

– Ты еще посмотришь, Андрей. Обещаю.

***

Мишель Дебре пришел в собор Нотр-Дам-де-Шартр. У него была назначена встреча с епископом на двенадцать часов. Епископ пригласил его на обед, уточнив, правда, что обед будет без изысков, так как начинается рождественский пост. Мишель пришел на полчаса раньше назначенного времени. Пришел полюбоваться красотами собора. Сначала обошел его снаружи, полюбовался двумя его сильно различающимися башнями, скульптурами, которые украшают девять порталов. Потом зашел внутрь и, как всегда, необъяснимое чувство охватило его.

Интерьер собора великолепен! Просторный неф не имеет себе равных во всей Франции. Мишель остановился у входа, посмотрел по сторонам, вверх, задержал взгляд на трифории – узкой невысокой декоративной галерее, расположенной в толще стены над арками, отделяющими боковые нефы от среднего, полюбовался органом.

Была пятница. По пятницам все скамейки в соборе убираются, и прихожане, и многочисленные туристы могут полюбоваться знаменитым средневековым лабиринтом, самым известным, самым большим во Франции и, пожалуй, самым таинственным из всех. К тому же это самый редкий в мире пример лабиринта тринадцатого века. Это оригинал, а не восстановленная копия. Ни один его камень не был заменен. Он такой, каким был в те годы. Мишель дважды пытался пройти весь путь, кладка за кладкой, но оба раза сбивался. Потом решил отойти в сторону, не мешать людям совершать «небесный путь в Иерусалим», как называли прохождение по лабиринту верующие, и продолжал рассматривать витражи и скульптурные композиции.

Шартрская коллекция средневековых витражей абсолютно уникальна: более ста пятидесяти окон, наиболее древние из которых были созданы в двенадцатом веке. Чистота и насыщенность красок поражает! Синий цвет проникал сквозь все окна, создавал настроение удивительное, светлое и радостное.

Мишель завернул за алтарь. Вот и часовня, где находится покров Девы Марии. Он остановил свой взгляд на полотне. Этот чудотворный плат был на Марии в день Благовещения. И одно из главных чудес покрова, одно из главных действий мощи этой святыни – это то, что вокруг нее возник собор.

А ведь еще совсем недавно Мишель, как и подавляющее большинство людей, приходивших в собор полюбоваться его красотами, ничего не знал об этой реликвии. Но с тех самых пор, как покров был похищен, а потом, не без его помощи (Мишель был горд этим фактом!), возвращен в собор, он стал интересоваться христианскими реликвиями, историей христианства и, чего уж скрывать, стал приходить на мессы и находить в этом истинное наслаждение и успокоение. Вот и сейчас он смотрел на драгоценное полотно, и осознание того, что перед ним подлинная реальная реликвия, изумляло его, очевидность этой реальности вдохновляла.

Подошел епископ. Они поздоровались, как старые знакомые, и прошли в специальное помещение. Во время обеда разговор все время возвращался к покрову: как вышли на след преступников и нашли покров, как русские полицейские передавали его французскому послу, как переправляли покров во Францию.

– Вы второй раз помогаете мне, Мишель, – сказал епископ. Вы настоящий профессионал своего дела. Спасибо. Я не ошибся, когда попросил вас помочь в поиске реликвии.

– Я бы ничего не смог сделать без моих друзей из Москвы, вы знаете об этом, – уточнил Мишель.

– Знаю. Передайте им мою персональную благодарность. Скажите, что я перечислил гонорар за работу и добавил небольшую премию от себя, – епископ улыбнулся, – думаю, на эти деньги они смогут посетить Францию, и, надеюсь, я смогу лично поблагодарить их за работу. Буду ждать их здесь, в Шартре, в нашем соборе.

– Спасибо, святой отец. Они уже собираются!

Епископ и Мишель еще долго беседовали о Шартре, Франции, России, о странных перипетиях судьбы и христианских святынях. Обед давно закончился, но Мишель не спешил уходить. Какие-то неведомые ему почти мистические чувства наполняли и согревали его душу. Он был горд тем, что выполнил свой долг гражданина и христианина и помог вернуть святыню.

Но еще ему было немножко жаль, что все уже закончилось. Закончилось…

***

Аня и Максим летели на частном самолете. Когда Аня спросила Макса, куда они летят, Максим честно ответил, что не знает. Аня не поверила. И ему пришлось рассказать, как позвонил Сирый Олег Иванович – начальник охраны Хаджибекова и пригласил Макса и его девушку посмотреть на знаменитую и таинственную коллекцию его шефа. Вот это да! Тимур Ильич не забыл о просьбе Макса увидеть покров. Сирый сказал, что Тимур Ильич всегда держит свое слово и если уж он пообещал что-нибудь, то обязательно выполнит. И добавил, так как у Макса теперь есть невеста (это было непременным условием для того, чтобы увидеть покров!), то настало время для выполнения обещаний. Где они приземлились, Макс тоже не понял. Да и какая разница?! Он понимал, что увидит сейчас уникальную коллекцию, которую видеть дано не каждому.

И он был потрясен увиденным. А для Ани, которая профессионально занималась искусством, визит по сокровищнице Хаджибекова был все равно что попадание в сказку Али-Бабы. Она не переставала охать и удивляться, шептать что-то себе под нос или вдруг затихать, изумленно вглядываясь в предметы. Такие уникальные реликвии, настоящие сокровища! И вот они подошли к покрову Пресвятой Богородицы. Вернее, к части покрова. Полотно чуть больше метра в длину и полметра в ширину. Макс знал, что это только половина от того, что находится в Шартре. Но не количеством определяется святость, а подлинностью и мощью воздействия. В этот покров была облачена Пресвятая Дева Мария во время Благовещения, в нем же она носила младенца Иисуса. Одно дело – читать об этом, представлять перед собой некий кусок шелка и подразумевать, что это святыня, а совсем другое – видеть перед собой, прикасаться, чувствовать ее мощь, понимать, как из веры, страданий и любви соткалась Божественная сила и могущество Богородицы.

Макс вдруг увидел перед собой галилейский город Назарет, небольшой дом, стоящую у окна молодую девушку, облаченную в светлый шелковый хитон, золотоволосую, с глазами цвета маслин, дугообразными темными бровями и полными губами. Она что-то произносила вполголоса; Макс никак не мог разобрать ее слова. Это была дочь Иоакима и Анны, жена старца Иосифа – Мария. Затем он увидел, как в дом вошел посланник Божий архангел Гавриил и обратился к Деве Марии с радостной вестью о том, что у нее родится Спаситель мира.

Войдя к ней, Гавриил сказал: «Радуйся, благодатная! Господь с тобою. Не бойся. Ибо Ты обрела благодать у Бога. И вот, зачнешь во чреве и родишь Сына и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего… И царству его не будет конца».

Макс, который не ходил на службы, не знал даже «Отче наш» и лишь изредка заходил в церковь, чтобы поставить свечки, мог поклясться, что слышит эти слова и видит перед собой эту картину. Что это? Плод воображения, галлюцинации? Или его так вдохновило это полотно, что путешествие во времени оказалось реальностью?!

Он растерялся и вышел из зала. Аня оставалась там еще долгие полчаса. Макс не хотел ей мешать. Когда он подумал о своей невесте, о своей Женщине, его душа наполнилась невероятной нежностью, а дух – мудростью.

Если он когда-нибудь захочет описать все события, в которых ему пришлось участвовать, и тайны, которые ему пришлось разгадывать, книгу о поиске покрова из шартрского собора он назовет «Покров Любви».

Примечания

1

1 Флик – полицейский (жарг.). Соответствует русскому «мент».

2

1 Игра на скачках. Нужно «поставить» на три (tiercé – от корня «треть») лошади, которые должны прийти первыми.

3

1 Нет проблем (фр.).

4

2 Хорошо (фр.).

5

3 Две булочки с шоколадом (фр.).

6

1 В двух шагах от собора (фр.).

7

1 Улица Сан-Дегре (фр.).

8

1 Омела, или дубовые ягоды – вечнозеленое кустарниковое растение, паразитирующее на многих деревьях. Поселяется на верхушке дерева или его ветвях и разрастается зеленым густым кустом. У многих народов с омелой связано множество примет и суеверий.

9

1 Дорогая (фр.).

Content

Елена Ленёва
Покров Любви

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Примечания