Сборник

Что нам делать с Роланом Бартом? Материалы международной конференции, Санкт-Петербург, декабрь 2015 года

© С. Н. Зенкин, С. Л. Фокин, составление, 2018

© О. Волчек, В. Охнич, И. Попов, С. Рындин, пер. с франц. языка, 2018

© Д. Черногаев, рисунок на обложке, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

Предисловие

Сегодня Ролана Барта часто воспринимают как писателя, а его книги – как литературные тексты неопределенного жанра (эссеистического, автобиографического), предназначенные для нетранзитивного, неинструментального чтения: ими можно наслаждаться, их интересно интерпретировать, в них проявляются вкусы, привычки, жизнеощущение их автора. Однако если некоторые поздние книги Барта действительно подходят под такое определение, он все же начинал свою карьеру как критик и теоретик (в его собственных терминах – не «писатель», а «пишущий»), его работы должны были служить целям научного исследования, социальной критики, самосознания литературы. Имеет смысл вновь обратиться к этой стороне его творчества и заново, в изменившемся научном, социально-политическом и культурном контексте, пересмотреть его наследие критика и семиолога. В какой мере оно сохраняет применимость для современной культуры, что мы можем сегодня делать в ней, опираясь на идеи Барта?

В России работы Ролана Барта традиционно читались как ответственные концептуальные высказывания, тогда как его поздние «литературные» произведения встречали сочувствие у приверженцев «постмодернизма», но одновременно и критику со стороны ученых-гуманитариев, видевших в них отступление от принципов рационального знания. Наследие Барта-теоретика в основном доступно в русских переводах, его идеи достаточно усвоены в русской интеллектуальной среде, поэтому в нашей стране уместно было организовать их коллективное обсуждение.

Попыткой такого обсуждения стала однодневная международная конференция «Что нам делать с Роланом Бартом?», которая состоялась в год 100-летнего юбилея Барта, 7 декабря 2015 года, на факультете свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета.

Участникам были предложены четыре основных направления дискуссии, четыре аспекта теорий Барта, актуальность которых предстояло критически проверить:

– семиология культуры (теория языка, знака и социального дискурса, функции знака в современном обществе и в идеологической борьбе);

– теория литературы (статус литературного письма, структура литературного текста, их исторические трансформации);

– семиотика и эстетика других искусств (живописи, фотографии, музыки, театра, кино);

– культуростроительные «утопии» Барта, постулируемые им дискурсивные проекты («наука о литературе», интегральное «письмо» в понимании 1970-х годов, возможная новая форма романа и т. д.).

В конференции приняли участие исследователи из Франции, России, Бельгии, Швейцарии, Германии. Координаторами проекта были Сергей Зенкин (РГГУ, Москва) и Сергей Фокин (СПбГУ, СПбГЭУ).

В настоящем сборнике публикуются статьи, написанные участниками конференции на основе своих докладов. Тексты зарубежных авторов переведены на русский язык. Некоторые участники конференции не представили своих статей, что заставило изменить порядок остальных текстов по сравнению с порядком докладов.

Что нам делать без Ролана Барта?

Филипп Роже

Национальный центр научных исследований, Высшая школа социальных наук (Париж, Франция), Университет штата Вирджиния (Шарлотсвилл, США)

Вопрос, заданный нам организаторами: «Что нам делать с Бартом?» – вызывает у меня двоякую реакцию. Он мне кажется одновременно в высшей степени уместным и в высшей степени проблематичным.

Начнем с уместности.

Уместным этот вопрос является не только потому, что несомненно легитимно задумываться о «потребительной стоимости» текста в том смысле, как его понимал Барт (помимо удовольствия, которое он доставляет читателям). Он уместен еще и прежде всего потому, что вопрос прочтения Барта предстает в нем в самом что ни на есть бартовском свете: это вопрос о настоящем времени, что, по моему мнению, было главным для самого Барта.

Этот вопрос о настоящем подразумевается в названии и четко выражается в обосновании мотивов конференции: «В какой степени идеи Барта остаются рабочими по отношению к сегодняшней культуре, что мы можем в настоящее время сделать, опираясь на его идеи?» Собственно, именно это главный момент в представлении Барта об интеллектуальной работе – и, в частности, о его собственной. Порой мы теряли его из виду. Этот аспект затемнялся образами, пассеистски-ностальгическим Имаго – поздним (late, по выражению Зонтаг)[1], чуть ли не ретро-, – которое налепили на его последние книги. Думаю, нет ничего более ошибочного. Барт, как и Сартр, его первый «личный учитель» (по выражению Жиля Делёза)[2], был изначально привязан к настоящему всеми фибрами своего интеллектуального тела. И самая трудная задача для нас, рассуждающих о Барте, – особенно в юбилейном контексте 2015 года – не предать страсть к настоящему, которая одновременно руководила его отношением к литературе и его учением. Не то чтобы его внимание привлекали только современные произведения. Мы прекрасно знаем, что такого в помине не было, и, от Софокла до Шатобриана, он не переставал предаваться «удовольствию от классиков» – таково название одной из его первых статей[3]. Но даже читая «классиков», Барт имеет в виду читать их глазами своего века, слыша в ушах шум своего времени.

Именно в этом он больше всего похож на Сартра: вспомним призыв Сартра в знаменитой рецензии на «Внутренний опыт» Батая: по сути, призыв переизобрести эссеистическое письмо для настоящего времени, для «новых времен»[4]… И это переизобретение жанра эссе смог осуществить скорее Барт, нежели Сартр. Но сразу же добавим и сразу же уточним, что отношение Барта к настоящему не совсем такое, как у Сартра, – не конъюнктурное, открыто конъюнктурное, как в последней главе книги «Что такое литература?» (издана в 1948 году), которую Сартр озаглавил «Ситуация писателя в 1947 году». Как и у Сартра, хотя и в менее «интервенционистских» формах, отношение Барта к настоящему является по сути своей политическим – об этом позже, – однако этим отношением определяются также и его позиции по отношению к Литературе, чтению и литературной критике (для Барта это едино); и здесь его «сокрытый Бог» – Поль Валери. (Слово «бог» использовано молодым Бартом в одном из юношеских писем 1932 года, опубликованном в нынешнем году, где он называет Валери одним из «богов музыки и поэзии» наравне с Бетховеном[5].) Поль Валери требовал в свое время, чтобы литературное произведение читалось с акцентом на настоящее: он даже полагал, как минимум столь же радикально, как позже Барт, что его необходимо читать только так, в настоящем времени[6].

В Барте, таким образом, соединяется сартровское требование включаться в это настоящее, где коренится наша «ситуация» (в том числе и политическая), и уверенность, появляющаяся уже у Валери, в том, что хороший читатель заставляет звучать все позднейшие отголоски произведения, в том числе непреднамеренные для автора: антифилологическая позиция, которая окажется в центре полемики между Бартом и Раймоном Пикаром вокруг Расина в середине 60-х годов. Можно сказать, что именно это требование «актуального» чтения заставит Барта отстаивать современность критики против Сорбонны – в традиции (не очень явной) Валери. Оппоненты Барта изобличали его «анахронизмы» в отношении Расина, а также его мнимое пренебрежение историей; в действительности бартовская критика живет и одушевляется интеллектуальным решением никогда не приносить в жертву настоящее. Для Барта необходимо, чтобы века беседовали, вступали в диалог и «накладывались» друг на друга. В книге «Посвящается Барту» литературовед и писательница Шанталь Тома, бывшая ученица Барта, пишет о его семинаре 70-х годов: «…Так, в настоящем, накладывались друг на друга века, перекликались школы, никто не запрещал госпоже де Севинье общаться с Вирджинией Вулф, так же как Саду встречаться с Лойолой»[7]. И прежде чем закончить эту преамбулу, позвольте мне процитировать еще одно юношеское письмо, на этот раз 1945 года, которое одновременно занятно и трогательно. Барт все еще живет в туберкулезном санатории, но он воспрянул духом и решился начать большую работу о Мишле (которая приведет к книге «Мишле о себе самом», 1954). И вот он признается одному из товарищей: «Большой вопрос, который сейчас меня беспокоит: является ли он [Мишле] (то есть и само исследование о нем) современным? Можно ли работать над Мишле и оставаться на нашей земле в 1945 году? Это главное. Ничего не поделаешь, нам не отделаться от нашей эпохи, единственной, в которой нам дано жить». Если ответ на вопрос будет отрицательным, то, добавляет Барт в комической и решительной манере, «я без всякой жалости отделаюсь от старого сатира»…[8]

Почему же творчество Барта с годами так хорошо сохраняется?

Множество понятий, которые в нем использовались, множество дебатов, в которые оно включалось, безнадежно устарели, как устарели и оказались забытыми многие из реалий, рассмотренных в «Мифологиях» 1957 года. Какой молодой француз знает в наши дни, что такое бутылка «Домениля», узнает актерские фотографии из студии Аркура или помнит, как выглядел Пьер Мендес-Франс? (Русские читатели благодаря комментированному изданию «Мифологий», подготовленному Сергеем Зенкиным, знают об этом больше, чем наш француз…)[9] Однако «Мифологии» сохраняют всю свою увлекательность в 2015 году, потому что, помимо предметов, мы находим в них работу мысли о настоящем и в настоящем. Предметы, дебаты, сами вопросы могли устареть (каким чудом они могли сохраниться в том же виде в 2015 году, что и в 1957-м?). Само творчество Барта, однако, не состарилось – и прежде всего потому, что оно все время диктовалось страстью к настоящему, что делает его для нас абсолютно современным.

Отсюда я перехожу ко второй своей реакции, второй и вторичной, то есть пришедшей на ум во вторую очередь, по размышлении.

Действительно, мне кажется, что заданный вопрос ставит нас перед двойной проблемой, которая, в свою очередь, подразумевает два предварительных условия.

Условие № 1

Можно, конечно, – и это уже делалось – искать у Барта инструменты (понятия, концепты, теории, методологии). Однако такая логика «ящика с инструментами» (Фуко), такое «инструментальное» использование (повторяя термин, использованный во французской версии нашей программы) плохо согласуются с работой Барта-критика. Кроме того, возникает проблема, испытанная некоторыми его недавними «последователями»: приходится пользоваться инструментами, от которых сам Барт в каждой новой книге всегда уже отказался; и этот отказ является составной частью его способа работы как исследователя.

В этом смысле задаваться вопросом об инструментарии Барта – значит уже (на мой взгляд) терять контакт с тем, что его труды и его учение имели самого оригинального и живого. Поэтому я бы переформулировал вопрос или уточнил его, переориентировал бы его так, чтобы не инструментализировать Барта. Я искал бы у него не «инструменты» (зависящие от практико-инертного, как сказал бы Сартр), а «точки продуктивности» (выражение Барта), которые до сих пор активны для нас, способны смещать и продвигать вперед нашу собственную работу.

Условие № 2

То, что «мы делали бы с Бартом» сегодня, не должно повторять ни того, что делал сам Барт в 1950-х, 1960-х и 1970-х годах, ни того, что его современникам в те же десятилетия удалось сделать с ним, вслед за ним, в направлении, им проложенном. Пытаться сопутствовать Барту сегодня, оставаться его «единомышленниками» – значит контрафактически вообразить, как бы работал Барт сегодня – Барт, ставший столетним старцем, но все еще активный, деятельный, – а ведь такое могло бы случиться (взять хотя бы Клода Леви-Стросса). Чтобы что-то «делать» (faire) вместе с Бартом, чтобы он продолжал нас сопровождать в настоящем, необходимо, как говорят, «не считаться» (ne pas faire) с его смертью, не примиряться с нею. Надо игнорировать ее, делать вид, что ее не было.

Другими словами, не следует довольствоваться поисками в этом затворенном смертью творчестве «точек продуктивности», которые в нем размещены и многие из которых действительно способны порождать нечто новое; следовало бы также спроецировать во времени то, что он так и не написал, ориентируясь в направлениях, намеченных тем, что им написано. В общем, следовало бы взять на себя риск продолжить его творчество – и этот риск велик, поскольку оно всегда развивалось по спирали, но никогда по прямой. Следовало бы испытать нашу современную эпоху не только реальным творчеством Барта, но и творчеством несостоявшимся, виртуальным.

Среди «точек продуктивности», которые я попытаюсь описать, одни восходят к старым текстам – социальной критике 50-х годов, «структуралистскому приключению» 60-х, – а другие я буду выводить из отдельных замечаний, эскизов, «вспышек» последних лет; попытаюсь логически продолжить их, к чему, как мне думается, они способны.

Знание, наука, сциентизм

Текст программы приглашает нас вновь обратиться к Барту «концептуальных высказываний», Барту «точного знания». Вновь обратиться к нему, а главное, определить его вероятную актуальность в наши дни. Задача сложная. Скажем даже: деликатная (имеется в виду «принцип деликатности», украдкой присвоенный Садом и перенятый Бартом)[10]. Эту сложность легко проиллюстрировать. Она обнаруживается в простом сопоставлении двух формул, которые я только что назвал: «концептуальные высказывания» и «точное знание».

Действительно, с одной стороны, Барт не признает ни концепта, ни концептуализации; понятия, которые он предлагает или использует, он называет «псевдоконцептами» или даже «идеями-фразами»; концепты принадлежат философам, и Барт это отмечает со всей четкостью в рукописи своего последнего творческого начинания, названного «Vita nova»: «Никогда ни один философ мною не руководил»)[11]; но с другой стороны, Барт был глубоко убежден, что его литературная работа (более того, работа Литературы вообще) вполне способна производить «точное знание», что Литература является (или может быть) самой точностью и что критика должна быть достойна этой точности. (Эту идею точности литературы можно найти в последнем сочинении Итало Кальвино «Американские уроки».) Хорошо известно достославное, блестящее, скандальное заявление, сделанное Бартом во вступительной лекции в Коллеж де Франс: «Если бы в результате каких-то эксцессов социализма или варварства из преподавания пришлось бы исключить все наши дисциплины, кроме одной, то спасти следовало бы именно литературу, поскольку в литературном памятнике представлены все науки»[12]. Вопреки доксе, согласно которой литература часто уподобляется чему-то расплывчатому, размытому, мимолетному и неуловимому, Барт всегда утверждал, что литература способна производить «точное знание»; она даже и призвана это делать, что, однако, не подразумевает концептуализации. Нам стоит принять это к сведению, если мы хотим рассуждать в бартовских терминах об отношении Барта к концепту и теории.

Сделаем еще один шаг вперед в объяснении, которое мне кажется необходимым для эффективности нашего диалога, и для этого еще раз вернемся к нашей программе. Действительно, я не совсем разделяю то, как в ней описан жизненный путь Барта. Цитирую: «он все же начинал свою карьеру как критик и теоретик (в его собственных терминах – не „писатель“, а „пишущий“), его тогдашние работы должны были служить целям научного исследования, социальной критики, самосознания литературы».

Два уточнения.

а) Начинающий Барт не походил на «пишущего»: его «маленькие мифологии» широко расходились по французским литературным журналам именно потому, что в них узнавался писательский почерк; и Морис Надо, который первым опубликовал Барта (в газете «Комба» в 1947 году), представлял его не как университетского преподавателя (которым он не был), не как научного работника (которым он не был), не как философа (которым он не был), не как ученого или специалиста, но просто как «неистового любителя языка»[13].

b) Второе уточнение: Барт, конечно, был ангажированным критиком в своих статьях о театре 50-х годов и «маленьких мифологиях»; но уже сложнее было бы определить его критическую ангажированность в первой книге «Нулевая степень письма», которая написана под знаком двух противоречащих друг другу влияний – с одной стороны, Сартр, дрейфующий к марксизму, с другой – Бланшо (с явным преимуществом Бланшо). Вместе с тем Барт не «начинал свою карьеру как теоретик»; он начинал ее как вечный студент, собирающий заметки о Мишле, и как журналист, пишущий на темы культуры («маленькие мифологии», равно как театральная критика, относились к культурной журналистике того времени, то есть к журналистике очень высокого уровня); со временем он стал успешным эссеистом, опубликовав отдельными книгами хроники, из «Комба» («Нулевая степень письма») и биографический очерк «Мишле о себе самом», вышедший в серии «Вечные писатели» (заметки, собранные для предполагаемой научно-университетской работы, вылились в совершенно личностное и всецело антиакадемическое эссе, вызвавшее бурю негодования среди профессоров литературы). Барт придет к теории позже, или же теория придет к нему.

Напоминая об этом, я не стремлюсь преуменьшать интерес Барта к теоретическим размышлениям о языке и письме, это было бы нелепо: я хочу просто напомнить, что этот интерес не был для него первичным; его первым и постоянным интересом был двойной вопрос, казавшийся ему неразрешимым: о безвластии литературы и властности языка; этот двойной вопрос присутствовал уже в теме его первой научной работы «Заклинания в греческой трагедии». Я хочу просто подчеркнуть, что интерес к теории был для него вторичным, пожалуй даже поздним и преходящим. Добавим, что на стадии сотрудничества Барта с журналом «Тель кель» в выражении «Теория текста» (с заглавной Т, по крайней мере в слове «Теория») «теория» не соотносилась ни с научным, ни с философским использованием термина, оно играла роль возбуждающего средства, возбудителя: задачей было не построить систему или метод, но распахнуть текст (и чтение текстов) для «означивания» – понятия, которое было предложено Юлией Кристевой и должно было остаться, как полагал Барт, неопределимым. Таким образом, «Теория текста» была теоретической только в весьма метафорическом смысле и по способу своего действия сближалась скорее с негативной теологией, чем с процедурами научного познания…

Короче говоря, исходный импульс Барта не был ни «теоретическим», ни научным; это скорее импульс герменевтический (не имея в виду какой-либо конкретной герменевтической школы). Он сам резюмирует его очень просто: «я хочу понимать». Все понимать. Я хочу понять формы власти языка – и поэтому буду изучать заклинания в греческой трагедии, расшифровывать французский популизм через «высказывания г-на Пужада» и состояние социальных отношений во Франции 50-х годов через дискурс прессы о забастовочном движении или иконографию аббата Пьера[14]; буду анализировать «войну языков», «запугивание языком», фигуры обмана, высокомерия, «столкновения языков»[15]. Но я хочу также понять, почему, находясь в деревне, я регулярно хожу мочиться в сад… И хочу понять природу страха, что гложет меня, когда я влюблен и жду не дождусь телефонного звонка, который никак не раздается.

Обобщенность этого желания понять, размах жеста, широта охваченных культурных ресурсов – все это радикально, фундаментально отделяет «искания» Барта от социально приемлемых форм «научных исследований», то есть от вписанности в какой-то однородный и размеченный дисциплинарный контекст.

Это значит также, что лишь по глубокому недоразумению так называемому «позднему» Барту вменяют в вину отречение от строгой научности и переход к лихому эготизму. (Вспомним попутно, что отрицание «эготизма» является постоянным мотивом Барта, о чем вновь и вновь говорится в его последних текстах о романе – особенно в посмертно вышедшей статье о Стендале[16].)

Следует, напротив, отметить, что для Барта начала 70-х годов критиковать «мечту о научности», которая покоилась на имплицитной или эксплицитной идее исчерпывающей полноты (в случае структурного анализа повествования) и на исключении субъекта (исключении, впрочем, противоречивом, так как начиная с 60-х годов Барт работал над выдвижением другого субъекта – читателя), – это тоже был научный жест. Это обстоятельство справедливо подчеркивается в одной из книг о Барте, вышедших в нынешнем юбилейном году во Франции, – в «Письме Ролану Барту» Жана-Мари Шеффера, где «реабилитируется» структуралистская часть наследия Барта и его стремление к научности, но также и показывается, как теоретическая мысль Барта, развиваясь и вбирая в себя научного субъекта, включая его «в» науку, выливается в последние годы не в отречение от практики «структурного анализа», но в новаторское (крайне актуальное, согласно Шефферу) сближение структурализма с проблематикой «герменевтического круга»[17].

Со своей стороны я хотел бы подчеркнуть неизменно критическое и тактическое отношение Барта к науке и теории.

Критическое: ибо гений Барта заключался в постоянном стремлении опробовать различные методы и теории, испытывать их (тематическая критика в «Мишле о себе самом»; семантико-социальный анализ в «Мифологиях»; более или менее структуралистский фрейдизм или более или менее фрейдистский структурализм в книге «О Расине»; нарратология, разлетающаяся на куски в процессе означивания, в «S/Z» и т. д.) и затем предлагать (зачастую сразу же, в предисловии или послесловии к самому сочинению) их методологическую и теоретическую критику. В этом отношении Барт был не строителем теорий (скорее сеятелем теоретических идей), но замечательным, весьма трезвомыслящим эпистемологом теоретических практик своего времени. И эта ясность ума (не меньше, чем забота о том, чтобы не повторяться) двигала его от книги к книге, от одной методологической позиции к другой, от одного теоретического выбора к другому. В конце этого случайно оборвавшегося движения, в «Camera lucida», содержится его последнее теоретическое положение, которое стоит принять всерьез при всей его провокативности: «а почему, собственно говоря, не может быть отдельной науки для каждого объекта?»[18] Разве не скандально это предложение «Mathesis singularis (а не universalis)»?[19] Во всяком случае, отмечу, что один наш современник, который стал, похоже, главным современником, Брюно Латур, высказывает схожие вещи, не вызывая особого волнения: «…В нашей дисциплине [социологии] каждый новый предмет требует, чтобы с ним обращались по-новому в особом тексте»[20].

Я также говорил о тактическом отношении к науке: действительно, Барт взывает к «научности», чтобы исправить перекос, заново поставить вопросы. Так, в 50-е годы он обращается к науке о текстах, выступая против лансоновской истории литературы и критического субъективизма; в конце 60-х годов он противопоставляет «Теорию текста» строгой и «асимволичной» филологии, которая «останавливает смысл» (филологии Пикара и Сорбонны). И наоборот, опять-таки для исправления перекоса, в эпоху сциентистской эйфории, в самый разгар институционального триумфа социальных наук (триумфа, которому он сам содействовал) он апеллирует к Ницше, выступая против сциентизма; вслед за Ницше он утверждает необходимость «утончения» науки и вводит понятие, которое останется для него центральным, – понятие «нюанса». Нет науки без нюанса, учит Барт. В этом скромном слове нюанс я вижу одну из тех «точек продуктивности», которые мы и ищем.

Поменялся ли для него враг? Ни в коей мере. От близорукого лансонизма старой Сорбонны и «верной казни»[21], которой обречены современные сциентисты (например, структуралисты-нарратологи, которые хотят установить исчерпывающую номенклатуру «бесчисленных повествований мира»)[22], это один и тот же враг, которого видит перед собой Барт, вешая на него двойной ярлык сциентизма или, что то же самое, позитивизма.

Изменился ли враг для нас сегодня?

Я сомневаюсь, ибо в моей собственной Школе (то есть в Высшей школе социальных наук, в школе Барта) аспиранты по литературе отныне (уже год) регистрируются под обязательной и ничуть не нюансированной рубрикой «Литературные науки». Не говоря даже об этом именовании, в котором лишь отражается новая университетская докса и гегемония «жесткой» научной модели даже в литературоведении, Барт мог бы нам помочь в анализе и, возможно, в сопротивлении куда более навязчивым (и угнетающим) формам позитивизма, будь то когнитивные науки или некоторые цифровые технологии в гуманитарных науках. Держу пари, что тот же Барт, который в начале 60-х годов ратовал за «статистические» подходы в исследованиях лексики (например, политической лексики 1848 года, если взять одну из тем его работы в Национальном центре научных исследований), сегодня первым предостерег бы от миражей big data в digital humanities, отстаивая качественные подходы и «нюансы». Опять-таки для исправления перекоса….

Завершая это отступление, можно вспомнить Рабле и его слова «Наука без совести – погибель души». Барт написал бы это иначе. Примерно так: «Наука без нюансов – погибель смысла».

Тень подозрения, брошенная на дисциплины подозрения

Мое второе положение будет намного короче: я лишь обозначу направление, которое могло бы принять его развитие.

Речь идет о том, что критическая рефлексия Барта в области эпистемологии осуществлялась не только в борьбе с обозначенными выше оппонентами, но также и в ущерб тем методологиям, теориям и новым критическим практикам, которые он сам помогал популяризировать. Этот аспект интересует нас ничуть не меньше; он нас интересует даже больше, поскольку многие из этих подходов продолжают процветать вплоть до нашего времени. Не стану разбирать в деталях каждую из этого ряда рабочих переоценок той или иной методологии, предпочтительнее будет показать общую логику бартовского теоретического саморевизионизма. Этот процесс можно в общем описать так: в эру подозрения, что приходится на 50–80-е годы, Барт стал одновременно и одним из самых блистательных «подозревателей» – где найдется больше подозрительности, чем в «Мифологиях»? – и в то же самое время самым ясномыслящим деконструктором идеологии подозрения. Он был одним из первых, кто увидел ограниченность этого упражнения, идет ли речь о социальной демистификации, политической дешифровке семиотических манипуляций или истолковании идеологически нагруженных образов. То, что «мифологическая» формула, которую он изобрел, отработала свое, стало ему ясно очень быстро (начиная с послесловия и примечаний к «Мифологиям»). Он сознавал, что эта «формула» держалась исключительно на идеологической предпосылке, в рамках околомарксистской критики идеологии. А стремительные преобразования постмодернистских конфигураций должны были сделать ее неэффективной и малополезной. Не только потому, что общество перестало производить «большие нарративы» (по Лиотару), которые порождают «маленькие мифологии», но также и потому, что оно начало следить за своим языком и образами, совершенствовать свои мифологические изделия, а главное – иронизировать над ними. (Яркий пример тому – эволюция рекламы во Франции.) В общем и целом, «Мифологии» и порожденная ими критическая традиция выиграли партию; но, выиграв ее, они потеряли свою ударную силу перед лицом таких фигур, которые или искусно прячутся, или прикрываются самоиронией (как реклама после 1968 года), или же, наоборот, афишируют себя так откровенно, что не дают ни места, ни шанса на какую-либо дешифровку (например, популистский и ксенофобский политический дискурс Национального фронта, который «говорит вслух то, что люди думают про себя»). Хитростью или грубостью эти дискурсы выбили почву из-под ног новоявленных мифологов, которые хотели бы подхватить факел, оставленный Бартом. Уже лет тридцать-сорок, как во Франции нет ни одной газеты, где бы не было собственной более или менее «мифологической» хроники; ни одной радиостанции или телеканала, где бы не было регулярной программы «дешифровки» (они как раз самые популярные!). И подобно тому, как самую большую выгоду из семиотических исследований рекламного образа извлекли рекламщики, а отнюдь не критики консюмеризма, так же и неомифологическое производство в политической и идеологической сфере достаточно эффективно усовершенствовалось через раздвоение, самоиронию, и его больше не уличить в мифологизации.

Барт принял к сведению эту перемену конфигурации: сначала отказавшись от написания «маленьких мифологий» левого движения, которые он одно время планировал; затем, в середине 70-х годов, отказавшись воскрешать прежнюю формулу в хрониках для журнала «Нувель обсерватер» и быстро оставив этот проект, превратившийся в обычные вкусовые заметки.

Значит ли это, что Барт, как это часто повторяют, оказался под конец своего пути «деполитизированным»? Я убежден в обратном – и разделяю (по крайней мере, в этом аспекте) точку зрения Филиппа Соллерса: видение мира Бартом, его манера мыслить мир всегда были глубоко политизированными[23]. Это очевидно всякому, кто читает его последние лекционные курсы с многочисленными отступлениями о политическом состоянии Франции, о политическом кризисе литературной культуры и т. д. Барт здесь вновь использует свою любимую историографическую схему раздела французской истории надвое между двумя революционными движениями 1848 года, февральским и июньским, который развел по разные стороны республиканскую и патриотическую мелкую буржуазию и пролетариат. Барт прослеживает последствия этого раздела вплоть до культурных политик 1970-х годов, когда правые (находившиеся у власти без перерыва с 1958 до 1981 года) передали управление всей сферой культуры новой интеллектуальной мелкой буржуазии. В этом Барт усматривает одну из прямых причин «заброшенности» Литературы, которую никто, ни один класс больше не поддерживает. Мне представляется, что этот анализ, намеченный в 1979 году, остается актуальным и его необходимо помнить при нашем собственном анализе состояния культуры, или «Культурного государства» (если перенять заголовок памфлета Марка Фюмароли, направленного против культурной политики левых и вышедшего в свет через несколько лет после смерти Барта)[24].

Именно в этом контексте следует понимать один из последних призывов Барта к очень странной мобилизации: в защиту Фразы, ради спасения Фразы. Фраза, говорит Барт (в написанной, но не произнесенной части его лекции 10 марта 1979 года), – это «проблема общества». Вот этот удивительный пассаж: «Будущее Фразы: это проблема именно общества, при томчто ни в одном из социальных прогнозов она не учитывается»[25]. Фраза, как подчеркивает Барт (ссылаясь на Флобера), ни в коем случае не «красивый стиль». Это что-то более основополагающее для Литературы: поскольку Фраза, говорит Барт, – «наша наставница: она ведет, она научает, прежде всего Желанию <…> но также и Нюансу»[26]. Именно милостью Фразы Литература может господствовать над жизнью и руководить такой совместной жизнью людей, чтобы социальное состояние не сводилось к состоянию военному. Фраза находится в самом сердце литературного письма; утрата Фразы, ее эрозия, запрограммированное уничтожение (опустошение Фразы вандализмом массмедиа, заражение ее бесфразовым языком) – все это в глазах Барта оборачивается социальными издержками («социальностными», если говорить на жаргоне противников Фразы). В этой защите и прославлении Фразы Барт как нельзя более далек от всякого пассеизма, ностальгии по прошлому, скорбной проповеди о высоком стиле минувших эпох: он ставит проблему ослабления социальной связи, вызванного охлаждением того интимно-аффективного отношения к языку и собеседнику, каковым является Фраза.

Накануне смерти Барт был не менее политически активен, чем когда-либо прежде. В 1977 году в «Лекции» он требовал от писателя «обладать упорством дозорного, находящегося на перекрестке всех прочих дискурсов» и сохранять «силу всякого сдвига и всякого ожидания»[27]. В 1979 году он требует от него еще больше: быть гарантом Фразы, приходить на помощь Фразе. Не для того, чтобы сохранить наследие (хотя и для этого тоже), но чтобы сохранить будущее – как говорит Барт, будущее общительности, будущее жизненного сообщества, а не только будущее Литературы. И рассуждение о Фразе – проводнице нюанса смыкается с его апологией в 1977 году трех «слов» (а не концептов), которые он сам называет «вышедшими из моды»: «Толерантность, Демократия, Договор»[28].

Что подводит меня к третьему и последнему пункту, которого я коснусь еще более коротко. Назовем его:

Расширение сферы критической и политической борьбы на этику

Я попытался показать, что абсолютно напрасно противопоставлять (как это часто делается) Барту-«модернисту» Барта-«пассеиста». Нет Барта – апологета «нового письма» (письма Камю в «Постороннем», письма Роб-Грийе и Нового романа, которое он «продвигал» своими статьями в журнале «Критик») и противоположного ему второго Барта, криптоклассика, стыдливого наследника Жида, оплакивающего гибель Литературы и смерть Фразы среди медиатического шума и болтовни. Эта манера противопоставлять двух Бартов абсурдна, поскольку очевидно, что он един и один в двух лицах. Литература – это сокровище, тезаурус, хранилище знаний, вкусов, ароматов, которое переходит из века в век; и надо быть дураком или «варваром», чтобы это отрицать. Но, с другой стороны, это сокровище обогащает нас, только если мы сегодня черпаем из него для нашей сегодняшней жизни; оно бесполезно, если оставить его покоиться в гроте, под охраной университетских драконов! Это центральное убеждение Барта. Именно это я называю его страстью к настоящему. Добавлю, что такую форму принимает у него и этическая забота.

Немало дискурсов сегодня, от литературы до социальных наук, от медицины до политики, используют слово этика, и можно с полным основанием поговорить об этическом повороте, как некогда говорили о лингвистическом повороте или, совсем недавно, о визуальном повороте. Этика – слово, если не сам предмет, – снова приходит к нам теперь через английский язык (ethics). Во французском это слово стало гораздо более благоприличным, чем слово мораль с его длинным шлейфом морализаторских или даже религиозных ассоциаций. Остается выяснить, действительно ли это новое облачение как-то обновляет проблематику: в этом можно усомниться, учитывая, что в американских литературоведческих исследованиях этот этический поворот используется для осуждения эпохи аксиологического равнодушия, каковой якобы была эпоха Барта. Упор на этику сегодня служит для разграничения двух периодов. Раньше: все-кругом-политика, нейтральность Науки, включая гуманитарные дисциплины, аксиологическое безразличие постструктурализма. Теперь: новое наполнение этикой практически всех сфер мысли и действия. После плохих парней-структуралистов – непременно хорошие этицисты.

И снова Барт ценен для нас, если мы не хотим, чтобы под именем этики нас снова захлестнули нормативные суждения и то, что Ницше называл «моралистикой» (moraline). Ибо Барт – собственно, едва ли не единственный из «модернистов» своего времени – с самого начала ставил вопрос, названный сегодня этическим; и он ставил его в терминах, которые можно противопоставить регрессивному возврату к моральному конформизму, а именно в терминах «ответственности формы». Этот вопрос об «ответственности формы» он поднимает в связи с Камю (а затем и против Камю, жестко критикуя его «Чуму»); в связи с романами Жана Кейроля и «лазарианской» литературой – за полвека до того, как литература свидетельства или «катастрофы» вошла в университетские учебные планы; наконец, в связи с Брехтом и особенно с помощью Брехта – и это была для него верная форма (как говорят, «верная нота») политической ангажированности литературного творчества. С помощью этого «квазиконцепта» Барт начиная с 50-х годов существенно усложняет понятие ангажированности, сводившееся прежде к «содержанию» произведений или даже идеологическим обещаниям авторов. А тем самым он и ослаблял хватку «политкорректности» в литературных высказываниях, и утверждал (брал на себя ответственность за) политический аспект любой художественной формы. Тем самым он отвергал скороспелые приговоры идеологических трибуналов, призывая писателей, драматургов и кинематографистов (а также графиков, фотографов и т. д.) самим определять себе меру своей формальной ответственности. В наши дни новое наступление моральной и идеологической цензуры идет рука об руку со свободой артистического безразличия, когда художник предает забвению само понятие «ответственности формы»: давний урок Барта может пригодиться нам и здесь.

Перевод с французского Владимира Охнича

Ответственность Ролана Барта

Сергей Зенкин

Российский государственный гуманитарный университет (Москва, Россия), Высшая школа экономики (Санкт-Петербург, Россия)

Слово «ответственность» (responsabilité) отсутствует в тематическом указателе к французскому Собранию сочинений Ролана Барта. Между тем обозначаемое им понятие важно как для толкования его текстов, в которых оно получает различные значения и выражения, так и для общего понимания его интеллектуального пути; то есть оно принадлежит как концептуальному языку Барта, так и критическому метаязыку, на котором можно говорить о нем самом. В известном смысле главный урок, который стоило бы извлечь из жизни и творчества Барта, – это его искусство брать и менять взятую на себя ответственность, искусство не отрекаться и не уклоняться от ответственности, но перемещаться между разными ее формами, становиться ответственным иначе, чем прежде.

«Меня всегда интересовало то, что можно назвать ответственностью форм»[29], – говорил Барт в 1961 году, подводя первые итоги своей деятельности в интервью журналу «Тель кель». Действительно, этот интерес заметен по крайней мере с 1947 года, когда в газете «Комба» появилась его небольшая статья «Ответственность грамматики»[30]. Понятие ответственности неоднократно встречается в его первой книге «Нулевая степень письма» (1953; ее главы первоначально печатались в той же газете «Комба»), в «Мифологиях» (1957) и «Критических очерках» (1964); в дальнейшем оно становится более редким – до второй половины 70-х годов, когда оно опять возникает в лекциях Барта в Коллеж де Франс, причем в неоднозначном, двойственном смысле. В своей вступительной лекции (1977) Барт вновь положительно упоминает об «ответственности формы» (мы еще вернемся к этому)[31]; но год спустя, в одной из лекций о «нейтральном», он делает неожиданный разворот и, по видимости, отвергает саму идею «ответственности». Контекст этого его высказывания – лично-бытовой: осаждаемый просьбами дать интервью или ответить на какую-нибудь анкету, которые он все время получает как интеллектуальная «звезда», Барт мечтает дать от ворот поворот всем докучным:

Повесить бы на воротах моего интеллектуального предприятия такую табличку: «Закрыто для суждений в связи с ежегодным отпуском». Кто бы согласился сказать: «Ответственность не мое дело», – или, еще более вызывающе, пародируя г-на Теста: «В ответственности я не силен»?[32]

Нужно было быть сильно раздраженным, чтобы поместить ответственность, понятие столь дорогое Барту, в один ряд с глупостью, о которой шла речь в процитированной им фразе из «Вечера с господином Тестом» Валери…[33] Эту реакцию можно, конечно, толковать в сниженном, чисто психологическом смысле, как усталый отказ от ответственности; подобные описания Барт приводил, например, на одном из своих семинаров 70-х годов, правда не применительно к себе самому:

Оттого ситуации без ответственности за свое поведение, даже самые болезненные сами по себе, переживаются как-то умиротворенно. Человек, которому не требуется ничего решать, плывет по течению и предается своего рода лени[34].

В попытке снять противоречие можно также сослаться на игру слов: Барт шутливо придает существительному «ответственность» двойное управление и двойное значение, которыми обладает (как в русском, так и во французском языке) глагол «отвечать». Отвечать можно что-то кому-то или же за что-то перед кем-то; говоря об «ответственности форм», Барт, конечно, имел в виду второе значение, метонимически перенесенное с субъекта на объект ответственности (языковые и культурные формы не сами ответственны за себя, за них отвечает человек, который ими пользуется), а отрицая свою «ответственность» перед надоедливыми журналистами – первое. Но в конечном счете его игра серьезна, она подчеркивает двунаправленность ответственности как морального отношения. У этого отношения две оси: субъектно-субъектная (интерперсональная) и субъектно-объектная. Ответственность всегда предполагает наличие партнера или судьи (индивидуального или коллективного), перед которым мы в ответе за сказанное, за содеянное нами или же за вверенное нашим заботам (живое существо, материальную ценность, миссию и т. д.); все эти объекты рассматриваются как неотъемлемо связанные с нашей личностью и дающие основание для обязанностей, а иногда и санкций[35]. У Барта эти две стороны отношения – обращенность ответственности к объекту или к другим людям – находятся в неустойчивом равновесии, чем определяется и двойственность понятия «ответственность форм».

В книге «Мифологии» можно найти целый ряд высказываний, характеризующих социально-политическую ответственность – ответственность перед Историей, как называет ее Барт. Эти два слова, «ответственность» и «История», часто встречаются у него вместе; а противоположными им терминами служат природа и невинность, причем последнее слово иронически обозначает иллюзорную безответственность «мифов» массовой мелкобуржуазной культуры:

«Экспресс» [парижский иллюстрированный журнал. – С. З.] служит прославлению замкнутого быта, сосредоточенного на себе домоседства, всего того, что занимает человека, сообщая ему инфантильную невинность и отрезая от сколько-нибудь широкой социальной ответственности[36].

ТЕРЗАНИЯ (жестокие, болезненные). – С помощью этого слова проводится мысль о том, что в Истории не бывает ответственности[37].

…центральный миф буржуазного искусства – миф о безответственности[38].

Итак, в этом экзотизме хорошо проявляется его глубинное назначение – отрицание любой исторической конкретности. Снабдив реальность Востока кое-какими четкими знаками туземности, ей делают прививку против всякой содержательной ответственности[39].

Историческая ответственность литературы обобщенно выражена в другой, более ранней формулировке: «Итак, и сам выбор письма, и налагаемая им ответственность свидетельствуют о свободе писателя…»[40]

Ответственность связана со свободой. Человек берет на себя ответственность, совершая выбор, свободно вставая на ту или иную сторону в конфликтах своего времени, отдавая предпочтение какой-то одной форме среди других – например, одной из форм письма (их, согласно раннему Барту, много). В «Мифологиях» такая «партийная», пристрастная ответственность – ответственность человека и его дискурса за то, что они такие-то, а не другие, занимают позицию, исключающую все прочие, – определяется как семиотический выбор:

Тем самым вовсе не отрицается ответственность формы перед реальностью. Просто эта ответственность может быть измерена только в семиологических понятиях. О форме можно судить (раз уж дело дошло до суда) как о значимой, а не выразительной[41].

Однако это последнее уточнение – «значимой, а не выразительной» – дает понять, что существует некий код, с помощью которого прочитываются разные конкретные значения. Выразительным может быть изолированное, не соотносящееся ни с каким другим движение, но значимым может быть только элемент оппозиции: этому учит структурная семиотика. Общий код, которым упорядочены все оппозиции, называется языком, если рассматривать только словесное общение, или культурой, если добавить к нему невербальные виды коммуникации. Язык и культура представляют собой обобщенные формы социального высказывания; являются ли они ответственными в том же смысле, что и частные его формы?

Барт дает неоднозначные ответы на этот вопрос. В уже упомянутой статье «Ответственность грамматики» он, судя по заголовку, отвечает на него положительно, указывая на относительность грамматических норм, причем относительность «вертикальную», зависящую от социального положения говорящих:

…хваленая сообщительность французского языка всегда была лишь горизонтальной; она не была вертикальной, никогда не уходила в толщу социальной почвы. Классический французский язык <…> это прежде всего язык особой властной группы – или же праздной, или же занятой особого рода трудом, который можно назвать директоральным[42].

Говорить на «правильном» и якобы универсальном языке – значит ответственно солидаризироваться с этой группой, с правящим, «директоральным» классом. Язык социально апроприирован, он не является «ничейной вещью»; правда, такая апроприация сразу же влечет за собой его расслоение на несколько более или менее независимых социолингвистических норм. Но так обстоит дело с точки зрения внешнего наблюдателя, лингвиста-аналитика. Для тех же, кто практически пользуется языком, – например, для писателей – язык представляется единым и универсальным, как об этом говорится в книге «Нулевая степень письма» (в которую не вошла статья об «ответственности грамматики»):

Известно, что язык представляет собой совокупность предписаний и навыков, общих для всех писателей одной эпохи. Это значит, что язык, подобно некой природе, насквозь пронизывает слово писателя, хотя при этом не придает ему никакой формы и даже никак его не питает <…> Итак, язык располагается как бы по эту сторону Литературы[43].

В словесной деятельности есть место для свободного и, следовательно, ответственного выбора: это выбор конкретной социально-политически детерминированной формы языка. Но она называется уже не «языком» или «грамматикой» вообще, а письмом. В отличие от письма, национальный язык, равно как и индивидуальный стиль, не подлежат выбору; хоть они и не «невинны», но для литератора выступают как заранее данная «природа»:

Горизонт языка и вертикальное измерение стиля очерчивают для писателя границы природной сферы, ибо он не выбирает ни свой язык, ни свой стиль[44].

Как уже сказано, ответственность неразрывно связана со свободой выбора. При отсутствии выбора, по крайней мере сознательного выбора, не может быть и ответственности ни за язык, ни за грамматику.

Возможно, затруднения и колебания Барта в этом вопросе отчасти объясняются случайными историческими обстоятельствами: между 1947 и 1953 годами в СССР произошла знаменитая «дискуссия о языке», открытая статьей Сталина «Марксизм и проблемы языкознания» (1950), где провозглашался нейтрально-внеклассовый характер национального языка. Барт знал об этой идеологической кампании, распространявшейся через международную коммунистическую прессу, и она могла повлиять на его мысль в «Нулевой степени письма», хотя он и избегает на нее ссылаться[45]. «Долитературный» и политически безответственный язык-Природа – это примерно то же самое, что «общенародный язык» по Сталину.

Однако и введение нового понятия «письмо», призванного уловить социально ответственный аспект языка, не решает проблему, так как это понятие само двузначно. Письмо (по крайней мере литературное письмо), определенное в начале «Нулевой степени…» как результат выбора, свободного решения, на последней странице той же книги вдруг оказывается навязанным писателю традицией, «Историей». Писатель «скомпрометирован» им, то есть отвечает за него – и в то же время не несет ответственности за свой выбор, подобно тому как мы не выбираем свой язык и культуру:

…История вкладывает ему [писателю. – С. З.] в руки богато украшенный, хотя и компрометирующий инструмент – письмо, унаследованное от прошедшей и уже чужой для него Истории, письмо, за которое он не несет никакой ответственности, но которым, однако, только и может пользоваться[46].

Итак, образуется оппозиция между двумя формами ответственности, которые имплицитно противостоят друг другу как в традиционном понятии «языка», так и в новоизобретенном понятии «письма» и которые соответствуют двум осям этого отношения: наряду с частной ответственностью перед другими людьми (единомышленниками, партнерами и т. д.), вытекающей из более или менее осознанного выбора, предполагающей селекцию конкретных форм – что-то одно, а не другое, – бывает еще и тотальная ответственность за не всегда осознанное и даже вынужденное приятие общих форм. Эти две разные ответственности мы берем на себя посредством «выбора» (choix) или «согласия» (assentiment); различение этих понятий Барт намечал еще в одной из своих театральных рецензий 1956 года[47], а затем посвятил ему специальный фрагмент «Согласие, а не выбор» в книге «Ролан Барт о Ролане Барте» (1975). «Выбирать» – это воинственный акт разрыва, его совершают «как бык вылетает на окруженную людьми арену», а «соглашаться» – значит «молчаливо идти навстречу», без противопоставления «своего» и «чужого», без драматической негативности[48]. Можно определить две формы ответственности как ответственность относительную и абсолютную; или как ответственность селективную и интегральную; или, наконец, как ответственность социополитическую и экзистенциальную.

Последний термин обусловлен вероятным источником данной оппозиции у Барта: это философия Сартра, который оказывал сильное влияние на него в послевоенные годы. «Частная» ответственность близко соответствует сартровскому понятию ангажированности. Любопытно, однако, что в книге «Что такое литература?» (1948), где специально обосновывается понятие ангажированности, Сартр лишь очень редко пользуется словом «ответственность», причем в значении существенно отличном от писательской ангажированности:

…писатель намеревается обнажить мир, и в особенности человека, для других людей, чтобы эти последние, перед лицом обнаженного таким образом объекта, взяли на себя полную ответственность за него[49].

Сходную мысль высказывает и Барт в конце «Мифологий», ставя перед семиотической наукой о мифах задачу разоблачения (у Сартра – «обнажения») самих мифов и затемняемой ими действительности:

…таким образом, ее разоблачения – политический акт; опираясь на идею ответственности языка, она тем самым постулирует и его свободу[50].

Ответственность здесь возлагается не столько на писателя (по Сартру) или «мифолога» (по Барту), сколько на его читателей, которых он стремится сделать ответственными с помощью своих книг, и именно в таком делании ответственными в конечном счете состоит его ангажированность и их «политический акт»[51]. Он ответствен за то, чтобы ставить других людей «перед лицом» реальности, выводить их из неосознанного состояния «в-себе» к рефлективности «для-себя»; такая ответственность относится к сфере экзистенциальной морали, к числу обязанностей бытия-перед-лицом-мира.

И все же такая глобальная ответственность сама по себе вытекает из выбора – выбора определенной карьеры и профессиональной корпорации. Сартр трактует об этом аспекте проблемы в той же своей книге «Что такое литература?»:

…писать <…> значит заниматься определенным ремеслом. Ремеслом, которое требует обучения, постоянного труда, профессиональной добросовестности и чувства ответственности. Эту ответственность открыли не мы, напротив, целых сто лет писатель мечтает унестись в своем искусстве в некую сферу невинности, находящуюся над Добром и над Злом, так сказать, в сферу догреховную[52].

Сартр здесь разоблачает иллюзорную «невинность» писателя, основанную на слишком узко понимаемой, чисто профессиональной ответственности. Барт предлагает более объективный, не моралистический, а социологический подход в статье «Писатели и пишущие» (1960). Оппозиция двух ее заглавных терминов в целом соответствует оппозиции «чистых писателей» и «ангажированных интеллектуалов»: последние совершают выбор между разными культурными «диалектами (например, марксистским, христианским, экзистенциалистским)»[53] – между конфликтующими между собой «социолектами», как назовет их Барт позднее (в статье «Война языков», 1973). Пишущие – «люди „транзитивного“ типа»[54], люди проекта, за который они отвечают как за однажды сделанный выбор. Тем более примечательно, что термин «ответственность» применяется в статье не к ним, а как раз к другой категории литераторов, к «писателям», практикующим нетранзитивное, самодостаточное письмо:

От писателя можно требовать ответственности, но и здесь надо еще объясниться. Тот факт, что писатель несет ответственность за свои мнения, здесь несуществен; не так важно даже, принимает ли он более или менее осознанно идеологические выводы, вытекающие из его произведения; настоящая ответственность писателя в том, чтобы переживать литературу как неудавшуюся ангажированность, как взгляд Моисея на обетованную землю действительности (такова, например, ответственность Кафки)[55].

Таким образом, писателю присуща своеобразная «ограниченная ответственность», точнее, ответственность за неответственность: она заключается не в том, чтобы занимать некоторую идеологическую позицию (посредством «мнений» и «идеологических выводов»), а как раз наоборот – в том, чтобы не делать выбора, улавливая мир и язык в самой их неоднозначности. Литературное письмо – это искусство нейтральности, которая в 70-х годах станет одной из главных идей Барта, темой одного из его лекционных курсов; это искусство не занимать ангажированную позицию, глядеть на нее со стороны, словно на недостижимую землю, и – диалектический переворот – только такой ценой оно может взять на себя ответственность за мир, принимаемый как человеческая свобода. Такая идея интегральной ответственности все более преобладает у Барта, и именно поэтому в 1978 году он может позволить себе вызывающе отречься от селективной ответственности, готовности безотлагательно отвечать, занимать позицию по тому или иному вопросу[56]. Но, еще раз, не будем забывать: ответственность писателя является профессиональной (в ее основе, по Сартру, «ремесло» [métier] или, по Барту, «стиль как ремесло»[57] [artisanat du style]), то есть она сама опирается на некоторый изначальный выбор – выбор писательской карьеры. В основе ее внепозиционного универсализма лежит определенная социальная позиция.

Эту двойную идею ответственности можно проследить в ряде концептуальных оппозиций Барта – на разных, эксплицитных или имплицитных уровнях его мысли и даже на уровне развития его собственного творчества и последовательных форм, которые оно принимало.

На семиотическом уровне это понятийная пара денотация/коннотация. Чисто денотативный «реальный язык дровосека»[58] (на самом деле сугубо гипотетический и утопический) определяется целостным и при этом ответственным действием, которое субъект совершает над объектом: «посредством этого языка я делаю предмет»[59]. В противоположность этому коннотативные языки являются множественными и ангажированными, связанными с тем или иным классом, группой или политическим движением; принципиальная множественность коннотативных кодов и смыслов особенно четко заявлена в книге Барта «S/Z» (1970); правда, некоторые из них могут и сосуществовать друг с другом, не требуя выбора.

На грамматическом уровне, затронутом уже в ранней статье «Ответственность грамматики», это оппозиция субъект/предикат. Имена существительные, которые Барт часто пишет с «эссенциалистской» заглавной буквы (Литература, История)[60], обладают в его глазах абсолютной, даже «конститутивной властью»[61] над миром, как это характерно для имен собственных у Пруста. Напротив того, предикаты, особенно прилагательные, модулирующие и направляющие эту власть для тех или иных конкретных нужд, вызывают недоверие своей относительностью. Барт говорит об этом не раз, например в длинном пассаже «Прилагательное», входящем в состав лекционного курса о Нейтральном: «Нейтральному был бы нужен язык без предикации, где темы, „сюжеты“ [sujets: «темы»/«субъекты». – С. З.] не были бы ни к чему приписаны (переписаны и привязаны) их предикатом (прилагательным)»[62]. Иными словами, глобально-конститутивная ответственность Имени противостоит односторонней по определению ответственности предиката.

На литературном уровне это уже рассмотренная выше оппозиция язык/письмо, оба термина которой существенно эволюционировали у Барта по своему содержанию. Если в его первой книге «Нулевая степень письма» множественные и ангажированные виды письма [écritures] противостояли единству невыбираемого, «природного» национального языка, то в позднем творчестве язык рассматривается уже не как природный, а как социально-властный, «фашистски» принудительный[63], в то время как слово écriture утрачивает множественное число и начинает пониматься как интегральная деятельность Текста, который «ощущается только в процессе работы, производства»[64] и снимает вариативность ангажированных «социолектов». Залогом тотальной ответственности остается «работа»: если гипотетический «дровосек» из «Мифологий» своим целостным актом труда преобразовывал конкретный объект (превращал дерево в поленья), то современный писатель через производительную деятельность Текста достигает ответственности за весь мир и вырабатывает «ответственное представление о языке», отсутствующее в «произведениях», «приписанных» к определенной цели. Подчеркивая глобальный характер «письма» (и его ответственности), Барт даже предлагал заменить им понятие личностного Автора, посредством которого новоевропейская культура привыкла осмыслять писательскую ответственность (статья «Смерть Автора», 1968); впрочем, позднее, в своем оказавшемся последним лекционном курсе он отступает от этой слишком радикальной позиции и восстанавливает идею авторства[65].

На литературно-критическом уровне это оппозиция науки о литературе/критики. В книге «Критика и истина» (1967) первая из этих форм определялась (с предположительной оговоркой: «Если подобная наука однажды возникнет…»)[66] как «тот общий дискурс, объектом которого является не какой-либо конкретный смысл произведения, но сама множественность этих смыслов»[67], а вторая – как «другой дискурс, который открыто, на свой страх и риск, возлагает на себя задачу наделить произведение тем или иным смыслом»[68]. Прямо выраженная здесь идея ответственности («который открыто, на свой страх и риск, возлагает на себя задачу…») относится к «критике», к тому или иному ангажированному, свободно избираемому методу интерпретации; однако у «науки о литературе», интегрирующей множественность смыслов текста, есть и своя ответственность, обусловленная историческими обстоятельствами ее возникновения; мы к этому еще вернемся.

На социокультурном уровне это различение писателей и пишущих, которое уже послужило нам для выделения основополагающей оппозиции двух видов ответственности. Как и в случаях денотации/коннотации и языка/письма, различительным признаком этой оппозиции служит отношение к действию и труду. Писатель «действует, но его действие имманентно своему объекту, оно парадоксальным образом производится над своим собственным орудием – языком. Писатель – тот, кто обрабатывает (хотя бы даже вдохновенно) свое слово, и его функции полностью поглощаются этой работой»[69]. Напротив того, «пишущие» – это «люди „транзитивного“ типа»[70], и их «слово несет в себе дело, но само таковым не является»[71]. Писатель ответствен за мир постольку, поскольку этот мир совпадает с языком (то есть на самом деле – не вполне); а для «пишущего» объект и инструмент, мир и язык различаются, но это не сближает его с «дровосеком», человеком другого «транзитивного типа»: его «дело» опосредовано все тем же языком и потому не является прямым ответственным изменением мира. Можно сказать, что оппозиция писателей/пишущих характеризует не просто две разные формы ответственности, но и две разные формы ее социального отчуждения – с одной стороны, сакрализацию, то есть десоциализацию и деполитизацию писательского труда, а с другой стороны, девальвацию торопливых и разноречивых высказываний, с которыми выступают ангажированные интеллектуалы. Средством отчуждения в обоих случаях выступает язык как инстанция общества и власти.

На феноменологическом (или психоаналитическом) уровне это оппозиция тело/образ, которая нигде эксплицитно не сформулирована у Барта, хотя каждый из ее членов по отдельности выполняет важнейшие функции в его мысли. Возможно, это объясняется неустойчивостью второго члена оппозиции. В «Мифологиях», опять-таки в знаменитом пассаже о дровосеке, слово «образ» означает отчуждение, которому коннотация подвергает первичный смысл труда: стоит только языку утратить свою чистую практическую операциональность, перестать быть «орудием для моего дела-дерева»[72] – и вот уже «дерево более не составляет для меня смысл реальности как человеческого поступка, теперь это образ-в-моем-распоряжении»[73]. Позднее, в «структуралистский» период Барта образ трактовался главным образом как визуальный образ, позитивный предмет семиотических штудий (статьи «Фотографическое сообщение», 1961; «Риторика образа», 1964)[74], но после 1970 года он все больше утрачивает этот удобный смысл объекта «в распоряжении» исследователя, превращаясь во властную, даже порабощающую силу, которая противостоит субъекту. Это может быть образ любимого человека («Фрагменты речи влюбленного», 1977) или же формируемый извне образ собственной личности, элемент Воображаемого по Лакану, но в любом случае имеет место отчуждение субъекта, которому подвергает его Другой или другие: «„образ“ – это то, что, как мне кажется, думает обо мне другой»[75]. В противоположность этому тело, «слово-мана» позднего Барта[76], образует точку опоры и идентичности:

Друзья из «Тель кель» <…> они готовы говорить на заурядно-общем, бестелесном языке политики, притом что каждый из них говорит на нем всем своим телом. – Ну, а почему вы сами так не делаете? – Вероятно, именно потому, что у меня тело не такое; мое тело не может смириться с обобщенностью, с той силой обобщения, что заключена в языке[77].

Интегральный характер тела не следует путать с его обобщенностью – напротив, индивидуальное тело противопоставляется множественности обобщающих образов. Тело воплощает в себе целостность индивида, тогда как образы суть его внешние проекции, подчиненные общим (общественным), но чуждым ему смысловым системам. Подобно языку, тело – это нечто большее, чем наша «природа»: мы не выбираем его, и тем не менее мы ответственны за его вкусы, страсти и движения, даже невольные; напротив того, я не в ответе за свои образы, которые могут возникнуть в представлениях других людей, и они даже раздражают меня своей неадекватностью моему внутреннему существу.

Наконец, на биографическом (и одновременно эпистемологическом) уровне различием двух видов ответственности объясняется эволюция Барта между наукой и литературой. Науку, которой он занимался в свой «структуралистский» период, он определял через понятие деятельность (статья «Структурализм как деятельность», 1963), и этим акцентом на активном ее характере[78] имплицитно предполагалась ее ответственность: мы ответственны за свою деятельность (за ее результаты), но не за свои «знания» или «теории», постольку поскольку не навязываем их другим. Однако ответственность науки двойственна. Притязая на тотальный охват мира, наука сама разделяется на дисциплины (которые, правда, не столько конкурируют, сколько сотрудничают одна с другой) и осуществляется как ряд частных операций, методических и контролируемых шагов, совершаемых по сознательному, иногда рискованному выбору. Как мы видели, в «Критике и истине» Барт приписывал «науке» (разумеется, структуральной) о литературе интегральную ответственность за познание своего предмета. В дальнейшем он убедился – и не раз говорил об этом, особенно в своих интервью рубежа 60–70-х годов, – что структуралистская наука сама в свою очередь институционализируется, то есть становится предметом социально обусловленного выбора, как и выбор идеологии, вообще выбор любой устойчивой смысловой системы[79]. Его отход от политической ангажированности после 1960 года объяснялся теми же мотивами, что и отход от научно-методологической ангажированности семь или восемь лет спустя, скорее всего не случайно совпавший с его «несостоявшейся ангажированностью» во время студенческого бунта в мае 1968 года.

В поздние свои годы Барт обосновывал эволюцию структурализма «от науки к литературе» (название его статьи 1967 года) и искал интегральную и нейтральную – свободную от оппозиций, требующих выбора, – продуктивную деятельность в литературном творчестве, в Тексте как производстве. Во вступительной лекции в Коллеж де Франс литература определяется своими «силами свободы», и это новое определение заставляет Барта вновь вспомнить об «ответственности форм»:

Здесь я имею в виду ответственность формы; эта ответственность, однако, не может быть оценена при помощи идеологических критериев; вот почему, собственно, науки об идеологии всегда так мало могли сказать о ней[80].

Вбирая в себя и делая подвижными разнообразные знания, в том числе знания научные, литература берет на себя ответственность за их освобождение, за интегральную деятельность, превосходящую специальный характер не только отдельных наук, но и Науки вообще[81]. И все же, чтобы прийти к этому, Барт должен был выбрать литературу, отдаляясь от науки[82], а значит, вписывая свой собственный жизненный путь в структурную оппозицию наука/литература; его литературная, писательская ответственность в конечном счете все-таки селективна, как мы уже отмечали при анализе статьи «Писатели и пишущие». Пройдя через фазу структуралистской «науки», бартовская «литература» уже не могла вернуться к «невинности» «природы», она могла стать лишь другим, новым ответственным выбором.

Таким образом, две формы, две оси ответственности оказываются взаимообратимыми, и их обращения соответствуют разворотам Барта, двигавшегося между разными дискурсами культуры. Его структуралистская, научная ангажированность была столь же необходимым этапом на пути к псевдороманному письму последних лет, как и его политическая ангажированность 50-х годов. И дело тут не только в законах литературной карьеры – в том смысле, что без этой ангажированности он вряд ли достиг бы мировой славы как один из мэтров «французской теории», не накопил бы символический капитал, реализованный им позднее в «неангажированных» литературно-эссеистических книгах. Здесь была и внутренняя, более глубокая диалектика: чтобы тотализировать себя и принять на себя ответственность за мир, нужно занимать конкретные партийно-политические или научно-методологические позиции, тем самым становясь частным, относительным элементом этого мира. Или иначе, если еще раз воспользоваться грамматической и семантической двойственностью глагола «отвечать»: чтобы отвечать за равномощный миру язык – отвечать безмолвно, ибо как может высказываться то, что вбирает в себя весь язык? – необходимо делаться отдельным словом, высказыванием, серьезно отвечающим на чужие слова и высказывания и в пределе превращающимся в значимый поступок.

Язык дровосека

Транзитивность знака против теории «бездельничающего языка»

Павел Арсеньев

Женевский университет (Швейцария)

Язык всегда вызывал подозрения – в неадекватности миру, сокрытии истинных целей высказывающегося, в конечном счете в двусмысленном выполнении тех функций, которые вроде бы являются его raison d’être. Ввиду опасностей, которые таит в себе язык как медиум, в рефлексии о нем регулярно предлагается ряд превентивных мер, призванных дисциплинировать его поведение, предотвратить ситуацию, в которой он может отбиться от рук, манкировать своими непосредственными сигнификативными и коммуникативными обязанностями. Подобные предписания часто уподобляют языковые операции трудовым или даже военным, что подразумевает представление о «чрезвычайном положении», которое оправдывает режим речевого дефицита, требует отказаться от языковой роскоши и налагает запрет на нецелевое расходование выразительных средств. Очевидно, что главной мишенью такой доктрины нужды является искусство, понятое как «целеполагание без цели» (Кант), «плохая коммуникация» (Шкловский) или «самонаправленный язык», и вообще всякого рода непрошеная искусность. Именно поэтому в суждениях здравого смысла суверенитет языка так же редко подвергается критике со сколько-нибудь просвещенных позиций, как и автономия литературы. Одним из редких исключений из этого правила является критика раннего Ролана Барта, направленная на самообращенность и самосознание знака и выраженная в фигуре «языка дровосека»:

Здесь вновь следует вернуться к различению языка-объекта и метаязыка. Если я дровосек и мне нужно как-то назвать дерево, которое я рублю, то, независимо от формы моей фразы, я высказываю в ней само дерево, а не высказываюсь по поводу него. Стало быть, мой язык – операторный, транзитивно связанный со своим объектом: между деревом и мною нет ничего кроме моего труда, то есть поступка. Это род политического языка: в нем природа представлена лишь постольку, поскольку я собираюсь ее преобразовать, посредством этого языка я делаю предмет; дерево для меня не образ, а просто смысл моего поступка [Барт 1996: 272].

Язык дровосека

Кто угодно мог бы выбрать этого загадочного концептуального персонажа в качестве протагониста своей теории языка и кому угодно он бы подошел больше, чем Ролану Барту. Скорее всего, Барт заимствует этого концептуального персонажа у Бриса Парена[83], встраивая его в свою мифологию языка без коннотаций. Если в мифе вещи теряют память о своем изготовлении, то в критическом письме Барта в известной степени натурализуется само это понятие, представая как случайно попавшийся простейший пример[84]. (И в особенности в одной из версий перевода «Мифологий» на русский язык соответствующий отрывок тяготеет к еще большей натурализованности «лесоруба» – то есть того, кто всего лишь рубит лес [Барт 1989: 115].)

Однако же ни это понятие, ни сам концептуальный персонаж не являются такими уж безобидными и еще менее нейтральными. Будучи рассмотрено сколько-нибудь подробно, это понятие рискует обнаружить трещину в самой концепции «мифологий». При всей очевидной противопоставленности языка дровосека некоему более усложненному языку мифа их отношения оказываются не так однозначны. Барт называет деполитизированным (мифическим) словом такое, которое скрывает свою погруженность в условные отношения сигнификации и натурализует вещи, подразумевая, что они могут что-то значить сами по себе, то есть в известной степени подразумевая прозрачность знака. Но и речевая практика дровосека определяется тем, чтобы сократить число опосредований между говорящим, или, точнее, между действующим, и объектом приложения его усилий («между деревом и мною нет ничего кроме моего труда»).

Этот парадокс несколько проясняется, если понимать стремление «высказывать само дерево, а не высказываться по поводу него» как претендующее на что-то вроде пролетарско-феноменологичекой редукции. Впрочем, если наше высказывание не ограничивается усмотрением дерева, но имеет с ним дело «постольку, поскольку намеревается его преобразовывать», то редукция должна носить скорее название прагматической[85]. С другой стороны, такой агрессивно транзитивный характер высказывания с прямым дополнением («высказывать само дерево») явно не может сводиться к действию, но сохраняет свои чисто лингвистические или интенционалистские амбиции (в противном случае Барт должен был бы просто предложить «перейти от слов к делу»). О схожем мысленном эксперименте Гегель писал:

Если они действительно хотели выразить в словах этот клочок бумаги, то это невозможно, потому что чувственное «это», которое подразумевается, недостижимо для языка. При действительном осуществлении попытки выразить в словах этот клочок бумаги он от этого истлел бы. Те, кто начали бы описание его, не могли бы закончить это описание, а должны были бы предоставить это другим, которые в конце концов сами признали бы, что говорят о вещи, которой нет [Гегель 1959: 58].

Резонно предположить, что «высказать само дерево» не проще, чем «выразить в словах этот клочок бумаги», даже если разрушение объекта не только допускается, но и в известной степени требуется операциональным языком дровосека. Тем не менее очевидно, что ситуация, в которой «между деревом и мною нет ничего кроме моего труда», оказывается не проще, а сложнее семиологически устроена в сравнении с обыденной формой языка.

В результате этой прагматической редукции слово становится не меньше, но больше, будучи вынуждено теперь включать потенцию или историю отношений человека с вещами, которые привели к его возникновению (ср. потенциально бесконечное развертывание названия «дома, который построил Джек»)[86]. Таким образом, «единственным языком, сохраняющим свой политический характер» Барт называет такой тип выражения, который весьма напоминает язык обитателей Лапуты из памфлета Свифта, решивших, из верности вещам, использовать их вместо слов [Свифт 2003][87].

На этом фоне язык мифа кажется не такой уж плохой идеей: он упрощает вещи, элиминируя историю, и позволяет говорить на вторичном языке, не касаясь вещей, то есть упоминая, но не работая их. Кроме политической неблагонадежности, это все еще сохраняет известную противоречивость, так как «упрощение вещей» достигается за счет усложнения языковой иерархии и требует от нас введения понятия вторичного языка или метаязыка (который к тому же скрывает свои натурализующие функции). Простой (объектный) язык делает вещи сложными (а их выражение громоздким), язык же сложный, вторичный (метаязык) вещи подозрительно упрощает и, кроме того, деполитизирует говорящего.

Но это не последнее противоречие, рискующее изменить распределение симпатий читателя между мифическим языком и языком дровосека. Несложно заметить, что в противопоставлении принимает участие как (скрываемая) натурализация, так и сама натура (которой для собственной манифестации требуется, напротив, обнаруживать включенность в производственные и сигнификативные отношения). С одной стороны, именно мифическое слово представляет себя как невинное и природное, с другой – дровосек работает именно с деревом, то есть чем-то не только эмблематически материальным, но и эмблематически природным и натуральным[88].

Одним словом, такая увриеристская философия языка (фр. ouvriérisme, от ouvrier – рабочий), противопоставленная всякой другой, более спекулятивной работе языка, не лишена ресентимента (см.: [Серио 2012]). Ведь если в словаре Барта существует такая отличная от стиля категория, как мораль формы [Барт 1983: 313], то, вероятно, можно говорить и о морализаторстве, опасность которого возникает в подчеркнуто аскетической модели выражения. Однако для того, чтобы точно описать маршрут раннего Барта в этой одиссее прозрачного языка, необходимо описать следующие измерения.

Дровосек в трехмерном пространстве языка

По мнению Ю. С. Степанова, описавшего трехмерное пространство языка как определяемое осями семантики, синтактики и прагматики, в парадигме имени господствует представление о мире как совокупности вещей, размещенных в пустом пространстве, а проблемой соответствующей философии языка является даже не столько имя, сколько именно процедура именования. В синтаксической философии языка главной оказывается предикация, которая скорее выражает отношения между вещами, нежели именует сущности. Наконец, в третьем – прагматическом – измерении языка играют определяющую роль дейктические частицы, которые указывают на ситуацию и субъекта высказывания, единственно помогающих с точностью определить, о чем идет речь.

Все подсказывает, что столь аскетичная модель выражения, как язык дровосека, должна укладываться в парадигму имени, не обремененную множественной мерностью языка и потому позволяющую только «высказывать дерево» и ничего другого. И все же надо отметить, что и в рамках парадигмы имени (существующей от Платона до символизма) существует внутренний раскол, наиболее ярко отраженный в схоластических спорах реалистов с номиналистами. Дровосек Барта был бы здесь скорее на стороне Оккама, одного из наиболее ярких представителей номиналистского лагеря и провозвестника британской эмпирической философии языка. Согласно номинализму Оккама, бывшему «первым выражением материализма», по словам Маркса, признаются только единичные сущности, обладающие теми или иными качествами, тогда как все универсалии описываются как знаки операций ума (ср. «мой язык – <…> связанный со своим объектом: между деревом и мною нет ничего»).

Однако уже в этом определении очевидно, что семантическая изоляция имени от определяющих его свойств и исключение синтаксиса не принимают в расчет семиотических свойств знака, а «поиск имени» в символистской поэтике был и вовсе стремлением скорее к мистической сущности, эйдосу вещи, а не к точному именованию конкретных вещей, тогда как в случае дровосека важна строгая дескрипция объекта, а это уже напоминает скорее синтаксическую философию языка, или парадигму предиката.

В рамках такой парадигмы мир состоит не из неизменных сущностей, взывающих к именованию, но из фактов, требующих предикации. Если поэзия Малларме «состоит не из вещей, а из слов», то мир логического позитивизма состоит «не из вещей, а из фактов»[89]. Таким образом, такие единичные объекты, как «дерево», не существуют сами по себе, но всегда включены в определенные отношения сигнификативного производства и должны еще только быть предицированы своими «дровосеками», не существуют до их труда (высказывания); ср.: «посредством этого языка я делаю предмет».

Будучи описан атомарным предложением, независимым от модальностей и пропозициональных установок высказывающегося («независимо от формы моей фразы, я высказываю в ней само дерево, а не высказываюсь по поводу него»), факт не столько именует что-то вне языка, сколько выражает средствами языка отношение между коррелятами во внешнем мире («мой язык – операторный, транзитивно связанный со своим объектом: между деревом и мною нет ничего <…> в нем представлена лишь природа»).

Атомарные предложения, максимально близкие к данным опыта, образуют первичный, или «объектный» язык[90], тогда как пропозиции, утверждающие истинность/ложность этих предложений, относятся уже как бы к языку более высокого ранга, в котором возможно суждение о словах (а не только определение качеств вещей), их отрицание, обобщение.

Таким образом, опять в пределах одной парадигмы, на этот раз предикативной, обнаруживается внутренний раскол и одновременное признание и дисквалификация языков более сложных, чем «объектный». Но если позитивизм требовал замены имен логическим содержанием дескрипций, которые можно свести к протокольным предложениям об опыте[91], что так напоминает ситуацию дровосека, то Барт все же говорит о замене имен не просто строгим логическим описанием, но неким «смыслом поступка».

Сущность акта предикации, таким образом, подразумевает даже не двойную, а тройную категоризацию высказывания: вещь – факт – событие. Если факт еще слишком близок лишенной пространственно-временной конкретности вещи-как-таковой, то обычным языковым способом его выражения является локализованное говорящим неповторимое событие высказывания. Сущность, растворенная грамматически в предицирующих ее качествах, должна быть еще заземлена контекстом конкретного высказывания, чтобы мы наконец могли рассчитывать «высказывать само дерево, а не высказываться по поводу него».

Рассел пишет: «Факт <…> может быть определен только наглядно. Все, что имеется во вселенной, я называю „фактом“. Солнце – факт; переход Цезаря через Рубикон был фактом; если у меня болит зуб, то моя зубная боль есть факт. Если я что-нибудь утверждаю, то акт моего утверждения есть факт, и если одно утверждение истинно, то имеется факт, в силу которого оно является истинным»[92]. Таким образом, обнаруживая такой специфический факт вселенной, как акт высказывания (пропозиции), он в то же время готов обсуждать только факты того типа, которые делают истинным или ложным содержание этих фактов особого типа, но не собственную фактичность последних (то есть не факт высказывания, как Рассел сам его называет).

Если уж сводить язык к простейшим элементам, то не к физикалистским термам, а к элементам повседневного языкового и деятельностного опыта говорящего, то есть не к универсальному словарю, но практическому знанию-как. Так, уже в основании «картины языка» лингвистического анализа лежит понимание значения-как-употребления, то есть значения, заимствующего свою изначальную основу (а не последующие приключения) в практике привычного словоупотребления – в случае дровосека это практика рубки дерева и «высказывания дерева» в самом этом поступке (ср.: «нет ничего кроме моего труда, то есть поступка <…> природа представлена лишь постольку, поскольку я собираюсь ее преобразовать»).

Все это ведет к тому, что язык дровосека необходимо рассматривать в парадигме прагматической философии языка[93]. Впрочем, как уже было отмечено выше, язык бартовского дровосека уместно сопоставить и с феноменологической картиной языка, разделяющей ряд интуиций с прагматикой. По этой версии, в обычном нашем окружении большинство объектов-событий существуют постольку, поскольку обнаруживают для воспринимающего и говорящего различные возможности для действия и, следовательно, позволяют им привносить соответствующие значения. Из таких предметов-со-значением, созданных феноменологической интенциональностью, складывается соответствующий субъектно ориентированный жизненный мир – в случае дровосека это мир леса, в котором существуют деревья, ждущие его топора, придающего им единственное значение.

Наконец, прагматика является, с одной стороны, наиболее сложным, позднее всего открытым измерением языка, учреждающим рефлексивность знака в качестве наиболее общего и необходимого условия речевой практики, и потому Барт противопоставляет этому самосознанию знака редукционистскую модель языка дровосека; с другой стороны, знак в прагматике носит деятельностный характер, что Барт выражает в фигуре референта как «смысла поступка», который существует как бы в обход всякого интенсионала, по дейктической модели значения (хотя «дерево» не является местоимением или иным дейктическим оператором и должно было бы иметь устойчивый смысл, дровосек Барта понимает «дерево» как своего рода эгоцентрическое слово).

Изящная словесность дровосека

Чтобы подвести промежуточный итог, можно сказать, что консервативный дефицит аутентичности часто заставляет обращаться к стихийной философии языка, стремящейся мотивировать понятия с помощью звука (а связи между ними – с помощью звуковых совпадений), тем самым погружаясь в этимологизм, в забвение произвольности знака. Изначальное стремление к прозрачности знака можно утолить путем окказионального переопределения морфематических границ, но такое предприятие все равно упирается в непрозрачность самих морфем. Тогда ищут помощи у ономатопоэтических теорий.

Наряду с поэтическим, существует описанный выше позитивистский способ привязать язык к реальности, и сначала он может показаться более отвечающим идеалу «объектного» языка дровосека. Но когда до идеала внутренне прозрачного (то есть почти отсутствующего) знака добраться все равно не удается, следует попытка опереть значение на прозрачность (регулярность) внешнего – то есть употребления. Гипотеза, которой можно дать имя Витгенштейна – Волошинова, основана на том предположении, что если значение не кроется в неизбежно темной глубине языка (исторической, грамматической, etc.), то, возможно, значение кроится из внешних символических потоков и обменов, конструируется в употреблении[94]. Так слова снова начинают значить, перестав бездельничать (что имело место, пока они оставались только семантическими единицами и не вовлекались в реальную прагматику коммуникации, отчего и вызывали столько эссенциалистских домыслов).

Если искать какие-либо аналогии «языку дровосека» в поэтике, нужно прежде всего вспомнить футуристов и подобные им авангардные движения, верившие в возможность реорганизовать язык в сторону большей мотивированности и одновременно большей действенности знака, культивируя его поэтическую потенцию, которую они понимали столь же транзитивно. Точно так же как революционно настроенная литература должна не отражать мир, а участвовать в его становлении (ср. у Маяковского: «Можно не писать о войне, но нужно писать войной»), идеальный адамический язык у Беньямина должен не медиализировать мир (тем самым рискуя не только отчуждением мира, но и самоотчуждением), но тоже каким-то образом совпадать с ним (ср. «высказывать само дерево» у Барта, «выразить этот клочок бумаги» у Гегеля). В этой странной попытке зацепить язык за реальность совпадают требования репрезентации и автономии языка. Такое совпадение знака с миром, однако, уже не сводится к его растворению в референции; напротив, приняв решение отвечать миру непосредственным образом (или, в других терминах, быть его индексальным знаком), знак становится индексальным и наиболее достоверным выражением реальности, а «вещь» – дискурсивным элементом ситуации высказывания и потому наиболее действенным его медиатором.

Таким образом, в фигуре «языка дровосека» разнесенность знака с миром не уступает, как может показаться, эволюционно более раннему, докритическому представлению (особенно почитаемому модернистской культурой и магическим языкознанием) о слове, которое должно существовать наравне с вещью или даже быть самой вещью, но скорее указывает на уподобление слова действию. Для того чтобы не допускать отката к теории языка как репрезентации (вещей), но при этом сохранить связь с внеязыковой реальностью, и необходимо постулировать транзитивность знака и его операторный характер.

Такой «язык дровосека» манифестируется не только в концептуальном персонаже послевоенной французской семиологии, но намного раньше – в художественных манифестах литературы чрезвычайного положения, объединяемых сближением движения пера и орудий физического труда: топора – согласно русскому фольклору, лопаты – в случае Шаламова[95] или даже оружия – штыка – в случае Маяковского. К таким же случаям уподобления семиотического труда физическому, а знаков – физическим объектам и операциям, подразумевающим определенную философию языка и «мораль формы» в литературе, относится «литература факта» и «новый роман» (Nouveau roman)[96]. Ближайшими родственниками дровосека Ролана Барта по типу отношения к языку и социальной практике в литературе оказываются, таким образом, автор советского производственного очерка – специалист, владеющий не объектным словом, но взглядом, направленным на «знакомые вещи» [Литература факта 2000: 85], или депсихологизированный повествователь «нового романа», отрекающийся от мира «значений» в пользу мира «самих вещей» [Барт 1996: 11][97].

Драматургия дровосека

Чтобы рассмотреть подробнее один из примеров применения философии языка дровосека в искусстве, я хотел бы обратиться в заключение к ранним работам Барта о театре, которые совпадают с «Мифологиями» не только годами создания (1954–1956), но и самим способом делания (заметки о театральных постановках, как и описания отдельных «мифов», изначально публиковались в журналах – «Théâtre populaire»[98] и «Lettres nouvelles» соответственно).

В театральной критике Барта, которую можно назвать критикой (изображаемого) действия, появляются те ходы мысли, в которых угадывается зрелый Барт: он говорит о бессмысленности натурализма, о восприятии только зримого (знаков), о маске, которой актер отмечается и возвышается, о реальных действиях (агонии), которые могут не иметь «театральной силы», о восприятии отношений, а не вещей, о знаке как условии эмоции. Но в то же самое время все эти образцово семиологические соображения Барт примечательным образом сочетает с чем-то совершенно иным. Так, в своих положительных рецензиях Барт говорит о «явлении знака во всей полноте» [Барт 2015: 39], выталкивающем из позиции любопытствующего буржуазного зрителя, но также и о приемах, «заходящих в подлинности знаков уж очень далеко» [Барт 2015: 41]. Об одной сохраняющей интеллектуальную неуступчивость пьесе Барт говорит как об основанной на буквальности языка без аллегорий и подмигиваний залу, о «языке, которого достаточно» [Барт 2015: 45][99]. Возможно, где-то здесь и возникает идеал языка, параллельно в «Мифологиях» доверенный концептуальному персонажу – дровосеку, но также еще всерьез рассматриваемый театральным критиком, только осваивающимся с постулатами Соссюра.

Строгое требование специфичности театральной знаковости распространяется у Барта даже на такой подсобный элемент, как костюм: материальное выражение общественного разноречия, он должен быть интеллектуально, а не только эмоционально функционален и, как всякий знак, транзитивен, то есть не превышать полномочия служебного инструмента. Уже здесь видно, что Барт как будто предвидит то удовольствие от текста, которое впоследствии его захлестнет, и старается избежать этого автотелического очарования, дисциплинировать знак.

На примере такого материального элемента театра, как костюм, Барт разбирает все пороки гипертрофии, которые могут поразить знак. Их три: веризм (историческое правдоподобие деталей, доходящее до своей противоположности), эстетизм (сосредоточивающий внимание зрителя на паразитической тавтологии хорошего цвета или находчивой драпировки, позволяющей глазам пировать и даже способной снискать аплодисменты) и, наконец, гипертрофированная роскошь (кажущаяся наиболее надежным вложением денег, заплаченных за билет, но остающаяся в конечном счете поддельной). Настоящий костюм (как и знак вообще) должен быть аргументом не столько зримым, сколько прозрачно прочитываемым в своей политике знака (которую буржуазный театр стремится растворить в археологической достоверности, вырожденной и не означающей)[100]. Знак также может быть скудным и избыточным, буквальным и неадекватным, натуралистичным[101] и загромождающим, словом, заключает в себе всю двойственность семиотического: он должен быть достаточно материальным, чтобы отчетливо обозначать, и достаточно бесплотным, чтобы не нагромождать паразитических знаков. Можно сказать, что молодой Барт еще питает некоторое подозрение по отношению к знаковой поверхности (хотя безусловно сознает ее неотклонимость) и создает политические ограничения для гипертрофии знака.

Иногда он даже говорит о принципиальной «изнашиваемости» знаков, которой противопоставлено физическое присутствие актеров, «переживаемое» и способное «заразить», в особенности заметное в античном театре (существовавшее там – как иногда можно понять Барта – помимо знаков), а теперь лишь декоративное, впавшее в вырожденную знаковость[102]. Эти обертоны у Барта можно назвать антисемиологическими[103].

Однако отношение даже раннего Барта – театрального критика и мифолога – к знакам, разумеется, сложнее отношения к ним дровосека. Так, в большинстве статей о Брехте смыслом становится не правда актерских переживаний, но политическая взаимосвязь ситуаций. Характерно, что сопротивляющаяся террору письма и мечтающая о сообществе без имен и признаков, выдающих людей ненасытному порядку, мамаша Кураж существует вне метаязыка[104]. Подобно дровосеку, она существует в объектном, строго утилитарном языке, фразы которого строго приравниваются к действиям, ведущим к изменению ситуации (а не описывающим ее). Хотя мы и пытаемся привычно обернуть факт в оценку, Брехт (и вслед за ним Барт) возвращает нас к переходному содержанию человеческих действий.

Точно так же, критикуя знаки цвета, «так и стремящиеся назвать свое имя» и занявшие место субстанции цвета[105], Барт рассчитывает оживить театральный предмет тем, чтобы обнаружить материал, из которого он сделан, – и это снова настолько же приближается к постулатам «языка дровосека», насколько характерно расходится с соссюровскими[106]. Однако движение к субстанциальности, если угодно, «каменности камня» необходимо Барту не как регресс к некоему дознаковому существованию, но, напротив, как умножение мерности знака, его функционализация. Из того, что может быть всего лишь реквизитом или вырожденным, гипертрофированным знаком, он стремится создать нечто третье, «сделав его не только правдоподобным знаком, но инструментом, посредником между человеком и его делами» [Барт 2015: 140].

То, чего должен добиваться драматург, по мнению Барта, – это не иллюзия правдоподобия, но смысловое наполнение, причем не вещей по отдельности (что чревато болезнями знака), но именно отношений, в которые они вовлечены. В свою очередь, зритель должен не просто оценивать правдоподобие (знаков) вещей, но считывать историю их взаимоотношений с людьми. Другими словами, та модель знака, о которой говорит ранний Барт на материале пьес Брехта, также требует анализа уровня функционирования, или прагматики. Являясь в полной мере материей и в то же самое время идеей, знаком, брехтовская субстанция диалектична и стремится явиться не только в знаке и не в его избегании, но в действии. В таком «поэтическом строе вещей» функциональное в вещи поглощает ее саму, заражает ее чувством, настроением, возникающим в борьбе человека с неподатливой вещностью мира, в конечном счете даже наделяет моральной нагрузкой[107].

Библиография

[Арсеньев 2010] – Арсеньев П. Литература факта как последняя попытка называть вещи своими именами // Транслит. Литературно-теоретический журнал. 2010. № 6–7. С. 37–53.

[Арсеньев 2014] – Арсеньев П. Литература чрезвычайного положения // Транслит. Литературно-теоретический журнал. 2014. № 14. С. 40–53.

[Барт 1983] – Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М.: Радуга, 1983. С. 326–333.

[Барт 1989] – Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989.

[Барт 1996] – Барт Р. Мифологии. Пер., вступ. ст. и коммент. С. Зенкина. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996.

[Барт 2015] – Барт Р. Работы о театре. М.: Ad Marginem, 2013.

[Волошинов 1929] – Волошинов В. Марксизм и философия языка. Л.: Прибой, 1929.

[Гегель 1959] – Гегель Г.-В.-Ф. Сочинения. Т. 4. Система наук. Ч. 1. Феноменология духа. Перевод Г. Шпета. М.: Соцэкгиз, 1959 (Академия наук СССР. Институт философии).

[Зенкин 2006] – Зенкин С. Н. Сартр и опыт языка // Жан-Поль Сартр в настоящем времени / Материалы международной конференции; отв. ред. С. Л. Фокин. СПб.: изд-во СПбГУ, 2006.

[Латур 2015] – Латур Б. Наука в действии: следуя за учеными и инженерами внутри общества. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015.

[Свифт 2003] – Свифт Д. Путешествия Гулливера. Сказка бочки. Дневник для Стеллы. Письма. Памфлеты. Стихи на смерть доктора Свифта. М.: НФ «Пушкинская библиотека», 2003.

[Серио 2012] – Серио П. Языкознание ресентимента в Восточной Европе // Политическая лингвистика. Екатеринбург, 2012. № 3 (41). С. 186–199.

[Степанов 1985] – Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка: Семиотические проблемы лингвистики, философии, искусства. М.: Наука, 1985.

[Parain 1942] – Parain В. Recherches sur la nature et les fonctions du langage. Gallimard, 1942.

[Russel 1980] – Russel B. An Inquiry into Meaning and Truth. London, Unwin Paperbacks, 1980.

Теория кавычек

Вальтер Геертс

Антверпенский университет (Бельгия)

Для Барта не бывает случайных знаков. Это правило относится ко всем знаковым системам, которыми он интересовался: языку, который не исчерпывается литературой, зрительному образу, фотографии, рисунку, мифу, музыке и т. д. Поэтому, чтобы лучше понять один из путей внутреннего развития мысли Ролана Барта, нам показалось интересным рассмотреть здесь один особенный знак, который, будучи нормальным элементом письменного языкового узуса, также принадлежит, хотя еще нужно понять насколько, иной знаковой сфере: это кавычки и их влияние на слова, которые в них заключены[108]. Сразу оговоримся, что Барт сложно маневрирует кавычками и смыслом, который они производят или который им приписывает критик; их значение варьируется в довольно широком диапазоне от простого значения слова до операций, затрагивающих более обширные модальности и жанры, таких как ирония или пародия. Размышляя о том, какой эффект фактически производят кавычки в тексте, используя сам их специфический потенциал в критическом дискурсе, Барт обнаруживает, что кавычки являются прежде всего заявлением и свидетельством о дистанцированности писателя. И это всего лишь первый этап длинного критического пути, на котором нам встретятся ирония, пародия и, наконец, «письмо».

Нам придется ответить на несколько вопросов. Почему именно кавычки? Что отличает их от множества других знаковых систем? Каков производимый ими «смысловой эффект»[109], то есть воздействие на значение слова или слов, которые в них заключаются? А главное, как они соотносятся со всей системой мысли Ролана Барта?

Начнем с замечания о том, что заявленная тема этой конференции направляет нас по верному пути, ставя центральный вопрос: существует ли «множественный» Ролан Барт? Иначе говоря: существует ли «несколько» Роланов Бартов? Или так: согласно каким критериям можно различать «различных» Роланов Бартов, которых мы сможем обнаружить? Заметим, что схожий «множественный» подход также напрашивается и при вопросе о кавычках. При таком подходе нужно будет различать различные «оси», позволяющие определять «дисциплины» или «поля», на которые обращал свое внимание критик: семиологию культуры, литературную теорию, другие искусства, «утопии». В конце этого пути, пересекающего разные поля, можно будет приоткрыть суть бартовской «теории» кавычек, если она вообще существует. Изучая все вышесказанное, читатель, несомненно, заметит большое количество кавычек, даже неоправданно большое для такого небольшого пояснительного введения. Как это объяснить?

Поскольку окружающие слово кавычки как минимум отсылают нас к иному смыслу слова, чем ожидаемый, то есть как бы отводят наш взгляд в сторону от этого слова, будет любопытно и даже контринтуитивно констатировать, что, желая нечто прояснить, мы указываем перстом в ином направлении. Поставить кавычки – значит указать, что мы ошибемся в значении слова, если будем следовать только слову как таковому. Смысл поставленного в кавычки слова, который имеет в виду говорящий, отличается от смысла слова, их лишенного, хотя само слово не меняется, лишаясь этого типографского знака. Как бы то ни было, кавычки всегда призывают нас посмотреть в сторону. У них есть особая семиотическая привлекательность. Как и прочие типографские знаки, они несут в себе специфическое предупреждение об отклонении смысла от прямого пути. «Привычной смысловой дороги нет – объезд» – вот что говорят нам кавычки. На перекрестке нескольких возможных смыслов, на разветвлении смысловых дорог или даже на обычном прямом участке пути что-то нарушает наш комфорт и требует свернуть на другую дорогу, пока другой аналогичный знак не вернет нас на исходный маршрут. Амбивалентность слова «sens»[110], как все уже заметили, связана с гомологией между метафорой дорожных знаков и семантической операцией, обозначаемой кавычками.

Добавим, что наше объяснение может показаться упрощенным, даже редукционистским. Почему? Потому что смысловые различия, приписываемые слову, могут быть разной природы. Некоторые слова, даже и лишенные кавычек, могут обладать множественными значениями. Синонимия – обычный феномен, и для своего проявления она не нуждается в кавычках. Более того: снабженные кавычками, эти слова зачастую приобретают не одно дополнительное значение, а сразу несколько. Кавычки не заменяют слово другим конкретным словом, они лишь предлагают нам такую замену. Это тонкие искусители. И эту сложность не разрешить, используя иные способы ставить кавычки – то есть применяя курсив или письменные буквы вместо печатных. Эти знаки не эквивалентны друг другу, как это явствует из того факта, что порой их можно встретить вместе в одной и той же фразе, где каждый знак несет свой особенный нюанс, особый смысл.

Еще одно необходимое предварительное пояснение. До сих пор речь шла о кавычках, призывающих читателя опознать некое слово как носитель специфического означаемого, одного из возможных и отличающегося от обычного. Но слово кавычки само в некотором роде поражено синонимией. Действительно, до сих пор мы отвлекались от кавычек, открывающих и закрывающих цитату, воспроизведение чужих слов. А ведь для некоторых в этом и заключается их основная функция. Но между обоими случаями существует тесная зависимость, отмеченная и проиллюстрированная как раз Бартом. В обоих случаях речь идет о манифестации голоса, отличающегося от голоса того, кто пишет, то есть о каком-то внешнем, внетекстовом голосе, который цитируют и призывают – как вызывают в суд – явиться в данном тексте. Действие цитатных кавычек в принципе очень простое: они буквально окаймляют чужую речь, автор которой традиционно идентифицируется в сносках или скобках. Кавычки же, сигнализирующие о специфическом значении, не отсылают, строго говоря, ни к какому другому голосу, отличающемуся от авторского. Сам автор вменяет и обеспечивает им такое специфическое значение. Будучи особенным, порой неожиданным смыслом, это специфическое значение настойчиво стремится быть понятым, афиширует себя с помощью кавычек. Имеет место какое-то внешнее, призываемое на помощь означаемое, к которому необходимо привлечь внимание.

Когда в «Риторике образа» Барт разбирает рекламу макарон «Пандзани» и, в частности, расположение овощей, которые, словно под воздействием собственного веса, вот-вот вывалятся из хозяйской авоськи, внушая нам тем самым идею изобилия, он отмечает, что таким образом внушаемое нам означаемое – эстетическое. Уточняя свою мысль, Барт пишет о «натюрморте»[111] и ставит это слово в кавычки, так как имеется в виду специфический код – терминология истории искусства. Поскольку здесь также имеет место как бы цитата, почерпнутая из иной сферы мысли и лексики, мы понимаем, что в данный момент Барт использует одновременно оба типа кавычек.

А как обстоит дело с их морфологией? Попробуем все немного упростить, оставив в стороне их облик в разные времена, как и некоторые вариации – впрочем, вполне реальные – между романским и англосаксонским языковыми регионами. Кстати, в русском языке, насколько нам известно, использование кавычек достаточно точно соответствует французскому. Будем пока рассматривать эти их различные морфологические применения как варианты. А вот вопрос о субстанции – это вопрос другого порядка. Кавычки не являются частью алфавита. Не производя и не модифицируя никаких звуков, субстанция кавычек не является фонической. Все указывает на то, что она чисто графическая. Она связана с фигурой и рисунком. Условный знак кавычек, то есть перевернутая запятая, будь она одинарной или двойной, прямой или обратной, со времен Средних веков воспроизводит начертание запятой. Запятая же («virgule») на лексико-этимологическом уровне восходит к «прутику» («petite verge»), слову, означавшему веточку или, в переносном смысле, мужской половой орган небольшого размера. Ясно, что кавычки выходят за рамки алфавитного кода. Они принадлежат скорее к рисунку, чем к артикулированной речи. Тем самым кавычки разбрасывают по тексту предупредительные «сучки», маленькие сигнальные «веточки», которые, как хлебные крошки Мальчика-с-пальчика, призваны держать читателя на правильном пути. И в то же время запятая, по простоте ставящего ее жеста, представляет собой элементарную форму «начертания»: первоначальный нажим и конечное ослабление. При большем нажиме она стала бы царапиной и испортила бы текст. На военном жаргоне «запятая» может также означать «шрам». Наша запятая останавливается на границе прорыва и раны.

Мы далеки от стремления использовать здесь кавычки, чтобы плодить метафоры в духе плохого подражания Барту. К тому же в сказанном выше можно узнать отголоски некоторых его размышлений о каллиграфии или его восхищенной статьи о каллиграфическом алфавите Эрте (псевдоним петербургского художника Романа Петровича Тыртова). Барт «прочитывал» в придуманных Эрте буквах попытку вдохнуть жизнь в «двойное плетение» языка. Главная черта кавычек, как и их прародительницы запятой, – это своеобразная жестикуляция или вписанная в знак телесность. Эта телесность, к которой Барт в конечном итоге надолго привязался, гораздо меньше ощутима в алфавитном письме, где господствует кодификация. За исключением случая, к которому как раз и подводит наш контекст: письма от руки, то есть другого облика кавычек. Вспомним бартовский анализ картин Сая Твомбли, опубликованный в 1979 году. На взгляд Барта, американский художник-абстракционист прекрасно интерпретировал изучаемые палеографами «начертания», то есть непрерывное рукописное письмо, которое в работах Твомбли останавливается на пороге письма алфавитного. Благодаря своей «курсивности» и подразумеваемому в ней «бегу»[112] намечаемое им письмо берет свое начало в движущемся теле, если угодно – в «бегущей руке»[113]. Таким образом, есть существенная связь между кавычками и курсивом, которая позволяет нам соотнести их.

Эти размышления могут показаться легковесными и ничего не значащими, но ими одушевлялся также и ряд понятий, которые постоянно рассматривал и развивал Барт-семиотик. Начиная с первого тома «Критических очерков», «Основ семиологии» (1964) или «Риторики образа» (1964), в центре его рефлексии всегда была полисемия в различных ее модальностях и под различными именами, на разных материальных носителях знаков. И хотя в целом проблематика полисемии выходит за рамки вопроса о кавычках, но для Барта проблема кавычек лежит как раз в рамках полисемии. И касается она не только постановки кавычек, но и их отсутствия. Предлагаемое Бартом определение иронии, как и вся его теория иронии, берет начало как раз здесь, в вопросе о поставленных или опущенных кавычках.

Какое отношение все это имеет к «литературе»? Ирония и степень дистанции, которую автор устанавливает по отношению к тому, о чем пишет, были одним из столпов развиваемой Бартом теории литературы. Он никогда не расставался с кавычками и курсивом. Они позволяют ему присутствовать в своем тексте, время от времени пересекая его множеством повторов, возобновлений и пересмотров. Во многих его работах это центральная тема; в других она возникает иногда совершенно неожиданным образом. Но каждый раз она позволяет лучше уловить фундаментальные задачи исследуемых литературных произведений и явлений вне зависимости от медиума, в котором они выражаются.

Прежде чем двигаться дальше, подведем промежуточные итоги. Специфицирующие кавычки графически указывают на отклонение смысла. И в то же время они маркируют собой вторжение в текст неалфавитного, почти жестикуляционного кода. Теперь пора рассмотреть их эволюцию в текстах Барта.

Начнем с самого начала. В «Нулевой степени письма» (текст 1953 года, некоторые части которого восходят к 1947 году) Барт начинает формулировать свою концепцию территориального разделения огромной сферы Литературы и применяемых к ней понятий. Это не первый его критический текст, но, как нам кажется, это его первое глубокое размышление о задействованных в этом поле элементах, которые он предлагает проработать по-новому. Здесь, помимо прочего, выделяется понятие письма. Письмо характеризуется как «третье измерение Формы», «независимое от языка и стиля», ведь «язык [лежит] ниже Литературы, а стиль почти превосходит ее»[114]. Дальнейший анализ ведет к «письму Романа», по отношению к которому возникает выражение «реальность в кавычках», написанное, впрочем, без кавычек[115]. Что это значит? Барт клеймит так называемое письмо «мелкой буржуазии»[116], где, как он говорит, «издалека видна Литература», и в особенности «самые заметные <…> и намеренные знаки <…> Литературы»[117]. Отсюда обилие метафор, которые функционируют как «ярлыки» «хорошего письма» и ведут это «реалистическое письмо» к настоящей «Прециозности». Этот язык, заключает Барт, «перегруженный условностями, дает нам реальность только в кавычках»[118]. По-видимому, эта формула служит лишь отправной точкой размышлений Барта о кавычках. На этих страницах развертывается pars destruens[119] его мысли, то есть понятийно-терминологическая чистка, приготавливающая почву для нового определения письма. Ставится под сомнение само понятие «реальности», зачастую сводимое критикой и историей литературы к так называемой «реальности», то есть как раз к «реальности в кавычках». Использование этой позаимствованной у обыденного языка формулировки в раннем тексте Барта можно понимать как знак интереса к тем тонким переключателям смысла, каковыми являются кавычки.

С выходом в 1970 году книги «S/Z» кавычки возникают вновь, на этот раз в определении двух ключевых для Барта понятий: иронии и пародии. К тому времени у него уже сложилась целая система устойчивых и взаимосвязанных понятий, развитие которой можно проследить. Известно, к каким писателям он обращается в этот период: это Шатобриан, Пруст и Сад. На их материале, посредством «пристального чтения» этих авторов, свободного от традиционных установок, начинает складываться некоторая систематика анализа.

«Жизнь Рансе» Шатобриана является в этом смысле трамплином. Напомним лишь размышления о времени и его изображении, которые Барт посвящает придуманной Шатобрианом метафоре старости: «ночная странница». Или ставший классическим анализ эпизода с духовником Рансе и его «желтым котом». В прилагательном «желтый», неожиданном по отношению к коту, Барт видит коннотацию нищеты и лишений, которую Шатобриан посредством одного лишь этого мотива связывает с духовником. Анализ «Жизни Рансе» – это важный для Барта этап на пути определения письма и переопределения реальности. Векторами этого процесса служат метафора и недосказанность. Метафора и прилагательное, которое говорит, ничего не говоря – на этом «другом языке»[120], – как раз и являются здесь письмом: «блеск этого слова <…> встряхивает нас своей дистанцией. <…> Эту устанавливаемую письмом дистанцию следовало бы называть не иначе, как ирония (если только освободить это слово от скрежета)»[121]. А раз слово «скрежещет» и нужно снять с него этот налет ржавчины, чтобы оно ожило, то Барт восстанавливает его происхождение и исходный смысл: «…„Жизнь Рансе“ – это произведение в высшей степени ироничное („eironeia“ значит „вопрошание“)…»[122]. Одним словом, ситуация письма здесь образуется блеском слова, которое создает дистанцию и «вопрошает» этим ироническим «обособлением». Письмо, дистанция, обособление, вопрошание, ирония – вот те понятия, которые задают ритм размышлениям Барта, отправляющимся от «другого» языка Шатобриана.

В этой статье, посвященной стареющему Шатобриану времен «Жизни Рансе», нечасто упоминается о «реальности». И еще реже – о «реальности в кавычках». Зато своим прочтением Барт определил язык писателя, его «письмо», которое делает ощутимыми – так и хочется сказать: квазиреальными – ход времени и старение. Показательна аналогия с «дрожанием времени», которое Пуссен стремился воплотить в живописи[123]. В данном случае, чтобы указать на новый смысл слов «другой язык», «ирония», «дрожание времени», Барт обращается не к кавычкам, а к их обычной замене – курсиву.

В 1966 году, на следующий год после статьи о «Жизни Рансе», вышел № 8 журнала «Коммюникасьон», посвященный структуральному анализу повествования и открывавшийся «Введением в структурный анализ повествовательных текстов» Барта. Если его читать ретроспективно, то есть в свете последующей эволюции критика, этот текст представляется поворотным. С одной стороны, Барт подчеркивает в нем важность структурной лингвистики, греймасовской семантики изотопий и «логики повествовательных возможностей», введенной Проппом и развитой Клодом Бремоном. Каждой из них отводится свое определенное и необходимое место в проекте структурного анализа повествования, флагманом которого выступит Барт. Но на двух последних страницах этой работы намечается разворот. Действительно, отлично отлаженный по горизонтали и вертикали механизм повествования упирается в фазу «структурального „прихрамывания“»[124], отражающего «игру потенциальных возможностей», которая придает всему целому «тонус» и «энергию» и заставляет повествование «идти». Это интересный пассаж, где существенно смещаются используемые метафорические поля: от лежащей на поверхности функциональной механики совершается переход к электричеству и глубинным энергетическим импульсам. Отметим в тексте Барта большое число специфицирующих кавычек, указывающих на производный смысл термина: хромота, тонус, ходьба. В то же время осуществляется и другой сдвиг, тоже подчеркнутый кавычками: «Следует <…> отказаться от иллюзий повествовательного „реализма“»[125]. Критик вновь опровергает определенную концепцию реализма и миметической валентности рассказа. В рассказе «мы ничего не „видим“»[126]; «„то, что происходит“ в рассказе, с референциальной (реальной) точки зрения есть буквально ничто»[127]. Ссылаясь на Малларме, Барт заключает: «„то, что происходит“ – это только язык, приключение языка <…>»; «страсть, способная нас зажечь при чтении романа <…> – это страсть смысла»[128]. И, словно приподнимая завесу, которая покрывает необъятность являющегося вместе с повествованием «смысла», он не без иронии напоминает, что «ребенок одновременно, примерно в трехлетнем возрасте, „изобретает“ фразу, повествование и Эдипа». Другими словами, то есть не так академично, скажем: несмотря на весь этот структуральный фейерверк, главное еще впереди. В этом пассаже начинает устанавливаться изощренно артикулированный диспозитив, который возникнет на страницах «S/Z».

Но прежде чем обратиться к «S/Z», следует перечитать «Критику и истину», которая почти одновременна со вступительной статьей в «Коммюникасьон» № 8. Отчасти написанная в ответ на полемику о «новой критике», которой посвящена ее первая часть, «Критика и истина» содержит также теоретическую разработку того огромного поля, где развивается «множественный язык», «множественность смыслов», «символ», – все это более или менее синонимы[129]. Из отмеченного Бартом «кризиса комментария» возникают два разных «дискурса»: «наука о литературе», занимающаяся «множественностью смыслов в произведении», и «литературная критика», «приписывающая произведению определенный смысл». Ни ту ни другую не надо путать с собственно «чтением», которое, в отличие от них, не проходит через письмо. Читатель по определению ничего не пишет. А вот для критика, налагающего на язык произведения свой собственный язык, обращение к письму является ключевым. Как пишет Барт, «нужно, чтобы один язык всецело говорил о другом языке»[130]. Перед критиком возникает словно пропасть. Тем не менее, продолжает Барт, эта дистанция «не такой уж недостаток», поскольку она позволяет критику развивать «иронию»[131]. Вот оно опять – важнейшее понятие, развивающийся смысл которого обозначен курсивом. В сноске Барт уточняет, что ироническая дистанция, связывающая критика с производимой им речью, аналогична ироническому отношению романиста с созданными им персонажами. Замечание в высшей степени важное, поскольку оно сближает позиции критика и писателя, и именно такой будет эволюция самого Барта. Но прежде всего, в связи с нашей темой, следует отметить это новое возникновение иронии в том виде, как Барт определял ее в своей статье о Шатобриане: «…встряхивает нас своей дистанцией, имя которой – ирония». Тем самым язык «ставится под вопрос» самим языком, «видимыми, декларативными излишествами языка»[132]. То есть «желтый кот» и «ночная странница» относятся к языку писателя, который в свою очередь предвещает язык критика. По сравнению с вольтеровской иронией – «бедной», потому что она дуалистична и замкнута в самой себе, – Барт заявляет о существовании «высшей» иронии (как ее называли философы немецкого романтизма), называя ее «барочной» или, ближе к немецкой традиции, «рефлексивной». И вместе с этим он заявляет о применении этой иронии критиком именно благодаря образуемой ею дистанции. Иначе говоря, здесь идет речь об общем для писателя и критика языке. То, что несколько лет спустя станет «Удовольствием от текста» со стороны критика, возникает здесь как соучастие в иронии. Небесполезно также напомнить здесь предисловие к книге «Сад, Фурье, Лойола». Там тоже Текст теряет в идеале свой статус интеллектуального объекта, чтобы стать объектом Удовольствия. А признаком этого Удовольствия от Текста как раз и является «жизнь вместе» с автором, «со-существование» с ним. Этот переход текста в повседневную жизнь Барт определяет так: «…такой текст надо проговаривать, а не претворять в действие, оставляя в нем дистанцию для цитаты, для силового вторжения чеканного слова, языковой истины»[133]. Вот вам и «дистанция для цитаты» и «чеканка», как в «ночной страннице» и «желтом коте» духовника Рансе.

Только после выхода «S/Z», «Удовольствия от текста» и «Ролана Барта о Ролане Барте» эта теоретическая и понятийная конструкция вокруг иронической дистанции предстала важнейшим условием «письма» как в литературных произведениях, так и в критике. Эти три текста подводят итог вопроса и с этой точки зрения несильно отличаются друг от друга.

Самую эксплицитную формулировку можно найти в «S/Z», в параграфе XXI, который объединяет в своем подзаголовке оба ключевых понятия: «Ирония, пародия». Вот какова в схематичном виде структура этого параграфа: ирония – это эксплицитное цитирование кого-то другого, обозначенное кавычками (1); кавычки выдают присутствие чужого голоса, что уничтожает потенциальную поливалентность цитатного дискурса, требуемого письмом (2); а значит, необходимо – «без сожалений, обманным путем», как говорит Барт, – убирать кавычки (3)[134]. Ирония и пародия – «ирония за работой»[135] – являются основными признаками «стены голоса», которую тем не менее нужно «преодолеть, чтобы достигнуть письма»[136]. Но тут мы попадаем в тупик: ирония создает дистанцию, но при этом «афиширует» нежелательный голос. Барт избегает этого теоретического несоответствия, ссылаясь на «некоторые великие тексты», где «никогда нельзя быть уверенным в иронии»[137]. В итоге эта лексия Барта заключается неизвестной величиной – «современным письмом», которое должно быть «пародией, не заявляющей о себе как таковой», но «пробивающей стену акта высказывания». В «Сарразине», бальзаковской новелле, о которой идет речь в «S/Z», этого не происходит. Голоса, источники и авторитеты в ней отчетливо указаны, то есть «поставлены в кавычки».

Если мы хотим вместе с Бартом преодолеть и голос, и исток, то нужно «упразднить» кавычки, как этого требует «Удовольствие от текста». В ботанике это соответствует тому, что называется «истощением» или «угасанием» вида[138]. То есть это та же проблематика и метод, что и в «S/Z». Здесь тоже различаются pars destruens, то есть часть разрушительная, и часть предлагающая. Что нужно убрать: всякий метаязык, всякий голос, который обнаруживается «на заднем плане» того, что говорит Текст. Возникает образ «чистой доски», стирая дискурсивные категории, социолингвистические референции, «жанры». Что следует предложить: «комическое, которое не смешит», в духе «комедии» Данте с ее жанровой смесью; «иронию, которая не порабощает» и сама устраняет власть; «цитату без кавычек» в форме чужого языка, незаметно просачивающегося в текст. Так открывается перспектива бесконечного интертекста, которая будет принята в «Удовольствии от текста» и в которой, например, о нормандских яблонях Флобера можно читать в свете Пруста. Поздний текст, диктующий нам более ранний, может тем самым превратиться в правило.

Какова же окончательная форма кавычек? К этому вопросу возвращается фрагмент «Усталость и свежесть» книги «Ролан Барт о Ролане Барте» (1975). Критик на собственном примере констатирует необходимость маркировать износ – «прогорклость» – языка, когда заменяет выражение «буржуазная идеология» выражением «так называемая буржуазная идеология»[139], где так называемая является словесным знаком кавычек. В точности как и в «Удовольствии от текста», Барт ратует за устранение этих «внешних знаков». Новым здесь становится возвращение мимезиса, по-новому определяемого в свете этого устранения и как бы абсорбирующего стереотипы: «Тогда сами персонажи станут кавычками»[140]. Таков заключительный этап теории кавычек. В конце этого пути, на пороге миметического, романного или театрального письма, Барта-писателя продолжают очаровывать такие тексты, как «Бувар и Пекюше» или «В поисках утраченного времени». И самым продвинутым подходом в этом направлении несомненно являются «Фрагменты речи влюбленного».

Перевод с французского Сергея Рындина

В безднах аффекта

О конституирующей власти мифа у Ролана Барта и Виктора Гюго

Карин Петерс

Майнцский университет (Германия)

I

Комментируя современный миф о Париже в недавнем сборнике, посвященном «Мифологиям» Ролана Барта, Жюлиан Эбер приводит два произведения Виктора Гюго: она напоминает об основополагающей роли архитектуры в романе «Собор Парижской богоматери» (1831) и о символизме городской клоаки в романе «Отверженные» (1862) как о двух примерах «мифологического потенциала»[141] французской столицы. Действительно, в обоих примерах выражена политическая надежда, возникшая в XIX веке и ставшая частью этого вечного образа, связываемого с современным Парижем: грядущая революция, идея либерализма, свободы, народа – в общем, миф о Париже как передовой линии исторического прогресса. Таким образом, если применить терминологию Барта, в этом случае речь идет о значении во второй степени, потому что оно натурализует рождение идеи о вечно революционном Париже, извлекая из нее и передавая дальше паразитическую и деполитизированную «вторичную семиотическую систему»[142]. Тем не менее удивительно, что через мифологическое значение натурализуется именно означаемое рассказываемой «истории» (а значит, и истории политической). То есть не материальный объект потребления страдает от прибавки или избытка значения, теряя свою историчность, а сама история исчезает под покровом вполне установленной и заслуживающей доверия природы. Как бы «само собой разумеется»[143], что Париж – это и есть город современности и свободы. (Это как нельзя более актуально сегодня, в дни бедствия, когда даже террористы умеют присваивать себе миф, чтобы ему же и противоречить[144].)

Понятие «мифа», введенное Бартом почти 60 лет назад, в приведенном примере 2014 года превращается в элемент «французской и транснациональной культурной памяти», модулируемой и передаваемой литературным письмом. Я вскоре вернусь к этому понятию, чтобы очертить его пределы. А пока пойдем по следующему пути. Во введении к «Словарю современных мифов» его издатели Стефани Водянка и уже названная выше Жюлиан Эбер детально объясняют, что они понимают миф как «модус субъективного восприятия с коллективным значением в смысле культурной памяти»[145]. Согласно этому определению, современный миф переживается индивидуально, но получает коллективное значение по отношению к «местам памяти» того или иного коллектива[146]. В этом смысле мифу удается редуцировать всю сложность мира (или истории), чтобы сделать их более «читаемыми» и «управляемыми». Вместе с тем мифологическая память создает когнитивную и одновременно аффективную связь между членами сообщества, которое изначально его сотворило и продолжает его трансформировать и передавать.

В теории Водянки, присутствующей и во многих других статьях о «современном мифе», мифологическая память противопоставляется строго исторической памяти, поскольку только первая позволяет установить отношение индивидуально переживаемой «близости» по отношению к событиям прошлого, близости, разделяемой с другими членами коллектива через эмблематические образы и тексты[147]. Водянка описывает эту мифологическую память как «гибкую стрелу» (это ее главное понятие), которая аффективно объединяет нас с прошлым и открывает память культурную (то есть дистанционную) для коммуникативной (сближающей) памяти.

До сих пор я следовала логике ее анализа; теперь же я представлю собственную версию корреляции истории, мифа и письма с учетом мифологических категорий и примеров, предложенных Бартом. Ведь даже если последние работы Водянки и Эбер о мифе в современную эпоху представляют собой внушительный пример того, что можно «сделать сегодня с Роланом Бартом», я осмелюсь сказать, что они, возможно, упустили кое-что существенное. Важнейшей отправной точкой для продуктивной критики этой модели видится мне вопрос о сведении мифологии к «культурологии».

Сначала стоит напомнить об одном важнейшем элементе, который заключен в самом центре и основании бартовской мифологии, но совершенно не упомянут в анализе из упомянутого мною «Словаря»: это критика буржуазной идеологии – идеологии, которая в нашу эпоху скрывается за массовой культурой и ее мифами и которую Барт называет «обуржуазиванием»[148] реальности. Действительно, и в обширной практической части, и в части теоретической («Миф сегодня») «Мифологии» Барта прежде всего были нацелены на показ и развенчание «императивности оклика»[149] буржуазного мифа в массовой культуре 50-х годов[150]. Барт использовал мифологию, чтобы сорвать маску с мифических «слов»[151], которые обычно навязываются нам как бесспорные[152] и кажутся одновременно и невинными, и настоятельными. Он хотел понять «сам принцип мифа», то, каким образом каждый миф «преобразует историю в природу»[153] и как, в частности в капиталистическом и буржуазном мире, «вещи теряют в нем память о собственном изготовлении»[154]. Конечно, это все известно, но очень часто об этом забывают в сегодняшних теоретических выкладках, основывающихся на бартовской мифологии.

Чтобы поменять угол зрения, я предлагаю вернуться к слиянию политики, мифологического значения и аффекта, которое скрыто присутствует уже у Барта, но еще лучше эксплицируется в современной теории так называемого «политического» или, в терминологии Барта, «социализированного» аффекта. Тем не менее благодаря смелому выступлению американки Риты Фелски мы в своих исследованиях идеологического обуржуазивания реальности не обязаны ограничиваться идеологической критикой как таковой. Фелски указывала на то, что литературный критик или же бартовский мифолог всегда сам подвержен аффективному эффекту, который оказывает на него культурный объект[155]. Именно поэтому она предостерегает нас против герменевтики подозрения, желающей лишь проникнуть (исключительно рациональным образом) в такой объект, дабы заключить о содержащемся в нем «ложном сознании». Кроме того, отмечает она, в случае «Мифологий» Барт уже сам признал, что его понимают неверно: пятнадцать лет спустя после выхода первого издания он почти сожалел о таком умонастроении, когда занимаются только разоблачением обыденных мифов, тогда как сам он скорее стремился к аффективному письму[156]. В нашем нижеследующем анализе мы будем рассматривать вещи под таким углом, который позволит нам комментировать как аффективный аспект письма о мифе, так и его политическую функцию, не сводя бартовскую мифологию к теории памяти.

Я буду использовать терминологию Сары Ахмед, которая писала об аффективной ценности предметов и текстов и, в частности, о циркуляции рассказов, лежащих в основе культурных сообществ. На ее взгляд, политическая экономия эмоций связана с обменом знаками, фигурами и предметами через «прилипание»[157]. Метонимическое скольжение от одного означающего к другому (например: Париж – революция – свобода – декадентство), частотность и объем циркуляции «липких» означающих (в плане синхроническом и диахроническом одновременно) вплоть до того впечатления, которое они производят на нас, могут создавать аффективные связи, отношения между отдельными субъектами (которые тогда «приклеиваются» один к другому) и, наконец, впечатление о наличии воображаемого сообщества. Здесь важно подчеркнуть, что «липкий» объект отличается от «гибкой стрелы», поскольку Ахмед открыто сосредоточивается на «культурной политике» эмоций и на связанных с ней процессах включения/исключения, тогда как Эбер и Водянка говорят о «культурной памяти» вне зависимости от разыгрывающихся в ней властных отношений. Тем самым Ахмед предлагает вслед за Бартом возможность мыслить мифологический объект политическим образом в прямом смысле этого слова, не прибегая к герменевтике подозрения и не снимая той дополнительной аффективной ценности, которую представляет собой письмо. Ведь мифолог тоже является частью игры, одним из объектов прилипания.

Вот почему я думаю, что теория Ахмед предлагает нам наилучший подход к «мифу об истории» у Виктора Гюго, мифу, который составляет неотъемлемую часть логики культурной памяти в работах Эбер и Водянки, но еще требует своего дальнейшего осмысления. Обращаясь к двум романам Гюго – «Собору Парижской богоматери» и «Отверженным», – я хочу показать, почему бартовская мифология в качестве аффективного письма является скорее моделью, помогающей нам научиться читать текстуальные мифы, нежели методом для их расшифровки.

II

Прежде всего, примечательна склонность Барта связывать миф – или, наоборот, диссоциировать его – с чувственной материальностью вообще и, в частности, с телесным либо эмоциональным наслаждением. И хотя, по Барту, миф всегда заставляет реальное улетучиваться или исчезать, он все равно обладает почти «чувственным» качеством[158]. Он, конечно же, не является чисто когнитивной операцией[159]. Например, в одном месте Барт говорит об «ощутимом отсутствии», которое как бы продолжает существовать и после мифологической деформации объекта; или еще о нехватке «глубины», трехмерного пространства в мифологическом объекте, который мифолог словно стремится ощупать. Но в своих сожалениях он не останавливается на этом и ниже пишет о некоей «блаженной ясности»[160], которая следует за мифологической операцией или, скорее, за потреблением мифа. А в сноске добавляет: «ясность его – эйфорична»[161]; можно даже сказать, что ясность читателя мифа расцветает не только через умеренное и рациональное «само собой разумеющееся», но и через «горячую» эмоциональную эйфорию, привязанную к мифологическому объекту или исходящую от него.

Впрочем, Барт как будто говорит о некоторой интериоризации глубины или чувственной материальности объекта, а не о материальности в строгом смысле этого слова, не о материальности объекта или образа[162]. С одной стороны, чувственность мифологического объекта «можно потреблять»[163], миф заставляет реальное (историческое) «улетучиваться», поскольку предлагает нам чистое наслаждение: «Остается лишь наслаждаться, не задаваясь вопросом, откуда взялся этот чудесный объект»[164]. Тем не менее, с другой стороны, мифолог может добавить к нему новую «пластичность» или глубину[165] и тем самым создать свое собственное значение в третьей степени[166]. Или просто-напросто придумать многослойность означаемого в неологизме[167]: напомню о «проникнутых страстью»[168] розах, по поводу которых Барт проводит различие между «пережитым» (опытом того, кто наслаждается розой как мифом – натурализованным – о страстной любви) и «анализом» (который расшифровывает и разоблачает миф).

Как «пишущий»-семиолог[169], Барт идет еще дальше. Например, он антропоморфизирует мифы, проводя различие между «мифом у левых», который он описывает как сухой, бедный, одеревенелый и худосочный[170], и «мифом у правых», мифом «сытым», лоснящимся, экспансивным и многословным[171]. В таком смысле каждый миф даже обладает определенным возрастом, у читателя мифа словно складываются с ним личные отношения, как с «еще незрелыми» детьми или неким, как говорит Барт, «стареющим»[172] близким. Антропоморфизм также подчеркивает эмоциональное отношение между мифом, читателем мифа и мифологом и является лишь иной возможной эманацией мифологического объекта[173].

А как тогда обстоит дело со «„страстными“ чертами»[174] в мифологии? В интервью 1970 года для журнала «Экспресс» Ролан Барт оборачивается назад и подводит некоторые итоги, констатируя, что его «Мифологии» явились результатом ряда сильных эмоций: «интереса» и «раздражения» в отношении буржуазной массовой культуры[175]. Из чего следует, как это уже показал Сергей Зенкин, что Барт в своей мифологии то и дело «актуализирует» миф через фобические ассоциации, связывающие миф с вампиром, смертью или убийством, то есть со всем тем, что продолжает жить даже после своей смерти[176]. Например, Барт называет мифическое значение «отсроченной смертью: смысл теряет свою ценность, но сохраняет жизнь, которой и будет питаться форма мифа»[177]. В отношении знаков он замечает: «Они вполовину ампутированы»[178]. И несколько раз говорит о «похищении языка»[179], а один раз даже о «говорящих трупах»[180].

На мой взгляд, эта его непроходящая мания[181] весьма показательна, особенно если учесть, что в последней сноске к своей книге Барт мимоходом замечает: «Здесь, в моих мифологиях, мне даже иногда приходилось хитрить: было тягостно все время работать с испаряющейся реальностью, и я начинал нарочито сгущать ее, делать неожиданно плотной, наслаждаясь ее вкусом, и в ряде случаев давал субстанциальный анализ мифических объектов»[182]. Хотя миф не способен колебаться, он может хранить в себе некоторый «зародыш бунтарства»[183]; по крайней мере, в этом заключается гипотеза Роланда Бёра. Важно отметить, что это происходит как раз на почве аффекта[184] (например, вкусного), а точнее, где-то между управляемой, обузданной и нормализованной эмоцией (прилипшей к мифологическому объекту: «блаженной ясностью», сказала бы я) и потенциально неуправляемым аффектом воображения («манией»)[185]. Отталкиваясь от мифологического объекта, Барт все время придумывает новые ассоциации – метонимические скольжения, как их называет Ахмед. Через описание и присвоение внешних черт объекта, его материальности, либо через антропоморфическую образность, либо, наконец, через это фобическое излишество прилипших к мифу ассоциаций (вампиры, смерть, преступление) Барт постоянно включается сам в начатую мифом аффективную циркуляцию. По его же словам, он совершает некоторое «уплотнение» реальности, что легко перетолковать как аффективное впечатление, которое исходит от реального и свершается в чувствительном субъекте.

Все это особенно ощутимо в двух «пищевых» мифологиях («Бифштекс с картошкой» и «Вино и молоко»). Например, подчеркивая «патриотические ценности» бифштекса, Барт делает акцент на его кровавости, доходя до того, что сравнивает бифштекс (кровавый по определению) с «плотью французского бойца»[186], каковая ни за что не должна достаться врагу. Благодаря особому подбору слов мифическое значение национальной пищи соскальзывает к каннибализму, хотя Барт все делает очень тонко. Так же обстоит дело с «напитком-тотемом»[187] – вином, которое в его тексте открыто связывается с ритуалом. Барт замечает: «Вера в вино – это коллективный принудительный акт»[188], и «умение пить» – это «национальный навык», который является частью «коллективной морали»[189]. И кровавый бифштекс, и вино (красное) доставляют наслаждение своей материальностью и национальной значимостью, но Барт видит в них иной аспект, кроме социального требования: аспект псевдоевхаристии или жертвоприношения, которые они собой заменяют. Тем самым рассказ о французском бифштексе, который предлагает нам Барт, вписывается в логику аффективной склейки и метонимического скольжения и в то же время преодолевает ее. Ибо эйфорический рассказ о родстве («все, кто ест бифштексы и пьет красное вино, ощущают свою общность») вдруг превращается в рассказ «готический» («все, кто ест бифштексы и пьет красное вино, едят национальное тело»).

Вероятно, будет интересно отметить, что контрреволюционер Жозеф де Местр уже сравнивал французскую нацию (в то время – новое республиканское сообщество) с «варварами», у которых уста «замараны человеческой кровью»[190]. Это важно не забывать, потому что и Барт, и де Местр используют фобическое воображаемое каннибализма, чтобы заново «мифологизировать»[191] существующий миф национального сообщества. Тот факт, что мифолог анализирует это критически, не мешает ему самому находиться в спайке со своим объектом. Ведь этот липкий объект передает еще и ту социальную напряженность, которая от него неотделима[192]. У Барта, например, миф – это прежде всего отторгающее начало, он исключает некоторые важные группы из буржуазного наслаждения. При этом закон приклеивания к липкому объекту выражает разъединенность сообщества – различие между гегемонической властью и теми, кто к ней не относится.

В книге «Постгегемония» (2010) Джон Бисли-Мюррэй подходит к этой теме схожим образом. Анализируя роль аффекта в политическом поле, он проводит различие между конституирующей властью и властью конституируемой, которая ее эксплицирует. По его словам, хотя аффект лежит в основе всякой социальной ассоциации и таким образом формирует «конституирующую власть»[193] политического порядка, но как только этот порядок утвержден, он маскирует свою зависимость от неуправляемого аффекта, интегрируя его в свой идеологический дискурс[194]. Неконтролируемый аффект задним числом превращается в эмоцию, связанную с идеологическими объектами, и тем самым поддается контролю в рамках общественного порядка. При этом аффективное участие становится инструментом власти, ассоциируясь с объектами, которые признаются и могут передаваться гегемоническим порядком.

Тем не менее, согласно Бисли-Мюррэю, это отношение нестабильно. Аффект всегда может ускользнуть от контроля: «something always escapes»[195], – все время подчеркивает он. Именно поэтому он настаивает на том, что аффект одновременно является и основанием, и преодолением порядка. Эту двойственность являет в особенности тело: с одной стороны, это место вовлечения индивидуума в социальный порядок, опосредование габитуса, а с другой – это тело противящееся, непокорное или бунтующее. Таким образом, по выражению Джонатана Хини, эмоция образует что-то вроде «национального габитуса», но включенность в него колеблется между контролем и сопротивлением[196].

В своем последнем тексте, письме к Микеланджело Антониони, Барт призывал артистов бороться с отвердеванием смысла (буржуазно-мажоритарного), бороться за тонкость чувств, за «сбой смысла» во «вторичной зоне, где аффекты – болезнь аффектов – вырываются из смыслового каркаса, которым является код страстей»; подобный сбой, на его взгляд, был бы «вторичной политической деятельностью», направленной против устремлений власти[197].

Этот контраст между мифом, то есть смыслом – в общем, идеологическим – или эмоционально-национальной коннотацией, с одной стороны, и сопротивляющимся телом, ускользающим аффектом и художественной тонкостью как «вторичной политической деятельностью», с другой, также весьма показателен в мифологических построениях Барта, особенно в связи с темой буржуазной семьи. Например, в главе «Брачная хроника» Барт объясняет функционирование великосветской буржуазной свадьбы, связывая его с аффектом, образующим наблюдающую за свадьбой толпу: «Парижская толпа (взволнована)»[198]. Зато на пороге этой конституирующей власти, формирующей буржуазное сообщество, и власти, конституированной порядком[199], которой удается нормализовать каждого индивидуума, обнаруживаются «привычки», такие, например, которые демонстрирует пара весьма необычных молодоженов, Сильвиана Карпантье, «мисс Европа-53», и ее «друг детства, электрик Мишель Варамбур»[200]. Пресса как бы увлекает публику посредством подобных примеров[201], и Барт заключает: «Здесь прием заключается, конечно, в том, чтобы счастье, которым, естественно, лучится юная пара, поставить на службу мелкобуржуазному стандарту: оказывается, такое счастье, заведомо непритязательное, тем не менее может быть добровольно избрано, и это изрядная поддержка для миллионов французов, разделяющих ту же судьбу поневоле»[202]. Такая работа средств массовой информации может приучить сообщество к формированию эмоциональной общности[203].

Но вот любопытный факт: этот доминирующий у Барта элемент в сегодняшних анализах «современного мифа» зачастую не представлен, как это происходит, например, в «Словаре современных мифов». Хотя авторы полностью отдают себе отчет в концепции воображаемого политического сообщества (imagined community, по Бенедикту Андерсону) и даже используют его для обоснования своих теорий культурной памяти, они склонны дистанцироваться от политической или «семиокластической»[204] критики, так что культурное воображаемое становится почти «нейтральным»[205], хоть и невозможно себе представить, чтобы коммуникативная (сближающая) память была лишена аффектов. Исследования, посвященные «Мифологиям», в этом отношении точнее, поскольку у Барта, как мы знаем, миф часто работает на уровне нации и сообщает ей свой эффект присутствия[206]. Например, Маргарет Атак работала над темой включения сельского населения в воображаемое сообщество, предполагающееся в мифологии о деле Доминичи[207]. Тур де Франс[208] является для Барта «интереснейшим национальным фактом»[209], а картофель фри являет собой «пищевой знак „французскости“»[210]. Совершенно очевидно, что для него мифологическое значение осуществляется в условиях буржуазной гегемонии как «алиби, которое позволяет себе значительная часть нации»[211]. Барт не упускает случая посмеяться над Францией газет, Францией журнала «Элль»; будучи прилежным учеником Вольтера, он замечает: «Все к лучшему в этом лучшем из миров – мире журнала „Элль“»[212]. В конечном итоге ирония становится у него оружием другого сообщества – между ним и его читателями, – где установится оппозиционное эмоциональное единство. Мифолог, даже если он исключен из «блаженного» наслаждения мифом, все же получает от него некоторое эстетическое удовольствие, потому что солидарность[213] с другим мифологом в аналитическом письме позволяет ему, пусть и ненадолго, преодолеть свое одиночество[214].

III

Теперь мне хотелось бы кратко вернуться к литературному примеру Виктора Гюго и предложить иное прочтение его «мифического Парижа». На мой взгляд, топография Парижа, будь то в «Соборе Парижской богоматери» или «Отверженных», соответствует (и противоречит) тому, что мы назвали бы буржуазным мифом «глубинного времени» нации XIX века. Это, стало быть, одновременно тексты мифические и тексты мифолога. Но что же значит глубинное время мифа? В теории Андерсона о воображаемом сообществе речь идет о вере сообщества в вечную темпоральность, о «субъективной древности в глазах националистов»[215]. Поэтому воображаемое современности требует веры в «глубинное» и в то же время «вечное» время нации. В этом воображаемом натурализованной истории глубина истории становится мифом. Наконец, как и миф, который запускает в ход наррацию или доминирует над ней, глубинное время французской нации материализуется в форме липкого объекта – символического пространства Парижа, города и современного, и вечного[216]. Этот миф повторяется во множестве литературных текстов, что типично для политики аффектов. Так создается и увековечивается смысл сообщества в виде цепочки непрерывных ассоциаций, требующих, чтобы миф глубинного времени постоянно оживлялся.

В романах Гюго можно найти множество примеров «исторической глубины»[217]. В одном эпизоде «Собора Парижской богоматери», где взгляд короля позволяет установить связь – как в формах литературной визуальности, так и в грамматических формах будущего времени – между штурмом собора и революционным будущим (взятием Бастилии), пространство города как метонимия Франции связывается со временем.

Читатель, быть может, помнит, что за минуту перед тем, как Квазимодо заметил в ночном мраке шайку бродяг, он, обозревая с высоты своей башни Париж, увидел только один огонек, светившийся в окне самого верхнего этажа высокого и мрачного здания рядом с Сент-Антуанскими воротами. Это здание была Бастилия. Эта мерцавшая звездочка была свеча Людовика XI. <…>

Король встал, подошел к окну и, внезапно распахнув его, в необычайном возбуждении воскликнул, хлопая в ладоши:

– О правда! Зарево над Ситэ! Это горит дом судьи. Сомнений быть не может! О мой добрый народ! Вот и ты, наконец, помогаешь мне расправляться с дворянством! <…>

И, запросто положив руку на плечо Копеноля, сказал:

– Итак, вы говорите, мэтр Жак…

– Я говорю, государь, что, быть может, вы и правы, но час вашего народа еще не пробил.

Людовик XI пронзительно взглянул на него:

– А когда же, мэтр, пробьет этот час?

– Вы услышите бой часов.

– Каких часов?

Копеноль все с тем же невозмутимым и простоватым видом подвел короля к окну.

– Слушайте, государь! Вот башня, вот дозорная вышка, вот пушки, вот горожане и солдаты. Когда с этой вышки понесутся звуки набата, когда загрохочут пушки, когда с адским гулом рухнет башня, когда солдаты и горожане с рычаньем бросятся друг на друга в смертельной схватке, вот тогда-то и пробьет этот час.

Лицо Людовика XI стало задумчивым и мрачным. Одно мгновение он стоял молча, затем легонько, точно оглаживая круп скакуна, похлопал рукой по толстой стене башни.

– Ну, нет! – сказал он. – Ведь ты не так-то легко падешь, моя добрая Бастилия?[218]

Гюго удается здесь своеобразно показать национальное будущее через серию глаголов, связанных между собой звуковым эффектом («пробьет», «услышите», «понесутся звуки», «загрохочут», «с адским гулом рухнет», «с рычанием бросятся», «в смертельной схватке», «пробьет», «падешь»). Возможно, это один из самых аффективных элементов отрывка, но в смысле уже конституированной эмоции, которая отождествляется с историей Революции. Пространственное сокращение дистанции (между Бастилией и собором) до расстояния видимости друг от друга также говорит о глубине, сравнимой со временем. Этот отрывок становится чрезвычайно эмоциональным из-за перспективы, за которой должен следить читатель. Можно сказать, что в этом отрывке текст питается конституирующей властью нового, республиканского порядка. Тем не менее нельзя отрицать, что наравне с галлюцинаторным временем[219], пространственно-плотным и почти вневременным, имеется также особый текстуальный эффект, который вовлекает нас в настоящее переживаемого опыта и помещает в центр аффективной наррации, а значит, в ее нестабильную, плавающую темпоральность. Сама сцена связана с мифом глубинной истории, но письмо открывает нам ее аффективные трещины.

То, что уже подчеркивала Элизабет Бронфен в отношении кинематографа и истории, применимо и к историческому роману: их формы вовсе не являются эквивалентом народного мифа, но повторяют историю with a difference[220]. Таким образом, история становится липким объектом и в то же время снова начинает циркулировать, облекая его некоторой «аффективной энергией»[221]. А формальное различие между кино и романом добавляет еще больше. Барт, убежденный, что мифолог должен изучать «оформленные идеи»[222], думаю, оценил бы различие между мифической «ложной очевидностью»[223], которая образуется в процитированном отрывке, и наблюдением за связанными с ней формами. В данном случае почти телесное впечатление субъекта, вынужденного чувственным образом экспериментировать со временем и пространством, могло бы, очевидно, пониматься как искомый эффект счастливого самоотождествления. Но здесь нет контролируемой реакции. Аффективный язык остается непредсказуемым и, по выражению Барта, «тонким».

В романе «Отверженные» Гюго продолжает свой большой нарратив о грядущей революции, однако на первый план выходят фобические формы мифа глубинной истории[224]. Тут уже главную роль играет не столько конституирующая власть аффекта, сколько аффект, ускользающий от мифологического значения. Например, в описании равнин Ватерлоо и набитого трупами колодца возникают «слабые голоса» погибших или фантасмагория сражения, настоящий «вихрь привидений»[225]. Глубина этого колодца – нечто большее, чем умеренный символизм[226], зато оказывает аффективное воздействие.

После сражения очень торопились предать трупы земле. Смерть обладает повадкой, присущей ей одной, – дразнить победу, вслед за славой насылая болезни. Тиф – непременное дополнение к триумфу. Колодец был глубок, и его превратили в могилу. В него сбросили триста трупов. Быть может, это сделали слишком поспешно. Все ли были мертвы? Предание гласит, что не все. Говорят, что в ночь после погребения из колодца слышались слабые голоса, взывавшие о помощи[227].

Согласно комментарию к роману, «Ватерлоо в „Отверженных“ является тем, чем является Книга Бытия для истории избранного народа»[228]. То есть речь идет об основополагающем мифе. Тем не менее благодаря теме призраков Ватерлоо и включенная в него историческая глубина становятся фобическими. Почти чувственный опыт сырой материальности исторического события выводится на сцену и нарушает гладкое значение мифа. Например, рассказчик осматривает поле Ватерлоо как исторический маршрут и кратко подчеркивает тот телесный опыт, который переживает субъект во времени, превратившемся в пространство. Пространственный дейксис подчеркивается серией директивных инструкций: «Направо, на краю дороги, виднелся постоялый двор»; «За углом постоялого двора <…> вела в кустарники скверно вымощенная дорожка. Туда и направился прохожий»; «Пройдя около сотни шагов вдоль ограды пятнадцатого столетия из чередующейся кирпичной кладки, увенчанной острым щипцом, он очутился перед большими каменными сводчатыми воротами с прямым поперечным брусом над створками в суровом стиле Людовика XIV и двумя плоскими медальонами по сторонам. <…> Ворота были закрыты»[229]. Внутренняя фокализация, совершенно явная в этом отрывке, позволяет нам буквально идти следом за «этим прохожим» и в то же время поражает нас аффектом. После звуковой серии в «Соборе Парижской богоматери» поле Ватерлоо с его нарративной перспективой снова напоминает нам письмо Барта, его сенсуализм, антропоморфизм или же фобические ассоциации.

Наконец, вместе с парижской клоакой[230] Гюго создает свой собственный миф о Второй империи. Это глубина, где «осуществляется»[231] история и откуда вновь возникает тема страха[232], например затопления публичного пространства[233]; перед нами «ужасный подвал»[234], подземелье буржуазного мира. С помощью рассказа (весьма ироничного) об очистке парижской клоаки[235] Гюго в конечном итоге удается разоблачить мифический дискурс своего времени о чистоте, о мирной природе установленного порядка и превратить городские подземелья в вывернутую метафору бесплодной общественной морали при императоре Наполеоне III: «В наше время клоака опрятна, строга, выпрямлена, благопристойна. Она почти олицетворяет идеал, обозначаемый в Англии словом „респектабельный“. <…> Там почти совсем светло. Там даже грязь держится чинно»[236]. Тем самым ему удается опрокинуть и миф об исторической глубине настоящего как туристического маршрута[237], придав ему грязный, материальный, одним словом – фобический облик.

По той же причине топография мифического Парижа у Гюго не подчиняется логике культурной памяти. Строки, посвященные глубинной истории, которую можно постичь в ее пространственных измерениях – сверху и снизу, справа и слева, вблизи и издали, – все время выходят за рамки памяти, ставшей памятью коммуникативной. Своей фобической семантикой они скорее показывают, как буржуазия (в конечном счете победившая при Второй империи) завладевала социальным воображаемым, чтобы вычленить из него смысл национального сообщества, забывая при этом о «говорящих трупах» истории. Это более чем очевидно в случае с парижской клоакой, где исключение значительной части общества (основной сюжетный мотив «Отверженных») воспроизводится еще и на символическом уровне.

Следует констатировать, что наш анализ этой мифологической функции в письме Виктора Гюго выходит за рамки той обновленной герменевтики подозрения, о которой говорила Фелски. Я попыталась показать, что литературное письмо всегда свидетельствует о процессе, из которого оно само возникает: об аффективной циркуляции рассказов о липких объектах того или иного сообщества, которое оборачивается то конституированной властью мифической эмоции, то конституирующей, то есть скользящей властью аффекта. Тем самым взятие Бастилии, сражение при Ватерлоо и Вторая империя становятся под пером Виктора Гюго мифами, и он тут же сам пишет их мифологию.

IV

В своей статье о «Мифологиях» Барта Сергей Зенкин отмечал: «Мысль Барта оказалась слишком богатой и сложной, чтобы быть принятой во всей своей целостности в качестве действенного метода»[238]. Надеюсь, что мне удалось предложить один возможный способ принять ее в качестве примера, как пример политически аффективной глубины в письме о социальной истории. Это одна из причин, по которой бартовская мифология является чем-то большим, нежели «культурологией» памяти. Барт стремился сделать труды мифолога такой работой, которая открывает нам воздействие конституированной (эмоциональной) власти, превращая ее при этом в (аффективную) конституирующую власть.

Позвольте мне в заключение процитировать его статью о «Соборе Парижской богоматери», опубликованную в Лозанне в «Бюллетене Книжной гильдии» в марте 1957 года, то есть в том же году, что и «Мифологии». Барт описывает здесь роман как сцену чтения и делает такое замечание об удовольствии: «Происходит волшебство – это чудесное очарование от чтения великих произведений, преобразование образа в реальность»[239]. В «диалоге высоты и протяженности»[240], который отражается в соборе и его «телесно переживаемой»[241] высоте, Барт видит отражение творчества Мишле. Тот тоже рассматривал читателя как «настоящего бога, объемлющего умом историческое и земное пространство (впрочем, не всякое ли пространство исторично?), пропорционально тому, как он делает это глазами»[242]. Здесь опять-таки речь идет о соединении визуального, истории, аффективного воздействия и письма. Статья Барта читается почти как мифология – хотя на этот раз благосклонная и даже эйфорическая – о литературной работе и аффективном усвоении истории. Заключая свои размышления, Барт пишет, что благодаря силе романа Гюго в «самой глубине читателя», «в том темном месте души, где смешиваются физическое и ментальное, совершается процесс, в ходе которого человек принимает или отбрасывает, трансформирует или ассимилирует великие состояния материи <…>: глубинная жизнь тела, которая сопровождает всю человеческую историю своими грезами»[243].

Перевод с французского Сергея Рындина

Библиография

Ahmed S. The Cultural Politics of Emotion. Edinburgh, Edinburgh UP, 2014.

Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London; New York, Verso, 2006.

Atack M. L’ Affaire Dominici: Rural France, the State and the Nation // French Cultural Studies. № 12. Octobre 2001. P. 285–301.

Barthes R. Mythologies [1957] // Œuvres complètes. T. 1: Livres, textes, entretiens 1942–1961 / Éd. Éric Marty. Paris, Seuil, 2002. P. 671–871.

Barthes R. La cathédrale des romans [1957] // Œuvres complètes. T. 1: Livres, textes, entretiens 1942–1961. Éd. Éric Marty. Paris, Seuil, 2002. P. 873–876.

Barthes R. Écrivains et écrivants [1960] // Œuvres complètes, t. 2: Livres, textes, entretiens 1962–1967. Éd. Éric Marty. Paris, Seuil, 2002.

Barthes R. Rhétorique de l’ image // Communications. № 4/1, 1964. P. 40–51.

Barthes R. Changer l’ objet lui-même // Esprit. № 402/4. Avril 1971. P. 613–616.

Barthes R. Cher Antonioni… // Cahiers du cinéma. № 311. Mai 1980. P. 9–11.

Barthes R. Album. Inédits, correspondances et varia / Éd. Éric Marty. Paris, Seuil, 2015.

Beasley-Murray J. Posthegemony. Political Theory and Latin America, Minneapolis; London, Univ. of Minnesota Press, 2010.

Boer R. The Robbery of Language? On Roland Barthes and Myth // Culture, Theory and Critique. № 52/2–3. 2011. P. 213–231.

Bronfen E. Specters of War: Hollywood’s Engagement with Military Conflict. New Brunswick, Rutgers UP, 2012.

Burt E. S. Hallucinatory History: Hugo’s Revolution // Modern Language Notes. № 105/5. Décembre 1990. P. 965–991.

Carerra R. de la. History’s Unconscious in Victor Hugo’s Les Misérables // Modern Language Notes. № 96/4. Mai 1981. P. 839–855.

Cassirer E. The Myth of the State. New Haven; London, Yale UP, 1974.

Cobast É. Mythologies de Roland Barthes. Premières leçons. Paris, PUF, 2002.

Comment B., Roche D. Un discours affectif sur l’ image // Magazine littéraire. № 314. Octobre 1993. P. 65–67.

De Maistre J. Éclaircissement sur les sacrifices [1821] //Œuvres. / Éd. Pierre Glaudes. Paris, Laffont, 2007. P. 805–839.

Felski R. The Limits of Critique. Chicago; London, The University of Chicago Press, 2015.

François-Denève C. Mythologies. Rosny, Bréal, 2002.

Garcin J. (dir.). Nouvelles Mythologies. Paris, Seuil, 2007.

Hamel J.-F. Les uchronies fantômes: Poétique de l’ histoire et mélancolie du progrès chez Louis-Sébastien Mercier et Victor Hugo // Poétique. № 144/4. Novembre 2005. P. 429–441.

Heaney J. G. Emotions & Nationalism: A Process-Relational View // Demertzis N. (dir.). Emotions in Politics. The Affect Dimension in Political Tension. Basingstoke, Palgrave Macmillan, 2013. P. 243–263.

Hugo V. Notre-Dame de Paris // Éd. Jacques Seebacher. Paris, Le Livre de Poche, 2014.

Hugo V. Les Misérables. 2 tomes. Éd. Guy Rosa, comm. Nicole Savy. Paris, Le Livre de Poche, 2014.

Jameson F. The Antinomies of Realism. London; New York, Verso, 2013.

Kolesch D. Roland Barthes. Frankfurt/Main; New York, Campus, 1997.

MacDonald A. Ce Qui Va de Soi: The Agonistics of Motility in Barthes’s Mythologies // Nottingham French Studies. № 42/2. Automne 2003. P. 54–66.

Marty É. L’ Autre Barthes // Magazine littéraire. № 314. Octobre 1993. P. 24–25.

Metzidakis A. On Rereading French History in Hugo’s Les Misérables // French Review. № 67/2. Décembre 1993. P. 187–195.

Minott-Ahl N. Nation/Building: Hugo’s Notre-Dame de Paris and the Novelist as Post-Revolutionary Historian // Partial Answers: Journal of Literature and the History of Ideas. № 10/2. Juin 2012. P. 251–271.

Nora P. (dir.). Les Lieux de mémoire. 3 tomes. Paris, Gallimard, 1997.

Oxman E. Sensing the Image: Roland Barthes and the Affect of the Visual // SubStance. № 39/2. 2010. P. 71–90.

Scholler D. Die Geburt der Tour de France aus dem Geist des Sportjournalismus. Zur medialen Konstruktion eines Kollektivsymbols // PhiN – Philologie im Netz. № 57. Juillet 2011. S. 35–48.

Seebacher J. Victor Hugo ou le calcul des profondeurs. Paris, PUF, 1993.

Stafford A. Dialectics of Form(s) in Roland Barthes’s Mythologies // Nottingham French Studies. № 47/2. Été 2008. P. 6–18.

Stierle K. Der Mythos von Paris. Zeichen und Bewußtsein der Stadt, München; Wien, Carl Hanser, 1993.

Stivale Ch. J. Mythologies revisited: Roland Barthes and the Left // Cultural Studies. № 16/3. 2002. P. 457–484.

Thompson H. The Monster and the Monument in Victor Hugo’s Paris // Emden Ch. et al. (dir.). Imagining the City. T. 1: The Art of Urban Living. Oxford, Peter Lang, 2006. P. 59–75.

Warning R. Der ironische Schein: Flaubert und die «Ordnung der Diskurse» // Die Phantasie der Realisten. München, W. Fink, 1999. S. 150–184.

Weyand B. Roland Barthes (1915–1980), «Mythologies» (1957) // KulturPoetik. № 12/2. Février 2012. P. 258–271.

Wodianka S., Ebert J. Closeness and distance of memory to Joan of Arc: A national myth in transnational imagined communities // Procházka M., Pilný O. (dir.). Time Refigured. Myths, Foundation Texts & Imagined Communities. Prague, Litteraria Pragensia, 2005. P. 51–65.

Wodianka S., Ebert J. (dir.). Metzler Lexikon moderner Mythen. Figuren, Konzepte, Ereignisse. Stuttgart; Weimar, Metzler, 2014.

Zenkine S. L’ Ésthétique du mythe et la dialectique du signe chez Roland Barthes // Littérature. № 108. Décembre 1997. P. 102–124.

Текст как стоп-кадр

Ролан Барт и чтение в современную эпоху

Даниэле Карлуччо

Женевский университет (Швейцария)

Текст – один из бартовских объектов внимания, объект давний, возможно даже неактуальный. Текст относится к последнему, так сказать, сезону литературного авангардизма во Франции, в котором Ролан Барт участвовал наряду с членами группы «Тель кель»: Юлией Кристевой, теоретиком понятия «Текст» (см. ее «Семиотику», 1969), и Филиппом Соллерсом, писателем, автором – если только Текст не обессмысливает само это понятие – романов «Драма» (1965), «H»[244] (1973) и «Рай» (1981). Критика Барта в лице ее крупных представителей Филиппа Роже и Антуана Компаньона до сих пор имела тенденцию релятивизировать бартовский авангардизм. Филипп Роже видит в Тексте одно из тех «громких слов», которые Барт употреблял совершенно бездумно, скрывая за ним свою истинную озабоченность литературой как «фаланстером» и гедонизмом, начиная с книги «S/Z» и вплоть до «Фрагментов речи влюбленного»[245]. Что же касается его отношений с группой «Тель кель», то Роже, следуя в этом за Аленом Роб-Грийе, усматривавшим «снисходительность» в статье Барта о романе Соллерса «H», считает, что в них есть некоторая двусмысленность, граничащая с «лицемерием»[246], тогда как Антуан Компаньон видит в них просто «затянувшееся недоразумение»[247]. Здесь речь пойдет не о том, чтобы оспорить эти «арьергардистские» прочтения Барта – который сам говорил, что находится «в арьергарде авангарда»[248], – а о том, чтобы поместить сам Текст в такую «арьергардистскую» перспективу. Для Барта, в этом смысле оставшимся верным и Кристевой, и ее теории интертекстуальности[249], Текст не является чем-то абсолютно Новым; это Новое, сотканное из Старого, как он сам говорит о том в «Смерти автора»: «Текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников. Писатель подобен Бувару и Пекюше, этим вечным переписчикам, великим и смешным одновременно, глубокая комичность которых как раз и знаменует собой истину письма; он может лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые»[250]. Текст – это цитата: в текстуальном Новом есть текстуальное Старое. В авангарде уже есть арьергард, то есть «популярное», если верить тому, что говорит Барт в недавно опубликованном письме к Соллерсу[251] (и в иронии есть меланхолия, а в «глубоко комичных» Буваре и Пекюше есть «истина»…). Отныне Текст оказывается в прошлом, да он и всегда был для Барта неактуален (точно так же как «снисходительность», которая виделась не очень благожелательному Роб-Грийе в его поддержке Соллерса, по сути, была жалостью к «„страданиям“ писателя»)[252]. В арьергардистском авангардизме Барта нет высокомерия, как раз наоборот – постоянное ощущение смерти: «Быть в авангарде – значит знать то, что уже умерло; быть в арьергарде – значит продолжать его любить»[253]. Мертв не только Роман, но и Текст, поскольку хранит в себе след Романа, его романные осколки.

(Не)актуальность Текста

Возможно, сегодня нам легче уловить эту неактуальность Текста. Прежде всего мне хотелось бы упомянуть двух современных критиков, которые довольно близко подходят к этому, хотя и не вполне принимают меланхолическую позицию Барта. Прежде всего, это Венсан Кауфман, который в книге «Во всем виноват Малларме» (2011) пытается подвести исторические итоги литературной теории эпохи постструктурализма, запевая тем самым ей отходную молитву. В заключении своей работы Кауфман сближает утопию Текста с «всемирной паутиной», которая является ее дистопической реализацией. Сближение Текста и гипертекста само по себе не удивительно – и даже напрашивается, если учесть, что термин «гипертекст» возник в 1965 году в устах Теда Нельсона, то есть в то же время, что и «интертекст» Юлии Кристевой, а также что первые интеллектуалы, позднее работавшие над гипертекстом, такие как Джей Болтер и Джордж Лэндоу[254], делали это, эксплицитно ссылаясь, в частности, на бартовскую теорию Текста. Интересно другое: Кауфман говорит о «всемирной паутине», чтобы показать тупик литературной теории. Теоретический момент литературных штудий понимается у него как парадоксальное сопротивление утрате престижа и авторитета литературы – парадоксальное, потому что, по его мысли, ускоряющее то, что стремилось остановить. Предчувствуя утрату писательской ауры, когда авторитет писателя будет зависеть не столько от его книг, сколько от его присутствия в средствах массовой информации, а также постепенную трансформацию читателя в зрителя, деятели этой теории в тайном отчаянии стали сакрализовать автономию литературного факта. Они сами же объявили о смерти автора. Сами стали проповедовать нечитаемость текстов. Тем самым, в сущности, они предсказали такую современность, когда литература вместе с ее авторами и читателями растворится в гипертексте: «Тотальная книга, какой ее представляли на протяжении почти двух столетий, создаваемая всеми для всех, краеугольный камень нового сообщества или даже нового общества, сегодня приняла форму бесконечной словесной пыли, производимой всеми и чем дальше, тем больше ни для кого»[255]. Таким образом, литературная утопия реализовалась в разочаровывающей форме, в форме не-сообщества без всякой литературы. Тем самым Кауфман рисует нам в мрачном свете наследие этой поэтики, наследие в значительной степени бартовское.

С другой, диаметрально противоположной стороны, Брюно Такельс, автор биографии Вальтера Беньямина, вышедшей в 2009 году, в заключении, которое он условно ему и адресует[256], приветствует этого важнейшего мыслителя авангарда, во многих отношениях столь близкого к Барту, за то, что тот предсказал возникновение гипертекста. Таким предвестником гипертекста является «Книга о парижских пассажах» в том виде, в каком она задумывалась Беньямином, то есть как произведение фрагментарное по форме, но тотализирующее по универсальному размаху своего пространства, а Беньямин является тем читателем-скриптором, который вольно и беззаботно разгуливает по этому миру, ставшему текстом, предвещая современного гиперчитателя в его лучшем виде. Итак, с одной стороны, мрачное видение гипертекста и вытекающего из него гиперчтения, которое означает, что гиперчитатель является не-читателем и, в частности, не-читателем литературы; с другой – светлое видение гипертекста и гиперчтения, которое настаивает – косвенно, через фигуру Беньямина, но, в сущности, прямо следуя принципам текстуализма, – на его освободительной силе по отношению к власти как институту собственности, а в особенности по отношению к политической власти. Здесь важно, какое место Кауфман отводит современному читателю: место пустое. Действительно, Кауфман говорит о «смерти читателя» перед лицом этой нечитаемости бесконечного Текста. «Гипертекст, – пишет он более прозаично, – обрекает читателя-аналитика на техническую безработицу»[257]: читатель больше не нужен, чтобы разворачивать сеть означающих Текста, ведь этим автоматически занимаются поисковые системы. Таким образом, (гипер)текстуальная современность доходит до отрицания читателя. И вот именно это место современного читателя мне и хотелось бы заново оценить, опираясь на размышления Ролана Барта о текстуальном фрагменте. Мне кажется, что на самом деле у Барта, предвосхищавшего «гипертеоретика» и гиперчитателя, можно обнаружить элементы, которые помогут нам нюансировать его текстуалистские позиции, оставаясь далеко от чисто негативного воззрения Кауфмана. Барт писал о Тексте и для него, но делал это со свойственным ему темпераментом, то есть с энтузиазмом ко всему новому, а также со свободой от всего, что могло принять форму системы, и с растущим сознанием своей собственной неактуальности, поскольку эта свобода и неактуальность, вероятно, и являются подлинным лицом современности. Мне хотелось бы показать, что эту характерную для него позицию отступления следует рассматривать как особый способ оставаться в Тексте: текстуальная бесконечность навязывает своему читателю-скриптору, если он хочет существовать, Текст как стоп-кадр, подобный визуальному стоп-кадру, если иметь в виду статью Барта о фотограммах Сергея Эйзенштейна («Третий смысл»), а также его размышления о фотографии в «Camera lucida».

Стоп-кадр

Интерес Барта к визуальному образу восходит к концу 50-х годов. Схематично можно сказать, что в его размышлениях такой образ приходит на смену театру, от которого он постепенно отворачивается в тот же период. Переход от театра к визуальному образу осуществляется в двух работах, посвященных фотографиям Роже Пика (в 1959 и 1960 годах), увековечившим постановку «Мамаши Кураж и ее детей» в Париже труппой Бертольта Брехта[258]. В этих работах Барт (уже) достаточно чувствителен к силе фотографического образа останавливать и проявлять реальность – «очуждать» ее, как он говорит тогда по-брехтовски. Образ выделяет детали, сцена прерывает сплошной ход драматического действия – во всем этом проявляется природа брехтовского театра, призванного выявлять реальность социального гнета. К этому близок и Беньямин: Барт упоминает его фундаментальную статью о Брехте, о «цитатной» сущности его «эпического театра» и о его близости к кинематографу, искусству шока[259]. Спустя десять лет кинематограф Эйзенштейна, сопоставленного с Брехтом в одной из его работ 1973 года[260], дал Барту материал для теоретических размышлений, которые подпитывались как брехтизмом, так и его собственными работами по семиологии образа («Фотографическое сообщение», 1961; «Риторика образа», 1964). И вот в статье «Третий смысл» (1970) Барт в качестве не только теоретика постструктурализма, но и зрителя занимается фотограммами, то есть статичными кадрами, извлеченными из кинолент русского режиссера. В этих фотограммах он сосредоточивается на том, что связано не с информацией или замкнутым символическим смыслом, – например, золото, которым осыпают Ивана Грозного, как символ богатства и могущества, – а с открытым смыслом, который он определяет как «тупой смысл» («sens obtus»), скрывающийся в какой-нибудь периферийной детали изображения: нос одного из придворных, а в особенности лицо другого, слишком прорисованное, слишком напудренное, слишком неестественное, чтобы не производить эффекта «очуждения», хотя этот эффект и производит не политический смысл, как у Брехта, а только аффективный смысл участия, так же как на другой фотограмме – сбившийся с головы жалкий платок плачущей старухи. Это внимание к открыто значащей детали позволяет Барту помыслить особый способ смотреть фильм, не подчиняясь континууму фильмического повествования, а прерывая и фрагментируя движущийся образ:

Ясно, что сглаженный смысл – это антирассказ; распыленный, обратимый, привязанный к собственной длительности, он способен породить (если проследить за ним) совершенно иную раскадровку, нежели раскадровка планов, эпизодов и синтагм (технических и нарративных): раскадровку антилогичную и вместе с тем «правдивую». Представьте себе, что вы «следите» не за интригами Ефросиньи, ни даже за ней самой (как диегетической единицей или символической фигурой), не за обликом Злой Матери, а только за этим черным платком, уродливой и тяжелой матовостью кожи: вы окажетесь в иной темпоральности, ни диегетической, ни онирической, и перед вами будет иной фильм[261].

В книге «Camera lucida» (1980) дело обстоит иначе: Барт сталкивается с уже неподвижным, дробным образом – фотографическим, который из-за своего повсеместного присутствия в современном мире стал банальным, инертным и безразличным для взгляда. В бесконечном множестве представляющихся ему снимков он поджидает какой-нибудь такой, который «[в нем] приключается»[262], который существует для него и заставляет существовать его самого в качестве зрителя, потому что обладает «открытым смыслом», тем, что он называет punctum. В «Приготовлении романа» Барт иначе мыслит соотношение детали и нарративной темпоральности, различая две формы punctum’а: деталь изображения и изображение как деталь, фрагмент времени, не говорящая ни о чем другом, кроме того, что это было (и теперь навсегда утеряно). Теперь фотография представляется ему настолько же, если не больше «антинарративной», как и эйзенштейновская фотограмма в «Третьем смысле»: она не струится, как кинематографический образ, «в ней нет никакой устремленности к будущему <…>. Будучи статичной, фотография отходит от представления, стремясь к удержанию»[263]. И в то же время она позволяет сформировать вокруг себя новое повествование, повествование книги «Camera lucida», центром которого является находка фотографии в Зимнем Саду, хранящей в себе след умершей матери, – снимка, который отсутствует в книге, но к которому косвенно отсылают все остальные. Книга заканчивается воспоминанием о фильме «Казанова» Феллини, который Барт смотрел в этот период траура:

Мне было грустно, фильм наводил на меня тоску – но, когда Казанова стал танцевать с механической женщиной, мои глаза преисполнились суровой и пленительной зоркости, как если бы на меня вдруг подействовал какой-то необычный наркотик. Каждая деталь, которую я отчетливо видел, вкушая ее, так сказать, в мельчайших подробностях, потрясала меня: тонкость, стройность ее фигуры, как будто под ее плоским платьем было немного тела; смятые перчатки из белого шелка; немного смешной плюмаж ее прически, показавшийся мне трогательным; загримированное и все же индивидуальное, невинное лицо; что-то отчаянно инертное и в то же время доступное, протянутое, любящее в соответствии с ангельским движением «доброй воли». В тот момент я неотвязно думал о Фотографии, ибо все то же самое я мог бы сказать о фото, которые меня трогали (и которые я методически превращал в саму Фотографию)[264].

Появление механической женщины, неоживленного/оживленного тела, мертвого/живого, «инертного»/«любящего», то есть в некотором роде онтологически фотографического, внезапно пробуждает «тоскующего» зрителя, каковым являлся Барт, заставляет его существовать и, как следствие, заставляет существовать для него малейшие детали образа, а вместе с ним и фильм как таковой, в качестве его фрагмента, осколка. «Весь „Казанова“ Феллини (который я не очень люблю) был спасен, потому что механическая женщина задела мое внимание»[265], – еще раз напишет он в «Приготовлении романа».

Следует понимать, что этот Барт – созерцатель Фотографии удивительно похож на читателя в бесконечности Текста (или в чтении Романа). Гиперчитатель чувствителен к punctum’у, который побуждает его, подобно изолированной детали на фотографии, остановить внимание и прервать развертывание Текста, сфокусировавшись на одном из его фрагментов. В статье «Из-за плеча» (1973) – выражение, которое он уже использовал в «Третьем смысле» по отношению к «открытому смыслу», – Барт описывает роман Соллерса «H» как «чащу слов, в которой я ищу то, что затронет меня (как детьми мы искали в саду спрятанные шоколадные яйца)[266] <…> я жду кусочка фразы, который затронет меня и породит для меня смысл. <…> чем „современнее“ книга, тем более острой дифференциации требует она от своих читателей»[267]. Таким образом, бывает и текстуальный punctum, это «кусочек фразы», способный тронуть, уколоть читателя. Но вопреки тому, что он будет писать в «Camera lucida», Барт никоим образом не настаивает на меланхолическом аспекте punctum’а, разве что в скромном замечании в скобках, где он сравнивает ожидание изолированного фрагмента с воспоминаниями детства, поисками спрятанных в саду шоколадных яиц. Именно этот аспект я хотел бы здесь подчеркнуть. Читатель современного Текста существует в той мере, в какой он бывает уколот, в смысле беньяминовского «шокового опыта» (Erfahrung des Chocks)[268], то есть когда он неожиданным, точечным образом в одном из фрагментов Текста натыкается на какую-то сокрытую в нем реальность. Таким образом, современный читатель – это читатель меланхоличный; фрагмент, привлекающий его внимание, прерывающий его чтение, затрагивает его тем, что дает ему знак, словно след, ведущий к утерянному первоначалу (в «Camera lucida» это мать). Отсюда и тайное побуждение к чтению, не зависящее от «острой дифференциации» читателей.

О текстуальном punctum’е

Независимо от размышлений Барта об уникальности фотографии, к которым следует относиться с известной долей критичности, его теоретизация текстуального punctum’а и даже еще более специфичного punctum’а литературного предшествует теоретизации фотографического образа. В сущности, она предшествует и теории Текста и несомненно выходит за ее рамки, так что Текст и литература (Текст и Роман) перестают противополагаться друг другу. Эту теоретизацию можно возвести к книге «Нулевая степень письма», в частности к ее знаменитой главе о современной поэзии, размышляющей не столько об асинтаксическом характере поэтического высказывания, как иногда утверждают, сколько о том, каким образом поэтическое высказывание укалывает нас одним из своих фрагментов – Словом и с его помощью погружает нас в «геологические» глубины писательского стиля: иначе говоря, обо всем, что в такой манере письма служит нам знаком или симптомом писательского тела и глубинной психологии: «Таким образом, под каждым Словом современной поэзии лежит нечто вроде экзистенциальной геологии, в которой концентрируется тотальное содержание Имени»[269]. Это то же самое слово-тело, что и тело в историографии Мишле, которым в тот же период занимается Барт, оно взывает к аффективному суждению читателя, приятию или неприятию[270]. Кое-кто рассматривал эти рассуждения как приговор поэзии, которая «полна террора» (Жан Полан) и «негуманна» (Жан-Поль Сартр)[271]. Говорить так – значит пренебрегать тем, что, используя старое выражение психоаналитиков, можно было бы назвать «травматофильным диатезом» Барта. О «травматофильном характере»[272] Бодлера и об открытости поэта к столкновениям с современным миром писал Беньямин. Барт, как и Бодлер, питает пристрастие к страху: «Единственной страстью моей жизни был страх»[273], – говорится в эпиграфе к «Удовольствию от текста». Его травматофилия иногда приобретает черты страха, как это было с современной поэзией в «Нулевой степени письма», но у нее может быть и эйфорическое выражение, как в случае с именем собственным у Пруста, которому Барт посвящает один из «Новых критических очерков»: «Каждое имя несет в себе несколько „сцен“, которые сначала возникают точечно, хаотично, но стремятся объединиться и сформировать тем самым небольшой рассказ, ибо рассказывать – это всего лишь связывать между собой, через процесс метонимии, конечное число полных единиц»[274]. Если Слово поэтично, то Имя – романично, в нем в зародыше содержится фрагмент рассказа; оно лежит в основе всего Романа – «В поисках утраченного времени». Относительно своего собственного – прустовского – отношения к Имени Барт признается в книге «Ролан Барт о Ролане Барте», что не может «читать какой-нибудь роман или мемуары без этого специфического наслаждения <…>. Нужна не просто лингвистика имен собственных, но и их эротика; подобно голосу или запаху, имя образует конечную точку томления – желание и смерть, „последний вздох, остающийся от вещей“, по словам одного писателя прошлого века»[275], – добавляет он, цитируя Барбе д’ Оревильи. Романное Имя – это еще один след того, что ушло и что остается от Романа при чтении.

Впрочем, точно так же, как со Словом, обстоит дело и с Фразой, и поэтому я полагаю, что вопрос о синтаксисе не столь важен для Барта, как точечный характер фрагмента в Тексте. Барт находит такие точечные фразы у классиков: «Стрела, которую они запустили мне через века»[276], – пишет он в одной из ранних статей «Удовольствие от классиков», написанной для своих товарищей по туберкулезному санаторию и заканчивающейся как раз фрагментами из классиков, над которыми стоит поразмышлять. Ему встречаются и ужасные фрагменты, например афористичные фразы Ларошфуко, содержание которых обычно обманчиво, которые идут от видимых наблюдений к печальной истине нравов, но встречаются и фрагменты светлые. Для Барта незаконченная фраза светла, потому что она дает нам ориентир, ни к чему не принуждая, она разворачивает горизонт без границ. Но законченная фраза может также оказаться объектом желания: например, в лекционном курсе «Приготовление романа» флоберовская фраза представлена как место индивидуации, апроприации читателя, который становится скриптором собственного существования; отсылаю к книге Мариель Масе «Способы читать, способы быть», где говорится помимо прочего о бартовском боваризме фразы[277]. Добавлю лишь, что если тут и есть боваризм, то не стоит недооценивать его патетику. Если тут и есть боваризм, то у Барта он трагичен. Трагизм в том, что через фразы надо пробираться как через ловушки, и этот трагизм как раз и составляет punctum фразы, так что некая фраза притягивает внимание читателя. Вслед за Деррида (и Лаканом)[278], Барта завораживала фраза, произносимая г-ном Вальдемаром в рассказе Эдгара По, из самой глубины смерти: «Я умер», – говорит мертвец, то есть фраза сама по себе скандальна, поскольку произнесена после жизни. «Идея того, что мертвец может продолжать совершать какие-то действия после смерти, банальна, – пишет он в своем комментарии к новелле, – это как раз то, чему нас учит пословица „мертвый хватает живого“ <…> но здесь действие мертвеца – это чисто языковой поступок, и, в довершение всего, этот язык ничему не служит, он не имеет целью воздействие на живых, он ничего не высказывает, кроме самого себя, он тавтологически указывает сам на себя»[279]. Иначе говоря, с фразой дело обстоит так же, как и с фотографией в «Camera lucida»: она «недиалектична», это «мертвый театр Смерти», «отвержение Трагического»[280], но также и откровение, «потому что в ней есть этот настоятельный знак моей будущей смерти»[281] и, как и для шатобриановского Рансе[282], возможное обращение (вспять). Фраза, которая укалывает меня и заставляет существовать, фраза, которая косвенно объявляет о «моей смерти», – «Он уже умер, и ему предстоит умереть», гласит подпись под фотографией приговоренного[283], – самой этой косвенностью побуждает меня переписать свою жизнь. Именно тогда memento mori совпадает с той надеждой на «Vita nova», которая одушевляла позднего Барта, а Текст может совпасть с литературой, с Романом, читаемым или «подготавливаемым» под покровительством Данте и Пруста[284].

Таким образом, меланхоличный читатель, которого воплощает собой Барт, предлагает нам своеобразное видение гиперслова – гипертекстуальной связи, опирающейся на слово, синтагму, фразу, – которое также является ответом на предполагаемую невнимательность гиперчитателя, на его не-чтение. Наравне с предсуществующей гипертекстуальной связью, независимой от акта чтения, следует также представить себе призрачное, непредсказуемое, случайное гиперслово, похожее на Слово поэтическое (или романное), которое вызывается к существованию только конкретным актом чтения, то есть чтением как опытом травмы. Такова уже была идея Беньямина, который, говоря о кинематографе, делал из травматического восприятия путь к Революции[285]. Странный способ останавливать развертывание Текста, скажете вы. Возможно, мы можем отбросить эту идею, которая проходит через всю современную культуру, от сюрреализма до бартовского постструктурализма и дальше; мы можем не чувствовать симпатии к современной травматофилии. Действительно ли нужно смотреть смерти в лицо? По крайней мере, такова практика этого в высшей степени неактуального чтения, которым делится с нами Ролан Барт.

Перевод с французского Сергея Рындина

«Диоптрические искусства» по Ролану Барту

«Единство вычленяющего субъекта»

Анн-Сесиль Гильбар

Университет Пуатье (Франция)

«Диоптрические искусства» – к такой формуле прибегает Барт в статье 1973 года «Дидро, Брехт и Эйзенштейн», рассматривая в одном ряду театр, кино, живопись и, в некоторых отношениях, литературу. Этот термин, заимствованный из оптики Декарта, позволяет определить место смотрящего – напротив экрана с изображением; место, отправляясь от которого можно переосмыслить рецепцию произведений визуальных искусств. Предлагается, стало быть, – в стороне от работ, которые Барт-теоретик проводил как критик текста, – нечто вроде бартовской эстетики: особое отношение к произведению и, по сути, метод.

Сцена, картина, план, вырезанный прямоугольник – вот условие, которое позволяет мыслить театр, живопись, кино, литературу, то есть все «искусства» кроме музыки, их можно назвать: диоптрические искусства (II, 1591[286], курсив Барта).

Такое пространственное условие отношения к образу вот уже лет десять известно во Франции под именем «диспозитива». Применительно к литературе Филипп Ортель, Стефан Ложкин, Арно Рикнер и те, кого стали называть «Тулузской школой»[287], выслеживают в художественном повествовании пассажи, где перед читателем, от которого требуется выступать «воображающим полюсом» текста, образ через игру описания предстает в виде «сцены». Будучи «формой содержания»[288], диспозитив оказывается противоположностью структуры: последняя с определенной точки зрения привносит в описание образа третье измерение, где знаки превращаются в более или менее насыщенные (в разных местах текста) ментальные образы. Образ в тексте становится объемным, а не плоскостным, в нем при взаимодействии двух элементов присутствует еще какой-то третий.

В области визуальных искусств теоретик кино Раймон Беллур выпустил в 2012 году книгу «Спор о диспозитивах»[289], где он анализирует различные условия экспонирования зрителя произведениям в условиях, когда в ряду современных искусств присутствует кинематограф. «В многообразном опыте произведений и открываемых ими образно-мысленных конфигураций меня в особенности интересует возможность приблизиться к переменчивому существу, которое я вечно не знаю как назвать <…>: это посетитель, которого в лучшем случае можно назвать смотрящим [regardeur], что предполагает у него большее внимание и что отличает его от зрителя [spectateur], которым он не является и никогда по-настоящему не станет, – от кинозрителя»[290]. И дальше подробно анализируются произведения, которые играют на этой гибридности – в кинозале, в галерее инсталляций и видео. «Мы можем, – напоминает автор на обороте обложки, – подобно Беккету „чувствовать себя сидя лучше, чем стоя, и лежа лучше, чем сидя“. Просто каждый раз это будет по-разному, мы не можем ни чувствовать, ни думать действительно одно и то же». Таким образом, в его работе определяются «два полюса, противопоставленные с целью схватить многочисленные промежуточные положения».

Этому же опыту зрителя открывается и Барт в своем тексте, моделью которого является театр, – и здесь в очередной раз в своих мыслях и словах об образе критик опирается на Брехта:

Театр – как раз та практика, которая вычисляет смотримое место вещей: если я помещу зрелище здесь, зритель увидит то-то; если же там, он этого не увидит, и я смогу воспользоваться этим утаиванием, чтобы сыграть на иллюзии; сцена – как раз та линия, которая пересекает зрительный пучок, очерчивает его предел и образует фон, на котором он развертывается: так и образуется изображение, отличное от музыки (отличное от текста) (II, 1591).

Мы еще вернемся к этому исключению музыки, которое использует оппозицию пространства и времени; но уже здесь утверждается фундаментальное единство демиурга, находящееся в начале всякого изображения: «Органон Изображения <…> имеет двойное основание: суверенный жест вычленения и единство вычленяющего субъекта» (II, 1594).

Хотя словарь здесь явно брехтовский («Органон»), им раскрывается своеобразный опыт картезианского когито, когда исходным пунктом плана, сцены или картины считается зрительский взгляд как основополагающее начало изображения, расположенное на самом острие визуальной пирамиды, напротив которой конструируется четырехугольник плана.

Пожалуй, весьма любопытно, что Ролан Барт – а мы знаем, насколько важно было для него показать множественность, рассеянность, легкость субъекта, Барт, который в том же году, в «Удовольствии от текста», так резко протестовал против вменяемой субъекту внутренней связности, – выдвигает здесь столь простую, столь авторитарную и к тому же столь функциональную фигуру субъекта, единого и суверенного. Дело в том, что субъект, о котором здесь идет речь, субъект образного опыта, каждый раз, для каждого образа конституируется по-разному: если вариативность позиций бесконечна, то субъект каждого из этих опытов каждый раз является субъектом целостным, его единство и идентичность обеспечиваются произведением, на которое он смотрит, геометрией пространства изображения, которую он сам же обусловливает.

Экстремальный пример такого субъекта Барт заимствует из художественного движения, характерная черта которого как раз в том, чтобы оставить как можно меньше места какому бы то ни было «субъекту». Речь идет о поп-арте:

…поп-арт напрасно старается обезличить мир, расплющить объекты, обесчеловечить образы, заменить традиционное ремесло конвейерной лентой – «субъект» остается. Какой субъект? Тот, кто смотрит, за неимением того, кто делает. Мы, конечно, можем произвести машину, но тот, кто ее созерцает, не машина: он желает, он боится, он наслаждается, он скучает и т. д. Так и выходит с поп-артом (III, 1225, курсив мой).

Впрочем, произведение поп-арта относится к искусству не только потому, что художник выводит на сцену Означающее, но также потому, что на это произведение смотрят (а не только видят его)… (III, 1225).

Оппозиция между «видеть» и «смотреть» означает особое внимание, позволяющее видящему (в самом буквальном смысле слова: одаренному способностью видеть, которой не обладает невидящий, слепой) не только принять к сведению существование знака, но и вступить с ним в рефлексивное отношение. Это отношение Барт схватывает в области, где оно и становится возможным: в совершенно материальной пространственной рядоположенности, где располагаются, с одной стороны, образ, с другой – тот, кто на него смотрит.

Еще в 1964 году, в «Риторике образа»[291], где Барт-семиолог намечал методологические предпосылки структурального анализа образа, калькируя их с соссюровского подхода к языку, он включал в перечень визуальных знаков само помещение образа в иллюстрированном журнале, то есть опять же пространство, где образ находится напротив смотрящего (в данном случае читателя). Рассматриваемый в своем контексте – в контексте журнала, – образ порождал еще один знак, подлежащий прочтению: перед нами реклама. Даже если это откровение выглядит не особенно ошеломляющим, автор тем не менее обнаруживает здесь, в материальном контексте экспонирования образа, особое пространство значения со своими собственными кодами. Здесь тоже, причем не только посредством внутренней организации знаков внутри иллюстрации, вырабатывается смысл. И в этой закадровой области, где находится, где проявляет себя фигура смотрящего, условием смысла также становится само по себе пирамидальное пространство, учрежденное этим соприсутствием.

В статье 1964 года утверждалась «разоблачительная мысль»[292], на которую обращал внимание Жан-Клод Мильнер и которая, продолжая традицию «Мифологий», имела своей задачей демаскировать способы смыслообразования, подсушить «клейкость» смысла, сделать его отчетливым, ибо «смысл приклеивается к человеку»[293]. И, признавая пространство экспонирования образам одним из способов смыслообразования, Ролан Барт открывает путь для современной критики диспозитивов.

Итак, пространство. Метод

Наиболее точно бартовский метод определяется в статье 1975 года «Выходя из кино». В кино, пишет он, «я не могу <…> удержаться, чтобы не думать больше о „зале“, чем о „фильме“» (III, 256–257), и в этом раздвоении пространства, из-за которого кроме прямоугольника экрана, кинематографического плана вновь появляется оптический пучок (имитирующий световой пучок проекции), вновь начинает вырабатываться бартовская позиция смотрящего: «мое „отношение“ осложняется „положением“» (III, 259).

Это осложнение, которое возвращает тело смотрящего в пространственную позицию напротив образа (в «диоптрическое положение», можно было бы сказать), отличает смотрящего от кинозрителя, выявляя, что «фильм проживается зрителем как данность, в то время как он на самом деле продукт» (I, 876). Надо признать, что здесь вновь появляется марксистский словарь, к которому приспосабливается этот смотрящий, выведенный из-под гипноза фильма, из вовлеченности в аналоговое изображение, предлагаемое кинематографом. «То, чем я пользуюсь, чтобы сохранять дистанцию в отношении образа, меня в конечном счете как раз и зачаровывает» (III, 259). Поэтому Барт апеллирует – или скорее только свидетельствует о ней – к «скромности» смотрящего, чье отношение к образу осложнено его положением напротив него.

Во «Фрагментах речи влюбленного» Барт предлагает еще такое определение: «Образ – это то, из чего я исключен» (II, 583). Чуть позже мы вернемся к эпистемологическим последствиям этой дистанции, но нужно сразу сказать, что субъект удовольствия в текстах Барта начиная с «Империи знаков» (1970) (вероятно, именно потому, что японский иероглиф навязывает не умеющему его читать европейцу собственную визуальность образа и скрадывает свое значение, удерживая его таким образом на расстоянии), так вот, этот субъект удовольствия тот же самый, что сохраняет дистанцию, находясь напротив образа; и в статье «Выходя из кино» Барт почти робко упоминал «возможное наслаждение от скромности» (III, 259). Если здесь и обнаруживает себя эротика, знакомая нам по последним текстам Барта, то строгие условия этой эротики делают из нее эстетику: эстетику смотрящего.

Место смотрящего versus место зрителя (Ролан Барт / Майкл Фрид)

Историк искусства Майкл Фрид тоже описывает место смотрящего по отношению к картине, опираясь, как и Барт в статье «Дидро, Брехт, Эйзенштейн», на «Салоны» Дени Дидро, первого французского художественного критика XVIII века. Тем не менее «место зрителя», определяемое американским теоретиком в книге 1980 года «Поглощенность и театральность: живопись и зритель во времена Дидро»[294], – совсем другое, чем у Барта. Мы хотели бы показать, чем отличается от него бартовское «место смотрящего». По сути, теоретические тезисы Фрида и Барта соотносятся как театральность и живопись.

Нужно сразу указать на одну очевидность: рассуждения двух теоретиков имеют в виду не один и тот же объект. Отношение двух «жанров зрелища», театра и живописи, Барт трактует обратным образом, нежели Фрид. Действительно, он идет от театра Брехта к живописи (к Грезу через Дидро), чтобы анализировать проблемы визуальной дискретности, равно присущей брехтовскому театру, живописи (у голландцев и Греза) и кинематографу Эйзенштейна. Фрид же, наоборот, прибегает к понятию театральности, присущей самой живописи, чтобы работать исключительно с живописью. Фактически эта оппозиция могла бы принять форму методологической инверсии: Барта будет интересовать картина в театре (обездвиженный образ), тогда как Фрид занимается театром картины (приведением образа в движение).

Вот почему историк искусства вынужден демонстрировать антитеатральность, которая составляет, по его мнению, характерную черту новейшей живописи. Он детально рассматривает, как она выражается в композиции картин, которые он приводит в качестве примера, в фактуре различных планов, в выражениях лиц персонажей, в том, как они отрицают присутствие зрителя перед картиной (модальность, которую он называет «драматической»); или, напротив, как композиция втягивает зрителя внутрь образа («пасторальная» модальность)[295]. «Но в этом случае (при включении зрителя), – замечает Марк Бюффа, – как и в предыдущем (при исключении зрителя), подразумевается, что мы имеем дело не с произведением искусства, а с естественным зрелищем»[296].

В случае Барта, очевидно, говорить о естественности зрелища не приходится. Заметим также, что он почти не опирается на описательные детали: нескольких слов достаточно, чтобы напомнить об образе, о социальном gestus’е, о решительном мгновении. Ведь для Барта речь идет не о том, чтобы смотреть с точки зрения картины, находится ли он в ней и где именно, а, наоборот, о том, чтобы измерить расстояние между двумя телами, телом картины и своим собственным, между прямоугольником и глазом. Стоит только посмотреть, например, что о живописи Греза он цитирует комментарии Дидро, а из фламандской живописи упоминает лишь несколько предметов, показывая, как однородный фон содействует созданию глубины, реализма.

Вот почему в книге Фрида убедительный анализ исключения зрителя, или его смещения, относится только к одному из двух аспектов «двойной реальности» образа: к той реальности, что сконструирована художником, воображаемой и трехмерной, а не к настоящей, материальной реальности объекта-образа как участка плоской поверхности, который всегда находится вне и напротив смотрящего[297]. Очевидно, что этот аспект не ускользнул от М. Фрида, который рассматривает место зрителя как условность (фикцию), создаваемую или уничтожаемую картиной; но диоптрический подход, применяемый Бартом, напоминает об очевидном факте, переворачивающем иерархию двух реальностей образа: для зрителя главное – трехмерный образ[298] и случайное положение, которое назначает ему художник, скрывая или открывая определенные фигуры в своей перспективной композиции; для смотрящего главное – двумерный образ в диспозитиве (в зале, галерее) и изначальная уверенность в том, что он сам находится напротив объекта, стремящегося выйти за пределы его взгляда.

Сопротивляться естественности зрелища, не доверять аналоговому изображению, дистанцироваться и не «прилипнуть» к изображению – эти установки смотрящего лишь повторяют то, что Барт твердо отстаивал начиная со своих первых критических работ; утверждение материальности картины, скорее зала, чем фильма, скорее продукта, чем данности. Во всем этом отзываются его хорошо известные позиции структуралистской эпохи: иметь дело скорее с письмом, нежели с литературой, с читателем, нежели с автором, наконец, с Текстом как с единственной предлагаемой читателю реальностью; с самим Текстом, поскольку он подвластен суверенному «жесту вычленения и единству вычленяющего субъекта». Как мы помним, в «Критике и истине» опять-таки именно оптическая метафора помогала точнее описать производство критического текста: это анаморфоза[299] как «контролируемая трансформация, подчиненная оптическим ограничениям: в силу того, что она отражает, она должна все трансформировать; трансформировать по строго определенным законам, всегда в одном и том же направлении»[300].

Так и текст, отныне (со времени смерти автора) очерченный и подчиненный углу зрения, перспективе читателя-смотрящего, подводится под бартовскую диоптрику.

Текст в ряду диоптрических искусств

Не будем долго останавливаться на хорошо известной главке в «S/Z»: «каждое литературное описание – это зрительный вид» (II, 591).

Надо, чтобы писатель в качестве первичного ритуала трансформировал «реальное» в нарисованный (обрамленный) объект; а потом он может снять этот объект, вытащить его из своей картины, одним словом, его вы-писать. <…> Таким образом, реализм <…> состоит не в том, чтобы копировать реальность, а в том, чтобы копировать (нарисованную) копию реальности: эту достославную реальность, словно боясь к ней непосредственно прикоснуться, отодвигают дальше, откладывают или по крайней мере схватывают сквозь живописную массу, которой его покрывают, прежде чем подчинить ее слову: код на коде, так называемый реализм (II, 591, курсив Барта, подчеркнуто мною).

Перед нами вновь дистанцирование, посредством которого, как мы видим, Барт изолирует, обрамляет, вычленяет нарисованный объект, определяя описание как картину, «отодвинутую», «отдаленную» от какого бы то ни было простого отношения к объекту; таким образом, изображение для смотрящего – это и отношение, и положение.

Однако текст имеет ту особенность по отношению к диоптрическим искусствам, что стремление изолировать его как картину на дистанции от смотрящего-читателя оказывается в конфликте с читаемостью его специфических знаков – слов. Осуществляемое, по мысли Барта, опространствление оказывается тесно связанным со зримостью, а она противоположна читаемости. Выше мы уже указывали, что «читать отступление знаков»[301] – опыт, пережитый автором в Японии, – это точно то же самое, что происходит при опространствлении текста, равно как при повторном опространствлении объекта-образа в пространстве экспонирования.

В письме, изучаемом в его зримости (рукописном), Барт выделяет присущую ему дуальность, согласно которой оно воспринимается как вербальное (состоящее из читаемых знаков) или как пространственно зримое (как следы, оставленные на поверхности бумаги). Способность письма делаться зримым как таковое, например в семиографиях Андре Массона или в набросках Сая Твомбли, – это способность отвоевывать у читаемости письма его другое качество – зримость:

…Для того чтобы письмо проявилось в своем истинном смысле (а не в инструментальном), необходимо, чтобы оно было нечитаемым: семиограф (Массон) умышленно, властно вырабатывает нечто нечитаемое: он отделяет импульс письма от воображаемого коммуникации (читаемости). К тому же стремится и Текст. Но в то время как написанный текст должен все время как-то выбиваться из явно значащей субстанции (слов), семиография Массона, исходящая непосредственно из незначащей практики (живописи), с ходу осуществляет утопию Текста (II, 1598).

Утопия Текста состоит в том, что значение разряжено, а первичной ценностью является незначимость его материала, у которого больше нет установленной условной связи с означаемым. Такая разрядка открывает возможность проективных смыслов, в счастливой шаткости недостоверных – и в некотором роде тщетных – интерпретаций зримого. Итак, это место без места, распахнутое пространство, открытое для проекции, для различных перспектив, куда оно будет вписываться в стороне и вдали от символического значения, условного и однозначного, всегда уже зафиксированного.

Похвала Массону фактически связана с критикой форм западного дискурса и господства логоса, обрекающего на слепоту к формам чувственного. Сближаясь с Деррида[302], который изобличал доминирование западного логоцентризма, показывая могущество буквы, граммы, которая работает над смыслом, Барт отмечает доминирование вербального не над написанной буквой и смыслом, который она активизирует в написанном слове, а над буквой начертанной, признаком работы тела:

В наших интересах верить, полагать, подтверждать научно, что письмо не более чем «транскрипция» произносимой речи, инструмент инструмента, цепочка, на протяжении которой исчезает тело (II, 1598).

Тело-гарант

Между тем тело остается главным признаком инаковости и, в более общем плане, фигурой внеположности в творчестве Барта; тело есть гарант и единичности, и дистанции: «мое тело никогда не будет твоим» (III, 1042). Это скорее вздох сожаления, нежели счастливое утверждение перед лицом неподражаемого творчества Твомбли, здесь констатируется разделенность, неустранимая дизъюнкция смотрящего и образа, как его понимает Барт – или скорее как он его принимает, решает его для себя, – как присущей взгляду истины. Сила зримого, рассматриваемого как производимое телом, в данном случае в живописи, заключается в том, чтобы отторгать читаемое.

Так же и рисование, которым занимается сам автор, противоположно читаемому письму и дает «утешение возможностью создать нечто такое, что не попадает напрямую в ловушку языка, в ответственность, фатально связанную с каждой фразой: своего рода невинность, из которой, в сущности, письмо меня исключает» (III, 821).

Барт подвергает суду язык, изобличая его как «ловушку» и побеждая его невинностью начертанного: символическое[303] языка с его авторитарностью и ответственностью для того, кто его производит, уступает здесь место воображаемому. В терминах Пирса это значит, что указатель, или индекс, берет верх над символом, удаляемым при чтении знака: отвергается значение условное, установленное, авторитарное. Таким образом, выработка смысла усложняется: зримое означающее, дублирующее свое символическое означаемое (значение слова) воображаемым означаемым (следами нечитаемого и неповторимого чужого тела), подчиняется тому же принципу, что и отношение к образу, которое осложнено положением смотрящего в пространстве, помещающем их в со-присутствие, на взаимной дистанции друг от друга.

Фактически, по Барту, именно эта геометрия, невозмутимо очевидная дистанция стоит стеной в отношении к образу. В 2006 году в книге «Кризис изображения» Даниэль Бунью констатировал, что технологический прогресс и современные техники зрелища (от кино до поп-концерта) все вместе устраняют эффект дистанции, символический разрыв между залом и сценой (или экраном), который лежит в основе представления или изображения. Современные диспозитивы (3D, объемный звук и т. д.) добиваются погружения, или иммерсии, зрителя в зрелище, и автор предостерегал от того, что он диагностировал как ослабление, обеднение способности символизации у юных зрителей: погружаясь в изображение, они не рассматривают его больше как таковое, откуда проистекает кризис изображения, подрываемого или даже подавляемого реляционными характеристиками, относящимися к логике коммуникации.

Как мы видим, бартовский тезис о «диоптрических искусствах» по-новому ставит вопрос об условиях изображения; «единство вычленяющего субъекта» в диоптрическом пространстве фактически обусловливает и сопротивление, а именно сопротивление тела, единичного и отъединенного в пирамидальном пространстве, создаваемом им, чтобы суверенно разместить напротив себя вычлененный прямоугольник. Смотрящий незаметен и неотчуждаем, поскольку он дублирует, осложняет отношение положением. Если попробовать наложить дискурс Ролана Барта на дискурс Даниэля Бунью, то мы увидим, что сопротивление бартовского смотрящего происходит на другом уровне, чем уровень зрителя, которому у Д. Бунью угрожают новые диспозитивы. В самом деле, в терминах Лакана (как их использует теоретик коммуникации) в диоптрических искусствах дистантность представления связана уже не с тем разрывом, который компенсируется в плане символического; она описывается как зависимая от плана реального, то есть на дозеркальной стадии, на стадии слияния с воображаемым (матерью), которому препятствует реальное, как во фрейдовском примере с катушкой: здесь в элементарной наготе предстает игра отклонения и возвращения, принцип удовольствия и неустранимая дистанция. Никакой закон отца, внеположный и господствующий над диоптрической ситуацией, не сшивает у Барта этот разрыв с реальным. Впрочем, в его «Приготовлении романа» мы находим такое «я», которое никак не определено в плане символического:

Я = тот, кто не может себя высказать не потому, что не похож на другого, а потому, что не похож «ни на что»: никакого обобщения, никакого закона. Я – это всегда остаток[304].

Как уже было сказано, этот «остаток» – сопротивляющийся, бесславный: это «я» пребывает вне закона, вне языка. Зато, как только речь заходит о зримом, «я» появляется вновь, во всей своей суверенности: «Я реперная точка всякой фотографии», – читаем мы, например, в «Camera lucida». Тот, кого отрицает закон языка, утверждает себя через опространствление, противопоставляя говоримому и читаемому зримое. Таким образом, грамматическое первое лицо является здесь фундаментальным, структурообразующим (как первое лицо во «Фрагментах речи влюбленного»): оно не просто постулировано – оно обязательно расположено напротив образа.

Смотрящий у Эйнштейна

Нам остается рассмотреть эту ситуацию, ибо она влечет за собой определенные последствия. Действительно, обязательным условием для положения смотрящего кажется фиксированный образ или по крайней мере стоп-кадр. В статье «Дидро, Брехт и Эйзенштейн» вычленение, предпосылка изображения, осуществляется не только в пространстве, но и во времени, заключая в неподвижную картину, словно в живописи, то, что происходит на театральной сцене (брехтовскую картину) и в кинокадре (фотограмму Эйзенштейна). Так же и в статье о «нескольких фотограммах Эйзенштейна» из фильма великого русского режиссера для комментария выбраны несколько неподвижных кадров. В конце этого текста, где понятия «естественного» и «открытого» смысла подготавливают studium и punctum при наблюдении фотографий в «Camera lucida», высказывается мечта о «фильмическом будущего», которое давало бы «право на синтагматическое разъединение образов» (II, 883). В самом деле, «фотограмма устраняет принудительность кинематографического времени; эта принудительность сильна, она все еще препятствует тому, что можно назвать зрелым рождением фильма (родившись технически, иногда даже эстетически, фильм еще должен родиться теоретически)» (II, 883–884).

Итак, следует понимать, что теоретизация диоптрических искусств происходит через изъятие картины как фиксированного образа из непрерывной длительности фильма или пьесы. Такая остановка имеет задачей освободить зрителя от «гладкой ленты» фильма, от того своеобразного фашизма, каким для Барта является собственная длительность фильма, которой подчинен зритель. То есть смотрящий изолирует образ и освобождается от присущей тому принудительной длительности.

Не вдаваясь слишком глубоко в теоретические размышления о положении наблюдателя по отношению к наблюдаемому явлению, в которых когда-то разошлись Бергсон и Эйнштейн, мы можем тем не менее – что и предлагает нам сам Барт – полагать, что установленное разделение времени наблюдателя и времени образа соответствует в физике идеям Эйнштейна, а не Ньютона и Бергсона, и позволяет уточнить временное измерение положения смотрящего, как его определяет Барт. Это дополнительное уточнение появляется в 1978 году в его комментарии, сравнивающем живопись Арчимбольдо и мобили Колдера[305]:

В сущности, живопись Арчимбольдо – это мобиль: по самому своему замыслу она вменяет в обязанность зрителю приближаться или удаляться, заверяя его, что при этом движении он не упустит никакого смысла и всегда будет оставаться в живом контакте с образом. Колдер свободно сочленял объемные тела; Арчимбольдо получает аналогичный результат на поверхности холста: передвигаться должен не носитель, а человеческий субъект. Даже если этот выбор «забавен» (в случае Арчимбольдо), он все равно дерзновенный или по крайней мере очень «модерновый», ибо подразумевает релятивизацию смыслового пространства, включая взгляд читателя в структуру самого холста, Арчимбольдо, в сущности, переходит от ньютоновской живописи, основанной на фиксированности изображаемых объектов, к эйнштейновскому искусству, подразумевающему, что движение наблюдателя является частью произведения (III, 865, подчеркнуто мною).

Итак, более точно определяемый в рамках такого «эйнштейновского искусства»[306], смотрящий Барта снова утверждает свою единичность перед лицом образа в «собственной системе отсчета» против «относительной системы отсчета» в пространстве и времени: отныне невозможно никакое смешение этих двух систем координат, и никакое абсолютное ньютоновское время или бергсоновская длительность не могут их примирить[307]. Таким образом, очевидно, что с точки зрения теории относительности движение смотрящего является частью произведения, и не потому, что относительность «призывает» смотрящего «включиться в свой танец», в свое собственное движение, а потому, что само движение образа или, по Эйнштейну, наблюдаемого объекта фактически не может не быть относительным в собственной системе отсчета наблюдателя, согласно специальной теории относительности. (Сходным образом человек, который соскакивает с поезда на ходу и теряет равновесие при столкновении с землей, должен винить в этом существенную разницу между собственным движением и неподвижностью (совершенно относительной) земли, с которой он столкнулся.)

Таким образом, после диоптрических искусств, заимствованных у Декарта, Барт находит еще одну модель, позволяющую определять себя в своем отличии, в своей единичности в пространстве представления: на место «единство вычленяющего субъекта» приходит собственная система координат (которая, впрочем, именно в момент наблюдения оказывается абсолютной)[308], при этом время понимается различительно, как это было присуще пространствам.

У Барта постоянно утверждается «живой контакт с образом», даже если эта жизнь полна скорби, а образ смертоносен, что, по его мысли, характерно для фотографии[309]; вместе с тем всегда утверждается единичность тела смотрящего, уникального в пространстве и времени и никогда не смешивающегося с образом или в образе, даже если ему приходится от этого страдать. «Я реперная точка всякой фотографии, и тем самым она заставляет меня задаваться основополагающим вопросом: почему я живу здесь и сейчас?» (III, 1167). Опыт смотрящего всякий раз выливается в испытание его единичности.

Такая теоретически подтвержденная внеположность, в силу которой изображение выступает как неустранимо иное по отношению к смотрящему, скрытно вычленяя и разъединяя в пространстве и времени того, кто смотрит, и образ, позволяет также, как уже показано, методически заставлять знаки отступать и служить третьим членом в диалектике «отношение/положение». Она подразумевает особые цели и задачи, характерные для неподвижного образа и до сих пор еще не осмысленные как таковые.

Уже в 2004 году Жак Рансьер замечал, что «искусству свойственно по-новому членить материальное и символическое пространство. И именно этим искусство соприкасается с политикой. Политика <…> это особое конфигурирование пространства, вычленение в нем отдельной сферы опыта, объектов, представляемых как общие и подлежащие общему решению, а также субъектов, признаваемых способными обозначать эти объекты и рассуждать по их поводу»[310].

Позиция смотрящего у Барта, столь точно определенная в пространстве и времени, очень близка к позиции «эмансипированного зрителя» у Рансьера: его ненадежный дискурс (его позиция) сопротивляется консенсусу, создаваемому всяким диспозитивом, экспонирующим зрителя образу. В качестве иллюстрации я бы хотела закончить этот этюд анализом одного диспозитива, который до сих пор мало рассматривался.

Пример: диспозитив цифрового слайд-шоу

Цифровое слайд-шоу, которое в наши дни часто используется на выставках фотографии и даже живописи[311], автоматически определяет время созерцания смотрящим каждого изображения. Тем самым оно извлекает фиксированный образ из диспозитива, описанного Бартом и несравнимого с кино. Это запрограммированное время созерцания (24 секунды на один фиксированный образ? часто гораздо меньше!)[312] лишает смотрящего суверенности: если он по-прежнему суверенен в отношении пространства, то в отношении времени дело обстоит иначе. Процесс смотрения, движение смотрящего перед экраном – все эти жесты, при помощи которых он экспериментирует со смыслом как с чувственной операцией, – отняты у него искаженным «фиксированным образом», который стал длительно фиксированным, почти как в кино: слайд-шоу, как и кино, фрустрирует нас слишком краткой длительностью образа, а то и просто вызывает скуку.

У фиксированного образа (картины, фотографии, фотограммы, фотографии спектакля)[313] есть особенность, которая состоит, как показал Барт, в суверенном взгляде наблюдателя. Слайд-шоу возвращает смотрящего в ситуацию зрителя, отнимает у него операцию созерцания, не оставляя ему иного выбора для производства смысла, кроме как подчиниться, словно в кино, другой форме мысли, а именно монтажу, хотя этой машиной производства смыслов в слайд-шоу пренебрегают. Исключение могла бы составить «Взлетная полоса» Криса Маркера, но, как известно, это настоящий кинофильм, к тому же художественный: тут работает киномышление, где через сочленение образов проблематизируются память и само время.

Теория монтажа для слайд-шоу еще не создана, но его подавляющая мощь понятна и так – в отличие от кино, где монтаж является принципом, если следовать идеям Кулешова или Эйзенштейна. Но также и в отличие от печатного издания и выставки, если следовать работам Варбурга или более поздним работам Диди-Юбермана с его «диалектикой монтажиста»[314], заимствованной у Беньямина. Ясно, однако, что в последнем случае фиксированные образы как раз не помещены в длительность: каждый из них, уважительно сберегаемый (то есть отодвигаемый взглядом на расстояние) в своей властной неподвижности, может способствовать снятию смысла, к которому взывает его созерцание, чтобы для того, кто остался смотрящим, заиграло соотношение образов между собой в их «дис-позиции» (Ж. Диди-Юберман). (Мы, впрочем, помним, что Ролан Барт сам очень внимательно работал над макетами трех своих книг, содержащих картинки: это «Империя знаков» в издательстве Skira, «Ролан Барт» в серии издательства Seuil «Писатели на все времена» и, наконец, «Camera lucida», выпущенная тремя издательствами[315].)

Единственное, что можно отметить в слайд-шоу, если рассматривать бытовые практики их применения[316], – это более или менее условный хронологический порядок, служащий для рассказа во время дружеских и семейных праздников, этакая «простая» нарративность, всегда поддерживаемая словесным изложением[317]. До сих пор не используется ни одна из возможностей, вообще-то предоставляемых слайд-шоу и обусловленных специфической разъединенностью образов, посередине между кино и изданием. Предстоит еще выработать, опираясь – но как? – на работы Раймона Беллура и его размышления о «расширенном кино», теоретическую концепцию слайд-шоу, которая позволила бы связать вместе множественность фотографий, фиксированных образов, и их принудительную длительность (не думаю, что здесь можно было бы говорить о «расширенной фотографии»). Какое место слайд-шоу нашло бы среди «диоптрических искусств» Ролана Барта? Во всяком случае, этот диспозитив, который не был им теоретически рассмотрен, демонстрирует ситуацию, которую он описал: ситуацию сопротивляющегося смотрящего, которому вновь угрожает назначаемое ему положение зрителя.

Перевод с французского Ильи Попова

Слушающее тело Ролана Барта

Андрей Логутов

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова (Россия)

Телесность музыки очевидна: до появления звукозаписи (и электронных инструментов) любое музыкальное звучание неизбежным образом исходило из мышечного усилия – прикосновения пальцев к клавишам, удара рукой или напряжения диафрагмы. Телу исполнителя, слитому с инструментом, противопоставлено тело слушателя – поглощенное музыкой или, возможно, воспринимающее ее лишь вскользь, но при этом так или иначе испытывающее на себе ее силу, превышающую непосредственное физическое воздействие звуковых волн на барабанную перепонку. Природа этой силы, о которой писал еще Платон, не вполне ясна – и здесь открывается поле для самых неожиданных теоретических построений[318], призванных обнаружить внутри живой музыкальной ткани главный нерв, обеспечивающий силу ее воздействия. Как всегда, аналитическое усилие рискует нарушить изначальное единство произведения – и там, где мы надеялись обнаружить точечный, недифференцированный источник той власти, которую музыка имеет над человеком, мы находим множество характеристик (настроение, тональность, ритм и т. д.), большая часть которых описывается в языке при помощи имен прилагательных. Таким образом, анализ промахивается мимо своей цели и разговор о силе музыки превращается в разговор об эпитетах, ни один из которых не несет в себе даже малой ее части. Неизбежность прилагательного влечет за собой неподручность, непрозрачность тайны, в которую погружена суть музыки.

Примерно такое рассуждение служит отправной точкой небольшой статьи Барта 1972 года «Зерно голоса»[319]:

Если взглянуть на обычную музыкальную критику (или – что часто одно и то же – на разговоры «о» музыке), нетрудно увидеть, что произведение (или его исполнение) всегда транспонируется в самую бедную из лингвистических категорий – прилагательное. Музыка – в силу природной склонности – немедленно наделяется прилагательным. Прилагательное неизбежно: эта музыка – такая, а эта игра – такая[320].

Любой разговор о музыке – в том числе профессиональный – возможен только посредством предикатов, выраженных при помощи «самой бедной языковой категории – прилагательного». Говорящий оказывается заложником неспособности языка охватить музыку как предмет и/или событие; ее суть остается скрытой, а прилагательное в своей скудости (pauvre) может лишь на время отвлечь внимание от неизбежной тривиальности языкового анализа. Прилагательное представляется Барту скудным именно как категория – вступая в синтактические отношения с остальными элементами высказывания, она продуцирует тривиальность эпитета. Но имеет смысл задаться вопросом: тривиальность относительно чего, скудость по сравнению с чем? По сравнению, очевидно, с нетривиальностью и богатством музыки (утверждение тривиальное как по смыслу, так, если верить Барту, и по форме). Язык неспособен «ухватить» источник той музыкальной силы, воздействие которой ощущает на себе Барт-слушатель, наслаждаясь голосом своего любимца Шарля Панзера[321] или русским духовным пением.

Это воздействие находится по ту сторону личных предпочтений («по ту сторону субъекта, скрытого в высказываниях „я люблю“ и „я не люблю“»)[322] и обозначается важным для французского (пост)структурализма словом jouissance, то есть как наслаждение, балансирующее на грани эротического, приглашающее субъекта раствориться в бессубъектном и, таким образом, ступить за пределы самого себя. Опыт jouissance не связан ни с драматической убедительностью интерпретации, ни с вокальной или инструментальной техникой – он индуцируется непосредственным переживанием работы тела исполнителя («нечто совпадающее с телом певца»)[323] и работы языка в этом теле («материальность тела, говорящего на своем родном языке»)[324].

Но, отказываясь от прилагательного как способа описания музыкального опыта, Барт не спешит искать ему замену; его проект заключается в более кардинальной трансформации языковой оптики, в смещении «линии соприкосновения музыки и языка»[325]. Эта линия должна, очевидным образом, находиться в области, недоступной эпитету или прилагательному, за поверхностью и поверхностностью языковых категорий. В известном сборнике переводов работ Барта на английский язык «Image Music Text» (1977)[326] за одну статью до «The grain of the voice» находится текст, озаглавленный «Change the object itself»[327]. В нем Барт, оглядываясь на написанные им пятнадцатью годами ранее «Мифологии», призывает семиологов, набивших руку в деконструкции означаемого как мифа, обратиться к новому объекту исследования – к критике самого знака-означающего, к выявлению его социальной и индивидуальной природы: «…итак, сегодня стоит задача различать и описывать не столько мифы, сколько идиолекты»[328]. Необходимость смены объекта научного усилия, звучащая в этом эссе, замечательным образом рифмуется с установкой, артикулированной в «Зерне голоса». В поисках новой точки соприкосновения музыки и языка Барт решает заменить объект исследования или, точнее, переместить фокус своего внимания с поверхностных характеристик исполнения (точность, эмоциональная выразительность, наконец – сама последовательность нот) на более глубокий уровень, где исчезает индивидуальность музыки и индивидуальность певца, а остается только переживание телесности – как недифференцированного, но бесконечно настойчивого присутствия звука.

Барт использует ту же оппозицию между семиотическим и символическим уровнями, что и Юлия Кристева, предложившая понятия «фенотекст» и «генотекст». Терминологически Барт также идет вслед за Кристевой, говоря о «фенопении» (phénochant) и «генопении» (génochant). Путь к последнему начинается через зерно, зернистость или, возможно, текстуру, фактурность (другой способ перевести то же самое слово grain)[329] голоса, не имеющую, повторяет Барт, ничего общего с виртуозностью техники или драматической убедительностью исполнения. Автор довольно скупо проясняет суть «генопения» – вероятно, предполагая у читателя знакомство с понятием «генотекст».

О последнем Кристева пишет следующее: «То, что мы называем генотекстом, будет включать в себя не только семиотические процессы, но и пришествие символического. Первые включают в себя влечения, их диспозиции, соответствующее им деление тела, а также окружающие тело экологические и социальные системы, такие как предметы и доэдиповские отношения с родителями. Последнее же охватывает возникновение субъекта и объекта и формирование ядер значения, использующих категории: семантические и категориальные поля»[330].

Ввиду этих явных параллелей в ряде работ[331] ставится знак равенства между бартовским зерном и означанием (signifiance) у Кристевой; зерно – это, таким образом, феноменологически очевидное проявление означания, досимволической работы музыки или голоса. Разворачивая эти представления в сторону музыкального анализа, Барт обнаруживает в пении основу, предпосланную всякому пению, – первичную телесность, которая заявляет о себе еще до того, как прозвучала первая нота, и рискует выскользнуть из нашего восприятия, как только эта нота прозвучит. Как пишет в своей обзорной статье Сибилла Кремер, «фенопение и генопение относятся друг к другу как закон и игра, как чувство и чувственность, как означаемое и означивание, как код и его субверсия»[332]. В пении содержится не-пение – то есть некое уже структурированное, но еще не нарушенное звуком молчание тела. Опыт jouissance порождается «тем трением, которое возникает между музыкой и языком»[333], и сопротивляется всякой дескриптивной попытке.

Одна из существенных трудностей, возникающих при чтении «Зерна голоса», заключается в том, что слушательский опыт описывается Бартом довольно отвлеченно, что в каком-то смысле противоречит его концептуальной установке на примат телесности в музыкальном восприятии. Встречу двух тел – поющего (играющего) и слушающего – Барт рисует предельно крупными мазками, избегая пристального вглядывания в их движения и позы. Однако, вслушиваясь в пение или фортепьянную игру, он заявляет: «Что до фортепьянной музыки, то я сразу слышу, какая часть тела играет: предплечье – нередко, увы, натруженное, как икры танцовщика, – кисть (несмотря на вращательные движения запястья) или, напротив, единственная эротическая часть тела пианиста – подушечки пальцев»[334]. «Зерно» звука, таким образом, является ключом к топологии играющего или поющего тела, оно указывает на средоточие его движения, а значит, ведет к его визуализации, захватывающей, подобно рентгеновским лучам, не только его внешние оболочки, но и внутренние органы: «…я слышу только легкие и никогда не слышу язык, глотку, зубы, слизистые оболочки или нос»[335]. Барт выступает здесь в своеобразной роли врача, вслушивающегося с помощью стетоскопа в тело пациента[336], анатомируя его «на слух», разнимая его на части и определяя расположение основного источника звука (локализуя его то в легких, то в гортани и ротовой полости, то в подушечках пальцев).

Слух Барта визуализирует и анатомирует, но при этом ни одна из этих процедур не достигает полноты. Более того, это было бы и невозможно, так как анатомирование разрушает визуальную цельность тела. Телесность певца так и не становится телом, ее реализация обрывается на стадии звукового следа, к тому же весьма неразборчивого (геноуровень лишь мерцает в глубине пения). То же касается и тела слушающего: на наш взгляд, далеко не случайно то, что Барт в «Зерне голоса» уклоняется от фактического описания своих слушательских привычек. Читателю так и не открывается тайна того, какому типу слушания доступно генопение (что, кстати, делает выводы Барта малопригодными для практической проверки: условия эксперимента прописаны недостаточно ясно). Кажется, Барт намекает нам, что слушание – акт слишком интимный, всецело принадлежащий сфере частно-приватного, чтобы выставлять его напоказ. Если о музыке можно рассуждать – пусть неуклюже, полагаясь на ненадежную опору из прилагательных-эпитетов, – то слушательский опыт вообще выпадает из области проговариваемого. Чтобы хоть одним глазком заглянуть за кулисы бартовского слушания, представить себе его «слушающее тело» в действии, нам придется обратиться к ряду косвенных улик.

Судя по всему, мы имеем дело с преимущественно домашним слушанием, ставшим возможным благодаря появлению технологии звукозаписи и звуковоспроизведения (обсуждение которых Барт, конечно же, оставляет в стороне!). На это указывают по крайней мере три вещи: во-первых, сам Барт пару раз намекает на то, что слушает музыку в записи («На сегодняшний день Фишер-Дискау захватил почти всю нишу граммофонных записей пения»[337]); во-вторых, как пишет Франсуа Нудельман, Барт «не любил фронтальной природы концертов, предпочитая менее прямолинейную (more oblique) форму слушания»[338]. Домашнее слушание пластинок как раз и обеспечивает «непрямоту» акта слушания – как за счет приватности пространства, так и за счет медиации самого звука. К сожалению, в данной статье мы вынуждены обойти последнюю стороной (хотя в поиске слушающего тела Барта мы могли бы пойти по стопам Славоя Жижека в сторону понимания тела как медийного механизма). И наконец, еще в одной представляющей для нас интерес статье, «Musica practica» (1970), Барт заводит речь о месте музыки, музицирования в ряду домашних практик.

«Musica practica» начинается с разработки бинарной оппозиции, подобной противопоставлению «генопения» и «фенопения» в «Зерне голоса»: существует, по мнению Барта, два существенно различных вида музыки, а именно «музыка для слушания» и «музыка для исполнения»[339]. Произведения первого рода возбуждают в слушателе лишь «приземленное удовольствие», не чуждое, впрочем, своей эстетики. Но только музыка второго типа, музыка «для исполнения» несет в себе то самое эротизированное jouissance, о котором мы уже говорили в связи с генопением. Через три года похожее противопоставление будет предложено Бартом применительно к литературе в небольшой монографии «Удовольствие от текста» (1973)[340], где он введет понятия «текста-удовольствия» и «текста-наслаждения».

Впрочем, эта оппозиция слушания и исполнения деконструируется самим же Бартом как явление буржуазной культуры – культуры, где эмоция заменяется ее знаком («Такое искусство носит в основе своей сигнальный характер, постоянно внушая нам не само переживание, а его знаки»)[341], а грубая телесность исполнения уступает место наигранной мягкости и неконфликтности языка. Барт на примере Бетховена демонстрирует закат этой культуры, вместе с которой исчезают также и домашнее музицирование, и надежда на репрезентативность, семиотичность музыкального языка вообще. Бетховен, очевидно, не по плечу ни музыканту-любителю, ни наивному слушателю. На руинах буржуазного «слушания» и «исполнения» возникает новый способ восприятия музыки, обозначаемый в «Musica practica» как «чтение».

Известно, что Барт был заядлым коллекционером нот[342], поэтому «чтение» в данном случае можно воспринимать совершенно буквально: как прочтение, расшифровку клавира. Очевидно, что подобного рода чтение существенно отличается от исполнения произведения в классическом смысле этого слова: исполнитель (точнее, исполнитель-профессионал) сохраняет линейность произведения, он не имеет возможности сыграть один фрагмент дважды, вернуться назад или совершить прыжок вперед. Время исполнения – это время произведения, и даже исключения из этого правила (ферматы, рубато) строго формализованы и кодифицированы. Тело исполнителя скрыто за экраном музыкального текста – мы снова оказываемся в ситуации фенопения (или, если угодно, «феноигры»), когда исполнитель в соответствии с набором правил и технических конвенций конструирует драму произведения из предоставленного ему композитором материала. «Чтец», напротив, не играет музыку, а скорее играет в музыку. У него в руках оказываются все степени свободы литературного читателя в эпоху «смерти автора». Он отвоевывает себе право быть наивным и, в отличие от слушателя, не скован обетом молчания. Барт любил играть на фортепьяно; играл он, впрочем, судя по его собственным словам, довольно посредственно. Скажем точнее: даже не играл, а скорее озвучивал собственное чтение. Вот как описывает это сам Барт:

Когда я слушаю, как я играл, – после первой трезвой самооценки, когда я одну за другой отмечаю сделанные мною ошибки, – то получается своеобразное и редкое совмещение: прошлое время игры совмещается с настоящим временем прослушивания, и при таком совмещении всякие комментарии отменяются; остается одна лишь музыка[343].

Барт-читатель осциллирует между позицией исполнителя и слушателя, не закрепляясь ни в одной из них и не осваивая профессионально ни то ни другое ремесло. Его тело оказывается разделено между двумя ипостасями. «Женщина, разрезанная на куски, – вот единственный объект любви, доступный Сарразину. Расчлененная, располосованная женщина превращается в подобие словаря, состоящего из объектов-фетишей», – пишет Барт в «S/Z»[344]. Разъятое на части тело, сохраняющее лишь фиктивное единство, – в этом, вероятно, можно увидеть главный источник той эротики музицирования, о которой Барт мимоходом напоминает читателю в «Зерне голоса»[345] и которая становится яснее в «Musicа practica». Игра с расчленением тела напоминает об игре с музыкальным (точнее, нотным) текстом: слушание соответствует холистическому, непрерывному восприятию, не нарушающему заданную структуру музыкального произведения, оставляющему его неприкосновенно равным самому себе. «Чтение» музыкального произведения предполагает активное вмешательство слушателя в музыку, (вос)создание музыкального произведения здесь и сейчас. Чтение, в противоположность слушанию, оставляет пространство для несовершенства исполнения, для любительского эксперимента, для флирта с самим собой и с музыкальным произведением, c живой материальностью собственного тела и абстракцией клавира: «…он добавлял синкопы и время от времени убавлял темп, в результате чего возникали неестественные длительности. Барт признавал, что выбирал слишком медленный темп, когда сталкивался с технически сложными пьесами»[346].

Путь к музыке, к тому месту, где она будет явлена во всей своей надындивидуальной полноте, лежит через несовершенство игры и несовершенство слуха. Момент ясности, сравнимый с моментом jouissance, возникает благодаря шероховатости (один из возможных переводов слова grain) исполнения – той самой шероховатости, которую Барт обнаруживает в пении Панзера или в русском духовном пении. Это – тот самый след телесности, который теряется из виду, если исполнитель чересчур профессионален. «Аргументы [Барта] могут быть сведены к утверждению о том, что в этой музыке [музыке для игры. – А. Л.] звучит играющее ее тело», – замечает Ф. Нудельман[347].

Встреча тела со звуком, описанная в терминах игры и флирта, кажется, происходит вне пространства опасности. Или, возможно, опасность уже реализовалась, и распад тела на тело слушающее и тело играющее есть как раз след случившейся катастрофы: катастрофы недостижения ни идеала слушания, ни идеала исполнения, одновременно обеспечившей единство эстетического опыта, надындивидуального переживания jouissance, но в которой тело рассыпалось на отдельные зерна-песчинки-grains?[348]

Косвенным образом, на наш взгляд, это подтверждается – по крайней мере на материале «Зерна голоса» – тем, что Барт описывает «генопение» через собственное молчание, через собственную завороженность как слушателя, словно бы цензурируя упоминания о своих телесных переживаниях. Впрочем, он пишет об академической музыке, которую по крайней мере со времен Вагнера принято слушать тихо и сосредоточенно; но в случае опыта слушания Панзера к конвенциональной тишине, тишине-как-требованию, прибавляется еще одна – тишина отказа от своего слушающего тела в пользу тела звучащего. Эта тишина, если задуматься, вносит существенную неопределенность в оппозицию «профессионал – любитель», которая, как мы пытались показать, играет существенную роль в черновой теории музыкального восприятия у Барта.

Вспомним, как повисшая в зале, нехотя и немощно уступающая место аплодисментам тишина используется в качестве знака предельного одобрения. Производимая в действительности (или по крайней мере не нарушаемая) коллективным телом публики, она словно бы проистекает из прозвучавшего произведения, то есть из тела музыканта или певца. В этом акте молчания и слушатели, и исполнитель выходят за границы самих себя, материально обозначая сомнение в собственной конечности и, таким образом, занимая доминирующее положение по отношению друг к другу. Задерживая овации, опытная публика, хорошо знающая произведение, разыгрывает из себя публику неопытную, не уверенную в том, что исполнение завершено, а воцарившаяся на сцене тишина – это не затянувшаяся фермата.

Приложение

Время писем, время письма

Фрагменты из книги[349]

Антуан Компаньон

Моя первая встреча с Роланом: я ехал на мопеде по бульвару Сен-Жермен и поворачивал направо к улице Ренн между драгстором «Пюблисис», его больше нет – на этом месте находится магазин Армани (некогда здесь располагался «Руаяль Сен-Жермен») – и магазином грампластинок Видаля, его тоже больше нет – на его месте ювелирный бутик Картье. Ролан переходил улицу Ренн от драгстора к магазину грампластинок. Не обращая внимания на светофор. Мне пришлось резко затормозить, чтобы не сбить нерадивого пешехода. Но, узнав его, я воздержался от грубостей. Дело было вечером, около восьми. Позднее я хорошо узнал его привычки. Он выходил из дома в конце дня или ранним вечером, переходил из одного кафе в другое, где у него были назначены встречи, и наконец устраивался с кем-нибудь ужинать.

Мне уже несколько лет как хотелось участвовать в его семинаре. Будучи студентом на горе Сент-Женевьев, я зашел в здание Практической школы на улице Варенн (через несколько домов после салона Жоржа и Рози, где мы учились танцевать вальс и танго), чтобы заполнить досье для записи, но засомневался и так его и не представил. Меня смутила рубрика под названием «Публикации». У меня не было достойных публикаций; я полагал, что по этой причине меня все равно бы не зачислили; я заблуждался насчет правил игры, но, может быть, так оно было и лучше. Вместо этого я продолжил читать и спустился с горы изучать словесность в Жюсьё[350]. Вот тогда я почувствовал себя достойным занять место на семинаре Барта. Вместе со своим другом Мишелем я только что закончил статью, которая была принята к печати журналом «Критик». Прошло три года, я немного пообтесался, не так легко подпадал под влияние, перестал запинаться.

Если вернуться чуть дальше, почему мне хотелось участвовать в семинаре Ролана? Как я узнал о нем? В то время, да, думаю, и теперь тоже, существовало одно конкурсное испытание, столь же утонченное, как математическое доказательство: оно называется «синтез». Задача заключалась в том, чтобы переложить текст, развивающий какие-либо идеи, в определенное количество слов в заданной пропорции, какой в точности, я сейчас уже не помню. В памяти всплывает, как я подсчитываю у себя среднее количество слов в строке и количество строк. В целом я отлично справлялся с этим упражнением, которое требовало проницательности и строгости, изящества и геометрической точности, порой мне случается думать, что никакое другое упражнение не было столь полезным в моей профессиональной подготовке. Размышления Валери об истории, цивилизации, музеях, рассуждения Раймона Арона об обществе или Жака Элюля о технике, все эти тексты, несколько многословные, велеречивые и изобилующие повторами, замечательно подходили для нашего обучения, но наш преподаватель (Ален, мой друг впоследствии и поныне) дал нам однажды по неосторожности (он был еще молод, переоценивал своих учеников) несколько страниц, кажется о музыке Бетховена, одного нового писателя, чье имя мне ничего не говорило. Оказалось, что абзацы этого писателя было почти невозможно переформулировать, его фразы были, так сказать, несокращаемы. Не то чтобы язык или стиль были непроницаемыми, по крайней мере не это составляло проблему, просто они ускользали, как песок или вода утекают сквозь пальцы, и в руке ничего не остается. Сами слова, я думал, я понимаю, но я был не способен собрать мысль автора в меньшее количество фраз, чем содержалось в тексте, был не способен разделить ее на три или на пять, иначе от нее ничего бы не осталось. Скорее было искушение разложить все по пунктам, развить, но это противоречило и жанру текста, и, по всей видимости, намерению его автора, и тем более самому смыслу нашего упражнения, так что я чувствовал себя озадаченным и готовым все бросить. Я все же сдал свою работу, за которую преподаватель поставил мне совсем неплохую оценку, но про себя я знал, что потерпел неудачу, столкнувшись с таким видом письма, который мне был совершенно незнаком.

Через некоторое время в одном еженедельнике мне попалось интервью с этим автором, который задал мне такую трудную задачу. В статье, которую я вырезал, сначала говорилось о нем, а потом говорил он сам: он излагал свои мысли четко, в гораздо более доступной манере, нежели в том тексте, с которым нам пришлось работать. Несколько книг этого нового писателя (Ролана, поскольку речь идет о нем) были уже или вскоре опубликованы в карманном формате, так как это был как раз тот момент, когда слава его восходила, вырывалась из круга специалистов навстречу широкой публике. Я покупал их, в частности «Мифологии», где на обложке красовалась морда ситроена DS-19, у меня была его игрушечная копия марки Dinky Toys (зеленая), и «Нулевую степень письма», с приложением, как выяснилось, «Основ семиологии». Я был тогда в подготовительном классе по математике, Maths sup или Maths spé[351], и развлекался. Это чтение меняло образ моих мыслей, но последние оставались весьма неясными. Помню все же, что меня увлекло понятие метаязыка, дискурса о дискурсе, хотя различные схемы вложения одного в другое, приведенные в книге, не отличались совершенной стройностью. В то же время я читал «В поисках утраченного времени» от начала до конца, с жадностью, и Пруст приучал меня к изощренному использованию языка. Синтаксис Ролана, хоть и мало пригодный к педагогическому синтезу текста, не представлял подобных трудностей (гораздо позже мне пришлось резюмировать Пруста в конце томов «Плеяды», и мне это удалось, во всяком случае в общих чертах). Трудность исходила скорее из разрывов, хиатусов, двоеточий и тире, которые больше сополагали, нежели сочленяли его предложения, согласование которых оставалось по сей причине весьма подвижным. Подобная конструкция явно вводила в замешательство инженера, которым я собирался стать, но также и очаровывала.

Вот так, параллельно, я открывал Пруста и Барта, Ролана и Марселя, которые объединились, чтобы меня совратить. Ролан только в последние годы стал отождествлять себя с Прустом или, точнее, сравнил свое искушение написать роман с опытом повествователя «В поисках утраченного времени» и даже с самой жизнью Пруста, но в моем сознании эта близость установилась сразу же благодаря одновременному прочтению. В тот день, когда меня приняли в «Х»[352], спускаясь с горы Сент-Женевьев по улице дез Эколь и бульвару Сен-Мишель, я остановился у книжного магазина «Жуа де лир» на улице Сен-Северен, где купил себе в подарок только что вышедшую «S/Z», первую книгу Ролана, которая оказалась у меня в оригинальном издании, а не переизданная. Я беру этот томик с полки, где стоят книги Ролана, и начинаю листать. Между страницами застрял кассовый чек: 21 франк, 22 июля 1970 года (на второй день после моего двадцатилетия).

Этот клочок бумаги – как мадленка. Я снова вижу этот книжный магазин при издательстве Масперо, который занимал тогда только северную часть улицы. В те годы я проводил там многие вечера, спускаясь по улице Декарта после ужина. Основание моей библиотеки было положено именно из «Жуа де лир», основание в высшей степени симптоматичное, даже карикатурное: Леви-Стросс, Лакан, Альтюссер, Фуко, Делёз, Деррида, Бланшо, дальше не буду. Маркс, Фрейд и Ницше, разумеется. Затем Арто и Батай, Лейрис и Дюрас, Шар и Мишо, Понж и Пруст. Позже магазин закрылся, поскольку в нем слишком много воровали. Не я; я был образцовым клиентом.

В «S/Z» я также нахожу входной билет за 25 песет в Дивес Толедана, кафедральный собор в Толедо, который я посетил тем летом, и бумажную ленту зеленого цвета, на которой значилось только имя автора, она опоясывала том. Линейная разбивка текста, распределение текстовых единиц по пяти кодам чтения – все это не могло не пленить молодого технаря, каковым я был (тридцать лет спустя, когда я включал «S/Z» в программу для американских студентов, по их просьбе, меня это уже не так убеждало).<…>

Я всегда полагал, что несчастный случай с Роланом произошел, когда он возвращался в Коллеж с улицы Бьевр, где Жак Ланг устроил приватный обед с Миттераном. Так мне, должно быть, сообщили в один из следующих дней, но теперь я узнал, что обед был в Марэ, в одной большой квартире, и что гостей было довольно много, что Ролан, мрачный по обыкновению, не проронил ни слова, выказывая свою скуку. Позже, когда Миттеран стал президентом, Жак Ланг предпримет перестройку Коллежа, которая разнесла всю его архитектуру, так что помещения, в которых я работаю сейчас, не имеют ничего общего с теми, которые знал Ролан. С тех пор все заведение так изменилось, что я даже забываю, что посещал его совсем молодым.

Об агонии Ролана рассказали другие – в воспоминаниях или романах, с большей или меньшей долей выдумки. Ролан, не знаю толком почему, стал персонажем художественной литературы даже в большей мере, чем Сартр, Фуко или Арагон, которого тоже сбила машина. Может, потому что он не умер на месте, потому что сначала его жизни вроде ничего не угрожало, затем – потому что несколько недель он оставался между жизнью и смертью, как будто в этом осталась какая-то тайна. Есть ли у меня версия? Моя версия? Некоторые утверждали, что Ролан позволил себе умереть, что его кончина на шестьдесят пятом году жизни была формой самоубийства. Я так не думаю. Пока он был в больнице, я находился в постоянном контакте с узким кругом его близких друзей, Юсефом и Жан-Луи, Франсуа и другим Роланом, а также его братом, и много раз я сидел с Роланом. Вначале, сразу после происшествия, я не больше, чем другие, верил в серьезную травму; у него, похоже, не было серьезных повреждений; со слов врачей, дело ограничивалось сломанными ребрами и ранами на лице. Когда я в первый раз пришел его навестить, его состояние еще не считалось опасным, но он лежал с трубкой во рту из-за проблем с дыханием, связанных с его туберкулезом в прошлом и слабостью легких. В тот день мы общались. Ролан слышал мои слова поддержки. Он ничуть не отказывался выздоравливать.

Последний визит был ужасным. Ролана перевели в другое отделение; теперь он лежал в реанимации, после того как подхватил внутрибольничную инфекцию, как это называют, и антибиотики, разные антибиотики, которые поочередно применяли, на него не действовали. Я вошел, сел один рядом с ним и принялся с ним разговаривать, в то время как он пожимал мне руку, кончики пальцев. Это все, что ему было позволено в плане общения. Я посмотрел на его руку; она не изменилась; это была все та же красивая рука, которая крепко держала перо своими сильными пальцами, со складками смугловато-морщинистой кожи на сгибах. Лицо же было неузнаваемым, исхудалым, бледным, утонувшим в аппаратуре, датчиках, циферблатах, которые его окружали. Я заговорил, сжимая его руку, и Ролан заплакал, тихонько, пока я произносил какие-то глупости. Последнее, что я о нем запомнил, это его слезы, слезы ребенка, больного ребенка, потерянного ребенка, ребенка, который, я думаю, не хотел умирать, но смирялся с тем, чтобы не жить больше. Было слишком поздно. То были слезы прощания. Ролан подавал мне знак, что мы больше не увидимся.

Когда несколько лет спустя умер Сиоран, я узнал из некролога, что в тридцатые годы он был антисемитом. Некролог, опубликованный в «Монд», сообщал об этом как об общеизвестном факте. Я не знал. Если бы я знал это раньше, я был бы к нему еще строже или же чувствовал бы себя менее виноватым за то, что обошелся с ним слишком сурово. У меня лежит где-то письмо Сиорана, странное письмо, написанное в два приема, с долгим перерывом посередине. Он отвечал на статью, которую я написал по поводу одной из его книг, полной разочарования, циничной, пессимистичной, как и все другие. Сначала он протестовал против моего прочтения; затем, преодолев свое раздражение, он соглашался с ним. Возможно, я был несправедлив к нему. Я писал эту статью, испытывая боль, в те дни, когда Ролан находился между жизнью и смертью. Навестив его в больнице Сальпетриер и вернувшись домой, я с ненавистью отыгрывался на Сиоране. Раньше его творчество привлекало меня, но не тот был момент, чтобы читать его и писать о нем, пока Ролан находился в агонии. Вернувшись к рабочему столу, я выливал всю свою ярость на Сиорана, который расплачивался за страдания Ролана. Я не ответил на его письмо и долгое время отказывался открывать его книги, но у меня оставалось чувство, что я совершил несправедливость. После того, что я узнал о нем из некролога, я сказал себе, что справедливость все-таки есть, и я смог снова его читать, но чтение Сиорана навсегда останется для меня неотделимо от смерти Ролана.

Перевод с французского Ольги Волчек

Antoine Compagnon © Editions Gallimard, Paris, 2015

Примечания

1

Слово late, примененное Сьюзен Зонтаг по отношению к «последнему» Барту в известной статье (Sontag S. Writing itself: on Roland Barthes // New Yorker. 1982. 26 Avril. P. 122), часто понималось неверно. Текст Зонтаг появился вскоре после смерти Барта, и late Barthes – это прежде всего «покойный Барт». Но этим прилагательным Зонтаг также стремилась обозначить позднюю фазу творчества Барта (1975–1980), отмеченную, по ее мнению, стилем «конца века» и интеллектуальным дендизмом.

2

Deleuze G. Il a été mon maître // Arts. 28 novembre 1964; перепечатано в книге: Deleuze G. L’ Île déserte et autres textes. Textes et entretiens 1953–1974 / Éd. par David Lapoujade. Paris, Minuit, 2002. Р. 109–113.

3

Barthes R. Plaisir aux classiques // Existences. 1944; перепечатано в книге: Barthes R. Œuvres complètes / Nouvelle éd. revue, corrigée et présentée par É. Marty. Paris, Seuil, 2002. T. 1. P. 57–67.

4

«Современный роман, благодаря американским писателям, Кафке, Камю во Франции, нашел свой стиль. Осталось найти стиль эссе. И скажу также: стиль критики; поскольку признаю, что при написании этих строк я использую устаревший инструмент…» (Sartre J.-P. Un nouveau mystique // Cahiers du Sud. Février 1943; перепечатано в книге: Sartre J.-P. Situations, I. Essais critiques. Paris, Gallimard, 1947. Р. 133). («Новые времена» – название журнала, созданного Сартром после войны. – Примеч. ред.)

5

Barthes R. Lettre à Philippe Rebeyrol du 30 août 1932 // Barthes. Album. Inédits, correspondances et varia / Éd. par Éric Marty avec l’ aide de Claude Coste. Paris, Seuil, 2015. P. 31.

6

Valéry P. Au sujet d’ Adonis // Valéry P. Variété. Paris, Gallimard, 1924. P. 96; об этом сходстве между Бартом и Валери и в целом об отношении Барта к классикам см.: Roger Ph. Barthes post-classique // Actes du colloque «Le classicisme des modernes. Représentations de l’ âge classique au XXe siècle» / Dir. par J.-Ch. Darmon et P. Force // Revue d’ histoire littéraire de la France. Avril 2007. № 2. Р. 273–291.

7

Thomas Ch. Pour Barthes. Paris, Seuil, 2015. Р. 42.

8

Barthes R. Lettre à Georges Canetti, 20 décembre 1945 // Barthes. Album. Р. 72. «Старый сатир» – очевидно, Мишле. Барт имеет в виду позднюю свадьбу Мишле и юной Атенаис Миаларе, начавшую для историка «vita nova», – мотив, который Барт подхватит в нескольких текстах 1970-х годов.

9

Барт Р. Мифологии / Пер. с фр., вступ. ст. и коммент. С. Зенкина. 3-е изд. М.: Академический проект, 2014.

10

Barthes R. Sade, Fourier, Loyola [1971] // Barthes R. Œuvres complètes. T. III. P. 849.

11

Barthes R. Vita nova, f° daté du 22 août 79 // Barthes R. Œuvres complètes. T. V. P. 1011.

12

Barthes R. Leçon [1978] // Barthes R. Œuvres complètes. T. V. P. 433.

13

Nadeau M. Combat. 1er août 1947.

14

См. в «Мифологиях» (1957): «Несколько высказываний г. Пужада», «Забастовка и пассажир», «Иконография аббата Пьера».

15

См. также: Барт Р. Война языков // Избранные работы: Семиотика: Поэтика / Пер. с фр. Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 535–541; а также раздел «Le conflit» в книге: Barthes R. Le Neutre. Notes de cours au Collège de France 1977–1978 / Texte établi, annoté et présenté par Thomas Clerc, Paris, Seuil / IMEC, 2002. P. 165–166.

16

Barthes R. On échoue toujours à parler de ce qu’ on aime // Barthes R. Œuvres complètes. T. V. P. 906–914.

17

Shaeffer J.-M. Lettre à Roland Barthes. Paris, Thierry Marchaisse, 2015. Р. 70.

18

Барт Р. Сamera lucida. М.: Ad Marginem, 1997. С. 17.

19

Там же.

20

Latour B. Comment finir une thèse de sociologie // Revue du MAUSS. 2004. № 24. Р. 90.

21

Вспомним строчку из Рембо («Вечность»): «К науке через терпение. Верное казнение», процитированную на первой странице «S/Z».

22

Barthes R. Introduction à l’ analyse structurale des récits [1966] // Barthes R. Œuvres complètes. T. II. Р. 828.

23

«Я буду восхвалять его политически, поскольку он всегда именно так видел основание своей жизни» (Sollers Ph. L’ Amitié de Roland Barthes. Paris, Seuil, 2015. P. 11).

24

См.: Fumaroli M. L’ État culturel. Paris, Lgf – Le Livre de poche, 1991.

25

Barthes R. La Préparation du roman I et II. Cours et séminaires au Collège de France (1978–1979 et 1979–1980) / Texte établi, annoté et présenté par Nathalie Léger. Paris, Seuil / IMEC, 2003. P. 150.

26

Barthes R. La Préparation du roman I et II. P. 150.

27

Барт Р. Лекция // Избранные работы: Семиотика: Поэтика. С. 556.

28

Barthes R. L’ image [1978] // Barthes R. Œuvres complètes. T. V. Р. 515. Важно, что в данном тексте Барт наиболее четко формулирует свой отказ от «махэ» как языкового и одновременно социального диспозитива. В качестве противоположного термина он предлагает понятие «аколуфия».

29

Барт Ролан. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. С. 233. Барт вновь пытался объяснить это понятие в одной из своих последних лекций, в январе 1980 года: «…опять возникает нечто относящееся к идеологии, по спирали, на месте содержания, но на новом уровне, – это ответственность формы; у каждой формы, Книги или Альбома, есть своя цель, которую в конечном счете следует выбирать; весь драматизм этого выбора Формы именно и образует испытание (первичное), серьезное испытание, ибо в него вовлечена моя вера» (Barthes Roland. La Préparation du roman I et II. Paris, Seuil, 2003. P. 256).

30

В газетной публикации она была включена в подборку ответов на вопрос «Нужно ли убить грамматику?».

31

Ср. также небольшую статью 1979 года, где воспроизводится старая идея ответственности, восходящая к театральной критике Барта 50-х годов и к теориям Брехта, на которые она опиралась: «Но в театральном спектакле мне нужен сильный, однозначный смысл, морально-социальная ответственность. Ибо я по-прежнему верен идеям Брехта…» (Barthes Roland. Œuvres complètes. T. III. Paris, Seuil, 1995. P. 995).

32

Barthes Roland. Le Neutre. Seuil/IMEC, 2002. P. 254.

33

Ту же фразу Валери – «в глупости я не силен» – Барт цитировал, выступая на коллоквиуме в 1977 году (см. его статью «Образ», 1978: Ролан Барт о Ролане Барте. М.: Ad Marginem; Сталкер, 2002. С. 237).

34

Barthes Roland. Le Discours amoureux. Séminaires à l’ École pratique des hautes études, 1974–1976. Paris, Seuil, 2007. P. 568.

35

Жак Деррида, анализируя распределение значений глагола «отвечать», указывает, что «отвечать за (себя)» предполагает устойчивость, ответственность индивидуального субъекта, обозначаемого его именем: «„Я“ считаюсь ответственным за „себя“, то есть за все, что может быть вменено носящему мое имя…»; напротив того, «отвечать перед» отсылает к обобщенной, коллективной «инстанции, имеющей право законно представлять Иного, в институциональной форме морального, правового, политического сообщества» (Derrida Jacques. Politiques de l’ amitié, suivi de L’ Oreille de Heidegger. Paris, Galilée, 1994. P. 281, 282). Можно сказать, что «я» отвечает за «себя» перед «нами»: эта оппозиция частного и общего отчасти сходна с той, которую мы в дальнейшем обнаружим в двух формах ответственности у Ролана Барта.

36

Барт Ролан. Мифологии. М.: Академический проект, 2008. С. 110 («Брачная хроника»).

37

Там же. С. 207 («Африканская грамматика»).

38

Там же. С. 223 («Литература в духе Мину Друэ»).

39

Там же. С. 237 («Затерянный континент»). Много позже, в конце своего пути, Барт вновь отмечает сходную фигуру социального дискурса в связи с погодой, капризами которой объясняют всяческие неприятности (например, в сельском хозяйстве): «…хотя эти „катастрофы“ происходят все время, их никогда не закладывают в программу – погода существует лишь задним числом, как дискурс безответственности» (Barthes Roland. La Préparation du roman I et II. P. 72, лекционный курс 1979 года).

40

Барт Ролан. Нулевая степень письма. М.: Академический проект, 2008. С. 60. Перевод Г. К. Косикова.

41

Барт Ролан. Мифологии. С. 298 («Миф как кража языка»).

42

Barthes Roland. Œuvres complètes. T. I. 1993. P. 79.

43

Барт Ролан. Нулевая степень письма. С. 55–56. Перевод Г. К. Косикова.

44

Там же. С. 58. Перевод Г. К. Косикова.

45

Он сошлется на нее (критически) несколькими годами позже, в послесловии к «Мифологиям». См. мою статью «Ролан Барт и русская филология» (в печати).

46

Барт Ролан. Нулевая степень письма. С. 112. Перевод Г. К. Косикова.

47

Barthes Roland. Œuvres complètes. T. I. P. 556.

48

Ролан Барт о Ролане Барте. С. 57.

49

Сартр Жан-Поль. Ситуации. М.: Ладомир, 1997. С. 32. Перевод С. Р. Брахман.

50

Барт Ролан. Мифологии. С. 320 («Необходимость и пределы мифологии»).

51

Ср. позднейшую авторскую оценку книги «Мифологии» и теоретического послесловия к ней: «…в научном отношении оно, быть может, и устарело, но то был эйфорический текст, так как он ободрял ангажированного интеллектуала, давая ему в руки инструмент для анализа, а исследование смысла делал ответственным, наделяя политической действенностью» (Ролан Барт о Ролане Барте. С. 227, статья «Семиологическое приключение», 1974).

52

Сартр Жан-Поль. Указ. соч. С. 194. Перевод С. Р. Брахман.

53

Барт Ролан. Избранные работы. С. 138.

54

Там же. С. 137.

55

Там же. С. 136–137. Упоминание Кафки может отсылать к статьям Мориса Бланшо об этом писателе, напечатанным, например, в его книге «Пространство литературы» (1955). Эссеистика Бланшо, его анализ безмолвия как предела речи – еще один вероятный философский источник идеи писательской ответственности у Барта.

56

Ср. в «Писателях и пишущих»: «Функция пишущего – всегда и всюду без промедления высказывать то, что он думает» (Барт Ролан. Избранные работы. С. 139); и, с другой стороны, тенденцию позднего Барта «временно» откладывать свои реакции: «Закрыто для суждений по случаю ежегодного отпуска» (Barthes Roland. Le Neutre. P. 254).

57

Барт Ролан. Нулевая степень письма. С. 94. Перевод Г. К. Косикова.

58

Барт Ролан. Мифологии. С. 309.

59

Там же. С. 308.

60

См.: Мильнер Жан-Клод. Философский шаг Ролана Барта // Республика словесности: Франция в мировой интеллектуальной культуре. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 58–100.

61

Barthes Roland. Œuvres complètes. T. II. 1994. P. 1370 (статья «Пруст и имена», 1967).

62

Barthes Roland. Le Neutre. P. 85.

63

См.: Barthes Roland. Œuvres complètes. T. III. 1995. P. 803.

64

Барт Ролан. Избранные работы. С. 415 (статья «От произведения к тексту», 1971).

65

См.: Barthes Roland. La Préparation du roman I et II. P. 276.

66

Барт Ролан. Избранные работы. С. 355. Перевод Г. К. Косикова.

67

Там же.

68

Там же. Мне уже приходилось указывать, что эта структуралистская иерархия дисциплин – глобально-унитарная «наука», надстраивающаяся над множественностью критических интерпретаций, – обратна герменевтической, которую тогда же предложил Жан Старобинский («Отношение критики», 1967). По Старобинскому, развивавшему идею герменевтического «круга» или «пути», интегрально-личностный характер этого пути противостоит множественности интерпретационных «техник»: критический путь позволяет переходить от одной техники к другой. См.: Зенкин Сергей. Теория литературы: Проблемы и результаты. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 31–37.

69

Барт Ролан. Избранные работы. С. 134.

70

Там же. С. 137.

71

Там же. С. 138.

72

Барт Ролан. Мифологии. С. 309.

73

Там же.

74

См. подробнее: Зенкин Сергей. Семиотика визуального образа: Ролан Барт и Юрий Лотман // Зенкин Сергей. Работы о теории. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 262–274.

75

Ролан Барт о Ролане Барте. С. 241 (статья «Образ», 1978).

76

Там же. С. 146.

77

Ролан Барт о Ролане Барте. С. 195. «Расширить приложение своего тела» можно помимо прочего в любительской живописи – принципиально абстрактной, без-образной! – которой занимался сам Барт и которая, по его мысли, позволяет не попасть «в ловушку языка, в ответственность, фатально связанную с любой фразой» (Barthes Roland. Œuvres complètes. III. P. 821, заметка «Нулевой уровень окраски», 1978).

78

См. недавний анализ Жана-Мари Шеффера: Schaeffer Jean-Marie. Lettre à Roland Barthes. Vincennes, Thierry Marchaisse, 2015. P. 60–76.

79

Всякий выбор означает включение в некоторую систему; в этом смысле ответственность предполагает и отчуждение, о чем Барт говорил в 1968 году в беседе с Пьером Дексом: «…существует социально-историческая ответственность не просто разных смыслов (это было известно и раньше), но также, и прежде всего, смысла как такового: нашей мишенью является отчуждение не самих символов, а символических систем…» (Barthes R. Œuvres complètes. T. II. P. 525).

80

Барт Ролан. Избранные работы. С. 551.

81

Ср.: «В политическом плане литература революционна постольку, поскольку признает и демонстрирует, что ни один язык не бывает политически непорочным, и пользуется своего рода „целостным языком“. Сегодня, таким образом, одна лишь литература берет на себя полную ответственность за язык; наука, разумеется, нуждается в языке, но, в отличие от литературы, она не живет внутри него» (там же. С. 377, статья «От науки к литературе»).

82

В научной среде, в частности российской, это до какой-то степени составило ему репутацию «безответственного постмодерниста».

83

Сам Парен, французский философ, автор работ по философии языка (Вrice Parain, 1897–1971), говорит не о дровосеке, а о крестьянине-земледельце, который в идеале вообще молчит. Это влияние, кроме того, могло быть опосредовано статьей Сартра о Парене. См.: [Зенкин 2006: 45, 53]. См. также: [Parain 1942].

84

Парен упоминается Бартом как пример «эссеиста, выдвигающего обвинения против языка и строящего свое творчество на его осмеянии» [Барт 1989: 292].

85

По мнению Ю. С. Степанова, многие понятия прагматики в качестве отдельных концептов оформились в феноменологии, хотя еще и не составили единой философии языка. См. соответствующие главы книги: [Степанов 1985].

86

Историю конструирования объектов/фактов требует подробно учитывать и Б. Латур: [Латур 2015].

87

Ср. «Но если я не лесоруб, то не могу иметь дело непосредственно с этим деревом, я могу только высказываться о дереве, по поводу дерева; мой язык уже не является орудием воздействия на него; наоборот, воспеваемое дерево становится орудием моего языка; теперь между мной и деревом имеется нетранзитивное отношение; дерево не является более смыслом реальности как объекта человеческого действия, а становится образом, поступающим в мое распоряжение. По отношению к реальному языку лесоруба я создаю вторичный язык, то есть метаязык, с помощью которого манипулирую не вещами, а их именами…» [Барт 1989: 115].

88

См. у Барта: «Разумеется, для того, чтобы деформировать такой предмет, как дерево, мифу потребуется гораздо меньше усилий, чем для деформации образа суданского солдата; в последнем случае политический заряд совершенно очевиден, и необходимо большое количество мнимой природы, чтобы нейтрализовать его; в первом же случае политический заряд далеко не очевиден, он нейтрализован вековыми наслоениями метаязыка» [Барт 1989: 113].

89

Впрочем, не кто иной, как Остин, говорит о склонности логического позитивизма к пониманию объекта на манер «товаров бакалейной лавки средних размеров».

90

Который состоит из слов, выражающих непосредственно наблюдаемые качества, доступные без знания других слов, а также испытывающих дефицит логических операторов, что опять же напоминает «язык дровосека». Однако очевидно, что любой «вещный» язык, сколь бы он ни был материалистически обоснован, в конечном счете требует регрессии к логике «имен», пусть и «имен в синтаксическом смысле», как это имеет место в случае Рассела.

91

Или, точнее, требовал двойственного ухода от процедуры именования – либо ниже, к протокольным предложениям опыта, либо сразу выше, к дескрипции, растворенной в предицирующей пропозиции.

92

Цит. по: [Степанов 1985: 126].

93

К слову, Степанов оговаривается, что если семантическую поэтику стремился создать Белый, синтаксическую – формалисты, то прагматическую – французские семиологи 60–70-х годов, к которым, очевидно, позволительно отнести Барта (хотя сам Степанов его не упоминает в этом контексте).

94

В более поздней постструктуралистской версии П. Бурдье это происходит через чистое различие.

95

См. наш разбор метафор письма у Шаламова: [Арсеньев 2014].

96

См. подробнее о специфических чертах, объединяющих литературу факта со школой французского «нового романа», возникшей в середине XX века как результат аналогичных поисков нулевой ступени письма и декларированного отказа от сюжетного повествовательного вымысла, в работе: [Арсеньев 2010].

97

Хотя намерение «называть вещи своими именами» [Барт 1983: 327] конститутивно для литературы вообще, «литература факта» и «новый роман» подразумевают под этим нечто радикальное – замещение отстраненного индивидуального видения романтического гения видением включенным и профессиональным.

98

В создании которого сам Барт принял участие.

99

Конструируемый идеал театральной речи уклоняется от тайны бессознательных страстей, расхождения между буквой и духом персонажа – в пользу буквально понятого публичного слова, страсти, развернутой граждански. Переход от перевоплощения к очуждению не только допускает, но и настаивает на связи знака с внешним миром («не то чтобы реалистичным, но помнящим об этой реальности» [Барт 2015: 103]). Барт также говорит о «знаковых действиях», вовлекающих человека в объективную действительность социальных отношений, предметов и труда, где реальная среда отказывается становиться знаком сути.

100

См. подробнее: [Барт 2015: 69–78].

101

«Невозможно обозначить (обозначить: подать сигнал, внушить) изношенность, надев действительно изношенную одежду <…> изношенность должна быть преувеличена» [Барт 2015: 75].

102

См. подробнее: [Барт 2015: 16–26].

103

В отличие от Лотмана, для которого знаки не могут служить медиатором ложного сознания, но всегда ведут только в мир высокой культуры, Барт принадлежит другой традиции, которую можно было бы назвать семиологией подозрения, и вся его концепция мифологий построена на опасности паразитирования идеологии на знаках.

104

См. подробнее: [Барт 2015: 115].

105

Отметим, что это не первое возникающее пересечение фразеологии Барта с понятиями, активно разрабатываемыми аналитической философией. Борьбе с абстрактными сущностями или субстанциями цвета был как раз предан Рассел, полагавший, что допустимо говорить только о конкретных предметах, предицированных названием цвета [Russel 1980].

106

Как известно, сущностным свойством знака Соссюр называл безразличие к физическому материалу единиц, погруженных в оппозитивные отношения.

107

См. об этом также: [Волошинов 1929].

108

Следует отметить, что жест, имитирующий постановку кавычек, то есть два поднятых вверх пальца, также получил широкое распространение и в разговорном языке. Недавно на одной из конференций докладчик заметил, что выступления перед аудиторией теперь часто сопровождаются настоящим буйством поднятых пальцев.

109

Мы используем одинарные кавычки, чтобы показать, что окруженные ими слово или слова используются в особенном смысле, который может быть техническим, свойственным той или иной дисциплине или просто отличным от смысла, указанного в словаре, и тогда прояснить этот особенный смысл должен помочь контекст. В данном случае выражение «смысловой эффект» отсылает к тому значению, в каком его понимал сам Барт и в каком оно используется сегодня.

110

Французское слово sens означает «смысл», но также «направление» (движения и т. д.). – Примеч. пер.

111

Barthes R. Rhétorique de l’ image // Communications. 1964. № 4. P. 41.

112

Слово «курсив» этимологически связано с латинским глаголом «бежать». – Примеч. пер.

113

Французское выражение main courante («бегущая рука») сегодня означает и «поручень», и «заявление в полицию», то есть в этом последнем значении – «написанное от руки заявление». – Примеч. пер.

114

Barthes R. Le Degré zéro de l’ écriture. Paris, Seuil, 1972. P. 12.

115

Ibid. P. 52.

116

Ibid. P. 51.

117

Ibid.

118

Ibid. P. 52.

119

«Разрушительная часть» (лат.), выражение Ф. Бэкона из «Нового Органона». – Примеч. пер.

120

Barthes R. Le Degré zéro de l’ écriture. P. 119.

121

Ibid.

122

Barthes R. Le Degré zéro de l’ écriture. P. 120.

123

Ibid. P. 109. Речь идет о цикле Никола Пуссена «Четыре времени года», написанном, когда у стареющего художника руки «дрожали» в прямом смысле. – Примеч. пер.

124

Communications. 1996. № 8. P. 26.

125

Ibid.

126

Ibid. P. 27.

127

Ibid.

128

Ibid. P. 26–27.

129

Barthes R. Critique et vérité. Paris, 1967. P. 50.

130

Ibid. P. 73.

131

Ibid. P. 74.

132

Ibid. P. 75.

133

Barthes R. Sade, Fourier, Loyola. Paris, 1971. P. 13.

134

Barthes R. S/Z. Paris, 1970. P. 51.

135

Ibid. P. 52.

136

Ibid.

137

Barthes R. S/Z. P. 52.

138

Barthes R. Le Plaisir du texte. P., 1973. P. 51.

139

Roland Barthes par Roland Barthes. P., 1975. P. 93.

140

Ibid.

141

Ebert J., Wodianka S. Metzler Lexikon moderner Mythen. Figuren, Konzepte, Ereignisse. Stuttgart; Weimar, Metzler, 2014. S. 289.

142

Barthes R. Mythologies [1957] // Œuvres complètes. T 1: Livres, textes, entretiens 1942–1961 / Éd. E. Marty. Paris, Seuil, 2002. P. 671–871, здесь P. 828 (см. русский перевод: Барт Р. Мифологии. М.: Академический проект, 2008. – Примеч. пер.). Ср. о «читаемости» мифического Парижа: Stierle K. Der Mythos von Paris. Zeichen und Bewusstsein der Stadt. München; Wien, Carl Hanser, 1993. S. 30–35.

143

Barthes R. Mythologies. P. 855.

144

Имеются в виду террористические акты, совершенные в Париже за несколько недель до конференции «Что нам делать с Роланом Бартом?». – Примеч. ред.

145

Ebert J., Wodianka S. Metzler Lexikon moderner Mythen. S. V–VI.

146

Точно так же обстоит дело в статье «Французская революция» из этого же словаря, где Ганс-Юрген Люзебринк упоминает о взятии Бастилии как о визуальной фигуре коллективной идентификации (ср.: Ibid. S. 44). О «местах памяти» как аффективной «реинвестиции» коллектива, которая создает «переживаемую связь с вечно настоящим», см.: Nora P. Les Lieux de mémoire. 3 tomes. Paris, Gallimard, 1997.

147

Wodianka S. Closeness and distance of memory to Joan of Arc: A national myth in transnational imagined communities // Time Refigured. Myths, Foundation Texts and Imagined Communities / Prochazka M., Pilny O. (dir.). Prague, Litteraria Pragensia, 2005. P. 51–65, здесь P. 62.

148

Ср.: Barthes R. Mythologies. P. 716.

149

Ibid. P. 837.

150

Недавно эта идея получила новое развитие в связи с «модным ассортиментом 2000-х годов» в современной Франции: Nouvelles Mythologies / Garcin J. (dir.). Paris, Seuil, 2007. P. 10.

151

По его определению, «миф – это слово» в смысле сообщения или «системы коммуникации» (Barthes R. Mythologies. P. 823).

152

Ср.: Ibid. P. 830.

153

Ibid. P. 842.

154

Ibid. Р. 854.

155

Она по-новому определяет литературную интерпретацию как «совместное производство» нескольких акторов, включая сам текст, которое преодолевает герменевтическое отношение между скрытым смыслом и читателем-археологом (Felski R. The Limits of Critique. Chicago; London, The University of Chicago Press, 2015. P. 174).

156

Ср.: Felski R. The Limits of Critique. P. 75, а также: Barthes R. Changer l’ objet lui-même // Esprit. № 402/4. Avril 1971. P. 613–616. Здесь см.: P. 614.

157

«Given that shared feelings are not about feeling the same feeling, or feeling-n-common, I suggest that it is the objects of emotion that circulate, rather than emotion as such. My argument still explores how emotions can move through the movement or circulation of objects. Such objects become sticky, or saturated with affect, as sites of personal and social tension» (Ahmed S. The Cultural Politics of Emotion. Edinburgh, Edinburgh UP, 2014. P. 10–11).

158

Рассуждая о современных пластиковых игрушках, он говорит о вызывающей у него чувство фрустрации «кинестезии» (Barthes R. Mythologies. P. 716).

159

Во всяком случае, здесь Барт уже весьма чувствителен к «семиологии тела», которая всегда будет присутствовать в его работах. Ср.: Weyand B. Roland Barthes (1915–1980), «Mythologies» (1957) // KulturPoetik. № 12/2. Février 2012. P. 258–271, здесь см.: P. 264.

160

Barthes R. Mythologies. P. 854.

161

Ibid. P. 854, note 1.

162

Ср.: Oxman E. Sensing the Image: Roland Barthes and the Affect of the Visual // SubStance. № 39/2. 2010. P. 71–90, о переоценке позднего Барта в новой эстетической (ницшеанской) критике, основанной на аффектах или вкусе, – так называемой «оценке», похожей на punctum и открытый смысл. Оксман, например, пишет об аффекте, который «вызывается» образом вследствие поисков сущности фотографии (Ibid. P. 84).

163

Так, в главе «Два мифа Молодого театра» Барт называет «хорошо заметную, исчислимую страсть» «товаром» (Barthes R. Mythologies. P. 754), потому что «здравый смысл производит расчет» (глава «Операция „Астра“» // Ibid. P. 705) между «Сущностями» и «Нехватками» (Ibid. 865). В главе «Буржуазный вокал» он проводит различие между «чувственной истиной музыки» (Ibid. P. 804) и выражением, то есть отвергает «сигнальное искусство», которое внушает нам «не эмоцию, а знаки эмоции» (Ibid. P. 802); можно сказать, что он различает аффект и эмоцию.

164

Barthes R. Mythologies. P. 861.

165

Не случайно в письме от 8 апреля 1954 года Гастон Башляр так хвалил его текст о Мишле: «У вас Деталь становится Глубиной» (Barthes R. Album. Inédits, correspondances et varia / Éd. Eric Marty. Paris, Seuil, 2015. P. 112). А сам Ролан Барт (об этом свидетельствуют недавно опубликованные письма) отвечал Андре Френо, что высокая оценка, данная последним «Мифологиям», затрагивает его «глубинную жизнь» (Ibid. P. 114).

166

Барт упоминал об этом в своих замечаниях о «Буваре и Пекюше» Флобера, которых он рассматривал как один из немногих литературных текстов, избегающих мифа и создающих свою новую мифологию, в данном случае – мифологию «бувар-пекюшизма» (Barthes R. Mythologies. P. 847).

167

Он считает неологизм одной из важнейших операций мифологии (ср.: Ibid. P. 833).

168

Ibid. P. 826–827.

169

«Писатель выполняет функцию, пишущий осуществляет деятельность; вот чему нас учит уже грамматика, которая как раз противопоставляет имя одного (переходному) глаголу другого. Это не значит, что писатель – некая чистая сущность: он действует, но его действие имманентно его объекту, оно парадоксальным образом прилагается к своему собственному инструменту – языку; писатель – это тот, кто работает над словом…» (Barthes R. Ecrivains et écrivants [1960] // Œuvres complètes. T. 2: Livres, textes, entretiens 1962–67 / Éd. Eric Marty. Paris, Seuil, 2002. P. 404).

170

Barthes R. Mythologies. P. 858.

171

Ibid. P. 859.

172

Ibid. P. 860.

173

Кобаст здесь, возможно, говорил бы об «„анаморфической“ деформации посредством иронии» (Cobast E. Mythologies de Roland Barthes. Premières leçons. Paris, PUF, 2002. P. 36), Бёр называет это «nervousness on the part of myth» (Boer R. The Robbery of Language? On Roland Barthes and Myth // Culture, Theory and Critique. № 52/2–3. 2011. P. 213–231, здесь P. 223), а Макдоналд анализирует его «figurative labour» (MacDonald A. «Ce Qui Va de Soi»: The Agonistics of Motility in Barthes’s Mythologies // Nottingham French Studies. № 42/2. Automne 2003. P. 54–66, здесь P. 54).

174

Zenkine S. L’ Esthétique du mythe et la dialectique du signe chez Roland Barthes // Littérature. № 108. Décembre 1997. P. 102–124, здесь P. 106.

175

Stivale Ch. J. Mythologies revisited: Roland Barthes and the Left // Cultural Studies. № 16/3. 2002. P. 457–484, здесь P. 464.

176

Ср.: Zenkine S. L’ Esthétique du mythe et la dialectique du signe chez Roland Barthes. P. 106–107, 111; Boer R. The Robbery of Language? On Roland Barthes and Myth. P. 216, 219. Оксман (Oxman E. Sensing the Image: Roland Barthes and the Affect of the Visual. P. 75) замечает, что, согласно Барту, травматизм действует вопреки мифологической функции коннотации. Ср.: Barthes R. Rhétorique de l’ image // Communications. № 4/1. 1964. P. 40–51, здесь P. 44.

177

Barthes R. Mythologies. P. 831.

178

Ibid. P. 835.

179

Ibid. P. 843.

180

Ibid. P. 845.

181

Скорее это все же «ответное похищение» (Barthes R. Mythologies. P. 847), нежели «утопическая ярость», как это назвал Стаффорд (Stafford A. Dialectics of Form(s) in Roland Barthes’s Mythologies // Nottingham French Studies. № 47/2. Eté 2008. P. 6–18, здесь P. 11).

182

Barthes R. Mythologies. P. 868, note 1.

183

Boer R. The Robbery of Language? On Roland Barthes and Myth. P. 225.

184

Чисто аффективное содержание образов будет еще очевиднее в «Camera lucida» (1980), где Барт будет говорить о «сентиментальном аспекте фотографии» (Comment B., Roche D. Un discours affectif sur l’ image // Magazine littéraire. № 314. Octobre 1993. P. 65–67, здесь P. 65). В этой книге, ставшей для него последней, он описывает «прошлое, с которым [он] находится в аффективной связи», пишет о фотографиях, «которые задевают [его]», и делает это так, что эссе превращается в «интимную книгу» (Ibid. P. 66). Ср. также: Oxman E. Sensing the Image: Roland Barthes and the Affect of the Visual.

185

О различии между эмоцией и аффектом см.: Beasley-Murray J. Posthegemony. Political Theory and Latin America. Minneapolis; London, University of Minnesota Press, 2010. P. XX. Если эмоция управляема, организуема или именуема, связана с конкретным объектом и является социальным субъектом, то аффект представляется чем-то телесным и чувственным, лежит на стороне опыта или беспорядочной интенсивности (ср.: Jameson F. The Antinomies of Realism. London; New York, Verso, 2013. P. 11). Бисли-Мюррэй соотносит его как «конституирующую силу» с эмоцией как «силой конституируемой».

186

Barthes R. Mythologies. P. 731.

187

Ibid. P. 727.

188

Ibid. P. 728.

189

Ibid.

190

«Одна всем известная нация, восшедшая на вершину просвещения и учтивости, недавно в приступе горячки, других примеров которой история нам не представляет, осмелилась категорически приостановить действие этого закона – и что мы увидели? В мгновение ока к ним вернулись нравы ирокезов и алгонкинцев, святые законы человечества попираются ногами, кровь невинных заливает расставленные по всей Франции эшафоты, на окровавленных головах завивают волосы и пудрят лица, и даже женские уста замараны человеческой кровью. Вот он – естественный человек!» (Maistre J. de. Éclaircissement sur les sacrifices [1821] // Œuvres / Éd. P. Glaudes. Paris, Laffont, 2007. P. 805–839, здесь P. 823–824).

191

Barthes R. Mythologies. P. 847.

192

В случае Барта это прежде всего производственные отношения, которые, можно сказать, вписаны в мифологическое вино: «Таким образом, существуют и весьма милые мифы, которые все же не являются невинными» (Barthes R. Mythologies. P. 730).

193

Еще в 1946 году Эрнст Кассирер подчеркивал, что миф основывает «a bond of „sympathy“, not a causality» [ «связь по „симпатии“, а не по причинности» – англ., примеч. пер.] (Cassirer E. The Myth of the State. New Haven; London, Yale UP, 1974. P. 38). Согласно Кассиреру, мифологическая наррация всегда является объективацией чувств. В его случае речь идет о «голых» эмоциях, о том, что мы скорее назвали бы аффектом: «Myth cannot be described as bare emotion because it is the expression of emotion» [ «Миф не может описываться как голая эмоция, потому что он является выражением эмоции» – англ., примеч. пер.] (Ibid. P. 43).

194

Beasley-Murray J. Posthegemony. Political Theory and Latin America. P. IX–XX.

195

«Что-то все время ускользает» – англ., примеч. пер.

196

Ср.: Heaney J. G. Emotions & Nationalism: A Process-Relational View // Emotions in Politics. The Affect Dimension in Political Tension / Demertzis N. (dir.). Basingstoke, Palgrave Macmillan, 2013. P. 243–263, здесь P. 255–257.

197

«Почему эта тонкость смысла так важна? Потому что смысл, как только он устоялся и навязывается нам в этом грубом виде, становится инструментом, ресурсом власти. Утончать смысл – значит вести вторичную политическую деятельность, как это происходит со всяким усилием, которое стремится распылить, нарушить, распустить фанатизм смысла» (Barthes R. Cher Antonioni… // Cahiers du cinéma. № 311. Mai 1980. P. 9–11, здесь P. 10).

198

Barthes R. Mythologies. P. 706.

199

Во многих примерах мифологий речь идет именно об аффекте: например, в главе «Бишон у негров», о «страхе» перед каннибалами, который создает настоящий «шок», но также составляет неотъемлемую часть «общей образности» (Ibid. P. 721).

200

Ibid. P. 706.

201

«Таким образом, буржуазия натурализует свою политическую гегемонию и находит способ конституировать себя как „образец“, как идеал: начиная с 1789 года буржуазный человек всегда демонстрировал свое стремление к универсальности, буржуа универсален, а тем самым ускользает от Истории; он вечен и бесспорен» (Cobast E. Mythologies de Roland Barthes. P. 98).

202

Barthes R. Mythologies. P. 706.

203

Цитируя Брубейкера, Хини проводит здесь различие между state-framed communities of feeling [ «государственно формируемыми сообществами чувства» – англ., примеч. пер.] и counter-state communities of feeling [ «антигосударственными сообществами чувства» – англ., примеч. пер.] (Heaney J. G. Emotions & Nationalism: A Process-Relational View. P. 249). У Барта как «конституированное тело» чаще всего выступает женщина (Barthes R. Mythologies. P. 714).

204

Так пишет Барт в конце своего второго предисловия к изданию 1970 года (Barthes R. Mythologies. P. 673).

205

Wodianka S., Ebert J. Metzler Lexikon moderner Mythen. S. VII.

206

Barthes R. Mythologies. P. 849–850.

207

Atack M. L’ Affaire Dominici: Rural France, the State and the Nation // French Cultural Studies. № 12. Octobre 2001. P. 285–301, здесь P. 290.

208

Ср. также недавнюю работу о практике воображаемого политического сообщества Франции: Scholler 2011.

209

В главе «Тур де Франс как эпопея» (Barthes R. Mythologies. P. 763).

210

Ibid. P. 731.

211

Ibid. P. 713.

212

В главе «Писательство и деторождение» (Ibid. P. 713–714).

213

Warning R. Der ironische Schein: Flaubert und die «Ordnung der Diskurse» // Die Phantasie der Realisten. München, W. Fink, 1999. S. 150–184.

214

Именно по этой причине Барт будет говорить об «аскезе» мифолога (Barthes R. Mythologies. P. 825), о «трудностях если не метода, то по крайней мере чувства» (Ibid. P. 866). Существуя в вечном «статусе изгоя» (Ibid.), мифолог исключен как из революционного «действия», так и из мифологического наслаждения: «Мифолог вынужден переживать социальность теоретически: для него быть социальным – значит в лучшем случае быть правдивым; его максимальная социальность заключается в максимальной нравственности. Его связь с миром имеет саркастический характер» (Ibid. P. 867). О важнейшем пищевом элементе он замечает: «Вино объективно вкусно, и в то же время вкусность вина – это миф: такова апория» (Ibid. P. 868). При этом только письмо мифолога открывает путь к новому эстетическому наслаждению на уровне чувственности мифа; ср.: Weyand B. Roland Barthes (1915–1980), Mythologies (1957). P. 266. Согласно Барту, речь здесь должна идти не о выражении, а о производстве новой «языковой ситуации»; ср.: Barthes R. Mythologies. P. 738. Тогда мифология – это «a practice that is at once critical and yet also pleasurable, in search of pleasure» [ «одновременно и критическая практика, и практика наслаждения, ищущая наслаждения» – англ., примеч. пер.]; Stivale Ch. J. Mythologies Revisited: Roland Barthes and the Left. P. 473. Ср. также: Marty É. L’ Autre Barthes // Magazine littéraire. № 314. Octobre 1993. P. 24–25.

215

Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London; New York, Verso, 2006. P. 5.

216

Штирле напоминает нам, что оба романа являются романами о философии истории и выражают абстрактную идею истории в форме аллегорических структур: Stierle K. Der Mythos von Paris. S. 583.

217

Собственно, у Гюго эта тема выходит за рамки чисто исторической проблематики и становится глобальным эстетическим топосом. Ср.: Seebacher J. Victor Hugo ou le calcul des profondeurs. Paris, PUF, 1993.

218

Hugo V. Notre-Dame de Paris / Éd. Jacques Seebacher. Paris, Le Livre de Poche, 2014. P. 587, 617–619 (цит. по русскому переводу: Гюго В. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1953. Т. 2. С. 438–465. – Примеч. пер.).

219

Ср.: Burt E. S. Hallucinatory History: Hugo’s Revolution // Modern Language Notes. № 105/5. Décembre 1990. P. 965–991.

220

[ «С некоторым отличием» – англ., примеч. пер.] Bronfen E. Specters of War: Hollywood’s Engagement with Military Conflict. New Brunswick, Rutgers UP, 2012. P. 5.

221

Ibid. P. 15.

222

Barthes R. Mythologies. P. 826.

223

Ср.: Kolesch D. Roland Barthes. Frankfurt/Main; New York, Campus, 1997. P. 39. Барт же говорит о «настоящем присутствии французской имперскости» в фигуре юноши во французской форме на обложке журнала «Пари-матч» (Barthes R. Mythologies. P. 841).

224

Ср., например, рассказ о статуе слона на площади Бастилии, который testifies to the inherent weaknesses of the imperial regime [ «свидетельствует о внутренней слабости имперского режима» – англ., примеч. пер.] в творчестве Виктора Гюго (Thompson H. The Monster and the Monument in Victor Hugo’s Paris / Emden Ch. et al. (dir.) // Imagining the City. T. 1: The Art of Urban Living. Oxford, Peter Lang, 2006. P. 59–75, здесь P. 64).

225

«Поле Ватерлоо ныне дышит покоем, который присущ земле – этой бесстрастной опоре человека, и оно похоже теперь на любую равнину. Но по ночам встает над ней какой-то призрачный туман, и если там окажется путник, если он оглядывается, если он вслушивается, если грезит, подобно Вергилию на мрачных Филиппских полях, то им овладевает галлюцинация, он словно присутствует при катастрофе. <…> поле битвы вновь обретает свой настоящий облик; на равнине колышутся ряды пехоты, на горизонте стремительно проносится конница; потрясенный мечтатель видит сверкание сабель, блеск штыков, вспышки взрывающихся бомб, чудовищную перекличку громов; ему слышится хрипение в глубине могилы, смутный гул призрачной битвы. <…> и смутно возникают во мраке все эти зловещие высоты, Мон-Сен-Жан, Гугомон, Фришмон, Папелот и Плансенуа, а над ними вихрь истребляющих друг друга привидений» (Hugo V. Les Misérables. T. 1 / Éd. Guy Rosa, comm. Nicole Savy. Paris, Le Livre de Poche, 2014. P. 485–486 [цит. по русскому переводу: Гюго В. Собрание сочинений: В 15 т. М., Государственное издательство художественной литературы, 1954. Т. 6. С. 400. – Примеч. пер.]).

226

Барт всегда делал символ проблематичным, потому что миф «для этого слишком присутствует, он дается как богатый, переживаемый, спонтанный, невинный, неоспоримый образ» (Barthes R. Mythologies. P. 832). Символизм – это скорее прочтение в духе буржуазии: «Коль скоро это нечто значит, оно становится уже не так опасно» (глава «Адамов и язык», ibid. P. 738).

227

Hugo V. Les Misérables. T. 1. P. 435 (Гюго В. Там же. Т. 6. С. 354–355. – Примеч. пер.).

228

Ibid. T. 2. P. 1978.

229

Hugo V. Les Misérables. T. 1. P. 430 (Гюго В. Собрание сочинений. Т. 6. С. 349–350. – Примеч. пер.).

230

Согласно Амелю, одна из таких исторических метафор, которые возникают и «как следы беспокойства, которым пронизан весь современный режим историчности, и как отчаянная попытка смягчить его с помощью авторитета, обретенного в потусторонних голосах» (Hamel J.-F. Les uchronies fantômes: Poétique de l’ histoire et mélancolie du progrès chez Louis-Sébastien Mercier et Victor Hugo // Poétique. № 144/4. Novembre 2005. P. 429–441, здесь P. 439). Ср. также: Thompson H. The Monster and the Monument in Victor Hugo’s Paris. P. 71–72.

231

Hugo V. Les Misérables. T. 2. P. 1690.

232

Каррера говорит о возвращении «социальной репрессии» (Carerra R. de la. History’s Unconscious in Victor Hugo’s Les Misérables // Modern Language Notes. № 96/4. Mai 1981. P. 839–855, здесь P. 842).

233

Ср.: Hugo V. Les Misérables. T. 2. P. 1692–1693.

234

Ibid. T. 2. P. 1693.

235

Ibid. T. 2. P. 1700.

236

Ibid. T. 2. P. 1699 (Гюго В. Там же. Т. 8. С. 113. – Примеч. пер.).

237

В наши дни существуют туристические прогулки по канализационным галереям Парижа. – Примеч. пер.

238

Zenkine S. L’ Esthétique du mythe et la dialectique du signe chez Roland Barthes. P. 124.

239

Barthes R. La cathédrale des romans [1957] // Œuvres complètes. T. 1: Livres, textes, entretiens 1942–1961 / Ed. Éric Marty. Paris, Seuil, 2002. P. 873–876, здесь P. 873.

240

Ibid. P. 874.

241

Ibid.

242

Ibid.

243

Ibid. P. 876.

244

Роман озаглавлен латинской буквой «H». – Примеч. пер.

245

Roger Ph. Roland Barthes, roman. Paris, Grasset, 1986. P. 105–130.

246

Ibid. P. 302–317.

247

Compagnon A. Les Antimodernes. De Joseph de Maistre à Roland Barthes. Paris, Gallimard, 2005. P. 415. Замечания Роб-Грийе: Prétexte: Roland Barthes. Colloque de Cerisy / A. Compagnon (dir.). Paris, U. G. E., 1978. P. 263.

248

Barthes R. Réponses // Œuvres complètes / Éric Marty (éd.). Paris, Seuil, 2002. T. III. P. 1038.

249

См.: Kristeva J. Pour une sémiologie des paragrammes // Kristeva J. Sêmeiotikè. Recherches pour une sémanalyse. Paris, Seuil, 1969. P. 174–207.

250

Barthes R. La Mort de l’ auteur // Œuvres complètes. T. III. P. 43 (русский перевод: Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. С. 388. – Примеч. пер.).

251

«В вашей работе резко подрывается само понятие авангарда, потому что через посредство „литературы“ она взывает к тому, что можно было бы назвать (сегодняшним) историческим телом, а не телом эстетическим» (Sollers Ph. L’ Amitié de Roland Barthes. Paris, Seuil, 2015. P. 123).

252

«Вся жизнь такого человека, как Соллерс, заворожена, измучена и чуть ли не распята потребностью писать» (Roland Barthes s’ explique // Barthes R. Œuvres complètes. T. V. P. 753–754).

253

Barthes R. Réponses. P. 1038.

254

См.: Bolter J. D. Writing Space. Computers, Hypertext and the History of Writing, Hillsdale, NJ, L. Erbaum, 1991; Landow G. Hypertext. The Convergence of Contemporary Critical Theory and Technology. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1993.

255

Kaufmann V. La faute à Mallarmé. L’ aventure de la théorie littéraire. Paris, Seuil, 2011. P. 223.

256

Tackels B. Walter Benjamin. Une vie dans les textes. Arles, Actes Sud, 2009. P. 659–668.

257

Kaufmann V. Op. cit. P. 222.

258

Barthes R. Sept photos modèles de «Mère Courage»; Mère Courage et ses enfants // Œuvres complètes. T. I. P. 997–1013, 1064–1082.

259

Benjamin W. Qu’ est-ce que le théâtre épique? / Rainer Rochlitz (trad.) // Benjamin W. Œuvres. Paris, Gallimard, 2000. T. III. P. 317–328.

260

Barthes R. Diderot, Brecht, Eisenstein // Œuvres complètes. T. IV. P. 338–344.

261

Barthes R. Le troisième sens. Notes de recherche sur quelques photogrammes de S. M. Eisenstein // Œuvres complètes. T. III. P. 501–502 (русский перевод с небольшими изменениями: Строение фильма. М.: Радуга, 1984. С. 184. – Примеч. пер.).

262

Barthes R. La Chambre claire // Œuvres complètes. T. V. P. 803 (здесь и далее цитаты приводятся по русскому переводу, с небольшими изменениями: Барт Р. Camera lucida. М.: Ad Marginem, 1997. С. 10. – Примеч. пер.).

263

Ibid. P. 862–863 (Там же. С. 54).

264

Ibid. P. 882 (Там же. С. 71).

265

Barthes R. La Préparation du roman. Cours et séminaires au Collège de France (1978–1979 et 1979–1980) / Nathalie Léger (éd.). Paris, Seuil, 2003. P. 160.

266

«Chasse aux œufs de chocolat» – традиционная игра, организуемая для детей на Пасху. – Примеч. пер.

267

Barthes R. Sollers écrivain // Œuvres complètes. T. V. P. 606.

268

См.: Benjamin W. Sur quelques thèmes baudelairiens / Maurice de Gandillac (trad.) // Idem. Œuvres. T. III. P. 329–390. Примеры этого Erfahrung des Chocks Беньямин обнаруживает не столько у Бодлера, сколько у Пруста: «непроизвольная память» и есть тот шок, который неожиданно восстанавливает утраченное время. Философ видит в этом возвращение той реальности, которая отныне (почти) недоступна из-за ставшего ныне всеобщим переживания (Erlebnis) – иной, поверхностной формы опыта, подобной «плану действия» бергсоновской памяти.

269

Barthes R. Le Degré zéro de l’ écriture // Œuvres complètes. T. I. P. 199.

270

«Нужно связывать читателя с каким-то физическим суждением, заставлять его высказываться, скорее через настроение, нежели через мораль, за или против этих персонажей-субстанций» (Barthes R. Michelet, l’ Histoire et la Mort // Œuvres complètes. T. I. P. 118).

271

Barthes R. Le Degré zéro de l’ écriture // Œuvres complètes. T. I. P. 201.

272

См.: Benjamin W. Op. cit. P. 342.

273

Barthes R. Le Plaisir du texte // Œuvres complètes. T. IV. P. 217.

274

Barthes R. Proust et les noms // Œuvres complètes. T. IV. P. 71.

275

Roland Barthes par Roland Barthes // Œuvres complètes. T. IV. P. 631 (русский перевод: Ролан Барт о Ролане Барте. М.: Ad Marginem, 2002. С. 14. – Примеч. пер.).

276

Barthes R. Plaisir aux Classiques // Œuvres complètes. T. I. P. 57.

277

Macé M. Façons de lire, manières d’ être. Paris, Gallimard, 2011. P. 182–268.

278

Лакан пользуется ею, иллюстрируя влечение к смерти, так как оно предполагает, как у Эдипа в период его жизни слепцом в Колоне, «мертвую жизнь, жизнь, которая есть смерть, скрывающаяся здесь как раз под видом жизни» (Lacan J. Le Séminaire. T. II: Le Moi dans la théorie de Freud et dans la technique de la psychanalyse / Jacques-Alain Miller (éd.). Paris, Seuil, 1978. P. 270–271). Деррида видит в этой фразе подтверждение того, что письмо даже в случае противоположного утверждения, «я жив», всегда есть отсутствие (Derrida J. La Voix et le phénomène. Paris, Presses universitaires de France, 1967. P. 108). В статье, которую он опубликовал в память о Барте в специальном номере журнала «Поэтик», Деррида ссылается на этот комментарий Барта и, что само по себе любопытно, сам увлечен им как punctum’ом. Меланхолическая Фраза притягивает его скорбный взгляд, тем более что это цитата из текста, который он сам уже цитировал в прошлом: «…странное совпадение, сегодня мой друг прислал мне из Соединенных Штатов фотокопию текста Барта, которого я не читал («Текстовой анализ одной новеллы Эдгара По», 1973). Я прочту его позже. Но „пробегая его глазами“, я отмечаю следующее…» (Derrida J. Les Morts de Roland Barthes // Poétique. № 47. 1981. P. 290).

279

Barthes R. Analyse textuelle d’ un conte d’ Edgar Poe // Œuvres complètes. T. IV. P. 435.

280

Barthes R. La Chambre claire // Œuvres complètes. T. V. P. 862 (Барт Р. Camera lucida. С. 54).

281

Ibid. P. 867 (Там же. С. 56).

282

Герой «Жизни Рансе» Франсуа-Рене де Шатобриана. – Примеч. пер.

283

Barthes R. La Chambre claire // Œuvres complètes. T. V. P. 866 (Барт Р. Camera lucida. С. 58).

284

См.: Barthes R. La Préparation du roman. P. 25–43.

285

См.: Benjamin W. L’ Œuvre d’ art à l’ époque de sa reproductibilité technique / Maurice de Gandillac (trad.) // Œuvres. T. III. P. 269–316.

286

Если не указано иное, все номера страниц в скобках относятся к первому изданию Собрания сочинений Ролана Барта в трех томах под редакцией Эрика Марти: Barthes R. Œuvres complètes. I–III / Sous la direction d’ E.Marty Paris, Seuil, 1993–1995.

287

Ortel Ph. (dir.) Discours, Images, Dispositifs. Penser la représentation II. Paris, L’ Harmattan, 2008.

288

Выражение Бернара Вуйу (заимствованное им у Делёза и Гваттари), который, обсуждая задачи критики диспозитивов, очень четко определяет ее предмет и аргументы. Ср.: Vouilloux B. Du dispositif // Ibid. P. 15–31. См. также ответ Филиппа Ортеля, следующий за данной статьей: Ortel Ph. Vers une poétique des dispositifs // Ibid. P. 33–58.

289

Bellour R. La querelle des dispositifs. Cinéma – installations, expositions. Paris, POL, Trafic, 2012.

290

Ibid. Р. 49–50.

291

Barthes R. Rhétorique de l’ image // Communications. № 4. 1964. Recherches sémiologiques. Р. 40–51.

292

Выражение Жан-Клода Мильнера: Milner J.-C. Une césure d’ intelligence // Le Magazine littéraire. № 314. Осtobre 1993. Р. 49; перепечатано в книге: Milner J.-C. Le Périple structural. Paris, Seuil, 2002.

293

Barthes R. Sagesse de l’ art (III, 1021).

294

Fried M. La place du spectateur. Esthétique et origine de la peinture moderne. Paris, Gallimard, 1990.

295

Понятия «драматического» и «пасторального» отношения картины к зрителю автор выводит из произведений Дидро. См.: Fried M. Оp. cit. Р. 113–165.

296

Buffat M. [Сompte-rendu de Michael Fried, La place du spectateur] // Recherches sur Diderot et sur l’ Encyclopédie. Année 1992. Volume 12. P. 185–186.

297

Жак Омон весьма педагогично обращает внимание на различие между двумя реальностями образа: «Краткая формула „двойная реальность“ стала такой привычной, что трудно избежать ее употребления. Следует понимать, однако, что она потенциально опасна: две „реальности“ образа имеют, в принципе, совсем не одинаковую природу, ведь образ как участок плоской поверхности – это объект, который можно потрогать, переместить и увидеть, тогда как образ как часть трехмерного мира существует исключительно благодаря взгляду. Важно не забывать эпитет „перцептивный“ по отношению к двойной реальности образов, даже если он присутствует имплицитно, ибо без него данная формула почти не имеет смысла» (Aumont J. L’ image. Paris, Nathan Université, 1990. Р. 42).

298

И потому показательным в рассуждениях Фрида является то место, где он говорит о развороте «переднего плана изображения на девяносто градусов вокруг оси, проходящей через правый край холста» (Р. 158) применительно к давидовской сцене с Велизарием (картина «Велизарий просит милостыню» Жака Луи Давида. – Примеч. пер.).

299

См. отличную статью Кристины Бюинье: Buignet Ch. De la narration à l’ ellipse: nouveaux dispositifs dans la photographie contemporaine // Discours, images, dispositifs. P. 201–217, в которой приводится (P. 110) лакановское рассуждение об анаморфозе с целью показать ловушку, образуемую ею для взгляда смотрящего, и отъединенность (пере)учреждаемого ею объекта-образа.

300

Barthes R. Critique et vérité. Paris, Seuil, 1999 (1966). Р. 70.

301

Barthes R. L’ Empire des signes. Genève, Skira, 1970. Р. 7.

302

См.: Derrida J. De la grammatologie. Paris, Minuit, 1967.

303

Слово «символическое» употребляется здесь в лакановском смысле, как Закон Отца, установленное значение, предписанное извне, а не в бартовском смысле, как способность слова открывать свои значения (ср. асимболию, в которой он обвиняет старую критику в «Критике и истине»).

304

Barthes R. La Préparation du roman I et II. Cours et séminaires au Collège de France (1978–1979 et 1979–1980) / Éd. de N. Léger. Paris, Seuil / IMEC, Traces écrites, 2003. Р. 129.

305

Впрочем, гораздо раньше, в 1947-м, Барт находил при рассмотрении мобилей Колдера, что «результатом этой медлительности, этих движений без двигателя является угнетенность»; он приписывал это чувство давлению «космического порядка», законы которого ускользают от человеческого субъекта и который делает то искусство «новой формой сакрального, религиозного без теологии и ужасного без великолепия». Как упрек звучит такая квалификация этого искусства: «абсурдное и лишенное нежности», искусство «очень бедных, очень скудных форм», «лишенное чувственности» (I, 78).

306

Любопытно, что Барт, много читавший Дидро, не обращает внимания на движение смотрящего, которое уже в XVIII веке этот критик отмечал, например, в «Скате» Шардена: «Подойдите ближе – все спутается, станет плоским и исчезнет; отойдите, и все воссоздастся, восстановится» («Салон 1763 года»). Правда, иногда он точно так же, по-фридовски прохаживался перед картинами Верне («Салон 1767 года»).

307

Действительно, различие между Ньютоном и Эйнштейном состоит в том, что первый постулирует абсолютное время, течение которого независимо от всякого движения, равно как и от положения наблюдателя, так что фиксированность объектов в живописи, которую упоминает Ролан Барт, можно квалифицировать как «ньютоновскую». У Эйнштейна же связь между двумя системами можно установить лишь математически, приводя их к уравнениям Лоренца с целью вычислить их относительную скорость. В первой части «Длительности и одновременности» Бергсон излагает, с использованием уравнений, действие специальной теории относительности (Bergson H. Durée et simultanéité. À propos de la théorie d’ Einstein. Paris, PUF, 1998).

Бергсон сближается с Ньютоном лишь в том, что не принимает эйнштейновскую множественность времен: действительно, для него «темпоральность сама по себе определяется как последовательность качественных изменений, которые проникают друг в друга и в которых нельзя выделить какие-то различные элементы», резюмирует Павел Куба, добавляя далее: «Разделение и отделение друг от друга частей или состояний возможно, по Бергсону, только в пространстве; части пространства не проникают одна в другую, они являются внешними по отношению одна к другой <…> Только пространство позволяет различать множественность состояний, определять каждое из них, считать их» (Kouba P. Le mouvement entre temps et espace // Annales bergsoniennes II. Bergson, Deleuze, la phénoménologie / Sous la direction de F.Worms. Paris, PUF, 2004. P. 209).

308

В теории относительности наблюдатель на время измерения явления, которое он наблюдает, должен считать свою систему отсчета неподвижной (Бергсон настойчиво подчеркивает это в первой части «Длительности и одновременности»); неточно применяя эту научную идею и выдвигая на первый план собственное движение субъекта перед образом, Барт лишний раз указывает на тот очевидный факт, что привлекаемые им модели имеют задачей лишь утвердить цельность смотрящего, отделенного от образа.

309

«Живой контакт с образом» имеет отношение только к смотрящему; само собой разумеется, что «Спектрум» Барта, который сам сфотографирован и не смотрит на снимок, уже не поддерживает такой тип отношения со (своим собственным) образом. Здесь поистине «речь идет о (его) смерти».

310

Rancière J. Malaise dans l’ esthétique. Paris, Galilée, 2004. P. 37.

311

Чтобы показать всю фотовыставку, когда площади стен не хватает, как на выставке новой русской фотографии (1991–2010) в «Европейском доме фотографии в Париже» в 2010 году.

Сюда же, с несколько иной фиксированностью образа, можно отнести образовательные фильмы о живописи. Например, в Музее Пикассо в Барселоне весной 2011 года при входе в зал с переписанными мастером «Менинами» видеопроекция, чередующая наезды камеры с неподвижными планами фрагментов, предлагала сосредоточиться на деталях картины Веласкеса, показывая ее всю в целом лишь на несколько секунд.

312

Позволю себе сослаться на свою статью, которая должна выйти в тематическом номере «Folies du temps» журнала Polyphème: «24 секунды на (фиксированный) образ».

313

См. фотографии спектакля «Мамаша Кураж», сделанные Р. Пиком, которым Барт посвятил подробный комментарий в своем предисловии к пьесе Брехта в 1960 году (I, 889–905).

314

Didi-Huberman G. Quand les images prennent position. Paris, Minuit, 2009. Р. 98.

315

Об отборе и размещении иллюстраций в «Camera lucida» см. краткий очерк Жана Нарбони, который редактировал эту книгу для «Cahiers du cinéma»: Narboni Jean. La nuit sera noire et blanche. Paris, Capricci, 2015.

316

Эти бытовые практики имитирует и подрывает в своем творчестве Нан Голдин. В 2004 году на выставке «Сестры, святые, сивиллы» в часовне при больнице Питье-Сальпетриер демонстрировался ее повествовательный триптих (40-минутное слайд-шоу) о судьбах трех женщин (святой Варвары, сестры Голдин, покончившей жизнь самоубийством в 18 лет, и ее собственной), рассказанных закадровым голосом: ее «what have I become?» заставляет единообразно читать все в трагическом регистре, от которого без закадрового голоса образы могли бы уклоняться, возвращаться к нему, во всяком случае как-то играть. Тем самым эмоциональная сила этого произведении (предельная) полностью зависела от диспозитива слайд-шоу и рассказа закадровым голосом, а не от чувственного потенциала каждого фиксированного образа.

317

Кто же берет слово, чтобы комментировать эту последовательность образов? Тот, чье слово наиболее звучно, тот, для кого взять слово на публике менее всего представляет проблему, кто как минимум изображает, будто его не беспокоит этот авторитет, состоящий, как нас учит Барт, в захвате власти. В музее, сходным образом, это голос аудиогида, который ведет нас от одного экспоната к другому и говорит, что мы должны в них увидеть. Есть еще один фильм, «Фотографии Аликс» (1980, режиссер Жан Эсташ, в главной роли Аликс Клео Рубо), который снимает – но опять-таки средствами кино – это авторитарное иго вербального комментария к фотографиям.

318

См. подробный обзор теорий музыкального воздействия: Gabrielsson P., Juslin, Patrick N. Emotional expression in music // Handbook of affective sciences / Eds. Richard J. Davidson, Klaus R. Scherer et al. N. Y., Oxford UP, 2009. P. 503–534.

319

Барт Р. Зерно голоса // Новое литературное обозрение. 2017. № 6 (148). С. 77–84.

320

Барт Р. Зерно голоса. С. 77–78.

321

Charles Panzéra, швейцарский бас-баритон (1896–1976).

322

Барт Р. Зерно голоса. С. 83.

323

Там же. С. 79.

324

Там же.

325

Там же. С. 78.

326

Barthes R. Image Music Text / Transl. by Stephen Heath. London, Fontana Press, 1977.

327

Barthes R. Changer l’ objet lui-même // Esprit. Avril 1971. P. 613–619; Barthes R. Image Music Text. P. 165–169. (В позднейших публикациях статья озаглавлена «La mythologie aujourd’ hui», «Мифология сегодня». – Примеч. ред.)

328

Barthes R. Image Music Text. P. 168. (Цитата приведена по русскому переводу: Барт Р. Система Моды. Статьи по семиотике культуры. М.: изд-во имени Сабашниковых, 2003. С. 477. – Примеч. ред.)

329

Пожалуй, это наиболее подходящее из значений, приводимых в словаре Larousse: «Texture d’ une matière, d’ un tissu, de la peau, etc., qui peut présenter de légères aspérités: Une étoffe d’ un grain très fin».

330

The Portable Kristeva / Ed. K. Oliver. N. Y.: Columbia UP, 2002. P. 56.

331

Например: White E. How to Read Barthes’ Image – Music – Text. London, Pluto Press, 2012.

332

Krämer S. Negative Semiologie der Stimme // Medien/Stimmen / Hrsg. C. Eppig-Jäger, E. Linz. Köln, DuMont, 2003. S. 65–84. 2012. S. 79.

333

Барт Р. Зерно голоса. С. 82.

334

Там же С. 84.

335

Там же С. 80.

336

См. подробное обсуждение роли звука как диагностического инструмента в медицине и истории аускультации в работе: Sterne J. The Audible Past: Cultural Origins of Sound Reproduction. Duke UP, 2003. P. 99–136.

337

Барт Р. Зерно голоса. С. 81.

338

Noudelmann F. The Philosopher’s Touch: Sartre, Nietzsche, and Barthes at the Piano. Transl. by Brian J. Reilly. N. Y., Columbia UP, 2012. P. 113.

339

Barthes R. Image Music Text. P. 150.

340

Барт Р. Удовольствие от текста // Избранные работы. Семиотика. Поэтика / Пер. с фр., вступ. ст. и коммент. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 462–518. Оригинальная фр. публикация: Barthes R. Le Plaisir du texte. P., Seuil, 1973.

341

Барт Р. Буржуазный вокал // Барт Р. Мифологии. М.: Академический проект, 2008. С. 240. См. там же другие признаки буржуазной музыкальной культуры.

342

См. подробнее: Noudelmann F. The Philosopher’s Touch.

343

Ролан Барт о Ролане Барте / Сост., пер. с фр. и послесл. Сергея Зенкина. М.: Ad Marginem / Сталкер, 2002. С. 20.

344

Барт Р. S/Z / Пер. с фр. Г. К. Косикова и В. П. Мурат. М.: Академический проект, 2009. С. 182.

345

«Легкие – дурацкий орган (требуха, лакомство для кошек!): они раздуваются, но не эрегируют» (Барт Р. Зерно голоса. С. 80).

346

Noudelmann F. The Philosopher’s Touch. P. 105.

347

Noudelmann F. The Philosopher’s Touch. P. 127.

348

Larousse дает пятым значением слова grain – «élément minuscule de matière: Un grain de sel».

349

Compagnon A. L’ Âge des lettres. Paris, Gallimard, 2015. Книга вышла к 100-летию Ролана Барта и содержит воспоминания одного из его учеников, ныне профессора в парижском Коллеж де Франс. – Примеч. ред.

350

То есть перешел из Политехнической школы (находившейся до 1976 года на парижском холме Святой Женевьевы) в университет Париж-VII, который расположен в квартале Жюсьё и предлагает, в частности, литературное образование. – Примеч. ред.

351

На студенческом арго – высшая математика, специальная математика. – Примеч. ред.

352

На студенческом арго – Политехническая школа. – Примеч. ред.

Content

Сборник
Что нам делать с Роланом Бартом? Материалы международной конференции, Санкт-Петербург, декабрь 2015 года

Предисловие

Что нам делать без Ролана Барта?

Условие № 1

Условие № 2

Знание, наука, сциентизм

Тень подозрения, брошенная на дисциплины подозрения

Расширение сферы критической и политической борьбы на этику

Ответственность Ролана Барта

Язык дровосека Транзитивность знака против теории «бездельничающего языка»

Язык дровосека

Дровосек в трехмерном пространстве языка

Изящная словесность дровосека

Драматургия дровосека

Библиография

Теория кавычек

В безднах аффекта О конституирующей власти мифа у Ролана Барта и Виктора Гюго

I

II

III

IV

Библиография

Текст как стоп-кадр Ролан Барт и чтение в современную эпоху

(Не)актуальность Текста

Стоп-кадр

О текстуальном punctum’е

«Диоптрические искусства» по Ролану Барту «Единство вычленяющего субъекта»

Итак, пространство. Метод

Место смотрящего versus место зрителя (Ролан Барт / Майкл Фрид)

Текст в ряду диоптрических искусств

Тело-гарант

Смотрящий у Эйнштейна

Пример: диспозитив цифрового слайд-шоу

Слушающее тело Ролана Барта

Приложение Время писем, время письма Фрагменты из книги

Примечания