Куранова Ольга

Нулевой Архетип

Глава 1

Медные птицы у входа на верхний ярус «Трели» были начищены до блеска, свет фонарей ложился на гравированные перья и причудливые декоративные шестеренки пятнами и притягивал к себе взгляд. Они выглядели по-королевски, эти птицы, и на их фоне трещины в блестящем искусственном камне ступеней казались почти незаметными.

Анна Кейн поднималась по лестнице, приподняв подол парадного платья мастрессы, и следила за тем, чтобы не угодить в трещину каблуком. Птицы смотрели на нее сверху вниз строго и торжественно, пахло осенью, скорыми холодами и едва различимо – дымом, должно быть, с яруса ниже, где располагались кухни. Если напрячь слух можно было расслышать стрекот винтов: слева, как очертание айсберга под водой, выступал нос одного из опорных дирижаблей, под которым медленно плыли облака.

Лестница крепилась к платформе с краю – обманчиво воздушное соединение витой ковки и псевдо-мрамора – создавая впечатление ступеней в небе. Многих такая конструкция напрягала, но Кейн она нравилась. Она дарила иллюзию абсолютного уединения, один на один с небом.

Невидимая спирит-сфера защищала лестницу и верхний ярус от ветра, и было довольно тепло. Каблуки соприкасались с полированной поверхностью ступеней с тихим клацающим звуком, который казался неестественно громким даже несмотря на льющиеся сверху музыку, звон бокалов и смех.

Когда Кейн подошла ближе, шестеренки на груди медных птиц медленно провернулись с тихими ритмичными щелчками, заставив крылья дрогнуть и медленно взмахнуть – раз, другой.

– Госпожа Анна, – свет обрисовал высокую подтянутую фигуру, появившуюся у лестницы, превратил ее в черный силуэт.

Поравнявшись с ним, Кейн кивнула, против воли чувствуя, что улыбается:

– Ричард, – он был почти таким же, каким она запомнила его в прошлый раз. Безупречным, с идеально ровной спиной и не менее идеальными манерами, этаким воплощением потомственного дворецкого. Разве что очень старым. – Отлично выглядите.

– Это полагалось говорить мне, – сдержано отозвался он, пряча ответную улыбку. Когда Ричард улыбался так, Кейн часто ловила себя на мысли, что скучала – по нему, по «Трели» и по небу, каким оно бывало только на воздушных платформах.

– Будем считать, что вы это сделали. И признайтесь, – она позволила себе улыбнуться чуть шире, – вы удивлены, что мое платье закрывает пупок.

– Ваш вкус в одежде изменился в лучшую сторону.

Кейн рассмеялась:

– Кажется, я просто стала намного скучнее.

– В ваших кругах, госпожа Анна, это называется «элегантнее».

– Да, кажется, это называется так.

Он посторонился, собираясь пропустить ее вперед, но Кейн осталась на месте.

– Все давно ждут вас, – намекнул Ричард после нескольких секунд молчания.

Она разглядывала ярус за его спиной – живые цветы, которыми была украшена платформа, официантов с напитками, гостей, музыкантов и тщательно замаскированные следы упадка – трещины на полу и множество других мелочей. Эти мелочи волновали ее намного больше, чем гости и их ожидания.

– Им придется подождать еще немного, – сказала Кейн, и впервые за время встречи посмотрела Ричарду в глаза. Они были светлыми, выцветшими. – Есть несколько вещей, о которых я хочу спросить вас.

Он умел играть в эти игры намного лучшее нее, и все же она заметила, как на секунду напряглись его плечи, застыло лицо, прежде чем Ричард заставил себя снова стать тем безупречным дворецким, каким она привыкла его видеть.

– Я слушаю.

– На какой мы высоте? – На самом деле, она знала ответ и так, чувствовала его в воздухе, слышала в стрекоте винтов и видела в трещинах на ступенях. «Трель» опустилась слишком низко, немногим выше Грандвейв, опасно низко.

Кейн не должно было это удивлять. В конце концов, никакие вещи не служат вечно.

Ричард помолчал, подбирая слова, прежде чем ответить:

– Вам лучше поговорить об этом с госпожой Линнел. Многое изменилось, пока вас не было.

Он говорил спокойно, без упрека, и все же Кейн не могла избавиться от острого чувства сожаления:

– Ричард, ей следовало позвать меня намного раньше.

* * *

– Мастресса Пятого Архетипа Анна Кейн, – объявил Ричард, и она застыла у входа на ярус, рассматривая гостей «Трели». На площадке было оживленно, музыканты играли легкий ненавязчивый вальс, под который кружились в центре танцующие пары; мужчины и женщины образовывали группки вокруг столов, переговаривались о чем-то, смеялись. Джеймс Стерлинг выделялся из толпы примерно так, как мог бы выделяться накрытый стол на посадочной полосе. Стерлинг стоял поодаль, наблюдал за гостями с ленивой улыбкой хозяина, и делал то, что, как знала Кейн, ему удавалось лучше всего – был мудаком.

Разумеется, он заметил ее, как только она вошла, кивнул с едва заметной снисходительностью, и Кейн вежливо улыбнулась ему в ответ. Их со Стерлингом разговоры раз за разом деградировали в вежливое хамство, но до неизбежного столкновения она предпочитала играть чисто.

Линнел нигде не было, и это казалось странным – хозяйка «Трели» не могла позволить себе отсутствовать на вечере, который устроила сама, особенно теперь, после смерти мужа. Гибель Дэна слишком многое изменила, как на платформе, так и для его семьи.

– Анна, – Стерлинг подошел к Кейн первым – подтянутый, лощеный, в безупречно сидящем темно-синем фраке – этакое воплощение обаятельного подонка, и тем самым невольно выдавал, что подошел не просто так, – крайне рад видеть. Вас давно не было в свете.

– Джеймс, – она вежливо улыбнулась и коротко поклонилась ему на университетский манер, как и полагалось мастрессе архетипа. Впрочем, по меркам аристократии университетский поклон все еще считался крайне неформальным, – уверена, вы выплакали все глаза, пока меня не было. Такая потеря для общества.

Он беззлобно рассмеялся:

– Вам не идет язвительность, Анна. Разве я не могу сказать красивой женщине, что рад ее видеть, не подвергаясь нападкам?

– Разумеется, можете. Рано или поздно я устыжусь и оценю.

– Вы все такая же колючая, – он подал ей руку, и Кейн приняла ее, чувствуя на себе взгляды гостей. – Сколько мы не виделись? Года три, кажется. В свете многое поменялось, столько новых лиц. Позвольте, я вас познакомлю.

Его слова можно было бы принять за банальную вежливость, если бы не то, как пристально за ними следили окружающие. И если бы не простой факт – Стерлинг не был хозяином этого вечера и «Трели». Знакомить Кейн с окружающими полагалось не ему.

– Я предпочту, чтобы это сделала Линнел. К слову, не знаете, где она?

– Насколько я могу судить, госпоже Райт нездоровилось. Ей пришлось уйти, – он ответил совершенно нейтральным тоном.

– Сразу после разговора с вами? – так же нейтрально поинтересовалась она.

Стерлинг улыбнулся:

– Вы действительно давно не были в свете, Анна, теряете сноровку и говорите слишком откровенно.

Он был отчасти прав, Кейн несколько лет не выбиралась в высшее общество.

– Джеймс, я действительно давно не была в свете. Я настолько потеряла сноровку, что могу даже прямо в лицо назвать мудака мудаком. Представляете?

Это уже было на грани с грубостью, но ей хотелось увидеть его реакцию.

– Вы невысокого обо мне мнения, – сухо заметил он.

– Я могла бы пристрелить вас прямо здесь и сейчас, если бы это не каралось законом. Не смотрите так удивленно, вы знали об этом с самого начала.

– Я не ожидал услышать от вас откровенное хамство, не так скоро. Вы шокируете, Анна.

– А вы терпите это, потому что хотите знать, зачем я здесь, – спокойно ответила она. – Вы ошиблись на мой счет. Вы ожидали, что я стану играть по вашим правилам, изображать вежливость и принадлежность к высшему обществу. Мне это не нужно. Я могу играть совсем иначе. Все знают, зачем вы прилетели на «Трель», вы хотели выкупить платформу еще у Даниеля, пока он был жив, и пытались сделать это после его смерти. Вы травили Линнел кредиторами, в надежде, что она уступит. Теперь, когда платформа начала снижаться к границе Древних Городов, ее стоимость резко падает, вам это на руку. Мое появление может все усложнить. И не сомневайтесь, оно усложнит.

Ответный смех Стерлинга прозвучал абсолютно непринужденно, и Кейн могла бы в него поверить, но она и сама умела непринужденно смеяться независимо от обстоятельств. В конце концов, в детстве им обоим это преподавали.

– Анна, вы явно видите во мне кого-то другого. То, что я хочу купить «Трель», никак не связано ни с вами, ни даже с Линнел Райт. Я просто заинтересован в покупке. Это еще не повод меня ненавидеть. Я подошел к вам только потому, что мы давно не виделись.

Она легко могла бы с этим поспорить, но предпочла ответить ему в тон:

– Возможно, вы правы, и я совершенно напрасно на вас накинулась. Впрочем, у меня ведь есть и другая причина вас ненавидеть.

– Заинтригован. И какая же?

– Мы разговариваем уже несколько минут, а вы все еще не пригласили меня на вальс.

Ее слова заставили его искренне рассмеяться:

– Тогда мне стоит срочно это исправить. Анна, вы ведь не откажете мне?

На танцполе было людно, кружились пары, свет от фонарей ложился на полированные плиты, подсвечивал размытые отражения гостей.

Стерлинг дождался, когда одна мелодия сменит другую, и подал Кейн руку.

Скорее всего, вежливости в этом приглашении было не меньше, чем желания узнать, зачем Кейн прилетела на «Трель». Как мастресса архетипа, к тому же преподаватель в Университете, она обладала пусть не властью, но влиянием. Едва ли Стерлинг видел в ней реальную угрозу, но проблему – вполне.

– Вы отлично танцуете, – похвалил он, легко ведя ее в вальсе. Они обогнули пожилую пару – представительного мужчину с моноклем и степенную даму в пышном платье – и Кейн намеренно сделала шаг вперед вместо того, чтобы подстроиться под танец и отступить. Стерлинг успел убрать ногу в последний момент.

– У вас отличная реакция, – в тон ему отозвалась она с улыбкой.

– Анна, что это за ребячество?

– Мне всего лишь был нужен повод сказать вам комплимент, – отозвалась она и добавила. – И посмотреть, кто на это отреагирует. Я предпочитаю знать, кого в этом зале вы уже купили, а кого еще не успели.

Слишком многие, по мнению Кейн, обращали на них внимание.

Он наклонился к ней ближе:

– Могли бы просто спросить. Незачем подвергать мои ноги опасности.

– Стерлинг, – она не стала отодвигаться. – Не нарушайте приличий.

– В начале вечера вы называли меня Джеймсом.

– И уже во время первого танца вы начали позволять себе лишнее. Отодвиньтесь.

Он рассмеялся, чуть отступая назад:

– Вы очень занятная женщина, вам говорили? И совершенно зря видите во мне врага. Посмотрите внимательнее, согласитесь, я совсем не похож на злодея.

Он безусловно отлично умел подать себя, но это Кейн знала и раньше. Вся ее жизнь до того, как она попала в Университет и занялась изучением спирита, состояла из таких, как Стерлинг – обаятельных мудаков с безупречным воспитанием.

– Вы действительно совершенно не похожи на злодея, – согласилась она. – У вас прекрасные манеры, и вы никогда не ударите женщину. Публично.

– Уверен, – легко отозвался он, продолжая вести ее в танце и глядя прямо в глаза, – сейчас я услышу «но».

Кейн кивнула, легко подстраиваясь под его ритм:

– Разумеется. Мы с вами из одного круга. Меня не впечатляют ни ваши манеры, ни умение себя подать. Если убрать их, люди делятся на два типа: на тех, кто потянется к протянутой руке, и тех, кто наступит на нее сапогом, – она вспомнила о том, что по его вине пережила Линнел после смерти Дэна, и добавила. – В случае с «Трелью» вы наступили не на ту руку.

– И вы берете на себя право судить меня? – с любопытством поинтересовался он. – Может быть, вы сами и не наступите на того, кто нуждается в помощи. Но вы вполне способны просто пройти мимо.

– Я могла бы, – не стала спорить Кейн, скользнув ладонью по его руке вверх, к плечу. – И это главная причина, почему сейчас вы тратите на меня время. Потому что я немногим лучше вас. Будь иначе, вы не боялись бы меня.

– Я не боюсь вас, Анна, – спокойно ответил он, перестав на мгновенье играть в улыбчивого кавалера. – Я только не вижу причин с вами враждовать. Я хочу получить «Трель», и я получу ее, не важно, насколько вы лучше или хуже меня. У вас просто нет ресурсов что-то изменить. Вы для меня – помеха, я для вас – мельница, которая перемелет любого, кто достаточно глуп, чтобы лезть под жернов. Вы не импульсивная дурочка, должны это понимать.

Это ее почти позабавило: в конце концов, именно этого Кейн ожидала от Стерлинга с самого начала – попытки убедить ее, что он уже победил.

– Вы пытаетесь скормить это дерьмо любому, кто ставит под угрозу ваши интересы? – музыка смолкла, и в наступившей тишине, Кейн сделала шаг назад. Стерлинг отпустил ее с вежливым поклоном:

– Вы думаете, я запугиваю вас?

– Я думаю, вам стоит лучше смотреть, что попадает под жернов. Мельница нужна для помола муки. Она перемалывает далеко не все материалы, – Кейн присела в традиционном реверансе. – Спасибо за вальс.

Пока она шла к столу с напитками, Стерлинг смотрел ей вслед. Кейн это устраивало.

* * *

Сам того не желая, Стерлинг оказал ей услугу, когда подошел первым и заговорил с ней. Статус свободной мастрессы архетипа, преподавательницы из Университета, означал определенный вес и положение в обществе. Если где-то возникала проблема со спиритом или спирит-аномалия, правительство обращалось к таким, как она за консультацией или помощью, а это означало множество полезных знакомств. Но в остальном люди сторонились тех, кто использовал спирит без предмета-медиатора, напрямую через архетип. Возможно, это казалось людям загадочным и непонятным, но речь в конечном итоге шла о науке.

Первое, чему Кейн учила студентов в Университете – умение управлять спиритом не было даром. Просто навыком, доступным каждому, кто готов был потратить годы на ежедневные многочасовые упражнения. Методика обучения не давала сбоев, если выполнялась правильно. Любой мог найти архетип и черпать через него спирит, придавать ему желаемую форму. Большинство людей просто не видело смысла расходовать силы на то, что можно без особых проблем купить в любой лавке спирит-механиков. Зачем тратить годы на то, чтобы научиться мыслью поджигать свечу, если спички продаются на каждом углу?

И все же, таких как Кейн сторонились.

Стерлинг, когда заговорил с ней, сильно упростил ее жизнь. Последовав его примеру, с Кейн стали здороваться другие: лысоватый сэр Ростир, потомственный банкир; госпожа Льенна, мать одной из школьных подруг Кейн; Розалинда – рыжая девчонка, с которой они когда-то давно, в полузабытом детстве, устраивали пикники в закрытых садах «Трели», и многие другие гости. Все эти люди были ей чужими, но умение разговаривать с ними, вести беседу по их правилам, в привычной для них манере, возвращалось легко. Кейн смеялась, расспрашивала про родственников, отвечала на вопросы и ловила себя на том, как просто оказалось перестроиться обратно с Кейн-мастрессы на Анну-дочь-семьи-Кейн.

Линнел не появлялась, и с каждой минутой подобное настораживало все больше и больше.

Минуты утекали, как песок сквозь пальцы, вечеринка крутилась вхолостую.

Кейн выпила бокал шампанского и станцевала еще два танца, один из них с сэром Ростиром. Он рассказывал ей о том, как давно мечтал спуститься к границе Грандвейв – Сонма, как его называли в Университете – и поохотиться на осколки спирит-схем. Кейн слушала вполуха и вежливо улыбалась. После открытия спирита и первой спирит-катастрофы, которая сделала Древние Города непригодными для жизни, прослойка первых спирит-схем все еще висела над землей. Это были непредсказуемые энергетические фрагменты, неуправляемые и опасные. Если Ростир собирался на них охотиться, он явно плохо понимал, с чем имел дело.

Кейн на самом деле было все равно, чем именно он развлекался в свободное время. Кейн ждала появления Линнел, и именно это ожидание делало светскую болтовню невыносимой.

Несколько раз казалось, что крылья механических птиц у лестницы вот-вот дрогнут, объявляя о приходе новых гостей, но после Кейн никто так и не появился.

Ричард рядом с птицами выглядел застывшим изваянием – безупречный слуга богатого дома. Несколько раз Кейн собиралась подойти к нему и узнать, что происходит, но это означало бы показать свое беспокойство окружающим. Она знала, что как минимум часть гостей была вовсе не на стороне Линнел.

На площадке не было часов, и от этого время казалось цикличным, будто его крутили по кругу. Светские рауты часто производили на Кейн такое впечатление.

Когда птицы у лестницы все-таки пошевелились, они раскрыли крылья, чтобы поприветствовать не Линнел.

– Алан Атрес, – объявил Ричард, выступив вперед.

За его спиной появился высокий черноволосый мужчина в строгом костюме воздушного капитана – черном кителе и брюках. Кейн без труда узнала в костюме парадную униформу флота охранной компании «Скайлинг».

Алан Атрес – единственный сын основателя компании Девида Атреса и его наследник – обвел площадку взглядом, словно искал кого-то. Скорее всего, он искал Линнел, и это не было похоже на обычное желание гостя поприветствовать хозяйку.

Кейн ни разу не встречалась с Атресом лично. В свете его считали резким и довольно нелюдимым человеком, который большую часть жизни проводил на своем корабле, сопровождая торговые суда. Компания «Скайлинг» занималась воздушной охраной и разведкой закрытых зон – мест, где осколки схем могли представлять реальную угрозу жизни и здоровью людей.

Выправка Атреса заставляла заподозрить в нем бывшего военного, хотя скорее всего, он не имел никакого отношения к армии. Впрочем, возможно, это было влияние его отца. Основатель «Скайлинг» служил больше десяти лет до того, как уволился по состоянию здоровья и создал собственную компанию.

Атрес остался у лестницы, не обращая внимания на взгляды окружающих, а на него смотрели многие.

Впрочем, все дело могло быть просто в выборе костюма. Военного кроя униформа «Скайлинг» заставляла его выделяться на фоне окружающих и невольно притягивала взгляд.

– Похоже, старина Алан перепутал сегодняшний вечер с маскарадом, – с улыбкой заметил Стерлинг, приблизившись к Кейн так близко, как только позволяли приличия.

– Платье мастрессы вы тоже считаете маскарадным костюмом? – как бы между прочим поинтересовалась она, не отводя от Атреса взгляда.

– Скажем так, я считаю, что ваш маскарадный костюм очень вам идет, Анна. Вы не подарите мне еще один танец?

– Непременно, – в тон ему отозвалась она, – но, боюсь, не сегодня. Я отвыкла столько танцевать, у меня болят ноги. Прошу меня извинить.

Стерлинг схватил ее за руку, как только она сделала один-единственный шаг в сторону лестницы, и это выдавало его с головой. Может быть, он не опасался самой Кейн, но он по какой-то причине опасался, что она встретится с Атресом.

– Тогда я буду рад поговорить с вами еще немного, – легкий тон и добродушная улыбка совершенно не вязались с жесткой хваткой его пальцев.

– Уберите руку, – мягко сказала она. – Немедленно.

– Не глупите, Анна, я всего лишь хочу продолжить разговор. Не стоит привлекать к этому излишнее внимание. Это не в ваших интересах.

Отчасти он был прав. Кейн могла устроить скандал и освободиться, но это показало бы ее саму в невыгодном свете. Репутация среди людей их круга могла повлиять на слишком многое, открыть одни двери и закрыть другие.

– Хорошо. Можете начать с того, почему вы так боитесь Атреса.

Стерлинг улыбнулся:

– Линнел Райт пытается сохранить «Трель» и готова ради этого на все. Она, вероятно, думает, что Атрес способен ей помочь. Я просто не хочу, чтобы вы обманывались вместе с ней.

– Какая трогательная забота, Джеймс. Вы так и собираетесь держать мою руку? Это само по себе начинает привлекать внимание.

– Кто станет меня обвинять? – он перехватил ее ладонь, поднес к губам. – У вас удивительно красивые пальцы, любой мужчина пожелал бы сейчас быть на моем месте.

– Не делайте так, у меня слабый желудок.

Атрес все еще оставался у выхода на площадку, рядом с механическими птицами. Он о чем-то говорил с Ричардом. С такого расстояния фраз было не разобрать, и Кейн жалела, что не могла читать по губам. Почему-то ей казалось, что речь шла о чем-то важном.

– Анна, вы намекаете, что вас тошнит от меня? – Стерлинг отпустил ее руку и сделал шаг назад. Впрочем, он стоял достаточно близко, чтобы перехватить Кейн снова.

– Мне говорили, что намеки у меня отлично получаются, – ответила она.

– Они получаются у вас прозрачными.

Ричард подозвал официанта, и Атрес взял с подноса бокал шампанского. В свете фонарей напиток в бокале напоминал расплавленное золото.

Когда Ричард указал в сторону Кейн, она невольно напряглась.

– Не говорите мне, что вы рассчитываете на спасение, – шутливо сказал Стерлинг, заметив это. – Ваш рыцарь весь в черном, и ему совершенно нечего здесь делать.

– Я предпочту рыцаря в черном рыцарю в коричневом, – ответила Кейн.

На самом деле в одежде Стерлинга не было ни одной коричневой детали, но он понял ее слова правильно:

– Похоже, у вас действительно неплохо получаются намеки.

Атрес посмотрел на Кейн в упор – что-то в его глазах даже с такого расстояния показалось ей странным – и пошел к ней. Он двигался со спокойной целеустремленностью человека, который не тратит время на праздные разговоры и не обращает внимания на препятствия. Этим он тоже напоминал военного.

Стерлинг напрягся, но промолчал.

– Вы Анна Кейн? – спросил Атрес, остановившись в паре шагов от них. Он спрашивал равнодушно, холодно, не размениваясь на приветствия и элементарную вежливость. В его словах не было ни грубости, ни попытки расположить к себе.

– А вас, Алан, явно не учили здороваться, – Стерлинг успел ответить раньше Кейн. – Впрочем, ничего удивительного, если вспомнить, кто ваш отец.

Стерлинг намеренно провоцировал его, и Кейн уже собиралась вмешаться, когда Атрес сказал:

– Не заинтересован.

– Прошу прощения?

– В разговоре с вами, – ровно и с обезоруживающей ледяной прямотой ответил Атрес. – Я ищу Линнел Райт. Дворецкий сказал мне поговорить с Анной Кейн. Это вы?

– Верно, – Кейн коротко склонила голову в университетском поклоне. – Я с удовольствием поговорю с вами, Алан, если вы пригласите меня на вальс.

– Я не танцую, – равнодушно сказал он. – И обращайтесь ко мне по фамилии.

Стерлинга его ответ насмешил:

– Похоже, Анна, высшая справедливость все-таки существует. Вы отказались от танца со мной, и сами получаете отказ.

Кейн предпочла проигнорировать его:

– Вы уверены, господин Атрес? В конце концов, танцевать, – и на этих словах она кивнула на Стерлинга, – невозможно втроем.

Намеки действительно давались ей неплохо, потому что Атрес молча подал ей руку.

* * *

Когда он повел ее в центр площадки, где кружилось в вальсе еще несколько пар, Атрес предупредил:

– Я плохо танцую.

Он признавал это совершенно безэмоционально, с той резкостью, за которой легко угадывалась неловкость, и Кейн рассмеялась:

– До тех пор, пока вы не наступаете мне на ноги, я это переживу.

Его молчание стало очень красноречивым ответом.

– Вам, наверное, говорили, но иногда неумение танцевать делает мужчину милым. К тому же, этот танец – просто способ избежать нежелательных слушателей.

Она встала к Атресу вплотную, положила руку ему на плечо. Они стояли очень близко, и Кейн обратила внимание на то, что глаза у него были абсолютно черные, радужка полностью сливалась со зрачком.

– Я признал, что не умею танцевать, – Атрес неловко приобнял Кейн за талию. – Это не дает вам права обращаться со мной фамильярно. Единственное, что меня интересует – где найти Линнел Райт.

Кейн вот уже около часа задавалась тем же вопросом, но она не собиралась этого признавать. Пока, по крайней мере:

– Произошло нечто непредвиденное. Просто подождите, Линнел вскоре появится. Если же вас что-то интересует, вы можете задать вопрос мне.

– У меня нет ни повода, ни желания задавать вопросы вам. Я еще не дал Линнел Райт ответ. Компании «Скайлинг» невыгодно вкладывать средства в «Трель».

– Однако же, отрицательного ответа вы пока не дали тоже. Предложение Линнел вас заинтересовало.

Кейн улыбалась, надеясь, что он не разгадает блеф. Она не знала, что именно предложила Атресу Линнел, но очень хотела бы это выяснить.

– Вы слишком много на себя берете, Кейн, – ответил Атрес. Они двигались по площадке неуклюже, потому что он действительно очень плохо танцевал. Дважды они чуть не задели другую пару. – Мне нужна мастресса, но это не означает, что я соглашусь на любую мастрессу.

– Так же как не любая мастресса согласится на вас, – легко отозвалась Кейн. – Свободных представителей моей профессии не так много, почти все работают на государство. И нас сложно заинтересовать.

То, что он сказал, показывало ситуацию в совершенно ином свете: и просьбу Линнел приехать, и поведение Стерлинга. К мастрессам обращались, если дело касалось спирита, и раз Атрес не пошел со своим вопросом в Университет официально и не обратился к государственным специалистам, скорее всего, ему было нужно что-то опасное либо противозаконное. Линнел об этом знала, и была готова предоставить ему Кейн.

Скорее всего, у Линнел просто не оставалось иного выхода.

– Вы мне не нравитесь, – прямолинейно и абсолютно равнодушно сказал он. – Мы только встретились, но вы уже пытаетесь со мной торговаться.

Что ж, те, кто считал его резким, определенно считали так не зря.

Кейн едва успела убрать ногу, чтобы Атрес на нее не наступил:

– Я могла бы начать вежливую беседу ни о чем, но мне кажется, что вам это не нужно. Вы производите впечатление человека, который любит говорить прямо.

– Верно, – согласился он. – Дальше.

– Я вполне могу не играть в намеки, – продолжила Кейн. – Вам нужна помощь мастрессы. Я могу ее обеспечить.

– Вы так уверены, что ваши услуги того стоят?

– Я уверена, что они могут обойтись намного дороже.

Атрес замолчал, продолжая неловко вести в танце. Он все-таки наступил Кейн на ногу во время очередного па и еще дважды едва не наступил на платье.

– Знаете, вы действительно меня раздражаете, – сказал он наконец.

– Вас часто раздражает правда?

– Меня всегда раздражают вертихвостки.

Он говорил абсолютно бесстрастно, как мог бы комментировать отчет о смене воздушных течений, но все же Кейн хотелось рассмеяться в ответ на его слова. Почему-то с ним было по-настоящему легко. Он не пытался играть словами как Стерлинг, и то, что Атрес говорил, означало именно то, что он сказал, без подводных камней и попыток казаться лучше.

– Должно быть, – Кейн фыркнула, представив его на других светских мероприятиях, – вам тяжело общаться в высших кругах.

– Нет, – коротко отозвался он. – Мне не приходится этого делать. И я не танцую.

– Для вас выходы в свет – обуза?

– Я просто не люблю бездельников, – пояснил он. – Нигде не видел больше бездельников, чем на подобных мероприятиях.

Кейн все-таки рассмеялась:

– Хотела бы поспорить, но у меня ни одного аргумента.

Она хотела добавить что-то еще, но площадку под ними неожиданно тряхнуло, заставив их прижаться друг к другу до неприличия близко.

– Извините, – автоматически сказала Кейн, но Атрес не ответил. Он стоял совершенно неподвижно, повернув голову влево, откуда уже доносились удивленные возгласы.

Кейн проследила за его взглядом.

За границей площадки, откуда-то снизу, вероятно, от несущего дирижабля, поднимался столб спирита. Он был полупрозрачный, голубовато светился в воздухе и казался совершенно неопасным.

Гости не знали, на что именно смотрят, и потому спокойно переговаривались, но Кейн видела перед собой утечку спирита, предположительно в центральном узле – возможно, аварию, которая могла обрушить «Трель» вниз.

– Какого черта… – Атрес шагнул в сторону заграждения, вероятно, собираясь рассмотреть, где начиналась светящаяся колонна, но площадка у них под ногами снова дрогнула, заставив Кейн судорожно уцепиться за него, чтобы не упасть. С грохотом посыпались с подносов бокалы, кто-то вскрикнул.

– Это… – успела выговорить Кейн, а потом спирит-сфера, защищавшая гостей от ветра, лопнула с пронзительным звоном. Взметнулись вверх пышные юбки, края белоснежной скатерти, и опрокинулась ваза.

Казалось, они вот-вот рухнут вниз. Плиты под ногами завибрировали.

– Это схема! Мне нужно туда! – попыталась перекричать нарастающий гул снизу Кейн, но ветер уносил слова.

«Мне нужно… Я постараюсь помочь…»

Если произошла авария с центральной схемой, Кейн действительно могла вмешаться. Ей только нужно было время, совсем немного времени.

Потом где-то на границе слышимости уши пронзил высокий писк, и все замерло, будто схваченное на пленку мгновение.

Люди замерли на середине движения, застыли в воздухе разметавшиеся от ветра волосы молодой дамы, цветы склонились по направлению ветра.

Кейн повернула голову в сторону Атреса. Он стоял и держал в руках карманные часы. Резной узор на открытой крышке сиял пронзительно белым светом и отбрасывал странные тени вокруг.

Это был медиатор времени, достаточно сильный, чтобы остановить события.

Предметы-медиаторы теперь, когда спирит стал неотъемлемой частью жизни и лег в основу почти всех человеческих инструментов, бывали самыми разными: плащи, сохраняющие тепло, источники энергии для воздушных гондол, даже медицинские приспособления и средства связи. Их производили массово, какие-то были дороже других, какие-то дешевле. Они использовали спирит разных архетипов, и соответственно свойства у них были разные. Спирит времени был сложнее в работе, чем все остальные виды.

Встретить подобный предмет в руках обычного человека было как наткнуться на ледяной цветок в собственной оранжерее. Почти невероятно.

Атрес смотрел на Кейн напряженно, словно пытался разобрать ее на составляющие и предсказать, что она сделает дальше.

Должно быть, он пытался понять, почему она не застыла, как остальные, и какие вопросы начнет задавать.

Кейн действительно хотелось спросить прямо там, на рушащейся платформе, в абсолютной замершей тишине, среди людей-кукол и взметнувшихся вверх тканей: где вы его взяли? Откуда у вас этот предмет?

Но за пределами площадки в абсолютно застывшем мгновении светилась колонна спирита – единственный элемент кроме Кейн с Атресом, на который не подействовал медиатор – и эта колонна означала, что «Трель» целиком может просто перестать существовать.

– Сколько у нас времени? – спросила Кейн.

Атрес смотрел настороженно и мрачно, видимо решая, может ли ей доверять, но все-таки ответил:

– Около десяти минут. Это, – он кивком указал на колонну спирита, – похоже на выплеск центрального узла. Мы успеем добраться до двигателя?

Несущий дирижабль находился не менее, чем в семи ярусах от них, но Кейн сказала:

– Я создам спирит-сферу, мы попробуем спуститься в ней.

– Вы сможете? – спросил Атрес. Он задал вопрос спокойно и ровно, словно их жизни, так же как и жизни всех на платформе, не зависели от ответа.

Кейн была мастрессой Пятого Архетипа, Архетипа «Мираж» – наиболее простого для овладения, а спирит миража не был материальным, он только позволял создать любой образ, любую видимость по желанию, но только на первом уровне.

– Я справлюсь.

На втором уровне, на изнанке Миража, если погрузиться в спирит целиком, глубже и глубже, не вниз, но внутрь, как бездна под волнами океана, лежал Нулевой Архетип – изначальный спирит, каким он был до того, как разделился на разные начала. Просто спирит – энергия, душа, извечная песня и все то неназываемое, для чего у человечества не было слов.

Вытащить его наружу, сквозь толщу Мираж, было трудно, тяжело и одновременно с тем давало ни с чем несравнимое ощущение… завершенности. Словно что-то в мире со щелчком становилось на место.

Нулевой архетип был материален.

– Я справлюсь, – повторила Кейн скорее даже для себя самой, повернулась к колонне спирита спиной и поискала глазами точку смещения. Для каждого человека она была своя, просто какая-то деталь, которая появлялась в окружающей обстановке.

На площадке застыло пойманное, бесконечное мгновение – взвивались вверх углы скатерти и юбки дам, разлетался осколками бокал на полу, зависла в воздухе капля вина, заваливалась на бок ваза.

Почему-то для Кейн точкой смещения всегда было красное яблоко. В этот раз оно лежало на столе, пронзительно алое, настолько яркое, что практически светилось. Оно лежало рядом с упавшим цветком, нежной белой лилией, и, разумеется, было не настоящим.

Кейн посмотрела на это яблоко, и мир сместился.

Момент перехода всегда казался Кейн пробуждением, словно бы вся жизнь оказалась сном, и она наконец-то открыла глаза в мире миражей. Для каждой мастрессы и каждого мастресса смещение происходило по-своему, каждый видел реальность через призму своего собственного архетипа. В тот момент на замершей, застывшей во времени платформе все было миражом, этот мираж – материальный и гениальный в своей продуманности, в своей завершенности – прятался под поверхностью каждого предмета, тек кровью в венах людей, светился бликами на медных шестеренках птиц. Это был мираж-материал, мираж-суть, заполнявшая собою воздух от края до края, и сама Кейн в том застывшем воздухе тоже была миражом – разумным, тонким миражом. Полупрозрачным спектром, проекцией на поверхность реальности.

Достаточно было вздохнуть, чтобы провалиться внутрь.

Она могла зачерпнуть мираж ладонями, вытащить его любым образом на поверхность мира – видимостью, иллюзией, но то, что было нужно Кейн лежало намного глубже.

Это было похоже на погружение – в суть. Глубже, и глубже, и глубже. Ближе.

Что такое мираж?

Что такое спирит?

Бесконечные волны и образы, океан от края до края сознания.

Крохотная точка размером с мир, внутри которой точка, внутри которой точка, внутри которой…

Где-то там, внутри всех точек бесконечная и неизбывная спала белизна – Нулевой Архетип. Начало всех начал.

Оно было ничем и всем сразу, неназываемое и прекрасное оно пело тысячей голосов, звало к себе.

Кейн зачерпнула его – не ладонями, внутри Архетипа она сама была лишь каплей – своей памятью, волей – немного, только бы хватило. И вернулась на поверхность – сквозь толщу Миража на площадку «Трели», к красному яблоку на столе.

Белый изначальный спирит извивался над ладонью, очень тяжелый и нестабильный, и она поспешила дать ему форму – растянула в простую и легкую спирит-сферу, оставив только круги-команды для управления.

– Готово.

Сфера получилась неровная, кое-где в ней оставались проплешины, но она была осязаема – точнее, достаточно материальна, чтобы спуститься в ней к главному узлу.

Атрес аккуратно шагнул внутрь и коснулся стенки рукой, проверяя на прочность:

– Вы уверены, что она выдержит?

– Нет, – честно ответила Кейн, но она справедливо полагала, что Атресу на самом деле не так важно от чего умирать – от того, что откажет спирит-сфера, или от того, что они не успеют добраться до узла.

Внутри сфера казалась более устойчивой, чем снаружи, легко выдерживала вес двух человек, и управляющие элементы моментально отозвались на прикосновение.

Кейн с Атресом поднялись в воздух, пролетели над витым ограждением площадки, оставляя позади медных птиц и застывшие будто на фотопленке фигуры гостей.

Ярусы медленно проплывали вверх, по мере того, как спирит-сфера опускалась к основанию светящейся колонны.

У ног Атреса лежало красное яблоко. Точка смещения усиливала связь с архетипом, и Кейн старалась не терять ее из виду.

Вдалеке за границей влияния медиатора времени по пронзительно звездному небу плыли облака. Где-то внизу, на самой границе видимости, выступали из вечного тумана Грандвейв перекореженные шпили Древних Городов.

– Мы почти на месте, – сказала Кейн. – Вы знаете, сколько у нас осталось времени?

Ей казалось, что свечение медиатора становилось все слабее.

– Около пяти минут, – спокойно ответил Атрес. – Поторопитесь.

– Эта сфера не может лететь быстрее.

По крайней мере, Кейн боялась, что изначальный спирит, который она вытащила из нулевого архетипа, просто не удержит форму и развалится.

Наконец, они опустились на уровень двигателей центрального узла. Узел располагался в металлической сфере, подвешенной на цепях между гондолами несущих дирижаблей. Колонна спирита разворотила ее крышу, и вывернутые стенки больше напоминали причудливые лепестки.

Рядом сиротливо завис красно-золотистый воздушный сампан Линнел. Выплеск спирита сорвал с него алый навес, и теперь тот бесполезной тряпкой застыл в воздухе. На него тоже действовал медиатор времени.

Если Линнел была здесь, то Кейн понимала, почему Ричард ничего ей не сказал- не захотел поднимать панику. Скорее всего, они просто недооценили ущерб.

Спирит выплескивался из покореженного узла, и Кейн едва не потеряла контроль, когда представила, что Линнел могло задеть выбросом.

Отзываясь на ее эмоции, спирит-сфера дрогнула, пошла трещинами, и Атрес положил Кейн руку на плечо:

– Держите себя в руках.

Он был прав, разумеется, Кейн не имела права терять контроль в тот момент, тем более, что даже находясь внутри узла Линнел могла остаться в живых – первичный выплеск, судя по повреждениям металла, пришелся вверх.

– Извините, – коротко отозвалась она, заставляя сферу подлететь к узлу. Ремонтный люк был открыт, и внутри мягким пульсирующим сиянием светился двигатель.

На полу у самой стенки лежала женщина в синем вечернем платье. Светлые волосы растрепались и стелились по металлическому полу.

Кейн не видела Линнел почти пять лет, и все же узнала ее с первого взгляда.

– Не вздумайте сейчас тратить на нее время, – сказал Атрес, и как бы бессердечно это ни звучало, но он был прав.

– Я знаю, – Кейн направилась к двигателю, испускающему колонну спирита. – Помогите Линнел и постарайтесь не отвлекать меня.

Медиатор в руке Атреса светился все слабее, и времени оставалось меньше с каждой секундой.

У самого двигателя, сразу над узлом, в светящейся колонне застыла центральная схема «Трели».

Ни мастрессы, ни медиаторы не сохраняли спирит в первоначальном его состоянии чистой энергии, его заключали в схему, заливали будто топливо в механизм, заставляя работать – поднимать в воздух населенные платформы, вроде «Трели», освещать помещения, крутить винты дирижаблей, защищать от холода или ветра. Схемы бывали самые разные – элементарные, доступные каждому, и сверх-сложные, почти разумные. Они проявлялись в разных формах – геометрических фигур и клочков тумана, силуэтов, предметов или даже людей.

Схема «Трели» была валькирией. Она парила неподвижно, эта светящаяся крылатая женщина в белых доспехах. Воздух едва заметно дрожал вокруг нее. В груди валькирии была дыра, внутри толчками пульсировало алое сердце. Оно выглядело объемным, почти осязаемым, и совершенно очевидно чужеродным.

Кейн стояла так близко, что различала тихий вибрирующий звук, обволакивавший схему, будто невидимый кокон – Песню. Эти ноты, высокие и едва слышимые, были совершенно нездешними, как отголосок Нулевого Архетипа, они долетали откуда-то с изнанки реальности. Так звучал только воплощенный спирит. У каждой схемы была своя Песня, и по ней легко можно было определить состояние спирита и надежность всего механизма.

Валькирия пела отрывисто, звук то пропадал совсем, то вдруг выбивался из ритма одной четкой явственно различимой нотой. Песня была прерывистой, нервной и неуловимо напоминала плач.

Зачастую, чтобы исправить сломанную или поврежденную схему, достаточно было выровнять ее звук.

Кейн позволила себе скользнуть глубже в Мираж, зачерпнула его спирита, текучего и невесомого, и попробовала коснуться валькирии.

Песня стала отчетливее, потекла вокруг и внутрь, сонастраиваясь с Миражом, принимая Кейн как часть себя.

Схема умирала.

Изнутри ее разъедала пронзительно красная болезнь, она расползалась тонкими нитями сосудов внутри, похожая на паразита. Кейн почувствовала прикосновение заразы к себе и передернулась. Это не было сбоем схемы, кто-то намеренно использовал разрушающий медиатор, отравил центральный узел «Трели», рассчитывая уничтожить ее.

Кейн не знала никого, кто был бы на такое способен.

Ноты Песни обтекали, отдавались вибрацией в коже.

Находиться так близко к паразиту было опасно. Плотный, сотканный из тяжелого, осязаемого спирита – Кейн показалось, что она узнала архетип Обладания – алый комок тянулся сквозь валькирию и мог разрушить Кейн так же легко, как и схему.

Если бы у нее был выбор или хотя бы время, Кейн не стала бы рисковать, но ей нужно было исправить валькирию до того, как рухнула бы платформа.

Нити Миража вплелись в общую мелодию – тонкие, полупрозрачные, они все же выравнивали, вытесняли диссонанс, смягчали скачки звука, заполняли провалы.

Валькирия протянула к Кейн руки, как мог бы ребенок тянуться к матери. Должно быть, тот, кто создавал «Трель», задумал ее такой – пронзительно живой, вне-человечной. Сейчас она была больна, в ее голосе звучала отрава, но Кейн поймала себя на мысли, что, наверное, когда-то валькирия была по-настоящему прекрасна.

Пока мираж лечил, паразит тянулся сквозь Песню к Кейн, касался рук, оставляя на коже кровоточащие тонкие полосы, пытался проникнуть глубже, в кровь, в воздух. Это была гонка на время.

Все за пределами Песни отдалилось, стало казаться ненужным и ненастоящим.

Колонна спирита истончилась, двигатель загудел ровнее, и Кейн почти пропустила момент, когда медиатор времени перестал действовать.

Сначала стало очень тихо, Песня замолкла, и Кейн автоматически повернулась назад, сама не до конца понимая зачем.

Потом мир бросился в лицо и хлынул внутрь какофонией цвета и звука, мешаниной образов. Мир впивался красными когтями в лицо, трясся, раскалываясь на части, пуля прошивала алое яблоко насквозь, падал, бесконечно падал, разбиваясь, бокал, смешивались краски, заливали все от горизонта до горизонта, колонна спирита рвалась в небо, сталкивая «Трель» вниз, и она падала, падала, падала…

Рука у нее на плече была твердой и жесткой, она выдернула Кейн из бушующего моря спирита, из красного марева паразита, позволяя сделать еще один глоток воздуха. Всего один – этого было достаточно.

Атрес что-то кричал, не разобрать что, и Кейн отчетливо понимала, что у нее всего несколько секунд на то, чтобы вернуть контроль над узлом. На то, чтобы спасти «Трель» и выровнять превратившуюся в какофонию Песню.

Ей нужен был камертон, единственная нота, способная привести все к одному знаменателю. Всего один сторонний звук, но Кейн не могла найти его в себе, как ни пыталась. Выплеск спирита задел ее слишком глубоко, сплел с паразитом. Она уже была заражена.

Двигатель вот-вот должен был отказать, «Трель» опускалась все ниже и ниже, и Кейн ничего не могла сделать.

Она услышала совершенно случайно и совершенно отчетливо. Это был пульс, он бился быстро и сильно и вдруг перекрыл умирающий звук «Трели». Удар, еще удар.

Кейн подняла на Атреса неверящий взгляд, увидела его глаза прямо напротив – черные, прищуренные от боли – и поняла, что нашла.

Камертоном было сердце.

Кейн потянула этот звук к себе, в себя, сквозь Мираж и какофонию. Он был четкий и безусловный, этот звук, очень земной и от того неодолимый. Он упорядочивал, прогонял заразу, не оставляя ничего, кроме себя. Стало очень тихо, где-то на границе сознания затихала буря, засыпала валькирия, перерождаясь во что-то новое, совсем другое, звучащее совершенно иначе.

– Я знаю кто вы, – хотела сказать Атресу Кейн. – Я знаю, почему вы звучите, как схема.

Губы не слушались, мир отдалялся все больше. Мираж засасывал в себя, убаюкивал, как сладкий черный океан. Нужно было держаться, но все стало пустым и неважным, Кейн видела себя на самой поверхности, и слои в глубине, и присутствие того самого древнего Нулевого Архетипа.

– …вернуться! Кейн, вы должны вернуться….К…йн…

Кейн зацепилась взглядом за лицо Атреса совсем близко, за его глаза, за нахмуренные брови.

Точка смещения, ей нужна была точка смещения.

Глаза у Атреса были совершенно черные, страшные, будто провалы дула. На секунду в них единственным мазком цвета отразилось красное яблоко.

Что-то внутри со щелчком встало на место, Мираж схлынул, Кейн сделала еще один судорожный вдох и потеряла сознание.

* * *

Ей снилась валькирия, она протягивала на ладони красное яблоко, но когда Кейн уже собиралась взять его, яблоко превращалось в карманные часы с резной крышкой. Где-то на границе восприятия расстилался океан Миража, образы всплывали с его поверхности и снова опускались вглубь, ниже и ниже, должно быть, к самому дну, к Нулевому Архетипу.

Часть сознания Кейн понимала, что это всего лишь сон, и он то стирался до черноты, то вновь обретал странную четкость, резал глаза.

Кейн пришла в себя будто от вспышки.

– …шок… в-званный… перенапряжение архетипа… – голос звучал сухо и спокойно, совсем рядом, царапал голову изнутри. Кейн хотела сказать ему, чтобы он замолчал.

Медленно она открыла глаза.

Доктор Адам Лейбер, лечащий врач семьи Райт, наклонился к ней, положив прохладные сухие ладони на виски Кейн, осторожно повернул ее голову из стороны в сторону:

– Вы слышите меня, Аннет? Моргните, если да.

Аннет.

Он всегда называл ее так, на южный манер.

Веки казались неподъемными, опустить их было легко, поднять снова намного труднее.

Лицо доктора Лейбера теперь было намного ближе, причудливый монокль в витой золотистой оправе делал его похожим на странноватую птицу.

– У вас отравление спиритом и признаки истощения сознания. Я ввел вам антидот и несколько укрепляющих препаратов, но постарайтесь не вставать некоторое время.

Кейн медленно повернула голову, оглядывая комнату, в которую ее принесли. На резном секретере возле кровати мягко светилась спирит-лампа: простой матовый шар в кованном держателе с растительным орнаментом, над дверью из красного дерева было небольшое полукруглое окно. Тяжелые портьеры закрывали единственное окно – круглое, заключенное в причудливую деревянную раму, на этой раме где-то сбоку была надпись «А+Л навсегда».

В этой комнате Кейн жила, когда была ребенком.

В кресле возле кровати сидел Атрес. Он снял китель, повесил на спинку стула, и казался усталым.

Кейн задержалась на нем взглядом всего несколько секунд и снова посмотрела на Лейбера:

– Что с Линнел?

Лейбер замялся, явно решая, отвечать ей или нет, и все-таки сказал:

– Ее состояние тяжелое, и она не приходит в сознание, но опасности для жизни нет. У нее… вы мастресса, Аннет, вы и сами понимаете, что такое повреждения от выброса.

Кейн, разумеется, понимала. Спирит наносил не только физические повреждения, он воздействовал на сознание, последствия от него могли быть непредсказуемыми. Линнел могла вовсе никогда не проснуться.

– Мы делаем все, что в наших силах, – добавил Лейбер, хотя в этом не было нужды. – Линнел сильная женщина. В данной ситуации остается только верить, что она справится.

К сожалению, как знала Кейн, не всегда и не все в мире решала сила.

Иногда подлость и умение ударить исподтишка были намного действеннее.

– Передайте жандармам, пусть усилят охрану, – хрипло сказала она. – То, что произошло в центральном узле, не случайная авария. Кто-то использовал разрушающий медиатор.

Она была в этом практически уверена. Красный паразит был слишком чуждым, не похожим на то, как выглядела бы болезнь или сбой валькирии, и он стал намного сильнее, когда закончилось действие часов Атреса. Медиатор времени не мог воздействовать на чистый спирит, но мог влиять на прибор, который им управлял, невольно замедляя заразу.

– Ричард сделал это, как только мы получили сигнал тревоги, – ответил Лейбер. – Госпожа Линнел приказала не поднимать панику и спустилась вниз с ключом от главной схемы.

Это было очень похоже на Линнел, попытаться все решить в одиночку.

– Как долго я была без сознания?

– Около двух часов, насколько я могу судить. Аннет, вам очень повезло, если бы вы не были мастрессой…

Он не договорил, и Кейн ответила, как могла мягко:

– Бросьте, Адам. Если бы я не была мастрессой, я вообще не оказалась бы там. Гости знают, что произошло?

Он снова помялся, потеребил пуговицу, опять решая, что может рассказать, и нервные быстрые движения его пальцев вопреки всему успокаивали. Доктор Лейбер всегда был не по-врачебному труслив:

– Мы предпочли не предавать случившееся огласке. Ричард связался с Цитаделью, они пришлют инспектора, но в том, что касается гостей…

Кейн прекрасно понимала, о чем он: гости Линнел не должны были узнать, что едва не побывали на грани смерти. Это могло стоить «Трели» слишком дорого, особенно теперь, когда платформа опустилась так низко.

– Вы все сделали правильно, – сказала Кейн. – Сообщите мне, когда Линнел придет в себя.

Она намеренно сказала «когда» вместо «если», и Лейберу хватило ума не пытаться ее поправить.

– Хорошо. Аннет, вам нужно отдохнуть. Если вам что-то понадобится, позовите меня. Я оставлю слугу у двери, – он повернулся к Атресу, видимо собираясь сказать, что Кейн требуется покой, и она решила вмешаться:

– Пусть Алан останется здесь. Мне спокойнее, когда он рядом.

Просьба Кейн определенно нарушала приличия, и Лейбер замялся, с сомнением глядя на Атреса. Впрочем, возможно, он просто не доверял чужаку:

– Вы уверены?

– В его присутствии я чувствую себя защищенной, – ответила она. – Все в порядке, Адам. Спасибо за помощь.

Это было почти грубо со стороны Кейн – заканчивать разговор так, но им с Атресом действительно нужно было поговорить без свидетелей, и чем раньше, тем лучше.

Возможно, Лейбер это понял, или же просто поверил, но он не стал задерживаться. Только собрал врачебные принадлежности в небольшой кожаный саквояж и, попрощавшись, вышел.

– Вы действительно чувствуете себя в безопасности рядом со мной? – нейтрально спросил Атрес, как только они с Кейн остались наедине.

– Разумеется, нет, – ответила она. – Я знаю, зачем вы остались сидеть у моей кровати, и я знаю, что вы такое.

– Я человек.

– Нет, Алан, – как можно мягче поправила она. – На самом деле уже нет. Вы – схематик. Вы знаете, что это означает?

– Я знаю, что это можно исправить.

Атрес казался спокойным, почти равнодушным, будто обсуждал какого-то постороннего человека. Наверное, подумала Кейн, ему дорого стоило это спокойствие. Пожалуй, она сама на его месте так бы не смогла.

– Медиатор – это система из четырех элементов, – сказала она. – Человеческой воли, схемы, которая заставляет спирит работать и придает ему необходимые свойства, сам спирит и предмет, который способен все это в себе соединить. Человек, когда активирует медиатор, отдает схеме команду действовать. Схема заставляет спирит работать. В момент, когда вы активируете медиатор, вы являетесь с ним одним целым, тем элементом, без которого схема неактивна. Чем лучше ваша с ней совместимость, тем лучше работает медиатор.

Он слушал внимательно, не перебивая, хотя Кейн не говорила ничего нового. Все это Атрес знал и сам.

– Иногда, – продолжила она, – это порождает так называемый феномен сверхсовместимости. Вы сонастраиваетесь с медиатором и схемой, которую он носит, и ваша воля встраивается в систему уже без вашего ведома. Так начинается сращение. Схема понемногу проникает внутрь, врастает в вас, как в продолжение медиатора – сначала завершает сонастройку, потом пропитывает тело спиритом, а после переносит часть себя непосредственно внутрь, все время поддерживая медиатор в активированном состоянии. И вы становитесь продолжением схемы.

– Этот процесс обратим, – сказал Атрес, и уверенность в его голосе была совершенно безусловной, непоколебимой. Что ж, в конечном итоге, он действительно был почти прав.

– Не совсем так, – поправила Кейн. – До последней стадии процесс можно прервать в точке расщепления – разбить единую систему на две: неработающий фрагмент схемы в теле человека и изначальный медиатор. Если потом медиатор будет уничтожен, вы снова станете обычным человеком. Механизм расщепления кажется довольно простым. Нужен только кто-то, кто способен оперировать спиритом через архетип, и точка расщепления.

И все же Атрес не хуже Кейн знал, что никто не лечил схематиков. Они просто пропадали: ночью к ним приезжал черный мобиль государственного спирит-контроля, а наутро соседи делали вид, что этих людей никогда не существовало.

– Я знаю, что точки расщепления находятся в Древних Городах, на земле, – сказал он. – Чтобы добраться до них, необходимо пройти прослойку Грандвейв. С моими ресурсами это осуществимо.

– Дело не в ваших ресурсах, – ответила Кейн. – И даже не в Грандвейв. Точки расщепления – это узлы Земли. Первая спирит-катастрофа превратила Землю в медиатор, узлы – части ее схемы. Никто не рискует их трогать, потому что боятся последствий. Вы всего один человек, Атрес, каким бы влиятельным вы ни были. А если пострадает точка расщепления, это может повлиять на жизни тысяч людей. Никто на это не пойдет.

– Никто, у кого есть другой выбор, – поправил он. – Вы могли рассказать Лейберу обо мне, но вы этого не сделали, потому что знаете – я единственный, кто способен спасти «Трель». Ради нее вы готовы рисковать, и ради Линнел Райт, разумеется. Я нужен вам, Кейн.

За всю свою жизнь помимо Атреса Кейн встречала лично только одного схематика, и тогда она тоже предпочла просто промолчать. Она тоже не выдала того человека, но и не помогла ему.

Но тогда это никак не было связанно с Линнел и с «Трелью».

– Вы нужны мне, а я нужна вам, Атрес. Ни одна другая мастресса не согласиться отправиться к точке расщепления. У нас обоих нет выбора.

За все время их недолгого знакомства он впервые посмотрел на нее с интересом:

– Вы торгуетесь, даже не зная, очнется Линнел Райт вообще и имеют ли договоры смысл?

– Да, – не стала спорить она. – Это называется надеждой, Атрес. Линнел очнется, и вы согласитесь на ее условия. Тогда я спасу вам жизнь.

Глава 2

В кабинете было холодно, и неприятно тянуло сыростью из приоткрытого окна. На «Трели» ослабили контроль за защитными сферами, стараясь сберечь больше мощности для двигателей, и облачная муть просачивалась на улицы, заливая их туманом.

Кейн было холодно, но она не просила закрыть окно, хотя ее тонкая белая шаль почти не грела.

– Вам холодно, Анна? – спросил инспектор Федерико Тольди, препарируя Кейн взглядом прозрачных, слегка навыкате глаз. Тольди сидел напротив за массивным деревянным столом Линнел и выглядел в точности таким же, каким Кейн помнила его во время их последней встречи два года назад.

Федерико работал следователем в Управлении по расследованию спирит-преступлений и тогда обращался к ней как к независимому эксперту.

– Последствия отравления миражом. Вы сами знаете, как это бывает, – пояснила Кейн, кутаясь в шаль, и чувствуя себя совершенно разбитой. Слабость не проходила вот уже несколько дней и никак не получалось согреться.

Все эти дни Линнел не приходила в себя, и это беспокоило все больше. Доктор Лейбер сделал все, что мог, и добавить ему было нечего. Оставалось только ждать.

– Со мной все в порядке, Федерико. Я готова ответить на ваши вопросы, – Кейн хотелось закончить с этим как можно быстрее.

Тольди не был первым, кто опрашивал ее – изначально аварией в центральном узле занималась местная жандармерия, но все же именно разговора с ним Кейн опасалась больше всего. Федерико был мастрессом на государственной службе. Он разбирался в схемах немногим хуже преподавателей в Университете, и любая нестыковка в показаниях, которую пропустили бы жандармы, для него стала бы очевидна.

– Расскажите все с самого начала. Как вы оказались на «Трели»?

У него была неприятная привычка смотреть словно сквозь собеседника, на которую Кейн никогда не обращала внимания раньше. Но раньше ей не было необходимости утаивать информацию.

– Мне позвонила Линнел и попросила приехать, – лгать об этом не имело смысла, и Кейн сказала правду. Тогда звонок шел по государственной линии, и его легко было проверить. Впрочем, проверять такие вещи у Федерико не было причин.

– Вы часто видитесь? – уточнил он, склонившись над блокнотом. Белесые, почти бесцветные волосы упали Тольди на лицо, и он привычным жестом поправил их, чтобы не мешали.

– Нет, мы не встречались пять лет, – спокойно ответила Кейн.

– Это долгий срок. Вы знаете, зачем она пригласила вас на прием?

– Полагаю, это касается «Трели». Платформа опустилась слишком низко, и у Линнел нет денег на ремонт. Думаю, она хотела обратиться ко мне за помощью.

– Думаете, ее интересовали ваши деньги? – Тольди задавал вопросы так, словно заполнял пункты в списке, размеренно и почти небрежно, но это была мнимая небрежность. Кейн знала его как человека, который никогда не упускал из виду деталей.

– Федерико, вы прекрасно понимаете, что у меня нет таких средств. Но у меня есть связи, и я знаю множество полезных людей. Думаю, Линнел интересовало это.

Тольди сделал еще несколько пометок в блокноте:

– Вы собирались ей помочь?

– Разумеется. Мы с Линнел выросли вместе. Я несколько лет жила на «Трели», когда была ребенком. Это место много значит для меня.

– Вы признаете, что вы пристрастны? – Тольди несколько раз постучал колпачком ручки по блокноту, словно пытаясь найти в ее словах подвох.

– Да, – ответила Кейн. – Я не отрицаю, что для меня это личное. Тем более теперь, когда Джеймс Стерлинг собирается купить платформу, и авария ему выгодна.

Тольди замер на несколько секунд, будто пес, который учуял добычу, а потом подчеркнуто аккуратно перевернул страницу:

– Вы считаете, что он может быть замешан в аварии?

Он спрашивал совершенно бесстрастно, и все же Кейн поняла, что именно в тот момент начался настоящий допрос.

На самом деле она не думала, что Стерлинг стоял за аварией на «Трели». Едва ли он стал бы использовать паразита, пока сам находился на платформе. Тот, кто чуть не разрушил центральную спирит-схему, планировал уничтожить «Трель» вместе со всеми жителями.

Кейн считала Стерлинга ублюдком, но вряд ли он был способен хладнокровно убить несколько тысяч человек.

– Я считаю, что это возможно, – тем не менее, сказала она. – Авария могла снизить рыночную стоимость платформы. У Джеймса Стерлинга был мотив.

– Это серьезное обвинение. Вы уверены, Анна? – перо на кончике ручки тихо скрипнуло о бумагу, будто поставив галочку, а Тольди вопросительно посмотрел на Кейн.

– В том, что считаю так – да, – нейтрально ответила она.

Тольди вряд ли верил ей, но он не имел права игнорировать показания. Тем не менее, он читал отчеты жандармов, и видел остатки медиатора разрушения собственными глазами. Паразит, который проник в валькирию, не был создан, чтобы «снизить рыночную стоимость», он был заточен на полное разрушение центрального узла.

Кейн подозревала, что это все равно было связано со Стерлингом. Купив собственную платформу, он получил бы доступ к новым ресурсам и место в сенате, и многим это не нравилось. Возможно, среди этих людей были те, кто готов был уничтожить «Трель», лишь бы она не досталась никому.

Обвинив Стерлинга, Кейн могла ненадолго помешать его попыткам объявить Линнел недееспособной и купить платформу, а это – пусть косвенно – но могло защитить «Трель» от повторной аварии хотя бы на время.

– Когда вы узнали, что в центральном узле произошла авария? – спросил Тольди, сделав несколько пометок в блокноте.

– Тогда же, когда и все остальные на платформе, я увидела поток спирита в небе.

– Вы сразу поняли, что это авария в центральной схеме? – уточнил он.

– Федерико, я не слишком разбираюсь в механике платформ, – честно признала Кейн. – Но я прекрасно знаю, что если в воздухе колонна спирита – это плохо.

Допрос неизбежно подходил к самой опасной части – к тому, что произошло в центральном узле. Кейн собиралась солгать, выгораживая Атреса, как она уже лгала, рассказывая эту историю жандармам.

Укрывательство схематика было преступлением, и Кейн не была уверена, насколько риск оправдан.

Линнел могла никогда не проснуться, «Трель» все еще могла достаться Стерлингу.

И все же, если был хоть какой-то шанс, Кейн не имела права его упустить. Она никогда не считала себя хорошим человеком, но даже для нее существовали вещи, ради которых стоит рисковать.

Она не могла выдать Атреса, подписав ему смертный приговор и лишив Линнел последней возможности спасти «Трель».

И, если перестать лгать самой себе, ей просто не хотелось быть причиной чьей-то смерти.

Атрес не был виноват: ни в том, что стал схематиком, ни в том, что никто так и не придумал способа лечить это без точки расщепления.

Так что, возможно, дело было не только в «Трели», не в проблемах Линнел.

По крайней мере, когда несколько лет назад перед Кейн стоял точно такой же выбор – выдать схематика или промолчать – она промолчала.

Впрочем, тогда это совершенно ничем не грозило ей лично. Тогда Федерико Тольди не приходил ее опрашивать и не препарировал спокойным, равнодушным взглядом.

– Расскажите, что произошло, после того как вы увидели утечку спирита.

– Когда я поняла, что случилась авария, я скрыла поток спирита миражом, чтобы не провоцировать панику среди гостей, и отправилась к центральному узлу, – Кейн говорила уверенно и четко, потому что именно так она поступила бы, если бы не медиатор времени.

– Вы взяли с собой Алана Атреса. С какой целью?

В ее показаниях это было самым подозрительным моментом, и Кейн знала, что Тольди не упустит его из виду.

Обычному человеку нечего было делать рядом с центральным узлом. У мастрессы архетипа не было причин брать с собой обычного человека.

– Вам кажется это странным? Я просто растерялась, Федерико. Я не знала, что именно произошло – повреждение двигателя или самой схемы. Алан воздушный капитан, в тот момент мне показалось, что он сможет помочь.

Объяснение было слабым, малоубедительным, и Кейн казалось, что Тольди видит ее ложь насквозь, но именно эту ложь он не мог ни проверить, ни оспорить.

– Это единственная причина? – кончик ручки на секунду замер над страницей блокнота, будто на полуслове.

– Да, – ответила Кейн спокойно и твердо, совершенно отчетливо понимая, что совершает преступление, которое может разрушить всю ее жизнь.

– Хорошо, – Тольди поставил точку.

* * *

Сад на «Трели» располагался почти у самого края верхнего яруса, часть его выходила отдельной площадкой наружу, и в ясные дни с нее можно было увидеть клубящийся где-то внизу Сонм. Сейчас все скрывала облачная муть, в которой раз за разом, как тени под поверхностью воды, проступали образы-обрывки схем: фрагмент крыла птицы, наконечник копья, женская фигура на носу корабля.

«Трель» опустилась слишком низко, почти на уровень Грандвейв.

Было холодно, шаль не спасала от сырости, и на волосах оседала мелкая морось дождя. Вход на площадку почти терялся в тумане, и казалось, что облетевшие розовые кусты стирались до белизны, как незаконченная акварель. Пахло осенью и влажной землей.

Сад производил угнетающее впечатление.

Кейн знала о том, что так будет, и все равно после разговора с Тольди пришла сюда. В детстве это было ее любимое место.

Сад был личным проектом Линнел. Заботиться о нем на воздушной платформе было нелегко, и большую его часть закрывали стеклянными куполами, только эта площадка оставалась открытой. На ней почему-то росли только розы – упрямые северные розы, которые почти никогда не цвели, и даже когда они цвели, их бутоны больше напоминали выцветшие белесые плевки.

Теперь и их не было.

Кейн зябко поежилась и потерла плечи. Ее злила собственная сентиментальность, совершенно ей не свойственная, и эти странные приступы ностальгии.

В конце концов, Линнел позвала ее не для того, чтобы вспомнить прошлое. Она обратилась не просто к подруге детства, а к мастрессе Пятого Архетипа, потому что нуждалась в помощи, и Кейн собиралась сделать все, что в ее силах. В ее планах не было места ни для меланхолии, ни для жалости к себе, ни тем более для уныния, в которое приводил один вид этого сада.

Разговор с Тольди прошел настолько гладко, насколько это вообще было возможным, и все же она чувствовала себя беспокойно. Люди, которые попытались уничтожить «Трель», могли повторить попытку до тех пор, пока верили, что платформа достанется Стерлингу. Вычислить, кто именно использовал разрушающий медиатор, было невозможно, но даже если бы удалось, это все равно не решало главных проблем. «Трель» нуждалась в ремонте, и как можно скорее.

Кейн хотелось действовать, но пока Линнел не приходила в сознание, оставалось только ждать.

Время играло против нее.

Она еще не обсуждала это с Атресом, вообще не виделась с ним после того, как пришла в себя в своей комнате несколько дней тому назад, но даже если бы он согласился со всеми условиями Линнел, предстояло еще каким-то образом спасти ему жизнь. Кейн не лгала, когда говорила, что процесс расщепления схематика считался довольно простым, но ему нигде не обучали, и механизм никто не проверял со времен Первой Катастрофы.

Саму затею – пройти Грандвейв и отправиться к узлу Земли – многие назвали бы путешествием в один конец.

Кейн представила себе Линнел, почему-то именно такой, какой увидела ее на полу в центральном узле, и подумала: просыпайся. Просыпайся, ты очень мне нужна.

Без тебя здесь все развалится.

Шаги за спиной заставили ее вздрогнуть. В первое совершенно безумное мгновение Кейн пришло в голову, что это действительно Линнел, хотя даже если бы она пришла в себя, никто не отпустил бы ее гулять по саду.

В тумане вырисовывалась высокая мужская фигура, почти неразличимая в молочной белизне. Она шла по проходу, никуда не торопясь и как будто без цели, словно прогуливаясь.

– Что вы здесь делаете? – спросил Атрес, подойдя ближе.

Он спросил это прямо, почти строго, как мог бы капитан спрашивать своего подчиненного, и это должно было раздражать, но почему-то только вызвало у Кейн улыбку:

– Вы действительно не умеете вести светскую беседу, Алан.

Атрес казался странно уместным там на площадке – строгая черно-белая фигура, словно сотканная из белесой мути вокруг. Голые розовые кусты по бокам дорожки будто обрамляли его в терновую раму.

– Врач советовал вам лежать, – Атрес проигнорировал, что она назвала его по имени, и встал рядом с Кейн, заложив руки за спину.

– Это было несколько дней назад, – пожалуй, глупо было вот так храбриться в его присутствии, потому что она все еще чувствовала себя истощенной, но Кейн просто не хотелось пока возвращаться в комнату. – Вы беспокоились за меня, я польщена.

Она сказала это не всерьез, полушутя, но Атрес все равно ответил без улыбки:

– Я не беспокоился за вас, я осматривал «Трель». Хочу понять, во сколько мне обойдется помощь Линнел Райт. Не думал, что платформа в настолько плачевном состоянии.

Кейн улыбнулась и снова посмотрела на Сонм. Ей показалось, что просвете облаков мелькнул погнутый шпиль высокого здания:

– Вы не знаете, очнется ли Линнел, но уже прикидываете сумму, о которой она попросит?

– Несколько дней назад мы решили, что это «надежда».

Кейн плотнее укуталась в шаль, хотя та совершенно не спасала ни от холода, ни от сырости:

– Вы поверили мне.

– Разумеется.

Он сказал это абсолютно спокойно, просто констатировал факт, и было очень странно думать, что человек вроде Алана Атреса доверился словам Кейн, пусть даже в такой малости.

– Знаете, вам на самом деле очень повезло. С момента Первой Катастрофы у схематиков не было даже надежды. Для всех, кроме вас, независимо от статуса и денег, это все еще приговор.

– Надежда имеет смысл, только если она оправдывается, – спокойно ответил он. Внизу, слева от них в облачном просвете медленно проплывала скошенная вершина какой-то башни. – Вы пока еще не вылечили меня. Линнел Райт пока еще не очнулась, а платформа все еще нуждается в срочном ремонте, – он оглянулся по сторонам и равнодушно пожал плечами. – Угнетающее зрелище.

Умом Кейн понимала, что в глазах постороннего человека «Трель» действительно была просто платформой в аварийном состоянии – старой, обедневшей и не стоящей того, чтобы ее спасать.

– Просто сейчас не сезон, – тем не менее, сказала она. – Когда этот сад зацветет, здесь станет по-настоящему чудесно.

Кейн, разумеется, преувеличивала, потому что даже ей эти розы – маленькие, понурые и очень живучие – не особенно нравились. Шипов у них было больше, чем листьев, и цвели они недолго. Просто она выросла рядом с ними, и только потому они имели для нее значение. Желание доказать их ценность было на самом деле из детства, и, как и многие ее порывы родом из детства, толкало Кейн на глупость. После разговора с Тольди, в котором ей приходилось взвешивать каждое свое слово, наперед просчитывать последствия, даже хотелось совершить эту глупость. Всего одну, безобидную:

– Знаете, Атрес, если бы вы увидели этот сад во всей красе, думаю, вы бы его полюбили.

Он повернул к ней голову, посмотрел абсолютно бесстрастно. Зрачки сливались с радужкой, и от того казались двумя аккуратными дырами:

– Я равнодушен к цветам.

– Вы просто не видели, – улыбнулась Кейн. – Смотрите.

Использовать архетип в ее состоянии было неразумно, и все же она нашла взглядом красное яблоко и потянулась к спириту под поверхностью мира. Мираж плеснул наружу, привычно затопил пространство, и достаточно было всего лишь зачерпнуть, чтобы вытянуть желаемый образ.

Первым она создала запах, он был морозный, очень нежный и почти неразличимый, с едва уловимой нотой соли. Кейн выхватила его из воспоминания: ей тогда было восемь. Весна наступила рано, розы распустились, а потом снова вернулись холода. Кейн пришла на эту площадку, и розы облетали. Лепестки ложились на землю медленно, торжественно и очень тихо. Она так плакала тогда, думала, что цветы умирают. Хотя на самом деле этот сорт оказался по-настоящему живучим.

Атрес нахмурился, обернулся на пустой сад, и Кейн плеснула миражом на дорожки, на колючие, почти черные от влаги кусты. Цветы распускались – нежные, почти светящиеся бутоны. На самом деле эти розы никогда такими не были, они только казались такими в детстве, когда все было больше и ярче.

– Достаточно, – сказал Атрес, и в тишине его голос был четким и безусловным, как выстрел.

Кейн убрала мираж, и он растворился в воздухе, превратившись в обычное воспоминание. Немедленно накатила слабость, и огромного труда стоило не упасть.

– Видите? – спросила она, заставляя себя улыбаться. – По-настоящему чудесно.

Атрес смотрел на нее мрачно и совсем не походил на человека, которому понравилось:

– Я не думал, что вы настолько…

– Романтична? – подсказала ему Кейн, чувствуя, как начинается озноб. Ей действительно не стоило использовать спирит в таком состоянии.

– Глупы, – холодно поправил он, как будто ее глупость оскорбляла его лично.

Это было забавно, и она действительно могла бы засмеяться, если бы ее чуть меньше трясло от холода:

– Алан, я солгала инспектору и согласилась помочь схематику. Я или полная дура, или безумна. Вы знали об этом с самого начала.

Атрес снял китель, накинул ей на плечи, и сразу стало теплее:

– Помолчите. Вы уже достаточно наговорили.

Китель казался тяжелым, плотная ткань еще хранила тепло тела, пахла горьковатой туалетной водой и едва заметно человеческой кожей. Это почему-то смущало, и вместе с тем собственное смущение казалось Кейн почти смешным.

– Теперь замерзнете вы, – сказала она.

– Со мной все будет в порядке, – сухо отозвался он, хотя его белая рубашка, наверное, совершенно не спасала ни от холода, ни от сырости.

– Извините, Атрес. Глупо получилось, – последствия использования спирита стирались быстро, понемногу отступал холод. Впрочем, Мираж все-таки был родственным для Кейн архетипом, он почти не требовал от нее усилий для использования.

– Хорошо, что вы это понимаете. И можете называть меня по имени. Вы и без того постоянно сбиваетесь, звучит совершенно нелепо.

– Вас это раздражает.

– Естественно.

Она снова повернулась к краю площадки, туда, где в белизне угадывались текучие силуэты Грандвейв. Кейн не хотелось видеть глаза Атреса в тот момент. Все-таки у него был очень равнодушный взгляд.

– Вам действительно не понравился сад. Жаль. Мне хотелось, чтобы вы увидели «Трель» красивой. Знаете, это место стоит того, чтобы его полюбить.

– Я равнодушен к миражам, – голос у него был спокойный, совершенно невозмутимый.

– И к цветам. Да, я поняла, – Кейн наконец согрелась и сняла китель, протянула Атресу. – Спасибо.

Он проигнорировал:

– Что вы будете делать, если Линнел Райт не очнется через неделю?

– Подожду еще неделю, – без кителя снова стало холодно, и Кейн плотнее укуталась в шаль. Это не помогло. – У меня не так много вариантов.

– Платформа нуждается в ремонте, чем скорее, тем лучше. Если мы опустимся еще немного ниже, окажемся в Грандвейв.

– И ваше время тоже не бесконечно, – добавила она, хотя и не знала, как далеко зашел процесс. Некоторые схематики мутировали в последнюю стадию годы, некоторым хватало недели. Говоря откровенно, Кейн и не хотелось знать, как много времени у Атреса, потому что пока она все равно ничего не могла сделать.

Она вдруг представила, что они все ждут и ждут, пока проснется Линнел, а Атрес медленно сливается с медиатором, чтобы в конечном итоге превратиться в схему вроде валькирии. В призрака самого себя. Мысль была жуткая и одновременно с тем совершенно нереальная.

Атрес казался очень жестким и слишком настоящим, чтобы представлять его в качестве схемы.

Кейн поежилась.

– Я свяжусь с главным офисом «Скайлинг», они пришлют несколько грузовых дирижаблей, чтобы помочь «Трели» набрать высоту, – неожиданно сказал он. – Я также дам деньги на первичный ремонт. Простейший, разумеется, только чтобы платформа могла уверенно держаться в воздухе. Линнел Райт без сознания и не может принимать никаких решений, но у нее есть управляющий. Его подписи на договоре будет достаточно.

– Это щедрое предложение, – мягко заметила Кейн. – Слишком щедрое, чтобы быть правдой.

– Разумеется, – не стал спорить Атрес. – Компания «Скайлинг» заключит с «Трелью» контракт, а вы отправитесь со мной к точке расщепления. Если после я вернусь живым, моя компания спишет долг и оплатит капитальный ремонт. Если же нет, Линнел Райт придется вернуть все затраченные на «Трель» средства. Если вы согласитесь, мы отправимся в Древние Города сразу, как будут улажены формальности.

Может быть, не безрассудно щедрое, но его предложение все еще было хорошим:

– Вы готовы указать в контракте, что спишите долг сразу, как только вернетесь? – спросила она.

– Верно.

– Вы же понимаете, это, скорее всего, станет известно Стерлингу. Он сделает все, чтобы мы не вернулись.

– Разумеется.

Атрес не боялся. Или не подавал виду.

– Выбор только за вами, – добавил он. – Вы не знаете, очнется Линнел Райт или нет, и насколько риск оправдан. Но вы уже солгали ради меня инспектору и уже замешаны в происходящем.

Кейн улыбнулась:

– Вопрос надежды?

– Да.

– Вы же знаете, я уже дала на него ответ.

* * *

Ричард – а пока Линнел не пришла в себя, управляющим на платформе был именно он – согласился принять помощь «Скайлинг» тем же вечером. На самом деле он ничем принципиально не рисковал, «Трель» все равно катастрофически нуждалась в ремонте.

Уже на следующий день, ближе к вечеру, прибыли грузовые дирижабли – восемь массивных воздушных судов черно-красной расцветки, фирменных цветов «Скайлинг».

Кейн стояла рядом с Атресом на главном воздушном причале и смотрела, как их тросами крепили над ключевыми узлами платформы.

Облачная муть наконец-то рассеялась, и небо было пронзительно-голубым, почти прозрачным. Таким ясным, каким оно бывало только на «Трели».

Атрес следил за процессом молча, привычно заложив руки за спину, и казался до странности уместным, словно кто-то нарисовал его как картинку специально на воздушном причале – строгую, одетую в капитанский костюм фигуру с идеально прямой спиной.

Атресу шли открытые пространства, наполненные воздухом.

Уже через несколько часов «Трель» начала набирать высоту. Сонм отдалился, стал рваной облачной пеленой где-то внизу, и уже невозможно стало разглядеть отдельные схемы. Впрочем, у Кейн и не было повода смотреть вниз.

На следующий день на платформу прибыл адвокат «Скайлинг» и привез с собой договор. Уточнение и подписание его не заняло много времени.

Вечером, через два неполных дня после разговора в саду, Кейн впервые пришла в комнату Линнел.

Было темно, на столе горела одна единственная масляная лампа – Линнел не выносила спирит-светильников у себя в спальне – и пахло лекарствами.

Тяжелые темно-синие портьеры закрывали единственное круглое окно.

Линнел лежала на двуспальной кровати, их с Дэном кровати, и казалась ребенком. Свет лампы ложился на ее лицо, и оно казалось пронзительно ярким по сравнению с чернильными тенями, притаившимися в углах комнаты.

На стуле возле кровати Линнел сидела девочка лет десяти.

Кейн сразу стало неловко. О Мери Райт – дочери Дэна и Линнел – она не знала практически ничего. Кейн видела ее всего пару раз.

У Мери были темные вьющиеся волосы и темные глаза, как у матери Дэна. Она даже внешне ничем не походила на Линнел.

– Госпожа Анна, – Мери слегка поклонилась, не вставая, и замолчала.

Кейн никогда о ней не вспоминала. Мери будто была из какой-то другой параллельной жизни Линнел, которая никогда не имела значения.

– Мама пока не пришла в себя.

– Это вопрос времени, – как могла уверенно ответила ей Кейн, хотя собственный голос показался ей чужим. Линнел не приходила в сознание уже четыре дня.

Ее раны не были смертельны, но никто не мог сказать, чем обернется спирит-отравление.

Иногда люди засыпали навсегда, иногда пробуждались без последствий. Иногда умирали спустя некоторое время.

– Спасибо, что приехали. Мама очень вас ждала, – Мери говорила спокойно, по-детски прямолинейно, не обвиняя и без злости, и все же ее слова били навылет.

«Я опоздала, – подумала Кейн. – Мне следовало приехать раньше».

Ей не хотелось об этом говорить.

Она прочистила горло, прежде чем ответить:

– Я думала, ты сейчас в школе.

– Я приехала на праздник, – Мери смотрела серьезно, казалась старше своих лет, и Кейн вдруг стало стыдно, что она никогда даже не задумывалась о дочери Линнел. Ей не приходило в голову ни предложить ей помощь, ни даже просто поговорить. Даже теперь в первую очередь Кейн ощущала неловкость.

Пожалуй, она просто не ожидала застать кого-то в комнате.

Кейн просто пришла попрощаться.

Линнел разозлилась бы, наверное: и на это, и на то неловкое молчание, которое последовало после слов Мери.

Кейн не знала, что сказать.

– У тебя все хорошо? – наконец спросила она.

– Да. Ричард обо мне заботится.

Насколько Линнел была важна для дочери? Как часто Мери вообще видела мать?

Кейн подумала, что так могло случиться только в жизни. Будь она героем книги, она пришла бы к постели Линнел, и никого не оказалось бы рядом.

– Если вы хотите, я могу уйти, – сказала Мери, глядя снизу-вверх серьезными темными глазами. Она напоминала куклу, эта не по годам серьезная, совершенно не похожая на свою мать девочка.

– Не надо. Я зашла просто узнать, как состояние Линнел.

Кейн все равно не смогла бы ее прогнать:

– Мне нужно будет уехать ненадолго, я вернусь… как можно скорее, – она закончила неловко и добавила. – Скажи маме… когда она очнется, мы обязательно поговорим.

Мери молчала, и уже закрывая за спиной дверь, Кейн услышала:

– Да, госпожа Анна.

Ей захотелось прислониться к двери спиной.

* * *

Личный корабль Атреса назывался «Сильверна». Это был среднего размера дирижабль серебристо-белого цвета, почти без декоративных элементов. Он был жесткого типа, с типичными для такой конструкции страховочными спирит-двигателями. Главная схема выглядела как птица, и проекции ее крыльев едва заметно светились под гондолой.

«Сильверна» одновременно казалась совершенно не похожей на Атреса и странно ему подходила.

Она подошла к главному причалу «Трели» в восемь тридцать утра, и на Атреса с Кейн легла ее полупрозрачная тень.

Десять белых винтов «Сильверны» начали замедляться, и посадочные механизмы потянули дирижабль вниз.

Атрес смотрел за стыковкой, привычно заложив руки за спину, и ветер трепал его черные волосы.

В тот момент Атрес казался до смешного красивым. Пронзительно свободным и странно черно-белым.

Возможно, ситуация не располагала к этому, но Кейн, не удержавшись, улыбнулась:

– Художники выстроились бы в очередь, если бы увидели вас сейчас, Алан.

Он ответил равнодушным взглядом:

– Я не понимаю о чем вы.

– Вам идут небесные корабли, – сказала Кейн.

– Дирижабль – не аксессуар. Он не может идти.

– Я не стану с вами спорить. Это не в моих интересах, – Кейн поправила сбитую ветром шляпу, переложила свой походный саквояж из левой руки в правую. Она всегда старалась брать с собой как можно меньше вещей, и каждый раз это старание шло прахом.

Атрес заметил ее дискомфорт, протянул руку:

– Дайте. Я помогу.

– Благодарю, – Кейн не видела причин отказываться, хотя Атрес с ее красным, совершенно женским саквояжем выглядел довольно забавно. – Не думала, что вы способны на галантность.

– Хотите, чтобы я его вернул?

– Как только мы поднимемся на борт, – Кейн улыбнулась, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. Пока «Сильверна» заходила на посадку, «Трель» отключила главный спирит-купол, и по посадочной площадке гулял ветер.

– Это очень раздражающая привычка, – недовольно поджав губы, ответил Атрес.

– Принимать помощь?

– Оставлять за собой последнее слово.

«Сильверна» наконец опустилась достаточно низко, и из гондолы спустили трап – пронзительно белый настил с выступами ступеней.

Атрес поднялся первым, и Кейн последовала за ним.

Она всегда летала обычными транспортными дирижаблями, как правило рейсами медиум-класса, и их салоны всегда ассоциировались у нее с красными кожаными креслами компании «ВиндВингс», запахом кофе и аккуратными официантами в белоснежных рубашках. Небесный корабль Атреса был разведывательным судном, и внутри выглядел совершенно иначе.

Они оказались в просторном грузовом отсеке, по краям стен выстроились в два яруса обтекаемые небесные гондолы, тоже бело-серебристые, отмеченные крылатым логотипом «Скайлинг». Буквой П над ними располагалась металлическая галерея. Наверху, почти под самым потолком, был ряд круглых корабельных окон, свет из которых ложился на пол, будто пятна прожекторов. В воздухе кружились пылинки, пахло машинным маслом, и тихо гудели двигатели где-то за переборкой.

У входа Атреса встретил молодой человек лет семнадцати, одетый в стандартную униформу «Скайлинг». У него были светлые непослушные волосы, которые делали его похожим на одуванчик, и пронзительно голубые глаза.

– Капитан Атрес, – юноша отсалютовал по-военному, и вытянулся в струнку. – Добро пожаловать на борт.

Он излучал тот неизбывный, неразбавленный оптимизм и радость жизни, которые люди вроде Атреса ненавидели всей душой, и тем удивлял.

Кейн он напоминал ретривера, немного склонного к самоубийству.

– Отнеси в мой кабинет, – не здороваясь, сказал Атрес и протянул ему саквояж Кейн.

– Да, капитан! – юноша принял саквояж, и на секунду Кейн подумала, что он прижмет его к себе, будто дорогой подарок. Впрочем, обошлось. – Все системы готовы к вылету. Я проложил курс на Цитадель с учетом сезонных воздушных течений и…

– Я перепроверю, – оборвал его Атрес. Наблюдать за этим со стороны было почти забавно.

– Да, капитан, – юноша снова вытянулся по стойке смирно и быстро поклонился. – Разрешите идти?

Атрес поморщился, но не возразил, хотя армейское обращение все-таки звучало неуместно:

– Идите.

– Ваш родственник? – спросила Кейн, когда юноша поднялся на верхний ярус и скрылся за дверью в дальней переборке.

Атрес посмотрел на нее удивленно, а потом нахмурился:

– Вы первая, кто заметил семейное сходство.

Недоумение Атреса было совершенно понятным – молодой человек ничем не был на него похож. Мысль о родстве пришла Кейн в голову по другой причине:

– Едва ли вы стали бы его терпеть, не будь он родственником, – сказала она.

Он едва заметно улыбнулся в ответ. Атрес улыбался очень редко, и наблюдать за ним в такие моменты было интересно.

– Дейн Атрес, мой племянник.

– Не знала, что у вас есть братья.

Насколько Кейн слышала, Алан Атрес был единственным наследником своего отца.

– Двоюродный, – коротко ответил он. – Идемте.

Он направился к неприметной двери в конце грузового отсека, и Кейн последовала за ним.

– Он очень старается, – заметила она словно между прочим, и Атрес в ответ едва заметно скривился будто от зубной боли.

– У него ветер в голове.

За дверью оказался небольшой кабинет, почти каморка. Он едва вмещал в себя стол, заваленный картами, два кресла и небольшой секретер.

Атрес прошел к столу, сел за него, на удивление не задев ни одного документа, и кивнул на кресло напротив:

– Садитесь.

Кресло – массивное и обитое скрипучей темной кожей оказалось довольно неудобным.

– Как только я перепроверю курс и получу разрешение от главного причала «Трели», мы отправимся в Цитадель, – сказал Атрес. – Я отпустил экипаж в оплачиваемый отпуск, и сейчас на борту помимо нас только Дейн и главный механик. Для перелета этого достаточно, но «Сильверна» будет медленнее обычного.

Кейн понимала, почему он отпустил команду. И все же путешествие без нужного количества людей само по себе означало риск.

– Этого будет достаточно?

– Для перелета до Цитадели – да.

– Вы схематик, Алан. Если об этом узнают члены вашей команды, они могут выдать нас властям. Вы поступили правильно.

Кейн не пыталась его утешить, она просто озвучила то, о чем Атрес, наверняка, знал и так, и все же в ответ на ее слова он едва заметно усмехнулся:

– Вы так жалеете мое самолюбие? – возможно, мысль об этом казалась ему забавной.

– Можно сказать и так. Ваше самолюбие дорого мне как память, – в тон ему отозвалась Кейн. – На самом деле я просто доверяю вам в том, что касается дирижаблей. Если вы уверены, что трех человек для управления кораблем достаточно, чтобы пройти Грандвейв, значит, вы правы.

Путешествие в Древнем Городе было намного опаснее всего, что ждало их в небе. Кейн не видела смысла просчитывать риск, потому что все равно не могла этого сделать.

– Вы настолько верите мне? – спросил Атрес.

– Вы же поверили мне раньше. Я просто надеюсь, вы знаете, что делаете.

– Если нет?

– Тогда я предпочту об этом не знать.

– Вы самоубийца, – неодобрительно сказал он, и это заставило Кейн рассмеяться:

– Вы знали об этом и раньше, Алан. И пока я не хочу думать о Грандвейв. У нас есть дела в Цитадели.

Прежде чем пытаться пройти Грандвейв, Кейн нужно было узнать точные координаты точки расщепления, собрать необходимые инструменты и информацию, и продлить отпуск в Университете. Первое было сложнее всего.

Кейн могла добиться доступа в закрытую секцию Государственной Библиотеки, в которой содержались карты узлов Земли, но это требовало времени.

У нее был и альтернативный вариант. Намного быстрее, но намного болезненнее.

– Сколько времени вам потребуется? – спросил Атрес.

Сколько вы можете мне дать? – хотела спросить у него в ответ Кейн. – Как далеко в вас пророс медиатор? Как долго вы сможете..?

Но эти вопросы не имели никакого смысла. Неважно, как далеко зашел процесс, ни она, ни Атрес теперь не отказались бы от попытки расщепления. Каждый по собственным причинам, но в этом они были похожи.

Тем не менее, вопрос, который она задала, с логической точки зрения вообще не имел никакого смысла:

– Это больно?

Она не так много знала о схематиках, и вот уже два с половиной года изо всех сил старалась не узнать больше.

Должно быть, Атреса удивил ее вопрос, и все же он ответил сразу, не пытаясь подбирать слова:

– Как будто от меня отрезают части под наркозом. Я не чувствую боли, но осознаю, что теряю что-то важное.

Кейн не смогла бы в тот момент смотреть ему в глаза и намерено перевела взгляд на окно в боковой стене. За плотным стеклом медленно плыли по небу облака.

– Мне не следовало спрашивать. Наверное, я не хотела этого знать.

– Ваша жалость бессмысленна и никому не нужна, – Кейн не видела его лица, но говорил Атрес как обычно, совершенно бесстрастно, очень ровно.

– Что, если это не жалость? Что, если это чувство вины? – дальнее облако чем-то походило на кита в небе. Смотреть на него было намного проще, чем на Атреса.

– Тогда это бессмысленно вдвойне. Вы не виноваты в том, что произошло со мной.

Его голос, взвешенный, спокойный немного напоминал Кейн голос судьи.

– С вами – нет, – согласилась она и только тогда посмотрела Атресу в глаза. Действительно, как два дула. – Хотите, я исповедаюсь вам, Алан?

– Нет.

– Можете считать меня взбалмошной, но я все равно это сделаю.

– Я и без того так считаю, – сухо заметил он.

Странно было ловить себя на мысли, что ей не все равно. Что мнение Атреса, человека, которого она встретила совсем недавно, имело для Кейн значение. Ей действительно не хотелось его разочаровывать.

Увы, люди не всегда получают то, что им хочется.

– Знаете, Алан, вы не первый схематик, которого я встретила. Несколько лет назад был еще один человек.

Он никак не отреагировал на ее слова, его выражение лица не изменилось, и Атрес не казался напряженным.

– Несколько лет назад ко мне обратился Вольфган Хаузер. Возможно, вы слышали о нем.

Тогда Хаузер был действительно известен.

– Нет, – равнодушно сказал Атрес. Его сцепленные в замок руки покоились на столе, поверх одной из небесных карт, и все вместе наводило на мысли о каком-то странном собеседовании.

– Хаузер был основателем и владельцем «Золотого Колеса», самого известного цирка в Цитадели и ее окрестностях. Он так же был дрессировщиком, довольно успешным.

– Он использовал медиатор?

– Для контроля над животными? Нет, конечно. Спирит не способен на подобное. Но у него был медиатор иллюзий – Арлекин. Хаузер использовал его в программах. Знаете, – сказала она. – Я как-то видела одно его представление. Оно было по-настоящему волшебным.

– Не отвлекайтесь, – Атрес неподвижно сидел напротив, и его интересовали только факты.

– Хаузер был схематиком на самой начальной стадии, – продолжила Кейн, вспоминая ту далекую встречу. Детали стерлись, но какие-то вещи все еще снились ей по ночам: тесная, обклеенная афишами гримерка, букеты цветов и их душный запах и Хаузер, еще не успевший до конца оттереть грим. – Он не знал, что с ним происходит. Он просто думал, что его медиатор начал барахлить. Иначе он никогда не рискнул бы обратиться к мастрессе.

Кейн помнила тот самый первый момент, когда взяла в руки Арлекина. Первые секунды непонимания – что это за схема? Почему она так странно звучит? Почему она связана с Хаузером? – а потом шок при мысли о том, что этот человек – мужчина лет сорока, устало и с любопытством смотрящий на нее, ожидая, что она скажет – обречен.

– Вы объяснили ему?

– Не сразу, – призналась Кейн. – Сначала я сказала, что мне нужно все проверить.

– Вы уже знали правду?

– Да. В тот момент я уже знала. Я просто не представляла, как сказать человеку, что для него все кончено.

Может быть, Атрес считал это странным. Может быть, он думал, что Кейн на самом деле все равно.

– Это естественно, – бесстрастно заметил он. – Продолжайте.

– По закону я обязана была выдать Хаузера властям, но я этого не сделала. Это ничем мне не угрожало. Его превращение еще только началось, и оно шло довольно медленно. Медленнее, чем у любого схематика, про которого я читала потом.

– Но, в конце концов, вы сказали ему правду, – Атрес не спрашивал, он утверждал, и он был прав.

– Да. Я обещала ему, что никому не выдам его. Мне хотелось дать Хаузеру хотя бы немного времени, пока процесс не зашел слишком далеко. Вы думаете, я лицемерка?

– Нет.

– А я иногда думаю, – Кейн усмехнулась и добавила. – Но вас вряд ли интересуют мои переживания.

– Продолжайте.

– Я не стала давать ему надежды и рассказывать про метод расщепления. Он узнал о нем сам, и снова пришел ко мне через два месяца. Хаузер… знаете, он действительно очень хотел жить. Он предлагал мне деньги, он умолял о помощи, он даже пытался угрожать, но… на самом деле, он был хорошим человеком. Я все равно ему отказала.

Ей иногда это снилось: Хаузер у нее в кабинете, на коленях со склоненной головой.

«Пожалуйста, если не ради меня, то ради моей дочери. Пожалуйста, я найду деньги».

– Все хотят жить. Зачем вы мне об этом рассказываете?

– Это может касаться вас, – ответила Кейн, заставляя себя внутренне встряхнуться. – У Хаузера была дочь. Эрика. Тогда ей было шестнадцать. Она действительно очень любила отца.

Эрика приходила к Кейн тоже – упрямая, светловолосая девчонка, которая казалась младше своих лет.

Эрика. Взбалмошная Эрика, которая просто не умела отступать.

– Когда я отказала им в помощи, она пошла учиться на мастрессу. Обычно обучение занимает от семи до двенадцати лет, в зависимости от способностей ученика, но Эрика, как вы понимаете, очень торопилась. Она выбрала самый простой для освоения архетип – Мираж. И попала в мою группу. У Эрики действительно был талант.

Атрес слушал, не перебивая, и Кейн решила пояснить:

– Люди выбирают Мираж по разным причинам. Потому что он легче остальных, или просто он им нравится. Это редкость, чтобы к архетипу была настоящая глубинная предрасположенность.

У самой Кейн было не так. Двенадцать лет назад, когда она сама поступала в Университет, у нее был выбор из трех равно доступных ей архетипов, и она просто выбрала тот, который проще. Тогда спирит был для нее скорее возможностью сбежать от семьи и от статуса, а не истинным увлечением.

– Я ни разу не видела, чтобы кто-то осваивал программу с такой скоростью. У Эрики был настоящий дар и настоящая цель, ради которой она готова была на все. Эрика отличалась от остальных девочек в своей группе. Вообще от всех, кого я знаю.

– Но она не стала мастрессой, – спокойно сказал Атрес, словно точно это знал. С другой стороны, если он искал мастрессу, скорее всего ему действительно были известны все, кто получил это звание.

– Обучение проходит в два этапа, – ответила ему Кейн. – Титул мастрессы подразумевает не просто овладение архетипом, а умение управлять спиритом через архетип. Архетип в данном случае носит характер проводника. Он пласт, который отделяет человека от изначального спирита, спирита в его чистом виде. Быть мастрессой означает уметь управлять изначальным спиритом, воплощать его в материальном мире в виде энергии. Эрика очень быстро освоила Мираж, но у этого была и обратная сторона. Нулевой Архетип – изначальный спирит – лежит под Миражом, – Кейн было сложно подбирать слова, чтобы описать то, что можно было только увидеть лично, но она надеялась, что Атрес поймет. – Чем глубже связь с Миражом, тем сложнее пройти его насквозь до Нулевого Архетипа.

– Она не успела вовремя?

– Нет. Все не настолько просто, – Кейн поискала слова, чтобы объяснить. – Нулевой Архетип – это дверь, в которую можно или пройти с первого раза, или она закроется навсегда. Обычно подобное не представляет проблем, потому что есть способ определить готовность ученика. Этот этап проходят все, кто соблюдает методику обучения, потому что выходят на него уже тогда, когда готовы. Но на эту готовность уходят годы.

– Должно быть, Эрика Хаузер не хотела ждать.

– Нет. Она решила пойти на риск, и попросила меня помочь. Для прохождения последнего этапа нужно разрешение преподавателя – пропуск в комнату для испытания, подтверждение готовности и еще несколько документов. Я предупреждала ее, что это риск.

Но Эрике с самого начала было плевать на риск. Она действительно оказалась очень талантлива, настолько талантлива, что, наверное, считала себя неуязвимой.

– Знаете, Алан, я действительно верила, что у нее все получится. Ей все давалось так легко.

– Типичная ошибка, – сказал он бесстрастно, и Кейн невесело улыбнулась ему в ответ:

– Теперь, похоже, вы жалеете меня. И вы правы, это действительно оказалась ошибкой. Нулевой архетип вышел из под контроля, Эрика не сумела его стабилизировать и пострадала. Она попала в больницу с серьезными ожогами и так и не стала мастрессой. Ее отец превратился в схему и умер, и я думаю, что Вольфган Хаузер ненавидел меня до самой своей смерти. Вот такая вот исповедь. Как вам?

– Долгая, – спокойно заметил он. – Зачем вы мне рассказали?

– Вы не верите, что мне просто захотелось поделиться? – спросила Кейн.

– Не верю.

– Вы правы. Я вот уже несколько лет стараюсь не вспоминать. Но эта история может касаться и вас тоже. Эрика знает координаты точки расщепления. Я могу выяснить их сама, но это займет время. Или обратиться к ней. Эрика ненавидит меня, но, думаю, вам она не откажет.

Это было рискованно, Атрес понимал, и потому спросил:

– Думаете, она не выдаст нас?

– Она могла бы выдать меня, но я не верю, что Эрика способна причинить вред схематику. В любом случае, выбор за вами. Если вы согласитесь, вам придется пойти к ней со мной.

Он задумчиво побарабанил пальцами по карте, как раз по тому участку, на котором была изображена Цитадель, и сказал:

– Хорошо. Если вы готовы рискнуть, мы рискнем.

* * *

«Сильверна» прибыла в порт Цитадели через пять часов после того, как покинула причал «Трели», и за это время Кейн и Атрес успели обсудить детали путешествия через Грандвейв. Большую часть того, что могло им понадобиться, Атрес собрал еще до встречи с Кейн, остальное – несколько полезных защитных медиаторов – легко могла достать она сама.

Они с Атресом договорились встретиться через два дня – этого времени Кейн должно было хватить, чтобы закончить неотложные дела в Университете и собрать вещи.

Кейн вышла в порту Цитадели ближе к обеду того же дня, и Атрес проводил ее до входа в аэровокзал. Он снова нес ее саквояж – Дейн, вероятно, был занят, потому что после той первой встречи Кейн его больше не видела. Вокруг кипела разношерстная толпа, как раз заканчивалась посадка на огромный пассажирский дирижабль до Траста, и в ярком свете солнца каменные плиты причала казались почти белыми. Гомонили люди вокруг, носились по площадке дети, какая-то женщина с собачкой на руках спешила успеть на посадку, на ходу вытаскивая билеты из изящной красной сумочки.

Никто не обращал на Кейн с Атресом внимания.

– Я напишу Эрике с просьбой о встрече, – сказала она, останавливаясь у стеклянных дверей вокзала. Больше всего здание напоминало оранжерею с его стеклянными стенами и причудливым железным каркасом.

– Если необходимо, я могу проводить вас до экипажа, – невпопад ответил он.

– Не нужно, Алан. Здесь совсем недалеко. Мне даже не потребуется носильщик, – Кейн неожиданно поймала себя на мысли, что впервые будет с ним прощаться. До того, на «Трели» у них не было повода, они в любой момент в течение дня могли пересечься снова. – Я буду ждать вас через два дня.

Она сделала шаг к дверям и заметила, как он напрягся.

Атрес ничего не сказал, и все же ей пришло в голову, как, должно быть, тяжело отпускать человека, от которого зависит твоя жизнь.

– Вы можете не волноваться, я не сбегу, – сказала Кейн, улыбнувшись. – Вы нужны мне не меньше, чем я вам.

– Я помню, и меня волнует другое, – Атрес заложил руки за спину. – Будьте осторожны. Стерлинг, возможно, уже знает о контракте. Если это так, ваша жизнь может быть в опасности.

Он на самом деле вовсе не казался обеспокоенным, и Кейн сказала ему:

– Я не думаю, что Стерлинг рискнет действовать в городе. Но вы все-таки берегите и себя тоже. Если случится что-то необычное, постарайтесь связаться со мной.

– Согласен, – он коротко поклонился ей и пошел прочь по направлению к «Сильверне». Кейн смотрела ему вслед и думала о том, что попрощаться, как и поздороваться, у них так толком и не получилось.

* * *

Цитадель была одним из немногих оставшихся городов, построенных на поверхности Земли. Врезанная в скалу, монументальная и массивная, со стороны она казалась холодной. Из небесного каноэ даже вечером ее улочки напоминали каменный муравейник. Спирит-фонари освещали дороги, тени от воздушных экипажей скользили по мостовой.

«Золотое Колесо» было видно издалека. Переливающееся разноцветными огнями, аляповатое и немного нелепое, оно невольно притягивало взгляд. Цирк располагался на самой окраине города, неподалеку от северной стены.

Каноэ плыло по воздуху неспешно, движение едва ощущалось, и Кейн смотрела вниз, на вечерние улицы, и чувствовала, что боится – не отказа и даже не ненависти к себе, просто самой встречи.

Атрес сидел рядом совершенно неподвижно и казался застывшим изваянием.

В чем ваш секрет? – хотелось спросить Кейн. – Как вам удается сохранять спокойствие?

Возможно, он просто не умел бояться.

Полет занял у них около получаса, и лодочнику пришлось опустить каноэ к самому нижнему ярусу – представление еще не закончилось, и гостевой причал был полностью занят.

Атрес расплатился за поездку и подал Кейн руку, помогая спуститься на мостовую у входа. Ей пришлось придержать юбку, чтобы не зацепиться за витой декор бортика.

На таком расстоянии от входа можно было расслышать льющуюся изнутри музыку, аплодисменты зрителей – должно быть, только что закончился один из номеров. Пахло сладкой ватой, жареной картошкой и машинным маслом. Рядом, на аккуратной изящной табличке висела афиша. «Видения Королевы Иллюзий», – гласила она, и с нее всем проходящим мимо улыбалась Эрика.

Кейн с Атресом обошли здание с торца и остановились у служебного хода. Дверь была невзрачная и неприметная, с небольшим аккуратным замком и потемневшей от времени латунной ручкой.

Звонок тоже был старый – простая медная кнопка, и, когда Кейн нажала на нее, где-то внутри раздался мелодичный перезвон.

Оказывается, она все это время помнила этот звонок.

Им пришлось ждать на улице около пяти минут, прежде чем дверь открыл высокий мужчина с непропорционально маленькой головой.

– Добрый день, Хоуз, – Кейн поклонилась на университетский манер и добавила: – Мне хотелось бы встретиться с Эрикой.

Хоуз окинул их с Атресом неприветливым взглядом и посторонился:

– Госпожа Эрика сейчас на представлении.

– Мы подождем, – сказала Кейн. Коридор, в котором они оказались, был узким, плохо освещенным, и массивные стены старого здания почти ощутимо давили.

В ответ на просьбу Кейн о встрече Эрика ответила одним-единственным «Приезжайте».

Кейн не ждала, что встреча выйдет легкой, но и не видела смысла загадывать заранее.

– За мной.

Хоуз провел их по коридору до винтовой лестницы и начал спускаться вниз. Света на лестнице не было, и небольшой спирит-фонарь, который Хоуз принес с собой, отбрасывал по сторонам странные тени.

Чем ниже они спускались, тем холоднее становилось. Штукатурка стен сменилась на необработанную горную породу, и Кейн почти не удивилась, когда они остановились перед массивными двойными дверьми. Тяжелое темное дерево, обитое железом, кое-где едва заметно переливалось линиями спирита, в него была встроена схема. Что-то защитное, насколько могла судить Кейн.

Она ни разу не была там, но все же без труда определила, почему Эрика распорядилась привести их с Атресом именно сюда.

Хоуз повозился с массивным железным замком, прежде чем двери поддались, и Кейн заглянула внутрь.

За дверью оказалось просторное помещение, гулкое и почти полностью пустое. У дальней стены, полускрытая ширмой, стояла кровать, ближе к выходу расположились стол и два кресла. Света не хватало, чтобы рассмотреть помещение целиком, но Кейн и не нужно было этого делать.

Она знала, куда их привели.

Они с Атресом оказались в комнате, в которой Вольфган Хаузер, отец Эрики, провел свои последние месяцы.

– Садитесь, – неприязненно сказал им Хоуз и ушел, закрыв за собой дверь.

– Он не любит вас, – невозмутимо заметил Атрес, остановившись возле письменного стола.

– Никто здесь не любит меня, – ответила ему Кейн, занимая одно из кресел. – Мое решение обрекло Хаузера на медленное угасание в этой комнате. Такие вещи не располагают к любви.

– Не худшее, что вы могли бы сделать, – сухо заметил Атрес. Он наклонился над столом совершенно обыденно, явно не испытывая неловкости от того, что находился в комнате мертвого человека. – Думаете, Эрика Хаузер намеренно заставляет нас ждать?

– Я не знаю.

Кейн помнила Эрику разной – порывистой и упрямой, в отчаянии умоляющей спасти отца, собранной и сосредоточенной в Университете. И она помнила ее на полу в зале испытаний – скорчившуюся от боли фигуру в простом красном платье ученицы, белокурые локоны на грубом массивном камне пола, извивающиеся образы Миража вокруг – темные, страшные.

До того случая Эрика была удивительно красивой девушкой. Потом Кейн видела ее в больничной палате, все еще бессознательную, укутанную дымом образов и видений. Часть лица Эрики и правая рука были изуродованы ожогами. Эрика лежала неподвижно, пронзительно бледная на фоне застиранной больничной простыни, и казалась сломанной куклой.

– Мы не виделись долгое время. Сейчас она может быть совсем не такой, какой я ее помню.

Хотя прежняя Эрика, наверное, действительно заставила бы их с Атресом ждать.

– Вы даже не представляете, насколько, мастресса Анна, – голос за спиной заставил Кейн вздрогнуть.

Она не почувствовала ничего – дверь не скрипнула, открываясь, никто не заходил в комнату, разве что ей почудилось присутствие постороннего спирита, но оно едва читалось на фоне схемы на двери.

Голос был странным, нечеловеческим, он расслаивался на детский и взрослых, на голос мужчины и женщины, как будто одновременно слова произносило несколько человек.

Кейн обернулась.

Женская фигура – полупрозрачный силуэт, словно туманом укутанный образами Миража – стояла в дверях.

– Что вы так смотрите? – Эрика говорила, и постепенно ее голос становился нормальнее, был все ближе к тому, как она говорила в Университете. – Не ожидали?

Образы текли вокруг – странные, полуразличимые тени – вереница птиц, волна, тени деревьев извивались, сливаясь один с другим, словно стремились прочь от Эрики. В просветах все больше угадывалось настоящее – фрагмент платья, рука, затянутая в кружевную перчатку. Должно быть, Эрика пришла сразу с представления. Или же она теперь всегда одевалась так.

– Помните, на занятиях вы говорили нам, что невозможно жить в Мираже, – спирит стекал с нее, собирался клубами у ног, вился кольцами вокруг головы. – Вы были неправы. Знаете, я теперь даже сплю с точкой смещения под подушкой.

Спирит вокруг лежал слоями, и Кейн не понимала, как могла не почувствовать его раньше. Под одним образом скрывался другой. Звуки и запахи, картинки и даже фантомные ощущения – холод, тепло, прикосновение чешуи.

– Здорово, правда, мастресса Анна? Я теперь настоящая королева иллюзий. Зрители в восторге.

– Спасибо, что согласилась встретиться с нами, – сказала Кейн, потому что больше ей нечего было на это ответить.

Эрика выглядела младше, чем в Университете, и она была прекрасна. Ее кожа светилась, золотистые волосы, собранные в два длинных хвоста, сияли. Она вся казалась изумительной, нереальной картиной, укутанной клубами Миража. Она и была картиной – от причудливого черно-красного корсажа до пышной юбки, от маленькой, почти игрушечной шляпки на голове до изящной вуали. Она была образом внутри образа. Настоящая Эрика – изуродованная девочка, которую Кейн видела на больничной койке – пряталась где-то внутри, и почему-то у Кейн это вызывало чувство острого сожаления.

– Не стоит, мастресса Анна. Конечно, я согласилась встретиться с вами. Вам что-то нужно, иначе бы вы не пришли. Вам что-то очень нужно, настолько, что вы готовы просить, может быть, даже умолять. Знаете, сколько я мечтала, что вы придете меня умолять?

На секунду, всего на мгновение под ее совершенным лицом проступило настоящее – фрагмент ожога, как набежавшая на лицо тень.

– Я, мастресса Анна, ждала, что вы придете. Я почему-то верила, что это рано или поздно случится. И вот вы здесь, даже не одна. Кого вы привели с собой?

– Алан Атрес, – представился он, прежде чем Кейн успела ответить. – Мне нужны координаты точки расщепления.

На секунду в образах, окружавших Эрику, мелькнуло лицо. Кейн показалось, что она узнала Вольфгана Хаузера. Оно появилось и пропало, а Эрика рассмеялась:

– Да. Я могла ожидать чего угодно, но только не этого. А ведь я заранее решила вам отказать. Правда, тогда я еще не знала, о чем вы попросите.

– Именно поэтому я привела Алана. Координаты нужны ему. Он схематик.

На миг, так быстро, что Кейн едва успела это увидеть, Эрика потеряла контроль над Миражом – тени брызнули от нее в стороны, пятнами легли на стены, словно пытаясь их сожрать, а потом вернулись в привычный, клубящийся поток.

– Да, – задумчиво, словно самой себе, сказала Эрика. – Я могла ожидать от вас чего угодно. Но не этого.

– Вы не откажете нам, – убежденно ответила ей Кейн. – Вы могли бы отказать мне, но не Алану.

Жестоко было использовать Эрику так, но Кейн уже давно не питала иллюзий – между ними уже ничего нельзя было исправить.

– Я вас ненавижу, мастресса Анна, – равнодушно, почти буднично сказала ей Эрика. – Вы знаете, и потому не боитесь, что я возненавижу вас сильнее. Алан, верно? – она повернулась к Атресу, и образы потекли к нему волной, полупрозрачными руками из тени, крыльями черных бабочек.

– Предпочту по фамилии, – ответил он, и Кейн в который раз удивилась тому, как легко ему удавалось сохранять спокойствие.

– А вы смелый человек, – Эрика рассмеялась снова, и в ее голос вплелся перезвон колокольчика и грохот падающих книг. – Папа тоже был смелым, пока не понял, что его ждет.

– Мне просто не свойственно впадать в панику, – Атрес ответил, словно не было вокруг ни беснующегося потока Миража, ни полупрозрачных рук, что извивались совсем рядом с его лицом.

– Даже если того требуют обстоятельства? – кривая улыбка расколола лицо Эрики пополам, превратила в уродливую маску – страшную и пронзительно настоящую.

– Не бывает таких обстоятельств, – сказал Атрес с той безусловной уверенностью, которая всегда так подкупала в нем Кейн. Для него не существовало оттенков и полутонов, он не сомневался и не переживал. Он просто действовал, если мог действовать, или искал способ действовать, если не мог.

Для них с Эрикой он был как скальпель – как острый и совершенный в своей простоте инструмент, равнодушный и к их проблемам, и к миражам.

– Наверное, вам очень легко жить, я вам почти завидую, – призналась Эрика. – Значит, хотите, чтобы я дала вам координаты?

– Да.

– А если не дам, вы, мастресса Кейн, все равно сможете их достать. Вот только успеете ли вы вовремя, – она говорила, а образы вокруг нее затухали, растворялись в воздухе, и в конце-концов осталась только изуродованная девушка с двумя детскими хвостиками. Кружевные перчатки, маленькая шляпка, ожог на щеке.

Кейн иногда думала, что стало с Эрикой после того неудачного испытания, и теперь чувствовала только грусть, что все сложилось именно так.

– Этот человек, наверное, вам очень дорог, мастресса Анна. Настолько, что вы даже пришли ко мне, – настоящий голос Эрики звучал тихо и невыразительно. – Я помню, как сама приходила к вам. Папа был мне очень дорог. Вам очень нужны эти координаты.

«Мне жаль, что так получилось с твоим отцом», – хотела бы сказать ей Кейн, но от этого никому не стало бы легче.

– Да, мне очень нужны эти координаты.

– Тогда умоляйте, – Эрика предложила это походя, совершенно будничным тоном, как будто просто называла цену. – Валяйтесь у меня в ногах, вытирайте волосами пол и умоляйте. Так делают люди, когда им отчаянно что-то нужно. Я так делала, помните?

Да, Кейн помнила.

Она встала с кресла, опустилась на колени на пол, опустила голову вниз, чтобы скрыть лицо. Это оказалось неожиданно несложно, да и почему должно было быть иначе? Для нее все было не так, как для Эрики. Не было за этим ни искренности, ни мольбы.

Просто имитация.

Тогда давно Эрика умоляла, потому что действительно любила своего отца. Кейн делала это, чтобы получить желаемое.

Когда она была маленькой, гувернантка в наказание иногда ставила ее на коленях в угол. Рассыпала там крупные бусины, чтобы стоять было больно – обычное наказание для девочек из высшего круга – и оставляла так на полчаса. Кейн никогда не спорила, не пыталась избежать наказания и никогда не отступалась от того, что задумала.

С тех пор ничего не изменилось.

– Я умоляю, дайте нам координаты точки расщепления. От этого зависит жизнь дорогого мне человека, – собственные слова казались ей ненастоящими, цитатой из книги. Наверное, по-настоящему отчаявшиеся люди умоляли иначе.

– Не верю, – сказала ей Эрика. – Я смотрю на вас, мастресса Анна, и не верю. Я бы вытерла о вас ноги, но мне даже этого не хочется. Я…

– Хватит, – голос Атреса, спокойный и равнодушный, прозвучал неожиданно четко, будто выстрел. – Поднимайтесь, Кейн. Этот фарс пора заканчивать.

Кейн осталась на месте:

– От этого может зависеть ваша жизнь, Алан. И мне… – не трудно. Ей действительно было не трудно.

– В конечном счете, это бессмысленно, – ответил он и положил ей руку на плечо. Его пальцы сжались до боли, будто стальные. Атрес не спрашивал, хочет Кейн подняться или даже собирается ли это делать. При необходимости он заставил бы ее встать сам. – Вы, – обратился он к Эрике, – или согласитесь дать координаты. Или нет. В любом случае, ваш отец не оживет.

Эрика смотрела на него, ничего не говоря, и казалась застывшей:

– А вы не боитесь делать другим больно, – сказала она наконец. – Я не дам вам координаты. Я просто не смогу жить с собой, если соглашусь так просто. Даже если вы схематик. Даже если вы обречены, как папа. А если и соглашусь, буду ненавидеть вас за то, что вас спасли, а его нет.

Кейн поднялась. Вставать оказалось тяжелее, чем опускаться.

– Думаешь, Вольфган Хаузер хотел бы для тебя этого?

– Разумеется, нет. Но он мертв, кого это теперь волнует? Я не дам вам координаты, – повторила она, словно для себя, и мираж снова укрыл ее будто волной: клубящимися образами, совершенной картинкой красивой Эрики. – Я не дам вам координаты, но могу отправиться с вами.

Тени извивались у них под ногами, свивались кольцами, как змеи, и распускались цветами, словно красота и уродство в Эрике боролись друг с другом.

– Мне плевать на вас, мастресса Анна. И на этого вашего дорогого человека тоже плевать, – добавила Эрика, и ее совершенное лицо странно скривилось, будто она вот-вот могла расплакаться. – Мне только нужно самой увидеть, что точка расщепления сработает. Что есть способ спасти схематика, и что он всегда был. Ради этого, да, ради этого, я отведу вас к узлу Земли.

Глава 3

Церковь Солнца располагалась в западной части Цитадели почти у самого обрыва, в неблагополучных окраинных районах. Крохотные хлипкие домики громоздились там один над другим, неуловимо напоминая строительные леса, стремились занять каждый сантиметр пространства. Бедные и живучие, как крысы, их обитатели были им под стать – грязные оборванцы с запавшими голодными глазами и обязательным ножом за пазухой. Те, что побогаче, могли позволить себе прорубить жилище в скалах, по которым Цитадель расползалась как зараза; остальные ютились где придется.

Стерлинг ненавидел трущобы. Ненавидел готовые вот-вот развалиться домишки, белье на веревках, чумазую детвору и собак, копошащихся в мусоре. Он неизменно наблюдал их сверху, из своего воздушного экипажа – неприглядный человеческий муравейник, готовый пожирать сам себя, чтобы выжить. На такой высоте до него не долетали запахи, но Стерлинг представлял, как все оно должно было вонять. Это вызывало естественную брезгливость человека, который привык окружать себя красивыми вещами. Трущобы оскорбляли в нем эстета и вызывали острое чувство непонимания: зачем эти люди продолжали существовать? Без надежды и смысла, как плесень, расползающаяся на хлебе.

Тем не менее, Джеймс Стерлинг был в первую очередь деловым человеком. Он умел закрывать глаза на множество неприглядных деталей ради собственной выгоды.

Церковь находилась на верхнем ярусе трущоб, рядом с заброшенным небесным причалом. Когда-то, еще до Первой Катастрофы, там располагался главный аэровокзал Цитадели, но после пожара его закрыли.

Воздушный экипаж Стерлинга – черная с золотом небесная ладья – мягко опустился на небольшую площадку неподалеку от Церкви. Плиты площадки были потрескавшимися, кое-где все еще черными от копоти – даже за последующие годы дожди так и не смыли гарь до конца.

Вход в Церковь был вырублен в скале – массивный и неуместно помпезный на фоне обгорелых останков старого вокзала.

Стерлинг прилетел на закате, незадолго до вечерней службы.

Внутри, в главном зале, свет падал сквозь небольшие круглые окна под потолком, косыми лучами ложился на серые плиты пола. У дальней стены, возле алтаря с символом солнца, священник в красном зажигал свечи.

Стерлинг прошел по залу, с любопытством оглядываясь. Он поравнялся с чашей для пожертвований, положил в нее один золотой юнит. Монета звонко ударилась о медные стенки.

Священник обернулся, посмотрел на Стерлинга и продолжил зажигать свечи одну за другой.

– Добрый вечер, святой отец. Трудитесь в поте лица?

– Нужно все подготовить к вечерней службе, сын мой.

– Никогда не понимал этой манеры обращения, – добродушно сообщил ему Стерлинг. – Вы слишком молоды, чтобы и вправду быть моим отцом. Я грешен?

Священнику было лет сорок на вид, у него были светлые, по-военному коротко стриженые волосы, и цепкий взгляд человека, который умеет убивать и готов это делать за достойное вознаграждение. В подобном Стерлинг разбирался, даже если этого конкретного человека видел впервые.

– Определенно, сын мой, – спокойно ответил ему священник. – Вы грешны, не раскаиваетесь и попадете в ад на вечные муки.

Он сказал это так спокойно и уверенно, что Стерлинг рассмеялся:

– А вы не щадите чужое самолюбие. К своей пастве так же обращаетесь?

– С ними я говорю о спасении, но вас вряд ли интересует спасение.

– Верно, – согласился Стерлинг. – Меня больше интересует… Механик, верно? Бог может мне помочь?

– Бог – нет, но исповедь может. Идемте.

Рядом с алтарем, в боковой стене обнаружился небольшой проход, который вел в смежный каменный зал. Окон в нем было меньше и света свечей не хватало, чтобы рассмотреть все в деталях.

У дальней стены располагались исповедальни.

– Удобно, – с улыбкой похвалил Стерлинг, оглядывая три закрытые, темные кабинки. – Если бы мне нужно было с кем-то встретиться без свидетелей, лучше места я бы не нашел.

Он был в этом месте впервые. Обычно он предпочитал обращаться к другим – проверенным – людям, но из-за показаний Кейн и пристального внимания жандармов это было неблагоразумно.

– Бог всегда смотрит за вами, сын мой. Не обольщайтесь.

– Это мало меня волнует, пока Бог не может дать показания в суде, – с улыбкой ответил ему Стерлинг.

Священник отвел его в боковую кабинку – тесную и отчетливо пахнувшую пылью – и сам закрыл дверцу.

– Придется немного подождать, сын мой.

– Терпение – это добродетель, если не ошибаюсь?

– Верно.

– Тогда давайте не тратить ее напрасно.

Ждать пришлось довольно долго, но Стерлинг на самом деле не был против. У него было время подумать. Ситуация с «Трелью» становилась чем дальше, тем уродливее, начиная с аварии в центральном узле и заканчивая неприятным, хоть и не смертельным, вмешательством Анны Кейн.

Стерлингу она не нравилась, как ему вообще не нравились идеалисты, а красавица Анна, увы, еще и умела совмещать свой идеализм с совершенно практическим талантом находить сильных союзников. Вмешательство Атреса стало неприятной неожиданностью. Стерлинг опасался этого, но никогда не рассматривал такую вероятность всерьез. У компании «Скайлинг» определенно были возможности, чтобы спасти Линнел Райт и ее платформу, но не было повода.

У Атреса не было причин вмешиваться, и все же он вмешался. Стерлинг хотел бы знать, что именно Анна пообещала. Она определенно была красивой женщиной, но в подобную любовь с первого взгляда ему не верилось.

Тем не менее, контракт между управляющим Линнел Райт и «Скайлинг» существовал, и его условия настораживали.

Что-то нужно было Атресу именно от Анны – от мастрессы, что он не мог получить официально. Что-то, для чего требовалось путешествие в Грандвейв, без сомнения, довольно опасное.

Кусочки, кусочки… они никак не складывались в цельную картину и не давали возможности действовать иначе, как грубой силой.

По-своему, это Стерлингу даже нравилось. Можно сколько угодно строить сложные схемы и планировать свои действия, но все это совершенно бесполезно и бессмысленно перед простым и безыскусным ударом в лицо. Или в спину.

Красавице Анне не следовало об этом забывать.

Стерлинг не желал ей зла. Он просто не любил, когда ущемляли его интересы. Анна Кейн сколько угодно могла считать себя благородной спасительницей. Стерлинг уже давно вышел из возраста, когда прилично играть в добро и зло. В конечном итоге все упиралось в цели и средства.

Каждый использовал те способы получить желаемое, что были ему доступны. Красавица Анна могла соврать следователю и подставить Стерлинга, и она это сделала, хотя прекрасно понимала, что он не имел никакого отношения к аварии на «Трели».

Из-за этой маленькой, но совсем не безобидной лжи многие вещи стали сложнее.

Например, найти тех, кто не чурался грязной и опасной работы. Вопреки тому, что о нем думали, Стерлинг редко использовал незаконные методы. Это всегда было слишком хлопотно и, говоря откровенно, не обязательно. Очень мало какие проблемы не могли решить деньги и ложь – два кита, на которых стоял мир.

Он услышал шаги, звук открываемой двери – кто-то зашел в исповедальню с другой стороны – шорох одежды. Небольшое окошко в стенке, отделявшей ту сторону, было завешено черным кружевом, но какие-то детали Стерлинг все-таки увидел – слабое свечение спирита, очертания лица.

– Еще один грешник, да? – голос с той стороны был грубым, хриплым и, совершенно определенно, насмешливым.

– Всего лишь кто-то, нуждающийся в помощи, – в тон ему отозвался Стерлинг. – Я ищу человека, которого называют Механик. Может быть, вы мне поможете?

– Человека? – из-за перегородки донеслось недоверчивое хмыканье. – Не знаю такого.

Это интриговало. Стерлинг много слышал о нелегальных схематиках, которые приспособились выживать в преступном мире, но никогда не встречал их лично.

– Какая жалость, а я не отказался бы дать ему денег. Кем бы он ни был.

– Что, много лишних денег?

– Скорее, много проблем, за решение которых грех не заплатить. Щедро заплатить, я не склонен жадничать.

– Что надо делать?

Это уже было ближе к деловому разговору.

Стерлинг всегда предпочитал деловые разговоры всем остальным.

– Есть два человека, которые отправляются в Грандвейв. Нужно, чтобы они не вернулись.

Из-за перегородки послышался недоверчивый смешок:

– То есть просто подождать?

– К сожалению, нет.

По слухам, корабль Атреса – «Сильверна» – мог путешествовать даже сквозь поток схем, как и любое разведывательное судно. По крайней мере, сквозь наименее плотные участки Грандвейв.

– За такую работу мало кто возьмется. Она требует удивительной храбрости и решительности, – добавил Стерлинг, улыбаясь, хотя собеседник не мог его видеть. – А за удивительную храбрость я готов платить удивительные деньги.

И, если верить слухам, Механик действительно мог взяться за подобное задание.

Механик был лучшим, если дело касалось работы в Грандвейв.

– А ты действительно любишь слушать себя, да? – вопрос прозвучал грубовато, но беззлобно, и Стерлинг рассмеялся:

– Я компенсирую этот недостаток своими достоинствами. Толстым кошельком, например.

– Очень толстый, наверное, кошелек, – Механик за перегородкой пошевелился, и сквозь крохотное окошко снова сверкнуло сияние спирита.

– Весьма. Хотите послушать еще?

Несмотря на легкомысленный тон, Стерлинг понимал, что после этого вопроса все решится.

– Все, что мне надо услышать – это кого, как и сколько.

* * *

Когда они вышли из цирка сквозь все ту же неприметную боковую дверь, вечер уже перешел в ночь. На пустых улицах тускло светились разноцветным спиритом вывески, и людей почти не было.

Кейн чувствовала себя совершенно разбитой. Ей казалось, она хорошо подготовилась к встрече с Эрикой, но она ошибалась.

– Я закурю, если вы не против, – сказал ей Атрес, остановившись рядом.

– Не знала, что вы курите, – ответила она, чтобы что-то ответить.

– Редко, – он достал из внутреннего кармана простой серебряный портсигар, чиркнул спичкой. Крохотный огонек осветил его лицо, сделал тени глубже, почти чернильно-черными.

– Вам идет сигарета, – сказала Кейн. – Знаете, я всегда хотела попробовать. Поделитесь?

– Это вредно.

Было так нелепо, что Атрес сказал именно это, что Кейн против воли рассмеялась. Пожалуй, нервов в этом смехе было больше, чем настоящего веселья, и Атрес едва заметно поморщился.

Вероятно, Кейн его раздражала.

– Я знаю, Алан, – наконец, отсмеявшись, ответила она. – Вы поверите, если я скажу, что мне все равно?

– Да, – он протянул в ее сторону портсигар и спички.

Сигарета ощущалась в пальцах непривычно, казалась чужеродной. Дрожали пальцы, Кейн заметила это только теперь. Она завозилась, пытаясь сообразить в какой последовательности и как нужно прикуривать – сначала зажать сигарету губами и потом зажечь спичку или наоборот, куда убрать портсигар?

Атрес нахмурился, наблюдая за ней и, в конце концов, просто протянул руку:

– Дайте сюда.

Он зажег спичку, поднес к кончику сигареты, и Кейн неловко затянулась, закашлявшись.

Дым обжег горло – горький и совершенно отвратительный, на глаза навернулись слезы.

– Вы в порядке? – равнодушно поинтересовался Атрес, и Кейн не знала, зачем он спрашивал, потому что в его вопросе не было ни сочувствия, ни искреннего интереса.

– Что вы сделаете, если нет? – откашлявшись, спросила она.

– Ничего. Я не умею утешать.

– Хорошо, что не умеете, – она попробовала сделать еще одну затяжку, и на сей раз, получилось намного лучше. Если она не глотала дым, от него почти не першило в горле. Хотя, кажется, так курить было неправильно. – Если бы вы начали меня утешать, я бы, наверное, расплакалась.

Она говорила шутливо, сама не веря, что могла бы так сорваться, и все же разговор с Эрикой задел ее больше, чем Кейн хотелось признавать.

– Плачьте, – спокойно разрешил Атрес, словно она его спрашивала. – Я не против.

Это было так нелепо, что почти смешно.

– Мы с вами отличная команда, Алан. Я не против, что вы курите, а вы не против, если я расплачусь.

– В данный момент вы тоже курите, – ответил он, стряхивая пепел с собственной сигареты на мостовую.

Кейн сделала еще одну неглубокую затяжку и устало потерла лицо. Ее ладони пахли дымом.

– Извините. Похоже, я сейчас совершенно не в форме. Знаете, я много раз представляла встречу с Эрикой, и я ни разу не представляла ничего подобного. Наверное, вы тоже.

Он бесстрастно пожал плечами:

– Я равнодушен к миражам и спецэффектам.

Это было очень на него похоже. Атрес нравился ей этим – какой-то удивительной черно-белой жесткостью. Иногда ей казалось, что он вовсе не способен был бояться:

– А я, как оказалось, нет.

– Я ожидал иного от мастрессы.

Он докурил, потушил окурок и выкинул его в урну неподалеку. Урна была в форме головы льва, медные клыки в пасти матово светились золотистым.

– Тогда вы плохо понимаете, что увидели, Алан. Эрика живет в состоянии Миража, а не переходит в него. Никогда не видела ничего подобного. Это… – она замолчала, пытаясь подыскать слова, – …сказалось на ее сознании.

– Вы считаете, она опасна?

– Я не знаю. Я ничего о ней не знаю теперь. Эрика ненормальна, но она почти мастресса. Ей доступен только Мираж, но для спирита схема, сделанная из Миража, так же эффективна, как и из Нулевого Архетипа, – Кейн сделала еще одну затяжку, пытаясь подобрать слова, и продолжила. – Принимая Эрику на борт, вы рискуете, но в Древнем Городе она может быть сильнее меня.

– Вы хотели бы, чтобы она летела с нами, – Атрес утверждал вместо того, чтобы спрашивать. И он был прав.

– Для нее это важно, а я и без того отобрала у нее слишком многое.

– Путешествие опасно.

Его слова, безусловные и уверенные, заставили Кейн криво улыбнуться:

– Иногда, Алан, сидеть в безопасности и пытаться избежать вреда намного опаснее всего, что может встретиться вам на пути.

Он поморщился, словно от зубной боли:

– Вы выглядите нелепо, когда пытаетесь учить меня жизни.

– Правда? – сигарета, наконец, закончилась, и Кейн бросила окурок в урну. – Извините, профессиональное. В конце концов, я действительно скучная преподавательница из Университета. А Эрике… Эрике это нужно, несмотря на опасность.

– Это вы скажете себе, если она не вернется? – равнодушно поинтересовался он.

– Не знаю, – пожала плечами Кейн. – Наверное, да. Я скажу, что ей это было нужно. И нам тоже. Эрика была права, мы не можем знать, сколько у вас времени. Я не хочу тратить его на поиски координат.

Атрес достал небольшой сигнальный медиатор, посветил в небо, чтобы вызвать небесный экипаж, и только после того ответил:

– Если она действительно приведет нас к правильным координатам.

– Эрика не сможет вернуться из Грандвейв без нас. И я не верю, что она готова покончить с собой.

– С собой – нет. С вами – возможно.

– Атрес, вы бы видели дверь в мою квартиру. Поверьте, если бы Эрика хотела от меня избавиться, есть и более простые способы.

– Люди не всегда руководствуются логикой.

Он был прав, разумеется, Кейн нечего было возразить ему в ответ, и все же она действительно не верила, что Эрика хотела бы ее убить.

Унизить – да, сделать больно – скорее всего, но не убить.

Наверное, просто убить для Эрики было бы слишком просто.

От этой мысли Кейн становилось не по себе.

– Что бы вы сделали на ее месте? – спросила она. – Если бы оказались в той же ситуации, что и Эрика.

– Если бы вы отказались спасать моего отца? – равнодушно спросил он, словно вопрос совсем не казался ему странным.

– Не можете представить? Вы ненавидели бы меня? Винили бы?

– Маловероятно.

Атрес выглядел абсолютно бесстрастно, и казалось абсурдным думать, что он вообще способен был на ненависть.

– Я иногда завидую вам, – призналась Кейн. – Смотрю на вас и думаю, что вы выше этого – страха, ненависти, вины, боли. Я бы так хотела.

– Я не имею привычки давать волю чувствам, – абсолютно спокойно ответил он. – Вам такое не подходит.

Пожалуй, он был прав. Кейн действительно хотела бы уметь жить как он – не сомневаясь и не рассуждая, не виня себя ни в чем. Но она не согласилась бы поменяться с ним местами.

– Поверьте, это не мешает мне завидовать.

Рядом с ними, наконец, опустилось воздушное каноэ, и Атрес первым поднялся наверх, подал ей руку. Кейн придержала юбку, чтобы не зацепиться за борт.

– Если вы хотите, мы можем поехать ко мне, обсудить, что потребуется сделать до отлета, – предложила Кейн, и это было странно – звать мужчину к себе ночью, и одновременно с тем знать, что Атрес поймет ее предложение правильно. Не увидит в нем двойного дна.

– Это может сказаться на вашей репутации, – равнодушно заметил он, не отказываясь и не давая согласия.

– Да, – согласилась она. – И на вашей. Но мне, если быть откровенной, все равно.

Атрес чуть склонил голову набок, рассматривая Кейн, словно она его заинтересовала.

– Не удивляйтесь, – улыбнулась Кейн. – Репутация для мастрессы не очень важна.

– Не буду. Назовите адрес.

Кейн жила в старом районе города, неподалеку от Университета. Ее квартира – вечно захламленная крохотная студия на чердаке старого здания – плохо подходила для гостей, но там они с Атресом могли поговорить, не боясь, что их услышат.

Путь до ее дома занял около получаса. Кейн обдумывала предстоящее путешествие и ловила себя на странной внутренней нестыковке. Она знала, что может не вернуться, и в то же время это ничего не значило. Ей не хотелось ничего завершать перед отлетом, не хотелось ни с кем прощаться.

– Вы написали прощальные письма? – спросила она у Атреса, и только задав вопрос, поняла, насколько бестактным он оказался.

– Нет, – спокойно ответил он. – Собирался. Не придумал, что хочу сказать.

– Я тоже собиралась, – призналась Кейн. – И все же почему-то так и не села. У меня множество незавершенных дел, которые я могла бы успеть закончить, и я все их проигнорировала. Интересно, Вольфган Хаузер сожалел о том, чего не успел, – она представила, как это должно было звучать для него, и добавила. – Извините, что меня потянуло на размышления о смерти. Вы, наверное, не ожидали от меня подобного.

– Вы женщина. От женщин я привык ожидать чего угодно.

Атрес, вопреки тому, что он никогда не шутил, почему-то всегда мог заставить Кейн рассмеяться:

– Это очень в вашем стиле. Знаете, мне с вами хорошо, Алан. Напомните, я уже говорила об этом?

– Вы часто меня раздражаете. Я об этом уже говорил.

С ним было легко. Он не заставлял сердце Кейн биться быстрее, чувствовать неловкость и иррациональное счастье. Он просто нравился Кейн, как человек, перед которым ничего не нужно было изображать или искать двойное дно в поступках.

Небесный экипаж плыл между домов, внизу под дном светили огни фонарей и спешили куда-то фигуры припозднившихся прохожих. Над головой светили звезды и вся обстановка – свежий ночной воздух, мягкое сияние улиц, и каменная громада Цитадели вокруг – была романтичная до отвращения, но абсолютно ничего не значила.

Вдалеке показалась треугольная крыша дома Кейн. Здание было старым, построенным почти сразу после Первой Катастрофы, и если бы не укрепляющие спирит-схемы в фундаменте, давно бы развалилось.

Экипаж причалил возле небольшого, украшенного декоративной решеткой балкона – нормального воздушного причала поблизости не было. Атрес выбрался первым и помог сойти Кейн. На балконе было мало места, и Кейн пришлось протискиваться вперед, чтобы открыть большое круглое окно. Когда дом строили, небесный транспорт еще не был распространен, и потому все основные выходы располагались внизу, на первом этаже. Первые несколько лет Кейн исправно ходила по лестницам, а потом обзавелась балконом вместо личного причала и приспособилась пользоваться окном – оно было большим, почти в рост человека.

Обычно замок заедал, и с ним приходилось долго возиться, но на сей раз он открылся неожиданно легко, ключ провернулся дважды.

– У вас нет даже нормальной двери? – спросил Атрес.

– Есть, Алан. Я потом покажу вам ее как достопримечательность, – Кейн улыбнулась, толкнув окно вперед. Рама уперлась во что-то твердое, и это вызвало минутное непонимание. Кейн никогда не ставила мебель у окна, оно открывалось вовнутрь.

Впереди послышался шорох, мелькнул силуэт человека, и она невольно отпрянула назад, задев Атреса.

Потом в квартире что-то громыхнуло, и послышался звон стекла.

Атрес бесцеремонно оттолкнул Кейн в сторону, рванулся вперед, следом.

В глубине хлопнула дверь, заставив Кейн вздрогнуть и, наконец, осознать – кто-то пробрался в ее квартиру. Воры или же хуже.

Найдя взглядом точку смещения, она осторожно шагнула внутрь.

В комнате царил разгром, ящики стола были выдернуты и перевернуты, одежда валялась на полу, между разбросанных тетрадей.

Картина казалась нелепой и нереальной.

Кейн выпустила Мираж наружу и замерла, не зная, что делать.

В голове не было ни одной схемы, пригодной, чтобы защищаться. Вообще ни одной полезной схемы.

Послышались шаги, и она напряглась, не зная, что делать дальше.

– Он ушел, – сказал Атрес, появляясь в проеме двери, и тяжело прислонился к косяку.

– Вы в порядке?

Он стоял, неестественно скособочившись, и зажимал рукой бок. В полумраке комнаты сложно было разглядеть детали, но Кейн показалось, что она заметила кровь.

– Царапина, – коротко отозвался он.

Почему вы не остановили время? – хотела спросить Кейн, и тут же поняла, насколько этот вопрос нелеп. Атрес сливался со своим медиатором, этот медиатор ни в коем случае нельзя было использовать. Наверное, Атрес даже на «Трели» пустил его в ход только под угрозой смерти.

– Вор был один? – она представила, что сейчас нападавший вернется с помощниками, и ей стало не по себе.

– Больше никого не видел, – Атрес встал ровнее, все еще не отрывая руки. – У вас есть аптечка?

– В ванной, – она, наконец, заставила себя сдвинуться с места и включить свет. После окружавшего полумрака он показался слишком ярким, заставил зажмуриться.

Так погром в квартире выглядел еще уродливее: мебель была перевернута, матрас на кровати вспороли ножом, и из него будто внутренности торчали железные пружины. Кейн передернулась, пытаясь прогнать неприятные ассоциации. Ей не следовало поддаваться эмоциям.

В какой-то степени она привыкла к риску. Она работала с Миражом и Нулевым Архетипом, обезвреживала сложные неисправные схемы, летала в места спирит-аномалий, но то был риск, который Кейн понимала и к которому была готова.

Вор в квартире не мог прорасти в нее нитями спирита, не мог выжечь ее сознание изнутри. Он был обычным человеком, который пробрался в чужой дом и перевернул там все вверх дном. Раскидал бумаги. Разбил вазу, которую подарили на день рождения студентки.

Вспорол матрас.

Интересно, зачем было разрезать матрас?

– Мне нужна аптечка, – напомнил Атрес, и Кейн порадовалась, что он не стал ни спрашивать, в порядке ли она, ни жалеть ее. Так легче было держать себя в руках.

– Да, идемте.

Кейн не знала, уцелела ли аптечка, будет ли от нее хоть какой-то толк, но решила просто довериться Атресу. Он, скорее всего, понимал, что делает.

На полу в крохотной ванной валялись осколки зеркала, Кейн успела поймать свое отражение в одном из них, шкафчик на стене оказался пуст. Выпотрошенная аптечка обнаружилась в углу под умывальником. Салфетки выпали и промокли, но бинты не пострадали, неподалеку валялся пузырек йода и таблетки от простуды.

– Извините, у меня почти ничего нет, – Кейн собрала то, что нашла, и продемонстрировала Атресу.

– Мне почти ничего не потребуется, – он неловко стянул сюртук и галстук, принялся расстегивать рубашку. Кейн захотелось отвернуться, чтобы не смущать его, но она решила, что это было бы глупо. – У вас есть швейные принадлежности?

Он снял рубашку, и Кейн обратила внимание на расцветившие кожу едва заметные спирит-линии – схема уже начала проникать в тело. Этих линий пока было немного, и располагались они поверх кожи, но само расположение оказалось неудачным. Чем глубже проникал спирит, тем меньше было шансов, что Атрес сможет пережить расщепление.

Он наверняка и сам это понимал, поэтому Кейн не стала ничего говорить.

Отчасти она даже радовалась, что можно было отвлечься от случившегося и снова начать думать, как мастресса – о спирите, схемах и шансах на удачное расщепление.

– Вы сказали мне, что это просто царапина.

– Это царапина, которую нужно зашить. – Атрес продемонстрировал рану, и Кейн мысленно с ним согласилась. Порез выглядел не так уж и плохо. Когда Кейн приглашали экспертом к жертвам спирит-аварий, ей доводилось видеть и худшее.

Иголку с ниткой Кейн обычно носила с собой в сумочке, на всякий случай, и сейчас это пришлось очень кстати, потому что вряд ли бы их удалось найти в окружающем бардаке.

Атрес сел на бортик ванны, снова зажал рану ладонью – неглубокий порез, в котором проглядывала кость ребра – и молча следил за действиями Кейн, пока она подготавливала все необходимое.

– Вы не впадаете в истерику от вида крови, – сказал он. – Это хорошо.

– Я… – она замолчала, пытаясь подобрать слова, и закончила, неловко пожав плечами. – Можно сказать, что у меня крепкие нервы. Я все-таки мастресса.

– У всех мастресс крепкие нервы?

Наверное, он не верил ей.

– Один из документов, необходимых для поступления на факультет архетипа – справка о посещении Тринадцатой больницы, – сказала она. – Знаете, что это за место?

Тринадцатая больница занималась исключительно пострадавшими от спирита, о чем Атрес не мог не знать.

– Да.

– Тогда вы и сами понимаете. Люди со слабыми нервами после того, что там видят, не идут учиться на мастресс.

Тогда после первого посещения Кейн стошнило, и она на год отказалась от Университета. Еще несколько месяцев ей снились изувеченные тела, ожоги и безвольные, бессознательные люди в белых, пропахших лекарствами палатах.

Но в конечном итоге нежелание зависеть от семьи, быть приложением к собственному статусу, все же победило.

Во второй раз в Тринадцатой больнице оказалось проще.

– Это так интересно? – спросил Атрес и пояснил: – Изучать спирит.

– Да, – просто ответила Кейн, отвернувшись от него, чтобы помыть руки. – Знаете, тогда я даже не думала, что так увлекусь. Мне просто нужно было сменить обстановку. Я не понимала, что такое Мираж. Для меня не было это важно, меня волновал только мой собственный маленький мирок и возможность не пускать в него посторонних. А потом оказалось, что снаружи, за его границами, еще много всего.

Атрес сел ровнее и убрал руку от раны. Он дышал размеренно и будто отсчитывал про себя каждый вдох и выдох. Почему-то он не просил обезболивающее.

Впрочем, он ведь считал рану царапиной.

Кейн оторвала кусок бинта, чтобы стереть кровь вокруг пореза.

Атрес напрягся, но ничего не сказал.

– Больно? – спросила Кейн.

– Терпимо. У меня высокий болевой порог, – ответил он.

– Хорошо. Потерпите, надо продезинфицировать.

Атрес кивнул, поднял руку, чтобы Кейн было удобнее. Он сидел абсолютно неподвижно, пока она стирала кровь и обрабатывала рану, ни разу не дернулся, даже когда она начала зашивать.

– Вы всегда хорошо переносили боль? – спросила Кейн, чтобы отвлечь одновременно и его, и себя. Она протыкала кожу аккуратно, стягивала края раны ровными, изящными стежками – ей всегда нравилось шить.

– Я много болел в детстве, – Атрес равнодушно следил за иглой. – Это приучило меня терпеть.

Кейн постаралась представить его ребенком и улыбнулась:

– Должно быть, вы уже тогда были очень целеустремленным.

– Тогда я верил, что у меня мало времени, я не хотел тратить его прикованным к постели, – словно нечто очевидное пояснил он и неожиданно добавил: – Рядом с моей кроватью стояли старые часы. Их тиканье было очень громким и очень навязчивым. Больше всего мне хотелось, чтобы они остановились.

Он упомянул это походя, как бы между прочим, и все же что-то внутри Кейн отозвалось на эти слова. Что-то скрывалось за ними, что-то важное, чего Атрес, возможно, сам не понимал.

Или же Кейн просто так казалось.

У нее соскользнули пальцы, и Атрес едва заметно дернулся от боли.

– Извините, – сказала Кейн. – Я постараюсь быть осторожнее. Вы помните, что стало с теми часами потом?

– Нет, – он нахмурился и добавил: – Вы хотите поговорить о старых часах?

– Я просто не хочу говорить о том, что случилось, – честно признала Кейн, оглядываясь по сторонам. – Я оттягиваю неизбежное, верно?

Стежки получались ровными и аккуратными, и она с усмешкой подумала, что ее гувернантка могла бы гордиться.

– Нет, – ответил Атрес.

– Думаете, этот человек вернется?

В крохотной ванной рядом с Атресом спрашивать об этом было почти не страшно. Страшно было думать о том, что Кейн закончит обрабатывать рану, Атрес уйдет, и нужно будет выключить свет и лечь спать.

– Это возможно, – он ответил абсолютно бесстрастно и также абсолютно правдиво, не пытаясь щадить ее чувства, и Кейн горько улыбнулась:

– Честно, я предпочла бы ложь, Алан. Чтобы мне сказали, что все непременно будет хорошо, и что плохие люди не смогут причинить мне вреда.

– Зависит от того, кто эти плохие люди и на кого работают, – спокойно отозвался он.

– Не так много кандидатов, – Кейн скривилась. – Вы наверное считаете меня полной дурой. Я ведь знала, что Стерлинг может что-то сделать, мы с вами говорили об этом. И я все равно не подготовилась. Я даже не поменяла замок на двери. Мне даже в голову не пришло, что он станет действовать так грубо. Я думала, что внимание жандармов его удержит, что он возьмется за нас уже в Грандвейв.

Она поймала себя на том, что злится одновременно на себя и на безымянного вора, которого подослал Стерлинг, как будто он был ей что-то должен.

– Если это он, – сказал Атрес. – Договор «Скайлинг» с «Трелью» у многих вызывает любопытство. Как бы я ни пытался держать его в тайне, некоторые детали неизбежно становятся известны нужным людям.

Кейн помедлила несколько секунд, заканчивая зашивать рану:

– В каком смысле?

– В прямом. Моя компания занимается разведкой в Грандвейв и в Древних Городах. Никто не знает, зачем мы отправляемся вниз, но многие уже знают, что мы что-то ищем.

– Они думают, что мы летим за… кладом? – это казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой. И тут же Кейн в голову пришла другая мысль. – Вам выгодно, чтобы окружающие так думали.

– Разумеется. Это достаточно близко и далеко от правды, чтобы быть полезным.

Кейн аккуратно потянулась к бинтам, подчеркнуто осторожно принялась перевязывать рану:

– Эта полезность, возможно, привела вора в мой дом.

Кейн представила, что случилось бы, не останься они с Атресом поговорить возле цирка, и реши она отправиться домой одна.

Что бы она делала, застав в своей квартире вора?

Вполне возможно, лежала бы мертвой с ножом в боку.

– Мне жаль, – абсолютно бесстрастно сказал Атрес.

– Не надо принимать меня за идиотку, Алан. Вам не жаль. Вам ни капли не жаль, и вы не сочли нужным меня предупредить.

Объективно говоря, ей и без Атреса стоило подумать о чем-то подобном. Стоило позаботиться о защите квартиры.

Атрес, наверное, не верил, что она не готова.

В конце концов, они знали, что их договор неизбежно поставит Кейн под угрозу, но когда речь зашла о реальной опасности, непривычной и от того пугающей, Кейн растерялась.

Атрес промолчал, вероятно, ожидая от нее истерики, и позволяя выговориться.

– Простите, – сказала она. – Мне следовало догадаться самой.

– Простите, что не сказал раньше. Я предположил, вы знаете.

– Будем считать, я реагирую неадекватно. Придется теперь делать ремонт, вот уж чего я точно не ожидала. Только не предлагайте оплатить расходы, это было бы довольно неловко.

– Я не собирался.

– Правда? Вы действительно ненавидите тратить деньги.

– У вас действительно женская логика, – они снова замолчали, и в наступившей тишине можно было расслышать даже тиканье часов в соседней комнате.

– А знаете, Алан, будет глупо, если это совпадение, и в мою квартиру просто залез вор. И это никак не связано с Грандвейв и нашим путешествием. Правда?

– Я не верю в такие совпадения, – Атрес осторожно поднял руки, проверяя, насколько свободно повязка позволяет ему двигаться, и легко поднялся. – Проверьте, что именно пропало.

Она принялась собирать испачканные бинты, чтобы выбросить их:

– При условии, что этот человек успел что-то взять. Вы могли спугнуть его раньше.

Дверь в ванную была приоткрыта, и Кейн могла видеть часть комнаты – обрывки платья на полу, осколки светильника, перевернутую шкатулку с украшениями.

Ничего ценного у Кейн не было, несколько подвесок, нитка жемчуга. Роскошь осталась в ее прежней, другой жизни, вместе с семьей и статусом.

Теперь она жила очень просто, зарплаты преподавательницы и не хватало на большее. Обычно у нее не было повода опасаться воров.

Атрес встал, осторожно потянулся к своей рубашке. Та была испачкана, но предложить взамен Кейн было нечего, и она промолчала.

– Вы понимаете, что мы не можем обратиться к властям? – спросил он.

– Разумеется, – ответила ему Кейн.

Будь все иначе, она связалась бы с жандармами, случай стали бы расследовать, но сейчас звать жандармов означало привлечь внимание и рисковать и собой, и Атресом.

– Я все понимаю, Алан, я только не хочу теперь оставаться здесь и ждать, кто и зачем заберется ко мне следующим.

– Вам есть, где остановиться?

– Конечно, есть. У меня полно знакомых, или же я могла бы отправиться в гостиницу. Но вы действительно думаете, что подставлять посторонних людей правильно? На самом деле, существует всего один приемлемый вариант.

Атрес, к его чести, не стал ни спорить, ни изображать непонимание:

– Хорошо. До отлета вы поживете у меня.

* * *

Квартира Атреса была небольшой, почти без мебели, и казалась бы совершенно нежилой, если бы не часы на стене коридора. Их было много, несколько десятков, маленьких и больших, с круглыми и прямоугольными циферблатами, простых и богато украшенных. Они казались совершенно неуместными, лишними в квартире Атреса и совершенно не вязались с тем, что Кейн успела о нем узнать.

Все эти часы шли, и было в их тиканье нечто, что показалось Кейн странным. Она не сразу поняла, что именно ее насторожило, а когда поняла, вдоль позвоночника прошелся неприятный холодок жути. Все они тикали в унисон.

– Не обращайте внимания, – сказал Атрес. – Я редко бываю здесь. Большая часть моего времени проходит на «Сильверне».

В его квартире было чисто и аккуратно, нигде не валялись вещи, все располагалось на своих местах и не было пыли, и это тоже казалось странным.

– Экономка следит за порядком, – ответил Атрес на невысказанный вопрос Кейн.

– Вы коллекционируете часы? – спросила она невпопад.

– Это важно? – он прошел по коридору и посторонился у двери, демонстрируя Кейн комнату. Кровать была одна.

Наверное, если бы Кейн была вынуждена остановиться у кого-то другого, она бы смущалась, но с Атресом все было иначе.

– Я просто спросила, Алан. Я не собираюсь использовать эту информацию против вас, – Кейн с любопытством оглянулась по сторонам.

– Я не коллекционирую часы, – ответил он, на ходу стянув сюртук и небрежно бросив его на спинку ближайшего кресла. – Просто мне постоянно их дарят.

Кейн отвернулась, чтобы Атрес мог переодеться, и взгляд ее упал на тяжелый дубовый стол у окна. По поверхности стола змеились светящиеся линии схемы – агрессивной, угловатой. Вероятно, стол был охранным медиатором. Такие иногда устанавливались для защиты квартир, но она никогда не слышала об охранном медиаторе в спальне.

– Вы ведь знаете, что это вредно, – сказала она, кивая на стол, и пояснила: – Жить рядом с активным спиритом.

– Вредно встречаться с ворами, – отозвался Атрес, и Кейн услышала шуршание ткани – должно быть, он одевался. – И я не живу в этой квартире. Только ночую иногда.

На самом деле, в свете сложившейся ситуации, Кейн и сама не была против охранного медиатора, даже такого агрессивного.

За ее спиной скрипнула дверца – наверное, один из ящичков платяного шкафа.

– Вы когда-нибудь думали, почему именно вы? – спросила Кейн и уточнила: – Почему именно вы стали схематиком?

На секунду все звуки замерли, словно Атрес застыл на середине движения, а потом снова послышался шорох ткани:

– Это имеет значение?

– Нет, – Кейн улыбнулась, хотя Атрес не мог ее видеть. – Это снова просто вопрос. В вас врастает медиатор времени, и у вас коллекция часов на стене. Странное совпадение.

Многие исследователи, которые писали о схематиках, говорили о закономерностях сверхсовместимости, об условиях врастания спирита в человека, но сами закономерности никто так и не выявил. В каждом случае причины были слишком индивидуальны.

И, честно говоря, и Атрес, и Хаузер не производили впечатления тех, с кем подобное может случиться.

Но все же у Атреса были часы.

Он молчал довольно долго прежде, чем ответить:

– Мне говорили, что я похож на часовой механизм, – он произнес это сухо, будто констатировал какой-то факт и хотел покончить с разговором побыстрее.

Она попыталась представить себе саму ситуацию, в которой один человек мог сказать такое другому, и не смогла.

«Часовой механизм».

– Должно быть, вам неприятно было это слышать.

– Мне было все равно. Я не эмоционален. Можете оборачиваться.

Кейн обернулась, с любопытством его разглядывая. Атрес переоделся в домашнюю одежду, и очень непривычно было видеть его без строгого мужского костюма. Словно без брони.

– Можете считать меня странной, Алан, но мне вы совсем не напоминаете часы. Ни разу не встречала часы, которые я бы раздражала, – сказала ему Кейн. – И я не верю, что закономерность настолько простая. В Хаузера пророс медиатор иллюзий, но сам Вольфган… знаете, он на самом деле был совершенно обычным человеком. За пределами сцены в его жизни не было иллюзий. Он любил свою дочь и свою работу и понятия не имел, как для него все закончится. Многие говорят про связь между схематиком и медиатором, про первопричину. Но это точно не то, что вы кому-то показались похожим на часы.

Атрес недовольно поджал губы и уточнил:

– Вам это не нравится?

Кейн рассмеялась, чтобы сгладить неловкость:

– Странно, правда? Я даже не знаю, кто вам это сказал и при каких обстоятельствах. И все равно меня это злит.

– Странно, – согласился он и неожиданно добавил: – Я не против.

* * *

В читальном зале пахло пылью, типографской краской и бумагой. Свет ложился на каменные плиты пола и на полированные деревянные столешницы косыми лучами, золотил витые ножки светильников. Было тихо, и казалось, что стеллажи с книгами поглощают звуки.

Кейн выбрала место в закутке с литературой по теории спирита, между полками с университетскими пособиями и каталогами бытовых схем.

Из окна было видно ратушу и большие круглые часы наверху, иногда Кейн отвлекалась от чтения, чтобы посмотреть на них.

Кейн жила у Атреса уже три дня и ничего примечательного с тех пор не происходило – никакие воры не вламывались в квартиру, Стерлинг не давал о себе знать, и Линнел по-прежнему не приходила в сознание. Даже с Атресом Кейн почти не виделась. До отлета оставалось совсем мало времени, и он занимался финальной проверкой «Сильверны».

Оставаясь одна в его квартире, Кейн чувствовала себя неловко, и, как правило, уходила в библиотеку. Она читала книги про Сонм и Первую Катастрофу, искала и учила схемы, которые могли пригодиться ей в путешествии, и старалась успеть как можно больше, тем не менее, прекрасно осознавая, что это невозможно.

Найти что-то стоящее в общей части библиотеки было сложно, а для изучения специальной литературы требовалось разрешение. Поиск изматывал и вызывал малодушное желание все бросить и забиться куда-нибудь до самого отлета.

В такое время в читальном зале было абсолютно пусто и почти жутко. Эта жуть напрягала и заставляла отвлекаться из-за каждого непонятного шороха.

Кейн уже несколько раз ловила себя на том, что перечитывает одно и то же место в книге.

Приглушенный звук слева заставил ее повернуть голову в сторону прохода. В последние дни ей постоянно приходилось одергивать себя, чтобы не хвататься за спирит. Красное яблоко и теперь возникло на столе между «Теорией защитных сфер» и «Атласом Сонма». Мираж проступил под поверхностями предметов, в воздухе и в пыли, плеснул на страницы книг и проглянул сквозь чернильные буквы.

Кейн усилием воли заставила себя не трогать Точку Смещения.

Потом она почувствовала присутствие постороннего спирита – слабое и как будто бы смутно знакомое, и по проходу мимо нее пролетела черная бабочка, потом еще одна и еще. Их было много, десятки, может быть, сотни крохотных миражей-образов, которые рассыпались серым дымом о корешки книг, опускались пеплом на пол, заполняли читальный зал запахом крови и гари.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать, – нараспев сказала Эрика. – Выходите, мастресса Анна. Я знаю, что вы здесь.

Кейн почти неосознанно уцепилась за собственную точку смещения, зачерпнула Мираж горстью и сложила перед собой защитную схему. Одна из бабочек ударилась об эту схему и пропала.

– А, вот вы где, – сказала Эрика, и теперь ее голос звучал ближе.

Разумеется, она могла определить, когда рядом с ней кто-то использовал ее архетип.

– Я здесь, – прочистив горло, сказала Кейн.

– Дайте угадаю, вы совсем меня не ждали, – Эрика появилась между стеллажей и улыбнулась.

Она была в красном платье, и его шлейф стелился по полу, как кровавый след, извивался и колыхался так, как настоящая ткань была не способна. Черные бабочки порхали вкруг Эрики, садились на платье, чтобы превратиться в причудливый узор и исчезнуть.

Лицо Эрика прикрывать не стала, и ее шрамы – настоящие, уродливые, казались гротескным контрастом по сравнению с ирреальной красотой ее одежды.

Никто не мог жить в состоянии смещения и оставаться при этом нормальным. Эрика была тому доказательством.

– Вы как будто увидели призрака, мастресса Анна, – Эрика усмехалась добродушно, и это совершенно не вязалось ни с ее лицом, ни с миражами вокруг. – Не рады меня видеть?

– Просто не ожидала, – насколько могла нейтрально ответила Кейн. – Как вы узнали, что я здесь?

– Где же еще вам быть, за пару дней до отлета? – Эрика подошла и села, отодвинув себе стул. – Я ненавижу вас и хорошо знаю. Поэтому я спросила у администратора, здесь ли вы, и – вуаля! – магия сработала.

– Вы пришли поговорить? – тщательно контролируя голос, уточнила Кейн. С этой новой Эрикой она постоянно чувствовала себя словно на струне над пропастью, в одном неверном вдохе от падения.

– Я пришла почитать, – Эрика взмахнула в воздухе рукой, и на кончиках ее ногтей вспыхнули искры. – Я отправляюсь в то же самое путешествие, что и вы, стоит освежить память. Знаете, я много раз его планировала, собирала информацию, готовила схемы. Все-таки не зря, вы напрасно надо мной смеялись.

– Я никогда над вами не смеялась, – поправила ее Кейн.

– Неужели? – Эрика преувеличенно удивленно вскинула брови.

– Судьба и смерть Вольфгана Хаузера никогда не казались мне смешными.

На мгновение между ними повисла напряженная, почти звенящая тишина, а потом Эрика рассмеялась, сложила пальцы пистолетом и «выстрелила». С кончиков ее ногтей сорвались черные бабочки:

– Бам! Будем считать, что один-один. Передайте мне «Атлас Сонма».

Кейн помедлила, прежде чем исполнить просьбу. Она была странной. Странной, именно потому что слишком… нормальной. Так могла бы попросить та девочка, которую Кейн учила в Университете, но не нынешняя Эрика – ненормальная, окруженная миражами и образами «королева иллюзий» в кроваво-красном платье.

Это было очень эффектно, словно придуманная кем-то картинка: золотистые пылинки в библиотеке, платье и бабочки, но в этой эффектности не было места «Атласу Сонма» – потрепанной старой книжке, страницы которой кое-где были изрисованы всякой ерундой.

– Вы не уберете это? – Кейн неопределенно повела рукой в воздухе, подразумевая миражи целиком.

– А вас это напрягает, мастресса Анна? – притворно удивилась Эрика. – Даже странно, ведь если сравнить нас, вы намного ближе к спириту, чем я. В конце концов, это вы настоящая мастресса, для вас то, что я делаю, просто уличные фокусы. Верно?

– Вы используете Мираж лучше меня, – ответила Кейн то, что прекрасно понимали они обе. У нее не было ни такого контроля над спиритом, как у Эрики, ни способности держать точку смещения все время. Кейн просто могла использовать еще и осязаемый Нулевой Архетип.

– Да, но он, увы, не настоящий, мастресса Анна. Все, что у меня есть – это миражи.

– У вас есть вы, – возразила Кейн. – Многие сказали бы, что это немало.

– О, ради бога, – Эрика криво усмехнулась, и шрам на ее обожженной щеке исказился, – не пытайтесь скормить это многозначительное дерьмо мне. Я ничего не имела ввиду. В конце концов, я и с миражами живу довольно неплохо, вы сами видели афиши. «Королева иллюзий». У меня даже есть титул.

– Мне жаль, если я вас задела.

– Я сейчас возьму с постамента у входа вазу и разобью о вашу голову, – все еще улыбаясь, ответила ей Эрика. – И ваша жалость пройдет.

– Я не хотела вас разозлить.

– Я не хотела, чтобы вы были такой унылой. Но, увы, никто не получает желаемое.

Их разговор на самом деле не имел смысла. Что бы Кейн ни сказала в ответ, для Эрики это было просто набором звуков. Эрика хотела ненавидеть, и Эрика ненавидела.

Это вызывало ощущение безнадежной усталости.

Там, в библиотеке, Кейн казалась себе очень старой. Старой и некрасивой, даже несмотря на то, что это не ее изуродовало спиритом.

Тем не менее, ее приучили отвечать на такие провокации, и она ответила:

– Я могла бы шутить и быть очаровательной специально для вас, но не думала, что вам это нужно.

– Я посмотрела бы на это, просто из любопытства, но не хочу, чтобы вы напрягались, – потом Эрика рассмеялась и исправилась: – Хотя вру, нет. Я хочу, чтобы вы напрягались, и хочу, чтобы вам было плохо. Сейчас вы скажете, что я злая?

– Нет, Эрика, – спокойно ответила ей Кейн. – Сейчас я скажу, что вам просто больно, и вы не умеете прощать. То есть выдам еще одну порцию многозначительного дерьма.

– Вот как, – Эрика рассмеялась, и бабочки растаяли в воздухе. Роскошное алое платье превратилось в простое серое, и шрам исчез, скрытый миражом:

– Пиф-паф, мастресса Анна! Будем считать, что два-два.

Она сказала это весело и беззлобно, но Кейн не могла отделаться от мысли, что при ней только что сменили одну маску на другую.

– Что именно вы надеетесь найти в библиотеке? – спросила она, когда пауза в разговоре затянулась.

– Ничего нового или сверхъестественного, – Эрика открыла «Атлас Сонма» и равнодушно пролистала первые несколько страниц. – Нового и сверхъестественного нет в этом читальном зале. Увы, после смерти папы, я сделала глупость и повыкидывала слишком много книг о спирите. Хорошо, что не все.

«Должно быть, вам было очень тяжело», – хотела сказать ей Кейн, но Эрика никогда не приняла бы сочувствия от нее.

И в любом случае, эти слова ничего не меняли. Эрика потеряла шанс стать мастрессой, была изуродована спиритом, а потом ее отец медленно угас у нее на глазах. После такого слова теряют способность утешать.

– Вам не обязательно лететь. Это опасно, – сказала Кейн.

Эрика смерила ее скучающим, отстраненным взглядом и растянула губы в улыбке:

– Это говорите мне вы? Мастресса Анна, я готовилась к этому путешествию много месяцев. Я знаю, что оно опасно, – потом она чуть склонила голову на бок, словно птица, увидевшая редкого жука. – А вы? Как давно вы решились лететь?

– Это имеет значение? – вопросом на вопрос ответила Кейн, потому что не хотела отвечать правду.

– Разве не от вашего умения будут зависеть все наши жизни? Разве не вы здесь настоящая мастресса? – Эрика подалась вперед, и в ее волосах меж прядей заскользили змеи. Кейн заставила себя сохранять невозмутимое выражение лица. Она ненавидела змей.

– В том, что касается спирита, вы не слабее меня, Эрика.

Та фыркнула от смеха, и миражи пропали:

– А вы всегда кидаетесь льстить, когда чувствуете, что пахнет жареным. Можете не отвечать, вы и так все сказали. Ни к чему вы не готовились, и ничего вы не знаете, ни о Древних Городах, ни о точках расщепления. Можно подумать, я не определю этого по книгам, которые лежат у вас на столе. И, можно подумать, вам нужно было бы просить меня о помощи, если бы вы готовились несколько месяцев. Нет, вы бы знали координаты узлов Земли и сами.

– Я умею работать в аномальных спирит-зонах. Это само по себе немало.

– Да, хорошо вас прижало, мастресса Анна, что вы кидаетесь спасать этого вашего Атреса не разобравшись, как выжить в процессе. Он настолько хорошо трахается? – Эрика смотрела хищно, внимательно, словно пыталась что-то прочесть на лице Кейн, и ее взгляд совершенно не вязался с грубостью. Эрика во многом была как головоломка с несовпадающими фрагментами: изумительной красоты миражи и изуродованное лицо, милая улыбка и откровенное хамство.

Она, должно быть, верила, что это хамство ей что-то даст.

– Я не поддаюсь на такие провокации, Эрика, вам придется придумать что-нибудь еще.

– А я и не провоцирую вас. Я просто пытаюсь понять, почему вы вдруг готовы лезть в Древние Города наперегонки со временем. Даже в моей компании.

– Я ничего не имею против вашей компании. Я просто не хочу, чтобы вы рисковали.

– А еще вы до трясучки боитесь того, что я могу с вами сделать там, под Грандвейв, – Эрика снова побарабанила по столу пальцами, словно раздумывая над чем-то, и из под ее ногтей разлетелись крохотные алые искры. – Но вы все равно согласились.

– Если бы вы хотели убить меня, вы давным-давно могли бы это сделать. Я не верю, что вам это нужно.

– Мне нужно со всем покончить. Мне нужно завершение. Пока, мастресса Анна, я как сломанные часы, которые застыли на без пяти одиннадцать. Что бы я ни делала, я все время возвращаюсь в одно и то же время, когда умирал папа. Можете не сомневаться, если бы ваша смерть это исправила, я убила бы вас.

– Если вы убьете меня, вы никогда не сможете сами вернуться из Древних Городов.

– Разве мне не все равно? – Эрика закрыла «Атлас Сонма» и улыбнулась каким-то своим мыслям. – Шучу. Конечно, мне не все равно. Я не хочу умирать. Но, кто знает, может быть, возможность утащить вас за собой того стоит?

– Я настолько важный человек в вашей жизни? Я в это не верю. Мне жаль, что так получилось с вашим отцом, но, даже вернись мы в прошлое, я не стала бы рисковать жизнью и балансом спирита в схеме Земли ради него.

– Конечно, нет, – сладко улыбаясь, ответила ей Эрика, и если бы взглядом можно было убивать, Кейн точно бы его не пережила. – Вы из тех, кто проходит мимо. Ведь это не ваше дело. Ведь вы никому не должны. Это то, как вы оправдываетесь перед собой?

– Да, – Кейн сделала глубокий вдох, прежде чем объяснить то, в чем никогда не любила признаваться:

– Я отказалась из страха. Испугалась за свою жизнь, испугалась возможных последствий. Мне было очень-очень страшно.

– Да, – Эрика снова задумчиво побарабанила пальцами по столешнице, и на ней появились и затянулись, как шрамы, несколько трещин, – этот Атрес вам действительно дорог. Ради него вы решили рискнуть. За него вы боитесь даже больше, чем за себя. Не бойтесь меня, я не такая, как вы. Я не подпишу другому человеку смертный приговор.

Кейн понимала, что Эрика права, и все же не смогла промолчать:

– Вы точно так же, как и я когда-то, готовы были обречь его на смерть. Сделали бы это, если бы не решили отправиться с нами. Хотя я всего лишь просила у вас координаты.

Эрика рассмеялась и несколько раз демонстративно хлопнула в ладоши:

– Браво. Вы почти полностью избавились от чувства вины и начали огрызаться. Растете на глазах, мастресса Анна. Но некоторые отличия между нами все-таки есть. Я могла бы отказать. Вы – отказали. Чувствуете разницу?

Кейн ничего не сказала ей в ответ.

* * *

В тот раз Эрика не стала задерживаться в читальном зале надолго, а Кейн осталась до самого закрытия, и под конец больше всего ей хотелось лечь спать, и чтобы все проблемы разрешились сами собой. Атрес перестал бы сливаться с медиатором, Линнел пришла бы в себя и неожиданно унаследовала состояние, способное спасти «Трель», а Стерлинг провалился бы куда-нибудь в Древний Город. Реальность – с ее интригами, сумасшедшей Эрикой и вором, который не боялся пустить в ход нож – совсем не казалась Кейн привлекательной.

На улице было уже темно; впрочем, в это время в Цитадели уже темнело довольно рано, прохожие спешили по домам, холодные сквозняки гуляли по каменным улицам и гоняли облачка красноватой пыли, которую по осени часто приносило с севера.

Кейн шла пешком в квартиру в Атреса, скрывшись под простеньким, почти неразличимым миражом пожилой женщины – чего почти никогда себе не позволяла – и чувствовала себя в тот момент действительно старой и очень усталой.

В квартире Атреса было пусто, и не горел свет.

Кейн убрала мираж, приняла короткий душ, переодевшись в домашнюю одежду, и легла спать, не поужинав. Есть ей не хотелось, и готовить тем более.

Думать не хотелось тоже, но слова Эрики все время всплывали в памяти. Кейн так и уснула после очередного «Вы – отказали» и «я могла бы вас убить».

Почему-то ей приснился Вольфган Хаузер. Он сидел в читальном зале, листал «Атлас Сонма» и спрашивал Кейн «когда мы улетаем?».

Немногим после полуночи Кейн проснулась от того, что вернулся Атрес.

Он зашел в комнату только за одеждой, а потом отправился в душ. Кейн лежала, слушала, как шумит вода, и этот звук казался ей странно умиротворяющим. Потом Атрес пришел в комнату.

– Здравствуйте, – сказала ему Кейн и передвинулась на кровати, чтобы он мог лечь. Поначалу ей казалось, что это будет неловко – спать с ним в одной постели – но к тому моменту, как дело доходило до сна, они оба так уставали, что сил на смущение у Кейн не оставалось. Атрес, к его чести, ни разу не позволил себе лишнего, и, скорее всего, это лишнее в отношении Кейн было ему неинтересно.

– Вы не поужинали, – сказала Кейн, когда он лег.

– Вы не спите, – ответил он, словно отмечал какую-то важную деталь.

– Проснулась, когда вы пришли, – Кейн отодвинулась чуть дальше к краю кровати, и одеяло между ней и Атресом натянулось. – Не хотели со мной разговаривать?

– Устал, – коротко поправил он и добавил: – Мы вылетаем послезавтра на рассвете. Вы готовы.

Он не спрашивал, а утверждал, и равнодушная уверенность в его словах почти заставили Кейн улыбнуться:

– Может быть, и нет. Может быть, Алан, мы слишком торопимся, и это убьет нас всех.

– Тогда это убьет нас всех, и мы никогда не сможем пожалеть о спешке.

– Вы действительно пессимист, да?

– Я просто не склонен жалеть себя. Спите. Завтра тяжелый день.

– Сегодняшний тоже не был легким, – Кейн перевернулась на бок, лицом к нему. – Знаете, я встретила Эрику в библиотеке.

– Думаете, это станет проблемой? – Атрес повернул голову в ее сторону, и свет ночника очертил его профиль.

– Я ни о чем не думаю. Я просидела в читальном зале больше одиннадцати часов, и в моей голове только схемы и карты Грандвейв, – Кейн потянулась и посмотрела на него в упор. В окружающем полумраке его глаза казались двумя черными дырами. – Алан, могу я вас попросить?

– Попросить – да, – ответил он.

– Скажите, что все будет хорошо. Пожалуйста.

– Вы снова хотите, чтобы я врал?

– Очень хочу.

– Я не стану. Все может закончится плохо. Вы теперь откажетесь от путешествия?

– Нет, – она фыркнула и повернулась к нему спиной. – Я теперь откажусь разговаривать с вами до самого утра. Могли бы и выполнить просьбу.

Она услышала, как он повернулся, должно быть, спиной к ней – они всегда спали так, отвернувшись друг от друга – и сказал:

– Все будет хорошо.

После этого Кейн заснула, и ей ничего не снилось.

* * *

«Сильверна» висела над причалом номер тридцать семь и казалась нарисованной на фоне пасмурного неба. Кейн смотрела на нее, ждала, когда Атрес закончит проверку, и ни о чем не думала. День перед отлетом пролетел слишком быстро и не принес ничего нового.

Кейн с Эрикой снова встретились в читальном зале, только на сей раз у них обеих не было времени ни на что, кроме книг. Уходя, Эрика оставила на столе три листа со схемами и заметками, и те оказались полезнее всего, что Кейн нашла за последние дни самостоятельно.

Теперь она ждала на причале и не верила до конца, что все это происходило на самом деле.

Рядом, не обращая на нее внимания, ждала Эрика – она стояла в белом платье, безупречно прямая и прекрасная, и ветер не шевелил ни волоска на ее голове. Она была укрыта миражом с ног до головы.

Кейн подумала о том, что если бы после появления вора Атрес не решил установить новое вооружение на «Сильверну», они улетели бы в Грандвейв на несколько дней раньше, и малодушно радовалась, что у нее были эти несколько дней. Даже если они не дали ей почти ничего нового.

– Боитесь, мастресса Анна? – не поворачивая головы, спросила ее Эрика, забавляясь с клочком белого тумана в своей ладони. Она превращала его то в воробья, то в ветки деревьев, то обвивала вокруг пальцев, будто прядь волос.

– Да, наверное, – не стала спорить Кейн. – Вы?

– Разумеется, ведь я лучше вас знаю, что нас ждет. Поверьте, там очень страшно, – было что-то странное в том, как она это сказала. Будто Эрика не читала какие-то книги о Грандвейв, к которым у Кейн не было доступа, а видела Древние Города лично, вернулась оттуда.

– Вам нравится меня пугать? – поинтересовалась Кейн.

– Конечно, нравится, – Эрика улыбнулась каким-то своим мыслям. – Я хочу, чтобы вам было плохо, помните? Но это никак не отменяет того, что на поверхности очень страшно и очень опасно.

– У вас хорошо получается, Эрика. Пугать.

На секунду под миражом проступили шрамы – уродливые и настоящие:

– Потому что я теперь уродка? – с любопытством спросила она.

Кейн хотела ответить ей, что дело не в этом, что ожоги Эрики пугали намного меньше, чем слои миража, которые укутывали ее саваном.

Кейн не успела.

Из гондолы «Сильверны» спустили трап.

– Нам пора, – сказал Атрес, появляясь у входа.

И Кейн поднялась наверх молча.

Меньше, чем через пятнадцать минут «Сильверна» отправилась путь, в сизое, будто свинцовое небо.

Глава 4

Личная воздушная яхта Джеймса Стерлинга называлась «Штанза». Это был прогулочный золотисто-зеленый корабль с новейшим спирит-двигателем, который позволял судну легко маневрировать как в портовых районах Цитадели, так и при перелете от одной платформы к другой. Корабль был небольшим, быстрым, и в целом Джеймс Стерлинг был им весьма доволен, хотя необходимость летать на «Штанзе» возникала не слишком часто.

Он определенно не ждал, что эта необходимость возникнет из-за Механика.

Работа с непроверенными людьми всегда подразумевала определенный риск, и все-таки Механик сумел его неприятно удивить. Он согласился на озвученные условия и взял задаток только для того, чтобы через несколько суток появиться в квартире Стерлинга в центральной части Цитадели.

Он просто пришел, пробрался, будто обычный вор, каким-то образом отключив охранный медиатор. Механик потребовал, чтобы Стерлинг лично доставил его к «Сильверне» на «Штанзе».

Разумеется, присутствие яхты неподалеку от «Сильверны» перед тем, как Атрес с Кейн пропадут в Грандвейв навсегда, вовсе ничего не доказывало, никаким образом не подставляло Стерлинга перед законом, и все же, из-за пристального внимания жандармов он предпочел бы вообще не вмешиваться в происходящее.

В любом другом случае он отказался бы от услуг Механика, но тот пришел слишком поздно, накануне отлета Атреса и Кейн, когда найти кого-нибудь другого исполнителя уже не представлялось возможным.

«Штанза» покинула небесный причал Цитадели за два часа до рассвета, до отлета «Сильверны», и поднялась в низкие чернильные облака. Они были плотными, густыми, готовыми вот-вот пролиться на город дождем.

Такая погода, хоть и затрудняла навигацию, была им выгодна, потому что позволяла следить за кораблем Атреса, оставаясь при этом незамеченными.

«Штанза» была легкой яхтой, непригодной для длительного перелета, но она развивала хорошую скорость и была маневреннее «Сильверны». Фора во времени позволяла ей без труда следовать за кораблем Атреса, не давая сократить дистанцию и при этом не обнаруживая себя.

Джеймс Стерлинг сидел в рубке управления рядом с Механиком, улыбался небрежно и непринужденно, следил за показаниями приборов и ничем не выдавал, насколько его злила вся ситуация.

Механик – высокий массивный мужчина в темной свободной одежде – развалился в кресле рядом, и казалось, что будь в пределах досягаемости столешница, он непременно забросил бы на нее ноги. Стерлинг знал такой типаж людей – наглые идиоты, убежденные, что всегда остаются сами себе хозяевами, хоть и живут за счет чужих поручений. Самому себе Механик наверняка казался очень значительным, но что он мог изменить и на что повлиять?

Джеймс Стерлинг на самом деле ничего не имел против заблуждений, пока это были чужие заблуждения.

Как, например, заблуждения красавицы Анны, которая верила, что, обвинив его во время дачи показаний, автоматически решит все свои проблемы.

Ей следовало знать, что неприятности не исчезают так просто.

В кабине управления было тихо.

Серебристая точка «Сильверны» ровно мелькала на спирит-радаре, указывая на положение корабля. Механик следил за ней неотрывно.

Он держал левую руку на подлокотнике абсолютно расслабленно. Рука ниже локтя целиком состояла из спирита и тускло светилась, отбрасывая блики на полированное красное дерево, из которого было сделано кресло.

Кроме руки ничто не выдавало в Механике схематика, впрочем, Стерлинг не знал, как далеко зашел процесс. Возможно, медиатор уже пророс сквозь все тело.

– Идут по торговому маршруту, – неожиданно сказал Механик, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от положения «Сильверны» на радаре.

– Разумеется, ведь это безопаснее, – ответил ему Стерлинг, досадуя, что приходится объяснять очевидное. – Неожиданное путешествие в Грандвейв в компании мастрессы многих заинтересовало. Вряд ли мы единственные, о ком стоит беспокоиться красавице Анне. Все хотят знать, за каким волшебным сокровищем она летит.

– Большой, наверное, куш, если училка из Университета бросила все и рванула искать приключений, – усмешка у Механика была кривой. Ее определенно никто не назвал бы доброй.

– Любопытство – это порок, – не показывая, насколько ему неприятен разговор, сказал Стерлинг. – Я плачу вам достаточно щедро, чтобы не размениваться на всякие подозрительные сокровища, верно? Пожалуй, даже слишком много.

– Жадность – хреновое качество, – фыркнув, отмахнулся от него Механик. – Но ты ведь не собираешься кинуть меня на деньги?

– Разумеется, нет. Это не в моих интересах.

Он сказал правду. Стерлинг действительно не собирался «кидать» его «на деньги». Он собирался оставить Механика в Грандвейв на смерть, но, в конце концов, смерть ведь не исчислялась в денежных единицах.

Механик использовал «Штанзу», чтобы преследовать «Сильверну» до погружения в пелену Сонма. После он должен был пересесть на небольшую небесную шлюпку и перехватить судно в верхних слоях схем. Стерлинг и не обещал ему путевку обратно. Об этом Механику стоило подумать заранее, до того, как он решил изменить условия.

Стерлинг верил, что идиоты всегда сами копают себе могилы.

Еще некоторое время Механик молчал, следя за радаром, и постукивал светящимися пальцами по кожаной обивке кресла.

– Тебе не интересно, куда они летят? – спросил он, наконец.

– Нет, – спокойно отозвался Стерлинг. – Сокровища Древних Городов меня не интересуют. Настоящие деньги добываются совсем иначе.

И это с самого начала настораживало его во всей истории с Атресом и Кейн. Многое не складывалось.

Атрес будто намеренно выставлял напоказ, что отправляется в Древние Города за кладом, хотя в его интересах было сохранить все в тайне, чтобы избежать конкуренции.

Слишком легко согласилась на эту авантюру Анна, и слишком многого потребовала взамен.

– Значит, ради настоящих денег нужно убрать парочку кладоискателей? – с усмешкой протянул Механик, когда молчание снова затянулось.

– Не многовато ли вопросов?

Поведение Механика тоже казалось странным. Слишком развязно он действовал для обычного убийцы, слишком многого требовал и слишком много спрашивал.

– Полет длинный, почему бы и не поболтать?

– Большие знания – большие печали, никогда не слышали?

– Ну, я ведь и не настаиваю, – Механик только тогда повернул к Стерлингу голову и снова криво усмехнулся. – Я не могу ссориться с клиентами, это плохо сказывается на бизнесе.

– Отсутствие подготовки плохо сказывается на бизнесе. Например, неумение найти подходящий корабль.

Механик проигнорировал намек и снова посмотрел на приборы:

– Зря они маячат на торговом маршруте, – задумчиво заметил он.

– Как я уже говорил, – с некоторым раздражением ответил ему Стерлинг. – Это потому, что торговый маршрут безопасен. Здесь сложно что-то предпринять.

– Да, зато любой пролетающий мимо ублюдок видит их на радаре. Торговый маршрут проходит над плотными участками Сонма, значит, сквозь него они в Древние Города не сунуться. А когда им потребуется сойти с торгового маршрута, все, кто заинтересовался, последуют за ними. В таких условиях далеко не убежишь. Странно это все, будто нарочно. Что скажешь?

– Я скажу, что мне не нравится этот тон. Не стоит забывать, на чьем корабле мы сейчас летим. И кто платит деньги. Мое терпение велико, но не безгранично.

Даже если поведение Атреса казалось Стерлингу нелогичным, он не собирался обсуждать это с Механиком. Существовал предел, до которого стоило изображать хорошего босса, и этот предел был перейден давным-давно.

– Просто не люблю сюрпризы. Хреново будет, если вдруг откуда-нибудь вылезут конкуренты. Хотя мне-то что? Кто бы ни убрал эту твою училку и ее приятеля, я все равно получу деньги.

– При любом раскладе, в котором они не вернуться в Цитадель, – согласился Стерлинг, хотя ему больше нравился вариант, при котором Механик навсегда оставался под Грандвейв вместе с ними.

– И что, она действительно так хороша? Эта твоя красавица, – с любопытством поинтересовался тот.

– Все достоинства красавицы Анны, а именно ее тело и ее лицо, перечеркиваются одним крайне неприятным качеством характера. К сожалению, у нее есть мозги, – нейтрально ответил Стерлинг, хотя такие вопросы были ему неприятны. Анна Кейн была помехой, безусловно, но не дешевой потаскухой, чтобы всякий сброд позволял себе лишнее.

– Не такой уж большой недостаток, если вставить как следует, – Механик задумчиво царапнул заостренными ногтями спирит-руки по подлокотнику. – С мастрессами всегда так. Они все из себя такие умные, все такие умелые, но стоит надавить и понимаешь, что внутри них только гниль и черви, – он криво улыбнулся какому-то своему воспоминанию и подмигнул. – Я уже говорил, что ненавижу мастресс?

Стерлинг улыбнулся ему в ответ, чувствуя, что мог бы выкинуть Механика в шлюз, если бы не нуждался в его услугах:

– Не стоит недооценивать красавицу Анну. Мастресса или нет, но если эта женщина увидит слабину, она ударит, можете не сомневаться. И если она ударит, она уже не даст вам возможности подняться.

«Я бы не дал», – подумал Стерлинг. Что ж, в этом Анна действительно оказалась права. Они со Стерлингом были в чем-то похожи, и именно поэтому ее стоило опасаться.

– Мозгов у нее явно недостаточно, чтобы не соваться на торговый маршрут, – лениво отмахнулся Механик. – Я вот тут подумал, может быть, это так и задумано. Собрать всех ублюдков, которые летят следом, и стравить их друг с другом. Чем не план?

– Даже если это правда, – ответил Стерлинг, – то я советую вам просто дождаться, чем все закончится, и добить победителя. Для специалиста вашего уровня это не должно быть сложно, – он позволил себе ядовитую усмешку и добавил. – Верно?

Механик промолчал и снова перевел взгляд на радар.

* * *

Общая зона на «Сильверне» располагалась на крохотной площадке над рубкой управления, рядом с капитанской каютой. Площадка представляла собой небольшой пятачок с низким столом и тремя старыми креслами у окна и, как подозревала Кейн, была просто местом, где члены экипажа могли собраться, чтобы поиграть в карты в свободное время. Окно занимало почти всю переднюю часть гондолы, и если бы не погода, наверное, из него открывался бы прекрасный вид. Сейчас «Сильверна» шла между прослойкой Грандвейв и пеленой облаков, и за стеклом, насколько хватало взгляда, расстилалась только свинцовая серая муть.

На полу, словно пародируя вид из окна, по пронзительно синей глади небес плыли пушистые облачные замки – Эрика снова развлекалась с миражами.

Атрес привел их на эту площадку и ушел в рубку управления к Дейну. Кейн знала, что тот тоже находится на борту, хотя и не видела его. Предполагалось, что племянник Атреса останется вместо капитана на «Сильверне», когда придет время отправиться к точке расщепления.

Пока от Кейн ничего не зависело, она предпочитала не вмешиваться, смотреть в окно и предоставить Атресу доставить их к нужным координатам невредимыми.

Эрика сидела напротив, со скучающим видом водила кончиками пальцев по столешнице, оставляя смоляные, будто свежие чернила, следы, и молчала. Миражи текли вокруг нее лениво, неспешно и будто бы задумчиво – небесная гладь по полу, узоры на столе.

Иногда она скрывала образами стены, заменяла их золотистой пустыней, и казалось, что площадка перенеслась в какой-то диковинный сон.

– Здесь довольно скучно, – наконец она нарушила молчание. По пустыне вокруг прошел ветер, обдал жаром лицо, а потом картинка выцвела до белизны, и остался только стол и три кресла. – Признайтесь, мастресса Анна, вы тоже ожидали большего. Как минимум битвы кораблей. Знаете, мне всегда казалось, что битва кораблей – это масштабно и романтично.

– Я тоже считаю, что это масштабно и романтично, – согласилась Кейн нейтрально. – До тех пор, пока вы лежите на диване и читаете про битву кораблей в книге. В реальности я предпочитаю сюжеты, в которых все боялись нападения, но оно так и не случилось.

Атрес, если Кейн поняла его правильно, надеялся избежать столкновения с другими кораблями, но даже он не знал ни скольких заинтересовала их экспедиция в Грандвейв, ни чем такой интерес мог обернуться. На торговом маршруте «Сильверна» оставалась в относительной безопасности, но территория за его пределами технически была внешней зоной, на которую не распространялось влияние государства.

Ничто не мешало тем же людям, которые отправили вора в квартиру Кейн, собрать несколько кораблей и напасть, как только «Сильверна» окажется уязвима.

– Это довольно забавно, – Эрика улыбнулась каким-то своим мыслям, и белизна вокруг них пошла рябью, будто поверхность воды. – Все думают, что вы летите за каким-то удивительным сокровищем. Готовы убивать за это сокровище, которое на самом деле даже не существует. А знай они правду, скорее всего только с сочувствием помахали бы нам вслед.

– Знай кто-нибудь правду, и нас преследовали бы государственные корабли, Эрика. Они сделали бы все, чтобы мы не добрались до узла Земли. И их «все» началось бы с залпа на поражение.

– Да, – та снова улыбнулась, и в окружающей белизне, будто вскрытая скальпелем вена, возникла красная река. – Я и забыла. Вы так трясетесь над схемой Земли, так боитесь в нее вмешаться, и что вас стукнут по руке, когда вы к ней только потянитесь, что шугаетесь каждой тени. Но вы бы соотносили свои силы с реальностью, мастресса Анна. Посмотрите в окно, если иначе не получается. Все, что вы увидите, до самого горизонта, будет маленький-маленький клочок мира. Земля огромна, и если вы верите, что можете в одиночку повлиять на ее узел, то вы наивная, высокомерная дура.

Она договорила и убрала все миражи, будто по команде, и за окном снова возникла серая облачная муть.

– Те, из-за кого случилась Первая Катастрофа, Эрика, считали так же, как и вы. Они были уверены, что им не хватит сил на что-то повлиять. Их ошибка в расчетах убила очень много людей. Можете считать меня высокомерной дурой, но такие вещи заставляют быть мнительной.

– Ваша мнительность теперь никого не волнует, – прикрыв глаза от удовольствия, протянула Эрика, так словно ей нравилось произносить вслух это «не волнует». – Вы уже согласились рискнуть всеми этими «многими людьми». Мне интересно, как вы оправдываетесь перед собой. Не думайте, что я издеваюсь, мастресса Анна. Я правда хочу знать, что позволяет вам засыпать спокойно.

– Вы считаете меня лучше, чем есть, Эрика. На самом деле, я никак не оправдываюсь перед собой, – спокойно ответила ей Кейн. – Я просто иду спать, потом просыпаюсь и живу дальше. К счастью, вполне возможно жить без веры в собственную правоту и без оправданий. Человеку вообще не обязательно быть правильным, стремиться к какой-то цели или чем-то обладать, чтобы жить. Достаточно просто чередовать вдохи с выдохами, и все будет хорошо.

Эрика рассмеялась, и ожог на ее щеке исказился, превратил лицо в странную маску, словно кто-то сложил паззл из несочетающихся кусочков – красоту и уродство:

– Прекрасно сказано, мастресса Анна, в духе вашего обычного многозначительного дерьма. Я и сама – живая иллюстрация ваших слов. Я чередую вдохи с выдохами, без цели и без оправданий, и живу.

«Вы не уникальны в этом, – хотела сказать ей Кейн. – Все живут именно так». Но ее прервал звук шагов.

Эрика села немного ровнее, и миражи снова укрыли ее потоком образов – исчез ожог, заиграли блики в волосах, и пол снова превратился в росчерки облаков на пронзительно синем небе.

Дейн появился в проходе, ведущем к общей зоне и застыл, увидев, во что превратилась зона отдыха.

К его чести он довольно быстро взял себя в руки и подошел ближе, ступая по облакам почти так же уверенно и спокойно, как и по металлическому полу коридора.

– Добрый день. Дейн, если не ошибаюсь? – Кейн ободряюще улыбнулась, стараясь сгладить неловкость. – Пожалуйста, не обращайте на это внимания, Эрика тренируется использовать мираж.

– Разве? – с подчеркнутым любопытством вмешалась та, не желая облегчать Кейн задачу. – Хорошо, что вы сказали, мастресса Анна. Я об этом не знала.

Дейн напряженно улыбнулся в ответ:

– Прошу прощения, если я не вовремя, госпожа Анна, госпожа Эрика. Капитан попросил меня составить вам компанию.

В том, как он произнес это «капитан», можно было прочесть все его отношение к Атресу: восхищение на грани с обожанием и готовность выполнить любой приказ. Дейн держал спину идеально ровно, остановился, сложив руки за спиной, совершенно очевидно подражая своему дяде, и это было почти трогательно.

– Вы как раз вовремя, – соврала ему Кейн. – Мы собирались…

– Очень вовремя, чтобы рассказать, как дела за бортом, – перебила ее Эрика, улыбаясь и постукивая по столешнице пальцами. Из-под кончиков вылетали крохотные клочки пепла и падали вверх. – Наверное, за нами летит целая свита. Я слышала, экспедиции в Грандвейв привлекают внимание.

– Вам не о чем беспокоиться, госпожа Эрика, – убежденно ответил он с той верой, которая присуща, как правило, блаженным и сектантам. – «Сильверна» – великолепное судно, Вы в безопасности.

Та рассмеялась, и ее смех расслоился звоном колокольчиков и скрипом мельничных жерновов:

– Я всегда в безопасности, – сказала она и исчезла на несколько секунд, чтобы тут же появиться снова. – Пока я не захочу, никто меня даже не увидит.

– Никто, кто не взял с собой спирит-радар, – сухо заметила Кейн. Ее раздражала эта идиотская игра на публику. Мираж, чем бы он ни был для Эрики, как бы хорошо она им не владела, существовал не для того, чтобы запугивать или красоваться перед людьми, которые не могли им управлять.

– Браво, мастресса Анна, вы меня подловили. Да, на радаре все мои жалкие трюки будут видны, – Эрика рассмеялась снова, и убрала все образы сразу, обнажая одновременно и ожог на своей щеке, и кривую усмешку, которая совершенно ей не шла. – Как жаль, правда?

– Жалкое здесь только ваше желание демонстрировать их всем и каждому, – спокойно ответила Кейн.

– Вы просто сожгли меня глаголом, – Эрика подмигнула Дейну и доверительно шепнула. – Можете не бояться, на самом деле мы не вцепимся друг другу в волосы. Это только выглядит так.

Он смущенно кашлянул:

– Подобное даже не приходило мне в голову.

Кейн, говоря откровенно, совсем не была уверена, что до выдирания волос все-таки не дойдет. Она только надеялась, что, если это случится, то случится без свидетелей.

– Так что насчет свиты? – неожиданно вернулась к изначальному вопросу Эрика. – Сколько кораблей нами заинтересовалось? Наверное, они все очень спешат пообщаться с мастрессой Анной и капитаном.

Дейн сел в последнее свободное кресло и сцепил руки перед собой:

– Мы заметили десять воздушных объектов, которые потенциально могли бы следовать нашим курсом, но определить это точно на торговом маршруте невозможно.

Атрес объяснял Кейн, что при необходимости мог бы узнать более или менее точно – сделать вид, что «Сильверна» собирается сойти с торгового маршрута, и посмотреть, сколько кораблей изменят свой курс следом, но это означало выдать себя. Он не хотел показывать, что ожидает нападения и готов к нему.

– Это довольно много, – осторожно заметила Кейн. – «Сильверна», наверное, не может позволить себе открытый конфликт.

– Скорее всего, эти корабли не связаны между собой, госпожа Анна, – возразил ей Дейн. – Когда они поймут, что у них одна цель, они станут соревноваться между собой, кто сумеет получить нас первыми, а не нападать единым флотом.

– Разделяй и властвуй, мастресса Анна, – прокомментировала Эрика. – Как девочки в частной школе. Если у тебя три неприятельницы, то ты стравливаешь их друг с другом, а потом их исключают. Делали так?

– Я не училась в частной школе, – ровно отозвалась Кейн. – Но мне сложно представить, что все так просто. Не может быть, чтобы десять кораблей перебили друг друга.

– Это просто отвлекающий маневр, – пояснил Дейн, и в его голосе прозвучала та затаенная гордость, которая без слов сказала Кейн, что этот маневр – идея Атреса. – Он даст нам время, чтобы опуститься сквозь Грандвейв и пройти до нужных координат погружения под ним. Мы войдем в плотный участок, пробиться сквозь который способны только специально оборудованные дирижабли, и под его прикрытием пролетим до безопасного участка под пеленой.

– Все решат, что мы пошли искать сокровища, и побегут за нами, надеясь урвать свою долю, – предположила Эрика, задумчиво свивая в воздухе нитку серого дыма. – Они полетят вниз, мы полетим вперед, и все будут счаст-ли-вы?

– Нам придется отключить основные спирит-двигатели, потому что их легко отследить на радаре, но дополнительных схем и гелия в баллонетах должно быть достаточно, чтобы удерживать высоту, – добавил Дейн с широкой улыбкой, вопреки серьезности ситуации снова напоминая Кейн золотого ретривера.

– Хороший план, – похвалила она искренне, хотя понимала, что в нем хватало лазеек.

– Эта тактика уже несколько раз позволяла нам избегать конфликтов, – ответил он. – Капитан действительно знает, что делает. Вам не о чем беспокоиться.

– Обычно после этих слов все идет не так, – сказала Эрика, и дирижабль тряхнуло. Стены разлетелись осколками наружу с оглушительным треском, и Кейн неосознанно вцепилась в стол, прежде чем поняла, что все в порядке.

Осколки застыли в воздухе, зависли, словно кто-то вмуровал их в невидимую смолу, и Эрика подмигнула:

– Просто шучу. Мы же не в книге.

Взрыв был миражом. А вот желание Кейн побить Эрику головой об стол – вполне настоящим:

– Знаете, о чем я думаю в такие моменты? – спросила она.

– О том, что я способна создавать невероятные образы, мастресса Анна? Наверняка об этом.

– Я думаю, что вы солгали Дейну. Мы с вами все-таки вцепимся друг другу в волосы. Сейчас я очень хочу это сделать.

– Это… ненастоящее? – осторожно уточнил Дейн. Он был бледен, и костяшки его сцепленных в замок пальцев побелели от напряжения. В остальном он превосходно держался – для кого-то, на чьих глазах стены только что разлетелись на куски.

– Это самая настоящая видимость, – как ни в чем ни бывало ответила Эрика и убрала мираж с милой улыбкой. – Извините. Я просто очень люблю пошутить.

По мнению Кейн, это было самое абсурдное и убогое объяснение из всех, что она слышала в жизни, но Дейну хватило воспитания, чтобы заставить себя улыбнуться в ответ. Улыбка получилось вымученной:

– Это была очень убедительная шутка, госпожа Эрика.

– У госпожи Эрики совершенно несмешное чувство юмора, – насколько могла спокойно заметила Кейн, и ей стоило большого труда не уцепиться взглядом за точку смещения, и не показать на что способны настоящие схемы и настоящий спирит. Ее останавливало в первую очередь то, что Эрика с самого начала пыталась ее спровоцировать.

– Я была плохой девочкой, мастресса Анна? Вы хотите меня наказать?

– Я хочу выкинуть вас за борт, – честно признала она. – Но это никому не пойдет на пользу. Даже если именно этого вы добиваетесь.

– Может быть, – не стала спорить Эрика. – Мне нравится, когда вы показываете зубы, мастресса Анна. Скучно быть единственной стервой в комнате.

– Говоря начистоту, я совершенно не хочу составлять вам компанию. Я просто не люблю, когда меня тыкают булавкой. Это еще не делает меня стервой, – Кейн было неприятно обсуждать подобное при свидетелях. Эрика могла сколько угодно злиться, имела на это право. И Кейн действительно во многом была перед ней виновата – в том, что не спасла ее отца, и в том, что пришла просить о помощи, в том, что позволила ей испытание нулевым архетипом, к которому Эрика не была готова. Кейн признавала за собой вину, но Дейн не имел к этому никакого отношения. Он ничем не заслужил ни этих игр, ни миражей, ни страха, когда стены разлетелись на куски.

Кейн хотелось извиниться перед ним за это. Возможно, она бы так и сделала, если бы динамик на стене не ожил, и из него не раздался бы голос Атреса:

– Говорит капитан. Повторяю, говорит капитан. Старший офицер, вы на связи?

– Да, капитан, – мгновенно отозвался Дейн. – Слушаю вас.

– Приведите Кейн и Хаузер в рубку управления. Мы покидаем торговый маршрут.

* * *

Кейн ни разу еще не доводилось присутствовать в рубке управления небесного корабля, и она представляла ее несколько иначе. Помещение оказалось больше, чем она ожидала. В центре располагался стол, над которым спирит-образом застыла карта воздушного пространства, сверху спускалась переговорная трубка. Атрес сидел в кресле пилота и следил за приборами, назначение большинства из которых было Кейн неизвестно.

– Здесь мило, – прокомментировала Эрика, с любопытством оглядываясь по сторонам. Она убрала большую часть миражей, и теперь только черные бабочки порхали вокруг ее головы нимбом, растворяясь в клубах сизого дыма и собираясь из него снова.

– Уберите, – не оборачиваясь на нее, сказал Атрес с той безусловной уверенностью, которая была свойственна людям, привыкшим, что их приказы выполняются безоговорочно.

– Или что? – с искренним интересом поинтересовалась Эрика. – Вы станете меня бить?

– Я не бью женщин, – абсолютно невозмутимо отозвался он. – Я оставлю вас без ужина.

– Ужасная угроза. Вы настоящий мастер внушать страх.

– До конца полета. На несколько дней, – добавил он. – Будете питаться своими воображаемыми бутербродами.

– О, даже так? – Эрика все же убрала все миражи, кроме одного – осталась только единственная черная бабочка, пришпиленная к ее платью. Эта бабочка казалась совершенно живой и беспомощно трепыхалась на булавке. – Что дальше? Вы поставите меня на горох?

– Нет. У меня нет гороха, – ответил он. – Кейн, подойдите. Продиктуете Дейну показания с измерителя спирит-плотности, мы начинаем переход.

Дейн занял место в соседнем с Атресом кресле – на месте второго пилота и отрапортовал:

– Двигатели к переключению готовы.

Кейн склонилась над приборной панелью, искренне надеясь, что не перепутала измеритель с чем-нибудь еще. Раньше ей доводилось пользоваться только переносными моделями, не такими, которые устанавливали на кораблях.

Атрес постучал пальцем по небольшому круглому экрану, на котором в столбик были записаны цифры.

– Просто продиктовать? – уточнила она, хотя теперь, присмотревшись, легко могла сама прочитать показания и расшифровать их значения: уровень свободного спирита в атмосфере, его сочетаемость со схемами корабля и плотность.

За пределами безопасного Торгового Маршрута, как она и сама знала, спирит-осколки Грандвейв могли быть нестабильны. Время от времени свободный спирит или даже отдельные обрывки схем могли всплывать над общей пеленой, и это приходилось учитывать при воздухоплавании. Неудачное столкновение с достаточно крупным сгустком спирита могло повредить или даже полностью уничтожить дирижабль.

На торговом маршруте подобного почти никогда не происходило, потому что тот проходил над наиболее плотными участками Сонма, и как наиболее плотные они являлись еще и наиболее стабильными.

За пределами маршрута, там, где Сонм становился реже, шанс наткнуться на свободный сгусток спирита увеличивался.

Кейн примерно представляла средние показатели для измерителя за пределами торгового пути, и то, что она увидела, им не соответствовало.

– Алан, вы уверены, что хотите сойти с маршрута именно здесь?

– Просто диктуйте, – ответил он.

Атрес выглядел абсолютно уверенным в своих действиях, как обычно, и Кейн надеялась, что он действительно знал, что делает.

Уровень спирита в атмосфере за пределами торгового пути приближался к аномальному и вполне мог нанести вред разведывательному судну или сказаться на работе схем и приборов.

– Вы можете ни о чем не беспокоиться, госпожа Анна, – успокоил ее Дейн. – «Сильверна» – не простой дирижабль. Мы хорошо подготовились к путешествию. Схемы защищены дополнительными узлами и…

– Не отвлекайтесь, – прервал его Атрес с легким раздражением. – До перехода меньше пятисот метров. Кейн, показатели.

Она зачитала цифры с измерителя, не комментируя их и стараясь не мешать.

Эрика тоже молчала.

На приборной панели, на радаре мелькали точки других кораблей. Одна из них приближалась к белому кругу «Сильверны» в центре, и, если Кейн правильно прочитала расстояния, до нее оставалось меньше восьмисот метров.

– Капитан, «Штанза» идет на попутник, – сказал Дейн, и Кейн показалось, что в его голосе проскользнуло напряжение.

– Вижу, не отвлекайтесь, – Атрес переключил несколько округлых латунных тумблеров, и Кейн услышала, как загудели дополнительные защитные механизмы. В окне перед носовой частью «Сильверны» возникла полупрозрачная белесая схема. Эта схема раскрывала крылья, насколько хватало обзора, и, возможно, действительно могла защитить судно от спирит-выбросов сразу за границами торгового пути.

Теперь и другие точки-суда на радаре сменили направление, пытаясь преследовать «Сильверну».

В кабине стало тихо, Кейн казалось, что если она только пошевелится, воздух зазвенит от напряжения. Она почти ждала, что Эрика скажет что-нибудь, и это ощущение исчезнет, но та молчала, и, кажется, действительно убрала все миражи.

За границей стекла клубились облака – серые и плотные – иногда внутри них мелькали фрагменты спирита, куски схем – острые, агрессивные осколки.

Красное яблоко лежало на приборной панели между Атресом и Дейном, и Кейн скользнула по нему взглядом, позволяя себе почувствовать мираж. Восприятие сместилось, и она услышала спирит вокруг – песнь «Сильверны», вой Сонма где-то внизу, приглушенный защитными крыльями, и отголоски ближайшего корабля – «Штанзы».

И какофонию аномалии, которая бесновалась сразу за границей торгового маршрута.

Атрес не просто пытался уйти от преследования. Он собирался уйти сквозь участок пути, на котором – и он, должно быть, знал это наверняка – никто не смог бы за ним последовать. По крайней мере, если Кейн правильно оценила масштабы выброса, ни одно судно, не обладавшее защитой «Сильверны», просто не выдержало бы такой концентрации спирита.

Выброс не был плотным или однородным, он не был ровной спрессованной спирит-пеленой над которой проходил торговый путь. Нет, аномалия была осколками различных схем, резонировавших друг с другом, излучавших спонтанные вспышки разных архетипов. Это было подобие шрапнели в воздухе, с той только разницей, что роль осколков в данном случае выполнял спирит.

Кейн мимоходом задумалась, откуда Атрес узнал о возможном выбросе Грандвейв настолько близко к торговому маршруту. Эта аномалия не могла быть чем-то постоянным, иначе ее отметили бы в небесном атласе. И в любом случае, спирит, клубившийся в облаках, совсем не выглядел стабильным, что делало его вдвойне опасным.

На радаре точка ближайшего корабля почти поравнялась с «Сильверной».

– Переходим, – сказал Атрес, и сизые облака бросились в схему перед носовой частью, разбиваясь об нее на осколки.

Уши наполнил глухой, безнадежный вой – звук, с которым рассыпались на части сгоравшие в защитном спирите схемы.

Один из таких осколков все-таки пробил крылья «Сильверны» и устремился к стеклу серебристым лезвием.

Кейн почти неосознанно выставила щит между окном и спирит-зарядом, и тот рассыпался сизыми искрами.

– Впечатляет, мастресса Анна, – с издевкой похвалила ее Эрика, но Кейн не стала тратить время на ответ.

Буквально в нескольких метрах от них выл и бесновался спирит, натужно гудели системы «Сильверны», и точка преследовавшего их корабля давным-давно должна была исчезнуть, сметенная аномалией, но она шла по следам практически вплотную. Кейн попыталась расслышать ее защитную схему, но та терялась в окружающей какофонии.

– «Штанза» на попутнике, – сказал Дейн, переключая несколько рычагов. – Включаю аварийные винты, капитан.

– Три из шести. Больше не трогайте, – ответил ему Атрес.

– Есть три из шести.

Атрес нажал на панели управления кнопку рядом с радаром, и Кейн почувствовала, как «Сильверна» начала погружаться сквозь спирит-выброс к уровню Грандвейв.

Пол под ногами затрясся, и пришлось ухватиться за спинку кресла Дейна, чтобы не упасть.

Осколки теперь чаще пробивали защитный экран, и некоторые из них оставили трещины на стекле, когда Кейн не успела перехватить их щитом – повезло, что они оказались такими мелкими.

Потом сбоку от «Сильверны» возникла огромная тень. Массивная и черная, скрытая пеленой облаков, эта тень неотвратимо надвигалась, заставляя сердце заходиться от ужаса.

Это была схема. Схема чего-то громадного, темного, как тень кита в окружении мелких осколков-рыбешек, и эта тень звучала – ревела монстром-левиафаном. Кейн смотрела на нее и отчетливо понимала, что столкновения с ней не переживет ни одно судно. Ни «Сильверна», ни любое другое.

Черная паутина развернулась в воздухе перед гондолой корабля в последний момент, вцепилась нитями-миражами в облака и осколки схем, рванула их вниз и вбок, и на возникшем потоке спирита «Сильверну» отнесло в сторону.

Кейн сглотнула, не в состоянии до конца поверить, что они все-таки спаслись, и посмотрела на Эрику.

– Чему вы так удивляетесь, мастресса Анна? Вы же знали, что в Сонме я буду намного сильнее вас, – сказала та, и ее черная сеть исчезла так же, как и появилась.

– Я не ожидала, что настолько, – честно призналась ей Кейн.

– Выходим к торговому маршруту, – сказал Атрес, хотя торговый маршрут они покинули, когда вошли в зону выброса. Теперь «Сильверна» уже спускалась вниз, сквозь Грандвейв, к Древним Городам.

– Подготовка к переходу завершена, капитан.

– Выходим, – сказал Атрес, и корабль тряхнуло. В какой-то абсурдный и очень страшный момент Кейн показалось, что защита отказала, полностью исчезла, и вот-вот разлетится в щепки кабина вокруг них. Потом все стихло. Внизу под ними проплывали искореженные шпили Древнего Города, наверху колыхалось плотное, тяжелое марево Сонма, и сразу стало понятно, о чем говорил Атрес. Они были под Грандвейв на изнанке торгового маршрута.

* * *

Когда Стерлинг увидел показания приборов, он подумал, что измеритель спирита сломался или на «Штанзе», или на «Сильверне», потому что Атрес, при всей его смелости, не был самоубийцей, чтобы лететь в самое сердце выброса.

Стерлинг никогда не сталкивался с аномалиями, но не нужно было диплома мастресса, чтобы понять, насколько опасно в темном, сверкающем разрядами спирита облаке, к которому направлялась «Сильверна».

На таком расстоянии дирижабль Атреса было видно сквозь фронтальное окно «Штанзы», и он казался упрямой белой точкой на фоне устрашающих темных клубов.

Стерлинг смотрел, как эта точка меняла курс, и не мог до конца поверить в то, что видел.

В кабине было неестественно тихо, и в этой звенящей тишине «Сильверна» летела на смерть.

Смех Механика нарушил эту тишину, и Стерлинг поморщился:

– Вам кажется, что это смешно? В этом нет никакого смысла.

– Сукин сын, – с восхищением присвистнул Механик, словно не услышав, и потянулся к приборам управления.

– Если бы я знал, что он хочет покончить с собой, я не стал бы нанимать вас, – сухо заметил Стерлинг, справедливо ожидая, что Механик собирается увести «Штанзу» подальше от выброса.

– Он думает, что он самый умный, – Механик перещелкнул режимы скорости, активировал дополнительное ускорение и снизил расход спирита на защитный экран. «Штанзу» рвануло вперед, и Стерлинга вжало в кресло.

– Вы с ума сошли? – он попытался вмешаться, пока этот идиот не убил их обоих, и понял, что не в состоянии пошевелиться.

– Ты достал, – доверительно сообщил Механик, не отрывая взгляда от экрана. Спирит-ладонь его все еще покоилась на подлокотнике, но теперь от нее тянулись тонкие, слабо мерцающие нити. Они касались стен, опутывали самого Стерлинга и кресла пилотов, цеплялись за приборы управления и стекло. Стерлинг не видел, когда они появились:

– Отпустите меня. Немедленно.

Механик фыркнул:

– Как же. Разбежался, – «Штанза» неслась за «Сильверной». – Я не собираюсь упускать этого мудака.

– Я не заплачу вам ни юнита, – отчеканил Стерлинг. – Наш договор отменяется. Разворачивайтесь.

Механик поставил ускорение на максимум и протянул едва ли не с жалостью:

– Ты и правда настолько тупой? Мне плевать на сделку. То, что тут происходит, намного больше твоей мелочной войнушки.

До «Сильверны» оставалось меньше трехсот метров, и с такого расстояния Стерлинг мог различить каждую крохотную деталь включившейся защитной схемы. Таймер на панели управления отсчитывал время до столкновения с выбросом.

– Их разорвет, – насколько мог спокойно сказал он. – И нас тоже. И не будет никакой войнушки.

– А ты оптимист, как я посмотрю, – пренебрежительно откликнулся Механик, и «Штанзу» тряхнуло. – Упс.

Стерлинг разозлился – на собственную глупость и на то, что доверился чокнутому схематику, но понимал, что в тот момент спасти их обоих мог только холодный рассудок.

– Страшно тебе? – весело поинтересовался у него Механик, словно не он в тот момент мчался за «Сильверной» на верную смерть. В окне мимо них проскочил осколок спирита, срезал фрагмент внешней схемы «Штанзы», и кабину снова тряхнуло. – Ты ведь ни фига не знаешь, да?

– Я знаю, что надо остановиться.

– Держись крепче, – услышал он в ответ, и «Штанза» вслед нырнула в выброс.

Спирит осколки и облачные клубы рванулись к стеклу, гондолу затрясло. Низко, на одной ноте завыла аварийная сирена.

Механик улыбался и вел «Штанзу» вперед, сразу за «Сильверной».

Мелкие спирит-фрагменты разбили окно, и Стерлинга осыпало градом осколков. Ветер ворвался внутрь управления, плотный и режущий, разметал образ небесной карты, и на несколько страшных секунд Стерлингу показалось, что воздуха не осталось, что воздух выгорел в спирит-выбросе, и они с Механиком просто задохнутся.

Потом давление немного отпустило, ветер завыл вокруг, словно рассекаемый невидимыми ножами.

Присмотревшись, Стерлинг увидел новые нити, окутывавшие кабину коконом.

Впереди, в нескольких метрах от гондолы «Штанзы», стрекотали задние винты «Сильверны».

«Попутник» – вспомнил Стерлинг. Кажется, это называлось именно так.

– Видишь, – беззаботно сказал Механик. – А ты боялся. Совсем не так страшно, когда знаешь, что делать.

– Я отвечу, когда мы вернемся, – стараясь держать себя в руках, ответил Стерлинг, и поклялся себе сделать все возможное, чтобы этот психопат навсегда остался под Грандвейв. Даже если сейчас этот психопат спас им жизнь.

«Сильверна» перед ними пробивала себе дорогу сквозь выброс, принимала сопротивление спирита на себя и на свои защитные схемы, и потому получалось, что «Штанза» шла по проторенному пути, достаточно близко, чтобы осколки схем пролетали мимо.

Стерлинг смотрел на них в боковое окно, и думал о том, что будет, если защита «Сильверны» откажет.

Механик маневрировал в кипящих вокруг них потоках спирита, всегда успевая подстроиться под путь корабля Атреса, тихо напевал что-то себе под нос, и занимал первое место в списке людей, которых Стерлинг с удовольствием убил бы лично.

Еще ему хотелось знать, зачем. Почему Механик решил пойти на подобную авантюру, и что рассчитывал получить в результате.

Гул ветра, наконец, стих и вокруг прояснилось. Сбоку все еще сверкали клубы выброса, но теперь «Штанза», следом за «Сильверной», вышла на относительно безопасный участок под Грандвейв, под торговым маршрутом.

– Отличный маневр, – не скрывая ехидства в голосе, прокомментировал Стерлинг. – И что теперь? Моя яхта не оборудована никаким видом оружия. Если Атрес решит выстрелить в нас здесь, под Грандвейв, об этом никто не узнает.

– Ты так уверен, что он станет стрелять? – Механик беззаботно откинулся в кресле. – Мы, вроде, ничего ему пока не сделали.

– Вы принимаете за идиота меня или Атреса? Если он увидит возможность в нас выстрелить, он выстрелит.

Стерлинг плохо знал наследника «Скайлайн» лично, но он видел его манеру вести дела. Атреса многие считали копией отца – жестким, резким и патологически честным человеком. Про него ходило множество слухов – про его пренебрежение светскими условностями, и про его карьеру капитана. Но Стерлинг ни разу не слышал, чтобы Атрес щадил врагов.

И даже если бы он склонен был это делать, с ним на корабле летела Анна Кейн. Эта женщина могла нажать на курок.

– Правда? – Механик хищно улыбнулся. – Тогда нужно не давать им повода.

– Если вы хотите отдать им меня, то это бесполезно, – Стерлинг не был идиотом, и он вполне понял намек.

Механик фыркнул, и в одно мгновение нити спирита, которые окутывали всю кабину, исчезли:

– А ты и правда уверен, что все тут вертится вокруг тебя.

– Разве мы не на моей яхте? И разве смысл был не в том, чтобы заставить меня оказаться здесь?

– Ты просто приятный бонус к настоящему призу, – усмехнулся Механик. – Настоящее сокровище летит вон на том корабле, и его не купишь ни за какие деньги.

– Это сокровище сейчас выстрелит в нас. И вам уже будут не нужны никакие деньги. Атресу не требуется повод. Ему достаточно шанса. Этот шанс у него есть.

– Да? – Механик кивком указал вперед, туда, где между шпилями Древнего Города как раз показался новый корабль. – Тогда хорошо, что я привел друзей.

* * *

Корабль, который ждал их под Грандвейв, был намного крупнее «Сильверны», и Кейн не сомневалась, что он оказался под торговым маршрутом не случайно.

Она не разбиралась в классах дирижаблей и их возможностях, но уже то, что судно могло путешествовать под Сонмом, говорило о многом.

– Проблемы? – ласково поинтересовалась Эрика, и услышав неприкрытое ехидство в ее голосе, Кейн очень захотелось спросить «чему вы радуетесь?».

– Нет, – коротко отозвался Атрес. – Дейн, приготовьте главные орудия.

Его ответ совсем не вязался с «отсутствием проблем».

– Капитан, мощность корабельной схемы понижена, – откликнулся Дейн. – Если мы используем спирит-заряды…

Кейн не разбиралась в оружии, но она неплохо представляла, откуда оружейная схема должна была черпать энергию, и если Атрес перевел всю мощность на защиту, чтобы пройти выброс, использовать оружие было опасно для «Сильверны».

– Браво-браво, – захлопала в ладоши Эрика. – Это просто как по нотам. Защиты не осталось, и большая пушка не сделает пиф-паф. Точнее, сделает, но это будет чужая пушка. И сколько нам осталось, капитан?

– Съешьте воображаемый бутерброд и успокойтесь, – посоветовал ей Атрес, перемещая рычаги управления и разворачивая «Сильверну». – Дейн, половину мощности на щит, еще половину на двигатели. Постараемся уйти от них.

– Но, капитан, вы же только что сказали… – неуверенно ответил ему Дейн.

– Я не сказал стрелять. Только подготовить орудия. Распределите мощность. Постараемся оторваться от них в Городе.

В том, что говорил Атрес, имелся свой резон – судно, которое ждало их под Грандвейв, было крупнее «Сильверны», а потому, скорее всего, медленнее и совершенно точно менее маневренное.

– Вы хотите спуститься ниже? – спросила Кейн. – Проскользнуть между зданий?

– «Штанза» последует за нами. Она сможет передать наши координаты крупному кораблю, – сказал Дейн, попутно перенастраивая схему.

– Мы избавимся от «Штанзы», как только оторвемся от крупного корабля, – вид за окном «Сильверны» поплыл вверх и вбок, и Кейн увидела, как легкая яхта, прошедшая с ними сквозь Грандвейв, перестроилась следом, прежде чем начал двигаться крупный корабль.

– Не может быть, – сладко улыбнулась Эрика. – Мы взорвем их силой мысли?

– Можно восполнить спирит в орудиях из постороннего источника, – сказала Кейн. – Если создать заряды и встроить их, не затрагивая главную схему корабля.

– Если заряд будет совместим с оружейной схемой, – согласился Атрес.

– О, – Эрика растянула губы в некрасивой усмешке, – он будет. Ведь мы взяли ключик от всех дверей, верно, мастресса Анна?

– Нулевой архетип совместим с любыми схемами, Эрика, вы и сами это знаете. Но он еще не решение всех проблем.

Тем не менее, она действительно была в состоянии создать несколько зарядов для оружейной схемы. Вопрос был только в том, насколько мощных.

– Из вас выйдет прекрасная батарейка, мастресса Анна, я всегда верила, что мы взяли вас не зря.

«Сильверна» опускалась все ниже между покосившимися зданиями Древнего Города, и крупный корабль завис прямо над ними тенью. Он был совсем близко, буквально метрах в тридцати, и только острые шпили мешали ему спуститься.

– Не завидуйте, Эрика, – посоветовала Кейн, уцепившись взглядом за красное яблоко и погружаясь в Мираж целиком, сразу с головой, где на изнанке белым океанским шумом звал Нулевой Архетип.

Песнь «Сильверны» теперь звучала тише, чем до перехода в Грандвейв, и Кейн не сразу дотянулась до ее визуального образа. Главная схема возникла в кабине сразу за креслом Атреса. Это была белая птица с железным нимбом и стальными когтями, которая матово светилась, распахнув крылья.

Кейн почти ожидала, что Эрика не удержится от комментария, но та молчала.

Кейн потянулась Миражом к птице, и почувствовала, как сквозь ее архетип развернулась основная структура. Птица не была просто птицей, она была «Сильверной» – ее защитой-крыльями, ее глазами-радарами, ее когтями, в которых почти не осталось спирита.

Стальные когти были полыми, ломкими, пустыми внутри.

Птица была всеми системами. Потоками спирита, узлами и вязью нескольких архетипов. Мощностью двигателей, светом светильников в кабине, щитом за окном и, безусловно, пустыми резервуарами оружейных зарядов.

Кейн потянулась к нулевому архетипу, зачерпнула его горстью, направляя в опустевшие каналы. Потом зачерпнула еще и еще.

– Великолепно, мастресса Анна, – сказала Эрика. – У вас отлично получается. Еще пара дней, и мы сможем выстрелить.

– Если я не успею, мы отправим им вас, как яд в конверте, – ответила ей Кейн. – И оружие не понадобится.

Ей не хотелось признавать, но Эрика была права. Кейн легко могла подпитывать оружейную часть схемы нулевым архетипом, но она не умела оперировать такими объемами спирита, чтобы зарядить оружие быстро.

– Вы меня ранили, мастресса Анна. Буквально сожгли глаголом, вместо того, чтобы признать очевидное и попросить о помощи.

Кейн действительно думала о том, чтобы использовать спирит Эрики, преобразовать его в Нулевой Архетип через схему трансформации. Это было проще, чем набирать заряды самой, и значительно быстрее, но это вымотало бы их с Эрикой обоих.

Корабль, который ждал «Сильверну» под Грандвейв, определенно представлял опасность, так же как и яхта, которая проскользнула сквозь выброс следом, но они не были единственной опасностью в Древнем Городе. Было бы глупо полностью зарядить оружие, оторваться от преследования, а потом умереть, потому что некому использовать простейший щит.

Вероятно, Атрес думал о том же самом, потому что он ответил вместо Кейн:

– Поберегите силы. Еще успеете показать свою полезность.

«Сильверна» продолжала лететь вперед, лавируя между покосившимися зданиями. «Штанза» следовал за ней, а крупный корабль плыл над ними, почти под самой пеленой Сонма.

Кейн следила за проплывающими за окном пустыми окнами и покореженными трубами, и продолжала вливать Нулевой Архетип в оружейную схему.

Между Атресом и Дейном на панели замигал один из индикаторов, и, бросив на него взгляд, Дейн сказал:

– У нас запрос связи, капитан.

– Вижу, – отозвался Атрес.

– Не взять трубку было бы довольно грубо, – невинно заметила Эрика. Он сделал вид, что не услышал ее. Во многом, как заметила Кейн, Атрес намного лучше умел обращаться с Эрикой.

– Капитан, радар опознал спирит-сигнатуру корабля. Это «Алая дева», – напряженно вставил Дейн. Кейн плохо разбиралась в кораблях, но про спирит-сигнатуры, разумеется слышала. Небесные судна представляли собой гибриды дирижаблей и медиаторов. Баллонет, наполненный гелием, позволял судну находиться в воздухе, но он был неспособен держать дирижабль над уровнем Грандвейв – гелий, как и прочие материалы, добываемые на поверхности, стоил слишком дорого. Из-за этого корабли оснащали дополнительными спирит-двигателями, которые позволяли удерживать необходимую высоту, а так же легко набирать ее или снижаться. Большей своей частью современные суда маневрировали именно за счет спирит-системы, а не корабельных винтов, как дирижабли прошлого.

Корабельные схемы, как и любые масштабные и многоуровневые схемы были уникальны. Даже если их производили по стандартной методике, все равно невозможно было полностью повторить рисунок и точное соотношение разных архетипов – специфический спирит-рисунок, спирит-сигнатуру. Схема корабля одновременно являлась и основным источником его энергии, и его отличительным знаком. Его невозможно было подделать или даже восстановить, если корабль по каким-то причинам лишался своей схемы.

Если Дейн говорил о том, что радар опознал спирит корабля, который ждал их под Грандвейв, значит, этот корабль уже попадал на радар раньше, и, скорее всего, судно было нелегальным. Насколько знала Кейн, сигнатуры обычных судов хранились только в государственном архиве, их не рассылали капитанам, а значит, и радар Атреса не смог бы его так легко опознать.

Разве что речь шла о корабле, с которым «Сильверна» контактировала раньше. В конце концов, сохранить сигнатуру в памяти радара пилот «Сильверны» мог и вручную.

– «Алая дева»? – с любопытством уточнила Эрика, и красный цвет залил ее платье, словно его вдруг окунули в кровь. Мираж был совсем простой, совершенно незначительный и не способный сбить работу корабельных систем, потому Кейн не стала ничего говорить. – Очень поэтичное название. Знаете, не брать трубку, когда звонит дева вдвойне не вежливо.

– Это не дева, это мародеры, – коротко отозвался Атрес, бросив взгляд на радар. Точка, обозначавшая корабль под Грандвейв изменилась, превратилась в двойное кольцо. – Уберите мираж.

Кейн удивилась, что Атрес мог чувствовать даже настолько незначительное излучение спирита, особенно на фоне того, что Кейн рядом работала с нулевым архетипом, создавая заряды. Сам процесс был довольно простым, не требовал от нее полной сосредоточенности, но он все равно должен был полностью забивать такие мелочи как образ красного платья.

– О, вы чувствуете, – Эрика оперлась о кресло Атреса локтями, задумчиво улыбнулась, и красный с ее платья исчез. – Забавно. Знаете, папа тоже неплохо распознавал миражи. Наверное, все схематики так умеют.

– Я знаю только одного схематика. Себя, – невозмутимо ответил Атрес и кивнул на радар. – Если вам интересно, «Алая дева» летает в Древних Городах и добывает в них реликвии на продажу. Как правило, активные схемы и медиаторы.

– Схемы из Древних Городов запрещено поднимать сквозь Грандвейв, – сказала Кейн. Насколько она знала, государство еще допускало охоту на осколки спирита в верхних слоях Сонма, потому что они находились слишком высоко и не контактировали со схемой Земли. Но те, которые располагались ниже, так или иначе были изменены Первой Катастрофой. Только идиот стал бы тащить их в города вроде Цитадели и на платформы. Даже если измененная спиритом Земли схема была намного мощнее тех, что создавались людьми, она была непредсказуема.

– Это никогда никого не останавливало, – ответил ей Атрес. – И технически они не проносят ничего сквозь Грандвейв. «Алая дева» не поднимается над его уровнем. Они летают только внутри.

– Ходят слухи, что ее причал под Цитаделью, – добавил Дейн. – И на него можно попасть только по туннелям, сквозь подземный город.

Кейн прожила в Цитадели много лет и, разумеется, слышала про подземный город – обитаемые туннели в скале под Цитаделью, но всегда воспринимала эти истории как городские легенды. Как слухи про дом с привидениями в Западном Квартале или рассказы об аллигаторах в очистительных каналах.

С тем же успехом Дейн мог бы сказать ей, что за «Сильверной» гнался «Летучий голландец».

– А так как туннели не проходят сквозь Сонм, – Эрику сказки про подземный город, видимо, не смутили, – то и проносить по ним схемы не запрещено. Забавно, как в каком-нибудь криминальном триллере, да, мастресса Анна?

Кейн не считала, что нелегальный корабль, который преследовал их – это забавно, потому не видела смысла отвечать.

– Капитан, вы примете вызов? – спросил Дейн, потому что огонек на панели продолжал мигать.

– Позже, – невозмутимо отозвался Атрес. – «Алая дева» не стала стрелять сразу, значит, им что-то нужно. Следовательно, они продолжат звонить.

– Тогда почему они сотрудничают со «Штанзой»? «Штанза» принадлежит Джеймсу Стерлингу, вы говорили, его цель просто не дать нам вернуться.

– Вы так уверены, что они вместе? – с любопытством поинтересовалась Эрика, кивая в сторону бокового окна – на таком расстоянии «Штанзу» было видно.

– Радар не способен принимать сигнал сквозь Грандвейв, – пояснил Дейн. – Если «Алая дева» смогла нас преследовать, значит, наши координаты ей передали иначе.

– Возможно, через родственные медиаторы, – предположила Кейн. – Я слышала, их часто применяют разведывательные корабли.

Родственными медиаторами называли предметы, каждый из которых содержал фрагменты единой схемы. Разделенные части тянулись друг к другу и создавали резонанс. Насколько Кейн знала, их использовали для навигации под Грандвейв. Сигнал радара не мог пробиться сквозь пелену Сонма, но показания с родственного медиатора позволяли ориентироваться довольно точно. Зачастую один фрагмент оставляли в городах, а родственные части отправлялись на корабли.

– Вероятно, – равнодушно согласился Атрес. – «Штанза» непригодна для полетов под Грандвейв. Если они спустились вместе с нами, значит, понимали, что здесь их ждут.

– Или же кто-то на этой яхте очень хочет быть к нам поближе, – ласково сказала Эрика.

– Маловероятно. Рассуждая логически, яхты Стерлинга вообще не должно было оказаться рядом.

– Даже если он решил от нас избавиться? – спросила Кейн.

– Глупо в таком случае посылать личную яхту. «Штанза» не способна причинить «Сильверне» вред, им не хватит огневой мощи.

Но, как предполагала Кейн, огневой мощи было более чем достаточно у «Алой девы».

Тем не менее, «Алая дева» не стреляла.

– Возможно, они так же как и остальные поверили в историю о сокровище, – предположил Дейн, пока Атрес корректировал курс сквозь несколько осколочных схем, еще ниже к поверхности.

– Мне с трудом в это верится, – ответила Кейн.

Джеймс Стерлинг, которого она знала, вряд ли стал бы размениваться на авантюру с сокровищем Древнего Города. Он легко шел по костям, безусловно, но только ко вполне конкретным целям. Он был дельцом и ублюдком, но не кладоискателем.

– Это так мило, – вмешалась Эрика, с чувством протягивая первый слог в своем «ми-иило». – Мы сидим и гадаем, зачем они летят за нами и почему не стреляют, вместо того, чтобы снять трубку и спросить. Глупо, правда?

– Нет, – бесстрастно ответил ей Атрес. – Пока мы не берем трубку, они не стреляют.

– А если мы возьмем трубку?

– Они поймут, что переговоров не выйдет, – невозмутимо пояснил он. – Кейн, постарайтесь зарядить оружие к тому моменту.

«Алая дева» все еще летела над ними, над шпилями зданий, под Сонмом, и Кейн совсем не нравилась мысль о перестрелке.

Тем не менее, часть оружейной схемы уже можно было использовать, пусть и не на полную мощность.

– Один заряд готов, – предупредила она.

– Хорошо, – отозвался Атрес и потянулся, чтобы принять вызов с «Алой девы». По небольшому круглому экрану слева от радара пробежали серебристые ниточки помех, а потом на нем появилось лицо мужчины лет сорока.

У мужчины были коротко стриженные седые волосы и белесые глаза, которые почему-то сразу наводили на мысли об отставном военном.

– Говорит Доминик Реннар, – спокойно произнес он невыразительным приятным голосом. – Добрый день, сын мой.

То, что он обратился к Атресу как священник, показалось Кейн странным, потому что абсолютно не вязалось ни с внешностью этого человека, ни с кораблем мародеров, летающим под Грандвейв.

– Алан Атрес, капитан «Сильверны». Я вам не сын.

– Для меня все дети, сын мой, – невозмутимо ответил ему Реннар. – Я представляю Господа.

– Вы преследуете всех своих детей, папочка? – поинтересовалась Эрика. – Это подкупает.

Кейн хотела одернуть Эрику, чтобы она не провоцировала его, но он только спокойно сказал:

– Я летаю там, куда ведет меня Господь.

– Вы летаете в дурной компании, – равнодушно заметил Атрес, и сложно было догадаться, кого он имел ввиду.

Реннар не переменился в лице:

– Каждый из нас в чем-то грешен, сын мой. Я летаю в дурной компании, вы – с дурными намерениями.

– Пропускайте религиозный бред и оскорбления и переходите к делу.

– Не обращайте внимания на дурную компанию, – сказал Реннар. – Джеймс Стерлинг просто способ получить желаемое. Сам по себе он не имеет никакого значения. Так же как цель вашего путешествия.

– Оправдания тоже пропускайте. Что вам нужно?

– То, что вы взяли с собой. Меня, сын мой, интересует мастресса Миража Анна Кейн.

Эрика рассмеялась за спиной Атреса, но Кейн совсем не разделяла ее веселья.

– А вы популярны, мастресса Анна. Привлекаете даже священников. Кстати, а это правда, что им нельзя..?

– Помолчите, Хаузер, – прервал ее Атрес. – Реннар, зачем вам Кейн?

Ей тоже хотелось бы это знать, впрочем, она предполагала, что ответ ей не понравится.

– Разве это не очевидно? Мне нужны услуги мастрессы.

– Услуги, о которых нельзя попросить официально? – спросила она, наклоняясь ниже. – И о которых нельзя договориться по-хорошему?

Формулировка вызывала острое чувство дежа вю.

– Это касается схематиков, – пояснил он.

В повисшей после его слов тишине, смех Эрики прозвучал неестественно громко:

– Вы слышали, мастресса Анна? Кто бы мог подумать. Кажется, наступил год помощи схематикам.

Реннар и Атрес ее проигнорировали.

– Вам нужно провести расщепление? – спросила Кейн наконец, с трудом заставляя голос звучать бесстрастно. Если «Алая Дева» действительно преследовала «Сильверну», потому что хотела спасти какого-то схематика, то, наверное, это было почти забавно.

Но ей, в отличие от Эрики, совсем не хотелось смеяться.

– Для начала, мне нужно поговорить с вами, – ответил Реннар. – Лично. В данном случае это не просьба. Вы либо согласитесь, либо вы бесполезны для нас, и «Алая Дева» уничтожит «Сильверну». Я буду молиться, чтобы вы приняли правильное решение. Думайте, сеанс связи еще не закончен.

Чего-то подобного Кейн ожидала с самого начала, и потому не сильно удивилась.

Атрес повернулся к ней и посмотрел абсолютно равнодушным взглядом, как будто происходящее его не касалось и не волновало:

– Речь идет о вас. Решайте.

Отчасти, ей было бы проще, если бы Атрес взял всю ответственность на себя, и он, наверняка об этом знал, но припираться в тот момент не было ни времени, смысла. Реннар, несмотря на его вежливость и показательное спокойствие, вовсе не производил впечатление терпеливого человека.

Кейн помолчала, взвешивая доступные «Сильверне» варианты:

– Я не полечу к вам на корабль, но если вы хотите, вы можете прилететь сюда. Это будет гарантией одновременно для нас всех. На другой вариант мы не согласимся.

Предложение было рискованным, и она понимала, что Реннар может отказаться, но, видимо, ему действительно очень нужна была мастресса:

– Хорошо, – сказал он. – Я буду у вас через десять минут.

Глава 5

Панель управления «Штанзы» вся была усыпана осколками стекла, некоторые приборы явно сбоили. Измеритель спирита то выдавал неправдоподобно низкие показатели, то несовместимые с жизнью. «Сильверна» летела впереди, и ветер от ее винтов свистел за пределами кокона, которыми Механик защищал кабину.

Наверху над «Сильверной» парил корабль, и его огромная, полупрозрачная тень накрывала оба судна внизу вуалью. Стерлинг никогда не считал себя восприимчивым к подобным театральным эффектам, однако выход у «друзей» Механика действительно получился эффектным.

Атрес поступил разумно, раз предпочел бежать, а не лезть в драку.

– У вас своеобразные союзники, – словно между прочим заметил Стерлинг, стараясь не показывать, насколько ему не нравилась ситуация.

– Как будто ты узнал «Деву», – фыркнул тот и со смаком потянулся, словно уже сделал все, что от него требовалось.

– Ни разу не слышал, – Стерлинг осторожно повел плечами, проверяя, что нити полностью исчезли, и больше ничто не удерживает его в кресле.

– Неужто ни разу ни вел дел с мародерами? Никогда не поверю.

– Лично не доводилось.

Мародеры – туннельные крысы, которые прятались в скалах Цитадели под городом – просто никогда не интересовали Стерлинга. Им нечего было ему предложить. Они ползали под Грандвейв в поисках того, что еще не успело окончательно сгнить в Древних Городах, а потом продавали свой мусор идиотам, готовым платить за хлам просто потому, что то был хлам с историей.

Стерлинг не имел ничего против истории, до тех пор, пока она оставалась в прошлом. Он предпочитал жить в настоящем и добиваться реальных целей, а не гоняться за миражами и утешать себя байками о Земле до катастрофы.

– Знакомься, – сказал Механик и широким жестом указал вверх, на мародеров. – «Алая дева». Самый крутой корабль под Грандвейв. Был бы и над Грандвейв, но мы летаем только внизу. Здесь тихо.

Что ж, это многое объясняло. Например, как Механик заработал себе славу лучшего из тех, кто бывал под пеленой схем.

– Рад знакомству. Ну и зачем вам «Сильверна»? Разобрать ее на запчасти? Нет, слишком сомнительно. Вы стали бы стрелять. Значит, что-то на борту. Или что-то, за чем летят Атрес и красавица Анна.

– Это ты сейчас пытаешься применять свою убогую логику? – поинтересовался у Стерлинга Механик.

– У меня плохо получается?

– Хреново. Мне нет дела до сокровищ. Я излазил Города вдоль и поперек. Поверь, мародерам не нужен какой-нибудь неудачник, чтобы найти клад. А вот училка, которую везет этот неудачник, вот она имеет ценность. Внизу такие не водятся.

– Какая жалость, должно быть, здесь настоящий дефицит женщин, – сухо заметил Стерлинг. Он не верил в эту сказку про особенную Анну Кейн. Если бы мародерам нужна была мастресса, они могли бы забрать ее из Цитадели. Добровольно или нет, не слишком сложно было заполучить кого-то вроде Анны. При всех ее достоинствах, она не являлась ни уникальной, ни незаменимой – даже для своего Университета.

– Не веришь? – добродушно усмехнулся Механик, на секунду отвлекаясь, чтобы немного развернуть «Штанзу», и без труда следуя за «Сильверной» между шпилями Города. Это было несложно. Теперь, когда они опустились ниже, маневренность «Штанзы» давала ей преимущество.

Механик рассмеялся каким-то своим мыслям и добавил:

– Думаешь, у нас какой-то супер-хитрый план? Такие, как ты, любят хитрые планы. Но все очень просто. Мастресса может спасти схематика. Провернуть фокус рядом с узлом Земли и – бам! – я уже не буду светиться в темноте. Здорово, правда?

Стерлинг никогда не слышал ни о чем подобном, но он никогда и не интересовался спасением схематиков.

– Значит, это все, чтобы спасти вам жизнь?

Механик фыркнул и подмигнул ему:

– Для богача ты очень мелко мыслишь. Спасти меня одного – не достижение. Нет, мы хотим больше. Мы хотим, чтобы она спасла всех.

* * *

В окна «Сильверны» было видно, как из гондолы «Алой девы» вылетела небольшая небесная ладья. Эта ладья казалась точкой между шпилей Древнего Города, и уже то, что Реннар рискнул лететь на ней под Грандвейв, где в любой момент можно было натолкнуться на опасный фрагмент схемы, показывал, насколько Кейн нужна была мародерам.

– Вы думаете, безопасно принимать его на борт? – спросила она у Атреса.

– Я думаю, небезопасно ему отказывать, – невозмутимо ответил он. Атрес сидел расслабленно, убрав руки от панели управления и положив их на подлокотники кресла, и так же неотрывно следил за ладьей.

– Что, если он прилетит не один?

– Судя по размеру, ладья не позволит ему взять с собой кого-нибудь еще.

– Может быть, ему и не нужен кто-нибудь еще, – с милой улыбкой предположила Эрика. – Подумайте, мастресса Анна. Это будет почти мило, если этот человек в одиночку способен убить нас всех.

– Нас с вами и схематика, который управляет временем? – Кейн покачала головой. – Это маловероятно.

Эрика фыркнула:

– И вы снова начали мне льстить. Или себе. Я еще не решила.

– Вам, – успокоила ее Кейн.

На самом деле, она действительно не верила, что любой человек, независимо от того, каким медиатором он был вооружен, смог бы причинить вред кому-нибудь на «Сильверне». И скорее всего, Реннар даже не планировал ничего подобного, иначе он мог бы атаковать сразу, не покидая «Алую деву».

Довольно странно, учитывая, что его союзником был Стерлинг.

– И как мы будем играть? – с легкой улыбкой рассматривая свои ногти, спросила Эрика. – По-хорошему или по-плохому? Мы могли бы взять святого папочку в заложники и убраться подальше от этой их «Девы».

– Мы так и сделаем, – невозмутимо отозвался Атрес. – Если его предложение нас не устроит.

– Если речь идет о расщеплении схематика, то наши цели совпадают, – напомнила Кейн. – И я действительно могла бы ему помочь. Намного проще расщепить двух схематиков, чем бегать от корабля мародеров.

– Связываться с такими людьми в любом случае небезопасно, госпожа Анна, – заметил Дейн, напряженно следя за ладьей. Та была уже близко, и с такого расстояния можно было разглядеть фигуру внутри. Реннар был один. Он не включил даже простейшей защитной схемы, и теперь ветер Грандвейв трепал его волосы.

– Как жаль, что уже не отмотаешь назад, – притворно расстроила его Эрика. – Кстати, а где мы встретим дорогого гостя? В рубке управления?

– Его встретит Кейн общей зоне, – невозмутимо сказал Атрес. – Мы останемся здесь.

– Вы будете слышать все, о чем мы говорим? – Наверное, если бы речь шла о ком-то другом, Кейн бы покоробило такое отношение – расчетливая, холодная способность отправить ее одну. Но на Атреса сложно было злиться. Он просто предлагал наиболее рациональный вариант.

И, говоря начистоту, она и сама считала его оптимальным.

– Реннар здесь, – сказал Дейн, потому что ладья действительно, наконец, поравнялась с «Сильверной». Сначала застыла напротив фронтального окна, а потом полетела слева, чтобы оказаться у грузового отсека гондолы.

– Пойдете встречать дорогого гостя, мастресса Анна? Будьте поласковее, – с усмешкой сказала Эрика.

– Не волнуйтесь, – ответила ей Кейн. – Я включу все свое обаяние.

* * *

Кейн пришла в грузовой отсек как раз тогда, когда ладья залетала внутрь. Та несколько секунд повисела в воздухе, а потом плавно опустилась на пол.

Кейн застыла, не пытаясь подойти ближе, пока Реннар не поравнялся с ней. Несмотря на длинную рясу священника, теперь, когда Кейн встретила его лично, он еще больше напоминал ей военного.

– Вы прилетели один? Смелый поступок, – вместо приветствия сказала она.

– Меня защищает Бог, дочь моя, – спокойно отозвался он. – Лучшей защиты сложно пожелать.

– Вам виднее, – Кейн мало знала о церкви Солнца и никогда особенно не интересовалась религией.

Как многие другие мастрессы, она верила, что все в мире возникло из единой силы – Нулевого Архетипа – но эта сила не имела ничего общего ни с грехами, ни с поклонением.

– Что защищает вас? – спросил Реннар. – Рискованно отправлять женщину одну к незнакомому человеку. Особенно в сложившейся ситуации.

Кейн защищал ее архетип и способность использовать спирит – спасибо вору в квартире, она уделила внимание защитным схемам – но говорить об этом не имело смысла:

– Меня защищают члены экипажа, которые сейчас наблюдают за нами. Более десятка человек. Вполне достаточно.

– Ложь – это тоже грех, дочь моя. Я знаю достоверно точно, сколько человек находится на борту «Сильверны».

– Такой же грех, как носить откровенную одежду, – отпарировала Кейн, проигнорировав его замечание. – После того, в чем я ходила в юности, одной ложью больше – не принципиально. Идемте, мне бы не хотелось разговаривать здесь.

Она кивнула в сторону верхнего яруса:

– Нам туда.

– Ведите.

Кейн направилась в общую зону наверху, и Реннар последовал за ней молча. Его присутствие за спиной неуловимо напрягало.

Она все еще продолжала набирать оружейные заряды и могла слышать спирит вокруг, но от Реннара не исходило ничего. Даже если он и взял с собой хотя бы пару медиаторов, те были выключены. Почему-то это настораживало больше, чем если бы он прилетел, увешанный оружием.

– Располагайтесь, – предложила Кейн, когда они пришли.

Теперь рядом не было Эрики, и без ее текущих по полу облаков кресла и столик у окна казались осиротевшими. Снаружи раскинулся Древний Город – покосившиеся исполинские здания, ощерившиеся темными провалами окон, и переплетения труб. Цвета казались приглушенными, будто под водой – свет едва пробивался сквозь облачную пелену и Грандвейв. Кое-где земля внизу разошлась пластами, и время от времени сверкал поблизости какой-нибудь осколок спирит-схемы.

– Благодарю, дочь моя, – Реннар сел слева от Кейн, аккуратно положив руки на стол и сцепив пальцы в замок. – Вы здесь впервые, если не ошибаюсь.

– Под Грандвейв? – она фыркнула, потому что вопрос показался ей нелепым. Жизнь преподавательницы из Университета вообще не подразумевала подобных приключений. – Было бы сложно ошибиться.

– Тогда присмотритесь, – предложил он. – Многое разрушено, но следы прошлого все еще здесь.

– Мне казалось, вы хотели поговорить не о местных красотах.

В другой ситуации, наверное, Кейн действительно стала бы рассматривать Город, пытаясь угадать, что находилось в том здании, или куда вел этот полуобвалившийся туннель. Но над «Сильверной» висел корабль мародеров, следом плыла яхта Стерлинга, и это совершенно не располагало к отвлеченным фантазиям.

– Не о красотах, – согласился Реннар. – Я хотел поговорить о вашем интересе к схематикам.

– Думаете, он у меня есть?

– Судя по тем записям, которые были в вашей квартире, да, – Реннар произнес это абсолютно невозмутимо, так, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся, а не о записях, которые были украдены из ее дома.

Не нужно было долго гадать, откуда он знал:

– Вы всегда вламываетесь к людям, чтобы получить информацию? Я могу ошибаться, но, кажется, воровство – это грех.

– Можете не сомневаться, человек, которого я послал к вам, уже исповедался и покаялся, дочь моя.

– Удобно, святой отец, – Кейн намеренно подчеркнула это «святой». – Я не стану спрашивать, зачем вы приходили в мою квартиру. Вы уже дали понять, что вам нужно провести расщепление. Я могла бы, в обмен на помощь и безопасность.

Вполне возможно, Реннар был связан с нелегальными схематиками, о которых периодически ходили слухи. Кейн всегда считала эти слухи бесплодными выдумками, но раньше она и в подземный город под Цитаделью не верила.

У нее не было причин отказывать в помощи. Ей ничего не мешало спасти двух схематиков вместо одного. Она могла бы согласиться сразу, чтобы избежать конфликта с «Алой Девой», если бы не Стерлинг. Каким-то образом он тоже был во всем этом замешан.

– Вы ведь почти ничего не знаете ни о схеме Земли, ни о том, почему появились схематики, – словно бы не услышав ее слова про расщепление, или не придав им значения, сказал Реннар. – И все же вы прилетели сюда, дочь моя. Вы прилетели за ответами на свои вопросы.

– Не идеализируйте меня, Реннар, – разочаровала его Кейн. – Я здесь, потому что Алан – капитан этого корабля – заключил со мной контракт. Что бы вы ни вычитали между строк в моих записях, я прилетела не из любопытства и не из-за любви к истории. Так же, как и вы. Вы здесь не потому, что вас волнуют тайны. А потому, что вам нужна мастресса.

– Не любая мастресса, а именно вы – мастресса, владеющая архетипом Миража, – поправил он.

Его слова не вписывались в то, что Кейн ожидала услышать. В архетипе Миража не было ничего особенного, он считался одним из слабейших, потому что мог создавать только образы, иллюзии и никогда ничего настоящего.

– Почему именно Мираж? – спросила Кейн. – Для расщепления используется нулевой архетип, тот из которого состоит схема Земли.

Реннар снова посмотрел в окно, и проплывший мимо осколок схемы подсветил его профиль голубоватым светом:

– Вы плохо понимаете, где оказались. Там, за бортом, дочь моя, целый мир. Его законы совсем не такие, как вам кажется. Но вы уже здесь, и вам придется их выучить.

Ничего не изменилось: ни его голос, ни поза, но Кейн почему-то стало не по себе.

– И вы собираетесь стать учителем? – тщательно контролируя голос, чтобы не выдать нервозность, спросила она.

– Верно.

– Зачем вам это?

– Это то, как я замаливаю грех, – спокойно, будто речь шла о биржевых сводках, а не о Древних Городах под Грандвейв, сказал Реннар. – Вы никогда не думали, почему появились схематики?

– Мне не нужно задумываться. Я знаю про феномен сверхсовместимости, – резче, чем собиралась, ответила Кейн. – Медиатор начинает воспринимать человека как продолжение себя и врастает в него. Это изученное явление.

– У любого явления есть начало, так же как и причина. Люди в этих городах, – он кивнул на окно, на рассыпающиеся от старости здания за стеклом, – никогда не слышали о схематиках. Я мог бы рассказать вам, почему.

– С точки зрения Церкви? Не уверена, что мне интересно.

– С точки зрения человека, который знает больше, чем вы. Не обманывайтесь, дочь моя. Я все еще не решил, насколько вы мне нужны. Я все еще могу отдать приказ стрелять.

– Вы не похожи на того, кто покончит с собой, – сухо заметила Кейн. – Я не знаю, что вы пытаетесь понять. И не узнаю, пока вы не начнете задавать вопросы.

– Простые вопросы не имеют смысла. Меня интересуют решения. Давайте я просто расскажу вам историю про Города. А вы сами решите, что вам делать дальше.

Кейн кивнула:

– Я слушаю.

Чем дольше он говорил, тем больше у нее было времени, чтобы наполнить спиритом оружейные заряды «Сильверны».

– Вы родились уже после Первой Катастрофы, поэтому не помните, но люди в Городах считали Землю своим домом, – начал Реннар. – Вы, дочь моя, не спрашиваете совета у собственного дома, прежде чем поменять полы или повесить новые шторы. Так же и люди прошлого не искали ни благословения, ни разрешения, чтобы влиять на Землю.

– Принципиально ничего не изменилось, – невозмутимо ответила Кейн.

– В этом – не изменилось, – согласился он. – Люди все еще меняют мир под себя, не боясь ни Бога, ни Дьявола. Тем не менее, чем больше у нас средств, тем глобальнее изменения. Для вас спирит – повседневная и обыденная реальность, но тогда он казался чудом.

– Я читала историю, – напомнила она. Он продолжил, будто не услышал ее:

– Эти Города, – он снова указал за окно, – были построены задолго до спирита. Те, кто придумал их – эти улицы и эти дома – даже представить не мог, что в них появятся схемы и медиаторы. Спирит прорастал в них постепенно.

«Словно в схематика», – осталось невысказанным, но Кейн все равно услышала.

– Это одна из причин возникновения Грандвейв, – добавил Реннар. – В Городах прошлого почти не было крупных схем, и тогда еще не знали о зависимости между формой медиатора и рисунком спирита. Связь предмета-носителя и схемы была не такой прочной и легко разрушалась, если попадала в зону выброса. Когда Земля стала медиатором, выброс разрушил связи, и схемы всплыли вверх, образовав Грандвейв. Эти схемы принципиально отличаются от тех, что известны вам сейчас. Многие из них даже состоят из иных архетипов.

– Потерянных, – согласилась Кейн.

Несколько раз она даже сталкивалась лично со старыми схемами, которые не вписывались в современные представления о спирите. Схемами с совершенно иной логикой и иным звучанием.

– Изначальных, – поправил Реннар. – Те архетипы, которые вы используете сейчас, вторичны. Люди потеряли Землю, потеряли дом. Такие потери, дочь моя, не проходят бесследно. Вы спросили, почему мне нужна именно мастресса Миража. Потому что раньше, здесь, на Земле, ваш архетип назывался совершенно иначе. Раньше он назывался Идея. И он нужен для того, что я задумал.

Не расщепление, как теперь понимала Кейн. Реннар хотел чего-то совершенно иного:

– Что вам нужно?

– Я хочу спасти схематиков. Точнее, – поправился он. – Я хочу спасти нас всех. Я хочу поднять точку расщепления над Грандвейв.

При любых других обстоятельствах Кейн решила бы, что это шутка, и эта шутка даже не была бы смешной. Но Реннар говорил убежденно, абсолютно спокойно, словно действительно знал, что такое возможно.

– Вы либо безумны, либо не понимаете, о чем идет речь, – прямо сказала ему Кейн. – Точка расщепления – это не просто клочок земли, который можно выкопать и поднять. Она устроена иначе.

– Я знаю абсолютно точно, что это такое, дочь моя. Более того, я даже знаю, как это сделать.

– Речь идет об узле Земли. Невозможно вырвать его из общей схемы и вытащить сквозь Сонм наверх. И даже если вам удастся, схема будет разрушена. Вместе с Землей. Если вы действительно собираетесь это сделать, вы сумасшедший.

Реннар смотрел на нее с улыбкой, словно слова Кейн казались ему забавными:

– Разумеется, я не собираюсь вырывать узел Земли из общей схемы. В этом нет необходимости. Точка расщепления – это любой узел Земли. Достаточно только добавить еще один и разместить его над Грандвейв.

– Речь не о настольном светильнике, а о схеме в масштабах целой планеты, – сказала Кейн. – Никто не знает, как она устроена, не осталось даже записей, о том, как ее создали, каким был ее первоначальный рисунок. Тем более неизвестно, насколько он изменился сейчас. И вы хотите его переделать? Добавить еще один узел? Вы представляете последствия того, что может случиться?

Речь шла не просто о расщеплении одного или двух схематиков, хотя даже такое вмешательство могло быть опасным, а о том, чтобы изменить саму схему. Добавить новый узел означало повлиять на все остальные узлы и на все каналы, которые их соединяли.

– Вы, дочь моя, – немного помолчав, сказал Реннар, – живете в заблуждении. Вы верите, что если схема Земли навсегда останется под Грандвейв, вдали от летающих платформ и горных городов, все будет хорошо. Я не виню вас, вы просто не знаете, что происходит.

– Не сомневаюсь, вы сейчас расскажете мне, – стараясь говорить абсолютно бесстрастно, произнесла она.

– Схематики появились после Первой Катастрофы.

– Во время Первой Катастрофы, – поправила его Кейн. – Самых первых схематиков породила Земля.

Во время активации схема Земли не просто выбросила колоссальное количество спирита, она еще и прорастала в людей, превращая их в фантомы тысячами за считанные минуты. Ни один другой медиатор и ни одна другая схема не прорастали так.

Что-то изменилось в выражении лица Реннара после ее слов, словно Кейн сумела задеть что-то в нем. Каким-то образом сделала больно. Впрочем, он очень быстро взял себя в руки:

– Да. Самых первых породила Земля. Точнее, нестабильность ее схемы. И эта нестабильность все еще действует, просачивается сквозь Грандвейв.

– Исключено. Превращение в схематиков не связано с Землей. Дело исключительно в сверхсовместимости человека и…

– Я не отрицал связи схематика и схемы, – с легким раздражением перебил Реннар. – Я говорю о том, что рождается все больше сверхсовместимых. Дослушайте до конца.

Больше всего ей хотелось не слушать его дальше, а закончить разговор, но Кейн не могла позволить себе такую роскошь. Баланс сил все еще оставался на стороне Реннара.

Хотя если бы «Алая дева» не держала их корабль в прицеле, Кейн не стала бы слушать этот бред.

– С момента Первой Катастрофы сменилось четыре поколения, – продолжил он. – Сначала люди ушли в горные города вроде Цитадели, потом заселили воздушные платформы. В первом поколении выживших было всего четверо схематиков. Во втором – восемнадцать. Семьдесят четыре в третьем, сто девятнадцать в четвертом. За последние пять лет подобных случаев уже двести семь.

– Лжете. Вы не можете знать, сколько схематиков было в первых поколениях.

– Я сын господа, дочь моя. Я никогда не лгу. Схематиков становится все больше. И если схема Земли не станет стабильной, если наверху не появится точки расщепления, через несколько поколений в мире не останется больше людей.

После его слов Кейн почему-то представила это очень ярко: опустевшие воздушные платформы, опускающиеся все ниже и ниже, и Цитадель, зияющую провалами черных окон.

Абсолютно несвоевременные мысли.

– Мне полагается верить в вашу статистику?

– Верьте в Бога, дочь моя, – равнодушно пожал плечами Реннар. – Статистика – просто цифры, но эти цифры правдивы.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Я собирал ее сам. Все четыре поколения.

«Вы больной», – хотела ответить ему Кейн, но слова почему-то застряли у нее в горле. Она смотрела Реннару в глаза – абсолютно спокойные, выцветшие глаза, и ей было страшно.

– Вы не верите мне и не поверите, пока не убедитесь лично, – сказал он. – Хорошо, пусть будет так.

Он аккуратно убрал руки со стола, встал с кресла, и Кейн только тогда почувствовала присутствие нового спирита. Такого, с каким она никогда не сталкивалась раньше. Щит возник перед ней почти сам собой, как инстинктивная реакция на опасность.

Реннар не отреагировал.

Непонятный, неопределимый спирит тек от него, из него, словно из провала, будто бы сквозь щит и сквозь Кейн.

– Я буду защищаться, – предупредила она, надеясь, что голос прозвучит твердо, но он все-таки дрогнул в конце.

– Не будете, дочь моя, – возразил ей Реннар. – Это изначальный архетип. От него нет защиты, – он неспешно сунул руку в карман, извлек на свет небольшой кривой нож. Острое лезвие матово блеснуло. – Смотрите внимательно.

Нож прочертил по ладони Реннара узкую красную линию, от которой Кейн не могла отвести взгляда.

– Жертва, – услышала она, и мир погрузился в черноту.

* * *

Когда Стерлинг увидел одинокую ладью, отделившуюся от «Алой девы» и направившуюся к «Сильверне», он спросил:

– Похоже, вы решили договариваться вместо того, чтобы требовать. Не самое умное решение. Красавица Анна не склонна идти на компромиссы. Иначе она никогда не пошла бы против меня.

– Падре и не собирается договариваться, – равнодушно протянул Механик, словно его совершенно не волновало происходящее. – Если ему надо, он заставит и все.

– Тогда ему стоило взять с собой больше людей. Пока я вижу только одного потенциального заложника.

– Внешность обманчива, никогда не слышал? – фыркнул Механик. – Реннар – тот еще старый лис. Он может о себе позаботиться.

То, как было произнесено это «старый» показалось Стерлингу странным. В конце концов, священник выглядел немногим старше их обоих.

Ладья подошла к погрузочной части «Сильверны» и залетела внутрь.

– Предположим, ему удастся договориться с Анной. И что будет со мной? – Стерлинг всегда гордился своим самообладанием, он сумел задать вопрос небрежно, не показывая, что ответ имел для него значение.

Механика это явно не слишком волновало:

– Не знаю. Мне, откровенно говоря, все равно. Может быть, я просто оставлю тебя здесь. Может быть, заберу на «Алую деву». А могу и за борт выбросить, – он усмехнулся. – Я всегда ненавидел богачей, я не говорил?

– Все дело в том, что вы никогда не были одним из нас. Но это можно исправить, – как бы между прочим ответил Стерлинг.

– Решил поторговаться за себя? – Механик лениво запрокинул голову и прищурился, словно сытый кот. Стерлинг ненавидел его в этот момент больше, чем когда-либо:

– Я мог бы требовать и угрожать, но деньги всегда решают проблемы лучше.

– Тогда тебе повезло. Падре любит деньги, они нужны ему для Церкви. На алтарь или какую-то такую же ерунду.

Что ж, это многое объясняло. Возможно, главным для священника и было заполучить Кейн, и «Штанзу» Реннар использовал просто, чтобы загнать «Сильверну» в ловушку, но ни одни цели не исключали дополнительных возможностей заработать.

Стерлинг даже готов был заплатить ему, сколько потребуется. В конце концов, это мелочи, раз уж речь зашла о выживании.

Взять реванш можно будет позже. Главным было вернуться в Цитадель.

Он не стал больше ничего спрашивать, предпочитая переждать, и Механик тоже молчал, отстукивая какой-то странноватый ритм по подлокотнику кресла.

Время тянулось медленно, и снаружи ничего не происходило. Разве что проплывал мимо какой-нибудь незначительный осколок спирита.

Крылья – защита «Сильверны» – заставляли ее стекла отсвечивать, и невозможно было понять, что происходит на корабле. Стерлинг не видел ни Атреса, ни Кейн с Реннаром, и даже представить не мог, как шли переговоры.

Наконец внутри гондолы что-то вспыхнуло, настолько ярко, что свет лучами вырвался из окон. Видимо, переговоры все-таки не сложились.

– Это Анна? – предположил он.

– Не-а, – Механик подался в кресле вперед, и его пальцы сжались на подлокотнике. – Нет, это падре. У училки на такие фокусы кишка тонка.

Немногим позже ладья вновь вынырнула из грузового отсека, и на сей раз Реннар в ней был не один.

– Они без сознания?

– Ага. Падре не любит убивать лично. Заповеди запрещают, – Механик легко вскочил с кресла и кивком указал на выход из рубки управления. – Пошли. Проверим, насколько я прав.

Несмотря на легкий тон, Стерлинг понимал, что эти слова не были просьбой.

* * *

Кейн снилось море. Оно расстилалось прямо у ее ног – серое, свинцовое и очень холодное. Над морем гулял ветер, и его свист в ушах рассыпался на какофонию Сонма, за которой едва слышно шептал Нулевой Архетип. Кейн стояла босиком, в белом простом платье, и яблоко в ее руке казалось пронзительно красным.

Что-то было не так с ним, словно бы осталась только видимость – тонкая кожица, под которой уже крутились шестеренки какого-то совершенно нового, неведомого механизма. Словно бы точка смещения пыталась измениться, стать чем-то другим. Чем-то, чем она должна была быть изначально.

Иногда, словно очень издалека, обрывками, отдельными словами ветер доносил голос.

…мнишь… помнишь… ты хотела увидеть…

Кейн смотрела вперед, знала, что ей нужно проснуться, и не могла вспомнить почему.

– Вы сильнее, чем я думал, – сказал Реннар, останавливаясь рядом, и набежавшая волна намочила подол его рясы.

– Что вы здесь делаете? – спросила Кейн, не поворачивая головы. Она смотрела на горизонт, вперед. Что-то очень важное было там, на самой границе между морем и небом.

– Я пришел за вами. Как бы вы ни пытались, дочь моя, вам не выбраться самой, – он протянул ей руку ладонью вверх. – Идемте, нам стоит продолжить разговор. Желательно наяву. Вы ведь понимаете, что спите?

– Да, – в тот момент это казалось очень далеким и абсолютно неважным. Кейн подала Реннару руку. Ладонь была твердой, уверенной и очень горячей. Он сжал пальцы, и Кейн проснулась.

Она полулежала в кресле, неудобно подвернув под себя руку, и пыталась собраться с мыслями, прежде чем открывать глаза.

Мираж плескался под поверхностью мира, тревожно перекатывался невидимой рябью и позволял Кейн слышать схемы вокруг – отголоски Грандвейв и голос «Алой Девы», спирит в теле Атреса и еще один звук, который не получалось распознать.

Сердце заколотилось сильно и быстро, и разум принялся лихорадочно перебирать варианты, что делать дальше.

– Что-то тормозит ваша спящая красавица, – лениво протянул голос слева от нее, и Кейн почувствовала движение воздуха рядом со своей щекой.

Она отдернулась от прикосновения инстинктивно, и так же инстинктивно поставила щит.

– Смотрите-ка, училка показывает зубы, – присвистнули сверху, и Кейн открыла глаза.

Над ней склонился мужчина лет тридцати-тридцати пяти в просторной, неприметной одежде. Рука, которой он тянулся дотронуться, состояла из спирита.

– Отойдите от меня, – заставляя себя произносить слова четко и абсолютно спокойно, сказала Кейн.

– Или что? – он неприятно усмехнулся ей в лицо, но все же отступил на пару шагов.

Она промолчала, чтобы не разбрасываться угрозами, и осмотрелась.

В кресле по левую руку от нее спал Атрес. Его голова безвольно свесилась в сторону, и если бы не звучание спирита в его теле, Кейн могла бы подумать, что он умер.

Справа – тоже без сознания – полулежал Дейн.

Эрики нигде не было. И ее спирит не ощущался в воздухе, что, впрочем, ни о чем не говорило. Та использовала Мираж очень естественно, почти незаметно, и ее спирит легко терялся на фоне других громких схем. Оставалось только надеяться, что Эрика жива и придет на помощь.

Кейн отметила про себя, что Дейна с Атресом не связали. Впрочем, Реннар уже доказал, что и без веревок мог контролировать ситуацию.

– Занятный способ заставить меня сотрудничать, – сухо заметила она.

– Действенный, дочь моя, – невозмутимо ответил ей Реннар. Он сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и терпеливо ждал, давая ей возможность осмотреться.

– Добрый день, Джеймс, – поздоровалась Кейн со Стерлингом, хотя совсем не считала день таким уж добрым для них обоих. Стерлинг стоял у стены, поодаль от Кейн и Реннара, и в его преувеличено небрежной позе легко читалось затаенное напряжение.

– Анна, – он кивнул ей и замолчал, и это больше прочего выдавало его неуверенность.

– Итак, вы притащили меня сюда, – обратилась Кейн к Реннару. – Что дальше?

– Дальше я покажу вам схему Земли, и вы сами решите, насколько я безумен, – словно нечто само собой разумеющееся ответил он.

– Вы напали на меня, используя спирит. Я уже решила, насколько вы безумны. Разбудите Атреса и Дейна, Реннар. Пока они без сознания, я ни на что не стану смотреть.

Кейн произнесла это насколько могла уверенно и твердо, чтобы дать понять – это требование не обсуждается.

Схематик с «Алой Девы» усмехнулся в ответ на ее слова и сказал:

– У меня встречное предложение: я пару раз съезжу тебе кулаком по лицу, и ты как на крыльях полетишь смотреть что угодно. Дошло, птичка?

Кейн сделала вид, что не услышала, надеясь, что окончательное решение оставалось за Реннаром.

– Разбудите их, Реннар, – уже мягче обратилась она. – Вы уже доказали, что они не представляют угрозы. Я просто должна быть уверена, что с Аланом все в порядке.

Он смотрел на нее в ответ молча, совершенно равнодушно, и Кейн была почти уверена, что он разрешит своему схематику пустить кулаки в ход. От этой мысли неприятно скручивало внутренности страхом.

– Хорошо, – сказал Реннар наконец, и Кейн снова почувствовала незнакомый спирит в воздухе. Странный, неопределимый архетип, казалось, вообще не подчинялся никаким законам. – Если вы готовы сотрудничать.

– Готова. Я не хочу, чтобы меня били по лицу.

– Умная девочка, – весело прокомментировал схематик и продемонстрировал ей руку из спирита. – Эта крошка оставляет неприятные следы.

Атрес пошевелился в кресле, медленно повернул голову, словно пытаясь с закрытыми глазами определить, где находится, потом сел ровнее, и только тогда открыл глаза.

– Смотрите-ка, – хмыкнул схематик. – Похоже, он меня почуял.

– У меня хорошее чутье на воров и идиотов, – невозмутимо, хоть и слегка заторможенно ответил Атрес. – Оно редко ошибается.

Дейн тоже понемногу начал приходить в себя, ошарашено огляделся по сторонам, явно не понимая, где оказался, и как это произошло. К его чести, он ничего не сказал, предоставляя говорить своему капитану.

– Не провоцируйте ближних, сын мой, – посоветовал Атресу Реннар. Потом он посмотрел на Кейн в упор и добавил абсолютно бесстрастно. – Ваши действия отражаются на остальных.

Намек был достаточно прозрачным, и предназначался не только для Атреса.

– Вы хотели, чтобы я посмотрела на схему, я посмотрю, – как могла миролюбиво ответила она.

– Верно, – Реннар достал из кармана рясы простой деревянный футляр и протянул его ей. От футляра исходило слабое, почти незаметное ощущение спирита, выдавая медиатор.

Кейн открыла крышку и заглянула внутрь.

Схема развернулась в воздухе перед лицом, едва не задев щеку краем, и Кейн чуть не отпрянула назад, прежде чем поняла, что перед ней оказался лишь визуальный образ, рисунок чего-то большего.

– Это схема Земли, какой она была задумана, – пояснил Реннар. – Такой она была в момент создания.

Схема оказалась странной, совсем не такой, какой Кейн ее представляла: вписанная в круг, симметричная, состоящая из прямых каналов спирита и правильных жестких узлов, она совершенно не вязалась с Землей. Тем не менее, с точки зрения схемостроения рисунок был гениальным:

– Если это действительно образ изначальной схемы, откуда он у вас? – спросила Кейн, не слишком доверяя его словам.

Почти вся информация о спирит-технологиях до Первой Катастрофы была утеряна, а то, что осталось, хранилось в закрытых хранилищах, в которое даже мастрессе требовался специальный пропуск. Но даже там рисунка изначальной схемы Земли просто не существовало.

– Я расскажу позже. Смотрите дальше.

После его слов схема в воздухе изменилась. Ровные линии искорежило и перекрутило, узлы стали напоминать внутренние органы, словно ниточками сосудов пролегли новые потоки спирита.

Кейн видела такое раньше только в атласах патологий.

– Живой медиатор, – сделала вывод она, потому что перед ее глазами действительно висел рисунок живого медиатора.

Еще на самых первых этапах изучения спирита стало понятно, что живые существа непригодны для того, чтобы носить в себе схемы. Воля искажала рисунок, перенаправляла спирит по сосудам тела, а это приводило к нестабильности и спирит-выбросам.

Современные законы вообще запрещали подобные эксперименты. Даже за опыты над крысами можно было отправиться на каторгу, и лично Кейн считала это правильным.

Но речь шла не о крысе.

– Верно, – словно отвечая на ее мысли, подтвердил Реннар. – Земля оказалась живым существом, изначальная схема исказилась, а новый рисунок получился нестабильным. Планета попыталась стабилизировать себя, дополнив схему, и начала прорастать в людей.

– А когда это не помогло, случился выброс, – закончила за него Кейн.

– Первая Катастрофа, – неожиданно сказал Атрес, и Кейн вздрогнула, потому что полностью забыла и про него, и про Дейна. – Для того, чтобы медиатор начал прорастать, требуется сверхсовместимость. Откуда у стольких людей сверхсовместимость с Землей?

Реннар равнодушно пожал плечами:

– Разве это не очевидно? Потому что мы с самого начала были ее частью. Так же, как лес – это не только деревья, Земля – это не только ее поверхность, это все, что на ней находится и все, что от нее зависит.

– Находилось, – поправила его Кейн. – Мы ушли выше, над Грандвейв.

– Вы думаете, дочь моя, это спасет нас?

Сам Реннар считал, что нет, и Кейн не знала, сколько в его словах правды. Схема, которая теперь висела у нее перед глазами, определенно могла оказывать непредсказуемое влияние, но ее отделяла от людей пелена Сонма. Пока отделяла, по крайней мере. Осколки схем, в зависимости от того, какими они были, могли даже без медиатора существовать очень долго, но и они были не вечны.

Кейн снова посмотрела на схему Земли перед собой, на сей раз намеренно обращая внимание на незамкнутые контуры и пытаясь определить, насколько Реннар был прав. Могли ли выбросы с Земли влиять на феномен сверхсовместимости.

В стандартных схемах каналы спирита всегда замыкались сами на себя, чтобы избежать утечки. Оборванные концы, линии, ведущие в никуда, почти наверняка означали выбросы спирита. Незамкнутых контуров в схеме Земли оказалось около десятка.

С таким количеством разрывов, излучать она должна была до небес.

– Это то, как выглядит спирит-рисунок сейчас? – спросила Кейн.

– Это то, каким он стал после Первой Катастрофы, – поправил Реннар, и образ в воздухе снова изменился. – Сейчас схема выглядит так.

Кейн присмотрелась к деталям: замкнулись каналы, все еще искореженный рисунок стал выглядеть цельнее, появились новые узлы – необычные и похожие на коконы, и их расположение – слишком продуманное, чтобы быть естественным – заставило Кейн нахмуриться:

– Кто-то вмешался в ее строение?

– Я, – невозмутимо ответил Реннар. – Когда я увидел получившийся рисунок, я начал его стабилизировать.

Неожиданно стало очень тихо. Кейн смотрела на него и не знала, как реагировать.

– Прошу прощения?

Реннар говорил абсолютно серьезно, и в то же время он говорил о масштабах спирита, которые даже не укладывались у Кейн в голове. Реннар, безусловно, был сильнее всех, кого она встречала в своей жизни, архетип, который он использовал, смел защитный купол Кейн за доли секунды, но даже Реннар оставался всего лишь человеком. Он не мог переделать схему Земли.

– Вы слышали меня, дочь моя.

Кейн почти ожидала, что кто-то засмеется. Дейн или Стерлинг, или даже схематик с «Алой Девы», потому что эти слова невозможно было принять за правду, но никто не смеялся.

Атрес коротко прикрыл глаза, словно бы пытаясь почувствовать схему так, а потом спросил:

– Из чего вы сделали новые узлы?

– Из мастресс, – ответил Реннар, и Кейн почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок страха. – Мой архетип – Жертва, сильнейший из изначальных. Но он не работает сам по себе.

– Ни один архетип не может быть сильнее нулевого, – Кейн сцепила руки в замок на коленях, чтобы скрыть, как задрожали пальцы.

– Жертва живет по иным законам. Мой архетип позволяет создавать что угодно и что угодно трансформировать до тех пор, пока что-то отдается взамен, – пояснил Реннар. – Что угодно – годы жизни, человек или предмет, даже мечта или фантазия. Жертву могу принести я, или в жертву могут принести мне. Впрочем, вы и сами понимаете, что такое архетип.

Кейн никогда не слышала ни о чем подобном, но не нужно было долго гадать, почему он заговорил об этом:

– И теперь вы хотите принести в жертву меня, – отчасти она сама была удивлена, насколько спокойно это прозвучало. – Но все не так просто. Есть какое-то условие, причина, по которой вы не выкрали меня из Цитадели, почему вы пришли разговаривать, вместо того, чтобы просто… – она замялась, подыскивая нужное слово, и закончила. – Пожертвовать.

Атрес молчал, молчали Дейн и схематик с «Алой Девы», и даже Стерлинг, и Кейн чувствовала себя так, словно осталась с Реннаром наедине.

– Добровольность, – спокойно сказал он. – Жертва должна быть добровольной. Все эти люди, – он кивнул в сторону схемы и новых узлов, – согласились стать частью Земли, когда поняли, с чем имеют дело. Я не принуждал их.

Кейн насчитала около десятка новых узлов. Около десятка людей.

– Лжете, или же вы как-то иначе понимаете «добровольно», – сказала она.

– Нет. Мастрессы редко появляются под Грандвейв, и никогда не появляются случайно. Их тянуло сюда, дочь моя, – он задумчиво улыбнулся и добавил. – И они не умирают. Вы не умрете. Вы погрузитесь в спирит Земли, станете каждой крупицей камня, каждой каплей воды, каждой частицей пыли. Я не заставлял этих людей, я только показал им, что это возможно. Выбор они сделали сами.

«Вы безумны», – хотела ответить ему Кейн, и сдержаться ей стоило огромного труда:

– И теперь вы хотите, чтобы его сделала я.

Реннар повел рукой в воздухе, и оставшиеся обрывочные нити схемы замкнулись, образовали столб вверх, к ослепительной единой точке – последнему узлу:

– Если вы согласитесь, это будете вы.

– Ага, – неожиданно поддакнул схематик, и его голос разбил напряжение как зеркало. – Последняя жертва, благородная героиня, бла-бла-бла. Спасешь своего мудака, – он кивнул в сторону Атреса. – Я его чую, он тоже схематик. Значит, ты ради него сюда поперлась. Не ищете вы никакие сокровища, просто ты пытаешься расщепить своего придурка.

Кейн бросила быстрый взгляд на Стерлинга, опасаясь, что он сложит простые цифры и расскажет о «Трели» и о Линнел, но Стерлинг не вмешивался.

Возможно, Реннар не лгал, и Джеймса действительно просто использовали. Если так, то Кейн была им еще нужна, а он уже нет.

– Вы правы, я хотела помочь Алану, – согласилась она. – Но я никогда не собиралась спасть его ценой собственной жизни.

– Настоящая мастресса, – похвалил ее схематик. – Все вы, сучки, одинаковые.

– Даже если бы я согласилась, то с условием, что вами тоже пожертвуют за компанию.

– Честь-то какая, – хмыкнув, усмехнулся он.

Кейн снова сделала вид, что не услышала его, и посмотрела на схему Земли, словно всерьез пытаясь представить себя ее частью. Но на самом деле она никогда не хотела быть героиней и никогда не мечтала покончить с собой.

Новый рисунок спирита был законченным, простым и лаконичным, стабильным. Красивым, по-своему.

Ситуация выглядела все уродливее, и Кейн оставалось только надеяться, что Эрика придет им на помощь. Справиться с Реннаром сама она бы не смогла.

– Вы думаете о том, как сбежать, – заметил тот, невозмутимо разглядывая ее.

– Мне это не удастся, – ответила ему Кейн, хотя он, безусловно, был прав – она думала о том, как сбежать от этого психопата. – Даже если Алан справится с вашим схематиком, мы ничего не сможем сделать вам.

– Дочь моя, я регулярно имею дело с ложью, потому легко ее различаю. Можете не пытаться. Мне не нужно заставлять вас. Достаточно просто отпустить, – он кивнул в сторону одного из иллюминаторов. – Вы увидите мир, о котором даже не подозревали.

– Так отпустите, – предложила ему Кейн, прекрасно понимая, что он на это не пойдет.

– Отпущу, – согласился Реннар. – Ваши спутники останутся здесь, на моем корабле, но вы вольны идти, куда захотите.

Разумеется, он понимал, что она не покинет Грандвейв без Атреса. Возможно, Стерлинг даже рассказал Реннару про контракт «Трели».

– Вы, дочь моя, согласились рискнуть жизнью, спустившись под Сонм. От готовности рискнуть до готовности отдать всего один шаг. Вам осталось только увидеть, ради чего.

– Отлично задумано, – сдержано похвалила она. – А если я даже после вашей экскурсии не захочу покончить с собой, мне все равно придется вернуться на «Алую деву», и вы придумаете что-нибудь еще, чтобы меня убедить. Например, – она кивком указала в сторону схематика, – позволите пустить в ход кулаки.

– Не зарывайся, – посоветовал ей тот. – Я могу и просто так пустить в ход кулаки. Для профилактики.

На секунду, всего на мгновение, ей показалось, что она почувствовала присутствие нового спирита рядом, едва уловимую ноту Миража, но ощущение пропало так же, как и появилось.

– Я знаю, чего вы ждете, – неожиданно сказал Реннар, возможно, тоже почувствовав мираж. – На вашем корабле была еще одна женщина. Эрика Хаузер. Вы надеетесь, что она придет вам на помощь. Можете не ждать.

– Вы убили ее? – стараясь сохранять самообладание, спросила Кейн.

– Я не убийца, дочь моя. Нет, она покинула корабль на аварийной шлюпке. Разумный выбор, учитывая расстановку сил.

Чужой мираж снова скользнул на самой границе восприятия – на сей раз точно не случайно – и Кейн заметила, как напрягся схематик. Скорее всего, он тоже чувствовал, просто не мог распознать, кто это.

Лениво помахивая крыльями, на окно села черная бабочка.

– Вы недооцениваете Эрику, – сказала Кейн. – Она не умеет отпускать.

Красное яблоко привычно легло в руку, и схема возникла перед ее глазами легко, словно Кейн использовала ее уже множество раз: круг миража и острые шипы нулевого архетипа. Тут же ответной волной всколыхнулся спирит Реннара и схематика.

– Даже не думай, сука, – услышала она, прежде чем ударить.

Из спирит-руки схематика тонкими струнами вылетели нити, перехватывая шипы в воздухе, разбивая нулевой архетип на осколки, и время словно застыло: Реннар тянулся к ножу, чтобы использовать Жертву, Стерлинг отшатнулся назад, подался вперед Атрес, словно хорошая гончая, которая почуяла кровь, а потом прогремел взрыв и «Алую деву» тряхнуло.

Кейн вцепилась в подлокотники кресла, едва успела закрыть себя, Дейна и Атреса щитом, когда одна из стен взорвалась обломками. Стерлинга бросило вперед, а схематик успел отгородиться от обломков нитями и защитить Реннара.

В проломе клубился спирит, свивался нитями и расходился, будто поток. Несколько раз Кейн казалось, что в образовавшиеся просветы она видела «Сильверну». Должно быть, защиту «Алой девы» пробили ее бортовые орудия.

– Вы испортили мой сюрприз, мастресса Анна, – голос Эрики расслаивался, звучал ото всюду одновременно, жуткий и совершенно чужой, но Кейн все равно была рада его слышать. – Вы плохая, плохая девочка. Стоило бы отшлепать вас за это.

Спирит заполнял кабину: осколки схем, которые Эрика зацепила Миражом и обернула вокруг себя, будто пелену – осколки самых разных архетипов. У Кейн с трудом укладывалось в голове, что кто-то мог оперировать такими объемами спирита – походя, играючи, как это делала Эрика.

– Вам здесь не место, – невозмутимо сказал Реннар, и по какой-то причине он не спешил использовать Жертву.

– Мне здесь не место? – Эрика выступила из спирита – сияющая, ирреальная фигура – и рассмеялась. – Нет, папочка, это вам здесь не место. А я дома. Там, где только призраки и Миражи. Я пришла за тем, что ты забрал.

Было что-то жуткое, совершенно нездешнее в ее взгляде, в ее голосе, что напоминало, насколько Эрика ненормальна, что под ее улыбками и ее образами скрывается настоящее, глубинное безумие, которое Кейн никогда не смогла бы понять.

С другой стороны, Реннар – при всей его рассудительности – пугал ее намного больше.

– Обломишься, – сказал схематик, и нити из его руки устремились к Эрике. Она отбила их играючи, заслонившись осколком какой-то схемы, и что-то срезонировало с ними, вспышкой прошлось по ее миражам, растворившись в черноте за пределами «Алой девы». Что-то взорвалось вдалеке, и Кейн только в тот момент до конца осознала, что все схемы за бортом вплоть до «Сильверны» были вмурованы в спирит Эрики. Сплавленные воедино, связанные миражами, они резонировали друг с другом и со всем, что происходило вокруг.

«Обычно так и начинаются выбросы», – мелькнуло в сознании Кейн.

– Нам нужно уходить, – сказала она Атресу, хотя он уже и сам это понял, был бы на полпути к Эрике, если бы не ее щит.

Нити схематика обтекали их или разбивались о поверхность защиты, и Кейн мимоходом порадовалась, что Реннар все же не использовал Жертву – должно быть, он тоже понимал, насколько нестабилен спирит вокруг.

Жаль, этого не понимал схематик с «Алой девы», потому что он упрямо пытался пробраться к ним.

– Прекратите! Это опасно! – крикнула ему Кейн, впрочем, без особой надежды, что это сработает.

Снова вспыхнула какая-то из схем.

– Лучше вы поторопитесь, – рассмеялась Эрика, и ее голос, усиленный миражом отразился от стен. Схемы закручивались вокруг нее как темный, плотный водоворот.

Кейн чувствовала, как извивается спирит вокруг них, уплотняется, будто притягиваясь к Эрике, и понимала, что выброс уже зарождался, как первые порывы ветра за секунды до смерча. Какофонией звучали архетипы и осколки схем.

Кейн торопилась, проклиная себя за то, что додумалась лететь под Грандвейв в платье, и спирит давил на защиту, мешая идти вперед – Эрика уже не могла его полностью контролировать.

Схематика тоже не подпускало близко, хотя он рвался следом.

А потом Реннар все-таки приложил нож к ладони и надавил.

Мир взорвался грохотом, вспыхнул вокруг ослепительной волной, которая едва не смела Кейн вместе с ее щитом, нулевой архетип рванулся сквозь Мираж с изнанки, и только его волна позволила Кейн выжить.

На короткий застывший миг все стихло, и в этой неестественной тишине четко и жестко прозвучали слова схематика:

– Не уйдешь.

Нити захлестнули Кейн сзади, дернули на себя, мимо Атреса и Дейна. Совсем рядом Кейн услышала поток миража, какофонию других схем и тихий, безопасный островок защиты, где находилась сама Эрика.

Всего на секунду замешкался Дейн.

Атрес успел.

Кейн нет.

Спирит взорвался вокруг нее, разлетелись на ошметки стены, в живот и под ребра врезались нити, и она закричала, уже не в состоянии сражаться с потоком – архетипы и спирит текли вокруг, сдавливали со всех сторон, волокли за собой осколки схем, как мусор, и она не помнила ничего – ни одного способа защититься, закрыться от утягивающей ее все глубже лавины.

Больше не было ни верха, ни низа, только бушующий океан выброса, в котором терялись отдельные отголоски спирита – Эрики и Реннара, Атреса и другого схематика.

А потом Кейн поняла, что падает. Словно сместился фокус ее восприятия, и картинка вдруг сложилась – эта буря, эта мешанина спирита и образов, эта какофония – это выброс, и она смотрела на него снизу, пока ветер свистел в ушах, перекрывая грохот сталкивающихся между собой архетипов.

Кейн повернула голову и увидела шпили Древнего Города, вздыбившуюся, иссеченную трещинами землю внизу. Здания глядели на нее черными провалами окон, красное яблоко превратилось в крохотную далекую точку, и Кейн не помнила ни одной схемы, которая могла бы ее спасти.

Ни одной.

Она зажмурилась.

Кто-то прижал ее к себе, крепко, до боли, и едва знакомый голос проорал:

– Щит! Дура, используй щит!

Кейн открыла глаза.

Схематик держал ее в объятьях, пытался уцепиться своими нитями хоть за что-нибудь и затормозить падение. Нити рвались, не выдерживали, и земля была все ближе.

Защитная схема развернулась за спиной в последний момент, уцепилась за какой-то обломок спирита сбоку и плеснула миражом вверх и наружу, замедляя падение.

Медленнее, еще медленнее, пока Кейн не поняла, что все закончилось.

Они со схематиком висели, вцепившись друг в друга в полуметре от земли, а наверху, над их головами, бушевал выброс.

* * *

– Не дури, – сказал схематик, как только они встали на землю. Он все еще держал Кейн за талию, опутывал нитями, и отпускать, скорее всего, не собирался.

– Уберите руки, – как могла спокойно ответила она, приготовившись в любой момент использовать спирит.

– И что? Поскачешь прочь, не разбирая дороги? – он криво усмехнулся и отстранился, оставив несколько нитей на ее талии. – Выброс, – он кивнул вверх, на бушующий спирит у них над головами, – это только половина неприятностей. Сейчас из него еще и посыплется. Надо убраться куда-нибудь, куда не прилетит.

Его предложение было разумным, после выброса осколки схем, «перекипев» в аномалии, действительно могли вылетать наружу. И свойства таких осколков порой оказывались непредсказуемыми. Кейн только не нравилась идея прятаться вместе со схематиком, который неоднократно угрожал ей кулаками.

Выброс наверху продолжал набирать силу, и в потоках клубящегося спирита не было видно ни «Алую деву», ни «Сильверну».

– Только пока все не успокоится, – предупредила Кейн и направилась к ближайшему зданию.

Схематик дернул ее назад нитями:

– Ты вообще ни хрена не знаешь про Города? – с сомнением спросил он. – Не туда.

– Тогда ведите, – Кейн не стала спорить, чтобы не тратить время и не устраивать спирит-поединка на улице под бушующим выбросом.

– Тогда следуй, – передразнил он и пошел вперед.

Схематик двигался уверенно, словно уже был в этой части Города раньше. По пути им почти не попадалось схем, и спирит выброса над головой гудел все тревожнее.

Здание, возле которого они, наконец, остановились, потрепанным темным обелиском уходило вверх, и Кейн только тогда оценила, насколько огромным все было под Сонмом.

Она застыла, пытаясь услышать, есть ли схемы внутри и насколько они опасны, но грохот выброса над головой почти заглушал остальной спирит.

Возможно, схематик слышал спирит лучше нее, или же был уверен в своей способности защититься, но он шел, не глядя по сторонам, и нырнул в покосившийся пролом так, словно это была обычная дверь. Кейн помедлила несколько секунд на пороге, потому что все здание не внушало ей доверия – не только из-за спирита, но еще и потому, что совсем не выглядело надежным.

– Заходи, – окликнул ее схематик. – Скоро начнется.

Кейн все-таки замешкалась на пороге, решая, как быть дальше, и внутрь ее втянуло нитями.

Стоило разрезать их сразу, подумала она, но потом совсем рядом с тем местом, где она застыла, врезался осколок схемы. Брызнули во все стороны осколки камня, Кейн непроизвольно отшатнулась назад.

– А говорили, что у тебя есть мозги, – бросил схематик не оборачиваясь, и направляясь к дальнему проходу в стене.

– Думаете, соврали? – нейтрально поинтересовалась Кейн, оглядываясь по сторонам. Помещение было темным, почти полностью заваленным обвалившимися плитами верхних этажей, и очень пыльным; в центре своеобразным штопором застыл остов полуразвалившейся лестницы. В воздухе далеко вверху плавало несколько истончившихся почти до полной прозрачности схем – безобидных и настолько старых, что даже невозможно было различить их архетипы.

– Ты только что чуть не стала пятном на земле. Тупее тебя только твоя подружка, которая устроила это спирит-представление, – схематик равнодушно кивнул в сторону выброса. – Надеюсь, ей поджарит зад, и она больше никогда не сможет играться с архетипами.

– Можете не надеяться, – разочаровала его она. – Эрика выживет, даже если сгорим мы все.

Теперь, увидев, какими объемами спирита та могла управлять, Кейн действительно в это верила.

– Без меня, – фыркнул схематик. – Жарьтесь в одиночестве.

Он не стал уходить далеко вглубь здания и остановился у почти вертикально торчащей плиты в центре, прислонившись к ней спиной.

Кейн подошла ближе. Она ничего не знала о зданиях Древних Городов – ни о том, насколько те были надежны, ни о том, могли ли они блокировать спирит. Ей оставалось только надеяться, что да.

– Ненавижу мастресс, – сказал схематик словно бы самому себе и усмехнулся. – Каждая первая – тупая сука, и у всех гонору, как у королев.

– И каждой первой нет дела до вашего мнения, – спокойно отозвалась Кейн, хотя ее раздражала и его фамильярность, и эти глупые попытки задеть.

– Будешь много умничать, замуж не выйдешь.

– Ужасная перспектива.

Учитывая, что теперь Кейн пряталась от выброса в Древнем Городе, и человек, который хотел сделать из нее Точку Расщепления вполне мог пережить этот выброс вместе с Эрикой, угроза остаться старой девой действительно не казалась такой уж плохой.

Снаружи громыхнуло, сверху посыпалась пыль, и Кейн непроизвольно шарахнулась в сторону схематика.

– Страшно? – фыркнул он. – Это правильно. Выброс твоей подружки как раз докатился до выброса, сквозь который мы погружались, и случился новый бум. Давно такого не видел.

– Вы много раз бывали в Городах? – спокойно спросила Кейн, вполне понимая, что он может не ответить.

– А много – это сколько?

– Больше двух.

Схематик хмыкнул, с любопытством разглядывая ее, словно какое-то редкое насекомое:

– Офигенное «много». Да, бывал. Я неплохо ориентируюсь на земле.

– Значит, вы что-то вроде проводника под Грандвейв? Сомнительно, что Реннар отпустил меня без присмотра. Он отправил бы вас вместе со мной.

– Да ты бы и не выжила здесь без присмотра. Стала бы пятном на асфальте. Кстати, можешь сказать спасибо.

– Спасибо, – не испытывая особой благодарности, ответила Кейн, и почти демонстративно потянулась миражом к нитям у себя на талии. Расщепить их оказалось несложно. Судя по тому, как легко схематик управлял ими, у него было много опыта, но черпать спирит он мог только из медиатора, с которым срастался. Кейн использовала архетип напрямую. Если в ее распоряжении был океан, схематику достался городской фонтан.

– Молодец, – издевательски похвалил он, – отличный ход. Ты теперь полностью свободна и можешь идти, куда захочешь.

Он не попытался привязать ее к себе снова, потому что смысла в этом действительно не было. Учитывая, что творилось снаружи, выходить из здания было бы глупостью. Спирит кипел, и в нем уже невозможно было различить отдельных архетипов и схем – Песнь давно превратилась в сплошную какофонию нот, которая гремела где-то наверху. Чем-то это напоминало грозу. Кейн попыталась прикинуть, сколько могла бушевать аномалия подобного масштаба, и в худшем случае речь шла о днях.

К тому же здание – скорее даже остов здания, потому что большая часть верхних этажей обвалилась – не защищало от последствий выброса полностью. Несколько спирит-осколков все-таки срикошетили от земли и залетели внутрь, повиснув в центре помещения.

Кейн зачерпнула нулевого архетипа и рассеяла их. Сами по себе эти спирит-фрагменты были безвредны, но они могли среагировать с тем, что залетело бы следом.

– Умная маленькая мастресса, – издевательски похвалил ее схематик.

– Вы ненавидите меня, потому что я во всем лучше? – спокойно поинтересовалась у него Кейн. – Или это способ привлечь мое внимание?

– Может, я просто баб недолюбливаю.

– Тогда вам стоит переключиться на мужчин.

– Полегче, птичка, – угрюмо осадил он. – Мы здесь одни. Я могу разукрасить тебе лицо и сказать, что так и было.

Кейн перестала улыбаться и развернула еще одну схему рядом с собой, на сей раз не защитную:

– Вы не хотите устроить «спирит-представление» еще и здесь. Поверьте, оно вам не понравится.

Схематика это не впечатлило:

– А я все ждал, когда же ты докатишься до угроз.

– Ожидание вознаграждается, – без улыбки сказала ему Кейн.

– Как я и говорил, ты очень тупая сука. Думаешь, сможешь без меня выжить в Городе?

– Думаю, если потребуется, я попробую, – спокойно пояснила она.

– Сдохнешь за первым же поворотом.

– Для вас это будет большая потеря, чем для меня. Я всего лишь умру, но вы продолжите жить, – возможно, в другой ситуации, Кейн не стала бы говорить подобного. Скорее всего, ей стало бы жаль схематика, от которого по большому счету ничего не зависело. Но конкретно этот схематик – проводник, который, вероятно, не одну мастрессу привел в схему Реннара – не вызывал у нее абсолютно никакой жалости. – Да, вы продолжите жить после меня. Без надежды найти мастрессу вовремя и спастись в точке расщепления. Будете чувствовать, как все глубже прорастает схема. Будете терять себя, кусок за куском. Это не больно, я знаю, словно ампутируют части под наркозом.

Он схватил ее за горло быстрее, чем Кейн успела среагировать, быстрее, чем ей казалось возможным, и она едва удержалась от того, чтобы не проткнуть его шипами атакующей схемы. Он был рядом, совсем близко, и его светлые серые глаза смотрели с откровенной, неприкрытой злостью:

– Ты не знаешь ни черта, – жестко и тихо сказал он, предупреждающе сжимая пальцы на ее горле. – И плевал я и на спасение, и на всех вас, мастресс, разом. Я лучше сдохну, чем буду от тебя зависеть. Поэтому придержи язык, птичка.

Он разжал пальцы и отпихнул Кейн от себя, и она едва успела ухватиться за осколок плиты, чтобы не упасть. Горло саднило, хотя не так уж и сильно схематик его и сжимал – Кейн вполне могла ожидать от него худшего.

– Мне не стоило провоцировать, – сказала она, когда сумела взять дыхание под контроль. – Я прошу прощения.

Он бросил на нее быстрый недовольный взгляд и сказал:

– Принято. За горло извиняться не буду. Сама довела.

Кейн кивнула, не видя смысла продолжать. Он замолчал тоже, и отчетливо было слышно вой выброса за стенами. Время тянулось медленно, и тишину вокруг совсем нельзя было назвать уютной. Становилось холоднее, и Кейн обхватила себя руками, чтобы согреться. Ее платье – пусть строгое и закрытое – совершенно не подходило для путешествия под Грандвейв. Она и не собиралась путешествовать под Грандвейв пешком, без защитной сферы.

Схематик время от времени бросал на нее быстрые взгляды, словно пытался понять что-то, и, наконец, сказал:

– Расслабься, я больше не буду. Терпеть не могу бить баб.

Кейн удивленно посмотрела на него, потому что действительно не ожидала ничего подобного.

– Спросишь почему, получишь еще, – предупредил он.

– Не спрошу, – успокоила она, проигнорировав угрозу. – Вы действительно ненавидите мастресс.

– Действительно, с чего бы?

– Не сложно догадаться, что именно вы сопровождали мастресс, которых Реннар все-таки загнал в свою схему, – продолжила Кейн. – И ни одна из них вас не спасла.

– Падре никого и никуда не загонял, – резко отозвался схематик. – Все всегда начинается одинаково. «Не убивайте меня», «вы не можете», «я вам помогу», – передразнил он. – И заканчивается одним и тем же. Очередная сука как на крыльях летит слиться со схемой Земли, и ей жалко притормозить на несколько несчастных минут, чтобы спасти мне жизнь. Но знаешь что? Я, конечно, сдохну по кускам, но я хотя бы сдохну человеком.

«А они? – хотелось спросить ей. – Кем умирали они?»

– Ты тоже такой станешь, – продолжил он. – Абсолютно чокнутой и помешанной на этой вашей изнанке. И перед этим, как и все они, ты попытаешься меня купить за расщепление. И как всех их, я пошлю тебя к черту.

– А многие из них сбегали от Реннара во время выброса? – заставляя голос звучать бесстрастно, поинтересовалась Кейн. – И не обольщайтесь, я не стану предлагать вам расщепление. Мне вас не жаль. Так что видите, целых два отличия между мной и теми мастрессами. Не такие плохие шансы.

Она снова прислонилась спиной к стене и плотнее обхватила себя руками:

– Я не соглашусь стать частью схемы. Но можете поспорить со мной.

Схематик смерил ее задумчивым взглядом и пренебрежительно хмыкнул:

– На что поспорить? На шоколадку?

Кейн недовольно поджала губы, потому что ситуация совсем не располагала к шуткам, и все же ответила:

– Я предпочитаю горький.

– Я учту. Так и будешь мерзнуть, как идиотка? – он с сомнением следил за тем, как она пыталась согреть ладони дыханием, – могу предложить обмен: я буду грелкой, а ты щитом.

В любой другой ситуации Кейн отказалась бы, потому что она вовсе не доверяла ему, но теперь, под Грандвейв ей стоило беречь ресурсы – даже тепло.

И, в конце концов, схематик предлагал это без всякого контекста. Вполне возможно, он тоже замерзал.

– Не вздумайте распускать руки, – предупредила она, прежде чем приблизиться.

– Да нужна ты мне, – он прижал ее к себе, обернув своей курткой, и почти сразу стало теплее. – Я Механик, к слову. Для друзей Джек.

– Анна Кейн. Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, Джек.

– Я же сказал, что это для друзей.

– Вы не хотите, чтобы я была вашим врагом.

Глава 6

Выброс за стенами все длился и длился. Несколько раз Кейн казалось, что спирит понемногу успокаивается, а потом звучал новый резонанс и все начиналось заново. В такие моменты схематик – Механик или Джек, она понемногу привыкала думать о нем так – напрягался, а потом расслаблялся снова.

Стоять, прижимаясь к нему, было все-таки неловко, и Кейн постоянно напоминала себе, что это необходимость, а не прихоть.

С одной стороны тепло чужого тела убаюкивало, с другой именно то, насколько естественным оно казалось, заставляло ее все время напрягаться. Джек, естественно, чувствовал это и недовольно морщился.

Замечая его недовольство, Кейн заставляла себя расслабиться, потом ловила себя на том, что расслабилась слишком сильно, и все начиналось заново, пока у него не кончилось, наконец, терпение:

– Угомонись. Я же обещал, что ничего не сделаю.

– Меня беспокоит выброс, – соврала Кейн.

– Ага, так я и поверил, – он недоверчиво хмыкнул и добавил. – На тебя так часто кидаются, что ты даже от такого дергаешься?

Разумеется, никто никогда не лез к Кейн, не пытался греть ее собой и не прижимался так близко еще со времен далекого детства, но она все равно ответила:

– Вы сомневаетесь?

– Ага, – он переступил на месте, и она почувствовала его движение всем телом. Да, это действительно было неловко. Вдвойне странно, потому что Атрес – даже когда он спал на соседней половине кровати – ничего подобного не вызывал. – Ты, конечно, красивая баба, но это еще не повод.

Это было абсолютно нереально и абсурдно: стоять с практически незнакомым схематиком в обнимку, чувствовать каждый его вдох и выдох и услышать, что он считает ее красивой. С другой стороны, Джек не делал ей комплимент, он просто констатировал факт.

– Вы всех женщин называете бабами? – поинтересовалась Кейн, потому что не знала, как отреагировать еще.

– Всех, которые не бабки и не дети.

– Лаконичная картина мира.

Ее все меньше раздражали его манеры. Понемногу приходило понимание, насколько опасной была ситуация, в которой они все оказались. Это не вызывало желания цепляться к словам:

– Думаете, у «Сильверны» есть шанс пережить выброс?

– Откуда я знаю, что там за щиты? Смотря как быстро и куда ее отнесет. «Дева» выдержит. Если надо, падре ее и сам закроет.

В этом Кейн почему-то с самого начала не сомневалась.

– Вы давно его знаете?

Джек фыркнул ей на ухо – теплое дыхание пошевелило выбившиеся из прически волосы – и спросил:

– Пытаешься узнать своего врага?

– Просто задаю вопросы. Я никогда не сталкивалась с его архетипом раньше. А я занимаюсь изучением спирита.

– Ну да, точно. Вы же все высокомерные всезнайки. А я уже начал забывать. Если ты такая умная, реши простейшую задачку – он знает все о Земле до Первой Катастрофы и у него архетип, который ты никогда не видела. Откуда он?

Объяснение Кейн приходило в голову всего одно, и оно было настолько нелепым, что даже не заслуживало внимания.

– Ничего не приходит в голову.

– Да ладно, – Кейн почувствовала, как Джек снова переступил – наверное, у него затекли ноги. – Ты просто не можешь это принять. Падре старше нас обоих вместе взятых. Он был среди тех, кто создал схему Земли. Поэтому он отлично ее знает.

– Это невозможно.

– Ага, и то, на что способна его Жертва, тоже. Но знаешь что, – сказал он. – Я впервые увидел его лет пятнадцать тому назад. И с тех пор падре не изменился ни на день. А все потому, что люди из Церкви в обмен на помощь постоянно жертвуют ему время. Заставляет задуматься, да?

Кейн помолчала, пытаясь переварить его слова, но они никак не желали вписываться в ее привычную и понятную картину мира.

– Это слишком неправдоподобно, чтобы быть правдой. Мне кажется, что я вот-вот проснусь.

Механик хмыкнул, и этот звук никто не назвал бы веселым:

– Когда у меня сквозь сосуды начал проступать спирит, я тоже поначалу думал, что вот-вот проснусь. Но что-то этот сон все длится и длится.

Кейн подняла взгляд на него, и, почувствовав ее движение, он опустил голову, так что они почти соприкоснулись носами:

– Почему Реннар не помог вам сам? Предположим, я верю, и он действительно был в числе тех, кто создал схему Земли. Он должен быть мастрессом. Мастресс мог бы вас расщепить.

– Я тоже у него спрашивал, – Джек равнодушно пожал плечами, и Кейн почувствовала это движение всем телом. – Но он больше не мастресс. Какие-то последствия Первой Катастрофы. У него теперь только Жертва.

– Удобная отговорка, чтобы продолжать вас использовать, – заметила Кейн, хотя то, о чем говорил Джек, было вполне возможно. Мастрессы, попавшие в эпицентр сильного выброса, порой теряли способность управлять нулевым архетипом и становились такими, как Эрика.

– Надеешься нас поссорить? – с любопытством поинтересовался Джек.

– Просто задаю вопросы, – нейтрально ответила Кейн, хотя это приходило ей в голову.

– Очень по-бабски. Пытаться стравить мужиков друг с другом.

– Должно быть, вы мало общались со Стерлингом. Он умеет ссорить между собой намного лучше, чем я.

– Да он тоже почти как баба.

Что ж, по крайней мере, в этом их с Джеком мнение совпадало.

– Думаете, он выжил? – неожиданно даже для себя спросила она. Стерлинг никогда ей не нравился, и он много неприятностей принес и Линнел, и многим другим людям. И все же при мысли о его смерти Кейн не испытывала радости.

– Сомневаюсь. Я видел, как его выбросило.

– Так же, как и меня.

Разница заключалась только в том, что Кейн была нужна Реннару, и Джек ей помог. Стерлинг оказался не нужен.

И теперь, вероятно, был кровавым пятном на земле, вроде того, в которое чуть не превратилась она сама. Или же его тело все еще швыряло в выбросе, будто щепку.

Сквозь какофонию архетипов ничего невозможно было разобрать.

– Знаешь, в чем разница между вами? – спросил Джек, словно прочитав ее мысли. – В том, что этот ублюдок, в отличие от тебя, не мог бы использовать защитную схему и спастись.

– Вы могли бы спасти его.

– Двоих я бы не удержал. Если бы ты не успела, я бы и тебя отпустил.

– Врете, – нейтрально заметила она, хотя теперь этот спор не имел никакого значения. – Я создала схему слишком поздно. Мы бы разбились, если бы я не успела.

Джек усмехнулся и подмигнул:

– Ну, тогда считай, что у меня отличная интуиция.

– Или же вы просто не боитесь умереть.

Он не стал отвечать ей, только тихо хмыкнул: видимо, его рассмешила мысль о собственном бесстрашии.

Так они и стояли, прижавшись друг к другу. Стало еще холоднее, и дыхание вылетало облачками белесого пара. Иногда в здание залетали осколки схем – стабильные и не очень, шипящие и извивающиеся сгустки спирита, которые Кейн рассеивала Миражом, а над головой был колодец из обвалившихся этажей – пустая скорлупа дома. Ноги уставали, и стало совсем темно, только матово мерцал спирит защитной схемы в темноте.

Иногда грохотало над головой, сыпалась пыль и мелкая каменная крошка, и в такие моменты Кейн старалась не вздрагивать.

– Бушует на славу, – наконец сказал Джек, когда молчание затянулось. Должно быть, ему оно тоже казалось неловким.

– Выброс таких масштабов может кипеть несколько дней, – отозвалась Кейн, хотя Джек и без нее это наверняка знал. Отчасти она даже надеялась, что он ответит что-нибудь ехидное. Чем дальше, тем больше на нее давила темнота и гул спирита.

Джек не разочаровал:

– Гарантируешь, как профессиональная училка, да? В Грандвейв может и дольше кипеть, правда, редко. Особенно если заденет схему Земли.

Кейн старалась не думать о том, что тогда будет, и о том, что они оказались в Городе без припасов:

– Нам придется придумать что-нибудь с водой.

– Нам? – он беззлобно усмехнулся, и Кейн поморщилась:

– Можете делать это в одиночку, если не желаете принимать мою помощь.

Она ничего не знала о выживании в Древнем Городе, и наверняка проигрывала Джеку в физической выносливости, но Кейн все еще оставалась мастрессой. Она была сильнее схематика во всем, что касалось спирита. Теоретически даже могла бы создать фильтрующую схему, которая собирала бы воду из воздуха – такие иногда использовались на воздушных платформах, и Кейн смутно помнила рисунок. Вода наверняка получилась бы зараженной спиритом и непригодной, чтобы пить ее постоянно, но даже на такой воде можно было протянуть хотя бы неделю.

Джек переместил руки на ее спине – наверное, пальцы стали затекать:

– Успокойся, супер-мастресса, успеешь еще показать собственную полезность, – он запрокинул голову вверх и добавил. – Выброс – это не так уж плохо. Хотя бы все гибриды сейчас всплыли наверх. Еще какое-то время после будет относительно тихо.

Кейн не слышала о гибридах раньше и спросила:

– Что это?

Джек бросил на нее быстрый взгляд, словно пытаясь понять, врет она или нет, и пожал плечами:

– Это ты бы мне рассказала, если такая умная.

– В ваших же интересах объяснить, если «гибриды» опасны.

– Это то, во что превращаются некоторые схематики после… – он поискал слова и неловко закончил. – После.

Он говорил о фантомах. О том, что оставалось от людей, когда их тела полностью обращались в спирит. Иногда такие фантомы были безобидны, продолжали имитировать жизнь и даже не знали, что уже мертвы. Иногда – тянулись прорастать дальше, расширять свою схему. Они проникали в других людей или присоединяли к себе иные схемы. Кейн только слышала об этом феномене, ни разу не видела ничего подобного раньше, и все же теперь понимала, откуда взялось название «гибриды».

– Должно быть, здесь они вырастают довольно крупными, – под Грандвейв, где никто не отлавливал и не рассеивал фантомы, они могли беспрепятственно присоединять к себе любые другие схемы или осколки, особенно во время выброса, когда связь между различными спирит-фрагментами ослабевала.

Джек запрокинул голову и рассмеялся, словно Кейн сказала нечто очень забавное:

– Ты ведь даже представить себе не можешь, да? – он снова посмотрел на нее и сказал с убийственной серьезностью. – Я как-то наткнулся на одного. Он был размером с городской квартал.

Кейн напряглась, и он это почувствовал.

– Правильно боишься, – доверительно шепнул ей Джек. – Тебе и должно быть очень-очень страшно, маленькая глупая птичка. Это тебе не Цитадель, здесь полно реальных угроз.

Он, разумеется, был прав, и Кейн действительно боялась – она никогда не бывала в Древнем Городе, не знала его законов и устройства. Но все же опасности в нем были опасностями спирита, и это успокаивало. Позволяло не поддаваться панике.

По-своему, попасть под Грандвейв оказалось даже проще, чем обнаружить вора в собственной квартире.

– Я очень удачно стою, – нейтрально ответила Кейн. – Если я ударю коленом, попаду вам четко между ног. Это тоже вполне реальная угроза. Вам должно быть очень, очень страшно.

Он рассмеялся снова, провел ладонью по ее спине – кажется спирит-рукой, потому что Кейн чувствовала характерное покалывание даже сквозь ткань платья – а потом запустил пальцы в ее волосы и дернул назад. Не слишком сильно, но неприятно:

– Ты одна с незнакомым тебе мужиком, и если что, криков твоих здесь никто не услышит. Не надо мне угрожать.

Кейн посмотрела ему прямо в глаза, страха перед ним она не испытывала:

– Вы один с незнакомой мастрессой. Не провоцируйте меня на угрозы.

Он усмехнулся и отпустил:

– Как я и говорил: каждая первая – тупая сука.

Этот разговор не сулил им обоим ничего хорошего, и откровенно говоря, Кейн не сомневалась, что сумела бы справиться с одним-единственным схематиком, но из этого не вышло бы ничего хорошего. Джек не мог причинить ей вреда, чтобы не сорвать планы Реннара, а Кейн, несмотря на всю свою браваду, сомневалась, что смогла бы всерьез напасть на человека. По крайней мере, раньше ей никогда не доводилось этого делать.

Намного безопаснее было просто сменить тему:

– Как я понимаю, гибриды могут нападать на кого угодно, им не нужна сверхсовместимость, чтобы врастать в людей.

Если речь шла о фантоме, тот уже был совместим с другими людьми, просто потому что изначально появлялся из человека. В спирит-теории это называлось совместимостью подобия, и по той же причине гибриды, скорее всего, могли поглощать практически любые схемы, возможно, даже крупнее себя.

– Ни черта им не надо. Они просто врастают и летят себе дальше. Или жрут и летят дальше. Знаешь, какая идеальная встреча с гибридами? Та, которой не случилось.

Проблема была в том, что приближение гибрида они могли и не услышать – если другой сильный спирит забивал восприятие. Например, во время выброса.

С другой стороны, во время выброса, как сказал Джек, гибриды всплывали вверх – туда, где было больше пищи.

– Должно быть, они способны присоединить к себе столько спирита, насколько хватит их воли, – предположила Кейн, потому что изначально схематиков порождала именно сверхсовместимость человеческой воли и медиатора. – Спирит без воли пассивен, требуется хотя бы первоначальный импульс, чтобы активировать схему.

Джек снова склонил голову и посмотрел взглядом, который Кейн никак не могла понять:

– Ты и правда училка до мозга костей. Если рядом гибрид, надо не рассуждать, как он устроен, а бежать прочь сломя голову.

– Я всегда могу рассуждать, пока гибридов здесь нет.

У мастресс были свои методы, чтобы защищаться от спирита, но в целом Джек был прав. Если нечто подобное появлялось на горизонте, следовало спасаться бегством.

Кейн представила, что случилось бы с человеком, не успевшим убежать, и передернулась.

– Это просто от холода, – сказала она, прежде чем Джек успел бы позлорадствовать.

Он несколько раз потер ее спину ладонью – широко и очень фамильярно – и усмехнулся:

– Теплее?

Кейн предпочла не отвечать.

* * *

Стерлинг ни разу не видел спирит-поединки, не попадал в аномалии и оказался совершенно не готов к тому, как быстро все переменилось. С абсолютного штиля до урагана.

Когда прогремел первый взрыв, его швырнуло вперед, и показалось, что все тело прошили ледяные иглы. Он ожидал, что спирит окажется обжигающим, но тот был холодным. Он был огромной ледяной волной, захлестывающей и неодолимой, бесплотной лавиной, которая выбивала воздух из легких. Это было почти как во время погружения за «Сильверной», только на сей раз Механик не собирался защищать его своими нитями.

Руку обожгло болью, и показалось, что в мешанине вокруг разлетелся веер красных брызг.

Что-то ударило бок, накатила паника. Стерлинг попытался извернуться, найти точку равновесия, а потом его вынесло вперед, на острые, острые спирит осколки.

Он успел зажмуриться, прежде чем они впились в его тело, и все словно отдалилось, ушло в темноту, тягучую и безразличную, с которой, должно быть, и начиналась смерть.

Стерлинг не знал, сколько это длилось, но потом он вдруг услышал песню.

Чистый высокий голос без слов тянул незамысловатый мотив совсем рядом.

Стерлинг осознал, что жив, и открыл глаза.

Он лежал на паутине из сплавленных до неузнаваемости схем, и из этих схем, со дна, словно пытаясь вырваться наружу, тянулись люди – как и все вокруг они состояли из спирита, матово светились, разевали рты в беззвучном крике, но не издавали ни звука.

Стерлинг отпрянул от них и почувствовал, что что-то держит его за руку. Он бросил взгляд вниз и закричал – в его руку врастали светящиеся нити. Толстые, мерцающие, они едва заметно пульсировали, словно высасывая что-то из него, и они забирались все глубже, поднимались по руке выше. Это не было больно, только страшно.

Пение прекратилось и все стихло. Где-то далеко что-то громыхало, внизу, и едва различимые сквозь клубы спирита силуэтами застыли башни Города.

– Здравствуй, – услышал Стерлинг и обернулся.

Она была маленькой, эта девочка в коротеньком платье, маленькой, и состояла из белесого, словно выцветшего спирита. Она смотрела на Стерлинга прозрачными пустыми глазами и улыбалась. Ее платье – детское, едва прикрывающее колени – почти незаметно колыхалось, как и ее волосы.

Стерлинг почувствовал, что не может двинуться, и во рту пересохло от страха.

– Я Лидия, – сказала она, чуть склонив голову набок, будто любопытная птица.

Она была мертвая, эта девочка. Стерлинг почему-то знал это абсолютно точно.

Она не была просто схемой, она была фантомом.

Нити из окружающей мешанины спирита дотрагивались до ее аккуратных туфелек, до бантиков на носках – изучающе и будто ластясь.

– Мне холодно, – сказала она. – Очень-очень холодно. Я потерялась.

Она говорила и смотрела сквозь Стерлинга, куда-то в пустоту. Мимо проплыла схема – совсем небольшая, и, кажется, почти целая, и девочка протянула к ней руку, ухватила ее цепкими белесыми пальцами и подтащила ко рту.

Стерлинг увидел, как ровные детские зубы впились в фрагмент, и показалось, что где-то на границе сознания кто-то взвизгнул от боли.

– Есть хочу, – сказал Лидия и укусила снова. Она ела жадно, словно одержимая, и это совершенно не вязалось ни с ее отстраненным взглядом, ни с детским лицом.

– Очень хочу есть.

Она посмотрела на Стерлинга, и он как-то почувствовал, что на сей раз она видела – все. Все, чем он был, все, что он сделал.

Она не судила.

Нет, она просто была голодна.

Он попытался отодвинуться, вырваться из хватки спирита, даже понимая, что бежать ему некуда, и не веря, что все происходит на самом деле.

Нет, – подумал он. – Нет.

Девочка подошла, наклонилась к его волосам, втянула воздух, словно смакуя запах.

– Очень-очень хочу есть.

* * *

Кейн ожидала, что услышит затихание выброса заранее – все аномалии, с которыми она имела дело раньше, успокаивались постепенно. Но, видимо, под Грандвейв этот принцип не работал.

Сначала звучание спирита достигло почти болезненной громкости, осколки схем залетали в здание так часто, что она не успевала их рассеивать, а потом все стихло за одно мгновение, и вместо какофонии выброса Кейн услышала Песнь Земли – в Городе она звучала ровно и сильно, и вызывала желание вслушаться, разобрать тихий зовущий голос – будто шепот на другом языке, который вот-вот должен был стать понятным.

– Ну, вот и все, – сказал Джек, убирая руки.

Плечи и спину моментально обожгло холодом, и это отрезвило.

– Можешь приниматься за уборку.

В пространстве вокруг них все еще летали фрагменты спирита – некоторые из них заряженные и издающие опасное гудение.

– Вы могли бы помочь, – заметила Кейн, тем не менее начиная рассеивать фрагменты ближайшие к ним. Скорее всего, если даже в здании спирита было так много, выходить наружу пока было глупо. – Нам следует переждать, пока станет чище.

– А посмотреть, где корабли, не хочешь? – он без особых церемоний отодвинул Кейн от себя и помотал головой, разминая шею.

Ей пришлось обхватить себя руками, потому что теперь, без тепла его тела, стало по-настоящему холодно, и это мешало концентрироваться на точке смещения. Звуки спирита отдалились.

Кейн надеялась, что Джек поймет, потому что просить его погреться еще было бы слишком убого. Убого, но все же лучше, чем действительно замерзнуть.

– Здесь всегда такая температура? – спросила она.

– А что, прохладно тебе? Ты бы еще в ночнушке в Города ломанулась.

– Просто ответьте на вопрос, – приходилось тщательно контролировать себя, чтобы хотя бы не стучать зубами.

– Нет, не всегда. Расслабься, скоро согреешься, – он едва заметно поморщился, словно за его словами крылось что-то еще. Возможно, воспоминания о других людях, с которыми он оказывался в Городе.

– Другие мастрессы, которых вы провожали, были одеты лучше?

– Другие понимали куда летят. Дур в платьях мне еще не попадалось.

– Говорят, мужчинам так больше нравится.

Кейн старалась сосредоточиться на точке смещения, но красное яблоко все время ускользало.

– Фокусы отказали? – Джек усмехнулся, впрочем, на сей раз он сделал это вполне беззлобно. Должно быть, замерзающая Кейн не вызывала у него желания издеваться. – Впервые вижу мастрессу, которая не может использовать спирит.

Кейн видела, что ее защитная схема тоже пропала, и это усиливало чувство холода и уязвимости.

– Не радуйтесь так, – разочаровала она, пытаясь согреть руки дыханием. – Я просто стану для вас обузой, которую нельзя выкинуть.

– Можно подумать, я без личной мастрессы просто не выживу, – он смерил ее снисходительным взглядом, словно одна мысль казалась ему нелепой, а потом поднял руку из спирита, и нити хлестнули наружу, стирая и рассеивая осколки вокруг.

Кейн про себя признавала, что управлял ими Джек превосходно. Он контролировал их лучше, чем это могли делать большинство мастресс.

Но в тот момент Кейн намного больше бы впечатлила совсем не такая эффектная способность поделиться с ближним курткой.

Она предполагала, что температура под Грандвейв во время выбросов падала и сильно – иногда резонирующий спирит вытягивал из воздуха тепло. Но это предположение ничего не давало. Она понятия не имела ни как быстро в Городах восстанавливалась нормальная температура, ни какая это температура.

Расчистив им путь наружу, Джек пошел к двери, и Кейн поспешила за ним.

Снаружи осколков схем было еще больше, чем залетело в здание – они плавали в воздухе, одни медленно всплывали вверх, как пузырьки, другие наоборот опускались ближе к земле, третьи парили на одном месте, медленно оборачиваясь вокруг собственной оси и подсвечивая обваливающиеся здания. Было невероятно тихо, так, что каждый шаг казался оглушающим. Если бы Кейн могла удержать точку смещения, стало бы слышно спирит – песнь Земли и приглушенную статику осколков Грандвейв, но теперь она воспринимала Город как обычный человек.

Теперь холод сбивал ее концентрацию, точка смещения ускользала – даже когда получалось ее ухватить, любое мельчайшее движение ледяного воздуха выбивало из колеи, и красное яблоко отдалялось.

Кейн это даже не пугало.

Ее трясло и хватало только на то, чтобы не отставать от Джека и не слишком стучать зубами. Снаружи оказалось еще холоднее, чем в здании.

Ни «Алой девы», ни «Сильверны» не было в пределах видимости.

Джек огляделся вокруг и, наконец, повернулся к Кейн.

– Паршиво выглядишь, – скептически оглядев ее, сделал вывод он. – Здесь не настолько холодно.

Кейн не стала отвечать, потому что не смогла бы при всем желании заставить голос звучать ровно. Да и не имело смысла объяснять, что она просто всегда легко замерзала. Особенно в обычном платье под Грандвейв.

– Смотришь так, что дырку просверлишь, – сообщил Джек и поморщился. – Я точно об этом еще пожалею.

Он стянул с себя куртку и протянул ей.

Кейн подумала, что если это какая-нибудь шутка вроде как поманить голодного едой, а потом отобрать кусок хлеба в последний момент, она вполне сможет за такое ударить. Разумеется, Джек не сделал ничего подобного.

Руки дрожали и не слушались, и никак не получалось натянуть куртку достаточно быстро. Джек наблюдал за тем, как Кейн возится, пока ему это не надоело, а потом подошел ближе и помог.

– Да уж, почти всемогущая мастресса, – с сомнением оглядывая ее, сообщил он.

Кейн просунула руки в рукава, на манер муфты, и только тогда почувствовала, что начинает отогреваться.

– Спасибо, – сказала она, не пытаясь вернуть контроль над спиритом и просто наслаждаясь теплом. – Я постараюсь создать греющий медиатор и верну куртку.

Наверное, отвлекаться на медиатор – а на его создание ушло бы не менее трех-четырех часов, да и согревающую схему Кейн едва себе представляла – в их положении было глупостью, но другого выхода она не видела.

– Забудь, – отмахнулся Механик. – Скоро еще потеплеет.

Он остался в свитере и свободных штанах со множеством карманов – такие часто носили работники доков или ремонтники в мастерских – и, кажется, совсем не мерз.

– Я вам нужна, – сказала Кейн, когда немного отогрелась. – Без меня вы не сможете подняться над Грандвейв.

– А ты без меня сдохнешь за первым же поворотом, – спокойно отозвался он. – И что? Сравним, у кого длиннее? Или решим, что делать?

Пока длился выброс, Кейн уже думала о том, как поступит, если «Сильверны» не окажется в пределах видимости.

Она была уверена, что Эрика выжила, и, скорее всего, выжил и Атрес, но вряд ли они стали бы спускаться вниз и прочесывать руины в поисках Кейн. Учитывая масштабы выброса, выкинуть ее могло куда угодно. Скорее всего, они направились бы к ближайшему узлу Земли, понимая, что Кейн пойдет туда же.

Атрес не умел сдаваться или отступать. Пока оставался хотя бы ничтожный шанс на успех, он продолжал идти вперед.

Эрике попасть к узлу тоже было выгодно. Даже с ее силой, она не смогла бы подняться над Грандвейв так просто, для этого ей требовалось цепляться Миражом за другие летающие в воздухе фрагменты. Ей нужен был восходящий поток, желательно стабильный. Вроде узла.

Теоретически это было возможным, хотя Кейн и не верила раньше, что кто-то может оперировать такими объемами спирита за раз.

Иногда ей было интересно, как это – быть такой, как Эрика? Понимать и чувствовать спирит настолько глубоко и полно, что управлять им было бы естественно – словно дышать. Кейн не заблуждалась на свой счет. Она не была слабой мастрессой, но никто никогда не назвал бы ее выдающейся. Все, что у нее было, она заработала долгим трудом, гордилась своими достижениями, потому что точно знала – они были ее и только ее. За ними не стояло ни предрасположенности к спириту, ни гениальности. Но иногда, когда среди ее учеников и учениц появлялся кто-то по-настоящему талантливый, Кейн не могла отделаться от мысли, что есть и другие люди. Люди, рожденные специально, чтобы чувствовать спирит, жить им и жить в нем.

Эрика была лучшей из них. Самой талантливой.

И почему-то именно она так и не освоила нулевой архетип.

Наверное, случись иначе, Эрика стала бы почти всемогущей. И, возможно, в этом и крылся парадокс. Возможно, мир, судьба или же иная высшая сила делали все, чтобы этого не допустить.

А может быть, думать об этом было глупо, потому что жизнь уже сложилась так, как сложилась. И спирит не сделал счастливой ни Эрику, ни Кейн, ни даже Реннара, несмотря на всю разницу в их способностях и силах.

– Я нужна вам, а вы мне, – сказала Кейн Джеку. – Если вы поможете мне найти точку расщепления, я смогу поднять нас обоих над Грандвейв.

На самом деле для нее было неважно, где пытаться пробиться сквозь Сонм. Узел сделал бы ее сильнее, но попытаться она могла хоть сейчас. Ей просто нужно было найти Атреса, и больше всего шансов было, что он отправился бы к точке расщепления.

– А сама не найдешь? – Джек зажмурился, словно смакуя слова. – Не найдешь. Ты не настолько хорошо слышишь.

В этом он был прав, Кейн чувствовала схему Земли, могла проследить ее, но не настолько хорошо, чтобы определить ближайший узел.

– Если мы отправимся вместе, – ответила она, – это не должно вас радовать.

– Ладно, я тебя провожу. Я с самого начала должен был это делать. Вот только ты уже не на корабле, до ближайшего узла здесь пару дней пути пешком. Да и это время я бы округлил до недели в честь твоего платья.

– Насколько опаснее идти пешком, чем лететь в аварийной шлюпке? – невозмутимо спросила у него Кейн, игнорируя слова про платье.

Джек снова усмехнулся, словно вопрос был совершенно идиотским. С другой стороны, Кейн и так это знала.

Путешествие под Грандвейв было опасным даже на корабле вроде «Сильверны».

– А сама не догадаешься?

– Нужно найти какой-нибудь небесный транспорт. Шлюпку или экипаж. Что угодно.

Механик фыркнул от смеха:

– Хотел бы я на это посмотреть. Вот что-что, а работающую шлюпку мы в Городе будем искать подольше узла Земли. Здесь нет транспортных салонов, как в Цитадели.

– Я ничего не говорила о работающей шлюпке, – поправила его Кейн. – Если мы найдем хотя бы пригодную основу, я смогу починить ее схему.

* * *

Даже споткнувшись, Дейн был уверен, что все равно успеет нагнать капитана Атреса. Тот был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но спирит, клубившийся вокруг госпожи Эрики вспыхнул, и показалось, что мир перед глазами взорвался. Что-то ударило Дейна в грудь, обожгло болью, и он потерял сознание, думая только о том, что подвел всех.

В самый последний момент, уже падая, он успел подумать, как глупо все закончилось.

Он пришел в себя на кровати, в каюте, которую ни разу не видел раньше. Стены были деревянными – большая редкость на корабле, в иллюминаторе за тонкой границей стекла проплыла в сумраке Древнего Города небольшая светящаяся схема.

Дейн бездумно проследил за ней глазами и с трудом сглотнул. Очень хотелось пить.

Падре Реннар сидел в кресле возле письменного стола в углу, и небольшой спирит-светильник почти превращал его профиль в черный силуэт.

– Где капитан Атрес? – спросил его Дейн, стараясь, чтобы голос звучал строго и уверенно. Капитан спросил бы именно так.

– Это мне неизвестно, – невозмутимо отозвался Реннар, словно с самого начала ждал этого вопроса, и подал ему стакан воды. – И, говоря откровенно, не слишком интересует. Единственная, кто имеет значение – мастресса Анна Кейн.

– У вас нет никакого права – определять ценность человеческой жизни.

Дейн не собирался ни делать вид, что относится к нему положительно, ни брать из его рук воду.

– У меня есть возможность это делать, сын мой. Например, я спас вашу жизнь. Если бы не я, вы были бы мертвы, – мягко сообщил священник, и Дейн автоматически потянулся к ране у себя на груди, только чтобы ощутить под пальцами неровный тонкий шрам – униформа была разорвана. – Пейте, это не отрава.

– Вы сделали это не просто так, – парировал Дейн, тем не менее, принимая воду. – Это тоже часть вашего плана. Вы хотите использовать меня, но я вам не позволю. Я лучше умру, чем дам вам причинить вред капитану Атресу и его друзьям.

Реннар улыбнулся, словно услышал нечто очень забавное:

– Ваш максимализм почти… освежает. Я давно не сталкивался с подобной наивностью, – потом он посмотрел на Дейна в упор. – Мне нет дела ни до вашего капитана, ни до девочки с Миражом, которая устроила выброс, сын мой. Однако я полагаю, что им есть дело до вас, а Анне Кейн есть дело до них. Вы сами просто разменная карта в очень важной игре.

Реннар уже доказал, что полностью владеет ситуацией, но для Дейна это не имело значения. Капитан Атрес научил его никогда не поддакивать подонкам:

– Ваши планы не стоят человеческих жизней.

– Максимализм и идеализм одновременно, – Реннар снова улыбнулся. – Действительно редкое сочетание в этом веке. Знаете, как я спас вас? Я пожертвовал вам жизнь, которую когда-то подарили мне. Так что боюсь, вы опоздали, юноша. Чтобы вы могли жить, умер другой человек.

То, о чем он говорил, было абсолютно отвратительным и абсолютно невероятным, и Дейн даже не знал, как ему ответить:

– Думаете, я поверю вам?

– А вы думаете, я лгу? После того, что вы видели?

– Даже если это правда, вы не имели права передавать мне чужую жизнь.

– Мне подарили ее, и я распорядился ею так, как счел нужным, – Реннар продолжал улыбаться, но теперь в его взгляде появилась жесткость, которой не было раньше – молчаливое предупреждение.

Дейн отказывался его бояться:

– У вас не было права распоряжаться моей жизнью, – отпарировал он.

– На тот момент, можно сказать, у вас уже не было жизни, – отозвался Реннар, словно ставил этой фразой шах и мат.

– Я был мертв?

Даже сами слова про переданную жизнь были невероятны, но воскрешение просто не укладывалось у Дейна в голове. Даже сам разговор был настолько нелеп и абсурден, что казался сном. Бредом умирающего сознания. Дейн не знал, что будет делать, если услышит «да».

– Нет, – ответил ему Реннар. – Жертва – могущественный архетип, но даже она не способна возвращать мертвых к жизни. Вы были, скажем так, на самой границе. Это ли не чудесное спасение?

– Если оно означает беду для близких мне людей, я предпочел бы умереть.

– Тогда хорошо, что вы не выбираете, – Реннар чуть склонил голову набок, изучая его, словно занятное насекомое, и Дейн пожалел, что не может его ударить. – Я могу понять вашу верность капитану Атресу, но вы уверены, что готовы умереть за Анну Кейн?

Этот человек видел Дейна насквозь, и было стыдно за ту недостойную, трусливую часть, которая нашептывала, что Анна Кейн действительно не заслуживала подобной верности, она была для него чужой.

– Попытайся я спасти свою жизнь, я проявил бы трусость. Чтобы не жить трусом, я готов умереть в любой момент, – уверенно ответил ему Дейн, заставляя утихнуть предательский голос внутри. Дело было не в Анне Кейн, а в выборе самого Дейна.

– Как я и говорил, впечатляющий идеализм, и очень забавный. Что вы сделаете теперь? Броситесь доказывать свою правоту кулаками? Я бы не советовал. Команда «Алой девы» может неправильно вас понять. И согласитесь, глупо покончить с собой теперь, когда вы только что чудом спаслись.

– Я не собираюсь кончать с собой, – резко оборвал его Дейн.

– Разумеется, ведь вы нужны своему капитану, сын мой. Умереть сейчас было бы настоящим предательством.

Дейн хотел огрызнуться, сказать, что Реннар ничего не понимал – ни в его мотивах, ни в его отношении к капитану Атресу, но он промолчал, не желая продолжать этот разговор.

– Тем лучше, – после непродолжительного молчания заметил Реннар. – Вас, сын мой, эта история выбросила за кулисы. И на данном этапе вы ничего не способны изменить. От вас ничего не зависит.

– От вас тоже, – отпарировал Дейн. – Вы не знаете ни где госпожа Анна, ни куда исчез капитан.

Реннар снова улыбнулся:

– Верно, я не знаю, где они, но я знаю, куда они придут. Как говорится, сын мой, линии спирита сходятся в узле.

* * *

Главной опасностью Города оказались совсем не гибриды и не фантомы. Схема Земли была намного опаснее.

Кейн привыкла слышать спирит как музыку – далекие и нездешние Песни, которые сплетались друг с другом, или же наоборот перебивали иные звуки, порождали гармонию или какофонию. Осколки звучали прерывисто, как старые заезженные пластинки, в музыку которых вплетался шум и провалы тишины.

Одни схемы были сложнее других, какие-то звучали чище, какие-то больше ей нравились, но раньше Кейн ни разу не сталкивалась ни с чем похожим на схему Земли.

Та была огромна, почти как архетип, и она звала, постоянно заставляя прислушиваться к себе. В ее мелодию хотелось погрузиться, окунуться с головой, как в воду, и вдохнуть поглубже, и это заставляло задаваться вопросом: может быть, дело в этом? Может быть, мастрессы, которых Реннар загнал в свою схему, просто поддались этому зову? Захотели узнать, как это: стать частью этого звучания, позволить мелодии течь вместо крови.

Думать об этом было страшно и на каком-то извращенном уровне почти приятно.

Наверное, это было бы очень просто – отпустить все, что держало ее в мире, всю бессмысленную суету Университета, вечера за чашкой чая и проверкой домашних работ, усталость от одних и тех же лиц и все мелкие неприятности жизни. Просто отпустить и стать частью чего-то огромного, прекрасного, частью первозданной силы. Окунуться в сердце целой планеты.

Кейн не позволяла себе задумываться: а что если..?

Она использовала защитную схему, но та была слабой, едва стабильной. Кейн старалась держать Точку Смещения как можно дальше от себя, так спирит звучал глуше, вызывал меньше желания прислушаться.

Это требовало концентрации, и Кейн шла следом за Джеком почти автоматически.

Тот почти все время молчал и иногда останавливался, прислушиваясь.

Он делал это походя, будто в обычном городе, и, должно быть, его схема Земли ни капли не впечатляла. С другой стороны, скорее всего, схематики воспринимали архетипы иначе.

Сначала Джек повел их по довольно широкой, хоть и усыпанной обломками зданий улице, сквозь сплошную пелену спирит-осколков, осторожно расчищая себе в них путь, потом свернул в захламленную подворотню. Постепенно фрагменты схем всплывали наверх, ближе к Грандвейв, и внизу становилось чище, заметно теплее.

Проулок был узкий, темные шпили Города нависали над ним, как стены колодца, и рваным прямоугольником наверху тускло светил Сонм. Камни больно впивались в ладони, Кейн постоянно оскальзывала и цеплялась юбкой, подгоняя себя, чтобы не отставать.

Они поднялись по обломкам наверх, и Кейн увидела пролом в стене здания метрах в пяти у них над головой.

– Вы хотите забраться туда? – спросила она, видя, как Джек оценивающе разглядывает отверстие.

– Это самое высокое здание в окрестностях. Если поднимемся, будет проще определить куда идти.

– Я думала, вы уже знаете, куда идти.

– Не умничай, – Джек бросил на нее недовольный взгляд и пояснил. – Я чувствую спирит, как и ты, только лучше. Никаких крестиков «здесь валяется неисправная лодка» на моей карте нет.

Он снова посмотрел на пролом и протянул Кейн руку:

– Иди сюда, попробую нас поднять.

Кейн мимоходом отметила, что он не попросил ее это сделать, словно понимал, что ей не хотелось использовать спирит слишком часто.

Кейн вложила пальцы в протянутую ладонь и подошла ближе. Взгляд тут же уперся в его горло. Джек был выше Кейн почти на голову, хотя это, разумеется, не имело никакого значения.

Она сама обхватила его руками за талию, чтобы подниматься было удобнее, и он напрягся на секунду:

– Будешь щекотать, сброшу тебя вниз, поняла?

– Это не приходило мне в голову.

– Это была шутка, – мрачно отозвался он, прижимая ее к себе в ответ.

– Ситуация почти убила мое чувство юмора, – ответила ему Кейн.

Странно, но рядом с ним, несмотря ни на что, было легко чувствовать себя почти в безопасности. Наверное, потому что со стороны он казался абсолютно уверенным в себе, спокойным.

– Значит, такое слабое было чувство юмора.

Джек поднял руку из спирита, и нити из его пальцев потянулись вверх, к пролому, уцепились за край.

Они начали медленно подниматься, наверное, так было проще контролировать спирит. Тот был материальным, и все же для того, чтобы выдерживать вес двух взрослых человек требовалась изрядная концентрация.

– Щит далеко не убирай, – сдавлено посоветовал Джек, когда пролом оказался близко.

– Там что-то есть? – тихо спросила у него Кейн, не пытаясь прислушаться сама. Схематики все равно чувствовали схемы лучше, и Джек, в отличие от Кейн, мог различить гибриды.

– Не знаю еще. Хорошо, если там есть пол. Если нет, вернемся и попробуем еще какое-нибудь высокое здание.

– Вы не сможете поднять нас по стенам?

– Думаешь, это легко? Сама попробуй, если такая умная. Пока от тебя вообще никакой пользы.

– Я могу дать вам куртку, – в конце концов, уже стало достаточно тепло, чтобы не замерзнуть без нее.

– Тоже мне, аттракцион невиданной щедрости, – тихо фыркнул он. – Приготовься лучше. Там внутри может быть что угодно.

«Я думала, вы почувствуете», – хотела сказать ему Кейн, а потом они оказались в проеме, и Джек замер, балансируя на стене. Кейн цеплялась за него и старалась не смотреть вниз, хотя до кучи обломков в подворотне было сравнительно недалеко.

Пол в здании был – ненадежный, кое-где обвалившийся и весь усыпанный обломками стен и потолка. Уцелела даже лестница в дальнем конце помещения, по крайней мере, насколько Кейн могла судить.

Спирит-осколков в здании, как ни странно, почти не было, должно быть, оно или располагалось удачнее, чем то, в котором прятались от выброса Кейн и Джек, или же его стены просто лучше защищали.

– Здесь тихо, – шепотом сказала она, почему-то опасаясь повышать голос.

– Обычно после этих слов всегда случается какая-нибудь хрень.

– Я могу покричать, если вам от этого станет легче, – в Древнем Городе ей почему-то хотелось вести себя как можно незаметнее, хотя замечать ее было некому – вокруг не было людей. Только схемы, спирит-осколки и фантомы тех, в кого проросла схема Земли.

– Красивая ты баба, – ответил ей Механик тоже шепотом. – Но с кляпом была бы краше.

Он медлил, не пытаясь спуститься на пол и все еще прижимая Кейн к себе, и от этого было немного неловко.

Скорее всего, Джек пытался понять, сколько схем в здании и насколько они опасны, или решал, что делать дальше, или же опасался, что что-нибудь может случиться. Обращать внимание на то, как он при этом не убирал руки, было просто нелепо.

Кейн это злило – не то, что Джек так делал, а то, что она сама все время об этом думала.

Как ребенок, право слово.

– Мы пойдем дальше? – в полу кое-где зияли провалы, словно чьи-то огромные кулаки пробили его насквозь, но в целом здание выглядело не так уж плохо.

– Хочешь рискнуть?

– Мне казалось, на улицах мы тоже рискуем.

– Казалось ей, – недовольно отозвался он и отпустил. Продолжая держаться за край пролома, Джек аккуратно встал на пол, словно пытался определить прочность. Потом отпустил руку и легко подпрыгнул на месте. – Нормально. Можно идти.

Кейн хотела сказать, что есть разница – вес одного человека или двух – но было бы глупо тратить время на споры. Тем более, что пол действительно оказался устойчивым.

Останавливаясь и стараясь выбирать безопасные участки, они дошли до лестницы и начали подниматься.

Каменные ступеньки были старыми, крошились под ногами, и Кейн непроизвольно цеплялась за стену, боясь упасть. Несколько раз Джек помогал, придерживал за плечо, но все остальное время он шел впереди.

Кейн все еще держала Точку Смещения поодаль и решала: пойти ли на риск, чтобы создать атакующую схему, или же довериться Джеку. Так или иначе, он знал Города. И он уже путешествовал по ним с мастрессами.

Лестница казалась бесконечной, хотя, наверное, не так уж и много этажей они прошли. Кейн видела полуразрушенные помещения, захламленные обломками и припорошенные серой пылью, будто пеплом, плавающие внутри спирит-осколки и ничего живого вокруг. Ни растений, ни мха, ни даже следов, что что-то живое было когда-то в этих стенах.

Кейн слышала, что под Грандвейв кое-где сохранились леса, возможно даже некоторые виды животных, но эта часть Города была совершенно мертвой, серой каменной скорлупой.

Чем выше они поднимались, тем чаще лестница обрывалась, и приходилось перебираться наверх с помощью спирита. Джек раз за разом переносил Кейн сам, не требуя, чтобы она создала летающую сферу.

Наконец они оказались на последнем из уцелевших этажей. Над ними пустой скорлупой метров на десять возвышался полуразрушенный остов здания. Сквозь ребра металлических перекрытий проглядывал Сонм.

На площадке они были не одни.

Полупрозрачная фигура из спирита – мужчина средних лет – стоял посреди обломков и смотрел прямо на Кейн.

В первую секунду она подумала, что это гибрид, и вдоль позвоночника прошелся холодок страха.

– Добрый день, вы здесь, чтобы купить медиатор? – спросил он, не пытаясь подойти к ним.

Джек молчал, смотрел на него, но не пытался ни бежать, ни использовать спирит.

Мужчина выглядел как человек – в старомодной одежде, с аккуратно причесанными волосами и, насколько могла судить Кейн, спирит его не интересовал. Он никак не реагировал на парящие над площадкой фрагменты схем.

– Наша компания производит лучшие осветительные медиаторы в Нео-Йорке.

Здание, в котором они оказались, совсем не походило на магазин, и Кейн не знала, что ответить.

Человек, который разговаривал с ней – не человек, фантом – был уже мертв. Это был просто спирит-слепок кого-то, кто жил задолго до рождения Кейн, в Городе, пока тот еще был цел.

Это даже не казалось жутким, скорее, было что-то очень безнадежное в этом фантоме, в самом факте его существования.

– Он безопасен, – сказала Кейн, хотя Джек и так это наверняка понимал. – Мы можем идти дальше.

– Этот – безопасен, – ответил ей тот и остался на месте, бросив короткий взгляд назад. – А вот тот, что на него прилетит – нет. Гибриды таких любят. Как он только прожил тут один так долго?

Кейн могла бы поправить его, напомнить, что спектр перед ними вовсе не был живым, и промолчала.

– Осветительный медиатор может полностью преобразить интерьер.

– Вы хотите вернуться? – спросила она.

– Я хочу стереть этого ублюдка, – ответил Джек, словно прикидывая, насколько сложно было бы это сделать. Кейн почувствовала невольную злость от того, как легко он это сказал, и ей пришлось напомнить себе, что фантом не был человеком, не был живым, даже если мог имитировать человека.

Просто спирит-феномен. Не более.

– Мне неприятно, когда меня так называют, – сказал он. – Вы здесь, чтобы купить медиатор?

Очень старый феномен.

– Наша компания производит лучшие осветительные медиаторы в Нео-Йорке.

Наверное, когда-то он был сложнее, мог реагировать почти как живой человек. Теперь от его реакций осталось совсем немного – короткий цикл из нескольких повторений:

– Осветительный медиатор может полностью преобразить интерьер.

Сложно было поверить, что со временем Джек превратился бы в нечто подобное.

Возможно, он и сам об этом думал.

– Давайте просто уйдем, – сказала Кейн, положив руку ему на плечо. – Чтобы рассеять фантом нужно много спирита. Неразумно так тратиться, пока мы не знаем, что будет впереди.

Он помолчал и потом все-таки кивнул:

– Заберемся наверх, здесь близко. Все равно спуститься можно быстро.

– Хорошо, – Кейн сжала руки у него на талии, показывая, что они могут подниматься дальше, и Джек зацепился нитями за уцелевшую балку у них над головой, подтягивая себя и Кейн выше.

– Вы здесь, чтобы купить медиатор? – спросил фантом им вслед. – Наша компания производит лучшие осветительные медиаторы в Нео-Йорке.

* * *

Алан Атрес никогда не считал, что стоит тратить время на панику, тем более, если что-то пошло не так. В его жизни сюрпризы редко бывали приятными, тем более, он не ждал ничего хорошего, после появления «Алой Девы» на горизонте.

Во время выброса ему повезло оказаться рядом с Хаузер, и щит из ее Миража защитил их обоих. Атрес чувствовал резонирующие между собой потоки и изменения спирита, и это мешало ориентироваться. Кейн и Дейна не было в пределах видимости, и оставалось только рассчитывать, что они выживут.

На верхних этажах покосившегося Городского здания, в котором Атрес и Хаузер пережидали, пока закончится выброс, было ветрено и пыльно. Испещренные пробоинами стены почти не спасали от спирит-зарядов, которые вылетали из выброса наверху, но Эрику это не волновало – э сквозь кокон Миража, которым она укрывала себя и Атреса, ничто не могло пробиться.

Она стояла на самом краю, там, где пол обрывался, и ветер трепал ее волосы.

Атресу было не очень важно, настоящий ли то ветер или нет. Визуальные эффекты никогда его не трогали. Значение имела только эффективность.

Он стоял позади Хаузер в нескольких шагах и разглядывал выброс. Ни «Алой девы», ни «Сильверны» не было видно, но в таких условиях корабли могло отнести довольно далеко.

Эрика тоже смотрела вперед:

– Э- Впечатляет, верно? Э- спросила она так, словно они любовались грозой на закрытой веранде. – У нас у всех столько гонору, мы считаем себя такими важными, а потом случается что-нибудь такое, и вот она перед нами во всей красе – настоящая сила.

– Сравнение неуместно, – ответил он, потому что вообще не видел в выбросе повода восхищаться силами архетипов. Только проблемы. – Это результат ваших действий и вашего личного гонора.

– О, вероятно, за это я точно останусь без ужина, – Хаузер рассмеялась и потерла ладони друг об друга. Должно быть, ей стало холодно. – Буду питаться одними воображаемыми бутербродами.

– Не передергивайте. Ваш ужин утерян вместе с кораблем.

– Отличный повод похудеть. Знаете, мы, женщины, постоянно худеем.

Атрес снял с себя форменный китель и накинул ей на плечи:

– Мне все равно.

Эрика преувеличенно удивленно вскинула брови. Ее ужимки раздражали:

– Правда? Даже, если я сейчас уберу нашу единственную защиту? Не сомневайтесь, я могу на это пойти. Я же безумна. А там, в небе, беснуется настоящее безумие. Подобное тянется к подобному, никогда не слышали?

– Я не ведусь на провокации, – разочаровал ее Атрес. – И запахните китель как следует, вам будет теплее.

– Какая удивительная забота. Еще немного, и я увижу в вас папочку.

– Я просто легко переношу холод, – это было правдой. С некоторых пор Атрес легко переносил практически все, что угодно – холод и боль в том числе.

Эрика рассмеялась снова, вплетая в звук миражи, и тот расслоился звоном разбитого стекла и падающих книг:

– Настоящий бесчувственный герой. Вас совсем не беспокоит, что случится с мастрессой Анной? Уверена, она выплакала бы все глаза, если бы узнала, что вам все равно.

– Анна Кейн не производит на меня впечатление истерички, и больше, чем она, меня волнует Дейн.

Думать о нем было тревожно и неприятно. Мальчишка не умел останавливаться на полпути и держаться подальше от опасности.

Атресу не нравился его идеализм и еще больше не нравилось думать, что Дейн мог умереть.

– Беспокоитесь о своем единственном поклоннике? Похвально, но у меня для вас плохие новости. Если мастресса Анна не успела его спасти, милый мальчик, скорее всего, мертв.

Эрике Хаузер не стоило пытаться задеть за больное, и Атрес прямо ей об этом сказал:

– Вы можете не провоцировать. Это бесполезно.

– Потому что вам все равно?

– Потому что я не показываю, если меня что-то задевает.

Хаузер ему не поверила:

– Как это… – она приложила палец к губам, словно задумалась, – … неправдоподобно.

С кончика пальца сорвалась черная капля, взлетела вверх и превратилась в дым.

– Вы можете не закрываться миражами, – сказал Атрес.

– Разве? – преувеличенно удивилась Эрика. – Девочке неприлично ходить с такими шрамами, как у меня.

– Кроме меня здесь никто не увидит. Уберите миражи.

– Может быть, они нужны мне?

– Тогда вы зря тратите силы, которые понадобятся для того, что вы задумали. Я не верю, что вы прилетели под Грандвейв просто, чтобы покончить с прошлым.

Хаузер с любопытством по-птичьи склонила голову:

– Правда? И зря, вы просто не представляете, каким бывает прошлое. Таким огромным и страшным, что Грандвейв по сравнению с ними кажется пленкой на чашке кофе. Или ряской, под которой не спят мертвецы.

Ее образы и ее метафоры никого не обманывали, но и продолжать спорить о них не имело смысла.

– С таким уровнем силы вы могли бы отправиться сюда сами, но что-то вас остановило, – пояснил очевидное Атрес. – Значит, вам нужны были другие люди рядом. Давайте не тратить время. Просто объясните, в чем дело.

Эрика замерла, удивленно распахнув глаза, словно не ожидала этого услышать – еще один спектакль, который никого не обманывал, а потом захлопала в ладоши и в стороны разлетелись черные мошки:

– Ну надо же. Вы хотите экономить время. Неужели наконец-то почувствовали, что оно заканчивается? Я знаю, как это бывает. Я видела, и поверьте, – она перестала улыбаться, и миражи стекли с ее лица, открывая ожоги. – Это не было красиво.

Вероятно, она ожидала, что он уцепится за провокацию и позволит сменить тему.

Ей не стоило так заблуждаться на его счет.

Атрес промолчал.

Хаузер истолковала это молчание правильно:

– Браво, это лучший ответ, который я получала. Может быть, даже достаточно хороший, чтобы заслужить минутку откровенности. Я даже не знаю, – она снова приложила палец к губам, сощурилась в притворной задумчивости. – Целая история только для вас. Не слишком ли щедро?

– Говорите.

– Ну хорошо, я расскажу вам сказку. Слушайте очень внимательно.

Где-то на пределе слышимости заиграла музыкальная шкатулка, и Атрес никак не прокомментировал ни звук, ни слова про сказку. Уводить разговор в сторону было не в его интересах.

– Знаете, как всегда начинаются сказки? – спросила Эрика. – «Жили-были». Итак, жили-были в Цитадели отец и дочь. Отец был циркачом, а дочь мечтала пойти по его стопам, и все было хорошо, пока он не заболел. Это была очень страшная и очень опасная болезнь, которая пожирала его изнутри и спасти от нее могла только волшебница из большого и красивого замка. Наша сказка не очень хорошая, и потому волшебница отказалась. А девочка решила сама научиться волшебству ради любимого папочки. Поверьте, она очень старалась, и у нее был талант. Никто не мог превзойти ее. Верите?

– Продолжайте.

– О, дальше будет намного интереснее. Под руку с большим талантом всегда ходит огромная гордыня. Девочка возомнила себя неуязвимой, провалилась на экзаменах и стала по-настоящему уродливой, разочарованной в жизни сукой, которая не может жить без миражей. Но знаете, чем она так и не стала? Слабой, – Хаузер повела ладонью в воздухе, оставляя красный след, как кровавую линию. – Мастресса или нет, но у меня есть сила. И неужели вы думаете, что я дала бы папе умереть, так ничего и не попытавшись исправить? Конечно, нет. Мы прилетели под Грандвейв, к точке расщепления, в Город, где мертвецы и тени. И знаете, ничего хорошего из этого не вышло.

Атрес мог себе это представить. Города едва ли можно было назвать безопасным местом, даже с таким уровнем силы, которым обладала Эрика.

К тому же, на поверхности очень большое влияние имела сама схема Земли.

– Вы не знаете, что это такое, оказаться здесь, слышать спирит, бесконечную, сладкую песню, которая зовет окунуться глубже. Тысячи дверей, за которыми скрыты тысячи миров, – она говорила и улыбалась. – Вот только кошмаров здесь тоже хватает. И один из главных я создала сама.

– Расщепление не сработало.

– А вы догадливы, настолько, что хочется вас чем-нибудь наградить. Хотите печеньку?

– Воображаемую? Нет.

– Очень в вашем стиле, – она рассмеялась, запрокинув голову к выбросу. – Оказалось, что Мираж действительно не способен никого спасти. Спирит или нет, но без нулевого архетипа схематики превращаются в призраков. Папа умер у меня на глазах, за считанные минуты, он смотрел на меня и говорил, что ему очень страшно. Вам тоже будет, поверьте. Все боятся смерти, а если и не смерти, то того, что следует за ней. Знаете, он превратился в фантома. И он был очень голоден.

Атрес ни разу не сталкивался с фантомами лично, но слышал про тех, которые поглощали другие схемы и прорастали в людей. Он мог представить себе, чем стал Вольфган Хаузер после неудачного расщепления.

Эрика продолжила, невидяще глядя перед собой, вероятно, заново переживая те события:

– Я сбежала. Конечно, сбежала. Я ведь не могла уничтожить его полностью, он же был совсем как живой передо мной. Совсем как мой папа. Он просто очень хотел меня съесть. Но, знаете, убежать от него оказалось намного проще, чем забыть. Смешно, правда? Это я во всем виновата, и именно мне он снится. Говорите, глупо возвращаться к прошлому? Значит, вы просто не знаете, каким оно бывает. Значит, вы просто не просыпались с криком, задыхаясь и не зная, куда от него убежать. Значит вы просто, – она рассмеялась снова, – никогда не сходили с ума.

В этом она была права. Атрес никогда не сходил с ума и никогда не жалел о прошлом. Он смотрел на мир со стороны схематика, и это ему грозила смерть. Он не оставлял за собой ни сожалений, ни людей, которые будут просыпаться с криками по ночам.

– Почему вы не вернулись под Грандвейв одна?

Хаузер пожала плечами:

– Потому что не могла. Из-за схемы Земли. Вам, наверное, сложно понять, но это песня, от которой невозможно отвернуться, тем более, если пришел к ней снова. Приди я в одиночку, я очень быстро превратилась бы на поверхности в овощ.

– Значит, – подытожил Атрес, – вам нужен проводник.

– Мне? – Эрика улыбнулась, и шрамы на ее щеке исказились. – Это вам нужен проводник. А мне просто по пути. И я просто могу спасти вас от голодного фантома, который ждет возле точки расщепления. В конце концов, это я его породила. Знаете, – она снова рассмеялась, – как говорится: «я породила, я и убью».

* * *

От последних этажей уцелели только железные перекрытия, которые со всех сторон продувались ветром, над ними, совсем невысоко, метрах в пяти-десяти колыхалась плотная пелена Сонма, которая все еще посверкивала отголосками выброса. Должно быть, еще несколько дней схемы могло лихорадить.

Джек цеплялся за покосившуюся балку, которая совсем не казалась надежной, а Кейн держалась за него. Город лежал перед ними как на ладони, и только некоторые участки были скрыты облаками спирита, плотными клубами схем.

Вдалеке плыл неровный темный шар, на котором стояла одинокая человеческая фигура. С такого расстояния не получалось рассмотреть подробнее.

– Это гибрид? – предположила Кейн.

– Ага, – Джек вглядывался в него, наверное, пытаясь понять, грозило ли это им чем-нибудь. Или гибрид просто пролетал мимо и не видел их. – Твари слишком хорошо чувствуют людей.

– Он может обнаружить нас с такого расстояния? – в это верилось с трудом, но проверять не хотелось.

– Понятия не имею. Ты у нас училка, а не я, – Джек осторожно перелез на другую металлическую балку, которая угрожающе скрипнула под его весом, Кейн последовала за ним, стараясь не смотреть вниз. Они были высоко, так высоко, что кружилась голова, и при мысли о падении слегка подташнивало.

Где-то на пределе слышимости схема Земли звала отпустить руки и погрузиться в нее целиком.

Кейн игнорировала ее голос.

– Эй, видишь, вон там? Похоже на корабль, – Джек указал в противоположную от гибрида сторону, и действительно, там, почти полностью скрытый в спирит-облаке, был виден нос корабля – старого, полуразрушенного.

– Он слишком крупный, если там не осталось хотя бы частей работающей схемы, я не смогу ее воссоздать, – разочаровала Кейн. – Мне просто не хватит сил.

– Никто и не просит тебя это делать. Ни черта, конечно, не видно, но это похоже на пассажирский корабль. А значит, внутри должны быть спасательные шлюпки.

– Думаете, это спасательный корабль здесь еще со времен Первой Катастрофы? – жутко было думать, что он так и застыл между шпилей, как бабочка на булавке.

– Не похож, кажется. Нос как у одного из «ВиндВингс». Пойдем, проверим?

В Цитадели ходило множество слухов об авариях на пассажирских дирижаблях, но с трудом верилось, что один из них был в Городе, совсем рядом.

Кейн представила, как корабль потерял управление и погрузился под Грандвейв, и ей стало не по себе.

Что произошло с пассажирами? Превратились ли они в фантомов или были поглощены гибридами?

На самом деле, ей совсем не хотелось знать.

Но с другой стороны, оставаться в Городе дольше необходимого ей не хотелось еще больше. Время играло против них с Джеком. В первую очередь потому, что внизу не было ни еды, ни воды.

– Давайте посмотрим поближе, – решилась она наконец, и Джек протянул ей руку. Он уже знакомым жестом прижал Кейн к себе, и она так же привычно обхватила его руками за шею.

Спускаться действительно оказалось быстрее, чем подниматься.

Глава 7

Они спустились по наружной части здания, ближе к обвалившемуся козырьку центрального входа. Разломанные потрескавшиеся ступени вели на небольшую площадь, в центре которой был неработающий фонтан. В нем безмолвными фигурами застыли потемневшие бронзовые скульптуры. Было в них что-то жуткое.

Спирит-осколков на площади почти не было, те, что оставались, висели в воздухе на уровне шестого-седьмого этажа зданий или поднимались еще выше, к Сонму. Если Кейн правильно определилась с направлением, чтобы попасть к кораблю, нужно было пересечь площадь и идти по одной из примыкающих к ней широких улиц вперед.

Джек наверняка запомнил дорогу лучше, но все же он не спешил, остановившись на ступенях.

Это немного нервировало и заставляло напрягаться от любого случайного шороха.

Кейн очень хотелось перенести Точку Смещения к себе поближе, и приходилось постоянно помнить, что это опасно.

Даже теперь, когда звучание спирита доносилось отголосками, очень хотелось погрузиться в схему Земли целиком. Погрузиться и больше ничего не бояться.

Красное яблоко лежало на бортике старого, почерневшего фонтана и притягивало к себе взгляд. Ничего не стоило бы протянуть руку и увидеть его в своей ладони.

– Мы пойдем по широкой улице? – спросила Кейн, когда молчание затянулось.

– Паршивый вариант, но мелкие улицы вроде почти все засыпаны, слишком долго будет идти, – ответил ей Джек, напряженно к чему-то прислушиваясь.

– Но узкие улицы лучше?

– Не все гибриды в них помещаются, сбежать проще.

Кейн представила гибрид, который не помещался на улице, и ей совсем не понравился этот образ:

– Чем быстрее мы пойдем, тем быстрее окажемся на месте. После выброса прошло не слишком много времени, если гибриды все еще наверху, надо этим воспользоваться.

– Если гибриды наверху, оттуда им открывается отличный обзор, – ответил Джек, и все же двинулся вперед, стараясь не отходить далеко от зданий. Кейн последовала за ним.

Ей было не по себе, покосившиеся шпили Города нависали сверху, полуразрушенные стены осыпались, и казалось, что в любой момент обломки полетят сверху. Она старалась держаться поближе к Джеку, но все равно отставала – платье мешалось, путалось в ногах, и Кейн уже не первый раз думала о том, чтобы оторвать подол.

На то, чтобы пересечь площадь, ушло минуты три, а потом Джек снова замер, вслушиваясь в спирит.

На таком расстоянии даже Кейн ее услышала – странную свистящую мелодию, в которой звуки словно бы цеплялись один за другой. Должно быть, для Джека она звучала очень громко, так что он морщился, пытаясь разобрать что-нибудь за ее пределами.

Спирит-аномалия, определенно очень сильная.

Достаточно сильная, чтобы вблизи нее можно было не бояться голоса Земли, и Кейн рискнула приблизить Точку Смещения, расслышать получше.

Как волной окатило навязчивым, словно бы намеренно искаженным звуком, и вдоль позвоночника прошелся холодок.

С подобным Кейн приходилось сталкиваться и раньше, всего один раз – в разрушенной лаборатории на одной из воздушных платформ. Это была аномалия, которая затягивала спирит в себя, сжимала его, пока он не достигал критической массы, а потом взрывалась.

Для Кейн, если бы та полностью отпустила Точку Смещения, аномалия стала бы безопасна, но она точно затянула бы Джека.

– Это воронка, – сказала Кейн. – Вы не сможете пройти сквозь нее.

– Я и не собирался, я же не идиот, – Джек посмотрел на нее в ответ, словно бы Кейн сказала ему невероятную глупость. – Но эта дрянь отпугивает любой спирит, там должно быть довольно чисто.

– Она отпугивает спирит не случайно, а именно потому, что она опасна, – Кейн с трудом верилось, что приходится объяснять настолько очевидные вещи, и что Джек мог так небрежно относиться к реальной угрозе.

– Умница, – ехидно похвалил он, откровенно издеваясь. Подобное отношение злило, и Кейн с трудом удержалась от того, чтобы ответить тем же. – Правильно сообразила. Вот только ты бы задумалась, если воронка отпугивает спирит, куда он девается.

В этом он был прав, Кейн не подумала.

– Вы поэтому подошли сюда? – в конце концов, он наверняка слышал аномалию еще с другого конца площади, возможно даже раньше. – Потому что считаете риск оправданным?

– А что? Боишься за меня? – Джек подмигнул так, словно все это было каким-то вариантом флирта с ее стороны. А не реальной проблемой того, как выжить в Городе.

– Я не переживу такую потерю, – невозмутимо ответила она. – Вполне возможно, в буквальном смысле.

– Да уж, я бы посмотрел, как ты будешь паниковать, если со мной что-нибудь случиться.

– Недолго, – разочаровала его Кейн, хотя ее злило такое отношение. Желание доказать Джеку, что она не из тех, кто стал бы паниковать, было абсолютно нелогичным, но все же оно было. – И вы не увидите, как я паникую, если попадете в воронку. Просто не успеете.

Джек фыркнул так, словно она сказала нечто очень забавное:

– Ты всерьез думаешь, что я полезу прямиком в нее? Я знаю способ перебраться сверху. Эта штука мощная, но она уходит вглубь, а не вширь. Подняться на высоту в пару этажей над ней, и все будет порядке.

– Если вы не ошиблись в оценке.

– А если я ошибся, то что? – он посмотрел на нее, как мог бы взрослый смотреть на ребенка. – Мы пойдем по безопасному пути? Думаешь, он здесь есть? Привыкай. В Городе нельзя выбрать хороший вариант, только лучший из возможных.

В этом Джек, безусловно, был прав, и все же Кейн не нравилось с ним соглашаться. Тратить время на споры ей не нравилось тоже:

– Предположим, вы правы. Как мы поднимемся над воронкой? По зданию?

Он пожал плечами:

– Ну да, по крайней мере, по зданиям мы ползать точно умеем. Проверенные варианты – самые лучшие, никогда не слышала? Заодно и посмотрим твое платье в деле. Похоже, для городского альпинизма самое оно.

* * *

Чем ближе они подходили, тем громче становилась аномалия, и Кейн снова отдалила немного Точку Смещения, чтобы звук спирита не резал слух. Сама воронка находилась в центре улицы, метрах в двадцати была видна невооруженным взглядом – плотный, чернильно-черный шар спирита – она висела полуметре от земли. Даже с такого расстояния Кейн ощущала тягу, легкое щекотное поле, которое обволакивало их с Джеком и покалывало кожу.

– Еще не поздно уйти.

– И что дальше? Тащиться по захламленным соседним улицам? – с сомнением поинтересовался он. – Не пойдет. Переберемся здесь.

Здания в том месте были расположены неудачно, но по ним все еще можно было подняться и избежать аномалии.

– Если вам так нравится носить меня на руках, – она подошла к Джеку вплотную, положила руки ему на плечи, немного поколебавшись. – Я не удивилась бы, если бы вам просто нравилось лазить.

– Мне нравится лазить по дыркам, – он прижал ее к себе крепче, опустил голову и усмехнулся, словно имел ввиду совсем не то, что сказал.

Кейн понятия не имела, что именно, могла только предполагать:

– Вы имеете ввиду пещеры?

Джек напрягся, усмешка у него стала почти смущенной:

– Пещерки, ага.

– Если я должна понять какой-то намек, то вы стараетесь напрасно. Я просто равнодушна к спелеологии, – разочаровала его Кейн.

– Ладно, забыли, – Джек снова прижал ее к себе, и они начали подниматься.

Только два этажа спустя она поняла, о чем шла речь:

– Вы говорили про секс, верно?

Джек промахнулся вместо трещины в стене, и они едва не свалились. Кейн судорожно вдохнула и уцепилась ему за шею.

– Нашла время, – сдавлено сказал он, когда стало ясно, что они все-таки не падают.

– Я просто плохо понимаю такие намеки, – Кейн постаралась немного ослабить хватку, чтобы не задушить его.

– Обращайся, птичка, могу научить.

Они поднимались еще медленнее, чем в прошлый раз, и Кейн давила в себе желание спросить что-нибудь, просто чтобы отвлечься от страха высоты и мыслей о воронке. Точку расщепления Кейн оставила на самой границе восприятия, но даже так звук аномалии становился все отчетливее. Должно быть, притяжение воронки тяжело давалось Джеку, несколько раз нити из его руки соскальзывали, тянулись вниз, и было видно, сколько ему приходилось прилагать усилий, чтобы управлять спиритом.

Оставалось только надеяться, что это не станет проблемой наверху, там, где они попытаются пройти над аномалией.

Кейн задрала голову, здание над ними уходило вверх бесконечным покореженным остовом, абсолютно безжизненное и пустое.

Лишенное даже призраков, и от того вдвойне жуткое.

Единственным реальным звуком, вплетавшимся в звучание спирита, был звук дыхания, тяжелого и загнанного.

– Мы можем передохнуть на середине пути, – предложила Кейн.

Джек потянулся вверх и уцепился повыше, подтянулся:

– Нет.

Он явно берег и дыхание, и силы, и поэтому не стал ничего объяснять.

Если бы Кейн могла, она постаралась бы помочь, может быть, даже поднялась самостоятельно, но это было невозможно, разве что с помощью спирита, использовать который было опасно.

При взгляде вниз кружилась голова и перехватывало дыхание. Понемногу земля отдалялась, ветер хлопал подолом платья, и звук воронки казался тише.

Так было, пока они не достигли верхней части здания. Джек уцепился за покосившийся карниз, опоясывающий стену, подтянулся и кое-как устроился с Кейн на самом краю.

– Думал, сдохну, пока доползем, – он утер пот со лба человеческой рукой. Пальцы дрожали от напряжения. – Я бы сейчас убил за стакан воды.

– Дальше будет легче, – предположила Кейн, хотя не слишком надеялась на это.

– И не мечтай. Легче уже не будет. Скоро пойдем прямо над этой штукой, – он кивнул вниз, на воронку, – и начнет тянуть уже всерьез. Меня и сейчас уже сильно тянет. Тебя?

– Если я полностью отпущу архетип, аномалия на меня не подействует, – ответила Кейн и попыталась осторожно согнуть и разогнуть руки. Те слушались плохо. – Думайте в первую очередь о себе. Вы в большей опасности.

Он фыркнул и посмотрел на нее с изрядной долей снисходительности:

– Благородство мастрессы? Вот уж на что я никогда не куплюсь.

– Тогда считайте, что я что-то задумала, – не стала спорить она.

– Я скорее поверю, что ты боишься остаться в Городе одна.

В этом он был прав.

Они задержались ненадолго, потом Джек осторожно поднялся, цепляясь пальцами спирит-руки за стену и помог подняться Кейн. Они пошли вперед по карнизу.

Было скользко, очень страшно, и сердце Кейн колотилось где-то в горле. Она представляла, как срывается, как летит, слыша свист ветра в ушах, как пытается развернуть защитную схему, но ту утягивает в воронку, а земля все ближе.

Джек пробирался вперед осторожно, просчитывая каждый крохотный шаг и не глядя вниз.

Звук воронки снова начал нарастать, бился в уши, хотя Кейн и так держала точку расщепления на самой границе видимости. Тяга все равно ощущалась, как плотная воздушная подушка.

Наверное, если воронка была такой мощной, то уже находилась на границе своей критической массы, должна была скоро взорваться.

От этой мысли тоже становилось неуютно.

Хорошо, что вокруг не было спирита.

Они дошли до самого края карниза. Внизу, как раз между двух зданий, чернела аномалия. Со стороны она казалась маленькой, совершенно незначительной.

Джек тяжело дышал и все время бросал взгляд вниз, словно его тянуло туда, как магнитом.

– Вы сможете идти дальше? – спросила Кейн, стараясь говорить как можно спокойнее, не поддаваться страху и мыслям о том, что делать, если Джек ответит «нет».

О том, смогут ли они вернуться.

Он кивнул, быстро утер лицо рукавом и кивнул снова:

– Нужно перебираться, – Джек ответил глухо, очень тихо, и Кейн просто видела, что он на пределе.

«Это была опасная затея, очень опасная затея, – хотелось сказать ей. – Абсолютная глупость. О чем вы вообще думали?»

Естественно, она не стала этого делать.

Тратить силы на споры было еще глупее, чем соглашаться лезть над воронкой.

– Вы сумеете нас перенести? Или хотите, чтобы я помогла?

Ей действительно не хотелось использовать спирит, даже если речь шла о самой малости, но от этого могли зависеть их жизни.

– Подстрахуй, – он снова отер лицо, словно забыл, что делал это буквально несколько секунд назад, и добавил:

– А еще лучше – подними нас.

– Это слишком опасно, если мне не хватит контроля, нас затянет в воронку.

– Знаешь, что на самом деле опасно? Если мы сейчас просто рухнем, вот что, – он обернулся к ней. Его глаза казались очень светлыми, почти белыми.

Алое яблоко удобно легло Кейн в руку, и звуки спирита хлынули лавиной – грохотом, какофонией, жерновами, перемалывавшими все вокруг в труху. Мираж кипел под этими звуками и под карнизом, на котором Кейн стояла – в каждой частичке камня, и тоже тянулся в воронку.

Кейн на секунду представила огромный сияющий поток, который лентой хлынул бы вниз, к черной точке аномалии, себя как дверь для этого потока, и усилием воли не позволила миражу пролиться. Вниз сорвалась всего одна капля.

Воронка загудела, оживая, жадно проглотила эту единственную каплю, и показалось, что тяга стала еще сильнее.

Рядом застонал Джек, словно от боли.

Этот звук – единственный отчетливый и реальный звук – заставил Кейн немного прийти в себя. Им нужно было выбраться.

Плести схему при такой тяге оказалось сложно, сложнее, чем когда бы то ни было – линии искажались, норовили перекрутиться, и приходилось подправлять их раз за разом.

Сфера получилась неровная, неустойчивая, очень маленькая. Они с Джеком едва помещались в ней вдвоем, и заставить ее подниматься было очень трудно.

Спирит тянуло вниз, в воронку, и Кейн приходилось вливать в схему нулевой архетип потоком, на пределе своих возможностей.

Ей казалось, что у нее вот-вот взорвется голова.

Звучание Джека – тихая, незамысловатая спирит-мелодия – терялось в окружающей какофонии.

Еще немного, уговаривала себя Кейн, еще чуть-чуть.

Нулевой архетип тек сквозь нее, выбеливая, выхолащивая мир вокруг, и нужно было изо всех сил цепляться за точку смещения.

Та менялась, красное яблоко становилось золотым, обрастало шестеренками, раскрывалось, как механическая игрушка, как часовой механизм, и Мираж изменялся вместе с ним.

Становился чем-то большим, чем-то еще.

Как его называл Реннар?

Идея?

Фантазия?

Он был почти таким же, как прежде, и неуловимо другим, заставлял каждую клетку тела гудеть, словно внутри проскакивали по сосудам крохотные искры.

Воронка тянула вниз, как огромная голодная пасть. Снаружи, если смотреть на нее глазами, она выглядела как небольшая черная сфера, но в мире спирита аномалия расстилалась безбрежным морем, масляно блестящим нефтяным пятном, готовым поглотить все вокруг.

В какой-то момент Кейн поняла, что слышит в его нарастающем звуке гармонию.

«Мы падаем», – подумала она.

««Мы все-таки падаем».

Стена здания скользила за пределами летающей сферы вверх, этаж за этажом.

Кейн пыталась взять свой спирит под контроль и понимала, что не сможет.

Воронка была ближе.

Боль обожгла руку выше локтя, горячая, огненная, и едва не заставила Кейн потерять точку смещения из виду.

Сфера пошла рябью, зло загудела воронка внизу, словно резонируя с архетипом.

Кейн смотрела в лицо Джека, губы у того шевелились, но слов не было слышно, казалось, что их уносил ветер.

Спирит-нити тянулись от руки Джека к ее руке, впивались под кожу тонкими раскаленными струнами, смешивались с нулевым архетипом внутри Кейн.

«Мы не поднимемся, – почему-то совершенно отчетливо подумала она. – Мы не сможем».

«Нас пожрет вместе. Вас и меня».

Воронка внизу была очень, очень жадной. Под ее поверхностью кипел спирит, готовый взорваться, выплеснуться наружу.

Кейн не знала, переживут ли они с Джеком, если это случится.

Смогут ли?

У нее не было времени раздумывать.

Поток спирита потек сквозь нее в воронку, как могла бы хлынуть река сквозь дыру в плотине, разламывая, размывая все на своем пути.

Воронка тянула его к себе, еще и еще.

Это не было похоже на то, как Кейн вливала архетип в заряды или просто создавала схему. Невозможно было ни контролировать тягу, ни перекрыть поток, только держаться и стараться не разбиться на осколки.

Что-то кричал Джек. Слов было не разобрать, только интонацию.

«Это все из-за вас. Из-за вас это все так глупо».

Воронка пожирала спирит и Кейн вместе с ним.

Хотелось бы ей знать, сколько осталось этажей.

Поток постороннего спирита, который вмешался в ее, был поначалу почти неощутим, он был едва слышим, незначителен, и все же он отрезвлял. Заставил Кейн вынырнуть из круговерти архетипов, увидеть белую полосу Грандвейв сквозь дыры в летающей сфере – откуда они? Неужели воронка так их изъела?

Или это Кейн потеряла контроль?

Аномалия приближалась.

Когда же ты уже…

…взорвешься.

Снизу полыхнуло белым, волной раскаленного, заряженного спирита.

Кейн была уверена, что их снесет, зажмурилась, понимая, что все уже кончено.

Она ждала удара и черноты.

Спирит гудел, выл вокруг, но не причинял боли.

Лицо Джека в его свете казалось мертвенно белым, глаза были совершенно прозрачными, жуткими. Губы кривились от напряжения.

Спирит – нити обвивали сферу как кокон, защищали от взрыва.

Секунду, две, три, а потом все закончилось и стало тихо.

Джек обмяк и потерял сознание.

Кейн едва успела прижать его к себе и создать щит.

* * *

На улице было тихо, разлетевшиеся в стороны спирит-сгустки потрескивали, и сквозь это просачивалась песнь Земли. Тихо, тише и как будто дальше, чем Кейн боялась ее услышать.

Яблоко – красно-золотое, покрытое шестеренками, как броней, лежало на расстоянии вытянутой руки, и Кейн никак не могла убрать его дальше. Точка смещения больше ей не подчинялась.

Джек лежал у Кейн на руках, казался мертвенно-бледным, дышал сбивчиво и беспокойно, как будто ему снился кошмар. По его спирит-руке проскакивали странные серебристые искры. Над бровью был порез, совсем неглубокий, но он все кровоточил, и Кейн стирала кровь рукавом, не зная, что еще ей делать.

Это помогало отогнать панику.

Под поверхностью земли, под оболочкой каждого предмета тек архетип, не Мираж, к которому она привыкла – какой-то другой, похожий и все равно неуловимо чуждый архетип, с которым Кейн никогда раньше не сталкивалась. Он был сильнее, невыразимо глубже и могущественнее Миража, и Кейн совершенно отчетливо понимала, что существовать он почему-то мог только под Грандвейв, на Земле.

Джек пошевелился, закашлялся, но так и не пришел в себя.

Над головой у них сгущались осколки схем, и Кейн знала, что вскоре их станет намного больше – так часто бывало, что после взрыва воронок образовывался обратный феномен и схемы, которые раньше отпугивала аномалия, слетались снова.

Учитывая, что речь шла о Грандвейв, вскоре появиться могли и гибриды.

Нужно было уходить как можно скорее, но Джек все еще оставался без сознания, и Кейн даже не знала, насколько сильно он пострадал, мог ли передвигаться, или даже можно ли было его перемещать.

Пробраться над аномалией было очень, очень плохой идеей. Абсолютно дурацкой, Кейн даже не верилось, что она согласилась.

Она попробовала позвать Джека, даже рискнула потрясти, но он не реагировал. Нужно было найти убежище поскорее, и она использовала спирит – на сей раз это далось ей тяжело, сказывалось истощение.

Ей очень хотелось пить, горло саднило, и это сбивало концентрацию. Летающая сфера получилась нестабильной, парила медленно и невысоко, но у Кейн получилось поднять их с Джеком до окна на третьем этаже здания. Внутри было тихо, и Кейн понятия не имела, не загнала ли она себя в ловушку. Ей только не хотелось оставаться на улице.

Комната, в которой они очутились, почти не пострадала после Первой Катастрофы – стены, пол и потолок были абсолютно целыми, даже обои сохранились под слоем серой пыли. Мебель стояла на своих местах, только светильник валялся на полу, рядом с раскрытой старой книгой.

Джек не приходил в себя, никак не отреагировал, когда Кейн опустила его на пол, и она рискнула еще раз потрясти его.

Это оказалось ошибкой.

Его спирит-рука соскользнула, задела ладонь Кейн, и возникло странное, почти приятное чувство притяжения, прежде чем их обоих тряхнуло.

Кейн показалось, что в нее ударила молния. Это случилось быстро, так быстро, что почти не больно, и Кейн едва успела подумать, что нужно было быть осторожнее, ведь она же знала, что спирит после взрыва воронки нестабилен.

Потом все вокруг исчезло. Кейн забыла, где она и что происходит, но она чувствовала присутствие Джека так, как ни разу никого не ощущала раньше. Видела, словно наблюдала это собственными глазами – захламленную крохотную комнатушку, развешенные по стенам детали механизмов, шестеренки и пружины. Газовую горелку, ножовку по металлу, золотистый закатный свет, льющийся в окно над столом, схемы и чертежи. Это было воспоминание, и за каждым предметом стояли другие образы-картинки – горелка на прилавке Рынка Механизмов, запах смазки, наждачка в крепкой мужской ладони, твердость металлической шестеренки под пальцами.

Это было воспоминание Джека, его чувства, его крохотная квартира-студия, заполненная механизмами и пропахшая запахами машинного масла, его удовольствие механика, мастерящего что-то новое, что-то только свое. Это было воспоминание о том, каким он был до того, как стал схематиком. Спокойный и счастливый день, ничего особенного – остывшая яичница на сковороде, горький дешевый кофе, золотистая пыль в воздухе, солнечный зайчик на приколотом к стене листе чертежа.

Что-то было в этом воспоминании – одном из многих, Кейн об этом знала – что вызывало желание быть его частью, потянуться, встать у Джека за спиной, провести рукой по его волосам, просто так, чтобы он обернулся.

И он обернулся. Образ отстранился, перестал быть воспоминанием, и они оба оказались в той комнате, в квартире Джека. Он сидел за столом, вполоборота, а Кейн стояла напротив и хотела потянуться рукой к его волосам – совсем простое движение, которое в сущности ничего не значило, и сделать его было легко, как будто она имела на то право.

Волосы Джека пощекотали ее пальцы, а потом снова вспыхнул спирит, и возникло другое воспоминание – рояль, черно-белые клавиши под пальцами, дождь за окном. Прозрачные капли, стекающие по стеклу.

Кейн помнила себя тогда, в музыкальной комнате на «Трели», незадолго до своего отъезда в Университет. Тогда она играла вальс, старый и мелодичный, и думала о том, что никогда не вернется. За тем моментом, за тем последним вальсом в пустой комнате стояли годы на платформе, сад с бледными, чахлыми розами, разговоры с Линнел и вся прошлая жизнь. Тогда Кейн была одна.

Теперь Джек был рядом, стоял сбоку и слушал ее. Его ладонь лежала на полированной крышке.

«Что вы здесь делаете? Вас не должно быть в моей памяти».

Так же как у Кейн не было права вторгаться в его воспоминания.

И все-таки она была рада, что он оказался рядом. Молчал, слушал незамысловатую мелодию вальса.

Все закончилось внезапно. Кейн снова тряхнуло, и она вдруг вспомнила, что находится под Грандвейв, в заброшенном здании, в котором, вполне возможно, было опасно, и Джек без сознания лежит головой у нее на коленях.

Она почувствовала момент, когда он пришел в себя – почти сразу после того, как очнулась она сама.

Джек открыл глаза и посмотрел вверх, ей в глаза, и Кейн поняла, что какой-то неосознанный, подспудный страх, который скручивал ее внутренности все время после взрыва воронки, наконец-то отпустил.

– У тебя колени неудобные.

– Я больше никогда не стану слушать ваши идиотские планы.

* * *

Джек двигался с трудом, старался даже не шевелить спирит-рукой, и было понятно, что идти куда-то в таком состоянии он не мог.

Кейн не знала, заметили ли гибриды взрыв воронки, но пока сквозь песнь Земли и обрывочные ноты спирит-сгустков ничего не было слышно.

Почему-то теперь все звучало иначе, возможно, из-за взрыва аномалии, или же из-за того, как срезонировал архетип Кейн с архетипом Джека, но теперь зов Земли словно отдалился, больше не ввинчивался в голову. Теперь его можно было игнорировать.

Кейн не была уверена, всегда ли она теперь будет слышать так, или же это временный эффект, но радовалась уже тому, что могла по-прежнему использовать спирит.

В окно ей было видно, как улицу медленно заливали схемы, казалось, они спускались даже из Грандвейв, отделяясь от безграничной, шумной пелены вверху.

В местах взрыва воронок часто со временем образовывались новые аномалии, еще крупнее, но Кейн ни разу не сталкивалась с тем, чтобы образование шло так быстро. Вполне возможно, уже через неделю на месте прежней воронки возникла бы еще одна, опаснее предыдущей.

Джек сидел, прислонившись спиной к стене и запрокинув голову, и, должно быть, пытался собраться с силами.

Хотя, может быть, он просто пользовался передышкой, чтобы продумать новый маршрут.

Рядом с ногой Джека валялась отломанная дверная ручка, потускневшая и неказистая.

Он легонько пнул ее носком ботинка и сказал:

– Дерьмо.

Кейн могла бы напомнить ему, чей именно план к этому привел, и она с трудом смолчала.

– Можешь орать, – Джек усмехнулся, чуть склонив голову набок. – Я же вижу, что тебе хочется.

– Это что-то мне даст? – поинтересовалась она.

– Только моральное удовлетворение.

В этом он был прав:

– Мне не нужно ничего говорить, вы знаете все и сами. Вы – безответственный психопат, который едва не убил нас. А я – дура, которая не остановила вас вовремя.

Джек скептически оглядел ее с ног до головы в ответ:

– И это все?

– Я близка к тому, чтобы пнуть вас, – не стала лгать Кейн. Теперь Джек выглядел намного лучше, чем когда только очнулся. – Это все.

– Кишка тонка.

Она все-таки пнула его. Не слишком сильно, но чувствительно.

Джек схватил ее за руку – человеческой рукой, дернул на себя, и Кейн едва успела упереться ладонью в стену, чтобы не свалиться.

– Значит, играешь на пианино? – спросил он, глядя снизу вверх.

– На рояле, – стараясь говорить спокойно, поправила она. – А вы любите возиться с механизмами.

– Я же Механик, – он отпустил ее так же внезапно, как и схватил, – Не знаю, какой фокус ты провернула, но давай сыграем в умную птичку. Никогда не вспоминай, что увидела.

Она вполне понимала, почему для него это было личным, и все же такое отношение было неприятно. Вопреки логике и без объективных причин.

– Вы тоже не вспоминайте. И я не стану.

– Вот и хорошая девочка, – он с трудом поднялся и встал рядом, почти вплотную к Кейн. Ей казалось, что воздух между ними уплотнился, едва не звенел от напряжения, будто вот-вот посыплются искры.

Потом она сделала шаг назад, и все прошло.

– Мы пойдем по боковой улице, – сказал Джек. – Будем надеяться, там нам повезет больше.

– Думаете, в переулках теперь чище?

После взрыва воронки это было возможным, но Кейн уже начинала привыкать, что под Грандвейв ничего не шло так, как было задумано.

– Мало ли, что я думаю, – он кивнул за окно. – Идти прежним маршрутом не вариант.

– Вы сильно пострадали, – Кейн не нужно было спрашивать, она видела это и так.

– Жить буду. Не бойся, тащить не придется. Хотя о чем это я? Ты же мастресса, ты и так бы не стала.

Наверное, в другой ситуации, Кейн сказала бы ему, что он ошибался, и что как минимум она лично не бросила бы человека умирать одного под Грандвейв.

Но он уже много раз слышал от мастресс, что они помогут. И его всякий раз обманывали.

Кейн предпочла промолчать.

* * *

На то, чтобы спустится на боковую улицу, у них ушло около получаса, Джеку было тяжело идти, а тащить его на себе Кейн не могла физически. Она не стала использовать спирит пока – решила поберечь силы и все еще не до конца доверяла новому архетипу, в который трансформировался ее Мираж.

Хотя бы звучание Земли не становилось громче, зато Джека Кейн слышала совершенно отчетливо, каждую крохотную ноту его спирита. Вопреки тому, что из-за Джека Кейн совсем недавно едва не погибла, это успокаивало.

Лестницы уцелели далеко не везде, иногда приходилось пробираться по железным каркасам, а то и вовсе выбоинам в стене.

Фантомов внутри не было, только обычные светящиеся осколки, которые были сравнительно безопасны – должно быть, они появились сразу после взрыва воронки.

Чего бы Кейн ни касалась, вверх поднималось крохотное облачко серой пыли. Пыль была повсюду, забивала ноздри, царапала горло.

От нее хотелось пить еще сильнее, но, должно быть, Джеку было еще хуже.

Кейн успокаивала себя этим и не жаловалась.

Пару раз они спускались на нитях спирита – Джек использовал их осторожно, словно опасаясь подвоха, но они слушались его значительно лучше, чем руки и ноги.

Выхода на нужную боковую улицу не оказалось, и пришлось лезть через окно. Кейн порвала подол платья, едва не свалилась, поскользнувшись на камнях снаружи, и потом чуть не упала второй раз, помогая Джеку выбраться следом.

Улочка оказалась намного уже той, на которой располагалась воронка, шла параллельно ей с другой стороны здания, и кое-где была почти перегорожена обломки зданий.

Схем на ней было много, они образовывали почти сплошную пелену спирита на уровне груди, но звучали не слишком громко – отрывистыми шипящими нотами, сливавшимися с далеким звуком Грандвейв.

Никаких аномалий рядом слышно не было.

– Мы будем пробиваться через эту пелену? – спросила Кейн, и Джек ответил не сразу, видимо, оценивая их шансы, а потом произнес только:

– Похоже, особого выбора нет. На центральной улице сейчас может быть еще хуже. Так что попробуем проползти здесь, а там, где не получится, будем пробиваться сквозь пелену.

Он согнулся первым, поднырнул под ближайшую схему, и Кейн последовала за ним, стараясь не задевать осколки даже краем одежды.

Она держала щит наготове, надеясь, что он ей все-таки не понадобится, и пробиралась вперед. Иногда над их с Джеком головами в схемах проскакивали искры и отделялся какой-нибудь осколок – всплывал вверх или опускался вниз, но в целом спирит вокруг был относительно стабилен.

Потом Кейн услышала песнь – далекую, нездешнюю и жутковатую, пробивавшуюся сквозь звучание Земли и уличных осколков.

Почему-то она сразу поняла, что это такое.

– Гибрид, – сказал Джек и замер, прислушиваясь. – Кажется, на главную улицу ползет. Главное, чтобы не заметил нас.

Кейн попыталась убрать точку смещения, и на сей раз у нее получилось. Стало тихо, и все звуки, кроме ее собственного дыхания да шороха одежды, пропали.

– Умная девочка, – похвалил Джек. – Можно попробовать переждать здесь. Под этим слоем нас будет сложнее обнаружить. Если сейчас начнем двигаться к кораблю, можем привлечь к себе внимание.

– Мне не нравится этот план, – возможно, так они и привлекали меньше внимания, но убежать стало бы сложнее, если бы гибрид их все-таки заметил.

– Тебе никакие мои планы не нравятся. Предложи что-нибудь получше.

– Как только что-нибудь придумаю.

– Наглая ты стала, – недовольно отозвался Джек и замолчал. Она перебралась ближе к нему и вздрогнула, когда на соседней улице послышался грохот.

– Что это было? Это гибрид?

Звук был такой, словно обрушилась часть здания.

– Черт его знает, – Джек повернул голову на звук, видимо, пытаясь что-то разобрать. – Может, и гибрид. Пролетал мимо, задел стену. Или просто не поместился на улице.

Кейн вспомнила расстояние между двумя расположенными друг напротив друга домами и понадеялась, что Джек ошибается.

Немногие атакующие схемы из ее арсенала против гибрида таких размеров были бы бесполезны. Эрика на ее месте могла бы просто разрушить его чистым Миражом, но Кейн не умела оперировать спиритом в нужных объемах.

Мимоходом ей пришло в голову, что, может быть, под Грандвейв архетип Эрики тоже менялся. Трансформировался во что-то иное, как точка смещения самой Кейн.

Если да, то чувствовала ли Эрика зов Земли? Опасно ли это было для нее?

Были ли они с Атресом и Дейном вообще живы?

Кейн осторожно придвинулась к Джеку, понизила голос до почти неразличимого шепота:

– Что если он нас заметит?

– Отложит все свои дела и полетит сюда. Не трясись, я предупрежу.

– Мы сможем сбежать?

Джек оглянулся по сторонам, рассматривая переулок, насколько позволяла пелена схем:

– Здесь узко, если он крупный, ему будет сложно двигаться, но если заденет стены, обломки полетят вниз.

Учитывая ширину проулка, те вполне могли похоронить их под собой.

Снова что-то громыхнуло на соседней улице, и раздался пронзительный крик – высокий, протяжный, отчетливо нечеловеческий. Ничего подобного Кейн не слышала ни разу в жизни.

– Паршиво, – тихо сказал ей Джек, снова пробираясь вперед. – Похоже, ты была права, нужно валить отсюда.

– Что случилось? – так же не повышая голоса, спросила она, стараясь не отставать. Теперь он продвигался вперед намного быстрее, чем раньше, поминутно оглядывался. – Он нас нашел?

– Пока только почуял. – Им пришлось перелезать через обломки стены, и Джек подал Кейн руку, чтобы она перебралась быстрее. – Найдет, если подлетит поближе. Чем они больше, тем лучше различают еду.

Крик повторился, на сей раз ближе, и в дальнем конце проулка Кейн сквозь просвет в схемах увидела гибрид.

Он был огромным, вытянутым, похожим на червя, собранного из мешанины других форм: ей показалось, что она различила людские тела. На самой макушке у него застыла светящаяся фигура – высокий мужчина в строгом костюме стоял, заложив руки за спину, и смотрел прямо перед собой.

Джек вскочил, отбросив попытки спрятаться, ударил нитями спирита, расчищая себе дорогу, и бросился вперед. Он все еще держал Кейн за руку, почти волочил за собой, и тем спасал ей жизнь. Кейн не могла отвести взгляда от гибрида.

Ей почти не пришлось вспоминать схему, точка смещения бросилась в ладонь, спирит сложился в линии словно сам собой, заключив Кейн и Джека в сферу, и понес вперед.

Гибрид рванулся следом, обдирая уродливые бока о здания и роняя вниз обломки.

Кейн никогда раньше не пыталась заставить свою сферу лететь как можно быстрее, никогда не задумывалась о ее маневренности. Собственно говоря, у нее и теперь не было возможности задумываться. Только вливать нулевой архетип потоком, словно топливо в двигатель, пытаясь спастись.

Гибрид двигался быстро, нагонял, и спирит, который попадался ему на пути, становился частью его тела. Теперь Кейн слышала, как это происходило.

Навстречу летели осколки схем, фрагменты спирита разбивались о защитную оболочку сферы или оставляли в ней пробоины, а Кейн чувствовала, что силы заканчиваются.

Гибрид нагонял, оставлял за собой длинную борозду, с грохотом обваливая стены.

– Вверх! – крикнул Джек. – Надо подняться к Грандвейв!

Кейн понимала, что не успеет, чувствовала, как накатывает истощение. Взрыв воронки потребовал от нее слишком много сил. Чудо, что она сумела снова создать летающую сферу и управлять ею.

Они очутились на соседней улице – тоже узкой и почему-то почти пустой, и Кейн увидела покосившийся, пустой провал двойной двери, направила туда схему, почти не задумываясь и уже чувствуя, что теряет контроль.

В какой-то момент Кейн показалось, что она оглохла. Звуки спирита пропали все сразу, вместе с защитной сферой, Кейн уцепилась за Джека и только благодаря ему удержалась на ногах. Точка смещения пропала, ускользнула из сознания, и накатила слабость.

– Держись! – прикрикнул Джек, волоча Кейн за собой. – Слышишь меня? Надо перебраться на другую сторону!

Поминутно спотыкаясь, они добрались до окон, ведущих наружу, выбрались на следующую улицу, и Джек застыл.

«В чем дело?» – хотела спросить его Кейн, но что-то заставило ее замереть тоже. Задрать голову.

Гибрид смотрел на них сверху – другой, не тот, который гнался за ними по переулкам, этот был значительно мельче. Он был круглый, тоже состоял будто бы из мешанины разных фрагментов и спирит-мусора, а наверху на нем сидела женщина в длинном старомодном платье.

Кейн смотрела, не отрываясь, и чувствовала, что не может двинуться.

Новый гибрид двинулся к ним медленно, не спеша, уже понимая, что можно не спешить, а потом над ним возникла гигантская вытянутая фигура.

Джек рванулся вперед, навстречу обоим монстрам, и Кейн едва не закричала. Ей было страшно по-настоящему, и только какая-то равнодушная часть ее, которая наблюдала со стороны, спокойно отмечала, что вот это и есть настоящий животный ужас.

Уже ничего нельзя было сделать. Даже зажмуриться.

Гибриды метнулись вперед, захлестнули друг друга. Время застыло на мгновение, и Кейн подумала, как глупо все заканчивается.

А потом две спирит-фигуры развернулись с воем, взметая в воздух пыль, и сцепились.

– Бежим! – крикнул Кейн Джек, как будто она не понимала этого и сама, и они побежали, спотыкаясь на камнях и едва разбирая дорогу. Они подныривали под осколки схем, лавировали в проулках.

Кейн даже не знала раньше, что способна так бегать. Она понятия не имела ни куда бежит, ни даже безопасно ли это, и не появится ли третий гибрид. Сердце билось, как бешеное, пот пропитал одежду насквозь, и воздуха не хватало. Каждый вдох обдирал горло. Если бы не Джек, Кейн давным-давно рухнула бы на землю и просто осталась бы ждать смерти, но он тянул и тянул ее вперед. Ругался, клял сквозь зубы мастресс и не отпускал ее руку.

А потом они наконец остановились, и Кейн растянулась на земле, до конца не веря, что осталась в живых. Все перед глазами расплывалось, сознание отказывалось работать, и она не сразу поняла, на что смотрит.

Почти над ними, между двух зданий, в клубах спирита висел корабль. Тот самый корабль, к которому они шли изначально.

Кейн повернула голову и посмотрела на Джека, не веря, что он все-таки привел их к цели.

Он вымученно улыбнулся и подмигнул:

– Отлично… прогулялись.

* * *

Сверху котлован больше напоминал ступенчатую воронку. Атрес рассматривал его, равнодушно отмечая участки, где было бы проще спуститься. Когда выброс закончился, Эрика перенесла их сюда, отклонившись от прямого маршрута. Теперь узел Земли располагался левее и немного ближе. Атрес слышал его совершенно отчетливо.

Гибридов рядом не было.

– Как именно вы собираетесь искать Хаузера? – спросил он.

Эрика стояла рядом, игралась с черными бабочками, пока вокруг плавали схемы, которые она держала своим спиритом и которые использовала как щиты.

– Я? – беззаботно переспросила она. – Нет. Мы собираемся играть в детективов вместе. Почему-то я уверена, вы мечтали о таком в детстве.

– Вы ошибаетесь. Я всегда мечтал быть капитаном.

Спирит после выброса полностью успокоился, и пелена Грандвейв над их головами была плотной и спокойной.

– Мечты сбываются, верно? – спросила Эрика. – Всегда ненавидела таких, как вы. Разве вам не говорили, если достигаешь мечты, положено в ней разочароваться?

Теперь, когда кипение спирита не отвлекало, схема Земли звучала в полную силу. При желании, Атрес мог бы нарисовать ее, просто закрыв глаза.

Эрика иногда останавливалась, прислушиваясь. Вдыхала воздух полной грудью и закрывала глаза.

Пока ей удавалось себя контролировать, но в будущем это грозило стать проблемой.

Вероятно, не единственной.

Внизу в котловане бродили фантомы – десятки, может быть даже больше. Они останавливались, разговаривали друг с другом, расходились, сходились снова. Некоторые из них были старыми, почти прозрачными и висели на месте.

– Нравится? – шепнула Эрика и рассмеялась. – Конечно, нравится.

– Не впечатляет, – ответил ей Атрес.

– Как? Никакого ужаса? Даже ни капельки удивления? – она повела рукой в воздухе, и с кончиков пальцев сорвались черные капли, взлетели вверх, растворяясь дымом.

Атрес уже видел фантомов, и они не вызывали у него особенных эмоций. Просто иная разновидность трупов.

Его удивляло только, что эти фантомы сохранились – на виду, в таком количестве, даже не пытаясь укрыться.

– Здесь должны быть гибриды.

– О да, должны быть, – согласилась Эрика. – Целый квартал фантомов – это настоящая кормушка. Какой гибрид откажется, верно?

– Любой, очевидно, – ответил Атрес.

Он чувствовал что-то странное в котловане, не звучание спирита, а нечто иное, но оно оставалось неразличимым. Аномалия, вероятно. Должно быть, это и сохранило фантомов.

– Интересно, верно? – Эрика подалась вперед. Широко улыбнулась, словно рассчитывала на ответную улыбку.

Если так, она ошибалась:

– У вас другой интерес, – сказал Атрес. – Ваш отец.

– Правда? – Эрика рассмеялась. – Хорошо, подловили. Но это место как раз на пути к узлу. Удобно, правда?

– Мы отклонились от прямого пути, чтобы оказаться здесь, – Атрес не видел смысла подыгрывать ей.

Она щелкнула пальцами, и все посторонние образы вокруг пропали, остались только пойманные схемы-щиты:

– Может быть, это мой план. Может быть, мне здесь что-то нужно. Может быть, я просто сошла с ума. Выбирайте любой вариант. Когда мужчина делает выбор, это всегда очень привлекательно.

Атрес перевел взгляд на фантомов:

– Итак, вам что-то нужно в котловане. Вы уже были там раньше?

– Нет, – Эрика подалась вперед, и на ее лице снова проступили шрамы. – Зря, верно? Такое любопытное место. Целый парк мертвых. Идемте, давайте узнаем, почему они никак не могут упокоиться.

* * *

Сквозь клубы спирита корабль было почти не видно. Темные и плотные, они скрывали его едва ли не целиком, только нос и корма оставались снаружи.

Становилось холоднее и темнее, должно быть, наверху уже наступил вечер.

У Кейн кружилась голова, и истощение спирита ощущалось все сильнее. При мысли о том, что вскоре придется использовать архетип, накатывала тошнота.

Руки и ноги мерзли, Кейн куталась в куртку Джека и поминутно оглядывалась.

Все время казалось, что вот-вот появятся гибриды.

Без Джека рядом было неуютно. Кейн не собиралась признавать этого вслух, но его присутствие давало ложное чувство защищенности.

Теперь Джек поднялся ближе к разбитому кораблю, а Кейн осталась на земле, и даже такая дистанция нервировала. Снизу, на стене высокого полуразрушенного здания, его фигура казалась игрушечной и очень хрупкой.

Человек, хотя Кейн редко приходилось об этом задумываться раньше, мог умереть слишком легко.

Когда она думала об этом, она вспоминала о Линнел. Очнулась ли та? Что она подумает, если Кейн не сможет вернуться из Города?

Мысли о Линнел заставляли думать об Атресе и Эрике. О Дейне.

Ждать внизу было тяжело.

Джек с помощью спирит-нитей перебрался над кораблем на другую сторону улицы и скрылся из виду.

Из-за истощения Кейн не рисковала использовать архетип, и каждый звук – осыпающиеся стены Города, едва различимое поскрипывание корабельных перегородок – казался болезненно громким, тревожным.

Она никогда не считала себя мнительной, но Город давил почти физически.

Должно быть, времени прошло совсем немного, но даже оно казалось бесконечным, Джек не появлялся, и Кейн старалась не думать о том, как быстро все могло измениться к худшему.

Звук ее собственного дыхания тоже казался оглушительным в окружающей тишине.

Когда Джек появился снова, он появился совсем не там, где она его ожидала – вылез из окна одного из прилегавших зданий и без спешки направился к ней.

Эта неспешность злила, и Кейн постоянно напоминала себе, что Джек тоже устал. Что они оба оказались в опасности, и не было смысла цепляться к мелочам.

– Пляши, есть новости, – сказал он, поравнявшись с ней, и потер лицо ладонями. Жест показался Кейн до боли знакомым, почти родным. Заставил подумать о подсмотренном воспоминании – залитой светом мастерской, захламленном всякой всячиной столе.

– Я предпочту поберечь силы, – ответила Кейн, посмотрев на корабль. – Вы нашли, где мы сможем проникнуть внутрь?

– Что, пробиваться с боем не станем? – ей не нужно было смотреть, чтобы представить его усмешку – немного усталую, немного язвительную. – Я-то думал, ты уже приготовила главные орудия.

– Я преподаватель из Университета, а не военный дирижабль. У меня нет никаких орудий.

– Будь ты дирижаблем, все равно оказалась бы какой-нибудь экскурсионной плоскодонкой, – Джек направился к зданию, из которого появился. – Но я все равно не отказался бы на тебе покататься.

Кейн плотнее запахнула его куртку на груди и пошла следом:

– Ваши шутки не к месту. И будь я дирижаблем, оборванцев не пускали бы на борт.

Его слова, совершенно дурацкие, тем не менее немного успокаивали, заставляли вспомнить, что еще ничего не закончилось, позволяли смотреть на ситуацию проще.

– Я бы пробрался с заднего хода, – он помог ей забраться в здание через окно и сам залез следом. – Я неплохо это умею.

– Если это пошлый намек, то я его не поняла, – разочаровала его Кейн. – Здание безопасно?

– Я не проверял его на прочность, но ни гибридов, ни фантомов тут нет. После того, что ты устроила возле воронки, всякая дрянь полетела туда. Нам это на руку.

Они поднялись по неустойчивой, полуобвалившейся лестнице на несколько этажей, и сквозь разбитое окно Кейн даже из дверного проема увидела пробоину в корабле. Его бок выступал из клубов спирита, и неровное, словно бы выгрызенное отверстие посередине казалось следом от зубов.

Внутри все тоже было закрыто спиритом, и все же его прослойка казалась менее плотной. Не такой темной.

– Вы слышите что-нибудь внутри? – спросила Кейн.

– Может, я и схематик, но даже я не слышу сквозь такие облака. Это нам, в общем-то, на руку. Если заберемся внутрь, на какое-то время будем в безопасности.

– Я не смогу пока использовать спирит, – сказала она. – Возможно, лучше не рисковать и переждать здесь хотя бы час.

Она сомневалась, что часа ей хватит для того, чтобы перестать чувствовать последствия истощения, но вряд ли они с Джеком могли позволить себе больше.

– Можно подумать, здесь безопасно, – ответил он, и все же отошел от окна, устроился прямо на полу. – Мерзнешь?

Бессмысленно было отрицать очевидное, и Кейн просто ответила:

– Да.

Джек, скорее всего, и сам понимал из-за чего.

– Иди сюда, – он похлопал себя по колену. – Согрею.

Соглашаться было неловко, отказываться глупо, и Кейн просто молча села рядом с Джеком.

Чужой человек, напомнила она себе. Он был просто чужой, опасный для нее человек, который по стечению обстоятельств оказался рядом.

Ничего больше.

Джек притянул ее к себе и плотнее укутал курткой.

После напряжения последних часов это показалось нереальным – эта остановка, возможность просто выдохнуть. В голову лезла всякая ерунда, которую Кейн списывала на усталость: мысли о том, что всего за полдня она спасла жизнь Джеку, а он ей.

О том, что случайно увидела.

Наверное, он тоже об этом думал, потому что спросил через пару минут:

– А ты ведешь довольно скучную жизнь, да? Учишь себе своих мелких мастресс и мастрессов. Играешь на пианино, читаешь у окна. Никаких приключений.

– Так же, как и вы. Копаетесь в шестеренках и мастерите всякую всячину.

– Так было раньше.

Главное различие между ними заключалось в том, что с Кейн ничего не случалось – ничто не выворачивало ее жизнь наизнанку. Она не превращалась в схематика, не работала с Реннаром и не летала под Грандвейв.

Кейн могла вернуться к своей скучной, спокойной жизни после Грандвейв. Джек, даже после расщепления, лишился бы руки.

Готов ли он был на это? Действительно ли хотел, чтобы те, предыдущие мастрессы его спасли.

Кейн смотрела на него снизу вверх, пыталась угадать ответ, и оба варианта казались ей равнозначными.

– Дырку просмотришь, – фыркнул Джек, когда молчание затянулось.

– Если бы у вас был выбор: потерять руку или умереть, что бы вы выбрали? – спросила Кейн, отчетливо ощущая, что не имеет права спрашивать. Что это личное.

Она не удивилась бы, откажись он отвечать, но Джек только усмехнулся:

– Мы уже докатились до разговоров по душам?

– Я не заставляю вас отвечать.

– Это точно. Может, сначала ты расскажешь, почему пошла играться со спиритом. Дочка богатых родителей. Пианино, розы, балы. Совсем не тот набор, после которого идут в мастрессы.

Он, должно быть, думал, что задает личный вопрос, но Кейн совсем не против была ответить:

– Мне хотелось, чтобы у меня было хоть что-то свое, но я ничего не умела. Для того, чтобы учиться в Университете на государственную мастрессу, не требовалось денег, а потом мне просто понравилось изучать спирит. Если вы ждали какую-нибудь интересную историю, вы ждали напрасно.

В конечном итоге отец все-таки оплатил ее обучение, и Кейн не пришлось становиться государственной мастрессой, но с тех пор с семьей ее ничто не связывало.

– Теперь ваша очередь. Что бы вы выбрали?

Наверное, вопрос казался ему глупым, но он все равно сказал:

– Выжить, конечно. Какой идиот согласился бы умереть в обмен на руку? Рука, птичка, далеко не худшее, что можно потерять. Руку можно заменить протезом. А вот если откажут мозги, будет намного хуже. Их менять никто так и не научился. И вместо дурацких вопросов, ты бы лучше побеспокоилась о себе.

Он знал, о чем говорил, уже видел, как мастрессы сходили с ума и стремились стать частью схемы Земли.

И Кейн не могла быть уверена, что того же не случится и с ней.

– Вам бы этого хотелось? – спросила она, хотя, скорее всего, ему просто было все равно.

– Нет.

– Мне бы тоже не хотелось вашей смерти.

Больше они не разговаривали.

Усталость накатывала на все сильнее, сковывала тело апатией.

Хотелось закрыть глаза и открыть их уже на «Трели», чтобы Линнел сидела рядом, Атрес ждал бы на палубе, и все было бы кончено.

Или уснуть, чтобы это хотя бы приснилось, но сон не приходил.

Джек дышал размеренно и спокойно – наверное, тоже восстанавливал силы – и казался абсолютно расслабленным.

А потом он напрягся, и Кейн моментально поняла, что что-то переменилось.

– Гибрид, – ответил он на ее невысказанный вопрос. – Пока далеко, но если подберется поближе, сможет нас почуять. Нужно пробраться на корабль сейчас. Там больше шансов остаться незамеченными.

Все тело протестовало и не желало двигаться, но Кейн заставила себя встать:

– Тогда нам лучше с этим не затягивать. Сейчас если что-то случится, я не смогу вам помочь.

– Очень мне нужна твоя помощь, – он фыркнул, скептически оглядывая ее с головы до ног. Нелепое, наверное, было зрелище. – Расслабься, сам справлюсь.

Он казался абсолютно уверенным, даже немного снисходительным, и выдавала его только напряженная линия плеч и то, как он поминутно прислушивался, пытаясь услышать гибрид.

Спирит, укутывавший корабль, казался темным, зловещим, и наверняка был материален. Скорее всего, состоял из плотных архетипов, не таких, как Мираж.

Такой спирит рассеивать было сложнее, но управлять им тоже мало кто умел.

Джек осторожно высунулся из окна, потянулся нитями к пробоине на боку корабля и начал осторожно расчищать проход.

Он работал довольно быстро, хотя его это наверняка выматывало.

Кейн не лезла, чтобы не мешать.

Нити ввинчивались в бортовую пробоину, как тонкий светящийся поток, пробираясь все глубже и глубже.

Должно быть, клубы спирита вокруг корабля когда-то были его главной схемой, которую вывернуло при аварии, и если ее вывернуло наружу, за пределами обшивки, пассажиры могли остаться в живых.

Кейн не хотелось думать, что случилось с ними после.

О том, что, может быть, схема Земли превратила их в фантомов, или же они умерли от жажды, не способные выбраться.

Кейн представила ряды мертвецов в пассажирских креслах и почувствовала, что ее снова пробирает холодом.

Джек смотрел на расширяющийся проход сосредоточенно, хмурился и иногда кусал губы. На лбу и на висках у него выступил пот, дыхание стало тяжелым и прерывистым, и не нужно было разбираться в спирите, чтобы понять, насколько тяжело давалась такая работа.

Возможно, на его месте Кейн справилась бы хуже.

Чувствовать себя бесполезной было ново и неприятно.

– Кажется, пробил, – выдохнул он через несколько минут, утирая пот тыльной стороной ладони. – Эта дрянь еще и зарастает. Попробуем пробраться?

– Да. Если этот спирит действительно зарастает, он сможет укрыть нас от гибридов и от осколков схем.

Кейн сама подошла к Джеку и забросила руки ему на плечи. Цепляться становилось уже почти привычно.

Он никак это не прокомментировал и только прижал ее к себе плотнее человеческой рукой.

Потом они прыгнули, нити рванули их вперед, и уже через секунду Джек протиснулся в узкий проход, который удалось расчистить. Кейн едва не свалилась вниз.

Вперед им пришлось ползти. Спирит вокруг пульсировал как живое существо, сдавливал мягко, но неуклонно.

Один раз проход свернул влево, и почти сразу стало легче – Джек выбрался во внутреннем коридоре корабля.

Кейн, спотыкаясь о собственную юбку, вывалилась следом.

В корабельном коридоре было темно, только матово светилась спирит-рука – кажется, не так ярко, как обычно. Джеку пришлось изрядно потратиться.

– Внутри чисто? – спросила Кейн, и снова подумала о мертвецах в креслах. Проникал ли сквозь облако вокруг воздух?

Джек поднял руку, пытаясь осветить проход, замер, прислушиваясь. Тусклый свет обрисовал его фигуру в темноте:

– Не могу определить, – Кейн отметила, что говорить он старался тихо. – Дрянь какая-то, но не гибрид. Может, и просто осколок схемы. Дальше, почти на носу корабля. Скорее всего, на капитанском мостике.

– Возможно, какая-нибудь аномалия.

Кейн попыталась зацепиться взглядом за точку смещения, ей даже удалось это – буквально на секунду под ногами заколыхался океан архетипа, но потом накатила тошнота, и пришлось ухватиться за перегородку, чтобы не упасть.

– Да не дергайся ты. Без тебя разберусь. Лучше бы силы поберегла.

– Если на корабле аномалия, лучше узнать об этом сразу.

– Не похоже, – Джек немного расслабился и пожал плечами. – Здесь и спирита внутри почти нет, вся дрянь снаружи. Начинка почти не пострадала. Вряд ли корабль тут давно. Год максимум. Если поищем, может быть, даже припасы найдем.

Одной мысли о воде было почти достаточно, чтобы погнать Кейн вперед, и ее остановило только то, что идти пришлось бы наощупь.

– Готова? – спросил Джек.

– Здесь нет фантомов?

– Я не слышу.

Дирижабль был крупным – скорее всего, действительно одним из пассажирских дирижаблей «Винд вингс», но Джек наверняка мог слышать спирит внутри относительно отчетливо.

Если бы не возможная аномалия совсем рядом, это бы успокаивало.

Зрение постепенно адаптировалось, Кейн уже понемногу различала коридор, в котором они оказались. Под ногами валялся мусор. Никаких мертвецов вокруг.

Кейн положила руку Джеку на плечо, и они осторожно двинулись вперед.

– Как думаете, что стало с пассажирами?

В окружающем полумраке звук шагов звучал гулко и четко. Отражался от стен.

– А ты сама как думаешь? – спросил Джек тихо, и за раздражением в его голосе Кейн слышала совсем иное. Ему тоже было не по себе на этом мертвом корабле. – Вариантов не так уж много. Или они стали фантомами, или стали трупами. Фантомами они не стали.

– Я не боюсь мертвых, – сказала Кейн.

– Расскажи кому-нибудь другому. Я чувствую, как у тебя руки трясутся.

– Это от холода, – соврала она. – Мы сейчас в боковой части гондолы корабля. Скорее всего, вокруг располагаются пассажирские каюты. Нужно поискать, вдруг внутри остались светильники.

Ей удалось произнести это ровно, не запнувшись и без дрожи в голосе.

Они двигались вперед медленно, чтобы не споткнуться, уже прошли мимо нескольких запертых дверей, поравнялись со следующей.

– И что ты выберешь? – спросил Джек. – Подождешь меня здесь, в темноте, или будем обыскивать каюты вместе?

Он нажал на ручку ближайшей двери, и та отворилась со скрипом.

Света едва хватало, чтобы различать предметы на пару шагов вокруг.

– Вдвоем будет быстрее.

На самом деле ей просто не хотелось его отпускать и оставаться одной в кромешной темноте, без возможности использовать спирит.

Кейн никогда не считала себя суеверной или мнительной, но под Грандвейв темнота была другая, не такая, как в ее квартире ночью. Здесь она была давящая, осязаемая, пропитанная мыслями о безысходности и о том, как умирали те, кто попал сюда.

Джек зашел в комнату первым, застыл в дверях, оглядываясь по сторонам. За его спиной ничего не было видно, но Кейн и не торопилась разглядывать каюту.

Потом он зашел внутрь, прошел вперед, стараясь не задевать валявшийся на пути мусор – раскрытые чемоданы, ворох одежды и осколки стекла. Мебель, как это было принято на пассажирских дирижаблях, оказалась прикручена к полу, и потому во время аварии никак не пострадала.

Мертвецов в каюте не было.

Джек наклонился ниже, повел ладонью над полом, пытаясь в тусклом свете спирита отыскать что-нибудь полезное.

Кейн подошла к тумбочке, хотя без света едва могла ее различить.

– Как думаете, здесь есть аварийные фонари?

Джек выпрямился, подошел ближе:

– Я бы на это не рассчитывал. Аварийные фонари надо искать у экипажа. В каютах им делать нечего.

В тумбочке оказались какие-то бумаги и небольшой портсигар.

– Здесь должна быть еще зажигалка, – предположила Кейн, стараясь не думать о том, что зажигалку человек, в чьем имуществе они теперь копались, мог носить с собой, в кармане сюртука. – Если найдем, можно будет попробовать сделать факел.

– Если та дрянь снаружи не пропускает воздух, без факела лучше обойтись, – ответил Джек. Зажигалку он так и не нашел. – Придется осматриваться так.

– Если воздух может закончиться, с этим лучше не тянуть, – Кейн собиралась добавить, что, возможно, стоит сразу искать аварийные шлюпки, не тратя время на осмотр кают, но не успела.

На стене, прямо рядом с покосившимся прямоугольником картины, зажегся спирит-светильник.

Глава 8

В какой-то абсурдный момент, глядя на провал двери, Кейн почти ожидала, что увидит человека – вопреки всему.

Звук шагов был четкий, абсолютно материальный.

Джек смотрел в черноту, словно завороженный, потом, как будто очнувшись, вздрогнул, дернул Кейн назад, к себе за спину.

Шаги звучали все ближе и ближе, вызывали желание забиться в угол, но почему-то Кейн подсознательно понимала – это бесполезно. Кто бы ни искал их, кто бы ни шел по коридору, он знал, где они, шел именно к ним.

Кейн не хватало успокаивающего присутствия Миража, и чувство беспомощности накладывалось на холод истощения, на усталость и страх. Руки дрожали.

Она смотрела на спину Джека, на напряженную линию плеч, и понятия не имела, что будет делать, если сейчас появится гибрид.

Наверное, все-таки выжала бы из себя последние капли спирита и потеряла бы сознание, как какая-нибудь слабовольная девчонка из дамских романов.

– Не дергайся, – коротко бросил Джек, сжимая ее руку, и это прикосновение – жесткая хватка пальцев на запястье – успокоило.

Фигура, которая показалась в двери – полупрозрачный мужской силуэт из спирита – не была гибридом. Но и фантомом не была тоже.

– А вы не торопились со спасением, ребята, – высокий худой мужчина в униформе капитана стоял, облокотившись на притолоку двери, и казалось, вот-вот должен был зацепиться за нее фрагментом схемы, торчащим из локтевого сустава вместо руки, наподобие гротескного ружья.

Фрагмент был острым, угловатым, и даже без Точки Смещения Кейн поняла, что это часть оружейной схемы. Что-то было не так с ее креплением, словно бы ее сделали частью тела искусственно, прикрепили еще на живую.

– Сюда нелегко добраться, – напряженно ответил Джек.

– С этим не поспоришь, – мужчина, чем бы он ни был, протянул правую руку. – Терри Терн, капитан «Целесты». Мы уже думали, нам отсюда не выбраться. Вы же из спасателей?

Джек замер всего на секунду, прежде чем ответить на рукопожатие:

– Джек Лангер. Независимый Спасательный Корпус. Пятое подразделение.

Он произнес ложь легко, абсолютно естественно, хотя Кейн ни разу не слышала ни о каком Спасательном Корпусе.

– Здесь остались еще… – она рискнула выйти вперед, запнулась, и все же заставила себя продолжить, – выжившие?

– Все уцелели. Хотя, скажу я вам, выжить здесь было нелегко. Пришлось экономить и воду, и еду.

– Сколько… человек в вашем экипаже? – спросила Кейн, уже догадываясь, что услышит.

– Пятьдесят шесть пассажиров и десять человек команды. Где ваш корабль?

Примерно столько, сколько обычно и собиралось на дирижабли «Винд Вингс». Даже если судно опустилось под Грандвейв несколько месяцев назад, припасов экипажа не хватило бы на это время.

– Наверху, – соврал Джек. – Мы спустились на шлюпке, посмотреть, что у вас здесь.

– Пойдемте, обрадую ребят, мы уже начали волноваться, – Терн развернулся, ожидая, что они пойдут следом. Фрагмент боевой схемы на его руке опасно качнулся в сторону Джека, и Кейн напряглась.

Что-то не нравилось ей в Терри Терне, что-то настораживало, помимо того, что он совершенно точно был мертв.

Джек обернулся, прежде чем выйти в коридор.

Кейн представила, что свет снова выключится, что она останется в кромешной темноте, и пошла следом.

– Где вы разместили пассажиров? – спросила она, стараясь говорить нейтрально, не показывать, что от одного присутствия Терна ее продирало от жути.

– В ресторанном отсеке, – Терн обернулся, указал осколком схемы, торчащим из руки вперед. Светильники в коридоре загорались, когда он подходил ближе, и гасли у Кейн за спиной.

Что бы ни произошло с центральной спирит-схемой «Целесты», некоторые ее части все еще подчинялись капитану.

Для того, чтобы добраться до ресторанного отсека, им пришлось дойти до конца коридора и спуститься по лестнице на палубу ниже. Терн двигался, как человек, не как фантом из спирита – он наступал на пол, а не парил над ним.

Коридор, в который они вышли, был завален всяким хламом: разбитыми стульями, обрывками занавесок и скатертей, осколками посуды, словно на корабле произошел погром. У массивной двойной двери валялся выпотрошенный матрас. Сквозь некрасивую рваную дыру торчала набивка.

В воздухе витал сладковатый, противный запах разложения.

Свет был тусклым, иногда начинал мигать – видимо, эта часть сохранилась хуже, чем палубы выше.

– Идемте, – сказал Терн и открыл двери.

Кейн инстинктивно зажала нос и рот, отшатнулась назад, хотя заранее знала, что увидит. Накатила тошнота, подступила к горлу омерзительной волной, пустой желудок болезненно сжался.

Мертвые были повсюду: сидели в креслах и на стульях, запрокинув изуродованные разложением головы, лежали на полу, как сломанные игрушки – мужчины и женщины, дети. Поодиночке и прижавшись друг к другу, пропитывая воздух вокруг вонью.

– Отличные новости, ребята, – весело сказал Терн. – Спасатели уже здесь.

Свет в зале горел ярко, подчеркивая каждую отвратительную деталь.

Кейн посмотрела на Джека, чувствуя беспомощность и не зная, что ответить.

Джек молчал.

– А вы не верили, госпожа Браунг, – Терн подошел к мертвой женщине – раздувшейся плотной фигуре, и шутливо поклонился. – Спасатели, как я обещал. И не нужно было поднимать панику.

Он обернулся в сторону мужчины с ребенком:

– Не о чем волноваться, Роберт. Джимми еще успеет в школу. Уверен, там любой мальчишка с удовольствием послушает его историю о спасении.

Ужас отступил, и на его место пришло сожаление, почти физическая боль от того, как чудовищно все закончилось для этих людей, запечатанных на корабле, обреченных на медленную мучительную смерть.

– Что скажете, ребята? – Терн обернулся, обвел изуродованной рукой зал. – Неплохо я позаботился о своих пассажирах, да?

– Да, – собственный голос показался Кейн чужим, и картинка перед глазами расплылась. Из-за запаха, только из-за него. Он резал глаза. Просто физиологическая реакция. – Отличная работа.

Она представила, как дирижабль сломался при перелете, как опустился под Грандвейв, и главная схема – большая ее часть – срезонировала с каким-нибудь осколком, вывернулась наружу, запечатывая судно. Как Терн собрал экипаж и пассажиров вместе, как лгал им, что нужно просто подождать, пока сам не начал в это верить. Скоро придет помощь.

Кто-то согласился с ним, кто-то нет, и с каждым часом последних становилось все больше.

Люди начали умирать, один за другим, пока в живых не остался только капитан.

Сумасшедший, не способный принять правду капитан Терри Терн. Капитан корабля-призрака, который сам постепенно превратился в фантома и так и не дождался помощи.

Кейн посмотрела на Джека, просто чтобы убедиться, что он был рядом, и что он был жив.

Джек смотрел вперед абсолютно ничего не выражающим взглядом на мужчину в дальнем кресле.

У мужчины не было половины черепа.

Что-то сдвинулось в восприятии – картинки калейдоскопа повернулись, сложились в другом порядке: люди на запертом корабле, паника, ожидание помощи и капитан Терри Терн, который точно знал, что никто не придет.

Но очень хотел выжить.

У него ведь не было ни припасов, ни пищи, чтобы прокормить всех этих людей.

Госпожу Браунг. Роберта. Джимми.

Многих других, чьих имен Кейн не знала.

Теперь, когда она понимала, куда смотреть, все становилось очевидно: раскуроченная грудь женщины на полу, неестественно вывернутая шея мужчины в строгом сюртуке.

Должно быть, у капитана Терна не было своего оружия, и он взял часть корабельной схемы – оружейную ее часть. На пассажирских дирижаблях редко крепили массивное оружие. Ничего такого, что невозможно было бы унести.

Может быть, Терн был не один, может быть, изначально ему помогала команда, и эта команда сейчас гнила и разлагалась где-нибудь в другой части корабля.

Реннар говорил, что схема Земли порождает схематиков. Рядом с ней человек, который рискнул взять оружейный фрагмент голыми руками, без медиатора, наверное, с самого начала был обречен.

Наверное, он превратился в фантом не сразу, после того, как сошел с ума в одиночестве.

Кейн посмотрела ему в спину – сквозь полупрозрачную фигуру при желании можно было различить очертания предметов – и Терн обернулся, словно сразу забыл о пассажирах.

– А я надеялся, что вы не заметите.

– Ты не особо и прятал, – хрипло ответил ему Джек. – Сложно не заметить труп с простреленной башкой.

– Так где, вы говорите, ваша спасательная шлюпка?

Джек поднял руку. Нити спирита хлестнули вперед плетью, Терн вскинул осколок схемы, и первый заряд от орудия взорвал их перед его лицом. Суматошно замигал свет над головой, пол под ногами мелко затрясся. Корабль уже не мог взлететь, но какие-то его части все отзывались, пытались помочь своему мертвому капитану.

Джек едва успел пригнуться от следующего выстрела, и тот взорвал столешницу рядом с его головой.

Еще один заряд ушел в стену.

Яблоко – странное, обросшее механическими детальками, сквозь которые едва проглядывала красная кожура – возникло на столе. Новый архетип, бездонный и сильный, проступил сквозь трупы и вонь.

Он убьет меня, – подумала Кейн. – Одной единственной волной.

Слишком много спирита, слишком сильное истощение.

Не Мираж.

Изначальный архетип.

Идея.

Сила была плотной, тяжелой, совсем не такой, какой Кейн представляла себе ее изначально. В ней была и безусловная, неодолимая готовность идти к цели, и неубиваемое желание жить и творить, действовать и дышать. И наркотическое, кружащее удовольствие от ощущения мощи, от ощущения собственной силы.

Яблоко легло Кейн в руку, укололо шестеренками.

Оно было ледяным.

Я не выживу, – подумала Кейн. – Я останусь гнить с этими мертвецами.

Терри Терн целился, и следующий выстрел попал бы в цель.

Схема развернулась в голове как карта – четко, ровно, ожила, впитывая в себя архетип, и выстрелила.

Терри Терн еще успел повернуть голову, а потом заряд стер его в пыль, в ничто.

Только бы не упасть, – подумала Кейн, но ноги подкашивались, и зацепиться было не за что.

Только бы…

Здесь мертвые.

Не хочу.

Не хочу здесь гнить.

Джек подхватил ее за секунду до того, как она потеряла сознание.

* * *

Она мерзла, очень сильно мерзла. Холод заливал ее потоком – сразу всю, словно ее окатили им из ведра. Он впивался под кожу, проникал глубже.

Боль тупо билась в виски и в затылок, пытаясь проломить череп, перед глазами стояли разлагающиеся мертвецы, тянули руки, и у Кейн не было сил даже отодвинуться.

Холод пришпиливал ее, как бабочку, тысячей ледяных иголок.

Тошнило желчью, выворачивало наизнанку и невероятно хотелось пить.

Всего глоток воды, хотя бы один.

Вокруг был только лед.

Из черноты, из бреда и страха иногда проступал голос Джека – тихий, кажется, даже паникующий, и Кейн вспоминала чужой теплый день в захламленной мастерской.

Золотистый свет, пыль в воздухе.

Счастливое воспоминание, частью которого хотелось быть.

Встать за спиной Джека, провести по короткому ежику волос ладонью и никуда не спешить. Вдыхать запах пыли и машинного масла, нагретого металла, безопасности и спокойного ленивого удовольствия.

Но вокруг были только мертвецы и Терри Терн.

Она теперь знала, что будет сниться ей в кошмарах.

Кейн смутно осознавала, что лежит на чем-то, что Джек рядом, но все это терялось за ощущением холода, как детали нечеткой картинки.

Потом Джек дал ей воды, немного, всего пару глотков – невероятно вкусной, такой необходимой воды, и в голове у Кейн немного прояснилось.

Холод отступил, и следом за ним накатила апатия, глубинная, всепоглощающая усталость.

Не хотелось шевелиться. Не хотелось даже дышать.

Тепло просачивалось внутрь постепенно, растекалось по груди, плечам – кажется, Джек растирал ее кожу ладонями, пытаясь согреть.

Кейн отмечала все это отупело, совершенно равнодушно.

Кажется, Джек ее раздел.

Прижимал к себе.

Что-то говорил, кажется, про то, что Кейн не может теперь умереть.

Я не собираюсь умирать, – могла бы ответить ему Кейн, но не хотелось тратить на это силы.

Мысли текли медленно, заторможенно, словно Кейн кто-то показывал картинки из воспоминаний – детство на «Трели», Линнел в белом платье, первые дни в Университете, запах утреннего кофе и круассанов. Атрес на воздушном причале. Шрамы на лице Эрики.

Вольфган Хаузер.

Реннар.

Сон завоевывал ее постепенно, накатывал и отступал волнами, непроглядной чернотой, и Кейн не знала, зачем боролась с ним.

Ей хотелось спать.

Очень.

Но пока было нельзя. Нельзя было уснуть и после этого проснуться.

Джек оставался рядом, продолжал говорить, но звуки никак не складывались в слова, рассыпались в сознании, теряя по пути смысл.

Долго, изнуряюще долго, пока Кейн не почувствовала, что что-то изменилось.

Теперь можно, – подумала она и уснула.

Когда она проснулась в следующий раз, Джек был с ней рядом на кровати, прижимал к себе.

Наверху, над их головами тускло горел спирит-светильник.

Кейн чувствовала себя совершенно разбитой старой развалиной.

Раздетой старой развалиной.

– А обещали не приставать, – кое-как выдавила она, не пытаясь отстраниться. На это сил еще не было.

Сил не было даже на то, чтобы этого захотеть.

– Дура, – беззлобно отозвался Джек. – Я просто тебя грею.

Он помолчал и добавил, словно извиняясь:

– Ты была ледяная. В смысле, действительно ледяная. С инеем на коже.

– Так бывает, – безразлично ответила ему Кейн. – Мастрессы поглощают тепло из воздуха при сверх-истощении. В тридцать шестом году мастресс Риццо замерз при перерасходе архетипа. Его ледяная статуя два года украшала Музей Схем в Университете.

– Это что, урок истории? И какого черта вы поставили дохлого мужика в музее?

– Он был очень выразителен.

Джек пробормотал что-то вроде «с кляпом была бы краше» и еще раз растер ее плечи ладонями.

Это было приятно: лежать в тепле, не испытывать ни холода, ни боли, и ничего не хотеть.

Ничего не бояться, никуда не спешить.

Кейн ни разу в жизни не истощала архетип так сильно, даже не знала, что способна на подобное.

Экстремальная ситуация.

Новый архетип.

– Откуда вы взяли светильник? – спросила она.

– Нашел в одной из комнат. Еще немного воды и пожрать. Кэп готовился всех пережить, но стал фантомом раньше.

– С ним все?

– Даже следов не осталось.

Остались, – подумала Кейн. Больше пятидесяти мертвых. Все они умерли, чтобы один человек выиграл для себя… интересно, сколько? Через сколько дней после резни Терн стал фантомом.

– Сколько у нас припасов? – спросила Кейн.

– На пару дней хватит, если не шиковать, – Джек повернулся, чтобы заглянуть ей в лицо. – Сколько тебе нужно?

Неделя. Лучше месяц, чтобы восстановиться полностью.

Но для того, чтобы услышать спирит и суметь его использовать…

– Около полутора суток. Полного покоя. От меня будет не больше пользы, чем от бревна.

– Я и так знал, что ты бревно.

– Это был пошлый намек? – Кейн с трудом подняла голову, заглянула ему в лицо.

Джек усмехнулся – устало и беззлобно:

– Ну да. Возмущена?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – разочаровала его Кейн.

– Что имею, то и… – он не договорил. – Ты знаешь, что просто напрашиваешься?

– Вам виднее.

Она уткнулась лицом ему под ключицу, прикрыла глаза.

Джек казался знакомым, привычным, словно они лежали так уже множество раз. Безопасным.

Кем-то, кому Кейн могла доверять.

Это ощущение было ложным, но очень хотелось наслаждаться им подольше.

Понемногу, по капле возвращались силы.

Джек пошевелился, передвинул руку – должно быть, ему было неудобно. Ладонь скользнула ниже.

– Это тоже, чтобы согреть?

– Случайность. Смени тему.

Кейн не хотелось говорить, но спать пока не хотелось тоже. И нужно было узнать главное как можно скорее:

– Вы нашли спасательные шлюпки? Среди них есть целые?

Джек помолчал, должно быть, не хотел отвечать. И это само по себе о многом говорило.

– Значит, нет, – вместо него сказала Кейн.

– Те отсеки закрыты спиритом. Я начал расчищать, но там слишком много. Если шлюпки вообще уцелели, добраться до них будет непросто.

Но они могли и не уцелеть.

Кейн не хотелось думать о том, чтобы снова идти по Городу, искать новый корабль, на котором тоже могло не оказаться шлюпок. Снова скрываться от гибридов, находить мертвых.

– Расслабься, – сказал ей Джек. – Справимся. Вода и пожрать есть. Остальное приложится.

– Поверю вам на слово.

– Я уже седьмой раз под Грандвейв, получше тебя знаю наши шансы. Спи. У тебя постельный режим.

Кейн не стала спорить, просто прикрыла глаза, и действительно, усталость скоро взяла свое.

* * *

Отслеживать время на корабле было невозможно – часы в каюте остановились много месяцев назад. Кейн много спала, и даже когда просыпалась, чувствовала себя разбитой. Иногда Джек был рядом, иногда она просыпалась одна – от холода, голода или жажды.

Каждое, даже самое элементарное движение давалось тяжело, мысли текли вяло и лениво.

Кейн вспоминала детство, Линнел и «Трель». Чаще всего какие-то бессмысленные мелочи. Воздушную платформу с чахлыми, упрямыми розами, свою каюту с круглым окном-иллюминатором. Праздничный зал наверху.

Как Линнел едва не сожгла свою комнату, забыв свечу на тумбочке.

Воспоминания казались затертыми и далекими.

Даже встреча с Реннаром как-то отдалилась, воспринималась событием из другой жизни.

О нем Кейн тоже думала. О том, что Реннар испытывал, если действительно был одним из тех, кто породил Грандвейв. О том, что он, возможно, был прав, пытаясь все если не исправить, то хотя бы сделать более безопасным, убедиться, что ошибки прошлого, такие как Терри Терн не повторятся.

Отчасти она чувствовала себя причастной. Она не была среди тех, кто породил Первую Катастрофу, но все еще оставалась мастрессой. Раньше то, что происходило под Грандвейв, ее не интересовало, но оно действительно касалось их всех. И тех, кто остался в Цитадели и на воздушных платформах.

И ее лично.

Чем дальше, тем реже появлялся Джек. Он приходил усталый, совершенно вымотавшийся, только чтобы проверить, что Кейн в порядке. Ей становилось лучше, понемногу она уже начинала чувствовать точку смещения – измененную, открывающую дверь в потерянный архетип, но не рисковала ее использовать, и, должно быть, прошло больше времени. Двое суток? Трое?

Кейн не знала, и это ее беспокоило.

Время играло против Атреса. Уменьшало его шансы выжить, даже если он был рядом с Эрикой.

Джек говорил, что ему все еще не удалось расчистить машинную часть корабля – та была почти целиком заполнена спиритом – таким же плотным и тяжелым, как тот, что обволакивал собой корабль.

Кейн старалась не думать о том, что все это может оказаться напрасным.

В конце концов, теперь у них с Джеком были хоть какие-то припасы.

Она подозревала, что сам он старался обходиться минимумом, отдавая почти все ей.

Она много думала о том, что делать дальше, даже если им повезет, и на корабле окажется целая шлюпка. Джек хотел доставить Кейн к Реннару, а ей самой необходимо было найти Атреса, Эрику и Дейна.

Джек, даже если она привыкла полагаться на него, не был ее другом.

Кейн не могла ему доверять. Ей хотелось, разумеется: и доверять, и быть с ним на одной стороне. Поверить чувству безопасности, которое он вызывал. Хотелось, чтобы все обернулось немного иначе, и она могла бы встретить его при других обстоятельствах.

Случайно – в Университете или столкнувшись на улице. Еще до того, как Джек стал схематиком. Должно быть, он очень раздражал бы ее поначалу, но она все равно захотела бы узнать его лучше. Было в нем что-то, что заставило бы ее присмотреться, дать ему шанс.

Но теперь сложилось именно так.

Не было смысла гадать, как все могло бы повернуться иначе.

Когда Джек пришел в следующий раз, он казался абсолютно вымотавшимся, посеревшим от усталости, но довольным:

– Готово. Осталось совсем чуть-чуть. Я нашел дверь в машинное отделение, она запечатана, так что шлюпки внутри, скорее всего, целы.

– Она запечатана схемой? – Кейн приподнялась на подушках, и движение отозвалось секундным приступом тошноты, несильным, но неприятным.

– Какая-то защитная ерунда. Я особо не вникал, – Джек сел на кровати рядом, устало потер лицо ладонями. Спирит-рука теперь светилась совсем тускло, как будто истончилась. Сквозь нее начинали просвечивать предметы.

Однажды Джек упоминал, что Реннар затормозил процесс превращения в фантома. Но такой расход спирита не мог пройти бесследно. Он должен был или усилить связь Джека с медиатором, или просто выкачивать жизненные силы.

– При серьезной аварии корабельная схема может блокировать важные участки корабля, – пояснила Кейн. – Если блокирующий механизм пережил аварию и почти полное разрушение центральных систем, он должен быть довольно мощным.

– Я так и знал, что ты начнешь умничать, если я скажу.

– Кто-то же должен, вместо того, чтобы сразу лезть в воронку, не подумав.

Джек фыркнул:

– Признайся, теперь ты все время будешь это вспоминать.

– Нет, – разочаровала его Кейн. – Дайте мне лет десять, и я перестану.

– Я не протяну еще десять лет. А ты со своими замашками тем более. Слишком уж ты наглая.

Возможно, в этом он был прав. И все же она ответила:

– Вы собираетесь отдать меня Реннару. У него я определенно не протяну и недели.

Ей не хотелось произносить это как обвинение, в конце концов, Джек ничего не был ей должен.

Она спасла жизнь ему, он спас жизнь ей. Они вместе оказались под Грандвейв. Ничего более.

– Я никому никого не отдаю, птичка. Я проводник, а не похититель.

Скорее всего, он даже говорил правду. Скорее всего, ни одна мастресса раньше не отказывалась стать частью схемы Земли. Кейн и сама бы не смогла отказаться, если бы не случилось что-то в той воронке, что смешало их с Джеком воспоминания и изменило восприятие спирита. Просто непонятный побочный эффект, без которого зов Земли стал бы слишком сильным.

– Что вы будете делать, если я и потом откажусь идти к Реннару? – спросила Кейн.

– Ничего. Высадишь меня где-нибудь на воздушной платформе, или куда ты там собираешься, когда спасешься. Я не нанимался тащить бабу на убой.

Он говорил уверенно и спокойно, именно то, что Кейн хотелось услышать:

– Я не могу вам верить.

– Ну и не верь, мне-то что, – Джек преувеличенно равнодушно фыркнул, как будто сама мысль о доверии Кейн казалась ему смешной. Должно быть, так оно и было. – Ты все равно никуда не денешься, без меня тебе не найти узел Земли, и уж тем более этого твоего Атреса. Что ты так смотришь? Я знаю, почему ты не попыталась выбраться из Города сразу. Тебе зачем-то нужен этот твой мудак. Может быть, ты его просто любишь. Может быть, он пообещал тебе очень много денег. Меня это не касается. Ты застряла со мной, птичка. Смирись.

Она, наверное, уже успела привыкнуть к нему, или же принимала желаемое за действительное, но в его обращении, в пренебрежительном «птичка», больше не было ничего обидного.

– Так же, как вы никуда не денетесь от меня, – ответила Кейн. – Но мы знали это с самого начала.

– Да я, вроде как, и не спешу никуда от тебя, – он подмигнул. – У тебя неплохие сиськи и нормальная задница. Не худшая компания, в которой я мог бы застрять.

– Но с кляпом была бы лучше?

– Точно.

Она с трудом села, откинула одеяло, делая вид, что отсутствие одежды ни капли ее не смущало.

Джек замер, уставившись на ее грудь, словно не видел раньше. Потом отвернулся и спросил:

– Ну и какого черта?

– Подайте мне одежду и помогите дойти. Я попробую посмотреть на защитную схему в машинном отсеке. Раз вы мне так нужны, попробую сделать, чтобы вас не убило по глупости.

Джек потянулся к ее платью и, не оборачиваясь, протянул ей:

– Кляп одеть не забудь.

– Правильно говорить «надеть».

– Главное – не забудь.

* * *

Чтобы добраться до машинного отделения они спустились по лестнице на палубу ниже, прошли вперед мимо двойных дверей в ресторанный отсек. Кейн старалась не смотреть на них и не думать о том, что за ними скрывалось. Ни она, ни Джек уже ничем не смогли бы помочь этим людям.

К машинному отделению вела еще одна лестница – оно располагалось в самом низу корабельной гондолы, ближе к хвостовой части и главным винтам.

Проход в спирите Джек сделал небольшим – к счастью, внутри корабля он не зарастал. Кейн едва могла идти вперед, не задевая за стены. Она все еще чувствовала слабость, старалась ступать медленно, осторожно. Иногда Джек подхватывал ее, если она спотыкалась, или ему просто казалось, что Кейн вот-вот свалится без сознания.

Идти пришлось не слишком долго. Спирит вокруг был очень плотным, плотнее, чем облако снаружи, спрессованным почти до консистенции дерева. Кейн не удивляло, что Джек потратил столько времени на расчистку.

– Вы сильнее, чем я думала, – сказала она, не оборачиваясь.

– Я же мужик, – ответил он так, словно это все объясняло.

– Я имела в виду в плане спирита.

– Все еще мужик.

Рядом с дверью в машинное отделение проход чуть расширялся, так что Кейн и Джек смогли встать рядом, не задевая стены.

Дверь была металлическая, с большим круглым винтом посередине, по ее поверхности шли угловатые, острые линии защитной схемы. Кейн не хотелось использовать точку расщепления так скоро после истощения, но в этом и не было нужды.

Некоторые схемы были достаточно логичны сами по себе, их можно было читать просто по визуальному рисунку.

Независимо от сложности, в каждой самостоятельной схеме существовало три элемента: питающие узлы, через которые схема была связана с архетипом и через которые черпала спирит; ведущие линии, по которым этот спирит направлялся и трансформировался, определяя рисунок и цель схемы. И точка связи с предметом-медиатором, через которую схемой и ее свойствами можно было управлять.

При разрушении питающего узла любая схема теряла связь со спиритом и со временем рассеивалась. В зависимости от мощности схемы и ее рисунка на это могло потребоваться от нескольких минут до десятков лет, потенциально даже столетий.

Обычно при аварии питающий узел разрушался в последнюю очередь, и сначала страдали линии на периферии рисунка, так называемые контуры. Из-за этого главные линии схемы по-возможности старались располагать внутри, или же оплетать дополнительным рисунком в качестве предосторожности.

Кейн знала несколько способов нейтрализовать автономную схему – рассеять ее полностью вместе с узлом питания; перенаправить линии так, чтобы схема перестала выполнять свои функции; или же взять под контроль медиатор и отключить схему через него.

Рисунок, который блокировал дверь в машинное отделение, был одновременно простым и довольно мощным, но его создавали, чтобы блокировать отсек от спирита, а не от людей – это был обычный механизм, сходный с тем, каким запечатывали черные ящики: он был создан, чтобы люди могли его открыть при необходимости. Даже обычные люди из команды, не мастрессы. Нужно было только знать, где именно находилась точка управления медиатором.

Члены экипажа, скорее всего, просто запоминали расположение, мастресса с достаточно хорошим знанием схемостроения могла его вычислить.

Кейн проследила линии во внутреннем круге, отыскивая узел питания, большая часть рисунка, исходящего из него, была главной конструкцией схемы – тем, что позволяло преобразовывать спирит в защитную оболочку на двери – и только пара линий вели вертикально вверх, от дверного винта.

– Ты бы не тратила силы, – сказал Джек. – Я и сам открою.

– Тогда силы потратите вы, – отозвалась она.

– У меня их побольше будет. На тебя и дышать страшно.

– Тогда не дышите на меня, пожалуйста.

Конструкция схемы оказалась не слишком сложной, но в ней было достаточно линий, и тяжело было разобраться, какие из них главные, а какие второстепенные.

На то, чтобы найти точки управления медиатором у Кейн ушло около пяти минут – не слишком долго. Точек оказалось три – одна в верхней части двери и две по бокам от винта. Кейн нажала их по очереди, и схема погасла.

Было слышно, как лязгнул, открываясь, механизм замка.

Джек присвистнул:

– Эффектный фокус. Я думал, без спирита ты не обойдешься.

Почему-то похвала была Кейн приятна:

– У меня много талантов.

– Может, ты еще и… – Джек прервался на середине и поморщился, – ладно, будем считать, что я этого не говорил.

– Я еще и – что? – Кейн даже стало интересно.

– Может, и сосешь хорошо.

– Конфеты? – она не была настолько наивной, но ей просто хотелось знать, что Джек ответит.

– Будем считать, что я ничего не говорил.

Он потянулся к винту и с усилием повернул его.

– Я могу одолжить вам кляп, – предложила Кейн, скрывая нервозность. Машинное отделение теперь было для них открыто. Были ли внутри пригодные для ремонта шлюпки или нет только предстояло узнать.

Приходилось одергивать себя, чтобы не надеяться слишком сильно.

– Оставь себе.

Дверь отворилась.

Джек придержал Кейн за плечо, когда она двинулась вперед.

– Ну и куда ты лезешь? Я первый, – он говорил тихо, выдавая себя.

– Вы слышите там что-нибудь?

– Спирита там нет. Или там все выключено, или я просто не слышу за всей этой дрянью вокруг.

Это мало о чем говорило, потому что спирит, в котором Джек сделал проход, должен был звучать довольно громко, он мог заглушать звуки осколков или даже слабых аномалий.

– Будьте осторожны, – предупредила Кейн.

Он ничего не ответил и пошел внутрь, в машинное отделение.

Светильник – такой же, как и тот, что висел на стене в каюте Кейн – отбрасывал на металлические переборки странные тени и не мог осветить помещение до конца. Темнота пряталась по углам.

Внутри царил хаос, даже при таком скудном освещении было видно, что в одной из стен спирит облака снаружи пробил обшивку и потек по стенам внутрь извивающимися темными линиями. Механизмы и винты были перекорежены, шлюпки сорваны с креплений и разбиты на части.

Усталость накатила, как волна, Кейн прислонилась к косяку, чтобы не упасть.

Джек обернулся на нее с беспокойством:

– Эй, ты там в порядке?

Она не ответила, но, видимо, в этом и не было нужды. Он и так все понял, усмехнулся беззлобно:

– Бабы. Вечно разводите панику на ровном месте. Расслабься, даже если целой шлюпки не осталось, здесь полно деталей. Я что-нибудь соберу, только схему сделай. В конце концов, я же Механик.

– Я даже не собиралась паниковать, – соврала Кейн, подозревая, что получилось у нее не слишком убедительно.

– Ну-ну, как скажешь.

Джек пошел вперед, осматриваясь.

Кейн осторожно последовала за ним.

Он подошел к одной из сорванных со стены аварийных шлюпок – вытянутой, с перекореженной кормой и пробитым боком, поднес светильник ближе, высвечивая серийный номер: WW – RN—41.

Буквы были затертые, едва читаемые, металл борта потемнел, хотя времени после аварии, должно быть, прошло не так много.

– Эта подойдет, – сказал Джек, обойдя шлюпку со всех сторон. – Помоги перетащить.

Шлюпка оказалась не тяжелой, но даже такая малость далась Кейн с трудом.

Джек подобрал еще несколько обломков, выломал лист металла из перегородки между двумя линиями спирита.

Кейн снова почувствовала головокружение и села, чтобы передохнуть.

– Сколько времени вам потребуется на починку?

– А что? Так сильно торопишься? – Джек стоял к ней спиной, копался во внутренностях покалеченной шлюпки и выкидывал окончательно испорченные части механизмов.

– А вы хотите остаться под Грандвейв?

– Вот уж не горю желанием, – он устало повел плечами, словно те затекли. Кейн подумала о том, как сильно он, наверное, вымотался. – А тебе сколько времени понадобится на схему?

– Час или два, – ответила она. – Меньше, если я смогу доработать частично существующий рисунок.

Чтобы сказать точнее, ей нужно было почувствовать спирит, но Кейн не торопилась этого делать. В ее случае каждая минута на то, чтобы восстановиться, была драгоценна.

Так же как для Эрики, Атреса и Дейна.

Особенно, если на Эрику действовала схема Земли.

Или же если Атрес все больше превращался в схематика.

– Волнуешься о своем неудачнике? – спросил вдруг Джек, как будто мог читать ее мысли.

– Не стоит называть так Алана, – как можно спокойнее отозвалась Кейн. – Он неудачник не больше вас.

– Да я и не называл себя счастливчиком, – он обернулся на секунду, только чтобы усмехнуться и удовлетворенно кивнуть. – Волнуешься. И о нем, и о своей подружке. Правильно волнуешься. Кто знает, что с ними стало под Грандвейв?

– Они живы.

– С чего бы? Ты этого не знаешь.

– Это называется «верить», Джек. Без веры в лучший исход любые действия не имеют смысла.

Он фыркнул – пренебрежительно или просто потому, что ему было смешно, Кейн не разобрала – и ответил:

– Вера – это еще не стопроцентная гарантия. Ты всегда можешь ошибаться.

– Иначе веру никто бы не ценил, – Кейн подумала о Линнел, о том, что та могла даже умереть за это время и добавила:

– Иногда, если есть хоть малейший шанс, отказаться от попытки просто невозможно.

– И что ты будешь делать, если все окажется напрасным? Если твой единственный шанс не сработает.

Кейн представила это, представила, как возвращается на «Трель» без Атреса, без Эрики. Возвращается единственной выжившей, в сумрачный, мертвый розовый сад и ответила:

– Горевать. Что еще мне останется?

* * *

На то, чтобы как-то починить шлюпку, у Джека ушло несколько часов. Кейн осталась рядом с ним, в машинном отделении, стараясь помочь, чем могла, хотя толку от нее было немного.

Джека раздражало, когда она лезла под руку, и в конечном итоге он поручил ей держать светильник. Смысла в этом было немного, но Кейн не стала спорить. Внутри надежда и страх перед неудачей скручивали внутренности тугим узлом. Кейн чувствовала себя как человек, который наблюдает за операцией близкого человека, не зная, выживет тот или нет.

Она боялась спугнуть удачу неосторожным словом.

Постепенно Джек полностью ушел в работу, кажется, вообще забыл о том, что Кейн рядом. В машинном отделении было тихо, только постукивали детали друг об друга, когда Джек их перебирал, прикидывал, сможет ли использовать для починки шлюпки. Он действовал сосредоточенно, привычно и эффективно, и Кейн вдруг подумала, что он мог бы быть ей очень дорог. Если бы она встретила его при иных обстоятельствах, если бы узнала его чуть лучше или увидела его таким – в своей стихии.

Хотя, наверное, не стоило врать самой себе. Он и так ей нравился.

И его грубоватая манера, и его массивная фигура, и та сосредоточенность, с которой он подбирал детали.

Было очень легко представить себя в его жизни: почти незаметное присутствие – еще одна чашка кофе на его столе, пальто на старой вешалке в прихожей, разговоры ни о чем.

Кейн жаловалась бы на учениц, которые опять завалили тест. Джек ругал бы мудаков, которые продали ему некачественные детали.

Иногда он уходил бы в работу и переставал ее замечать. И она старалась бы ходить тихо, чтобы не мешать.

Иногда она засиживалась бы допоздна за рисунками спирит-схем, и Джек утягивал бы ее спать.

В этом не было бы ни драмы, ни надрыва.

Кейн соврала бы, если бы сказала, что ей этого не хотелось.

– Эй, – Джек обернулся и посмотрел на нее. – Я не отдам тебя Реннару, если ты не съедешь с катушек.

– Мне слишком страшно, чтобы вам поверить.

Светильник не мог осветить машинный отсек целиком, отбрасывал чернильные тени под предметами, создавал ощущение, что за границами освещенного пятна ничего нет.

– Паршиво, что мы встретились так, да?

Это было так точно, так похоже на то, что Кейн думала совсем недавно, что она спросила:

– Если бы мы просто встретились в Цитадели, все было бы иначе?

Этот разговор казался странным, словно Кейн и Джек провалились в какую-то немного другую, созданную только для них одних реальность.

– Наверное, я бы сильно тебя бесил поначалу.

– Я все равно не понимала бы ваши пошлые шутки.

– Я позвал бы тебя к себе. Ты бы точно отвесила мне пощечину за наглость.

– Я бы пришла, – Кейн подошла ближе, светильник в ее пальцах подрагивал. Протянуть руку и коснуться волос Джека было одновременно очень сложно и очень легко. – На чай.

– У меня дома только кофе, – он вздрогнул от прикосновения, замер и замолчал.

Кейн тоже молчала. Момент был странным, как будто нездешним, словно украденным.

Волосы у Джека оказались жесткими, кончики едва ощутимо покалывали ладонь.

Несколько секунд.

Еще.

Это ведь ничего не значило – просто одно-единственное украденное прикосновение. Кейн убеждала себя именно так.

Еще мгновение, еще чуть-чуть. Она уберет руку.

То, что случится под Грандвейв, останется под Грандвейв.

– Это просто слабость, – сказала Кейн. – Слишком много потрясений слишком быстро. Мы зависим друг от друга, и поэтому нас друг к другу тянет. Простая психологическая реакция.

– Думаешь?

– Нет.

Он обернулся, посмотрел снизу вверх. Было легко представить, что в Цитадели, в залитой солнцем мастерской, Кейн могла бы подойти к нему так же. Джек прижал бы ее к себе, уткнулся бы лицом в живот, наверное, и в этом не было бы ничего особенного. Просто еще один ленивый, безопасный день со своими обычными, совершенно житейскими проблемами – сложными и простыми одновременно.

Кейн убрала руку, ладонь все еще покалывало фантомным ощущением – прикосновением волос.

– Простите, что не могу вам верить.

Джек усмехнулся – невесело, но беззлобно:

– Да, я уже понял. Слишком страшно.

– Да, – эхом отозвалась она, отступая на шаг назад.

– Эй, мы встретились в паршивых обстоятельствах в паршивом месте. Ты была бы полной дурой, если бы не боялась. Может, страх – это не так уж и плохо.

С этими его словами все закончилось – момент, в который что-то еще могло произойти между ними.

Джек отвернулся, добавил преувеличенно бодро:

– Сейчас главное починить эту малышку, чтобы она хотя бы не разваливалась в воздухе. Подай-ка мне вон тот лист металла. Который поровнее.

Кейн помедлила, прежде чем потянуться к листу:

– Вас разозлит, если я скажу, что хочу вам помочь? Если я скажу, что хотела бы расщепить вас, если мы доберемся до Узла. Вы, наверное, слишком часто это слышали.

Кейн видела, как напряглись, а потом расслабились его плечи:

– Да нет. Не разозлит. Не знаю, что там будет дальше, но ты хотя бы веришь в то, что говоришь.

* * *

В верхней части котлована улицы еще сохранились, покосившиеся небольшие дома окаймляли их, усиливая впечатление воронки. Эрика могла бы сразу спуститься к центру, но предпочла пойти пешком.

Атрес шел рядом, оглядываясь по сторонам. На самой границе котлована он почувствовал легкое напряжение спирита, как сопротивление воздушной подушки. Оно обволокло его с ног до головы, сдавило на секунду, но пропустило.

– Похоже, вы прошли проверку, – с улыбкой прокомментировала Эрика, оглядывая его. – Это ли не честь?

– Сомнительная.

В самом котловане спирит ощущался иначе. Звуки Грандвейв и Земли были глуше и дальше, а вокруг низкой вибрацией на пределе слышимости звучал ритм.

Атрес прислушивался, но тот не становился четче.

Ближайший фантом стоял поодаль, с любопытством разглядывал Эрику, но не пытался подойти, и в его звуке тоже было что-то необычное. Странное созвучие с пронизывающей все вибрацией.

Эрика шутливо поклонилась фантому, и тот степенно кивнул ей в ответ.

– Вы пытаетесь услышать? – спросила она у Атреса. – Не старайтесь, это невозможно. Говорят, человеческий слух улавливает всего один процент от звукового диапазона. Глупо думать, что спирит мы способны слышать целиком.

– Меня мало волнует восприимчивость к спириту. Я пытаюсь понять, что находится в этом котловане. В меру своих возможностей, – ответил он.

– Вы так равнодушны, что это почти умиляет, – Эрика запрокинула голову, вглядываясь в Грандвейв. – Вам не интересно, что там, за пределами нашего восприятия? На Изнанке.

Атрес огляделся вокруг, отмечая, что фантомы заметили их, начали осторожно подходить ближе.

Должно быть, чужаки вызывали у них любопытство.

В конечном итоге, фантомы были слепками с живых людей, имитировали их поведение и реакции, как своеобразный оттиск.

Если бы это были люди, они бы вели себя так же.

– Спирит притягивает, – сказал Атрес. – Многие вещи делает проще.

В конечном итоге, именно это превратило его в схематика – медиатор, который Атрес использовал слишком часто, который понемногу начал воспринимать, как продолжение самого себя.

– Но не вас, – с улыбкой сказала Эрика.

– Даже меня.

Его – в большей степени, чем многих других.

Это вызвало у Эрики смех:

– Не может быть, вы знаете, почему стали схематиком? А мастрессе Анне вы говорили? Думаю, что ей было бы очень интересно.

– Я помню момент, когда все это началось, – ответил Атрес. – У меня был медиатор времени, который много раз спасал жизнь мне и моей команде. Мне нравилось его использовать. Нравилось чувство контроля над собственным временем, над своей жизнью. Я захотел, чтобы так было всегда.

– Какая любопытная история, – Эрика похлопала в ладоши, и по ее запястьям скользнули тени, как ленты. – Но ведь это только половина, верно? Сверхсовместимость начинается с другого, с импульса, с одной-единственной мысли. Не стесняйтесь, скажите.

Миражи укутали ее фигуру почти целиком, скользнули черными змеями в волосах, струями дыма окутали плечи, шрамы на лице обнажились. Эрике казалось, что она скрывается за образами, хотя, по мнению Атреса, те больше показывали, чем скрывали.

– Я подумал, что мир – это часовой механизм.

Эрика убрала миражи все разом, и улыбка ее больше походила на оскал:

– Очень на вас похоже. Очень.

Вероятно, она думала о том, как Вольфган Хаузер стал схематиком.

О том, что привело ее саму к этой встрече и к этой ситуации.

Атрес не стал ее об этом спрашивать, и некоторое время они шли вперед в молчании, игнорируя фантомов.

– Думаете, дело в простоте? – Эрика нарушила молчание первой. – Спирит притягивает нас именно потому? Или же нас тянет нечто иное, более глубокое. Жажда чувствовать то, что было от нас скрыто. Вырваться из своего мирка в реальность, где все состоит из архетипов и сил намного старше нас.

– Это убивает, – спокойно напомнил Атрес, и Эрика улыбнулась, опять скрывая шрамы под миражом:

– Кто знает, может, оно того стоит.

Первый фантом, который заговорил с ними, выглядел как ребенок – полупрозрачный мальчик в старомодной одежде. Он держал в руках игрушечного солдатика и смотрел на Эрику очень серьезно:

– Я потерялся, вы не видели мою сестру? У нее светлые волосы и розовое платье. Она должна быть где-то поблизости.

– Бедный, – Эрика подошла к нему, наклонилась ближе, как могла бы подойти к настоящему ребенку. – Сестре не стоило оставлять тебя одного. Как ее зовут?

– Перестаньте, – сказал Атрес. Такое поведение было ему неприятно. – Разговаривать с фантомом так же бессмысленно, как танцевать с трупом.

– Правда? Я бы не отказалась от танца, – она рассмеялась и снова посмотрела на мальчика. – Не думаю, что твоя сестренка здесь, милый.

– Она должна быть поблизости. У нее светлые волосы и розовое платье, – он вертел в пальцах игрушечного солдатика, и казалось, что его движения повторялись. Снова и снова.

– Время ограничено, Хаузер. Идемте.

На сей раз она не стала спорить и пошла вперед, не оглядываясь:

– Думаете, его сестра тоже его ищет?

– Прошло четыре поколения. Его сестра мертва, как и он сам.

– Это так мило, что вы настолько бесчувственны, – Эрика весело подмигнула. – Если бы равнодушие можно было продавать, вы заработали бы состояние.

– Я называю вещи своими именами. Это, – Атрес остановился и указал на фантома, – не человек. Просто спирит-феномен. Он ничего не может ответить, объяснить или понять. Смысла разговаривать с ним не больше, чем задавать вопросы портрету на стене.

Мальчик серьезно смотрел на них, чуть склонив голову:

– Я потерялся, вы не видели мою сестру?

– Точно, – улыбнулась Эрика. – Хорошо, что вы напомнили. Ведь иначе я могла бы забыть.

Другие фантомы держались поодаль, обращали внимание на нее и Атреса, но не стремились приближаться.

Их приветствия Эрика игнорировала.

Дорога шла витками, как уходящая вниз спираль, кое-где эта спираль обвалилась, и Эрике приходилось использовать спирит, чтобы спускаться.

Она использовала немногие свободные схемы, плававшие в воздухе над котлованом.

Что-то было не так с этими схемами, так же, как и с самим местом, но Атрес все еще не мог услышать, что именно.

Некоторое время они шли в молчании.

Насколько Атрес мог судить, Эрика с трудом переносила тишину. Вероятно, слова помогали ей не теряться в миражах.

Она снова заговорила первой:

– Я все жду, когда же вы спросите. Неужели не видите ничего необычного? Кроме того, что здесь нет гибридов.

– Вижу, – согласился Атрес. – Фантомы разного возраста. Одни старше других.

– А ведь Первая Катастрофа не разбирала, верно? – Эрика обвела рукой котлован. – Те, кто не стал фантомами сразу, сбежали в горы над Грандвейв, в Цитадель и ей подобные города. Никого не осталось на Земле. Тогда откуда здесь фантомы помоложе?

– Не моложе, – поправил Атрес. – Старше. Есть те, которые выглядят, как обычные фантомы времен Первой Катастрофы, и те, которые почти полностью рассеялись от времени.

С другой стороны, возможно, это просто была видимость – их одежда ничем не отличалась от одежды других фантомов, они как минимум должны были принадлежать к одной эпохе – до Первой Катастрофы.

– Столько загадок, верно? – Эрика беззаботно перепрыгнула через большую трещину в земле. Схемы за ее спиной раскрылись как крылья на секунду, поддерживая ее вес, а потом снова опустились ближе к спине. – Вы занимаетесь разведкой здесь, в Городах, не верю, что вам не интересно.

– Любопытство убивает.

– Но вас это никогда не останавливало.

– Меня ничто никогда не останавливало.

Эрика обернулась к нему, подмигнула:

– В этом мы похожи, верно? Знаете, а давайте я поделюсь еще одной загадкой. Моей личной, – она остановилась и наклонилась вперед, заглядывая в самый центр котлована, в черный провал дыры. – Здесь я могу почти все. Здесь, под Грандвейв, где столько спирита, что его можно пить из воздуха. Но чтобы вернутся в Цитадель, нужно подняться выше, намного выше. Как думаете, хватило бы у меня сил?

Атрес остановился рядом, оглянулся вокруг. Они с Эрикой спустились довольно низко. До центра оставалось всего три-четыре витка дороги – узкой и абсолютно ровной, как будто вырезанной в земле. Фантомы толпились на ней сплошной очередью, молчаливые и равнодушные, выбеленные почти до прозрачности. Они казались старше остальных.

Только теперь, так близко к центру, Атрес почувствовал идущий снизу спирит времени, слабый, едва уловимый, но пропитывающий все вокруг.

Это многое объясняло – и то, почему одни фантомы выглядели старше других, и почему гибриды избегали это место. С их неустойчивой структурой оно было опасным.

– Думаете, я могу все, что угодно? – спросила Эрика, с улыбкой глядя в провал дыры.

– Я думаю, вы слишком много говорите.

– Пожалуй. Знаете, я всегда пытаюсь отсрочить неизбежное. Тысяча дверей передо мной, целый мир Изнанки, и куда бы я ни шла, настоящий мой дом там. Нужно только открыть первую дверь. А я все сижу и сижу у порога. Я даже не знаю, что меня останавливает.

Она говорила, и шрамы на ее лице снова проступали все отчетливее, подсвечивались спиритом окружающих схем.

Атрес молчал.

– Я однажды заглянула на другую сторону. Увидела, что там, за первой дверью, и сбежала обратно в Цитадель. Мне было очень страшно. Не потому, что там, за дверью, что-то ужасное. А потому, что мне хотелось туда. Почему-то нормальные люди рождаются, чтобы быть капитанами, печатать газеты, учить детей, влюбляться и строить дома. И только я – для вот этого, – она повела рукой вокруг. – И я даже не могу сказать, когда это началось. Был ли у меня когда-нибудь выбор. Если бы папа не начал превращаться в схематика, захотела бы я стать мастрессой? Конечно, захотела бы. Столько вариантов, и все они ведут сюда. Знаете, это не больно.

– Знаю, – ответил ей Атрес. – Словно у вас ампутируют части тела под наркозом.

– Точно. И я больше не могу откладывать операцию.

Эрика рассмеялась, повернулась спиной к краю дороги и позволила себе упасть вниз, в центр котлована.

* * *

Иногда все решает одна-единственная доля секунды. Вовремя пришедшее понимание, что случится потом.

Предчувствие, импульс от интуиции. Атрес хорошо это знал.

В этот раз интуиция промолчала, и поступок Эрики стал полной неожиданностью – как внезапно случившаяся катастрофа. Хотя, наверное, с самого начала следовало ожидать чего-то подобного.

Вперед Атреса бросил инстинкт. Простой и въевшийся в тело инстинкт протянуть руку человеку, который падает. Обычный инстинкт тех, кто много времени провел на небесных кораблях.

Кто-то падает – ты должен спасти ему жизнь. Все посторонние разбирательства потом.

Если бы у него было время подумать, он действовал бы иначе, он использовал бы медиатор, как когда-то на «Трели». Здесь, в аномалии, это могло бы сработать.

Атрес не успел на долю секунды, ладонь схватила воздух там, где только что была рука Эрики.

Та уже летела вниз, сложив крылья-схемы, и смотрела вверх с улыбкой. Черный провал в центре котлована окаймлял ее фигуру, словно рамка.

Эрика убрала миражи с лица, и в тот момент, изуродованное шрамами, оно казалось жалким и каким-то беззащитным.

Атрес не верил, что она собирается покончить с собой.

Атрес знал, что она совершает какую-то феерическую глупость, которую считает необходимой.

Эрика не упала в провал, она зависла в круге пролома, раскрыв руки и расправив крылья-схемы – еще один бессмысленный образ – и Атрес выпрямился, убирая руку.

Не потому, что Эрика была в безопасности, а потому, что уже опоздал.

Он услышал спирит Земли, колыхнувшийся внизу в проломе, ответную волну наверху в Грандвейв и почувствовал тягу, возникшую между двумя этими потоками, как между магнитами.

Плюс и минус.

Атрес чувствовал их и отклик собственного спирита. Теперь использовать тот было поздно.

Ни замедление времени, ни даже его остановка уже не могли ничего изменить для Эрики Хаузер.

Поток спирита ударил ее в спину, как светящаяся игла, прошил навылет до самой пелены Грандвейв, закрутил пелену в воронку, как облака во время смерча.

Умные капитаны всегда старались избегать таких.

Поднялся ветер. Он срывал фантомов с колец дороги наверху и тянул их к Эрике.

Атрес чувствовал его покалывающие прикосновения, легкий резонанс спирита, но в остальном ветер не мог причинить ему вреда.

Эрике нужны были фантомы, а не схематик, и именно их засасывало теперь к эпицентру.

Эрика поглощала их, как могла бы аномалия поглощать спирит из воздуха, впитывала в себя сквозь иглу спирита, на которой болталась, как бабочка.

Грандвейв ревел над головой – Атрес не удивился бы новому выбросу – а схема Земли отзывалась вибрацией снизу.

Фантомы сливались в бесконечный поток, закручивались лентой, повторяя линии котлована. И исчезали в груди Эрики.

Это длилось недолго, не больше десятка минут. Фантомы исчезли, импульс Земли утих, и следом за ним разгладилась пелена Грандвейв.

Эрика осталась висеть над провалом в центре котлована, без движения.

Потом ее тело выгнуло, спирит крыльев брызнул наружу – он звучал как нулевой архетип.

Эрика рассмеялась – Атрес ее услышал.

Атрес услышал ее смех и океан архетипа в ее теле. Внутри Эрики было нечто такое же мощное и, возможно, такое же опасное, как вся пелена Грандвейв.

Даже на таком расстоянии было видно, как неестественно теперь светилась изуродованная ожогами кожа.

Действительно, подумал Атрес. Феерическая глупость.

Гусеница превратилась в бабочку.

Бабочка расправила крылья.

Чтобы подняться к Атресу, потребовалось всего два взмаха.

Несколько секунд Эрика молчала. Смотрела прозрачными, высветленными спиритом до белизны глазами и ждала, что Атрес сделает первый шаг.

Он рассматривал ее – оболочку чего-то слишком для себя могущественного – и тоже ничего не говорил.

– Теперь вы будете меня бояться? – спросила, наконец, Эрика, и под ее кожей словно прошлась темная волна, как набежавшая тень. Рваной полосой.

Отзвук ее прежнего миража.

– Нет, – ответил Атрес, отворачиваясь от нее и направляясь наверх тем же путем, что они пришли. – Но, возможно, со временем мне станет вас жаль.

* * *

В котловане было тихо. Без фантомов единственным звуком остался звук осыпающихся каменных стен и шаги Атреса.

Став схематиком, он довольно быстро научился разделять для себя настоящие, физические звуки и звучание спирита.

Реальные звуки всегда казались ему важнее. Тишина физическая все еще воспринималась им как тишина, даже если на ее изнанке грохотали архетипы.

Шаги отдавались отчетливо и гулко, как будто в коридоре. Должно быть, какой-то трюк акустики или же еще одна странная грань аномалии.

То, что осталось в провале – то, что притянуло фантомов сюда и что изменило их – все еще было под землей. Атрес его почувствовал – спирит времени внутри. Вероятно, тот замораживал котлован в одном состоянии, превращал его в город, в котором ничто не меняется.

Вполне возможно, без Атреса и его связи с медиатором, котлован так и остался бы закрыт насовсем.

Подъем наверх занял около часа. Эрика беззвучно парила рядом, не касаясь земли. Атрес шел первым, не обращая на нее внимания. Он и без того слышал ее спирит очень отчетливо. Каждую ноту.

Вероятно, как теперь и все в Городе.

Это было выгодно.

Если Кейн выжила, звук мог стать для нее маяком.

– Вы так и будете делать вид, что меня нет? – спросила Эрика, наконец. – Очень на вас не похоже.

Атрес остановился и обернулся. Ни страха перед ее новым обликом, ни отвращения он не испытывал:

– Полагаю, у вас были свои причины.

– Чтобы стать чудовищем? Не стесняйтесь, называйте вещи своими именами.

Довольно забавно, что она этого не замечала, но именно вот эти мелочи – затаенный страх того, что Атрес мог подумать, желание оправдать себя – делал ее человечнее, чем при их первой встрече.

– Чтобы сделать глупость, – поправил Атрес. – Я не сомневаюсь, что у вас были причины. Но глупость есть глупость.

Эрика рассмеялась, и ее спирит колыхнулся в ответ. Наложился на человеческий звук голоса звучанием архетипов – нулевого и одного из потерянных. Не Миража, но чего-то ему родственного.

– Для вас все такое черно-белое. Мне интересно, как вы живете?

– Без сожалений.

– Хорошо быть вами, – Эрика залетела чуть вперед, обернулась к нему, перегораживая дорогу. – Вам совсем не страшно, даже после того, что вы увидели?

– Я видел под Грандвейв вещи страшнее.

– Что-то, что заставляло вас паниковать? Заставляло испытывать ужас?

– Паника убивает.

Эрика рассмеялась снова, и вокруг нее опять заструились образы, впервые с тех пор, как она поглотила фантомов:

– Действительно, как хорошо быть вами, – она втянула спирит-крылья внутрь, опустилась на землю, и если бы не звучание архетипа и не свечение ее кожи, могло бы показаться, что ничего не изменилось. – Боюсь, что для нас, простых смертных, все несколько иначе. Хотите, я расскажу вам сказку?

– Говорите, – разрешил он.

– Готовьтесь. Она вам не понравится, – под ее кожей снова скользнули тени, возникли в воздухе полупрозрачные ветви терновника, ощетинившись шипами, и растаяли дымом. – Знаете, в хороших историях никогда не бывает вторых частей. А в моей истории продолжение есть. Помните девочку, которая сбежала от отца, когда отец превратился в монстра? Она была очень сильной, эта девочка. Очень. Здесь, под Грандвейв, она была почти всемогущей, но, увы, она не была мастрессой. Даже ее силы не хватило бы, чтобы вернуться в Цитадель, подняться над пеленой. Ей грозила ужасная смерть, согласитесь. Если бы ее не поглотили гибриды и не убило бы случайным осколком или же какой-нибудь аномалией, она умерла бы от голода или жажды. Вам ее не жаль?

– Немного. Продолжайте.

– Простите. Кажется, я из тех ужасных рассказчиков, которые слишком увлекаются описаниями, – преувеличенно подобострастно отозвалась Эрика и продолжила. – Итак, ей грозила смерть. И девочка бы умерла, если бы не счастливая случайность. Чтобы беречь силы, она старалась больше использовать спирит вокруг, расщеплять его на простейший архетип и использовать, как чистую энергию для себя. Это сложно, это долго, но так тоже можно делать, если нет другого выбора. И вот, совершенно случайно, она расщепила фантома. Он был совсем прозрачным, почти неразличимым, и знаете, – она рассмеялась, как будто ей самой история казалась чем-то вроде анекдота, – это оказалось так классно. Я поглотила его, как поглощают гибриды, и на целый день стала мастрессой. Отличный способ, правда? Сожрать человека, мертвеца, такого же, как мой собственный отец. Или вас даже это не шокирует?

У нее неестественно блестели глаза, губы кривились, и Атрес подумал, что никогда раньше не видел ее такой.

Ничего удивительного, в общем-то. Слишком сильное потрясение, слишком большой шаг, который для Атреса был просто глупостью, но для самой Эрики значил слишком много.

Трансформация гусеницы в бабочку. Довольно глобально.

Атрес совершенно не умел успокаивать. Движение, когда он притянул Эрику к себе, получилось неловким. Она напряглась, но не отстранилась, и ее тело под ладонями оказалось худым, угловатым.

Атрес не знал, достаточно ли этого для утешения, но никакой другой способ не приходил в голову.

Эрика молчала долго, не плакала, но и не пыталась оттолкнуть:

– Вы еще безумнее, чем я, – сказала она наконец.

– Я никогда этого не отрицал.

– Вам уже стало меня жаль. Выцарапать бы вам глаза за это.

Он прижал ее к себе плотнее, игнорируя, как ее крылья впивались в руку десятками крохотных игл:

– Мне не жаль вас. Мне жаль, что так получилось.

Она немного расслабилась в его руках, и образы, струящиеся вокруг, стали легче, светлее.

Атрес держал ее в руках – осторожно, женщины всегда казались ему слишком хрупкими – и вспоминал, как много лет назад, когда он был еще ребенком, в их дом приехала двоюродная сестра отца с дочерью. Девочку звали Елена, и даже в свои пять она была настоящая леди: белокурая, тихая и очень серьезная. Атрес чувствовал себя рядом с ней всесильным, степенно вышагивал вокруг, заложив руки за спину – так часто делал отец – и был готов защищать ее хоть от монстров под кроватью, хоть от бандитов.

При нем Елена плакала всего один раз, когда разбила куклу. У куклы было какое-то глупое, совершенно детское имя – Снежинка, кажется – и была она такая же белокурая и голубоглазая. Атрес до сих пор помнил уродливую трещину на ее щеке.

Тогда он тоже прижал Елену к себе, и она плакала, уткнувшись лицом ему в шею. Атрес стоял неподвижно, чувствовал, как неприятно лип к шее промокший воротник рубашки, и казался самому себе настоящим мужчиной.

Странно, что это вспомнилось ему теперь. Под Грандвейв, рядом с совершенно чужой женщиной.

Эрика Хаузер не плакала, и разбилась у нее не кукла. Рядом с ней Атрес не чувствовал себя всесильным.

Эрику бесполезно было защищать от бандитов или монстров, и невозможно от нее самой.

За ее спиной уже закрылась дверь на Изнанку, и Атрес теперь мог только быть этому свидетелем.

– А себя вам тоже не жаль? – спросила Эрика наконец.

– Нет. Никогда не было.

Глава 9

До вершины котлована они шли пешком, хотя Эрика легко могла перенести их с помощью спирита. Атрес шел рядом, не комментируя это решение.

Дорога помогала собраться с мыслями.

Вероятно, не только ему, потому что на выходе из котлована – когда невесомое поле аномалии выпустило их – Эрика сказала:

– Дальше будет как в истории с плохим концом. Все хуже и хуже.

– Сложнее и сложнее, – поправил Атрес.

– Не верю, что вы стали оптимистом так быстро, – она подняла руку. На ладони свился маленьким смерчем темный дым и рассыпался в прах. – Сейчас все по-другому, верите?

– Да.

Для Эрики все действительно изменилось.

– Ах да, я и забыла. Вам все равно, – она повернулась к нему всем телом, подмигнула преувеличенно фамильярно. – Вы выше таких мелочей.

– Мне не все равно. Я просто не паникую.

– Разумеется, – передразнила она. – Вы не паникуете, даже если есть повод.

– Повод есть всегда.

– Конечно, повод всегда есть, – беззаботно отозвалась Эрика. – Вопрос только в том, какой из них будет на вершине списка.

Атрес понимал, что, даже если Эрика стала во много раз сильнее, их положение не улучшилось. Ее спирит теперь звучал громко, наравне с мощными аномалиями, и даже под Грандвейв мог служить маяком. Не только для Кейн. В том числе для гибридов.

Помимо прочего, теперь Эрика была мастрессой. Вероятнее всего, что теперь она слышала схему Земли отчетливее, а значит, та действовала на нее сильнее.

– Сколько у вас времени? – спросил Атрес.

– Прежде, чем я окончательно сойду с ума? – Эрика рассмеялась. – Если есть какое-то окончательно.

Ее смех оборвался так, словно его выключили:

– У меня ровно столько времени, сколько потребуется. Вы сами мне его дадите. Вы ведь здесь именно для того, чтобы удерживать меня от безумия.

– Боль вас отрезвляет?

Эрика хлопнула в ладоши, и с кончиков пальцев сорвались серебристые искры:

– О да. Вам это понравится?

– Нет. Но я сделаю то, что необходимо.

Первый гибрид вынырнул из пелены Грандвейв – крупный, похожий на темную, узловатую ленту.

– Я тоже, – сказала Эрика. – Не сомневайтесь, я тоже сделаю все, что необходимо. Может быть, даже больше. Теперь я даже могу спасти вам жизнь, как мастресса Анна.

В воздухе перед ней возникла схема, сложилась, как будто сама собой, Эрика встала на нее, будто на летающую платформу, подала Атресу руку.

Схема была материальна, состояла из нулевого архетипа и немногим уступала аварийной шлюпке. Миражи потекли поверх нее, создавая иллюзию небесного корабля.

Атрес поднялся на нее сам.

– Уберите видимость, – сказал он. – Чем лучше обзор, тем безопаснее.

Эрика рассмеялась и ответила:

– Безопаснее уже не будет.

Тем не менее, она все же превратила корабль в широкую круглую платформу.

Гибрид вдалеке изменил направление полета, приближался витками, словно примериваясь.

– Знаете, – с улыбкой наблюдая за ним, сказала Эрика. – Может быть, нам даже не придется искать папочку. Может быть, он найдет нас сам. Правда, это было бы удобно?

– Это возможно.

Эрика подняла руку, и поток спирита прошил воздух, как исполинская игла, пробил гибрид насквозь.

Тот издал крик, застыл изогнутой многоножкой, а потом из иглы-спирита в разные стороны брызнули осколки.

Оружейная схема «Сильверны», даже полностью заряженная, не смогла бы справиться с гибридом такого размера с одного выстрела.

Для Эрики это было легко. Она рассмеялась:

– Знаете, я могу привыкнуть.

– Это убивает, – напомнил он.

– Перерасход спирита?

– Самоуверенность.

В то, что Эрика сможет перерасходовать спирит, он не верил.

Среди множества вещей, которые могли ее убить, истощение теперь находилось в самом низу списка.

* * *

Эрика рассчитывала найти Вольфгана Хаузера неподалеку от Узла Земли, насколько знал Атрес – не случайно. Считалось, что гибриды редко отлетали от мест своего первого появления. У них были собственные охотничьи территории, которые могли занимать от пары улиц до нескольких кварталов.

Чем крупнее был гибрид, тем большая территория для охоты ему требовалась. В редких случаях, если территория разрасталась до размеров поселения, ее отмечали на небесных картах. Гибридам-гигантам, которые держали эту территорию, давали имена: Черный Джонни, Мэри Распутница, Баньши из Красного Квартала.

От встречи с ними капитаны предостерегали друг друга – ни одно бортовое орудие не справилось бы со спирит-монстром таких размеров.

Избегать их было не сложно – их засекали радары, которые могли пропустить фантомов или гибриды поменьше, и сами гиганты двигались медленно.

Тем не менее, даже они могли почувствовать трансформацию Эрики и заинтересоваться ею. Не сразу, но если бы поиски Вольфгана Хаузера затянулись на несколько дней.

Обычные гибриды прилетали достаточно часто. Эрика избавлялась от них легко, играючи, но все же время понемногу выматывало даже ее.

После трансформации они с Атресом направились к Узлу Земли кратчайшим маршрутом, избегая только аномалий – даже на спирит-платформе путь мог занять у них больше нескольких дней.

Время от времени звучание Земли становилось слишком сильным, Эрика замирала на месте, забыв обо всем, вслушиваясь.

Атрес приводил ее в чувство.

Иногда она старалась бороться с этим сама: принималась выкручивать себе пальцы, сжимала ребро ладони зубами.

На некоторое время это помогало. Потом все начиналось заново.

Воды и пищи в Городе не было, и не имело смысла тратить время на их поиски. Эрика пыталась создать схему, чтобы получить воду из воздуха, но воды получалось слишком мало, не больше, чем на пару глотков. Атрес отдавал их ей – и потому, что сам легче переносил жажду, и потому, что Эрике вода была нужнее.

Ни следа Кейн они ни разу так и не уловили. Атрес понимал, что, скорее всего, та мертва. Вместе с Дейном и всеми, кто остался на «Сильверне».

Атрес стал летать на небесных кораблях в семнадцать, больше десяти лет назад. Он летал и над Грандвейв, и в Городах. Этого времени хватило, чтобы привыкнуть к смерти. Люди умирали – из-за случайностей, из-за поломок техники, из-за собственной глупости, из-за ошибок капитана.

Он научился принимать это и жить с этим дальше.

Это не мешало ему спать по ночам. Не заставляло его напиваться до потери сознания, как многих других. Ни разу не вызвало у него соблазна пустить себе оружейный заряд в голову.

Совсем не жалеть он так и не научился.

Дейн знал, на что шел. Понимал степень риска и принимал, что может не вернуться. Дейн был не просто племянником Атреса. Он был бортовым офицером.

Как капитан Атрес не имел права его жалеть.

И все же Дейн был очень молод. Его мать ждала их возвращения, уверенная, что ее сын в безопасности. Надеялась, что Атрес вернет его домой живым.

У Анны Кейн тоже осталась семья. Не влиятельный и известный род Кейнов, от которого она отказалась когда-то, чтобы стать мастрессой, а люди на «Трели», которые тоже ждали и надеялись.

Атрес ничего не мог бы дать этим людям, ничем не компенсировал бы потерю. Он мог только идти вперед к цели, ради которой они все оказались в Городе.

Он делал именно это: жил и действовал дальше.

На «Сильверну» они с Эрикой наткнулись случайно, примерно через двое суток после того, что случилось в котловане. Корабль отнесло довольно далеко, бортовая обшивка кое-где была полностью сорвана с остова корабля, обнажая внутренние отсеки, но машинное отделение практически не пострадало. «Сильверна» все еще могла лететь вперед.

Ларри Эванс – механик, который служил еще отцу Атреса – не выжил. Атрес нашел его тело в коридоре возле спасательных шлюпок – перекореженное и почти неузнаваемое.

Припасы остались невредимы, так же, как и бортовые орудия. Стекла в рубке управления разбились во время выброса, неприятно скрежетали под подошвами.

Из приборов уцелели немногие, но Атрес мог обойтись и без них, обходился несколько раз, когда корабль попадал в аномалии раньше. Центральная схема корабля тоже выдержала, а те линии, которые пострадали, Эрика смогла восстановить.

В таком состоянии «Сильверна» не могла лететь быстро и привлекала больше внимания гибридов, но бортовые орудия и защитный купол позволяли Эрике экономить силы.

Несколько раз Атресу приходилось уводить корабль в сторону от основного маршрута там, где пелена Грандвейв висела слишком близко к шпилям Города и не позволяла пройти.

Тем не менее, они постепенно приближались к Узлу Земли. Атрес чувствовал его всем телом, наверняка чувствовала и Эрика.

Она почти все время проводила в рубке управления, сидела в кресле помощника рядом с Атресом, улыбалась и смотрела сквозь выбитые стекла вперед, на проплывающие мимо шпили Города. Появлялись все новые гибриды – к счастью, некрупные, того вида, с которым могла справиться оружейная схема.

Когда на горизонте показались спирит-иглы, Эрика была в рубке рядом с Атресом, сидела, прикрыв глаза, и напевала колыбельную раз за разом, пытаясь сосредоточиться на ее звуке, отвлечься от звучания Земли.

Атрес перевел рычаг управления вверх, замедляя ход «Сильверны», и откинулся в кресле, разглядывая аномалию:

– Лес Клинков.

– Поэтично, – Эрика улыбнулась, не открывая глаз. – Вы сами это придумали?

– Так принято в капитанской среде.

Их часто отмечали на картах – несмотря на то, что спирит-потоки из земли достигали Грандвейв, Лес Клинков звучал слабо, радары его фиксировали с трудом.

– Нам лучше оставить корабль здесь. Потоки могут нарушить работу приборов.

Лес Клинков не был опасен сам по себе, иглы спирита не могли разрезать «Сильверну». Они были опасны по другой причине – в Лесах спирит иногда вел себя непредсказуемо, сами собой взрывались или мутировали схемы, менялись архетипы, или отказывали корабельные системы.

– Вы ведь понимаете, что Узел за ним? Роза скрыта среди шипов, – Эрика повела рукой в воздухе, и цветок возник у нее на ладони. Пронзительно красный, намного ярче любой из роз, что Атрес когда-либо видел.

– Леса часто возникают в местах сильных выбросов.

– Тогда, может быть, он возник здесь еще во времена Первой Катастрофы. Только подумайте… – она замолчала, напряженно вслушиваясь во что-то – наверняка ее снова утягивало в звучание Земли, и Атрес протянул руку, чтобы вмешаться: крепко сжал плечо Эрики, сильно встряхнул, и та открыла глаза.

– На чем я остановилась? Ах да, Первая Катастрофа, только представьте, какой выброс был здесь, рядом с узлом. Это действительно старый Лес.

– С момента Первой Катастрофы прошло четыре поколения. Это недолго.

Эрика открыла глаза и подмигнула. На секунду под ее светящейся идеальной маской из образов проступило настоящее лицо – шрамы, запавшие глаза, темные круги под ними. Обветренные губы:

– Вы не даете мне помечтать.

– Я не даю вам обманывать себя.

– Да, вы определенно очень плохой человек.

Атрес не видел смысла это оспаривать.

– В последний раз вы видели Хаузера здесь?

– Здесь, – Эрика рассмеялась, но смех у нее вышел какой-то выхолощенный, слишком усталый, чтобы казаться веселым. – Или где-то там. Простите, воспоминания немного затерлись. Так бывает, когда очень быстро бежишь, – она вдруг перестала улыбаться и сказала с абсолютной уверенностью человека, который верил в то, что говорил. – Я никогда не вернусь отсюда. Что бы ни произошло дальше, я навсегда останусь в Городе.

Атрес промолчал.

– Один раз я уже убежала – от папы, от Изнанки и от себя. Я вернулась назад, к самому началу дороги. Знаете, что там? Тупик. Вы бы знали, как я ненавижу жить в тупике. Хотя нет, наверное, я могла бы – вернуться в Цитадель, снова стать Королевой Иллюзий, найти хорошего мужчину, родить ему детей и жить долго, день за днем. И каждый день, каждый вдох и выдох оглядываться назад, – Эрика рассмеялась. – Знаете, как это – жить с оглядкой? Не-вы-но-си-мо.

Атрес посмотрел на Лес Клинков, подумал о Хаузере, который ждал их где-то впереди.

– Реннар предлагал Анне Кейн остаться здесь. Стать частью схемы Земли.

Эрика не удивилась. Вероятно, давно знала, что такое возможно:

– Тогда он обратился не к тому человеку. Мастрессе Анне это не нужно, она здесь чужая. Она может изучать архетипы, даже учить с ними обращаться. Но не жить ими, для этого нужно быть совсем другой. Знаете, а мне всегда нравилось то, что было у нее – сила нулевого архетипа, лицо без шрамов, здравый смысл. С последним так и не сложилось, но я бы не отказалась занять ее место в схеме. Я действительно этого хочу. Верите?

– Да, – ответил Атрес. – Но вы не можете получить желаемое сейчас.

– Конечно, нет. У меня еще осталось одно незаконченное дело. Идемте, корабль не пройдет в Лесу. Оставим «Сильверну» здесь, пусть ждет вашего триумфального возвращения.

* * *

Атрес подвел корабль почти к самой кромке Леса Клинков, к первому из тонких спирит-потоков, бьющих из земли. Издали Лес казался почти сплошным, но на самом деле спирит-иглы находились на расстоянии средних размеров улицы друг от друга. Кое-где между ними попадались остатки зданий, разбитые каменные блоки. Впереди, практически целый стоял покосившийся почтовый ящик.

«Айвори Лейн, 54а» – краска на нем облупилась, но буквы все еще можно было прочесть.

Атрес закрепил «Сильверну» вспомогательным якорем – основной пострадал во время выброса и оказался непригоден – и вместе с Эрикой спустился вниз.

В Лесу оказалось тихо. Его спирит звучал приглушенно, очень мягко для такой крупной аномалии, и, казалось, подавлял схему Земли – ту было почти не слышно.

Эрика остановилась возле ближайшего спирит-потока, вдохнула полной грудью, словно в саду с настоящими деревьями, и запрокинула голову туда, где в просветах колыхалась пелена Грандвейв:

– Какое хорошее место. Я и забыла, как здесь здорово.

– Здесь опасно. Не используйте спирит без необходимости.

Несмотря на мягкость звучания, Лес был довольно сильной аномалией, он мог воздействовать на спирит в схемах, искажая рисунок и делая его нестабильным.

– Неужели мы пойдем пешком? Мы потратили столько времени, добираясь сюда, а теперь потратим еще больше на прогулку? Можете не отвечать, кажется, я и сама все знаю.

Атрес направился вперед, мимо покосившегося почтового ящика, туда, где оставалось какое-то подобие улиц.

Воздух был сухим, холодным, вероятно, Лес поглощал тепло вокруг, идти было тяжело – иногда приходилось перелезать через обломки стен, обходить крупные разломы в земле, тем не менее, Узел постепенно приближался – Атрес слышал его плохо и несколько раз сбивался с пути.

Вероятно, Эрика знала точные координаты, но без корабельного навигатора они были бесполезны.

Ни фантомов, ни гибридов вокруг не было, или же Атрес просто не мог их услышать – аномалия путала восприятие. Или же она искажала не только работу схем, но и влияла на фантомов. Превращала их в нечто иное.

– Здесь тихо, как в настоящем лесу, правда? – сказала вдруг Эрика.

– В настоящем лесу не тихо, – поправил ее Атрес. Вероятно, Эрика ни разу даже не видела настоящего леса. После Первой Катастрофы в городах вроде Цитадели и на воздушных платформах остались только искусственно выведенные сады.

Леса сохранились в основном вдали от обитаемых районов.

– Правда? Там тоже водятся монстры?

– Не сталкивался, – Атрес подал Эрике руку, помогая перебраться через груду обломков. Всего в паре метров от них из земли бил поток спирита – один из «клинков».

– Тогда там, наверное, очень скучно. Намного интереснее здесь, где нам есть на кого поохотиться.

– Я равнодушен к охоте.

– О, не стоит скромничать, – Эрика подмигнула ему с улыбкой. – Вы равнодушны не только к ней.

Чем дальше они шли, тем сильнее становилось ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Иногда Атресу казалось, что среди «клинков» мелькали силуэты, что голоса говорили шепотом слова на пределе слышимости, но, сколько бы он ни вглядывался, вокруг никого не появлялось – ни гибридов, ни фантомов.

Ощутимо тянуло ветром между спирит-потоков. Серая каменная пыль, засыпавшая руины, свивалась кольцами, стелилась по земле.

– Слышите? – вдруг с улыбкой спросила Эрика. – Кто-то зовет меня по имени.

– Нет, – ответил ей Атрес.

– Думаете, я сошла с ума окончательно?

– Просто не слышу. Сюда, – Атрес показал на боковой проход между двумя «клинками».

Впереди было здание с колоннами – почти нетронутое. Оно напоминало одновременно церковь и здание суда, какими их строили до Первой Катастрофы. Спирит-потоки вокруг искажались, обвивали колоны змеями, текли из окон.

Скорее всего, здание было центром аномалии.

Спирит вокруг не звучал вовсе.

– Вы никогда не задумывались, почему мы так плохо слышим Лес? – Эрика смотрела на здание, с любопытством склонив голову. Спирит подсвечивал ее кожу изнутри, делал ее похожей на фантома. Она ответила на свой вопрос сама:

– Может быть, дело не в том, что Лес тихий, а в том, что он слишком громкий. Пределы восприятия, помните? Если звук слишком громкий, мы его не слышим.

– Если звук слишком громкий, мы умираем, – поправил ее Атрес.

– Тогда давайте радоваться, что со спиритом это не так. Или, может быть, мы уже мертвы, но не знаем об этом? Было бы забавно, – Эрика рассмеялась, представив это. Вероятно, ее сумасшествие было немного заразным, потому что Атресу тоже захотелось улыбнуться. Действительно, было бы забавно умереть и даже после смерти искать способы выжить.

Двери здания с колоннами – двойные, массивные – были открыты. Ступени, которые вели к ним, остались почти целыми, только кое-где потрескался мрамор, которым они были отделаны.

– Помните, я сказала, что плохо помню, как убегала от папочки? – Эрика повернулась к Атресу и подмигнула. Ожоги на ее лице, сквозь которое проглядывал спирит, казались тенью. – Я соврала. Это здание я помню. Лес только окружает Узел, там внутри открытое пространство. Когда мы с папой прилетели, мы спускались сразу к Узлу, сверху, не пролетая Лес.

– Невозможно спуститься к Узлу напрямую. Грандвейв над ним непроходим.

Узлы Земли излучали вверх поток спирита, который уплотнял пелену схем почти до плотности камня. С тем же успехом Эрика могла бы пытаться пройти сквозь горную породу.

– Он непроходим для кораблей. Одна летающая шлюпка с очень сильной недо-мастрессой может спуститься на самой границе с восходящим потоком.

– Вы рискнули спуститься на шлюпке в Грандвейв?

– Это было смело, верно?

– Глупо, как и многие ваши поступки. Как вы определили точное нахождение восходящего потока? Вам помог Хаузер?

– Папочка к тому моменту состоял из спирита почти наполовину, – беззаботно ответила Эрика. – Я даже не знала, выживет он после расщепления или нет. Мне просто очень хотелось верить, что хоть что-то пойдет правильно. Увы. Он превратился в гибрид, и мне пришлось бежать от него. Папочка гнался за мной досюда.

Атрес осмотрел здание с колоннами, но никаких следов гибрида не увидел:

– Что произошло после?

– Не знаю, но мне удалось уйти. Что скажете? – Эрика направилась к ступеням. – Давайте разгадаем еще один секрет.

– Это не секрет, если вы знаете ответ заранее.

Атрес поднялся по ступенькам следом за ней, зашел в темный, заваленный обломками стен холл – спирит внутри причудливо извивался, напоминая сплетение ветвей. Некоторые «побеги» текли по стенам, вгрызались в камень, оставляя борозды и роняя на пол обломки.

Проход впереди был свободен, словно кто-то намеренно оставил его для них – длинную ровную полосу до светящегося спирит-кокона в дальнем конце зала.

– Э… ри… ка.

Теперь Атрес тоже слышал этот голос – на самой границе восприятия.

Вольфган Хаузер действительно был здесь, висел в переплетении спирит потоков – в центре аномалии они действительно напоминали ветви деревьев, извилистые и тонкие.

Эрика молчала.

Атрес смотрел на Хаузера и вспоминал тот день, когда окончательно убедился, что стал схематиком. Это было весной, Атрес был в кабинете отца, стоял возле большого круглого окна и смотрел на Цитадель. За окном шел дождь, улицы накрывала серая пелена, и Атрес уже знал, что прочтет, когда вскроет белый конверт, который принес курьер.

Отец сидел в кресле – по-военному строгий, деловитый. Атрес был благодарен ему: и за это спокойствие, и за то, что тот не сказал матери. За молчание.

За то, что не торопил и не пытался взять конверт сам.

Атрес смотрел на город. Стоял, заложив руки за спину, и думал о том, что если остановит время перед тем, как вскрыть письмо – ненадолго, всего на минуту, не больше – отец никогда не узнает. Всего одна единственная минута слабости. Слишком много.

Он отвернулся от окна, взял конверт, вскрыл, стараясь действовать аккуратно. Листок внутри зацепился краем и немного смялся, когда Атрес его вытаскивал.

Атрес знал, что прочтет на нем. Искренне считал, что готов к этому.

Ничего, о чем он не догадывался раньше.

Разница между тем, чтобы догадываться и увидеть, оказалась огромной.

Атрес смотрел на короткие, емкие строчки на белом листе, казавшиеся пронзительно черными, перечитывал их раз за разом и отчетливо понимал, что, оказывается, до самого последнего момента не верил.

Отец встал, подошел к нему. Вынул листок из рук, не читая, положил на стол. Заставил сесть в кресло, налил бренди и заставил Атреса выпить.

Атрес закашлялся, когда бренди огнем обжег горло, снова посмотрел на город и сказал, заставляя себя говорить спокойно:

«Мне жаль».

У отца он был единственным сыном. Наследником.

Отец положил ему руку на плечо, крепко сжал и ответил:

«Мы справимся».

Эрика тоже знала, что ее отец мертв, считала себя готовой к встрече. Вероятно, она даже знала, что скажет.

Какую-нибудь глупость вроде «я скучала по тебе, папочка».

За последние пару дней Атрес привык к тому, что она говорила. С какой интонацией и в каких ситуациях.

Теперь она молчала. Смотрела на Хаузера, застыв, и, должно быть, внутренне пыталась собрать себя по кусочкам, как это делал Атрес весной.

Он положил Эрике руку на плечо, сжал.

Эрика вздрогнула, сделала глубокий вздох и только тогда повернула к нему голову, улыбнулась:

– Хорошо, что он здесь, да? Я скучала. Давайте подойдем поближе.

Хаузер в переплетении ветвей казался спящим, он не шевелился, не открывал глаз и никак не реагировал.

Голос, который звал Эрику, теперь молчал.

Она подошла, снова укутываясь образами – текучими, как дым. Спирит под ее кожей разгорался ярче, и его было слышно даже сквозь тишину Леса.

– Всего один последний удар, да? – спросила она. – Знаете, я представляла это иначе. Мне всегда казалось, что папа посмотрит на меня еще раз.

– Ваш отец мертв. Это просто останки.

– А вы не оставляете мне права обмануться. Жестоко, – она подошла совсем вплотную к кокону. Спирит-потоки дрогнули и расступились. Хаузер открыл глаза.

Они были белыми, абсолютно пустыми, в них светился нулевой архетип и не осталось никакого осмысленного выражения.

Лес поглотил Хаузера целиком.

– Э…рика. Дочка, – на сей раз совершенно отчетливо произнес голос, и один из спирит-потоков потянулся к ее лицу.

Она прижала его к щеке, словно тот был живой, и под ее пальцами поток истончился, исчез, как будто его разрушало само прикосновение к ее коже.

– Не спешите, – посоветовал Атрес. – Вы не знаете, как аномалия отреагирует на вмешательство.

Эрика протянула руки, взяла лицо Хаузера в ладони:

– Я буду осторожна, верите?

Атрес не верил. Разве что на сей раз он был готов к любой глупости:

– Нет.

Она сделала вид, что не услышала его, снова обратилась к Хаузеру:

– А в прошлый раз, когда мы виделись, ты пытался меня съесть, папа. Помнишь, что ты сказал мне? «Я очень голоден, Эрика». Твои последние слова.

«Эрика», – снова прошелестело вокруг, и звук действительно немного напоминал шелест листьев.

– Хорошо, что ты меня узнал. Иначе было бы намного больнее, да?

Ее ладони разгорались все ярче, словно спирит тек с них напрямую, из самой Эрики, а не через архетипы, к которым она обращалась.

Он выжигал, осторожно расщеплял то, что осталось от Хаузера, заменял собой.

Фантом корчился, бессильно раскрывал и закрывал рот и медленно исчезал часть за частью.

Голос больше не звучал.

Когда Эрика закончила и Атрес увидел, чем именно она заменила фигуру отца в коконе, он почти не удивился. В переплетении потоков теперь висела полупрозрачная фигура самой Эрики. Шрамы на ее лице казались тенью.

– Вот и все, – сказала настоящая Эрика, и образ повторил движения ее губ. – Все.

Она не плакала, просто стояла перед светящимся спирит-коконом и казалась старой.

Вокруг молчал Лес Клинков.

– Нам нужно идти, – сказал Атрес.

– Да, – после непродолжительного молчания отозвалась она. – Нужно.

Она пошла к выходу первой, фигура в переплетении потоков смотрела ей в спину белыми светящимися провалами глаз.

Впоследствии Атрес так и не смог вспомнить, что заставило его задержаться. Возможно, тот запоздалый импульс интуиции, который не пришел к нему в котловане.

Фигура из спирита шевельнулась в своем коконе, подалась вперед, протягивая руки, и потоки спирита развернулись в сторону Эрики.

– До…чка… – прошелестело вокруг. – Не уходи. Я… так голоден. Дочка… Эрика.

Она вздрогнула, остановилась и рассмеялась.

Образы взметнулись вокруг нее дымом, роем черных бабочек.

Атрес уже знал, что когда она обернется, на ее лице не будет шрамов. Как бы ни отреагировала настоящая Эрика, она не хотела, чтобы это кто-то видел.

Спирит-потоки устремились в ее сторону, минуя Атреса, словно он для них не существовал.

Эрика не оборачивалась. На секунду ему показалось, что она вовсе не собирается защищаться. Этой секунды ему хватило на то, чтобы потянуться к собственному архетипу, ощутить спирит времени в своем теле и заставить мир замедлиться.

Это было нелегко, медиатор Атреса был предназначен, чтобы останавливать предметы и людей, на спирит он действовал намного хуже, но все же действовал.

Эрика обернулась, усмехнулась некрасиво и криво и сказала:

– Я не самоубийца.

Она подняла руки, и спирит хлестнул из них плетьми – ослепительно белый. Он впился в кокон, как тонкое светящееся сверло.

То, что осталось от Хаузера, Эрика старалась расщепить осторожно. Со своей копией она не церемонилась.

– Холодно… Эрика. По-моги… Помоги мне.

Лес вокруг оживал, Атрес не мог этого слышать, но чувствовал – словно давление воздушной подушки.

«Клинки» снаружи устремились к центру аномалии, пробили крышу и стены. Спирит Атреса заморозил обломки в воздухе – брызнувшую во все стороны каменную крошку, осколки кладки. Все, чего касался архетип времени замедлялось, застывало в единственном своем состоянии.

Кроме Эрики и ее спирита – в этом Атрес мог ей помочь.

– По…моги мне, дочка.

Должно быть, за время, что фантом Хаузера был в сердце Леса, остатки воспоминаний просочились в аномалию.

Лес имитировал фантом, так же как фантом имитировал Хаузера.

Эрика хотела выжечь его целиком, кокон в центре аномалии и каждый «клинок» спирита, что теперь тянулся к ней в единственном, унаследованном от Хаузера желании поглощать.

Архетип тек сквозь Эрику бесконечным гремящим потоком, расщепляя Лес, стирая его клинок за клинком, и в какой-то момент Атрес осознал, что перестал его слышать.

«Предел восприятия», – вспомнил он. Наверное, Эрика тоже его перешла.

Тишина вокруг накрывала ватой, давила на уши. Сквозь нее Атрес едва слышал собственный медиатор.

Эрика стояла неподвижно, в сиянии Леса и собственного архетипа.

Атрес старался дать ей время – выцеживал его из собственного медиатора и из собственного тела, чувствуя, как спирит прорастал в него все глубже. Не больно, как ампутация под наркозом.

А потом все закончилось.

* * *

Когда Эрике было пять, она придумала ему имя – Арлекин.

Папа всегда носил его с собой – медальон с картинкой шута на крышке. Ме-ди-а-тор.

Ей никогда не нравилось это слово, и она придумала свое.

Арлекин помогал папе создавать чудеса – красивые цветные искры, светящиеся шары и бабочек. Когда ей было пять, Эрике очень нравились бабочки.

Эрике нравилось за ними смотреть. Она приходила на цирковую арену после представления, и те появлялись, словно сами по себе. Кружили под куполом цирка.

Она знала, что их создал Арлекин.

Когда тебе пять, ты готов поверить во что угодно. В то, что в медальоне с фигуркой шута на крышке живет добрый дух, который способен творить чудеса.

Что вот это счастье – простое и нелепое, как бабочки-миражи под куполом цирка – будет вечным.

Правда, папа?

Миражи не живут долго. Они однодневки.

В конечном итоге, реальность всегда брала свое. Вырывала с мясом. Ампутировала под анестезией.

Папа превращался в схематика несколько лет. Все это время Эрика была рядом. Она хорошо рассмотрела процесс.

Он начался не в тот момент, когда мастресса Анна – глупая, слишком прямолинейная и правильная мастресса Анна – сообщила Вольфгану Хаузеру диагноз.

Он начался давным-давно, когда папа стоял за кулисами, смотрел на свою дочь на арене цирка, создавал для нее бабочек и хотел быть тем самым Арлекином, который способен на чудеса.

Он начался давным-давно на старой цирковой арене и закончился не в Лесу Клинков. Он закончился, когда наивная дурочка Эрика привела своего отца к Узлу Земли.

Там было слишком ярко для миражей.

Узел выжег все лишнее и то, что осталось потом – только убрать за собой.

На то, чтобы сделать это ушло три года.

Прости, пап. Нужно было прийти раньше.

Лес был огромен, и он запомнил последнее желание Вольфгана Хаузера – не умирать одному.

«Помоги мне, Эрика».

«Я голоден».

«Холодно».

Чего ты хочешь, пап?

Но все гибриды хотели одного и того же. Быть с кем-то связанными, прорасти дальше в кого-то еще и больше никогда не оставаться одному.

Смешно, но, наверное, в этом они были человечнее, чем настоящие живые люди.

Эрика не чувствовала себя одинокой. В ее теле, под ее кожей, на Изнанке жил архетип – огромный, как океан, бездонный и темный. Настоящий.

Он выступал сквозь поры и смывал все лишнее – сожаления, ошибки. Человечность.

Вот все и закончилось, да, пап?

Задолго до того, как Лес и все, что осталось от Вольфгана Хаузера исчезло, смытое океанской волной, Эрика уже знала, что не вернется.

Ни на цирковую арену, ни наверх в Цитадель.

* * *

Когда Лес умер, Атрес почувствовал это всем телом – хлопок, как резонанс, ввинтился в уши, отдался внутри. В какой-то момент Атресу показалось, что он потерял сознание – в глазах потемнело, и он полностью перестал чувствовать что бы то ни было. А потом, сквозь абсолютную тишину, едва слышно, но потом все отчетливее, потекла песнь Земли.

В глазах прояснилось, и Атрес увидел, что зал опустел: только немногие спирит-потоки, которые еще оставались от Леса – тонкие, мертвые побеги, осколки аномалии – все еще вились узором по тому, что осталось от стен. Некоторые обломки так и зависли в воздухе, архетип времени все еще держал их.

Эрика стояла, запрокинув голову вверх, закрыв глаза, и волосы у нее были абсолютно белые, седые.

Она казалась старше, намного старше своих лет.

– Нам нужно уходить, – сказал Атрес.

Смех Эрики, который прошелся шелестом по углам, был тихим, выхолощенным и ненастоящим. Он был такой же иллюзией, как те, которыми она укрывала себя раньше.

– Не волнуйтесь, я никогда не исчезаю с представления, не доработав до конца.

Он положил ей руку на плечо, потянул в сторону выхода. Плечо наощупь было ледяным.

Эрика пошла сама – даже после такого выброса спирита, ее истощение оказалось не сильным. Архетип под ее кожей все еще звучал достаточно отчетливо.

Снаружи спирита почти не осталось, «клинки» исчезли, и только несколько осколков облачками висели вокруг.

– А вы рисковали, используя свой медиатор, – вдруг сказала Эрика. – Разве вам не говорили, что чем чаще используешь, тем глубже он прорастает?

– Я знаю.

– Но вы все равно решились, спасая меня.

– Я спасал не только вашу жизнь.

Хотя Атрес, безусловно, мог бы уйти один – практически в любой ситуации.

Эрика повернулась к нему. Взгляд у нее был пустой, абсолютно нечитаемый:

– Но вы ее спасли, – потом она растянула губы в улыбке и добавила. – Пойдемте, давайте попробуем спасти вашу.

Атрес прислушался к звучанию спирита вокруг. Он не слышал ничего постороннего – только Эрику, Грандвейв и схему Земли. И это само по себе было странно – гибридов наверняка должно было привлечь исчезновение Леса.

Атрес не стал об этом говорить – не видел смысла озвучивать то, что Эрика понимала и сама.

Он сказал только:

– Давайте попробуем.

* * *

В последствии, оглядываясь назад, Кейн думала о том, что им с Джеком просто повезло. Среди разгромленных шлюпок осталось несколько фрагментов схем: небольших, но сравнительно стабильных. Собрать из них управляющую систему для шлюпки было проще, чем создавать все с нуля.

От использования архетипа кружилась голова, и несколько раз Кейн казалось, что она вот-вот потеряет контроль над спиритом. Что весь рисунок развалится.

Джек был рядом, и его присутствие успокаивало.

Кейн работала медленно, намного медленнее, чем обычно, и результат получился хуже, чем у самой отстающей студентки, но, в конце концов, шлюпка все-таки взлетела.

Путь для нее сквозь облако спирита, которое окружало корабль, прокладывал Джек, и его рука совсем потускнела.

Должно быть, такой расход спирита действительно сокращал его срок жизни.

Мысль об этом неприятно царапала изнутри.

Кейн ожидала, что после создания схемы окажется полностью вымотанной, но пока Джек расчищал им выход наружу, неожиданно почувствовала себя лучше.

Новый архетип, который пришел на смену Миражу, казался естественнее, истощение после него переживалось легче, и прийти в себя после повторного использования оказалось проще.

Точка смещения теперь полностью трансформировалась и всегда мелькала в пределах досягаемости. Казалось, что новый архетип сам хотел проявлять себя, и Кейн была для него дверью. Теперь она всегда, пусть и на пределе слышимости, разбирала звучание спирита.

Шлюпка, которую Джек починил, казалась такой же неказистой, как и собранная для нее схема – залатанная листами металла, с погнутыми бортами и без одного винта, но в воздухе она, как ни странно, держалась довольно ровно.

Джек сидел ближе к носовой части, глядел вперед, пока шлюпка медленно выплывала наружу. Кейн смотрела на его профиль и заставляла себя думать о Линнел, об Атресе. О том, с чего вообще началось все это путешествие.

Звучание спирита, когда они оказались снаружи, дезориентировало ее на несколько секунд, несмотря на то, что она его едва разбирала. Что-то поменялось в Городе, но пришлось приблизить к себе точку смещения, чтобы понять, что именно – над Городом звучал спирит Эрики. Звучал ясно, отчетливо, так же, как звучал Грандвейв у Кейн над головой.

Она бросила быстрый взгляд на Джека, пытаясь понять, различил ли он то же, что и она.

– Поздравляю, твоя подружка жива, – сказал он, заметив ее взгляд. – Пока, потому что сейчас на нее слетятся гибриды.

– Вы же понимаете, что с ее уровнем силы ей уже ничего не грозит.

– Я бы за ее жизнь не поручился. Она движется к Узлу, а там все по-другому. И прежде, чем ты спросишь, нет, мы не станем ее догонять.

– Мы тоже летим к Узлу. Нам выгоднее оказаться под ее защитой.

– До этой твоей Эрики еще нужно добраться. А между нами и ею целая вереница гибридов, – пожал плечами Джек. – Так что я бы взял западнее. Обошел бы Лес с другой стороны.

Кейн ни разу не слышала о Лесе, но могла предположить, что речь шла не о скоплении деревьев:

– Это аномалия?

– Потоки из земли. Километров пять в диаметре. Окружают Узел.

Кейн представила аномалию такого масштаба и спросила:

– Она должна довольно сильно излучать. Почему я ее не чувствую?

– Там вообще почти ничего не слышно, даже схему Земли. Какой-то фокус восприятия или что-то вроде, – Джек равнодушно пожал плечами.

Кейн ни разу не сталкивалась с таким лично – с аномалиями, которые звучали за пределами человеческого восприятия – но теоретически это было возможно.

Лес, разумеется, не мог быть громче, чем схема Земли или Грандвейв, но он был меньше, излучал спирит на меньшей площади. А значит, его звучание не рассеивалось, как звучание Земли или Грандвейв.

– Нам лучше добраться до Эрики как можно скорее, – ей оставалось только надеяться, что вместе с Эрикой она найдет Атреса и Дейна.

– Ты вообще не слышала, что я сказал? За ней тянутся гибриды. Мы до нее не доберемся, нас сожрут раньше.

– Нет, если мы пройдем сквозь нижние слои Грандвейв.

Хотя это, безусловно, тоже было опасно.

Возможно, даже опаснее, чем ей казалось.

Джек недоверчиво фыркнул, как будто ее предложение казалось ему глупостью, не заслуживающей внимания:

– В Грандвейв нас может сбить любым случайным осколком схемы. Мы уже прилично отошли от торгового маршрута, плотность осколков над нами поменьше, но и мы совсем не на корабле-разведчике. Один хороший удар – и мы плюхнемся вниз. По мне, чем ближе мы держимся к земле, тем безопаснее. Благодаря твоей подружке, даже гибридов должно теперь стать поменьше.

В этом Джек был прав, но Кейн все равно хотелось оказаться рядом с Эрикой как можно скорее.

– Путь так близко от схемы Земли сведет меня с ума, – сказала она, как-то особенно отчетливо понимая, что лжет. Чувство вины из-за этого было странным. Ей доводилось лгать и раньше.

Может быть, дело было в том, что именно благодаря Джеку – Джеку и счастливой случайности – она теперь могла выдерживать влияние Земли.

Может быть, потому, что он просто перестал быть чужаком, стал кем-то важным.

Стал еще одной слабостью, вроде Линнел.

И потому, что Кейн тоже стала для него слабостью.

Джек мог бы сказать, что ему все равно. Что ему нет дела до совершенно посторонней женщины Анны Кейн и ее рассудка.

Джек молчал.

Смотрел ей в глаза, пытливо и настороженно, пытаясь определить, правду она сказала или нет, и молчал.

Ей хотелось ему признаться. Наверное, если бы не Линнел, если бы не «Трель» и не Атрес, если бы не вина перед Эрикой, Кейн бы так и сделала.

– Вы не можете со мной так поступить, Джек, – сказала она, понимая, что давит на больное место. Вопреки всему чувствуя фантомный отзвук боли в ответ. – Не можете сами меня уничтожить. Только не вы. Пожалуйста.

Она вспоминала Стерлинга в тот момент, думала о нем и о том, что сказала ему.

«Я не намного лучше вас».

«Иначе вы не боялись бы меня».

Наверное, это и была единственная причина, почему Атрес доверился ей – он почувствовал в Кейн собственную породу.

Кого-то, кто сделает все необходимое.

– Вот же дерьмо, – с чувством ответил Джек, и она почти физически почувствовала момент, когда он сдался. – Ладно, значит, полетим поверху.

– Спасибо, – ответила Кейн совершенно искренне.

Она благодарила его не за то, что он согласился, а за то, что он был собой. Именно тем, кто за такой короткий срок стал ей очень дорог.

– Вы об этом не пожалеете.

– Да я уже десять раз пожалел, что не дал тебе просто шмякнуться об землю. И не сомневайся, если мы умрем, я найду тебя после смерти и буду мстить. Жестоко.

* * *

Чем выше они поднимались к Грандвейв, тем беспокойнее становился спирит вокруг. С Земли он казался почти стабильным, но наверху было видно, как осколки схем кружили друг вокруг друга, сцепляясь краями и расщепляясь снова.

Грандвейв реагировал на спирит Эрики. Даже думать об этом было странно – о том, что один-единственный человек мог обладать такой силой, заполучить ее каким-то образом.

Наверное, это было возможно только здесь, в Городе.

Кейн тоже чувствовала себя сильнее благодаря новому архетипу. И одновременно с тем лучше понимала, что этого едва достаточно, чтобы выжить.

Джек смотрел на клубы спирита над головой, управлял шлюпкой – Кейн сделала схему независимой, не нуждавшейся в подпитке мастрессы – и старался выбирать маршрут, который бы их не убил.

Редкие осколки опускались вниз к земле, но их было мало, и пока Джек без труда их избегал.

Чем выше они поднимались, тем больше становилось спирита, и тем сложнее было вести в нем шлюпку.

Кейн чувствовала вибрацию железного дна у себя под ногами, и готовила защитную схему. Просто так, на случай, если та понадобится.

Шлюпка поднималась медленно, иногда подолгу зависала на одной и той же высоте, чтобы потом рывком подняться выше – в такие моменты Кейн судорожно цеплялась за край борта.

Джек сидел неподвижно, как будто совсем не боялся упасть.

Сверху вылетел осколок схемы, завис над ним, и Джек убрал его спирит-рукой – просто откинул в сторону, вместо того, чтобы рассеивать. Вероятнее всего, он берег силы.

Кейн все же создала защитную схему, и та двумя выпуклыми полусферами окутала борта. На секунду снова замутило от слабости, но этот приступ прошел так же легко, как и появился. Новый архетип пел под кожей Кейн и на изнанке мира, и его песня казалась океаном – можно было довериться волнам, лечь на них и позволить унести себя.

Кейн никогда раньше не понимала мастресс, которые стремились к силе – к тому, чтобы управлять большими объемами спирита, к тому, чтобы их архетипы гремели на всю Цитадель.

Кейн жила маленькой жизнью, очень простой – ученицы в Университете, научные работы раз в год, встречи с коллегами и знакомыми. Изредка появлялся кто-то из ее прошлой жизни, кому не было дело до мастрессы и кого интересовала только Анна Кейн, дочь тех самых Кейнов.

Ее все устраивало – ее размеренная, мелочная жизнь. Кофе и круассаны по утрам, простое платье преподавательницы из Университета и вечера, которые можно было посвятить книгам.

Силе не было места в такой жизни.

И все же она была притягательна – эта мощь. Мощь настоящего, истинного архетипа. Чего-то забытого и утерянного.

Спирита – такого, каким он должен был быть с самого начала.

Не миражом – чистой идеей. И всем, что ее составляло.

Кейн думала о том, что вернется в Цитадель, в свою маленькую жизнь, оставив истинный архетип спать под Грандвейв, и какая-то ее часть уже горевала по нему.

Джек вдруг повернулся, посмотрел хмуро и настороженно.

– Все в порядке, – сказала ему Кейн.

В конечном итоге, она все равно выбирала свою маленькую жизнь. С ее победами, ее поражениями и ее мелочностью.

– Я чувствую себя лучше, чем могла бы.

– Ага, те мастрессы, которые съехали при мне с катушек, тоже чувствовали себя неплохо. С каждым часом все лучше и лучше.

– Я все еще не хочу жертвовать собой ради планов Реннара. Должно быть, это хороший знак.

Они поднимались, и защитная схема мягко отталкивала от шлюпки пролетавшие мимо осколки – их все еще было не очень много.

Они звучали разрозненно, ломко, и иногда Кейн казалось, что она разбирала какой-то еще звук, который то появлялся и пропадал. Джек тоже его улавливал, напрягался прежде, чем расслабиться снова и полностью сосредоточиться на полете.

– Вы знаете, что это? – спросила, наконец, Кейн.

– Догадываюсь, – коротко ответил он, и после его слов звук появился снова – высокое протяжное пение без слов. Довольно близко.

Кейн вздрогнула:

– Это гибрид?

Ответить он не успел.

Все изменилось за секунду.

Наверху сквозь пелену осколков проплыла тень – странный ломкий силуэт, словно сложенный из разрозненных фрагментов.

Джек попытался увести шлюпку в сторону, но тень последовала за ней.

Сквозь просвет в облаках спирита Кейн увидела неровный бок гибрида. Было что-то жуткое, абсолютно неправильное в этом нагромождении форм.

Песня теперь звучала совершенно отчетливо, ввинчивалась в слух тягучими протяжными нотами – чистыми и жуткими.

Джек пытался выжать из шлюпки максимальную скорость, лавировал в просветах, в которых гибриду было не пройти, но Кейн уже видела, что этого было недостаточно.

Она потянулась к архетипу внутри себя, наполнила им атакующую схему – одну из тех, которые принесла ей Эрика незадолго до отлета – и залп спирита ударил вперед. Гибрид закричал высоким, пронзительным криком, сквозь клубы Грандвейв Кейн видела, как странное, собранное из фрагментов тело извернулось, выгнулось, словно в агонии.

Джек направил шлюпку вверх.

«Куда вы?» – хотела спросить Кейн.

Мы не пройдем так высоко. У нас всего лишь спасательная шлюпка. Вы убьете нас!

А потом она тоже почувствовала – просвет над ними. Словно пробитый чем-то коридор наверх, как раз достаточный, чтобы можно было подняться.

Путь к спасению.

Удача, которая выпадала один раз на миллион.

Что-то прошло сквозь Сонм, что-то, способное оставить после себя такую борозду – уже затянувшуюся внизу, превратившуюся в узкий коридор выше.

В тот момент Кейн почему-то очень остро чувствовала, что все это было взаимосвязано – сила Эрики, и реакция Грандвейв, и гибрид, который поднялся так высоко. И даже этот коридор к спасению.

Во всем этом хватало случайности, но отправная точка, которая позволила событиям сложиться именно так, а не иначе – появление Эрики под Грандвейв – была одна и та же.

Джек уводил шлюпку вверх, к безопасности, оставляя гибрид позади, а Кейн думала о том, что было бы здорово, если бы все сложилось иначе. Если бы на «Трели» все было в порядке, если бы Джек не был схематиком.

Если бы давным-давно Кейн не встретила Линнел.

Шлюпка поднималась сквозь обрывочное шипение спирит-осколков, все выше и выше, а Кейн смотрела на напряженную фигуру Джека и думала о том, что, скорее всего, так никогда и не сумеет попросить прощения.

Новый архетип пел под ее кожей, и воспоминания об истощении казались далекими и ненастоящими.

Джек обернулся, словно что-то почувствовав, посмотрел на Кейн, и взгляд у него на мгновение стал абсолютно растерянным, беспомощным.

Кейн встала в шлюпке, посмотрела вниз. Гибрид удалялся, не желая подниматься так высоко.

Подумать только, просвет над Грандвейв, какая редкая удача. Путь наверх, к Цитадели и безопасности.

Только идиот бы им не воспользовался.

Джек не был идиотом, а Кейн… а Кейн не могла бросить все так.

Нужно было что-то сказать на прощание.

Может быть «простите, что так все вышло».

Или «не упускайте этот шанс».

Или даже «я бы хотела прийти к вам хотя бы раз».

И все это было глупым, до смешного глупым.

Архетип – могущественный изначальный архетип – плеснул наружу, наполнил силой линии схемы.

Джек что-то говорил – губы двигались, но звуки никак не желали складываться в слова – а Кейн уже планировала в летающей сфере, вверх и вбок, туда, где она видела возможность спуститься в Город. К Эрике.

К Атресу.

Клубы спирита сомкнулись вокруг, мелькнул силуэт гибрида внизу, и шлюпка скрылась из виду.

* * *

Отчасти лететь сквозь Грандвейв без шлюпки Кейн было даже проще – ее сфера была меньше, легко лавировала между осколками.

Гибрид парил неподалеку, не теряя ее из виду, но и не приближаясь – она выбирала участки, где было бы проще скрыться.

Раньше мысль о том, что она останется одна, вызывала у Кейн страх. Теперь страха не осталось, на него просто не было времени. Новый архетип не оставлял на него сил и ресурсов. Точка смещения, казалось, стала частью тела, пульсировала в груди.

Механическое яблоко вместо сердца. Пружины и шестеренки.

Пение гибрида летело следом, то приближаясь, то отдаляясь, но Кейн больше не сомневалась, что справится.

Маяком вдали звучал спирит Эрики.

Кейн поднялась еще выше в Грандвейв, туда, где осколки располагались плотнее – они мешали гибриду парить свободно, цеплялись за его бока.

Так высоко от Земли отслеживать Узел Кейн не могла, и ей оставалось только лететь на звук Эрики, надеясь, что сил на это хватит. Новый архетип тек свободно и, казалось, напитывал Кейн вместо того, чтобы истощать.

Это ощущение было странным и потому опасным – она не могла предсказать, сколько еще продержится.

Несколько раз ей приходилось огибать шпили зданий – в тех участках Города, где Грандвейв опускался ниже – и там спирит был еще беспокойнее, на грани выброса. Несколько раз осколки цеплялись за сферу.

Пение гибрида наконец-то стало неразличимым, и Кейн поняла, что оторвалась. Теперь ей оставалось только добраться до Эрики и, как она надеялась, до Атреса с Дейном.

Избегать осколков схем становилось все сложнее, несколько раз приходилось расчищать путь, рассеивая спирит перед собой. Это было рискованно, могло спровоцировать выброс.

За звуком Грандвейв почти ничего больше не было слышно. Шлюпки и Джека тем более, и Кейн оставалось только надеяться, что он долетел благополучно.

Когда-то, когда Кейн только стала преподавать в Университете, к ней обратился директор завода по производству медиаторов – Уолтер Ларке, забавный полноватый мужчина с суетливыми мелкими движениями.

На заводе случилась утечка спирита – не слишком масштабная, но мешавшая работе. Как решил Ларке, неопасная.

Кейн отчетливо помнила, как открыла дверь цеха, зашла внутрь и с первых секунд поняла, что завод не взорвался только чудом. Утечка была небольшой, незначительной, но породил ее сбой в центральной схеме, ее внутренняя неустойчивость. Кейн стояла, чувствовала, как утекали секунды, и думала о том, что все эти люди, которые окружали ее, остались в живых только по воле случая, что времени нет – ни рассуждать, ни объяснять опасность.

Тогда ее жизнь впервые застыла в равновесии: Кейн знала, что у нее всего один шанс, и что ее действия или спасут всех, или убьют.

Нужно было выбрать всего одно-единственное решение – единственно верное. И все возможные варианты были равнозначны.

Тогда она решила правильно, смогла стабилизировать схему и устранить утечку, но это ощущение – что одно решение может все спасти или разрушить – она запомнила.

Ее решение бросить Джека тоже могло привести к смерти – и его, и ее собственной.

Делая выбор, Кейн не знала, правильно поступила или нет. Не знала до сих пор. Она просто не могла вернуться в Цитадель, оставив Атреса, Эрику и Дейна внизу.

Должно быть, Джек считал ее безрассудной дурой. Наверное, на его месте она и сама бы так считала.

Вскоре ей пришлось спуститься еще ниже и уйти немного левее, когда на горизонте появилась аномалия – небольшая, чем-то сходная с воронкой, хоть и намного слабее, но Кейн все равно решила не рисковать. Из-за аномалии осколки располагались еще ближе друг к другу, и лететь стало тяжелее – приходилось лавировать между шпилей Города, иногда опускаться почти к самой Земле.

Спирит Эрики звучал все отчетливее, приближался, а потом пропал совсем.

Почему-то в первый момент, когда это случилось, Кейн показалось, что ее ударили.

Оглушили чем-то тяжелым.

Оглядываясь назад, Кейн потом и сама понимала, что поступила глупо – запаниковала, не продумала собственные действия. Но в тот момент она хотела только успеть вопреки всему. Найти Эрику там, где слышала ее в последний момент.

Сделать то, что так и не сумела годы назад, когда Эрика корчилась на каменном полу, а спирит уродовал ее тело.

Помочь.

Спасти.

Полет на пределе скорости изматывал, но Кейн торопилась, расходовала спирит, не подумав и не считаясь с тем, кто его услышит. Новый архетип омывал ее волной, и было что-то освобождающее в том, чтобы так рисковать, не считаясь с последствиями.

Она слишком понадеялась на то, что оторвалась от гибрида.

Тот вынырнул из облаков Грандвейв снова, совершенно неожиданно, и его песня зазвучала совсем близко. Кейн увидела деформированный отросток спирита, похожий на лапу, и едва успела от него увернуться.

Лапа загребла в горсть осколки схем, и гибрид издал пронзительный, нечеловеческий крик.

Кейн замешкалась, создавая атакующий заряд, и из лапы брызнули нити спирта – тонкие и гибкие, они пробили летающую сферу целиком, разорвали ее, как бумажный шарик.

Кейн почувствовала свист в ушах, осколки брызнули в лицо.

Скулу резануло болью. Потом что-то ударило ее в спину, выбило воздух из легких, в глазах потемнело.

Когда Кейн снова смогла осознавать себя, вокруг было тихо, только звучала та самая бессловесная песня. Кейн лежала на спине гибрида – на спрессованных схемах, странном переплетении форм, в которых угадывались иногда человеческие: кисти рук, абрис колена, чье-то лицо.

Рядом с Кейн, практически полностью поглощенный гибридом, сидел Стерлинг. От него немного осталось – гибрид пророс в него полностью, только волосы оставались настоящими, еще не успели превратиться в спирит, и от этого становилось особенно страшно.

Кейн только в тот момент поняла, что, оказывается, не верила в его смерть. Оказывается, подсознательно все еще надеялась, что он выжил.

Стерлинг никогда ей не нравился, он принес много горя Линнел, и не только Линнел, и все же было что-то очень неправильное в его смерти. Он наверняка не верил, что может закончить так: с его-то влиянием и его деньгами.

А оказалось, что убила его одна-единственная ошибка.

Гибрид пророс в него, превратил в фантома и начал поглощать: казалось, что тело Стерлинга плавилось, оплывало, как свеча, и Кейн мимоходом подумала: «вот, оказывается, как они едят».

Ее саму опутывали нити спирита, пока безвредные, просто не дававшие двинуться.

Неподалеку от Стерлинга стояла девочка – белесая, эфемерная, состоящая из спирита девочка. Она смотрела на Кейн с искренним детским любопытством, чуть склонив голову набок.

– Я Лидия.

– Здравствуй, Лидия, – ответила Кейн, хотя понимала, что настоящая Лидия мертва, и этот фантом просто копия, разговаривать с которой бесполезно.

Но не разговаривать было слишком жутко.

– Я хочу есть, – сказала девочка. – Очень сильно.

– Иногда полезно поголодать.

– Очень-очень хочу есть.

Нити на теле Кейн натянулись, сжали почти невыносимо, а потом начали жечь, пытаясь заползти под кожу – буквально первые несколько секунд, потом жжение исчезло, как будто тело перестало воспринимать.

Кейн вспомнила слова Атреса: это не больно. Как будто ампутируют части тела под наркозом.

Снова зазвучал спирит – пение гибрида и звук осколков вокруг.

Точка смещения возникла перед глазами, сверкнула шестеренками, и новый архетип волной скользнул под поверхностью предметов.

Во многом это было похоже на то, что произошло с Кейн на «Трели». Гибрид тоже тянулся прорасти в нее, он просто был намного сильнее, чем паразит на платформе.

Кейн вытесняла его спирит из себя, судорожно пытаясь собрать достаточно сил на атакующую схему, хотя бы всего один заряд.

Это было тяжело, нитей становилось все больше, они цеплялись за кожу, отдергивались от нового архетипа и оставляли царапины.

Силы утекали, их не было, а маленькая мертвая девочка теперь стояла рядом со Стерлингом, гладила его по волосам, как могла бы гладить собаку, и с любопытством смотрела не Кейн.

Кейн боролась за свою жизнь, собирая силы по капле – хотя бы один оружейный заряд. Она понимала, что не успеет использовать больше.

Девочка – Лидия, при жизни ее ведь звали Лидия – подошла ближе, протянула руку:

– У тебя не получится.

Кейн ничего ей не ответила. Схема сложилась перед ней полупрозрачным рисунком, линии дрогнули – неустойчивые и хрупкие – и все же выстояли. Оружейный заряд ударил девочку в грудь серебристой стрелой, плеснул в стороны, разрывая на части маленькое тело, и мешанина форм, на которых лежала Кейн, затряслась, как будто вот-вот могла рассыпаться.

Нити гибрида опали, их натяжение исчезло.

Кейн не успела выбраться – торопилась, сдирая чуждый спирит, и все равно не успела. Гибрид под ней снова ожил, и она едва успела сделать глубокий вдох, прежде чем нити сжались снова, вышибая воздух из легких. Боль жгучей волной прошлась по всему телу.

Кейн закричала бы, но на это не осталось дыхания. Невозможно было ни думать, ни даже шевелиться.

Гул в ушах нарастал, и пришло совершенно отчетливое, страшное понимание, что вот это – смерть. Совсем рядом. Неизбежная, неотвратимая и глупая.

Уродливая и безразличная и ко всем планам Кейн, и к ее желанию выжить.

А потом сбоку громыхнуло, что-то врезалось в гибрид, и боль на секунду ослабла.

Кажется, потом Кейн падала снова – в темноту. Все стало неважно, совершенно безразлично, и очень хотелось просто перестать быть.

И еще – на самой границе сознания мелькало чувство вины. Перед Атресом и перед Линнел, за то, что именно тогда, в самый главный, самый последний момент Кейн сдалась и позволила себе потерять сознание.

* * *

Ей снился Джек. Он сидел в комнате Кейн за ее столом с чашкой кофе, которая казалась игрушечной в его руке, смотрел прямо и серьезно и говорил о том, что терпеть не может мастресс. Почему-то во сне казалось, что он не всерьез.

Кейн очень хотелось ответить ему – извиниться за то, как она поступила, пожаловаться на то, как глупо все закончилось. На то, как стыдно оказалось сдаваться в последний момент, и как не хотелось умирать.

Когда она пришла в себя, Джек сидел рядом – высокая напряженная фигура на носу шлюпки. В левом борте была дыра, лист железа – неаккуратная заплатка, которую Джек поставил на Целесте – почти полностью оторвалась. Неровный край топорщился, как зубы какого-то фантастического монстра.

– Я умираю, и мне это кажется, – сказала Кейн, когда уже была уверена, что может говорить.

У нее болело все тело, особенно грудь и бока, и это казалось почти несправедливым.

– Вас не может здесь быть.

– Конечно, не может, – Джек не смотрел на нее, и казалось, что злость исходила от него волнами. Наверное, если бы он посмотрел на Кейн, он бы ее ударил, почему-то это казалось очевидным. – Я же не дебил, чтобы кидаться и спасать самоубийц. У меня всегда хватало мозгов не лезть.

Она все-таки выжила.

Вопреки всему, Джек пришел и спас ее.

Из того положения она не видела его спирит-руку, но человеческие его пальцы сжимали борт шлюпки почти до боли.

– Вы не должны были лететь за мной.

– Конечно, не должен был. Я должен был развернуться и бежать наверх, бросив твою безмозглую задницу подыхать. Я должен был радоваться, что одной дурой в мире станет меньше. Я должен был, мать твою, отметить это красным в календаре и праздновать каждый день.

Неправильно было спрашивать, почему он вернулся за ней.

И все равно Кейн спросила:

– Тогда зачем?

– Да будь я проклят, если я знаю.

– Я могу сказать, если хотите. Вы не смогли бы жить дальше, бросив меня здесь. Вы бы все время оборачивались. Я этого не стою.

Неправильно было говорить ему это, бить по больному. Но почему-то сказать было очень важно.

Он рассмеялся, и звук его смеха – громкий, неприятный и абсолютно безрадостный – резанул по ушам:

– Сейчас я и сам мог бы тебя удавить.

– Не могли бы, не лгите себе, – тело слушалось плохо, и Кейн едва смогла сесть, перебраться к Джеку ближе.

– Не провоцируй, птичка. Я действительно, от всей души сейчас хочу тебе врезать.

Она знала об этом, и ей было все равно. В конце концов, и так все тело болело.

Джек вздрогнул, когда она дотронулась – коснулась ладонью затылка. Кончики волос покалывали ладонь.

– Я думала, что умру. Была уверена, что никто не придет, и что все закончится так глупо. Это было ошибкой, пытаться справиться самой.

Джек помолчал, и совсем немного, едва ощутимо, напряжение в его фигуре отпустило:

– Я сейчас точно услышу какое-нибудь безмозглое «но».

– Да, – не стала спорить Кейн. – Я бы не смогла улететь с вами и жить дальше, не оборачиваясь. Умереть по собственной глупости было бы нелепо и очень обидно. Но жить наверху, зная, что даже не рискнула – и вовсе невыносимо.

Он издал в ответ странный звук, что-то среднее между смешком и фырчанием, как будто в жизни не слышал ничего более идиотского:

– Сейчас ты меня действительно бесишь.

– Простите, что втянула вас в это. Спасибо, что спасли мне жизнь.

Он только тогда обернулся, посмотрел на нее. Глаза в неверном свете спирита у него казались почти серебристыми:

– Если мы так и не сумеем отсюда выбраться, перед смертью я сам тебя убью.

Кейн не хотелось спрашивать, чего ему стоило ее спасти, ей казалось, что если она спросит, это все может оказаться неправдой. И она все-таки умрет и станет частью гибрида, как Стерлинг.

Наверное, Джек и без вопроса ее понял.

– Я ведь знал, куда ты ломанешься. Найти было не слишком трудно. Догнать намного сложнее.

Но он сумел это сделать, и спасти ее:

– Вы сильнее, чем мне поначалу казалось.

– Ага, точно. Сильнее, чем кажусь.

Он все не поворачивался к ней, и Кейн знала почему, догадывалась – не хотел, чтобы она видела его спирит-руку.

Кейн самой себе казалась старой развалиной.

Когда она попробовала сесть рядом с Джеком, шлюпка качнулась.

Вначале показалось, что у него и вовсе не осталось руки – та стала почти совсем прозрачной, приходилось вглядываться, чтобы разглядеть ее.

Джек не пошевелился, когда Кейн стала закатывать рукав. Намеренно смотрел только вперед, словно все это происходило не с ним. Никак его не касалось.

– Я не сделаю больно, – зачем-то предупредила она.

– Знаю.

Ближе к месту соединения с человеческими тканями спирит уплотнялся, становился непрозрачным – чуть выше локтя уродливыми нитями ввинчивался под кожу.

– Не самое аппетитное зрелище, да, птичка?

– Я видела и хуже.

Кейн не лгала. Тогда давно, когда Эрика корчилась на каменном полу – тогда все было намного, намного хуже.

Что бы ни сделал Реннар для Джека, это не позволило спириту прорастать глубже.

А рука… в конце-концов, Джек был прав, всегда можно было сделать механическую.

Конечно, у Джека остались бы шрамы. Скорее всего, болели бы к перемене погоды.

Если бы у Кейн было на это право, в такие дни она сидела бы рядом, отвлекала бы от боли, пыталась бы сделать легче.

Может быть, даже раздражала бы заботой.

Жаль, что права на это у нее не было.

– Расслабься, – сказал вдруг Джек. – Все нормально. Ничего не болит. Не так уж и сложно оказалось тебя вытащить. Я просто устроил для того гибрида мини-выброс и стащил тебя под шумок.

Это очень много, – могла бы сказать ему Кейн. – Больше, чем для меня когда-либо делали.

Но в горле стоял ком, и никак не получалось выдавить сквозь него слова.

Почему-то ей казалось, что Джек все равно понял.

Глава 10

Теперь, когда Леса не существовало, ничто не мешало Атресу и Эрике вернуться на «Сильверну» и продолжить путь на ней, но Узел находился сравнительно недалеко, и они предпочли не тратить время, которое и без того было ограничено.

Место, где раньше располагался Лес Клинков, теперь стало абсолютно пустым, мертвым. От спирит-игл остались дыры в земле – непроницаемо-черные, глухие, словно бы оплавленные по краям, рядом с которыми Атрес еще улавливал отзвуки архетипа, словно эхо затухающего грохота. Громко и четко звучала схема Земли.

Эрика молчала.

Отсутствие гибридов настораживало. Что-то должно было случиться, Атрес был в этом уверен.

Эрика шла, тяжело опираясь на его руку, иногда останавливаясь и подолгу замирая с закрытыми глазами – возможно одинаково болезненно переживая как звучание Земли, так и собственное истощение.

Дорога шла неровно – Лес разрушил эту часть Города, почти полностью изувечив улицы, превратил здания в груды обломков, и приходилось то подниматься, то опускаться по этим обломкам, обходить их и глубокие трещины, которые между ними пролегали.

Тем не менее, Узел Земли вскоре показался на горизонте – тонкий, сияющий поток бил из Земли вверх, и казалось обманом зрения, что видимым он стал только теперь.

Атрес никогда раньше не подходил к Узлу близко – даже разведывательные маршруты пролегали вдалеке от этой части Города.

Казалось, что пространство вокруг искажалось, плавилось, и проще было рассчитывать расстояние, ориентируясь на звук спирита, а не на зрение.

Чем дальше они шли, тем чаще спотыкалась Эрика. Она поминутно заламывала себе пальцы, пытаясь отвлечься на боль и сохранить здравый рассудок, или принималась напевать колыбельную – тихо, самой себе, чтобы перебить одним звучанием другое.

Атрес не мешал ей, старался идти быстрее и добраться до Узла до того, как стало бы окончательно поздно.

Между двумя покосившимися стенами дома – почти полностью разрушенными, ощетинившимися осколками кладки – Атресу попался первый кристалл – серебристо белый, матово блестящий, он казался нереальным среди окружающей разрухи.

– Не видели такого раньше? О, ну, разумеется, не видели, – голос Эрики был шелестящим, слабым, нездешним, словно она говорила во сне, но она все-таки говорила. Так близко к Узлу Атрес ожидал худшего.

– Значит, это не миф, – ответил он. – Спирит кристаллизуется.

Эрика рассмеялась тихо и странно:

– Да, когда достигает такой плотности, что уже не может быть просто спиритом. Удивительно, правда? В мире столько загадок, можно гадать всю жизнь, и не разгадаешь даже десятой доли.

– Никто не станет тратить всю жизнь на загадки.

Эрика улыбнулась, на секунду прикрыв глаза, и Атрес встряхнул ее, в надежде привести в чувство. Она вздрогнула, растянула губы в усмешке:

– Я помню, зачем мы идем. Вы получите желаемое и даже летающую сферу в подарок. Я получу желаемое и останусь здесь навсегда. Знаете, намного проще сопротивляться, когда ты уже знаешь, что в конечном итоге сдашься. Нужно только дожить до этого, и все детские мечты станут реальностью.

– Никто не мечтает о таком в детстве.

– О да, тогда я мечтала о сцене и тысячах поклонников. Что поделать, дети совершенно не умеют мечтать о том, что действительно важно.

– О спирите и архетипах?

– О том, чтобы быть собой до конца.

* * *

Чем дальше они шли, тем больше кристаллов им попадалось – те росли в трещинах в земле, на обломках, становились все крупнее. Некоторые были размером с взрослого человека, затрудняли путь. Они казались острыми, как будто резали даже воздух вокруг себя.

Чем ближе Атрес и Эрика подходили к Узлу, тем отчетливее становилось понимание – они не успеют.

Что-то двигалось сквозь Грандвейв, достаточно огромное, чтобы отголосок звучания пробивался даже сквозь плотную пелену схем.

Должно быть, это был гибрид гигантских масштабов.

Эрика тоже знала, что он нагонит их, потому что в конечном итоге просто остановилась и запрокинула голову вверх:

– Забавно, правда? В сказках чудовища всегда охраняют замки с сокровищами.

– Вы уже убили свое чудовище, – напомнил Атрес.

– Могу теперь убить и ваше. Будем считать это дружеской услугой.

Пелена Грандвейв колыхнулась, пошла рябью и сквозь нее проступил исполинский силуэт.

Это действительно был гибрид-гигант.

Отстраненно Атрес подумал: возможно, один из тех, что отмечались на картах.

Один из тех, кому капитаны давали имена.

– Как любопытно, – сказала Эрика, глядя на бесформенное искаженное тело. – Смогу ли я справиться? Вы верите в меня?

– По большей части.

– Вы такой оптимист.

У гибрида были отростки, как гигантские щупальца, они опускались сверху вниз и слепо шарили по земле, словно пытались что-то нащупать.

– Знаете, если вы еще раз мне поможете, – с улыбкой сказала Эрика, – расщепление вполне может вас убить.

– Я знаю.

– Но вы все равно поможете. В глубине души вы настоящий герой. Вам не хватает только сияющего меча и какой-нибудь бессмысленной цели.

Гибрид изогнулся в воздухе и издал пронзительный крик, который, казалось, отдался дрожью в земле.

Эрика подняла руку, и с ее ладони сорвался сияющий спирит-поток – серебристый и действительно похожий на лезвие.

«Зато у вас, – поймал себя на мысли Атрес, – есть и то, и другое».

* * *

Дейн всегда считал «Сильверну» лучшим из разведывательных кораблей. Не без оснований – он бредил полетами под Грандвейв еще с тех пор, как был ребенком. Он разбирался в корабельных системах и считал, что на «Сильверне» установили лучшее оборудование из возможного. Но раньше Дейну ни разу не приходилось сталкиваться с «Алой Девой».

Для разведывательного судна она была огромна – размером с крупные грузовые дирижабли, и внутри больше напоминала соты. Ее машинное отделение находилось в центре, а не ближе к хвостовой части, как у обычных дирижаблей, и казалось, что оно разрасталось наружу и опутывало весь корабль изнутри – тянулось трубками к другим отсекам корабля, проникало спирит-каналами.

Центральный Узел выглядел странно – пронзительно яркий, он светился красным. Было в нем что-то тревожное. Дейн никогда раньше не видел подобного спирита, и мог только предположить, что Реннар использовал архетип Жертвы.

При мысли о том, что «Алую Деву» могли кормить людскими жизнями, у Дейна тошнота подкатывала к горлу.

Многие из приборов, которые располагались на корабле за пределами машинного отделения, были Дейну незнакомы, вообще не походили на современные механизмы.

В экипаже были только схематики. Дейн раньше даже не подозревал, что их может быть так много. Они не заговаривали с ним, но пристально следили, чтобы Дейн не нанес вреда кораблю. Их взгляды давили почти физически, и он только усилием воли заставлял себя держаться прямо и гордо. Капитан Атрес на его месте поступал бы так же.

Реннар никак не ограничивал Дейна, не пытался запереть его в каюте. Для Реннара он был всего-лишь безобидным ребенком, с которым не имело смысла считаться. Подобное пренебрежение злило, но еще больше злило то, что Реннар был прав – Дейн действительно не мог сбежать или как-то повредить «Алой Деве». У него не было ни единого шанса выжить в Городе в одиночку, и ни одного способа найти капитана Атреса или мастрессу Анну. Все, что ему оставалось – ждать и надеяться хоть как-то помешать планам Реннара, если выпадет такая возможность.

С Реннаром они виделись довольно часто – завтракали и обедали вместе в капитанской каюте. Иногда священник показывал ему отдельные отсеки «Девы», отвечал на вопросы Дейна об устройстве корабля и назначении некоторых приборов и, в целом, старался вести себя, как радушный хозяин.

Реннар не казался обеспокоенным ни через день, ни через два, ни даже на третий после выброса, несмотря на то, что каждая минута под Грандвейв могла стоить госпоже Анне и капитану Атресу жизни.

«Алая Дева» стояла на якоре в нижних слоях Грандвейв, неподалеку от Узла Земли. Реннар не покидал корабль и не отправлял экипаж на поиски, как будто вовсе не волновался.

Дейн ни разу раньше не видел Узлов Земли, но даже сквозь пелену осколков тот завораживал.

Восходящий спирит-поток был таким ярким, что его было видно даже сквозь Грандвейв. По какой-то причине Дейну нравилось на него смотреть.

Было в нем что-то удивительно живое.

Дейн все чаще приходил на капитанский мостик – оттуда открывался наилучший обзор.

Зачастую там же был и Реннар.

Они с Дейном разговаривали, и эти разговоры всегда оставляли у Дейна смутное чувство неудовлетворенности, недовольства собой. Как будто бы он раз за разом проваливал какой-то тест.

На мостике было неожиданно тихо, круглые лампы казались тусклыми, но света, который давал Узел, вполне хватало, чтобы разглядеть обстановку в деталях.

Реннар часто располагался в кресле с высокой спинкой возле огромного иллюминатора и смотрел на клубы спирита за стеклом.

Дейн, как правило, оставался стоять, чтобы подчеркнуть свою неприязнь.

В тот раз Реннар поприветствовал его первым:

– Добрый день, сын мой. Вы вовремя, я как раз собирался позвать вас к себе.

Дейн выпрямился ровнее, как на построении в летном училище, и сложил руки за спиной – так часто делал капитан Атрес:

– Почему вы постоянно приглашаете меня? Я не стану вам помогать никогда и ни при каких обстоятельствах.

Реннар повернул к нему голову и улыбнулся, словно услышал что-то забавное:

– Сын мой, мне не нужна ваша помощь. Мне просто нравится ваша компания и ваш идеализм.

– Я не ваш сын, – уже не в первый раз поправил его Дейн. – Я уже говорил, что у вас нет права так меня называть.

– Я уже отвечал вам, что я священник.

Иногда, уже после встреч с Реннаром, Дейн ловил себя на мысли, что мысленно продолжал с ним диалог. У него было время на то, чтобы придумать ответ:

– Тогда вы должны служить богу, а не играть в него.

Реннар рассмеялся, словно услышал хорошую шутку:

– Браво, юноша. Достойная реплика. Но я делаю то, что необходимо. И поверьте, продолжу, что бы вы ни сказали.

– Просто потому, что можете? Думаете, это дает вам право? – больше всего, даже больше того, что Реннар напал на «Сильверну» и поставил под угрозу жизни всех, кто был на борту, Дейна злило именно это – Реннар не раскаивался и не сожалел.

– Сын мой, я не случайно сказал «необходимо». Схема Земли должна стать стабильной, или она уничтожит нас всех. Я, безусловно, мог бы остаться в стороне и ничего не делать, но кто тогда исправлял бы мои ошибки вместо меня.

– Вы берете на себя слишком много.

Реннар перестал улыбаться и задумчиво посмотрел на поток Узла за стеклом. Свет очертил его профиль, сделал его жестче:

– Я был в числе тех, кто стал причиной Первой Катастрофы. На мне больше смертей, чем я смог бы замолить перед Богом. Конечно, я не остановлюсь, даже если их станет больше.

– Вы ничуть не лучше гибридов, которые охотятся под Грандвейв, – чувствуя горечь во рту, сказал ему Дейн. – Мне отвратительно, что такой человек спас мою жизнь.

– К счастью, это не мешает вам дышать, – Реннар пожал плечами. – Вы видите во мне врага, и совершенно напрасно. Я не желаю зла ни вам, ни вашему капитану. Как и вы, я хотел бы его спаси. Разница между нами в том, что я хотел бы спасти не только его. Я хотел бы спасти всех.

Дейну неприятно было это слышать, и он не собирался слушать молча:

– Что насчет мастрессы Анны? Что насчет госпожи Эрики? Почему, если вы хотите спасти кого-то, жизнями за это должны платить другие?

Реннар чуть улыбнулся, и горечи в этой улыбке было больше, чем радости:

– Потому что моя жизнь, сын мой, не так дорого стоит. Или вы думаете, что я избегаю смерти, потому что боюсь? Тогда вы слишком высокого обо мне мнения. Я живу очень долго, дольше, чем должен бы жить человек. Я застал еще мир до Первой Катастрофы. И поверьте, тогда все было совсем другим. Вы видите под Грандвейв только Город-призрак, но когда-то в нем жили люди, которых я знал, которыми дорожил. Неподалеку отсюда был мой дом. В десятке километров – место, где я работал. Знаете, тогда мы называли свою эпоху Эрой Надежды. И эта эра длилась бы и по сей день, если бы я и мои коллеги не совершили ошибку.

Реннар никогда не говорил ему об этом, и Дейн слушал, не перебивая. Почему-то понять казалось ему важным.

– Перед вами в иллюминаторе только развалины, сын мой. А передо мной рушащиеся здания, кричащие люди, паника и весь ужас Первой Катастрофы. Я просыпаюсь каждый день и живу дальше одной-единственной целью: сохранить хоть что-то. Не позволить нашей ошибке убить всех – медленно, постепенно превратить в схематиков. Разумеется, ради этого я пожертвую всем, чем потребуется пожертвовать.

Дейн сглотнул и подумал о капитане Атресе и о всех других схематиках, которых встретил за все эти дни:

– Лучше бы вы спасли тех, кто от вас зависит. Лучше бы вы помогли тем, кто уже пострадал от вашей ошибки. Вы можете управлять спиритом, вы сильнее, чем госпожа Анна, но вам наплевать на них. Вы просто хотите продолжать играть с силами, которые намного больше человеческого понимания. Со времен катастрофы ничего не изменилось.

Реннар повернулся к нему, посмотрел с любопытством:

– Вы действительно в это верите?

– Вы даже с моей жизнью играете, потому что это вам выгодно. Я должен был умереть, а вы спасли меня ценой кого-то другого.

– Простите, сын мой, я бы спас вас иначе, но я не умею просто исцелять, – сухо ответил Реннар, и хотя по лицу его сложно было что-то прочесть, Дейн почувствовал, что священник злился. – Мой архетип – сильнейший из существующих, но я не всемогущ. Я только играю в бога, я не являюсь им. И я спас вас единственным способом, который был мне доступен. Мне не жаль той жизни, которую я отдал взамен. То, что происходит, больше, чем жизни отдельных людей. Больше, чем вы или я.

Дейн чувствовал горечь во рту и злился на всю ситуацию в целом, на Реннара и на собственное бессилие:

– Знаете, что я думаю, когда смотрю на вас? Что вы обманываете сами себя. Для вас это игра, вам просто нравится ощущение собственной власти. Иначе вы бы никогда не отпустили госпожу Анну, вы бы пытались ее искать, если она действительно нужна вам для схемы. Но вы сидите здесь и просто ждете, хотя она может умереть там, в Городе.

Реннар повернул к нему голову и посмотрел с любопытством:

– Забавно. Вы действительно в это верите. Вы ошибаетесь, сын мой, я не чувствую в себе никакой власти ни над миром, ни даже над событиями. Я не ищу Анну Кейн не потому, что мне все равно, а потому, что она должна придти сама. Город должен изменить ее, переиначить под себя, потому что именно это делает Город. И только тогда она сможет стать частью схемы. Земля, которую я и мои коллеги извратили, которую сделали медиатором, сама ищет для себя способ стать цельной. Она сама создает все необходимые детали. Мне остается только ждать, собирать эти детали в единое целое и надеяться, что этого будет достаточно.

Реннар помолчал немного и продолжил:

– Анна Кейн или другая девочка, которая устроила здесь такой переполох. Обе они здесь станут чем-то большим, чем просто люди. И Город приведет их сюда, потому что тоже хочет стать цельным. Сейчас или позднее необходимые части головоломки сложатся в единую картину. И рано или поздно мы вернемся домой, туда, где наше место. Осталось сложить всего несколько фрагментов.

– Вашими руками.

– Скорее всего, – не стал спорить Реннар. – Разве не для этого я выжил? Погибло столько людей – хороших, честных людей, которые могли бы вам нравиться, но я… я остался: человек, который во всем виноват. Который может все исправить.

* * *

Казалось, что Сонм отпускал гиганта неохотно, цеплялся фрагментами схем, оседал на бесформенных боках клочьями спирита – гибрид был слишком огромным, чтобы двигаться легко, из-за своих размеров казался неповоротливым.

Теперь, когда звучание осколков не перебивало восприятие, Атрес отчетливо его слышал – низкий вибрирующий звук, как будто бы пробивавшийся сквозь толщу воды.

Человеческие фигуры наверху, на том, что заменяло гибриду голову, казались игрушечными. Их было трое: мужчина и две женщины.

Атрес слышал об этом гиганте. Троица – так называли его капитаны. Из всех известных гибридов он был единственным, который произошел от нескольких фантомов сразу.

Обычно Троицу на картах отмечали намного южнее. При условии, что Атрес правильно представлял себе расположение Узла, разумеется.

Гиганту была нужна Эрика, и отростки-щупальца тянулись к ней, напоминая смерчи из спирита.

Она стояла спокойно, держала в ладони собственный серебристый поток и улыбалась почти мечтательно.

Ей шел ее спирит, шел мертвый Город под Грандвейв и даже монстры, которых она привлекала – Атрес уже не впервые ловил себя на этой мысли.

– Вы ждете, чтобы он напал первым? – спросил он.

– Просто примериваюсь, с какой стороны резать этот пирог, – беззаботно отозвалась она.

– Начните с головы. Говорят, гиганты уязвимы, если уничтожить их человеческие оболочки.

– Правда? – Эрика рассмеялась. – Врут, наверное.

Спорить Атрес не стал. В конце концов, никто еще ни разу не уничтожал гиганта.

Спирит в ее руке засиял ярче, а потом потоком ударил вверх, туда, где стояли человеческие фигуры на бесформенной голове.

Тонкая игла спирита, которая без труда рассеивала обычные гибриды, врезалась в гиганта, и Атрес услышал, как изменился звук, стал громче и глубже, словно рокотала гроза на горизонте.

Эрика стиснула зубы и подняла вторую руку.

Зазвучал грохотом лавины нулевой архетип, и вслед за ним отозвалась схема Земли, как будто была живой и тоже могла чувствовать творящееся в Городе.

Атрес не вмешивался, хотя и держал собственный спирит наготове. Он не знал, сколько еще мог использовать медиатор времени прежде, чем превратится в схематика окончательно, но гигант мог не оставить ему выбора.

Гибрид был слабее, чем Лес Клинков, не будь Эрика истощена, она смогла бы с ним справиться сама, но теперь ее спирита не хватало, и она тянулась к схеме Земли.

Игла резала гиганта, как тонкое узкое лезвие, расщепляла его, но этого было недостаточно.

Человеческие фигуры на голове исчезли первыми, и на секунду гибрид содрогнулся. Атресу показалось, что его силуэт вот-вот рассыплется, опадет вниз клоками схем, но тот собрался снова.

Слухи оказались неправдой.

Рев спирита усиливался, и теперь в нем был отчетливо различим зов. Как будто исполинский монстр под водой подавал сигнал.

Не трудно было догадаться, кому – почти сразу на горизонте показались гибриды помельче.

Длинные отростки гиганта тянулись с обманчивой неспешностью.

Нужно было уходить, и одновременно с тем Атрес отчетливо понимал, что Эрика не пойдет с ним. Не тогда, когда цель так близко.

Пожалуй, он слишком хорошо ее понимал. Сам не умел отступать.

Эрика вычерпывала себя до капли, и этого все равно было недостаточно.

А потом Троица распалась.

Гибрид-гигант расщепился на три гибрида поменьше, но они все равно были огромными.

Все они тянулись вниз – к еде.

Потоки-отростки подбирались все ближе, и Эрике пришлось отвлечься, убрать клинки спирита, чтобы создать летающую платформу под собой и Атресом.

Платформа почти сразу взмыла вверх, лавируя между огромными щупальцами, как между колоннами: Эрика шла на сближение.

– Что вы собираетесь делать? – спокойно спросил ее Атрес. – Атаковать ближе опасно.

Эрика рассмеялась:

– Кто вам сказал, что я буду атаковать? Я не собираюсь этого делать. Я собираюсь есть.

Атрес вспомнил, как она поглощала фантомов в Котловане, и спросил только:

– Вы сможете поглотить столько?

– Я всегда была жадной. Папочка меня ругал.

Атрес не стал говорить ей о том, что гибриды отличаются от обычных фантомов. В конечном итоге, у нее едва ли был выбор.

Неповоротливо, но неотвратимо спирит-отростки начали сближаться, пытаясь поймать летающую платформу в клетку. Как будто сдвигались стены.

Атрес оглянулся, выискивая наилучший маршрут.

Эрика подняла руку, и клинок спирита на ее ладони вспыхнул с новой силой.

– И какой же кусок пирога мне съесть первым?

– Начните с того, который меньше.

Эрика рассмеялась, запрокинув голову, и глядя, как закручивается в кольцо лента ближайшего гибрида, сказала:

– Терпеть не могу разумные поступки.

– Вы не так часто их совершаете. Иногда можно потерпеть.

– Терпеть я тоже не люблю.

Атрес никогда еще не оказывался к гибридам так близко, тем более к гибридам-гигантам. Они звучали громко, болезненно неправильно, и, когда Эрика шла на сближение, звук усиливался, позволял уловить каждую ноту, отчетливо чуждую, нездешнюю.

Отравленную.

Атрес повернул голову к Эрике.

«Это может убить вас».

Но она с самого начала об этом знала.

Ее серебристый клинок вгрызся в одну из колон, вытянулся в серебристую иглу, расщепляя спирит вокруг себя.

Он был мощнее, чем взрыв корабельного оружия.

И этого все равно не хватало, чтобы сразу пробиться сквозь отросток.

Тот надвигался неотвратимо, увеличивался в размерах, заслоняя собой пелену Грандвейв и Город.

Эрика убрала клинок, раскинула руки, словно собиралась обнять надвигающийся спирит, и Атрес вдруг совершенно отчетливо понял, что она не справится.

Не в этот раз.

В тот же момент он услышал сигнатуру корабля. Уловил на пределе слышимости звук оружейного заряда.

Тонкий, свистящий – пение оружейных установок.

Глаза Эрики казались прозрачными, пустыми и абсолютно безумными.

Она ничего не слышала и не видела вокруг себя.

Она уже решила остаться здесь, внизу.

Атрес отвесил ей оплеуху – сильно и не церемонясь.

Он ничего не успевал сделать, разве что дать ей немного времени, пару секунд. Вытащить их из своего архетипа, теряя еще немного от себя.

– Щит!

Эрика услышала и поняла, и серебристый кокон возник вокруг мгновенно.

В тот же миг, когда просвистел первый оружейный заряд.

* * *

Усталость накатывала волнами, и несколько раз Кейн казалось, что она уплывает – ничего не могла с собой поделать, как бы ни цеплялась за реальность. Шлюпка летела медленно, скорее всего, просто не могла быстрее.

Джек сидел ближе к носу и вглядывался в облака спирита перед собой.

Он молчал и управлял уверенно, как будто его совершенно не волновало происходящее.

Звучание архетипов накатывало и отступало – у Кейн не получалось держать точку смещения. Иногда казалось, что появлялось звучание Эрики – тихо, слишком далеко. Иногда – чего-то огромного.

«Сильверну» она не услышала – просто заметила силуэт вдалеке, и в первое мгновение подумала, что просто спит.

Корабль висел на якоре, мягко покачиваясь, и Кейн едва не передернулась – ситуация напомнила ей о «Целесте».

– Похоже, твоя подружка и правда спаслась не одна, – сказал Джек и взял курс на стремительный силуэт судна. – Как там звали капитана? Атрес, да? Везучий сукин сын.

– Алан не из тех, кто легко даст себя убить, – Кейн привстала, вглядываясь в «Сильверну». Все время казалось, что вот-вот появится Лидия или какой-нибудь другой гибрид, но вокруг было тихо, словно все призраки Города летели вперед к Эрике, не оглядываясь и не размениваясь на мелочи вроде одной спасательной шлюпки.

– Все они не из тех, пока не умирают, – Джек подвел шлюпку вплотную к защитной схеме. – Сможешь открыть?

– Я не знаю, – Кейн проследила линии взглядом. Схема выглядела странно, словно к стандартному рисунку кто-то добавил линии и пересечения, и логика их казалась немного безумной. – Нужно найти управляющий узел.

– Я бы лучше пробил в ней дыру и не маялся, – Джек говорил устало и наверняка понимал, что сил пробить защитную схему не хватило бы ни у него, ни у Кейн.

– Мы не сможем. С этой защитой не справились гибриды. Нам тем более бесполезно пытаться.

– Гибриды не особо старались. На корабле никого живого, – тем не менее, Джек медленно повел шлюпку по кругу, как можно ближе к схеме, так Кейн было лучше видно линии.

Узел располагался возле грузового отсека и оказался сравнительно несложным, но Кейн еще несколько минут собиралась с силами, чтобы открыть хотя бы его.

Внутри грузового отсека «Сильверны» было тихо, повсюду валялись обломки. Не обращая на них внимания, Джек выпрыгнул из шлюпки и подал Кейн руку, помогая выбраться.

На секунду мир перед глазами качнулся, и к горлу подкатила тошнота. Это было похоже на спирит-истощение, но не совсем, как будто к новому архетипу вообще были неприменимы правила, как будто он действовал в обход законов обычного спирита.

Джек не стал задерживаться в грузовом отсеке, не стал искать припасы или оглядываться, а сразу направился в рубку управления.

– Вы думаете, мы сможем полететь на «Сильверне»? – спросила Кейн.

– Если твои приятели добрались сюда, значит, эта малышка еще способна летать.

– Вы сможете ею управлять?

– Посмотрим, – взгляд у него был угрюмый, Джек постоянно одергивал рукав, пытаясь натянуть его на истончившуюся спирит-руку.

«Вам не нужно от меня прятаться», – хотелось сказать Кейн. Но, с другой стороны, возможно, Джек и не прятался. Может быть, он просто мерз.

Почему-то спрашивать казалось неуместным.

На «Сильверне» работали осветительные медиаторы, и вообще корабль был в лучшем состоянии, чем «Целеста».

– Корабль под стать капитану, – сказал Джек, осматриваясь в рубке. – Везунчик.

Часть приборов оказалась сломана, и Кейн не знала, насколько это серьезно, но Джек не выглядел обеспокоенным:

– Нормально. Долететь до твоей подружки нам хватит. Есть даже пара оружейных зарядов.

Он опустился в кресло Атреса, потянулся человеческой рукой к каким-то тумблерам, меняя настройки.

«Сильверна» тихо загудела и ожила – заработали двигатели, застрекотали винты.

– Там что-то… очень опасное впереди, – сказала Кейн, хотя Джек и сам это знал. – Я думаю, это гибрид. Скорее всего, он преследует Эрику.

– Твоя подружка избавилась от Леса, и ее все еще слышно. Такое привлекает внимание.

– Спасибо, что помогаете мне.

– Не благодари, – он намеренно на нее не смотрел. – Я и сам не верю, что делаю это.

Джек помолчал и добавил:

– И выбора у меня особо нет. Этот корабль не пройдет сквозь Грандвейв, мощности не хватит. Но на нем можно добраться до «Алой Девы». А там… там я что-нибудь придумаю.

«Там Реннар, мне нельзя туда».

Хотя на самом деле Кейн уже не верила, что Джек способен ее отдать – не после всего, что он сделал.

– Хорошо.

– Боишься?

– Да, боюсь.

– Хотел бы я, чтобы у тебя не было повода, – он постучал пальцем по стеклянному экрану какого-то прибора, назначения которого Кейн не знала. По экрану проскочила голубоватая спирит-полоса и пропала. «Сильверна» начала поворачиваться, медленно, осторожно, чтобы не столкнуться с осколком крупной схемы. – В общем-то, лететь тут недалеко, но я бы сделал небольшой крюк. Много времени не займет, но так мы точно не попадем к гибридам.

Он вел корабль уверенно, хотя и смотрелся в кресле Атреса совершенно дико.

– Хорошо.

Кейн устроилась рядом и прикрыла глаза, пытаясь беречь силы. Она отпустила точку смещения, устало потерла переносицу – болела голова. Несильно, но неприятно.

Почему-то казалось, что ее история – путь, который начался на «Трели» – подходила к развязке. Что все должно было решиться, наконец, у Узла Земли.

И это заставляло ее чувствовать одновременно страх и облегчение.

«Сильверна» наконец выровнялась, и Джек повел ее вперед. В обход пустоши, когда-то бывшей Лесом Клинков.

* * *

«Алая дева» вынырнула из облаков Грандвейв после первого же залпа – щит Эрики выдержал, и сквозь его завесу Атрес разглядел хищный силуэт корабля.

«Дева» была крупным судном, но на фоне Троицы все равно казалась игрушечной.

Бортовые орудия щетинились схемами, поливали гиганта огнем, разбивая на части – они не могли его уничтожить, но могли расчленить.

Эрика сориентировалась почти мгновенно, ударила клинком спирита по ближайшей части, рассеивая ее, переключилась на следующую. Она выбирала те части гиганта, с которыми могла справиться легко, не позволяла Троице собрать себя заново.

Она расходовала колоссальное количество спирита, то, что не могла создать сама, черпала из Земли.

Атрес слышал, чувствовал, как Эрика тянулась к Узлу, и звучание менялось, как будто что-то пробуждалось, что-то, что очень давно спало.

Грандвейв над ними тек беспокойно – потоки свивались друг с другом, закручивались в спирали, грозясь породить новый выброс.

Гигант кричал – звук стал выше и громче, резал слух.

Атрес морщился и смотрел на Эрику. На ее отрешенное лицо, как будто она уже была в каком-то ином, совершенно чуждом для человека мире.

Вполне возможно, так и было.

Атрес чувствовал архетип времени внутри – тот хотел проявиться, вплестись в безумную какофонию звуков.

Атрес сдерживал его усилием воли.

Пока в этом не было нужды.

Эрика и «Дева» справлялись с атакой.

Корабль обошел гиганта слева, не прекращая вести огонь. Атрес попытался представить, как долго еще продержатся бортовые орудия, но он слишком мало знал об устройстве «Алой девы».

Спирит Эрики мерцал, становился неровным и неуверенным, но она продолжала атаковать.

Потом Атрес увидел Реннара.

Священник стоял на носу небольшой шлюпки – должно быть, вывел ее из транспортного отсека. Порывы ветра трепали рясу и волосы, но Реннар не двигался.

Не было нужды.

Архетип Жертвы, насколько Атрес мог судить, отличался от всех остальных. Так же, как Время – его можно было услышать, но действовал он незаметно. Отрицая или изменяя законы мира вокруг.

Реннар не поднимал рук, не доставал из воздуха клинков спирита, но Троица все равно разваливалась вокруг него на куски, не в состоянии коснуться.

Атрес наблюдал молча, так же, как мог бы наблюдать грозу или любое буйство стихий, в которое бесполезно было бы вмешиваться.

Эрика смеялась и распыляла отделенные фрагменты гиганта, не собираясь останавливаться.

Атрес не мешал ей.

Спирит кипел вокруг, грохотал какофонией. Свистели оружейные заряды, пела Земля, и выл гигант. Троица распалась, но все еще действовала и звучала, как единый организм.

Это продолжалось довольно долго – борьба архетипов, битва с гигантом.

В конечно итоге Атрес закрыл глаза – так было проще понять реальное положение дел. Схемы и заряды заслоняли обзор, но звучание не могло обманывать.

Звучание Эрики становилось все тише и тоньше.

Она проигрывала, и даже заряды «Алой девы» наносили все меньше вреда.

Троица не была мощнее оружейных систем, не была сильнее Эрики. Она просто была очень большой.

Иногда Атрес точно знал, что ему делать. Понимание приходило к нему, как озарение, безусловная правда, которой он не задавал вопросов, и в которой никогда не сомневался.

Спирит Времени был совсем рядом, сразу под кожей – он был такой же частью Атреса, как его кровь. Как кожа или мышцы.

Он прорастал вглубь все сильнее и сильнее.

Атрес уступал ему, потому что не мог и не умел иначе.

И только благодаря этому он услышал – на границе восприятия, слишком тихо даже для схематика, пела «Сильверна». Она спешила на помощь, нужно было только дать ей время.

Всего одну каплю Времени.

Атрес вполне осознавал, что она может его убить.

Он все равно позволил ей пролиться.

И «Сильверна» успела.

* * *

Несколько раз Кейн ловила себя на том, что вцеплялась в подлокотники кресла почти до боли. «Сильверна» летела быстро, но все равно казалось, что они не успеют, что в самый последний момент все окажется напрасным.

Джек видел ее нервозность и ничего не говорил. Может быть, просто не хотел отрываться от пилотирования. Наверняка вести корабль между беспокойных, переполненных спиритом схем было нелегко.

Кейн старалась не отвлекать, сидела молча, но в конечном итоге Джек заговорил сам:

– Не паникуй. Пока все живы.

– Вы знаете, что это в любой момент может измениться.

Джек повернул к ней голову, пожал плечами:

– Что случилось с верой? Ты верила в своего неудачника, еще когда мы были на «Целесте». Какой смысл сомневаться сейчас? Особенно раз твоя подружка жива.

Было странно слышать это от Джека – он обычно ожидал худшего – но тревога после его слов немного отступила.

– Я вижу шанс спастись, – признала Кейн. – Настоящий, реальный, и мне страшно его потерять. Легче верить, когда больше ничего не остается.

– А я думал, это я пессимист, – Джек повернул к ней голову и усмехнулся. – Помнишь, если бы верить было легко, веру бы никто не ценил.

«Сильверна» прошла между двумя кристаллами и взяла курс на Узел Земли.

Гигантский гибрид выплывал из облаков Грандвейв, тянулся к Земле огромными щупальцами-отростками. Сверкнула серебристая спирит-игла, похожая на клинок.

Кейн смотрела и не могла поверить до конца: то, что она видела, было больше, чем выброс, чем любая из встреченных ею аномалий.

Как будто главные силы, которые действовали под Грандвейв – стихии и архетипы – сцепились друг с другом.

Кейн приблизила Точку Смещения, и звук спирита накатил волной.

«Алая дева» выстрелила.

Кейн до боли сцепила пальцы:

– Мы сможем использовать оружейную схему? В ней должны оставаться заряды.

– Их всего два. Не особо много от нас будет толку, – напряженно отозвался Джек.

– Ничего страшного. Главное выстрелить точно.

Она протянула руку, яблоко легло ей в ладонь, укололо шестеренками, и Кейн закрыла глаза.

Она погружалась в звучание архетипов, вниз, все время вниз, на изнанку реальности. В звуки и песни.

История действительно подходила к концу, гремела последней битвой. Ее обязательно нужно было выиграть.

Любой ценой.

Слухи врали о гибридах, бесполезно было уничтожать человеческую фигуру. Человеческий облик был обманкой, проекцией настоящего сердца.

Кейн почувствовала это тогда, когда сама едва не стала пищей.

Было что-то еще. Было уязвимое место, его только нужно было отыскать – не верить глазам, просто найти его.

Звуки становились все громче.

– Пора, – сказал ей Джек.

– Подойдите ближе.

– Дурацкая идея.

– Подойдите. Верьте мне, – Кейн слышала свой голос со стороны, совсем слабый, неразличимый за грохотом спирита.

Сердце было близко, единственное сердце гибрида – одно-единственное на все его части.

Залпы оружия срезали оболочку вокруг него, рвали гигантское тело на части.

Кейн потянулась наружу и открыла глаза.

Руки сами активировали атакующую схему.

«Сильверна» выстрелила.

* * *

Гигант умирал медленно, гибриды, на которых он разделился, рассыпались, рушились вниз, как могли бы рушиться стены. От него отделялись клубы спирита, отдельные ошметки схем, истаивали в воздухе, или сыпались вниз, похожие на пепел.

Кейн смотрела на них со стороны, но Реннар, Эрика и Атрес были совсем близко.

«Алая дева» висела неподалеку, и ее тень ложилась на землю размытым пятном.

Гибриды поменьше улетали, их звук отдалялся, и Кейн рискнула снова отодвинуть от себя точку смещения.

В кабине «Сильверны» было тихо, Джек сидел, откинувшись в кресле.

– Отлично повоевали, – сказал он. – Никогда не думал, что увижу смерть гиганта.

– Я никогда не думала, что вообще увижу гиганта, – отозвалась Кейн.

– Ага, в твоем Университете такого точно нет.

Она улыбнулась:

– Вы правы.

Кейн помолчала, прежде чем спросить:

– Думаете, Реннар знает, что я здесь?

– Я бы не удивился, – Джек не стал лгать, и уже за это она была ему благодарна.

Ее рука лежала на оружейной схеме – легкого движения пальцев было достаточно, чтобы навести оружие на Реннара. Всего один заряд, вряд ли священник этого ожидал.

– Почему вы меня не останавливаете? – спросила Кейн у Джека.

– Ты все равно не выстрелишь.

– Мне следовало бы. Этот человек желает мне смерти.

– Да, но ты все равно не сможешь. У тебя куча недостатков. Ты занудная, безрассудная и делаешь глупости, птичка, но ты не убийца.

Кейн убрала руку от схемы.

Лодка Реннара медленно подплыла к Эрике и Атресу.

– Если он не знает, что я жива, он попытается сделать новый Узел из Эрики. У нее тот же архетип, и теперь она мастресса.

– Которая намного сильнее тебя. Не знаю, что сделала твоя подружка, но ты всерьез веришь, что она сможет так просто вернуться домой? Посмотри на нее, она сама по себе спирит-аномалия. Черт, она вообще живая еще? Светится почти как фантом.

– Вы и сами ее слышите, – Кейн пожала плечами. – Эрика жива и Алан тоже. Это больше, чем я могла бы надеяться.

– Я даже не знаю, кто из вас везучее – ты или твой неудачник.

Джек снова потянулся к штурвалу, медленно повел корабль в сторону Реннара.

«Алая дева» никак на это не отреагировала. Оставалась на месте, и запросов связи с нее не было. Хотя, возможно, на «Сильверне» просто не работал передатчик.

– Оставайся здесь. Я скажу падре, что ты пропала в Городе. Он не станет задавать вопросов, – Джек выбрался из кресла, перещелкнул несколько тумблеров на панели управления.

– Вы знаете, что я не смогу. Не могу оставить Эрику Реннару.

– Она мастресса в Городе. Может быть, ты и не съехала с катушек – не знаю уж, почему – но она другое дело. Я видел, что происходит с мастрессами здесь. Если она хочет стать частью общей схемы, и если ты попытаешься помешать, тебе конец.

Кейн это понимала. Знала точно, что не сможет справиться даже с одним Реннаром, тем более, у нее не было шансов против Эрики.

– Вы правы. Но я все равно не останусь здесь.

– Ты же училка. Ты не должна быть такая тупая, – Джек подошел к ее креслу, навис сверху. – Кончай дурить. Я вытащил тебя не для того, чтобы ты так по-идиотски рисковала. Падре ни разу на моей памяти никого не заставлял, но это потому, что все его планы и без того играли как по нотам. У него не было причины никого заставлять.

Кейн спросила:

– Вы боитесь за меня?

– Я не для того тебя спасал, – повторил он.

Кейн видела, как Реннар поравнялся с Эрикой, коротко кивнул ей. На таком расстоянии слов было не разобрать.

– Чего бы мне это ни стоило, я верну вам долг. Я спасу вас тоже, и вы перестанете быть схематиком, – она рискнула протянуть руку, сжала его предплечье. – Но я не могу сейчас спрятаться и остаться здесь.

– Мне не нужно твое спасение, – Джек смотрел ей в глаза и уже понимал, что проиграет.

– Оно нужно мне. Право спасти вас и право вмешаться. Всего один раз, только сейчас, позвольте мне. Пожалуйста.

– Черт, – он выпрямился, устало потер лицо. – Черт, иногда я искренне, от всей души тебя ненавижу. И лучше бы за этим всем благородством стоял какой-нибудь хитрый план. Если ты сейчас просто пойдешь и станешь частью схемы, я просто не знаю, что сделаю. Наверное, сам тебя убью.

Кейн протянула ему руку, и он помог ей встать:

– Спасибо.

– За то, что я соглашаюсь на этот бред? Не благодари.

– За то, что вы рядом.

* * *

Для того, чтобы разлетающиеся во все стороны ошметки гиганта их не задели, Эрике пришлось переместить их защитную сферу ближе к «Алой деве» и ближе к Реннару.

Атрес молчал и ждал ответной реакции.

Реннар приблизился – его закутанная в рясу фигура казалась нарисованной на фоне массивного силуэта корабля.

Атрес чувствовал присутствие «Сильверны» за спиной и прикидывал, сколько оружейных зарядов могло на ней остаться после выстрела по гиганту.

Гибриды поменьше разлетелись, и даже схема Земли как будто немного притихла.

– Божественное спасение в последний момент. Это же совсем как в книге, – Эрика улыбалась, несмотря на то, что лицо ее казалось абсолютно белым, будто бы полностью лишенным красок. Вокруг порхали серебристые точки-миражи, хотя сейчас Атрес не удивился бы, узнав, что их Эрика создала неосознанно. – У вас действительно много свободного времени.

Реннар коротко склонил голову:

– Не благодарите, дочь моя. Спасать попавших в беду – долг священника.

Эрика рассмеялась, и вокруг нее скользнула полупрозрачная спирит-змея:

– Я никого не собиралась благодарить, папочка. Только лететь вперед, несмотря на задержки и преграды. Слышите? Он так близко. Совсем близко. Узел Земли.

В ее голосе звучали нотки истинной одержимости.

Атрес протянул руку, с силой – до боли – сжал плечо Эрики.

Она равнодушно повернула голову, как будто едва почувствовала.

– Кейн здесь нет, Реннар, – спокойно сказал Атрес.

Реннар сдержано улыбнулся в ответ:

– Ложь— это грех, сын мой. Но я вмешался не ради нее. Точнее, не только.

Реннар мог чувствовать спирит, а значит, понимал, что теперь Эрика стала мастрессой. Она подходила для его планов.

– Какая честь, папочка, – Эрика склонила голову на бок и улыбнулась, словно просыпаясь. – Ты прилетел ко мне? Но я занята. Я спешу, очень-очень спешу домой.

И она, и Реннар, наверняка, были до предела истощены сражением с гигантом, и даже присутствие кораблей не давало преимущества.

«Алая дева» потратила больше оружейных зарядов.

«Сильверна» сильно пострадала во время изначального выброса и уступала вооружением.

– Вы спешите к Узлу, дочь моя, но что вы будете делать, даже если доберетесь? – Реннар смотрел с улыбкой, как на неразумного ребенка. – Вы не сможете стать частью схемы без посторонней помощи.

– Никто не поверит в вашу помощь, – бесстрастно заметил Атрес. – Из-за вас Хаузер пришлось устроить выброс, и это привело к смертям моих людей.

– Я не убивал тех, кто вам дорог, сын мой. Наоборот, я спас одного из них.

– Чтобы шантажировать меня.

– Чтобы вы были благоразумнее, – не стал спорить Реннар. – Юноша оказался максималистом и предан вам, как фанатик. Не желаете встретиться с ним?

– Что вы потребуете взамен?

Эрика беззаботно помахала рукой в воздухе, и с кончиков пальцев сорвались крохотные черные бабочки:

– Мы готовы сдаться папочке так быстро?

– Просто выясняю условия, – возразил Атрес.

– Ничего особенного, дети мои. Просто позвольте мне составить вам компанию до Узла Земли. Тем более, что у вас все равно нет иного выбора. Я знаю, куда вы направляетесь. Вы не можете помешать мне, я не собираюсь мешать вам. Наши дороги сойдутся.

– И что же, интересно, случится там? – с любопытством поинтересовалась Эрика. Ее беззаботная улыбка не вязалась ни с ситуацией, ни с вопросом.

– Это вы решите сами, дочь моя.

– Но вы будете за меня молиться.

– Разумеется. За вас и за нас всех. Даже за мастрессу Анну Кейн, – Реннар посмотрел на Атреса, улыбнулся уголками губ. – Как думаете, она выжила?

– Да, – ответил Атрес.

Да, он действительно так думал.

Реннар улыбнулся чуть шире и посмотрел на «Сильверну»:

– А у вас хорошая интуиция, сын мой.

Корабль приблизился еще, и теперь, напрягая зрение, Атрес уже мог видеть двух человек в кабине управления.

Схематика и Анну Кейн.

* * *

Кейн солгала бы, если бы сказала, что не боялась Реннара. Он был опасен и безумен, но теперь она понимала, откуда взялась его одержимость и его желание закончить схему Земли.

Кейн сама это слышала – звучание спирита, огромную и прекрасную Песнь.

Реннар говорил, что схема нестабильна. Теперь Кейн ему верила, своими глазами видела – и аномалии, которые порождала эта нестабильность, и кристаллы спирита, которые росли из трещин. Кровь из раны.

Когда Кейн и Джек подлетели к Реннару ближе, он повернул голову. Спокойно оглядел, как мог бы смотреть врач, оценивая состояние больного.

– Хорошо, что вы живы, – невозмутимо констатировал он.

– Ваш человек тоже выжил, – ответила ему Кейн. – Этому вы должны радоваться больше.

– Я знаю Джека. Его возвращение меня не удивляет.

Кейн не удержалась и бросила на Джека быстрый взгляд. Тот равнодушно пожал плечами:

– Было несколько напряженных моментов.

Он все еще прятал то, что осталось от спирит-руки в рукаве, и держался уверенно, не показывая, чего ему стоили эти несколько дней.

– В прошлую нашу встречу вы говорили, что вам нужна добровольная жертва, – снова обратилась Кейн к Реннару. – Вы были уверены, что я приду к вам сама.

– Он так плохо вас знает, правда, мастресса Анна, – рассмеялась Эрика.

– Вы рассчитывали, что я сойду с ума из-за схемы Земли, Реннар, но этого не случилось, – она посмотрела на сияние Узла, и признала. – Я понимаю, почему те, другие, мастрессы соглашались. Схема Земли удивительна, быть ее частью… это счастье за пределами человеческого понимания.

Реннар улыбнулся, разглядывая ее с каким-то новым интересом:

– И все же вы отказываетесь.

– Я хочу жить, – пожала плечами Кейн. – Жить своей жизнью. В ней нет ничего особенного, но я люблю ее именно такой. Вы не получите от меня добровольной жертвы. Я не такая, как мастрессы, с которыми вы встречались раньше.

Реннар перестал улыбаться, сухо кивнул:

– Вижу, дочь моя. Хорошо, я обещал не принуждать, и не стану принуждать.

– Вы улетите? – Кейн не верила, что он отступится так легко. – Или теперь попытаетесь использовать Эрику?

– Я еще не решил, – ответил Реннар. – Я уже говорил вам, мастрессы не появляются здесь случайно. Земля зовет к себе тех, кто ей нужен. И убивает тех, кто ей не подходит. Все остальное в руках Господа.

Эрика рассмеялась:

– Дайте угадаю, папочка. Ваш бог называется «спирит».

Реннар повернул голову в сторону Узла:

– Разумеется. Я ведь и сам когда-то был мастрессом.

* * *

Поток спирита, бьющий из Земли, находился близко, в получасе ходьбы.

На таком расстоянии от него лететь на шлюпке было бы опасно, и Кейн согласилась с предложением Реннара дойти пешком. Атрес тоже не возражал.

Он поставил только одно условие – Дейн должен был отправиться с ними.

Реннар не стал спорить, и через переговорное устройство в шлюпке связался с «Алой девой».

Какая-то часть Кейн все еще ждала подвоха, когда Реннар поднялся к грузовому отсеку своего корабля – залпа из главных орудий, или же использования Жертвы, но опасения не оправдались.

Реннар просто забрал Дейна и снова спустился к ним.

– Капитан Атрес… рад, что вы живы, сэр.

Дейн смотрел с неприкрытым восхищением. Точно так же он смотрел несколько дней назад на «Сильверне», до того, как появилась «Алая дева».

Странно было понимать, что для него ничего не изменилось.

Кейн эти дни на многое заставили посмотреть иначе.

Атрес едва заметно усмехнулся – беззлобно и немного устало – и ответил:

– Взаимно, Дейн.

– Отлично, – с изрядной долей пренебрежения фыркнул Джек. – Теперь еще оближите друг друга. Счастливое воссоединение.

Возможно, он по какой-то причине хотел спровоцировать Атреса, но слишком плохо его знал.

Атрес проигнорировал и слова, и самого Джека, предпочел вместо этого обратиться к Реннару:

– У нас не очень много времени. Если вы хотите идти с нами, идемте сейчас.

– Разве я спорю, сын мой? – Реннар первым направился в сторону Узла.

Кейн почти ждала, что подол длинной рясы станет цепляться за торчащие из Земли кристаллы, но священник двигался легко, словно бы ходил этим маршрутом уже много раз.

Кейн нагнала его, поравнялась и спросила:

– Вы действительно готовы создать дополнительный Узел над Грандвейв?

– Почему вы спрашиваете, дочь моя? В прошлый раз это казалось вам безумием.

– Это все еще кажется мне безумием.

Но теперь она намного лучше понимала мир под Грандвейв.

– Но теперь вы готовы его обсудить, – с улыбкой заметил Реннар. – Хоть и не готовы быть его частью.

Эрика подошла к ним ближе, беззаботно забежала вперед перед тем, как поравняться.

Свечение ее кожи, настолько же неестественное, насколько красивое, казалось жутким.

– А вы настоящий проповедник, папочка, пытаетесь обработать как можно больше прихожан, – она склонила голову, будто прислушиваясь, и в ее следующих слова прозвучал голод, настоящая одержимость. – Хватит болтовни. Сейчас мы все хотим слушать музыку.

– Эрика, это опасно, – как можно мягче обратилась к ней Кейн. – Земля может свести вас с ума.

– Разве? Единственная сумасшедшая здесь вы, мастресса Анна. Вы слышите то же, что и я. Знаете, что оно настоящее. Намного более настоящее, чем наши дурацкие жизни наверху. И считаете, что это опасно? Знаете, что на самом деле опасно? – она рассмеялась, и в звук просочились миражи, тонкие, ломкие звуки крошащегося стекла. – Вернуться наверх и всю жизнь убеждать себя, что это того стоило.

Кейн промолчала – не потому, что нечего было ей ответить, а потому, что понимала, насколько это бесполезно. Все вещи, ради которых Кейн хотела вернуться, не имели для Эрики никакого значения.

– Мне жаль, если вы действительно в это верите.

– Не стоит жалеть меня, мастресса Анна. Это раздражает.

Реннар слушал их разговор молча, и Кейн не могла отделаться от ощущения, что для него это был момент выбора.

Что именно сейчас Реннар смотрел и решал, кого именно он хочет видеть Жертвой.

От этого ощущения холодок прошелся вдоль позвоночника.

– Вы бы шевелились побыстрее, – неожиданно сказал Джек, и чувство опасности пропало. – Не на прогулке.

Может быть, он заговорил просто так, может быть, почувствовал напряжение в воздухе и решил вмешаться, но Кейн была ему благодарна.

Рядом с ним все вещи, которые казались сложными, становились намного проще.

Узел находился в естественном углублении, в воронке – там, где поток спирита пробил землю и деформировал ее. На кромке воронки спирит-кристаллы росли сплошным ковром, и казалось, что тонкий, едва слышимый звон пронизывает пространство вокруг.

Воздух был холодным, вырывался изо рта белесыми облачками пара.

Реннар спрятал ладони в рукава рясы и остановился на краю. Кейн подошла ближе и замерла, глядя вперед.

Она представляла себе Узел иначе, но в одном она не ошиблась – ни разу в жизни ей не приходилось видеть ничего красивее.

Кристаллический спирит заливал внутренность воронки сплошной плоскостью, как ледяная гладь, как стекло, и внутри сияли линии Земли. Они звучали как дом и счастье, и долгожданный отдых после долгой и страшной дороги.

Кейн с трудом заставила себя отвести взгляд, посмотрела на Атреса и на Джека.

– Хотите спрятаться, дочь моя? – с улыбкой спросил ее Реннар. – Или убеждаете себя, что это все ложь? Морок и иллюзия?

– Нет, – Кейн сцепила пальцы в замок, вывернула до боли. – Я знаю, что это настоящее.

Эрика молчала, и сквозь ее кожу светился спирит, делая ее похожей на фантома.

– Подумайте только – величие, счастье и бесконечный покой совсем рядом с вами, – Реннар говорил легко, словно на него схема Земли не действовала совсем. – И все же вы все равно хотите вернуться наверх. Что держит вас?

– А вас? – спросила Кейн.

– Я должен исправить свои ошибки, – Реннар пожал плечами. – Только это.

– А я просто люблю свою жизнь, – ответила ему Кейн. – Обычную. Без величия и бесконечного покоя.

– Несовершенную.

– Если бы она была другой, я не любила бы ее.

Реннар рассмеялся и с любопытством посмотрел на Джека:

– Вот как, – потом он повернулся к Эрике. – А вы что скажете, дочь моя?

Эрика вздрогнула, словно очнулась, ее выдох превратился в дым, свился кольцами:

– Я скажу, что нам пора, папочка. Нас ждут.

Это была обычная фраза в ее стиле, и все же что-то в словах заставило Кейн зацепиться, услышать за ними нечто большее.

Эрика не пыталась играть словами и превращать их в миражи. Она говорила прямо, абсолютно прямо.

Их ждали.

Кейн не знала, откуда вдруг взялась эта уверенность. Просто восприятие снова сместилось, и некоторые вещи стали совершенно очевидными.

Земля их ждала.

Планета была живой, Кейн знала об этом и раньше. Слышала в звучании ее схемы, видела в спирит-изломах линий.

Даже Реннар говорил об этом.

И все же, Кейн только теперь почувствовала это до конца. Не просто приняла как факт, не уложила его в голове, а почувствовала всем телом, почувствовала собой – сознание намного древнее, намного могущественнее нее.

Намного больше любой человеческой жизни.

Кейн сделала глубокий вдох и пошла вперед.

Она ощущала присутствие Реннара у себя за спиной, как тень.

И Джека за своим правым плечом.

Поток спирита бил вверх, пел голосом Земли и обещал счастье. Нечеловеческое, безграничное счастье.

Зов становился все сильнее и сильнее, и за его звучанием Кейн уже не слышала себя.

А потом стало намного проще.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от столба спирита, и голос Земли больше не пропитывал насквозь. Он не стал слабее, но он стал мягче, он обволакивал, не мешая думать. Не мешая принять решение.

Эрика рассмеялась:

– Второй раз, мастресса Анна, я здесь, и это снова как удар в живот. Здесь слишком красиво, правда?

Кейн посмотрела на Реннара, потому что хотела видеть его лицо, прочитать – так ли было с другими мастрессами. Это ли они испытывали?

Реннар задумчиво повел ладонью в воздухе, и белесые нити спирита скользнули от общего потока к его руке, тонкие и эфемерные, как клочья тумана:

– Не то, чего вы ждали, дочь моя. Я же говорил вам – жертва должна быть добровольной. Земля не примет другой. Ей не нужны ни ваш страх, ни ваши сомнения. Ей нужно снова стать цельной, ей нужны гармония и покой. Для этого нужен еще один узел. Совсем рядом – прямо над этим, наверху.

– Удачное совпадение, – сухо заметил Атрес.

– Это не совпадение, сын мой. Здесь, под Грандвейв, нет ничего случайного. Это не мир людей, это…

– Изнанка, – сама не понимая, зачем, закончила за него Кейн.

– Да. И здесь Земля сама ведет тех, кто ей нужен, туда, где они нужны. Или убивает.

Атрес посмотрел вперед, как будто пытался разглядеть что-то сквозь столб Узла:

– Вы говорите, как фанатик.

– Вы можете мне не верить, – улыбнулся Реннар. – Это ничего не изменит. Вы все равно сыграете свою роль, – он повернулся к Кейн и спросил. – Вы ведь собираетесь расщепить этого человека? Начинайте. Это же так важно для вас.

Кейн обернулась на Атреса. Не смогла удержать себя и посмотрела на Джека.

Тот молчал, и казалось, что ему скучно.

Он ничего не ждал, наверное, после всех предыдущих мастресс не мог доверять. Не умел.

– Я дала вашему человеку слово, что расщеплю его, – сказала Кейн Реннару. – Сначала я выполню обещание. Потом все остальное.

Она ожидала, что Атрес разозлиться на нее за это, но он только заложил руки за спину, так, словно разговор его не касался, и Кейн почувствовала, что ее захлестнуло благодарностью, как волной.

– А вы полны сюрпризов, мастресса Анна, – Эрика по-птичьи склонила голову на бок, разглядывая Джека. – Или не вы.

– Вы не можете так поступить! – вмешался Дейн. – У вас нет никакого права! Капитан Атрес нашел вас первой, привез вас сюда. У вас контракт, вы дали слово. Вы…

– Перестаньте, – оборвал его Атрес и невозмутимо пожал плечами. – Мы уже здесь. Тем более, – он повернул голову к Эрике, – вы хотели расщепить меня сами, верно? Но не бесплатно. Вы хотите предложить мне сделку.

Эрика улыбнулась:

– Всего несколько дней вместе, но меня уже видно насквозь. Как вам зрелище? Слишком уродливое?

– Меня не пугают ни ваши шрамы, ни ваши цели, – спокойно ответил Атрес. – Вы спасли меня, потому что вам нужен был мой медиатор – медиатор времени. После расщепления он уже не будет со мной связан. Можете забрать его себе. Я знаю, зачем он вам нужен.

Эрика шутливо приложила палец к губам:

– Пусть это останется нашим маленьким секретом, – потом она повернулась к Кейн. – Ну что, мастресса Анна? Вы или я – кто первый?

Кейн не знала, что заставило ее ответить:

– Я.

Что-то внутри вело ее, какая-то странная убежденность, уверенность – как будто бы что-то с изнанки, что-то на глубине, где рождались архетипы, говорило ей, что делать.

Эрика рассмеялась, а Кейн смотрела ей в глаза и видела в них все то же самое. Такое же понимание.

– Вы всегда были жадной, мастресса Анна.

Они втроем – Кейн, Эрика и Реннар – были просто бусинами на нитке, на единственной возможной для них траектории. И эта траектория привела их сюда.

Тогда, несколько дней назад, он сказал: «вы сами ко мне придете». И это одновременно было и не было правдой. Не Реннар привел ее сюда, она пришла сама. Но для нее – для всего, чем Кейн являлась, и чем могла бы однажды стать – это был единственный вариант.

Так же, как и сейчас.

Спасти Джека – спасти его, закрыть этот долг, завершить – нужно было первым.

Он не чувствовал этого. Не понимал и не верил.

Кейн протянула руку, улыбнулась:

– Ничего не бойтесь. Я справлюсь.

– Много чести тебя бояться, – отозвался он и вложил свою ладонь в ее, посмотрел на сияющую колонну Узла. – Мы пойдем туда?

– Да. В самый центр. Это не больно, – Кейн шагнула вперед и прикрыла глаза.

Джек шагнул вместе с ней.

Спирит принял их фигуры, как огромная ласковая волна, как тепло и счастье.

И все вокруг стало светом.

Глава 11

Свет тек, как вода. Он был звуком, потоком, чувством. Он был струной и цветом. Сияющим, всепоглощающим белым.

Он связывал Кейн и Джека единым пульсом, одним дыханием.

Ощущения тела не было – Кейн не чувствовала ни рук, ни ног, но она чувствовала Джека.

Земля пела им колыбельную.

Было тепло и спокойно, и Кейн знала, что все получится.

Спирит струился сквозь Джека, свивался потоками и складывался в линии, и теперь Кейн отчетливо ощущала, где медиатор врастал в его тело.

Где стояла заслонка Реннара, которая не позволяла ему проникать глубже.

И где был надлом – крохотный изъян, единственная застарелая боль, застарелая ошибка. Что-то, что сделало Джека схематиком.

Как застрявшая колючка в груди.

Я помогу вам, – сказала Кейн без слов. – Не бойтесь меня.

Она потянулась – мыслью, намерением, звуком – коснулась невесомо, осторожно.

Джек раскрывался перед ней – ему было страшно, и он хотел жить дальше, он верил в Кейн и чувствовал себя уязвимым.

Песнь Земли вспыхивала вокруг них тонкими сияющими нотами.

Кейн сама стала потоком, нулевым архетипом.

Откройтесь мне.

Пустите.

Они снова оказались в мастерской. Тусклый свет лился из окна, снаружи по стеклу барабанили капли. Желтый свет лампы ложился на стол почти идеально круглым пятном. Джек сидел за столом, заваленном деталями, и смотрел перед собой на медиатор. Обычную круглую пластину воссоздания.

Кейн подошла ближе, и Джек сказал:

– Я называл его Механиком.

Он не оборачивался, не переводил взгляда. И продолжал:

– В нем не было ничего особенного. Стандартный медиатор для производства деталей. Простая штука, в общем-то: загружаешь образец, потом необходимые материалы, и он воспроизводит желаемое. Он мне почему-то сразу понравился.

Нити тянулись от пластины к руке Джека, едва заметно пульсировали, но пока не касались кожи.

– Это ваше прошлое? – спросила Кейн.

– Это момент, когда я сказал ему «да».

Она положила ладонь Джеку на плечо, сжала:

– Здесь вы этого еще не сделали.

Джек потянулся к линиям, погладил их, как будто те были живыми. Впрочем, они и были.

Спирит дышал в них, пел.

Он не был мертвым.

Он никогда не был мертвым.

– Каждое утро, когда я начинал работу, я садился за стол, смотрел на Механика и говорил ему: привет, приятель. Сегодня мы с тобой соберем что-нибудь обалденное.

Кейн впитывала слова Джека, и за ними стояло столько всего невысказанного, чего ей хотелось бы коснуться.

– Я всегда лучше сходился с механизмами, чем с людьми. Знаешь, никогда не задерживался на одной работе долго. И я подумал – наверное, дело во мне. Есть какой-то изъян, какой-то дефект.

Он говорил спокойно, возвращаясь в тот самый день, в тот самый момент.

И Кейн уже знала, что тогда случилось.

– Вы захотели себя починить.

– Я захотел стать Механиком, который на это способен.

Это был его момент выбора, первый импульс и надлом, который связал его с медиатором.

– Я до сих пор этого хочу, – признался он.

Она знала, о чем он говорил. Чувствовала его одиночество. Непонимание.

Застарелую тоску по чему-то долгожданному, которое так и не случилось.

И все равно верила:

– Хорошо, что у вас не получилось.

Джек обернулся к ней, запрокинул голову, и Кейн взяла его за руку, сама с силой отодвинула ее от нитей медиатора:

– В вас нет ни изъяна, ни дефекта. Вы просто человек, именно такой, каким и должны быть – не идеальный. Хорошо, что вы не сумели сделать из себя деталь.

– Это получилась бы отличная деталь. Самая лучшая.

Кейн потянула его на себя, и Джек встал. Они оказались близко, совсем близко.

– Даже самая лучшая деталь не живет, – сказала она. – Не чувствует. Не дышит. Хорошо, что вы человек.

Он наклонился ниже, коснулся ее лба своим, судорожно выдохнул, как будто ее слова делали ему больно.

– Дышите со мной, – шепнула ему Кейн.

Джек зажмурился, кивнул и сделал вдох.

И медиатор на столе разлетелся на осколки.

* * *

Расщеплять спирит после этого было просто, намного проще, чем отвоевывать себя у гибрида или даже у паразита на «Трели».

Кейн осторожно отделяла нити медиатора от Джека, и те отступали, уходили. Зов, который притянул их изначально, исчез.

Земля укутывала теплом, время не имело значения.

Кейн не торопилась, не боялась опоздать.

Там, в центре Узла, можно было никого и ничего не бояться.

Звучание Джека становилось все чище, в нем больше не было примесей медиатора или архетипа. Это было звучание человека, не спирита, и, наверное, его невозможно было бы услышать, если бы не голос Земли.

Хотелось погрузиться в него глубже.

Нам пора, – сказала Кейн. Не словами, отголоском мысли.

Джек услышал ее и понял.

И они шагнули наружу.

После сияния архетипов, мир показался Кейн темным. Она отступила на несколько шагов от Узла, и Джек последовал за ней.

Споткнулся – Кейн едва успела его подхватить.

С вами все будет в порядке. Вы выжили.

Вы спаслись.

Что бы ни случилось дальше, вы больше не схематик.

– Это больнее, чем я думал, – хрипло сказал он. И добавил. – Спасибо.

Реннар подошел к ним ближе, оглядел Джека с ног до головы и сказал:

– Отличная работа, дочь моя. Третье удачное расщепление, которое я видел.

Эрика стояла рядом с Атресом, так близко, что свечение ее кожи подсвечивало его спокойное, осунувшееся лицо.

– Вы умеете внушать оптимизм, папочка. Интересно, получится ли у меня повторить трюк?

– Дело не в спирите, – сказала ей Кейн. – Не в нулевом архетипе и даже не в Узле.

Эрика перестала улыбаться, и лицо у нее стало отстраненным, равнодушным. Улыбка пропала, будто выключенная:

– Поверьте, мастресса Анна, я это знаю. Если бы дело было в спирите, мой папа был бы жив.

Наверное, мысленно она в тот момент возвращалась в прошлое, к собственной неудаче.

– Сейчас все иначе, – невозмутимо сказал ей Атрес, и Эрика опять растянула губы в улыбке:

– Вы верите в меня, Алан?

– Разумеется, – он подал ей руку. – Нам пора.

Он говорил с абсолютной уверенностью, как будто просто заранее знал, что произойдет дальше. Атрес не боялся.

– Что, если расщепление пройдет неудачно, сын мой? – поинтересовался у него Реннар. – Что, если вы умрете?

Атрес перевел взгляд на Дейна и невозмутимо пожал плечами:

– Позаботьтесь об останках.

– Капитан… – Дейн шагнул к нему, как будто хотел удержать, и остановился. – Удачи, сэр.

Атрес кивнул, и они с Эрикой шагнули в поток спирита.

На секунду тот вспыхнул, обрисовал силуэты, а потом они исчезли в свете и звучании Земли.

Кейн поймала себя на том, что сжимает руку Джека до боли, и приготовилась ждать.

* * *

Воздушный причал делил небо надвое. Вода после недавнего дождя еще не высохла, и плиты отражали плывущие наверху облака, как зеркало.

Атрес стоял на краю, смотрел вдаль на приближающийся серебристый силуэт «Сильверны» и вспоминал.

Себя в тот момент.

Чувство покоя и счастья.

Эрика стояла рядом, и ветер трепал ее волосы, играл с подолом ее белого платья. Она казалась нарисованной – белым мазком среди росчерков облаков.

Ветер стихал, потом начинался снова, бесконечно повторяя сам себя.

Минута.

Потом заново.

Один единственный идеальный момент, который может никогда не кончаться. Запечатанный сам в себе.

– Где мы? – с любопытством спросила Эрика.

– Воздушный причал «Небесной сирены».

– Никогда о ней не слышала.

– Небольшая воздушная платформа. Курсирует южнее Цитадели, часто служит, как ремонтная точка для кораблей-разведчиков.

Эрика распахнула руки, вдохнула всей грудью, словно бы хотела втянуть в себя ветер:

– Красиво, как на открытке. Когда это?

– Пять лет назад. Семнадцатое мая.

Эрика рассмеялась:

– И все? Просто семнадцатое мая?

– День, когда «Сильверна» улетела в свою первую дальнюю экспедицию.

Эрика перестала улыбаться так, как будто ее улыбку выключили, повернула голову к Атресу:

– День, когда мир превратился в часы, а часы начали есть вас заживо.

Она была странно серьезная и живая, и Атрес был рад, что оказался здесь именно с ней.

Он потянулся во внутренний карман капитанского кителя, достал медиатор. Нити спирита тянулись от него к груди, серебристыми ручейками проникали внутрь.

– Да, – ответил Атрес, хотя Эрика не спрашивала.

– Как это было?

– Легко. Я стоял здесь, был счастлив и думал, что мир – это часовой механизм.

Эрика протянула руку, коснулась крышки часов у него в ладони:

– Но схематиком вас сделало не это. Было что-то еще. Первый шаг, первый импульс.

Она говорила и, должно быть, видела перед собой своего отца.

Атрес посмотрел вдаль, на силуэт «Сильверны» в небесах, и ответил:

– Я захотел, чтобы часы остановились.

Это было счастливое мгновение. Завершенное и правильное.

И время лежало у Атреса в ладони.

Даже теперь хотелось остаться навсегда.

Эрика это понимала.

Ее смех – веселый и ломкий – подхватил ветер, понес вверх, чтобы сохранить. Повторить через минуту:

– Я не знаю, что вам сказать на это, Алан. Верите? Я совсем не знаю. Вы должны отказаться от всего этого, от своего идеального времени, и мне надо найти слова, чтобы убедить вас, но их нет. Их нет, ни одного, и я тоже хочу остановить время.

– Я знаю, – он открыл часы. Стрелки светились спиритом, и тиканье часового механизма вплеталось в мир вокруг, пронизывало его, как звук пульса. Завершало. – Я откажусь сам.

Эрика смотрела туда, где нити текли в его тело, проникали в грудь:

– Уже слишком поздно. Если вы откажетесь, вы умрете. Ваши часы проросли в вас слишком глубоко. Время вышло.

– Да, – согласился он.

Он не чувствовал ни удивления, ни потрясения. Наверное, с самого начала был к этому готов. Разве что было немного жаль.

Эрика посмотрела ему в глаза и предложила:

– Останьтесь со мной. Останьтесь в сердце Земли. Я сохраню вас.

Она предлагала искренне. Хотела спасти его, раз уж не смогла спасти своего отца.

Она была красива в тот момент, очень красива и очень женственна. Атрес почти любил ее.

И он не мог ответить ей «да».

Наверное, он проиграл. Он держался за крошечный шанс до последнего, и этого оказалось недостаточно.

Но, может быть, в этом и заключался смысл: что никакие надежды, никакие усилия не гарантировали успех. Что мир вмещал в себя намного больше, и что со всеми поражениями и победами он двигался дальше.

Шел вперед, как идут время и часы.

– Вы все равно это сделаете, – поняла Эрика. – Вы умрете человеком, но не останетесь навсегда.

– Да.

– Почему?

Атрес посмотрел вокруг, впитывая свою память и все, что так любил эти пять лет, и ответил:

– Это мое время. Мое личное, счастливое время. Какой в нем смысл, если оно не идет дальше?

– Даже если оно идет к смерти?

– Это время. Куда еще оно может идти?

Циферблат в пальцах Атреса покрывался трещинами, рассыпался, и сквозь него лился белый ослепительный свет. Тиканье часов становилось все громче, отдавалось болью в груди.

Анестезия отпускала.

Время шло вперед. К смерти.

И дальше.

Чтобы идти, ему не нужны были часы.

* * *

Когда силуэт капитана Атреса показался в потоке спирита, Дейн непроизвольно сделал шаг навстречу: помочь, поддержать.

Он думал, капитан будет измучен расщеплением: все-таки схематик Реннара теперь едва мог держаться на ногах.

Дейн был готов помочь своему капитану.

Не готов – к тому, что увидел.

Капитан Атрес вышел из потока Узла, прижимая руку к груди. По пальцам тонкими ручейками текла кровь.

Дейн смотрел на нее и никак не мог осознать. Обернуть собственный разум.

Капитан Атрес не мог…

Не сейчас!

Не так!

Ведь у них все получилось. Они дошли!

Эрика Хаузер вышла следом, поддержала капитана, когда он начал оседать.

Дейн рванулся вперед, оттолкнул ее – никогда не позволял себе так обращаться с женщинами раньше, но в тот момент ему было все равно:

– Не трогайте его!

Внутри клокотало бешенство.

Как она посмела?

Тело капитана казалось легким, неестественно легким.

– Как вы могли? – Дейн в ярости обернулся к Хаузер. – Он доверился вам! Вы должны были провести расщепление! Вы должны были спасти его!

Капитан Атрес открыл глаза – больно было видеть, каких усилий ему это стоило – сжал запястье Дейна: легко, почти невесомо.

И когда заговорил, голос его звучал так слабо, надломленно:

– Хватит.

Всего одно слово, на большее ему, должно быть, не хватило сил.

Дейн подумал, что это может стать его последним…

Последним, что сказал бы ему капитан Атрес.

Тошнота подступила к горлу.

Дейн попытался сам зажать рану, уже понимая, что это бесполезно, помог капитану сесть.

Реннар подошел ближе:

– Не злитесь, сын мой, – он опустился на одно колено рядом, небрежно подернул подол рясы. – Вы просто опоздали. Спирит пророс слишком глубоко, – он перевел взгляд на Эрику. – У вас все получилось, дочь моя. Жаль, что не хватило времени.

Дейн слышал, как тяжело, как сипло дышал капитан Атрес, и не мог заставить себя молчать:

– Она должна была спасти ему жизнь!

– Никто не смог бы спасти его жизнь, сын мой.

Реннар лгал. Дейн смотрел на его спокойно сложенные руки, на длинные пальцы и вспоминал, как пришел в себя на борту «Алой девы».

– Вы могли бы, – сказал он. – Вы могли бы пожертвовать ему жизнь.

– Вы говорили мне, что это неправильно.

– Какая теперь разница, что я говорил? Он умирает!

– И чью жизнь я должен ему отдать?

Скорее всего, он думал, что это сложный вопрос. Для Дейна все было очень просто:

– Вы знаете, чью. Я все равно не должен был выжить в том выбросе.

Реннар недовольно поджал губы, как будто Дейн был его учеником и сморозил глупость:

– Если бы вы не должны были выжить, меня не оказалось бы рядом.

– Пожалуйста, – попросил его Дейн. – Хотя бы сейчас поступите по-человечески.

– Нет, – Атрес снова сжал его запястье, кое-как выдохнул слова:

– Не нужно.

– Простите, капитан, – сказал ему Дейн. – У меня так и не получилось стать таким, как вы. Сделайте это, Реннар, вы же можете.

– Зачем мне это? Я и так спас вам жизнь, я не обязан делать большего.

Анна Кейн приблизилась к ним, склонилась над капитаном Атресом:

– Вы ведь спрашиваете не его, Реннар. Вы спрашиваете меня. Дейн ничего не может вам дать.

Слышать это от нее было горько, но она говорила правду. Дейн это понимал.

– Разумеется, дочь моя. И вам лучше ответить быстрее. Я могу исцелить, но не способен воскрешать мертвых.

– Вы хотите, чтобы я стала частью Земли?

Дейн видел, как среагировал на ее слова схематик Реннара, как подался вперед.

– Нет. Все, что я прошу у вас – Зайдите в Узел вместе с Хаузер. Дайте Земле выбор. Ведь зачем-то она привела вас сюда.

Дейн понимал, что, скорее всего, это будет стоить ей жизни, и все равно в тот момент он всей душой надеялся, что Анна Кейн скажет «да».

– Вы можете спасти Алана, не убивая Дейна? – спросила она.

И какое это теперь имело значение?

Дейн был готов пожертвовать собой, чтобы спасти капитана.

Был бы счастлив это сделать.

– Могу. Дочь моя, я многие годы совершал чудеса. Люди жертвовали мне время, здоровье, удачу. У меня в запасе намного больше одной жизни.

Анна Кейн коснулась волос капитана Атреса, легко, как будто пыталась успокоить:

– Спасите Алана. И я выполню вашу просьбу.

* * *

Кейн не смотрела на Джека. Намеренно заставляла себя сосредотачиваться на руках Реннара, на звучании его архетипа.

Жертва струилась сквозь него, оборачивалась вокруг кончиков пальцев, так близко к Узлу голос Земли отзывался эхом, порождал резонанс, который Кейн чувствовала у себя внутри.

Со стороны то, что делал Реннар, действительно выглядело как чудо.

Он просто положил ладони поверх пальцев Атреса над раной, и отдал ему чью-то жизнь. Будто скатились капли.

Реннар не лгал – эта жизнь не была у него единственной, за ней стояли еще. За ней оставалась длинная вереница людей, которые просили чудо и получили его.

Раньше Кейн сказала бы, что ни один человек не имеет права разменивать чужие жизни и чужое время. Она многое не понимала, пока не оказалась под Грандвейв.

Через Реннара действовал его архетип – изначальная сила, которая существовала задолго до того, как люди открыли спирит. Сила, которая, как и другие архетипы, всегда жила на изнанке, незаметная, неявная под поверхностью каждого предмета. Она касалась каждого, кто хотя бы раз в жизни чем-то пожертвовал.

Реннар был дверью для нее, позволял ей вести и проявляться через себя.

Эта сила обменивала чужие жизни и чужое время на чудеса. Она не была хорошей или плохой, она просто существовала.

И в конечном итоге Кейн просто радовалась, что Жертва могла спасти Атресу жизнь.

То, что Реннар просил у нее взамен, Кейн готова была отдать.

Она не боялась за себя – чувствовала звучание Земли и верила его голосу. Верила силе, с которой сама была связана.

Но она никогда не смогла бы объяснить этого Джеку.

Он боялся за нее, злился и не понимал, что Кейн, как Реннар, и Эрика, и каждое крохотное событие, и каждый выбор, которые в конечном итоге привело их всех к Узлу, была необходимой частью общего рисунка.

Атрес открыл глаза.

Реннар поднялся, отошел в сторону, а Дейн все еще прижимал Атреса к себе и смотрел так, что Кейн было за него почти неловко.

Атрес сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал:

– Вам не следовало, – потом он перевел взгляд на Дейна и добавил. – Вам тем более. Об этом мы еще поговорим.

Это было так на него похоже, что Кейн против воли улыбнулась:

– Бросьте, Алан. Вы на самом деле не хотели умирать.

– Я был к этому готов.

– Тогда вам не стоило брать меня с собой.

Джек подошел ближе – Кейн не поворачивала головы, не смотрела на него, и все равно почувствовала, как будто они были связаны.

– Думаешь, оно того стоит? Твоя жизнь в обмен на его? – она была рада, что не видела его лица в тот момент. Ей хватало и горечи, которую она слышала в его голосе. – Думаешь, ради этого я рисковал собой, за этим привел сюда?

– Вы знаете, что я не могу по-другому. Иначе ради меня не стоило бы рисковать.

– Дура.

– Браво, мастресса Анна, страсти, достойные дамского романа. Из вас вообще получилась бы отличная книжная героиня. Полная благородства и готовности жертвовать собой.

Эрика сдержано зааплодировала, и ее вмешательство – грубое, бесцеремонное – позволило Кейн выдохнуть и вспомнить, что они с Джеком были не одни.

– Я не жертвую собой, – поправила Кейн и заставила себя посмотреть на Джека. Попыталась передать ему взглядом: я не собираюсь умирать, не выкидываю жизнь, которую вы спасли.

Свет спирита отражался у Джека в глазах, и радужка казалась пронзительно голубой, почти светящейся:

– А что ты тогда делаешь?

– Рискую.

Эрика рассмеялась, и звук повис в воздухе тонким звоном, где – то на пределе слышимости:

– Правда, мастресса Анна?

– Я всего лишь согласилась дать Земле выбор. Она может выбрать вас, она может выбрать меня, она может убить нас обеих. Но зачем-то я здесь. Думаю, в этом и правда есть смысл.

Эрика подмигнула:

– Знаете, я ненавижу конкуренток, и когда вы говорите правильные вещи.

Кейн пожала плечами в ответ:

– Я учительница из Университета. Что еще я могу сказать?

Она подала Эрике руку, и та приняла ее.

– Я тебя не пущу, – Джек смотрел отчаянно, голодно. И Кейн хотелось запомнить его таким, и все чувства, которые были с ним связаны: горечь и тепло, радость, что он спасся; сожаление, что они не встретились раньше, и тоску по всему, что так с ними и не случилось. – Мне плевать на все архетипы и схемы разом. Ты никуда не уйдешь.

– Вы не можете меня остановить, Джек. Вы больше не схематик.

– Пора, – сказал Реннар.

Эрика потянула Кейн за руку вперед, в поток спирита, и все вокруг исчезло. Остались только Земля и ее голос.

* * *

Каменные стены выступали из белесой завесы спирита постепенно, словно рассеивался туман.

Круг на полу казался старым, затертым – глубокие борозды схемы рассекали плиты, как шрамы.

Эрика смотрела на них, не отводя взгляда, и улыбка на ее губах казалась застывшей.

Кейн казалось, что у нее в голове складывались фрагменты мозаики. Картина из кусочков прошлого, которое привело к настоящему.

Каждый шаг.

Смысл, стоявший за ними.

Точка, за которой для каждого начиналась своя дорога.

Кейн именно в тот момент поняла, почему расщепить схематиков, почему изменить целый мир, почему что-то исправить было возможно только здесь. Понимание пришло вспышкой – единым озарением.

Странно, что никто не говорил ей об этом раньше.

Чем именно был Узел Земли.

Он был не только потоком спирита или частью схемы, не только голосом чего-то древнего и не только архетипом, струящимся сквозь.

Он был перекрестком.

Все линии сходятся в Узле.

Все возможности расходятся отсюда – прошлое и будущее – каждый найдет свою.

– Знаете, – сказала Кейн, – вы совсем как схематик. Только у вас нет медиатора.

Губы Эрики на секунду скривились, как будто она в любой момент могла расплакаться, а потом раскрылись улыбкой. Будто открытая рана:

– А что у меня есть, мастресса Анна?

– Момент, когда что-то сломалось.

Тот самый давний момент Испытания, когда Эрика так и не стала мастрессой, когда спирит оставил на ней шрамы.

Момент, который иногда снился Кейн в кошмарах, и она думала: «если бы я тогда не дала согласия, если бы я…»

Теперь он повторялся – непройденый урок, Испытание для них обеих.

– Вы хотите поговорить со мной об этом? О том, что я на самом деле не мастресса, даже если могу использовать нулевой архетип.

– О том, почему это случилось, – ответила Кейн.

– Вы будете просить у меня прощения?

– Нет. Я помню вас в день Испытания. Я думала, что вы станете очень сильной, наверное, самой сильной мастрессой из всех, что когда-либо существовали. Я ждала этого.

– Ваши ожидания не оправдались.

Эрика шагнула вперед, в круг, как когда-то давно на Испытании.

– Сейчас я об этом не жалею, – призналась Кейн. – Ваша сила и ваш потенциал изначально были предназначены для чего-то большего. Им не было места в Цитадели. Там, наверху, вы не могли стать мастрессой.

– А здесь? – Эрика скривилась, и горечь из ее голоса просочилась наружу. Ядом в воздух. – Здесь я смогу? После всего, что я сделала? После всех, кого я сожрала? Я провалила свое испытание очень давно.

Но в Узле не существовало никакого «давно» и «сейчас», только единое, неделимое «всегда». Прошлое и будущее, и все упущенные возможности.

– Здесь вы можете пройти его еще раз.

Эрика огляделась по сторонам. Должно быть, вспоминала – как корчилась на этом полу, пока спирит оставлял на ней шрамы:

– Да, мастресса Анна. Или я могу остановить свое время прямо сейчас и остаться частью Земли навсегда. Такая, какая я есть. Может быть, не все, чем я мгла бы стать, но тоже неплохо. Выбрать безопасный вариант.

Эрика повела рукой в воздухе, и на ее ладони возникли часы. Открылась крышка.

Кейн улыбнулась:

– Вы никогда не выбираете безопасный вариант.

– Вы слишком хорошо меня знаете.

Часы соскользнули с ее ладони, разлетелись на шестеренки.

Линии на полу проступили спиритом, наполнились им, как водой, хлестнули струями наружу и запечатали Эрику в кокон.

* * *

Часы разлетелись на осколки, чтобы время Эрики сделало шаг вперед.

Всего один шаг – и голос Земли лег под него дорогой.

Бездонный нулевой архетип. Мир изнанки, настоящий и изначальный – струной насквозь. Все глубже и глубже вверх.

Я столько тебя искала. Я уже не надеялась, а нужно было всего лишь раз перестать слушать себя. И услышать.

Все постороннее облетало, как шелуха. Осыпалось слоями, обращалось в пыль – все маски, все притворство.

Все, что она так долго не могла отпустить.

Как же его, оказывается, было много.

Как же она, оказывается, привыкла – склеивать маски друг с другом, одну на другую.

Там, под ними, спало ее настоящее.

Так здорово было наконец-то проснуться.

Мы с этого начались, и этим мы закончимся.

Эрика распахнулась ему навстречу, и он смешался внутри водоворотом – архетипами и силами, холодом и огнем, и всеми неназываемыми, невоплощенными вещами, спящими внутри, для которых еще не придумали слов.

Архетип Эрики – первородная, изначальная Идея – бился в ней. Он пульсировал сердцем и тянулся к Земле.

Нужно было просто отпустить себя и сделать шаг вперед вместе со своим настоящим.

Всего один шаг.

Домой.

Земля приняла ее, и в небе над Грандвейв расправил крылья новый Узел.

Куколка, наконец-то ставшая бабочкой.

* * *

Атрес не мог больше чувствовать спирит, но он видел, как ослепительно вспыхнул поток Узла, прежде чем в небе возникли новые линии схемы, потянулись сквозь Грандвейв к горизонту.

В глазах щипало.

Слишком ярко.

Реннар стоял рядом, не шевелясь и не произнося ни слова. Облака Грандвейв колыхались над головой, закручивались воронками и успокаивались снова. Мир менялся.

Не нужно было чувствовать спирит, чтобы это понять.

Фантомной болью, будто застарелый шрам, тянуло в груди.

Атрес не обращал внимания. Вглядывался в поток Узла и ждал.

Сквозь спирит проступала тонкая женская фигура.

Атрес знал, что это Кейн. С самого начала понимал, что Эрика не могла вернуться.

Он все равно шагнул вперед, подхватил, когда Кейн сделала первый неуверенный шаг из Узла.

Схематик Реннара – Джек, так его, кажется, звали – дернулся, словно хотел отобрать ее, но наткнулся на взгляд Атреса и остановился.

Глаза Кейн были закрыты, кожа казалась обжигающе горячей, но грудь едва заметно опускалась и поднималась дыханием.

Реннар подошел к ним, аккуратно повернул голову Кейн в свою сторону, оттянул пальцем веко и приложил пальцы к шее, проверяя пульс.

– Что вы собираетесь делать теперь, сын мой?

– Не отдам ее вам, если вы спрашиваете об этом, – сказал Атрес. – Анна Кейн вернется в Цитадель вместе со мной.

– Я не пытаюсь ее отнять. Просто спрашиваю, – Реннар улыбнулся.

– Вам наплевать, что теперь с ней будет, – вмешался Дейн. – Вы получили, что хотели.

– Не спешите меня обвинять. Анна Кейн сделала то, что должна была, но с ней все будет в порядке. Она очнется через пару дней, может быть, через неделю. Теперь это просто вопрос времени.

– Вы уверены, – Атрес не стал превращать это в вопрос.

– Я слышу, – подтвердил Реннар.

Джек все же подошел к ним, Атрес видел, что схематик хотел дотронуться до Кейн и остановил себя в последний момент:

– Почему так долго? – голос у него звучал хрипло.

– Она находилась в схеме Земли, когда та трансформировалась, – пояснил Реннар. – Это сказалось.

– Это ведь могло ее убить, – сказал Дейн.

– Так же, как и дорога сюда, сын мой. Жизнь так устроена – почти все, что угодно, может нас убить.

– Я хочу, чтобы вы ушли. Вы мне неприятны.

Атрес ожидал от Реннара отповеди, но, видимо, тот решил не тратить время на Дейна:

– Хорошо. Рад был знакомству, сын мой. Перед тем, как улетать, «Алая дева» сделает для вас прореху в Грандвейв. Постарайтесь пройти, прежде чем она затянется.

– Мы успеем, – ответил ему Атрес. Он не стал останавливать, когда Реннар повернулся уходить, и не стал благодарить за помощь.

В конечном итоге, частично именно Реннар был виноват в том, как сильно пострадала «Сильверна».

– И это все? – спросил Дейн в спину священнику. – Вы сделали, что хотели, и просто продолжите жить дальше?

Тот остановился и обернулся с улыбкой:

– Я слуга божий, сын мой. Я продолжу служить.

– Вы служите только себе.

Реннар фыркнул, словно ситуация и слова Дейна его действительно позабавили:

– Если вам потребуется исповедаться или получить утешение, вы найдете меня в Храме Колеса в Цитадели.

– Я не стану вас искать. Мне не нужны ни ваши исповеди, ни утешение, ни…

– Хватит, Дейн, – прервал его Атрес. – Вы собирались уходить, Реннар. Не останавливайтесь.

– Как скажете, сын мой. Джек, вы идите?

В какой-то момент Атрес думал, что тот откажется.

Схематик – бывший схематик – смотрел на лицо Кейн и молчал.

Ни Атрес, ни Реннар не мешали ему делать выбор.

– Да, иду, – ответил Джек и пошел прочь.

* * *

Кейн снилась Эрика – тот последний, ослепительный момент, когда мозаика превратилась в единую, неделимую картину, и рисунок схемы завершился.

Ей снилось, как рождались новые линии Земли, как каналами спирита текли друг к другу: здоровые и сильные.

И Песнь звучала ровно и глубоко.

Так сладко щемило в груди от каждой ноты.

«Я вас слышу, – сквозь сон думала Кейн, – Я слышу вас, Эрика».

Ей снилась точка смещения в ладони. Шестеренки резали руку, раскрываясь и опадая стальными лепестками.

Ей снилась боль: правильная и счастливая.

Испытание завершилось.

Кейн снилось, как расходились пути, оставляя перекресток позади.

«Иди», – шептала ей Песнь Земли голосом Эрики.

«Иди вперед».

Оставался один единственный шаг наружу.

Кейн его сделала.

И проснулась.

* * *

В комнате – в ее старой комнате на «Трели» – шторы были открыты, и сквозь круглое окно лился серый, пасмурный свет. На прикроватной тумбочке стоял поднос с фруктами, единственное красное яблоко на нем казалось неестественно ярким, будто нарисованным.

Кейн повернула голову, зацепилась за него взглядом, и мираж колыхнулся под поверхностью предметов. Проступил на поверхности невидимой пеленой. Кейн отвернулась и убрала точку смещения.

В комнате было холодно и очень тихо. Все вокруг казалось далеким, выцветшим: старая деревянная мебель, тяжелые темные портьеры, окно. Именно в тот момент Кейн отчетливо осознала, что вернулась в обычную свою жизнь.

Нужно было делать глубокий вдох и разбираться с обычными проблемами, скучными и несмертельными. Или не разбираться, а зарыться с головой в одеяло и проваляться в кровати еще пару часов, зная, что это ничего не изменит.

Рядом с подносом на тумбочке стоял колокольчик, поблескивал медным боком. И можно было позволить себе медлить и не звонить, не говорить никому, что очнулась.

Все равно никто бы не узнал.

За окном пролетела птица – Кейн уловила росчерк крыла и почувствовала себя дома.

Она все-таки протянула руку, взяла с тумбочки колокольчик и позвонила. Тело слушалось легко, словно Кейн проснулась после обычного сна. Мелодичный звон наполнил комнату и чем-то неуловимо напомнил смех Эрики.

Перед глазами, как наяву, встали последние моменты в Узле – потоки спирита и трансформация схемы, громадные светящиеся крылья в небе – но потом в коридоре раздались быстрые шаги, и Кейн заставила себя сосредоточиться на настоящем.

Она села на постели, аккуратно поправила одеяло, и дверь отворилась. Первым в комнату зашел доктор Лейбер и только потом Атрес.

Лейбер выглядел в точности как в их последнюю встречу с Кейн – вплоть до монокля и старого докторского саквояжа – и Кейн еще отчетливее ощутила, как много изменилось для нее лично. Она казалась себе старше, словно прошло несколько лет.

Наверное, это коснулось не только ее, возможно, это случилось со всеми, кто побывал рядом с Узлом.

У Атреса на висках серебрилась седина.

Он ничего не сказал Кейн, просто кивнул и отошел в угол, чтобы не мешать Лейберу.

– Рад видеть, что вы очнулись, Аннет.

Лейбер подошел ближе, аккуратно запрокинул голову Кейн и заглянул в глаза, проверяя зрачки. Кейн чуть повернулась, чтобы ему было удобнее:

– Я снова напугала вас, Адам?

– Это уже входит у вас в дурную привычку.

Руки у Лейбера были сухими и прохладными, уверенными. Кейн чувствовала себя в безопасности, и после всего, что случилось под Грандвейв, это само по себе было странным.

Она посмотрела на Атреса, пытаясь определить, испытывал ли он нечто подобное, но Атрес выглядел как обычно – сдержанным и равнодушным.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Лейбер.

– Нормально. Лучше, чем в прошлый раз.

На сей раз не было ни истощения, после перерасхода спирита – должно быть, прошло достаточно времени, и Кейн успела восстановиться – ни слабости.

– Как долго я была без сознания?

Вместо Лейбера ей ответил Атрес:

– Четверо суток.

– Извините, что отключилась. В конце концов, я оказалась вам не слишком полезна.

– В конечном итоге, я получил все, о чем мы договаривались, – отозвался он. – Ваша часть контракта выполнена. Свою я тоже исполню.

Он говорил безразлично, но все же от его слов в груди разливалось тепло. От мысли, что все было не напрасно, что платформа будет спасена, что Линнел не придется терять свой дом.

– Сейчас «Трель» стабильна, – продолжил Атрес. – Ремонтной команде удалось поднять ее на двести метров над уровнем Грандвейв, это хорошая высота. На днях прибудут новые двигатели и детали для очистительной системы.

Кейн улыбнулась:

– Должно быть, Линнел сейчас не знает, за что хвататься.

Атрес не ответил, и Кейн заметила краем глаза, как помрачнел Лейбер.

– Вам не стоит обсуждать это сейчас, Аннет. Вы только пришли в себя. Сначала вам нужно восстановиться.

Тревога царапнула внутри, и Кейн нахмурилась:

– Я в порядке, Адам.

Если состояние Линнел ухудшилось за это время…

– Я ваш врач, и я настаиваю, что сейчас не нужно обсуждать дела.

Лейбер хмурился, смотрел на нее, и она уже знала, что не услышит хороших новостей.

– Если Линнел до сих пор не очнулась, вы можете мне прямо об этом сказать. Я взрослый человек, Адам, я не рассыплюсь, и у меня не случится истерики, – Кейн произнесла это спокойно, тщательно контролируя голос, хотя внутри было пусто.

Если Линнел до сих пор не очнулась…

Но ее повреждения были от спирита, теперь, когда появился новый Узел Земли – наверху, над уровнем Грандвейв – может быть, Кейн смогла бы помочь. Смогла бы найти способ…

Надежда внутри боролась со страхом, с нежеланием верить, что…

Лейбер замялся, нервным движением поправил монокль, и этот куцый, будто украденный жест, вызывал безотчетное раздражение. Хотя на самом деле Адам ни в чем не был виноват, он не знал, как ей ответить.

– Доктор Лейбер, – ровно обратился к нему Атрес, – распорядитесь, чтобы Кейн принесли поесть. Я побуду с ней пока.

Она испытала к нему безотчетную благодарность – за его спокойствие, за уверенный властный тон, за равнодушие и за то, что Атрес не стал бы молчать, пытаясь уберечь ее от правды.

– Спасибо. Действительно, Адам, принесите мне, пожалуйста, поесть. Сейчас мне это действительно необходимо.

Мысль о еде вызывала легкую тошноту, но Кейн заставила себя улыбнуться:

– Алан побудет со мной, вам не о чем волноваться. Мне спокойнее рядом с ним.

В прошлый раз, очнувшись в этой же комнате, Кейн сказала Лейберу то же самое. И, как и тогда, она просто хотела, чтобы им с Атресом дали поговорить без свидетелей.

Лейбер помолчал несколько секунд и неохотно кивнул:

– Я скоро вернусь.

– Спасибо.

Она благодарила его искренне – за то, что он согласился уйти.

Впрочем, Лейбер всегда был излишне эмоционален для врача. Слишком не любил делать другим больно.

Когда за ним закрылась дверь, в комнате воцарилось гнетущее молчание, и Кейн долго подбирала слова, чтобы его нарушить.

– Вот уж не думала, что и вы станете меня беречь, Алан, – сказала она наконец.

Атрес на секунду перевел взгляд на окно – мимо снова пролетела птица, кажется, их стало больше на «Трели» – и ответил:

– То, что я скажу, ранит вас.

– Это все равно лучше, чем не знать, – она заглянула ему в глаза, попыталась передать взглядом, как это важно, – пожалуйста, просто ответьте.

Он так и сделал, и после Кейн долго не могла выдавить слова сквозь ком в горле.

Когда ей удалось, она попросила:

– Пожалуйста, проводите меня к ней.

* * *

Над садом висела облачная муть, укутывала его туманом, и темные ветки поглядывали сквозь него, как тени.

Как и в прошлый раз, Кейн куталась в шаль. Как и в прошлый раз, это не спасало.

Атрес шел рядом, молчал, и за это молчание Кейн была ему благодарна.

В воздухе пахло холодом и увяданием, и уже через несколько метров садовая дорожка между кустами роз терялась в молочной белизне.

Было легко представить, что там, за границей белого, ничего нет. Только бесконечный поток тумана – водопадом с края платформы.

Звук шагов казался приглушенным, тихим, и к каждому вдоху и выдоху примешивалась горечь.

Розовые кусты стояли абсолютно голые, будто скелеты самих себя, и Кейн думала о всякой ерунде: кто станет заботиться об этих розах сейчас, доживут ли они до весны – эти некрасивые, упрямые, сильные цветы.

– Это здесь, – Атрес свернул на боковую дорожку и повел Кейн к краю садовой площадки. Он шел уверенно и поддерживал Кейн под руку, словно боялся, что она может упасть.

Простая мраморная плита – белая и пронзительно новая – блестела от влаги и была почти полностью укрыта цветами – лилиями и орхидеями, розами и гвоздиками. Их яркие бутоны казались неуместными и пошлыми по контрасту со строгим серым садом вокруг.

«Линнел Райт. Любящая жена и любимая мать. Покойся с миром».

Строчки были глупыми и наивными, как и все надгробные надписи. И Кейн иррационально радовалась, что они хотя бы не были стихами.

Внизу были выбиты даты жизни и смерти.

Кейн присела рядом, протянула руку и коснулась плиты – камень был ледяным.

– Линнел Райт умерла накануне нашего отлета из Цитадели, – спокойно сказал Атрес. – Она не приходила в сознание.

– Вы знали? – спросила Кейн, и собственный голос показался ей чужим.

– Нет, – ответил Атрес. – Управляющий позвонил на следующий день, мы уже улетели. Он не успел вас предупредить.

Он не стал говорить очевидное: что, скорее всего, Ричард и не хотел предупреждать Кейн. Боялся, что тогда она разорвет контракт с Атресом, и «Трель» останется без помощи.

Ричард был прав – Кейн, такая, какой она была до того, что случилось под Грандвейв, разорвала бы контракт. Она осталась бы в Цитадели горевать, и, скорее всего, «Трель» все-таки выкупил бы Стерлинг.

– Вы жалеете? – спросил Атрес.

– О чем?

– О том, что управляющий не позвонил вам вовремя.

Кейн покачала головой. Она как наяву видела Ричарда, видела, как он стоял над телом Линнел и принимал решение. Это решение далось ему нелегко – Кейн это знала.

Ему пришлось делать сложный выбор.

– Ричард поступил правильно. Он спас людей и платформу, за которую отвечает. Линнел бы поступила так же.

– Солгала бы вам и отправила рисковать жизнью?

– Защитила бы свой дом.

Кейн не злилась на Ричарда. И не жалела, что отправилась к Узлу Земли.

Это не спасло Линнел, но это спасло Джека, и это многое изменило и позволило хоть немного исправить то, что натворили люди во время Первой Катастрофы. Благодаря этому Атрес, в конечном итоге, остался жив.

– Если бы я знала, что Линнел умерла, я не полетела бы с вами, – призналась Кейн. – Я отговорилась бы тем, что это слишком опасно, что я боюсь вмешиваться в схему Земли, но на самом деле мне просто было бы страшно.

– Бояться за свою жизнь – не преступление.

– И что в результате? – Кейн улыбнулась сквозь горечь. – Линнел была бы мертва, Джек остался бы схематиком, вы превратились бы в фантома, а Эрика продолжила бы увядать здесь, в Цитадели. И схема Земли осталась бы нестабильной. Я так никогда и не поняла бы, что потеряла.

– Вы изменились.

– Мы все изменились. И именно потому, что я теперь другая, я могу оценить перемены. Раньше они были бы для меня бессмысленны.

– Путь и пункт назначения, – Атрес едва заметно улыбнулся ей в ответ. Просто дернулся уголок губ. – Одно не имеет смысла без другого.

Кейн снова коснулась надгробия. Казалось, что буквы отпечатываются на пальцах.

И сквозь боль никак не получалось поверить до конца. Представить тело Линнел под этой плитой.

В какой одежде ее похоронили?

Казалось ли, что Линнел просто спит?

Плакала ли ее дочь, когда на гроб упали первые комья земли?

– Знаете, – призналась Кейн, – я все-таки сожалею. Сожалею, что не могу рассказать ей о том, что со мной случилось. Что мы не виделись пять лет. Что столько всего никогда не сбудется.

Горло перехватывало, и буквы расплывались перед глазами.

Очень хотелось плакать, и почему-то никак не получалось.

«Что ты будешь делать, если все окажется напрасным?» – Джек спрашивал ее об этом, и она сказала тогда:

– Горевать.

Точка смещения легла в ладонь знакомой, округлой тяжестью, и мираж проступил сквозь поверхность предметов.

Кейн зачерпнула его потоком, исполинской волной – погребальной песней, последним подарком – и он хлынул на надгробие, на сад, на платформу вокруг. Расцветали на темных влажных ветках упрямые северные цветы, которые так любила Линнел когда-то, и их лепестки летели вверх, в небо. Они выступали из тумана, оживали последним воспоминанием, последней данью.

Оказывается, это было возможно – плакать спиритом, плакать миражом, ронять образы, как слезы.

Смотри, Линнел.

Смотри, ты же так любила эти цветы.

Наши цветы.

Маленькие, упрямые, отчаянно живые цветы.

Атрес притянул Кейн к себе, набросил свой китель ей на плечи. И сказал:

– Плачьте. Плачьте, вам станет легче.

Кейн вцепилась в его рубашку на груди, уткнулась лицом и разрыдалась.

* * *

Через три дня, после того, как Кейн очнулась, Атрес улетел в Цитадель – необходимо было отвести «Сильверну» на ремонтную верфь – и не было смысла оставаться на «Трели» дальше. Восстановление платформы шло своим чередом, медленно и постепенно она оживала.

Красные ленты на окнах в знак траура да обилие людей в черной одежде – больше ничто не напоминало о смерти Линнел.

Кейн чувствовала себя лишней, посторонней. Жизнь окружающих шла вперед, но ее – после безумных дней под Грандвейв – взяла передышку.

Иногда ей снился первоначальный архетип, она тянула к нему руки, но он утекал сквозь пальцы. После этих снов она просыпалась в слезах, зажав точку смещения в ладони. Звук миража накатывал волной, и Кейн заставляла себя убрать спирит.

Она не жалела – ни о том, что отправилась под Грандвейв, ни о том, что вернулась, ни даже о том, что больше не чувствовала себя прежней.

Не жалела, но все равно вспоминала: чаще всего именно звук, песнь Земли и голос истинного архетипа.

Эрику.

Джека.

Перед тем, как Атрес улетел, Кейн спросила у него:

– Как думаете, она счастлива? Там, в схеме Земли.

Он ответил ей сразу, спокойно и взвешенно, как будто давно знал ответ, свыкся с ним и считал очевидным:

– Она на своем месте. Думаю, это намного важнее.

– А вы? – спросила Кейн. Почему-то ей было важно услышать ответ.

– А я на своем.

Он ей нравился – нравилась его сдержанность, его спокойствие и уверенность. Нравилось, что с ним было легко.

Они знали друг друга совсем недолго, и все же Атрес не был Кейн чужим.

– Что вы будете делать дальше, Алан?

Он равнодушно пожал плечами:

– Починю «Сильверну», продолжу летать. Может быть, женюсь, – потом он неожиданно замолчал и добавил, – если у меня будет дочь, я назову ее Эрикой.

Почему-то именно в тот момент Кейн почувствовала, что Атрес тоже оставил что-то у Узла Земли. Тоже вернулся другим.

– Вы сделаете какую-то женщину очень счастливой, – сказала она.

– Едва ли. Но я сделаю ее богатой.

Кейн не удержалась и рассмеялась, Атрес улыбнулся ей в ответ – едва заметно, одними уголками губ.

Она проводила его до трапа «Сильверны» – корабль отчаливал утром, было ясно, и вопреки всему пахло весной.

– Вы вернетесь в Университет? – спросил Атрес, застыв на краю причала, и настал черед Кейн пожимать плечами:

– Не знаю, наверное. Скорее всего. Может быть, займусь независимыми исследованиями или даже производством простейших медиаторов. Я же мастресса, мне не так сложно найти работу.

– Найдите Реннара. Возможно, ему есть, что вам предложить.

Атрес улетел, а Кейн еще долго стояла на причале, глядя «Сильверне» вслед. Серебристый силуэт небесного корабля таял вдали, медленно вращались винты, и где-то внизу под «Трелью» плыли облака Грандвейв.

Кейн дышала ветром, смотрела вдаль и думала, что, возможно, Атрес прав.

Ей хотелось поговорить с Реннаром, получить ответы на свои вопросы – теперь, когда она больше не видела в нем угрозы. И какая-то ее часть надеялась вопреки всему еще раз увидеть Джека, рискнуть заговорить с ним, просто так и ни о чем. Снова не понять какую-нибудь глупую и пошлую шутку.

Кейн хотела бы улететь в Цитадель сразу, но ей пришлось задержаться на «Трели» еще на неделю: сначала доктор Лейбер настоял на медицинском обследовании, потом на платформу прилетел инспектор Тольди.

Он спрашивал Кейн о Стерлинге, о схеме Земли и о том, что произошло под Грандвейв.

Кейн отвечала – лгала, разумеется, но у Тольди все равно не было ни одного способа проверить ее слова, и она знала, что при необходимости Атрес подтвердил бы ее версию.

О том, что на самом деле случилось со Стерлингом, теперь знали только Кейн и, возможно, Джек.

У Стерлинга остались родственники в Цитадели, которые, наверное, вопреки всему ждали его возвращения.

Кейн хотела написать им – хотя бы анонимно – рассказать правду, но сделать этого с «Трели» было невозможно.

Вынужденное ожидание и невозможность улететь изматывали.

Кейн старалась больше гулять, поднималась на верхние ярусы, туда, где располагались сады. Она подолгу стояла у ограждения, глядя на силуэты опорных дирижаблей внизу, и вспоминала детство.

Иногда она плакала, иногда улыбалась. И, несмотря ни на что, чувствовала, что теперь все будет хорошо.

* * *

С Мери она столкнулась накануне отлета, в розовом саду на одной из боковых тропинок.

Дочь Линнел казалась усталой, неестественно бледной, и Кейн было перед ней стыдно – отчаянно, болезненно стыдно за свои слова перед отлетом.

«Скажи маме, когда она очнется…»

Стыдно за свое «когда» вместо «если», как будто она дала Мери обещание.

Солгала.

Кейн хотелось спросить ее: как ты? Но это было бы глупо и совершенно бессмысленно.

Они были чужими друг другу. Соболезнования Кейн все равно ничего для Мери не значили.

Сколько бы Кейн ни вглядывалась, она даже не видела в ней ничего от Линнел. Ни единой общей черты.

Молчание, повисшее в стылом осеннем воздухе, было неловким, тяжелым. Кейн подбирала слова и все равно в результате не придумала ничего лучше, чем просто сказать:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Кейн одернула манжет платья, просто чтобы чем-то занять руки и не зная, что сказать дальше:

– Мне очень жаль, что так получилось, – слова вышли неловкими, скомканными, и от них что-то фантомно заныло в груди.

– Мне жаль, что вы так и не увиделись с мамой, – отозвалась Мери после непродолжительного молчания.

Кейн сглотнула горечь в горле и вытолкнула сквозь нее слова:

– Да. Мне тоже.

– Я очень благодарна вам, за то, что вы сказали в прошлый раз, – Мери помялась и все же продолжила, – вы, наверное, не помните, но вы сказали «когда мама очнется». А все остальные говорили «если». После ваших слов я подумала, что все обязательно будет хорошо.

– Я очень хотела, чтобы это было правдой. Очень, больше всего на свете. Но я ошиблась.

Кейн повернула голову к краю площадки, туда, где плыли в воздухе исполинские облака. Где-то там, далеко за ними, остались Эрика и новый Узел Земли.

Кейн не пыталась их разглядеть или почувствовать, ей просто было стыдно за свои слезы.

– Я чувствовала, что мама умирает, – призналась Мери. – Меня пытались успокоить, но почему-то я поверила только вам.

Кейн быстрым движением вытерла глаза и повторила:

– Я ошиблась.

– Мне стало легче, когда я вам поверила. Легче было надеяться, что мама очнется, чем ждать, когда она умрет.

Это было больно – слышать эти слова и наконец-то впервые увидеть Линнел в ее дочери. Как будто проступило наружу что-то неуловимое, невесомое. Всего лишь тень узнавания.

«Надежда имеет смысл, только если она оправдывается», – когда-то сказал Атрес, но он ошибался.

Иногда надежда имела значение даже сама по себе.

– Не плачьте, госпожа Анна, – сказала ей Мери. – Мама разозлилась бы на вас, если бы узнала. Она ненавидела, когда кто-то плакал.

Кейн в последний раз вытерла слезы и ответила:

– Ты очень похожа на мать.

На следующий день она улетела в Цитадель. И еще через неделю пришла к Реннару.

* * *

В будний день ближе к обеду в Церкви Солнца было абсолютно тихо. Серый пасмурный свет лился из окон, но его было недостаточно, и алтарь терялся в полумраке – зажженные вокруг него свечи горели тускло. Кейн шла по проходу, и звук ее шагов по каменным плитам отдавался вокруг.

Внутри не было ни одного человека, но она почему-то не сомневалась, что найдет Реннара здесь.

Окружение ему подходило. Кейн легко могла представить его в строгой рясе священника, совершающего свое очередное чудо у алтаря.

Несмотря на погоду, в Церкви было тепло, едва ощутимо вибрировали спиритом какие-то бытовые схемы совсем рядом.

Небольшая дверь сбоку от алтаря отворилась – узкая и совсем неприметная – и из нее вышел человек, которого Кейн совсем не ожидала встретить.

Дейн замер, когда увидел ее, словно не зная, как реагировать, и заметно смутился:

– Госпожа Анна, – он неловко кивнул. – Я очень рад, что с вами все в порядке.

Кейн улыбнулась в ответ:

– Я крепче, чем кажусь. Вы не знаете, Реннар здесь?

Он замялся и покраснел. Дейн был одним из немногих людей в жизни Кейн, кто действительно краснел от неловкости:

– Да, – ответил он и поспешно добавил. – Я не доверяю ему и стараюсь следить, чтобы он никому не причинил зла.

– Разумеется, – Кейн улыбнулась снова.

Дейн смутился еще сильнее:

– Извините, что не могу поговорить с вами подольше. Мне пора идти, я нужен капитану Атресу на «Сильверне».

Кейн вежливо кивнула ему в ответ:

– Была очень рада встрече.

Реннар появился у алтаря, когда Дейн уже почти дошел до дверей церкви.

– Добрый день, дочь моя. Я ждал вас раньше.

– Вы знали, что я приду, – Кейн кивнула ему, подойдя ближе, и посмотрела на возвышающийся над ними символ солнца.

– Надеялся. Я все же верующий человек, вера дает нам надежду.

Кейн пожала плечами:

– Мне нужно поговорить с вами.

– А мне многое нужно вам показать.

Он развернулся, и полы его рясы хлестнули по ногам.

Им пришлось идти довольно долго – Кейн знала, что Церковь была большой, располагалась в здании бывшего аэровокзала – но, как оказалось, каменные коридоры простирались далеко за ее пределами.

– Куда мы? – спросила Кейн.

– В скрытый город.

– Я думала, что это миф.

– У каждого мифа свои корни, – они свернули в боковой коридор. Высокие каменные потолки образовывали арки над головой, но Кейн почти физически ощущала, что они с Реннаром уходят все глубже и глубже вниз.

– Насколько далеко мы спустимся?

– На причал «Алой девы».

Чем дальше они шли, тем шире становились коридоры. Иногда за боковыми проходами Кейн видела просторные каменные залы. Время от времени в коридорах попадались схематики. Они смотрели на Кейн внимательно и оценивающе – серое университетское платье выдавало в ней мастрессу – но не заговаривали. Кивали Реннару и проходили мимо.

– Вы так и не расщепили их, – сказала она.

– Для этого нужна мастресса, – Реннар улыбнулся каким-то своим мыслям и добавил. – Но вы, дочь моя, и сами это знаете. Вы спросили, только чтобы узнать, свободно ли это место.

Кейн не стала отрицать.

Наконец коридор вывел их к огромной пещере, за пределами которой на воздушном причале, пришвартованная, висела в воздухе «Алая дева».

В пещере располагалось несколько домов – таких же непрочных и неустойчивых домиков, какими были переполнены трущобы, а между ними на нескольких улицах жались друг к другу прилавки и крошечные магазинчики. Людей было совсем немного.

– Я думала, подземный город окажется больше.

– Мало кто живет здесь, как правило, только схематики и те, кому больше некуда идти, – отозвался Реннар. – В основном люди собираются здесь ночью. Купить вещи, которые нельзя достать иначе.

Кейн приблизила к себе точку смещения и почувствовала практически сразу – присутствие мощных схем, и за их приделами…

– Мы под Грандвейв? – неверяще спросила она.

– Верно, – Реннар указал на крохотный просвет между сводом пещеры и силуэтом небесного корабля. – Поэтому здесь не действуют законы Цитадели.

– Не могу поверить, что власти это допустили.

– Дочь моя, я был одним из тех, кто основал город после Первой Катастрофы. Вы думаете, у меня нет способа влиять на власть?

– У меня до сих пор не укладывается в голове, сколько вам лет.

Реннар рассмеялся:

– Поверьте, у меня тоже. Но вы поэтому и пришли сюда, – он провел Кейн к широкой каменной лестнице вниз, начал спускаться.

– Я пришла, потому что могу помочь.

Не Реннару, разумеется, она хотела помочь схематикам, у которых теперь появился шанс.

– Джек тоже живет здесь? – как бы между прочим спросила Кейн, придерживая юбку и глядя под ноги. Ей было неловко за свой вопрос, и она понимала, что выдает себя, но не могла сдержаться. Она думала о Джеке и действительно хотела его увидеть.

Как будто Джек отпечатался внутри нее – слишком глубоко и слишком навсегда.

– Он вернулся в свой прежний дом, – ответил Реннар. – Седьмая солнечная улица, четвертый дом – это небольшая синяя пристройка на верхнем этаже.

Кейн постаралась выглядеть невозмутимой:

– Я не спрашивала у вас об этом.

– Разумеется, дочь моя. Знаете, за годы, что Джек работал на меня, я успел к нему привязаться. Он хороший человек, которому доводилось делать и испытывать плохие вещи.

– Зачем вы мне это говорите?

– Просто так. Я думаю, он был бы рад вас видеть.

Кейн помолчала, разглядывая улицы:

– Как он после расщепления?

– Учится управлять искусственной рукой и пытается вернуться к нормальной жизни, – Реннар пожал плечами. – Медиатор, который в него врастал, уничтожен. Я больше ничего не должен Джеку, а он ничего не должен мне.

– И все же вы сказали мне его адрес.

– Как я и говорил, Джек будет рад вас видеть. И что намного важнее, дочь моя, вы будете рады видеть его.

Кейн не стала с этим спорить.

Они прошли по центральной улочке до причала, мимо пустых пока прилавков, и она только теперь, присмотревшись поближе, поняла, как же все-таки «Алая дева» отличалась от других небесных кораблей.

Кейн казалось, что в воздухе витает запах Древних Городов – серый и немного пыльный запах прежних, изначальных архетипов.

Где-то над головой, за пределами пещеры, колыхался Грандвейв.

– Вы получили то, что хотели? – вдруг спросил Реннар. – То, ради чего вы отправились к Узлу.

– Нет, – честно ответила ему Кейн. – Но я получила нечто столь же ценное. А вы?

– Нет. Мне еще многое предстоит исправить, – отозвался он. – Как только я найду мастрессу, «Алая дева» отправится к новому Узлу Земли. Этой мастрессой можете стать вы. Хотите?

– Хочу, – призналась Кейн. – Я хочу помочь схематикам. Дать надежду тем, у кого раньше ее не было. Там, под Грандвейв, я научилась, что надежда – это очень много.

– Значит, мы отправляемся в воскресенье. В семь утра я буду ждать вас здесь, на причале.

* * *

Кейн не пошла к Джеку – ни на следующий день, ни через неделю. Ей хотелось, и было страшно увидеть его снова. Она откладывала, затягивала и оправдывала себя тем, что еще многое нужно было сделать: разобраться с накопившимися делами в Университете, привести квартиру в порядок и заменить сломанные вещи, слетать с Реннаром к новому Узлу Земли.

Кейн расщепляла схематиков одного за другим – пока только по паре человек за раз, и с каждым расщеплением чувствовала, что в ее жизни все правильно. Все на своих местах.

Разве что ей действительно очень хотелось снова увидеть Джека.

Иногда она представляла, как рассказывает ему, что произошло с ней за день. Или просто молча сидит рядом.

Это были глупые мысли, и противно скреблись сомнения внутри: стал бы Джек ее слушать, если бы она рассказала, была бы она ему интересна? Захотел бы он вообще вспоминать то, что случилось с ним под Грандвейв, или предпочел оставить позади и забыть?

Дни шли и сменялись неделями. Ночи становились холоднее, в Цитадель пришла поздняя осень, и по утрам на лужах образовывалась тонкая ледяная корка.

Кейн обещала себе – завтра, завтра я к нему схожу. Один раз она даже перетряхнула свой гардероб, чтобы выбрать платье. Потом мысленно обозвала себя дурой и так ничего и не решила.

С момента ее возвращения в Цитадель прошел месяц, потом полтора.

Это было глупо – столько думать о человеке, которого она знала всего несколько дней. Но время не имело значения, значение имело то, что успело за это время измениться. Дело было в связи – невидимой нитке, которую Кейн чувствовала, которая тянула ее, и которую было страшно потерять.

Вы думаете обо мне?

Вспоминаете хоть иногда?

Или это все осталось внизу, под Грандвейв?

Кейн преподавала в Университете, встречалась с Реннаром и часами бродила по Цитадели.

А потом пришло письмо с «Трели» – Ричард предлагал Кейн забрать некоторые вещи Линнел. Старые вещи, оставшиеся еще от того беззаботного, далекого детства, наполненного свободой и высотой.

Почему-то письмо принесли в Университет, и курьер постучал в аудиторию во время лекции.

Кейн вскрыла конверт сразу, хотя, разумеется, не имела права прерывать занятие.

Она быстро пробежала строчки глазами, боясь, что случилось что-то еще.

Совсем короткое письмо – ничего не случилось, но почему-то Кейн сразу же перечитала его еще раз.

– Мастресса Анна? – нерешительно позвала ее Эмили Гранд, одна из ее учениц.

Кейн вскинулась, в груди что-то сжалось.

Бумага смялась в пальцах.

– Я… Мне нужно уйти. Это… это очень важно.

Она едва сообразила схватить свое пальто с вешалки, шарф и сумка так и остались висеть на спинке стула.

Почему-то Кейн показалось очень важным – не возвращаться за ними. Идти только вперед, как будто была в этом какая-то древняя, непонятная магия – идти сразу, не позволяя себе остановиться и подумать, не оборачиваясь.

Кейн шла так быстро, как могла, и в голове было пусто.

Одной-единственной мыслью звенело, что нужно торопиться. Именно сегодня, сейчас.

Она не чувствовала холода, совсем потеряла счет времени в калейдоскопе улиц.

В каменных массивах богатых домов, в крохотных коробках домов бедных, которых становилось все больше и больше.

Кейн почему-то всегда нравились трущобы – их пестрое, отчаянно живое лоскутное одеяло. Их непобедимое желание быть, дышать, продолжаться.

Кейн шла к ним, все убыстряя и убыстряя шаг.

Вот же она: Солнечная улица – серая и дымная, и настоящая.

И четвертый дом – крохотная коробка наверху, затерянная между 4-а и 4-в, но Кейн все равно увидела ее сразу.

Увидела и перешла на бег.

Должно быть, она глупо выглядела со стороны – взрослая мастресса, которая, путаясь в юбке, бежала вперед.

Может быть, Джека даже не было дома.

Каблуки стучали по каменным плитам мостовой и по железным лестницам, ведущим вверх, и воздуха – такого дымного, холодного воздуха трущоб было отчаянно мало.

Дверь в дом Джека была небесно-синей, затертой заплаткой неба на стене.

Кейн подняла руку, чтобы постучать, и замерла.

Сердце колотилось, как сумасшедшее – казалось, так громко, что, наверное, его можно было принять за стук в дверь.

А потом раздались шаги с той стороны двери, Кейн узнала их – по одному звуку узнала Джека.

Дверь открылась, и это действительно был он. Полумрак коридора обрисовывал его фигуру, и Кейн сразу увидела Джека целиком – каждую крохотную мелочь: и массивную фигуру, и тень щетины на подбородке, и крохотную дырку на старом свитере возле локтя. Льдистые глаза, и механическую руку, и старые домашние штаны, всклокоченные волосы и тени под глазами.

Джек молчал.

Смотрел на Кейн, не двигался с места, и казался вырезанным из камня.

А ей только теперь пришло в голову, что он мог быть не один.

Что она сама – растрепанная, раскрасневшаяся от бега – выглядела глупо.

И что, действительно, какая же на самом деле бессмысленная ситуация. Кейн столько раз ее представляла, но все равно получалось нескладно.

– Извините, – сказала она. – Вы не приглашали, а я все равно пришла к вам на чай.

Джек смотрел на нее, словно не мог насмотреться.

Или же она все это придумала.

– Извините. Нужно было предупредить, – она сделала шаг назад, и Джек шагнул следом. Серое, холодное солнце Цитадели осветило его лицо. – А у вас все равно только кофе.

Джек перехватил ее руку, механические пальцы сомкнулись до боли – словно Джек боялся, что Кейн исчезнет.

Или же он просто не научился еще рассчитывать силу.

– Чай есть, – сказал он. Хрипло, как будто слишком долго молчал до этого. И добавил. – Есть, я купил. Подумал: вдруг ты зайдешь.

Красная Мария

Из окна в комнате трущобы, припорошенные свежим снегом, казались игрушечными. Белые шапки смягчали их, делали какими-то праздничными. Кейн сидела за столом, куталась в кофту Джека и грела руки о чашку с чаем. Отопительный медиатор – старый и дешевый – опять барахлил, и в комнате было холодно. Стоило бы встать и поправить схему, но Кейн ленилась. И ей немного нравилось сидеть, смотреть за окно и слегка мерзнуть.

На столе перед ней в две стопки лежали контрольные работы по теории спирита, но проверить их нужно было к четвергу, и она тянула до последнего.

Зимой Цитадель засыпала, и хотелось впасть в спячку вместе с ней.

Джек ушел на рынок запчастей за деталями для поломавшейся печки, и, как уже успела убедиться Кейн, на рынке запчастей он мог пропадать часами и вернуться, накупив совсем не того, за чем шел изначально.

Она многое успела о Джеке узнать – мелких, совершенно бытовых вещей, которые почему-то казались странно важными: что он терпеть не мог мыть посуду, что раскидывал детали по всему дому, повинуясь своей, какой-то недоступной для Кейн логике, что ему нравилось разбирать и собирать механизмы.

Что любую помощь он принимал за благотворительность.

Многие вещи, которые он делал, можно было бы использовать как медиаторы, соединить их с простейшими схемами – такие разработки стоили недешево и вполне могли приносить неплохие деньги. Кейн предлагала свою помощь несколько раз, но Джек всегда отказывался.

«Ты не для того мне нужна, птичка. На жизнь я себе как-нибудь и сам заработаю».

Фактически Кейн вот уже больше шести месяцев жила у него, даже не помнила, когда последний раз возвращалась в свою квартиру. Все началось с мелочей: Джек прятал ее вещи – шарф, зонтик, одну из перчаток – в надежде, что Кейн за ними вернется, и она возвращалась, радуясь, что был предлог зайти. Они с Джеком разговаривали: поначалу неловко, непривычно, спотыкаясь об нормальность таких разговоров. Было странно сидеть рядом и понимать, что опасность, необходимость спешить и выживать остались под Грандвейв.

«Как прошел ваш день?»

«Я суп сварил. Будешь?»

«Знаете, иногда проверка контрольных работ меня убивает».

«Суки на рынке запчастей опять подняли цену на пружинные трансформаторы».

А потом как-то естественно и незаметно они перешли на «ты».

«Я никогда не была там. Сходишь со мной?»

«Эти идиотские толпы меня убивают».

Они на многие вещи смотрели по-разному. Они на главные вещи смотрели схоже.

И именно вот эта нормальность, обыденность и делала Кейн по-настоящему счастливой. Именно эта нормальность и привела ее, в конце концов, в квартиру Джека жить. Спать на старой продавленной кровати, слишком тесной для двоих, и все равно почему-то очень удобной, вставать на полчаса раньше, чтобы успеть в Университет, растирать Джеку мышцы руки, которые сводило к вечеру, помогать снять и надеть протез. Он стеснялся, злился, спорил, но в конечном итоге все равно уступал.

Ему нравилось казаться грубее, чем он был на самом деле.

Кейн нравилось быть для него женственной, и нравилось просто быть рядом.

Нравилось даже молчать вместе.

Ее одежда висела в его шкафу, обогревающую схему в его комнате Кейн регулярно обновляла, пока Джек не видел, хотя медиатор давно износился, и нужно было просто купить новый.

Ей нравились даже скрипучие деревянные полы, очень старательно, с истинно мужской основательностью покрашенные в ужасный рыжий цвет.

Ей нравился старый стол. Поцарапанная столешница, вечно захламленная всякой всячиной, поверх которой Кейн раскладывала свои университетские лекции или проверочные работы.

Раньше ей всегда казалось, что уживаться с другим человеком, подстраиваться под чужие привычки было бы невыносимо, но с Джеком оказалось удивительно легко. Ему было плевать, сколько полок в шкафу она заняла, а ей оказалось не сложно не трогать его инструменты и не перекладывать детали.

Гувернантка Кейн, да и большинство тех, с кем она выросла, пришли бы в ужас, если бы увидели ее с Джеком.

Но ей было все равно.

Разумеется, в Университете ходили слухи – это было неизбежно. Даже для свободной мастрессы жить с мужчиной в одном доме считалось предосудительным, тем более жить в трущобах. Это могло стоить ей работы, но Кейн не волновалась о деньгах.

Она могла бы найти источник дохода на стороне – разрабатывать новые схемы, чинить старые медиаторы.

Ее работа с Реннаром занимала все больше времени – не только расщепление схематиков, иногда им приходилось нейтрализовывать аномалии в Грандвейв. Близость нового Узла Земли неизбежно делала Сонм беспокойным. По большей части Реннар справлялся сам, брал Кейн с собой для подстраховки.

Иногда они отправлялись на «Алой деве» за осколками старых схем, медиаторов прежней эпохи.

При желании Кейн могла бы брать деньги у Реннара – он не отказал бы. Ей с Джеком на жизнь было нужно не так уж много, и Церковь не обеднела бы от такой суммы.

Но требовать денег казалось неправильным.

Кейн согласилась помочь схематикам, потому что ей хотелось что-то дать тем людям. Эта возможность – увидеть, что надежда иногда все-таки оправдывается – сама по себе очень много для нее значила. Была ее личной оплатой труда.

Джек понимал и не настаивал. Он вообще жил в заблуждении, что «настоящий мужчина» должен зарабатывать больше своей женщины и содержать все ее капризы. И Кейн никак не могла объяснить ему, что для нее это вообще не имело значения. Ей не нужно было, чтобы он хватался за любую работу, брал заказы на починку десятками и неделями над ними выматывался, или еще хуже: брался за работу грузчика, которую терпеть не мог. И ради чего? Чтобы в результате приносить в дом не меньше, чем Кейн?

Ее работа не отнимала столько сил и времени, сколько его. Просто оплачивалась лучше.

Но все попытки объяснить это Джеку разбивались о простое и безусловное: «Я это не для тебя делаю. Просто иначе перестану чувствовать себя мужиком. А две бабы в доме – это кошмар».

Ему нравилось покупать Кейн вещи: платья, которые потом неизбежно отправлялись в ее старую квартиру, потому что были откровенно ужасны и совершенно не нужны. Трех одеяний мастрессы – двух повседневных и одного парадного – Кейн хватало на работе, а дома она любила носить одежду Джека: старые растянутые кофты с дырками, которые он очень любил с нее снимать. И на самом деле больше всего ему нравилось видеть ее именно такой – домашней, расслабленной и своей. В идеале – вообще без одежды.

Жизнь текла спокойно и счастливо, со своими маленькими неурядицами и спорами, и она нравилась Кейн именно этим.

Каждые выходные – иногда чаще – Кейн с Реннаром отправлялась к Узлу Земли, в сиянии которого, если присмотреться, угадывался крылатый силуэт Эрики, и мир превращался в архетипы и силы. Изнанка проступала наружу, звала сладким голосом сирены: «Останься, останься с нами». Она была прекрасная и пронзительно настоящая, и Кейн всякий раз находила в себе силы вернуться, потому что то, что ждало ее в крохотной квартирке Джека, было таким же настоящим и таким же искренним.

Как будто их собственный, неназываемый, совершенно бытовой архетип.

Кейн смотрела в окно, грела руки о чашку с чаем, ждала Джека и была в тот момент мастрессой именно этого бытового архетипа.

Ей хотелось улыбаться.

Звонок в дверь застал ее врасплох. Джек никогда не звонил: у него были ключи, или же, если руки были заняты, он стучал в дверь ногой.

Изредка приходили его знакомые – могли принести деньги, которые одалживали раньше, или поломанный медиатор с просьбой починить.

Кейн пошла открывать. Холодные половицы тихо поскрипывали от ее шагов.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Человек, который ждал ее по ту сторону двери, не имел к Джеку никакого отношения.

Эдвард – дворецкий семьи Кейнов – стоял, небрежно опершись на трость с серебристым набалдашником, и казался совершенно неуместным в трущобах.

– Добрый день, – она поклонилась ему на университетский манер.

Казалось странным, что он не пришел в Университет, если хотел поговорить с ней.

Эдвард смотрел, не мигая, спокойным равнодушным взглядом. Раньше, когда она была ребенком, Кейн боялась этого взгляда. Теперь он вызывал только затаенное глухое раздражение – Эдвард не имел никакого права так на нее смотреть. И она ничего не была ему должна.

– Зачем вы здесь? – Кейн посторонилась, пропуская его внутрь, и он помедлил на пороге, прежде чем пройти.

– Очень странно видеть вас в таком месте, госпожа Анна.

Она закрыла за ним дверь:

– Когда я уходила, отец говорил, что я закончу в трущобах. Как видите, он был прав.

Кейн не было за это стыдно. Ей нравилась ее жизнь с Джеком. И мнение Эдварда или отца волновало Кейн даже меньше, чем мнение ее студенток.

– Я не имел ввиду в трущобах. Я имел ввиду, что здесь довольно грязно.

Кейн провела его на кухню – крохотную, заставленную всяким хламом, который Джек вот уже несколько месяцев клятвенно обещал починить.

– Вы зашли в мой дом, не разуваясь, Эдвард. Это полностью разрушило ваш образ чистоплотного человека.

– Вы изменились, – заметил он.

– Разумеется. Вы помните меня ребенком. Сейчас я взрослая женщина и в любой момент могу выгнать вас отсюда, не сожалея и не гадая, что вам было нужно. Я ничего не должна вам, Эдвард. Вы пришли ко мне, не наоборот.

– Я пришел не спорить с вами, – он отодвинул стул, сел, аккуратно прислонив трость к краю стола. Серебряный череп-набалдашник блестел в тусклом свете из окна.

– Вас прислал отец?

– Он очень беспокоится за вас, госпожа Анна.

– Я не вспоминала о нем много лет, – спокойно признала она. – И знаю, что это взаимно.

Эдвард улыбнулся одними уголками губ, взгляд оставался холодным и равнодушным:

– Я видел, как вы росли. Я уверен, что вы скучали по семье.

Кейн взяла свою кружку, сделала большой глоток – когда-то она часто так делала, чтобы позлить окружающих. Тогда это казалось ей бунтом и вопиющим нарушением этикета и позволяло чувствовать хоть какую-то свободу. Теперь она могла просто пить свой чай как захочет.

– Я очень скучала по семье первые года два обучения. С тех пор прошло восемь лет.

Эдвард не пошевелился, в нем всегда была эта странная, змеиная неподвижность. Неестественная и жуткая:

– Я неверно выразился, госпожа Анна. Мастер не просто беспокоится. Мастер обеспокоен.

Она давно не была ребенком и понимала разницу.

Если ее отец был обеспокоен, это не имело никакого отношения к жизни Кейн. Это могло касаться только всей семьи:

– Из-за чего?

– Вы больше не часть семьи, это правда. Вы вычеркнуты из семейного древа, вы не имеете прав на наследство.

Когда-то это было больно – понимать, что от нее отказались, но даже тогда Кейн не жалела:

– Я не стала бы претендовать на наследство, даже если бы могла. Меня устраивает мой образ жизни, и у меня достаточно денег. Если вы выяснили, где меня искать, вы должны знать и это.

– Речь не о вас. Речь о ваших детях.

Кейн снова сделала глоток чая и поперхнулась. Горячая жидкость обожгла язык.

Эдвард следил за каждым ее мельчайшим движением, не мигая. Кейн понятия не имела, что ему ответить. За все время с Джеком она ни разу не заговаривала с ним о детях, даже не задумывалась о них.

– Эдвард, я даже не замужем, – она аккуратно отставила чашку. Керамическое дно глухо стукнуло о блюдце.

– Вы живете с мужчиной. Можете позволить себе значительно больше, чем это, – он обвел ладонью обстановку вокруг. – Но остаетесь здесь. Это говорит о глубокой привязанности.

– Это еще не говорит, что у меня будут дети.

Но если бы они были, они были бы полноправными Кейнами. Отец мог лишить наследства ее – за непослушание и за решение стать мастрессой – но не ее детей.

– Вы же понимаете, госпожа Анна, я не могу говорить за мастера Кейна, – он поднялся, снова оперся на трость. Огладил пальцами металлический оскал черепа. – Я просто принес сообщение от вашего отца. Он ждет вас с вашим… избранником к ужину. В воскресенье, в центральном особняке. Прошу вас, не опаздывайте, ужин начинается в шесть.

Кейн злила его спокойная уверенность и злило, как он вел себя в чужом доме:

– Вы не можете заставить нас придти.

– Разумеется, нет. Но в ваших же интересах обговорить этот вопрос с мастером Кейном как можно скорее. Всего одна встреча, никто не просит вас о большем.

Кейн встала, спокойно оправила свитер Джека:

– Я провожу вас до двери.

Эдвард коротко поклонился:

– Благодарю. Я был рад видеть вас снова.

Кейн не стала врать, что это взаимно.

* * *

Джек вернулся через полтора часа после ухода Эдварда – засыпанный снегом, с огромной сумкой запчастей, и довольный. Кейн открыла ему дверь, пропустила внутрь, и Джек задержался на пороге – притянул ее к себе и коротко ткнулся холодным носом в волосы. Привычно и совсем обыденно, и она сразу почувствовала себя спокойнее.

– Я по дороге Эйва встретил, он мне деньги отдал. Можно купить новую плитку, эта иногда совсем не греет.

Джек пах снегом, улыбался, и Кейн на секунду прикрыла глаза, просто наслаждаясь его присутствием. Тем, что имела полное право просто быть рядом, ничего не объясняя и не спрашивая разрешения.

– Я помогу, – она отстранила его руки, когда он потянулся к застежкам, помогла ему раздеться.

– Птичка, я и сам бы справился, – он не мешал ей, и спорил уже скорее по привычке.

– Мне просто нравится это делать, – сказала ему Кейн. Осторожно помогла высвободить механическую руку из рукава. Джек пользовался протезом все лучше, почти так же хорошо, как настоящей рукой, но под конец дня его все еще мучили боли.

– У меня новости, кстати, – сказал он разуваясь. Почему-то снимать обувь он всегда настаивал сам, и с этим Кейн не спорила. – Для разнообразия даже хорошие.

Он взвалил на плечо сумку – что-то звякнуло внутри – и пошел в комнату. Кейн последовала за ним.

– Говорят, у Эйдена намечается крупная работа. Он ищет мастеров по корабельным системам. Звал меня в команду.

Это действительно была хорошая новость. Работа у Эйдена была постоянной, хорошо оплачивалась, и в принципе нравилась Джеку. Хотя из всего этого Кейн волновало только последнее.

– Он не найдет специалиста лучше, – ответила она, и Джек усмехнулся:

– Это что сейчас был комплимент?

– Это был объективный факт.

Он сел, притянул ее к себе, и какое-то время они просто провели так. Впитывая присутствие друг друга. Было жаль разрушать это спокойствие и это молчание. Тихое падение снега за окном, полумрак в комнате.

Кейн подбирала слова, чтобы рассказать о том, что приходил Эдвард, но все они казались неловкими и неправильными.

В конце концов, он нарушил молчание первым:

– Знаешь, я просто слышу, как ты думаешь. Значит, новости не только у меня, и не только хорошие.

Он действительно хорошо узнал ее за эти месяцы, что они прожили вместе. И это многое делало проще.

– Сегодня днем приходил дворецкий моей семьи.

Джек потянул ее на себя, удобно усадил на колени. Он часто обращался с Кейн как с ребенком, но почему-то ее это не раздражало. Ей с ним было комфортно.

– Чего хотел?

– Передать приглашение от отца.

– А что, письма уже никто не пишет? – Джек фыркнул. – Можешь не отвечать.

– Отец беспокоится… из-за того, что я живу здесь.

– Не удивительно. Все-таки трущобы.

Они оба знали, что дело было не в трущобах, и Кейн сказала:

– Не поэтому.

– Действительно. Ты слишком хороша для безродного калеки, – Джек скривился, и его усмешка стала горькой. Кейн хотела возразить, объяснить ему, что никогда так не считала, но он опередил ее. – Я знаю, что ты так не думаешь. Я не совсем идиот. Но именно так думают твои родители.

– Они не думают обо мне – вообще. Я не существую для семьи, меня вычеркнули из семейных списков. Им не важно, что я живу в трущобах, и не важно с кем. Отца волнуют только наши с тобой дети.

Джек вздрогнул так сильно, что она едва не свалилась с его колен.

– Я не беременна, – поспешно сказала Кейн, чувствуя себя глупо, что не сообразила прояснить это сразу. – Речь идет о потенциальных детях. Они могут претендовать на наследство семьи.

Джек нахмурился:

– Но ты нет.

– Я – нет, – она коснулась его волос, провела ладонью. – Мы не обязаны соглашаться. Я не жду от этой встречи ничего хорошего. Просто хочу сразу внести ясность, чтобы избежать лишних проблем.

Он смотрел на нее хмуро и немного настороженно, но, в конце концов, кивнул:

– Значит, сходим. В конце концов, зря я что ли покупал тебе все эти праздничные платья?

Кейн фыркнула, представив, как отреагировал бы отец на какое-нибудь из этих платьев, и ответила:

– Я предпочту парадную униформу. В конце концов, это мой единственный шанс показать семье, чего я добилась.

* * *

Особняк отца располагался в Верхнем Квартале – к западу от Университета, на отдельном ярусе над основным городом. Туда не вели лестницы, не было подъемных платформ. В Верхний Квартал можно было только прилететь. Четыре раза в день ходил воздушный паром для прислуги, но на него не пускали посторонних.

Джек предлагал нанять небесное каноэ, чтобы подняться, но Кейн отказалась. Она могла создать летающую сферу сама и не видела смысла тратить деньги. Отца бы это все равно не впечатлило.

Джек нервничал, хотя пытался это скрыть, поминутно одергивал манжеты и даже спросил:

– Как я выгляжу?

Было очень заметно, что он не привык носить такую одежду, что неловко чувствовал себя в костюме. По правде говоря, растянутые свитера и брюки с кучей карманов шли ему больше.

– Как человек, который хочет понравиться моему отцу, – честно ответила ему Кейн.

– Так заметно?

– Если знать, куда смотреть, – она поправила ему шейный платок, хотя тот все равно сидел немного кривовато, и добавила. – Отец судит других людей по тому, насколько они могут быть ему полезны. Мы не способны ему понравиться, и к этому нужно быть готовыми.

– Ну и наплевать тогда на него, – сказал Джек, но через пятнадцать минут снова принялся одергивать манжеты.

Возле Университета она отыскала глазами Точку Смещения – красное яблоко удобно легло в руку, и сквозь камни мостовой и стены окружающих зданий проступил Мираж, всколыхнулся волной. Кейн привычно нырнула сквозь него на изнанку, где спал нулевой архетип.

Теперь формировать летающую сферу было почти привычно, знакомо – линии спирита засветились в воздухе, и Джек шагнул ближе, положил руку на плечо.

Кейн выдохнула, и сфера начала поднимать их в воздух.

Мимо проплывали камни Цитадели, воздушные экипажи и каноэ. Где-то вдалеке, от вокзала отчаливал пассажирский дирижабль.

Джек смотрел вдаль и молчал.

– Все будет хорошо, – зачем-то сказала ему Кейн.

– Это полагается говорить мне.

– Я успела первой, – она протянула руку, коротко коснулась его пальцев – походя, привычным, совершенно обыденным жестом.

Он выдохнул, сжал ее руку в ответ и отпустил:

– Прорвемся.

На воздушном причале особняка их встретил Эдвард. Его высокая темная фигура в вечерних сумерках напоминала силуэт мрачноватой птицы.

– Вы раньше на пятнадцать минут, госпожа Анна, – он приветствовал ее коротким поклоном, и она ответила кивком:

– Нас пригласили, а значит, нам все равно рады.

– Безусловно. Прошу, следуйте за мной, – он смерил Джека оценивающим взглядом, кивнул, словно бы своим мыслям, и направился к входу в дом. – Мастер Дамин уже приехал. Он будет рад вас видеть.

– Это мой сводный кузен, – пояснила Кейн Джеку. – Я думала, он улетел из Цитадели.

Дамин был не только ее кузеном, родители надеялись, что Кейн станет его женой – их не связывали кровные узы. Но потом она поступила в Университет, и о свадьбе благополучно забыли. Впрочем, после стольких лет едва ли это имело значение.

– Приглашение вашего отца убедило его вернуться.

– Значит, я не единственная, кого пытаются призвать к порядку.

Эдвард провел их внутрь, и на несколько секунд Кейн задержалась на пороге, впитывая новые детали. Было странно вернуться в этот дом после десяти лет отсутствия. Оказывается, она многое забыла, и теперь вспоминала заново – крохотную трещину в полу у парадной лестницы, полированные мраморные плиты, высокие стрельчатые окна, за которыми с темного неба сыпался снег. Вазы с живыми цветами – мама всегда любила лилии. Выращивала их в зимнем саду под самой крышей.

Занавески на окнах были новые – темно-серые, из какой-то тяжелой, матово переливавшейся ткани. Мебель в гостиной тоже была другая, казалась строже и как-то холоднее.

Джек оглядывался по сторонам, и Кейн не нравилось выражение его лица – закрытое, угрюмое, будто бы он сравнивал все, что видел, с собственной крохотной квартирой, примерял, и делал выводы. Насколько могла судить Кейн, совершенно неправильные. Она встала к нему вплотную, ненавязчиво взяла под руку – просто потому, что могла, и потому что считала нужным показать: мы вместе.

– Вам нравится? – спросил ее Эдвард. – Многое изменилось с вашего последнего визита.

– Я предпочитаю маленькие дома. Мне в них уютнее.

– Раньше вы любили этот особняк. Я еще помню, как вы бегали по коридорам и прятались за вазами с цветами.

– Я выросла, и больше не вижу смысла играть в прятки, – Кейн вежливо улыбнулась, зная, что он поймет ее правильно. Ее изматывал этот разговор, и она жалела, что пришла.

– Теперь ты предпочитаешь играть словами, моя дорогая?

Мама всегда ходила бесшумно – плавно и грациозно, словно скользила по мраморным плитам. Когда-то она учила этому Кейн – вести себя правильно, быть красивой.

Кейн была плохой ученицей и совсем не старалась.

Даже не сожалела, когда у нее не получалось.

Нужно было ответить что-то, но Кейн не находила слов.

Джек неловко поклонился, выводя ее из ступора.

– Госпожа Кейн.

– Прошу, зовите меня Луиза. Друг Анны – практически член семьи для нас всех.

– Угу.

Мама почти не изменилась – держала спину очень прямо, смотрела со снисходительным добродушием и улыбалась. Она только выглядела чуть старше.

Ее кожа матово светилась – едва заметно, очень мягко, и Кейн скорее угадала, чем услышала несколько нот Миража. На коже, на платье и на волосах. Мама использовала медиатор – совсем простой, очень слабый. Наверное, один из легких косметических медиаторов, которые вошли в моду в последние пару лет.

Кейн всегда казалось, что использовать спирит так мелочно, так безоглядно – настоящее безумие.

Увидеть его у мамы… Кейн не знала, как реагировать. Красное яблоко лежало между ними на полу, и спирит пел в воздухе – ноты косметического медиатора были совсем тихими.

Но громкость не имела значения. Чтобы прорасти, спириту нужен был только один-единственный импульс, одна крохотная мысль.

– Ты не должна им пользоваться, – после десяти лет это были первые слова, которые Кейн сказала матери.

– Прости, милая?

– Ты не должна пользоваться косметическим медиатором.

– О, ты заметила. Мне говорили, что он скрыт ото всех, но, видимо, это «все» не включает в себя мастресс.

Кейн почувствовала, как напрягся Джек, увидела, как он нахмурился. Она сжала его руку, пытаясь предупредить без слов, и он промолчал. Было заметно, чего ему это стоило, и повисшая в воздухе пауза получилась неловкой, напряженной.

В тишине слишком громко тикали настенные часы.

Чтобы сказать хоть что-то, Кейн спросила:

– Отец не присоединится к нам?

– Он с Дамином. Мужские разговоры, ты же знаешь, милая, я стараюсь в них не вникать.

Она всегда говорила именно так, и всегда знала обо всем, что происходило в доме.

– Мы подождем их в малой столовой. Прошу за мной, господин…

Она вопросительно вздернула бровь.

– Джек, – угрюмо отозвался он. – Просто Джек.

Было заметно, что ему неловко, и что он не знает, как разговаривать с матерью Кейн.

– Какое очаровательно простое имя.

В малой столовой сделали ремонт: перекрасили стены в бирюзовый, сменили шторы и мебель. Только полы остались прежними – полированные плиты отражали теплое сияние спирит-светильников и казались очень скользкими. Даже вазы были новыми – высокими и узкими, украшенными текучим плавным орнаментом.

– Красиво у вас тут, – неловко сказал Джек, оглядываясь по сторонам.

Обычно он бравировал, вел себя нарочито грубо, когда смущался. Было странно видеть его таким.

– Благодарю, Джек. Присаживайтесь.

На правах хозяйки дома мама села первая – единым плавным движением опустилась в кресло возле стола.

Совсем не так грациозно Кейн устроилась напротив, рядом с Джеком.

Застеленный скатертью стол казался оборонительной стеной. Он был уже накрыт, но Кейн не притрагивалась к еде. Они все ждали отца и Дамина.

– Скажите, Джек, вы давно знаете Анну? – вопрос прозвучал, как обычная дань вежливости, но Джек напрягся:

– Чуть больше года.

– Как вы познакомились?

Он замялся.

– На работе, – вместо него ответила Кейн. – Меня пригласили на разведывательное судно. Джек служил на другом корабле. Мы познакомились во время встречи капитанов.

Это даже не было враньем. Она просто не стала говорить, при каких обстоятельствах случилась эта встреча.

– Занимательная история, наверное. Не сочтите за бестактность, все-таки Анна моя дочь. Мне хотелось бы знать.

– Вы вроде бы десять лет не виделись, если я правильно понял, – Джек умел иногда так смотреть – угрюмо, тяжело. Так, что хотелось отвести взгляд. – Могли бы и раньше поинтересоваться, как она живет, если это так важно.

Мама рассмеялась – приятным грудным смехом, почему-то десять лет назад он звучал для Кейн совсем иначе:

– Анна очень ревностно охраняет свою новую жизнь. Она не хотела, чтобы семья вмешивалась.

Кейн помнила последний разговор с отцом, призрачную, глупую надежду, что еще может остаться для него дочерью. Выбор, который все же пришлось делать.

Это было больно, но она его сделала, и никогда не позволяла себе оглядываться назад.

Наверное, поэтому она так редко встречалась с Линнел после поступления – тяжело было снова возвращаться в прежнюю жизнь, даже если Кейн возвращалась гостьей.

Тихий звон колокольчика заставил ее повернуть голову к двери.

Отец задержался в дверях, потом кивнул ей, Джеку и спокойно подошел к столу:

– Я вижу, все в сборе. Отлично.

Он изменился, постарел – волосы стали почти совсем седые, лицо заострилось, но манера говорить осталась прежней – спокойная и бескомпромиссная. И дорогой сюртук по-прежнему сидел на нем, как влитой.

Кейн смотрела и не могла разобраться в своих чувствах.

У нее было совсем немного хороших воспоминаний об отце. Намного ярче запоминались каникулы на «Трели», Линнел и ее розовый сад. И облака под ногами.

Родители редко проводили с Кейн время – у нее была няня, потом воспитательница. Но иногда отец приходил в ее комнату, и Кейн просила его почитать ей книгу. Он оставался совсем ненадолго – читал всего одну сказку, обычно выбирал самую короткую – про сверчка и голубя, и всегда куда-то торопился. Но она любила слушать эту короткую сказку, гордилась, что отец нашел на нее время.

Теперь казалось, что все это происходило с какими-то другими людьми.

Кейн чувствовала себя по-настоящему взрослой, сидя рядом с Джеком в этой столовой – в которой когда-то приходилось подкладывать на стул подушки, потому что иначе стол был слишком высоким. И ноги тогда не доставали до пола.

– Что насчет Дамина? Он не присоединится к нам? – спросила она.

Отец не стал с ними здороваться. Ничего удивительного, в общем-то.

– Он занят.

Джек усмехнулся, и только сцепленные в замок руки выдавали его нервозность:

– Да тут, я посмотрю, все обалдеть как заняты. Непонятно только, зачем нас позвали.

– Анна добавляет нам дел, и настало время это обсудить, – невозмутимо заметил отец.

– Может, хоть представитесь сначала. Мне даже как вас зовут не сказали.

– Элиас Кейн. Можете не сотрясать воздух в ответ. Ваше имя я знаю.

Это было прямолинейно до грубости и привычно – даже после стольких лет, Кейн и не ждала от отца ничего иного:

– Мы здесь только потому, что Эдвард передал нам приглашение.

– Вы здесь, Анна, потому что твое поведение может кинуть тень на репутацию семьи. В большей степени, чем я готов терпеть.

Джек фыркнул:

– Ее семья – это я. И вот же мне наплевать на всякие тени и репутации.

Отец невозмутимо кивнул, словно и не ожидал услышать ничего иного, и переключился:

– Дамина не будет, так что можем перейти к ужину. Испортить друг другу настроение успеем и после. Попробуйте утку. Повар старался.

Джек буравил его взглядом еще несколько секунд, потом пожал плечами и потянулся к еде.

Слуг не было, и он – по примеру отца – положил себе еды сам:

– Спасибо.

– Положи и мне немного, – попросила Кейн, пододвигая к нему тарелку, и вежливо улыбнулась отцу, в надежде, что он поймет ее правильно.

– Вы обращаетесь друг к другу на ты? Обычно это не принято делать до свадьбы, – с деликатной улыбкой заметила мама.

– Мы делаем многое из того, что не принято до свадьбы, – спокойно ответила ей Кейн, а Джек вздрогнул так сильно, что уронил утиную ножку обратно.

Отец смотрел так, словно хотел воткнуть в него вилку.

Воцарившееся молчание было таким удушливо-плотным, что, наверное, его можно было резать ножом.

В конце концов, мама отмерла первой, прокашлялась и снова заставила себя улыбнуться:

– Анна всегда была откровеннее, чем это принято в приличном обществе.

– Я говорила о том, что мы живем в одном доме, – невозмутимо заметила Кейн.

Отец сжимал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Джек немного подался от стола назад.

– Разумеется, милая. Вам нравится утка, Джек?

Он пожал плечами, буркнул:

– Ну да. Вкусно. Хороший у вас повар.

Почему-то Кейн хотелось его обнять.

Она представляла себе этот ужин иначе. Ей казалось, что ужин – это просто предлог для приглашения. Кейн не ожидала, что увидит мать, не ожидала, что придется сидеть в малой столовой, поддерживать разговор ни о чем и бороться с собственными воспоминаниями.

Время от времени Джек бросал на нее тревожные взгляды, и она заставляла себя держать лицо – ела аккуратно и не нарушая приличий, и гадала, почему отец тянул время.

Ее пугало его молчание больше, чем могли бы напугать угрозы и требования.

– Эдвард говорил, что ты позвал нас обсудить наследство, – она все-таки слишком отвыкла от того, как принято было вести себя в свете, и стала слишком прямолинейной.

– Наследство? – отец вопросительно вздернул бровь. – У меня есть причины его обсуждать?

– По словам Эдварда, да, – заставляя себя говорить спокойно и взвешенно, ответила Кейн. – Он считает, что если у нас с Джеком будет ребенок – гипотетически, разумеется – ты можешь увидеть в этом угрозу.

– Эдвард слишком много болтает.

– Я не хотела приходить сюда, – честно призналась ему Кейн и отложила вилку. Все равно кусок не лез в горло, и хотелось покончить со всем побыстрее. – Я больше не часть вашей семьи.

Она видела краем взгляда, как изменилось мамино лицо – всего на секунду – но заставила себя смотреть прямо на отца и продолжить:

– Если у меня будут дети, я не хочу, чтобы они были Кейнами. Все, что им необходимо, я могу дать им сама.

– Что насчет твоего… партнера? – отец оперся на сплетенные пальцы подбородком. – Что даст он?

– Дом, из которого их не выгонят, – пожал плечами Джек.

– Никто не выгонял Анну, – вмешалась мама. – Она ушла сама.

– Я ни разу об этом не пожалела, – говорить так было жестоко, но Кейн не хотела и не видела смысла врать. – Меня устраивает жизнь мастрессы. Мне не нужны деньги.

Отец смотрел на нее снисходительно, как на ребенка. Он не улыбался, просто ждал, пока она закончит, чтобы сказать то, зачем позвал их с Джеком на ужин.

Элиас Кейн не разменивался на то, чтобы обсуждать собственные решения. Он просто принимал их и ставил окружающих в известность.

– Мне тем более ничего от вас не нужно, – угрюмо добавил Джек, отодвигая от себя тарелку. – Просто оставьте нас в покое.

Отец склонил голову на бок, словно взвешивал его слова, а потом и сам отложил вилку:

– Покой тоже имеет свою цену. Например, когда Анна решила стать мастрессой, я оплатил ее обучение. Не потому, что одобрял ее выбор – разумеется, нет. А потому что мастресса, которая работает на государство, чтобы отработать долг за учебу, очень плохо отразилась бы на репутации семьи. Мастресса, которая живет с мужчиной в трущобах, намного хуже.

– Я вернула те деньги. И прошло уже достаточно времени, чтобы обо мне все забыли, – сказала Кейн. – Я не появлялась в обществе больше семи лет. И не планирую делать этого впредь. Если это так важно, я могу сменить фамилию.

Это было лучше, чем воевать с отцом – у Кейн было достаточно связей, чтобы не бояться за себя, но отец мог ударить по Джеку.

– Этого мало, Анна.

– А ничего другого вам и не предлагают, – грубо вмешался Джек. – Если так важно, что она не замужем, ладно, мы поженимся. Вы боитесь за свое наследство? Мы от него откажемся, подпишем всякие бумажки. Свои деньги оставьте себе. Но больше вы ничего не получите. Птичка останется при мне.

Он злился – совершенно прямолинейно и грубо, и Кейн была благодарна ему за то, что он не хотел и не умел играть словами.

– Но я ведь и не пытаюсь отнять у вас Анну, – отец вежливо улыбнулся, а Кейн почувствовала, как неприятный холодок прошелся вдоль позвоночника. – Я готов вам ее оставить. Живите в своих трущобах и будьте счастливы в своем шалаше.

– Тогда зачем эта встреча? – спросила Кейн.

– Прежде, чем я оставлю вас в покое, я хочу, чтобы ты вернула семье долг за неудобства, которые с тобой связаны. Речь не о деньгах, разумеется.

Он улыбался, понимая, что загнал ее в угол, и просто ждал, пока Кейн согласится.

– Значит, дело не в том, с кем я живу и как, – сделала вывод она. – Тебе нужны услуги мастрессы, и ты не можешь обратиться официально. Все остальное просто предлог.

– Достаточно веский предлог, Анна. И я приготовил не только кнут для этой встречи.

Он сказал «не только», потому что – и они оба это знали – кнут он, разумеется, приготовил тоже. Угрозы, которые отец вполне мог выполнить. Надавить на городской совет, чтобы Джека лишили дома. Использовать свои связи в жандармерии, чтобы выставить его преступником.

Отец не знал о Реннаре, к счастью, и это развязывало Кейн руки. В данном случае она не постеснялась бы попросить о помощи и использовать любые связи.

– Мы уходим. Благодарю за ужин, – она встала, и Джек встал следом, без стеснения взял ее за руку. – Все, что я хотела сказать, я уже сказала.

Отец смотрел на нее, не мигая:

– Сядь, Анна.

Было время, когда она выполнила бы приказ не задумываясь, не решилась бы нарушить.

Даже теперь остаться стоять было нелегко – было страшно, что отец сделает, было страшно даже думать, что – с его властью и его влиянием – он мог сделать.

Кейн коротко поклонилась, цепляясь взглядом за точку смещения на столе. Яблоко было красным как кровь:

– Всего хорошего.

Отец позволил ей дойти до двери, прежде чем окликнуть:

– Это касается аварии на «Трели».

Кейн вздрогнула, застыла на пороге, не в состоянии уйти. Джек понял ее, молча сжал плечо и шепнул, чтобы только она слышала:

– Можно и послушать, что он скажет. А потом уйдем.

Она слишком многое ему рассказала – о Линнел, о том, как росла. О том, как приходила на самую верхнюю платформу, когда отключали защитные купола, и ловила дождь ладонями.

Каменный дом в Цитадели тогда был как тюремная камера.

Кейн обернулась:

– Я предпочту поговорить в твоем кабинете.

* * *

Кабинет отца почти не изменился: мебель из красного дерева, высокие стрельчатые окна и тяжелые темные портьеры, массивные шкафы с книгами – все осталось прежним. Резной секретер с аккуратными ящичками. Высокий витой светильник возле стола. Запах дерева и бумаги.

В детстве Кейн нравилось придумывать истории про эту комнату – казалось, что в ящичках прячутся таинственные волшебные медиаторы, а в столе хранятся карты сокровищ Древних Городов.

Кейн не разрешалось приходить к отцу в кабинет, но она все равно пробиралась, когда невыносимыми становились бесконечные уроки этикета и рассказы о том, что ждало ее в будущем. Когда слишком давил унылый серый город за окном. Почему-то в детстве Цитадель воспринималась именно так – до Университета и до того, как Кейн по-настоящему полюбила свой город.

– Навевает воспоминания? – отец сел за стол, аккуратно отодвинув стул, сложил руки на столешнице перед собой. Кивком указал на два кресла напротив.

Джек подчеркнуто небрежно устроился слева, и именно эта небрежность выдавала его нервозность с головой.

Кейн села рядом, привычно сложила руки на коленях:

– Аварией на «Трели» занимается жандармерия. Если ты скрываешь информацию о преступнике, ты нарушаешь закон.

– Ты думаешь, меня это пугает, Анна?

– Раньше ты не опускался до преступлений.

– Это не первый секрет, который я могу сохранить.

Но он не собирался его хранить – иначе он никогда не позвал бы Кейн. Отец был готов променять информацию на что-то, что ему было от нее нужно.

– И сколько стоит этот ваш секрет? – спросил Джек. – Может, скинете немного для дочки?

– Мне нужна услуга. От вас обоих, – Отец спокойно достал несколько листов бумаги, тихо скрипнул ящик стола. – Пятнадцать лет назад под Грандвейв затонула исследовательская платформа «Белая Мария».

Кейн помедлила, но все же взяла протянутые бумаги. Их было совсем немного, всего несколько листов: записка, чертеж спирит-схемы и строительный план каких-то помещений, предположительно на «Марии».

Кейн слышала о той аварии – во время обучения в Университете ее приводили в пример внезапной нестабильности спирита при резонансе с малоизученными схемами.

– Это старый случай, – сказала она. – Платформа была утеряна и, скорее всего, разрушилась под Грандвейв.

– Она не была разрушена. У меня есть ее координаты.

– И кто-то достаточно безумный, чтобы отправиться к ней? – Джек фыркнул. – Удачи.

Отец улыбнулся в ответ:

– Не скромничайте. Вы достаточно часто бывали под Грандвейв, ведь правда? И вас это не убило.

Кейн вздрогнула, выронила листы – не успела и не смогла скрыть свою реакцию.

– Нечему удивляться, Анна, – отец скользнул по ней равнодушным взглядом и снова посмотрел на Джека. – У меня хорошие связи. Когда я начал узнавать, с кем и как ты живешь, мне рассказали самые невероятные слухи.

– Это еще не повод принимать их на веру, папа, – протянул Джек и подался вперед. Взгляд у него был цепкий, холодный. И это «папа» он произнес с откровенной издевкой.

– Я услышал их от источника, которому доверяю, – к сожалению, отец не реагировал на провокации. И умел использовать информацию как оружие.

Но ведь наверняка слухи о проводнике под Грандвейв ходили и раньше.

– Кто-то болтает глупости, – сказала Кейн, заставляя себя говорить спокойно. – Ничего более.

У отца не было доказательств. Не могло их быть.

– Я не жандарм, Анна. Меня не интересуют улики. Мне нужны люди, чтобы выполнить одно задание. Взамен я предлагаю тебе информацию о «Трели» и возможность и дальше делать глупости.

– Или ты вмешаешься в нашу с Джеком жизнь?

– Как минимум, я сделаю ее намного сложнее. Но ты все равно не откажешься. Я знаю, как много для тебя значила Линнел. Ее убийца на свободе. Без меня ты не сможешь узнать, кто это. Разве подобное не стоит небольшого риска?

За месяцы, прошедшие с возвращения от Узла Земли, Кейн не искала виновника аварии – не находила в себе сил. Внутри при мысли о Линнел ей становилось пусто и холодно. Иногда Кейн встречалась с Тольди, спрашивала о ходе расследования, но сама не пыталась вмешаться. Да и чем она могла помочь? У жандармерии хватало мастрессов, которые намного лучшее нее разбирались в том, как искать преступников.

И вот теперь отец предлагал ей информацию.

– Что именно ты от меня хочешь?

– От вас обоих, – поправил он спокойно. – У Дамина есть разведывательное судно. Мне нужно, чтобы вы втроем спустились сквозь Грандвейв и нашли «Марию». На ней хранится чертеж схемы, которая мне нужна. Я не прошу о многом. Всего один короткий визит – один день, едва ли больше. Практически прогулка.

– Это очень много. Слишком. Даже если я соглашусь, я против того, чтобы ты втягивал Джека.

– Начинается, – вздохнул тот. – Просто прекрасно. Птичка пытается укрыть меня под крылом.

– Ты знаешь лучше всех, насколько там опасно, и ты больше не… – она не могла заставить себя произнести «схематик» и потому замолчала. Наверняка Джек и так все понял.

– Оружие еще никто не отменял, – ответил он. – И именно потому, что я бывал под Грандвейв, я не хочу отпускать тебя с каким-то ублюдком, о котором я впервые слышу. Падре – это одно. В нем я не сомневаюсь. В отличие от этого… как там его? Дамина?

– Значит, мы оба никуда не полетим, – Кейн встала, коротко поклонилась отцу. – Я любила Линнел и рисковала жизнью, когда думала, что могу ее спасти. Но я не стану рисковать своим близким человеком, чтобы отомстить. Никогда. Спасибо за предложение, оно нам не подходит.

– Слушай… – начал Джек, и она перебила.

– Я не могу так рисковать. Не могу и не стану.

– Подумай, Анна, – сказал ей отец. – Я дам тебе три дня. Через три дня Дамин будет ждать тебя на причале. В полдень. Судно называется «Силана». Постарайся не опаздывать.

Он был так убедителен, так спокоен.

«Всего одна услуга, ничего сложного. Буквально прогулка. Стоит рискнуть ради Линнел».

Он не верил, что Кейн способна отказаться.

Она больше ничего ему не сказала и ушла, не прощаясь.

* * *

Когда-то Дамин искренне ей нравился, и отец с мамой всячески пытались свести их вместе. У Кейн с Дамином было много общего – он тоже мечтал о свободе, он любил воздушные платформы и дирижабли и хотел летать на собственном небесном корабле. Она легко могла представить себя рядом с таким человеком, но, в конце концов, у них ничего так и не сложилось, и теперь она была этому рада.

Случись иначе, вряд ли бы ей хватило смелости стать мастрессой.

Кейн никогда не встретила бы Джека, никогда не оказалась бы под Грандвейв и продолжала бы верить, что жизнь, для которой ее воспитывали родители – единственный возможный вариант.

Теперь квартира Джека в трущобах стала для нее домом в большей степени, чем особняк в Верхнем Квартале.

Когда они с Джеком вернулись, Кейн зашла первой, зажгла тусклую лампу в прихожей, помогла Джеку раздеться.

Он молчал и хмурился.

Иногда – пусть и очень редко – он умел быть невероятно упрямым.

Обычно Джек уступал, о чем бы Кейн ни просила, хотя просьб у нее было совсем немного, и все они касались абсолютно бытовых вещей:

«Я хотела бы купить скатерть на кухню».

«Нам нужна кастрюля побольше».

Джек не возражал, и – откровенно говоря – вещи, о которых Кейн просила, его мало волновали.

Но насчет Дамина, полета к «Марии» и информации о «Трели» он уперся всерьез.

Он не спорил, ничего не доказывал. Просто угрюмо и молча выслушивал все доводы Кейн и ставил ее перед фактом: он полетит вместе с ней. Никакой другой альтернативы.

В конце концов, она уступила. Наверное, зря не сделала этого раньше – так было бы больше времени на подготовку. Все-таки многое нужно было успеть – создать боевой медиатор для Джека, освежить в памяти полезные схемы.

Кейн постаралась приблизить медиатор к тому, что Джек использовал, когда был схематиком – она сделала браслет, который выпускал нити спирита. Эти нити были не такие прочные, конечно, и намного короче, но они были безопаснее.

Еще она попыталась связаться с Дамином, поговорить с ним до отлета – может быть, даже задержать вылет на пару дней, чтобы успеть подготовиться получше, но он отказался от встречи.

Через три дня после ужина с родителями, Кейн стояла на торговом воздушном причале Цитадели, смотрела вдаль, ожидая, когда подойдет «Силана», и гадала, не совершает ли ошибку. Джек стоял рядом, ничего не говорил, и его молчаливое присутствие вопреки всему внушало уверенность. Утро было ясное и морозное. И город внизу казался праздничным и нарядным.

Посверкивал обледенелыми крышами.

Кейн куталась в плащ, смотрела на здания, дышала холодным воздухом и запоминала.

Она написала письмо Реннару перед отлетом и коротко объяснила, куда летит и почему. Почему-то казалось, что он должен знать.

Корабль появился чуть позже назначенного срока – он вышел с северного дока Цитадели, скалы до последнего скрывали его. «Силана» очень походила на армейские боевые суда, и ее черные борта топорщились оружием.

Дамин летал в сопровождении торговых кораблей, и его «Силана» была охранным судном – она мало чем напоминала корабль Атреса. Кейн следила, как дирижабль швартовался у причала.

Дамин вышел, легко и привычно ступая по шаткому металлическому пандусу – высокий, худощавый. Чем-то неуловимо похожий на отца Кейн.

– Анна.

Она поклонилась ему на университетский манер:

– Дамин.

Они замолчали, глядя друг на друга. И это было неловко.

– Поднимайтесь, – сказал он наконец. – У нас не так много времени.

Внутри «Силана» тоже оказалась совсем непохожа на другие небесные корабли. Ее коридоры больше напоминали богатый загородный дом – ковры на полах, витые спирит-светильники на стенах. Изящные рамы небольших аккуратных иллюминаторов. Разве что мебель была приварена к полу. В остальном создавалось полное ощущение особняка из Верхнего Квартала.

Джек неодобрительно оглядывался вокруг, и Кейн без труда читала в его взгляде: «пижонство какое-то».

В общем-то, она разделяла его мнение. Такая роскошь казалась абсолютно нелепой, излишней – особенно на корабле сопровождения – боевом по-сути.

Дамин привел их в зону отдыха на верхней палубе – круглые иллюминаторы в потолке лили бледный зимний свет косыми лучами, подсвечивали пыль в воздухе и бликами ложились на полированную поверхность низкого столика.

– Я так понимаю, дядя Элиас ничего вам толком не рассказал, – Дамин устроился в резном кресле, указал Кейн и Джеку на небольшой диван напротив.

– Только в общих чертах, – она села, аккуратно оправила юбку дорожного платья. Дамин проследил взглядом за движением ее рук:

– Не могу сказать, что меня это удивляет. Он не любит делиться семейными секретами.

– А ты, значит, другой? – с усмешкой спросил его Джек, и Кейн не удержалась – ткнула его локтем в бок.

К счастью, Дамин не обиделся:

– Я мало связан с семьей. Слишком много времени провожу вдали от них и их дел.

– Какое отношение отец имеет к «Белой Марии»?

– Род Кейнов был в числе тех, кто финансировал их лабораторию и эксперименты. Не официально.

– Зачем такая секретность? – это показалось ей странным. – «Мария» не занималась ничем незаконным. Просто резонанс малоизученных схем, новые рисунки и символы. Совместимость с архетипами и медиаторами. Фундаментальные исследования. Это был практически благотворительный проект.

Когда отец заговорил о платформе и схемах, которые хотел получить, Кейн решила, что он собирается продать их правительству. В зависимости от того, что именно затонуло вместе с «Марией», результаты исследований могли стоить баснословные деньги.

– Это не единственное, чем они занимались, – Дамин вздохнул, устало потер переносицу и добавил. – Я полагаю, тебе это не понравится.

– Это мне уже не нравится, – заметила она.

– Они разрабатывали «универсальное крепление».

Кейн не раз слышала термин. Любая схема, которая создавалась для долгой работы, обязательно привязывалась к материальному объекту – медиатору. Фрагмент схемы, который «прорастал» в предмет, и назывался креплением. В зависимости от архетипа и медиатора, «крепление» было разным – двенадцать стандартных рисунков и бесчисленное множество индивидуальных, если речь шла о медиаторах на заказ, создаваемых в единственном экземпляре.

Некоторые мастрессы говорили о том, что можно было бы создать «универсальное крепление» – единый совершенный рисунок, который подходил бы для любого предмета, любого архетипа.

После всего, что Кейн узнала о спирите, она не верила, что такое возможно. Смысл архетипов – их глубинная суть – заключалась в том, что, имея единую природу – единый источник – они и должны были быть разными. Как люди – всегда оставаться людьми, и никогда не повторяться до конца.

– Искать универсальное крепление законно. Это тоже не имеет смысла скрывать.

Дамин вздохнул, нахмурился – в уголках губ залегли складки, и посмотрел в окно, хотя не было за ним ничего особенно интересного:

– «Универсальное», Анна. Универсальное полностью. Совместимое с любыми типами медиаторов без угрозы нестабильности.

– Все еще не понимаю.

– Когда я говорю «любых», я имею ввиду и живых тоже. Людей.

Кейн почувствовала, как вздрогнул Джек, сжал ее руку слишком сильно – он не понимал, что делает ей больно, и она даже не могла сказать ему об этом. Боль воспринималась как будто издалека.

Невозможно было поверить…

Кейн, оказывается, отвыкла, забыла, на какие по-настоящему уродливые поступки были способны люди, которые надеялись что-то получить. Как они воспринимали спирит и что с ним делали.

– Только добровольцы, никакого принуждения, – поспешно добавил Дамин. – Но эти исследования все еще незаконны.

Кейн никак не могла понять.

Когда Реннар и его коллеги изуродовали Землю, они хотя бы не знали, что творили. Не могли себе представить, что последствия окажутся такими катастрофическими.

Мастрессы «Белой Марии» понимали, на что шли.

– Зачем? – спросила Кейн. Ей хотелось задать вопрос бесстрастно, не показывать жгучей, темной ненависти, которая накатывала при одной мысли о том, что творили те люди.

– Чтобы дать возможность управлять архетипами. Напрямую, без медиаторов. Разве не очевидно? – Джек хмыкнул и пробормотал (тихо, так что даже Кейн едва расслышала): – Дерьмо.

– Можно стать мастрессой. Пойти в Университет и овладеть спиритом. Научиться. Бесплатно! Университет открыт для всех!

– Для всех, Анна? Правда? Что насчет кредита за обучение? Да, государство оплатит учебу в Университете – все пять, семь, двенадцать лет. Но потом ты будешь вдвое дольше отрабатывать эту плату государственной мастрессой. Без права отказаться, без права выбрать себе работу. В рабстве.

– Система не идеальна, – Кейн никогда этого не отрицала. – Но она существует. Зачем вживлять в себя спирит, если им можно научиться управлять и так?

Джек усмехнулся – криво, уродливо:

– Потому что это слишком долго. Есть те, кому нужно все и сразу.

– Какой ценой?

– А я и не про тех бедных ублюдков, которые согласились на эксперимент. Я про богатых ублюдков из правительства, которым нужно больше мастресс на службе. Которые ничем не рискуют.

От мысли о том, что он был прав, становилось холоднее.

Наверное, Кейн не готова была это услышать.

Джек фыркнул и встрепал ее волосы:

– Слишком много драмы, птичка, – его рука дрожала. – Ну, заказ не самый чистый, но бывает и хуже. Забрать результаты так забрать результаты. Какая разница что? Схемы из Грандвейв тоже немало стоят, и за них тоже отправляют в колонии.

Он имитировал беззаботность, совсем как когда она только его встретила.

И смотрел серьезно и пристально.

И Кейн понимала, зачем он так себя вел. Из-за чего делал вид, что ему плевать на людей и на такие эксперименты.

– Я не хочу, чтобы в последствии это как-то было связано со мной, – сказала она Дамину и увидела, как он расслабился. Словно все это время ожидал от нее удара. – Мое имя не должно упоминаться, нигде. Никто не должен знать, кто помог вам достать схемы.

– Конечно. Не вижу в этом ничего плохого.

Джек снова сжал ее пальцы, и Кейн едва заметно кивнула в ответ.

Она знала, о чем он думал. Разделяла его мысли и его простую, насквозь человечную убежденность: до этих схем нужно было добраться первыми, уничтожить их, пока они не попали в Цитадель.

Отдавать их Дамину или отцу – теперь, когда Кейн знала, что именно скрывалось на «Марии» – она не собиралась.

* * *

У Дамина были довольно подробные планы внутренних помещений «Марии». Платформа затонула не целиком, некоторые ее ярусы остались в верхних слоях Сонма, в то время как сами лаборатории опустились вниз, к Земле.

– Там все окружено спиритом, как громадный плотный пузырь, но мы думаем, что можно пройти сквозь здания Древнего Города. Снизу.

Предположение Дамина могло оказаться верным – спирит при выбросе из нестабильной схемы не всегда заполнял пространство равномерно. Часто его плотность на разных участках отличалась – особенно если ему приходилось обтекать какие-нибудь материальные преграды.

Сонм над «Марией» был плотным, обволакивал то, что осталось от платформы: ее верхняя площадка – темная и угловатая – угадывалась в облаках спирита.

Джек рассматривал ее в иллюминатор и хмурился:

– Далеко отсюда до ближайшего просвета?

Корабль не смог бы пройти над «Марией», но обычно, как теперь знала Кейн, существовала закономерность между такими вот плотными участками и просветами. Путь к Земле мог быть совсем недалеко.

– Мы видели дыру в полукилометре отсюда, но не знаем, выведет ли она к Земле.

– Попробуйте подлететь поближе, – предложила Кейн. – Может быть, мне удастся почувствовать.

Здесь она слышала намного лучше – сквозь Мираж проступала та изначальная сила, которой был спирит до Первой Катастрофы. И под звуком Грандвейв уже угадывались сладкие, зовущие ноты Песни Земли.

Кейн умела с ними справляться и не терять из виду то, ради чего стоило возвращаться в Цитадель. Домой.

Просвет действительно вел к земле – узкий тоннель в спирите размером чуть больше спасательной шлюпки, наверное, отголосок какой-то спирит аномалии.

– Что-нибудь слышно? – спросил Джек.

– Только Грандвейв. Здесь он достаточно стабилен.

Кейн не слышала ни гибридов, ни аномалий поблизости – по крайней мере, крупных. Звучание которых пробилось бы сквозь грохот Сонма.

– Хоть в чем-то нам повезло.

– Не знал, что мастрессы могут определить это так легко, – Дамин сказал это легко, небрежно, но смотрел внимательно и цепко. Кейн помнила его совсем мальчишкой, мечтателем. И сама тогда была наивной. Но за эти годы они оба выросли.

– Моя экспедиция с капитаном Атресом многому меня научила.

«Силана» не смогла бы пройти сквозь просвет, и для того, чтобы спуститься, снарядили шлюпку. На ней были установлены легкие переносные спирит-орудия: на носу и на корме, и свободно могли разместиться четыре человека. Базовый защитный медиатор закрывал ее спирит-сферой. Светящиеся линии схемы свивались причудливым орнаментом, немного напоминая витую вязь оконных решеток.

Кроме Кейн и Джека Дамин взял с собой своего первого помощника Дэвида – высокого молчаливого человека лет сорока. Тот вел себя уверенно, держал в руках оружие так, словно вес его давно стал привычным, и ничего не говорил.

Узкие стены тоннеля нависали над шлюпкой, щетинились неровными краями – вмурованными в Грандвейв осколками схем. Несколько раз Кейн приходилось рассеивать их – иначе шлюпка не смогла бы спуститься к Земле. Света становилось меньше, и белое пятно неба наверху становилось все меньше.

Все отчетливее звала к себе Земля.

Иногда, сквозь Сонм проглядывали силуэты зданий.

Когда шлюпка опустилась еще ниже, Кейн услышала что-то новое, пока еще совсем неразборчиво – отголоском, парой неразборчивых нот. Она сделала Дамину знак остановиться.

– Гибрид? – напряженно спросил Джек, беспокойно коснувшись браслета.

– Нет, – Кейн отрицательно мотнула головой. – Аномалия. Не могу сказать точнее.

Ноты повторялись, будто кто-то бесконечно пел припев песни, и казались достаточно гармоничными:

– Кажется, она стабильна. Думаю, мы можем спускаться дальше.

Но именно с таким звучанием Кейн не сталкивалась ни разу в жизни.

– Очень надеюсь, что чутье тебя не подводит, – Джек бездумно потер ладонью локоть там, где протез соединялся с рукой. Наверное, снова заныли шрамы.

Дамин сделал знак Дэвиду, и шлюпка снова заскользила вниз.

* * *

Переливающаяся стена спирита перегораживала улицу полупрозрачной, колыхающейся пеленой. Сквозь нее угадывались силуэты полуразрушенных зданий и странноватые гротескные тени.

Иногда в их силуэтах угадывались знакомые формы – как образы в клубах дыма.

Повторяющиеся ноты аномалии звучали отчетливее – тревожнее и резче. Они шли откуда-то из-за стены, но определить точнее Кейн не могла.

– Мы сможем пройти здесь? – спросил Дамин, оглядывая преграду. Отсветы от стены ложились ему на лицо, обрисовывали профиль холодным светом.

Джек прищурился, пытаясь рассмотреть, что было за пеленой, и пожал плечами:

– Ну, раз ты взял с собой пару оружейных установок… Но я не стал бы палить по этой штуке.

Он посмотрел на Кейн, без слов спрашивая, что она скажет, и она кивнула:

– Мне не хотелось бы трогать аномалию. Наверное, стоит сначала осмотреть другие улицы.

– Или пройти по туннелям, – предложил Джек. – В этой части они неплохо сохранились. И рядом с нами есть спуск.

Реннар рассказывал Кейн о туннелях – подземном уровне Древних Городов. Подземные переходы пронизывали Землю, как система сосудов. В них не было гибридов или осколков схем – от них защищала толща земли, но, по словам Реннара, там часто кристаллизовался спирит и могли возникать аномалии.

В той части Города, где Кейн и Джек оказались в прошлый раз, туннелей не было, иначе они, наверное, воспользовались ими уже тогда. По сравнению с улицами, под землей было безопаснее.

– Давайте спустимся и попробуем пройти там. Мне не нравится оставлять шлюпку, но «Мария» сравнительно недалеко. Наверное, так будет быстрее, чем искать другой путь, – она не слышала гибридов поблизости, но те в любой момент могли появиться. Реннар многому ее научил – атакующим и защитным схемам – но самым главным уроком стала истина, которую Кейн усвоила еще в самые свои первые часы под Грандвейв: не стоило рисковать.

– Ну, тогда пошли, – Джек мотнул головой, указывая на покосившуюся арку возле одного из зданий. – Знаешь же, спелеология мое хобби, – он усмехнулся и подмигнул. – Всякие пещерки и все такое.

Кейн покраснела. Иногда она скучала по временам, когда не понимала таких намеков.

* * *

Лестница, ведущая в туннели, почти не пострадала – было всего несколько незначительных трещин на верхних ступенях, а нижние оказались совершенно нетронутыми.

Кейн спускалась первой, небольшой светящийся спирит-шар летел перед ней. Под подошвами тихо поскрипывала пыль, взмывала в воздух крохотными облачками.

Шаги Дамина и Дэвида казались неестественно громкими – звук отражался от стен, метался в коридорах и вплетался в звучание спирита вокруг – Песнь Земли и ноты далеких аномалий.

Джек следовал сразу за Кейн, но ступал мягко, неслышно. Ее часто поражала эта его способность – становиться незаметным и ничем не выдавать себя.

В туннеле не было темно – кое-где на поверхность выступали кристаллы спирита, и их мягкое свечение отбрасывало тени. Свет мягко пульсировал, созвучный Песне Земли.

Кейн тоже старалась ступать тихо и говорить шепотом, не потому, что опасалась кого-то потревожить или привлечь внимание – просто она казалась себе чужой в туннелях.

Присутствие Джека успокаивало. Он больше не звучал как схематик, но она слышала браслет, который сама сделала – ее собственную метку и маяк.

У Дамина и его помощника тоже было с собой оружие, но оно звучало глуше.

Своды переходов смыкались над головами – порой приходилось наклоняться, чтобы пройти. И под тем местом, где улицу наверху перегораживала стена-аномалия, с потолка туннеля и почти до самого пола свисали острые, похожие на клинки спирит-кристаллы, как будто даже под землей стена пыталась не пустить чужаков внутрь.

Прежде, чем заглянуть на ту сторону, Кейн создала простенький щит. Не было ни диссонанса, ни резких нот, которые она привыкла ассоциировать с агрессивным спиритом, но все равно осторожность под Грандвейв никогда не была лишней…

Туннель уходил вперед, и на его стенах тусклыми точками светились спирит-кристаллы.

– Ну что, полезем вперед? – спросил Джек, и Кейн вздрогнула, потому что не ожидала услышать его голос так близко.

Она прочистила горло, прежде чем ответить:

– Да. Думаю, что там безопасно. Пока, по крайней мере.

– Хочешь, я пойду первым? – он уже предлагал ей это раньше, и она уже объясняла ему:

– Первым должен идти тот, кто слышит.

Ей пришлось почти прижаться к земле, чтобы пробраться под спирит-кристаллами, Джеку – ползти. Зрелище было довольно забавным.

– Что? – недовольно спросил он, когда Кейн обернулась. – Я не виноват, что ты так хорошо готовишь.

Не так уж и хорошо она готовила, просто он был неприхотлив в еде.

Кейн поднялась на ноги, аккуратно отряхнула юбку от пыли.

– Там впереди есть выход наверх? – спросил Дамин.

– Должен быть, – вместо Кейн ответил Джек. – Обычно выходы делали через каждые метров сто, чтобы легче было поддерживать коридоры в рабочем состоянии. Сейчас некоторые, конечно, завалило. Но не все же.

Реннар рассказывал, что туннели служили жителям Древних Городов убежищем во время войны. Их построили почти за двести лет до Первой Катастрофы, и несколько раз перекраивали: добавляли новые ветки, засыпали старые.

Кейн слышала, что когда-то даже существовали подземные церкви и подземный рынок, но их быстро закрыли.

– Мы пройдем вперед еще метров триста, и если выход на поверхность не появится, вернемся и поищем другой выход, – сказал Дамин. – Идти дальше не имеет смысла. Иначе мы окажемся слишком далеко от платформы.

– Зато улицы с той стороны могут быть чище, – заметил Джек. – Короткий путь не всегда самый лучший.

– Как и длинный.

– Давайте пройдем вперед и тогда решим, – предложила Кейн, как могла миролюбиво. – Может быть, выход на поверхность окажется рядом.

Она двинулась вперед, не дожидаясь ответа, и понадеявшись, что они не станут спорить.

Метров через десять к туннелю примыкал еще один – совсем узкий проход, который она не заметила поначалу. Кейн так и не поняла, что же именно заставило ее насторожиться и замереть, но она замешкалась, и это промедление спасло ей жизнь.

Первый же снаряд разбил щит, который Кейн поставила перед собой, разлетелся на мелкие осколки. Второй попал бы ей прямо в грудь, если бы не тонкая лента спирита, которая отбросила его в сторону и вверх.

Кейн услышала, как просвистел над головой третий, когда Джек дернул ее на себя.

– Цела? – его лицо в свете спирит-светильника казалось мертвенно-бледным.

– Да. Да, спасибо, – Кейн сделала судорожный вдох, пытаясь понять, что же произошло. – Прости. Я ничего не слышала.

– Ты бы и не услышала, – угрюмо ответил Джек и кивнул на застрявший в стене острый наконечник. – Это не спирит. Обычная ловушка.

– Я думала, здесь не может быть ничего подобного.

Под Грандвейв больше не было людей, какой смысл было бы устанавливать ловушку? Или же ее поставили люди еще до Первой Катастрофы?

– Это Город, птичка. Здесь может быть все, что угодно.

Реннар научил ее мощным защитным схемам, но обычно она использовала самые простейшие – берегла силы. Чем надежнее схема защищала, чем большую площадь укрывала, тем больше был риск истощения при ее использовании.

Но это было лучше, чем умереть от следующего снаряда.

– Я создам защитную сферу на случай, если впереди есть еще ловушки, – сказала Кейн. – Это займет несколько минут.

Дамин мотнул головой в сторону узкого ответвления:

– Нам стоит воспользоваться этим проходом. Ловушку оставили там. Скорее всего, потому что пытались уберечь нечто ценное.

– Отличный план, – Джек поморщился. – Вот только нам нужно попасть на «Марию», а не выяснять, кто что запрятал в туннелях.

– Там может быть проход на поверхность, – возразил Дамин.

– Или очередная ловушка на идиота.

– Никто из нас не пойдет расследовать, что в том ответвлении, – вмешалась Кейн. – Дамин, это безумие. Мы идем исследовать лаборатории «Марии», а не гуляем и не осматриваем достопримечательности. У нас нет причин исследовать это ответвление.

Дамин смотрел на узкий проход и хмурился. Ей совершенно не нравилось его выражение лица.

– Верно? – с нажимом спросила она. – У нас нет причин идти туда?

Дамин помолчал еще немного, поморщился и сказал:

– До того, как дядя обратился к нам, была другая экспедиция. Без мастрессы. Они не вернулись.

Другая экспедиция? Кейн не могла поверить тому, что слышала.

Точнее не могла поверить, что он ничего не сказал ей сразу.

– И ты не счел нужным об этом упомянуть?

– Не о чем упоминать, – резко ответил Дамин. – Я ничего не знаю о первой экспедиции, кроме того, что она была. Не знаю, что это были за люди, какие у них были цели. И, честно говоря, Анна, я и не хочу ничего об этом знать.

Кейн смотрела на него и не верила. Ее не удивляло, что он вырос, не удивляло, что стал жестче.

Не удивляло, что больше ничего к ней не испытывал и ни во что не ставил.

Но должно же было остаться хоть что-нибудь.

– Раньше ты был другим.

– Раньше, – спокойно ответил он, – ты не раздвигала ноги перед трущобниками.

– Ах ты, мразь!

Кейн едва успела дернуть Джека назад, и только потому, что он боялся ее ударить, нити спирита из браслета вонзились в стену рядом с головой Дамина. Осколки камня брызнули в разные стороны.

– Хватит! – Кейн зачерпнула нулевой архетип, выплеснула его потоком, тонкой пеленой щита. – Джек, пожалуйста, хватит.

– Этому уроду конец. Не вернется вместе с первыми неудачниками.

– Я не боюсь трущобных крыс, – Дамин демонстративно перехватил оружие поудобнее.

– Хватит, – с нажимом повторила Кейн. – Если мы станем драться между собой, в Цитадель не вернется никто.

Они молчали, жгли друг друга взглядами, потом Джек длинно выдохнул, и напряжение из его фигуры ушло:

– Да очень мне надо драться с этим дегенератом.

– Взаимно.

– У нас общая цель, – сказала Кейн. – Только она имеет значение.

Джек понял ее правильно, и его это отрезвило.

На «Марии» проводились эксперименты на людях и пытались найти способ прикрепить к ним спирит. Результаты этих экспериментов нужно было уничтожить как можно скорее. Любые склоки могли подождать.

– Решай сама, куда идти, – Дамин отступил на шаг и опустил оружие. – Но если ловушку действительно оставила предыдущая экспедиция, нужно узнать, зачем они это сделали.

– Нет. Я не стану рисковать ради твоего любопытства. Мы пойдем к «Марии», как только я закончу с защитной сферой. Она будет довольно плотной, чтобы защитить и от ловушек, и от спирита. К счастью для нас всех, Дамин, я умею не только раздвигать ноги.

* * *

Они наткнулись на тело возле следующей развилки. Мужчина сидел у стены, сжавшись в комок, и Кейн пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, прежде чем она рискнула подойти поближе.

– Не стоит тебе на это смотреть, – Джек положил руку ей на плечо, сжал, молчаливо обещая поддержку.

– Я должна знать, как он умер. Может быть, в ране остались следы спирита.

Это точно был не гибрид – гибрид поглотил бы тело целиком, и никаких аномалий Кейн не слышала. Только те самые ноты, где-то наверху, которые казались все резче и тревожнее.

– Я справлюсь, – как можно тверже сказала она. – Я мастресса.

– Слишком упрямая даже для мастрессы.

Он подошел к телу вместе с ней, а Дамин и Дэвид остались в стороне.

Сквозь уродливую рваную рану на животе трупа выглядывали острые алые кристаллы спирита. Таких Кейн никогда не видела раньше.

Они звучали очень тихо, словно их и не было, и только закрыв глаза, погрузившись в архетип глубже и позволив ему захлестнуть свое сознание целиком, Кейн услышала.

Вывернутый, будто бы проваливающийся сам в себя крик. Отчаянное желание чего-то живого вырваться из чуждой ему формы – жажда архетипа освободиться.

Она затягивала, засасывала в себя, и что-то внутри Кейн сжималось от боли – от того, как неправильно, как чудовищно было то, что она слышала.

Спирит плакал – сила, которая лежала в основе всего сущего, необъяснимая, непостижимо огромная и безгранично могущественная. Ноты лились, заглушая сами себя, выворачиваясь внутрь, безнадежно и беспомощно.

Про мастресс говорили, что они владели архетипами, управляли спиритом, но это было не так.

Кейн не владела ни Миражом, ни тем более изначальным архетипом. Невозможно было ими владеть – архетипы просто существовали: древние, безгранично прекрасные силы, которые создавали мир. Они жили на изнанке, прятались под поверхностью каждой вещи, каждого явления, и принадлежали только самим себе.

Мастрессы были для них дверью, проводниками, которые позволяли архетипам проявляться в форме спирита. Могли сплетать этот спирит в схемы, использовать его – отголосок той иной, живущей на изнанке мощи.

Живой, неиссякаемой, неуязвимой.

Кто бы мог подумать, что спириту можно сделать так больно.

Кейн потянулась на звук этого плача всем своим естеством – и то, что оставалось на поверхности, стало далеким и неважным – остались только эти сломанные ноты, как маяк.

Нужно было освободить их во что бы то ни стало.

Нырнуть глубже. Еще немного глубже.

Ну же, потянись мне навстречу.

Пожалуйста.

Позволь мне помочь. Я так хочу тебе помочь.

Спирит услышал ее, и ноты стали громче.

Она потянулась отпустить их, освободить.

Не плачь.

Что-то лопнуло – звонко и окончательно, как струна.

И спирит рванулся на свободу.

* * *

Наверное, ей было бы проще, если бы она потеряла сознание и потом пришла бы в себя. Но вместо этого Кейн пришлось подниматься, всплывать на поверхность сквозь толщу изнанки.

Все болело, особенно кончики пальцев.

Сквозь звук спирита проступил голос Джека – резкий, решительный. Он всегда говорил так, когда боялся. Как будто надеялся, что одним голосом сможет отогнать беду.

– Я…в… – Кейн казалось, что ей в горло насыпали битого стекла. Осколки царапались внутри, мешая говорить. – … порядке. Я в порядке.

Под щекой внезапно оказалась куртка Джека, Кейн почувствовала на спине его руки и выдохнула.

Почему-то вдруг вспомнились далекие, смешные мысли – тогда на кухне она думала о бытовом архетипе. О совершенно обыденных, насквозь человечных вещах.

Как простые объятья.

Теперь они возвращали ее с изнанки.

Она судорожно вздохнула и открыла глаза. Картинка расплылась, и Кейн быстрым движением стерла слезы:

– Прости.

Джек не отпускал, держал крепко, и ей даже не было перед ним стыдно за слабость. За то, как сильно дрожали руки.

– Это неправильно, – шепнула она так, чтобы только он слышал. – Это… так уродливо. То, что они сделали.

Он молчал и укачивал ее, как ребенка.

На «Марии» не просто искали универсальное крепление, чтобы сделать человека медиатором. Там соединили спирит с человеческим телом напрямую, без схемы, привязали его – как она теперь понимала – к крови. И сделали из него то, чем он никогда не должен был стать.

Вирус.

Яд.

– Ты до усрачки меня напугала, – шепнул Джек. Очень тихо, чтобы только она слышала.

– Наверное, это какой-нибудь мой комплекс. Я всегда пытаюсь геройствовать, – она провела рукой по его волосам и сделала глубокий вдох, прежде чем неохотно отстраниться. Какая-то ее часть жалела, что нельзя было просто остаться так. Обнимать Джека и спрятаться в нем.

Ее защитная сфера рассеялась, когда Кейн погрузилась так глубоко на изнанку, и красные кристаллы исчезли.

– Могу я узнать, что это было? – поинтересовался Дамин, и только тогда подошел ближе.

– То, за чем мы сюда пришли, – устало ответила ему Кейн.

* * *

Еще нескольких они нашли на ступенях – скрюченные, мертвые фигуры. Оружие валялось рядом – стандартные боевые медиаторы, какими вооружали жандармов или персонал на охранных судах. Такие же были у Дамина и Дэвида.

В этих мертвых людях не было красных кристаллов – их убили обычные схемы, и в глубине души Кейн этому радовалась. В тот момент она была не готова снова услышать плач и снова нырнуть так глубоко, пытаясь все исправить.

– Края раны обожжены, – заметил Дамин, присаживаясь и рассматривая первого убитого.

– Это же Город. Если постараться, здесь можно целый народ укокошить, и каждого своим способом, – Джек подошел и легко подтолкнул одного из убитых носком ботинка. – Этих явно что-то подстрелило.

– Это была защитная схема, – сказала Кейн. – Скорее всего, ее создали мастрессы «Марии», так же, как спирит-стену снаружи.

– Мастрессы на такое способны? – спросил Дамин.

– В одиночку нет. Но на платформе был целый исследовательский центр. Много ярусов лабораторий и несколько десятков мастресс.

– Зачем им это? – угрюмо спросил Дэвид. За все время под Грандвейв он впервые подал голос. – Защищаться.

– От гибридов, – Джек пожал плечами. – От аномалии. Мало ли еще от чего. Город вокруг все-таки.

Кейн покачала головой:

– Я думаю, они хотели навсегда похоронить то, что создали. Не пустить на платформу посторонних.

Дамин поморщился:

– Это звучит бредово. На «Марии» просто искали универсальное крепление, более удобный способ владеть спиритом. Да, было несколько экспериментов с людьми – с добровольцами, Анна – но ничего опасного. Ничего, что нужно было бы «хоронить». Там не разрабатывали оружие.

Он ничего не знал о спирите и даже не понимал, насколько ошибался. Он считал его инструментом, удобным материалом, из которого можно было без последствий лепить, что угодно.

Что-то, чем можно владеть.

– Спирит – это архетип, который проявляется в нашем мире, Дамин. Отражение огромной, за пределами человеческого понимания силы. Мастресса или медиатор не владеют им – просто служат для него дверью и направляют его своей волей в рисунок схемы. Используют природу спирита, а не пытаются ее изменить. Нет и не может быть никакого универсального крепления, потому что его природа – быть разным. На «Марии» это понимали. И для того, чтобы получить свою универсальность, они изменяли не крепления, а сам спирит. Они соединили его с человеком напрямую и вывернули его в чуждую ему, уродливую форму. В форму, в которой он никогда не должен был существовать. Неужели ты думаешь, что это было безопасно?

– Я думаю, – сухо ответил он, – что все эти размышления о спирите и его природе меня не касаются. У меня есть конкретная задача, и я ее выполняю.

«А выполнив ее, как ты станешь жить с собой?» – хотелось спросить Кейн, но вопрос был глупый и наивный, и она заставила себя промолчать. Такие, как Дамин и ее отец, прекрасно могли уживаться со своими поступками.

– Значит, – Джек прочистил горло прежде, чем продолжить, – они соединили человека со спиритом, но получился не фантом и не схематик.

– Схематик или фантом соединены через медиатор – через изначальную схему. На «Марии» совместили напрямую.

– А то, что получилось, отправило под Грандвейв целую платформу. Отличные разработки, просто мечта правительства.

Джек говорил язвительно, но, к сожалению, был прав в главном. За секрет спирит-феномена, достаточно мощного, чтобы потопить целую платформу, правительство заплатило бы безумные деньги.

– Отличные или нет, но нам нужно их достать. А значит, мы идем дальше. Хватит разговоров.

Кейн не стала ничего ему отвечать и пошла по лестнице вверх, оставляя трупы и этот спор позади.

* * *

Верхние ступени были почти полностью разрушены – ей казалось, что подняться без летающей сферы было невозможно, но Джек раз за разом отыскивал опору. Он шел впереди, помогая остальным подниматься, а Кейн держала перед ними щит: простую незамысловатую схему – и берегла силы для того, что ждало их на «Марии».

Полуобвалившийся проход вывел на заваленную обломками улицу. Над головой, как поверхность моря, колыхалась пелена Грандвейв, и узкие клыки зданий кое-где царапали ее шпилями.

Вниз по улице метрах в двадцати от них переливалась стена-аномалия, но теперь Кейн и остальные были внутри, неподалеку от «Марии».

Здесь плач спирита звучал отчетливо и особенно жутко, и уже можно было определить его источник. Он доносился из исполинского корпуса «Марии».

Опускаясь, платформа разрушила несколько зданий и застряла между ними, как бабочка, насаженная на булавки.

Ее силуэт казался темным и мертвым. Улица была усеяна обломками и битым стеклом.

Кейн шагнула вперед первой, и Джек двинулся следом.

Заряд спирита прочертил воздух и врезался в щит.

Как Кейн и предполагала, сработала защитная схема.

За первым снарядом последовали еще и еще. Они бились в щит или в стены ближайших зданий, оставляя уродливые, опаленные выбоины.

Но щит еще держался.

Кейн погрузилась в звучание, чтобы разбирать отдельные ноты и отделить плач от других звуков. Она нашла защитную схему, проследила узлы, чтобы уничтожить их.

Управлять двумя схемами сразу – защитной и атакующей – было нелегко, и ей не удалось разбить центральный узел защиты, но следом хлестнула лента из браслета Джека и полетели заряды атакующих медиаторов Дамина и Дэвида. Кейн сосредоточилась на защите и только указывала, куда стрелять.

Щит дрожал перед ней, как пелена горячего воздуха, а в него летели все новые и новые атакующие заряды. Дамину и Дэвиду приходилось высовываться, чтобы сделать выстрел.

Грохот зарядов сливался со звучанием защиты, плачем «Марии» и шумом Грандвейв, сдавливал голову. И тянулся, тянулся бесконечно.

Кейн увидела, как вскрикнул Дэвид, зажимая руку выше локтя, когда в нее попал спирит-заряд, как Дамин в последний момент увернулся – за секунду до того, как выстрел взорвал бы ему голову.

На изнанке, стоило протянуть руку, тек бесконечным потоком, изменчивым океаном, изначальный архетип.

Кейн цедила его по капле, а могла бы зачерпнуть волной.

Выплеснуть из себя на пределе возможностей. Скорее всего, ей даже хватило бы сил – смести, уничтожить в пыль защитную схему, которую создали на «Марии».

Вычерпать себя – почти до дна.

Но спирит плакал, и чтобы все исправить, ей нужно было беречь силы.

– Держи щит! – крикнул Джек, как будто тоже слышал грохот спирита и понимал, что иначе Кейн не услышит. – Мы справимся!

Очередной заряд чиркнул Дамина по ноге, заставил припасть на одно колено, хватаясь за рану.

Ленты из браслета Джека плясали в воздухе, били, куда дотягивались, и срезали атакующие заряды враждебной схемы на подлете – когда успевали.

А потом что-то громыхнуло, и защитная схема рассыпалась на бессмысленные, безобидные обломки.

Кейн отдалила Точку Смещения, оставила золотое, покрытое шестеренками яблоко там, на пределе видимости, и стало тише.

Ноты спирита больше не давили.

Джек опустился на колени возле Дэвида, потянулся осмотреть раненую руку, и тот отдернулся:

– Я в порядке.

– Дома маме это скажешь. А здесь геройствуют только идиоты.

Рана оказалась глубокой, с уродливым, обожженным краем.

– Я могу помочь? – спросила Кейн, заставляя себя не отворачиваться.

– Займись вторым, здесь я разберусь, – Джек достал из походной сумки медикаменты и бинты, принялся ловко и привычно обрабатывать рану.

Когда они были под Грандвейв в прошлый раз, у них с Кейн ничего не было с собой. Ни лекарств, ни инструментов.

К этой вылазке Джек подготовился.

Кейн казалось, что она привыкла к Древним Городам, узнала их. Но на самом деле даже теперь, уже неспособный слышать спирит, Джек понимал этот мир лучше нее.

Дамину повезло больше, чем Дэвиду – заряд только слегка задел его ногу, обжег кожу, оставляя уродливый след, но не задел ни мышцы, ни кости.

– Эта защитная схема была рассчитана на людей, – обрабатывая рану, пояснила Кейн. – Не от гибридов или аномалий, иначе она была бы устроена иначе.

– Возможно, ее поставили люди из первой экспедиции, – предположил Дамин, морщась от боли.

– Для создания схемы подобного уровня требуется несколько мастресс. И она была закреплена на самой «Марии».

– Целая платформа была ее медиатором?

– Нет. Одна из частей. Но достаточно большая.

При создании медиаторов существовал закон соотношения размеров – чем крупнее был медиатор, тем больше было спирит-крепление, которое соединяло его со схемой. При сильной разнице в размерах вся конструкция становилась нестабильной.

– По крайней мере, с ней покончено, – Дамин вздрогнул, когда Кейн слишком сильно затянула повязку, и с шумом выдохнул сквозь зубы.

– Я не думаю, что она была одна. Скорее всего, это часть большей охранной системы.

– Да, на «Марии» действительно сделали все, чтобы отгородиться, – он аккуратно согнул и разогнул ногу, проверяя подвижность, и добавил. – Это не имеет значения. Мы идем дальше.

Кейн не стала с ним спорить и не стала говорить о том, что услышала, когда заряды бились в ее щит: скорее всего, схема была двусторонней.

Она защищала не только от тех, кто пришел извне.

Но и от того, что хранилось на самой «Марии».

* * *

Члены предыдущей экспедиции не смогли уничтожить защитную схему, но она не остановила их – по крайней мере, не всех. Почти у самой «Марии» обнаружились новые тела. Трое мужчин в неприметной одежде, похожей на одежду механиков, лежали в неестественных позах, обожженные спирит-зарядами, которые их убили.

– Эй, – Джек перехватил Кейн за руку, заставил остановиться и спросил тихо, чтобы только она слышала. – Ты уверена, что стоит идти дальше? Какая-то защита вроде бы еще осталась, а у нас двое раненых.

Она бросила быстрый взгляд на Дамина и Дэвида, убедилась, что они не слышат ее, и только тогда шепнула:

– Первая экспедиция почти преуспела. Если мы сейчас уйдем, отец пошлет еще людей. Что, если они принесут образцы с «Марии» в Цитадель? Схемы?

– Вы с падре успеете быстрее.

– Мы не можем так рисковать, – она бросила быстрый взгляд на Дамина и Дэвида и смягчилась. – Им действительно стоит вернуться. Помоги им, а я пойду дальше.

– Птичка, ты в своем уме? Я никуда тебя не отпущу одну.

– Мне проще рисковать, если я рискую только собой.

Джек мрачновато усмехнулся и пожал плечами:

– Поздравляю, теперь и ты знаешь, каково это.

Дамин подошел ближе, тяжело припадая на раненую ногу, и Кейн с Джеком пришлось отодвинуться друг от друга.

– Если вы закончили шептаться, я предпочел бы идти дальше.

– Закончили, – Джек фыркнул и усмехнулся. – Не бесись. Мы же влюбленные, нам нужно иногда пошептаться о чувствах.

Кейн не стала дожидаться ответа Дамина и пошла к железным скобам, которые оставила первая экспедиция. Грубые рамы глубоко врезались в осыпающуюся стену здания, за которое цеплялась «Мария», и образовывали нечто вроде лестницы.

Кейн лезла первой, тщательно прислушиваясь к звукам спирита вокруг.

Джек снова использовал браслет, помогая Дамину и Дэвиду подниматься.

«Мария» плакала.

Потом, оглядываясь назад, анализируя, что думала и чувствовала, Кейн поняла, что ее спасла случайность. Ловушка сработала раньше, чем нужно.

Что-то пробило и без того ослабший щит как бумагу, чиркнуло, высекая искры из металлической скобы, отскочило в стену.

В ту же секунду лента из браслета Джека взвилась вверх и отбила еще один снаряд.

Кейн вскрикнула, инстинктивно разжала руки и поняла, что теряет опору.

Она почувствовала короткий миг свободного падения – укол паники, непонимания и дезориентации…

Джек поймал ее и удержал в последний момент.

Пальцы на запястье Кейн казались стальными, впивались до боли и держали очень крепко.

– Прости, – выдохнула она, кое-как снова нащупав опору.

– Осторожнее, – угрюмо отозвался он. – Давай дальше я первый.

Она открыла рот, чтобы возразить, и Джек добавил:

– Прикроешь меня щитом и скажешь, если что-то услышишь. Но реакция у меня явно получше.

Дело было даже не в том, что его реакция была лучше. Она просто была правильной. Кейн разбиралась в спирите, привыкла к нему и знала, как с ним обращаться, но обычные, совершенно обыденные и материальные угрозы заставляли ее замереть. Джек действовал.

– Мне придется подниматься последней. Дамин и Дэвид вряд ли справятся без тебя.

– Ну, хоть под юбку никто не будет заглядывать, – его это явно не смущало.

– Под ней все равно штаны.

– Это вопрос принципа.

Скобы заканчивались на уровне окон «Марии» – совсем рядом, можно было без труда попасть внутрь.

Когда платформа опускалась, и нижние ярусы застряли между зданиями, они оказались под наклоном – снаружи он казался не сильным, но во внутренних коридорах создавал ощущение шаткости, неустойчивости.

Джек сначала запустил внутрь ленту спирита – попытался спровоцировать и разрядить ловушки, если они были – и только потом перелез сам. Он осторожно осматривался, уцепившись за край окна, и Кейн напрягала слух, чтобы расслышать хоть что-нибудь. Снаружи шумел Грандвейв, пела Земля.

Из коридоров «Марии» доносился лишь плач.

– Я осмотрюсь и дам знак, – коротко предупредил Джек и скользнул внутрь.

Кейн держала перед ним щит, но ничего не происходило.

Джек на несколько секунд скрылся из виду – Кейн почувствовала, как ее сердце несколько раз гулко стукнуло о ребра – и вернулся.

– Вроде все нормально. Можно идти дальше.

Когда Кейн забиралась внутрь, он обвил ее спирит-лентой, поддерживая и страхуя.

Обхватил за талию, прежде чем поставить на пол.

Кейн смущенно кашлянула:

– Я могла бы спуститься и сама.

– Мне просто нравится тебя лапать.

Низкие потолки нависали над головой. Коридор ощутимо уходил вниз под наклоном, и все, что во время аварии на «Марии» не было закреплено, мусором валялось внизу. С голых стен осыпалась некрасивая болотно-зеленая краска, и пахло плесенью.

– Мы сейчас в нижних технических помещениях, – сказал Дамин, оглядываясь по сторонам. – Чуть выше машинный отсек, проход к центральной схеме, а еще через несколько ярусов вверх начинаются лаборатории. Осмотрим их и вернемся тем же путем, что пришли.

Кейн кивнула, и они двинулись вперед.

Металлический пол под ногами тихо поскрипывал, едва ощутимо прогибался под каждым шагом.

Джек снова шел первым – он ступал осторожно, внимательно оглядываясь по сторонам. Иногда останавливался, прислушиваясь.

Кейн помогала идти Дэвиду. Он тормозил их, но и оставлять его было нельзя. Под Грандвейв не было безопасных мест, в любой момент могла сработать спавшая до того схема или аномалия. К тому же у Дэвида было оружие – даже ослабленный и раненый он все еще мог стрелять.

Коридор внизу заканчивался тупиком, а наверху поворачивал влево.

Джек остановился у поворота, снова потянулся вперед лентой, прежде чем рискнуть и выглянуть из-за угла.

В конце коридора была изоляционная дверь, такая же, как стояла в Университете на входе в комнату для Испытаний.

Стены на исследовательских платформах – особенно нижние уязвимые ярусы – как правило делали из сверхдорогого и устойчивого к спириту сплава. Это была страховочная мера на случай выброса из Грандвейв или попадания в аномалию – чтобы внешний спирит не мог среагировать с исследуемыми схемами. Дополнительно ставили усиленную защиту на сами лаборатории. В том числе использовали изоляционные двери.

Но не в обычных коридорах.

– Запирается механически, – оглядев замки, сделал вывод Джек.

– Основные замки и засовы снаружи, с нашей стороны, – заметил Дамин. – Ее установили, чтобы запереть что-то внутри. Но по планам здесь не должно было быть никакой двери.

– Первая экспедиция? – угрюмо спросил Дэвид.

– Нет, – ответила ему Кейн. – Установить изоляционную дверь требует времени, и для этого нужны профессионалы.

– Ну да, у придурков, которых послали до нас, вряд ли нашлась свободная минутка, – Джек подошел вплотную, прищурился. – Можешь дать больше света? Хочу осмотреть получше.

Кейн создала светящуюся сферу и поместила над его левым плечом. Свечение выхватило из полумрака детали, обрисовало профиль Джека серебристой каймой.

– Часть замков, похоже, взломаны. Скорее всего, ее недавно открывали.

– Члены первой экспедиции? – предположил Дамин.

– Больше вроде бы некому. Открыли, чтобы пройти внутрь, насмотрелись на то, что там спрятано и ломанулись прочь. Впопыхах закрывать нормально времени уже не было. Далеко, правда, не убежали.

– Ты сможешь открыть? – спросила Кейн.

– Да. На сложные замки у них времени не было, – он открыл сумку, снова принялся деловито копаться среди инструментов, которые взял с собой. – Забавная получается картинка, да? На платформе авария, а персонал двери переустанавливает, защитные системы делает.

Дамин ничего не ответил ему, потому что наверняка уже успел понять и сам.

Авария на «Марие» не была аварией. Люди из лабораторий сами затопили платформу и все, что было на ней.

* * *

Дверь заставила их задержаться – ее невозможно было сломать спиритом или просто выломать грубой силой, и замки на ней образовывали сложную систему, которую полагалось открывать и закрывать в определенном порядке. Члены первой экспедиции, уходя, не думали о том, чтобы закрыть ее правильно. Просто отгораживались от того, что было внутри.

Полумрак и бесконечный плач «Марии» давили, мягкие и тяжелые. И в голову лезли глупые мысли – Кейн почти ждала, что в коридоре появится монстр, фантом или аномалия.

Сбивчивое дыхание Дэвида казалось навязчиво громким – он стоял к Кейн ближе всего.

Джек и Дамин пытались открыть дверь.

Они крутили вентили замков, и что-то внутри двери щелкало вхолостую.

Это заняло много времени – два часа, может быть три. Дэвид терял сознание, потом приходил в себя снова. Бинт на его руке пропитался кровью.

Ожидание тянулось, как бесконечная пытка.

Кейн приближала и отдаляла Точку Смещения, и раз за разом прокручивала в голове предположения, страхи и мысли – что ждало дальше.

– Птичка, уймись. Сядь и отдохни, успеешь еще наволноваться, – в конце концов сказал ей Джек, не отрываясь от работы.

– Я волнуюсь не потому, что мне это нравится. Просто не умею иначе.

– Ну, тогда отвлекись. Сделай защиту. Все равно глупо будет соваться дальше, не подготовившись.

– Этой подготовки может оказаться недостаточно, – ответила она.

– Мы в Городе, здесь никакой подготовки не достаточно. Может быть, если бы те первые идиоты это понимали, вернулись живыми.

– Или нет, – вставил Дамин.

– Ну, или не вернулись бы.

Джек повернул ручку еще раз, и что-то внутри щелкнуло, застрекотало с тихим механическим звуком.

– Отлично. Еще четыре замка и откроем.

Кейн в очередной раз приблизила Точку Смещения и потянулась зачерпнуть нулевого архетипа – немного, чтобы оставались силы на то, что ждало дальше – и сплести из него защиту.

Она была готова почти одновременно с тем, как щелкнул последний замок.

* * *

Когда с замками было покончено, дверь поддалась легко, Джек открыл ее, и плач спирита, который преследовал Кейн в коридорах «Марии», накатил оглушающей, грохочущей волной.

Кейн вскрикнула, отшатнувшись назад, инстинктивно отдаляя Точку Смещения.

Коридор за дверью был темен и пуст, завален обломками и припорошен пылью.

Облупившаяся краска облетала хлопьями.

Почти сразу в конце коридора возникли светящиеся формы – округлые с длинными лентами-отростками снизу, они напоминали медуз. И состояли из спирита.

Они… звучали почти нормально, но их голос – тихий и однообразный – терялся в реве и криках. Что-то огромное и страшное было в лабораториях «Марии», и оно выло от боли.

Реннар часто говорил Кейн, что архетипы могут звать людей и менять их, как делала это Земля.

Но спирт на «Марии» не вел и не предлагал пути.

Он выл, умоляя о помощи.

Кейн пришла именно для этого – искупить и исправить то, что натворили другие.

Для этого ей нужно было попасть внутрь, в самое сердце платформы.

«Медузы» подлетели ближе. Цельные, звучавшие нормально и почти обыденно.

Они отделяли ее от того, что было внутри.

Их ленты спирита покачивались в воздухе, как водоросли в воде.

Не по звучанию, а просто приглядевшись к форме, Кейн поняла, чем они были.

– Это защитные медиаторы, – успела сказать она, а потом ближайшая «медуза» повела отростками, словно ощупывая воздух, и ленты выстрелили в их сторону со скоростью снарядов.

Она ни разу не видела таких быстрых медиаторов – первый бросок лент едва уловило зрение: сверкающую размытую полосу, которая хлестнула по ее защите.

Дамин вскинул оружие, выстрелил, но лента медиатора сбила прицел, и заряд ушел вверх. Дэвид выстрелил следом и попал.

«Медузы» скользили по коридору, как призраки.

Джек хлестал по ним собственными лентами, хотя браслет на его руке слабел.

Этого было недостаточно.

Кейн с какой-то болезненной очевидностью вдруг поняла, что эти «медузы» – последняя линия обороны. Последний рубеж, который возвели мастрессы с «Марии».

Но его невозможно было преодолеть.

Ни браслет Джека, ни оружие Дэвида и Дамина, ни спирит Кейн не смогли бы уничтожить все медиаторы сразу. Защита слабела.

И единственное спасение пряталось в глубине, на Изнанке.

Точка Смещения укололо Кейн ладони – яблоко обрастало новыми шестеренками, и иглами. Они резали кожу, и выступала красная-красная кровь.

Ближе. Еще ближе.

Нужно было погрузиться на изнанку как под воду и вдохнуть ее полной грудью, чтобы дотянуться туда, где кричал изувеченный спирит.

Потянуться сквозь ужас и вой о помощи.

Передать отголоском мысли, теряя по пути все наносное и ненужное: спаси нас. Спаси, чтобы мы могли спасти тебя.

Помоги.

Иначе мне не справиться.

«Мария» – изувеченная, больная «Мария» – откликнулась. Алая волна прокатилась по коридорам. Она была криком, и болью, и силой.

И «Медузы» рассыпались в прах.

* * *

Защитная схема Кейн исчезла.

Оружие Дамина и Дэвида и браслет Джека были сломаны, и ближайшие к платформе схемы, скорее всего тоже.

Единственным звуком остался тот, что шел из глубин «Марии». Тянул Кейн крючьями.

– Кто-то плачет, – вдруг сказал Джек. – Слышите? Тихо так.

– Нет, – ответила Кейн. – На самом деле не тихо.

Дамин потряс свое оружие, как будто надеялся привести его в чувство, потом отбросил за ненадобностью.

Он злился и совсем не понимал, что оно все равно было бесполезно.

– Мне надо идти, – спирит захлестывал Кейн с головой, утягивал на изнанку все глубже и глубже.

Яблоко раскрывалось и выворачивалось шестеренками, в центре – единый и неделимый – был свет. У нее внутри.

Джек взял ее за руку, прикосновение обожгло и заставило вынырнуть на поверхность. Всего на несколько секунд, на один вдох.

Просто чтобы сказать:

– Я должна идти.

Он смотрел на нее, прямо в глаза, и не отговаривал.

Он только сказал:

– Я иду с тобой.

– Я могу не вернуться.

– Потому и иду. Чтобы вернуть, если что.

Дамин хмурился и не понимал:

– Анна, это безумие. Нам нужно вернуться на корабль. Идти дальше без оружия бесполезно. Анна!

Человеческое и наносное отдалялось и осыпалось.

Изнанка колыхалась над головой.

Кейн пошла вперед, и ей казалось, что связи с прошлым рвались и стирались.

Оставались только силы и архетипы.

Джек до боли сжимал ее ладонь. Держал ее.

«Мария» кричала.

Подожди, без слов шептала ей Кейн. Пожалуйста, подожди. Мы уже идем.

* * *

Дамин и Дэвид не пошли за ними – даже если бы они попытались, «Мария» не пустила бы их.

Она ждала не их.

Дальше, вглубь, коридоры были покрыты красными кристаллами, как выступившей кровью. Эти кристаллы светились, и свет мягко пульсировал в такт крикам.

Джек не отпускал руку Кейн и ни о чем не спрашивал.

Свечение становилось все сильнее, алым заливало коридор, все ярче и ярче.

Спирит струился сквозь этот свет – больной и неспособный вырваться из своей уродливой, неправильной формы.

И постепенно, как полузабытые воспоминания, сквозь него проступали силуэты и образы.

Освещенные коридоры. Люди в удобных лабораторных комбинезонах, чертежи и колбы.

Слова сливались в неразборчивый шум.

– Их не может здесь быть, – сказал Джек.

– Их здесь нет, это память.

– Чья память?

– «Марии».

Образы наслаивались один на другой, путались.

Человек на операционном столе кричал, когда над ним раскрывала крылья схема.

Медиатор лопался из-за неправильного крепления.

Рассыпались на осколки спирит-кристаллы.

– Чтобы овладеть архетипом, нужно просто понять его. Научиться чувствовать, обращаться и взаимодействовать с ним, – сказала Кейн. – Много лет в Университете, годы постоянных занятий – чтобы изменить себя и стать кем-то способным на большее. В этом есть нечто очень правильное. Человечное. Людям свойственно работать над собой в надежде стать лучше.

Джек молчал.

– Но есть те, кто хочет все и сразу, – продолжила она. – Хочет получить все, не меняясь.

Образы текли и текли потоком. Жизнь мастресс на станции, схемы и эксперименты.

– А если не хочешь меняться сам, нужно изменить спирит. Под себя, под свое удобство и свои амбиции.

Вывернуть его и изуродовать. Не дорасти до спирита, а опустить его на собственный уровень.

– Они сделали его живым? – спросил Джек. Голос звучал глухо, как сквозь толщу воды.

– Он и так живой. Но они научили его страдать.

Они дали ему сознание, похожее на человеческое – как оболочку. Сознание, способное бояться и болеть.

Может быть, это была случайность или просчет.

Может быть, они надеялись, что это все сделает проще.

Они ошибались.

Кристаллы прорастали сквозь кровь, разрывали кожу и распускались страшными цветами, выл человек и, перекрикивая друг друга, суетились вокруг мастрессы.

Кейн смотрела, не пытаясь помочь.

Так рождалась «Мария» – в крови одного-единственного человека.

– Спирит не предназначен существовать в такой форме. Он попытался сбросить ее и снова стать собой. Вернуться к изначальному состоянию, но они заперли его на поверхности. А здесь он мог только прорастать дальше – в другие предметы и людей. Тогда мастрессы, которые еще оставались в живых, опустили платформу под Грандвейв и запечатали лаборатории. Чтобы предотвратить распространение.

Они оставили его кричать в одиночестве. Там, где никто не услышит.

Новорожденная «Мария» не знала ничего, кроме боли. Не хотела ничего, кроме как умереть.

И снова стать тем, чем была с самого начала – силой, живущей на изнанке.

Чтобы помочь, нужно было погрузиться очень глубоко.

Смогла бы Кейн вернуться? Осталось бы от нее хоть что-нибудь достаточно человечное, чтобы захотеть вернуться?

– Что дальше?

– Не отпускай мою руку.

– Не отпущу.

Кейн раскрылась навстречу крику, впустила в себя боль «Марии», и изнанка хлынула в нее, как в открытую дверь.

Как острый осколок. Навылет.

Больно! Так больно! Помоги!

Кейн корчилась в этом крике, терялась в агонии и беспомощности.

«Мария» утаскивала ее все глубже и глубже. К сияющему центру, где архетипы сливались в единое целое и становились самой жизнью.

Все остальное становилось неважным.

Анна Кейн? Кто это?

Что это?

Где-то наверху кто-то все еще держал ее за руку.

И поэтому она оставалась собой.

Даже когда оказалась в пылающем, спутанном, раскаленно-красном сердце «Марии».

Там, где не должно было быть никаких нитей – нити схемы переплетались, пожирая сами себя.

Они поддавались с трудом, обжигали болью и страхом.

Нить за нитью, нить к нити.

Если разрушить схему, спирит освободится и снова станет тем, чем предназначен быть.

Свободным.

Когда поддалась последняя нить, все вокруг вспыхнуло белым – серебристой радостью, правильностью.

Силы не помнят зла. Не страдают и не чувствуют боли.

А она? Кто она?

Анна Кейн.

Бессмысленное человеческое имя. Набор букв. Мираж.

Но кто-то держал ее за руку.

* * *

Кейн вынырнула на поверхность, хватая ртом воздух, как будто действительно могла захлебнуться Изнанкой.

Трясло от холода, и вокруг были мертвые темные коридоры «Марии».

Джек прижимал Кейн к себе, растирал ее руки, целовал лоб, щеки, губы и шептал что-то – сбивчиво, неразборчиво.

Кейн подняла руку и коснулась его волос. Кончики кольнули ладонь.

Джек вздрогнул, а потом уткнулся в нее лицом, прижался крепко до боли.

Кейн обнимала его в ответ, гладила по плечам, шептала, что теперь все будет хорошо, и ей тоже хотелось плакать.

* * *

Возвращение на корабль она запомнила урывками – истощение накатывало тяжелыми, темными волнами, и никак не удавалось согреться. Несколько раз Кейн теряла сознание, потом приходила в себя ненадолго и отключалась снова.

Кажется, Джек с Дамином о чем-то спорили.

Кажется, были какие-то проблемы со шлюпкой.

Кажется, проснувшись, Кейн видела, как Дэвид баюкал раненую руку.

На самом деле Кейн ни в чем не была уверена.

Ей снился океан и тяжелые свинцовые облака над ним, запах грозы в воздухе. Свежесть и свобода.

Сон сплетался с явью, и они становились неразличимы.

А потом не было ничего. Только темнота, ласковая и непроглядная.

Кейн проснулась в светлой больничной палате. Из круглого, забранного решеткой окна лился белый, безликий свет.

В кресле справа сидел Дамин и равнодушно смотрел на снегопад за стеклом.

Кейн пошевелилась, осторожно села в постели и осмотрелась по сторонам.

Палата была ей знакома.

– Врачи говорили, ты будешь спать еще несколько часов, – не поворачиваясь к ней, сказал Дамин.

– Где Джек?

– Последний раз, когда я его видел, он в коридоре кричал, что вы поженитесь.

Кейн смяла в пальцах жесткую больничную простынь, просто чтобы почувствовать ее под пальцами, и улыбнулась:

– Его не пустили врачи?

– Они пускают только членов семьи.

– Почему ты здесь?

– Я член семьи.

Кейн спрашивала не об этом, и Дамин наверняка понял ее правильно.

Он помолчал, все еще не оборачиваясь, и она молчала тоже. Не торопила его.

– То, что ты сделала на платформе, было очень глупо, – сказал он, наконец.

– Но необходимо, – она тоже посмотрела на снег. Он все падал и падал. И казалось, что за его пеленой ничего нет. Что очертания крыш и домов – это мираж, обман зрения. – Эксперименты, которые проводили на «Марии», никогда не должны повториться.

Он замолчал снова, и Кейн опять оглянулась по сторонам, подмечая детали – безликие серые стены, поникшие цветы на подоконнике.

– Мне часто снилось, что я здесь, – сказала она. – Особенно в первые годы обучения. Перед тем, как поступить в Университет, нужно побывать здесь, увидеть, что спирит способен сделать с людьми.

– Но тебя это не испугало.

– Очень испугало, – призналась она. – В первый раз я сбежала отсюда в слезах. На нижних этажах здесь есть закрытые палаты для самых безнадежных пациентов. Там очень страшно. Мне потребовался год, чтобы понять, что будущее пугает меня намного больше.

– Жизнь со мной.

– Нет, Дамин. Жизнь без меня. Без права быть собой и выбирать собственный путь.

Кейн сделала выбор и шла вперед, не оборачиваясь. Те, кого она оставляла позади, оставались в прошлом.

– Стать моей женой было бы слишком скучно. Никакого риска, никаких приключений под Грандвейв.

Дамин не искал ее все эти годы, не пытался встретиться, но когда-то он был ей дорог, и заслуживал объяснения.

– Я не люблю риск. Мне не нравится чувствовать себя в опасности и не нравится бояться. Я люблю свою жизнь не за приключения, а за то, что она моя. Решения, которые я принимаю, ошибки, которые делаю. Для меня риск того стоит.

Спирит, который мог ее убить, тоже того стоил.

– Почему именно этот Джек? – Дамин, наконец, обернулся. – Из всех, кого ты могла бы выбрать, из всех, с кем ты могла бы быть, ты выбрала его.

– Я люблю его. И он хороший человек.

– Лучшее, что я могу о нем сказать: он приличный механик, – Дамин заметил ее вопросительный взгляд и пояснил. – Когда мы вернулись с платформы, стены-аномалии уже не было, а соседние постройки довольно сильно пострадали. Шлюпка оказалась сломана. Твой Джек ее починил.

– Он один из лучших.

– Но все еще перебивается с хлеба на воду. Дядя Элиас много о нем рассказывал.

– Отец оценивает людей в цифрах годового дохода, – пожала плечами Кейн. – Ты и сам об этом знаешь.

– Я мог бы предложить твоему Джеку работу.

Кейн покачала головой:

– Он откажется. Джек ненавидит благотворительность.

Дамин поморщился, одернул манжеты:

– Это не благотворительность. Просто у нас постоянный дефицит хороших механиков. Настолько острый, что я готов нанимать даже тех, кто меня раздражает. К счастью, я не так часто бываю в доках, мне не придется с ним видеться.

Кейн неопределенно пожала плечами:

– Спроси его, но я не думаю, что Джек согласится.

Дамин снова посмотрел за окно и замолчал. Кейн не торопила его.

– Дядя Элиас был очень недоволен, что мы не привезли схемы. Я сказал ему, что нижние лаборатории оказались разрушены. Ничего не уцелело.

– Спасибо. Ты не обязан был выгораживать меня, – Кейн это понимала, и потому была благодарна.

– Это правда, – он пожал плечами и добавил. – Мне не нравится путь, который ты выбрала, Анна. Но я видел, что стало с лабораториями – после того, как ты вернулась. Спирит может быть разрушительным, и он уже принес людям немало бед. Никто не станет плакать, если одной станет меньше.

Простыня, которой Кейн укрывали, была грязно-серой, полинявшей от постоянных стирок, тихо шуршала под пальцами.

– Это не спирит, Дамин. Беды приносит человеческая жадность, халатность и глупость.

– Ты говоришь, как настоящая учительница, – он снова посмотрел на нее и улыбнулся. Едва заметно, одними глазами.

– Я стала скучнее с возрастом. Даже мои платья уже не те, что были раньше, – она улыбнулась в ответ и ненадолго, всего на мгновение, вспомнила время, когда он ей действительно нравился.

– Хоть что-то хорошее. Я не говорил тебе тогда, но они действительно были ужасны. Самые нелепые декольте, какие я только видел в жизни.

– Тогда мне казалось, что они бросают вызов условностям.

– Нет, только чувству прекрасного.

Они снова замолчали – неловко и немного неуклюже. Как это и бывало между людьми, которые стали чужими.

– Мне нужно идти, – сказал он наконец, поднимаясь. – Я обещал встретиться с дядей Элиасом после обеда. Если хочешь, я передам ему что-нибудь.

– Не нужно.

Они оба прекрасно знали Кейна-старшего. И ей нечего было ему сказать.

Дамин пошел к двери, и Кейн смотрела ему в спину.

Он обернулся на пороге и спокойно и тихо произнес:

– Прощай, Анна.

– Прощай, Дамин.

* * *

Примерно через полчаса после его ухода скрипнула, отворяясь, безликая больничная дверь, и на пороге появился Реннар.

Джек шел следом, и Кейн невероятно рада была его видеть.

– Отлично, значит, меня к ней не пускают, а вам всегда рады.

– Вера открывает многие двери, Джек, – поучительно ответил ему Реннар. – Я неоднократно об этом говорил.

– Какая вера? Я видел, как вы платили медсестре.

– Я платил деньгами прихожан.

Кейн улыбнулась и протянула Джеку руку. Ей всегда нравились его руки – уверенные, крепкие. Шершавые ладони.

И прикосновение лучше всего напоминало, что они оба вернулись. Они не умерли там, под Грандвейв, и за стенами больницы снова была Цитадель, с ее обычной, мелочной и прекрасной жизнью. Их собственный бытовой архетип.

То, что, пробираясь к ее кровати в спешке, Джек чуть не сбил Реннара с ног, было просто приятным бонусом.

– Вам не стоило, – улыбнулась Кейн. – Думаю, меня все равно вскоре выпишут. Могли бы сэкономить деньги.

Реннар устроился у окна в кресле, где до него сидел Дамин:

– Я не экономлю святые деньги. Жадность не богоугодна.

У него были самые удивительные религиозные представления, о каких Кейн когда-либо слышала.

– Вы говорили с моим врачом?

– Разумеется, дочь моя. Вы в целом правы. У вас истощение средней тяжести, но держать вас в палате действительно никто не станет. Сможете отлежаться дома.

– Это, – Джек смущенно потер шею, – из-за меня, наверное. Я вроде как поругался с главным по больнице. И… прижал его слегка.

Кейн знала Ричарда Лэнгема – главу больницы для спирит-пострадавших. Она виделась с ним, когда приходила перед поступлением в Университет, и много позже, когда изуродовало Эрику. Доктор Лэнгем при любых обстоятельствах оставался абсолютно невозмутим. Его не впечатляли ни спирит-аномалии, ни корчащиеся в агонии люди, ни слезы родственников. Джек тоже вряд ли его впечатлил.

К тому же Лэнгем, как и все врачи этой больницы, был мастрессом.

– Он все равно меня не пустил, – угрюмо добавил Джек. – Сказал возвращаться со свадебным сертификатом. Так что, наверное, придется пожениться.

Он сказал это абсолютно буднично, без всякой романтики, и за это Кейн любила его больше всего.

За то, что его идеалом возвышенного поступка было сварить суп к ее приходу или подарить ужасное платье, которое она никогда не выбрала бы сама.

И, несмотря на это, держать ее за руку там, на «Марии», когда Изнанка утягивала все глубже и глубже к сияющему сердцу архетипов.

Джек никогда не сравнивал глаза Кейн с озерами, не говорил, что она самая красивая женщина на свете и не клялся в вечной любви.

Он вообще ничего ей не обещал.

Он просто был рядом всегда, когда она в нем нуждалась.

Его любовь проявлялась в мелочах – абсолютно бытовых, обыденных. Но она была настоящей.

И в глубине души Кейн искренне надеялась, что вместо кольца он подарил бы ей какую-нибудь гайку, потому что вкус в украшениях у Джека был таким же, как и в платьях.

– Дети мои, не отвлекайтесь, – Реннар аккуратно сцепил руки перед собой. – Свои планы вы можете обсудить и позже. Я здесь, чтобы поговорить о «Марии».

– Что вы хотите знать?

– Все, и желательно с самого начала.

Рассказ не занял у Кейн много времени. Она старалась говорить сухо и сжато, не давать волю эмоциям. Но Реннар все равно наверняка понимал, что она чувствовала. Все-таки когда-то он тоже был мастрессом.

– Если бы я знала, как все обернется, я не полетела бы без вас, – призналась она, наконец. – Но мне сказали, что там обычные схемы.

– Может быть, они действительно в это верили. Как бы то ни было, вы хорошо справились. Я слетаю туда и все перепроверю, но не думаю, что на платформе что-то уцелело.

Он поднялся из кресла, оправил мантию и повернулся уходить.

Кейн окликнула его:

– Реннар.

Он обернулся, вопросительно вздернул бровь.

– Как вы думаете, эти эксперименты когда-нибудь повторятся? То, что делали на «Марии».

Все-таки Кейн с Реннаром могли уничтожить схемы, записи из лабораторий, но не саму идею. Не мечту вывернуть спирит ради собственного удобства.

– Я не знаю, – ответил он. – Мы многое успели узнать о спирите со времен Первой Катастрофы. Наделать новых ошибок и новых открытий. И знаете, что внушает мне надежду? Люди все-таки способны учиться. Так что не все ошибки повторяются.

Эпилог

Зима задержалась в Цитадели. Вместо обещанного потепления снова наступили морозы, и Кейн ходила в Университет, кутаясь в плащ и пряча нос в воротник.

Жизнь постепенно возвращалась в колею, и полет на «Марию» казался далеким, детали стирались из памяти.

Джек подарил Кейн кольцо – простое и сделанное из гайки, как она и просила. Студентки в Университете следили за этим кольцом как стайка сорок и перешептывались на переменах. Декан смотрела неодобрительно и постоянно подчеркивала, как важно блюсти приличия в Обители Знаний и подавать хороший пример.

Кейн ее игнорировала и периодически, проверяя работы, хотела переименовать «обитель знаний» в обитель безграмотности.

Джек все-таки согласился на предложение Дамина, но проработал на его причале всего месяц: не сошелся характером с главным инженером – «Ты бы видела этого козла. Морда шире, чем задница» – и ушел.

Кейн радовалась, что он уволился: весь месяц Джек приходил с работы злым и недовольным, жаловался на «безмозглых ушлепков» и «мудацких дегенератов».

Со своей первой и единственной зарплаты он купил новую кровать – с мягким хорошим матрасом и витой спинкой, к которой – по его словам – можно было даже привязать человека.

Кровать смотрелась нелепо и трогательно на уродливом рыжем полу в их доме и едва помещалась в углу, но Кейн она нравилась. Нравилось, как странно и естественно уживались в крохотной квартирке самые несовместимые вещи: старый стол с исцарапанной столешницей, новые занавески и детали, разбросанные по всему дому, аккуратные и качественные платья мастрессы с залатанными и растянутыми мужскими свитерами в шкафу, дорогой чайный сервиз и дешевые никелевые вилки, всегда до бритвенной остроты наточенные ножи и аккуратный новый утюг.

Отец не пытался связаться с Кейн, не писал ей и не присылал Эдварда – как будто совсем забыл о них с Джеком. Она обещала себе, что пойдет к родителям сама, потребует, чтобы отец рассказал все жандармам, но так и не решилась.

А потом в Университете к ней подошел Федерико Тольди – главный мастресс, который расследовал происшествие на «Трели», и сказал, что из анонимных источников поступила новая информация.

Тольди назвал Кейн имя главного подозреваемого, но оно ни о чем ей не говорило – просто один из конкурентов Стерлинга, который тоже скупал платформы, когда они оказывались в аварийном состоянии. Кейн не могла даже заставить себя его ненавидеть.

Джек вернулся к своим непостоянным работам, которые то неожиданно хорошо оплачивались, то не приносили ничего, кроме головной боли. И как-то внезапно, всего за пару дней, наступила весна.

В трущобах она была грязная, шумная и отчаянно живая. В ящиках на окнах появились первые зеленые ростки, и даже Кейн не удержалась и купила пару проросших луковиц. Она поставила их в чашках на подоконнике и каждый день, перед уходом на работу, любовалась зелеными перьями.

Джек расчистил свой крохотный балкон от хлама и часто выбирался мастерить туда – перебирал какие-то новые механизмы, постоянно ругался, что «чертова штука» не работает как надо, и отказывался говорить, что именно собирает.

Кейн не настаивала, тем более что все равно плохо разбиралась в механике.

А потом как-то вечером Джек позвал ее на балкон и показал средних размеров металлическую сферу, от которой отходило несколько узких труб.

Кейн определила, что это, практически сразу, хотя никогда раньше не встречалась с такой конструкцией.

– Это медиатор?

– Ну да, – Джек пожал плечами. – Отопительный, новая модель. Облегченная версия и мощнее, чем обычный. Для обособленных помещений на платформах. Хочу его доработать и продать. Сможешь помочь?

Он никогда раньше не просил ее о помощи – не так прямо. И Кейн чувствовала невольную гордость, что Джек настолько ей доверял.

– Смогу. Мне потребуются чертежи и характеристики материалов…

– Не в этом, – он фыркнул и легко дернул ее за прядь волос. – С тобой я быстро перестану думать о гайках и начну думать о булках.

– О.

– Просто найди мне не слишком наглую мастрессу, которая хочет подрабатывать схемами.

Кейн предлагала ему это и раньше, и он всегда отказывался.

– Почему сейчас? – спросила она, легко касаясь его руки. Он перехватил ее пальцы, шутливо сжал и отпустил:

– Я тут кое-что понял на досуге. Про спирит и вообще. В прошлом я сильно ошибся и стал схематиком, но это меня кое-чему научило. И жизнь не состоит из одних ошибок. Так что я решил дать себе еще один шанс. Начну вот с этого, – он легко постучал пальцами по железной обшивке медиатора. – А там посмотрим.

Кейн снова накрыла его руку своей и улыбнулась:

– Хорошо. Я найду кого-нибудь.

– Амбициозную и развратную студенточку? – он подмигнул и улыбнулся в ответ.

– Ни за что. Это будет студент. Серьезный и трудолюбивый. Чтобы не ревновать.

– Договорились.

Внизу под их балконом спал на перилах рыжий, толстый кот.

Воздух пах весной и пылью, и закатное солнце золотило крыши Цитадели.

Кейн с Джеком сидели рядом, соприкасались руками, и сквозь них тек их собственный бытовой архетип. Такой же важный и такой же могущественный, как силы, что ждали под Грандвейв.

Content

Куранова Ольга
Нулевой Архетип

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Красная Мария

Эпилог