Анна и Сергей Литвиновы

Татьяна Устинова

Евгения Михайлова

Людмила Мартова

Анна Велес

Детектив дальних странствий

Анна и Сергей Литвиновы

Жемчужные тени

И в тот момент, когда она увидела в ванне распростертое, выгнутое судорогой, явно мертвое тело Николая, время вдруг стремительно стало раскручиваться назад, с безумной скоростью листая эпизод за эпизодом – словно ребенок прокручивает пальцем страницы книги или монтажер пустил фильм в ускоренную обратную перемотку, – и в памяти пронеслись те моменты, что были связаны (или, может, наоборот, нет, НЕ были связаны, а просто случайно совпали?) с ее, Татьяниным, последним путешествием и тем убийством, которое здесь, в пятизвездном отеле «Колизеум», только что приключилось…

Кто сказал, что супергерои не болеют?

Уж на что Татьяна наша Садовникова, казалось, в огне не горит и в воде не тонет. Успешно борется с бандитами, террористами, находит сокровища, спасает мать и любимого отчима, носится по всей планете!… Однако и эту великолепную сивку укатали крутые горки. И болезнь подкралась с той стороны, откуда не ждала. Всю жизнь Татьяна гордилась, про себя, да и вслух, что желудок имеет практически луженый. Острейшую корейскую морковку он у нее без проблем переваривал. Черемшу с рынка. Южные приазовские солености типа маринованного арбуза. На Мальдивах, в Индии и Японии местные специалитеты без проблем ела, даже рыбу фугу. А уж повседневное меню всегда начиналось на завтрак остренькой сырокопченой колбаской и чернющим кофе.

Не говоря уж о том, что никакого режима питания не соблюдалось. Когда дедлайны в рекламном агентстве, не до чинных обедов с супчиком. Хорошо, если помощница-секретарша пиццу догадается принести или бургер. Схватишь на бегу, диетколой зальешь – и дальше побежала креативничать.

А бесконечные нервы-нервы в ходе приключений!

Или сидение без крошки во рту в секретной американской тюрьме, или в трюме у бандитов. Или гостевание в бедняцкой греческой семье. Или ночные прогулки в морги на таинственном острове в поисках улик.

Ясно, что полные стрессов приключения вряд ли благотворно сказываются на человечьих внутренних органах. И у каждого организма имеется свой запас прочности, который однажды берет и подступает к пределу.

И вот… Впрочем, ничего особо гибельно-страшного с Татьяной и ее ЖКТ (желудочно-кишечным трактом) не происходило. Подташнивало иногда, особенно после еды. Какая-то (извините за подробность) неприятная кислая отрыжка являлась. Под правым ребром порой тянуло. Не смертельно, но неприятно.

Так что когда выдалось на работе посленовогоднее затишье, Садовникова записалась на прием к гастроэнтерологу.

Как многие высокооплачиваемые столичные сотрудники – да еще в западной фирме работающие! – Садовникова лечилась в медцентре за изрядную страховку.

Почти все окружающие ее друзья-родственники отказались, волей-неволей, от услуг бесплатной муниципальной медицины. Отчим Валерий Петрович, как бывший чекист и разведчик-нелегал, обслуживался в поликлинике, которую скромно именовал «мидовской». В последние годы он туда же и бывшую супругу Юлию Николаевну пристроил – так что мамми лишилась, к ее сожалению, важнейшей темы для рассказов Танечке о том, как она сражается с противными эскулапами за повышение качества обслуживания.

Напротив, в повествованиях мамочки появились благостные темы: о великолепных, внимательных мидовских врачах, замечательном медперсонале, паркетных коридорах. Она и Таню туда попыталась сосватать – под причитания: ты бы видела, какие там встречаются в высшей степени достойные молодые люди! Однако Садовникова-младшая наотрез отказалась; да и отчим взмолился, что не в состоянии для всей семьи организовывать спецполиклинику – есть же границы!

Впрочем, за Танину медицинскую страховку ее компания и без того бешеные тысячи платила.

В медцентре ей сразу посоветовали сделать УЗИ и анализ крови. К доктору Татьяна пришла уже вооруженная неясным черно-белым сканом своего живота.

Докторица ей сразу понравилась: кандидат меднаук, молодая, вдумчивая – типичнейшая yappi, young professional, как сама Садовникова. Она долго мяла пациентке живот, потом выспрашивала анамнез, заполняла карту в компьютере.

– Что со мной, доктор? – проговорила пациентка; отчасти она пародировала трагический надрыв, а отчасти и впрямь несколько трусила – обстановка врачебного центра, к которой она не была приучена, так и навевала мысли о серьезном, возможно, неизлечимом заболевании.

– Хронический панкреатит, стадия обострения, – молвила докторица, звали ее, кстати говоря, Мария Яковлевна. Потом оторвалась от компьютера, увидела погрустневшее лицо Татьяны и успокаивающе добавила: – Ровно никаких поводов для беспокойства я не наблюдаю. Конечно, диета, пятый стол. Плюс я вам выпишу пищевую добавку, лагозу. Вдобавок могу порекомендовать, если имеется возможность: а поезжайте-ка вы, Татьяна Валерьевна, на курорт. На воды.

– Онегин едет к докторам, – в задумчивости процитировала Таня, – те хором шлют его к херам.

– По-моему, у Пушкина не совсем так было? – подняла бровь врачиха. Она оказалась начитанной не только в сфере заболеваний кишечника.

– Да. У солнца русской поэзии иначе: «Онегин едет к докторам – те хором шлют его к водам». Но вы никогда не задумывались, почему Пушкин – вообще-то король рифмы! – вдруг столь странно рифмует? «Водам – докторам» – далеко не лучшее созвучие.

– Возможно, вы правы, – рассмеялась докторица. – Мне и еще одно место про минеральные воды у «нашего всего» нравится. Как там, бишь? – Она наморщила лоб, припоминая. – «Там, возле вод его волшебных, больных теснится чахлый рой…»

Татьяна вдохновенно подхватила, на ходу поправляя специалиста по животам: «…Вокруг ручьев его волшебных Больных теснится бледный рой; Кто жертва чести боевой, Кто почечуя…» – И пояснила: «Почечуй» – это геморрой, – врачиха со знанием дела кивнула, мол, сама знает, а пациентка продолжила цитирование: «кто почечуя, кто Киприды», – жертва Киприды, это совершенно ясно, у кого венерическое заболевание. – И триумфально завершила:

Страдалец мыслит жизни нить

в волнах чудесных укрепить,

кокетка злых годов обиды

на дне оставить, а старик

помолодеть – хотя на миг.

Врачиха взглянула на девушку со смесью восхищения и некоторой опаски. Улыбнулась:

– Вы что, филолог?

– Типа того. Рекламист.

Не станешь же объяснять, что целую строфу из «Путешествия Онегина» Татьяна не от бескрайней любви к Александру Сергеичу выучила, а потому, что «Российские минеральные воды» ей рекламную кампанию заказывали, и она хотела их на Пушкина склонить – но они не повелись: слишком старо, сказали, скучно, народ не поймет.

Однако строки в садовниковской памяти остались. Можно при случае впечатление произвести.

Как хорошо все-таки не в районной поликлинике лечиться! Врачам на многое времени хватает: и успокоить, и позубоскалить, и поэзию обсудить. А докторица меж тем неспешно вернулась к основной теме разговора:

– Могу порекомендовать хорошие воды при вашем заболевании – Чехия, Королевские Вары. У них там сейчас как раз низкий сезон. А самый лучший отель в городе, «Колизеум», вдобавок дополнительную скидку объявил, двадцать процентов. У меня там главврач знакомая, доктор Яна Горакова. Я ей позвоню, она вас в хороший номерок поселит, лично наблюдать будет.

– Вы от них процент, что ли, за каждого больного получаете? – бухнула циничная Татьяна – да, испорчена она была столичной бизнесовой жизнью и рекламной тусовкой.

– О нет! – рассмеялась отнюдь не обидевшаяся врачиха. – Они в клиентах правда не нуждаются. Просто вам хочу помочь, вы мне симпатичны. Да и доктору Гораковой о себе напомнить. Подарите ей от меня баночку икры по приезде. Вы ведь раньше в Кенигсбадене, или в Королевских Варах, не бывали?

Татьяна еще как бывала! Она даже вздрогнула, когда Мария Яковлевна произнесла это название. Здесь когда-то стартовали ее приключения – точнее, оттуда она вылетела в Шереметьево и затем на Северный полюс, чтобы по пути познакомиться с журналистом Димой Полуяновым и игроком Игорем Старых и начать погоню за красным бриллиантом[1] в Королевских Варах они с Юлией Николаевной принялись искать старого возлюбленного матери[2]… И отель «Колизеум» она, разумеется, знала – он заслуженно считался лучшим в курортном городке: мрачным и величественным замком возвышалась гостиница-санаторий над всей округой, славилась лучшими врачами, процедурами и кухней.

Но оба раза – и когда только закручивались ее авантюры, и в самой их сердцевине – Таня пребывала на водах в роли спутника, можно сказать, балласта, только из любопытства припадающего к животворным источникам.

Теперь ее посылали туда, как ни крути, в качестве пациента.

Да! Время текло – и утекали воды! Может, и впрямь послушаться знающей докторши и отправиться подлечиться?

* * *

С икрой для доктора Гораковой обошлись по-современному: Татьяна купила ее в ближайшем супермаркете, а Мария Яковлевна перевела девушке на карту деньги. От себя Садовникова добавила в дар чешской врачихе коробку российских конфет.

Действительно, конец января в отеле – низкий сезон. Желудочно-кишечные больные стягивались туда в периоды обострений, весной и осенью. Однако цены за номер, с учетом даже дополнительной двадцатипроцентной скидки, все равно оказались выше, чем у всех остальных в городе. Гостиница пять звезд, что вы хотите.

И трансфер из аэропорта стоил сто двадцать евро – барство дикое! Таня подумала-подумала и заказала билет на «студенческий» автобус из Праги, всего за десять европейских тугриков.

Студенческим автобус назывался потому, что обслуживали его студиозы; в процессе поездки раздавали бесплатно кофе и вай-фай; шел маршрут прямиком из аэропорта до автостанции Кенигсбада.

Ну и что, что зима! Пусть деревья все голые, зато снега нет и трава зеленая. И еще по сторонам дороги хмель растет, а рекламных баннеров, в отличие от нас, совсем мало. И большинство из тех, что есть, – про пиво. Поэтому наплевать, что Татьяна совсем одна, без спутника и даже без подруг, и вроде как едет лечиться. Зато предстоят две недели блаженного ничегонеделанья, приятных процедур, прогулок и, возможно, встреч и впечатлений!

Так думала Татьяна по пути из аэропорта.

Час с небольшим езды, и вот среди гор показался городок – уже знакомый по прошлым впечатлениям: маленький, ухоженный, с краснокирпичными крышами, запертый в долине, меж склонов, заросших лесом. А воздух какой!

Вкуснейший, поразительно чистый-чистый.

Да, дыхание – вот она, отправная и, может быть, главная точка всякого лечения.

От автостанции до отеля Таню довез лихой таксист, без труда, несмотря на ее свободный английский, угадавший в ней русскую – а кто еще, спрашивается, будет прибывать в самый дорогой отель на самом дешевом автобусе?!

Багаж забрал портье; на рецепции выдали ключ от номера на шестом этаже и подтвердили, что доктор Горакова будет ждать Татьяну Валерьевну через полчаса. Налили приветственный бокал шампанского. Да еще и вручили штук пять флаерсов на бесплатный коктейль «Кир» в ночном клубе при гостинице.

– А как же диета? – весело осведомилась «больная».

– Это является необходимой частью процедур, – проговорил без тени юмора рецепционист. По-русски он изъяснялся свободно – да и среди посетителей гостиницы, которые протекали мимо, пока шло оформление, категорически преобладал «великий и могучий, живой и свободный»[3]. Таня и без того помнила, что среди кенигсбадских пациентов преобладают русскоязычные; однако в нынешние времена – судя по автобусу, таксисту и постояльцам – их стало много больше, чем прежде.

Номер оказался в самом деле великолепным. Роскошный паркет, люстра, драпировки. Мебель красного дерева. Из высоких окон открывался вид на старый городок, с трех-четырехэтажными разноцветными домиками, стоящими плечом к плечу друг с другом, с уютными отелями и казино – он весь разлегся ниже «Колизеума», практически у ног старого отеля. Татьяна с удовольствием обозревала панораму лесистых склонов долины. Где-то там, вдали, в прогалине, можно было разглядеть новостройки, автостраду, реку. Если открыть окна – пахнёт свежестью и послышится отдаленный шум; если затворить – разительная тишина даже не намекнет, что ты в гостинице; скорее где-то в гостях в фешенебельном особняке.

Таня переоделась, для знакомства с докторшей выбрала спортивный костюм «Джуси кутюр», кроссовки – пора переходить на санаторный режим, тем более что врач Горакова помещалась в том же корпусе, на втором этаже, всего-то на лифте спуститься.

По пути попадались пациенты – кто в полуспортивном, как Таня, кто и вовсе в банных халатах; кто, наоборот, в цивильных одеяниях шел из столовой, а кто в пальто и шубах направлялся в город. И, судя по тому, что немногие встречные улыбались и здоровались, все они были наши, из бывших союзных республик (да репатрианты из Германии или Израиля). Впрочем, когда Таня (а настроение у нее было удивительно хорошее) здоровалась с публикой сама, первой, да еще по-русски – все, как правило, расплывались в улыбке и отвечали. И только единственная парочка явных немцев (седых, но подтянутых) пробасила в ответ: «Гутен таг», все прочие изъяснялись по-нашему: «Добрый день» или «Здравствуйте».

Доктор Яна Горакова оказалась чешской реинкарнацией столичной Марии Яковлевны: вдумчивая, и даже въедливая, внимательная, остроумная – только лет на десять постарше отечественной врачихи и с эффектной копной рыжих волос. По-русски говорила прекрасно, лишь с легким акцентом. Посмотрела, послушала, померила давление, помяла живот. Спросила, какие процедуры госпожа Садовникова предпочитает. Икру от Марии Яковлевны встретила странно: «Это надо есть?» – то ли пошутила, то ли впрямь ни разу раньше не сталкивалась с российским специалитетом. Конфетам Таниным обрадовалась.

На действительно волнующий Таню вопрос: «Мне надо строго сидеть на диете, пятый стол?» – ответила мягко: «Это вам должно помочь, но все по самочувствию», – и больная возликовала послаблению режима.

Прописала ей врачиха девятый источник перед обедом и два раза в день, до завтрака и ужина, – первый. С гордостью сказала: «Первый источник доставляется прямо сюда, в наш санаторий, вы сможете получать его прямо здесь, в холле второго этажа».

Перед ужином Таня выпила воду впервые в жизни, из кружки с носиком – тепленькая, приятненькая на вкус. Трудно было поверить в ее чудодейственные свойства, но и ничего плохого напиток не обещал.

Холл гостиницы, в котором минералка исторгалась из стены, выглядел в высшей степени буржуазно. Огромная мозаика в стиле модерн, гордая латинская надпись «Ad honorem fontis». Выковыривая из памяти университетский курс мертвого языка (плюс осколки современного итальянского), Садовникова не без труда перевела: «Почетный источник». Или «бесплатный источник»?

Возле «почетного источника» реально, как писал некогда Александр Сергеевич, больных теснился бледный рой. Основной контингент – дамочки в возрасте 50+, кто в гостиничных халатах, кто в спортивных одеждах, кто принаряженный к ужину, – ревниво посматривали на молодую и свежую Татьяну. Было б это принято в приличном обществе, они бы, словно кошки, и зашипели на нее, и зубами заклацали.

Тем более что девушка уже переоделась к ужину и выглядела чудо как хорошо. Безо всякого пафоса и чрезмерных понтов, скромненько, но со вкусом: светло-желтое платье от «Максмары», светло-коричневые, на пару тонов темнее, мокасины от «Балдинини». Вдобавок она ванну приняла с дороги, уложилась, с легкой тщательностью подкрасилась. Надо сразу дать понять здешним обитательницам, кто теперь тут звезда.

Татьяна спустилась на первый этаж, в ресторан. Как и в номере – как и в холле с источником – здесь торжествовала буржуазность: огромные хрустальные люстры, белоснежнейшие скатерти, высоченные окна. Взоры вкушающих пищу исподволь обратились к вновь прибывшей. Разумеется, Садовникова была далеко не столь наивна, чтобы рассчитывать здесь, в ЖКТ-санатории, на романтическое приключение. Однако достойные внимания мужчины сразу отпечатались в ее мозгу, тем паче что и было-то их в зале раз, два и обчелся: основной контингент, как и возле источника, составляли дамочки сильно за пятьдесят, даже, скорее сказать, ближе к семидесяти – и среди них пара-тройка мужичков-подкаблучников в качестве смиренных сопровождающих лиц.

Один из них, впрочем, был хорош – несмотря на возраст, ближе к шестидесяти, и седую голову: высоченный, стройный, подкачанный, почти без лишнего веса, он выглядел как руководитель преуспевающего отечественного завода, фабрики или фирмы. Или, может, какой-нибудь сверхсекретный конструктор, лауреат и академик – много подобных типажей приходило к Тане в агентство, чтобы заказать рекламу, особенно лет десять назад, пока большинство независимых производителей не поглотили государственные картели. Разумеется, старик-красавец был не одинок, а, что называется, на привязи: супруга – настоящая жаба, расплывшаяся, надменная, ревнивая, обриллиантенная. На Садовникову как на новую и молодую персону немедленно кинула ревниво-досадливый косяк.

«Успокойся, не нужен мне твой старичок!» – послала девушка ей в ответ свой мысленный усмешливый месседж.

Служители на входе пояснили: садиться можно за любой стол, брать на шведском столе любое блюдо. Официанты готовы принести из бара спиртное, кофе или чай – за деньги.

Вот еще огромный плюс курорта: две недели Татьяне не надо будет задумываться о хлебе насущном, убирать и мыть посуду.

На шведском столе яств было словно на скатерти-самобранке. Десятки закусок и салатов, множество горячих блюд, от перепелов до оленины, не исключая вечного чешского печеного колена[4] и карпа. Как с такими разносолами держать диету, пятый стол, они прям издеваются!

Таня заняла скромный столик на двоих у колонны – отсюда она почти незаметна почтенной публике, однако наблюдать может за всеми.

Среди постояльцев более-менее ее возраста заметила двух девчонок, явно столичных (в смысле московских) штучек. Одна, худая и с желчным лицом, явно прибыла в санаторий по показаниям. А подружка, толстенькая и дебелая, точно находилась в зависимом от первой положении.

Есть еще двое мужчин безо всяких признаков женщин поблизости: одеты в спортивные костюмы, но оба благообразные, с долгими и точными жестами, с длинными волосами, длинными бородами. Татьяна поломала голову, кто такие, пока не сообразила: да это ж православные священники, набираются физического здоровья перед тяжким Великим постом!

И еще одна странная пара мужчин за столиком у окна. Говорят друг с другом тихо, будто что-то замышляют. Вид у обоих совершенно бандитский. Залысины, татуировки. Глаза пустые, жесткие. Оба в возрасте, за пятьдесят. Оба накачанные, мощные плечища и руки. Первый, хоть и ростом поменьше, явно начальственное положение по отношению ко второму занимает. И вид у обоих такой – то ли они переправку наркотиков через чешско-германскую границу (впрочем, довольно призрачную) обсуждают; то ли кенигсбадского мэра замочить собираются. И как таких в приличные места отдыхать пускают! (Первая мысль была по их поводу у Тани.) А вторая – нынче капитализм, любой может приезжать куда хочет, лишь бы платил.

Когда Садовникова встала взять десерт (их на шведском столе тоже множество – видов десять, пропадай моя диета!), она столкнулась со старшим из этой бандитской парочки. Столкновение, как показали дальнейшие события, было не случайным, но тщательно подстроенным.

– Вы сегодня только приехали, – сказал бандитствующий спокойным, ровным тоном, обращаясь к девушке, – а мы здесь уже три недели сидим. Все ведаем, все знаем. Хотите, я вам покажу город? У меня тут «Мерседес». В казино съездим или куда хотите. Меня, кстати, Николай зовут.

– Ой, я что-то устала после перелета. – И это была чистая правда.

– Здесь внизу, в отеле, нечто вроде ночного клуба. Сходим тогда туда.

– Давайте в другой раз.

– Ну, как хотите, – не стал настаивать он, однако последняя реплика прозвучала почти угрожающе.

Дамочки и девушки, присутствующие в ресторане, разумеется, легко распознали, что происходит между парой, – и, естественно, градус зависти, презрения и ненависти, что они испытывали по отношению к молодой и красивой Садовниковой, только повысился.

…Конечно, Татьяна в тот момент не знала и не догадывалась, что пройдет чуть больше недели, и она увидит совершенно голое и абсолютно мертвое тело Николая – изогнувшееся, откинувшееся, полузатонувшее – в минеральной ванне аристократического пятизвездного отеля «Колизеум»…

* * *

Постояльцу гостиницы на протяжении двух недель полагалось в общей сложности сорок бесплатных процедур. Или примерно по три в день в среднем. Главврач Яна Горакова благодаря протекции московского гастроэнтеролога Марии Яковлевны предложила Тане, новичку в этой области, лучшего массажиста. Подробно расспросила в первый день о Татьянином образе жизни (в основном сидячий, в офисе и в машине, однако три раза в неделю – физические нагрузки в клубе: зал-тренажеры, бассейн, йога, пилатес) и порекомендовала наиболее подходящую физиотерапию.

Названия оздоровительных мероприятий звучали словно музыка: парафанго! жемчужные ванны! пневмопунктура! лимфодренаж! Впрочем, Садовникова как специалист по рекламе сама знала божественную силу нейминга – или искусства обзывать торговые марки. И здесь та же песня: скажешь грязевые обертывания – фу. А вот «парафанго» звучит гораздо благородней. Или «газовые уколы» – как это называется в отечественной поликлинике – выглядят намного менее привлекательно, чем, о, пневмопунктура!

И девушка с удовольствием погрузилась в волшебный мир излечения самой себя. Несмотря на разнообразие наименований, все в гостинице (и городке) было густо замешено на минеральной воде. Ее потребляли внутрь – три раза в день до еды. Из нее устраивали ванны. Воду следовало вдыхать в виде паров в нос и в рот – ингаляции как профилактика простуды и симптомов аллергии. Имелись в арсенале докторов и совершенно чудовищные способы закачивания чудо-жидкости в иные отверстия организма – однако на столь заоблачные вершины физиотерапии Татьяна как-то пока не готова была взойти.

Но как ей нравилось то, что за ней столь заботливо ухаживают! Служительницы

– как правило, немолодые – подавали ей простыни, заботливо придерживали за локоть, когда она ступала в ванну, тщательно укрывали и подтыкали одеяльце, когда обертывали в грязь. Поэтому на процедурах она не раз и не два засыпала

– просто проваливалась в сон. Такая расслабуха! И после обеда частенько не шла в город, а возвращалась в номер и беззастенчиво дрыхла час-другой. Давно не спалось ей столь сладко!

Одна девчонка из обслуги выбивалась из общего ряда немолодых и степенных. Она окормляла одновременно ингаляции и лимфодренаж – четыре кабинки с надувными штанами, четыре аппарата с дыхательными трубочками. Ингрид, это юное создание, вечно все путала, теряла карточки и была с пациентами по-настоящему строга.

Спросишь ее: «Можно мне перенести процедуру на час вперед?»

– Не можно!

Притом Ингрид каждую свободную минутку использовала, чтобы читать Стивена Кинга. И когда Татьяна лежала, укутанная девчонкой в лимфодренажные штаны, или вдыхала пары минералки на ингаляции, она воображала – куда деваться от профессии рекламиста, где важнее всего парадоксальность и необычность! – как под руководством этой девчушки начинается фильм ужасов: штаны вцепляются в человека, не дают ему выбраться и все качают, и качают, и качают воздух, чтобы пациент лопнул изнутри.

Или шланг ингаляции впивается мертвой хваткой в нос. Бррр! Но чем-то же надо развлекаться, пока двадцать минут лежишь без движения в затемненной комнате, а аппарат у изголовья мерно наполняет, а потом сдувает воздух.

Другая женщина – та, что обслуживала минеральные ванны, – в отличие от прочих, была не чешкой. Вялое, грустное, поникшее лицо. Слегка испитое – с красными прожилками. Впрочем, алкоголем от нее никогда не пахло.

Говорила по-русски она совершенно без акцента.

– Вы из России? – спросила ее как-то Садовникова.

– Из Советского Союза.

– А откуда?

Дама не ответила.

– Давно здесь живете?

– Пятнадцать лет.

– Замуж вышли?

Последний вопрос также остался без ответа. Она вообще была неразговорчивой.

Демонстративно неразговорчивой.

Женщина помогла Татьяне выйти из ванны, подала простыню и беззвучно растворилась в служебном помещении, которое отделяла от ванной пластиковая шторка.

Татьяна думала, что будет скучать в санатории в одиночестве, без общения, но ожидания не оправдались – ей оказалось хорошо с самой собой.

Вечерами усердно плавала в бассейне, накручивала круги.

Бродила по улицам городка, заходила в магазинчики.

Гуляла по лесам, окружавшим город, – отчего-то это оказалось совсем не страшно, может, потому, что параллельными и встречными курсами постоянно бродили собаковладельцы и любознательные туристы, раскланивались с нею.

Сходила на концерт местного симфонического оркестра – оказался очень приличным.

Съездила на экскурсию в близлежащий замок.

А поползновений со стороны бандоса Николая больше не последовало. Но не потому, что он отступился. Такие мужики обычно от своих целей влегкую не отказываются. Однако уже на следующий день после приезда, прямо в обед, Садовникова с некоторым удивлением (а также облегчением – но и толикой огорчения) увидела, что оба татуированных, бритых, жесткоглазых мужика сидят за столиком в компании двух дам – каких-то новеньких. Женщины были, судя по виду, русскими (или, может, жительницами Украины, Казахстана, Израиля). По преобладанию в одежде мохера следовало заключить, что они все-таки скорее из провинции, по возрасту ближе к сорока. Одна щеголяла в сверхкороткой юбке, неприличной для ее лет, другая выставляла вперед и впрямь внушительную грудь, размера примерно пятого. Женщины эти на мужичках своих повисали, вечно их оглаживали и с ними кокетничали – из чего Таня сделала вывод, что они явно НЕ приходятся им женами. Да и по возрасту никак на роль спутниц жизни не годятся – ведь обычно нашенские деловые люди или держатся за своих старых верных супружниц, или находят совсем уж юных, двадцатилетних моделек с подкачанными губками. Эти две были ни то ни се – какой-то промежуточный вариант для курортного перепихона. Но когда Татьяна столкнулась за ужином с Николаем (в этот раз непредусмотренно) лицом к лицу (а на его руке висла та, что с грудью), он всем своим видом просигнализировал: мы незнакомы, – и они, оба-два, гордо прошли мимо. Ну, незнакомы так незнакомы, не очень-то и хотелось.

А девицы прямо-таки таяли от пятизвездной роскоши – обстановки, еды и ласкового обслуживающего персонала. В бассейне Садовникова видела, как они вчетвером со своими мужичками оккупируют теплую ванну джакузи – сидят там часами, булькают, трутся, и под водой, и над, своими телесами. Или вместе доходят до красного каления в сауне, а потом с визгом и матерком обрушиваются в ледяную купель. Объедаются роскошными пирожными в баре. Усаживаются все вчетвером в «Мерседес» и куда-то отправляются – на прогулку или в казино.

Потом, когда случилось убийство – а Таня верила, что произошло именно убийство, – она задним числом пыталась анализировать происшедшее. И понять, при чем тут девахи. И выходило – вроде бы ни при чем. А может, при чем?

Николай со своим спутником проживали на том же шестом этаже, что и Татьяна. Она и того, и другого встречала в коридоре. Девиц поместили на последнем, седьмом этаже – где и комнаты поменьше, и потолки пониже – в одном номере на двоих. Но основное время шалавы, конечно, с мужичками ошивались. Пару раз Садовникова их взвизги и заливистый смех через двери слышала.

А однажды, когда проходила по коридору, из номера Николая вдруг вынырнул неизвестный – в серой водолазке, черной куртке. Молодой, по виду вроде нерусский, скорее на чеха похожий. Хозяина комнаты, равно как и его девицы, рядом не наблюдалось. Завидев Таню, мужик в черном сделал лицо кирпичом и, отвернувшись, быстро прошел мимо.

Кто это был? Вор? Шпион? Разведчик из группы скрытого наблюдения какой-нибудь спецслужбы? Представитель конкурирующей фирмы?

Что он делал в чужом номере в отсутствие хозяина? Так и осталось невыясненным. Не будешь же подходить к Николаю, ябедничать и выспрашивать. Или сообщать гостиничному менеджменту.

Еще одна странность. Однажды Татьяна вечерком все-таки собралась в ночной клуб при гостинице – надо же использовать хоть когда-нибудь флаерсы на «Кир», которые подарили при заселении. Тем более живую музыку в тот вечер обещали, джазовую группу. «Пойду посижу у стойки, с барменом поболтаю, может, с кем-то более перспективным все-таки познакомлюсь, чем лысеющий бандит».

А в баре с удивлением увидела, что за столиком сидит Николай – в одиночестве, в том смысле, что нет рядом с ним его вечного спутника или же визгливых шалав. Но! Подле находится тот самый пожилой подтянутый мужик, похожий на советского директора или секретного конструктора. И тоже в одиночестве, без мымры своей, на жабу похожей. Вот уж, казалось бы, какая может быть связь. Но тем не менее! Сидят за водкой – или другими прозрачными рюмками – и что-то тихо-тихо перетирают, голова к голове. Увидели оба Татьяну, узнали ее, слегка отпрянули друг от друга, однако даже здороваться с девушкой не стали, сделали вид, что незнакомы.

И довольно скоро ушли, причем платил за обоих бандос.

А вот еще случай, вызывающий подозрения. Кабинеты, где проводят процедуры, в отеле были сделаны не с глухими стенами до самого потолка, а с воздухом в самом верху – непонятно, для чего так, может, чтобы клиенты с обслуживающим персоналом всякими глупостями за закрытыми дверями не занимались. Короче, тем, кто ожидает своей очереди в коридоре, все, что творится в кабинетиках, слышно.

Процедуры в отеле всегда начинались минута в минуту, и гиперответственная Татьяна старалась чуть заранее приходить, чтобы не заставлять себя ждать. Вот и в тот раз явилась к кабинету массажа минут за семь. И там, внутри, слышит, тарарам. То есть отдельных слов и фраз не разобрать, но по общим интонациям понять нетрудно – ругаются. Причем не по-базарному, по-женски, когда сто слов в минуту, а внятно, размеренно, по-мужски. А потом дверь распахнулась, на пороге появился Николай и бросил внутрь кабинета отчетливо угрожающее: «Гляди, я тебя предупредил!» Потом увидел Таню, которая смиренно ждала своей очереди в тапочках и халатике, но не смутился, осклабился только и мимо прошел.

Садовникова, как раз ее черед был, умирая от любопытства, прошла к массажисту. Глядит, а тот – украинец Илья из Львовской области – в буквальном смысле ни жив ни мертв. Одновременно весь красный и потерянный, не знает куда глаза девать.

– Что случилось? – задала естественный вопрос Садовникова.

А тот бормочет:

– Ничего, ничего, все хорошо…

Уж как только девушка к нему ни подъезжала, стараясь выяснить, что произошло, никак Илья не раскололся – ни рассказом, ни намеком. А там ведь все, что угодно, могло быть: банальный рэкет, или нарушение правил паспортного режима (со стороны Ильи, конечно), или амурные какие дела – в том смысле, что, может, массажист к сисястой подруге бандоса недостойное влечение проявил, а бандос теперь за нее заступился.

Потом в один прекрасный день шалавы, прибывшие навестить Николая со спутником, исчезли.

Татьяна даже наблюдала печальный момент расставания.

К «Мерседесу» с чешскими номерами подошли трое: две девицы и молчаливый лысеющий спутник Николая. Девки печально тянули два чемодана на колесиках. Мужик помог загрузить их в багажник, сел за руль. Дамочки погрузились на заднее сиденье. Вид обе имели потерянный и до последнего печально оглядывались – особенно та, что с грудью, с которой возился Николай. Но сам Николай так и не появился, не попрощался. То ли впрямь занят был, то ли ниже своего достоинства посчитал тетеньку не то что в аэропорт, а хотя бы до машины проводить.

И в тот же самый день Татьяна увидела совсем иную картину – но, возможно, с первой связанную.

Дело было после обеда – самое время для прогулок по городу, пробежки по магазинам, пития пива.

Да! Как же в Чехии, пусть даже на лечении ЖКТ, обойтись без пива!

В «Колизеуме» пивасик подавали так себе – только бутылочный и всего одного сорта. Поэтому постояльцы обычно оттягивались в городе – кто где. Наблюдательная Садовникова выбрала для себя кафе на главной пешеходной улице под названием Почтовая. Заметила, что там в основном не туристы сидят, а местные. И даже среди бела дня посетителей полно. Зашла, попробовала – и пенный напиток действительно оправдал самые сладкие ожидания. Говорили, его туда в танках прямиком из Пльзеня завозят, потому и вкусным таким хмельное пойло оказалось.

И вот именно там Татьяна опять столкнулась с Николаем. В сущности, в случайных встречах в самых разных местах ничего странного в Кенигсбаде не было. Городок-то маленький. Садовникова то и дело нечаянно сталкивалась с пациентами санатория, которые в столовой и на процедурах примелькались. То со столичными девчонками – те две: худая-злая плюс полная-рыхлая – парой фраз перебросится. То мадам, что похожа на жабу (супруге «секретного конструктора»), поможет по-английски в обувной лавке изъясниться. Но почему-то особое внимание она обращала на бандосов и их спутниц – это пригодилось потом, задним числом, когда главного из них убили – Татьяна верила, что убили.

Так вот, время потихоньку шло к ужину. За окнами темнело.

Таня заказала кружку пльзеньского резаного, то есть смешанного темного и светлого, и на закуску «пивные тычинки» – по вкусу что-то вроде отечественных сушек с солью; только в Чехии мучные изделия были не в виде мини-бубликов, а тонкие и длинные, как хлебные палочки. Сидела, прихлебывала пивко, хрустела. Думала, что жизнь удалась и никто ей, кроме себя самой, не нужен. Сейчас, в данный момент. А когда кто-то понадобится, она его возьмет.

Когда допила и рассчиталась, вдруг увидела, как в ресторанчик входит Николай

– вот прям без него никуда! Татьяну не замечает. Подходит, не снимая пальто, к одной из дам, сидящих за барной стойкой. Та встает, а он немедленно подает ей плащ «Берберри». Женщина того же возраста, что и он – пятьдесят плюс. Вся ухоженная, аж до скрипа. Кожа на лице натянутая-подтянутая. В ушах и на пальцах бриллианты. Кофточка «Шанель», кашне, как и плащ, тоже «Берберри». И как-то Николай вокруг дамы – очень нехарактерно для его типажа и даже странно – крутится, лебезит, что ли.

«Все ясно, – усмехнулась про себя Таня, – вдруг нагрянула жена».

Парочка вышла из кафе, а спустя минуту – Садовникова тоже.

Особого выбора, куда пойти в Королевских Варах, нет. Маршрут большинства известен, особенно перед ужином: вдоль речки Теплой, к колоннаде, где бьют из-под земли двенадцать источников разной ядрености и температуры, а курортники сосредоточенно к ним припадают.

Почти стемнело. Прохожих на улице было мало. Шедшие впереди Николай с пожилой особой общались явно на повышенных тонах. До Татьяны, следовавшей сзади, доносились отдельные слова и базарные (со стороны дамочки) интонации.

– Ты опять за свое взялся?! – долетел ее визгливый вопрос.

Мужчина проговорил что-то успокаивающее, однако дама взорвалась. До Садовниковой донесся ее громкий площадной мат.

– А ну заткни свое хлебало! – гаркнул Николай.

Дама не унималась. Редкие прохожие – в основном русскоязычные туристы – прекрасно понимали все оттенки «великого-могучего» в исполнении дамочки и боязливо сторонились, проскакивая зачумленное место. Кавалер, болезненно ощерившись, гаркнул матом в ответ – однако женщина не унималась.

Тогда он схватил ее за плечи и мощно тряхнул. Она вырвалась и со всей силой и злостью залепила ему пощечину. Но мужчина терпеть не стал. Рыцарский закон – не поднимать руку на слабый пол – он явно не усвоил. Его ответ оказался не пощечиной и даже не оплеухой, а настоящим боксерским ударом – точно под глаз фифы. Она отлетела, да так, что чуть не упала.

– Будь ты проклята, сука! – прорычал мужчина, развернулся и зашагал прочь, не глядя на униженную и пострадавшую. А та как-то сразу притихла и зарыдала, схватившись обеими руками за лицо.

– Извините, может быть, вам помочь? – бросилась к ней Татьяна, но та злобно гаркнула:

– Иди ты к черту!

От подобного приема Таня отшатнулась. «Да ну ее к богу в рай, а то еще придумает чего и меня к своему драгоценному приревнует!»

…Зато несколько дней спустя, когда Николая убили – а Садовникова была уверена, что произошел не несчастный случай, как полагали все вокруг, а именно убийство, – этот эпизод, эта ревность со стороны законной половины легли в Татьянину копилку в виде еще одной возможной версии, кто и почему мог с мужчиной расправиться…

Итак, дела бизнеса – и тот серый молодой человек, что выходил из комнаты Николая.

Или «секретный конструктор», с которым они сговаривались в ночном клубе.

Или массажист Илья, который за что-то мстил.

Или обезумевшая от ревности супруга.

Или, может, кто-то еще?

* * *

Но покуда убийство не совершилось – да Таня, как и прочие постояльцы «Колизеума», даже подумать о нем не могла, – она продолжала наслаждаться процедурами, минеральной водой, прекрасной пищей, прогулками, сном. Все болезненные ощущения в области живота, которые начали беспокоить ее в Москве, куда-то благополучно исчезли.

Спалось хорошо, настроение было прелестным, на подъеме.

Единственное, что начало слегка досаждать, – недостаток общения. Русские тетеньки на излечении в основном вели разговоры о своих болячках, а также методах пластической и лазерной хирургии. Девчонки, худая-злая и полненькая

– как оказалось, маркетологи из крупной московской фирмы, – съехали. Обслуживающий персонал знал русский язык строго в соответствии со своими функциями, ни больше ни меньше. Если доктора объяснялись свободно и сносно, то сестрам хватало уровня: «Поднимите руку» или «Ложитесь».

С девчоночкой на ингаляциях, поклонницей Кинга, Таня болтала по-английски. Обсудили все того же писателя, мастера саспенса, но на этом знание литературы, что современной, что американской, что вообще, у девчонки кончилось. Она даже «Над пропастью во ржи» не то что не читала – не слышала. Пришлось переключиться на обсуждение сериалов – и то медсестра предпочитала ужастики типа «Такие странные дела».

Русская женщина, которая подавала простыни на жемчужных ваннах, языком родимых берез владела в совершенстве. И было в ней что-то притягивающее – хоть и гораздо старше Татьяны, далеко за сорок, и социальный статус явно ниже, и следы чрезмерного увлечения алкоголем на лице, но Садовникова постепенно разговорила ее (помогли и щедрые чаевые). Звали ее Наташа, и оказалось, что живет она здесь, в Кенигсбаде, больше пятнадцати лет. Есть даже своя собственная, не съемная квартира, и она давным-давно гражданка Евросоюза. Про то, есть ли муж, Татьяна даже не спрашивала больше – и так видно, что ее новая товарка одинока. Осведомилась о детях – та односложно ответствовала: «Сын. Взрослый».

– Давайте, может, с вами повидаемся в городе? Посидим где-нибудь в кабачке, пива выпьем?

Наталья даже испугалась:

– Что вы, что вы! Нам не положено встречаться с клиентами.

– А мы никому не скажем, никто и не узнает.

Но вместо ответа медсестра вышла из комнаты, оставив девушку в ванне.

И когда процедура закончилась и она вернулась подать простыню, тема не возобновилась. Татьяна, впрочем, была уверена, что разговор продолжится и в следующий раз они сговорятся куда-нибудь сходить.

Но потом мерная санаторная скука вдруг взорвалась. Когда ничто, что называется, не предвещало.

* * *

Принятие минеральных ванн – или «жемчужных», как их для красивости называли – организовано было следующим образом. (Описание здесь последует потому, что это имеет отношение к случившейся смерти – или, как считала Татьяна, убийству.) Все процедуры в отеле производили на цокольном, или подвальном, этаже – в советские времена это место наверняка выспренно называли фабрикой здоровья. Там были бассейн и сауна, помещения для ингаляций, грязей (или парафанго), массажа и лимфодренажа. Принятие ванн, как и все прочее, также было поставлено на промышленную основу. В строго назначенное время клиент-пациент подходил к ряду дверей без ручек и замочных скважин. Ровно по расписанию, секунда в секунду, дверь отпиралась изнутри, и радушная дама в белом халате приглашала: «Пожалуйста!» Обычно в случае ванн это была русская Наташа, но именно в тот раз оказалась какая-то новенькая.

В маленькой комнатке – практически каморке площадью три квадратных метра, с зеркалом, феном, вешалкой и топчаном – полагалось раздеться. Таня обычно спускалась на процедуры в халате на голое тело, поэтому через минуту служительница приглашала ее – через узенький коридорчик – к следующему ряду комнат. Между комнатами этими имелись перегородки, однако не до самого потолка, а вход в каждую отделяла пластиковая шторка вроде тех, что используют в домашних ванных. В комнатке имелась ванна наподобие джакузи, уже наполненная. Медсестра обычно следила, как пациент залезает внутрь, не поскользнется ли, не брякнется. Спрашивала: «Холодно? Горячо? Хорошо?» Если температура устраивала, желала-пропевала: «Приятной процедурки!» – и исчезала принимать других клиентов, готовить-мыть-наливать для них новые ванны.

В этот раз заведенный порядок нарушился тем, что Таня спросила служительницу: «А где Наташа?» – и та буркнула в ответ: «Не работает» – и исчезла, так что Садовникова даже не успела уточнить, что это значит – выходная? заболела? уволилась? – и решила разузнать, когда ванна закончится.

Все-таки в той Наташе – немолодой, некрасивой, видимо, втихомолку пьющей и скорее несчастной, чем благополучной, – имелась какая-то тайна, которую девушке хотелось разгадать. И даже, может, пожалеть ее, приласкать.

Откинув голову на резиновую подушечку, Татьяна погрузилась в минеральную воду. Ей предстояло двадцать минут релакса, кайфа, расслабления. Пузырьки минеральной воды приятно щекотали кожу. В отличие от лимфодренажа или грязей, девушка тут не засыпала, а впадала в ласковое полузабытье, нирвану.

Однако в этот раз расслабиться не получилось. Обычно из соседних кабинок и коридорчика доносилось бурление заливаемой в ванну воды, или звуки уборки, или короткие угодливые переговоры персонала с клиентами. А теперь до Тани долетел грубый, напористый, почти захлебывающийся, чей-то обвиняющий монолог. Ни одного слова слышно не было, только интонация – полная гнева, обиды, печали. О чем говорят, также было не разобрать и не определить, на каком языке, но Татьяне отчего-то казалось, что по-русски. И не очень ясно было, чей голос обвиняет – мужской ли, женский. Может, тонкий мужской? Или грубоватый женский? А невидимый человек все бросал кому-то в лицо гневные инвективы, так что Садовниковой даже почудилось на минуту, что идет радиотрансляция из серии «Театр у микрофона», или телевизор вдруг включили, какое-нибудь ток-шоу из тех, где супруги обвиняют друг друга в измене и вот-вот подерутся (и порой дерутся). «Что за ерунда? – подумалось ей. – Никогда ничего подобного в отеле, в высшей степени буржуазном, не происходило! Все обычно мерно, расслабленно. Не хотите ли того-то? А пожалуйте сюда-то. А тут!… Безобразие, можно сказать! Но интересно».

И в этот момент голос-монолог, взяв верхнюю «фа», вдруг оборвался – и его сменил совершенно дикий всплеск воды, словно в ванну вроде той, в которой лежала Таня, с размаху бросили кита. А потом раздался дикий, режущий слух сигнал тревоги – и тут же топот ног, изо всех сил убегающих по коридору.

Это было уже серьезно. Сигнал бедствия не прекращался. Таня рывком поднялась в ванне. Выбралась из нее. Схватила лежащую на табуретке сложенную белейшую простыню – обычно ее подавала по окончании процедуры служительница.

Но сейчас Садовникова, не вытираясь, кое-как прикрыла наготу и выскочила в коридорчик. Звук тревоги доносился из соседней комнатки, и туда уже вбегала совершенно белая, под цвет своего халата, служительница, десять минут назад встречавшая Садовникову. Татьяна бросилась вслед за ней – и вот тут и увидела картину, которая, в полном соответствии с философией экзистенциализма, вызвала в ее памяти и воображении огромное количество связанных с ней эпизодов.

Итак, в минеральной воде, колышущейся в ванне, лежал, совершенно голый, странно выгнувшись и сжимая в одном кулаке шнур с тревожной кнопкой, Николай – ее несостоявшийся ухажер. Лысеющий, бандитствующий, накачанный, с татуировками по всему телу, он был очевидно и неотвратимо мертв.

* * *

У Татьяны с детства имелся своего рода рефлекс.

Когда случалось нечто неприятное, таинственное или просто важное, она первым делом, если это было возможно, звонила отчиму.

И совсем не только потому, что любила его, пожалуй, больше других родственников. Мать, Юлию Николаевну, она, разумеется, тоже очень любила. Но от нее какой может быть в пиковой ситуации толк? Одни охи, вздохи, нотации и увещевания из серии: «Ведь я же тебе говорила». Другое дело – Валерий Петрович. Он, кагэбэшник, полковник в отставке, нелегал, полжизни проработавший за границей, всегда готов был любимой Танюшке если не деятельно помочь, то дать полезный совет.

Но вот только находился отчим в Москве, а Садовниковой не хотелось, чтобы их разговор хоть кто-то в отеле услышал. Поэтому – никакого вотсаппа и прочего фейстайма (для которых, как известно, нужен вай-фай). Придется потратиться на обычную сотовую связь.

Таня оделась в номере и ушла из отеля. В гостинице не происходило никакого хайпа или кипежа, не наблюдалось никаких признаков чрезвычайной ситуации. Так же все благородно, безмятежно, размеренно, буржуазно, как всегда. Никто не бегает, не суетится. В просторном лобби постояльцы сидят за книгами и планшетами. Те, кто предпочитает ранний обед, на галерее пьют воду из первого источника.

Девушка вышла из дверей и специально обошла отель кругом. И тут – ничего экстраординарного. Разве что у заднего крыльца стоит «Скорая помощь», в ней сидит шофер, читает чешскую газету – однако в машине не видно ни медперсонала, ни больных. И никакой тебе полиции, сирен, дознавателей, репортеров. Странно это.

Садовникова вышла с территории отеля и по тихим, пустынным дневным улочкам преодолела пару кварталов в гору. Тут начинался лес, а среди него – ухоженные, обустроенные пешеходные тропы.

За время отпуска по ним было немало исхожено. Сейчас, в первой половине дня, когда во всех отелях городка шли «процедурки», гуляющих явно должно быть мало.

И впрямь, на аллеях и просеках никого не оказалось. Несмотря на январь, лес выглядел по-весеннему: таким Подмосковье предстает в начале апреля – снег лежал лишь пятнами, в самых холодных местах.

Средневековой громадой сквозь полуоблетевшую листву над соседствующими виллами проступало здание «Колизеума». При мысли о том, что она только что в нем видела, Татьяну пробирала дрожь.

Таня уселась на лавочку и набрала номер Валерия Петровича. В Москве около десяти, но Ходасевич – ранняя пташка, наверняка встал.

– Танюшка! – обрадовался старичок. – А почему ты не по вотсаппу? Не хочешь с утра мою толстую старую физиомордию лицезреть? И это правильно. Я сам себя часто по утрянке не хочу в зеркале видеть.

С возрастом Валерий Петрович, который всю жизнь, в силу своей профессии, тщательно фильтровал базар, становился говорлив.

– Просто не хочу, чтоб меня слышали посторонние. Тут случилось кое-что.

– Слушаю тебя внимательно. – Голос полковника в отставке стал озабоченным.

Садовникова старалась построить рассказ, как всегда учил тот же отчим: сначала главное, потом менее важное и в самом конце – детали, которые могут пригодиться.

«Когда ты даешь себе труд собственную историю организовать в виде доклада или рапорта, – назидательно говаривал Ходасевич (и падчерица к нему прислушивалась), – ты прежде всего сам лучше начинаешь понимать происшедшее. Что на самом деле случилось. И возможно, потихоньку осознаешь, почему оно произошло и что или кто за этим стоит».

Сейчас самой девушке в результате организованного рассказа отнюдь не стали понятней причины и подоплека произошедшего, но вот на вопрос, что приключилось, она готова была ответить безоговорочно, хоть про себя, хоть вслух. Поэтому в разговоре с экс-полковником выпалила:

– Валерочка, это было убийство!

– Да? С чего ты решила?

– Суди сам: только что был живой и здоровый – я этого Николая на завтраке видела. Потом кто-то в помещении ванной бросает ему в лицо обвинения. А потом – через минуту! – он мертв.

Полковник в отставке проворчал:

– Плохо стало человеку. Сколько ему годков на вид было?

– Лет пятьдесят пять.

– Самый рискованный возраст для сердечного приступа. Тем более, как ты говоришь, он вел нездоровый образ жизни.

Татьяна поняла: бывший нелегал испытывает ее, специально поддразнивает – возможно, с тем, чтобы она в запале побольше информации выдала. Как будто недостаточно ему рассказала! Однако было ясно, что отставной разведчик заинтересовался – ох как заинтересовался! Валерочка ведь и сам был такой, как она: прожженный авантюрист, беспокойник до мозга костей, который сразу воспламеняется, когда происходит нечто необычное или загадочное, а пуще того

– случается преступление.

– И все равно, согласись, Валера, очень странно! Только что живой и даже инвективы, лежа в ванне, выслушивает. А через минуту уже кони двинул.

– Ты же понимаешь, Танюшка, для убийства мало исполнителя, нужен еще мотив. И орудие. Вот как, скажи, его могли убить?

– Вот и я думаю. Может, удавка?

– Ты сама говоришь: убитый – человек физически крепкий. Если его душили, значит, была борьба. А ты звуки борьбы слышала?

– Как-то нет.

– Потом, если задушили, наверняка на шее странгуляционная борозда должна быть видна. Ты видела?

– Может, не заметила?

– О нет, это штука приметная.

Тане захотелось пошутить: при каких это, интересно, обстоятельствах полковник разведки ту самую борозду видывал, но она поняла, что не время подкалывать, и осеклась.

– Может, яд? – с надеждой спросила Садовникова. – Нервно-паралитический? В воду бросили – и ку-ку?

– Ни один яд так быстро не действует.

– Тебе виднее.

– Таня! – предостерегающе проговорил отчим, как всегда бывало, когда она в присутствии посторонних (или по телефону) принималась намекать на причастность Ходасевича к спецслужбам. Хотя – подумаешь, секрет Полишинеля! И без того западные коллеги наверняка все про него знают.

– Валерочка, а если радиация? Какой-нибудь плутоний?

– Тем более невозможно получить столь быстрый эффект.

– Но, может, Николая специально отравили раньше? И подгадали так, чтобы смерть его в ванне застигла? Чтобы сначала была возможность объяснить ему, за что его карают?

– Фантазируешь, Таня, – произнес Ходасевич таким тоном, что становилось ясно: настаивать на своем, спорить с ним по этому поводу совершенно не нужно и бесполезно.

– Валерочка, а если это электрический ток?

– Хм. А ты заметила на теле покойного какие-то отметки типа язвочек?

Своего рода след, где тот самый ток вошел в его тело? Поразил?

– Нет, Валерочка, не заметила, – с сожалением проговорила Таня.

– Вот именно. Да и как можно было тот самый смертельный электрический ток к нему в ванную доставить?

– Я ведь не раз в газетах читала: девушка погибла от того, что уронила в ванну мобильник. (Кстати, почему-то именно девушки роняют, ни разу парни.)

– Не так все просто, Танюшка. Когда обычный мобильник в ванну, где ты лежишь, уронишь – ничего не будет. Перетоки слишком маленькие. Попробуй сама.

– Нет уж, спасибо.

Отчим посмеялся, немного деревянно и высокомерно: «ха-ха-ха!» – а потом принялся разъяснять:

– Человек может погибнуть от мобильника, если уронит его в полную ванну в тот момент, когда тот на зарядке стоит, то есть к сети подключен. Ты, кстати, видела там, в комнате, где ванна, какие-то провода, розетки?

– Нет, ничего электрического там нет, совершенно точно. Я ведь подумала в тот момент о токе! Специально посмотрела!

– Молодец. А раз нет – значит, нет.

– Валерочка, и ничего нельзя сделать, чтобы человека быстро погубить? А если фен в воду бросить?

– Ты же сама говоришь: никаких розеток и проводов. И потом, в современных фенах теперь специальное блокирующее устройство ставят, которое отключает их при соприкосновении с водой.

– Все-то ты, Валерочка, знаешь, – подольстилась падчерица. – А если что-то еще в ванну кинуть? Фонарь какой-нибудь карманный? Электробритву переносную? Щетку зубную?

– Нет, там ток разряда слишком маленького для летального исхода… Впрочем… Возможно, есть кой-какие способы… – глухо добавил экс-полковник.

– Ну, ну! – в нетерпении воскликнула девушка.

– Аккумулятор автомобильный знаешь как работает?

– В общих чертах. Сто лет за рулем.

– Да, генератор в процессе движения его заряжает – а потом силы тока достаточно, чтоб, когда ты мотор пускаешь, шкив провернуть. Такого тока десять раз хватит, чтоб человека убить. Тем более когда тот находится в воде – она ведь гораздо лучший проводник, чем воздух.

– Трудно представить себе убийцу, разгуливающего по отелю с автомобильным аккумулятором.

– Вот именно! Его в комнату для процедур не притащишь, слишком тяжелый и приметный… Но знаешь ли ты…

– Что?

– Имеются в открытой продаже так называемые суперконденсаторы – там принцип действия совсем иной, чем в аккумуляторе, но смысл тот же: когда его заряжают от розетки, мощность в нем накапливается. А потом он может при необходимости в долю секунды разрядиться. С помощью суперконденсаторов, кстати, те же автомобили заводят, когда аккумулятор сел. Ток он выдает будь здоров какой, несколько сотен ампер.

– А сколько надо, чтобы человека убить?

– На суше ста ампер хватит. А в воде? Не знаю, возможно, десяти.

– Вот, Валерочка! – с азартом вскричала Таня на весь весенний лес. – Значит, это как раз то, что нам – то есть преступнику – надо. Суперконденсатор! А что он собой представляет? Как выглядит?

– Коробочка. Небольшая и нетяжелая, грамм семьсот. В карман, правда, не влезет, но в сумку – запросто. Принес эту штуку в ванную комнату, два конца в воду сунул – и готово дело. А потом вытащил провода и пошел своей дорогой, оставив в ванне хладный труп.

– Вот! Вот оно!!! – заорала Таня.

* * *

Никто в гостинице никаких объявлений насчет происшедшей трагедии не делал – да и слухов, что удивительно, никаких не поползло. И Татьяну никто не приглашал ни на какие дознания или допросы. Да и ни одного человека в полицейской форме она в «Колизеуме» не видела.

Зато на ужин пожаловали два новых персонажа. Одного из них Садовникова раньше видела – случайно. Это была та самая женщина (жена?), с которой покойный выяснял отношения в кабачке «Пльзень», а потом и дрался на пешеходной улице. На ее скуле красовался плохо запудренный синяк.

Вместе с ней пожаловал лысый брутальный тип с торчащими ушами и неприятными маленькими глазками, высверливающими все вокруг.

Они сидели за столиком втроем, с тем самым другом Николая, с которым тот вместе отдыхал и резвился с гостевыми девками.

Расположились все трое таким образом, что свободно могли рассматривать Таню. По ходу ужина они беспрестанно буравили девушку взглядами, время от времени полушепотом обмениваясь замечаниями – явно в ее адрес. Что за бесцеремонность, право слово! Кончилось тем, что, когда Садовникова пошла за десертом и пересела за другой свободный столик, с которого наглую группку не было видно из-за колонны.

Однако они, все трое, поджидали ее на выходе из ресторана.

Первым выступил новый. Он был маленький, но мощный, накачанный, брутальный.

– Татьяна? Мне надо с вами поговорить.

– Зачем и о чем?

– Это касается смерти моего друга. Кузнецова Николая.

– А какие у вас полномочия? И почему я должна беседовать с вами?

Оттенок удивления отразился на лике лысымана. Видать, ему давно никто ни в чем не перечил.

И тут вступила безутешная вдова:

– Татьяна! Пожалуйста! Я прошу вас! Вы ведь были там! Я должна знать, что произошло!

Лицом к лицу дама производила в целом благоприятное впечатление: умная, хваткая, закаленная. Прошедшая огонь и воду, хитрая, тертая, она в то же время по-своему переживала гибель спутника жизни – наверное, он, да, был ее спутником.

– Я мало что видела и совершенно ничего не знаю.

– Вы здесь отдыхаете одиннадцать дней, – подал голос маленький лысый. – Важна каждая деталь.

– Понимаете, – добавила дамочка, умоляюще сложив руки, – у нас совершенно нет никакой уверенности, что чешская полиция расследует это дело. Им наверняка хотелось бы замотать его, замести под ковер.

– Мы обязаны, – подключился новичок, – провести в рамках закона альтернативное расследование.

– Уговорили, – кивнула Таня. – Но с одним условием. – Вся группа насторожилась. – Вы расскажете мне… – троица насторожилась еще больше, – … все о Николае. Кто он, что он, чем и как жил.

– Хорошо, – без колебаний кивнула дама.

– В рамках имеющихся у меня полномочий, – подтвердил лысый.

Третий, изначальный друг, собутыльник и партнер погибшего по съему девушек, за все время разговора не проронил ни слова.

Интересно, а его, этого товарища, вновь прибывший чистильщик допросил? И что выяснил?

* * *

С этого вопроса Садовникова и начала разговор с обладателем глаз-буравчиков на лысой голове. Тот даже поперхнулся.

Они сидели в баре при гостинице. Высоченные потолки, красивейшие вазы с тщательно подобранными букетами, спокойная мебель. Дама (жена?) в сопровождении друга покойного (друга ли?) отправилась наверх, в номера.

Таня осталась с новым гостем тет-а-тет. Кроме них в баре никого не наблюдалось, и только в соседнем зале наигрывала на арфе пожилая дама, ее слушали трое, и в дальнейшем, если кто-то подходил, то, привлеченный райскими звуками, направлялся туда. Зальчик, где сидели Таня и допрашиватель, оставался пустым. Дознаватель заказал воду без газа. Татьяна выбрала капучино.

Мужик подал ей визитку. Концерн «Атлант», начальник службы безопасности Рожков Михаил Андреевич. Адрес: Москва, Берсеневская набережная, пара телефонов.

– Друга Николая зовут Евгений Полуйко. Они с ним хороводятся с четырнадцати лет. В школу вместе ходили, в секции борьбы начинали заниматься. А потом так и дальше по жизни пошли. Евгений вице-чемпионом Союза был. А в концерне нашем он начальник производственного отдела.

– А Николай – президент?

– Почему вы решили, что он президент?

– Производит впечатление главного.

– Это правда, – вздохнул допросчик. – Да, впечатление он такое производил. И не только впечатление. Реально всегда главным был. И – да, он президент. И еще – трехкратный чемпион СССР по вольной борьбе. Мастер спорта международного класса. Участвовал в Олимпиаде в Сеуле.

– А что ваш концерн производит? Борцовские трико?

– Очень широкий спектр товаров и услуг. У нас отделения в Мюнхене, Париже, Праге.

– Эта дама, что с вами появилась, она жена Николая?

– Да. Елизавета Львовна – его супруга.

– Первая и единственная?

Рожков Михаил Андреевич даже слегка смутился.

– Николай Александрович, насколько я знаю, трижды женат. Первый брак случился еще в совершеннейшей молодости, они давно развелись и больше, насколько я знаю, не виделись. Вторая жена Николая Александровича погибла – несчастный случай, пятнадцать лет назад.

С Елизаветой Львовной он вместе больше четырнадцати лет. Они были счастливы.

– Ага, и именно поэтому отдыхают раздельно, – съязвила Татьяна. И в том же усмешливом тоне добавила: – И Николай ваш Александрович, и Евгений, друг его, гуляли с прошмандовками, а с Елизаветой этой Николай матом орал и дрался. – Таня с легкостью сдала и женщин легкого поведения, и ссору с супругой и даже определенное удовольствие при этом почувствовала.

– Вот! Расскажите мне обо всем об этом.

– Да уж, расскажу. Только еще один вопрос: у Кузнецова вашего дети есть?

– А вы въедливая, – оценил садовниковский стиль дознаватель.

– Вот именно. Ведь если убийство, надо искать, кому выгодно, не так ли?

– От второго и третьего брака детей нет. А от первого, кажется, был сын, но с ним Николай Александрович никаких отношений никогда не поддерживал.

– А есть ли завещание от имени господина Кузнецова? И в чью оно пользу?

Допрашиватель смутился.

– Я ничего об этом пока не знаю. Но выясню обязательно. А теперь, наверное, настал-таки мой черед спрашивать?

– Валяйте. Откровенность за откровенность.

И Татьяна рассказала – а начальник службы безопасности концерна «Атлант» тщательно записал в свой блокнотик, – о чем она думала и что теперь, когда совершилось убийство, вызывало ее подозрения. И про седого мужика, «директора-конструктора-лауреата», с жабой-женой, с которым Кузнецов о чем-то в баре сговаривался-снюхивался; и про массажиста Илью, с коим у погибшего произошел резкий спор; и про серого молодого человека, что украдкой выходил из комнаты Николая.

Однако еще об одном подозрительном моменте – очень подозрительном! – она в разговоре с начальником охраны умолчала.

* * *

Таня всегда расстраивалась и даже злилась, когда убийства в детективах раскрывались благодаря случайным встречам/совпадениям/неожиданным подсматриваниям или подслушиваниям. Подобным недостатком особенно грешили отечественные производители массовой продукции. Когда это происходило в огромном городе типа Москвы, это да, реально выглядело смешно. Однако если речь шла о маленьком городке… Где постоянное население – пятьдесят тысяч душ… И все крутятся в основном на одном пятачке: променад, колоннада, пешеходная улица Почтовая, пара-тройка достойных кафе, включая «Пльзень»… Да ведь и самое главное, согласитесь, заключается не в том, что ты случайно увидел-услышал, а в том, какие выводы сделал…

На следующий день никаких жемчужных ванн в расписании процедур у Садовниковой не было. Однако она все равно спустилась на цокольный этаж – в тот отсек, где вчера было совершено убийство.

Все двери оказались закрыты. Никто из пациентов-клиентов начала оздоровления не поджидал. Татьяна прошлась по коридорам. Дальше начинался отсек, где делали ингаляции и лимфодренаж. Там как раз трудилась поклонница страшилок – юная медсестричка Ингрид.

– Как дела? – поймала ее Татьяна.

– Хорошеее, – пропела девчушка.

– Слушай, ты не знаешь, как найти Наташу?

– Кто есть Наташа?

– Медсестра. На жемчужных ваннах. Простыни подает.

– Ее нет.

– А что случилось?

– Не знаю. Не видеть ее сегодня.

Тогда Садовникова отправилась на первый этаж к главврачу, доктору Гораковой. Дождалась, хоть и сгорала от нетерпения, когда выйдет предыдущий пациент. Немедленно спросила – не в бровь, а в глаз:

– Как идет расследование убийства Николая Кузнецова?

– Убийства? – поразилась докторица, и вроде бы даже искренне. – Насколько я могу понимать, произошел несчастный случай.

– И полиция ваша не подключалась?

– Нет, они, конечно, соучаствуют, и они работают в контакте со службой безопасности нашего отеля…

– А почему сегодня (как и вчера) на работу не вышла медсестра, она на минеральных ваннах, русская по происхождению? Зовут Наташа.

– Наташа? Не знаю. Возможно, болеет. Или отпуск.

– Скажите, а какая может быть связь между нею и… – Девушка обрисовала человека, и главврач ответила, и этим только усугубила Танины подозрения, превратила их почти в уверенность. Поэтому она продолжала настаивать: – Как фамилия Натальи? И где она живет? И почему действительно не появилась на службе?

– Мы не можем передавать подобную информацию нашим гостям.

– Пани Горакова! О чем вы говорите? Да вы знаете, что такое русская мафия? Должны знать. Или хотя бы слышать. Так вот, погибший, господин Николай Кузнецов, я вам сто процентов даю, принадлежал к ней. И сейчас сюда, в отель, прибыли его подручные, чтобы расследовать, что с ним случилось. И уж они наверняка постараются добраться до русской Наташи, которая на тех самых ваннах работала, где гражданин Кузнецов концы отдал. Зачем вам продолжение скандала? И зачем новые смерти, связанные с вашим замечательным «Колизеумом»?

– Вы-то какое имеете дело? Что от Наталии хотите?

– Поговорить. Узнать. Предупредить.

– Почему вас заинтересовывает она?

– Я имею для этого определенную информацию.

Татьяна умела убеждать.

Иначе бы она ни единого рекламного тендера никогда не выиграла.

Вот и сейчас, после долгих переговоров, что вела главврач по телефону (по-чешски), она дала фамилию Натальи и домашний адрес в Королевских Варах, где та проживает. Микрорайон Рыбарж, улица Соколовска.

– Она болеет, сказала. Звонила вчера утром и потом сегодня начальнику департамента.

– Ничего, я ее сильно не обременю. Возможно даже, после моего визита ей станет лучше.

* * *

Постояльцам «Колизеума» предоставлялось право бесплатного проезда на двух видах местного общественного транспорта. Во-первых, можно было спуститься в город на «лановой драге» – фуникулере с двумя вагончиками. Также от отеля отходила пара автобусных маршрутов – номер два и двенадцать.

Водитель двенадцатого номера совершенно не говорил по-русски, и это было даже странно после гостиницы, в которой все с разной степенью успешности по-нашему чирикали. Пришлось перейти на английский. Шофер пояснил: доехать надо сначала до автовокзала Тржнице, а там пересесть на автобус, опять-таки бесплатный, который запустил для своих клиентов гипермаркет «Теско», и на такой-то остановке выйти.

Таня села у окна. Никого больше в салоне не оказалось. Отдыхающий народ завтракает, принимает процедуры. И только ей не сидится на месте. Поистине правильно говорит мама Юлия Николаевна: шило у тебя, Татьяна, в заднице! Что ей и впрямь неймется?

Автобус отъехал от конечной. Серая громада «Колизеума» уплыла назад и вверх. Потянулись чистенькие и богатенькие двух– и трехэтажные виллы. Слева по ходу движения иногда распахивался в долине, во всю высь и ширь, красивый разноцветный город.

Какие действительно у нее догадки? Абсолютный мизер. А в суде их как доказательства и вовсе никто не примет.

Да и опасно. Ведь если она во всем права, то выходит что?

Вполне можно нарваться на удар молотком или нож.

Или, может, убийца предпочитает электричество?

Но Татьяна все равно лезла – потому что ей казалось, что там, куда она направляется, она сейчас нужна.

А виной всему – пара реплик, которые она некогда услышала в ресторанчике «Пльзень», ставшем ей любимым.

Вспомнилось, как однажды, когда она наслаждалась бокалом резаного, до нее донесся диалог по-русски.

Говорившие сидели за спиной, поэтому рассмотреть их Татьяна не могла.

Рассказывал женский голос – далеко не юный, в возрасте. Лет сорока плюс. Рассудительный и раздумчивый. И по интонации чувствовалось: женщина расстроена. Огорчена. Даже убита.

– …И ты представляешь, Пашенька, он ведь даже не узнал меня! Даже! – не! – узнал! Неужели я так изменилась?! Или настолько плохо выгляжу?!

Ей возразил другой голос – мужской, достаточно молодой, даже юный. Но если женщина говорила по-русски совершенно правильно и без малейшего акцента, то мужлан, чувствовалось, вырос и постоянно проживал за рубежом. По стилю, интонации, речи выходило, что он, скорее всего, эмигрант во втором колене, родился и вырос на Западе.

– Но, может, ты обозналась? Столько времени прошло! Может, тебе показалось, что это он?

– Нет, Пашенька, нет! Да и потом, я ведь в карте фамилию его посмотрела! Пусть она в России очень распространенная, но это та же фамилия, Паша!… Это он, Павлуша!… И он даже не узнал меня! Даже не узнал!!!

Тут к говорившим подошел официант, о чем-то спросил – что характерно, не по-русски, не по-английски, а по-чешски. И они ему совершенно свободно на том же наречии ответили.

Татьяна нарочно уронила сумку, чтобы парочку, которая ее заинтересовала, рассмотреть, однако не очень преуспела. Ничего не видать, высокие барьеры загораживают лица. А через минуту они прошли к выходу мимо ее столика, и она успела определить почти наверняка: женщина – это та самая Наталья, медсестра с «жемчужных ванн».

А с ней – молодой человек, парнишка лет двадцати плюс, которого Садовникова раньше никогда не видела.

Ну, разговор и разговор. Довольно интересный, даже интригующий, однако Таня его благополучно забыла – вплоть до того момента, когда в минеральной ванне убили туриста из России.

И как раз в тот день, когда не вышла на работу медсестра Наташа. Подозрения усугубились, когда она не появилась и сегодня.

А молодой парнишка! В ресторанчике Татьяна видела его лишь мельком. И не могла идентифицировать. И утверждать, кто он и что.

Но вот теперь… Ей почему-то показалось… Только показалось… Она не была ни в чем уверена…

Тот человек в серо-черном, что вышел из комнаты Кузнецова.

И еще одно: дня три назад, еще до всех событий, еще когда отдых в «Колизеуме» проходил мирно и благолепно и Таня как-то шествовала вечером по подвальному, цокольному этажу – возвращалась из сауны и бассейна, довольная, распаренная, в махровом халате, – он, именно этот молодой человек – кажется, он, возможно, он – кажется, возможно – шел ей навстречу!

В рабочем комбинезоне.

С пучком проводов в одной руке.

И с пластиковым сундучком, с которым обычно ходят электрики.

Поэтому Татьяна спросила сегодня у доктора Яны Гораковой, какая может быть между этим молодым электриком и медсестрой Наталией связь.

* * *

На станции Тржнице, где, несмотря на утро, наблюдалась некоторая суета, благородная, впрочем, суета, европейская – автобусы отсюда отправлялись в разные отдаленные районы Кенигсбада и близлежащие города, – Тане пришлось изрядно подождать бесплатного транспорта, которым баловал клиентов гипермаркет «Теско». Даже подумалось: может, такси лучше взять – однако не хотелось привлекать к себе внимания.

Наконец автобус подошел, и она (по-английски) попросила водителя подсказать по ходу дела, где ей лучше выйти, чтобы найти искомый адрес. «Sure!» – радушно откликнулся тот.

«Микрорайон Рыбарж, – думалось ей по пути. – Практически Рыбацкое, питерское Рыбацкое. Не самый веселенький райончик». И еще вспомнилась телеграмма из «Хищных вещей века» Стругацких: «Грин умер у рыбарей».

«Как бы и мне не откинуться у рыбарей», – зябко подумалось Тане.

У нее не было никакого плана. Она не знала, что сделает и что скажет.

Только почему-то казалось, что несчастная русская женщина Наташа не причинит ей вреда.

Шофер объявил в микрофон по-английски, специально для нее, что на улицу Соколовска лучше всего выходить здесь. Она улыбнулась ему, помахала в зеркало заднего вида, а когда вышла из автобуса – послала воздушный поцелуй. Все-таки запасы вежливости и благодушия на Западе намного больше, чем у нас.

И возможно, во многом благодаря им кажется, что ничего плохого с тобой тут случиться не может.

Автобус укатил.

Микрорайон Рыбарж выглядел как настоящее Рыбацкое. Или, допустим, Отрадное, или Владыкино. Или даже Выхино и Перово.

Всюду панельные многоэтажки. Очень похожи на наши, только чуть другого фасона. И немного иная система этажности. У нас новостройки хрущевского и брежневского периода обычно возводили в пять или девять этажей. Тут иначе: шести– и восьмиэтажки. Хоть чем-то, а братья по соцлагерю выделились. Вот только серые двенадцатиэтажные башни – точь-в-точь как у нас где-нибудь на улице Шокальского.

Никого на улицах, ни души. Ни кошки, ни собаки, ни рекламного плаката.

Пытаясь определиться с адресом, Татьяна обошла кругом несколько домов, но так никого и не встретила.

Идеальное место для совершения преступления.

Впрочем, главврач пани Горакова знает, куда постоялица, паненка Садовникова, отправилась. Если что, сможет отыскать.

Возможно, хм, Танин хладный труп.

Вот и искомая точка. Таня подошла к подъезду. Шестиэтажка терракотового цвета. Выглядит крайне скучно. Если судить по нумерации, квартира Наташи – на первом этаже.

Таня нажала на кнопку домофона.

– До е тады?[5] – откликнулся по-чешски бесконечно усталый, хриплый, немолодой женский голос.

Это Татьяна, туристка из «Колизеума», – произнесла Садовникова заготовленный спич. – Нам надо поговорить.

– О чем? – перешла на русский женщина.

– Об убитом Николае Кузнецове.

– При чем тут я?

– Расследовать смерть прибыл начальник его охраны. Явно мафиозный тип. Я боюсь, он до вас доберется.

Через пару секунд – показавшихся Тане вечностью – щелкнула кнопка домофона.

– Заходите.

Двадцать восемь лет назад, 1990 год

Наташа родилась и выросла в городе К., в Казахстане. Точнее, в Казахской Советской Социалистической Республике, являвшейся тогда частью Союза Советских Социалистических Республик.

При этом по национальности она была не русской и не казашкой, а немкой и фамилию носила Моргенштерн. Фамилия красивая, значит «утренняя звезда». Моргенштерн она была по отцу, а мама ее в девичестве значилась как Вагнер, так же как композитор, что переводилось – «колясочник, или колесных дел мастер».

То, что все они числились немцами, было не хорошо и не плохо. В классе у Наташки, к примеру, училось шестеро немцев. И на улице Володарского, где они проживали, стояло четыре «немецких» частных дома. И никто своей национальности не стеснялся и других по этому поводу не чмарил.

Хотя оттенок ущербности за их нацией числился. Недаром жили они раньше в благодатном Поволжье, но в войну их Сталин оттуда переселил – в холодный, безлесный и продуваемый всеми ветрами Казахстан.

Моргенштернам и Вагнерам в качестве конечного пункта переселения выпал городок К. Так же, как отправили туда (позже, ближе к концу войны) чеченов, ингушей и крымских татар. Но эти народы держались более сплоченно и обособленно.

Зато немцы – кто не помер во время переселения, в эшелонах, а также в лютую первую зиму, когда их бросили в чистом поле с малыми детьми, – обустраивались в целом лучше, чем другие обиженные судьбой нации. Потому что были ладные, спорые, в любой работе искусники.

Однако депортация сорок первого года их научила: от власти можно ждать чего угодно, нация у них подозрительная, поэтому выпячивать ее лучше не стоит. Разговаривать предпочтительнее по-русски, вести себя как русские. Наташа Моргенштерн и языка-то немецкого толком не знала. Азы только.

Дом, в котором они жили на улице Володарского, был добротный, крепкий. Однако ничем не выдающийся. И это потому, что запрещено было выше стольких-то метров, и комнаты чтобы площадью не больше дозволенной, и балкончики не положены, и жилые чердаки. Иначе родители размахнулись бы, Наташа не сомневалась.

Ее вера во всемогущество родителей вообще была безгранична. Они умели делать все. И денег у них был миллион. Ну, не в буквальном смысле, но много. У них даже стояла в гараже своя собственная машина, новая «Волга». Отец на ней особо ездить никуда не любил, но вот имелась.

Зарабатывали папа с мамой в основном летом. Они были «шабашники». Слово это звучало не слишком хорошо, не особо уважаемо и означало нечто не самое приятное и поощряемое. Не так, как «колхозник», «ударник» или «передовик». Но и не настолько оно все-таки было плохое, как, допустим, «ворюга», «мошенник» или «цеховик».

Короче, говорить о том, что отец с матерью – «шабашники», особо не возбранялось, но и не поощрялось.

А в жизни означало оно, что где-то примерно с мая и по октябрь родители увольнялись из строительного треста и отправлялись на заработки – в Сибирь, на Урал, в Центральную Россию. Потом, когда Наташа повзрослела и стала разбираться в социалистической экономике и в том, что творилось в Союзе, она начала понимать, как все это работало.

Каждому советскому колхозу или совхозу, всякому предприятию на селе или в маленьком городе все время требовались новые постройки и здания. Коровники, или силосные башни, или цеха, или дома для молодых специалистов, врачей или учителей. Денег на это никто и никогда не выделял. И большинство колхозов-совхозов-предприятий сидели и сосали лапу. Однако встречались даже среди социалистических руководителей по-настоящему деловые люди. Они правдами-неправдами (чаще, конечно, неправдами) раздобывали финансы. Плюс, главное, доставали где-то кирпич, цемент, оконные рамы и все прочее, что требовалось для стройки. Находили умелых рабочих – тех самых «шабашников», как мать и отец Моргенштерны.

За свою деловитость и предприимчивость директора эти и председатели по краю пропасти ходили, по волоску. В любой момент, по любой анонимке мог ОБХСС (отдел борьбы с хищениями соцсобственности), или райком, или народный контроль взять новоявленного советского бизнесмена за жабры. И отправить лет на семь-десять-двенадцать в места не столь отдаленные. Многие свою впечатляющую карьеру так и заканчивали. Зато до тех пор, покуда власть имущие смотрели на этих деятельных руководителей сквозь пальцы, у них и хозяйства процветали, и сами они в президиумах сидели, и работникам у них жилось хорошо и удобно.

И «шабашники» через них зарабатывали, потому что трудиться они умели. «Шабашниками» чаще всего в советской России были представители национальных меньшинств: азербайджанцы, чеченцы, ингуши, немцы. Иногда в той же роли столичные студенты-старшекурсники выступали или молодые ученые, которые тоже в СССР париями были, но другого рода – не в национальном, а в социальном смысле: ютились в своих общагах и аспирантурах, крохотную стипендию получали или сто двадцать рублей жалованья и науку за эти копейки двигали.

Однако у студентов-аспирантов такого опыта и мастерства, как у немцев или чеченцев, не имелось, и с ними связывались в основном, когда качество совсем значения не имело – если свинарники строили, коровники. Но если вдруг дома жилые – вот тут как раз германцы были нарасхват. Русские ведь, особенно те, кто в колхозах-совхозах постоянно работал, разболтались за время большевизма донельзя. Русский человек слишком часто, даже если работать умеет, вдруг запьет, загуляет во время страды – чего нацмены никогда себе не позволяли.

Зато и получали пришлые работяги полной горстью. Отец Моргенштерн, каменщик, столяр и плотник от бога, в месяц поднимал полторы-две тысячи рублей. Мама штукатурила, красила и зарабатывала не меньше тысячи.

Про такие зарплаты в Советском Союзе и не слышал никто. У академиков ставка пятьсот рублей в месяц была. Только Юрий Антонов получал больше – за свои песни, которые из каждого кабака лились. Или Алла Пугачева и, может, Боярский. Родители всегда возвращались осенью в К. с чемоданчиками наличных, Наташа сама видела.

Зато уж как она по ним скучала теми летами, как скучала! Писем писать родители не любили. Места, где они обретались на шабашках, как правило, глухими были. До ближайшего телефонного узла – пятнадцать-двадцать-тридцать километров. Поэтому звонить тоже не звонили. Обменивались телеграммами, если случалось что-то непредвиденное, но телеграмм боялись, потому что они обычно означали что-то недоброе, нехорошее.

Привозили, конечно, родители, как возвращались, им с сестрой подарки. Обычно дорогие. Говорящую и гуляющую куклу. Самокат. Велосипед. Покупали (как тихонько рассказывали они бабушке, а Наташа подслушивала) не в магазинах, в магазинах ничего хорошего не найти, а у спекулянтов, с рук, втридорога. Платья импортные. Настоящие американские джинсы. Фломастеры. Калькуляторы. Электронные часы.

Подаркам Наташа радовалась, однако все равно с самых ранних пор заметила: старшая сестра, Луиза, дары получает лучшие, нежели она.

Да и вообще родители любят Луизку гораздо больше.

Потом, когда Наташа стала взрослее, она попыталась проанализировать: обычно ведь последыши родительскими любимчиками чаще становятся, чем первенцы. И именно у нее, младшенькой, по статистике, гораздо больше шансов было заполучить родительскую любовь. Но по непонятным причинам родичи возлюбили именно Луизку.

Луизка на девять лет была старше. Она и умница, и красавица, и послушница. В школе – на Доске почета, в почетном карауле стоит. Член совета дружины, потом в комитете комсомола. А главное, папа, когда с ней говорит (Наташа часто замечала), прямо лицом светлеет. И когда занимается с ней и возится, счастлив по-настоящему. И мама – то же самое.

Если Луизка чего захочет, ее отец на машину «Волга» сажает и везет в областной центр: школьную форму, к примеру, добывать, альбомы, карандаши, книжки. Или, допустим, решают они все вместе в Москву поехать, в столицу нашей Родины, – по ВДНХ погулять, по Красной площади, на Останкинскую башню подняться. Но «все вместе» означает втроем, без Наташки. Наташка, считается, маленькая. Все равно не поймет, только канючить будет. Вот и уезжают на зимние каникулы, и даже на елку в Кремлевском дворце съездов там попадают. Приезжают такие восторженные: ах, Кремль! Ах, Грановитая палата! Большой театр! Круговая кинопанорама на ВДНХ! Стереозал в кинотеатре «Октябрь»! И привозят Наталье, курам на смех, пластмассовую куклу, три бутылочки пепси-колы и сыр в железном тюбике, типа космическое питание. А Наталья все эти каникулы дома торчала, с бабушкой Идой Густавовной смотрела повтор польского сериала «Ставка больше, чем жизнь», даже гулять не ходила, потому что на улице – мороз минус тридцать пять и ледяной ветер.

Зато бабушка пекла каждый день пирожки, тортики и коврижки. Ида Густавовна Наташку любила и понимала – единственная в семье (да и во всем мире, наверное). Она даже спросила однажды ее – отчаянно: «А может, я им не родная? Приемная? Поэтому меня не любят?»

– Нет, – грустно покачала головой Ида Густавовна. – Ты им такая же родная, как Луизка, я это точно знаю. Просто любовь – материя такая… Сложная… Бывает: кого-то любят больше, кого-то – меньше. И это необъяснимо… Но ты терпи. Приходится терпеть. Жизнь – вещь переменчивая. Может, и в другую сторону все развернется.

И Наташа, несмотря на юный свой возраст, о том, что хотела сказать бабушка, все понимала.

Но шли годы, однако ничего не менялось. Наоборот, Луизка, образец во всем, окончила с золотой медалью школу, поступила в единственный местный институт, филиал инженерно-строительного – родители свою звезду никуда от себя отпустить даже помыслить не могли. И там она по-прежнему блистала – и в комитете комсомола, и в самодеятельности, и в стенгазете, пока неожиданно не решила выйти замуж – да за кого!

Наверное, самый перспективный молодой жених в городе – тридцатилетний, но уже, во-первых, с высшим образованием, во-вторых, партийный и, в-третьих, заместитель главного инженера в том самом строительном тресте, где числились на рядовых рабочих должностях и отец, и мать Моргенштерны!

Свадьбу для Луизки, разумеется, сыграли в высшей степени богатую. Отец Моргенштерн (деньги даже в советские времена решали многое) протырился и арендовал дом приемов, где, к примеру, не так давно сам первый секретарь райкома свою серебряную свадьбу праздновал. Еду тоже удалось для пиршественного стола достать с рынка и из закрытого распределителя, и путевку молодоженчикам раздобыли на медовый месяц аж в Пицунду.

Не говоря о том, что, используя умения отца Моргенштерна и связи зятя, молодые получили участок под застройку и стали там возводить для новоявленной семьи свой собственный частный дом.

В то время двенадцатилетняя-тринадцатилетняя Наташка вообще перестала быть хоть кому-нибудь нужна. Для родителей она вроде бы и не существовала. Они сквозь нее смотрели – она ведь не великая, успешная, самодовольная Луизка. Ну, и Наталья стала в ответ на уроки забивать, курить за углом школы, пробовать портвейн, собираясь с парнями и такими же, как она, оторвами, по подъездам (зимой) или окрестным рощам (летом и осенью). Разумеется, причуды в поведении рано или поздно становились родителям известны. И вызывали с их стороны новый приступ неприятия. И проработки: «Вот смотри, какая Луизочка – и умная, и красивая, и поведения самого благовоспитанного, и замуж столь удачно вышла – а ТЫ?!!» В педагогике мамаша с папашей были не сильны и плохо понимали, что подобным противопоставлением двух дочерей – плохой младшей и хорошей старшей – делают поведение прорабатываемой только хуже.

«Ах, вам Луизка милее – ну и целуйтесь с ней!» Наталья хлопала дверями, била тарелки, даже убегала из дому – ночевала у подруг, – и, как следствие, противостояние с предками поднималось на новый градус, заверчивалось еще на один оборот.

Отец Моргенштерн собирался в тот год (помнится, восемьдесят четвертый) на заработки летом не ехать, отдаться целиком строительству дома для любимой старшенькой, под это дело даже целую бригаду навербовал из единоверцев-соплеменников – но потом настолько его младшенькая Наталья (говоря современным языком) достала, да и предложение из Воронежской области прозвучало столь соблазнительно, что он сказал супружнице: «Нет, поедем». И тем, как впоследствии выяснилось, подписал себе приговор.

Сначала у отца и матери на шабашке все шло неплохо, как обычно. Поселились в полузаброшенной избе, трудились, как водится, по четырнадцать часов в сутки за вычетом одного выходного в неделю (воскресенья), целую улицу строили для молодых специалистов. Но потом, когда получили расчет… И сложили пачки двадцатипятирублевых купюр в свой чемоданчик… И билет назавтра на поезд был… И утром председатель колхоза обещал подогнать «газик» до вокзала… Однако ночью в избу залез местный охламон – пьяный, но недостаточно нагрузившийся, чтобы мирно уснуть, а довольно принявший, чтоб приставать и куражиться. Разбудил Моргенштернов. Приставил нож к горлу матери. Приказал отдать деньги. А когда отец передал вахлаку чемоданчик – схватил его и, уходя, полоснул, куражась, ножом не мать, а его, отца. А сам был таков.

Пока мать побежала звонить в контору, вызывать «Скорую»… Пока «Скорая» из райцентра доехала… Пока повезли Моргенштерна в больницу… Короче, он скончался, не приходя в сознание.

А убийцу задержали наутро. Он из того денежного чемоданчика только один четвертак успел истратить – на самогон.

Впоследствии, как рассказывали, дело старательно спускали на тормозах. Слишком много там имелось крайне неприятных для тогдашнего времени (и начальства) деталей. Например, чемоданчик более чем с пятью тысячами рублей. И, кроме того, представители нетитульной нации, прибывшие на шабашку и непонятно как оформленные…

Сама эта левая стройка с неизвестно откуда возникшим кирпичом, наличниками, цементом и оконным стеклом… Короче, в итоге получил тот вахлак вместо совершенно заслуженного им расстрела всего-то двенадцать лет особого режима. Но это, кстати, не сделало его счастливей: на третий год заключения убийца помер от туберкулеза.

Но это все – следствие, суд, приговор, колония – произойдет позже и не с Натальей. А тогда, в восемьдесят четвертом, когда мать вернулась домой с телом отца, в длинный список прегрешений младшей дочери добавилось еще одно: погубительница. Это из-за нее, оказывается, – что было, по совести говоря, лишь отчасти правдой – отец отправился на заработки в то лето (хотя изначально не хотел) и погиб.

Когда к реальным огрехам молодого человека – которых всегда, по совести говоря, хватает (если речь не идет о столь блистающей утренней звезде, как Луизка) – добавляются еще и вымышленные, жить девочке-подростку становится совсем тяжело. А тут вдобавок единственная защитница-заступница, бабушка Ида Густавовна, умерла.

Луизка продолжала блистать в квартире у молодого супруга – и осталась Наташа вдвоем с матерью в доме, который без бабушки и без отца (да и без старшей сестры) сразу стал казаться слишком большим и чрезмерно угрюмым.

Впрочем, мать все чаще гостевала у зятя со старшей дочерью – чему они не сказать чтобы слишком были рады. На Наташу, получалось, махнули рукой как на пропащую. Хотя совсем не была она пропащей – ну, покуривала, ну, выпивала, ну, влюблялась и целовалась допьяна, однако училась хорошо, к точным наукам имела склонности, сама себя обслуживала, стирала-убирала-готовила – ей ведь, в отличие от старшей сестрицы, никто обихаживать себя не помогал, да и деньжат не подкидывал.

Но не только в этом дело! Когда ребенка не любят – или недостаточно любят – родители, такое можно объяснить и даже понять. Что делать! Ну, не сложилось. Да, любовь зла. Однако вот самому детенышу с этим трудно справиться и примириться. Ведь если к тебе ничего не питает парень, всегда есть надежда (да даже и уверенность!), что найдется другой – да еще лучший! – что обратит внимание, восхитится, станет боготворить.

А родители – они одни. И другую матерь взамен той, что пренебрегает, ты не отыщешь. И эта рана – от нелюбви предков – оказывается навсегда. Как не видимый никому, но навеки ощутимый стигмат.

Быть хорошей не получалось – все равно Луизка оказывалась лучше. Быть плохой – тоже не действовало. Мать и на это старалась не обращать внимания, лишь брезгливо замыкалась.

Зато у Наташи имелась – в нелюбви – своя привилегия. Можно было строить собственную жизнь самой по себе, не ориентируясь на всевозможные ожидания и надежды, которые на тебя возлагались.

К тому же конец восьмидесятых, когда Наташа взрослела, кончала школу и поступала в вуз, в Советском Союзе, оказался временем интересным и многообещающим – хотя и голодным. По телевизору стали показывать КВН, «До и после полуночи», «Взгляд». В «Огоньке» печатали разоблачения из истории. В толстых журналах издавали Платонова и Замятина. В то же время масла и даже яиц в магазинах города К. совсем не стало – а мяса или, к примеру, сосисок в них уж лет десять не видели.

Раньше, когда был жив и в силе отец, продукты покупали на рынке. Теперь с благосостоянием стало плоховато. Мать в одиночку на шабашки не выезжала. Трудилась в стройтресте штукатурщицей. Деньги, что скопил при жизни отец Моргенштерн, лежали на сберкнижке, и почему-то считалось невозможным их тратить – а может, мать втихаря подкидывала капусты (как тогда говорили) возлюбленной Луизке, но не Наталье.

С другой стороны, не хлебом единым! Наталье только восемнадцать лет исполнилось! Недавно поступила в институт – тот самый, между прочим, что окончила великолепная старшая сестра.

Да и страна стала меняться в смысле возможностей. Разрешили кооперативы. В двух минутах от вуза появилось видеокафе, где за рупь пятьдесят можно было получить чашку кофе, пирожное и просмотреть кино на видеомагнитофоне – «Ночь живых мертвецов» или «Рэмбо». Школьная подружка Наташи, невзирая на молодость, замутила частную парикмахерскую. Звала к себе мастером.

А еще появилась возможность уехать. Из страны, из опостылевшего Союза – навсегда. Ходили анекдоты, как по трансляции в Шереметьево-два (единственный тогда международный аэропорт) якобы объявляют: «Пусть последний потушит свет».

Страны Запада казались раем обетованным. Говорили – но представить это в реальности все равно было трудно: «Там заходишь в магазины, и в них все есть!»

В самом конце восьмидесятых и начале девяностых из СССР эмигрировали сотни тысяч евреев, немцев, греков. Говорили, что уезжало навсегда примерно по миллиону в год. Многие прибывшие в столицу из провинции обитали, в ожидании своего рейса, в Шереметьеве на газетках. Тогда это называлось «выезжаю на ПМЖ» – постоянное место жительства. Те, кто покидал Родину, лишались советского гражданства; требовалось сдать государству свою квартиру (или продать дом). За копейки реализовывали мебель, хрусталь, ковры и бесплатно раздавали по друзьям главное советское богатство – книги.

Из К. семейства Кофнеров и Шлимовичей перебирались в Израиль. Беккеры, Шрайнеры, Грубберы намыливались в Германию. Приятели звали на историческую родину и Моргенштернов – но Луиза оказалась категорически против (конечно, пела с голоса мужа). Столь выдающийся супруг стал к тому времени главным инженером треста, да членом бюро райкома, да при этом свой кооператив строительный открыл, сливал туда самые выгодные заказы, домой носил (как отец Моргенштерн в былые времена) чемоданчики наличных. Разумеется, и мать никуда не могла уехать, оставить любимую Луизочку. Тем более что та наконец, после ряда бесплодных попыток, забеременела.

А Наташу ничто не держало. Почему бы и не вырваться отсюда? Шесть часов стоять в очереди за подсолнечным маслом – как-то перебор. Она бы и не стояла, если бы соседка не попросила подменить.

Очень хотелось жить в достатке, зайти, к примеру, в кафе, заказать кофе со сливками и круассан. И кружку «баварского».

И тут как-то совпало… На Новый год их познакомили в компании… Николай приехал в К. на зимние каникулы из самой Москвы, навестить родителей. Он взрослый был, по сравнению с ней даже, можно сказать, пожилой – но не женатый, она такие вещи тонко уже умела чувствовать. Нет, кто-то у него там, в столице, наверное, был, как без этого, если мужику двадцать восемь?

Вдобавок он ведь и спортсмен, и чемпион Союза, и мастер спорта, подумать только, международного класса! Спокойный, уверенный в себе, немногословный – между ними, как говорили тогда, искра проскочила. В ту новогоднюю ночь, когда наступал год тысяча девятьсот девяностый. И в три часа ночи Наташка решила с вечеринки, где пели, пили и смотрели «Голубой огонек», отправиться домой – хотя изначально не собиралась, думала гулять со всеми до утра. И он пошел ее провожать – и убежала-то она с сабантуя, конечно, только потому, что знала-чувствовала-предполагала: он пойдет с нею. И Николай – да, пошел.

Так и началось. И она всю зимнюю сессию завалила. (Лишнее доказательство для матери ее никчемности.) И запомнилось: холод, его спокойная уверенность, сильные руки, новогодние песни из «Огонька»: Агузарова, «Агата Кристи», Дмитрий Маликов: «Ты вернешься, ты опять вернешься…»

Он ничего не просил и ничего не обещал, и мало о чем рассказывал. Вскоре улетел – на соревнования. Но она была уверена: вернется. Он не писал и не слал телеграммы, а телефона у них, как у пяти шестых населения советского города К., в ту пору не было. Да и стал бы Николай, по своему немногословному характеру, звонить?

Но вскоре вернулся. Еще не кончилась зима – прилетел. Появился на пороге дома: уверенный, красивый. Афганская дубленка, американские джинсы, пыжиковая шапка набекрень, мохеровый, небрежно повязанный шарф. И с ходу спросил, выйдет ли она за него замуж. И еще спросил, хочет ли уехать из Союза с концами. Ведь она немка по пятому пункту в анкете и паспорте, ей широкая дорога открыта. Ждут с распростертыми объятиями на всей территории ФРГ. (Тогда Германия еще не объединилась, но дело шло к тому.)

А ее ничего в К. и в Союзе не держало. Ни семья, ни институт, ни дом. И так хотелось новой, иной, красивой жизни! И она ответила: «Да». На оба вопроса.

И тогда он обронил: «Затягивать не будем».

Свадьбу решили играть в К. Из Москвы приехали друзья Николая – такие же, как он, железно-стальные, большие, с короткими и толстыми шеями, на которых не сходился ни один ворот и ни один галстук. (В том числе любимый друг Николая – Евгений.) Присутствовали, конечно, – скорее из соображений политеса – мама, Луизка, зять – партийный кооператор. Все родственники со стороны Натальи сидели скучные и надменные.

У Луизки живот лез на нос.

Медовые три дня провели в старом родительском доме Моргенштернов на улице Володарского, а потом сразу метнулись в столицу – оформлять документы на выезд. И Наташе казалось, что никто по ней в родном городе не заплачет, никто скучать не будет.

Им удалось обернуться очень быстро, и еще летом тысяча девятьсот девяностого года оба сдали навсегда свои советские паспорта и вылетели из Шереметьева-два рейсом Аэрофлота до Мюнхена. Потом оказалось, что у этой быстроты имелась своя подоплека, и Николая, которому хотелось покинуть Родину как можно скорее, подпирали свои обстоятельства. Но она тогда об этом не знала – зато ведала, что внутри ее зарождается новая маленькая жизнь, ее будущий Пол, Пауль, Павлик, маленький и бесконечно любимый, которого они с Николенькой-Ником, конечно, будут любить не так, как ее любили (или, точнее, не любили) родители, а много, много крепче!

Она потом спрашивала себя: а если бы она осталась?

Выжила бы в девяностые? Тогда, в девяностые – а точнее, первого января девяносто второго, – весь бывший Советский Союз куда-то ухнул, и все до единого его граждане словно разом переехали в какую-то другую страну.

Наташе хоть повезло – она начала выживать чуть раньше, в девяностом, и в организованном пространстве, где правила игры, иначе «Орднунг», оставались незыблемыми и совершенными.

Не так у ее покинутых родственников. (Но и бог бы с ними, думала она со злорадством. Они сами выбрали свой путь. И свой крест.)

Хотя и самой Наташе пришлось несладко. Но все-таки. Им с Николаем дали отдельное жилье. И платили пособие. И бесплатно учили немецкому языку. Они хоть кому-то были нужны. Пусть какому-то бездушному чиновнику, но все-таки.

Проблемы Натальи в Германии оказались скорее ее внутренними проблемами. Семейными. Личными. Началось все с того – не прошло и трех месяцев, как они эмигрировали, и года, как начали встречаться, – как она нашла в записной книжке Николая листок. Там значилось буквально следующее:

Израиль?

Соня Кофнер? – и телефон с кодом советского, казахского города К.

Наталья знала Соню Кофнер – веселая, полная евреечка, довольно неразборчивая в связях, переспелая, на выданье, лет двадцати пяти.

Дальше, под той же рубрикой «Израиль», следовала какая-то неведомая Марина Межерицкая с московским телефоном.

Потом надпись «ФРГ» и первым делом, под ней, она, Наталья Моргенштерн, с адресом Володарского, 3, в городе К.

Затем – Вера Гербель, незнакомая Наташе немка, тоже из К., судя по начальным цифрам телефона.

И в заключение со столичным номером и под заголовком «Греция» – некая непонятная Зоя Василидис.

Наталья знала к тому времени, что молодого ее мужа никогда ни о чем не следует расспрашивать, выспрашивать, настаивать. Если захочет – расскажет сам. Нет – и клещами не вытащишь.

Но тут за ужином все-таки поинтересовалась, не без подгребки: «Что, тщательно к эмиграции готовился? Кандидатуры будущих жен подыскивал? Выбирал, проверял? Почему на мне остановился? Не на Соньке Кофнер?» Хотелось крика, opa, скандала. И чтобы он оправдывался. Однако Николай ничего не ответил. Больше того, вытянул свою ручищу, больно приставил железный палец к ее лбу и назидательно и раздельно произнес, с каждым словом постукивая по ее голове: «Чтобы ты – больше! никогда! не! лазила в мои вещи! Поняла, дура?!» А потом расхохотался и воскликнул: «Знаешь, как говорят? Еврей – не национальность, а средство передвижения. Так вот, немец – точнее, немка – тоже нынче является таким же средством передвижения. Ты теперь все про себя поняла? И для чего ты мне была нужна? Ездовая, блин, лошадь или собака!»

А главное, он после того, как она его раскусила, совершенно перестал стесняться. И стал вести себя в полном соответствии со своими обиднейшими словами о ездовой лошади или собаке. То есть – с абсолютным к ней пренебрежением.

И если предыдущий, новый, тысяча девятьсот девяностый год Наташа встречала в провинциальном советском городе, но неожиданно влюбленной в прекрасного, модного москвича, то следующий, девяносто первый, в рабочем пригороде Мюнхена, одинокой, никому не нужной, брошенной и сильно беременной эмигранткой.

Николай приходил и уходил, когда хотел. Он перед ней никогда и ни в чем не отчитывался. Временами его не бывало день, два, неделю. Однажды она нашла в его комнате, в ящике с носками, пистолет и две коробки патронов. Отчего становилось понятно, почему он так стремительно желал скипнуть из Союза. Он был бандит. Рэкетир.

В марте девяносто первого родился Павлик. Николай ни в какую больницу ее не возил, и при родах (естественно) не присутствовал, и Наташу из роддома не забирал. Появился через неделю, узнал, что на свет появился мальчик, хохотнул: «Cool! Будет мне в старости за пивом бегать!» И – опять исчез на неделю.

А Наташа с ужасом стала понимать, что ситуация с ее родителями повторяется заново. Когда она их любила, а они ее нет. И она точно так же Кольку продолжала любить – любого. Пусть гулящего, нелюбящего, высокомерного и презирающего ее. Пусть грубого, неприятного, злого и даже преступника.

А где-то в конце лета он исчез совсем, прямо с концами, надолго. И дней через десять к ней в квартирку в мюнхенском районе Зендлинг явилась полиция. Павлик плакал. Она укачивала. Ее знания немецкого хватило, чтобы рассмотреть документы: ордер на обыск. Она спросила, в чем дело. Только ей никто не ответил. Буркнули, что герр Кузнецов подозревается в совершении преступления.

С тех пор Николай и вовсе исчез.

Она думала – навсегда.

Ее никто никуда не вызывал. И она не пошла ни в какую криминалполицай ничего выяснять – боялась. Боялась, что узнает о нем что-то совсем неприглядное.

Лучше было оставаться в неведении. И верить, что рано или поздно он вернется, веселым, здоровым и, возможно, снова любящим.

Но ей надо было заново строить жизнь. Одной, с младенцем на руках, в чужой стране.

Без профессии и образования.

Ради Павлика – и себя – требовалось выживать.

Оставалось радоваться, что бундесы ей платят пособие. В отличие от далекой Родины, где в девяносто первом все окончательно пошло наперекосяк: стрельба в Вильнюсе, демонстрации по случаю нехватки табака, путч, распад Союза…

С матерью и Луизкой они по телефону не общались – дорого. Письма писали раз в год по обещанию. В доходивших до Наташи посланиях матери и сестры, всегда победительных, теперь стали пробиваться жалостливые и завистливые нотки.

В бывшем Союзе бушевала инфляция. Начались реформы. Деньги, что отец Моргенштерн держал на книжке, практически все сгорели. Впрочем, Луизкин муж теперь создал свою собственную частную строительную фирму и взялся возводить коттеджи. Счастье снова, как во время коммунизма, замаячило где-то поблизости.

А бедной Наташе приходилось днями напролет ухаживать в частном дорогом пансионате за старичками с Паркинсоном и Альцгеймером – в то время как бедненький Павличек проводил время в детских яслях.

Однако Наташа потихоньку-помаленьку все-таки вставала на ноги. Научилась водить и купила подержанный «Опель». Совершенствовался ее язык, Павлуша (или Пауль) рос милым и любознательным мальчуганом. Вот только от Николая не было ни слуху ни духу – впрочем, она успела к этому привыкнуть.

Как бы в противовес, у бывшей семьи на Родине становилось все хуже и хуже. Стали приходить письма от Луизки, сначала жалобные, а потом и вовсе душераздирающие. Муж ее, новоявленный бизнесмен, вляпался в историю с кредитами. Набрал у плохих людей, кавказцев, не смог расплатиться. Ему стали угрожать. Потом похитили. Вернули со следами пыток на теле. Зять пошел в управление по борьбе с организованной преступностью. Там обещали помочь. А Луизка быстро-быстро развелась с ним и дом свой замечательный разменяла на две квартиры, себе и ему – чтобы вовсе за долги не отобрали. А вскоре мужик исчез с концами – теперь уже навсегда. И никогда больше его не нашли, и даже тела.

Муж Наташи тоже не появлялся. Однако взамен произошло нечто иное.

Она встретила другого человека. Нет, любви там особой не было. Какая там любовь! Гельмуту семьдесят один был. Но уважение – да. Бюргер, работяга, вышел на пенсию, денег вагон, особняк, «Мерседес». Три года как овдовел. Решил принять, приголубить «русскую» с ребенком.

Зажили хорошо, особенно на первый взгляд. Стали ездить в короткие отпуска. Испания, Италия, Кипр. Для Павлика в особняке обустроили собственную комнату, детскую. Продали Наташин старенький «Опель», купили ей новый «Гольф».

Внутри, конечно, как во всякой избушке, гремели собственные погремушки. Гельмут маниакально любил порядок. Вилка и нож должны были лежать на столе на строго определенном, до миллиметра выверенном расстоянии от тарелки. Тапочки – стоять у кровати ровно в определенной раз и навсегда позиции.

Зато он неожиданно полюбил Павлика. Мог бесконечно с ним заниматься. Учить ловить рыбу, рассматривать географические карты, рисовать морские бои. Своих внуков у Гельмута не было. Имелась дочь, безмужняя выдра, феминистка, карьеристка, жила на севере, в Гамбурге.

А Луизка с матерью, как по закону сообщающихся сосудов, или чувствовали на расстоянии, что у Натальи все хорошо, – стали ее травить. «Вот, – писали, – ты нас бросила, развлекаешься, а мы тут бедствуем, одни, денег ни копейки».

«В чем проблема, – отвечала она, – приезжайте!»

Они ныли: «Это тебе было хорошо эмигрировать в самом начале, в девяностом, а теперь, после того, как Германия объединилась, не очень-то кому бывшие советские эмигранты нужны, все сложно, надо язык учить, экзамены сдавать…»

А потом и вовсе: бабах – у матери инсульт. Куда теперь из независимого Казахстана съедешь? Надо ухаживать. Луизка принялась Наталью звать: приезжай, это твоя мать, я не справляюсь, денег нет.

У Наташи у самой только-только жизнь начала налаживаться. Никакой Гельмут никогда, разумеется, из Германии ни в какую Восточную Европу не переедет – да у него и у самого возраст такой, что скоро за ним придется ходить. Наталья резонно сестре отвечает: нет. Справляйтесь своими силами. В ответ – эпистолярные взрывы упреков и оскорблений: ты эгоистка, надменная хамка, бездушная, черствая, жестокая дрянь!

Дрянь и дрянь – оставалось лишь согласиться Наталье и прекратить переписку.

Через два года мать умерла – Наташа на похороны в Казахстан не поехала.

А еще через пару лет – начинался новый век – вдруг снова объявился Николай. Нашел их в Гельмутовом особняке, пришел туда, как к себе домой. Все такой же

– наглый, стройный, железный. И у Наташи снова при виде его ворохнулось сердце – словно как и не было этих десяти с лишним лет разлуки.

Про Гельмута Николай спросил – хорошо, по-русски, и дедок ничего не понял:

– А это че за старый гриб?

– Это мой муж.

– Ой, не смеши мои тапки! Он тебе в дедушки годится. Какой муж?! У него в последний раз вставал, наверное, когда наши Берлин брали. – И на ужасном немецком обратился к Гельмуту – почтенному, семидесятивосьмилетнему, между прочим, человеку: – Давай собирай свои манатки и выметайся! Я теперь здесь жить буду.

Бюргера чуть удар не хватил – прямо на месте! Заругался, запереживал, лицо красное, глаза выпученные, седые волосики дыбом. Стал грозиться в полицию звонить – Наташа еле успокоила. Но тут – это может быть странно, но за своего «деда» вступился Павлик – а что, парню двенадцать, все практически понимает. Обрушился на родного отца – гневно, со слезами на глазах, мешая русские и немецкие слова. А тот только похохатывает, но видно – впечатлен заступничеством сыночка, даже смущен отчасти.

А Наталья, невзирая на дикую свару и на то, что правда, справедливость и разум на Гельмутовой стороне, все равно втайне Николаем любовалась: великолепный, наглый, равнодушный ко всему, кроме себя, альфа-самец. Красивый и железный.

Кузнецов в тот день из особняка («Так и быть!») ушел, но номер своего телефона

– тогда уже мобильники вовсю появились – Наталье совершенно в открытую оставил.

Она как-то позвонила, и тогда они стали встречаться.

У Николая откуда-то деньги сразу завелись, и он неплохую квартирку в Альштадте стал снимать, с террасой и видом. Так опять судьба свела их вместе.

А потом Гельмут (даром, что старик) форменным, натуральным образом их застукал. Вынюхал, как настоящий сыщик. Прошел по следам – хотя Наталья не очень-то и скрывалась. Предъявил ей все улики.

Вечером устроил скандал – да во время разборки у самого сердчишко и не выдержало.

Отвезли по «Скорой» в госпиталь, и ночью Гельмут скончался.

И тут Наталье пришлось пережить первый подростковый бунт со стороны Павлика. Он форменным образом орал на нее, швырялся вещами: «Ты проститутка! Ты погубила деда! Ты дерьмо! Ты не мать мне больше!»

Мальчик убежал из дому, прятался по друзьям, потом ночевал в парке, ей пришлось обращаться в полицию – мало ей хлопот в тот момент было с организацией похорон Гельмута! Еще и с сыночком разбирайся!

Ничего. Все устроилось. Одного вернули. Второго закопали.

В итоге никакого наследства Наталье от Гельмута не досталось – ни копейки, ни пфеннига. Вернее, тогда ведь уже валюта появилась новая – ни единого евроцента. Все до крошки старикан завещал этой своей дуре, лошади, феминистке-дочери.

И в то же самое время куда-то снова сгинул Николай. В один момент, сразу после скандала и похорон, как десятилетие назад, – взял и испарился. Как оказалось, навсегда.

– Ты слушаешь, Таня?

– Да-да, мне интересно. Очень интересно. Продолжай, пожалуйста.

А после гибели «деда» Наталье опять пришлось все в своей жизни начинать сначала.

Жалко, конечно, что она, перебравшись в Германию, практически ничему нигде не училась. Если только языку. Да краткосрочный курс – две недели – ухода за инвалидами.

А как учиться, если надо деньги зарабатывать! И Павлика поднимать!

Поэтому, когда подружка предложила ей отправиться в Чехию – нужны были люди со знанием и немецкого, и русского; немцы – они представляли собой как бы вчерашний день Кенигсбада, продолжали сюда по старой памяти ездить; но их все больше вытесняли русскоязычные – новое поколение, светлое завтра, Наталья отправилась трудиться на воды. Ей понравилось: тишина, минеральные источники, чистейший воздух. Она осела и чешский язык постепенно выучила.

Жаль только, Павлик получать высшее образование не захотел. Трудно ему было учиться на чешском. Окончил всего лишь СОУ, стредне отборна школа – как наше ПТУ советское или теперешний российский колледж. Хотелось ему побыстрее независимым стать, деньжат зарабатывать – своих, да побольше.

Но только все равно жил с матерью, Наталья ему готовила, стирала, убирала.

А Николай так из их жизни и пропал.

У Натальи случались в Королевских Варах, конечно, романы. Но она ни с кем не жила. И ей все казалось, что, если она Павлика оставит одного, без присмотра, он без нее не сможет, пропадет. В санаторий, то есть «Колизеум», к себе поближе, устроила. Ходила за него просить к собственнику, в ногах валялась – когда скандал вышел и сын постояльцу нагрубил.

А с родной сестрой Луизой они больше никаких отношений не поддерживали. Сестра тогда взбеленилась, после смерти матери, осыпала Наталью оскорблениями за то, что та хоронить не приехала – а она не могла ведь в ту пору ни Павлика, ни Гельмута бросить. После того не писали друг другу, не звонили.

Наталья даже не знала, осталась ли она в К., в Казахстане. Или перебралась все-таки в Германию. Или еще куда?

Так и жила с Павликом, и никого у них двоих больше не было, и постепенно сложилось: никто ей, кроме него, сыночка, стал не нужен.

Сорок восемь лет – не лучшее время для экспериментов и поиска новой жизни. Редкие встречи – в основном с туристами – да, может быть.

И – воспоминания. Несмотря на то что Николай так подло, так по-свински поступил с ней – причем дважды в жизни, на разном уровне ее развития, – все равно она думала о нем с теплотой. И, можно сказать, любила его.

А он, скотина, при встрече даже не узнал.

* * *

Жилье, где квартировала Наталья, и внутри оказалось довольно жалким. На кухне – мебель из ДСП. Скромные занавесочки, вечно задернутые – первый этаж, чтобы проходящие мимо люди не заглядывали.

Хозяйка пригласила Татьяну сесть и налила выпить.

Пила она водку – чешского производства, зато ледяную, перед каждой рюмкой доставала бутылку из холодильника. А после новой выпитой возвращала сосуд в ледник. Закусывала колбасой, запивала колой.

И Садовниковой щедро подливала. И говорила, говорила. Рассказывала всю свою жизнь – с того момента, как росла в семье Моргенштернов, о далеком советском детстве.

Таня пила с ней. Вернее, делала вид, что пьет.

Отставной чекист, любимый отчим, давно, еще в студенчестве, научил ее старому разведчицкому трюку. Ведь лучший способ, чтобы не пьянеть, – не пить. Поэтому рыцари плаща и кинжала, когда не хотят нагрузиться, чокаются со всеми, но водку или другую огненную жидкость в рот только берут, не глотают. А потом делают вид, что запивают горячительный напиток колой. И сами в этот момент выплевывают водяру в темную жидкость.

Тане непонятно было, зачем ей нужна история Наташиной жизни. Но было интересно. А та все рассказывала, рассказывала. И грузилась алкоголем все больше и больше.

А затем Садовникова попыталась втолковать своей собеседнице, что ситуация, в которую та попала, не слишком хорошая. И Наталье вместе с сыночком лучше куда-нибудь скрыться. А еще лучше, наверное, пойти с повинной в чешскую полицию. Это значительно безопасней, нежели их найдут люди из концерна «Атлант», который возглавлял погибший Николай Кузнецов.

Однако Наталья только отмахивалась.

Удивительная беспечность! Поистине, водка делает человека по-настоящему безрассудным.

Таня, хоть и сплевывала огненную воду, в какой-то момент тоже слегка поплыла. Наверное, алкоголь все-таки успевал всасываться через слизистую рта, плюс что-то проливалось невзначай в желудок.

И вот как раз в тот самый миг блаженного опьянения хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги – быстрые шаги постороннего человека, они приближались из прихожей к кухне, потом на пороге возник новый персонаж, и не успела Татьяна даже понять, кто это был, как человек вытянул руку, она у него оканчивалась чем-то вроде старинного мобильного телефона. И этот «телефон» коснулся Таниной шеи, раздался сильный электрический треск, пахнуло озоном, затем сильнейшая боль, судорога – и вот она куда-то летит и по дороге, в первой же фазе полета, необратимо теряет сознание.

* * *

Когда она очнулась, девушка не знала. Наверное, прошло изрядное время, потому что она лежала в квартире – вероятно, все в той же, но в комнате, на кровати. И руки, и ноги у нее были связаны скотчем.

Обстановка здесь, как и на кухне, тоже оказалась самая простая. Мебелишка из ДСП. Кровать (на которой, собственно, располагалась Садовникова), стол, книжная полка, телевизор прошлого поколения – не плоский, как нынче, а старый, толстый, с кинескопом.

Что ей оставалось делать? Только разглядывать окружающее пространство.

Внимание привлекли фотографии. Их было много. На столе, на полке, на телевизоре. На них на всех изображены были только двое. Хозяйка квартиры Наталья в разные моменты своего старения, на нескольких и совсем молодая, а на паре снимков – уже в возрасте, лишь чуть моложе, чем сейчас. И на всех рядом с нею – не муж, не друзья, не коллеги по работе или любовники. Не родительская семья (ну, почему этих не было, в общем, понятно после ее рассказа). Но не встречалось ни первого мужа Николая, ни второго сожителя Гельмута. Нет – только она и еще один человек.

И этот второй – сын. На старых, с юной Натальей, где мода начала девяностых, ему лет пять-шесть. Хорошенький, белокурый, жмется к мамочке.

На тех, что сделаны недавно, он от нее отстранен, скептически смотрит в фотоаппарат.

Взрослый и неприятный. И – да, это он. Тот электрик, которого Таня видела в «Колизеуме».

И тот человек, который обсуждал с Наташей Кузнецова (и как бывший муж и отец не узнал ее) в ресторанчике «Пльзень».

Видимо, это он только что атаковал Татьяну.

И где-то сейчас шумел в другом помещении, на кухне.

Таня оставалась в комнате одна, связанная. А за стеной раздавался громкий разговор. По-русски. Точнее, не разговор, а спор. А еще точнее – ругань.

Первый голос был женским. И его Татьяна узнала без труда: Наталья.

– Что ты творишь?! Что творишь?!! Дебил! Ты ведь усугубляешь! Теперь тебе точно статья светит! Да и меня под монастырь подведешь!

Второй голос был мужским, с небольшим акцентом – да, и голос тоже был похож на тот, что случайно слышала Садовникова в ресторанчике «Пльзень». Он звучал как-то более по-русски, чем тогда, – возможно, оттого, что переполнен был бранными словами, нашими, посконными. Выговор у него при этом был брезгливым, словно с бомжом или жабой разговаривает:

– Ты нажралась опять. Нажралась, сцуко такая! И учишь тут, падла, меня! Учишь, как жить!!!

Татьяна, хоть рот ей и не заткнули, решила молчать. О себе не напоминать. Хотелось сначала понять, что происходит.

И что ей дальше грозит.

– Тебе бежать надо, Пашенька. Да не только тебе, обоим нам.

– Чего это ты вдруг такое высрала? Бежать? Куда? Зачем?

– Да ведь соратники Николая искать тебя будут. А они люди опасные. Русская мафия.

– Ни хрена они меня не найдут. Да и если найдут, все равно ничего не докажут.

– Паша, ну, что ты творишь! Пожалей и меня, и себя! И девчонку эту развяжи! Она тут при чем?! Наоборот, выручать нас приехала, а ты ее электрошокером!

– Мало ей еще! Тварь шпионская! Пусть спасибо скажет, что пока только шокером звезданул.

Еще получит из суперконденсатора разряд, как папаша мой!

– Павел, не пугай меня!

– Ты, мать!… Ты мерзкая пьяная морда! Не смей ко мне лезть со своими дебильными советами!!!

Тут Садовникова решила подать голос. Крикнула во весь голос – так, чтоб было слышно через стенку:

– Между прочим, я сказала в гостинице, куда иду! Сказала главному врачу, Яне Гораковой! – это была чистая правда. – И если к ужину не вернусь, они обязательно сюда приедут! И полицию вызовут! Развяжите меня немедленно!!!

На пороге комнаты появился молодой человек. Да, это был тот самый парень – и мальчик, что изображен был на здешних многочисленных любовных фотографиях. Тот, кого Татьяна мельком увидела в ресторанчике «Пльзень», во время разговора с Натальей о Кузнецове.

Тот, кого встретила на шестом этаже «Колизеума» выходящим из номера убитого.

И да, это был тот гостиничный электрик в спецовке, с чемоданчиком и пучком проводов, кого она пару дней назад видела на цокольном этаже отеля – да, да, Павел, сын Натальи.

И это, значит, он убил вчера в ванной отеля своего собственного отца? Зачем? От обиды, что тот, спустя четверть века, не узнал его мать? Что испарился из его жизни? Что шестнадцать лет назад довел до смерти хорошего «дедушку Гельмута»?

У всех по жизни бывают обиды – в том числе и к самым близким.

Но далеко не все берутся убивать.

А сейчас молодой электрик, кажется, собирался продолжать. Потому что вид у него был малахольный (как говаривал Валерий Петрович) – отстраненный, отсутствующий. И в руках он держал предмет, выглядящий на первый взгляд довольно мирно, но внушающий тем не менее опаску и страх: серебристый прямоугольник – брусок длиной сантиметров тридцать, от которого отходило два разноцветных провода, черный и красный, каждый с клеммами на концах.

Павел словно бы случайно коснулся одной клеммой другой – раздался сильнейший треск, полетел сноп искр (такое бывает с автомобильным аккумулятором).

А он, нехорошо улыбаясь, сделал еще пару шагов и вплотную приблизился к кровати, на которую была брошена Татьяна.

Девушка, вспоминая занятия йогой, огурцом откатилась на край, а потом обрушилась вниз, на пол, максимально увеличивая расстояние от убийцы. Сильно ударилась плечом и бедром. Заорала, не помня себя:

– Помогите!!!

Сзади закричала на сына Наталья:

– Павел, сволочь, перестань!!! Что ты делаешь!

– Сейчас и ты у меня получишь, гадина! – отмахнулся от нее молодой человек. – Пятьсот сорок ампер по коже пустить охота? Самый подходящий ток для тебя! Изжаришься! – И он демонически, по-оперному, захохотал.

Таня лежала на полу у самого окна. Катиться ей дальше было некуда. И она продолжила вопить – изо всех сил, на весь дом, на всю чешскую многоэтажку:

– Спасите! На помощь! – А потом повторила по-английски: – Хэлп! – И по-французски: – О сёкур! – А вот по-чешски она не знала, как будет «помогите», и потому выкрикнула то, что помнила – это слово писали на перекрестках, и оно означало «внимание»: – Позор! Позор!

Но почему-то казалось, что все крики бесполезны, соседи-чехи сейчас на работе, никто не услышит, и никакая полиция к ней на выручку не приедет.

Можно было апеллировать к Наталье – но женщина, после того как сын на нее цыкнул, куда-то делась. На кухню, что ли, ушла (с тоскливым сарказмом подумала Садовникова), допивать бутылочку?

Наполовину лежа на полу, но прислонившись туловищем к оконной стене, Таня сделала попытку подняться на ноги. «Дальше надо попробовать разбить стекло».

И еще пришла мысль, что, как говорят (и как отчим учил), если просишь помощи, лучше кричать о пожаре, на это люди деятельней реагируют, чем на абстрактное «помогите», потому как возможный огонь грозит затронуть их лично. И тогда завопила:

– Файе! Файе! – по-английски, а затем по-французски: – О фе! О фе!

– А ну заткнись, маленькая стерва!!! – заорал Павел и сделал в ее сторону выпад своим электрическим прибором. Их с Таней разделяла широкая тахта, и все равно было страшно. Девушка нисколько не сомневалась, что эти два толстых провода, торчащие из серебристого бруска, смертельно опасны. И что именно с их помощью был убит Кузнецов.

Как раз в тот момент, когда Павел был обращен лицом к Татьяне, позади него в комнату снова ворвалась Наталья – Садовникова хорошо все это видела. В руках женщина держала пустую водочную бутылку – и она воздела ее и обрушила сзади на голову сыночка. Но то ли распитое спиртное повлияло на твердость руки, то ли пожалела в последнюю долю секунды мамочка свою кровиночку, то ли среагировал сам Павлик – как бы то ни было, удар обрушился не на голову, а на левое плечо молодого человека. Бутылка не разбилась и отлетела куда-то на пол. Парень выронил из рук страшный свой прибор – тот рухнул на кровать – слава богу, контакты не замкнулись. Павел развернулся и гаркнул на мать:

– Гадина! Сволочь! Пр-роститутка! Что ты творишь?! – А потом стал обрушивать на нее удар за ударом, сильно, мощно, наотмашь, кулаками – так что Татьяна непроизвольно закричала от ужаса, сострадания и отвращения:

– Стой! Гад! Что ты творишь! Прекрати! На помощь!

А женщина только вскрикивала:

– Ай! Ай! Ай! Что ты делаешь, сыночка!

Наконец очередной удар отбросил ее на пол, и она заворочалась там, обливаясь кровью.

А убийца снова повернулся к Татьяне. Пока он разбирался со своей родной матерью, девушке нечеловеческими усилиями удалось – о, как прекрасно сказались природная гибкость, молодость и, главное, постоянные занятия йогой! – подняться на ноги и прислониться плечом к оконному проему. «Надо бить стекло, – промелькнуло у нее в мозгу. – Как угодно – плечом, локтем. Наплевать на осколки, наплевать, что порежусь. Жизнь дороже, а сейчас, похоже, ставка – жизнь!»

– А ну-ка перестань ерзать! – гаркнул на нее Павел. – Шаг в сторону от окна! – Для убедительности он поднял с тахты и снова на миллисекунду замкнул контакты своего суперконденсатора – и опять вылетел сноп искр.

Стало страшно, и Таня послушалась, отступила гусиными шагами (ноги ведь тоже были связаны) – такой ткнет своим электрическим кнутом в живот, и все, конец.

Сзади Павла ворочалась на полу и постанывала Наталья, а он продолжал выговаривать Садовниковой. Похоже, парень не владел собой и хотел выговориться.

И это было плохо, потому что потом он сообразит, что выдал лишнюю информацию – и Татьяна как свидетель станет ему опасна.

– Ты что думаешь? Я этого вашего Николая, моего, что называется, отца, из-за обиды за мать свою убрал? Или из-за того, что он моего любимого дедушку Гельмута до могилы довел? Очень надо! Кто от обиды вообще убивает! Подумаешь, обида! Утерся – и дальше живи. Не-ет, правильно говорят: все настоящие убийства совершаются ради денег. А мое убийство – оно настоящее. Я ведь наследник его, Николая Кузнецова. Сын я его родной. Моя мамашка-то врать не будет. Да и не было у нее тогда никого, кроме него, я уверен. Это потом она, проститутка, по рукам пошла. А чтобы быть уверенным, то, если надо, папашку из могилы выкопаем и ДНК-тест сделаем. Меня-то ведь в карман не засунешь. Я ведь не просто так. Я мониторинг предварительно провел. И сервер этого «Атланта», фирмы отцовской, взломал. И его личные сервера – тоже. Деньжат у него много. Даже если придется с мачехой этой моей так называемой, женой его нынешней, Елизаветой Львовной, делиться. Но миллионов пять евро мне достанется. И мне хватит.

– Тебя же посадят, – рассудительно молвила Таня. – Зачем они тебе будут, в чешской тюрьме, деньги?

– Не посадят. Не найдут. Не докажут. А ты обо всем молчать будешь. Правда ведь будешь?! – повторил он угрожающе, выдвигая в сторону Садовниковой электрические контакты.

– Конечно, буду молчать, – как можно более убедительно соврала Татьяна.

– А мамаша тем более промолчит. Правда, маманя?

В этот момент он полуобернулся к своей лежавшей на полу матери – и очень вовремя (для себя): она как раз вскочила с пола, подобрала валявшуюся бутылку и совершила новую попытку ударить ею сына.

Но Павел почти машинально развернулся, выставил вперед оба контакта своего страшного агрегата – и ткнул ими мать. Раздался страшный электрический треск, мелькнула белесая в свете дня вспышка, донесся запах горелого мяса, тело Натальи страшно дернулось – а потом осело на пол. Пальцы правой руки под действием тока судорожно свело – они не выпускали пустую бутылку из-под чешской водки.

Но сразу за тем, как она упала, молодой человек, осознав, что натворил, отшвырнул в сторону свой прибор и кинулся к пострадавшей:

– Мама! Мамочка! Что с тобой?! Прости! Я не хотел!

Таня поняла, что наконец для нее выпал шанс, и, зажмурившись, стала бить в оконное стекло плечом и рукой. Раздался звон разлетающихся осколков, они полетели, посыпались вниз. А Таня все била и била. Откуда-то потекла кровь, плечо окрасилось красным.

И тут наконец издалека послышался перепев полицейских сирен. Они приближались.

Таня взяла в руки подходящий осколок и стала резать пластик, стягивающий ее запястья. Получалось неважно, она задевала острием и те пальцы, что держали кусок стекла, и кожу на ладонях. Но и скотч поддавался.

А убийца не обращал на нее внимания, все канючил на полу, за тахтой:

– Мама! Ну, мамочка! – а потом стал делать безжизненной матери искусственное дыхание.

А сирены слышались все ближе и ближе, и вот машины остановились перед подъездом, и оттуда – Таня видела это в окно первого этажа краем глаза – выскочили полицейские.

* * *

Вечером Таня по вотсаппу прямо из номера – нечего теперь скрываться! – рассказала отчиму обо всем, что случилось с ней сегодня, в столь длинный, бесконечный день.

– Как ты? – прежде всего обеспокоенно вопросил Валерий Петрович.

– Все хорошо, – беспечно откликнулась она. – Ссадины – это не в счет.

На самом деле обошлось даже без перевязки, не говоря о швах. Прибывшие на место преступления медики лишь смазали порезы дезинфицирующим раствором. Ничего глубокого, может, даже шрамиков не останется – всего-то пара порезов на плечах, пара на пальцах, один на запястье.

Наталье повезло гораздо меньше. Никто из полицейских ничего Татьяне не докладывал, но она сама видела, как тело женщины задвигают на носилках в кузов санитарной машины.

Укрытое с головой.

Павла увезли с места преступления в другой машине – полицейской. В наручниках. Он ничего никому не говорил, на вопросы не отвечал, был бледный и поникший.

Татьяна в участке дала показания – даже переводчик с русского нашелся. Рассказала, ничего не скрывая, все, чему была свидетельницей. Ее отпустили, но попросили пока городок не покидать, могут возникнуть уточняющие вопросы.

По возвращении в отель, прямо в лобби, к Тане кинулись все трое: и начальник службы безопасности «Атланта» Михаил Рожков, и друг Николая Евгений, и жена погибшего Елизавета Львовна. Они откуда-то о чем-то прознали и поджидали ее. Девушка отстранила их: подробности потом, завтра.

И вот теперь она рассказывала о случившемся отчиму.

Он выслушал, не прерывая, а потом воскликнул с досадой. Да что там с досадой! С настоящей злостью и глубоким огорчением!

– Что же ты творишь, Татьяна?! – В хорошие моменты он обычно называл ее Танюшкой и Танечкой. Когда злился – только полным именем – Татьяна. – Что же ты всюду суешь свой нос?! Зачем тебе это надо?! Даже на чинном западном курорте – и все равно нашла себе на «же» приключений! Когда же ты, наконец, угомонишься?!

– Никогда, – так же беззаботно, как раньше, ответствовала Садовникова.

– Никогда?!

– Да ладно, Валерочка! Что ты на меня тянешь? – Она нарочно употребила жаргонное слово из далекого детства: «тянешь». – Ты ведь и сам такой же, как я!

И меня так воспитал! Мы ведь с тобой оба, и по духу, и по стилю жизни, настоящие, прожженные авантюристы. Ведь как только где-то появляется запах приключения, мы с тобой, оба-два, как цирковая лошадь при звуках оркестра, сразу напружиниваемся, подбираемся, и – давай в пляс! Ну? Неправда, что ли?! И как мы с тобой можем, спрашивается, изменить сами себе, изменить своим натурам? Разве ты не знаешь присказки: горбатого могила исправит? Это ведь про нас!

Повисла долгая пауза. Старый толстяк переваривал все то, что она ему высказала.

Впервые в жизни, между прочим. Но – то, что действительно думала. И – чистую правду.

И наконец Валерочка произнес – уже совсем другим, примирительным, слегка ворчливым и усмешливым тоном:

– Горбатого, говоришь, могила исправит, да? Боюсь, что в моем случае это будет уже довольно скоро.

– О нет, Валерочка! Перестань! Не спеши ты нас хоронить! Мы с тобой, как самый дух приключения, будем жить долго-долго! Вечно!

– Ну, если ты мне это обещаешь… – усмехнулся полковник в отставке.

Куда-то вдруг испарились его ворчливость и даже грубость – воистину, не мог он злиться на падчерицу долго. А она и рада стараться.

В итоге они ласково друг с другом попрощались.

Тут в дверь номера очень нежно, очень верноподданнически постучали. Таня открыла.

Двое портье в фирменных сюртуках торжественно внесли в номер корзину цветов, корзину фруктов и бутылку чешского муската в ведре со льдом.

– Пани Горакова просила вам передать, – почтительнейшим тоном проговорил один из вошедших, расставляя дары.

«Главврач молодец, что подобным образом благодарит и извиняется за поведение своих сотрудников, Натальи и Павла, – усмешливо подумала Таня. –

Но я не я буду, если не раскручу владельцев отеля, в знак компенсации, на большее. К примеру, на бесплатную путевку – скажем, на две недели. На две персоны. И тогда Валерочку с собой возьму».

* * *

Авторы благодарят инженера-энергетика Валентина Сорина, который не только давал нам ценные советы в ходе работы над повестью, но и взял на себя труд во избежание ошибок и неточностей прочитать работу в рукописи и сделать важные замечания и дополнения.

Татьяна Устинова

Моя драгоценная макака

На каникулах мы полетели в Стамбул. Полетели потому, что дети своими глазами должны увидеть бухту Золотой Рог, мосты над Босфором, тающие в солнечном мареве, как нити сахарной ваты, корабли, серый камень мечети Султан-Ахмед, Святую Софию, ворота Константинополя, розы под снегом – чтобы понимать хоть немного, откуда взялась цивилизация.

Женя должен был выступать на конференции и лететь в Стамбул не мог. Я долго ныла, что дети растут без отца, что каникулы нужно проводить с пользой и т. д. Мой муж слушал, морщился, вздыхал – я мешала ему писать доклад, – соглашался и кивал. Потом дописал и улетел в свою командировку.

В Стамбуле у нас вышла история. Перед отъездом сыну Мишке подарили фотоаппарат, шикарный, сложный, почти профессиональный. Мишка так его хотел, облизывался, предвкушая, как будет снимать, закатывал глаза и скакал, как макака. От восторга и разгильдяйства инструкцию к нему он, разумеется, позабыл в Москве. А снимать просто так, нажимая на кнопочку, не получалось – фотоаппарат был слишком сложен, самовлюблен и горд тем, что столь сложен.

Мишка совсем упал духом. Он бодрился, но по его расстроенной мордахе все было видно. Вот Стамбул. Вот розы под снегом. Вот серые камни великих мечетей. Вот даже и фотоаппарат, будь он неладен!… А снимать не получается.

С нами был сопровождающий – взрослый, упитанный, сурьезный дяденька, как раз умеющий фотографировать. И Мишка, совершенно изнемогший от сознания собственной ужасной ошибки, попросил его показать, как пользоваться этой прекрасной и сложной техникой. Сурьезный дяденька подошел к вопросу воспитания моего сына со всей ответственностью. Он бубнил, что нужно было изучить инструкцию. Да, но она в Москве! Нужно было заранее. Да, но фотоаппарат подарили за день до поездки! Нужно было подготовиться и взять ее с собой. Да, но он забыл, забыл!… В следующий раз он постарается, а сейчас, пожалуйста, ну пожалуйста, покажите как!…

Не тут-то было. Дяденька решил не отступать и не сдаваться. Воспитание продолжалось до самого вечера.

Воспитуемый каялся и осознавал, но так и не фотографировал. Непонятно, почему я терпела так долго. Я не мешала воспитательному процессу и искренне стыдилась, что мой сын такой болван. Только в отеле я вдруг очухалась, и возле ресепшена мы с Мишкой обнаружили каких-то голландцев с точно таким же аппаратом, которые за минуту показали нам, как снимать, чтоб получалось хоть что-то.

А подробную инструкцию мы подробно изучили в Москве.

Как вы думаете, почему нам кажется, что наши дети хуже всех остальных детей?! Почему мы готовы верить тому, что говорят о них вовсе чужие люди – подруга жены, друг мужа, бабушка подруги жены, дядя друга мужа или учительница химии?! Почему мы готовы со скорбным видом кивать, когда некто убеждает нас в том, что ребенок – разгильдяй, тунеядец, ни черта не смыслит в крекинг-процессе, завтра продаст родину и станет позором семьи?! Почему мнение этих людей для нас так важно, ведь мы-то знаем собственного ребенка гораздо лучше всех посторонних воспитателей, вместе взятых!…

Я знаю, что мой сын растрепа, что может забыть телефон у друга Димки, а кроссовки в спортзале. Я знаю, что по-английски он пишет грамотней, чем по-русски, а от его интернет-стрелялок у меня волосы на голове встают дыбом.

Я знаю, что, огорчив нас, он расстраивается куда больше, чем мы, потому что он благородный, умный, добрый и очень молодой мужчина, который просто еще не умеет быть всегда собранным, всегда ответственным, всегда положительным и осознающим последствия своих поступков!

Бог даст, он станет таким к своим сорока годам, но сейчас-то он еще может побыть… маленьким. Не всегда и во всем совершенным, но очень любимым и защищенным родителями со всех сторон!

Не верьте, когда вам говорят, что ваш ребенок плох. В крайнем случае влепите ему по заднице, скажите, чтоб в следующий раз был умнее, заварите чаю и садитесь рассматривать фотографии.

Вот Стамбул. Вот розы под снегом. А вот сияющая кривоватыми передними зубами физиономия вашей драгоценной макаки!

Так чего вам еще нужно?!

Евгения Михайлова

Подруги, или Вредная привычка жить

Забыть, как сердце раскололось

И вновь срослось,

Забыть свои слова и голос

И блеск волос.

М. Цветаева

Марина

Она шагнула из ванны к зеркалу, окутанному паром. Задумчиво посмотрела даже не на свое отражение, а в этот туман. В нем лучше было видно то, чего нет, но что обязательно должно быть. Она видела в тусклом свете, в оседающих на зеркальную поверхность капельках уставшего парить мокрого воздуха женщину-мечту, женщину-соблазн, искушение. Марина видела пленительное лицо, томные глаза, зовущие губы. Ощущала полную, налитую женственностью грудь, атласные бедра, стройные ноги с маленькими ступнями, готовыми скользнуть в туфельки Золушки.

Но сейчас туман умрет. Зеркало прозреет, и Марина увидит себя. Такой, какой ее видят другие люди. Обычная женщина за тридцать, с обычным набором недостатков внешности и приобретенными следами тяжелой работы, безрадостной и тусклой жизни. А лицо… Нет в нем ни пленительных черт, ни соблазна, ни томной притягательности. Оно обычное, «как у всех». И это с детства убивало Марину, которая никогда не сомневалась в своей исключительности, но которой досталась банальная внешность.

Марина посмотрела в собственные глаза пристально и недобро. Сейчас, когда она не улыбается и нет причины скрывать от кого-то подавленное мрачное настроение, ее глаза не лучатся, не смеются, не вспыхивают зеленым и синим, как бывает в хорошие минуты. Они серые, цвета поблекшего гранита, они без возраста, без любви, без надежды.

Марина вышла из ванной, прикрыла плотнее дверь комнаты сына, прошла на кухню, налила себе рюмку коньяка и запила таблетку снотворного. Иначе не стряхнуть с себя такой сложный день, не предупредить появление ночных, терзающих ее демонов.

Душа согрелась. Глаза потеплели и даже подмигнули Марине из маленького зеркала на кухонном шкафчике. Можно без страха отправляться в свою одинокую постель, можно начинать перебирать, как обычно, события дня, отыскивая приятные моменты.

Боже! Она чуть не забыла! Что значит, приятные моменты? Произошло ведь настоящее событие! Эта встреча в парикмахерской, куда она привела сына. Марина обратилась со случайным вопросом к незнакомому мужчине, который тоже привел в парикмахерскую мальчика, и, когда он обернулся, внутренне ахнула. Этот человек не был похож ни на кого из тех, кого она знала. Густая волна темно-русых волос открывала ясный лоб, а светло-карие глаза смотрели внимательно, серьезно, как будто человек постоянно делает важную исследовательскую работу. Изучает жизнь и людей в ней. Они легко разговорились. И мужчина, представившись Михаилом, в нескольких словах сумел рассказать о себе все, что Марину интересовало. У Михаила здесь серьезный и перспективный бизнес. Он разведен, сын приехал к нему из другого города. И Михаил принял ее приглашение. Он с сыном придет к ней в гости в воскресенье.

Марина задержала его лицо в памяти, как стоп-кадр в кино. Он смотрел на нее прямо, с интересом, как ребенок, узнавший что-то новое. Кажется, она ему понравилась… Нет, она почти уверена. Она ему понравилась! Он похож на человека, который сумеет оценить ее исключительность. И тогда… Все может быть тогда.

В сон Марина уплывала легко, с удовольствием. Утро будет не таким тяжелым и безрадостным, как обычно.

В нем останется родившаяся сегодня надежда.

А сон был, как всегда, трудным, больным. Сначала придавил голову намертво к подушке холодный, тяжелый, враждебный ветер. Потом надвинулась такая знакомая, ненавистная тень, тело и руки сразу скрутило знакомое бессилие сна, замер крик, не добравшись до губ. Марина падала, летела в боль, кровь, страх и обиду. А над ней гремел его пьяный хохот, ранили, как пули, его оскорбления.

Марина понимала, что это сон, она рвалась из него на свободу. Она не хотела продолжения, потому что знала, что случится. И это, конечно, ее настигло. Она больше не видела избившего ее человека, бывшего мужа Александра. Она закрывала свое окровавленное лицо от ЕЕ глаз. От прекрасных и томных глаз школьной подруги Вероники. Первой красавицы школы. Это ее пленительное лицо Марина пытается присвоить себе в тумане темной ванной комнаты. Это ею она должна была родиться, чтобы стать хозяйкой жизни. И это страшная пытка, то, что Ника смотрит по ночам на ее унижения.

Марина разлепила мокрые ресницы, посмотрела в темноту, перевела дыхание. Она одна. Каждый раз это спасительное открытие: то был всего лишь сон. А лицо Вероники не растаяло, Марина его задержала. Ника ты, Ника. Знаешь ли ты, как ты не достойна своей красоты? Что-то перепутали феи при их рождении. И тот день… Тот страшный день, то, что тогда произошло… Марина ни минуты не жалела об этом. Лишь одно мешает: Ника тоже что-то помнит. С этим осознанием смириться иногда тяжело, но смысл был именно в этом. Чтобы Вероника помнила это всю жизнь.

Утро наконец наступило. И луч солнца пробежал от речки, осушил и согрел глаза, зажег настоящую надежду.

В воскресенье Марина ждала гостей, впервые за последние годы. Готовилась и волновалась. Непростые это были для нее гости. Он, мужчина, точно. Он похож на ее удачу.

Марина с утра вылизала до блеска квартиру, приготовила отличный обед, испекла домашний хлеб, нарезала помидоры и огурцы. Разложила в вазы крупный черный виноград, поставила красное любимое вино. Хозяйкой она была прекрасной. Скатерть белоснежная с кружевами, хрусталь сверкающий, занавески на открытых окнах нежные, гипюровые, пахнущие свежестью.

Гости – Михаил с сыном-подростком Артуром – пришли точно в назначенный час. Марина встретила их подкрашенная, красиво причесанная, в голубом нарядном платье с глубоким декольте и рюшами по подолу.

– Ох, – засмущалась она, – вы пришли! Я так рада. А я закрутилась, даже не переоделась, не привела себя в порядок.

Глаза Михаила на секунду стали удивленными, потом в них Марина прочитала что-то похожее на нежность. Она мысленно сказала себе: «Да!» Эффект достигнут. Он понял, что она из тех женщин, которых муж никогда не застанет растрепанной и неумытой, в грязном халате. Мужчины, особенно после неудачного брака, такое очень ценят.

Они вошли в столовую. Судя по взгляду гостей на красиво накрытый стол с обильными закусками, мужчины – маленький и большой – здорово истосковались по домашней, приготовленной умелой хозяйкой еде.

– Это мой сын – Костик. В парикмахерской я вас даже не познакомила. Костик, развлеки пока гостей, а я быстро приведу себя в порядок.

– Трудно себе представить, что это за сложный процесс, – улыбнулся Михаил. – На какую еще ступень совершенства вы собираетесь подняться.

– Вы меня смущаете, – кокетливо улыбнулась Марина.

Она вышла из комнаты, размышляя над тем, была в голосе Михаила ирония или показалось. Вернулась она в синем облегающем платье, с волосами, уложенными немного по-другому. Мальчики не подняли голов, они уже занимались своими играми в телефоне Артура. А Михаил посмотрел на нее одобрительно.

– Мы заждались, – сказал он. – И запахи приятно тревожат.

– Да, – гордо ответила Марина. – Сегодня настоящий украинский борщ с галушками, вареники с вишнями и компот из слив.

Обед прошел без запинки. Все было, как задумала хозяйка.

– За продолжение знакомства, – произнес первый тост Михаил.

Они выпили и решили перейти на «ты». Марина хлопотала, смотрела, чтобы не было пустых и грязных тарелок. И никто, наверное, не заметил, как внимательно она следит за мужчиной, который в первый раз пришел в ее дом.

Как ест, сколько пьет, как меняется после выпивки, как часто смотрит в ее сторону. Как развивается его отношение, выраженное во взгляде. К концу обеда она ответила себе на необходимые вопросы. Аппетит здорового человека. Пьет умеренно, практически не меняется после выпитого. Во взгляде есть интерес, и очень похоже, что рождаются симпатия и доверие. Не самый сложный человек и не самый простой, сделала она вывод. И нет сомнений, что он сюда вернется. Тяжело мужчине жить одному, если он знает, что такое семья.

Они простились тепло. Конечно, договорились созвониться по поводу следующего обеда или ужина. Теперь уже без Артура, который уезжал на следующий день. Марина точно знала, что в этот следующий раз у ее сына Костика будут свои дела. В маленькой прихожей она стояла очень близко к Михаилу, чувствовала не только запах его хороших мужских духов, она чувствовала и его запах. Это так важно, это наука – находить своих людей по запаху. Читать их волнение, сбой привычных для человека эмоций.

И она прочитала. Волнения нет. У него была возможность дотронуться или легко обнять ее, когда он шагнул к двери, но он этой возможностью не воспользовался. Более того, он сказал:

– Извини, чуть не задел тебя. Тут не слишком разойдешься.

Марина проводила их до лестницы и какое-то время смотрела вслед. Смотрела вслед только ему. Этому мужчине, которого она сейчас оценивала по всем возможным параметрам. Это то, что нужно. На тысячу процентов. Это шанс. Значит, далеко от нее он не уйдет. Существуют ли «но»?… Об этом она подумает ночью, одна.

Ночью, после ритуальной рюмки конька с таблеткой снотворного, Марина сразу наткнулась на это «но». На возможную проблему, преграду, сложность. Это как раз то самое, из-за чего она сразу обратила внимание на Михаила. Внимательный, изучающий взгляд. Такой странный взгляд, в нем сочетаются опыт испытателя, экспериментатора и детское наивное любопытство. Невозможно выделить, чего в нем больше, а ведь именно это и важно. Это новый опыт для Марины – отношения с мужчиной, чье слишком пристальное внимание не вырубишь рюмкой водки, как ей приходилось делать в жизни с бывшим мужем.

Она вспомнила прихожую, мужской запах, мужскую руку на ручке двери и застонала, прижав ладонь к низу живота. Она истосковалась по мужчине, как голодная волчица во время гона. Не так чтобы приходилось совсем воздерживаться. Просто все это были разовые варианты. К ним возвращаться не нужно, даже если очень хотелось. Такой была сильная сторона Марины. Она мгновенно могла определить стоимость любой вещи. Даже если это совсем не вещь. Особенно когда это не вещь. Потому что жизнь – это всегда ярмарка. И не она одна так думает.

В эту ночь постоянный кошмар долго не приходил. Марина понимала, что она уже спит, что ей снится сон, но он крался на таких мягких лапах, она никак не могла его рассмотреть, понять, что происходит. А происходило с ней почти чудо: она во сне увидела свое желание. Желание близости с конкретным мужчиной. С малознакомым чужим мужчиной. Вот что она не может рассмотреть сейчас. Она видела его только одетым…

Она встречает его в прихожей. Она в ночной сорочке, держит его за руку, ведет сюда, к кровати, расстегивает верхние пуговицы рубашки… Чувствует чужое, мужское тепло, оно обволакивает ее тело, оно зажигает лоно… Марина сначала видит себя лежащей на кровати, Михаил склоняется над ней, но… Ей холодно! Она оказалась не на кровати, по-прежнему стоит рядом. А из-за плеча Михаила смотрит на нее обворожительное, зовущее и ненавистное лицо Вероники. Она соблазнила, она украла его! Как тогда Александра… Украла, даже не догадываясь об этом.

Утром свежая и деловая Марина в дорогом и элегантном сером костюме шла на работу. Выглядела она так, как будто работала в Министерстве иностранных дел, а не в конторе упаковочных материалов. Начался небольшой дождь, а Марина не взяла зонтик. На узкой дорожке она нетерпеливо обогнала какую-то нелепую женскую фигуру: из-под бесформенного дождевика торчала цветастая сатиновая юбка, на ногах – резиновые сапоги. Марина задела ее и оглянулась, чтобы извиниться.

– Ника? Я тебя не узнала в этом балахоне. Мы не виделись сто лет.

– Немного меньше, – улыбнулась Вероника. – Но очень давно.

– Как твои дела?

– Ничего, – устало ответила Вероника. – Только мама болеет. Муж умер от рака. Школу мою закрыли. А так, ничего. Видишь, иду в этом балахоне на рынок. Я там торгую носками, которые мама успела навязать, и вареньем. Ее последним, наверное, в жизни вареньем. Давай я подарю твоему Костику баночку. Особенно хорошо получилось вот это: кизил с грецкими орехами.

– Что за чушь ты несешь, Ника? Ты сама здорова? У тебя умер муж, больна мама, а ты…

– А что я должна говорить по-твоему?

– Ты должна кричать о том, чтобы тебе помогли! Какой рынок? Какие носки? Давай я возьму тебя на работу.

– Я не могу работать. Ты же слышала – мама умирает. И потом, что я умею? Что я знаю, кроме русского языка и литературы для старших классов?

– Ника, нет неразрешимых ситуаций! Я недавно встретила одного нашего клиента. Он открыл бар на пляже, ты, может, видела. Не пивнушка, а для приличных людей. Там у него артисты выступают, а вечером девушки крутятся у шеста. Ему нужна типа хозяйка. Ведущая званых вечеров. На несколько часов в ночь. Он мне предложил, но не мое это. Да и зарплату предлагал небольшую. Но у меня не безвыходное положение, как у тебя.

– И у меня не безвыходное, – спокойно сказала Вероника. – Вот носки и варенье. Есть много хороших книг. Их тоже покупают. Я не оставлю маму ночью, во-первых. И не хочу быть ведущей в окружении девушек у шеста, во-вторых. Не люблю пьяную публику к тому же. Но спасибо тебе большое. Ты поддержала меня уже тем, что предложила помощь. Знаешь, я буду иметь в виду.

– Эта твоя чертова гордость! – вдруг с болью и горечью произнесла Марина, чувствуя, как закипели, не вылившись, слезы в загоревшихся глазах. – Эта твоя чертова гордость, которая уничтожила твою чертову красоту. Нормальная баба с твоей внешностью пришла бы к этим прошмандо с шестами на полчаса и ушла бы оттуда богатой содержанкой. И не работала бы уже никогда. Скажу тебе, Ника. Как ты меня мучаешь иногда! Вот не видимся, а ты меня мучаешь. Думаю о тебе. О твоей ужасной жизни. Ты мне даже снишься. Вот не поверишь…

– Поверю, – вдруг очень серьезно проговорила Вероника. – Я тоже о тебе часто думаю.

И тоже давно хочу сказать. Марина, тебя мучает вот что. Ты не знаешь: помню ли я все, что было, знаю ли, что ты там была? Я все помню. Я все видела.

– И ты столько лет…

– Да. И я столько лет твоя подруга. И мне ничего не мешает. Не хочу никому быть судьей.

– Не верю я таким юродивым, – сказала Марина со злостью.

– Ты знаешь, я не юродивая. У меня нет выбора. Друзей в принципе не выбирают. Они просто приходят. Они просто останавливают тебя на улице, чтобы спросить, как дела. Они могут заплакать, как ты сейчас, из-за того, что дела плохи. Этого достаточно. Этого достаточно, моя дорогая, в моей кромешной беде. Отпусти себя. Не мучай из-за меня. На самом деле я в порядке. В таком своем порядке.

Вероника ушла, а Марина стояла, потому что подошвы ее лодочек прикипели к земле. Что она услышала сейчас! Что узнала. Ника все видела. Она все поняла. Она знает, что Марина преступница, потому что участвовала в этом. Одного она не сказала: понимает ли она, что именно по воле Марины сломана ее жизнь. Это

– наверное, нет. Тогда бы она не произнесла: «подруга»… Не настолько она юродивая.

– Марина, – вернулась Вероника. – Я забыла отдать варенье для Костика.

Сунула банку и побежала со своими сумками.

Ника

Вероника похоронила маму на маленьком, практически заброшенном еврейском кладбище за городом. Привезла ее к родителям. Аркадию и Розе. Удивительно красивым людям, так и не изучившим за всю жизнь науку счастья. Еврейское «счастье» степным ветром гнало их в спины, встречало ураганом в лицо. Оно превратило их кровь в густой настой тоски, терпения и рвущихся из душ скрытых страстей. Их плач никогда не был слезами. Их труды не вели к деньгам. У них была великая любовь, для которой всегда был готов саван.

Роза, известная киевская модель тех времен, когда проданная с ее прекрасной головы шляпка стоила больше, чем она сама получала в месяц, а то и в год, родила мужу двух дочерей. Не получилось передать им свою красоту, зато несчастьем она поделилась по полной программе. Старшая ее дочь похоронена в Москве. А когда у младшей родилась внучка Вероника, Роза сказала:

– Спасибо тебе, Господи. Она похожа на меня. Я точно знаю.

Кристина, мама Вероники, всхлипнула:

– Чему ты радуешься, мама? Ты передала ей свою судьбу. Я боюсь этого.

И вот Кристина получила возможность продолжить разговор. Рассказать своей матери, как они жили без нее.

Вероника не позвала на похороны своих знакомых. Только двух соседок, с которыми мама общалась. Просто общалась. Друзей и подруг у Кристины не было. Ника положила к трем могилам шесть черных роз. Ей повезло: она искала цветы по городу и по рынку весь вчерашний день. Так она решила – подарить маме и бабушке с дедушкой черные розы. Поздравить со свиданием.

– Ника, зачем ты принесла черные цветы? – спросила одна соседка. – Нехорошо. Принято класть на могилу красные и белые, чтобы человеку в пути было не так страшно.

– Маме понравится, – ответила Вероника. – Черный цвет – это на самом деле покой и сон всех существующих цветов. Это празднично и красиво. Бабушка всегда носила черные платья и черную шляпу с вуалью. А она точно знала, что идет женщине. Всем женщинам нашего рода шел черный цвет. Сейчас он пойдет только мне.

Маме там выдадут белые одежды.

После тихих и коротких похорон она заказала близким общий памятник. Заплатила за него крупную сумму: отдала все сбережения. Соседкам памятник, который Вероника выбрала, тоже показался странным. Очень большой, почти не обработанный, неправильной формы черный камень гранита с блеском слез по всей поверхности.

– Молодец, – сказал ей кладбищенский художник. – Правильно выбрала. Это очень редкий и ценный камень.

На памятнике Вероника попросила выбить крупными белыми буквами одно слово: «Бейлисы».

– Ника, а что за слово ты заказала выбить на памятнике? – спросила у нее уже дома соседка Инна Петровна, старая учительница истории.

– Это наша фамилия, – ответила Вероника. – Бабушки, дедушки и мамы до замужества.

– Что-то знакомое, – произнесла Инна Петровна.

– Вы, конечно, знаете, о ком речь. Мой непрямой прапрадед – Мендель Бейлис. Тот самый: «Дело Бейлиса». Арестован в Киеве в тринадцатом году по подозрению в ритуальном убийстве христианского мальчика.

– Кровь христианского младенца! Ну да, конечно, знаю. Его оправдали. Но, господи, девочка. Какой ужас! Мой тебе совет – не рассказывай больше об этом никому. Люди злые и по большей части необразованные. А ты учительница. Репутация может пострадать.

– Инна Петровна, – улыбнулась Вероника. – У меня в принципе нет привычки кому-то рассказывать о чем-либо.

Так прошел день похорон. И пришла ночь настоящего прощания. Вероника поплыла в путь между тем, что было давно, и тем, что прямо сейчас становится прошлым. Она их всех видела, ей являлись чудесные подробности, дивные черты. И все это в запахах и цветах. Золотые лепестки роз в медном тазу с бабушкиным вареньем. Запах ванили от маминой выпечки. Запах трубки дедушки, который двадцать лет прожил в полной неподвижности. Его, молодого и сильного, полностью разбил паралич после очередного допроса в КГБ.

Власть так же «любила» ее родных, как их судьба. У Вероники уникальная память. Она помнит себя до того, как научилась говорить. Это они выяснили с мамой, когда она рассказывала свои первые воспоминания.

Одного не хотела видеть Вероника в эту ночь. Она не хотела видеть будущее. Ника вообще его не хотела.

…Он ничего не видел. Он старался удержать прыгающий подбородок. Руками в наручниках пытался вернуть на место разбитые очки в каплях крови. Кровь текла изо рта по шее, на грудь в белой рубашке. Его голос ему не подчинялся: дрожал и срывался.

– Это страшное недоразумение, – объяснял он. – У меня четверо маленьких детей. Я их обожаю. Мальчик, о котором вы говорите, – друг моего сына. Я его очень люблю. Я даже не могу поверить в то, что с ним такое могло произойти.

А его продолжали бить по лицу. Требовали написать признание в зверском убийстве христианского ребенка Андрея Ющинского.

Так проходили допросы Менделя Бейлиса, киевского рабочего, которого схватили по сфабрикованному обвинению в сентябре тринадцатого года.

А потом привели из соседней камеры его девятилетнего сына. И на глазах отца стали пытать мальчика. Мендель умирал. Но он знал одно: нельзя совершить эту ошибку до своей смерти. Нельзя признаваться в чужом преступлении. Нельзя оставлять такой грех в наследство детям. На его белом, тонком, окровавленном лице жили огромные темно-карие глаза. Они не хотели умирать и слепнуть именно сейчас, когда перед ними истязают ребенка. И уши не глохнут, все слышат и слышат его крик. Крик его мальчика, который так никогда не кричал. Он вообще не кричал. Он в семье знал только бесконечную нежность и понимание.

Мендель не признался в том, чего не совершал. Мирный и трепетный человек в считаные минуты стал стойким узником, постигшим коварство криминального правосудия. Но когда его привели в камеру и бросили одного, он пытался повеситься, скрутив простыню и привязав ее к спинке железной койки. Ему не дали умереть…

Ника тяжело поднялась из-за пустого стола, где она праздновала одинокие сухие поминки, накинула на голову черный платок и пошла в ночь.

Это ее свобода наступила. Не нужно больше ночью спасать от боли мужа, не нужно сидеть у изголовья матери. Куда бы она ни пошла, они теперь с нею. Вероника шла по пустой улице и думала о скрученной простыне, привязанной к железной койке. Она думала о том, что такой выбор есть всегда и у всех. И нельзя рассуждать на тему, слабость это или сила: уйти от страданий добровольно. Для кого-то слабость, для кого-то сила. Она думала об этом тогда, когда все произошло. Ее первая беда, определившая взрослую жизнь. Именно тогда жизнь стала окончательно взрослой. Ей было четырнадцать лет. Тогда она впервые подумала об этом выходе из самых чудовищных обстоятельств. И отвергла такое спасение. Подумала тогда, что это их генетическая обреченность – не хотеть мучительно жить. И генетическая склонность оставаться в живых вопреки всему. Думала она так и сейчас.

А счастье было, когда она перестала в него верить. Оно засветилось в глазах и руках мужа. Пусть и не задержалось оно на земле, но осталось в памяти и сердце. И тело… Тело отлично помнит это терпкое и теплое счастье.

Перед тем как произошло с ней несчастье, Ника была в гостях у своего жениха, тридцатилетнего художника, сына адмирала из Севастополя. Виктор так ее любил, так берег, так хотел видеть своей женой, просто так хотел, что спасал от самого себя. Он боялся до нее дотронуться, почти не дышал, находясь рядом. Что и стало причиной беды. Ничего бы не случилось с ней, если бы жених был решительнее, если бы не делал такой проблемы из ее четырнадцати лет. Ника тогда была не менее взрослой, чем сейчас.

Они пришли с Виктором на берег моря. Вероника ходила босыми ногами по кромке воды, сидела в позе Аленушки, смотрела за край земли и воды, а он ее рисовал. Потом эти рисунки будут получать премии, останутся в коллекциях и в музеях. А у нее был только большой снимок одной из работ художника Виктора Феденко. И когда все кончилось для нее, она подарила снимок Марине, попросив повесить так, чтобы Ника его не увидела, когда придет в гости.

Марина. Ника не позвала ее на похороны. Не было желания. Да, у нее нет других подруг. Но в тот самый день Ника поставила знак вопроса на самой дружбе в принципе. Она отлично все видела тогда, она все чувствовала, даже теряя сознание. И лишь один момент остался открытым. Какова была роль Марины в том, что случилось с ней, Никой?

Что разнесло ее жизнь в клочья? А сейчас Вероника не хочет это знать. Быть может, Марина – последний не безразличный к ней человек на свете.

А утром позвонила Марина.

– Ника, ты совсем сошла с ума! Ты не позвала меня на похороны мамы! Мне только что сказали, что ты ее похоронила.

– Понимаешь, просто захотелось тишины. И зачем делить горечь с другими, я это не понимаю. Мы с тобой вдвоем как-нибудь посидим, вспомним. Мама тебя любила.

– Я знаю. В том-то и дело. Ну, прими мои соболезнования, дорогая. Мне так жаль.

– Спасибо. Я знаю.

– А я вот зачем еще звоню. Буду благодарна, если не откажешь. Замуж я выхожу. Придешь? Других подруг в городе и не осталось.

– Да, конечно, – после небольшой паузы ответила Вероника. – Я его знаю?

– Точно нет. Он приехал в Симферополь недавно. Случайно познакомились. В общем, послезавтра, в семь, у меня.

Вероника вернулась домой, уснула, когда догорели свечи, которые она зажгла у портрета матери. Проснулась в такой оглушительной тишине, в такой беспросветной пустоте, что мысль о свадьбе Марины, на которую ее пригласили, стала спасением.

День свадьбы

Михаил сам разбудил в себе нежность. Он думал о теплых семейных вечерах за круглым столом, когда мужчина и женщина, связанные судьбой и небом, делятся общими планами, делят общее настроение, пьют одно вино и едят один хлеб. Когда воздух дома за их закрытой от мира дверью переносит поцелуи одних губ другим. Когда на них смотрят их дети и постигают главную тайну, основу гармонии. Это всего лишь любовь и крепкая связь мужчины и женщины, величественный, интимный смысл слов: «моя», «твой», «наши». Это вершина существования – любовь.

Михаил хотел еще не именно эту женщину Марину, которая ждет его вечером на свидание, смысл которого совершенно ясен. Он хотел найти в Марине женщину свою. Свою – от кончиков волос до мизинца на ноге. От первого смущения до беспомощного бесстыдства полной открытости и зноя, в котором они расплавятся вместе. Он хотел ту, которую будет боготворить, желать и жалеть, будет ей опорой и главным человеком. Ту, с которой они пойдут по таким ухабам, рвам, под такими грозами и ветрами, которые и называются жизнь. Ту, на которую можно положиться в пути.

Они провели вместе свою первую ночь. Потом еще не одну. Михаил себя не торопил. Он спрашивал себя осторожно: это все возможно? И не менее осторожно отвечал: скорее всего да. Понятно уже, что речь не о знойной страсти, не о романтической влюбленности трубадура. Речь об устойчивом союзе мужчины и женщины во имя своей маленькой вселенной под названием семья. Он не искал в Марине ни исключительного ума, ни ослепительной красоты, ни каких-то ярких добродетелей. Она не Галатея, он не создавал ее по своему вкусу и запредельным критериям. Они встретились совершенно взрослыми, многое познавшими людьми. Пришли друг к другу со своими недостатками, проблемами, со своими планами на будущее. Теперь нужна просто работа. Строительство моста от одной устоявшей личности к другой. Тяжелый, кропотливый труд, который будет украшен теплом физической близости. Союз равных мужа и жены. Так прошел их гражданский брак. К браку законному они пришли не в тумане безумных желаний, а в понимании определившихся общих целей.

Наступил вечер скромной вечеринки по поводу оформления их брака.

Михаил пригласил своего партнера по бизнесу. Марина нескольких подруг, две подруги пришли с мужьями. И одна – Вероника – пришла одна. Она была в черном платье. Марина объяснила Михаилу, что Вероника похоронила на днях мать.

Марина была довольна. Гостям явно понравился ее муж. Михаил легко вписался в общий разговор, был искренним, доброжелательным, симпатичным и предупредительным, как хозяин дома. Михаилу эта вечеринка вообще напомнила дом родителей. Уют, покой, причал.

Гости шутили, смеялись, подпевали музыке, которую включила Марина. Она разрешила мужчинам курить. И в оранжевом электрическом свете ретроабажура поплыли легкие табачные облака. И сквозь одно из них Михаил вдруг увидел женское лицо, которое ярко просияло над другим концом стола. Это подруга Марины Вероника подняла голову, сдвинула черный газовый шарф, которым были окутаны ее волосы и шея. Ничего подобного Михаил никогда не видел в своей жизни. Ему показалось, что он представлял себе это лицо, эти глаза, эти волосы, эти губы, эту шею… Но когда и в связи с чем представлял? Он задумался.

– А теперь скажи мне, что Ника красавица, – уже не очень трезво дернула его за рукав Марина. – Так говорят все мужики в моем доме, которые видят в первый раз Нику.

– Не скажу, – растерянно ответил Михаил. – Я просто подумал, какое необычное сочетание цветов. Ее глаза и волосы…

Он так сказал и почувствовал двойное чувство вины. Он солгал Марине: да, ее подруга настоящая красавица. И он предал и Марину, и эту незнакомую печальную женщину в траурной одежде. Но любой мужчина, прошедший ненастный путь неудачного брака, поймет его. Посреди этого пути часто бывает минное поле под названием женская ревность.

Первая законная брачная ночь и началась как законная. Марина вышла из ванной, перед кроватью сладко потянулась и со вкусом зевнула. Когда союз тел состоялся, Марина без паузы спросила:

– Тебя по-прежнему зовут партнеры в Канаду?

– Приглашают. Мне не очень хочется. Здесь дело только развивается.

– Надо ехать, – скомандовала она. – Здесь у нас перспектив нет. Таким шансом не бросаются.

Многие люди едут в никуда.

Михаил сформулировал мысль, которая появилась давно. Он – не просто мужчина в жизни Марины, не просто партнер и муж. Он – шанс. Совершенно конкретный. И от этой навязанной ему миссии ему никуда не деться. Впрочем, Канада – хорошая страна.

Через год

Марина стояла у окна своей квартиры в Торонто и с трудом сдерживала раздражение. Она смотрела на улицу с нормальными, оживленными, деловыми людьми, которые безмятежно гуляли или торопились по важным делам, а перед глазами стояло его несчастное лицо. Его потемневшее, погасшее, отстраненное и чужое лицо. Если это муж, значит, нужно согласиться с мнением, что брак – это каторга.

Да, в горе и в радости вместе. Но там не было сказано, что горе имеет право быть важнее жены, что оно может быть орудием пытки, непреходящим содержанием жизни. У Михаила удар, шок, но прошел месяц… У нее в животе зашевелился их ребенок. Ей нужны силы, покой, радость, уверенность в их завтрашнем дне.

Месяц назад Михаил получил сообщение о том, что в Калининграде погиб его сын Артур. Он взялся сам ремонтировать проводку. Разряд тока сжег его мгновенно. Ему было чуть больше шестнадцати лет.

После похорон Артура Марина постаралась быть к Михаилу ближе. Вместе в горе, как велено. Но сколько там быть вместе? Жизнь не остановилась от того, что его сын умер. И да, нужно сказать себе прямо и резко. А может, и ему. Она не вместе с ним в этом маниакальном стремлении заточить себя в темноте потери. Марина даже попыталась себе представить, что погиб их общий сын. Она пошла дальше. Она представила, что узнала о смерти Костика. То есть она сделала все, что могла, чтобы понять состояние Михаила. Вывод: что с этим поделаешь, если ничего поделать нельзя? Привыкнуть. Сделать над собой усилие. И мысль, которая покажется ему чудовищной, но на самом деле это нормальная констатация факта. Одно приходит на смену другому. Умер Артур, стало больше возможностей, чтобы поставить на ноги их ребенка, который скоро появится на свет.

Марина резко повернулась.

– Скажи, наконец, когда закончится эта твоя хандра? Когда ты выйдешь из своего оцепенения? Когда заметишь меня? Меня и своего ребенка, который был так нужен прежде всего тебе!

– Марина. – Михаил поднялся из-за стола, за которым сидел, такой смятенный и растерянный, что ей на мгновение стало его жалко. – Марина, я, наверное, не нахожу слов, чтобы тебе объяснить. Это обрыв такой связи, такой бесконечной связи… Не я должен был узнать об этом обрыве. «Ужасная судьба отца и сына – жить розно и в разлуке умереть». Так написал Лермонтов. Не думаю, что это понятно только мужчине. Только отцу. Ты мать. О чем ты, Марина? Ужасно даже сыну, который узнает о смерти отца. А наоборот – это крушение. Это отсутствие завтрашнего дня. Это приговор без надежды на помилование.

– Ну, – нетерпеливо произнесла Марина. – Допустим. То есть я соглашусь. Обрыв, ужасно, неестественно. Но почему без завтрашнего дня? Почему приговор? Ты хочешь, чтобы твой младший сын родился в семье приговоренного? Чтобы над ним склонился причитающий и жалкий отец, который отказывается отвечать за его будущее?

– Это все из моих слов не вытекает, – горько и устало сказал Михаил. – Младший сын – это другая, надеюсь, счастливая история. И моя любовь, ответственность уже принадлежат ему. Мы говорим, не слыша друг друга. Давай просто пройдем, если не вместе, то рядом этот печальный путь. Этот кусочек времени. Я справлюсь сам. Потерпи.

– Почему ты сказал: не вместе? – удивленно спросила Марина. – Разве я сказала, что мы не вместе?

– Ты это не произнесла. Я просто это услышал.

Прошло несколько дней общей пустоты и общего непонимания, отторжения. Михаил не прикасался к жене. А для беременной женщины это так важно – знать, что она не теряет своей притягательности, толстея и покрываясь пигментными пятнами. А если бы прикоснулся… Раздражение Марины задушило в ней женщину. Ей это теперь не нужно.

Но однажды Михаил пришел домой почти оживленным. Смотрел на нее прежним открытым взглядом, как будто хотел сказать что-то очень важное, нужное и хорошее. И сказал:

– Марина, дорогая, я понял, что нам нужно делать. И с этим нельзя тянуть. Мы должны срочно вызвать твоего Костика сюда. Он окончит школу, его могут забрать в армию. А армия теперь не та, из которой непременно возвращаются живыми. Даже без войны. А война для нашей бывшей родины никогда не кончается. И главное, я понял, что сына нельзя выпускать из виду. Необходима причастность к его жизни, радостям, страданиям, каждому дню. Ты согласна? Ты рада?

– Чему? – после довольно продолжительной паузы спросила Марина. – Чему я должна радоваться? Тому, что мы повесим на себя такой серьезный расход? Тому, что Костик может теперь сам не заниматься устройством своей судьбы, как положено мужчине? Он приедет и будет ждать, чтобы ты принес ему судьбу на блюдечке! Ты опять забыл, что у нас скоро родится ребенок?

– Я не забыл, – почти брезгливо произнес Михаил. – В коробке на улице наш младший сын жить не будет. И ты это прекрасно знаешь. Извини, мне неприятно дальше обсуждать эту тему. У тебя какая-то органическая проблема. Физиология. Калькулятор то ли в сердце, то ли в мозгу, то ли их два. Я все сделаю сам. Костик будет жить с нами. Это мое решение. Все.

И он все сделал сам. Марина в это время продолжала цепенеть уже от унижения. Ей казалось, что все ее права, с таким трудом завоеванные, попраны. К тому же Михаил ее оскорбил. Упрекнул в корысти. Как будто бояться бедности – это недостаток. Это не калькулятор в ее мозгах. Это просто наличие мозгов.

И однажды ночью Марина проснулась от ненависти. Она прокрутила в мыслях все оскорбления, унижения, несчастья своей жизни, и ее затрясло. Она, в этой ночи своего прозрения, должна была ответить себе на такие вопросы. Она выбралась из всего этого на самом деле? Она не зря выстраивала сложную игру, ловушки и сценарии порабощения человека, который показался ей единственным шансом? Это действительно был ее единственный шанс? Она еще толком не вздохнула облегченно, а ее превратили в курицу, высиживающую яйцо. И что ужаснее: лежать разбитой мордой в пол под ногами озверевшего и ничего не соображающего алкоголика или услышать от разумного и владеющего собой мужчины, что ты последняя дрянь?

Что ты корыстная, ущербная и не способна понять высокие страдания.

«Второе ужаснее», – сказала себе почти светская почти дама, ступившая на цивилизованную землю ногой, которая никогда не сделает шаг в обратном направлении. Он сказал, что это его решение? Марина приняла свое.

…Из клиники она вернулась слабая, опустошенная, но спокойная. Выпила дома таблетку, отдохнула и вышла на звук открываемой двери. Что Марина почувствовала, сообщая Михаилу о том, что ребенка больше нет? Что она убила его. Просто так, потому что это было в ее власти. Она перед собой не лицемерила. Она чувствовала облегчение. Она испытала сладость мести. Второй раз в своей жизни она испытала сладость мести, которая тем дороже, чем больше боли и страдания испытает объект. Малыш, которого больше нет, не сумел остановить воинственное вдохновение женщины Марины. Она передумала быть матерью.

Эффект превзошел ее ожидания. Михаил наконец потерял свою выдержку. Он наконец избавил ее от своей самодостаточности. Он был так потерян, так нелеп, что допустил мысль о том, что она просто проверяет его. Что сказала неправду. Когда он смотрел медицинские документы, Марина со скрытым удовлетворением фиксировала, как поникла голова того, кто в считаные месяцы стал сиротой-отцом двух детей. Кто имел наивность считать, что общий дом, общая постель могут сделать двух чужих людей родными.

Михаил поседел за ночь. Смерть беззащитного малыша была настолько страшнее и трагичнее несчастного случая с Артуром… Ребенок связан с матерью в первые же месяцы своего зарождения. Он должен плыть по ее водам в такой яркий и заманчивый мир. Он должен был получить отпущенный ему набор радости и открытий. Он уже был. И доплыл по предательским водам к скальпелю хирурга-палача. И разорвалось, наверное, от боли его сердечко. Михаил не сказал всего этого жене. Он произнес утром:

– Ты мне неприятна. Ты – убийца.

Марина издала саркастический смешок. Хлопнула дверью, ушла в свою комнату. А там зажала руками рот и прокусила до крови одну ладонь. Не такой хотела она победы в этом сражении.

Она хотела бы, чтобы поверженный муж приполз бы к ней на любых условиях. Как к единственному родному человеку. А не так. Не обвинителем.

Теперь она страстно желала лишь одного: пусть ему будет плохо. Еще хуже, чем сейчас.

Он свободен. Так говорил себе Михаил в Канаде. Я свободен. Я свободен от родины. Я свободен теперь и от очередного неудачного брака. Как пел Высоцкий: «И ежели останешься живой, гуляй, рванина, от рубля и выше». Остался живой, гулять можно именно выше рубля. Отчего же рвется и тоскует сердце? Поймет ли это кто-нибудь? Даже если будет желание.

Михаил оставил Марине их квартиру, переехал на время в отель, присматривая жилище, которое подходило бы к новой жизни. Теперь, возможно, навсегда – это жизнь холостяка. Слишком больно выходить из собственных иллюзий. Два брака и два ребенка, которым судьба отказала в жизни.

Он стал тягостно свободен от забот о живом сыне. Свободен от ожидания своего продолжения в том, кто должен был родиться. Он уже свободен даже от отвращения и ненависти к Марине, убившей его ребенка. Он свободен от семейных вечеров. И сейчас от женщины в принципе. Он волен быть одиноким волком, воющим на луну. Он уже умеет, как полагается в цивилизованном мире, говорить всем, что у него все ок. Улыбаться и пожимать дружеские, но безразличные руки.

Михаил внимательно смотрит в лица партнеров, приятелей, знакомых и незнакомых людей. Лица уверенных, самодостаточных и радушных людей. Всегда навстречу – сияющая улыбка, оживленное приветствие, открытость и доверие. И в какой-то момент ослепительно приветливая улыбка вдруг превращается в намек на осторожный оскал здорового и сильного хищника, доброго от сознания своей силы и того, что всегда сумеет себя защитить.

Это просто здравый смысл, понимает он. Это хорошее необходимое качество делового, успешного человека. Но… Никому из русских не убежать от России, которая будет «все так же жить, плясать и плакать у забора», как писал Есенин. В этом смысле не важны ни национальность, ни образование, ни талант.

У всехипозади одни кресты, под которыми предки, все ходили по той земле, которая хранит тайны множества загубленных жизней, а кровь невиновных вливается в жилы томительной печалью, больной памятью. И безразличный, просто спокойный взгляд оставляет на коже следы, а глаза слишком часто туманятся слезами. Такая предрасположенность у тех, кто рожден в несвободе и кто не лишен собственных мыслей и памяти, как манкурт.

Женщины. Свободные женщины свободной страны. Они ни в каком поколении не знали домашнего гнета, социального неравенства, сексуального насилия. И они пошли дальше. Они стали бороться не только за свое равенство в развитии. Они заклеймили сам зов плоти, само проявление мужского начала, что, разумеется, убийственно для женственности. Михаил тосковал именно по женственности. Не конкретной, но зовущей где-то кого-то вдали. Где-то есть нежная женщина, где-то есть женщина, предназначенная ему судьбой. Он не сумел ее найти. И она не находит себе места, потому что совершенно не по-феминистски хочет принадлежать мужчине. Отдавать ему себя и жалеть лишь о том, что объятия слишком быстро размыкаются.

Михаил поехал на несколько дней в туманный, элегантный и спокойный Лондон, город, который так хорошо умеет украшать, оберегать и наполнять глубиной человеческое одиночество. Оказался на художественном аукционе. Там были работы, вывезенные частным коллекционером из Крыма. Один акварельный рисунок не просто обратил на себя его внимание. Михаил вздрогнул, взглянув на него. Ему показалось, что он узнает эту девушку у реки. Рисунок так и назывался «Девушка у реки». На большом камне у воды сидела девушка, почти подросток. Янтарные волосы опускались на плечи и так красиво оттеняли карие глаза. Глубокие и томные глаза. Девушка была невероятно хороша. И Михаил помнил, что точно ее видел, но уже в другом возрасте. Он посмотрел фамилию художника. Виктор Феденко. Это ему ничего не говорило. А модель… Да это же подруга его бывшей жены! Вероника, которую он видел один раз в жизни на своей свадебной вечеринке. И он только сейчас понял, о ком он подумал, кого она ему тогда напомнила. Так в молодости он представлял себе Ирэн Соме, читая «Сагу о Форсайтах».

Михаил купил этот рисунок. Он подарил себе необычный вечер. Чувствовал запах южной ночи, сентиментальную потребность в красоте. И вновь… да, вновь вернулось ожидание любви. Надежда.

И еще он вспомнил, что, когда он увидел Веронику, все было иначе. Главное отличие… Тогда был жив Артур. И Михаил заплакал сейчас, когда никто его не видит, когда нет никого, кто его за такую слабость осудит. Могилы самых близких нужно иногда поливать слезами. Как и похороненные надежды. Надежды могут воскреснуть. Он вернулся в Канаду на пару дней. Сообщить партнеру, что ему нужно поехать в Симферополь – узнать, чем все же кончилось дело с его бизнесом. На самом деле он хотел походить по тем улицам, по тому берегу, где он гулял с сыном. И еще… Может, они встретятся с Вероникой. Искать он ее не будет. Он научился ценить границы разных жизней. Это свобода.

Эта встреча

Михаил приехал в Симферополь. Город украсила яркая, слетающая листва, заполнил запах костров из этого падшего наряда. Он узнал, что его фирму продал отец Марины, которому он оставил доверенность на управление. Никаких денег, естественно, Михаил не получал. Оставшийся без работы заместитель, исполнявший обязанности директора, пошел прорабом на стройку. Михаил постоял, подумал, покурил и понял, что ему не хочется выяснять отношения. Не исключено, что деньги у Марины. Скорее всего так и есть. После развода она стала заметно, даже для Торонто, прожигать жизнь. Как-то очень по-русски прожигать. Одна из целей, разумеется, продемонстрировать Михаилу, как ей здорово без него живется.

Он продолжил свое путешествие по городу, вспоминая, где они бывали с Артуром, что тот говорил. Каким разумным и безмятежным был его сын в свои пятнадцать лет. И так сладко вдруг затосковал, как будто почувствовал, наконец, связь душ в разлуке, родство, не знающее смерти. Он вспомнил Артура без острой окончательной боли. Он просто видел его тонким мальчиком с белокурыми кудрями, с синими глазами, которые горели отвагой, верой в будущее и любовью. Просто любовью. К жизни, к людям, к тому, что он непременно увидит. Михаил чувствовал этот синий взгляд и держал спину прямо, гордо, чтобы сыну не было за него стыдно. И его голова, так рано покрывшаяся сверкающим серебром, выделялась на улице, в потоке людей. И многие задумчиво смотрели ему вслед.

– Красивый мужик, – сказала одна женщине своей спутнице, – наверное, нездешний.

Михаил услышал эти слова, и тяжелая печаль вернулась. Он действительно какой-то нездешний. Везде. Неприкаянный.

«Надо бы сходить куда-то пообедать», – подумал он. Но так не хотелось оказаться в каком-то временном коллективе, под взглядами, в хоре чужих, оживленных голосов. И он решил сходить на рынок. Купить фруктов, какой-то выпечки и вернуться в номер. Подумать, что делать дальше.

Рынок развлек запахами и красками, призывами бойких торговцев. Михаил купил горячие лаваш и хачапури, черный виноград, красные яблоки и домашнее красное вино.

Уже шел к выходу и вдруг… Он увидел несколько книг на маленькой скамеечке. Рядом с ними стояла та, которая их продавала. Худенькая фигурка в черных толстых брюках, бесформенном свитере, грубых мужских башмаках. На голове у нее был черный газовый шарф, которым она сейчас закрыла лицо. И только прядь волос цвета мертвой листвы сияла в этом странном, мрачном облике, как будто осенний лист припал к могильной плите. Михаил неуверенно шагнул:

– Вероника… Вы?!

– Да. Здравствуйте, Михаил. Я узнала вас. Закрылась, чтобы вы меня не узнали. Вот такое у меня занятие.

– Вы оправдываетесь? Какой ужас! Совершенно нормальное занятие. Я бы вас в любом случае нашел. Я приехал сюда из-за вас, не верите?

– Не очень.

– Я купил в Лондоне рисунок «Девушка у реки». Незнакомого художника. Феденко. Мне показалось, что это вы. Так похоже. Девушке лет пятнадцать.

– Это я. Рисовал мой бывший жених, и мне тогда было четырнадцать лет. У меня был только снимок этого рисунка, я его кому-то подарила. Так получилось, что это стало началом самого плохого времени в моей жизни. Многое тогда кончилось. Я многое потеряла, в том числе и жениха.

– Вероника, давайте поступим так: я покупаю ваши книги, а потом мы пойдем ко мне в номер пообедаем. Я на рынок пришел как раз с целью купить что-то вкусное. Вот, посмотрите. Не размышляйте. Пока лаваш горячий.

– Хорошо, – легко согласилась Вероника. – Только не нужно ничего у меня покупать. Мы просто оставим книги здесь. Кому понравится – возьмут. Я так часто делаю, если торговля не идет. А библиотека у нас дома большая.

В номере Вероника сняла свои тяжелые ботинки у порога и пошла по ковру маленькими босыми ногами. Осенний день за окном стал тонуть в вечернем тумане нежности. Не было в жизни Михаила такого вечера. Не сидел он никогда рядом с такой женщиной. Не чувствовал он ничего подобного. Он даже не предполагал, что в нем это есть.

Столько силы, которую нужно сдерживать и прятать рядом с такой трепетной красотой, которую жизнь научила быть осторожной и так вооружила: черный газовый шарф, чтобы закрыть лицо. Что в нем может сразу родиться столько идей: как сберечь, сохранить ту жемчужину, которую он сейчас нашел в чудесном городе Симферополь. Дважды женатый и в промежутках не безгрешный мужчина не знал, что бывает такое первобытное желание, когда человек уверен, что это единственная женщина, и он хочет унести ее как главную добычу куда-то далеко, подальше от всех глаз, чтобы никто не узнал, каким бывает наслаждение. А пока главное, чтобы ничего такого не прочитала в нем Вероника, они всего лишь перешли на «ты», но сидели по-прежнему по разные стороны стола.

Михаил боялся смазать образ доброжелательного хозяина этого холостяцкого номера, старался не забывать, что Вероника подруга жены. Но этот момент Михаил решил прояснить:

– Мы развелись с Мариной, она об этом не рассказывала, не писала?

– У нас нет с ней связи с тех пор, как вы уехали. Очень жалко, что развелись. Но давай ты не будешь мне рассказывать почему. Хорошо?

– Я не собирался. А что, есть какой-то принцип?

– Да. В любом случае получится, что мы ее обсуждаем за глаза.

– Понятно. Как-то не было впечатления, что вы очень близкие подруги.

– Марина мне такая подруга, какая только и может быть у меня. Близких подруг у меня не бывает.

– Мне показалось, будто что-то есть еще? Что-то такое, о чем Марина старалась не говорить со мной, а сейчас по твоему тону я почувствовал… Сам не знаю, как сказать. Напряжение, что ли. Между вами что-то произошло?

– Да, – вдруг четко ответила Вероника и прямо взглянула Михаилу в глаза. – Да. Это очень серьезно, и я впервые об этом говорю другому человеку. Но продолжать не буду. Может быть, когда-нибудь…

– Может быть, когда-нибудь, – рефреном и почти счастливо повторил Михаил. Она дала ему надежду на будущие встречи.

Вероника так хорошо, так откровенно отдыхала. С таким аппетитом, так красиво ела и пила вино.

Она была пленительным зрелищем во всех своих проявлениях. И смотрела на него своими томными очами так доверчиво.

– Ты только не подумай, что я торгую на рынке от безысходности, голода или чего-то такого. Марина когда-то назвала мое положение безвыходным. Это совершенно не так. Я учитель. Мою школу закрыли, но меня наверняка взяли бы в другую. Просто я не хочу. Вместе со мной на улице тогда оказались лучшие учителя. И их никуда не берут из-за возраста или принципов. Вот поэтому и я не пойду в другую школу. Не пойду навстречу несправедливости. Это мой, никому не видимый протест. И на другую работу могла бы, наверное, устроиться. Что-то знаю, что-то умею. Просто время еще не такое, чтобы соприкасаться с другими людьми. Больно. Не хочу. Мама заготовила всяких вкусных вещей не на одну семью. Она все ждала моих детей, которых не будет никогда. Диагноз мужа обнаружился очень быстро, через пару лет после того, как мы поженились. Я была счастлива с ним. И не сумела еще расстаться ни с ним, ни с мамой. И вот так – выживаю. Продаю то, чего у меня слишком много. Поддерживаю в себе жизнь. Как говорил мой дедушка, в нашем роду есть дурная привычка – жить. Жить вопреки несчастьям.

– Ты о чем-то конкретном?

– Да, известная история, после которой, наверное, в нашем роду перестали рождаться безмятежные и счастливые люди. Но и об этом не хочу сейчас. У меня был сегодня хороший день.

Эта встреча закончилась в такой же тональности, как и началась. С тем же скрытым и почти нестерпимым стремлением к ней в душе Михаила, с той же отстраненностью, закрытостью и недоступностью Вероники. Разве что капелька тепла появилась в глазах и улыбке. Возможно, он в том был виноват, что не попробовал ничего растопить до конца. Но он страшно боялся. Он никогда и ничего так не боялся, как своего неловкого слова или движения. Того, что спугнет райскую птичку, обрушит тот хрупкий мостик, который сейчас возник между ними.

Вероника порозовела от вина и была неправдоподобно хороша собой. Ее жуткий свитер и брюки только подчеркивали эту невероятную, завершенную женственность. Встала, улыбнулась, поблагодарила за приятный вечер и начала влезать в свои страшные башмаки.

Михаил проводил ее до маленького домика на окраине города. Стоял там, у забора, согревал ее холодные пальцы и не мог ее поцеловать. По простой причине. Он не мог поцеловать ее лишь один раз. Не смог бы остановиться. А то, что она его не пригласит к себе, было очевидно. Отказ получить он боялся. И они простились до завтра. А ночью Михаила разбудил звонок. Звонил приятель из Торонто.

– Извини, что беспокою. Твоя Марина попросила тебе позвонить. Она в клинике. Попала в аварию. Наверное, что-то серьезное, потому что она просила тебя срочно приехать. Какие-то последние распоряжения ей больше некому отдать. Прости. Сочувствую. Но, наверное, надо лететь.

Марина

Она вошла в ванную комнату своей комфортабельной двухкомнатной палаты, присела на бортик ванны и закурила. Нога в гипсе глухо ныла, одно плечо ей зафиксировали и посоветовали не делать резких движений.

Марина не думала о том, что сказать Михаилу, когда он приедет поймать ее последний вздох. Ну, что он сделает, когда увидит, что она не умирает? Он же такой гуманист. Должен обрадоваться. Марина думала о том, зачем он полетел в Симферополь. Узнать о судьбе своего бизнеса? Ему было в последнее время не до него. А Марина сказала отцу – продать дело. Деньги он ей перевел, когда они с Михаилом были еще в браке. Но у нее давно, как часовой механизм, тикала в голове мысль: нужны собственные средства. Только для себя. Чтобы о них не знали ни Михаил, ни сын. Сына, кстати, она вновь отправила к своим родителям в Симферополь. Одинокая женщина должна строить свою новую жизнь. Без обузы.

Зачем она вызвала срочно Михаила? Марина терпеть не может вопросов без ответов. В данный момент, когда она лишена свободы и движения, – не может терпеть ни минуты. Ей нужно знать, какова его реакция на продажу бизнеса. Не вздумает ли он с ней судиться? Второе: не узнал ли он в Симферополе, что Костик там? Михаил ведь платил за его обучение и ей оставил деньги в расчете и на ее сына. И еще кое-что. Марина сама не знала, почему и как появилась эта мысль, но ей нужно было знать, не встретился ли Михаил в Симферополе с Вероникой. Она ведь наверняка до сих пор торгует всякой ерундой на улице. Не захочешь – наткнешься. И почему-то последний вопрос был острее всех остальных.

Марина погасила сигарету, почистила зубы, в комнате взяла с тумбочки лекарства, которые ей принесли на ночь. Ей бы рюмочку коньяка к ним. Так никакого толку. Она не уснет.

Болеутоляющие подействовали быстро, а сон прогнала острая ностальгия. Впервые Марина поняла, что это за боль. Она видела все в цвете, она ощущала запахи, родные с рождения. Она бежала по берегу реки, по пыльным летним улицам, падала, дула на царапины на колене, всхлипывала, тут же смеялась.

Она была отважным ребенком. Главарем самых хулиганистых мальчишек. Потом ребенок остался позади, Марина стала гордо нести свое тело, которое приобретало женские, взрослые формы. И мальчики воспринимались совсем в другом качестве, уже не как товарищи по шалостям. Уже томительные влюбленности то в одного, то в другого. В это время и приехала из Москвы Вероника с мамой и пришла в их класс. Вокруг нее сразу сконцентрировался интерес, и в то же время возникла дистанция. Девочка была слишком красивой, серьезной, подготовленной явно лучше многих. Все хотели с ней дружить, но не знали, как найти контакт. Марина нашла легко. Она поняла, что Вероника внутренне беспомощный человек, что ей нужна опора. Такая, как Марина, – уверенная в себе и сильная. И Вероника сразу стала считать ее своей единственной подругой. Выяснилось, что ей больше и не нужно. Она доверилась Марине со всей открытостью человека, который привык быть одиноким среди людей. Привык ценить немногочисленные привязанности. Вероника всегда была взрослой не по возрасту.

А вскоре в выпускной класс пришел новый ученик. Перевелся из другой школы, как говорили, после драки с последствиями. Это был Александр. Тот самый, который стал мужем Марины и отцом ее Костика.

Тогда Марина влетела в бурный с ним роман. Наверное, бурным он казался только ей. Скорее всего. Иначе не произошло бы то, что произошло. Но у Марины так кипела кровь от поцелуев, что она сама торопила большее.

Марина вспомнила ту ночь и застонала, как после первой встречи с Михаилом. От сладкого и жестокого спазма в низу живота у нее потемнело в глазах. Как она хотела Александра в пору их школьных встреч! Как она была счастлива, пробираясь домой ночью, огородами, со следами окровавленной, потерянной невинности на внутренней стороне бедер. Она стала настоящей женщиной, она была уверена в том, что Александр ее не берег, потому что непременно женится, когда они закончат школу.

Марина с той ночи стала ходить так значительно, так гордо, что всем было понятно: она несет свою тайну. Что это за тайна, тоже всем было понятно. И ближайший же медосмотр подтвердил: Марина больше не девочка.

Только Веронике Марина и могла рассказать, что чувствует с Александром, как это прекрасно и значительно.

Как это вообще – понимать, что началась настоящая женская жизнь. Серьезная судьба. С Вероникой было легко говорить. Она, как никто, умела слушать, понимала самые тонкие и мелкие детали. Она серьезно на все реагировала, иногда рассказывала какие-то полезные вещи, прочитанные в книгах. Она очень много читала. И самое главное: Вероника не знала зависти. Более того, она так ценила эту свою единственную дружбу с Мариной, что ее прекрасные глаза влажнели от сопереживания подруге. Она была благодарна за доверие. Такая гармония посетила жизнь взрослеющей Марины, которая по сути своей была неспокойной, как морской ветер. Имя, что ли, повлияло. А тут почти идиллия. Жених. Верная подруга.

У Вероники тоже сразу же после приезда в город появился жених. Витя Феденко уже тогда был довольно известным художником. Ему было около тридцати. И все произошло так, как и должно произойти с художником от бога. Он встретил на улице совершенную натуру и понял, что ему, художнику и мужчине, искать на земле больше ничего не нужно. Таких отношений, как у Марины с Александром, у Вити с Вероникой, конечно, не было. Виктор был так уверен в своем чувстве, что терпеливо ждал, когда придет пора. Представил девушку родителям, те пришли в восторг и все ждали только совершеннолетия Вероники. А она лишь Марине сказала, что не влюблена. Что Виктор ей очень нравится как человек и художник, но замуж за него совсем не хочется. Но для нее невозможно обидеть такого интеллигентного и талантливого парня отказом. И похоже, главный аргумент того, что Вероника согласилась стать практически официальной невестой, был таков: Виктор очень подошел по всем параметрам ее маме. Маму Ника любила больше, чем себя.

День своей катастрофы Марина вспомнила сейчас такой острой болью, что прокусила до крови губу. Нога и плечо были ни при чем. Болело дыхание, болело то, на чем держится человеческое равновесие. Как будто тот день поразил проказой ее мозг. Судя по тому, что она потом делала, как по приказу извне, так оно и было.

…Они с Вероникой просто пришли в тот вечер на дискотеку. Их там ждали женихи. Марина была в красном, обтягивающем платье с декольте. Вероника в платье из клетчатого шелка, которое сшила мама. С воротничком под горло, на пуговках до узкой талии, юбка широкая, расклешенная.

Они вошли в зал с опозданием, и все смотрели на них, когда они шли от порога. Марина, яркая и уверенная, Вероника, неправдоподобно красивая и спокойная, почти равнодушная. Начались танцы. Марина прыгала с азартом, принимала все приглашения. Вероника все больше отказывалась. Марина хотела, чтобы Александр оценил, каким успехом она пользуется. И даже не смотрела в его сторону, где он пил пиво с парнями, не сомневаясь в том, что он сейчас следит за ней. А потом они пойдут… Они туда пойдут, где не будет никого. Она танцевала с другими и сходила с ума от страсти к Александру, от предвкушения близости.

А когда Марина посмотрела в его сторону, то не увидела его там, у стены, где стояли его друзья. Александр был в зале, танцевал с Вероникой медленный танец. Все нормально, они знакомы, он провожал их вместе с Мариной, ничего удивительного нет в том, что он пригласил подругу своей невесты. И Вероника, конечно, не могла ему отказать. Но… Как он смотрел на Веронику! Как смотрел! Он никогда не смотрел так на Марину. А она уже научилась читать его мужское желание во взгляде. И это было не то, что обычно адресовано ей. Это и была настоящая мужская страсть. Александр пытался притянуть к себе Веронику как можно ближе, она явно сопротивлялась. Александр не проявлял грубости. Он нежно коснулся пальцем верхних пуговок на платье Вероники, потом провел тем же пальцем по ее губам. Что-то шепнул. И Вероника вдруг на него посмотрела. Какое-то удивление, какое-то женское открытие блеснуло в ее томных очах, и эти очи сразу стали ловушками для мужчин. Так сразу подумала Марина.

Она все еще наблюдала. Между Вероникой и Александром произошел какой-то серьезный разговор. Ника произнесла короткое резкое слово, вырвалась и пошла к выходу. Марина нашла взглядом ее жениха и мысленно произнесла: «Ну какой же ты козел, Витя». Виктор стоял в оцепенении. Александр тем временем бросился за Вероникой. Марина старалась не бежать, она просто решительным шагом пересекла зал и вышла вслед за ними. За ней плелся Виктор. Слежка и мужские разборки не входили в его интеллигентский набор. Они нашли Веронику и Александра за оградой, под старым дубом. Там, в темноте, в жалких проблесках дальнего фонаря Александр рычал и бесновался. Он жаловался Веронике! «Я люблю тебя. Я ничего не могу с собой поделать. Пожалей меня! И себя. Я же чувствую, что тебя ко мне потянуло».

Такие страшные слова он тогда сказал: «я люблю тебя», «я чувствую, что тебя ко мне потянуло».

Марина похолодела и сейчас от тех слов. А тогда она повернулась к Виктору и прошипела: «Что ты стоишь как столб? Ждешь, пока твою невесту изнасилуют?» И Виктор медленно пошел в ту темноту, как на казнь. Там Александр уже рвал мелкие пуговички на платье Вероники, поднимал ее расклешенный подол, пытался увлечь к кустам. Виктор приблизился. Окликнул Александра. Тот посмотрел глазами бешеного зверя… Дальше все, как должно было быть. Казнь и состоялась. Именно за это Александра и выгнали из предыдущей школы. Он дрался без правил и без пощады.

Но не это стало катастрофой для всех четверых. Хотя Виктор залечивал побои в клинике, а Вероника не выходила из дома от стыда и вины. Катастрофой для всех действующих лиц стало решение Марины. Не прощать! Никому! Месть самая изощренная и по полной программе.

Она, все еще оставаясь предводителем школьной и уличной шпаны, всех собрала и дала задания.

– Все делать по порядку, как я сказала. Кто не помнит, запишите и выучите наизусть. Не бояться, не жалеть, не останавливаться ни в каком случае. Расплачусь с каждым по факту. Я там тоже буду. Учтите.

…Марина потянулась к кнопке вызова медсестры и жала до тех пор, пока та не влетела, перепуганная.

– Срочно все, что можно. У меня от боли сейчас разорвется сердце.

И пока сестра хлопотала вокруг нее с таблетками, шприцем, капельницей, Марина думала: не сдохнуть бы на самом деле, как обещала Михаилу. Мама говорила, нельзя этим шутить. Марина боялась умереть от того, что опять видела. Видела то, что произошло потом. Столько лет она не разрешала себе это вспоминать в деталях. Это было преступлением, иначе никак не называется. Но она знала, что, если ей дадут шанс вернуться в прошлое и отменить то свое решение, она ни за что его не отменит. Лучше умрет. Да, она считает это справедливостью.

Вероника

После вечера, проведенного с Михаилом, Вероника спала сладко и глубоко, впервые за последнее долгое время. Сны снились мягкие, теплые, без конкретных очертаний, сны были похожи на чью-то нежность, согревшую одиночество Ники.

Она проснулась, вспомнила вчерашнюю неожиданную и странную встречу, вздохнула легко и глубоко. Всем своим совершенным и обнаженным телом вздохнула. Ника не любила ночную одежду. У нее была нежная кожа, ей самый маленький шов не давал нормально улечься. И потом: она всю жизнь так себя прячет, что ее тело к ночи ноет от оков. А когда она потянулась и почувствовала свое тело, созданное для любви и обреченное на постоянное заточение то в темницу, то в тоску, – в этот момент она, конечно, вспомнила мужа Анатолия. Ника, не сомневаясь ни минуты, сказала ему «да» в ответ на предложение руки и сердца, она была уверена, что выбрала спутника на всю оставшуюся жизнь. Конечно, выбирал он, но Ника не знала до него, что такие мужчины бывают в принципе.

Он пришел в школу, где она первый год работала учительницей, уже немолодым, уже разведенным и кандидатом математических наук, в недавнем прошлом ученым с большими перспективами. Но так разочаровался в самой системе науки, забюрократизированной и всем подчиненной, что принял решение оставить прежнюю работу. Анатолию захотелось хотя бы успеть поделиться своими знаниями, своими догадками и открытиями с теми, у кого открытия впереди. С теми, которым нужна точка опоры в виде крепких знаний и вдохновенной любви к науке.

Анатолия сразу полюбили ученики. Только после его уроков дети не хотели уходить на перемену. Коллег, в основном женщин, он почти не замечал. «Здравствуйте», «Желаю удачи», «Сегодня холодно, одевайтесь теплее» – это все, чем он мог одарить заинтересованных в мужском внимании дам. В результате между ним и коллективом возник заметный холодок. Но он этого не замечал. Дело, конечно, было и в ревности учительниц к его успеху у ребят. О женском интересе к себе он наверняка и не догадывался. Сердцеедом явно быть не привык. Невысокий, в очках, одетый: что первое попадется на глаза в магазине.

Веронике он сразу очень понравился. Она не знала своего отца, мама рассталась с ним сразу после ее рождения. Но ей бы хотелось, чтобы он был именно таким: интеллигентным, с ощутимым стальным стержнем, умным, несуетным и добрым к тем, кто этого заслуживает. По возрасту Анатолий тогда и годился ей в отцы. Это потом, после свадьбы, они стали ровесниками – по духу, по мысли, по реакциям, настроениям… И по страсти. Нежной, осторожной страсти двух особых людей. Трепетных, ранимых, узнавших ад боли и не ждавших больше от жизни чудес.

Однажды утром, когда Вероника была одна в учительской, сняла мокрый плащ и озабоченно смотрела в зеркало на мокрые волосы, Анатолий вошел, как всегда, не глядя по сторонам: «человек рассеянный с улицы Бассейной». И почти налетел на нее. Он даже не смог поздороваться, он впервые рассмотрел ее лицо. Попытался поправить свои очки, уронил их, Вероника бросилась ему помочь, за очками они нагнулись вместе, и Анатолий сказал:

– Господи, я лишился дара речи. Вы неприлично красивы. Мы вместе работаем?

– Так получилось, – рассмеялась Вероника. – Я не раз пыталась с вами поздороваться, но вы всегда отвечали сразу всему коллективу. До которого вам так демонстративно нет дела.

После этого все произошло очень быстро: его предложение, их скромная свадьба, совместная жизнь. И внешне они как будто и не изменились. Но появилось что-то такое серьезное, основное, что они вдвоем и стали автономным коллективом в школе. Авторитетным звеном, о которое часто разбивались и зависть, и недоброжелательность, и недемократичные инициативы, касающиеся детей. Анатолий был одет теперь очень хорошо, недорого, но со вкусом. Вероника стала более уверенной и позитивной.

А ночи их были наполнены нежностью до краев. Только Анатолию Ника и рассказала свою печальную историю. Он принял ее, взвесил последствия и возвращал Нику в женскую жизнь неторопливо и мягко, открывая для нее другую сторону ее красоты. Убеждая, что красота – это не повод для злобы, зависти, насилия и преступлений. Это подарок, который Вероника дарит тому, кто полюбил ее больше жизни. Он так часто говорил эти слова: «люблю больше жизни», что жизнь ему не простила измены. Жестоко и страшно оборвала их общий путь.

Вероника была не просто в горе. Она была в страшной растерянности. Она так привыкла к своему месту непревзойденной возлюбленной, самой желанной любовницы, обожаемой жены. Она была при Анатолии залюбленным ребенком, забавным и озорным, и все ее поступки, даже самые неловкие, вызывали его неизменное одобрение. Остаться без этого, вновь под ненастными дождями, страшными грозами и злобным ветром… Нет, ей не хотелось. И жить ей совсем не хотелось. Смотреть на приданое, которое тайком наготовила мама ее будущим детям, было невыносимо. Она пошла бы за Анатолием, как жена фараона, но… Дела, мама, дети в школе, дурная привычка – жить.

Ника стерла ладонью резкую горестную морщинку между бровями, встала, накинула халат и вышла из дома. И обнаружила в почтовом ящике на входной двери конверт без штампа и адреса. Просто написано: «Веронике». Это Михаил принес ночью, не стал будить. В письме он сообщал, что срочно улетел в Канаду, куда его вызвали. Что свяжется с ней. Почему-то день погас. Вероника, как-то сразу потеряв ко всему интерес, полезла в погреб за банками с вареньями-компотами. Надо идти продавать. И там, в этом темном погребе, глядя на стены из необработанных камней в свете тусклой лампочки, Вероника оцепенела, застыла, пронзенная судорогой по всему телу, которое еще минуты назад было таким живым. Она знала это состояние. По сравнению с ним тот, кто кладет голову на плаху, – счастливец. Он быстро отмучается. А Ника попала в тот день. Вновь в тот день. В свою казнь.

…Ей позвонила утром в воскресенье одноклассница и сказала: «Ника, приходи сейчас в парк к гроту. Там мы все будем обсуждать новый спектакль, надо его поставить к Новому году. У тебя, как всегда, главная роль. Ты ее и выберешь. Все будут. Марина, Саша, твой Витя, в общем, мы решили сами выбрать и сказать Анне Ивановне». Никаких сомнений у Вероники не возникло. Она действительно играла главные роли во всех новогодних театрализованных представлениях. Руководитель школьной театральной студии Анна Ивановна постоянно говорила: «Мне хочется, чтобы вы сами вместе выбирали то, что мы будем играть». Так они и делали. Виктор писал чудесные картины для декораций, набрасывал эскизы костюмов. Родители покупали ткани, и мама Ники шила прекрасные наряды.

«У грота» – так они называли самый укромный и недоступный уголок парка. Там назначали свидания.

Там собирались посплетничать девочки, выпить пива и покурить мальчики. И там, конечно, удобно примерять на себя новые роли, чтобы не привлекать к себе внимания прохожих.

Вероника прибежала. Издалека увидела, что ребят довольно много. Не все были из их класса. Но многие девочки встречались с ребятами из других школ и совсем взрослыми парнями. Только когда Ника ступила в этот круг, она поняла, что все не так.

Парни стояли молча, выжидающе, и все смотрели на нее. Ника улыбнулась, поздоровалась, и сначала ей никто не ответил. Потом незнакомый высокий парень с косой черной челкой на глаза сказал:

– Здрасти вам, принцесса. А вот и наша главная роль пришла. Мы заждались.

Не нужно было знать этого типа, чтобы понять: он бандит, отморозок. Хриплый голос, мокрый то ли от алкоголя, то ли от наркотиков перекошенный рот. Вероника оглянулась и поняла, что бежать поздно. Ее окружили со всех сторон.

Много лет она старалась не вспоминать это, забыть. Потом, с возрастом, Ника сама пришла к такому выходу: вспомнить все по деталям, чтобы вновь пережить каждую минуту, сохранить ее в памяти, и уже там, в себе, с этим бороться. И были в жизни времена, когда ей казалось, что она победила. Что она с помощью Анатолия победила. Собственно, только с ним и было такое время. Когда под его ласками и нежными словами она начинала верить в то, что ее живая прелесть восторжествовала над злобой нечисти, она возродилась из пепла боли, унижения и страданий, чтобы вынести той нечисти приговор. Она, Ника, страстно любимая, способная любить, способная понимать, каким счастьем для них двоих стали ее тело, ее лицо, ее душа, которая выходит на свет, как ребенок подземелья.

Так получилось, что встреча с Михаилом в ней разбудила не только тоску по любви мужа, но и подняла все то, что им с Анатолием казалось побежденным навеки. Никаких «навеки». Все тут. Все терзает ее, как прежде. А он, Михаил, подняв в ней эту волну, улетел по каким-то своим делам. Как он мог заметить такую ерунду, как полуживая душа Вероники? Как мог знать, что Веронике и в жизнь, и от нее – ровно один шаг?

…Они все делали медленно, как по сценарию. Сорвали с нее одежду, повалили на землю. Девочки – знакомые девочки! – били ее ногами.

А потом двинулись эти, мрачные и торжествующие клейменые бандиты. И один, подняв ее, уже окровавленное лицо за подбородок, назидательно сказал:

– Тем девочкам, которые уводят чужих женихов, мы даем хорошие и бесплатные уроки. Тебе повезло.

Он расстегнул штаны, другие парни держали ее за руки и ноги. Ее насиловал сначала он, потом подходили другие. Они искали самые извращенные, унизительные, страшные способы. А Вероника не потеряла сознания, хотя сил и голоса лишилась. Она видела все лица. Не только насильников. Она видела публику. В глазах ее одноклассниц было что-то очень похожее на похоть, на восторг. Такое запредельное зрелище! И никаких тебе: «Детям до шестнадцати запрещается». Вероника видела и белое лицо Александра: его синие глаза, казалось, остановились. Они позвонили и ему. А где-то вдалеке мелькнула сжатая, согнутая фигура Виктора. Похоже, его рвало. И лицо Марины Ника четко видела. Она стояла в стороне от происходящего, не бежала, не звала на помощь, не бросалась ее спасать с криками. Она ведь такая храбрая. Лицо у нее тоже было бледным, но непотрясенным. Сосредоточенным и деловым. Потом Вероника себе скажет, что Марина обдумывала способ ей помочь. Броситься с криками – это ведь не помощь в такой ситуации. Бандиты наверняка вооружены.

И тысячи, миллионы раз, вызывая в памяти все эти лица, Ника убеждала себя в своей правоте. Марина тогда не успела, не придумала, как ей помочь. Потому всю жизнь явно несет какую-то вину. И только сейчас, в этом погребе, где не оказалось места иллюзиям и самообману, Вероника поняла: это и была месть Марины. Это она все придумала. И дала сценарий остальным именно она. И Вероника, как никто, знает, насколько такая четкость и педантичность в организации характерна для Марины.

Тогда мама, пытаясь найти какую-то спасительную идею, предлагала:

– Давай позовем Марину. Только она и может узнать, кто все это придумал, кто эти бандиты, как их найти.

– Зачем нам это знать?

– Мы напишем заявление в полицию.

– Это даже не смешно, мама, – горько сказала Вероника. – Может, нам и в газету сообщить?

Позвать сюда телевидение? Чтобы все, кто не в курсе, узнали наверняка.

– Я понимаю, – плакала мама. – Сказала, наверное, так, чтобы что-то сказать. Но с Мариной мы все же могли бы поговорить. Раз она там была.

– Все, что Марина знает, она сама скажет, я думаю. Не сомневаюсь, что всех позвали, как и меня, на репетицию. Потом все увлеклись другой игрой. А Марина… Она хотела мне помочь. Но это было невозможно. Она была одна против всех. Мне не нужно, чтобы она оправдывалась.

Ника не стала брать банки на продажу. Она еле вытащила себя из погреба. На сегодня невозможен даже такой контакт с людьми, как стояние на улице у скамейки с товаром. И на кладбище к мужу или маме она не может пойти. Она сегодня опять грязная: вся в той крови, в той подлой сперме, в тех липких взглядах, среди которых не было ни одного человеческого. Теперь понятно, что страшнее всего был уверенный и удовлетворенный взгляд Марины. Он был именно таким! Виктор тогда сломался навсегда, наверное. Родители его увезли. Лечили от депрессии. Александр ушел в армию, потом вернулся чужим, каким-то злым, жестоким. Стал сильно пить. Но Марина вышла за него замуж.

Ника сняла с себя опять одежду, легла и стала терпеть. Такое привычное занятие

– терпеть нестерпимое страдание.

Вдруг ей позвонили и сказали, что на ее имя поступил перевод по «Вестерн-юнион» из Канады. Она уточнила, что нужно сделать, тяжело влезла в свою броню, сходила в отделение банка и отправила Михаилу его деньги обратно. Пришлось заплатить большие комиссионные. Домой Вероника пришла утомленная. Как будто сделала важное дело. Почему-то стало легче. Только ночью она подумала, что могла причинить ему боль.

Встреча подруг

Михаил в клинике сразу поговорил с хирургом, посмотрел медицинские документы. Марина в сильном алкогольном опьянении не справилась с управлением своего огромного джипа. Повредила одну машину и стену маленького магазинчика. Никто не пострадал. На излечение ее травм требуется максимум две недели. Нет даже переломов. Сильные ушибы, мелкие трещины.

Михаил сначала вышел из клиники, сел в саду, покурил, собираясь уйти, не заходя к Марине. Не было злости, не было тем более удивления. Все так на нее похоже. Должен ли он сейчас преодолевать себя, если ему неприятно ее видеть? И такая досада на себя: как мог поверить, улететь от Вероники, его найденной мечты, которая так одинока и всеми брошена? Михаил получил сообщение из банка: она вернула его деньги. Ни слова в комментарии к обратному переводу.

Не должен заходить к Марине, ответил он себе. Но она вызвала его таким сумасшедшим образом, конечно, потому, что ее беспокоила поездка бывшего мужа в Симферополь. Она хочет знать, зачем летал и что ему известно. Так надо зайти и доложить. Он это сделает с удовольствием.

Что-то мелькнуло во взгляде Марины, когда она увидела статную, высокую, такую надежную фигуру Михаила. Она провела тяжелую ночь. Она была наедине с непутевыми ситуациями, которые успела создать не только в далеком прошлом, но и сейчас. В настоящем, прямо перед этой «удачной» поездкой. Она убегала из своего нового роскошного жилища, почти дворца, где обитает ее фиктивный муж, российский «бизнесмен», а по факту вор, который бежал из страны от открытых следствий.

У Арсения – золото, драгоценности и деньги лежат там грудами, и взвешивать это можно на тонны. Всего слишком много у этого Арсения. Но у него мало ума и нет ни на грош любви к Марине. Он просто с ее помощью стал гражданином Канады.

– Здравствуй, Марина, – сказал Михаил. – Хорошо выглядишь. У врача я был. Все идет нормально. Скоро поедешь домой.

– Очень хорошо выгляжу? – спросила Марина зло и несчастно. – Значит, сходил и узнал, что у меня все нормально. А у тебя? Раз ты такой удачливый узнавальщик.

– Значит, я правильно тебя понял. Ты сходишь с ума из-за моей поездки в Симферополь. Да, я в курсе. Дело мое продал твой отец, деньги у тебя.

– Так… Мой умный отец тебе и про Костика сказал или ты его видел? – Она это выпалила и по его взгляду поняла, что Михаил не говорил с ее отцом, не был у него, не знал о Косте. Ну что же. Узнал.

– Значит, ты отправила сына. Твое право. Извини, мне некогда. Выздоравливай. Когда в следующий раз тебе захочется вызвать кого-то к смертному одру, вспомни, что я на эту удочку уже попадался. Не стоит повторять. Да и не моя это уже проблема.

Марина почти с ужасом смотрела, как он спокойно идет к выходу. Как неотвратимо, осознанно и явно навсегда уходит из ее жизни. И она только и сумела спросить у его прямой спины:

– Ты видел Веронику?

Михаил повернулся.

– Да, я встретил ее случайно. И теперь сделаю все, чтобы она стала моей женой. Моя жизнь без нее не имела и не имеет смысла.

Он почти бежал из клиники сразу в аэропорт. Он забыл, что не спал давно, что не помнит, когда ел. Он сказал Марине то, чем полны его мысли. Все не важно, только успеть. Он почему-то страшно боялся опоздать. Вероника одна, свободна. Может уехать. Все она сейчас может. Ее ничего не держит. И эти ее слова про вредную привычку жить…

Вероника то ли спала, то ли нет, когда в дверь позвонили. Она посмотрела на часы: три часа ночи. Ей никто не мог позвонить в дверь в такое время. Ей и по телефону почти никто не звонит. Она не шевельнулась. Было так страшно. К чему-то же она вспомнила сегодня тот день своей казни так отчетливо. А недавно встретила Александра. Он был, как всегда, пьян, но на нее смотрел прямо, с откровенной ненавистью. Он считает, что Вероника сломала его жизнь. А тогда Веронике рассказали, будто Александру сообщили, что его вызвали на расправу с Вероникой ее парня, с которым она тайно встречалась. Будто он мстил за измену. Наверное, так сказали и Виктору. Он с тех пор даже ни разу не позвонил.

Вероника смотрела в темноту и думала, что пришла очередь Александра с ней разбираться. Он стал практически невменяемым, его люди обходят десятой дорогой. Марину избивал до полусмерти: и беременной, и после рождения ребенка. Дверь стали трясти, позвякивал обычный крючок, на который она закрывалась изнутри.

И Вероника успокоилась. Пусть ворвется. Она устала сегодня бояться. Она вообще устала ждать беды. Пусть что-то окончательное произойдет.

И дверь открыли. И мужские громкие шаги проложили путь к ее кровати. И схватили ее сильные мужские руки. А она не успела даже зажечь ночник. А налетчик был такой странный, что не мог сказать ни слова. Только прижимал ее к своему лицу. И лицо его было мокрым от слез.

– Михаил, – рассмотрела его наконец Ника. – У тебя что-то случилось?

– Случилось, – сказал он. – Такая беда случилась: я без тебя дышать не могу. Я без тебя ничего не вижу, не слышу. Я без тебя не понимаю, зачем я вообще нужен на свете. Пока ты тут одна, в этой ужасной темноте.

– Пусти, – тихо проговорила Вероника. – Я оденусь. Я же совсем голая. А не открывала, потому что думала: меня пришли убивать. Почему ты не позвонил?

– Потому что идиот. Даже в голову не пришло тратить на это минуты. И ты могла не ответить, могла не позвать, не пустить. Вот поэтому. Не одевайся, пожалуйста. Я больше до тебя не дотронусь. Дай мне просто насытить мои голодные глаза. Они всю жизнь тебя искали.

Михаил выполнил свое обещание. Когда они оформили брак и приехали вместе в Торонто, то оставались на самом деле женихом и невестой. Так они решили: Вероника станет его настоящей женой, когда сама поймет, что ей это так же необходимо, как ему. Когда преодолеет все, что ей мешает, когда желание победит страх перед возможными страданиями. Когда вина перед Анатолием уйдет в прошлое.

Вот поэтому их внешне спокойная, счастливая совместная жизнь на самом деле была очень трудной. Вероника на ночь его целовала. Она просто прикрывала дверь своей спальни. Он видел, что она перед сном по своей привычке все снимает, живет, обнаженная, как богиня, которая защищена облаками. И он целовал ее на ночь нежно, почти по-отечески, и радостно шел работать или читать.

И думать о том, существует ли большая пытка на свете, чем добропорядочные занятия для мужчины, когда за стенкой живет, дышит, нежится в постели такое чудо.

Михаил пытался отвлекаться. Он оставлял на ночь самую тяжелую работу. Он заказывал по телефону любимые блюда. Он пил больше, чем позволял себе когда бы то ни было. И не пьянел. И есть, как назло, не хотелось. И работа не шла. И он всякий раз удивлялся, что вынес очередную ночь и дожил до утра.

Однажды утром Вероника вышла к завтраку и очень внимательно на него посмотрела.

– У нас все в порядке? Я слышу, что ты не спишь по ночам. Это твой образ жизни? Ты по ночам делаешь все, по-моему. Решаешь рабочие вопросы, заказываешь еду, напитки. Но когда ты спишь?

– Никогда я не сплю, – в сердцах ответил Михаил. – Понимаешь, какая ситуация возникла. Мы договорились, что я жду твоего движения навстречу. Я выполняю договор. Но ты не просто женщина. Не просто моя любимая. Ты женщина-желание. Тебя невозможно отлюбить, вылюбить, перелюбить, залюбить. Я пытаюсь работать, есть, пить, курить, жить, но у меня все это перестало получаться. Нет результата. Я только все сильнее тебя хочу – вот весь мой смысл жизни. Ты шокирована?

Вероника молча подошла, сбросила на пол свой длинный халат, обняла его за шею и сказала:

– И перед тобой я сейчас виновата. Такая моя доля. А ты такой добрый, что пытался все это чем-то заесть, запить, перекурить. Как хорошо, что не получилось. А я давно уже жду, когда ты войдешь и скажешь: «Что за дурацкий договор ты мне навязала!» Я хочу тебя, мой дорогой. Так, как никогда не хотела мужчину. Даже Анатолия. Там я просто отвечала. Я это узнала наконец. А ты ко мне еще не прикоснулся.

– Почему ты молчала? – потрясенно спросил он.

– Вот такая я дикарка. Дело не в том, что я стеснялась это сказать. Нет между нами никаких преград. Я просто думала: ты так привык жить.

Работать по ночам, есть, пить, курить… Как я могла тебе помешать?

– Вот уж повезло так повезло. На свете есть одна такая красавица-дикарка. И я умудрился ее отыскать.

И она повела его за руку туда, к себе, где за облаками проснулась от страсти богиня. А он отпустил наконец на свободу свою мужскую силу, властное влечение первобытного мужчины, которому досталась единственная женщина на земле. И он остался со своей добычей наконец один на один. Без преград и стен. То, что узнали эти двое, наверняка знают только избранные люди на земле. Те, которым дано дождаться, испить всю чашу своих страданий, возродиться и попасть в страну желание. Самого горячего, изобретательного, самого желанного желания. Его невозможно перелюбить и пережелать.

– Что ты думаешь о вредной привычке жить? – спросил Михаил, когда они оказались в состоянии разговаривать.

Вероника подняла руки, сжала пылающий лоб и пульсирующие виски, наполненные ее разгоряченной кровью.

– Я думаю, что счастье невозможно представить, невозможно допустить и понять, пока его нет. Оно вдруг расплавленным солнцем обнимает тебя, и ты благодаришь себя за свое терпение. За привычку жить. Как-то так, милый. Радость моя несказанная.

Однажды рядом с Вероникой, которая шла в магазинчик неподалеку от дома, остановился большой навороченный джип. И вышла из него Марина.

– Привет, подруга, – сказала она просто, как будто они встретились после разлуки в пару дней.

– Здравствуй, Марина, – ответила Вероника. – Вот мы опять с тобой живем в одном городе. Оказывается, он такой маленький, что мы случайно встретились.

– Не просто живем в одном городе, и вроде теперь не просто подруги, но и родственницы. Или как называются жены одного мужика?

– Не знаю. Как-то не пришло в голову поискать термин.

– Мне вот что интересно. Только без обид.

Ничего, что тебе достался выброшенный мною товар?

– Ничего. Ты знаешь, скажу только тебе: хорошо. Нам так хорошо вместе! И тоже спрошу. И тоже без обид, пожалуйста. Ничего, что я сумела со всем справиться? Ты знаешь, о чем я. Справилась и ответила настоящему мужчине страстью на его страсть. Мы ведь всегда были с тобой откровенны. Я не знала до Михаила, что бывает так невероятно. Мне больше ничто и никто не сможет помешать. А ты рассчитывала тогда на другой, на вечный результат? Когда придумывала мне казнь и пришла посмотреть на нее.

– Супер, – сказала Марина. – Эта размазня, которую ты называешь настоящим мужчиной, сделал тебя недоброй и дерзкой. Да, я поняла, что дело в постели. Только там совершаются подобные чудеса. Скажу тебе кое-что в порядке свадебного подарка. У него со мной ничего невероятного не было. Как и у меня с ним. Отбывали повинность. Тот случай, когда браком хорошую вещь не назовут. Мой подарок не стоит благодарности. А на твой вопрос отвечать не стану. Ты сама на него ответила. Оправданий и извинений не дождешься. Получила, что заслужила. Пока.

Марина резко повернулась, села в машину и сорвалась с места. Вероника смотрела ей вслед и думала о том, не слишком ли сильную боль она причинила бывшей подруге. Да, она сделала это сознательно. Но не с целью доставить страдание. Она расставила все по местам. Она, такая тугодумка, только сейчас окончательно все поняла. Ту роль Марины в ее несчастье. Для Вероники это просто нечестно: не сообщить автору, чем закончилась ее идея. Марина получила свои аплодисменты.

Марина пылала. Ей трудно было сейчас понять, что она чувствует. Но это случилось. Вероника все поняла наконец. До нее дошло. Плевать на их страсти-мордасти с Михаилом. Марина знала, что он влюбился в Нику с первого взгляда, еще тогда, на их свадьбе. Но она не хотела, чтобы Ника знала, кто устроил ей ту казнь. Нет, не так. Она именно этого и хотела. Но лучше бы Вероника была другой. Не такой доверчивой, беззащитной, не такой страдающей. Ее многолетние мучения были настолько сильнее того эффекта, к которому стремилась Марина в своей мести, что… Да, она жалела Нику. Да, она любила ее. Как у нее получается. Да, ей плохо оттого, что теперь она потеряла ее навсегда. Да еще так. Теперь Ника ее ненавидит. Она все расскажет Михаилу, тот скажет, что Марина убила его ребенка, у них будет общий объект ненависти.

Общий кошмар.

Как же тошно было Марине. Нужно скорее приехать домой, пока там нет Арсения, закрыться на своей половине, выпить много таблеток снотворного, запить коньяком, ни о чем не думать. Ничего не слышать.

Не слышать, как этот позолоченный козел – ее фиктивный муж – развлекается с очередным стадом девок. У него такой обычай – таскать их сюда, в их общий дом.

Марина открыла парадную дверь своего особняка и поняла, что опоздала. Веселье было в разгаре. Звучала музыка, пьяные голоса, по холлу к бассейну пробегали полураздетые женщины.

Марине удалось быстро подняться на второй этаж и закрыться в своих комнатах. Но нервы были настолько натянуты, что обострился слух. Она слышала голоса, недвусмысленные стоны в соседней спальне, шлепанье босых ног. В доме множество спален. Но эта скотина очень любит именно эту, которая через стенку от Марины. Он наркоман, извращенец. И Марина совершенно спокойно ждет, когда его или убьют, или сам помрет от передоза. Арсений стоит сотни миллиардов долларов. Не нужно так хорошо считать, как Марина, чтобы получить результат. Ее ожидание будет хорошо оплачено. Она размышляла в своей ванной, стоит выпить сейчас снотворное или подождать, пока они все вырубятся. Ей этот бардак уже почти не мешал. Куда важнее было то, что сейчас произошло с Вероникой. Об этом нужно было подумать в тишине.

Резкий, короткий крик раздался внезапно. Бывали вопли и эффектнее. Девушки-профессионалки обычно сильно и громко симулируют страсть. Но сейчас Марина даже не поняла, кто кричит: мужчина или женщина. Тонкий, сдавленный, оборванный крик.

Марина быстро вышла из своей комнаты, сделала пару шагов до спальни, где любил резвиться с проститутками Арсений. Дверь была приоткрыта. Марина ее легонько потянула и увидела с порога такую картину. Арсений в белых плавках лежал на своей огромной круглой кровати. Над ним склонилась обнаженная, мускулистая девушка, похожая на мужчину-спортсмена. Она коленом нажимала на рыхлый большой живот Арсения, а сильными, загорелыми руками с выпуклыми мышцами давила его горло.

Марина видела, что на его белых плавках растекается кровавое пятно, руки девушки утонули в горле. Арсений был уже мертв, а девица с ненавистью продолжала его уничтожать.

– Он умер, – спокойно сказала Марина. – Вали отсюда. И всем скажи, чтобы убирались. Я ничего не видела. Спала у себя со снотворным. Полицию вызову утром. Тебя не найдут.

Девушка поднялась. На ее худом лице ходили желваки.

– Жена? – осведомилась она. – Вот и познакомились. Ты знаешь, что эта тварь со мной делала?

– Я могу догадаться. Но это уже не самое главное. Его нет, а ты убийца. Уходи, говорю.

– Спасибо, – кивнула девушка.

Марина вернулась к себе: ждать, пока все гости разбегутся. Она не собиралась никого сдавать. И даже запутает по возможности следствие. Еще раз сработала ее теория справедливости. Арсений заслужил только такую смерть. А она, Марина, своим терпением заслужила все, что после него осталось. Теперь можно спать спокойно.

Утром она со всем возможным драматизмом в голосе сообщила полиции об убийстве мужа. Сначала приехал один наряд. Марина прикрывала лицо носовым платком, делала вид, что не может говорить от рыданий. Но что-то пошло не так. Полицейские посмотрели документы Арсения и стали вызывать другие службы. Дом наполнялся людьми в форме. Марина с отчаянием понимала, что секрет Полишинеля ее мужа сейчас окончательно раскрыт. У них явно была ориентировка по поводу его последней фамилии. Он в розыске Интерпола. А здесь все богатства криминального происхождения. Да и сам дом – приобретен на те же криминальные деньги. И деньги в розыске вместе с Арсением.

Марину как вдову не повезли в полицию давать показания. Она подписала какие-то документы. В том числе подписку о невыезде как свидетель и возможный подозреваемый. И осталась наконец одна. Тело мужа погрузили и тоже увезли. И вот она среди богатств, ради которых терпела неслыханные унижения. Но все богатства уже в описи. Их настоящие владельцы скоро будут найдены.

Знал ли кто-то такую нищету, в какой оказалась Марина? Зачем брали с нее подписку о невыезде? Кому и где она сдалась! Как она теперь может где-то показаться. У нее есть свои деньги, но это деньги, украденные у Михаила. Она – воровка со всех сторон. Она жила с вором, смотрела, как он кувыркается с последними девками. Она фактически помогла его убийце. Просто смотрела, не пытаясь помочь. И дала ей скрыться. И это выяснится. Здесь такие дотошные полицейские. А проститутки очень искренние люди. Та, которая убила, расскажет все, как на духу, если ее найдут. А не найдут, могут и Марину обвинить в убийстве.

Марина думала не лихорадочно, не скомкано, у нее всегда был порядок в мыслях. Это был ее порядок. Ее отважная программа, беспощадная к себе и рискованная, как всегда. Собственно, что есть риск? Это просто движение по сравнению с тупым бездействием.

Марина выстроила все по порядку. Был единственный мужчина, которого она любила без памяти. Это Александр. Она для него оказалась ничем. Он просто спал с ней, мечтая о Веронике. Затем такой красивый и умный мужик, как Михаил. Он с самого начала ее страшно раздражал. Она не могла его подчинить. Заставить быть, как все: делать ставки только на большие деньги. Он, имея все возможности, убивал жизнь на какое-то «вдохновение». На творческий труд. И главное, наверное, тоже не любил ее. Женщина знает, когда ее просто терпят, а не любят. И Михаил полюбил Веронику, как Александр. Александр стал ее мужем, потому что она заплатила за него большую цену: казнь Вероники. Но он ей страшно мстил, ненавидя, избивая, презирая… Михаил отверг ее с брезгливостью как убийцу. И этот… Почти шейх по деньгам. А на деле просто бандюган, который умудрился попасться после смерти. Что же с ней не так, с Мариной? Ее возненавидела даже прозревшая от страсти Вероника. И это сейчас больнее всего. Потому что у Марины есть для жизни только сейчас, как говорит Вероника: вредная привычка жить? Так вот, Марина не такая тряпка, чтобы какая-то привычка ей помешала. Смысла нет, и точка.

Марина медленно обошла хозяйственные помещения. Нашла какие-то канистры с горючим, принесла в комнаты и стала тщательно поливать бесценную мебель, полки и ящики, в которых кучи денег и драгоценностей, подлинники картин, сверкающие ткани и баснословно дорогие ковры. Дом огромный. Работы оказалось надолго.

Потом она спокойно ходила по комнатам и щелкала зажигалкой. Когда пожар пылал вокруг, она стояла на одной из площадок, смотрела, любовалась, понимая: это последнее, что она видит в своей жизни. И вдруг ей резко захотелось взглянуть на родное лицо. И это было даже не лицо сына. Марина хотела перед смертью увидеть Веронику. Может, только она и была ей родной всю жизнь. И она набрала номер квартиры Михаила.

– Приезжай попрощаться, – услышала Вероника хриплый голос Марины. – Запомни адрес. От вас это близко.

Вероника даже не испугалась. Почему-то она оказалась готова к какому-то страшному повороту ситуации с Мариной. Она позвонила Михаилу на работу и побежала ловить такси.

К дому Марины она приехала через пять минут. Там уже во всех окнах билось пламя. Подъезжали пожарные машины. Веронике удалось незаметно пробежать через двор, у парадного входа стоял пожарник, но Вероника нашла низкую террасу с открытым окном. Она бежала по горящим коридорам и комнатам, даже не звала, она знала, что бежит правильно: туда, где Марина. И она нашла ее, окутанную дымом, огонь лизал уже ковры на лестнице, которая вела к этой площадке. Марина держалась за стену, ее качало, но она старалась не упасть. Вероника сняла с себя длинное пальто, бросилась к Марине и набросила его на подругу. Оглянулась в поисках источника воды. Увидела рядом большую вазу с цветами, выплеснула воду Марине в лицо, на грудь и руки, не оставив себе ни капли.

– Что ты творишь? – прохрипела Марина. – Ты же погибнешь! А я и так мертвая. Это я устроила себе казнь. За тебя. Я позвонила, но мне в голову не пришло, что ты бросишься в огонь. Я хотела тебя увидеть… когда меня вынесут.

– Дура, – заплакала Ника. – Нас спасут. Там пожарники.

Она бросилась к Марине, обняла ее, они вместе упали на пол, и Вероника старалась собой закрыть подругу от огня. А Марина вдруг прижала свои политые из вазы руки к лицу Вероники. Она его спрятала от пламени.

– Я в любом случае хочу спасти твою красоту. Даже, если мы здесь задохнемся обе.

…Их спасли. Михаил потерял за эти минуты столько лет жизни, что, казалось, на будущее уже не осталось ничего. Но когда он увидел свою чумазую, но живую Нику, – вот тогда он понял, зачем родился.

Марину несли на носилках. Она обратилась только к Михаилу:

– Повезло тебе. Как ни одному человеку на свете повезло. Даже я не сумела ничего испортить.

И они взялись все заново строить – каждый свой уклад, свой покой и свое беспокойство. Вредная привычка жить иногда дарит и золотые плоды.

Людмила Мартова

Камчатский ветер

Вокруг было очень много синего и белого. Синее небо с кружевными облаками, белая палуба и свернутые паруса барка «Седов», белые рубашки и фуражки офицеров, синева Аленкиного шарфа, наброшенного поверх белой футболки с длинными рукавами – надетой совершенно случайно, но оказавшейся очень к месту.

Вода в океане казалась голубой, и даже здание морского вокзала с надписью «Петропавловск-Камчатский» отливало голубоватой сталью, из-за отражающегося в стекле фасада неба. Настроение тоже было сине-белым, и Аленка все прислушивалась к внутренним ощущениям, с удивлением обнаруживая, что куда-то бесследно пропала бушующая там полгода назад чернота, пару месяцев назад плавно перешедшая в серость.

В этом году все вокруг казалось блеклым и каким-то смазанным, лишенным привычных очертаний. Неопределенность, вызванная пандемией, вся эта неразбериха с работой, отсутствующий горизонт планирования, закрытые границы, страх за здоровье близких, крах привычного уклада жизни, из которой словно ветром сдуло милые привычки вроде субботнего семейного обеда в уютном ресторанчике или походов в театр. В Аленкином случае все это было лишь фоном, театральной декорацией в ее собственной драме (полгода назад она искренне считала, что трагедии), связанной с крушением фундамента ее жизни – семьи.

За три недели наступления до проклятого, ужасного, смертельного, катастрофического 2020 года Аленка узнала, что ей изменяет муж. Конечно, тревожные звоночки были и до этого. Муж, с которым Аленка прожила тридцать лет, никогда не отличавшийся особой любовью к работе и предпочитавший зарабатывать необходимый минимум, а все свободное время проводить перед телевизором, во-первых, вдруг воспылал невиданным рвением, проводя на вверенных ему объектах по двенадцать часов в день, во-вторых, записался в спортзал, куда с таким же рвением теперь ходил четыре раза в неделю, а в третьих, отказался от алкоголя, до которого раньше был весьма охоч, и потребовал от Аленки перехода на здоровое питание.

За тридцать лет совместной жизни она давно привыкла, что все бытовые вопросы полностью лежат на ней. Здоровое питание по большому счету не вносило в семейные устои ничего нового. Раньше на ее плечах лежала еще и забота о двоих детях, но, хвала небесам, в последние годы выросшие отпрыски жили отдельно и хлопот не доставляли.

Сын, востребованный программист, уже четыре года обитал в столице Силиконовой долины – Пало-Альто. Дочь прошлым летом вышла замуж за итальянца и обосновалась в Амальфи, и из окна ее дома круглый год было видно море. Прошлогодний отпуск Аленка с мужем провели как раз в этом старинном городке в провинции Салерно, расположенном на склоне скалы. Отгуляли свадьбу, а в оставшиеся дни Аленка могла часами бродить по высеченным в скале лестницам, не чувствуя усталости, любоваться разбитыми на крышах домов садами, вдыхать аромат деревьев – лимонных, апельсиновых, оливковых, – отщипывать начинающий поспевать виноград, чья тягучая сладость немного вязала рот.

С нового года Аленка собиралась готовить документы на получение американской визы, чтобы в следующем году проведать старшего сына, но жизнь дала трещину, даже две, сломав все планы и надежды.

Крак, и после тридцати лет семейной жизни Аленка в сорок девять лет осталась брошенкой и разведенкой, и тот факт, что Алексей никуда уходить не собирался, это она сама его выгнала, решительно и бесповоротно, ничего в ее самоощущении не менял.

Крак, и границы, отделяющие ее от детей, оказались наглухо закрытыми, и чувство, что она в клетке, становилось все более острым, Аленка металась внутри этой клетки, чувствуя, что начинает задыхаться, и гадая ощущение нехватки воздуха вызвано коронавирусом или полной безнадежностью?

В ее крови с юности жил ветер дальних странствий, и два путешествия в год были обязательными слагаемыми счастья. Одно туда, куда можно добраться на машине – Карелия, Питер, какой-нибудь уютный финский хутор или подмосковный пансионат, второе – далеко-далеко, туда, где обрывается связь с реальностью: на Борнео, чтобы встретиться с племенем диких ибанов, в Ангкор, чтобы почувствовать себя Ларой Крофт, расхитительницей гробниц, на Занзибар, чтобы своими глазами увидеть родину Фредди Меркьюри.

У Аленки было ощущение, что проклятый високосный год лишил ее всего и сразу: мужа, семьи, детей, перелетов, новых мест, удовольствий, бушующего в крови адреналина, неизведанных вкусов и ароматов, приключений и главное – надежд.

Предложение поехать на край земли, на Камчатку, поступило так внезапно, что первым движением души было отказаться. Однако, немного подумав, отказываться Аленка не стала. Об этом крае света она знала лишь то, что «в Петропавловске-Камчатском полночь». Но там жила бывшая коллега, с которой Аленка не виделась пять лет – с того самого момента, как та съездила в отпуск в Египет, познакомилась там с отставным моряком, слетала к нему в гости, а вернувшись, уволилась, собрала вещи и махнула на Камчатку.

Скоропалительный брак оказался успешным и стабильным, в семье подрастала чудесная белокурая девчушка с умильными кудряшками, коллега выкладывала в Инстаграм фото с потрясающими видами сопок, моря, гейзеров и вулканов, светилась счастьем и довольством и постоянно звала в гости всех знакомых, включая Аленку. Та благодарила, но всерьез предложение не рассматривала.

– Соглашайся, – две недели назад сказала Ира Удачина, та самая бывшая коллега, – ко мне летит сестра с мужем, они тебя и в аэропорт на своей машине отвезут, и в дороге помогут, и компанию составят. Когда еще соберешься! А места всем хватит.

О своем спонтанном решении, узнав о котором многие знакомые крутили пальцем у виска, Аленка не пожалела. Прилетев, они забросили вещи и сразу поехали на смотровую площадку, с которой открывался вид на город и знаменитые дымящиеся камчатские вулканы. «Здесь начинается Россия», – было написано на установленном специально для фотографирования знаке, и Аленка вдруг испытала мощный прилив гордости, хотя до этого в излишнем патриотизме себя никогда не подозревала.

Потом был завтрак, к которому полагалась красная рыба, салат из печени трески, мясо крабов и очень много красной икры. Аленка ела и с трудом удерживалась, чтобы не облизывать пальцы, так было вкусно.

Потом состоялась поездка к океану, который на русском языке называется Тихим, а на английском, пожалуй, лучше подходи слово «мирный». И на его берегу, разувшись и погрузив ноги в холодную сентябрьскую воду, Аленка испытала основательно подзабытое чувство умиротворения.

Небо было голубое, вода тоже, и ее голубой купальник, купленный в оставшейся далеко позади жизни, выделялся ярким пятном на черном вулканическом песке прибрежной кромки. В воздухе разливалась какая-то особая мощь, видимо, связанная с осознанием того, что ты находишься на краю земли. Дул ветер – Ирина сказала, что на Камчатке он называется «бабьим», и этот термин даже внесен в словарь ветров. Забавно как!

К вечеру первого дня путешественники не чувствовали под собой ног, шатались, словно пьяные от бессонной ночи, долгого перелета, новых впечатлений и визуального «обжорства». Утром накрытый стол снова ломился от камчатских деликатесов. Ира напекла блинчиков. Аленка шмякнула на тонкое кружево теста щедро наполненную ложку икры, свернула трубочкой, надкусила, блаженно зажмурилась и вдруг услышала:

– Сегодня едем на барк «Седов».

– Что? – Она распахнула глаза и уставилась в лицо Иринки, невозмутимо водружающей на тарелку свежую порцию блинов с пылу с жару. – Ты имеешь в виду парусный барк? Тот самый? Знаменитый? Так у него же порт приписки Калининград.

Учебное парусное судно – барк «Седов» – был крупнейшим в мире четырехмачтовым парусником, занесенным в Книгу рекордов Гиннесса. Помимо «Седова», имелся еще «Крузенштерн», и про два эти барка мама Аленки когда-то могла взахлеб говорить часами. Это была ее мечта – увидеть один из них воочию. Мамы не было в живых уже три года, и временами, краем глаза выцепив белоснежные паруса из картинки в телевизоре, Аленка чувствовала сожаление и какую-то внутреннюю вину за то, что мечта не сбылась.

– Вот балда, – ласково улыбнулась Ира. – Лень, ну, объясни ей!

Леней звали Ириного мужа, того самого, которого коллега привезла со знойных курортов Египта. Как бывший моряк, он, видимо, должен был стать для Аленки непререкаемым авторитетом. Впрочем, этот незнакомый мужик с первой встречи ей понравился, ибо производил впечатление человека доброго, основательного и надежного.

– «Седов» зашел в порт Петропавловска-Камчатского, – пояснил он, – кругосветка из-за пандемии накрылась, так что они по Северному морскому пути идут. Пробудут здесь два дня. А так как я хорошо знаком с капитаном, то мы можем попасть в число тех шестидесяти человек, которым посчастливится побывать на барке во время экскурсии.

– Подождите. – Аленка так разволновалась, что даже есть перестала. Подзабытый блин с икрой сиротливо лежал на тарелке, надкусанный с двух сторон. – Вы что, хотите сказать: мы сможем побывать на барке «Седов»? На самом барке?

– Ну да, если, конечно, закончим завтракать и поторопимся, – невозмутимо сказал Леня. – До начала экскурсии сорок минут.

Они успели, и вот теперь вокруг было очень много синего и белого, включая настроение. Девушка, проводившая экскурсию, рассказывала интересно и довольно подробно. Было видно, что она влюблена в море, в барк, в экипаж, во все, что ее окружает, и после сорока минут Аленка чувствовала себя тоже немного влюбленной, и это полузабытое чувство пьянило наравне с легкой качкой.

Она слушала, открыв рот, так ей было интересно, а уж когда зашла речь о том, что барк, на котором она сейчас находилась, в девяностые годы прошлого века дважды стал абсолютным победителем в парусной регате Cutty Sark Tall Ships' Races, то просто захлопала в ладоши.

На знаменитой Cutty Sark, стоящей на приколе в английском Гринвиче, побывала пару лет назад, и сейчас ее истосковавшаяся по заграничным путешествиям душа пела от такой нечаянной, но приятной параллели.

– Довелось бывать?

Низкий, мягкий, словно бархатный голос, задавший вопрос, шел из-за спины, и Аленка замотала головой, пытаясь увидеть его владельца. Сделавший шаг вперед, чтобы ей было проще его разглядеть, мужчина оказался довольно высоким. По крайней мере, хрупкой Аленке пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза, скрытые за стеклами очков.

Крепкий, плотный, с намечавшимся брюшком, он выглядел основательным и невозмутимым. Судя по отсутствующему белому кителю и простой непромокаемой куртке-ветровке, из-под которой торчал воротник грубого ярко-синего свитера, к команде «Седова» он явно не принадлежал. Значит, гость такой же, как и она.

– А вам? – Аленка ответила вопросом на вопрос, хотя и знала, что это признак плохого воспитания.

Так проще не давать посторонним людям лишней информации о себе. Все, что было связано с ней самой, она в последнее время не любила. «Начнет выпытывать купе курящее про прошлое и настоящее»… Конечно, они сейчас были не в поезде, но рассказывать о своем почти детском восторге от Cutty Sark и том, как улыбался Алексей, видя его, и как потом они пили пиво в маленьком уютном пабе, не хотелось. Разве расскажешь, если каждое воспоминание царапает сердце?

– На самой Cutty Sark нет, не был, а вот на регате, носящей ее имя, пару раз приходилось. Причем один раз именно на «Седове», в девяносто пятом.

– То есть вы были в числе победителей? – Видимо, в голосе Аленки звучало недоверие, и мужчина в очках засмеялся.

– А что, не тяну выглядел? В свое оправдание скажу, что тогда мне было двадцать девять лет и был я гораздо спортивнее. И кстати, в тот неприятный момент, когда «Седов» оказался арестован во французском Бресте по иску швейцарской компании Noga, я тоже был на нем.

Аленка напрягла память.

– А, я помню, тогда про это много говорили по телевидению. Арест парусника называли главной причиной, по которой Путин отказался встретиться с Жаком Шираком. То есть вы попали в самое пекло дипломатического скандала. А теперь простите, нужно идти, меня ждут друзья.

Издали действительно активно махала Ирина, привлекая внимание, да и экскурсия явно подходила к концу. Вернувшись к своей компании, Аленка тут же выкинула незнакомца из головы и забыла о нем.

Событий и впечатлений вокруг было так много, что от них кружилась голова.

Муж Ирины оказался человеком компанейским, обладающим полезным навыком мгновенно обрастать друзьями. Именно поэтому легко находились вездеходы, готовые отвезти гостей на вулкан Мутновский, люди, желающие организовать рыбалку, вертолет, чтобы слетать в Долину гейзеров, или яхта для круиза по океану, несмотря на довольно сильный шторм.

Аленка прекрасно понимала, насколько сильно ей повезло с Ириной и ее мужем. Все эти путешествия для обычного туриста обходились в весьма кругленькую сумму, а в ее случае, благодаря Леониду Удачину, оказывались либо бесплатными либо требовали чисто символической платы, несоразмерной зашкаливающему уровню гостеприимства.

За первые пять дней пребывания на Камчатке Аленка в прямом смысле объелась икрой, свежайшей рыбой, а главное – никогда ранее не испытанными впечатлениями от потрясающей красоты природы, прозрачного, колкого, пахнущего сосновой свежестью воздуха, встающих за окном сопок, расстилающихся под вертолетом «марсианских хроник» – терракотовой Долины гейзеров с зелеными жерлами фумарол, над которыми вьется вонючий сероводородный дымок.

На шестой день своего неожиданного, но такого увлекательного отпуска Аленка оказалась в большой компании, отправившейся на трое суток на знаменитые Малкинские источники. Какая-то закрытая для посторонних база, оборудованная по самым взыскательным современным требованиям, любезно распахнула ворота, поскольку Леня Удачин был на короткой ноге с ее владельцем. Тот предоставил в распоряжение компании добротный деревянный дом с шестью спальнями, кухней, гостиной с камином, террасой, тремя ванными комнатами и огромным столом, за которым можно было накормить роту.

Одну из спален занимала Ирина с Леней, вторую – ее сестра Марина с мужем Николаем, которые были так любезны, что захватили Аленку с собой на Камчатку, третью отвели ей самой. В четвертой спальне ночевали ближайшие друзья Удачиных – отставной военный Володя Клюев с женой Ольгой, с которыми Аленка уже успела сдружиться за предыдущие дни совместных камчатских приключений.

В пятой комнате обосновалась пара из Самары, какие-то случайные знакомые Клюевых, встреченные ими в одном из предыдущих отпусков.

Они поддерживали отношения по переписке в социальных сетях, и самарцы внезапно возжелали провести отпуск на Камчатке. Последнее Аленку, впрочем, не удивляло. Звали их Сергей и Анна, и было в них что-то неприятное – то ли громкоголосость Анны, заставляющая морщиться от звона в ушах, то ли суетливость Сергея. По некоторому размышлению Аленка решила держаться от них подальше – общения ей и так хватало.

В шестой спальне бросили рюкзаки на кровати коллеги Леонида по охранному предприятию, которое он основал после выхода на пенсию и успешно рулил им, обеспечивая своей семье солидный доход. Игнат и Артем, немного мрачные, молчаливые, неповоротливые «шкафы», с трудом вписывались в дверные проемы и занимали почти все пространство внутри внедорожников, на которых добирались до места назначения.

Как успела понять Аленка, внедорожники, называемые «вахтовками», представляли собой специально оборудованные автомобили повышенной проходимости и считались на Камчатке самым ходовым видом транспорта, поскольку асфальтовые дороги Петропавловска-Камчатского заканчивались практически сразу за его пределами.

Из полутора тысяч километров дорог, проложенных на полуострове, только триста стыдливо кутались в асфальт. Попасть в большинство отдаленных населенных пунктов можно было либо морем, либо по воздуху, а в близлежащие – на «вахтовках», из которых Аленка вылезала с ощущением, что у нее отбиты все внутренности. В то же время местные выглядели совершенно невозмутимо, словно их не подкидывало на бесконечных ухабах и не швыряло друг на друга, как сбитые метко пущенным шаром кегли.

Окинув взглядом окрестности, Аленка замерла в привычном восхищении. Перед ней раскинулась красивейшая речная долина, окруженная живописными сопками, с заросшими березами склонами. Бурная речка с милым названием Ключевка делала окружающий пейзаж нереальным, как будто Аленка оказалась внутри сказочной пасторали – только пасущихся овечек не хватало. Их роль, впрочем, при определенном воображении выполняли выложенные камнями грифоны, из которых на поверхность галечного основания выбивалась термальная вода.

Когда она подошла поближе, пришлось признать, что грифоны, скорее, напоминают лужи, заполненные мутной, сильно пахнущей сероводородом водой. Правда, приглядевшись, Аленка обнаружила, что у всех «луж» есть выложенное камнями основание, поэтому сидеть и лежать в них, возможно, вполне комфортно. Надо бы попробовать.

– Раньше горячая минеральная вода стекала в реку, образуя несколько естественных водоемов, – рассказывала тем временем Ирина, изрядно поднаторевшая в роли экскурсовода. – Потом здесь специально обустроили бассейны для купания. Вырыли их спецтехникой и выложили дно камнями.

– Ты эти лужи бассейнами называешь? – заржала Анна. Она именно ржала, а не смеялась, и Аленка в очередной раз поморщилась. – Какая тут глубина? Полметра?

– Тридцать сантиметров, – невозмутимо ответила Ирина, которую было не пронять плохими манерами. – Диаметр в пять-шесть метров вполне достаточен для того, чтобы в бассейне с удобством разместился один человек.

– А остальным что делать? – фыркнула Анна. – Этих ваших бассейнов шесть, а нас гораздо больше. И тут, вон, сколько еще машин!

Неподалеку действительно располагались неподалеку еще две компании. Как уже успела заметить Аленка, на Камчатке действительно думали о людях и их бытовом комфорте не хуже, чем в Европе. По крайней мере, рядом с каменными ваннами было установлено несколько площадок с беседками, мангалами и прочими удобствами для цивильного отдыха.

Она оценила и пешеходные бетонные дорожки, и удобные скамейки в беседках, и стоящие в сторонке туалеты, и кабинки для переодевания, и подсыпанные стоянки для автомобилей, и обустроенный кемпинг для тех, кто хотел остаться тут на несколько дней, но не мог позволить себе базу отдыха.

Они приехали ненадолго, поэтому располагаться в кемпинге не стали: припарковали свои «вахтовки» на стоянке и теперь перетаскивали рюкзаки со всем необходимым к одной из беседок. У соседней отдыхали трое мужчин и женщина – очень красивая, даже издали было видно. Она просто притягивала мужские взгляды, по крайней мере, Игнат пялился на прекрасную незнакомку во все глаза, Сергей бросал пламенные взгляды украдкой, видимо, опасаясь жены, да и Володя, Николай, Леонид и Артем тоже выглядели заинтересованными.

Аленка горько усмехнулась. Все мужчины одинаковые! Соседняя компания была тоже одета «по-местному»: в непромокаемые спортивные брюки, куртки с капюшонами, грубые свитера с высоким горлом. Одна куртка со свитером издали показалась Аленке смутно знакомой, но она не придала этому значения. Нет у нее на Камчатке знакомых, кроме тех, кто привез ее сюда, на Малкинские источники.

– Анечка, оздоровиться успеют все желающие, – тем временем степенно и со знанием дела, а также с легкой ухмылкой, с которой местные воспринимали любые эскапады Анны, ответил Игнат. – Поверьте, в этой ванне невозможно пролежать больше получаса, да и вредно это. Вода-то активная и горячая, 84 градуса, нагрузка на сердце и все такое. Летом сюда до тысячи человек в день приезжало, а в пиковые дни и до двух с половиной тысяч доходило, и все успевали искупаться. Так что гостей пропустим вперед, раз уж вам так не терпится опробовать на себе наши целебные ванны, а мы уж потом, когда вы набалуетесь. Мы-то привычные.

– 84 градуса? – изумилась Аленка. – Никогда не думала, что в такую воду можно лечь и не ошпариться. Или это секрет омоложения от Конька-горбунка?

– Ну, вам, положим, никакое омоложение не требуется. – Аленка обернулась на низкий, глубокий, точно знакомый голос и замерла в недоумении. От соседней беседки к ним подходил высокий, плотный мужчина, тот самый, с которым она сошлась в мимолетной беседе на палубе «Седова». Так вот почему ей показались знакомыми его куртка и синий свитер! – Но если серьезно, то температура воды в этих резервуарах рассчитана таким образом, чтобы было комфортно купаться. Она регулируется с помощью небольших каналов, через которые поступает холодная вода из Ключевки. Если хочется погорячее, то канал можно перекрыть, как в собственной ванной. Привет, Ленчик, как добрались?

– Привет, Леха, все путем. Гостей наших растрясло малость, но тут уж, как говорится, хочешь местного колорита, терпи легкие неудобства.

– На базу заезжали?

– Да, излишки груза сбросили да чаю с бутербродами попили. Хоть и сто тридцать километров всего, а все-таки дорога. Обед у нас тут запланирован, с шашлыками да с запахом сероводорода, а к вечеру вернемся, будем стол сооружать.

Присоединишься?

– Обязательно. Я, правда, тут тоже с гостями. Кстати, – теперь он обращался к Аленке, или ей казалось, что он обращается исключительно к ней, – разрешите представиться. Алексей Ватагин.

Аленка непроизвольно дернулась, услышав имя, и он, естественно, заметил гримасу, исказившую ее лицо.

– У вас с этим именем что-то связано? – осведомился он. – Вы отпрянули так, будто увидели гремучую змею.

– Алексеем звали моего бывшего мужа, – нехотя сказала Аленка. Вооот, сейчас «начнет выпытывать купе курящее»… – Фантомные боли, не более. К вам отношения не имеет.

– «Какая странная, ужасная судьба, что оба Алексея, не правда ли?» – неожиданно произнес Ватагин, и Аленка снова вздрогнула. То ли от того, что ее новый знакомый мог свободно цитировать «Анну Каренину», то ли от того, что никакой судьбы, тем более ужасной, с ним не связывать не собиралась. Подумаешь, случайный встречный…

– Извините, мне надо идти, – отрезала она и покраснела от глупости сказанного. Совершенно очевидно, что идти ей не надо, да и некуда. Но он кивнул совершенно серьезно, словно разговаривал с невесть какой занятой и важной персоной.

– Увидимся позже. – И он ушел к ожидавшей его компании, двум мужчинам и удивительной красоты незнакомке. Интересно, его это пассия? Хотя, впрочем, какая разница.

От этой короткой встречи у Аленки осталась какая-то заноза, и, сидя в бурлящей вонючей ванне, участвуя в общем разговоре и с интересом наблюдая за варкой яиц-пашот в вырытой земле ямке, накрытой небольшим камушком, словно крышечкой, она нет-нет да и направляла свой взор в сторону соседней беседки, возле которой так же купались, беседовали и варили яйца трое мужчин и одна женщина.

В какой-то момент ей даже остро захотелось оказаться в их компании, а не в своей, потому что с Алексеем (дурацкое имя) можно было поговорить о Cutty Sark, о творчестве Толстого, об аресте парусника «Седов» во французском Бресте и о том, как выглядеть победителем.

За их же столом работавшая врачом Ольга отбивалась от вопросов Анны про коронавирус и связанные с ним ужасы, а мужчины обсуждали преимущества разных видов блесен во время рыбалки, Ира то и дело звонила своему отцу, с которым осталась дома их с Леонидом четырехлетняя дочка, а Сергей, муж громогласной Анны, и вовсе молчал, погруженный в какие-то свои, по всей видимости, тяжелые думы.

Аленке стало скучно. Шепнув Иринке, что хочет прогуляться, она незаметно вышла из беседки и двинулась по бетонной тропинке прочь от площадки с термальными источниками, вдоль вьющейся по равнине речки к расположенной неподалеку сопке. По ее прикидкам, до нее было минут десять, не больше. Сентябрьский лес пламенел желтым и красным буйством красок, и Аленке вдруг нестерпимо захотелось вдохнуть полной грудью лесной осенний воздух, лишенный примеси сероводорода, от которого у нее уже щипало в носу. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы подняться на самую вершину и осмотреть долину сверху?

Идя по дорожке, Аленка старалась внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в нечаянную ямку, по типу той, в которой они весело варили яйца. Попадешь в кипяток, ошпаришь ноги, и всем придется с тобой возиться. Вот еще не хватало!

Людской гомон за спиной становился все тише, и взявшееся невесть откуда внутреннее напряжение постепенно начало отпускать, снова раскрывая душу впечатлениям. Нет, хорошо тут на Камчатке, вольготно, просторно.

– Тут не нужно ходить одной, – услышала она позади себя голос Алексея Ватагина, все тот же, с низкими модуляциями и легкой хрипотцой, от которого словно проходила по сердцу мягкой бархоткой. – Это небезопасно.

Обернувшись, она действительно увидела его, полускрытого поднимающимися от земли клубами белого пара. Это что же получается, он все это время шел за Аленкой, а она и не слышала?

– Что тут может быть опасного? – довольно резко спросила она, хотя у нее вовсе не было причин казаться грубой. – Кроме незнакомых мужчин, разумеется.

– Несмотря на внешнюю привлекательность, этот край довольно суров, – ответил он спокойно. Как успела заметить Аленка, спокойствие вообще было основной его чертой. Интересно, этого человека можно вывести из себя? – Гейзеры вообще-то – одно из проявлений вулканизма, а потому могут оживать, когда этого никто не ждет. Да, это природное явление считается одним из самых зрелищных и загадочных на планете, но при этом оно представляет определенную опасность, к которой приезжие попросту не готовы.

– То есть озеро с теплой водой, периодически выплескивающейся на поверхность, может уточнить меня в пучину? – саркастически спросила Аленка.

– Нет, это мирное и выглядящее совершенно безопасно озеро может в любой момент выдать многометровый фонтан горячей воды или облако пара, в котором вы запросто обваритесь. Подготовленная для туристов площадка, конечно, совершенно безопасна, потому что за ней смотрят, но уходить в сторону, да еще без сопровождающих, я бы не советовал. Поверьте, основная опасность любого гейзера кроется в его внезапности.

– Хорошо, – покладисто согласилась Аленка, круто разворачиваясь обратно. – Уговорили. Я никуда не пойду, а вернусь к своим друзьям. Кстати, откуда вы их знаете? И не говорите, что Камчатка маленькая и здесь все друг друга знают.

– По большому счету так оно и есть, – усмехнулся ее собеседник. – Но в данном случае все объясняется гораздо проще – с Леней Удачиным, так же как и с капитаном «Седова», мы когда-то вместе ходили в море. Именно поэтому, когда ему нужно привезти своих гостей с материка на Малкинские источники, он бронирует один из гостевых домов на моей базе.

– То есть тот дом, в котором мы остановились, ваш? – воскликнула Аленка.

– Ну да, мой, так же, как и вся территория базы в целом. Я ее владелец и на правах хозяина дам вам еще один непрошенный совет: с территории лучше не выходить, да и внутри периметра перемещаться с осторожностью. Места тут дикие, медведей много. Ну и сейсмическая активность у нас высокая, вулканы могут ожить в любой момент. Свежий вулканический пепел состоит из мелких и острых обломков пород и стекла и сильно электризует воздух. Кроме того, большое количество примесей серы в вулканическом пепле может вызвать недомогание вплоть до серьезного отравления. Зачем вам все эти неприятности?

– А с какой целью, интересно, вы меня пугаете? – Аленка остановилась так резко, что идущий чуть позади Ватагин уткнулся ей в спину, чуть не сбив с ног.

Чтобы она не упала, он был вынужден придержать ее за плечи. Сквозь шуршащую ткань ветровки и мягкую уютность свитера она почувствовала стальную твердость его ладоней и даже идущее от них тепло. Убедившись, что она устойчиво стоит на ногах, он тут же убрал руки, и в этот момент Аленка испытала легкий укол странного сожаления. Но она тут же независимо вздернула голову и быстрым шагом пошла в сторону «своей» беседки, не дожидаясь ответа и не оглядываясь.

Спустя минут сорок ее компания засобиралась в дорогу. На базе, где они очутились в районе пяти часов вечера, Аленку вдруг сморил внезапный сон, такой неумолимый, что она еле-еле успела что-то пробормотать, скрыться за дверями своей комнаты и рухнуть на кровать. «Наверное, все-таки джетлаг сказывается», – подумала она перед тем, как провалиться в лишенное сновидений беспамятство.

Когда Аленка проснулась, часы показывали половину шестого. Несмотря на то что прикорнула она всего-то на полчаса, Аленка чувствовала себя совершенно выспавшейся и удивительно отдохнувшей. Интересно, это ванны сероводородные так действуют?

Встав с кровати и пригладив руками взлохмаченные со сна волосы, Аленка всунула ноги в ботинки, зашнуровала их, чтобы не выглядеть распустехой, накинула на плечи свитер, который сняла перед сном, потому что в комнате было тепло и вышла в коридор, ведущий в гостиную и кухню. В доме отчего-то стояла мертвая тишина, невозможная, когда в замкнутом пространстве обитают одиннадцать взрослых человек. Или после возвращения с источников все решили поспать?

Аленка добрела до кухни, совершенно пустынной, заглянула в полутемную из-за зашторенных окон гостиную, где тоже не было ни души, пожала плечами, повернулась, чтобы выйти и вдруг застыла. В камине, большом, на полстены, лежала зола, хотя утром, когда они знакомились с домом перед тем, как отправиться на источники, – Аленка это точно помнила – высилась идеально сложенная пирамида из дров. Она бы не успела прогореть за те полчаса, что она спала.

Получается, кто-то жег камин, пока они с друзьями отсутствовали?

Аленка потрогала портал и каминную полку: они были совершенно холодными. Нет, если камин и топили, то точно не пару часов назад. Загадка какая-то! От того, что происходило что-то непонятное, Аленке стало не по себе, даже мороз по спине прошел. Она натянула свитер и вышла из гостиной в коридор, а потом, рывком открыв дверь, на крыльцо. Да куда же все подевались и когда это успело так похолодать?

Из-за поворота показались двое мужчин. Одетые, как и все здесь, в брезентовые штаны, куртки и грубые свитера, они шли, оживленно разговаривая, по выложенной каменной плиткой дорожке в сторону речки. В руках у них были удочки.

– Доброе утро, барышня, – весело прокричал один из них, поравнявшись с ней. – Не спится или ваши тоже на рыбалку собрались? Так смотрите, мы вас обгоним, рыбы не достанется.

Что значит «доброе утро»? Они вернулись с источников в пять вечера, и Аленка сразу уснула, но ненадолго. Она задрала рукав и посмотрела на часы. 5:48. Получается, сейчас без десяти шесть не вечера, а утра? Она проспала более двенадцати часов? Тогда неудивительно, что она чувствует себя такой бодрой.

Поежившись от прохлады, оказывается, утренней, она прикинула, что именно проспала. Шашлыки, которые собирались готовить на большом мангале, стоящем у крыльца. Что ж, шашлыками ее, пожалуй, не удивить. Вечерний глинтвейн, который планировали сварить, чтобы выпить перед камином. Кстати, вот почему в нем зола. Необязательные разговоры ни о чем. Аленка вспомнила громкий, чуть визгливый голос Анны и с облегчением вздохнула. Нет, ей совсем не жаль пропущенного вечера. Вот только есть хочется.

Вернувшись в дом, Аленка прокралась на кухню. Теперь она старалась двигаться тихо, чтобы никого не разбудить. Найдя в хлебнице горбушку черного хлеба, а в холодильнике огурец и нарезанный пластинками сыр, она соорудила бутерброд и впилась в него зубами. Хорошо!

Тишина, стоящая в доме, казалась душной, и Аленка, немного подумав, решила прогуляться. Предусмотрительно натянув куртку, она прихватила свой на скорую руку приготовленный завтрак, снова шагнула на крыльцо и блаженно вздохнула.

Она очень любила утро. Каждое дарило предвкушение приключения, в то время как в вечерах не было ничего, кроме обреченной констатации свершившегося факта – не всегда приятного.

Ноги сами собой привели ее на берег Ключевки, которая находилась шагах в десяти от их домика. Из кустов Аленка видела, что вода кишмя кишит рыбой. Она помнила, как кто-то из местных мужиков, кажется, Игнат, рассказывал, что именно сюда, в это самое место лосось приходит на нерест, а потом возвращается умирать. Рыбы в неглубокой реке плавало так много, что ее можно было, наклонившись, ловить голыми руками. Аленка доела бутерброд, стряхнула крошки с ладоней, подошла к кромке воды и примерилась, чтобы наклониться за рыбой, не замочив ног.

Послышался треск, словно через кусты шел кто-то большой и сильный. Аленка скосила глаза, не чувствуя ни малейшей тревоги, и обомлела: в двух метрах от нее к воде пробирался медведь. Он был так близко, что до Аленки донесся его запах – пахло смесью меда, каких-то то ли ягод, то ли кореньев, немного прогорклым потом и почему-то муравьями. Откуда только у нее в голове взялись эти муравьи?

Мысль мелькнула и ушла, отогнанная поднимающимся откуда-то изнутри сильным, практически животным страхом. Закричать или молчать, надеясь, что зверь ее не заметит? Медведь тем временем, переваливаясь, добрался до берега, залез в воду и занялся важным делом, ради которого сюда и пришел – ловлей рыбы. На застывшую в кустах Аленку он не обращал ни малейшего внимания, словно насмехаясь над ее ничтожностью.

– Что? Страшно? – услышала она и подпрыгнула от неожиданности.

Утреннее солнце отражалось от стекол очков, скрывая насмешку в глазах мужчины. Темно-синий свитер крупной вязки под распахнутой ветровкой, брезентовые штаны на крепких ногах, плотное тело, низкий голос, в котором хочется увязнуть, закрыв глаза. Алексей Ватагин.

Аленка хотела поздороваться, но только пискнула что-то неразборчивое.

– Доброе утро, – повторила она прокашлявшись. – Вы, конечно, предупреждали вчера, что тут водятся медведи, но я никак не ожидала увидеть одного из них на расстоянии вытянутой руки.

– Рыбы, видите, сколько, вот они на прокорм и приходят, – спокойно сказал Ватагин. – Медведь, пока впервые человечины не попробует, в общем-то, не опасен. Тут, вон, еды навалом, нет смысла бросаться. Они и не нападают, если совсем не разозлить. Но когда медведь запах человеческой крови узнал, то все, надо отстреливать – в людоедов они превращаются очень быстро. Поэтому повторюсь, не надо тут ходить одной. Неужели провожатых не нашлось?

– Да спят все, еще же только шесть утра. Вы-то, кстати, зачем так рано встали? На утреннюю рыбалку?

– Нет, – засмеялся собеседник. – Для меня шесть утра – нормальное начало рабочего дня. Привык начинать утро с обхода территории.

– Мороз-воевода дозором обходит владенья свои? – Почему-то рядом с этим мужчиной Аленку все время тянуло на колкости.

– Нет, дело не во владеньях. Я стараюсь подмечать, где надо убрать, что приколотить или починить. Компании тут собираются разные, вечера бывают веселые и длинные, так что утром, пока все спят, самое время навести порядок. А вот вас что так рано подняло? Вы вроде как в отпуске. Кстати, вы так и не сказали мне, как вас зовут.

– Да, я в отпуске, и дома в это время, как правило, еще только собираюсь спать. Но интересное дело, смену часовых поясов перенесла как-то незаметно. А сегодня проснулась так рано, потому что вчера уснула в пять часов вечера. Представляете, двенадцать часов проспала и даже ни одного сна не видела! А зовут меня Алена, то есть Елена Михайловна.

– Приятно познакомиться, Алена, – сказал он, не приняв во внимание уточнение, касающееся имени-отчества. – Пойдемте, я провожу вас обратно, а то вижу наш гость вас пугает. Я имею в виду мишку.

Покосившись на медведя, который продолжал самозабвенно плескаться в реке и есть рыбу, Алена предпочла согласиться. У крыльца они расстались. Ватагин пошел по своим делам, а она, чтобы не искушать судьбу, решила прислушаться к совету не бродить по базе в одиночку и вернулась в дом.

Оказалось, за время ее отсутствия кое-кто успел проснуться. По кухне бодро сновала Ирина, готовя завтрак. Судя по живописной композиции на столе, она собиралась печь блины.

– Доброе утро, давай помогу, – предложила Аленка.

– О, ты уже встала! Привет. Давай, а то накормить ораву из одиннадцати человек не самая простая задача даже при моем организационном гении, – засмеялась та. – Блины я напеку, а ты нарежь рыбу, достань икру и масло, нарежь колбаски и сыра. Можно еще овсяную кашу сварить. Думаю, на нее тоже найдутся желающие.

Как можно есть овсянку при наличии блинов с икрой, Аленка не понимала, но спорить сочла неразумным – каша так каша. За хлопотами время прошло незаметно. Кухня постепенно наполнялась народом, и они с Ириной быстро кормили всех «в четыре руки». Позавтракали и ушли на рыбалку Игнат и Артем. Чмокнув жену в щеку, закинув в себя стопку блинов и отказавшись от овсянки, ушел копаться в моторе Леня Удачин. Спустилась из спальни на втором этаже Ольга и сухо сообщила, что ее муж Володя не очень хорошо себя чувствует, видимо, давление.

– Может, врача вызвать? – предложила Аленка, которая в условиях пандемии к любым недомоганиям относилась настороженно.

– Не надо, я же сама врач, – скупо улыбнулась Ольга. – Ничего страшного, бывает. Странно, потому что обычно он так на сильный стресс реагирует, а тут ничего такого, отпуск. Правда, мы вчера пили глинтвейн, а Володя не очень любит красное вино. Недоглядела.

Марина и Николай еще спали, из их спальни на втором этаже раздавался равномерный храп. Что ж, пусть поспят. Сергея и неприятной Анны было не слышно вовсе, ну и слава богу.

– На рыбалку пойдешь? – спросила Ирина, обращаясь к Аленке. – А потом камчатскую уху варить будем. Или, если хочешь, я Леню попрошу, и он тебя снова на источники свозит. Чтобы не одна процедура получилась, а целый курс.

– Одной как-то неудобно, – усомнилась Аленка. – А ты хочешь на источники?

– Я, на правах организатора поездки, считай, хозяйки, старшая по кухне. Мужики на рыбалке. Оля тоже туда собирается, она у нас заядлая рыбачка, правда, Оля? Так что, если только Маринка тебе компанию составит, когда проснется.

Ну, и Анна, разумеется.

Аленка постаралась, как говорится, удержать лицо, чтобы оно не выразило обуревавших ее эмоций. На лестнице послышались шаги – спускалась заспанная и сразу видно, что недовольная, Анна.

– Где мужик-то мой? – спросила она, не поздоровавшись.

– Доброе утро, – приветливо поздоровалась Ирина, которую, казалось, совершенно не задевало чужое несовершенство. – Мы не видели Сергея. Я была уверена, что он еще не спускался.

– Как это, не спускался. – В голосе Анны послышались визгливые нотки. – Я проснулась, а его нет.

– Ань, так может, он душ принимает, – улыбнулась Ольга. – Дождался, пока мужики на рыбалку свалят, и отправился в ванную.

– Конечно, это форменное безобразие, что здесь номера без удобств, – сообщила Анна в ответ. – Что за средневековье – на одиннадцать взрослых одна душевая внизу и две наверху. Я, конечно, понимаю, что мы на краю земли, но не настолько же! И отвечая на твой вопрос: нет, Сережа не в душе. В одной из ванных была я, а во второй свет выключен. Может, он тоже на рыбалку ушел с твоим Вовкой?

– Володя не на рыбалке, а у себя в комнате, – так же ровно сказала Ольга. – У него давление поднялось. На реку ушли только Игнат и Артем, Сергея с ними не было. Я, правда, не так давно спустилась, может, он раньше ушел. Девочки, вы его видели?

– Нет, – покачала головой Ирина, – я проснулась где-то в половине седьмого, минут через двадцать начала готовить завтрак. В душе наверху кто-то был, я слышала, как там вода текла. А внизу – никого.

– Я проснулась в полшестого, в доме было тихо, – отчиталась Аленка. – Потом я, конечно, на речку ходила, но там тоже никого, кроме… – она на мгновение запнулась, – медведя.

– Медведя? – воскликнула Ирина. – Он далеко от тебя был?

– Да на расстоянии протянутой руки. Я как его увидела, так и обмерла. Прямо пожалела, что у меня под штаны памперс не поддет.

Нужная, оказывается, вещь в путешествии на Камчатку! Но сильно испугаться не успела, во-первых, потому что мишке не было до меня никакого дела, его интересовала исключительно рыба, а во-вторых, мне на подмогу Алексей подоспел.

– Кто? – не поняла Ирина.

– Алексей Ватагин, владелец базы.

Анна поджала губы. У нее вообще была такая привычка, на взгляд Аленки, отвратительная.

– Надо же, как некоторые умудряются даже на краю земли быстро найти хахаля. Ладно, пойду искать своего мужа, а то тут, как я погляжу, полно ушлых дамочек.

Хлопнула дверь в коридор, потом что-то зашуршало в прихожей, стукнула дверь входная, и стало тихо.

– Простите, Алена, – скороговоркой сказала Ольга. – Нахамила вам Аня, а уши горят у меня. Кажется, это называется «испанский стыд», да?

– Да перестаньте, вы тут совсем ни при чем, – улыбнулась Аленка.

У нее было ощущение, что на нее вылили ушат помоев, но она просто собиралась отряхнуться, как пришедшая из-под дождя собака, и тут же забыть. Что ей до Анны, в самом-то деле!

– Но это я пригласила Сергея и Анну к нам в гости и взяла их с собой в эту поездку, значит, в ответе за то, что они творят. Признаюсь, я не очень хорошо их знаю. Мы просто вместе проводили время в отпуске, и там Анна не позволяла себе ничего подобного. Признаться, я сама не понимаю, что с ней происходит. Она очень сильно изменилась за тот год, что мы не виделись.

– Не кори себя, Оля. – Ирина утешающе похлопала подругу по плечу. – Аленка права, ты тут совершенно ни при чем. О, Маришка проснулась!

В кухню действительно входила ее сестра Марина с мужем Колей. В отличие от Анны с Сергеем они были людьми приятными и очень располагающими к себе. Аленка радостно им улыбнулась:

– Доброе утро!

– Доброе, доброе. Мы что, дольше всех спали, да?

Так и не успевшая нормально поесть, Аленка присоединилась к завтракающим. Ольга сходила наверх и вскоре вернулась в сопровождении мужа. Тот не выглядел больным и в ответ на вопрос о здоровье сообщил, что после принятой таблетки давление пришло в норму.

– Сейчас блинов наверну, и все совсем пройдет, – заверил он. – Позавтракаем и на рыбалку пойдем. Как ты хотела, да, Оль?

За столом тек неспешный разговор ни о чем, как всегда бывает за чашкой чая между, в общем-то, малознакомыми людьми. Аленка расслабилась, снова думая о том, что с отпуском в этом неудачном году ей все-таки повезло. Дай бог здоровья Удачиным!

– Его нигде нет! – В голосе ворвавшейся в дом, а затем в кухню Анны звучали злые слезы. – Сережи нигде нет! Я обежала всю эту проклятую базу. Его нет, и никто его не видел!

– Подожди, Ань. – Володя встал со стула, подошел к кричащей женщине и тряхнул ее за плечи. – Не мельтеши. Куда он, по-твоему, мог деться с закрытой территории? Ты смотрела, «вахтовки» на месте?

– Конечно, на месте. – Анна понизила голос, но все равно чуть не плакала. – В моторе одной Леонид копается, а вторая стоит себе спокойно на прежнем месте. Да и не умеет Сережа управлять этакими махинами. Он наверняка пошел на реку и утонул!

– Да не утонуть в этой реке, тут глубина по колено, – махнул рукой Володя, – мелководье же, рыба нерестится. Не говори глупости, Ань.

– Тогда его мог сожрать медведь! Она ведь видела медведя. – Анна истерически тыкала пальцем в сторону Аленки.

– Аня, успокойся! Я сейчас схожу на берег и сам все осмотрю. Пошли со мной, если хочешь.

– Леньку возьмите! – крикнула им вслед Ирина.

– Ну что, вопрос с поездкой к источникам отпадает сам собой, – задумчиво сказала Аленка. – Рыбалка меня не особо прельщает, гулять по окрестностям Алексей запретил, остается только вместе с тобой придумать что-нибудь особенное на обед и приготовить.

– Ой, девочки, что-то мне все это совсем не нравится, – прервала их беседу Ольга. – Куда Сергей, в самом деле, мог подеваться? Особенно с учетом, что вы, Алена, так рано проснулись – не мог же он еще раньше вас уйти. А если да, то куда? Его уже минимум три часа нет.

– Я ушла из дома примерно без пятнадцати шесть, а Ирина спустилась в кухню в районе половины седьмого. Вполне достаточно времени, чтобы незамеченным уйти на прогулку, – сказала Алена. – Мне кажется, нужно поставить в известность Алексея, – на имени она немного запнулась, но совсем чуть-чуть, самую малость, – потому что ему лучше нас знакома эта местность, и он может правильно организовать поиски. Сергею могло стать плохо в лесу, он мог споткнуться, упасть и сломать ногу, да и медведи тут действительно есть. Так что, думаю, причина отсутствия вашего приятеля довольно проста, только нужно не медлить, чтобы успеть оказать ему помощь.

– Конечно, ты права. – Ирина сложила в раковину гору грязной посуды. – Вот что: я сейчас добегу до реки, найду Леньку с Серегой, ну, и Аню эту. А ты постарайся разыскать Алексея, чтобы ввести его в курс дела. Вдруг и правда что-то дельное подскажет.

Ватагина Аленка нашла у здания администрации, где они вчера регистрировались и брали ключи от своего домика. Он садился в машину, но при виде новой знакомой выбрался наружу.

– Вы собираетесь уезжать?

– Да, еду в Петропавловск по делам. Я тут вообще-то не живу, наездами бываю. А что?

– Нам, кажется, нужна помощь, пропал один из наших друзей. Вы можете отложить свой отъезд?

– Что значит пропал? Только четко и по существу.

– Утром жена проснулась и не обнаружила его в комнате. Я могу гарантировать, что с полшестого утра он мне не встречался ни в доме, ни на улице.

– А вечером? Во сколько его видели в последний раз?

– Не знаю, я заснула в пять. Но, видимо, вечером все было в порядке, по крайней мере, спать они с женой отправились вместе.

Так она говорит.

– Так, ладно. Пошли. Будем разбираться.

Однако часовые разбирательства ни к чему не привели. Ни в их доме, ни в соседних, ни у реки, ни вообще на территории базы Сергея Куликова не было, и никто из гостей и сотрудников его не видел. Примет какого-либо чрезвычайного происшествия тоже не обнаружили: ни следов борьбы, ни пятен крови, ни поломанных веток – ничего, словно Сергей растаял в воздухе.

– Куда он мог подеваться? – заламывала руки Анна.

– Либо пешком отправился к источникам, либо пошел погулять в лес, – мрачно сказал Леня.

– Но зачем? – Она практически визжала. – Что ему там делать, да еще одному, ночью?

– Он хотел подняться на вулкан. – В голосе Володи звучала неуверенность. – Только про это и говорил.

– Тут до ближайшего вулкана сто километров, – мрачно сказал Ватагин. – Не хотите же вы сказать, что ваш друг отправился в длительный поход, не поставив в известность ни вас, ни поисково-спасательный отряд?

– Положим, про то, что нужно регистрироваться у спасателей, он мог и не знать. – В голосе Владимира звучала растерянность.

– Но это же все бред, бред! – снова закричала Анна. – Он не собирался никуда идти!

– Вот что, женщина. – В мягком голосе Ватагина зазвучала вдруг неслыханная доселе сталь, и Анна послушно замолчала. – Давайте, во-первых, успокоимся. А во-вторых, вы сейчас поднимитесь в свою комнату и посмотрите, пропало ли что-то из вещей вашего мужа.

– Что, что могло пропасть?

– Я не знаю, это вы мне скажете. Если он собрался куда-то в ночи, то должен был взять с собой, скажем, фонарик. Или телефон, или кредитные карточки. Просто пойдите и посмотрите, каких вещей не хватает. Кстати, вы ему звонили? – Последний вопрос предназначался всем присутствующим.

– Ну, разумеется, – раздраженно сказала Ольга. – Как только Аня забила тревогу и мы поняли, что Сергея нигде нет, я сразу предложила набрать его номер. Телефон вне зоны действия сети.

– Это нормально, у нас тут со связью вообще проблемы. В домах ловит, потому что усилители стоят, а чуть в сторону отойти и сеть пропадает, – кивнул Алексей. – Ясно, что по геолокации тоже не найдешь.

– Да ладно вам, – вступил в разговор Игнат. – Ну, завис мужик где-то. Может, знакомых встретил. А если даже и в лес ушел – тоже не трагедия. У нас тут, слава богу, не Долина смерти, ничем вредным не надышится.

– А что такое Долина смерти? – спросила Аленка.

– А это место такое, гиблое, – принялся охотно разъяснять Артем. – На вулкане Кихпиныч есть горячие источники. Расположены они на таких площадках между овражками, нижнюю и прозвали Долиной смерти. Обнаружили ее охотники в тридцатых годах, у которых несколько собак убежали. Позже они нашли их мертвыми, а рядом трупы других животных и птиц. Они, конечно, из этого нехорошего места ушли, но вскоре и другие собаки, что были вместе с охотниками, издохли, а люди стали болеть и чахнуть. Там, на этом месте трава не растет. Весной мыши-полевки прибегают – мрут. За ними лисы приходят – тоже мрут. Потом медведи – та же картина. Орланы покружат-покружат, спустятся за добычей и на лету падают. Больше ста ученых пытались разгадать загадку этой долины, но умирали один за другим, стоило им только туда попасть. Ну, и в восемьдесят втором году разобрались все-таки, что в вулканических газах там содержится очень много углекислого газа и сероводорода, да еще и соединения цианидов. Так что ничего таинственного, но место смертельно опасное до сих пор.

Марина вздрогнула, да и Аленке от этого рассказа стало немного не по себе.

– Ну и зачем ты это все сейчас рассказал? – мрачно спросил Леня Удачин. – Ты еще жене Серегиной это повтори, когда спустится. Все-таки мозг – не самое сильное твое место, Артемка!

– А я что, я ничего. Я же говорю, что это отсюда далеко, в наших местах такого нет.

Вернулась Анна. Теперь она выглядела еще более растерянной, чем раньше.

– Телефон я не нашла, – быстро заговорила она. – И зарядка к нему пропала. Нет одежды: брюк, куртки, свитера, сапог. Портмоне исчезло, а в нем все деньги и кредитные карты.

– Так, это понятно. Теперь рассказывайте о том, что происходило здесь вчера вечером. Максимально подробно, как сможете.

Аленка приготовилась слушать внимательно, ведь о событиях вчерашнего вечера она тоже не знала. Впрочем, ничего экстраординарного в рассказе собравшихся не было.

Компания вернулась в пять часов вечера и разошлась по комнатам, чтобы отдохнуть перед ужином. В районе шести спустились женщины – Ирина, Марина и Ольга, – чтобы приступить к приготовлению ужина. Как выяснилось, Аленка и Анна спали, разморенные путешествием, и их было решено не будить.

Мужчины собрались возле мангала на улице. Кололи слишком крупные дрова, разжигали огонь, колдовали над шашлыками, уверяя, что мясо не терпит женских рук. Разговор шел ни о чем и обо всем, как всегда и бывает в компании, где собрались очень разные и не очень хорошо знающие друг друга люди.

Леня, Игнат и Артем обсуждали рабочие вопросы. У них сорвался один из постоянных клиентов – довольно крупный супермаркет, и его нужно было срочно кем-то заменить. Предложений было несколько, потому что охранное агентство Удачина имело хорошую репутацию, вот они и выбирали, брать ли всех трех новых заказчиков – а это требовало перестройки работы и привлечения кадров – или выбрать двоих, для надежности и спокойствия. По сторонам они не смотрели. Николай и Владимир колдовали над мясом и обсуждали футбол, до которого оба оказались охочи. Сергею они доверили закоптить рыбу, и он находился чуть в стороне, у коптилки, которую нужно было набить ароматными стружками и только потом приступать к делу. В какой-то момент Леня подошел, чтобы предложить помощь, но Сергей, который в этот момент разговаривал с кем-то по телефону, лишь отрицательно покачал головой, мол, помощь не нужна, справлюсь.

– А с кем он разговаривал? – зачем-то спросила Аленка.

– Не знаю, – пожал плечами Леня. – Мне было неудобно подслушивать, да и ни к чему. Я ж тогда не знал, что это может быть важным. Ах да, он упоминал Аю-Даг.

– Что он упоминал? – с изумлением спросила Ольга.

– Аю-Даг. Гора такая есть, в Крыму, недалеко от Гурзуфа. У нее, кстати, тоже вулканическое происхождение, так что, может, вулканы тут и впрямь замешаны.

Аленка заметила, что лицо у Анны напряглось и мимолетно застыло, утратив на мгновение свою привычную подвижность. Интересно, на что она так среагировала?

– Вы вспомнили что-то, связанное с Гурзуфом? – спросила Аленка мягко.

– Что? Да. Нет. Разумеется, нет!

Плещущееся в глазах беспокойство выдавало, что женщина врет. Но зачем, почему?

После того как рыба и мясо были готовы, а стол в доме накрыт, компания собралась за ним, где и пробыла примерно до десяти вечера. Варили глинтвейн, разговаривали.

– Сергей никуда не выходил в течение вечера? – спросил хозяин базы.

– Нет, только в туалет и на крыльцо покурить пару раз.

– Один?

– Так у нас курит только Артем.

– Ну да, один раз мы вместе выходили, а потом он все один старался. Я заметил и не стал навязываться: хочет человек один побыть, так почему нет.

– По телефону он больше не разговаривал?

– Да не помню я! Вроде разговаривал. Я один раз вышел, а он меня увидел, сигарету отшвырнул и телефон в карман сунул. Кажется. А, да! Еще Володя с ним выходил. Они стояли, разговаривали.

– Да, Володюшка? – повернулась к мужу Ольга. – Я не замечала, чтобы вы вместе выходили. Вроде ты весь вечер рядом со мной просидел.

– Я не помню, – отрезал Клюев и отчего-то пошел неровными красными пятнами. Ах да, у него же с утра давление поднялось.

– Что именно вы не помните? Как выходили с пропавшим на крыльцо или о чем разговаривали?

– Ничего не помню.

– Зато я помню, – в разговор вступила Марина, до этого молчавшая, – как Сергей очень сильно поссорился с Игнатом.

– Что-о-о-о? Ничего я с ним не ссорился!

– А вот и неправда. Коля оставил у мангала свой нож, и я выходила за ним, когда пришло время резать арбуз. Чуть в стороне за домом стояли Сергей с Игнатом и кричали друг на друга. В какой-то момент вы, Игнат, даже схватили Сергея за грудки.

– Что ты с ним сделал, подонок! – Анна бросилась на Игната, пытаясь расцарапать ему лицо. Тот только уворачивался, пытаясь прикрыться руками.

– А ну, тихо… Сидеть! – гаркнул Ватагин, как будто командовал служебными собаками. Как ни странно, это подействовало, Анна отошла в сторону и без сил опустилась на кресло, тяжело и глубоко дыша. – Игнат, рассказывай давай.

– Да нечего рассказывать, – невозмутимо ответил тот. – Повздорили малость. Чего не бывает на нетрезвую голову! Что-то этот мужик кинул такое, неуважительное, про источники, ну, я и обиделся. Тут родина моя, нечего приезжим ее хаять. Взвился, а потом охолонул. Мы ж потом за стол вернулись, оба нормальные. Так что нечего проблему искать там, где ее нет.

Аленка слушала внимательно, потому что все происходящее казалось ей странным. Она попыталась сформулировать для себя, что не так, и внезапно поняла: волновалась, искренне, страстно только потерявшая мужа Анна. Пожалуй, Ирина и Марина испытывали сочувствие, оно читалось на их лицах, в то время как Ольга смотрела оценивающе и немного зло, то и дело бросая встревоженные взгляды на мужа. Игнат переживал, возможно, из-за только что разыгравшейся сцены, а вот Артем выглядел невозмутимо.

Леня и Николай казались собранными и деловитыми, но тоже не взволнованными. Не верили, будто с Сергеем могло случиться что-то страшное? Знали, где он на самом деле? И чего так боится Володя, а он боится, это видно невооруженным глазом. Что вообще, черт побери, происходит на этой базе!

– Наверное, надо спросить у ваших друзей, – сказала Аленка Ватагину. – Вдруг они что-то видели или слышали?

– Они не могли ничего видеть и слышать, потому что уехали отсюда еще вчера вечером, – спокойно ответил тот. – Их вообще интересовали только источники, они не собирались здесь ночевать. Ну что, мужики, будем спасателям звонить или пока сами поищем?

– Да сами поищем, – с ленивой хрипотцой в голосе ответил Игнат. – Ну, сам посуди, Алексей, какие спасатели! Нас же на смех поднимут. Мужик мог просто решить уехать. Он и документы с собой взял, и деньги… В лес с паспортом не ходят.

– Он не мог уехать, – вскричала Анна, – оставив меня здесь одну и ничего не сказав! Это невозможно, вы что, не понимаете?

– Это невозможно, – подтвердила Аленка. – На чем отсюда можно уехать ночью? Транспорт же не ходит, а машины на месте. Если только ваши друзья, уезжая, не прихватили его с собой. Во сколько они уехали?

– Примерно в половине одиннадцатого, – ответил Ватагин.

– То есть вы все к тому времени уже разошлись? – Аленка требовательно смотрела на своих новых друзей.

– Да, но мы еще не спали, – ответила Анна. – Мне хотелось посмотреть фильм, я привыкла делать это перед сном, поэтому, вернувшись в комнату, включила телевизор. Слава богу, тут нормальные – с выходом в интернет. Свет и телевизор я выключила где-то в районе двенадцати. Сережа к этому времени уже спал. Он вообще хотел спать и даже сначала попросил меня не смотреть фильм, но я отказалась. Не понимаю, почему я должна жертвовать своими привычками, если Сережа прекрасно научился спать при свете.

Это было настолько в духе Анны, что Аленка мимолетно улыбнулась. Нет, на месте Сергея она бы уже давно сбежала от этой невозможной женщины! В конце концов, от предателя-мужа она же сбежала. Укол-воспоминание почему-то не был болезненным, просто констатация факта, никакой трагедии.

– Что ж, значит, уехать на машине ваших друзей Сергей не мог. – Аленке показалось или на лице Игната реально отразилось облегчение?

– Поступим так, – решительно сказал Ватагин. – Артем, насколько я понимаю, одна из «вахтовок» ваша. Возьмите Анну и Ольгу и поезжайте в Петропавловск. Вдруг Сергей действительно там, в квартире. Заодно осмотрите остальные вещи, не пропало ли что-нибудь еще. Лень, мы с тобой сформируем две поисковые бригады. Одна осмотрит дорогу к источникам и всю территорию вокруг, включая лес. – Он покосился на Аленку, которой вчера расписывал все ужасы прогулок в этих местах. – Вторая пусть идет вдоль Ключевки и ищет какие-нибудь следы. Слава богу, до вечера далеко, так что на свету успеем понять, был там Сергей или нет.

– Мне что, ехать одной? Без Володи? – возмутилась Ольга. – Но он плохо себя чувствует! Если криз повторится, а рядом не будет меня, это бог знает чем может кончиться.

– Я останусь здесь и помогу ребятам, – безапелляционно отрезал Клюев. – Ничего со мной не случится! И слушать ваши стенания я не намерен. От них точно давление повысится.

Интересно, почему он так раздражен и явно не хочет уезжать вместе с женой и ее подругой? Загадок становилось все больше.

Сердитая Ольга, заплаканная Анна и невозмутимый Артем собрались, сели в машину и уехали. Оставшиеся мужчины, как и предложил Алексей Ватагин, разбились на группы и отправились на поиски. На «вахтовке» Игната, севшего за руль, Леня и Николай поехали к источникам. Алексей Ватагин и Володя пошли к реке, Аленка увязалась за ними, даже самой себе не признаваясь, зачем.

– С обедом девочки и без меня управятся, – безапелляционно заявила она. – Правда ведь? – Ира и Марина послушно закивали. – А ваша группа на одного человека меньше, плюс еще Володя не очень хорошо себя чувствует, так что вам лишние руки и глаза точно не помешают.

– Да мы и не спорим, – пробормотал Ватагин. – Вы большие расстояния пешком легко преодолеваете?

– Смотря насколько большие, – честно призналась Аленка. – Но километров двадцать пройду.

– Больше, я думаю, и не потребуется, – успокоил ее новый знакомый.

Вдоль реки, быстрой и холодной настолько, что у Аленки заломило пальцы, как только она опустила их в воду, шли около часа. Володе было дано поручение осматривать берег, Аленке – внимательно смотреть в воду, сам Алексей то и дело нырял в лес, оглядывая одному ему понятные вехи и возможные знаки, которые мог оставить на своем пути горе-путешественник.

Помня о медведе, Аленка особо не расслаблялась и, когда Алексей исчезал из виду, прикидывала, можно уже начинать волноваться или еще не стоит. Сотовая связь давно пропала, поэтому позвонить оставшимся на базе и спросить, нет ли новостей от второй поисковой группы или из города, было невозможно. Аленку не покидало странное чувство, словно все, что они в данный момент делали, не имело никакого смысла.

Скучающим выглядел и Володя. Конечно, он исправно вертел головой по сторонам, но делал это так, будто просто любовался красотами, а не высматривал заплутавшего друга. Он даже останавливался, чтобы, как и положено туристу, фотографировать наиболее живописные пейзажи. Через час Алексей подал знак сделать привал и достал из рюкзака за спиной термос с горячим чаем. Аленка жадно припала к металлической крышке. Чай пах травами и был удивительно вкусным.

– Еще час идем вперед, потом заворачиваем в лес примерно на полкилометра и возвращаемся через него. Пока никаких следов, что тут блуждал кто-то неопытный, нет. Идти дальше не имеет смысла. Вернемся на базу и, если новостей не будет, позвоним спасателям. Принимается?

– Может быть, вернуться прямо сейчас? – предложил Володя. – Честное слово, я уверен, что от спасателей будет больше толку. Они же с вертолета могут местность осмотреть.

– Для того чтобы поднять вертолет в воздух, нужно время, – спокойно сказал Ватагин. – А вы что, уже устали? У нас даже девушка не жалуется.

– Нет-нет, я готов идти дальше, – поспешно ответил Володя. – Просто, если честно, не вижу смысла.

– Володь, – тихонько сказала Аленка, дождавшись, пока Алексей отойдет к реке, чтобы вымыть чашки, – мне кажется или вы на самом деле знаете, куда подевался Сергей?

Клюев вздрогнул:

– С чего вы взяли?

– Вы разговаривали с ним вчера на крыльце, а о чем – предпочли сегодня умолчать. Видимо, он очень вас расстроил, потому что у вас даже давление поднялось.

– Как не подняться давлению, когда человек, который приехал к тебе в гости с материка, бесследно пропадает!

– Нет, Володя, не выйдет. Давление у вас поднялось до того, как Анна подняла шум.

И, простите, вы совсем не выглядите встревоженным исчезновением вашего друга с материка. Вы словно не в поисковой операции участвуете, а в легкой необременительной прогулке. В город с женой и ее подругой не поехали только потому, что вам перед ними неловко. Дальше идти не видите смысла. Так что из своих наблюдений я делаю вывод: вы что-то знаете.

– Скажите, а вам знакомо такое понятие как «честное слово»?

– Да, я умею хранить чужие тайны. Правда, мне кажется нечестным делать это, даже когда Анна сходит с ума от тревоги и беспокойства, а все остальные наши товарищи тратят время и силы на бесплодные поиски. Вы сохраняете свою честь за счет других, а это бесчестно.

Последние ее слова были услышаны Алексеем.

– О чем речь?

– О том, что мы действительно можем возвращаться на базу после нашей приятной прогулки, – сказала Аленка. – Владимир знает, куда пропал Сергей, но не может рассказать, потому что пообещал другу сберечь его тайну. Не уверена, что мне она интересна, но главное, как я понимаю, Сергей в полной безопасности.

– Это правда?

– Да, – с вызовом сказал Володя, – вчера Серега по-человечески попросил его прикрыть. Ему надо было поговорить по телефону так, чтобы никто не мешал. Он уже пытался дома, но Анна в любой момент могла услышать, в общем, я пошел с ним на улицу и невольно услышал, как он договаривался.

– О чем?

– Исчезнуть.

– Ничего не понимаю. Зачем? – Ватагин начинал сердиться.

– Кажется, я понимаю, – мрачно сказала Аленка. – Вы просто не проводили время с нашей компанией, а потому очень поверхностно знакомы с Анной. Это ужасная женщина: капризная, властная, бесцеремонная. Думаю, что Сергей использовал поездку на Камчатку как возможность сбежать от нее.

– Куда?

– Не куда, а к кому – к другой женщине, разумеется! Когда Леня упомянул, что Сергей говорил о горе Аю-Даг, Анна дернулась. Правда, она не призналась, что Гурзуф и его достопримечательности вызывают у нее какие-то воспоминания, но было видно, что это действительно так. С той женщиной он познакомился в Гурзуфе?

Володя затравленно кивнул.

– Да, Сергей никогда не ездил в отпуск один, но прошлым летом Анне подвернулась бесплатная путевка в Арабские Эмираты, с подругами. Она улетела, а Володя поехал на машине в Крым и там встретил эту женщину. Я не знаю, как ее зовут, правда. Уж что там между ними произошло, не могу сказать, знаю только, что все случилось на Аю-Даге. В общем, Серега влюбился как мальчишка. Он даже рискнул задержаться в Гурзуфе и вернулся домой, только когда его возлюбленная улетела сюда, на Камчатку.

– То есть она местная?

– Да. Серега проводил ее и поехал в Самару, а Аня была уже дома, и вышел ужасный скандал. Конечно, он не признался жене в измене, но ему все равно влетело за то, что он осмелился уехать к морю один. В общем, он целый год вынашивал планы слетать на Камчатку, чтобы встретиться со своей любовью. Но это же непросто: сначала Анна была очень зла, потом Новый год, который они всегда с детьми встречают, потом пандемия эта проклятая, все рейсы отменили. В общем, только сейчас срослось, в сентябре.

– А жену он зачем с собой захватил?

– Так она ни в какую не соглашалась его одного отпускать. Мы уж с Ольгой ее уговаривали, что тут типично мужские развлечения – рыбалка, вулканы, а она уперлась: или вместе, или никак.

– То есть ваша жена тоже в курсе?

– Оля? Нет, конечно. Она искренне считала, что это путешествие мужику интереснее, да и я ее накручивал, разумеется.

– Так-так, и что было дальше?

– Они прилетели, мы им программу развлекательную устроили, все чин чинарем, как положено. К зазнобе у него еле-еле вырваться получилось – Аня как репей на нем висла. Я под предлогом того, что мне в гараже подсобить надо, все-таки увел его из дома. Час он у этой дамы провел, вышел на улицу – аж светится. «Все, говорит, Володька, я тут остаюсь. Мне другой жизни не надо, а чем к старой возвращаться, лучше в океане утопиться».

– А база моя при чем? – мрачно спросил Алексей, который, похоже, думал о чем-то своем, невеселом.

– Так с базы сбежать проще, чем из квартиры. Я же говорю: Аня Серегу ни на шаг не отпускала. Вот он и решил, что ночью отсюда уедет.

– На чем?

– Так на машине этой женщины. Она же вчера здесь была – сумела договориться и приехать.

– Погоди, мужик, так это Лика? Та самая, что со мной вчера на источниках была?

Аленка сразу вспомнила стройную, черноволосую, ослепительно красивую женщину, которую вчера чуть-чуть, но все-таки приревновала к новому знакомому.

– Ну да. Она друзей каких-то попросила ее привезти.

– Да, один из них мой приятель, – сообщил Ватагин. – Позвонил внезапно, спросил, можно ли приехать небольшой компанией, и я, разумеется, согласился.

– То-то Сергей, когда мы на источниках были, с этой самой Лики глаз не сводил, – вздохнула Аленка, – тайком от Анны, конечно, но я заметила.

– Да вы вообще наблюдательная. – В голосе Алексея звучало какое-то непонятное удовлетворение. – Просто сыщик в юбке. То есть сейчас без юбки. То есть… – Он запнулся, замолчал и отчаянно покраснел. Аленка рассмеялась.

– Ладно, пора отправляться в обратный путь и рассказать всем остальным, что волноваться больше не надо. Мне только интересно: когда Сергей вообще собирался сказать жене, что уходит от нее? Или он что, собирался всю оставшуюся жизнь числиться без вести пропавшим?

– Он был уверен: Анна сразу поймет, что он ее бросил, – признался Володя. – Еще просил меня вчера, чтобы мы ее поддержали, шутка ли – почти тридцать лет брака.

– Не шутка, – двойным эхом откликнулись Аленка и Алексей и покосились друг на друга.

– А она даже не заподозрила, что он просто сбежал. Ей такое даже в голову не пришло! Утонул, заблудился в лесу, встретился с медведем – Аня готова поверить во все, кроме того, что она неидеальна.

– Все мы неидеальны, – буркнула Аленка.

Обратная дорога показалась короче, и минут через сорок путники уже подходили к дому, где их ждали все остальные. Лица у всех были возмущенно-мрачные, только Игнат выглядел виноватым и даже сидел чуть в стороне.

– Как же хорошо, что вы вернулись, – сказала Ирина. – Я уж хотела Леню за вами отправлять. Вы представляете, с Сергеем, оказывается, все в порядке! Он просто решил сбежать от Анны. Выбрал время, мерзавец!

– А вы откуда знаете? – удивленно спросила Аленка. – Он что, объявился?

– Нет, просто Игнат все рассказал ребятам, когда они приехали на источники и, разумеется, никого там не нашли.

– Игнат? А вы что, тоже в курсе?

– Что значит, тоже? – мрачно спросил «шкаф», сейчас похожий на нашкодившего школяра. – А кто еще?

– Володя, – сообщила Аленка. – Давайте, товарищ, рассказывайте.

Володя повторил свою историю, и в комнате повисла звенящая тишина.

– Жаль, я ему вчера все-таки в морду не дал, – нарушил ее Игнат.

– А кстати, почему вы вчера поругались и откуда знаете про побег Сергея?

– Потому что я брат Лики, – с мукой в голосе сказал Игнат. – Сестра она моя младшая. Вернулась в прошлом году из Крыма, вся светится: я, говорит, человека встретила. Все созванивалась с ним, часы высчитывала, чтобы на вечер не попасть. Как же – семья у него, жена! А недавно заявила, что ее хахаль на Камчатку летит и они будут вместе. На базу эту собралась, чтобы побег ему организовать. Я орал, что это дурацкая затея, но она упрямая, Лика. С детства такая. В общем, я с вами, Леня, напросился, хотел своими глазами все увидеть и чуть не обалдел, когда понял, что этот Сергей с вами. Мало ли сюда компаний приезжает! Я ж его по фотографии сразу опознал. День понаблюдал, потом решил сказать пару ласковых. Не выдержал, за грудки схватил да охолонул: Лика бы узнала, обиделась. А я сестру люблю, одна она у меня.

– Вот что, – решительно сказала Аленка, – поступим так. Вы, Игнат, звоните своей сестре, пусть она передаст Сергею, что он должен связаться с Анной и все ей рассказать. Да, человек она неприятный, но заставлять ее считать мужа погибшим – жестоко. Пусть звонит и признается, что просто решил от нее уйти. А вы, Володя, звоните своей жене. Она сейчас в городе, вместе с Анной – предупредите ее, потому что, когда Анна все узнает, ей будет нужна поддержка.

– Да, конечно, – виновато сказал Володя, а Игнат просто молча кивнул.

– Нам, наверное, собираться надо, – мрачно сообщил Леня. – После случившегося какой уж тут отдых на природе. Да, Ира? Марина, Коля, вы как?

– Конечно, поехали домой, – с готовностью подхватила Ирина. – Обидно, конечно, что так получилось, но ничего не поделать. Слава богу, чужие семейные разборки к нам отношения не имеют. Сейчас пообедаем да и поедем. А завтра тогда на океан махнем, да, Ленечка?

Ее муж согласно кивнул.

– Жаль, такая база чудесная, – Марина тяжело вздохнула, – но мне так жутко было, когда кто-то из нашей компании бесследно пропал, что я вряд ли смогла бы тут глаза сомкнуть. Пойдемте обедать, мы с Ирой ухи наварили. Алексей, присоединяйтесь к нам!

В комнату вернулись выходившие позвонить Игнат и Володя, мотнули головами, давая понять, что поручение выполнили.

– Что Ольга сказала?

– Она в шоке, разумеется: и от поступка Сереги, и от того, что я все знал и молчал. Влетит мне сегодня, но сам виноват. Требует, чтобы я как можно быстрее приехал. Говорит, что не собирается в одиночку утихомиривать Анну, когда та все узнает.

– А Лика что сказала? – повернулась к Игнату Аленка.

– Сергей сейчас позвонит жене. Она считает, что все должно быть в открытую – такой человек, прямой и честный.

– Тогда не уверена, что ей нужен такой человек, как Сергей. Он способен не только на измену, но еще и на подлость и жестокость, причем совершенно не считается с чувствами других.

– Мне он тоже не нравится, – буркнул Игнат, – но вмешиваться не буду. Сестра сама разберется, не маленькая.

То ли от напряжения, разлитого в воздухе, то ли от активных размышлений (если честно, Аленке впервые в жизни пришлось сводить воедино разрозненные факты и догадки и фактически вести расследование), то ли от очередного разочарования в мужчинах у Аленки загорелись щеки.

Выскользнув за дверь, она рванула с вешалки куртку и очутилась на крыльце, с удовольствием втянув ноздрями особый камчатский воздух. Острый, свежий, он все также пах травами, сосной и немного пеплом. Пеплом надежд?

– Оставайтесь. – Она обернулась на голос. Низкий, мягкий, глубокий, он задевал что-то глубоко внутри, заставляя чуть быстрее биться сердце. – Оставайтесь здесь на пару дней. Вы же в отпуск приехали и, как мне кажется, нуждаетесь в покое и уединении. А у нас все для этого есть – для релакса души, я имею в виду. И да, знаете, люди вообще не совершенны. Не только мужчины, но и женщины. Готовность изменять и подличать не зависит от пола, если вам интересно мое мнение.

– Наверное. – Аленка пожала плечами. – Тоже приходилось сталкиваться?

– Да большинству приходилось, просто кто-то может простить, а кто-то нет. Я не смог, поэтому один.

– Вот и я тоже. Но, как это ни парадоксально, в последнее время мне кажется, что, отказавшись прощать, я больше приобрела, чем потеряла. К примеру, чувство собственного достоинства, возможность жить без лжи, а еще – свободу. И острее всего я почувствовала это здесь, на Камчатке.

– Идите обедать! – закричала из глубины дома Ирина.

Через час стоящая на крылечке Аленка смотрела, как грузятся в «вахтовку» ее внезапно обретенные друзья. Уселся за руль мрачный Игнат, рядом с ним расположился Леня Удачин, в глубине машины скрылись Николай, Марина и Ирина. Она помахала Аленке рукой и лукаво улыбнулась.

– Счастливо оставаться!

Проводив отъехавшую машину глазами, Аленка перевела взгляд на пламенеющий поодаль осенний лес. В нем было много золотого и багряного, словно белый и синий цвет, до этого ассоциирующийся у нее с камчатским настроением, уступил напору ярких, сочных, радостных красок, которые не оставляли ни малейшего шанса черноте и серости.

Легкий ветер проникал под куртку, но от него становилось не холодно, а, скорее, свежо. Он будоражил и щекотал ноздри каким-то новым незнакомым запахом. Так пахла свобода. Камчатский ветер, чье название занесено в словарь ветров. Бабий ветер бабьего лета – а как еще назовешь возраст под пятьдесят, – но, оказывается, и в нем возможно счастье.

Еще полгода назад Аленка искренне верила, что в ее жизни произошла трагедия, потом считала случившееся драмой, а здесь, на Камчатке, вдруг поняла, что это был всего лишь фарс. Был и закончился.

– Пойдем в дом? – услышала она за спиной сводящий ее с ума низкий голос.

В словах не было вопроса, лишь спокойная уверенность. Она обернулась и смело посмотрела в ясные даже за стеклами очков глаза высокому, чуть полноватому, совершенно не идеальному, но такому надежному мужчине, заставлявшему ее испытывать давно забытые чувства.

– Пойдем, – ответила она и взяла его за руку, теплую, сухую и крепкую. Аленка даже не сомневалась, что сделанный через порог шаг ведет в новую жизнь.

Анна Велес

Шпион на борту

– Ой, мамочки, сколько же здесь людей! – с почти детским восторгом воскликнула Нинка, глядя на прибывающие туристические группы.

– Ага. – Алька усмехнулась, тоже рассматривая толпу. – Целый город на воде. И заметь, тут люди разных национальностей. Кстати, представителей азиатских стран, по-моему, даже больше.

И она указала вниз, на одну из групп с чемоданами и сумками. Все эти люди загружались на паром. Они, как и Алька с Нинкой, готовились к путешествию по Скандинавии и, наверное, пребывали в таком же радостном возбуждении, как и девушки.

Подруги очень любили путешествовать, причем необязательно за границу, и по просторам необъятной Родины тоже, главное, вместе и с приключениями. Нинка в шутку называла их «охотницами за впечатлениями». Кому-то важно в отпуске просто накупаться и погреться на солнышке, кому-то нужны экскурсии и достопримечательности. Алька и Нинка хотели всего и сразу, а еще – чего-нибудь особенного. Им необходимо было понять, увидеть, прочувствовать то местечко, куда их в очередной раз занесло. Атмосфера, быт, маленькие подсмотренные сюжеты местной жизни. Ведь это так интересно!

Обычно они выкупали путевки в определенный населенный пункт – опять же, без разницы, в России или за рубежом, чтобы все там облазить и разглядеть. Но в этот раз их выбор был совершенно неожиданным: девушки собрались в круиз. Та самая история, когда в поездке предлагают посмотреть три страны за три дня. Непривычно, но… Все дело было именно в пароме, на котором им предстояло плыть, а он был просто потрясающим. Как и сказала Алька, целый город на воде. Огромный, с кучей кают-домиков, с длиннющей нижней палубой – улицей, где есть и магазины, и музыкальные клубы, и кафе. Да им и трех дней не хватит, чтобы все это обойти и исследовать!

А ведь к этому плавучему городу прилагалось и дополнительное удовольствие: посещение трех городов в разных странах: Финляндии, Швеции и Эстонии.

Ну, за три-четыре часа атмосферу этих мест девушки, может быть, и почувствуют, хотя полное впечатление не сложится. Подруги рассудили, что глянут одним глазком и заодно выберут, какую из этих трех стран нужно будет впоследствии посетить уже с комфортом и рассмотреть подробнее.

Вообще, на Север они никогда особенно не собирались. Алька больше любила страны Восточной Европы, а Нинка в последнее время увлеклась Востоком, точнее, дальневосточными странами и их культурой. Вот только ехать туда для девушек было слишком дорого, да и немного поднадоело. Потому они решили придумать что-то неожиданное и в ходе поиска тура увидели паром…

Теперь они стояли на большом открытом балконе, с которого открывался отличный вид на палубу-улицу, и рассматривали других путешественников, а заодно ожидали отправления, нового опыта и приключений.

– О! – Алька указала на новую группу, входившую по трапу. – А вот еще твои восточные друзья! Можешь составить знакомство.

В ее тоне чувствовалась дружеская веселая ирония.

– Это японцы, – присмотревшись, определила Нинка. – Серьезно, я могу отличать их по лицам даже отсюда. Если окажемся близко, сориентируюсь по языку.

Она недавно выкупила для домашнего изучения курс японского языка.

– Лично я смогу их узнать где угодно, – так же весело продолжала ее подруга. – По огромному количеству техники, которую они на себе таскают. Такое чувство, что у них вся страна увлекается фотографией. И еще эти палки для селфи…

Японцы на самом деле поголовно были вооружены этими приспособлениями. Палки торчали из их толпы в разные стороны, как мечи у вооруженного отряда.

– А вот Южная Корея! – Нинка указала на группу, наполняющую коридор с другого трапа. – Их тоже трудно с кем-то перепутать. Смотри, как будто это массовка из какой-нибудь дорамы.

Эти восточные сериалы девушка просто глотала. Алька тоже из интереса посмотрела несколько дорам, и ей даже понравилось: сюжеты интересные, съемки красивые, а главное, актеры в кадре всегда выглядели очень стильно. Вот и группа внизу была такой же. Южная Корея – лидер в мире по уровню пластической хирургии.

Все представители этой страны, ступавшие сейчас на паром, были просто ходячей рекламой национальной индустрии красоты. Их лица напоминали европейские, хотя полностью черты все же не изменишь. Все девушки в этой толпе были мастерски накрашены, а уж наряды…

– Надо будет присмотреться внимательнее, – рассудила Алька. – У них есть стиль.

– Я тебе об этом давно твержу, – триумфально подтвердила Нинка. – Еще какой стиль! Надо будет поэкспериментировать. Мне нравится. О! – Она тут же указала на новоприбывших. – А вот и их ближайшие соседи. Тут все как-то… знакомо. Как картинки из учебника новейшей истории нашей Родины, но лет тридцать-сорок назад.

Да, группа из Северной Кореи выделялась. Эти люди взошли на паром чуть ли не строем и держались организованно, будто вожатый выстроил их по парам. Они все были одеты неброско и как-то… старомодно. Держались особняком, как пролетарии в мире буржуев, скованно, но с достоинством.

– Слушай! – Нинка взволнованно подергала подругу за рукав. – Мне кажется или вон у того дядьки ушанка на голове? Наша, родимая, советская!

– Знаешь, – с немалым изумлением ответила ей Алька, – больше скажу, у него на ушанке, кажется, даже звездочка приколота…

Конечно, детально рассмотреть этого представителя Кореи сверху было невозможно, но девушки решили, что обязательно удостоверятся в наличии звезды на шапке.

– Хоть какое-то разнообразие! – оживилась Нинка. – Не азиаты. А кто?…

– Мне сдается, это немцы, – присмотревшись, предположила Алька. – А вон там, с другого входа… Похоже, русские. Или белорусы.

Она оторвала взгляд от людей внизу и повернулась к подруге, намереваясь объяснить свои предположения, но промолчала. Алька была озадачена, вернее, неприятно удивлена: рядом с ними, чуть ли не прижимаясь к Нинке, стоял совершенно незнакомый мужчина и беззастенчиво слушал их разговор. Причем не с веселым любопытством – это еще можно понять, – а как-то напряженно: будто начальник, которому подруги докладываются.

Нинка удивилась, почему подруга застыла, да еще и с таким выражением на лице, будто у нее за спиной чудовище… Девушка обернулась и тоже наткнулась взглядом на незнакомца.

– И как это понимать? – обиженно осведомилась она.

В ответ мужчина одарил ее таким взглядом, будто она ему кофе на рубашку вылила. Просто нерадивая секретарша, ей-богу!

– Вообще, – с достоинством заявила ему Алька, – слушать, да еще так беззастенчиво чужие разговоры, невежливо.

Незнакомец и ее окинул недружелюбным взглядом, а потом недовольно поджал губы и, не сказав ни слова и тем более не извинившись, развернулся и ушел.

– Ну, надо же! – язвительно прокомментировала Нинка. – Вот русские люди! Даже молча хамить умеют!

– К счастью, далеко не все. – Алька не хотела расставаться с хорошим настроением из-за этого незнакомца. – Сейчас уже отплываем. Надо спешить!

И они засуетились, вспоминая, где видели открытый выход на верхние палубы, откуда можно было наблюдать, как их красавец-паром покинет Санкт-Петербург и поплывет в Эстонию.

За несколько часов пути девушки успели сделать главное – поспать. Дело в том, что отправление парома происходило в шесть утра. Обе подруги были «совами» со стажем, и встать в такую рань, чтобы не пропустить путешествие, было с их стороны равносильно подвигу. Потому, проводив взглядами оставшуюся позади культурную столицу России, девушки закрылись в своей каюте и заснули.

Но когда паром заходил в порт Таллина, они обе уже были готовы к приключениям. Русская группа составляла человек пятнадцать. Гид проводила их через красивое сооружение, которое можно было назвать морским вокзалом, к автобусу. Девушек немного развеселила мысль, что белый красавец путешествовал с ними в трюме парома. Все стали быстро рассаживаться. Алька и Ника уселись впереди, прямо за водителем. На сиденьях напротив, через проход, расположилась гид, молодая улыбчивая женщина, с которой обе подруги с удовольствием общались. Почему-то многие из их группы предпочитали сидеть «на галерке», и там уже, судя по громким голосам, велась борьба за места.

– Ну, вот, – расстроилась Алька. – Теперь потеряем минут десять из-за того, что кому-то обязательно надо забиться в самый дальний угол.

– Нет. – Нинка наблюдала за событиями, высунувшись в проход. – Просто кое-кто занял два места и никак не хочет двигаться. Угадай кто?

Алька привстала и тоже оглянулась. Лицо давешнего наглого незнакомца она увидела сразу – все такое же недовольное и надменное.

– С ним слишком много проблем, – рассудила девушка, усаживаясь обратно.

– Даже не представляете сколько, – услышав ее, прокомментировала гид, возвращавшаяся на свое место. – За что мне такое? Каждый раз так.

– А он уже ездил с вами? – удивилась Алька.

– Это четвертый раз, – скорбно поделилась гид, которую звали Аллой. – Вот вы мне скажите зачем? В один и тот же круиз ездить четыре раза! А может, и больше. Наверняка не только мне на него так везет…

– Странный тип, – задумчиво заметила Нинка, явно что-то обдумывая. – А почему скандалит?

– Каждый раз он тащит с собой в автобус какие-то вещи, – поделилась Алла. – Целый чемодан! Положить его в багажник автобуса отказывается наотрез и занимает два места в салоне. Переубедить невозможно. Только нервы тратить.

– Да… Это странно. – Последнее замечание прозвучало у Нинки очень многозначительно. Таким же был ее взгляд, посланный подруге.

– Предлагать тебе просто отдохнуть бессмысленно? – жалобно, но уже почти смиренно спросила Алька.

Она уже все поняла. Нинка нашла очередную тайну. Этот хам пробудил в подруге тягу к расследованиям интриг и… выдуманных преступлений.

– Но это же весело, – заверила та. – А заодно, может, отомстим ему за хамство. Путешествие и игра! Это здорово!

– Но только в свободное от экскурсий, еды и прочих приключений время, – поставила ей условие подруга.

И Алька тут же уставилась в окно. Автобус двинулся в путь, направляясь к Старому городу.

Таллин девушкам понравился сразу. Чистенький, светлый, весь такой прибалтийский, с национальной неторопливостью и аккуратностью. По крайней мере, такое впечатление сложилось у подруг, пока автобус катил по улицам. А когда справа появился Старый город, обе девушки просто пришли в восторг.

В странах Восточной Европы, которые так нравились Альке, было свое очарование городов, где современность будто бы втиснута в средневековые декорации. Например, в Чехии, которую так любят русские туристы, везде можно увидеть готическое наследие – то тут на домике башенка, то там шпиль, то лепнина или статуи. Но в Таллине все было немного иначе.

Автобус ехал по улице, где с одной стороны из окон были хорошо видны обычные современные дома, будто перенесенные из российских городков, а с другой из-за пышных крон деревьев вставал древний Старый город. Настоящий средневековый замок, крепость, пусть и довольно изящная. И пока здесь, в современной части, мелькали витрины магазинов и рекламные щиты, там уже виднелись за крепостной стеной тонкие шпили и башни. Было ощущение, что их автобус едет не по обычной дороге, а по какой-то полосе, разделяющей время, катится между прошлым и настоящим.

Наконец их высадили возле одного из входов в Старый город. Группа быстро собралась вокруг Аллы. Наглый незнакомец выбрался последним. У него в руках на самом деле был квадратный чемоданчик, а через плечо этот странный человек повесил некую сумку, напоминающую чехол от ноутбука. Его вид вызвал у подруг ироничные улыбки.

Но как только они вошли в ворота замка, то и думать забыли о странном незнакомце. Следующие полтора часа девушки были увлечены только тем, как успеть сфотографировать ВСЁ! И знаменитые рыжие черепичные крыши, и многочисленные шпили, и кривые улочки с вечной брусчаткой, и даже суровую средневековую крепостную стену, по которой кое-где вился плющ.

После экскурсии Алла оставила туристов на центральной ратушной площади, показав, куда им нужно будет выйти, чтобы найти автобус. У подруг, как и у всей группы, было целых два с половиной часа свободного времени. А что это? Гонка за сувенирами, поход по многочисленным лавкам, а еще обязательно надо поесть, желательно чего-нибудь национального.

Экскурсия прошла лишь по Вышгороду – той части Старого города, где жила когда-то знать. Оставался где-то тут, совсем рядом, и Нижний город, вот только девушки понимали, что, пробежав за два часа по этой части крепости, они мало что увидят. Уж лучше вести себя в этот раз как обычные туристы и начать с обеда, ведь завтрак был так давно…

Очень быстро подруги выяснили, что на Ратушной площади национальной кухни они не найдут: все вывески обещали пиццу, гамбургеры или даже удон. Попалась и пара пивных пабов, но ждать заказа долго, а пиво в середине дня – рискованно и как-то неприлично. Посоветовавшись, девушки остановили свой выбор на пиццерии, с веранды которой можно было разглядеть ратушу с самого «праздничного» ракурса. Столиков тут было всего штук пять, и подруги высматривали себе место. За самым крайним сидела пара среднего возраста, явно европейцы – не то финны, не то немцы. Ели они чинно, даже немного лениво, оглядывая площадь и изредка обмениваясь фразами. Свободный столик был прямо за ними, и девушки уже направились туда, когда за стол иностранцев вдруг подсел еще один человек.

– Во дает! – с каким-то детским восхищением заметила Нинка. – Такой простой!

Это был тот самый нежелательный попутчик.

– Смотри-ка, – усмехнулась Алька. – А с иностранцами он просто очаровашка!

И правда, давешний наглец одарил парочку обворожительной улыбкой и стал им что-то говорить, установив на их стол свой поднос.

– Ну, теперь нам к тому столику не пробраться, – обреченно заметила Нинка. – Не хочу мимо него идти, аппетит сразу портится.

– Тогда давай пойдем внутрь кафе, – решила ее подруга. – Там теплее, между прочим.

На дворе стоял май, но в этом году погода не задалась, и вообще, на улице было прохладно, несмотря на ясный день. Девушки прошагали мимо активно общавшегося с немного обескураженными иностранцами земляка и скрылись в дверях кафе.

Перекусив, девушки дорвались до магазинов. Здесь их было огромное количество – сувенирные лавки располагались просто на каждом углу.

Подруги сначала даже растерялись от такой возможности потратиться.

Но наконец Алька заметила в одной из витрин… ЕГО. Это была любовь с первого взгляда! В Эстонии часто можно было встретить изображения викингов – на рекламных плакатах, открытках, кружках и в витринах. Он стоял там, среди десятка себе подобных – сантиметров десять в высоту, с очаровательной рыжей челкой и просто умилительными рожками на шлеме, а крохотная ручка сжимала мизерный топорик.

– Он мой! – воскликнула Алька и рванула в магазин.

Конечно, кроме вожделенной игрушки-викинга, там было так много всего. Когда глаза престали разбегаться, Нинка предложила покупать что-либо, только все хорошо взвесив. И подруги выбрали себе картину. Они старались привозить такие из каждой поездки небольшие карандашные рисунки под стеклом, размером с обычный блокнот. Из двух десятков предложенных картин они после долгих споров все же выбрали одну: вечерний вид на рыжие крыши и башенки. Нинка еще приобрела для себя небольшой брелок с янтарной мозаикой, а вот от обычных кружек и магнитиков подруги отказались.

Довольные, они вышли на улицу. Была идея заглянуть еще в какие-нибудь магазинчики, а потом просто погулять. Все же эти кривые тонкие улочки очаровательны…

– Прекратите меня преследовать! – раздался за их спинами гневный голос.

Алька испуганно вздрогнула, Нинка резко развернулась на месте.

– Это еще кто кого! – тут же отреагировала она, глядя на все того же наглеца. – Вы вообще откуда тут взялись?

– Не смейте ходить за мной, – будто не слыша ее, уже с угрозой, заявил попутчик.

– Мы по городу ходим, – холодно известила его Алька. – Как все. И кстати, мы заплатили за это деньги. А если у вас паранойя, попробуйте обратиться к специалисту.

И схватив подругу за руку, девушка решительно направилась в какой-то магазинчик, который был к ним ближе всех и куда девушки до того момента вообще не собирались.

– С этим надо что-то делать, – сердито заявила Нинка. – Такую наглость стоит наказывать.

– Если он не успокоится, – решила Алька, – я плюну на все и принципиально стану за ним таскаться, ни на шаг не отступлю.

– Ага! – с жаром поддержала ее подруга, но, вдруг совершенно изменив тон с сердитого на радостный, продолжила: – Только позже… Когда ни на что другое не останется денег!

Они попали в ювелирный магазин. Через минут пять наглый попутчик был напрочь забыт, а еще через полчаса девушки вышли из магазина с обновками. Алька разорилась на серебряный браслет с темным, как спелая вишня, янтарем. Нинка выбрала для себя сережки, тоже серебряные, но в них янтарь был красивого медового оттенка.

Времени на то, чтобы посмотреть еще что-то или сделать очередные покупки, у них практически не осталось, и подруги наконец-то решили просто погулять, а заодно сделать еще с десяток фотографий. Через сорок минут они прошли по одной из центральных улиц Старого города к воротам, украшенным двумя круглыми башнями. Автобус должен был ждать русскую туристическую группу как раз там, за пределами волшебного мира сердца Таллинна.

– Черт! – раздосадованно выругалась Нинка. – И он будет еще говорить, что мы за ним следим! Сам везде и попадается, настроение только портит.

– В целом да, – рассудила Алька. – Но… если честно, после такого номера я бы на самом деле к нему присмотрелась.

Их попутчик выходил из дверей очередного магазина сувениров. Только было одно «но» – его провожали не с парадного входа для туристов, а с запасного, хозяйственного, через малозаметную дверцу в старой стене. На порог его вывел какой-то мужчина средних лет, кивнул на прощание и даже поднял руку в приветственном жесте. Но уходящий человек этого не заметил, он что-то прятал в сумку, похожую на чехол для ноутбука.

– Реально странно, – согласилась Нинка. – Давай пока вон там постоим, пусть уже пройдет. Не хочу новых скандалов. Но… он мне не нравится.

– Только сейчас? – язвительно уточнила подруга. – А до того он вызывал симпатию? Особенно когда хамил.

– Не нравился он мне всегда, – совершенно спокойно ответила Нинка, продолжая из-за угла провожать попутчика взглядом. – Но сейчас он стал слишком подозрителен. Не думаю, что он сувениры оптом скупал. Это явно какая-то запланированная встреча. Только вот что они там делали?

– У него ничего из поклажи не прибавилось, – заметила Алька. – Даже чемодан в руках толще не стал. По крайней мере, мне так кажется.

– Чемодан похудел, – присмотревшись, поправила ее подруга. – И это еще страннее. Наводит на мысль.

– О чем? – удивилась Алька.

– О контрабанде, – пояснила Нинка, нахмурившись. – Он везде таскает этот чемодан и сумку, не расстается с ними. А еще эти странные разговоры с иностранцами и посещения магазинов со служебного входа…

– Только кто бы ему дал эту контрабанду провести, – не поверила подруга. – Пойдем уже, а то опоздаем.

Они поспешили из своего укрытия к воротам.

– Думаю, то, что он провозит, спрятано, – рассуждала Нинка, – в чем-то с виду безопасном и безобидном. А вообще… Разве мы хоть где-то проходили таможню? Осмотр или еще что-то такое?

– Ну, вообще, почти нет, – вынуждена была согласиться Алька.

В Санкт-Петербурге у них быстро проверили документы, довольно небрежно осмотрели багаж. Потом по каютам прошли представители эстонской стороны, тоже с осмотром – чуть более тщательным. Но ведь в каюте можно при желании спрятать многое. Вообще, на пароме правила таможенного досмотра были щадящими, если сравнивать с опытом девушек в прошлых путешествиях за границу.

– Положим, что-то провезти на пароме легко, – сказала Алька. – Но контрабанда… Это все-таки как-то слишком…

Они вернулись на паром. Когда огромный плавучий город отчалил от берега Таллина, двигаясь через Балтику, к далекой Швеции, девушки отправились исследовать все закоулки улочек-палуб.

Сначала шли кафе и клубы. Забегаловок-кофеен на борту оказалось более десятка, и подруги решили, что к ночи вполне могут устроиться в одной из них перекусить. Им приглянулось местечко, оформленное в стиле Чикаго 20-х годов – атмосферно и стильно. Тем более напротив столиков, прямо через «улочку», установили небольшую сцену, где уже выступали артисты – звучали попурри из старых американских фильмов. Девушки не слишком любили этот музыкальный стиль, потому отправились дальше. Клубов на пароме оказалось три. В самом большом, ближе к носу их дома-корабля, обещали вечернее огненное шоу. К тому же гид Алла выдала девушкам купоны на пару бесплатных коктейлей – именно для посещения этого клуба.

Программа на вечер была составлена, а сейчас пришло время ужина. На пароме, к сожалению, он был ранним. Подруги зашли в центральный ресторан в шесть вечера. Здесь все было устроено по так полюбившейся туристам программе «шведский стол». Можно было обойти весь лабиринт стоек, уставленных яствами, набрать с собой хоть пять тарелок и потом, усевшись за выделенные для русской группы столики, дегустировать. А предлагали тут и привычные европейские наименования, вроде салатов «Цезарь» и «Греческий», стейков, обязательного картофеля фри и прочих знакомых блюд. Было представлено и восточное меню, причем не простые роллы, а нечто более разнообразное, только не всегда понятное. А в другом крыле этой, казалось, бескрайней столовой подавали скандинавские кушанья. Так же девушки нашли для себя несколько десертов неопознанной национальной принадлежности и множество универсальных закусок.

Нинка брала на пробу всего и по чуть-чуть. Более острожная Алька ограничилась более-менее знакомыми или опознанными блюдами, но все же не удержалась и положила себе по ложечке восточных салатов из незнакомых ингредиентов, больше всего похожих на разноцветные водоросли с… чем-то. От северной кухни обе подруги как-то сразу отказались. Сельдь, в разных видах приготовления, их не впечатлила, как и рагу из мало знакомых корнеплодов. Зато обе подруги соблазнились морепродуктами. Также каждая из девушек выбрала напиток. Нинка решила позволить себе бокал вина, а Алька рассудила, что под прожаренный бекон и свиные ребрышки барбекю лучше подойдет светлое пиво.

Пробуя, дегустируя, критикуя и восхищаясь всеми собранными кулинарными изысками, подруги даже не вспоминали о давешнем контрабандисте. Правда, он сам умудрился напомнить им о себе. Когда девушки уже добрались до десертов, запивая их кофе, они заметили, что за соседними столиками туристы сменились. Если раньше напротив них сидели немцы, то теперь ужинать пришли представители Северной Кореи.

Все же эти люди привлекали к себе внимание. Вся группа снова пришла, выстроившись в четком порядке, попарно. Они дисциплинированно разделились на четверки и уселись за столики – синхронно и отработанно. Казалось, они даже еду набирали себе одинаковую. И кстати, никакого алкоголя. Следил за порядком в группе тот самый дядечка, которого подруги видели на борту в ушанке. В столовую он тоже пришел в головном уборе, в фуражке и снова со звездой на кокарде.

– С ума сойти! – тихо восхитилась Нинка. – Этот его значок очень похож на советский.

– У октябрят такие были, – шепотом откликнулась Алька. – Ну, или почти такие.

Девушки продолжили есть, решив больше не обсуждать соседей – не совсем это вежливо. Но на корейцев подруги продолжали коситься. Ели представители этой страны практически молча и напряженно. Правда, со стороны казалось, что эти люди немного смущены. Все же кругом столько иностранцев! Да еще из стран с совершенно другим политическим строем и идеологией. И все же корейцы изредка кидали по сторонам любопытствующие взгляды. На лице их главного иногда отражался ну просто детский интерес. Минут через десять корейцы даже начали робко улыбаться и понемногу общаться между собой. Расслабились.

И именно в этот момент мимо их стола прошествовал тот самый нелюбимый подругами попутчик. Он шел быстро и решительно, якобы мимо, но вдруг этот человек резко остановился и практически в упор уставился на дядечку в фуражке, а потом чуть наклонил голову и приветливо кивнул. Получился у него этот жест как-то особенно торжественно и по-военному кратко и пафосно. Кореец явно опешил. Русского он точно не знал и видел первый раз в жизни. Но Восток всегда славился своей вежливостью и тактом.

Дядечка тоже кивнул и даже робко улыбнулся. Русский позволил себе короткую улыбку и прошествовал дальше. На лице корейца застыло выражение полного недоумения.

– И что это было? – весело удивилась Алька.

– Какой-то странный ритуал, – предположила Нинка. – Смешно, конечно, но… и обидно тоже. Этот чудак вежлив, похоже, со всеми, кроме своих соотечественников.

Подруга кивнула, соглашаясь. Девушки заканчивали ужин, чтобы успеть прогуляться по магазинам до вечернего шоу.

Следующим утром их встречала другая страна, другое настроение и другая погода. Подруги стояли на верхней палубе, закутавшись в куртки и надвинув капюшоны. Задувал ветер, сильный, но не холодный. А еще шел дождь, только девушкам было наплевать. Швеция их восхищала. Паром шел мимо плеяды крохотных островков, почти игрушечных, но таких впечатляющих. На каждом стояло по два-три крепких домика все с теми же рыжими крышами, а кругом цеплялись за суровые камни тонкие, но крепкие кривоватые сосны. Серые воды Балтийского моря только подчеркивали суровую красоту этих мест. Да и погода, с дождем и хмурым небом, делала краски крон и крыш ярче.

Когда паром причалил, все тот же автобус повез русскую группу по городу. Стокгольм чем-то неуловимо напоминал оставшийся далеко позади Санкт-Петербург, с которым столицу Швеции в прошлом связывало очень многое. В этом чужом городе чувствовалась та же стройность зданий и холодная официальная красота, как и в русской Северной столице. Но в то же время здесь все было иначе. В Стокгольме угадывались какой-то европейский шик и элегантность.

Автобус покружил по улицам, а потом высадил туристов на Музейном острове, прямо возле шикарного дворца. Непривычный коричневый камень, изогнутость линий, сложная задумка. В этом сооружении было что-то от Казанского собора, но в то же время дворец выглядел изысканнее и не так сурово. Группа разделилась по интересам. Кто-то пошел в музей «Аббы», кого-то привлекал павильон, где стоял поднятый со дна старинный корабль. Подруги отправились в музей викингов. К их восторгу, экспозиция была интерактивной, а в конце их даже пригласили на кукольное представление, предоставили даже запись спектакля на русском.

Через полтора часа автобус повез их в центр, к Королевскому дворцу и той самой ратуше, где проходит традиционный банкет для лауреатов Нобелевской премии. Между этими двумя красивыми и величественными зданиями начиналась пешеходно-туристическая часть города – местный Старый город.

В чем-то он казался интереснее, чем в Таллине. Прежде всего эта часть Стокгольма была меньше и как-то камернее. Улочки стали еще более узкими, похожими на тропки в лабиринте. Дома все такие же серые, стремящиеся вверх, отчего более изящные. Вообще, атмосфера этого Старого города была совершенно иной. Если Таллин напоминал крепость во время турнира и ярмарки: цветной, шумный, красочный, то Стокгольм, омытый дождем, представлялся домашним, уютным, теплым и дружелюбным.

На его изучение туристам оставили два часа, тут уже подруги не растерялись. Первым делом они решили по традиции перекусить. Никакой пиццы или другого фастфуда! Надо поесть чего-нибудь теплого и ароматного. В небольших лавках сладостей продавали цукаты, орехи в меду и крохотные пирожные. Из других лавочек, а иначе местные магазинчики и не назовешь, через открытые окна-прилавки предлагали горячие мягкие вафли со взбитыми сливками, кусочками фруктов, ягодами и карамелью. От аппетитного аромата можно было сойти с ума, но девушки сдержались и стойко отказались от сладостей. Они нашли небольшую кофейню, где заправлял старый улыбчивый швед, ни слова не понимающий по-английски и, естественно, в принципе не знающий русского. С помощью языка жестов подругам удалось объяснить хозяину, что они хотят кофе и пышных горячих пирожков. Процесс общения получился забавным и явно доставил удовольствие не только самим девушкам, но и шведу. В подарок к их заказу он положил им по крохотному, но очень аппетитному пирожному с фисташковым кремом. Перекусив прямо в магазинчике, за Одним-единственным столиком, подруги простились с хозяином. Он еще долго улыбался и махал им рукой через открытое окно, когда девушки отправились на поиск интересных сувениров.

На улочке, по которой шли девушки, было множество магазинов с вязаными вещами. Продавали знаменитые свитера с оленями или звездами скандинавские мотивы. Только в отличие от тех, которые вяжут в России, эти вещи были чисто шерстяные и очень колючие, как и шапки, варежки и шарфы с гетрами.

Много тут было лавочек, торгующих бижутерией с полудрагоценными камнями, но на такое подруги насмотрелись и дома. Мастера продавали кухонную утварь и поделки для дома из дерева. Кроме магазинов хенд-мейда, были и те, кто торговал заводскими сувенирами. Мягкие игрушки, кружки, подставки под них, наборы шоколадок и прочее-прочее, но все вещи обязательно с героями книг про муми-троллей. Только ни Алька, ни Нинка особенно эти сказки не любили. Девушки видели сшитых или вырезанных из дерева, а иногда и просто пластиковых Карлсонов. Но и это было неинтересно.

Подруги свернули в какой-то из переулков, прошагали дальше и оказались на небольшой площади, даже правильнее было бы назвать это место перекрестком. Вот тут были более интересные магазины, и прежде всего книжный. Девушки с восторгом прогулялись мимо полок, уставленных томами Гарри Поттера, Игр престолов, Ведьмака. Так забавно, когда видишь знакомую книгу на другом языке! Но в шведском магазине было и кое-что не совсем привычное для России

– весь второй этаж занимали красочные журналы с комиксами и книги в жанре манга. У нас пока такого разнообразия не встретишь.

Напротив книжного был еще один интересный магазин. Здесь хозяином оказался пожилой японец, и продавал он кукол. Это были настоящие кокеши, дарумы и кимэкоми. Однако выбор одними национальными не ограничивался, имелись и западные куклы, все сделанные вручную и очень изящные. Насмотревшись на эту красоту, девушки снова вышли на улицу.

– Что же ты не поговорила с ним по-японски? – спросила Алька подругу.

– Растерялась, – честно призналась Нинка. – Тем более я пока только поздороваться могу и сказать, что изучаю японский. А если бы он начал в ответ что-то говорить на радостях? И…

Вдруг Нинка сделала страшные глаза, схватила Альку за руку и потянула в какой-то глухой закоулок.

– Ты что творишь? – испугалась девушка.

– Там он! – переходя на громкий шепот, отозвалась Нинка. – Этот… Странный.

– И что? – Алька в принципе не могла понять, почему из-за какого-то наглеца они прячутся в подворотне незнакомого города.

– Чтобы опять на нас не орал, – пояснила ей подруга. – И… Слушай! Он же туда зашел, внутрь! К этому японцу с куклами. Мы можем узнать, что он там делает!

А вот эту идею Алька сочла интересной. Все-таки в их попутчике слишком много странностей, чтобы они были случайными. Он точно катается по круизам не просто так. И если есть возможность узнать…

– Давай аккуратно заглянем в окно, – тут же решила она, крадучись приближаясь к нему.

Нинка, как заправский шпион из фильмов, которые девушка обожала, проскочила под окном и устроилась с другой стороны. Кивнув друг другу, они осторожно стали заглядывать внутрь, стараясь при этом остаться незамеченными.

Их попутчик в тот момент мило улыбался продавцу и пытался повторить приветственный полупоклон японца. Эти двое явно были знакомы. Подруги наблюдали за их оживленным диалогом. Японец улыбался, кивал, потом достал из кармана смартфон и что-то показал русскому на экране. Тот выглядел довольным. А потом их странный попутчик указал на чемоданчик, который он, естественно, притащил с собой. Японец тут же пододвинул табурет, чтобы удобнее было поставить и открыть чемодан.

– Да что же у него там? – с жалобным любопытством шепотом вопрошала Нинка. – Не видно же!

Обе девушки вытянулись в струнки с двух сторон от окна, надеясь хоть что-то рассмотреть. Они были полностью поглощены своей слежкой, когда откуда-то сбоку донесся звонкий веселый вопрос.

– За кем следим?

И, как бывает в фильмах, только теперь уже не шпионских, а комедийных, обе девушки взвизгнули от неожиданности. За ними шагах в пяти стояла их ровесница, кутаясь в какую-то серую курточку и поправляя темные волосы, падающие на лицо. В правой руке девушка держала только что докуренную сигарету. Выяснив, что опасности нет, подруги сообразили, что своими криками могли спугнуть участников таинственной сделки в магазине кукол.

Нинка быстро проскочила под окном и рванулась куда-то внутрь двора, но сообразила, что там тупик.

– Точно заметили, – между тем сообщила Алька, с опаской заглянув в окно. – Японец идет сюда. Нас увидят!

Она тоже начала судорожно оглядываться, ища выход. Незнакомая девушка, так и не дождавшаяся ответа на свой вопрос, молча открыла какую-то неказистую дверцу, возле которой она стояла.

– Быстро, – скомандовала она, пропуская подруг вперед.

Не задумываясь, куда и зачем они бегут, Алька с Нинкой влетели внутрь. Тут было тесно и стояло множество коробок и ящиков. Похоже, склад.

– А где… – растерялась Нинка, но вдруг замолчала на полуслове и уставилась на незнакомку. – Почему мы тебя… вас понимаем?

– Ну, не знаю, – иронично улыбнулась она. – Может, потому что я…

– Русская, – закончила за нее Алька. – Но…

Все время своего путешествия девушки мучились с проблемой языкового барьера. Обе они в целом английский знали, хотя и общались на нем с трудом. К тому же подруги быстро выяснили, что для иностранцев, которых они успели встретить, «инглиш» тоже не родной. Большинство их случайных собеседников тоже плохо знали этот якобы международный язык общения или говорили на нем с таким специфическим акцентом, что понять сказанное они не могли. Наверняка и иностранцы девушек не понимали.

На пароме подруги отделались легко – уж пару простых расхожих фраз каждая из них выдать могла. В Таллине вовсе обошлось без английского: продавщицы в магазинах и официанты в кафе сами отлично говорили на русском, недаром бывшая союзная республика. А вот тут, в Швеции, с языком было совсем туго – тут не то что русский, английский мало кто понимает. И за полтора часа прогулок по Стокгольму от родной речи подруги отвыкли. А тут такое…

– Ну, – смущенно стала рассказывать их новая знакомая. – Вообще, я учусь в Англии, а сюда приехала на каникулы, друзьям в магазине помочь и подзаработать немного…

Только сейчас девушки сообразили, что стоят в бытовке магазина. Обе подруги пытались осознать услышанное.

– Это, конечно, круто, – оценила Нинка. – Но так странно! Русская, в Англии, тут на каникулах… странно.

– А следить за кем-то в чужой стране через окно, стоя в подворотне, это нормально? – усмехнулась девушка.

– Извини, – теперь уже смутилась Алька. – Мы путешествуем из Питера на пароме.

Новая знакомая понятливо кивнула. Она прекрасно знала, сколько ее соотечественников покупают путевки в такие круизы.

– Ну, вот, – подхватила Нинка. – А с нами в группе какой-то странный товарищ болтается, везде ходит с чемоданчиком и какими-то бумагами. Он пристает к иностранцам и эти самые бумаги с разными людьми подписывает. А с японцем они что-то посмотрели в смартфоне, а потом чемодан открыли.

– И что там? – жадно полюбопытствовала их новая знакомая.

– Не видно было, – с сожалением призналась Алька. – Но он реально странный. И все эти встречи, разговоры… а главное, бумаги и чемодан! Мы подумали, что контрабанда.

– Да ладно! – не поверила девушка. – Контрабанда это слишком!

– А что тогда он привозит? – заспорила Нинка. – Документы эти? Неизвестный товар? Все слишком подозрительно. Если не контрабанда, то что? Государственные тайны? Секретные разработки?

На миг в подсобке повисло напряженное и даже испуганное молчание.

– Это ты точно загнула, – первой пришла в себя Алька. – Кто такому, как он, государственную тайну доверит? Какие разработки? По новым формам хамства если только! Глупости!

– Ага… – согласилась их новая знакомая. – Хотя теперь я жалею, что не дала вам увидеть содержимое чемодана. А вдруг там и правда что-то незаконное?

– Мы и без тебя бы не увидели, – разочарованно призналась Нинка. – Табурет с чемоданом стоял слишком далеко. Но спасибо, что вовремя нас спрятала.

– И… кстати, – решила сменить тему ее подруга, – твои приятели чем торгуют?

– Сувенирами, естественно, – усмехнулась девушка. – Тут же самый жирный туристический трафик.

– Опять кружки, свитера и магнитики? – скептически поинтересовалась Нинка.

– Тролли, – кратко возразила их землячка.

– Муми-тролли? – уточнила Алька.

– Нет, – покачала та головой. – Самые обычные, нормальные. В смысле из мифов. Местный фольклор.

– О! – оживилась Нинка. – Тогда мы готовы купить!

Новая знакомая провела их в торговый зал. Тут на самом деле было выставлено множество разных по величине фигурок троллей, очень симпатичных – ручной работы. Еще эти существа были изображены на портмоне, кошельках и обложках на паспорт, а заодно на блокнотиках разных мастей.

В результате поселившийся в Алькиной сумке викинг обзавелся новым соседом. А Нинка приобрела блокнотик, портмоне и даже косметичку со скидкой за опт. Когда девушки распрощались со своей случайной знакомой и покинули магазин, о странном попутчике они уже забыли.

Он напомнил им о себе за ужином на пароме, где повторно пытался наладить контакт с лидером туристов из Северной Кореи, но врожденная подозрительность последних и нескрываемо ироничные взгляды Альки и Нинки из-за соседнего столика вынудили странного наглеца удалиться ни с чем.

– Новое развлечение, – предложила Нинка. – Если мы не можем поймать его на нарушении закона, так давай хотя бы помешаем ему.

– Попробуем, – согласилась ее подруга, пребывавшая после вкусного ужина в преотличном настроении. – Если уж не перед законом за преступление, то перед нами за хамство он ответит.

И вечер прошел весело. Девушки гуляли по палубе-улице, посещали магазины, где успели потратить отпускные на конфеты, кофе и сыр. Заодно они приложили массу усилий, чтобы не выпускать наглеца из поля зрения.

В какой-то момент девушки устали от беготни за «шпионом» и ушли на верхнюю палубу смотреть на море и чудесные островки, которых, правда, становилось все меньше по мере того, как паром удалялся от берегов Швеции.

Уже перевалило за полночь, когда подруги устали и немного замерзли, но спать еще не хотели. Посовещавшись, они решили посмотреть ночное шоу. Раздобыв в баре по бесплатному коктейлю, девушки устроились за столиком. Они до этого не были в кабаре, и зрелище показалось им любопытным – не слишком зажигательно, но хотя бы ново. Один номер сменял другой, кто-то из артистов пел, другой даже показывал фокусы. Но вот на сцену вышла красивая пара танцоров. Аргентинское танго заставило Альку смотреть выступление чуть ли не затаив дыхание. Танец был сложным, но таким красивым…

Нинка не слишком вежливо, но ощутимо ткнула подругу в бок.

– Ты чего? – возмутилась девушка.

– Там! Смотри! – Нинка мотнула головой куда-то вправо, почему-то нервно схватившись за свой бокал, будто пытаясь за ним спрятаться.

Алька ничего не увидела, но попыталась понять, что же привело подругу в такое состояние. Вроде бы все спокойно, люди милые, веселые, внимательно следят за танцем на сцене… И тут до нее дошло. В одной из небольших кабинок, на которые был разделен зал, сидел их «шпион». С ним за компанию попивал коктейль высокий статный мужчина среднего возраста, явно иностранец – похоже, скандинав. Алька обратила внимание, как русский, не отрывая взгляда от сцены, достал из своей папки, похожей на чехол от ноутбука, пухлый конверт и рассеянно опустил его точно в руку иностранца. Скандинав быстро убрал белый прямоугольник во внутренний карман пиджака.

– Ого! – опасливо-восхищенно отреагировала Алька. – Вот это уже точно как в твоих любимых фильмах! Деньги? Документы? Это…

Она даже растерялась.

– Это реально похоже на что-то большее, чем контрабанда!

– Круто, да? – возбужденно поделилась Нинка, чуть ли не подпрыгивая на сиденье от восторга. – Неужели реальный шпионаж?

Алька о таком даже думать не хотела – все было слишком странно и нереально. Она нервно покосилась в сторону кабинки, где русский совершал какие-то странные сделки с иностранцем, но «шпиона» там уже не было. Приключение становилось слишком волнующим, и следить за этим попутчиком дальше девушка даже сочла опасным.

На следующее утро их паром подошел к порту Хельсинки. Подруги решили, что сегодня они еще немного присмотрят за своим странным попутчиком, но уже более осторожно. Если все так плохо и он реально замешан в каких-то незаконных делах, девушки могут нарваться на неприятности. Но и не выяснить, чем же их «шпион» занимается на самом деле, подруги не могли.

Как и в предыдущие дни, группа русских туристов пересела с парома в автобус, и тут выяснилось, что странный попутчик сменил тактику!

– Где-то взорвалась сверхновая, – иронично сообщила девушкам гид Алла, устраиваясь на сиденье, недалеко от них. – Наш вечный нарушитель спокойствия сегодня без своего чемодана и даже пока никому не нахамил.

– Нет чемодана. И повода нет, – в таком же тоне отреагировала Алька. – Может, он еще и сумку свою чудную на пароме оставил?

– Это было бы уже просто фантастично, – усмехнулась Алла. – О!

Она тут же расстроилась.

– Похоже, мы ошиблись и здорово, – сообщила она упавшим голосом. – Без своего чемодана он шумит еще больше…

Да, их неспокойный попутчик с задних сидений громко требовал ускорить отправку. Выглядел он, как и всегда, будто недовольный нерадивыми подчиненными начальник.

– Как можно было уродиться настолько неприятным типом? – наблюдая за скандалом, вопрошала Алька.

– Как-то так, – ответила ей задумчивая Нинка. – Мне больше интересно, почему он расстался с чемоданом и куда теперь так спешит?

– Да уж, – поддержала ее подруга. – Странности продолжаются. А чемодан… Если подумать, то получается: он вез с собой что-то и оставил это у японца. Чего теперь пустой чемодан таскать?

Нинка не стала в сотый раз вопрошать, что же в том чемодане могло быть запрятано. Они и так три дня мучились над этой загадкой.

Наконец автобус повез туристов на обзорную экскурсию. Это город подругам не слишком понравился. Не впечатлил он их, будто и не заграничный. Алла старалась рассказать то, что могло бы заинтересовать группу: и об истории Финляндии, и о ее взаимоотношених с Россией. Наконец она нашла некую изюминку, представив Хельсинки городом, где сплетается история и новейшие технологии в архитектуре.

Конечно, было несколько остановок, возле дворцов и церквей. Каждый раз их беспокойный попутчик подгонял остальных туристов и громко возмущался, уверяя, что смотреть тут нечего. Аллу это здорово расстраивало. Алька с Нинкой все больше хмурились. Было понятно, что этот странный человек куда-то спешит. Неужели встреча? Очередные переговоры?

Свободного времени в Хельсинки у туристов оказалось очень мало – всего полтора часа, причем в центре города у вокзала. Не самый приятный и интересный район, но, как оказалось, туристов в этом городе интересовали не достопримечательности, а магазины.

Люди спешили выйти из автобуса, на ходу составляя список покупок: продукты, косметика и даже одежда. Все торопились без подсказок и криков нетерпеливого скандалиста, да и сам он выскочил на улицу в числе первых. Похоже, его таинственная встреча была назначена где-то здесь.

Алька и Нинка с трудом протиснулись к выходу, стараясь не упустить «шпиона» из виду. Он размашисто шагал куда-то, с таким уверенным видом, чтобы было понятно – дорогу знает хорошо. Вслед за ним подруги проскочили пару крупных торговых центров, почти пробежали какой-то сквер, где застыли весьма интересные статуи из камня и металла, но рассмотреть их времени не было. Наконец, «шпион» юркнул в двери какого-то небольшого магазина.

– Да ладно! – недоверчиво воскликнула Нинка, издали рассматривая витрины. – Сувениры?

– Но он везде заходил именно в сувенирные лавки, – напомнила Алька.

– Конечно, – подумав, решила ее подруга. – Это наименее подозрительные места на туристических маршрутах. Удобно. Что-то важное он на самом деле может прятать в дешевых сувенирах и передавать. Вот только что это?

– Государственные тайны на магнитик не наклеишь, – усмехнулась Алька. – Смотри! Он быстро.

Их «шпион» уже выходил из дверей лавки, но направился он не обратно к вокзальной площади, а дальше по улице к дверям еще какого-то заведения. Вывеску на финском девушки разобрать, конечно, не могли, однако Нинка быстро сориентировалась и воспользовалась интернет-переводчиком.

– Ой! – охнула она, глядя на экран смартфона. Глаза у нее смешно расширились от удивления. – Это банк!

– Он точно что-то продал хозяину сувенирной лавки, – рассудила Алька. – И тогда в Стокгольме… Помнишь, японец в магазине кукол что-то ему показывал на экране смартфона? Перевод денег! Японцы – народ продвинутый, у них все с техникой и Интернетом связано.

– Точно, – закивала Нинка. – Японец показал ему, что перевел деньги, и тогда этот нахал предоставил товар… А здесь… Кажется, Алла говорила, что это не первый круиз для нашего хама. Видимо, этому человеку он что-то привез в прошлый раз…

– Он возвращается! – Алька заметила объект их слежки. – Давай сматываться. Еще надо бы где-то перекусить. На сувениры меня здесь не тянет…

Позже они вернулись на паром, чтобы доплыть до Санкт-Петербурга. Всю дорогу девушки провели на верхней палубе, ненадолго спустившись в ресторан на последний ужин. Забрав вещи из каюты, они там же, наверху, встречали Питер. Обе подруги были уверены, что станут скучать по парому, а еще по Балтике. Еще пару дней отпуска они погуляют по Северной столице, а потом уже домой.

Вечером, усталые и полные впечатлений, девушки добрались до своего отеля и сразу легли спать. А наутро, уже с новыми силами отправились гулять. План был прост. Невский проспект, Дворцовая площадь и все достопримечательности остаются на последний день, а сегодня – океанариум. О нем подруги слышали много отзывов, но сами ни разу не были. Добираться до него оказалось далеко, в совершенно незнакомый им район.

А это опять приключение! Оно удалось на славу. Пробродив два часа между огромными аквариумами, налюбовавшись на рыб, рыбок, рыбищ и рыбешек, понаблюдав, как кормят осьминогов, акул и пираний, подруги решили и сами где-то перекусить и отдохнуть.

В торговом центре, где располагался океанариум, был, естественно, и Макдоналдс. Сделав заказ и удобно усевшись, они вернулись к теме своего давешнего попутчика. Нинка очень переживала, что они его просто отпустили. Она убеждала подругу обратиться к Игорю – их приятелю, который работал в полиции. Алька сомневалась, что это разумно, ведь они даже имени «шпиона» не знали, да и доказательств преступления не было.

Они так увлеклись спором, что даже не заметили, как напротив их столика остановилась счастливо улыбающаяся беременная молодая женщина. Она с минуту рассматривала подруг, а потом громко произнесла:

– С ума сойти! Вы совсем не меняетесь!

Нинка, недовольная вмешательством, грозно оглянулась, но через мгновение вскочила и бросилась обнимать женщину:

– Жанка!

Алька тоже вскочила вслед за подругой, обрадованная встречей. Жанна была однокурсницей Нинки, но в студенческие годы дружила и с Алькой. Еще на третьем курсе эта девушка закрутила роман с парнем с факультета 1Т-технологий. После окончания учебы Жанна и Иван поженились и уехали в Санкт-Петербург.

– У нас все отлично, – рассказывала девушка. – Год назад квартиру смогли купить, пусть и в ипотеку. Я сначала в магазине работала, а потом устроилась экскурсии водить по Питеру. Ванька стал хорошо зарабатывать, и теперь я дома сижу. Вот ждем…

Она ласково прикоснулась к своему животу.

– Давай за встречу? – предложила Нинка. – По-нашему? Тебе можно?

– Мне все можно, – усмехнулась Жанна.

Девушки взяли себе мороженого и кофе – так они отмечали выдачу стипендии каждый месяц.

Жанна спросила подруг, как они живут, потом зашел разговор об общих знакомых. Вдруг девушка мимолетно глянула в окно и чуть нахмурилась, будто увидела что-то неприятное.

– Что случилось? – тут же забеспокоилась Алька. Все же приятельница беременна, уже на большом сроке.

– Ничего особенного, – отмахнулась Жанна. – Просто заметила одного неприятного типа.

– Случайно, не вот того? – Нинка показала в окно. Тон у нее был странным.

Алька тоже решила посмотреть – по улице шагал их давешний попутчик.

– Он, – со вздохом признала Жанна. – Вас тоже угораздило с ним где-то столкнуться? Нахамить успел?

Нинка подтвердила ее предположение кивком.

– Мы в отпуске, – напомнила Алька, – были в круизе, и он тоже.

– До чего же мерзкий тип, – с чувством произнесла их приятельница. – Хам, скандальный и жадный. Ужас.

– А ты откуда знаешь, что он еще и жадный? – удивилась Нинка.

– Он наш сосед, к сожалению, – рассказала Жанна. – На нужды дома деньги сдавать отказывается, в подъезде все время свет тушит и кричит, что платить за нас не нанимался. Хотели парковку во дворе сделать, деньги собирали, а этот снова не дал. Все-то у него в бизнес уходит!

– И что у него за бизнес? – аккуратно поинтересовалась Алька.

– Ой! – насмешливо отмахнулась девушка. – Одно название. Он нашел в интернете поставщиков, скупает у них товар по дешевке и перепродает. А считает себя таким гением! Видите ли, нашел новый способ сбыта и поиска клиентов. Ездит вот в такие круизы и там пристает к иностранцам. Таскается с договорами и прайсами в чехле из-под ноутбука. Несерьезно! Но вроде что-то получается. Только… – она опять усмехнулась, – рекламу не дает. Сделал себе буклеты – убожество полное. Бумага тонкая, полиграфия дешевая. Даже на фирменные конверты не разорился, в обычных почтовых отдает.

Нинка с Алькой переглянулись. Обе вспомнили, как этот «шпион» протягивал что-то в белом конверте иностранцу в кабаре.

– И не пополняет даже буклеты, – продолжала рассказывать Жанна. – Новые образцы таскает с собой в чемодане. Ну, это дело?

Чемодан обе девушки помнили отлично.

– Скажи, – с любопытством стала выспрашивать Нинка, – что за товар такой он продает? Мы всю голову в поездке сломали. Даже в контрабанде его заподозрили!

– Ага, – не удержалась от насмешки Алька. – Нинка даже пыталась обвинить его в продаже государственной тайны и измене Родине!

Жанна коротко и весело рассмеялась.

– Ой! – Она откинулась на стуле и посмотрела на подруг с задорной улыбкой. – Только вы можете такое насочинять! Контрабанда? Измена Родине? Девочки! Он продает матрешки!

– Матрешки, – выдохнула изумленная Нинка.

Они с Алькой переглянулись, вместе посмотрели на Жанну и уже через мгновение втроем покатились со смеху.

. . .

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

См. первый роман Анны и Сергея Литвиновых «Отпуск на тот свет»

2

См. роман Анны и Сергея Литвиновых «Три последних дня».

3

Неполная и неточная цитата из «Стихотворения в прозе» И. С. Тургенева: «… о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! …»

4

«Печено вепрово колено» – традиционное чешское блюдо: тушенная, чаще в пиве, свиная нога.

5

Кто здесь? (чешск.)

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Татьяна Устинова
Евгения Михайлова
Людмила Мартова
Анна Велес
Детектив дальних странствий

Анна и Сергей Литвиновы Жемчужные тени

Татьяна Устинова Моя драгоценная макака

Евгения Михайлова Подруги, или Вредная привычка жить

Людмила Мартова Камчатский ветер

Анна Велес Шпион на борту

. . .

Примечания