Томас Ридаль, А. Й. Казински

Убийство русалки

Thomas Rydahl, A. J. Kazinski

MORDET PÅ EN HAVFRUE

Mordet på en havfrue © Rydahl/Kazinski, 2019

By agreement with JP/Politikens Hus A/S, Denmark & Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Е. Шмелева, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Х. К. Андерсен педантично вел дневник с 1825 года до своей смерти в 1875 году. В 1834-м, когда он вернулся домой из Италии, его регулярные записи неожиданно прервались на полгода. Никто не знает почему. Действие этого романа начинается в тот день, когда Андерсен прекратил писать.

Часть I

13–18 сентября 1834 года

Глава 1

Он ненормальный. Нормальные мужчины срывают с нее одежду. Нормальные мужчины помыкают ею. Нормальные мужчины расстегивают брюки и дают ей посмотреть, что в них, в надежде впечатлить ее. Нормальные мужчины настолько усталы, пьяны и возбуждены, что толком не смотрят на нее, не знают, что ее зовут Анна, что у нее есть шестилетняя дочь по имени Крошка Мари, которая жила у своей тети в соседней комнате. Нормальный мужчина не думал о ней как о живом человеке, для него она не более чем мягкая щелка.

Но этот посетитель был ненормальным.

Он никогда не раздевается, не толкает ее и не показывает, что у него в брюках. Он не богат, но и не беден, может быть, еще студент. Она, кажется, слышала, что он поэт, хотя он мало разговаривает. Она знает только его фамилию, Андерсен. А еще он очень опрятный, и от него хорошо пахнет. С последнего визита он отпустил усы, и Анне он показался более мужественным. Но Анна не осмеливается произнести это вслух. Ему за двадцать пять, может быть, и еще больше, сложно сказать[1].

Он садится на скамью у стены, достает ножницы и цветную бумагу. Ему нужно только это. Он смотрит на нее и снова принимается за вырезку с ее изображением. Еще один быстрый стеснительный взгляд больших глаз, и опять за ножницы и бумагу. Он сидит, полностью захваченный работой. Маленькие обрывки бумаги падают из-под ножниц. Они вертятся во все стороны, рассекая бумагу так ловко, как Анне еще в жизни не приходилось наблюдать, даже у дяди-портного.

Она удивлялась тому, как легко он находил красоту и отрезал все остальное. Оставался лишь тончайший бумажный силуэт Анны с распущенными волосами и естественными формами. Исчезло все уродливое наследие ее многочисленных клиентов, каждый из которых оставил свой след в глазах Анны, не было давно потерянного переднего зуба, морщинок беспокойства на лбу, беспокойства за Крошку Мари, за ее жизнь, за то, сможет ли Анна дать ей больше, нежели досталось ей самой.

Бывает, что Андерсен просит ее о чем-то особенном. Не могли бы вы поднять руки повыше к потолку? Не могли бы вы поднять ногу, как балерины в театре? И она это делала. Или пыталась сделать. Он платил ей так много денег, что она сделала бы для него почти все что угодно. Но он не хотел, чтобы она снимала юбки, и не хотел смотреть на то, что под ними, только на красоту ее груди и силуэта. Она спрашивала у него, не хочет ли он, чтобы она сняла последний небольшой, но решающий предмет одежды? Нет, определенно нет. Молли, младшая сестра Анны, сказала, что ему, наверное, не нравятся женщины. Молли говорила, что нельзя доверять мужчинам, которые не пьют и не ложатся с женщинами. Зато можно было гордиться тем, что мужчины, которые пьют и ложатся с женщинами, иногда делали тебе больно. Таковы все мужчины. Анна потянулась, выставляя перед ним свою грудь и положив руки на тонкие бедра. Он изучающе смотрит на обнаженную белую грудь Анны, которая чуть покачивается. Снаружи, на улице, раздалась песня сторожа: «Девять часов, и все спокойно». Это всегда один и тот же служака, следивший за порядком в своем округе. На улице Улькегаде[2] был нужен сильный околоточный, умеющий разнимать драки между пьяными матросами, дотащить одноногого вора до Суда, навести порядок во всем этом хаосе. В так называемом «хорошем» конце улицы людям уже разрешили сменить название. Словно все грешники соберут вещи, встанут и уйдут только из-за того, что Улькегаде вдруг станет Хольменсгаде[3].

— Ой, — промолвил Андерсен и отдернул руку, кровь из пораненного пальца закапала на пол.

— Разрешите вам помочь, — сказала она, пытаясь подойти поближе.

Он, кажется, немного испугался и принялся посасывать раненый палец.

— Нет, нет, — воскликнул он.

— Но у вас кровь.

— Я должен идти, это слишком, слишком, — пробормотал мужчина, несчастный, как ребенок.

— Вам нужно домой к семье? — спросила она, быстро одеваясь и представляя себе высокого худого мужчину и его бледную, красивую жену с детьми у каждой груди.

Он не ответил, только поднялся и убрал вырезки в кожаную папку. Его кудри доставали почти до потолка. Он был очень высоким и напоминал одну из мартышек, которых Анна видела в зоопарке в Дюрехавсбаккен.

— Это вам за беспокойство, — произнес он и протянул теплую монету в ее руку. С монеты упала капля крови. — И за ваше доверие, — добавил он.

Она кивнула, но почувствовала, что нужно еще сделать книксен.

— Можно я посмотрю? — спросила Анна к своему удивлению. Она никогда ни о чем не просила своих посетителей.

Андерсен тоже удивлен, даже поражен.

— Посмотреть?

— На себя, — промолвила она и указала на кожаную папку, которую он сжимал своими длинными пальцами, как добычу когтями.

— В следующий раз, в следующий раз. Я не закончил, еще не готово, — говорит Андерсен. — Но это не из-за вас, не из-за вас, это из-за меня.

Он открыл дверь и выглянул в коридор. Как большинство ее гостей, он не желал встретить здесь кого-то из других мужчин, зашедших в этот дом. Он быстро попрощался. У него не было цилиндра, как у благородных господ, только простая мягкая шапочка из черного шелка, которая ему, похоже, мала и которая была безусловно куплена за границей, возможно, во Франции. Анна смутно припоминала одного французского посетителя, зашедшего к ней много лет назад. У него был такой же головной убор, и заплатил он устаревшими французскими банкнотами.

Андерсен наклонился, чтобы не задеть головой дверной косяк, и исчез. Звук шагов по деревянному полу стих вдалеке.

Анне стало легко на сердце, худой поэт был ее последним посетителем на сегодня. Она может сходить к Молли. Анна надеялась, что Крошка Мари уже спит.

Она надела платье и собрала обрезки бумаги. Они засыпали весь пол, как большие снежные хлопья В одном из них она узнала грудь, в другом ногу. Иногда Андерсен бывал недоволен и начинал все сначала.

Анна положила монету себе в кошелек и начала думать о супе с капустой и солониной, который подавали на углу улицы за шесть скиллингов.

В дверь постучались. К этому звуку она никогда не привыкнет, к звуку нового посетителя, нового отвратительного мужчины, который будет засовывать везде свои пальцы, умываться ее мочой, шлепать ремнем по спине. Обычно гости называют ее по имени, но сейчас снаружи было тихо. Может быть, это вернулся тот поэт. Наверное, что-то забыл.

— Это вы, господин Андерсен?

Ответа нет. Вместо него снова неритмично и беспорядочно постучались. Она приложила ухо к двери и услышала, что там кто-то есть. Она могла открыть и сказать, что сегодня уже закрыто. Но деньги, им нужны деньги, чтобы купить трактир. Анна и Молли хотели купить «Пещеру Иуды» в Хедриксхольме, в часе ходьбы от городской стены в Вестерпорте. Это не самая красивая гостиница в Зеландии, но туда часто заезжали путешественники, и у нее была хорошая репутация, потому что предыдущие его хозяева никогда никому не отказывали. Неважно, кто там будет спать. Даже сам Иуда, предатель Сына Божия, и тот получил бы на ночь кровать с соломенным матрасом и кружку пива, если бы нашел в кармане монету. К тому же это единственное заведение, которое могли купить Анна и Молли. Женщины не могли иметь такую собственность, но хозяин согласился отписать трактир покойному отцу Анны и Молли по купчей. Они уже внесли платеж в сто ригсдалеров[4], который накопили вдвоем за полгода. И Анна, и Молли готовы были принять любого, кто стучался в дверь. За редкими исключениями.

Она должна открыть.

В свете масляной лампы под потолком Анна увидела молодую женщину, опрятно одетую, в красивом платке. Она не из тех, кто обычно приходит в этот дом. Отнюдь. Может быть, она потерялась? Может, ищет своего мужа? Это не супруга ли господина Андерсена, если таковая вообще существует?

— Чем я могу помочь? — спросила Анна.

— Разрешите, фрёкен Хансен? — тихо спросила женщина и указала в комнату Анны.

Женщина красива, как будто только приехала из Парижа. И Анна предпочла бы избежать разговора здесь, где их может кто-нибудь услышать. Есть пара проституток, особенно София, или Сосифия, как ее называют солдаты, у которых так мало посетителей, что иногда они просто лежали и подслушивали, что происходит в коридоре. Анна открыла дверь и отошла на шаг в сторону.

Женщина быстро проскользнула внутрь. Осмотрелась в комнатушке, подошла к окну, опустила штору, хотя она уже была задернута. Анна ожидала чего-то подобного. Это была обычная нервозность гостя, страх, что его увидят в доме терпимости.

— Вам нужна компания? К сожалению, у меня есть только четверть часа, — сказала Анна и встала у двери. Пару раз в год у нее бывали посетительницы-женщины. Против этого она ничего не имела. Они пахли лучше, чем мужчины. И не так лезли в душу. Но они очень стыдливые, хотя желали только, чтобы их осторожно потрогали и погладили, а иногда немного пощекотали. У мужчин же обычно совершенно нет никакого стыда. Они громко говорят, они жестоки и грубы, как будто ты скотина перед забоем.

Женщина стояла в тени масляной лампы. Она прошептала:

— Покажите грудь.

Анна не дура.

— Восемь скиллингов, — ответила она.

— Я дам вам пять ригсдалеров, — проговорила женщина. Снова шепотом.

Пять ригсдалеров. Это было целое состояние. Они станут как никогда близки к тому, чтобы купить гостиницу.

— Я не хочу остаться в изорванной одежде, — вымолвила Анна, вспоминая, как в последний раз богатый клиент вздумал, что ему можно делать все, что заблагорассудится.

— Об этом можете не беспокоиться.

Анна ослабила корсет и спустила бретели на платье на плечи, так что стало видно грудь. Женщина смотрела на Анну. Мерила ее глазами, ее талию и особенно грудь, как мясник измеряет коровье вымя на скотном рынке у площади Святого Николая.

— Пойдемте в мою повозку, она здесь, на углу.

— Извините, фрау, я не могу пойти. Это…

Женщина прервала ее, приложив палец к губам Анны:

— Вы получите деньги вперед.

— Меня ждут.

Анна обычно не говорила это. Но женщина наверняка ее поймет, поймет ее положение.

— Я заплачу больше, если вы пойдете со мной, — пообещала женщина и показала Анне настоящую банкноту. Ей никогда еще не платили банкнотой, разве что тот француз. — Она будет вашей, если вы пойдете за мной, — прошептала женщина. Ее голос у самого уха Анны, совсем близко и тепло. Анна хотела, чтобы ее заманили. Им были нужны деньги. Она посмотрела на дверь в комнату сестры, там, где спала Крошка Мари, пока Молли не смыкала над ней глаз. Анна и Молли дали друг другу непреложное обещание, что они никогда не выйдут на улицу с посетителем. Никогда и ни за что. С проститутками на улицах столицы случаются ужасные вещи, а околоточным и полиции до этого никакого дела нет. Убить проститутку ничего не стоило. Здесь, в доме терпимости, женщины следили друг за другом. И всегда приходили на крики о помощи.

— Извините, — прошептала Анна. — Я не могу. Мне нельзя.

Женщина отвела взгляд, она начала раздражаться.

— Тогда продолжайте, — бросила она и показала пальцем на грудь Анны.

Анна расстегнула корсет и стянула нижнюю рубашку. Она села на кровать так, как нравится большинству мужчин. Немного раздвинув ноги, опираясь на руки, чтобы груди прижались друг к другу как два пьяницы на Улькегаде.

Женщина села рядом, погладила Анну по левой груди.

— Сколько лет твоей груди?

Сначала Анна пришла в замешательство. Возраст груди отличается от возраста остального тела? Рано или поздно она, как говорится, обвисает. Женщина это имела в виду?

— Мне двадцать восемь, — ответила Анна, не отнимая двенадцать с половиной лет от своей жизни, чтобы сообщить более точный возраст своей груди.

Женщина сняла свой платок, поправила волосы и достала что-то из своей сумочки.

— Вы интересуетесь духами? Вам понравятся мои?

Незнакомка протянула Анне носовой платочек и кивнула. Не «не хотели бы вы», а «вы должны». Запах слабый, очень слабый, и сладкий, и кислый, будто мед смешали с чем-то противным, напоминающим китовый жир.

— Странный запах, — отметила Анна.

— Я называю его дыханием ангелов. Его дали мне чернокожие дикари в Вест-Индии.

Анна уткнулась носом в платок.

— Я не могу…

Женщина обняла Анну за шею и прижала платок к ее носу. Почему эти духи так важны? Анна начала задыхаться, потом вдохнула, и в ее легкие словно устремилось множество муравьев. Ощущения, во всяком случае, примерно такие. Нужно было закричать, позвать Молли или кого-нибудь еще, кого угодно. Но она поняла, что ее тело и голос больше ей не подчинялись.

Лицо женщины исчезло, как фитиль в огне.

Глава 2

— А мама дома? — спросила Крошка Мари сквозь сон.

Ее звали Крошка Мари, потому что она совсем мала. Мала для своего возраста, потому что все время недоедала. И была слишком мала для своих рассуждений про отца, которого больше не было в жизни Анны и ее дочки. А еще потому, что в доме терпимости была еще одна Мари, Большая Мари, некрасивая женщина, которую еще прозвали Плесневелая Мари.

— Скоро, — отозвалась Молли и прислушалась к голосу сторожа. Должно быть, около десяти вечера. Анна уже должна была закончить, притом давно. Она начала принимать больше клиентов после того, как они внесли платеж за «Пещеру Иуды». Молли тоже нужно принимать больше посетителей, хотя Анна часто говорила, что Молли не обязательно это делать. Анна утверждала, что на Молли это влияло сильнее, чем на нее. Старшие сестры могут вынести больше, чем те, кто пришел в мир позже, говорила она. Молли хорошо знала, что Анна лгала. К тому же у Анны была Крошка Мари, о которой нужно было заботиться. Молли должна добавить свое тело. Завтра. Завтра она впустит еще одного мужчину, или не одного, в свою комнату, и спрячет свою душу глубоко внутри, где ее никто не найдет. Иначе она, и Анна, и Крошка Мари никогда не уйдут из дома терпимости с хлевом на втором этаже, с вечным запахом испражнений, разврата и рвоты.

— Тетя?

Молли посмотрела на малышку, которая приподнялась в кровати.

— Что? — отозвалась она.

— Скажи честно, — заявила Крошка Мари и посмотрела тем взглядом, перед которым Молли никогда не могла устоять.

— Честно, обещаю. А тебе, честно говоря, сейчас нужно спать.

Крошка Мари обдумала вопрос, что заняло некоторое время. Молли почти видела, как в маленькой головке подыскивались правильные слова. Молли ждала, приводя в порядок свои пышные волосы, свою козырную карту в завоевании мужчин, но обычно жутко спутанные. Она собрала их в пучок на шее и заколола длинной шпилькой. Эту шпильку ей подарила Анна, которая, в свою очередь, получила ее от китайского моряка с проблемами ниже пояса. Анна не хотела брать плату, потому что китаец ничего не смог, и вместо этого китаец подарил ей длинную плоскую шпильку для волос, чуть уже кухонного ножа, красную с черным, словно солдатская форма. Анна говорит, что однажды эта шпилька спасет Молли жизнь. Проститутка голая, ей нечем защититься, но у Молли в волосах теперь есть потайное оружие, ее сабля гулящей, как ее называла Анна.

— Ну давай, котенок, — вздохнула Молли. — Тебе нужно поспать.

— А ты ответишь честно? — Крошка Мари скептически на нее посмотрела.

— Да, честно. И быстро.

— А на свете бывают принцессы? По-настоящему?

Молли улыбнулась, села на край кровати, и солома из матраса впилась ей ниже спины. Она убрала волосы со лба Мари и заправила кудряшки ей за уши. Ей жаль, что Мари еще ни разу не видела город по-настоящему. Они держали ее за закрытыми дверями или во дворе. Последние пару лет король частенько расправлялся с детьми проституток. В прошлом месяце забрали двух мальчиков у Карен. Молли помнила, как Карен кричала и бросалась на королевских приставов и солдат. Она хотела вернуть своих детей. Сейчас их выслали из города, и кое-кто поговаривал, что их отправили на фермы в Сорё, где они оказывались среди прислуги.

— Да, Мари, принцессы бывают. А теперь ложись спать.

— А ты их видела?

— Видела, — ответила Молли. Это была правда. Она видела, как золотая королевская карета ездила по улицам, а из-за белых шторок выглядывало лицо. Пара глаз смотрела на Молли с удивлением. Неужели можно так плохо жить? Именно это говорил взгляд принцессы. Молли хотела ответить, что нет, так жить невозможно. Но так бывает, если ты бедна и влюбилась не в того человека. Любить вообще опасно.

Молли знала это. Она захотела прошептать это Мари. Чтобы она тоже это знала. Чтобы была осторожна. Мужчин надо опасаться. Мужчины опасны, это, наверно, самое опасное, что есть на свете, ты влюбляешься, и тебя бросают, совсем как Молли. После этого тебе остается только уехать из родной деревни. Ты никому не нужна, когда тебя использовали и бросили. Теперь ты интересна только морякам и проезжим солдатам, шарлатанам и наемникам с мелочью в карманах, странным ублюдкам с гнилыми зубами и студентам с больными фантазиями. Как тот поэт, который недавно заходил к Анне. Андерсен. Молли говорила Анне, чтобы она была с ним поосторожнее. Такие мужчины самые опасные. Молли помнила мальчишку из Онсевига, он начал с того, что резал животных, а однажды его обнаружили отрывающим крылья дрозду. И вот его уже арестовывают за избиение девушки из соседнего городка, которую он исколотил до черных синяков и сломал ей руку. Так же и с этим поэтом. Пока что ему достаточно резать бумагу. Но скоро, через месяц или в следующее полнолуние, ему станет мало этого, так всегда и бывает. Однажды он просил и Молли побыть моделью для его бумажных вырезок, но она наотрез отказалась. Она не выносила душевнобольных, уж лучше идиот-коридорный, чем поэт-имбецил[5].

Молли помогла Мари допить остатки теплого эля. Девочка часто пила его, когда была голодна. В деревнях Лолланда люди могут попить воды, а здесь ее нет, здесь молоко с коньяком или теплое пиво пили все, и дети, и взрослые.

— Спокойной ночи, глупышка.

Молли услышала, как девочка возилась на соломе, как тощая свинка. Слишком тощая. Они должны выбраться из этой дыры. Если, а вернее, когда у них будет гостиница, они смогут позволить себе суп с мясом. И им не нужно будет беспокоиться, что придут королевские приставы, и прятать Крошку Мари в ящике под кроватью как куклу.

Раздался голос сторожа.

— Время одиннадцать вечера, все спокойно, — выкрикнул он, заглушая ржание беспокойной лошади и пение пьяного Отто из трактира поблизости. Одиннадцать, что ж такое? Анна никогда не работала так поздно.

Молли поднялась и прислушалась к звукам за дверью. Комната Анны была дальше по коридору, на том же этаже.

Может, ей встретился отчаянный холостяк с последним скиллингом в кармане? Сейчас середина месяца — вовсе не то время, когда поденщики, подмастерья и батраки на хуторах за городом непременно сидят без денег. Пару раз ближе к концу месяца они пытались сбивать цену, и договариваться с ними было трудно, они не хотели ничего слышать. Но Анну эти проблемы обычно не очень волновали. Ее подход к гостям был всегда исключительно практический.

Вначале, когда малышка засыпала, Молли обычно спрашивала у Анны совета и задавала все те вопросы, которые новая проститутка может задавать бывалой. Сейчас она понимала, что это были самые глупые вопросы, которые может задать человек. Что нравится мужчинам, почему они так хотят, чтобы их везде лизали. Анна отвечала, но Молли все сильнее раздирало любопытство, походившее на тщеславное желание умножать свои познания все больше и больше. Через несколько месяцев Молли поняла, что старшая сестра была не такой уж умелой проституткой. У нее была большая грудь, особенно после рождения дочки. И для Анны это было и проклятием, и благословением. Без нее она была бы самой бедной проституткой в их доме терпимости, а может, и во всем городе. Без ее бюста они бы втроем погибли с голоду еще три зимы назад, когда Молли потеряла работу сиделки в больнице. Молли пришлось самой осваивать эту профессию. Презираемая работа, но тоже работа, как все остальные, мало чем отличающаяся от работы бондаря. Чем лучше работаешь, тем довольнее посетитель и тем быстрее он уходит. Молли спрашивала совета и у других девушек.

Как его держать? Стоить ли доить, как вымя коровы, эту бледно-синюю палочку, похожую на пламя газового фонаря, или это больше похоже на полировку подсвечника? И что делать ртом? Как избежать беременности? Стоит ли смазывать между ног слабым пивом или смазкой для сапог?

Как утверждала Саломина, если смазывать себя обувным кремом двумя пальцами по утрам, то ничего от мужчины не попадет внутрь. Даже если мужчина закончит начатое, ребенка у тебя не будет.

Позже, несколько месяцев спустя, уже Молли учила Анну, как обслуживать посетителей, как нужно одеваться, чтобы подороже продать свою грудь, и каким посетителям говорить «да». Все это немного улучшило дело. Малышка подросла, начала ходить, у нее появились зубы, она стала говорить «мама» и «тетя» и могла стонать, как чопорный капитан, так что они с Анной смеялись, а коровы наверху начинали мычать.

Молли провалилась в белый, туманный сон и проснулась от того, что колокола Хольменкирке[6] пробили час. Она встала и снова приложила ухо к двери.

Ни звука. Анна должна была уже закончить.

Опять тревога забегала по позвоночнику. Что-то не так. А что, если этот Андерсен использовал ножницы не только для резки бумаги? Быстрый взгляд на маленькую девочку, что-то ей снилось, веки шевелились во сне, как быстрые мышки.

Молли придется выйти, хотя бы на одну минуту.

И вот она уже в коридоре, протиснулась мимо Соси-Фии, хрупкой, как больной голубь, стоящей на коленях между ног солдата. Пах у Софии был изувечен с тех пор, как ей пришлось выдавливать наружу своих мертворожденных близнецов. Задний проход оказался сильно поврежден, и ткани срослись неправильно. Теперь она могла зарабатывать деньги только ртом. Молли быстро свернула в комнату Анны. Она осторожно постучала пару раз.

— Анна, — промолвила она тихо, на случай если Анна уснула в объятиях посетителя. Такое иногда случалось. Обычно в это время Анна валилась с ног.

Никто не ответил.

Она открыла дверь. И стоило ей увидеть пустую кровать посреди пустой комнаты, как ее охватила паника. Молли выпустила из рук дверную ручку и побежала по коридору мимо Софии и солдата. Потом резко остановилась и шагнула назад к открытой двери Софии.

— Ты видела Анну? — спросила она. — София, где Анна?

София с мокрым ртом выглянула из брюк солдата.

— Что? — гнусаво спросила она.

— Отвечай, шлюха, это важно, где Анна?

Солдат раздраженно и удивленно повернулся, потеряв дар речи.

— Что? — повторила София. Она, похоже, была еще пьянее своего посетителя.

— Проклятье, — пробормотала Молли и сбежала по лестнице на улицу.

Молли искала глазами светлые волосы Анны, обычно собранные в пучок.

Еще она искала поэта. Андерсена. Но на улице было много людей, даже поздним вечером. В этой части города никогда не бывает тихо. В темноте было сложно кого-то узнать. Она пробежала мимо попрошайки без рук, мимо харчевни, в которой была драка, и молодой человек кричал, потому что ему сломали нос. Пекарь переворачивал баранки на вертеле. За его спиной загорелась бочка с коньяком. Старик кричал на уродца, который стащил его часы. Ревела корова. Молли свернула на улицу Вингордстреде[7]. Толпа матросов в мягких шляпах кружилась в пляске.

Она увидела впереди сторожа и подбежала к нему.

Он выглядел занятым и усталым, но все же быстро кивнул ей, а когда понял, что она проститутка, прибавил шаг.

— Вы должны мне помочь, — взмолилась Молли.

— Прочь, девка, я иду на улицу Адмиралгаде[8], там человек повесился.

— Я не знаю, я… Моя сестра пропала, она… Она исчезла с мужчиной. Со странным мужчиной.

— Здесь таких много. Она тоже публичная дама, как и вы?

— Да, да, но она не такая, как…

— Ну, значит, она объявится, когда разойдутся мужчины.

— Нет, я чувствую…

Но сторож быстро исчез за повозкой с зловонными воловьими шкурами.

— Анна, — крикнула она, заметив светлые волосы, мелькнувшие в маленьком проулке за гостиницей «Дю Норд». — Анна!

Проулок был весь заставлен деревянными ящиками, бревнами и бочками. Кто-то оставил здесь сломанную повозку. В проулке не было фонарей, пробивался только тусклый свет из окон. Она пошла дальше. В темноте Молли различила несколько пар обнимающихся людей, возбужденные лица, голые груди и плечи, волосатые ягодицы, мужчин, скрытых под женскими юбками.

Она заметила мужчину в черном пальто, склоненного над зеленым платьем.

— Анна? — вскрикнула она и оттолкнула мужчину, чтобы можно было разглядеть женщину.

— Иди отсюда, сука, — говорит мужчина. У него кроваво-красные зубы.

Женщина посмотрела на Молли. Это была не Анна.

Молли попятилась и выбежала из проулка. Она пыталась увидеть что-то поверх движущейся толпы, вслушивалась в гудящий хаос города. Ворота города запирались на ночь. Копенгаген был тюрьмой. Без нужных документов нет ни выхода, ни входа.

А Анну найти невозможно. Здесь слишком много проулков, подвалов, задних дворов, проспектов и улиц, где она могла исчезнуть. Это совсем не то, что дома в Онсевиге, где нет ни одной мощеной улицы, а трактиры закрываются до захода солнца. И где все знают, кто куда идет. Она вспомнила о Крошке Мари и поспешила обратно. Вниз по Улькегаде, вверх по лестнице, мимо Софии и солдата.

Девочка крепко спала. Хорошо. Она так спокойно и беззаботно посапывала, не подозревая об исчезновении матери. В животе что-то будто переворачивалось от тревоги. Что-то не так. Анна никогда бы не забыла о Мари, о Молли. Она никогда бы не вышла на улицу в такой час, даже чтобы найти еще одного клиента, покурить табаку или выпить. К тому же София увидела бы Анну и поэта, если бы они прошли мимо нее.

Но если Анна вышла не через главную дверь, то как? Молли посмотрела на лестницу. Хлев? Невозможно. Но Молли все равно взбежала вверх по лестнице на третий этаж. Дверь в хлев открыта, чего раньше никогда не бывало. Хозяин дома, господин Мюллер, беспокоился, как бы проститутки не крали молоко.

Одна из трех коров в хлеву устало и равнодушно смотрела на Молли. Передняя загородка открыта. Подъемником, по которому господин Мюллер поднимал и опускал коров, недавно пользовались. Молли увидела, что большой крюк не поднят, как обычно. Молли прошла мимо коров к открытой загородке. Внизу, на тросах, висел крюк с привязанным к нему кожаным ремнем, который господин Мюллер использовал, чтобы обвязывать коров, когда их нужно опустить или поднять для забоя, продажи или обмена на клочок земли в Амагере. Это он, поэт Андерсен, спустил Анну вниз? Нет, это невозможно, зачем кому-то похищать Анну? Молли обернулась и заметила следы в свалянном сене. Она узнала их, это были те две полосы, которые оставались на грязном полу кухни, когда они с Анной, еще будучи детьми, тащили своего мертвецки пьяного отца в кровать.

И тут ее осенило. Как будто ее сердце сжала чья-то крепкая рука. Что случилось что-то ужасное. Страшное преступление, во время которого Анну тащили по полу хлева.

Что Анна мертва. Что мама Мари мертва.

Что единственная надежда Молли испарилась, как дым.

Глава 3

Чего-то не хватало.

Это было первое, о чем подумала Анна, когда проснулась. Потом она ощутила пульсирующую боль в голове. Кровь давила изнутри на глаза и горло.

Она думала, что лежит, но когда она открыла глаза, все перевернулось. Оказалось, что она висит вниз головой, раскачиваясь из стороны в сторону, как язык церковного колокола. Руки у нее были связаны за спиной, крепко, так что плечи почти вывихнуты. Все тело изнывало от боли, его так и разрывало на части. Анна попробовала позвать на помощь, но звук утонул в куске ткани, который кто-то засунул ей в рот и обвязал вокруг шеи. Она попробовала еще раз, так громко, как только могла.

Комната длинная. Потолки высокие. Под потолком привязана веревка — та, на которой она висит вниз головой. Кругом стоят бочки и мешки. Перед ней открытые ворота, большая дверь, через которую видно темно-синее небо и свет звезд. Она ощущала запах моря, поблескивающего в лунном свете, и видела большой корабль с поднятыми парусами.

Она замерзала, несмотря на теплую погоду конца лета.

Кто-то поднимался по лестнице.

Силуэт в ночном свете над водой.

Это была женщина, которая приходила к Анне. Она так красива, так изящна, в руке у нее фарфоровое блюдо с изящным голубым узором. На блюде два узких ножа, вроде тех, которыми пользуются мясники, разрезая большие ломти на куски поменьше. Эти ножи не подходили этой женщине, ее легкому летнему платью, нежному взгляду. Она села перед Анной и посмотрела ей прямо в глаза.

— Вам будет чудесно. Вы будете первой. Так и говорит Шнайдер, мы сами должны формировать мир, — шепнула женщина, лаская рукой грудь Анны.

Анна попыталась понять. Она знать не знала этого Шнайдера, она просто хотела попросить сохранить ей жизнь ради ее дочери. Но она могла издавать только отчаянные звуки, тонущие в ткани во рту. Женщина сделала глубокий вдох, выбрала нож и встала. Анна попыталась вырваться, но это оказалось невозможным. Она почувствовала, как болезненно застонала ее кожа и как кричала изнутри плоть. Женщина еще глубже вонзила нож в тело Анны, прямо возле груди. Она попыталась посмотреть вниз, то есть вверх, на свое тело, но кровь залила ее лицо.

— Сострадание бесполезно, — заявила женщина. Кажется, она медлила, обескураженная видом бледной плоти Анны, может быть, ее получится переубедить и дать ей понять, что ее идея ужасна?

— Сострадание бесполезно, это унижение человека, — говорит она.

Анна закричала, закричала в свой кляп, она кричала и плакала, а женщина вонзила в нее нож еще раз. Анна посмотрела на пол. Он был похож на зеркало, на круглое зеркало. Она увидела свое лицо, почти отделившееся от тела, посреди этого зеркала, как будто она стала призраком. Когда капля упала на зеркало, по его глади пошли круги. Это было не зеркало, это была круглая лужа крови.

Глава 4

За окнами что-то происходило. Что-то интереснее, чем авторское чтение произведений Ханса Кристиана Андерсена. Некоторые из благородных господ устремили взгляды на улицу.

Ханс Кристиан откашлялся и продолжил читать.

— Пятница, седьмое марта. Я проснулся в полночь и лежал до самого утра, не в силах уснуть…

— У нас обратная проблема, мы не можем проснуться, Андерсен, — крикнули с заднего ряда.

Взрыв смеха прокатился по большому залу, в котором сидело примерно пятьдесят с чем-то человек.

Из всех присутствующих только Эдвард Коллин[9] был моложе Ханса Кристиана, которому было двадцать девять с половиной лет. Остальные мужчины в зале богатые зажиточные господа: доктора, профессора и коммерсанты. Многие из них помогали Андерсену деньгами, когда он приехал в город чуть больше пятнадцати лет назад. Особенно Коллины — милый Эдвард и его влиятельный отец взяли его к себе в дом, как бродячее животное, как сбежавшего кота или собаку, у которой умер хозяин. В этом и заключалась проблема. Когда они приютили его, ему было четырнадцать лет, жизнь била в нем ключом, жива была надежда. А теперь силы кончились, надежда покинула его, и их терпение начало иссякать. Это было заметно. Его большая драматическая работа об Агнете и морском короле[10] потерпела фиаско, его травили критики, а Монрад, самый злой из его рецензентов с самым громким голосом, назвал его произведение «неудачным поиском глубины». Возвращаясь домой из Италии, Ханс Кристиан поклялся оставить мечты о писательстве, которое неизбежно привело бы к бесконечной неприкаянности.

Ханс Кристиан заметил, что по лбу у него течет пот. Он продолжил читать, не мог же он взять и замолчать?..

— Мы пошли к развалинам виллы Тиберия, — читал он и поднимал вверх руку, показывая, как величественно руины простирались в итальянское небо. Это не очень помогло. По меньшей мере половина публики переместилась к окнам салона и смотрела на улицу, поглощенная тем, что там происходило, даже если это всего лишь стук лошадиных подков по булыжной мостовой. Но он не смог составить конкуренцию даже этому банальному явлению городской жизни.

Ханс Кристиан посмотрел в текст своих путевых заметок об Италии. Ему не хотелось больше их читать, но нужно было закончить. Его ждал небольшой гонорар, а ему нужны были деньги, чтобы заплатить за жилье. То есть они называют это гонораром, чтобы он не терял лицо, но на самом деле это своего рода завуалированная милостыня. Это знал и он, и все остальные. Он встретился глазами с Эдвардом — за раздражением во взгляде скрывается жалость. «Эдвард мне как брат», — обычно говорил Андерсен, чтобы всех успокоить. Но он значил для него что-то большее, более важное и значительное.

После возвращения из Италии — и критики, ударившей как удар плетью ниже спины, — Эдвард предложил Хансу Кристиану начать писать для детей. «Они же любят всякие истории», — сказал Эдвард. Его друг, конечно, желал ему только добра, но Ханс Кристиан услышал кое-что другое. Он услышал истину, которая спряталась, как острая игла, за дружеским советом. Когда поэт недостаточно хорош, чтобы писать для взрослых, ему остается только сочинять для детей. Но Ханс Кристиан вообще не любил детей. Ему не нравилась их неприкрытая злость, дикость их природы и пальцы, вечно засунутые во всевозможные отверстия. Еще в детстве он невзлюбил детей, да и в школе предпочитал ходить за руку с учителем. Нет, это решено. Он никогда не будет писать ничего подобного. Лучше уж поехать домой в Оденсе, лучше бросить это все, лучше исчезнуть. Его собственный отец пошел тем же путем. Он мечтал о чем-то другом, он был умен, слишком умен для сапожника, но всегда был только им.

За исключением Эдварда, все уже смотрели на улицу, где за стеной, огораживающей поместье Колинов, остановился экипаж. В утреннем воздухе раздалось лошадиное ржание. Ханс Кристиан повернулся к окну и увидел полицейского, входящего в ворота.

Где-то далеко реальность постучала в двери с сокрушающей силой. Они открылись. Нет смысла сейчас читать, нужно подождать, все слышат решительные шаги в передней, затем на лестнице на второй этаж, все взоры обратились от окна на дверь салона.

Все встали, произведя изрядный шум. Полицейский в черной шляпе зашел внутрь.

— Ханс Кристиан Андерсен, — заявил полицейский, и все присутствующие теперь переводили взгляды с полицейского на Ханса Кристиана так, как обычно смотрят на шар, сбивающий кегли.

Полицейский протолкнулся среди шепчущейся публики, которая расступилась в сторону, желая своими глазами наблюдать разворачивающуюся сцену. Наконец, он встал перед Хансом Кристианом, который все еще сидел и бесцельно сжимал свои бумаги.

Ханс Кристиан сглотнул, посмотрел на свои путевые заметки из Италии, потом перевел взгляд на Эдварда, который в недоумении пожал плечами. Неужели все так плохо, что его даже приходится арестовать?

— Вы — Ханс Кристиан Андерсен? — справился полицейский и положил руку на бляху на ремне. Он, очевидно, был таким же, как другие полицейские, с которыми Ханс Кристиан сталкивался в Копенгагене, где так щедро раздавали увесистые оплеухи, удары палкой и принудительные прогулки в сточную канаву. В Оденсе полицейские были другими, более дружелюбными, готовыми выслушать, если человек хотел объясниться.

— Отвечайте, вы! — рявкнул полицейский.

— Да.

— Значит, следуйте за мной. — Полицейский решительно взял Ханса Кристиана за плечо.

Ханс Кристиан снова посмотрел на Эдварда.

— Все и правда так плохо? — спросил он.

Эдвард шагнул вперед.

— Уважаемый, что происходит?

Полицейский, похоже, узнал Эдварда Коллина и сразу убрал руку от Ханса Кристиана. Еще одно доказательство того, как низко общественное положение Ханса Кристиана. С ним можно обращаться, как с грязным уличным мальчишкой, из тех, что подбирают у городских ворот упавший из переполненных крестьянских повозок товар.

— Это приказ директора полиции, господин Коллин, — ответил полицейский. — Он хочет поговорить с Андерсеном.

— О чем? — спросил Ханс Кристиан. Его нижняя губа задрожала, а в мыслях он перебирал все свои недавние поступки. Он сделал что-то не то, он написал что-то не то, этот человек узнал, что именно он записал у себя в дневнике?

— О чем? — повторил Эдвард, и по собранию пробежала дрожь. — О чем Козьмус Браструп[11] будет разговаривать с господином Андерсеном?

Полицейский выглядел смущенным.

— Я сожалею, но я получил ордер на арест от директора полиции. Господин Андерсен должен проследовать за мной.

Ханс Кристиан попытался слабым голосом выразить неловкий протест, он не хотел ехать, он хотел поехать в другое место. Неужели его выволокут отсюда за шиворот? Как нашкодившего ребенка? Вдруг он вспомнил, как когда-то работал на ткацкой фабрике в Оденсе. Старые рабочие утверждали, что он барышня, девственник, они хотели заглянуть ему в штаны, унизить его, и, несмотря на его крики, стащили с него брюки и раздели его перед другими парнями с фабрики. Тогда он убежал домой к матери, и та пообещала, что ему не придется возвращаться на фабрику. Сейчас ему хотелось сделать то же самое. Убежать, исчезнуть.

— Сейчас неподходящее время, я не могу оставить свою публику.

— Директор полиции не ждет. Идемте, — ответил полицейский и снова крепко взял Ханса Кристиана за руку, стащил его со стула и повел к выходу.

Толпа расступилась. Эти взрослые мужчины, «правильные» мужчины смотрели на него, крутят усы, один из них уставился в монокль. Ханс Кристиан старался избегать их взглядов и смотрел в пол, пока его тащили через зал.

Как обычного преступника.

Может быть, его вышлют из Копенгагена, вышвырнут? У подножия лестницы горничная подала ему пальто. Полицейский не смог скрыть презрения. В рукаве зияла дыра. К тому же пальто было слишком теплым для этого времени года. Просто-напросто он не мог позволить себе нового с прошлой зимы.

— Вы можете сказать мне что-нибудь? Что-то случилось с кем-то из моих знакомых? — спросил Ханс Кристиан.

Они прошли по поместью, красивому двору с темными деревьями, покинули собственность Коллинов и вышли на улицу. Пожилой полицейский сидел на облучке повозки. Люди смотрели на них в окно, на последний акт трагедии Андерсена. Полицейский дал вознице знак, и, когда они оба сели в повозку, она начала двигаться по улице Норесгаде к площади Конгенс Нюторв, где едва не наехала на пару бродячих собак.

— Разве мы едем не в суд? — спросил Ханс Кристиан.

— Директор полиции находится на месте преступления, — выкрикнул в ответ молодой полицейский.

На месте преступления? Ханс Кристиан не находит слов и смотрит на прогуливающихся по площади женщин с зонтиками и нарядных детей в шляпках. Они подъехали к каналу Хольменс. Запах ударил им в нос. Эта часть канала представляла собой огромный городской отстойник, куда стекался весь навоз, место сброса всего съеденного, выпитого, использованного, выкинутого и сгнившего в городе. Все, что выбрасывали в сточные канавы, приплывало сюда, и иногда это были вещи весьма забавного свойства, но чаще всего это была позорная изнанка города. В особенности в этот приятный день в конце лета, когда ничто не может проплыть мимо, не вызвав горьких воспоминаний о том, чем оно когда-то являлось. Хансу Кристиану пришлось зажать нос, но полицейские этого не заметили.

Большая толпа собралась около канала. Здоровенные парни, с трудом стоящие на ногах, молодые женщины в шалях, подручный маляра с испачканным краской лицом, несколько торговцев с клетками, в которых сидят куры и гуси, вечная борьба копенгагенцев за гроши. Государственное банкротство[12] тяжело ударило по всем, и работать теперь приходилось в два раза больше, а платили за это в три раза меньше.

Внизу у воды происходило нечто, привлекающее к себе всеобщее внимание. Экипаж проехал между людьми, и они посторонились, пропуская полицейского и Ханса Кристиана. Ханса Кристиана протолкнули среди людей, и он увидел заметную фигуру на старом ящике от фруктов, стоявшую на нем, как на временном пьедестале.

Это, должно быть, директор полиции, Козьмус Бра-струп, высокопоставленный человек в блестящих сапогах, с взъерошенными после того, как он снял шлем, темными волосами и ястребиным профилем.

Молодой полицейский подтолкнул Ханса Кристиана вперед. Ханс Кристиан оглянулся в поисках лазейки, прохода в толпе, по которому можно было бы сбежать и затеряться в городе. Он ничего не сделал, он был невиновен. Он стоял у самого края у воды, и деться было решительно некуда.

— Это он, это он! — закричали из толпы. Женский голос, перекрикивающий другие голоса и городской шум. Ханс Кристиан обернулся на голос. Он ему знаком. Лицо он тоже узнал, он, кажется, даже когда-то разговаривал с этой женщиной. Это сестра той проститутки. Скулы острее и подбородок больше, но глаза этой разозленной двадцатилетней девушки очень похожи на ее глаза. Пышные рыжие волосы выбивались из-под дешевой шляпки и спадали на грудь, на слишком открытое и вызывающее платье, на котором не хватало пуговиц, а юбки были запачканы давнишней засохшей грязью.

Ее глаза напомнили ему, с каким выражением она однажды посмотрела на него, когда он хотел сделать с нее вырезку из бумаги. Ее взгляд был полон отвращения и презрения. «Убирайся и забирай с собой все свои болезни», — вот что говорил ее взгляд. И сейчас он выражал примерно то же самое. Но разве за это арестовывают?

— Это тот вырезальщик! Это он сделал, — закричала сестра и снова показала на него пальцем.

Директор полиции повернулся и посмотрел на Ханса Кристиана.

— Я ничего не сделал, — сказал Ханс Кристиан. — Это, должно быть, какое-то недоразумение.

— Недоразумение? Вас видели, и вас ни с кем нельзя спутать.

Козьмус Браструп спустился вниз с ящика от фруктов и оценивающе посмотрел своим опытным взглядом на Ханса Кристиана.

— Видели? Меня где угодно можно было увидеть, — говорит Ханс Кристиан, чувствуя, как на него все еще указывает пальцем женщина.

Начальник полиции снова обратил все внимание на канал.

— Вытащите женщину на берег, — закричал он нетерпеливо.

Сначала Ханс Кристиан не понял, кого он имеет в виду и о чем идет речь. Потом заметил специальное судно с подъемником, что-то вроде крана, возвышающееся над водой и буксирующее что-то на причал. Как цапля, вытаскивающая из грязи упирающегося угря. Двое мужчин, перекликаясь, управляли краном, качавшимся из стороны в сторону. Ханс Кристиан наконец увидел это. Тело женщины в воде. Ее лицо сложно было рассмотреть, но этого было достаточно для того, чтобы полиция и та проститутка поняли, кто это. Труп, похоже, за что-то зацепился. Еще один мужчина, перегнувшись через перила, рубил топором веревку. Когда канат лопнул, судно покачнулось, и труп женщины взмыл вверх.

Толпа на набережной охнула.

К черному канату на кране было привязано какое-то существо. Красивое, женственное существо с закрытыми глазами. Все в грязной воде из канала, в нечистотах и гнили, но со сверкающими ракушками в волосах. Канаты, морская трава и разорванная одежда обвивали нижнюю часть тела так, что ее ноги казались одним целым. С нее струилась вода. Тело выше пояса было бледным и безжизненным, но изукрашенным каким-то особым узором, который казался красивым, пока он, да и все остальные люди на набережной не осознают, что ее изрезали, изуродовали и умертвили.

Женский крик сотрясал воздух. Это ее сестра.

— Что он сделал, что он сделал с моей Анной? — вопила она, и слова утонули в рыданиях. Андерсен пошатнулся от этого крика. Горе, боль ощущались как ледяной ветер посреди теплого дня.

— Скажите мне, господин Андерсен, вы знаете эту женщину? — обратился к нему начальник полиции, перекрикивая толпу. — Посмотрите на нее и ответьте мне.

Но Хансу Кристиану не нужно смотреть. Вот оборотная сторона жизни поэта — иметь особое отношение к деталям, быть плененным красотой, как другие пленяются горячим нравом.

Он сразу же увидел ее закрытые глаза, ее веснушки, похожие на ноты, ее плечи, ее бедра, и он ее узнал.

— Посмотрите на нее, Андерсен, — выкрикнул Козьмус Браструп, но в этих словах было больше, нежели просто требование взглянуть на мертвую женщину. Он должен не просто увидеть ее, он должен увидеть, что он сделал. Он поднял глаза: мертвая Анна все еще висела над грязной водой канала, пока крановщик раздумывал, как ему вытащить труп на сушу. И вдруг он увидел что-то, что не было Анной. Это она. И не она. Мало кто знал ее тело так, как тот, кто вырезал его из бумаги. Что-то изменилось, но он не может сказать, что именно.

— Я сказала, это был он, он извращенец, — зашипела ее сестра, словно ему в ухо.

— Я ее и пальцем не трогал, — сказал Ханс Кристиан, но слова не успели сорваться с губ, как люди начали визжать, шуметь, кричать и толпиться вокруг него, теперь еще больше стремясь сбросить его в канал. Больше ему ничего не удалось сказать. Он почувствовал на своем лице что-то живое, это был плевок, слюна стекала по щеке, и он заметил белую яростную пену у рта сестры.

— Проклятый убийца, — кричит она прежде, чем начальник полиции вклинился между ними.

— Забирайте его, — приказал Козьмус Браструп двоим полицейским.

Они подчинились в отличие от ног Ханса Кристиана, которые отказались ему служить. «Я не сделал ничего плохого», — прошептал Ханс Кристиан, и его уже несли, сильные руки взяли его под мышки с двух сторон, и ему было больно, больно и тогда, когда его бросили на пол повозки и втиснулись рядом. Он слышал, как ему вслед кричали мужчины и женщины, и даже пара детей.

— Собака, убийца, чудовище!

— Голову с плеч, это он! — раздавался многоголосный крик. — Голову с плеч, голову с плеч!

Люди кричали и рычали на него. Это был театр, спектакль, в котором он играл роль злодея. Ханс Кристиан уселся и посмотрел на людей, он не знал почему, но ему следовало лечь. Он смотрел вниз, на самого себя, и заметил, что его руки в карманах были мокрыми от пота.

Губы у него дрожали, так бывало всегда: от несправедливости его нижняя губа начинала дрожать, а потом катились слезы. Почему Бог зол к нему? За что ему это? Он всегда желал только одного: воспевать красоту, пока поется, писать о красоте, пока пишется, танцевать и веселиться. Почему это неправильно? Это во славу Божию, а не его собственную, он покинул отчий дом и объятия матери в четырнадцать лет, уехал один в Копенгаген, чтобы иметь возможность славить Творца в слове, песне и танце. И все, что он предпринимал, встретило отказ. Это было похоже на прощальный привет от Бога, всякая надежда угасла. Теперь унижение сделалось полным. Абсолютным.

— Все кончено, мама, — прошептал он и опустил голову, чтобы никто не видел его искаженного лица. Лица, над которым всю его жизнь смеялись, лица, в которое кричали и плевали, над которым насмехались, от которого отводили взгляды. Недели не пройдет до того, как в газете «Тидене» будет напечатан его портрет с подписью «Скверному поэту вынесли смертный приговор», и скоро безжалостный топор над эшафотом на площади Амагер скажет последнее слово, это уже решенное дело.

Глава 5

Мадам Кригер приходила в ботанический сад уже месяц. В тихом уголке она привязала саженец яблони к боярышнику, прорезав в каждом из них по отверстию и соединив их так, чтобы они срослись. Это казалось мистическим, магическим, когда она читала описание у Шнайдера, но теперь она видела это собственными глазами. На одном стволе цветет боярышник и растет яблоко. Две вещи образовали нечто третье. Как и говорит Шнайдер: мы не должны бояться делать мир таким, каким нам хочется.

Мысли мадам Кригер перенеслись от боярышника к платку.

Она совершенно не понимала, как могла оставить его у той проститутки. Все было тщательно спланировано. И все равно она допустила промах. Она помнит до сих пор тот ужас, который охватил ее, когда она поняла, что платок остался лежать в комнате мертвой шлюхи. Из-за него ее могут разоблачить. Все может пойти прахом. Кто-то может заметить инициалы на краю светло-голубого шелкового куска ткани, по которым ее можно было найти. Нет, не волнуйся, твердила она самой себе. Никого он не заинтересует. Тело шлюхи не найдут никогда. Его унесло в море. А если тела нет, то она и не может считаться мертвой. Она просто пропала без вести, как и множество других людей. Особенно таких девиц. Они уезжают из города, исчезают, отправляются в могилу.

Она сорвала яблоко и откусила. Оно не было румяным, оно было бледным и незрелым. Но это, вне всяких сомнений, яблоко.

Яблоко на кусте боярышника. Ее эксперимент удался, мир Шнайдера уже близко. Сначала он проявится в малом, а потом мы создадим заново все. Можно заставить деревья срастись. Пришло время чудес.

Кто-то показался из яблока. Червяк высунулся из светлой мякоти фрукта. Она его перекусила пополам. Съела его голову.

Мадам Кригер наклонилась к кусту, сплюнула и долго отплевывалась, пока не исчез солоноватый хруст во рту. Она вытерла губы и огляделась. В Ботаническом саду людно, особенно в конце лета. Над изгородью проплывали зонтики и цилиндры, из-за деревьев доносился детский плач. Неподалеку стоит пара, дама опирается на руку кавалера, они смотрят на рыбок в пруду. Когда она прошла мимо них, взгляд мужчины задержался на ней слишком надолго, но на нее это не произвело никакого впечатления. Наоборот.

Судя по голосам, что-то случилось. Возле выхода какой-то шум. Мальчик в матроске кричал, другие показывали пальцем. Любопытство или страх толкали ее в эту сторону?

Мадам Кригер вышла из сада в сторону Нюхавна и смешалась с толпой, движущейся к каналу Хольмен. Все шли в одну сторону, толпа волновалась.

Пока она двигалась с толпой, она снова переживала это: никто не видел, как она входила в дом терпимости, на улице бушевала пьяная толпа, и перед тем, как войти внутрь, она дождалась, чтобы драка между двумя пруссаками и итальянским укротителем медведей привлекла всеобщее внимание. И микстура из Вест-Индии оказалась очень эффективной. Эту проститутку было очень тяжело нести, как сеть с угрями. Мадам Кригер поднялась по лестнице и оказалась посреди стойла, наполненного зловонием от животных, в котором она не оказывалась никогда в жизни. Коровы хотя бы вели себя смирно, лишь пара этих глупых животных с любопытством проводила ее взглядом. В конце стойла люк был открыт, и мадам Кригер спустилась через него вниз вместе с проституткой. Оттуда она стащила бесчувственную девицу вниз к экипажу, который ждал в темноте, и спрятала ее под куском мягкого холста. На все ушло меньше десяти минут. Никто не видел, как она выехала с заднего двора на улицу Дюбенсгаде и свернула на улицу Сквальвергаде. Экипаж ехал мимо Главной заставы, когда она обнаружила, что забыла платок. Платок с чудесным узором.

И с инициалами.

Шум. Люди беспокоились все сильнее.

Мадам Кригер была возле площади Конгенс Нюторв[13], когда мимо прошла ватага рабочих. Она поравнялась с торговцем, продававшим кроликов и прошлогоднюю свеклу — он спрашивал своего сына, бежавшего к каналу с шапкой в руках, что случилось и отчего такая суета. Сын ответил, что что-то произошло на канале, там нашли что-то.

Вдруг она услышала.

Что-то. Покойник. Женщина.

Слова разобрать сложно, но до нее доносились обрывки разговоров, фразы торговцев, двух подруг, идущих рядом с ней, пожилых господ в дилижансе.

Женщина. В воде.

Сначала мадам Кригер хотела уйти отсюда. Подальше. Она знала, что поджигатели любят приходить на пепелище. Что полиция часто находит преступников среди наиболее любопытных зевак. Она не хотела подходить близко.

Мадам Кригер встала около тучной дамы, которая торговала чернилами и перьями из кофра. Она заглянула за кофр, посмотрела на канал. Несколько мужчин в лодке пытались затащить что-то на причал, пока пара сторожей сдерживала толпу. Молодые люди свешивались с пристани, наблюдая за процессом. Возмущение невозможно было не заметить, и директор полиции возвышался над толпой и командовал своими людьми, и следил, чтобы телегу, которую катили две медички из больницы, подкатили поближе к набережной. Одна из медичек была одета в черное монашеское одеяние.

Чтобы что-нибудь увидеть, нужно подойти вплотную к каналу, отсюда видно только спины людей. Может быть, это не так уж и опасно. Может быть, она привлечет больше внимания, если она единственная не заинтересуется всем этим шумом, который перекидывался как огонь вдоль набережной?

И с чего бы кому-то думать или верить, что она, молодая, красивая женщина из хорошей семьи, имеет к этому какое-то отношение?

Кран с крюком заскрипел, мадам Кригер протиснулась в первый ряд. И увидела бледную фигуру, висящую на веревке над водой.

Внутри нее поднялась волна тревоги. Потрясение, волнение.

Должно быть, это она, должно быть, это Анна. Много ли трупов плавает в этом канале?

Затем крики снова стали громче, и люди единогласно требовали от начальника полиции только одного: «Голову с плеч! Голову с плеч!»

Она осмотрелась, все смотрели в ее сторону, они уже это поняли? Что это ее работа. Нет, все не так. Они кричат, но не про нее.

— Увозите его, — закричал начальник полиции.

Мадам Кригер обернулась и увидела закрытый полицейский экипаж неподалеку. В него кидали мусор, люди плевали, пока директор пытался расчистить путь лошадям. Мадам Кригер посмотрела на человека в зарешеченном окне экипажа. Он странно выглядел, вспомнить бы, где она его уже видела. И она вспомнила. Мадам Кригер уже его видела. Это был предыдущий посетитель той проститутки. Она ждала, пока он уйдет, стояла сзади между мастерской бондаря и похоронным бюро и смотрела в окно. Она помнила стыдливое беспокойство этого мужчины, когда она проскользнула мимо. Он двигался неуклюже и больше всего походил на глупого парня, которого вышвырнули из дома. Он удивительно не подходил и не вписывался в эту обстановку, он прятался в свое пальто, как птица под крыло.

— Это вырезальщик! Он убил мою сестру!

Это кричала одна из девиц. Должно быть, когда-то она была хорошенькой крестьянской девушкой с чудесными рыжими локонами, а теперь всего лишь простая проститутка, выглядящая безвкусно и развратно, в слишком открытом и вызывающем платье. И ее мадам Кригер тоже видела раньше. Это сестра прекрасногрудой Анны. Мадам Кригер видела их вместе. Рука об руку, две нищие проститутки, которые пытаются выжить, уцепившись друг за друга. Женщина указывала на мужчину в экипаже, она вне себя. Она, должно быть, видела его, как и сама мадам Кригер, когда он выходил из дома терпимости на улице Улькегаде.

Мадам Кригер посмотрела на экипаж, который наконец сдвинулся с места, пытаясь осознать свою удачу. Удачу в неудаче.

Жаль, что труп проститутки каким-то непонятным образом поплыл не в ту сторону и его принесло в канал. Мадам Кригер проверяла течение в канале разными способами. Бочками, которые весили столько же, сколько та женщина. Мешками с ветками. Даже трупом собаки. И во всех случаях их несло на север, вон из гавани, в открытое море. Может быть, труп девицы оказался в фарватере судна, когда мимо проходила длинная, плоская баржа, которая каждый день курсирует туда и обратно с горой мусора и щебня и сейчас причалила к каналу. Может быть, ее засосало холодным течением и увлекло, как детей увлекает за собой уличный музыкант.

Стоит ли ей опасаться за свой план?

Пытается ли кто-то его разрушить?

Она бы начала в это верить, если б удача не повернулась к ней лицом и не послала этого бестолкового человека ей на помощь.

Она уже собирается снова влиться в толпу, смешаться с людьми, когда труп девицы наконец вытащили на берег и уложили на повозку. Тело прозрачное, голубоватое, и в нем уже больше нет красоты. Может, было к лучшему, что первая попытка оказалась неудачной. Сейчас у мадам Кригер есть возможность попробовать еще раз. Теперь она умнее, лучше подготовлена. Но сначала ей нужно замести следы. Платок. Он важен сейчас. Она должна найти его в комнате той девицы.

Если он все еще там.

Драма на канале Хольмен привлекала все больше и больше людей, но мадам Кригер шла в противоположном направлении. Она выбрала улицу Остергаде. Она красивее, и по ней гораздо лучше идти в новых парижских сапожках. Она перестала шагать и немного постояла, глядя на треугольную шляпу, на свое отражение в витрине шляпного магазина и думая о словах Шнайдера: «Мы можем сделать мир таким, каким нам хочется. Для этого необходима только смелость. Необходимо отбросить все примитивное в человеке, наши инфантильные чувства, наше убогое сострадание, которое лишает жизни все». Это он говорил, выступая в Датской королевской академии наук.

Она обошла окрестности Хальмстрелде и Лилле Конгенсгаде. На лестнице у покосившегося домика на улице Улькегаде сидел старик и помешивал говяжий суп. Он в упор не заметил мадам Кригер, и она осторожно прошла в дом.

Из комнат доносились громкие голоса, скандалили из-за денег. Она поднялась на второй этаж и прошла по узкому коридору с многочисленными небольшими комнатушками. Зловоние от животных наверху проникало через потолочные доски, было слышно, как они поскрипывали, выражая беспокойство. Дверь в одну из комнат была приоткрыта, и там, в полумраке, стояла на коленях девица; при виде нее мадам Кригер застыла, ее взгляд задержался на пенисе у нее во рту. Запретное трогало. Она это почувствовала. Это было не желание оказаться на месте проститутки или солдата, который засовывал ей в горло половой орган, нет, это что-то другое. Это запретное само по себе. Запретное, как манящая, засасывающая сила.

Мадам Кригер стряхнула с себя оцепенение.

На дверь в комнату Анны полиция уже прибила деревянную табличку «Расследование королевских властей. Вход воспрещен». Мадам Кригер на мгновение остановилась и прислушалась, а затем с силой толкнула дверь, так что гвозди вырвались из полотна, но табличка осталась висеть на косяке. Она проскользнула в комнату девицы и осторожно затворила за собой дверь.

Комната выглядела точно так же, как когда она тащила потерявшую сознание Анну по полу на лестницу. Дневной свет делал ее еще меньше и еще грустнее. Кругом была пыль. Мадам Кригер быстро разворошила грубое одеяло на кровати, приподняла старый хрустящий соломенный матрас. Она заглянула за кровать, где девица прятала мешок с вещами, возможно, украденными у посетителей. Нашла пять больших коробок с серными спичками, но платка не обнаружила.

Звуки в коридоре. Шаги и голоса. Мадам Кригер выпрямилась и замерла.

Звуки затихли.

Она открыла дверцу шаткого шкафа. Может быть, кто-нибудь положил платок туда. На вешалке висела пара старомодных дешевых платьев. Внизу несколько шляпок и пара сапог.

Платка нигде не видно.

Затем снова раздались шаги. Сначала на лестнице. Потом в коридоре.

Кто-то закричал:

— Открой, Саломина! Это я, Молли!

Мадам Кригер узнает голос, это сестра мертвой шлюхи. Очевидно, ее звали Молли.

Мадам Кригер бросает взгляд на окно. Через него ей не выбраться.

Может быть, ей удастся спрятаться за дверью? Там есть где встать, если дверь откроют не нараспашку. Иначе она окажется полностью на виду, если Молли войдет в комнату. Она опустила глаза. И там, у противоположной стены, прямо в углу, увидела свой платок.

Он был почти полностью покрыт пылью и сором, но это был именно ее платок, она в этом полностью уверена.

Шаги приближались.

Она не успевала поднять платок. Нужно было спрятаться, она не могла придумать никакого объяснения тому, что находится в комнате. Молли начнет спрашивать, что она здесь делает, за дверью, на которой висит полицейское предупреждение. Станет кричать, звать полицию. Мадам Кригер придется взяться за Молли так же, как она взялась за ее сестру. Но на этот раз у нее не было с собой «дыхания ангелов», чтобы ее усыпить. В этой крохотной комнатенке получится дрянная потасовка. Ей придется задушить Молли, пока та другая девица и ее приятель-солдат не услышат, что она здесь. Этого нельзя допустить.

Мадам Кригер торопливо забралась в шкаф, спрятавшись среди пыльной одежды, пахнущей плесенью. В воздухе зашевелилось что-то живое. Это вскружилась моль, встревоженная нежданной гостьей. Она закрывает за собой дверцу шкафа и задергивает платья, чтобы они скрыли ее.

Через маленькую щелочку она видела свой платок в противоположном углу комнаты.

Молли вошла в комнату. Она была сложена иначе, чем ее сестра, у нее не было такой восхитительной груди, она подвижнее, и взгляд у нее острее. Молли подошла к кровати. Встала рядом.

В шкафу пыль висела, как густой туман. Она забиралась в нос. Мадам Кригер с трудом заставляла себя стоять спокойно и пыталась удержаться от того, чтобы почесать себе голову или нос.

Снова шаги. К шкафу. Дверь в шкаф открылась, Молли встала как раз напротив щели между платьями, так что мадам Кригер видела ее грязные юбки. Молли отодвинула одежду и достала одно платье, пыль поднялась вихрем, от чего мадам Кригер задыхалась, изо всех сил стараясь не чихнуть. Щель стала шире, и больше света проникло внутрь. Мадам Кригер теперь пришлось потесниться налево, осторожно, не издавая ни звука, чтобы ее не обнаружили. Она уже готова выпрыгнуть наружу, готова придушить эту проститутку.

Никаких инфантильных чувств, Шнайдер прав, надо думать о яблоне и боярышнике, надо создать все вокруг заново, и бесполезная проститутка не должна стоять на пути.

Глава 6

— Я привыкаю к потерям, — шептала Молли сама себе, раздумывая, какое из платьев Анны можно продать, чтобы Мари смогла сегодня поужинать. Нет, это слишком изношенное, да к тому же съедено насекомыми. Люди должны рождаться молью, тогда в любом шкафу их будет ждать пиршество. Она села на край кровати, все еще с платьем в руках.

Она никак не могла выкинуть их из головы. Зеваки. Их красные, возбужденные лица. Все они стояли у канала в надежде услышать и увидеть как можно больше, чтобы было о чем рассказать другим. Больше смертей, больше трагедий. Она очень хорошо их понимала, ведь чужие несчастья помогают забыть свои собственные. По крайней мере, на несколько минут, на час. В городе, где на каждом углу поджидают несчастья, голод и слухи о чахотке повсюду, это действительно необходимо. Молли и сама это делала, использовала чужое горе, чтобы добавить хоть что-то светлое в свой день. В прошлом году она видела, как крестьянский мальчишка попал под экипаж, и помнила о его отчаянном крике, который заглушал все ее мысли, когда она принимала посетителей вместе с их грязными, дрожащими частями тела, как минимум двенадцать, одного за другим, без выходных. Но сейчас все по-другому, ничего не поможет Молли забыть о своем горе. Никто, кто сдержал бы ее гнев.

Никто, никто в целом мире не может остаться безнаказанным, сделав такое с ее сестрой. Она видела его перед собой, этого поэта, мерзкого чудака с длинным носом. Молли будет стоять в первом ряду на его казни, она будет плевать в него, кричать, насколько хватит дыхания и сил.

Звук. Тихий, еле слышный звук.

— Кто здесь? — спросила Молли, вынула из волос свою «саблю гулящей», представлявшую собой шпильку, и осмотрелась вокруг.

Ответа нет. Здесь никого не было. Только немного пыли, которая танцевала в последних лучах заходящего солнца. Но она чувствовала, что она здесь не одна. Может, душа Анны все еще ходит по комнате? Молли повесила платье на место и открыла окно, чтобы выпустить и душу, и пыль. Она не знала, насколько она верила в такие вещи. Если у Анны и правда была душа, способная существовать вне тела, вряд ли она бы была сейчас в этой комнате, она скорее бы обнимала Крошку Мари и шептала бы ей нежно на ушко или отправилась бы в Онсевиг, чтобы найти покой рядом с могилой отца.

Что за черт? Она не осталась в живых после смерти. Ей и при жизни было плохо. Она знала только, что это было горем для Анны и Крошки Мари.

Плохо, что Молли так расчувствовалась. Всего на секунду.

Три дня она пыталась заставить полицию начать поиски Анны. Она выстояла очередь в Суд и подала свое заявление нескольким приставам. Некоторые из них знали, что Молли проститутка, другие узнали, увидев ее регистрационные бумаги. Никто из них не воспринял ее всерьез. Только пожилой важный полицейский дал себе труд выслушать ее. Он даже что-то записал, когда она объяснила, когда и как исчезла Анна. И рассказала все, что знала про Андерсена, этого больного вырезальщика, который выходил от нее последним в тот день.

Через открытое окно комнаты Анны с улицы до Молли доносятся речи об утопленнице. Новости распространяются быстрее полета птицы. Скоро все обо всем узнают, люди начнут сутки напролет говорить об Анне. Больше хороших сплетен копенгагенцы любят только кровавые трагедии, которые заставляют женщин содрогаться. И снова Молли чувствует гнев, она не хотела, чтобы кто-то сплетничал об Анне, особенно за кружкой пенного пива.

У нее все еще осталось странное чувство, ощущение, что кто-то наблюдает за ней, и снова вспомнила высокого, бледного вырезальщика из бумаги.

Он выглядел и испуганным, и одновременно отвратительным, когда народ кричал на него. Молли осмотрелась. На полке над кроватью стоит сундучок с дешевым колечком и плоский, белый камень.

Она нашла и мешок под кроватью с парой вещей, их можно будет продать в лучшем случае за четверть скиллинга. Для Молли это было невыносимо. Стоять здесь и оценивать вещи сестры, как будто они имеют только ту ценность, какую им назначат на рынке. В целом комната уже казалось чужой и угрожающей. Может быть, дело просто в жаре и зловонии с улицы, которое сегодня особенно сильно.

Она провела рукой по кровати, на которой не было ничего, кроме мятого постельного белья и нескольких лобковых волос разной формы и длины. Привет от многочисленных посетителей, каждый из которых внес свой вклад в оплату «Пещеры Иуды», от всех тех юношей, холостяков, парней и мужчин, которых обнимали, шлепали, сосали, вылизывали, рвали, кусали и трахали. А теперь Анна погибла ни за что. Молли выкинула волоски в окно и попыталась отвлечься от мыслей о той жизни, которую они вели. Так не годится, она должна подумать о себе, о том, как теперь выживать, здесь и сейчас. Ради Крошки Мари.

Около кровати она нашла ящичек с серой и лучинами и бутылку с содержимым, похожим на грязь и пахнущим навозом. Осталось с прошлой зимы, когда Анна подумала, что сможет выбраться из нищеты, продавая домашние спички. Они купили темную жидкость у английского купца, который утверждал, что у них получатся лучшие в мире спички, гораздо лучше старых, и что они заработают на них целое состояние. К сожалению, изготовление серных спичек занимало слишком много времени, а зима выдалась теплой. Но идея была хороша. В суровую февральскую ночь у людей не хватало терпения на старый трут и сырые дрова, зубы стучали. Холод — коварный и жестокий враг, хуже одиночества, Молли знала это, она видела своими глазами. Страх одиночества толкает людей на безумные поступки, например, платить за то, чтобы с ними спали женщины, которые их ненавидят, и тому подобное, но холод — холод превосходит все. В безлунную зимнюю ночь люди кричат, как бешеные лисицы, даже отрезают себе отмороженные конечности. Бывает, что даже старушки внезапно оказываются способны на убийство ради одной минуты у теплой печки.

Вот в такую ночь хорошо было бы продавать серные спички и заготовленные летом сухие дрова по завышенной цене. К сожалению, за прошлую зиму не выдалось ни одной такой ночи, и у них остался фунт серы, лучины, волшебная жидкость и разбросанные повсюду стружки. Летом это не имело никакой цены, люди не видели дальше завтрашнего дня. Молли решила оставить серные спички Анны в надежде, что они смогут заработать немного денег на черный день следующей зимой.

— Тетя? Ты здесь?

Это Крошка Мари. Молли ей не ответила, надеясь, что девочка пройдет мимо.

Она услышала, как ей ответила Саломина: «Успокойся, малышка». Старушке нравилось играть с малышкой и заботиться о ней. Анна всегда была против этого. Саломина часто болела, а Мари легко цепляет болезни. К тому же Саломина ругалась как извозчик. Это раздражало. Сначала казалось смешным, что Крошка Мари впитывала все это как губка и запоминала каждое слово. Она могла сказать и «отсоси», и «пиписька» и «козел» до того, как научилась произносить свое имя.

Да, трактир нужно было покупать здесь и сейчас. Крошка Мари должна была научиться читать и считать, ухаживать за цыплятами и подсчитывать доходы за прошедший день, когда последний постоялец, уходя, машет рукой на прощание, она должна была забыть все уродливое. А теперь что будет с Крошкой Мари, что будет с Молли? Как Молли расскажет малышке, что ее мама больше не вернется? На днях она сказала, что мама уехала погостить в Онсевиг и скоро вернется. Она не могла произнести это вслух. Никто не мог. Мама умерла. Невообразимые слова. Но скоро до других проституток дойдут слухи о смерти Анны. Узнает Саломина, узнает и Крошка Мари. Так и будет.

Молли повернулась к шкафу и нашла платье, которое можно продать, закрыла шкаф и схватила сумку.

У стены лежал какой-то лоскуток.

Когда Молли подняла его, она увидела, что это платок. Раньше она никогда его не видела, но Анна точно подняла бы его. Он был весь в пыли, но с красивой вышивкой. Она стряхнула с него пыль. Плотно сплетенный узор напоминал рыб или капли. Это не такой платок, что можно купить у торговцев на улице или в лавке. Такие продаются в хорошем магазине на Остергаде, где Молли любит разглядывать витрины. В углу вышито три буквы. Она узнала только букву А, потому что это первая буква в алфавите, насчет других она не уверена. Она понюхала платок. Странный, необычный запах. За него можно что-то выручить, это чистый шелк, им с Крошкой Мари этих денег хватит, чтобы ужинать целую неделю. Странно. Анна бы рассказала о том, что посетитель подарил ей такую вещь, она никогда этого не скрывала. И это не платок вырезальщика из бумаги. Он, конечно, чудной и с больной фантазией, но не в хорошем смысле. Молли смотрела на три буквы, по-прежнему не узнавая их, и потом надела платок себе на шею. Она открыла дверь, прошла под полицейской табличкой и закрыла за собой дверь. В коридоре стояла тишина, солнце отражалось от окон соседних домов, где женщина наверху выглядывала, развешивая белье на веревке.

Молли спрятала мешочек в своей комнате. Только на этот вечер. Может быть, завтра она сможет продать вещи. Она посчитала, что пригоршню скиллингов они смогут выгадать, если найдется хороший покупатель: народ из деревни, какой-нибудь глупый конюх, который ищет подарок для своей возлюбленной, но если попадется мелкий торговец в поисках удачной сделки, денег будет меньше. Может быть, вдвое больше удастся получить за шелковый платок.

Она почувствовала легкие угрызения совести. Анна только что умерла, ее только что привезли из гавани, а Молли уже торгует ее вещами, но ведь не для себя, а для малышки. Последнее время они едят одну вяленую рыбу. Может быть, теперь получится купить хлеба и мяса.

Она зашла к Саломине и увидела Крошку Мари, сидящую на краю кровати, сама Саломина лежала на соломе.

— Больше никаких историй, Саломина. Или я тебя отправлю на каторгу.

Молли подняла Крошку Мари на руки и собралась уходить.

— Саломина, а ты умеешь читать?

— Конечно, умею, ты что, думаешь, я из какой-нибудь Лолландии? — ответила та, шевеля мокрыми губами.

Молли показала ей платок.

— Три буквы. Это же «А»?

Старая проститутка прищурилась и подставила платок под свет солнечного луча.

— АВК.

— АВК? Что это значит? — спрашивает Молли.

— Это инициалы.

— Ини…?

— Инициалы владельца. Ну знаешь… Например, Альберте Вигго Кнудсен.

Молли стояла с Крошкой Мари на руках и размышляла о том, что сказала Саломина. Она не знала никакого Альберте Вигго Кнудсена. Она взяла платок обратно и понесла Крошку Мари в их комнату. На лестнице она мельком увидела какого-то человека, может быть, посетителя, который исчез на лестнице. Странный аромат духов повис в воздухе, но был совсем слабым. Тот же запах, что и от платка. Об этом лучше больше не думать, вырезальщик там, где ему полагается быть, и заслуживает самого худшего. И все же Молли села на край кровати, не спуская малышку с рук, и стала рассматривать буквы, вспоминая новое слово. Инициалы. А, В, К.

АВК.

Глава 7

Ханс Кристиан наконец смог дать волю слезам, пока никто не мог этого видеть. В здании Суда гаснет любой голос. Жесткое сиденье под ягодицами, ржавые кандалы на руках — он прикован к стулу. Шаги надсмотрщиков, прохаживающихся туда-сюда. Две женщины кричали что-то про вора, который украл у них документы. Пьяница пытался выйти сухим из воды, притворяясь спящим. В углу стояла пара секретарей, а около лестницы, ведущей в тюремное помещение, толпились усталые надсмотрщики, размышляя, чем бы себя занять. Ханс Кристиан закрыл глаза, и тут же перед ним встает ужасный образ Анны, красивой Анны, которую так жестоко покалечили, изуродовали и зарезали.

Внезапная мысль: может, это всего лишь больная фантазия? Дедушка грезил больными фантазиями, теряя рассудок. Ханс Кристиан боялся этого всю жизнь. Утратить рассудок, как его дед. Тот вырезал странных адских тварей из дерева, ходил по деревне и продавал их за миску каши. Когда он приходил домой по вечерам, он был полностью уверен, что весь день просидел дома.

— Боже милостивый, — шепнул Ханс Кристиан, и все его тело затряслось. Неужели это произошло? Он сошел с ума? Может быть, он, как его дед, думал, что он был где-то в другом месте, в то время как он на самом деле зарезал Анну? Так и сходят с ума?

Мужчина, похожий на бочонок, с носом почти таким же большим, как у Ханса Кристиана, осторожно к нему приблизился.

— Я, должно быть, должен нарисовать ваш портрет, — пояснил он неуверенно.

Ханс Кристиан выпрямился. Он точно не безвестный.

— Если иначе нельзя, — ответил он и повернулся к художнику своей лучшей стороной. Мужчина был, несомненно, евреем. Об этом обычно не упоминали. В тот день, когда Ханс Кристиан приехал в город четырнадцати лет от роду, пугаясь всех необычных звуков и картин, городские торговцы подняли восстание против евреев и их благосостояния. Ханс Кристиан видел разбитые окна в магазине одежды братьев Рафаэль, когда евреев преследовали на улицах и колотили канатами и килями от лодок. Может, это было предзнаменование? Приехать именно в тот день, когда весь город обернулся кошмаром, где все зло в человеке вырвалось наружу. Обычные люди становились врагами своим соседям, а обычных женщин пытали и калечили на задних дворах, где зло и скрытая ярость трудной и тяжелой жизни в большом городе вырвались наружу насилием и безумием, как в звериной стае.

Ханс Кристиан второй раз за день подумал о матери. Она хотела, чтобы он выучился на портного, не ездил один в Копенгаген, он был слишком юн, да еще и гнался за какой-то чепухой, с какой-то несчастной парой скиллингов в кармане. Ханс Кристиан закрыл глаза и представил свою жизнь подмастерья. Он видел, как ученики мастера-портного Стегманна с прилизанными волосами сидели, склонившись над своей работой с ниткой и иголкой. Ханс Кристиан и сам шил, с тех пор как его отец подарил ему кукольный театр. Куклы сами себя не сошьют, и ему пришлось научиться этому. Но это было другое, это была игра, творчество, ему не нужно было шить одежду для других людей, не нужно было, чтобы над душой стоял мастер. Он клал подмастерьям руку на шею, может, отечески, а может, с другим умыслом, о котором никто не говорил вслух. Нет, это никуда не годилось.

Вместо этого он без билета уехал в Копенгаген в почтовом вагоне. Долговязый заморыш из Оденсе, он широко раскрыл глаза, когда впереди показался большой город. К счастью, мать с отцом его не видели. К счастью, умершие находятся далеко, они не узнают о его несчастьях, не услышат, как ему вынесут смертный приговор. Наказание за убийство. Он знал это, он и сам много лет назад видел, как головы катились с эшафота, когда он присутствовал на исполнении приговора. Он тогда ощутил холод великого Небытия. И теперь он снова его почувствовал.

Начальник полиции сел перед Хансом Кристианом на высокий стул.

— Ага, — начал он и покачал головой. — Я знаю вашего мецената и покровителя, Юнаса Коллина. Поэтому мне особенно неловко и неприятно сидеть здесь, перед вами, с вашим делом.

— Против меня нет никакого дела, господин Браструп, я ничего не знаю о том, что случилось с этой женщиной, — ответил Ханс Кристиан и повернул лицо в профиль к художнику, который все еще писал его портрет.

— Не думайте, что это ваш домашний портретист, — объяснил Козьмус и махнул рукой в сторону художника. — Это мое нововведение. Мы пишем портреты всех городских преступников, чтобы потом наблюдать за ними.

— Я не преступник, — сказал Ханс Кристиан, потеряв весь интерес к позированию.

— Нет? Вы же говорили, что знали эту девицу.

— Так и есть. Я ее знал. В некотором роде. Но я не убивал ее, — объяснился Ханс Кристиан, снова чувствуя страх, что это все-таки сделал он. Ночью изрезал Анну ножом, безумец, а теперь думает, что просто сидел дома и делал вырезки.

— Я выяснил, что вы… — директор полиции понизил голос, — были ее посетителем.

Прошла где-то секунда до того, как Ханс Кристиан понял, что имел в виду начальник полиции.

— Нет, нет, — запротестовал он. — Все не так, все совсем не так.

— Так откуда тогда вы ее знаете?

Ханс Кристиан задумался. Всю дорогу до Суда он пытался найти ответ на этот вопрос. Правда была совершенно невообразимой, он не знал, как объяснить, что его поразил силуэт этой женщины, все, что составляло ее красоту. Это как быть портным в Оденсе. Он тоже создавал для них платья, которые их украшали. Но он не вожделел их, не хотел ничего, кроме созерцания форм и состояний. Но это никак нельзя было объяснить, как уже понял Ханс Кристиан на ужине у Коллинов, когда он пустился в такие разъяснения. В глазах начальника полиции он точно выглядел бы сумасбродом.

— Я искал свою… дочь моей матери, свою единокровную сестру, если угодно, — говорит Ханс Кристиан. Он первый раз заговорил о ней за все время, что жил в Копенгагене, но сейчас можно попробовать. — Она испытывала сложности. И одна из уличных женщин рассказала мне, что она в доме терпимости на Улькегаде. Я постучался и поздоровался с ней, и это оказалась она[14], — сказал Ханс Кристиан и поймал взгляд портретиста.

Такой ответ устроил Козьмуса. Но он всё ещё выглядел смущенным.

— Значит, когда свидетельница говорит, что слышала, как вы посещали покойную в ее комнате, она говорит неправду?

— Возможно, свидетельница слышала мой разговор с девушкой, но это же не запрещено законом? Мое дело к ней было весьма невинного свойства.

Сложно быть уверенным в своей невиновности, когда ты в наручниках. Они впивались в руки.

Козьмус взял у надзирателя трубку и закурил ее длинной серной спичкой. Весело вспыхнул огонь и осветил желтым и красным светом его заросшее лицо и густые усы.

— Мы здесь не видели невиновных с… — Козьмус задумался. Ханс Кристиан нервно переводит взгляд с Козьмуса на художника.

— С декабря 1822-го, — говорит вдруг Козьмус, — с Рождества 1822 года. Невинная цыганка, циркачка из тех, что дрессируют медведей и сурков. К сожалению, ее невиновность выяснилась только после казни. Но это было еще до меня. К тому же в этот раз у нас есть свидетельница, которая указала на преступника, — заявил Козьмус Браструп и показал в сторону на Ханса Кристиана своей длинной трубкой из слоновой кости. — Именно на вас.

— Вы должны поверить мне, господин начальник полиции. Я не горжусь работой своей сводной сестры, — сказал Ханс Кристиан. — Поэтому я и выбрал неурочное время. Я допоздна просидел в своей комнате, писал новую пьесу о раненом солдате, возвращающемся домой, и вдруг стал думать о сестре. Я не мог отделаться от этих мыслей, меня тяготило чувство вины. Бедная моя сестра. Я сожалею, господин Браструп. Я сделал глупость.

Похоже, начальник полиции сбит с толку. Уступки и вежливость. Он положил руку с трубкой на подлокотник кресла, и дым заструился змеей по его шее и лицу.

— А когда вы вернулись к себе?

— Я слышал, как городовой объявил девять часов, а дома я был примерно в половине десятого.

— Это поздно. Вас кто-нибудь видел? Когда вы шли домой или заходили к себе в комнату?

— Нет. Все было тихо. Музыканта, который живет на первом этаже, не было дома, а на третьем дети уже давно спали.

Козьмус рассматривал Ханса Кристиана пристальным взглядом знающего человека. Он лгал, но непонятно в чем. Ханс Кристиан всегда умел оправдаться. В детстве он развлекал прачек лекциями об анатомии человека, рисовал и кишечник, и почки, и сердце, не имея представления, где они находятся, но их это веселило, и ему не приходилось залезать в холодную воду и помогать им, как делали другие мальчишки. Вопрос в том, отпустят ли его на этот раз.

Козьмус долго разглядывал Ханса Кристиана. Затем он позвал к себе одного из караульных.

— Давайте попробуем снять с него наручники.

Ханс Кристиан почувствовал облегчение. Почувствовал, как по спине сбежала капля пота. В эту же секунду мимо проскочил молодой полицейский и положил перед начальником полиции портфель. Из-за красных щек и одышки было похоже, что он пробежал полгорода, чтобы добраться до здания Суда.

— Я надеюсь, вы понимаете, что я не могу пренебречь свидетельскими показаниями. Слишком много преступников избегают наказания, просто потому что мне не хватает людей в городе, который постоянно растет. Скоро он выйдет за пределы крепостных стен… — Козьмус умолк, он хотел было встать, но остался сидеть, глядя в бумаги, которые только что принес ему караульный. Как будто он вдруг обнаружил в них что-то новое.

Козьмус схватился за свою трубку и показал мундштуком на Ханса Кристиана.

— Вы в первый раз посетили дом терпимости на Улькегаде, Андерсен?

Исчезла красивая речь. Исчезло обезоруженное, тупое выражение лица. Он стал суров. Напряжен.

— И перестаньте лгать, этим вы только вредите делу.

Вот опять. «Делу». Ханс Кристиан выпрямился бы в кресле, если бы не наручники.

— Я не знаю ни этот дом, ни кого-то из других проституток. Я лишь имею несчастье быть сводным братом женщины, которая запуталась в жизни. Зачем мне лгать, господин Браструп?

— Потому что вы не хотите признаться в болезненных потребностях, которые у вас, похоже, имеются. — Начальник полиции затянулся трубкой, и угольки вспыхнули красным светом.

Снова беспокойство. Все ближе и ближе, он чувствовал его запах, ощущал его привкус.

— Что вы имеете в виду, какие болезненные потребности? — спросил Ханс Кристиан и снова увидел перед собой безумного дедушку, маниакальное лицо в свете камина, около которого он все сидел и выстругивал своих адских зверей.

— Потребности вырезать из бумаги женщин. — Козьмус протянул Хансу Кристиану бумагу. Круглый листок с силуэтом погибшей женщины. Хотя это и не лучшая его работа, всё же нет никаких сомнений, каждый бы узнал ее характерный профиль и большую грудь, а если бы спросили самого Ханса Кристиана, он должен был бы признать, что и нос, и собранные волосы, и очаровательная тонкая шея совершенно явно говорят о том, что это именно Анна.

— Вы были в моей комнате? — Ханс Кристиан старался говорить обиженным голосом. Негодовать, как будто это против него совершено преступление. Отчаянная попытка выиграть время.

— Да, были. Мои люди воспользовались временем, пока вас возили на канал, и обыскали вашу комнату. Они нашли вот это.

Козьмус показывает другую вырезку. Ту, которую он сделал прошлым летом, двойную: две Анны с высоко поднятыми, как у балерины, ножками.

— Это я пробовал вырезать балерину, — пояснил Ханс Кристиан.

— Голую балерину? — выкрикнул Козьмус. — С выставленным на всеобщее обозрение телом? Того же… — Козьмус замялся, подыскивая слова. — Того же сложения, что и убитая?

Ханс Кристиан знал это, знал еще год назад, когда делал эту вырезку. Он выбрал овальную форму и красную бумагу, как раз на том месте, где у Анны начинались ноги. Это было и блестяще, и безумно одновременно, неправильно и непокорно. Он сделал это, но он не вожделел к этой проститутке, во всяком случае, не так, совсем не так, как это принято у мужчин. Он не смог бы объяснить это никому, кроме Эдварда. Поэтому он и вырезал. Из-за нехватки слов. Ханс Кристиан посмотрел на начальника полиции и только теперь понял, насколько все ужасно.

— Это были вы, бумажный убийца, — заявил Козьмус, поднимаясь. Он крикнул караульному, стоявшему рядом и держащему ключи от наручников: — Посадите его в подвал, пусть там сидит и сочиняет, без хлеба и воды.

Надзиратель увел Ханса Кристиана из допросной вниз по небольшой лестнице, в темноту, где пахло гнилой соломой и лежалыми отбросами. Все происходило с необычайной скоростью.

Хансу Кристиану очень хотелось закричать что-то в адрес Козьмуса, оказать сопротивление, поднять шум, но в некоторых реках течение слишком сильно, некоторые истории слишком сильны, чтобы им противиться. Возможно, придется подчиниться потоку, попасть в водоворот и выбираться на другую сторону.

В подвале по полу гулял холодный сквозняк. Люди выли от голода. Липкое зловоние исходило от пары ламп, отбрасывавших мерцающий свет. Ханс Кристиан, спотыкаясь, прошел по подвалу. Надзиратель уже привык к рельефной местности, он легко огибал углы и без предупреждения прошел под потолочной балкой, о которую Ханс Кристиан сильно ударился лбом. Потом он почувствовал, что рассек его, но надзиратель просто вел его дальше, держа за скованные руки.

Открылась дверь в камеру. Ханса Кристиана затолкали внутрь, и он услышал, как за ним закрылась дверь. Шаги караульного удалились.

Перед ним сгустилась тьма. Он был не один, вместе с ним обитали крысы или кто-то еще. Ханс Кристиан слышал о том, что заключенные делают друг с другом. Снова всплыло воспоминание о суконной фабрике, о рабочих, которые схватили его и стащили с него штаны. Один из них был крупным подмастерьем с грязными рыжими усами, которые, казалось, подчеркивали порезанную в драке ножом верхнюю губу, сросшуюся неровно. Подмастерье был нормальным дружелюбным идиотом и не хотел никого унижать. Но теперь он вдруг перестал владеть собой. Ханс Кристиан помнил его возбужденный язык, который высовывался из-под кривой губы, как живое существо, которое очень редко бывает на воле, в то время как подмастерье старательно дергал, запустив одну руку себе под фартук, а другой сжимая ягодицу Ханса Кристиана. От этого воспоминания все внутри него перевернулось.

Он заколотил в дверь.

— Это не я! — закричал он. Надзирателям, Козьмусу, самому себе. — Это не я. Это не мог быть я.

Сначала было тихо, а потом ему ответило с дюжину голосов. Голосов из других камер, которые заставили его съежиться, почувствовать себя еще более одиноким, в то время как к ним присоединялись новые и новые голоса.

— Это не я!

— Это был не я! Я ее не трогал, это был призрак, не я.

— И не я!

— Не я! Не я!

Глава 8

Заключенный. С людьми, которые желали ему зла. Он слышал иной раз храп и сопение в углу, иногда чувствовал чьи-то обнаженные конечности и руку, покрытую грязью. Так не пойдет, ему нужно выбираться отсюда. Если бы он мог рассказать кому-то, кто поймет его. Если бы можно было послать весточку Коллину. Если не успеть до суда, уже никто ему не поможет.

Ханс Кристиан осторожно подошел к окну, расположенному высоко на стене, и поднял ставни так, что они скрипнули на петлях и ударились о стену снаружи. Свет пробивался через толстые решетки. Камни стен торчали, как корешки книг на полках. Сильный дождь лил в камеру, и вода по полу стекала под дверь. Ручьи имели странный цвет. Ханс Кристиан не знал, что это. Наконец он заметил человека на полу. Он скорчился на большой груде соломы, его рубаха была порвана в лоскуты, и через дыры виднелись старые мускулы и сухожилия.

— Берегись! — сказал человек, указывая на свет, будто он заразен.

Ханс Кристиан сразу отвернулся, он не хотел будить лихо, пока оно тихо.

Запах лошадиной мочи, доносившийся с улицы, казался приятнее, чем тот, что повис в камере. Ему нужно послать записку с просьбой о помощи.

— Эй, парень! — крикнул Ханс Кристиан проходящему мимо мальчику. Но тот был явно напуган звуком из тюремных подвалов и убежал. Все обходили эти окна десятой дорогой. Ханс Кристиан и сам делал так раньше. Смотрел с ужасом и интересом на темные решетки Суда и стиснутые лица за ними. А теперь он стал одним из них.

Кто-то молится в подвале за его спиной — эти звуки он знал из собора Святого Петра в Риме: бормочущий жалобный голос, доносящийся из ниоткуда, стены стонут.

— …у мочи короля…

Моча короля? Кто так молится, это же почти богохульство. Ханс Кристиан отошел от окна и приблизился к зарешеченной двери, чтобы понять, что говорили в соседней камере. Он услышал голос за соседней дверью, глубокий, потерянный.

— Ах, я верный слуга у мочи короля.

Верный слуга у мочи короля?

Ханс Кристиан качает головой и отходит обратно к окну: здесь люди сходили с ума, он должен выбраться отсюда. Чем скорее, тем лучше.

Он посмотрел на площадь Нюторв сквозь решетку. Вдалеке расположились несколько лотков торговцев, как раз между Нюторв и Гаммельторв. Там продавали обезглавленных цыплят и свежие свиные головы. Несколько женщин прогуливались у фонтана.

— Извините, уважаемые дамы, — обращается он к двум женщинам, идущим мимо.

Его голос казался надтреснутым в попытке звучать дружелюбно, и они ускорили шаг. Повозка с горшками и сковородками прогремела по площади. Служанка с товарами в корзине пробежала мимо, быстро глянув в окно.

— Сначала я тоже так пробовал, — сказал мужчина за его спиной. — Стоял и пялился в окно, кричал, когда они проходили мимо. Но однажды надоедает. Не нужно тратить силы на то, чтобы смотреть на жизнь, звать на помощь и ругаться.

— Как давно вы здесь? — спросил Ханс Кристиан.

— Когда жена в последний раз навещала меня, она рассказала, что я здесь четыре недели. Ты мой пятый по счету сосед по камере. Я жду, когда меня отправят в тюрьму Стокхусет.

— Стокхусет! — вскрикнул Ханс Кристиан. — Что вы сделали?

— Я произнес вслух то, о чем все остальные думают.

Ханс Кристиан хотел его расспросить, это точно было что-то жуткое, и он не хотел, чтобы этот мужчина рассказывал что-то ужасное. Держи при себе свои похотливые фантазии, мысли о женщинах и мужчинах в куче, о телах, валяющихся друг на друге, пенисах, грудях, коленях и животах, скрученных в беспорядке, как угри в иле.

— Я это сказал и скажу с удовольствием снова. Что король идиот. Он не хотел дать моему сыну право голоса, потому что я крестьянин, а он хочет отправить его на войну. Это идиотское самодурство. Это мы, крестьяне, кормим короля и всех распутных принцев, мы, мы платим за все, за то, что Толстый Фриц ходит по городу, выставив член.

Ханс Кристиан обернулся. Так нельзя говорить, даже если это правда. Все слышали истории о веселом принце, которого некоторые называли Принц Фриц. Говорили, что он любил выпивать с народом, только платил за это сам народ, предоставляя дочерей в его распоряжение. Ханс Кристиан украдкой присматривается к исхудавшему крестьянину с грубым ртом. На секунду он даже ему позавидовал. Одно крестьянское слово вызвало больше волнения, чем все тысячи слов, которые Ханс Кристиан писал и произносил. И за это слово крестьянин дорого заплатил. Он в шаге от Стокхусет, самой жуткой тюрьмы в городе.

— Нет, — прошептал Ханс Кристиан самому себе, покачав головой, это было ужасно, его не должно быть здесь, он должен быть у Коллинов. Один из надзирателей, может быть, сможет передать записку, может быть, понадобится еще один скиллинг. — Стража! — крикнул он. — Хотите заработать ригсдалер? Я знаю важных людей.

— Я тоже знаю важных людей, — закричал другой заключенный. — И важных лошадей. И важных птиц.

Раздались смех и крики. Здесь каждого готовы высмеять, и только. Это еще унизительнее, чем грязный пол, зловоние и грубые руки караульных. От этого чувствуешь себя еще более одиноким.

Когда смех наконец-то стих, он опять услышал шум своеобразной молитвы из соседней камеры.

— Ах, я верный слуга у мочи короля.

И топор мне грозит, ни за что смерть моя.

— Что это? Кто сочиняет такие стихи? — спросил Ханс Кристиан.

— Это безумец, он повторяет одно и то же, как шарманка, — говорит крестьянин. — Он пробыл здесь пару дней и все ждет, когда его заберут в Скансен[15].

Скансен. Слово, от которого у Ханса Кристиана кружится голова. Скансен — место в Амагере[16], где казнят преступников. Обычно за самые жестокие убийства. Он снова вспомнил день, когда он присутствовал на казни. Три молодых человека, два парня и красивая девушка, — ранним утром им отрубили головы. Один выкрикнул прощальные слова, а девушка запела так красиво, что песню продолжили даже тогда, когда голова слетела с плеч.

— А что он сделал?

— Напал на одного из королевских привратников перед замком. Он точно безумный. Никто не знает, зачем он это сделал.

Наступила тишина. Ханс Кристиан прислушивался к голосу, который почти напевал свои стишки.

— Девушка в бочке, другая в купальнях,

Правда же в том, что дьявол в деталях.

— В купальнях… а дьявол в деталях, не так уж и плохо, — сказал Ханс Кристиан сам себе, почувствовав укол зависти. Бог ухмылялся ему везде, где бы он ни оказался. Всегда найдутся таланты, превосходившие его.

Старик встал на локтях.

— Безумец работал по ночам, опустошал городские писсуары, а иногда, по-видимому, и пил из них.

Ханс Кристиан видел этих людей, их видят все, кто не ложится допоздна. Они похожи на летучих мышей. Выходят, только когда все уже спят. Опустошают писсуары и уборные и везут это все в Амагер. Люди говорят, что большинство из них не умеют ни писать, ни говорить, ни думать, что только дураки без признаков интеллекта могут выполнять такую работу. Тем не менее эти вирши безумца лучше, чем у большинства поэтов.

Ханс Кристиан вернулся к окну. Он увидел, как по площади бежит мальчик.

— Эй, подмастерье, куда ты направляешься? — крикнул Ханс Кристиан.

Парень чуть не упал, когда обернулся на голос, и увидел, кто его позвал.

— Да, ты. Подойди сюда, паренек.

— Я не паренек, я девочка, — отозвалась она и подошла ближе. Она была коротко подстрижена, не так, как обычно ходят девочки. На голове шляпка, так что она была похожа на гимназистку. Ей, должно быть, лет десять, и у нее уже очень красивое личико. За спиной висит маленький ранец.

— Хочешь заработать ригсдалер?

— За что?

— Сбегать по моему поручению.

— Мне нужно домой. А еще я обещала маме, что не буду разговаривать с незнакомцами. Особенно с арестантами. И останавливаться на улицах Адельгаде или Боргерсгаде[17].

— Окажи мне услугу, сбегай на улицу Бредгаде[18] и найди господина Эдварда Коллина. Только не его отца Йонаса, а именно Эдварда, — поясняет Ханс Кристиан.

Эдвард не знает, что Ханса Кристиана арестовали, может быть, он поможет, если услышит о жестоком обращении, которому подвергается Ханс Кристиан. Старший Колин более критичен.

— И что мне сказать? — спросила девочка.

— Передай от меня привет, от Ханса Кристиана Андерсена, и передай, что он мне срочно нужен.

Девочка ничего не сказала, но оценивающе посмотрела на него. Он знал, что дети часто считали его странным и пугающим. Он надеялся, что его выручит плохое освещение.

Девочка протянула руку.

— А я получу деньги вперед?

Он нащупал в куртке кошелек, громыхая наручниками, и нашел тяжелый ригсдалер.

— Вот, — сказал он. — Но откуда мне знать, что ты сделаешь то, что я прошу, а не сбежишь с деньгами, ничего не передав моему другу?

— Я обещаю, — ответила девочка.

— Дай мне сюда свой башмак. Тогда я буду уверен в том, что ты сдержишь обещание.

— Если мне нужно пробежать всю Конгенс Нюторв[19], то мне нужны оба башмака.

— Тогда сними и другой, и беги босиком, — предложил Ханс Кристиан. — Все равно это будет хорошая сделка за риксдалер.

Девочка сняла с ноги левый башмачок и держала его на вытянутой руке, а второй потянулась за монетой. Ханс Кристиан взялся за башмак перед тем, как выпустить из рук свою последнюю монету.

— И поторопись, — добавил он, пока девочка стояла и сосредоточенно изучала ригсдалер. — Ты моя единственная надежда. Эдвард Коллин. Запомни, Коллин-сын, не отец. Улица Бредгаде.

— Да, да, — бросила она и убежала, сначала ковыляя в одном башмаке, а затем сняв его и босиком пронесясь мимо клетки с курами, коновязи и высоких куч соломы, купцов в куртках и всего остального, что в столице начинается на букву «К». Об этом ему сейчас не стоило бы думать. Аллитерационные ряды и слова вечно копошатся в его сознании, как змеи.

Он сполз вниз по стене и сел на пол. Наручники сжимали запястья. Что-то двигалось вдоль стены. А ночной работник за стеной уносился куда-то далеко-далеко, продолжая напевать свои стихи в такт заходящему над городом солнцу. Скоро ночь.

Он вдруг осознал, что всю жизнь был одинок. Одинок в своих мыслях. Одинок в классной комнате, перенося издевательства ректора Мейслинга. Одинок в своей комнате, скрипя пером по бумаге. Одинок в дилижансе, плутавшем среди прусского туманного пейзажа. Одинок на узких улочках Неаполя. Одинок, даже когда вокруг полно людей. И все же ему никогда еще не было так одиноко, как сейчас, он как будто находится во всех этих местах одновременно. В прошлом, настоящем и будущем. В своей комнате, на эшафоте, в камере. Если он и правда может быть одновременно в нескольких местах, как дед, может быть, это он зарезал красавицу Анну?

Ханс Кристиан закрыл глаза. И почти почувствовал, как опускается топор палача.

Глава 9

Мадам Кригер наблюдала за нестройной утренней уличной суетой, мужчинами, которые спрыгивали с лошадей и направлялись в Хирургическую академию[20].

Она здесь уже третий раз. И она терпеть этого не могла. Не потому, что ей не нравилось слушать, как учит доктор, а потому, что сюда пускали только мужчин. Ей приходилось надевать форму, чтобы попасть сюда. Брюки, рубашку, куртку. Приклеивать фальшивые усы, сделанные из ее собственных волос и воска.

У входа в здание она сплюнула. Чтобы еще больше походить на других.

Итак, вот оно. Ей нужно пройти в узкую дверь, мимо людей из Академии. У цирюльника[21] на входе ужасная прическа, волосы, прикрывающие уши, как у прусского дворянина. Он стоял со списком с именами и вычеркивал имя каждого входящего. В этот раз все будет лучше, чем в прошлый. Она не должна больше совершать ошибок. Она постоянно думала про тот платок.

— Ваше имя? — спросил цирюльник, загородив вход.

Мадам Кригер подняла глаза.

— Кригер, — ответила она и посмотрела вокруг, как будто она совсем не нервничала.

— Вы были здесь раньше, — заметил цирюльник. — А почему вы интересуетесь хирургией?

— Я морской офицер, — ответила она. — В море мне пришлось справляться самому. Переломы костей и порванные связки. Я ходил по морям с принцем Фредериком.

Последнюю фразу она произнесла, чтобы произвести впечатление. И потому, что никто не стал бы лгать о таких вещах.

— С принцем Фрицем, хорошо, — сказал цирюльник, и его взгляд задержался на ней и на ее тонких усах.

Он переступил на другую ногу и посторонился, чтобы дать ей пройти.

Она задержала дыхание, проходя мимо него, и шагнула в зал. Он был уже заполнен людьми. Она села в заднем ряду. Передние заняты опытными докторами с морщинами на лбу и в очках и молодыми студентами-медиками, желающими взглянуть, как обстоят дела в реальном мире. Ходили слухи, что сегодня профессор превзойдет самого себя.

Она посмотрела на помост в середине. Стол покрыт белой тканью, похожей на скатерть или простыню. В зале воцарилась тишина. Через секунду он вышел вперед, как победитель на своем поле. Черный пиджак, белая рубашка.

— Четыре часа, — возвестил врач и поднял четыре пальца. — Четыре часа изменили наш мир. За четыре часа изменились представления о хирургии и лечебном деле. Копенгагенское сражение второго апреля 1801 года было не только началом конца Дании как королевства, но и началом нового способа вести войну. Единственное благо, которое принесли нам две тысячи жертв бомбежек лорда Нельсона, — проникновение в самую суть хирургии. В часы битвы и после нее я узнал о ранах, увечьях и способностях человеческого тела больше, чем когда-либо в бытность ротным хирургом и в высшей военной школе. Я — Беньямин Горовиц, доктор и профессор анатомии и хирургии, и сегодня мы, господа, узнаем, как можно не только спасти жизнь, но и улучшить ее с помощью науки.

По залу пробежал шепот.

Именно в этот момент подошел помощник с ящиком, завернутым в черную ткань. Он положил его на стол и вышел. Горовиц прикрутил дополнительное стеклышко к одной линзе на очках.

Мадам Кригер наклонилась вперед на скамье. Она хотела видеть все.

— Сегодня, господа, вы будете присутствовать на пришивании пациенту ампутированной ноги. Да, да, знаю, — усмехнулся врач, когда между рядами прошло волнение. — Звучит жестоко, но еще более вас потрясет необходимость констатировать через несколько недель, а может, и через одну неделю, что этот метод работает! Что пациент выздоравливает. Полностью. — Врач подошел к ящику на столе. — Но не бойтесь, я не потребую никого из вас быть добровольцем. Позвольте вам представить сегодняшнего пациента.

Он снял ткань с ящика. В клетке сидел маленький черный кот. Он выглядел замученным и напуганным, не понимая, что скоро он станет предметом лекции о хирургии. В рядах раздался смех и выдохи облегчения.

— А, да, это кот моего сына, если кому-то из присутствующих это интересно.

Проходит мгновение, прежде чем шутка дошла до аудитории, затем раздался громкий смех.

Доктор достал кота из клетки и погладил его, пока тот терся о его руку.

Помощник выкатил в зал тележку с особенными инструментами. Они походили на музыкальные инструменты: круглая тарелка с ремнями, проволокой и винтами. Доктор крепко закрепил лапу кота ремнями, при этом немного повозившись с последним. Кот отчаянно шипел. Даже бездушное создание смогло наконец что-то понять. Мадам Кригер увидела это в его глазах. Плохо, что его любовь к своему хозяину используют подобным образом. Да, любовь опасна, и мадам Кригер знала об этом. Кот сопротивлялся, теперь его привязали к аппарату втроем, он дергался и бил хвостом, что только возбуждало зрителей, ерзавших на своих местах. Один мужчина выбежал, явно не желая наблюдать происходящее, а остальные громко засмеялись и закричали ему вслед. Мадам Кригер не знала, что она должна была ощущать. Другая лекция тоже была захватывающая, в тот раз человеку прижигали рану на груди.

Врач достал большой нож из своего мешочка и засучил рукава.

— До этого момента мы исследовали заживление обычных ран. Самая сложная и искусная часть этой процедуры — вылечить разрыв тканей. Особенно если одна или несколько частей были отделены от тела.

Не окончив предложения и не давая никому времени опомниться, он вонзил нож коту в лапу.

Сначала животное впало в беспамятство, а потом закричало, как грудной ребенок, которого ошпарило кипятком. Зверь кусал воздух, пока лапа, теперь без конечности, билась в воздухе, а хвост бил кругами, ударяя по столу и по пиджаку доктора. Поток крови хлынул из отрубленной лапы.

— Вопреки сложившемуся мнению, опасно не само отделение, а потеря крови, — объяснил доктор, перетягивая лапу жгутом. Пульсирующее кровотечение остановилось. Он взял обрубок лапы, подошел к публике и передал лапу по первому ряду. — У людей, а также более примитивных созданий все конечности можно восстановить операционным путем. Если, и я подчеркиваю, только если ампутированную часть быстро пришьют пациенту, избежав серьезной потери крови.

Крик кота превратился в жалобный стон, и он безвольно повис на аппарате. Никто не произнес ни слова. Во всяком случае, вслух. Но многие шептались, кто-то тяжело дышал и обмахивался листком бумаги. Один из молодых людей уставился на мадам Кригер. Ее разоблачили? Он понял, что она не тот, за кого себя выдает? К счастью, пытливый взгляд молодого человека снова был прикован к доктору, который забрал лапу у последнего человека в первом ряду.

— У меня для вас еще одна новость. Новейшее открытие медицинского факультета в Падуе. — Врач подошел к столу и взял нитку и иголку. Продел нить сквозь лапу. — Выяснилось, что боль — реакция тела на понижение температуры крови. Поэтому очень важно быстро и надежно закрыть отверстие, чтобы кровь не охлаждалась.

Мадам Кригер задержала дыхание.

Врач наклонился над котом и быстро пришил ему лапу. И снова молодой человек посмотрел на мадам Кригер. В этот раз он улыбнулся. Насмешливо? Или приветливо?

Каждый раз, когда игла протыкала кошачью шкурку, он кричал, и каждый крик был отчаяннее предыдущего.

— Позвольте мне не отвлекаться на неудобства нашего пациента и зашивать быстро и целенаправленно, чтобы рана быстрее закрывалась, а температура постоянно была примерно 100 градусов по Фаренгейту. Это касается и людей, и животных.

Общество напряженно ерзало на жестких скамьях, большинство начало сочувствовать страданиям кота.

— Итак, — заявил врач и отошел. Он вымыл руки в ванночке и спустил рукава. Помощник расстегнул ремни инструмента. Мадам Кригер ожидала, почти надеялась на то, что животное вылезет из своих тисков, но вместо этого кот обессиленно упал на стол, тихо попискивая и пытаясь укусить себя в кровавый шов.

— В следующий раз вы увидите, что это животное выздоровело и ходит на четырех лапах, а я объясню вам, как регулировать температуру, если у пациента лихорадка или, например, бред.

Стук, стук, стук. Пара ученых в нижних рядах застучали руками по столу. Так они выражали восторг от лекции врача. И вскоре все больше и больше студентов начали ударять по столам, и вся комната наполнилась стуком. Мадам Кригер тоже застучала, хотя она с трудом выносила шум.

Она взволнована, счастлива от того, что только что увидела. Она присутствовала при сотворении чуда. Она чувствовала, что стала свидетелем научного достижения с неограниченными возможностями.

Врач повернулся и исчез за дверью.

Некоторое время спустя публика последовала за ним.

Она почувствовала, как под мышками выступает пот. Опустив голову, покинула зал через вестибюль и вышла на улицу. Подождала несколько минут, пока доктор не покинул Академию через восточный выход. Он не стал брать извозчика, натянул калоши и пересек улицу.

Мадам Кригер проследовала за ним до улицы Норьгесгаде. Солдат отдал ей честь. Она почти забыла, что была одета в офицерскую форму. Воск над верхней губой высох, и ус скоро отвалится.

Она должна была поймать его сейчас. Ее голова была переполнена вопросами, благодарностью, да, похвалами гению. Она хотела рассказать ему о яблоке на боярышнике.

Он пересек улицу Готерсгаде, где сидели дубильщики, куря трубки на краю своего чана. Они повернулись в сторону профессора. Один из них плюнул ему вслед, а другой громко выпалил «жидовская морда», когда он проходил мимо.

Держать темп оказалось сложно. Он был удивительно скор для своих лет. Вскоре они оказались в узких переулках, и мадам Кригер заволновалась, что профессор вдруг исчезнет за поворотом или в одном из домов.

— Господин профессор, — окликнула она его. — Господин профессор!

Вначале он ее не услышал, но затем беспокойно обернулся.

— Почему вы идете за мной, молодой человек? — спросил профессор.

— У меня к вам деликатный вопрос, профессор Горовиц.

— Вы с моей лекции? — Профессор остановился, как будто был не в силах больше сопротивляться. — И вы не можете задать свой вопрос в следующий раз?

Мадам Кригер оглянулась. Они были на Хаусер Платц. Рядом не было никого, кто мог бы подслушать. Немного в стороне стекольщик приводил в порядок треснувшее стекло. Теперь ей нужно было вспомнить то, что она отрепетировала.

— Я спрашиваю не только из научного и профессионального интереса, я спрашиваю, потому что речь идет о жизни и счастье человека, о том, чтобы сделать жизнь наполненной смыслом для бедной страдалицы. Я спрашиваю, потому что вы уже многому меня научили, но мне все еще нужна ваша помощь.

— Ну говорите уже скорее, у меня назначена встреча.

Доктор вовсе не такой терпеливый добрый самарянин, как она думала.

Она продолжила:

— Моя дорогая сестра пострадала от мужского злодеяния. Ей снова нужно стать настоящей женщиной, чтобы найти достойного мужчину и создать семью.

— А в чем ваш вопрос? Спрашивайте так, чтобы я мог ответить.

— Как можно, как могу я, используя ваши методы, произвести такое вмешательство, чтобы у моей сестры появилась новая грудь и новая плоть?

Доктор долго смотрел на мадам Кригер. Она чувствовала, что должна выдержать этот строгий взгляд, чтобы он знал, кто она такая и на что способна. Наконец врач отвел взгляд.

— Разрешите дать вам хороший совет в этом вопросе, молодой человек, — начал он. — Меня восхищает ваша любовь к сестре и ваша изобретательность. Подобную операцию, вероятно, возможно провести с помощью особенно искусного хирургического вмешательства. Но я должен вас предупредить. О главном. Это недостойная идея. Ваша сестра станет чудовищем, но не в человеческих глазах, а в Божиих, — произнес Горовиц и сделал шаг в сторону.

— Но вы же ученый, — сказала мадам Кригер и двинулась следом. — А Бог создал науку. И Бог хотел бы, чтобы мы занимались наукой, насколько в наших силах.

— Это безбожно, — ответил Горовиц. — Как люди мы можем соединять только те вещи, которые природой или несчастным случаем отделены друг от друга. Например, как в моем примере с котом на сегодняшней лекции. Ему вернули его же лапу. А не конечность какого-то другого кота или собаки.

— У моей сестры была красивая грудь, а теперь она искалечена, но новая сделала бы ее счастливой.

Горовиц начинает подниматься по лестнице.

— Не поймите меня неправильно. Я ценю ваше желание помочь. Но вам лучше утешить вашу сестру, а не предлагать ей новую грудь. Забудьте об этой странной идее, иначе вы потеряете рассудок. — Доктор подошел к двери, которую открыла горничная. — К тому же, — добавил он, — вы вряд ли будете в состоянии провести такую операцию. Она потребует опыта и знаний, которые есть только у одного человека в этом городе, и этот человек, разумеется, я. И, само собой, я на стороне Бога. Хорошего дня. И передайте, пожалуйста, вашей сестре мое искреннее сочувствие.

Дверь за доктором закрылась.

Сочувствие. Ей не нужно его сочувствие. Сочувствие — это яд, который мешает человеку стать свободным. Неужели этот глупый доктор не понял, что это не переговоры, а требование? В это мгновение она почувствовала яростное желание выбить дверь и вытрясти из лекаря его душонку.

— Исак, Исак, — раздался голос горничной из дома.

Мадам Кригер посмотрела на дом. Изящное здание, свежая известка, просмоленные балки. Слева небольшой проем между домами. Сможет ли она проникнуть на задний двор незамеченной? Несколько молодых торговцев прошли мимо с товарами, свежими овощами и бутылками вина для богатых иудеев. Мадам Кригер вспомнила про свою форму, про то, что у окружающих форма всегда вызывает уважение. Она проскользнула мимо разносчиков в дверь и в маленький задний двор. Окно было открыто, и из него доносились голоса.

— Исак, спустись к отцу в кабинет.

Мадам Кригер разглядела между гардинами спину доктора и его молодую жену. Между ними — минимум тридцать лет разницы. Это разгневало мадам Кригер. Красивый дом и хорошие отношения. Почему сладкая жизнь всегда дается тем, кто и так все имеет?

— Исак! Спустись к отцу! — раздался голос на весь дом.

Если она хочет увидеть больше, нужно воспользоваться лестницей, приставленной к стене дома. Мадам Кригер быстро вскочила на первую ступеньку, пригнувшись, поднялась еще на две, а в голове у нее тем временем вырисовывался план. Если доктор не готов помочь добровольно, его нужно заставить.

Теперь она видела его, он сидел за большим письменным столом. Сын осторожно открыл дверь. Он был толстоват, с круглыми ушами. Врач спросил у него, читал ли он еврейские писания.

— Нужно знать Тору, мой дорогой Исак, — повторил врач несколько раз, пока делал пометки в своих бумагах.

Вряд ли пареньку больше пяти или шесть лет, и он всеми силами пытался избежать этого занятия.

— Иначе придется отменить прогулку, — угрожал врач. — Неприлежный ученик, который не сделал уроки, не пойдет в Дирехавсбаккен[22].

Мальчик не хотел, чтобы до этого дошло, но выглядел он весьма несчастным.

— Обещаю, что буду читать. Обещаю.

— Хорошо, хорошо, мой Исак, — сказал доктор и взъерошил ему волосы. Сын попросился к нему на колени, но врач не разрешил. — Отойди, сейчас не время, — пояснил он и подтолкнул паренька к двери.

Мальчик пару раз захныкал, отчего профессор поднял палец. Сын хорошо знал, что это значило. Он опустил глаза и сдался.

Мадам Кригер подалась назад. Она спряталась в тень стены и увидела, как Исак выбежал в гостиную. Она не сомневалась — врач любил своего мальчика. Он сделает для Исака все. Даже будет суровым отцом, чтобы он не отстал в школе.

И для спасения своего Исака он точно сделает операцию, безбожную или нет.

Глава 10

Он заразился? Заразился авторской болезнью, неистребимой жаждой сочинительства? Он так стремился увлечь всех своими сочинениями, что в конце концов потерял способность отличать реальность от фантазии, как дед?

— Нет, — шепнул сам себе Ханс Кристиан, пытаясь выбраться из липкой паутины снов.

Он должен подумать. Вспомнить. Вызвать в памяти эту ночь.

Он вспомнил опьянение, хмельное состояние, когда он вырезал из бумаги эту проститутку, воспроизводил на бумаге ее движения. Он вспомнил, как, спотыкаясь, ходил по грязным улицам и переходил площадь Конгенс Нюторв, даже помнил булыжники мостовой, на которые смотрел, проходя мимо Королевского театра, где отказались ставить его пьесу. Он помнил, как пробирался наверх по ступенькам, как вошел в комнату, лег в темноте и съел ломоть хлеба, оставшийся от обеда квартирной хозяйки вдовы Ларсен пару дней назад. Он помнил крошки, как он пытался упросить их не рассыпаться по кровати, а остаться целым куском. Это его повеселило. Он держал бумажный силуэт Анны в луче света от уличного фонаря, она танцевала, двигалась, и он чувствовал, как внутри поворачивалось что-то доныне для него неизвестное.

Но он не сделал ничего ужасного.

Ханс Кристиан встал.

Солнце тоже встало.

Он выглянул за решетку. Все говорит о том, что настал еще один теплый осенний день. Новый батрак встал за прилавок и разглядывал свои товары, красное мясо, завернутое в пропаренные капустные листья. Хансу Кристиану очень захотелось позвать его. Кусок мяса дал бы ему такую нужную сейчас ясность ума. Но в кармане было пусто, девочка вчера забрала его последнюю монету.

— А вы не видели, случайно, девочку в одном башмаке? — крикнул он мяснику, который не дал себе труда его услышать.

Он поставил все на случай. И по-прежнему нет никаких новостей.

— Я же говорил, — бросил старик-крестьянин, сидя на полу.

Одна из тех фраз, которые большинство людей так любят произносить про себя или вслух. Предсказывать будущее, особенно чужое несчастливое будущее, — это утешение для маленького человека.

Мухи с жужжанием сновали туда-сюда через решетку.

Золотарь успокоился на несколько часов. Теперь он снова заговорил. Одни и те же стихи, раз за разом. Ханс Кристиан находил некоторое вдохновение в этих словах, но жалел людей, которые сидели в одной камере с сумасшедшим. Они, должно быть, чувствуют себя на грани безумия каждый раз, когда вновь раздается пение.

— Девушка в бочке, другая в купальнях…

А дьявол в деталях.

Ханс Кристиан уже выучил это наизусть.

— Ханс Андерсен, — услышал он громкий голос. Рука, отворяющая люк, ключ в замке. — Ханс Андерсен. — Дверь открылась, и надзиратель посмотрел на Ханса Кристиана. — Ты. Следуй за мной.

— Куда меня ведут? — испуганно спросил Ханс Кристиан. Они что, решили устроить быстрый суд?

Надзиратель не соизволил ему ответить, просто ждал его за дверью с дубинкой в руке.

— Я могу все объяснить. Почему я ходил к этой девушке, — проговорил Ханс Кристиан, голос срывался от отчаяния, которое билось внутри испуганным зверем.

Ничего из этого не вызвало у надзирателя никакого интереса. Вместо этого он толкнул Ханса Кристиана вперед в коридор. К решеткам камер прижимались лица в надежде увидеть что-то, сквозь прутья протягивались руки в надежде ухватиться за него.

Стихи все еще звучали из соседней камеры. Ханс Кристиан на мгновение остановился и бросил взгляд внутрь. Обнаженная фигура у стены. Лицо и все, что ниже пояса, были запачканы землей и грязью. Стена за его спиной была исписана словами из стихов: солнце, бочка, моча. Еще на ней нарисовано солнце с длинными, изогнутыми руками, как у морской звезды. Он кинулся к решетке и схватил Ханса Кристиана за руку.

— Когда красный сменяется белым в туннеле…

Надзиратель появился мгновенно рядом и сильно ударил по худой руке. Но она не выпустила Ханса Кристиана.

— Когда красный сменяется белым в туннеле…

— Отпусти его, безумец, — закричал тюремщик и ударил его еще раз.

Золотарь разжал руку, и Ханс Кристиан поковылял дальше. Он все еще слышал золотаря у себя за спиной.

— …проиграли мы Шнайдеру в вечной дуэли!

— Давай, давай! — Надзиратель потерял терпение и подтолкнул Ханса Кристиана вверх по лестнице. В большую комнату наверху, где все выглядело и звучало так же, как и вчера. Та же суета, те же мольбы. Не хватало только Козьмуса на его стуле. Все снова повторялось. Может быть, нашлись еще свидетели? Кто-то, кто видел его в темных закоулках за домом терпимости, его длинную фигуру, склоненную над красавицей Анной с ножницами в руке.

Какой-то человек встал перед ним, когда Ханс Кристиан уже направился к жесткой скамье. Знакомые глаза под кустистыми бровями.

— Андерсен?

Это Йонас Коллин. С криво пристегнутым воротником, как будто он только что встал с постели и направился прямиком в Суд.

— Я… — Больше Ханс-Кристиан ничего не сказал, пока Коллин не поднял руку.

— Спокойно, приятель. Не нужно больше ничего говорить.

Коллин кивнул надзирателю, который сразу же расстегнул наручники. Он взял Ханса Кристиана за руку и вывел его вверх по лестнице. Элегантный экипаж семьи Коллинов, блестя отделкой, стоял дальше по улице, как будто старший Коллин стыдился забирать своего сына родом из Оденсе из Суда подобным образом.

Девочка в башмачках сидела и ждала на лестнице. Она поднялась и проковыляла к Хансу Кристиану. При свете дня она выглядела старше.

— Я сделала так, как вы попросили, я поймала господина Коллина, — сказала она. — Это не моя вина, что сына не оказалось дома. Я подумала, что лучше получить любого Коллина за ригсдалер, чем никакого Коллина.

Ханс Кристиан послал Коллину взгляд, но он уже садился в экипаж.

— Мой башмачок, — напомнила она.

Он забыл его в камере. А здесь стоит она. На одной ноге.

— Я сожалею, — сказал он и послал ей долгий взгляд, и шагнул в экипаж. Что он может сделать? Не все заканчивается хорошо.

Он упал назад, на сиденье напротив Коллина, и только сейчас понял, что начальник полиции тоже сидел в экипаже, сложив руки на деревянной трости между ногами. Они с грохотом завернули за угол, на Виммельскафтет.

— А теперь слушайте, Андерсен, — сказал Коллин. — Я поговорил с господином Браструпом…

Ханс Кристиан посмотрел на начальника полиции, тот встретил его взгляд и покачал головой.

— Я невиновен. Я ничего не сделал этой девушке, вы должны поверить моим словам…

— Вашим словам? Нет, вашим словам я не верю. Это зашло слишком далеко, — сказал Коллин. Глаза у него были покрасневшие и усталые. — Я верил, что из вас может получиться человек, Андерсен. Я верил, что дело в образовании, обучении и разумности. Но похоже, что все годы на школьной скамье сошли с вас как с гуся вода, и даже слова Мейслинга не произвели никакого впечатления. Можно подумать, что вы вообще не желаете учиться. Что вы нас презираете, — сказал Коллин и опустил глаза. — Да, разница слишком велика.

Разница. Ханс Кристиан знал, о чем речь. Разница между тем, откуда он, и тем, куда стремится. Из болота Оденсе к прекрасной жизни в столице. Жаркому из фазана и красному вину у Коллинов. Сладкому чаю в изящных чашках у фру Ранбек. Красивым господам в ложах Королевского театра.

Ханс Кристиан сжался. Он почувствовал себя униженным. Чувствовал себя как неудачливый игрок. Все, что Коллин сделал для него: послал его в школу-интернат, оплачивал ему квартиру и стол, — он потратил на нелепые трагедии и отвратительные стихи.

— Господин Коллин, я хочу измениться к лучшему, я буду стараться…

— Нет. — Коллин поднял руку. — Вам теперь нужно не говорить, а слушать господина Браструпа.

Сначала Козьмус ничего не сказал, а только смотрел в окно экипажа. Они проехали мимо Старого Променада, где пара рыбачек из Скувсхуведа[23] уже разложили и начали продавать свой улов. Солдат выталкивал с моста попрошайку. Солнце осветило Церковь Богоматери[24]. Привычный порядок вещей.

Наконец Козьмус заговорил.

— Господин Коллин рассказал мне о вас, о вашем прошлом и о вашей семье. Так что я вас не укоряю, Андерсен. Это все равно, что человеку укорять собаку в том, что у нее острые зубы. В вашей природе лживость и злопамятность. И конечно, в вашей природе мучить невинных.

Они проехали по улице Вингордстреде. Там разгружали телегу с дублеными шкурами, запах и дым из кожевенной мастерской наполнили всю округу. Веревка с сушащимся бельем висела низко, и на ней развевались платья и нижнее белье.

— К счастью для вас, — продолжил Козьмус, — господин Коллин — один из благодетелей города, и он настаивает, что я должен повременить с обвинением, пока вы хорошо подумаете об этом. Лично у меня никаких сомнений нет. Вы — тот человек, который стоит за этой трагичной смертью. А каждый, кто нарушил закон, должен быть наказан по всей его строгости. Я хотел бы видеть вас одновременно обезглавленным, колесованным и повешенным, если вас осудят. Вы это понимаете, господин Андерсен?

— Господин Браструп, я могу заверить вас, что я…

— Три дня, господин Андерсен. Я готов отложить свои обвинения на три дня. По ходатайству господина Коллина мы найдем другого преступника, если это окажется возможным. Человека, представляющего опасность для нашего общества. Много есть таких, чье отсутствие сделает наш город лучше. Но если мы никого не найдем и если свидетели будут продолжать указывать на вашу причастность, я пришлю за вами через три дня.

Козьмус достал из куртки какие-то бумаги.

— Поэтому я взял ваши документы на временное хранение, пока дело не прояснится. И да, вам запрещено покидать город.

Ханс Кристиан посмотрел на Йонаса Коллина, чей взгляд задержался на темных пятнах на пальто Ханса Кристиана, должно быть, брызгах из сточной канавы и грязи после подвала.

Дверца открылась. Ханс Кристиан вышел. Попробовал привести пальто в порядок.

Он оказался в Нюхавне. Порт кишел народом. Люди кричали, сгружая бочки и ящики на пристань, чайки с криками кружились над рыбацкими ботами, пришвартованными к берегу. Он повернулся и посмотрел на пустые окна своей квартиры. Он вдруг почувствовал себя чужим. Как будто он был за сотни миль отсюда.

Козьмус и Коллин смотрели на него из глубины экипажа.

— Начальник полиции дал вам шанс, — сказал Коллин. — Советую вам им воспользоваться. — Он шепнул ему в ухо, так, чтобы начальник полиции не услышал: — Докажите вашу невиновность, мальчик мой.

Козьмус постучал по крыше экипажа, и кучер дал ход. Вскоре он исчез в суматохе Конгенс Нюторв.

Ханс Кристиан подошел к двери и принялся искать в кармане ключ.

Маленький паренек сидел на пороге. Это был один из детей хозяйки. Он выглядел сонным, а может, глуповатым, с его большими любопытными глазами. Он всегда выглядел так, будто хотел задать какой-то вопрос. Ханс Кристиан пытался найти ключ как можно быстрее.

— Это ты чудовище? — спросил мальчик.

В каком-то смысле это обвинение ужаснее обвинения комиссара.

Просто потому, что мальчик не знал, о чем спрашивает. Дети не понимают, насколько злыми могут быть вопросы, которые они задают.

— Нет, — ответил Ханс Кристиан, все еще стоя спиной к мальчику. Ему было невыносимо обернуться и встретиться с мальчиком глазами. — Разве твоя мать не рассказала тебе, чем я занимаюсь? Я пишу пьесы. Я поэт.

Мальчик ничего не ответил.

Он обернулся, чтобы как следует объясниться.

— Я известный писатель, — он научился говорить это в Риме, когда ходил по салонам и знакомился с обществом. — Sono un famoso scrittore danese. Я знаменитый человек.

Но мальчика здесь больше не было.

Он взбежал по лестнице, ступенек которой вдруг стало больше, и отпер дверь своей комнаты.

Мгновение он прислушивался. В этом доме было слышно все, что в нем происходило. Когда хозяйке снились ночные кошмары о ее муже. Когда скрипач на третьем этаже справлял нужду в свой горшок по утрам. Когда крысы скреблись в простенках, набитых соломой.

Он в изнеможении сел на чемодан. Может, попробовать написать в свой дневник, как он всегда делал? Но о чем? Что он умрет через три дня? Нет, то, что произошло сегодня, лучше не описывать. Дневник подождет историй получше.

Возможно, именно перспектива смертного приговора заставила его по-новому взглянуть вокруг. Посмотреть на письменный стол, стул, кровать, дорожный чемодан, на котором он сидел. Все, чем он владел и что имел. У него никогда не было настоящего дома. Здесь нет ни тонкого фарфора, ни картин на стенах, ни борнхольмских часов, которые тикали бы на крючке, как дома у Коллинов. Вот лишь несколько мелких предметов, которые он подобрал на улице, где они были втоптаны между булыжниками или брошены в канаву. Волчок, оловянный солдатик, белое перышко.

Они разговаривали с ним. Вещи.

Отец научил его их языку. Когда он сидел за столом по вечерам, чиня башмак, он разговаривал с ним.

— Итак, шелковая туфелька, — шептал он, поглядывая на Ханса Кристиана через увеличительное стекло. Ханс Кристиан лежал в кровати, поближе к огню камелька, и слушал. — Ну что, приведем тебя в порядок, чтобы ты могла побежать домой к своей хозяйке купчихе? — Затем отец понижал голос и убеждался, что мать вышла во двор за водой, прежде чем продолжать разговор с туфелькой пунцового шелка. — Ах, не колите меня иглой, сапожник. Купчиха — злобная жаба, она наказывает служанок и каждый день бьет бедных девушек мною пониже спины так, что они кричат и молят о пощаде.

Это заставляло Ханса Кристиана смеяться от удивления и радости. Пока мать снова не появлялась в дверях.

На следующий день Хансу Кристиану разрешали заработать скиллинг за то, что он относил туфли купчихе и забирал отцовскую плату. Он успокаивал шелковые туфельки, пока шел через весь город, и ободряюще им улыбался, когда служанка забирала их у него, стоя в дверях.

Так он и выучил язык вещей. Как вещи говорят, если человек их слушает. Фантастика. Он умел разговаривать с вещами, но что это ему дало? Он сидел на дорожном чемодане со смертным приговором над головой. И некому ему помочь, единственный, кто может что-то сделать…

Он вскочил на ноги.

— Сестра погибшей! — зашептал он сам себе. Та, что плюнула в него, та, что заклеймила его печатью убийцы. Она может помочь. Только она.

Глава 11

Это он, вырезальщик, не может этого быть.

Молли вышла, чтобы продать платья Анны, и подошла к Мадсенс Ганг, где все лежало в тени. Сюда приходят люди, оказавшиеся в бедности, пьяные либо отвратительные по какой-то еще причине. Улица такая узкая, что можно коснуться руками обеих стен, если поднять их. Дети, старики, кошки, собаки и коровы высовывали любопытные лица, морды и части тел из окон, а движение на улице то останавливалось, то замедлялось из-за уличных шутов или очереди к фруктовой повозке с красными апельсинами. Самогон здесь делали на каждом углу, и сладкий запах зерна наполнял улицу. Молли попыталась продать платье знакомой проститутке, шведской девушке, известной своими светлыми локонами.

Она прошла мимо шумного трактира на улице Лилле Конгенсгаде и еще одного на Улькегаде, когда увидела его. Высокого и черного, похожего на ворона на журавлиных ногах. Не может этого быть. Он убийца, больной вырезальщик, его нужно посадить в тюрьму или отрубить ему голову. Гнев, который кипел в Молли последние дни, теперь смешался с еще каким-то чувством, возможно, со страхом. Он пришел сделать с ней то же самое, что с сестрой, прирезать ее, как гуся?

Но он ее не заметил. Он медленно шел по улице и смотрел в окна, где сидели проститутки.

Молли подошла поближе. Как это возможно? Он сбежал из тюрьмы? Но Молли видела, как его увозили, полицейские посадили его в экипаж, и за ними ехал на лошади начальник полиции. Она даже слышала, как пожилой полицейский объяснял супружеской паре, что этого мужчину поймали и посадили в тюрьму и его точно казнят через неделю.

Он пошел дальше по Улькегаде, огибая лоток торговца песком.

Ей было страшно, но она должна была следовать за ним. Она должна увидеть, куда он идет, что он задумывает, она не могла просто отпустить убийцу Анны. Что, если он ищет новую жертву? Она была примерно в четырех футах позади него, прячась за стойкой с метлами и лопатами. Он остановился, стоял и смотрел в окна зала, почти прямо туда, где живет Молли, где раньше жила Анна. Это было все равно, что сознаться и самому признать, что ты преступник.

Ее крепко схватила чья-то рука.

— Шесть скиллингов. — Это был молодой портной, который смотрел на платье, то, что с кринолином. Он итальянец, бледный, со впалыми глазами. Он шел за ней и сейчас взял из ее рук платье, как будто сделка уже совершилась.

— Нет, — сказала она тихим голосом, не уступая, потому что уже сказала сегодня нет шести скиллингам. — Оно стоит больше.

В это же мгновение мужчина повернулся к ней. Сомнения улетучились, как дым. Это был он. Голубые глаза, тонкие усы, как сейчас в моде у богатых молодых людей. Острые плечи в пыльном сюртуке напоминали чахлые ростки в мешке.

Он смотрел прямо на нее. Вдруг его взгляд изменился. Он ее узнал. Он начал спускаться с лестницы, по которой перед этим поднимался, повернулся и направился к ней. Он поднял руку и жестом попросил ее подождать.

— Нет, — сказала она. — Нет, нет!

Она подалась назад, чуть не врезавшись в повозку с соленой сельдью в бочках, и пустилась бежать. Она поскользнулась на капустном листе и гнилых яблоках, чуть не сбив с ног мужчину с мешком за плечами. Она прокралась, потом перепрыгнула через сточную канаву, пробежала мимо прилавка, где пожилая дама торговала сахаром.

— Осторожно, осторожно! — крикнула она, размахивая руками, так что паре мальчишек пришлось уворачиваться от нее.

Она посмотрела через плечо и увидела его, вырезальщика, пробиравшегося через людской поток, длинные ноги все ускоряли шаг, чуть не задели клетку с курами, те зашумели и замахали крыльями. Птичница кричала на него, напуганная суматохой, этот город дик и безумен для тех, кто приезжает сюда из деревень сбыть свой товар.

Она уже бежала мимо собора Святого Николая и площади, где мясники и мелкие торговцы держали маленькие палатки с говяжьими языками, бараньими желудками и свиными частями. Вся площадь провоняла копотью, солью и тухлятиной, и на нее слетались тучи мух. Желудок Молли свело от голода. Она протиснулась мимо торговцев, служанок с полными корзинами, тучных дам с дочерьми и сыновьями, которых они крепко прижимали к себе. Прошла мимо руин разрушенной церкви, которая так и стояла еще с тех пор, как Молли приехала в город. Да, со времен пожара минуло много лет.

Ей оставалось только добраться до следующей улицы, которая выходит на площадь Хойбро. Там было много мест, где можно затеряться. Увы, камни мостовой были скользкими от жира и крови. Она поскользнулась и попыталась удержать платье, чтобы не запачкать его. Она ударилась коленом и рассекла руку, но быстро встала и побежала к улочке.

— Остановись, подожди, — крикнул он у нее за спиной.

Но она бежала, бежала дальше.

До площади Хойбро было еще далеко, и она, кажется, вывихнула колено, оно скрипело и саднило. Она зачем-то вбежала в маленькие ворота в небольшой переулок между новым и старым домами, стоящими вплотную друг к другу.

Черно-серая дворняга с красными глазами, тощая полукровка, прыгнула на нее и укусила за руку, Молли упала. Собака вцепилась крепко и тянула руку на себя, и на ней появилась рана. Пытаясь выхватить шпильку для волос, Молли вспомнила, как Анна всегда говорила, что она спасет ей жизнь. Сейчас?

— Прочь, прочь, прочь! — раздался громкий мужской голос за ее спиной.

Собака испуганно отскочила, получив удар по задним лапам, и укрылась в зарослях бурьяна.

Молли оглянулась. Он встал перед ней и протянул ей руку. Лицо больше не было отчаянным и нахмуренным, но обеспокоенным чем-то для нее непонятным. Ей захотелось в него плюнуть, закричать на него изо всех сил. Но если она даст волю злости, он может просто уйти и дать собаке завершить свое дело. Ей не хотелось брать его руку, она встала, опираясь на дощатый забор. Платье Анны было изорвано в клочки. Ее собственное платье было совершенно испорчено. Везде дыры, пятна крови и грязь. Теперь потребуется целое состояние, а у нее нет ничего. Времени, чтобы убрать кровь и грязь. Денег на починку. Возможно, на новое платье. Она снова почувствовала злость, но больше того — усталость.

— Уходи, исчезни, — бросила она ему, наконец доставая булавку из волос. — Я тебя заколю, если ты меня тронешь.

Вырезальщик сделал шаг назад и выглядел испуганным.

Это ее удивило.

— Ты должен быть в тюрьме, тебя арестовали, — сказала она.

— Это был не я, я бы никогда не… Я ее не трогал, это…

— Я не дура. Я тебя видела. В коридоре, — солгала она, чтобы быть убедительнее.

— Это верно. Я приходил. Но я не такой. Вы должны поверить мне, — сказал он низким дрожащим голосом.

— Я не должна ничему верить. Ты убил мою сестру, — выпалила Молли, не желая переходить с этим человеком на «вы». — И ты шел за мной. Чтобы убить меня. Чтобы сделать из меня вырезку! — закричала она в надежде, что кто-то услышит и придет ей на помощь.

Глаза мужчины округлились.

— Нет, ради бога, я, я…

Молли посмотрела на платье, лежащее на земле, и потеряла дар речи, потеряла желание нападать, защищаться, бороться со всем этим. Меньше чем за неделю жизнь превратилась из тяжелой в невыносимую. После смерти Анны она не сможет больше ни платить за комнату, ни кормить себя и Крошку Мари. Даже на новое платье у нее не было денег. С тех пор как Анна пропала, у нее не было ни одного посетителя.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Поговорить? Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу даже слышать твою исповедь и твои мольбы.

Молли разозлилась. На себя, на него, ей хотелось ругаться, но в то же время ее удивляла его внешность. Он выглядел довольно странно, но не опасно. Рубашка мятая, галстук грязный, сюртук велик. Как огородное пугало. Анна называла его поэтом. Об этом Молли ничего не знала. Для нее это слово — как хлопья снега, красивое и холодное, и исчезало быстрее, чем его можно взять в руки.

— Вы сказали полиции, что я убийца.

— Я знаю, что Анна о тебе рассказывала. И я видела тебя тем вечером.

— Я клянусь вам, фрёкен. Должно найтись другое объяснение, нежели то, что вы дали полиции. Если бы вы могли помочь…

— Нет никаких других объяснений. Нет никого, кто похож на тебя так, как ты сам, ни одеждой, ни волосами, ни носом, — сказала она.

— Может быть, вы вспомните что-нибудь, что может привести полицию к…

— Если тебя отпустили, значит, полиция меня вообще не слушает, мерзавцы. Так что найди кого-нибудь другого, перед кем разыгрывать невиновность, а я тебе не верю, — сказала Молли и прошла мимо него, думая, не вонзить ли шпильку ему в грудь, но сдержалась и воткнула обратно в волосы.

Она вышла из переулка, он бежал за ней, полы сюртука развевались на ветру.

— Послушайте, полиция забрала у меня документы, я не могу уехать из города. Я под подозрением, пока они не найдут кого-то другого. Поэтому вы должны рассказать правду. Я хочу, чтобы вы сказали полиции, что это был не я. Я ходил к ней, это всем известно, но я ничего не сделал, когда я уходил, ваша сестра была жива.

Молли внимательно смотрела на него, пока они шли мимо площади Святого Николая. Что-то в нем не вызывало доверия, но был он немного симпатичным. Да и выглядел почти невинно. Но она сразу отогнала эту мысль.

— Я смотрел на Анну, это правда. И я вырезал Анну из бумаги, это тоже правда. Это не запрещено. И я заплатил. Полригсдалера.

— Кто вообще вырезает фигурки из бумаги, это какая-то болезнь, это неестественно, — сказала она.

Вырезальщик остановился, и на секунду она подумала, что он сейчас упадет в обморок, но вместо этого он неловко с трудом опустился на колени. Он сложил перед собой руки.

— Пойдемте к начальнику полиции. Я прошу вас. Расскажите ему, что это не я.

Она заметила, как злость успокаивалась в ней. Что ей делать? Что думать? Убийцу Анны нужно найти и казнить. Если это не резчик, то это кто-то другой. Может быть, она найдет кого-нибудь, чтобы следить за ним, заплатить одному из полицейских, чтобы он провел расследование.

— Пятьдесят ригсдалеров, — заявила она, хотя не была уверена, что у мужчины есть такие деньги. Сначала она подумала, что он богат, вернее, понадеялась, что он богат. Сейчас она сомневалась в этом. Платье у него поношенное, манеры грубые. Но движения и язык у него особенные. Как будто он со всем этим незнаком и пробует в первый раз.

— Вы требуете деньги за то, чтобы рассказать правду? — спросил он.

— А что в этом такого? Поэт же зарабатывает деньги, рассказывая ложь.

— Но таких денег у поэтов нет, — сказал он и встал обратно на ноги. Она могла видеть по его лицу, о чем он думал. — Хорошо. Пятьдесят ригсдалеров. За то, чтобы сказать правду.

— Деньги вперед, — сказала Молли и протянула руку.

— Сейчас у меня нет денег. — Он смахнул пыль с сюртука. — Но я человек слова.

— Ты хочешь связаться долговыми отношениями со шлюхой? — Молли покачала головой.

Вырезальщик вздохнул.

— Я хотел бы, чтобы вы называли себя как-нибудь иначе.

— Иначе? Но это то, кем я являюсь. Шлюха.

— Не только это. Вы чья-то дочь, наверняка чья-то подруга, чья-то невеста, чья-то дорогая. Людей много, и они разные. А сейчас вы — мое единственное спасение. Я благодарю вас. Для меня вы больше, чем кто-либо другой в этом городе.

Молли не знала, что сказать. В нем определенно было что-то особенное, раньше никто не говорил ей ничего подобного.

— Перестань так говорить, — пробубнила она. — Пятьдесят ригсдалеров за скорое спасение. Решено.

Она направилась домой, к Крошке Мари.

— Давайте сейчас же пойдем к начальнику полиции, — закричал он ей вслед.

— Не сейчас, вырезальщик. У меня важные дела, мне нужно идти.

— Они могут подождать, разве их нельзя отложить?

— Нельзя. Встретимся через два часа. — Она посмотрела на него.

Он кивнул.

— Все в порядке, — промолвил он и вдруг протянул ей руку.

Такого она не помнила со времени конфирмации в церкви прихода Виндебю[25] много лет назад.

— И не называйте меня больше вырезальщиком, — продолжил он. — Меня зовут Ханс Кристиан.

Она осторожно взяла его руку, которая оказалась мягкой и нежной. Не выдубленная тяжелой работой, как большинство рук. Она отпустила руку и побежала через площадь, сопровождаемая чужими взглядами.

— Фрёкен Молли, я буду ждать у Суда, — крикнул он. — Через два часа.

Улица казалась уютной, и солнце проглядывало сквозь облака. Она чувствовала ветер, трепавший испорченное платье. Она глубоко задумалась. С этими деньгами она сможет заплатить ренту и заняться Крошкой Мари. Но что с убийством Анны? Если это не рез… Если это не Ханс Кристиан, то кто? Может быть, он поможет ей? Найти убийцу Анны? Это самое меньшее, что он может сделать, если это все-таки не он.

Глава 12

Один, два, один, два. Ханс Кристиан ходил туда-сюда по лестнице в здании Суда, вниз-вверх, пока стрелка часов не перевалила за четверть шестого. Он предчувствовал это. Что Молли не придет.

Один раз он осмелился посмотреть в камеру, где он сидел еще этим утром, и увидел того же мужчину, лежавшего на том же месте. Из темноты он слышал те же стихи золотаря, которые он плавно читал нараспев.

— Девушка в бочке, другая в купальнях,

Правда же в том, что дьявол в деталях.

Он почувствовал зависть, которую поэты испытывают друг к другу и к чужим словесам. Он снова оглядел площадь в надежде, что девушка все-таки подойдет. Но ее нигде не видно.

Ему нужно войти внутрь самому. Он еще немного обдумал свою защиту и свои слова перед директором полиции. Он даже записал большинство из них. Чтобы показания казались более достоверными, о том, что ему не хватило бы сил унести женщину на себе, и кое-что насчет времени. Он подошел к конторке и оглядел силуэт Козьмуса Браструпа и его страшную тень.

— Ты здесь, чтобы сделать признание? — чересчур громко крикнул надутый привратник, узнав Ханса Кристиана.

— Мне нужно поговорить с начальником полиции.

— Попробуй подойти завтра.

— Нет, поймите же, — начал Ханс Кристиан, понимая, что привратник ничего не сообразит. Наверное, он вырос в маленьком городе, где так шумели ветряные мельницы, что все жители должны были кричать друг другу, а колодец был таким заиленным, что все пили одно пиво с утра до вечера. Даже школьная учительница, милая фрёкен, и дети, и даже гуси у церкви все время ходили пьяными.

— Начальник полиции ушел ужинать и сегодня больше не придет.

Ужинать? Скорее всего, он отправился в Марстранд. Ханс Кристиан видел его входящим и выходящим из уютного трактира вместе с Орстедом и другими обывателями.

Он вышел из Суда и поспешил на Новую площадь, направляясь к Марстранду. Шут и его помощники теперь жонглировали горящими шарами и лизали огонь с горящей лучины.

— Андерсен, — окликнул его кто-то сзади.

Это Молли, уже в другом платье, с рыжими волосами, убранными наверх так, чтобы было видно ее худую шею.

— Я пришла, как только смогла, — сказала она. — Я должна была кое-что сделать. Кое-что важное. Где мои деньги?

Он посмотрел на ее протянутую руку. Что ей сказать? Не мог же он пойти к старому Коллину, чтобы просить милостыню, как и не мог достать пятьдесят ригсдалеров из воздуха. Но если он ей об этом расскажет, она откажется ему помогать, его казнят, и в любом случае она не увидит этих денег.

— Не сейчас, но скоро, — сказал Ханс Кристиан и подумал про Эдварда. Вряд ли он заплатит ему за несостоявшееся чтение дневников из Италии. Едва ли. Но попробовать стоит, с Эдвардом всегда можно было поговорить.

Они миновали Старую площадь и несколько улиц. До Марстранда всего несколько минут.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Директора полиции не было в Суде. Он пошел ужинать.

Молли схватилась за него.

— Где же твои манеры? Нельзя отвлекать человека в нерабочее время. Таким людям это не нравится. Они ходят в салон, курят сигары и разговаривают о политике. Ты можешь себе навредить. Лучше, если ты сам найдешь виновного и засадишь его за решетку.

Ханс Кристиан почти забыл звук собственного смеха. Он как будто исходил не от него, высокий смех и по тону, и по громкости.

— Я? — спросил он, заметив, как серьезно лицо Молли.

— Ты докажешь свою невиновность. А я узнаю, что за ублюдок это сделал.

— Я не смогу, как бы я… — сказал он, понизив голос, — нашел убийцу?

— Ты не такой, как другие, — сказала она. — Ты можешь кое-что сделать словом. И ты не остановишься.

Ханс Кристиан быстро изучил ее взглядом, когда они поворачивали на улицу Стуре Канникерстреде[26]. Давно никто не говорил ему комплиментов.

— Моя сестра говорила то же самое. Этот вырезальщик…

Ханс Кристиан перебил ее:

— Я не желаю слышать это обращение.

— Извини. Андерсен, — сказала она, — хороший поэт, он замечает вещи, которых другие не видят.

— Перестаньте, — попросил он.

— Да, что-то такое, — ответила она.

Она лгала, он был в этом уверен. Но ему это понравилось. Понравились ее слова.

Они бежали через улицу к трактиру, расположенному на втором этаже.

— Теперь расскажите господину Браструпу, что вы на самом деле видели и слышали, а чего не видели и не слышали. Чтобы он понял, что не я был в комнате вашей сестры после девяти часов. К тому же я недостаточно силен, чтобы перенести тело, — сказал он, поднимаясь по семи ступенькам в трактир.

— Только если ты мне поможешь, только если ты найдешь убийцу, — сказала она, не двигаясь.

У нее был решительный и серьезный вид.

— Речь идет о моей смерти, — заявил он и посмотрел на свое отражение, умноженное многочисленными окошками на входной двери. Его голова выглядела так, будто ее отрубили несколько раз.

— И моей сестры, — говорит она. — Она должна быть отмщена. Никто не должен оставаться безнаказанным после такого. Ни в этом мире, ни в каком-то еще.

Она была права.

— Я могу помочь только… насколько это в моих силах.

— Насколько в твоих силах. Это больше, чем я могу требовать.

— Вы не должны злиться, если все пойдет не так, — сказал он и подумал о последних критических отзывах в свой адрес. И почему он всегда берется только за те дела, где очень мало шансов на успех? Театр, книги, балет, поиски убийцы.

— Все должно пойти хорошо, — сказала она и сжала его руку.

Он почувствовал, как пот струится у него по лбу и стекает на грязный воротничок.

— А сейчас вы пойдете со мной к начальнику полиции и скажете, что ошиблись?

Она кивнула.

Марстранд — фешенебельное место. Ханс Кристиан знал это только потому, что однажды сопровождал Орстеда, который ужинал здесь с братом и с их женами. В тот раз Ханс Кристиан стоял снаружи и надеялся, что его пригласят к столу, но они этого не сделали. Может быть, дело было в его старом платье и грязных калошах, в которых он ходил по зимней слякоти. Сейчас он вошел в салон, отделенный черными гардинами. Половой попытался остановить его, но не успел. Ханс Кристиан раздвинул гардины и прошел между столиками, за ним по пятам следовала девушка. Вот пожилая пара ужинала жарким из гуся. Чуть дальше сидела группа серьезных мужчин с маленькими бокалами вина в руках.

Наконец он нашел Козьмуса, его большие усы и начищенные до блеска сапоги. Он беседовал с маленьким, элегантным человеком в черном шейном платке, завязанным бантом, с белой бородой и светло-голубыми глазами. За ними, практически сливаясь с гардиной, стоял половой с белым полотенцем через плечо. Ханс Кристиан видел темнокожих людей раньше. И здесь, в Копенгагене, и в Италии, и во Франции. Молли, очевидно, не видела, и он заметил, что она отступила на шаг назад, увидев полового.

— Господин Браструп, вот я и ваш свидетель, — сказал Ханс Кристиан и достал свою речь из кармана сюртука.

Начальник полиции поднял взгляд с темно-красного пудинга, и раздражение загорелось в его глазах.

— Что на вас нашло, Андерсен? — Он поднялся и промокнул рот салфеткой.

— Вот она. — Он подтолкнул Молли к столу, она чуть сопротивлялась, смущаясь авторитета двух пожилых мужчин, слишком большого даже для Ханса Кристиана.

— Она сказала, что это не мог быть я.

Козьмус посмотрел на девушку. Оглядел ее с головы до ног. Раздражение в нем росло. Ханс Кристиан только сейчас заметил, что платье Молли в пыли и грязи. Козьмус повернулся к своему собеседнику.

— С вашего позволения, господин Шнайдер. Прошу меня извинить.

Шнайдер? Ханс Кристиан слышал это имя раньше, но не мог вспомнить где, к тому же Шнайдер не обратил никакого внимания ни на Ханса Кристиана, ни на девушку. Его внимание занимала исключительно большая рыбина, которая лежала у него на тарелке с открытым ртом и с порезанным телом рядом с кучкой белых костей.

Начальник полиции подтолкнул Молли и Ханса Кристиана мимо чернокожего полового. Через гардины, в кухню. Толстый повар бросал раков в большую кастрюлю. Несколько слуг пробежали мимо, но никто ничего не сказал. Они вошли через двойные двери на задний двор, где три толстые свиньи пили воду из зеленоватой лужи. Мясник разделывал утку кровавыми руками.

Лицо Козьмуса стало пунцовым. Мейслинг, ректор частной школы, куда ходил Ханс Кристиан, становился такого же цвета каждый раз, когда Ханс Кристиан открывал рот. Он достал свои бумаги.

— Я не понимаю, Андерсен, — сказал Козьмус. — Я нахожусь в приличном обществе, и тут заявляетесь вы со своей свидетельницей, которой вообще не место в таком заведении.

— Это почему же? — спросил Ханс Кристиан.

— Потому что она выглядит именно так, кем является. Женщина, которая зарабатывает деньги грехом.

— Если ее слова посадили меня в тюрьму, то они могут и освободить меня.

— Я устал от этого словоблудия. Чего вы хотите от меня?

Ханс Кристиан заглянул в свою защитную речь. Как там было?

— Эта благородная дама отказалась от своего заблуждения в том, что я отнял жизнь у покойницы, и теперь утверждает, что кто-то другой встретил несчастную на улице позднее.

Затем ему нужно было снова взглянуть на записи, но Козьмус выбил их у него из рук, и они полетели в грязь, белый листок исчез в коричневой жиже.

— Опять вы читаете красивые речи, — сказал Козьмус. — Вы отрываете меня от ужина в почтенной компании, чтобы я слушал эту чепуху?

Ханс Кристиан попробовал вспомнить, что он там написал.

— Я ушел уже в девять часов. Убийство произошло позднее, я уверен в этом, и ее сестра теперь тоже, — сказал Ханс Кристиан, пытаясь подтолкнуть Молли к начальнику полиции.

Козьмус покачал головой.

— Дайте я угадаю, Андерсен, — говорит Козьмус. — Вы ей заплатили за то, чтобы она пошла с вами. Чтобы она изменила показания.

— Естественно, — ответил Ханс Кристиан. И слишком поздно осознал, что этого не стоило говорить.

— Спасибо, я достаточно услышал. Я пошел назад. И только попробуйте еще раз обратиться ко мне или отвлечь меня подобным образом. Еще хоть раз.

Козьмус перешагнул лужу и пошел вверх по лестнице.

Ханс Кристиан почувствовал, как на него накатило безумие.

— Господин Браструп, прошу вас, я не могу снова сесть в тюрьму. Подумайте, сколько доброго я могу сделать, сидя за письменным столом! Я напишу про вас в моей следующей пьесе! Сделаю вас героем, величайшим из всех!

Козьмус остановился на верхней ступени.

— Аккуратнее, Андерсен. Я расторгну соглашение с Йонасом Коллином, если вы не бросите свои глупости. Увидимся через три дня, Андерсен. Один уже почти закончился, так что через два дня. И я не верю, что появятся хорошие новости.

Черный половой уже стоял у дверей и сразу же закрыл их, как только Козьмус вошел в кухню.

Ханс Кристиан не понял, что он сделал не так. Он повернулся к Молли, чтобы отругать ее за то, что она ему не помогла, но встретил звонкую оплеуху.

— За что ты это сделала? — спросил он, подумав, что оплеуха тем или иным образом их сблизила.

У нее в глазах стояли слезы. Это удивило его. Женщины не плакали из-за него с тех пор, как он уехал из дома, и тогда это была его мать.

Мясник с уткой прошел мимо них на кухню. Сцена его явно позабавила.

— Я для тебя не больше, чем проститутка, которая должна вытащить тебя из затруднительного положения. Ты ничего не понял, — сказала Молли, повернулась и ушла.

— Нет, подожди! — закричал Ханс Кристиан ей вслед и чуть не натолкнулся на батрака с двумя большими ведрами, в которых плескались угри. — Чего я не понял?

— Я беру свои слова обратно. Ты плохо владеешь словом, не умеешь разговаривать с людьми и все портишь, — сказала Молли.

— Правда? — спросил он, вспоминая всю свою недолгую жизнь, все свои беседы, директора школы, других писателей, рабочих на фабрике в тот день, когда его приняли туда в тринадцать лет. Нет, разговоры не были его сильной стороной, писал он гораздо лучше, и еще лучше, наверно, танцевал.

— Это потому, что никто меня не понимает, — сказал он, больше самому себе.

— Нет. Это потому, что тебя невозможно понять. И начальник полиции арестовал тебя, потому что ему так удобно. Он не торопится. У него есть убийца, — продолжила Молли. Ханс Кристиан видел, как выражение на ее лице менялось с яростного на удивленное. — Ему все равно, прав ты или виноват, — сказала она и быстро нырнула в толпу, движущуюся за запряженной лошадьми подводой. Ханс Кристиан еле успевал за ней по неровной мостовой. Только на улице Кёбмагерсгаде[27] у него получилось догнать ее.

— Мы не сможем найти убийцу. Взгляни на нас, — сказал Ханс Кристиан. Его голос срывался, он искал, где бы можно было увидеть их отражение. Вон там, в окне лавки старьевщика с истертыми, цвета ревеневого киселя, шезлонгами. Он схватил Молли за руку, она вырвала ее, но все равно посмотрела на их отражение в окне. Вот они стоят рядом, тощий поэт, полуворон, получеловек, в грязном черном платье и коротковатых брюках. Подол платья у Молли был испачкан, к нему присохла грязь и глина, но взгляды обычно никогда не опускаются так низко, все смотрят на тугую шнуровку на груди, на позолоченный корсаж и рыжие кудри, которые обычно лежат на плечах, а сейчас были завязаны тугим пучком.

— Не так уж и безумно это выглядит, — сказала Молли.

— Может быть, — сказал Ханс Кристиан, понимая, что Молли дает ему что-то, чего раньше не было. Что-то подобное чувствует старая лошадь, на которую надели новое седло и прикрепили плюмаж на голову. Ханс Кристиан видел в лице Молли что-то от Анны, веснушки, светлую кожу, что-то, чего нет в итальянских синьорах и французских мадам. Он любил путешествовать, но веснушки Молли напоминали ему о Дании, о светлых летних ночах и зимней темноте, о дожде над холмами, о сиянии солнца и солнечных бликах в лужах.

— Тело, — шепнул он, представляя, как Анну вытаскивали из канала.

Молли оторвалась от отражения в окне.

— Что с телом?

Он продолжил.

— Вчера на канале не заметила ли ты чего-нибудь необычного в сестре? — спросил он, хотя понимал, что это звучало глупо.

— Я почти не смотрела, — шепнула Молли и отвернулась.

Там было что-то. Ханс Кристиан уверен, что, помимо ужасного, трагичного и жестокого, в этом трупе было что-то необычное.

— Что-то изменилось в твоей сестре, — добавил он.

— Что? — спросила Молли.

— Все произошло так быстро, потом ты плюнула мне в лицо, и люди стали кричать, что меня нужно казнить, — объяснил он. — Но что-то в ней было не так, как должно быть.

Он осознал, что это звучало замысловато и непонятно, но как еще это выразить?

Молли схватила его за руку.

— Я работала сиделкой в больнице много лет назад. И одна из старых медичек всегда говорила, что мертвые говорят, если их слушать.

Ханс Кристиан почувствовал, что все в нем жаждет оказаться в другом месте, в Риме, дома в Оденсе, где угодно, лишь бы не смотреть на мертвое тело Анны. И все же не что иное, как его собственный голос, произносит:

— Хорошо. Давай послушаем, что нам скажет Анна.

Глава 13

Место было тщательно выбрано. Маленькая бричка с сундуком спрятана под низкими кронами деревьев. Никто не заметит и не удивится, откуда она там. А если бы кто-нибудь и увидел, то не понял бы, почему она там стоит. Что скоро в нее спрячут маленького мальчика и увезут его от ничего не подозревающих родителей среди городской толчеи. Увезут далеко, прежде чем добрый доктор узнает, что произошло.

Мадам Кригер ждала их в Бельвю, куда заходил пароход.

Ее взгляд метался от одного человека к другому, вверх и вниз по длинному пешеходному мосту, но не находил того, кого искал. Похоже, половина высшего класса Копенгагена бежала от городской пыли и шума и приехала в Дюрехавсбаккен. Женщины с желтыми зонтиками и собачками, мужчины в начищенных шляпах, маленький струнный оркестр. Но врача нет. У них изменились планы? Мальчик не сделал уроки?

Нет, вот он наконец-то, подумала она. Доктор прошел мимо нее по трапу вместе с женой, которая придерживала шляпку. Два матроса помогли им сойти на сушу. За ними шла горничная с мальчиком на руках. Выглядела она неважно, наверное, ей поплохело на пароходе. И отец, и сын — оба в ермолках[28] и очень похожи друг на друга.

Мадам Кригер почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. Надо признать, ей это понравилось. Ее тело словно жаждало этого состояния возбуждения.

Она посмотрела на мальчика. Маленький, упитанный, с круглыми, мясистыми ушами, вероятно, такой же хвастливый и раздражающий, как все дети, которых встречала мадам Кригер. Но сейчас он самый важный человек на свете. Он поможет ей пойти дальше, его отчаянный крик должен проникнуть в сердце отца и заставить его понять, что он не сможет отказать ей.

Мадам Кригер последовала за ними, смешалась с другими пассажирами, которые поднимали пыль, двигаясь по лесной дорожке. Воздух дрожит от нетерпения. Все предвкушают прогулку по Дюрехавсбаккену, дети мечтали о сахарной вате и лакричных леденцах, а взрослые радовались дню вдали от городской суеты и смрада. Мадам Кригер старалась не терять из виду аляповатую дамскую шляпку и круглую спину врача. Служанка крепко держала мальчика за руку. Мадам Кригер посмотрела в лес, в ту темную часть пролеска, где она оставила бричку, привязав лошадь к дереву. Сундук будет нужен, чтобы незаметно провезти мальчика в город мимо привратников у Остер-порта.

Сначала лес тихий и красивый. Мадам Кригер осмелилась подойти поближе к врачу и его семье. Это была неплохая идея, так можно попробовать заговорить с ними, может быть, понравиться мальчику. Тогда она будет уже не незнакомкой, а другом, милой дамой из леса, когда она сегодня днем возьмет его за руку и уведет, обещая угостить малиновым соком и сладостями.

— А вы тоже будете смотреть Пьеро? — спросила мадам Кригер служанку, которая из всех взрослых казалась самой располагающей. Врач кинул на нее быстрый, оценивающий взгляд. Он не узнал ее. С чего бы? В прошлый раз она была одета как мужчина.

— И обезьянок, правда, Исак? — спросила служанка. — Они тебя развеселят. Настоящие обезьянки.

Врач снова посмотрел. Он всё-таки узнал ее? Он все-таки хирург, он привык смотреть на тела и их детали профессиональным взглядом. Может, он размышлял, где он видел эти глаза и этот нос.

— Какое красивое имя. Исак. Сколько тебе лет? — спросила мадам Кригер, положив руку на теплую шею мальчика. Вот так. Первое прикосновение. Оно открыло возможности для последующих.

— Пять, — сказал Исак и застенчиво поднял глаза. Взгляд блуждал, ища помощи у мамы. Мадам Кригер улыбнулась и немного отстала от них. Все в порядке. Не надо слишком торопиться.

Вдоль дорожек появлялось все больше торговцев, жонглеров и плутов, которые пытались завлечь молодых людей в карточную игру. Вид большой толпы успокоил мадам Кригер. Людей так много, что доктору с женой будет нелегко найти мальчика, когда она его уведет. Он исчезнет в рое, растворится среди ярких клоунов, раскрашенных осликов и музыкальных сценок.

Движущаяся толпа плотнела с каждым шагом. Мадам Кригер приходилось проталкиваться сквозь нее, чтобы держаться поближе к мальчику и в то же время искать взглядом место, где она сможет взять его за руку и увести. Найти правильное место — целое дело. Нельзя больше совершать ошибок. Отлично подойдет киоск, где люди бросали шары в разноцветные кирпичики. Маленький Исак остановился, завороженный мелькающими цветными шариками, со свистом летающими в воздухе. Сейчас? Пока мальчик стоял, погруженный в свои мысли? Мадам Кригер быстро продумала сценарий. Если она крепко схватит его за плечо, то сможет утянуть его за большие фургоны в лес. Заметит ли кто-то его крики? Здесь так шумно, три девочки громко визжали совсем рядом. Нет, шанс был упущен, мальчик уже пошел дальше, держа за руку служанку.

— Вы идете? — Жена доктора поспешила к служанке и Исаку. Кажется, ей было совершенно не весело. Они пошли за матерью семейства.

Склон становился круче. Вдалеке мадам Кригер увидела большой шатер, вокруг которого столпились дети. «Таинственный сад Адриана» — гласила старая табличка. Шатер украшен рисунками четырехглазых львов и медведей с длинными клыками. Служанка тоже заметила шатер и предложила мальчику зайти внутрь. Доктор-еврей закурил трубку, довольный тем, что его сын смело сделал шаг вперед.

Мадам Кригер сразу почувствовала, что это тот шанс, которого она ждала. Сейчас.

Мадам Кригер скользнула мимо них в красноватую темноту шатра. Здесь можно запросто заблудиться. Роспись на стенах лабиринта изображает высокие изгороди, которые огибают углы и ведут в тупики. Вдруг из небольших отверстий появились руки, большие глаза закатывались на гротескных лицах, когда кто-то проходил мимо. Гремели барабаны, так что шатер был весь наполнен мрачной чуждой атмосферой, из-за чего дети визжали, а их мамы вздрагивали. У задней стены есть еще один выход, как раз напротив большой сцены, где шумела большая толпа.

Идеально.

Мадам Кригер высмотрела маленький коридор, откуда ей будет хорошо видно мальчика, когда он зайдет внутрь. Как только он подойдет, она резко дернет его к себе и быстро вытащит из шатра через другой выход. Когда он поймет, что произошло, он уже будет в лесу, по дороге к бричке.

Несколько детей прошло мимо. Лампа горела как раз над ней, и мадам Кригер задула ее и согнулась пополам, как тролль. Она терпеливо ждала. Немного погодя она увидела мальчика у входа. Прямо позади него шла служанка, которая все время подталкивала его вперед. Мальчик сделал несколько осторожных шагов и округлил глаза. Уставился на запутанные коридоры и остановился перед большой картиной, изображавшей идола с рогами и длинным языком. Мужество изменило Исаку, и он повернулся к служанке.

— Вперед, Исак, не будь девчонкой, — сказала она и слегка подтолкнула его.

Мальчик собрался с силами. Он быстро прыгнул за картину и углубился в лабиринт. Мадам Кригер почти чувствовала его запах, его напомаженные волосы. Вскоре он исчез из виду служанки, оставшись только наедине с собой и другими детьми, которые с криками бегали по лабиринту.

Другими детьми — и мадам Кригер.

«Еще один шаг, иди же», — подумала она.

Мальчик шел на ощупь, вытянув перед собой руки, потому что глаза еще не привыкли к темноте. Он бы определенно прошел мимо нее и повернул за ближайший угол, если бы что-то не остановило его.

Он испугался? Может, дело в грохоте барабанов или в запахе прелой травы и мочи, который поднимается от пола?

Мадам Кригер потянулась за ним, почти почувствовав его маленькую ручку в своей. И вдруг он повернул назад и побежал. Она увидела, как он обнял служанку, зарывшись лицом в складки ее платья. Та похлопала его по ермолке на голове и увела из шатра.

Маленький урод, подумала мадам Кригер. Маленький, глупый, трусливый уродец.

Она была так близка.

Мадам Кригер поспешила к другому выходу и снова нашла взглядом доктора, его жену и мальчика, которого, кажется, уже ничего не интересовало. Ни канатоходец, ни силач, который поднимал своего толстого помощника, сидевшего на подушке. Доктор купил сынишке леденец на палочке, но больше интересовался обменом любезностями со знакомыми.

Мадам Кригер чувствовала досаду. «Таинственный сад Адриана» был идеальным местом, а теперь ей придется искать что-то другое. В тесном уголке прижималось друг к другу много людей и доносились ахи и охи.

Там стояла клетка с обезьянами, двумя отвратительными тварями, которые прыгали из стороны в сторону, так что публика каждый раз вздрагивала. Обе обезьянки были одеты в маленькие жилетки и шляпки, а на руках и ногах у них звенели колокольчики.

— Подойдите и посмотрите на этих диких бестий! — кричал дрессировщик с сильным итальянским акцентом. Чаще всего здесь останавливались дети и простые люди. К тому же это было бесплатно или можно было бросить скиллинг в коробку или в шляпу, обходя клетку по кругу.

Мадам Кригер сразу же осенило.

Она приподняла юбки и поспешила мимо шатров, назад к клетке с обезьянами. Дрессировщик только что присел на табурет, чтобы выпить пива с товарищем. Мадам Кригер встала позади клетки с заинтересованным видом. Клетка была заперта на обычную задвижку. В этом механизме стержень вставляется в дужку и наклоняется, чтобы не выпал. Единственное, что нужно было сделать мадам Кригер — раскачать стержень и потянуть. Это быстрое, простое движение. Маленькая дверца раскрылась сама собой. Маленькая девочка перед клеткой увидела это, но ничего не сказала. Мадам Кригер подалась назад. Зашла за кучку детей, которые кричали, дразнились и совали палки между прутьями решетки.

Она посмотрела на мальчика. Служанка тянула его за собой, как безропотного ягненка на бойню. Мальчик уже заметил клетку с обезьянами, но, похоже, ему уже ничего не интересно. Через мгновение обезьяны осознали, что дверца открыта. Свобода. Один из детей взволнованно закричал: «Обезьяны убегают! Обезьяны убегают!»

Мадам Кригер увидела, как поднялся с табурета дрессировщик, все еще с пивом в руке, изумленный и сбитый с толку. Как будто он думал, что ничего не может случиться за все тридцать лет, что он дрессирует обезьян. В течение двух секунд обе обезьяны выбрались из клетки, забрались на крышу и спрыгнули к жаровне, где полная дама жарила вафли. Паника вспыхнула, как лесной пожар. Женщины и дети разбежались во всех направлениях. Мужчины в замешательстве отступили назад. С вышки уже спешил полицейский.

Мадам Кригер не отрывала глаз от мальчика. До сих пор ее план превосходил все ожидания. Теперь нужно было только дождаться правильного момента. Маленькая ручка крепко ухватилась за руку служанки. И она, и доктор, и его жена подхватили всеобщие настроения и двигались на открытое место перед сценой. Мадам Кригер последовала за ними. Она протиснулась между пьяными работягами и семьей жонглера. Если присесть, ей видно мальчика среди высоких фигур.

Одна обезьяна вскочила на веревку канатоходца и скачет по ней с легкостью, как будто ничего не происходило. Другая спрыгнула на землю и бегала между людьми. Это было маленькое животное, но люди все равно разбегались в разные стороны. Матери утаскивали своих детей в безопасное место.

Мальчик тоже ее заметил и сделал пару шагов назад, при этом он махал обеими руками. Служанка скрылась из поля зрения, врач и его жена были сосредоточены на маневрах между людьми.

Мадам Кригер подошла к мальчику со спины. Время пришло. Сейчас самый подходящий момент.

Она крепко взяла его за руку. Он не почуял неладного. Не поднял глаз. Он позволил увести себя прочь отсюда, прочь от визгов и криков. Его ермолка упала, мадам Кригер заметила, что он искал ее, но только ускорила шаг, чтобы оказаться как можно дальше, прежде чем ее обнаружат. И прежде чем сам мальчик поймет, что держит чужую руку.

Солнце быстро заходило за деревья. Холодные тени стали шире.

Мадам Кригер ненадолго потеряла направление и поспешила в узкий проход за повозками и шатрами. Она должна увести его дальше, вниз к озеру через лес. Мальчик все еще молчал, наверно, думал, что держит за руку служанку.

Но он посмотрел вверх, на нее. Не встревоженный и не обеспокоенный.

— Куда мы идем? — Его голос был полон доверия. Доверия взрослому в том, что тот желает только добра.

— Мы идем есть пирожные, — сказала она. — Вон там.

Может быть, она сможет занять его мысли, пока они не войдут в лес.

— Можно мне пирожное? — спросил паренек. — Я сегодня не завтракал.

Они дошли до конца прохода, который оказывается заблокирован большой повозкой, стоящей поперек дороги. «Спокойно», — подумала мадам Кригер, стараясь думать холодной головой. Не паниковать, надо найти способ увести мальчишку.

— А где папа? И мама? — спросил маленький еврей. Не испуганно, скорее удивленно.

— Они попросили меня погулять с тобой немного. Потому что ты такой милый, — сказала мадам Кригер. Мальчик ничего не сказал, обдумывая ее ложь. Мадам Кригер взвешивала свой следующий шаг. Может быть, они смогут пролезть под повозкой, особенно если мальчик пойдет первым? Как будто они так играют. Но это невозможно, под повозкой полно чемоданов, ковров и ящиков.

— Вот черт. — Мадам Кригер выругалась вслух. Теперь придется идти назад, туда, откуда они пришли. Приблизившись к началу прохода, мадам Кригер увидела, что шум из-за обезьян стих. Посреди площади стоял доктор. Он возбужденно разговаривал с полицейским и жестикулировал. И жена, и служанка бегают повсюду между ларьками, зовут и спрашивают: «Вы не видели маленького мальчика?»

— А я точно получу пирожное? — спросил мальчик. Мадам Кригер открыла мешочек, нашла маленькую бутылочку с «дыханием ангелов» и вылила немного жидкости на белый платок. Может, этого слишком много, может, слишком мало, она не знала, средство должно сработать быстро. Розоватое масло загадочно мерцало, и она отвернулась, чтобы не вдыхать.

— Скоро, — сказала она. — Скоро ты получишь свое пирожное.

И она прижала платок к лицу мальчика. Она крепко сжала ему горло, он мгновение посопротивлялся и побарахтался в ее руках. Наконец, его руки опустились, и он упал на свои согнутые локти. Быстро. Мадам Кригер затащила его обратно в проход, к повозке и к сундукам под ней. Она вытащила один из них, он был тяжелый, но все же пустой. Она поняла это, когда открыла его. Она схватила его за пухленькие маленькие запястья и крепко связала их веревкой, которая свисала с повозок и служила креплением для ящиков. Ради безопасности она повязала веревку и вокруг его шеи, и завязанный рот сделал из его лица гротескную гримасу.

Мадам Кригер работала быстро и споро. Сложила мальчика пополам, привязав колени к груди, и засунула его в сундук. Ей пришлось приложить усилия, чтобы затолкать его внутрь и запереть сундук на две большие ржавые задвижки. Сундук оказалось невозможно закрыть до конца, одна задвижка болталась незапертой, но времени, чтобы найти новый сундук, не было. Мадам Кригер принялась толкать сундук по дороге. Она задохнулась и взмокла. Взвалив ящик на повозку, она положила еще пару штук сверху. Наконец, как будто она убирала декорации после окончания театральной постановки, она накрыла все большим черным ковром.

«Ну вот», — подумала она.

У нее не было времени рассуждать, хороший ли это план. Это было единственное, что она смогла придумать, единственная возможность. Она сможет вернуться позже. Или чтобы достать мальчика из ящика, или чтобы вынести ящик через проход в лес. Сейчас слишком опасно, слишком рискованно находиться рядом. Все искали мальчика. Мадам Кригер увидела это, когда пришла на площадь. Служанка как раз объясняла пожилой женщине, как выглядел мальчик.

— Исак! Исак! — Рядом стояла мать и выкрикивала его имя поверх голов посетителей, чтобы он не затерялся в их беззаботности. Сбежавшей обезьяны в качестве зрелища на сегодня вполне хватило, а сейчас им хотелось веселья и сахарной ваты.

Вдруг доктор встал прямо перед мадам Кригер и схватил ее за руку.

— Вы видели маленького мальчика? Моего сына, мой сын пропал!

Он ее не узнал. Совершенно. Он слишком озабочен собственным несчастьем, чтобы вспомнить, что это ее он видел в мужской одежде. Чтобы вспомнить ее глаза и рот.

— Я видела мальчика, он пошел вон туда, — сказала мадам Кригер, указывая. Но вместо того чтобы слушать, врач увидел кое-что на земле и наклонился. Это была ермолка мальчика. Затоптанная и грязная.

— Минна, Минна, о Минна! — позвал он и показал ермолку подбежавшей жене, которая не смогла сдержать слез.

Мадам Кригер поспешила уйти, смешавшись с толпой, которая наблюдала за сценой, где Пьеро дул в рожок. В ее сердце стучала злоба и ярость.

«Скоро, — подумала она. — Скоро я приведу мальчика назад».

И тогда доктор ее выслушает.

Глава 14

— Не знаю, смогу ли я, — повторяет Молли во второй или третий раз, пока они шли в сторону Народной больницы. Сама мысль об Анне, висящей на конце крана, вызывала у Молли тошноту. Лицо сестры, белое и безжизненное, губы, похожие на бледных дождевых червей. Ханс Кристиан не слушал. Он как ребенок верил, что неживые предметы говорят. И все время останавливался и смотрел на одного или другого равнодушного прохожего, на форму облаков или, как сейчас, на желтый, испускающий пар ручей, который вытекал из водосточной трубы больницы. Неужели этот странный человек и правда сможет найти убийцу Анны? Молли уже начала сомневаться.

Их тени удлинились, солнце клонилось к закату и уже зашло за городские здания. Два привратника стояли, опершись о стены больницы, и разговаривали с молоденькой девушкой. Как они смогут пройти мимо них?

— Есть один-единственный способ, — сказал Ханс Кристиан. — Возможно, убийца оставил свой след. И я не смогу сделать это в одиночку.

Молли остановилась и оглядела больницу. Она когда-то здесь работала. Нормальная работа. Не так уж и давно, как кажется. Но именно так и бывает со всеми девушками, которые продают себя.

Каждый раз, когда проститутка ложится с новым посетителем, к ее возрасту прибавляется двенадцать или четырнадцать недель. Это как с собаками. Время не щадит шлюх и собак. Они с Анной должны были остаться в Онсевиге, теперь она это понимала. Дома вокруг маленькой бухты на Лолланде сто лет назад были убежищем для пиратов, а теперь это просто рыбацкая деревня. Хорошим в Онсевиге считался год, когда не случалось много несчастных случаев, когда никому не приходилось ампутировать руку или ногу, когда урожай не пропадал и лодки не переворачивались в море. Но удача жила в большом городе. Анна и Молли были совершенно убеждены в этом, поэтому они и уехали из деревни. Они смогли бы стать ткачихами в душном зале или солить селедку в гавани, стоя по двенадцать часов в день с руками в рассоле. Но это было не для них, как они думали. Они чувствовали себя полными радости и веры в жизнь, когда ехали на Фейо. В день, когда они уплывали, был полный штиль. Они были вынуждены пойти в Крегенес, найти там местного жителя, который перевез бы их за плату на весельной лодке, но он предложил им расплатиться руками и ртами вместо ригсдалера. Это было предзнаменование. Уже в начале своего пути им пришлось испытать, как мужчины оценивают женщин. В ту ночь они спали в Фейо под звездным небом, а на следующий день нашли большой пароход, который шел в Фортинборгскую гавань. Они неделю плыли на нем до столицы, и когда заходили в порт, мечты о новой жизни почти развеялись, они могли думать только о еде и отдыхе.

Это было десять лет назад. Плюс сто гулящих лет.

Как обычно, в больнице в послеобеденные часы царила суета. Между корпусами, у входа и во дворе шум и хаос, впрочем, как всегда. Бедняки в убогой, грязной одежде, голодные дети с темными пятнами на теле плакали и кашляли.

— Где покойницкая? — спросил Ханс Кристиан.

Молли показала в угол, где в конце короткой лестницы в шесть или семь ступеней во мраке виднелась дверь.

— Если тебе повезет, она будет открыта. Обычно так оно и есть.

— А если нет? — спросил Ханс Кристиан и с ужасом посмотрел на дверь в покойницкую.

— Все еще хуже. Ключ висит в сестринской на первом этаже. Мимо пройти не так легко. Пошли, — сказала Молли.

Молли держалась в тени, когда они прошли мимо толпы, мимо плотника с разорванным сухожилием и молодым человеком, может быть, учеником кузнеца, с обожженным лицом. У остальных не видно серьезных ранений, но они обеспокоены и встревожены, как животные, которых мучает непонятная боль. Все всегда боятся холеры, болезней крови, заразы и Божьей кары.

Угол — единственное место во дворе, где нет людей. Как будто особенный дух, витавший в воздухе вокруг покойницкой, запах смерти, держал всех на расстоянии.

— Ты идешь первым, — сказала Молли и толкнула его.

Ханс Кристиан пересек двор, спустился по лестнице и положил руку на ручку двери. Заперто.

— На, — сказала Молли и протянула ему шпильку для волос.

Он в замешательстве посмотрел на нее.

— Попробуй, получится ли ею отпереть замок, — сказала она, но он ничего не понял. Она подалась вперед перед ним, к замку. Она двигала шпильку вперед и назад, попробовала провернуть ее в замке, но результатом был только скрип и скрежет металла о металл.

— Может, попробуем куском хлеба или скрипкой? — спросил он у нее за спиной. Она надеялась, что он говорил это ради забавы, хотя сама не находила в этом ничего забавного.

— Так не выйдет, — сказала Молли и посмотрела на окно второго этажа. Она вытащила у него платок из нагрудного кармана и прижала к его носу.

— Мы должны забрать ключ, — объяснила она. — Если кто-то спросит, что ты здесь делаешь, скажи, что у тебя кружится голова и кровь идет из носа. Скажи, что ты ждешь горничную, и она скоро придет и заберет тебя. Постарайся притвориться больным. Тогда люди будут бояться к тебе подходить.

— А ты куда? Не уходи. Я не смогу. Здесь воняет, и я ни болен, ни…

Молли поспешила прочь. Она видела, что Ханс Кристиан стоял и косился на дверь в покойницкую, как будто он боялся, что смерть или что-то еще более ужасное выйдет и заберет его.

Она проскользнула мимо очереди, вверх по лестнице и по коридору — повсюду сидели и лежали люди. Несколько из них были пьяны, у многих была красная сыпь по всему телу, похожая на красноватую кору, но большинство было просто изнурено, истощено и безжизненно. Молли подальше обошла тех, кто выглядел самым больным, особенно тех, кто кашлял и тяжело дышал. Всего несколько месяцев назад легочная болезнь свела в могилу одну из девушек на Улькегаде. Неделями после этого Молли снились кошмары про двадцатилетнюю Берту, которая лежала в комнате напротив, задыхаясь от кашля. Несколько девушек пытались вызвать врача, но он так и не пришел.

Молли осторожно заглянула в комнату справа. Над большим камином висел котел с кипящей водой, а пять сиделок суетились вокруг. В маленьком шкафу над конторкой висела связка ключей от всех помещений больницы. У Молли заколотилось сердце. Напротив конторки сидела толстая экономка в белом халате. Она писала что-то на листе бумаги.

Ее звали мадам Кнудсен. И она была последним человеком, с которым хотела разговаривать Молли, не говоря уже о том, чтобы попадаться ей на глаза. Мадам Кнудсен управляла Народной больницей, когда Молли здесь работала, и с самого начала считала, что та непременно свалится под грузом тяжелой работы при мизерной оплате и закончит жизнью во грехе. В любом случае у экономки было особое, присущее только женщинам чутье на то, как унизить и оскорбить Молли перед другими девушками, чтобы она вообще не поняла, что происходит. Она не могла ни ответить, ни оправдаться. Никто не перечил экономке. Все просто делали то, что она скажет. В каком-то смысле это было неприятнее и унизительнее, чем проституция. А теперь эта дама стояла на пути к ключам, которые Молли должна была добыть любой ценой.

Взгляд Молли упал на старый медный колокольчик в углу. Он звонил, только если нужна была помощь в правом крыле, где содержались сумасшедшие, самые измученные души. С тех пор, как Молли здесь работала, изменилось немного. Только стало больше бедных и больных. Иногда она думала, что Копенгаген — это фабрика, которая производит болезни и нужду.

Она поспешила обратно во двор.

— Ты хороший актер? — прошептала она Хансу Кристиану, который все еще прижимал тряпицу к носу и выглядел не очень здоровым.

— Актер? — повторил он, выпрямив спину. — Я занимался балетом с четырнадцати лет. Я выступал на сцене Королевского театра. Не может быть никаких сомнений, что мой самый большой талант из многих — актерское мастерство.

— Это значит да? — спросила Молли.

— Ты вообще не слышала, что я говорил?

— Услышала бы, если бы твой ответ не был таким длинным. Когда ты говоришь, люди не могут уловить суть, — сказала она, поправляя ему воротник и объясняя свой план. Они смогут забрать ключ, если отвлекут мадам Кнудсен. Она потянет за веревку колокольчика, а Ханс Кристиан побежит и скажет, что в отделении с сумасшедшими волнения. — Но мне сперва нужно кое-что добыть, — сказала она и посмотрела на спящего возле ограды старика. Рядом с ним стояла палка, возможно, его единственное имущество. Молли почувствовала укол совести, беря ее. Она вернулась к Хансу Кристиану и попросила пройти с ней за дверь. Над аркой через отверстие в стене протянута веревка из западного крыла в северное. Молли засунула трость в дыру и попыталась зацепить веревку, потянула за веревку, потом еще раз и еще раз, пока она не оказалась на изогнутом конце трости.

На кухне тотчас громко зазвонил колокольчик.

— Давай, — сказала она и подтолкнула Ханса Кристиана на лестницу.

Через мгновение она услышала его громкий театральный крик, такой пронзительный, что он бы заглушить шум всей Конгенс Нюторв.

— У сумасшедших скандал, ссора и сейчас будет драка, — закричал он. — Скорее! Иначе они перебьют друг друга, они руки-ноги друг другу поотрывают, там повсюду кровь, она хлещет, как фонтан Треви в Риме.

На секунду Молли подумала, что он сгубил все дело своим притворством и глупостью. Но затем увидела четырех сестер милосердия во главе с мадам Кнудсен, грохочущих вниз по лестнице и спешащих в другое крыло.

— Что говорят критики? — с гордостью спросил Ханс Кристиан у Молли, бегущей мимо него в кухню за ключами.

Глава 15

В мертвецкой было жарко, как в гончарной мастерской, а почувствовав зловоние, источаемое сотнями видов смерти, Ханс Кристиан замер. Пахло горелой плотью, мором и мочой, сладковатый запах гниения и червей заставил их обоих зажать нос и рот. Все его существо рвалось назад, и только страх его собственной скорой смерти заставил его завершить начатое. Он прошел у Молли за спиной, несчастная женщина, может, он здесь еще и ради нее. И ради Анны. Он увидел что-то, что вытащили из темной воды канала. Он не был уверен в том, что это такое. Может быть, это Анна. А может, и не Анна.

Помещение было большим, а пол был устлан соломой. Здесь не было ни газовых фонарей, ни светильников, только слабый свет от высоких окон.

В помещении стояло четыре трехэтажных стеллажа, почти как многоярусные кровати. Без матрасов. На каждой полке лежало что-то — кто-то — под серым покрывалом. Он подошел к одному из них затаив дыхание и осторожно приподнял покрывало. Это оказался мужчина, у которого полголовы было расколото на кусочки. Может быть, взбесившейся лошадью? Ханс Кристиан быстро снова накрыл его покрывалом.

— Посмотри три кровати, а я посмотрю там, — шепнула Молли за его спиной, и он услышал, как дрожит ее голос при мысли об Анне, искалеченной и безжизненной, под одним из этих покрывал.

Он осмотрел еще один труп. Это пожилая дама, скорее всего, старше сорока, грудь и горло у неё обезображены ожогами.

Молли издала какой-то звук. Он понимает, как ей тяжело. На мгновение он подумал, не попросить ли ее выйти.

Она подняла покрывало. Там лежала она.

— Молли? — шепнул он и заметил, как Молли возникает у него за спиной. Она не осмелилась посмотреть и только взяла его за руку. Непонятное чувство. Он не держал женщину за руку с тех пор, как уехал из Оденсе.

Не отпуская Молли, он осторожно приблизился и посмотрел на Анну. Лицо уже стало чужим. Изменилось. Но это она, Анна, несчастная Анна. На щеках и на лбу большие красные пятна, тело распухло. Красные пятна повсюду. Они сбегали по животу, исчезали под волосами в паху и шли дальше по бедрам. Она выглядела ужасно. Ханс Кристиан заметил, что Молли дрожала. Она собиралась упасть в обморок?

Она повернулась.

— Нет, — сказала она. — Я не могу на нее смотреть. Ты посмотри. Расскажи мне, что ты видишь. Это ведь ты сказал, что заметил что-то необычное.

Ханс Кристиан, глубоко дыша, осматривал раны на груди Анны.

— Однозначно, ее истязали, — сказал он низким голосом.

— Да? — переспросила Молли, ожидая новых, еще более ужасных деталей.

Хансу Кристиану пришлось подойти еще ближе, чтобы разглядеть хоть что-то в этом ужасном свете, к тому же кожа почти совсем разложилась в воде.

— Что-то случилось с ногами, — шепнул он и показал пальцем на неестественные отпечатки на ступнях. — Это отметины от чего-то.

— Отметины?

— Возможно, от веревок. Бороздки на коже.

Молли быстро глянула через его плечо, вначале посмотрев на него, а затем быстро взглянула на ноги и ступни Анны. Затем поспешно отвернулась.

— И еще занозы. Ее куда-то тащили? — шепнул ей Ханс Кристиан. — Или откуда-то? Может, когда ее вытаскивали из воды. На деревянную набережную.

— А может, когда ее тащили по полу хлева? — спросила Молли.

Ханс Кристиан попытался это представить. Он вообразил, как ее тащили, как она сопротивлялась. Или нет? Ее тащили, пока она была без сознания? Не видно никаких следов сопротивления, может, следы от ударов найдутся под волосами?

— Что ты ищешь? — спросила Молли.

— Я ищу… что-то.

Ханс Кристиан по шороху ткани понял, что Молли в нетерпении шагает вперед и назад. Где-то вдали плакал ребенок. И вот он увидел. Вокруг груди, так хорошо ему знакомой груди. Повсюду раны.

— Он изрезал ее, — сказал он.

— Изрезал? Зачем? — спросила Молли.

— Я не знаю, — ответил Ханс Кристиан, понимая, что ему придется перейти ужасную грань. Ему нужно дотронуться, ощутить, свет здесь слишком плох, и нужно использовать ещё и осязание, чтобы понять. Он чувствует что-то вокруг груди, по внешней границе, какая-то неровность, это не просто рана, это что-то новое.

— По краю идёт какая-то нитка…

— Нитка? О чем ты? — в ужасе спросила Молли.

— Но она под кожей, маленькие стежки. — Пальцы Ханса Кристиана уже пальпировали под грудью, указательный палец обходил рану по кругу, и он почувствовал край нити, торчащий как раз под грудью.

— Ты прав. Ты прав. Ее зашивали, — согласилась Молли, бросив быстрый взгляд на грудь сестры.

— Нить идет вокруг грудей, — пояснил он.

— Обеих? — спросила она.

— Да. Выглядит так, будто он шил по форме. Или инструментом. Но сначала он разрезал кожу. Глубоко. Вот здесь розовые полосы.

Молли осторожно выглянула из-за его плеча.

— Возможно, он использовал циркуль, чтобы нарисовать четкий круг, — сказал он и задумался. А Молли ходила в школу, знает ли она вообще, что такое циркуль? — Или чашку, или что-то подобное, — прибавил он быстро.

Молли втянула голову в плечи и отступила назад на пару шагов.

— Этот урод изрезал ей грудь. И попытался сшить ее обратно.

Ханс Кристиан не был уверен. Зачем так делать? Если плоть разрезают, это делают для того, чтобы ее разрезать.

— Возможно, он отрезал ей грудь. И пришил заново, — сказал он.

Эти слова погрузили весь зал в тишину. Тяжелую, напряженную тишину. Далеко вдалеке доносился плач ребенка, перешедший в резкий вой. В другом мире.

— Я больше не могу это выносить. Я пойду на улицу, — сказала Молли.

— Зачем кому-то отрезать грудь и пришивать ее снова? — спросил Ханс Кристиан. — В этом нет смысла. Что ему было нужно?

Ханс Кристиан посмотрел на Молли. Этот вопрос заставил ее снова посмотреть на Анну. Он увидел у нее в глазах, что что-то произошло.

— Это не ее, — сказала она.

— Не ее, — повторил Ханс Кристиан. Хотя фраза Молли казалась бессмысленной, у него возникло ощущение, как при появлении идеи для рассказа или пьесы: это верно.

— Это была Анна. И это не была Анна, — сказал он точь-в-точь то, что чувствовал, когда ее вытаскивали из воды. Молли этого не услышала, она смотрела на грудь.

— Да, — прошептала она. — Да.

— Да? — спросил Ханс Кристиан.

— У них как будто другой цвет, другая кожа, не такая, как на груди, животе и остальном теле.

Почему он этого не заметил? Грудь меньше, форма тоже другая.

— И они желтее, мне кажется. И на левой есть родимое пятно, — продолжила она.

Ханс Кристиан был уверен. Это не грудь Анны. Почему-то это не грудь Анны. Это была такая безумная мысль, что ему пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть.

Ханс Кристиан застыл. Может быть, это новое открытие лишило его слов. И вдруг появилась новая мысль.

— Но если… это чудовище, этот дьявол, — сказал Ханс Кристиан. — Если он отрезал грудь Анны и пришил ей грудь другой женщины. То где все остальное? Где остальное тело другой женщины?

— Где-то есть, — шепнула Молли, и Ханс Кристиан снова почувствовал ее руку в своей. Это может сделать тебя зависимым, как шоколад или алкоголь.

За окном раздались шаги. Множество людей, голоса в коридоре.

— Здесь кто-то есть? — похоже на голос сторожа, может быть, он видел, как они входили внутрь.

— Быстро, — шепнула Молли. — Наверх, наверх.

Последний взгляд на Анну, и он снова накрыл ее покрывалом.

— Нам нужно уйти отсюда, — шептала Молли.

— Я, кажется, кое-что понял, — шепнул он ей. Он начинал понимать, зачем кому-то нужно было делать такое. Если бы только можно было остаться здесь и внимательно изучить тело Анны, как он изучал скульптуру спящего гермафродита в Париже. Тогда он понял бы все. Он хотел понять непознаваемое, как и тогда в Париже, когда спящий гермафродит помог ему прийти к пониманию.

— Ну же, — шепнула Молли и потянула его к двери. Снаружи доносился шум и возня.

Они вышли и натолкнулись прямо на привратника. Он уже собирался кричать на Молли, но Ханс Кристиан взял Молли под руку с совершенно разумным выражением лица. Он знал этих убогих надутых индюков на дне общества, которым было достаточно только окрика, чтобы подчиниться.

— Уважаемый, — сказал он и посмотрел на привратника, — проследите, чтобы эта дверь была заперта как следует. О чем вы только думаете? Любой может войти. А наша дорогая матушка лежит там без одежды.

Привратник по очереди посмотрел на Ханса Кристиана и на Молли, пытаясь понять, что сказать. На мгновение он посмотрел на свою связку ключей, а Молли тем временем утащила Ханса Кристиана вверх по лестнице.

Снаружи стало холоднее, и скоро должно было начать темнеть. Они двигались в тишине, дошли до Нюхавна, где в порт входили последние лодки. На набережной столпились рыбаки, путешественники с саквояжами и карточные игроки.

Ханс Кристиан в первый раз после мертвецкой посмотрел на Молли, которая сильно побледнела.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Что Анна умерла жуткой, ужасной смертью.

Ханс Кристиан немного подождал, прежде чем продолжить. Молли была в слезах, ей требовалось время.

— Это значит, что еще одна женщина исчезла, — сказал он наконец и взглянул Молли в лицо, пока до нее не начинал доходить смысл.

— Он похитил двух женщин, Анну и еще одну. Отрезал грудь Анне и другой женщине. И пришил. И выбросил оба тела в море. Нет!

Ханс Кристиан взял Молли за руку. Он вдруг понял смысл этих слов.

— Одна в бочке, другая в купальнях, — сказал он. — Одна фрёкен в бочке, другая в купальнях.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Ханс Кристиан рассказал про безумца из тюрьмы, читающего безумные стишки. Оказалось, ему было что рассказать, что-то настолько важное, что он повторял это тысячу раз за ночь, а может, и больше. Но его никто не слушал. До этого дня.

— Безумец? В тюремной камере? — спросила Молли и посмотрела на Ханса Кристиана, как будто он сам богохульствовал. Она даже отступила на шаг назад, и теперь он, в свою очередь, подскочил к ней.

— Если купальня — это… канал, — предположил он. — Или, может быть, море. Там нашли Анну. Значит, нужно найти вторую. Не хватает женщины в бочке.

Женщина в бочке.

Глава 16

Крик.

Мадам Кригер проснулась. Ощутила, как мокрое платье прилипает к телу. Мягкая лесная подстилка под повозкой покрыта утренней росой. Сначала она подумала, что это кричит мальчик в ящике. Или это остаток мутного сна, который ей только что приснился, с обезьянами и беззубыми жонглерами в гротескной пантомиме. Но теперь она услышала его снова. Она посмотрела наверх. Это птица, ворона в кроне дерева над ней.

Она поднялась, тело закоченело на холодной земле. Ей срочно было нужно обратно в Баккен, пока мальчик не проснулся и не начал звать на помощь. На женщин вест-индское масло действовало четыре-пять часов, но мальчик младше и, вероятно, более восприимчив. Она спешила сквозь чащу.

В Дюрехавсбаккене было безлюдно, голоса и музыка стихли. Палатки стояли брошенными, между запертыми фургонами полз утренний туман, стойла закрыты ставнями. Только несколько парней бродили и искали что-то, как будто надеялись отыскать кусок хлеба в какой-нибудь куче мусора. Где-то трещал костер, запах жареного мяса и хлеба разносило ветром по округе.

Проход тоже был пуст и безлюден, не считая пары бродячих кошек. Никаких следов обезьян.

Мадам Кригер осмотрела повозку, где спрятала ящик с мальчишкой. Повозка с шумом раскачивалась, и что-то волновалось внутри нее. Она помедлила. Это было рискованно. Достать ящик, открыть его, вытащить мальчика.

Если кто-то выйдет из повозки, пока она стоит с потерявшим сознание мальчиком на руках, все кончено. Может, лучше подождать? «Нет, надо рискнуть», — подумала она. Ей некогда было расхаживать взад и вперед, скоро здесь снова будет толпа народу. Мадам Кригер осторожно отодвинула ковер и другие ящики в сторону и поставила нужный сундук на траву. Он казался легче, чем был раньше. Засовы были отодвинуты.

Как так вышло? Она вспомнила, что один засов сломался. Второго было недостаточно, чтобы держать крышку, если мальчик нажал с другой стороны. Он убежал. Ящик был пуст.

Как мог этот маленький идиот проснуться? Так рано? Нужно было взять больше «дыхания ангелов», сильнее прижать платок к носу. Вот так всегда и бывает, когда в сердце находится место состраданию. В раздражении она оттолкнула ящик, и он ударился о повозку.

— Перестань шуметь, — раздался низкий голос из повозки. Швед. Или норвежец. Крупный, судя по голосу.

Мадам Кригер молча отошла в сторону. Она стала размышлять, куда убежал мальчик. Что будет делать этот маленький, изнеженный паренек? Искать полицию, звать на помощь, идти на запах свежего хлеба? Нет, его, должно быть, охватил страх или даже паника. Умнее всего с его стороны было бы стучаться во все фургоны и просить помощи. Но маленький ребенок, который редко выходит из родительского дома, вряд ли так подумает. Он думает только, как бы ему убежать и спрятаться.

Она осмотрелась, пошла к лесу мимо шатров и ослов, привязанных к дереву.

Между деревьями петляла маленькая дорожка.

Испуганный мальчик побежал бы по ней. Она была в этом почти уверена.

Она оглянулась, пересекла открытую площадь и пошла по тропинке.

Ничего не было видно, ни следов, ни веревки, которой был связан мальчик. Ни мальчика.

Тропка поворачивала, огибая пень.

Немного спустившись, она вышла на небольшую поляну с высокой травой, на которой блестела покрытая росой паутина. Она уже собралась идти дальше, когда заметила, что трава под деревьями примята. Она присела на корточки и принялась рассматривать сломанные травинки. Как охотник, идущий по следу зверя.

В мягкой почве небольшое углубление. След?

Еще один чуть впереди, такого же размера. И еще один.

Следы ведут в сторону озера? Мадам Кригер различила их между деревьями. Она представила себе мальчика, до сих пор вялого из-за вест-индского масла. Он звал маму? Или он просто в панике бежал куда глаза глядят? Может, спустился по склону.

Может, он запутался в густом кустарнике? Если только он не попал к морю. Мадам Кригер поспешила к берегу. Лодки были вытащены на сушу, вокруг плавала стая лебедей с головами, спрятанными под крыло. Она взяла большую палку, чтобы раздвинуть красные водяные лилии и другие растения, и посмотрела в зеленую воду.

Она заметила что-то среди камышей. Что-то темное и белое.

Мальчик в своем красивом пиджаке и рубашке. Должно быть, он пошатнулся и ударился о камень. Стал сопротивляться и утонул. Ну и ничего страшного. Главное, что она нашла тело. Ей нужно было думать о своем плане, а не о мальчике. Мертвый мальчик столь же ценен, как и живой. И с ним меньше мороки, его легче спрятать. Она может закопать его где-нибудь в лесу. Единственное, что имеет значение — врач должен думать, что мальчик жив.

Мадам Кригер спустилась вниз на мелководье, прошла между камышами по водорослям, которые покрывали дно. Она приподняла платье, чтобы оно не намокло. Маленький дурачок. Как можно быть таким глупым? Она схватила мальчика за руку и вытащила на берег.

Но он легкий, слишком легкий. Она посмотрела на свои руки и в воду и поняла, что стояла с тонкой курткой в руках. И больше ничего. Всего лишь куртка, которую какой-то пьянчужка бросил в воду.

— Эй, дамочка! Поймала что-нибудь? — закричал мужчина с другого берега.

Она разъярилась из-за потраченного времени. С каждой секундой найти мальчишку будет все сложнее и сложнее. Он все дальше и дальше отходил, мог встретить людей, рассказать, что произошло. Мысль об этом заставляла ее нервничать. Нет больше права на ошибки. Она шла дальше по берегу, ища следы его присутствия. Вдоль берега и внизу склона земля мягкая. Следы должны быть заметны. Но смотреть было нечего. Если бы он здесь был, она бы это заметила.

Она снова поднялась наверх, туда, где видела его след.

Вокруг шатров и фургонов с лошадьми просыпалась жизнь. Дюрехавсбаккен медленно оживал. Несколько молодых людей ходили и развешивали объявления на фургоны вдоль дорожек.

Она подошла поближе и прочитала текст надписи: разыскивается мальчик пяти лет. Пониже краткое описание внешности и одежды мальчика. Объявление подписано профессором и доктором Беньямином Горовицем, Хаусер Платц, 13, Копенгаген.

«Объявления — это хорошая новость», — подумала мадам Кригер. Это значит, что его еще не нашли. И это значит, что она может искать его, не выделяясь из толпы.

Мадам Кригер обошла двух околоточных, которые разговаривали с итальянцем на ходулях, и вернулась в лес. Она старалась как можно тщательнее исследовать местность. Обошла по кругу старый трактирчик у ручья и, спустившись в густой кустарник, обнаружила в росистой траве тропинку.

Тропинка петляла между двумя деревьями и покинутым муравейником.

Вперед, вперед — и сорвалась в глубокую расселину.

Расселина, казалось, была образована грязевыми потоками.

Будто срезанная ножом, земля обрывалась, и внизу открывалась долина, покрытая колючим кустарником и остролистом высотой с овцу. Корни у деревьев обнажились, среди них виднелась лисья нора. А прямо посреди зарослей крапивы лежал мальчишка. Он лежал прямо в овраге, там же, где упал.

Прежде чем спуститься, она осматривается. Тихо постояла и послушала.

Ближайшие повозки стояли за деревьями, на расстоянии в несколько сотен аленов. Никто не видел ее. Она спустилась, держась за обнаженные корни, как за веревки. Спустившись на дно оврага, она подобрала ветку и раздвинула ею крапиву, чтобы достать мальчика, не обжегшись самой.

Он лежал в странной позе, руки и ноги неестественно раскинуты.

Она раздумывала над тем, чтобы так и оставить его здесь лежать. Пройдет много времени до того, как кто-то найдет его. А лесные деревья и растения скоро скроют все следы.

Мальчик испустил долгий, измученный стон. Мадам Кригер посмотрела вниз на него. Он открыл глаза. В его взгляде так много страха и боли, что ей почти жаль его.

— Ни звука, — тихо сказала она. — И делай то, что я говорю.

Он только кивнул. Сначала помедлив, а потом уверенно.

— Вон туда, — сказала она и показала на юг, где она оставила свою бричку. На другой стороне оврага, через лес. — Пошли.

Мальчик поднялся и стоял, немного шатаясь. Он испуганно смотрел на крапиву. Понимал, что сейчас будет больно. Наконец ей пришлось подтолкнуть его. Она шла за ним следом.

Они прошли через овраг, поросший густым ивняком, образующим идеальные заросли. Когда они вышли на другую сторону и прошли несколько аленов вдоль края оврага, мадам Киргер почувствовала небольшое облегчение. Вскоре они окажутся на тропинке, где она увидела сломанное дерево, похожее на кисть руки.

Собираясь пересечь тропу, они услышали приближение кареты на полном ходу. Она едва успела толкнуть мальчика в заросли сорняков и поставить ногу ему на грудь, как карета подъехала и остановилась рядом с ней.

— Доброе утро, фрёкен, — сказала ей женщина в черной шляпке. Это жена врача, мадам Кригер сразу ее узнала. Позади нее сидела служанка. — Что вы здесь делаете? Одна? — спросила жена врача.

Мадам Кригер обдумала ответ.

— Мальчик пропал, фру. Мои муж и брат послали меня сюда на поиски бедняжки.

— Речь идёт о моем сыне. У вас самой есть дети?

— Нет пока что, — ответила мадам Кригер и почувствовала прилив ненависти за столь бестактный вопрос. Она прижала мальчика сильнее к земле. — Этого счастья я ещё не испытывала.

— Мой муж — очень уважаемый врач в Копенгагене. Скажите вашим мужу и брату, что мы будем поминать вас в своих молитвах.

— Я буду молиться, чтобы… — сказала мадам Кригер и опустила взгляд на мальчика, на его большие испуганные глаза, — …чтобы вы и ваш муж скоро увидели вашего любимого сына. Бог награждает смиренных.

Шнайдер ненавидел эту чепуху. Суеверия, которые держат людей за рабов, играя на их примитивных чувствах. Но это обезоруживает простаков.

— Спасибо, — сказала жена и беспокойно улыбнулась. Она снова скрылась в темноте кареты, и та тронулась с места.

Мадам Кригер секунду постояла и посмотрела карете вслед. Ее нога все еще стояла на груди ребенка. Раздавить его так просто.

Глава 17

Ханс Кристиан подставил голову под струю воды, чтобы прийти в себя, и теперь разглядывал свое лицо в зеркале.

Вода ничего не смыла. Ни уродливые лица, ни воспоминания вчерашнего дня.

Анна, изуродованная, с изрезанной грудью, как разделанный цыпленок. Он думал о злодее-преступнике, который поменял двум женщинам самые женственные части их тел. Как у него возникли такие идеи? И что у него за цель? Это чистейшее и полнейшее безумие.

Он приставил к щеке острую бритву и срезал несколько волосков. Это поле очень неровное, да и урожай на щеках не слишком богат. Он давно хотел усы, но отважился на это только в Риме. Можно экспериментировать со своей внешностью, когда путешествуешь один. Он пытался отрастить волосы подлиннее, чтобы они закрывали уши, как у австрийских крестьян, которых он встречал, или даже косичку, как у наездников из Зальцбурга, но все это лишь подчеркивало то, что ему больше всего не нравилось: его лицо.

Это Торвальдсен предложил ему отрастить усы. «Сделай что-нибудь со своей внешностью, чтобы каменщикам было за что зацепиться через сто лет», — сказал Торвальдсен, стоя в облаке известковой и мраморной пыли. Торвальдсен считал, что, чтобы стать знаменитым, нужно иметь узнаваемый профиль, который легко воспроизвести на холсте или в камне. Красивые усы, кустистые брови, очки. Сейчас есть только нос, сказал Торвальдсен. И он выглядел скорее комично, чем мужественно. Ханс Кристиан еще думал о том, чтобы купить высокую шляпу, чтобы быть похожим на мелкого буржуа.

«Безумие», — снова подумал он, имея в виду на этот раз свое собственное безумие. Вечная игра с мыслями о собственной славе.

Он должен думать не о себе, а об Анне и причудливых стихах заключенного.

— Девушка в бочке, другая в купальнях.

Безумец в арестантской что-то знал. Он что-то услышал или, может быть, подслушал, выполняя свою грязную работу по опустошению отхожих мест, или услышал разговор в трактире или на углу улицы, где убийца хвастался своими преступлениями. Откуда иначе он мог узнать о таком?

Он объяснил это Молли перед тем, как они расстались. Нужно было поговорить с надзирателями, получить доступ в арестантскую и понять, что имел в виду тот арестант. Молли не понравилась эта идея. По ее мнению, это была потеря времени. Как бежать за оторвавшимся осенним листком. Вместо этого лучше было искать вторую пропавшую женщину, хотя она и понимала, что это невозможно. За три дня, пока она искала Анну, она услышала много историй о разыскиваемых женщинах, которые уезжали, исчезали, садились на пароходы в Швецию или поступали в услужение к купцу или кузнецу, никому не сказав об этом. Их искали по несколько дней, а то и недель. А иногда так и не находили. Наконец Молли сдалась и приняла план Ханса Кристиана, и они договорились встретиться в девять часов у Суда.

Ханс Кристиан шел по улице. В канале крякали утки. Город начинал просыпаться. Погода была хорошая, небо голубое, как сталь. Он плохо спал, ворочаясь в жесткой кровати под бесконечно звучавший в его голове стих золотаря: «Ах, я верю, что стражи из мочи короля. И топор просвистел, мою смерть зря суля».

Эти слова не давали ему уснуть. Слова про топор, сметающий всё: лицо, нос, голову.

Позади раздался шум. Мимо проехала повозка. Это королевский экипаж — с двумя возницами высоко на козлах и еще одной лошадью сзади.

В окне экипажа он видит принцессу Вильгельмину, напудренную женщину с круглым и злым лицом. Ей есть на что злиться, если верить всем слухам об изменах ее мужа. Поговаривают, что он с ней разъехался и что принца Фредерика выслали из страны. Люди знают все о королевском доме, им нравятся сплетни.

Он обогнул угол площади Гаммельторв. Молли стояла перед зданием Суда. Она выглядела взволнованной, волосы растрепаны, как спутанная пряжа. За руку она держала ребенка, маленькую девочку в грязной одежде и башмаках, которые были ей велики.

— Это дочь Анны, — объяснила Молли и посмотрела на него, как бы извиняясь. — Некому за ней присмотреть, поэтому пришлось взять ее с собой. — Девочка выглядела испуганной и прижималась к Молли. — Она скучает по маме.

Ханс Кристиан посмотрел на девочку.

— Я тоже скучаю по своей. Каждый день.

— Она тоже умерла? — спросила Мари.

Ханс Кристиан не привык, чтобы дети так разговаривали со взрослыми. Большинство детей из хороших домов, которых он знал, говорили, только когда взрослые им разрешали. Но ему это понравилось. Именно так и должно быть: свобода спрашивать и думать. Он посмотрел на Молли.

— Я не знал, что девочка знает, я…

— Саломина вчера напилась и проговорилась, — говорит Молли.

— О, — сказал Ханс Кристиан. Что можно было сказать ребенку, потерявшему самое дорогое? Он посмотрел на малышку. Она походила и на маму, и на тетю.

— Да, моя мама умерла, — сказал он, не зная, что еще можно сказать. Но и этого кажется мало. Недостаточно. Молчание такое немое, такое разочаровывающее. Слова, во всяком случае, могут дать надежду.

— Похоже, что-то произошло в городе, — сказала Молли, чтобы нарушить это странное молчание.

Ханс Кристиан только сейчас обнаружил необычную, тревожную суету на площади перед Судом. Люди носились туда-сюда. Поющая старушка голосила о большом дне на поле. Пара здоровенных парней уезжали вместе с повозкой со свежим хлебом. Ханс Кристиан посмотрел в окна тюремных камер здания Суда, где он сам сидел пару дней назад.

— Подожди здесь, — сказал он. Он прошел мимо окон камер и прислушался к мешанине звуков.

Ничего не было слышно.

Какой-то заключенный протянул грязные руки из окна и схватил его за сапоги, но он быстро вырвался.

— Золотарь, где золотарь? — спросил он темноту в надежде получить ответ. Хоть от кого-нибудь.

Прошло мгновение, и на свет кто-то вышел. Ханс Кристиан сразу узнал крестьянина, оскорбившего короля.

— Теперь можно расслабиться, молодой человек, никаких больше стихов, — сказал он, оглядывая Ханса Кристиана. — А у тебя не найдется хлеба? Или вяленой рыбы?

— Что значит — никаких стихов? — спросил Ханс Кристиан. — Где золотарь?

— Сначала хлеб. Жена больше ко мне не приходит.

Ханс Кристиан посмотрел на Молли и на девочку.

— Но у нас нет ни хлеба, ни рыбы.

Крестьянин явно рассердился, но затем начал обдумывать свои возможности получить хоть что-то.

— Королевский охранник умер вчера вечером, — сказал он. — Речь идет об убийстве и о злодее-преступнике. Они только что увезли его в Скансен. — Он сделал движение рукой, как будто опустил топор.

— Что он говорит? — спросила Молли, стоявшая за спиной у Ханса Кристиана.

— Что золотаря казнят, — ответил Ханс Кристиан.

— А вы явно не тратили время даром на свободе, — отметил крестьянин и послал Молли долгий, многозначительный взгляд. Затем снова исчез во тьме.

Ханс Кристиан посмотрел на толпы людей, которые растекались по ближайшим улочкам.

— Я должен туда попасть. В Скансен. Золотарь что-то знает. Что-то важное. Я должен туда попасть и попробовать с ним поговорить, пока они не… — Ханс Кристиан умолк и посмотрел на Крошку Мари.

— Мы идем с тобой, — сказала Молли и взяла девочку за руку.

— Мы не можем взять ее с собой, это не для детей, не теперь…

— Детям приходится видеть другую сторону жизни, — сказала Молли. — Все равно рано или поздно они о ней узнают.

— Исключено. Я видел такое, когда был маленьким, — говорит он, вспоминая, как как-то раз сбежал из школы, как на лесную прогулку, как будто это было забавным приключением.

Молли посмотрела на девочку.

— Мы справимся, как всегда справлялись.

Девочка спокойно кивнула.

Молли с девочкой повернулись и пошли, а потом обернулись к Андерсену.

— Ну что, ты идешь?

* * *

Повсюду копенгагенцы вываливались из домов и низких бараков вдоль канала. У моста Книппельсбро[29] уже образовалась давка. Продавцы лотерейных билетов, конторщики и девушки, торговавшие сахарной ватой в бумажных кульках. Молодых мужчины и женщины, семьи, бабушки и маленькие дети. Высокие и низкие, в большинстве своем низкие. С корзинками для провизии и зажженными трубками. Здесь даже был оркестр португальских музыкантов в пестрых куртках, один из которых играл на длинной флейте.

Они прошли вдоль насыпи и увидели, что люди толпились вокруг ворот Амагера. Открыты были лишь одни крохотные воротца. Привратники стоят вплотную друг к другу и пускали людей внутрь, только посмотрев на их документы. Молли крепко взяла Ханса Кристиана за руку и попыталась остановить его. Толпа толкала их дальше, молодой солдат протиснулся вперед и что-то раздраженно сказал по-немецки.

— Ты не сможешь пройти через ворота, — сказала Молли. — У тебя нет документов.

Об этом он не подумал. Он снова почувствовал страх оказаться в тюрьме. Он посмотрел в сторону Амагерпорта. Желтое здание выглядело как могучий человек в красной шляпе с открытым ртом, который проглатывал всех приходящих.

— Может, я смогу протолкнуться? Но если меня узнают? Когда меня арестовали, в Суде написали мой портрет.

Молли шепнула ему на ухо:

— Возьми Крошку Мари на плечи. Этого должно быть достаточно для прикрытия.

Возможно, она была права. Он повернулся спиной, и Молли помогла девочке забраться. Это было новое чувство тяжести ребенка на плечах. От неожиданности он сначала чуть не завалился назад, а потом вперед.

— Крепко держи ее за ноги, — шепнула Молли.

Ханс Кристиан сделал как она сказала, взялся за тонкие лодыжки, одна кожа да кости, да и весила она слишком мало. Не больше, чем связка книг. Она вообще что-то ест?

— Вот так, — шепнула Молли. Они поддались людскому потому и двигались мимо шлагбаума, через тесный пропускной пункт, где привратники кричали на женщин с распущенными волосами и мужчин с горячительными напитками в повозке, просматривая между делом их документы, сличая их лица с изображениями преступников, должников и прочих лиц, подлежащих задержанию.

Но его это не касалось.

Сажая на плечи ребенка, человек сразу становится добродушным двуголовым созданием. Он почувствовал, как маленькие ручки цеплялись за его волосы, как холодные пальчики касались его больших ушей. Люди подталкивали их сзади, и они подошли к привратникам ближе. Один из них все-таки обращает на него внимание и вытянул шею, стараясь разглядеть.

— Возьми меня за руку, давай, — шепнула Молли.

Ханс Кристиан, не раздумывая, отпустил одну ножку Мари и крепко взял Молли за маленькую, теплую, сухую руку. Удивительно мягкую.

— Мы теперь семья, — сказала Молли совсем рядом. Он мог слышать в ее голосе улыбку. На секунду он почти поверил в то, что человек может забыть, кто он такой, и стать кем-то другим. Может, жизнь — это сцена театра, где человек выбирает роль, наиболее ему подходящую? Танцор балета. Поэт. Отец. Муж. Кто знает?

— Стоять! — выкрикнул привратник. — Стоять!

Молли подтолкнула его вперед.

— Иди. Не останавливайся. Продолжай двигаться.

По ту сторону ворот люди выливались, будто сливовый сок из узкого бутылочного горлышка. Все стремились выйти на открытое пространство, и здесь сливались в хаосе людские голоса, собачий лай, лошадиное ржание. Ханса Кристиана, Молли и Мари унесла толпа, и привратник бросил свою затею. Экипажи и повозки продолжали двигаться, верховые и пешие рассредоточились по полю, многие сели на высокую траву, чтобы отдохнуть.

Ханс Кристиан посадил Мари на траву.

Вдалеке виднелся дым клеевой фабрики в Страндлоддерне. С другой стороны виднелся Скансен. Сюда стекались все. На каждом дереве и на каждом клочке травы сидели люди. Некоторые ставили на ветру палатки. Прибывали десятки экипажей, нагруженные любопытными зрителями. В центре стоял эшафот. Это была грубая деревянная конструкция, небольшая сцена, где палач и жертва встречаются в первый и последний раз.

— Везут, — сказала Молли и показала куда-то пальцем.

Ханс Кристиан заметил простую телегу, перед которой шло двое караульных.

Она прокладывала себе путь среди всадников, окруженная толпой взволнованных людей. Они бежали рядом с телегой и пытались схватить человека, который на ней сидел.

— Мы должны с ним поговорить, — сказал Ханс Кристиан, протискиваясь через толпу, которая собиралась все плотнее и плотнее. Мужчина напевал свои вирши. Молли бежала позади, таща за собой Мари. Золотарь сидел, прикованный к повозке. Ханс Кристиан слышал его молитвенный голос среди яростных голосов толпы и грохота колес по камням.

Когда красный сменяется белым в туннеле…

Он еще заметил Козьмуса Браструпа в сверкающих сапогах. Начальник полиции стоял на лестнице эшафота, как дирижер, оглядывающий свой оркестр. К счастью, он не заметил Ханса Кристиана. Он смотрел только на красивый королевский экипаж с упряжкой из четырех лошадей. Принцесса сидела, спрятавшись за гардиной, и ждала ежедневной сцены.

Экипаж с золотарем почти подъехал к эшафоту. До него оставалось не больше ста шагов. Ханс Кристиан попытался подобраться к повозке с другой стороны, скрытой от взгляда Козьмуса. Времени тратить нельзя. Он протиснулся мимо шумной дамы и бросился на край повозки. Золотарь сидел на повозке, обмякший, как марионетка.

— Господин золотарь, я знаю, что у вас важная встреча, — крикнул Ханс Кристиан. — Но вы должны объяснить мне, что значат ваши стихи.

Золотарь медленно повернулся к Хансу Кристиану. Глаза его были бледны, как у кошки.

— Вы говорили, что истина скрывается в деталях. Вы можете сказать что-то еще? — попытался объяснить Ханс Кристиан, но его слова проходили мимо мужчины. Так же, как комья грязи и камни, которые ударялись о повозку и о его рваную одежду.

Золотарь продолжил читать свои стихотворные молитвы.

— Девушка в бочке, другая в купальнях,

Правда же в том, что дьявол в деталях.

— Уважаемый золотарь, я прошу вас, расскажите мне, что вы знаете о мертвой проститутке, — закричал Ханс Кристиан. — Иначе меня ждет то же, что и вас.

Это не произвело никакого впечатления. Золотарь жил в своем собственном мире. Как будто он находился в стеклянном пузыре, внутрь которого не долетали никакие слова. Когда Ханс Кристиан путешествовал по Европе, он однажды ехал в дилижансе с таким человеком. Пожилой часовщик перечислял в алфавитном порядке многочисленные детали часового механизма и собирал воображаемые часы, пока они проезжали через маленькие немецкие земли и княжества. Как будто этому человеку в изобилии был дан один особый талант, и больше ничего. В Оденсе тоже жил человек, который помнил все надписи на надгробиях местного кладбища и прекрасно знал математику, так что лоточник просил его складывать и вычитать, ибо он делал это быстрее всех, но больше он ничего не умел и сидел в бочке, чтобы не мочиться на пол. Странность или талант? Сложно сказать, так как же Хансу Кристиану получить ответ от золотаря.? Время поджимало. Очевидно, что этот человек не понимал ничего, кроме рифм и стихов.

Поводка подъехала к тоненькому буку, так что рабочему пришлось пригнуться, чтобы его не задели ветви. Ханс Кристиан чуть не споткнулся о колючий кустарник.

Может быть, остался только один способ. Заговорить стихами.

Он должен попробовать.

— Господин мой хороший, судьбой со мной схожий, — выкрикнул Ханс Кристиан и сразу же придумал следующие слова, — Как и вы, в сей стране я — что загнанный зверь. — Он оглянулся назад, и встретил взгляд Молли, которая отпрыгнула в сторону с Мари на руках.

Стихи были плохими и мрачными, но он не мог придумать ничего другого. Вначале золотарь выглядел так, будто ничего не слышал. Но вдруг он прервал свой стих, повернул голову в сторону Ханса Кристиана и внимательно изучил его взглядом.

Ханс Кристиан продолжил:

— Горе велико, я вижу столько мук, но вас казнят за дело совсем не ваших рук.

Теперь золотарь смотрел прямо на него.

Ханс Кристиан крепко держался за край телеги.

— Стихи говорят о жестоком уделе, откуда узнали вы это на деле?

— Ах, я верный слуга у мочи короля.

И топор мне грозит, ни за что смерть моя.

«О нет», — подумал Ханс Кристиан. Только бы безумец не начал повторять без конца одни и те же строки.

— Что можете вы мне еще рассказать? Мне женщину надо иль двух разыскать.

Они почти подошли к эшафоту, и крики людей заглушали их слова. Одному из караульных пришлось оттолкнуть мужчину, который пытался залезть в повозку.

— Другая в купальнях…

Ханс Кристиан ответил:

— Смогли мы с сестрою ее помянуть, но откуда взялась тогда ее… грудь?

Золотарь смотрел Хансу Кристиану прямо в глаза.

— Спрятали ту прямо в грязи и в иле, за городом есть и вторая могила.

Ханс Кристиан чуть не споткнулся от волнения. Эти слова свидетельствовали, что приговоренный к смерти вовсе не окончательно сошел с ума. Он действительно что-то знал.

— За городом, где же, с какой стороны? Восток или запад, мне скажете вы?

Рабочий испуганно посмотрел на караульного, который собирался стащить его с повозки. Ханс Кристиан услышал шепот несчастного.

— Что будет, что станет с моею душой, когда кровь прольётся над этой травой?

Ханс Кристиан пошел за ним, прячась за эшафотом, чтобы Козьмус его не увидел. Он спрятался в толпе, которая собралась вокруг надзирателя и золотаря, пока они шли к лестнице на эшафот.

Копенгагенцы были вне себя от нетерпения, кружась, как вороны над мертвой лошадью в канаве. Ханс Кристиан никогда не чувствовал такой отвратительной атмосферы и не видел, чтобы люди были так ослеплены ненавистью, с того сентябрьского дня пятнадцать лет назад, когда он приехал в город и наблюдал избиение евреев, мужчин, женщин и детей, которых ловили и убивали прямо на улицах. Возможно, золотарь думал то же самое, в любом случае он выглядел именно так, парализованный воплями и криками «голову с плеч». Хансу Кристиану пришлось подойти еще ближе, чтобы его было слышно.

— Душа ваша вечна, мой друг дорогой, и все не закончится с жизнью земной, скажите же, что вам известно?

— Он ночью унес убиенное тело, и мертвый жандарм довершил его дело.

Жандарм? Должно быть, он имел в виду караульного. Убитого караульного. Того самого, в чьем убийстве его обвиняли.

На эшафоте Козьмус и палач забрали золотаря, который с трудом вскарабкался на лестницу на стреноженных ногах. Палач извиняюще похлопал приговоренного к смерти по плечу, чтобы тот опустился на колени.

Козьмус развел руки в стороны.

— Уважаемые законопослушные горожане, здесь мы приводим в исполнение приговор преступнику, вынесенный справедливым судом. — Он повернулся к карете. Рука принцессы Вильгельмины виднелась из окна. — Ваше королевское высочество, этого человека вы видели той ночью? Этот человек заколол королевского стража, без сомнений, желая его убить?

Люди шумели, хлопали, а один работяга выкрикнул:

— Голову ему с плеч!

Принцесса подалась вперед, Ханс Кристиан мог различить ее бледный профиль в полутьме кареты.

Легкий кивок. Это был он.

Только люди, стоявшие рядом, видели это, но остальные на площади и так все поняли. Вскоре все зашумели, закричали и захохотали. Множество голосов.

— Голову с плеч, — раздалось над площадью.

Козьмус уступил место палачу. Тот поставил золотаря на колени и положил его голову на плаху. Ханс Кристиан сжался под эшафотом, и между щелями в грубо сколоченных досках он видел закрытые глаза приговоренного. Они находились близко друг к другу и были разделены только бревнами эшафота. Ханс Кристиан зашептал, боясь быть услышанным:

— Скажите, где та, кого я ищу, и к ангелам в небо я вас отпущу.

— …там, где кончаются недра столицы…

Рот золотаря был открыт, но кажется, он больше не мог ничего сказать.

— Там, где кончаются недра столицы? Что еще, друг мой? — Ханс Кристиан осторожно просунул пальцы в щель, золотарь тоже нашел его, концы их пальцев на секунду встретились, два приговоренных к смерти, два человека, которых весь мир взвесил и нашел неподходящими.

Палач крепко схватил руки золотаря и связал их у него за спиной.

— Там, где кончаются недра столицы, люди не явят туда свои лица.

Палач водворил золотаря обратно на плаху.

«Так же и я, — подумал Ханс Кристиан. — Через несколько дней так же буду лежать и я».

На площади наступила тишина. Стихли все крики. Стало слышно, как жужжат насекомые, ветер играет с кудрями девушек, паренька, который жевал табак. Ханс Кристиан услышал крики ныряющих в небо ласточек. И вздох палача, поднимающего топор.

Ханс Кристиан хотел сказать рабочему последнее слова, но первый удар палача оказался слишком неожиданным и быстрым. Возможно, даже для самого палача. В любом случае он сильно промахнулся, и топор вонзился в плечи осужденного. Тишину нарушил только его крик, хриплый крик. Палачу пришлось поставить ногу на спину золотарю, чтобы вытащить топор из хрящей и жил. Золотарь снова открыл глаза и умоляюще посмотрел на Ханса Кристиана. Последовал еще один удар, который задел шею, но не перерубил ее до конца. Ханс Кристиан, казалось, услышал наигранный вздох публики, который должен был изображать ужас пополам с восхищением. Золотарь посмотрел прямо, и кровь хлынула из раны на его шее. Палач поднял топор в последний раз. Ханс Кристиан хотел бы сказать рабочему на прощание красивый стих, но никакие слова не имели сейчас смысла, и он закрыл глаза и снова открыл их только тогда, когда раздался удар, а по площади раздались радостные возгласы, и он почувствовал, как по его щеке стекали струйки теплой крови.

Глава 18

Ханса Кристиана стошнило за небольшим деревом.

Молли не выглядела удивленной. Но про него это было сказать нельзя. Он видел, как люди уносили тело золотаря, изогнутое дугой. Это было для него уже слишком. Все краски исчезли с лица Ханса Кристиана, и оно было белым и изможденным.

— Я думаю, нужно идти туда, к воде, — сказал Ханс Кристиан и вытер рот грязным платком. — Если мы пойдем вдоль дороги, то придем к месту, где выбросили бочку.

Толпа поредела, лошади и экипажи, мужчины и женщины снова скрылись в безопасности за городскими стенами, но земля и кустарники все еще были примяты множеством ног и колес. По крайней мере, звуки природы вернулись. Застучал дятел.

— Погоди. Мы делаем большую ошибку, — сказала Молли. — Мы попусту тратим время. Мы не найдем здесь убийцу. Ничего здесь нет. Только коровы, деревья и… вот эта лужа.

Молли обеспокоенно посмотрела на Крошку Мари, которая тихо сидела и смотрела на воду. Молли прикрыла ей глаза рукой, когда палач опустил топор, но от звуков и голосов она ее спрятать не могла. Может быть, Ханс Кристиан был прав, это все вовсе не для детей.

— Ты разве не слышала? — спросил Ханс Кристиан, снова бледнея. — Он рассказал, где найти другую женщину. Там, где опустошают туалеты.

— Перестань, только ты можешь искать смысл в словах безумца. Я стояла рядом и слышала только двух идиотов, говоривших стихами. Не нужно мне было сюда идти… Вообще не нужно было ничего этого…

Ханс Кристиан посмотрел на Крошку Мари.

— С ней все будет в порядке, — сказал он. — Может быть, ей непривычно быть вне города, вдали от всего. Вот, смотри, цапля.

Длинноногая птица нырнула в камыши и показалась оттуда с толстой лягушкой во рту.

Крошка Мари широко раскрыла глаза, наблюдая за тем, как цапля пытается проглотить добычу.

— О нет, снова смерть и увечья, — заметила Молли, улыбаясь. Может быть, Ханс Кристиан опять прав. Может, это и к лучшему. Это всего лишь второй раз в жизни Крошки Мари, когда она уезжает из дома терпимости. Анна всегда очень опекала свою дочь, очень всего боялась.

Цапля пару раз взмахнула крыльями и улетела на заливной луг.

— По крайней мере, надо попробовать, — сказал Ханс Кристиан. — Пойдем вдоль дороги. Если не найдем вторую женщину до темноты, вернемся в город.

Молли слегка похлопала Крошку Мари по затылку.

— Малышка голодна.

— Мы остановимся в трактире, — предложил Ханс Кристиан.

Молли кивнула и взяла Крошку Мари за руку. Они пошли вдоль тракта, разрезающего равнину, мимо хуторов, где среди берез паслись свиньи, болот и торфяных выработок, где отец с сыном грузили торф в тачку. Пейзаж, природа, звуки и окрестности немного напоминали Онсевиг. В канавах пару раз попадались пьяницы, и все чаще встречались кучи мусора, одна больше другой.

Они остановились и посмотрели на мусорные холмы, горы помоев и озера нечистот. Вопили чайки. Если бы не запах, это была бы почти захватывающая картина.

— Это здесь, — сказал Ханс Кристиан и закрыл нос платком. Ему было нехорошо, но он чувствовал и волнение. — Теперь остается найти городскую клоаку.

Теперь она поняла, что он ищет. Клоаку, клоаку, клоаку. Вот о чем говорил рабочий. Грязи здесь было предостаточно. Именно на Амагере опустошаются недра столицы. Остров-клоака.

Они прошли мимо коричневой и пыльной мусорной кучи, собранной со всего города. Несколько взмокших человек сидело под деревьями, а пара нищих рылись в кучах отбросов, ища вещи, за которые можно было выручить скиллинг.

Она хотела, чтобы Ханс Кристиан спросил у них дорогу, но ему стало нехорошо, и он прислонился к дереву.

— Где опорожняют ночные уборные? — крикнула Молли рабочим.

— Отхожие места дальше по дороге, — ответил один из них, бросая на нее нескромный взгляд. Другой, постарше, подмигнул Крошке Мари. На Ханса Кристиана не обращали никакого внимания.

Немного спустя небо затянули облака, и дождь стеной накрыл поля, утопив все запахи и звуки в низком шуме, прерываемом только редкими раскатами грома.

— Пойдем, нам нужно укрыться, — сказала Молли и показала в сторону трактира под парой высоких елей. Истощенная лошадь была привязана снаружи. Внутри сидела трактирщица и счищала грязь с лежалых овощей. Молли и Крошка Мари сели в угол. Ханс Кристиан снял куртку и приземлился на стул рядом.

— Проследи, чтобы малышка что-нибудь съела, — сказала Молли. — Ты слишком слаб, чтобы идти со мной.

— Куда ты? — спросил Ханс Кристиан обессиленно. Возможно, дело было не только в вони и мусорных кучах, но и в драме, разыгравшейся там, на поле. Может, он и правда был не в состоянии выносить такие вещи.

У Молли этот факт вызвал в некотором роде симпатию.

— Пойду найду туалетную кучу. Я скоро приду, — сказала она.

Ханс Кристиан хотел ей возразить, она видит это по его глазам. Но он сдался и кивнул ей, исполненный благодарности.

Крошка Мари была немного обеспокоена тем, что тетя ушла. Пришлось несколько минут уговаривать ее, чтобы она поняла, что та скоро вернется.

Дождь усиливался, дорога стала грязной и скользкой. Немного поодаль стоял покосившийся дом с хилыми воротами.

— Это здесь опустошают уборные? — крикнула она через калитку мужчине, который заходил под крышу выкурить грязную трубку. Где-то поблизости выла собака.

Мужчина ничего не ответил, и Молли сменила тактику.

— Я ищу человека, который был здесь пару дней назад. У него с собой была бочка.

— Здесь бывает много людей, дамочка. Кто-то привозит отбросы, но большинство приезжает за удобрениями, — ответил он.

— Может, кто-то был в среду? Он катил бочку, в которой что-то было.

В ответ мужчина равнодушно пожал плечами. Таков деревенский язык, который она хорошо помнила, сельский люд скуп на слова и отвечает, только когда им хочется.

Она стояла под навесом и ждала, пока прекратится дождь. Ее платье промокло насквозь, а с волос капала вода. Она чувствовала раздражение и злость, шедшие изнутри. Ей хотелось выругаться. Выругать золотаря, который не хотел помогать. Обругать Ханса Кристиана за то, что он такой странный. Ругаться на себя за то, что взяла с собой в город Крошку Мари и позволила ей остаться наедине с мужчиной, который боится крови и зловония.

Ветер улегся, солнце выглянуло из-за облаков и осветило грязную землю. Почти невыносимое зловоние поднялось от темно-коричневой лужи. «Дыши ртом», — подумала она про себя. Именно этот запах указывал ей дорогу. Почти как будто он взял ее за руку и вел вперед. Он становился все сильнее и сильнее, забирался ей под кожу, в глаза, в желудок.

Она осматривала невероятные просторы отходов жизнедеятельности горожан. Богатые и бедные, нищие и короли, здесь были равны все. Сотни коричневых деревянных ванн пузырились и смердели под белым солнцем. Из них исходил коричневый поток нечистот, стекающий в стоячее озеро, грязный поток человеческих экскрементов.

«Похоже на ад на земле», — подумала Молли. Более мирный, более спокойный, но более вонючий, чем предупреждал священник в Онсевиге. Она заметила двух человек в кожаных фартуках, которые опустошали бочку в большой чан с помощью лопаты.

— В этом есть какая-то система? — спросила Молли, приблизившись.

Один из них быстро взглянул на нее и пожал в ответ плечами.

Другой золотарь, сгорбленный, как деревенский могильщик, оказался более словоохотливым.

— Все заканчивается здесь, — объяснил он. — Привозят бочки, мы загружаем их в повозки и выливаем в чаны все, что в них находится.

Молли прошла между чанами. Прижав платок к лицу, она остановилась около одной из них и посмотрела в коричневую грязь. Она добралась до озера. Грязная маленькая лодка почти лежала на боку, привязанная к дереву.

— Что в этом озере?

Мужчины переглянулись.

— Моча и дерьмо, смешанные со сточными водами и листвой с деревьев. Ею пользуются ночные золотари, когда приходят после закрытия.

Поверхность пруда была не просто коричневой, она была похожа на сургуч, твердую, безжизненную поверхность.

— Можно я возьму лодку? — поинтересовалась Молли.

— Что вы хотите там найти, дамочка? — спросил тот из них, что был постарше, обнажив в улыбке черные зубы.

Она не знала, что ответить. Зачем кататься на лодке по озеру из экскрементов?

И она увидела зачем. Всего лишь носок ботинка, показавшийся на поверхности. Только кончик красной туфли, казавшийся почти невозможным в коричневой жиже.

Но это был женский ботинок.

— Просто ответьте, — сказала она. — Можно я возьму лодку?

Мужчина кивнул головой, и Молли решила, что это значило «да».

Она прошла по грязной тропинке, держась за ветки деревьев. Полусгнившая жердь лежала поперек лодки. Ее можно было использовать, чтобы толкнуть лодку вперед. Прежде чем взять ее и оттолкнуться от берега, Молли убедилась, что платок плотно обмотан вокруг носа и нижней части лица. Лодка заскользила по темно-коричневой грязи.

Солнечный блик лег на зловонную поверхность, и с лодки она увидела пузырящиеся комья и странные разводы, гниющую крысу и порванный корсет. На нее смотрели не просто городские нечистоты и человеческие экскременты. Это гниение, бедность, безнадежность, несправедливость, так хорошо ей известные. Это то, в чем она видела свое отражение. Мир, который убил ее сестру, мир, который берет больше, чем дает.

Молли погрузила жердину в воду, вверх и вниз, скребя по грязному дну, ища.

Что?

Труп.

От вони у неё закружилась голова. Нет, подумала она. Она не может проделать это одна. Она не может быть одна. Он должен был ей помочь.

Глава 19

Маленькая ручка. В его руке.

Он проснулся и вздрогнул.

Девочка смотрела на него своими большими глазами. Детская боль ему знакома, он никогда не оправится от своей собственной. Единственное, что помогало ему исчезнуть в другом мире, были его рассказы. Немного лучше было, если рассказ был мрачный или странный. Если он был мрачный, было легче возвращаться к окружающей действительности, а если он был хороший и красивый, можно было отвлечься от боли.

— Мари? — спросил Ханс Кристиан.

Девочка посмотрела на него. Она все еще не чувствовала себя с ним в безопасности.

— Хочешь, я расскажу тебе историю про свечу? — Он снял нагар с фитиля сальной свечи.

Никакой реакции. Он никогда не рассказывал истории для детей. Дети просты, они не понимают изысканных звуков и многозначности слов, как не понимают и различные грани любви. Но Мари осторожно кивнула. Кто не любит хорошую историю?

— Огонек сальной свечи влюбился, — начал он и рассказал о папе и маме огонька.

— Папа свечи думал, что лучше всего ей в пару подойдет подсвечник, — сказал он, вынул свечу из подсвечника и поставил обратно. — Папа свечи говорил, что свеча и подсвечник созданы друг для друга, как мужчина создан для женщины и наоборот, — продолжил Ханс Кристиан и ненадолго задумался об Эдварде. Его лучший друг, почти брат, и даже больше, если может быть что-то большее.

Мари нетерпеливо ерзала.

— Но огонек влюбился в кого-то другого, — тихо говорил Ханс Кристиан. Это любимая уловка рассказчиков, если не можешь удержать публику самим рассказом, всегда можно сыграть голосом и начать шептать.

— Свечи не могут любить, — сказала хозяйка трактира из своего угла. Два ее сына пришли со двора и оглядывали Ханса Кристиана с тем же скепсисом, что и их мать.

— Неправда, — возразил Ханс Кристиан. — У всего есть душа. Полы помнят всех, кто по ним прошел, а камни стен по ночам ближе прижимаются друг к другу, это чтобы штукатурка не упала. И вот огонек влюбился в… — Ханс Кристиан посмотрел на Мари. — В тебя. Огонек влюбился в тебя, — сказал Ханс Кристиан. Он взял со стола серную спичку и чиркнул ей. — Но огонек видит тех, кого любит, только когда горит.

Он поджег фитиль, Мари подошла и встала к огоньку поближе.

— Теперь огонек сможет увидеть свое истинное пламя.

— Какая чепуха, — сказал один из парней, качая головой. Они прогрохали в кухню своими деревянными башмаками.

Хансу Кристиану было все равно. Он смотрел на Мари. Она будто бы понимала его. Что вещи живые, что все на свете говорит, если человек слушает, что свечи, лампы и фонарные столбы мечтают сменить свою форму и стать кем-то еще.

— Она сгорает, — сказала Мари и поднесла руки к теплому пламени.

— Когда свеча гаснет, она слепнет, как крот. Свеча видит, только когда горит. А потом она сгорает. Но огонек предпочитает видеть, любить и умереть, чем ослепнуть и вечно жить без тепла и любви.

Дверь распахнулась, и поток ветра задул свечу. Это была Молли, и запах нечистот висел вокруг нее.

— Мне понадобится твоя помощь, — сказала она.

* * *

Ханс Кристиан посмотрел на озеро.

Молли рассказала ему про башмак. Она была уверена, что он крепко сидит на чьей-то ступне, возможно, на ноге, которая принадлежит пропавшей женщине. Все это было ему понятно.

Проблема была в том, что нельзя достать то, что лежит на дне озера, пока сидишь в лодке. Нужно залезть в озеро. А Ханс Кристиан выше. Гораздо выше, чем она.

— Предпочитаю умереть, — сказал он.

— Этого нам как раз следует избежать, — ответила Молли из-за его спины.

— А что насчет них? Мы не можем им заплатить, чтобы они это сделали за нас? — спросил он и кивнул в сторону двух людей, которые стояли и искали что-то в деревянной повозке немного поодаль.

— А чем? — спросила Молли.

Он поискал у себя в карманах, но он уже знал, что в них ничего не было. Ему было нечем заплатить этим людям.

Нужно лезть в пруд, если они хотят найти второй труп. Только это может убедить начальника полиции, что Ханс Кристиан не убивал этих двух женщин.

Он расстегнул рубашку и стянул ее, чувствуя на себе взгляд Молли. Он никогда не раздевался перед женщиной. Он никогда не нырял в озеро городских нечистот, и в убийстве его прежде тоже не обвиняли. Очевидно, настал период отвратительных первых опытов. Ханс Кристиан оглядел себя, просто чтобы получить представление, что открылось взгляду Молли.

Его кости выпирали наружу в самых странных местах. Грудь западала внутрь. У Создателя был особенный каприз в тот день, когда он лепил Ханса Кристиана из куска неподатливой глины. Но Молли ничего не сказала, только улыбнулась. Он стянул последний чулок, пытаясь найти ногами твердую почву на илистом берегу.

— Вон там, — объяснила Молли и нетерпеливо указала в середину.

В одном белом нижнем белье Ханс Кристиан опустил ногу в озеро нечистот, и раздался слабый всхлип. На мгновение ему показалось, что это Крошка Мари, но потом он вспомнил, что она осталась в трактире. Хозяйка сжалилась над девочкой и нашла немного черствого хлеба и масла в кладовой. Когда они уходили, Мари сидела на полу и играла со свечкой и подсвечником, а они с Молли поспешили к озеру. И тут Ханс Кристиан понял, что это он сам всхлипывает.

— Ну иди, — сказала Молли и протянула ему жердь. — Этим можно водить по дну.

Сама Молли сидела в лодке и пыталась посмотреть в воду.

Он шел небольшими шагами, не делая резких движений, чтобы грязь не брызнула ему в лицо. Его подташнивало, но живот, к счастью, давно был пуст. Вскоре он стоял в нечистотах по бедра. Ему стоило закричать? Он нашел взгляд Молли, она кивнула головой, как будто прочитала его мысли. Не было никакого пути назад, никакого девчачьего визга, который спас его в тот раз на фабрике. Он визжал так громко, что рабочие наконец его отпустили, и он смог натянуть брюки и убежать домой. Сейчас у него нет дома, да к тому же нет и таланта, если верить критикам, и его единственная надежда — рыжеволосая проститутка, которая сидит в лодке, покачивающейся на озере нечистот.

— Давай же, — сказала она ему.

Большим и указательным пальцами он зажал нос, а другой рукой стал водить по дну озера. Все же его ноги постоянно натыкались на различные мелкие предметы. Он старался думать, что это были камни и водоросли, но не мог избавиться от мысли о том, что в этом озере скрываются грязные вещи из горшков и сковородок, гнилая рыба и капустные кочерыжки, превращенные в причудливых существ с длинными зубами.

— Ты что-нибудь нашел? — спросила Молли.

Он кивнул.

— Да, но не то.

— Давай дальше, — сказала Молли.

Он подчинился и двинулся дальше, немного наискосок. Озеро, казалось, становилось все больше и больше. Казалось, что до другой стороны не меньше одной или двух миль. Что-то ударило его в колено, и он чуть не упал.

— Нет, — сказал он, пытаясь удержать равновесие. — Это невозможно.

— Ну давай, еще чуть-чуть, вот туда, — пояснила Молли.

Коричневая жижа уже доставала ему до пупа. Это выглядело так, будто его тело наполовину погребено в мягкой земле.

Он почувствовал, как что-то коснулось его. Он замер на месте.

— Что там? — спросила Молли, поднимаясь.

Он осторожно опустил руку в жижу и провел вокруг. Дальше. Дальше внизу. Теперь и верхняя часть тела исчезла в теплом море, и только лицо оставалось на поверхности.

— Ты что-то нашел? — Голос Молли звучал тревожно и взволнованно.

Когда рука Ханса Кристиана показалась на поверхности, она сжимала маленькую ладонь. Он сам был удивлен не меньше Молли. Сначала ему захотелось закричать и выпустить ее. Вместо этого он потянул.

Вслед за кистью показалось запястье. Потом плечо.

— Вытащи это… на берег, — сказала Молли и спрыгнула из лодки на землю.

Ханс Кристиан пытался управиться с ношей и крепко держать ее в руках. Это было легко в озере, но когда он достиг берега, стало тяжелее. Он чуть не потерял равновесие, выбился из сил и устало повалился на землю.

Это труп. Женщина. Останки женщины. Обнаженной женщины.

Молли тихонько вскрикнула.

Кожа женщины была коричневой, нечистоты окрасили ее. Она была ниже ростом, чем Молли, и еще худее. У нее были длинные волосы, возможно, они были светлыми, и черты лица казались весьма приятными.

Но он смотрел на другое. Как и у Анны, ей что-то пришили, и два кома на бледной груди выглядели на ней чужеродно.

Молли села рядом с ним.

Он не мог ничего сказать, только показывал на швы.

Молли села рядом с ним, и он увидел, как она вытирает слезы рукавом.

— Это плохая работа, хуже, чем у Анны, — сказала она и показала на тело, пока он пытался стереть коричневые пятна с ног влажной травой и своими чулками и поспешно потянулся к одежде.

— Возможно, она еще была жива, когда он делал это, — сказала Молли.

Эта мысль не могла принадлежать человеку, это была поистине чудовищная идея.

— Или, может быть, — сказал Ханс Кристиан, — может, он начал с нее здесь и стал более искусным к тому моменту, когда он… зашивал твою сестру, — сказал он, тщательно пытаясь подбирать слова. Каждое из них звучало ужасно.

— Это один и тот же человек, — сказала Молли, глядя на него опустевшим взглядом. — Вот твое доказательство. Теперь ты можешь пойти с ним к Козьмусу.

— Да, — сказал он в надежде, что она права. Он поднялся и подошел к двум мужчинам, оглядываясь на нее. Она держала покойницу за руку и что-то ей говорила, но слов он разобрать не мог. На это горе невозможно было смотреть даже издалека. Ханс Кристиан договорился с ними, чтобы тело отвезли обратно в город, в полицию. Старший предложил отправить тело в покойницкую завтра на барже, которая отплывает туда рано утром с причала неподалеку.

— Я кое о чем подумала, — сказала Молли, когда он снова к ней подошел. — Я не уверена в том, что с тебя снимут обвинения только потому, что мы ее нашли.

— Что ты имеешь в виду? — справился он.

— Тебя могут обвинить в еще одном убийстве. Откуда начальник полиции узнает, что ты не убивал ни Анну, ни эту несчастную? Как ты это докажешь?

Он посмотрел вниз, раздумывая, как все могло быть так сложно.

— Разве ты не понимаешь? — спросила Молли. — Тебе необходимо найти его. Нам необходимо найти его. Возможно, он не остановится, возможно, он продолжит убивать девушек. И резать.

Он пожал плечами, но она была права. Все дело было как лужа нечистот, в которой он только что побывал. Но нет другого выхода, кроме как нырнуть в нее.

Он взмахнул своим носовым платком и прижал его ко рту, потом сел на корточки и осмотрел тело. Хотя она была худой, она выглядела довольно крепкой, с сильными руками, бедра были толще, чем у Ханса Кристиана, и более жилистые. Было сложно определить ее возраст. Он осторожно вытер ее платком. Коричневые пятна только еще больше размазались.

— Пойду найду воды, — сказала Молли и пошла в дом золотарей, чтобы наполнить деревянную бадью водой из колонки. Вскоре она вернулась и омыла тело.

— Красивая, — сказала Молли. — Но она не проститутка. Я никогда не видела ее раньше.

— Хмм, — сказал Ханс Кристиан и взял руку женщины, чтобы рассмотреть ее. — Выглядит так, будто она много работала руками, ногами и кистями, возможно, она работала в пекарне.

— Или была танцовщицей, — сказала Молли.

— Не думаю, — сказал Ханс Кристиан и посмотрел на ногу покойницы. Истрепанная веревка была крепко привязана к левой ноге. На обеих лодыжках остались раны от веревки. И на обоих запястьях, как он теперь увидел. — Ее крепко связали. Обездвижили.

— Но у нее раны не такие, как у Анны, и нет заноз на ногах, — заметила Молли и вылила на девушку еще воды, чтобы можно было рассмотреть кожу. Ханс Кристиан отжал платок и протер руки.

Он вдруг внимательно посмотрел на руки мертвой женщины.

— Я знаю, что это за руки, — сказал Ханс Кристиан. — Кожа, она отбелена. Белая под ногтями.

— Может, это из-за озерной грязи? — спросила Молли.

— Нет, посмотри, подмышки и локти не такого цвета, но много белизны на лице и плечах.

Молли покачала головой.

— Что это значит?

— Я знаю этот цвет, моя мама выглядела так же. Она по много часов работала в холодной воде, стирая одежду для богатых. — Ханс Кристиан поднял взгляд. — Нам нужно в белильню, эта девушка была прачкой.

Глава 20

В этом должен быть какой-то смысл. Во всем. В том, что его подозревают. В том, что убийца резал своих жертв. Что одна девушка — проститутка, как его сводная сестра, а другая — прачка, как его мать. Или это простое совпадение? Маленькая дьявольская игра в прятки. Потому что гулящие и прачки — низшие существа в обществе? Легко достать, легко избавиться. Если он выяснит, кем была та прачка, может, он сможет узнать, была ли она связана с Анной? Может, у них были общие знакомые?

Маленький пароход разрезал волну, и Ханс Кристиан сидел на форштевне[30] и надеялся, что свежий морской воздух смоет с него запах смерти и нечистот, который навсегда поселился у него в носу, хоть он и вымылся свежими водорослями в морской воде. Ханс Кристиан путешествовал подобным способом третий раз в жизни, и каждый раз он удивлялся, глядя на столицу, на ее многочисленные башни и шпили церквей, поблескивавшие, когда пароход качался на волнах. Здесь были слышны только крики чаек с облаков и шум вращавшегося двигателя. Он завораживал его. Удивительно, как огонь и пар могут оживить массу мертвого металла.

Первым его путешествием на пароходе была поездка в Орхус. Ему разрешили посмотреть механизм, его невероятные части, вращавшие огромное колесо. Все так внезапно меняется. Скоро никто не будет ходить пешком по земле, люди просто будут перемещать свои дома с помощью огромных колес, приводимых в движение паром.

Теперь они снова двигались к берегу, в небольшую гавань под названием Сюванг к северу от Копенгагена. Путешествие на пароходе из города сэкономило им немного времени, но в первую очередь позволило им покинуть Амагер без документов. Молли нужно было вернуться в город с Мари.

Он спрыгнул на землю и кивнул капитану головой в благодарность за поездку. Полицейский шел по набережной и разговаривал с батраком, катившим повозку со шкурами. Ханс Кристиан прошел в арку и попал в маленький двор. Над ним простирались сломанные крылья мельницы, которые как раз чинил подмастерье на кривой приставной лестнице, удерживаемой от падения его пухлой женой.

— Белильщицы? — крикнул он им.

— Мимо новых табачных плантаций, около кустов после хлопковой фабрики, — закричала ему в ответ жена подмастерья. — Вы еще с дороги услышите, как они сплетничают, — пояснила она, и подмастерье на лестнице ухмыльнулся.

Потом он начал лучше ориентироваться.

Он узнал широкий мост Остербро и Блегдамсвей[31], куда однажды приезжал с Эдвардом. Прошел мимо груды камней и низких заборов. Вот и маленький домик, тонувший в кустах увядающих роз, и каретник с открытой мастерской. Хотя казалось, что большой город все растет и растет вширь, суета и шум затихали за городским валом, где люди бегают с места на место в своих пыльных башмаках. Он прошел то, что должно было быть табачной плантацией, с растениями, обрезанными до высоты колена.

Ханс Кристиан прислушался к голосам и сплетням, разносившимся по воздуху. Это хорошо: звук ударов, криков и занимательных историй.

Он сошел с дороги, прошел мимо пары больших деревьев к открытому месту, поросшему травой. Сначала он подумал, что в траве лежали люди, но потом он понял, что это была разложенная одежда. Платья, рубашки, брюки, нижние платья и белье всех цветов. Снаружи, у низкого чана, стояло тридцать прачек, возможно, больше. Большинство из них склонилось над камнем и било по белью палками. Несколько из них стояло у берега, где вода сбегала в чан, и полоскали белье, чтобы потом скрутить, выжать его и повесить сушиться на солнце.

Когда он вышел из-за деревьев и подошел к бассейну, наступила тишина. Одна из женщин, отвечающих за белильню, подняла голову.

— Вы, должно быть, заблудились. Портной живет дальше по дороге.

Может, она намекала на его поношенную одежду? Дыра на рукаве куртки. Теперь все остальные женщины тоже смотрели на него. Это его смутило.

— Нет, — сказал он. Как ему это объяснить? — Я ищу одну молодую девушку.

— Все мужчины так делают.

Комментарий вызвал у остальных женщин смех. Белильщица бросила какое-то белье на край бассейна, откуда остальные женщины забирали его и разложили на траве.

— Я имею в виду… — попробовал он снова. — Дело в том, что она, скорее всего, здесь, вы должны ее знать, ей должно быть лет шестнадцать-восемнадцать, возможно, старше. И довольно симпатичная, я думаю.

— Да, так что это не может быть ни одна из нас, — сказала белильщица, и все снова засмеялись, и он не смог найти быстрый ответ.

— Она прачка, — сказал он.

— Тогда она знает, что у нас нет времени стоять и беседовать с ее хорошим другом, или дядей, или кто вы там.

Он замешкался. Потом попробовал снова.

— Моя мама была прачкой в Оденсе. Хорошей прачкой. Она брала меня с собой к ручью. И я видел, как они выбивали, выворачивали и выжимали белье с восхода солнца до ужина.

Теперь все смотрели на него, и вода капала с мокрой одежды.

— Она была хорошей мамой, — сказал он и задумался. — Хорошей мамой и сильной прачкой, пока ее однажды не нашли… В прошлом году.

Все женщины стихли.

— Очень многие из нас уходят из жизни слишком рано, — сказала белильщица и спустилась на землю. — Кого вы ищете? — спросила она.

— Эта девушка мертва, — ответил Ханс Кристиан и услышал, как страх пробежал по толпе женщин. — Я ищу ту, что сможет мне рассказать, где она. Это девушка или женщина, которую вы не видели пару дней, возможно, неделю.

— Их много, — промолвила белильщица. — Прачки приходят и уходят, как та вода, в которой мы стираем.

Другие женщины поддакнули. Истории о прачках, которые заболели, спились, упали с крепостного рва, были куплены торговцами людьми или умерли от заразы. Истории о прачках, которые попали в руки молодых солдат, родили от богатых прусаков, уехали за границу или получили работу в театре. Верно и то, что многим прачкам расхотелось жить в столице, и они уехали обратно в Нюбёлле, Вексё и Валленсбек в надежде получить место на ферме.

Многие болели. Слишком многие болели, «водной болезнью», как они это называли. Что-то живет в грязной воде, и из-за этого на коже выступает красная сыпь, и зуд, и кашель, и лихорадка в сентябре.

Девушки переглянулись.

— А что с Петрой? — спросила одна из прачек. — Мы долго ее не видели.

— Она перешла на службу в дом месяц назад, — сказала другая — А еще я несколько дней не видела Сигне. И дочку Астрид.

— У Астрид цинга, и ее дочь дома, ухаживает за ней, — сказала белильщица.

— Сигне помогает на кожевенном заводе. Я видела ее вчера, — сказала третья прачка.

Он выслушал женщин, не зная, что делать. Это были одни догадки. Может быть, покойница и не была прачкой. Он смотрел на нее несколько минут, наверное десять, и сделал слишком быстрое заключение.

— А что с Марен? — наконец заговорила последняя. Прачки оглянулись друг на друга, но Марен среди них не было, Марен Йенсен с улицы Боргергаде, она совсем молоденькая, ей семнадцать или восемнадцать лет, красивая девушка, которая все же пошла в прачки.

— Марен Йенсен с улицы Боргергаде, — повторил Ханс Кристиан, пока прачки загружали повозку сухим бельем. Две из них толкали повозку по дороге. Ханс Кристиан шел за ними.

— Вы идете обратно в город? — спросил он и представил, как можно было спрятаться под бельем. Должно быть, неприятно, запах бассейна белильщиц, чувство тошноты. Но это был хороший способ пройти мимо привратников за городские ворота. Возможно, единственный. Если его схватят, его опять посадят под арест. Вопрос в том, как убедить прачек взять его с собой и спрятать. История о покойной матушке тронула их, может, нужно поднапрячься и что-то еще добавить?

Одна из женщин пожала плечами. «Почему ты спрашиваешь?» — прочитал он в ее взгляде.

— Моя мама с рождения жила в такой бедности, — промолвил Ханс Кристиан, не вдаваясь в объяснения, и подошел к повозке, положив руку на умягченную древесину. — Такой бедной, что никто не беспокоился подписать, в каком году она родилась. Ее собственная мать была каторжанкой. Она так и не выучилась читать и писать, — продолжил он и посмотрел на свою непритязательную публику из белильни. Рассказ на них подействовал. — Хотя она и выросла как дочка каторжанки и часто ложилась спать голодной, она выросла лучшим человеком, которого только можно представить.

Одна из женщин смахнула слезинку, потом вторую. Ну вот, более благодарных зрителей у него еще не было.

— А что с этой повозкой? Она, пожалуй, может выдержать несколько фунтов.

Глава 21

Уважаемый профессор анатомии.

Я пишу вам…

Мадам Кригер была недовольна своим почерком. Она боялась, что он ее выдаст. Что он расскажет все ее тайны. Может, это только из-за плохого света в пакгаузе, и она устала, и чернила были с комками.

Она снова опустила перо в чернильницу.

… Потому что ваш сын у меня.

Может, это мальчик отвлекает ее.

Он не кричал и не вопил, как она ожидала. Разве это не то, что делают все пятилетние дети? Вместо этого он тихо плакал. Один раз он что-то тихо произнес. Ба-ба. Это было прозвище служанки. Мальчика увезли, связали и посадили в клетку, и единственный, по кому он скучал, — это служанка. Такова жестокая любовь. Даже между ребенком и его родителями.

Он не тронул поданные сухари, но жадно выпил эль. Сейчас он спит, свернувшись в углу клетки, весь в черных и белых перьях. Это не гусиные и не лебединые перья. Они скорее похожи на перья со шляпки танцовщицы. Они насыпались с какого-то пернатого иностранца, привезенного в Данию в этой клетке. Может, с большого попугая или пингвина. Мадам Кригер много чего повидала в своих путешествиях. Странных рыб на глубине, странных существ в небе, странных тварей на берегах и среди скал. Они пугали ее и делали счастливой. Гениальные создания природы, опасные, ужасные и прекрасные. Человек может создать все, что ему нужно. Бог был смел, когда создавал человечество, и теперь требует той же смелости от нас. Так говорил Шнайдер, когда она слушала его речь в Академии наук.

Она продолжила писать письмо: «Приходите на встречу один. Я подчеркиваю: один».

Вот так. Теперь письмо составлено правильно, не хватало только последнего довода, который убедит еврейского доктора подчиниться. Она осторожно вытянула руку мальчика между прутьями. Он не проснулся, только слегка пошевелился. Тем или иным образом она должна доказать врачу, что ее намерения серьезны. И что она готова на все. Если бы она не применила его знания, то мальчик навсегда остался бы в расщелине посреди крапивы. Ему нужно было это знать. Она положила руку мальчика на деревянный пол.

Паренек открыл глаза. Он посмотрел на нее и понял, что сейчас произойдет.

— Нет, — сказал он тихо. Все еще во власти эля и сна.

— Это для твоего отца, — сказала она и опустила топор.

Лезвие вонзилось в палец, но не дошло до конца. Мальчик инстинктивно резко вырвал руку с громким криком.

Крик был громче, чем она рассчитывала. Как будто страх и смерть спорили, кто должен занять больше места. Но хуже всего глаза мальчика, они стали темными и большими, как у зайца, висящего на крюке со снятой шкурой и повисшими ушами, и глаза у него были такие же черные и готовы выскочить из орбит. «Как ты можешь поступать так со мной?» — говорил этот взгляд, заглушенный криком, который усиливался по мере того, как кровотечение из искалеченного мизинца становится сильнее.

— Оставь, — пропищал мальчик, запихивая руку в клетку.

— Протяни руку, — скомандовала она. Сколько шума из-за дурацкого пальца. — Давай или я убью тебя.

Еще больше слез, все тело мальчика задрожало от страха.

— Протяни руку сейчас же. Или я открою клетку и расколю тебе голову надвое.

Мальчик сидел, прижимая раненую руку к груди, он быстро сжался, и слезы текли у него по щекам и шее.

— В последний раз, — сказала мадам Кригер, приподнимая топор, чтобы мальчик видел и его, и кровь, стекающую с острия. — Дай сюда руку, и я сделаю это так быстро, что ты ничего не заметишь.

Последние слова были абсолютно бессмысленны, но может, на глупого мальчишку они подействуют.

Наконец он осторожно и неуверенно протянул руку. Она была почти совсем обескровлена и похожа на кукольную ручку с маленькими, неподвижными пальцами.

В этот раз мадам Кригер сделала все быстрее. Решительным движением она схватила мальчика за запястье, такое хрупкое, что она могла бы переломить его пополам. Потребовалось три сильных удара топора, чтобы палец полностью отделился от руки. С кожей и костями было сложнее, а крик был таким громким, что мадам Кригер подумала, что можно и убить его. Если один из сторожей, которые проходят мимо пакгауза, услышит это, все пропадет. Но нет, подумала она, пытаясь сохранять спокойствие. Никто ничего не услышит. Этот пакгауз заперт и ждет, когда следующая партия сахара приедет на корабле из Вест-Индии.

Мальчик дрожал от боли, прячась в дальнем углу клетки, и весь сжался в комок. Крики прервал плач, тоже весьма раздражающий.

Вы должны сделать в точности то, что я требую.

Палец лежал на полу. Она почувствовала возбуждение в теле. Сердце колотилось от ужаса и блаженства. Это была необходимая работа. Помнить, что сказал Шнайдер. Мы не должны впускать в себя милосердие. Это заразная болезнь. Сначала один раз чувство милосердия возьмет верх, потом второй, и снова, и снова. Наконец, оно овладеет всем миром. Это никуда не годится. К тому же это единственный способ заставить врача поверить ей. Но все же он не должен пойти в полицию. И он не должен ничего говорить своей жене. Жена непредсказуема, слишком много эмоций. Вместо этого доктор должен скрыть реальное положение вещей. Рассказать жене, что мальчик скоро появится.

Если вы хотите увидеть его снова.

Мадам Кригер вспомнила, как доктор отказал ей. «Я на стороне Бога», — сказал он тогда. Самодовольный сукин сын. Теперь он поймет, что Бог вовсе не на его стороне. Бог ни на чьей стороне. Бог только смотрит. Пока человек страдает. Пока человек умирает. Пока человек выполняет работу Бога. Так было сотни лет, может, тысячи. И только те, кто это признает, получат окончательную свободу.

Она долго сидела и смотрела на письмо. Порядок слов, почерк, сообщение: В семнадцать часов. В саду Розенборг[32]. За павильоном. Править больше было нечего, она была в этом уверена. Она принялась одеваться как мужчина. Одежда лежала в старом сундуке, парик светлый, как волосы ангела.

Крик мальчика прекратился, когда она покидала пакгауз. Только слабый плач преследовал ее до моря, когда ее мысли перешли к обдумыванию следующего шага.

Доктор получит письмо.

Прочтет его, поймет, что все серьезно. Что единственный шанс мальчика выжить — безоговорочное подчинение его отца.

Она ходила кругами по площади Хаусер Платц, пока не поняла по окнам, что доктор дома. Она подождала, пока шумный экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, прогрохотал по улице, быстро подошла к двери, положила сверток и один раз ударила в дверной молоток. Она отошла за экипаж, который все еще выезжал с площади, и быстро повернулась, чтобы увидеть, что врач стоит в дверях со свертком в руке.

P.S. Я следую вашим советам касательно отделения конечностей от тела. Вопрос в том, как долго вы предпочтете быть разлученным со своим сыном.

Глава 22

Марен Йенсен. Женщин с таким именем много, но только одна из них работала в прачечной. Имя на табличке почти стерлось. Теперь там ничего не написано. Так бывает в Копенгагене. Если исчезаешь на день-два, то про тебя забывают. Это повергло Ханса Кристиана в уныние.

— Ребята?

Два паренька оторвались от игры с ржавыми обручами от бочек.

— Марен Йенсен живет здесь?

Мальчики посмотрели друг на друга.

— Прачка Марен? — спросил один из них, тот, что был голым до пояса.

Ханс Кристиан улыбнулся сам себе при мысли, как быстро людям дают прозвища из-за их профессии или внешности. Родители могут приложить все усилия, чтобы назвать ребенка каким-нибудь грандиозным именем. Рядом с Хансом Кристианом рос Геркулес Педерсен, тощий мальчик с косоглазием. Отец был умственно отсталый, а мать выпивала, это было видно по слабым костям мальчика, и через несколько лет Геркулеса Педерсена прозвали Горемыкой-Педерсеном. Так и происходит, людей рано или поздно называют Рыбной Фридой, Безногим Торбеном или Прачкой Марен.

Марен жила высоко, под стропилами дома, спрятанного в четвертом по счету заднем дворе, куда мальчики показали путь и проводили его по лестнице. Они все еще стояли, когда он стучал в дверь.

— А нам что-нибудь перепадет? — спросил один.

— Перепадет? — спросил Ханс Кристиан и мысленно пересчитал все ребра бедняге.

— За помощь.

— К сожалению, у меня ничего нет. Вы получите только мою благодарность.

Благодарность в карман не положишь, это было хорошо видно по мальчикам, сбегающим по лестнице. Когда он ходил в эту часть города, он думал, что горожане и их дети голодали, как никогда раньше.

Он снова постучал, в этот раз сильнее.

— Фрёкен Йенсен? — осторожно спросил он.

Дверь заперта, но висела на петлях криво.

Он навалился на дверь плечом, и замок подался, дверь открылась. Пыль полетела во все стороны, крыса спрыгнула с кровати и исчезла в щели в полу.

Он стоял неподвижно. Эта комнатушка была довольно уютной. Через кривое окошко лучи солнечного света падали на кровать. На сундуке лежали панталоны и платье. У стены стоял маленький столик с пустым умывальником, зеркало, расческа и стакан с затвердевшим воском. Свеча лежала опрокинутой. Марен бросила на пол пару сапог, один из них лежал под кроватью. Должно быть, она торопилась. Ханс Кристиан внимательно осмотрел все вплоть до порога. Там лежал клочок бумаги. Он поднял его. Кто-то написал записку, свернул бумажку и сунул под дверь. Мы договорились?

Мы договорились. Возможно, это убийца оставил записку? Ханс Кристиан представил себе, как убийца сначала заключил договор, но Прачка Марен, заподозрив неладное, пытается уйти от судьбы, пока он все-таки не нашел ее. Бесполезные догадки, сказала бы Молли, если бы была здесь.

Ханс Кристиан подошел к кровати и осмотрелся. Здесь сидела, лежала, причесывалась, спала, мечтала, отражалась, надеялась, скучала, любила Марен Йенсен. Казалось неестественным, что чужой человек стоял в ее комнате и пытался угадать ее жизнь и судьбу. Это действительно та мертвая девушка, которую они нашли в Амагере? Почему она умерла от той же руки, что и Анна? Ее выбрали случайно? Марен тоже тайно работала проституткой?

Комната не походила на бордель, здесь нет ничего красного, ни одежды, ни штор. Одежда тоже была совсем простая, и на ней мало украшений.

Он потрогал пальцем дно умывальника, почувствовав какую-то муть. Как будто чаша была полной, но вода испарилась. Он заглянул в сундук, где лежало немного одежды. Она была бедна. Белье чинено-перечинено, в сапогах дыра. Воск — самая дешевая краска для ресниц и щек, он помнил это еще со времен своей первой квартирной хозяйки, скупой женщины. Здесь не было ни книг, ни писем. Наверно, у нее не было денег на перья, бумагу и книги. Но читать она умела, иначе письмо под дверь ей бы не положили. Мы договорились? Договор с покойницей?

Он сел на скамейку перед маленьким столиком. Здесь она сидела и прихорашивалась перед старым небольшим овальным зеркалом. Справа налево по стеклу бежала трещина. Она угрожающе делила лицо пополам. Угроза, которая нависала над Белильщицей Марен. Ханс Кристиан закрыл глаза, но делать этого не стоило. Перед ним встали картины сегодняшнего дня. Марен в луже грязи, глаза золотаря, свист топора в воздухе.

Он обошел комнатушку, наклонив голову, чтобы не задевать потолок.

Что-то здесь не сходилось.

Что-то.

Он посмотрел на щетку для волос. Она была вырезана из цельного куска древесины. Хорошая щетина, наверное, дикого кабана. Сзади вырезаны ракушки и устрицы с жемчужинами, украшенные позолотой. Это не та щетка, какую покупают у старьевщика или на рынке. Такую делают на заказ у щеточника. Такую щетку Ханс Кристиан видел только в руках у Ингеборг Коллин.

Он повертел ее в руках.

Он слышал мысли свечи, боль оловянного солдатика и горящей бумаги. Все вещи живые, может, можно поговорить со щеткой?

— Маленькая щетка, — шепнул Ханс Кристиан и посмотрел как будто ей в лицо. Хорошо, что Молли здесь нет, а то она опять насмехалась бы над ним. — Маленькая щетка, кто забрал твою хозяйку?

Щетка не ответила. Между щетинами застряли светлые волосы. Он вытащил их и стал рассматривать на свету в солнечных лучах, проникавших сквозь стекло. Они длинные, гладкие и были похожи на волосы девушки, насколько он их разглядел, когда она лежала на земле в грязи.

— Что ты видела? Видела ли ты, кто забрал Прачку Марен?

Ни слова. Может, попробовать поговорить с зеркалом? Кто скорее расскажет правду, щетка для волос или ручное зеркальце? Ханс Кристиан нашел одну-единственную серную спичку, чиркнул и зажег свечку. Он поднял зеркальце.

— Дорогое зеркало, — сказал он. Это проклятие зеркал — видеть все и не быть в состоянии ничего с этим сделать. Зеркало не делает людей красивее, не осушает заплаканные глаза, но все-таки изо всех сил старается, каждый день каждое зеркало старается, у китайского императора тысяча зеркал, но он не доволен ни одним из них. Ханс Кристиан посмотрел на свое отражение. Нос, высокие виски, мелкие кудри. Ну что зеркалу стоит немного улучшить картину? Сделать большой нос маленьким, убрать следы усталости под темными глазами, сделать хорошую бороду из этого пушка? Нет. Зеркало видело то, что видело.

— И что же ты видело? — Ханс Кристиан приподнял зеркальце вверх. Покрутил вокруг, чтобы разглядеть комнату Прачки Марен в наступавшей темноте и двигавшемся свете. — С кем у Марен был договор? — шепнул он зеркальцу, стоило разбудить язык в вещах. Это не как с торговцами вином и сумасшедшими, они рассказывают все. Нет, диван или кровать сложнее убедить что-то рассказать о том, как кто-то сидел или лежал на них и что они слышали.

Вдруг он увидел это. В зеркале. За ним в дверях стояла женщина в белом. Это она, мертвая Марен с полей Амагера. Ее дух. Он вздрогнул.

— Марен, — сказал он и повернулся. Он не ожидал, что она появилась на самом деле. Ханс Кристиан был убежден в том, что это зеркало ему показало и рассказало то, что знает. Но она все еще там стояла, только со шляпкой на голове. — Вы вернулись.

— Вернулась? — спросила она, сделав шаг назад в темноту коридора. — Где..? — Она остановилась.

— Прачка Марен? — спросил он, уверенный, что это то же лицо, которое он видел в Амагере.

— Не подходите ближе, — сказала она. — Я вооружена! — Она что-то выставила вперед, в темноту. Ханс Кристиан не был уверен, что это нож.

— Ни шагу ближе, — сказала она.

— Вы Марен Йенсен?

— А кто ее спрашивает?

— Тот, кто ищет истину.

— Какую истину? — тихо спросила она и спрятала лицо.

«Их больше одной?» — хотел узнать он, но не успел до того, как она исчезла на лестнице.

Секунду он стоял неподвижно, будто скованный своими большими башмаками.

Он знал, что бы Молли сейчас сказала. Беги же, глупая твоя голова. Девица знает что-то, что может привести к убийце моей сестры.

* * *

Он сбежал с лестницы, прыгая через три-четыре ступени. Это было для него нелегко, каждая ступенька была такая узкая, что он соскальзывал. Он успел заметить светлые волосы, выбившиеся из-под шляпки.

Она уже вышла на дорогу и ускорила шаг.

Выходя из дома, он заметил, что она исчезла за компанией грузчиков, сражавшихся с комодом.

— Осторожно, осторожно! — крикнул он мусорщикам, которые ссорились с продавцом ярких птиц в тесных клетках. Он протиснулся мимо них, повернул за угол и довольно долго шел по улице, прежде чем снова заметил шляпку и светлые волосы. Он никогда раньше так не бегал, как в последние дни. За Молли, за золотарем, а теперь еще и за этой дамой. Это неудобно. Хотя ноги у него длинные, быстрыми они не были никогда.

К счастью, женщине быстро идти мешало платье, ей приходилось приподнимать юбки.

Дальше по улице, мимо сада Розенборг.

— Остановитесь! — попробовал он сказать, когда оказался поблизости. Так близко, что он мог видеть ее коричневую шляпку с цветами, вышитую шаль на плечах. Но она не остановилась, только побежала еще быстрее, пробежав перед дилижансом на полном ходу, так что и лошадь, и кучер встали на дыбы.

Она напоминала Прачку Марен, но не была похожа ни на проститутку, ни на прачку, ни на какую-либо другую плохо устроившуюся в жизни женщину. Она была хорошо одета и обута. К тому же улицы не были ей знакомы, как родной дом, и она скорее выглядела на них как испуганная, загнанная лисица. «Я просто хочу поговорить с вами», — захотел он крикнуть ей, но не смог, мучимый одышкой.

Его задержала четверка лошадей с тяжелым грузом из бочек, которой нужно было проехать, и он опять упустил ее из виду. Он поспешил в переулки, названий которых не знал. Запыленная мостовая пахла куриным навозом и рыбьими потрохами, здесь заготавливали треску. Он почти поравнялся со сторожем, который крикнул ему в спину, какого дьявола здесь творится, но Ханс Кристиан только бежал дальше.

Теперь он видел очертания женской шляпки в дальнем конце небольшого переулка с дверями по обе стороны, вплотную расположенными друг к другу. Он прокрался по проулку, мимо деревянных ящиков и бочек, досками с ценами на товары, обломками уличного прилавка продавца мелких товаров.

Она остановилась у двери и быстро повернула голову в его сторону. Их взгляды быстро встретились, и она проскочила в дверь и захлопнула ее за собой.

— Остановитесь, вы должны остановиться! — сказал он, хрипя, и чуть не упал на пьяницу, который крался вдоль стены.

Он бросился к двери.

— Эй, там! — окликает его городовой, мимо которого он пролетел мгновение назад. Он стоял в конце переулка. — Выйдите на свет, чтобы я вас видел.

Ханс Кристиан неохотно повиновался, и городовой направился прямо к нему. Ханс Кристиан не хотел оставлять погоню, но не мог рисковать быть задержанным. Если бы только на этой двери был номер, но его не было. На самом деле номеров не было ни на одной двери, и все они выглядели совершенно одинаково, той же формы, того же цвета, с теми же дверными ручками. Только мусор, грязь и спящие пьяные отличали одну дверь от другой, но это отличие было видно только ночью.

— Я сказал, выйдите вперед! — крикнул городовой. Это был громкий бас человека, который привык к подчинению и легко сломает пару ребер или длинный нос, если это потребуется.

Что делать? Ханс Кристиан осмотрелся вокруг. Вот. Белый камень, игрушка нищего ребенка. Он поднял его вверх, пока сторож к нему шел. Он поднял камень и нарисовал большой крест в мягком дереве той двери, что была ему нужна. Он придет сюда опять завтра с Молли и посмотрит, смогут ли они разговорить эту женщину. Когда он убедился, что крест достаточно заметный, он поспешил прочь от сторожа, который выкрикивал что-то за его спиной. Он петлял вокруг мужчин, которые делали ставки возле переполненной таверны, и смешался с толпой, которая как раз в этот момент покидала представление в маленьком танцевальном театре на улице Сторе Конгенсгаде.

Только когда он достиг другой стороны Готерсгейда и смог пройти мимо городового в обычном темпе, он почувствовал, что волнение в его теле немного утихло.

Это была она.

Та, что лежала мертвой в грязи, он был в этом уверен. Хотя, конечно, этого не могло быть. Человек не может быть одновременно и тут и там, живым и мертвым, прачкой-белильщицей и элегантной дамой в шляпке и длинном платье. Но все же.

Что-то тут не так, подумал он. Странное чувство, которого у него никогда раньше не было. Что все это слишком для него. Две убитые женщины, с самым женственным, что у них было, отрезанным и пришитым друг другу. А теперь одна из них восстала из мертвых.

Либо так.

Либо у Прачки Марен был двойник, сестра-близнец, похожая на нее как две капли воды. И так или иначе она — ключ к разгадке.

Глава 23

Похоже на ларец с драгоценностями с далекого Востока, но содержимое совсем иное. Ящичек покоился в руках мадам Кригер, и она почувствовала себя спокойно и уверенно в том, что палец мальчишки в ящике произведет впечатление на его отца. Она сначала думала вложить палец в само письмо, но потом решила, что лучше будет так.

Сначала письмо и предложение встретиться.

Потом палец, чтобы убедить доктора в серьезности своих намерений. В любом споре нужно доказывать, что у тебя есть воля к победе. Она многому научилась. В борьбе все решается до ее начала.

— Господин, — ответил консьерж, поднял шляпу и позволил ей пройти, по улице и в сад. Ее маскировка работала, это хорошо. И место выбрано тщательно. Толстые решетки между улицами и морем дают хороший обзор, так что мадам Кригер отлично видела, идет ли кто-нибудь.

И вот она его видела, он шел под молодыми деревцами. Доктор сверялся с карманными часами. Когда время приближалось к пяти, он начал беспокоиться. Ровно в пять он начал ходить туда-сюда по гравийной дорожке. После пяти он снял свою шляпу и промокнул лоб, потный от страха.

Мадам Кригер выжидала время, используя его, чтобы убедиться, что он один. И это он, она была в этом полностью уверена. Жены с ним не было, полиции тоже. И он не нанял пару помощников, чтобы они спрятались в кустах. Маловероятно, что это те, кто играет в подкову вокруг железной палки, воткнутой в траву. Нет, три женщины в светлых платьях в компании двух мужчин, которые слишком довольны и заняты женщинами, что вряд ли имеют с врачом что-то общее.

— Беньямин, — сказала она и приблизилась к решетке, которая разделяла их.

Сначала он никак не отреагировал. Он совершенно не привык, чтобы его называли просто по имени.

Она сказала это еще раз, громче:

— Беньямин.

Он повернулся и посмотрел на нее. Очень удивился, что встреча пройдет подобным образом. С решеткой между ними. Он осмотрелся и подошел ближе.

— Это вы! — сказал он и схватился за решетку, как будто хотел ее убрать.

— Я был на всех ваших лекциях, а вы заметили меня только сейчас.

— Где он?

— Тихо, — сказала она, довольная тем, что этот велеречивый человек молчит. Она протянула ему шкатулку сквозь решетку.

Он посмотрел на нее. Долго. Как будто почувствовал, что содержимое обеспокоит его. И открыл.

Сначала он закричал. Как и его сын. Доктор кричал и кричал. Затем крик перешел в хрип, сдавленное рыдание.

Один из мужчин подбежал к ним. Это был один из тех, кто играл в стороне.

— С вами все в порядке? — спросил он.

Мадам Кригер бросила на доктора взгляд.

— Да, — сказал врач и вытер себе рот. — Все хорошо.

— Вам нужна помощь?

— Оставьте нас в покое, — сказал врач.

Сначала мужчина удивился, потом плюнул в траву, повернулся и пошел назад. Мадам Кригер увидела, как он обратился к остальным, к женщинам в их компании. Пришел на помощь и был оскорблен каким-то евреем.

— Это подло, это не по-людски, — прошептал врач. — Мой сын ничего не сделал. Отпустите его, и мы все обсудим.

— Я просил вашей помощи. Вашей милости, — зашипела мадам Кригер. — Но вы не захотели. Вы не слушали.

— Он умрет, если не получит моей помощи, — сказал доктор.

— Нет, он умрет, если я не получу вашей помощи.

— О Исак, мой принц. — Врач спрятал лицо в платок.

Звук его плача устранил последние сомнения у мадам Кригер. Желание защищаться пропало у врача. Он сдался и поэтому проиграл. Он больше не сможет ни о чем думать, кроме как вернуть своего сына. Живым.

Врач убрал платок и посмотрел на нее.

— Что я должен сделать? Вам нужны деньги? Я могу достать деньги, достать золото, только скажите, чего вы хотите.

— Мне не нужны ни ваши деньги, ни золото.

— Это из-за того, что мы евреи? Поэтому?

— Нет, — ответила она. — Дело совершенно не в этом. Отныне вы будете делать все то, что делаете обычно.

— Я не могу. В моем доме все смешалось. У моей жены вчера был нервный срыв. Я не могу работать. Мы ищем его повсюду.

— Расскажите жене, что ваш сын в безопасности. У меня. Все хорошо. Он будет дома через неделю. Если вы сделаете то, что я скажу.

— И что же это?

Мадам Кригер посмотрела вдаль через решетку, к ним подходило два человека. Пара грубых мужчин в шлемах. Это полиция?

— Вы рассказали кому-то еще о нашей встрече? — спросила мадам Кригер.

— Нет, никому, — испуганно сказал врач.

Все же что-то подозрительное было в этих двух мужчинах, в том, как они шли, как будто они что-то скрывали и пытались выглядеть расслабленно. Она двинулась в противоположном от них направлении.

— Вы уходите? — Врач пошел вдоль решетки с другой стороны. — Позвольте мне увидеть моего мальчика. Прошу вас. Разрешите перевязать ему палец. Я сделаю все, о чем вы попросите.

— Заберите палец с собой. И ждите, пока я пришлю вам весть.

Врач в ужасе посмотрел на мадам Кригер.

— Как вы можете это сделать? Что я сделал?

— Ничего, — сказала мадам Кригер и остановилась ненадолго. — Я осмелюсь сказать, что восхищаюсь вами. Вы показали мне, что возможно все. И теперь пришло время показать это всему миру. Оставайтесь здесь. Не идите за мной. Если со мной что-то случится, ваш сын умрет.

— Мой сын. — Врач снова заплакал и упал на колени.

— Используйте время ожидания, чтобы потренироваться.

— В чем?

— В том, о чем мы говорили, — раздраженно сказала мадам Кригер. Некоторые люди думают только о себе.

— О чем… о чем мы говорили?

— О моей сестре. О том, чтобы дать ей новую женственность. Помочь ей стать тем, кто она есть, тем, кем она является в глубине души.

Мадам Кригер перешла улицу. По Дроннингенс Тверь-гаде[33], оборачиваясь перед каждым углом, чтобы убедиться, что ни доктор, ни кто-либо еще не следует за ней.

Наступал вечер. Сторожа зажигали фонари, и торговцы с площади Конгенс Нюторв собирались домой. Деревья на главной улице сгибались под тяжестью зеленых каштанов, подсвеченных в сумерках.

Она почувствовала прилив счастья от того, что ее план удавался. У нее был доктор, у нее был мальчик в качестве страховки, теперь ей не хватало только женщины. Модистки принцессы. Той, что должна была быть в распоряжении мадам Кригер с самого начала.

Глава 24

«Пещера Иуды» была окружена густыми кустами шиповника и находилась в стороне от главной дороги. Всегда были припозднившиеся путешественники, не успевшие в порт до того, как его заперли на ночь, а ключи уже отнесли королю. Им нужно было место, где можно переночевать, купить пива и густого супа, пообщаться с другими путешественниками и попеть. Так думали Молли и Анна в первый раз, когда завели речь о покупке трактира на имя их покойного отца. Вначале это была лишь глупая мечта, увлекательная фантазия, бросавшая луч света на их беспросветную жизнь. Но потом мысли окрепли, появился план, странный, невозможный, отважный, но все же план. Он делал возможной борьбу с той трясиной, в которой они тонули. Так или иначе. Двигаться дальше, хотя бы ради Крошки Мари.

Наверное, это было слишком легкомысленно, слишком нереально, слишком глупо, думала Молли, поправляя воротник. Мечта умерла, план провалился. В одиночку, без Анны, она никогда не сможет заработать достаточно денег, чтобы купить трактир.

Утро выдалось холодным и туманным. Молли не хотелось вставать, и ей казалось неправильным оставлять малышку одну. Но другого выхода не было, она это знала. Никакого трактира она не увидит, но она может хотя бы попробовать получить назад деньги, сто ригсдалеров, которые они внесли в залог Карлу-Трактирщику.

Все начиналось хорошо. Жена Карла тоже была родом из Онсевига, и Карл сжалился над ними и разрешил вносить оплату по частям, но с процентами. Конечно, три раза по сто ригсдалеров были для них целым состоянием, которое почти невозможно заработать двум проституткам, но если они будут брать в два раза больше посетителей, работая с девяти вечера и до двух часов ночи, то у них должно было получиться. Десять-двенадцать посетителей в день, в пятницу и субботу еще больше. Вторая половина воскресенья приносила больше денег, чем остальные дни, потому что от похмелья гости становились необузданными и развратными. И склонными к насилию.

Они работали изо всех сил и ни на что не тратили деньги, кроме скромной еды, свечей и починки шнурков для корсета, когда они портились, и башмаков, когда они стаптывались.

Но теперь все изменилось. Анны больше нет, Молли приходится платить за все самой, еще и за Крошку Мари, а недавно она услышала, что этот идиот Карл-Трактирщик хочет продать «Пещеру Иуды» кому-то на стороне. Она на мгновение остановилась, глядя на дверь в трактир. Ржавая ручка была готова отвалиться. Она раздумывала, что сказать. Она открыла дверь и заглянула в таверну, где у камина сидел егерь.

— Смотри, что выбросило с тракта в канаву, — завел речь Карл-Трактирщик, выходя из-за стойки и пригибая лысеющую голову, чтобы не задеть широкие балки. — Молли Хансен. Я удивлен.

Егерь на мгновение поднял голову, но быстро отвернулся и устремил взгляд на огонь.

— Я пришла забрать назад сто ригсдалеров, — начала она, и на лице Карла появляется скептическое выражение. — Анна умерла, и мне нужны деньги.

— Ну, — сказал он и перекрестился. — Жаль это слышать.

Она послала ему долгий взгляд.

— Я не могу работать, и у меня нет денег на еду. И на жилье, — сказала она, думая, рассказывать ли о Крошке Мари. Они с Анной не рассказывали про девочку ни трактирщику, ни его жене, они оба были усердными прихожанами церкви. Сначала трактирщик не хотел продавать свое заведение двум проституткам, но мысль о том, что они оставят свое ремесло, когда купят трактир, произвела хорошее впечатление. Теперь она боялась, что Карл подумает, если она скажет, что ребенок Анны рожден вне брака, без отца и без крестин. Она продолжила: — И с тех пор, как ты решил продать трактир кому-то еще, я хочу надеяться на твое благоразумие и что ты вернешь мне деньги.

— О, — сказал Карл-Трактирщик и посмотрел в окно на дилижанс, едущий по тракту. Он медленно покачал головой, прислонившись к стойке. — Девочка, послушай. Я расскажу тебе немного о жизни. Разумность — это когда человек держит свое слово. Слово есть слово.

— Но Анна умерла, — сказала Молли и возненавидела себя за то, что пришлось это сказать.

— Упокой Господь ее душу, — сказал Карл. — Но подумай обо всех, кому я отказал. Всех, кто пострадал из-за того, что я хотел отвести двух гулящих девиц от греховного пути.

Молли хотела защититься и объясниться, но он театрально поднял руку, чтобы она молчала.

— Моя Элла за вас поручилась. Она пообещала, что из Онсевига приезжают только люди с достойными душами. А теперь я остался без денег, которые были мне обещаны, и это меня совершенно не устраивает.

Меня тоже, подумала Молли, не в силах поднять глаза на зал, который должен был принадлежать им. Он мог стать первым настоящим домом для Крошки Мари. Никакой больше улицы Улькегаде, никакой чесотки и чахотки в борделе, никаких тягот.

— А как я найду нового покупателя? Об этом ты подумала? — Карл поворачивается к егерю. — Вилли, ты не хочешь купить мой трактир? — спросил он. Тот выглядел смущенным, но не сказал ни слова. Карл обошел стойку. — Я отказал покупателю из Ютландии. И Свеннингсену из Слагельсе. Теперь, юная Молли, тебе еще многое предстоит узнать о жизни среди честных людей. Эти деньги мои, вот так. — И он исчез на кухне, захлопнув за собой дверь.

Снаружи под деревьями она дала волю слезам. Молли посылала Карла куда подальше, проклинала его набожную толстую жену, которая, конечно же, сидела на кухне и все слышала. Они разрушили ее мечту, их план, будущее Крошки Мари. Это невыносимо. Она подняла из канавы яблоко и бросила в трактирную вывеску, та глухо звякнула и закачалась на цепи.

Она поспешила обратно к городским воротам.

* * *

Она видела перед собой лицо Анны. В городской толпе, повсюду ее безжизненные глаза и окровавленная грудь. Снова подступали слезы, но теперь это были слезы злости. Если она найдет виновного, она его убьет. С этими мыслями она встретила взгляд Ханса Кристиана, странного человека, с которым ее свела судьба.

Он стоял, прислонившись к стене, и поднял в знак приветствия кривую руку, когда заметил ее. Может, он сможет одолжить ей денег? Он должен был ей много авансом, ей нужно только занять остальную сумму, и, может быть, она сможет убедить Карла-Трактирщика и все же выкупить трактир. Это был ее единственный выход. Но Ханс Кристиан не казался богатым. Во всяком случае, он так не выглядел. Куртка рваная, рубашка неряшливая, а ботинки просили каши. Дыра зияла на них между пальцами ног и подошвой. Но, как она поняла, у него есть богатые друзья.

— Я хотела бы попросить тебя кое о чем, — сказала Молли. Она колебалась, чувствуя инстинктивное нежелание просить денег. Она всегда справлялась сама.

— Нет, сначала ты должна кое-что услышать, — сказал Ханс Кристиан. И рассказал ей все, долго, подробно и возбужденно, размахивая руками. Молли уже собралась прервать его и попросить денег, когда помощник мясника вдруг открыл за ней дверь и опустошил на мостовую лохань крови и потрохов. Молли пришлось отпрыгнуть в сторону, пока Ханс Кристиан заканчивал свой рассказ:

— И поэтому я думаю, что нам нужно вернуться и найти эту дверь.

— Я не понимаю, — сказала Молли и отметила про себя, что сейчас не лучший момент просить денег. — Ты преследовал мертвую женщину? Сейчас, подожди секунду. Мне нужно поговорить с Саломиной.

Молли повернулась и взбежала по лестнице. В голове была неразбериха. Старуха Саломина лежала и напевала песни с ругательствами, в то время как Крошка Мари сидела на полу и играла с жуком. Девочка такая самостоятельная, гораздо сильнее, чем Молли в том же возрасте. Саломина согласилась не спать и не напиваться еще несколько часов, но только до ужина. И присмотреть за Крошкой Мари.

Ханс Кристиан стоял на том же месте, когда Молли вернулась. И они отправились в путь.

— Но, — продолжила Молли, — женщина же мертва. Мертва, как… — Она пыталась найти сравнение. Как Анна. Как Продажная Берта и как другие проститутки, умершие от легочных болезней. Как их отец, который лежал на кладбище у залива.

Ханс Кристиан опередил ее.

— Мертва, как вчерашний день, который никогда не вернется. Я понимаю, как странно это звучит, но я знаю, что видел ее. Ее призрака.

Она остановилась, поймав его взгляд.

— Призрака? Я не верю в призраков, — сказала Молли.

— Значит, по крайней мере, кого-то очень похожего на нее, — сказал Ханс Кристиан. — Доппельгангер.

— Доппельгангер? Кто это? — спросила Молли.

— Два человека, которые так похожи, что можно перепутать, — отвечает Ханс Кристиан. — На одно лицо, одного роста, одинакового телосложения.

— Никогда не слышала об этом, звучит странно. Это могла быть ее сестра? Может, близнец? — предложила Молли.

— Но у нее не было ни братьев, ни сестер. Я узнавал.

— И куда она делась?

— Мы уже пришли туда, — пояснил Ханс Кристиан и свернул в маленький проулок. Они прошли немного вперед, пока он осматривался. — Выглядит не так, как вчера, когда я отметил крестом. Вон там. — Он показал на крест на двери перед ним, и голос его был полон детского ликования.

— Постучись, — сказала она. — Давай.

— Но что я скажу? — спросил Ханс Кристиан. Она вдруг оказалась так близко, что почувствовала его запах, еле различимый запах пота от старой одежды и что-то только его, что она хорошо слышала. Это значило и то, что он чувствовал ее запах. А она не мылась ни сверху, ни снизу с тех пор как… С той ночи, как пропала Анна.

— Тогда я это сделаю, — сказала Молли и постучала в дверь костяшками пальцев. Дверь открывается, мужчина в дырявом ночном колпаке испуганно и с непониманием посмотрел на них.

— Где пожар?

— Мы можем поговорить с вашей женой? — спросил Ханс Кристиан, стоя за Молли.

— Здесь нет никакой жены, — сказал мужчина. — Мы тут все бедняки.

— Вчера вечером в вашу дверь вошла женщина. У нее длинные светлые волосы, — объяснил Ханс Кристиан, вышедший теперь вперед.

— Оставьте меня в покое, — возмутился мужчина. — Никто не входил в мою дверь. А теперь я хочу вернуться в постель, еще и семи утра нет.

Мужчина захлопнул дверь. Молли вздохнула и осмотрелась.

— Может, ты ошибся? Может, она ушла в другое место?

— Нет, — сказал Ханс Кристиан и показал на крест на двери. — Это было здесь.

Молли подвела его к следующей двери.

— А что с этой?

Еще одна дверь с крестом.

Мгновение Ханс Кристиан стоял с открытым ртом и округлившимися глазами.

— И тут! — показала Молли на следующую дверь. И на следующую.

На всех дверях были белые кресты.

Хансу Кристиану пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Молли раздумывала над тем, чтобы помочь ему. Дать ему руку, как пьянице на Улькегаде, когда закрывается «Голубой Анемон», и они поскальзываются на скользкой мостовой. Пока он рассказывал о кресте, который начертил на двери, Молли раздумывала, действительно ли поэт сумасшедший или видит то, чего не видят другие. Она привыкла к странностям и безумию, к мужчинам, которые не могли ни посчитать, ни вспомнить что-то, ни говорить членораздельно, к мужчинам, не более вменяемым, чем стая голодных крыс. Она не слушала его болтовню о дырявой памяти и как все его чувства подвели его.

— Неужели я и правда пометил все двери крестом, а потом забыл об этом? — предположил он. — Но зачем? И если я сошел с ума, как курица, наевшаяся красных ягод, может, я и правда был… убийцей?

— Что? — спросила Молли.

— Я безумен. Я помню, как это пришло ко мне, как я был одержим безумными фантазиями, как мой дед. Держись от меня подальше, — сказал он, размахивая руками. — Я опасен.

— Перестань, — сказала Молли, хватая его покрепче. — Наверно, что-то такое и могло быть, и я прекрасно понимаю, как тебе трудно, но возьми себя в руки и думай поменьше о себе.

Ханс Кристиан ошарашенно посмотрел на нее.

Молли помахала рукой перед его лицом.

— Это не ты, но это могла быть она, — сказала Молли. — Та женщина. Она могла стоять по ту сторону двери и услышать, как ты нацарапал крест. И вместо того чтобы его стереть, она нарисовала кресты на всех дверях. Чтобы сбить тебя с толку.

Ханс Кристиан кивнул и начал рассказывать о расческе, которая ничего не сказала, и о зеркале, которое показало ему женщину, и о погоне по улицам, и о городовом, походившем на большого пса.

— Стоп, — сказала Молли. — Хватит болтать, лучше подумай.

— Я знаю, что это было здесь, именно на этом месте. Здесь стояло несколько ящиков, а на земле лежал человек, — сказал Ханс Кристиан. Но теперь там ничего не было.

Он постучал еще в одну дверь. Прошло мгновение.

Оттуда выглянула женщина. Это не могла быть та, которую он искал. Она низкая и некрасивая, с зубами как гнилые пни.

— Да, — отозвалась она.

— Я ищу женщину вот такого роста, со светлыми волосами.

— Здесь только я и мой муж, — сказала женщина и хлопнула дверью с такой силой, что дверная ручка загремела.

Внезапно все дело оказалось совершенно безнадежным. Если все двери отмечены крестами, как им найти нужную? Все улицы состоят из дверей, все тракты состоят из дверей, весь город состоит из дверей. Они могут стучаться во все эти двери до захода солнца, хоть до следующей недели.

— Кто она? — спросил Ханс Кристиан. — Дух, двойник, близнец? — Все вокруг отражалось и удваивалось, как фигуры в зеркальной комнате.

— Ты прав. Нужно быть умнее. Слишком мало нам известно, — сказала Молли.

Ханс Кристиан кивнул. И немного успокоился.

— Кто-то здесь должен ее знать, — сказала Молли. — Если она не дух, может, она живет на одной из этих улиц?

— Но почему тогда она так похожа на женщину со свалки? — спросил Ханс Кристиан.

— Как она выглядела? Расскажи побольше, — попросила Молли.

— У нее такие губы, — сказал Ханс Кристиан и задумался, — верхняя губа немного выдавалась вперед, как створка приоткрытой ракушки, а лоб был круглым и, наверное, быстро загорал, когда она выглядывала из-под зонта от солнца, и глаза, как у кошки.

— У нас есть чем ее нарисовать? — спросила Молли. — Мы могли бы показывать ее портрет людям. Спросить, не видел ли ее кто-нибудь и не знает ли, где она живет.

— Как художник в Суде, — сказал Ханс Кристиан. — Думаю, я смог бы ее нарисовать. Только мне нужно с кого-то срисовывать. Так что это не очень хорошая мысль.

Они стояли в тишине, пока кучка детей не пробежала мимо них по улочке.

— А та женщина со свалки? — заинтересованно спросила Молли. — Ты говорил, они похожи.

— Да, они были похожи. Ну или до сих пор похожи. Как две капли воды. Что ты придумала?

— У меня гениальная идея, — сказала Молли. — Если ты все же умеешь рисовать. Умеешь?

— Да, ну можно так сказать, — сказал Ханс Кристиан и пояснил, что он не гений с куском угля в руке, но с пером получается неплохо, а в своем путешествии он делал зарисовки жизни на римских площадях, рисовал мальчика на улице, вид из его комнаты.

— Так что, может, ты сможешь написать ее кистями или что там используется?

— Да, у меня есть бумага и несколько кусочков угля в моей комнате.

— Тогда пошли туда, а потом поспешим в мертвецкую у Лангебро, — сказала Молли и зашагала по узкому проулку. — Они же сегодня утром должны были привезти тело на барже? — спросила она.

— Да, — сказал Ханс Кристиан, немного позади нее. — Ну или, наверное, да. А что? Я не понимаю, чего ты хочешь. Зачем нам покойница?

— Чтобы было с кого срисовывать, — ответила Молли.

* * *

Они увидели ее только ближе к обеду. Баржа для покойников. Продолговатая лодка медленно проплыла под мостом Лангебро и направилась к покойницкой по ту сторону моста. В канале было почти совсем безветренно. Маленькому парусу было нечем наполниться, и он повис, как сухой листок, на мачте. Двое мужчин начали неторопливо грести.

Молли обеспокоенно посмотрела на Ханса Кристиана.

Достаточно ли хорош придуманный ими план? Она назвала его гениальным. Сейчас, несколько часов спустя, он уже не выглядел таким тщательно продуманным, скорее немного сумасшедшим. Ханс Кристиан правда умеет рисовать так, чтобы люди узнали женщину, которую они ищут?

— Вот и они, надеюсь, тело у них, — сказал Ханс Кристиан и поднялся. Он плохо управлялся со своим долговязым телом, стоял и махал руками. Кроме бордюра, им негде было присесть.

— Надеюсь, — сказала Молли, и они пошли к пристани.

— Вы со свалки? — крикнул Ханс Кристиан двум мужчинам, которые бросили весла на сушу и пришвартовались на набережной. Ханс Кристиан крепко взял его и начал привязывать к утке, но один из них выскочил из лодки и забрал канат.

— Эта женщина со свалки? — спросила Молли, чтобы помочь. На дне лодки лежал серый мешок.

Тот из рабочих, что был побольше, посмотрел на нее и кивнул. У того, что поменьше, со лба тек пот. Видимо, поездка была непростая.

— Мы нашли ее, — сказала Молли. Может, это даст им право на догадки, пока труп везут дальше на осмотр.

— Нам нужно отвезти ее в Народную больницу, — сказал низкий человек и взялся за мешок, как будто он весил, как весло, но он оказался для него слишком тяжелым. Тот, что был побольше, взял мешок с другой стороны, и они оттащили его на набережную.

Ханс Кристиан посмотрел на Молли. Как будто предлагал ей утащить мешок и убраться восвояси. Вряд ли они смогут уйти достаточно далеко.

— Мы хотели бы увидеть ее еще раз, — сказала Молли, глядя на холщовый мешок. Она почувствовала запах свежего сена, которым обложили покойницу, слегка потрескивавшего.

— Шестнадцать скиллингов, — сказал низенький и выбрался из лодки. — Если нам опять придется ее обматывать. Она уже начала пахнуть.

— О, — сказал Ханс Кристиан. Он не нашел, что еще сказать. Денег у них не было, не хватило бы даже купить вяленой рыбы, чтобы перекусить, пока они сидели и ждали. Молли снова подумала, что занять денег у Ханса Кристиана не получится. За высокопарным лицом и большим носом прятался не кто иной, как художник-неудачник.

Молли пришлось выйти вперед.

— Добрые люди, — сказала она. Слезы из ее глаз лились почти настоящие. — Женщина в мешке — моя… сестра. Дайте мне в последний раз взглянуть на нее. Я бедная, лишенная наследства женщина. Я прошу вас, если у вас есть хоть немного милосердия. Всего пять минут.

Мужчины переглянулись. Ханс Кристиан посмотрел на Молли. Как будто оценивал, хороша ли ее актерская игра, насколько она неподдельна.

Старший из двоих мужчин кивнул.

— У вас есть пять минут. Нам все равно нужно прикатить тележку из больницы. Но не разворачивайте тело полностью.

Молли поблагодарила их и кивнула им вслед.

Молли проворно открыла мешок, перевязанный веревками, как чехол для одежды. Сначала показалось сено, и Ханс Кристиан помог ей отодвинуть ткань ниже к шее Прачки Марен. Зрелище оказалось отвратительным, она была еще мертвее, чем вчера.

— Давай быстрее, — сказала Молли.

Ханс Кристиан работал быстро и продуктивно. Он приготовил бумагу и выложил угольки. Убрал сено с ее волос.

Молли смотрела на него, пока он работал.

— А у тебя талант, — сказала она, не в силах удержаться. Карандаш почти танцевал по бумаге и выглядел таким легким в его руке. Супружеская пара прошла мимо, испуганно посмотрела на девушку и лодку и ускорила шаг.

— Та, за которой я шел, была бледнее, чем эта девушка, — сказал Ханс Кристиан, рисуя лоб, уши и волосы. — Должно быть, та женщина работала в помещении.

Медленно, очень медленно рисунок обретал сходство и с Прачкой Марен, и с таинственной женщиной. Но это не так просто. Общие черты должны стать яснее и отразиться на бумаге.

— У нее волосы длиннее, — объяснил он. — Щеки немного пухлее, нос не такой, карандаш не всегда может передать то, что надо. Самое сложное — сделать ее живой, вдохнуть душу в иллюзию. Ухватить дух человека, его суть, это задача невозможная.

— Может, положить ее по-другому? — предложил он. — Чтобы свет иначе падал на лицо. — Он немного передвинул ее и продолжил работу.

Звук колес по мостовой, мужчины возвращаются, дольше ждать они не будут.

Последний небольшой штрих. Он доволен? Похоже получилось? Ханс Кристиан бросил свежий взгляд на рисунок. Молли увидела новое, незнакомое выражение на его лице, которого никогда не видела раньше. Глаза сузились в щелочки.

— Время вышло, — сказал низкий мужчина и взялся за мешок. Лицо прачки исчезло за грубой холстиной мешка.

«Только бы рисунок был достаточно хорош, — подумала Молли. — Только бы кто-нибудь на улице опознал ее и помог нам».

Глава 25

— Вы видели эту женщину?

Ханс Кристиан держал рисунок. Пришло время узнать, поможет ли он им. Опознать эту загадочную женщину.

— Я ее не знаю, — ответил мужчина. Возможно, он часовщик или торгует табаком. На щеках грубая щетина, на поясе длинная трубка. — Она немного похожа на мою жену в молодости, но вряд ли вы ищете именно ее. Сожалею, — сказал мужчина и пошел дальше.

Ханс Кристиан и Молли спрашивали по очереди. Мужчин и женщин, молодых и пожилых, всех, кто идет по проулку. И каждый раз они получали один и тот же ответ: качание головой, враждебное «нет», пожимание плечами.

Молли остановилась у фонарного столба и принялась рассматривать плакаты о розыске. Ханс Кристиан читал через ее плечо. Искали маленького мальчика, который пропал в Дюрехавсбаккене. Сын врача. Награда тому, кто найдет мальчика. В конце предложение читателю хотя бы помянуть мальчика в вечерней молитве.

Кто будет молиться за Ханса Кристиана? Невиновный человек, которого обвинили в совершении серьезного преступления? И никакого результата не дали поиски на улице. Идея с рисунком себя не оправдала.

— Это не годится, — сказала Молли и села на каменную лестницу. Ханс Кристиан посмотрел на нее. На мгновение он увидел свою мать в лице Молли. В нем было изнеможение, бремя быть женщиной, которое тяжелее, чем быть мужчиной, но еще сложнее быть кем-то средним.

— Ты уверен, что она похожа на эту прачку? — спросила Молли.

— Полностью уверен, — сказал он. — Давай вернемся в ее комнату. Посмотрим, может, та женщина вернется. Или спросим, не узнает ли ее кто-то по рисунку.

Молли покачала головой.

— Если они так похожи друг на друга, как ты говоришь, люди на Боргергаде узнают покойную прачку, когда мы покажем им рисунок. Если мы хотим найти ее, то нам нужно искать рядом с тем местом, где она исчезла.

Тени удлинились, скоро стемнеет. В воздухе стала чувствоваться осень, когда солнце склонилось к закату и небо закрыли облака.

Молли права. Она соображала лучше, чем Ханс Кристиан. И сейчас им было не за что больше уцепиться. Они ходили по округе и пытались найти, у кого им спросить об этой женщине. Рисунок испачкался и смазался из-за того, что его давали в руки, доставали из кармана и клали обратно. Сейчас на него капнуло две капли сильного теплого дождя, который грозил совсем уничтожить его.

Маленькая женщина кралась вдоль стены. Не больше крупной собаки. Она старалась обходить все места, где можно намокнуть.

— Спроси ее, — сказала Молли и толкнула Ханса Кристиана в бок. — Пожилые дамы всегда все знают и видят.

— Извините, фру. Вы видели эту женщину? — спросил Ханс Кристиан, наклоняясь, чтобы показать ей рисунок. — Мне очень нужно найти ее.

Женщина посмотрела на рисунок, потом на Ханса Кристиана и, наконец, на Молли.

— Я никогда не видела ее раньше, — сказала она, покачала головой и исчезла под дождем.

— Если кое-кто здесь не солгал, — шепнула Молли ему в ухо. Он почувствовал на щеке ее теплое дыхание. Она была ближе, чем любая женщина до нее. По позвоночнику побежали мурашки.

— Да, — сказал он и посмотрел женщине вслед.

— Пошли, — сказала Молли. — Пойдем за ней.

Ханс Кристиан почувствовал, что они приблизились к чему-то важному. Он собрался перепрыгнуть через канаву.

Молли успела удержать его.

— Не торопись, иначе все опять повторится, как в тот раз.

Ханс Кристиан остановился, он знал, что Молли была права. Его легко заметить, он торчит, как журавль у колодца.

— Иди за ней, а я буду держаться вдалеке, — предложил он.

Молли согласилась и пошла дальше одна. Так было лучше, в толпе проще распознать пару, чем одного. Молли ловко передвигалась между нарядными господами и дамами с их яркими зонтами, и легкие ноги следовали движению потока людей. Она живее и интереснее, чем все женщины, которых он знал, ее лицо, на котором происходило так много, когда она говорила или думала. Можно было прочитать это по ней. Живые глаза, зрачки, которые сужались, как у кошки, когда она смотрела на него.

Дождь усилился. Несколько моряков бежали, чтобы скрыться в сухом тепле трактира.

— Ты что, все время тут стоял? — Молли вернулась и стояла перед ним, утягивая за собой. — Я видела, как она вошла внутрь.

Он пошел за ней по улице, туда, где исчез двойник Прачки Марен. Она останавливается около штабелей бочек и ящиков. Молли столкнула их в сторону и показала на дверь. Почти и не дверь, скорее что-то вроде люка, чтобы принимать товары с улицы.

Ханс Кристиан, стоя перед люком, понял, что крест, который он нарисовал прошлой ночью, можно нащупать рукой, но не увидеть.

— Молли, это здесь, мы нашли это место! — воскликнул он, надеясь, что люк приведет их к пониманию, приведет к ответу. Тогда с него снимут подозрения, он избежит плахи. Они найдут убийцу Анны, и Молли обретет душевный покой.

— Идем? — спросила Молли.

— После тебя, — сказал Ханс Кристиан.

Она толкнула люк и заглянула внутрь перед тем, как скользнуть в него. Порог высокий, с обеих сторон приделаны пандусы, чтобы было проще затаскивать и вытаскивать тележки. Но за дверью не оказалось дома. Вместо него они попали в шестиугольный внутренний двор, образованный задними стенами домов. Двор был выложен большими камнями так, что он походил на раковину. Здесь было темно, двор освещался только парой высоких окон.

Но он все же был пуст. Не было ни двери, ни другого места, чтобы спрятаться, ничего.

И старушки тоже нет.

— Где же она? — спросила Молли. — Она же не могла просто исчезнуть.

Ханс Кристиан затаил дыхание. Сначала мертвая женщина в озере, потом двойник. А теперь пожилая женщина, которая исчезла, как призрак. Он прошел вдоль стен, ища скрытую дверцу или дверную ручку, которая открыла бы тайный проход. Он читал о таком в романах о разбойниках. В новой книге Виктора Гюго горбун жил за потайной дверью в парижском соборе.

Но на заднем дворе в Копенгагене ничего подобного не было.

— Ты уверена в том, что это то место? — спросил он.

— Я уверена, — ответила Молли. — Она зашла внутрь.

— Тогда тихо, — сказал Ханс Кристиан и прислушался.

— Это ты все время разговариваешь. Сам и стой тихо.

— Тсс, — сказал он. Может, они смогут услышать, как женщина уходит отсюда или хныкает или кашляет в своем убежище. Вдали раздавалась музыка и ослиные крики. Зашуршал дождь, падавший с неба тяжелыми потоками. Он заметил воду, которая стекала по шести низким водостокам и бурлила внизу.

В самом дальнем углу вода, кажется, бурлила как-то иначе.

Ханс Кристиан подошел и посмотрел вниз.

Вода здесь закручивалась в циклон и исчезала. Как будто в ведре была дыра. Он наклонился и увидел очертания дверной ручки на крышке. Он без промедления взялся за ручку и потянул крышку. Перед ним открылась глубокая черная дыра, где вода сбегала по сторонам водопадом. Странный запах катакомб и склепа бил из дыры.

— Она же не туда спустилась? — спросила Молли и посмотрела на Ханса Кристиана. — Что там вообще? Колодец, подвал или шахта в Ничто?

— Это туннель, — возбужденно сказал Ханс Кристиан. — Как в стихах золотаря. Это значит, что мы на верном пути.

Вдруг они заметили мерцающий свет. Глубоко в колодце, может, на глубине десяти метров.

— Ты это видел? — шепнула Молли. — Свет? Факел?

Он кивнул. Они еще раз на мгновение увидели полоску света, но вскоре она исчезла. Больше у него не осталось сомнений. Женщина исчезла этим путем — под землей, через туннель. Он встал на колено и просунул голову и руку вниз в темноту, ощупывая края.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила Молли. — Чего ты хочешь?

— Она ушла тем путем. — Его пальцы ощупывали края шахты и нашли железную скобу, а затем еще одну. Это был путь в шахту. Они нашли спуск вниз. — Нам нужно идти за ней, — сказал он и опустил длинные ноги в дыру.

— Подожди, — сказала она и снова подошла к люку. — Мы не можем просто спуститься в темноту, нам нужен свет, фонарь. Я скоро вернусь.

Он сидел на краю дыры. Все это время он надеялся, что маленькая старушка выглянет в одно из окон и выяснится, что она ни при чем. Она — обычная торговка мелочами, которая знать не знает никакой прачки и проститутки, которой разрезали грудь. Красная кровь на белой коже. Как может белое когда-то стать красным? От этого он смутился, так звучали стихи золотаря, как бред сумасшедшего. Может, он все неправильно понял. Может, в темноте их ждет что-то зловещее, и он старался не думать об этом.

Вскоре вернулась Молли с огарком сальной свечи и серной спичкой.

— Мы зажжем ее, когда спустимся на дно.

Ноги Ханса Кристиана почти совсем окоченели из-за холодного воздуха из туннеля. Он спустился глубже, и его сердце колотилось в груди.

— Что значит вечная дуэль?

— А это очень важно именно сейчас? — спросила Молли.

— Это последняя строка из стихотворения золотаря, — объяснил он. — Когда красный сменяется белым в туннеле, проиграли мы… кому-то там в вечной дуэли. Я не знаю, что это значит.

— Мы нашли туннель. Мы на верном пути. Я спускаюсь за тобой.

Ханс Кристиан поставил ногу на первую скобу, и она слегка просела.

Дуэль между добром и злом, между страхом и смелостью, подумал он. Борьба, которая никогда не прекращается. Между мертвым и живым. Над ним тьма скрыла лицо Молли. Вскоре они полностью погрузились в темноту.

Глава 26

Мадам Кригер следовала за модисткой весь день.

Она была одета лучше всех в своем окружении, как всегда бывает у модисток. Так, должно быть, принц и выбрал эту девушку. Она была одета лучше принцессы, которая походила на церковный колокол в своем красном платье, и лучше фрейлин, двух скучных девок без всякого чувства цвета и формы.

Но Юханна была такая изящная, такая легкая в своих движениях, что мадам Кригер почти возненавидела ее от всей души. Волосы девушки так красиво развевались, шея была тонкая и белая, как у мраморной статуи. И грудь, грудь тесно и красиво лежала в корсете, а бант, лежавший прямо перед ложбинкой, делал ее похожей на подарок, который так и жаждет быть открытым. Мадам Кригер не могла отвести от нее глаз, пока шла за ней, пока разговаривала и рассказывала что-то, щебетала то об одном, то о другом, и когда она смеялась, грудь в корсете чуть колыхалась, и это легкое движение заставляло мадам Кригер закипать от злости, чувствуя смесь возбужденной ярости и восторга. Это было то единственное, чего ей не хватало. Она — это единственное, чего ей не хватает. Последняя деталь, чтобы все встало на места. В прошлый раз модистке загадочным образом удалось ускользнуть, но сегодня это наконец-то случится.

После обеда она вернулась к мальчишке. Но он просто лежал на полу клетки, как больной зверек. Наверное, его нужно было немного покормить, но она не хотела этого делать. Прежде чем уйти, она проверила, что веревки достаточно крепки, а кляп не выпадает изо рта. Береженого Бог бережет.

Теперь ничего не должно сорваться. Доктор готов. Эксперименты закончены.

Пока принцесса и ее свита заходили в магазины и выходили из них, вперед и назад по Силкегаде[34] и Свертегаде[35], мадам Кригер старалась держаться поближе. Она с притворным интересом разглядывала окна магазинов и товар, разложенный у уличных торговцев, и в то же время наблюдала за принцессой, как она примеряет шляпки, перчатки, ботинки и даже корсеты в магазине на Виммельскафтет. Все это время модистка была терпелива и улыбчива, даже когда принцесса застревала в наряде, который она примеряла, и приказчики должны были высвобождать ее.

Сейчас они вышли из венской кондитерской, где ели пирожные со взбитыми сливками, и пошли по Лилле Конгенсгаде[36]. Принцесса шла первой, камеристки следом, Юханна последняя.

Начинался дождь. Мадам Кригер поприветствовала кадета, который отдал ей честь, увидев форму с погонами на плечах, но в остальном старалась избегать внимания к себе, косясь на компанию на той стороне улицы.

Они собирались раскрыть зонтики, когда одна из камеристок крикнула Юханне:

— Нам пора поспешить. Часы будут бить через четверть часа. — Они побежали через улицу на Конгенс Нюторв.

На площади кишела разрозненная толпа. Прогуливающиеся люди, бегущие от дождя, торговцы, срочно упаковывающие свой товар. Мадам Кригер нашла взглядом красное платье принцессы, и процессия исчезла в Королевском театре.

Разумеется. Они пойдут в театр. Вот почему они кружили вокруг площади последние пару часов.

Мадам Кригер пошла за ними, но предалась размышлениям.

Театр — опасное место, когда собираешься кого-то похитить. Слишком много людей, слишком много глаз. И королевская охрана как раз за углом. С другой стороны, темнота театра, шум и громкие трубы оркестра могут ей помочь схватить модистку, как тогда в неразберихе и хаосе в Дюрехавсбаккене не было лучше времени и места, чтобы схватить мальчика. С небольшой выдержкой и смелостью это может получиться. Ей нужно усыпить Юханну внутри и вынести ее наружу. Если мадам Кригер кто-нибудь остановит, например, городовой, то она скажет, что женщине стало дурно и она сопровождает ее в больницу. В театре ужасно жарко и душно, там много людей, а у модистки нет с собой веера. Она упала в обморок, ей нужно подышать свежим воздухом, и молодой офицер выносит ее и садится с ней в экипаж, кого это удивит?

— Билет на вечернее представление? Восемь за один, четырнадцать за двоих.

Мадам Кригер обернулась. Голос был грубым, но принадлежал женщине. Она продавала билеты в ложу, стоя прислонившись к стене театра, скрываясь от дождя. На руках у нее был некрасивый младенец, а другой ребенок сидел на земле у ее ног.

— Или можете купить у меня, это дешевле.

— Сколько стоит место в ложе? — спросила мадам Кригер.

— Дороже. Двенадцать скиллингов один, — сказала торговка билетами и сплюнула в сторону.

Мадам Кригер не желала торговаться. Это заняло бы больше времени. Она протянула монеты в руку женщины и взяла свой билет. Поспешила в вестибюль и стала искать модистку и принцессу, но они уже ушли на свои места. Часы уже пробили пару раз. Большинство посетителей сражались за то, чтобы пройти на свои дешевые места в нижних рядах и на полу и на самые дальние на галерке, но обитые бархатом ступени в ложу были почти безлюдны. Мадам Кригер показала свой билет, прошла по лестнице и вошла на небольшой балкон справа от сцены, когда оркестр уже закончил настраивать инструменты.

В зале жарко, как в кузнице.

На галерках над мадам Кригер и внизу дети плакали, мужчины ели, женщины хлопали. Здесь были быстрые пальцы под платьями и горячительные напитки в звенящих бутылках, и резкие окрики с разных сторон. Они изо всех сил боролись за лучшие места, толкались и теснились. Какой-то парень чуть не упал через перила на сидящих внизу, но вот поднялся занавес, и все во мгновение ока забыто.

Шут на сцене был обряжен в слишком большую для него шляпу, и гитара плохо сочеталась с его короткими руками.

— Сейчас я расскажу вам историю об Айвенго, лучшем рыцаре, который когда-либо сражался в войне Красной и Белой роз, — закричал он, — о его приключениях и борьбе за сердце избранницы.

Люди свистели и периодически что-то выкрикивали Айвенго, некоторые смеялись, а некоторые бросались черствым хлебом и интимными предметами гардероба.

Раньше мадам Кригер была в театре только два раза, она не знала произведения, и оно было ей совершенно неинтересно. Вместо этого она осматривала ложи. Медные лампы, покрытые зеленой патиной, освещали театр. В них заливали китовую ворвань, и от них на весь театр шло зловоние мертвых морских животных. Кригер могла различить принцессу в ложе посередине, и она наполовину спрятала лицо за розовым веером. Фрейлины сидели справа, и в ложе за ними сидела модистка. Но Юханна была не одна. Она делила ложу с пожилой женщиной, четырехугольной дамой, которая сидела прямо за ее спиной, не сняв с головы шляпу. Возможно, это зажиточная купчиха, которая не имела представления о театральном этикете.

Мадам Кригер почувствовала, как кровь стучит в висках. Как ей подобраться к Юханне, когда купчиха сидит на пути? Почему ей так не везет? Мадам Кригер никогда не верила в поговорки и ругательства. Нет, как говорил Шнайдер, это вера и суеверия, жалость и сострадание — четыре элемента, противоречащие природе, которые мешают прогрессу человечества.

Компанию шуту на сцене составил рыцарь, который взошел на сцену под яростную барабанную дробь из оркестровой ямы. Публика ликовала. Юханна тоже.

Может, она сможет выманить Юханну в коридор? Что, если контролер потребует показать билеты? Или если придет записка от принцессы? Что угодно, лишь бы выманить Юханну из ложи и избавиться от купчихи.

Рыцарь на сцене прервал размышления мадам Кригер.

— Я никогда не отказывался от славной добычи без боя, — спел рыцарь и несколько раз топнул ногой по полу в такт.

Мадам Кригер бросила еще один взгляд в ложу модистки. Кое-что случилось. Купчиха закрыла глаза.

Исполнители пели всего десять минут, а она уже уснула. Кажется, удача все-таки существует.

Сейчас.

Мадам Кригер в возбуждении поднялась с места и поспешила в коридор. Он был пуст. Кто-то оставил здесь остатки своего обеда, который съел прямо в ложе. Мадам Кригер пересчитала двери, пытаясь попасть в нужную. То была средняя ложа, где сидела принцесса. Та — ложа фрейлин.

Вот.

Там сидит Юханна, подумала мадам Кригер и осторожно потянула на себя дверь. Она оказалась за тяжелыми, винно-красными бархатными портьерами, которые закрывали дверь в ложу. В щель она видела Юханну, которая беспокойно ерзала на стуле и смеялась каждый раз, когда шут начинал скакать по сцене. Купчиха сидела слева от мадам Кригер. Она сидела тихо, но уже в другой позе. Возможно, она пошевелилась во сне? Или собиралась проснуться? Мадам Кригер осторожно тронула ее за плечо. Та слегка всхрапнула, и голова тяжело упала на грудь.

Публика взорвалась в ликовании. Громкая буря аплодисментов, кто-то закричал «Да здравствует король!». Скоро антракт. Мадам Кригер должна была это сделать. Прямо сейчас.

Она осторожно налила немного «дыхания ангелов» на платок. Не мало, но и не столько, чтобы Юханна никогда не проснулась. Все будет испорчено, если она умрет, кровь должна циркулировать во всем теле, чтобы плоть можно было использовать. Мадам Кригер засунула бутылочку обратно в карман и задержала дыхание. В ту же секунду дверь в ложу отворилась. Маленькая пожилая дама прошла за занавес. Она возбуждена, суетлива и чуть было не растянулась у ног мадам Кригер. Было так темно, что она ничего не видела.

— Я искала тебя, Юханна. Повсюду, — сказала женщина тихо.

— Тетушка, что ты здесь делаешь? Ты промокла до нитки.

— Мы не можем здесь разговаривать, пошли, — сказала тетя и посмотрела на спящую даму.

— Не думай о ней, расскажи, что случилось. — Юханну раздражало, что ее оторвали от представления.

Тетя зашептала:

— Я же тебе говорила, я же тебе говорила, что тебе нужно беречься. Тебя раскрыли.

Мадам Кригер стояла тихо. Она попробовала подслушать, о чем они говорили, но их голоса исчезли в шуме музыки из оркестра и ударов меча на сцене. Она потянулась вперед к щели и увидела силуэты обеих женщин. Они выглядели нервно возбужденными, и маленькая женщина держала Юханну за плечи обеими руками.

— Тебя обнаружили, он тебя ищет, — сказала тетя. — У них твое изображение.

— Что? Рисунок? Ты несешь ерунду.

— Нет, он показал мне его на улице, и я поспешила оттуда, чтобы найти тебя.

— Но откуда у него рисунок?

— Я не знаю, — сказала тетя. — Но мужичок был жутковат с виду, высокий и худой, кудрявый и с жуткой мордой. По моему суждению, он походил на Смерть на двух ногах.

Мадам Кригер подалась назад. Внизу на сцене было тихо. Только шут плясал вокруг, забавляя детей внизу. О ком они говорят? Это тот… вырезальщик? По описанию подходит. Но его же задержали и посадили за решетку?

— Ты разговаривала с другими? — спросила модистка. — Кто еще что-то знает?

— Никто. Я пришла, как только услышала, что ты здесь. Но, Юханна, ты должна прекратить это сейчас же. Ты меня слышишь? Твоя мать никогда бы меня не простила, если бы знала… знала, что ты делаешь.

— Прекрати. Мама была ничуть не лучше, и ты это знаешь. К тому же после маскарада все закончится. Он уедет, и больше я его не увижу.

— Прошу тебя. Забудь про маскарад, — сказала тетушка.

— Я должна идти, — сказала Юханна. Она поднялась, сделала три быстрых шага, протолкнулась через занавес и выбежала, не заметив мадам Кригер.

— Юханна, стой! — крикнула пожилая дама и побежала за своей племянницей.

Мадам Кригер осталась стоять. Одна со спящей женщиной. Стоило ли ей пойти следом? «Нет, там слишком тихо», — подумала она. Она пользовалась шумом, голосами, отвлеченным вниманием людей. Как только раздался второй звонок и пьеса продолжилась, она вышла в коридор.

На лестнице было полно мусора и пьяных. Мадам Кригер погрузилась в свои мысли. Вышла из театра. Вышла с Конгенс Нюторв. Что это сейчас такое случилось?

Еще одна неудачная попытка? Или совершенно новая возможность?

Маскарад. Звучало почти иронично.

Праздник масок, когда любой, скрывшись под личиной, может показать свое настоящее лицо.

Это был ее шанс. Лучший шанс, который мог представиться. Последний раз, когда она была в замке, все пошло насмарку. Мадам Кригер совершила ошибку, когда поверила, что это Юханна лежала в кровати, и поняла, что обозналась, только когда стояла с дрожащей, молящейся девицей на руках, которая на первый взгляд хоть и походила на модистку, но ее груди было далеко до красоты и волнительности Юханны. Все кончилось шумом с охраной и золотарем, что чуть не погубило все дело. Но, к счастью, этот урок ее кое-чему научил.

Теперь появилась возможность сделать все идеально. Навести порядок в делах.

Показать свое истинное «я».

Но сначала нужно было что-то сделать с этим вырезальщиком. Он не должен был вмешиваться в ее планы. Он подошел слишком близко. Может, это была просто случайность, но если он и правда преследовал Юханну, то может статься, что он что-то знает. Но каким образом? Мадам Кригер уже знала, что караульный умер в больнице, не успев ничего сказать. Но если он все-таки сообщил что-то полиции, разве они сообщили это вырезальщику, когда его допрашивали? В любом случае так не пойдет. Это надо прекратить.

А потом, когда в замке будет греметь большой бал-маскарад, она должна забрать у Юханны то, что всегда принадлежало ей. Пока не стало слишком поздно.

Глава 27

Скобы были вбиты между камнями. Они немного проседали с каждым его шагом. Дождевая вода стекала по желобу. Все было скользким и мокрым. Ханс Кристиан чувствовал себя слишком большим для этого места, плечи задевали узкие стены шахты, штукатурка и известка осыпались вниз. Он не понимал, какая это глубокая шахта и сколько ступеней осталось до дна.

Но им нужно было выяснить, куда делась женщина и почему под землей мерцает свет. Он подумал об истории Аладдина, который стоял там, внизу, и держал волшебную лампу. Может быть, их ждет заколдованная пещера с сокровищами и магией? Или убийца Анны поджидает их где-то в темноте. Это та старая женщина? Или она пособница убийцы?

— Ты все еще ничего не видишь? — шепнула ему сверху Молли.

— Нет, — сказал он. — Еще нет.

Его голос породил эхо, и с камней стало осыпаться еще больше штукатурки, и несколько больших черных кусков пролетели совсем рядом с его ухом. Завтра он сможет стать свободным человеком. Он сможет свободно писать. «Только подумай о той известности, которая тебя ждет, да, ждет», — говорил голос, который он знал так хорошо. Он был почти как его собственный. Он слышал его с детства, с тех пор, как в первый раз выступил на сцене и получил сладкое одобрение взрослых. Теперь он зазвучал во всю силу. Если только он сможет пережить эту неделю, не тронувшись рассудком, это превзойдет все его надежды.

Он спустился на ступеньку, еще на одну. Звук проточной воды и сильный, сладковатый запах конского навоза. Холодный ветер пробежал по его волосам. Наконец, он наступил в какую-то грязь, которая быстро попала в его сапоги через оторвавшиеся подошвы. Он был внизу. Здесь было темно как в гробу, и поблизости не было видно никакой свечи, лампы или факела. Холодный воздух пах металлом. Шахта была ровной, но шла под уклон и вела его глубже. Он был уверен, что это вход в ад.

Он прокрался вдоль стены, может, пять-шесть шагов, пока темнота не поглотила его целиком и он чуть не потерял направление. В воде плавали разные большие и мелкие вещи, задевая его по ногам. Будто его хватали чьи-то руки. И когда кто-то положил ему руку на плечо, его чуть не хватил удар, он резко обернулся, ожидая взглянуть в глаза самой Смерти.

Вместо этого он встретил взгляд Молли.

— Свет, нам нужен свет, — шепнула она, чиркнув серной спичкой и зажигая сальную свечу.

Фитиль затрещал так, словно свеча тоже боялась темноты. Затем мерцающий свет озарил черные стены, с которых капала вода. Несколько деревянных балок было закреплено между землей и сводами, будто они держали потолок.

— Захватывающе, — шепнул Ханс Кристиан. Туннель под Копенгагеном. Кто знает, куда он ведет? В пещеру разбойников? В Швецию? В другую страну, где люди говорят задом наперед и ходят на руках, а в облаках летают экипажи?

Они увидели пару потушенных факелов в ржавых держателях на стене.

Ханс Кристиан взял один из них и стал рассматривать его.

— Он теплый. Кто-то только что погасил его, — сказал он.

— Зажги его. И второй тоже, — шепнула Молли.

Они шли вперед по коричневато-зеленой воде. Чем дальше они заходили, тем глубже становилось. На воде покачивалась газета, заварочный чайник и матросская бескозырка.

— О нет, — шепнула Молли, показав на останки лебедя в каком-то углублении. Кто-то сгрыз лебедя целиком, так что остались только перья и клюв. — Кто сделал такое?

Прежде чем он успел ей ответить, они оба услышали это: рычание и писк повсюду. Глаза сверкали в темноте. Хвосты ныряли в мутную воду. Крысы. Десятки, может, сотни. Снаружи, в городе, они делили место с людьми, коровами, свиньями, курами и лошадьми. Но здесь, внизу, все было в их распоряжении, они правили бал. Только свет факелов не позволял им приблизиться.

Туннель привел их в комнату с высоким потолком, где шахта разделялась на пять других шахт. Из нескольких из них вытекала черная вода. Из колодца над ними падал слабый свет, пробивающийся из-под крышки, похожей на ту, через которую они спустились.

— Что будем делать? — спросила Молли.

— Ты проверишь эти три там, а я проверю два остальных, встречаемся здесь.

Молли кивнула. Она спустилась вниз, в первую шахту. Ханс Кристиан увидел, как исчез свет ее факела, и зашел в другую шахту. Через несколько минут путь закончился горой камней и бревен. Он попробовал переползти через нее, но ему пришлось сдаться. Если они ищут место, куда исчезли старушка и та загадочная женщина, возможно, убийца, то оно явно не здесь.

Ханс Кристиан вернулся назад в большое помещение. Он быстро проверил, не слышно ли Молли, и пошел в другую шахту, меньше и ниже той, откуда он пришел. Она заканчивалась четырехугольным колодцем в потолке и еще одной крышкой. Она была слегка приоткрыта, и солома и грязь посыпались на плечи Ханса Кристиана, когда он попытался толкнуть люк. Люк был крепко прибит. Вдруг он заметил какое-то движение, услышал какое-то царапанье. Лошадь. Конюшня.

Он понял, что находится под конюшней. Вот откуда исходил запах лошадиного навоза. Так что у него на плечах вовсе не грязь. Он видел только свои следы в навозе и грязи. Он посветил вокруг себя факелом. Не похоже, чтобы тут ходил кто-то еще.

Пламя факела перекинулось на пару соломинок. Они быстро загорелись и погасли, но огонь напугал лошадь наверху, в конюшне. Она громко заржала и нервно затопталась в стойле. Звук лошадиных подков по каменному полу взбудоражил кого-то наверху. Хозяин конюшни. Ханс Кристиан услышал голос, который пытался успокоить животное.

— Ну кто там? — спросил хозяин конюшни. Он мог увидеть свет из-под крышки.

Ханс Кристиан быстро уполз задом наперед и поспешил обратно в большой зал. Мучимый одышкой, он стал ждать Молли. Вода поднялась выше. Теперь она доставала ему до пояса.

Молли вышла из одной из шахт.

— Две из них заканчиваются тупиком, — сказала она.

— А что с третьей? — спросил Ханс Кристиан.

— Она закончилась каким-то бассейном. Везде была вода, щепки и странные вещи плавали. Я пыталась измерить глубину длинной палкой, она вот такая, выше моего роста, да еще и не достала до дна. Я не думаю, что старушка ушла этим путем. А у тебя что?

— Первая закончилась тупиком, — тихо сказал Ханс Кристиан, чувствуя, как внутри растет сомнение. — Вторая — под конюшней. И, как ты говоришь, не было никаких следов чьего-то присутствия. Но меня заметил мужчина из конюшни, так что я поспешил назад. Должно быть, мы что-то проглядели, — сказал Ханс Кристиан, пытаясь найти какой-то смысл во всем происходящем.

Он начал пробираться назад. Тем же путем, что и пришел. Такова вся его жизнь, борьба за то, чтобы вырваться вперед. И все пути заканчивались тупиками. Может, придется пройти весь путь назад, откуда он пришел, назад в Оденсе, чтобы найти начало и конец в чем-либо. Назад, к диким гномам у горной реки, назад к грязному склону, на который он карабкался в пять лет, туда, где солнце светило после обеда, в тот день, когда его увидел какой-то иностранец и сказал, что он рожден обойти весь свет. Ханс Кристиан рассказал это матери. Она не знала этого мужчину, но, скорее всего, это был странник, как объяснила она, один из тех, кто бродит по городам и попрошайничает на дороге, и поэтому он вдохновлял Ханса Кристиана пойти тем же путем. Но хотя этот мужчина и был обычным нищим, его слова так и остались с Хансом Кристианом. Они пробудили в нем что-то. Желание путешествовать, попытать удачи вне материнских объятий и вне Оденсе.

В большом помещении вода так сильно прибыла, что Хансу Кристиану приходилось держать факел над головой. В свете пламени он увидел, что из стен торчало еще несколько скоб.

Они исчезали наверху.

— Подожди, — шепнул он и поставил факел в держатель. Он схватился за скобу и полез наверх.

Молли позвала его, но он не остановился.

Достигнув верхней ступени, он оказался на небольшом выступе. Веревка свисала на эту площадку наподобие перил. Ханс Кристиан схватился за веревку и перелез туда. Выступ был гладким. Он прошел вдоль стены, повернул за угол и почти дошел до конца, когда увидел люк в потолке. Дождь попадал внутрь через него. Экипаж быстро пронесся по мостовой и по крышке. Он положил руку на одну сторону люка и нажал. Не полностью, только слегка, он смог заглянуть в узкую щелку. Виден большой закрытый двор. Свежий запах дождевых капель, теплой мостовой, дальних окон.

Молли позвала снизу:

— Там что-то есть? Она там?

Экипаж прямо над ним. Он видел множество ног, башмаки и сапоги по лужам, солдата, который придерживал дверь. Это казарма?

— Что там происходит? — спросила Молли.

— Тсс, — сказал он.

И тут он увидел. Пара красивых позолоченных дамских туфель, наполовину скрытых калошами.

Рядом прошла пара широких ног в блестящих сапогах, подошла к экипажу и открыла дверь. Голос:

— Добро пожаловать домой, ваше королевское высочество.

Двери закрылись. Экипаж дал ход, Ханс Кристиан видел, как он исчез за воротами и выехал на открытую площадь, где стояли солдаты в синих брюках напротив небольших караульных будок. Сзади за стеной дождя он видел величественное здание с шестью колоннами, вооруженную охрану и балкон, откуда король приветствовал народ в день двадцатилетней годовщины восшествия на трон.

Теперь Ханс Кристиан знал, где они. Теперь он знал, куда исчезали старушка и загадочная женщина.

Молли крепко схватила его за руку, когда он снова оказался внизу.

— Что там происходит? — сердито спросила она. — Почему ты мне не отвечаешь?

— Это уже слишком, забудь про старушку, забудь про Марен, забудь про свою сестру, — шепнул он. — Забудь все это.

— Что ты имеешь в виду? Как я могу забыть Анну, это не…

— Это королевский замок, Молли, — сказал он и затряс ее за плечи. — Мы никогда не найдем убийцу. А если и найдем, то… все станет еще хуже. Это уже слишком. Слишком.

Он повернулся и пошел. Прошел обратно через шахту, выбрался наверх и вышел на улицу. У него была грязь в карманах и солома в волосах. Он должен был уйти отсюда, домой, он почти бежал по улице Сторе Гонгенсгаде, вверх по лестнице, в комнату и упал на тонкий соломенный матрас на кровати. Единственное, что у него было — надежда. И остатки веры, что он совершит что-то великое. Теперь у него отняли все. Никто не встанет на пути дома, который управлял Данией и Норвегией тысячу лет. Никто. Уж точно не он. Ничтожество из Оденсе.

Часть II

19–26 сентября 1834 года

Глава 1

Он услышал голоса.

Сперва он подумал, что это сон, голос матери, которая шепчет что-то на ухо. «Ты не должен уезжать, сынок, останься с нами, иди в подмастерья к портному, господину Кристофферу». Но это была не мать. Тогда он подумал, что это голоса снизу от хозяйки, ночной гость или один из ее детей, которому приснился кошмар. Или внизу на улице люди в униформе выпрыгивали из экипажа.

Но нет. Это было что-то другое.

Он поднялся.

Это скрипело перо. Звякала чернильница. Сальная свечка потрескивала в подсвечнике, он забыл погасить ее, когда пришел домой. Он натянул ночную рубашку, сел у конторки, как его отец садился перед верстаком по утрам и принимался чинить первый за день башмак.

На улице было еще темно. Он зажег новую сальную свечку и посмотрел в свой дневник, лежащий на подоконнике. Он всегда вел дневник. Но не в последние недели. У него не было ни спокойных мгновений, ни слов, чтобы описать происходящее. Женщины, которые были убиты с тем, чтобы изменить саму суть их женственности. Отражения красивых женщин, которые то исчезали, то появлялись. И вдруг улики указали на Амалиенборг. На самую безупречную семью страны, которая доверяла ему и поддерживала деньгами, когда он пошел в Латинскую школу в Слагельсе. Он не мог. Не мог в это поверить. Не мог ничего сделать.

Он не мог даже написать стихотворение, сидел и смотрел на пустой лист бумаги.

Нет, теперь он действительно слышал голоса. Топот на лестнице.

Тук-тук. Кто-то стучал в дверь.

Этого не может быть. Он посмотрел на часы на полке. Еще нет и половины третьего.

Постучали снова. Сильно.

— Ах, ну в чем дело? — Это хозяйка, фру Ларсен.

— Откройте, именем короля.

Ханс Кристиан отбросил от себя бумагу. Всё ясно: это пришли за ним. Начальник полиции дал Хансу Кристиану три дня на то, чтобы признаться или оправдаться. Прошло два с половиной. И все шло к тому, что он ближе к признанию, чем к оправданию.

Он услышал, как открылась дверь. Фру Ларсен ответила, где можно найти Андерсена.

— Вверх по лестнице, левая дверь, — пропищала она.

Он встал и оглянулся. Задул свечу. Открыл шкаф и принялся выкидывать из него вещи. Всякие тряпки, перчатки, подзорная труба, деревянные башмаки, мешочек с камнем из Колизея в Риме.

Где веревка?

В дверь постучали.

— Именем короля, Ханс Кристиан Андерсен, — прокричали оттуда.

Наконец он нашел на шкафу дорожный сундук и открыл его.

Вот и веревка. Свернулась, как сонная гадюка.

— Именем короля, — закричали снова.

— Секунду, — ответил он. — Ночь же ещё, луна светит. — Но из окна он видел, что луны нет, она спряталась за облаками, погода все еще сырая и ненастная.

Ему нужно было это сделать. Так много раз он представлял себе, как ему придется вылезать по веревке, спасаясь от пожара. А теперь земля горела у него под ногами.

Он быстро привязал веревку к трубе изразцовой печи.

Затем толкнул окно, выходившее в Ботанический сад, и спустил веревку. Она закончилась в паре аленов (локтей) от колючего кустарника. Лучше было бы вылезти через окно кабинета и приземлиться на ноги в Нюхавне, но там это могут увидеть полицейские и первые утренние рыбаки, которые как раз снаряжали свои лодки.

Теперь он услышал, как выбивают дверь.

Менять решение времени больше не было.

Он полез по веревке. Держась за веревку, он перекинул неподатливое тело через подоконник, чуть не упав в пустоту, и стукнулся о стену и окна нижнего этажа, где жил музыкант. Ханс Кристиан ободрал себе все ладони о грубую веревку. Это была острая жгучая боль, и он бы выпустил веревку, если бы не было так высоко. Из рук почти сыпались искры, пока он не отпустил веревку и не упал на землю. Он всегда возил веревку во все путешествия, опасаясь пожара в Париже или пламени в Риме. Теперь же он копошился в датском кустарнике с саднящими ладонями и колючками в спине.

Сверху из окна закричали:

— Стоять, Андерсен!

Но он не остановился. Он почувствовал, как его ноги скакали под ним, как разыгравшиеся козлы, и пустился бежать. Вода барабанила по деревьям и кустам. Мокрые ветки, сучья, стебли и листья хлестали его со всех сторон. Лягушата плюхались в мокрую траву, лисица проглотила остатки мыши, пока он проносился мимо, призрак в настоящем диком лесу.

Около небольших садовых домиков он протиснулся через узкую калитку и оказался на Королевской площади. Он видел огни Главной крепости[37], да, он боялся, что Главная крепость направит на него свои пушки, но ничего не произошло, и вскоре он оказался в грязных переулках за отелем «Дю Норд». Как хотел бы он с большой помпой приехать в роскошный отель с дорожным чемоданом, полным удивительных вещей, но, увы, он как никогда далек от этого. Он остановился, чтобы перевести дух. Ему нужно было уйти с улицы. Он привлекал слишком много ненужного внимания.

Перед ним открыта только одна дверь. Если она захочет говорить с ним.

* * *

— Убирайся! — сказала Молли.

Дверь захлопывается перед его носом.

Проститутка с подбитым глазом высунула голову в коридор и снова исчезла. Ханс Кристиан попытался сделаться меньше, чем он был на самом деле.

— Молли, открой, — сказал он и посмотрел в замочную скважину. Он видел, как Молли ходила по комнате. В ночной рубашке и с растрепанными волосами.

— Извинись как-нибудь, — сказала она. — Ты сбежал от меня.

Он выпрямился. Уж это-то он умел. Извинениям он научен. Когда он учился в школе, ему приходилось извиняться за то, чего он не делал, за то, чего не говорил, и за то, что говорил, но чего никто не понимал.

— Ханс Кристиан? — Она стояла прямо за дверью.

— Извини, — сказал он. — Я был испуган, я не мог быть храбрым, на кону моя голова.

Ничего не произошло.

— Я в ночной рубашке, — сказал он.

Она открыла дверь и впустила его.

— Полиция видела, что ты прибежал сюда?

— Нет, — сказал он и сел в изножье кровати. С другой стороны лежала Мари и смотрела на него сонными глазами, свернувшись, как щенок. — А она не должна спать?

Мари покачала головой.

— С тех пор как убили ее мать, она не может уснуть.

— Ты так просто говоришь об этом? — удивился Ханс Кристиан и потянулся к руке девочки. — Когда она тебя слышит?

— Ты опоздал с этой мыслью, — сказала Молли. Она ласково потрепала ее по волосам, но девочка только посмотрела на нее снизу вверх. — Тонкие чувства испарились, когда Анна умерла.

Молли расстелила одеяло на полу.

— Ложись здесь. Еще осталось немного времени, пока солнце не встало. Мы можем поговорить утром.

Она задула сальную свечку.

Ханс Кристиан улегся на полу.

— Что делать, если здесь случится пожар? — спросил он в темноту и подумал о своей веревке, которая свисала из окна его квартиры. О полицейских, которые роются в его бумагах. Читают его дневник. Во второй раз меньше чем за неделю.

— Прыгать из окон, — ответила Молли. — Или попытаться перелезть к соседям, пока огню не пришла та же идея.

Этот ответ ему не понравился. Он уже напрыгался сегодня.

Тишина накрыла их.

— Тетя, — попросила девочка, — можно он расскажет историю?

— Короткую историю, — отвечает Молли.

Он хотел сказать, что он уже устал и не желает рассказывать для детей. Но он заметил, что девочка перебралась к нему, и ее тонкие, как у паучка, ножки уже на его одеяле.

— Жила-была, — сказал он и подумал, что это хорошее начало. Но что лучше послушать Крошке Мари? Мари, которая потеряла самое важное. Могут ли истории вообще унять боль? И, что более важно, могут ли они сделать что-то еще?

— Ну давай уже, — сказала Молли и осторожно хлопнула его по руке.

Ханс Кристиан откашлялся:

— Жила-была мама, которая умерла.

— Это моя мама? — спросила Мари.

— Может, твоя, может, моя или какая-то другая, — шепнул Ханс Кристиан и рассказал об этой матери. Которая умирает и попадает на небеса. Там она находит все нити, которые свисают с небес, невидимые для живых, но мертвые могут тянуть за них, чтобы помогать живым. Ханс Кристиан думает о марионетках, которых он видел в Париже, пока придумывает конец истории про маму, которая помогает своим детям бороться с земным злом. Вдруг он заметил, что Мари давно уснула.

— Это было очень скучно? — спросил он Молли.

— Немного. И очень необычно, — ответила Молли и укрыла ее одеялом, оставив лежать рядом с Хансом Кристианом. В рассветных сумерках Молли смотрела на него.

— Я кое о чем подумала, — прошептала она. — Что, если я попробую пробраться во дворец? Что, если я смогу узнать, кто эта загадочная женщина?

— Как ты это сделаешь? — шепнул он в ответ.

— Я слышала, что им нужны помощницы на кухне, поварихи, горничные. Если я туда попаду, возможно, я смогу с кем-нибудь поговорить, подслушать разговоры по углам, разузнать слухи.

— Но если это раскроют… — сказал Ханс Кристиан, намереваясь рассказать Молли, что происходит, когда человек встает на пути короля. Это жизнь в кандалах, на каторге, и кто знает, что станется с Мари? Но прежде чем он успел рассказать все это, Молли прервала его:

— Я не смогу с этим жить, Ханс Кристиан. Я не могу вынести несправедливость. И не хочу с этим жить. Нам нужно попасть во дворец. Это всего лишь дворец. Просто здание, как любое другое.

— Ты не можешь просто так получить место. Тебе нужно… тебе нужна расчетная книжка, — говорит он.

— Что-что?

— Маленькая книжка с рекомендациями и записями о тех местах, где ты работала. От других господ, у которых ты служила.

— Ты можешь сделать ее для меня, — сказала Молли и подвинулась к Хансу Кристиану, положив руку ему на плечо. Вскоре она тоже улеглась на пол, и он почувствовал тепло ее тела.

— Ты имеешь в виду подделать?

— Выдумки, — шепчет она ему в ухо, — разве это не то, что ты делаешь?

Он задумался. Да, он видел множество счетов, рекомендаций, сам писал их, весь мир состоял из рекомендаций, дружба выковывалась из рекомендательных писем, его собственное путешествие по Европе проходило от рекомендации к рекомендации.

Стало настолько тихо, насколько вообще может быть в публичном доме.

— В тот раз, когда ты вырезал мою сестру из бумаги, — сказала Молли.

Хансу Кристиану была невыносима эта мысль, она слишком постыдна.

— Тебе хотелось еще чего-то, кроме этого? — спросила она.

Он знал, что она имела в виду. Или думал так. Но он не знал, почему он должен это объяснять. Он любил женщин, волновался от их форм, их волос, от их красоты, того, как они одевались, как облизывались, когда пили пиво, когда… У него были и более глубокие желания. Что-то, для чего он не мог подобрать слов.

Молли повернулась и положила голову на его плоский живот и твердую грудь.

— Ты никогда не был с женщиной? — шепнула она, придвигаясь ближе.

— Молли, — сказал он. Недоволен, но возбужден. Испуган, но напряжен. Все то, что он никогда никому не говорил, вдруг было готово сорваться с его языка, из его рта, на бумагу, во внешний мир.

— Я могу сохранить тайну. Если ты расскажешь мне свою, то я смогу рассказать мою.

Он мог видеть в темноте ее глаза, еще один ребенок.

— Нет, — сказал он.

— Нет? Нет, ты никогда не был с девушкой? Или нет, ты не хочешь об этом рассказать?

— Сама выбирай.

— У тебя этого не было, — сказала она и протянув руку, поглаживая его по щеке.

— А у тебя? — спросил он. — Что за тайна у тебя?

— У меня нет никаких, я сказала это, чтобы выманить твою, — сказала она и рассмеялась. — Тебя больше привлекают юноши?

— Ну хватит, Молли. Это уже не смешно, — шепнул он, но улыбнулся, это все-таки было забавно, ее прямота. Он раньше никогда не встречал такого. Это был разговор о самом интимном. Но, естественно, так и должно быть, мясники тоже привыкают к виду крови и смерти, пекарь через несколько лет работы не обжигается о печь, а Молли не краснеет, говоря о библейском грехе.

— Я могла бы надеть картуз, подвязать волосы, сзади я была бы похожа на мальчика. Если ты желаешь чего-то другого. Можно сделать многое. Лишь немного фантазии.

Ханс Кристиан сел.

— Он желает чего-то другого, — прошептал он.

— Вот так. Войди в роль, — сказала Молли.

— Нет, — ответил он. — Убийца. Тот, кто сделал это с женщинами. Это не ненависть или злоба, это желание. Чего-то другого. Мы ищем страждущего убийцу.

Глава 2

По дороге во дворец Молли всем телом ощущала волнение, что-то кололось и переворачивалось в животе. Молли никогда не была на собеседовании на такую высокую должность. При ее роде занятий требовалось только умение закрывать глаза и думать о чем-то другом, пока все не закончится. И не забывать брать деньги вперед. И, конечно же, никогда раньше она не бывала во дворце. Но ее пугала не только предстоящая беседа. Еще все то, что Ханс Кристиан говорил о страждущем убийце. Она ничего не понимала, в этом не было смысла. Кто убивает, желая?

И все же она верила ему. Ханс Кристиан видел вещи, которые не видели другие. И если убийца забирал жизни из-за какого-то желания, то он не остановится. Желание не знает усталости, Молли об этом знала. Она желала чего-то всю свою жизнь. Сначала любви, потом лучшей жизни, а теперь справедливости.

Солнце сверкало на роскошном лакированном паркете зала. Узор на комоде походил на китайский, возможно, подарок от императора. На стенах висели темно-красные ковры, затканные золотыми изображениями руин и старых колонн. Молли подумала, зачем кому-то изображать разрушенные здания, если есть столько целых. Она увидела свое изображение в овальном зеркале. Она казалась такой маленькой, как будто благородное окружение сделало что-то с ее плечами и осанкой. Она сжала маленькую книжечку, которую Ханс Кристиан сделал для нее. Хотела бы она уметь читать, чтобы узнать, что написал Ханс Кристиан, — список отличных мест, где как будто работала Молли. Поместье Ханхерред, Корселитце в Фальстере, другие благородные места, о которых Молли никогда не слышала. Ложь от начала до конца, но его витиеватые буквы выглядели изысканно.

— Откуда вы? — спросила экономка, когда Молли вызвали и она встала перед старухой, с лицом почти синим от пудры и безжизненными глазами.

— Кёге[38], — сказала Молли. — Недалеко отсюда.

— Спасибо, я знаю, где находится Кёге, — последовал ответ экономки. — У меня работали девушки изо всех этих дрянных грязных провинциальных городишек. И общим у всех этих наивных девушек было то, что они думали, будто Копенгаген их осчастливит. Поэтому они и ищут место в благороднейшем доме страны — чтобы утопить печаль в тяжелой работе, — изрекла экономка и протянула руку, даже не поднимая глаз. Молли протянула свою расчетную книжку.

«Ну вот. Сейчас меня раскроют», — подумала она. План обречен. Как они вообще могли подумать, что обычную проститутку примут на работу в королевский дворец?

— Хммм, — вымолвила экономка и посмотрела на места, где якобы работала Молли. Все отличные задумки Ханса Кристиана. Экономка все еще не смотрела Молли в глаза. Все в языке ее тела говорило о том, что Молли для нее была пустым местом. Она долго и основательно изучала страницы, заставляя Молли ждать.

Перед этим Молли провела полтора часа в большом приемном зале вместе с дюжиной других молодых девушек, намного лучше одетых и более пробивных. У нее уже сложилось впечатление, что дворец — это место, где полно времени. Казалось, что никому никуда не надо спешить, когда красивые дамы в платьях с вышивкой проходили мимо Молли и других девушек, не удостаивая их взглядом. Не как на Улькегаде, в мире Молли, где с утра до вечера кипела жизнь. Посетители обслуживались, деньги вытаскивались из карманов пьяных солдат прежде, чем те успевали что-то понять. По слухам, во дворце было только одно вакантное место, а требования были невыполнимыми.

Экономка положила книжку на стол, по-прежнему не глядя на Молли. «Сейчас это произойдет, — подумала Молли. — Сейчас обман раскроется».

— Нет никаких сомнений, что у вас есть нужный опыт, в этом я уверена, — сказала экономка, немного поправляя завязки на платье.

Солнце светило в большие окна. Пыль кружилась в спертом воздухе. Молли ощутила жар. В эту минуту она думала только о том, как бы отсюда уйти.

Экономка продолжила:

— И служили вы в достойных местах. Я не знаю это поместье Ханхерред, но, без сомнения, оно лучше Брегентведа, где, ей-богу, понятия не имеют, как воспитывать прислугу. Я вижу также хорошую рекомендацию от Коллинов. Они разумные люди. Все вместе выглядит очень неплохо.

— Спасибо, фру, — сказала Молли и почувствовала себя неважно. Дурные воспоминания опять к ней вернулись, воспоминания о годах службы в Народной больнице. Не тяжелая работа, зловоние и ежедневный вид людских мучений пугали ее. Но от них требовали покорности. Всей этой ненужной вежливости. Молли этого не выносила. Может быть, все дело было в ее работе, но она знала лучше других, что люди, носившие как роскошные одежды, так и жуткие лохмотья, в общем-то на поверку все одинаковые.

— Да, что еще сказать? — сказала экономка и протянула книжку назад Молли. — Я могла бы поздравить с хорошими рекомендациями, немногие имеют подобные…

— Спасибо, фру, — сказала Молли. — Я буду стараться.

— … и хотя нам все еще нужна горничная, я не могу взять вас. Я запишу здесь, что соискательнице номер двадцать три отказано. Вам следует выйти через ту дверь.

Молли молчала, ничего не понимая. Почему ей отказали? Экономка как-то выяснила, что Молли не умеет читать и писать? Или это все слишком явные подделки?

— Вы, конечно, думаете теперь, что вы сделали не так, — сказала экономка. — Так думают все молодые фрёкен, которым я отказала. Но, знаете ли, после семнадцати лет службы здесь я знаю одно. Зеландцы, может, и расторопные, но часто ленивые. Они слеплены не из того теста, из какого получается не просто хорошая, но отличная прислуга. Те, что с Фюна, благородны, но вечно на что-то жалуются и совершенно невыносимы. Борнхольмцы сильны, но упрямы и не очень умны. Те, кто из Северной Ютландии, могут при правильном обращении быть полезны, но только у южных ютландцев есть тот дух, склонность и желание служить, которые нужны здесь. Так что я говорю: «Спасибо и прощайте!»

Молли разозлилась. Ее первым побуждением было плюнуть в лицо экономке. Нет, не только этой пожилой фру, но всей напыщенной изысканности этого дома, которая была для нее невыносима. Никто из этих благородных господ и дам, что расхаживали вокруг нее, не знали, что такое борьба. За выживание, за еду, за крышу над головой. Экономка так и не удостоила Молли взглядом. Ни единого взгляда, никакого знака, что ее присутствие замечено. Однако Молли сделала книксен и вышла.

«Дело не во мне», — подумала она. Это не о том, о чем она думала. Дело было в Анне. И в том, чтобы найти ее убийцу. В том, чтобы разоблачить зло, и неважно, в каком доме оно живет, и неважно, чего страждет, как говорит Ханс Кристиан.

Молли вышла на улицу и увидела, что в зале осталось только семь девушек, которые сидели в смятении и не разговаривали друг с другом. Они ждали, когда прозвонит колокольчик под потолком и позовут следующую.

Широкозадая девица поднялась и достала свои бумаги. Она нервно семенила и была похожа скорее на копенгагенку. Молли представила себе, как она служит в лучшем доме этого города. В ее лице что-то выражало собственную важность. Светлые кудри идеально лежат, сапоги блестят. Она, без сомнения, одна из тех девушек, что желают работать при дворе, чтобы почувствовать себя важнее, чем другие, она хочет почувствовать эту причудливую форму раздутого самодовольства, будучи частью этого места, даже когда она вытирает с пола королевскую рвоту после одного из пользовавшихся дурной славой пиров. Молли думала предупредить ее, рассказать ей о невыносимости экономки, ее сумасшедших и основанных на предрассудках категориях, на которые она делила полных надежды соискателей.

Это натолкнуло ее на идею. Почему бы не попробовать еще раз, ведь экономка ни разу ее не видела? Если она попробует снова, она точно будет знать, что сказать. Единственной проблемой была ее книжка с характеристиками. Ее нельзя использовать, экономка сразу раскусит ее. Молли нужно было придумать что-то еще.

Она снова зашла в зал, где другие девушки посылали ей удивленные взгляды.

— Она хочет увидеть меня еще раз, — объяснила Молли и почувствовала со всех сторон легкое замешательство. И не получила ни улыбки, ни поздравления, а только саркастические комментарии.

— Экономка не против ни грязных ногтей, ни слишком больших башмаков, — сказала худая девушка перед ней, послав Молли злой взгляд.

Снова прозвонили часы. Время для следующей.

— Только не забудьте сказать, что вы из Зеландии, — посоветовала Молли. — Вот почему я прошла дальше. Сколько из вас из Зеландии? — спросила она и повернулась к другим девушкам.

Большинство из них подняло руки, и только две из них этого не сделали.

— Если я скажу, что экономка сама из Зеландии и никак не обратит внимания ни на кого из других частей королевства, то я скажу слишком много, — сказала Молли. — А это точно кое-что значит, если ты знаешь людей из Брегентведа.

Зашла кудрявая девушка, остальные тихо сидели сзади.

Зал все еще впечатлял. Но чем больше Молли осматривалась вокруг, тем больше она замечала, что пол истоптан множеством высоких башмаков, а цветы в огромных вазах уже повесили головки. Красные подушки на скамьях истерлись по углам, а по воздуху летало слишком много мух.

Тишина прервалась громким плачем. Это девушка, которая ушла раньше, кудри которой немного опали. Она бежала по улице. Ворота за ней закрыли два привратника.

Дурной совет Молли, должно быть, пошел впрок.

Часы прозвонили снова. Новая девушка вошла в дверь. Молли заметила беспокойство среди других соискательниц. Хорошо, что одной конкуренткой стало меньше, но плач кудрявой девушки все еще звенел в ушах.

Так это и продолжилось, еще одна девушка зашла к экономке, и еще одна. Редко когда беседа шла дольше двух минут перед тем, как соискательнице отказывали, и экономка снова звонила в колокольчик.

— Помогите мне, что мне делать? — спросила последняя оставшаяся девушка. К досаде Молли, она была из Сённерборга[39]. Сильная девица с широким лягушачьим лицом и в туго повязанном чепчике. «Она выглядит правильно, — подумала Молли, — не как другие тощие, прямые, как палки, девушки». По ней было видно, что она легко сможет двигать тяжелую мебель и таскать мешки с бельем целый день, не жалуясь. К тому же ее лицо красное от волнения. И более того, ее подмышки темные от пота.

— Можно посмотреть вашу книжку? — спросила Молли.

Девушка показала ее. Слабая дрожь выдавала ее тревогу.

— Это прекрасные рекомендации, — сказала Молли, хотя не могла прочесть ни слова. Но девушка была так уверена в своем идеально подходящем опыте, и это было видно по ее сильным рукам и кистям. Она мела, носила, мыла, пекла, опорожняла, терла, доила, собирала, стучала и приседала с тех пор, как научилась ходить. Ее нанимали в лучшие семьи, которые давали ей отличные рекомендации, отзывались множеством хороших слов и много писали убористым почерком. Девушка, честно говоря, идеальна во многих отношениях. Она моложе Молли, но похожа на сороку. На службе у экономки она совсем истощится и уйдет в могилу с нечистой совестью.

— Впечатляет, — сказала Молли.

— Да? — спросила девушка и поднялась, при этом ее ноги дрожали.

— У меня есть идея, — сказала Молли. — Если вы подождете меня вне замка, я обещаю замолвить за вас словечко. Вы точно не захотите встретиться с экономкой.

— Вы правда это говорите? — спросила девушка. Молли видела облегчение и сомнение в ее взгляде.

— Разумеется, — сказала Молли. — Мне птичка на хвосте принесла, что они, может быть, возьмут двоих. Я думаю, что лучшее, что может быть, это замолвить за вас словечко. А я выйду и встречу вас потом.

Девушка просияла.

— Вы правда это сделаете? Огромное спасибо. Это очень дружеский поступок.

Молли кивнула и улыбнулась.

— Как вас зовут? — спросила Молли.

Девушка удивленно посмотрела на Молли.

— Катрине Йенсен, — сказала она, указывая на бумаги. — Это же здесь написано.

— Ну надо же было спросить, Катрина, — сказала Молли и улыбнулась. Быстрое объятие на прощание. Она увидела, как девушка прошла по залу, и почувствовала укол совести. Нет, подумала она. Такие чувства стоят на пути между ней и убийцей Анны. К тому же она оказала девушке услугу, отвадив ее от услужения в этом ужасном месте.

Глубокий вдох. Теперь она Катрине Йенсен.

Колокольчик позвонил снова.

Молли придерживалась плана. «Последний шанс», — подумала она и поднялась.

Глава 3

Замок короля. Туннель под городом. Жаждущий убийца.

Ханс Кристиан пытался собраться с мыслями. Он сидел в задней части салона Билкес спиной к другим гостям. Он подумал о женщинах, туннеле, вечной дуэли и всем, о чем описывал золотарь.

Когда белый сменяется красным в туннеле, проиграли мы кому-то в вечной дуэли. Он не помнил, кому именно. И не знал, что такое вечная дуэль. Война между добром и злом, богатыми и бедными?

О, ну что он знал вообще?

Он сдался на милость потоку своих мыслей. Молли на соискании места во дворце. Если она его получит, то у них будет шанс. Единственный след, по которому они могут пойти, — это девушка с рисунка. Если бы только было возможно ее найти и поговорить с ней. Может быть, они смогут поговорить с принцессой, что она видела в ту ночь, когда золотарь дежурил в замке. «Даже если много чего опустить в этом рассказе, все это выглядело очень странно», — подумал Ханс Кристиан с картузом, натянутым на лицо. Это был старый картуз мальчишки с улицы, который лежал у Молли, и она так и не смогла вспомнить, где она его взяла. Может, дал посетитель, может, подмастерье, который получил свои первые деньги и сразу побежал их тратить в бордели на Улькегаде.

Ханс Кристиан все время боялся, что его обнаружат. Узнают. Все то, чего он так отчаянно добивался всю свою жизнь — узнавание и известность, — сейчас было тем, что он хотел меньше всего. Может, это поэтому он чувствовал какую-то пустоту. Почти одиночество. Он хотел чаю, и у него даже были на него деньги, и он мог бы просто сидеть и держаться за чашку. Он повернулся и встретился взглядом с женщиной, косившейся на него сзади. Она уже хотела заказать чаю у полового. Красивая и элегантная девушка, с немного жестким взглядом, а у кого он мягкий в этом городе? Она одна из лучших дочек города, но все же ей не стоило сидеть одной. Большинство женщин ее возраста никогда бы не смогли пить чай в одиночестве, а не в сопровождении жениха, мужа или отца, а иначе могут подумать, что она ищет мужчину или находится в отчаянном положении. Им не так повезло, как мужчинам. Мужчины могут спокойно сидеть в одиночестве, может, даже читать газету или разглядывать прохожих на улице, но Хансу Кристиану сейчас хотелось бы быть в компании, лучше с Эдвардом или Ёрстедом. Или Молли, раз уж на то пошло. Да, чашка чая не помешала бы. Во рту у него сухо и в горле тоже. Помимо куска черствого хлеба, который Саломина где-то откопала сегодня утром, он ничего не ел уже несколько дней.

Дверь открылась. Это была Молли, которая очень спешила. Как раздраженная кляча. Но все же симпатичная, подумал он.

— Я его получила. Смотри, Ханс Кристиан, — сказала она, садясь рядом.

Она положила перед ним бумагу. Бумагу о приеме. Он изучил ее под пристальным взглядом Молли с другой стороны стола. Он гордится за нее, помня, как его самого пригласили к Коллинам на ужин после того, как они в первый раз встретились в Королевском театре.

— Что здесь написано? — спросила Молли.

Он начисто забыл, что она не умела читать. У этого были и свои преимущества, например, когда нужно придать особое значение немного скучной бумаге о найме. Он прокашлялся, посмотрел на несколько предложений, ряд скучных фактов, имя, которое даже не ее собственное, что ее имеют право наказать телесно, если она совершит промашку, и даже казнить, если того пожелает король.

— Что с тобой? Ты забыл, как читать? — спросила Молли.

— Я боюсь прочитать это тебе, ты слишком высоко поднялась, — ответил он. Люди не любят ждать, им приходится выпрашивать, чтобы им рассказали историю. До этого момента он доказывал противоположное, и он сам выпрашивал разрешение что-то кому-то рассказать.

— Ты сам сейчас заносишься, читай же это, или дела у тебя пойдут еще хуже, — шепнула Молли и сжала кулак, наполовину закрытый рукавом шерстяной кофты.

— Отлично, экономка пишет о тебе… что у тебя есть все качества, которые ценит Помазанник Божий. Вряд ли решающим аргументом стала природная красота, которая идеально подходит для принцесс, и целых шесть аленов талантов.

— Шесть аленов?

— Ну здесь так написано, — объяснил он.

— А сколько у человека их может быть вообще? — спросила Молли и принялась в сомнении кусать ногти.

— Семь.

— А у тебя сколько?

— К сожалению, только три.

— Шесть аленов талантов. Где написано про таланты? — спросила она.

Ханс Кристиан немного отодвинул в сторону изящный фарфор и стал изучать слова «наказывается по решению Магистрата» посреди страницы.

— Когда ты начинаешь? — спросил он, оттолкнув бумаги в сторону, пока Молли вдруг не научилась читать.

— Я начну в тот самый день, — ответила она. — Сегодня. Они собираются подготовить особенный праздник. Маскарад. Вот почему они наняли новых горничных и поварих.

— А ты ее видела? Ту, которую мы ищем?

Молли покачала головой.

— Нет еще.

— А что с принцессой? Она там была? — спросил Ханс Кристиан.

— Да, но я точно увижусь с ней сегодня, — продолжила Молли. За изрядное время она рассказала о замке и об экономке, и о той болтовне, которую ей удалось подслушать, когда ей показывали кухню. Ханс Кристиан был весьма удивлен, понимая, что ей и правда удалось проникнуть в замок. Что она имела такое твердое намерение узнать правду, находясь рядом с лучшими семьями страны, чтобы найти убийцу. И спасти его от плахи.

— А теперь, раз уж мы здесь, давай выпьем чаю, — сказала Молли. Она была в салоне всего один раз, много лет назад, с пожилым посетителем, ведь только так она и могла сюда попасть.

Ханс Кристиан собирался что-то сказать. Объяснить ей, что ему приходится экономить.

— Спокойно, я заплачу, — сказала она, подозвав подавальщицу. — Я заняла немного денег у Саломины. А тебе не стоит этого и начинать, ни с мужчинами, ни с женщинами.

Вскоре после этого половой принялсся разливать им чай. Тонкий пар поднимался от танцующего основания чашки, раскрашенной узором в виде ракушек. Молли ждала, пока он уйдет. Тогда она сможет наполнить чайную ложку и влить в себя чай, как жидкий суп.

— Ик, — воскликнула она. — Кисловато. Не понимаю, что люди находят в этом хорошего.

— Попробуй добавить немного сахара, — предложил Ханс Кристиан. — Он, конечно же, входит в цену. — Он покосился на пару серьезных господ, которые вошли в двери и сели в заднем углу салона.

Она стала рассказывать дальше. О том, как боялась, что ее раскроют. И о других горничных, которые только о том и говорили, что о пире и принце.

Ханс Кристиан тронул свой чай. Маленькие листики, которые просочились через носик чайника, лежали на дне. Он не хотел класть сахар в чай, но не смог удержаться и взял половину чайной ложки. Каждая маленькая гранула сахара нарушала идеальную гладкость поверхности, чтобы опуститься на дно. Когда он тронул их чайной ложкой, они закружились и исчезли, как пена с поверхности воды. Одна из них всего на короткий миг сверкнула красным и вскоре исчезла, растворившись.

— Что-то не так, — шепнул он. — То или иное. С сахаром. — Ханс Кристиан опустил ложку в сахарницу и немного копнул, ища еще одну особенную гранулу.

Вот она. Собралась уже исчезнуть среди сверкающего белого пейзажа в сахарнице.

Попалась. Он заметил ее на острие чайной ложки. И рассмотрел на свету.

Красный сахарный кристаллик.

Молли ненадолго отвлеклась от прихлебывания чая и подалась вперед. И засмеялась. Обескураживающий смех, легкий и заразительный.

— Никогда раньше не видела красный сахар, — сказала она.

Это было неправильно. Разве могло это быть правильным? Красное и белое. Ханс Кристиан мог поклясться, что к нему начали приходить видения, если бы Молли не видела того же, что и он. Он опять посмотрел в чай. Он уже немного его выпил. Вдруг ему стало плохо. Как будто какая-то жужжащая тошнота.

— Что-то происходит? Тебя отравили? — спросила Молли.

— Что? Нет, я всего лишь… — Он поднялся и прошелся по салону.

— Что-то не так? — спросил половой. — Я могу вам чем-то помочь?

Ханс Кристиан прошел мимо него, прямо к лестнице, которая вела вниз, на первый этаж. У нижней площадки лестницы располагалась маленькая кухня. Дверь во внутренний двор была открыта, и печка с ревущим огнем занимала целый угол. Мужчина в колпаке пекаря украшал целое блюдо круглых пирожных.

Половой последовал за ним вниз по лестнице.

— Уважаемый господин, вам туда нельзя, я вынужден вас попросить…

Ханс Кристиан осмотрел полки со стаканами, кадками и большими горшками со специями со всего света. Целую стену занимали странные инструменты: клещи, стержни и лопатки. И большие мешки с мукой разных оттенков грязновато-белого цвета.

— Покажите ваш сахар, — сказал Ханс Кристиан пекарю.

Пекарь стал отряхивать свои руки, и вокруг него поднялись целые мучные облака.

— Наверху очень много сахара. Я прошу вас пройти обратно в салон, — повторил половой.

— Я хочу увидеть ваш сахар, — настаивал Ханс Кристиан, смотря только на пекаря. — Это сахар? Вы не хотите открыть для меня мешок?

Пекарь посмотрел на него скептически. Затем он долго качал головой.

— Вам здесь нечего делать. Ступайте.

Ханс Кристиан схватился за мешок. Чисто машинально. Его вот-вот отсюда вышвырнут, и другой возможности у него нет.

— Что вы делаете? — закричал половой и изо всех сил потянул мешок на себя, но Ханс Кристиан крепко в него вцепился. Звук порвавшейся материи. Сахар засыпал все вокруг. Ханс Кристиан, пекарь и приказчик увидели миллионы сахарных кристалликов, которые запрыгали и покатились по полу. И тогда Ханс Кристиан сам бросился на пол и стал на ощупь перебирать сахар. Он набрал целую горсть, пересмотрел ее, отбросил и взял еще одну. Не подходит, не подходит, совсем не подходит. Он забрался под стол и нашел одну, а потом еще больше. Он ухватил их своими намокшими пальцами со скоростью молнии. Два красных кристалла, которые он держал перед глазами пекаря двумя пальцами, не могли пояснить ему, в чем было дело. Сахар растаял, и красные кристаллы превратились в розовые пятна на пальцах. Наконец он схватил полную горсть кристаллов, каждый из которых был красным, и протянул ее приказчику.

— Вот оно, я знал это, белый становится красным, я знал это.

На кухне наступила тишина, полная тишина. Только где-то сзади потрескивали дрова в печи.

— Ну хватит, — сказал половой. — Я найду городового. И вы заплатите за все это.

Ханс Кристиан онемел. У него проснулось сомнение, в чем вообще было дело. Его мысли метались от сахара к маленькой комнате и собрались в маленьком мешочке сахара, который он все еще держал в руках.

— Вы сейчас же последуете за мной прочь, — заявил половой. Он взял его за локти и повел прочь, раздраженно переговариваясь с пекарем.

Датская Вест-Индская компания.

Название на мешке сахара. Это была компания, которая импортировала и продавала сахар. Это предприятие было известно своими разнообразными товарами, которые продавались повсюду в городе. Кофе, чай, корица, перец. И сахар. Датская Вест-Индская компания.

Над названием компании напечатан ее знаменитый символ. Солнце. Склонявшиеся лучи. Теперь Ханс Кристиан был уверен. Это то же солнце, которое золотарь нарисовал на стене своей камеры.

Когда белый сменяется красным в туннеле.

Он повернулся и выбежал из кухни.

— Куда вы идете? — раздался голос полового. — Вы должны заплатить…

Ханс Кристиан все же был рад. Он поспешил вниз по лестнице и сел за стол.

Молли посмотрела на него пронизывавшим взглядом.

— Ты очень странно себя ведешь, — сказала она. — Люди на нас пялятся.

— Белый сменяется красным, — сказал он с возбуждением в голосе, заставив Молли оторваться от чайной ложечки. — Золотарь разрисовал всю свою камеру солнцами. Я думал, что он говорит о своей казни как о восходе солнца. Но он просто-напросто говорил о сахаре, который окрасился в красный цвет. А это компания. Она как-то связана с убийствами. Но я не знаю как. Пока не знаю.

Молли посмотрела через его плечо.

— Половой стоит там и смотрит на нас, что ты натворил?

— Послушай меня, Молли. Все это сходится. Сахар, замок, золотарь — и все это как-то связано с убийствами. Ответ здесь, в Датской Вест-Индской компании.

Молли ничего не ответила. Она отодвинула чай и выглядела растерянной.

— Но все же почему сахар красный? — спросил Ханс Кристиан, чувствуя себя туповатым и недогадливым. — Зачем кому-то красить сахар в красный цвет и как это связано с Анной?

Никто из них не сказал ни слова.

— Кровь, — сказала Молли и поднялась с места. — Нам нужно идти туда, куда она нас ведет.

Она забрала свои бумаги и платок и собралась уходить.

Ханс Кристиан следовал за ней между столиками.

— Неплохое сообщение. Неплохое. — Они протиснулись в двери и вышли на улицу. — Но откуда кровь попала в их сахар? — спросил Ханс Кристиан, игнорируя полового, который орал ему вслед.

— Не специально, — сказала Молли, поворачивая за угол. — Должно быть, это вышло случайно.

— Ты права, — сказал Ханс Кристиан. — Подмастерье мясника мог разделывать свинью слишком близко к мешкам с сахаром. А может, кто-то из гавани случайно отрубил себе палец во время работы. А может… может, убийца прятался где-то поблизости от Датской Вест-Индской компании.

— Что ты пытаешься сказать? — спросила Молли, остановившись перед сапожной мастерской. Она ткнула пальцем в грудь Хансу Кристиану. — Ты хочешь сказать, что это кровь моей сестры? — Она показала на кусок мешка от сахара. — Это тот сахар, который мы клали себе в чай?

Ханс Кристиан посмотрел на нее. Его сердце снова забилось.

— Этого я не знаю. Может быть.

Глаза Молли сделались усталыми и злыми. В первый раз Ханс Кристиан подумал, что она похожа на Анну. И даже на малышку. Только слегка.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Мне пора назад, в замок.

Ханс Кристиан не успел ответить до того, как она ушла. Он повернулся, перешел улицу и пошел в гавань. Он хорошо знал, где находятся пакгаузы и большие склады торговых компаний.

И где живет сахар.

Глава 4

Мадам Кригер видела, как они расстались. Поэт пошел в гавань, а гулящая девка — в противоположном направлении. Она пошла за ним.

Андерсен.

Это о нем модисткина тетушка рассказывала в театре. Это он следовал за самой модисткой. Он ходил по улицам и проулкам с рисунком и спрашивал о ней. Не знал ли кто, кто она такая и где живет? Мадам Кригер еще не понимала, как они вышли на Юханну и сколько он знал, и поэтому она проследила за ним до салона Билкес и сидела как раз за его спиной, когда он вдруг прыгнул и побежал в кухню на нижнем этаже. Мадам Кригер не могла, конечно, пойти за ним, но все же попыталась выяснить, в чем было дело. Очевидно, что-то с сахаром. Она услышала часть его разговора с проституткой, которая посетила салон и дошла даже до того, что купила мужчине, который должен был платить, чашку чая. А немного погодя Андерсен нашел что-то непонятное в своем чае и побежал вниз. Воплощение странности и тревожности.

Проститутка вся побледнела и смутилась и продолжила сидеть за столом, глядя в какие-то бумаги, лежавшие перед ней.

Когда Андерсен пришел назад, он был еще более обеспокоен. Они поспешно ушли из салона, будто спасались бегством, и половой недовольно кричал им вслед:

— Вы не можете просто взять и уйти! Вы должны заплатить!

— Я с этим разберусь, — сказала мадам Кригер, когда Андерсен ушел из зоны видимости. — Просто покажите мне, что он сделал.

Ей разрешили осмотреть кухню и разорванный мешок с сахаром. И тогда она сразу поняла, что заставило Андерсена вести себя как безумцу. В куче сахара виднелось заметное красное пятно. Красный сахар. От Датской Вест-Индской компании. У мадам Кригер появилось ужасное подозрение, что это было как-то связано с ее деятельностью. Кровь проститутки или другой женщины могла вытечь через щели в полу пакгауза вниз на сахар. Тем или иным образом. Как будто ее постоянно искушали и проверяли на прочность то Бог врача, то доктрина Шнайдера.

Андерсен что-то понял. Как бы странно и безумно он себя ни вел, он все-таки что-то раскопал и теперь уже не выпустит. В этом не было никаких сомнений. Как и почему, она понять не могла. Но это начинало становиться опасным. Опасным для мадам Кригер, опасным для всего ее плана. Какое счастье, что она это вовремя обнаружила, обнаружила Андерсена и навела о нем кое-какие справки, ведя расспросы в кругах, близких к Дому Суда. Один из мужчин в этих крохотных бойницах помог ей за ломоть хлеба и немного колбасы. Этот человек рассказал, что Андерсен действительно сидел там по подозрению в убийстве проститутки, но потом этого странного человека отпустили из-под ареста с помощью одного важного господина, которого звали Коллин. Мадам Кригер даже удалось выманить пару слов у тюремщика, рассказавшего ей, что Андерсен — какой-то поэт, живший на подаяния от богачей. Его квартира была по адресу Новая Гавань, двадцать.

С той поры она внимательно наблюдала за жилищем Андерсена. Сначала она час простояла под дождем на другой стороне Новой Гавани. Затем она прошлась вдоль доходного дома и свернула в Ботанический сад, чтобы иметь обзор на квартиру с другой стороны. Он пришел домой усталый и изможденный часов в десять-одиннадцать вечера. Наверное, он был пьян. Потом он зажег свечу и стал расхаживать по комнате взад-вперед. Немного погодя он собрался задуть свечу и отправился спать. У нее возникла смутная идея прокрасться в его квартиру и одурманить его. Его можно было утопить в корыте для стирки или поджечь квартиру, в общем, сделать что-то, что походило бы на несчастный случай. Но он так и не погасил свечу. Как раз когда она уже подумала о том, чтобы пойти домой и попробовать пробраться к нему завтра утром, явилась полиция с директором во главе процессии. Он услышал, как они топали на лестнице, и она наблюдала, как Андерсен поднялся с кровати и бегал вокруг, размахивая руками, пытаясь рассмотреть что-то в ночной темноте. Паника на его лице. Вдруг он открыл окно и вывалился наружу. Он побежал через гавань, шлепая по грязи под дождем, а полиция вломилась к нему домой и слишком поздно обнаружила его поспешное бегство. Мадам Кригер видела всю сцену и последовала за ним, раздумывая, каким будет следующий шаг. Наконец, он исчез в одном из домов на Улькегаде, а мадам Кригер отправилась домой, чтобы поспать. Всю оставшуюся ночь она лежала с открытыми глазами и пыталась осознать, как были связаны проститутка и поэт. Проститутка плюнула в поэта, когда труп Анны нашли в канале, но теперь два этих убогих человека объединились. Двое против одной, так ей казалось.

Утром она вернулась на угол около дома проститутки. Сначала проститутка спешно выбежала из дома, затем Андерсен, почти случайно прогуливающийся по улицам и зашедший в салон Билкес. Она почувствовала странное желание связаться с ним и последовала за ним наружу. Она сидела за соседним столиком, когда история с сахаром испортила все дело.

Сейчас он спешил в пакгаузы. Мадам Кригер следовала за ним на небольшом отдалении. Она чувствовала свою силу, почти непобедимость, в непреклонной решимости следовать своему плану. Быть готовой пожертвовать всем. Столько всего в жизни запутывается угодливостью, дружбой и ложной скромностью. Она делала Шнайдеру большую услугу, доказывая его слова делом. Если бы только больше людей слушали его. Постарались бы вникнуть в смысл и значение его идей, что ничего не должно быть препятствием развитию.

Мадам Кригер наблюдала за странной манерой Андерсена ходить. Каждый его шаг, казалось, начинался с приседания на пальцах ног. Выглядел он, конечно, совершенно невиновным и был в общем-то безобиден, но для нее он был опасен, он мог все разрушить. Если бы она спросила у Шнайдера, он бы с ней согласился. Учение Шнайдера было основано на греческой философии, на Сократе и Платоне, и развилось в современном мире, взяв на вооружение иностранные достижения. Речь шла о том, чтобы построить идеальное общество, где правят наука и логика. Как тело, где обычные граждане, ремесленники и крестьяне, составляют живот, рабочие — другие внутренние органы, военные и полиция — грудь, верное сердце государства. Выше всего и важнее всего — мыслители и ученые, которые несут истину высоко, как факел. А ниже всего, вне системы, находится художник, без толку переливающий из пустого в порожнее, бесцельный рассказчик, возносящий хулу на короля и сделавший истину вопросом вкуса. У них не должно быть ни силы, ни влияния, посмотрите только, куда они привели Францию и Англию.

Сама мадам Кригер ни разу не разговаривала со Шнайдером, она могла только следовать за ним, появившимся из ниоткуда солдатом, морским капитаном, купцом или, наконец, современным государственным советником. Она прочитала некоторые его памфлеты и пару раз слушала его речи на холме в Софиенхольме вне Копенгагена, где Шнайдер будоражил публику своими страстными воззваниями и многочисленными цитатами из трудов философов и ученых. Шнайдер был визионером, человеком, живущим в далеком будущем. По сравнению с ним любой художник был не лучше крота, слепым сосудом без цели.

А этот Андерсен тоже слеп, или он и правда что-то обнаружил? Мадам Кригер раздражало его любопытство, но сейчас ей было на руку, что он шел к пакгаузам, расположенным в стороне и редко посещаемым. В это время года здания оживали только пару раз в день, когда приезжал торговец крупными партиями и привозил полную повозку товаров, загружая их на первый и второй этажи. Как правило, это бывало рано утром. На верхнем этаже торговая компания построила склад сахара-рафинада по английской модели. В сахарный сезон приходило два или три брига с сахарным сырьем из Датской Вест-Индии. Все время после этого котлы булькали и шумели, и все здание приторно пахло кондитерской. Когда работа была сделана, работники снова надолго исчезали. Мадам Кригер постепенно хорошо узнала это место. Она знала, какая доска на полу скрипит и какую дверь выбрать, чтобы пробраться в здание и выбраться из него незамеченной.

И самое важное из ее знаний — то, что это только их место.

Вскоре там останется только Андерсен и она.

По улице на Ларсенс Платц[40] она прошла мимо поэта, словно фру, спешащая по своим делам домой после прогулки в городе. Он ее не заметил, погруженный в свои запутанные мысли. И, к счастью, скоро им придет конец.

Глава 5

По дороге ко входу для обслуживающего персонала Молли испытала новое чувство, которого никогда не испытывала раньше. Одобряющие взгляды. Взгляды детей и женщин, проходивших мимо по улице. Раньше на нее смотрели только презрительными и унизительными взглядами, и мужчины, и женщины. Но никогда никто не смотрел так. Что-то вроде уважения, небольшие доброжелательные кивки. Это одновременно и льстило ей, и раздражало. Почему их с Анной изувечила жизнь в борделе, вынуждая заниматься ремеслом, вызывающим омерзение, когда другие купались в признании за работу, которая не такая тяжелая и требует почти такого же подчинения? Иногда весь мир переворачивался с ног на голову, а здравый смысл начисто пропадал.

Пока она переодевалась в новую служебную форму, она размышляла, каким наказанием ей грозило проникновение в замок короля. Фальшивое имя, фальшивые документы. Предательство трона? Шпионаж? Она так и не смогла довести эту мысль до конца. Пришла мысль, что она может рисковать жизнью.

Нехорошо, Катрине Йенсен.

Но это было их единственной возможностью. Молли нужно было найти женщину с рисунка Ханса Кристиана. Она попыталась вспомнить ее лицо. Приподнятая верхняя губа, которая нравится мужчинам, особенно пожилым. Она щепетильно изучала каждую женщину, которую встречала в длинных и узких коридорах и забитом людьми зале, пытаясь сличить рты, носы и волосы с рисунком.

Но все же она пока не нашла ни одной похожей женщины.

К тому же она никогда не видела так много богатства, и у нее в животе вульгарно забурчало. Фрукты в глазури в глубоких вазах из Китая и Америки, вино в благородных графинах, огромные блюда с пирожными на столах и подоконниках, люстры, восточные шелковые ковры, сусальное золото на шкафах, дверях и даже на метелках для пыли. Королевские особы не продержались бы на Улькегаде ни одного дня. Кто будет платить ренту? Кто будет готовить еду, разливать вино, расправлять скатерти, натирать столовые приборы, убирать кровати и накрывать их покрывалом, когда они переели и напились до потери сознания?

— Пойдем с нами, — сказала широкая инспекторша с моноклем. Она выделяла и распределяла работу трясущимся голосом.

— Хорошо, — сказала Молли. Она выучила, что так надо отвечать. Последовала за ней и двумя другими девушками. Они несли ведра, тряпки и небольшие флакончики с парфюмом, который нужно было распылять по шторам, и порошки, чтобы скрыть запах плесени. Молли проработала только два часа, но увидела более чем достаточно. Составила свое впечатление о королевской семье как о каких-то особенных существах, которые едят больше еды, занимают больше места, больше пачкают все вокруг, больше оправляются, больше отдыхают и больше празднуют, чем кто-либо другой. Их желания выполняются, едва их высказывают, и не имеют никаких последствий. К тому же их так много. Принцы, принцессы, экономки и возлюбленные, малые и большие дети, верные и неверные, графы, графини и юные графинюшки, красивые, напудренные дамы с титулами, о которых Молли никогда не слышала.

И все же ей хочется испытывать эти неудобства. Кивать, кланяться и оттирать. Играть свою роль так хорошо, насколько это возможно. Она всего лишь одна из тысяч девушек, но тем не менее чувствовала себя значительно. Она выполняла определенное предназначение, раз уж оно состояло в вытирании соплей графине под носом.

После обеда она пошла прибираться в салоне, выбивать простыни юной графине, сменить постель принцу и попытаться изгнать пыль из рыцарского зала, где пауки прочно обосновались в рожках люстры.

С ней еще никто не разговаривал, кроме пары других горничных и инспекторши. Только один-единственный раз, когда пожилой, надутый господин, какой-то граф, как она потом узнала, остановил ее взмахом руки и попросил повернуться, чтобы оценить ее фигуру, посасывая костяшки пальцев. Такие вещи никогда не меняются.

— Поспеши немного, Катрине Йенсен, — раздался голос инспекторши. — Здесь не место для лентяев.

Молли пришлось сдерживать себя, чтобы не ответить как следует.

Палаты замка и лабиринты коридоров над и под землей путали ее. Они соединяли один рыцарский зал с другим, проходили мимо библиотек, балконов и золотых зеркал, вверх и вниз по отдельным лестницам для поварих и кухонных помощниц, отделенных от лестниц для фрейлин, гофмаршалов и конюхов, которые спешили в гостиные и спальни каждый раз, когда звонил колокольчик или кто-то громко кричал. И каждый раз, когда Молли замечала новое лицо, она изучала его особенно тщательно. Есть ли в нем что-то похожее на рисунок Ханса Кристиана? Если бы можно было самой взглянуть на рисунок или показать его другим девушкам. Тогда это было бы легче. Но так делать не стоило, потому что вызвало бы много вопросов, слухи бы распространились быстро, и, скорее всего, теми людьми, которым не стоило много знать.

— Заходите, — сказала инспекторша и приказала им встать на колени.

В щели между окнами затекла вода, наверно, из-за недавнего дождя. Она склеила толстые, затканные золотом ковры. Девушки выжимали тряпки снова и снова, пока ведра не заполнились и не были вылиты в окно.

— Иди сюда, Катрине Йенсен. — Инспекторша покосилась на Молли через свой монокль, увеличивший ее глаз, будто она пыталась рассмотреть, из чего она сделана. — Не нужно смотреть в окно каждый раз, когда ты выливаешь ведро. Я знаю, что ты новенькая, но когда мы закончим здесь, мы пойдем убираться в зал для пиршеств, да и фарфор на кухне нужно почистить. Если ты все-таки хочешь прийти сюда завтра и на следующей неделе. Ты это поняла, Катрине Йенсен? Принцесса не выносит любителей вздремнуть днем.

Молли согласно кивнула, но покосилась в соседнюю комнату, светлый зал с высокими зеркалами и золочеными комодами вдоль стен. Когда две другие горничные и инспекторша увлеклись выливанием ведра, Молли осторожно толкнула дверь и увидела внутри принцессу в совершенном дезабилье.

Принцесса стояла у окна, кожа у нее была белой, а складки жира свисали с живота и бедер. Пара фрейлин собралась подать ей белье, держа в руках платье и чулки, заслужив насмешливый кивок головой от принцессы. Она заметила Молли.

— Что вы делаете на полу? — спросила принцесса и притворно рассмеялась.

По позвоночнику Молли пробежал холодок. Она почувствовала, что подошла к чему-то вплотную. Это была та принцесса, которая присутствовала на казни золотаря. И слово этой принцессы отправило его на смерть. Молли пришлось бороться с необычайным желанием встать и уйти. Она услышала только слова изо рта принцессы. И она уже почувствовала то отвращение, которое было выучено за несколько поколений.

— Это вода, ваше королевское высочество, был дождь, — сказала Молли и заползла обратно. Фрейлина хихикнула. Молли было безразлично. Она принялась сушить златотканый ковер под окнами, как будто больше ничем не занималась и никакой принцессы и камеристки в глаза не видела. А те, в свою очередь, продолжили доставать белье из комодов и больших шкафов и показывать его принцессе, которая стояла, расставив руки в стороны, пока ей большой кистью накладывали пудру на грудь, шею и лицо.

— Куда она делась? — раздраженно спросила принцесса.

— Она скоро сюда придет, ваше королевское высочество, — сказала одна из фрейлин и склонила голову. Молли посмотрела на ее нос. Он был слегка курнос, а нижняя губа была точь-в-точь как на рисунке. Но рот не был похож на рисунок Ханса Кристиана. Это была не она.

— Да, она скоро сюда придет, — повторила другая фрейлина, которая сооружала принцессе прическу. Молли заползла за золотое зеркало и посмотрела на них. Фрейлина была низкой брюнеткой, но тоже чем-то походила на женщину с рисунка. Она прикрепляла локоны из волос к собственным волосам принцессы, чтобы выглядело так, будто они ниспадали на плечи. Голос нервный, обе фрейлины напряжены. Они потели и пыхтели, хотя в комнате было довольно холодно. Они помогали друг другу натянуть тонкое нижнее платье через голову принцессы. Что-то пошло не так, платье застряло, кажется, зацепившись за булавки для волос или ворот стал слишком мал. Когда платье, наконец, натянули, лицо принцессы все раскраснелось под белой пудрой.

Сразу же последовала пощечина. Короткий, громкий удар.

Сзади стало тихо.

— Посмотри на меня, девка, — шепнула принцесса брюнетке. Та подчинилась.

Принцесса ударила снова, еще сильнее, как будто первый раз только пробудил ее аппетит.

— Хорошо, — сказала принцесса с облегчением.

Девушки стали работать в тишине.

Молли изо всех сил выжимала свою тряпку. Она надеялась выжать хотя бы пару капель воды. Без воды у нее не было никакого права находиться здесь, рискуя быть раскрытой. Или что-нибудь похуже.

— Ну, фрёкен Пульсен, — сказала принцесса. — Наконец-то вы найдете для меня время.

Дверь открылась. Молодая женщина в блестящем золотом платье стояла в дверях. Тот же самый опущенный взгляд, который был у других опытных девушек, только с небольшим оттенком гордости.

— Почему, бога ради, вы никогда не приходите, когда я вас зову, девушка?

— Ну я же сейчас пришла сюда, ваше королевское высочество, а до этого я была у вашей любимой сестры[41], которая попросила моей помощи.

— Вы моя модистка, а не моей сестры, о чем я уже устала говорить. К тому же вы должны присутствовать здесь, пока меня еще не одели.

Молли попыталась повернуться в другой угол комнаты и податься назад, чтобы ей было лучше видно принцессу и ее модистку. Теперь они стояли к ней спиной.

— Конечно, вы правы, ваше королевское высочество, — сказала женщина. — Это больше не повторится.

— А моя сестра должна одеваться сама. Ее Фердинанд[42] все равно ее не замечает.

— Да, ваше королевское высочество, — сказала женщина и подошла ближе. Она осторожно продела руку принцессы через лямку корсета, а затем другую. Протянула шнур за плечами, доставляя себе изрядные неудобства, собрала корсет и обошла принцессу, так что Молли увидела ее в зеркале.

Вот она. Молли не сомневалась.

Это она, женщина с рисунка. Ханс Кристиан передал ее черты с почти неприличной точностью. Только ее редкая красота не ложилась на бумагу. Природная сладость рта. И впечатляющая грудь, которой не было на рисунке.

— Фрёкен Пульсен, — сказала принцесса, пока ей затягивали корсет. — Я не понимаю, почему вы оставили нас подобным образом. В театре. Вы сделали это без моего разрешения.

— Извините, ваше королевское высочество. Моя тетушка пришла с грустными новостями.

— Насколько грустными, фрёкен Пульсен? — В голосе принцессы появился новый тон. Как будто проявила слабость, трещина во внешности прекрасной женщины.

— Мой отец болен, он на смертном одре, — сказала женщина. — Болезнь легких.

Принцесса быстро помахала веером себе под носом, словно эти слова сами по себе были заразными.

— Он долго болеет? Мне кажется, я это и раньше уже слышала. Это же не может быть так серьезно, чтобы вы сбегали с представления?

Модистка подтолкнула спину принцессы вперед и затянула шнуровку. Принцесса издала стон, когда из нее выдавили весь воздух.

— Нет, — сказала модистка. — Этого не повторится снова.

Молли не смогла больше выжать ни капли из своей тряпки. Она боялась, что камеристки начали ее подозревать. Она увидела на столе тонкую вазу. Пока никто не видел, она вылила всю воду из вазы на ковер, чтобы у нее было дело в этой комнате. Тем временем она наблюдала, как модистка клала подушку на зад принцессы и прикрепляла кринолин. Значительная нижняя часть оказалась больше всех, что доводилось видать Молли. Она походила на клетку, прикрепленную к телу, и Молли благодарила судьбу за то, что ей не приходилось так одеваться. Но все же она признавала, что зеленое платье красивое и впечатляющее.

Одна из других горничных встала в дверях и сделала Молли знак, но Молли в ответ показала на пол. Она попыталась сказать, что еще не готова. Горничная раздраженно пожала плечами и ушла. Только бы она не привела инспекторшу. Может случиться скандал.

— И вы пойдете со мной на маскарад, — сказала принцесса. — Разве нет молодого человека, о котором вы думаете?

Фрейлины дружно опустили глаза.

— Но кто это будет, ваше королевское высочество? — спросила модистка, пока украшала лентами прическу принцессы.

Молли дошла до последнего окна, но воды больше нигде не было, как и других ваз поблизости.

Девушка показалась в дверях и протянула модистке записку. Та прочитала то, что было там написано, спрятала в складках платья и мгновение спустя продолжила заниматься лентами, а затем подалась назад и осмотрела волосы принцессы.

— Вы должны извинить меня, ваше королевское высочество. Меня просят подойти к ткацкой мастерской. Если вы позволите.

— А что с моими перчатками? — спросила принцесса.

— Еще слишком тепло для перчаток, ваше королевское высочество, и вы никогда не носили их с тем же очарованием, как сейчас.

Кисловатое очарование модистки не прошло мимо чуткого носа принцессы незамеченным.

Возникла новая пауза. Принцесса была недовольна самовольностью модистки, но все же была польщена. Наконец она кивнула и оглядела модистку, прошедшую мимо нее к двери и исчезнувшую в соседнем зале. Молли сделала перед принцессой глубокий реверанс и вышла вслед за ней.

За дверью она почувствовала одышку. Напряженный голос, проникавший из-за двери, казалось, высосал весь воздух из комнаты. Прошлым летом ходили слухи, что принцесса приказала посадить молодого человека в тюрьму и пытать его за то, что он послал ей непристойный взгляд, когда после обеда она проезжала Мадсенс Ганг. В принцессе таилась скрытая сила, она была зла, как гадюка, которая терпеливо ждет перед тем, как совершить бросок.

Молли, старательно избегая инспекторши, последовала за модисткой, которая бежала по залам, приподняв юбки платья, а затем бросилась на черную лестницу. Несколько раз Молли чуть не упала на скользких ступеньках и сверкающих полах, чуть не упустив модистку из виду, но успела схватиться за перила и заметить, как она вбежала в подвал, в котором располагалась кухня.

Ткацкие мастерские были в другой стороне, насколько уже было известно Молли.

Почему она солгала? Зачем ей нужно в кухню?

Молли не смотрела наверх, проходя мимо людей, пытаясь выглядеть занятой делом. Она пыталась найти хорошее объяснение, что она делала в залах королевской костюмерной. Но никто ее не спросил, и только одна из камеристок бросила в ее сторону недружелюбный взгляд.

Молли быстро проходила комнату за комнатой со скатертями, блюдами и подсвечниками на больших полках. Несколько горничных натирали до блеска столовое серебро, а слуга бежал, держа вина в бутылках. Она заметила блеск золотого платья модистки в конце кухни. Небольшая кучка поваров держала чан с тушей огромного животного, пекарь месил тесто, и мука разлеталась, как облако. Молли схватила блюдо с яблоками, грушами и какими-то красными колючими фруктами, которые она не знала. Оно послужит ей алиби. Рядом повар ругал поваренка на чем свет стоит. Он вцепился в него что было сил, тряс за плечи и называл подсвинком, а другие повара при этом ухмылялись и били по чанам.

Молли толкнула какую-то дверцу локтями и вышла на лестницу, которая вела в большой рыцарский зал. Он был пуст. Раздался какой-то скрип. Она как раз успела увидеть модистку, казавшуюся просто золотой вспышкой, исчезавшей за дверью, спрятанной за большой картиной, до того, как дверь встала на место. Она уже слышала об этой двери. Что там есть секретная лестница. Das geheimliche Treppe[43]. Так его по-немецки называли другие девушки. Молли не знала почему, если не брать в расчет, что немецкий считался всегда лучше датского, даже на Улькегаде. Она убрала блюдо и взялась за дверную ручку. Маленькая лестница, почти у же, чем плечи Молли, поднималась куда-то вверх, в темноту. Секунду она постояла и послушала. Затем дверь скрипнула, потом шаги и голоса.

— Тебе не следовало сюда приходить, — сказала модистка.

Молли была ошеломлена. Вначале она подумала, что ее раскрыли.

Затем раздался другой голос, мужской.

— Я делаю только то, что считаю нужным. Как и ты.

— Черт меня дери, если я лягу с тобой там, в этом странном месте, — сказала модистка.

Молли осторожно поднялась вверх по лестнице. Она видела только мерцающий свет сальной свечки на чердаке. Она попыталась понять, что это был за мужчина. Солдат, слуга?

— Я не буду сидеть, пялиться на тебя и ждать, я заставил их привезти меня в город пару дней назад. Они делают то, о чем я их прошу. Ну иди же сюда, глупенький фазанчик, — сказал мужчина.

Раздался звук, как будто что-то тяжелое упало на пол и покатилось. Возможно, железный горшок.

— Ты идиот. У нас кто-то на хвосте. Она кое-что знает, я в этом уверена, — сказала модистка.

Молли подалась вперед, осторожно, стараясь не дышать глубоко.

— Вильгельмина, ха, — сказал он. — Она не видит ничего дальше своего напудренного зада.

Молли сделала еще один шаг. И еще два. Теперь стало хоть что-то видно наверху, на чердаке.

— Нет, перестань, отпусти меня, — прошипела модистка. — Я серьезно. Кто-то следил за мной. Недавно. На улице.

Звук какого-то упавшего предмета, бокала или фарфорового блюда.

— Таковы уж мужчины. Таков наш род. Все они одинаковые. Они хотят тебя. Я хочу тебя. — Он высосал из чего-то сок. — Попробуй вот это, иди сюда.

Звук удара, пощечины. И еще одной. Молли застыла.

Оплеухи здесь раздавались чаще, чем на Улькегаде.

— Перестань. Нет никакого другого мужчины, который меня хочет. Это был другой мужичок. Высокий и тощий. Как огородное пугало. Он шел за мной, бежал за мной.

Голос мужчины зазвучал жестоко.

— Ты же никому не сказала, правда? Ни своим маленьким подружкам? Ни тетушке? Тебе могут и голову отрубить к чертям.

— Ты дурак? Ты думаешь, что я дура? Никто ничего не знает.

Молли пыталась что-то понять по тону голоса. Это игра? Это все серьезно? Они разговаривали как дети. Ей казалось, что она узнавала кого-то в мужском голосе, он уж точно захаживал к проституткам. Совершал преступления. Жажда, которую было невозможно сдержать. Жесткий кол в тесных брюках.

— Помни, что карандаш не должен ничего писать в твоей книжечке, — сказал мужчина.

— Что ты об этом знаешь? Ты был в моей комнате? Ты его читал?

Голос модистки был преисполнен истинной ярости.

— Да пиши ты любую чушь, какую пожелаешь, Юханна. Пиши обо всем. О своих маленьких подружках и походам по театрам. Что ты на меня взъелась? Только об этом не пиши. Никаких сладких признаний, никаких романтических рассказов.

— Да и ты не больно-то и рыцарь, — заметила модистка.

Молли осторожно поднялась еще на ступеньку. На предпоследнюю.

— Я охотник, а ты мой фазанчик, — сказал он.

Что-то с треском порвалось.

— А, черт бы меня побрал, — сказала модистка.

И еще одна ступенька.

Теперь Молли все видела через щель в полу. Утиные бедрышки и запеченные яблоки были разбросаны повсюду. Модистка лежала на животе на столе с оголенным задом, открытым ко всему. Мужчина стоял над ней с салфеткой вокруг шеи и ножом и вилкой в одной руке, пытаясь расстегнуть брюки.

Модистка переползла через стол и стала кидаться в него капустой и фруктами, утиным крылышком и куском красного мармелада, который сполз по его лицу на белую рубашку. Он был большим, круглым мужчиной. Толстые пальцы унизаны крупными перстнями. Он выглядел почти счастливым.

— Мой фазанчик, — ухмыльнулся он и потянул ее за ногу, так что она поскользнулась на столе, закинув ноги в сторону. Он прижался ртом к ее заднему отверстию и выдохнул. Она закричала и стала лягаться обеими ногами.

— Ну лежи же тихо, — сказал он, взял теплый соус и вылил ей на ягодицы, отчего она взвыла и перевернулась, теперь с утиным остовом в руке, который она швырнула в него. Он сумел увернуться, но она соскользнула на другую сторону, схватила белое блюдо, и вино, клюквенный кисель, остатки капусты, жаркого и слив так и полетели во все стороны.

Молли пришлось скрыться в лестничном проеме, чтобы модистка вдруг ее не заметила, но вместо этого они начали гоняться друг за другом вокруг маленького стола. Мужчина все еще в спущенных до колен брюках топал так, что пол трещал и прогибался. Он прижал ее к стене и рванул платье, так что одна грудь выпала из корсета, обнажив темный, напряженный сосок. Она взяла его за пенис.

— Я хочу видеть, как ты это сделаешь, ты это понимаешь? — спросила она.

Он посмотрел на нее, на ее распущенные светлые волосы, точь-в-точь как Ханс Кристиан, когда рисовал ее портрет, а затем оттолкнул ее.

— Женщина, меня от тебя тошнит.

— Ты обещал сказать это, Фриц. Что это будет легко. Но это все еще только игра, и ты это обожаешь.

Фриц? Это что, принц, тот самый принц Фредерик, муж принцессы Вильгельмины, зять короля? Молли слышала слухи, истории о нем и его неутолимой жажде иметь как можно больше молодых, красиво сложенных, пригожих женщин. Но хотя она знала, что такое неутолимый голод мужчин, она никак не могла поверить во все эти дикие истории. Теперь она сама убедилась и поняла, что испытывает сочувствие к вечно раздраженной принцессе.

— Ты ничего не понимаешь, женщина. Это не так просто, как ты думаешь. Это не я решаю. Пока. Они отошлют меня прочь. Я изгнанник, человек без родины, ты это понимаешь? Как ты думаешь, что произойдет, если сейчас я это расскажу? Они говорили о том, что отошлют меня в Исландию. Добром это не кончится, уж это я обещаю.

— Ну тогда, Фриц, все кончено, — сказала модистка и вернула корсет на место. — Кончено навсегда.

Быстро все случилось, подумала Молли. Если модистка сейчас пойдет по лестнице, то ее заметят. Молли поспешила вниз по ступенькам, осторожно вниз, осторожно назад, вниз и за дверь.

Дверь скрипнула. Слишком громко.

— Послушай, что это было? — спросил мужчина.

Молли быстро выбежала в рыцарский зал. Ее сердце стучало, и она на всех парах уносила ноги. Она услышала, как отворилась потайная дверь, и мужчина закричал:

— Кто здесь? Стоять.

Она уже сбегала по лестнице через кухню. Она вспомнила, что забыла блюдо, но надеялась, что оно не приведет к ней. Горничные пробегали мимо нее. Виночерпий дегустировал вино вместе с двумя поварами и церемониймейстером, известным благодаря своему черному парику. Она повернула налево к хранилищу капусты в ящиках, кроликам на крючках и грецким орехам в мешках. Села на скамейку в углу и призадумалась.

Она не могла понять, что именно она увидела. Она никак не могла связать это с Анной и погибшей прачкой. Но модистка связывала все. Только пока неизвестно, как именно.

Но в комнате модистки есть маленькая книжка.

Молли была почти уверена, что там было написано все. Все ответы, в которых она нуждалась.

Если бы она только умела читать.

Глава 6

Когда белый сменяется красным в туннеле.

Это не могло быть случайностью. Или могло? Ханс Кристиан прошел вдоль гавани, опустил картуз пониже, все время чувствуя, что за ним кто-то наблюдает. Что осталось совсем немного, и его снова арестуют, заточат обратно в тюрьму или подведут прямо под лезвие топора. Но на улицах обычная суета: вот мастер чинит тачку, вот несколько молодых людей слегка подшофе покидают трактир с книгами под мышками.

Как и другие торговые компании, перевозившие товары по морю с разных концов света, Датская Вест-Индская компания располагалась в порту. Хансу Кристиану не хотелось ни у кого спрашивать дорогу. Это могло вызвать шум, люди могут удивиться, что делает здесь посторонний. Будут спрашивать, чьи поручения он выполняет, кого он ищет, может, даже попросят документы, которых у него нет. Так что вместо этого он рассматривал инженеров, обслуживавших краны, и сильных рабочих, разгружавших ящики и мешки с корабля. Ящики высотой с человеческий рост поднимались с поручней с помощью тросов. Может быть, это были китайские вазы, упакованные в шелк, вату и старую солому, или бивни индийских слонов. Повозки разъезжали туда-сюда по набережной и развозили редкие растения в богатые оранжереи. Он посмотрел на холодные пакгаузы, уставленные сельдью в бочках, и большой зал, где купцы постукивали своими трубками в сторону друг друга и заключали крупные сделки.

Но все еще никаких следов сахара.

В порту начали сгущаться сумерки, и туман стелился над водой.

— Эй! Что вы здесь делаете?

Грубый голос раздавался из-за спины Ханса Кристиана и заставил его повернуться.

— Посторонние сюда не допускаются. Кого вы ищете?

У Ханса Кристиана сердце в пятки ушло. Способность трезво думать исчезла под натиском этого резкого голоса. Он все еще на достаточном расстоянии, сутулый человек. Хансу Кристиану нужно было просто уйти, но ноги словно приклеились к мостовой.

— Я доставляю нотификацию аппаратус, — крикнул Ханс Кристиан в сторону городового и поспешил за угол первого попавшегося пакгауза. Нотификацию аппаратус? Откуда только это взялось? Этого он не знал, но хорошо понимал, что выдуманные слова морально уничтожают самодовольных людей и действуют на них как мощный удар кулака. Но, очевидно, не на этого. Ханс Кристиан слышал за собой голос:

— Выходи, я знаю, что ты там.

Ханс Кристиан даже и не подумал выйти. Напротив, он рванул прочь.

Мужчина шел за ним? Он предупредит других городовых? Расскажет им, что вор бродит по порту? Ханс Кристиан слышал, что порт прямо-таки кишит укрывающимися жуликами и грабителями. За ящик экзотических специй можно выручить много денег. Недавно городового убили и сбросили в море, когда он попытался остановить шайку воров.

Но он не вор. И совершенно точно не убийца. Хорошо бы, если бы остальные в мире это поняли. Он не желал ни красть, ни как-либо еще вредить людям. Он был жертвой. Жертвой преступления, которого он не совершал. И поэтому он рыскал здесь в темноте.

Солнце заставило его остановиться.

Солнце над фронтоном пакгауза. Длинные лучи светили с крыши.

Вот она снова. Датская Вест-Индская компания. Он подошел ближе. Обошел здание, держась за стену, ища вход. Дверь нашлась с задней стороны, рядом стояли прогнившие ящики и несколько разбитых сплавных бревен, привезенных сегодня с утра. Скорее всего, их оторвали от разбитого корабля, который курсировал вперед и назад по Атлантике на новый континент, где каждый может стать золотоискателем, если только сможет пересечь море и победить благородных дикарей, которые живут там на деревьях. Ханс Кристиан немного постоял и представил себе страну, такую пустую и большую, как Америка, где быки пытаются сбросить наездников, а человек может жить сам по себе, без надзора и ограничений. О нет, об этом сейчас не стоит думать. Ему нужно попасть внутрь. Он взялся за дверь, но она оказалась заперта. Конечно, она была заперта. Ханс Кристиан выставил плечо вперед, используя свой вес, но дверь даже не шелохнулась. Он сделал пару шагов назад и посмотрел на окно. Оно было расположено не очень высоко, но было заперто. Все в нем говорило убираться, идти домой. Это его раздражало. Как его нос и вечно сонные глаза раздражали его, когда он стоял перед роговым зеркалом. Как раздражало его тело, в котором не было ровным счетом ничего хорошего. Ему совершенно не хотелось ползти вверх по стене и залезать в окно. Совершенно. Почему он не был Аладдином, которому нужно было исследовать все вокруг и бросить всем вызов? Тогда бы он быстро забрался в пакгауз и вскоре бы доказал всем свою невиновность. И директору полиции, и всем, кто ему не верил. Но он нерасторопный. И никакого проблеска свободы больше не различить, так темно стало в порту.

Он прошел к ящикам, взял несколько из них и получил занозу под ноготь.

Двух ящиков должно было хватить. Их можно поставить один на другой и влезть в окно.

Он услышал голоса там, с другой стороны пакгауза. Они его искали. Он торопился. В спешке он влез локтями на верхний ящик и подтянул свое худое тело. Ноги барахтались. К нему пришло ужасное воспоминание. Балетная школа. Тогда он мечтал посвятить свою жизнь балету. Все усилия и унижения, через которые он проходил, пока его учителям и всему театру не стало ясно, что он был неуклюжий, неловкий и мрачный. Не подходил для занятий балетом. Единственное, что он от этого получил — чувство собственного благородства. Оно привело его в Королевский театр, дало ему место в труппе под началом одаренного Да-лена и даже роль в балете «Армида», но дальше дело не продвинулось. Его ноги и прочие части тела работали отдельно друг от друга. Критики больно жалили. Первая проба того, что ожидало его в будущем.

Наконец он оказался наверху. Ему пришлось приложить немало сил, чтобы широко раскрыть окно. Подтянув одно колено к груди, он проскользнул в него, как угорь.

Итак, он был внутри. И услышал, как за ним бахнуло окно.

Сначала было очень темно, затем белый лунный свет стал проникать в окна. И он мог видеть винтовую лестницу, склад с такими забитыми полками, что они разделяли надвое большую комнату, как стена. Он спустился вниз мимо длинных полок с товарами. Воздух был сухим. Некоторые мешки были открыты, другие накрепко завязаны. Он слышал запах сухофруктов, странных семян и небольших ростков, чья форма и листья были ему незнакомы. В шкафу стояла пара мешков сахара, похожие на те, что он видел в чайном салоне. Ханс Кристиан открыл их и посмотрел внутрь. Засунул внутрь руку и пощупал вокруг. Он не белый, а коричневый и грубый.

Доносились голоса снаружи. Они звучали постоянно. Если его поймают внутри, то вызовут полицию. И все будет кончено. Сначала убийца, потом вор. Нужно было сидеть спокойно.

Он различил перед собой приоткрытую дверь. Крепко взялся за дверную ручку, и старые дверные петли с трудом поддались. Он проник за дверь. Еще больше того же содержимого на полках с товарами и добром. Под ногами что-то хрустело.

Он поднял гранулку двумя пальцами и понюхал ее.

— Сахар, — прошептал он.

Пакгауз выше других зданий в порту. Шесть этажей. Сначала Ханс Кристиан удивился, что там не было ни одного человека. В некоторых других зданиях что-то делали, но, может, дело было во времени суток, а может, сейчас был не сезон для сахара. Но он так и трещал под ногами, весь пол был усыпан сахаром.

В конце комнаты из стены торчала труба. Ханс Кристиан осмотрел конструкцию. Ящики с пустыми мешками были выставлены перед соплом трубы. Он представил себе, как кто-то прикрепляет к трубе мешок, и он наполняется сахаром, который сыплется по трубе со склада, расположенного справа. Он провел рукой в темноте и провел пальцами по сторонам, вынул руку и осмотрел ее в желтом лунном свете.

Рука была покрыта белыми кристаллами.

Затем он увидел красные вкрапления. Они светились в темноте, как глаза дракона. Там, там, там.

Когда белый сменяется красным в туннеле. Слова золотаря снова зазвучали в голове.

Может, имелся в виду не тот туннель, который шел под замком, как они с Молли подумали?

Ханс Кристиан просунул голову в трубу, а затем все тело. Где-то далеко наверху был свет. У сопла. Труба заканчивалась гораздо выше, чем само здание, где-то на несколько этажей. Прошло всего мгновение до того, как им овладел страх. Он подумал, что будет, если он застрянет в узкой трубе, а сахар будет сыпаться и сыпаться на него с разных сторон, и он в нем захлебнется, задохнется этим сладким запахом. Весь сахар сгружали сверху. Он проходил по трубе, вниз, в мешки. И часть сахара была красной.

Если бы он мог забраться наверх.

Теперь он знал, что ему надо было вернуться туда, откуда он пришел, на винтовую лестницу.

Быстрее, снаружи все еще раздаются голоса. Двое городовых, а может, и больше. Он узнал голос одного из них.

Лестница маленькая, но ногам явно тесно на крохотных ступеньках. Он крепко держался за перила обеими руками и спешно карабкался вверх, так быстро, как только мог.

— …внутри. — Голос городового стал громче. Ханс Кристиан заметил, что внизу зажегся свет, и прислушался.

Они привели пару околоточных?

Эта мысль придала ему сил. Или он с этим справится, или все его мечты закончатся в Скансене, когда его голова, рожденная на острове Фюн, покатится в грязь.

Наконец, вот и верхний этаж. Он пробрался в большую чердачную комнату. Холодный ветер ударил ему в лицо, а потом это были какие-то деревяшки и крючья, свисавшие с балок и позванивавшие друг о друга, как бубенцы. Люк с видом на пристань открыт, здесь они поднимают мешки, когда корабли пристают к родным берегам после рейсов в Вест-Индию. Крюк подъемника свисал с веревки и со скрипом покачивался на ветру. Он видел мачты пришвартованных кораблей, чувствовал запах просмоленных канатов и моря.

И чего-то еще? Мягкий, пряный запах.

Ханс Кристиан повернулся и посмотрел примерно на род[44] назад. Тяжелая птичья клетка и ящик с инструментами с корабля. На столе лежал старый якорь.

Он подошел туда по скрипучему дощатому полу. Обошел несколько больших деревянных ящиков и гору мешков. Немного поодаль стоял мраморный бюст молодого человека в военной форме и стол со скамьей. На столе стояла сальная свечка. Тонкий столбик дыма закручивался в воздухе. Как будто кто-то только что сидел здесь и учился.

Запах стал сильнее. Похож на лимон? Или магнолию?

Он заметил, что под ним что-то шевелилось, он посмотрел вниз и сел на бревно.

Под ним была большая решетка. Это был внешний конец трубы, ведущей к мешкам в самом низу здания. Весь пакгауз был организован как большая воронка, куда можно было смести сахар через решетки, и мешки наполнялись чрезвычайно быстро. Он убрал решетку и провел рукой по трубе, замечая, что сахар крошился по всему краю трубы.

В бледном лунном свете он смог рассмотреть что-то темное вдоль одной стороны трубы. Он осторожно поддел это ногтем. И понял, что это и что здесь произошло.

Это не краситель. Не ржавчина. Это кровь.

— Он там, наверху. — Голоса были громкие и решительные.

Ханс Кристиан осмотрелся. Как ему сбежать отсюда? Есть только лестница.

— Когда белый сменяется красным в туннеле, проиграли мы… кому-то там в вечной дуэли, — раздался голос у него в голове.

Такелаж, решетка, труба, кровь.

Истина невыносима. Именно здесь все и произошло. С Анной. И с Марен-Белильщицей.

С веревками на ногах, с порезами на коже.

Свет луны на хрустящем красном сахаре.

Теперь перед ним была вся картина, как они висели здесь, на такелаже и крюках, как кровь текла из их тел, сбегала в сахар, по трубе, и так и осталась в мешках, которые погрузили в повозку и отвезли купцам, в сахарницы, в чайный салон на Бредгаде и кофейный салон на Амалиенгаде.

Ханс Кристиан закрыл глаза. Он подумал о золотаре, увидел его перед собой. Несчастное, сгорбленное существо, везущее тяжелую телегу, почти больше, чем он мог вообще тянуть, но он не останавливался, таща ее по неровной мостовой. Час такой ранний, что только околоточные, пьяные бродяги и больные души не спят в этот час. И золотари, опустошающие народные уборные. Тот бедняга приехал на замковую площадь, последнюю остановку на ночном маршруте. Он шел вдоль стены, пока не дошел до двери в подвал. Он нес ведро из замка, опустошил его или только собирался это сделать, когда он что-то увидел. Или что-то услышал. Что это было? Преступление? Да, ужасное преступление, а может, он вмешался, может, даже видел принцессу, которая смотрела в окно тем же взглядом, и увидел королевского стражника, лежавшего на брусчатке, сраженного навзничь. Золотарь сразу же понял свое положение и сбежал, бродя под светом ранней утренней зари. Невиновный человек в бегах.

— Ах, я верю, что стражи из мочи короля.

И топор просвистел, мою смерть зря суля.

Большая суматоха, тревога, весь город охотится за сумасшедшим золотарем, чудовищем, убившим королевского стражника ударом в голову и заслуживающего только смертной казни. Но был и кто-то другой. Другой в темноте. Золотарь его увидел, увидел настоящего убийцу, и вот почему он кричал, потому что другой человек увез Марен-Белильщицу, схватив или заманив ее. Прочь из замка, дальше, в порт. Возможно, у него есть экипаж, может, он оглушил ее, а потом убил. Ханс Кристиан смог увидеть всю картину, как будто это он был там тем утром, бок о бок с золотарем и как будто сам видел, как Марен-Белильщицу тащили по складу сахара, и как убийца поднял ее наверх. Вверх по лестнице, на верхний этаж. И здесь… Ханс Кристиан отчаянно пытался затаить биение сердца. Все это безумная фантазия. Безумная реальность. Он не мог этого вынести, он этого не заслужил, жуткий вид Анны, Марен-Белильщицы. Девочка в бочке, другая в купальнях. Их подвесили на веревке. И рядом стоял золотарь и видел все это. Бедная Анна, бедная Марен. Висели, как туши у мясника, с отрезанной грудью, Анне пришили бюст Марен. Бедные женщины, бледные до синевы от потери крови, умерли ужасной смертью, долгой и мучительной. Словно казненный на гильотине, увидевший свою голову, скатившуюся с эшафота. И убийца шептал для себя имя этого человека-дьявола, которому мы проиграли в вечной дуэли, в борьбе между добром и злом. Ошибки быть не могло, если бы только Ханс Кристиан вспомнил имя мужчины из стихов золотаря. Это было ему не под силу, но он представлял, что видел золотарь. Что Анну сбросили в море, в купальни. Ее тело подхватило течение и унесло в канал. Жизнь Марен-Белильщицы кончилась на свалке. В бочке. Золотарь пошел туда, его самого преследуют, он в отчаянии. Он знал правду, но ему некуда было с ней пойти, никто бы ему не поверил. И тогда он попытался сбежать. Прочь от этого ужаса, прочь от того, что он не сделал. Но все знали, что он это сделал.

Это были отражения отражений. Золотарь и Ханс Кристиан, невинные жертвы. Проститутка и прачка, которым поменяли грудь. Это Марен-Белильщица и женщина, которую закололи. Это солнце и луна над морем, это жаждущий убийца, который спрятался где-то в толпе и походил на Ханса Кристиана, с волосами, поднятыми вверх, и огромными стопами.

Он услышал какой-то шум за собой, все слишком поздно, чья-то рука схватила его за плечо и повернула.

Он хотел объясниться. Рассказать, что все это было ошибкой, извиниться, что он впутался во все эти вещи. Он попробовал посмотреть на своего преследователя, увидеть его взгляд.

Вместо этого он увидел только кулак, приближавшийся к его лицу. Он белый до синевы. Что-то на нем блестит и отсвечивает. В этот раз он не сможет ускользнуть.

Удар кулака пришелся ему по глазу, носу и брови со всей силы. Больнее всего было в переносице и по кости вниз, к самым ногам, которые утратили подвижность, колени согнулись. Он машинально выставил перед собой руки, чтобы упереться в пол, который неожиданно бросился ему навстречу.

На мгновение он подумал, что это городовой или охранник пакгауза, но затем его ударили еще раз. Еще один удар был явно лишним для человека, который хотел остановить вора. И еще удар, они же забьют его насмерть. И он понял, что остался наедине с убийцей. Совершенно и отчаянно наедине.

— Подожди, — шепнул он. Или попробовал шепнуть. Он не мог видеть, кто его схватил, только слышал его за собой, пока полз вперед, вслепую, как ребенок. Что-то придавили к его носу и рту, тряпку, которая пахла какой-то гнилью и железом. Ханс Кристиан отчаянно пытался вырваться, как в тот раз, на фабрике в Оденсе, когда рабочие пытались выяснить, какого он все-таки пола. На секунду он вырвался из железной схватки убийцы. Он бился на полу, пока думал о Мари, он хотел думать о ком-то другом, кроме самого себя, в эти последние секунды. Всю свою жизнь он думал только о себе, обо всем, что нужно было выполнять все, чтобы получить разрешение, дозволение. Теперь он увидел ее перед собой, ее маленькие глаза, полные жизни и надежды.

Он заметил что-то перед собой на полу, это был край трубы, трубы, где белое становилось красным. Убийца снова схватил его и снова прижимал тряпку к его рту и носу. Хансу Кристиану удалось встать на одно колено, и он бросился головой вперед к единственному пути к отступлению, вниз, в трубу.

Все прошло быстро, жизнь пронеслась у него перед глазами, мать, отец, умный чужак у ручья, день, когда он четырнадцатилетним впервые сошел с трапа корабля в столичном порту, до обеда в трико, после обеда в комнате с пером в руке, темные морщины Эдварда и проститутку с рыжими локонами. И ребенка, который никогда не переставал надеяться.

Итак, все было кончено.

Глава 7

Дневник модистки.

Молли должна была им завладеть. С тех пор как она подслушала разговор принца и модистки, она не сомневалась в его важности. Что в нем были скрыты все тайны. Почему тогда принц так переживал о том, что написала модистка?

Молли никогда не вела дневник. Да и зачем ей было это делать, если она даже читать не умела? И каким образом, если она не умела писать? К тому же она не знала бы, о чем ей писать. Дни в жизни проститутки примерно одни и те же.

Но, к счастью, Саломина умела читать. Поэтому старая проститутка стояла и ждала Молли на углу Бланкогаде и Амалиегаде. Они договорились, что Саломина заходила и присматривала за Крошкой Мари раз в три или четыре часа, давала ей кусок хлеба или кружку эля и шептала ей, что тетя Молли скоро придет.

Небо над Амалиенборгом было светлым, солнце только встало, когда Молли показала документы и прошла в замок в свой второй рабочий день. Если она будет хорошо работать, то она сможет подняться в должности и стать старшей экономкой. И если она будет делать все хорошо, то и Мари сможет получить здесь место, когда ей будет десять или одиннадцать лет. Молли видела, как дети работали в комнате за кухней, например, чистили картошку, или в хлеву, где держали кур. Молли покачала головой, удивляясь своим мыслям. Она была здесь только ради справедливости, ради Анны. Она повернулась спиной вперед и протянула в волосы косынку, пока смотрела на площадь перед замком. Большой оркестр прибыл на повозке, сопровождаемый церемониймейстером и его людьми.

— Катрине Йенсен, — раздался голос за ее спиной. — Здесь нельзя просто стоять и глазеть.

Молли повернулась. Это была инспекторша.

— Можете начать на кухне с фарфором и серебром. После этого нужно будет вымыть лестницы. Закончить до обеда.

— Хорошо, — только и ответила Молли.

По дороге на кухню Молли вела себя так, будто она заблудилась. Много других девушек тоже плутало по коридорам, хотя они и работали здесь дольше, так что это не выглядело сколько-нибудь необычно. Особняки замка[45] походили друг на друга: те же торжественные залы с гладкими, налакированными полами, коридоры с восточными коврами, прекрасные вазы и кувшины, подобных которым она раньше не видела, из мест, о которых она не знала, величественные столы с гнутыми ножками, многорукие серебряные подсвечники. И оружие: секиры, мечи, копья, ружья, ножи и что-то напоминающее то, чем пользуются на войне, многие из них были покрыты ржавчиной, будто запекшейся кровью.

Комнаты для прислуги были расположены за задними залами. Молли быстро прошла незамеченной. В лучшем случае можно немного наклонить голову в их сторону, проходя мимо, никакого зрительного контакта. Времени очень мало. Меньше чем через два часа она должна была встретиться с Саломиной с книжкой. И только вопрос времени перед тем, как ее кто-то остановит и спросит, что она там делает.

Где комната модистки?

Молли оглядела двери, выкрашенные красным, никаких табличек с именами, да даже если бы они были, прочитать она все равно бы не смогла. Молли остановилась. Может, просто постучаться в надежде, что Юханна откроет? Что она скажет? Она уже хотела сдаться, когда заметила отблеск платья модистки, которое сверкнуло в одной из комнат немного дальше по коридору. Она явно спешила и пробежала мимо Молли, не заметив ее. Модистка стояла гораздо выше горничной в иерархии, Молли была здесь ниже всех и хорошо это понимала. Но сейчас это ее полностью устраивало.

Сейчас? Если модистка сейчас идет к принцессе, то сначала ей нужно подняться по лестнице, пройти через колоннаду, крытый мост, соединявший одну часть дворца с другой. Это даст Молли достаточно времени. Но что, если у нее какие-то другие поручения? Может, ей нужно в рыцарский зал, расположенный в ближайшем флигеле, которые они вскоре будут прибирать к маскараду. Тогда она, возможно, скоро вернется.

Раздались какие-то знакомые шаги и голоса, они были еще далеко, но стремительно приближались.

Горничные были похожи на толпу дознавателей, подумала Молли. Они сновали всюду по замку, и их много, поручения были бесчисленными. У любого и каждого были глаза и уши, и каждый был меньше всего готов говорить о себе, но гораздо охотнее о гофмаршалах или церемониймейстерах. Этими разговорами убивали время, выдерживали паузу и смотрели с чувством легкого голода на яблоко или с чувством легкой зависти на золотую пряжку ботинок или на серебряную вилку. Почти каждую неделю увольняли людей, особенно чересчур старательных девиц, как говорила молва. За последний месяц больше семи бедняг было выслано с оплеухами и оскорблениями. Им даже не разрешили упаковать свои вещи, до того как они оказались за дверью с красными от пощечин щеками.

Молли воспользовалась шансом и подошла поближе. Дверь заперта? Она не видела, как Юханна ее запирала.

— Вы заблудились? — Это была черноволосая горничная с сильным немецким акцентом. Она почти завернула за угол, это ее изрядно расстроило. «Черт, — подумала Молли. — Это была хорошая возможность, и едва ли она представится снова».

— Вы идете совершенно не туда, — сказала горничная, когда Молли спросила дорогу. — Следуйте за мной.

Весь следующий час ей не довелось оказаться в одиночестве. Все время был кто-то, кто-то разговаривал с ней, кто-то внимательно наблюдал, да еще и инспекторша стояла рядом и сопровождала комментариями то, как она моет пол. Лестницу на кухню было почти невозможно очистить. Приставший жир и грязь собрались подтеками, а инспекторша настаивала, чтобы перила сверкали как зеркало. Наверху в красивых залах раздавался смех и крики, пока туда бесконечным потоком относились блюда с брюнсвигерами[46], зеленым виноградом и соленой селедкой.

А время все шло.

В лучшем случае через полчаса ей нужно было встретиться с Саломиной. Молли еще раз окунула руки в черную мыльную воду, так что они там наполовину скрылись. Кожа покраснела и сморщилась. Она подумала о Хансе Кристиане и его походе в порт. Она не разговаривала с ним со вчерашнего дня. Смог ли он найти хоть что-то в порту? Она подумала о том, как они разговаривали, лежа на полу в ее комнате. О жажде. Чего, собственно, жаждет она сама? Когда они были с Анной, они мечтали о трактире, и это держало их на плаву. Анна несколько раз говорила, что мечты — это очень важно. Ты никогда не должна забывать о них, Молли. Тебе нужна еда, тебе нужен воздух. И тебе нужна мечта. Что-то, что заставляет тебя вставать по утрам. Что-то, что заставляет тебя забыть о тяжелой жизни проститутки.

Молли поняла, что сейчас у нее нет никакой мечты. Но у нее было кое-что, что заставляло ее вставать по утрам, что-то, что занимало каждую секунду ее дня, так что она начисто забывала о мытье лестницы, подсвечниках, покрытых патиной, и жестоких инспекторшах. Жажда найти и наказать убийцу Анны.

Пока Молли на коленях мыла лестницу, модистка быстро взглянула на нее, проходя в покои принцессы. Должно быть, ее вызвали к ее патронше.

Это нужно сделать сейчас. Прямо сейчас.

— Я подойду через минутку, — сказала Молли одной из других горничных, которая ничего не сказала, но. скорее всего, донесет инспекторше, как только у нее появится возможность. Так что Молли поправила платье, прошла последнюю ступеньку мокрой лестницы и исчезла за дверью — в противоположном направлении от модистки.

Она шла так быстро, как только могла, вниз по лестнице. Она все время ждала, что кто-то ее окликнет, крикнет ей что-то. Но ничего не произошло. Она беспрепятственно прошла мимо пары других девушек и побежала по королевской лестнице в нижний этаж, так было быстрее. Оттуда она побежала в подвал по винтовой лестнице. На нижней ступеньке сидела пара поваров и пила эль. Она прошла мимо них, быстро кивнув, пересекла винный подвал, мастерскую и вышла с другой стороны, а затем снова оказалась на лестнице у комнат прислуги.

Какая это была дверь?

«Последняя? Нет, предпоследняя», — подумала Молли и взялась за ручку. Комната была не заперта, и дверь легко открылась.

Вот неприбранная кровать как раз напротив двери в маленькую комнатушку, сзади стоял дорожный сундук, из которого вылезала какая-то одежда, а у противоположной стены, рядом с маленькими окнами, висел крест. Пол выложен грубым камнем, края которого отполированы многочисленными ногами горничных.

Молли спешила. Ей нужно было быть на Бланкогаде[47] через десять минут. Она открыла ящики стола. Бумага, перо, чернильница, пара серебряных заколок для волос в виде цветов. Никакого дневника. Следующая попытка — дорожный сундук. Из него полетела пыль, когда она вытащила из него унылое платье и пару старых одеял, предназначенных для холодных ночей в замке. Единственная книга лежала на подоконнике, и это была Библия в тонкой кожаной обложке.

Шаг наружу. Молли колебалась. Стоило ей выйти в коридор и сделать вид, что она опять заблудилась, и пойти на кухню? Кто-нибудь поймет, где она была.

В кровати. Это последняя возможность. Молли встала на колени, маленькие окна давали совсем немного света. Она провела рукой по краям ящика и его дну, по соломе матраса, которая, к счастью, уже не кололась. Вот. Она обнаружила деревянную планку, которая была сделана как второе дно, она оттолкнула ее и обнаружила то, что искала. Дневник. Она открыла его, спешно полистала и обнаружила черный неровный почерк с подчеркиваниями и цифрами. Там еще было много красивых набросков с платьями, рубашками, шляпами, даже с девушками, которых брал сзади мужчина в шляпе охотника. Это принц Фредерик?

На мгновение она почувствовала раздражение и стыд из-за того, что она не умела читать. Многие не умели читать. Проститутки, матросы, мелкие торговцы, даже горничные. Молли никогда не верила, что она однажды сама научится читать. Вот бы прочесть это сейчас. Различить неразборчивые закорючки. И выяснить, что за тайны у модистки. Но ей нужно было уйти на встречу с Саломиной.

Она подождала у двери и послушала. Затем открыла дверь и выскользнула.

Мужчина стоял рядом, но выглядел явно не таким обескураженным, как она.

Или он стоял тут и ждал? Стоял и слушал за дверью?

— Кто это у нас здесь? — спросил он и схватил ее. Это был высокий мужчина в коричневой одежде, с веревкой через плечо и ножом на поясе. И у него был этот взгляд. Взгляд мужчины, который привык брать все, что ему захочется. Без спросу.

— Отпустите меня, — попросила Молли. Она уронила книжку и почувствовала сильный запах пива у мужчины изо рта. Ей уже приходилось иметь дело с подобными мужчинами на Улькегаде, особенно поздно вечером, когда закрывались трактиры. Но сейчас не поздний вечер, сейчас послеобеденное время, и у нее осталось всего несколько минут до встречи с Саломиной. Его рука уже была на лифе ее платья, и она изо всех сил пыталась ее оттолкнуть.

— Пытаемся увильнуть? Мы, наверное, новенькие, — сказал он, сражаясь с ее платьем. — Хотим побаловаться?

— Отпусти меня, — шепнула Молли, и ей показалось, что она узнала эти корешки зубов и почти крохотный язык. Конюший. Так называли его все проститутки, он вечно пах сеном и лошадиным навозом и раз за разом пытался затолкать Молли в проулок вместе с другой девушкой. Теперь его руки были у нее на груди, и он пытался ее наклонить и положить на пол. Она сопротивлялась, но уже думала, что стоит уже дать ему то, чего он хочет, лишь бы он побыстрее отстал.

Но она заметила что-то в его глазах. Ему больше хотелось, чтобы женщина сопротивлялась. Это его заводило.

Она отвесила ему оплеуху, это произошло инстинктивно, и она была того вида, от которой проститутка испытывает особенное чувство. Он хотел бы, чтобы его оттрепали, она видела это по нему. Пощечина была тем, что нужно.

— Ты вообще можешь вести себя прилично, ты, глупая деревенщина? — спросила Молли убедительным голосом. Она повернула его и изо всех сил ударила ниже спины. Так сильно, как только могла. Это почти доставило ей удовольствие. — Прочь отсюда! Я найду тебя потом, и до этого момента тебе стоит вести себя прилично, — шепнула она ему в ухо и на прощание как следует укусила в мочку. Он взвизгнул, как свинья, а лицо его раскраснелось от возбуждения. Он поспешил вниз по лестнице.

Молли побежала так быстро, как только могла.

Саломина уже собиралась уходить, когда Молли окликнула ее.

— Я заполучила его, я заполучила его, — закричала Молли и протянула дневник своей подруге.

— И какого дьявола из всего этого я должна прочитать? — спросила Саломина.

Об этом Молли не подумала. Дневник был толстым и убористо исписан словами и предложениями, которые она не понимала.

— Самые недавние записи, — объяснила Молли. — Или просто начни откуда-нибудь.

— Это числа. — Саломина перелистала книжку.

— А здесь есть что-то про принца?

— Ну дай же ты мне чертову секунду.

Молли не знала, где Саломина научилась читать. Большинство девушек с Улькегаде было из бедных семей, но, как она слышала, несколько из них были городскими. Девушки, которые знали счет и письмо, девушки, которым судьбой было предназначено выйти замуж за богатых купцов, но которых отвергли в последний момент. Может быть, и с Саломиной так случилось. Во всяком случае, Молли ничего об этом не знала.

— Здесь есть кое-что, — сказала Саломина. — Кто-то на нее охотится. Какой-то грубиян.

— Что здесь написано? — спросила Молли. — Прочитай мне.

Саломина подняла книжку.

— Воскресенье, семнадцатое сентября 1834 года. Наконец-то легла в постель после вечерней тяжелой работы с платьем Вильгельмины. Я схожу с ума от беспокойства, кто-то за мной следит, за нами. Я получила записку от Фритца, он не беспокоится. Я опасаюсь худшего, чувствую себя грешницей, не могу уснуть в своей постели после того, как исчезла Марен. Куда она пропала? Ей причинили зло? Это как-то связано с тем караульным, на которого напали? Точно случилось что-то ужасное. То, что случилось с Марен, должно было случиться со мной. О дорогая Марен. Прости. Прости за все, что я сделала. — Саломина выдержала короткую паузу. — Это было самое жуткое, — сказала она.

— Пошли, — сказала Молли и потянула старушку Саломину в порт. Они напали на какой-то след, она была в этом уверена. Марен — это та прачка, Марен Йенсен. Но что такого сделала Марен? Спала в кровати модистки? Молли этого не понимала. Пока нет. — Читай дальше, — сказала она.

— Ну да! — сказала Саломина и стала читать дневник дальше. — Я так напугана. Фриц уехал в Йегерсприс[48], король послал его туда. Мне стоит поговорить с тетей. Кажется, зло проникло и в замок. Он следует за мной везде, куда бы я ни пошла. И нам ни за что не стоит устраивать маскарад. Хотелось бы мне радоваться большому празднику. Я боюсь, что он будет последним вечером в моей жизни.

Зловещие слова заставили Саломину снова прервать чтение.

Молли чувствовала нетерпение. Ей нужно было бежать обратно в замок, положить дневник обратно под кровать и вернуться к засаленной лестнице и запыленным гардинам…

— Прочитай последнее, — сказала Молли. — Самое последнее из того, что она написала.

— Дьявол меня забери, это было последнее, что я прочитала, — сказала Саломина и пролистала книжку кругом. Но Молли все равно могла различить только красивые рисунки платьев и любовных сцен.

По пути назад у Молли в голове было только одно предложение. Словно молодая модистка стояла рядом с ней и шептала ей в ухо. Я боюсь, что это будет последний вечер в моей жизни.

Глава 8

Андерсен погиб.

Никто не сможет выжить после такого удара и такого долгого падения в трубу. Она почти что не поверила собственным глазам, когда Андерсен влез в дыру и провалился вниз на несколько этажей. Но когда найдут тело этого поэта, людей в порту будут опрашивать. Что ты все-таки видел? Было ли там что-то? Что-то необычное?

Ей нужно было переместить мальчишку куда-то. Спрятать его у себя дома. Это рискованно, все рискованно, и поэтому это должно произойти сейчас, окна возможностей закрываются одно за другим, и она это знала. Она попросила врача о встрече. Сейчас все это произойдет. И у нее есть только одна возможность заставить врача узнать, как все это должно произойти, чтобы она смогла подготовиться и достать нужные инструменты.

Мадам Кригер была в мужской одежде, которая ранила и царапала ее. Она села на скамейку и увидела врача. В саду Розенборг было не так много людей. Два господина курили трубки и, должно быть, обсуждали многочисленную толпу на Сёльвгаде. Несколько беременных женщин прогуливались среди кустов сирени.

Несколько мужчин с белыми руками, должно быть, каторжане, помогали садовнику.

Теперь она видела врача, который подходил по тропинке со стороны Сёльвгаде[49]. Он пошел прямо и назад вплотную к тому месту, где они разговаривали в прошлый раз. До их встречи оставалось несколько минут. Мадам Кригер встала и пошла другим путем, по Кронпринцессегаде и дальше по улице. Она прошла мимо двух мужчин, куривших трубку, и один из них замолчал.

На это стоило обратить внимание. Совершенно точно странно.

Она посмотрела на другую сторону улицы и увидела человека с метлой, который слишком долго стоял и подметал одно и то же место на улице. Слишком долго.

Что здесь происходит? Врач все же поговорил с полицией? Молодая жена, убитая горем и потерей, заставила его заманить мадам Кригер в ловушку?

В саду два помощника садовника переместились чуть дальше, туда, где находился врач. На углу Сёльвгаде ждал мелкий торговец с тачкой, полной горячительных напитков. Все это показалось ей совершенно бессмысленным. Когда она подошла совсем близко, он взял свой товар под мышку и покатился дальше мимо мадам Кригер как ни в чем не бывало.

Она посмотрела в спину мужчине и обдумала ситуацию.

Оставалось примерно пятьдесят или шестьдесят шагов от угла, где она стояла, до врача. У мадам Кригер было всего несколько секунд, чтобы решить, завершить ли ей дело или быстро покинуть территорию, чтобы как можно быстрее оказаться в безопасности, если она та, кого они ищут. С другой стороны улицы находился магазин шляпника Пфаффса, который она хорошо помнила, будучи его посетительницей. В отражении в витрине магазина она могла видеть, что мужчины-курильщики вышли из сада и теперь стояли за ее спиной.

Дрожки с грохотом проехали мимо нее по Сёльвгаде в большой спешке. С противоположного направления проехал экипаж с прикрепленным сзади возом и тремя-четырьмя расторопными рабочими наверху, освистывающими и окрикивающими всех и вся, что они видели.

Врач вышел вперед, чтобы встретить ее, положив руки на изгородь.

Пока никаких дрожек не проезжало мимо, она прыгнула вперед и побежала по улице, чтобы укрыться в небольших воротцах со стороны шляпного магазина в темном заднем дворе. Она слышала, как возок прогремел мимо и поднял на улице всю пыль.

В тусклом свете заднего двора она увидела несколько маленьких дверей, одна из которых принадлежала шляпнику. Она быстро туда зашла, попав в мастерскую, где Пфафф собственной персоной расторопно пришивал кротовьи шкурки к высокой шляпе.

Она прошла в сам магазин, где ученик обслуживал посетителя, худого мужчину в бежевом пиджаке.

Мадам Кригер кивнула им обоим и стала наблюдать за садом через окно витрины.

Врач все еще стоял в одиночестве. Он смотрел то на улицу, то на свои карманные часы.

Может, она ошиблась? Она и правда стала настолько пугливой, так поддалась обстоятельствам, что видела преследователей за спиной, даже если это были всего-навсего садовники и лавочники?

— Я могу вам помочь? — спросил ученик, большой крестьянин с волосами, зачесанными набок, пока другой посетитель стоял перед зеркалом и примерял охотничью фуражку в только что вошедшем в моду английском стиле.

Врач осмотрелся, как будто собирался уходить, когда два человека с трубками вдруг подошли к нему и заговорили с ним через изгородь. Еще два мужчины, которые помогали садовнику, поддержали беседу. Они посмотрели в разных направлениях, кажется, что-то обсудили, что произошло. Почему не показывается похититель? Мадам Кригер почувствовала беспокойство, и злость начала подниматься в ней изнутри. Глупый врач. Он что, вообще ничего не понял? Она сожалела, что не принесла все пальцы мальчика, завернутые в газету, как жареные куриные ножки на рынке.

— Я могу вам помочь? — повторил ученик за ее спиной.

Мадам Кригер не отводила взгляд от группы мужчин. Они разговаривали. Затем врач явно попрощался и пошел по тропинке к выходу. Мужчины пошли другим путем, по Сёльвгаде.

— Я приду в другой раз, — сказала мадам Кригер и вышла на улицу. Она увидела, как ушли четыре человека. Затем она повернулась к саду и спокойно пошла за врачом. Он шел, погруженный в свои мысли, а она потерла ручку своей трости.

Как только они вышли из сада, он перешел Готерсгаде, где движение в сторону Нёррепорта было особенно трудным. В воздухе пыль, по дороге гуляют курицы, машут руками прохожие, едут целые караваны обозов с горшками. Сначала мадам Кригер подумала, что врач идет домой, но он не повернул на Хаусер Платц, а вместо этого пошел дальше прямо.

Перед новой синагогой он заговорил с супружеской парой и их двумя мальчиками. Потом поднялся по ступенькам и вошел в здание.

* * *

Часть синагоги собрались белить. На улице было очень шумно, грязные рабочие и строители мостов пытаются протиснуться между повозками и животными. Мадам Кригер стояла позади продавца горячительных напитков и наблюдала за всеми, кто входил в синагогу и выходил из нее. Большинство заходило, и только пара человек вышла. Пожилой господин с окладистой бородой, в лиловом костюме и пестром поясе, долго стоял и удивлялся хаосу на улице, а потом вернулся внутрь.

Прошло четверть часа.

Она подумала о своей сестре. Не стоило торопиться. Даже хотя мальчик поднимет шум, нет уверенности, что она это услышит или поймет, откуда исходит звук. К тому же он хорошо спрятан, в том месте, куда она никогда не зайдет. Обычно сестра не бродила по дому. Только если у нее не будет гостей, этих ужасных женщин из заведений для солдатни. Они любят водить ее на прогулки по улице.

Спустя полчаса мадам Кригер устала ждать. Она пошла к выходу, толкнула тяжелую дверь и вошла в небольшую прихожую. Внутри синагоги давящая тишина.

Пожилой мужчина с бородой громко читал какой-то извилистый, гремящий поток слов. На балконе справа она увидела пару женщин и детей, которые смотрели на улицу большими глазами. В середине зала рядами сидели молодые и пожилые мужчины, некоторые из них шепотом разговаривали, другие молчали, третьи страстно молились, как будто в спешке торопились передать личную записку.

Врач сидел через три ряда вперед, в полном одиночестве. Мадам Кригер взяла одну из ермолок, лежавших в ящике у входа, и надела на голову, точь-в-точь как это делают евреи. Она подалась вперед и протиснулась к лавочке с его стороны, это было не страшно, ведь она была одета как мужчина. Прошла всего секунда до того, как врач открыл глаза и понял, кто перед ним.

— У вас нет веры? У вас нет души? — спросил врач и посмотрел вокруг. — Все здесь знают, что мой сын пропал. А теперь вы приходите сюда.

— Я совершенно другой, — сказала она. — У меня больше души и больше веры, чем у кого-либо в этом зале.

— Вы чудовище, — выплюнул врач и осмотрелся вокруг. — Вы безбожник.

— Чего достоин ваш Бог простецов, если он разрешает мне делать все, что я захочу?

— Я могу громко закричать, я могу сделать так, чтобы вас арестовали, я могу…

Мадам Кригер послала ему взгляд, заставивший его замолчать.

— Я знаю, что вы пытались сделать. Прямо сейчас. В саду. Я просил вас прийти на встречу одному. Я просил вас держаться подальше от полиции. Если со мной что-то случится, вашему сыну конец.

— Я не могу. Неужели вы не понимаете? Я не могу помочь вашей сестре.

— Тогда сидите здесь. И готовьтесь к похоронам.

Врач хотел что-то сказать, но слова не могли найти путь наружу.

Мужчина поднялся из ряда перед ними и вышел.

— Смотрите на это как на вызов, — пояснила мадам Кригер ему в ухо. — Единственная вещь, которую вам нужно сделать. Через несколько дней все это закончится.

— Вы просите меня о невозможном, о чудовищном поступке. Я не могу.

— Легкая хирургическая операция. Это ваши собственные слова, профессор Хоровитц.

Это задело врача. Услышать собственные слова, обращенные против него. Он посмотрел на пожилого господина с бородой, который продолжал читать свой свиток.

— А что, если я попробую, но у меня ничего не получится? Если ваша сестра не сможет это выдержать? Вы убьете моего сына? — прошептал врач.

— Это уже во власти вашего Бога, — ответила мадам Кригер и посмотрела вверх на балконы. Ей показалось, что одна из женщин смотрела на них сверху вниз с легким подозрением. — У вас есть время подумать об этом до вечера. И никаких больше разговоров с полицией. Зажгите свет в окне, если вы готовы сделать то, что я говорю. Если света не будет, ваш маленький принц умрет. Палец на руке, палец на ноге, глазное яблоко у дверей.

Врач сотрясся в беззвучном плаче.

Мадам Кригер быстро поднялась, прошмыгнула к двери и вышла на улицу.

* * *

Сразу после наступления темноты она отправилась на Хаусер Платц и остановилась под маленьким деревцем.

Все окна были черными. Черт его побери.

Мадам Кригер хотела уйти. Это задело ее. Теперь ей самой придется попытаться провести операцию. Она уже один раз ошиблась, вернее, два и была уверена, что могла не больше, чем спасти кошачью лапу.

Она теперь верила только в то, что она отомстит врачу со всей жестокостью. Выбросит мальчика в порту, сделав его жертвой милосердной богини моря.

Как раз перед тем, как она собралась уходить с площади, она увидела, как врач отодвинул штору. Возможно, его лицо смотрело во тьму. Она не боялась, ее невозможно было увидеть в ночной кромешной тьме.

Но вот рука, рука отодвинула штору.

И зажегся свет.

Мерцающий, дрожащий свет маленькой свечи.

Глава 9

Покойницкая. Ханс Кристиан узнал этот запах, он пока не хотел открывать глаза, но все же сделал это, открыв их медленно, сначала один… только один, второй никак не мог открыться. Кто знает, может, так оно и есть, когда человек умер, он получает зрение как у циклопа. Правда, он надеялся на ангельские трубы и небесную музыку, но их отсутствие его не удивило. Про него все забыли, даже когда он умер. У него полились слезы, один глаз жгло от острой боли, он сожалел о своей смерти, но это же и должен чувствовать человек? Если собственная смерть не заставляет плакать, то что иначе заставит?

Ханс Кристиан приподнялся, опершись на один локоть.

В целом между живым и мертвым человеком нет особой разницы. Он все еще ощущал свое ужасное тело, оболочку для далекой боли, все еще чувствовал свои амбиции очаровать весь мир, все еще помнил дорогие ему лица. Да, кажется придется поверить, что смерть забыла начисто стереть ему память, когда сбросила его вниз, в туннель.

И вдруг он понял со всей серьезностью.

— Я не умер, — шепнул он и теперь в первый раз испугался места, где он находился. Покойницкая. С тусклым светом из маленького окна. Вокруг были одни мертвецы. Ребенок в углу с зеленой кистью, взрослый рядом с ним с оторванной рукой. Никогда нельзя привыкнуть к компании мертвецов, так уж повелось. Как бы часто человек этого ни видел, каким бы обычным явлением это для него ни было, никогда нельзя будет отделить от существования всего, что человек любит.

Он упал. И его нашли.

Должно быть, они подумали, что он умер, и принесли его сюда. Может, он какое-то время был мертв. Несколько минут или часов, и все перевернулось с ног на голову, словно ему дали новую возможность сделать все хорошо. Или он просто-напросто выглядел без сомнений мертвым. Забитый, бледный, без пульса. У него всегда был слабый пульс. Что-то было и с платком, который убийца прижимал к его носу и рту. Он пах чем-то кислым, незнакомым ему, опасным и как по волшебству лишил его всех сил. А может, те, кто его нашел, решили его не освидетельствовать. Вот он, уже готов, как они сказали, послав двух батраков с его телом из порта в покойницкую. Они просто-напросто положили его на свободную полку. Покойся с миром, цветок с навозной кучи.

Он попытался спуститься, пробрался к выходу из темной комнаты, нашел дверь.

Заперта. Снаружи. Ну разумеется.

Он повернулся. Осмотрел другие тела на полках. Они были все раздеты. Вот близнецы, держащиеся за руки, и старуха с черными ногтями. Он шел так, словно боялся, что кто-то еще из них восстанет из мертвых, но затем он понял, что они заперты в покойницкой. Поэтому они оставили попытки выйти наружу? Нет, ему нужно выйти, запах был невыносимым.

Вон, пара ног прошла мимо подвального окна.

— Эй, я живой!

Ноги не остановились, только замедлили ход. Словно обдумывали, не стоит ли пуститься вскачь.

— Да, здесь. Я не умер! — закричал Ханс Кристиан, напоминая самому себе на будущее, что всегда нужно носить банкноту в кармане. Нет, я не умер, я мнимо умер.

* * *

Молли не оказалось дома. Хансу Кристиану было некуда пойти, он опустился у двери на улицу.

Все в городе было совершенно по-старому, он даже смог вытянуть ноги на тротуар, и людям приходилось через них перешагивать, люди в столице лежали то тут, то там. Он даже умудрился немного вздремнуть, пока не услышал шаги и не увидел перед собой Молли.

Сначала она вскрикнула, когда увидела его, а потом бросила в него своей шляпкой.

— Где ты был? Где тебя носило?

Он ошикал ее, пытаясь встать на ноги.

— Я нашел его, сахар, красный сахар, туннель, Молли! Я думаю, это то место, где он это сделал, в пакгаузе, — проговорил он это так быстро, что это звучало как бред сумасшедшего. Она склонилась к нему, и ее лицо напомнило ему, как он выглядел раньше.

— Что там случилось? — спросила она.

Случилось? Он умер, потом воскрес из мертвых. Так оно и есть, у Андерсена было больше одной жизни. Теперь он это знал и собирался взять от второй жизни все.

Наверху в комнатушке Молли зажгла сальную свечку и накрыла покрывалом руки и ноги Мари, разметавшейся во сне в ящике, служившем ей кроватью. Молли села и повернулась к Хансу Кристиану.

— Расскажи мне, что там случилось, — попросила она, смачивая край своего шейного платка каплей слюны. Она промокнула его глаз, губы, щеки. Она положила свои теплые руки ему на плечи.

Он рассказал ей все. С того момента, как он пришел в порт, до того, как проснулся в покойницкой.

Пока он рассказывал, он заметил, что глаза Мари были слегка приоткрыты. Она притворялась, что спит, а сама лежала и слушала его рассказ от начала до конца. Он немного замялся, когда дошел до описания трупов в покойницкой, и видел, что тело девочки дрожало в нервной тревоге.

— Как выглядел этот человек? Ты смог его рассмотреть? — спросила Молли.

— О да, я его видел, — сказал Ханс Кристиан. — Но рассмотреть не смог. Он ударил меня сзади. Рукой. Очень сильно. Как будто он бил чем-то железным или молотком.

— Думаешь, у него было какое-то бревно или дубина? — предложила Молли.

Ханс Кристиан обдумал это предположение.

— Я видел его руку. Сжатый кулак.

Ханс Кристиан снова и снова видел это перед собой. Сейчас это было, словно он заставил время застыть в том моменте. Увидел руку, висевшую в воздухе и занесенную для удара.

— А ты весьма глуп, — заметила Молли и сказала ему прямо в ухо: — Вот так прибежать в то место, где, как ты знал, мог находиться убийца. — Она поднялась, чтобы наглухо закрыть окно.

Мари воспользовалась возможностью, выползла из своего ящика и приползла к нему под бок.

— Хитрая лисичка, — удивленно сказала Молли, когда увидела девочку сидящей на его коленях.

— Все в порядке, — сказал Ханс Кристиан.

— Нет, — возразила Молли. — Она должна спать.

— Тебя кто-то ударил в глаз? — спросила Мари и изучила его. Маленькие острые ноготки и любопытные глазки.

Он кивнул.

Молли повернулась спиной, поискала в вещах и достала треску в жирной бумаге.

— А теперь ты должен меня спросить, как все прошло в замке.

Ханс Кристиан посмотрел на Мари и перевел взгляд на Молли.

— Как все прошло в замке?

— Я полировала столовые приборы для двух сотен гостей и застелила более тридцати кроватей, — ответила она и послала ему сверлящий взгляд. — И да, я все-таки нашла эту загадочную женщину, ее зовут Юханна. И она — личная модистка принцессы.

Молли обяснила свое открытие. Рассказала про жестокую принцессу, про модистку в золотом платье, о тайной встрече на потайной лестнице и о фруктах, разбросанных повсюду. Ее любовником, скорее всего, был принц Фредерик, которого выслали в Йегерсприс, но Молли не была уверена в этом до конца. Это и правда все объясняет? Она еще не понимала до конца, как были связаны прачка и модистка, но кое-что указывало на то, что Марен-Белильщица спала в кровати модистки и, возможно, была из-за этого убита. Теперь модистка опасалась за свою жизнь. Она боялась, что станет следующей жертвой. Она думала, что это произойдет завтра, на празднике.

— Получается, убийца придет на праздник? — спросил Ханс Кристиан и почувствовал острый укол боли, когда Мари тронула пальцем рану на лбу.

— Там кто-то есть, — сказала Мари. — Какое-то лицо.

Молли кивнула. Поднесла свечку к лицу Ханса Кристиана.

— Она права. Там что-то есть. Какой-то отпечаток. Похож на след от наконечника трости.

— Этот человек на тебя обиделся? — спросила Мари. — Потому что ты хотел его найти? Убийцу моей мамы?

Молли молчала. Ханс Кристиан смотрел на Мари. Она только кивнула.

Молли наклонилась вперед и снова посмотрела на рану.

— Похожа на печать, которая прочно отпечаталась у тебя на лбу. Можешь вспомнить, когда это случилось? Он ударил тебя тростью, палкой или чем-то подобным?

Он покачал головой. Вспомнил четыре сустава и что-то сверкнувшее на них.

— Рука была похожа на какое-то дикое животное, метнувшееся ко мне, — вспомнил он. — И к тому же на рогах была какая-то отметка, которая ударила как гром и молния.

— Это было кольцо? — догадалась Молли. — Он носит кольцо?

— Может быть, — согласился Ханс Кристиан и погладил Мари по волосам.

— Ну, лисичка, отправляйся обратно в свою кровать.

Молли помогла племяннице взобраться обратно на солому в ее кровати. Девочка немного пошуршала, как поросенок, а потом затихла. Молли поцеловала ее в лобик и потушила сальную свечку, так что комната погрузилась в серую темноту. Свет проникал только с улицы, где все еще горели фонари.

Ханс Кристиан погрузился в обдумывание того, что сказала Молли.

— Ты сказала, что модистка боится за свою жизнь. Она думает, что убийца охотился за ней, а не за Марен-Белильщицей?

— Она написала это в дневнике, — ответила Молли.

— В этом есть смысл, — сказал Ханс Кристиан и представил себе это как яркую театральную пьесу, что-то, что он сам написал. Поднимается занавес, входит принц Фриц и показывает свое продырявленное сердце. И Юханна. Он безответно влюблен в модистку своей жены. Его любовь была раскрыта его женой, его могущественным тестем, который выслал принца в Йегерсприс, чтобы, как говорится, умерить его аппетиты.

— Вообще это получится хороший королевский скандал, — заметил Ханс Кристиан. — Подумай только, если досужие сплетни дошли до нужных ушей. Что у принца есть интрижка. И, более того, не с титулованной особой, а с какой-то простой модисткой.

— А людям бы это понравилось. Она дала принцу пощечину, и не он там все решал. — Молли рассказала обо всем, что она видела, о Фрице, который ел Юханну, которая была наполовину женщиной, наполовину ужином.

— Да, — шепнул Ханс Кристиан. — Все сходится, все знают о принце. Он неуправляемый, как медведь на рынке, где продают мед. А теперь он распробовал Юханну. Но, к несчастью, король хочет, чтобы их не видели. Его изгоняют в скучный замок в далеком городе, и он сможет приезжать редко, соблюдая все меры предосторожности. К тому же у короля повсюду дознаватели, которые следят за всеми, кто работает в замке. Никто не должен бродить повсюду по ночам.

— Но, но, но, — сказала Молли, которую внезапно осенила догадка. — Юханна нашла кого-то похожего на нее. Может быть, увидела ее на рынке или встретила в прачечной.

— Именно. Она походила на нее достаточно, чтобы лежать в ее кровати, пока она потихоньку бегала на встречи с принцем. Юханна приводила Марен-Белильщицу через потайной ход, который заканчивался в конюшнях, и вскоре укладывала Марен в кровать. Может быть, — сказал Ханс Кристиан, представляя, как театральная пьеса волнуется и бурлит на сцене, а публика смотрит ее не отрываясь, — может быть, модистка делала это несколько раз, платя белильщице тем, что подвернулось под руку. Может быть, красивой щеткой для волос. Но пару ночей спустя… твою сестру тоже убили.

— Анна, — шепнула Молли и посмотрела на Мари, которая наконец-то крепко уснула.

Ханс Кристиан продолжил.

— …Марен-Белильщицу вытащили из кровати модистки. Убийца не понял, что ошибся, пока один из караульных, кто-то из королевских солдат, не увидел его с Марен на руках. Стражник его окликнул, убийца сразил солдата и сбежал.

— Золотарь видел именно это? — спросила Молли.

— Да, — ответил он. — Золотарь как раз выходил из дворца с королевской уриной. Может быть, он видел, как убийца ударил караульного, и попытался ему помочь. Но принцесса, которая проснулась от шума, увидела только золотаря, который склонился над трупом охранника. Она закричала: «Ловите его, ловите убийцу!» Золотарь сбежал, а что ему оставалось делать? Кто поверит дурачку, который только то и делает, что говорит стихами? Вместо этого он попробовал выследить убийцу, на расстоянии, весь путь до пакгаузов. Он прокрался мимо ночных теней и тайных залов, пока не поднялся и не увидел кровь в сахаре, девушек, которым отрезали…

Молли его прервала.

— Нет, стой, не надо больше. Это слишком…

Ханс Кристиан так возбудился, что не мог остановиться.

— Он видел, как осквернили этих девушек. Убийца сбросил Анну в воду и отвез бочку с телом прачки на свалку. Все было ранним утром, и городские ворота были еще открыты, когда убийца катил свой груз по Амагерспорту. Золотарь следовал за ним и видел, как убийца сбросил тело Марен-Белильщицы в море фекалий. Вскоре все надзиратели и городовые города открыли на него охоту, а принцесса решила его судьбу. Он попытался объясниться, как умел. Но никто его не послушал, никто не понял его странные вирши. Никто не догадывался, что он на самом деле видел.

— Никто, кроме тебя, — сказала Молли.

Должно быть, это единственная положительная рецензия, которую Ханс Кристиан когда-либо получил.

— Но почему? — спросила Молли, хорошо обдумывая вопрос, который она не очень понимала. — Зачем убийце была нужна Юханна? И почему Анна?

Ханс Кристиан подумал. Убийца жаждет, он жаждет, но чего именно?

— Я не знаю, Молли, — наконец ответил Ханс Кристиан.

— Но он оставил след. И очень заметный след, — сказала Молли и поднялась.

— Где? — спросил Ханс Кристиан.

— У тебя на лбу, — ответила Молли и поднесла к ране зеркальце. В слабом свете Ханс Кристиан мог различить припухлость вокруг раны. — Если только мы выясним, чем он тебя ударил, мы сможем найти убийцу Анны.

Глава 10

Время было послеобеденным, погода была пасмурной, а по-осеннему тусклое солнце еле светило из-за туч, когда Ханс Кристиан спустился по лестнице на улицу. Он был не один. Старуха Саломина куда-то запропастилась, и Молли пришлось убедить Ханса Кристиана взять малышку с собой.

— С ней легко поладить, она ничего не делает, — настояла Молли, по всей видимости, забыв, что девочка любопытнее всех вокруг. Она останавливалась, кажется, на всех углах, только чтобы разглядеть табличку на магазине шляпника или посмотреть, как мелкий торговец размахивает парой дешевых деревянных башмаков.

— Вон там, вон там, — все время кричала Мари.

— Нет, маленькая кукушка, — говорил он и срывался с места. — Мы ищем ювелира.

Вначале, увидев пару городовых на Свертегаде, Ханс Кристиан крепко взял девочку за руку. Тепло ее руки напомнило ему о матери и заставляло мечтать, что однажды он заведет семью. В свои самые ясные моменты, между каплей шнапса и полной чашей крепкого вина, она могла схватить его за шею и спросить: «Кристиан, тебе нужно продолжить фамилию, не правда ли?» Под этим она подразумевала семью. Жену и детей, много детей.

Но мать хорошо знала, что так никогда не будет. Что в нем жила другая сила, что-то иное пробуждалось и поднимало паруса в его груди. Он никогда не мог этого сказать или понять это, но он всегда это знал. Когда тот же взгляд, то же настроение висело над молодыми золотыми рыбаками из Неаполя с густыми темными волосами на груди и животе, когда то же тело жаждало последовать за ними в пылающие теплые переулки и свободно бродить в приятной темноте. Волосы, руки и белые зубы в мокром кульбите, то, в чем нет человека.

Жена, дети, семья. Так что человек не может просто закрыть глаза, запереть душу и уйти в противоположном направлении. Девочка загадочным образом изменила его мнение обо всем этом. Поворот в нем случился несколько дней назад, когда он подумал о тех двух рыбаках и о том вечере в порту. Ему виделось что-то иное. Как мелодия, звучавшая в его голове, но почему-то исчезнувшая без предупреждения и вспомнившаяся неточными куплетами.

Мари потянула его за руку.

— Ты мой дядя? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— А ты мой папа? Саломина сказала, что у всех есть дядя и у всех есть папа.

— В любом случае я ничей не папа, — объяснил он. Он подумал, что в каком-то смысле он и сам до сих пор ребенок.

— Саломина говорила, что любой мужчина в городе может быть моим отцом. Мне осталось только самой выбрать, кто это.

— Подожди, — сказал Ханс Кристиан, пытаясь найти правильное слово. То или иное слово. Но не нашлось никакого.

К счастью, они пошли по Готерсгаде, где три ювелирные мастерских были расположены одна за другой.

Над первым висела нарядная вывеска из резного дерева. Ханс Кристиан постучался, но никто не ответил. У второго была небольшая витрина, выходившая на улицу. Хансу Кристиану пришлось поднять Мари вверх, чтобы она рассмотрела ящик, в котором были разложены образцы ювелирных работ, выполненные из золота и серебра.

— Выглядит неплохо, — сказал Ханс Кристиан и подошел к часам, висящим над дверью.

Мгновение спустя открылся люк в стене.

— У вас договорено? — спросила пожилая женщина.

— Вы должны мне помочь, меня ударили, — сказал Ханс Кристиан.

— Мы не больница, мы ювелирная мастерская, притом лучшая в Копенгагене, — сказала она, удивленно осмотрев Ханса Кристиана.

Люк снова захлопнулся. Они с Мари пошли к третьему ювелиру. Он не выглядел особенно впечатляюще. Мастерская находилась в заросшем бурьяном заднем дворе. Пожелтевшее грушевое дерево затеняло покосившуюся дверь, которая была слегка приоткрыта. Оформитель вывесок написал Главный Ювелир Майер прямо на окне. Через стекло Ханс Кристиан видел, как мужчина сидел и изучал украшение крохотным увеличителем, прикрученным к оправе очков.

— Чего вы хотели? — спросил ювелир, когда Ханс Кристиан постучал в дверь.

— Кто-то ударил моего отца, — сказала Мари.

Голос девочки заставил ювелира взглянуть вверх.

— Я этим огорчен, девочка моя. — Ювелир посмотрел на Ханса Кристиана. — Да, вы определенно должны рассказать. На вас напали?

— Да, — ответил Ханс Кристиан и снял с себя картуз.

— Это случилось за городом? Таких случаев довольно много. Грабители выслеживают наших посетителей, когда они выходят от ювелиров, золотых дел мастеров или из банка. Нападают с другой стороны ворот Нёрре, довольно скоро. Но чем я могу вам помочь? Вам нужно вернуть несколько фамильных украшений?

— Как вы можете видеть, преступник ударил меня по лицу. И на мне остался этот след.

— Да, заметно, — ответил ювелир.

— Полиция хочет узнать больше о том, что это за отметка.

— Звучит весьма необычно. Очень даже необычно, — сказал ювелир, покачав головой. — И, возможно, это находится вне моих профессиональных знаний. Возможно, вам стоит обратиться к врачу или, возможно, одному из этих новомодных френологов.

— Возможно, да. Но до этого я хочу услышать, сможете ли вы применить ваш многолетний опыт, осмотреть рану быстрым взглядом и сказать, узнаете ли вы кольцо, оставившее этот след? — Ханс Кристиан показал на рану над глазом.

Ювелир, кажется, стал немного выше ростом.

— Да, я продал за все эти годы множество колец. — Он бросил взгляд на рану. — Но почему вы столь уверены, что это именно кольцо, а не жезл или палица отпечатались у вас на лбу?

— Кольцо было на руке, ударившей меня. И это точно было оно, — ответил Ханс Кристиан. С легкой неуверенностью в голосе.

Ювелир вздохнул.

— Ну ладно, ладно, — сказал он. — Заходите. Садитесь здесь. Извините за беспорядок. Так всегда бывает, когда человек один управляет своим делом слишком много лет и имеет только одного упрямого сына, который больше желает стать банкиром. — Последние слова вызвали на его лице горькую улыбку. — Для него счастье — это сидеть в Центральной кассе и хранить деньги достопочтенных граждан. Насколько я понял.

Ханс Кристиан ничего не ответил, а только сел на трехногий табурет. Мари встала поближе к нему, спрятавшись за его спину. В комнате было тепло. Ханс Кристиан мог видеть, что у ювелира был голый зад под коричневым кожаным рабочим фартуком. Он был почти лыс, у него были плохие зубы, острые голубые глаза и цвет кожи напоминал золото, которым он зарабатывал себе на жизнь.

— Разрешите взглянуть, — сказал ювелир и повернул свой маленький монокуляр в сторону раны.

Со своего угла зрения Ханс Кристиан мог видеть, что Мари с любопытством смотрела на ряд рук, которые торчали из стены. Все их пальцы были унизаны и увешаны украшениями, кольцами и ожерельями, сверкавшими в приглушенном свете. В очаге в углу тлел огонь, окруженный различными кастрюлями, чанами и чайниками.

— Пока это больше похоже на кровавую рану, — заявил ювелир. — Для того чтобы исследовать получше, ее нужно промыть. И мне придется немного убрать кожу. Вы потерпите немного?

Ханс Кристиан не мог двинуться, но только согласно кивнул.

— Сбегайте вверх по лестнице, дитя мое, и попросите у моей любезной супруги блюдо чистой воды и платок, и побыстрее, пожалуйста, — сказал ювелир и посмотрел на Мари.

Мари поспешила наверх. Ханс Кристиан мог слышать топот маленьких ног над головой. Немного погодя девочка вернулась вместе с хозяйкой, стоявшей на лестнице и смотревшей на них. Ювелир промочил рану водой и принялся работать маленькими щипцами и острым ножом.

Рану кололо, щипало и жгло, и Ханс Кристиан уже хотел громко вскрикнуть. Для него физическая боль всегда ощущалась острее, чем для других людей. Боль поднялась в теле волнами и прошла по нему.

— Да, — сказал ювелир. — Теперь я хотя бы могу осмотреть рану, которая, несомненно, имеет форму странной печати, но только богам известно, что она должна изображать. Вы смогли что-то увидеть перед тем, как вас ударили?

Ханс Кристиан подумал немного. Гром и молния. Дикое животное.

— Я увидел молнию на руке, как раз на той, что меня ударила, — сказал он, не зная, что это значит.

— Да, молнию вы определенно видели, когда этот человек вас ударил, но, к сожалению, умнее я вас не сделаю, — сказал ювелир и почесал свою лысую голову. — Вы точно должны пойти к врачу.

Ханс Кристиан не знал до конца, на что он рассчитывал. Он поднялся, а Мари все еще держалась за его карман.

— Если не… — сказал ювелир и посмотрел на свою жену. — Марте, не могла бы ты вскипятить мне кружку воды? У меня появилась идея. Я не уверен до конца, что это сработает, но мы скоро увидим.

Хозяйка подошла к камину. Ханс Кристиан слышал, как она возилась с котелками и кастрюльками. И немного погодя он увидел, как ювелир добавил холодной воды в кружку с кипятком и засыпал туда серый порошок, пакетик с которым он достал с одной из своих многочисленных полок.

Смесь зашипела и приобрела запах гнилого яйца. В результате получилась какая-то бледная сырая кашица, приведшая Ханса Кристиана в удивление. Что это? Ювелир протянул маленькую металлическую трубочку к ране на лбу.

— Деточка, вы не могли бы подержать вашего папу за руку? Это будет довольно больно.

Мари взяла Ханса Кристиана за руку. Она смотрела на него.

— А теперь вы должны сидеть совершенно неподвижно. Вы не должны трогаться с места. Пообещайте мне это. Если это вещество попадет вам в глаза, то я не ручаюсь за то, что произойдет потом.

Первым побуждением Ханса Кристиана было закричать. От страха. От опасения за то, что оба глаза могут не остаться на месте. Глаза, которые так ему нравились. Он придавал им так много значения. Он потеряет их оба или останется без одного глаза и будет носиться по всему городу, как одноглазый дурак? Это невыносимо. Но до того, как он успел что-либо сказать или сделать, ювелир наполнил трубку белой кашицей, и вскоре он почувствовал, как состав коснулся кожицы на ране. Ощущения были такие, будто в рану втыкали иглы, она пузырилась и росла. Боль пронзила все тело Ханса Кристиана, и ему очень хотелось дрыгать ногами.

— Что вы со мной делаете? — пропищал он.

— Не разговаривайте, молодой человек, просто сидите тихо. Сейчас она подсохнет. Пока мы ждем, ваша дочь может сходить с моей женой на кухню и взять пирожок.

Ханс Кристиан сжал руку Мари. Она явно нервничала, побаивалась, но все же заинтересовалась. Мари никогда не была в чужом доме, и никто не предлагал ей съесть пирожок. Так что она пошла с его женой вверх по лестнице. Ханс Кристиан надеялся, что она знает, что ничего нельзя говорить. Про Анну, дом терпимости и убийцу.

Ювелир повернулся к маленькому столу, оставив Ханса Кристиана сидеть без присмотра. «Сколько времени это займет?» — подумалось ему. Он спешил, маскарад скоро начнется, и ему нужно было быть в замке… совсем скоро. Молли ждала его у входа в конюшни. А он еще даже не сделал маску.

— Теперь гипс, должно быть, высох. Давайте-ка посмотрим, — сказал ювелир и убрал трубку. Ощущения были, словно он потянул за рану, и она слегка треснула. Он снова прикрутил к очкам свой маленький монокуляр, долго стоял и рассматривал свою работу. Наконец он смог что-то сказать. — Я не знаю, что здесь изображено. Вы говорили, что видели молнию, но это больше напоминает мне крест.

Он протянул слепок Хансу Кристиану. Один его конец был сформован с раны на лбу. Не просто раны, а целого отпечатка, оставшегося после удара.

Ювелир был прав.

Это мог быть крест. Или флаг какого-то вида. Было похоже, что флаг горит, но различить было сложно. Разорванные края раны оставили на рисунке трещины и полосы со всех сторон.

— Вы же главный ювелир. Вы когда-нибудь делали кольцо, которое выглядело похожим? Или чинили? — спросил Ханс Кристиан. — Возможно, тот, кто ударил меня, имеет какое-то отношение ко двору.

— Ничего подобного не могу вспомнить, — сказал ювелир, выглядя обеспокоенным. — Вы же не преступали закон, не правда ли?

— Нет, — быстро ответил Ханс Кристиан. — Никоим образом.

Ювелир снова осмотрел отпечаток.

— Подождите. Возможно, я видел этот символ раньше. Позвольте, я посмотрю у себя.

Он заглянул под лестницу и нашел там черную кожаную папку, наполненную бумагами. Он расчистил верстак, положил папку и начал листать содержимое. На каждой странице были небольшие хорошие изображения, монограммы и различные символы. Короны, топоры и скипетры. Волки, медведи и орлы.

— Я изготавливал такие печати и различные украшения для благородных людей и по различным заказам. Для судей и бургомистров, — объяснил он.

Он нашел новую папку. Листал все быстрее и быстрее.

— Вот, — остановился он. И показал на щит с оружейными отметками.

Они состояли из якоря со знаменем в середине. На знамени изображена львиная лапа, державшая длинный золотой нож. Над якорем была королевская корона.

— Очень интересно, очень интересно, — сказал ювелир. — Вы видите?

Ханс Кристиан сличил оттиск, который держал в руках, с гербом на щите. Можно было с уверенностью сказать, что они были одинаковые. Под символами написан какой-то текст.

— Что там написано? Откуда это? — Ювелир был так же взволнован, как и Ханс Кристиан.

— Королевская датская военно-морская академия, — сказал Ханс Кристиан. — Этого я не знал.

— Это школа офицерского состава, для тех, кто состоит в военно-морском флоте, — объяснил ювелир.

— Получается, тот, кто меня ударил, — морской офицер?

— Вероятно. Или тот, кто украл кольцо у офицера.

«Морской офицер», — подумал Ханс Кристиан, чувствуя волнение и пытаясь найти смысл во всем происходящем. Все сходилось. Пакгауз в порту. Связь с королевской семьей, где есть довольно много людей из флота.

Он пожал руку ювелиру.

— Спасибо, огромное спасибо! — сказал он, промывая рану платком. Она все еще болела. Он уже почти вышел за дверь и оказался под грушевым деревом, когда ювелир окликнул его.

— Не забудьте про вашу дочь.

Ханс Кристиан остановился.

— О да, моя дочь, — ответил он, подождав немного. Потом Мари вышла из дверей с пирожками в руках и ртом, наполненным ими же. Ханс Кристиан поклонился ювелиру, и они вышли из двора. Когда они проходили мимо церкви, он услышал, как часы пробили семь.

Молли ждет его через какой-то час.

А ему все еще не хватало костюма и маски.

Глава 11

Зло, кажется, проникло в замок.

Слова из дневника модистки никак не желали покидать разум Молли. Они пугали ее. Может, ей стоило разрешить вещам идти своим путем? У нее не было не только ответа для самой себя, но и для Крошки Мари. Если бы Анна могла рассказать Молли что-то с той стороны, то она бы ее предупредила. Оставь все как есть и позаботься о Мари, она важнее, чем что-либо еще. Так бы она сказала, но все же Молли была здесь, в замке, и чувствовала желание поискать повсюду. Модистка Юханна была уверена, что убийца завтра придет на пир. Может быть, он уже здесь.

Молли посмотрела на большие часы слоновой кости, стоявшие на камине. Времени было без четверти семь. Ей нужно было помочь Хансу Кристиану через четверть часа. А еще ей можно было оставить все как есть. Оставить Ханса Кристиана, чтобы он сам со всем справился. Она его ни в чем не винила. Наоборот. Он винил ее. Она смогла стать Катрине Йенсен, хорошо работать в замке, нанять Мари на работу, пережить и забыть обо всем.

Нет, подумала она. Это мечта, невыполнимая мечта. Она бы никогда не смогла жить дальше, зная, что убийца Анны на свободе. Она бы никогда не смогла жить дальше, зная, что Ханса Кристиана осудили и обезглавили. Она поддерживала его. Как брата. Как будто она была старшей сестрой странного и раздражающего младшего братца. Крошка Мари тоже могла бы его полюбить. С ним не должно ничего произойти.

Она еще раз обдумала весь план у себя в голове. Сначала ей нужно было придумать причину пойти в конюшни. Затем выманить конюших прочь. И тогда она сможет отпереть дверь, ведущую в потайной ход, и впустить его в замок. Она надеялась, что он будет достаточно хорошо одет, чтобы смешаться с толпой гостей. Она немного пугалась его будущей задумки. И надеялась, что он не вылезет из хода, одетый как золотарь.

Молли отполировала винные стаканы ноющими, онемевшими пальцами. Она посмотрела вниз на стол, убранный канделябрами, серебряными подсвечниками и золотыми львами с открытыми пастями. Посреди стола поставили огромный стеклянный аквариум с золотыми рыбками, которые плескались и прыгали, так что можно было подумать, что они мечтали выбраться. На дне аквариума лежало жуткое создание, которое повар назвал морским омаром, темно-красное животное с многочисленными ногами и сильными клешнями, связанное, как слитки золота.

Теперь церемониймейстер три раза хлопнул в ладоши. Это значило, что в подвале будет перекличка. Гости прибудут меньше чем через час. Не хватало только зажечь свечи, последний раз подмести зал и почистить ковры на лестнице.

— Поспешите, — крикнула экономка в сторону небольшого собрания мокрых от пота горничных.

Молли чуть не уронила бокал, но успела крепко его схватить. Ей нужно было бежать, чтобы успеть за толпой, стекавшейся в подвал. Несколько раз она чуть не споткнулась в толпе бегущих в одном направлении ног. Мысль о том, что замок вскоре станет чем-то вроде таверны для благородных и королевских особ, была для нее такой непостижимой, что она не могла представить себе ничего подобного. Все это было таким огромным и невообразимым. В кухне все время готовились впечатляющие кушанья, в рыцарском зале возводились огромные деревянные конструкции. Еще больше музыкантов, еще больше караульных, еще больше горничных. Раньше она не видела ничего подобного. Они чистили, полировали, мыли и выбивали два дня кряду. Все девушки измучились до предела. И церемониймейстер, и экономки, и инспекторши распространяли повсюду нервозность. Но вскоре, вскоре это начнется. Вскоре начнется музыка, откроются двери, разольется вино, а каждая из горничных будет в любую минуту кивнуть, повернуться, наклониться, вздохнуть и сделать все, чтобы пир сверкал, а гости могли заказать у экономки все, чего пожелают. Это будет праздник, которому не было равных. Молли никогда не видела, да и мечтать ни о чем подобном не могла. Но все-таки она не могла получить никакого удовольствия от зрелища. У нее была задача. У них была задача.

Люди текли потоком через кухню, где все кипело, испускало пар и чадило. Больше двадцати пяти поросят поджаривалось на вертеле на огне. Одна из девушек рассказала, что больше трех сотен кур было ощипано, а затем нафаршировано салом и треской. Молли никогда в жизни не видела так много еды. Горы картофеля и брюссельской капусты размером с ее комнату на Улькегаде, пузырящийся растопленный шоколад. Она подумала о Мари. Тонкое тельце, скулы, почти торчащие из бледной кожи. Что бы она сказала, если бы увидела всю эту еду?

— Прочь с дороги, бабы! — крикнул рабочий и растолкал всех тачкой с дровами для большой печи. Следом за ним катили тачки еще двое. С их лиц градом катился пот.

Молли была так голодна, что внутри все урчало. Она подумала о том, чтобы украсть ягоду земляники со стола со свежими засахаренными ягодами, но не осмелилась, опасаясь, что это может испортить все дело и поставить весь план под угрозу.

— Итак! — закричал церемониймейстер и откашлялся. Он снова прошел всю программу. Все было обдумано в мельчайших деталях, ничего не было случайным, все следовали плану, который составила сама принцесса. Между тем экономка раздавала костюмы. Придворные белошвейки сшили белые платья с перьями на спине. Не как у ангелов, а как у лебедей. Каждая девушка также получила белую маску с перьями и жемчужинами. Это была идея принцессы. Все платья были сшиты в одном размере. Это создало настоящую панику, и слишком толстые, и слишком худые были изрядно напуганы.

У Молли оставалось последнее задание. Ей нужно было вымыть два нужника, где гости маскарада могли разместиться с удобством, отправляя естественные потребности. Благородные фекалии стекают отсюда по небольшой трубе на нижний этаж в большую бадью. Такую же бадью, как та, которую опустошил золотарь в ту ночь, когда…

Мысль о золотаре снова заставила Молли нервничать. Он просто пытался спасти Марен-Белильщицу. Он закричал и хотел остановить преступника. Хотя он был невиновен, его вмешательство стоило ему жизни. Теперь то же самое произойдет с Молли и с Хансом Кристианом.

Необычный звук раздался по коридорам и залам.

Это был оркестр, начавший играть. Это значило, что первые офицеры вот-вот прибудут. Молли выглянула из окна, кареты подкатывались к замку, пока молодые офицеры и их спутницы шли к воротам. Пара человек не переоделись, но на них была парадная форма, а на лице — небольшие маски. На остальных впечатляющие костюмы. Перья, краски, яркие цвета. Один похож на персидского князя, а его жена наряжена монахиней в черном. Часть толпы одета в одинаковые неудобные костюмы, что-то вроде черного пальто, целиком закрывавшего тело, но лицо спрятано за белой маской с огромным носом. Они похожи на странных существ, выползших из морских глубин.

Это зрелище заставило Молли дрожать от холода, хотя это был теплый и безветренный вечер, и работа была тяжелой.

Когда она закончила мыть уборную, она поспешила в подвал, чтобы переодеться. Белый костюм лебедя был ей великоват, хотя она и затянулась в шарф так туго, как только могла. У нее были острые плечи, а крылья свисали вниз вдоль спины. Одна из других девушек помогла ей заколоть его булавкой и закрепить маску на шее. Это немного помогло. Было очень важно, чтобы костюм сидел как задумано. Ей не хотелось, чтобы ей делали замечания, привлекать внимание экономки и становиться мишенью критических взглядов.

Вскоре должно было пробить семь. Танцы начнутся через полчаса.

Настало время впускать Ханса Кристиана. Поэтому нужно выманить оттуда конюших или хотя бы что-то сделать, чтобы произвести достаточно шума, который позволит провести его на праздник незамеченным. Молли ходила и вынашивала идею. Сейчас она увидит, сработает ли она.

Она прошла через кухню. Незамеченная занятыми поварами, она достала два кувшина пива и побежала к задней стороне особняка, пока никто ничего не видел. Молли пробежала через двор к большим угловым конюшням. Там все были заняты, люди принимали кареты, некоторые из конюших стояли вместе и расчесывали новых лошадей.

— Вот вам свежее пиво с приветом из кухни, — громко крикнула Молли и поставила кувшины на низкую карету в углу двора. — Налетайте. Там, откуда оно взялось, еще много пива.

Похоже, это сработало. Конюшие к такому не привыкли и на какое-то время оставили лошадей в покое, хотя это были очень красивые лошади, некоторые из них белые, как начищенный фарфор. Пара конюших чокнулась кувшинами и выпила за шумный вечер, расплескав пену в разные стороны. Молли нервно наблюдала за тем неприятным конюшим, на которого она натолкнулась у комнаты модистки, и заметила его в дальнем углу. Он ее не заметил. Она надеялась, что не наткнется на него где-нибудь.

Она быстро проскользнула в зловонную темноту конюшни и прошла мимо ряда стойл. Лошади с любопытством посмотрели на нее, ударяя в стены хвостами и прядая ушами. Одна из белых кладрубских лошадей, обычно запрягаемых в королевские кареты, поприветствовала ее громовым ржанием.

У предпоследнего загона она быстро открыла дверцу, вывела лошадь и привязала ее в загоне напротив. Это был ольденбургский мерин, выше ее ростом, с сильными ногами и белой отметиной на лбу. Молли хорошо ладила с лошадями. Она ухаживала за всеми животными. За ослами, мулами и лошадями, даже за коровами. Так было всегда, если ты растешь в Унсевике. Даже если ты девочка.

Снаружи раздались крики. Молли стояла у двери в конюшню и увидела, как два конюших сражались за то, кто принесет кувшин пива.

Она не знала, сколько было времени, но чувствовала, что уже поздно. Она быстро взяла метлу и смела с пола солому и лошадиный навоз, оттолкнув все это к стене, так что каменный пол и крышка люка стали видны. Она подняла ее и заглянула внутрь. Крышка издала тяжелый звук, и земля и лошадиный навоз посыпались ей на голову.

— Ты там? — шепнула она. Она встала на колени и посмотрела вниз в шахту.

Там никого не было. Не раздавалось ни звука.

— Ханс Кристиан! — позвала она его снова.

Сейчас она слышала, как скрипнула дверь конюшни. Немного спустя через средний проход провели лошадь. Раздался звук лошадиных подков по булыжникам.

Куда запропастился Ханс Кристиан? Он сейчас должен был быть под самой крышкой.

Или что-то случилось? С ним? Случилось что-то с Крошкой Мари? Молли хотела уже позвать снова, когда вдруг заметила неприятное лицо, вышедшее из темноты шахты. Это была маска из темной ткани, похожая на те, что разбойники с большой дороги используют, чтобы закрыть нос и рот.

Маска отодвинулась в сторону.

Это был Ханс Кристиан. Он почти испуганно смотрел на Молли.

— Ну ты и идиот, — шепнула она. — Ну ты меня и напугал.

— Это было старое платье, которое я нашел у тебя в комнате, — шепнул он в ответ. — У меня было не так много времени, и я…

Молли шикнула на него. Потом взяла его руку и осторожно помогла ему вылезти.

За их спинами раздался какой-то шум. Конюший заталкивал назад испуганную лошадь, так что она запрыгала по загону, и из-за этого другие лошади тоже подняли шум.

— Я знаю, кого мы ищем, — шепнул Ханс Кристиан в ухо Молли.

Она послала ему взгляд, пока они ждали, когда конюший выйдет из стойла.

— Пошли, — сказала она, прокравшись по коридору. — Гости начали прибывать. Мы с тобой пойдем с заднего входа, так что тебе не нужно будет представляться. Надень назад маску.

Они протиснулись в дверь. У конюших закончилось пиво. Двое из них, помоложе, дрались друг с другом, нанося удары каскетками, остальные галдели, а пара из них управлялась с угольно-черной фризской лошадью в огненно-красной сбруе.

Никто их не заметил, когда они пробежали мимо и выскочили на двор, откуда и прошли в замок.

Они прошли по служебной лестнице, и мимо них спешили караульные, одетые как вороны, и повара, наряженные свиньями. Они остановились у лестничной площадки, и Молли крепко схватилась за Ханса Кристиана, остановив его.

— Что это было? Что ты выяснил? — спросила она.

— Я знаю, кого мы ищем. Офицера.

— Как ты это выяснил? По следу у тебя на лбу?

— У него было кольцо, — пояснил Ханс Кристиан и рассказал о том, как они ходили к ювелиру, и о кольце с якорем, львиной лапой и кортиком. — Такие кольца делают только для офицеров королевского флота. Нам осталось только найти кольцо. И тогда мы найдем убийцу Анны.

Последние слова чуть не заставили Молли упасть. Она была там. С другой стороны двери. Убийца Анны. Среди самых богатых и могущественных людей города. Она не знала, сможет ли она встретиться с ним, вынести его вид. Что она сделает? Схватит его? Громко закричит?

— Они все переодеты? — спросил Ханс Кристиан.

Молли кивнула и попыталась представить, какая маска надета на преступнике. Он одет в костюм Смерти? Он Дьявол? Или, напротив, он ангел в белом, любимом одеянии зла?

— Мы разделимся и встретимся через час, — сказал Ханс Кристиан. — Я поищу кольцо, а ты понаблюдай за модисткой. Если все так, как я думаю, он придет, чтобы убить ее. Марен-Белильщица погибла по ошибке. Сегодня вечером он найдет ту, что ему нужна. Поэтому он, очевидно, будет разыскивать модистку.

Молли кивнула. Она до сих пор не знала, как одета модистка, но надеялась узнать ее в толпе по силуэту или по волосам.

— Ты поняла? — спросил он, через секунду-другую встретив ее взгляд.

Она снова кивнула.

— Пойдем отсюда, — ответила она и почувствовала тревогу, заползающую под кожу. Она смогла только позвать его. — Ханс Кристиан?

Он повернулся. Серо-голубые глаза под черной маской.

— Береги себя, — шепнул он.

Он открыл дверь и исчез за ней.

Сама она пошла в подвал, через кухню, мимо толпы других девушек, среди лебедей и белых перьев. Танцы будут до девяти часов в парадном зале, а столы будут накрыты в рыцарском зале.

Повара из последних сил заканчивали готовить еду и следили, чтобы она оставалась горячей. Раздался крик, по подвалу разносились команды, раздававшиеся направо и налево. Постоянно доставлялись наверх все новые и новые блюда, высокие бокалы шампанского, бокалы пониже с вином и большие кружки пива для тех, кто не выносил французское и немецкое пойло. Молли почувствовала облегчение от того, что удалось провести Ханса Кристиана в замок и провести его незамеченным мимо всех людей. Вдруг экономка крепко схватила ее, заставив остановиться.

— Это еще что? — гневно спросила она, показывая на платье. Молли только сейчас поняла, что оно все черное, да вдобавок на груди и шарфе большие черные пятна. Это был навоз и грязь из конюшен.

— Церемониймейстер через меня послал пару кувшинов пива для конюших, — сказала Молли и осторожно посмотрела на инспекторшу, похожую в своем костюме на толстого голубя.

— Ты же не возлегла с кем-то из гостей прямо на сене? — спросила надзирательница и посмотрела на шею и живот Молли.

— Нет, фру инспектриса.

Инспекторша крепко схватила ухо Молли и вывернула его.

— Я слежу за тобой, Катрине Йенсен. Вон отсюда вместе со стаканами, — прошептала она. — И маску не забудь.

Первой мыслью Молли было защититься. Жизнь учила ее это делать. Она никогда не была в таких обстоятельствах. Раньше она била проституток, валила их на пол и душила, защищаясь. В тот раз она только начинала работать на Улькегаде. И вдруг это случилось. Но Анна научила ее управлять собой, Анна учила ее идти своим путем вместо того, чтобы драться.

— Хорошо, фру инспектриса, — сказала она и натянула маску на глаза, взяла поднос и поднялась вверх по лестнице. В направлении музыки.

Она прошла за спиной другой девушки в большой зал и уже собиралась поставить поднос, как у нее закружилась голова от громких звуков оркестра и зрелища, представшего перед ней. Увидеть что-то через небольшие отверстия для глаз, за свисавшими перьями, было трудно. Но то, что она все-таки разглядела, было поистине захватывающим. Прекрасным, сбивающим с толку и пленительным. Все это было для нее таким совершенно новым и необычным, чего она желала и боялась.

«Модистка», — подумала она и попыталась сохранить спокойствие. Сначала нужно было найти ее.

Парадный зал был роскошным, пока не прибыли гости. Теперь же он стал клокочущим, истеричным и хмельным. Высокие колонны между окнами и большие зеркала между ними увеличивали зал во всех измерениях.

И еще эти гротескные маски с омертвелыми выражениями на ужасных лицах. Много аляповатых костюмов, собранных под одной крышей. Самая беспокойная музыка, скрипки, виолончели и трубы одновременно с резкими клавесинами, почти как звук колоколов или грозы. Новый и пробуждающий беспокойство в ее ушах. Она знала только звучание простых скрипок в трактире и музыку с городских парадов. Но этот оркестр словно сильной рукой сжал ее сердце и выбросил в окно.

И вот наконец танец. Люди, кружившиеся вокруг друг друга во все убыстрявшемся ритме. Тела, вертящиеся вокруг друг друга, руки, менявшие место, легкие касания по пояснице, бедрами. Иногда это было так красиво и сильно, что Молли чувствовала реакцию своего тела.

Ее взгляд поймал мужчина в черном плаще и маске, покрывавшей большую часть его лица. Глаза большие и голубые, губы окрашены в черный цвет. Он был тощий, быстрый, как насекомое, и двигался в танце прямо к ней. Проскользнул через танцующие фигуры, через толпу, почти никого не касаясь. Она посмотрела вниз на пол, и когда подняла глаза, он исчез.

Исчез среди остальных одетых в черное фигур.

Вместо этого она увидела кого-то похожего на Ханса Кристиана у стены, где люди стояли или сидели в то время, когда не танцевали, но стоило ей приблизиться, это оказался не он, а кто-то из молодых графов, который уже изрядно выпил шампанского и хлопал в такт музыке.

Она следила за руками мужчин, разыскивая кольцо.

Но руки были повсюду. Руки, которые хлопали, поднимали бокалы, ставили их на подносы и искали по блюдам.

Вон там: рука с кольцом. На кольце был изображен якорь с львиной лапой и кортиком.

Молли присмотрелась. Он был надет на толстую руку корпулентного мужчины, переодетого Наполеоном. Он точно был офицером, хотя это было несколько лет назад.

Это он? Если Ханс Кристиан был прав, то тот мужчина перед ней заколол Анну. Молли осмотрела его, как он осушил свой бокал, взял еще один и подошел к молодой пастушке. Они закружились по паркету, как вихрь, из одного конца в другой.

Еще больше рук. На бедрах, на тростях, ниже пояса. Руки, исчезавшие в сумках, руки, скользящие под плащами, руки, скользящие под платьями или вниз за брючные пояса.

Молли почувствовала, как кровь оттекла от головы, пока она продвигалась через сборище, и последний бокал исчез с ее подноса. Кольца были повсюду. И их было много, очень много, с кольцом с якорем и львиной лапой.

Где Юханна? Молли протиснулась мимо женщины с маской странной птицы, пытаясь рассмотреть зал получше. Наконец она ее увидела. Она быстро проскользнула. У нее было что-то в руках. Записка? Потом модистка отбросила листок прочь и исчезла в толпе. Молли наконец-то увидела Ханса Кристиана. Он разговаривал с другим господином, одетым китайцем. Молли протиснулась мимо китайца и встала как раз за Хансом Кристианом так, чтобы он ее не заметил.

— Что-то не сходится, что-то идет не так, — сказала она тихо ему в ухо.

Он повернулся к ней, издав легкий вскрик. Потом он ее узнал.

Он посмотрел вокруг себя.

— Я его видел, — сказал он. — Он здесь.

— Где? — Ее взгляд метнулся по залу, обойдя всех мужчин поблизости, трубочиста в черной маске, мужчину в красном плаще и красной же маске, Пьеро с красными слезами под глазами.

— Нет, не он. Я имею в виду Козьмуса Браструпа, директора полиции. — Ханс Кристиан кивнул за плечо китайца. — И еще я думаю, что он меня заметил.

— Пьеро? — спросила она.

— Нет, трубочист.

Они посмотрели в сторону мужчины в черном одеянии с метлой через плечо и сажей на лице под маской. Когда он обернулся, они посмотрели в сторону.

— Итак, у нас две проблемы, — заявила Молли. — Вторая проблема в том, что здесь слишком много колец. Именно того вида, который мы ищем.

— Это я уже заметил, — ответил Ханс Кристиан. — Точно видел семь-восемь человек, и я про каждого подумал, что это именно он. Но если мы станем…

— Иди сюда, — перебила его Молли.

— Что мы будем делать?

Она отвела его в сторону, в угол, и подняла его маску. Еще раз посмотрела на рану.

— Тебя ударили левой рукой, — объявила она.

— Как ты это видишь?

— У тебя рана над правым глазом. Человек, который пользуется левой рукой, ударяет туда. Посмотри сюда, — сказала Молли и повернула левую руку для удара, остановив ее только над правым глазом Ханса Кристиана.

— Он левша, это совершенно точно. Кольцо надето на его левую руку.

Музыка стала убыстряться. Одновременно все гости топнули по полу, бросив шляпы в воздух. Молли увидела модистку или в любом случае кого-то на нее похожего в элегантном костюме. Это была райская птица в пурпурно-красном платье.

— Я левша, — сказал Ханс Кристиан. — Таких, как я, не так и много. Моя мама всегда говорила, что только короли и художники бывают левшами.

Молли потянула его в сторону и шепнула:

— И убийцы.

Глава 12

Они охотились за рукой убийцы. Ханс Кристиан почувствовал беспокойство, растущее в теле, пока он двигался от окна через многочисленную толпу танцующих. Смерть прошествовала мимо с бокалом шампанского в руке. Но без кольца.

Его взгляд искал все руки и пальцы, какие только мог найти, толстые и тонкие, руки, где отсутствовала кисть, руки, где отсутствовал палец. Было удивительно, как много мужских рук были заняты тем, что трогали и хватали женщин. Пальцы, протискивавшиеся в ложбинки между грудей, указательные пальцы, бегавшие вниз, к бедрам, целая рука, исчезнувшая под нарядом арабской одалиски со сверкающими зеленоватыми жемчужинами. Руки с веерами, размахивавшие в потном, горячем воздухе. Он не видел так много людей в масках со времен, когда гулял по улицам Неаполя. Но колец на левых руках было, напротив, не так много.

Он посмотрел на пожилого мужчину в платье священника с многочисленными кольцами на правой и левой руках, но хотя сам Ханс Кристиан отчаянно хотел исключить хоть кого-то из круга подозреваемых, ему удалось исключить только этого надутого, курящего сигары господина. Это был пират в зеленой куртке и в раскрашенной шляпе. Он носил кольцо на левой руке. «Но это не мог быть он», — подумал Ханс Кристиан. Он слишком веселый и слишком довольный. Убийца, возможно, обладал мрачной иронией, но он никогда не был веселым.

Под маской было жарко. Шелковистая ткань промокла от его дыхания и неприятно прилипла к коже. Но сладкое вино придало ему больше желаний. Он потянулся за вторым наполненным бокалом с золотой каймой.

И вот. Вторая рука на подносе.

Рука взяла бокал с другой стороны, приблизившись вплотную к его. Никакого кольца на ней не было, но было кое-что другое: красная отметка, небольшая ранка на коже. Как будто на левой руке еще недавно было надето кольцо. А теперь его сняли.

— Посмотрите, а это у нас здесь, случайно, не Андерсен? Или я ошибаюсь?

Голос раздался из-за его спины. Ханс Кристиан узнал его. Он не желал ему ничего хорошего. Он хотел забрать его обратно в Дом Суда, посадить под арест, допрашивать его, калечить его, выбивать из него признание. И подвести его прямо к смерти на эшафоте.

Лицо директора полиции Козьмуса Браструпа спрятано под маской трубочиста.

И когда Ханс Кристиан посмотрел на другого мужчину, на руке которого была отметка от кольца, он уже исчез в рое вертящихся тел, сверкающих нарядов и мерцающих, капающих канделябров.

— Я настаиваю на том, чтобы вы сейчас же показали себя. Я должен обратить ваше внимание на то, что вы сейчас стоите перед директором полиции, — сказал Козьмус и снял с себя маску.

Короткая пауза в музыке привела толпу в движение, усталые гости поспешили к столам, чтобы взять еду или напитки или подышать свежим воздухом у открытых окон. Ханс Кристиан быстро скрылся, исчезнув за спиной высокого мужчины и его жены во впечатляющих костюмах короля-солнце и Марии Терезии Испанской. Он быстро пробежал рой людей, прочь из зала, бегом от Козьмуса Браструпа, который громко звал охрану. Хансу Кристиану попало в глаз гусиное перо, он еле двигался на цыпочках, но, к счастью, ему удалось выйти в коридор. Люди двигались во всех направлениях.

— Найдите его, схватите его, — услышал он крик Козьмуса.

Быстрый взгляд через плечо.

Стража бежала за ним, и не один человек, а множество. Целое войско охранников, возглавляемое Козьмусом. Ханс Кристиан попытался выйти через дверь в рыцарский зал, но оттуда, кажется, было невозможно ускользнуть. И зачем?

Козьмус уже узнал его, его схватят сейчас или чуть позже, охрана была повсюду.

Там. На небольшом восточном секретере кто-то сбросил маску, черную маску с белым клювом.

Ханс Кристиан торопился. Он сбросил собственную маску и натянул новую на лицо. Она немного жала и сидела так тесно, что ему было сложно дышать. Этого достаточно? Сможет ли Козьмус теперь его узнать? Нужно ли что-то еще? На полу лежала матросская шапка с белой лентой, которую затолкали под стол. Ханс Кристиан подобрал ее, надел на голову и натянул вниз, на лоб.

Затем, немного поколебавшись, он повернулся и вышел.

Козьмус вышел прямо напротив него.

Ханс Кристиан шел прямо. Его сердце остановилось, пока он смотрел вниз, в пол.

Директор полиции несся вперед со стремянкой и метелкой в компании пары стражников и исчез вдали коридора. Ханс Кристиан видел их в многочисленных отражениях. Праздник продолжался. Никто ничего не заметил. Кажется, его костюм сработал.

Но надолго ли?

И где человек с красной отметиной на пальце?

Толстяк, одетый египетским фараоном с золотой маской, показался перед оркестром и несколько раз ударил в небольшой колокольчик, пока в зале не воцарилась хоть какая-то тишина.

— Королевская семья имеет огромную честь пригласить вас к столу, — закричал мужчина из-за своей маски.

Музыка снова заиграла, двери открылись с другого конца, и все собрание быстро потянулось, как кочевники от диких быков, в рыцарский зал. При виде красоты стола раздались вздохи и стоны.

Мысли о еде пришли к Хансу Кристиану внезапно. Он почти ничего не ел в течение дня. Или, раз уж речь зашла, весь вчерашний тоже. Он понял, что Молли не знала о том, что он переменил маску. Она не сможет его узнать. Он попытался найти ее в толпе, ища ее рыжие волосы в потоке горничных. Все они были одеты лебедями. Он никак не мог ее найти и протиснулся к столу, закончив тем, что ему под зад подтолкнули стул.

У каждого места стоял дымящийся теплый суп, пахнувший хлебом, жареным луком, пивом и перцем. Гости отодвинули маски на лоб и схватились за ложки, пока девушки подливали в бокалы красное и белое вино, шампанское, пиво и шнапс, стремительно исчезавшие до того, как обновлялось содержимое. Горничные приносили блюда с жареными гусями, украшенные перьями из павлиньего хвоста, фазанами в яблоках и грушах, рыбой-меч с огромными головами, жареной сельдью в луке, засахаренным картофелем с соусом из каперсов и рома. В это же время в рыцарский зал загоняли живых фазанов и павлинов. Птицы беспокойно махали крыльями повсюду и поднимали шум каждый раз, когда кто-то из гостей пытался подойти к ним поближе или громкие звуки заставляли их взлетать вверх, к сверкающему потолку.

Пир шел во всю силу. Гости теряли самообладание так быстро и таким образом, что это обескуражило Ханса Кристиана. Он учился вести себя за столом в доме Коллинов сразу после своего приезда в Копенгаген. Нельзя было разговаривать с набитым ртом, нужно было использовать нож и вилку даже для самых сложных блюд, почаще пользоваться салфеткой и никогда, никогда не тянуться к другим гостям через накрытый стол.

Теперь он видел, что правила были совершенно другими. Вернее, правил вообще не было.

Как только все приветствовали друг друга, поднимали бокалы и выпивали, люди начинали переходить с места на место, картофель и куриные ноги оказывались не только на тарелках, но и на париках и нижних юбках. Одна из горничных порвала верхнюю часть своего лебединого платья и выбежала из зала с обнаженной грудью, что вызвало всеобщую бурную реакцию. Посреди стола плавали золотые рыбки в сосуде, и кто-то из мужчин опустил в воду голову и руки, чтобы показать гигантского омара всей честной компании. Он держал извивавшееся животное и вонзал зубы ему в шею, под всеобщие крики «гип-гип».

Ханс Кристиан не мог допустить, чтобы его маска упала. Вместо этого он засунул ложку под нее, смакуя теплый пряный суп, осматриваясь вокруг. Где человек с отметкой на левой руке? Где Козьмус? И где Молли?

Юноша с другой стороны стола громко спросил у Ханса Кристиана, доводилось ли ему охотиться на оленей в Фаль-стере. Ханс Кристиан ответил кивком головы и с большим облегчением увидел, что трубочист сидел с совершенно противоположной стороны стола. Самое меньшее в дюжине шагов, и их разделяло множество людей в масках. Облегчение охватывало тело Ханса Кристиана, но только до того, как он понял, что трубочист наклонился налево и стал что-то рассматривать. Он повернулся в его сторону. Ханс Кристиан не осмелился туда смотреть и не мог решить, Козьмус ли это. Вместо этого он повернулся назад, к своей соседке по столу. Она была в белом платье, почти как невеста, и ее маска тоже была белой, но глаза были полуприкрыты, а рот открыт со свисавшим языком.

На секунду в зале стало почти тихо.

Звуки оркестра затихли, все ели, павлин расправил хвост.

Человек, одетый в костюм могущественного итальянского купца с кошелем, рукавами-буфами и в мягкой шляпе, поднялся с места. Он поднял небольшого паренька на стол и снял с него плащ. Мальчик стоял примерно в середине стола. Ему было не больше шести-семи лет. И он был темный, как чернила. Смущение мальчика и абсурдность ситуации были очевидны. Но гости были равнодушны. Зрелище казалось им очаровательным. Многие из них никогда не видели маленького африканского дикаря. Затем купец изо всех сил дал мальчику пониже спины. Тишина нарушилась. Взрыв смеха сотряс стены зала. Маленький мальчик-негр прошел по столу и перепрыгнул через жаркое и бассейн с рыбками. Женщины сложили свои веера и лупили мальчика по ягодицам, визжа, словно опустили ноги в холодную воду.

Теперь повсюду раздавались звуки шлепков, громких и насильственных.

Купец купался в лучах своего успеха и хлопал в ладоши, так же как и Ханс Кристиан, когда увидел акробатов на рыночной площади в Харцене, приземлившихся после нескольких прыжков на батуте.

Ханс Кристиан посмотрел на мальчика, прошедшего половину пути по столу, балансировавшего между блюдами с фаршированными кроликами и запеченными свиными потрохами с финиками. В своих путешествиях Ханс Кристиан видел детей, похожих на этого. И взрослых. В бедных кварталах города, на рынках и в порту Неаполя, куда их привозили как рабов. Дикие африканцы с украшениями в сосках и длинными, как страусиные ноги, конечностями, красивыми, как мраморные колонны. Но он никогда не видел их подобным образом, выставленными на потеху большой компании. Они хотели смотреть на диковинное создание, мучить его стыдом от их свистков и выкриков. Когда мальчик приблизился, Хансу Кристиану еще больше захотелось проделать коридор в стене из людей и разрешить ему пройти по нему, но он боялся, что на него обратят ненужное внимание и со стороны убийцы, и со стороны Козьмуса. Вместо этого он посмотрел вниз, в миску супа, которую он помешал и обнаружил в ней рыбий глаз. Мальчик повернулся и побежал назад, сопровождаемый ударами, криками и бросаемой в его сторону едой.

— Маленький Виктор-Негритенок, — крикнул купец и подбросил мальчика в воздух.

Другие гости бросили шляпу и фазана в том же направлении.

Купец поставил мальчика обратно на пол, и тот выбежал, как только смог, прочь из зала. Всеобщее одобрение доставило купцу огромное удовольствие.

— Да, может, я и нашел его, но теперь он принадлежит вашему воролевскому высочеству, — выкрикнул купец и поклонился так старательно, что волосы мужчины и часть его лица стали видны Хансу Кристиану. Пара больших светло-голубых глаз, снежно-белая борода. — Примите его как дар.

Ханс Кристиан был уверен, что видел его раньше.

— Кто это? — осторожно спросил Ханс Кристиан у соседки по столу слева от себя, пожилой женщины в костюме кошки.

— Это же господин Шнайдер, — громко ответила дама-кошка.

Шнайдер. Теперь Ханс Кристиан его вспомнил. Это был тот человек, который ужинал с Козьмусом в Марстранде, а теперь, несмотря на весь елей, взгляд купца тоже остановился на Хансе Кристиане, и он почувствовал, что узнавание было взаимным. Богатый, влиятельный человек, насколько известно Хансу Кристиану. Но вышло так, что они узнали друг друга. Как будто Ханс Кристиан уже и раньше смотрел в его голубые глаза.

— А кто тогда вы? — спросила дама-кошка, но не получила ответ. Ханс Кристиан посмотрел в сторону мужчины. Его рука. Красная отметка на левом безымянном пальце. Это был тот человек, который напал на него. Это убийца. Он в скромной униформе с золотыми пуговицами. Он в белой маске, покрывавшей все лицо, кроме двух небольших отверстий для глаз и щели для рта. На нем была маска все это время? Он, как и Ханс Кристиан, тоже не снял ее во время еды? Ханс Кристиан не мог это вспомнить, все его внимание было направлено на Козьмуса и купца, унижавшего мальчика-негра.

Оркестр снова начал играть. По собранию разнесся вздох. К ужасу Ханса Кристиана, люди начали подниматься из-за стола и потянулись в парадный зал. И мужчина в белой маске тоже не стал исключением. Ханс Кристиан встал на ноги, пока группа людей курила толстые сигары, табачные листья светились в темноте, дым выдыхался в воздух, свиваясь в клубы. Белая маска и униформа быстро исчезли среди других офицеров. Ханс Кристиан осмотрелся: небольшие группки играли в жмурки, в то время как большинство пар отбросило все формальности и склонилось друг к другу с нескрываемой страстью.

Но убийца исчез. Ханс Кристиан пошел в том направлении, куда он удалился.

Музыка, шум, голоса, все по кругу носилось в его голове, ему было хуже, чем после целого дня, проведенного в дилижансе.

Как раз до того, как начался следующий танец, зажгли свечи в люстрах и подняли их под потолок. Свечи мерцали, воск капал на пол, на шляпы и в волосы, но никто этого не замечал.

Павлин бегал между ногами и платьями. Один из гостей пнул его, громко завопив на охваченную страхом птицу. Потом Ханс Кристиан снова увидел его. Он стоял как раз рядом с Хансом Кристианом и искал кого-то глазами, может быть, модистку, свою следующую жертву. Ханс Кристиан приблизился сзади, но вскоре вспомнил, что у него не было никакого опыта ближнего боя, он никогда не укладывал никого на лопатки и никого не удерживал, даже своими историями. Но он не мог просто стоять и ничего не делать.

Он встал рядом с мужчиной, подыскивая слова. Что можно сказать убийце, чье преступление толкает на эшафот тебя самого?

— Я думаю, я вас знаю, — крикнул Ханс Кристиан, пытаясь перекричать музыку. Человек в маске повернулся довольно быстро, он настороже.

— Вы идете туда? — спросил мужчина.

— А мы с вами не виделись невдалеке отсюда, в пакгаузах? — спросил Ханс Кристиан, уже сожалея об этом. Он знал, что допустил неосторожность. Но, с другой стороны, если он сделал ошибку, на меры предосторожности больше не нужно будет тратить время. Человек в маске смотрел на Ханса Кристиана через прорези для глаз. И в то же время он явно был изрядно удивлен. Кто ты, чего ты хочешь?

Чья-то рука крепко схватила Ханса Кристиана. Он успел только подумать, что это Козьмус и что он готов оказаться на плахе, чтобы его голова свободно покатилась с плахи, сраженная ударом топора.

Но это оказалась Молли. Она выглядела сбитой с толка.

— Я не могла тебя найти, ты переменил маску, — раздраженно сказала Молли. — Я искала повсюду.

— Молли, он здесь, стоит вон там. — Ханс Кристиан повернулся и кивнул в сторону мужчины в белой маске. Вместо этого он увидел только плечо и вспышку белого, а затем мужчина исчез.

— Сколько ты выпил? — спросила Молли, послав многозначительный взгляд Хансу Кристиану. — Я нашла модистку. Она пошла наверх. По служебной лестнице. И она была одна.

— Так вот оно как, — сказал Ханс Кристиан и почувствовал накатывающую дурноту. Ему стоило съесть побольше того супа. И, возможно, не пить. — Он побежал вон туда.

— Ну тогда пошли, — сказала Молли и потянула Ханса Кристиана в направлении лестниц.

На короткое мгновение, следуя за Молли, он увидел очертания комичной фигуры в большом зеркале. Оно поднималось от пола до потолка, неуклюжий кадавр с бледным клювом и в нелепой матросской шапке. Он походил на ребенка, птицу из далекой страны, странного чудака. Ханс Кристиан почувствовал укол старых сомнений. Может быть, это действительно безумная фантазия, играющая с ним злые шутки?

Или он встретил самого себя, столкнувшись лицом к лицу с убийцей?

Глава 13

Мадам Кригер всю трясло. Андерсен жив. Как призрак, как нежить.

Она была уверена в том, что это был он. Он и его проститутка. Сначала она была не уверена, но даже за лебединым костюмом и белой маской мадам Кригер все же смогла узнать рот этой проститутки со слишком пухлыми губами и большими передними зубами. Каким образом ее приняли на работу во дворец и как Андерсен пережил падение в пакгаузе, она решительно не понимала. Но мадам Кригер решительно понимала, что они здесь, чтобы найти ее. Чтобы помешать ее плану.

Мадам Кригер быстро вышла в коридор и поспешила на служебную лестницу в северной части этого особняка. Она смешалась с толпой слуг и служанок. Никто из них не остановил ее и не спросил, что она здесь делает. Для них она всего-навсего офицер в маскарадном костюме. До того как церемониймейстер успел что-то сделать, мадам Кригер поприветствовала его на ходу, словно она всего-навсего была обычным офицером.

Тем или иным образом Андерсен и его проститутка вычислили, что она выбрала себе Юханну. Это ничего не решало, не сейчас. Ей нужно сосредоточиться на Юханне. Ей нужно было схватить ее именно сейчас. Как раз сейчас.

Мадам Кригер не выпускала ее из виду целый вечер. До того момента, как она покинула танцевальный зал, выбежала в коридор и вниз по служебной лестнице. Но сейчас она внезапно исчезла.

«Она могла убежать только этой дорогой», — подумала мадам Кригер, перепрыгивая через две ступени. Ей казалось, что ее сердце, ее грудь и плоть переполнились вскипающей кровью.

В первом зале она пробралась на большую площадку, дальше к открытой двери и в длинный коридор. Ближе к входу в колоннаду она быстро осмотрелась. Еще одна дверь была открыта.

Юханна убежала этой дорогой. Через колоннаду, в особняк Левецау.

Мадам Кригер захлопнула за собой дверь и заблокировала ее тяжелым комодом. Скоро придут Андерсен и проститутка. Но она надеялась, что комод помешает им продвинуться вперед. Нужно будет пройти весь путь вниз, к дворцовой площади, и через нее, или обойти особняк с другой стороны, чтобы попасть на другую лестницу.

Обе возможности займут время. Может быть, они даже заблудятся по дороге или натолкнутся на караульных, которые уже искали Андерсена. Ей нужна будет вся помощь, какую она сможет получить. Теперь она была близка как никогда.

Мадам Кригер продолжала идти через колоннаду. Низкий потолок был отделан деревом. Потайной подземный ход был быстро построен, когда король пожелал проходить в другой особняк, не промокнув. Судя по освещению, было зажжено только несколько сальных свечей, одна из которых уже погасла.

С другой стороны колоннады она вошла в комнату, которая походила на небольшое присутствие с конторкой, тремя стульями и небольшим столом. Она побывала здесь три года назад, во время празднования Нового года, но не помнила, в каком направлении идти.

Она вышла на лестницу. Свет все еще был очень слабым. Прислуга не рассчитывала, что в этой части замка будут какие-то люди, поэтому на каждой лестничной площадке горела только одна лампа. Еще одна открытая дверь. И мадам Кригер услышала что-то из другого зала. Она поспешила по лестнице и чуть не натолкнулась на какого-то мужчину, стоявшего и задыхавшегося, мучимого слишком обильной трапезой и слишком обильными возлияниями. Когда мужчина в первый раз повернулся, чтобы посмотреть, кто идет по лестнице, мадам Кригер поняла, что это он. Тот, ради кого все это делалось, ее большая любовь.

Принц. Ее принц.

— Кто здесь? — спросил принц, увидев ее офицерский костюм. — Что вы делаете в особняке?

— Ваше королевское высочество, — поприветствовала она его и приблизилась на пару шагов. Сдвинула белую маску на волосы. — Мы с вами оба заблудились.

Сначала принц выглядел разочарованным, но потом он ухмыльнулся. Он был немного пьян, но улыбка была теплой.

— Вы решительно не должны разговаривать со мной, — сказал принц. — Меня здесь нет. Совершенно нет. — Он вел себя так, будто собирался покинуть это место.

— Никто не сохраняет тайну лучше, чем я, — сказала она, желая, чтобы эта встреча продлилась как можно дольше.

— Ну хорошо, — ухмыльнулся принц. Потом он оглядел ее прищуренными глазами, держась рукой за перила. — Я же вас знаю, не так ли? Я много кого встречал, но у меня такое чувство, будто я вас знаю. Вы служили в Йегерсприсе?

— Мы знаем друг друга лучше, чем вы думаете, ваше королевское высочество, — ответила она. — Как ваше плечо?

Их взгляды встретились. Гораздо дольше, чем требовалось. Гораздо дольше, чем можно было ожидать после случайной встречи. Она была разочарована тем, что он пьян. Его взгляд был мутным, а зрение нечетким.

Он просиял.

— Да, да, да. Я теперь вас знаю, — сказал он и спустился к ней на ступеньку ниже. — Это вы были на прекрасном корабле «Вечерняя звезда». К черту. Хорошо, что мы встретились. — Он снял свою шапку охотника и стоял, держа ее в руках.

Она не могла ничего сказать, почувствовав только глубокое возбуждение, словно теплая вода поднималась вверх по ее телу.

— Взаимно, ваше королевское высочество.

— Ах, ну оставьте, мы похожи, вы и я. Вы не получили медаль или знак отличия за ваши заслуги? Я об этом много думал…

Дверь немного поодаль от лестницы приоткрылась. Это была Юханна в своем фантастическом красном платье, подчеркивавшем ее грудь и заставлявшем шею казаться еще длиннее. Она прошла через дверь со скрещенными руками.

— О мой фазанчик, — прервал он их с мадам Кригер диалог. — Ты уже здесь. Подумай только, я стоял и ждал тебя.

— Это я тебя ждала, — зло сказала Юханна. Потом она заметила мадам Кригер в темноте лестницы и послала ей быстрый взгляд.

— Ты должна познакомиться с… — продолжил принц. — Да, а как вас представить? Мой ангел-хранитель? Это ваша заслуга, что я стою здесь, да, что я все еще жив. — Принц повернулся к Юханне. — Здесь молодой офицер, который спас меня из воды. Без него я бы не выжил, — заявил принц. Мадам Кригер услышала, как он шептал Юханне в ухо: — Без него я бы не съел тебя сегодня вечером.

Юханна ничего не сказала. Она вырвалась из объятий принца, пока он посылал мадам Кригер взгляд, как будто она ничего для него не значила. В эту секунду мадам Кригер мечтала, как она отрежет у этой девчонки грудь, как у гуся на день Святого Мартина.

Принц, выглядя идиотом, захлопал в ладоши.

— Меня допрашивают, — сказал он, стараясь удержаться на лестнице. — Рад вас видеть. И помните, что все это между нами, не так ли?

Мадам Кригер кивнула, подыскивая нужные слова. Возможно, ей стоит напомнить принцу о том, что он говорил, когда она спрашивала его о поручнях фрегата? Она схватила принца и вытащила его из воды. Она била его в грудь, пока вся вода не вышла из него, она привела его в чувство, и когда он пришел в сознание, он посмотрел на нее большими испуганными глазами. «Никогда я не видел кого-то более благословенного, — сказал он тогда. Его руки у ее лица. — Если бы вы только были женщиной, если бы вы были женщиной». И тогда мадам Кригер притянула его к себе и заплакала в его объятиях, губы у его уха, тепло его груди у ее груди.

Сейчас мадам Кригер видела, как принц исчез в спальне. Вслед за ним вошла Юханна. Дверь захлопнулась.

Есть в мире справедливость. Есть порядок в хаосе. Есть особые силы, которые привносят жизнь и упорядоченность в эти гигантские узоры. Она знала это, это была доктрина Шнайдера. И Юханна сама придет заплатить за свою заносчивость. Она придет, чтобы отдать мадам Кригер все, что ей принадлежит.

На этаже ниже. Звук чего-то, кого-то, кто ударял в дверь.

Должно быть, это Андерсен. И проститутка.

Она еще может успеть. Время на ее стороне.

Мадам Кригер прошла вверх, в темноту. Она наклонилась, немного приподняла брючину и засунула руку в левый сапог. У кинжала обоюдоострое лезвие. Нужно привнести порядок в хаос.

Глава 14

Они резко остановились перед дверью в колоннаду, прохода, связывавшего один особняк с другим. Она была заперта и не поддавалась. Кто-то поставил что-то на их пути с другой стороны.

Молли пнула ее и посмотрела на Ханса Кристиана. Он стоял и думал, как им пройти. Она сдвинула клюв ему на лоб, чтобы лучше его видеть.

— Может, ее закрыли из-за праздника, — сказала она.

— Это был он, он преградил нам путь, — сказал Ханс Кристиан. — Нам нужно туда попасть.

— Ты в этом уверен? — спросила Молли. — Может, модистка просто ушла спать к себе? Она могла проскользнуть за дверь, пока мы ее не видели.

Ханс Кристиан выглядел неуверенно.

— Это он, я видел его, он, он…

— Есть еще один путь, — сказала Молли, повернула в узкий проход, через темную гостиную, вниз по винтовой лестнице, ведущей в нижние этажи кухни. Один сапог Ханса Кристиана скрипел. Мимо проплывали комнаты с пустыми блюдами с объедками, грязными тарелками и разбитыми винными стаканами. Некоторые из девушек стояли группками в пекарне, выпрашивая табак и попивая пиво. Повсюду были пьяные гости, кто-то из них хотел найти в кухне еще еды, кто-то искал переодетого гостя или горничную по углам в кухне. Молли и Ханс Кристиан быстро проходили одну комнату за другой, и стены вокруг них сужались.

— Мы сейчас под другим особняком, — объяснила Молли и пошла по первой лестнице, ведущей наверх.

Они вошли на второй этаж, где все сальные свечи были задуты.

Никто из них не сказал ни слова.

На лестничной площадке темнота была беспросветной. На окне колыхалась тяжелая гардина. Молли уже хотела попросить Ханса Кристиана снять скрипящий сапог, но вместо этого она подошла к левой двери и прислушалась к звукам за ней.

— Там кто-то есть? — спросил он.

Сначала она ничего не слышала. Только собственное сердце, беспокойно бьющееся в груди.

Вдруг послышалась череда звуков.

Удар. Крик.

Что-то тяжелое разбилось, упав на пол.

Еще один крик. Громкий, резкий крик.

— Нам нужно туда, — сказал Ханс Кристиан. — Он ее убивает.

Ханс Кристиан толкнул в дверь всем своим весом и ворвался в комнатку, где восемь свечей было зажжено в большом канделябре на столе.

Молли и Ханс Кристиан осмотрелись вокруг.

Стены выкрашены в темно-зеленый цвет, с позолоченным обрамлением. Потолок выполнен из шестиугольных балок, составлявших завораживающий орнамент золотого и голубого цвета. В углу приставная лестница и инструменты, оставленные под картиной, изображавшей красивый цветочный натюрморт. На красивом столе в середине комнаты стояла декорация, которая, кажется, и впечатлила художника: плетеная корзина, по краям которой свисали пахучие лилии, тюльпаны и розы.

На полу между столом и задней стеной лежал разбитый винный бокал, рубашка, пара коричневых брюк, чьи-то туфли и красное платье. И аккурат перед ними, на голубом диване, лежала раздетая женщина с раскинутыми в стороны ногами. Между ног стоял мужчина. У него росли волосы на спине и ягодицах, а на голове была шапка охотника. Он так вспотел, что волосы прилипли к коже.

— Какого черта? — раздался голос принца, переводящего взгляд с Молли на Ханса Кристиана.

— Сделай что-нибудь, — сказала женщина, в которой Молли узнала модистку, хотя на ней все еще была маска райской птицы, а волосы связаны лентой.

Принц выпустил из рук зад женщины, отчего она соскользнула по дивану.

Примерно мгновение его детородный орган был обнажен во всем его могуществе, наготе и эрекции. Это было не то зрелище, которое удивило бы Молли, но Ханс Кристиан так испугался, что сделал шаг назад.

— Что вы здесь забыли? — Принц прошел вперед, к Хансу Кристиану, и одним ударом плоской ладони сбросил с него маску.

— Это он. Это он за мной следил, — раздался голос модистки, которая откинулась назад на диване, почти как будто ей были нужны декорации. Ее соски блестели от слюны и пота.

Принц оценивающе посмотрел на Ханса Кристиана и на Молли.

— Пойдем, — шепнула Молли Хансу Кристиану.

Не было никакого убийцы, все потеряно.

— Оставайся здесь, девка. Вы не двинетесь с места. Или я побью вас плетью, — заявил принц, как говорят только люди, привыкшие к тому, что все делается так, как они скажут. Молли знала много проституток, которых били плетью, пока они стояли, привязанные к столбу. Принц может единогласно присудить такое наказание любому жителю города.

— Спроси его, что он делал у Марен, — сказала модистка.

— А ты, Юханна, заткнись, — рявкнул принц и выступил вперед, к Хансу Кристиану. — Я видел тебя раньше, наглец. И сейчас знаю, где именно. Хотя я никак не пойму, какого черта ты здесь делаешь. В этой комнате. — Он сложил пальцы острым углом, а потом сильно ткнул им Ханса Кристиана в лоб. — Мне казалось, я узнал тебя внизу, в зале, но не помнил откуда. Теперь я это знаю.

Молли съежилась. Ханс Кристиан был явно оскорблен. На секунду ей показалось, что он хотел что-то сказать, но принц так крепко схватил его за челюсть, что губы сжались и надулись.

— Ты был тем раздражающим подхалимом, который больше всего хотел учиться, хотя был не старше меня. Мне было одиннадцать лет. Ты произвел такое впечатление на моего отца и на короля, что мне дали дополнительные часы латыни и греческого. Ты даже понятия не имеешь, как часто я о тебе думал. Каждый раз, когда сидел за конторкой вместо того, чтобы кататься на лошади, я думал о тебе и проклинал твой длинный нос. Тот нос, которым Господь наградил тебя, чтобы я смог тебя узнать.

Каждый раз, когда он говорил слово «нос», он щелкал пальцами по лбу Ханса Кристиана.

— Нет, нет, я не об этом думал, — проговорил Ханс Кристиан. — Мы думали, что…

На лестнице раздался шум и голоса. Кто-то шел наверх.

Порыв ветра заставил свечи в канделябре трепетать. Затем последовал новый, погасивший их. Комната погрузилась во тьму, и только лунный свет пробивался в окна.

— Что за черт? — сказала модистка. — Теперь они все идут сюда. — Она поднялась с дивана, схватила свое платье с пола и выбежала из комнаты, шлепая босыми ступнями по деревянному полу. Дверь за ней захлопнулась.

— Нет, мой фазанчик, — промурлыкал принц.

— Вы не должны оставлять ее одну, — быстро сказала Молли, пока принц снова не разъярился. — За ней охотятся.

Принц натянул на себя брюки и пытался надеть сапоги.

— Стой, — закричал Ханс Кристиан, побежав за костюмершей. Молли не смогла к нему присоединиться. Она почувствовала, что принц ухватил ее за талию.

— Ты никуда не побежишь, — сказал он. — Ты об этом пожалеешь…

На секунду он ослабил хватку. Она вырвалась и побежала к двери. Вскоре она уже была на площадке лестницы, снизу раздавалось множество голосов мужчин, шедших наверх.

Где Ханс Кристиан? Молли подумала, что он перебежал лестничную площадку и вошел в ту дверь, которая была приоткрыта.

Она побежала той же дорогой.

В дверь, ведущую в большое помещение без окон, где было совершенно темно.

По дороге она натыкалась на какую-то мебель, кажется, это был письменный стол, стул и какие-то странные круглые штуки, опознать которые она не могла. Снаружи на лестничной площадке она услышала, как какие-то люди громко разговаривали с принцем. И звук тяжелых шагов, говоривший о том, что они ее ищут.

И у них были при себе фонари.

Свет пробивался через открытую дверь, и что-то со стуком посыпалось на пол. Это были книги, выпавшие на пол из большого шкафа. Молли раньше никогда в жизни не видела так много книг. Люди рвались войти в эту комнату как можно быстрее. Молли не могла ничего придумать, кроме как лечь на пол и заползти под кушетку. Она выглянула через бахрому на обивке кушетки и увидела, как их ноги топают мимо нее. Это было шесть-семь привратников, которые перекрикивались друг с другом и с принцем, хриплые крики, все, что он мог:

— Найдите их, черт вас дери, найдите этих двух дьяволов.

Глава 15

Юханна сбежала. Мадам Кригер видела ее. Заметила ее, как охотник вдруг замечает внезапное движение среди высоких камышей.

Кригер последовала за Юханной, которая устремилась в библиотеку. Модистка была явно вне себя. Белый зад и развевающиеся волосы отсвечивали во тьме, пока она прокладывала себе путь между двумя большими глобусами на деревянных штативах и остановилась у чучела дикой кошки из Африки. Она держалась за свою грудь, хныкая, как ребенок.

Мадам Кригер спряталась в темноте, наблюдая, куда она убежала, подумала, где и как ее схватить.

Юханна пробежала несколько ступеней, рванула дверь на себя и ввалилась в следующий зал. Мадам Кригер держалась позади нее, не выпуская из рук нож. В зале можно было различить длинный обеденный стол, украшенный скульптурами и фарфором. Юханна добежала до противоположного конца и в панике дернула дверь, проходя одну парадную комнату за другой.

Они оказались в длинном коридоре с комнатами по обеим сторонам. Юханна дергала каждую ручку, останавливаясь у каждой двери, но все они оказались заперты. Мадам Кригер приближалась к ней вместе с остальными тенями, она сняла башмаки и бежала по коврам на цыпочках так осторожно, как только могла.

Она могла чувствовать запах пота Юханны, кисловатый душок. Она была так близко, что могла слышать яростный шум ее дыхания. Теперь Юханна оказалась на служебной лестнице и понеслась по ступенькам. В другом конце длинного коридора мадам Кригер услышала шаги и странный скрипящий звук.

Она посмотрела назад и смогла различить профиль Андерсена. Длинный человек тронулся с места, чуть не уронив со стола вазу.

— Эй, стой, — крикнул он.

Мадам Кригер выбежала на лестницу. Она толкнула большое кресло, чтобы заблокировать дверь.

— Фрёкен Пульсен, фрёкен Пульсен, — шепнула она.

Она слышала, как Юханна продолжила сбегать вниз по лестнице.

Мадам Кригер побежала за ней.

— Позвольте мне помочь вам, я друг принца.

Последняя фраза заставила девушку остановиться.

Мадам Кригер осторожно спустилась вниз, вытаскивая маленький флакон с «дыханием ангелов» из кармана жакета и платок из-за пазухи.

— Я наблюдал за вами, — сказала мадам Кригер. — И буду наблюдать, пока опасность не минует.

Мадам Кригер могла видеть руку Юханны на перилах, совершенно обнаженную.

— Вы не должны бояться. Мы пройдем через гостиную и мастерскую, — сказала мадам Кригер, пытаясь вспомнить, что есть на нижнем этаже. — И через колоннаду в особняк Врокдорфа. Я могу проводить вас до вашей комнаты.

Мадам Кригер могла слышать, как Андерсен над ними колотил в дверь.

— Быстро давайте покинем это место, — сказала мадам Кригер, пока Юханна осматривала ее.

— Откуда вы знаете, где я живу? — спросила Юханна.

— Извините, я просто предположил, что вы живете в комнатах прислуги, в другом особняке?

Юханна посмотрела вверх на лестницу.

— А вы уверены, что я могу на вас положиться?

Лучший вопрос. Самый невинный вопрос. Он показывает, что слова сами по себе не имеют никакой силы, если человек не полагается на того, кто их произносит. Его может задать только тот, кто еще не познал все зло этого мира. Тот, кто не может и представить себе, что платок в руке мадам Кригер отравлен. Тем временем она приближалась все выше и выше по краю лестницы.

Юханна придерживала подушку перед своим естеством, рука полуприкрывала большие груди. Даже в темноте мадам Кригер могла видеть соски, похожие на увядшие цветы на бледной коже. Скоро их уже не будет на ее теле.

— Да, дорогая фрёкен, — сказала мадам Кригер. — Поручите спокойствие вашего сердца моим рукам.

Глава 16

Модистка оставляла за собой след в виде открытых дверей. Двери рвали на себя, хлопали, обдирались.

Ханс Кристиан побежал за ней, наталкиваясь на разные вещи в темноте в плохо освещенных коридорах и переполненных предметами гостиных. В библиотеке он чуть не наткнулся на льва. Животное было забальзамировано или каким-то другим образом сохранено после смерти, а затем водружено на постамент. Он выглядел так, словно все еще крался в саванне. Это было модным среди благородных и богатых горожан. Он видел в своих путешествиях за последние годы, что искусный таксидермист может поймать мертвое животное во всяческих обескураживающих положениях: на охоте, в игре, даже в его собственных парных танцах.

Теперь это он стал охотником. Или он на самом деле и охотник, и наживка?

Он охотился на модистку, а Козьмус и привратники следовали за ним по пятам.

Один из его сапог скрипел при каждом шаге, и звук разносился вперед. С таким же успехом ему можно было повесить колокол на шею, возвещавший о его приближении. К счастью, никаких привратников видно не было, но он боялся, что этот звук спугнет модистку. Он уже начал думать о том, чтобы снять сапог, а лучше оба сапога, и пойти дальше босиком.

Он позвал ее пару раз — «фрёкен модистка» — в бесплодной попытке ее успокоить, но никакого ответа не последовало. И когда коридор сузился, он заметил ее отблеск в его конце, а потом она исчезла за дверью.

Ханс Кристиан попытался передать больше усилия ногам, но они очень сильно болели после долгого и утомительного дня. Он схватился за дверную ручку и подумал, как бы ускорить шаг, но что-то не давало открыть дверь. Ему пришлось приложить все силы и попытаться выбить дверь плечом.

Наконец, она с треском поддалась.

Модистка поставила стол, чтобы помешать ему. Теперь он лежал опрокинутый на полу. Ханс Кристиан мог либо протиснуться через дверь, либо воспользоваться лестницей для прислуги. На ней не было украшений, она была серой и не освещалась.

Он хотел пройти дальше, но все же остановился на секунду, чтобы послушать.

Первое, что он услышал, был пугающий звук из зала и парадных комнат, откуда он только что выбежал. Этот звук был похож на большую упряжку лошадей. Дюжины ног. Но это был не лошадиный галоп, а караульные, облаченные в полную форму. Звуки перемешивались с выкриками каждый раз, когда мужчины входили в новую комнату.

Потом он услышал кое-что еще с этажа ниже. Шипящий, скребущий звук. Он сделал пару быстрых шагов вниз и посмотрел в скрипнувшую дверь. Он снова с трудом различил Юханну, ее светлые волосы и ее лицо, а затем она снова исчезла. Она как будто парила прочь от него. Зрелище было абсурдным, гротескным, так что он испугался, что его глаза его обманывали.

Он спешил дальше. Комната за комнатой.

Она опрокинула за собой большой стол, табуреты и маленький стол, даже умывальник, чтобы усложнить путь. Ханс Кристиан протопал из комнаты через коридор с низким потолком. Должно быть, это была колоннада, ведущая из одного особняка в другой. Та самая, которую пытался забаррикадировать убийца. В коридоре горела одна-единственная сальная свечка. Он снова увидел ее, выпарившую из-за двери.

Вдруг он понял, как это все происходило.

Девушка не летела. Кто-то уносил ее прочь отсюда. Мужчина.

Кровь оттекла от его головы. То, как мужчина себя вел, напомнил Хансу Кристиану о пакгаузе. Когда его чуть не убили. Та же походка. Это был он. У Ханса Кристиана не было никаких сомнений. Это убийца, убийца Анны и убийца Марен-Белильщицы.

А теперь он взялся за Юханну.

Он ускорил шаг, пытаясь красться вперед, но шум и крики привратников подбирались все ближе. Перед Хансом Кристианом была приоткрытая дверь на лестницу, ведущую в подвал. Он вошел туда, заглянув на лестничную шахту, где мелькнула белая рука.

В конце лестницы находилась кухня. Убийца хочет ускользнуть из замка через кухню? Это смелый путь. Кто-нибудь сможет увидеть его, остановить, спросить, кто он и почему он уходит отсюда с женщиной. Или кто-нибудь узнает Юханну. Убийца, конечно, попытается объяснить все тем, что модистка без сознания и он ее спасает. Ханс Кристиан продолжил спускаться по лестнице, навстречу сильной теплой струе. На кухне все еще царила суета, вино наливалось в графины, котелки, горшки и фарфор мылись и выносились наружу. Одна партия упала и разбилась, потому что слуга поскользнулся и упал.

— Вы не видели мужчину, который нес женщину? — спросил он слугу, который смотрел на него.

Никакого ответа. Ханс Кристиан повысил голос и подошел поближе.

— Мужчина в белой маске, — сказал Ханс Кристиан. Он вскоре понял, что убийца мог сменить маску, как это сделал сам Ханс Кристиан. — Он нес какую-то женщину.

— Только что парочка лежала под лестницей, — сказал слуга и указал на место.

Ханс Кристиан посмотрел вниз под лестницу. Там и правда лежал офицер и спал. Его брюки были спущены до колен, а рот открыт.

— Это не он, — сказал Ханс Кристиан, но слуга уже ушел. Ханс Кристиан вернулся к лестнице и открыл дверь, ведущую во двор.

Сюда он сегодня вошел вместе с Молли. Он потянулся и вдохнул осенний воздух. В небе, закрытом бледными облаками, уже разливалась осень. Камни мостовой и крыша конюшни были мокрыми и блестели от дождя. Он прошел через двор, ища глазами конюших. Может быть, они уже окончили свою вечернюю работу?

У ворот расположился один-единственный привратник. Он растянулся на разобранной двуколке, двухколесном экипаже с откидным верхом, а его голова откинута. Он был погружен в глубокий сон, растянувшись на одной стороне двуколки.

— Проснитесь, — сказал Ханс Кристиан. — Вы видели мужчину? Он нес женщину на спине.

Привратник не ответил.

Из конюшни раздался гогот и шум. Ханс Кристиан прошел мимо сваленной кучи бочек и ящиков и просунул голову внутрь, вдыхая сладковатый запах навоза и соломы. Он услышал пару лошадей в задних загонах, но звуки исходили от левого загона к правому. Между досками он видел нескольких конюших и привратника, которые сидели и выпивали. Одна из горничных, молодая, бледная девушка, сидела на коленях у привратника в своем костюме лебедя, поднятом выше головы, так что ее груди обнажились, к большому восторгу конюших.

Ханс Кристиан собирался открыть дверцу загона и попросить их о помощи, когда услышал какой-то грохочущий звук. Он повернулся, прошел среди бочек и ящиков, откуда исходил звук. Может, убийца бросил несчастную модистку на землю?

Ханс Кристиан мог видеть пару белых глаз и белые зубы. Это был Виктор. Черный парень.

Он сидел, завалившись, прикованный к стене. Вокруг пояса у него был платок, но в общем он выглядел так же, как когда Шнайдер поставил его на стол. Кто-то принес мальчику горшок, наполненный пивом.

Мальчик показал на бочки, его указательный палец был похож на обгорелый сук.

— Что ты говоришь? — спросил его Ханс Кристиан. — Ты что-то видел?

Мальчик кивнул и поднялся, так что его цепь зазвякала. Он сделал несколько движений рукой и показал на дверь.

— Мужчина пошел тем путем?

Мальчик снова кивнул. Охотно. Он был напуган.

Ханс Кристиан похлопал его по голове, времени на что-то еще не оставалось. Он быстро побежал к двери. Она была открыта, и он мог видеть пустой тротуар Амалиегаде. Убийца и правда вышел этим путем? С Юханной под мышкой? Ханс Кристиан послал взгляд на спящего сторожа. Глаза мужчины были открыты, как будто он смотрел вверх, на откидной верх. Совершенно нельзя было сказать, что он устроился удобно. Скорее было похоже, что он просто опрокинулся на мягком сиденье.

— Эй, товарищ, — сказал Ханс Кристиан, взяв мужчину за плечо.

Руки привратника раскинулись в стороны, и что-то тяжелое упало на землю. Ханс Кристиан поднял предмет. Это был длинный нож, красивая, убийственная вещь с острым лезвием и жалом.

И кровь, свежая кровь на рукоятке и полотне.

Одежда привратника тоже была мокрая от крови, его ботинки и куртка, но больше всего крови было на животе, где Ханс Кристиан увидел две, если не три, отверстия в рубашке.

Он отбросил оружие подальше от себя. Подобное должно было случиться.

Он повернулся и посмотрел на мальчика, который просто стоял среди бочек и показывал на ворота. На какое расстояние мог отойти убийца? Может, на сотню или на две сотни шагов? Он, без сомнения, убежал направо, по Амалиегаде. Если бы он пошел налево, он попал бы во двор замка, где было еще больше привратников.

Над ним послышался громкий шум. Ханс Кристиан быстро посмотрел вверх, на небо, где сотня ракет взвилась вверх. Они освещали двор, который стал светел, как днем. Ему захотелось спрятаться, но вместо этого он толкнул ворота и пустился бежать.

Но как только он ступил на тротуар, он натолкнулся прямо на мужчину в черной униформе с сияющими застежками.

Он смог только немного осмотреться и заметил много мужчин вокруг себя. Перед ними стоял Козьмус, все еще одетый трубочистом, но уже без маски. Вместо нее он держал между зубами дымящуюся трубку.

Взгляд Ханса Кристиана метнулся направо, на Амалиегаде.

Улица была пуста, слабый свет ламп, топившихся ворванью, бросал слабый отблеск в пару луж. Далеко впереди, там, где заканчивалась улица, Ханс Кристиан увидел мужчину, исчезавшего за углом со светлым мешком на плече.

— Что я здесь вижу? — сказал Козьмус, поднимая руку Ханса Кристиана, красную от крови в свете взрывавшихся ракет.

— Это не мое, это не я, — сказал Ханс Кристиан.

Громкий треск, кажется, все небо сейчас упадет на землю.

Один из подчиненных Козьмуса вышел на тротуар.

— Он погиб, он убил привратника.

— Прискорбно, Андерсен, — сказал Козьмус. Он покачал головой, голос наполнен фальшивым сочувствием. — Все же не будет никакого счастливого конца.

* * *

Невиновен. Невозможное слово. Чем больше человек его произносит, тем более виновным он выглядит в глазах собеседников.

Ханс Кристиан кричал это много раз, он унижался, бросился на колени.

— Я невиновен, я невиновен. — Козьмусу нужно ему поверить. Он никого не убивал. Ни Анну, ни привратника, ни кого-либо еще. Он попытался рассказать директору полиции о маленьком черном мальчике, но безуспешно. Ничего не помогло, и его уже увели в закрытый экипаж и бросили в заднюю часть. Он почувствовал, что проехал головой по дну экипажа, щека оцарапалась о неровные доски. И он услышал, как захлопнулась дверь.

— Послушайте меня! — закричал он снова. — Послушайте меня, я невиновен.

Директор полиции никак не отреагировал. Он стоял на заднем дворе и курил свою трубку, окруженный людьми, привратниками, парой пьяных гостей, даже несколькими горничными, которые, должно быть, услышали громкие голоса.

Козьмус прошел вперед к окнам экипажа. На секунду Ханс Кристиан почувствовал надежду.

— Я слушал слишком долго, господин Андерсен, — сказал директор полиции. — Это стоило жизни хорошему человеку, а может, и другим, если мы найдем начало этой трагической истории.

— Поговорите с Молли, — закричал Ханс Кристиан. — Она работает в замке, она знает, что происходит. Она знает о Марен-Белильщице, которую убили по ошибке. О любовнице принца. И она знает, что я никого не убивал.

— А я знаю, что вы сумасшедший, господин Андерсен. Разум покинул вашу голову и забрал с собой здравый смысл. Поехали!

Последний крик относился к кучеру, приведшему экипаж в движение.

Ханс Кристиан отчаялся сказать что-то еще. Это было бессмысленно, теперь он это понял. Он смирился со своей судьбой. Со своими мыслями, которые настигли его, как удар кнута. Тело Анны на крюке в канале, первая встреча с Молли, казнь золотаря, тело на свалке, хриплый смех прачек, зарисовка загадочной женщины, красный сахар, удар в лицо, маскарад, остановленный лев. Зеркала и двойники. Как будто он складывал вырезку из бумаги, в которой множилось все, еще больше женщин, еще больше грудей, еще больше голов, катившихся вниз, еще больше глаз, рыскающих в темноте.

Все это пробегало в его голове. Еще больше картин, которые нельзя было остановить.

Его собственная голова, падающая на мостовую. Грудь Молли, сидящей верхом на госте. Маленькая ручка Мари, крепко взявшаяся за его.

Это все была его вина.

Это мучило и терзало его. Тело жгло огнем, сердце выпрыгивало из груди. Когда экипаж наконец остановился, он поднялся, ожидая звука отпираемого замка. Как только дверь экипажа открылась, он выпрыгнул наружу. Он заметил какую-то неожиданную возню. Желание неистовствовать, терзать, кусать, позволить себя расчленить. Желание закоренелой борьбы.

Ничего нового. Людей снаружи слишком много, и они слишком сильны. Он почувствовал сильный удар по телу и по лицу, но не почувствовал боли.

— Забейте в его тело гвозди, один за другим, — закричал кто-то.

— Посадите его в сумасшедший дом, — предложили другие.

Ханс Кристиан больше ничего не слышал.

* * *

Прошло несколько дней или часов, сложно было понять.

Он лежал в камере величиной с короткий гроб. Он не мог вытянуть ноги, он не мог сесть, он только мог лежать, скрючившись, и поворачиваться с большим трудом, чтобы унять боль по всему телу после многочисленных ударов. Он был уверен в том, что он в больнице. Запахи и звуки походили на больничные. Запах смерти, звуки людей, мучившихся болью, особенное эхо между стенами старого здания.

Козьмус посетил его. Или Козьмус сидел рядом с ним все это время.

Или Козьмус заполз внутрь него. Сложно было узнать.

Ханс Кристиан находился в каком-то подобии делирия, горячечном состоянии, где ничего не имело смысла. Это было похоже на узкую комнату, которая была слишком мала для его мыслей. Они разлетались во все стороны. Он был одновременно во всех местах сразу и нигде. Он видел самого себя молодым и старым, мужчиной и женщиной, посиневшим телом в кровати и зрелым мужчиной с красными щеками и в пестром жилете. Он был достаточно мал, чтобы встать на камин, и слишком большим, чтобы наполнить собой весь Копенгаген. Он был мальчиком под кустом крыжовника, шившим одежду для своих кукол, и был молодым человеком в грохочущем, медленном почтовом вагоне, посылающим Оденсе и двум церковным шпилям города последний взгляд. Он высасывал до дна материнскую грудь, он охотился на человека, которого не знал, по парку, где кусты подстрижены в форме косуль и русалок.

Его мысли придумывали не только истории, они придумывали реальность и заставляли реальность быть похожей на историю. Как будто сотни перьевых ручек напрямую были связаны с образами в его душе, каждую секунду продумывая новые истории, которые ставились в библиотеку величиной с Копенгаген. Дома были как книжные шкафы, каждый этаж был полкой с книгами, полными драм и комедий.

Это его пугало.

Козьмус кричал на него, шептал ему на ухо, разговаривал, как его отец, разговаривал, как священник, как друг, как дьявол. Он стоял рядом с маленькой комнатушкой, его голос был над всем, внизу и наверху, вонзаясь в кожу, как пиявки. Козьмус все знал, Козьмус прочитал его мысли, Козьмус разговаривал с ним везде.

Самое худшее было то, что он видел самого себя с ножом в руке. Он видел лицо Анны, видел, как она испустила дух. Он мог видеть кровь на груди прачки. Он мог видеть последние конвульсии привратника и как кровяной пузырь лопнул у него на губах.

Разве это неправда, Андерсен, что ты все это сделал, чтобы мы тебя запомнили? Разве это неправда, что твое имя, ради всего святого, не должно уйти в забвение, как имена твоих матери и отца? Да, имена людей из низшего класса, которые никто не высказывает с почтением, только с презрением? Разве это неправда, что ты зарезал и искалечил этих женщин, скорее всего, чтобы оставить свой след в наших судебных протоколах и заставить людей, пришедших на Поля Амагера, навсегда запомнить того мужчину, чью голову они видели отделенной от тела?

И так все продолжалось раз за разом. Пока Ханс Кристиан не перестал понимать, принадлежали ли эти слова Козьмусу или были его собственными. Может, это просто мысли или шепот ветра, взявшийся неизвестно откуда?

Капля пота стекла с края волос на лоб.

Никогда не будет того, кто поверит тебе, Ханс Кристиан. Никогда не будет больше ни одного уха, которое тебя послушает. Ни суды, ни горожане, ни друзья, ни враги, ни дети, ни взрослые, ни люди, ни животные. Единственное, что ты можешь сказать, не как человек, выражающий себя, а как соломинка, сдающаяся ветру, единственное, что будет услышано, будет твое «Да, да, да, это был я, Бог свидетель, я».

Он устал, устал от всего, устал от этого тяжелого труда, устал от театра и сказок, шума и грохота, который ничего не значил.

Это был я, это был я, сказал он. Плача и подвывая. Или он этого не сказал?

Он почувствовал какое-то облако, которое со всех сторон покрыло весь пейзаж тяжелым бременем ожидания, пока ростки тянулись после каждой капли, и каждое деревце тянуло свои ветви за спасением. Казалось легче признать свою вину, чем сражаться за свою невинность.

— Я знал это, — сказал Козьмус со своего места. С другой стороны узкой камеры.

Он услышал, как Козьмус поднялся со стула, а может, с тонкой маленькой скамеечки, и пошел к двери, стуча сапогами по полу.

— Скоро все закончится, Андерсен. Скоро.

Часть III

27 сентября — 1 октября 1834 года

Глава 1

Момент настал.

Мадам Кригер почувствовала это всем телом. Чувство перехода от слов к делу. Она окунула перо в чернильницу и посмотрела на Юханну, лежавшую привязанной к столу в старой аудитории.

— Все будет так хорошо, — шепнула она.

Юханна билась в истерике. Она тряслась и пыталась бороться с помощью своего дыхания, и в помощь ей был только нос, рот мадам Кригер весьма эффективно заткнула ей при помощи куска тряпки и веревки. Не было никакого смысла в том, чтобы Юханна проснулась. Мадам Кригер надеялась, что наркоз продлится до того, как доктор закончит свою работу.

Наконец Юханна овладела собой и стала лежать тихо. Слюни, сопли и слезы сделали ее лицо мокрым и блестящим. Ее челюсть свело страхом, все тело изогнулось в дугу. Мадам Кригер рассматривала ее. Ей следовало бы знать, как это ей не шло, как ей не к лицу было так поворачиваться и вести себя подобным образом. Принц никогда не должен был влюбляться в нее, не в такую уж точно. Как можно было увлечься такой свиноматкой, которая визжит и кричит, пока ее не зарежут?

Мадам Кригер зажгла лампы, топившиеся ворванью, и расставила их вокруг стола. На задней стене стоял низкий шкаф, который обычно прятали за серым занавесом, когда здесь шли лекции. Полки его были забиты сосудами с сохраняемыми в формалине руками, глазами, недоношенными младенцами, сиамскими близнецами, заколотыми утятами, освежеванными муренами и медузами с длинными щупальцами. Гротескные создания, посаженные в банки со спиртом, который потемнел от времени, как старая моча, освещаемая лампой.

Остальная часть аудитории, которую составляли ряды сидений, где она сама сидела и слушала лекции врача, была погружена в полную темноту.

Она услышала, как в другой части здания хлопнула дверь.

Послышался звук шагов по каменным плитам коридора. Весь путь в зал, где они остановились.

Мадам Кригер нарисовала круг вокруг одной груди Юханны. Затем она переместила суповую миску к другой груди, погрузила перо в чернильницу и нарисовала новый круг. Идеально.

— Вы как раз вовремя, господин Хоровитц, — поприветствовала его мадам Кригер. — Мы ожидали только вас.

Юханна попыталась вырваться из своих веревок и завизжала.

Мадам Кригер положила руку на ее рот.

— Тсс, тихо.

Юханна ответила тихим, наполовину задохнувшимся мычанием. Прошло мгновение, врач спустился вниз по лестнице и вошел в круг света. Он выглядел усталым. Платье его было неряшливым, шейный платок просто свисал с воротника как придется. Ни капли не похожий на высокомерного светского человека, каким он всегда был на своих лекциях.

Мадам Кригер посмотрела на него.

— Вы же пришли один?

Врач только кивнул. Только положил свой докторский саквояж на один из столов и повернулся.

— Я не могу, я не могу вам помочь. Это слишком опасно. Она может умереть. Да к тому же находится в полном сознании. Я не могу этого сделать.

— Я видела, как вы это делали, и вы хорошо это помните, — напомнила мадам Кригер, прошла вперед и взяла скальпель из его саквояжа. Она провела острием по пальцу. — Я знаю, что вы можете.

Врач посмотрел на вертевшуюся Юханну.

— Это было животное, неразумное животное, оно отличается от человека, полностью отличается. Мы во всех смыслах более сложные создания.

— Подумайте о Копенгагенском сражении[50], — сказала мадам Кригер. — В тот раз вы, разумеется, проводили операции, которые были гораздо сложнее. Это были люди со сломанными костями, конечностями, от которых остались только куски и обрубки.

— Я не желаю, — сказал врач. — Я не знаю, каким образом вы… эта несчастная женщина, — прошептал он и спрятал лицо в ладонях. Он брызгал слюной и заикался. — Я… я… я не желаю. Я не могу… не могу… не могу разрезать живого человека. Все так запуталось.

Мадам Кригер встала позади Юханна. Злость так и бурлила в ней, она так надеялась, что сможет сохранить спокойствие. Но здесь, перед этим бесчеловечным, торгующимся, как на базаре, доктором, защищавшим все, с чем боролся Шнайдер, она чувствовала только презрение.

— Возьмите себя в руки, господин Хоровитц. Вы и сможете, и будете это делать. Я об этом позабочусь.

Она быстрым движением подвела скальпель к уху Юханны и провела им вниз, по ее шее. Кровь брызнула из тонкого глубокого пореза. Юханна попыталась закричать, но крик утонул в жалобном звуке, возраставшим по мере того, как кровь наполняла ее трахею и легкие.

— Скоро она умрет, и тогда вы сможете ее порезать, — объяснила мадам Кригер.

— Вы безумны, вы нездоровы, — сказал врач.

Мадам Кригер протянула ему скальпель.

— Вы говорили, что все части тела могут операционным путем вернуться на законное место. Дело только в умении.

Врач мгновение постоял и посмотрел на Юханну, бледневшую на глазах. Она пыталась сохранить сознание, ее грудная клетка поднималась и опускалась. И вдруг врач издал глухой крик, поднял скальпель и бросился на мадам Кригер. Но он был слишком слаб и не привык к таким вещам. Мадам Кригер немного уклонилась в сторону, схватила его за шею и крепко ухватила руку, сжимавшую скальпель.

— Вы не можете быть таким дураком, — шепнула она прямо ему в ухо.

Мадам Кригер толкнула его на книжную полку, из-за чего она затряслась и все стекла на ней задребезжали. Ермолка врача упала, темно-серые волосы растрепались в разные стороны. На мгновение мадам Кригер занервничала из-за того, что он слишком возбужден и у него слишком сильно трясутся руки, чтобы правильно сделать дело. Но пути назад не было.

— Я отметила, где вы должны резать, — объяснила мадам Кригер. — Но я буду наблюдать за тем, как вы это делаете. Так я узнаю, что вы все сделали правильно. Подумайте о вашем сыне, господин Хоровитц.

Это сработало. Врач прокашлялся и выпрямился.

Потом он достал увеличительное стекло для очков из сумки и установил его в свою оправу. Он встал около Юханны, кратко помолился и начал резать по черным линиям. Сначала с нижней стороны левой груди, вдоль ребра. Кровь и жир струились из-под скальпеля, прорезавшего розоватую плоть, словно это был нежный шелк. Тело Юханны еще не покинула жизнь, и оно постоянно немного подрагивало. Врачу пришлось немного подождать, чтобы все прошло. Все прошло для Юханны. И он продолжил. Через тонкую кожу над грудью, вниз мимо подмышки и весь путь по кругу.

— Возьмите отсюда все и положите сюда. — Мадам Кригер протянула вперед металлическую плошку с вмятиной.

Врач отрезал грудь до конца и положил ее в плошку.

Она красивая и круглая. Бледнее, чем мадам Кригер себе представляла.

— Следующую, — сказала она.

Врач засучил рукава и прикрепил их к рубашке. Его рука чуть-чуть дрожала, пот бежал вниз по вискам. Правая грудь Юханны казалась чуть больше левой, но сказать точно было сложно.

Тем же образом, что и раньше. Врач начал с внутренней стороны груди и прорезал вдоль ребра. Но теперь рука у него дрожала еще больше. Он не смог провести по чернильной линии скальпелем. Кровь стекала у него по руке.

— Тогда позвольте мне, — сказала мадам Кригер и оттолкнула врача в сторону.

Она взяла в руку скальпель и быстро и четко провела им по кругу. Когда грудь была отрезана, она положила ее в миску рядом с другой. Затем она перерезала веревки, взяла Юханну под мышки и стащила ее со стола на пол. На секунду тишина заполнила аудиторию. Мадам Кригер почувствовала удовлетворение. Последние действия она должна была осуществить сама.

Врач посмотрел вниз, в миску. Недовольно.

— Где ваша сестра? Она должна была уже быть здесь. Это должно быть сделано до того, как опустится температура тела.

Мадам Кригер не смогла сдержать усмешку.

— А вы еще этого не поняли? — С этими словами она сняла куртку и рубашку. — Вы должны оперировать не мою сестру. Вы должны прооперировать меня.

Врач посмотрел на мадам Кригер сверху вниз.

— Да, но вы не можете этого сделать. И я не могу этого сделать. Вы мужчина. Вы офицер.

— Закройте рот. Я не просила вашего благословения, — ответила она. — Я — свое собственное создание, а не творение вашего голубиного, вечно отсутствующего Бога. Готовьтесь к операции.

Мадам Кригер спрятала на полках бутылочку с «дыханием ангелов». Она открутила пробку и три раза капнула из бутылки на платок, чтобы на нем образовалось большое мокрое пятно. Потом она легла на стол. Показала два круга на своей грудной клетке. Отрезать было особенно нечего, но круги были той же величины, что и у Юханны.

— Скоро я потеряю сознание с помощью этого платка, я упаду в обморок и ничего не почувствую. После этого все в ваших руках.

Врач подался вперед, к мадам Кригер.

— А почему бы мне не оставить вас лежать здесь и не вызвать полицию, пока вы спите? Или вырезать ваше сердце, пока вы без сознания?

— В таком случае я попрошу вас подумать об одной вещи, пока вы меня убиваете или бежите за полицией. Только маленькое испуганное лицо вашего сына, когда он поймет, что он скоро умрет и никто не найдет его живым, что единственный человек, который мог его спасти, предал его. Что его собственный отец предал его.

Врач покачал головой.

— Нет, нет, — сказал он, все обдумав. — Но обещайте мне одну вещь. После этого вы отпустите моего сына и никогда больше не приблизитесь ко мне и к моей семье.

— У меня нет к вам никакой враждебности, господин Хоровитц. Только уважение. Но прежде всего вам определенно стоит прочесть молитву о том, чтобы у вас не тряслись руки и не мутился рассудок. И делайте то, о чем я вас прошу. Или с Исаком произойдет худшее. А еще с вашей супругой и с вами.

Врач кивнул. Живописная картина тотальной капитуляции. Сломанный человек.

— Так пусть это произойдет, — сказала мадам Кригер, прижав тряпицу к носу. Пахло маминой чистой гостиной, апельсиновыми рощами в окрестностях Афин. Как-то раз ее корабль провел в Пирейском порту две недели. Она собирала фрукты, такие тяжелые, что ветви деревьев доставали до земли. Она почувствовала, как под ее ногами хрустит гравий. Райская птица пролетела мимо.

«Меня назвали мужчиной, — подумала она. — И я служила офицером, чтобы пережить насмешки отца и стыд матери. Но внутри себя я никогда не была мужчиной. Теперь время ожидания истекло. Мужчина во мне умрет, и я проснусь для новой жизни в теле женщины.

А принц ждет меня».

Глава 2

Наступила ночь, и городские ворота заперли.

«Лучший шанс — Западные ворота», — подумала Молли. Самые беспутные сторожа несут вахту у Западных ворот. Проститутки города, в особенности на Улькегаде, всегда делились такого рода сплетнями и опытом друг с другом. Делились своими мыслями о том, в какие дни недели и месяца мужчины становятся порочнее всего и что общего между посетителями из разных частей города и слоев общества. Богачи зажигаются от плетки и покусывания уха, кучеров привлекает задняя дырка, священники любят посасывать грудь, а привратники с Западных ворот — самые распутные. Может быть, они видят так много плохих картин из жизни города, что не могут держать свои желания в себе.

Молли попыталась выбросить эти мысли из головы. В первую очередь необходимо было пройти к воротам, не будучи обнаруженной. А потом выскользнуть из города. Она оскорбила королевскую особу, за ней охотились привратники из замка, может быть, ее уже приговорили к смертной казни или к ужасной тюремной камере до конца жизни.

Мари спала на дне двуколки. Маленькая девочка, кажется, не заметила, что Молли пришла домой, забрала ее с соломы, вышла на улицу и положила в старую повозку, которую кто-то здесь оставил под навесом на Вингорьстреде. Молли не тратила время на разъяснение, виновата ли она в чем-либо и что она скажет девочке. С тех пор как она сбежала из замка, она слышала проклятия принца в своей голове. «Найдите их, найдите двух дьяволов». Эти слова пугали и преследовали ее. Она выпрыгнула в окно и побежала через весь город. Через мокрые улицы, домой, на Улькегаде, казавшуюся такой дружественной и мирной, несмотря на обычную суету и скандалы, крики и вопли. Она скинула с себя костюм лебедя и поменяла на свою собственную одежду, потом быстро собрала пару мелких вещей и взяла Крошку Мари на руки. Вскоре она была на улице, забрав повозку, когда фейерверки из замка загромыхали вдали. Она уехала прочь вместе с повозкой и остатками своей жизни.

Тем не менее был единственный человек, о котором она могла думать, был… Ханс Кристиан. Большой нос за маской. Неуклюжее тело. Его жалкий крик, когда он исчез за дверью вслед за модисткой.

Нет, она должна была забыть о нем. Она должна была думать о себе и Крошке Мари. Исчезнуть из города, выехать на тракт и уехать домой в Унсевик. Через три дня она с малышкой сможет уже быть в Вордингборге, может быть, через два дня. Если они смогут проехать немного с почтовым экипажем или расположенным к ним крестьянином. Поэтому, если только у нее будут деньги на лодку до Фаль-стера, которая стоит четыре скиллинга, она сможет сама догрести до Лолланда, если, конечно, она сможет найти ялик.

Повозка загрохотала по камням, все затряслось. Крошка Мари проснулась и выглядела обескураженной. Сейчас не было времени ее утешать. Повозкой было трудно управлять, в голове Молли царила неразбериха. Как им пройти мимо привратников? Как они выдержат поездку в Унсевик, где поденщики и проезжающие мимо будут лезть им в душу и задавать много вопросов? Что скажет мама, когда Молли приедет за руку с отпрыском Анны в ее бытность проституткой и новостью о ее смерти?

Они проехали по Фарвегаде, на Халмторвет, где остановились на изрядном расстоянии от городских ворот. Лошадь и пара тощих телят стояли и пили из черного корыта. Пара работяг лежала и спала на повозке с сеном, пожилая женщина сидела, облокотившись о камень. Справа располагалась привратницкая с двумя небольшими отдельными зданиями с обеих сторон от входа. Молли видела, что в конторе горела лампа и привратник сидел позади с трубкой во рту. Другой привратник стоял справа от здания под деревом, и она видела его почти целиком.

Молли подняла Крошку Мари повыше, она обмякла, замерзла и тихо хныкала.

— Послушай меня сейчас, крошечка, — сказала Молли. — Нам нужно уехать из города. Ради тебя и ради меня. Можешь подождать меня здесь?

— Куда ты идешь, тетя Молли? — спросила девочка.

— Мне нужно поговорить с привратником. Я вернусь, — сказала Молли, сделав глубокий вдох. У нее был только один шанс, и она об этом знала. Если не удастся ускользнуть, ее могут найти и арестовать в течение нескольких часов. В Копенгагене было сложно спрятаться. Особенно с ребенком на руках. Всегда найдется кто-то, кто расскажет. Привратник под деревом выпрямился, заметив Молли, но снова расслабился, поняв, что это всего лишь женщина.

— Ворота заперты, — сказал привратник, отталкиваясь от нее.

— Мне нужно уехать из города, — сказала Молли. — За нами охотятся.

— Правда? — спросил привратник, сделав шаг вперед. — И кто такие «мы»?

— Мы с моей племянницей, — пояснила Молли и показала в сторону домов, где стояла малышка, дрожавшая от холода. — Ее мама умерла. Я могу заплатить, у меня есть двенадцать скиллингов, — сказала она, надеясь, что это сработает. В этом она была хороша. Если с ним удастся сторговаться, все будет хорошо. Будет хуже, если он не захочет. Так что она не знала, чем все кончится.

Привратник покачал головой и посмотрел на нее сверху вниз. На ее грудь под смятым тонковатым платьем. Ему нужно было что-то сказать. Предложить ей возможность. В это время раздался грохот и крики.

Черный экипаж, запряженный четверкой больших лошадей, с грохотом проехал по Хальмторвет[51].

Вслед за ним проехал экипаж поменьше.

Спящий мужчина спрыгнул с соломы, телята нервно забили копытами.

Возница на карете хлестнул лошадей, но в то же время потянул за узду, чтобы они пошли шагом. До того как Молли успела что-то подумать, городовой побежал во весь опор к привратнику.

Крошка Мари прижалась к Молли сбоку.

— Что здесь происходит, тетя?

— Я не знаю, — шепнула Молли и толкнула ее в темноту, в тень от крон деревьев.

Оба экипажа подъехали к воротам, при этом черный принадлежал королевскому дому. Корона сияла даже в темноте. Кто-то в черной шляпе на голове и с фонарем вышел из небольшой повозки и пошел прямо к карете. В тени шляпы Молли смогла различить пару голубых глаз. Она видела их раньше. В замке, где этот мужчина был одет купцом, а еще на Марстранде, где он был тем самым молчаливым человеком, ужинавшим с директором полиции.

— Кто там? — закричал привратник, выглядя неуверенно.

— Меня зовут Шнайдер. Вы не должны открывать ворота до того, как я скажу.

— Хорошо! Сейчас же закройте ворота да разрешите мне войти внутрь, — закричал голос из кареты. Молли сразу его узнала. Это был принц.

Привратник поспешил снять задвижку и взялся за ручку створки ворот. Молли размышляла, как бы им с малышкой выбежать наружу. Может быть, они смогут пройти за каретой, когда она проедет мимо.

— Стой, солдат, — сказал Шнайдер спокойным голосом, будто разговаривал с ребенком. — Отойди от ворот и сохраняй спокойствие. И сначала делай то, на что я дам разрешение.

Привратник остановился, встал будто аршин проглотил и стал оглядываться вокруг.

Шнайдер зашел в карету, занеся фонарь за собой. Дверца осталась открытой, и Молли встала так близко, что смогла различить золотой символ на изящном экипаже и силуэт мужчины, сидящего внутри. Это был принц. На нем было больше одежды, когда она его увидела в тот раз.

Шнайдер сел поодаль и стянул с головы шляпу.

— Я отказываюсь, — заявил принц. — И то же самое с проклятым островом. Что, ради всего святого, там делать? Это странное место, населенное упрямыми людьми, в тысяче миль от чего-либо.

— Ваше высочество, я думаю, что это хорошая идея, — ответил ему Шнайдер. — Король больше не может позволить, чтобы вы околачивались по замку, посещая вашу музу, тем более что она не является вашей женой.

— Это абсурд. Он не может просто выслать меня отсюда. Никто не должен принимать такие решения за других людей. Я же там умру от скуки.

— Это совсем ненадолго. На пару месяцев. Я все же постараюсь поговорить с вашим свекром, — сказал Шнайдер, чье лицо осветил фонарь. Его глаза загорелись в темноте.

— Но эта тощая деревяшка слушает только себя, — пожаловался принц. — Вы правы, это благоволение с его стороны — выгнать меня. Нужно верить, что он поклялся, что и близко меня к трону не подпустит. Сначала он послал меня в Йегерсприс, а теперь в Исландию.

Молли попросила Мари молчать и осмелилась подойти к королевской карете еще на шаг ближе. Теперь она могла слышать, как Шнайдер убеждал принца:

— Делайте то, что вам скажет король. Идите на Квестхусбруен, где сейчас как раз оснащается отличный корабль «Вечерняя звезда». Возьмите на нем курс на Исландию. И возвращайтесь домой, когда настроение у короля немного улучшится. Скоро вы сможете взять власть. Скоро вы будете решать, кто и как будет управлять страной. Если вы послушаете правильных людей.

— Вы служите мне или вы служите королю? — раздраженно справился принц.

— Я служу здравому смыслу. Я служу развитию. Самые умные должны управлять.

— Всегда неоспоримо, — ответил принц и послал Шнайдеру долгий взгляд. — Но обещайте мне самое меньшее две вещи.

— Говорите, — разрешил Шнайдер.

— Вы должны найти Юханну.

— Согласен. Мы весьма скоро ее найдем, — ответил Шнайдер. — А вторую?

— Пообещайте мне, что оба дьявола получат свое наказание. Это этот Андерсен виноват в том, что меня сейчас отправят на вулкан, населенный лодочниками и китобоями. И эту предательницу-горничную тоже изловите к чертовой матери. Ей нужно будет вырвать зубы один за другим. Ее нужно будет бросить в цитадель, пусть сидит там и скучает, пока я снова не окажусь дома. Чтобы я лично смог присутствовать на ее казни.

Молли вздрогнула от его слов. Она давно знала, что она в опасности. Но все же это было не то же самое, что слышать подобным образом. Ярость и ненависть в голосе принца, направленные прямо на нее. Она пошла обратно к Мари в тень дерева.

Мари обеспокоенно посмотрела на нее. Маленькая девочка прошептала:

— Что это, тетя? Что у тебя там случилось? Что говорят эти люди?

Шнайдер продолжил:

— Андерсен уже в отделении для душевнобольных в Народной больнице и ждет только топора. Козьмус скоро его расколет, а мы узнаем, где эта горничная. Она вовсе даже не горничная, а проститутка, и она помогала Андерсену совершать его преступления.

— Просто найдите эту бабу, — сказал принц.

— Это будет первое, что я сделаю, — сказал Шнайдер.

Из своего укрытия Молли видела, как оба мужчины обменялись рукопожатиями, потом Шнайдер вышел из кареты. Быстрое движение руки привратника говорило о том, что все же карета не поедет через ворота.

— Вы ничего не видели, — сказал Шнайдер привратнику.

Тот кивнул, поклонился и поспешил в контору к своему товарищу.

— Куда мы пойдем, тетя? — спросила Мари. — Мы уезжаем?

Молли помедлила. Она наблюдала, как оба экипажа повернули назад, услышала лошадиное ржание.

— Да, — сказала она и посмотрела на девочку. — Мы поедем в Унсевик. Ты и я, Крошка Мари.

Западные ворота перед ними были слегка приоткрыты, а оба привратника были в конторе.

Она с малышкой сможет протиснуться в ворота, через подъемный мост, вскоре они окажутся на тракте, а потом и в окрестностях Херстедостера[52] до восхода солнца.

«Извини, Ханс Кристиан, — подумала Молли, — но мне нужно думать о себе и о Мари». Она взяла малышку за руку, и они вышли из своего убежища за деревьями.

Глава 3

Он был так одинок. У него не было ни просвета, ни надежд на будущее.

По его лицу ползала долгоножка. Ее ноги были и влажными, и острыми.

— Я ухожу, — шепнула она.

— Подожди меня, — шепнул Ханс Кристиан, но она уже убежала через трещину в стене.

Комната была слишком маленькой, слишком тесной, слишком темной. Казалось, что стены давили на него, как будто он был в гробу. Он не мог отдышаться, пока не опрокинул ногой предложенную ему кормушку для скота. Спертый воздух смешался с запахом рвоты, сырости и болезни. Кормушка и ее скрипучие петли напомнили ему о том дне, когда он посещал дом скорби в Оденсе. Его родители были на дружеской ноге с местной привратницей. Хансу Кристиану было тогда четыре или пять лет. Он немного погулял там без присмотра и заглянул в одно из таких окошек в дверях. В камере сидела какая-то женщина. Он мог видеть ее раскрытую плоть и тяжелые груди. Зрелище было таким волнующим и таким прекрасным. Женщина сидела довольно тихо, но она напевала и заплетала в косы свои пышные волосы. И вдруг, без предупреждения, она выпрыгнула и схватила его через дверцу своими ногтями, острыми, как сорочьи клювы. Она царапала его грудь. Охранникам тогда пришлось поспешить, мать отругала его, укоряя за любопытство, но ключница была единственной, кто понял безумную. Она также поняла бы и его, Ханса Кристиана. Она знала, что безумные фантазии передавались в семье с парящим, слабым духом, тем, кто рано или поздно имеет сумасшедшего родственника.

— Это был я, — шепнул он. — Это был я.

В ответ он услышал только шуршание пыли.

И немного поодаль: хриплый хохот отделенных стеной бедняг, которые так же, как он, корчились на полу в сумасшедшем доме. Отдаленные звуки других сумасшедших в большой комнате. Счастливцы, которые могут кричать, разбивать лоб о дверь и вырывать друг у друга волосы.

— Вы не спите, Андерсен? — спросил чей-то голос через открытую дверцу.

Ханс Кристиан почувствовал запах трубочного табака. Должно быть, это директор полиции.

— Расскажите мне, что вы сделали, Андерсен. От начала до конца. Как вы убили несчастную Анну Хансен и готовили покушение на принца? Не торопитесь. — Козьмус пустил дым через дверцу. — У меня есть целая ночь.

Это ощущалось как последнее представление.

Последний лист белой бумаги.

Острое перо и свежие чернила, пахнувшие конским навозом.

Его публика зарезала человека, которого он даже ни разу не видел. Никакой больше спешки и небрежности. Только непритворная возможность притвориться. Как столяр, видящий кресло-качалку, скрытую в древесном стволе. Или композитор, услышавший сонату в песне соловья. Он должен следовать приказу, следить за историей — опускаясь глубже, в темноту, в темноту, от следа к следу. Это было похоже на крошки, рассыпанные в лесной чаще заблудившимся ребенком.

Он начал свой рассказ. Ужасную историю, такую ужасную, что он крутился и вертелся, пока рассказывал, почти как будто он не мог понять себя или признаться в том, что он переживал.

— Я живу тайной жизнью, — начал он и услышал, как Козьмус с другой стороны пробормотал слова одобрения. Так было и с его дедушкой. По утрам он делал безумные вещи, о которых не мог вспомнить к вечеру. — Я делал ужасные вещи, скрытые от властей, наблюдавших за мной. Все замечали то, что я делал. Я проскользнул в город, спрятавшись под моей одеждой. Мне плохо в моем теле, внутри меня самого, вне меня самого. Однажды внутри и снаружи. В один и в другой раз. Как близнец, не знающий о том, один он из братьев или другой, — сказал Ханс Кристиан, зная, что это верно. За последние дни он охотился на самого себя, на свое собственное безумие. Теперь он его нашел. Это и облегчение, и потеря.

— А что еще, Андерсен? — спросил Козьмус. — Говорите дальше.

— Однажды вечером я увидел Анну на лестнице перед домом на Улькегаде. Я знал, что она была проституткой. Все же она была сорным цветком, выросшим на мостовой, таким красивым и таким помятым, что я должен был сорвать ее головку. Я видел ее несколько раз на улицах, проходил мимо нее и посылал ей взгляды. Однажды я взял ее за руку и повел ее в ее комнатушку. Она не знала, кто я. Она служила мне моделью. Для моих поэм, для моих сочинений. Я воспевал ее бедра, ее груди, ее ноги, ее руки, ее зубы, ее глаза, ее кудри.

— А потом, что случилось потом? — спросил Козьмус.

— Ночью я лежал без сна и думал о каждой детали овальных краев ее сосков: небольшие бугорки на коже, соски, как вершины холмов, материнская грудь притягивала меня, как необъяснимое искусство, сводящее мужчин с ума, как полнолуние беспокоит собак. Я посещал ее снова и снова, скользил к ней по улицам Копенгагена, как тень. Она была как сильная микстура, заставлявшая мое тело и мои кости двигаться так, как их задумала природа. Она была нужна мне все больше и больше. Так это и должно было быть, — начал свой рассказ Ханс Кристиан и представил все это перед собой. Все не должно было быть по-другому. — Я болен, — сказал Ханс Кристиан.

— Это несомненно, — ответил Козьмус. Хансу Кристиану казалось, что у него на губах промелькнула улыбка. — Расскажите, что вы совершили, Андерсен.

— Я умею разговаривать с вещами. И они разговаривают со мной.

— Как это? Как можно разговаривать с вещами?

— Я знаю, что у подсвечников и оловянных солдатиков есть своя жизнь, что деревья и цветы умеют думать и чувствовать так же, как мы, что все вещи заперты в их форме и стремятся выйти из нее.

— Оставьте свою чепуху, Андерсен. Ближе к делу. Вы рассказывали про эту бабенку Анну, что было потом, что с ней случилось потом?

— Пока что этого недостаточно, до этого было недостаточно. Я должен был изобразить ее лучше, я должен был вырезать ее, я должен был получить еще больше ее. Может быть, это ножницы разговаривали со мной и подсказывали мне. Нужно было вырезать ее из чего-то большего, чем бумага, и кто будет их укорять? Тем вечером я убил ее и вытащил из ее комнатушки. На ее ногах оставались занозы из деревянного пола, вы же помните занозы, господин Браструп? Внизу на улице было темно, люди были пьяны, а городовой только что прошел мимо. Я вытолкал ее на тачке в порт, где у меня есть потайная комната в пакгаузе. Я нашел ее во время моих странствий. Это место заброшено. Никто не смог бы мне помешать. Но потом я понял, что мне хотелось большего. Я был как скульптор, который собирает группу людей в композицию. Мне нужна была еще одна женщина, чтобы закончить мою работу.

— Где? Что вы сделали? Где вы ее нашли?

— В Амалиенборге. Она была модисткой. Воплощение красоты. Толстые стены замка покрывались трещинами от ее смеха, пыль сама собой убиралась при ее виде, а запах мочи по углам испарялся. Она была элегантна с головы до ног, с пышной грудью и светлыми локонами. Я выследил ее через несколько дней, наблюдал за ней, когда она покупала одежду, украшения и туфли для принцессы. Но она никогда не оставалась в одиночестве. К ней невозможно было приблизиться. Наконец настал день, когда она покинула замок. Я увидел свою возможность. Я напал на нее и боролся за то, чтобы заставить ее замолчать. А потом показался один из стражников дворца.

— Сейчас, — сказал Козьмус обескураженно.

— Караульный не был готов. Произошла быстрая схватка на кулаках, во время которой я ударил стражника головой о мостовую. Я сбегал с девушкой в повозке, когда золотарь увидел меня и стал кричать. Охрана замка бежала на помощь. Я ускользнул, используя небольшую долю везения. Но они вскоре поверили в рассказ золотаря, и стражники были уверены в том, что именно он стоял за моим преступлением. Его бросили в камеры Дома Суда.

— Я знаю это, — перебил его Козьмус.

— Только уже в пакгаузе я понял, что я забрал с собой не ту женщину, на которую рассчитывал. У модистки была подруга, которая была на нее похожа, и эта подруга помогала ей, притворяясь ей самой, крепко спящей в своей постели, во время ее свиданий с принцем. Подруга была всего-навсего бедной прачкой. Она жила одна в унылой комнатушке, когда не занималась своей работой. Я был зол и возбужден. Я попытался отрезать грудь у проститутки и у прачки и поменять местами, но результат был не тот, которого я ожидал. Я уничтожил все следы, бросил одну женщину в воду, а вторую на свалку.

— Тогда получается, вы убили двух женщин, Андерсен?

— Да. Двух женщин. И я не рассчитывал на то, что Анну найдут так быстро. Я замечал, что кто-то шел по моему следу, но я был наказан жаждой быть кем-то большим, кем я являюсь, стать кем-то другим. Я должен был еще больше и больше воспевать красоту. Я не мог остановиться, я должен был добраться до модистки. Я знал, что рисковал раскрытием своих тайн, убивая ее в замке, так что маскарад стал для меня отличной возможностью спрятать свою личность и воспользоваться шумом и хаосом праздника, чтобы выманить ее из замка. Я ждал правильного момента и должен был задушить ее, чтобы она потеряла сознание, но мне помешали. Поднялся скандал, и она пробежала через весь дворец по длинным коридорам и по множеству комнат. Я поймал ее как раз до того, как ей удалось ускользнуть, я перебросил ее через плечо и поспешил по улице. Привратник проснулся, но не двинулся дальше, я использовал против него его собственный нож и выбрался на Амалиегаде. Я дошел до угла, я весь кипел, я пузырился, как забытый над очагом котел. Я был как никогда близко к завершению моего деяния, я заметил опьянение от него и волнение по всему телу до кончиков пальцев. Я мог…

— Нет, Андерсен. Нет, нет, нет, — сказал Козьмус. — Здесь вас задержали. Все закончилось, когда вас поймали на улице. Но где же ваша сообщница, проститутка по имени Молли или как там ее? Вы забыли ее в замке?

Ханс Кристиан пребывал в своем собственном мире. Он мог видеть всю картину.

— Я оставил ее в пакгаузе, нет, я не мог идти дальше, я пошел домой, это было то, что я сделал. На улицах было тихо, первый осенний лист сорвался с ветки, кошка охотилась на городских крыс. Я живу один. Я бросил ее на свой кухонный стол. У меня был нож. Это была опасная бритва, вроде тех, которыми пользуются парикмахеры. Тот момент. Это был тот момент, когда я…

Козьмус выбил свою трубку о дверь с громким стуком.

— Остановитесь, Андерсен, остановитесь, ради бога. Теперь вы все рассказываете не так складно. Расскажите мне теперь о проститутке, которая вам помогала. Где она находится?

— Мне никто не помогал. Я сделал все это сам.

— Невозможно, — сказал Козьмус. — Вы навещали меня вместе с этой девицей. Вас видели с ней в замке, она переоделась горничной.

— Меня никто не видел там. Я прятался поблизости. Когда принц спугнул модистку из зеленой комнаты, я шел следом.

— Господин Андерсен. Вы сочиняете. Не было никакого принца. Его королевское высочество принц Фредерик Карл Кристиан выслан в Йегерсприс и никоим образом не должен находиться в Копенгагене или в Амалиенборге. Он имеет право там находиться, только когда король в отъезде.

— Я видел прин…

— Ну возьмите себя в руки, Андерсен. Мое расположение к вам ограничено тем, насколько вы готовы со мной сотрудничать. Если вы еще раз упомянете принца, я прикажу, чтобы вас пороли без остановки до самой утренней зари. Расскажите мне только последнюю вещь, чтобы показать вашу готовность. Тогда я передам ваше признание судье Шварцу, и тогда можно будет ускорить процесс. Тогда вы сможете покинуть этот дом скорби. Вы даже получите миску сладкого горячего супа.

Ханс Кристиан смог съесть только одну ложку супа на празднике, так что мысли о еде, даже о такой клейкой и тошнотворной еде, как молочный суп, сделала его весьма уступчивым.

— Что вы хотите знать?

— Расскажите мне, почему. Почему вам потребовалось убивать этих несчастных девушек?

Вначале он просто хотел дать Козьмусу быстрый ответ. Такого рода, который Козьмус от него ожидал. Такого рода, чтобы он дополнил представления Козьмуса о зле. Зло было подобно пустоте: убийца, который не думал, не замечал, не чувствовал. Или зло, подобное идиотии: убийца, говорящий на языке боли, который никто не понимает. Или зло как нужда: убийца, любящий заставлять своих жертв страдать. Но Ханс Кристиан знал, что все это совершенно не так. Что все не так. Что ни один убийца и ни один человек так не думает.

Что, если Козьмус задаст запутывающий вопрос?

Что, если он никогда не желал ни причинять боль кому-либо, ни убивать кого-либо?

Это было все равно, что искать стрелу охотника в лесу. Стрела в кустах, стрела в старом дереве, стрела в камышах у ручья. Вопрос был не в том, почему охотник хотел причинять боль кусту, деревьям или камышам. Вернее, вопрос в том, что охотник пытался найти.

Что, если все это время цель была чем-то большим, чем боль и смерть?

Грудь.

Все дело было в груди.

Ханс Кристиан почувствовал себя так, будто в него вогнали клин из чистого света. Вся комната в доме скорби почти осветилась и заискрилась, как будто на этом месте молния ударила в дерево.

Обмен грудью между Анной и прачкой не был нужен для того, чтобы выразить желание убийцы калечить жертв. Это был убийца, который тренировался. Это был убийца, который экспериментировал с пришиванием груди на человеческое тело. Он каким-то загадочным образом использовал женщин, чтобы брать и принимать. Речь шла не о том, чтобы совершить пытки, речь шла о том, чтобы совершить превращение.

— Я хочу походить на женщину, — сказал Ханс Кристиан. — Вот почему. Я бы использовал грудь, чтобы меня могли принять за женщину.

Это было просто. Это было очевидно.

Прошло мгновение.

— К сожалению, вы определенно больны, — заявил Козьмус. — Вы можете забыть о молочном супе или чем-то ином, что сколько-нибудь подсластит вашу ситуацию. Ваши высказывания будут представлены судье Шварцу. Я уверен в том, что он с помощью короля пожелает сократить ваши речи и ваши телесные проявления настолько, насколько это вообще возможно. Я лично попрошу о безымянной могиле и для вас, и для проститутки, где вы сможете разделить вечную тьму, пока черви не помогут вам уйти обратно в землю, из которой вы пришли.

— Я… — Ханс Кристиан не смог больше ничего сказать. Раздался стук сапог Козьмуса по полу и двери, которую он захлопнул за собой.

Голоса сумасшедших раздались снова. Как языки огня адского пламени.

Голод почти сразил его наповал. Теперь он знал, что больше не получит никакой еды.

Он был пойман. Пойман и заточен в этой узкой комнате.

Заточен в своем теле и его потребностях.

Заточен в своем сознании, заточен в картинах тела Анны на крюке на канале Хольменс, картинах бледной руки прачки из ила на свалке, картинах убийцы, который покидал замок вместе с модисткой. Заточен в своем желании почувствовать, что кто-то ждет и любит его на этой земле, в этой жизни.

Да, все были заточены. Каждый своим собственным образом. Его мать была заточена в бедности, его отец — в своей гордыне. Эдвард заточен в своей добродетели, Козьмус — в своем честолюбии. Даже Крошка Мари заточена. В безнадежности и бедности, в своей жизни, которая никогда не изменится.

Убийца тоже чувствовал себя заточенным в своем теле? Может быть, он не принял свое заключение, он попытался вырваться, изменить свою судьбу. У него был безумный план стать кем-то другим, лучше выразить самого себя. Ханс Кристиан понимал это и в то же время удивлялся этому. Он сам мечтал изменить свою судьбу нищего подмастерья сапожника и вырваться из своего одиночества, которое он знал так же хорошо, как привратник знает, сколько костей в теле. С тем лишь различием, что убийца желал пройти дальше и сделать больше, чем Ханс Кристиан. Он желал рискнуть всем: своей внешностью, своим телом и своей жизнью, чтобы стать тем, кем он хотел быть.

Или она хотела бы быть.

Раздался крик и звук разбитого стекла.

Ханс Кристиан принялся щелкать пальцами по дверце.

— Я знаю это, — закричал он. — Я знаю все, выпустите меня, выпустите меня наружу.

Его голос отразился в палате со всех сторон, ворвался в коридор и снова исчез во рту. Круговорот слов и мыслей, его душа ушла в пятки, пройдя сначала по тонким ногам, внутрь и наружу, как дым.

Как дым. Он был уверен в том, что в воздухе был дым.

Может быть, это были остатки трубочного табака Козьмуса.

Может быть, винить стоило угрозы Козьмуса о вечной тьме и адском пламени.

Все тело онемело от страха.

Может быть, это была просто его фантазия, но он и правда почувствовал зловоние мокрого дерева и жареной плоти, и мог видеть белый дым, заползавший через дверцу, закручивавшийся, как бесприютный дух.

Он закашлялся.

Он услышал голоса, кто-то закричал: «Пожар, пожар», — и громко заколотил в дверь.

Каким-то образом это было облегчением. Это не он окончательно сошел с ума. Его органы чувств его не обманули. Но все же страх зародился в нем и начал поглощать его сознание. Тревога пробежала по коже, наружу, в его робу сумасшедшего. Запах его пота смешался с запахом дыма.

Кто-то должен был быть снаружи и замести все следы. Кому-то так не терпелось убрать его из этого мира, что он не смог дождаться решения суда и удара топора. Кто-то не просто хотел прекратить его земное существование, но и стереть любые его следы.

Теперь он знал, кто это был, кто пугал его огненными сосудами.

Он поглощал, плавил и разрушал.

Он ничего не оставлял после себя. Он мог охватить целую библиотеку и уничтожить ее через несколько часов. Как будто ее и вовсе не существовало на свете.

Он хотел высунуться в дверцу, позвать на помощь.

Но он уже был заточен в плотной дымовой завесе.

Глава 4

Однажды серные спички Анны должны были их обогатить.

Теперь Молли чиркнула одной из них по стене и наблюдала за тем, как жар перекинулся на кучу сваленной соломы. Почти незаметное пламя растекалось по щелям пола, забитым грязью, порванными тряпками и экскрементами. Оранжевые огненные шары, которые перекатывались по всему тонкому покрытию на полу комнаты, состоявшего из подсохшей крапивы и старых мешков, постепенно ее охватывали. Первое маленькое облачко дыма поднялось к запертым подвальным окнам. Никем не используемый чулан находился обособленно от главного здания. Огонь, без сомнения, будет гореть только здесь и не распространится на остальную часть больницы. Тем не менее этого пожара было достаточно.

Через пару минут дым стал уже значительным.

Вскоре она смогла встревожить сиделок и других сумасшедших в подвале. Это будет несколько минут хаоса. Она надеялась, что ей хватит времени, чтобы найти Ханса Кристиана и вытащить его отсюда.

На минуту она почти пожалела о том, что сделала. Сможет ли она теперь убежать, добраться до Унсевика и начать все сначала? Новая жизнь сразу после старой жизни, с мамой и Крошкой Мари? Это было бы избавлением. Все было бы правильно. Но она не смогла. Она не смогла повернуться спиной к справедливости. К Хансу Кристиану. Ей нужно было освободить его из этой ужасной больницы. И найти настоящего убийцу.

Она вышла на улицу и столкнулась с ключницей с черными синяками под глазами. Она посмотрела на Молли, словно оценивала, не являлась ли она одной из ее пациенток. Потом она узнала униформу, которую Молли стащила с одной из веревок с заднего двора больницы.

— Что вы делаете здесь, фрёкен?

— Меня послали сюда за крапивой, — объяснила Молли. Еще с тех времен, когда она работала в этой больнице, она помнила, что здесь пользуются крапивой, чтобы пороть сумасшедших. — Но потом я почувствовала запах дыма.

— Дыма? — спросила ключница.

В ту же секунду раздался громкий звук разбиваемого предмета.

— Что там случилось? — Ключница подошла к двери и заглянула в комнату. Вся стена была объята пламенем, которое уже охватило потолочные балки. Молли заметила, что опаленные брови ключницы скрутились в завитки, а щеки запылали от тепла.

— Осторожнее, — сказала Молли, дернув ключницу за руку как раз до того момента, как пламя переползло на дверной косяк. Смысл был в том, что Молли нужно было немного дыма и суматохи. Все копенгагенцы до ужаса боялись огня. Старые страхи и старые истории цвели пышным цветом — о пожаре в 1728-м, а потом в 1795 году. Еще остались многие, испытавшие это на своей шкуре. Семьи годами оставались без крыши над головой, после того как почти тысяча домов сгорела дотла. Но Молли не намеревалась устроить такой пожар, который бы вырвался из подвалов больницы.

— Пожар, — сказала ключница самой себе. Потом она стала выкрикивать это слово, снова и снова. Она побежала к лестнице и исчезла на ней. Молли тоже стала громко кричать.

— Пожар, пожар, — выкрикивала она, покидая это место и направляясь к отделению для душевнобольных.

Молли открыла ржавую зарешеченную двери и осмотрелась, чтобы сориентироваться. Одиночные палаты располагались дальше по коридору, с обеих сторон, друг напротив друга. Она взяла фонарь, висевший на крюке, поднялась на высокую ступеньку и начала стучать во все двери.

— Ханс Кристиан, ты там?

Она посветила фонарем. За дверями скреблись, шумели и волновались. Один из пациентов выл, как волк, другой плакал навзрыд и просил короля о милости.

Она стучалась дальше, выкрикивая его имя. Коридор шел под уклон, и из-под одной из стен струился ручеек мочи. Каждая дверь походила на предыдущую.

— Освободи меня.

Это был он. Он это сказал.

— Ханс Кристиан, это ты? — Она приложила ухо к двери. — Скажи что-нибудь, Ханс Кристиан?

— Это я, — раздалось оттуда. — Это я. А еще папа Пий Девятый, нас много, и мы все в одном теле, — закричал кто-то, оказавшийся не Хансом Кристианом.

В другом конце коридора она услышала, что стражники организовали цепь, чтобы доставить немного воды в подвал, но огонь оказался сильнее, а дым распространялся, поднимаясь под все балки и проникая во все щели.

Молли поспешила дальше. Она не ждала ответа, просто ударяла в двери и бежала вперед.

— Ханс Кристиан, где ты?

Коридор неожиданно закончился глухой стеной, блестящей от сырости. Здесь дым не распространялся дальше, а скручивался кольцами, становясь все сильнее и сильнее. Молли пришлось следить за намеченным маршрутом.

В последнем темном закутке только две маленькие двери.

Она постучалась в обе, но не получила ответа.

У одной из этих дверей стояла скамейка. Она толкнула дверцу кормушки в двери и заглянула внутрь. Там все было заполнено дымом.

— Это ты?

Никакого ответа не последовало. Она наклонилась, держа фонарь напротив отверстия, и заглянула в палату. Она увидела тщедушную грудь в ужасной робе и лицо, разбитое в кровь. Рот был открыт, и из него текла слюна и высовывался белый язык. Она еле узнала поэта, он походил на прокаженного, ведущего униженное, жалкое существование.

Но все же это был он.

Она отодвинула гигантскую задвижку, запиравшую маленькую дверцу, и открыла ее. Она уже не в первый раз видела палату для буйных. Все же она была обескуражена. Размером она была не больше деревянного гроба, в котором был похоронен ее отец. Пол был усыпал землей, соломой и засохшими остатками непонятно чего. Сам Ханс Кристиан лежал в луже крови и мочи.

Она попыталась взять его за руку, он закричал, стал сопротивляться, может быть, все это было напрасно. Даже если раньше он не был невменяемым, теперь он точно стал таковым.

Глава 5

Запах дыма и серы проник в его ноздри. Он больше не сомневался, что шел вниз, прямиком в ад. Дьявол раскрыл ему свои объятия. Должно быть, он был единственный, кому было суждено вечно быть ужасным певцом, ужасным писателем, ужасным убийцей. Это было иронично и ужасным образом подходило ему. Спуститься на землю, объятым пламенем, зная, что в жизни ничего не внушало Хансу Кристиану больше страха, чем всепоглощающее море отблесков огня.

— Ханс Кристиан?

Это был голос Молли. Далеко вдали. Может быть, она звала его, чтобы попрощаться с ним на его смертном ложе?

— Ханс Кристиан? Ты слышишь меня? — Голос Молли снова звал его.

— Прощай, Молли, моя невозможная подруга, — закричал он в ответ. Если бы он не путался так в своих помышлениях, если бы она не была проституткой, если бы его мысли не внушали такой страх, может быть, он бы на ней женился.

— Передай привет Мари, — закричал он.

— Ты можешь открыть глаза? — закричала Молли, поднимая наверх его веки. Это была она. Прекрасный образ, полный ярости, фрустрации. Она задыхалась, но была полна жизни.

— Ты все-таки сошел с ума? — спросила она, пытаясь его вытащить.

— Я был безумен все это время. Это я убил твою сестру.

Молли посмотрела на него, подыскивая слова, которые не желали быть произнесенными. Вместо этого она быстро и сильно ударила его по щеке, а затем ласково шепнула ему в ухо:

— Ну пойдем же, нам нужно выбираться отсюда.

— Правда? — спросил он у нее.

Она помогла ему встать на ноги. Дым был повсюду. Она схватила его за руку, уперлась ногами об стены и вытащила его из палаты для буйных на свет. Все это навредило ему.

Дым стал плотнее. Повсюду слышались крики, мольбы о помощи, крики безумца, звучавшие как псалмы. Мои дни исчезли, как дым, мои кости горят огнем.

Молли закашлялась. Ханса Кристиана стошнило бы, если бы у него было что-то в желудке. Он теперь окончательно проснулся, начал моргать глазами за кровоподтеками.

— Молли, так это и правда ты?

— Твой единственный друг, — шепнула она. Она увидела, как он встал на колени и снова встал. Она не могла нести его на себе, но и заставить держаться на ногах тоже не могла. Они скользили по гладким камням, каждый шаг был пыткой.

— Я думал, что я уже в Дантовом аду, — сказал он. — Я думал, это пламя вырвалось из самой геенны огненной, чтобы поглотить мое тело за все мои грехи.

— Помолчи немного, — шепнула Молли ему в ухо.

Ханс Кристиан очень старался открыть глаза и посмотреть, но они все еще были слабы, повредились в темноте палаты для буйных. Да и как можно было себя чувствовать после стольких дней, проведенных в полном отчаянии?

— Что там происходит?

— Ключницы, охрана, — объяснила Молли. — Они все пытаются потушить огонь, но у них плохо получается. Мы не можем выйти наружу, пока они все там стоят.

Он попытался поднять глаза наверх и увидел толпу людей, пытавшуюся полить водой подвал. Они кашляли, кричали в панике, дым подбирался все ближе и ближе.

— Есть только один путь наружу, — объяснила Молли. — Вверх по лестнице. Через двор. В ворота. Но мы не сможем пройти мимо них.

Все еще доносились крики, тревожные вопли разносились вокруг них.

Ханс Кристиан повернулся к многочисленным запертым дверям, откуда исходили крики.

— Почему никто им не поможет? О них так никто толком и не подумал…

— Ханс Кристиан, нет, — сказала Молли. — Ты не должен этого делать.

Он подошел к одной из дверей.

— Мы не можем просто оставить их здесь. Мы должны им помочь.

— Ты забыл, что они безумцы, заблудшие души, убийцы, которых нельзя выпускать, их лечили ледяным душем, рвотной микстурой и поркой крапивой.

Ханс Кристиан лучше других мог представить себе панику, которую они переживали прямо сейчас.

— Так у нас будет больше возможностей ускользнуть, если мы выпустим… — сказал Ханс Кристиан, отмахиваясь от дыма, — … если мы выпустим их наружу. Это займет привратников делом, пока мы убегаем отсюда.

Молли посмотрела на него долгим взглядом.

— Может быть, ты и прав.

Здесь было больше сорока палат для душевнобольных. Вскоре они откинули все засовы, открыли все двери, откуда выползли странные создания с деформированными телами и вопящие твари. Все они вырвались в коридор. Многие из них были одеты в полосатые робы, некоторые были разорваны пополам, пара штук была голыми и вымазанными грязью и экскрементами. Голоса почти перекрикивали грохот пламени, большинство пациентов быстро впали в панику и побежали вверх по лестнице. Пара из них упала навзничь.

Ханс Кристиан попытался рассмотреть, что происходило внизу, напротив лестницы. Дым был плотный, как густые заросли, и только слабый свет пламени позволял рассмотреть в чаду силуэты ключниц, вырисовывавшиеся в тумане. Они тщетно пытались помешать безумцам выйти наружу.

— Нам нужно выйти отсюда, прямо сейчас, — сказала Молли и подтолкнула Ханса Кристиана в спину.

Он был почти уже у двери на лестницу, собираясь развернуться и проскользнуть мимо ключниц.

Но вдруг на его пути встал Козьмус, загородивший дверь всем телом.

Молли увидела его и резко остановилась. Ханс Кристиан попытался что-то сказать, объясниться, но Козьмус его опередил.

— Куда это вы собрались, Андерсен? — закричал он с силой, превозмогавшей пламя и дым.

— Нам нужно срочно выйти, мы тут горим, — сказал Ханс Кристиан, начавший кашлять. Он протиснулся к двери и увидел, что директор полиции держал перед своим носом платок.

— Вы остаетесь здесь, — сказал Козьмус и толкнул Ханса Кристиана обратно в коридор. — И разрешите высшей справедливости определить вашу судьбу.

— Ты не можешь, — прокашляла Молли и прошла вперед к директору полиции. — Это был не он, он невиновен. Я была той, кто…

— Все кончено, Андерсен, — крикнул Козьмус и толкнул следом Молли, так что она пошатнулась и упала в темную комнату. Козьмус почти исчез в плотном дыму. Ханс Кристиан видел, как он повернулся к ключницам. — Ключи, — выкрикнул он и захлопнул дверь, так что порыв ветра обдал их жаром и дымом над их головами.

Они снова оказались заперты во тьме. Только оранжевые всполохи света под дверью давали им увидеть, что происходило наверху и внизу. Звук ключей, поворачиваемых в замке.

— Нет, — закричал Ханс Кристиан, изо всех сил ударяя кулаками по раскаленной двери. — Нет!

Ничего не произошло, звук его ударов тонул в громе и шуме.

Молли лежала на полу там же, где упала. Ханс Кристиан перетащил ее к трещине. На полу было меньше дыма. Он все еще слышал Козьмуса, который пытался объяснить ключницам и привратникам наверху лестницы, что им нужно было делать, пока они сражались с парой выпущенных на волю пациентов. Привратники пытались их скрутить. Один из безумцев додумался поджечь от пожара факел и размахивал им на привратника. Они упали на пол в инфернальном кулачном бою, в котором они не только не могли одолеть друг друга, но и проигрывали наступавшему огню. До них доносились резкие крики. Оба тела словно надели себе на голову светлые шапки. Козьмус осматривал их испуганно, не пытаясь вмешаться, потом он оттолкнул одну из ключниц и прошел по лестнице.

— Прочь, прочь отсюда, вы все, — закричал он. И исчез.

Все исчезли, остался только огонь. Казалось, что он перекинулся на все здания и лестничные пролеты, пожирая все в своей громыхающей, кипящей пасти.

За собой Ханс Кристиан видел Молли, которая пыталась вдохнуть немного воздуха. Он кинулся в проем под дверью и попытался подползти к ней.

И вдруг он их увидел.

Ключи привратника. Они лежали как раз рядом с тем, что осталось от его тела, в чем-то напоминавшем руку. Во всяком случае, на ней было пять пальцев, сжимавших посверкивающие, сияющие ключи.

— Молли? — крикнул он, не смотря наружу. — Держись, Молли.

Он не мог услышать, как она плакала, но почти слышал, как капали ее слезы, поливавшие раскаленный пол, как будто дождь тушил тлевший огонь.

— Я думаю, я… — Он посмотрел на ключи. Если бы только он мог их достать. Поговорить с ними.

Молли подползла к двери. Она выглянула наружу и увидела то же, что и он.

— Вот, — сказала она, достав свою длинную шпильку для волос.

Он сразу понял, что это вряд ли сработает, но он попробовал. Он протолкнул шпильку под дверь и попытался достать ею ключи, но это было невозможно. Слишком далеко.

— Я… я не могу, — сказал он и протянул шпильку назад.

— Сейчас? Это и правда сейчас? — спросила Молли, закашлявшись.

Ханс Кристиан снова посмотрел в щель под дверью.

Ключи были прикреплены к черному кольцу. Пять ключей, напоминавших большой черный железный венок. Если бы их только можно было убедить подвинуться, если бы их можно было заманить сюда доброй просьбой. Если бы он только смог объяснить ключам, что они должны пойти ему навстречу, а не просто лежать здесь, ожидая, пока снова смогут поработать. Почему бы, наконец, не разбудить спящие ключи? Он всегда мог разговаривать с вещами. Еще когда он был ребенком, у него была деревянная палочка, которую он мог заставить сделать то, что ему хотелось.

— Привет, дорогие ключики, — шепнул он. Никогда нельзя кричать на вещи, они слушают только негромкие голоса детей и тех, у кого душа ребенка.

Он посмотрел на Молли, ее взгляд был затуманен, ей не хватало воздуха. Потом она снова посмотрела на ключи.

— Вы открывали то один замок, то другой, вас крутили и поворачивали, вами запирали и отпирали. В неправильных руках вы заперли невиновного и пошли против справедливости. Но это никогда не была ваша добрая воля. Вы хотели помочь и защитить. Разве я ошибаюсь?

— С кем, черт побери, ты разговариваешь? — закричала Молли за ним. Он замахал на нее руками, чтобы заставить замолчать.

— Вы подходите женщине, которая была одна дома в комнатушке, вы подходите хижине в лесу, безопасному убежищу для маленькой семьи. Вы подходите к двери в кладовую, чтобы ни вор, ни грызун не смог похитить радость еды. Это вы. Это ваша работа, дорогие ключи. Разве я ошибаюсь?

— Ханс Кристиан, перестань… перестань. — Молли снова начала плакать. Она шептала имя Крошки Мари, извинения перед Анной, извинения, что она не смогла справиться, не помогла ее дочери.

— Дорогие ключи, знаете что? — шепнул Ханс Кристиан.

— Нет, что именно, поэт?

— Теперь у вас есть шанс совершить небольшое путешествие сюда и сделать кое-что большее, чем отпирать людей и запирать вещи. У вас есть шанс перевернуть мир по своей собственной оси вместо того, чтобы просто крутиться в руках других людей. Вам нужно просто проползти сюда на своих маленьких железных лапках. Да, вот так, вас пятеро, поднимайтесь, как будто у вас две ноги, три руки и трость. Идите сюда, этой дорогой, дорогие ключи.

Молли плакала за его спиной, кашляла и плакала. Дым заволок ее. И в то же время она, все больше помрачаясь рассудком, шептала имя Ханса Кристиана, становившееся все короче и короче. Сначала было только «Ханс», потом «Ха», потом только «Х». Слова исчезали, словно кусок масла в горячей каше.

Последний взгляд на ключи. Потом это произошло. Он знал это.

Вещи живут своей жизнью, и волчки, и деревья, и куклы, и маленькие оловянные солдатики. Душа есть и у огнива, и у старых душ в огне. Весь мир был в постоянном движении, а железные ключи могли пойти погулять. Неуверенно и медленно, как маленькие дети, только сошедшие с рук матери, но тем не менее. Они сделали шаг.

Глава 6

Молли пыталась найти выход и плакала.

Плакала за себя и за сумасшедшего поэта, начавшего разговаривать с ключами. Плакала за Анну и за мучительную несправедливость жизни, ставящую на колени хороших людей и толкавшую их в грязь, из которой нужно было вечно искать путь наружу. Но больше всего плакала она за Крошку Мари. Что теперь с ней будет? Она стояла и ждала у дверей больницы. Но скоро она поймет, что Молли не вернется назад. В первые дни она, конечно, будет бродить по улицам. Это будет самое опасное время. Может, ее заберут табачные фабриканты, известные тем, что находят детей на улицах и заставляют их трудиться с утра до поздней ночи, закручивая сигары, и разрешают им совсем немного поспать в грязных бараках? Будет ли судьба Крошки Мари такой же, как у ее мамы и тети, и будет ли она заниматься тем же, чтобы заработать себе на жизнь? Или она уже немного выучила правила улиц и жестокие законы города, чтобы самой позаботиться о себе и попроситься обратно на Улькегаде? Будет ли Саломина о ней заботиться или продаст ее благородным господам? Или Крошка Мари попытает судьбу в Унсевике, может, на своем пути она найдет новый дом у крестьян, которому нужны еще одни руки и девушка в постели? Анна и Молли старались изо всех сил, чтобы обеспечить Мари лучшую жизнь, чем та, что была у ее мамы и у ее тети. Но эту задачу они выполнить не смогли. Крошка Мари оказалась предоставлена сама себе.

— Молли, Молли…

Она подняла голову. Ханс Кристиан стоял в стороне.

Но он держал перед собой ключи. Ключи от двери.

— Каким образом? — спросила она и закашляла, пытаясь подняться.

— Они пошли мне навстречу, — сказал он и объяснил все своим излюбленным образом, не имевшим никакого смысла. О том, что все вещи на свете мечтали стать чем-то другим, бедные мечтали стать богатыми, богатые мечтали о свободе, деревья мечтали уйти из леса, лес хотел пойти в город, птицы завидовали рыбам, плавающим под блестящими морскими волнами, а ключи и железные вещи мечтали подчиниться поэту.

— О, ну перестань уже, — сказала она и выхватила ключи из его руки, и сразу отперла дверь.

Коридор теперь был пуст, дым и пламя опустошили все здание.

Она взяла Ханса Кристиана за руку.

— Держись крепко, я знаю дорогу.

* * *

Весь двор был охвачен суетой. Кричащие люди, женщины, скинувшие с себя одежду. Кого-то рвало в углу, кто-то дрался за то, чтобы пройти к воде из корытца для питья во дворе, пока кутерьма из безумцев, свиней, пациентов и куриц выбегала из ворот, прочь из больницы. Пара привратников тщетно попыталась задержать их. Ключницы пытались организовать цепочку из тех, кто тушил пожар и носил ведра с водой к брандспойту. Они втащили конец в одно из подвальных окон, но не могли выжать из него ни капли воды. У них не было ни помощи в лице других ключниц, ни колодцев поблизости. Молодая ключница оборачивала мокрое полотенце вокруг головы пожилого человека.

— Пойдем отсюда, — громко шепнула Молли в ухо Хансу Кристиану. — Пока никто не понял, что мы исчезли.

Они выбежали в ворота и смешались с группой, вываливавшейся на улицу, только в отличие от них не ликовали и не вопили о своей радости от случившегося избавления. Молли наблюдала за привратником, стоявшим в воротах, и мгновением спустя на него напали два безумца в робах. Они вырвали из его рук моргенштерн, забрали его фуражку и исчезли в городе вместе с остальными.

Молли схватила Ханса Кристиана и потащила его влево.

Перед больницей было больше людей, чем обычно средь бела дня, и когда они вышли на улицу напротив Тольдбуена, мимо них проехал большой конный экипаж с еще одним брандспойтом и восемью мужчинами, кричащими и звонящими в колокол. Где-то поблизости полицейские дули в свисток.

Молли все же прошла, перешла улицу и отвела Ханса Кристиана в тенистую аллею, состоявшую из нескольких деревьев, росших на насыпи. Он с удивлением посмотрел на нее. А потом обнаружил Мари, прятавшуюся в кустах и смотрящую на них большими глазами. Когда они подошли ближе, малышка сбежала вниз по склону и бросилась на руки Молли.

— Ну, ну, моя лисичка, — вздохнула Молли и оперлась о дерево. Казалось, что легкие были полны пепла, опилок и искр. Ее вырвало. Теплая еда. Она не помнила, когда ее ела. — Я говорила тебе… — сказала она Мари, задыхаясь.

— Это моя тетя устроила пожар, — прошептала Мари в ухо Хансу Кристиану. — Она хотела вытащить тебя отсюда.

— Помолчи, — сказала Молли и вытерла себе рот. — Этим не хвастаются. Это был глупый поступок. Так делать нельзя.

Раздался странный хлопок. Сначала на мостовой, потом в кронах деревьев.

Они повернулись назад и осмотрелись. Это был дождь, большие капли, с тяжелым стуком полившие из темных туч. Свет подрагивал и мерцал над больницей, а пациенты все выбегали и выбегали бурным потоком. Паника распространялась вокруг. Городовой попытался схватить несколько молодых людей, которые уже собирались украсть лошадь, чтобы уехать на ней.

Ханс Кристиан стоял перед Молли и с удивлением смотрел на нее. Роба душевнобольного была порвана в лоскуты и оплавилась от огня, но капли падали на его плечи и кудрявые волосы, лицо было черным от сажи и красным от крови. Он обнял ее. Она почувствовала его торчавший из-под кожи скелет, ребра и костлявые руки. Это казалось неестественным и застывшим. Как будто обниматься с вешалкой для одежды.

— Я тебе всем обязан, — сказал он. — Спасибо, спасибо!

Они на мгновение постояли, слушая резкие звуки города за их спиной. Она могла ощутить, как он вдыхал ее запах. Сделал несколько глубоких вдохов, уткнулся носом ей в шею и дышал в нее. Потом разомкнул объятия и посмотрел на нее.

— Она пахнет, — сказал он. — Это странно.

Она оттолкнула его и смутилась. Она усердно трудилась и надрывалась в замке, накрывала столы для тысячи гостей, охотилась на убийцу, убегала от полиции, освободила его из камеры для душевнобольных и избавила от адского пламени, она даже сменила одежду, когда заходила в свою комнатушку, освобождая Мари. Конечно, она не могла пахнуть как мадам из Парижа. Она пахла заботами и копотью.

— Я не это имел в виду, — сказал он и показал на нее. — Откуда ты это взяла?

— Что ты имеешь в виду? Что и откуда взяла?

Она поняла, что он был в нервном возбуждении. Он схватил платок и погрузил нос в ткань.

— Это тот же запах, тот же запах, который я почувствовал, когда меня убивали, — объяснил он и рассказал об убийце, который прижал кусок ткани ко рту и носу Ханса Кристиана. Этот странный запах почти отнял у него жизнь.

— Что я знаю? — раздраженно спросила Молли. — Это вообще не мой платок. Он принадлежал Анне.

Крошка Мари покачала головой.

— Я нашла его в ее комнате. Должно быть, это ее, — сказала Молли.

— Где? Где ты его нашла? — спросил Ханс Кристиан.

— В тот день, — ответила она. — В тот день, когда я увидела, как Анну достали из воды и задержали этого вырезальщика. Я пришла, чтобы прибраться. Он лежал на полу. — Она сняла с себя платок и посмотрела на него. — Но я никогда не видела Анну с ним, никогда не замечала, что у нее есть такой красивый платок. — Молли понюхала его, но почувствовала только запах дыма. Был только далекий след какого-то неизвестного ей аромата, может быть, лимона.

— Могу я посмотреть? — Ханс Кристиан развернул платок. Посмотрел через него на небо, до рассвета еще было далеко. — Откуда ты? — спросил он у платка.

— Он мог взяться откуда угодно. От посетителя? С рынка? От коробейника?

— Он очень хорошо сделан, — сказал Ханс Кристиан. — И вышит. Здесь много вышивки. Это недешевый платок. Это или благородный подарок жене часовщика, или собственность дочери каретника, или подарок директора своей матери.

Молли хорошо это знала. Вот почему он мог ей помочь. Она снова начала думать о маленьких буквах, вышитых на ткани.

— Здесь какие-то инимиалы, — сказала Молли.

Ханс Кристиан озадаченно посмотрел на нее.

— Какие-то что?

— Ну ты знаешь. Инимилиалиссы. Как сокращение от имени.

— О. Ты имела в виду инициалы?

— Да, — сказала Молли и поняла, что покраснела. — Разве я не это сказала? — спросила она Крошку Мари, та покачала головой.

— АВК, — сказал Ханс Кристиан и посмотрел на платок.

Она не знала, что ей сказать. Платок просто лежал там. За дверью. Она подумала, что он принадлежал убийце. Подумала о том, что она носила при себе то, что могло навести их на след убийцы. Эти мысли почти мучили ее. Почему они раньше никогда к ней не приходили?

— Об одной вещи мы знаем с уверенностью, — сказал Ханс Кристиан и посмотрел на нее. Он поднял руку и выставил один палец. — Что убийца — офицер. Офицер на флоте.

— Да, — сказала она и еще раз посмотрела на три буквы.

— А где живут датские флотские офицеры? — спросил Ханс Кристиан.

Об этом она все знала.

— Нюбодер, — сказала она. У всех проституток были посетители с Энхьёрнингстреде[53], Камельстреде[54] и других улиц с названиями, которые датские моряки привозили домой из своих путешествий. Так раньше называли улицы во всем квартале в Нюбодере, вплотную находящегося рядом с Остерпортом и Кастеллетом.

Ханс Кристиан кивнул.

— Так что мы, возможно, знаем, где он живет.

Молли уже думала снова попробовать произнести это слово, иниалы, или как? — но сдалась.

— И, может быть, мы уже знаем, что его зовут так, что первые буквы — АВК.

— Да, может быть, если этот платок и правда принадлежал мужчине, — сказал Ханс Кристиан, стараясь это запомнить.

В то же мгновение экипаж проехал бурное уличное движение и остановился перед больницей. Двери открылись, и пара лиц показалась в воротах. Немного погодя директор полиции сошел на тротуар под плотной стеной дождя. Он выглядел разъяренным, затем он натянул свой шлем и уселся в экипаж.

— Закройте весь город, обыщите все подвалы, все чердаки, — выкрикнул он своим людям на улице, которые затопали по мостовой и исчезли во дворе.

Ханс Кристиан попытался рассмотреть экипаж, но он исчез на улице в весьма быстром темпе, так что людям приходилось скакать галопом по мостовой.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал Ханс Кристиан и поспешил спрятаться между деревьями, вниз по тропе, ведущей обратно в больницу.

Молли последовала за ним. Мари держала ее руку. Может, чтобы не упасть в темноте, может, потому что замечала, что ее тетя находилась в нервном возбуждении. Теплая маленькая ручка в ее собственной холодной руке. Они вышли из-за деревьев на тротуар. В окнах зажигался свет. Многие жители выходили на улицу, чтобы посмотреть, чем закончилась вся шумиха. Доносился шум и грохот, вопли и крики. Молли крепко держала Крошку Мари за руку, продолжая идти по улице.

Ханс Кристиан походил на сомнамбулу в своей запачканной сажей робе душевнобольного с широкими полосками.

Через полчаса встало солнце. Может быть, через полчаса у них уже будет их убийца.

Глава 7

— Где он?

Голос доносился издалека. Из другого мира. Или изнутри ее самой.

— Скажи мне, где он. Где Исак?

Грохот. Цветок, готовый распуститься. Мадам Кригер проснулась.

Утренняя заря светила в окна. Мужчина стоял, наклонившись над ней. Она сразу его узнала. Врач. На его лице были капли крови. Одно веко было красным, другое белым. Как на клоунской маске. Кровь была на его губах, подбородке и шее, кровь забрызгала его белую рубашку. Его руки держали ее за шею. Она видела его ненависть, как все в нем кричало о его желании покалечить ее, задушить ее, умертвить ее. Но он овладел собой. Ему было это нужно.

Ее сознание путалось, в голове было тяжело. После тяжелого похмелья, когда выпила накануне слишком много крепкого вина. Отсветы праздника, этой ночи и сна струились по ней. Последнее воспоминание о враче, скальпель, сверкающий и сияющий в его руках, который он затем погрузил в ее плоть. Она надеялась проснуться преображенной. Проснуться с осознанием того, что все звезды с неба упали на нее. Проснуться в сияющем мире, где все было на своих местах.

Но что-то ощущалось по-другому. Ничего, кроме жгучей боли в груди. Она все еще лежала на том же месте, на столе в большой аудитории. В здании стало светло, вдалеке раздались шаги. Было раннее утро, должно быть, в Академию прибыли первые врачи и ассистенты. Ей нужно было выйти отсюда, спрятаться, придумать новый план, который приведет все в порядок и расставит все вещи по местам. Она поднялась на локтях и осмотрела комнату.

— Где мой сын? Расскажи мне, ты, твою…

— В пакгаузе, — ответила она, мечтая от него отвязаться. — В порту.

От каждого слова ее тело пронзала боль, острая, как удар штыка.

— В каком пакгаузе? Скажи мне, дай мне помочь ему.

Она рассказала о пакгаузе. О складе сахара. Это было не очень умно. Наверное, ей стоило отправить его в другом направлении. Но главное, он ушел. К тому же мальчик был не в пакгаузе, она уже давно увела его оттуда. Он был в доме мадам Кригер, но у нее не было желания рассказать об этом врачу. Мальчик точно умер. Она давно не кормила и не поила его, кажется, несколько дней.

— А если его там нет, — сказал врач. — Что, если… что, если с ним что-то случилось? Я клянусь могилой Давида, что тогда я убью вас. Вы понимаете, что я говорю, вы, выродок?

Раздался звук его шагов, и он исчез из здания. Снова оставшись одна, она почувствовала немалое облегчение. Тело Юханны лежало на полу. Отброшенное в сторону, словно труп больной лисицы. Кровь залила ее лицо, шею и руки, кровь была на белой простыне, которую доктор накинул на ее грудь. Губы почернели, рот застыл в жуткой гримасе, грудь была так бледна и освежевана, словно она была цыпленком, целый день провисевшим на крюке в лавке мясника.

«Смерть некрасива, она никогда не украшает людей, которые когда-то были живыми», — подумала мадам Кригер.

Кровь была повсюду. На столе, на полу, на стенах.

Это кровь только Юханны или мадам Кригер сама истекала кровью? Как все-таки в теле умещается столько крови? Неудивительно, что она чувствовала тошноту, слабость и упадок сил. «Проклятый врач», — подумала она. Может, он специально дал ей потерять много крови, чтобы она утратила контроль. Ей нужно было срочно взглянуть на себя. Посмотреть, как все прошло. Но в аудитории не было зеркал. Может, какое-нибудь было в конце коридора, в офисе профессора. Мадам Кригер встала на ноги и упала на дверь. После того как она прошла один шаг, ей пришлось остановиться и ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Ее слишком сильно тошнило. Она чувствовала себя недостойной, ветхой, больной старухой. Как она потеряла контроль? Все силы, которые, как она представляла, наполняют ее тело после хирургического вмешательства.

Потом она обнаружила маленький шкаф, составлявший часть книжного стеллажа у дальней стены. Шкаф был наполнен лекарствами и микстурами, стоявшими вплотную друг к другу, и небольшими чашками с крышками. Контуры ее лица отразились в стеклянных крышках. Она подошла к шкафу, подняла крышку и повесила ее на стену. Она запылилась изнутри. Она взяла свою рубашку с пола и вытерла толстое стекло.

Она сделала шаг назад и принялась себя рассматривать.

«Наконец-то», — подумала она, чувствуя опьянение от долгожданного результата.

Она посмотрела на свое лицо. На прикрытую верхнюю часть тела. Нужно было это снять, убрать подальше. Она начала стягивать с себя одежду. С ключиц, вниз, прямо через живот. Она с трудом стянула с себя последний предмет туалета со звуком треснувшего шва и из-за спешки опять ощутила жгучую боль.

Она сбросила одежду прямо на пол и осмотрела себя.

Вид был ошарашивающий, волнующий, чарующий. Мужчина, который жил в ее теле все эти годы против ее воли, теперь исчез, забрав с собой плоскую грудь. Северин исчез.

Вместо него осталась только мадам Кригер.

Ее щеки пылали румянцем, слезы лились из-под полуприкрытых век. Она была пышущим здоровьем яблоком на элегантной ветви боярышника и чувствовала это всем телом. Она была воплощением красоты в изящном образе, с самой красивой грудью, какая только может быть у женщины. Она пока не могла рассмотреть себя всю и познать все свое счастье. Как только она переоделась из ужасной офицерской формы в одежду из гардероба ее сестры, ей сразу захотелось пройти по городу, попасться на глаза принцу и прийти ему по вкусу. Люди будут высовываться из окон и приветствовать ее, женщины и мужчины на улицах будут кланяться ей до самой мостовой, и солнце будет светить на нее изо всех сил. Теперь принц ей не откажет, больше не проглядит ее.

В здании раздались человеческие голоса, как раз где-то над ней.

Она ушла обратно в кроваво-красную комнату.

Боль вернулась назад, жгучая и режущая, но она не обращала на нее внимания. Это было всего лишь тело, привыкавшее к новой форме. Ей нужно было домой, дома ее превращение окончательно завершится. Она тщательно проштудировала гардероб сестры и точно знала, какое платье хотела надеть, когда встретится с принцем. Мадам Кригер снова осторожно набросила одежду на грудь и застегнула над ней рубашку так, чтобы никто не видел ту магию, которая только что произошла. Это было больно, так больно, что ее затошнило, и она чуть не упала. Только одна секунда, чтобы восстановить силы.

Она застегнула последнюю пуговицу на рубашке. Она была довольна. С болью справиться было легко, она скоро пройдет. В своих многочисленных морских походах она видела, что люди превозмогали куда более сильную боль, чем испытывала она. Кадет с лицом, буквально горевшим огнем после жестокой битвы. Остались только зубы, он плакал как ребенок, но и это прошло. У боли своя суровая арифметика, как говорил Шнайдер.

Мадам Кригер выскользнула за дверь, вышла в коридор и направилась к главному выходу, никого не встретив. Все тело ощущалось странно, словно она почти не могла идти, почти заваливалась в сторону, периодически задыхаясь. Она вышла наружу. К своему ужасу, она увидела, что Бред-гаде полна людей и экипажей, несмотря на сильный дождь. Солнце еще не встало. Она поспешила слиться с толпой, пока никто не заметил ее в дверях. Она в первый раз приблизилась к Большой Королевской улице и заметила какую-то спешку. Движение вышло из-под контроля, лошади пустились рысью, люди безрассудно пересекали улицу, два мужчины в полосатых костюмах стояли над лежавшей на земле коровой и топтались по ней. Женщина, тоже в полосатом костюме, прыгнула головой вперед в бочку с горячительными напитками, пока торговец громко ругался последними словами. Мадам Кригер почти подошла к Пиннсвинегаде[55] и повернула за угол. Она слишком поздно обнаружила двух городовых, стоявших под козырьком, защищавших их от дождя. Она спряталась под шляпой и обошла его с краю.

— Остановитесь, — закричал один из них. — Куда вы идете?

Она повернулась, готовая пуститься в бег.

— Я как раз возвращаюсь домой с праздника для офицеров в Амалиенборге. Я устал, и мне пора домой, — сказала мадам Кригер, показывая на улицу. Это движение отозвалось болью во всем теле. Как будто в грудную клетку засадили острый крюк и пронзили насквозь. Она была довольна своим ответом. Праздник в замке обозначал, что она была знатной персоной, может, даже другом королевской семьи. Кто будет чинить ей препятствия или допрашивать ее?

— Приношу свои извинения, господин, — сказал городовой и подошел к ней. — Девки опрокинули повозку с элем и крабами в рассоле. Вам нужно немного подождать, и тогда вы сможете пройти по этой улице.

Мадам Кригер могла различить толпу людей, спорящих и ругающихся, в то время как чайки слетались к источнику еды и вопили.

— Откуда пришли все эти люди? — спросил он, не желая получить ответ.

— В больнице случился пожар. Неизвестное лицо выпустило всех душевнобольных мужчин и женщин на улицы. Нас только что выбранил какой-то человек, веривший, что это было дело рук гугенотов, захвативших Копенгаген. Нападают на женщин и детей, теперь никто не в безопасности.

— Я пройду мимо. Спасибо за совет, городовой.

— Удачно вам добраться до дома, господин офицер, — сказал второй городовой. Затем он передумал и крепко схватил ее за руку. — Все хорошо?

— Да, — ответила она. Ее губы затряслись от боли.

— У вас кровь, — сказал городовой.

Она посмотрела вниз на себя. Она боялась увидеть кровь, просочившуюся через платки и рубашку. Но там ничего не было.

— Что произошло? — Городовой показал на офицерскую сумку, которую она перекинула через плечо. Посреди сумки расплывалось большое красное пятно.

— А, да, это не моя, — объяснила она. — По дороге в замок мне пришлось прекратить поножовщину в Нюхавне. Молодому матросу пришлось защищаться от ножа. Я попытался помочь, но мне пришлось отойти в сторону.

— Сборище сброда, — посетовал городовой, качая головой. — Нам здесь все время приходится предупреждать добропорядочных граждан о том, что им нужно запереть двери и не открывать незнакомым.

— Да, беда одна не приходит, — сказал второй городовой и посмотрел на облака и дождь, на время переставший их поливать.

Она отодвинула шляпу и собиралась уже пройти на Боргерсгаде. Но что-то в словах городового удивило ее.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Вы, скорее всего, должны знать, если вы пришли из замка, — ответил городовой. — Люди говорят, что молодой принц вырвался из своего изгнания и показался на празднике для офицеров. Да, должно быть, это досужие сплетни, но это не в первый раз, когда мы слышим о том, что принц пришел в компанейское настроение.

— Я этого не заметил, — ответила мадам Кригер. Одни разговоры, касавшиеся принца, утихомиривали боль внутри нее. И еще в сердце. Ее принц. Если бы он только сейчас ее увидел, понял, что она сделала для него.

— Его величество сразу пришел в ярость. Теперь он сошлет своего зятя в Исландию. — Городовой покачал головой. Мадам Кригер не знала, что было виновато в этом больше: поведение принца или решение короля.

— В Исландию? — спросила мадам Кригер. — Как же так?

Первый городовой перебил их:

— Мой брат стоит на Главной заставе. Он говорит, что королевский фрегат будет здесь после обеда. И принц взойдет на его борт.

Мадам Кригер почувствовала, как кровь отлила от головы. На мгновение оба городовых в ее сознании превратились в две небольшие булавки. «Это никуда не годится, — подумала она. — Это не должно было произойти».

— В Толдбоден? — спросила она, пытаясь скрыть отчаяние.

— Квестхусбруен. «Вечерняя звезда» уже готова к отплытию.

«Вечерняя звезда», — подумала мадам Кригер. Это должен быть знак. Это был тот самый корабль, на котором она и принц встретились в первый раз.

— Мне нужно домой, доброго вам дня, — сказала она и поспешила прочь, не дожидаясь ответов городовых.

Идти было сложно. Как будто ее резали острые ножи и кололи иглы при каждом шаге. И ничего не было хуже, чем эта новость о принце. Она не сдастся. Как только принц поймет, на что она пошла ради него, все изменится. Они будут вместе в море, где все началось. На «Вечерней звезде». Они начнут путь в счастливое будущее.

Глава 8

До того как они отправились в Нюбодер, им пришлось поручить Крошку Мари Саломине. Та была пьяна, когда они нашли ее в трактире на Улькегаде. Ханс Кристиан ждал снаружи, пока Молли упрашивала старую проститутку присмотреть за Мари, может быть, достать ей где-то миску каши. Ханс Кристиан понимал, что Молли была недовольна подобным выходом из ситуации, но перспектива встретиться с убийцей, держа за руку Мари, была еще более неприятной и пугающей. Трактирщица одолжила Хансу Кристиану рубашку и пару брюк, оказавшихся ему коротковатыми, и он смог сбросить с себя прожженную и пропитавшуюся потом робу душевнобольного. Город был более шумным и опасным, чем обычно. Они лавировали между расколотыми бочками, разбитыми тачками и повозками. Церковные колокола звонили, и со всех башен доносились крики. Сумасшедшие нападали на рыбачек по дороге на рынок, бросали камни во взрослых и детей и во всех, кто показывался у них на пути. Несколько мужчин сидели на статуе рыцаря на Новой Королевской площади и вопили, что скоро подъедут паровые машины.

Ханс Кристиан и Молли повернулись на Готерсгаде.

— Так что мы знаем, что он офицер, — вспомнил Ханс Кристиан, мучаясь одышкой. — И что его фамилия начинается на К. И что у него есть отметина на левом безымянном пальце.

— Нет никакой уверенности в том, что он дома, может, он ушел, как он обычно делал, на этот раз с модисткой, — сказала Молли и остановилась.

Ханс Кристиан быстро затащил Молли в ворота. Табун выпущенных на волю душевнобольных пробежал мимо них, лупя по всем предметам и людям и вдребезги разбивая стекла и товары у лавки мелкого торговца. Ханс Кристиан закрыл Молли собой, пока стадо не исчезло.

— Ты права, — сказал Ханс Кристиан. — Но нам нужно это проверить.

Они пересекли улицу и пошли по Адельгаде.

— Что мы теперь будем делать? — спросила Молли, когда они остановились у входа в офицерский квартал.

Ханс Кристиан всегда хорошо запоминал названия улиц. Лёвестреде[56], Нелликестреде[57], Тюльпанестреде[58]. В тот момент они стояли на Пиннсвинегаде, где деревья были увешаны выстиранным бельем, а флаг на вершине высокого флагштока слабо трепетал в почти безветренном утреннем воздухе. В большинстве небольших домов в окнах и дверях стояли обеспокоенные женщины и дети. Свинья хрюкнула и забежала за угол.

Они чуть не потеряли направление на улицах. Здесь было много домов и много дверей.

— Мы не можем ходить здесь и повсюду стучаться, — заключил Ханс Кристиан.

— Подожди, — сказала Молли и показала вниз, в подвал. Это была таверна. Лавка хлебных крошек — гласила покосившаяся табличка над дверью. Запах самогона и хлеба просачивался через наполовину открытую дверь. — Я зайду внутрь и спрошу, знает ли кто-то офицера, фамилия которого начинается на букву «К».

Ханс Кристиан ждал снаружи. Некоторые вещи лучше получаются у женщин, например, разговаривать с пьяными матросами в трактире, не опасаясь, что тебя побьют. Другие вещи лучше получаются у мужчин. Просто Ханс Кристиан никогда не чувствовал, что у него что-то получалось. Или он был тем самым человеком, которым воздают честь и кладут цветы к памятнику на площади родного города. Его вид был слишком нелепым, а любопытство слишком шумным. Он часто изучал собственные пальцы и думал, что их силы достаточно как раз для того, чтобы держать перо. Они не были предназначены для того, чтобы выбивать шкуры, пришивать подошвы или наполнять порохом толстые оружейные стволы так же, как это делал его отец. В окнах трактира он мог видеть Молли. Ее баснословная легкость сходиться с другими людьми почти заставляла его ревновать. Может, он и умел разговаривать с вещами и дурачками, но несколько раз ему бы явно больше пригодилось умение разговаривать с людьми.

— Мне дали три имени, — сказала Молли, вырвав его из его потока мыслей. — Но, может быть, есть и еще, они могли и забыть кого-нибудь. А может, они и знают не всех. Они написали список с именами и адресами. — С этими словами она протянула Хансу Кристиану записку.

— Кригер, Карлсен и Кронборг, — прочитал он. — Первый из них живет в доме номер двадцать три на Ревегаде[59]. Это одна из тех улиц, мимо которых мы прошли.

Они завернули за угол и прошли по улице. Ревегаде оказалась маленькой и окаймленной тощими березками.

Дом располагался в тени. Пара глубоких трещин пробегала по известковой стене. На двери было написано Кригер. Других имен не было. Дверной звонок не издал ни звука, и ему пришлось дергать за него много раз до того, как ему открыли дверь. Лицо с другой стороны чуть не заставило его сделать шаг назад. Женщина выглядела слабой и бессильной. Возможно, она была больна. Хотя она и была наполовину скрыта во тьме, она выглядела почти так, будто ее наметила своей целью сама Смерть. Кожа не имела никакого цвета, но глаза были почти притягательны, и лицо красивым.

— Кригер? — спросила Молли.

— Да, — ответила женщина своим напряженным голосом. Она посмотрела на Ханса Кристиана и Молли. — Кто вы?

— Мы ищем вашего мужа, — ответила Молли.

— К сожалению, я не замужем, — сказала женщина, пытаясь закрыть дверь.

— Мы недавно узнали, что здесь живет офицер с таким именем, — ответила Молли.

— Может быть, вы имели в виду моего брата? Северина?

— Ваш брат, да. Он дома? — спросила Молли.

— Северин не показывался здесь вот уже несколько недель, — ответила она и посмотрела в темноту дома. В ее глазах отражалась боль. Она взяла себя за грудь. — Он посвятил свою жизнь морю и служению короне. Вы должны извинить меня. У меня важное дело.

— Конечно. Разрешите только задать вам последний вопрос. — Молли протянула ей носовой платок. — Вы это узнаете? У вашего брата есть подобная вещь?

Женщина посмотрела на него.

— Разрешите мне взглянуть, — сказала она, крепко ухватившись за него. Тщательно изучила его. И протянула обратно Хансу Кристиану. — Я так не думаю. Я никогда его не видела.

Ханс Кристиан взял платок обратно и затолкал обратно в карман пиджака.

— Спасибо, фрёкен Кригер, — ответил он.

Следующего в списке звали Карлсен.

— Что там написано? — спросила Молли, держа перед собой список.

— Дельфинегаде[60], — сказал Ханс Кристиан, обдумывая произошедшую встречу с фрёкен Кригер у себя в голове. Он еще не рассказывал об этом Молли, но если те видения, которые приходили к нему в палате для душевнобольных, имели какой-то смысл, то убийца был мужчиной, по тем или иным причинам пытавшийся превратиться в женщину. Но фрёкен Кригер, скорее всего, все-таки была женщиной, да к тому же была явно больна. Этого мужчина изобразить бы не смог, это все-таки был не спектакль. Ханс Кристиан имел подобный опыт, он много раз участвовал в театральных постановках в балете или водевиле. Но все же печать какой-то странности лежала на фрёкен Кригер. Ханс Кристиан не мог прямо сказать, что же это было такое.

Молли знала дорогу и уверенно шла по ней. Нужно было пройти по Адельгаде, потом по Элсдюргаде[61], завернуть за угол на Дельфингаде, которая была чуть шире других улиц. Один дом походил на другой как две капли воды. Молли постучалась.

— Отто спит, — раздался голос маленькой женщины, когда она открыла дверь. — Что он натворил?

— Разрешите нам самим поговорить с вашим мужем, уважаемая, — сказал Ханс Кристиан, пытаясь достичь того самого тона и высоты голоса. Он уже знал, что многие жильцы этих квартир уже встречались с Козьмусом.

Это сработало. Женщина отошла в сторону.

Они осторожно вошли в гостиную, миновав темную прихожую. Хансу Кристиану пришлось наклоняться каждый раз, когда ему приходилось проходить под тяжелыми деревянными балками на потолке. Альков в углу был завешен клетчатыми гардинами.

— Отто? — спросила жена. Она отодвинула гардину в сторону и потянула за большой палец ноги. — Отто, ну вот теперь за тобой послали.

Ханс Кристиан осмотрел гостиную. Как живет убийца? Можно ли увидеть образ человека по вещам, которые его окружают? Нет, это была полная ерунда. Зло нельзя прочитать по изящной комнате и фарфору. Оно жило не в крупных и мелких вещах, а в людях. Но взгляд все равно сам собой бродил по стенам, полкам и прялке. Рядом с печной дверцей висела сабля. С другой стороны висела картина, изображавшая морскую баталию, может быть, Копенгагенское сражение.

Речь идет о жажде, напомнил Ханс Кристиан самому себе. Жажде стать кем-то другим, не тем, кем сотворен этот человек. Жажда жила в самой глубине сердца убийцы. Она была такая сильная, такая жестокая, что заставила его убить человека.

Он вспомнил дом своего детства в Мюнкемёллестреде. Каждый день с восхода до захода солнца отец сидел со своей болванкой и рожком для обуви и пытался починить подошвы и каблуки на деревянных башмаках бедняков, сапогах и сандалиях за сущие гроши. Но в своем сердце отец всегда мечтал стать кем-то другим. Сначала он мечтал стать адвокатом и использовать свою силу представлять аргументы в пользу дела. Позже он мечтал зарабатывать на жизнь как солдат и снискать славу и состояние в Наполеоновских войнах. Но о карьере адвоката сапожник не мог и мечтать, а поле боя не могло закончиться ничем иным, кроме как кратковременной встречей со Смертью, которая в итоге и забрала его после того, как он вернулся домой с войны. Он умер, все еще полный жажды жизни, которую он так никогда и не получил.

Жажда как ночной кошмар, как болезнь крови.

— Кто вы? — проквакал мужчина. Отто. Он выполз из кровати. Неряшливая рубаха свисала с его тела, имевшего почти бледно-зеленый цвет. Он исчез в другой комнате. Стул со скрипом проволокли по полу, открыли шкаф. — Должно же у человека быть право надеть брюки? — пояснил он.

Ханс Кристиан попытался сравнить голос Отто с голосом человека в белой маске на балу в замке.

— Вы левша? — спросила Молли, пока мужчина одевался.

— Я такой же правша, насколько им можно быть с тремя оставшимися пальцами, — сказал Отто, помахав правой рукой, на которой не хватало двух пальцев.

Молли послала Хансу Кристиану вопросительный взгляд. Это был он?

Он этого не знал.

На подоконнике лежала бутылка с трехмачтовой шхуной в небольшом море. Должно быть, поместить его внутрь было трудной работой. Требовался пинцет, ловкость пальцев и долгие часы тяжелой сосредоточенности.

— Вы, конечно же, из Организации помощи ветеранам морского флота? — спросил Отто и заправил рубашку в пару брюк, пока Ханс Кристиан осматривал его. Рост сходился с ростом убийцы. И сложение, насколько помнил Ханс Кристиан. Глаза были близко посажены, а нос был плоским, как у драчуна, но голос? Было сложно понять.

Ханс Кристиан протянул Отто платок.

— Это ваш?

Мужчина покачал головой.

— Здесь написано А. В. К., я не знаю никого, кого бы так звали, — сказал Отто и взял носовой платок так, чтобы Молли его забрала. Отто продолжил рассказывать о поддержке в форме ломтя хлеба и фляжки крепкого вина и просил оказать ему поддержку как ветерану, пострадавшему в сражениях.

Но затем что-то привлекло внимание Молли. Она, не говоря ни слова, показала Хансу Кристиану платок, показывая на небольшую деталь на ткани. Красное пятно, почти на нем исчезнувшее.

— Оно все время здесь было? — шепнул он.

Она покачала головой.

Ханс Кристиан потрогал пятно. Оно все еще пачкалось. Немного, но достаточно для того, чтобы стало ясно, что его посадили недавно. Он осторожно попробовал оставшуюся на пальце каплю на вкус. Она оказалась сладкая и немного клейкая, но он сразу понял, что это было.

Это была кровь.

Ханс Кристиан уставился на пальцы Отто, на пальцы Молли, на свои собственные пальцы. А потом он понял, что был только один человек, державший его в руках достаточно долго, чтобы испачкать кровью. Он довольно сильно потянул Молли за собой к выходу из гостиной, прямо к двери. Отто остановился на полуслове и посмотрел им вслед.

Молли смогла только махнуть Отто рукой, и затем они оказались за дверью.

— Куда мы идем? — громко спросила она у Ханса Кристиана, пустившегося в бег. — Подожди меня.

Они побежали назад, тем же путем, каким пришли. Ханс Кристиан все время пытался понять непонятное. Как мужчина мог жить в теле женщины? Это было так дико, странно, но все же так логично, что он не смог сформулировать это и произнести вслух. Он покачал головой на собственные рассуждения. Должно быть, его фантазии убежали вперед него, притом уже не в первый раз. Разумеется, фрёкен Кригер не могла быть мужчиной. Когда они почти подошли к дому, где они были совсем недавно, они ускорили шаг. Ханс Кристиан постучался. Один, два, три раза.

— Фрёкен Кригер, — позвал он. — Фрёкен Кригер.

«Возможно, мадам Кригер вышла за покупками как раз после их визита. Либо она все еще внутри, но боится их впустить, — подумал он. — Вроде она сказала, что у нее было какое-то важное дело?»

Молли подала знак и приложила ухо к двери.

— Что это? — Ханс Кристиан не мог ничего расслышать.

— Там кто-то есть. Голос.

— Что он говорит? — спросил Ханс Кристиан.

— Он говорит «заходите». Или «уходите». Сложно что-то расслышать.

Они посмотрели друг на друга. Он не был уверен, что у него хватит на это смелости. Вдруг убийца ждет их с другой стороны? Но он не успел ни сказать, ни сделать что-либо до того, как Молли взялась за дверную ручку и толкнула дверь.

Глава 9

Ханс Кристиан все же вошел. Дом был темным, только несколько редких солнечных лучей смогли проложить себе путь через щели в ставнях.

— Фрёкен Кригер? — позвал он.

Теперь они смогли лучше расслышать голос, все еще слабый.

— Я не могу спуститься, — сказал он, и что-то в нем звучало знакомо.

Лестница вела наверх, на второй этаж.

Слева от лестницы был небольшой кабинет. Ханс Кристиан наклонил голову в низком дверном проеме и посмотрел вокруг. Старые часы тикали, вертелись стрелки. Он и правда стоял в доме убийцы? На стене над зеленым диваном висела картина, изображавшая шхуну с парусами, раздутыми ветром. На столе лежали ножницы и перо. Он вернулся назад. Пол был присыпан песком и аккуратно подметен. Он потрескивал при каждом шаге. Низкая дверь, ведущая во двор, стояла открытой и хлопала на ветру. Ханс Кристиан просунул голову наружу. Это был ухоженный двор. В углу стояла бочка. Из нее смог вырасти розовый куст, и дровяной сарай за ним почти исчез. Пара куриц беспокойно захлопали своими подрезанными крыльями.

Во дворе не было ни звука, кроме кудахтанья куриц и детского плача, доносившегося откуда-то поблизости.

Он последовал за Молли, которая прошла другим путем, через кухню. Она наклонилась и подняла с пола несколько серных спичек. Две из них были красными от крови. Она показала их Хансу Кристиану.

Это место, этот дом были декорациями какого-то чудовищного спектакля.

— Фрёкен Кригер, — снова позвал Ханс Кристиан.

Никакого ответа. Он показал на лестницу.

Они осторожно приблизились. У подножия лестницы лежал саквояж, из которого торчал конверт, платье и летняя шляпка. Что-то было упаковано, но затем развязано. Они начали подниматься наверх, по одной ступеньке. Ханс Кристиан попытался запомнить, какие ступеньки скрипели больше остальных.

— Я здесь, — раздался слабый голос. — Кто это?

«Это западня?» — подумалось Хансу Кристиану. Способ заманить их поближе, чтобы убийца смог напасть на них с ножом или застрелить с близкого расстояния?

С лестницы им было видно комнатушку с платьями, сапогами и шляпами. Здесь были униформы и платья, белые сапоги, натертые гусиным жиром, и туфли с высокими каблуками, и сюртуки, и корсеты.

Ханс Кристиан заглянул в следующую комнату.

Это была совсем простая каморка. Небольшой стол с книгой и масляной лампой, кровать, застеленная так, как это делают только офицеры. Над кроватью висела красивая сабля, рукоятка которой была закручена подобно букве «С». Как раз рядом с кроватью стояло небольшое изображение в рамке. Датский Королевский Морской Флот, медаль за храбрость. Пожалована Северину Кригеру в 1828 году за героический поступок спасения жизни в открытом море в числе всех прочих принца Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургского, чья благодарность будет вечной.

Ханс Кристиан поднял рамку и, не произнеся ни слова, показал ее Молли. На столе лежал памфлет из Королевской научной академии. В. Х. Шнайдер как приглашенный докладчик. Идеальные люди и их работа.

Шнайдер. Это снова был он. Купец с мальчиком на цепи.

Ханс Кристиан заглянул в памфлет. Там было написано, что Шнайдер прочтет лекцию о своей доктрине о преобладании рассудка, о праве умнейших на управление, и она будет сопровождаться подачей чая, кофе и венских пирожных. Ханс Кристиан представил себе, как Северин Кригер сидел там, увлеченный и внимательный, слушая доклад. Возможно, это он вывел на полях памфлета фразу «Милосердие — слабое звено умных людей», подчеркнув ее два раза.

«Неужели зло выглядит именно так?» — подумал Ханс Кристиан.

— Сюда, — раздался слабый голос из комнаты за стеной.

Из этой каморки дверь вела еще в одну комнату. Там было темно, гардины были задернуты на обоих окнах. Было душно, и пахло спертым воздухом.

Женщина лежала на кровати, но эта была не та же самая, что еще недавно открывала им дверь. У этой женщины были длинные светлые волосы, которые были неопрятно убраны под белый чепчик. Когда Ханс Кристиан и Молли переступили через порог, она поправила себе подушку и выпрямилась.

Комната была белая, убранная по-спартански, как келья в монастыре. Умывальник на небольшой ножке стоял в углу. У кровати была пустая тарелка и стакан.

— Кто вы? — спросила женщина. — Это вы стучались недавно?

Ханс Кристиан подошел к кровати. Глаза женщины были открыты, но взгляд словно блуждал мимо них, да, почти что мимо по стенам простой комнаты, к далекому горизонту, отбрасывавшему пылающий отсвет в светло-голубых глазах. Черты ее были красивые, элегантные, особенные, но все же она была не так красива, как та женщина, что открыла дверь.

А эта девушка была на несколько лет моложе — и слепая.

Сердце екнуло у Ханса Кристиана, когда он это понял.

— Мы из Фонда поддержки ветеранов флота, — объяснила Молли и помахала рукой перед глазами женщины. Женщина ничего не сказала, но немного подвигала головой, словно почувствовала дуновение воздуха на лице. — Мы ищем господина Кригера.

Рука женщины поднялась над покрывалом и схватила Молли за плечо.

— Северин — мой брат, вернее, старший брат, — сказала она. — Он все же очень хороший человек, такой дружелюбный. Вы его не встретили, когда стучались? Я была уверена в том, что он открыл дверь.

Молли послала Хансу Кристиану непонимающий взгляд.

— А вас как зовут? — спросила Молли.

— Августа Валентина Кригер, — ответила женщина и немного приподняла голову.

Ханс Кристиан показал на платок в кармане Молли. Она посмотрела вниз и осторожно протянула его вперед. Ее пальцы пробежали по трем буквам по краю платка. Ханс Кристиан кивнул.

Это платок его сестры. А. В. К.

Женщина сделала движение, почти как будто она узнала острый цитрусовый запах от платка.

— Знаете ли вы, где находится ваш брат? — продолжила Молли.

— О, он только что ушел. Неправильно было стучать два раза. В чем вообще дело? Не то чтобы я не справлюсь без помощи моего брата, но могу ли я рассчитывать хоть на какой-то вклад? Вы не скажете?

— Спасибо, фрёкен Кригер, — сказала Молли. — Но мы здесь только для того, чтобы выяснить, где находится ваш брат, так что скоро мы уйдем.

— А почему у вас такой интерес, если мне можно спросить? — поинтересовалась женщина.

Молли замешкалась, посылая Хансу Кристиану тихую просьбу о помощи.

— Пособие, — сказал он. — Хорошие деньги, несколько сотен ригсдалеров для вашего брата и его слепой сестры, но ему нужно обратиться лично.

Женщина потянулась и схватила за руку Ханса Кристиана. Ее омертвевшие глаза уже были мокрыми от слез.

— Это правда, все так и есть? Подумать только, где нас может ждать счастье. С тех пор как ушел из жизни наш отец, нам приходится туго затягивать пояса.

— Ну у вашего брата же есть работа? — уточнил Ханс Кристиан. — Разве он не работает в замке?

— Вы имеете в виду особые поручения, которые он выполняет для королевских особ? Они нашли его за последние несколько недель, но, к сожалению, расплатились только кольцом. Ему нужно было приходить домой со службы, чтобы ухаживать за мной. Он заботливый брат, лучшее, что можно пожелать, — добавила сестра, вытирая мокрые глаза краем простыни. — Вы, наверное, знаете, что он принял награду за храбрость, проявив большой героизм?

— Мы бы лучше поговорили с ним, — сказала Молли нетерпеливо.

Сестра на мгновение замолчала.

— Он так быстро убежал по своим делам, что забыл сказать, когда вернется. Но он был и не такой ласковый, как обычно, я получила только поцелуй в лоб. А потом он пошел. В порт.

— В порт? — спросил Ханс Кристиан. Это слово было как удар молнии, слишком громким для этой маленькой каморки.

— Ему нужно попрощаться с самим принцем Фредериком, которому он служил много лет. И сейчас им нужно будет провести вместе несколько важных минут. Они как братья по крови. Северин рассказывал мне, что они понимают друг друга, как могут только офицеры.

— А Северин был дома вечером? — спросила Молли.

— А разве вы не из Морского фонда? — Сестра выглядела удивленной. — Тогда вы должны были знать о празднике для офицеров. Маскарад, насколько я знаю. Северин был там почетным гостем. Он в первый раз пришел домой под утро. Это был прекрасный праздник, он, наверное, танцевал по велению сердца.

Молли должна была что-то сказать. Прервать его сестру. Развеять ее иллюзии. Но Ханс Кристиан покачал головой. «Пусть она витает в своих фантазиях», — подумал он. Она жила в своем собственном мире. Это может быть лучшим местом для жизни, если человек все-таки не может увидеть то, что правильно.

— Мы не хотим больше вас беспокоить, фрёкен Кригер, — сказала Молли и вышла из комнатушки.

— Спасибо за визит, — сказала женщина. — Я надеюсь, что вы найдете Северина. Бог знает, помощь от короля поможет нам справиться с нуждой. Несколько месяцев назад одного нашего соседа оставили без крыши над головой. — Женщина перекрестилась.

Они тихо пошли по лестнице. Мысли бродили по кругу в голове Ханса Кристиана. Чувства вились водоворотом в его груди и животе. Офицер, ухаживавший за больной сестрой. Офицер, спасший принца от утопления в море. Офицер, который пытался стать женщиной. Зачем? Зачем нужна эта замена? Может быть, это не что иное, как его собственное желание узнать мир, узнать, чему он сам принадлежит, тоска по Неаполю, Риму и Парижу после минуты, даже не часа, в компании Эдварда. Желание написать пьесу или рассказ.

Может ли брат слепой сестры иметь что-то общее с тем человеком, которого он спас на море? Началось ли все с невинных объятий и братских чувств? Было ли все это попыткой впечатлить необузданного принца? Почему мир построен так жестоко, что две разнозначные величины могут испытывать симпатию друг к другу, но никогда не соединяться? Может ли осел испытывать чувства к огородному пугалу, смастеренному крестьянином?

Его мысли прервались звуком детского плача. Он уже почти забыл про него.

Теперь он начался снова. Сильнее и пронзительнее. Услышав его, они оба устремились во двор.

— Эй? — закричал Ханс Кристиан.

Тогда звук исчез. Пропал в порывистом ветру.

Двор был не больше пяти-шести аленов с каждой стороны. Он был огорожен дощатым забором высотой в человеческий рост. Ханс Кристиан заглянул в дровяной сарай. В сухой земле была прочерчена дуга, говорившая о том, что дверь в сарай недавно открывали.

Может быть, Северин не ушел? Может, они просто его не нашли?

Может, он подумал, что лучше будет спрятаться?

Ханс Кристиан подошел поближе и взялся за дверную ручку. Если бы только у него было с собой оружие. Что-то, чем можно защититься. Он подумал о сабле на стене комнаты Северина. Может быть, стоило сходить назад и принести ее? Маленькая дверь поддалась, и слабый свет с трудом проник внутрь. Там лежало седло и уздечка, старая одежда, ящик с инструментами, древесина, старое покрывало, застилавшее что-то.

Затем они услышали какое-то шуршание и царапанье. Может, это было какое-то животное?

Ханс Кристиан приподнял угол покрывала и увидел край ящика. Необычный сундук того вида, с которым люди обычно путешествуют. Он видел, как их клали на крыши дилижансов, когда путешествовал по Европе. Он был заперт на большой засов.

— Ханс Кристиан? — Молли стояла позади него. Она подошла к нему поближе. — Нам нужно уходить. Идти в порт.

— Почему в сундуке проделаны отверстия?

Никто из них не смог ничего сказать, теперь они оба уставились на сундук. Черные дыры.

— Юханна, — прошептал Ханс Кристиан.

Он взял большой молоток из ящика с инструментами, поднял его над замком на сундуке и ударил один раз, затем второй и третий. Тогда замок поддался, и дужка выпала из крепления. Он взял крышку сундука и поднял ее вверх.

Внутри ничего не оказалось. Только отверстие с небольшим отделением, наполненным лоскутами, пуговицами, иголками и нитками. Больше в нем не было ничего.

— Ничего тут нет. Пошли уже, — снова повторила Молли. — Если Северин уплывет вместе с принцем, будет уже слишком поздно.

Слабый звук. Ханс Кристиан был почти уверен. Он приложил палец ко рту и наклонил голову поближе к сундуку.

В то же мгновение он схватился за верх ящика и разворошил его, выбрасывая все тряпье через голову во двор. Он добрался до дна сундука. Поднялась волна зловония.

На него уставилась пара небольших глаз. До ужаса испуганных глаз.

Это был маленький мальчик. Он был связан по рукам и ногам, и кляп был вложен в рот. Он пытался что-то сказать, произнести слово, но не мог. Выходили только нелепые звуки.

— Что за черт? — громко выругалась Молли.

Со второго этажа раздался голос сестры.

— Это ты, милый Северин? Ты вернулся?

Нет, подумалось Хансу Кристиану. Милый Северин не вернулся. И уже не вернется. Человек должен находиться в высшей степени отчаяния, чтобы оставить свою слепую сестру и маленького мальчика в чемодане. Только человек, готовый на все, совершит что-то подобное.

Человек, преступивший самого себя. Человек, который больше не является собой.

Теперь этот человек направлялся прямо в порт. Чтобы добраться до своего принца.

Глава 10

В груди мадам Кригер все кололо, жалило и горело огнем. Кожа была чувствительная и натянулась так, будто ее не хватало, чтобы прикрыть плоть. Она чувствовала, как кровь вытекала с подкладки платья, и ткань облепляла ее рану. Она обернулась через плечо. Она знала, что они шли за ней. Это был только вопрос времени, она должна была спешить. Она была так близка.

Мадам Кригер так и не смогла найти пугающую жену капитана, которую можно было уговорить посмотреть за сестрой за один-два скиллинга. Сколько дней и ночей Августа будет мучиться отчаянием в своей комнатушке, пока не встанет с кровати и не спустится в гостиную? Мадам Кригер видела ее перед собой. Как она ходит по комнате, нащупывает предметы и натыкается на них, и с криком зовет кого-нибудь на помощь. Как она в самом конце падает и пытается понять, как ее оставили. Единственный человек, который был у нее во всем мире, исчез, не попрощавшись и не оставив записки. Сколько времени пройдет до того, как Августе придется уйти, чтобы жить как иждивенка в доме призрения для калек?

Мадам Кригер перепрыгивала через помои и грязь на мостовой. Пробежала мимо двух молодых людей, которые выбивали старую лошадиную шкуру, и мимо солдат, которые несли караул на углу Толбудвай. Добропорядочные горожане на Большой Королевской улице с тревогой смотрели в окна, выглядывая городовых верхом на лошадях и наблюдая за беспорядком на улице.

Никто не смотрел на бежавшую женщину.

Ну, может быть, они и смотрели. Смотрели и мужчины, и женщины. На ее приятную глазу внешность, на грудь и на ноги, подчеркнутые элегантным платьем. Они смотрели на несчастную красивую женщину, раскрасневшуюся и взволнованную, на убегающую невинность. Но никто не остановил ее и не попробовал это сделать. Да и зачем им? Ей лучше было убежать. Все женщины бегали от безумцев в бурлящем хаосе, в который превратились улицы. К тому же мадам Кригер была не просто женщиной. Об этом она много думала за последние дни. О том, что она больше, чем просто женщина. Это было больше биологической принадлежности к полу, определявшейся случайным капризом природы. Она сама выбрала быть женщиной. Она была женщиной больше, чем любая другая женщина, больше, чем проститутка, больше, чем принцесса, больше, чем Юханна.

Площадь Святой Анны была совершенно пуста. Обычно в восточном конце раскладывался небольшой рынок, но не сегодня. Только пара рыбников, торговец мясом и бакалейщик осмелились поставить прилавки, да несколько городовых стояли и объясняли тучной фрау с ее помощницей, что они могут без опасений передвигаться по кварталу. Они успокаивали тем, что большинство безумцев уже арестовано и вывезено за город. Мадам Кригер ускорила шаг, на мгновение испугавшись, что сейчас упадет в обморок.

Она поправила шляпку и прошла мимо городовых.

Теперь она сможет туда успеть. На корабль. На «Вечернюю звезду».

Сверкающий просмоленный фрегат, заставлявший два брига в порту походить на крохотные ялики. Белые паруса были опущены. На вершине трех мачт флаги развевались на нежном юго-восточном ветру. Идеальное направление, чтобы править на север. Чайки кружились вокруг набережной как нетерпеливые пчелы. Порт был наполнен суетой. Здесь десятками разгружались тележки и повозки с провиантом, и гудел плотный поток мальчиков, балансировавших по двум трапам с тяжелыми бочками и мешками, загружаемыми на палубу. Грубый мужлан гофмейстер командовал рабочими, дуя в тонкий свисток. Капуста, вяленая треска и свежая солома для сохранения свежести. Коньяк и яблоки для принца. Никто не мог попасть на борт, не получив разрешения пройти от гофмейстера. Он открывал крышку и контролировал, что это и куда кладется.

Мадам Кригер мешкала. Теперь она поняла, что не сможет просто пройти на борт. У нее не было ни документов, ни приглашения. Если бы принц узнал, что она пришла, он бы сразу ее пропустил, но она бы смутилась. Их встреча должна была быть такой же неожиданной, как и в первый раз, когда они увидели друг друга. Мысли снова вернулись к шторму в море и той ночи, когда он упал за борт, как ей пришлось нырять, чтобы найти его в бездне вод. Холодные губы, когда она возвращала его к жизни на берегу, его глаза, которые вдруг раскрылись, искра, пробежавшая между ними обоими, когда их взгляды встретились.

Потом снова защипали иглы на тонкой коже под ребрами, и она почувствовала, как куски холодного чужого мяса прижались к горячей ране. Она была раздражительна, все чувства обострились. Все звуки и движения казались слишком громкими и слишком большими.

Как ей пройти на борт?

Каждый раз, когда опустошалась телега или повозка, скрипя колесами, подкатывалась новая. В очереди ждало еще примерно двадцать повозок. Если ей не повезет, их опустошат, и корабль уплывет, как только последний мешок окажется на борту. Мадам Кригер с близкого расстояния наблюдала, как провиант, бочки и тяжелые ящики проносились по широкому трапу, пока чемоданы, подушки и книги вносили по трапу поменьше. Когда один из мужчин, а именно повар, с которым мадам Кригер доводилось вместе ходить на корабле, затруднился с тем, чтобы загнать большого борова по широкому трапу, остальные мужчины поспешили ему на помощь и оставили небольшой трап без внимания. Мужчины вопили и кричали, когда свинья наконец-то исчезла за перилами. Сразу после этого они вернулись на свои места.

Если бы она только могла отвлечь внимание этих мужчин. Как раз сейчас пришло время для табака. Мужчины закурили трубки, и, казалось, они обсуждали что-то важное, ожидая чего-то. Гофмейстер стоял, уткнувшись глазами в стопку бумаг. Слесарь был уже готов поднять небольшой трап на борт.

— Какой впечатляющий корабль, — сказала женщина с зонтиком от солнца, развевающимся на ветру.

— «Вечерняя звезда», — сказал ее муж, остановившийся около мадам Кригер. — Он же, кажется, один из королевских фрегатов?

«Да», — уже захотела сказать мадам Кригер. Новая грудь горела под платьем. Тошнота снова вернулась, и в этот раз еще сильнее. Может быть, она потеряла слишком много крови?

— Что-то не так? Вы выглядите болезненно, — сказала женщина, но мужчина уже уводил свою супругу прочь. В городе уже отпечатался страх перед болезнями. Ужас перед холерой все время цвел бурным цветом.

Мадам Кригер почувствовала облегчение. Последнее, что ей сейчас нужно, — это вопросы любопытствующих. Пара городовых показалась вместе с директором полиции. Он стоял, сложив руки крест-накрест, и выглядел так, словно лично пришел убедиться, что принца выслали подальше.

И вдруг что-то произошло.

Мадам Кригер видела, как это произошло. Одно событие за другим.

Моряк сплюнул в ведро с рыбьими скелетами. Крыса выпрыгнула из ведра и пробежала по мостовой, между людьми, животными и повозкой с бочками, которая стояла перед кораблем. Хотя шоры на глазах не давали лошади с повозки с бочками испытать страх перед бегством маленького шерстяного животного, она все же сделала быстрый шаг вперед, так что бочка скатилась с повозки и раскололась о камни мостовой с громким шумом. Он испугал лошадь еще больше, чем крыса, и заставил ее встать на дыбы. Женщина закричала и прижала к себе ребенка. Переполох распространился на всех на набережной, кроме пары храбрых мужчин, которые пытались успокоить лошадь, но животное уже было напугано. Чайки кружили вокруг вершины фок-мачты и яростно кричали на прощание. Сначала с повозки скатилась одна бочка, а потом и остальные ее товарки перекатились через край. Сало, картошка и пиво так и полетели во все стороны. Раскатистый смех и ругательства взвились над портом. Городовые подняли глаза, у них всегда был хороший нюх на скандалы. Гофмейстер разбросал свои бумаги и быстро побежал через пустую бочку, чтобы взять лошадь за недоуздок.

«Это была случайность. Цепочка совпадений», — подумала мадам Кригер. И сейчас она привела к тому, что было нужна ей больше всего: отвлечению внимания. Только мгновение, когда за меньшим трапом никто не наблюдал. Мадам Кригер поспешила из своего убежища за повозкой, мимо высокого экипажа с ящиками, прямо на мост. Она не тратила времени зря. Быстро взошла на мост, вверх по крутым ступенькам, над леером и на борт фрегата.

Она повернула за мачту и посмотрела через плечо. Никто ничего не заметил, она была в этом уверена. Ну или, может быть, подумали, что она — достопочтенная фру с разумным поручением на корабле. Лестница шла вниз. Восемь или десять маленьких ступенек, и вскоре она уже стояла в небольшом коридоре, двери которого вели в кабинет и в салон. Мадам Кригер быстро посмотрела на первую дверь с левой стороны, ведущую в кабинет, где большая морская карта и различные инструменты были раскиданы по столу в кругу света ярко горящей сальной свечки. Корабль пришел в движение, и все заскрипело.

Люди снова начали перетаскивать вещи на борту.

Мадам Кригер поспешила в самый конец коридора в кают-компанию. Свет пробивался через оконные стекла на потолке и через высоко расположенное окно над кроватью. Красивая, почти священная комната, походившая на этаж в ме ньшем замке. Здесь же был рубиново-красный шезлонг и глубокое кресло около деревянного стола, прибитого гвоздями к полу. Рядом с креслом стоял флаг с золотым древком с саблей черного железа, саблей лейб-гвардии и длинным кинжалом. Над шезлонгом, на золотой цепи, висела птичья клетка c двумя золотыми канарейками, которые не издавали ни звука, а только метались по прутьям.

У стены стояла неестественно огромная кровать, примерно шесть на шесть аленов в длину, забросанная многочисленными подушками, перинами и шкурами. Мадам Кригер позволила себе немного посидеть на кровати, полежать на ней и зарыться в кроваво-красных тюфяках. Подумала, что она может здесь умереть. Но мысль была не такой уж и ужасной, показалось ей. Вместе с принцем. Испустить свой последний вдох на его сильных руках, обнимающих ее тело, его пальцах на ее шее, его языком на ее сосках. По ее телу прошла дрожь.

Теперь она заметила какое-то движение. Весь корпус повернулся, когда большой корабль весьма медленно передвигался в воде. Мадам Кригер поднялась и посмотрела из иллюминатора. В верхней части ее тела сильно тянуло. Жжение в груди становилось все сильнее, а позвоночник горел от боли. На секунду ее охватила паника. Принца еще не было на борту.

Потом она поняла. Принц поднимался на борт последним. Соблюдая все меры конфиденциальности.

Она осмотрелась, ища место, где можно было спрятаться. Она оценила возможности комнаты. За шезлонгом и золотым древком флага с красивым оружием? Это не подходило. Слишком близко. На задней стене был небольшой занавес в красном велюре. Она отодвинула его в сторону. Здесь был только небольшой нужник, скорее всего, это был ночной туалет принца. Она зашла в нужник и обратно задвинула занавес, оставив только небольшую щель, чтобы наблюдать за кают-компанией и за кроватью.

Теперь оставалось только представить то, что произойдет потом. Что принц поднимется на борт. Что дверь откроется. Мадам Кригер видела перед собой, как они бросятся на шезлонг. Может быть, гофмейстер шел за ним и уже собирался рассказать об их путешествии. Нужно будет сделать остановку в Торсхавне, до того, как они пересекут Северное море, объяснил гофмейстер, но мадам Кригер услышала только одно слово.

Вскоре принц остался один. Он так думал. Он устроился на кровати и растянулся на ней со вздохом облегчения, рубаха расстегнута и демонстрирует его волосатую грудь.

«Но он не один, — подумала мадам Кригер. — Мы теперь соединены. Теперь ты меня увидишь. Теперь ты меня возьмешь».

Глава 11

Оставалось всего-то сто шагов по неровной мостовой, чтобы дойти до Квестхусбруен. Они перебежали площадь Святой Анны. На улицах все смешалось, кони, люди и хромые собаки.

— Давай уже, — крикнула Молли. Она бежала быстрее, чем он, ей пришлось этому научиться на просторах Лолланда. В Оденсе люди не могли бегать быстро. Что-то постоянно встречалось по дороге, то острый угол улицы, то сбежавшие фазаны на неровной мостовой, грязный конюший с табаком на углу рта или отец, раздающий оплеухи с помощью выбивалки для ковра. Но не так было в Лолланде, там люди учились бегать. Ханс Кристиан вскоре потерял ее из виду.

Наконец она остановилась и на мгновение прислонилась к стене. Отсюда было видно, как «Вечерняя звезда» покачивалась на волнах. Матросы карабкались на мачты, и вскоре паруса были подняты.

«Конец спектакля для Андерсена», — подумал Ханс Кристиан утомленно и представил перед собой, что убийцу так никогда и не поймают, а его самого осудят и казнят.

Здесь было много людей, и эта толпа все время двигалась. Экипажи и повозки возвращались назад. Дым от выварки ворвани из Кристиансхавна собирался в небольшие облачка над морскими волнами и запахом мяса.

— Чего они ждут? — спросила Молли.

— Смотри, — сказал Ханс Кристиан и показал пальцем.

Черный экипаж с грохотом подъехал к пристани. Красная бархатная обивка ловила солнечные лучи. Прошло мгновение, и белая лошадь успокоилась, когда возничий потянул ее за узду. Ханс Кристиан попытался подойти поближе, но людей было слишком много. Одному из двух пассажиров помогли сойти, опираясь на протянутую руку. Он прошел по набережной, обменялся парой слов с почтенным господином. Быстрое рукопожатие, а затем он сошел в маленький ялик.

— Это он. Принц, — сказал Ханс Кристиан. — Они сейчас перевозят его на корабль.

— Козьмус тоже здесь, — сказала Молли и сделала шаг назад.

И именно сейчас за каретой собралась небольшая группа людей. Среди них был директор полиции, окруженный дымом своей трубки, которую он не выпускал изо рта.

— Пойдем, — сказал Ханс Кристиан и отправился в противоположном направлении, подальше от блюстителей порядка, дальше по набережной, пока оба не оказались надежно спрятанными за рукотворной горой из ящиков и мешков. Не было никаких признаков того, что их кто-то заметил, все присутствующие были заняты лодкой с принцем, только что отчалившей с берега.

— Все кончено. — В голосе Молли звучало отчаяние. — Он скоро окажется на корабле. И они поднимут якорь.

Ханс Кристиан ничего не ответил. Отблески солнца трепетали на воде, когда принц разворачивался в ялике и махал большой треугольной шляпой кому-то на пристани. Все было кончено. Возможно, все было кончено еще тогда, когда его заточили в палату для душевнобольных. Или когда он попал в Амалиенборг через туннель. Или когда он нашел Молли и попросил ее о помощи. Или когда последний обрезок бумаги выпал из его рук в комнате Анны много дней назад. Теперь Кригер точно попал на борт корабля, а теперь туда направляется и принц. Большой корабль взял курс на Норвежское море, а Ханс Кристиан взял курс на плаху.

Звук каких-то ведер, ударявшихся друг о друга, заставил Ханса Кристиана посмотреть с набережной вниз, на небольшой причал. К нему была пришвартован ветхий ялик, и с него как раз сходил рыбак с пышными усами, который нес в руках два полных ведра сверкавшей на солнце макрели. Кажется, это был ночной или утренний улов.

Ханс Кристиан схватил Молли за руку и потянул ее к причалу.

— Что мы будем делать? — спросила она.

* * *

Молли была явно напугана, садясь в ялик.

— Мы сумеем до него добраться?

Ханс Кристиан крепко схватился за весла и попытался вставить их в уключины. Над ними кричала чайка.

— Помоги мне с канатами, — крикнул Ханс Кристиан и покосился на набережную, где рыбак, владелец ялика, уже исчез в порту, но в любой момент мог появиться обратно. — Быстро, — сказал он.

Молли на мгновение поколебалась, но потом согласилась и взялась за ограждение причала, сражаясь с мокрым такелажем, связывавшим лодку с причалом.

— Вот так и толкай, — крикнул он и стал бесполезно пахать воду веслом, забрызгивая Молли. Она нырнула на дно ялика. Медленно лодка пришла в движение от пристани по водной глади.

Далеко впереди, по направлению к кормовому форштевню, ялик принца приближался к королевскому фрегату. Ханс Кристиан стал торопливо грести веслами, его мучила одышка. Ничего особенного не происходило, волны затрудняли их передвижение. Ханс Кристиан поймал взгляд Молли, полный неверия.

— Мы не сможем до них доплыть, — крикнула Молли.

Мокрые рукоятки натирали тонкие пальцы Ханса Кристиана. Каждый удар весла напоминал ему об ужасном времени, проведенном в палате для сумасшедших. И о том, как над ним издевались полицейские. Вперед, вниз, назад, вверх. Это было почти как упражняться перед зеркалом в балетном классе. Повторение за повторением, пока не потеряешь чувство движения. Но в будущем это все-таки не очень помогло.

Ялик вышел из порта, но почти неподвижно стоял на волнах.

— Дай я помогу, — сказала Молли и перебралась на его сторону.

Ханс Кристиан повернулся и посмотрел на «Вечернюю звезду». Принц шел к фрегату полным ходом. Они увидели, как сильные руки помогали его королевскому высочеству взойти на борт. По воде доносились приветствия и разговоры. Большой фрегат развернул паруса и стал ждать нужного ветра.

Паруса медленно наполнялись воздухом. Как легкие мужчины, собиравшегося раздуть большой костер.

— Быстрее, — крикнула Молли и толкнула его в бок. Теперь они сидели совсем рядом друг с другом, плечо к плечу, каждый с собственным веслом, с обеими руками на мокрой рукоятке, в тщетной борьбе продвинуться вперед хоть немного. На протяжении некоторого времени они слышали только, как шлепают по воде весла, кричат чайки и ударяют волны о края ялика.

Наконец-то. Когда каждый стал править своим веслом, они смогли приблизиться к фрегату и подошли с той стороны, где большой деревянный крюк был прямо-таки колоссальным. Если руль окажется хоть чуть-чуть поближе к ним, он их раздавит.

— Что теперь? — справилась Молли, посмотрев на перила фрегата. Пот стекал с ее лица ручьями.

— Вверх, вверх, — сказал Ханс Кристиан и поднялся, ухватился за веревку, свисавшую со стороны фрегата. — Нам нужно наверх. И найти и обличить этого человека.

Его речь прервал какой-то шум. Он взялся из ниоткуда, как будто весь воздух разломился напополам. Ветер теперь смог взяться за огромный парус, заставивший весь фрегат трещать и скрипеть, как будто он хотел подняться над морем и улететь вверх.

Молли попыталась позвать на помощь, но в ту же секунду фрегат тронулся и оттолкнул ялик. Ханс Кристиан сидел внизу и крепко держался за ялик, пока Молли бросилась на другую сторону ялика, пытаясь найти канат.

Но это произошло. Их опрокинуло. Ялик столкнуло с пути, как нашкодившего щенка, и стало мотать по волнам.

— Ханс Кри… — закричала Молли, полностью исчезнув в воде.

Ханс Кристиан сделал то же самое.

На мгновение стало совершенно темно, а потом он открыл глаза под водой. Над ним проплывали разбитые доски весельной лодки и сами весла, под ним сверкало морское дно, как тысяча стеклянных осколков.

Корабль проплыл мимо них, как могучий морской зверь, пытавшийся раздавить их в своей пасти и утащить в глубину. Теперь он держал путь дальше.

Ханс Кристиан задержал дыхание, сделал кульбит, закрутился и завертелся вокруг своей оси, как танцор балета, свободный от веса тела и тревоги за все свое существование. Здесь это он мог, он умел плавать, о чем он напомнил сам себе. Он плавал в речке, когда был ребенком, но все-таки это было по-другому. К тому же вода в реке была нежной и теплой. Море между Данией и Швецией было таким же враждебным, как два удара кулака друг в друга. Он почувствовал, как легкие подрагивали и болели, пока он попробовал сориентироваться и понять, где верх, а где низ, где небо, а где море.

Он быстро посмотрел на Молли, которую уносило течением как кораблик из газеты по сточным водам. Руки беспомощно мотались в воде, ноги болтались во всех направлениях, а развевавшиеся рыжие волосы походили на щупальца медузы.

Ханс Кристиан потянулся за ней и поймал за предплечье, а потом и за талию. Но как поднять ее наверх? Сам он отяжелел, как церковный колокол. Теперь они весили еще больше. Два церковных колокола, нет, скорее целая колокольня. Они тонули. Ханс Кристиан не мог стоять на месте. Раньше он много слышал о морских течениях. Что людей и животных уносило в открытое море. Но это ему решительно не нравилось, констатировал он. Может, дело было в одежде или их отчаянной борьбе за выживание, но в любом случае они тонули. Глубже и глубже. Пока вдруг рядом с ними не пересекло воду что-то шумное. Сначала он подумал, что это был морской змей. Подводное чудовище, плывущее как раз к ним.

Но это была веревка с узлом, которым был привязан красноватый такелаж.

Быстро. Ханс Кристиан схватился за узел и почувствовал сильный рывок, когда их с Молли потащило с места через толщу воды. «Держись крепче», — подумал он, желая прокричать это Молли. Ради бога. Держись крепче.

Наконец их вытянуло на поверхность. Ханс Кристиан наконец-то сделал вдох и смог наполнить легкие воздухом. Они были где-то в алене от крюков корабля. Но как они смогут подняться вверх?

— Помогите, — крикнул он, но у него почти не было сил крепко держаться за канат.

— Кто вы? — раздался грубый голос с палубы. — Этот корабль — часть Королевского Датского флота. Посторонним вход воспрещен.

— Мы тонем, идиот ты несчастный, — крикнула Молли в ответ.

Потом стравили новую веревку, но на этот раз она оказалась более толстой.

— Хватайся крепче, — закричал первый из них. — Нет, подожди.

Это был молодой матрос, которому поручили вытянуть их наверх. Один из других матросов на палубе помог им перебраться через леер, пока четверо остальных держали веревку. Молодой матрос уперся ногой в край палубы.

— Возьмите меня за руку, — закричал он.

Сначала Молли. Ханс Кристиан поднял ее так старательно, как только мог.

Матрос ему помогал.

— Держитесь крепче за мою талию, — крикнул он.

Молли забралась к матросу по толстому канату. Тот самый, еле сдерживающий сладострастный взгляд. Ханс Кристиан мог видеть чистое желание, когда ее наполовину затащили, наполовину вытянули по веревке. Пара рук перевесилась через леер, готовая помочь ей с последним усилием. Затем и сам Ханс Кристиан взялся за веревку и шлепнулся о борта, как рыба, ударившаяся о камень.

— Держись крепко, — крикнул матрос. Это была сильная рука, вытянувшая Ханса Кристиана. Предплечье и плечо опухли, и он чувствовал, как его ноги поскальзываются по скользкому крюку.

Его тошнило.

После нескольких дней утомительной охоты ему не хотелось больше ничего, кроме как сдаться, лечь на спину, упасть в воду, в неизвестный мир подводных глубин, к раскачивающимся водяным лилиям и сияющим медузам, вниз к Агнете и морскому королю и тысячам историй, создания из которых жили в холодной глубине.

Рывок по телу. Матрос был упорен, заставляя его сражаться.

— Давай поднимайся.

Наконец он ухватился покрепче, правильной хваткой обеими руками за канат, придерживаемый молодым матросом, который теперь держал его за пояс.

Оставалась всего пара аленов, но они были слишком долгими в жизни Ханса Кристиана. Теперь чья-то рука крепко держала его за запястье. Еще одна — за второе. Матрос подталкивал сзади. Его перетащили через леер, и он приземлился на неприветливую, жесткую палубу.

— Кто вы? — закричал командир с бородой, закрывавшей все его лицо, и шляпой, привязанной шнурком через подбородок. — Какого черта вы там делали? Это королевский корабль.

Ханс Кристиан не смог ничего сказать.

— Принц, — сказала Молли, стряхивая воду. — Нам нужно поговорить… с принцем.

Глава 12

Снаружи раздавались голоса. И скрип сапог.

Сейчас или никогда. Время пришло. Принц должен был увидеть ее такой, как ее создала природа.

Мадам Кригер посмотрела через щель в красном занавесе и почувствовала текучее движение моря. Последние минуты она просидела на краю нужника, борясь с тошнотой и болью в груди, теперь она поднялась.

Дверь открылась, ветер задул в комнату, слегка двигая занавес.

— Об этом я, конечно, очень сожалею, ваше королевское высочество, — сказал голос. — Могу я еще чем-то вам услужить?

Сапоги вышагивали по белому полу кают-компании.

— Нет, но напомните гофмейстеру, что горячая ванна должна быть готова, когда мы будем подходить к Хельсингёру[62]. Иначе и быть не может.

Этот голос заставил мадам Кригер раскалиться. Это был принц. Он был так близко. Так близко, что она почувствовала, как ее боль уменьшилась, а сердце застучало.

— А впрочем… — продолжил принц.

— Да, ваше королевское высочество? — спросил его собеседник.

— Держите капитана подальше отсюда. Он разговаривает еще хуже, чем моя жена. Я хочу успокоиться и отдохнуть, — сказал принц и растянулся так, что мадам Кригер могла слышать, как приходят в движение его мускулы.

— Я позабочусь о том, чтобы вас не беспокоили, ваше высочество.

Голоса заставили птиц забеспокоиться. Они пару раз попрыгали по жердочке, а потом дверь закрыли.

Мадам Кригер затаила дыхание. Грудную клетку обожгло болью, ребра были как обрезанные крылья, в теле не хватало всей крови, которую она потеряла. Это звучало жестоко, но и красиво. Все то, через что она прошла ради любви к принцу.

Теперь она подалась вперед, чтобы видеть все через крохотную щелку.

Перья страуса на шляпе были розовыми и задели стекла на потолке салона. Он снял с головы шляпу, положил ее на стол, подошел к окну и выглянул из него.

Он был так захватывающе элегантен, пока стоял, погруженный в свои мысли, может быть, скучая именно по ней. Потом он сделал шаг назад и приземлился на край шезлонга, притянул к себе поближе отделанную красным бархатом скамеечку для ног, снял сапоги, крепко засевшие на отсыревших ногах. Он оперся на узорчатые подушки. Пальцы немного поиграли и перебрали золотую бахрому, свисавшую с края шезлонга.

Теперь он должен ее увидеть. Теперь она должна показаться ему.

Но в то же время она почувствовала сомнения и нервозность. Что он увидит, увидев ее?

Ее красоту? Или ее раны? Ее старое «я» или ее новое «я»?

До того как мадам Кригер пришлось покинуть свой дом, она все же успела посмотреть на себя в комнате Августы. Отражение сильно напугало ее. Даже заставило нервничать. Она припудрилась, нарисовала красивый контур губ и глаз. Кожа такая красивая и светлая, даже белее, чем у Юханны и у принцессы. Она украсила шею маминой золотой цепочкой с медальоном из сияющего серебра. Платье сидело изящно, облегало и красиво подчеркивало грудь, именно так, как она об этом мечтала. Это было платье Августы, его сшили для нее, и было сложно поверить то, что она и красивее, и соблазнительнее, чем ее сестра когда-либо была в той же одежде.

Сейчас. Все должно пройти чисто и прекрасно. Как в первый раз.

Две души, встретившиеся и связанные вместе. Без слов. Без границ.

Мадам Кригер отодвинула занавес в сторону и вышла вперед.

Принц поднял голову. Его глаза пытались что-то понять и распознать то, что он видел. Она подумала, что его глаза были закрыты, что у нее будет время занять правильное место, в правильный момент, посреди пола, слева от древка флага, с окном позади себя. Последнее было для нее самым важным. То же самое было за ней, море, когда судьба свела их в первый раз. Прошлое и будущее. Они встретятся в объятиях любви.

— Кто вы? — спросил принц. Он был скорее обескуражен, чем зол, но явно был раздражен происходящим. Никогда не было смысла в том, чтобы что-то говорить. Что она должна была объяснять, как она должна была рассказать? Я твоя, я — это мы, я теперь моя, ты теперь мой. Все, что выражали их взгляды друг на друга, там на набережной, связь, которая позволяла их душам выражать все.

Принц встал. Быстрое, обеспокоенное движение.

— О, это..? — спросил он.

Но теперь и ему не хватало слов. Он вопросительно посмотрел на нее. Кажется, он ее узнал.

Теплое чувство пробежало по телу мадам Кригер.

Он меня узнал. Он видит то же, что и я.

— Что? Что вы здесь делаете?

Одна из птиц замахала крыльями в клетке.

Принц осмотрелся в каюте, как будто искал что-то.

Все должно было быть по-другому. Он должен был помочь ей. Встать за ней, близко-близко, может, даже перед большим зеркалом, чтобы увидеть ее изменившееся тело, когда он обхватит ее руками и поднимет платье распаленным движением. Она почувствует его кожу на своей, его дыхание на шее, его поднявшуюся мужественность, прижимавшуюся к ней.

В то же мгновение корабль повернулся и заскрипел. Принц выглядел так, будто ему было дурно.

— Отвечай мне, человек, или я позову…

Нельзя было больше тратить времени. Поднимать руки было больно, кожа горела, но она как никогда хотела снять платье. Быстрое движение. Она надеялась, что она его выдержит, и он ее увидит. Мадам Кригер подалась вперед и стянула платье через голову.

— О, ради всего святого, что вы здесь делаете?

Она отбросила платье от себя на пол, сделала шаг ближе и раскрыв ему объятия.

Наступила полная тишина.

Корабль встал на волну, птичий клюв открылся, чтобы закричать, капля пота выступила над бровью принца.

Мадам Кригер увидела перед собой яблоко на ветви боярышника. И саму себя. Как она тает в объятиях принца. Могло пройти сто лет, или пара секунд.

И вдруг она увидела себя с тревогой. Переданной в черное зеркало широко раскрытых глаз принца.

Она видела расчлененное тело, пришитые груди, свисавшие как больные, бледные фрукты с увядавшего дерева. Она видела запекшуюся кровь, подобную сверкающей красной корке, покрывавшей всю дорогу от груди до низа живота. Она видела бесчисленные вертикальные полоски крови, сбегавшие под кровавыми язвами, прямо ей ниже живота, в пах и между бедер. Она увидела ребра, почти проткнувшие тонкую, разорванную кожу.

Рот принца был открыт. В то же самое мгновение его крик раздался на всю комнату. Он кричал, как сто расстроенных скрипок, заставивших птиц биться о дно клетки, а корабль заскрипеть, словно его вытаскивали на сушу у острова Вен.

Но не его крик разозлил ее и заставил боль снова завладеть ею. В его взгляде был явно виден страх. Это был страх маленького человека. Словно принц превратился в простого подмастерья мельника перед могущественным господином, в ребенка в драконьих когтях. Пока она, родившаяся обычным сыном морского кадета, пожертвовала собой на алтаре преображения и выросла в создание большее, чем принц мог себе представить.

Вдруг она стала ужасным, сжавшимся животным на дне ведра.

— Стража, стража, — пропищал он и покосился на штандарт и на три оружия на стене.

Она хотела, чтобы он замолчал, срезать все слова с его языка. Он не должен испортить ее, испортить то, что она создала. Без мысли, без колебаний она ухватилась за сверкающее древко флагштока, рукоятка в ее руке была холодной и твердой. Милосердие — слабое звено умных людей.

Глава 13

— Бросьте их в каюту, — закричал командир, пока корабль несколько раз повернулся, и пара ведер и мужчин опрокинулись на палубе.

Матрос поднял Молли и поставил ее на ноги. Ханс Кристиан взобрался на одну из мачт, и его мокрая одежда испачкалась в рвоте, пока два моряка тянули его.

Справедливость никому не дается. Никогда. Молли уже много об этом узнала. Нужно было это принять. Ухватиться за это, крепко держаться, вырвать это силой из людских рук.

— Вы идиоты? Вы не понимаете, что он в опасности? — воскликнула Молли. — Принц в опасности.

— Закрой рот, дамочка, или мы сделаем это за тебя, — крикнул командир и оттолкнул ее.

Молли попыталась собраться с мыслями, и это казалось невозможным. Такелаж скрипел, ветер рвал паруса, все качалось. Она раньше никогда не бывала на борту корабля такой величины. И так далеко в море. Это чувство было неестественным и ужасным. Люди не принадлежат морю, они принадлежат суше. Было чрезвычайной заносчивостью помещать это деревянное корыто так далеко от твердой почвы. Однажды мать Молли сказала, что рыбаки, которые время от времени тонули в тихих водах в Унсевике, боролись с природой и проиграли.

Они уже были на пути к лестнице, которая вела под палубу, когда услышали громкие голоса. Раздался приглушенный шум упавшего тяжелого предмета. А потом крик, звавший хоть кого-нибудь. Матрос выпустил Молли и спустился по лестнице на пару ступенек, но повернулся и оглянулся со страхом на лице. Другие люди валом повалили, устремившись в подвал, как будто показался сам Дьявол.

— Это Северин? — прошептал Ханс Кристиан. Он был как раз позади Молли.

Она не успела ничего сказать. Раздалось еще больше звуков суматохи, криков и разбившегося стекла.

— Отойдите, сделайте шаг назад. — Резкий, громкий голос из темноты.

Люди медленно отошли назад. Молли могла видеть, как рука командира тянулась к палице, свисавшей с пояса, пока он заходил за мачту.

Принц возник у подножия лестницы и медленно поднялся на палубу. В его взгляде был испуг. Испуг и поражение. Человек, рядом с которым всегда была рука помощи и который ни в чем не знал отказа. Он слегка оступился на последней ступеньке, но его удержали сильные руки.

По людям на палубе пробежала дрожь. Все звуки исчезли, хотя волны немилосердно били корабль, а такелаж гнулся, как струна.

Молли теперь смогла ее рассмотреть. Она узнала это лицо. Это была та самая женщина, что открыла им дверь у Кригеров. Теперь она сбросила платье и стояла, залитая кровью. Как мать, умершая в родах, но восставшая из могилы, чтобы принести своего ребенка. Красивое лицо с черными глазами и тело, выглядевшее так, словно стояло на краю погибели и было изгрызено какими-то мелкими животными. Груди были как коричневые комки теста, свисавшие с грудной клетки. Между ног Кригер все еще была мужчиной, маленьким мужчиной. Она убрала все волосы с лобка. «Это создание не было человеком», — подумала Молли.

— Прочь, — закричало создание, прижимая кинжал к шее принца, как раз у горла. Его голые чресла свисали как раз у острия кинжала.

Существо двинулось вперед, мимо мачты, вдоль длинного леера, держа принца перед собой.

Множество людей, солдат, может быть, сидевших под палубой, вышло оттуда, идя на крик принца. Пара из них тянула за собой сабли, у другого в руке был пистолет, указывавший на создание, прятавшееся за широкой спиной принца.

— Во имя короля. Отпустите принца, или вас застрелят, — закричал командир. Рядом Молли слышала раздававшийся шепот, тихо произносимый в толпе:

— Это и правда дьявол? Это зверь или человек? Оно вышло из моря? Мир сошел с ума?

Существо не ответило ничего, только прижало кинжал крепче к принцу, так что раздался тонкий писк, и темное пятно медленно появилось между бедрами принца. Молли затаила дыхание, когда показалась кровь, стекавшая по шее принца на воротник белоснежной рубашки.

— Он сошел с ума, он меня убьет, — застонал принц. — Бросьте… оружие…

Солдаты подались назад, а существо, носившее имя Кригер, продолжило движение по палубе назад, очень медленно, не убирая кинжал от шеи принца. Они прошли через ящики и такелаж и, наконец, добрались до разложенной якорной цепи, лежавшей кучей. Якорь на конце цепи свисал над леером.

— Прочь, — завопило существо на солдат, пытавшихся подойти поближе.

Кучка солдат и матросов образовало полукруг около принца и существа. Они дошли до форштевня, но не могли пройти дальше.

Что это был за план? Чего хотела она, существо, Кригер? Броситься в море вместе с принцем?

Молли заметила, что Ханс Кристиан стоял в нескольких футах от нее, он был взволнован, стоя на верхней ступеньке лестницы. Его глаза увеличились, а рот был открыт. Матросы, солдаты и командир на секунду начисто забыли о двух незарегистрированных пассажирах. Все внимание было направлено на принца и монструозное существо. Молли медленно подалась назад и шепнула Хансу Кристиану.

— Нельзя дать ему ускользнуть.

— Смотри, — только и сказал он.

— Смотри на что?

— Он пытался переделать себя и стать кем-то другим, — тихо шепнул он. — Эта бесчеловечность имеет лицо. Мрачное делается прекрасным. Всё и все мечтают стать чем-то или кем-то другим.

Конец предложения Молли не услышала. Кригер опять закричал, может быть, от боли.

И Молли наконец-то увидела, что он имел в виду.

Груди. Полные комки, свисавшие с дряблой кожи существа. Должно быть, это были те самые, что принадлежали модистке. Молли сделала такой вывод не потому, что узнала их, но она все-таки видела их в свободном состоянии, когда они все еще были на Юханне. Должно быть, именно поэтому Кригер на нее охотился. Потому что она, вернее он, верила, что они подарят ему фигуру модистки, ее красоту, желание и любовь принца. Теперь они висели на теле Кригера, серые и мертвые, не более чем жир, мясо и кровь.

Может быть, он сначала попробовал с телами Анны и Марен-Белильщицы. А может, были и более ранние попытки, эксперименты до его ужасного превращения.

Ненависть снова подняла голову в Молли. На секунду она исчезла за волнениями и тревогами, но теперь она вернулась. Жажда справедливости настойчиво стучала в дверь. Это существо убило Анну.

— Он не должен ускользнуть, — шепнул за спиной Ханс Кристиан.

Молли посмотрела на полоску суши, которая темнела на фоне коричневого неба. Он не может ускользнуть, он на корабле, окруженный морем. Никто из людей не доплывет так далеко. И даже если бы он смог, он не смог бы сбежать. Даже если, несмотря на все законы природы, он сможет уплыть или если его отправят на сушу в шлюпке, даже если фрегат повернут и он пойдет обратно в открытое море, солдаты будут его окружать. Он может уплыть в Швецию или даже во Францию, или в какую-то другую страну, но люди короля будут следовать за ним, охотиться за ним, они найдут и повесят его. И он знал это.

— В последний раз. Кинжал на землю, отпусти принца, — закричал командир.

— Я… тебя помилуют, — простонал принц, так что его почти не было слышно. — Только… отпусти меня, скажи… чего ты… хочешь…

Волна ударилась о фрегат и послала на палубу поток воды и пены, так что все повернулись назад, а командиру пришлось крепко вцепиться в мачту.

Молли могла видеть, что Кригер осторожно взялся за небольшую веревку, привязанную к якорной цепи. Она приблизилась немного ближе, немного в сторону, проскользнула за бочку и вдруг оказалась ближе к Кригеру, чем солдаты. Кригер послал ей короткий, взволнованный взгляд, но быстро посмотрел назад на солдата с пистолетом и на командира, державшего людей за спиной.

Молли поймала взгляд Ханса Кристиана и попыталась заставить его посмотреть вниз, на руку Кригера и на веревку, но Ханс Кристиан ее не понял и вместо этого уставился на принца, который выглядел так, будто сейчас упадет в обморок. Нож был приставлен к шее, воротник больше не в нескольких пятнах, а залит кровью.

Вдруг насильственным жестоким движением Кригер поставил принца на колени.

Среди людей короля раздался крик, и солдат с пистолетом в руке выстрелил в море, при этом раздался такой громкий звук, что у Молли зазвенело в ушах. Пара матросов сделала выпад в сторону Кригера, но все же не достала. Принц закричал.

Командир почти столкнул солдата с пистолетом.

— Сохраняйте спокойствие, оставайтесь на ваших местах. — Он повернулся к Кригеру. — Только не делайте ничего… не делайте глупостей, принц, — сказал он с сомнением, стоя на месте.

Той рукой, в которой не было ножа, Кригер обернул веревку вокруг своей ноги. Теперь он был привязан к якорной цепи.

— Что он делает? — шепнула Молли Хансу Кристиану.

— Стреляйте, — закричал один из матросов.

— Нет, ничего не делайте, — отдал приказ командир.

Кригер снова поднялся. Он крепко вцепился в рубашку принца, все еще держа нож у его горла.

— Спускайте якорную цепь. Сейчас же, — прошипел Кригер.

Никто не отреагировал. Кригер заставил принца посмотреть вверх, на небеса, на мачты, на пару чаек, летавших между верхушками как белые носовые платки.

— Сделайте… это, — сказал принц и попытался посмотреть на своих солдат. — Спустите якорную цепь.

Командир кивнул своим матросам, стоявшим у леера.

— Сейчас же, — взвизгнул Кригер.

Матрос опустился на колени, другой помогал ему. Винты, крепившие якорь на цепи к кораблю, были отвинчены. Если якорь упадет в море, цепь последует вслед за ним и исчезнет в морских глубинах.

Затем Кригер сделал шаг в направлении якоря.

Молли начала понимать, что происходит.

Пара солдат подалась вперед, поближе к Кригеру и принцу на коленях. Принц выл, он потерял всю свою храбрость и походил на одного из тех мужчин, которых Молли видела опускавшимися на лестницу на Улькегаде после похода по домам терпимости и просящими прощение за то, что они только что делали.

Кригер ударил ногой по засову якоря. Небольшой шплинт, державший цепь в собранном виде, теперь был убран, и якорь сполз по краю корабля и задел воду с легким плеском. Цепь тронулась с места и начала падать, цилиндр завертелся, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

Вдруг Молли увидела смысл в происходящем. Вдруг она поняла, чего он хотел.

Он хотел утопиться. Он был накрепко привязан к якорной цепи, цилиндр вращался, выпуская цепь все больше и больше, пока якорь тонул, опускаясь на морское дно. Бог знает, сколько он будет опускаться до него? А он будет крепко держаться за принца, утаскивая его в глубину.

Если он сам не получит принца, то никто его не получит.

Никто из солдат, да и сам командир, кажется, этого не понимал. Они застряли в борьбе глазами с Кригером, и только солдат, который снова возился с пистолетом, кажется, понял, что что-то назревало.

Цилиндр вертелся все быстрее и быстрее. Принц косился на цепь, исчезавшую за леером. Кригер держался крепко. Веревка была крепко завязана вокруг его лодыжки, и через несколько секунд его утянет прочь в глубину, где утонет и он, и принц.

Ветер раздувал паруса, цепь скрипела, принц ныл, чайки кричали.

Неожиданным рывком Кригера и принца рвануло, когда последний кусок цепи исчез, и их бросило о леер. На секунду Кригер взревел, может быть, его нога застряла в веревке, но принца он держал крепко. Кровь с его шеи текла струей.

Принц попытался схватиться за леер. Он понял ситуацию, а может, и видел, что Кригер оказался за бортом. Его руки скользили, пытаясь ухватиться, а якорь был слишком тяжел. Паника пробежала, как трещина, по его лицу.

В ту же минуту Молли ухватилась за свой узел волос. Это еще даже не была мысль, а скорее что-то ближе к инстинкту. Это был вопрос выживания, вопрос жизни и смерти, света и тьмы. И чувство того, что все закончится здесь.

Прямо сейчас.

Это была она, булавка для волос, которую дала ей Анна. Сабля гулящей.

Длинная булавка в руке и быстрый шаг вперед. Она подошла к Кригеру сбоку. В толпе кто-то кричал, звал ее, просил быть осторожнее, может быть, это был Ханс Кристиан, может быть, матрос.

Кригер посмотрел вверх.

Все происходило с необыкновенной скоростью, но Молли была уверена, что он узнал ее. Убийца в момент распознал сестру своей жертвы, когда она вышла вперед с булавкой и рассекла ею воздух.

Она прошла как раз между мертвыми грудями, пронзила грудную клетку и исчезла где-то в теле этого существа, женщины, мужчины, которое когда-то звалось Кригер. Булавка вошла так глубоко, что Молли почувствовала тепло и биение сердца убийцы, который обескураженно смотрел на нее и на встретившуюся с ним Молли.

— Это тебе за Анну, — выпалила Молли.

Кригер выпустил кинжал, и принц упал.

В этот момент якорная цепь рванулась в последний раз. Лицо Кригера на секунду наполнилось удивлением, болью, почти похожей на сочувствие к самому себе. Так и утащила его цепь на бок корабля, раздался его дикий крик, но он быстро утонул в шуме.

Вся команда выбежала вперед, матросы толкали Молли сзади, чтобы достать ее из-за леера. Молли посмотрела вниз в воду. На мгновение показалось, что Кригер лежал на поверхности воды, как будто само море отвергало его и не хотело забирать.

Но потом оно его взяло, сомкнулось над ним и забрало его целиком и полностью.

Вода была прозрачной, и было видно, как Кригера быстро тянуло вниз. Лицо исчезло под толщей воды и посылало им только непонимающий взгляд, как будто удивленный тем, что море стало наконец-то принадлежать ему.

Ханс Кристиан откуда-то вышел и встал рядом с Молли. А принц подполз вперед и посмотрел в волны. Он походил на нищего, за которым тянулась по мостовой одежда богача, которая была для него слишком велика.

Молли могла слышать, как стучало ее сердце. За справедливость. И за Анну.

Этот стук почти заглушал вой ветра и шум парусов. А еще шум от корабля, поворачивавшего назад. Перекличку голосов матросов и солдат за ее спиной. Кто это такая, какого черта здесь произошло, откуда она взялась? И милый, глупый Ханс Кристиан, который пытался им всем ответить, обучить их своей теории о людях, которые мечтали стать кем-то, кем они не являлись. Она слышала, как он все еще объяснял командиру, что Кригер должен был чувствовать особую связь с принцем, как единение между двумя существами, скучавшими друг по другу. Но командир не пожелал об этом слушать и исчез под палубой вместе с принцем, завернутым в покрывало.

Молли посмотрела вниз. И ей показалось, что она видит его, или ее, или нечто, существо, повернувшееся в последний раз, опускаясь на самое дно морское.

Глава 14

Утром пришло сообщение. Один из людей Козьмуса положил его на письменный стол.

Одиннадцать часов, отель «Ройяль».

Никакого «с уважением». Никакого объяснения.

В любом случае он не будет встречаться с директором полиции в Доме Суда.

Ханс Кристиан протер зеркальце карманным платком.

Он изменился. Он стал старше. Глаза были красные, кожа зеленая, как у моряка, которого тошнило в качку, а рана заставляла его нос казаться еще больше и причудливее. Если бы только у него была пара скиллингов на визит к парикмахеру. Губы были красными. От морской воды. От удушья. От недостатка сна. Он не спал, когда наконец-то пришел домой. Вместо этого он просто лег вздремнуть, не в состоянии понять, почему стояла такая тишина, почему дул такой теплый воздух, почему сальная свечка осторожно светит. Он попытался связать все события одно с другим, провести связи между всеми главами этой ужасной истории.

Он посмотрел на часы. Время настало.

У него болели спина и ноги, но он все же с трудом сошел по лестнице, немного постоял у ворот и вдохнул запах Нюхавна, смолы и соли. Он шагал мимо домов, избегая людских взглядов. Ветер и дождь наполнили весь Копенгаген дыханием осени всего за одну ночь.

Булыжники мостовой были мокрыми, деревья сбрасывали листья. Кузнец и сапожник работали уже не на улице, а под навесом у ворот. В конце Вингорьстреде он уже видел площадь Хёйбру и там же черную фигуру, стоявшую под липами у отеля «Ройяль».

Это был Козьмус. Ханс Кристиан думал, что они здесь встретятся, чтобы поужинать в благородных интерьерах отеля. Его соблазняла мысль съесть большую яичницу с жареным луком и беконом. Или горячее рагу из кролика. А, и еще немного вина к еде и дружеские приветствия за бокалом. После участия в спасении жизни принца и своей собственной можно было много чего просить.

Он уже собирался поздороваться, когда увидел, что Козьмус был не один. Молли тоже стояла там, а за ней два городовых. Он не понимал, почему они там и куда они все пойдут. Когда их с Молли высадили на сушу и повезли в город на дрожках, он несколько раз осознал, что они пережили это. Что ему лучше не ломать голову над тем, чтобы это понять. Но, конечно же, он ломал голову. Конечно же, он пытался понять. Разве это не получалось у него лучше всех?

Один из городовых проводил Ханса Кристиана к дверям.

— Господин Х. К. Андерсен, — сказал Козьмус с холодком, когда Ханс Кристиан подошел к нему. — Вы двое определенно знакомы.

Козьмус сразу повернулся спиной и начал прохаживаться. Ханс Кристиан посмотрел на Молли. Та пожала плечами. Затем их обоих подтолкнули в спину городовые, и они последовали за директором полиции. Они прошли мимо отеля «Ройяль», и Козьмус не выказал никакого желания посетить ресторацию. Прощай, рагу и белое вино.

Вместо этого Козьмус посмотрел на свою трубку и стал что-то бормотать, закуривая ее.

— Вот это история, — сказал Козьмус самому себе и ветру, качая головой. Он повернулся и посмотрел на Молли. — Фрёкен Хансен?

— Да, — ответила Молли и вопросительно посмотрела на директора полиции.

— Вы никогда не устраивались на работу в замок под подложным именем, — сказал Козьмус.

Ханс Кристиан принял на себя вопросительный взгляд Молли. До того, как он успел что-то сказать, Козьмус продолжил:

— Разумеется, вы этого не делали. Это значило бы пожизненную каторгу. Это значило бы, что королевский дом попал в нелепое положение и полон сумасбродства, — сказал Козьмус, а затем продолжил более тихим голосом: — Вы хотите сказать, что все так и есть, фрёкен Хансен?

— Нет, — ответила она, хотя Ханс Кристиан мог видеть по ней, что она хотела сказать совсем другое.

— Если бы решал только я, вы бы понесли свое наказание так же, как и все остальные. Но принц Фредерик определенно думает по-другому. Он испытывает благодарность и утверждает, что вы спасли ему жизнь, — заявил Козьмус и перевел взгляд с Молли на Ханса Кристиана.

Ханс Кристиан посмотрел себе под ноги. Он боялся того, что сейчас произойдет.

— А теперь я спрашиваю вас, господин Андерсен, — сказал Козьмус и остановился, чтобы зажечь трубку, чиркнув серной спичкой о перила ограждения канала. — С вами происходили необычные вещи за последние пару дней?

— Необычные? — спросил Ханс Кристиан. Он увидел самого себя, стоявшего в море экскрементов. Он услышал самого себя, говорящего с золотарем. Он увидел несчастное создание, исчезающее в морских глубинах.

Но он хорошо знал, что имел в виду директор полиции. Он хорошо знал, что человек стоял за кулисами и дергал за ниточки, и люди видели только представление, которое подходило королю и всем, кто служил в его честь. История должна быть забыта и унесена в могилу.

По той или иной причине он не сможет этого сделать. Теперь уже нет. Он устал пресмыкаться перед своими меценатами, перед людьми с деньгами, перед могущественными верхами, перед директором полиции, перед кем-либо еще. Все, кто хотел унижать, угнетать, наказывать, бранить, позорить и оскорблять только потому, что они думают, что им это сойдет с рук.

— Может, вам кажется, что мы живем в искаженном мире, Андерсен, — сказал Козьмус, как будто он прочитал мысли Ханса Кристиана. Директор полиции показал на черный экипаж, который только что остановился с другой стороны канала. — Такие люди, как господин Шнайдер, говорят: «Это не мир ошибается в чем-то, а мы, люди».

Ханс Кристиан посмотрел внутрь, в темноту кареты. Вскоре там из темноты показалось лицо. Это был купец с маскарада. Круглое лицо, белые волосы. Он походил на чьего-то дедушку со стороны матери — с бледными глазами, не вызывавшими доверия, как у кошек с итальянских гор. Вдруг Ханса Кристиана сразило, словно ударом. Он вспомнил последнюю деталь из стихов золотаря.

— Когда белый сменяется красным в туннеле, проиграли мы Шнайдеру в вечной дуэли, — продекламировал он и посмотрел на Козьмуса. — Это был Шнайдер. О нем золотарь говорил в своих стихах.

Козьмус почти исчез в дыму, он махнул рукой, чтобы его смахнуть, пока Ханс Кристиан это говорил.

— Больше никакой чепухи, господин Андерсен. Шнайдер — уважаемый человек. И пользуется доверием короля. После беспорядков во Франции и восстания в Гольштейне[63] некоторые поверили, что смогут управлять страной лучше, чем сам король. Но это опасно. Управление страной требует самого сильного логического мышления и сильнейшей морали. Вы это слышите?

Ханс Кристиан посмотрел на Молли, она стояла и считала собственные пальцы.

— Но Кригер вдохновлялся учением Шнайдера, — заметил Ханс Кристиан и подумал о памфлете, который он нашел в доме Кригера.

Козьмус покачал головой:

— Кригер был болен, он представил себя чем-то, чем никогда бы не смог встать. Желание стать женщиной, будучи мужчиной, противоречит любой логике. Это нелогично и опасно. Это то, что мне нужно, да, и это нужно нашему государству. Поймите это, Андерсен, — произнес Козьмус и посмотрел на свой раскаленный тлеющий табак. — Копенгаген и его жители не потерпят подобного. Они уже и так пострадали от пожаров, обстрелов и беспорядков от наших соседей с юга. Им нужен порядок в хаосе, им нужно спокойствие и стабильность, сильная государственная власть и мудрый король. Никаких беспорядков на улицах. Никакой чепухи. Никаких историй о… — Козьмус начал подыскивать правильное слово, — о плодах фантазии, о существах с больным воображением. Вы не должны писать об этом ни слова, иначе я отправлю вас назад, туда, откуда вы вышли, прямо под Дом Суда, где я приставлю вам самый надежный караул.

Ханс Кристиан понимал и не понимал этого. Козьмус и те, кто думал так же, как он, боялись рассказов, боялись всего, что сможет придать людям новые силы, что прервет их. Того, что сделает их чем-то другим, нежели нищими, сапожниками, проститутками, мужчинами и женщинами, датчанами или пруссаками. Подумать только, если люди сами смогут создавать свою жизнь? Тогда они станут неукротимыми. А неукротимыми не так-то легко управлять. Он не понимал, как люди могли так думать. Неукротимые, дикие, полные фантазии, как сама жизнь, как балет, как море, как танец порядка и городских свалок.

Но он ничего не сказал, только посмотрел вниз, на воду канала.

— Профессор Хоровитц благодарит вас за ваш вклад в поиски его сына, — сухо сказал Козьмус, но он пока не произносил конец фразы. — Но вас двоих больше нельзя видеть. Это совершенно невыносимо.

Он снял шляпу и пошел восвояси.

Один из городовых толкнул Ханса Кристиана плечом, когда он прошел мимо.

Он посмотрел на Козьмуса, исчезнувшего вместе с этим Шнайдером в темноте кареты. Затем экипаж пришел в движение и на полном ходу поехал в сторону Кристиансборга. Но даже несмотря на то, что Ханс Кристиан видел, как карета исчезла вместе с обеими его угрозами в лице Козьмуса и Шнайдера, он не чувствовал себя свободным. Он скорее почувствовал, что город стал мрачнее и темнее. Он боялся, что зло, начавшееся с убийства Анны и прачки, не закончилось на них. Что мысли Шнайдера о преобладании логики над фантазией превращались в еще большую борьбу, в универсальную войну, где души людей или освобождаются, или сковываются навеки. И что сам Ханс Кристиан был выбран судьбой, выбран как полководец, ведущий мечты, фантазии, забытые вещи и предметы, которые могут рассказать обо всем и обо всех. Что все вещи и люди мечтают стать кем-то другим и что люди все время в них сомневаются. Выбран, чтобы стать генералом, который будет сражаться со Шнайдером и отвратительной логикой силы.

Может, ему стоило оставаться в Оденсе, как всегда мечтала его мать?

Молли фыркала, как неподкованная лошадь, жаждущая тронуться с места.

Он посмотрела на нее.

— Как дела у Мари?

Он скучал по этому маленькому, легкому как перышко существу и ее непосредственным вопросам. Их общую любовь к историям. Он вдруг понял, что дети видят невидимые вещи лучше всего. Они умеют разговаривать с вещами, которые не отвечают, и представлять миры, которые еще не нашли.

Молли повернулась и собралась уходить.

— Ты слышал, что он сказал. Теперь нас никогда не должны видеть вместе.

— Что? Подожди! — Он побежал за ней, желая сказать, что не надо ей слушать Козьмуса. Он уже думал объяснить ей, почему Козьмус и Шнайдер ошибались, но он не был уверен, что она захочет слушать его рассказ о творческой силе вечного спектакля, о галопе безумия и вечных людских поисках смысла на свалке. Это было худшим из того, что можно было услышать, и он об этом знал.

— Ты получил свою свободу, удачи. У нас ничего нет, мы все потеряли, — сказала Молли.

— Ну мне же нужно достать деньги, — попробовал он ее убедить. — Мы так договаривались.

— Деньги? — спросила Молли и остановилась. В ее голосе был плач, а в глазах ярость. Она хотела сказать много чего, выбранить его, но она стояла тихо.

— Прямо сейчас у меня их нет, но я сделаю все, чтобы мы их достали, — сказал Ханс Кристиан, чувствуя себя так, словно опять сказал что-то неправильно.

Молли покачала головой.

— Да, ты это сделаешь. Достанешь денег. Спросишь у своих хороших друзей.

С этими словами она повернула голову и исчезла на Стёррестреде, ее пышные волосы были последним, что он увидел. Словно красное облачко после почтового экипажа.

Большинство дней он просто гулял по улицам. Он остановился, наблюдая за двумя пареньками, проезжавшими на деревянной лошадке через грязную лужу. Он прочитал пару столбцов в газете, поглядывая через плечо мужчины, которому чистили обувь. Ни слова о Кригере и обо всем деле. Он обошел Улькегаде, но встал на углу Нелликегаде и Дюбенсгаде, чтобы увидеть хоть краем глаза Молли или Мари перед домом терпимости. Уже до обеда он утомился этим ожиданием. Дневной свет исчезал, осень уже входила в двери вместе с холодным ветром с юга. Он поспешил домой. Съел холодную кашу с черносливом у своей хозяйки, которая охотно рассказывала сплетни, ходившие по городу, о маскараде в замке и мальчике-негре, который танцевал с русским медведем.

Появилась вакансия в книжном магазине К. А. Рейтцеля. Нужен был человек, который будет ставить книги на место. Ханс Кристиан сидел за письменным столом в своей комнатушке. В тишине. И думал, куда жизнь захочет бросить его на этот раз.

Единственное, что он видел, был силуэт его собственной перьевой ручки в золотом свете Нюхавна.

Все впечатления. Запахи, звуки. Вкус соленой воды и музыка, под которую танцевали ноги на маскараде. Синие губы Анны и бледные пальцы прачки. Отсеченная голова золотаря под эшафотом и сын врача на дне сундука в сарае. Красивое лицо Кригера и его изуродованное тело. Деревянный потолок палаты для сумасшедших и мутная вода в туннеле.

Тысячи историй, тысячи концов, тысячи начал.

Как это вообще можно было удержать? Каким образом можно понять разумный мир людей — во всем его сиянии и безобразии, зверстве и крови? Как можно описать желание людей стать кем-то другим?

Был только один ответ.

Он лежал перед ним. Это был его ответ Шнайдеру и его насмешка над Козьмусом.

Он зажег сальную свечку и заострил перо.

Бумага была девственно чистой. Ему нельзя было рассказывать то, что он пережил. Ему нельзя было рассказывать, что они с Молли видели и делали. Ему нельзя было рассказывать, как Кригер переделал самого себя и пожертвовал всем ради любви. Как все может быть абсурдно и безобразно. Как человек ради того, чтобы его полюбили, сделает все, даже убьет того, кого любит.

То, чего не понимали и Шнайдер, и Козьмус. Рассказ всегда найдет себе путь. Как сорная трава между сорняками пробивается наверх, если это необходимо. Есть способ рассказывать истории, которые даже король не сможет запретить, способ шептать запрещенные истории так, что даже Мари их услышит, но никто не сможет их остановить.

Он быстро макнул перо в чернильницу, неиспользованное перо всегда вначале сильно пачкается.

Так что он писал, не думая, как чувствовалось, история уже была, Ханс Кристиан ее видел, теперь только нужно было ухватить ее суть. Он начал с первого предложения, но уже знал, каким будет конец, Он подумал об Анне и Молли, но больше о Кригер и ее слепой вере в то, что человек должен сделать все, чтобы достичь того, что он желает больше всего.

В открытом море вода совсем синяя, как лепестки хорошеньких васильков, и прозрачная, как хрусталь, — но зато и глубоко там! Ни один якорь не достанет до дна: на дно моря пришлось бы поставить одну на другую много-много колоколен, чтобы они могли высунуться из воды. На самом дне живут русалки [64].

Последняя глава

31 декабря 1834 г

— И снова спасибо, спасибо вам большое, спасибо за грог, спасибо за круглый пирог, я так счастлив, спасибо, удачи вам, счастливого Нового года, спасибо.

Колокольчик над дверью зазвонил, когда он вошел. Холодок уже пощипывал губы, снег хрустел под галошами. Он забыл свой шейный платок дома, когда спешил выйти за дверь, но все же был рад, когда почувствовал, как тепло грога потекло по телу, тепло от пожатия по плечу от книгопечатника и смеха его доброй квартирной хозяйки Софии. Спасибо за чувство того, что ты нужен, только на секунду, пока год не закончится.

Но лучше из всего, что он слышал, был звон одиннадцати риксдалеров в его кошельке. Именно столько заплатил ему книгопечатник, чтобы издать его небольшую книгу сказок для детей, первый настоящий гонорар, который он когда-либо получал.

— Удачи, Х. К. — Это были слова печатника, когда он давал ему деньги. — Теперь вы не должны использовать их только для того, чтобы путешествовать. Купите наконец-то себе новую одежду и свежих чернил.

Он не мог объяснить печатнику, о чем он думал, пока считал теплые монеты и клал их в кошелек. Теперь он наконец-то сможет пойти к Молли и Мари и заплатить им свой долг перед ними. Это было слишком давно. Бог знает, до сих пор ли она такая маленькая или выросла и округлилась, как ее мама? Его настроение улучшилось, когда он подумал о больших глазах малышки, когда он рассказывал историю о сальной свечке, которая влюбилась в человека, а не в подсвечник. У взрослых не бывает таких глаз, когда они слышат что-то новое и невероятное. Они относились со скепсисом ко всему, что не было отлито из олова. Сначала мы дети, души, которые могут чувствовать, понимать и верить, что происходит что-то. А за все те годы, следующие после детства, любой и каждый становится каменной стеной в бастионе, который все растет и растет и, наконец, становится неприступным. Пасмурные дни, грустные влюбленности подобно известке связывают вместе камни и запирают снаружи красоту мира.

Но не для Крошки Мари. Она никогда не станет твердой как камень и запертой, как бастион.

Ханс Кристиан остановился у магазина одежды братьев Рафаэль, что-то поймало его взгляд как на крючок, как рыбу на удочку в канале. Было ли это толстое зимнее пальто, отделанное мехом двенадцати белых кроликов? Нет, не оно, хотя ему, конечно, хотелось бы походить в тепле. Это была шапка, черная и посверкивающая, высокая, как дымовая труба над крышами города, и для горожан, как золотое кольцо для брака — знак, что человек кому-то принадлежит.

— Извините? — Он остановил продавца, который уже собирался запирать лавку. Несмотря на протесты, что был Новый год и он спешил домой к жене, Ханс Кристиан выторговал себе и вход, и шапку на голову. Ну да, это помогает, когда достаешь сказочные золотые риксдалеры из кожаного кошелька.

Молли и Мари должны его увидеть. Они увидят, как он войдет в дверь, подобно хорошей новости, в высокой шляпе и с деньгами в кармане, а не подобно нищему, как раньше. Он, наверное, сядет рядом с малышкой и расскажет, что все наконец-то кончилось хорошо. И он сходит с Молли и малышкой в трактир, накормит их свининой в яблоках, рисовой кашей, элем и пирожками, пока Мари не начнет валиться с ног от сытости, и тогда ему придется нести ее домой. Пронести ее в новогоднюю ночь, вдохнуть последний остаток детства, все еще играющий кудряшками ее волос. Может, Молли возьмет его за руку, и в любом случае он отдаст ей оставшиеся риксдалеры, они смогут поговорить о том трактире, который она хотела приобрести, и как Ханс Кристиан сможет достать деньги, которые им осталось заплатить.

Уже на несколько риксдалеров беднее, но в шляпе, надетой на голову, он ускорил шаг. Он был счастлив, совершенно счастлив, не было пути вокруг или вниз, это было само опьянение счастьем, может быть, подкрепленное грогом.

Снег укутал дома на Пилестреде, торговец тянул свою повозку по сугробам, поскальзываясь в деревянных башмаках, пока его жена толкала повозку сзади. На Малой Королевской улице он остановился и посмотрел на запотевшие окна кабака. Внутри, конечно, царило веселье и кутеж, но Молли там не было. На улицах была новогодняя суета, люди с сурками и дрессированными медведями, итальянцы с бородатыми женщинами из закрытого цирка. Теперь все они пытались заработать скиллинг этим новогодним вечером в Копенгагене, самом старом и самом красивом городе мира, если вам интересно мнение Ханса Кристиана Андерсена. Он замечал сказку этим вечером, которая наполнила его тело и мечтала выйти наружу. Какие истории он издаст сначала? Может, стоило лучше подождать с «Русалочкой». Если Козьмус увидит в ней долю правды, Ханса Кристиана смогут снова арестовать. Но у него появилась догадка.

Он остановился у лестницы дома на Улькегаде. Внутри было темно, в новогоднюю ночь работали немногие. Он попробовал открыть дверь. Она была заперта, но на лестнице кто-то лежал. Пьяная женщина, пытавшаяся попасть то ли наверх, то ли вниз. Ее заперли снаружи. На ней как минимум три слоя одежды, две шапки и даже рукавицы, но она замерзала, это было очевидно. Она кричала:

— Вы можете войти в меня, все вместе.

И тогда он наконец-то узнал ее. Это была Саломина. Он схватил ее руку. Она его оттолкнула, заворчав на него, пока он пытался удержаться на скользкой лестнице, но когда она увидела его куртку, красивую рубашку и галоши, ее взгляд под шапкой полностью переменился.

— Черт побери, Боже святый, чем я могу вам помочь? — спросила она, обмякнув в его руках.

— Мадам Саломина, это я, Андерсен, друг Молли. Вы меня помните?

Старая проститутка улыбнулась через остатки зубов. Краткий миг узнавания во взгляде.

— Вы еще живы? — справилась она. — Или вы чертово привидение? — Она снова поскользнулась, закатив глаза. Она была еще пьянее, чем он когда-либо видел ее.

Два мужчины вышли из кабака с другой стороны улицы, один из них пел, пока другой стягивал брюки и запускал мощную желтую струю в сугроб.

Ханс Кристиан посмотрел на старуху.

— Вы не можете сидеть здесь и мерзнуть. Вам нужно внутрь, — сказал он и попытался поставить ее на ноги. Он спросил о Молли.

Саломина на него посмотрела так, как будто только что поняла, что он здесь.

— А, бедняга Молли больна, к чертовой матери, очень больна, Андерсен, я не видела ее с тех пор как… — Она уже была в полусне и собиралась отяжелеть на его руках.

Он потряс ее.

— С тех пор как что?

Глаза старухи окончательно закрылись. Он поднял ее, нужно было срочно влить в нее или кофе, или крепкого вина. Он взял ее под руки и толкнул ногами двери трактира. Тепло, зловоние и запах влажности чуть не сбили его с ног. Он протиснулся между людьми, матросами на увольнительной, студентами и парой женщин в открытых платьях. Никто из них не захотел потесниться ради него, особенно когда увидели Саломину. Он посадил ее на лавку и заказал чашку кофе у слуг и быстро заплатил, боясь, что кто-то увидит, как много денег у него в кошельке. Он почти влил теплый кофе в старуху, и ее маленький язык вытянулся вперед.

— Где Молли? — снова спросил он, прошептав свой вопрос прямо Саломине в ухо. — И где малышка?

— Я, к чертовой матери, не могу это выдержать. Моя Молли.

Он влил в нее еще кофе.

— В чем она ошиблась? — Опасная мысль появилась у него. — Она с ребенком? — Все исчезало вокруг него, толкающиеся тела, запах сырости и пота. Он смотрел только на старухины губы, пытаясь понять, что она говорила.

— Это эта дьявольская болезнь груди. Она кашляет кровью, это ужасно.

— Так где же она? И Мари? — попробовал он спросить снова.

Саломина покачала головой.

— Девочка, девочку я не видела… — Она снова обмякла.

Он потряс ее, и кофе стек по ее рту, по шее и исчез в нескольких слоях одежды.

— Она в больнице? — спросил Ханс Кристиан, и в ответ она кивнула.

Он быстро выбежал на улицу, вниз по Лилле Конгенсгаде в сторону Народной больницы. Он натянул воротник на шею и бежал так быстро, как только мог, и подошвы его сапог скользили по льду.

Снег таял и прилипал к городским стенам, и нужники замерзали за дверями. Два мужчины развели на улице костер и уже собирались разморозить замерзшего кролика.

Какая-то проститутка открыла окно и попыталась заработать немного денег.

— Может, побудем друг с другом под Новый год? — Она была старая, может быть, немного за сорок, с мокрым табаком вокруг рта.

Больница была там же, где и всегда. Ханс Кристиан не был здесь с тех пор, как Молли вытащила его отсюда той ночью несколько месяцев назад. Она спасла его, она верила ему. Двор был пуст, ворона яростно каркала, и снег вился бураном. Она пару раз пересекла двор и улетела в сторону города. В углу привратницкой горел небольшой камин. От котелка шел дымок. У камелька сидела маленькая черная дама, завернутая в шаль. От ее рта шел теплый пар.

— Я ищу Молли, — сказал он. — Фрёкен Хансен. Она, скорее всего, лежит в этой больнице.

Ключница посмотрела наверх.

— Никаких посещений по вечерам, — сказала она. — Приходите утром.

— Вы знаете, где она лежит? У нее болезнь груди.

Ключница ответила что-то про новых и старых больных, о тех, кто поступил сначала, и о тех, кто поступил потом. Самые новые лежали наверху, если они могли ходить. Если они не могли ходить, их клали внизу, около мертвецкой, чтобы всем было легче.

Не спрашивая ничего больше и не дожидаясь разрешения, Ханс Кристиан побежал мимо ключницы, вверх по лестнице. Он слышал, как она кричала за его спиной. Он не обращал на это внимания, его сердце было полно беспокойства и нетерпения. Первая палата, Молли здесь не было. Он спросил у сиделки, которая только что закурила тонкую трубку табаку, но в ответ получил только непонимающий взгляд. В следующей палате Молли не было, и в палате за ней. Он позвал ее по имени.

Наконец он это заметил, слабое движение под одеялом, и рыжие волосы, как загоревшийся куст.

— Молли, — позвал Ханс Кристиан и бросился на колени у кровати.

Молли была бледна, даже веснушки побледнели, зубы щелкали, губы были светло-розовыми. Покрывало было толстым, но ей все же было холодно. Ханс Кристиан сорвал покрывало с соседней кровати, где лежал храпящий старик, и положил его поверх второго покрывала. Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Мой поэт, — сказала она слабым голосом и сжала его руку.

— Молли, Молли. Почему же ты… не послала за мной?

Она закрыла глаза.

— Такой почтенный господин. В шляпе.

— Почему ты так говоришь? Я думал о тебе и о Мари каждый день. Я не думал, что вы хотите меня увидеть до того, как у меня будут деньги. Я тебе должен, — сказал он и подумал о кошельке с риксдалерами. — Вот, — сказал он и положил один из них ей в руку. — Я только сегодня их получил. Все, что я тебе должен. Они твои, они ваши, на ваш трактир, — сказал он.

Слишком слабая улыбка у Молли на губах.

— Это пройдет. Все теперь будет лучше, — сказал Ханс Кристиан.

Молли закашлялась. Слишком сильный кашель.

Ханс Кристиан осмотрелся вокруг. Маленькая палата с другими больными. Это не то место, где она должна быть, нужно торопиться.

— Мы должны найти тебе врача, хорошего врача. — Он подумал о враче, чьего сына они спасли. Он писал Хансу Кристиану два раза. С благодарностями от него и его жены. Он точно поможет Хансу Кристиану и Молли.

Она закрыла глаза. И не открывала их.

— Молли, Молли? Где Мари? — Он положил руку ей на лоб. Он был холодным.

— Лучше всех. Бабушка уже едет, — прошептала Молли.

— Едет? А где Мари? Молли, ответь мне.

— В доме терпимости, сиделки… не должны ее видеть, — прошептала Молли и покачала головой. — У нее есть щепки, клей и… сера. Саломина присматривает за ней.

— Нет, нет. — Ханс Кристиан поднялся так быстро, что кровь оттекла от головы.

Молли попыталась держать глаза открытыми, но не могла.

— Что?

Как он мог сказать ей это?

— Я с ней немного виделся. С Саломиной, — ответил он. — Саломина была пьяна. Ни за кем она не следит, даже за самой собой. Она ничего не говорила о Мари. Она ее не видела.

Молли с силой открыла глаза и попыталась скинуть с себя покрывала.

— Я должна… уйти… отсюда… я должна…

Он положил на нее руку.

— Ты останешься здесь. Оставайся под покрывалами. Она на Улькегаде. С другими девушками. Я нашел ее. — Но у Ханса Кристиана было странное чувство.

— Я не могла… я заболела, — прошептала Молли. Она была слишком слабой и измученной, чтобы заплакать.

— Я знаю это, — ответил Ханс Кристиан и поцеловал ее в щеку. Она была холодной. Кажется, она ничего не почувствовала.

Он сбежал вниз по лестнице, за ворота. Он не чувствовал ни холода, ни ветра, не обращал внимания на снег, бьющий по лицу, и скользкую мостовую под ногами. Искрящееся веселье грога осталось далеко позади. Он перебегал пассажи, улицы, проспекты, пробежал за отелем «Дю Норд». Не было никакого смысла искать ее до того, как он побывает на Улькегаде и в комнате Молли. Но все же он высматривал всех, всех, кто ему подходил, маленьких и больших, перебиравшихся по насту, видел маленькую девочку, державшую за руку маму по дороге домой, и другую девочку, сидевшую на подоконнике со своим старшим братом. Он видел однорукого калеку, женщину неопределенного возраста, которая распевала куплеты и попрошайничала, пока все проходили мимо нее.

Наконец он добежал до дома терпимости, и в этот раз он не ждал, пока кто-то ему ответит, он просто навалился плечом на дверь и поднажал. Дверь отскочила со скрипом, и он вбежал в коридор по лестнице из четырех ступенек. Дверь в комнату Молли была наполовину открыта.

— Мари, — позвал он и вошел внутрь. Комнатушка была холодна, никаких признаков Мари.

Он положил руку на печку, она не была даже чуть теплой. Он осмотрелся в комнате, сам не зная зачем, ведь здесь не было мест, где она могла бы спрятаться. Она вышла. Прождав пару дней свою маму или Саломину, Мари проголодалась и вышла в город, чтобы достать какой-то еды.

Или чтобы продать свои серные спички.

Он увидел на столе деревянные щепки и ящик со спичками.

Это Молли хорошо придумала, серные спички хорошо продавались зимой.

Он снова оказался на улице, на трескучем морозе. В дверь вошел батрак, вонявший вяленой рыбой. Ханс Кристиан уже собирался спросить у него, не видел ли он маленькую девочку, уже открыл рот, но батрак уже был на лестнице в поисках свободной проститутки.

Ханс Кристиан прошелся по зданию. Заглянул во двор и за домом, позвал ее. Назвал ее имя, что прозвучало неуместно. Он услышал, как звук раздался на улице, на пустой улице. Снег приглушил большую его часть, и все чувствовалось таким неправильным и запутанным, что он не мог удержать это внутри.

Он начал искать по соседним улицам. Спрашивал у всех, кого встречал. Вы ее не видели? Девочку, продающую серные спички? Кое-кто отвечал, но большинство просто ускоряло шаг.

Слесарь видел девочку, но вчера или в какой-то другой день, он не мог отличить один день от другого в этом бесконечном снегопаде. Супружеская пара деловито пробиралась сквозь сугробы, но они видели ребенка, заворачивавшего на Вингорьстреде. На нем не было обуви. Женщина это помнила весьма определенно, но мужчина рявкнул на нее, и они исчезли.

Городовой зажег фонарь, отражавшийся в окнах.

На улицах становилось все тише. Снег больше не падал, и все люди стремились скорее зайти в двери, чтобы поужинать последний раз в этом году. Вокруг ходили только самые закоренелые безбожники.

Он видел, как в комнатах люди встречались за накрытыми столами. Некоторые ели свиные головы с жиром, вытекавшим из пустых глаз, другие играли в карты. В благородном доме на Адмиралгаде слушали авторское чтение, молодой актер с безнадежными манерами стоял спиной к горящей изразцовой печи и читал вслух свои вирши.

Может, и Мари видела нечто подобное? Может, она стояла и смотрела на окна, на все то, чего у нее нет и не будет? Может, она желала себе новую жизнь так же отчаянно, как и он сам, когда уезжал из Оденсе?

Часы пробили десять. Городовой голосил об угрозе пожара и напоминал об уходящем времени. Новый год надвигался, как угрожающий колосс.

На секунду у него появилась идея заходить к людям в комнаты и просить их всех помочь ему поискать Мари, но потребовалось бы больше времени и больше хороших историй, чтобы пробудить симпатии копенгагенцев. Нет, именно сейчас это был самый холодный город на Земле.

Он бегал по улицам вокруг Конгенс Нюторв, заглянул в театр в слабой надежде, что Мари привлекли огни здания, и разговоры, и грохот музыки, но продавец билетов не видел никакой девочки, да и вообще никаких детей, а последнее представление уже давно закончилось в преддверии Нового года.

Он вбежал на Лаксегаде[65] и Хуммергаде, на площади и задние дворы, заглянул в сад Розенборг и даже в Ботанический сад. Оба места были заперты, темны, и ребенка здесь было искать решительно негде. Но где же все-таки можно было ее найти?

Он дошел до Новой площади. Огни качались на вершинах мачт рыбацких судов. С другой стороны канала раздавались крики, игра на скрипке и обрывки стихов из подвала, полного моряков. Конный экипаж беззвучно катился по снегу, и он видел, что его следы вели в хорошую ресторацию, а именно туда, где он нашел Козьмуса половину жизни назад. Во всяком случае, так он это чувствовал. Но ее он не нашел. Хотя… Что это странное существо у стены?

Существо было одновременно и большим, и маленьким.

Сначала, когда он приблизился, он увидел, что снег сделал его слишком большим. Слой снега полностью покрыл его, так что оно походило на снеговика, слепленного детьми. Но у него не было ни рта, ни носа, ни шляпы. Не было ничего — и когда он счистил снег, он увидел распущенные волосы.

— Нет, — закричал он и заскользил. — Нет. Моя девочка, мое дитя.

Он снял с себя шляпу и счистил с нее снег, взял девочку на руки, почувствовал холодное тельце у своего. Она еще не окоченела, просто замерзла. Могли пройти часы, а может, и минуты с тех пор, как остановилось дыхание. Что было делать? Рот был открыт, губы посинели, глаза смотрели прямо перед собой, голубые глаза, такие голубые, как только бывают у детей.

Он понюхал ее мокрые волосы и холодную кожу.

Он закричал, как никогда не кричал раньше. На секунду наступила тишина. В ресторации гости повскакивали со своих мест прямо посреди трапезы, вилка задрожала у рта богача, соус капал в тарелку, а некоторые из женщин обернулись и посмотрели на улицу. Но вскоре они пришли в себя, спасаясь ухмылками от ночных криков и воплей, и снова принялись есть. Блюда опустошались, а стаканы наполнялись. Как будто ничего не происходило.

Но все произошло. Все изменилось.

Ничего не будет как раньше. Мари лежала здесь, просто девочка с парой серных спичек в руке. Она не должна была умереть, она должна была жить, она не должна умереть.

«Они должны узнать об этом», — подумал Ханс Кристиан. Они должны об этом услышать. Люди на земле, факиры и шпагоглотатели, путешествующие артисты первыми услышат об этом. Они носят истории из страны в страну. Историю Крошки Мари будут рассказывать пекари в Палермо, продавая хлеб рыбакам, и рыбаки будут встречать пиратов, которые будут встречать пигмеев. И в этом столетии, и в следующем мужчины, женщины и дети на Земле будут плакать так же, как Ханс Кристиан плакал сейчас.

— Обо всем этом расскажут, Мари, — прошептал Ханс Кристиан. — Об этом расскажут.

Примечания

1

Ханс Кристиан Андерсен родился 2 апреля 1805 года, следовательно, на момент написания романа ему было двадцать девять лет.

2

Улькегаде — улица европейских керчаков (вид рыбы, подвид бычков). В современном Копенгагене — Бремерхольм, улица, занятая различными магазинами. Ханс Кристиан Андерсен одно время также жил на этой улице.

3

Хольменсгаде — улица на холме.

4

Ригсдалер (королевский талер) — крупная монета, ходившая в Дании в XVI–XIX веке. В одном ригсдалере было девяносто шесть скиллингов.

5

Имбецильность — средняя степень умственной отсталости.

6

Хольменкирхе — приходская церковь в центре Копенгагена, расположенная на набережной канала Хольмен.

7

Вингордстреде — «переулок виноделен». По соседству с улицей Улькегаде, известной своими домами терпимости, располагались улицы, где производили и продавали горячительные напитки.

8

Адмиралгаде — «адмиральская улица». Район, где происходят события романа, был раньше заселен офицерами и матросами Датского Королевского флота.

9

Эдвард Коллин — действительно существовавший друг, меценат и литературный критик Ханса Кристиана Андерсена.

10

«Агнета и морской король» — ранняя драматическая поэма Х. К. Андерсена, представляющая собой переложение скандинавской легенды о браке между земной женщиной и водяным.

11

Козьмус Браструп — реальное историческое лицо. Действительно занимал пост директора полиции Копенгагена во время действия романа. Позже дослужился до должности министра юстиции и, на недолгое время, министра культуры.

12

Государственное банкротство Дании 1813 года — экономический кризис, произошедший в Дании после Наполеоновских войн и имевший огромные долгосрочные последствия для экономической, социальной и политической сфер.

13

Новая площадь короля.

14

Сводная сестра Ханса Кристиана Андерсена действительно занималась проституцией, но, скорее всего, не имела никакого отношения к героине книги.

15

Скансен — местность на острове Амагер, на котором расположен один из самых густонаселенных районов Копенгагена.

16

На острове Амагер во время действия романа также располагались отстойники, куда стекались городские сточные воды.

17

Адельгаде (Благородная улица) и Боргерсгаде (улица Граждан) — основные улицы Нюбодера, серьезно пострадавшие после битвы за Копенгаген. Во времена романа — перенаселенные и небезопасные места.

18

Бредгаде (Широкая улица).

19

Новая площадь Короля.

20

Датская королевская хирургическая академия, существовавшая с 1785 по 1842 год в Копенгагене. В наши дни ее здание занимает медицинский музей Копенгагенского университета.

21

Во время действия романа ремесло цирюльника приравнивалось к хирургическому.

22

Дирехавсбаккен, или просто Баккен — старейший в мире парк развлечений и зоопарк недалеко от Копенгагена. Работает до сих пор.

23

Скувсхувед — небольшая рыбацкая деревушка к востоку от Копенгагена.

24

Церковь Богоматери — главный собор Копенгагена.

25

Виндебю — небольшая деревня в коммуне Лолланд с приходской церковью.

26

Большая Улица Каноников.

27

Улица Мясников.

28

Ермолка — маленькая шапка, традиционный еврейский головной убор.

29

Книппельсбро — соединительный мост через Внутреннюю гавань Копенгагена.

30

Форштевень — балка в носу судна.

31

Блегдамсвей (улица Белильщиц) — улица в Копенгагене, расположенная рядом с прудами, где исторически располагались прачечные.

32

Сады Розенборг (Королевский сад) — старинный и самый известный парк Копенгагена, расположенный рядом с замком Розенборг.

33

Улица перекрестка Королевы.

34

Шелковая улица, названная так благодаря шелковой фабрике, расположенной на ней.

35

Улица Сажи, названная так, скорее всего, из-за населявших ее рабочих расположенного поблизости оружейного завода. Во время действия романа приобрела некое благородство.

36

Малая улица Короля.

37

Крепость, защищавшая старый порт Копенгагена. Снесена в 1872–1873 гг.

38

Кёге — небольшой город на побережье, 39 км к юго-западу от Копенгагена. Во время действия романа — небольшой гарнизон.

39

Сённерборг (Зондербург) — город в южной Дании, административный центр одноименной коммуны.

40

Ларсенс Платц — на время действия романа — зона, где были расположены пакгаузы. В наше время пакгаузы переделаны в отели, магазины и художественные галереи.

41

Имеется в виду Каролина Датская, старшая дочь короля Фредерика VI.

42

Фердинанд Датский, приходился своей жене двоюродным дядей.

43

Потайной ход (нем.).

44

Род — устаревшая датская мера длины, примерно равная пяти метрам.

45

Особняки Амалиенборга — части архитектурного комплекса королевского дворца Амалиенборг в Копенгагене. Основных особняков всего четыре, но к ним примыкают и другие, более поздние сооружения.

46

Брюнсвигер — традиционный датский пирог, обычно подающийся к кофе.

47

Бланкогаде — старое название части современной Фредериксгаде. Этимология не выяснена.

48

Йегерсприс — город в Дании, расположенный в северной части острова Зеландия.

49

Серебряная улица.

50

Копенгагенское сражение (Slaget på Reden) — сражение между английским и датским флотами 2 апреля 1801 года, в котором Дания потерпела сокрушительное поражение.

51

Хальмторвет — Соломенная площадь.

52

Херстедостер — в 1834 году небольшая деревня в окрестностях Копенгагена, позже влившаяся в черту города.

53

Улица Одного Угла.

54

Улица Верблюдов.

55

Улица Свиных Ребрышек.

56

Львиный переулок.

57

Гвоздичный переулок.

58

Тюльпановый переулок.

59

Улица Лисиц.

60

Улица Дельфинов.

61

Улица Лосей.

62

Хельсингёр (Эльсинор) — город в Дании, известный в основном тем, что там происходило действие пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет, принц датский».

63

Восстание в Гольштейне — восстание немецкоязычного населения в Гольштейне, вызванное недовольством ассимиляционной политикой Копенгагена и приведшее к датско-прусской войне 1848–1850 годов (Трехлетняя война).

64

Здесь и далее — отрывок из сказки Ханса Кристиана Андерсена «Русалочка», перевод А. и П. Ганзен.

65

Улица Лососей.

Content

Томас Ридаль, А. Й. Казински
Убийство русалки

Часть I 13–18 сентября 1834 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть II 19–26 сентября 1834 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III 27 сентября — 1 октября 1834 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Последняя глава 31 декабря 1834 г

Примечания