Юстасия Тарасава

Апостол

Апостол. Это я. Я лежу на крашеном деревянном полу в чужом, холодном доме, находящемся далеко от моей госпожи. Иногда ко мне подходят хозяева этого дома и предлагают еду. Я не хочу есть. Я хочу быть с моей госпожой.

Я не знаю, который сегодня день, и как давно я здесь живу. Я потерял счёт дням. Слишком много их прошло с того вечера, когда моя госпожа оставила меня здесь. Я жду её. Она вернётся, обязательно вернётся.

Хозяева моего нынешнего жилища добрые люди, они беспокоятся обо мне и переживают как бы я не заболел от голода. Их дом стоит в красивом, хотя и очень запущенном саду. Из окон видны распластавшееся вдали озеро, огромное озеро и обрамляющий его лес. И ни одного дома по соседству. Я понимаю людей, живущих во всеми забытой глуши. Эти отшельники действительно добрые люди. Но они не могут заменить мою госпожу…

1

Сначала была темнота. Я проснулся в чём-то тёплом и очень мокром. Я полежал немного и решил выбраться из этого места. Я отталкивался и ползком пробирался вперёд. Там, впереди, был выход, я чувствовал это. Жидкость, окружавшая меня, передвигалась вместе со мной. Я старался изо всех сил, но сил у меня было не так уж много. Каждое движение утомляло меня, но я решил выбраться во что бы то ни стало. Я медленно, но верно продвигался вперёд. Рывок, ещё рывок, и неожиданно я почувствовал, что освобождаюсь из своего заточения, сделал ещё несколько судорожных движений и упал на что-то твёрдое. После пребывания в темноте яркий свет ослепил меня, и я потерял ориентир. Я сделал первый глоток воздуха, поперхнулся жидкостью, которая всё ещё окружала меня, и громко закашлялся. Я родился и кашлем оповестил об этом всех присутствовавших. Чьи-то заботливые руки избавили меня от надоевшей липкой оболочки и положили на мягкую подстилку. Перенесённые трудности рождения утомили меня и я уснул.

Первый месяц моей жизни я провёл среди братьев и сестёр, родившихся в один день со мной. Все они, как и я, ослепли во время родов и нам потребовалось больше трёх недель, чтобы привыкнуть к свету и научиться различать предметы. Мы все ещё были слишком слабы, чтобы самостоятельно передвигаться, но каждый из нас пытался стоять и даже ходить. Иногда конечности разъезжались в разные стороны и мы неуклюже падали, звонким шлёпаньем на пол подтверждая свою несостоятельность в ходьбе.

Когда первый месяц истёк, я снова оказался в тёмном тесном помещении, рядом сидели мои брат и сестра. Мы слышали хлопанье дверей, гул, урчание, грохот, снова гул, снова хлопанье дверей. Нам было тесно и всё же мы единогласно решили, что если нам опять предстоит родиться, то мы отказываемся, сколько же можно. Но скоро брата и сестрёнку вытащили, и я остался один. Мне уже порядком надоела темнота и я боялся, не забыли ли про меня. Снова хлопали двери, что-то урчало, меня беспардонно раскачивали из стороны в сторону. Наконец всё стихло и то, в чём я находился, поставили на пол, я определил это по запаху, пахло краской, линолеумом и немножко пылью. Что-то заскрипело, сверху появился свет и незнакомые руки извлекли меня на свободу. Та, чьи руки держали меня, поцеловала меня в нос и осторожно опустила на пол. Я испытал странное чувство, как будто я стал чьим-то. И одновременно я почувствовал, что очень хочу справить нужду. Не в силах сдержаться, я сделал лужу на полу и отскочил в сторону. Та, что поцеловала меня в нос, засмеялась и вытерла лужу тряпкой. И сейчас я безошибочно нашёл бы то место, где сделал лужицу в день знакомства с моей госпожой.

2

Первые три ночи я не мог уснуть. Я лежал на грелке рядом с плюшевым мишкой и старался быть смелым. Но ночью очертания незнакомой комнаты сливались в зловещую тьму, мне становилось страшно и я плакал. Тогда она брала меня на руки и ходила по комнате. Потом клала меня на свою постель и я засыпал, чувствуя тепло её рук. Она обнимала меня даже во сне и ничто уже меня не пугало. Полночи она носила меня на руках, а утром никак не могла встать в школу.

Она кормила меня шесть раз в день и всё же я постоянно был голоден. Я рос. Когда мне исполнилось два с половиной месяца, она подарила мне ошейник и поводок. Я породистый. Но ей это было всё равно, она любила бы меня, даже если бы при рождении я не получил документов, подтверждающих моё благородное происхождение. Она подарила мне новенький рыжий ошейник, который пах кожей, и сказала, что мы едем на выводку. Я не знал, что такое выводка, но поехал бы с ней хоть на край света, потому что тогда она уже была моей госпожой.

Она целый день готовилась к поездке и очень нервничала. Ночью за нами приехало такси, а она так разволновалась, что забыла дома сумку с фаршем, который приготовила для меня. Она схватила меня в охапку и побежала к такси. В машине было тепло и непривычно. Пахло отвратительно. Я первый раз очутился в машине и меня слегка подташнивало. Я уже знал, что такое снег. Меня каждый день выносили на улицу. Я знал, кто такие Зубенки, потому что они приходили поиграть со мной. Но я понятия не имел, что представляет собой машина и какой у неё запах. Когда мы выбрались из такси, я был по-настоящему счастлив. Я нюхал снег, изо всех сил тянул новый поводок и бегал по площадке, которую ещё называли перроном. Потом она взяла меня на руки и занесла в поезд, в каморку со смешным названием купе. В этом самом купе уже сидели мои брат и сестра, те, что путешествовали со мной в темноте. Когда никто не видел, мы съели упавшую на пол колбасу. С нами ехал ещё один, чёрный пушистый щен, водолаз по призванию.

Утром я проснулся в машине. Мы снова ехали в такси, но недолго. В клубе собаководства собрались люди, чтобы посмотреть на нас. Это и была выводка. Мы бегали друг за другом по кругу, потом наступило время завтрака и нас повели кормить. Она повязала мне голову полосатым кружевным платком, чтобы уши не падали в чашку, и разговаривала с людьми, которые столпились вокруг, будто никогда не видели, как ест собака. Потом строгая дама дала ей грамоту, заверявшую, что я – Апостол, породно правильно выращиваемый пёс, щенячьего розового окраса, прикус правильный, рахитом не болею. И ещё ей дали медаль за выращивание меня. Дома она показывала эту медаль всем гостям, а Зубенки подарили мне много печенья и все по очереди поцеловали меня.

Когда мне исполнилось четыре месяца, я стал сам спускаться по лестнице. До этого мне разрешалось только подниматься, а вниз меня относил её отец, чтобы я не испортил задние лапы. Но к четвёртому месяцу я стал ростом ей по колено и весом около двадцати пяти килограммов. Я сам спускался по лестнице и уже гулял на площадке вместе с взрослыми собаками.

А потом наступил май и она уехала на море. Она плакала и говорила, что не хочет никуда ехать, но так надо. Со мной гулял её отец. Он вожак её стаи и я слушался её вожака. Она прислала мне письмо с моря. В конце июня она вернулась и мы снова были вместе. Она рассказывала всем, что когда я был маленьким, я рвал в клочья газеты и журналы, а однажды обгрыз её учебник литературы. И тут же добавляла, что прислала мне с моря письмо – просто листочек бумаги, который подержала в руках, и как она была ошарашена, когда вернулась и узнала, что я спрятал этот листок под подстилку и рычал на её родителей, когда они приближались к моему тайнику. Я разрешил забрать этот листок только ей. Почему-то ей это казалось невероятным.

3

Она вернулась с моря и мы переехали. Ей хотелось учиться в самой лучшей школе. Мы стали жить в том городе, где была моя первая выводка. Почти каждые выходные мы проводили в поездах. Выводки, выставки, дни породы. Она сшила мне специальный фартук для медалей. Мой дед вывезен из-за границы, мой отец чемпион международной выставки, моё будущее безупречно – я перспективный. Так говорили судьи. Она всегда слушала замечания судей, но поступала по-своему. Она держала меня в форме. Каждый день двухчасовая прогулка, диета, витамины. Раз в неделю она водила меня на травлю. Ей нравилось, как я дерусь. Ей нравилось, как я побеждаю. Она заливала мои раны едкой гадостью и наигранно возмущалась: «Нет, Апостол опять подрал Робара».

Её друзья остались в том городке, где я вырос, и она ездила к ним каждый месяц. Я привык к запаху бензина. Она говорила, что такая кочевая жизнь угробит и здорового пса, а про меня с моим гастритом и думать страшно. Какой-то коновал сказал ей, что у меня на нервной почве разыгрывается гастрит с пониженной кислотностью. И я не мог возразить.

Люди – далеко не единственные животные, передвигающиеся на двух ногах и пользующиеся достижениями цивилизации. Утром я просыпаюсь от звона будильника, еду мне готовят на электроплите, продукты хранят в холодильнике. В поездах собак возят в купейных вагонах, а проезд в троллейбусе равноценен проезду человека. И всё же люди считают себя высшими существами только потому, что остальные животные не изъясняются на их человечьем наречии.

Она пичкала меня лекарствами, надеясь вылечить гастрит, которого у меня никогда не было.

4

У меня есть собака, верней,

У меня есть кусок души,

А не просто собака.

Я люблю её и порой

Очень сочувствую ей:

Нет собаки у бедной собаки моей.

И вот, когда мне бывает грустно…

А знаешь ли ты, что значит собака,

Когда тебе грустно?

…И вот, когда мне бывает грустно,

Я обнимаю её за шею

И говорю ей:

«Собака,

Хочешь, я буду твоей собакой?»*

Она очень любила эти стихи. Когда ей бывало грустно, она обеими руками обхватывала меня за шею и рассказывала о своих неприятностях. Потом включала музыку. Звуки гулким потоком вливались в комнату. Мы сидели на полу и она читала мне стихи. Она тренировала память и заучивала отрывки из толстых тяжёлых книг. Она говорила, что я апостол, посланный ей на землю. Собака, хочешь, я буду твоей собакой? Эти стихи переписала откуда-то и подарила ей школьная подруга, и она их очень любила. А я любил её.

5

Она попала в автомобильную аварию. Я всегда знал, что машинам нельзя доверять. Вожак её стаи сказал, что всё будет хорошо, взял две большие сумки, от которых пахло перевязками и уколами, и уехал. Каждый день приезжали Зубенки, кормили меня и водили на прогулку. Была осень, грязно, гулять не хотелось.

Через месяц её привезли домой. Теперь она не училась в школе и мы всё время были вместе. Она уже могла ходить и скоро я начал водить её на прогулки. Раньше она выгуливала меня, а теперь я помогал ей спускаться по лестнице. Я осторожно шёл рядом, держал её руку зубами и она не вынимала руки из моей огромной и, как утверждают, страшной пасти. Я выводил её во двор, а потом мы медленно возвращались, останавливаясь на каждом лестничном пролёте. Она быстро уставала.

Весной мы стали гулять на площадке. Я драл всех собак подряд, она оттаскивала меня и довольно смеялась, потому что ей нравилось, что меня боятся. А мне нравилось быть её защитником.

Летом мы каждый день ходили на реку. Она привязывала меня на берегу и шла купаться. Однажды я порвал поводок и кинулся в воду. Тот шустрый щен, водолаз по призванию, с которым мы ехали на первую выводку, всегда вытаскивал свою хозяйку из воды и его наказывали за это, потому что он мешал купаться. Это был мой друг, его продали и больше я его не видел. А меня никогда не ругали, наоборот, она рассказывала всем, что я вытащил её, когда она тонула. И показывала, как я нечаянно оцарапал её тогда. Она стала бояться воды и мы плавали вместе. Я плыл, она держалась за ошейник.

У неё появился парень. Она сказала, чтобы я привыкал, и что у меня появился новый хозяин. Но она ошибалась. У меня появился новый враг. Он считал, что я съедаю слишком много её жизни. Она слишком много гуляла со мной и мало учила уроки. Однажды он заорал на неё, что так она не сдаст никакие экзамены. А я зарычал на него. Он испугался и замолчал. Он меня боялся.

…Это случилось летом. Она резала мясо, а я ждал возле кухни, когда приехал он. Он сказал, что машина у подъезда, пора ехать, и чтобы я не задевал его своими противными слюнями. Я принёс поводок и она, не переодеваясь, в заляпанной майке спустилась вниз. Машина вредно чихала, мы ехали по пригороду и моя госпожа была грустна. Я хорошо знал эти места, раньше в пригородном лесу часто проводились выставки. А куда мы ехали потом, я не знал. Я уснул и проснулся, когда машина остановилась возле старого дома с облезшей краской на дверях. Дома, который находится неподалёку от большого озера, и в котором я сейчас живу. Они очень торопились и сразу уехали. А я остался здесь. Ей, наверное, сейчас не хватает меня. Он не дарит ей свои кости, даже обглоданные. И он никогда не поймёт, как это: «Собака, хочешь, я буду твоей собакой?»

Я лежу на крашеном деревянном полу в чужом доме, находящемся далеко от моей госпожи. Я не знаю, как давно я здесь живу, я потерял счёт дням. Слишком много их прошло с того вечера, когда она оставила меня здесь. Она вернётся, обязательно вернётся. Я жду её.

То и дело поглядывая на часы, девушка вышагивала по коридору ветеринарной клиники. Устав от ходьбы, она привалилась к стене возле двери кабинета. Наконец дверь распахнулась, на пороге появился врач и, взяв её за руку, повёл к выходу.

– Не волнуйтесь. Он уже спит. Погребение оплатите дополнительно.

Выходя на залитую солнцем улицу, доктор продолжил: – Не нужно воспринимать так близко к сердцу. Его всё равно доконал бы гастрит. – Он помог ей сесть в автомобиль и завёл беседу с господином, всё это время находившимся в машине. Тот внимательно выслушал подробности операции и поблагодарил за срочное выполнение заказа. Врач удовлетворенно кивнул и удалился.

Девушка сидела неподвижно, уставившись в точку на лобовом стекле. Слёзы, которых она не замечала, падали на платье. Господин обеспокоенно покачал головой, достал из кармана телефон и записал: «Купить щенка масти Апостола. Не забыть: белое пятно на левом боку».

И, водворив телефон на место, неторопливо пошёл к кассе.

Примечание:

* Хулио Сезар Сильвайн, «Блюз о моей собаке»

Content

Юстасия Тарасава
Апостол