Будь моей нежностью

1. Ася

Ничем не примечательный жаркий августовский день прервал звонок в дверь.

Бабушка возилась в кухне с тестом для пирожков, поэтому я поспешно бросилась в коридор, по привычке даже не глянула в глазок и доверчиво распахнула дверь нараспашку. И вот уже некоторое время я просто таращусь на огромного хмурого мужчину, не смея произнести ни звука.

Он осматривает меня цепким взглядом с головы до кончиков пальцев на босых ногах и удовлетворённо хмыкает.

— Ты — Ася? — хрипло спрашивает он.

Его прокуренный голос звучит грубо. Меня пугает этот человек. Он выглядит устрашающе. Бандит. Подонок. И мне кажется, что его приход — это знаковое событие. Что он пришёл, чтобы перевернуть мою жизнь. А может, даже оборвать её.

Я всегда знала, что однажды это произойдёт. Всю мою сознательную жизнь бабушка твердила мне, что мой никчёмный отец крупно задолжал уважаемому человеку и однажды он постучит в нашу дверь, чтобы забрать долг.

Я всегда смеялась над бабушкой: ну что с нас можно взять? Живём впроголодь, в старой двушке в бараке под снос на окраине города. Но чем старше я становилась, тем больше печалилась бабушка. Вечерами она усаживала меня перед собой и часами расчёсывала мои светлые волосы длиной до поясницы, заплетала мне косы и внезапно начинала плакать. Она причитала надо мной, просила прощения, что не сможет меня уберечь, что судьба всё решила за меня. Но я не понимала смысла её слов до этого самого момента.

Вчера мне исполнилось восемнадцать. А сегодня в нашу дверь позвонил этот мужчина.

Выше меня сантиметров на тридцать, с огромным мускулистым телом, массивными руками со вздутыми венами, огромными длинными ногами; его лицо покрыто густой чёрной щетиной; глаза — как два агата, чёрных и блестящих, смотрят с издёвкой; тёмные, как смоль, волосы средней длины. Он одет в серую рубашку с закатанными до локтей рукавами и свободные лёгкие брюки чёрного цвета.

— Ну что, Ася, не нравлюсь? — усмехается он, и я краснею.

Чувствую, как лицо заливает алым цветом. Хочу спрятать взгляд от него, но не могу. Какая-то неведомая сила заставляет меня пялиться на этого человека.

Слышу шаркающие шаги по коридору. Бабуля выглядывает из-за моей спины.

— Асенька, что же ты гостей на пороге держишь? — В этот момент она наконец фокусирует зрение на том самом госте и ойкает.

— Ну здравствуй, мамаша, — серьёзно кивает он. — Вот и свиделись.

Бабушка как-то тихо оседает на пол, цепляясь за дверь. Её лицо сереет, и я понимаю, что это сердце. Смотрю беспомощно на мужчину, и он на мгновение зажмуривается, а потом подхватывает бабулю, вызывает скорую и совершает безумное количество действий, которые я не успеваю отслеживать, потому что мои глаза заполонили слёзы, меня трясёт от страха, и голова идёт кругом.

Я так и стою посреди коридора, потерянная и безучастная. Не вижу ничего вокруг, не хочу понимать, что происходит, хочу вернуться на несколько минут назад и изменить всё. Но знаю, что это невозможно. Если кто-то умирает, это навсегда.

— Ну вот и всё, — передо мной снова встаёт мужчина.

— Бабушка… умерла, да? — дрожа всем телом, нерешительно спрашиваю у него.

— Ты совсем, что ли? — с непонятной обидой спрашивает он. — В больничку везут старую. Я порешал, чтоб лучший уход обеспечили. Не трясись, поставят на ноги. Мне сейчас похороны не с руки. Нет времени. Не поймут, если сразу после похорон свадьбу сыграем.

— Какую свадьбу? — холодею я.

— Нашу, Ася. — усмехается он. — Не так я, конечно, планировал, но старая подвела. Придётся ждать, а ждать я очень не люблю. И так ждал тебя долго.

Я не понимаю его. Совсем. Смотрю, как на диковинную зверушку в зоопарке. А он чиркает по мне взглядом и хмурится.

— Приоденься поприличнее да поскромнее. В больницу поедем. — велит он.

Я не спорю. Шестым чувством осознаю, что это бесполезно. На ватных ногах иду в свою комнату и открываю шкаф. Поприличнее — это как? А поскромнее? Решаю надеть платье в горошек. Закрытое, но лёгкое. Стягиваю шорты и футболку, остаюсь в одном белье, и тут дверь распахивается.

Мужчина осматривает меня как товар. Я хочу закрыться руками, но он качает головой, заставляя меня подчиниться. Его взгляд, жестокий и злой, не настраивает на споры. Никоим образом.

Насмотревшись, он презрительно кривит губы. Не понравилась, значит? Отлично. Он переводит взгляд на платье и внезапно улыбается. Да так, что дух захватывает.

— Нет, ты не можешь надеть это! — говорит он.

Подходит ко мне и грубо отодвигает от шкафа, придирчиво изучает полки, достаёт новый комплект белья, который я надевала лишь однажды, на выпускной, и льняной сарафан практически в пол.

— Хотя бы это, — цокает он и садится в кресло.

— Я должна переодеться перед вами? — с трудом спрашиваю я.

— Да, и поживее. — Мужчина бросает выразительный взгляд на свои часы и поджимает губы. — Привыкай, Ася, что теперь ты будешь всё делать при мне.

Я смотрю в надежде, что он шутит, но выражение его лица разбивает все мои надежды в пух и прах. Я тяжело сглатываю, отворачиваюсь и снимаю бюстгальтер, торопливо натягиваю другой, надеваю сарафан, под юбкой снимаю трусики и тут же заменяю их свежими. Тянусь руками к молнии на спине, но мужчина бесшумно подходит ко мне и помогает.

В груди словно вспыхивает пламя. Его пальцы, грубые и шершавые, скользят по коже спины, цепляются за застёжку бюстгальтера, поправляют волосы на шее. Его дыхание опаляет, скручивает нервы в один комок панического ужаса. Это действительно пугает меня. Его близость. Его мощь. Его сила. Его тяжёлый мужской запах.

— Готово, — говорит он и поворачивает меня к себе лицом. — Другое дело. Не фонтан, конечно, но на сегодня потянет. Платок у тебя есть?

— К-какой платок? — не понимаю я.

— Голову прикрыть.

— Мы будем заходить в церковь? — переспрашиваю озадаченно, и вдруг он смеётся.

Его серьёзное лицо преображается, вокруг глаз разбегаются лучики морщинок, и он словно становится моложе. Но столь же резко он прекращает смеяться.

— Нет, Ася. Я не хожу в церковь. Я не верю ни в Бога, ни в чёрта, но моя женщина не может появиться на людях с непокрытой головой. Таковы правила. Привыкай.

Он бесцеремонно шарит по шкафу и находит какой-то атласный платок. Даже и не знаю, как он там очутился. Подводит меня к зеркалу, скручивает косы в узел и лихо устраивает платок на голове.

Мы встречаемся взглядами в зеркале. Я — отвожу первой.

— В интернете есть ролики, учись. — говорит он. — Я не собираюсь делать это каждый раз. Сегодня можешь не краситься, у тебя горе, но с завтрашнего дня лёгкий дневной макияж каждый день. Плохо, грустно, месячные — мне всё равно. Усекла.

Он сжимает мои плечи, вынуждая посмотреть на него. И я смотрю и киваю.

— Будешь умницей, не обижу. Буду щедрым мужем.

— Послушайте, — я облизываю пересохшие губы. — Я не могу выйти за вас замуж. Я же даже вас не знаю. И не люблю. И не полюблю. — на всякий случай добавляю я. Тихо. Почти неслышно.

— Любовь — это удел идиотов, — назидательно говорит он. — Я тоже тебя не знаю, не люблю и никогда не полюблю, но скоро ты станешь моей женой. И, как ты понимаешь, выбора у тебя нет. А насчёт знакомства… Ты — Ася Сергеевна Миронова, восемнадцати лет от роду, окончила школу, провалила вступительные экзамены, я — Богдан Давыдович Тихонов, тридцать семь лет, был женат, привлекался, оттрубил от звонка до звонка, владею бизнесом, с чистой совестью плачу налоги. Вот и познакомились.

— Богдан, — тихим шёпотом пробую на вкус его имя.

Хватка на плечах усиливается. Я смотрю в злые чёрные глаза мужчины.

— Богдан Давыдович и только на «вы», — бросает он и резко встряхивает меня. — Пошли на выход.

Я не хочу. Но он прав — выбора у меня нет. Не знаю, почему так, но верю ему на слово.

Мужчина берёт меня за руку и уверенно ведёт к двери. Я смотрю на его широкую спину, на литые мышцы, что грубо перекатываются под тесной рубашкой, и стараюсь привести свои мысли в порядок. Но это невозможно, потому что он внезапно тормозит, и я врезаюсь в его спину.

— А ты ещё кто такой? — цедит Тихонов, открыв дверь.

— Так это, — слышу голос своего парня, — Костя. Здравствуйте, а Ася дома?

2. Ася

Я осторожно выглядываю из-за спины мужчины и смотрю на Костика. Совсем забыла, что звала его на пирожки.

— Скройся, — говорит Тихонов, и я не сразу понимаю, что мне. — Глаза в пол, на других мужиков не глазей. Усекла?

Он стискивает мою руку с такой силой, что я хочу расплакаться прямо сейчас, но это бесполезно. Поэтому я молчаливо опускаю взгляд и прячусь за его спиной.

— Значит так, Костя, — твёрдо говорит мужчина. — Ася выходит замуж. Поэтому ноги в руки, и топай отсюда. Попробуешь связаться с ней, найду и ноги переломаю. Усёк?

Видимо, усёк, потому что я слышу торопливый топот по лестнице, и мы продолжаем движение. Тихонов сам запирает дверь, не выпуская моей руки.

— Спала с ним? — спрашивает с упрёком, и я не выдерживаю.

— Не ваше дело!

— Ошибаешься, куколка, — предостерегающе говорит он. — Всё, что касается тебя, теперь моё дело. Лучше признайся сразу — порвал он тебя?

Я вспыхиваю. От носа и до кончиков ушей горю, как алое знамя. Грубо и пошло заданный вопрос смущает меня. А ещё больше — брезгливое выражение лица Богдана. Я не нахожу в себе сил ответить вслух и лишь качаю головой.

Не порвал. Хотя однажды всё шло к этому, но я в последнюю минуту спасовала. Испугалась. И больше он не настаивал, давал мне время подготовиться.

— Ну и чудненько, — кивает Тихонов. — Но трогал? Дыньки твои смаковал? Киску?

У меня на глазах выступают слёзы. Противно, что этот мужлан говорит мне все эти вещи. Грубые, порочные слова, что слетают с его губ, кажутся мне мерзкими.

Мужчина грубо хватает ладонью мои щёки и приближается.

— Запомни, что этот сосунок был первым и последним мужчиной, кто посмел притронуться к тебе. Отныне всё это, — он осматривает моё тело, — моё. Только моё. Ослушаешься, пеняй на себя.

Дорога до больницы проходит, как в тумане. Тихонов несколько раз говорит с кем-то по телефону, управляя своим огромным чёрным Хаммером. Он почти не смотрит на дорогу, хотя несётся с немыслимой скоростью. На моё счастье — или, скорее, напротив — мы чудом доезжаем в целости и сохранности.

Он открывает дверь и подаёт мне руку, но для меня всё равно очень высоко, и я прыгаю, врезаясь в его грудь. Богдан морщится, но мне уже наплевать. После того, как он сажал меня в машину у дома, обхватив мои бёдра руками, мне уже ничего не страшно. Почти.

Тихонов снова за руку ведёт меня в больницу, игнорирует всё и вся, уверенно проходит к лифту. Я хочу спросить, знает ли он, где моя бабушка, но не рискую. Конечно, он знает.

Нам навстречу выходит доктор. Он тепло приветствует Тихонова и говорит, что приступ удалось быстро купировать, бабушка в порядке и я могу навестить её. Я надеюсь, что Богдан отпустит меня одну, но он и не думает об этом. Открывает передо мной дверь и уверенно заходит следом. В палате я сразу бросаюсь к бабушке и плачу. Сажусь на край койки.

— Полно тебе слёзы лить, дочка, — кряхтит она. — Всё обошлось.

— Слава Богу, бабушка! Я так испугалась!

Богдан подходит ближе и кладёт руку на моё плечо.

— Здравствуйте, Агриппина Юрьевна, рад видеть вас в бодром здравии. — быстро проговаривает он.

— Здравствуй, Богдан, — вежливо отвечает бабуля, и её глаза увлажняются. — Не ждала я тебя так рано. Может, не будешь спешить?

— Я своё слово держу, — усмехается он. — Сказал, через восемнадцать лет заберу её, вот и пришёл.

— Дай мне слово своё, твёрдое, что не обидишь деточку, — просит бабушка, и у меня перехватывает дыхание. — Дай слово, что позаботишься о ней.

— Агриппина Юрьевна, Ася уже взрослая девочка, совершеннолетняя. Её жизнь теперь в её руках. Будет послушной женой, будет как сыр в масле кататься. А нет… так и суда нет.

— Богдан, она и жизни не видела. А ты — со школы под венец! Дай хотя бы слово, что не надругаешься над ней! Что дашь ей попривыкнуть к тебе!

— Бабушка! — смущённо перебиваю я.

Я даже не задумывалась, что он подразумевает под браком и это тоже. Меня пробирает дрожь, и он точно чувствует это.

— Я не обделён женским вниманием, — внезапно смеётся Тихонов. — В этом плане твоя внучка меня не интересует.

Его реплика звучит искренне, и я облегчённо выдыхаю. А вот бабушка, наоборот, хмурится:

— Значит, в жёны её, а спать на стороне? Ах ты, ирод! Зачем тогда удумал жизнь ей ломать?

— Дело чести, — рубит он. — Отдыхай, Агриппина Юрьевна. Завтра навестим.

Он грубо тянет меня за собой. Я только и успеваю махнуть бабушке рукой.

И снова всё повторяется. Он ведёт, я смотрю в спину. Останавливается, и я торможу.

Он поднимает на меня свой тяжёлый взгляд.

— Сейчас мы зайдём к врачу и поедем за шмотками. Прибарахлить тебя нужно. Твои тряпки совсем не годятся.

Я хочу спросить, к какому врачу и зачем, но замечаю табличку у двери. Акушер-гинеколог. Врач высшей категории. Муратов Иезекииль Севастианович.

— Друг семьи, — усмехается Богдан. — Почти родственник.

Моргаю удивлённо. С его повадками пещерного человека — и к мужчине на приём? Но все вопросы отсеиваются, когда вижу в кабинете практически столетнего старца.

— Богдан, мой мальчик, — поднимается врач и обнимает Тихонов. — Что привело тебя ко мне?

Смотрит вежливо на меня.

— Моя невеста. Ася. — выплёвывает Богдан, словно ругательство. — Хочу убедиться, что качество стоит тех усилий. Ну ты понимаешь, дядя Изя.

— Ася? Миронова? — с мягкой улыбкой спрашивает врач, и Тихонов коротко кивает. — Что ж, душенька, прошу на кресло.

Мне становится дурно. На полном серьёзе. Голова кружится, в груди глухо стучит сердце, всё тело наливается тяжестью.

— Он выйдет? — спрашиваю у врача.

— Нельзя, — он качает головой. — У нас так не положено.

Пьеса абсурда какая-то! В полной прострации делаю пару шагов за врачом, но земля уходит из-под ног, и я падаю. В одно движение Богдан подхватывает меня и недовольно цокает:

— Непутёвая. Неуклюжая. Нескладная. Совсем ребёнок.

— Уж какая есть, — резюмирую вполголоса, и он усмехается:

— Точно.

Он доводит меня до кресла, отводит в сторону взгляд, когда я стягиваю под юбкой трусики и сажусь в кресло, стыдливо раздвигая ноги по сторонам.

Врач осматривает аккуратно, почти не касаясь.

— Девственная плева не тронута, повреждений и растяжений нет. — Отчёт Тихонову. — Сейчас будет немного неприятно, нужно посмотреть нет ли воспаления или загибов. Девственниц осматривают иначе. — Это мне.

— Иначе? — спрашивает Тихонов.

— Через стенку кишечника, — кивает врач.

— Не нужно, — отрезает он. — Приведу после дефлорации.

— Как скажешь, Богдан. — улыбается врач и отходит от меня.

Чувствую взгляд Тихонова на себе. Прямо там. Под его взглядом чувствительное место воспаляется. Мне стыдно до жути, и я резко свожу ноги вместе. Поднимаю глаза на мужчину, и он подходит ко мне. Подаёт руку, помогая встать, протягивает мои трусики. Небрежно. Пренебрежительно.

Трясущимися руками беру с его ладони бельё и смущённо одеваюсь, оправляя юбку. Тихонов подходит ближе и шумно втягивает воздух рядом со мной.

— Вы довольны качеством товара, Богдан Давыдович? — не удерживаюсь я.

— Не дерзи, — рычит он и резко отходит.

Меня трясёт, но совсем не от страха. Мои руки покрылись мурашками, волоски встали дыбом. Я закусываю губу, потому что мои набухшие соски упираются в шов бюстгальтера, вызывая дискомфорт. Чувствую покалывание между ног и истому внутри живота. Это очень-очень плохо.

Потому что это просто невозможно.

Почему этот неандерталец возбуждает меня одним лишь взглядом?

3. Ася

Никогда прежде я не посещала таких дорогих магазинов. От ценников на платьях, которые консультант несёт в отдельный кабинет, у меня глаза лезут на лоб. Бельё, которое выкладывают перед Тихоновым, пока он увлечённо разговаривает с кем-то по телефону, мне даже видеть страшно, но он выбирает несколько комплектов, бросая на меня быстрый взгляд.

Безмолвный приказ. Он хочет видеть это на мне. Всё, включая изысканное бельё.

Я отключаю чувства и поочерёдно показываю на себе выбранные модели. Сначала нижнее бельё, потом платья с платками в тон. Тихонов лишь кивает или качает головой.

Он и бровью не ведёт на сумму в чеке. Мы с бабушкой могли бы прожить на такие деньги целый год. А то и дольше. Но он отвалил это за десяток платьев и несколько комплектов белья.

Он покупает мне несколько пар обуви, несколько кофт различной плотности, плащ, пальто и даже шубу. Зачем она мне летом — загадка.

— Я не люблю тратить время в магазинах, — поясняет он на мой удивлённый взгляд. — Поэтому купи по максимуму всё необходимое сразу.

Я иду в магазин с комфортной одеждой для дома, выбираю пару пижам, сорочек и два халата — тонкий и тёплый, выбираю спортивный костюм и кроссовки в спортивном магазине, две сумки — небольшую через плечо и побольше. Больше ничего не приходит в голову, и я говорю ему, что готова.

Богдан сгребает все покупки на заднее сидение, помогает мне забраться и устраивается за рулём. Только здесь, в закрытом пространстве салона, я слышу обрывки его разговора.

— Да, конфетка, я хочу, чтобы ты ждала меня в спальне. Трусики оставь. Я сниму их сам. — он смеётся и смотрит мне прямо в глаза. — А ещё теперь тебе придётся быть очень-очень тихой. Я везу домой невесту.

Кажется, меня тошнит. А нет. Не кажется. Надеюсь, мудак отвалит кругленькую сумму за химчистку испачканного салона, потому что я едва ли успеваю сместиться в сторону, прежде чем мой обед с шумом покидает моё тело.

— Твою мать! — кричит он и с силой ударяет по рулю, останавливаясь прямо посреди дороги.

— Извините, Богдан Давыдович, — мне ничуть не жаль, и он это прекрасно читает в моём взгляде. — Меня укачивает, если я перенервничаю.

Думаю, он хочет меня придушить, но сдерживается. Выводит меня на улицу подышать свежим воздухом и вычищает влажными салфетками коврик и обивку сиденья. Его весёлое настроение улетучилось, и я тихо радуюсь этому.

Он морщится, оглядываясь на меня, и хмуро кивает, чтобы я возвращалась. Подсаживает меня, ждёт, пока я пристегнусь, и суёт в руки пакет.

— На тот случай, если тебя снова укачает, — как для идиотки поясняет он.

И стоит ему только тронуться с места, я закрываю глаза и не открываю их всю дорогу.

Когда Тихонов останавливается, я не спешу открывать глаза. Мне интересно, как он поступит. И он не разочаровывает меня. Легко подхватывает на руки и заносит в дом.

Меня мучает любопытство. Хочу осмотреться, но не решаюсь. Мучительно жду следующих действий мужчины.

А он с лёгкостью взбегает по лестнице, открывает дверь и внезапно замирает. Пронзительная тишина почти заставляет меня распахнуть глаза. Я чувствую, как усиливается хватка его рук. На одно крошечное мгновение он напрягается всем телом, выпускает со свистом воздух сквозь сжатые зубы и снова расслабляется.

— Скрылась, — тихо говорит он, и я слышу шорохи со стороны. — Поживее.

В следующее мгновение моя голова касается мягкой подушки, огромные пальцы возятся с замочками босоножек, а потом поверх моего тела ложится пушистый плед.

С сожалением выдыхаю, когда дверь закрывается с тихим скрипом за его спиной, и открываю глаза, осматриваясь.

Очевидно, это хозяйская спальня. Его. Богдана. Сдержанная и холодная. Словно и нежилая вовсе.

Огромная кровать с замысловатыми коваными изголовьем и изножьем по центру комнаты. Зеркальный потолок. Как и две зеркальных противоположных стены. Оставшиеся две выкрашены красивым стильным градиентом: от белого у потолка до чёрного у пола. Большое панорамное окно и дверь, ведущая на балкон. Межкомнатная дверь, за которой скрылся сам хозяин, и ещё две.

Я тихо встаю и на цыпочках подкрадываюсь к первой. За ней — большая полупустая гардеробная. Заглядываю за другую дверь и, ожидаемо, обнаруживаю там уборную.

Я не решаюсь выйти из спальни. Во-первых, мне страшно в чужом доме. Во-вторых, я не хочу видеть его с той «конфеткой», которая должна была ждать этого верзилу в одних трусах. И, в-третьих, я не понимаю, как должна себя вести. То, что у него много пунктиков, я уже поняла. Но он же не ожидает от меня послушания на самом деле?

Проходит примерно час лежания под пледом, когда дверь открывается, и я устремляю глаза на Тихонова. Он одаривает меня тяжёлым взглядом. Удивительно, но там нет злости. Что-то проскакивает. Быстро и неуловимо. Сомнения? Жалость? Но я не успеваю разобрать, а он проходит в комнату и садится рядом.

— Ася, — моё имя раскатывается на его языке, — сегодня был тяжёлый день. Ты отдохнула?

— Да, спасибо, Богдан Давыдович.

— Хорошо, — кивает он. — Пойдём я покажу тебе твою комнату. Сможешь привести себя в порядок перед тем, как спуститься к ужину. Пора представить хозяйку домочадцам.

— А это… — я шумно вздыхаю, — не моя комната?

— Это моя спальня, Ася. — отворачивается от меня Тихонов. — А ты будешь жить отдельно.

В его голосе слышится сталь. Рубит. Отсекает. Никаких возражений не способен принять.

На языке вертится всего один вопрос: почему же, Богдан, ты принёс меня в свою спальню, уложил в свою кровать? Но я никогда не узнаю ответа, даже если решилась бы спросить.

Он ведёт меня в другое крыло большого богатого дома. Моя комната уютная, милая, вполне девчачья, но без пошлых рюшек и оборочек. Стильно, дорого и бездушно.

На большой кровати лежат пакеты с покупками, стопка чистых белоснежных полотенец и подарочная коробка.

Я с любопытством открываю её, срывая бант, и вижу там цацки. Серьги и колье. Судя по искрящемуся блеску прозрачных камней, бриллианты. Я никогда не видела ничего столь же красивого и дорогого.

— Надень к ужину. — хрипло говорит за спиной Тихонов. — В доме платок можешь не носить. Только за пределами.

— Через сколько времени вы будете ждать меня?

— Ужин в восемь, — слышу за спиной удаляющиеся шаги. — У тебя есть сорок минут.

Он оставляет меня одну. Я встаю под тугие струи душа, выстраивая температуру, и наконец позволяю себе расплакаться. Не хочу верить, что это на самом деле происходит со мной. Но я стою, упираясь лбом в дорогущую плитку, и рыдаю, кусая губы.

Без пяти восемь я спускаюсь по широкой лестнице в полной готовности. Для знакомства с этим домом и его жителями я выбираю глухое платье в пол насыщенного оттенка марсала, делаю скромный макияж, заплетаю французскую косу и, помявшись, вдеваю серьги и надеваю колье.

Я иду на свет, на тихие голоса, и стоит мне войти, как в столовой воцаряется тишина. Вдоль стола стоят шестеро женщин и четверо мужчин разного возраста и социального положения в этом доме. Хозяин сидит во главе стола. Рядом с ним — пожилая женщина в инвалидном кресле, очевидно, мать. По её левую руку сидит женщина чуть старше сорока лет.

Богдан поднимает взгляд на меня, осматривает с головы до ног и закрывает на миг глаза. Уголки его губ ползут вверх, но он быстро берёт себя в руки. Встаёт из-за стола и подходит ко мне.

Он становится рядом, на почтительном расстоянии, его рука тянется к моей, и Богдан легонько сжимает её, то ли успокаивая, то ли предупреждая.

— Сегодня у нас в доме большой день. Я привёз хозяйку. — громогласно объявляет он. — Это Ася, теперь она будет второй по значимости после меня.

Я чувствую, как от напряжения моя ладонь в его руке потеет. Что ж так стыдно? Я смотрю в пол. Не знаю, должна ли что-то говорить или нет?

Богдан ведёт меня к стоящим людям.

— Ася, это Дарина, кухарка, Марьям, домработница, Самира, управляющая хозяйством, Луиза, Элеонора и Кристина, мои помощницы. — Он представляет мне женщин и подводит к мужчинам. — Саид, начальник охраны, Шерзод, садовник и помощник по хозяйству, Алим, твой водитель и телохранитель, Данияр, мой водитель и телохранитель.

Я коротко приветствую всех этих людей. Богдан не даёт мне много времени, чтобы хорошенько их рассмотреть. Ведёт к столу и усаживает по левую руку от своего стула. Садится сам. Накрывает мою руку своей. Властно. Напоказ. Сияет от гордости, словно это самое долгожданное событие в его жизни.

— Ася, разреши тебе представить мою семью, — говорит он. — Эта великолепная женщина — моя мама, Тамила Богдановна. И моя прекрасная, мудрая сестра — Рашида Давыдовна.

— Рада знакомству, — тихо говорю я и поднимаю глаза на Тихонова.

— Мама, сестра, это моя Ася. — его голос надламывается, и он смотрит на меня.

Моё сердце колотится со страшной силой. Потому что именно сейчас, в самой нелепой ситуации в своей никчёмной восемнадцатилетней жизни, я чувствую на себе весь смысл этих слов — его Ася. И заключён он в его сильной, горячей руке, в его пылающем взгляде, направленном на меня, в ненависти, с которой на меня смотрят пять женщин в этом зале.

Смущённо улыбаюсь хозяину и совершенно неожиданно получаю в ответ его улыбку.

Ой, мамочки! Улыбка Богдану к лицу. Озаряет его лицо, пусть и ненадолго. Но спустя мгновение он снова хмурится и подаёт одной мне непонятный сигнал.

Обслуживающий персонал тихо удаляется, три женщины, представленные помощницами, устраиваются за столом, но в отдалении. Ужин начался.

Нам подают разные блюда. За столом никто не пьёт вина или другого алкоголя. Для меня это удивительно — такая обеспеченная семья и ни глоточка за ужином?

Богдан сам ухаживает за мной. Накладывает понемногу то салаты, то замысловатое горячее. Подливает ягодный морс.

За столом никто не ведёт бесед. Звенящая тишина напрягает. Я стараюсь не глазеть на странных соседей по столу, но то и дело изучающе смотрю на женщин. Неторопливо жую маленькие кусочки блюд, попивая прохладный напиток, и всё смотрю и смотрю по сторонам, стараясь делать это незаметно. И, когда я отпиваю добрую половину стакана морса, чувствую горечь на языке, которая уходит внутрь моего живота и разжигает огонь. Что-то происходит. Я определённо не в порядке.

Резво вскакиваю на ноги, обращая всё внимание на себя. Тихонов поджимает губы, недовольный моим поведением, но ему придётся это пережить. Потому что я действительно резко начинаю плохо себя чувствовать.

— Богдан… — Давыдович, конечно, это я и пытаюсь сказать, но вместо слов мой язык опухает, рот наполняется странной пеной, которая беззвучно выходит в мою открытую ладонь.

Вижу сквозь слёзы, как его лицо искажается, и он бросается ко мне. Внутренности скручивает от адского пламени. И только эта пена всё бурлит и бурлит, не переставая.

Оседаю на пол, подхватываемая его надёжными руками. Мужчина прижимает меня к себе, и мне кажется, что его сердце сейчас пробьёт грудную клетку.

— Не вздумай умирать, слышишь? — яростно шепчет он где-то близко. — Ася, не вздумай умирать!

Пытаюсь сфокусировать внимание на его сердце, на его словах или на теплоте его тела, но тёмная пелена застилает взгляд, и мне становится абсолютно нечем дышать.

4. Богдан

За все эти годы я не раз заставлял себя развернуться на полпути к её дому. Мне до боли было интересно посмотреть на неё, но я стискивал руки в кулаки, резко крутил руль и прибавлял газу, чтобы скорее убраться подальше.

Ася. Какая она? Похожа ли на мать? Или всё же на отца? Неужели я правда решусь исполнить то, что в сердцах пообещал при свидетелях? Большинства уже и в живых нет, но кто-то же проверит, чтобы пролитая кровь Тагоевых была отомщена. И пусть правосудие вершит Богдан Тихонов, а не Богдан Тагоев, но у меня своя война. Всегда была и всегда будет.

Последний год я стараюсь вообще не думать о ней. Потому что моё любопытство осязаемо. Могу не сдержаться. А если увижу, то тормоза может сорвать окончательно. Ещё придушу со злости. Или наоборот. Сложная тема.

Я хочу поехать прямо в день её совершеннолетия, но в дань уважения её бабушке принимаю решение ехать на следующий день. Больше ждать нельзя.

Дверь открывает Ася. Мне не нужно уточнять — она как две капли воды похожа на мать. Млять! Я даже испытываю долбанное дежавю: двадцать лет назад я стоял на этом же месте, а дверь мне открывала Маша.

Сердце пропускает удар. Или несколько. Но я давно не юнец, и цель моего визита иная.

И всё идёт не по плану. Как всегда! На что я, собственно, рассчитывал? У старухи не выдержало сердце. Неужели она всерьёз полагала, что я не сдержу слово? Что я не заберу единственную дочь кровного врага и не позабочусь о том, чтобы его грязная кровь перестала гулять по миру?

Ася, маленькая, трогательная и потерянная, вызывает во мне лишь волну раздражительности. Стоит, сжавшись от страха, в стороне и льёт слёзы. Терпеть не могу все эти женские штучки! Я не робкого десятка, но абсолютно не представляю, как привести в себя женщину, кроме как отвесив ей хорошую оплеуху. Да только, боюсь, сладкую Асю таким образом не воспитывали.

Тяжело мне с ней придётся. Ох, тяжело, млять! От её частых всхлипов сердце ускоряет ритм, кровь шумит в голове, и я начинаю чаще дышать, чтобы не сорваться на неё в это непростое мгновение.

Когда старуху Агриппину увозит карета скорой помощи, меня отпускает. Вроде и не виновен, что сердце старой выдало сбой, а душа — коли таковая имеется — была не на месте.

Лишь она одна, Асина бабушка, способна была меня понять. Она точно знала, что я потерял в ту ночь, и оплакивала ту же потерю.

2002 год.

Я ступаю на пыльный перрон Казанского вокзала и нетерпеливым взглядом осматриваю толпу встречающих. Даже не сомневаюсь, что она здесь… Здесь. Должна быть. Как иначе, если мы не виделись целых два года и три недели?!

Но взгляд натыкается лишь на одно знакомое лицо. Отец.

Размашистыми шагами в кирзовых сапогах пересекаю расстояние между нами. Крепкое рукопожатие. Короткие объятия. По дороге до парковки отец интересуется, как я добрался. Но у меня нет желания вести с ним задушевных бесед, ведь в моих мыслях только она. Маша Миронова.

— Отец, ты прости меня, я вещи закину и рвану в Химки, — не выдерживаю я.

Отец окидывает меня хмурым взглядом.

— Мать соскучилась. Рашида с Данияром и Рустамом в гости в кои-то веки выбрались. Семья это святое.

— Пап, — усмехаюсь я. — Семья на то и семья, что всю жизнь будут крепкой опорой. Дело-то молодое, неужто себя не припоминаешь тридцать лет назад?

Закидываю сумку в багажник и собираюсь идти в сторону метро, но отец тормозит меня за руку.

— Не так мы хотели тебе сказать, но ты вынуждаешь, Богдан, — твёрдо напирает он, крепко удерживая меня подле своего крепкого тела. — Не дождалась она. Замуж вышла. Рожать со дня на день.

— Смешно, — закатываю глаза к небу. — Машка не такая, ты же знаешь.

Отец молчит, а потом рубит тонкую надежду одним предложением:

— Она за Сергея Дубравина замуж вышла.

Бью что есть мочи в широкие отцовские плечи. Он не останавливает меня. При всём желании не смог бы. У меня за спиной десантура и реальная вылазка в Чечню.

Лихо проскакиваю через турникеты подземки, проделываю знакомый до боли путь и примерно через два часа стучу в дверь квартиры в старых Химках.

Агриппина Юрьевна распахивает настежь дверь и белеет лицом.

— Вернулся, сынок?

— Ну здравствуй, мамаша. Это правда?

Её глаза наполняются слезами. Один короткий кивок подобен выстрелу в голову, последнему вбитому гвоздю в крышку гроба, тяжёлой могильной плите, придавившей сверху.

— Прощай, Богдан, — лепечет женщина, но мне плевать.

— Свидимся, — смачно сплёвываю ей под ноги и стремительно сбегаю по лестнице.

Наши дни.

— Ну вот и всё, — констатирую, когда дело сделано.

— Бабушка… умерла, да? — испуганно пищит малявка.

Вот же глупая! Стал бы я кипишевать, если бы старуха дубу дала?

— Ты совсем что ли? В больничку везут старую. Я порешал, чтоб лучший уход обеспечили. Не трясись, поставят на ноги. Мне сейчас похороны не с руки. Нет времени. Не поймут, если сразу после похорон свадьбу сыграем.

— Какую свадьбу? — замирает девчонка.

Неподдельный испуг в её глазах забавляет меня. Эта маленькая пигалица всем своим видом меня забавляет. Тонкая, нескладная, с острыми плечами, угловатыми коленками и торчащими ключицами, небольшими грудками и, я уверен, молочными розовыми сосками, которые совершенно меня не интересуют.

— Нашу, Ася. Не так я, конечно, планировал, но старая подвела. Придётся ждать, а ждать я очень не люблю. И так ждал тебя долго.

Смотрит на меня своими огромными глазами цвета молочного шоколада, тёплыми, опаляющими, пробирающими до глубины души от вспыхнувших в голове воспоминаний…

Как же похожа на мать! Разве так бывает? Какая-то мистика! Мне такое положение дел не по вкусу, что за напасть — смотреть на неё, а видеть человека из прошлого?

— Приоденься поприличнее да поскромнее. В больницу поедем. — отсекаю ненужные мысли.

Девчонка торопливо скрывается в детской — в маленькой комнате, где я проводил бессчётные вечера напролёт. Закрываю на миг глаза, усмиряя эмоции. Не думал я, что оказаться снова здесь, в этой квартире, будет так непросто. Куда бы я не бросил взгляд, всё осталось прежним. Словно Маша собирается на прогулку, прячась от меня за дверью. И только мне прибавились пара лишних десятков лет.

Испытываю острое желание хорошенько тут всё расколошматить. Сил нет терпеть это наваждение! Зряшная затея. Не доведёт до добра. Попадётся девчонка под горячую руку — быть беде. Чую, как греховными мыслями наполняется разум. Главное, сдержаться и не натворить глупостей.

Главное, помнить, что это не Маша. Не Маша. Не Маша, млять! Если я хорошенько присмотрюсь, то обязательно найду изъян. Его же просто не может не быть! Потому что Ася не есть её мать. И чтобы убедиться в этом собственными глазами, я бесстыдно вхожу в её комнату.

Девчонка стоит между шкафом и кроватью. В одном нижнем белье. Таком же простом и никчёмном, как и вся она, как всё вокруг. Рыскаю глазами по молодому женскому телу, и её руки нервно дёргаются вверх. Знаю, чего хочет, но мне плевать. Я хочу как следует рассмотреть активы и найти чёртов изъян. На своё же счастье пигалица не спорит, хоть в её взгляде и полыхают искры ненависти.

Разглядываю её цепким взглядом, выискивая несуществующие недостатки. Угловатые плечи, долбанные ключицы, под белым хлопком — едва различимые розовые ареолы сосков. Чёртова маленькая конфета, конечно, излишне худощава и угловата, но эта щенячья фигурка грозится в скором времени налиться соком и взбудоражить воображение многих мужчин. Этот факт вызывает во мне новый прилив раздражения.

Чтобы отвлечься, смотрю на выбранный ею наряд. Нелепое платьице в горошек забавит меня. Она, что, действительно решила, что я позволю ей выйти на люди в этой вещице? Едва прикрывающей задницу? Серьёзно, млять?

Пошатанные нервы дают сбой, и я едва не хохочу в голос. Бросаю что-то о невозможности этого выбора и пересекаю комнату. Касаюсь своими ручищами её плеч. Тёмные грубые кисти странно смотрятся на её алебастровой коже. Чужеродно. Неестественно. Как и вся эта ситуация в целом.

Чёртов алебастр под пальцами нежный и бархатистый наощупь. Словно вожу шёлковым прохладным лепестком розы по наждачной поверхности собственных ладоней. Мне не нравится чувствовать это, поэтому грубовато сдвигаю Асю в сторону.

Старое и заношенное барахло девчонки не оставляет большого выбора. Вытягиваю более-менее незатасканные лифчик с трусами и длинное платье. Главное, не смотреть всю дорогу на острые коленки, на обнажённые бёдра и не показывать никому.

Выбор ей не нравится. Что ж, придётся пережить, малявка. Теперь всё будет только по-моему! Никаких своеволий я не потерплю.

Больше чтобы позлить девчонку, чем из планируемой тактики поведения с ней, я приземляюсь в кресло и жду.

— Я должна переодеться перед вами? — лепечет эта крошка, краснея.

— Да, и поживее. — демонстративно смотрю на время и выражаю недовольство. — Привыкай, Ася, что теперь ты будешь всё делать при мне.

Ася умоляюще смотрит на меня. Мне плевать. Если не начнёт шевелить руками, я сам её раздену. Голодный зверь во мне вовсе не против. Усмиряю его. Девчонка мне не интересна как женщина. Только как последний винтик в сложной схеме моей мести, моей войны. Исключительно так!

Она раздосадованно зыркает тёплым шоколадом глаз и поворачивается ко мне спиной. Она привыкнет исполнять мою волю. Я воспитаю её. Будет послушно и безропотно подчиняться. А со своими эмоциональными качелями я как-нибудь разберусь.

Смотрю на ровную спину, тонкую талию, грёбанный алебастр. Девчонка торопливо прячет тело под длинным платьем. Любая из моих любовниц бесстыдно обнажилась бы и подставилась, в надежде заработать долю попроще. А эта только краснеет, покрываясь пятнами под моим взглядом. Выглядит невинно, но, говорят, молодёжь сейчас ранняя.

Длинные пальцы с аккуратными миндалевидными ногтями тянутся к собачке молнии, но я опережаю. Попутно пальцы касаются чёртового алебастра, шёлка светлых кос. Пробегаются от поясницы до линии роста волос. Волос, ниспадающих чуть ниже лопаток крупными косами. Волос, которые хочется расплести, накрутить на руку и сжать в кулаке. Чёртово безумие!

— Готово, — поворачиваю и осматриваю её с головы до ног. — Другое дело. Не фонтан, конечно, но на сегодня потянет.

Млять, что за мистика? Почему в глухом платье до пят маленькая конфета Ася смотрится в разы аппетитнее? И эти шёлковые пряди, скованные в незамысловатых косах…

— Платок у тебя есть? — вырывается непроизвольно.

Спрятать девчонку, да дело с концом! Хоть я давно отступился от религии, от выполнения чёртовых традиций, ей об этом знать необязательно. Ей же будет безопаснее, если она начнёт соблюдать несколько небольших правил.

— К-какой платок? — спрашивает дрожащим голосом.

— Голову прикрыть, — поясняю девчонке.

— Мы будем заходить в церковь? — задаёт нелепейший вопрос, вызывая у меня взрыв хохота.

Впрочем, ненадолго.

— Нет, Ася. Я не хожу в церковь. Я не верю ни в Бога, ни в чёрта. Но моя женщина не может появиться на людях с непокрытой головой. Таковы правила. Привыкай.

Это ложь. Во спасение.

Спасение её от меня, меня — от нелепого наваждения, от удара под дых, от вечного созерцания её острых коленей, шёлковых прядей, угловатых плеч, выпирающих ключиц и чёртовых небольших грудок с розовыми ареолами сосков!

Я одержим идеей. Возможно, думаю я, когда я спрячу её под одеяния, меня перестанет клинить на её внешности.

Беру первый попавшийся платок и торопливо скрываю от себя эти косы. Смотрю прямо в глаза её отражению, но девчонка опускает взгляд.

— В интернете есть ролики, учись, — даю последние установки. — Я не собираюсь делать это каждый раз. Сегодня можешь не краситься, у тебя горе. Но с завтрашнего дня лёгкий дневной макияж каждый день. Плохо, грустно, месячные — мне всё равно. Усекла?

Она понуро смотрит куда-то вниз, но я хочу убедиться, что она поняла. Сжимаю под грубыми ладонями алебастр, вынуждая её поднять взгляд.

— Будешь умницей, не обижу, — очередная установка неожиданно звучит как обещание. — Буду щедрым мужем.

— Послушайте, — решительно заявляет пигалица. — Я не могу выйти за вас замуж. Я же даже вас не знаю. И не люблю. И не полюблю.

Проучить бы сразу, чтобы не ерепенилась. Высечь бы её роскошную задницу… Млять! От этой картины кровь приливает к паху, и её внимательный взгляд через зеркало не облегчает внезапно вспыхнувшего желания.

— Любовь — это удел идиотов, — грубо бросаю ей. — Я тоже тебя не знаю, не люблю и никогда не полюблю, но скоро ты станешь моей женой. И, как ты понимаешь, выбора у тебя нет. А насчёт знакомства… Ты — Ася Сергеевна Миронова, восемнадцати лет от роду, окончила школу, провалила вступительные экзамены, я — Богдан Давыдович Тихонов, тридцать семь лет, был женат, привлекался, оттрубил от звонка до звонка, владею бизнесом, с чистой совестью плачу налоги. Вот и познакомились.

— Богдан, — шелест срывает с её губ моё имя.

Словно чёртов призрак из прошлого вливает эту отраву в мои уши. Нежно, ласково, незнакомо звучит. Млять, вся долбанная проблема только в том, что я забываюсь. Передо мной не Маша. И нечего блуждать по осколкам памяти, Тихий. Ты должен помнить только одно — причину, по которой стоишь здесь сейчас.

— Богдан Давыдович и только на «вы». Пошли на выход.

Грубо хватаю девчонку за руку и тяну в тесную прихожую. А там ждёт долбанный сюрприз: за дверью, занося руку для стука, стоит прыщавый юнец, длинный и худой.

Сука!

5. Богдан

Сомневаюсь, что этот неоперившийся птенец наведался в гости к Агриппине, что он и подтверждает своим ломающимся юношеским голоском. Асю ему подавай, поглядите-ка, какая неожиданная новость!

Во мне вспыхивает неконтролируемая злость на девчонку. Сколько дел она успела наворотить под приглядом старухи? Сколько таких Костей трогало её своими ручонками? И самый главный вопрос, который меня неожиданно заботит: успел ли кто-то сорвать девственную печать с этой крошки?

Поэтому, спровадив неуместного визитёра, я первым делом спрашиваю у этой куклы:

— Спала с ним?

— Не ваше дело! — девчонка показывает коготки, но я и не таких обламывал.

— Ошибаешься, куколка. Всё, что касается тебя, теперь моё дело. Лучше признайся сразу — порвал он тебя?

Смотрю, как пигалица покрывается пятнами. Негодование или неловкость? Жизнь покажет. Не верю, что она чиста и невинна, вот просто не верю!

Все они одинаковые, сколько бы не строили из себя святую простоту. Что мать её, что сама Ася. Хлопает своими наивными глазами, тёплый шоколад так и тянет увязнуть, погрязнуть, окунуть пальцы и с наслаждением слизать эту сладость. Ведьма маленькая, не иначе.

Сжимает пухлые губы в тонкую нить, шоколадные глаза увлажняются. Не хочет отвечать, я понимаю, но всё равно качает головой. Нет. Облегчение проходит по позвоночнику, я и не заметил, что был настолько напряжён.

— Ну и чудненько, — не могу не поддеть: — Но трогал? Дыньки твои смаковал? Киску?

В глазах девушки скапливаются слёзы, готовые вот-вот пролиться. Но меня не проймёшь этими глупостями. Больше нет. Сжимаю в руке её личико сердечком, надавливаю пальцами на щёки, вынуждая смотреть в глаза.

— Запомни, что этот сосунок был первым и последним мужчиной, кто посмел притронуться к тебе. Отныне всё это моё. Только моё. Ослушаешься, пеняй на себя.

Тащу её за руку до тачки, распахиваю дверь и чуть не бью себя по лбу от досады: эта кроха-неумеха понятия не имеет, как забраться в салон!

Резким движением подсаживаю её, обхватывая руками округлые, хоть и худые, но чертовски соблазнительные бёдра. Кровь приливает к паху, заставляя меня в очередной раз пожалеть, что давно не находил времени для утоления этой потребности.

Чёртовы бёдра чёртовой Аси хочется стискивать руками, крепко вбиваясь в тесное девственное лоно, и это очень хреновые новости, млять!

Можно представить в каком невероятном настроении я пребываю всю дорогу до больнички. Лишь скорость и беспечная болтовня одной из моих постоянных любовниц позволяют мне не думать о навязчивой идее обладать телом девушки, которая сидит рядом, которая трясётся от страха, которая излучает эти долбанные флюиды, которые способны выбить из колеи любого самца.

Таких девочек хочется за спину спрятать. Эти коварные куклы, идеально исполняющие свою роль, хорошо умеют манипулировать и подчинять. Ты и сам не заметишь, как твоя жизнь летит в тартарары по желанию эдакой тихони.

Короткий визит вежливости к старухе Агриппине я не затягиваю. Тем более, что мне совершенно не нравится, куда она клонит. Меня не интересует Ася. Совершенно. Минутное помешательство едва ли тянет на мужской интерес.

Цель у меня иная. Да и то для начала я просто обязан убедиться, что всё так. Что никаких сюрпризов меня не поджидает. Что она невинна. Никем не тронута.

А посему, веду её к женскому доктору.

И это хорошо, поскольку он подтверждает её целостность, а значит, я могу придерживаться плана.

И это плохо, поскольку вид, открывающийся меж разведённых на кресле ножек, вышибает воздух из моей груди. Я не хочу сказать, что у неё что-то, чего я не видел ранее, но я хочу сказать, что мысль о том, что никто и никогда не будет обладать этим сокровищем, приятно ласкает разум.

Она прекрасна. Идеальная розовая плоть с красивым клитором. Из разряда тех идеальных кисок, которые хочется пожирать, с жадностью вжимаясь ртом, снимать густые сливки возбуждения языком, утопать пальцами в вязком сиропе… Чертовски неуместные мысли, к дьяволу!

Потому что каменный стояк — это совсем не та реакция, которую я должен испытывать в её обществе.

Но он вовсе не плод моего воображения, коли упирается в ширинку брюк, вызывая нестерпимое желание трахнуть её, прямо не отходя от этого кресла. И если я собираюсь сохранить остатки своего разума, который, очевидно, даёт сбой рядом с этой чёртовой девкой, которая как две капли воды похожа на мать, мне нужно срочно стравить давление в мошонке до звенящей пустоты и вспомнить о реальных причинах, почему ненормально испытывать какое-либо влечение к этой половозрелой особе.

В торговом центре мой мозг уже закипает. Как последний мудак я требую, чтобы девчонка вертелась передо мной в выбранных шмотках. Будто мне не всё равно! Идиот, просто идиот!

Ещё суток не прошло, а эта чёртова кукла сидит у меня в печёнках! Боюсь, что уже завтра я прокляну себя, своё решение и перестану появляться в собственном доме, лишь бы не вязнуть в тёплом шоколаде грустных глаз.

Когда с покупками покончено, я держу путь в сторону дома, предвкушая, как стравлю давление и забуду о чёртовом дурманящем наваждении!

Мне нужно это отвлечение. Просто жизненно необходимо. И для этих целей у меня есть целых три проверенных помощницы. Пышногрудая блондинка Луиза, худосочная брюнетка Элеонора и рыжуля с роскошным ртом Кристина. Удобно иметь поблизости тех, кого можно всегда поиметь. Нужно только определиться, кого я хочу трахнуть именно сегодня. Удивительно, но хочется мне как следует отодрать Луизу. Такой вот каламбур.

Мельком бросаю взгляд на выбившиеся из-под платка светлые волосы чёртовой Аси и едва ли не закатываю глаза. Мудак!

— Как бы ты хотела? — спрашиваю тихо, но не таясь.

Луиза умная девочка. Распалит своими фантазиями так, что я и думать забуду про девушку, которая сидит по правую руку.

— Я хочу, чтобы ты взял меня грубо, сзади. Свяжи мои руки, Богдан, и оттрахай до искр из глаз. Я могу дождаться тебя голой в спальне. Я буду сидеть на коленях, готовая сразу отсосать тебе. А потом я позволю тебе делать со мной всё, что пожелаешь!

Улыбаюсь нарисованной картине. Это мой привычный мир. Без невинных целок, без чёртового шоколада..!

— Да, конфетка, я хочу, чтобы ты ждала меня в спальне. Трусики оставь. Я сниму их сам. — говорю, зная, что Ася слушает, и припечатываю исключительно для неё. — А ещё теперь тебе придётся быть очень-очень тихой. Я везу домой невесту.

Выражение лица маленькой ведьмы меняется, когда до неё доходит смысл сказанного. Я ловлю небывалый кайф от этого. Я хочу, чтобы она не питала иллюзий: её жизнь не будет сказочно прекрасной, а я не грёбанный принц. Я пришёл, чтобы забрать и испортить её жизнь, а не чтобы спасти от нищеты, одиночества и всего прочего, что, вероятно, гложет столь юную особу.

Глаза этой стервы метают молнии, но вдруг удивлённо расширяются. А в следующее мгновение она сгибается пополам и с шумом опустошает свой организм прямо в салоне моего авто!

— Твою мать! — резко торможу прямо посреди дороги.

— Извините, Богдан Давыдович, — едва ли не улыбается маленькая дрянь. — Меня укачивает, если я перенервничаю.

Испытываю стойкое желание наподдать ей по заднице. Прямо тут, на дороге. Нагнуть её на переднем сидении и как следует отходить крепкой ладонью по округлым бёдрам.

Ладонь покалывает от жажды ощутить это прикосновение. Воображение подкидывает яркие картинки: как я собираю к центру её трусики, освобождая кожу, как коротко замахиваюсь и делаю десяток звонких шлепков, как на упругих ягодицах остаются красные следы от моих рук, как девица вскрикивает от каждого удара, а в перерывах ёрзает и сжимает бёдра, потому что возбуждена так же сильно, как и я… Что? Каким образом это снова возникает в моей голове?!

Лучше уж вообще не думать о ней, чем в таком ключе! И главное, было бы кого желать! Малолетняя пигалица с ещё не до конца сформировавшейся фигурой! Безумие чистой воды! Бред сивой кобылы! Дикость, дурость и сплошное издевательство над здравым смыслом!

Кое-как привожу машину в порядок, и мы выдвигаемся дальше. И чем больше я пытаюсь игнорировать Асю, тем чаще застаю себя за разглядыванием. После своего манифеста девчонка отрубилась. На удивление, она вовсе не выглядит расслабленной. Напротив, на побледневшем лице застыла напряжённая маска. Возможно, я порю горячку, а девчонке действительно плохо.

Перед домом я некоторое время сижу и смотрю на неё. Ася крепко спит, и первым делом я хочу разбудить её, но вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, я подхватываю девушку на руки и несу в дом.

При виде этой картины — как я, бережно сжимая ценный груз, пересекаю холл, направляясь к лестнице, — сестра с ненавистью смотрит мне в глаза, и я хмурюсь. Торопливо скрываюсь на втором этаже, распахиваю дверь спальни и вдруг натыкаюсь взглядом на Луизу. Она сидит на полу, на коленях, сверкая обнажённой грудью. Женщина брезгливо смотрит на мою ношу, которую я от неожиданности лишь крепче сжимаю в своих руках.

— Скрылась, — хмуро бросаю Луизе. — Поживее.

Она не спорит. Вряд ли кому-то в здравом уме придёт в голову спорить со мной! Быстро подхватывает своё шмотьё и покидает мою спальню.

Вот так новость! За каким-то лешим я притащил девку в свою комнату! Явно не в себе. Помешательство, уже не входящее ни в какие рамки! Ну не делать же из себя ещё большее посмешище, перенося её из одной спальни в другую!

Тем более, что у меня есть дела поважнее.

Даже хорошо, что Ася спит. Потому что пришло время напомнить домашним о неукоснительных правилах поведения в моём доме и при моей невесте.

6. Богдан

Сестра набрасывается на меня сразу, стоит мне только шагнуть на порог кабинета.

— Ты с ума сошёл?! Богдан, ты действительно притащил эту девку в дом? Ты забыл, что все проблемы из-за этой семьи, из-за Мироновых?

— Я всё помню, Рашида. Остынь и прекрати разговаривать со мной в таком тоне. Я давно не ребёнок и прекрасно отдаю себе отчёт в каждом действии.

— А мне кажется, что ты окончательно спятил! Какого чёрта ты творишь? Помяни моё слово, из-за этой девки наша семья снова погрязнет в проблемах!

— Ни черта подобного! — взрываюсь я. — Ты знаешь, это было лишь вопросом времени! Я дал слово, что заберу её, я слово сдержал.

— Идиот, никому нет дела до пустых обещаний! Лучше бы ты позволил ей умереть, тогда ни одна смерть не была бы напрасной!

Слова сестры действуют на меня подобно пощёчине.

— Не смей, Рашида! — выплёвываю я. — И матери передай: хоть один волос упадёт с головы моей молодой невесты, сладкая жизнь не заставит себя ждать.

Пулей вылетаю из кабинета и хлопаю дверью. Знал ведь, что так и будет, чего психовать и беситься?

Да потому что самый простой выход не всегда означает самый правильный.

2002 год.

Мрачная обстановка дома вполне соответствует моему мрачному настроению. Я просто не могу взять в толк, почему Маша за моей спиной сошлась с моим лучшим другом, и, пожалуй, никто, кроме неё, не в силах дать мне ответ на этот вопрос.

Только вот за два года моего отсутствия, когда она вышла замуж, переехала к мужу и готовилась стать матерью чужому ребёнку, всё то время, которое она писала мне в армию письма, в которых клялась в любви и обещала дождаться, моя счастливая жизнь превратилась в кусок дерьма, и последнее, чего я хотел, это встречаться с Машей Мироновой, которая наверняка носила уже совершенно другую фамилию.

— Да сколько у тебя ещё таких невест будет, Богдан, — смеётся Рашида, устраиваясь на краю моей кровати.

Сестра гладит мои короткие волосы и постоянно смеётся.

— Ты же знаешь, что отец никогда бы не позволил жениться на этой Маше? Даже хорошо, что она выбрала Сергея, иначе быть беде. А тебя Гузель ждёт. Будет тебе верной женой, приданное за неё приумножит бизнес.

— Я не люблю её, Рашида.

— Ты в ответе за семью, — смеётся сестра. — Нет любви в делах. Отец всё правильно сделал, теперь твой долг поступить верно.

— Что сделал отец? — моментально подбираюсь я, и Рашида бледнеет.

— Правильно всё говорит, недостойная она, эта Маша Миронова. Ты хотел против семьи пойти ради неё, а она тебя даже из армии не дождалась.

В её поспешном ответе что-то не так. Напрягает меня. Но против очевидного факта не попрёшь, и я не спорю.

— Не дождалась. — киваю скорее сам себе, но тут же смотрю на сестру. — Хочу её увидеть.

— Ты с ума сошёл? Помяни моё слово, от этой девки у нашей семьи будут одни проблемы! Даже не вздумай!

Наши дни.

Чувство ярости сдавило грудь, и мне хочется спустить эти разрушающие эмоции на тормозах. Нервы стали ни к чёрту, хоть начинай глотать антидепрессанты.

Я нахожу Кристину. Её шикарный рот способен привнести немного гармонии в мою жизнь. Раз уж я сам обломал всё тем, что принёс Асю в свою спальню.

Терпение на исходе, поэтому я тащу женщину в ближайшее помещение, давлю на её плечи, вынуждая опуститься на колени. Всё остальное она исполняет сама.

Фантазия подбрасывает мне картинки нежно-розовой плоти, слегка блестящей от влаги, с красивым клитором, набухающим под моим внимательным взглядом. Я наматываю рыжие волосы на кулак и закрываю глаза: представлять другую на месте этой выходит продуктивнее.

Мне чертовски не нравится такой расклад, но невозможно отмотать назад. Стоит лишь представить огромные шоколадные глаза, смотрящие сквозь слёзы снизу-вверх, пока пухлые губки обхватывают мой жезл, как я моментально извергаю семя в глотку своей помощницы.

— Скрылась, — шумно выдыхаю я.

Привожу себя в порядок и тру виски. Пульсирующая боль нарастает. Нервы ни на грамм не успокоены. Ещё и досадное чувство гадливости от того, что я представлял вместо Кристины эту малолетнюю пигалицу… Какая же глупость!

Но раз уж я назвался груздем… То сейчас самое время полезть в кузов. А точнее, пора покончить с недомолвками и представить Асю домочадцам.

Сразу с порога собственной спальни тону в тёплом шоколаде. Ася внимательно смотрит на меня. Под её глазами пролегли тени, портя идеальное юное личико. Не заболела ли девчонка? Не известно, чем она питалась. Хотя старуха Агриппина вряд ли позволила бы ей голодать… Но хрен его знает, что могла употреблять эта кукла за пределами дома.

В любом случае, если и захворает, то будет повод отправить её подальше от себя, подальше от чёртового искушения повалить её на спину и сорвать печать с тугой и узкой киски идеального розового цвета, на какой-нибудь курорт, пускай девчонка отдохнёт и наберётся сил после свадьбы.

Прохожу и сажусь рядом с ней, рискуя здравым смыслом.

— Ася, сегодня был тяжёлый день. Ты отдохнула?

— Да, спасибо, Богдан Давыдович.

Её мягкий звонкий голосок рождает во мне нездоровые и мрачные желания, и я торопливо отгоняю эти тёмные фантазии — фантазии о ней, стонущей моё имя в порыве фееричного удовольствия, — прочь.

— Хорошо. Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Сможешь привести себя в порядок, перед тем как спуститься к ужину. Пора представить хозяйку домочадцам.

Нужно просто пережить этот нелепый день. Дальше, я уверен, будет проще. Это одна баба к беде. А целых шесть — это смертоубийство.

От невесёлых мыслей меня отвлекает шумный выдох:

— А это не моя комната?

Мне вдруг снова становится жарко. Засыпать и просыпаться с худосочной Асей, прижиматься к её округлым бёдрам, проходиться языком по розовым соскам и выпирающим острым ключицам, обхватывать тонкую талию, оставляя следы от пальцев, вдавливая её тельце в матрас, подминая под свои литые мышцы, вдруг не кажется мне такой уж отвратительной идеей. И это просто охренеть какая плохая новость!

Молочный шоколад плавит внутренности, и мне становится нечем дышать. Там, где всё время было пепелище, бушует пламя.

— Это моя спальня, Ася. — отрезаю поспешно, и прячусь от её взгляда, отворачиваясь. — А ты будешь жить отдельно.

Веду девчонку в выделенную спальню. Несмотря на то, что находится её комната как можно дальше от моей, именно сейчас я понимаю — недостаточно далеко. Мне целой вселенной будет недостаточно. Не в этом грёбанном состоянии, когда я решил воспылать вожделением к этой чёртовой кукле. Млять, я просто тронулся умом. Иначе я не могу найти определения тому, что чувствую. Мне, выходит, нравится стоять как последний кретин в дверях и наблюдать за этой вертихвосткой.

Сразу нашла самое интересное среди вороха покупок и сунула туда свой любопытный нос. Вижу, как у сороки вспыхивают щёки, и еле сдерживаю усмешку.

— Надень к ужину. — Не зря же достал из сейфа, пусть порадуется. И ещё один момент, который меня неожиданно удручает: — В доме платок можешь не носить. Только за пределами.

Что за кретинский садизм? Платок ей не идёт. Да и в семье моей давно не чтут традиции. С тех самых пор, как остальных мужчин семьи не стало. С тех самых пор, как мне пришлось встать во главе рода и кровавого бизнеса, я перестал блюсти веру и грёбанные традиции. Так какого рожна заставляю девчонку типичной славянской наружности носить уродский платок?

Ах, да. Я же просто мудак, который решил, что платок спасёт меня от призраков прошлого. Феерический долбоящер.

— Через сколько времени вы будете ждать меня? — обрывает она мои самоистязания.

Чёрт, кажется, на сегодня мне уже достаточно времени в такой опасной близости от этой маленькой ведьмы.

— Ужин в восемь, — бросаю на ходу. — У тебя есть сорок минут.

И уже практически дойдя до своей спальни, я вспоминаю, что совершенно забыл обозначить ей, как стоит одеваться в этом доме. Не уверен, что она правильно поняла.

Вечер и так предстоит тяжёлым, не стоит усугублять ещё большей неловкостью от неправильно выбранного наряда.

Я торопливо возвращаюсь, вхожу без стука — я в своём чёртовом доме! — и начисто теряю остатки мозга. Она в душе. Я слышу шум воды. А дверь в уборную приоткрыта.

Я убеждаю себя, что лишь закрою эту чёртову дверь. По дому гуляет сквозняк, а мне не нужно, чтобы девчонка простудилась! Но, видимо, благими намерениями и вправду вымощена дорога в ад: там, за дверью, в тесной прозрачной душевой кабине, в клубах пара стоит она.

Я так отчётливо вижу очертания её обнажённой и ладной фигурки, что невольно зависаю на несколько бесконечно мучительных мгновений.

Плохо? Катастрофично! Млять, испытывать малодушное влечение к девушке, годящейся мне в дочери, это полный бред. Какой-то невесёлый, абсолютно нелепый, сюрреалистический бред.

Мне требуется некоторое время, чтобы снова научиться двигаться. Все мои мышцы настолько напряжены, что малейшее движение причиняет боль.

Тяжесть в мошонке — да такая, словно не я опустошил её в глотку Кристине менее получаса назад — вызывает зубовный скрежет.

И даже ледяной душ не ослабляет этого напряжения.

Просто прелестно!

Все терпеливо ждут молодую хозяйку. В этой комнате, в столовой, мне нечем дышать. Спёртый, душный воздух бьёт по мне, заставляя снова и снова делать частые и жадные вдохи.

И вот, наконец, является она. Ася.

Умница, девочка! Скромное, но одновременно вызывающее платье прячет её фигуру до самых пят. Волосы убраны в аккуратную косу, лёгкий макияж, что как бы намекает — передо мной взрослая барышня. Половозрелая. В моей власти.

Она надела и мой подарок, при виде которого Рашида издаёт шипящие ругательства, а мать хмурится. Что ж, им придётся это проглотить. И снова я вынужден подавить чёртову усмешку. Чувствую, всё в моём доме перевернётся с ног на голову с появлением этой маленькой хозяйки.

Да начнётся представление!

Подхожу к смущённой цыпочке и, повинуясь неожиданному порыву, беру её руку. От этого едва ли не первого контакта кожи к коже меня прошибает разрядом тока, и я непроизвольно сжимаю пальцы.

— Сегодня у нас в доме большой день. Я привёз хозяйку. — заявляю во всеуслышание. — Это Ася, теперь она будет второй по значимости после меня.

Рашида вздрагивает как от удара, мать сжимает губы. Мои… помощницы с любопытством разглядывают пигалицу. И лишь старая кухарка Дарина Данияровна смотрит на девушку с теплотой, а на меня — с неодобрением.

Я подвожу Асю ближе, представляю обсиживающий персонал. Я не рассчитываю, что девчонка сходу запомнит их имена, но это и не столь важно. Сегодня я показываю её.

Ведь самая важная часть сего фарса наступает в тот момент, когда я усаживаю девушку за стол и сажусь рядом. Занимая своё место за столом, я набираю побольше кислорода в лёгкие, касаюсь её руки и вдруг теряюсь. Внезапно грёбанная игра воображения начинает играть против меня. Никогда не признаюсь, но сегодняшний день один из самых счастливых за последние восемнадцать лет.

Я не отдавал себе отчёта, как сильно ждал этого момента. И теперь, когда Ася, волнующая, невероятная, так похожая на свою мать, здесь, я почти счастлив.

Я сошёл с ума. Это факт. Но назад не отмотаешь, поэтому я вынужден двигаться вперёд к намеченной цели.

— Ася, разреши тебе представить мою семью. Эта великолепная женщина — моя мама, Тамила Богдановна. — И она тебя заочно ненавидит, как, впрочем, и следующая: — И моя прекрасная, мудрая сестра — Рашида Давыдовна.

— Рада знакомству, — слышу тихий голосок, продолжая:

— Мама, сестра, это моя Ася.

Стоит лишь признать это вслух, как голос подводит меня. Наваливается вдруг осознание — я, только я теперь несу ответственность за этого ребёнка, за бедную сиротку, у которой так много недругов.

Это понимание способно меня сломить, сломать, нагнуть. Потому что я вязну в чёртовом шоколаде глаз. Потому что понимаю, что отныне эта девочка — кровь от крови моего врага, плоть от плоти моей единственной любимой женщины — моя. От макушки до самых пят.

И лучше бы ей не знать, какие мысли бродят в моей отбитой голове. Они весьма и весьма несветлые. Они весьма и весьма непотребные.

Убью за неё. Любого.

И это очередная дерьмовая новость этого чёртового дня!

Губы чертовки растягиваются в милую улыбку, и я просто не могу противиться этому долбанному притяжению, посылая улыбку в ответ.

Это и вовсе не лезет ни в какие ворота! Лучше поскорее закончить это безумие!

Даю отмашку: ужин можно начинать. В комнате царит напряжённая тишина. Все молча поглощают свои порции, в то время как мне кусок в горло не лезет. Но хрупкую Асю я решаю во что бы то ни было накормить.

Здоровый аппетит малышки мне нравится. Нравится, когда девушки не строят из себя того, кем не являются. Я получаю особое наслаждение, наблюдая исподтишка за ней, с удовольствием подчищающей тарелку.

Неожиданно обстановка меняется. Ася поднимается. Слишком быстро, шумно, вызывающе. Я с недовольством окидываю её взглядом и понимаю: что-то не так.

— Богдан… — протягивает она странным тоном и подставляет свою ладонь.

Я не понимаю, что происходит. Не понимаю ровно до того момента, как из девушки лезет пена. На её лице застыло выражение не шока, нет. Какого-то обречённого удивления.

Сказать, что я в шоке, это промолчать! Я в долбанном сюре: в моём доме, за моим столом травят мою невесту!

Которая вот-вот норовит упасть, но я успеваю вовремя подхватить её в свои объятия. Чтобы яростно сжать, боясь отпустить. Внутри меня эмоции бьют через край. Сердце ошалело колотится в груди. И я, как заезженная пластинка, талдычу одно и то же:

— Не вздумай умирать, слышишь? Ася, не вздумай умирать!

За пределами моего разумного состояния остаётся продолжение вечера. Как я поднимаю девушку с пола, прижимая к груди, распахиваю ногой дверь, кличу водителя, как держу её голову, прислушиваясь к тяжёлому прерывистому дыханию, всю долгую дорогу до ближайшей больницы, как на руках вношу в приёмный покой, как отпускаю только на больничной койке, но всё равно не могу отойти далеко.

В одиночную палату стекается целая вереница врачей, вынося свой неутешительный вердикт: отравление цианидом, состояние нестабильно-тяжёлое и никаких гарантий, что девчонка выкарабкается.

А дальше — реанимация. Хрупкое тело, обтянутое проводами. Кислородная маска, капельница, искусственная кома.

В полной прострации бреду по тёмному коридору. Бью ни в чём неповинную стену кулаками. В бессилии опускаюсь на кушетку, закрывая лицо ладонями, и сижу так несколько бесконечных минут.

— Вам нужно обработать раны, — говорит женский голос поблизости, и я выпадаю из анабиоза.

Резко поднимаюсь, наплевав на обращение медсестрички, и иду на парковку пружинистыми размашистыми шагами.

Дома первым делом отыскиваю Луизу и тяну её в спальню. Я в том состоянии, когда уже не различаешь добра и зла.

Плотно прикрываю дверь и поворачиваюсь к женщине.

Блондинка соблазнительно улыбается, подходит, покачивая бёдрами, распахивает платье.

Я быстро осматриваю соблазнительное кружево, плотоядно улыбаюсь, тяну женщину на себя, резко разворачиваясь, и прижимаю её к двери. Предплечьем зажимаю её горло и низким голосом, не терпящим возражений, задаю один-единственный вопрос, волнующий меня в это мгновение:

— Твоих рук дело, конфетка?!

7. Ася

Меня мучает жажда, а голова раскалывается от нестерпимой боли. Я приоткрываю глаза и тут же закрываю их снова. Белый тусклый свет слепит меня, вызывая приступ тошноты.

Я пытаюсь подняться, но тут же падаю без сил и тихо зову:

— Бабушка?!

Хотела бы я знать, какого чёрта со мной произошло! Внезапно холодею, когда чувствую на лице тяжёлое опаляющее дыхание. Он пахнет табаком. Дышит так шумно и быстро, словно мотор тарахтит.

— Ася? — моё имя звучит раскатом грома, и я моментально вспоминаю последние события и распахиваю глаза.

Два чёрных агата сведены к переносице, смотрят изучающе и смягчаются.

— Ася, — выдыхает мужчина и берёт мою руку.

Прослеживаю взглядом это движение. Моя рука вся увита трубочками, тянущимися от трёх катетеров.

— Богдан… — Давыдович, конечно, но я замолкаю, прикрывая глаза.

От тихих слов, произнесённых мною, горло раздирает от боли. Я снова открываю глаза и снова предпринимаю попытку заговорить.

— Что случилось, Богдан… — горячий палец ложится мне на губы.

— Помолчи, — говорит с нечитаемым выражением на лице. — Не трать силы, Ася. Ты ещё слишком слаба.

— Почему? — всё-таки произношу, чувствуя движение пальца по губам.

Мужчина лишь прикрывает глаза на мгновение. Очерчивает злосчастным пальцем контур моих губ.

— Тебя пытались отравить, Ася. Больше этого не повторится. — И только я хочу задать следующий вопрос, он шумно выдыхает: — Пожалуйста, Ася. Сначала тебя осмотрит врач, потом — в случае, если будет позволено, — ты поешь, и только потом мы немного поговорим.

Мужчина гладит мою щёку и отступает в сторону. В это время в палату входит врач. Он внимательно осматривает мои глаза, кожные покровы, язык, ощупывает лимфоузлы.

— Всё в порядке, док? — спрашивает Тихонов.

— Да, благодаря тому, что мы спешно ввели пациентку в состояние медикаментозной комы и сделали полную очистку организма, сейчас состояние значительно лучше. — отчитывается перед ним врач. — Эти две недели…

— Две недели?! — испуганно переспрашиваю, резко вскакивая на койке, и смотрю прямо на Богдана.

Он морщится. Мне кажется, он сильно изменился за прошедшее время. Так, сходу, и не скажешь, в чём именно заключаются эти перемены, но теперь он выглядит чуточку иначе. Тихонов быстро подходит ко мне, наклоняясь, заключает в свои стальные объятия и говорит:

— Тише, Ася, не устаивай истерику.

Я хочу возразить. Разве можно не знать, что ты близок к истерике? Но стоит только почувствовать его крепкие, надёжные руки, я сразу вспоминаю тот вечер, который случился для меня только вчера. Вспоминаю, как задыхалась, пока странная пена бурлила и выплёскивалась из меня, и начинаю рыдать.

Мужской подбородок упирается в мою макушку. Сквозь сжатые зубы он выговаривает что-то врачу. Я не разбираю слов. Прямо у меня под ухом отбивает оглушающе-громкую дробь его сердце.

«Бух-бух-бух», — отсчитывает секунды, и я затихаю.

Всхлипываю жалобно, высвобождаю руки, зажатые между нами, и нерешительно обвиваю ими мужское тело. Почему-то я знаю, что могу ему доверять. На самом деле он не хочет причинить мне вред. Тот вред, который настоящий. Не он меня пытался убить, но я уверена, что он сделает всё возможное, чтобы защитить меня. Глупо ли? Возможно. Мне просто больше не на кого положиться, а он… Вот он, рядом. Этот странный, пугающий меня мужчина с тёмными глазами и горячими руками.

Я уже успокоилась и готова отстраниться, но вдруг происходит нечто очень странное. Тихонов громко вздыхает, а потом целует мою макушку.

— Затихла? — спрашивает своим фирменным тоном с лёгкой хрипотцой, и я киваю. — Вот и умница. Нужно поесть.

Он отстраняется, не глядя на меня, берёт больничный поднос и устраивается рядом.

— Либо ты сама всё съешь, либо мне придётся накормить тебя, — предупреждает Тихонов.

Я смотрю на молочную кашу, на воздушную творожную запеканку с изюмом, на какао с пенкой и понимаю, что просто не могу пересилить себя, и качаю головой, упрямо поджимая губы.

Мужчина недовольно цокает, подхватывает ложку, набирая кашу, и отправляет себе в рот. Съедает три ложки, четвёртую — подносит к моим губам.

— Видишь? Я жив-здоров, Ася. Я буду лично контролировать всё, что попадает на твою тарелку. Обещаю.

Богдан кормит меня, а когда я неловко дёргаюсь и пачкаю кончик носа, он, посмеиваясь, стирает кашу большим пальцем. Обхватывает ладонью моё лицо и мягко треплет.

— Я рад, что ты поправилась, Ася.

Смотрит мне в глаза. Приближается к моему лицу, шумно втягивая носом воздух. Мой запах? О Боже! Между нами остаются считанные сантиметры. Я чувствую его жар, дыхание по коже.

Мужчина упирается лбом в мой. Смотрит пытливо. Его ладонь скользящим движением ложится на заднюю сторону шеи, удерживая или поддерживая. Что он собирается сделать? Неужели поцелует?

Вижу в его взгляде борьбу, мелькающее разочарование. И рука с моей шеи исчезает.

Богдан чуть смещает свою голову. Ведёт носом по коже от скулы вниз, к самой горловине больничной сорочки. И целует мою ключицу.

Всё происходит настолько неожиданно, что я вздрагиваю и ахаю. Громко и несдержанно.

Нежное касание грубых губ совершенно не вяжется с образом Тихонова.

Не знаю, кто из нас смущён происходящим больше, потому что, пока я сижу, пытаясь унять трепыхание в груди, он резко отстраняется, не глядя мне в лицо, вообще не смотря в мою сторону. Тяжело дышит, словно пробежал стометровку.

— Ешь, Ася. — бросает грубо, поднимаясь на ноги.

Я понимаю, что он сейчас уйдёт. Хватаю его за руку незнамо зачем.

— Богдан…

— Ася, ешь! — отрезает он. — Мне нужно уйти.

Смотрит на меня пылающим взглядом. Чёрные агаты метают молнии. Я не понимаю, что происходит.

— Пожалуйста, Богдан… — чёртов Давыдович!

Он нависает надо мной, сжимая челюсть, цедит:

— Пожалуйста — что, Ася? Что — пожалуйста? Что?

— Мне страшно, — вырывается у меня, — вы можете побыть со мной? Пожалуйста, Богдан…

Мужской взгляд опускается на мои губы, и он тяжело вздыхает.

— Я только переговорю с врачом и вернусь, Ася. Ешь.

К тому моменту, как хмурый Богдан возвращается в палату, я успеваю подчистить тарелки и даже запиваю больничный завтрак отвратным какао, который терпеть не могу ещё с детского сада.

Но недавний инцидент с мужскими губами на моих ключицах неожиданно пробуждает во мне аппетит. Уверена, всё дело в выбросе адреналина. Не иначе. Не может же быть, чтобы на меня так подействовал его приказ?

Мужчина влетает в палату и, игнорируя меня, усаживается на стул в дальнем углу, у окна. На его лице вновь угрюмое выражение лица.

— Поела?

— Да.

— Хорошо. — он сжимает переносицу двумя пальцами. — Тогда я поехал.

— Разве вы… — заставляю себя произнести, — не побудете со мной ещё немного?

— Ты цела и невредима, сыта, под присмотром, а у меня есть и свои дела. — выпаливает он, поднимаясь. Медленно вышагивает в сторону двери. — Я очень занятой человек, Ася. Я не могу просто сидеть возле тебя.

— Пожалуйста, вы обещали, что побудете со мной, когда переговорите с врачом, — всхлипываю неожиданно для самой себя, — Пожалуйста, Богдан…

Мне кажется, что это происходит снова. Воздух застревает посреди гортани, а завтрак поднимается вверх. От страха удушения мои глаза наполняются слезами. Я задыхаюсь. Не могу дышать. Сердце колотится от панического ужаса, отзываясь глухим стуком в ушах.

Взгляд мужчины обречённо сосредотачивается на моём лице, и он подходит. Берёт меня за плечи и резко встряхивает.

— Это просто дурное воспоминание, Ася. — говорит его голос за пеленой охватившего меня тумана. — Сейчас я позову врача.

Я качаю головой, но он упрямо сжимает губы, безразлично глядя на мои слёзы.

— Богдан, пожалуйста… — шепчу я. — Я просто не могу одна, останьтесь со мной хотя бы ненадолго.

Он сомневается. Я вижу это по его недовольному взгляду. По напряжённому телу. По застывшему лицу. Он что-то решает для себя, а потом возвращается к стулу. Подхватывает его за спинку, с грохотом опускает рядом с койкой и садится.

Звенящая тишина палаты напрягает. Я сижу, обхватив свои колени, а Богдан всё так же не смотрит на меня. И когда я совсем было решаю о чём-нибудь заговорить, он переводит на меня тяжёлый взгляд.

8. Богдан

Как в тумане вылетел из палаты и впечатал кулак в стену возле двери. Кретин! Кому будет проще и лучше, если я не сдержу собственных слов?

Да что такого в этой чёртовой девке, помимо очевидного? Ненормально желать отодрать кроху только потому, что она так сильно похожа на мать! Только потому, что она невинна. Только потому, что её тело подобно сахарной вате. Разве недостаточно аргументов «против»?

На губах до сих пор чувствуется её вкус, и это сводит с ума. Нельзя касаться запретного. Нельзя целовать это хрупкое тело. Это вызывает отвратительное желание подмять под себя и покончить разом со всей дурью.

Плохой план. Просто зряшный. Неужели я действительно рассчитывал, что она, дочь своих родителей, будет похожа исключительно на своего отца? Что этим мне будет проще питать свою ненависть к этому… плоду? Грёбанной ошибке, которой не должно было случиться?

2002 год.

Случайная встреча в толпе как насмешка от судьбы.

Я — с бутылкой отвратительного пойла, бредущий куда глаза глядят. Она — в кольце охраны своего мужа, всё так же обворожительна и прекрасна.

Наши взгляды пересекаются. Она вздрагивает всем телом. В её глазах я вижу столько эмоций! Должно быть, это всё то, чего её же стараниями я никогда больше не смогу испытать.

В голове проносятся яркие вспышки воспоминаний о каждой счастливой встрече. И наш первый поцелуй, незадолго до того, как мне пришла повестка.

***

Мы гуляли в парке Горького привычным составом: мы с Серёгой и Маша Миронова.

— Ребят, а пойдёмте в пещеру ужасов? — рассмеялась девушка.

Я любовался ею. Лучи солнца тонули в её светлых волосах, а в глазах вспыхивали золотистые искорки. Я, словно заворожённый, смотрел, как тонкие пальчики отщипывают кусочки от огромной сахарной ваты и исчезают у неё во рту. Губы, покрытые сахаром, нестерпимо хотелось заклеймить жаркими поцелуями, слизывая сладость языком.

— Да ну, там такие глупые страшилки, — бросил Сергей.

— Пошли, — кивнул я.

Под подколки моего лучшего друга мы устроились в маленьком вагончике и въехали в темноту туннеля. На очередном повороте из-за угла выскочил скелет, и Маша, завизжав, вжалась в моё тело.

Я нерешительно обнял её плечи, и она подняла на меня глаза. На нижней губе девушки таяла прилипшая вата, превращаясь в сладкий сироп.

— Богдан, ты мне нравишься, — прошептала она, и сама потянулась мне навстречу.

Наши губы встретились на полпути. Вагончик замер в полной темноте, но нам больше не было дела до окружающего мира. Я пил сироп с любимых губ, которые отвечали мне взаимностью.

***

В знакомых до каждого пятнышка глазах песочного цвета скапливаются слёзы, которые тут же сбегают по её лицу торопливыми дорожками, и Маша поднимает руку, стирая их ладонью.

На её пальце тоненькое золотое колечко. Заметив мой взгляд на нём, Маша быстро опускает руку вниз. Я прослеживаю это лёгкое движение, пока её ладонь тихо не опускается на огромный живот, и морщусь.

Это правда. Кровь ублюдка теперь в ней. Она вынашивает плод от него. Чистая и непорочная девушка, обещавшая меня ждать, моя невеста, ради которой я собирался поступиться принципами своей семьи, вынашивает такого же ублюдка, как его отец. Того, кто назывался моим лучшим другом. Того, кто воткнул мне в спину нож по самую рукоять. Того, кто отравил тело моей любимой девушки своим семенем.

— Ненавижу, дрянь. — говорю в никуда и жадно хлебаю из горлышка, чтобы вытравить из памяти её образ.

У меня нет ни единого сомнения, что от такой связи может родиться только нечто мерзкое и богопротивное. Ошибка.

Просто, мать твою, грёбанная ошибка!

Наши дни.

Тусклый свет больничного коридора возникает перед глазами, и я выныриваю из воспоминаний и иду к врачу.

— Как она, док? Жить будет?

— Наблюдается небольшая отёчность слизистых гортани и пищевода, но это наименьшее из всех зол, которые могли сопровождать такое отравление.

— Как долго ещё ей потребуется госпитализация?

— Минимум неделю.

— Напишите, пожалуйста, список допустимых продуктов, витаминов, препаратов, необходимых для скорейшего восстановления. — доктор скептически смотрит на меня. — Самое лучшее из того, что существует. Я прекрасно знаю о финансировании даже очень хороших больниц, поэтому не говорите, что у вас имеется всё необходимое.

— Богдан Давыдович, у нас действительно есть всё необходимое, уход и четырёхразовое питание согласно диете, — он понимающе улыбается, — но я напишу вам список, потому что сам отец. Прекрасно понимаю ваши переживания за дочь. Если у вас есть возможность дать ей лучшее лечение…

Давление ударяет в голову. Дочь! Ну надо же! А ведь именно так малолетняя пигалица и смотрится рядом со мной.

— Ася моя невеста. У неё же отчество Сергеевна.

Док бросает взгляд в медицинскую карту и смеётся:

— Да, конечно. Простите, не обратил внимание. Не хотел никоим образом вас задеть.

— Могу я попросить вас о содействии?

— Да, конечно.

— Кроме меня и бабушки, Агриппины Юрьевны Мироновой, Асе пока лучше ни с кем не встречаться. Следствие пока ведётся, поэтому…

— Безусловно, я вас понял.

— Спасибо, — пожимаю его руку, — если нужно что-то для больницы или лично вам, обращайтесь в любое время, не откажу. Я не могу передать словами, как благодарен вам, что спасли её жизнь.

— Это наш долг, — кивает он. — Надеюсь, следствие найдёт всех виновных.

— И я.

Коротко прощаюсь с доктором и выхожу из палаты. Сомневаюсь я, что следствие разберётся. Сомневаюсь, что найдёт. Когда искать некого, особо не разгуляешься.

Устремляясь мысленно к событиям двухнедельной давности, я иду назад, в палату к Асе.

Помню, как задал вопрос. Помню, как Луиза рассмеялась мне в лицо. На подкорках головного мозга выжжен её хлёсткий ответ: «Я хотела остановить и защитить тебя. Я же почувствовала, как изменился твой голос. А потом и увидела, как ты смотришь на неё. Скоро ты влюбишься и будешь снова разбит, потому что у кого-то выйдет гораздо удачнее…»

Помню, как сильнее надавил на женское горло. Помню, как отчаянно она билась ногами и руками по воздуху, не достигая цели.

Я отпустил, и она рухнула к моим ногам.

— Три минуты, Луиза, — пнул дверь рядом с головой лживой шлюхи, которая жадно делала вдохи, захлёбываясь слезами. — У тебя три минуты, чтобы покинуть мой дом. Беги из столицы, пока у тебя есть такая возможность. Найду — убью.

После того, как женщина покинула в спешке мой дом, я хорошенько перетряс всё в её комнате. Нашёл долбанный препарат, которым стерва пыталась убить Асю, и у меня начисто отказал разум. Я отдал короткое распоряжение специально нанятому для таких целей человеку, прекрасно зная, что круглая сумма послужит гарантом избавления от проблем. Луиза покинет город и пропадёт на бескрайних просторах России, и больше от неё проблем не возникнет.

Я ходил из комнаты в комнату, наплевав на их обитателей, шарил по полкам и предупреждал о последствиях непослушания. Эта участь не миновала ни одного обитателя, включая обслугу и мою малочисленную родню. Особенно их.

Как бы ни было прискорбно признавать сей факт, но без мощной поддержки от моих ополоумевших родственниц Луиза никогда бы не пошла на это. А значит, в самое ближайшее время мне нужно приструнить их, благо я знаю, на что надавить. А если не удастся… Что ж, как я и обещал, лафа кончится.

Я мнусь у входа в палату. Знаю, что меня там ждёт, и малодушно подумываю просто уехать. Но с каким-то мазохистским упрямством меня тянет туда.

Губы покалывает. От грёбанных воспоминай о прикосновении к алебастровой коже со сладким привкусом чёртовой сахарной ваты настроение падает вмиг. Но рука, не подчиняясь моей воле, распахивает дверь.

В угрюмом расположении духа я даже не решаюсь глянуть на неё. На периферии зрения вижу ссутулившийся силуэт и понимаю, что просто-непросто не в силах сейчас находиться здесь. С источником моего безумия. С этой чёртовой шоколадной конфетой, которую хочется сожрать.

Пора признать. Я не выдержу ни секунды нахождения здесь. На сегодня мой лимит терпения иссяк.

— Поела?

— Да.

— Хорошо. — от искушающей близости давление бьёт сразу по двум точкам — в голову и пах. Хочется стиснуть причиндалы в кулак и хоть чуточку облегчить себе жизнь. Это не дело. — Тогда я поехал.

— Разве вы… — дрожит писклявый голос, — не побудете со мной ещё немного?

Что же ты творишь, кукла? Останусь — быть беде. Удушливая похоть наполняет тело, рисуя снова и снова близость пухлых губ, податливый алебастр, изгиб шеи, торчащие ключицы. Невыносимая пытка!

— Ты цела и невредима, сыта, под присмотром, а у меня есть и свои дела. — быстро выговариваю ей и поднимаюсь, с очевидным намерением уйти. — Я очень занятой человек, Ася. Я не могу просто сидеть возле тебя.

— Пожалуйста, вы обещали, что побудете со мной, когда переговорите с врачом, — пигалица пускает в ход слёзы, — Пожалуйста, Богдан…

Я закрываю глаза. Слышать не могу звучание своего имени на её устах. Девчонка упрямо игнорирует мою просьбу официального обращения, и каждое это её «Богдан, Богдан, Богдан» отзывается спазмами между рёбер. Вероятно, у меня жар. Или я просто окончательно слетел с катушек.

Причина моего безумия, манящая и дурманящая, слишком притихшая, и я перевожу взгляд на неё. Твою мать через колено! Вроде бы это называется панической атакой — то, что с ней сейчас происходит. Я иду к ней, встряхиваю плечи, чувствуя под пальцами гладкий шёлк её кожи.

— Это просто дурное воспоминание, Ася. — пытаюсь достучаться до пигалицы. — Сейчас я позову врача.

Она отрешённо качает головой. Разум постепенно возвращается в её рассеянный взгляд.

— Богдан, пожалуйста… — тихий шёпот, чёртово имя, и я снова на отчаянной границе шаткого равновесия. — Я просто не могу одна, останьтесь со мной хотя бы ненадолго.

Знала бы она, о чём просит! О том, как ненависть к ней и моё долбанное неуёмное желание сплелись воедино в гремучую смесь, которая вот-вот бомбанёт, сжирая языками пламени всё на своём пути.

Но в то же время… Я не могу уйти. Её щенячий взгляд пробивается сквозь броню и латает растерзанные внутренности. Дрянные новости, Богдан, ты в полной жопе.

Потому что я остаюсь.

Перетягиваю стул ближе к койке и пытаюсь отрезвить себя, припоминая все обстоятельства и причины, почему я ввязался в это сумасшествие и почему большим сумасшествием будет поддаться соблазнительному искушению, которая сидит, обхватив колени тонкими руками.

Я знаю, что она пристально смотрит на меня. Кожа горит под её взглядом. Всё вышло из-под контроля. Чёртова Луиза испортила мне весь план. Простой и понятный. В котором не было места жалости и… страха потерять эту девушку.

9. Ася

Прожигающий взгляд чёрных глаз нервирует меня. Богдан странный. Очень. Его настроение меняется так часто, что я за ним не поспеваю.

Вот и сейчас его напряжённый вид никак не вяжется с вопросом, летящим в меня.

— Итак, Ася. Ты поступала на социальную педагогику потому, что хочешь работать со сложными детьми?

Я ошарашена. Сбита с толку. Но на вопрос отвечаю правдиво:

— Куда был ниже проходной балл, туда и поступала. На бюджет нужно было сдать русский и обществознание плюсом к результатам ЕГЭ. По обществу не добрала несколько баллов.

— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Ася? — с усмешкой спрашивает Богдан.

— Если бы я могла выбрать то, что хочу? — уточняю у него. — Или есть какие-то ограничения?

— Допустим, то, что хочешь. Без ограничений.

— Тогда это просто, — киваю ему. — Я бы хотела пойти на журфак. Но это слишком дорого. У нас с бабушкой никогда бы не хватило на это денег.

Он смотрит в мои глаза. Снова решает? Что ещё, Господи? Я не хочу думать, что он сидит и решает моё будущее.

— Ну, журфак — так журфак, — подтверждает он мои догадки. — Будет тебе подарком на свадьбу. Но хоть одна глупость, вольность, единожды проявишь непослушание, попробуешь рога наставить, и я запру тебя дома без единого шанса на реабилитацию. Усекла?

Я с готовностью киваю. Часто, возможно, как дурочка какая-то, но я усекла. Если этот неандерталец собирается в самом деле оплатить столь желанное мне образование, то…

— Никаких вечеринок, гостей, ночёвок у подружек не будет, — выговаривает он, и я снова киваю. — Ничего, порочащего честь моей жены. Хоть один промах, и ты…

— Никогда не выйду из дома! — заканчиваю вместо него, перебивая, и тут же прикусываю язык.

— Не дерзи, — мягко журит меня мужчина, но внезапно улыбается.

Да так, что снова дух захватывает! Если бы он делал это почаще, наверно, я смогла бы привыкнуть. Вот зачем пугать меня? Грубить? Вести себя как дикарь? Если можно проявить чуточку нежности и дать мне возможность немножко свыкнуться с новой жизнью?

Сама я, незнамо отчего, переполнена нежностью. Ну, возможно, и не нежностью вовсе. Благодарностью? Сажусь ближе к мужчине, делаю всё с осторожностью, по наитию, наугад, но интуиция подсказывает мне, как правильно поступить, чтобы усмирить этого неандертальца.

Провожу пальцами по огромной кисти, оглаживая вздутые вены, скользя по крупным, толстым пальцам до самых кончиков ногтей и возвращаясь обратно к манжетам рубашки. Упираюсь головой в крепкое мужское плечо и тихо говорю:

— Спасибо, Богдан. Я очень постараюсь не подвести вашего доверия. Я буду очень благодарна вам за такой подарок.

— Я же сказал: будешь послушной женой, стану тебе щедрым мужем. Ничего для тебя не пожалею. — в его голосе угадываются нотки удивления, и он припечатывает твёрже: — Ничего.

На одно короткое мгновение я чувствую, что его лицо склоняется ниже к моей макушке. Если бы не сидела, тихо замерев, словно мышка, даже и не поняла бы, что он вдыхает запах моих волос. Чувствую мимолётное движение воздуха, слышу скрип сжатой челюсти, ощущаю, как литые мышцы приходят в движение, и мужчина встаёт.

— Мне пора, — бросает на меня быстрый взгляд Тихонов. — Дела… Будь послушной девочкой, Ася, ешь и не думай о глупостях.

Его проницательный взгляд скользит по моему румянцу, и я краснею ещё больше.

Если у меня вправду нет другого выбора, я привыкну. И я найду способ сделать этого чёрствого мужчину нежным со мной.

В этот же день меня навещает бабушка. Она не причитает, не вздыхает. Просто садится рядом и гладит мои волосы.

— Как ты себя чувствуешь, бабушка?

— За меня не переживай, дочка, — улыбается она. — Поправляйся скорее сама. Богдан сказал, что тебя выпишут через неделю, если всё будет хорошо.

— Это замечательно, — выдыхаю шумно, не решаясь задать вопрос, — в больнице лежать совсем невесело, хоть я и только пришла в себя.

— Тебе никогда не нравились больницы, — вздыхает бабушка. — Что-то привезти из дома?

— У меня всё есть, не волнуйся. А чего нет, то Богдан привезёт.

Опрометчивая фраза заставляет бабушку поморщиться, и мне кажется, что сейчас она расплачется, но вместо этого она тяжело вздыхает.

— Кто бы что бы тебе не наговаривал на него, ты должна знать, что Богдан… — бабушка подбирает слова, и я замираю. Мне хочется, чтобы она рассказала всё, что ей известно. — Богдан хороший человек. Правда, хороший. Но он озлоблен на весь белый свет настолько, что за этой пеленой злобы и ненависти ему тяжело пробраться к свету.

— А что же с ним случилось, бабушка? — решившись, всё-таки спрашиваю у неё.

— Понятно, что, — вздыхает она с грустью. — Он любил, а его предали. Пока он разобрался, что к чему, много воды утекло, а осадок остался на всю жизнь. Вот он и пообещал в сердцах отомстить твоему отцу…

— И забрать меня, да? — Бабушка лишь кивает в ответ. — Но почему..?

Я не понимаю, что это за месть такая, когда забирают в счёт оплаты этих мифических долгов живого человека. Меня!

— Это сложно, дочка. Я не смогу объяснить тебе, поскольку сама практически ничего не знаю… — бабушка прячет взгляд. — Если он захочет, то расскажет тебе. В твоих руках твоя судьба, Ася, только в твоих.

— Да как же в моих, бабушка, если этот мужчина просто заявляет, что я должна выйти за него замуж!

— Иногда мы не можем изменить обстоятельства, но в нашей власти подчинить их. Скоро ты станешь женщиной, женой, дочка, и только от тебя зависит, как с тобой будет себя вести твой муж. Поставишь себя мудро — будешь королевой, позволишь помыкать собой — так и проведёшь всю жизнь в золотой клетке.

— Как мама? — тихо уточняю.

Я знаю, что бабушка не жалует разговоров о матери. Единственное, что я знаю о той, кто родила меня на свет, то, что она вышла замуж за отца не от большой любви, а от безысходности, и меня вообще там не планировалось.

Мои родители погибли практически сразу после моего рождения. Любовь и заботу я получала только от бабушки. Насколько мне известно, других родственников у меня нет. А если и есть, они не торопились познакомиться со мной, не торопились поддержать материально. А теперь весь мой привычный мир перевернулся с ног на голову, и я должна возвращать долги родителя, который, очевидно, даже не желал моего появления на свет!

— Нет, Ася, — мягко говорит бабушка. — Ты не будешь жить как мама. В отличие от твоего отца, Богдан умеет любить, просто ты должна ему это напомнить… Всё в твоих руках, детка. Если ты не можешь изменить судьбу и Богдан сделает тебя своей женой, я хочу, чтобы ты была счастлива с ним.

— Я никогда не смогу быть счастливой с ним, бабушка! — с горечью признаю я. — Я его совсем не знаю и не люблю… И не полюблю…

— Не зарекайся, — журит она. — Стерпится — слюбится! И он попривыкнет, дай лишь ему понять… Тебя невозможно не полюбить. Женщины правят этим миром. Даже если исподтишка. Это основа основ.

Этот разговор проигрывается в моей голове всю неделю. В разных тональностях. И чаще вспоминается в те часы, когда Богдан гордо восседает на стуле рядом с моей больничной койкой.

— Я уже обо всём договорился, Ася, — с усмешкой сообщает он. — В сентябре сможешь приступить к учёбе. Только…

— Без глупостей. — глухо отзываюсь в ответ. — Я помню.

Его равнодушный взгляд изучающе скользит по мне.

— Ты чем-то опечалена. — констатирует он.

Я прячу взгляд. Что ему ответить? Что я не знаю, как добиться его расположения, чтобы нам обоим было проще? Мне-то уж точно! А ему? Хочется ли ему чего-то большего мести?

— Я хочу домой, Богдан. — перевожу тему. — Мне слишком скучно здесь.

— Не веди себя как ребёнок, Ася, — цедит Тихонов. — Мы не можем рисковать.

— Разве вам не всё равно?! — вырывается невольно.

Мужчина резко вскидывает взгляд. Ничего невозможно прочесть. Просто глупо ожидать от него мягкости, нежности!

— Мне вовсе не всё равно, Ася. — тихо говорит Богдан.

Я ползу по койке на коленках, не заботясь, как это выглядит со стороны.

— Пожалуйста, Богдан… — кладу голову на его плечо. — Пожалуйста! Мне невыносимо здесь одной…

Моя рука нерешительно повисает на границе койки. Его крупная ладонь накрывает мою руку. Мужчина переплетает наши пальцы. Я закрываю глаза. Напряжённая тишина звенит, воздействуя на невидимые струны моей души.

— Ася, — выдыхает он в мои волосы, — потерпи, куколка. Осталось совсем недолго.

Я поднимаю голову, и наши взгляды пересекаются. Мы смотрим друг другу в глаза. А потом его взгляд скользит ниже. На мои губы. Неожиданно сухие. Настолько, что мне нестерпимо хочется их облизать. Что я и делаю под его опаляющим взглядом.

Мужчина, не мигая, смотрит на это действо и с шумом выдыхает. Запах табака и мяты кружит голову, а больше — его близость.

— Богдан?! — хрипло шепчу я.

— Что, Ася? — еле слышно отзывается он.

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Богдан…

10. Ася

Глаза мужчины удивлённо округляются, когда он вскидывает их на меня.

— Повтори, — говорит с таким видом, словно и правда считает, что ослышался.

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Богдан, — повторяю, как мне кажется, томным голосом.

Ещё никогда я не пыталась кого-либо соблазнить, поэтому не уверена, что это звучит нормально. И вовсе тушуюсь, потому что Тихонов взрывается от смеха. Я резко отстраняюсь от него, моментально краснея.

Отсмеявшись, мужчина промакивает кончиками пальцев внутренние уголки глаз.

— Чего ты хочешь? — снова переспрашивает. — Чтобы я поцеловал тебя, куколка?

Я сгораю от стыда. Соблазнительница из меня вышла так себе, кажется, можно это смело признать.

— Поцелуи, Ася, не доводят до добра, — назидательно говорит мне он. — Не приводят ни к чему хорошему. Формируют ненужные привязанности. Искажают реальное положение дел. Поцелуи — абсолютно пустая трата времени.

Я не согласна с этим дикарём. Более того, мне обидно до жути! Мне очень нравится целоваться. Это приятно. Это наполняет тело тысячами маленьких пузырьков воздуха, которые разносятся по венам и дарят ощущения счастья.

— А может, вы просто боитесь? — цепляю его намеренно.

— Не дерзи! — грубо бросает Тихонов.

В один краткий миг оказывается около меня, обхватывает лицо ладонью, приближается так близко, что у меня перехватывает дыхание.

Когда его губы замирают в считанных миллиметрах от моих, я шумно втягиваю его запах. Табак и мята, тягучий аромат мужского парфюма, под которым угадывается его личный запах, от которого мой рот наполняется слюной.

Жадно разглядываю Богдана. Грубая кожа. Колючая щетина. Жёсткие волосы. Бьющаяся и пульсирующая венка на виске. Капелька пота, сбегающая сверху вниз и впитывающаяся в ворот белоснежной рубашки. Тёмные агаты глаз, смотрящие в упор.

Я подаюсь вперёд. Касаюсь ладонью его плеча. Ловлю губами тяжёлый выдох. Я вся напряжена в предвкушении.

— Не играй с огнём, куколка. Обгоришь дотла. — неожиданно говорит Богдан и отпускает моё лицо.

А потом целует. Точнее… С усмешкой клюёт кончик моего носа твёрдыми губами и поднимается.

Это просто провал! Я не только выставила себя идиоткой, но и дала мужчине повод посмеяться над собой. Разве станет он когда-нибудь после этого воспринимать меня всерьёз?

Раньше он говорил, что я не интересую его как женщина. Теперь я удостоверилась в этом. И мне обидно до слёз!

— Я хочу, чтобы вы оставили меня одну, Богдан Давыдович. — говорю ему, и он молча уходит.

Хочу отвернуться к стене и горько расплакаться, но не могу отвести взгляда от удаляющейся фигуры. Его походка кажется мне какой-то напряжённой.

Богдан торопливо поправляет через брюки своё мужское достоинство, словно… Понимание вспыхивает озаряющей вспышкой, и я краснею.

Он… хочет меня.

Что бы этот мужлан не говорил и не делал, реакция его тела говорит об обратном. С физиологией трудно спорить. Подчас невозможно. А раз так, то…

— Богдан, — окликаю его, и он сразу же поворачивается. Смотрит мне в глаза с некой опаской. — Дата свадьбы уже назначена?

— Вторая суббота сентября, — отвечает он, и я улыбаюсь.

А раз так, то у меня есть чуть больше трёх недель, чтобы заставить этого чёрствого мужчину принять тот факт, что я отказываюсь быть птицей в золотой клетке.

И, кажется, теперь я знаю, как заполучить его внимание.

— Я хочу домой, Богдан, — надуваю губы.

Он озадаченно вскидывает брови, а потом расслабляется.

— Хорошо. Будет по-твоему, Ася. — почему он выглядит так, словно и у него имеется свой план? — Собирайся, я договорюсь о выписке.

Он оставляет меня одну, и я быстро рассовываю вещи в сумку, переодеваюсь же, напротив, очень медленно. Стою перед платьем в одном белье ровно до того момента, как за спиной не слышатся шаги и сдавленный выдох, больше напоминающий ругательство. И только тогда начинаю натягивать платье, принимая безуспешные попытки спрятать улыбку.

Мужчина стоит у окна, отвернувшись от меня. Я тихонько подкрадываюсь к нему на цыпочках и обхватываю широкие плечи, утыкаясь носом в его шею. Горячая, влажная от испарины кожа оказывается мягкой. Скрещиваю руки на его груди, втягивая носом терпкий запах пота, парфюма и чёртового табака.

— Спасибо, Богдан, — мурлыкаю ему на ухо и быстро целую щёку.

Он застывает каменной глыбой и стискивает челюсть, поигрывая желваками.

— Нарываешься на неприятности, девочка, — говорит беззлобно, но мне слышится предупреждение в его голосе. — Я не самый терпеливый человек, тебе стоит быть осмотрительней в своих словах и действиях. Особенно — в действиях.

— Разве мне не позволительно проявить чуточку нежности к моему будущему супругу, учитывая, что в ближайшем обозримом будущем он будет единственным мужчиной, с кем мне будет позволено миловаться?

Я веду носом по напряжённым скулам, касаюсь губами уголка его губ. Невесомо. Практически незаметно. Густая и жёсткая щетина ощущается на моей коже как наждачная бумага, но почему-то мне это даже приятно.

Если у меня нет другого выбора, я должна привыкнуть. Если у меня нет другого выбора, я должна сделать всё, от меня зависящее, чтобы он привык ко мне. Иначе просто сойду с ума от одиночества.

Я льну ближе к мужчине. Мысленно кричу: «Пожалуйста, впусти меня!», но ему всё равно. Ни на секунду не ослабляет своего напряжения.

Я чувствую, как глаза наполняются обжигающей влагой и перемещаюсь в сторону, целуя непослушными губами его упрямо сжатые губы.

Мужчина сверлит меня взглядом. Представляю, как унизительно выгляжу со стороны: со срывающимися из глаз слезинками, отчаянно молящая о его внимании. Какая глупость! Но я не хочу быть орудием мести. Не хочу!

Предпринимаю последнюю попытку, прижимаясь к его губам, и Богдан поддаётся. Мягко тянет меня на себя, обхватывая ручищами талию, и прикусывает мою нижнюю губу, заставляя открыться, впустить его. И в то же мгновение врывается в мой рот необузданным поцелуем. Буквально таранит до самой глотки. Грубый, неотёсанный мужлан, не знающий нежности. Он лижет, кусает, посасывает меня, крадя дыхание. Его шальные руки везде: касаются шеи, сжимают в кулак волосы, гладят спину, стискивают ягодицы, тесно прижимая меня к себе. Так тесно, что я ощущаю всю мощь детородного органа… прямо своим животом.

Я же, напротив, вкладываю в поцелуй всю мягкость, нежность и деликатность, разделяя этот интимный момент — наш самый первый, но, я уверена, не последний — с этим мужчиной.

Запускаю тонкие пальцы в его волосы и глажу, цепляя ногтями кожу головы. Утробный низкий рык посылает вибрации по всему моему телу. Глажу шею, плечи, грудь, твёрдый мускулистый живот, и наш первый поцелуй внезапно прекращается.

Богдан с силой сжимает мои запястья, отрывая от себя мои руки. Нависает над моим лицом, глядя в глаза. Тёмный взгляд мужчины не обещает ничего хорошего.

— Чего ты добиваешься, Ася? — цедит Тихонов сквозь сжатые зубы. — Какую игру затеяла? Ты, очевидно, не понимаешь, что я могу сделать с тобой, если продолжишь в том же духе. Я же просто нагну над подоконником и трахну, особо не заботясь ни о комфорте, ни о твоей готовности… Этого ты хочешь? Ну, отвечай!

— Нет, — кричу громко, — вы просто… омерзительный, грубый, неотёсанный мужлан, который не способен проявить никаких эмоций!

Богдан издаёт неясный смешок и замирает. Сощуривает взгляд.

— Не пойму, ты настолько отчаянно смелая? Или отчаянно глупая? В который раз повторяю: не смей дерзить!

— Видимо, вы и сам, Богдан Давыдович, отчаянно глупы, раз всерьёз рассчитываете, что я безропотно пойду замуж за первого встречного! Да ещё и отчаянно трусоваты, ведь я протянула руку помощи, рассчитывая спасти нас обоих!

— Закрой свой прелестный ротик, кукла. Иначе, ей-Богу, я найду ему более достойное применение.

— Я только и слышу угрозы-угрозы-угрозы. Вы можете хотя бы попробовать не быть таким грубияном? — я принимаю очередную попытку освободить руки из его захвата. — Я ни разу в жизни не видела своих родителей, они, вероятно, вообще не планировали моего рождения, но вот она я. Я выросла, и вы так просто хотите забрать мою жизнь, чтобы отомстить моему отцу, чтобы я отдавала вам его долги?! Что я, лично я, вам сделала? Вы даже не потрудились ни разу просто поговорить со мной, узнать, что я за человек. Зачем я вам? Чем вашей жизни помешала? Тоже своим появлением? Это причина вашей грубости? Да что вы молчите? Жаль, что мне не подсыпали чуть больше яду, потому что я не хочу провести всю свою жизнь рядом с вами, сидя в вашем доме, как в золотой клетке!

— Закрой свой рот! — Тихонов грубо встряхивает меня. — Тебе лучше остановиться и помолчать.

— Так вы меня заставьте! Как там в вашем мире поступают типа крутые мужики? Суют кулак в челюсть непослушной девице?

В чёрных агатах проносятся вспышки злости. Мужчина в бешенстве… моими стараниями. Думаю, сейчас он точно ударит. Особенно, когда Богдан отпускает мои руки.

Отпускает лишь для того, чтобы стиснуть пальцами мою талию и оторвать меня от пола.

— Как же ты меня достала, маленькая непокорная язва! — говорит мне в лицо. — Высечь бы тебя, отходить бы по заднице, чтобы вся дурь из головы выветрилась!

Коротко замахнувшись правой рукой, он приводит свои слова в действие. Лупит единожды, так, что болезненный жар вспыхивает, заставляя меня вскрикнуть от его удара по мягким тканям.

Однако, вскрик не повисает в воздухе. Мужчина ловит его своим ртом, накрывая мои губы. Крупная ладонь поглаживает округлость ягодицы, лаская и успокаивая место удара, пока его язык вовсю хозяйничает у меня во рту.

Боже мой! Как же потрясающе он целуется! Даже учитывая эту небрежную грубость, мне нравится. Очень нравится. Более чем. Потому что по всему телу пробегает волна возбуждения, каждая клетка наполнена истомой, и мне кажется, я парю…

— Кхм, прошу прощения, — раздаётся голос врача, и Богдан отрывается от процесса, ставя меня на пол.

Я смущённо прячу взгляд от них обоих, бросаюсь к собранным вещам и перебираю их.

Пока врач отдаёт Богдану выписку, я взбиваю пальцами волосы и смотрю на себя в зеркальце. Глаза горят, щёки пунцовые, губы, распухшие от его грубых ласк. И снова перерываю сумку.

— Что-то потеряла, Ася? — спрашивает Тихонов.

Поднимаю на него взгляд.

— Кажется, вы забыли положить мне платок. — говорю еле слышно, и он морщится.

Сжимает губы, которые теперь очень привлекают меня, но вдруг расслабленно отвечает:

— К чёрту платок, Ася.

— Вы сказали, что я не должна выходить на люди без платка, — деланно удивляюсь я, и он смеётся.

Это совсем не та реакция, которую я ожидаю от своего будущего мужа, но его звонкий смех разносится по всей палате. Лицо Богдана преображается, делая из него вполне обычного человека. Даже чуточку симпатичного.

Этот смех не похож на ту насмешку, что была ранее. Просто искренний заливистый хохот. А отсмеявшись, он заявляет:

— Ася, последнее предупреждение. Я говорю — ты подчиняешься. Если я сказал носить платок, то носишь, если говорю не носить, то не носишь. Без комментариев, обсуждений и глупых споров. Усекла?

— Один вопрос, — киваю ему и застёгиваю сумку. — Это касается всего или есть исключения?

— Это касается всего, — отсекает он.

— Жаль, — показушно вздыхаю и надуваю губы. — Готова поспорить, что на несколько минут сегодня вы поменяли своё мнение относительно поцелуев.

— Не проверяй мою выдержку на прочность, кукла, — равнодушно парирует мужчина. — Тебе не понравится ответка, если доведёшь до греха.

— Как знать, — пожимаю плечами и встаю. Прохожу близко к нему, намеренно касаясь его тела. — Может, мне понравится, Богдан. Я уверена, ты можешь сделать так, чтобы мне понравилось. Другого опыта у меня всё равно не будет, а проживать жизнь замужней девственницей — так себе перспективка.

Я не дожидаюсь ответа и задаю стрекача. Конечно, я надеюсь, что он не причинит мне настоящую боль, в том плане, что не станет бить меня на самом деле. Не лупить ладонью по упругим ягодицам, а избивать, как некоторые мужчины бьют своих женщин. Я не хочу думать, что со мной станется, если я всё-таки ошибаюсь.

11. Богдан

Веду дистанционные переговоры с представителем зарубежного поставщика запчастей для элитных автомобилей. На мониторе ноутбука открыт скайп, а сам я прохаживаюсь по кабинету, бросая частые взгляды сквозь жалюзи.

По моей маленькой ведьме, как правило, можно сверять часы. Подъем в семь. Пробежка по территории. Короткая гимнастическая разминка на центральной лужайке. Напротив окон моей спальни. В чрезвычайно коротких шортах или обтягивающих упругий зад лосинах и откровенном спортивном топе, больше напоминающем лифчик.

Дальше — душ, марафет, и в восемь тридцать она сидит справа от меня при полном параде, расточает улыбки, нервируя остальных женщин, и единственная за столом ест то, что было приготовлено ею самой, из продуктов, которые она покупает самостоятельно несколько раз в неделю на рынке, куда возит её водитель, и хранит, рассовывая по комнате, в которую теперь запрещено входить обслуге. Запрещено входить всем, кроме меня. Только потому, что мне нет дела до её запретов.

Чем Ася занимается после завтрака мне неведомо, но ровно в десять утра она открывает окно своей спальни, выбирается на прогретую крышу пристройки с бассейном и ложится загорать.

Почему она делает это на крыше — большой вопрос. Учитывая, что в саду имеется приличный бассейн с горкой и имитацией каменистого пляжа, а в доме — небольшой крытый, с подогревом и сауной, для меня остаётся загадкой, почему всю неделю она загорает на чёртовой крыше, на которую выходят все три окна моего долбанного кабинета. Зачем она это делает, мне как раз-таки яснее ясного.

Стерва решила меня извести, почуяв триумф от своей мимолётной и случайной победы в больнице. Я сплоховал. Дал слабину. Позволил себе вкусить искушающий и манящий дерзостью диковинный фрукт. Да и кто бы устоял, когда чёртов шоколад, жалобно взирающий в самое пекло души, разъедал мозг, когда сахарные губки, сладкие, мягкие и податливые, молили о поцелуях?..

Но почему она это делает — большой и сложный вопрос. Она должна меня ненавидеть, проклинать, злиться… а она, наоборот, пытается всеми силами завладеть моим вниманием. И ей это удаётся. Все мысли только о ней. Чёртова девка проникла под кожу, всосалась в кровь, разразив настоящую войну внутри меня. И даже Кристина с Элеонорой не могут больше ослабить этого напряжения.

На часах уже десять двадцать, а Ася до сих пор не явилась, и я думаю, что, если она заболела?

— Благодарю, Хольгер, — невежливо обрываю рассуждения собеседника. — Вышлите мне новый прайс на почту, я ознакомлюсь и дам ответ в ближайшее время.

Я тороплюсь попрощаться и закругляю разговор. Иду по дому, разыскивая Асю. Сначала заглядываю в её комнату и проверяю личную ванную. Окна закрыты, значит, на крышу не выходила. Потом прохожусь по первому этажу: большая гостиная, библиотека, столовая, кухня.

Ещё издалека слышу её голос. Переливы колокольчиков звонкого смеха девушки вызывают улыбку на моем лице. Полная хрень! Сколько можно, а?

— Вы должны мне обязательно рассказать, что хозяин любит, а чего — ни в каком виде не ест, — заявляет запыхавшимся голосом Ася. Что там, чёрт возьми, происходит? — Мне бы не хотелось попасть впросак.

— Да что сготовлю, то и ест хозяин, Асенька.

— А бывшая жена хозяина для него не готовила, Дарина Данияровна?

— Гузель Габбасовна-то? — кухарка усмехается, и я тоже не могу сдержаться. — Что вы, Асенька, этой цаце и в голову бы не пришло приготовить что-то своими руками.

— Странно, — пыхтит Ася, и я слышу возобновившиеся странные чавкающие звуки. — Разве это не первое, что приходит в голову женщине, которая хочет порадовать своего мужчину?

— Это нормально и естественно, когда есть чувства.

— А между ними чувств не было? — голос девчонки дрожит. — Разве хозяин не любил свою жену?

Кухарка смеётся:

— Нет, между ними был договорной брак. Хозяин всю свою жизнь любил только одну женщину…

Я распахиваю дверь, врываясь в большое помещение кухни. Дарина понимающе скрывается в закутке, где хранится всяческая снедь.

— Ася, что ты делаешь? — в моём голосе звучит искреннее удивление.

Девушка в скромном домашнем платье, волосы убраны в косы и подвязаны косынкой, руки по локоть в тесте, на лице мука. Она без устали вымешивает тесто в глубокой миске.

Под моим взглядом она смущённо краснеет, но посылает несмелую улыбку.

— Я готовлю обед, — говорит мне. — Для нас.

— Тебе больше заняться нечем, кроме как готовить на всех? — уточняю у Аси.

Она закусывает нижнюю губу. В тёплом шоколаде плещется разочарование.

— Вы не поняли, Богдан Давыдович. Я готовлю обед для нас. Двоих. Я бы хотела сама готовить вам, если позволите. Я очень хорошо готовлю, бабушка научила.

Я бывал частым гостем на обедах и ужинах в доме старухи Агриппины. Прекрасно помню её кулинарный талант. Да и Маша готовила ничуть не хуже. И по большому счёту мне необходимо проявить твёрдость и запретить Асе кашеварить, но я не хочу. Это такая смешная мелочь, которую я вполне могу ей позволить.

Что плохого, если у Аси будет небольшое хобби? Я абсолютно всеяден. Какая разница, чьими руками приготовлен мой завтрак, обед или ужин? Я уверен, что Асе быстро наскучит это занятие. Даже лучше, что она отказывается от идеи во что бы то ни стало соблазнить меня и окунается в новое занятие, ведь, видит Бог, устоять попросту невозможно.

Особенно, когда я точно знаю, как сладка на вкус моя месть.

— Хорошо, будет по-твоему, Ася. — киваю ей и собираюсь покинуть кухню.

— Спасибо, Богдан, — летит мне в спину. — Вам понравится.

Этого-то я и опасаюсь, но, конечно, не собираюсь признаваться в этом девчонке.

2000 год.

Почти два часа пути, и я стучу в ветхую дверь квартиры в старых Химках.

Маша распахивает дверь, и я внимательно осматриваю её с головы до ног.

— Привет, Богдан, проходи. Ты как раз вовремя.

— Мама?..

— На смену в больницу уже ушла, — быстро проговаривает она, втягивая меня в квартиру.

Дверь за спиной торопливо закрывается, и Маша виснет на моей шее, впиваясь в губы сладким поцелуем.

— Соскучилась, Богдан… — шепчет она. — Так соскучилась!

— Мы же не виделись всего-то часов пятнадцать, — усмехаюсь я.

— Это целая вечность, Богдан!

Некоторое время мы целуемся на узкой кровати в её комнате. Я глажу руками её плечи, руки, спину, живот…

— Хочешь?!.. — неуверенно спрашивает Маша.

Я хочу. Очень. Но никогда не поступлю так с ней. Сначала свадьба, потом — всё остальное.

— Всё в порядке, Маш. Нам некуда торопиться.

Дрожащими пальцами девушка расстёгивает пуговицы на платье и оголяет грудь. Крепкая, красивая, с бледно-розовыми ореолами и малиновыми бусинками сосков.

— Не обязательно идти до конца, но можно же зайти чуть дальше обычного? — она соблазнительно облизывает губы, обхватывая мою кисть тонкими пальцами и направляя её к собственной груди.

Какое же это блаженство! Я не могу подобрать слов, чтобы как-то описать то, что испытываю, перекатывая между пальцами набухающие соски.

Маша кусает губы, издавая тихие стоны удовольствия. Я опускаюсь ниже и касаюсь губами её сосков. Поочерёдно вбираю в рот и раскатываю на языке. Маша сжимает бёдра и умоляюще смотрит на меня.

Кладу руку ей на колено, медленно веду вверх, под подол её платья. Маша чуть раздвигает ноги. Я накрываю ладонью влажные трусики, проводя пальцем вдоль горячих складок, и девушка дрожит. Глажу её через бельё, чувствуя, что сейчас взорвусь. Просто лопну. Член горит от возбуждения.

А когда Маша трясётся и безостановочно стонет, раскачиваясь напротив моей руки, притягивая мою голову ближе к своей груди, я и сам не сдерживаюсь. Пускаю семя прямо в свои трусы.

Мои пальцы слегка липкие от её возбуждения. По дороге в ванную я осторожно нюхаю свою руку. В голове шумит.

— Думаю, я могла бы попробовать отсосать тебе, Богдан, — кричит Маша, и я ухмыляюсь.

— Как-нибудь в другой раз.

Быстро привожу себя в порядок и нахожу Машу в кухне. Она раскладывает по тарелкам нечто аппетитное. Подхожу сзади и обнимаю девушку.

— Я приготовила обед для нас. — смеётся Маша. — Не суди строго.

— Мне понравится, — заверяю девушку и целую её макушку. — Тем более, что это…

— Закрытая картофельная запеканка.

— Звучит аппетитно. — усмехаюсь я и сажусь за стол.

— А главное, это только для нас двоих. — тихо добавляет Маша.

После нашего первого поцелуя в пещере ужасов я всё больше старался урвать минуты наедине с Машей. Без Серёги, блуждающего за мной тенью. Только она и я. Да и Маша Миронова однажды призналась, что Сергей пугает её.

— Иногда так глянет, — поёжившись, сказала мне. — Аж холодом обдаёт. Нехороший он человек, Богдан. Вот увидишь, ещё принесёт кому-то горя с лихвой.

Я, конечно, не придавал значения её словам. Серёгу я знал с самого детства, когда мы оба ещё под стол пешком ходили. Мы разделили на двоих и приключения в детском саду, и школьные годы. Даже с Машей мы познакомились вместе. На экскурсии в десятом классе.

Маша мне понравилась сразу. Скромная и тихая девочка. Длинная коса до пояса, самая простая одежда, никаких широких джинсов и коротких до неприличия топов, полное отсутствие боевого раскраса, которым украшали себя наши одноклассницы. Правда, и училась Миронова в обычной школе в старых Химках, тогда как мы с Дубравиным посещали один из лучших лицеев столицы.

Я пропал, как только взглянул в её глаза. Огромные, светло-коричневые, печальные. Несколько групп школьников шли по музею, вышли в длинный коридор, залитый солнечным светом, и её глаза засияли искрами, словно усыпанный алмазной крошкой песок.

Я дёрнул Серёгу за рукав и сказал:

— Видишь, девчонка стоит? — кивнул на Машу. — Это моя будущая жена.

— Она же совсем обычная, — фыркнул Дубравин.

— Да иди ты! — рассмеялся я и направился прямо к прекрасной незнакомке.

Это потом она стала Машей Мироновой, нашей подругой, моей девушкой, моей возлюбленной, моей невестой. И я с нетерпением ждал окончания срочной службы, чтобы вернуться домой и скорее сделать Машу своей женой.

Наши дни.

Хочется как-то скрыться от этого безумия. За последние три недели я больше вспоминал своё прошлое, чем за прошедшие восемнадцать лет. И мне не становится легче.

Напротив, прошлое оседает во мне тяжёлыми комьями, и я увязаю в нём. В Асе ли дело, в её схожести с матерью, я точно не уверен. Но если я не найду способа совладать с разрушающими меня воспоминаниями, быть беде.

Прослонявшись в напряжённом ожидании по кабинету, спустя час я не выдерживаю и спускаюсь в гараж. Есть у меня дельце для отвлечения. Купленный на выставке весной прошлого года кабриолет Мерседес 1959 года. Больше полувека автомобилю, но сохранён практически в идеальном состоянии. Нужно только мотор перебрать.

Долго я искал необходимые детали для замены, слишком тяжёлая работёнка выдалась. И теперь, когда весь комплект запчастей собран, я могу откинуть в сторону ненужные мысли и заняться тем, что действительно люблю.

И ведь мог бы сбагрить тачку в любой из своих сервисов, но нет! Как чувствовал, что мне потребуется это отвлечение. И откладывал ремонт до сегодняшнего дня.

Делаю всё сам, вручную, по старинке. Не хочу доверять такое ценное вложение никому.

Мозг услужливо рисует в голове картинку, как я еду по пригородной дороге, по полям, вдоль озёр и рек. И рядом, по правую руку, сидит Маша. Её светлые волосы развеваются на ветру, и она заливисто смеётся. Поворачивает на меня свой взгляд, и я падаю с небес на землю. Тёплым шоколадом на меня разочарованно смотрит Ася.

— Богдан, — зовёт девушка.

Её голос нежный, но уверенный, совсем не такой, как у Маши, вызывает во мне желание со всей дури въехать в опору железнодорожного моста.

— Богдан? — Ася выглядывает из-за поднятой крышки двигательного отсека. — Всё в порядке? Вы пропустили обед.

Ищу глазами тряпку, чтобы оттереть с рук машинное масло. Девчонка читает мои мысли, не иначе. Подхватывает пальцами видавшее виды полотенце и подходит ко мне.

— Давайте я помогу.

Крутит мои руки, то тут, то там натирая измызганной тряпкой. Её руки, месившие тесто всего пару-тройку часов назад, с тонкими пальцами, с аккуратными миндалевидными ногтями, тут же покрываются жирными чёрными пятнами.

— Ася, вся перепачкаешься, — бросаю хмуро.

— А? — девчонка, задумавшись, заправляет прядку волос за ухо и оставляет масляное пятно на виске.

— Ну вот, Ася, и испачкалась, — усмехаюсь ей.

— Где? Здесь? — Ася корчит забавную мордашку, потирая рядом, оставляя ещё одно пятно, — или здесь? — она всё трёт и трёт, и ставит новые пятна на своей коже.

Её дурачество вызывает у меня смех. Знает ведь, ведьма, что пачкает себя, но всё равно с лихой улыбкой продолжает делать это.

Я отбираю у неё полотенце, отыскиваю уголок почище и бережно оттираю её лицо, всеми силами стараясь не повредить тонкую кожу.

Закончив, убеждаюсь, что ничего не пропустил, и перевожу взгляд в её глаза. Ася стоит, замерев, смотрит на меня огромными шоколадными глазами, часто дышит. В её взгляде живо мелькают эмоции, которые я не могу разгадать, но что-то подсказывает мне, что ненависти среди них я не найду.

— Я соскучилась, Богдан, — шепчет Ася, поднимаясь на цыпочках и закидывая руки мне на плечи. — Так соскучилась!

В следующий момент она прижимается пухлыми губами к моим, и прошлое стирается под напором настоящего.

Я тоже скучал по этому.

12. Ася

Богдан уверенным движением рук обхватывает мои ягодицы, отрывая от бетонного пола. Мне ничего не остаётся, кроме как обхватить его туловище ногами, и он утробно рычит.

Его руки скользят под платье, оглаживают кружевной край белья, ныряют под тонкое кружево, вжимаясь пальцами в кожу и не заходя дальше.

Движения его губ и языка на грани первобытности. Он берёт-берёт-берёт, но даёт при этом куда больше. Сам того не ведая, он распаляет меня. Его грубая мужская сила, с которой он вжимает мою влажную промежность в свою каменную твёрдость, вызывает какое-то ошалелое чувство.

Хочется, чтобы это томительное напряжение внутри меня рассеялось, чтобы тугой узел нервов наконец расслабился, чтобы напряжённый до боли низ живота перестал ныть, чтобы моя плоть перестала гореть огнём.

Вряд ли мужчина осознаёт, что я уже на пределе. Что всю эту неделю я прогоняла в памяти инцидент в больнице. Двойной. И ждала продолжения.

Вряд ли мужчина понимает, что я сейчас накалена до крайности. То, что он делает со мной, едва ли тянет на ласки. Это… стихийное бедствие. Помешательство. Безумие чистой воды!

Богдан терзает мои губы, творит что-то невообразимое с моим языком, наши зубы стучат друг об друга, и в то же время его пальцы до боли сминают мои ягодицы. Обжигающие прикосновения к голой коже как маленькие удары тока. Бьют прицельно в напряжённый комок нервов, которым раз за разом мужчина ведёт по своей твёрдости.

Надавливает чуть сильнее, наверняка оставляя отметки от пальцев на моих бёдрах, и я чувствую прилив жара, растекающийся от пульсирующего клитора по всему телу. По моим венам бежит удовольствие. Эйфория.

Низкие гортанные звуки моего маленького безумства тонут в его алчных поцелуях. Мужчина жадно глотает их, ускоряясь и усиливая трение между нами. Мощный оргазм накрывает меня с головой. Я забываю, как дышать, слепну, глохну, теряя себя в грубом поцелуе.

Он куда-то несёт меня. Мне всё равно. Устраивает меня на полке стеллажа, сгребая в сторону какие-то детали. Мужские пальцы сдвигают в сторону мои мокрые трусики, старательно избегая прикосновения грязными руками к плоти. Я кусаю губы, не веря, что он заберёт мою девственность вот так: в гараже, на стеллаже, после сумасшедшей прелюдии.

Богдан тяжело дышит мне в шею, расправляясь с ремнём и молнией на брюках. Характерный «вжик», и я распахиваю глаза, опуская взгляд вниз.

Его набухший член со вздутыми венами в одно движение мужской руки высвобождается из заточения. Мощная эрекция натягивает плоть вверх, к самому животу, и Богдан опускает естество, сжимая двумя пальцами у основания, ниже, направляя и приставляя к моим влажным и пылающим половым губам. Горячая головка упирается в тугой вход. Ладони мужчины снова обхватывают мои ягодицы, притягивая ближе к краю, ближе к себе, ближе к неминуемому проникновению.

Чувствую, как кожа растягивается под его размер. Он не торопится. Медленно скользит внутрь. Я замираю в предвкушении. Ещё пара секунд, может, минута, и Богдан сорвёт тонкую плёнку моего целомудрия.

Мужчина напряжён. На крупной шее выступают вены, лоб покрывается бисеринками пота, и я понимаю, что он делает это для меня. Сдерживает свои животные инстинкты, хотя мог бы грубо ворваться на всю длину в одно движение.

— Богдан Давыдович, — слышатся приближающиеся шаги и голос одного из водителей, — к вам Самойлов, говорит, что срочно, и отказывается ждать.

Пока шаги гулко раздаются по бетонному пространству, Тихонов, сыпля проклятиями и ругательствами, отстраняется от меня, резко опуская подол моего платья, и лишь потом поправляет свою одежду.

— Ступай в дом, Ася, — говорит, не глядя на меня. — Поживее.

Его челюсть сведена, плечи и спина в скованном напряжении. Я понимаю, что нежданный визитёр не вызывает у моего… жениха добрых чувств, и тороплюсь скрыться за спасительной дверью, ведущей обратно в дом.

— Так-так-так, Богдан! — раздаётся за спиной незнакомый насмехающийся голос, и напряжение Тихонова передаётся вдруг мне. — Разве ты не проявишь вежливость и не представишь меня молодой хозяйке?

Я бросаю взгляд на Богдана, и он еле заметно кивает. Я поворачиваюсь к гостю — высокому мужчине худощавого телосложения, с тёмными волосами и синими холодными глазами, которые внимательно и цепко разглядывают меня.

Я подхожу к Богдану и становлюсь немного за его спиной, создавая барьер между собой и пугающим меня гостем.

— Асенька, познакомься, это Руслан Романович Самойлов, мой давний знакомый, в некотором роде мой партнёр по бизнесу и троюродный брат твоего отца, — просто говорит Тихонов. — Руслан, это моя Ася.

Мой дядя? Троюродный или четвероюродный? Седьмая вода на киселе. Но всё равно, какой-никакой, а родственник. Я с любопытством смотрю на мужчину, не обращая внимания на ревностный, обжигающий взгляд Богдана.

— Выросла, значит, — с усмешкой бросает гость, тут же теряя ко мне интерес.

У него злой взгляд. Мне неприятно находиться рядом с ним. Хорош же родственник, что знал обо мне, знал о том, как тяжело бабушке одной растить меня, и даже не предложил свою помощь.

— Вашими молитвами, — усмехаюсь в ответ и перевожу взгляд на Тихонова: — Я пойду в дом. Как-то сразу не обратила внимания, что здесь так дурно пахнет.

В глазах Богдана вспыхивают недобрые искры. Мне плевать, даже если он решит отходить меня по заднице. Плевать. Я хочу скорее скрыться в своей спальне, потому что обида захлёстывает меня с головой.

Я не дожидаюсь позволения уйти. Как и не удосуживаюсь попрощаться. Я ухожу, а они молчат у меня за спиной.

Холёные и лощёные мужчины в дорогих костюмах. Вершители судеб, не иначе.

— Красивая игрушка, — как ни в чём не бывало отмирает первым гость. — Чуток в порядок привести да поковыряться в настройках, а то сбоит…

Я уверена, что он кинулся обсуждать машину, которая стоит разобранной в гараже. До двери остаётся всего несколько шагов, и я расслабляюсь.

— Рус, — холодно цедит Богдан. — На меня смотри. Не на мою невесту.

— Невеста не жена, — смеётся мой «родственник», — тебе ли не знать, Богдан, как переменчивы бывают эти невесты.

Я замедляюсь. Мне страсть как хочется узнать чуть больше о Тихонове. Что за тайны он хранит? Кто та женщина, которую он любит всю жизнь? И, главное, в чём кроется смысл моего нахождения здесь?

— Ася, — предупреждающе бросает Богдан, и я с сожалением дохожу до двери, оставляя мужчин наедине.

Сквозь дверь нет ни единого шанса что-либо расслышать, да и по дому слоняются люди. У меня нет другого выбора, кроме как подняться в свою комнату.

Я устраиваюсь у окна, надеясь, что Богдан спровадит гостя и поднимется ко мне. Но спустя некоторое время два автомобиля покидают территорию, скрываясь за высоким забором.

Беру книгу и снова устраиваюсь на диванчике около окна. Происходящее на улице волнует меня куда больше, чем те пять строк, что я читаю по кругу, снова и снова отвлекаясь. В конце концов я отбрасываю книгу в сторону и опускаю голову на сложенные на подоконнике руки. Да так и засыпаю.

А просыпаюсь под утро в своей кровати.

Тепло наполняет каждую клеточку моей души. Оказывается, приятно, когда грубый и неотёсанный мужлан по-своему заботится обо мне. Даже если это такая мелочь, как отнести меня спящую в кровать и накрыть одеялом.

В прекрасном расположении духа я сбегаю по лестнице вниз и на улицу, но тут же мрачнею: автомобиль Богдана уже покидает территорию дома.

Конечно, я понимаю, что у Тихонова есть бизнес, который, вероятно, требует его присутствия и участия, но я не хочу сидеть в этом доме в одиночестве.

Меня ненавидят мать и сестра Богдана, его «помощницы» меня откровенно презирают, домработница обходит стороной, управляющая хозяйством считает меня кем-то вроде тумбочки… И лишь пожилая Дарина Данияровна приняла меня с теплом и позволяет коротать время в кухне за приятной беседой и готовкой.

Поэтому я и иду к ней.

— Ох, — вздыхает женщина. — Вы бы прекращали, Асенька, на кухню шмыгать. Вижу, что хозяину это не нравится.

— А мне этот дом не нравится, — отмахиваюсь от её слов. — Но я же как-то привыкаю жить здесь.

Открываю холодильник и смотрю на контейнер со вчерашним блюдом. Я так и не попробовала, не считая маленького кусочка по готовности.

Беру контейнер в руки, удивляясь его лёгкости.

— Хозяин вернулся поздно, — отчитывается Дарина. — Ел твою стряпню.

— И как… — с любопытством спрашиваю у неё, — понравилось?

— Мне не доложил, — прищуривается она с лёгкой улыбкой. — Но накладывал дважды.

Я довольно улыбаюсь. Здорово, что смогла ему угодить. И тут же затеваю новую готовку. Под рассказы Дарины Данияровны я рублю мясо, шинкую капусту, тру морковь. Как же мне нравится эта простая женщина! Она совсем как моя бабушка! И, заговорившись, Дарина может рассказать мне что-то о Богдане и его прошлом.

Так, например, я узнала от Дарины о трагедии, случившейся примерно двадцать лет назад, она не помнила точнее, в каком году это произошло, когда из-за раздела бизнеса конкуренты вырезали всех мужчин этой семьи, включая маленького племянника Богдана, сына Рашиды Давыдовны. Богдан, чудом избежавший кровавой бойни, вернулся на пепелище, по которому металась сестра, а его мать пострадала и осталась инвалидом.

О том невообразимом кошмаре, который пришлось пережить семье, здесь говорить не принято. Поэтому Дарина и не знает подробностей. Знает лишь, что Богдану пришлось быстро повзрослеть и броситься выгрызать бизнес у недругов. Каким именно образом мужчине это удалось, она так же умолчала и намекнула, что мне не стоит копаться в его прошлом, учитывая, что меня ещё и в помине не было в этом доме.

Зато она охотно рассказывала о Гузели, молодой татарке, которую с самого рождения готовили в жёны Богдану. Уж какую королеву она из себя строила, по словам Дарины, и как от этого бесился Богдан!.. Да только от него мало что зависело, ведь об этом браке договорились ещё их дедушки.

И больше всего меня интересовала самая запретная тема в этом доме. Самая большая тайна его хозяина. Табу, о котором никому не позволялось даже упоминать. Огромный секрет, который я всеми силами пыталась раскрыть.

Любимая женщина Богдана Тихонова.

Однажды — и лишь единожды — Дарина вскользь упомянула об этом, но тут ворвался Богдан, и я так и не узнала горячих подробностей.

Меня снедало любопытство и терзала… ревность. Почему какой-то другой девушке досталась его любовь, а мне не перепадает даже маленьких крупиц его внимания? Чем она, неведомая незнакомка, лучше меня?

Пока Богдан пропадал, занятый своими делами, я слонялась по дому в поисках ответов. Так минуло ещё несколько дней, а мой план по соблазнению собственного будущего мужа вылетел в трубу.

Тихонов уезжал рано, возвращался затемно. Как правило, в обоих случаях я спала. Кроме самого первого дня, я не была уверена, что Богдан навещает меня по ночам.

Мои блуждания по дому выматывали до невозможности, а ответов на вопросы как не было, так и не появлялось.

Моя жизнь всё больше напоминала существование какого-нибудь хомячка. Кормят, поят, спать укладывают, и ладно. Ощущение реальности всё больше ускользало от меня. Если бы не частые поездки к бабушке, где мне приходилось часами удерживать на лице улыбку и сыпать заверениями, что всё в порядке, я бы просто сошла с ума.

Остались последние выходные перед началом моей учёбы. Я уже и не рассчитывала встретить своего жениха до самой свадьбы, хотя меня не удивил бы и другой расклад: что и в тот день он прислал бы водителя со всеми документами и не удосужился бы появиться сам. Было бы чудесно, если бы и в первую брачную ночь в таком случае он прислал бы кого-нибудь вместо себя!..

Ведь в глубине души я считала, что вовсе не дела гонят мужчину из дома, а страх снова не совладать с собой. Или со мной. Смотря, с какой стороны посмотреть.

Но то, что его, огромного мужчину, который может прихлопнуть меня при желании одной левой, немыслимым образом пугает близость со мной, интриговало меня больше всех прочих тайн.

Разве нормально чураться молодой девушки, которая едва ли не открытым текстом предлагает своё тело? Особенно, учитывая, что сам же решил сделать её своей женой? Учитывая реакцию на эту самую девушку?

Вот и я думаю: ненормально.

13. Богдан

Я абсолютно не в силах управлять ни своим телом, ни своим разумом. Я никогда прежде не испытывал большей уверенности в этом, как в тот момент, когда Ася стонала в мой рот, извиваясь от взрыва чистейшего удовольствия. Я знал, что она не играет. Слишком убедительно. Неподкупная честность её реакции разорвала нахрен в клочья всю мою выдержку.

У меня начисто отказали любые тормоза. Не существовало больше убедительных аргументов «против». Всё, чего я отчаянно хотел, так это очутиться в тесных чертогах моего рая, который, в конечном итоге, окажется адом, куда мне самая и дорога.

По совокупности всех прегрешений мне не светит прощение. И Ася мой конечный грех. Дальше просто некуда. Это конец.

Я был настолько близок к тому, чтобы сорвать чёртов последний рубеж, что теперь, когда я испытал захватывающие и ошеломляющие эмоции от нашего прерванного контакта, понимаю, насколько беспечны были мои планы относительно этой девушки.

Я думал, это будет просто. Прийти, забрать, перетерпеть её истерики, отыграть показушную свадьбу, предоставить доказательства выполнения уговора и жить дальше своей жизнью.

С молодой женой, которая будет беспрекословно выполнять мои просьбы, которая будет послушно сидеть, занимаясь своими нехитрыми женскими делами, ожидая, когда мне потребуется спутница для редких светских мероприятий, которые я не могу пропустить по тем или иным причинам.

Я был готов к слезам, мольбам, ненависти.

Я оказался не готов к её взбалмошной непокорности, дерзкому языку, отчаянному нежеланию принимать вещи в том разрезе, в котором их преподносит жизнь.

Я оказался не готов, что Ася окажется полной копией Маши. Только её глаза и отличны, чёртов шоколад, который хочется жрать на завтрак, обед и ужин, запивая сливками её возбуждения!..

Я оказался не готов к тому, что стану настолько вожделеть ту, которую обещал ненавидеть, ту, которой и случиться не должно было, ту, которая и пешка, и дамка в затянувшейся партии игры взрослых мужиков, сама об этом не подозревая.

Легко спрятаться за ненавистью, чтобы уберечь, но ещё легче потеряться в привязанности и не сохранить. Я пока на перепутье. Вроде и держусь из последних сил за взращённую за долгие годы ненависть, но внутри понимаю, что давно проиграл эту битву. До её начала.

Не было у меня шансов устоять, учитывая все обстоятельства. Ни единого.

Знаю, что это совсем не то, что я обещал Маше Мироновой, но если она и взирает на меня молчаливо с небес, то ей придётся это проглотить. Я не попал бы в этот долбанный сюр, если бы не её последнее требование. Не такого она ожидала, вешая на мои поруки плод даже не собственной ошибки. Да и я разве мог такое ожидать?

Но моя жизнь как бесконечная цепочка невыполнимых обещаний. Чтобы сдержать обещание, данное Маше, мне пришлось дать ещё одно, и ещё одно, и ещё, и ещё… И в итоге моя жизнь теперь напоминает некий фарс, в котором возникает лишь больше запутанности с появлением Аси.

И хоть меня бесит её своенравность, я соглашусь прикрывать глаза на её шалости. Мне интересно, как далеко она готова зайти в своей игре. Неужто не остановится до самого конца? Потому что сама идея не останавливаться привлекает меня всё больше.

Ведь мой горящий ствол вовсе не прочь как можно скорее уладить все дела и уединиться с её тёплой и влажной киской. Узкой, но гостеприимной. Только для меня.

Отслеживаю взгляд нежданно-негаданно нагрянувшего гостя и закипаю. Ублюдок не стесняясь разглядывает упругий зад моей невесты. Своей хрен пойми какой по очерёдности родства племянницы!

— Красивая игрушка. — замечает Руслан. — Чуток в порядок привести да поковыряться в настройках, а то сбоит…

Намеренно ведь выводит из себя, гнида. Ждёт, что моё терпение лопнет, но пока я способен совладать с собой. Не стану отрицать, что однажды взрыв неминуем. Рано или поздно стараниями Аси это произойдёт. Не сегодня.

— Рус, — бросаю предупреждающе. — На меня смотри. Не на мою невесту.

От моих слов Ася вздрагивает, напрягая спину. Словно кол проглотила. Никакой лёгкости в движениях больше нет.

— Невеста не жена, — визитёр издаёт смешок, — тебе ли не знать, Богдан, как переменчивы бывают эти невесты.

В его смеющемся голосе мне слышится прямая угроза. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и я готов кинуться на ублюдка, если бы не одно «но». Грёбанный сдерживающий фактор за моей спиной, который вовсе не торопится уйти вопреки моей просьбе.

— Ася, — поторапливаю девушку, и она наконец скрывается в доме. Перевожу взгляд на незваного гостя. — Какого чёрта, Рус, ты припёрся в мой дом без звонка?

— Да не кипешуй ты, Богданчик, — усмехается тот, — Хасан в Москве.

— Не припомню, чтобы успел разослать приглашения на свадьбу, да и уговора такого не было.

— Слухи быстро долетают, Богдан. Всем было интересно, сдержишь ли ты слово!

— Разве я когда-нибудь давал сомневаться в крепости своего слова? — смеюсь я. — Хасан должен знать, что выполню всё, что потребуется. Как ты видишь, девчонка у меня, свадьба на носу, и отступаться от своих планов я не намерен. Если я сказал, что прослежу и никаких последствий, и наследников не будет, значит, так и есть. Можешь передать Хасану.

— Могу и передать… — кивает Руслан. — Как ты с девчонкой обжимаешься.

— Каким образом я решил вашу проблему, дело моё. Не суйся в мой дом со своим уставом.

— Смотри, Богданчик, заиграешься с новой куклой… — осуждающе качает головой Самойлов. — Уверен, что переживёшь такое дважды?

В его глазах мелькает сочувствие, но лишь на краткий миг. Интересы семьи в этом мире заботят куда больше чужих чувств.

Хмурюсь, вспоминая ту ночь. Нельзя поддаваться чарам, увязать в чёртовом шоколаде глаз, наслаждаться её отзывчивостью. Просто нельзя!

Моя слабость, в конечном итоге, погубит нас обоих. Не для того я перешагивал через людей и давал обещания, чтобы всё похерить свалившемся на голову наваждением.

Не для того, чтобы однажды снова испытать разрушающую, невыносимую боль, словно живую плоть раздирают руками, отрывая мясо и жилы от костей.

— Ты ничего не скажешь Хасану, Рус, — усмехаюсь оппоненту. — Поскольку не о чем говорить. Не насиловать же мне девчонку в угоду тех, кто жаждет доказательств? Вот и готовлюсь к первой и единственной брачной ночи. Я взял на себя обязательства выполнить то, что нужно, но каким именно образом я это делаю, только моё дело.

Отрезаю сталью. Нет здесь темы для обсуждения. Обещание я сдержу, не могу не сдержать.

2002 год.

Чёртовы смотрины Гузели, назначенные в тот день, когда я наконец выследил Машу Миронову и теперь точно знал, что по четвергам после посещения женской консультации она навещает мать, и собирался нагрянуть с визитом, просто грёбанное недоразумение. Я не хочу сидеть здесь, в гостях у Габбаса Хасанова, любоваться его высоконравственной дочерью, обученной лучшими педагогами быть мне отличной женой по жизни и первоклассной шлюхой в постели.

Я хочу отправиться в грёбанные Химки, постучать в обшарпанную дверь и заглянуть в глаза той, что обещала ждать и предала.

— Пойдём, сынок, переговорим с глазу на глаз. — поднимается Хасанов.

У меня нет выбора. Слишком многое зависит от этого брака. Моя семья привыкла жить в определённых условиях, которые сейчас под угрозой. И только вливание бабок Хасана может удержать наш семейный бизнес на плаву. А деньги идут прицепом к ярму на мою шею.

Мы удаляемся из-за стола. Отец кидает на меня предостерегающий взгляд.

Доходим до кабинета, и Габбас жестом приглашает меня пройти внутрь.

— Через неделю Гузели исполнится восемнадцать. — без каких-либо вступлений начинает этот грузный мужчина лет пятидесяти. — Свадьба состоится в ближайшие после этого дня выходные. Ты знаешь, что будет нужно сделать, чтобы договор вступил в силу?

— Да, я знаю, — киваю Хасану, но его требовательный взгляд заставляет меня продолжить: — я должен консумировать брак и предоставить доказательства использованного права первой ночи.

Мужчина выставляет на стол два пузатых бокала и наливает в каждый на два пальца виски.

— Молодец, Богдан, — протягивает мне один из бокалов. — Сразу видно, ты достойный наследник своего деда. Не опозоришь фамилию Тагоевых.

Мы отпиваем по глотку. Хасан скручивает самокрутку и протягивает мне. Глупо отказываться от хорошего табака, и я принимаю.

Пока мужчина крутит вторую сигарету, что-то насвистывает себе под нос. А закурив, снова обращается ко мне:

— Богдан, ты пока не отец, — Хасан сознательно делает упор на временном ограничении, — но у меня к тебе есть личная просьба. Когда мои внуки родятся, я надеюсь, ты меня поймёшь.

— Что нужно сделать? — без экивоков спрашиваю у мужчины.

— Гузель хорошая девочка. Будет тебе верной и правильной женой, — с нажимом говорит Габбас. — Но, как все девочки, она мечтает о любви. Пожалуйста, будь с ней помягче, где-то уступи, нежным будь. Худой мир лучше доброй ссоры. За годы прикипите друг к другу, и не будет дела: была любовь, не было её… Годы всё расставят по своим местам.

— Сделаю всё, что в моих силах, — бесцветным тоном отзываюсь глухо.

Разве не понимает старик, о чём просит? Разве могут вырасти какие-то чувства там, где всё погорело? Выжженная пустыня.

— Не сочти за наглость, Богдан, но дай мне слово. Крепость слова в нашем мире ценится куда больше всего прочего.

— Даю вам слово, что сделаю всё, от меня зависящее, чтобы выполнить вашу просьбу.

Хасан взрывается от смеха.

— А ты мне всё больше нравишься, пацан. — говорит, отсмеявшись. — Чувствую, мы сработаемся. Я уважаю мужчин, чьим обещаниям можно верить.

— Но я же не обещал, что полюблю вашу дочь, — удивляюсь я.

— Ты не обещал невыполнимого. Я не дурак, прекрасно понимаю, что не все браки начинаются и заканчиваются в любви. Но ты был достаточно честен, чтобы я поверил, что моя дочь получит надёжного и справедливого мужа.

Наши дни.

Руслан лишь усмехается на мои слова:

— Поехали, прокатимся. Хасан хочет тебя видеть.

В некотором роде это будет лучше, чем если Хасан сам притащится в мой дом. Лишь оттягивая неизбежную встречу Аси с прошлым, о котором ей неведомо, я вынужденно соглашаюсь на поездку.

Путь не занимает много времени, и вскоре я ступаю на знакомый порог. И снова прошлое бьёт под дых со всей дури, когда я встречаю на террасе свою бывшую жену.

Гузель сидит вполоборота, начисто игнорируя нас с Русланом.

— Я поздороваюсь, — тихо бросаю Русу и устремляюсь к ней.

Опускаюсь на карточки рядом, оправляю съехавший плед.

— Здравствуй, Гузель. Как ты? — спрашиваю у неё.

Вполне ожидаемо, что она молчит. Лишь упрямо сжимает свои губы. Но всё-таки не выдерживает и поворачивается.

— Это правда? — Женский голос взлетает на несколько октав. — Ты женишься… на ней?!

Я смотрю ей в глаза, всеми силами удерживая взгляд, но помимо моей воли он упрямо скользит на левую сторону её обезображенного огнём лица, сморщенной коже на шее, безволосым проплешинам на голове. Она нервно поднимает руку и поправляет оставшиеся волосы. На пострадавшей в огне руке сгибаются только два пальца — большой и указательные. Остальные навсегда обездвижены под тонкой белёсой кожей на месте ожога.

— Не смей так смотреть на меня! — медленно проговаривает женщина. — И ответь на чёртов вопрос!

— Да, Гузель, — киваю, отвлекаясь от разглядывания уродских шрамов, — пришло время.

— Ненавижу тебя, — бросает она глухо.

— Я знаю, Гузель, знаю.

— Надеюсь, кто-то наберётся смелости и закончит начатое. — говорит мне в спину, когда я уже ухожу. — Аллах покарает тебя, Богдан. Девчонка должна умереть, и она умрёт, вот увидишь.

— Посмотрим, — зло кидаю в ответ и тороплюсь войти в дом, чтобы не нагрубить обиженной на весь мир изуродованной женщине.

Сразу прохожу в кабинет. Где же ещё могут ждать Хасан со своим верным пажем?!

Стоит только устроиться на стуле перед Габбасом, как он говорит:

— Руслан, мальчик мой, оставь нас.

Бывший приятель хмурится, но не смеет ослушаться хозяина этого дома. Я в упор смотрю на старика и надеюсь, что он понимает: я давно не двадцатилетний пацан, у которого не было права слова или действия, и своё я буду отстаивать и защищать любым способом.

— Друг мой, — улыбается Хасан, — ты так возмужал! Сколько мы не виделись?

— Ещё бы три раза по столько же не встречаться, — отвечаю ему.

Он заливается смехом. Смотрю, как сотрясается дряблая кожа, как редкие седые волосы падают на лицо. Человеку со стороны невдомёк, что этот безобидный с виду старичок всё ещё способен размозжить голыми руками черепушку или переломать позвоночник одним выверенным ударом ноги.

— А ты возмужал… Молодец, я всегда уважал тебя за верность слову и непоколебимый дух. Мужик сказал, мужик сделал, — взгляд становится колючим, — ты же не растерял этого? Взяв на себя ответственность, ты же позаботишься обо всех договорённостях?

— Да. — Словно у меня есть выбор! — Вы же знаете, что можете положиться на меня в данном вопросе. Через две недели Ася станет моей женой…

— Я хочу, чтобы ты предоставил мне доказательства, Богдан. Ты понимаешь? — спрашивает он, но я не тороплюсь отвечать. — Что это действительно месть, что ты не покровительствуешь девчонке в память о её матери, что однажды ты не освободишь её…

— Достаточно того, что она будет носить мою фамилию, — перебиваю его суждения. — Это уже гарантия…

— Нет, Богдан. Гарантией выступит её невинность.

Старый идиот до сих пор живёт прошлым и цепляется за древние устои. Словно современных мужчин и женщин останавливает поруганная честь и развод в анамнезе! Но мне так даже проще, если посудить. Увидев доказательства, они оба оставят эту историю, поросшую мхом.

Так я думаю, когда хмуро киваю в ответ на настойчивую просьбу предоставить доказательства. Но мои надежды разбиваются сразу после этой беседы, когда Хасан отправляет Руслана с инспекцией по моей части бизнеса.

Я убиваю на это всю долбанную неделю. И даже в субботу, когда терпение на исходе, я провожу добрую половину дня за переговорами.

Сижу в кабинете, на громкой связи — конференция с представителями филиалов, разбросанных по разным городам. И я уже не могу выносить ни этого душного кабинета, ни этого утомившего меня разговора, в полной готовности послать всё к чёрту, когда дверь тихонько приотворяется и я вижу Асю.

Девушка начисто игнорирует мой взгляд, мой безмолвный приказ покинуть кабинет и не отвлекать меня от дел. Медленно подходит, покачивая бёдрами.

На ней деловой костюм, больше похожий на школьную форму. Значит, прибарахлилась к учёбе. Интересно, все ли обновки смотрятся столь вызывающе, несмотря на очевидную простоту?

Чертовка садится сверху. Грёбаная наездница, моментом поднимающая моё давление и вызывающая каменный стояк, закидывает руки мне на плечи и приближает своё лицо, заглядывая мне в глаза.

Я стараюсь не думать о причинах, по которым я не трахался уже целую тысячу лет. Стараюсь не думать, почему меня совершенно не беспокоит такое положение дел. Стараюсь не думать, почему сейчас я испытываю облегчение.

Ася прижимается ко мне губами, и я целую её. К чёрту! Просто к чёрту! Чувствую тонкие пальцы, путающиеся в волосах, и скольжу руками по гладким белоснежным бёдрам. Прямо под клетчатую плиссированную юбку. Дохожу до самых ягодиц и понимаю, что чёртова кукла просто решила меня уничтожить.

На чёртовой заднице чёртовой Аси нет даже жалкого подобия белья!

14. Ася

Я знаю, что нарываюсь на крупные неприятности. Если Тихонов не в духе, мне просто конец. Но всё равно покусываю губы, разглядывая своё отражение и решаясь на отчаянную глупость.

А потом приспускаю свои трусики и слежу, как они медленно скользят по моим ногам до самых лодыжек, словно даю себе время передумать, но всё же решительно переступаю через них и выхожу из спальни.

Поджилки трясутся от страха, но я просто уверена, что это пустое. Я хочу доказать ему (и себе тоже), что он что-то ко мне испытывает. Пусть даже Богдан банально хочет меня, но это тоже чувство. И я ему это докажу.

Я вхожу в кабинет, хотя его взгляд мечет молнии, забираюсь верхом, готовая к любому исходу. Я лишь надеюсь, что он не сбросит меня на пол, как ненужную вещь.

Несколько мгновений жду его реакции, но постепенно буря в тёмном твёрдом взгляде успокаивается, и я целую его. И расслабляюсь, когда он целует в ответ.

В этом поцелуе растворяются возведённые им барьеры. Богдан ведёт огрубевшими ладонями по моим ногам, всё выше и выше, пока не достигает обнажённых ягодиц. Поначалу он не понимает, в чём дело: пальцы скользят чуть выше, пытаясь отыскать хотя бы крохотную резинку микробелья, но тщетно.

Резкий шипящий выдох сквозь стиснутые зубы, и Тихонов грубо стискивает в ладонях округлые полушария, прижимая мою промежность к своей набухшей ширинке. От этого действа я всхлипываю, заставляя мужчину целовать меня глубже — размытым фоном на громкой связи слышатся сухие отчёты, уточняющие вопросы, жаркие обсуждения.

Богдан приподнимает бёдра, усиливая давление и крепче сжимает ладонями мои ягодицы. Его пальцы скользят между, касаясь сжатого сфинктера, обводят окружность, посылая горячий ток возбуждения по моим венам. Он терзает мои губы, кусает и сосёт язык, пока пальцы снова и снова очерчивают нервные окончания, пока трётся своим возбуждением о мою пылающую плоть.

Мужчина оставляет мои губы, спускается жёсткими поцелуями вниз к шее, обсасывает ключицы. На мгновение его руки оставляют мои бёдра — только чтобы нетерпеливо скинуть на пол мой пиджак и резко распахнуть рубашку, срывая пуговицы. Хищный, полыхающий страстью взгляд смотрит на обнажённую грудь. Под этим взглядом мои соски изнывают от жажды получить его грубую ласку.

Богдан притягивает меня выше, заставляет выпрямить спину и снова ныряет под юбку. Одной ладонью фиксирует бёдра, вторую запускает спереди, касаясь пальцами влажных складок. Тихие ругательства сдавленным, глухим, низким шёпотом обрываются, когда он с жадностью вбирает в рот мою грудь и начинает терзать соски поцелуями.

А его пальцы возносят меня на вершину, бросают за пределы этого мира. И мне нравится. Нравится! Нравится! Так легко представить, что нет никаких долгов, проблем, принуждения, а есть только мы, объятые пламенем страсти. Можно ли взрастить на желании что-то большее? Потому что, кажется, я тону в омутах его чёрных глаз…

Тем временем, Богдан размазывает вязкий сок моего возбуждения вдоль складок и выше, увлажняя тугое колечко. Я кусаю губы, чтобы сдержать рвущиеся стоны, когда его толстый палец мягко вторгается в меня, расслабив вход достаточно для этого. Мне должно быть стыдно, правда ведь? Но всё, что я испытываю, это жалость, что он не наполнил меня иначе: моё влагалище сжимается и жаждет прикосновений.

Мужчина концентрирует внимание на моём клиторе и поступательно-возвратных движениях руки, скользя пальцем по горячему узкому месту, которое тесно обхватывает его, не забывая покрывать жалящими поцелуями мои соски, грудь, ключицы, шею.

— Пожалуйста, Богдан, — шепчу сдавленно, и он запечатывает мой рот грубым поцелуем.

А после ускоряет движения своих рук, и скрученный узел напряжения взрывается сотнями миллиардов искр, сжигающих всю меня без остатка. Он не останавливается, пока я не повисаю безвольно, довольная до безобразия.

Ёрзаю неуютно, когда он снова начинает трудиться пальцем: туда — до основания, обратно — полностью покидая моё тело. Расширяет возможности моего организма под свой богатый размер. Так и встаёт с кресла со мной на руках, разрабатывая и расслабляя тугое отверстие пальцами.

Игнорируя свои дела, собрание, громкую связь и всё прочее, Богдан несёт меня в свою спальню, опускает на кровать и ставит на четвереньки.

Судя по шорохам за спиной, мужчина наскоро расправляется со своей одеждой, и через мгновение выдавливает из яркого тюбика что-то холодное и липкое прямо между округлых ягодиц.

Настойчивые движения его пальцев причиняют мне боль. Теперь, когда он сосредоточенно и целенаправленно растягивает стенки, ко мне приходят страх и скованность.

— Не надо, пожалуйста, — прошу я, отползая.

— Ты, что же, кукла, думаешь, мы в игрушки играть будем? — Богдан обхватывает пальцами мои лодыжки и тянет обратно. — Думаешь, можно позабавиться со мной таким образом и включить заднюю?

— Я просто хотела…

— Хотела — получила, — рычит он. — Теперь я возьму своё.

Его пальцы снова орудуют над сжавшимся тугим входом, но меня трясёт.

— Мне больно! Я прошу, не надо!

— Тебе лучше расслабиться, куколка, — Богдан шлёпает по моему бедру. — Я всё равно возьму тебя, потому что хочу. И ты сама этого добивалась, разве нет?

— Ну можно же сделать как-то иначе? — спрашиваю сквозь слёзы. — Не туда? Пожалуйста, только не сегодня, я не готова, Богдан.

Он разочарованно стонет:

— Чёртова кукла! Как же ты меня достала! Ведь предупреждал: не суйся, не играй… — он невесело смеётся, но всё-таки прекращает меня терзать. — Убирайся к себе, Ася. Да поживее!

Он со злостью выгребает из тумбочки какие-то игрушки, и я понимаю, что сейчас он просто трахнет одну из своих помощниц. Ревность обжигает. Удивительно, но мне неприятна мысль, что этот мужчина будет спать с другими женщинами.

Глотая слёзы, сползаю с его огромной кровати и подхожу к мужчине. Обнимаю его со спины, обхватываю дрожащими пальцами подёргивающийся каменный стояк, и мужчина взрывается:

— Какого чёрта ты творишь, идиотка? Я, что, мальчик тебе? Я тебя хочу до ломоты в зубах, чёртова ты девка! Я же просто не сдержусь и трахну тебя, ты понимаешь это?!

Мне страшно. Сердце колотится в груди с немыслимой силой. Его частый стук отбивает дробью в ушах, но мне нужно дойти до конца. Я не хочу, чтобы он спал с другими женщинами!

— Как угодно, Богдан, только не туда… — шепчу ему. — Мне слишком больно… Страшно… Я не готова…

— Не туда, — передразнивает он, разворачиваясь, смотрит прямо в мои глаза. — И что же мне с тобой тогда делать, Ася?

— Пожалуйста, Богдан, будь со мной нежным, — тихо говорю ему и медленно опускаюсь на колени.

Резкий шипящий свист срывается с его губ, когда он смотрит на меня сверху вниз. Мужчина обхватывает пальцами член у самого основания и направляет к моим губам. Которые я тут же послушно распахиваю. Это же не может быть отвратительно настолько, что меня вырвет?

Горячая, словно шёлковая головка обводит губы и касается языка. Богдан, стиснув зубы, наполняет мой рот своей плотью, сдерживаясь всеми силами, медленно скользит внутрь и наружу. От вкуса его обжигающей кожи рот наполняется слюной.

— Соси, девочка, — хрипло приказывает он. Скорее, умоляет. Словно мечется в агонии, и это единственное спасение. — Соси, куколка.

Мне на макушку ложится тяжёлая ладонь, пальцы грубо впиваются в кожу, путаясь в волосах, и Богдан начинает направлять мою голову, задавая ритм. И я сосу. Не знаю, как совладать с обильным слюновыделением, накатывающей периодически тошнотой, когда он входит до самой глотки, но продолжаю делать это. А он помогает мне руками. В глазах скапливаются слёзы, и я поднимаю их вверх. Богдан безотрывно смотрит на меня, смотрит, как его член проникает в мой рот, с каждым разом всё глубже и всё более размашистыми толчками. Краснею от смущения под его опаляющим взглядом.

— Умница, девочка! — с довольным видом хвалит меня. — Хорошая моя, куколка, красавица… Мне так нравится… Я знал, что мне понравится…

Ему нравится! Нравится! Нравится!

Он ускоряется, притягивая мою голову ближе. Ещё несколько толчков, и он замирает, блаженно стонет, и я чувствую горячую терпкую сперму, что заполняет мой рот. Её достаточно много, и мне ничего не остаётся, кроме как шумно и торопливо сглотнуть. В глазах Тихонова восхищение и долгожданное спокойствие, почти благоговение. Да вот только надолго ли?

Я выпускаю изо рта опадающий после разрядки член и запоздало поражаюсь: даже сейчас он весьма внушителен по размеру. И как только уместился? А как уместится… в других местах?

Вздрагиваю, представляя, что буду испытывать в этот момент, и мужская ладонь треплет волосы, поглаживая макушку.

— Боишься? — спрашивает хрипло и помогает подняться с пола. — Не бойся, куколка. Хоть ты и была непослушной и дерзкой, но мне понравилось. А теперь — ступай. Мне нужно закончить дела, а ты отдохни и приведи себя в порядок. Завтра я вынужден уехать на пару-тройку дней, но сегодня мы можем заняться чем-то… Сходить куда-то… Вместе.

— Ты зовёшь меня на свидание? — я удивлённо вскидываю брови, и он усмехается:

— Получается, что так. Придумай, чем можно заняться, Ася, и мы сделаем это.

В полной прострации смотрю, как он быстро одевается. Неужели, мой план работает? Неужели, Богдан… дрогнул? Поддался?

Мужчина сгребает обратно в ящик всякие непотребные штучки, а я заглядываю внутрь.

В коробке с прозрачной крышкой лежат стальные «капли» разных размеров. С крупными блестящими камнями на ножке по одной из сторон. Богдан ловит мой любопытный взгляд, с усмешкой извлекает коробку, ставя её на тумбу, и подходит ближе.

Гладит шершавой ладонью по моей щеке, обводит губы большим пальцем и притягивает для быстрого поцелуя, одновременно запахивая мою рубашку.

— Ты ведь не успокоишься, Ася? Собираешься продолжить в том же духе?

— Ты имеешь в виду… — на мгновение прикусываю губу, и глаза Богдана темнеют, — продолжу соблазнять своего будущего мужа?

Словно по хрупкому льду ступаю: страшно провалиться. Страшно, что он взбесится из-за неловкой фразы, но он лишь снова усмехается:

— Да. Именно это я и имею в виду.

— Да..? — неуверенно отвечаю, но будто спрашиваю позволения. — Не заметила, чтобы ты оказывал сопротивление, Богдан.

— Не дерзи мне, куколка. Не надо. Будь послушной, Ася, и нам не придётся ругаться. Понравились игрушки? — он резко переводит тему, кивая на коробочку, и не даёт мне задать вопрос: — Это анальные пробки. Медицинская сталь. Очень качественные. Приобрёл по случаю… Совсем новенькие… Будь послушной девочкой, Ася, и тебе не придётся боятся. Ничего.

Я тяжело сглатываю, когда принимаю от него коробку. Следом он протягивает мне тюбик с гелем-смазкой, и я заливаюсь румянцем до самых кончиков ушей.

— Я должна делать это сама? — нерешительно спрашиваю у мужчины.

— Если тебе будет любопытно попробовать, — за тоном безразличия скрываются сильные эмоции.

— А если у меня не получится, ты не будешь злиться? — заглядываю в его глаза. — Я не хочу, чтобы ты злился…

— Ася! — предупреждающе бросает Богдан, но я складываю губы уточкой и висну на его шее.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шепчу в самые губы. — Не злись и не пугай меня, и я буду послушной! А если я не решусь сама, то ты меня научишь…

— Научу, — тихим эхом проносится на выдохе, и он впивается в мои губы настойчивым поцелуем.

Грубым, жёстким, торопливым. Словно в последний раз. Но поцелуй обрывается слишком быстро.

— Ступай, куколка, если не хочешь опробовать их прямо сейчас! — Богдан подталкивает меня в сторону двери.

Я надеюсь, что он шутит, но проверять не собираюсь, поэтому просто скрываюсь в своей спальне и прячу коробку подальше от глаз. Не уверена, что сама когда-либо решусь. Только если он будет настаивать. Разве можно сознательно решиться на такое?

Стыдно признаться, но мне некомфортно… там. Не спасает ни тёплый душ, ни детский крем, ни таблетка обезболивающего. Растерзанное пальцами отверстие ноет. Но когда Богдан заходит в мою спальню, я лучезарно улыбаюсь и не показываю ему своей слабости.

— Решила, куда отправимся? — Он осматривает меня с головы до ног и довольно жмурится.

— Мы можем навестить бабушку? — вырывается совсем не то, что я запланировала.

— Конечно, если ты хочешь.

Он никоим образом не выказывает недовольства. Едем через всю Москву на север, в Химки. Иногда перебрасываемся фразами под тихий фон классической музыки.

— Ты подготовилась к учёбе?

— Думаю, да. Если честно, мне немного боязно… Вдруг все решат, что я… Ну, раз я не поступала самостоятельно, вдруг решат, что я…

Я теряюсь, подбирая слова. Богдан напряжённо ожидает, но вдруг берёт мою руку и переплетает наши пальцы.

— Не бойся, куколка. Никто ничего не скажет. Кроме ректора и декана факультета никто не знает, а они и рта не посмеют раскрыть.

Мне хочется спросить, в какую сумму встало ему моё поступление в один из самых престижных университетов, но, конечно, я не решаюсь.

— Спасибо, Богдан, — благодарю вместо вопросов.

— Возможно, тебя это удивит, учитывая обстоятельства, но интересы своей семьи я ставлю превыше всего прочего, — с намёком на улыбку он бросает на меня быстрый взгляд. — Теперь ты тоже моя семья, Ася.

— Странно, правда? — не могу удержаться я.

— Что именно?

— Что совсем скоро мы станем мужем и женой, — осторожно отвечаю. — Ну, учитывая обстоятельства, я хочу сказать, что вовсе не ненавижу тебя. И ты, очевидно, тоже не ненавидишь меня. Нам даже может быть довольно-таки хорошо вместе…

— Ася, куколка, — перебивает Богдан, — нам может быть хорошо вместе исключительно в горизонтальной плоскости. Не мечтай о всяких глупостях, вроде любви, нежности и совместных детях, договорились?

— Я вовсе не…

— Я знаю, что ты делаешь, Ася, — снова перебивает Богдан, — не надо. Не придумывай то, чего нет и никогда не будет. Хочешь секса — он у тебя будет. Самый разнообразный. Такой, о котором ты и понятия не имеешь. Но я обещаю, что тебе понравится. Ты будешь кончать, куколка, ярко, сладко, пьяняще. А всё остальное — сразу нет. Просто выкинь из своей прекрасной головки любую мысль о каких-либо чувствах, и всё сложится.

— А если я уже влюбилась? — спрашиваю с вызовом.

— Забудь, — отрезает он. — Всё, что я могу тебе предложить, это место в моей постели. Не устроит — у меня есть постоянные любовницы, которые вполне удовлетворяют меня своим опытом и не требуют ничего взамен. У тебя будет моя фамилия, статус, дом, деньги, образование, я готов закрыть глаза и позволить тебе построить карьеру… Ты можешь придумать себе любое хобби, я всё оплачу. Но не жди от меня чувств. Это совершенно напрасно.

Горячие слёзы наполняют глаза, но я кусаю до металлического привкуса крови внутреннюю сторону щеки, чтобы удержать рвущиеся рыдания. Я знаю, что он говорит мне правду, и от этого вдвойне больнее. Словно он заранее предаёт меня, потому что никак — ну никак! — не даёт себе ни единого шанса на счастье.

— Тебе самой будет так проще, Ася, вот увидишь, — тихо говорит он в заключение темы, поглаживая центр моей ладони большим пальцем. — На самом деле, куколка, я не хочу, чтобы ты мучилась, и пойму, если ты оставишь идею о… соблазнении. Как бы невыносимо сильно мне этого не хотелось, я пойму.

Невыносимо сильно? Разве с тем, кто абсолютно безразличен, хотят близости столь невыносимо сильно? Разве физиология и психология не тесно связаны? Разве может кто-то, кто оставляет тебя равнодушным, вызывать в тебе немыслимое желание?

Я уверена, что нет. Потому что, чем дольше я рядом, живу в его доме, подмечаю и слышу какие-то маленькие детали о Тихонове, чем чаще ловлю на себе его взгляды, чем больше мы проводим времени вместе, тем отчётливей я понимаю, как была права моя бабушка.

Богдан хороший человек. И он боится, что ему снова будет больно, вот и скрывается под маской своего безразличия. Но дело в том, что теперь… сам он мне небезразличен, и я просто уверена, что он испытывает то же самое в отношении меня.

— Хорошо, Богдан. Я приму всё, что ты можешь мне предложить. Постель — так постель, будет по-твоему, — медленно проговариваю, очерчивая узор вздутых вен на огромной кисти. — Но у меня тоже есть одно условие.

— Какое же? — с кривоватой усмешкой Тихонов удивлённо вскидывает брови.

— Я должна быть твоей единственной, Богдан. Я сделаю для тебя всё, научусь всему, чему ты пожелаешь меня научить, но я хочу, пока это продолжается, чтобы я была твоей единственной женщиной, Богдан.

В бездонной черноте его глаз плещется опасение. Я знаю, что попала прицельно, куда и метила, в самое больное: все эти чередующиеся любовницы лишь способ не привязываться к какой-то конкретной женщине.

— Станешь способной ученицей — будешь, — выплёвывает мужчина и концентрируется на дороге. — Нет — не обессудь.

Ты полюбишь меня, Богдан, и тебе понравится!

15. Богдан

Ася озирается по сторонам, явно чувствуя себя неуютно под взглядами бывших соседей. Прямая спина ссутуливается, расправленные плечи опускаются вниз, пухлые губы сжимаются в тонкую изломанную нить, пока мы пересекаем двор от импровизированной парковки до обшарпанного барака, который чудом простоял эти восемнадцать лет и не развалился.

Подчиняясь минутному порыву, я подхватываю крохотную кисть девчонки и крепко сжимаю в своей руке. Ася поднимает на меня взгляд и грустно улыбается, но расправляет плечи и задирает нос. Смешная девчонка!

На детской площадке, через которую мы вынуждены пройти, сидят подростки, в их числе и прыщавый юнец — парень Аси. Я бросаю предупреждающий взгляд на свою спутницу, но это ни к чему: девушка смотрит только на меня.

«Привет, Ася», — раздаётся нестройный хор голосов.

Она замедляется, тихо здоровается, глядя в землю. На её щеках появляется румянец, и я ревностно обвиваю её талию рукой. Идиот! Просто идиот! Кому и что доказать пытаюсь? Прыщавым пацанам, которые слюни пускают на мою девочку, или завистливым девчонкам, которые уже прикинули в уме стоимость её шмоток?..

— Хорошо выглядишь, Аська. — говорит одна из «подруг» томным голосом.

Крашеная блондинка с отросшими корнями, поплывшей косметикой и нелепыми красными губищами в вызывающем платье.

— Спасибо, Сонь, — вежливо отвечает Ася. — Извините, нам пора. Поболтаем как-нибудь в другой раз.

Она торопится уйти от своих друзей. То ли меня стесняется, то ли их. Не то, чтобы мне было не насрать, но девушка явно расстроена.

«Ты погляди, какая цаца! Будет теперь носом воротить, — доносится до нас, и Ася ускоряет шаг. — Посмотрим, как запоёт, когда её папик наиграется и придётся возвращаться с небес на Землю!»

«Вот-вот, — вякает неудавшийся ухажёр, — не знал, что она такая шалава! Взяла и замутила за моей спиной с этим верзилой!»

— Боже мой, какой стыд, — бормочет Ася, — ну что за придурки!

— Просто забей, — советую ей. — Языками чесать — не мешки ворочать.

— Может быть, однажды я научусь не принимать злые слова близко к сердцу, но пока мне тяжело даётся это.

— Просто ты должна понять, что совершенно не важно, что про тебя думают и судачат другие, когда ты точно знаешь, как обстоят дела на самом деле.

— Разве мнение окружающих…

— Наплевать, — перебиваю её, — ты и я знаем правду, для остальных можно показать то, что нужно.

С невозмутимым видом подхватываю Асю на руки. От неожиданности она крепко обвивает руками мою шею. Я чувствую себя последним кретином, но всё равно целую её, тесно прижимая к своему телу. Когда она расслабляется достаточно, я просто иду дальше. С ней на руках. Мимо старушек на лавке, мимо пьяных забулдыг у входа в подвал. До самого подъезда. И только там опускаю на землю.

— Я подарю тебе самое лучшее будущее. — говорю ей. — Тебе никогда не придётся возвращаться сюда. А они… так и останутся хабалками из старых Химок.

— Ты не можешь, Богдан, — шепчет Ася.

Я внимательно смотрю в её глаза. В них скапливаются кристально прозрачные слёзы.

— Уверен, что могу. Навряд ли в твоих мечтах есть что-то трудновыполнимое.

Она закусывает нижнюю губу, отчего вся моя кровь приливает к паху. Ася поднимается на носочках, прижимается к моим губам, и я жалею о каждом произнесённом слове. О каждом действии.

2000 год.

— Знаешь, о чём я мечтаю, Богдан? — со смешком спрашивает Маша.

Мы стоим под раскидистым клёном у её подъезда. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, во дворе светит лишь одинокий фонарь на детской площадке.

— О чём же?

— Я мечтаю выйти за тебя замуж и родить тебе сына, — шепчет Маша, поднимаясь на носочках и прижимаясь к моим губам.

Я целую её. Я даже не сомневаюсь, что её мечты — что-то трудновыполнимое. Если она этого хочет, то так тому и быть…

— Я исполню каждое твоё желание, ты же знаешь.

— Обещай мне, Богдан, — внезапно всё веселье заканчивается. Маша Миронова смотрит на меня серьёзно. — Что бы ни случилось, обещай, что выполнишь то, что я попрошу.

— Конечно, я обещаю, Маш, — опрометчиво говорю ей.

Опрометчиво, ещё не зная, чего мне будет стоить данное обещание.

Наши дни.

— Тьфу, это Асенька что ли? — слышу за спиной и отрываюсь от пухлых губ.

— Кажись, она.

— Тьфу, какая прости Господи выросла, — старческий голос давит на мозги, и я не выдерживаю:

— Какие-то проблемы, мамаша?

Конечно, меня попросту игнорируют. Две пожилых дамы торопливо проходят мимо и ныряют в подъезд. Ася невесело усмехается:

— Добро пожаловать в мир сплетен и глупых инсинуаций, Богдан Давыдович. На вашем месте я бы хорошенько призадумалась, стоит ли связывать жизнь с такой распутницей.

Взрываюсь от смеха. Что угодно, лишь бы не тонуть в печали её шоколадных глаз! Но расслабиться надолго она мне не даёт.

— Я бы хотела, чтобы это было правдой, Богдан, — шепчет Ася. — Хотела бы получить лучшее будущее…

— Но..?

— Но сказок не бывает, — грустно вздыхает она. — Знаешь, я никогда не видела свою мать, но именно сейчас понимаю, как сильно на неё похожа. Мы даже делим одну судьбу на двоих. Отец её не любил, но она стала его женой. Жаль, что в её жизни не было мужчины, который любил бы её достаточно сильно, чтобы спасти…

Сердце пропускает удар, а потом и вовсе останавливается:

— Так и в моей жизни, Богдан, нет теперь никого, кроме тебя.

Она не дожидается ответа. Возможно, он ей и вовсе ни к чему. Входит в подъезд и поднимается по лестнице. И только там осекается.

— Ключи у тебя?

— Чёрт, нет, не брал.

Ася едва заметно хмурится, но тихо стучит в дверь, а я с досадой вздыхаю. Я и не подумал вернуть ей ключи с того дня, как положил их в свой карман в день нашей встречи. В день, когда я забрал её из дома, чтобы сделать своей женой.

Сейчас я думаю, что надо бы вернуть. Бабушку она навещает хоть и нечасто, но лишние переживания ей ни к чему.

Старуха Агриппина выглядывает в щёлку и удивлённо сощуривается на нас.

— Гости приехали, — распахивает дверь, пропуская нас в квартиру. — Что же не предупредила, Асенька? Я даже обед не сготовила, за продуктами не сходила, не убрано у меня, ещё и стирка…

— Бабулечка, — резко выдыхает Ася. Её голос звучит тихо и грустно, — это всего-то я… Ну и Богдан… Не суетись. Я просто хотела повидаться, соскучилась.

Ася бережно обнимает бабушку, и глаза старухи увлажняются. Я не хочу им мешать, поэтому прохожу в крохотную кухоньку и задумчиво изучаю пустые полки холодильника, потом прохожу в ванную и мою руки, то и дело цепляясь взглядом за тазы с замоченным бельём.

Ася просачивается в тесное помещение, пропахшее сыростью, плотно прикрывает дверь и упирается лбом в мою спину, запуская руки на мою грудь. Она стоит тихо несколько мгновений, а потом отстраняется.

— Придётся немного задержаться, ты не против? Я должна помочь бабушке, мне не нравится, как она сдала в последнее время.

— Сделай мне кофе, и я буду ждать столько, сколько тебе будет нужно.

Стараюсь не смотреть в её глаза, кричащие о спасении. Нет у меня средства, нет решения, всё должно быть так, я не могу освободить Асю и оставить жить здесь.

Пока она драит вручную бельё, я устраиваюсь в кресле напротив старухи и смотрю осуждающе.

— Помнится, мамаша, я передавал деньги, причём немалые, — максимально прямо задаю вопрос, который мучил меня с самого первого дня, и она хмурится.

Встаёт, медленно добредает до комода и достаёт из-под самого низа стопки постельного белья сложенную наволочку. В ней ровными пачками выложены купюры — за восемнадцать лет скопилось много.

— Нам никогда ничего от тебя не было нужно, ирод, — вздыхает Агриппина Юрьевна, выкладывая их на стол передо мной. — Сами справились. Теперь — и подавно. Забирай.

— Вот вы упрямая, мамаша! — недовольно цокаю языком. — Чего ради, скажите, девчонка впроголодь жила, без ремонта, без мало-мальски приличных шмоток, в этой нищете?

— Не в деньгах счастье, Богдан. Я давала ей всё, на что была способна. Ася выросла хорошей и доброй девушкой. Она не заслужила жизни в неравном браке без любви, сынок. Не заслужила. Ты можешь забрать назад все свои деньги, не сомневайся, я не взяла оттуда ни копейки, забирал бы и оставил её в покое. Но ты не можешь, я понимаю. Гордыня твоя покоя нам не даст. Но не думай, что ты купил её у меня.

— Агриппина Юрьевна, я хотел, — с нажимом говорю старухе, — чтобы Ася жила с единственным близким человеком, покуда это возможно. Заметьте, я легко мог забрать её и обеспечить нужным воспитанием. Но я уважил вас и оставил девочку дома. Я хотел, чтобы Ася не нуждалась в малом, поэтому ежемесячно передавал вам деньги. А вы, вместо того, чтобы купить ребёнку лишний килограмм фруктов или нарядное платье, упёрлись рогом. Вы же не рассчитывали, что я не доживу до дня её восемнадцатилетия и не исполню то, что пообещал вам?

— Знала бы, куда твои подачки привезти, уже давно бы вернула, — кряхтит она, игнорируя все мои слова. — Нельзя раздраконивать ребёнка тем, что не принадлежит ей по праву. Всё, что у неё было, это жалкая старуха и пенсия. Мы жили по возможностям и не надеялись ни на кого. Потому что в целом мире нас было только двое.

— Она могла жить в нормальных условиях, — качаю головой, — не смотреть дикаркой на заморские фрукты, не объедаться втихушку по ночам сладостями, не штопать бельё и носки…

Я прикрываю глаза. Эти чёртовы моменты упрямо лезут на память. Короткие вспышки ударяющих по самолюбию фрагментов нескольких недель её жизни рядом со мной. Не долбанный словесный оборот, а какая-то убогая реальность, в которой Ася пробирается ночами в кухню и лопает датское печенье и бельгийский шоколад, запивая простой водой.

— Она не из твоего мира, Богдан, — тихо замечает старуха Агриппина и обводит рукой ветхую мебель. — Вот её мир. Всё, что она видела и знает.

— К чёрту! Просто к чёрту! Вы сознательно лишили её лучшей жизни, которую я мог вам обеспечить. И обеспечивал ведь! Если бы я только знал…

— Ты бы знал, если бы хоть раз удосужился заехать в гости, а коли нет, то и суда нет.

Стискиваю руки в кулаки. Это какая-то бесконечная гонка по кругу, и я не могу сойти с дистанции. Сколько раз останавливал себя, чтобы не наведаться, чтобы не сотворить какую-нибудь отчаянную глупость или дикость, боялся не сдержаться, отправить девчонку куда подальше, и вот теперь почти жалею, что доверил старухе единоличное воспитание Аси.

— Всё к лучшему, Богдан. Ей ни к чему знать, что все эти годы ты пытался быть попечителем, пытался обеспечить ей хорошую по твоим меркам жизнь.

— Я и не собираюсь обсуждать с ней наши позабытые дела и договорённости, — кидаю старухе. — Просто пытаюсь понять, в чём была ваша проблема, почему бы не дать внучке лучшее, имея такую возможность?

— Ты не поймёшь, сынок. Думаешь, ей нужны были цацки или платья? Она жизни другой не видела, всегда при мне, помогала с малых лет, училась, была послушным ребёнком, никаких проблем с ней не возникало, потому что не избалованна. Она всегда нуждалась во внимании и любви, нелегко расти сиротой. Не деньги главное, как ты не поймёшь, Богдан? Ты можешь купить ей бриллианты, оплатить образование, отправить в путешествие в любую точку мира, а она всё равно будет несчастна и одинока. Вот, на что ты её обрёк с самого рождения. Нет ничего хуже, чем быть невольницей у того, кто не способен открыть своё сердце для любви.

— Бабушка! — ахает в дверях Ася, и я перевожу на неё взгляд.

Не знаю, как много она слышала, как давно стоит там. Её шоколадные глаза снова полны слёз. Зря я это затеял. Просто зря. Дрянной день перед очередным деньком похуже просто не мог стать лучше за несколько часов наедине с ней, которые она предпочла провести здесь.

Ася с топотом проходит в комнату и говорит:

— Бабушка, я тебя, конечно, очень сильно люблю и уважаю, но, пожалуйста, не нужно строить предположения на основе своих неверных суждений. Я не собираюсь вдаваться в подробности, но я вовсе не невольница и у нас с Богданом Давыдовичем просто прекрасные отношения. Я тебе обещаю, что в обиду себя не дам и мы непременно со всем разберёмся. Тебе абсолютно не о чем переживать, правда, Богдан?

От серьёзного выражения лица маленькой чертовки мне смешно. Я понимаю, что: а) ни хрена она не слышала, б) ведёт какую-то свою игру для единственного зрителя в этой комнате. Для своей бабушки. Поэтому просто киваю:

— Именно, Ася. Я как раз пытался убедить твою бабушку, что ей стоит принять мою помощь и позволить оплатить ремонт в квартире, установку бытовой техники и… — Ася удивлённо переводит взгляд на деньги, а потом несдержанно кидается мне на шею.

— Спасибо тебе, спасибо! — шепчет она мне в лицо, чмокает несколько раз в губы и краснеет, отстраняясь. — Видишь, бабушка, Богдан очень хороший и заботливый. Нам сильно повезло, что он так щедр и добр. Тебе будет проще справляться с хозяйством, когда у тебя появится стиральная машинка и перестанет подтекать труба.

Ася закусывает губу и смотрит на меня:

— Богдан, мне нужна твоя помощь.

По её тону понимаю, что она в маленьком шаге если не от истерики, то от едва сдерживаемых рыданий. Поднимаюсь, не глядя на старуху, и иду за девчонкой.

— Мне всё равно, что творится между нами в твоём доме, Богдан, — тихо говорит Ася, заходя в ванную, — но на некоторое время… мне нужна твоя помощь. Бабушка должна думать, что между нами мир и согласие.

— Ты хочешь её обмануть? — удивляюсь я. — Почему?

Трясущимися руками Ася достаёт из потрёпанной сумки папку и протягивает мне. Я листаю, изучаю документы и перевожу взгляд на лицо девушки. Она уже не таясь утирает слёзы рукавом.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? Подыграешь?

Снова перевожу взгляд на бумаги в своих руках. Карцинома левой молочной железы четвёртой степени. Посмертный приговор для её старенькой бабушки. Вот почему старуха так осунулась — болезнь съедает её с каждым днём.

— Давно ты знаешь?

— Буквально только что узнала, случайно уронила сумку, нашла папку и изучила всё… Она ничего мне не сказала. Ничего!

В шоколадных глазах столько обиды и боли, а сама Ася льнёт ко мне в поисках… утешения?.. поддержки?.. Обнимаю её, и она цепляется пальцами за мои плечи.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? — спрашивает она. — Поможешь мне?

— Я попробую найти клинику, врачей… — даю ей пустую надежду. Идиот! Просто идиот!

— Перестань, максимум, что можно сделать, это немного облегчить её страдания. Четвёртая стадия рака груди… — обречённо шепчет она, срываясь на слёзы.

— Я уверен, что при должном уходе Агриппина Юрьевна будет жить ещё… некоторое время…

— Наверно, ты прав, — Ася закусывает губу. — Но всё то время, пока она будет жить, Богдан, я хочу, чтобы у неё не было ни капли сомнения, что я счастлива и… любима.

Я хочу спросить, зачем ей это надо, учитывая, что старуха Агриппина не из тех, кто тешит себя иллюзиями, но она продолжает:

— Я хочу, чтобы она была спокойна за меня, лишние переживания ей ни к чему. Если получится найти клинику и продлить ей жизнь поддерживающей медициной, это прекрасно, но в любом случае ей незачем волноваться ещё и обо мне. Когда всё закончится… — она заглядывает мне в глаза, — я останусь совсем одна и мне будет всё равно, что происходит в моей жизни, но сейчас… Пусть она поверит, что я могу быть счастлива с тобой, Богдан. Пожалуйста. Я сделаю всё, что пожелаешь, только помоги мне её убедить.

Я уверен, что это чертовски неправильное решение, уверен, что потом мне ещё не раз придётся пожалеть, разгребая навалившиеся проблемы, но прямо сейчас я не смею отказать этой девочке с огромными печальными глазами цвета молочного шоколада.

— Не переживай, — говорю ей, — ты не одна. Всегда, когда тебе нужна поддержка, ты можешь рассчитывать на меня. Я никогда не откажу, если в моих силах тебе помочь, куколка.

— Значит, — Ася облизывает свои губы, — разыграем любовь?

16. Богдан

Отчего-то я чувствую дикую усталость и тяготящее опустошение. Хочется покончить разом с этим бардаком, встряхнуть хорошенько девчонку и убедить, что бабушка её уже не жилец и незачем ломать комедию. Она не выжившая из ума старуха, она прекрасно осознаёт, что мне не нужны никакие чувства, что я не собираюсь строить счастливую семью с её внучкой. Нахрена тогда всё это надо?

— Я пойду повешу на улице бельё, — говорит мне Ася. — Мне нужно успокоиться, иначе бабушка всё поймёт. Я совершенно не знаю, как поступить теперь… Как вывести её на разговор, как уговорить лечь в больницу…

— Давай-ка ты просто попытаешься взять себя в руки, куколка? А я сделаю всё остальное.

Ася кивает, привычно подхватывает таз и скрывается в подъезде, а я иду к старухе и шмякаю папку прямо перед ней, на что она даже не морщится.

— Нашла, значит? Ну я знала, что быстро вскроется.

— Я уже просто не понимаю, какого чёрта с вами происходит, Агриппина Юрьевна! — взрываюсь я. — Почему вы так запустили болезнь? Это происходило… минимум несколько месяцев!

— Я узнала, когда слегла с приступом. Анализы пришли плохие, начали обследование… И сразу четвёртая стадия. А там… Ася и сама в больнице лежала, я не стала беспокоить её.

— У меня просто нет слов… Вы представляете, что она чувствует? Вы же просто вставили ей нож в спину. По самую рукоять. Она просто в отчаянии, молит о какой-то несусветной чуши…

— Так и выполни, за тобой не заржавеет. Меня скоро не станет. Врачи дают не более трёх месяцев, метастазы слишком быстро распространяются, скоро заполонят все сосуды, перекроют сердечный клапан…

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что несёте?

— Прекрасно, — отмахивается старуха. — Теперь ты должен будешь заботиться о моей девочке, коли держишь слово и берёшь в жёны.

В этот момент в комнате появляется та самая девочка, о которой я должен позаботиться. Она едва ли успокоилась, а тут ещё и сразу замечает на столе папку.

— Богдан, ну зачем? Ну я же просила! — обиженно лепечет Ася, и я морщусь.

Меня этот семейный денёк уже порядком подзадолбал! Мало своих проблем, так ещё решать со старухой и подтирать сопли маленькой ведьме.

— В общем, так, куколка, — я ударяю по столу, — коли уж судьба такая, нечего нюни распускать. Тебе больно и обидно, я знаю, но тут уж ничего не попишешь. Сейчас надо думать, как лучше поступить. Попробую найти врача потолковее, долгих лет жизни не обещаю, но избавить от лишних болей и замедлить процесс… можно попробовать.

Ася смотрит на меня глазами, полными слёз. Чёртов шоколад, который вынуждает меня до сих пор сидеть в этом кресле и начать действовать.

Через пятого знакомого мне удаётся найти нужный контакт. Главврач онкологической клиники соглашается принять прямо сейчас, и мы выдвигаемся в путь.

Пока Ася занимается обустройством бабушки в отдельной палате, я глотаю кофе из бумажного стаканчика, не чувствуя вкуса. Девушка выходит после беседы с врачом белее мела и тут же опускается по стеночке, начиная завывать.

Я нависаю над ней. Из двери показывается врач, за его спиной маячит старуха Агриппина.

— Забери её домой, Богдан, — говорит она мне. — Девочка устала.

Устала? Да она просто бьётся в тихой истерике!

Отрываю её от пола, крепко сжимаю в своих руках и несу в сторону выхода. Узнаю всё потом. Сейчас я просто хочу отвезти её домой.

По дороге Ася затихает, лишь изредка горестно всхлипывает.

— Прости за это, — шепчет еле слышно.

— Не страшно, — скупо отмахиваюсь и смотрю на её заплаканное лицо. — Что он сказал?

— Не больше месяца… — выдыхает Ася дрожащими губами. — Вряд ли протянет дольше.

Она скользит тонкими пальцами по моей руке, царапая кожу острыми ноготками.

— Мне так страшно, Богдан! Сколько я себя помню, у меня всегда была бабушка. Всегда. Я не мечтала, как другие дети, о родителях, знала с самого детства, что они погибли и их просто нет. Но… — она переплетает наши пальцы. — У меня была бабушка, которая всегда любила меня. И скоро её не будет. Я не представляю, Богдан, каково это — жить в мире, где никто тебя не любит.

Загорается зелёный сигнал светофора, и я убираю её руку.

— Надеюсь, тебе будет проще принять этот факт, зная, что по крайней мере ты не остаёшься одна и о тебе есть кому позаботиться.

— Это не то же самое, — всхлипывает Ася.

— Но это то, что я могу тебе предложить, если ты будешь выполнять свою часть уговора.

До самого дома она больше не произносит ни звука, сама выпрыгивает из тачки и скрывается в своей спальне. А я сажусь с документами и лишь поздним вечером, покончив с делами и собрав сумку в поездку, заглядываю к ней.

В тусклом свете ночника мне видно опухшее от слёз лицо, совсем детское, трогательное и нежное. Крадучись словно вор, я подхожу ближе, и Ася неожиданно распахивает глаза и смотрит на меня в упор.

Она молчит. Я тоже. Подумываю просто развернуться и уйти, но меня как магнитом держит возле её кровати.

— Ты зашёл попрощаться? — шепчет она.

Я не понимаю смысла вопроса. Перед моим мысленным взором возникает картина её идеальных розовых сосков, маячащих перед лицом.

Ася откидывает в сторону одеяло, открывая мне вид на стройные ноги, тонкую талию, округлые груди. Под тонким атласом ночной сорочки, вызывающе-короткой и вызывающе-красной.

— Иди ко мне, Богдан, — просит чертовка. — Побудь со мной немного перед отъездом.

Я уверен, что ничем хорошим это не закончится. Одно неверное движение, и моя выдержка полетит к чертям. Но стягиваю одной рукой футболку, отбрасывая в сторону, и устраиваюсь рядом с ней.

— Я буду скучать, Богдан, — шепчет она мне в губы.

Осторожно целует меня. Чего добивается? Разве не понимает, что я на взводе от неё? Что каждое её прикосновение вызывает тёмные и мрачные желания? Что мне сложно удерживать этого зверя, который хочет её — грубо, в разных позах, отбивая древнейший ритм…

Крохотная ладонь ложится на каменное естество, и я кусаю её губу.

— Чего ты добиваешься, Ася? Ты же знаешь, к чему приводят твои игры!..

— Того и добиваюсь, — пигалица задирает нос.

Это последняя капля на сегодня. Резким движением перекатываюсь, оказываясь сверху, между её ног, и, нависая над вожделенным телом, смотрю прямо в её глаза.

— Сгоришь ведь, глупая, — беззлобно усмехаюсь, но она поджимает губы.

Тянется рукой под подушку, и я вижу в её руке знакомую игрушку. Самую маленькую.

— Я рискну, — шепчет Ася.

— Запомни, куколка, это был твой выбор!

Больше я не медлю ни секунды. Задираю ночнушку до самой шеи, срываю трусики, сминаю грудь. Поначалу кажется, что просто растерзаю девчонку, чтобы неповадно было лезть на рожон, но в процессе… происходит нечто невообразимое.

Ася с жаром откликается на каждое движение моих рук, на каждую грубую ласку доносится лёгкий стон, и я хочу — по-настоящему хочу — доставить ей удовольствие.

Опускаюсь губами к груди, где тугие соски изнывают в ожидании поцелуев. Пока пальцы пощипывают отзывчивый клитор, я обвожу языком каждую голубоватую венку на полупрозрачной коже.

Ася истекает соками, который я щедро разношу по девственным складочкам и ниже, обводя тугой вход, смачивая и растягивая.

Знаю, что ей больно, но она не показывает этого. Терпит, подстраивается. Возможно, интуитивно девчонка понимает, что пути назад у неё нет. А раз уж сама напросилась, то я щедро потружусь над ней.

Нащупываю рядом с её бёдрами пробочку, обильно смачиваю слюной и, вбирая в рот твёрдую горошину на вершине её груди, приставляю сталь к крошечному горячему отверстию.

— Да, Богдан, — стонет Ася, и я скольжу внутрь, наполняя её.

Стираю боль ласками клитора, перекатываю на языке розовый сосок, невозможно сладкий и вкусный. Чёртова девка опоила меня, не иначе! Я готов низвергнуть потоки семени от одного этого вида: её, кончающей от моих рук и губ. От долбанных стонов, растекающихся жидким пламенем по нутру. От худосочной извивающейся подо мной фигурки.

От этого её: «Богдан! Богдан! Богдан!».

От нежных, практически невесомых касаний её пальцев. От лёгких поцелуев мягких губ. От томного изгиба полуопущенных ресниц.

Всё это заставляет меня чувствовать, а это последнее, что мне нужно. Испытывать что-либо я не намерен. Больше никогда в своей жизни я не хочу быть зависимым от кого-то столь же хрупкого и желанного как Ася.

Я знаю, что должен сейчас сделать. Встать. Выйти из этой спальни. Трахнуть Элеонору. Или Кристину. Или обеих. И запретить себе пересекать порог этой комнаты. Но я не в силах шевельнуться.

Тонкие руки чёртовой Аси ныряют под боксёры и обхватывают мою плоть. И что делаю я? Наслаждаюсь, млять! Её близость вызывает у меня скудоумие. Идиот, просто идиот!

И поэтому я позволяю ей стянуть штаны вместе с боксёрами, устраиваюсь удобнее и словно со стороны наблюдаю, как на её лице появляется решимость.

— Ты хочешь, чтобы я сделала тебе приятно, Богдан? — спрашивает она, склоняясь ниже.

Её зад взмывает вверх, так, что мне видно поблёскивающий камушек между аппетитных полушарий ягодиц. Веду рукой до него, покручиваю порочную игрушку, и Ася сводит бёдра, кошка ненасытная.

— А ты знаешь — как? — усмехаюсь ей в ответ.

— С утра тебе понравилось, — она застенчиво улыбается и краснеет. — Мне же нужно просто сосать?..

Она обхватывает губами головку и нежно посасывает, словно ожидая похвалы, поднимает на меня взгляд, и я протяжно выдыхаю от этого переполненного эротики зрелища.

— Умница, куколка, — глажу упругий зад и ныряю к игрушке. — Соси, красавица, тебе тоже понравится.

У неё во рту влажно, горячо и тесно. Старательная малышка. Ведёт длиной по языку до горла, с шумом выпускает ствол изо рта, чтобы немедленно продолжить свою сладкую пытку.

Сводит меня с ума, доводит до греховной черты, и я поднимаю бёдра, помогая ей, пока моя рука забавляется с анальной пробкой, наращивая амплитуду движений и ускоряясь.

Ася подмахивает задом, гортанно стонет, давясь слюной, и я хочу спустить всё до последней капли прямо в её роскошный рот, но забываюсь, отдаваясь во власть удовольствия, а моя куколка с непривычки выпускает член раньше времени, и я орошаю остатками спермы её прекрасное лицо.

Сердце заходится в груди словно ошалелое. Так и до инфаркта недолго. Двигаясь кое-как, избавляюсь от остатков одежды, размазываю семя по алебастровой коже, притягивая к себе податливое тело, обрушиваясь в охапку с ним на подушки. Лишь чувствую, как Ася тянет наверх одеяло, накрывая нас обоих, и проваливаюсь в сон.

А будят меня нежные объятия сонной куколки, которая жмётся ко мне обнажённым телом. Голенькая, с пробочкой, восхитительная… Я позволяю себе расслабленно провести пальцами вдоль её позвонков, по рёбрам, к красивой девичьей груди, но натыкаюсь взглядом на часы.

Чёрт! Чтоб тебя! Ну точно идиот! Разомлел рядом с чертовкой, а теперь опаздываю на встречу с Хасаном.

И, кажется, впервые готов попросить у судьбы милости. Я не могу допустить, чтобы кто-то из них узнал истинную причину моей задержки.

17. Ася

Первую половину воскресенья я провожу, лёжа в постели. Я ощущаю слабость, мышцы ноют от бурной физической активности накануне, растерзанное Богданом чувствительное местечко болит от каждого моего неловкого движения, и я совсем не знаю, как облегчить эту боль. Но в ней есть один несравнимый плюс: отвлекаясь на неё, я не думаю о болезни бабушки, об отъезде Богдана, о его равнодушии ко мне.

Я вообще ни о чём не думаю. Стараюсь, по крайней мере. Но невольно в голову закрадываются мысли, что я ступила на очень скользкую дорожку: когда он так откровенно касается и ласкает меня, когда его поцелуи обжигают страстью, когда даже его грубость нежна, мне так легко всё принять за чистую монету! Но я должна помнить, что однажды ему может надоесть моё тело и тогда я уйду в отставку.

Стану трофейной женой. Узницей этого дома. Бесправной пленницей, до которой никому не будет дела. И через что бы мне не пришлось пройти, чтобы этого не допустить, я всё выдержу. Пока он заботится, чтобы это не было пыткой, пока он дарит мне неправильное с точки зрения морали удовольствие, я буду бороться.

Когда живот сводит спазмом от голода, я с осторожностью поднимаюсь с кровати и спускаюсь вниз. Каждый шаг причиняет дискомфорт и отзывается тянущей болью. Реально ли к этому привыкнуть? Реально ли научиться принимать это удовольствие и не корчиться потом от боли?

Я дохожу до гостиной, но замираю перед дверями. Оттуда мне слышится разговор, который ведут, судя по голосам, две женщины.

Голос сестры Богдана я узнаю сразу, в отличие от голоса её оппонента.

— Ты что, идиотка? — выговаривает кому-то Рашида Давыдовна. — Он уже помешался на этой девке! Чем ты рассчитываешь его удержать? Сексом? И давно он к тебе захаживал?

Я не могу разобрать ответа, зато следующие слова Рашиды заставляют меня насторожиться и прислушаться внимательней:

— То-то и оно! И ты действительно думаешь, что, вернувшись с рыбалки, мой братец побежит к тебе?

— Так всегда бежал, — фыркает другой женский голос, для меня неузнаваемый. — Что она ему может дать?

— Ты точно идиотка! Богдан ночевал сегодня в её спальне, ты же не думаешь, что он как пионер просто лежал рядом?

— Он однозначно сказал, что его не интересует эта пигалица…

— Тупица! — смеётся Рашида. — Конечно, она его не интересовала! А потом он её увидел, и заинтересовала! Что хочешь делай: хоть голая перед ним пляши, хоть в цепи себя заковывай в его спальне, но всё должно вернуться на круги своя!

— А если он не захочет?

— Мне плевать, слышишь? Что хочешь делай, но он должен вернуться домой и трахать только вас с Кристиной. Чтобы этой девки и близко не было к его постели. А я найду, чем её прижучить, чтобы Богдан перестал верить этому ангелочку. Велю водителю приглядываться, ну не может же она безропотно принять те условия, которые выдвинул Богдан! А как только она проявит инициативу и решится на глупость, то тут же попадёт в немилость. Брат не станет терпеть закидоны какой-то девицы…

— А если станет?

— Значит, мы в отчаянном положении и придётся задействовать серьёзную артиллерию! — рявкает Рашида.

— А она у нас есть?

— А ты сомневаешься? — из голоса сестры Тихонова сочится яд.

Мне очень хочется узнать о её планах, чтобы быть готовой ко всему, но на лестнице появляется горничная, и я вынуждена прервать разговор, открывая своё присутствие.

С невозмутимым видом вхожу в гостиную и вижу Рашиду Давыдовну и Элеонору, любовницу Богдана.

— Добрый день! — говорю обеим, минуя гостиную, чтобы скорее скрыться из виду.

Я привычно не обращаю внимание на то, что одна из них меня игнорирует, а вторая одаривает презрительным взглядом.

— Ася, — останавливает меня Элеонора. — У вас сегодня запланирована встреча со свадебным консультантом. Богдан Давыдович вызвал специалиста к трём часам. Я уполномочена урегулировать вопросы, связанные с проведением торжественного банкета, детали и меню которого мы обсудим с консультантом, а также уже необходимо определиться с платьем. У Богдана Давыдовича есть некоторые пожелания, которые я уполномочена обсудить с консультантом…

— Правильно ли я понимаю, что Богдан Давыдович поручил вам организовать мою свадьбу и выбрать моё платье? — устало спрашиваю у неё.

— Да, я в курсе всех пожеланий хозяина.

— Прекрасно, Элеонора, — раздражаюсь я, — это просто чудесно! Значит, я могу доверить вам встречу со свадебным консультантом и заняться своими делами? Потому что глупо менять планы из-за встречи, где моё мнение собираются учитывать в последнюю очередь.

— Но Богдан Давыдович…

— Уверена, что Богдан Давыдович дал вам вполне чёткие инструкции, вот и исполняйте. — невежливо перебиваю её. — А я поеду в больницу к бабушке.

От этого разговора у меня пропадает едва разыгравшийся аппетит, и я скрываюсь в спальне, торопливо собираясь. Мой телефон звонит трижды, но я не реагирую. Не хочу говорить с человеком, который доверил нашу свадьбу одной из своих подстилок.

В полной готовности я спускаюсь вниз и отыскиваю водителя.

— Мне нужно съездить в онкологический центр.

— Извините, Ася Сергеевна, Богдан Давыдович запретил выезжать. Скоро приедет организатор свадьбы, и вы должны…

Я не дослушиваю. Упрямо выхожу из дома и, минуя огромную территорию, дохожу до самых ворот. Дорогу мне преграждает охранник с телефоном в руках.

— Ася Сергеевна, это Богдан Давыдович, он хочет переговорить с вами.

Я не хочу говорить, но не уверена, что в случае моего неповиновения под раздачу не попадёт этот человек, а поэтому принимаю мобильный.

— Богдан? Это я, Ася, — выдыхаю в трубку.

— Куколка, какого чёрта ты не берёшь трубку? — громыхает в ответ.

— А, ты звонил? Я не слышала, извини. — вру ему. — Я собиралась к бабушке, только у меня возникла проблема. Твой водитель не хочет меня туда везти!

— Ася, разве Элеонора не сказала тебе о встрече с консультантом свадебного агентства?

— Да, Богдан, она сказала, что ты оставил ей все распоряжения и она прекрасно знает, что и как нужно организовать для нашей свадьбы. А раз так, то я могу не тратить своё время на эту встречу, когда мне есть, чем заняться.

— Погоди-ка, куколка, ты же не хочешь сказать, что пытаешься предъявить мне какие-то галимые претензии?

— Ну почему же, Богдан? Я просто принимаю твою жизнь и твои решения, и, если ты считаешь, что твоя помощница справится лучше с организацией нашего праздника, что она выберет наиболее удачный фасон платья для твоей невесты, что ж, так тому и быть. Только не запрещай мне видеться с бабушкой, пока у меня есть такая возможность. Как я тебе и сказала, мне всё равно, что будет со мной потом…

Я осекаюсь, потому что в трубке слышится хриплый смех.

— Ася, ты злишься, — он не спрашивает, и я молчу. — Куколка, почему ты злишься?

— Чего ты хочешь услышать, Богдан?

— Я задал вопрос.

— А сам ты не понимаешь?

— Нет, куколка, не понимаю, — протягивает он. — Я заказал услуги в лучшем свадебном агентстве города, долбанный консультант прибудет с минуты на минуту, времени уже в обрез, и я просто пытаюсь найти годный вариант, о чём и попросил свою помощницу…

— Нет, Богдан. Ты попросил не просто помощницу, ты привлёк к этому делу одну из своих потаскух! Знаешь, как это выглядит? Как плевок в меня и мои чувства! Если ты не удосужился поставить меня в известность о своих планах и не поделился своими пожеланиями, то зачем мне эта встреча? Это же очевидно, что мои желания в данном вопросе никто учитывать не собирается…

— Ася! — громыхает голос в трубке. Я расхаживаю по дорожке перед воротами, в глубине души радуясь, что Богдан сейчас так далеко от меня. — Ты очень близка к большим проблемам, девочка. Лучше притормози!

— Как меня всё это достало! — кричу я, срываясь на слёзы. — Я молча собиралась проглотить то, что ты доверяешь своей любовнице больше, чем мне! Если бы ты не препятствовал моей поездке в больницу…

— Довольно! — глухо бросает Тихонов, вызывая холод вдоль позвоночника. — Тормози, кукла! Иначе…

— Иначе что, Богдан? Отлупишь меня? Да мне просто всё равно, ты понимаешь? После того, как ты выдаёшь что-то подобное…

— Я не вижу грёбанной проблемы, кукла! В упор не наблюдаю! — мужчина обессилено обрывает мой слезливый монолог сквозь стиснутые зубы. — Заметь, что я стараюсь, Ася, очень стараюсь сдержаться от резких высказываний и услышать тебя, поэтому сбавь обороты, и я обещаю, что правда попробую понять твой выпад.

И я вдруг ясно осознаю, что он действительно не понимает. Не видит проблемы. Он просто такой. Привык скидывать задачи своей помощнице тире любовнице, так и поступил сейчас. Он вовсе не пытается намеренно меня задеть или уязвить. Поступает, как привык, потому что это просто и понятно.

— Ты мог поговорить о свадьбе со мной, Богдан, — осторожно говорю ему.

— Мог, — подтверждает он.

Мы оба как-то внезапно успокаиваемся и начинаем общаться, как адекватные люди.

— Почему же не поговорил?

— Куколка, я решил, что тебе сейчас не до свадьбы. Ситуация с Агриппиной Юрьевной, начало учёбы… Сам был вынужден уехать. Вот и поручил организацию персоналу, иначе зачем они все нужны?

— Богдан, — решаюсь я, закусывая губу. — Я не хочу, чтобы она занималась нашей свадьбой.

— Свадебный консультант из агентства? — озадаченно переспрашивает он. — Не уверен, что ты справишься самостоятельно, даже с помощью Элеоноры тебе будет затруднительно охватить всё…

— Я не против свадебного консультанта, Богдан. Я не хочу, чтобы к нашей свадьбе имела хоть какое-то отношение твоя любовница.

Он молчит. Мне кажется, проходит несколько минут, пока он обдумывает мои слова.

— Богдан? — зову я, когда молчание становится невмоготу.

— Да, куколка, — моментально отзывается он.

— Что ты мне скажешь? Ты понимаешь, в чём проблема?

— Ася, — выдыхает он, — это не проблема. Если тебя беспокоит участие Элеоноры, я отдам нужные распоряжения.

— Ты это серьёзно?

— Ты слышала много шуточек от меня? — отвечает вопросом на вопрос.

И то правда. Я уже не сдерживаю торжествующую улыбку.

— Спасибо-спасибо-спасибо, Богдан! — шепчу в телефон. — Можно навестить бабушку после встречи с консультантом?

— Конечно, куколка. Ася, — он пытается сделать голос строгим, но я чувствую, что он тоже улыбается. — Я надеюсь, что всё будет организовано на высшем уровне и в рамках приличий.

— Не сомневайся, Богдан.

— И ещё, — серьёзно продолжает он, и я напрягаюсь, — никогда не скрывай от меня свои мысли и чувства. Говори прямо, что тебе нравится или не нравится. Если это в моих силах, я всегда встану на твою сторону.

18. Ася

Под насмешливым взглядом Элеоноры я занимаю маленькую комнатушку, предназначение которой как ни пытаюсь понять, а не могу. Туда же прошу Дарину Данияровну подать запоздалый обед и чай.

Пока жду свадебного консультанта, успеваю и поесть, и приглядеть на картинках в поиске подходящее платье. Я не хочу ничего вычурного: никаких кружев, никаких страз, никаких пышных юбок. Я бы и без фаты обошлась — ну что за пережиток прошлого! — но не уверена, что она не является обязательным атрибутом норм приличий по Тихонову.

А когда консультант приезжает, к слову, на довольно большом микроавтобусе, я быстро понимаю почему. У неё море каталогов с ресторанами, открытыми верандами и даже загородными усадьбами, пробники тортов в нескольких коробках и даже пара десятков платьев.

Обстоятельная женщина нравится мне сразу. Пока охрана таскает всё добро из её фургона, мы знакомимся с Риммой, и она рассказывает мне, как можно сэкономить время нас обеих. Мы устраиваемся за столом с каталогами, и консультант задаёт мне серию вопросов, на которые я, поначалу, отвечаю односложно, но в скором времени начинаю раскрываться.

Всё проходит вполне безболезненно, но, когда со всем грузом Риммы покончено и он занимает всё небольшое пространство комнатушки, к нам присоединяется Элеонора, и я снова прячусь в своей скорлупе.

Помощница моего будущего супруга бесцеремонно роется в платьях и кривится.

— Совершенно не то, что нужно, — изрекает она. — Разве вы не получили моё сообщение? Вы ответили: «Окей», как по мне, это означает, что вы учтёте все пожелания клиента.

— Те варианты, которые вы выбрали для примерки абсолютно не подходят под тип внешности невесты, — возражает ей Римма. — Я опиралась на фото и ключевые моменты вашего описания.

— Это слишком простые платья! Для мероприятия такого уровня…

— Я надеюсь, вы шутите? Это всё — ручная работа. Эксклюзив. Вполне соответствуют последнему слову моды.

— И мне понравились несколько вариантов, — тихо вставляю я.

Не знаю, почему Элеонора игнорирует приказ Богдана, в том случае, конечно, если он сдержал слово, но эта неприятная особа садится рядом со мной и перетягивает к себе каталог.

Римма смотрит на меня, не понимая, как ей следует себя вести, и тут мне звонит сам Богдан.

— Ася! — рявкает он, но в то же мгновение его голос смягчается. — Куколка, к тебе приехал организатор свадьбы?

— Да, Богдан, мы как раз подбираем ресторан, — лепечу я в трубку.

— Пусть арендуют отель с приличным банкетным залом. Лучше за городом.

— Как пожелаешь.

— Если не присмотришь вариант получше, конечно, — тут же слышится оговорка. — Всё будет так, как хочешь ты.

То ли он себя пытается убедить, то ли меня, то ли просто учится считаться с моим мнением, но мне приятна эта своеобразная забота.

— Куколка, — его голос становится плоским и бесцветным, — скажи-ка, милая, а Элеонора поблизости?

— Да, Богдан, что-нибудь передать ей?

— Передай ей, пожалуйста, трубку, а то свою она, видимо, потеряла! — снова вспыхивает яростью мужчина.

Я протягиваю телефон его помощнице и говорю:

— Это вас. Богдан Давыдович.

Она едва заметно хмурится, но тут же навешивает на лицо улыбку, принимая у меня из рук пышущую гневом коробочку.

— Да, Богдан Давыдович, я вас слушаю.

— Курица! Идиотка! — кричит мой жених так громко, что я чётко различаю каждое его слово. — Нахрена тебе телефон, если до тебя невозможно дозвониться?! Совсем распоясались! Никакого порядка! Забыли, за что деньги получаете?

— Богдан, я…

— Я! Я! Я запрещаю тебе принимать участие в организации свадьбы! Усекла? — судя по взгляду, направленному на меня, вот так просто и без лишних объяснений Богдан уважил мою позицию и зажёг огонь лютой ненависти в своей подружке. Надеюсь, она меня не сожрёт ночью! — Я не слышу, Элеонора!

— Я всё поняла, Богдан Давыдович.

— Скрылась оттуда поживее, — распоряжается напоследок Богдан. — Асе телефон верни и впредь держи свою мобилу на видном месте. Усекла?

— Да, Богдан Давыдович.

Вся пунцовая, Элеонора поднимается со стула и протягивает мне телефон. Я не чувствую своего превосходства над этой женщиной. Поступок Богдана смущает меня.

— Это я, — тихо говорю ему.

— Ты довольна, куколка?

Довольна ли я? Я не чувствую удовлетворения. Но я не успеваю проанализировать свои ощущения.

— Богдан, — слышится с той стороны телефонного звонка капризный женский голос, — я уже заждалась тебя. Ты скоро закончишь утешать свой детский сад?

Детский сад? Это она обо мне? Значит, вот, что думает обо мне Богдан на самом деле?

Мысли в голове разбегаются. Почему на его мужской сходке, на природе, на рыбалке, где, по его словам, не место женскому полу, с ним вообще находится женщина?

— Я надеюсь, что ты довольна, куколка, — бросает мне Богдан. — У меня дела. Выбирай для свадьбы, что хочешь. Я оплачу любое твоё пожелание.

Он просто отключается, а во мне снова поднимается горечь желчи. Детский сад, значит? Ну уж я вам устрою детский сад, Богдан Давыдович!

Поначалу мне хочется отчебучить чего-нибудь эдакое со свадьбой, но я быстро остываю, понимая, что если Богдан прав и я проведу с ним всю свою жизнь, то глупо портить первую и, вероятно, единственную свадьбу. Поэтому, пока в моей голове зреет новый план, я мстительно потираю ладошки, выбирая всё самое дорогое, что может предложить мне Римма.

Эта женщина каким-то немыслимым образом ловит мою волну и направляет отрицательную энергию в мирное русло. К концу этой встречи я не только выбираю платье, пригородный отель, торт, свадебный декор, чёртов букет невесты и даже лимузин, но и умудряюсь трезво взглянуть на ситуацию.

Богдан Давыдович — бабник. Разве это новость? Нет. А то, что он не привык считаться ни с кем, новость? Нет. Но он по-своему заботится обо мне, правильно? Хотя я и не уверена, входят ли все его любовницы в круг лиц, которых мужчина относит к своей семье, мне хочется верить, что это не так. Иначе какой в этом всём смысл?

Я тепло прощаюсь с Риммой, убираю чехол с платьем и фатой в свой шкаф и быстро собираюсь к бабушке, где провожу несколько часов, вплоть до отбоя, пока медсестра не гонит меня.

Я рассказываю бабушке о том, какой будет моя свадьба, о щедрости Богдана, о том, как я сожалению, что сам он не смог быть со мной в такой ответственный момент и как я надеюсь, что ему понравится мой выбор.

— Конечно, понравится, — улыбается бабушка. — Иначе и быть не может. Не волнуйся.

— Ох, бабулечка, как же мне не волноваться, ведь я так не хочу его разочаровывать! Богдан и так считает меня ребёнком…

— Глупости! Уж поверь мне, я видела, как он на тебя смотрит. Так на детей не смотрят. Это взгляд мужчины, который восхищён женщиной. Возможно, он и показывает иначе, возможно, он боится признаться самому себе, но он свыкается с мыслью, что вот она ты, его невеста. И когда он придёт в твою спальню, детка, ты должна быть готова, что он станет твоим мужем по-настоящему. Не прогоняй его, Ася, как бы тебе не было боязно. Дай вам обоим шанс создать крепкий союз, дай мужу возможность проявить свои чувства.

Я краснею. Бабушка родом из того времени, где всё было понятно. Где женились по любви и уважению, а мужья спали с жёнами, и только с ними. Где измены порицались обществом. Где семья была не просто словом.

Я не хочу сказать, что наши с ней взгляды не совпадают, но я хочу сказать, что сейчас секс может абсолютно не иметь ничего общего с любовью. Я не люблю Богдана, но мне нравится то, что он заставляет меня чувствовать, когда так интимно касается меня.

— Будь мудрой и нежной, девочка моя, вот увидишь, Богдан тебя ещё удивит.

Верит ли бабушка в то, что пытается мне навязать? Я не знаю, но знаю точно, что Богдан меня не перестаёт удивлять. К сожалению, не в самом приятном смысле этого слова. На каждый хороший момент приходится очередное разочарование, и я не знаю, сколько ещё смогу вынести.

Стану ли терпеть, что мой муж после моей постели будет спокойно идти и спать с той же Элеонорой? Или уезжать из города в сопровождении других женщин? И не наивно ли полагать, что его слова достаточно, чтобы слепо довериться и открыться перед этим мужчиной?

В полном смятении в моей душе промчались несколько дней. Я приступила к учёбе, которая мне давалась непросто, навещала бабушку и ждала выходных.

Мне было и страшно, и беспокойно, и волнительно. В субботу я стану женой. Изменится ли моя жизнь после этого так сильно, как мне представляется, или же я продолжу жить в этом статусе прежней, довольно странной жизнью? Буду ли забавой, милой игрушкой, или же смогу добиться расположения своего мужа?

Все эти вопросы занимают мой разум настолько, что я больше не могу думать ни о чём. А потому пропускаю вопрос от преподавателя.

— Эй, соня, — пихает меня локтем сосед, симпатичный блондин спортивного телосложения, — вообще-то, тебя спрашивают.

— Что..? — я испуганно вскидываю взгляд на парня. — Что за вопрос?

Но парень не успевает ответить, как препод снова повторяет:

— В конце моего курса каждый из вас должен будет написать статью на одну из остросоциальных тем. Какую тему вы бы хотели осветить, Миронова?

— Извините, мне пока трудно определиться, — краснею я, но сосед приходит на выручку:

— Я уже выбрал, можно скажу?

— Пожалуйста, молодой человек, — кивает преподаватель.

— «Лекарство от рака существует! — выкрикивает сосед. — Почему фармкорпорациям невыгодно его производство.»

— Великолепно, — поощряет препод. — Кто-нибудь ещё хочет высказаться?

То тут, то там несмело поднимаются руки, и я расслабляюсь, снова погружаясь в свои мысли. Но не тут-то было!

— Эй, Миронова, — зовёт тихо сосед. — Меня Максим зовут. А тебя?

— Я не ищу знакомств, — шепчу ему еле слышно.

— Если ты мне не скажешь своё имя, я буду звать тебя Соней, — предупреждает он.

Смотрит на меня смеющимися глазами, пронзительно голубыми, как чистое небо весной.

— Ася.

— Как у Тургенева? — спрашивает он посмеиваясь.

— Практически, — сухо отвечаю ему и отворачиваюсь.

Мне нельзя общаться с парнями, иначе Богдан взбесится. Желательно, вообще ни с кем не общаться. Это уж точно будет абсолютно никому ненужный скандал, если он вдруг узнает что-то такое.

— Классное имечко, — не унимается сосед по столу. — Тебе нравится тема моей статьи? Достаточно скандальная? Сейчас самое время для хайпа, ты же в курсе?

Я не в курсе, поэтому не тороплюсь отвечать. В следующий раз нужно внимательно смотреть, куда садишься. Мне только не хватает ещё больших заморочек в наших с Богданом и без того непростых отношениях!

— На какую тему эссе писала на вступительных? — засыпает вопросами парень. — Что-то я тебя не припоминаю по экзаменам.

— А ты всегда всех запоминаешь? — говорю ему, чтобы отстал.

— Тебя бы запомнил, Ася!

Я бросаю быстрый взгляд на него. Что он имеет в виду? Парень улыбается, и на его щеках образуются ямочки. Симпатичный, очень. Он вполне мог бы мне понравиться… в других обстоятельствах. Не в этой жизни.

— Пойдёшь со мной в кино? — достаёт он меня.

— Нет, — торопливо отзываюсь в ответ. — Я не могу.

— Ага, — смеётся он тихонечко, — не можешь, но хочешь?

— Не хочу, Максим, — краснею я.

Я… волнуюсь. Но это волнение никак не связано с этим парнем. Неожиданная мысль о предупреждении Тихонова выталкивает из глубин моей души другую, которая мне не нравится. Я хочу, чтобы он меня ревновал. Это глупо, очень глупо, но я бы хотела однажды увидеть его взгляд в этот момент. Ведь если он приревнует меня, то… это будет значить, что он испытывает что-то. Определённо.

Я цепляюсь за эту соломинку, словно от этого зависит моя жизнь. Не хочу думать, что я всегда буду лишь собственностью своего мужа. Я хочу верить бабушке, а не его словам.

— Хочешь, станем парой? — задаёт следующий вопрос мой сосед. И чего он привязался? — Да не смотри ты на меня как дикарка! Препод разрешил работать над статьёй парами. Разве тебе не нравится моя тема? Мой дядя работает в экспериментальной клинике, подгонит результаты исследований прошлых лет. Он мне рассказывал, что у него в практике бывали случаи выздоровления даже очень тяжёлых раковых пациентов.

— И четвёртая стадия рака груди? — я подаюсь вперёд, ближе к нему.

— Я могу узнать…

— Узнай, и если есть лекарство, то сколько оно стоит и может ли твой дядя прислать его в Москву.

Пара заканчивается, и мы вместе идём на выход. Я не знаю, как отделаться от нового знакомого: если водитель увидит меня с ним, то непременно доложит Богдану или его сестрице, и я не уверена, какой вариант хуже для меня. Вероятно, это мой последний шанс спасти бабушку, и я хочу им воспользоваться.

На моё счастье Максим вспоминает, что ему нужно в деканат, и мы прощаемся до завтра, а я спокойно сажусь в машину, не вызывая подозрений у Алима.

— В больницу? — привычно спрашивает он, и я киваю.

Призрачная надежда на помощь Максима даже поднимает мне настроение. Лишь бы успеть!

19. Богдан

— Какого чёрта ты, Гузель, не можешь свой рот держать закрытым?! — вскипаю я.

Долбанный Хасан, конечно, притащил в рыбохозяйство свою дочь и, пока они с Русланом двинули на лодке проверить сети, я вынужден развлекать бывшую жену, к которой не питаю добрых чувств. И это взаимно.

— А что, твоя принцесска приревнует и из замка сбежит? — усмехается женщина, подтягивая плед ближе к груди.

Не понимаю, зачем Габбас постоянно таскает её с собой? Особенно, сюда? Здесь, среди топи да болот, даже здоровому человеку тяжело передвигаться без риска угодить в воду. Что уж говорить о женщине в инвалидном кресле?

— Тебя ещё не загрызли комары? Может, отвезти тебя в домик?

— Я дождусь отца, — упрямится она.

— Как знаешь.

Я здесь несколько часов, а кажется, будто минула целая вечность с тех пор, как я выбрался из постели Аси. Я испытываю неудовлетворённость от своего вынужденного пребывания здесь.

Это рыбное хозяйство раньше принадлежало моему деду. В период застоя и передела собственности у нашей семьи осталось право на владение шестьюдесятью процентами, тогда как сорок отошли Хасану. Этот старый пройдоха много чего поимел с нас. И ему всё мало.

Только и ждёт, что я нарушу договорённости, чтобы прибрать к рукам всё, чем я владею. А если я облажаюсь в особо крупных размерах, то он заполучит ещё и Асино наследство.

«Не Асино», — услужливо шепчет совесть, и я до хруста сжимаю челюсть.

— Так что там с принцесской? Тебе ещё не надоело подтирать ей сопли? Ты же никогда не любил детей, — с усмешкой спрашивает Гузель.

— Выросшие девочки теперь совсем не дети. — говорю, чтобы позлить её. — Особенно, когда стараются угодить своему мужчине.

— Я расскажу отцу, что ты забавляешься с девчонкой, наплевав на обещание!

— Это просто игра слов. Несмотря на то, что Ася очень сочная и аппетитная, она будет оставаться невинной до самой свадьбы, — поддразниваю женщину. — Именно такой и был уговор.

— Нет, Богдан. — со злостью говорит Гузель. — Ты взял на себя ответственность…

— Гузель, неужели ты думаешь, что я хоть на одно долбанное мгновение упускаю это из памяти? — устав от этого разговора и шуток, я убираю с лица намёк на улыбку, и она сжимается. — Я всегда и всё помню. До самых мельчайших подробностей. Если я сказал, что позабочусь о девчонке, так тому и быть.

— Надеюсь, ты облажаешься, — тихо бросает мне, откатываясь в сторону дома, — нужно было утопить её в луже, как котёнка, зря ты не согласился, Богдан. Твоя мягкость делает тебя слабым и зависимым, и когда девчонка умрёт, тебе снова придётся переживать тот кошмар…

— Закрой свой рот, — медленно говорю ей. — Ася будет жить долго. Возможно, даже вполне счастливо. А я позабочусь об удовлетворении всех прихотей вашей паршивой семейки.

Коляска Гузели вязнет в земляной жиже, и мне бы просто оставить её, вернуться к берегу, к спиннингу, отключить все мысли, но я подхожу к бывшей жене, крепко обхватываю рукояти коляски и протаскиваю через грязь и траву до самого домика, завожу по пандусу на террасу и только там оставляю женщину в одиночестве.

2002 год.

Жена, навязанная мне против воли, раздражает до белого каления. Зудит и зудит над ухом, даром что воспитывали её в лучших традициях, чтобы была мне верной и послушной соратницей.

— Богдан, пожалуйста, давай быстрее!

— Гузель, ты не видишь, какой дождь лупит? Если нас занесёт, я могу не справиться с управлением на такой мокрой дороге.

— Мне страшно, Богдан! Что, если я его потеряю?

Я закатываю глаза. Ну не идиотка? Она что же, реально думает, что залетела после первой брачной ночи и беременна прям вот так сразу, спустя почти три недели?! Невольно закрадывается в голову мысль, а не впарил ли мне Хасан бракованный товар? Восстановить девственность — дело плёвое. Пожалуй, лучше показать её своему специалисту. И если я узнаю, что срок беременности выше ожидаемого, то…

Я не успеваю додумать эту мысль.

— Богдан! — верещит Гузель. — Он едет прямо на нас!

Многотонная фура, потерявшая управление, несётся на всех парах по встречке, мне в лоб, и я резко выкручиваю руль в противоположную сторону, вдавливая педаль тормоза в пол. Но что-то идёт не так. Педаль мягко продавливается, не оказывая никакого сопротивления, и моя тачка на полном ходу летит в лесок. Первое время я ещё пытаюсь как-то контролировать этот процесс, но я бессилен как-либо исправить ситуацию — наткнувшись на непреодолимое препятствие на пути, машину швыряет на крышу, а потом дважды перекатывает на бок.

Через кровавую пелену я отыскиваю взглядом Гузель и пытаюсь выбраться. На удивление, я не чувствую боли, скорее всего, действую чисто на адреналине.

Меня подгоняет запах тлеющего пластика — въедливый, химический, удушливый. А стоит мне только выбраться на сырую траву, как из-под крышки капота начинает валить густой чёрный дым. Языки пламени, что вырываются наружу из-за покорёженного металла, не останавливают моих попыток освободить из железного плена Гузель.

Даже её ужасный вид, залитые кровью лицо и грудь не в силах меня остановить. Я не хочу сдаваться, просто не могу. Голыми руками раздираю стёкла, металл и пластик, но всё равно оказываюсь медленнее огня.

Чувствую, что времени мало. Гузель приходит в себя от чувства от жара, касающегося её тела, и истошно орёт.

За несколько секунд до взрыва я, наплевав на осторожность и все её повреждения, тяну женщину через раскуроченное своими силами отверстие, подальше от объятого пламенем автомобиля.

Я уверен, ничего непоправимого, кроме смерти, не может случиться с человеком. Главное, что она жива!

Наши дни.

Когда с рыбалкой на сегодня покончено, мы с Русланом запекаем богатый улов на гриле и ведём неспешную болтовню ни о чём. Мне даже удаётся немного расслабиться и забыть о чёртовой Асе, которая полностью завладела моим разумом.

Но её имя то и дело всплывает в разговорах за ужином. Сам Хасан проявляет чрезвычайный интерес к девчонке, что никоим образом не устраивает меня. Но предел наступает на конкретной фразе:

— Во времена нашей с твоим дедом молодости, Богдан, в спорных ситуациях всегда пользовались правом первой ночи.

Старик смотрит на меня свысока. Что, мол, на это скажешь, приятель?

— Я уверен, что наш случай и близко не подходит под вышеупомянутую характеристику как спорный. — заявляю я ни секунды немедля. — И чёрта с два я позволю кому-то прикоснуться к своей жене.

— Фиктивной жене, — напоминает Хасан.

— После того, как я консумирую брак сразу после официальной части, Ася станет моей женой и только моей проблемой, — твёрдо заявляю им. — Ни до, ни после этого момента я не позволю никому и пальцем коснуться девушки.

— Это если я сочту, что ты сдержал слово. — говорит тихо Хасан.

— Я принесу чёртову простынь и заключение гинеколога.

Хасан смеётся, закидывая голову назад.

— Мальчик мой, я тебе прямо сейчас могу нашлёпать сотню заключений, что Гузель чиста как дева Мария! А поставить на простыни пару пятен крови и вовсе труда не составит.

— И что вы предлагаете? Снять на камеру хоумвидео и выслать вам почтовым голубем? — цежу сквозь зубы.

— Боюсь, что Руслану придётся приглядеть за тобой, Богдан.

— Приглядеть? — переспрашиваю в полном неверии. — Свечку держать будет? — и тут же поворачиваюсь к самому Руслану. — Племянницу свою разглядывать собрался?

Вскакиваю из-за стола, не в силах больше выдержать всё это. С меня довольно! Старый маразматик уже не знает, куда направить свою энергию.

— Сядь, Богдан. — говорит Хасан холодно и резко. — Ты сам знаешь, что мы не можем рисковать всем из-за твоей слабости к этой девке.

— Нет никакой слабости, — стискиваю челюсть.

— Тогда и вовсе не проблема, — довольно кивает мужчина. — Никто в твою спальню заходить не будет, просто со стороны послушает, чтобы всё прошло, как надо.

Ещё несколько дней я провожу здесь, пытаясь убедить Хасана, что всё и так пройдёт, как надо. Или же убедить Руслана, что я сижу на слишком плотном крючке и собираюсь сдержать слово.

Но Руслан слишком трусоват, чтобы воспротивиться воле Габбаса. Есть у меня нехорошее предположение, что это проделки Гузели. Иначе откуда вдруг у её отца зародились сомнения относительно моих планов?

Я чувствую себя связанным по рукам и ногам. Хлопнуть бы Хасановых, да Руса заодно. Вот прямо сейчас, притопив тела в болотах. Какова вероятность, что кто-то обнаружит их на закрытой частной территории, пока вода, рыбы и бактерии не сделают своё?

Я уверен, что нет ничего невозможного. Но за Хасаном большая семья, которая непременно отомстит, а за моей спиной — Ася, мать, сестра. И я не могу рисковать ими. Должен быть другой выход. Я уверен, что рано или поздно его отыщу.

Перед самым отъездом я обнаруживаю Гузель на террасе.

— Торопишься к принцесске? — не глядя бросает она.

— С какой стати? — усмехаюсь в ответ.

Самому себе никогда не признаюсь, что скучаю. Кроме нескольких сдержанных разговоров по телефону и одного сообщения от Аси за эти дни не было больше ничего.

— Скажи, что ты чувствуешь, Богдан, когда целуешь жалкое подобие своей любимой женщины?

— Чувствую, что ты лезешь со своим бредом не в своё дело.

— Ты представляешь на месте девчонки её мать? — не унимается та.

— Я представлял её мать на твоём месте, — огрызаюсь в ответ.

Она хмурится и переводит тему:

— Отец сказал тебе, что мы приедем на свадьбу? Все мы.

— Да. До свадьбы останетесь здесь или тоже вернётесь в Москву?

— Нет, мы будем в новом доме, — она показывает рукой направление. — Отец всё-таки выкупил ту усадьбу, о которой грезил. Почти закончен ремонт первого этажа. На втором пока ведутся восстановительные работы…

— Отличная новость, — сухо киваю ей.

Надеюсь, Хасан отвлечётся на новую игрушку и забудет обо мне. Забудет об Асе. А большего мне не надо.

Поздним вечером я возвращаюсь домой и первым делом просматриваю документы, что скопились за время моего отсутствия. Хочется разгрести все дела до выходных, потому что у меня имеются некоторые опасения насчёт честности Хасанова. Мне нужно будет неусыпно приглядывать за Асей в день свадьбы. Если он не сдержит слово… Он разрушит всё. И эту нежную, хрупкую девушку в первую очередь.

Оставшиеся дни я погружён в работу. Уезжаю рано, возвращаюсь поздно. На периферии сознания знаю, что Ася ездит на учёбу и в больницу к Агриппине, но мы редко пересекаемся, даром что живём в одном доме.

Поэтому я рад наступлению утра субботы. Ещё до завтрака врываюсь в спальню Аси, где над ней колдуют парикмахер и визажист, и прошу оставить нас.

Ася поднимается мне навстречу.

На ней красивое бельё, чулки на кружевной резинке, фата.

— Богдан, это плохая примета — видеть невесту перед свадьбой, — тихо говорит мне.

— К чёрту! Я хотел увидеться до выезда.

— Так хотел, что пару дней игнорировал моё существование? — в её голосе звучит обида.

— Я занятой человек, Ася. Я не могу просто сидеть возле тебя.

— Ты мог просто прийти и поспать со мной, и я бы знала, что тебе не всё равно…

— Ася… — выдыхаю я, разом теряя волю и жалея, что пришёл.

Она пересекает расстояние между нами и прижимается ко мне изо всех сил.

— Неужели я прошу так много, Богдан? — тихо шепчет она.

— Для меня — несоизмеримо.

— Когда мы вдвоём, Богдан… Ты ведь можешь быть мягче, нежнее. Когда ты ласкаешь меня, Богдан, ты именно такой. Я знаю, я чувствую это. Ты можешь, Богдан…

— Я не могу, куколка, — встряхиваю её, отстраняя от своего тела. — Я не знаю нежности. Я привык брать, а не давать.

— Но со мной ты другой, — смело возражает чертовка. — Ты даёшь мне так много, Богдан! И тебе нравится это? Нравится?

Ася снова льнёт ко мне, скользит сухими губами по лицу, отыскивает мои губы. Я живой. Я — мужик. Как это может не нравиться здоровому организму?

— Я не прошу твоей любви, — тихо говорит Ася, когда я уже совсем не настроен на разговоры. — Просто будь со мной нежнее и уделяй мне чуточку своего времени. Пожалуйста.

Она прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня шоколадом глаз. В них и мольба, и невысказанное обещание быть покорной.

— Сегодня будет трудный день, — ухожу я от ответа. — Собирайся.

— Сегодня будет лучший день, — летит мне в спину, когда я закрываю дверь её спальни.

Надеюсь, ты не разочаруешься, куколка.

К отелю, где пройдёт торжество, мы приезжаем в разных автомобилях. Все гости и регистратор уже на месте. Ася сразу бросается к бабушке и практически не отходит от неё до начала церемонии.

Я стараюсь не смотреть в её сторону. Чувства, которые наполняют меня, я хочу попросту игнорировать. Не желаю их испытывать. Не могу допустить, чтобы кто-то прочитал их в моём взгляде, направленном на девушку. Потому что я знаю, что все явились сюда с одной целью — уличить меня во лжи и снова разрушить мою жизнь.

В своём белом платье Ася похожа на огромную и вкусную зефирину, которую я отчаянно хочу сожрать. Голод, порождаемый этой чёртовой девкой, разъедает внутренности. Я пуст, всего лишь оболочка человека, который пытается найти баланс между всеми гранями своего существования.

Я напряжён. Весь долбанный праздничный вечер, когда на моём пальце тяжелеет увесистое колечко, такое же, как поблёскивает на пальце у Аси, я могу думать только об одном. О предстоящей ночи.

И чем ближе этот час, тем мрачнее я сам. Ася, ничего не знающая о нависшей угрозе, даже умудряется веселиться. Это её день. Это всё ей к лицу.

Она подбегает ко мне и крутит бёдрами, двигаясь в ритм играющей музыки.

— Потанцуй со мной, Богдан!

— Я не танцую, куколка, — отмахиваюсь от неё.

— Ну, раз ты не танцуешь, я потанцую с твоей женой, — возникает поблизости Руслан.

Ася замирает. Смотрит на меня нерешительно, а Руслан тянет к ней свои руки.

— Неужели не уступишь один танец с родственницей? — поддевает меня.

Я медленно поднимаюсь.

— Не раньше, чем заберу её первый танец в статусе моей жены.

Подхватываю Асю и увожу в центр зала. Мгновенно все взгляды направлены на нас. Ася прячет своё смущённое лицо у меня на груди, и я обхватываю её руками. Хотел бы я оградить девочку от хищных взглядов нежеланных гостей, для которых и устроено это шоу, но нужно перетерпеть ещё недолго, и всё закончится.

В конце нашего ритмичного покачивания на месте, Ася поднимает на меня взгляд. В её глазах застыли слёзы, и она тянется ко мне губами. А я перехватываю внимательный взгляд Хасана.

— Не сейчас, Ася, — грубо говорю девушке, и ухожу, оставляя её одну.

Мне нужна короткая передышка. Я выхожу на свежий воздух, расслабляю узел галстука. Вижу Гузель и направляюсь к ней.

— Ты думаешь, хоть для кого-то в этом ресторане остались в тайне твои чувства к ней, Богдан? — громко говорит она.

— Нет никаких чувств, ты сбрендила, — я подхожу ближе. — Точнее, есть только одно — моя ненависть, которая с годами лишь усилилась.

— Утешай себя и дальше, — смеётся она. — Когда ты поймёшь, что уже слишком поздно…

— Угомонись, башка уже трещит.

— Ты просто волнуешься, — улыбается понимающе Гузель. — Это нормально. Уверена, ты прав и девочка возненавидит тебя. Достойное искупление, на мой взгляд.

— Иди к чёрту, — бросаю глухо и удаляюсь сам.

Возвращаюсь в зал и вижу, как Самойлов отплясывает с моей маленькой женой. Чёртовы руки Руслана лежат непозволительно низко для хренпоймикакого дяди и совершенно непотребно — для абсолютно левого мужика, танцующего с чужой женой.

Танцующего с моей женой!

Размашистыми шагами я пересекаю зал и выхватываю руку Аси, грубо перетягивая её на себя.

— Довольно танцев, кукла. Попрощайся с бабушкой, нам пора.

Ася сжимается от резкого тона моего голоса, но не перечит. Я почти благодарен ей за это.

Когда она скрывается с глаз, Руслан, криво усмехаясь, протягивает мне ключ от номера.

— Это люкс, само собой. Я буду в соседней комнате. Не волнуйся, заглядывать не собираюсь, только послушаю, чтобы ничего наигранного не произошло. Хасан так решил.

— Больные ублюдки, — я сплёвываю ему под ноги и отыскиваю в толпе новоиспечённую супругу.

Нужно просто покончить с этим побыстрее и постараться не слететь с катушек окончательно.

20. Ася

От того, как Богдан громко хлопает дверью за моей спиной, я вздрагиваю. То ли дело в самом торжестве, то ли — во всех этих незнакомых людях, а может и вовсе дело в том, что Богдану пришёлся не по нраву мой выбор, ведь он становился мрачнее с каждым мгновением праздника.

Я не решаюсь заговорить. Молчаливо взираю, как мужчина, скидывая пиджак и развязывая узел галстука, запахивает плотные шторы, рыскает по номеру, разглядывая внимательно каждую щель, зачем-то включает и выключает огромный телевизор… Закончив со своим хаотичным досмотром, он наполняет до половины бокал с толстыми стенками коричневатой жидкостью из бутылки, которую прихватил со стола ресторана, и жадно хлебает, словно компот.

— Ты злишься на меня? — решаюсь заговорить и даже делаю шаг к мужу навстречу.

С ума сойти! Я стала женой! Прямо сейчас, в этом белом платье, в этой фате, с золотым колечком на пальце, я его жена.

— Давай ты просто помолчишь, куколка? — глухо отзывается Богдан.

— Значит, злишься, — скорее для себя, чем для него киваю я.

— Чёрт возьми, Ася! Ты можешь хоть раз сделать то, что я прошу?!

От его крика я сжимаюсь, а когда он резко поворачивается, я вижу его решительный взгляд, тёмный, мрачный и пугающий, и жалею, что вообще раскрыла рот.

Твёрдой поступью Богдан подходит ко мне и хватает за плечи, грубо разворачивая к себе спиной, буквально срывает шнуровку корсета, и платье падает к моим ногам.

Мужчина проводит подушечками пальцев по моей спине, целует шею. В этом поцелуе нет ни страсти, ни ласки, ни нежности. Даже похоти нет. Какое-то равнодушие и холодность.

Так же грубо Богдан разворачивает меня лицом к себе. Как куклу. Меня трясёт от страха. Я не понимаю, что он делает. Почему именно сегодня, именно сейчас всё иначе? Почему я не чувствую этой безумной искры страсти между нами? Почему он не зажигает меня, а просто монотонно тянет вниз резинку белья, избегая прямого взгляда в мои глаза?

Следом за трусиками он щёлкает замочком бюстгальтера, и тот падает на пол. Шершавые ладони коротко очерчивают окружность груди, поигрывая с твердеющими от прохладного воздуха сосками, и я не выдерживаю:

— Поцелуй меня, Богдан.

Он вздрагивает, как от удара. Я вижу, сколько сил у него занимает, что он пытается не смотреть мне в глаза, и не понимаю почему. Разве нам было плохо вместе те пару-тройку раз? Разве сейчас что-то изменилось? Ну кроме самого очевидного…

— Ты жалеешь, что женился на мне, Богдан? Из-за этого ты больше не хочешь… — я не успеваю произнести до конца фразу, как мужчина затыкает мне рот поцелуем, грубым, необузданным, на грани какого-то непостижимого отчаяния, безграничной безысходности и злости.

Он подталкивает меня в сторону роскошной кровати королевского размера до тех пор, пока я не упираюсь в неё ногами и не валюсь на спину. Сам он, не отрываясь от моих губ, падает следом, нависая надо мной.

Одной рукой скользит вдоль рёбер до бедра и ныряет ко внутренней его стороне. Почувствовав его пальцы на сокровенной плоти, я пытаюсь расслабиться. Уверена, сейчас он сделает всё как надо. Сделает мне приятно, так, чтобы я забыла своё имя, чтобы забыла обо всём на свете и желала лишь одного — чтобы он присвоил меня себе.

От натиска его губ я задыхаюсь. Лишь крошечные глотки воздуха, который я пытаюсь вдохнуть, стоит лишь ему оторваться на жалкие миллиметры перед тем, как он снова жадно припадает ко мне.

В его действиях я распознаю малую толику безумства, когда мужчина торопливо расстёгивает молнию, скрывающуюся под отутюженным гульфиком его брюк.

Я не готова. Я просто знаю это. Мне мало секундных касаний его пальцев.

Богдан отстраняется на короткий миг, стягивая резким движением брюки с боксёрами и высвобождая свою каменную плоть из заточения.

Не смея отвести взгляда, я смотрю, как крупная ладонь проходится по всей длине, чуть сжимая и оттягивая её вниз, по направлению ко мне, приставляя обжигающую твёрдость к самому центру моих разведённых по обе стороны от его тела ног.

— Богдан, — от страха мой голос садится, и я еле слышно шепчу снова: — Богдан, пожалуйста… Будь со мной нежным…

Мужчина замирает на краткий миг, но не поднимает своего взгляда. Я не понимаю, почему он так себя ведёт. Не понимаю!

Мягко касаюсь ладонями его лица и глажу.

— Пожалуйста, Богдан… Пожалуйста… Посмотри на меня… Посмотри… Это же я, Ася… Твоя куколка… Я знаю, что ты можешь сделать это… как-то иначе… Чтобы мне было приятно… Тебе же нравится это, Богдан… Ведь нравится?

Наконец он поднимает на меня взгляд, и я вижу в нём агонию. Он склоняется ниже к моему лицу и снова нападает на мой рот своим алчным поцелуем, не давая возможности ни говорить, ни дышать.

Его рука порхает надо мной, касаясь то сосков, то изнывающего клитора, но нигде не задерживается на достаточное время, пока я, не переставая ни на миг, глажу его лицо и волосы.

Напрягаюсь, когда его палец ныряет в девственный вход, проверяя готовность. «Мне мало, мало, почему ты так торопишься, Богдан?» — хочется сказать мне, но его поцелуй лишает этой возможности. Мне кажется, что мужчина и сам понимает, что я просто физически не могу его принять, и усерднее работает своими пальцами.

Весь жар спускается книзу. Туда, где словно заведённый Богдан творит со мной нечто невообразимое, заставляя агонизировать, выгибаясь дугой навстречу таким желанным прикосновениям.

Мне хочется, чтобы мужчина довёл меня до самого края пропасти и бросил в пучину оглушающего удовольствия, и он снова читает мои мысли. Ловкими касаниями высекает стоны моего пламенного наслаждения, торопливо проглатывая их в поцелуе.

Кажется, он что-то говорит. Это звучит как: «Тише, тише!», но я больше не владею собой. Волны экстаза растекаются по моим венам, струятся по всему телу от центра моего мироздания.

Я чувствую лёгкость, уже знакомую и пьянящую, чувствую дрожь, расползающуюся от его пальцев, чувствую головокружение… и давление…

Богдан обхватывает руками мои ягодицы, притягивая к себе. Наверно, мне должно быть страшно, но я цепляюсь пальцами за его плечи и стону в его рот.

Я готова. Я хочу этого. Я не хочу думать, что будет дальше. В это мгновение я полностью вверяюсь ему.

Выгибаю спину, облегчая доступ.

Всхлипываю от короткой вспышки боли, когда он врезается в моё тело.

Задыхаюсь под силой таранящих ударов плоти об плоть.

Он рычит, стонет, кусает мои губы.

То ускоряется, то замедляется, не переставая меня целовать.

Раз за разом растягивает под свой объём, пока не замирает, пульсируя где-то внутри меня. И только тогда прекращает целовать. Смотрит мне в глаза, восстанавливая дыхание.

— Теперь ты моя, — тихо говорит Богдан, покрывая моё лицо поцелуями.

«Его, его, его», — выстукивает моё сердце.

Он смещается, покидая моё тело, хорошенько осматривает причинённый ущерб и хмурится.

— Ступай в душ, Ася. Я приберу беспорядок.

21. Богдан

Сжав в руке чёртову простынь, я тяжёлой поступью приближаюсь к двери в соседнюю комнату нашего люкса, обнаруживаю там Руслана и направляюсь прямо к нему. Держать себя в руках мне удаётся из последних сил, но, подойдя вплотную, даже не пытаюсь сдерживать себя.

Смятая простыня летит на пол, когда я, замахнувшись размашисто, бью прямо, несколькими выверенными ударами кроша в месиво его улыбающееся лицо. Когда он валится на пол, хватаю его за шкирку, подбираю долбанную простыню — чтоб её! — и волоку Руслана по полу до номера, где меня ждёт Хасан.

Кидаю Самойлова кулем к ногам Габбаса, а сверху швыряю простынь.

— Приблизитесь к моей жене, башку оторву, — сплёвываю под ноги, прямо на корчащегося в крови Руса. — Ты меня знаешь, Хасан. Я не любитель сотрясать воздух. Держись от моей жены подальше, и я позабочусь обо всех наших договорённостях. Ты получишь долю наследника, но только на моих условиях.

2002 год.

Размашистыми шагами разрезаю плоскость больничного коридора, пока Гузель пытаются вытащить с того света. Ситуация осложняется обильными кровопотерями.

Выкидыш. Чёртов выкидыш. Практически двенадцатинедельный плод.

Я поверить не могу, что эта курва действительно нагуляла сопляка, которого успешно пристроили мне в руки вместе с его шлюховатой матерью.

Все бабы одинаковые! Никому веры нет. Каждая ищет выгоду — в постели, в браке, даже в гребанных семейных традициях, или же, скорее, в их отсутствии. Маша Миронова прыгнула в койку к Дубравину и нагуляла приплод, чтобы избежать трудностей с семьёй жениха (то есть, меня) при тех же финансовых выгодах, Гузель Хасанова прыгнула в койку к какому-то ушлёпку и нагуляла приплод, чтобы воспротивиться воле отца, браку ради слияния кровавого бизнеса, противного мужа. Всё одно. Просто оболочка разная.

Как же меня всё это достало! Отныне ко всем бабам у меня будет и отношение достойное — потреблять, млять. Просто потреблять этих продажных шкур. Больше никогда в моей жизни не будет женщины, что проникнет мне под кожу и завладеет моим разумом.

От тяжёлых раздумий меня отрывает Хасан.

Он подлетает ко мне, хватая за шкирняк.

— Ты, дебил, какого чёрта натворил? Ты какого чёрта мою дочь чуть не прикончил? Да я в порошок сотру всё, что тебе дорого! Ты умоешься кровью своей семьи, девки своей подзаборной…

С силой отшвыриваю его от себя, и грузное тело тестя врезается со всей дури в стену. Пока Хасан хапает ртом воздух, я надвигаюсь на него и с лёгкостью отрываю от пола, припирая к стене.

— И пальцем не тронешь никого из моих близких, папаша, иначе все узнают, что ты опозорил честь своей семьи и подсунул Тагоевым гулящую девку, которая заимела приплод задолго до свадьбы.

— Да быть такого не может! — краснеет тот извиваясь. — Ну Серёга, паскуда мелкая…

Я заливаюсь хохотом, отпуская Габбаса. Ай да Дубравин, ай да сукин сын! Наш пострел везде поспел! Всех моих женщин пометил своим ублюдочным семенем.

— Ты же не расскажешь никому, Богдан? Дело-то семейное… — тихо говорит Хасан в мою удаляющуюся спину. Представляю, какой невообразимый водоворот эмоций сейчас захлестнул того, кто не привык просить.

Я ничего не отвечаю. Прямо сейчас я не хочу пачкать руки об эту дрянную семейку.

Всё, что мне необходимо, это найти какую-нибудь шмару и вытрахать весь негатив.

Наши дни.

Габбас улыбается с лёгким прищуром.

— Жену, значит? Ну-ну. Не заиграйся, Богдан, в счастливую семейную жизнь.

— Я сделал то, что нужно, — говорю безразлично, — можешь так и передать. Всё остальное — не твоё долбанное дело. Слово я сдержу, претендентов на долю Дубравина не будет. Не пытайся всунуться в мой дом, не устраивай липовых проверок, не подсылай своих казачков. И убирайся с моего чёртового торжества вместе с этим куском дерьма.

Я сам обрываю наш разговор. В противном случае, выдержка треснет по швам, и я вполне могу хлопнуть его прямо сейчас. Проще уж отсидеть, чем ждать его хода. Да только вот я не уверен, что его семья не продолжит докучать Асе в моё отсутствие.

Ася-Ася-Ася… Чёртова Ася!

Как заезженная пластинка звучит в моей голове её просьба.

«Пожалуйста, будь со мной нежным.»

И хочется в лепёшку расшибиться, чтобы исполнить. Даже если не знаешь ни черта о нежности. Даже если это последнее, что тебе нужно. Даже если это самоубийство.

Я сижу в опустевшем ресторане и глушу одну за другой. Виски разливается по горлу жидким янтарём, придавая приятное онемение во всём теле, отключая долбанные воспоминания, искажённые знанием, что наши самые сокровенные моменты стали достоянием общественности.

Нужно было придерживаться плана. Сделать всё быстро и чётко. Но грёбанная Ася со своими мольбами заставляет меня переступать через себя, через все стремления облегчить жизнь, сделать всё правильно.

К чёрту! Просто к чёрту!

Теперь, когда у Хасана нет подозрений относительно моей честности, я уверен, мне удастся держаться от Аси на расстоянии. И лучше начать прямо сейчас.

Я удобнее перехватываю пузатую рюмку, беру за горлышко бутылку и иду прямиком в номер Элеоноры.

Долблю по двери. Раз. Два. Три. Слышу приглушённые шаги.

— Богдан, ты?

— А ты спросонья совсем нихрена не соображаешь?!

— Проходи, — догадывается она распахнуть дверь шире, и я вхожу, сразу устраиваясь в кресле рядом с кофейным столиком. — Я не ожидала… что ты решишь навестить меня сегодня.

Она торопливо распускает шнуровку на своей сорочке, оголяя сиськи, и я закатываю глаза.

— Я рассчитывала, что так и выйдет и эта целка надолго тебя не завлечёт, — женщина приближается, соблазнительно облизывая губы и смыкая пальцы на сосках.

— Эль, не гони. Ты же не настолько тупая, чтобы всерьёз рассчитывать на то, что меня может не удовлетворить моя молодая и горячая жена? — мне даже самому смешно от этого нелепого предположения, и я смеюсь в голос. В какой реальности такое вообще возможно?

— Зачем же ты пришёл, Богдан? Разве не должен сейчас оттачивать своё мастерство, трудясь в супружеской койке?

— Сделай мне билет на самолёт. Любой город с моим филиалом. В самое ближайшее время.

— Что же ты, Богдан, бежишь от своей молодой и горячей жены? Уже кольцо прибивает к земле невыносимой тяжестью?

— Не твоё грёбанное дело! — рычу сквозь зубы, покручивая кольцо по кругу. — Давно пора заняться делами. Вечные нестыковки в отчётностях и отсутствие части счетов меня порядком заколебали.

Неожиданно мне чудится, что кольцо впивается в мою кожу, обжигая своим теплом, и я стягиваю его.

— Да запахнись ты ради всего святого! Смотреть тошно, — я со звоном опускаю кольцо на столик и хлебаю виски прямо из горла.

— Ты изменился, Богдан, — протягивает Элеонора, наконец возвращая на место шнуровку. — Когда тебя перестал интересовать секс?

— Меня интересует секс, — снова смеюсь я. — Меня не интересуешь ты. Закажи билет и вызови водителя, ладно? Я так устал, Эля… Так устал…

Конечности приятно покалывает, а с губ не сходит улыбка. Я просто чертовски пьян. В голове приятная каша, но, главное, что она заполонила мысли о том, о чём я отказываюсь думать.

Сколько я не пил? Млять, уже лет пятнадцать? Идиот, просто идиот. Это определённо прекрасный способ уйти от реальности.

Покачиваясь и смеясь, я добираюсь до двери, перекатываюсь в коридор, нахожу номер люкс.

Падаю рядом с Асей, сгребая в охапку её сочное тело, укутанное в халат. Кажется, я забыл прислать горничную и на постели так и нет простыни, но это совершенно меня не смущает.

— Куколка, ты спишь? Ну и спи, — бубню себе под нос. — Я ещё никогда так не любил ошибки, как сейчас, знаешь? Я рад, что ты тогда родилась. Самая лучшая ошибка. Восхитительная. Идеальная. Я просто чёртов везунчик, что ты оказалась такой классной девчонкой.

Утыкаюсь лицом в её шею и прикрываю глаза лишь на миг, потому что хочу ещё немного просто полежать рядом с Асей, чувствуя её тело в своих руках. Мне вдруг хочется поговорить, всё равно о чём, или просто поцеловать её губы. Но я слишком устал, да ещё и алкоголь окончательно вырубает меня.

Снится мне какая-то чушь. Луч света вырывает из темноты покорёженный металл, разбитые осколки стекла, окрашенные кроваво-красным, на примятой траве лежит в неестественной позе женская фигура. Платье, вязанная кофта с крупными круглыми пуговицами, большой живот.

Но всё должно быть не так! Платье, вязанная кофта с крупными круглыми пуговицами, в руках свёрток с новорождённым ребёнком…

Но тут, в моём кошмаре, Маша Миронова не держит в руках свою дочь. Под её окровавленным платьем топорщится живот.

Я подхожу к девушке, медленно опускаюсь на колени — прямо на сырую землю, осторожно провожу по её лицу кончиками пальцев, и веки, задрожав, открываются. Разрывая в клочья мою душу, наполняя сердце невыносимой болью, на меня взирают стекленеющие глаза цвета молочного шоколада.

— Богдан, — из последних сил шепчет Ася.

Меня сотрясает. Словно я рыдаю как дитя малое. Но это что-то другое.

— Богдан, — снова повторяет Ася. — Всё хорошо, Богдан. Это просто дурной сон.

Распахиваю глаза и натыкаюсь на беспокойный шоколадный взгляд. Тону без единого шанса на спасение. Ася хмурится, проводит ладонью по моему лбу, и я перехватываю её руку, поднося к губам.

— Всё в порядке? — спрашиваю у девушки, подразумевая сразу всё.

— Да, — кивает она и краснеет.

Восхитительный румянец заливает всё до самых кончиков ушей. Ася смущённо отводит глаза в сторону. Я целую ладонь, запястье, поднимаюсь выше, до самого локтя, и притягиваю девушку ближе. Губы к губам.

— Там тоже всё в порядке? — интересуюсь тихо, скользя рукой под халат.

— Да.

— Это хорошо, — резко переворачиваюсь, подминая под себя её тело.

Халат распахивается, открывая чарующий вид на тонкие выпирающие ключицы, округлую грудь, идеальные розовые соски, напряжённые и сморщенные, плоский живот, идеальную розовую киску, тугую и узкую.

Покрываю поцелуями её лицо, минуя губы, веду языком по шее, обвожу ключицы по кругу, слегка прикусывая, пробегаюсь по мягким вершинам груди до самых соблазнительных и манящих её центров.

Щёлкаю языком по сладкой горошине, и Ася выгибается навстречу моему рту. Какая же она фантастическая! Мне хочется снова и снова вкушать её соски, эти маленькие адские ягоды, запретные плоды искушающего удовольствия, от которого я зависим. И нет силы, кроме моей собственной воли, способной удержать меня.

Я желаю насладиться ею. Той, о ком я грезил столько ночей. Той, которую предвкушал. И даже самые смелые мои мечты и близко не стояли рядом с обрушившейся реальностью.

Раньше я думал, что получу рабыню. Жену, которую воспитаю через слёзы и боль, научу быть верной, послушной, покорной, отзывчивой. Памятуя о том, кто она есть, я и не предполагал, что впервые в жизни судьба решит подкинуть мне подарок.

Вместо орущего свёртка в руках умирающей в страшной аварии женщины — моей любимой женщины, вместо ненавистного младенца, разрушившего мою жизнь, вместо ребёнка, которого и существовать было не должно, вместо грёбанного недоразумения, фатальной ошибки, насмешки самого Всевышнего, передо мной предстала Ася.

До сумасшествия отзывчивая. Способная ученица. Страстная, сексуальная, заводная. В меру покорная. Несмотря на дерзкий язычок, пробелы в воспитании, скверные замашки. Довольно послушная. Исполнительная, старательная, смышлёная малышка.

И, я надеюсь, предельно честная и верная. В противном случае всё прочее меркнет.

Я не пожелал бы иной, даже если бы не знал о её существовании. А теперь я просто погибаю от шквала обуревающих меня мыслей и чувств, но одно я знаю, как дважды два: решение спасти того орущего младенца от смерти было самым правильным в моей жизни.

Потому что Ася должна жить. Потому что рядом с ней я и сам чувствую себя живым. Поэтому я, как и восемнадцать лет назад, должен сделать всё, чтобы защитить её от прошлого, до которого мне теперь нет дела.

— Пожалуйста, Богдан… — шепчет Ася, извиваясь от моих прикосновений. — Пожалуйста, Богдан, будь со мной нежным…

Пока она стонет, кусая губы, я снова медленно возвращаюсь к её лицу. Приставляю распирающую плоть к истекающему соками лону и смотрю в её шоколадные глаза. В прямом и честном взгляде нет ни капли сомнений или страхов. Прямо сейчас, в это мгновение, она мой равнозначный партнёр.

Несмотря на свой юный возраст, Ася вовсе не ведёт себя как взбалмошная девица. Или просто я готов многое спускать ей с рук? Чёрт, да я запутался.

Просто запутался в том, что чувствую по отношению к ней, ставшей как-то незаметно центром моей новой вселенной, заполонившей все мои мысли. Долгие годы я ждал, что мне будет легко заставить себя вершить правосудие, но вот она здесь, и мне не хочется сражаться.

Ничего не имеет смысл. Пусть прошлое катится ко всем чертям! Прямо сейчас я готов поверить, что она была создана специально для меня. Вылеплена из безумных желаний, из сказочных снов, из несбывшихся надежд и разрушенных ожиданий.

Моя. Идеальная.

— Наверно, будет больно, — предупреждаю её, надавливая сильнее.

— Я готова, Богдан, — кивает в ответ, и я не жду больше ни единого мгновения.

Ловлю губами болезненный вскрик. Целую глубоко, стараясь стереть эту боль. Постепенно она расслабляется от размеренных толчков и моих поцелуев, достаточно для того, чтобы я мог двигаться чуть быстрее и жёстче, не боясь причинить боль.

Мне нравится, очень нравится проникать в её тело на всю длину, жадно улавливать малейшие перепады в её настроении, вслушиваться в лёгкие стоны, переходящие в гортанные крики, когда мои толчки достигают нужной цели.

От каждого греховного сжатия узкой пульсирующей плоти вокруг меня я возношусь чуть ближе к небесам. А когда терпеть уже просто нет сил, я резко выныриваю из её влаги и помогаю себе рукой, извергая потоки семени прямо на её живот.

Ася тяжело дышит ртом, удивлённо смотрит, как я вытираю краем одеяла её кожу.

— Нам же не нужны последствия, — поясняю для неё.

Мне чудится проскользнувшее в самой глубине её глаз разочарование, которое неожиданно ударяет по мне.

— Куколка, я хочу, чтобы ты понимала…

— Я понимаю, Богдан, — она закусывает губу, сдерживая слёзы.

Да ничего ты не понимаешь, — хочется возразить мне.

А я не могу объяснить. Всё, что мне остаётся, это только удерживать Асю от знаний, что её судьбу — равно как мою — решила кучка зажравшихся мудаков. И, глядя на неё, я понимаю, что попробую перевернуть весь этот грёбанный мир, лишь бы она никогда не столкнулась с этой правдой.

После душа мы спускаемся на завтрак. Ася беспечно болтает, а я слушаю и верю, что мы справимся. Это же не может быть так сложно, верно? Разве я не могу быть чуточку лучше, чтобы она была счастлива? Чтобы улыбалась вот так вот?

Залюбовавшись Асей, я позволяю себе расслабиться, а зря.

Приняв подобие решения, выбрав Асю, я выпускаю из вида то, о чём мечтал всего несколько часов назад. Убраться подальше? От неё? Я, вероятно, спятил!

Но механизм, запущенный моей импульсивностью, срабатывает против меня.

С целеустремлённостью танка к нашему столику подходит Элеонора.

— Доброе утро, водитель прибудет в течение часа. Вот ваши билеты на самолёт.

— Мы куда-то летим? — с любопытством интересуется Ася.

— Богдан Давыдович летит, — отвечает вместо меня Элеонора. — В командировку. Срочные дела.

— Не такие уж и срочные, — отмахиваюсь я. — Куколка, если ты хочешь, я перенесу поездку.

Сучка Эля с ехидной улыбкой кладёт поверх билетов золотое колечко.

— Вот, Богдан Давыдович, забыли ночью у меня в номере, — заявляет эта стерва.

Взгляд Аси моментально устремляется к моей руке. Шоколад утопает в слезах обиды и разочарования.

— Ну что же вы, Богдан Давыдович, — медленно проговаривает она. — Не стоит менять своих планов из-за кого-то столь незначительного в вашей жизни.

Ася вскакивает на ноги и быстрым шагом пересекает зал ресторана. Я хочу, я должен пойти следом, убедить, что всё совсем по-другому, но Эля преграждает мне дорогу.

— Это подождёт, Богдан, — торопливо говорит она мне. — Не испепеляй меня взглядом, убить можешь и позже, лучше послушай, что я узнала. Хасанов с Самойловым вылетели в Казань два часа назад. Секретарь Самойлова связалась с твоим офисом и запросила подать машину к их прибытию. Я думаю, что они планируют разместить партию товара на твоих складах и подставить тебя.

— Думать — совсем не твоя фишечка, идиотка, — обессиленно огрызаюсь, понимая, что она чертовски права.

Если меня закроют за хранение крупной партии наркотиков, я уже не смогу позаботиться о безопасности своей жены.

22. Ася

Дура, какая же я дура!

Сколько раз ещё я должна разочароваться, чтобы усвоить урок? Люди не меняются! Богдан никогда не будет относиться ко мне уважительно. Я уж не говорю о каких-то светлых чувствах!

Он просто не способен любить. Иначе как вообще такое можно помыслить? Уйти от свежеиспечённой жены в первую брачную ночь к… любовнице?! Кто вообще так поступает?

И даже хватает совести уехать в свою дурацкую командировку, ничего мне не объяснив! Ну, конечно, кто я такая, чтобы его невероятное светлейшество распиналось почём зря перед обычной девкой!

Я зла. Очень-очень зла. Просто невероятно зла. И эта злость копится во мне несколько дней после злополучной свадьбы. Я никому не рассказываю о том, как со мной поступил Богдан. Ну, во-первых, мне особо и некому, а во-вторых, единственному человеку, кому я могла бы доверить такое, это своей бабушке. Но я не хочу, чтобы она расстраивалась.

Тем более, что она ничем не сможет мне помочь. Разве она может убедить Богдана перестать вести себя как изменщик и негодяй? Разве кто-то, кроме самого Богдана, может заставить его измениться? Да вот только самому Богдану этого вовсе и не нужно!

Ему и так прекрасно живётся! Поди, плохо: в одной спальне — молодая жена, в другой — постоянная любовница. Ах, да! Где-то здесь периодически шныряет Кристина, которую тоже можно, при желании, навестить! Или вызвать к себе в барскую опочивальню.

Как же меня это бесит! Просто до самой невозможной невозможности всё внутри переворачивается от бессилия. Я и так и эдак прокручиваю в голове разные планы, но совершенно не понимаю, как отвадить Богдана от этих женщин.

Я… ревную. Да, наверно, так. А ещё я злюсь. Но кому бы на моём месте понравилось? Я — молодая, красивая девушка. Я готова дать ему всё. Абсолютно всё. Ну неужели я прошу так много взамен?

Просто быть его единственной женщиной. Неужели ему мало моего тела? Сейчас, когда он сделал меня женщиной и нет больше никаких преград, и я готова научиться всему, чему он захочет меня научить, разве это честно по отношению ко мне?

Я откажу ему. Видит Бог, как только мой муж заявится на порог моей спальни, я укажу ему на дверь. Мы договаривались на других условиях. Если он не может отказаться от всех других женщин, я не желаю видеть его в своей постели!

Конечно, все дни отсутствия Богдана Элеонора не упускает возможности показать себя хозяйкой этого дома. Мне уже хочется треснуть ей хорошенечко по голове, потому как тупость её просто поражает меня. Словно я просила эту свадьбу, это кольцо на палец! Словно я взяла и разрушила её счастливые отношения, ввалившись в них как слон в посудную лавку!

Но предел моего терпения наступает, когда я, полностью собранная на учёбу, торопливо завтракаю, а эта дрянь, проходя мимо, намеренно шмякает на меня чашку горяченного кофе. Мои бёдра ошпаривает кипятком, и я резко вскакиваю из-за стола.

— Прости, Ася, так неловко получилось, — ни капли не сожалея, говорит мне любовница моего мужа, — постараюсь быть осторожней в другой раз.

— Смотри, чтобы другой раз вообще был, — шиплю в ответ.

— И что же ты сделаешь, куколка? — Милое прозвище, прилипшее с лёгкой подачи Богдана, звучит как отборное ругательство. — Муженьку пожалуешься? Ты не забыла, к кому он ходит по ночам?..

— Довольно! — затыкает её властный женский голос.

От неожиданности я весьма невежливо ойкаю и в упор смотрю на мать Богдана. Кажется, я ещё ни разу не слышала её голос. И точно не ожидала, что она заступится за меня! А, нет. Как всегда, ошиблась:

— Вот уж не думала, что доживу до этого времени, когда мой спятивший сын притащит в дом в качестве жены безродную девку, воспитания которой, конечно, не хватает, чтобы удержаться от интриг и склок!

Если я думала, что предел моего терпения наступил, когда Элеонора окатила меня кипятком, то это был не он.

Терпение лопается сейчас. А улыбка злобной сестрицы Богдана лишь подливает масла в огонь.

Я расправляю плечи, задираю нос и, припоминая свой первый день в этом доме, медленно проговариваю:

— Если у вас у всех дружно отказала память, то я посмею себе вам её освежить: я здесь хозяйка, вторая после Богдана Давыдовича. Этим правом наделил меня он сам, и я не позволю ни одной из вас впредь пренебрегать моим статусом в этом доме.

Резко разворачиваюсь и покидаю столовую, игнорируя жжение на месте ожога.

— Вот сука, — протягивает за спиной Элеонора.

— Рот закрой, — рявкает на неё моя свекровь. — Вылететь с излюбленного места захотела?

— Словно у этой крошки хватит силёнок перетянуть одеяло на себя, — в голосе Рашиды Давыдовны слышится желчь. — Кишка тонка. У этого котёнка совсем нет зубов…

— А вы её цепляйте больше, так и отрастит! — отрезает Тамила Богдановна.

Всё правильно говорит мама. С волками жить — по-волчьи выть. Видимо, у меня просто нет другого выхода, кроме как найти способ избавиться от любовниц моего мужа!

Сомневаюсь, что мне позволительно распоряжаться ценными рабочими кадрами Тихонова. Сомневаюсь, что у меня вообще есть какие-либо права в этом доме!

Ну что за дикарские нравы в двадцать первом веке?!

Именно этот вопрос невольно вырывается наружу при очередном посещении бабушки.

— Он обидел тебя, Асенька? — взволнованно спрашивает она.

— Нет-нет, что ты! — торопливо заверяю я. — Просто я запоздало задаюсь разными вопросами. Например, неужели не было другого выхода, кроме как выходить замуж за Богдана? Почему именно это произошло?

— Ох, Ася, не ворошила бы ты это осиное гнездо!

— Бабушка, скоро я останусь один на один в центре этого… улья! Я просто пытаюсь понять, что ждёт меня в будущем. Это нормальное желание. Я выросла, и мне больше недостаточно сказок про таинственного человека, который придёт, чтобы забрать меня, потому что отец якобы ему крепко задолжал.

— А мне больше нечего тебе рассказать! Словно меня посвящали в подробности. В ночь, когда погибли твои родители, Богдан самолично привёз тебя и отдал мне в руки. Он сказал, что придёт время и он заберёт тебя, что ты станешь ему женой. Я была огорошена известием о смерти своей дочери, ты уцелела лишь чудом… Я не вникала в суть его слов. Он занимался и похоронами, и твоими документами.

— То есть, он просто отдал тебе младенца со словами, что собирается взять её в жёны, когда придёт время, а ты просто приняла это как должное?!

— Ася, я знала, что это за люди… — отмахивается она. — Твой отец и Богдан…

— И что же они за люди?

— Богатые, властные… Он сразу предупредил, что, если я попробую воспрепятствовать ему, он навсегда заберёт тебя в свой дом.

— И ты просто позволила ему помыкать нашими жизнями..? — удивлённо спрашиваю у неё.

Вот уж странно! Это абсолютно не в характере моей бабушки!

— Я знала, что Богдан не из тех людей, с кем стоит юлить.

— Я… не понимаю, бабушка. Просто не понимаю! Ты ведь явно знаешь куда больше, чем говоришь! — я расстроена, даже чуточку рассержена.

Почему же она просто не вывалит передо мной правду, какой бы она ни была?!

Видимо, бабушка что-то для себя решает, поскольку начинает говорить:

— После смерти дедушки я одна тянула твою мать на зарплату санитарки, мне было непросто, но я гордилась тем, какой Маша росла. Умная, талантливая, способная. Она приносила только отличные отметки, занимала первые места на олимпиадах… Всё было прекрасно, пока она не влюбилась.

— В моего отца? — безразлично уточняю я.

Не поймите меня неправильно, но мне не интересно слушать, каким образом они зачали меня. Факт остаётся фактом — я не была плодом любви. И моё настоящее — прекрасное тому доказательство. Я не испытываю фантомной любви к рано ушедшей матери, а отец, который попросту расплатился мной с Богданом, не вызывает в моей душе светлых чувств.

— Нет, Ася. Твой отец был приятелем твоей матери, — бабушка с сомнением смотрит на меня. — Боюсь, что он надругался над ней.

— И где же, в таком случае, была её великая любовь?

— В армии. Маша ждала жениха, писала письма, — бабушка тяжело вздыхает и продолжает: — Мне не нравилось, что Сергей начал ей докучать, но она говорила, что всё в порядке. Они просто дружили. Ходили в парк, в кино… Однажды я вернулась с ночной смены, а она в слезах. Рыдала так, что слова вымолвить не могла… А потом… Расписались они по-тихому и зажили. У Сергея тоже были богатые родители, Машу не приняли, тебя…

Бабушка пытается отдышаться. Долгие разговоры теперь даются ей непросто. Да и темы эти ей не по нраву. Но я хочу знать правду.

— Я не хочу слушать о той родне, видала одного такого дядюшку, мне не понравился. Не хотели они меня, и Бог с ними. Как так получилось, что Богдан Давыдович получил власть над моей судьбой?

— Так я к тому и веду. Отец Сергея и отец Богдана вместе вели дела. Бизнес у них был совместный, на три семьи. Что там пошло не так, кто кого кинул, кто кого подставил, мне неведомо. Да только развернулась, Ася, война. Бывшая жена Богдана осталась инвалидом, вроде как вину за это на себя взял Сергей. В доме Богдана пожар устроили, всех мужчин вырезали, сам он чудом уцелел. Это было самое настоящее кровавое месиво, все газеты только об этом и писали.

— Это… тоже вина моего отца?

— Сейчас уже концов не найти, — холодно отвечает бабушка. От её слов тело пробирает оторопь. — Сергей Богдана недолюбливал, завидовал всегда, это было видно невооружённым взглядом. Да только… В ночь, когда погибли твои родители, дочка, ты была с ними. Ты тоже могла погибнуть в той аварии, могла помереть позже, ночью, замёрзнуть насмерть под дождём. Тебе и трёх недель не было. И Богдан мог просто бросить тебя на верную смерть, но он укутал дитя своего врага в свой свитер и прижал к себе, чтобы отогреть, чтобы привезти тебя домой. Все эти годы, пока ты росла, Богдан присылал нам деньги. Он хотел, чтобы ты никогда ни в чём не нуждалась. Я не принимала. Может, и зря.

— Что ты хочешь этим сказать, бабушка?

— Я хочу сказать, что, что бы ни случилось между твоим отцом и Богданом, последний готов был позаботиться о тебе, оберегать тебя, несмотря на свою боль и ненависть. Я не знаю, почему он взял тебя в жёны, но я думаю, что у него тоже не было другого выхода, ведь даже импульсивно принятое решение можно обдумать и пересмотреть за столько лет… Возможно, однажды он расскажет тебе обо всех причинах, но, я уверена, ты можешь быть спокойна. Он делает это, чтобы позаботиться о тебе. Ты никогда не останешься одна. Он всегда окажет тебе нужную поддержку.

Слова бабушки не только не ответили на главный вопрос, но и внесли ещё большую сумятицу в мои мысли.

Возможно, я смогу разобраться в том, что происходит сейчас, если побольше узнаю о событиях того далёкого прошлого? Но как мне искать эту информацию? Как?!

Я сажусь на лавку в больничном парке и достаю телефон. Нерешительно жму на кнопку вызова.

Знаю, что некрасиво просить его опять, но сама я не справлюсь, а поэтому вслушиваюсь в гудки.

— Да?

— Привет, это Ася, твоя одногруппница. — говорю быстро, чтобы не передумать. — Максим, мне снова нужна твоя помощь.

— Так виделись, — отвечает Макс. — Я помню, что тебе обещал, Ася. Как раз жду нужное время, чтобы позвонить дяде. Я его потороплю, ладно?

— Сейчас не об этом, Максим… — я вздыхаю, кусая губы, не зная, как точно сформулировать свой запрос, не говоря всей правды.

— А о чём?

— Мне нужно узнать о событиях практически двадцатилетней давности.

— Хорошо, это какое-то конкретное событие?

— Да, преступление, точнее, цепь преступлений. Мне точно известно, что, как минимум, об одном из них упоминалось в газетах тех лет.

— Тогда это будет просто. Подшивки архивов почти всех существующих изданий имеются в центральной библиотеке. Если хочешь, я могу отобрать интересующие тебя материалы, только скажи более конкретные даты. Или мы могли бы прошерстить газеты вместе…

Я стараюсь не обращать внимание на отзвук надежды, который слышится в его голосе, и торопливо говорю:

— Да, давай встретимся через час в большом читальном зале, успеешь?

— Хорошо, Ася. Как раз будет время уточнить у дяди про лекарство.

— Спасибо, Максим.

— До встречи!

Я иду на парковку и прошу водителя остановиться у ближайшей аптеки. Я совершенно не рассчитывала, что так сильно задержусь, поэтому переживаю, что со мной может произойти весьма неприятный конфуз, но сразу чувствую себя гораздо увереннее, когда в моём кожаном рюкзачке надёжно спрятана упаковка тампонов.

— Мне нужно подготовить материалы для занятия. — говорю водителю, устраиваясь снова на заднем сидении. — Отвезите меня, пожалуйста, к зданию центральной библиотеки.

— Да, конечно. — Он выстраивает маршрут в навигаторе. — Я не смогу стоять дольше пятнадцати минут, Ася Сергеевна. Припаркуюсь на стоянке примерно в семистах метрах от вашего местоположения. Позвоните, когда потребуется подать автомобиль.

— Так и сделаю, спасибо.

Я не могу сдержать вздох облегчения. Прятаться от бдительных глаз охраны Тихонова мне не по душе. Постоянный страх быть пойманной с поличным на месте преступления, которого в природе не существует, каждый раз подстёгивает меня трусливо сбегать из университета, шарахаться от однокурсников, сторониться Максима.

Я убеждена, что Богдан сдержит своё слово — если ему что-то придётся не по нраву, я осяду в его замке без права на помилование на всю оставшуюся жизнь. Но сейчас я готова рискнуть. Возможно, это мой единственный шанс заглянуть в тайны прошлого и отыскать ответы на мучающие меня вопросы.

Я обеспокоенно поглядываю на телефон, ожидая однокурсника. И немного расслабляюсь, когда он приходит без опозданий. Только вот… мне совсем не нравится букет крупных ромашек в его руках.

— Привет, это тебе, — подтверждает он мою догадку тихим шёпотом.

— Виделись, — напоминаю ему сварливо. — Я не могу принять.

— Ась, это всего-то цветы. Они ни к чему не обязывают. И даже вовсе не обязательно должны что-то конкретное подразумевать. И вообще, не думай, что я стараюсь произвести на тебя впечатление. Я просто пожалел старушку в переходе, вот и купил, так не выбрасывать же? Вот и решил тебе подарить. Просто так.

Он смотрит на меня прямым и честным взглядом. Может, это действительно случайность, а я надумываю то, чего нет на самом деле?

— У меня не очень много времени, — ухожу от темы. — Нам нужны газеты за июль, август и сентябрь 2002 года, я уверена, что нужные статьи публиковались примерно в этих месяцах.

Максим оставляет букет на краю стола и уходит, а я не сдерживаюсь от любопытства и провожу кончиком пальца по прохладным белым лепесткам.

Мне бы хотелось, чтобы Богдан вот так просто принёс мне букет цветов. Просто потому, что проходил мимо какой-нибудь старушки и пожалел её, а потом подумал обо мне. Но я не позволяю себе погрязнуть в этих мыслях: скорее, Богдан Давыдович вспомнит об Элеоноре, едва завидев секс-шоп! Раздражение снова наполняет каждую клеточку моего тела, и я делаю несколько частых, глубоких вдохов, прочищая разум.

— Вот нужные газеты, — Максим бухает на стол две огромных кипы пожелтевшей от старости бумаги. — Что ищем?

— Резню в частном доме и пожар, ДТП со смертельным исходом, — быстро проговариваю я.

Боюсь неминуемого шквала вопросов, но парень пожимает плечами и молча устраивается рядом, углубляясь в изучение страниц.

Мне кажется, что пройдёт целый год, прежде чем мы просмотрим каждую статью каждой страницы каждой газеты. Я медлительная, словно жалкая улитка, но у Максима всё получается ладно.

Он откладывает в сторону те материалы, что потенциально могут меня заинтересовать, и тут же начинает пролистывать следующее издание.

И когда мы отбираем все газеты с упоминаниями нужных событий, он просто сидит рядом, пока я вчитываюсь в мелкие строчки текста.

К сожалению, это всё не то: кроме общих описаний происшествия в доме Богдана в июле 2002 года, практически того же, что мне и так уже было известно, в статьях не содержится какой-либо полезной информации. Сухой текст лишь ещё больше расстраивает меня, и я стискиваю руки в кулаки, признавая поражение.

Максим усмехается:

— Ну ты же не рассчитывала всерьёз найти нечто познавательное в газетах?!

— Я думала, что узнаю, куда больше, чем тут значится, — признаюсь ему.

Максим склоняется ближе ко мне, вчитываясь в статью, которая лежит передо мной на столе.

— Давай посмотрим. — говорит мне. — Что нам известно? Пятеро неизвестных ворвались в частный дом Тагоевых по улице Солнечной, жестоко убили мужчин: Тагоева Д., 52 лет, Ильясова Д., 32 года, Ильясова Р., 4 года, избили женщин — хозяйку и её дочь, изнасиловали двух девушек из обслуги, учинили пожар и скрылись с места преступления. Позднее ответственность за содеянное взяла на себя объединённая бандитская группировка «Заречная», пояснив, что Тагоевы отказались сотрудничать на выгодных условиях и перестали оплачивать услуги «крышевания», очевидно, решив уйти в легальный бизнес. Ну, пока, вроде, всё понятно. Почему тебя заинтересовало это дело?

— Потому что я уверена, что никакая ОПГ этого не делала, — вырывается у меня, и я прикусываю себе язык.

Давай, Ася, ещё скажи, что подозреваешь собственного папочку в таких зверствах!

— Я не буду тебе ничего обещать, но постараюсь пробить через знакомых в МВД про это дело, раз тебе так это интересно. Но только, — Максим лихо прищуривается, — мне потребуется плата.

— Какая ещё плата? — с подозрением уточняю у него.

— Если получится разгромная статья, я — твой соавтор!

Он тихо смеётся, и я не могу сдержать улыбки, окончательно расслабляясь. Он вовсе не собирается ко мне подкатывать!

В хорошем расположении духа я вызваниваю водителя, еду домой, поглаживая гладкие лепестки и шершавые серединки ромашек. Даже не обращаю внимание на выразительный взгляд, которым Элеонора провожает меня с букетиком в руках, когда мы встречаемся в коридоре второго этажа. Плевать мне на эту грымзу, просто плевать!

Следующие пару дней мы с Максимом изредка созваниваемся или списываемся и часто шушукаемся между парами, обсуждая статью и всё, что он по крупицам узнаёт то там, то тут. И больше всего мы ждём, когда его дядя вышлет счёт за препарат для бабушки и пересылку.

В очередной день, когда я уже привычно сбегаю после окончания занятий, Максим неожиданно окликает меня уже на улице.

— Ася! Счёт пришёл.

Я испуганно озираюсь по сторонам, но не вижу машину Алима и резко отвожу Макса в сторону, хватая за рукав.

— Ты чего? — улыбается парень.

— Ничего, — шиплю в ответ. — Просто отойдём подальше от центрального входа.

— Ладно.

Когда мне кажется, что мы уже достаточно далеко и скрыты выступом здания, я торможу, и Макс врезается мне в спину.

— Ну что там? — спрашиваю у него нетерпеливо.

— Дорого, Ася, выходит, — предупреждает он, открывая электронный документ.

— Это за целый курс? — От семизначной цифры мои глаза лезут на лоб.

— Да, — вздыхает знакомый, — и, Ася, в случае положительной динамики, может понадобиться и второй, третий, пятый… Иначе это всё не имеет смысла.

— Хорошо, — киваю я, мысленно выстраивая план убеждения Богдана. — Когда нужно перевести деньги?

— Чем раньше, тем быстрее…

— Я поняла. Спасибо, я постараюсь оплатить сегодня-завтра, максимум, в течение трёх-пяти дней. Перешли мне, пожалуйста, этот счёт.

— Мне приятно тебе помочь, Ася. Всегда. Что бы это ни было. Ты можешь рассчитывать на мою помощь.

— Спасибо, Максим. Ты хороший друг.

Парень улыбается и вдруг наклоняется к моему лицу, резко выдыхая:

— У тебя карандаш на щеке.

— Где? — хмурюсь я.

Рука взмывает вверх, и я тру пальцами кожу. Максим отрицательно качает головой, поднимает руку и кладёт поверх моей, направляя и указывая на нужные места.

— Здесь, Ася, и тут…

Он так стремительно накрывает мои губы поцелуем, что я даже не успеваю понять, как именно это произошло. Лишь чувствую какую-то беспомощную слабость, пока стою, стиснув зубы, и дожидаюсь, когда это безобразие закончится.

Максим, осознав, что я не собираюсь отвечать взаимностью, отстраняется от меня. Возможно, он собирается извиниться или сказать какую-то колкость, я не знаю. И не дожидаюсь.

Луплю его по лицу и отчётливо произношу каждое слово стальным тоном:

— Никогда больше не смей так делать! Я не ищу приключений, Максим, не собираюсь ни с кем флиртовать, да и поводов думать иначе тебе не давала! Мы могли бы общаться, дружить, но вижу, что я ошибалась на твой счёт. И ты ошибся, меня не интересуют романы!

— Да что здесь такого, Ась, симпатичный парень поцеловал понравившуюся ему девушку? Это не конец света! — кричит он в ответ.

— Для меня это важно, представь! — говорю ему с обидой. — Ты не думал, что для кого-то это и может быть конец света? Просто неприятно?

— Так уж и неприятно? — усмехается парень. — Ты просто слишком неопытная, это сразу видно. Может, ты и целоваться попросту не умеешь?

— Я умею целоваться, — возражаю в ответ. — Просто не делаю это с кем попало.

— Ещё скажи, что у тебя есть парень, — Макс закатывает глаза, потешаясь надо мной.

— Нет у меня парня, придурок…

— Ну вот, я так и знал! — не желает он меня слышать. — Тебя просто смущает твоя неопытность? Я сразу понял, что ты милая, домашняя девочка. Не зря тебя выбрал, значит.

— У меня нет парня, Максим, — перекрикиваю я поток его слов, — потому что я замужем.

И в этот самый момент, подчиняясь зудящей внутри интуиции, я поворачиваю голову влево и натыкаюсь взглядом прямо на разъярённого Богдана.

23. Богдан

Если бы паршивый период в моей жизни мог стать ещё более паршивым, уверен, это случилось бы сегодня.

Словно мне мало было проблем с проверками на складах, куда успели сунуться Хасанов с Самойловым, так по завершении всё пошло хуже некуда! Для начала чёрт меня дёрнул отправиться в аэропорт на такси, и у этого кретина пробило колесо. Мы едва не влетели в отбойник на полном ходу, мысленно я успел попрощаться с жизнью, пожалеть, что не позаботился о завещании, нарисовать в воображении лицо Аси… Но водитель справился с управлением, и всё обошлось.

Пока ждал новую тачку, едва не опоздал на самолёт, но по прибытии в аэропорт узнал, что по техническим причинам рейс задерживается на неопределённый срок.

На стойке регистрации сказали, что время ожидания не превысит двух часов, и я отправился в ресторан глотнуть кофе. Пустоголовая официантка была слишком увлечена своим неумелым флиртом и перепутала мой заказ, а потом я еле сдержался от ругани из-за потока её извинений и неподобающе распахнутой в области декольте форменной рубашки.

Не то что бы меня это взволновало, даже, скорее, напротив. Ведь видела прекрасно и новенькое блестящее кольцо на безымянном пальце моей правой руки, и то, что интереса особого не проявляю, но всё равно вертела своими сиськами у меня перед носом.

А у меня не то, что не дрогнуло, но и вызвало обратные мысли. Об Асе. О том, что я гнал из головы все эти дни. О том, что чёртовым зудом свербело в мозгу и вызывало чувство тяжести в мошонке.

Я хочу её до одури, хочу вколачиваться в узкое лоно своей жены, хочу доводить её до полного исступления, хочу слышать её стоны, хочу, чтобы, обезумев от страсти, она шептала это своё «Богдан-Богдан-Богдан».

Хреновые новости, друзья. Меня интересует только одна женщина. И хотел бы, чтобы было иначе, но всё во мне физически и морально сопротивляется даже при намёке на малейшую случайную мысль о ком-то другом в моей постели.

И хотел бы, чтобы было проще, лучше, не создавало грёбанного геморроя в и так непростой ситуации, но отказаться от этого — отказаться от неё — мне не под силу.

Поэтому в нетерпении ждал, когда наконец объявят посадку; прошёл регистрацию в числе первых пассажиров; еле дождался высадки; нырнул на заднее сиденье к ожидающему Данияру и вскоре очутился дома.

Сразу с порога мне сообщили, что Ася Сергеевна ещё не отучилась. Что ж, я так долго ждал нашей встречи, что уже из принципа не сдохну от ещё пары-тройки часов!

Закрылся в кабинете, совершив несколько звонков. Ко мне без стука вошла Элеонора.

— Богдан, вернулся и даже не навестил? — женщина смотрит в упор, вызывая лишь раздражение.

В этом доме с появлением Аси бабы ополоумели и напрочь забыли своё место.

— Не наглей, Эля. Тебе лучше сбавить обороты.

— Я не узнаю тебя, Богдан. Раньше ты вызванивал ещё по дороге, чтобы я встретила тебя особым образом, а теперь…

— А теперь я женат и должен приберечь силы, — усмехаюсь в ответ. — Я сам скажу тебе, когда ты понадобишься. И в каком ключе будет состоять эта надобность.

— Эта дрянь переворачивает всё в твоей жизни, а ты…

— Эта дрянь, как ты выразилась, моя законная супруга. Молодая и красивая женщина. Я был бы дважды глупцом, если бы пожелал трахать кого-то другого. Это просто норма. Муж спит с женой. — пожимаю плечами и указываю на дверь. — Тебе действительно стоит сбавить обороты, если не хочешь вылететь ещё и с работы.

Она недобро сверкает взглядом, но благоразумия хватает на то, чтобы поскорее скрыться с моих глаз.

Эля доходит до самой двери, берётся за ручку и, не оборачиваясь в мою сторону, говорит:

— Твоя законная супруга притащилась на днях с цветами. С ромашками, Богдан. — Элеонора оборачивается. — Трындит по телефону вечерами, переписывается с кем-то… Возможно, она даже и не разделяет твоих норм поведения в браке. Молодёжь сейчас продвинутая стала… Свободные отношения пропагандируют. Ты бы проследил, Богдан.

Не дожидаясь ответа, женщина стремительно покидает мой кабинет, а я встаю из-за стола. Пересекаю длинный коридор второго этажа и вхожу в спальню молодой супруги. На тумбочке возле кровати в вазе действительно стоит букет ромашек.

Неприятное чувство ревности обжигает изнутри, въедается в разум, нашёптывает разные престранные вещи. Я стою целую вечность, пялясь на эти белые цветочки с радостными сердцевинками, засунув руки в карманы брюк и покачиваясь на пятках. А потом достаю телефон и набираю Алима.

— Ася ещё на занятиях?

— Да, должна закончить через час двадцать.

— Свободен, я сам заберу жену.

— Как скажете, босс.

Чтобы успеть вовремя, я мчу на всех парах, игнорируя знаки. Мне плевать, сколько прилетит штрафов. Всё, что мне нужно, это скорее увидеть Асю и убедиться, что Эля просто в очередной раз проявила свою сучью натуру.

Цветы ещё не доказательство. Звонить она могла бабушке. Переписываться с новой университетской знакомой. Я правда стараюсь не заводиться. Даже долгие поиски места для парковки не выводят меня из равновесия, которое я всеми силами удерживаю.

Мне приходится бросить тачку и идти метров пятьсот. Примерно в середине пути сидит старуха с двумя вёдрами пионов. Я прохожу мимо, но неожиданно притормаживаю и возвращаюсь к ней.

— Почём цветы, мать?

— Пятьсот рублей за букетик, — она медленно и бережно достаёт из воды пяток пионов с какой-то зеленью, больше похожей на укроп.

— Штук пять в один собери, без целлофана, просто бечёвкой стяни.

Старуха оживает и шустро снимает плёнки, формируя новый букет. Порывается укутать ножки в газету, но я торможу, вкладывая пятитысячную купюру в сморщенную ладонь.

— Спасибо, мамаша, сдачи не надо. — говорю ей и продолжаю движение с букетом наперевес.

Что я говорил про паршивый денёк? Да, это он. Точно.

Ведь я ещё издалека своими собственными глазами вижу, как моя жена тащит куда-то в сторону слабо сопротивляющегося парня.

Иду следом, цепляясь за долбанные цветы как за спасательный круг. Вот так сюрприз выдался! Вот уж удивил супруженьку своим визитом!

Тихо выхожу из-за угла и наблюдаю, как они целуются. Меня затапливает эмоциями. Гнев, ревность, разочарование вспыхивают одновременно. И где-то за всем этим я ощущаю горечь от давно позабытого чувства боли от предательства.

Если бы не этот призрачный отголосок, что застал меня врасплох и выбросил сгусток адреналина в кровь, усиливая работу всех органов чувств разом, я бы и не обратил внимание на то, что сама Ася… никоим образом не участвует в этом поцелуе, и её напряжённая поза просто кричит мне об этом.

А потом она и вовсе отвешивает звонкую пощёчину горе-любовничку и отчитывает того строгим голосом. И вроде бы это не похоже на флирт с её стороны, но что-то не даёт мне покоя, и я не сразу понимаю, что именно.

Мне до отчаяния хочется, чтобы она сказала ему, что замужем. Но Ася пререкается, так и не произнося этого.

Скрывает? Стыдится? Хочет утаить эту информацию? Зачем? Меня злит создавшаяся ситуация. Мозг подкидывает наилучшие варианты: она надеется, что скоро всё закончится и я освобожу её от навязанных отношений, она хочет, чтобы этот парень ничего не знал…

— У меня нет парня, Максим, — снова кричит она, задевая меня за живое. Она считает себя свободной? — Потому что я замужем.

Облегчение, что я испытываю, пугает меня не на шутку. Что же ты делаешь со мной, чертовка? Меня бросает из крайности в крайность и обратно по сто раз на дню. Так и сейчас, только был взбешён до предела, как, стоило услышать её твёрдое слово, отсекающее любые сомнения, я моментально начинаю остывать.

Особенно, когда на лице Аси вспыхивает искренняя радость и удивление при виде меня. Нет, она, конечно, смущена, но не испытывает страха. И это лишний раз убеждает меня в том, что произошедшее, скорее, случайность, чем намеренный акт измены. Боится тот, кому есть что скрывать.

А Ася, сверкая улыбкой, подходит прямо ко мне, мешкает одно короткое мгновение, но тут же бросается мне на шею.

— Ты вернулся! Я так скучала!

Обхватываю её талию свободной рукой, отрывая от земли, жадно вдыхаю запах её волос и делаю то, чего отчаянно желал все эти дни и ночи. Наконец-то целую её.

Где-то на периферии сознания маячит мысль, что только что какой-то кретин касался её губ, но я отгоняю её подальше, не позволяя снова вернуться в исходную точку ненависти и негодования. Ася не отвечала ему взаимностью. Вот, что действительно важно.

— Здравствуй, куколка, — усмехаюсь ей в губы.

— Здравствуй, Богдан. Цветы мне?

Протягиваю ей букет, и она застенчиво принимает.

— Ну а кому ещё? — удивляюсь я. — Хотел сделать тебе приятный сюрприз.

— У тебя получилось, — Ася прикусывает губу, утопая лицом в благоухающих лепестках. — Я рада, что ты приехал за мной.

— Правда?

— Да, очень, — сияет она, нежно улыбаясь, и я ничего не могу поделать, бросая быстрый взгляд на её приятеля, что так и топчется неподалёку. Ася снова льнёт ко мне. — Ты всё видел, да?

Пожимаю плечами, словно ничего значительного не произошло, когда в глубине души мечтаю придушить сопляка. Возможно, так и стоит поступить, чтобы у моей маленькой сладкой куколки не возникало ни единого соблазна на повторение. Но вместо этого снова концентрирую внимание на Асе.

Вот она, причина моих эмоциональных качелей. Та, что легко толкает на безумства, и та же, что заставляет сдерживаться. Когда смотрит на меня своими шоколадными глазами, кажется, ничего в этом мире нет важнее и первостепеннее. Так легко забыться, забыть о проблемах и заботах. Хотя бы на одно долбанное мгновение забыть обо всём, что ни на секунду не даёт расслабиться.

— А у меня есть отличная новость! — врывается в мои мысли Ася.

— Правда?

— На самом деле, просто потрясающая, Богдан, — Ася берёт меня за руку и ведёт к своему… кхм… приятелю. — Это Максим, мой однокурсник. Макс, это мой муж, Богдан Давыдович.

Мне хочется засмеяться в голос. Ничего более нелепого в моей жизни ещё не случалось. Да и вряд ли это возможно. Кому в здравом уме вообще может прийти в голову познакомить мужа с любовником?! Столкнуть меня лоб в лоб с тем, кто посмел коснуться губ моей жены?

— Дядя Максима работает с экспериментальным лекарством от рака и наблюдает положительную динамику даже в очень запущенных случаях… — Ася всё говорит и говорит, что-то объясняя, то сбивается, путается от переживаний, то замолкает, заглядывая мне в глаза.

Вот почему она устроила этот цирк и показуху. Я думал, она действительно обрадовалась встрече, а ей просто нужны деньги!

— Сколько? — спрашиваю, и малолетний ловелас показывает мне выставленный иностранной клиникой счёт. Нехилая сумма. Выглядит всё чин чинарём, но доверять на слово я не привык и не обязан. — Мой юрист проверит, и тогда я оплачу.

Я не смотрю на Асю. Пересылаю себе документ, беру её за руку и веду к машине. Она затихает, почувствовав волны негативной энергии, растекающиеся во все стороны от меня.

Поверить не могу, что купился на поведение этой чёртовой куклы, а теперь испытываю глубокое разочарование! Но даже в самых потаённых уголках сознания не хочу признаваться в этом себе или кому-либо другому.

На выезде из города Ася отмирает и тихо уточняет:

— Ты всё-таки злишься, да?

— Нет, — кидаю на неё равнодушный взгляд.

— Ну-ну! — протягивает медленно и неожиданно всхлипывает с обидой: — Ты думаешь, мне это надо было? Думаешь, я хотела?

Ну, вот. Снова решила включить старую пластинку, словно сам не знаю, что и не надо, и не хотела, но я пришёл и всё испортил.

— Наверно, было бы правильней, если бы хотела, если бы желала! Как минимум, чтобы отомстить тебе, да, Богдан? — она говорит будто на незнакомом мне языке. Ни черта не понимаю! — Наверно, я должна сейчас испытывать удовлетворение, что якобы изменила тебе, да?

— Лучше помолчи, — предупреждаю я тихим, но твёрдым голосом.

— Почему я должна делать только то, что ты мне велишь? Почему тебе даже в голову не приходит, что у меня тоже есть чувства?!

— Не понимаю твоего недовольства, — цежу сквозь зубы, только бы не вспылить. Я поражён собственной выдержкой сегодня. — Ты получила, что хотела? Какие у тебя теперь претензии? Нет претензий? Может, ещё одно желание миллионов на восемь?

— Так ты злишься не из-за того, что я целовалась с другим мужчиной, а из-за денег? — вспыхивает Ася. Её щёки загораются алым знаменем. — То есть, тебе абсолютно всё равно, где, чем и с кем я занимаюсь?! Зачем тогда устроил этот фарс со свадьбой?

— Тормози, кукла! — повышаю голос, съезжая на первую попавшуюся просёлочную дорогу. И торможу сам.

Какой-то перелесок. То там, то здесь листья уже разукрашены жёлтыми и красными мазками, хотя солнце ещё шпарит вполне по-летнему. Сентябрь выдался удивительно тёплым в этом году. Совсем не таким, как восемнадцать лет назад.

2002 год.

Разбирая бумаги в отцовском кабинете — не в доме, нет, потому что он сгорел, — я нахожу неприметную папку в одном из наших представительств. В одном из моих представительств, если быть точнее, пока Хасан не достал меня окончательно, всё здесь принадлежит мне.

В этой папке много снимков и бумаги. Какие-то документы, записи, договора.

Я выкладываю всё это на стол перед собой и внимательно изучаю. На этих потёртых фото моменты наших встреч с Машей Мироновой, её встречи с Сергеем, кошмарный снимок её, распластанной под телом моего друга.

Превозмогая брезгливость, я начинаю рассматривать с особой тщательностью всё с этого момента. На лице Маши навечно застыла гримаса ужаса и боли. Под глазами — размытая слезами тушь, помада смазана от грубых поцелуев, с блузки сорваны пуговицы, руки жёстко зафиксированы железной хваткой руки Дубравина. Это похоже на что угодно, но не на акт взаимной любви.

Листаю документы и нахожу договор, заключённый между Сергеем Дубравиным и… Давыдом Тагоевым!

Вот откуда взялся этот приплод, вот почему она так спешно вышла замуж!..

Они подстроили это. Отец и человек, считавшийся моим лучшим другом, самым наглым и нечестным образом разлучили меня с моей невестой, внушив ей, что я никогда не приму её обратно.

Уверен, другого выбора ей и не оставили. Вынудили вынашивать плод, зачатый от ублюдка. Вынудили стать ублюдку женой.

За долбанный кусок бизнеса, от которого десятками лет кормились наши семьи. Который пошатнул отец Сергея, за что был исключён и повержен род Дубравиных.

И остались только две семьи. Хасановы и Тагоевы. Те, кто изначально имел полное право на ведение дел. Семьи основателей. Пока мой дед не пошёл по тонкому льду и не ввёл активы русских. Пока не свёл наши семьи с Дубравиными.

Хасан всегда был против. Чистокровные татары слишком горделивы, чтобы вести свои нелегальные дела с русскими, чтобы мыть деньги через них.

А потом дед совершил вторую ошибку. Позволил своей дочери выйти замуж за простого русского паренька Давыда Тихонова. Позволил ей рожать детей, мешая кровь. Позволил зятю взять свою фамилию. Слишком много позволил зятю, как оказалось. Потому что мой отец всегда стремился к наживе, не чувствуя меры и не видя преград.

Теперь так много складывается в неидеальную картину, и я сажусь в тачку, двигая в сторону квартиры Хасана.

С мазохистским желанием я хочу убедиться, что всё так. Что он знал, участвовал, приложил руку к тому, чтобы разрушить мою жизнь.

И после продолжительного разговора, в ходе которого подтверждаются мои наихудшие предположения, я мечтаю лишь об одном.

Если бы мой отец был сейчас жив, я бы отправился прямиком к нему.

Только для того, чтобы убить.

Но это невозможно, поэтому я отрекаюсь от семейной фамилии.

Наши дни.

Вырываюсь на свежий воздух, чувствуя, как виски сжимает железными тисками.

Как же всё-таки нелепо складывается моя жизнь, что я даже толком не могу ненавидеть ту, которая и есть причина этой нелепости! И держаться в стороне не могу. Меня, как запойного, тянет и тянет снова к ней.

Всё вышло из-под контроля, и вместо того, чтобы расставить всё по местам, я борюсь с ревностью, что разъедает меня изнутри, и разочарованием, что всё, как всегда, упирается в деньги.

Все бабы одинаковые. Я всегда знал это. Даже если им не оставляют выбора, можно сопротивляться. Можно отстаивать свою точку зрения, своё право прожить жизнь, пусть и очень короткую из-за принятого решения, но свободным человеком. Но они всегда выбирают наиболее выгодную позицию.

Моя сестра, Гузель, Элеонора, Кристина, даже моя горничная. Чего уж говорить о Мироновых, привыкших к колориту Старых Химок?!

Почему меня это так бесит, злит до невероятности? Почему мне так отчаянно хочется, чтобы раз в жизни…

— Богдан, — мне на лопатку ложится крохотная ладонь, — ты не обязан оплачивать дорогостоящее лечение для моей бабушки. Не нужно делать этого из одолжения, когда ты знаешь, что мне нечем отдавать. Больше я никогда не попрошу у тебя ни копейки, можешь не беспокоиться на этот счёт.

— Ася, тебе лучше пойти в машину и дождаться меня там.

— Я уже начинаю уставать ждать тебя, Богдан. Я ждала тебя, пока ты бегал от меня, словно от прокажённой, ждала, пока ты развлечёшься с очередной бабой на «рыбалке» перед свадьбой, ждала тебя в нашу первую брачную ночь, которую ты предпочёл провести в компании с другой женщиной, ждала, когда ты уехал следующим утром, ждала, пока меня унижали и оскорбляли в твоём доме. Я ждала твоего возвращения, я злилась, но… я скучала. — Ася обходит меня стороной, заглядывая мне в лицо. — Я ждала тебя. И вот, ты вернулся. Ты приехал ко мне. С цветами. Да я о таком даже мечтать не смела, Богдан! И знаешь, что мне обидно? То, что тебе на самом деле всё равно. Наплевать. На меня и на мои чувства тебе наплевать. Тебе даже плевать, что я целовалась с другим. В то время, как я схожу с ума от мысли, что ты нарушил своё слово и прыгнул в койку к Элеоноре, едва лишив меня девственности!

— Я знаю, что ты делаешь, Ася. Не нужно, я же тебе уже сказал, что всё оплачу.

— Да засунь ты себе эти деньги..! — она летит на меня, хватаясь за лацканы пиджака. — Ты думаешь мне твои деньги нужны? Не нужны, слышишь? Мне нужно твоё внимание! Я хочу, чтобы ты обратил на меня своё внимание! Хочу, чтобы я была для тебя не где-то между любовницами и финансовой отчётностью..! Ты обещал, Богдан, ты обещал мне, что если я буду способной ученицей, ты не станешь спать с другими женщинами… Почему ты бросил меня в нашу первую брачную ночь? Почему ушёл к другой?

Ася начинает плакать, и я в растерянности. Не уверен, что правильно понимаю посыл её речи, не знаю, как успокоить.

— Ты думаешь, я забыл кольцо в номере Элеоноры, потому что спал с ней? — уточняю я, и она кивает. — Нет, куколка. Я с ней не спал. Я довольно давно не спал ни с кем, вожделея только одну женщину. Тебя.

— Это правда?

— Да.

— Поклянись.

— Клятва на мизинчиках? Или на крови? — усмехаюсь я. — Ты можешь быть уверена, если я говорю, что это так, то это так и есть.

— Сложно поверить, когда она… они живут в твоём доме, Богдан. Я не могу, просто не могу, понимаешь? Не могу думать, что ты в любой момент можешь уединиться с другой женщиной…

— Сегодня же их не будет, если это то, чего ты хочешь. — перебиваю её. — Что-нибудь ещё из твоих пожеланий?

— Ну вот! Ты опять делаешь это..! — взрывается Ася новым потоком слёз. — Не нужно делать мне одолжений!

Она стучит ладошками по моей груди, и я сжимаю её руки, вынуждая прекратить. Она не причиняет мне боли, лишь вызывает какие-то странные чувства.

— Чего ты хочешь, Ася? Тебя беспокоят бабы в нашем доме? Их не будет. Тебя беспокоит здоровье бабушки? Я всё оплачу. Чего тебе ещё нужно? Внимания? Я перед тобой! На свидание тебя сводить? Завтра я свободен, просто скажи куда.

— Я хочу, чтобы ты тоже хотел этого, а не делал просто, чтобы я отстала!

— Если бы я хотел, чтобы ты отстала, я бы здесь не стоял. Странно, что ты до сих пор этого не понимаешь, куколка.

— Тогда почему тебе всё равно, что я целовалась с другим?

— Высечь бы тебя хорошенько, — медленно выдыхаю я, чувствуя, как выдержка трещит по швам. — Ещё раз скажешь об этом, и я, боюсь, не сдержусь! Ты думаешь, я не ревную? Ты думаешь, я не хочу придушить этого пацана собственными руками? Думаешь, не хочу запереть тебя дома?

— Не заметно, что хочешь! — хмыкает она. — Возможно, тебе немного неприятно…

— Немного неприятно? — со свистом вырывается из меня. — Немного неприятно мне, когда договор с поставщиками на выгодных мне условиях не удаётся заключить после первых переговоров! А ты — моя жена! Я просто в бешенстве, что какой-то малолетний сопляк хватал тебя своими лапами и посмел целовать твои губы! Я просто…

Ася виснет на моей шее и набрасывается на мои губы поцелуем, затыкая самым наглым, дерзким, но таким сладким образом.

— Наконец-то! — выдыхает она в мои губы. — Ты вернулся!

Она улыбается, в её глазах плещется умиротворение и счастье, и я улыбаюсь в ответ.

Ты ещё не поняла, куколка, как много значишь для меня? Ещё не поняла, какой властью обладаешь?

Я и тогда выменял твою жизнь на свою свободу, а теперь… и подавно. Понадобится, жизнь отдам за тебя.

24. Ася

Я останавливаюсь перед фудтраком.

— Мороженое или сладкая вата? — спрашиваю у Богдана, и он подходит сзади, упираясь подбородком в моё плечо.

— А чего ты хочешь больше?

— Я не знаю, поэтому и спрашиваю твоего совета.

— Смешная ты, куколка, — его усмешка обжигает шею. — Если я не знаю, чего выбрать, значит, это не очень-то мне и нужно. А если не нужно, то зачем вообще выбирать?

— Нет, Богдан, ты не прав. Я люблю мороженое, но и сладкую вату я тоже люблю. А как можно выбрать между тем, что ты любишь, и тем, что ты тоже любишь?

— Взять и то, и другое, — предлагает он.

Я напрягаюсь, моментально вспоминая про Элеонору и других женщин.

— Пожалуй, я остановлюсь на чём-то одном. Пусть это будет…

— Сахарная вата, — Богдан угадывает мою мысль, и я чуть наклоняю голову вбок и трусь щекой о его лоб.

Пока я наблюдаю, как тонкие розовые нити скручиваются в огромный кокон вокруг палочки, успеваю обдумать столько всего!

Например, как вчера Богдан отправил меня в спальню, а сам остался внизу, чтобы сообщить домашним последние известия.

Да, он сдержал слово. Я до последнего не верила, но, когда я спустилась к ужину, «помощниц» моего мужа в доме уже не наблюдалось. Как и не наблюдалось их вещичек, обуви и так далее.

А вместе с ними пропало настроение Рашиды Давыдовны.

Я же… ликовала.

Очень-очень, но в самой глубине души.

На моём лице не дрогнул ни единый мускул, когда моя свекровь поинтересовалась у своего сына:

— Где эти приживалки? Ужин давно подали, а их где-то носит.

— Они получили расчёт и больше не живут в этом доме, мама, — раздражённо ответил Богдан и почему-то накрыл мою руку своей ладонью.

Рашида Давыдовна бросила выразительный взгляд на этот жест и вскочила из-за стола.

— Богдан, можно тебя на пару слов?

— Не сейчас, Рашида, — отозвался тихо он.

— Сейчас, Богдан.

— Я же сказал, не сейчас! — мужчина отпустил мою руку и со звоном ударил по столу. — Вы, кажется, стали забывать, что это мой дом, и я никому не позволю нарушать правила. Ты, Рашида, можешь вернуться к приёму пищи или покинуть нас и дождаться меня в кабинете.

И его сестра пулей вылетела из столовой.

В отличие от неё, мать Богдана равнодушно взирала на меня остаток вечера, пока я, извинившись, не покинула их и не скрылась в своей комнате.

Меня трясло. От осознания, что Тихонов пошёл у меня на поводу, что отослал любовниц из дома и я могу не думать и не гадать, в каком закутке он трахает Элеонору, моё сердце трепыхалось в груди, словно целая сотня бабочек заполонила его и теперь пыталась поднять меня высоко над землёй.

В тот момент больше, чем когда-либо ранее, я верила, что он сдержит своё слово и прекратит посещать свою любовницу, остановив свой выбор на мне.

Ночью Богдан пришёл в мою спальню с весьма очевидными намерениями, и я испугалась, что он пожалеет о том, что избавился от своих «помощниц», ведь у меня критические дни.

— Живот болит? — уточнил он, внимательно приглядываясь ко мне.

Вот сейчас он уйдёт, — подумалось мне, когда я отрицательно покачала головой.

Но снова ошиблась: мужчина распалил меня пальцами, покрывая жалящими поцелуями чувствительную грудь, и, не испытывая ни капли брезгливости, уверенно потянул за ниточку тампона.

— Ты думаешь, меня остановит такая мелочь? — усмехнулся Богдан, безошибочно читая все мои мысли и разглядывая румянец на моих щеках. — Чего стыдиться, если это всего лишь физиология? Напротив, так даже лучше.

— Да?

— Да. Тебе всё ещё может быть больно от проникновения, дополнительное увлажнение не повредит.

Больно мне не было. А когда Богдан целовал мои лицо, шею и грудь, то и крупицы переживаний, связанных с кровью, ушли куда-то на десятый план. На первом… Я летала высоко над землёй стараниями своего мужа.

Я потеряла связь с реальностью, кутаясь в новые ощущения, которые взрывались во мне сотнями маленьких петард, а очнулась под тёплыми струями душа, прижатая к крепкому телу Богдана, когда он намыливал меня пушистой вспененной мочалкой, придерживая одной рукой.

— Решила, куда завтра поедем? — спросил он, едва я сфокусировала взгляд на его лице.

И вот мы здесь. Почему я выбрала из всех мест столицы именно ВДНХ? Да чёрт его знает!

— Держи свою вату, куколка, — Богдан протягивает мне розовое облако, и я счастливо улыбаюсь в ответ.

— Куда дальше?

— Тебе выбирать, — отвечает он.

Я осматриваюсь по сторонам и цепляюсь взглядом за арку парка аттракционов.

Стыдно признаться, но я не бывала здесь уже порядка десяти лет, а мои детские воспоминания ограничены вечным безденежьем и невозможностью получить билеты на всё и сразу.

— Туда хочу, — показываю пальчиком на яркие карусели.

Богдан издаёт смешок, смотрит на сахарную вату в моих руках и медленно кивает:

— Ну тогда веди.

***

Я тяну Богдана за руку и упрашиваю:

— Всего один раз, пожалуйста!

Он уже сказал «нет» пять раз, но я не теряю попыток его уговорить. Мне кажется, что один из аттракционов непременно придётся по вкусу этому серьёзному мужчине.

— Ася, нет.

— Всего один раз, Богдан. И я больше ничего не попрошу, честно, — я надуваю губы и умоляюще смотрю на него.

— Попросишь, — усмехается он. — Чувствую, попросишь. И не раз.

— Ну я же не прошу тебя усесться на розовую пони. Даже не на эти безумные корабли с переворотами, я же понимаю, что мужчинам твоего возраста противопоказаны такие перегрузки, — я закусываю губу и стреляю в него быстрым взглядом, оценивая реакцию на свои слова: не переборщила ли?

— У меня нет проблем со здоровьем, — скептически отвечает он. — Не думаю, что эти перегрузки сильнее тех, что я испытываю, трахая тебя, куколка.

— Обязательно быть таким грубым? — закатываю глаза. — Обязательно говорить все эти словечки?

— Уж прости, как ни назови, смысл не изменится. — отрезает он и меняет тему: — Если не пони и не корабли, то что? Автодром? Чёртово колесо? Стрела? — Он обхватывает мои плечи и крутит вокруг себя, показывая те аттракционы, на которых я не успела побывать.

— Пещера ужасов, — говорю я, и он резко останавливает меня. — Не испугаешься?

Я поворачиваюсь к мужчине с широкой улыбкой, но на его лице странное выражение. Он… словно и не здесь вовсе. Или не со мной.

— Богдан? — тихо зову я, и пелена в его глазах медленно рассеивается. — Всё в порядке? Ты словно призрака увидел.

— Всё нормально, — отмахивается он. — Если ты хочешь, давай сделаем это.

Легкомысленно целую его губы и выдыхаю: «Спасибо!», и мы идём к аттракциону и устраиваемся в одном вагончике.

Стоит только поезду тронуться, мы оказываемся в тёмном туннеле, и я сдвигаюсь ближе к мужчине. На очередном повороте прямо на нас из-за угла выскакивает скелет, и я вскрикиваю, вжимаясь в каменные мышцы своего мужа.

Он обнимает меня одной рукой, прижимая ещё ближе, если это возможно, и я поднимаю на него взгляд.

— Богдан? — зову я, словно он не смотрит на меня прямо в это мгновение.

— Что, куколка?

— Кажется, я влюбляюсь в тебя, Богдан.

Тусклый свет, задрожав беспокойно, тухнет, и мы остаёмся в полной темноте, всё так же не сводя глаз друг с друга.

Я уверена, что он ответит мне какой-нибудь грубостью, но мужчина сдержанно молчит. И когда мне кажется, что он просто проигнорирует моё признание, Богдан порывисто целует меня. Мягко, практически невесомо, так, что я млею под сладким натиском его губ.

Вокруг раздаётся страшный грохот, жуткий вой, и мы снова куда-то едем, но в целом мире сейчас существуем только мы вдвоём и зарождающаяся между нами нежность.

***

В какой-то момент мне кажется, что всё в моей жизни складывается идеально. Словно я заснула в кошмаре, а очнулась в прекрасной сказке, где чудовище, каким себя пытался показать Богдан в первые дни нашего знакомства, сбросил злые чары и оказался самым настоящим принцем.

Грубым, неотёсанным, со вспыльчивым характером… но только моим.

Словно тот, кто пишет мою судьбу, однажды промолвил, что я должна принадлежать ему и только мне будет принадлежать весь его мир.

По крайней мере, такими безоблачными стали несколько дней после моего признания. И хотя я не услышала ничего подобного в ответ, я чувствовала перемены в своём жёстком и упрямом муже.

Теперь он сам отвозит меня на учёбу и забирает после, навещает со мной бабушку, а вечерами мы гуляем и разговариваем.

Сложно представить, что мужчина с лексиконом неандертальца, со всеми этими грязными словечками и извечным «усекла?», окажется интересным собеседником, способным поддерживать разговор практически на любую тему.

Так, на выставке репортажной фотографии, куда мы зашли от нечего делать, Богдан задержался у одного снимка. На нём во всех красках был запечатлён квартал для бедных в Нью-Йорке, дети с голодным взглядом, измученные нищетой женщины, старики, кутающиеся в грязный картон.

— В твоём возрасте я мечтал изменить мир, — тихо сказал Богдан. — В нулевом меня призвали в армию. Нас забросили разгребать последствия военных действий, и я видел эту разруху, хаос, порождённый такими же пацанами, каким я был и сам, и неважно, кто по какую сторону стоял… Я видел истощённых от голода детей, которые месяцами сидели в погребах, женщин, которые теряли сознание от бессилия, стариков, которым приходилось хоронить целые поселения, и думал о возможности изменить этот мир. Я мог оказаться где угодно. В престижном европейском колледже, в университете Лиги Плюща, в любом столичном вузе, но зачем-то жизнь закинула меня туда, в хаос и разруху…

Он замолчал, взял меня за руку и повёл дальше. Мимо карнавала в Рио, каналов Венеции, белоснежных пляжей Мальдив, портовых причалов Владивостока.

— У тебя получилось? — спросила я.

— Сама-то как думаешь? — усмехнулся мужчина, останавливаясь. — Я был богатеньким сынком из татарской семьи, чтящей традиции. Воспитанный, образованный, в меру испорченный.

— Почему же ты тогда попал в армию? Не смог поступить? Почему тебя не откупили?

— Ася, Ася, — он покачал головой, — мой отец сослал меня подальше от дома. Я слишком поздно всё понял. Так обычно всегда и бывает. Картинка складывается, когда невозможно переиграть иначе. В конечном итоге, оказывается, что всё было предопределено задолго до того, как ты попадаешь в какую-то ситуацию.

— Я не понимаю, — честно призналась ему.

— Взять, к примеру, тебя. Какой ты видела свою жизнь через пять, семь лет, если бы я не постучал в твою дверь в тот день?

— Я никогда не думала об этом.

— Когда я окончил лицей, я видел себя беззаботным студентом, но вместо высшего образования меня отправили отдавать долг государству. В армии я думал, что вернусь домой и женюсь на своей любимой невесте, но она… — его взгляд на мгновение стекленеет, а лицо превращается в застывшую маску.

— Ты до сих пор любишь её? — выдохнула я, чувствуя, как сердце подскакивает в груди. — Поэтому ты не сможешь полюбить меня?

Богдан окинул меня тяжёлым взглядом. Мне казалось, что сейчас он подтвердит все мои догадки и у меня не останется шансов. Невозможно конкурировать с призраками прошлого, особенно, когда понятия не имеешь, кто твоя соперница.

Я не знаю, что Богдан видел в моих глазах, что читал по выражению моего лица, но постепенно его взгляд начал смягчаться.

— Теперь это уже неважно, куколка. Мы не были вместе. Я женился на другой, как того и хотел мой отец. Этот брак был договорным, решение принималось задолго до моего рождения. Именно поэтому отец отправил меня в армию — чтобы разрушить мою жизнь, чтобы не оставить мне выбора, чтобы я стал тем, кого ты видишь перед собой сейчас.

— Я думаю, что ты нарочно пытаешься казаться хуже, чем ты есть, — рискнула я высказать очередное признание. — Не совсем понимаю твоих мотивов, но…

— Не идеализируй меня, Ася, не надо. В конце этого пути тебя ждёт одно лишь разочарование. Я не хороший человек. Мои мечты так и остались мечтами. Я не сумел сделать лучше даже свою жизнь.

— Ты делаешь лучше мою жизнь, — возразила я скорее из вредности.

Всё, что я слышала о своём муже от бабушки, теперь становилось понятным. Он просто… запутался. Где-то на своём пути сошёл с прямой и теперь блуждает в поисках обратной дороги.

Богдан скупо улыбнулся и погладил мою скулу костяшками пальцев.

— Не обожгись, куколка.

— Так ты не поджигай, — попросила я еле слышно. — Пожалуйста, Богдан, будь со мной нежным.

Встала на цыпочках, забрасывая руки на крепкую мужскую шею и прошептала ещё раз в самые губы:

— Будь со мной нежным, Богдан. Пожалуйста.

Полюби меня.

25. Ася

В воскресенье мы навещаем бабушку, и Богдан просит оставить их на пару минут для приватной беседы. У меня нет оснований не доверять ему, но любопытство зудит и тянет на глупости. Чтобы не вынюхивать под дверью, я решаю дойти до поста медсестёр и расспросить поподробнее о состоянии бабули.

Одна словоохотливая женщина делится со мной всем: про настроение, аппетит и даже новые знакомства бабушки. Со дня на день прилетит лекарство, и я надеюсь, что ей станет легче. Мне хочется, чтобы болезнь отступила хотя бы на короткий срок. Мне кажется несправедливым то, что едва я устроилась в жизни, как моё недавнее настоящее просто перестанет существовать. Я не готова к переменам. Да и кто бы был готов?

Богдан подкрадывается неслышно и пугает меня своим прикосновением.

— Готова?

— Хотела ещё заглянуть к бабушке…

— Не стоит, куколка. Агриппине Юрьевне сделали обезболивающий укол, и она отдыхает. Мы заедем завтра.

— Хорошо, — неуверенно киваю в ответ. — Куда дальше?

— А чего бы ты хотела?

— Кино? — спрашиваю у мужчины, наклоняясь ближе. — Места для поцелуев?

Он усмехается:

— Мне нравится ход ваших мыслей, Ася Сергеевна!

— Вы очень приятно целуетесь, Богдан Давыдович, всё просто.

— Я думал, что тебе нравится моё внимание, а тебе, оказывается, нравятся только поцелуи?!

— Не говори ерунды, ты делаешь меня очень счастливой, когда уделяешь мне столько внимания, — торопливо заверяю его, — а поцелуи лишь приятный бонус.

— Да знаю я, — он целует кончик моего носа. — Знаю, куколка. Я тут пытаюсь шутить.

Он одаривает меня серьёзным взглядом, но я всё равно хихикаю, прикрывая рот рукой.

Уверена, что со стороны мы выглядим обычной парочкой молодожёнов, и никому и в голову не придёт, что такие отношения между нами только-только начинают устанавливаться.

Под шутливую перебранку мы добираемся до машины, и Богдан обхватывает мои бёдра, помогая подняться и устроиться в салоне.

— О чём говорили? — всё-таки не выдерживаю я и задаю вопрос, который бьётся в моей голове.

— О тебе, — усмехается муж, перебрасывая через моё тело ремень безопасности.

— Подробностей не будет?

— Ты же знаешь, что нет, — Богдан гладит пальцами мою щёку. — Не волнуйся, ничего порочащего твои честь и достоинство. Просто заверил старуху, что позабочусь о тебе.

Он отводит взгляд в сторону. Так поспешно, словно хочет утаить от меня какую-то важную тайну. Как будто я способна прочитать его мысли!

Я тяжело вздыхаю. Хотелось бы мне хоть на мгновение узнать, о чём он думает! Мне кажется, что он ведёт только ему одному понятную игру. Это так несправедливо! Ведь сама я, напротив, стараюсь быть максимально честной и открытой.

Почему-то я уверена, что нас может спасти только откровенность. Я нуждаюсь в этом спасении. Думаю, что и Богдан тоже.

Мужчина хмурится всю дорогу, и я молчу. Постепенно я учусь справляться с перепадами его настроения. Нахожу баланс, делающий наши отношения чем-то большим горизонтальной плоскости. Я буду продолжать бороться за них, пока Богдан позволяет, и я уверена, что он позволит мне многое.

Глупо ли, наивно с моей стороны? Наверно. Но иначе я не хочу. Для меня до смешного важно, когда он рядом, когда он выбирает меня.

И его, времени, проведённого рядом со мной, становится много. Ровно настолько, насколько мужчина может себе это позволить ввиду занятости. Но всё своё свободное время он посвящает только мне.

В кинотеатре Богдан спрашивает, на какой фильм я хотела бы сходить, и я легкомысленно указываю на понравившуюся афишу. Но фильм меня занимает мало, да и на проверку оказывается низкосортной комедией с тупыми шуточками. Куда больше внутренних волнений вызывает рука моего мужа, невесомо поглаживающая мои плечи и шею.

В зале народу раз-два и обчёлся, и я, глянув на ряды за нами и не обнаружив никого, перебираюсь на колени к Богдану, тут же целуя его жадно и требовательно.

Крупные ладони накрывают мои ягодицы, притягивая ближе к твёрдости, что еле умещается под его строгими брюками.

— Плохая девочка, — усмехается он в мой рот и перехватывает инициативу.

Я знаю, что будет дальше. Он запустит руки под мою кофточку, сдвинет вниз мягкое кружево белья, коснётся твёрдых сосков, снимая напряжение и отправляя простреливающее наслаждение по венам…

— Идём, куколка, — неожиданно отстраняется Богдан, резко снимая меня с себя.

Я недовольно хнычу, обхватывая себя руками.

— Не здесь же, — мягко журит он с тихим смешком и берёт меня за руку.

Мне всё равно где. Я хочу получить свою порцию нежности прямо сейчас!

Богдан доводит меня до машины, но вместо передней дверцы распахивает передо мной заднюю и забирается следом за мной. А там, на широком диване заднего сидения, под надёжной защитой глубокой тонировки, муж снова тянет меня на себя, попутно избавляя от кофточки.

До потери сознания терзает мои губы, кажется, даже забывая дышать. Я точно не помню, как именно это делается. Лишь цепляюсь за его плечи, раскачиваясь напротив его твёрдости.

Жалящие поцелуи спускаются по шее и ниже, пробегаются по груди и останавливаются на самых её вершинах.

— Хочу тебя в себе, — прошу я, и он отрывается, окидывая меня обжигающим взглядом.

В мгновение ока избавляет меня от джинсов и трусиков одним резким движением руки, пока я расстёгиваю молнию на его брюках и высвобождаю горячую каменную плоть.

— Тебе придётся быть сверху, куколка, — предупреждает Богдан. В моём взгляде наверняка видит тревогу, если не панический ужас: я ещё никогда не занимала позицию сверху. — Я тебе помогу, не бойся.

Он оттягивает член, направляя в мою сторону, когда я нависаю сверху и медленно опускаюсь, чувствуя наполненность.

— Такая мокрая, куколка, — выдыхает, резко подаваясь тазом вперёд, сокращая расстояние до считанных миллиметров, вбиваясь до основания с пошлым, хлюпающим звуком.

Обхватывает ладонями мои бёдра, задавая ритм, и снова возвращается поцелуями к моей груди. Больше он не сдерживается. Вкушает соски, как отборные ягоды, издавая низкие гортанные звуки удовольствия.

Ему нравится.

Мне нравится, когда ему нравится. Мне нравится, что ему со мной нравится.

Я расслабляюсь, позволяя ему направлять меня к конечной точке нашего безумного наслаждения: когда я выгибаюсь под собственные стоны, когда он не отпускает, не позволяет отстраниться, тяжело дыша в мою грудь, рвано, горячо, между хриплыми стонами и финальными толчками, особенно дикими и необузданными, когда он скрещивает руки на моей спине, создавая крепкий кокон из своих объятий, когда горячие струи семени ударяют по моим оголённым нервам, продлевая секунды сказочного удовольствия…

Я блаженно закрываю глаза, опуская голову на его плечо. Кончики пальцев с грубой кожей рисуют узоры на моей спине, пока огромное тело Богдана сотрясается от частых глубоких вдохов и протяжных выдохов подо мной.

— Я передумала, Богдан, — тихо говорю ему, и он поворачивается, чтобы взглянуть в моё лицо. — Мне не кажется. Я точно влюбилась в тебя.

Вечером мне не спится. Я всё лежу и смотрю в потолок в надежде, что Богдан придёт ко мне, как и в предыдущие ночи, но его нет. Не хочу думать, что причина в моём признании, но, судя по всему, так оно и есть.

Стоило только ему слететь с моих губ, как Богдан напрягся рядом со мной. Его грудь начала подниматься чаще, и, хотя на лице сохранилась маска безразличности, глаза выдавали смесь обуревающих мужчину эмоций. Вот только я не смогла разобрать ни единой.

Богдан привёл себя в порядок и молча протянул мне мои вещи. Одевалась я уже на ходу. Он не спросил, куда я хотела бы поехать, а я не смела произнести больше ни звука. Внутри меня растекалось жидкое пламя разочарования. Как и любой другой юной и влюблённой особе, мне хотелось, чтобы объект моей страсти отвечал мне взаимностью. А он же… отвечал мне холодностью и отстранённостью.

А теперь, по всей видимости, снова вернулся к политике полного игнорирования моего существования. По крайней мере, стоило нам вернуться домой, как он скрылся в своём кабинете и не спускался даже к ужину.

Время уже ближе к одиннадцати, и я выползаю из-под одеяла и крадусь босыми ногами по холодному полу в сторону спальни своего мужа, но слышу его голос из кабинета.

Он снова разговаривает с кем-то по громкой связи. Невольно я замедляю шаг и прислушиваюсь. Из-за плотно прикрытой двери мне тяжело разбирать слова собеседника Богдана, его же фразы, хоть и звучат приглушённо, но вполне понятны.

— Что же, я рад за тебя, Иезекииль Севастианович. Доброго здравия ещё на сотню лет!

— Ох, если бы, мальчик мой. Боюсь, что это последнее путешествие такого рода в моей жизни. Нынче тяжело даются расстояния.

— Не наговаривай, дядя Изя. Уверен, ты во многом ещё не раз дашь фору молодняку. Мне-то уж точно!

Слышится хриплый смех, который прерывается еле слышным вопросом, но я не разбираю слов.

— Асе нужно попасть на приём в ближайшее время. — говорит Богдан. — Мне нужно, чтобы ты сам осмотрел её и перевязал трубы.

— Ты с ума сошёл? — восклицает старик и чеканит каждое слово: — При всём уважении, Богдан, девочке, только вступившей во взрослую жизнь, проводить операцию по стерилизации просто кощунственно! Ни один врач в здравом уме не станет этого делать, а те, кто решится, легко могут остаться без лицензии. Ты и сам подумай, тебе, в первую очередь тебе, мальчик мой, это надо?

— Мне надо, чтобы не было никаких последствий. Никогда. Я и сам пройду необходимые процедуры. Не думай, что я планирую заставить её пройти через это в одиночку. Но мне нужны гарантии, что она никогда не родит мне или кому-либо ещё. Если бы дело было только во мне, я бы не поднимал этот вопрос.

— Ты не знаешь, чего будешь хотеть через год, три, пять. Не лишай себя возможности обрести долгожданное счастье…

— Иезекииль, мне будет достаточно того, что есть. О большем я никогда не посмею попросить, как бы мне этого не хотелось. Причины ты должен понимать. Но если когда-либо случится так, что мне придётся освободить Асю, если я не смогу больше стоять щитом и контролировать ситуацию, я не могу и мысли допустить, что всё было напрасно. Ты должен мне помочь. Или я найду того, кто сделает то, что нужно.

— Ты сбрендил, пацан! Услышь ты меня, пожалуйста! Хасан не будет жить вечно. История порастёт мхом…

Богдан смеётся каким-то ненормальным хохотом. Я же застываю статуей, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

Богдан, что, на самом деле обсуждает со своим знакомым гинекологом возможность стерилизовать меня? Чтобы не было последствий от нашей семейной жизни? Чтобы я не могла родить от него или кого-нибудь другого? Серьёзно? Да что вообще творится в его проклятой голове?

Я больше не хочу слушать дальнейший разговор, но я должна знать все его планы, чтобы обезопасить себя, поэтому прирастаю к полу и заставляю себя оставаться на месте.

— Всегда будет кто-то из его семьи, всегда будет Самойлов. Это риск, а рисковать девчонкой я не собираюсь, — в голосе Богдана слышатся суровые твёрдые ноты.

— Окстись, Богдан! Нельзя творить такое с юной девушкой. Она тебя никогда не простит. Пройдут годы, твоя жизнь наладится, всё успокоится, и ты будешь себя ненавидеть за принятое поспешно решение. Есть действенные методы контрацепции, которые не лишат тебя возможности получить наследника… однажды.

— Мне не нужен наследник. Не такой ценой, — мрачно заявляет мой муж.

Какого чёрта происходит? Что за тайны сокрыты в его холодном отстранённом тоне? Зачем я здесь на самом деле? Зачем он женился на мне?

Пока все эти вопросы вспыхивают во мне яркими вспышками, врач что-то снова говорит Богдану, на что тот обречённо вздыхает:

— Да, я тебя понял. Не буду творить глупости.

— Вот и хорошо, Богдан. Вот и правильно. Вскоре ты увидишь, что я прав. Через столько лет невзгод наконец наступает белая полоса, не порти всё своей импульсивностью и категоричностью.

— Когда я могу привезти Асю на приём?

— Я вернусь в пятницу. Сделаем всё по уму. Осмотр, анализы, УЗИ. Не руби сгоряча, и удача будет на твоей стороне.

И что же они там нарешали? Какие опыты будут ставить над моим бренным телом?

Но времени на размышления остаётся немного, мужчины прощаются, желая друг другу приятного вечера, и я торопливо возвращаюсь в свою спальню и прячусь под одеялом.

Меня трясёт. От страха, от незнания. Не могу представить, каким же чудовищем может быть Богдан, если так легко принимает такие решения. И тем более сложно это представить, учитывая какими приятными были последние дни рядом с ним.

Тихо скрипит дверь, и я еле сдерживаю себя на месте. Всё во мне вопит, что мне нужно встать, закатить скандал и выяснить все его планы относительно меня, но мне страшно. Я боюсь, что правда мне не понравится. Боюсь, что вся моя жизнь окажется всего лишь искусной игрой и манипуляцией моего мужа.

Он откидывает угол одеяла. Я слышу шорохи одежды, смазанные движения. Матрас рядом продавливается от тяжести мужского тела, и меня обдаёт жаром, когда Богдан прижимается ко мне. Его рука ложится на мою талию, скользит до плавного изгиба бедра и замирает.

— Куколка, ты спишь? — его дыхание опаляет мою шею, и он оставляет лёгкий поцелуй. — Шоколадная моя девочка.

Богдан утыкается лицом в мои волосы и шумно дышит. Моё сердце ходит ходуном, и больше всего на свете сейчас я хочу, чтобы всё то, что я слышала несколькими минутами ранее, оказалось дурацким сном.

Грубые пальцы Богдана поглаживают мою кожу круговыми движениями. То ли успокаивая меня, то ли пытаясь найти спокойствие в собственной чёрной и мрачной душе.

— Я не потеряю тебя, — снова выдыхает мужчина и наконец затихает.

По мере расслабления его рука кажется мне невыносимо тяжёлой. Или же это взвинченные до предела нервы давят на мозг? Я хочу вылезти из удушающих меня объятий, но Богдан, не просыпаясь, притягивает меня ближе, обхватывая уже обеими руками.

Я слегка поворачиваю голову и смотрю на его спокойное, но серьёзное лицо. Что за мысли не оставляют его даже ночью? Задумывается ли он над тем, как неправильно всё происходящее между нами? Как отвратительно то, что он хочет сделать со мной?

Под утро мне удаётся заснуть. А когда я слышу звон будильника, Богдана уже и след простыл. Лишь едва тёплая подушка, пропитанная его запахом, напоминает, что случившееся вчера не сон.

В телефоне маячит сообщение со временем прилёта груза. Лекарство для бабушки прибудет сегодня, и я хочу пропустить пары, но в последний момент меняю планы и отправляю Алима. Он успеет встретить самолёт, принять груз и вернуться за мной.

От напряжения и бессонной ночи я чувствую слабость, сковывающую всё тело. Не могу найти в себе сил на завтрак. К середине дня я вся превращаюсь в комок нервов. По неясным, необъяснимым причинам я нуждаюсь в присутствии Богдана, но не решаюсь позвонить. Не после того, что услышала вчера вечером.

Едва завидев машину с водителем, устремляюсь к нему и устраиваюсь на заднем сидении.

— Забрали?

— Да, конечно. Всё, как вы сказали. Мне передали контейнер и инструкции по хранению и применению.

— Отлично, — выдыхаю я. — Давайте тогда поедем в больницу и всё передадим лечащему врачу.

Кажется, мы собираем все пробки по дороге. Я неожиданно погружаюсь в поверхностный сон, чуткий и беспокойный. Вроде, Алим отчитывается Богдану по телефону о проделанной работе. Или же мне просто хочется, чтобы мужу было не всё равно? Идиотка! Просто идиотка!

Может, хватит уже пытаться отыскать в нём положительные черты? Сколько раз он должен пнуть меня, чтобы я навсегда выгнала из мыслей призрачную надежду, что всё может быть хорошо? Чтобы запретила себе любить того, кто и крупиц моих чувств не стоил?

В тёмном коридоре, пропитанном запахом смерти и лекарств, я в сопровождении Алима не сразу отыскиваю кабинет врача, но мы не застаём его на месте. Тогда я устремляюсь в палату к бабушке, но там меня ждёт лишь пустая койка.

Беспокойство сжимает мой желудок тошнотворным спазмом, и я кидаюсь к раковине. Желчь шумно вырывается из меня, обжигая горло горько-кислым привкусом. Прополоскав рот, я вылетаю из палаты, игнорируя призывы водителя.

Где весь персонал? Какого чёрта я не могу застать ни медсестёр, ни врачей? Кто-то может мне помочь? Ответить на мои вопросы?

Наконец мне на глаза попадается одна из виденных ранее медицинских сестёр, и я бегу к ней.

— Здравствуйте, вы помните меня? Моя бабушка, Агриппина Юрьевна Миронова…

— Здравствуйте, — говорит она и прячет взгляд, — мне очень жаль, Агриппине Юрьевне стало хуже. Она переведена в реанимационное отделение.

Перед глазами всё плывёт, и я еле удерживаюсь на ногах.

— Я могу её навестить?

— Пока нет, лечащий врач на операции, как освободится, вы сможете с ним побеседовать, и, возможно, он даст вам разрешение пройти к бабушке.

— Как долго ждать?

— Пока не могу сказать точное время. Если вам будет удобно, вы можете оставить мне номер телефона…

— Нет, я буду ждать.

Я устраиваюсь на диванчике. Алим ставит контейнер-холодильник с лекарством на сидение рядом со мной и отходит, чтобы позвонить по телефону. Я уверена, что водитель говорит с Богданом, но мне всё равно. Даже если он запретит мне сидеть тут в ожидании, я не уеду домой. Он не имеет права распоряжаться моим временем!

Но ничего подобного не происходит. Алим просто остаётся стоять неподалёку от меня, не произнося более ни звука. Время растягивается как вязкое вещество, наполняя страшными предчувствиями мой разум. А когда я слышу тяжёлые шаги, приближающиеся ко мне, они отдаются глухими ударами моего сердца.

«Бам-бам-бам.» Отсчитывая последние мгновения моего детства. «Бам-бам-бам.» Напоминая, что ничего уже не исправить. «Бам-бам-бам.» Обещая всегда быть рядом.

В поле зрения попадают знакомые туфли, идеально отутюженные стрелки брюк, и Богдан опускается на корточки, заглядывая в мои глаза.

Я не хочу, чтобы он говорил это. Отказываюсь слушать. И даже часто качаю головой, высказывая свой молчаливый протест. Но он опять всё делает по-своему.

Сковывает мои руки своими ладонями, коротко сжимая, и говорит глухим голосом, лишённым красок:

— Мне очень жаль, Ася. Мне очень-очень жаль. Мне позвонили, когда я уже был на полпути к тебе, куколка. Агриппина скончалась в реанимации около двадцати минут назад.

Он говорит и говорит. Его голос обволакивает меня теплом, тогда как внутри всё покрывается льдом.

Ты хотел, чтобы я была всего лишь куклой, Богдан? Это случилось. Больше я не чувствую ничего.

26. Богдан

Бледная. С тёмными кругами под глазами. В глухом чёрном платье с траурной лентой в волосах.

Маленькая потерянная девочка в начале похоронной процессии.

Сгорбленные плечи. Трясущиеся руки. Дрожащие губы. Еле передвигается. Того и гляди рухнет оземь, не выдержав этого напряжения.

Я наблюдаю за Асей со стороны, пока отдаю распоряжения заместителю по телефону. Нет ни единого шанса, что в ближайшее время я смогу уделять время чему-то или кому-то, кроме неё.

Она не проронила ни слова, ни чёртовой слезинки. Она отказывается есть. И даже не спит всё это время. А я боюсь оставить её одну.

Каким-то чудом мне удалось уговорить её хотя бы на воду. Я убедил её, что, в противном случае, из-за обезвоживания ей просто-напросто не хватит сил проводить бабушку в последний путь. Не знаю, что бы я сделал, если бы она не послушалась.

Я слишком часто терял близких, но абсолютно бессилен ей помочь. Я не могу забрать её боль, хотя, на данный момент, это моё единственное желание.

Я полностью отключаю телефон и быстрым шагом иду по кладбищенской аллее. Огибаю десяток человек, соседей Агриппины, и догоняю Асю, приобнимая её за плечи. Она бросает на меня безразличный взгляд, взгляд, полный пустоты и равнодушия, и, чуть сбиваясь с темпа, продолжает идти вперёд.

Я не смотрю на могилу Маши. Всё это больше не имеет для меня значения. Когда-то имело, или я так думал, но сейчас всё в прошлом. Сейчас единственная причина, по которой я снова ступаю на эту землю, — маленькая женщина с глазами шоколадного цвета, которую нестерпимо хочется спрятать от невзгод этого жестокого мира, которую хочется уберечь ото всех потрясений, защитить от всех бед.

Когда гроб на ремнях опускают в могилу, Ася вздрагивает и подаётся вперёд. Я усиливаю хватку, удерживая её. Мне кажется, что девушка просто рухнет вниз. На гладкое дерево, забитое наглухо. В сырую землю.

— Отпусти, — первое, что я слышу по прошествии двух суток.

Нехотя выпускаю её из хватки рук, но следую за худой сгорбленной фигурой, готовый снова подхватить в любой момент.

Ася не делает глупостей. Бросает охапку цветов на крышку гроба, медленно опускается на корточки, подхватывая пригоршню земли. Я повторяю то же действо и тороплюсь догнать её, стремительно покидающую место захоронения. Но неожиданно Ася падает посреди дорожки, теряя сознание. Остаток расстояния между нами я преодолеваю на особо высоких скоростях и тут же подхватываю её на руки.

Она повисает безвольной куклой, обмякшее уставшее тело не оказывает сопротивления, и я устраиваюсь на заднем сиденье с ней на руках. Уставший от нервного напряжения и стресса мозг нуждается в некотором покое и отдыхе, и я даю ей это время.

Так Ася и сопит на моей груди. Я опускаю лицо в пушистую макушку. И пусть весь чёртов мир подождёт! А лучше сразу отправится в тартарары, где ему самое место.

Лишь прошу водителя тихим ходом двинуться за автобусом, когда приходит время, и устало прикрываю глаза.

Девять дней. Две с половиной недели. Сорок дней.

Всё это время Ася не покидает своей спальни, а я оставляю её максимум на пару часов в день в общей сложности. В это ёмкое время я умудряюсь вести бизнес, проводить переговоры, разруливать сложные ситуации и общаться с ведущими специалистами в области психотерапии по всему миру.

У маленькой сладкой Аси затяжная депрессия, и чем больше проходит этих пугающих дней её безмолвия, тем больше у меня опускаются руки.

Все врачи, как один, твердят о том, что мне необходимо создать вокруг неё тёплую и уютную атмосферу, окружить её любовью и заботой, подарить счастливые эмоции и радостные моменты.

Как я, чёрт возьми, должен всё это провернуть, если сам давно очерствел внутри? Если всё самое лучшее и светлое пробуждала во мне она сама, а теперь я могу лишь обессиленно просиживать штаны в кресле напротив и сжимать безвольное тело ручищами ночами напролёт?

Она словно кукла. Ест и пьёт, когда дают, поворачивается, стоит направить в нужную сторону, молчит и не меняет выражения лица. Пожалуй, всё, что она делает самостоятельно, это, разве что, посещает уборную. Но её угасающих сил хватает только на то, чтобы справить нужду. Трижды в неделю я набираю полную пушистой пены ванну и помогаю ей искупаться.

И меня чертовски не устраивает такое положение вещей! Не потому, что меня тяготит забота о юной жене. Потому, что я скучаю по ней. По очаровательной, дерзкой, прекрасной чертовке, которая прочно обосновалась в моём сердце и разожгла в нём огонь.

В очередной день моего кошмара Ася смотрит на меня пустыми глазами и молчит. Думаю, пришло время отправить её в клинику. Очевидно же, что я не могу ей помочь!

Звонок от лечащего врача Агриппины застаёт меня за мрачной решимостью. Буквально за секунду до моего собственного звонка врачу немного другого профиля.

— Здравствуйте, Богдан Давыдович. Вы так и не сообщили, что делать с лекарством, — напоминает онколог.

— Здравствуйте, да, совершенно выпало из головы. И, честно говоря, нам немного не до этого было…

— Я понимаю, — он мнётся, но спрашивает: — Назад его, как и любое лекарственное средство, не примут. Возможно, вы подумывали о перепродаже или о передаче в благотворительных целях..?

— Кто-то нуждается? — уточняю прямо.

— На днях к нам поступил годовалый мальчик. У родителей нет таких денег, но мы считаем, что этот курс — единственный возможный шанс для ребёнка.

— Я переговорю с женой и дам вам ответ в кратчайшие сроки. — говорю в трубку и прощаюсь.

На удивление, в спальне я не застаю Асю в кровати. Она выходит из ванной с покрасневшими глазами. Плакала? Я так давно не видел в ней никакого проявления эмоций, что радуюсь даже этой маленькой вспышке.

— Ася, мне звонили из клиники, — перехватываю её посреди комнаты, преграждая путь к кровати. — Насчёт лекарства, которое ты нашла.

Она сжимается. Лицо искажается на короткое мгновение, прежде чем снова застывает безжизненной маской.

— В клинику поступил пациент. Маленький мальчик, Ася, ему всего год, — тихо говорю ей. Она внимательно слушает, избегая поднимать взгляд на меня. — Он болен, куколка, и наше лекарство, возможно, его последний шанс.

— Они хотят купить наше лекарство? — хрипло спрашивает она.

Я не слышал её голоса со дня похорон старухи Агриппины, а теперь совершенно не узнаю. Он звучит чужеродно, незнакомо.

— Нет, Ася, у них нет таких денег. Я подумал, что мы могли бы отдать его им.

— Просто так? — уточняет она.

— Конечно.

Я бы мог вообще не спрашивать, но решил, что она должна сама выбрать, что с ним делать. Я понадеялся, что эта тема сможет её растормошить, и не прогадал.

— Я, вероятно, ослышалась, — удивлённо протягивает Ася. — Ты хочешь отдать лекарство, которое стоит несколько миллионов, просто так чужому ребёнку?

— Ты всё поняла правильно, куколка, — я малость раздосадован такой постановкой из её уст.

— Конечно, я не против, — кивает девушка и хочет обойти меня, чтобы вернуться в кровать.

Куй железо, пока горячо. Кажется, так говорят? И я собираюсь ковать.

— Наверно, нам стоит съездить в больницу и подписать какие-то документы о передаче, — сейчас я готов нести любую чушь, только бы Ася вернулась к движению вперёд, вышла из анабиоза. — Да и уверен, что родители малыша хотели бы лично тебя поблагодарить. Так будет правильно, Ася.

Молодая жена смотрит на меня странным взглядом. В молочном шоколаде вспыхивают первые искорки эмоций, и я едва ли не улыбаюсь.

— Хорошо, — медленно кивает она.

Уверен, кризис еще не миновал, но я надеюсь, что острая его фаза спала.

Я давно уверовал, что ничего в жизни мы не получаем просто так. Напротив, всё даётся нам для чего-то. Так и Ася пришла в мою жизнь с какой-то конкретной миссией. Очевидно, чтобы разрушить её до основания.

Иначе почему внутри меня пылает пламя? Калейдоскоп невообразимых эмоций вспыхивает одномоментно, и мне хочется скрыться от этих чувств.

Я не был готов однажды снова испытать это. Нежность, к которой она взывает, давно напрочь отсутствует в моей чёрствой душе, но именно её я испытываю, когда смотрю, как Ася опускается на корточки и воркует с этим больным малышом.

Мне кажется, весь мир преображается, стоит лишь появиться тонкому намёку на улыбку на её лице.

Врач коротко пожимает мне руку и знакомит с родителями этого ребёнка, но всё это проходит фоном. Не имеет значения. Мой мир и всё моё внимание сосредоточены на моей очаровательной жене.

Я перебрасываюсь какими-то незначительными фразами с родителями ребёнка, а когда они задают вопросы о лекарстве, подзываю Асю.

Девушка ведёт беседу, терпеливо рассказывает всё, что ей известно. От нечего делать я иду по палате до окна, изучаю хмурые окрестности, возвращаюсь обратно к двери. И так несколько раз. В очередной — мальчонка ловко швыряет мне под ноги кубик, и я останавливаюсь. Поднимаю игрушку, склоняюсь над мальцом, что смотрит на меня с боязнью, но цепкие пальчики крепко хватают протянутую собственность, и он улыбается.

Я глажу пушистую макушку. Волосики на ощупь мягкие и шелковистые. Он весь такой маленький, хрупкий. Малыш-несмышлёныш, который ещё даже не догадывается, как сурово с ним обошлась судьба. Надеюсь, лекарство, в которое я не верю, на самом деле сработает, и он поправится. Не должны дети болеть. Не должны умирать.

Чувствую на себе прожигающий взгляд и поднимаю глаза на Асю. Всё её тело напряжено, шоколадный взгляд смотрит с надеждой что ли. Моя добрая девочка так же считает большой несправедливостью всё, что происходит в стенах онкологической больницы.

Мы прощаемся с родителями ребёнка, выслушиваем очередную порцию благодарностей и идём к машине.

Ася выглядит уставшей, она гораздо бледнее, чем была до поездки. В её глазах разливается тоска. Я представляю, что сейчас мы вернёмся домой и она снова ляжет в своей спальне, и мне становится невыносимо от невозможности как-либо ей помочь.

Думаю недолго. Сразу же съезжаю на парковку супермаркета, перехватывая вспыхнувшее удивление на лице жены.

— Сейчас возьмём продуктов и поедем на мою рыболовную базу. — говорю ей.

— Ты хочешь порыбачить?

— Почему бы и нет, — пожимаю плечами. — Составишь мне компанию?

— Я не умею.

— Мне будет приятно, если ты просто посидишь рядом.

Она молча выходит из салона. В магазине я везу тележку, предлагая Асе то одно, то другое, но она не выказывает особого энтузиазма.

— Тебе нужно лучше питаться. Ты совсем ничего не ешь, — не выдерживаю я.

— Я не хочу, — девушка поджимает губы. — Не могу.

Врач, с которым я общаюсь ежедневно по телефону, уверяет, что отсутствие аппетита — это нормально, но меня не устраивает такое положение вещей.

— Куколка, я знаю, что тебе больно, но ты должна взять себя в руки и начать двигаться дальше. Я хочу, чтобы тебе стало легче, подумай и скажи, как я могу тебе помочь.

Ася ничего не отвечает, поэтому я просто набиваю тележку провизией по вкусу и иду на кассу.

Всю дорогу до рыбхоза она делает вид, что спит, а я позволяю ей это. Я чувствую себя бессильным что-либо сделать для неё, пока она не направит меня в нужное русло.

Я даже не беспокою её по приезде. Разгружаю покупки, затапливаю домик, разжигаю гриль. Мне кажется, что проходит целая вечность, когда Ася наконец выходит из машины.

— Отдохнула?

— Да.

— Обед почти готов. — говорю ей. — Ничего особенного. Тебе — просто овощи.

— Спасибо, я не голодна.

— Брось, куколка. Цукини, морковь, томаты, перец… — начинаю перечислять, но Ася качает головой.

— Я не голодна, Богдан. Чаю выпью с удовольствием, но есть я не хочу.

Я с досадой сплёвываю себе под ноги:

— Тогда пей чай, куколка, и прогуляемся.

Придётся попыхтеть, но нагулять аппетит этой чёртовой царевны Несмеяны!

Под ногами шуршат нагретые на солнце, источающие приятный запах сухие листья. Словно мы идём по золотой дорожке. Плавно пересекаем территорию, огибая плавный поворот практически идеально круглого озера. Вокруг него расползлась целая система ручьёв и болот. Круглый год здесь стоит непроглядно-высокая трава. Вырастающая свежей сочной зеленью по весне, летом возвышающаяся над человеческим ростом, к осени она высыхает и лишь шумит на ветру.

Здесь совершенно иная атмосфера. Не как в городе, не как у большинства водоёмов области. Раскинувшиеся вокруг топи делают берега недоступными для обычного люда. Да и берегов этих, по сути, нет. Со стороны рыбхоза так точно.

Мы подходим к краю асфальтированной дороги, спускаясь на грунтовую тропку. А здесь — метров триста-четыреста и начинаются мостки через болото. Деревянный настил тянется через канавки и петляет сквозь высокий осот с пушистыми метёлками и камыши примерно на километр до такого же деревянного понтона. То тут, то там на траве и низкорослых кустарниках висят опустевшие нимфы стрекоз. Берёзы, тополи и клёны с пожелтевшими листьями пока ещё выстаивают против подступающей с каждым годом всё ближе воды на маленьких клочках земли, но изредка на пути появляются прогнившие у основания деревца.

Я придерживаю Асю за талию, пока мы неспешно идём по мосткам. Между нами давящая тишина, прерываемая лишь шёпотом сухостоя.

— Ой, смотри, — неожиданно врывается в мои думы голос Аси, — что это за птица?

Она тормозит и показывает рукой направление, и я бросаю туда быстрый взгляд.

— Это серая цапля, их место гнездования километрах в пяти — семи отсюда, в долине небольшой речушки.

Цапля плавно взмывает в воздух, показывая нам размах своих крыльев, и Ася смотрит некоторое время в небо, провожая её взглядом.

— А аисты здесь не водятся? — со сдавленным смешком спрашивает девушка.

— Мне не попадались. А что, ты хочешь увидеть аистов?

Она одаривает меня шоколадным взглядом, заставляя сердце биться чаще.

— Типа того, — отвечает мне и начинает движение дальше по мосткам.

Я в два шага догоняю молодую жену и подхватываю её руку, несильно сжимая. Мы идём медленно, чересчур медленно, как по мне. Я и забыл, когда вёл такой неторопливый образ жизни. Хочется отмотать назад и спросить у себя из прошлого: и чего дала тебе вечная гонка?

То, что не знаю, как подступиться к маленькой чертовке? Раньше бы просто отхлестал по роскошным ягодицам, чтобы дурь из головы выветрилась. А теперь… ранить боюсь резким словом. Вот и молчу как истукан. И она молчит, заставляя закипать мою и без того горячую кровь. Возможно, меня самого разобьёт инсульт в скором времени? Млять, что же такое простое дело выворачивает меня наизнанку и вскрывает мозг?

У самого берега озера деревья стоят густой чередой. Мы входим в их тень и мрак, и Ася ёжится от прохлады и сырости. Удивительно, что среди болот, но на открытом воздушном пространстве не так холодно, как здесь. Я жалею, что не захватил из домика плед. Для полного счастья нашей едва начавшейся семейной жизни мне как раз таки не хватает, чтобы она слегла с каким-нибудь воспалением лёгких.

Но вот мы выходим на понтон. Перед нами раскидывается бесконечно-синяя водная гладь, замершие сбоку лодки скучают от длительного бездействия, и я всерьёз подумываю размяться с вёслами наперевес как в старые добрые времена.

Но Ася присаживается на лавку и смотрит на воду.

— Ты не взял удочку.

— Рыбачить я буду завтра с утра. Возьмём покрывало, корзинку с едой, термос с чаем, закутаем тебя потеплее и устроим пикник. Я буду ловить рыбу, а ты кушать и дышать свежим воздухом.

— Ну я же сказала, что у меня нет аппетита, зачем ты снова и снова начинаешь про эту свою еду? — вспыхивает Ася.

— Потому что я переживаю за тебя, Ася. Это ненормально. То, что ты делаешь с собой, — осторожно говорю ей. — Ты практически ничего не ешь уже… Дай-ка подумать… Да, точно. Ты практически ничего не ешь уже полтора месяца.

— Если я не хочу, что же мне, насильно в себя пихать?

— Насильно не нужно, — тяжело вздыхаю я. — Кажется, пришло время нам обоим признать, что дальше так продолжаться не может. Тебе нужна помощь специалистов. Я не хочу смотреть, как ты просто исчезаешь с лица земли.

— Ты хочешь показать меня врачу? — Ася поднимается и делает шаг мне навстречу. — Ты это пытаешься сказать?

— Конечно, Ася. Давно пора.

— Я не хочу к врачу.

— Не будь ребёнком. Ты заболеешь, если продолжишь в том же духе. У тебя не будет сил ни на что. Ты уже только и делаешь, что спишь. Ты забросила учёбу. Тебя не интересует ни-че-го! Только лежание под одеялом. Я бы понял, если бы ты рыдала, оплакивала бабушку, выплеснула свою боль, но ты…

Я замолкаю, проглатывая окончание. Она как кукла. Как чёртова кукла. Безвольная, безэмоциональная. Лежит глядя в потолок, и делай с ней, что хочешь. А так я не хочу.

— Разве не такую жену вы желали, Богдан Давыдович? — спрашивает она с неожиданной злостью.

Вероятно, я вконец спятил, коли радуюсь проявлению хотя бы такой эмоции. А её словно прорывает:

— Разве не мечтали, чтобы помалкивала и перечить вам не смела? Разве не предупреждали, что буду наказана в случае непослушания? Разве не грезили, что буду молчаливо потакать всем вашим желаниям и капризам? — она выкрикивает мне эти фразы, с каждым словом приближаясь ближе, пока не подходит вплотную и не начинает колотить мою грудь своими крошечными ладошками. — Разве это не то, в чём вы так сильно нуждаетесь, Богдан Давыдович? Я же, по вашему мнению, просто кукла без права голоса! Вообще без каких-либо прав! Со мной ведь можно делать что угодно, так? Захотел — приласкал, приручил, захотел — бросил без внимания, да? Это тебе нужно, Богдан? Разве ты не этого хотел, когда пришёл в мой дом и забрал, как какую-то вещь? Чего ты сейчас от меня требуешь? Зачем? Что тебе нужно, Богдан?

В молочном шоколаде глаз дрожат слёзы. Ася делает несколько глубоких, частых вдохов, переводя дыхание.

— Что тебе нужно, Богдан? — повторяет она разочарованно, снова ударяет ладонями по моей груди, но я перехватываю её руки, притягивая девушку к себе.

— Мне нужна ты.

— Нет, Богдан, не нужна. Была бы нужна, ты бы не хотел… — начинает она, но с силой закусывает губу. Словно отчаянно не желает продолжать.

— Чего не хотел, Ася? — рычу ей в губы.

Целую несдержанно. Заставляю впустить. Ответить вынуждаю. Мне необходимо её целовать. До боли, до дрожи, до полного опьянения я хочу снова ощутить её вкус. Меня ведёт, как наркомана от свежей дозы. Даже не сразу замечаю, что она не испытывает тех же пылких и страстных эмоций. Просто позволяет мне делать это. Нехотя отстраняюсь, но не отступаю ни на сантиметр, держась за неё, как за оплот своей новой реальности.

— Отпусти, — тихо просит. Жалобно. Еле слышно.

Холод разливается вдоль позвоночника от понимания, что именно она имеет в виду.

— Я никогда тебя не отпущу. Ты моя, Ася. Нравится тебе это или нет, но ты моя жена, и я никогда тебя не отпущу.

— Ты любишь меня? — спрашивает девушка.

Я молчу. Мне нечего ей ответить. Точнее, я не могу дать ей тот ответ, который она хочет услышать. Врать, обманывать не стану. Правды не знаю сам.

— Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребёнка?

— Я не хочу иметь детей, — на автомате выдаю ей, и она морщится.

— В твоей голове хоть раз возникла мысль, что этого могу захотеть я? Ты хоть раз задумывался о том, что мы могли бы стать нормальной семьёй и родить ребёнка?

Нет. Не задумывался. Нам нельзя. А раз нельзя, то и думать тут не о чем.

— Ты не думал об этом! Знаешь почему? — Ася ждёт от меня ответа, но я молчу. Поэтому она продолжает: — Потому что на самом деле я не нужна тебе, Богдан. Ни как человек, ни как личность, ни как равнозначный партнёр. Тебе плевать, чего хочу я.

— Не говори глупостей, последние недели я только и пытаюсь воззвать к тебе как к личности.

— Зачем? — вопрошает она. — Зачем, Богдан?

— Затем, что ты мне нравишься такой, какая есть, а не такой, какой ты стала, — взрываюсь я. — Мне нравится твой огонёк, изюминка, которой ты меня покорила. Мне нужна та живая и яркая девушка, которая делала всё мне назло, заставляя присмотреться к ней как к личности.

— До очередной возведённой тобой стены? Сколько раз мне придётся ещё разочароваться, скажи? Знаешь, в чём твоя проблема, Богдан? Ты боишься подпускать меня к себе. Или, может, ты просто этого не хочешь? Так ты определись, что тебе нужно: жена — покорная кукла, или жена — равнозначный партнёр? Я устала от твоих заморочек, ты понимаешь? Я не просила этого всего! Я никогда не просила, чтобы за моей спиной решали, рожать мне детей или нет, чтобы мне указывали, что и как часто мне есть и как себя вести. Когда человек тебе нужен, ты себя готов перекроить вдоль и поперёк, Богдан. Ты — не готов. Поэтому не надо мне говорить, что я якобы тебе нужна, когда это совершенно не то, что ты чувствуешь на самом деле.

— Я здесь. С тобой. Как вчера, позавчера и все эти дни. Я поставил на паузу свои дела, весь свой бизнес, всю свою жизнь, чтобы быть рядом с тобой. Да, Ася, очевидно, ты права. Я абсолютно не готов жертвовать своими эгоистичными и мелочными занятиями ради кого-то столь небезразличного мне, как ты.

— Это просто слова, Богдан. Я тоже могу тебе сейчас наговорить всякого, только суть от этого не меняется. Не знаю, почему ты нянчишься со мной, возможно, так требует твоё понимание о браке, но я жду большего. Всегда буду. Ты же… Ты просто не в силах мне это дать.

— Ты можешь попросить у меня всё и увидишь, что я готов в лепёшку расшибиться, но дать тебе желаемое. Я готов сыграть с тобой в эту игру, — опрометчиво говорю ей.

Неожиданно её прекрасное лицо озаряет улыбка. Как же я скучал по этому нежному, изящному изгибу губ, по очаровательным ямочкам на её щеках, по тому, как лукаво сощуриваются её шоколадные глаза.

— Я хочу ребёнка, Богдан, — проговаривает Ася, вбивая в крышку моего гроба последний гвоздь.

Меня словно со всей скорости впечатывает в бетонную опору моста. Желчь поднимается к горлу, подскакивает внутричерепное давление. Да я, млять, в полном замешательстве!

Как из всего невозможного она умудряется выбрать самое нереальное?!

— Что за вздор?! Попроси что-нибудь нормальное!

— Это нормальное желание в нормальных отношениях!

— Чушь!

— Вот видишь! Все твои слова так и останутся просто словами. Как всегда. Красивые или нет, они никогда не отражают твоих истинных чувств. Просто признайся, Богдан, скажи мне это уже, чёрт возьми! Скажи, что тебе плевать на меня, что я тебе не нужна, что тебя интересует просто секс! Потому что любой нормальный мужчина, которому нужна женщина, рассматривает перспективу рождения совместных детей, а не вступает за её спиной в тайный сговор со своим знакомым врачом и не планирует перевязать ей трубы!

Её губы дрожат. Ася стоит и смотрит в ожидании ответов, которые я не могу ей дать. Кому нужна такая правда?! Мне тошно, что она вынуждена пройти через этот кошмар. И мне хотелось бы, чтобы было иначе, но эта история не про нас.

2002 год.

Косой дождь лупит прямо в лицо. Я вымок уже насквозь, но не могу найти в себе сил подняться на ноги и убраться подальше отсюда.

Ребёнок, что истошно визжал, вызывая единственное желание заткнуть ему чем-нибудь рот, да поскорее, вдруг резко замолкает. Словно предчувствует беду.

И в этот самый момент мою спину, лежащие на мокрой траве тела, груду покорёженного металлолома, ещё полчаса назад значившегося одной из лучших иномарок города, самого затихшего младенца, поляну, косые капли дождя, весь этот мир освещает свет нескольких пар фар.

Тачки тормозят в считанных сантиметрах, но я не могу подняться с колен. Так и сижу в грязевой лужице, чувствуя раздирающую внутренности боль и невыносимую пустоту в душе.

— Что тут у нас, Тагоев? — слышится за спиной голос Хасана.

Если бы я мог удивляться, я бы поразился до глубины души. Лично приехал. Надо же!

— Вся семья погибла?

Хотел бы я, чтобы так и было. Потому что я не знаю, как сдержать слово и не стать свидетелем очередной кошмарной расправы. Даже несмотря на то, что я привык ненавидеть это дитя, я больше не желаю его смерти. Перегорел. Да и желал ли на самом деле? Ненавидел ли? Я хотел, чтобы этого ребёнка не существовало, а это не одно и тоже.

Хасан становится рядом со мной и смотрит вниз. Сегодня он правит этим кровавым оркестром. А назавтра в газетах напишут: по трагичной случайности. Что придумает этот конченый ублюдок? Возможно, если бы я до сих пор был способен чувствовать, мне было бы даже самую малость любопытно послушать их варианты. В моей собственной голове сгенерировалась уже целая куча идей, как избавиться от младенца.

Взгляд невольно скользит до сцепленных на крохотном тельце, мертвенно-бледных, застывших навеки в этом скрюченном состоянии пальцев его матери. А мысли возвращаются снова и снова к нашему последнему разговору, и я смотрю на сам предмет обсуждений.

Маленькая девочка сверлит меня карим взглядом и сосредоточенно дёргает ручками и ножками. Словно если бы могла, попросту бы встала и ушла. Она морщится и издаёт вопль недовольства.

Да кому бы понравилось лежать под дождём без возможности шевельнуться? Вот и ей не нравится. Человек же.

Хасан опускается на корточки рядом со мной и вырывает тельце девочки из рук умершей матери. Я не думаю по этому поводу. Если начну сейчас, то потеряю суть происходящего. Не пойму, как и когда мне нужно будет вмешаться в ход истории, чтобы изменить её.

Не в отношении целого мира, но в отношении одного конкретного младенца.

— Что ты сейчас чувствуешь, Тагоев? Мечтал ведь прихлопнуть выродка своей бывшей подружки, а? Испытываешь облегчение сейчас, когда у тебя появилась эта возможность? Когда можно безнаказанно уничтожить мерзкий плод связи своей любимой женщины с ушлым гондоном Дубравиным?

Хасан хохочет, от чего ребёнок в его руках начинает беспокоиться. Я не хочу быть здесь. Мечтаю провалиться сквозь землю, в самое чистилище, где мне самое место. Убивать людей по принципу причастности к семейному бизнесу, такому же кровавому и нелегальному, это прямо венец моего существования на этой земле. Но то, что здесь происходит, от начала тормозного пути машины Дубравиных до бездушного убийства их новорождённого ребёнка, и есть та самая пресловутая расправа с целью получения части бизнеса обратно в руки первоначальных владельцев.

— Свернуть ей шею, и дело с концом, — широко улыбается Хасан.

Позади меня слышатся звук опускающегося вниз окна и раздражающий меня голос, скрипучий и наигранный:

— Пап, да утопи ты его в луже, как котёнка. Было бы ради чего под дождём мокнуть.

— Скройся, Гузель, — глухо предупреждаю я, и Хасан смотрит предостерегающе.

Но мне плевать на его угрозы. За ним косяк. Это он подсунул Тагоевым бракованный товар. И она не должна иметь права голоса.

— Папочка просто не оставил мне выбора, крошка, — серьёзно говорит Хасан младенцу. — Это хреново, да, Богдан? Если бы Дубравин не полез к адвокату с правом переписать свой кусок на прямого наследника, ничего бы этого и не было. А теперь… мы же не станем рисковать, да, Богдан?

Я родился в мире, где грязный семейный бизнес переходит по наследству. От мужчины к мужчине. От отца сыну. Или внуку, за неимением сына.

Я отказался от доли отца, едва получил право голоса. Тогда мой старик начал воспитывать под себя сына Рашиды и взял в долю её мужа. Пока они все не погибли, я держался в стороне от этого. Хотел держаться.

Во избежание кровавой бойни за исполнением порядка следят специальные сторонние люди. Они сидят на жирном проценте с оборота совместного проекта и не лезут в ведение дел. Их не интересует вопрос разделения между тремя семьями, как мы решаем проблемы поставок и сбыта наркотиков и оружия с ближнего зарубежья, как и где мы это добываем. Их интересует только, чтобы процент бесперебойно капал на их счета. Любые дрязги между нами, организаторами этой преступной деятельности, больно ударяют по карману каждой стороны и жёстко караются этими смотрителями. «Адвокатами», как их называет Хасанов.

Кто эти люди, где их нашёл ещё мой дед, мне неведомо. Но я знаю, что всегда есть тот, кто следит за течением дел и соблюдением всех условий и договорённостей.

Сейчас часть общего семейного дела, принадлежащую Сергею Дубравину, возглавил его родственник. И Самойлову, который служит прихвостнем самого Хасана, крайне невыгодно иметь в перспективе законного наследника. И они готовы избавиться от будущей матери этого наследника прямо сейчас.

— Хочешь отомстить за себя, приятель? — неожиданно Хасан протягивает мне ребёнка. — Ты же ненавидишь эту мелкую проблему, да? Наверняка не одну ночь мечтал просто избавиться от девчонки?

— Ага, — лёгким кивком подтверждаю я и наконец встаю на ноги.

Вырываю затихшее дитя из цепких пальцев Хасана. Стараюсь не смотреть ей в лицо, когда говорю:

— Ты же всё понимаешь, Хасан. Знаешь, как меня бесит, что стерва не дождалась меня, что легла под ублюдка, а самое главное, что скрывала правду. Строила из себя счастливую и благородную жену. Нос воротила. — я усмехаюсь. — Мечтал смешать с грязью ублюдка, что забрал единственное так горячо желаемое мною, что присвоил себе мою женщину, нашпиговал грязным семенем, вынудил родить это недоразумение. Ты знаешь, какой я, Хасан. Извини, убить младенца для меня слишком просто. Меня не удовлетворит эта маленькая месть. Я хочу превратить её жизнь в ад. Чтобы она всю жизнь жалела, что появилась на свет.

Оцениваю реакцию Хасана. Тот удовлетворённо кивает, побуждая меня продолжать.

— Я хочу, чтобы она осталась жить.

— И ты гарантируешь, что сам лично присмотришь за ней? — усмехается он.

— Конечно. У тебя нет поводов не доверять мне. Я приставлю людей, и они позаботятся, чтобы её жизнь была далека от сказочной.

— Нет, Тагоев. В этот раз ты можешь сделать только лично. Ты же желаешь мести? Вот и мсти. Сам.

Я не догоняю, чего он имеет в виду, и Габбас продолжает:

— Ты просишь меня позволить тебе рискнуть нехилой частью семейного бизнеса, который по праву должен принадлежать нам с тобой в равнозначных долях, но, благодаря сначала твоему деду, а потом и отцу, образовался третий кусок, который только сейчас наконец вернулся в семью, и ты ради своей мести просишь меня рискнуть этим куском снова. Пока всё верно? — он добродушно улыбается, не сводя взгляда с младенчика. — Если что-то пойдёт не так, если ты остынешь, забудешь про свою месть, с кого мне шкуру спускать? С тебя? С девки этой? Гробить уже её ребёнка? Это последствия, которых я могу избежать прямо сейчас, Тагоев. Я не хочу иметь за спиной бомбу замедленного действия. Мне не нужны сюрпризы. Либо избавься от девочки, либо дай мне слово, что позаботишься лично о гарантиях.

— Никаких наследников не будет, — коротко отрезаю я.

— Этого недостаточно.

— Чего тебе нужно, Хасан?! — рычу максимально прямо, и девчонка начинает голосить.

Чтобы она замолкла, я распахиваю куртку и прижимаю её извивающееся тело к себе.

— Мне не нужны сюрпризы, — упрямо говорит он. — Я хочу гарантий. Хочу знать, как ты планируешь сдержать слово. Будешь караулить по ночам, отстреливать женихов, за шкирку вытаскивать девку из койки? Что ты планируешь, Богдан? Учти, если облажаешься, я сначала заставлю тебя умыться в её крови, а потом оторву тебе башку. Поэтому внимательно подумай, настолько ли сильна твоя жажда отомстить.

— Не беспокойся, Хасан. Я сделаю всё, что нужно.

— Это не ответ.

Возможно, прижать к себе орущего младенца чуть сильнее, так, чтобы переломить хребет, не такая уж и плохая мысль. Чувствую, что Хасан уже одержим какой-то безумной идеей и вряд ли она придётся мне по вкусу.

— Давай уже покончим с этим, — говорю ему. — Скажи, что требуется от меня. Что ты хочешь услышать?

— Девчонка вырастет, и ты женишься на ней. Возьмёшь её девочкой. Сделаешь женой безо всяких фокусов. А там и свою месть исполнять будешь, и об отсутствии наследников позаботишься.

Что за..? Мерзость. Я с сомнением смотрю на эту рёву, что сучит ручками и ножками. Взять в жёны… это?! Он спятил?

— Ты сделаешь это, Богдан? Подумай хорошенько. Одна маленькая жизнь сейчас на одной чаше весов или жизни: её, твоя, твоей матери и сестры, на другой, в случае, если ты облажаешься и не сдержишь слово.

— Тагоев, да засунь ты её в лужу! — снова подаёт голос Гузель. — Это ещё даже не человек!

Не человек она сама. После аварии и потери ребёнка моя бывшая жена съехала с катушек. Она тоже мстит Дубравину. По-своему. Мелочно. Дитя за дитя.

У крохотного же человека у моей груди сердечко бьётся часто и живо. Я чувствую это. Как и чувствую, что стою на перепутье. Чтобы сдержать данное обещание, я вынужден дать ещё одно.

Времени впереди много, глядишь, эта ночь забудется как кошмарный сюрреалистичный сон, и мне никогда не придётся претворять в жизнь это безумие.

— Я даю тебе слово, Хасан. Ради своей мести я готов на это. Я женюсь на девчонке, едва ей исполнится восемнадцать и превращу её жизнь в кошмар. Уж поверь, у кровинушки моего ненавистного врага никогда не будет потомства.

— Не сдержишь слово, я при тебе разделаю девку и достану из её матки угрозу и доказательство твоей неверности нашему делу, — глухо говорит Габбас и устремляется к машине.

Я не провожаю его взглядом. Лишь слышу, как за спиной хлопает дверца, заводится мотор и машины покидают полянку. Мой взгляд прикован к младенцу на моих руках. К маленькой девочке, в судьбу которой мне пришлось вмешаться, чтобы сохранить эту хрупкую жизнь.

Как Маша Миронова сказала, что зовут её дочь? Ася? Я ослабляю хватку, и она кряхтит. Высвобождает ручки, зажатые между нами. Цепляется мертвой хваткой в края моей куртки. Зажатые в кулачки пальчики размером с пятачок, а сама она не больше куклы.

— Ну и в историю попали мы с тобой, куколка, — от безысходности говорю ей, потому что меня напрягает её внимательный взгляд. Будто младенец способен хоть что-то понять! — Поехали к бабушке, Ася.

Я не смотрю на тело Маши. Эта страница прошлого отныне перевёрнута навсегда, а на новом листе бумаги пока нет ни строчки. Мне остаётся надеяться, что за восемнадцать лет жизнь круто изменится и мне не придётся осуществлять дрянной план, где моей женой станет этот ребёнок, которого я должен бы ненавидеть, но почему-то жалею.

Наши дни.

Ася разочарованно вздыхает. В очередной раз.

— На это тоже ничего не ответишь?

— Погорячился, — с досадой выплёвываю я. — Но это ровным счётом ничего не значит.

— Это значит слишком много для меня. Нельзя просто сказать: «Я погорячился», и считать, что тебе всё сойдёт с рук. Кто ты такой, чтобы решать, рожать мне или нет когда-нибудь ребёнка? Кто тебе дал такое право?! Ты себя богом возомнил?

Я устало прикрываю глаза. Была бы моя жизнь проще, если бы всё закончилось сразу, ещё в ту ночь? Несомненно. Но теперь я не хочу гадать, как всё было бы просто, легко, постоянно и ненапряжно в моей жизни. Ведь тогда в ней не появилась бы она.

— Я был не прав, Ася. Погорячился, говорю же. Мне жаль, что ты это услышала.

— Ты просто эгоист, Богдан. Ничего тебе не жаль. Твоё мнение обо мне мерзкое. Словно я для тебя кусок мяса!

Я прохожу мимо и иду по мосткам обратно в сторону территории рыбхоза.

Мне не хотелось бы вываливать на неё сейчас ту давнюю историю, рассказывать все мотивы и последствия, что неминуемо настигнут нас обоих, если я не сдержу слово.

— Богдан, — зовёт Ася, но я не реагирую.

Ей не остаётся ничего, как последовать за мной. Она догоняет меня и идёт рядом. Запинается об деревяшку, но я успеваю подхватить её.

Ася смотрит внимательно. Молочный шоколад тает и умоляет получить ответы, которых у меня пока ещё нет.

— Пожалуйста, Богдан. Поговори со мной, — тихо просит она, намертво цепляясь пальцами за края моей распахнутой куртки.

Я смотрю на крохотные, словно кукольные кулачки и хмурюсь. И ровно в этот момент я понимаю, что меня больше не устраивает такое положение вещей. Я не собираюсь подчиняться вековым традициям и держать слово перед мразями.

27. Богдан

За ужином Ася съедает всё до последней крошки, словно в один момент решила стать послушной, и я не знаю, что напрягает меня больше.

Она налегает на овощи, даже соглашается на крохотный кусочек мяса, запивает всё это чашкой чая с коржиком и встаёт мыть посуду.

— Брось это, — подхожу к ней со спины, и она напрягается. — Ты хотела отдыхать, ступай, ложись. Я закончу сам.

— Да неужели, Богдан Давыдович, — в её голосе слышится усмешка, — вы ещё и посуду мыть не чураетесь?

— У меня много способностей.

— Раньше ты их особо не проявлял. Может, сможешь меня удивить.

— А ты этого хочешь? Я бы мог показать тебе парочку талантов. — дразню её.

— Споёшь? Станцуешь? Вот этому бы я поразилась до глубины души! — Ася не остаётся в долгу. — Хотя ты же танцевал со мной. На свадьбе. Вынуждена признать, талантами ты не блещешь.

Я усмехаюсь, вспоминая топтание на одном месте.

— Тогда я просто был не в духе.

— А сейчас? — спрашивает Ася, разворачиваясь.

Сверлит меня шоколадным взглядом, и сердце запинается на мгновение, прежде чем снова пуститься вскачь.

— Что — сейчас? — переспрашиваю, скорее, из упрямства.

— Сейчас ты в духе, Богдан?

— Скорее, да, чем нет, — отвечаю ей.

— Тогда потанцуй со мной, — предлагает девушка.

И сама включает музыку на своём телефоне. Устраивает его на столешнице. Приближается ко мне.

Я смотрю на это с лёгкой улыбкой. Что она замыслила и есть ли в её действиях какой-то подвох?

С тех самых пор, как я отмолчался на её глухую просьбу, и до этого самого мгновения Ася не была особо разговорчивой и не предпринимала новых попыток выведать правду, которая способна разбить её.

Ася закидывает руки на мои плечи, устраивает голову у моей груди и медленно двигается в танце. Ну как в танце? Она покачивается из стороны в сторону, прижимаясь ко мне.

Я обхватываю её тело своими ручищами, упираюсь подбородком в её макушку и расслабленно вдыхаю запах любимой женщины. Я хочу, чтобы она была в порядке. Рано или поздно. Думаю, поэтому я стою посреди кухни и раскачиваюсь в такт её движений.

Когда музыка затихает и обрывается, Ася поднимает на меня взгляд. Смотрит огромными глазами. Словно пытается прочесть, как книгу, всё, что держу на уме.

Медленно обводит языком контур губ, сводя меня с ума. Я не могу удержаться. С осторожностью приближаюсь к её лицу, показывая всем видом: будет так, как далеко она сама позволит мне зайти. Касаюсь её губ, накрывая их мучительно лёгким поцелуем, и не встречаю препятствия.

Жаркий отклик вышибает дух. Мы куда-то идём. Куда-то падаем. Запоздало краем глаза вижу обстановку спальни, а дальше всё происходит как во сне.

Асины руки блуждают по мне, избавляя от одежды. Мои руки едва ли не срывают одежду с неё. Нам не хватает кислорода, но мы не прекращаем целоваться. Она мой воздух. Жизнь моя.

Ася прикрывает глаза и переводит дыхание, стоит мне оторваться. Мои губы скользят по шее, выпирающим ключицам. Втягиваю в рот твердеющий сосок, перекатываю между пальцами другой, и девушка тихо стонет, кусая губы.

Я опускаюсь ниже, устраиваясь напротив раскинутых в разные стороны коленей. Ася смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц. Наблюдает. Но никак не проявляет интереса или инициативы.

Подсовываю ладони под упругие ягодицы и тяну её ближе к краю кровати, сползая на пол. Меня заводит вид, раскрывающийся перед прямым взором, но я слишком нетерпелив. Одно мгновение, и я накрываю её лоно губами, проходясь языком вдоль складок. Ася дрожит. Её пальцы скользят и цепляются за гладкую простыню. Её глаза широко распахнуты. В них удивление вперемешку с наслаждением. А большего мне не надо.

Я жадно посасываю её влажную плоть, ныряю языком в тугую сладкую дырочку, утопая в густом сиропе возбуждения. Блуждаю руками по вожделенному телу, пока ладони не накрывают красивую девичью грудь, а пальцы не покручивают соски.

От моих ласк бёдра девушки приходят в движение, следуя навстречу приторным поцелуям. Её вкус и запах действуют на меня подобно озверину. Я ничего не жажду сейчас больше, чем совокупляться со своей самкой. Но для начала я желаю увидеть её оргазм, который не заставляет себя долго ждать. Ася застывает. Тонкие пальцы сжимают простынь. Бёдра приходят в безумное движение, и вот она уже сама насаживается на мой язык. Её правая рука ложится на мой затылок, тянет ближе, надавливает. Стоны и крики вибрируют во мне, но постепенно затихают. Как и сама Ася.

Ныряю пальцами в обжигающее лоно, коротко проверяя готовность, и поднимаюсь, нависая сверху. Вхожу сразу до основания. С оттягом. На всю длину. Хлюпающим звуком сопровождается этот резкий толчок и заканчивается громким женским вскриком.

Ася закидывает ноги мне на поясницу, упирается острыми пятками в ягодицы, не даёт отстраниться. Заставляет замереть глубоко в её теле, и я подчиняюсь. Девушка смотрит мне в глаза. Пока её чёртово узкое и горячее лоно обхватывает меня подобно греховной перчатке, я не могу отвести взгляда от её глаз.

Они кричат. Умоляют. Жаждут узнать. А я просто жажду. К чему разговоры и пустые обещания? В моей голове уже формируется план, как выпутаться из дрянной истории нам обоим. Ей не нужно страдать, узнав мучительную правду. Если всё сложится удачно, я сделаю ей ребёнка, хоть десятерых. Она никогда не узнает, что её жизнь висела на волоске из-за куска прибыльного дела, оставленное её отцом для будущего прямого наследника мужского пола.

Склоняю голову, целуя её сахарные губы. Делаю всё, чтобы расслабить, отвлечь от тяжких дум. И вскоре пожар между нами вспыхивает снова.

И мы сгораем в его пламени.

Ася устраивается на моей руке. Гладит неосознанно живот, проводя пальцами по грубой поросли волос.

— Что было в твоём прошлом, что ты отказываешься от счастья в настоящем и будущем? — тихо спрашивает она.

Я внимательно думаю и тщательно подбираю слова. Возможно, это занимает много времени, ведь ответа я так и не получаю:

— Пока мне достаточно того, что есть. Разве это плохо? Жить вот так, наслаждаясь обществом друг друга? Не зависеть от сторонних факторов? Это, в своём роде, и есть счастье.

Ася тихо сопит. Не дождалась. Заснула. Я осторожно тянусь рукой и гашу прикроватную лампу.

Мне недостаточно, — слышится мне, и я резко поворачиваюсь и смотрю в лицо своей жены.

Показалось.

Ближайший понедельник знаменуется радостным событием: Ася спускается к завтраку в полной готовности, съедает без сопротивления пару тостов с маслом и джемом, запивая всё огромной чашкой чая.

— Куда-то собралась, куколка? — спрашиваю у жены, прерывая тягостное молчание за столом.

— В университет, — округляет она свои огромные глаза.

В глубине души я испытываю облегчение. Несмотря на нашу близость, выходные выдались довольно-таки напряжёнными, и я не ожидал, что новая рабочая неделя начнётся безоблачно.

— Тебя подвезти? — спрашиваю ради приличия.

Очевидно же, что я готов опоздать на собственную встречу, только чтобы убедиться собственными глазами, что Ася пришла в норму и действительно возвращается к жизни.

— Да, спасибо, — отзывается она и откусывает от сочного зелёного яблока кусочек.

— Тогда поехали. — говорю, поднимаясь из-за стола.

Ася с лёгкостью порхает за мной, не переставая жевать, подхватывает в коридоре кожаный рюкзачок, но, устроившись в машине, вдруг хмурится.

— Что-то забыла?

— Нет, — отмахивается девушка. — Передумала есть яблоко.

— Тоже мне проблема, — усмехаюсь, бросая на неё быстрый взгляд. — Давай я доем.

Забираю у неё яблоко и обращаю внимание, что она старательно прячет взгляд.

— Что-то не так? Передумала? Только скажи, и я отвезу тебя назад.

— Всё нормально, Богдан. Просто… — начинает она, но тут же прикусывает язычок.

— Что — просто?

— Ничего, — поспешно говорит мне. — Переживаю, что будут проблемы из-за пропусков.

— Я тебя умоляю! — закатываю глаза. — Только дай знать, если кто-то вздумает заикнуться, и я разберусь.

Наверное, ей нечего ответить. Ася отворачивается к окну и больше не говорит ни слова. Всю дорогу до университетской парковки мы проводим в тишине, а по прибытию на место Ася теребит в нерешительности лямочки рюкзака.

— Пока..? — протягивает она, поворачивая голову в мою сторону.

— До вечера, — наклоняюсь ближе и целую её губки.

Шоколадный взгляд смотрит внимательно, так, что мне становится не по себе.

— Точно всё в порядке?

— Думаю, да, — кивает она после раздумий.

— Тебя заберёт Алим. До вечера куколка! Береги себя, ладно?

— И ты, Богдан.

Я смотрю ей вслед, пока её ладная фигурка не скрывается за дверями учебного корпуса, утопая в числе таких же студентов, и завожу мотор. Какое-то неясное предчувствие терзает меня, но я не мастак по этой части. Надеюсь, она действительно в норме, взяла себя в руки, как и обещала.

После долгого отсутствия мне приходится разгребать кучу документов и провести несколько перенесённых встреч подряд. К пяти часам я выжат как лимон. Всё-таки стоит расслабиться, как снова влиться в нужную колею получается не сразу.

Пока у меня выдаётся свободных полчаса, иду в соседний кабак, чтобы наконец-то поесть по-человечески. Сижу в ожидании заказа, когда дисплей телефона вспыхивает и загорается имя звонящего. Тревога вспыхивает во мне, и я моментально отвечаю на звонок:

— Да, Алим?

— Я стою у входа уже два часа, Ася Сергеевна не покидает стен учебного заведения и игнорирует телефонные звонки.

— Скоро буду, — бросаю коротко.

В голове бьётся мысль, которую я тут же отсекаю, но она зудит и зудит, не давая покоя уставшему мозгу. А не происки ли это Хасана?

Не теряя времени даром, я выезжаю в сторону Старых Химок. Чёрт его знает, зачем, но мне нужно удостовериться, что Ася не сидит там в куче хлама и не оплакивает свою жизнь.

Минут пять я долблюсь в дверь, пока не вспоминаю, что ключи от квартиры валяются в грёбанном бардачке моей тачки, и несусь туда. По дороге к парковке на детской площадке мне встречаются уже виденные как-то ребята. Тут и фифа-потаскушка, и долговязый прыщавый пацан, что всерьёз рассчитывал заполучить в свою койку мою куколку. Но сейчас мне не до них.

Внутри зреет предчувствие неминуемого дерьма. Если это сделал Хасан, то чего рассчитывает получить за неё? Мой кусок бизнеса?! Мог бы просто попросить, чёртов ублюдок! Придушу голыми руками, а потом выучу долбанное сердце из его груди и засуну глубоко в глотку! Сейчас я доведён до предела и готов убивать за эту девчонку.

Мне хочется пойти по пути наименьших затрат и потерь, но квартира пуста, а значит, малой кровью мне вряд ли удастся обойтись.

Хлопаю дверью так, что она едва не слетает с петель, и запираю обратно на три оборота. Резко разворачиваюсь, натыкаясь на поднимающуюся по лестнице сладкую парочку. Долговязый любовничек со своей подружкой-потаскушкой в обнимку шагают со ступеньки на ступеньку. Медленно. Загораживая мне весь проход.

И, словно специально, они замедляются при виде меня.

— Асю ищите? — с довольной ухмылкой спрашивает эта девка. — Так я и знала, что эта убогая долго не протянет с таким колоритным мужем.

— Убогая здесь только ты, — невежливо бросаю в ответ. — Есть, что сказать, так говори, а нет, так я поеду себе дальше.

— Сто долларов, — важничает она, и я издаю нервный смешок:

— Уверена, что есть за что?

— Вам понравится, — кивает девка.

Я извлекаю из портмоне несколько купюр и протягиваю юной вымогательнице.

— Говори.

— В районе десяти часов утра Ася приехала на такси. С ней был мужчина, моложе, чем вы, и не такой представительный. С ней не поднимался, — быстро добавляет она, очевидно, считывая реакцию на новость по моему лицу. — Он ждал её у машины. Аська вышла с какой-то сумкой, думаю, шмотки взяла. Они сели в машину и уехали.

— Негусто для сотни баксов, — рычу я.

— Я номер такси сфоткала.

— Только номер?

— Нет, конечно, — усмехается шалашовка. — Не фонтан, конечно, качество, но разобрать всё можно. Давайте перешлю.

Через несколько мгновений я становлюсь обладателем снимков, которые ни о чём мне не рассказывают, а только, напротив, всё усложняют.

Мне не знаком этот мужик. Пробить его займёт некоторое время, столь драгоценное в нашей ситуации. Мне не хочется думать, какой ход сделает Хасан, если это всё-таки не его ход, когда узнает, что Ася пропала.

Даже самому себе, мысленно, я не хочу признаваться, что моя очаровательная жена, кажется, попросту сбежала.

Из квартиры почившей Агриппины я держу курс к зданию университета. Я понимаю, что шансы обнаружить там Асю или какие-либо ответы минимальны, но собираюсь использовать любую зацепку. Я должен отыскать девушку, пока весть о её побеге не пошла по устам.

Перебрасываюсь парой фраз с Алимом, пересылаю ему номер такси и фото мужика, который был с Асей сегодня, чтобы он начал пробивать информацию незамедлительно, а сам поднимаюсь в деканат и спрашиваю о своей студентке. Как чувствовал, что не надо было позволять ей эту блажь. А ещё лучше — стеречь и глаз с неё не спускать. И всеми силами я отказываюсь задаваться вопросом, который снова и снова болезненно вспыхивает в моей голове: почему, чёрт возьми, ну почему сладкая Ася сделала это?!

— Ася Сергеевна Миронова, первый курс факультета журналистики, — бубнит себе под нос сотрудница. Копается в кипе бумаг и извлекает конверт. — Да, конечно. Она же предупреждала, что муж или водитель заберут документы…

— Какие документы?!

— Подписанное разрешение на академический отпуск сроком на один год и ещё вот этот конверт забыла на столе. Я сразу и пометила, что нужно отдать тому, кто за бумажкой придёт…

Она несёт ещё много благорадостной чепухи, но всё моё внимание теперь сосредоточено на белом прямоугольничке в её руках. Я знаю, что это такое. Конверт лежал в моём кабинете. В нём было приглашение на званый обед в благотворительный фонд, и я собирался позвать туда Асю. А теперь она умыкнула конверт, чтобы передать что?

— Вот, берите это и это, — девушка протягивает мне бумаги. — Распишитесь, пожалуйста, за неё тут.

Я выполняю всё, что необходимо. Борюсь с желанием разорвать обжигающую ладонь бумагу в клочья прямо здесь, но какими-то неведомыми силами мне удаётся сдержаться.

Я знаю, чувствую, мне не понравится содержимое конверта, поэтому прячусь в спасительной тишине салона авто и только тогда вскрываю его.

Горло перехватывает спазмом, образуется огромный ком, и, кажется, мне становится нечем дышать.

Раздражающе поблёскивая на свету, моему взору предстаёт колечко.

Чёртово обручальное кольцо моей жены!

«Богдан, я ухожу», — гласит надпись на листочке в клеточку, кривовато вырванном в спешке из тетради. Аккуратные буковки, написанные красивым почерком, вызывают прилив желчи и тахикардию.

Что за бред? Что значит это её «я ухожу». Куда, мать её?

«Я просто не могу так больше. Ты разрушаешь меня. Я чувствую, что не могу быть, понимаешь? Не говоря уже о том, чтобы быть чьей-то женой, любовницей, спутницей.

То, что происходит между нами, неправильно. Так не должно происходить в этом современном прогрессивном мире. Нельзя просто забрать кого-то себе и никоим образом не прислушиваться к нему. Ты же… абсолютно не слышишь и не желаешь слышать меня.

Я терпела, сколько могла, но больше не могу. Я хочу перестать существовать; мне невыносимо находиться рядом с тобой, когда я понимаю, что на самом деле тебе плевать на меня и на мои чувства.

Не знаю, зачем ты женился на мне. И уверена, что меня больше не интересует ответ на этот вопрос. Мне всё равно оформишь ли ты документы на развод или я продолжу оставаться твоей женой по бумагам, решай сам. Просто оставь меня в покое.

Я прошу лишь об одном, не ищи меня. Раньше я хотела твоей нежности, теперь требую грубой силы — будь в достаточной мере мужчиной, если в тебе ещё осталось что-то искреннее и светлое, и просто оставь меня в покое. Пожалуйста.

Не ломай до конца, прошу.

Ася.»

Я перечитываю снова и снова, чувствуя, как внутри меня разливается горечь. Глупая девчонка просто не знает, что всё, что я делал всю свою грёбанную жизнь, это пытался спасти её собственную! Которую она так беспечно подставила под удар своим манифестом протеста. Чёртова кукла! Из-под земли достану и…

Вот что с ней делать? Запереть дома? Отходить до красноты по ягодицам, чтобы вся дурь выветрилась из головы?

Плевать мне на неё! А я всё думал, гадал, как же обозвать ту невообразимую бурю в душе, что вызывает во мне эта девочка, моя жена. Оказывается, всё просто! Наплевательское отношение!

Невыносимо ей со мной! Невыносимо этой упрямой кукле будет, когда я её найду! Посмотрим, насколько ей понравится жить под тотальным контролем с моей стороны! Насколько она будет чувствовать себя услышанной!

Даже и не замечаю, как рву грёбанное послание на мелкие кусочки, в надежде выпустить пар. И лишь потом спохватываюсь. Чёрт! А было ли там что-то, что подсказало бы мне, где её искать?

Быстро открываю заметки в телефоне и воспроизвожу текст по памяти. Возможно, когда я остыну, я пойму двойные или тройные смыслы её слов, но прямо сейчас я хочу просто отыскать мелкую заразу и…

Да. Просто признай уже это, чёртов мудак! Какого хрена молчал?

Ударяю трижды по рулю, раздумывая, как поступить. Искать Асю — это однозначно. Да так, чтобы никто из окружения Хасана, чтобы мои дорогие родственнички, чтобы ни одна живая душа не знала, что Ася пропала.

Но мои мысли прерывает телефонный звонок.

— Да, сестра, — бросаю в трубку.

— Богдан, у нас проблема, — сбивчиво говорит она. Да что ещё-то?! — У меня пропали деньги. Если это горничная…

Что за бред?

— Какие деньги? — рычу сквозь зубы. Разве есть мне дело до сущих пустяков, когда мне нужно вернуть свою жену домой?!

— Деньги на хозяйственные нужды, что я откладываю, — поясняет Рашида. — Я храню их в верхнем ящике комода, на котором стоит телевизор. В малой гостиной. Они пропали. Горничная говорит, что не брала, но я считаю…

— Ты, что же, не можешь разобраться с обслугой? Мне нужно отрываться от своих дел и учинять разборки в доме? Из-за каких-то жалких копеек? — взрываюсь я. — Совсем распустились! Вы вообще можете хоть что-то решить самостоятельно, бабы?

— Богдан, там было больше трёхсот тысяч! — перебивает меня сестра, и я действительно затыкаюсь.

После непродолжительных раздумий говорю:

— Успокойся, это я взял деньги. Мне срочно нужны были наличные. Пошли водителя в банк, то же мне, нашла проблему. Рашида, я занят, в ближайшие дни перекантуюсь в городской квартире, Ася будет, соответственно, со мной. Попрошу больше не беспокоить из-за всякой ерунды. Если бы кто-то опустошил все наши счета, я бы ещё понял причину твоей паники, а так — уволь, Рашида, и избавь меня от глупых разборок.

Я отбрасываю телефон на приборную панель, не переставая думать ни на мгновение. Куда она могла податься? К кому Ася могла обратиться за помощью?

Как теперь стало известно, деньги у неё имеются. С моей точки зрения, сумма недостаточная, чтобы играть в беглянку, но Ася… Чёрт, я даже не представляю, что творится в её голове. Зная, в какой нищете она жила все эти годы, триста тысяч для неё весьма и весьма ощутимая сумма для существования где-то подальше от меня в течение нескольких недель, а то и месяцев. Твою мать, Ася! Что же ты творишь?!

Первую неделю мне как-то удаётся держать себя в руках, но, когда поиски моей милой беглянки не дают желаемого результата, система даёт сбой. Я опустошён. Найденный таксист талдычит как заведённый, что ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знает. И даже когда я, не выдержав, сгребаю его в охапку и выбиваю ответы на свои вопросы, это не приносит мне никаких знаний.

Как тихая и домашняя девочка, пусть и с очень дерзким языком, умудрилась исчезнуть с моих радаров? Почему чёртовой службе безопасности, которая получает баснословные бабки, никак не удаётся найти мужика, что был с ней в день исчезновения?

К середине второй недели я понимаю, что единственный человек, который мог помочь моей жене сбежать, её горе-любовничек из универа, словно и не знает ничего. Круглосуточное наблюдение за этим парнишкой абсолютно бесполезно. Мажорчик ведёт ничем не примечательный образ жизни и никоим образом не отступает от этого графика. Но я упрямо не снимаю слежку. Не верю, просто отказываюсь, что он не приложил руку. Я уверен, что рано или поздно, когда они убедятся, что всё улеглось, пацан приведёт меня прямиком к Асе.

Но проходит ещё одна неделя. И следующая. И ещё одна. Я теряюсь в количестве дней, в течение которых Асе удаётся прятаться от меня. И я теряюсь в пустоте, которая сжирает меня изнутри.

Одним весьма не радужным воскресным днём я с самого утра вскрываю бутылку виски и наливаю стакан вместо утреннего кофе. Кажется, пришла пора признать, что я крупно облажался. Не сберёг девчонку.

Мысленно я обращаюсь и к её матери, и к бабке. Чёрт, да я уже в том состоянии, когда готов даже просить их направить меня. Но вместо ответов свыше у меня звонит телефон.

— Рашида! Я же просил не беспокоить меня! — со злостью кричу в трубку и хочу скинуть звонок, но не могу:

— Тут Самойлов. Ты должен отложить свои дела, потому что ему нужны ответы. Его очень интересует, где твоя молодая жена, Богдан. Так где же твоя жена, Богдан?

Хотел бы я знать!

Почему бы им всем просто не оставить меня в покое? Так, как Ася просила оставить её? Я не хочу признаваться, но меня беспокоит, где она, как она, не попала ли в беду, здорова ли. И больше всего волнения вызывает другой вопрос: жива ли она? Но я заранее советую своему внутреннему голосу заткнуться. Этот вариант я не собираюсь рассматривать до последнего.

Но как бы мне не хотелось послать всех и вся куда подальше, а я не могу. Вынужденно двигаю в сторону загородного дома, где не появлялся всё это время.

— Где она? — сходу спрашивает Руслан, и я скриплю зубами:

— Не твоё чёртово дело!

Он приближается, хватая меня за грудки.

— Ошибаешься, Тагоев! Это моё грёбаное дело. Ты дал слово, а теперь мне сообщают, что чёртова девка хрен знает где?!

— Она не хрен знает где, а на курорте! Душевное здоровье поправляет, ясно тебе? — отталкиваю его в сторону. — Тяжело переживает смерть бабушки, вот и отослал её подышать свежим воздухом.

— Учти, если ты мне здесь заливаешь, то…

— Это ты учти: я предупреждал, чтобы ты не совался в мой дом без спросу, снова без зубов остаться хочешь?

— Да пошёл ты, Богдан! Через три недели у Хасана юбилей, если твоя куколка не придёт в себя и не предстанет перед стариком в добром здравии и без всяких сюрпризов, то пеняй на себя.

Не говоря ни слова, Самойлов удаляется, задевая меня плечом, а я устало опускаюсь в кресло.

— Ты не знаешь, где она, — обвиняюще говорит Рашида, проходя в кабинет.

— Иди к чёрту!

— Богдан, я ведь просила, предупреждала. Я так и знала, что из-за этой девицы у нас будут одни лишь проблемы!

— Я всё решу. Как всегда.

— Да ты даже девку угомонить не смог, как ты сможешь противостоять семье Хасановых?

— Это не твоё чёртово дело. Мои проблемы.

— Богдан, когда ты наконец поймёшь, что мы семья? Всё, что я когда-либо говорила тебе, я говорила из любви к тебе. Вот и сейчас скажу. Богдан, услышь меня. Это плохо кончится, я чувствую. Прямо сейчас пойди к Хасану и признайся, что Миронова сбежала. Они найдут её и сделают, что надо. Он простит тебя и снимет обязательства. Не тяни время. Пожалуйста. Ты ведь понимаешь, что, в противном случае, они убьют и её, и тебя?

Бросаю на сестру ледяной взгляд и медленно проговариваю:

— Выкинь-ка все свои мысли и добрые советы из головы, сестра, и займись хозяйством. Ася для меня такая же семья как мать или ты. Если ты считаешь, что я отдам жену на растерзание Хасану и его шавкам, то ты очень плохо знаешь своего брата. Этого не будет, Рашида, смирись.

— Если ты не найдёшь эту девку…

— Это мои проблемы, повторяю ещё раз. Смирись. Вам с матерью, пожалуй, стоит уехать из города.

— Почему?

— Потому что, если я не найду Асю в ближайшее время, быть войне.

Думаю, гадаю, прокручиваю в голове разные варианты. Если выехать прямо сейчас да хлопнуть уже Хасана? Головы я не сношу, но мизерный шанс, что про Асю позабудут в начавшейся делёжке бизнеса, имеется. К огромному сожалению для меня, слишком призрачный, чтобы игра стоила свеч. А потом понимаю, что от этого безумного плана меня отделяет один лишь только шаг. Крохотная попытка. Если окончится провалом, я даже не знаю, как поступить.

Подкарауливаю паренька возле универа и веду до безлюдного переулка, а там уже нагоняю, хватая за плечо.

— Узнал? — спрашиваю, как только он окидывает меня взглядом, дожидаюсь сдержанного кивка и задаю следующий вопрос: — Где она?

— Я не знаю, — выпаливает он.

Глаза бегают. Недобро усмехаюсь и швыряю паренька на близлежащую стену. Ударяясь, он кулем падает на асфальт, но этого нет в моих планах. Поэтому я сгребаю его в охапку и говорю:

— Отдыхать ты будешь чуть позже, малыш. А сейчас ты мне расскажешь, где моя жена.

— Не скажу, — смело говорит пацан, выбешивая меня окончательно.

Замахиваюсь, с удовольствием впечатывая кулак в его мажористое лицо. Главное, не увлекаться. Главное, не забыть, что это только ради информации.

— Послушай сюда, сопляк. Мы поступим следующим образом: я спрашиваю, ты отвечаешь. Кивни, если тебе понятно.

Придурок всё ещё цепляется за остатки мужественности и держит голову прямо. Бью снова. И снова. Встряхиваю его и рычу:

— Пацан, я не хочу тебя бить, но у меня правда нет другого выбора. Я уверен, что ты можешь мне помочь, и ты сделаешь это.

— Я не знаю, где Ася. Не знаю, ясно? — хрипит он, сплёвывая кровь.

— Это не то, что я хочу от тебя услышать! Мне нужно найти её!

Снова замахиваюсь, но он сдаётся:

— Я. Не. Знаю! Я! Она как чувствовала, так мне и сказала: «Мой муж придёт к тебе.»!

Я отпускаю его куртку, и он падает. Но тут же протягиваю ему руку и помогаю подняться на ноги.

— А теперь серьёзно. Ася в опасности, и мне нужно найти её как можно скорее. Поэтому, если ты действительно не знаешь, где находится моя жена, скажи, кто знает.

— Я попросил помощи у знакомой девочки с нашего курса. Она у своей подруги с другого факультета, та обратилась к троюродному брату.

Я стискиваю зубы. Школота! Половина Москвы в курсе, а мои архаровцы не смогли отыскать следов!

— Ближе к делу.

— Он приехал из Владимира и помог Асе уехать из города, не используя документы. Так Ася просила.

— Адрес?

— Я не знаю. Этого не знаю, — парень пятится от меня, боясь очередной порции ударов. — Но смогу узнать. Точно, смогу, — заверяет он на мой недоверчивый смешок. — На днях мне передали от неё новости. У неё стоит температура и сильный кашель, но в больницу она отказывается обращаться. Вас боится.

— У тебя пять минут! — рычу я на парня, в глубине души испытывая облегчение.

Она в порядке. Жива. И скоро я найду её.

28. Ася

Сворачиваюсь калачиком под одеялом и натягиваю сверху плед. В доме сыро, темно; здесь пахнет плесенью, гнилыми досками, сладкой проросшей картошкой, удушливой пылью, от которой першит в горле. А от созвучия этих запахов на меня бесконечно накатывает тошнота.

Я закашливаюсь, понимая, что теперь не засну, пока не выпью горячего чая с малиновым вареньем, единственным лекарством, которому я доверяю. Бабушка всегда наводила мне чай с малиной. От всех невзгод.

Жаль только, что он не способен излечить моё разбитое сердце и сломленную веру в счастье.

Я зажигаю тусклую лампу и грею на маленькой электрической конфорке чайник с потрескавшейся эмалью. Из-за невысокого напряжения в старых розетках всё это действо растягивается надолго, и я устало сажусь на табурет у окна, кутаясь в шаль.

На стекле расползаются первые морозные узоры. Не хочу думать, как давно живу в этой глухой деревне, в этом перекосившемся от старости доме. Не хочу думать, как долго смогу ещё здесь протянуть. Ведь все эти мысли неизменно вызывают в моей голове вопросы: Богдан отпустил меня? Не ищет? Ему действительно всё равно? Или он, как и я, затаился на время и просто выжидает удобного часа для расплаты?

Только я же сбежала не ради мести. Ради спасения. Пусть мне и крайне тяжело справляться, выживать в практически нечеловеческих условия, да только как поступить дальше я пока не решила. Да и как можно решить? То одно, то другое наваливается.

Поначалу мне было плохо, и я лежала в лёжку. Потом стало чуть лучше, легче, перестали мучить кошмары, но совсем пропал аппетит. Если бы Вадик не пообещал силой оттащить меня в больницу, вряд ли я нашла бы в себе силы начать готовить и есть. А теперь меня душит кашель. То ли дело в аллергии на местные условия, то ли у меня воспаление лёгких, я не знаю. Но чем дальше, тем хуже. Видимо, мне всё-таки придётся обратиться к врачу, хотя бы платно. Конечно, мне хочется максимально сэкономить деньги на будущее, но выхода нет. Если я, конечно, планирую это самое будущее иметь.

Решено, как только Вадим привезёт мне продукты, я напрошусь с ним в город и посещу клинику. Если столько времени Богдан не дал о себе знать, возможно, что и не ищет меня вовсе, поэтому рискнуть стоит. А рисковать здоровьем больше нельзя.

Раздаётся тоненький свист чайника, и я вздрагиваю. Поднимаюсь, поправляя на плечах пушистую шаль. Я постоянно мёрзну. Это последствие температуры или стресса, из которого мне никак не выбраться самостоятельно.

Выкладываю в чашку несколько ложек варенья, заливаю кипятком и согреваю руки, обхватывая тонкий фарфор. Пью мелкими глотками. На короткое мгновение внутри меня разгорается огонь, но тут же гаснет. Я разбита. Целиком и полностью. Кто бы знал, насколько мне тошно! Но я надеюсь, что скоро всё изменится.

Стоит мне улечься поудобнее и накрыться одеялом, оставляя буквально один нос, как раздаётся тихий хлопок, словно распахнулось окно. К сожалению, такое тоже случается в этом доме. Рассохшиеся рамы не выдерживают порывов ветра, и, хотя я проклеила щели клейкой лентой, нет-нет, а окна периодически открываются, пугая меня до невозможности.

Снова поднимаюсь и изучаю комнатушки. Странно, все окна закрыты. Дохожу до входной двери и дёргаю ручку. Дверь поддаётся, в тёмный закуток коридора врывается сырой ветер, и я хлопаю дверью посильнее, запирая засов. Когда я выходила крайний раз? Не помню. Я часто упускаю эти временные условности. Сознательно. В моём новом мире нет времени. Пока нет.

Возвращаюсь к кровати, отмечая новый запах. Мне знакомый. Мои рецепторы остро реагируют на него. Словно в ступоре останавливаюсь и задерживаю дыхание. Пожалуйста, пусть это будет галлюцинация!

Усиленно прислушиваюсь, но вокруг меня абсолютная тишина. Лишь только оглушающий стук моего сердца в ушах. Рот наполняется металлическим привкусом страха. Ладони потеют. Вдоль позвоночника пробегает холодок. Волос касается лёгкое дуновение, вызывая мурашки, что сбегают по шее вниз и рассыпаются под фланелевой рубашкой. Я зажмуриваю глаза, чувствуя жар чужого тела за спиной.

— Попалась, — хрипло говорит Богдан, накрывая ладонями мои плечи. — Наконец я тебя нашёл.

Вырываюсь из его рук, не позволяя обнять, сжать, сковать своими удушающими объятиями, и резко разворачиваюсь к нему лицом, выставляя руку вперёд защитным жестом.

— Не подходи! — прошу тихо. Глупая! Разве ж его остановит!..

Богдан морщится, и я обращаю внимание на его внешность. Сюрприз: вместо привычного нахальства на лице озабоченное выражение, седина коснулась висков, на лбу пролегли глубокие борозды морщин. Он всё тот же уверенный в себе мужчина, но слегка побледневшая, постаревшая версия. Выглядит на троечку.

— Зачем ты приехал, Богдан?

— Я приехал, чтобы забрать тебя домой.

— Я никуда с тобой не поеду! — чеканю я каждое слово, отступая назад. — Ты должен уйти, Богдан. Всё кончено.

— Ты моя жена, Ася, и ты поедешь домой.

— Нет, я буду жить здесь, пока ты не оставишь меня в покое!

— Моя жена не будет жить, — он обводит брезгливым взглядом обветшалый интерьер, — в таких кошмарных условиях. Здесь тебе не место. Посмотри на себя — выглядишь ты болезненно. Я не собираюсь смотреть, как ты мучаешь себя из глупых детских протестов.

— Так разведись со мной, Богдан! — кричу в ответ. — И не мучайся!

В пару размашистых шагов мужчина достигает меня. Его чёрные глаза сверкают от еле сдерживаемого гнева, но он пока в силах удержать себя в руках.

— Я никогда тебя не отпущу, Ася. — говорит он глухо. От его проникновенного голоса веет замогильным холодом.

— У тебя нет другого выхода. Я не вернусь.

Он резко поднимает руку, и мне кажется, что он замахивается для удара. Я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену, сжимаюсь от страха, обвивая себя руками, но муж лишь запускает пятерню в волосы и с силой их оттягивает, словно желает избавиться от головной боли или наваждения.

Однако от его взгляда не скрывается ни ставший для меня привычным жест, ни натянутая на округлившемся животике рубашка, и он кривится. Так, будто ничего более мерзкого в своей жизни и не видывал.

— Убирайся. — говорю ему, поправляя рубашку. — Немедленно.

Богдан хватает меня за руку, сжимая до боли, и притягивает к себе.

— И когда ты собиралась мне рассказать?! Ведь не могла же ты всерьёз рассчитывать, что я не узнаю?!

— Словно тебя интересует, что со мной происходит! — выплёвываю ему в лицо. — Отпусти! Мне больно!

Он действительно отпускает меня. Но стоит так близко, что у меня нет возможности даже отодвинуться от его массивного, напряжённого тела.

— Какой срок? — раздражённо спрашивает у меня муж, и я с особым удовольствием отвечаю:

— Аборт делать уже поздно!

Как будто бы я ему позволила..! Знала ведь, что так и будет! Знала, потому и сбежала. А сейчас такое чувство, словно сердце сжали в кулак. Хочется заорать, чтобы заглушить боль от осознания, что ни я, ни наш ребёнок не нужны этому чёрствому мужлану.

Богдан вдруг устало прикрывает глаза, поджимает губы и выдыхает:

— Поехали домой, Ася. Мне нужно как можно скорее решить… — он резко обрывает себя на полуслове.

Решить — что? Проблему? Ошибку? Недоразумение? Что этот человек собирается сделать с моим ребёнком?

— Что ты собрался решать, Богдан? — тихо спрашиваю у него. — Я не позволю тебе или твоим продажным докторам и пальцем прикоснуться ко мне, не говоря уже о том, чтобы вы навредили моему ребёнку!

Он окидывает меня недобрым взглядом, от которого мороз пробегает по коже, и говорит:

— Никто и пальцем не тронет тебя, кукла. Собирайся, живо!

— Меня? Просто проглотишь окончание фразы?!

Он скрипит зубами, и я разочарованно вздыхаю. Ну как же можно ненавидеть собственное дитя?

— Хорошо. — отрывисто отвечает мужчина. — Никто не причинит вам вреда, а теперь поехали, Ася.

— Я тебе не верю! Мне нужны гарантии!

— Мне плевать, во что ты веришь! Когда ты уже поймёшь, что в этом грёбанном мире нет розовых пушистых единорогов и не всегда бывает так, как тебе хочется? Что всем нам очень часто приходится чем-то жертвовать, чтобы жить относительно спокойной жизнью, чтобы наши близкие жили относительно спокойной жизнью? Тебе пора перестать самой быть ребёнком, девочка моя. Особенно, если ты планируешь родить этого, — поджав коротко губы, муж смотрит горящим взглядом на мой живот, — ребёнка.

Почему-то мне кажется, что новость тревожит его не из-за собственного эгоизма. На одно короткое мгновение меня одолевает сомнение, но какие могут быть сомнения? Это же Богдан! Когда его интересовало что-то, помимо собственного удовольствия?!

— Убирайся! Я никуда с тобой не поеду. Лучше тут умру от холода, голода или пневмонии, но больше никогда не вернусь к тебе!

Глаза Богдана темнеют, лицо искажается от ярости. Я ожидаю любого проявления его безумства, но только не такой реакции. Мужчина делает несколько глубоких вдохов, резко выдыхает весь воздух и приходит в движение. Тянет меня в коридор, набрасывает мне на плечи пальто, ставит передо мной сапоги.

— Обувайся, и поедем. До машины так дойдёшь.

— Никуда я не поеду, — сердито топаю ногой, и он усмехается.

— Ну, как знаешь!

Подхватывает меня на руки, не реагируя на мои колотящие удары кулаками. Правильно, разве же можно до него достучаться? Разве удастся кому-нибудь пробиться через толстую кожу и стальные мускулы этого упрямого барана?!

— Отпусти! Как же мои вещи, Богдан? Ты никогда не думаешь обо мне, тебя абсолютно не заботит, чего хочу я! — он молча выносит меня в ночную прохладу, и я ахаю: — Немедленно вернись! У меня же там деньги… Телефон! Да много чего!

Под мои безостановочные крики и мольбы вернуть меня в дом мы достигаем автомобиля, и Богдан распахивает заднюю дверцу. Подозрительно бережно пропихивает меня в салон, пока я не опомнилась, хлопает дверцей у меня перед носом и блокирует извне. И даже включает обогрев. Так мило, я сейчас расплачусь!

А сам Богдан размашистыми шагами скрывается в доме и появляется минут через двадцать, по моим ощущениям, с моей дорожной сумкой. Устраиваясь за рулём, он ставит сумку на переднее сиденье и поворачивается ко мне, чтобы раздражённо бросить:

— Видишь? Я собрал твоё барахло. Теперь твоя душенька спокойна?

— Нет.

— Придётся успокоиться, — отрезает он. — Тебе же вредно нервничать.

Пока я пытаюсь придумать ответ, он заводит машину и лихо покидает мой гостеприимный двор. Я не хочу признавать поражение. Что же он за человек-то такой, что абсолютно не ставит меня ни во что? Ничего не меняется. Словно и не было этих бесконечных дней разлуки. Он будто и не переживал. Просто заявился, сказал, как будет, и увёз. Никаких тебе “я скучал” или хотя бы просто “я волновался за тебя”. Потому что не скучал и не волновался!

— Это когда-нибудь закончится, скажи, Богдан?

— Что именно?

— Наши нездоровые отношения! Я не могу, ты понимаешь? Просто не могу быть твоей женой. Ты душишь меня.

— Давай сейчас ты просто успокоишься, ладно? — он озабоченно смотрит на меня через зеркало. — Я серьёзно, Ася. Ты возвращаешься домой. Ко мне. Можешь дуться, обижаться, злиться, всё, что твоей душе будет угодно, только без ущерба для здоровья.

— Словно тебе не всё равно! — с обидой говорю ему. — Боже мой, Богдан, просто признайся, что мы тебе не нужны!

— Лучше помолчи, куколка. Я сейчас совсем не в том настроении, чтобы слушать твои истерики!

— Ты никогда со мной не говоришь! В этом и проблема, Богдан! Ты никогда со мной ни о чём не говоришь! Тебе наплевать на мои чувства, мысли, всю мою жизнь! Да что там, тебе даже на собственного ребёнка наплевать! А знаешь, что? Ты смотришь так, словно это случилось по моей вине, но нет, Богдан. Это сделал ты! И раз уж это произошло, я не дам тебе избавиться от него, понял? Это мой ребёнок, и в этот раз тебе придётся считаться с моим мнением!

Жду от него потоков красноречивости, пафоса и желчи, но он молчит. Мужчине снова удаётся удивить меня. Я смотрю в зеркало на хмуро сведённые брови, на глубокие борозды морщин на лбу, ожидая, когда он взорвётся и ударит в ответ побольнее. Но он просто молчит.

Когда мне надоедает ждать, я поудобнее откидываюсь на сиденье, складываю руки на животе и закрываю глаза. Всё. Выдохлась.

В дороге меня укачивает. Не знаю, сколько я нахожусь в беспамятстве, но будит меня тихий голос Богдана.

— Иезекииль Севастианович, пожалуйста, дело безотлагательное. Подъезжай в клинику. Сам. Нет, лично. Да, спасибо. Мы будем в течение получаса.

Он откидывает телефон на приборную панель и до побеления сжимает руку на руле. Я моментально подаюсь вперёд, касаясь его плеча.

— Ты обещал, Богдан! Ты обещал — никаких врачей! Останови машину, я никуда с тобой не поеду, ни в какую клинику!

— Успокойся, Ася. Ты слишком много нервничаешь. Расслабься, я не собираюсь убивать ни тебя, ни твоего ребёнка.

Моего?! Словно удар под дых эта фраза кажется мне неправильной, ужасно несправедливой. Да как же так можно?!

Слёзы накатывают на глаза, и мир расплывается. Мне обидно. Даже не знаю, сколько раз можно разочароваться в человеке, прежде чем перестанешь чувствовать боль этих разочарований?

Богдан паркуется у знакомого здания, огибает машину, открывает заднюю дверь и подзывает меня в свои объятия. Нужно бы из упрямства отказаться и пойти босиком, да только кому от этого будет проще, правильно? Вот мне и приходится позволить мужу подхватить меня на руки.

— Запахни пальто, — бросает он мне и идёт в сторону неприметного входа.

Мужчина с лёгкостью поднимается по лестнице и опускает меня только на кушетку в кабинете у врача.

— Здравствуйте, здравствуйте, — потирает тот руки. — С чем пожаловали? К чему такая срочность?

Я помалкиваю. Решаю ориентироваться по ситуации и внимательно вслушиваться в разговоры. Я же пойму, если против меня замыслят что-то подлое и гадкое, верно?

— Иезекииль, тут вот в чём дело, — тянет Богдан. Не выдержав, я распахиваю пальто, и старый гинеколог понимает всё без лишних слов.

— Радостная новость. Поздравляю, — говорит он мне, а сам обеспокоенно смотрит на моего супруга. — От меня чего требуется?

— Осмотри её. Мне не нравится её болезненный вид. Всё ли нормально с ней… с плодом? — я вижу, как непросто даётся ему даже такое определение.

Я молча иду за ширму и раздеваюсь.

— Почему раньше не сказал? Эх, Богдан…

— Ну чего теперь посыпать голову пеплом, ты мне скажи только, что всё в порядке, а дальше я разберусь сам.

— Ты должен…

— Дядя Изя, я всё решу. Не переживай, — мне чудится, что голос его смягчается. — Это даже не обсуждается.

Что это? Ответ на вопрос, который я не услышала? Какая-то константа?.. Вдруг там звучало что-то очень важное, а я пропустила мимо ушей по невнимательности?

Но все мысли разлетаются в разные стороны белыми мушками, когда доктор в сопровождении Богдана проходит сюда, за ширму.

Муж подаёт мне руку, помогая забраться на высокое кресло. Тяжело сглатывает, когда я развожу дрожащие ноги, располагая их на держателях. Его взгляд обжигает.

Врач поднимает мою рубашку, чтобы сперва ощупать живот, задавая бесконечное множество вопросов, и Богдан впервые смотрит туда, где скрывается наш малыш. Его нечитаемый взгляд прочёсывает каждый округлый сантиметр. Мужчина скован. Напряжён. От этого напряжения на его лбу выступают бисеринки пота, увлажняя линию роста волос. Кажется, он и не дышит вовсе.

Словно ему не всё равно!

Так легко поверить в его человечность, когда он так внимателен! Но тут же в моей голове вспыхивает мысль: а если он ждёт вовсе не положительных новостей? — и я сжимаюсь от боли. Я не могу передать словами, что чувствую, понимая, что он никогда не сможет полюбить своего ребёнка. Богдан слеп, глух и закрыт для эмоций. Глупо надеяться, что мне под силу это изменить!

— В целом, всё в порядке. — говорит доктор, и я отпускаю напряжения. Не хочу делать вид, что меня не беспокоил этот момент. Меня удивляет, что и Богдан, кажется, немного расслабляется. — Беременность соответствует сроку по дате последней менструации. Более детально нам покажет УЗИ, навскидку никаких проблем нет.

— Иезекииль, давай без предположений. Возьми сразу все необходимые анализы и просто скажи, что никаких чёртовых проблем нет и не предвидится! — вспыхивает Богдан.

— Сейчас мазок возьму, и сделаем УЗИ. Потом вызову лаборанта, кровь, мочу на анализы сдать придётся. И будем ждать до завтра результаты. Я уверен, всё хорошо.

По окончании осмотра Богдан так же, как и до этого, помогает мне спуститься с кресла. Теперь я занимаю место на другой кушетке, и муж становится за спиной пожилого акушера, который льёт на живот холодный гель и приставляет датчик. Внимательно всматривается в экран, делая замеры. Чуть хмурится, нервируя меня.

— Всё в порядке, доктор? — хрипло спрашиваю, не выдержав, и Богдан, бросив на меня быстрый взгляд, подходит ближе.

— Что там?

— Толщина плаценты мне не нравится. Истончается раньше нужного срока по нормам.

— Чем это опасно? — спрашиваю у него.

— Вплоть до преждевременных родов. Но я не думаю, что возникнут проблемы. Посмотрим в динамике, возможно, это просто особенность организма. Пока лучше соблюдать половой покой и максимально спокойный режим, хорошее питание, отсутствие стрессов.

Поднимаю взгляд на мужа. Тот всматривается в небольшой экранчик, но перехватывает мой взгляд.

— Покажи ей, — просит тихо врача. Старик усмехается себе под нос и поворачивает экран в мою сторону.

— Видно? — спрашивает участливо Богдан.

Я лишь коротко киваю. Слёзы наполняют глаза. Вот она — моя бусинка. Копошится. Шевелит ручками и ножками. Я внимательно осматриваю кроху, покуда это возможно.

Доктор обводит курсором глазки, носик, крошечные ушки, каждый пальчик, а я, затаив дыхание, с жадностью губки впитываю это мгновение. Я чувствую на себе взгляд Богдана, но не хочу снова разочаровываться, поэтому не решаюсь посмотреть в его сторону. Удерживаю взгляд на небольшом экране, запоминаю всё, что говорит мне гинеколог.

— Пол знать хотите? — спрашивает он.

Я не успеваю ничего ответить, опережает Богдан:

— Конечно.

— У вас тут однозначно мальчик. Хороший, крепенький пацан.

Мельком смотрю на мужа, отмечая его нездоровую бледность и горящий взгляд, и перевожу глаза обратно к мониторчику.

— Сейчас подключим звук, я послушаю частоту сердцебиения, — предупреждает врач, и маленькое помещение наполняется громким стуком.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к дивным звукам волшебства, что происходит внутри меня.

— Это нормально, что сердце бьётся так часто? — спрашивает Богдан.

— Абсолютно нормально, — отвечает ему врач. — Не о чем переживать, Богдан. С ребёнком всё в порядке. Нормальная здоровая беременность.

— Рад слышать, — сухо бросает Богдан.

А тон-то какой! Я прямо так и чувствую его радость! Счастливый будущий отец, не иначе.

— Одевайтесь, Ася. Сейчас подойдёт медсестра для сбора анализов.

Врач уходит, а Богдан, напротив, приближается. Протягивает салфетку, но неожиданно сам опускается на корточки и помогает мне убрать излишки геля.

Его лицо так близко ко мне, что я вижу, как трепещут его ресницы, отбрасывая смазанные тени по скулам. Мужчина аккуратно протирает салфеткой живот, не касаясь пальцами голой кожи. Словно брезгует. Я поджимаю губы и останавливаю рукой его руку.

— Достаточно, Богдан. Спасибо.

Он отстраняется, резко поднимаясь, безразличным взглядом смотрит, как я поправляю рубашку и натягиваю трусики, надеваю штаны. Стоит рядом, пока медсестра берёт кровь из вены и из пальца. Идёт неслышной тенью за мной в туалет и дожидается за дверью. Одним словом, ведёт себя так, будто не доверяет, думает, что я снова сбегу. А я сбегу?

Наконец этот суматошный вечер, а точнее, раннее утро подходит к логическому завершению, и мы держим путь в сторону дома.

Богдан заносит меня в коридор и зажигает свет. На шум спускается Рашида Давыдовна.

— Явилась? — презрительно приветствует меня.

— Я тоже очень рада новой встрече. Не хвораете? — в тон ей отвечаю и спрашиваю у Богдана: — Могу я уже просто пойти спать?

— Конечно, ступай в спальню. — кивает муж. — Распорядиться, чтобы тебе подали еду? Чай? Что-нибудь другое? Есть особые пожелания?

— Я слишком устала, — отмахиваюсь я, но живот громко урчит, оповещая всех присутствующих, что на самом деле я голодна.

— Давай я сам тебе приготовлю, ладно? — тихо говорит Богдан. — Иезекииль сказал, что ты должна хорошо питаться. — и, замечая, что я хочу возразить, добавляет: — Не для себя, Ася. Ты должна думать о сыне.

Я хочу согласиться и даже открываю рот, чтобы поблагодарить его, но на меня налетает Рашида. Женщина залепляет мне звонкую пощёчину и кричит:

— Дрянь! Какая же ты дрянь! Мелкая гадина…

Богдан мгновенно приходит в движение и грубо отталкивает сестру от меня, прикрывая своей спиной.

— Не смей трогать мою жену! Никогда, Рашида, ты меня поняла?

— Ты сошёл с ума, брат! Ты хоть представляешь, что натворил?! Если Хасан…

— Закрой свой рот! — перебивает её Богдан. Ко мне обращается мягко, почти ласково: — Куколка, ступай в спальню. Я принесу тебе чай и придумаю, что перекусить…

— А я считаю, что эта дрянь должна знать…

— Рашида, закрой рот! — кричит Богдан, подталкивая меня в сторону лестницы. — Мне плевать, что ты считаешь!

Я поднимаюсь по ступенькам и сворачиваю в сторону своей комнаты, но меня ждёт сюрприз. Дверь заперта. Может, Богдан имел в виду свою спальню?

Иду прямиком туда. Не хочу разбираться с его тараканами. Сейчас я просто хочу спать. И есть. Наверно. Я слишком устала, чтобы разбираться в требованиях собственного организма.

Даже не включаю свет, на ощупь пробираясь к кровати, откидываю край одеяла, снимаю штаны и рубашку и ложусь в одной тонкой футболке и трусах. Стоит только голове утонуть в подушке, а телу начать согреваться, как глаза слипаются, и я проваливаюсь в сон.

Не знаю, как долго мне удаётся поспать, прежде чем приходит Богдан и будит меня. В полудрёме глотаю чай и кашу, практически не чувствуя вкуса. Блуждаю рассеянным взглядом по комнате, которая за время моего отсутствия изменилась, но мозг отказывается фиксировать эти изменения; прячу взгляд в тарелке, когда Богдан скидывает вещи в бельевую корзину у шкафа.

Мужчина подхватывает поднос с опустевшей тарелкой и отставляет в сторону. И ложится со мной. Как ни в чём не бывало!

— Спокойной ночи, куколка, — шепчет он в мои волосы.

Я молчу. Не могу выдавить ни звука. Все слова застряли в горле огромным комом, который тает и поднимается выше, выливаясь обжигающими потоками слёз.

Потому что его тяжёлая ладонь накрывает мой живот, грубые пальцы бережно оглаживают кожу, порхая почти невесомо, словно он ласкает нашего сына.

29. Богдан

Мне не спится. До самой зари я лежу, не смея шевельнутся. Даже не дышу. Не смыкая глаз, в каком-то заторможенном состоянии смотрю на Асю.

Во сне она расслабилась. Поначалу перевернулась на спину, потом доверительно прижалась ко мне животом, уткнулась головой в плечо да так и проспала всю ночь. И лишь под самое утро беспокойно нахмурилась и, отпрянув от моего тела, отвернулась, обхватывая живот обеими руками. А я тесно прижался сзади, накрывая её руки своими ладонями.

Я старался не думать о том, что произошло по моему недосмотру и чем это чревато. Разве же я смогу это допустить? Разве позволю бездушным ублюдкам навредить им, моей семье?

Нет, конечно. Ни за что. Я давно не сопливый юнец и больше не позволю кому бы то ни было управлять своей жизнью, вторгаться в мой дом и убивать моих близких.

То, что случилось чуть больше восемнадцати лет назад, никогда не повторится. Мой сын родится и будет жить. Здесь, в своём доме. Со своими родителями. А Хасану и его семье давно пора ответить за содеянное. В рамках закона, и никак иначе. Я больше не собираюсь наступать на те же грабли. Я больше не планирую брать грех на душу, там и так довольно темноты.

Ресницы Аси дрожат, и она открывает глаза. Осматривает спальню, претерпевшую некоторые изменения. Её брови удивлённо взмывают вверх, а щёки покрываются румянцем. А повернувшись ко мне, жена смущается окончательно.

— Доброе утро, — тихо говорю ей, и она поджимает губы. Я вздыхаю. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не беспокоит? Ты голодна? Сейчас я распоряжусь, чтобы тебе приготовили завтрак.

— Ты будешь вид, словно ничего не произошло?

— А у нас что-то произошло?

— Не веди себя так, тебе не идёт, — хмурится Ася, ощупывая свой живот.

Сама она ведёт себя так, будто на самом деле считает, что я бы провернул какое-то избавление, пока она спит. Что ж, заслужил.

— Ты не ответила, — напоминаю ей. — Как ты себя чувствуешь?

— Пожалуйста, не делай вид, что тебя это действительно интересует! — хмыкает она и снова озирается по сторонам.

К её возвращению я готовился. Не знал, конечно, что выйдет такое. Но точно знал, что верну Асю домой. И сейчас чувствую лёгкое самодовольство от её замешательства.

Спальня была моим уголком уединения. Мрачной, холодной комнатой, где я когда-то предавался разврату. И в то же время мне хотелось, чтобы Ася, моя куколка, была как можно ближе ко мне, к моему кабинету. Ремонт я затеял почти сразу после свадьбы, но обстоятельства распорядились иначе.

Зато сейчас стены покрыты светлой краской, навесные потолки заменили зеркальные панели, все вещи и безделушки перекочевали сюда из спальни моей жены. Даже на чёртовом подоконнике теперь стоят цветы! А на стенах развешаны дизайнерские рамки со свадебными фотографиями.

Именно их и пытается разглядеть девушка.

— Так что ответишь, куколка?

— Конечно, Богдан! — холодно бросает она. — Давай просто проигнорируем мои вопросы! Как и всегда!

— Я пытаюсь сделать так, как лучше для тебя, куколка. Тебе сейчас не стоит волноваться, нервничать, переживать. Я просто хочу, чтобы ты отдыхала, поправлялась и набиралась сил…

— Боже мой! Меня тошнит…

— Тебе плохо? — нависаю я над ней.

— Да! Меня тошнит от тебя, Богдан! — кряхтит Ася и медленно поднимается. Я вынужденно отступаю. Пока.

Смотрю, как она потягивается, оглаживает окружность живота и скрывается в ванной. И неспешно следую за ней.

Ася мечет в меня грозные взгляды, но позволяет встать рядом у раковины, чтобы почистить зубы.

— Чем хочешь заняться? — спрашиваю между делом.

— Как будто тебе есть до этого хоть какое-то дело! Перестань делать вид, словно тебя волнует что-то, кроме тебя самого.

— Меня очень волнуешь ты. Всегда волновала.

— Ой ли! — Ася закатывает глаза. — Насколько я волновала тебя, Богдан, когда ты планировал перевязать мне трубы, чтобы избежать всего этого?

— Я же уже сказал, что погорячился и был не прав.

— Это не отменяет саму мысль!

— Но теперь, учитывая обстоятельства, мы можем просто начать с чистого листа, — говорю ей.

Как только я решу небольшую проблему в виде нависшего над ней дамоклова меча в лице Хасана и дражайших родственничков. И мне стоит поторопиться, пока положение Аси не стало достоянием гласности.

— Я не думаю, что это необходимо, — цокает Ася. — Нельзя войти в одну реку дважды. Ты и я… невозможно просто отбросить в сторону то, что было до этого.

Медленно поворачиваюсь к ней. Обвиваю руками аккуратный животик, и Ася застывает, старательно пряча взгляд.

— Ради него, куколка. Я больше никогда тебя не отпущу, нам обоим будет лучше, если ты дашь мне этот шанс.

— Я не могу простить тебя, Богдан. Это выше моих сил.

— Со временем всё плохое останется в прошлом, и ты поймёшь, что я делал и почему. — отрывисто говорю ей. — Сейчас ты должна быть рядом, за моей спиной, за своим мужем. Так нужно, я не могу пока сказать большего. Просто поверь мне: в противном случае, вы оба не будете в безопасности. С вами может произойти… что-то. А этого я не могу допустить.

— У тебя какие-то проблемы? — шепчет она. Её огромные глаза увлажняются. Она поджимает губы. — Куда ты втянул меня, Богдан?!

— Сейчас это неважно. Сейчас важно, чтобы ты и наш ребёнок были в безопасности. В город ты можешь выезжать только со мной, а к дому я приставлю дополнительную охрану. Поэтому я прошу тебя сохранять благоразумие и не выкидывать своих фокусов с исчезновением снова. Ты понимаешь, куколка?

Она часто кивает и пятится назад. Разочарование в её взгляде хуже ненависти. Ненависть — почти любовь. Как две фазы выключателя. Щёлк, любит. Щёлк, ненавидит. Щёлк, любит.

Но равнодушие хуже войны.

— Ася, больше всего прочего я хочу, чтобы моя жена и мой сын жили в безопасности, в благополучии, в любви и гармонии. Я сделаю всё возможное, чтобы так и было. Просто помоги мне. Пожалуйста.

Я обнимаю её безвольное тело так крепко, как могу себе позволить, чтобы не бояться навредить. Кажется, сейчас самое время усадить её и рассказать всю правду.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю у неё, выводя из ванной обратно в спальню.

— Всё в порядке.

— Замечательно, сейчас я распоряжусь подать нам завтрак, и мы поговорим.

— Какой в этом смысл? — отмахивается Ася. — Ты не способен на конструктивный диалог.

— Куколка, у меня много талантов. И каждый из них будет использован на сохранение мира в отдельно взятой семье. Нашей.

Она закатывает глаза, недоверчиво фыркая. Она поймёт, — заверяю я себя. Быстро организую завтрак в комнату, и мы устраиваемся за круглым столиком у окна.

И я рассказываю ей всё, что необходимо знать, по возможности, смягчая некоторые детали.

— Значит, всё дело в бизнесе моего отца? — уточняет Ася, когда я замолкаю.

— Да, дело в его доле, которую он завещал своему наследнику мужского пола: сыну, внуку, правнуку… — я пожимаю плечами, прихлёбывая чёрный кофе. — Люди, которым невыгодно терять эту долю, сделают всё возможное, чтобы избавиться от… — я замолкаю, проглатывая горечь от концовки.

— От нашего сына, Богдан?

— И от тебя, куколка. Пока ты жива, пока ты можешь стать матерью потенциального наследника, ты находишься в не меньшей опасности. Я хотел тебя защитить. Хотел, чтобы беременности не случилось. Но теперь… я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы он родился, чтобы вы прожили долгую и счастливую жизнь. Даже если меня не будет рядом, если мне придётся отдать свою жизнь за вас…

— Зачем тебе это, Богдан? Разве не проще было бы пойти к этому Хасану и отдать меня ему? — Ася покручивает в руках ложку, отодвигая тарелку творога подальше. — Это же выход, ты сам сказал. Я не понимаю… честно. Ты дал слово, что женишься на мне, чтобы не допустить появления наследника, чтобы я могла жить. Ты ненавидел меня с первого дня. За человека не считал. Почему сейчас ты просто не отвёз меня к этому человеку и не попробовал спасти свою семью?

— Ты действительно не понимаешь? — усмехаюсь я.

— Нет, Богдан, не понимаю. Ты всегда вёл себя как неотёсанный мужлан, не ставил меня не во что, грубил, угрожал… Да ты всерьёз собирался меня стерилизовать! — выпаливает Ася. — С чего такие перемены?

— Я всячески пытался избежать того, что мы имеем сейчас. Знал, что моя привязанность не приведёт ни к чему хорошему. Думал, мне удастся держаться в стороне, если ты будешь меня ненавидеть. Но ты же, куколка, вознамерилась извести меня. Вот я и не устоял. Нелегко быть мужчиной рядом с такой красивой, страстной и отзывчивой девушкой. Я не мог не прикипеть к тебе всем сердцем. Ты стала моей женой не только на бумаге. Ты стала моей семьёй. И мой сын… ты должна понимать, что для меня семья не пустой звук. И я готов на всё ради вашего благополучия.

Ася задумчиво хмурит брови, перекатывая между зубами свою нижнюю губу. Она молчит долго, а я больше ничего к уже сказанному не хочу добавлять. Там и молчим, разглядывая друг друга.

— Хорошо, Богдан, — наконец кивает она. — Что от меня нужно?

— Сохранить в тайне своё положение, пока я не предприму ряд шагов, чтобы обезопасить всех нас. Единственная проблема, куколка…

— Какая? — вздрагивает Ася.

— В конце недели я должен привести тебя на юбилей к Хасану. — сохраняя хладнокровие всеми силами, поясняю ей. — И никто из присутствующих не должен ничего заподозрить.

— За это не волнуйся, — Ася поднимается. — Визуально никто ничего не поймёт. А ты, Богдан, постарайся сделать так, чтобы кто-то ненароком не начал меня ощупывать.

— Я им пощупаю, — рычу в ответ. — Без башки останутся, щупатели!

Ася закатывает глаза и отходит к кровати, устраиваясь поудобнее на подушках, берёт в руки телефон и пишет кому-то. Слишком бледная, сосредоточенная.

С одной стороны, я рад, что она достаточно хладнокровно восприняла новости. С другой, мне не хотелось бы, чтобы она держала свои мысли при себе, чтобы они отравляли её изо дня в день. Я боюсь, что тяжёлые размышления навредят ей и ребёнку. Накрутит себя до обмороков или больнички. Вот что с ней делать?!

Подхожу и устраиваюсь рядом.

— Что планируешь делать?

— Сейчас я сообщу друзьям, что всё в порядке и полоумный муженёк не собирается меня убивать, и можем съездить подобрать подходящее платье. Только я немного полежу сначала, ладно?

Я молча проглатываю её маленький манифест и киваю:

— Как скажешь, куколка. Отдыхай, а я пока сделаю пару звонков.

Звонков оказывается куда больше. Я зашиваюсь в делах с тех пор, как в моей жизни появилась эта маленькая чертовка. А теперь я и помыслить не могу, чтобы заниматься чем-то, кроме неё.

Нужно бы найти толкового помощника, но это подождёт. Пока я не разберусь с Хасановыми, нельзя никого подпускать ни к делам, ни к семье. А разобраться мне нужно бы побыстрее. Нет времени тянуть и миндальничать. Я не могу позволить ублюдку снова разрушить мою жизнь. На этот раз окончательно, без малейшего шанса на реабилитацию.

Отыскиваю в ящике визитку сотрудника госнаркоконтроля, который курировал сделку, когда меня прикрыли из-за грязных семейных делишек, а точнее, из-за желания узаконить свою часть бизнеса, и прошу майора о содействии. Если Хасан или сторонние наблюдатели узнают, что я сдал крупную партию наркоты — сдал снова, как и пятнадцать лет назад — мне не сносить башки. На этот раз им проще избавиться от меня. И вся моя семья будет на линии огня. Но если этот риск — это единственный шанс покончить с грёбанной давней историей, поросшей мхом, я готов рискнуть. Если я хочу остаться чистеньким ради спокойной семейной жизни, обратиться к законникам — единственное, по сути, решение.

За туманными переговорами, в ходе которых мы решаем вопрос о личной встрече, проходит с полчаса. Интересно, Ася уже отдохнула? Захожу, чтобы проверить, и обнаруживаю жену спящей.

Вчера у неё выдалась тяжёлая ночка. Весь долбанный мир может подождать, если она хочет отдохнуть!

Я опускаюсь на корточки перед кроватью и сижу так некоторое время. Интересно, так всегда бывает? Когда то, чего ты отчаянно избегал, вдруг возникает в твоей жизни, всегда ли это становится таким же необходимым, как воздух?

Ася спит, но даже во сне её брови нахмурены, а губы поджаты. Ладони крепко сцеплены на животе, пока не очень-то и большом, но таящим огромный мир, который я всеми силами обязан сохранить, удержать. И я это сделаю. Чего бы мне это не стоило.

Чтобы чем-то занять себя и отвлечься от мрачных дум, я иду в соседнее пустующее помещение. И что здесь должно было быть по задумке? Сейчас уже не вспомню. Точно не детская. Я знал, что у меня никогда не будет детей. Однако, судьба решает сама, как поступать с нашими жизнями. Поэтому я монотонно разбираю хранящийся в комнате с обоями персикового цвета хлам и, очевидно, слишком увлекаюсь. Потому что не сразу обнаруживаю пристроившуюся в дверях Асю. Она с сомнением наблюдает, как я, закатав по локоть рукава рубашки, сортирую по коробкам свои старые книги, одежду и прочие мелочи. Что-то можно отправить на благотворительность, что-то — на выброс, что-то забросить в кабинет до лучших времён.

— Отдохнула? — спрашиваю у молодой жены, и она вздрагивает, словно я застиг её за нехорошим занятием.

— Что ты делаешь? — игнорирует она мой вопрос, задавая собственный.

— Решил, будет лучше, если оборудуем детскую поближе к спальне, вот и подготавливаю эту комнату к ремонту.

— Сам? — Ася забавно округляет глаза.

— Ну, конечно, куколка. Ты спала, а я решил не терять времени даром.

Она молчит. Проходит внутрь пустующего помещения. Пересекает пространство до самого окна.

— Если ты посчитаешь нужным, я отдам распоряжения, чтобы балкон сделали общим. Возможно, иногда тебе захочется укладывать его спать прямо там. — беспечно пожимаю плечами, сохраняя равнодушный тон. Мне вот только сорваться от собственного бессилия как-то быстрее повлиять на ситуацию не хватает при ней!.. — Ребёнок будет спать на балконе, и ты сможешь тоже как следует отдохнуть. Если погода не позволит выйти в сад.

— Это небезопасно, — она бросает на меня быстрый взгляд и поджимает губы.

— Сейчас всё можно сделать надёжным и безопасным, — мягко возражаю ей.

— Глупости. Вся наша жизнь сейчас не надёжна и не безопасна.

— Тебе не стоит слишком волноваться по этому поводу. Я всё решу.

Я подхожу к девушке и беру её руку.

— Я никому не позволю вам навредить. Ты должна только позаботиться о нашем сыне и о себе. Остальные вопросы оставь мне. Хорошо?

Она хмурится:

— Не уверена, что могу тебе доверять.

— У тебя нет другого выбора, куколка. Тебе больше не на кого положиться. Сейчас только мы — мы вместе — можем защитить нашего ребёнка. Одной командой. — говорю ей.

— Только для этого? — севшим голосом спрашивает она. — Когда всё закончится, ты отпустишь меня?

— Я никогда тебя не отпущу, Ася. — отрезаю в ответ. — Помнишь, ты всегда просила у меня быть с тобой нежным? Вот он я, весь перед тобой. В твоей власти, куколка. Я буду с тобой нежным до конца своих дней. Потому что ты и есть моя нежность. Ты нужна мне. Просто будь рядом. Просто… Будь моей нежностью.

— Не так-то это просто, Богдан, — Ася аккуратно пятится назад. Её рука выскальзывает из моей и опускается на живот. — Нельзя вот так сходу взять и простить человека, причинившего тебе столько боли. Должно пройти какое-то время, страсти улягутся, и я подумаю, можем ли мы быть вместе. А пока… я думаю, что мне лучше вернуться в ту спальню, где я жила раньше.

— А мне кажется, что нет особой разницы, в какой спальне мы будем спать вместе. Я имею ровно столько же прав на своего ребёнка, сколько и ты. И ровно так же хочу обнимать его во сне, — выпаливаю я.

Ася выглядит так, словно сейчас расплачется. Почему-то мне представляется, как она хочет завизжать, топнуть ногой и назвать меня кретином. Что ж, её право. Но спать в другой половине дома, так далеко от меня, я ей не позволю. Это может быть небезопасно.

Она просто не понимает в полной мере, что способны сделать с ней эти нелюди. А не могу ни объяснить, ни представить эту картину. Все мои внутренности выворачивает наизнанку от этого ужаса. Так что придётся ей это пережить.

Но она не плачет, не закатывает истерик. Вздёргивает подбородок кверху и гордо удаляется. Спина прямая, словно кол проглотила. Смешная моя девочка.

Я оставляю начатые дела на потом и бросаюсь её догонять.

— Готова ехать за платьем? Можем пообедать в ресторане, — предлагаю ей. — Только ты и я. Никаких домочадцев.

— И ресторан выбираю я, — кривовато улыбается Ася.

Уверен, она затеяла очередную шалость, но правда заключается в том, что я всё готов спустить ей с рук. Поэтому соглашаюсь.

Абсолютно зря! Её беременным капризом служит отвратный фастфуд, но то, с каким удовольствием она поглощает жирную и вредную пищу, без лишнего стеснения облизывая пальцы, примиряет меня с действительностью. Уж не назло же мне она давится?

— Зря ты не ешь, Богдан, — говорит Ася с набитым ртом. — Это вкусно, пока горячо. Потом будет так себе.

Мысленно закатываю глаза, но съедаю предназначенные мне порции. Вынужден признать, не мишленовские блюда, конечно, но на скорую руку можно и пожевать. Но я всё равно рад, когда Ася решает, что с неё довольно вредных углеводов, и мы выходим на свежий стылый воздух.

— Хочешь прогуляться, куколка? — предлагаю ей. Ася удивлённо смотрит на меня. — Что? Бутик всего-то в квартале отсюда, а беременным полезны неторопливые прогулки. И потом, если ты устанешь, мы просто сядем в машину и доедем до этого магазина.

— Мне кажется, или ты подмазываешься ко мне? — спрашивает Ася со смешком. — Слишком милый, чтобы быть настоящим.

— Я хочу добиться твоего расположения, — отвечаю правдиво. — Вероятно, пройдёт много времени, и я могу не раз ещё налажать, но… Я правда этого хочу.

— Хорошо, — тихо выдыхает девушка.

Я просто поверить не могу своим ушам! Неужели я так быстро заслужил свой второй шанс?!

— Хорошо, Богдан, — повторяет она чуть громче. — Давай прогуляемся. Уверена, ты прав и мне полезно немного размяться. Тем более, жир от картошки фри стопроцентно отложится на бёдрах или животе, и будет у тебя толстая и некрасивая жена, которую ты бросишь. Вернёшь своих помощниц и будешь наслаждаться жизнью, пока я буду узницей в твоём замке, воспитывающей твоего ребёнка.

Хохочу в голос. Так, что оборачиваются прохожие.

— Ну и фантазии у тебя, куколка, — я останавливаюсь и тяну её за рукав. Ася замирает, как вкопанная, пытливо смотрит на меня. Горячий шоколад струится по моим венам, разжигая огонь. — Ася, мне не нужны никакие помощницы. Потому что единственная женщина, которую я желаю видеть в своей постели сейчас, завтра или через год, неважно, пусть даже через десять лет, это ты. Толстую, худую, беременную или только что родившую, или даже рожающую прямо в это мгновение. Это будешь всегда только ты.

Что-то невесомо проскальзывает в её взгляде, но тут же исчезает. Лицо Аси принимает скучающее выражение, и она говорит:

— Не дави, Богдан. Не думай, что я поведусь на эту сладкую ложь, а потом, когда я сдамся, ты снова вернёшься к привычному поведению.

— У нас всё может быть по-другому. И будет, — жарко заверяю её, притягивая ближе. Поцеловать хочу, но в шоколадном взгляде сквозит паника, и я отступаю. — Идём, пока ты не замёрзла.

Руки её не выпускаю, так и веду по скверу, бережно сжимая в ладони тонкие прохладные пальцы.

— Так странно, — первой не выдерживает давящего молчания Ася. — Мы так мало знакомы, а уже станем родителями.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, — поразмыслив немного, отвечаю ей. — Если этот ребёнок выбрал нас и выбрал для этого именно это время, значит, так и должно быть. Судьба всегда решает самостоятельно. Нравится нам это или нет.

— Но ведь то, что мы как бы вместе… Это же не воля судьбы. Это просто… недоразумение. Тебя послушать, так он же просто вынудил тебя жениться на мне. Ты не радовался этому, не желал. — Ася разочарованно вздыхает. — Разве будет судьба баловать ребёнком такую пару. Это же нелепо… Если родители в принципе чужие друг другу люди, которые из-за нависшего злого рока вынуждены коротать время вместе, которые несчастливы вместе, разве они смогут сделать счастливым своего ребёнка?

— Понимаю, куда ты клонишь. — недовольно цокаю в ответ. — Не думаю, что столь уж важно, как мы оказались женаты, главное, что нам хорошо вместе. А значит, наш ребёнок будет жить в счастливой полноценной семье, в достатке, в уходе и заботе любящих родителей. У нас всё получится и всё обязательно будет хорошо. Не вздумай сомневаться.

Знаю, как нелепо звучит моё обещание. В нашем положении нельзя загадывать наверняка. Вот и Ася закатывает глаза, сдерживая улыбку, но не развивает тему.

В этом молчании мы доходим до магазина, и целых полтора часа моя маленькая жена примеряет наряды. Останавливает свой выбор на ярко-алом платье. Лиф туго обтягивает её грудь, а ниже ткань струится красивыми ассиметричными воланами. Стройная фигура видна по спине, а перед умело скрыт за стильной драпировкой. Идеально всё, кроме кричащего, притягивающего взгляд цвета.

— Есть такое в другом цвете? — спрашиваю у консультантки. Ася поджимает губы, бросая на меня недовольный взгляд через зеркало.

— Ты не понимаешь, Богдан, — говорит тихо моя жена. — Чем больше мой образ будет притягивать взгляды, тем меньше вероятности, что кто-то станет вглядываться в мелкие детали. Они увидят то, что мы им покажем: молодая, изящная куколка в ярком платье. Никому в голову не придёт, что может скрываться под этой дорогой обёрткой.

Я с сомнением осматриваю её ещё раз. А потом снова. И снова. Изменений в фигуре вроде не видно, и это радует меня. Да и Ася сияет, словно звонкая монета, разглядывая себя в зеркале.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. — уступаю я.

— Вот увидишь, всё пройдёт великолепно! — улыбается Ася.

Наши взгляды пересекаются в глянцевом отражении. Идентичные. Наполненные тревогой. В страхе не суметь сохранить самое ценное, что имеется в нашей жизни. Нашего сына.

Остаток недели проходит в нервном ожидании. Я не покидаю дом, предпочитая руководить работой офиса удалённо, скрываясь в кабине на несколько часов в день. Обычно тогда, когда Ася отдыхает. В остальное время мы планируем детскую, гуляем по саду, едим и смотрим старые романтические комедии.

За каждый новый просмотр расстояние между нами незримо сокращается, и больше нет былого напряжения. Почувствовав мою заботу, Ася постепенно расслабляется и позволяет мне эту самую заботу проявлять.

Мне хочется исполнить любой её каприз, любое желание, но она скупо молчит, тихо улыбаясь и оттаивая.

К моменту, когда приходит время ехать на вечеринку Хасана, натянутость наших отношений трещит по швам, преобразовавшись в нечто большее.

Перед входом в ресторан я торможу, склоняюсь к её лицу, заглядывая в глаза.

— Уйти не предлагаю, нет такой возможности. Помаячим на глазах у гостей с час и уедем. Главное, держись возле меня, куколка. Если кто-то с тобой заговорит, поддержи беседу, но не более того.

— Да поняла я, поняла, — шепчет Ася.

И вдруг впивается в мои губы настойчивым поцелуем. Первобытный, несдержанный, он моментально пробуждает огонь желания. Совершенно не уместного в этих обстоятельствах.

— Ну всё, куколка, пора, — отстраняюсь от неё, тут же натыкаясь взглядом на Гузель. Она усмехается, закатывая глаза. Недоброе предзнаменование.

Мы входим в шикарный зал ресторана, и я подхватываю руку Аси, обозначая границы для окружающих нас людей.

И сколько бы я не увиливал, удачно лавируя между группками людей, всё равно наступает тот момент, когда мы сталкиваемся с Хасаном.

Он стоит в окружении своих родственников. Рядом коляска Гузели, с ней болтает Самойлов. Как-то так получается, что толпа между нами расступается и мы вдруг оказываемся прямо перед ними.

— Богдан, мальчик мой, — скрипучим лающим голосом протягивает Габбас. — Очень рад, что ты со своей супругой почтили меня своим визитом. Асенька, давно не видел тебя. Отлично выглядишь. Как здоровье?

Мне чудится скрытая угроза, и я чуть крепче сжимаю руку своей жены.

— Спасибо, мне уже лучше, — со спокойной улыбкой говорит Ася.

— А было плохо? — скептически спрашивает Хасан.

Ася изгибает бровь изящной дугой.

— Прошу прощения? Я тяжело справлялась с потерей бабушки…

— Ах, да! Прими мои соболезнования. Надеюсь, твой супруг оказал тебе поддержку?

— Да, спасибо.

— Как пансионат? Понравился? — вклинивается в разговор Руслан, отвлекаясь от Гузели.

Ася бросает на меня быстрый взгляд, но тут же навешивает на лицо улыбку:

— Спасибо Богдану Давыдовичу, он всегда даёт мне всё самое лучшее.

— Приятно слышать, — усмехается Хасан. Этот обмен любезностями закончится наконец?! — Богдан, удели, пожалуйста, мне пару минут наедине.

— При всём уважении, я не хочу оставлять Асю в одиночестве в незнакомой компании, — спокойно, но твёрдо говорю ему.

— А я пока потанцую с племяшкой, — нагло заявляет Руслан, направляясь прямо к моей жене.

Я напрягаюсь. Он не должен ничего узнать!

— Ася вполне может посидеть за столиком, не стоит беспокойства, — цежу сквозь зубы.

Хасан хватает мою руку.

— Оставь это, Богдан. Руслан не станет портить мне праздник ненужными инсинуациями. Один танец — и ты дальше продолжишь развлекать свою очаровательную супругу.

Засадить бы ему в рожу кулак! Руки так и чешутся. Но Ася касается моего плеча:

— Всё в порядке, Богдан. Это всего лишь танец с родственником.

Надеюсь, он не обернётся для нас кошмаром!

До хруста сжимая челюсть, наблюдаю, как чёртов Рус уводит в толпу мою куколку.

— Не веди себя, как неандерталец, тебе не идёт! — бросает Гузель, и я испепеляю её взглядом.

— О чём ты хотел поговорить, Хасан? Давай покончим с делами и продолжим веселье!

— Ну давай, — кивает он. — Только отойдём.

Мы выходим на широкую террасу, и старик прикрывает двери в зал, отрезая звуки музыки. Внезапная тишина оглушает. Словно в замедленной съёмке я наблюдаю, как дряблое лицо моего противника ожесточается, и он кривит рот в брезгливой улыбке.

— Я знаю про твою маленькую тайну, Тагоев!

Тяжесть последних дней и всех этих лет наваливается на меня грузным комом, затрудняет дыхание. Перед глазами плывёт, а я чувствую только глухую ненависть и ярость. Неужели Рашида ослушалась и так подставила всю нашу семью?!

Я уже твёрдо знаю, что не собираюсь сдаваться. Всё закончится здесь. Сейчас.

Бросаюсь на Габбаса, не дожидаясь ни его охраны, ни родственников. Как же меня всё это достало! Глупый, зарвавшийся старик, который не знает ни пощады, ни чувства меры. Берёт чужое в свои загребущие руки. Уничтожает. Идёт по головам.

Я знаю, что это он, а не Дубравин заказал мою семью. А потом и самого Дубравина. Машу Миронову. Их дочь, которую мне удалось спасти лишь чудом. И я точно знаю, что всеми силами, всеми правдами и неправдами я эту жизнь сохраню. И ту, другую, жизнь тоже. Мой ребёнок не погибнет от рук этого честолюбивого подонка. Не станет продолжением кровавого списка негодяя.

И пусть сейчас на моей стороне лишь возрастное преимущество и моя ненависть, я собираюсь одержать победу в этом бою.

Потому что у меня есть козырь в рукаве.

Зажимаю ублюдка возле стены и рычу в его сытую ущербную рожу:

— Какую именно, Хасан?! У меня слишком много тайн!

— Не придуривайся, Богдан, — хрипит старик. — Тебе это вовсе не к лицу.

— Ты хотел перетереть, так давай, говори! Что ты хочешь? Согласие на размещение наркоты на моих складах запчастей? Запломбировать конфискат оружия из Сирии где-нибудь на моей территории? Например, на рыбохозе? Это же теперь близко к твоему новому дому?

— Мне не нужно твоё согласие на это, щенок! Сейчас я единственный достойный владелец семейного бизнеса! Миллиардная сделка на носу, товар уже везут и ночью выгрузят в десяти твоих филиалах. И ты ничего не можешь проконтролировать, так что не зарывайся. Вся твоя гнилая семейка никогда не могла нормально управлять механизмом! С тех пор, как умер твой дед, вы только гадили, гадили и гадили! Но сегодня всё закончится. Сейчас ты отдашь мне эту шмару с её выродком, мои люди сделают то, что нужно было сделать давным-давно… А потом ты подпишешь документы на передачу своей части бизнеса мне и до рассвета, так и быть, я дам тебе время вывезти семью из города и убраться вместе с ними куда подальше. Только из уважения к Тамиле, сосунок!

— Ты здорово просчитался, Хасан. Ася и есть моя семья. И я не собираюсь отдавать её ни тебе, ни твоим людям.

— У тебя никогда не было выбора, — смеётся он, и я с особым удовольствием впечатываю кулак ему в лицо.

Нос хрустит под сжатыми пальцами, и я испытываю эйфорию. Наконец-то!

Бью снова. Снова. И снова. Пока меня не оттаскивают парни в чёрном, бесшумно проникнувшие на территорию ресторана.

— Достаточно, Богдан Давыдович, — аккуратно сжимает моё плечо Виктор Иванович Николаев, сотрудник Госнаркоконтроля, на которого я сделал ставку в этой партии. И не прогадал. — Дальше мы сами. Сможете не поднимать шумиху и придумать благовидный предлог для отлучки гражданина Хасанова? Нам нужно пару часов.

— Не знаю, насколько получится их убедить, но есть одна мысль. — киваю я.

Бросаю свой, надеюсь, последний взгляд на Габбаса и сплёвываю ему под ноги:

— Предупреждал же, не смей лезть к моей семье. Сдохнешь теперь в тюрьме, если, конечно, доживёшь до суда.

Но он лишь смеётся разбитыми губами:

— Я, может, и сдохну в тюрьме. Да только ты подыхать будешь в одиночестве!

Габбаса бесшумно отводят в сторону. Я жду, пока люди в масках не скроются в темноте и тороплюсь вернуться в зал.

Компанию Хасана намеренно обхожу стороной. Сейчас главное — найти Асю. Убедиться, что она в порядке и в безопасности. Увезти её отсюда как можно скорее.

Взглядом отыскиваю красное платье и следую за ним. А оно удаляется… за Русланом. Что задумал Самойлов? Зачем ведёт её в отдельный кабинет?

Пока преодолеваю пространство просторного зала, заставленного столами, и толпу гостей этого пафосного мероприятия, проходит минуты две от силы.

Минуты, которые стоят куда дороже в системе моих новых ценностей.

Ведь врываясь в кабинет, я слышу то, о чём мечтал бы никогда не слышать.

— Асенька, ну ты же в курсе, что Богдан всю жизнь любил только одну женщину?

— Кого? — её голос дрожит, когда она переводит взгляд на меня.

Не знаю, что Самойлов успел наплести ей уже, но куколка на грани. Еле держится на ногах.

— Лучше заткнись! — говорю ублюдку и перевожу взгляд на девушку. — Ася, поехали домой.

Жестом фокусника Руслан достаёт из внутреннего кармана пиджака старые фотокарточки.

Мне не нужно присматриваться внимательнее. Я помню каждую из них.

Мужчина ухмыляется и протягивает фотографии моей жене.

— Ты ведь знаешь, кто это, не так ли?

Асины руки дрожат. По лицу торопливо сбегают слёзы, когда она внимательно разглядывает картинки моего прошлого. Раньше я думал — счастливого. Сейчас оно ровным счётом не значит ничего. Кроме грёбанных проблем.

— Скажи, Асенька, что ты видишь? — откровенно насмехается над ситуацией Рус.

— Это… моя мать, — шепчет Ася. Смотрит ошарашенно во все глаза на меня. Она всё ещё не верит. Не хочет верить. — Это правда, Богдан? Скажи мне, чёрт тебя дери, это правда?!

2002 год.

Под косыми струями дождя так легко спрятать свою боль, свои слёзы.

Покорёженный металл. Примятая трава. Кровь, впитывающаяся в землю со скоростью света. Ор младенца, выводящий меня из себя. Жуткие хрипы, с которыми моя любовь пытается что-то до меня донести. Нечто важное. То, что я должен узнать, по её мнению.

Я уверен, что она хочет рассказать мне правду. Что с ней случилось, что произошло. Причину, по которой она стала женой другого человека. Не дождалась меня.

— Богдан, — наконец выговаривает Маша. — Пожалуйста…

Она закашливается кровью.

Пожалуйста — что? Простить? Понять? Отпустить? Я готов сказать всё, лишь бы свои последние мгновения Маша Миронова не истязала себя.

— Спаси… — шепчет она. — Её… Ася… должна… жить…

Что?! Мне нет дела до этого орущего свёртка. Это самое последнее, что меня заботит в этой ситуации!

— Помнишь, — предпринимает новую попытку поговорить моя бывшая девушка. — Ты обещал мне. Обещал… всё, что я попрошу. Помнишь?

Сдавленно киваю. Я обещал ей сына. Или дочь. А не то, что стану спасать Дубравинское отребье!

— Сейчас я прошу, Богдан… Спаси Асю. Спаси. Умоляю тебя.

Слёзы смешиваются с кровью и смываются дождём.

— Ты сможешь полюбить её, представить, что она твоя… — в бреду шепчет Маша.

Я глотаю горечь. Разве она не понимает, о чём просит? Разве можно полюбить… это?! Да не будет такого никогда! Но я лишь киваю умирающей женщине. Когда всё закончится, будет уже неважно. Больше никогда ничего не сможет стать важным.

— Обещай мне, Богдан. — предсмертная агония сжигает последние силы. Я вижу, чувствую, как Маша Миронова угасает. — Обещай, что позаботишься о моей девочке. Пожалуйста, Богдан. Если ты меня когда-либо любил, обещай! Она самое ценное, что у меня есть. И ты должен её сберечь. Ради меня. Спаси, я прошу тебя. Чего бы тебе это ни стоило. Спаси Асю. Ты сможешь её полюбить. Она сможет стать тебе дочерью. Моей и твоей. Пожалуйста, Богдан… Спаси… Пожалуйста…

Она замолкает. Я думаю, что она переводит дыхание, чтобы начать новую партию уговоров. Прикрываю глаза на миг и слышу оглушающую тишину.

Ребёнок замолкает так резко, что я не сразу понимаю, что в этой тишине больше нет и других звуков.

На этой поляне мы остались только вдвоём. Я и маленькая девочка, которая никогда не станет моей дочерью. Которую я никогда не приму и не полюблю. И которую я не смогу спасти.

Открываю глаза. Смахиваю слёзы. Смотрю в остекленевший взгляд Маши Мироновой. Она смотрит с упрёком, словно заранее знала, что я её обманул.

Разум твердит: оставь всё, как есть. А совесть надрывается последними словами Маши: спаси, пожалуйста.

Решение даётся мне непросто. Но без этой девочки я отсюда не уйду.

Отвезу бабушке и забуду, как страшный сон.

Наши дни.

— Это правда, Богдан?! — требует Ася. — Ты любил мою маму?

Из лёгких, словно из сдувающегося шарика, разом выходит весь воздух. Как от мощного удара под дых. И я киваю. Это правда. Когда-то я любил её мать. Думал, что любил. А она самолично вручила мне в руки ту, которую я люблю теперь.

— Теперь ты мне веришь? — спрашивает дьявол-искуситель.

Я подумываю, грохнуть его или сначала попытаться понять, как глубоко я встрял в это дерьмо. И что это за дерьмо.

— Да, — отвечает Ася. — Верю.

— Понимаешь, что он врал тебе обо всём, чтобы отомстить твоим родителям, твоей маме за то, что она, в конечном итоге, выбрала не его? Понимаешь, что он специально женился на тебе, сделал тебе ребёнка, чтобы получить твою долю семейного бизнеса? Только ради своей мести.

— Да, — выдыхает она, — понимаю. — Смотрит на меня настолько разочарованно, что весь мой мир катится со всего долбанного размаху в бездонную пропасть. — Зачем ты так со мной?! Зачем?!

Ася — моя маленькая, хрупкая куколка — бросается на меня и лупит своими ладонями. По лицу, шее, груди, плечам. Бьёт, истошно крича от боли и бессилия.

— Ты представлял её, да?! Ты представлял её, Богдан? Ты мечтал, чтобы это была она, да?

Нет. Не мечтал. Я хотел только тебя. — крутится в моей голове, но я молчу как последний кретин.

— Успокойся, Ася. Тебе не стоит волноваться, — говорю вместо этого.

— Господи, какой же ты козёл! Как ты выносишь себя? Ты ужасный, лицемерный эгоист! Ненавижу тебя, слышишь?! Не-на-ви-жу! — чеканит она прямо мне в лицо.

Стаскивает с пальца кольца и швыряет в меня.

— Убирайся к чёрту из моей жизни! Никогда не смей приближаться! Даже имя моё забудь! Никогда тебя не прощу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Разбитая. Потерянная. Одинокая. Стоит и рыдает, а я не в силах пошевелиться стою напротив, цепляясь за остатки того, что ещё пару минут назад было моей семьёй.

Ася обхватывает руками свои плечи. Её слёзы раздирают душу, но я застыл словно истукан, старея с каждой секундой на миллиарды лет.

— Отвезти тебя домой? — спрашивает Руслан.

— Иди к чёрту. Ты никуда не повезёшь мою жену. — говорю ему.

Ася игнорирует меня:

— Да, пожалуйста, дядя Руслан, отвезите меня домой.

— Забери пальто, Асенька, — показушно улыбается этот чёрт. — Я догоню.

Ася проходит мимо, окутывая меня шлейфом духов.

— Где Хасан? — спрашивает Самойлов.

Я смотрю на него как на идиота, хотя единственный идиот здесь я. Нужно было сказать раньше. Я должен был открыть ей всю правду! Кретин!

— Срочный звонок от адвоката. Какие-то проблемы с поставкой.

Руслан хмурится, но не задаёт вопросов. Знает, я последний человек, кто мог бы его просветить на этот счёт. А я хмурюсь, потому что вдруг до меня доходит — это звенья одной цепи. Их план забрать у меня Асю. Простой и действенный.

Резко разворачиваюсь и догоняю Асю.

— Ты не можешь ехать с ним.

— Отвали от меня! — огрызается девушка.

— Ну ты же умная девочка, куколка. Это подстава. Они специально разлучают нас.

— Не смей! — шипит она мне в лицо. — Нет никаких нас!

— Я говорил тебе правду, не будь ты настолько наивной! Мы должны уберечь нашего ребёнка. Вместе.

— Я не верю тебе!

Ася полна решимости уйти, но я хватаю её за руку.

— Да что же творишь, глупая?

— Я ухожу от мужа, который просто заменил мной мою мать! — кричит Ася на весь банкетный зал.

Люди вокруг начинают обращать на нас внимание, но мне плевать. А вот двум амбалам из охраны Хасана вовсе нет. Я уверен, что это очередная проделка Самойлова. Или Гузели.

Они оттесняют меня от жены, и та спокойно уходит. Скрывается в толпе.

Проходя мимо меня, Руслан протягивает мне что-то. Автоматически принимаю и слышу его усмешку. На раскрытой ладони лежат кольца. Те, которые швырнула в кабинете Ася.

— Скоро это будет последнее, что останется у тебя на память об этой сладкой куколке, — говорит Самойлов, отходя на приличное расстояние. Но я всё равно мгновенно бросаюсь на него. — Фас, мальчики!

Против двоих здоровяков у меня нет шансов, но я всё равно пытаюсь вырваться, чтобы догнать и забрать то, что принадлежит мне.

И только лёжа лицом на полу, в окружении всех этих леди и джентльменов, понимаю, что очень по-крупному облажался. Раз за разом совершал ошибки, которые привели к этому всеобщему хаосу. И у меня действительно слишком мало времени, чтобы всё исправить.

У меня есть чуть меньше двух часов, пока не вскроется информация о задержании Хасана и Руслан не начнёт действовать самостоятельно.

30. Ася

Липкий страх сковал мои внутренности, пока Руслан, мой «дядюшка», выводил меня в центр зала для танца, которого я не хотела, но не посмела отказать. Мне казалось не такой уж и сложной задачей выдержать всего один танец в компании ненавистного и пугающего меня родственника. Чего уж проще — просто держаться от него подальше и не позволять приближаться настолько, чтобы он смог почувствовать мою тайну?

Но, разумеется, всё пошло не по плану и этот мерзкий тип сразу же притянул меня к себе, сгребая в охапку, не давая ни малейшей возможности взбрыкнуть. А следующие слова повергли меня в пучину страха и отчаяния:

— Да ты беременна, куколка!

Руслан довольно хохотнул, словно выиграл главный приз, а я предприняла попытку вырваться из его хватки.

— Отпустите!

— Да погоди ты, Ася, — неожиданно мягко возразил мне. — Погоди. Мама была бы счастлива узнать, что у неё будет внучок. Я помню Марию, добрая, красивая, замечательная женщина была. Она обожала тебя. Мой брат был дураком, каких свет не видывал, но он по-своему любил твою мать.

— Сомнительное заявление, — усмехнулась я, чувствуя, как спазм сдавил моё горло. — Бабушка рассказывала мне…

— То, что знала, — перебил мужчина. — От твоего мужа. Но есть и обратная сторона истории. Другое мнение.

Я тяжело сглотнула:

— Другое мнение?

— Конечно. — хмыкнул он. — Ты же не думаешь, что только Богдан может говорить правду? Или что у твоего муженька нет своего интереса?

Сердце забилось часто, взмывая к самому горлу.

— Он говорил мне, что отец оставил всё ребёнку… Моему ребёнку. И что Богдан просто пытается защитить нас…

— От кого, Ася? — усмехнулся Руслан. — От меня? От семьи своей бывшей жены? С момента гибели твоих родителей Богдан препятствовал другим твоим родственникам со стороны отца помогать вам с бабушкой, принимать участие в твоём воспитании. Он угрожал вывезти тебя за рубеж, сменить документы, если мы не оставим тебя в покое.

— Господи, да зачем? — я рассмеялась от нелепости. — Всё было совершенно не так. Он… защищал меня с самого рождения, помогал бабушке деньгами, женился, чтобы спасти. Простите, но я не верю, что взрослые люди, как вы и ваши родные, не могли настоять на своём…

— Ты можешь верить хоть в радужных пони, девочка. Тагоев псих, это знает каждый. Он уничтожил собственную семью. И твою семью тоже уничтожил Богдан. Он бы и тебя уничтожил, если бы знал, что сможет отжать отцовский бизнес. А так, выходит, что ублюдок просчитал всё до мелочей. Бабке навешал лапши на уши, тебя насильно принудил к браку. Я не осуждаю тебя, никогда не посмел бы, конечно, ты можешь романтизировать эти бредни, но факт остается фактом: Богдан подстроил аварию, в которой погибли твои родители и чуть не погибла ты, а когда тебя хотели забрать родственники, он вынудил нас уйти в сторону угрозами твоей жизни и здоровью.

— Восемнадцать лет? Вы, вероятно, считаете меня дурой, если считаете, что я поверю в то, что восемнадцать лет никто из вас, дорогие родственники, не мог решить проблему общения со мной!

— Ты наивна и слепа, Ася. Богдан страшный человек, и он может быть весьма убедителен. Твой отец погиб в аварии сразу, но я видел, что твой драгоценный муженёк сделал с твоей матерью…

— Прекратите, всё было не так! — из глаз брызнули слёзы, но Руслан лишь рассмеялся:

— Да? И как же было, просвети меня? Тебе было несколько недель от роду, так что сомнительно, что ты могла что-то запомнить. А слова Богдана всего лишь слова.

— Как и ваши, — упрямо вскинула на него взгляд.

— Давай отойдём в местечко потише? — предложил он. — Люди уже косятся, а это нам не на руку.

Я не хотела идти, не хотела слушать его бред и враньё, но он мягко потянул меня в сторону отдельных кабинетов, и сказал то, что заставило меня перестать упираться:

— Подумай сама, Ася. Хорошо подумай. Твой отец — мой двоюродный брат. Я и так руковожу семейным бизнесом и управляю активами твоего отца. Той частью, которую он отписал твоему сыну или внуку. Он сделал это, чтобы защитить тебя от Тагоева.

— Тагоев? Почему вы постоянно называете так Богдана? Разве его фамилия не Тихонов?

— Это долгая история. Он взял русскую фамилию своего отца, чтобы не носить одну фамилию с ним и со своим дедом. У них была ссора из-за передела бизнеса. Да и не это важно, Ася.

— А что важно? — спросила я, осмотрев зал, но так и не увидела Богдана.

Голова шла кругом. Разве можно верить хоть кому-то из них? Я чувствовала, что меня обманывают, но не могла понять, кто на самом деле желает причинить мне больший вред. Да и разве можно разобраться? Я окончательно перестала что-либо понимать.

— Важно то, что я пытаюсь тебе объяснить. Наша семья Дубравиных и Самойловых и так управляет бизнесом. Ничего не изменилось. И нам было бы, напротив, крайне важно, чтобы ты вошла в нашу семью, Ася, как законная её часть и один из её представителей. Для нас ты не враг, ты — член нашей семьи. Зачем ты тогда Богдану?

Он провёл меня в кабинет и прикрыл дверь, отсекая шум вечеринки. И вот я здесь.

Осматриваюсь вокруг, отмечая богатое убранство зала. Вероятно, здесь проводят встречи и корпоративы, всяческие мероприятия камерного типа. А ещё здесь прохладно. Кожа мгновенно покрывается мурашками.

Нерешительно перевожу взгляд на Руслана, и у меня перехватывает дыхание. Здесь, вдали от лишних глаз, он смотрит на меня внимательно и… мягко, по-отечески.

— Я понимаю, что ты запуталась, девочка. Нелегко уложить такое по полочкам, найти крупицу здравого смысла, отыскать зерно истины. Нелегко, да. Просто подумай, зачем мне желать тебе зла, если ты и твои дети только станут полноправными владельцами части семейного бизнеса? Это и так наш бизнес, Ася. Что нам делить? У тебя есть счёт, который открыл ещё твой отец, и часть прибыли, законная, твоя, и так стекает на него. Ты можешь в любой момент обратиться в банк и забрать хоть всё. Мы никогда не лишали тебя этого. И никогда не планировали.

— Я… не понимаю, — с сожалением качаю головой. — Не понимаю, могу ли вам верить? Я уже поверила… Богдану… И теперь я просто… не знаю.

Из глаз катятся огромные слёзы. Как было хорошо жить с бабушкой в Старых Химках и не пытаться разобраться в том, что теперь называется моей жизнью!

— Я знаю, Ася. Мне жаль, что так получилось. Если бы мы были решительнее в своей борьбе с Тагоевым, ты не попала бы в такую ситуацию. Но мы были вынуждены… Для твоей безопасности. Я до последнего не понимал, что происходит, какую игру ведёт Богдан. А теперь, когда всё стало настолько очевидно, пришло время спасать тебя и твоего ребёнка. Вы не заслужили стать орудием мести чокнутого придурка.

— Да какой мести?! Что это за месть такая? Он, что же, решил заграбастать часть бизнеса, причитающуюся нашему сыну?

Руслан присвистывает:

— О, так у вас ещё и сын будет? Это точно?

— Да, — с досадой закусываю губу. — Это точно. Но я не понимаю… Зачем это Богдану? Всё это? Зачем?.. Дело в деньгах? В бизнесе, о котором я и понятия не имею? В чём дело?

Мужчина смеётся:

— Ах, если бы в жизни всё всегда крутилось только вокруг денег, милая!

Его смеющийся взгляд на мгновение пугает меня. Он выглядит настоящим безумцем, хотя, возможно, я единственный безумец в этом мире. Он убедителен, но могу ли я доверять этому родственнику? Могу ли я доверять Богдану? А ведь он был не менее убедительным. Как моя жизнь превратилась в это? И что вообще происходит? Мне нужно разобраться с этим раз и навсегда. Я больше не могу быть беспечной и наивной. Я должна уберечь своего ребёнка ото всех этих людей. Включая его собственного отца. Я не могу верить никому из них, это единственное, что я понимаю в происходящем.

— Тогда какие у него мотивы, по-вашему? — устало спрашиваю я и слышу звук открывающейся двери. Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, кого принесло попутным ветром. Конечно, это Богдан.

— Асенька, ну ты же в курсе, что Богдан всю жизнь любил только одну женщину? — говорит Руслан, и я застываю.

— Кого? — с нехорошим предчувствием спрашиваю у него, переводя взгляд на мужа.

Который тут же встревает:

— Лучше заткнись! Ася, поехали домой.

С сожалением понимаю, что у меня больше нет дома. Разве что квартира моей бабушки. Безумно хочется просто очутиться там, укутаться в старое одеяло и забыть это безумие, как страшный, кошмарный сон, продолжительностью в бесконечно долгие дни. Но волшебства не бывает. Не в моей жизни точно.

Потому что Руслан достаёт из внутреннего кармана пиджака небольшую стопочку фотографий и с ухмылкой протягивает мне.

— Ты ведь знаешь, кто это, не так ли?

Дрожащими руками принимаю из его рук снимки и внимательно разглядываю их. Это то, что способно полностью уничтожить меня. Я усиленно ищу следы склейки, до последнего отказываясь верить, что это реально. Но тщётно — фото настоящие. Не фотошоп.

Слёзы застилают глаза, а сердце сжимается от боли. Я не хочу верить, что всё так банально и просто… и ужасно несправедливо! На фото молодой Богдан с девушкой. И он любит эту девушку, это читается в его взгляде, в его улыбке, в каждом жесте, пропитанном нежностью. Он никогда не смотрел так на меня. Он не мог полюбить меня. Потому что он всегда любил только её. Теперь я знаю это.

— Скажи, Асенька, что ты видишь? — спрашивает Руслан.

— Это… моя мать, — шепчу еле слышно. Поднимаю взгляд на Богдана, пытаясь отыскать хоть что-то, хотя бы призрачный намёк, что я ошибаюсь. — Это правда, Богдан? Скажи мне, чёрт тебя дери, это правда?!

Он молчит. Только смотрит в ответ. В его жёстком тёмном взгляде я не могу прочитать ничего, и это разбивает моё сердце.

— Это правда, Богдан?! — снова повторяю в отчаянии. — Ты любил мою маму?

Пожалуйста, — умоляю его мысленно, — скажи мне, что я ошибаюсь. Что это просто недоразумение, случайность!

Этого же не может быть на самом деле, верно? Это какая-то злая шутка!

Голова раскалывается от обилия разнообразных мыслей, и я чувствую какую-то тупую усталость.

Которая сменяется яркой вспышкой острой боли, стоит Богдану только медленно кивнуть. Один ответ, уничтожающий меня. Это правда.

— Теперь ты мне веришь? — спрашивает Руслан.

Я хотела бы жить в блаженном неведении и дальше, если бы это не угрожало мне и моему ребёнку. Но теперь общая картина происходящего складывается, а недостающие элементы встают по своим местам. Горько мне или нет, но самое страшное уже случилось. Я беременна от монстра, ослеплённого жаждой мести. Всё, что нужно Богдану, это уничтожить мою жизнь. Он же с самого начала мне на это намекал. Только я была наивна и глупа, считая, что в моих силах что-то изменить. Теперь я всё понимаю.

— Да, — отвечаю Руслану. — Верю.

И тот медленно подытоживает:

— Понимаешь, что он врал тебе обо всём, чтобы отомстить твоим родителям, твоей маме за то, что она, в конечном итоге, выбрала не его? Понимаешь, что он специально женился на тебе, сделал тебе ребёнка, чтобы получить твою долю семейного бизнеса? Только ради своей мести.

Каждое его слово взрывается в моей голове. Не знаю, сколько мне потребуется времени, чтобы прийти в себя, чтобы принять эту правду: Богдан обманул и воспользовался мной. Он никогда ни во что меня не ставил. Я всего лишь слепая игрушка в его руках. Безвольная, жалкая кукла.

— Да, — резко выдыхаю я, смиряясь с правдой, которую только что увидела своими собственными глазами, — понимаю. — И всё-таки, не сдержавшись, перевожу взгляд на Богдана. — Зачем ты так со мной?! Зачем?!

Меня разрывает от чувств, от оглушительных, непрекращающихся эмоций. Я верила ему, верила в него… А он… Как же мне хочется причинить ему такую же боль, которая разрывает меня на части. Теряя остатки самообладания, я бросаюсь на Богдана и бью ладонями туда, куда придётся. Рыдания, срывающиеся из глубин моей груди вместе и криком, придают мне сил, и где-то на краю сознания я надеюсь, что ему хотя бы чуточку больно.

— Ты представлял её, да?! Ты представлял её, Богдан? Ты мечтал, чтобы это была она, да? — завожу себя сильнее, испытывая настоящую ярость.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

— Успокойся, Ася. Тебе не стоит волноваться, — говорит мне он.

Да как смеет мне указывать, что делать и что чувствовать!

— Господи, какой же ты козёл! Как ты выносишь себя? Ты ужасный, лицемерный эгоист! Ненавижу тебя, слышишь?! Не-на-ви-жу! — выплёвываю ему в лицо.

Хочется расцарапать эту самодовольную рожу, но вместо этого я снимаю с безымянного пальца кольца и бросаю, метясь прямо в его грудь. Пустота в душе убивает. Я не чувствую ничего светлого. Лишь ноющее внутри сожаление, что ношу под сердцем его ребёнка, который, вероятно, будет похож на отца, а значит, мне всю жизнь придётся помнить об этом ублюдке.

— Убирайся к чёрту из моей жизни! Никогда не смей приближаться! Даже имя моё забудь! Никогда тебя не прощу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Мне не становится легче. Меня всё больше накрывает лавиной боли. Словно я потеряла что-то ценное, когда это было всего лишь обманом. Я никогда не была ему нужна, о чём он говорил мне неоднократно. Я сама придумала все эти отношения. Просто идиотка! За что и страдаю.

Не хочу признаваться самой себе, но даже сейчас я наивно полагаю, что он успокоит меня. Даже сейчас я нуждаюсь в утешении и поддержке… Его. Своего мужа. Самым унизительным образом я нуждаюсь в нём, даже зная, что всё обман. Пустое. И от этого мне становится ещё хуже. От этого моё одиночество причиняет уже новую боль.

— Отвезти тебя домой? — спрашивает Руслан.

— Иди к чёрту. Ты никуда не повезёшь мою жену. — врывается в мои мысли голос Богдана.

Поговори со мной, — умоляю я его. — Дай мне мизерный шанс снова стать цельной.

Но муж даже не смотрит в мою сторону. Словно меня здесь нет. Я пустое место, и глупо полагать, что это не так. Ему плевать на меня. Всё это показушное только для Руслана. Только чтобы выкрутить ему руки, забрать у него бизнес. Вот та правда, которую я должна помнить и никогда не забывать.

— Да, пожалуйста, дядя Руслан, отвезите меня домой. — прошу Самойлова, не желая больше ни единого мгновения видеть того, кто полностью растоптал меня.

— Забери пальто, Асенька, — мягко улыбается мне мужчина. — Я догоню.

Дрожа всем телом, я прохожу мимо Богдана, чувствуя его жар. Надеюсь, это наша последняя встреча, ведь то, что я испытываю — продолжаю испытывать рядом с ним — ненормально и немыслимо. Я просто полная дура, что, несмотря на всё это, цепляюсь за мнимую надежду, даже не вполне понимая, на что тут, собственно, можно продолжать надеяться, ведь теперь всё слишком очевидно.

Но Богдан не желает так просто оставлять меня в покое. Он догоняет меня на полпути к гардеробу.

— Ты не можешь ехать с ним. — говорит он.

Снова его не терпящий возражения тон, извечные указания!.. Богдан, я сыта этим по горло! Мне требуется нечто иное! Но раз он не понимает, продолжая давить, то и не поймёт никогда. Ему этого и вовсе не нужно. Ему не нужна я. Вот, что на самом деле важно.

— Отвали от меня! — бросаю ему.

— Ну ты же умная девочка, куколка. Это подстава. Они специально разлучают нас.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Подстава?! То, что я видела на фотографиях не было грёбанной подставой! Он любит мою мать. Это не подстава. Он сам подтвердил это!

Я цепляюсь за новые знания, потому что организм устал и больше не может противиться. Мне хочется, чтобы он разубедил меня. Чтобы просто забрал домой.

Боже, мне восемнадцать, и я беременна. Всё, в чём я нуждаюсь сейчас, это спокойствие и тишина. А не эти нелепые разборки, которые ни к чему не приведут, ведь всё и так понятно, а все слова сказаны.

— Не смей! — говорю ему. — Нет никаких нас!

— Я говорил тебе правду, — тихо убеждает Богдан. — Не будь ты настолько наивной! Мы должны уберечь нашего ребёнка. Вместе.

В его серьёзном, обеспокоенном взгляде, направленном на меня, нет ни тени издёвки. Но не мне ли хорошо знать, как искусно он научился играть со мной?

— Я не верю тебе! — бросаю ему, собираясь уйти, но он хватает меня за руку.

— Да что же творишь, глупая? — в его голосе слышатся нотки отчаяния, но я цепляюсь за свою ненависть. Я не могу ему верить. Не должна, как бы мне этого не хотелось! Мне нужно уйти, иначе этот кошмар не закончится никогда!

— Я ухожу от мужа, который просто заменил мной мою мать! — кричу на него, привлекая внимание гостей.

К нам подходит охрана, и бравые молодцы избавляют меня от надоедливого общества без пяти минут бывшего мужа.

Вот только легче мне не становится. Наоборот. Горечь расползается по венам, виски ломит, в горле скапливается огромный ком, который грозится перерасти в рыдания. Я устала. Я без сил. И прямо сейчас всё, чего я хочу, это лечь и поспать.

Уверена, когда наступит новый день, я смогу обдумать случившееся этим вечером. Но прямо сейчас у меня нет на это сил.

На улице уже морозно, и я потираю руки, пытаясь согреться, пока жду Руслана.

— Готова? — спрашивает он, подхватывая меня под локоть.

— Да.

— Отлично, тогда можем ехать.

Он помогает мне устроиться на заднем сиденье и включает печку. По салону медленно разливается тепло и негромкая музыка, и я откидываю голову на подголовник, устало прикрывая глаза. Не хочу говорить, не хочу обсуждать ничего. Мне нужно отдохнуть и обдумать всё происходящее. Понять, как мне жить дальше. Одной.

Возможно, стоит попросить Руслана рассказать мне подробнее о банковском счёте, ведь мне нужны деньги. Возможно, мне даже придётся снять квартиру на первое время, чтобы скрыться от Богдана.

Я выпрямляюсь на сиденье, но вопрос застывает на губах, стоит лишь бросить взгляд за окно.

Мы за чертой города. И движемся явно не в сторону Старых Химок.

— Куда вы меня везёте? — спрашиваю у Руслана.

Он смотрит на меня в зеркало дальнего вида.

— Не беспокойся, сейчас я отвезу тебя туда, где Тагоев не станет искать. Это только для твоей безопасности.

Всё внутри леденеет от страха. Мне не нравится тон мужчины. В нём сквозит фальшь, издёвка.

— Я хочу к себе домой. Вы должны отвезти меня туда. — жалобно прошу я, заранее понимая, что услышу в ответ.

— Нет, куколка, — с усмешкой отвечает он мне. — Домой ты не поедешь. Погостишь немного у нас.

— У вас? У родственников? — уточняю я осторожно.

— У близких друзей семьи, — он постукивает по рулю. — Ася, Ася, Асенька, ты просто не представляешь, какой подарок нам сделала сегодня! И какую свинью подложила своему муженьку!

Он задорно смеётся, а в ужасе вжимаюсь в мягкий диван сиденья.

— Остановите машину! — прошу дрожащим голосом.

— Свой последний шанс остаться под защитой мужа ты благополучно профукала. Такая доверчивая, такая сладенькая, — насмехаясь надо мной, медленно протягивает каждое слово Руслан. — Была бы послушной, сейчас уже лежала бы в кроватке. А теперь… Да, что уж там! Теперь всё закончится быстро. Только и нужно было разыграть туз из рукава, чтобы увести тебя от мужа. Так я и думал, что этот слюнтяй решит поберечь твои нервы, не расскажет о своей пылкой юношеской любви. Имелся, конечно, определённый риск… Но оно того стоило.

К горлу подкатывает желчь, и я опускаю голову вниз, сплёвывая горечь прямо на модный коврик. Бесконечный кошмар и не думает отпускать меня, более того, я сама загнала себя в ловушку, откуда, кажется, больше нет выхода.

Можно сколько угодно винить Богдана за равнодушие в тот момент, когда мне нужно было просто почувствовать себя нужной, и это первое, что мне хочется сделать. Но понимаю, что сама виновата в том, что я здесь. Почему Богдан молчал и позволил мне принять сторону врагов, сейчас дело десятое. Но насколько же я не доверяла Богдану, раз так легко повелась на «другое мнение»? Что даже ни на секунду не усомнилась? Неужели виной тому лишь боль от неожиданного открытия? Из-за того, что я копия своей матери, в которую когда-то был влюблён мой муж? Выходит, что так.

— Чего-то такого мы и ожидали, — продолжает Руслан. — Знали, что Тагоев налажает, что ж, это станет его ночным кошмаром на всю оставшуюся жизнь. Потеряет всё, на что и права не имел, заносчивый кретин. Стоило только надавить на старого докторишку, как он тут же признался, ты уж на него не серчай, куколка, он долго держал язык за зубами, но без зубов стал гораздо более сговорчивым. Так и Тагоев. Получит урок от жизни и станет шёлковым. Знаешь, даже не представляю, каково тебе сейчас. Наверное, невесело понимать, что ты и твой выродок стали всего лишь разменной монетой в бизнесе больших дяденек?

Его монолог обрывается смехом, но тот быстро гаснет. Руслан всматривается в зеркало, разглядывая что-то далеко позади, и чертыхается:

— О, а вот и веселье начинается! Не дрейфь, куколка, сейчас оторвёмся от преследования настырного мужа!

Руслан вдавливает педаль газа в пол, и машина на бешеной скорости летит вперёд по тёмной дороге. А свет фар становится ближе. Надеюсь, это и вправду Богдан.

Пару раз нас заносит на поворотах, и я истошно кричу от ужаса, умоляя Бога сберечь нас с малышом. Видимо, сегодня мои молитвы услышаны, ведь в скором времени мы врываемся на территорию отреставрированной усадьбы, и Руслан резко сбрасывает скорость.

Внедорожник Богдана, хоть и на приличной дистанции, но тоже врывается следом.

Из белого дома с колоннами выскакивают люди с автоматами наперевес, и я кричу, крепко зажмурившись, когда они начинают стрелять в сторону моего мужа. Но он, не сбавляя скорости, упорно движется вперёд. Ко мне. К нам.

В эти несколько секунд Руслан выбегает из салона, распахивает заднюю дверцу и тянет меня наружу. Я быстро осматриваю территорию усадьбы, отвлекаясь от своей истерики. Сразу с левого торца здания начинается густой лес. Это всего четыреста или пятьсот метров. Если мне удастся сбежать, Богдан увидит это и поедет следом. А там мы скроемся в лесу и спасёмся. Хотя бы попытаемся. Сейчас я убеждена, что мой муж, кого бы он там не любил на самом деле, сделает всё возможное, чтобы спасти нас.

Я послушно иду, ведомая Русланом, но перед самой лестницей, убедившись, что попала в поле зрения Богдана, изо всех сил лягаю каблуком по берцовой кости моего конвоира. От неожиданности мужчина выпускает меня, и этого мгновения достаточно, чтобы я бросилась бежать вдоль монументального здания старинной усадьбы.

— Ах, ты, сука! — слышится за спиной, но я в меру своих новых возможностей бегу в сторону леса, не оборачиваясь. — Придурки, в эту сторону не стрелять! Девчонка нужна живой!

Уверена, сейчас Руслан догонит меня, и мне придётся несладко. Но вопреки ожиданиям я слышу рёв мотора, глухой стук, словно машина врезалась в мешок картошки, и звон стекла, и тошнота подкатывает к горлу от понимания, что Богдан попросту сбил преследующего меня Руслана. Скрип тормозов поблизости звучит уже в оглушающей тишине. Стрельба прекратилась. А я достигаю леса.

Несусь между деревьев, тщётно пытаясь отыскать хотя бы какое-то подобие тропинки в темноте. Слышу за спиной приближающийся топот тяжёлых шагов, но не собираюсь терять драгоценные секунды, чтобы проверить, кто бежит за мной.

Этот неведомый пока кто-то с лёгкостью сокращает расстояние между нами, пока и вовсе не равняется со мной. Лишь на мгновение поворачиваю голову, чтобы убедиться, что это Богдан, и с облегчением выдыхаю, но ни на секунду не снижаю скорость.

Богдан, очевидно лучше ориентируется на местности, поскольку резко подаётся в мою сторону, обхватив меня руками и тормозя.

— Стой, Ася! — кричит он.

По инерции я успеваю сделать ещё пару шагов, но он с силой оттягивает меня назад, прижимая к себе.

— Осторожно, куколка, — шумно выдыхает в макушку и целует мои волосы. — Осторожно, малышка.

Пытаясь перевести дыхание, я делаю несколько глубоких вдохов. Сердце часто бьётся у самого горла, пересохший от надсадного дыхания язык кажется мне огромным, а перед глазами расползаются чёрные круги. Я смертельно устала. Ноги гудят от бега. И я позволяю себе забыть о своих обидах, обмякая в руках мужа, пока не замечаю причину нашей остановки. Буквально в полутора метрах от нас резкий обрыв.

Деликатно отстраняюсь от Богдана и осторожно подхожу к самому краю. Жалобный всхлип срывается с губ — прямо под моими ногами отвесная скала. Метров десять высотой, если не больше. Если бы не Богдан, я бы расшиблась в лепёшку!

— Спасибо, — тихо говорю ему дрожащим голосом, и он подходит ко мне, обнимая за плечи.

— Пока не за что, — мрачно отвечает он, окидывая меня внимательным взглядом. — Как ты себя чувствуешь?

Я знаю, что его интересует, поэтому не размениваюсь на мелочи, вроде обиды или усталости:

— Он в порядке, Богдан. У меня ничего не болит.

Муж коротко кивает:

— Нам нужно идти, пока нас не нагнали.

— Ты думаешь, за нами пойдут?

— Уверен, что да. — задумавшись на мгновение, отвечает он. — Там, правее, должен быть спуск. Нам нужно найти тропу, идём.

Он крепко сжимает мою руку и тянет за собой. Кроме его широкой спины, я практически ничего и не вижу. Только изредка смотрю по сторонам в поисках погони. Но в лесу пока тихо.

— Что это за скалы? Я не знала, что в Подмосковье есть горы. — спрашиваю, чтобы только отвлечься от мучительных мыслей о том, что станет с нами, когда и если нас найдут.

— Раньше в этих местах добывали известняк, его сплавляли вниз по реке, в столицу, а оттуда развозили для строительства городов. На этом и на том берегу есть довольно опасные высоты, по незнанию можно сорваться вниз.

— Я бы сорвалась, если бы не ты, — констатирую после непродолжительного молчания.

— Вполне возможно.

Между нами повисает напряжённая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием и шорохами под ногами. Богдан уверенно ведёт меня в неизвестном направлении, и вскоре мы выходим на петляющую между деревьями тропинку, ведущую вниз.

— Богдан, — тихо зову его, и он вздрагивает.

— Что, Ася?

— Я хотела сказать…

— Давай потом, куколка? Сейчас для этого не самое подходящее время.

— А вдруг потом его и вовсе не будет? — с горечью спрашиваю у него.

— Вы выберетесь в любом случае, не переживай, — отрезает он.

Не сразу до меня доходит:

— Мы? А ты, Богдан? — возмущённо издаю вопль, и он шикает на меня:

— Тише будь. Куколка, ты, верно, не понимаешь, что мы здесь не для прогулки встретились? Ты, вероятно, решила, что я мчался за тобой из города, чтобы мы погуляли перед сном?

Насупившись, отвечаю ему:

— Так и знала, что ты бесишься.

— Бешусь? — неожиданно смеётся он. — Нет, Ася, я не бешусь. Ты должна была просто слушать меня, тогда мы бы не вляпались в такое дерьмо. Но я полностью заслужил расхлёбывать всё это, раз уж решил рассказать тебе полуправду. Поэтому я не бешусь.

— Что ж, я рада, что ты признаёшь свою вину, — сухо говорю ему. — Потому что ты разбил моё сердце, Богдан.

— Ася, да какая, к чёрту, сейчас разница? — раздражённо бросает он, останавливаясь. Поворачивается и заглядывает в мои глаза. — У нас была одна цель — уберечь нашего ребёнка. Я сделал всё, от меня зависящее, чтобы как можно скорее вы были в безопасности. Какая, к чёрту, разница, любил я твою мать или нет, если сейчас единственное, что меня заботит, это ты и наш ребёнок? Раньше думал, что любил её. Думал, правда. Потом понял, что это не так.

— Почему? — спрашиваю одними губами, но он всё равно разбирает.

— Ты разве не понимаешь? — он удивлённо приподнимает одну бровь, и я отрицательно качаю головой. — Потому что я люблю тебя, куколка.

— Богдан, я… — упрямые слёзы торопливо сбегают по лицу.

— Т-ш-ш, куколка, — внезапно закрывает мне рот ладонью. — Нужно идти, рыскают, черти.

Я озираюсь по сторонам и вижу вдалеке тонкие лучики фонариков. Дрожь пробегает по телу, но муж целует меня и шепчет:

— Всё будет хорошо, слышишь? Хасан упакован и уже даёт показания, Руслан, вероятно, мёртв, с остальными я решу. Главное, сейчас уйти от хасановских головорезов. Просто иди за мной так быстро, как сможешь, ладно? Обо всём остальном я позабочусь сам.

Я часто киваю, отыскивая губами его губы. Знаю, что сейчас не время, но иначе не могу. Предчувствие большой беды сидит занозой в сердце, и мне необходимо это мгновение рядом с ним.

Богдан целует меня в своей манере — жёстко, напористо, врывается в мой рот, тараня язык, подчиняет, властвует. Его ладони бережно устраиваются на моём животе, и я лью молчаливые слёзы какой-то безнадёжной тоски по нашему неслучившемуся счастью.

— У нас всё будет хорошо, — словно читая мои мысли, говорит Богдан. — Ася, верь мне. Мы будем в порядке, и всё у нас только начинается.

— Прости меня за то, что было там, в ресторане… Какая же я глупая, что так легко поверила, что ты мог желать мне зла.

— Ты запуталась, и в этом виноват я. Не ты, Ася. Я понимаю твои чувства. Тебе не за что извиняться. А вот мне бы стоило.

— Я не в обиде, — быстро говорю ему и смахиваю слёзы. — Я люблю тебя, Богдан.

— Пора. — твёрдо говорит муж. — Больше нет времени тянуть.

Спуск крутой, и я практически повисаю на мужчине, чтобы не полететь кубарем вниз. Частые огромные корни деревьев одновременно служат и ступенями, и препятствием. Будь я одна, в жизни бы не преодолела этот путь, но Богдан ни на секунду не даёт мне расслабиться и начать жалеть себя.

Он приободряет меня рассказами о нашем будущем, о том, куда мы отправимся в путешествия, где будем жить, как назовём сына. Слушая его спокойный, уверенный голос, я отпускаю тревоги и не замечаю, как мы достигаем берега реки.

— Ближайшее селение на том берегу, — показывает Богдан после короткого осмотра местности. — Видишь свет между деревьями? Ближе ничего нет.

— Как мы попадём на тот берег? — спрашиваю у него с тревогой. — Плавать в ледяной воде для меня не лучшая идея.

— Погоди, — Богдан задумчиво осматривает берег и облегчённо выдыхает. — Кажется, нам повезло!

И как в такой темноте что-то видит? Я с удивлением наблюдаю, как он отходит на добрую сотню метров к какому-то бугорку. Я не понимаю, что он делает, но, подойдя ближе, узнаю в очертаниях странного пригорка перевёрнутую лодку. Богдан раскачивает её из стороны в сторону, пока наконец не ставит на дно. Осматривает критически и говорит, не поднимая взгляда:

— Здесь пробоина. Вдвоём не получится, слишком крупный вес. Тебе придётся плыть одной.

— Нет, Богдан!

Он резко поднимается, стремительно сокращает расстояние между нами и нависает надо мной.

— Куколка, я должен знать, что ты выберешься отсюда. Это самое главное. Моя жизнь не стоит и гроша, если в ней не будет тебя. Я должен спасти тебя, Ася. Сейчас я спущу тебя на воду, здесь должно быть не очень глубоко, только если редкие ямы. Течение спокойное, будешь упираться в дно и потихоньку толкать лодку в сторону того берега. Не усердствуй особо, здесь всего метров 70 ширины.

Богдан идёт быстрым шагом до деревьев и находит какую-то корягу. Это, я так понимаю, моё весло. Нервная дрожь пробегает по телу. Он же не думает, что я сяду в дырявую лодку с непонятной палкой в руках и спокойненько доплыву до другого берега?

Но именно это он и имеет в виду.

— Богдан, ты должен плыть со мной.

— Это невозможно, Ася. — отрезает он. — Лодка не выдержит веса двоих. Только тебя. Ты доплывешь в целости и сохранности до противоположной стороны, скроешься в лесу и спокойно поднимешься наверх, к домам. Оттуда позвонишь домой и вызовешь охрану. Данияр знает, что делать. Он приедет, заберёт тебя и решит все проблемы.

— А ты, Богдан? — со свистом вырывается из меня.

— Я дождусь, пока ты не скроешься в лесу, и попробую вернуться к машине. Если пути к усадьбе не будет, я дойду до трассы. В любом случае тебе не нужно беспокоиться обо мне. Сбереги себя и сына, куколка. Я буду в порядке и найду тебя так быстро, как смогу.

Я захожусь в горьких рыданиях, и Богдан крепко прижимает меня к себе. Покрывает поцелуями зарёванное лицо и утешает. Чуть грубовато, нервно обещает, что всё будет хорошо.

— Нельзя тянуть, Ася. Они прочешут лес и обязательно проверят берег. Пора.

Муж помогает мне залезть в лодку и толкает её на воду. Он командует, как мне следует отталкиваться, используя палку, пока я не отчаливаю от берега.

Мне страшно, силы на исходе, но я выполняю инструкции Богдана, чтобы скорее доплыть до другого берега. Чтобы у него скорее появился шанс скрыться среди деревьев.

От усталости я только плачу, тихо и жалобно, но продолжаю нащупывать корягой дно реки, упираться, отталкиваться. Это расстояние кажется мне бесконечным. Но всё-таки оно заканчивается.

Как только нос лодки упирается в пожухлую траву, я с трудом перебираюсь на землю и валюсь прямо на колени. Ноги и руки дрожат, судорожные рыдания мешают отдышаться, но я ищу взглядом Богдана.

Он стоит на том же месте, уперев руки в бока. Я должна идти, иначе он не сдвинется с места.

Поднимаюсь на подкашивающихся ногах и прячусь за деревьями. С облегчением наблюдаю, как муж, оглядываясь в мою сторону, тоже медленно отходит к лесу. Надеюсь, у него получится вернуться к машине и уехать подальше от этого чёртового места!

Я нахожу поросший мхом пень и плюхаюсь на него, чтобы перевести дыхание. Здесь, в темноте и тишине, мне не по себе, но я нуждаюсь в короткой передышке.

Я усиленно вглядываюсь сквозь деревья и кустарники в сторону того места, куда ушёл Богдан. И вздрагиваю, когда различаю свет фонарей.

Медленно поднимаюсь и пячусь глубже в лес. А воздух наполняется звуками, которые разносятся на добрые сотни метров в этой ночной тишине.

Мужчин много, человек шесть. Они громко переговариваются и смеются. За первой группой из леса выходят ещё трое… и они тащут Богдана.

Зажимаю рот рукой, лишь бы не завопить от ужаса, наблюдая за ними.

Вот эти трое нагоняют первую группу и грубо швыряют Богдана на землю. Кто-то заносит ногу и пинает его. Я не могу различить, куда приходится удар, и от этого ещё страшнее.

Я знаю, что должна уйти, но не могу сдвинуться с места. Удары обрушиваются на Богдана со всех сторон, и вскоре он уже не пытается оказывать сопротивление. И мужчины теряют интерес, разбредаясь по берегу.

— И что с ним делать? — кричит один.

— Избавься, — отдаёт короткий приказ другой. — Задача — девка. Мужик нам не нужен.

Двое нелюдей поднимают забитое тело Богдана и сбрасывают в реку. Жалобный всхлип срывается с моих губ, и я с силой кусаю их, пытаясь вытеснить чувства опустошения и горя.

31. Богдан

От леденящей воды, мгновенно охватившей меня, разбитое лицо и руки начинает нещадно щипать, и я прихожу в себя. Меня мутит. То ли виной отбитая голова, то ли металлический привкус крови во рту, то ли повреждённые внутренности, но мне еле удаётся перебороть рвотные позывы и отдышаться.

Хотя здесь, возле берега, под защитой сухостоя камыша и осота, и мелко, но удерживать на весу голову мне даётся непросто. Дыхалка работает с перебоями, и остаётся лишь надеяться, что лёгкие не повреждены переломанными рёбрами, иначе шансы выбраться отсюда, а главное, спасти Асю, практически нулевые.

Я раздосадованно сплёвываю скопившуюся во рту кровь. Это ж надо было так по-идиотски подставиться! А всё из-за излишней спешки! Не зря же говорят: поспешишь — людей насмешишь.

А план был хорош! Всего-то и надо было скрутить одного хасановского придурка, забрать оружие да перебить их всех. Уж не гвардия их здесь собрана. И как я не заметил второго?.. Разве что мыслями был совсем не в лесу. На другом берегу. С Асей.

Тяжёлые испытания выпали сегодня вечером на мою беременную жену, и я переживаю за их сохранность. И сейчас, подыхая в ледяной реке, переживаю. И переживания эти мотивируют жить. Сдохнуть можно и позже, когда Ася будет в безопасности.

— Смотри-ка! — присвистывает голос одного из придурков. — Там лодка, что ли?

— Вот чёрт! Улизнула девка! — сыпет проклятиями другой голос. — Самсон, Лютый и Ратмир, давайте на тачку и дуйте на перехват. Шалтай и Дьякон — вплавь, а мы с Наилем прогуляемся вдоль берега, мало ли, Тагоев решил обвести нас вокруг пальца этим фокусом!

Надеюсь, Ася ушла уже довольно далеко, ведь поблизости раздаётся плеск воды, и я начинаю медленное движение в сторону противоположного берега, рассчитывая скрыть собственную активность за звуками гребли бойцов Хасана.

Тело немеет, и я не чувствую пальцев, но ещё никогда во мне не было столько стремления выжить и жить. Мне бы только вытянуть из этого кошмара свою куколку, нашего сына… Только бы они были в порядке!

Сокрытый нависшими над водой зарослями ивняка, я с трудом выползаю на берег. Меня колотит от холода. Или внутреннего кровотечения. Но нет силы, способной меня остановить. Пока не сдохну, буду продолжать попытки спасти свою семью.

Цепляясь за ветки, чувствуя раздирающую боль под рёбрами, мне удаётся всё же подняться на ноги, и, прихрамывая на левую ногу, я ныряю в лес. От дерева до дерева, превозмогая боль во всём теле, я карабкаюсь на крутой косогор. Мне кажется, что проходит уже целая вечность, когда я наконец достигаю его вершины. Останавливаюсь на границе леса, чтобы перевести дыхание, и осматриваюсь по сторонам.

Я не вижу Асю, но прекрасно слышу их, рыскающих по лесу. Надеюсь, она уже выбралась. Надеюсь, она уже в ближайшем доме. Добралась до телефона, вызвала подмогу.

Неожиданное движение метрах в пятистах заставляет меня напрячься. Куколка. Выныривает из лесу, бежит по направлению к дому. Хочется окликнуть девушку, но я перебарываю это желание. Ни к чему привлекать к ней лишнее внимание. Пока изуверы бродят среди деревьев, она в безопасности.

Но стоит ей достигнуть края ближнего к лесу участка и броситься вдоль забора в поисках калитки, как издали, со стороны трассы, разрастаясь по мере приближения, несётся свет фар.

Я срываюсь с места, не заботясь о шуме и собственном весьма плачевном состоянии, и бегу в стороны своей жены, но наши силы неравны. Пока я добегаю до забора, она уже скрывается за его углом. Решая срезать путь, я перемахиваю через частокол, неудачно приземляясь. Нога с хрустом подгибается, и я валюсь на бок. Чёрная пелена накатывает с приступом тошноты, я жадно хапаю ртом воздух и, едва придя в себя, тут же поднимаюсь и продолжаю бежать, не разбирая дороги, прямо по чужому огороду. Оббегаю дом, достигаю калитки, распахивая её с ноги и вылетаю на дорогу, чтобы успеть увидеть, как упирающуюся и визжащую Асю грубо заталкивают в автомобиль. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Времени на раздумья особо нет. Я осматриваю цепким взглядом улицу и вижу за перекошенным сараем торчащий зад классики советского автопрома. Что ж, это лучше, чем ничего, если, конечно, на ходу.

Я ковыляю до колымаги, вскрываю без особых проблем, с трудом завожу. Лишь бы бензина хватило! Вдавливаю педаль газа в пол, поднимая в воздух пыль на дороге. Кажется, я вижу в зеркале дальнего вида отражение хозяина машины, но мне плевать. Лишь бы только догнать и забрать свою куколку!

Эта банка на колёсах не сравнится с седаном одной из последних моделей немецкого автопрома, в которой от меня увозят Асю. Но я просто не имею права сдаться.

Наращиваю скорость в меру возможностей тачки, выплёвывая ругательства себе под нос. Давно я не ездил на таких! Сотрясаясь на ухабах, я чувствую головокружение, но это всё мелочи. Я точно знаю, что будет хуже: упустить их.

Впереди меня блёкнут габаритные огни, и я понимаю, что они выехали на трассу. Там шансов догнать их будет ничтожно мало. Но я выжимаю максимум из винтажной машины.

Начинает накрапывать дождь. Скорее всего, если бы не повышенное внимание, я бы пропустил в полутьме этот съезд. И, конечно, не сразу бы обнаружил, что преследуемая мной машина слетела с трассы. Но сегодня, сейчас, все мои чувства работают на износ.

Предчувствие заставляет меня сбросить скорость перед крутым поворотом, а взгляд цепляется в вечерних сумерках за что-то инородное на фоне вечернего пейзажа.

На примятой, пожухлой от дождей и заморозков траве перевёрнутая колёсами вверх лежит покорёженная груда металла. То, что осталось от иномарки последней модели.

Я бью по тормозам, резко сворачивая в сторону обочины. Выбегаю из тачки. Внимательно осматриваюсь.

Я сразу нахожу её. Лежащая навзничь в своём красном платье, в распахнутом пальто, с неестественно вывернутыми ногами… Бросаюсь к телу своей жены и падаю на колени.

Кажется, я переживаю всё снова. И снова. И снова. Но нет боли, сильнее той, что я испытываю сейчас. Не было. Не существовало.

Обезумев от горя, я отрываю Асю от земли и яростно прижимаю к себе. Побелевшее осунувшееся лицо выглядит усталым, измождённым. Руки безвольно свисают вниз. Мне кажется, я слышу нечеловеческий крик. Он врезается в уши, ранит, причиняет боль.

Не сразу я понимаю, что кричу сам. Как дикое раненное животное. Как подстреленный самец. Я переживаю долбанный катарсис, и всё, чего я отчаянно желаю, это просто сдохнуть рядом с ней. Желательно, прямо сейчас.

Не знаю, сколько проходит времени, но я промок насквозь. Как и её одежда. Не хочу принимать такую судьбу. Отказываюсь. Разве смогу я жить дальше, зная, что потерял?

И когда самое невозможное и самое желанное кажется уже совершенно несбыточным, с губ Аси слетает какой-то звук.

Я прислушиваюсь, боясь ошибиться.

Но звук слетает снова:

— Бог-дан…

Боясь поверить в реальность происходящего, боясь, что это всего лишь мираж, что я вконец свихнулся, не выдержав этой потери, я медленно отстраняюсь от Аси и приглядываюсь к ней.

Тонкие веки дрожат, и с огромным трудом моей жене удаётся их разлепить. Чёртов шоколад тает, просачиваясь сквозь пальцы. Ася болезненно морщится, беззвучно открывает рот. Концентрируя взгляд на её губах, читаю: «Как ты?»

Как я? Да кого вообще это интересует?!

Но я успокаиваю её:

— Теперь, когда я нашёл тебя, всё в порядке.

— Я… — с трудом шепчет Ася. — так… боялась… Богдан…

— Знаю, куколка. — торопливо перебиваю. Нужно сберечь её силы. Не надо ей болтать. — Всё позади, больше тебя никто не обидит.

— За… тебя… боялась… Богдан…

Моё сердце сжимается от полноты чувств. Ася смотрит с любовью, с чёртовой нежностью, словно не она вылетела из тачки в результате ДТП, словно не я виновник всех её бед..! С трудом справляюсь с оглушающими эмоциями и перевожу тему:

— Мне нужно осмотреть тебя. Помощи ждать неоткуда, вероятно, придётся самим добираться до больницы, и мне просто необходимо понять, как не навредить тебе ещё больше, куколка.

Она дважды смыкает веки, как бы говоря мне «да». Боясь дотронуться, сломать, причинить боль, я медленно ощупываю руки. Ася слабо сжимает пальцами мои, и я выдыхаю спокойнее.

Я уже знаю, что она разбила голову на затылке — мой рукав пропитан кровью. За то время, что я сжимал Асю в руках, её голова покоилась именно в том месте. Очевидно, она ушиблась во время аварии. Или рассекла кожу, когда вылетела через разбитое переднее стекло.

Коротко осматриваю шею на предмет неясных искривлений, но ничего такого нет. Руки работают, — безустанно повторяю себе, чтобы не обезуметь от дикого страха.

С осторожностью устраиваю её на земле и выпрямляю, ощупывая, ноги. Открытых переломов нет, как нет и отёчности, и это воодушевляет меня.

— Куколка, ты чувствуешь свои ноги? — вырывается со свистом.

— Мне больно. — Она прикрывает глаза, прислушиваясь. — Всё тело.

— Знаю, малышка. Но спрашиваю не об этом. Ты можешь пошевелить ногами?

Ася снова морщится. Хоть и с видимым усилием, но она вращает ступнями, и слёзы облегчения срываются из моих глаз.

Остался один немаловажный момент.

Я аккуратно накрываю ладонью живот девушки и запускаю руку под платье. Ася сжимается от страха, когда понимает, что я делаю и зачем.

— Ты думаешь, он в порядке? — спрашивает она. Её голос крепнет с каждой секундой адского пребывания здесь, и это не может не воодушевлять меня.

— Я надеюсь, Ася. — говорю максимально прямо. Нет никаких гарантий, и врать я ей не хочу. — Кровотечения нет. Наверное, это хороший знак.

Она сосредоточенно прислушивается к себе, но всё равно кивает.

— Сейчас я подниму тебя. Вероятно, будет очень больно, ты сильно ушиблась, могла отбить что-то при падении, но нам нужно в больницу. Чем скорее, тем лучше.

Она снова кивает. Смотрит с опасением, но другого выхода нет.

Мой телефон остался в машине у усадьбы Хасана, где сумочка Аси, мне неведомо, и последнее, чего мне хочется, это искать телефоны в дымящейся и искрящейся разбитой тачке метрах в пяти от нас.

Сцепив зубы в попытке погасить вспышку режущей боли внутри, я бережно отрываю Асю от земли и на подкашивающихся ногах несу к брошенной машине. Осторожно устраиваю на заднем сиденье, стараюсь хоть как-то зафиксировать её тело, подсовывая под девушку своё пальто и завязывая в плотный узел вокруг подголовника рукава, чтобы не слетела в пространство между сиденьями.

Дорога до ближайшей больницы изнурительна и бесконечна. Я вынужден притормаживать себя, сбрасывая скорость, когда мне просто необходимо как можно скорее передать Асю в руки медиков.

Лишь в приёмном покое, коротко обрисовав ситуацию, когда Асю увозят на осмотр, а я делаю звонок домой, с облегчением обрушиваюсь на кушетку. Напротив меня зеркало в пол. От нечего делать я осматриваю своё отражение.

Дико усталый и потрёпанный вид. Дорогой костюм, местами изорванный в клочья, покрыт сырой грязью, кровью — моей и Асиной. Лицо в синяках и ссадинах, разбитая губа, рассечённая бровь.

Теперь, когда действие адреналина подходит к концу, я снова чувствую тяжесть в подреберье, отбитые внутренности начинают ныть, вкус крови во рту вызывает тошнотворное головокружение.

— Мужчина, — обращается ко мне медсестра. — Пока полиция в пути, давайте мы вас тоже осмотрим.

Я лишь безразлично киваю. В ожидании новостей о состоянии Аси и ребёнка мне всё равно, где коротать время.

В смотровой меня просят раздеться, и я скидываю грязные вещи в стороне. Безропотно позволяю обработать все ссадины и ушибы, соглашаюсь на рентген, даю наложить пару швов на иссечённую бровь. Две трещины в ребре и один перелом. Ушиб лёгких и селезёнки. Легко отделался. Даже слишком. Словно кто-то свыше сегодня решил похлопотать за меня.

И я надеюсь, он не оставил без внимания моих Асю и сына.

К тому времени, как надо мной перестают колдовать доктора и мои рёбра жёстко стянуты повязкой, в больничке появляются Рашида с Алимом.

Я надеваю чистые шмотки, сестра помогает мне там, где я не справляюсь самостоятельно. Она не перестаёт кудахтать, вызывая во мне вспышки злости и нестерпимую головную боль, и я прошу у врача что-нибудь из обезболивающего.

— Тебе нужно лечь на обследование, — увивается за мной по пятам до самого сестринского поста Рашида. — Ты выглядишь отвратительно, ещё и наверняка схлопотал воспаление лёгких или ещё чего похуже.

Смотрю на неё как на идиотку.

— Рашида, ты в своём уме? Ты реально считаешь, что мне есть дело хоть до чего-то, пока я не знаю, в порядке ли Ася и наш сын?

Она поджимает губы, и новая волна ярости затапливает меня с головой.

— Кстати, сестра! Ничего не хочешь мне рассказать?

— На что ты намекаешь? — осекается она.

— Намекаю? — недобрая усмешка слетает с моих губ. — Да я тебе прямым текстом говорю: ты меня подставила?

Неподдельная обида вспыхивает у неё в глазах, и сестра поджимает губы. А я возвращаюсь в глубинах памяти в день, когда решилась моя судьба.

2002 год.

Я забредаю в ближайший к дому Агриппины магазин, беру первую попавшуюся бутылку огненного пойла и жадно хлебаю.

Хочется разогнаться на всю мощь и влететь в бетон. Чтобы даже мокрого места не осталось. Но, словно назло, я доезжаю до дома в целости и сохранности. Словно кто-то свыше решил, что я должен жить. Это ради какой такой высшей цели? Ради чего?

Моя жизнь — череда сплошных разочарований. А теперь ещё и это. Зачем влез? Ну подумаешь, одним младенцем на Земле стало бы меньше!

Нет, не подумаешь, — проносится навязчиво в мыслях, и я готов начать биться головой о стену, лишь бы забыть эту невесомость в руках, стук крохотного сердца. Чёрт его знает, как я должен справиться, если девчонка станет копией отца. А если матери?

Эта мысль вызывает во мне ещё большее отвращение. Как можно ненавидеть кого-то столь же прекрасного? Как мне удержаться за эту ненависть? Как мне выстоять и сдержать обещание? Мерзкое — данное Хасану, вынужденное — данное Маше Мироновой.

Я вхожу в дом и всё-таки не выдерживаю. Бьюсь лбом о стену и тут же оседаю на пол. Маши больше нет. Есть только грёбанная ошибка, зачатая семенем ублюдка. Чёртово недоразумение, размером с кабачок.

Ася. Я пытаюсь найти в себе былое отвращение, ненависть, злость, что бушевали несколько месяцев до сегодняшнего дня, но снова и снова вспоминаю лишь внимательный взгляд глазок-пуговок, крепкую хватку малюсеньких пальцев, частые удары сердца, которое однозначно должно биться. И я просто обязан её защитить.

Ни одна живая душа не должна знать, что ненависть к этому ребёнку умерла вместе с Машей. Что я собираюсь, чего бы мне это ни стоило, сдержать данное ей слово. Пусть ценой собственной жизни, но Ася будет жить.

Я выполню всё, что потребуется, чтобы её оставили в покое. Поступлюсь принципами, отыграю навязанную мне роль, если того будут требовать обстоятельства.

Когда девчонка вырастет, я поставлю чёртов штамп и подарю ей лучшую жизнь.

— Богдан, что ты делаешь? — Рашида бросается ко мне в темноте коридора. — Ты что, плачешь? Ты что, пьян?

— Сегодня умерла Маша Миронова, — сообщаю ей. — Но она припасла мне прощальный подарок.

— Ох, Аллах, Аллах! Что ты несёшь, брат?

— Она оставила мне свою дочь, — я смеюсь в голос. — И однажды она станет моей женой.

— Ты спятил? — обиженно спрашивает сестра, помогая мне подняться. — Тебе лучше проспаться и выкинуть эту дурь из головы.

Она укладывает меня в гостевой спальне на первом этаже, и я устало закрываю глаза. Кажется, мне снится Маша.

Она убегает по полю, а я догоняю её. Мы падаем в высокую траву — пшеница только начинает колоситься, и Маша, жмурясь от солнечного света, смеётся и целует меня.

Пухлые губки на вкус словно сахарная вата. Я запускаю пальцы в светлые локоны, гладкие и шелковистые, провожу костяшками по алебастровой коже, и Маше становится не до смеха.

Она удивлённо распахивает глаза, и я отстраняюсь от неожиданности. Вместо светлых песчаных глаз на меня смотрят глаза цвета шоколада. Приторно-молочного.

— Ты полюбишь меня, Богдан. — серьёзно говорит знакомая незнакомка. — И тебе понравится.

Я просыпаюсь в холодном поту. Виски ломит от похмелья, приходится брести до аптечки. Я растворяю в высоком стакане шипучий аспирин, делаю первый глоток, когда в кухне появляется Рашида.

— Доброе утро, — хмуро говорит она.

— Издеваешься?

— Это ты, Богдан, издеваешься! — повышает она голос. — Я всё голову ломала, что за ересь ты вчера нёс, с утра не выдержала, позвонила Хасанову…

— Рашида, — предупреждающе шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Не нарывайся.

— Почему, Богдан? — с обидой спрашивает сестра. — Почему ты сунулся в это? Какое тебе дело до Дубравинского отродья? Зачем ты взял на себя ответственность за эту сиротку?

Только из-за похмелья и жуткой головной боли я несдержанно выплёвываю в ответ:

— Потому что девочка ни в чём не виновата! Она не виновата, что поперёк горла встала у больших дяденек, которые всё никак не нажрутся своими кровавыми деньгами. Не виновата, что наш ублюдок-отец сотворил это с её матерью. Ну ты же не дура, Рашида. Ты умная, образованная женщина. Что мне было делать?

— Оставить всё, как есть. — тихо говорит она. — Её отец убил моего сына…

— Чушь! — взрываюсь я. — Это происки чёртового Хасана, и нам обоим это известно, а ты, чуть что, спешишь лебезить перед этим маразматиком!

Рашида вздрагивает, как от удара, но мне уже всё равно. Поэтому я продолжаю:

— Я расскажу тебе, как было дело. Пока я был в армии, наш папаша заключил сделку с Дубравиным и вернул ему отобранную ранее часть бизнеса, чем прогневал Хасана. Но честно воевать этот жирный урод никогда не любил, поэтому выжидал, как выгодней разыграть карты. Дубравин изнасиловал мою невесту, и она от него понесла. Её запугали, чтобы она вышла за моего долбанного дружка. Меня же ждала Гузель. Да только вот незадача: жёнушка досталась мне подпорченной. Серёга и тут поспел. А после аварии, когда у меня отказали тормоза, уверен, не случайно, и я предъявил Габбасу за паршивый расклад, всё веселье и началось. Хасан не смог простить Дубравину, который пытался избавиться сразу от трёх ненужных людей, того, что Гузель стала бездетной инвалидкой, но он нуждался в крючке на меня. На всякий случай. Тогда случилось нападение, и чёртов придурок сделал всё, чтобы я занял место отца. И чтобы винил во всём Дубравина. Но только я знаю, что это Хасан уничтожил нашу семью. И ты знай, Рашида. Но этого ему оказалось мало. Не вовремя Серёга озаботился завещанием. Только отписал всё наследнику новорожденной дочери, как Габбас поспешил избавиться от всей семейки. Если бы я позволил, он бы и девку погубил. И тогда, за неимением прямых наследников, грёбанный кусок бизнеса перешёл бы на полном основании к Самойлову, ближайшему кровному родственнику Дубравина.

— В этом всё дело? В куске бизнеса? Поэтому ты спас ребёнка? — в неверии спрашивает сестра.

— Что?! — я закатываю глаза от нелепости её предположения. — Да пусть подавятся!

— Тогда я не понимаю… Ты так долго ненавидел это дитя, так мечтал, чтобы она не существовала…

— Это не равно убийству! — повышаю я голос. — Если бы её не было! Но она родилась! Она живая! И она должна жить!

— Но не ценой твоей свободы, не ценой твоей жизни!

— Да плевать, какой ценой. Если придётся, я выполню все условия, чего бы не пожелал больной ублюдок. А может, это будет и вовсе ни к чему, и мы просто забудем про эту сиротку, словно её никогда и не было.

— Что ты задумал, Богдан? — со страхом спрашивает Рашида.

— У меня есть план. Хреновый, но ты меня знаешь. У меня только один вопрос: ты со мной или против меня?

— Я никогда не стану действовать против своего брата, — цокает она. — Что бы ты не решил, я всегда рядом.

Наши дни.

— Странно, что ты вечно ждёшь от меня предательства, Богдан. Я всегда была рядом. Каждый твой взлёт, каждое падение, каждую глупость мы прожили вместе. Когда ты очистил бизнес от влияния Хасана, когда угодил за это в тюрьму, когда тебя едва не прибили, когда Хасан повесил на тебя долги отца… Всегда. Пусть мне и не нравилось то, что происходит между тобой и этой девкой, я просто боялась, что ты угодишь в историю похуже! Неужели ты думаешь, что я бы пошла к нему и рассказала, что ты нарушил данное слово?! Примерно два-три часа назад мне позвонил Иезекииль Севастьянович. Он пришёл в себя в больнице и просил срочно разыскать тебя. Его пытали люди Самойлова. Он рассказал о положении Аси, пытался вас предупредить, но было уже поздно. Мне жаль, что тебе пришлось такое пережить, Богдан. Очень жаль. Чего бы я не испытывала к Асе, но ваш сын… это точно моя семья. Я молюсь, чтобы с ними было всё в порядке.

Я не успеваю ответить.

— Тихонов Богдан Давыдович? — подходит ко мне мужчина в штатском. — Я хотел бы побеседовать с вами.

Бросаю взгляд на сестру, и она понимает всё без слов.

— Я буду здесь, рядом с твоей женой, — обещает она, и я иду за следователем.

Мы скрываемся в одном из врачебных кабинетов, и я раз за разом рассказываю обо всём, что произошло сегодня вечером и во всей моей жизни.

Мне кажется, что проходит несколько часов, хотя мы укладываемся в жалкие сорок минут. Я подписываю протокол и подписку о невыезде, обещаю явиться по первому звонку, и он оставляет меня в покое. Сегодня явно мой день. Я просто долбанный везунчик. Остаётся надеяться, что вести мне будет до самого конца.

Подходя к палате, возле которой стоит Алим, я невольно прислушиваюсь к тихому разговору за неплотно прикрытыми дверями.

— Вы должны сказать мне, что с Богданом Давыдовичем! — требует моя маленькая жена.

Рашида спокойно отвечает:

— С ним беседует полицейский. Не волнуйся только, он выкрутится.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что я знаю своего брата. Он никогда не оставит свою любимую женщину.

Ася замолкает. Либо я просто не слышу вопроса, потому что Рашида коротко усмехается.

— Богдан любит тебя. Никогда не сомневайся в его чувствах. А то, что ты слышала про мать… Это давно в прошлом. И он никогда не смотрел на неё так, как смотрит на тебя. Возможно, он когда-то был влюблён в Машу, но сейчас он любит тебя. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Больше я не способен тянуть ни секунды неведения. Открываю дверь палаты, и мне хочется взвыть от боли: Ася, такая бледная и больная, вся увита трубочками и проводами. На её животе устроена какая-то коробочка, и я озадаченно смотрю на девушку, не зная, каких новостей ожидать.

— Богдан! — слабо улыбается Ася, и я медленно подхожу ближе. — Как ты?

Как я? Она издевается? Бросаю быстрый взгляд на сестру, и она усмехается, закатывая глаза.

— Я-то в порядке, куколка, — быстро проговариваю, взяв жену за руку. — Как ты?

Ася сжимает мои пальцы:

— Всё в порядке, Богдан. Не волнуйся, с ним всё в порядке. Мне придётся провести на сохранении очень-очень-очень много дней, но с нашим мальчиком всё будет хорошо, я тебе обещаю.

Она начинает тихо плакать. Рашида незаметно покидает палату, оставляя нас одних, и я занимаю освободившийся стул, устраиваясь рядом с Асей.

— Это самая лучшая новость, куколка. — выдыхаю я.

Аккуратно глажу её лицо кончиками пальцев. Алебастровая кожа нежна как лепестки роз. Я стираю её слёзы, поправляю волосы. Нежно целую искусанные губы.

— Я люблю тебя, куколка. Я люблю тебя, Ася. Знай это. Я тебя бесконечно люблю.

32. Ася

Я с волнением смотрю на медсестру, которая протягивает мне ажурный свёрток с огромным голубым бантом.

— Ну вот, мамочка, держите своё сокровище! — посмеивается она, и я перехватываю кружевной конверт и любуюсь своим крошечным сыном.

Сколько бы я не смотрела на него, а наглядеться не могу. Какой же он хорошенький! Просто пирожочек! Невозможно перестать целовать эти пухлые щёчки и маленький курносый нос!

Я медленно иду за медсестрой по коридору перинатального центра к выходу. Из-за пандемии коронавируса почти два месяца до самых родов я провела здесь совершенно без посещений и теперь немного волнуюсь.

Что, если Богдан сочтёт мою слегка поплывшую фигуру непривлекательной? Что, если муж охладел ко мне за долгие дни разлуки?

Я чувствую неуверенность. Мне страшно, что вся моя счастливая жизнь окажется всего лишь карточным домиком и падёт от малейшего дуновения летнего ветра. А ведь как всё хорошо начиналось!

С того проклятого вечера, когда нам чудом удалось спастись, Богдан практически не покидал меня. Стоило мне лишь немного оправиться от жёсткого приземления, как муж позаботился о том, чтобы меня перевезли в лучший перинатальный центр, где я пролежала на сохранении практически три месяца. Но я не чувствовала никакого дискомфорта, ведь рядом был Богдан и скрашивал эти скучные больничные будни.

Иногда он всё же отлучался по делам, и меня навещала Рашида Давыдовна. Женщина вселяла в меня если не ужас, то опасения, но она всячески старалась мне угодить, и я поняла, что таким образом сестра моего мужа пытается в какой-то степени загладить своё поведение.

Мы много беседовали. В отличие от Богдана, Рашида не боялась ранить мои чувства и не пыталась оградить меня от болезненной правды. Именно Рашида Давыдовна поведала мне всю историю, от начала и до конца.

Именно она, скрашивая время за беседами во время отлучек Богдана, держала меня в курсе всего происходящего с мужчиной и с нашей жизнью.

Так, например, я знала, что на Богдана заведены ряд уголовных дел, в том числе, за предумышленное убийство Руслана Самойлова, моего кровожадного родственничка. На фоне этого угон автомобиля — того самого, на котором муж доставил меня в больницу — казался мне незначительной мелочью. Тем более, Рашида сообщила, что муж сам лично съездил в ту деревню и принёс извинения владельцу. Извинения и компенсацию в виде приятной суммы денег, способной покрыть приобретение новой машины, полагаю. Хотя и та, старая, не пострадала и вернулась к хозяину в целости и сохранности.

Что же до Самойлова, то тут за дело взялся некто Виктор Иванович Николаев, служащий организации по контролю за оборотом наркотиков, с которым мой муж заключил сделку. Теперь Богдан проходил как важный свидетель, а я подтвердила и похищение, и угрозы, и попытку убийства, поэтому, вероятно, что в скором времени с Богдана будут сняты все обвинения.

Что же касается главного моего ночного кошмара, седовласого мужчины, который всё это и устроил, то Габбаса Хасанова пырнули заточкой в камере СИЗО и он не дожил до суда. Рашида подозревала, что это не простое совпадение и кто-то продолжит этот гнилой бизнес. Лично мне не было до этого дела. Лишь бы они больше не лезли в нашу семью! Но сестра Богдана очень переживала первое время, а потом… всё улеглось.

В результате расследования удалось установить и моего отравителя. В самый первый день, когда я пришла в дом Тихонова в качестве невесты, это Элеонора подговорила Луизу подсыпать в мой стакан цианид. Хваткая «помощница» супруга, как оказалось, не имела связей с врагами, а просто… мечтала оказаться на моём месте. Богдан, подозревающий сестру и мать, конечно, принёс им извинения, но к тому времени я уже успела понять Рашиду: она безгранично любит младшего брата и действительно готова мириться со всем в нём. Что же до их матери, то Рашида меня заверяла, что появление внука скрасит её отношение ко мне. Собственно, я мало переживала на этот счёт.

Больше меня волнует сам Богдан. Что, если он передумал? Что, если вернулся к старым привычкам? Что, если вынужденная разлука вернула наши отношения на исходные позиции?

После аварии я получила сильный ушиб позвоночника. Врачи поначалу запрещали мне рожать самостоятельно, и у нас был план, в котором Богдан будет со мной во время операции. Но жизнь внесла свои коррективы.

Я всё-таки поймала этот жуткий вирус. Из-за него я снова попала на сохранение, и меня не выпускали до самых родов. И не пускали ко мне мужа. Но в этой ситуации всё же имелся один неоспоримый плюс: мне сделали несколько обследований и позволили рожать самостоятельно.

В положенный срок родился наш чудесный малыш, и утром я отправила Богдану уже миллион его фотографий со своими поздравлениями. Узнав, как прошли роды, Богдан обозлился. Говорил, что мне не стоило так рисковать из-за недавней травмы. Возможно, эта маленькая ссора и послужила причиной моей паники сейчас, но я переживаю, как пройдёт наша первая встреча.

Медсестра открывает передо мной дверь, пропуская вперёд. Первое время я жмурюсь от ослепляющего солнечного света, а открыв глаза, первым делом вижу Богдана.

С широкой сияющей улыбкой он стоит возле машины. В одной его руке огромная связка голубых и белых шаров — ну просто целое облако! В другой — невероятно огромный букет, такой красивый, каких я и не видела никогда.

Алим забирает у медсестры мою сумку, вручает ей увесистый подарочный пакет и букет, и женщина поздравляет нас ещё раз, прежде чем скрывается в роддоме.

А я нерешительно мнусь, ожидая первого шага от своего мужа. И он не заставляет себя долго ждать.

Уверенно подходит ко мне. Смотрит подозрительно поблёскивающим взглядом прямо в глаза.

— Я скучал, куколка. Уже стал забывать, какая ты у меня красавица! — Он целует меня, осторожно притягивая в свои объятия. — Поздравляю тебя, мамочка. Ты большая молодец. Я горжусь тобой, Ася. И благодарен за бесценный дар, за нашего сына.

Он переводит благоговейный взгляд вниз, на огромный бант, на кружево ручной работы. Смотрит на кукольное личико, и я вижу умиротворение на его лице.

Богдан одобрительно усмехается:

— Здоровячок какой!

— Весь в папочку! — счастливо шепчу я.

— Позволишь..? — муж с сомнением пытается сообразить, как сподручнее взять малыша, и я перехватываю шары и букет одной рукой, чтобы мужчина смог забрать у меня ребёнка.

Богдан с осторожностью берёт в руки конверт, сосредоточенно вглядывается в лицо сыночка и поднимает взгляд на меня.

— Не думала, как назвать такого хорошего мальчика?

Я смущаюсь:

— Я думала, ты сам захочешь…

— Что, ни одного имечка не придумала, Ася? — поддразнивает Богдан. — Уверен, у тебя получится лучше. Я не мастак на нежности, куколка, ты же знаешь.

— Ты быстро схватываешь, — тихо хихикаю я. — Я называю его пирожочком. Специально не думала про имя, чтобы не расстраиваться…

— Ася, куколка, — хмурится мужчина. — Я бы никогда не…

— Я знаю, Богдан. Знаю. — Становлюсь на цыпочки и бегло целую его. — Но я хотела, чтобы ты назвал нашего сыночка.

Богдан снова переводит взгляд на малыша и смотрит уже внимательнее.

— И как же нам тебя назвать, пирожочек? — задумчиво проговаривает он, и я задерживаю дыхание.

Слёзы счастья торопливо сбегают по лицу. Как же я счастлива! Просто до безобразия! Страшно представить, что ничего этого бы не было, если бы Богдан не пришёл и не постучал в мою дверь.

Однако, вот оно, моё счастье. Тихо сопит в надёжных руках своего отца. Самого лучшего мужчины, чуткого мужа, пылкого любовника, просто замечательного человека. При всех своих недостатках для меня он именно такой. Мой Богдан.

Он мог выбрать свою жизнь и свободу, но спас меня. Спас, чтобы подарить мне лучшее будущее. Сомневаюсь, что он видел таким своё будущее, но оно есть. Самое лучшее из возможных.

— Дочку хочу, — тихо говорит Богдан. — Тёмке-медвежонку обязательно нужна сестричка.

Я подхожу к мужу и обнимаю его. Устраиваюсь головой на плече, заглядываю в конверт.

— Артём Богданович, медвежонок-пирожочек сладенький, — умильно проговариваю и смеюсь. — Мне очень нравится, любимый. Замечательное имя для нашего малютки.

Богдан целует мой висок.

— А что насчёт дочки? Согласишься ещё раз на такое?

Я жмусь теснее к мужу.

— Столько раз, сколько захочешь ты.

— Хорошо, что у нас такой большой дом, куколка, — ухмыляется Богдан.

Тёма недовольно кряхтит и морщится, и мы торопимся укрыться в машине.

Всю дорогу до дома мы не спускаем Артёма с рук. Новомодное детское креслице так и остаётся не обкатанным в нашу первую поездку. Ужасно безобразно нарушать правила, знаю, но невозможно ни на секундочку оторваться от этого мальчика, и Богдан мгновенно покоряется им.

Я мечтаю скорее увидеть детскую. Мне интересно, что же там устроил мой муж, ведь его щедрость в отношении семьи воистину не знает границ!

Но стоит нам переступить порог, как навстречу выходит Рашида, и Богдан напрягается.

— Вас ждёт какой-то человек.

Муж отдаёт мне сына и говорит:

— Ступай наверх. Сестра побудь, пожалуйста, с ними.

Но мы не успеваем двинуться с места: из гостиной выходит мужчина в сером костюме. Какой-то весь невзрачный, обезличенный. На такого и не посмотришь в толпе.

— Добрый день. — говорит он. — Ася Сергеевна Тихонова? Я, собственно, к вам.

Богдан напрягается рядом со мной. С его губ срывается рваный вздох, и дело грозит обернуться катастрофой.

— Рашида Давыдовна, возьмите, пожалуйста, Артёма и побудьте с ним в детской, пока мы с Богданом Давыдовичем пообщаемся с посетителем, — прошу я, сразу обозначая, что без мужа наедине с этим человеком не останусь.

Не хочу расставаться со своим сыночком ни на секунду, но ещё больше не хочу, чтобы кто-то чужой был к нему так близко. Судя по выражению лица Богдана, он близок к тому, чтобы просто выбросить из дома этого гостя. Я же пытаюсь просто скорее закончить то, что ещё даже не началось, и насладиться своим счастьем.

Мы заходим в малую гостиную. Богдан крепко держит мою руку, словно отпустить это выше его сил.

— Буду признателен, если вы будете порасторопнее, — недовольно цедит муж незнакомцу.

Тот флегматично взирает на нас, но начинает говорить:

— Меня зовут Виктор Андреевич Шаховской, Московская коллегия адвокатов, «Шаховской, Прокопян и партнёры». Несколько лет назад в нашу контору обратился Дубравин Сергей Алексеевич с просьбой составить завещание в пользу своей дочери, Аси Сергеевны Дубравиной, и проследить за надлежащим исполнением его воли. Воспользоваться своим правом на управление активами Ася Сергеевна могла лишь при условии рождения сына. Поздравляю.

Я даже не сразу понимаю, что говорит этот человек. Он серьёзно полагает, что мне нужен этот проклятый кусок бизнеса, из-за которого меня, моего ребёнка и моего мужа чуть не погубили?!

С губ срывается свистящий выдох, и Богдан крепче стискивает мои пальцы.

— Спасибо, — спокойно говорит он. — Правильно ли я понимаю, что, когда Ася подпишет документы и вступит в права наследования, больше никакие прочие родственники не смогут на законных или нет основаниях претендовать на её долю?

— Да, верно. — кивает адвокат. — После вступления в силу завещания вы как супруг станете наследником первой очереди в случае, если что-то приключится с Асей Сергеевной. Далее — ваш сын и другие дети, лишь потом, при отсутствии, наследников первой очереди, родственники со стороны гражданки Тихоновой, а при отсутствии оных — с вашей стороны.

Богдан о чём-то размышляет. Господи, ну о чём тут можно думать? Мне не нужны ни деньги, ни этот бизнес! Я хочу, чтобы нас оставили в покое!

— И много там осталось потенциальных претендентов? — тихо спрашивает у адвоката мой муж.

— Имеется лишь троюродная сестра, несовершеннолетняя. Внебрачная дочь Руслана Самойлова. Не думаю, что она будет претендовать…

— Благодарю, — сухо перебивает Богдан. И говорит мне: — Ты должна подписать документы, куколка.

Обида затапливает меня до самых краёв. Неужели он не понимает, что мне не нужно ничего от моего отца? Никак не хочу быть связана с той давней историей. И тем более не хочу становиться владелицей мутного бизнеса.

— Без её согласия не будут совершаться какие-либо противозаконные действия? — словно читая мои мысли, снова спрашивает Богдан у адвоката.

Тот молчит. Я поднимаю на него взгляд. Он, наверное, вообще не в курсе всех этих махинаций и преступных деяний под прикрытием солидного бизнеса!

Но мужчина еле заметно кивает.

— Наша коллегия больше не следит за исполнением работы в данной компании. Вас и вашу супругу более не побеспокоят на этот счёт. — Адвокат стучит ручкой по столу, словно раздумывает, стоит ли говорить ещё что-то или нет. Но, видимо, решается: — Габбас Хасанов нарушил условия и подвёл нас всех. Мы были вынуждены устранить угрозу безопасности дела и перевести его в надёжное место. Ваша компания больше не является источником благонадёжности для данного дела.

— Рад слышать, — глухо говорит Богдан. — Давно пора, старик заигрался.

— Доля Хасановых выставлена на торги, — сообщает адвокат. — Гузель Габбасовна не имеет возможности заниматься бизнесом.

— Оставьте мне свой номер телефона, я свяжусь с вами, чтобы узнать подробнее, — просит Богдан.

Я удивляюсь его вежливости. Не так давно он взбесился из-за присутствия этого человека в доме, а теперь охотно идёт на контакт. Но я не спешу задавать каких-либо вопросов. Уверена, Богдан знает, что делает. И, несомненно, он не примет решения, способного поставить под угрозу безопасность нашей семьи.

— Вы готовы? — адвокат протягивает мне папку с документами, и я смотрю на мужа.

Богдан кивает:

— Не бойся, куколка. Всё в порядке. Просто подпиши их. — И я делаю это.

Ставлю подпись в каждом месте, отмеченном Виктором Андреевичем, пока, наконец, не дохожу до последней странички.

— Поздравляю, — ещё раз говорит адвокат, поднимаясь с места.

Богдан перебрасывается с ним ещё парой фраз, но я не вдаюсь в подробности. В голове полная неразбериха, и я пытаюсь как-то уложить всё по полочкам.

Мужчины прощаются, коротко пожимают друг другу руки. Богдан снова занимает кресло рядом со мной.

— У тебя такой вид, будто тебя заставили сделать что-то противозаконное, — усмехается Богдан.

— А это не так?

— Нет, конечно. Я никогда бы не позволил втянуть тебя в сомнительное мероприятие.

— А все те делишки, которыми помышляла эта фирма?

— Фирма? Ася, ты не представляешь масштабов своих владений.

— Мне ничего не нужно, ты же знаешь. Надо было отказаться…

— Ася, куколка, так безопаснее для тебя, для Артёма безопаснее. Теперь все, кому надо будут знать, что ты вступила в права наследования, точнее, управления. По сути, всё принадлежит твоему сыну. И все, кому надо, знают, кому принадлежишь ты и чей это сын. Так действительно будет безопаснее.

— Безопаснее? Разве грязный бизнес может быть безопасным? — я закатываю глаза и тяжело вздыхаю.

— Да почему он грязный-то? — смеётся Богдан. — То, что Хасан с Русом прикрывали бизнесом свои грязные делишки, не делает его грязным или незаконным. Как сказал адвокат, больше от нас не потребуется участвовать в этой части. Они подчистили все следы, убрали Хасана, уверен, что надавили на его семью, поэтому Гузель, как прямая наследница, и торопится избавиться от третьей доли.

— Ты собираешься её выкупить? — заглядываю ему в глаза.

— Да, — не скрывает Богдан. — Ты пойми, с тех пор, как я вывел свою часть активов из тени, я потерял очень многое, чтобы избавиться от влияния семьи Хасановых. Мне приходилось уступать, отдавать доли своих предприятий, даже убыточных. Так я гарантировал молчание и отсутствие интереса к теневой стороне дел наших семей. И если я теперь могу всё это вернуть на законных основаниях, то почему нет? Что я теряю, в конце концов?

— Значит, бизнес, основанный вашими семьями, будет принадлежать только тебе?

— И тебе, Ася. Я не забираю у тебя твою долю. Ещё и половина доли Гузели станет принадлежать тебе по закону после приобретения, совершённого в браке.

— Мне ничего не нужно, — капризно протягиваю я.

— Это бизнес нашей семьи, — Богдан пожимает плечами. — Он будет процветать и приумножаться, и не столь важно, на кого оформлен какой кусок.

— Я не собираюсь ни во что вникать, — сообщаю ему на всякий случай. — Ты тогда сам… процветай и приумножай его, пожалуйста. Только безо всяких опасных моментов. Ты нужен нам дома, в целости и сохранности.

Богдан усмехается и в одно движение руки подхватывает меня, усаживая к себе на колени.

— Тебе и не нужно ни во что вникать, куколка. Просто будь моей нежностью и люби меня, а я позабочусь о твоём благополучии, о твоей безопасности и о твоих детях. Моих детях.

Наконец я делаю то, о чём мечтала долгие дни разлуки: провожу языком по его губам, и он не выдерживает, врываясь в мой рот необузданным, диким и пьянящим поцелуем. Я всхлипываю от полноты чувств. Особенно, когда Богдан обхватывает под пышной юбкой платья мои ягодицы и прижимает теснее к восставшему естеству.

Единственная мысль, которая настойчиво бьётся в голове, что ещё рано. Нам нельзя. Даже несмотря на то, что от желания темнеет в глазах и мне до одури хочется совершенно иных прикосновений. Но муж с рваным стоном отрывается от меня. Тяжело дыша, упирается лбом в мой лоб и спрашивает:

— Долго ждать, пока ты оправишься от родов?

— Проникновений лучше избегать две-три недели, — разочарованно шепчу я.

— Ну, надо, значит, надо, — серьёзно кивает мужчина. — Главное, чтобы ты скорее поправилась и восстановилась, безо всяких осложнений…

— Всё будет хорошо, Богдан. Теперь всё будет хорошо.

Муж улыбается, и мне кажется, ещё никогда прежде я не видела такого спокойствия и уравновешенности в его глазах.

Он поднимается со мной на руках и идёт в детскую. Здесь всё как я хотела, и даже лучше. Богдан предусмотрел всё, что я благополучно забыла, ещё и сделал между нашими комнатами проход.

В углу у окна в кресле-качалке сидит Рашида, Тёмушка спит у неё на руках. Богдан усаживает меня на диванчик, забирает сына, и его сестра оставляет нас одних.

Муж устраивается рядом, покачивая малютку, и я кладу голову на крепкое мужское плечо. Богдан целует мою макушку, усмехаясь своим мыслям, но не выдерживает и тихо говорит:

— Знал бы, как оно сложится, забрал бы тебя на день раньше.

— Фу, какой ты неотёсанный мужлан! — фыркаю я.

— Какой есть, — пожимает он плечами. — Зато весь твой. А ты моя. Куколка, ты только моя. Навсегда.

Я счастливо улыбаюсь и жмусь теснее к его телу. Моя рука поглаживает детский животик, цепляется за мужские пальцы, надёжно удерживающие драгоценный конверт, и я знаю, что всё у нас будет хорошо.

Страшно подумать, что наша история могла развиваться по-другому. Но разве согласилась бы я в ней что-то менять? Пусть через боль, пусть через страдания, но именно так я узнала, что за образом чудовища скрывается удивительный мужчина, который просто отчаянно нуждался в любви. Нуждался в нежности. Нуждался во мне. Вот и дала ему судьба самое необходимое.

Теперь, когда всё позади, мы можем строить планы на будущее и наслаждаться своим безоблачным счастьем. И даже родить ещё парочку детей. Но это потом.

А пока мы обнявшись сидим на диване. За окном наш первый закат, который мы встречаем втроём. Мы любуемся самым прекрасным малышом на всём белом свете, и нам не нужно слов, чтобы выразить свои мысли и чувства. Между нами любовь.

Content

Будь моей нежностью

1. Ася

2. Ася

3. Ася

4. Богдан

5. Богдан

6. Богдан

7. Ася

8. Богдан

9. Ася

10. Ася

11. Богдан

12. Ася

13. Богдан

14. Ася

15. Богдан

16. Богдан

17. Ася

18. Ася

19. Богдан

20. Ася

21. Богдан

22. Ася

23. Богдан

24. Ася

25. Ася

26. Богдан

27. Богдан

28. Ася

29. Богдан

30. Ася

31. Богдан

32. Ася