Вероника Мелан

Третья

Из цикла романов «Город»

© Вероника Мелан, 2022

Емаил: ladymelan@gmail.com

От автора

Я долго думала о том, поместить этот текст в начало или в конец книги, и все же решила оставить его предисловием. Почему? Когда я только начала писать роман с таким названием, наткнулась на несколько мнений: «Ой, МЖМ? Да я на эту тему и читать не буду…» И я не буду, если это просто текстовое описание пошлого порноролика. Но я лично никогда бы не стала тратить время на подобную ерунду (к тому же противную). У меня была совершенно другая идея – показать чувственную, удивительно красивую историю любви. Да, именно глубокую любовь в союзе, где есть три человека (без разбитых сердец). Такую историю, которую последняя ханжа пожелала бы примерить на себя и дать ей «право на жизнь». Показать новые, свежие углы зрения и точки восприятия, испробовать опыт бесконечной чувственности, в который позволяет нырнуть подобный сценарий. Это, скажем, мой идеальный «МЖМ»-роман ‒ такой, которого я ни разу не смогла найти на просторах сети. Все остальные, попадающиеся мне в поле зрения, прожить не хотелось. Этот – да. Потому и «Третья». Я дала этой книге шанс и ни разу не пожалела. Ни одна другая история не затягивала меня настолько, чтобы я писала ее практически в режиме нон-стоп. Прокручивая сцены «Третьей» в голове, я не работала ‒ я расслаблялась и отдыхала, и это само по себе было подарком. Сделаете ли вы такой же себе, решайте сами. Ваша, Вероника.

Глава 1

Я заканчивала верстать очередной рекламный блок, когда моя коллега, как делала примерно сорок раз за день, подкатила свое кресло к моему, наклонилась и зашептала:

‒ Знаешь, кто меня сегодня шлепнул по заднице у копира?

‒ М-м-м?

К ней не требовалось ни поворачиваться, ни проявлять внимания: Шенна настолько любила болтать и сплетничать, что ее заткнули бы разве что бульдозер и бетономешалка. Первый для того, чтобы столкнуть Шенну Брискейн в яму, вторая, чтобы залить эту яму метровым слоем цемента. Не иначе.

‒ Дик Брюер!

‒ Фу…

‒ А что «фу»? Ну, подумаешь, лысоват, мелковат и толстоват, зато, может, у него…

И она, судя по довольному мычанию, закатила глаза, представив, какое достоинство, перевешивающее недостатки, могло скрываться в штанах у Брюера. Мне же при упоминании Дика вспоминались два запаха, перемешанных между собой, ‒ пота и освежителя для полости рта. Эдакий микс «воней». Хорошо, что у копира пострадала не моя пятая точка.

‒ Между прочим, его друг – Карл из пятого отдела.

Стало чуть интереснее. Карл хотя бы высокий, статный и видный. Собственно, видных мужчин в редакции достаточно, потому как над каждым выпуском журнала «Беркинс», занимающего по продажам второе место уже пару лет, трудилось целых сто двадцать человек. Оборот в пять миллионов ежемесячно – шутка ли? Наш отдел – целый этаж офисной многоэтажки на Паркинс-Драйв, и мужчин в нашем коллективе, как ни странно, больше, чем женщин, – желание директора. Женщин всего треть, и распределены они, в основном, по секретарским должностям, в столовой и, как мы с Шенной, по «верстальным» кабинетам.

‒ Знаешь, какой с ними мог бы получиться «тройничок»?

‒ Не знаю.

Я поморщилась, представив толстого Дика в постели. Я вообще не сторонник «тройничков», и Шенна многократно от меня об этом слышала, что не мешало ей продолжать рекламировать акцию «2+1 = настоящий оргазм». Как будто в «1+1» он был ненастоящим.

Чувствовалось, ей хотелось с Карлом попробовать.

‒ А если бы с ними вышел «контур»?

О-о-о, «контур» ‒ камень преткновения этого Уровня. Все только этим «контуром», образующимся в правильном треугольнике между двумя мужчинами и одной женщиной, и бредят. Мечтают о загадочно-сильных ощущениях, возникающих в тройке МЖМ, – говорят, их можно испытать только здесь и только в трех городах, в одном из которых мне повезло поселиться после перехода на DС. Контур-контур-контур… Лично меня по старинке устраивала классическая пара, в которой есть один мужчина и одна женщина, а любой третий – лишний.

‒ Так попробуй…

‒ Неужели тебе совсем не интересно?

Но я действительно не понимала прелести того, когда тебя «во все…» ‒ в общем, наверное, я ханжа.

‒ У меня есть Дэйв.

‒ Он же скучный!

‒ Он нормальный.

Шенну не переубедить. Её бы воля, и она расписала бы всех «парных» мужчин в своем блокноте для пробы на полгода вперед.

‒ Кстати, ‒ она поболтала пену, оставшуюся от кофе в пластиковом стакане, ‒ у меня есть знакомый невролог – брюнет с ореховыми глазами. Красавчик – закачаешься. Так вот, у него друг – проктолог…

‒ Слушай, заканчивай, ‒ меня вдруг пробило на смех. – Хочешь отыскать этот «контур» – ищи его без посвящения меня в подробности.

‒ Ну и дурында, ‒ Шенна откатилась от моего стола, шумно всасывая пену через трубку, ‒ я, может, стану первооткрывателем этого чудного ощущения. Вот увидишь.

‒ Дай бог, ‒ отозвалась я смешливо и без всякой злости.

И нет, она не будет обижаться дольше пяти минут ‒ проверено. А дальше меня опять ждут рассказы про красавчиков друзей, один из которых оперный певец, а второй ‒ грузчик, удивленные возгласы: «Ты не читала статьи про контур-оргазм в ″Ледиес″?» и жаркие убеждения в том, что «всегда нужно использовать возможности, предоставленные тебе судьбой». В последнем она, кстати, права, и я собиралась их использовать для создания счастливой семейной жизни с Дэйвом, на третье свидание с которым собиралась вечером.

Дэйв – нормальный. Такой же убежденный «классик», как и я. Если верить разговорам, ему, как и мне, нравится проводить вечера дома, обнимаясь, гулять, держась за руки, читать книги и слушать «Брилз». Конечно, есть вероятность того, что пока, часто соглашаясь с моим мнением, он лишь желает понравиться – время покажет, но меня это более чем устраивало. Дэйв не тащит в нашу постель какого-нибудь Чака, чтобы нам троим испытать супероргазм, не спорит со мной по пустякам, приятно пахнет и нормально выглядит. Небогат (всего лишь клерк с шестого этажа) и не красавчик, но высокий, с простыми и непритязательными вкусами в еде и одежде. Конечно, мне, Оливии Дейз – девчонке, которая могла бы ввиду удачной внешности выбрать модельную карьеру, ‒ не чета, а лишь «кандидатура на рассмотрении», но на DC «классиками» не разбрасываются. Одиночество – скучно, одиночество для меня не вариант. Мне, как и любой другой женщине, хотелось возвращаться домой к кому-то, хотелось чувств, мира, разделенного «на двоих», и потому к Дэйву я присмотрюсь.

Рекламный блок я сверстала к шести.

Из кабинета упорхнула в коридор, оттуда ‒ к лестнице. Забрала из гардеробной тонкий плащ, переобулась в еще более высокие, нежели рабочие, «уличные» каблуки, поправила юбку-карандаш, оглядела ладно сидящую по фигуре блузку. Осмотром осталась довольна. Локоны еще не потеряли завивку, лицо свежее, взгляд веселый, дерзкий.

Знали бы вы, мальчики, пытающие завалить меня в «тройничок», какие у этой девочки, отражающейся в зеркале, серьезные принципы. И нет на свете парней, способных пробить брешь в моих убеждениях. Ни одного.

Знала бы я сама, направляясь к лифту, что смысл сказанной себе в гардеробной фразы так скоро пошатнется.

Офисные лифты большие, широкие. Они идут по многим этажам и рассчитаны на группы людей – я такие не люблю. Всегда пользуюсь «служебным», который за фойе в самом конце коридора. Он уже, меньше. Нетесный и почти всегда пустой, рассчитанный максимум на шесть человек.

Мне он нравится куда больше. Потому что я не люблю большие компании и вежливые улыбки (они надоедают мне за день) ‒ я люблю спокойствие и хорошее теплое одиночество. Я не бой-баба. На самом деле, я обычная женщина, которой требуется сильное мужское плечо. Иногда хрупкая и ранимая, иногда совершенно беззащитная, хоть и умело привыкшая казаться умной, самодостаточной. Думаю, нас много таких – веселых, уверенных снаружи и мягких, нуждающихся в теплых ладошках, внутри.

Звякнул сигнал прибытия кабины; погасла кнопка вызова.

«Скоро буду на улице, вдохну свежий воздух».

Не успела я подумать про Дэйва, ждущего меня на углу Сорок второй в баре, как двери открылись.

В кабине находились двое.

Они были из службы «ЭсЭс». Точнее, «ТриЭс», потому как именовалась эта организация, чьи гербы были вышиты сбоку на куртках, «Сопровождение Сложных Ситуаций». Крепкие парни разнопрофильного калибра, которым платили как охранникам, транспортировщикам и доставщикам в том случае, если требовалось перевести наличными крупную сумму денег. В общем, мы, простые смертные, не посвящены в детали, и мне с одного брошенного взгляда было ясно – вольные наемники.

Следовало «пропустить» лифт. Нам вместе ехать вниз больше минуты; у них в руках ‒ сложного вида кейсы, пристегнутые к запястьям. Я все ждала, что мне взглядом укажут: «дождитесь пустой кабины, дама», но мужчины, расслабленно опершись на задний поручень, находились на расстоянии метра друг от друга и на меня смотрели ровно.

Они были рослыми, сильными… Черт…

Между ними как раз место для одной девушки.

И я шагнула внутрь.

Я знаю, что привлекаю противоположный пол внешне: у меня густые вьющиеся волосы, красивые глаза и лицо, в котором есть некоторая наивность. Она воздействует на парней, как невидимый мед. К тому же у меня хорошая фигура, стройные ноги и тонкие лодыжки, которые я люблю подчеркивать каблуками. Ввиду всего этого, мужское внимание – вещь для меня привычная. Но в этом лифте я чувствовала себя иначе.

В нем мне почему-то сразу стало жарко, даже душно. Двери закрылись, воздуха хватало, но стоящих по сторонам от меня ребят ‒ их фигуры, тела, ауры ‒ я чувствовала так откровенно, что плавилась проводка в мозгу.

«Лив, одна минута ‒ и ты внизу. Ерунда это все.»

Я ‒ чуть впереди, они ‒ чуть позади. Им отлично видны мои спина, округлый, затянутый в юбку зад и узкая талия…

«Зря ты сегодня выпендрилась с этим разрезом на спине». Именно сейчас он делал меня голой.

И я не успела начать считать этажи – хотела сказать себе «девять, восемь, семь», чтобы отвлечься, ‒ когда именно по вырезу в блузке, по спине неторопливо прошелся чей-то палец. Того, кто стоял от меня слева.

В обычном случае я бы нахамила: на DC атмосфера немного распутная, что меня часто нервирует. Здесь шлепнуть кого-то по заду, приобнять, похотливо погладить в порядке вещей, и от чужих рук приходится отбиваться часто. Но тот, кто провел по моей спине пальцем, как будто провел им в моем мозгу, по всему телу сразу, вошел в личное пространство.

И да, я развернулась. Резко. Взглянула в чужое лицо – красивое, жесткое, с серыми глазами, хотела сказать: «Ты! Убрал от меня руки!», но подавилась ‒ не смогла сказать даже «ты».

Он был не «ты».

У него были светлые русые волосы с холодным отливом, и этот мужик был особенным, сильным не столько внешне, сколько внутренне, он был невозможно спокойным и крайне дерзким. Опасный тип ребят.

‒ Какая нежная у тебя кожа.

Он выдохнул эти слова так сексуально, будто только что лизнул меня между ног. И почему-то накрыло. Наверное, потому что глаза его были странными – казалось, ледник изнутри подсвечивает солнце. Наверное, мираж. Серые глаза, чуть с голубым. Теплые. И не поймешь, обманчивая это теплота или нет.

‒ Не трогай меня больше.

Прозвучало неубедительно даже для меня. Черт, я сама захотела с ними проехать, потому что это инстинкт любой женщины, это ее фетиш – постоять рядом с крепкими самцами, приблизиться к ним, насколько это возможно.

А взгляд загадочного парня из «ЭсЭс» переполз на мои губы, после ‒ на лицо. Заметил на нем эту прекрасную женскую растерянную беспомощность (черт бы подрал мои черты), произнес не вопрос ‒ утверждение:

‒ Я тебя поцелую.

Вот наглость! Нам ехать всего несколько этажей…

‒ Попробуй, и я прокушу тебе губу!

‒ У-у-у, ‒ человек с глазами ледника опасливо втянул воздух и нахмурился; сбоку улыбнулись краем рта – я уловила, я увидела. – А если мне станет больно? А если я вдруг стану жестким?

Нет, он не шагнул навстречу ‒ изменился лишь взгляд: будто зашло солнце, и ледник стал синеватым, но меня накрыло во второй раз.

«Сможешь тогда сбежать?»

Я резко взглянула в сторону его напарника – удивительно, но я попыталась найти там помощь, некую поддержку. И впервые рассмотрела второго, с крепкой шеей, чьи волосы были темнее. Сильное тело под одеждой, очень мужественное лицо, четко обрисованная челюсть. Истинно мужской профиль; взгляд в потолок и та самая полуулыбка на лице – мол, играй, друг, играй…

‒ Вы…

Я не нашлась, что им сказать – этим мужчинам. Два аккуратных зверя. Шаловливых, любящих поиграть. Такие умеют загонять в капкан жестко. А еще такие умеют прикидываться душками, если им захочется, ‒ и тогда сама шагнешь в ловушку. Не должна природа создавать подобные экземпляры: от них сразу против твоей воли нажимаются внутренние кнопки.

Я просто развернулась, шумно выдохнув, – пусть только попробует тронуть мой вырез на спине еще раз. И, прежде чем открылась дверь, услышала:

‒ Может, оставим ее себе, Гэл? Она мне нравится.

Усмешка справа.

Гэл, значит. Который темный. А светлый… Да какое мне дело?

‒ Не дождетесь, ‒ прошипела я, когда звякнул лифт, оповещая о прибытии на первый этаж.

‒ Дерзкая, ‒ шепнул сероглазый, безымянный.

Все, свобода. Безопасность! Через холл я летела пулей, цокая каблуками быстро, будто вторя сердечному ритму.

Встреться я еще раз с такими ‒ ни за что с ними не поеду. До сих пор горела от прикосновения спина, до сих ощущалось, будто тот палец вошел в мое невидимое нутро и оставил в нем след. Как такое может быть?

Одно я знала точно. Эти двое из тех, с кем надеешься больше никогда в жизни не встретиться. А еще после долго ищешь их лица среди знакомых и незнакомых людей. Вот не поеду больше на служебном лифте ни разу, лучше шумные компании.

Глава 2

Я полагала, он выберет ресторан. Ресторан бы меня устроил. Ладно, пусть кафе. Черт, я смирилась бы даже с прокуренным баром. Но… клуб? Отдельный мир, где отсутствовали окна, где слышалось размеренное музыкальное «тыщ-тыщ-тыщ», где пространство, заполненное силуэтами тех, кто пришел оттянуться, бороздили неоновые лучи прожекторов? Это перебор. Я, однако, старалась всего этого не замечать. Вежливо тянула второй коктейль и с натянутой улыбкой вслушивалась в слова, которые из-за диджейского фонового сопровождения очень сложно было разобрать.

‒ В отношениях всегда должен быть компромисс, понимаешь? Общение – это все. А еще уважение…

Не знаю, с чего он вдруг завел эту сложную и тяжелую философию, место которой было на двадцать третьем свидании (в моем понимании), но никак не на третьем.

‒ Ты меня слушаешь?

Пришлось перестать рассматривать окружение и обратить внимание на Дэйва.

‒ Да, конечно.

Тут приходилось орать, и это напрягало. Клуб, по всей вероятности, был частным. На первом этаже «простой люд» ‒ молодые пары и одиночки; барная стойка, подсвеченный фиолетовым танцпол. На втором ‒ балкон ВИП-зоны: несколько столов, неприятные морды не то вышибал, не то частных охранников. Какой-то вальяжный полноватый мужик в дорогом синем костюме, разглядывающий гостей поверх балконных перил. Мужик был невысоким, узкоглазым, неприятным на вид, и вел себя, как царь. Пил вино из золотого бокала, изредка щелкал пальцами официанту, что-то просил «принести/донести/поменять» ‒ хозяин «БлюПула», что ли?

‒ … как только общение прекращается, начинаются недомолвки и домыслы. Атмосфера в паре становится напряженной. Согласна?

У Дэйва после стакана пива блестели глаза и залысины на висках.

Вместо ответа я сделала глоток из стакана.

«Лучше бы отправились в парк. Какой был чудесный вечер…». Собственно, после того, как Дэйв вдруг стал тяжеловесным, как груженый траулер, – съезжаться он, что ли, со мной решил, раз завел эту волынку? – гулять с ним тоже расхотелось, и шум вдруг стал мне выгодным. Половина слов в нем просто тонула.

‒ … нужно уметь друг друга слышать… спрашивать… Если один замыкается на себе…

«Кажется, ты на себе уже замкнулся…». Я понимала лишь то, что мой собственный вечер катится в тартарары. Ну что ж, хорошо, что «груженость» Дэйва проявилась сейчас, а не позже.

‒ …личное пространство. Нужно понимать, когда подходить к партнеру, а когда оставить его в покое… Это придет… с годами.

«У нас не придет».

‒ Я схожу в уборную.

И поднялась из-за стола, недослушав.

Мне кивнули. В свете неона глаза Дэйва казались осоловелыми.

Я бы ушла отсюда. Вернулась бы домой, почитала книжку, приняла душ. И пусть всего восемь вечера и что-то пошло не по плану – «ничего, найдется однажды и мой человек». Но у барной стойки мне вдруг встретилась коллега по работе Джанина.

И завертелось.

‒ Уже уходишь? Ну ты чего…

Джанина была задорной и легкой, и я сама не заметила, как втянулась в диалог уже в другой, более веселой компании. И появилось вдруг желание продолжить вечер; из ниоткуда взялся в моей руке новый коктейль, Дэйву пришлось сообщить «у меня там подруга…» и добавить мысленно «не скучай».

Он все понял. Что к его столику больше никто не вернется, что зона желанных развлечений теперь совершенно в другом месте. Понял и проводил грустно-укоризненным взглядом.

А дальше были танцы.

Никогда бы не подумала, что в этом мрачноватом, изначально не понравившемся клубе меня понесет на танцпол. Но к девчонкам-зажигалкам, пришедшим кутить с Джаниной, уже прилипла компашка из троих парней, на мой вкус, слишком юных и смазливых, но, тем не менее, разогнавших женскую кровь. Сменилась на интересную и музыка; захотелось, что мне обычно не свойственно, «двигать телом».

И я двигала. Нет, не слишком вызывающе и даже не пошло – скорее, отдаваясь желанию расслабиться, танцевала, наслаждалась коктейлями и свободой.

И все бы хорошо, если бы не следил за мной, как приклеенный, взгляд узкоглазого человека с балкона.

Но ведь это все не важно?

О том, что это важно, стало понятно минуту спустя: мне вдруг помахали рукой из ВИП-зоны. Темноволосый человек в синем пиджаке, приметив меня «для себя», дал знак охранникам: «приведите», мол. Все так же вальяжно, как царек. И меня вдруг пробил озноб. Я не собиралась подниматься на балкон, куда вела перегороженная двухметровым вышибалой лестница, не собиралась подсаживаться за чужой стол, не собиралась становиться «бабочкой на ночь». По одному взгляду узкоглазого было видно, что к отказам он не привык, и моя квартира, книжка и душ вдруг сделались раз в триста желаннее, чем до того.

‒ Я в туалет, ‒ сообщила Джанине, прежде чем быстро ретировалась из толпы двигающихся тел.

«Я должна сбежать». На собственное отражение в зеркале поверх умывальника и крана я смотрела с напряжением, чувствуя, как выветривается из крови алкоголь. Да, я симпатичная, да, меня легко приметить ‒ вот только серьезный характер под моей милой мордашкой разглядеть сложно, а он заставит расцарапать морду тому, кто попытается принудить меня к чему-либо против воли. Даже простого «посиди со мной» будет достаточно, чтобы желать выбраться из «БлюПула» как можно скорее. Не хочу сидеть. Ни с Дэйвом, ни, тем более, с узкоглазым. И значит действовать надо быстро и очень осторожно.

Сжимая в руке сумочку, как гранату, я выскользнула за дверь в компании двух подружек, посетивших одновременно со мной уборную. До этого собрала волосы в хвост, зачем-то стерла с губ помаду. Двигаясь за чужими спинами, я перебегала от одного места до другого, как разведчик. Выбирала мужчин покрепче и пошире, чтобы «ищейки» меня не заметили: охранники, пытаясь отыскать меня, крутили головами. Уже не было за столом Дэйва; в клуб втекла новая волна посетителей – прятаться было почти легко.

И все же меня засекли у самого выхода.

«Вон она!» ‒ беззвучно шевельнул губами лысый с бородой и указал на меня пальцем. Рыжеватый здоровенный мужик поспешил за лысым, который бросился за мной.

«Газиму не отказывают!» ‒ вот что они будут рычать мне, затаскивая обратно в клуб, если поймают. «Газим ‒ уважаемый человек, будь счастлива, что на тебя обратили внимание…»

Дверь своей машины я отпирала трясущимися руками. Черт, за руль после четырех коктейлей… А есть ли выбор?

На водительское сиденье я плюхнулась с выдохом, бросила сумку на пассажирское, повернула ключ зажигания.

‒ Стой! – конечно же, они не собирались от меня отказываться, ведь «Газиму» ‒ или как бы ни звали мудака в синем пиджаке ‒ «не отказывают». – Стой, тебе говорят…

И, конечно, я не «стояла».

Гнать по вечерним улицам, почти ночным, в пьяном состоянии – это не то, о чем я мечтала. Я плохой водитель. Моих навыков достаточно для того, чтобы неспешно продвигаться по проспектам от светофора до светофора, и еще я отлично стою в пробках, но гонщик из меня паршивый.

А за мной, конечно же, гнались. Совсем как в гангстерских фильмах. На здоровом пикапе, сигналя всем, кто попадается под руку, силясь обогнать, прижать к обочине. И через зеркало заднего вида я видела злобные рожи тех, кому не посчастливилось быстро исполнить приказ «Газима». Вот привязалось же это имя!

«Черт, ну отвалили бы… Пусть бы их босс выбрал на ночь другую девчонку. Зачем так выслуживаться, для чего из кожи вон лезть? Уехала, и уехала… Так бы ему и передали…»

Видимо, у «шестерок» были другие порядки. Сказали привести кого-то конкретного – они потратят полночи, но приведут.

‒ Чтоб вас!.. – я ударила ладонью по рулю.

Гнать по проспекту так, чтобы никого не задеть, резко выворачивать направо и налево, стоило мне огромного труда. И понятно, что меня прижмут, что дальше все будет плохо. Налетала паника, хватала своими цепкими когтями уже за спину, за затылок.

«Хрен тебе вечер дома, Лив…» Ладно просто провести вечер «не дома», но провести его под пузатым чужим мужиком? Хорошо, если не после побоев…

Эти мысли приближали истерику. Жалась в пол педаль газа под занемевшей, как протез, ногой; побелели пальцы на руле, заболели от напряжения сжатые губы. Еще чуть-чуть ‒ я зальюсь слезами: водитель пикапа куда проворнее, у его машины двигатель мощнее. И тот факт, что я в кого-нибудь врежусь, лишь вопрос времени.

Это произошло на очередном повороте.

Визг шин, неудачная дуга, слишком поздно вывернутый влево руль… И, конечно же, я снесла своим бампером зад припаркованному на обочине черному автомобилю. Не просто снесла ‒ смяла, впечатала себя в чужой автомобиль, как в торт из фольги. Проскрежетала, вывернула чуть в сторону и затихла – почему-то заглох мотор. Я же почти разревелась.

Не особенно понимая, что делаю – сработала не то врожденная вежливость, не то страх, ‒ я убрала ноги с педалей, толкнула дверь наружу.

«Я должна им сказать, что все оплачу… Иначе врагов у меня прибавится».

А из поврежденной машины уже выходили двое. Мужиков, конечно же. Выходили с недобрыми лицами, и я, за пеленой истерики, не могла сосредоточиться на их лицах. Залепетала быстро, сбивчиво:

‒ Я все оплачу… Послушайте, я неспециально… Я оплачу!

Временно забылись преследователи, хотя напомнили о себе быстро. Визг шин за спиной, свет фар, хлопнувшие дверцы.

‒ Эй, мужики, это наша баба.

Я не была их!

‒ Ущерб мы возместим. Сколько?

Лысый охранник «Газима» достал из кармана бумажник, я же ужаснулась тому, сколько денег придется отдать за поврежденную машину. Дорогую машину. Несколько тысяч? Меня за эти деньги узкоглазый сначала будет иметь сам, после отдаст «шестеркам».

И потому, дрожа всем телом, прижимая к лицу ладони, я стояла ‒ как баран, которого собираются забить. Только эти или другие? Кругом враги. Страшный сценарий продолжится очень скоро, как только сумма будет названа, как только она будет выплачена. Сквозь неплотно сжатые пальцы мне было видно, что денег в кошельке у охранника достаточно – в моем никогда не было так много.

За моей спиной кто-то переступил. А после раздался голос:

‒ Кажется, эту даму я сегодня уже видел…

Знакомый голос. Совсем чуть-чуть. Память дернулась, как безумная птичка. Где я его слышала? И не вспомнила бы, если бы не обернулась, не встретилась глазами с тем, с кем ехала сегодня в лифте. Мужиком с серыми глазами, тем самым, который коснулся пальцем моей спины. И да, он снова смотрел на вырез на блузке, он его узнал.

Теперь и я узнала их обоих ‒ парней из «ТриЭс»: одного светлее, другого темнее. Наемников.

И зашептала вдруг, как сумасшедшая, надеясь на чудо:

‒ Пожалуйста, помогите… Помогите… Они будут меня принуждать…

‒ Мужики, сколько? – нетерпеливо рыкнул бородатый.

‒ Я все оплачу, ‒ шептала я сбивчиво, ‒ я… только не оставляйте…

‒ Ну, сколько ждать ответа? Она – наша.

И я истово замотала головой.

Наверное, это был подсознательный жест – я выбрала сторону. Бросилась вперед, прижалась вдруг спиной к «ТриЭсовцам». Они сильные, у них должно быть оружие, ребята из этого отдела никогда не ходят «голыми».

‒ Ну, долго стоять буду? – разозлился слуга «Газима».

‒ Девушка выбрала нас, ‒ вдруг проговорил темноволосый справа от меня.

‒ Выбрала она их, ‒ усмехнулся рыжий медведь, подельник лысого. Усмехнулся недобро, положил руку на ножны. – Она вам никто. Стоит ли?

Никто меня не тянул за язык, но я вдруг выкрикнула звонким голосом:

‒ Я им «кто»! Я их Третья!

Секундная пауза. Такая происходит, когда замирает время, когда вдруг рокируются фишки на игровом поле, когда меняется расклад сил и тактика. Понятно же, что это неправда, что моя «шутка» ‒ ложь во спасение, но «мои парни» вдруг синхронно сделали шаг вперед, спрятав меня за своими спинами. Сомкнули щит.

‒ Слышал, мужик? – светлый усмехнулся. – Это уже не ваша девчонка. Это «наша».

‒ Слышь, не тупи, ‒ взревел лысый, ‒ нам велено ее привести… Салим…

«Вот, значит, кто он на самом деле» ‒ не Газим. Салим. Мало разницы.

Вместо ответа наемники достали оружие – я была права. Здоровые пистолеты у обоих. Темноволосый пояснил:

‒ У меня в багажнике гранатомет. Если не уберетесь сейчас, я покажу, как он работает.

«Шестерки» Салима знали форму этих ребят. Знали, что люди из «Сопровождения Сложных Ситуаций» в бою отменны. Мне повезло – я все еще выдыхала от свалившегося счастья, ‒ мне очень повезло врезаться не в кого-то еще, а в них. Вот же совпадение!

Ни борода, ни рыжий, однако, не двигались.

‒ Эйс, ‒ послышался голос темноволосого, того, кого в лифте назвали «Гэл». – Подержи их на мушке, открою багажник.

‒ Уже.

Им пришлось убраться – бороде и рыжему. Пришлось, потому что с «ТриЭс» не шутит никто и никогда. Говорили, у этих ребят нет чувства юмора и редко есть сердце. Видимо, оно у них все-таки было, раз не оставили девушку в беде.

Чертыхался лысый. Пытался сверлить злым взглядом щель между широкоплечими фигурами, обещал глазами: «Мы найдем тебя, сука».

«Да что я вам сделала!» ‒ хотелось орать мне. Пришла не в то время, не в то место. Не в тот клуб. Плюнуть бы в рожу Дэйву…

Пикап уехал, взвизгнув на развороте шинами. Рванул на полной скорости, оставив после себя такой выхлоп газа, что не вдохнуть.

Спряталось в кобуру оружие моих спасителей.

Ко мне повернулись оба.

‒ Третья, значит? – взгляд Эйса, как и тогда, теплый и холодный. Непонятный. Ухмылка ироничная.

‒ Послушайте, я пошутила… ‒ Я отступила на шаг назад, к зданию, запнулась за тротуар, чуть не упала. Выставила вперед руки, как будто на меня нападали. – Это шутка… Я… не всерьез. Я заплачу!

‒ Сегодня нам все предлагают деньги, ‒ усмехнулся Гэл. – Счастливый день, а? Садись в машину.

Он кивнул мне на заднее сиденье авто, которое я повредила.

Нет, только не это… Из огня да в полымя.

‒ Вы не поняли, ‒ страшно стало вновь, ‒ я не такая, я по «классике».

Звучало по-идиотски.

‒ Я все выплачу…

‒ Конечно. – В отличие от Эйса, голос темноволосого был вроде как теплым. Без угрозы. А вот взгляд таким же неясным.

‒ Сколько… нужно…денег? ‒ Мне опять хотелось разрыдаться. – Я не сторонник… треугольников. Вы же понимаете, просто слова… Они гнались за мной из самого клуба, потому что я…

Я оправдывалась жалко и глупо, я собиралась незнакомым мужикам рассказывать историю своего вечера, стоя на улице. Историю, которая им была не интересна.

‒ Я займу, ‒ обреченные и злые слезы жгли мне веки. – Сколько нужно? Возьму кредит… Я все выплачу. И никому и никогда… не Третья.

‒ Садись, ‒ повторил Гэл мягко. – Мы просто поговорим.

У меня тряслись поджилки. У меня тряслось все.

‒ Просто… поговорим?

‒ Да.

Взгляд Эйса ‒ как ледник, даже теперь. Насмешливый, веселый. И прохладный.

А у меня есть шансы сбежать от этих? Без вариантов.

* * *

Одна моя мечта этим вечером все-таки сбылась – я попала в кафе. Правда, не с Дэйвом, а с незнакомыми парнями, один из которых теперь загружал фотографии поврежденной машины в приложение по автоматической оценке ущерба. Вероятно, мне предстояло ждать результатов анализа.

Я ‒ с одной стороны, на диванчике у стены, они ‒ с противоположной, на стульях. Передо мной чашка с кофе, ее для меня заказали, не спрашивая. Кофе и алкоголь – плохая комбинация, я была в курсе этого, вот только алкоголь в моей крови давно поборол гормон стресса. Кофе так кофе; мое поврежденное авто к этому моменту забрал с улицы эвакуатор.

Неловко, нелепо. На душе сумятица, кошелек заранее ныл от того, сколько воображаемых кредитов мне предстояло взять, сколько зарплат отдать. «Почему я когда-то не пошла на специализированные курсы вождения?» Да потому что всегда любила, когда за рулем мужчина. Уверенный, спокойный и смелый. Считала, что мне самой ни к чему «экстрим». Да и не факт, что этим вечером курсы меня спасли бы – возможно, я бы просто угодила в другую машину, да еще на полной скорости. Настроение далеко ниже нуля, стрелка обвалилась.

Темноволосый пил минералку.

‒ Расскажи нам, что с тобой произошло сегодня. Кто гнался и почему?

Мне показалось, он спросил не праздно и не для того, чтобы чем-нибудь занять до конца работы приложения время. Ему на самом деле было интересно. И это объяснимо: им нужно знать, против кого они сегодня выступили и, соответственно, чего ждать дальше.

Я вздохнула. И начала крайне неохотно.

‒ Клуб «БлюПул». Я была там сегодня вечером…

Про встречу с Дэйвом я не сообщила, незачем. Пусть думают, что гулять я пришла с подружками. А дальше про узкоглазого мужика на балконе, про его жест «приведите», про тех, кто гнался за мной по улице, намереваясь затормозить и вернуть. Старалась, чтобы выглядело не жалко. Просто факты, какими делятся в случае необходимости, просто информация без эмоциональной составляющей.

‒ «БлюПул», значит.

Двое мужчин напротив многозначительно переглянулись, и откуда-то возникло ощущение, что имя Салима, а также про этот злосчастный клуб, они слышат не впервые. Будто в их головах уже имеется некий пласт данных, связанный с этим местом.

‒ Сколько? – обратилась я к светловолосому и поерзала на месте. Пусть мне уже сообщат сумму и отпустят с миром. Некоторые вещи проще переживать в одиночку, не хотелось киснуть прилюдно.

‒ Считает, ‒ отозвался тот ровно и откинулся на спинку стула. А глаза у него и правда были необычными: странный свет серой радужки отражал то теплые, то холодные оттенки. Я бы залипла на его красивом лице, встреться мы при других обстоятельствах. Меня всегда привлекали рослые широкоплечие парни с аурой «я все могу». Той самой «не трепыхайся, я все сделаю» ‒ все сделаю, конечно, в том случае, если это твой мужчина. Этот моим не был. И взгляд мой он держал отлично – поглощал его, и если поначалу мне казалось, что я – агрессор, который специально буравит его глазами, пытается разложить на составляющие сложный характер, то через несколько секунд из агрессора я сделалась аккуратно припертым к стенке пленником. И предпочла вдруг вместо чужого лица рассматривать собственные ногти.

«Да, он бы меня однозначно заинтересовал. С ним бы этим вечером не было скучно, как с Дэйвом». Смущала, правда, завуалированная насмешка в серебристых глазах, как будто тот, кого назвали Эйсом, заранее знал больше, будто, в отличие от меня, уже предполагал, как развернется наш общий сценарий. И, судя по взгляду, развернется он не в мою пользу.

Лег на стол телефон, все еще калькулирующий сумму, которая меня разорит. «ТриЭсовцы» в очередной раз переглянулись – на этот раз долго, со смыслом, будто пришли к немому согласию. И Гэл, казавшийся мне спокойнее своего товарища, человеком без двойного дна, сложил пальцы домиком, посмотрел на меня прямо.

«Он тоже имел бы шансы мне понравиться». При других обстоятельствах, конечно.

‒ Как тебя зовут?

‒ Лив, ‒ обронила я, не подумав. И добавила чинно: – Оливия Дэйз.

«Все равно ведь узнают».

‒ Лав… ‒ вдруг произнес светлый. Попробовал мое измененное имя на вкус.

‒ Лив, ‒ я нахмурилась. Да, у меня были некоторые знакомые, заменяющие одну букву в моем имени, но это… интимное. Не для всех.

Мне улыбнулись не той улыбкой, которая говорит «соглашаюсь», а той улыбкой, которая «посмотрим, со временем».

И намек этот повис над столом.

‒ Что ж, Лив, ‒ продолжил Гэл, ‒ у нас есть два варианта «расплаты» за случившееся. Либо мы называем тебе сумму, и ты нам ее выплатишь, либо… ты согласишься кое-что для нас сделать.

‒ Я не оказываю интимные услуги!

Наверное, не стоило взвизгивать об этом на все кафе, потому что немногочисленные посетители тут же обратили на нашу компанию внимание.

‒ Правда? Как жаль. – Эйс с деланым сочувствием покачал головой. Мол, «а я надеялся» ‒ издевался, конечно.

‒ … сделаешь для нас кое-что, ‒ продолжил темноволосый, ‒ и мы возьмем ремонт собственной машины на себя. А также починим твою. В знак благодарности.

‒ Благодарности за что? – эту фразу я произнесла тише, и яд из меня можно было выжимать, как воду из мокрого полотенца.

‒ За твою… помощь. Во время которой ты на самом деле станешь нашей «Третьей».

Да они издевались?

Вперед я подалась, намереваясь раз и навсегда расставить точки над «i».

‒ Я… не занимаюсь… сексом с незнакомцами, ‒ процедила тихо, но очень внятно, ‒ и никогда с тремя. Никогда, понятно? Не прибиваюсь по «тройничкам». Так что нет, не вариант.

Уж лучше долги и кредиты.

‒ Вообще-то мы не предлагаем тебе стать «третьей» в нашей постели. – Гэл впервые улыбнулся, и заметно это стало лишь по паре морщин с внешней стороны глаз, а не по губам. – Мы предлагаем тебе стать «третьей» в нашей команде. Временно.

‒ Это имеет другой… смысл?

‒ Совершенно.

Эйс, как мне казалось, сдерживал смех.

‒ Поясните тогда, какой именно?

На этот раз на спинку откинулся Гэл – стул под ним жалобно скрипнул. Все-таки эти парни большие, тяжелые, сплошь из мышц.

‒ Ты ведь уже поняла, к какой организации мы принадлежим?

Сложно не понять.

‒ «Сопровождение Сложных Ситуаций».

‒ Верно. И мы занимаемся не только официальными проектами, поставляемыми нам бюро, но также частными расследованиями. И на Салима давно висит «заказ».

‒ Что такое частный «заказ»?

‒ Не важно. Важно, что он давно подозревается в нечистых на руку делах.

‒ Каких именно?

Ответил, как ни странно, не Гэл, но его сосед.

‒ Он в своем клубе высматривает симпатичные мордашки. Такие, как у тебя. – Взгляд Эйса снова, как завораживающий ледник, – можно смотреть бесконечно. – А после обладательницы этих мордашек исчезают.

‒ Куда?

Наверное, мне не очень хотелось знать ответ.

‒ Оказываются проданы в подпольные бордели. После «личного» пользования.

Стылое чувство внутри меня усилилось. Что случилось бы со мной, поднимись я на ВИП-балкон? Какая судьба ждала бы меня? Хорошо, что я не протупила, что успела сбежать – хотелось, однако, оставить тему «БлюПула» и его дурного владельца навсегда за спиной.

‒ Значит, мне повезло.

‒ Тебе – да. Другим может не повезти.

Я шумно втянула воздух. Для чего они мне все это рассказывают? Чтобы напугать? Чтобы усилить значимость совершенного ими этим вечером благородного поступка?

‒ Зачем вы… мне об этом говорите?

Продолжил Гэл – эти двое понимали друг друга без слов. Сколько они дружат?

‒ Затем, чтобы ты поняла значимость того, с чем можешь помочь. – Мое молчание он счел за поощрение продолжать. – Мы хотим, чтобы ты завтра вернулась в «БлюПул», поднялась на второй этаж, явила себя этому ублюдку…

‒ Вы больные?!

‒ Позволь мне закончить. – Темноволосый был мягок. – Салим любит отчаянных, дерзких и красивых женщин, твой поступок, после того как тебе удалось улизнуть, он оценит. И будет рад. По-своему.

‒ А дальше он затащит меня за штору и…

Всем было ясно, что «и».

‒ Не затащит. Тебе, как женщине, чьим поступком он восхитится, он предложит поехать к нему домой – так он выражает симпатию. К тому же любит хвастаться своим дорого обставленным жилищем. И твоей задачей будет запомнить и передать нам код от сигнализации.

Свою челюсть мне пришлось подбирать с бежевого кофейного стола.

‒ Хорошо, положим, я сообщу. А дальше…

‒ А дальше мы тебя вытащим. У него резко зазвонит телефон или же где-то грохнет взрыв на территории – придумаем выход. – Отрезал Эйс.

‒ Но это же риск! – Хороша возложенная на меня задача. – Вы что, сами не можете проникнуть к нему в дом?

‒ Можем. Но охраны много, будут жертвы, а убивать без причины мы не любим.

‒ А по причине? – мне не удавалось пока изъять из себя сарказм, сказывались смешанные между собой страх, удивление, замешательство.

‒ А по причине – пожалуйста.

Кажется, он даже не шутил. А вечер однозначно начинал быть если не «томным», то совершенно непредсказуемым. И досчитало сумму к этому моменту приложение – ко мне экраном повернули телефон.

‒ Или с тебя… тринадцать тысяч четыреста долларов.

«Сколько?!» ‒ захотелось орать мне в беспомощном отчаянии. Господи, это даже не две, не пять, как я надеялась…

‒ Видишь ли, ‒ мягкий голос Гэла проникал куда-то в подкорку, ‒ у нас «Барион» этого года. Дорогая машина ‒ дорогой ремонт.

Что-то внутри меня стухло, скукожилось. Моя зарплата всего тысяча четыреста долларов в месяц, и она считается достойной. Мне, в общем, на жизнь хватало. И эти чертовы тринадцать тысяч (при условии полного голодания) я буду выплачивать год! Сделалось дурно, я даже отхлебнула остывший горький кофе без сахара. Черт… Не могла я врезаться в какую-нибудь захудалую дешевую тачку? А ведь мне еще свою чинить…

Конечно, мой ответ был ясен им заранее, конечно, они уже победили. И все же.

‒ Вы… точно… спасете меня от этого урода до того, как он меня коснется?

Взгляд Эйса опять смеялся: «какая ты недотрога». Гэл отозвался без улыбки.

‒ Точно.

Сложно было решиться, очень. Пусть мой ответ уже ясен даже мне самой, но добровольно идти к Салиму, улыбаться ему, позволять себя обнимать по пути к его особняку? Да меня вывернет от отвращения. И обещание от незнакомых людей (а этих двоих я все же не знала) ‒ пока только слова. Что, если они бросят меня там?

Запутавшейся в сетях пташкой – вот кем я себя ощущала. Крылья не сломаны, но не трепыхнуться.

‒ Это все? – в раздрае, что царил внутри меня, я даже допила невкусный кофе. – После этой «помощи» мы будем с вами в расчете?

‒ Почти. – Гэл глазом не моргнул, ошарашив меня своим «почти». – Еще ты проживешь с нами неделю – таково условие.

‒ Что?! – И не выдержала, выпалила все, что было на уме. – Знаете, чтобы совратить кого-то, можно применять гораздо меньше усилий. Но ваши все равно не помогут вам затащить меня в «тройничок»!

‒ Точно? – Эйс улыбнулся так широко, что у меня разъехались шестерни в башке. Красивая улыбка, озорная. И «охотничья».

‒ Точно! – выпалила я зло.

‒ Жить у нас ты будешь потому, что есть задумка провернуть еще несколько «операций», где нам пригодится женская помощь. – Бронебойный Гэл оставался спокоен, как танк. – За семь дней мы как раз их завершим, и ты свободна.

‒ А почему в это время я не могу жить дома? – ну возмутительно же.

‒ Потому что, когда складываются удачные условия начала действий, на часах может быть утро, ночь или поздний вечер. Нам будет просто некогда тратить время на поездку «до тебя», каждая минута бывает на счету.

‒ Вот оно как?

У меня слов не находилось. Семь дней жить с незнакомыми мужиками?

‒ Хотите, чтобы я к вам переехала, а сами даже не представились!

Конечно, это не имело отношения к делу, но все же.

‒ Видишь, ты уже хочешь узнать нас ближе.

‒ Не хочу!

Черт, я бы этому Эйсу зарядила кулаком в грудь. А светловолосый между тем протянул мне над столом руку.

‒ Эйс Арнау. Специалист первого порядка, защитник, обладатель аббревиатуры ААF. К твоим услугам.

‒ Что значит… «AAF»?

Я таки протянула ему руку для пожатия. Автоматически. Но он ее не пожал, привстал, наклонился и коснулся тыльной стороны моей ладони губами. Совсем чуть-чуть. Вдохнул запах моей кожи, незаметно погладил линию судьбы своими пальцами. Сексуально. Меня нехотя пробило на странные чувства – руку пришлось отдернуть.

Про аббревиатуру мне не ответили. И, чтобы как-то отвлечься от столь неуместного состоявшегося только что касания, я спросила темноволосого.

‒ А ты – Гэл?

Тот улыбнулся.

‒ Вообще-то я Коэн Галлахер. Но этот тип зовет меня «Гэл».

Коэн, значит. Красиво, бархатно. Очень подходит обладателю темных ресниц, мужественного лица и глаз, чей цвет плавает между синим, зеленым и неким третьим оттенком.

‒ А твои титулы?

‒ Они не важны. Я не позер.

Одно мне после этого стало понятно: будет сложно жить с ними. Не потому, что «они», а потому что мои собственные реакции. И потому следовало максимально обезопаситься.

‒ Обещаете не тянуть меня в постель?

‒ Обещаем не принуждать тебя к постели.

Что-то невелика разница ‒ так мне показалось. Я шумно вдохнула. Почему мне продолжало казаться, что я подписываю какой-то дьявольский договор?

Официант протирал соседний с нами столик, раскладывал на него новые салфетки.

‒ Вы… живете вместе?

‒ Да. Давно работаем, давно дружим.

‒ Настолько… дружите? Может, еще спите в одной спальне?

‒ Тебя уже интересует наша спальня? – ох уж этот Эйс. – Так ты заходи, сама проверь нашу ориентацию.

При очень легкомысленном тоне и веселых искорках в глазах, мужчина с серыми глазами излучал мужественность, скрытую (очень хорошо скрытую) агрессию и секс. И вовсе не «гейский» секс. Жить с такими будет пыткой. Гэл, как вельветовая ткань, покрывающая бок дорогой шкатулки. Эйс, как ледяная глыба, край которой хочется лизнуть языком.

Я сдавалась нехотя: как камень, которому пора обвалиться, но который из последних сил старается удержаться.

‒ Обещайте, что не будете меня касаться.

Терпеливый Коэн отнесся к вопросу с юридической точностью.

‒ Как можно не касаться человека, если столкнешься с ним в узком коридоре или проходе? Случайности не исключены. Держать дистанцию в метр там, где этого метра попросту нет… Как ты себе это представляешь?

‒ Ну, вы же понимаете, о чем я?

Мне чудилось, что пальцы Эйса под столом очень медленно и аккуратно поглаживают сталь клинка – просто иллюзия, просто ощущение. И это странное мягкое поглаживание передается мне волновым путем.

‒ Просто друзья, ‒ пояснил обладатель светлых волос серьезно и не очень. – Если не попросишь о большем.

‒ Не попрошу.

«Не зарекайся».

‒ На эту неделю мы станем теми, кто защищает тебя от любой опасности, кто заботится о твоей безопасности. Командой.

Они умели совращать.

‒ Вы… вымогатели, ‒ выдохнула я, зная, что завтра придется писать заявление на недельный отпуск. Шеф будет не рад.

«Ну, пока не домогатели» ‒ улыбался Эйс одними губами.

‒ Будете семь дней подвергать меня опасности!

‒ И сами же из нее вытаскивать. Не переживай, мы профессионалы.

И почему на задворках сознания мне померещилась не та тема, о которой шла речь?

‒ Отвезите меня… домой. Я хочу подумать.

‒ Думай, ‒ легко согласился Гэл-Коэн. – У тебя времени до завтрашнего обеда.

Он протянул мне свою визитку – черный прямоугольник с белым квадратом, содержащим в себе три буквы «С».

‒ Или… ‒ ко мне опять повернулся телефон Арнау, ‒ тринадцать тысяч четыреста.

Мне от этой суммы хотелось шипеть, как облитой бензином кошке.

‒ Хорошо. Я поняла.

Черная визитка отправилась в сумку. Ну хоть эту ночь я еще посплю в собственной квартире. А завтра… Завтра начнется болтанка «пойду-не-знаю-куда, буду-делать-неизвестно-что».

‒ Ах да, и готовлю я плохо.

Не знаю, зачем я соврала. В надежде, что они передумают?

‒ Мы учтем, ‒ после паузы чинно кивнул Коэн.

И, конечно, никто не передумал.

Хорошо, что на улице мне просто открыли заднюю дверцу с той стороны, где корпус не был поврежден. Что не коснулись провокационно, не посмотрели со скрытым намеком или превосходством, не бросили фразу наподобие «вот и хорошо, что сдалась», потому что тогда бы я взбрыкнула. Из принципа. Взялась бы голодать, отправилась бы завтра же за первым кредитом.

Но движения этих хитрецов из «ТриЭс» были донельзя официальны. Ни намеков, ни полунамеков.

Просто захлопнулись передние дверцы, просто пристегнулись водитель и пассажир, просто завелся мотор.

Пахло кожей сидений и мужским парфюмом. Двумя. И от этой смеси, от этого переплетения запахов, удачно дополняющих оттенки друг друга, почему-то чудилось, что я сижу в домике, сотканном из лиан. Очень приятном на вид и очень плотном домике-клетке. Ни растянуть прутья, ни перерезать.

«Мы твои друзья» ‒ сообщала дружелюбная молчаливая атмосфера. – «Ты можешь полностью нам доверять».

И почему мне казалось, что, когда вокруг меня обовьются наполненные дурманом невидимые щупальца, я этого даже не замечу?

Когда я вздохнула шумно и заметно, Эйс, сидящий рядом с водителем, не обернулся, не бросил свой очередной острый и насмешливый взгляд. Все чинно. Чинно смотрел мимо меня в зеркало заднего вида водитель, чинно несся по направлению к моему дому дорогой «Барион».

Глава 3

‒ Как можно?! В разгар рабочего сезона!

‒ Мне жаль… ‒ Перед директором я краснела по-настоящему. Во-первых, я его уважала – человека волевого и справедливого, во-вторых, я действительно стыдилась того, что упала ему как снег на голову и теперь требовала недельный отпуск. – Понимаете, если бы не обстоятельства…

В кабинете ‒ красивый дубовый стол, позади ‒ трехстворчатый шкаф с наградами: респектабельная обстановка, призванная подчеркнуть успех компании.

‒ Какие могут быть обстоятельства, ну какие? Личные?

‒ Нет, ‒ врать ‒ так до конца, ‒ по состоянию здоровья.

Взгляд Дензила Мурано из-под кустистых бровей смягчился, но остался строгим.

‒ Если Вы предоставите мне справку, я выпишу Вам пособие на период отсутствия.

‒ Справку… не могу.

‒ Тогда, мисс Дэйз, только без содержания.

‒ Конечно. Я понимаю.

И возник внизу моего заявления размашистый росчерк с инициалами «Д» и «М». Директор все подписал.

Я силилась не дать облегчению проступить на лице.

Коллеге сообщать не стала – ей обо всем доложит секретарь. Шенна и так позже завалит меня вопросами по телефону, не слишком ли я хорошо погуляла накануне в клубе. И «разве можно из-за похмелья сваливать на нее верстку финального разворота?» А если рассказать ей правду о том, что я собираюсь переезжать жить к двум парням и, возможно, раньше нее узнаю, что же такое «контур» (конечно, нет, но подразнить мне ее хочется нестерпимо), тогда и вовсе прицепится хваткой собачонкой – «покажи мне этих парней, ну покажи, ну покажи…»

А парни эти как раз стояли возле машины. Я шагала к ним, подхватив сумку с вещами, которую ранее оставила на проходной. Да, парни… Если смотреть на них отстраненно, то вполне можно представить, что это модели для брутального мужского издания. Ох уж эти фигуры, повадки, жесты, мускулатура. Одежда с виду неприметная, но на самом деле дорогая, модная. Гэл слушает друга, опершись задом на «Барион» ‒ уже целый «Барион», кстати (ночью его чинили?), Эйс ко мне полубоком, большие пальцы в кармане джинсов, поза расслабленная. У них обоих расслабленная, а вот у меня при виде них все волоски на загривке поднялись дыбом, наэлектризовались.

‒ Привет, ‒ Коэн улыбнулся благожелательно, когда я приблизилась. Арнау лишь насмешливо прищурился. – Готова?

«Конечно, нет. Как к этому можно быть готовой?»

Но кивнуть я постаралась так, будто внутри меня ничто не беспокоит, будто сегодня я вылетаю на курорт. Сумку мою Эйс закинул в багажник, я же кивнула на заднее крыло, которое еще вчера выглядело «всмятку».

‒ Быстро вы…

‒ Это же наш статус, ‒ отозвался Гэл. – Мы и все, что с нами связано, должны вызывать доверие.

Логично.

‒ Ты голодная? Может, в ресторан?

‒ В ресторан? ‒ Что-то я не ожидала так сразу с утра. – Может, еще шампанское и клубнику? Если уж с места, то в карьер.

Ухмыляющийся Эйс занял свое прежнее место рядом с передней пассажирской дверцей.

‒ Гэл, она думает, что мы зовем ее на свидание.

‒ А не зовете?

Он меня бесил, он меня тестировал и дразнил одним своим существованием – этот парень с серыми глазами.

‒ Мисс Недотрога, мы уже не можем тебя просто накормить? Или для того, чтобы ты расслабилась в нашем присутствии, нам требуется купировать члены?

Его глаза смеялись, только лед за ними не таял. Или же так казалось.

‒ Я… не голодная.

«Ну, конечно» ‒ говорил его вид. «Конечно».

А ведь я и правда напрягалась. Значит, и трапезничать собиралась в своей новой комнате, за запертой дверью и под кроватью? Действительно, нужно что-то с этим делать.

‒ Поехали, ‒ кивнул Гэл, ‒ пора.

Мне галантно открыли заднюю дверцу. На обладателя руки с надетым на мизинец серебристым кольцом я старательно не смотрела.

‒ Заберу документы ‒ вернусь.

‒ Хорошо.

Они переговаривались о делах, я же смотрела в окно – на трафик, светофоры, улицы – и пыталась предугадать то, что меня ждет. Неделя – это быстро. Семь дней пролетят незаметно, особенно если ни на что лишнее не обращать внимание. Вот только сложно не обращать, когда ноздри дразнит чужой парфюм – один со шлейфом сандала, второй с жесткими и ароматными древесными нотами.

Он вышел на следующем перекрестке ‒ Эйс.

Перед тем, как открыть дверь, повернулся ко мне, улыбнулся так, как умел только он, будто заранее о чем-то знал.

‒ Скоро увидимся, Лав.

‒ Лив.

Мне подмигнули.

Пассажирская дверца захлопнулась.

Теперь в зеркало заднего вида смотрел Коэн, чей взгляд всегда излучал теплоту.

‒ Так ты голодная?

Мысли он, что ли, читал? Пока я размышляла, хорошо ли менять собственное мнение с «нет» на «да» за пять минут, он спросил:

‒Ты завтракала сегодня?

‒ Вообще-то… нет.

Есть хотелось. Проснулась я поздно: забыла, оказывается, завести будильник. Собиралась на работу спешно, скидывала в сумку вещи без особенного разбора. И даже из дома выскочила в брюках и топе, без жакета теперь стеснялась: не привыкла, когда по моим открытым плечам скользят чужие взгляды.

‒ Значит, в кафе, – обронил без вопросительной интонации водитель и вывернул от тротуара.

* * *

Творожные пончики и порция горячего чая были тем, что нужно, чтобы обрести некую почву под ногами. Кафе Гэл выбрал уютное, непафосное; сам пил черный крепкий кофе. Куртку он повесил на стул, и теперь вид его мускулистых рук был тем, что я силилась воспринимать, как фотографию обоев на рабочем столе компьютера – однажды у меня стояла похожая. Только руки эти, в отличие от фото, шевелились, мышцы напрягались и расслаблялись, а кисти с четко прорисованными венами и аккуратными ногтями наводили на мысли о рекламе часов и дорогих авто за баснословные суммы денег. А еще такие руки хорошо представлять между женскими ногами, на лобке, например, – подумав об этом, я едва не поперхнулась.

‒ Все хорошо?

Его глаза, казавшиеся мне вчера зелено-голубыми, сегодня выглядели и отражали свет иначе, содержали в себе больше теплых, ореховых оттенков. Загадочная перемена, но рассматривать чужую радужку в открытую я не решалась.

‒ Да.

Сложно поддерживать диалог с «незнакомцами». А Коэн все-таки был незнакомцем.

‒ Ты и правда напряжена. Я могу что-то сделать, чтобы ты почувствовала себя более комфортно?

Собственно, он сам излучал ощущение спокойствия, комфорта и надежности. Отчего-то хотелось в эту надежность завернуться – собственные чувства путались клубком из взъерошенной пряжи.

‒ Все… хорошо, ‒ я прочистила горло. – Просто Эйс…

‒ Он тебя напрягает?

‒ Он меня… как будто дразнит все время.

«Провоцирует».

‒ Он шутит. Относись к этому так – просто шутит. – Коэн сделал глоток кофе, вернул чашку на стол. – Он… веселый парень, но на самом деле куда серьезнее, чем кажется. К нему сложно проникнуть в душу.

‒ Зато легко в постель.

Я не собиралась язвить ‒ сорвалось.

‒ Так кажется.

‒ Ой ли…

‒ Ты в этом еще убедишься.

‒ Я не собираюсь в этом убеждаться, потому что не собираюсь прыгать к нему в постель.

Мужчина напротив улыбнулся, и хитрость в этой улыбке смешалась наполовину с примирительностью.

‒ Я хотел сказать, у тебя будет «возможность» в этом убедиться. Если… вдруг.

‒ Обойдемся без всяких «вдруг».

Я собиралась твердо стоять на своем. Привлекательные парни – это здорово, но это вовсе не означает серьезные чувства, скорее игру. А игры с собственным сердцем любого рода я не любила.

‒ Обещаю, что прямых домогательств ни с его стороны, ни с моей не будет. Так проще?

Он старался сделать так, чтобы я расслабилась, и я, как ни странно, это ценила. Призналась честно, потому что самой хотелось наладить контакт.

‒ Просто жить в одной квартире с красивыми мужчинами – само по себе… испытание. Если ты понимаешь.

‒ Понимаю. Но это уже издержки ситуации.

«Мол, ничего не могу с этим поделать». Да он и не хотел ничего с этим делать, и это было очевидно. Пусть не так открыто, как Эйс, но Галлахер все же забавлялся моими ершистыми реакциями. А может, и мыслью о том, что теперь мы будем жить под одной крышей.

«И ведь правда… Сегодня его глаза зеленовато-ореховые, а вчера…»

И я не удержалась, спросила:

‒ Что с твоими… глазами? И Эйса. Они как будто меняют оттенок.

Гэл выглядел польщенным моей внимательностью.

‒ У нас сложная профессия. И потому мы немного под нее… модифицированы. Эффект на глазах – побочный эффект.

«Красивый эффект. Как у драгоценных камней, которые вертишь в лучах солнца».

‒ У нас изменены зрение и чувствительность. Мы хорошо видим в темноте, у нас гораздо выше, чем у других, развиты реакции. Мы сильнее и выносливее прочих.

И почему мне на последней фразе вновь полезли в голову дурные мысли? Мысли о венах… На руках и ином органе…

Чтобы не расцвести от очевидного смущения, я пошутила:

‒ В общем, вы генетически модифицированные организмы.

‒ В каком-то смысле.

Это объясняло эффект «глаз», да. И мне сказанное Гэлом почему-то нравилось. Но продолжал терзать главный вопрос:

‒ Скажи, а вам действительно… требуется моя помощь? Помощь обычной девушки. Таким… выносливым. Разве вы сами…

‒ Мы можем и сами, Лив. Но будут жертвы. Салим – хитрая тварь, у него несколько десятков человек охраны и последняя система сигнализации, которую извне не обойти. Убивать… не хочется, если можно не убивать.

Я крутила в руках десертную ложку. Мой чай закончился, десерт я не попросила и потому просто держала что-то в руках, чтобы не нервничать.

‒ А что вы хотите найти в его доме?

‒ Ноутбук. Он содержит адреса, имена и контрольную информацию по борделям. Если данные окажутся у нас, мы сможем направить туда бригады, которые освободят девушек.

Все звучало солидно, правильно и «нужно».

‒ Но почему просто не взломать его ноутбук хакерской атакой?

‒ Потому что Салим не подключает его ни к одной из сетей. Опасается утечки.

Правильно опасается.

‒ Ясно.

Значит, моя помощь все-таки требуется, значит, это не ловушка, чтобы заманить наивную девушку в берлогу к двум хищникам. Не хотелось бы думать, что все мысли были выведены крупными буквами на моем лице, но Гэл, кажется, хорошо отслеживал ход моих размышлений. Отслеживал и не вмешивался в него.

От него вообще исходило странное ощущение. С одной стороны, надежности, близости по духу, простоты – мол, ты можешь мне доверять, я друг, я не обижу. С другой стороны, он оставался неблизким парнем, тем, на кого у меня последние полчаса шли физические реакции. В общем, сексуально привлекательным парнем. С этими удивительными глазами и подбадривающей улыбкой.

‒ Ну что, покажем тебе твое новое жилище?

‒ А Эйс…

‒ Эйс вернется через час. Тогда мы и проведем тебе полноценный инструктаж. А пока сможешь распаковать вещи. Едем?

Нагревшуюся от пальцев ложку пришлось положить на белую скатерть.

‒ Едем.

‒ Вы живете в доме, в квартире?

Я не хотела занимать место рядом с водителем: оно прочно закрепилось в моем сознании как место Арнау, но Гэл настоял. Мол, не переживай, мы его «заборем», если скажет слово против. Не скажет, конечно, скорее, подколет меня в очередной раз.

‒ В квартире. Она достаточно просторная, места хватит.

«Тебе понравится».

Он водил так, как я любила – ускорялся, где нужно, плавно тормозил. Аккуратно, чтобы не шатало.

‒ Вы действительно живете вместе?

‒ Да. Потому что давно объединены работой. И, собственно, дружбой.

Наверное, у них парные права на Переход плюс возможность сохранения памяти. Я не стала об этом спрашивать, возможно, это конфиденциальное. Ясно было только, что эти двое давно и прочно спелись. Спелись настолько, что понимают друг друга без слов, без лишних пояснений.

Квартира, значит… Я надеялась, что в ней достаточно широкие коридоры, для того чтобы мы в попытке разойтись не терлись друг о друга.

Хороший дом, десять этажей. В таком не просто квартиры, а очень просторные и комфортные апартаменты – дом был ими известен. Дорогое жилье, дорогая машина, дорогая одежда. Дорогие запахи, лоснящаяся от накачанности мускулатура – я рехнусь в этом окружении.

Сумку мою нес Коэн. В лифте, поднимаясь наверх, мы молчали.

А вот в коридоре, ведущем к двери с номером двенадцать, он остановился – остановился неожиданно, и потому я почти уткнулась в него, не подозревая, что движение вдруг прекратится. Пришлось сделать шаг назад, но мужской аромат я уловила ноздрями идеально. Слишком хорошо, чтобы не почувствовать, как отозвалось опять нутро.

Черт, в этом коридоре, в этой квартире не хотелось ни о чем думать, просто заниматься сексом, даже, если на раз – Лив, куда тебя клонит? Никуда, конечно, никуда, просто мысли…

‒ Да, забыл спросить: у тебя есть парень? ‒ удивил меня вопросом Галлахер.

От неожиданности мой ответ опять вышел резковатым.

‒ Хочешь занять это место?

Взгляд напротив очень спокойный, чуть удивленный.

‒ Ты сейчас серьезно меня об этом спрашиваешь?

Черт, диалог ушел не туда, мы выбрали неправильную развилку. И кто знает, чем этот разговор закончится.

‒ Почему ты об этом заговорил?

‒ Потому что сейчас самое время сообщить ему…

‒ О том, что я собираюсь съехаться с незнакомыми мужиками из «ТриЭс»? Типа: «слышь, не переживай, я поживу с ними неделю, потом вернусь. И да, они накачанные, как шкафы, но ты не расстраивайся». Думаешь, это хорошая мысль?

И не важно, что парня у меня нет.

Губы Коэна дрожали в улыбке – он очень старался не смеяться.

‒ Я подумал, будет правильно сообщить ему о твоем временном отсутствии, ‒ дипломатично поправили меня. Очень чинно, очень официально.

И отозвалась я в тон.

‒ Конечно. Я сообщу.

‒ Отлично.

Когда он вновь направился к двери и достал ключи, чтобы впустить меня в свои апартаменты, я подумала о том, что мне желательно отыскать затычки для ноздрей, потому что эти запахи – о эти исключительно мужские запахи! ‒ сведут меня с ума.

* * *

Полутораспальная кровать, белые стены, широкое окно и подоконник, свежий ремонт. Тумба у кровати, светильник, шкаф – такой была выбранная мной комната. Вполне себе можно жить, если украсить подоконник цветами, а на тумбу положить несколько книг. Еще бы мини-холодильник ‒ и в общий «дом» можно вообще не выходить. Я бы так и делала, вот только туалетные комнаты были смежными с двумя другими спальнями, но не с этой. Что ж, такова жизнь. А те самые две спальни уже были заняты.

Квартира оказалась неплохой, очень просторной. И не «брутальной», отделанной в черно-серых тонах (чего я, признаться, опасалась, так как некомфортно чувствую себя в истинно мужских берлогах), а достойными апартаментами в сдержанных светло-серых и бежевых оттенках. Большая гостиная, приятная на вид кухня. В общем, раскладывая плавки и бюстгальтеры в комод, я пребывала в оптимистичном настроении.

Пока не раздался голос того, кто стоял в дверях. Эйса. Который уже вернулся, и шаги которого отменно скрал ковер.

‒ Отличные стринги.

Я как раз держала в руках голубые. Тут же бросила их обратно в раскрытый чемодан и быстро задвинула последний под кровать.

‒ Стучаться не учили?

Я моментально вспыхнула. Как бы научиться в его присутствии не краснеть и не вставать на дыбы? Лучшая защита ‒ нападение, и я собиралась выдворить его прочь с порога моей спальни и захлопнуть дверь. Подошла близко, в грудь толкнуть, однако, не решилась: Арнау не тот мужчина, который подобное поведение простит, ‒ я ощущала это интуитивно. Воспользуется ситуацией, скрутит мне руки, прижмет к стене.

Не успела я сказать «оставь меня одну», как прозвучал вопрос:

‒ Зачем стучать в дверь? Может, сразу тебе в сердце?

‒ Там заперто, ‒ отрезала я грубовато. – Сломан и заржавел замок.

‒ Я отменный взломщик.

‒ Не настолько.

‒ Настолько. С ловкими, нежными пальцами, опытом и знанием, где нужно давить. А где не нужно, не делать этого.

‒ Не заметила.

‒ Эйс? – раздался голос из коридора. – Ты не соблазняешь нашу гостью? Я обещал ей, что обойдется без подкатов с нашей стороны.

‒ Никаких подкатов, ‒ ответили Гэлу; взгляд серых глаз от меня, впрочем, не отрывался. ‒ Все чинно. Но зря ты это обещал, я недоволен. Предатель.

Смешок Коэна. Шаги в сторону кухни.

Арнау тем временем взглянул на мою застеленную белым покрывалом кровать.

‒ Узкая. Моя шире.

Я уже начала понимать, что выдворить этого типа за пределы порога непросто. А нервничать в его присутствии я не переставала.

‒ Рада за тебя.

‒ Показать тебе?

‒ Твою спальню?

‒ Да.

‒ А пойдем, ‒ я вдруг воодушевилась. Обратно вернусь быстрее него, запрусь на замок, спокойно разложу вещи. И, сопровождаемая полуулыбкой, я прошагала мимо хозяина апартаментов «номер два» из комнаты.

‒ Ну, как тебе?

У него были темные покрывала. И удивляли треугольные шкафы по обе стороны от постели – Арнау много читает? Кровать действительно была шире, «надежнее» ‒ на такой валяться и валяться. Хуже всего, что, пока я рассматривала обстановку, Эйс стоял так близко позади, что я чувствовала тепло его тела, его ауру, ощущала то же самое воздействие, которое впервые ощутила в лифте – этому типу не нужно было меня касаться, чтобы моя логика пряталась в шкафу.

‒ Да. Мне нравится, ‒ отозвалась я спокойно. – Только, если я займу эту спальню, ты будешь спать в гостиной на софе.

‒ То есть не вместе?

‒ Конечно нет. Или я там, или я тут. А ты где-то еще.

Мне пришлось повернуться к нему лицом, и это было еще сложнее, чем стоять спиной. У него красивый нос, еще красивее губы – на этой своей кровати он бы разложил меня звездой. А так моей задачей было стараться не чувствовать его слишком близкого присутствия.

‒ Коварные женщины.

Все та же улыбка. Спокойная, знающая о том, что пока не время напрягать мышцы и совершать стремительные захваты, пока еще можно поиграть мягкими лапами.

Разложить вещи мне таки удалось.

А после состоялся «военный» совет на кухне. Мне была выделена белая кружка, сейчас заполненная чаем; два стула с обратной стороны стола-острова занимали парни. Теперь в джинсах и футболках с короткими рукавами, и, чтоб мне сдохнуть, я никак не могла переключиться на серьезность, хотя тема обсуждалась самая что ни на есть серьезная.

‒ Салим придет в клуб к шести. Ты появишься там в начале седьмого. Подойдешь к громиле, попросишь пропустить тебя наверх, скажешь «меня ждут». Он не посмеет ослушаться.

‒ А дальше?

‒ Дальше ты поздороваешься…

‒ И он меня не вспомнит.

‒ Он тебя вспомнит, ‒ эту фразу Гэл произнес с нажимом, отчего по моему телу неожиданно прошли мурашки, ‒ он помнит всех, кого приметил. И твоему приходу он будет рад. Ты, конечно же, восхитишься всем, чем сможешь, сообщишь ему о том, что мимо «такого мужчины пройти не смогла», будешь сетовать, что вчерашний прием оказали неблагодушно и пришлось ретироваться.

‒ Угу. Он извинится или ухмыльнется, а после потащит меня за штору…

Мы все знали, о чем идет речь и что будет твориться за этой самой «шторой».

Улыбка Эйса стала шире.

Если он сейчас скажет что-нибудь, типа «от тебя не убудет», я кину в него чашкой. Во мне хватало озверина, когда дело касалось моей чести, и пренебрежительного отношения к себе как к женщине я никогда не терпела.

Но Арнау хватило ума сказать:

‒ Мы тебя отобьем.

И подмигнуть. На душе у внутренней девчонки сразу стало легче.

‒ Никаких «штор» не допускай, хотя мы ‒ Эйс прав ‒ в этом случае отобьем. Настаивай на том, что хочешь посмотреть дом. Мол, «если такой прекрасный клуб, какое прекрасное жилище должно быть у владельца…»

‒ Он меня заподозрит в шпионаже.

‒ Не заподозрит. Он слишком самоуверен при таком количестве охраны. И не удержится от того, чтобы отвезти тебя к себе домой.

‒ А если удержится?

‒ Ты будешь в таком вызывающем платье, что не удержится.

‒ У тебя ведь есть такое? – невинно поинтересовался Эйс.

‒ У меня такого нет.

‒ Не проблема, ‒ тут же продолжил Коэн. – Мы его купим, время есть. И да, Лив, пока ты с нами, все расходы на нас. Любые.

Кажется, мне предстоял совместный поход в магазин.

* * *

Половина шестого.

И вот теперь я нервничала. Впервые с того момента, как подписала несуществующий договор о сотрудничестве. Казалось бы, меняй наряды в примерочной, гарцуй перед мужчинами, лови их восхищенные взгляды (такими парней из «ТриЭс» уже облапали обе продавщицы), но мне вдруг сделалось муторно.

Я эмоционально стухла. Сейчас начнется настоящий риск. И неясно, как поведет себя Салим: вдруг заломит мне руки, вдруг прикажет своей охране бросить в какой-нибудь фургон? А те, кто сейчас выбирает для меня наряды и платит за них, точно вмешаются, точно спасут? Я полагалась на людей, которых совершенно не знала. Кто я для них? Удобная «женская особь», которую можно использовать в своих стратегических задачах? Красивое тело, которое должно вызвать похоть у определенного субъекта?

Платья были дорогими, шикарными, коктейльными.

Но я чувствовала себя в них куклой.

И, несмотря на привлекательность ребят из «ТриЭс», я подумала, что сейчас могла бы тратить это время на то, чтобы найти кого-то реального вместо попытки тешить себя иллюзией о том, что сексуальное влечение – одна из граней любви. Далеко не всегда. Иногда похоть – просто похоть, и никаких душевных дел.

Когда я вышла в зал в очередном синем наряде, блестящем и довольно коротком, Арнау посмотрел на мою грудь, спрятавшуюся за сетчатой вставкой, как на десерт, который он однажды попробует и который не намерен ни с кем делить. Сдержанно, но откровенно, спокойно, жадно.

‒ Подойдет, ‒ отрезал коротко. Поднялся с дивана резко, всем видом показывая, что наряды его больше не интересуют, попросил продавщицу показать ему, где находится туалет.

Коэн специально смотрел мне в глаза, демонстративно не переводил взгляд на мои изгибы.

‒ Переодеваться сейчас не имеет смысла, так?

‒ Наверное.

Что еще я могла ему ответить?

‒ Тогда сразу обувайся в туфли на каблуках.

Вот и повезут «сосиску» на съедение псу. Я не чувствовала себя красивой, отнюдь.

Я чувствовала себя несчастной.

Гэл стоял у «Бариона», я перед ним; Эйс еще не вышел.

Весна, темнеет рано; ветерок трепал мои завитые локоны, пробирался под короткую юбку; Коэн накинул на мои плечи свою куртку.

Смотрел долго – чувствовал, что ли, мое состояние; проспект в отдалении гудел двигателями машин.

‒ Ты красивая.

‒ Давай не будем об этом, ‒ огрызнулась я, ‒ мы все знаем, для чего это нужно.

‒ Все будет хорошо.

Я избегала его взгляда, сколько могла. Потом не удержалась, взглянула прямо, уже не скрывая раздрая в эмоциях.

‒ Вы ведь… не дадите меня в обиду?

‒ Не дадим. Я обещаю.

Что-то было в его словах настоящее, фундаментальное. Даже тяжелое. Куртка источала его запах, хотелось завернуться еще и в его руки.

‒ И я обещаю, ‒ шепнули вдруг из-за спины и отодвинули мне волосы, как делают для поцелуя в шею. Черт, Эйс! Как он подкрадывается так тихо?! Развернулась я резко, планируя не то толкнуть его, не то залепить по морде, – мою руку моментально перехватили. – Обожаю твои скоростные реакции.

«В постели ты такая же жаркая?»

А его «ледник» холоден, во взгляде ‒ сталь. Арнау был готов работать.

‒ По местам?

Мне оставалось верить в то, что они профессионалы. И в то, что они на моей стороне.

От нервов подташнивало.

Руку свою из захвата Эйса я выдернула не без труда: он ее не сжимал, но и не отпускал какое-то время. После просто разжал захват, отворил для меня дверь пассажирского сиденья.

‒ Прошу, мадам.

Я привычно фыркнула, Арнау привычно улыбнулся – есть в мире стабильность.

Глядя на мерцающие огни города за окном, я надеялась на то, что все завершится быстро, хорошо и правильно. Что скоро я заберусь в постель в своей новой спальне, укроюсь одеялом и выключу свет. И наступит тишина и спокойствие.

Но еще не сейчас.

* * *

‒ Я к Салиму. Он меня ждет.

Эта фраза сработала для «быка» заклинанием: помявшись в нерешительности несколько секунд, он сдвинулся в сторону и мотнул головой ‒ «проходи». По лестнице я поднималась на негнущихся ногах. Если в первый визит «БлюПул» мне просто не понравился, то теперь клуб был мне ненавистен, и отчего-то вертелись в голове мысли о том, что здесь не было ни бассейна, ни бильярда, ни даже голубой лужи, что оправдывало бы название (*здесь и далее игра слов в переводе с английского – прим. автора).

А «Газим», уже предупрежденный о том, что к нему гость, выходил из-за своего столика с распростертыми объятиями. А еще ‒ с хищным настороженным взглядом, скрывающим по ту сторону радужки неприязнь. Этот урод с блестящими после поедания куриной ноги губами не любил, когда его «надували», тем более, надували побегом какие-то «девки». Я это чувствовала. Чувствовала, когда он подал мне руку, когда тянул псевдорадушное «Какие люди!», когда мацал ртом тыльную сторону моей ладони.

И впервые стало ясно, что означает отвращение.

Все: сытно накрытый стол, сверкающий бок хрустального графина, тени охранников позади стула «царя», синий блестящий пиджак и неуместная вокруг ворота белой рубахи бабочка ‒ слилось для меня в пронизанные прожекторами декорации, спектакль, в котором актеры улыбаются и выдают с пластиковыми эмоциями заранее заученные реплики.

‒ Откуда милая дама знает мое имя?

Вот только сценарий сразу шел наперекосяк, и лавировать среди невидимых акульих зубов приходилось вертко.

‒ Кто же не знает такого уважаемого мужчину в городе?

Я терпела. Когда мне предложили опуститься на стул, когда журили: мол, «не стоило вчера так пугаться приглашения – одни только добрые намерения, исключительно добрые…» ‒ конечно, он меня помнил, Гэл оказался прав. Тот самый Гэл ‒ невидимый, смешавшийся с толпой так ловко, что не отыскать. И Арнау. Хотелось верить, что их взгляды приклеены к нашим фигурам.

А дальше ‒ тарелка с положенной в нее курицей, придвинутый бокал, слишком терпкое, неприятное, как и похотливый взгляд Салима, вино.

Я улыбалась, как манекен, и жеманно лепетала о том, что простите, дескать, я просто чуть-чуть испугалась и вовсе не желала обидеть своим поведением благородных «детин» и хозяина клуба, дань ему и уважение. Салим верил ‒ или же делал вид, кивал. И пожирал глазами мою грудь. А еще он чавкал куриной ногой, ел шумно, противно – блестели на толстых пальцах перстни.

«Клуб – это хорошо», убеждал он между подходами к обгладыванию кости, «клуб – это безопасно. Здесь всегда рады хорошим гостям, тем более, гостям таким красивым…» И, конечно, он «рад моему возвращению, он даже скучал, так как такие «звезды», как я, посещают его логово нечасто…»

Моя бы воля, ноги бы моей в этом логове не было.

Совсем тяжело стало дальше: когда он придвинул свой стул к моему, когда приобнял, когда наклонился, принялся накручивать на свой толстый палец локон моих волос.

‒ А знаете ли вы, что здесь есть шикарная ВИП-комната? Желаете посмотреть?

«За штору. Я знала, что он потащит меня за штору». Нажрался, напился, готов трахаться.

‒ Уверена, что эту комнату многие видели, ‒ пришлось заиграть жестче. С подтекстом: «многие с тобой туда ходят, я знаю». Но я не такая. Улыбнуться прохладней, притвориться дамой хищной, дерзкой, мол, на мелкое я не размениваюсь.

‒ У-у-у, ‒ ухмыльнулся узкоглазый жирняк, ‒ люблю женщин, знающих себе цену.

Ему однозначно нравилось мое платье, а взгляд, направленный на сеточку, закрывающую грудь, налился сальной тяжестью.

Мне было невмоготу это переносить. С какой бы скоростью я бежала отсюда, будь на то моя воля. Вместо этого приходилось изображать милость, когда по моей ноге поползла от колена вверх чужая ладонь.

‒ Желаете увидеть мои апартаменты?

‒ Сочла бы это знаком уважения.

Что ж, хотя бы едем мы в нужную сторону.

Он хотел меня. Хотел зажать в первом попавшемся углу, хотел дергать задом, вдалбливаясь мне между ног, пыхтеть и хрюкать. Мне же хотелось блевануть.

‒ Сочту за честь пригласить Вас в мои скромные хоромы.

И, не дожидаясь моего согласия, резко и зло, теряя напускное благодушие, мотнул головой одному их охранников – не тому, который гнался за мной вчера. Этих вообще вокруг стола не было.

‒ Гидо, подготовь машину! Пару часов побудете здесь без меня.

‒ Слушаюсь, босс, ‒ кивнула рослая тень из-за стула.

Меня же потянули прочь со стула.

Если я думала, что тяжело было в клубе, то ошибалась. По-настоящему тяжело стало, когда в машине на заднем сиденье, куда Салим запихнул себя вместе со мной, потянулись его ненасытные руки. Наверное, он был уверен, что я буду пищать от удовольствия, когда из платья меня вытряхнут, как из конфетной обертки, когда в мои титьки впечатается чужое лицо. Что я начну стонать, когда в мои трусики пролезут его пальцы-сосиски… Я не знаю, о чем он думал.

Я же в этот момент ненавидела все, на что подписалась и, уворачиваясь по мере сил, шептала в лицо с обвисшими щеками о том, что «десерт слаще, когда ждешь его дольше». Но «Газим» терял терпение и становился все напористее – мол, в клубе мы играли, а тут сбрасывай свою личину недотроги, я наигрался.

Да что за жизнь такая?!

Он даже успел навалиться на меня с поцелуем, пахнущим чесноком, накрыл мои губы своими толстыми, мягкими, похожими на пельмени, и я впервые ощутила, что меня на самом деле может стошнить – дальше только прыгать за дверь… Сигать прямо во время движения и прямо на тротуар.

Ситуацию спас звонок на сотовый.

Салим оторвался от меня неохотно, достал телефон, взглянул на имя звонящего, чертыхнулся – мой выброс из машины отодвинулся на минуту или две. Гулко и неприятно билось сердце, подкатывала истерика. Его чертова рука продолжала лежать на моей ноге, собственнически сжимая ее.

«Я так не могу…»

Разговор тек в агрессивной форме и на не понятном мне языке – собеседник то ли сообщил владельцу «БлюПула» плохие новости, то ли спорил с ним. Повинуясь инстинкту, я достала из сумочки свой телефон, сделала вид, что листаю смс. Сама же незаметно открыла приложение, включила диктофон, принялась записывать речь в машине – вдруг это полезно, вдруг важно? Риск, конечно же.

Я выключила его пару минут спустя, когда Салим все еще рычал на кого-то, поняла, что мы приехали – авто свернуло за высокую ограду.

Мне, чередуя все это тирадой на неизвестном языке, одобрительно кивнули: мол, мы приехали, можешь выходить.

Еще никогда я не вываливалась на улицу со скоростью смертника, покидающего газовую камеру.

‒ Щас, моя хорошая, щас, моя девочка…

Мы стояли на крыльце, и Салим будто потерял связь с реальностью. Разговор с кем-то разозлил его, вывел из себя, и теперь этот мужик подрагивал от нетерпения, представляя, как будет сбрасывать напряжение, прыгая на мне. Может, он будет меня шлепать, будет даже бить – он маньяк, это становилось все очевиднее. И ему были не важны мои реакции, он не замечал того, что «его девочка» смотрит вовсе не с вожделением, а с ужасом – для него я была точно оболочкой с ногами, между которыми можно себя втиснуть.

А ту самую панель, кнопки на которой мне предстояло увидеть, он, как назло, прикрыл ладонью. Пикал сложным кодом снятия сигнализации, а я понимала, что тону. Я проиграла. Я не увидела последовательность, я все провалила. Сейчас меня затащат в дом, сейчас… Воображение захлестнул ужас, хотелось орать. Все шло не по плану, все!

Уже щелкнул, открываясь, дверной замок, уже потянулась ко мне, чтобы затащить внутрь, рука. Я даже успела разглядеть выражение злых черных глаз – мол, интерьер будешь разглядывать уже после. «И лучше просто подчиняйся».

Одновременно случились две вещи: я отдернула ладонь (если бежать, то сейчас) и где-то грохнул выстрел. Или что-то похожее на выстрел, на хлопок, негромкий взрыв. Где-то справа, за высоким забором.

Тут же переполошилась охрана, зазвонил во внутреннем кармане синего пиджака телефон – теперь «Газим» орал с красным от гнева лицом.

‒ Проверьте, что происходит! ‒ Вероятно, ему звонила служба безопасности. – Какая машина? Одна из моих машин?! Тушите!

И да, откуда-то валил дым – его едкий запах только достиг ноздрей и пока казался даже приятным, как с зоны барбекю.

‒ Дерьмо! – На меня узкоглазый смотрел с неприязнью, и его мыслительный процесс был мне ясен, как белый день: запихнуть меня в дом, чтобы не сбежала? Но там много слишком ценных вещей, не для чужих глаз. Личный кабинет, в конце концов. Или передать охране? Склонившись ко второму, Салим принялся опять набирать код сигнализации – на этот раз включал, а не выключал ее.

‒ Я уже иду! – орал он кому-то в трубку. – А ты, ‒ уже мне, ‒ стой здесь, поняла?

Я судорожно кивнула.

Конечно, я не буду стоять здесь – перед глазами мелькал ряд из восьми цифр. Бесполезный, ненужный. Видимо, от адреналина, от нервов я запомнила его отлично ‒ вот только, кому он нужен? Все зря.

Как только фигура в пиджаке сошла с крыльца и направилась размашистым шагом туда, откуда валил дым (шутники вы, «триэсовцы»), я бросилась прочь. Гэл рассказывал мне, куда нужно бежать, раскладывал на столе фотографии периметра дома, рисовал стрелки. Где же та изгородь, которую он показывал, где проход, где арка? Завернув за угол дома, я почти сразу приметила ее и бросилась со всех ног через газон. Потерялась одна туфля, сбросила вторую – к черту обновки, ‒ быстрее, лишь бы быстрее…

И почти добежала до арки, когда навстречу мне вывернул охранник. Зарычал сразу, вероятно, предупрежденный Салимом:

‒ Далеко собралась?

Попытался схватить.

От неожиданности и резкого торможения я поскользнулась на траве, начала падать на пятую точку. Попыталась схватиться за воздух, но вместо этого напоролась на низкую ограду клумбы – ограду, сплошь состоящую из пик с острыми наконечниками, на которые так любили в фильмах надевать отрубленные головы. «Только идиот мог огородить ими клумбу…»

Ладонь, которой я проскребла по острию, взвыла от боли так, что на миг потемнело в глазах, качнулся мир.

«Сейчас меня затащат обратно в дом. Поволокут за шкирку по траве, вернут уже покалеченную». Оставляя на траве кровавые следы, я развернулась, поползла прочь, уже зная, что сейчас окажусь схваченной, но еще один мягкий хлопок заставил охранника повалиться на землю.

«Дротик». Я смотрела на торчащую из шеи иглу, силясь отдышаться.

Кто-то… усыпил… его… Эйс?

Одно было ясно: мне нужно добраться до машины, добежать до нее, чтобы спастись.

И я, скуля, как пес от ноющей конечности, взлетела с земли, рванула под свод спасительной арки, где для меня заранее была отперта калитка.

* * *

‒ Гони!

Хорошо, что они оба оказались в машине, хорошо, что не пришлось никого ждать – я сошла бы с ума от паники. Никогда не знала, что «Барион» умеет ускоряться, как гоночный болид: когда Гэл «погнал», меня вжало в спинку сиденья и временно завалило на бок.

Выровнялась я, судорожно хватая воздух, зажала раненую руку между колен, сцепила зубы, чтобы не застонать. А у меня с собой даже аптечки нет, про нее я не подумала, собирая вещи.

Еще предстояло признаться в провале – критичный момент. Все насмарку.

Машина уже неслась прочь по улице, меня потряхивало от холода, от нервов.

‒ Он… закрыл код руками… Когда набирал. ‒ Лучше сейчас, не потом. – Я его не увидела…

«Черт» ‒ это слово никто не произнес, но им веяло в салоне от короткого взгляда в зеркало Коэна, от повернувшегося на секунду к моей фигуре лица Эйса.

Только бы никто из них сейчас не сказал: «Ну ты и дура!» или «Блин, вот ты невезучая…»

Я знала, что невезучая. В этот день точно – кто же знал, что все случится именно так? И укор добил бы меня теперь, порезал бы сердце.

Но Арнау промолчал, Гэл тоже. Наверное, они не корили своих, наверное, понимали, что слова злости в этом случае мимо. И за это спасибо.

‒ Ни цифры? – только уточнил Эйс напряженно.

‒ Н…нет. Он… закрыл…

Ни к чему повторяться.

‒ Вот урод, ‒ выругался Коэн. Не на меня ‒ на Салима, и непривычный холод, застывший в его глазах, следящих за дорогой, заставил меня почувствовать себя никчемной, окончательно бесполезной. Все зря. Весь этот риск, взрывы, дым…

Не знаю, зачем я пояснила:

‒ Я… записала его разговор на диктофон… Пока мы ехали к его дому.

Может, пригодится. Нет, я не пыталась оправдаться, отмыться от внутреннего позора. Просто выдавала данные, как будто складывала не нужное мне более оружие: вот ваши ножи, пистолеты, кастеты – деритесь теперь сами…

‒ Он… на незнакомом языке.

‒ Мы перепишем. Послушаем.

Хорошо.

‒ И еще код постановки дома на учет…

Еще один острый взгляд Коэна в зеркало заднего вида – мелькали на приборной панели отсветы фонарей, пока авто неслось по проспекту.

‒ Ты его запомнила?

‒ Да… Ни к чему, наверное.

‒ Диктуй.

Его тут же принялся заносить в телефон Арнау.

‒ Девять, шесть, два, четыре, один. Звезда, два ноля. ‒ В последовательности из этих восьми цифр я была уверена. – Только… зачем они?

‒ Затем, ‒ пояснил мне водитель, ‒ что очень часто это один и тот же набор. Даже не зеркальный.

Пульсировала зажатая в подол платья рука.

‒ Да?

Может, тогда не зря?

‒ Да. Людям сложно запоминать две сложные последовательности, они с девяностопроцентной вероятностью используют одну и ту же.

Что-то отлегло на душе. Но навалилось физически. Пульсация в ладони была непереносимой, и я не сразу заметила, что на меня, как филин, пристально смотрит Арнау. На лицо, ниже, на сжатые колени – что он хочет увидеть? Да, Гэл говорил, что их зрение позволяет видеть в темноте, но…

Не успела я додумать, как Эйс процедил со сталью в голосе.

‒ Тормози. Она ранена.

Секундная задержка с ответом.

‒ Здесь еще нельзя. Слишком близко.

‒ Я пересяду.

Не знаю, как он понял. По бледности моего лица? По пятнам на подоле? Вот только ткань темная, расшита блестками, пятна в такую впитываются, как в болото, даже с фонариком не разглядишь. Он смог.

Сел на заднее сиденье, резко захлопнул дверь, и «Барион» опять рванул с места.

‒ Дай.

Руку пришлось размотать из подола. Я мерзла: наверное, терялась кровь. Арнау, не включая свет, пару секунд смотрел на ладонь, потом выругался сквозь сжатые зубы.

‒ Почему сразу не сказала?

Да я не должна была. Они мне не няньки, не медики, я собиралась перевязать ладонь по прибытии. Чем-нибудь. Показать наутро врачу. В конце концов, я подписывалась на риск, понимая, что он может в теории и на практике привести к травмам. Вот, привел. Ведь ранение не пулевое, не они меня «не уберегли». Просто неудачно упала.

Зашуршала сумка, Эйс откуда-то достал упаковку стерильного бинта, сорвал с него бумагу.

‒ Что там?

Взгляд Гэла с тенью беспокойства – в радужку его глаз вкрались бордовые оттенки. Наверное, отсвет с проспекта.

‒ Рваная рана, ‒ пояснил Арнау, ‒ сухожилия целые.

‒ В больницу?

Пока он мотал мне руку бинтом, затормаживая кровотечение, перечислял:

‒ Трихфенол есть дома, триамин тоже. Зажимы, степлеры… Нет, в больницу не едем.

‒ Понял.

«Барион» ускорился еще.

Теперь меня, трясущуюся, держал за раненую руку Арнау. Держал мою ладонь между своими, как жемчужину в раковине, не давил. Он говорил и вел себя так, как будто точно знал, что делал. С ним рядом делалось легче, чуть-чуть спокойнее. Не знаю, как именно он увидел безо всякого фонаря детали повреждения, но дрожать я стала меньше.

* * *

‒ Выпей это.

Гэл принес стакан с чем-то шипучим.

Пытка закончилась, Салим и его поганый дом остались в прошлом. Ненавистное платье сброшено в спальне. Хорошо, что я не поранила ноги, пока неслась по чужому газону босиком – наверное, невезение должно уравновешиваться везением. Хотя бы чуть-чуть.

‒ Что это?

На мне длинная футболка, легинсы, натянуть которые одной рукой было проблематично, но сидеть перед парнями в платье было бы крайне дискомфортно.

‒ Это снимет боль. Частично, но все же.

Эйс, сидящий передо мной на корточках, уже разматывал бинт, собирался обрабатывать рану. А мне до тошноты не хотелось на нее смотреть.

‒ Где ты так?

‒ Упала. Неудачно.

‒ Да, неудачно, ‒ подтвердил Арнау, нахмурившись, и мне пришлось-таки взглянуть на косой и неровный порез, вспоровший ладонь. Наверное, недостаточно глубокий для того, чтобы повлиять на двигательные функции, но крайне болезненный. – Это придется сшивать. Ты терпелива к боли, Недотрога?

Что ему ответить? Что «не очень», как и все девчонки? Что мне страшно, что хочется плакать, что я, конечно же, боюсь боли? Только киснуть перед ним – это окончательно признать поражение.

Наверное, что-то он прочитал по моим глазам, потому что пояснил:

‒ Я обезболю максимально. Иглу использовать не буду, только «скрепки», ‒ и кивнул на разложенные на подносе рядом странные мелкие пластиковые штуки, походящие больше на канцелярию, нежели на объекты медицинского назначения. – Это быстрее и менее болезненно. Хорошо?

Зашипев, потек по ладони антисептический раствор.

Морщась, я заглотила жидкость из стакана.

Или доктор. Или он. Делать однозначно что-то придется.

‒ У тебя… хорошие медицинские навыки?

Если уж отдаваться для хирургических процедур, то только профессионалу.

‒ У меня все навыки… хорошие.

Если бы не залегшие очень глубоко чёртики в серых глазах, при этих словах Эйс действительно показался бы мне серьезнее и глубже. Очень серьезным в этот момент и очень глубоким.

‒ Что это было? На что ты напоролась?

Меня отвлекал Гэл. Пока Арнау делал с ладонью что-то, отчего ее хотелось выдернуть, зажать себе рот, кинуться в комнату и разреветься, Коэн держал мой взгляд своим.

‒ Говори со мной, Лив.

Мне же хотелось молчать. И плакать. Скреплять рану «стяжками» было не просто неприятно ‒ это был еще один вид пытки.

‒ Зачем?

Веки щипали слезы.

‒ Затем, что, когда ты говоришь, ты не концентрируешься на боли. Не усиливаешь ее вниманием.

Я не знала, прав ли он, но ответила.

‒ Это была… клумба… наверное. И низкая ограда по периметру… Очень острая. Я никогда такой раньше не видела.

«И уж точно не додумалась бы декорировать такой сад, если бы он у меня был».

‒ Ты упала на нее?

‒ Да. Когда из-за кустов вышел охранник. Я перепугалась. – Помолчала. – И потеряла туфли…

‒ Забудь про туфли. Расскажи мне про разговор Салима в машине…

Коэн умело водил меня по чертогам памяти так, чтобы я не натыкалась на самые ужасные моменты, но желала чем-то поделиться.

‒ Он…ругался, кажется… Я дам телефон, вы послушаете, если он записал…

‒ Я уверен, что он записал.

Глаза Гэла снова теплые, почти целиком зеленые, и вот там глубина, хоть падай с высотки. Множество матрасов, которые удержат, уберегут, спасут. А еще в них глубоко внутри залегли беспокойство и скрытая ярость ‒ такая холодная, что ее почти не видно, контролируемая. Мне отчего-то казалось, что с Салимом разберутся жестко. Даже если не сам Гэл, то он однозначно отдаст такой приказ. Наверное, потому что этот взгляд ‒ я впервые впустила в себя чувство о том, что я «их девочка»: просто поиграть, просто погреться об него, как греются об воображаемый плед.

Даже боль, которая дергала ладонь, стала почти выносимой. Но она все равно саднила, все равно оставалась сильной.

* * *

‒ Я закончил.

Когда Арнау это произнес, Коэн покинул комнату с моим телефоном в руках, чтобы скопировать запись. На ладони теперь красовалась череда синих скрепок, проходящих как неровный пунктир по карте сокровищ.

‒ Они удержат шов от расползания.

Поверх шва мне наложили прозрачную мазь, после принялись обматывать руку чистым бинтом. Все умело, все профессионально.

У Эйса были теплые ладони. Очень мужские, больше моих.

‒ Завтра станет гораздо легче.

Я сомневалась, что завтра станет легче: глубокие раны быстро не заживают, но спорить не стала. Лишь невесело улыбнулась ему, сидящему передо мной на корточках.

‒ Теперь ты прочно ассоциируешься у меня с болью.

Арнау шутливо втянул воздух, как сделал бы, обжегшись о раскаленную плиту.

‒ У-у-у, как это плохо… ‒ В голосе насмешка, в глазах бесовские искорки. – Придется это исправить.

Я полагала, исправлять это он намеревался «когда-нибудь в обозримом будущем», но он вдруг сделал то, чего я не ожидала. Взял мою здоровую руку с дивана, поднес к своему лицу и…

Мои пальцы никогда не посасывали. Ни один. Мне всегда казалось, что это действо больше дурацкая шутка, нежели то, что кому-то может нравиться. Но Арнау погрузил мой указательный палец на треть себе в рот, и у меня перехватило дыхание, когда сомкнулись его губы, когда кожи коснулся его язык. Эта волна, начавшаяся от руки, прошла мне через мозг, после ‒ через сердце и опустилась в живот. В самый низ. Он сосал его очень чувственно, очень неторопливо. Затем второй, потом третий… Он погружал их в себя с такой чувственностью, что дышать я больше не могла: оторопела настолько, что даже руку вырвать не пыталась. Его рот, его губы, его язык – на них вдруг сошелся фокус моего мира, и, когда мою руку мягко отпустили, я все еще сидела, задержавшись на вдохе.

‒ Выдыхай, ‒ посоветовали мне мягко.

«Выдыхай». А у меня мозг не там, у меня голова не там, я забыла про «скрепки».

‒ Теперь я ассоциируюсь у тебя не только с болью?

Главное, не выдать ему, куда ушел пожар, не показать, насколько меня пробило.

Только чертики в серых глазах, только мягкая насмешка в них. Необидная.

Выдохнуть мне удалось только, когда в комнату вошел Гэл, тогда же получилось разорвать с Арнау зрительный контакт.

‒ Да, разговор удалось перевести.

‒ В нем… есть полезное?

Мне требовалось это знать. Очень.

‒ Да. В нем важная информация. Эйс, ты должен быть у него дома через двадцать минут, Салима и охрану оттянут на себя наши. Заберешь ноутбук.

‒ Не проблема.

Я вдруг поняла странное. Эта кошмарная ночь закончилась для меня, но она не закончилась для ребят, которым еще предстоит делать сложную работу. Опасную, наверное.

Коэн вышел в коридор, чтобы ответить на чей-то звонок, а я, не отрываясь, смотрела на мужчину, который вчера провел мне пальцем по вырезу в блузке.

‒ Вы оба… уходите?

‒ Нет, только я, ‒ Арнау пока не поднимался с колен, и это выглядело очень интимно. – Гэл останется с тобой, почитает сказки, уложит в постель. Накормит, если голодная.

Он всегда издевался. Всегда иронизировал, никогда не давал спуску. И все же сейчас он отправится туда, где может быть ранен сам, где будет не до шуток. И мне, несмотря на всю иронию, хотелось пожелать ему удачи.

Вот только язык не поворачивался. Соревновались между собой упертость, бунтарство и волнение.

‒ Ты же хочешь это сказать, я вижу, ‒ подбодрил меня аккуратно. Глаза, как плавленая ртуть, улыбка ждущая, завлекательная. ‒ Давай.

Он слишком хорошо меня чувствовал. Или чувствовал людей в принципе.

‒ Будь… осторожен.

Мне подмигнули.

‒ Молодец.

И Арнау поднялся с колен, получив то, что хотел.

Он умел делать это вот так – вызывать чувство, что тебя только что отымели. Обыграли на пять ходов, взглянули свысока и потрепали по голове. А дальше всегда хотелось кинуть вдогонку чем-нибудь тяжелым.

‒ Присмотри за ней, ‒ бросил он в коридоре Гэлу. – Я ушел.

Коэн, не ответив, встал в дверном проеме – надежный, монолитный.

Хлопнула входная дверь.

‒ Ты голодная?

Я же, сидя с поджатыми ногами на диване, до сих пор чувствовала, как мои пальцы обхаживает язык Эйса. Нежный, аккуратный, умелый. Как погружаются фаланги во влажную глубину чужого рта…

«Черт, я попрошу его сделать это еще раз. В качестве новогоднего подарка. Кто бы знал, что это так… эротично?»

Он выбил из меня не только боль левой ладони, но также воспоминания о Салиме. Он все заменил собой. И тому, кто стоял в дверях, я ответила честно:

‒ Да, я голодная.

Вот только в глаза смотреть не стала.

* * *

Хрустящий багет, ломтики ветчины, сыра, салат плюс заправка – вот что приготовил на ужин Гэл. Положил на тарелку передо мной, сам поставил греться чайник. И пока заваривался в кружке чай, я успела вытащить из бутерброда ветчину и сыр, а также сжевать салат. Хлеб отламывала кусочками – для меня всегда в подобных нагромождениях его было слишком много.

‒ Он тебя так и цепляет?

Мы оба знали, о ком вопрос, – об Эйсе.

‒ Он, наверное, всех цепляет.

Коэн в темной футболке с коротким рукавом и джинсах, а мне ‒ все равно, что голый: когда у мужчины такой телесный рельеф, его не спасает от жадных взглядов одежда.

Если бы сейчас прозвучал ответ: «Да, всех», я бы тут же задалась вопросом о том, сколько их было, этих «всех»? А ответу «нет» попросту не поверила бы.

Но Гэл – прирожденный парламентер, и потому отозвался он иначе:

‒ Если будет продолжать, можешь сказать мне, и я с ним поговорю.

‒ И он перестанет?

‒ Думаю, он с уважением отнесется к моей просьбе.

‒ Потому что ты в команде главный?

Коэн сел на стул напротив меня.

‒ Нет, не главный, мы равные звенья в этой цепочке. Но к просьбе он прислушается. Так поговорить?

Мне почему-то представилось, что после подобного разговора Арнау может начать меня игнорировать. Будет приходить в дом, скользить по мне взглядом, как по мебели, перестанет здороваться, прощаться, станет напрочь упускать меня из внимания. И этот сценарий мне не нравился. Он «скреб» гораздо больше мысли о будущих подтруниваниях. В конце концов, эта ирония и эти издевки пусть и перчат мне кровь и вызывают некоторое раздражение, но также вносят в мою жизнь приятное разнообразие. У меня давно такого не было. И я бы соврала, сказав, что наше общение с Эйсом мне не нравилось.

‒ Не нужно. Я не настолько слабая, чтобы не справиться самой.

‒ Хорошо.

Пока Коэн занимался своим бутербродом, я дула на слишком горячий чай.

‒ Вы готовите сами? Кто из вас повар?

‒ Обычно я. Но готовлю только простые вещи.

‒ А из ресторанов еду не заказываете?

‒ Редко. Потому что часто не имеем возможности её есть, банально не бываем дома. Работы очень много.

‒ Вы давно в «ТриЭс»?

‒ Давно.

Пока он ел, я думала о Салиме. И об Арнау, который выдвинулся в ту сторону за ноутбуком – все ли пройдет по плану?

‒ С ним ведь… все будет хорошо? – не удержалась, явила вслух беспокойство.

‒ С Эйсом? Конечно.

Прозвучало уверенно – на душе отлегло. Еще болела рука, но уже не так сильно, рана больше не мешала думать, чувствовать, замечать атмосферу.

‒ Только Салим… Он посмотрит записи с камер, наверняка свяжет меня со всем, что случилось вечером. Попробует отыскать…

‒ Попробовал бы, но не успеет. Его самого сегодня ночью возьмут, и потому волноваться не о чем.

Как с Гэлом легко, как просто. Не мужчина – мечта. Как друг. Когда у тебя всего неделя, лучше оставаться друзьями, лучше не усложнять. А то чувства – они такие: рождаются быстро, уходят неохотно. А когда мужчина красив, галантен, уверен в себе, надежен и корректен, как Гэл, когда с ним тепло… Мне пришлось сдвинуть поток размышления в сторону. От греха… грехов подальше.

‒ С ним там будет… кто-то? С Эйсом?

‒ Конечно. «ТриЭс» ‒ большая организация.

Мне показалось, или в глазах Гэла мелькнули смешинки? Мое волнение относительно Арнау его забавляло, но не нервировало и не злило, как могло бы злить того, кто испытывает к даме влечение. Обычно ревность – спутник всех ситуаций, где «она смотрит на кого-то еще».

От скользкой темы я удалилась, чай остыл до приемлемой температуры, и хотелось еще вот так спокойно посидеть, пообщаться о разном, поэтому вопросы я выдумывала на ходу.

‒ А какие ситуации в вашей работе самые сложные? Если об этом можно говорить.

‒ Можно. – Гэл закончил с бутербродом, пододвинул к себе чашку с чаем. – Сложные, когда приходится сопровождать сделки, где у каждого в кобуре оружие и где каждый от малейшего разногласия готов пустить его в дело.

‒ Там же могут ранить?

‒ Могут.

‒ А забавные? Бывают у вас такие?

Когда накачанный мужчина откидывается на стул и ведет плечами, ты следишь за этим движением, как за эротическим роликом. Главное, слюной не капать.

‒ Ну, нас пару раз нанимали телохранителями дамы. Дамы, которым не была нужна защита в принципе.

‒ Наверное, потому что с вами не стыдно показаться на публике?

‒ Я рад, что ты так считаешь.

Эти двое уже довели мой мозг до состояния, когда я бы и сама была не прочь показаться с ними на публике. Не один раз. И вообще. Это «вообще» смущало меня саму больше всего.

‒ Скажи, я могу кое о чем тебя попросить?

‒ Конечно. О чем?

‒ Будь мне… другом.

Наверное, это странная просьба, но во времена, когда все нестабильно и слишком быстро меняется, нужен кто-то «свой», тот, кому ты веришь.

Коэн долго смотрел на меня, глубоко, прежде чем спросить:

‒ А кто такой друг в твоем понимании? Как он себя ведет?

‒ Ну… другу можно доверять. Рассказывать, делиться. Знать, что с ним можно не ждать подвоха, что он всегда поддержит тебя, отнесется с уважением.

«Защитит. Даже от собственного товарища».

Почему он улыбался ‒ этот парень, сидящий напротив меня?

‒ Собственно, я и так рад относиться к тебе так, как ты только что описала. Но «другом» при этом называться не хочу.

‒ Почему?

И что-то кольнуло внутри. Может, я ему совсем не нравлюсь? Или ему не хочется сближаться с тем, кто вскоре уйдет из его жизни в свою? Давать обещания?

Тишина.

‒ Потому что между друзьями невозможен «карьерный рост».

‒ Что ты имеешь в виду?

‒ Отсутствует возможность сближения.

Обычно да… Но не всегда.

‒ О каком сближении речь, когда нам вместе жить всего семь дней? Уже шесть.

Гэл поднялся из-за стола, убрал чашки, а после опустился на софу позади меня, вытянул руку вдоль спинки. Поза расслабленная.

‒ Могу я показать тебе кое-что?

‒ Что?

‒ Иди сюда ко мне, садись. Я тебя обниму, поглажу по голове, поддержу после долгого и трудного дня. Ведь друзьям так можно?

Э-э-э, можно, наверное. Мое беспокойство относительно того, что сейчас случится, перемежалось с желанием улыбнуться. Забавно все это.

‒ Садись. Просто посиди со мной.

‒ Только пару минут…

‒ Хорошо, пару минут. Этого будет достаточно.

Достаточно для чего?

И я села. Как раз под руку, которая тут же обняла меня за плечи, притянула к себе, позволила опереться на теплый бок. Я вдохнула и выдохнула. Сейчас я почувствую, что мне делается мирно, что я успокаиваюсь…

Но меня накрыло совсем другое. Это касание, этот жар тела, запах… Мне вдруг до невозможного сильно захотелось сейчас забыть про все, что ранее было в моей голове. Захотелось, чтобы Гэл провел по моему плечу ласково, а после поднять лицо навстречу его лицу. И чтобы случился поцелуй. Я сидела, я старалась сидеть, не ерзая, я изо всех сил пыталась расслабиться рядом, но меня терзали совершенно иные мысли. И да, Коэн погладил меня по плечу, отчего у меня сладким спазмом отозвался живот. Главное, не выдыхать шумно, не показывать, не выдавать себя. Черт, кто бы знал, что мое нутро отзовется на его близость так сильно. Ведь так уже было в коридоре, когда он остановился резко, когда я пропиталась его запахом. О чем я думала?

‒ Ты это чувствуешь? – спросили меня бархатным голосом.

Я чувствовала. Мне нужен был секс с тем, кто сидел рядом. До умопомрачения, до отказа всех логических систем. И вранью сейчас бы никто не поверил.

‒ Чувствую.

‒ Между нами слишком сильна химия. Для «просто друзей».

Да, дурацкая была идея.

Мимолетный поворот головы в сторону его лица, и мой взгляд задержался на очень красивых мужских губах. При такой близости одного взгляда на них хватало, чтобы мир перевернулся с ног на голову. Какие там «посиди» пару минут…

‒ И одного поцелуя хватит, чтобы разрушились все твои иллюзии. Если ты его себе позволишь.

Запах его кожи, ощущение крепкого тела рядом, полнейший дурман.

Конечно, я не позволю себе поцелуй. Не на второй день знакомства. Сейчас я встану, извинюсь и уйду в спальню, где до самой поздней ночи буду гадать, каким оказался бы один-единственный поцелуй. Где не прощу себе…

И я уже забиралась к нему на колени ‒ к Коэну. Уселась на них сверху, лицом к лицу. Похоже, мои тормоза сбрендили, а колодки сорвало. Даже пресловутая логика закрывалась в чулане, чтобы через щелку вожделенно за всем наблюдать – черт, меня во мне самой что-нибудь будет тормозить?

Он был невыносимо привлекателен. Когда на тебя смотрит большой красивый мужчина, когда ты чувствуешь его мышцы под своими ногами, руками, когда тонешь в его запахе, точка восприятия смещается. И да, черт меня дери, я позволю себе один-единственный поцелуй, чтобы раз и навсегда все прояснить.

‒ Только один… ‒ выдохнула я.

‒ Конечно.

Я подалась ему навстречу сама. Это я сделала так, чтобы все случилось, и, коснувшись его губ, поняла, что только что одарила себя настоящим счастьем. Что погрузила себя в сексуальную нугу, что сделала себе невероятный подарок, потому что мое нутро отозвалось так, что старую личину хотелось выбросить через забор за ненадобностью. Он был настолько вкусным и эротичным, что я не могла прервать этот поцелуй. Он был как карамель, куда ты погрузился целиком, и я заранее знала, что секс с ним будет умопомрачительным, таким, какого мне всегда хотелось, что это будет фейерверк ощущений. Лучших ощущений в моей жизни. И я вырвать себя из его объятий не могла, я просто не могла прервать то, что начала. Если бы кто-то сказал мне, что от касания губ тебя могут начать захлестывать волны безумного наваждения, я бы… Мне было даже неважно, что именно «я бы». Просто он, просто здесь, позволить ему все, просто растаять под ним…

Если сейчас Коэн положит руку мне на затылок, если сделает поцелуй настоящим, очень мужским, я сползу под него, как сель. И мне будет все равно, что Арнау войдет тогда, когда мы будем лежать на этой софе голыми.

Только из-за мысли об Эйсе я сумела прерваться. И чуть сама не зарычала от отчаяния и тоски – я только что лишила себя самых вкусных ощущений, которые у меня когда-либо были.

Хорошо, что Коэн дал мне этот выбор, что не положил руку, что не добавил язык. И это была трагедия: что он его не добавил, что я все-таки отстранилась.

Дышала я тяжело. И выводы были неутешительными – какие «друзья»? Теперь при одном взгляде на его лицо я буду мечтать повторить то, что только что случилось.

‒ Как твои иллюзии? Еще живые?

Он смотрел томно, с поволокой, и этот секси взгляд давно стянул с меня мои мокрые плавки, давно представил одного из нас сверху, другого снизу.

‒ Умерли, ‒ выдала я хрипло. – Все разом. Ты их убил.

И я слезла с его колен, зная, что уже не смогу забыть того, что почувствовала. Что мне нужно прямо сейчас отправиться в спальню, отодрать себя от Коэна, потому что одно движение ‒ и качнусь ему навстречу, и уже не смогу изменить вектор.

‒ Я… спать.

Хотелось врезать себе подзатыльник. Нет, не за то, что я попробовала, а за то, что я не продолжила.

‒ Подожди, я должен снять твой бинт.

Гэл поднялся тоже, и я успела увидеть внушительный бугор на его джинсах – протечка внутри меня тут же случилась еще раз.

‒ Зачем… бинт? Его же только повязали.

‒ Будешь спать ‒ вытяни руку в сторону. «Сцепки» будут спадать ночью, отработав. Неприятно, когда они впиваются в тело…

И да, он принялся развязывать бинт.

Меня же продолжало штормить от каждого касания.

Минута в тишине – повязка отправилась в мусорную корзину.

‒ Ну как, все еще хочешь предложить мне «друзей»?

‒ Не хочу. ‒ Я не могла на него смотреть. Еще один глубокий томный взгляд, и я не удержу собственные поводья. ‒ Спокойной… ночи.

‒ Спокойной, Лив.

* * *

На моей кровати в два ночи кто-то сидел. Я проснулась от ощущения чужого присутствия и еще потому, что натянулось одеяло, – мужская фигура придавила его край.

Эйс!

Я выдохнула, испугалась, чуть не заорала, блин…

‒ Какого… черта… ты тут делаешь?

Да, другой запах, запах Арнау – чуть резче, дразнящий.

‒ Пришел сказать, что со мной все в порядке. Ты ведь хотела это знать.

‒ Я… ‒ Хорошо, что на мне топик, что я не совсем голая. И ведь я заперла спальню на ключ! – Как ты вошел, было заперто?

Он сидел, чуть склонившись в мою сторону. Как если бы пришел поправить мне «одеялко» и поправил его.

‒ Я хороший взломщик, я говорил.

Если сейчас еще этот наклонится ко мне, если… Нет, это было выше моих сил.

‒ Давай, иди в свою спальню!

‒ Иду.

Он не стал спорить. Но наклонился и аккуратно коснулся моего лба губами. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы ощутить на себе вес его тела. После поднялся к выходу из комнаты.

‒ И нет, ‒ прошипела я следом, ‒ я не хотела знать, что ты в порядке!

‒ Хотела.

Ни тени сомнения в его голосе.

Дверь за ним закрылась. А после – я не верила своим глазам, но света хватало увидеть это ‒ провернулся ключ в замке в обратном направлении. Спальня снова была заперта.

Вот и закрылась, называется.

Глава 4

С утра меня потрясли две вещи: количество пропущенных от Шенны (когда я успела установить телефон на беззвучный?) и… собственная рука.

Да, «скрепки», как и предупреждал Гэл, теперь валялись на матрасе, распрямленные, отработавшие, а на ладони в том месте, где вчера зиял зловещий болезненный порез, теперь остался лишь тонкий шрам. Почти невидимый и совершенно неощутимый. Сгибая и разгибая пальцы, я долго смотрела на руку, силясь стряхнуть с себя ощущение того, что с момента неудачного падения, случившегося вчера, прошло не менее двух месяцев. Не прошло! Я уснула раненая, а проснулась целая. Невероятно.

Шенне я перезванивать не стала: она завалит вопросами «Все ли у меня хорошо со здоровьем? Куда я пропала без объяснений? Почему ничего ей не сказала?» и «Как я могла ее бросить в разгар верстки финального разворота?» Ничего, ей дадут кого-нибудь из коллег на замену, в одиночку работать не заставят.

С кухни тянуло свежезаваренным кофе.

Гэл сидел за столом ко мне спиной, разглядывая какие-то бумаги, в руке держал фарфоровую чашку; Эйс ‒ на стуле полубоком. На Коэне темные джинсы и футболка цвета воды в бассейне – удивительно освежающий цвет, идущий ему чрезвычайно. Арнау ‒ с голым торсом, в мягких домашних штанах.

Я подошла ко второму. Спросила, протянув ладонь:

‒ Как это возможно?

Мою ладонь взяли аккуратно, осмотрели, по шраму неторопливо провели большим пальцем.

‒ Завтра его не будет видно.

‒ Чем вы таким … намазали? Как?

‒ Волшебство.

Эйс был красив и без улыбки, но с улыбкой… А в сочетании с мощными обнаженными плечами, литой грудью и кубическим прессом – без шансов, сразу лапы вверх. Я этого и боялась, что они будут разгуливать по дому в подобном виде. Стоять рядом с полуобнаженным мужчиной, мощную шею которого обнимает темный шнурок с подвеской, мужчиной, который гладит чувствительное место на твоей руке, невозможно без мыслей о… о, да.

Прикосновения пришлось прервать, потому что опять наваливалось ощущение той самой сладкой слабости, которая лишает ум способности трепыхаться. Только не с утра.

‒ Вы уже завтракали?

‒ Еще нет.

И я перехватила взгляд Гэла, который немо вопросил: помочь тебе с приготовлением? Я покачала головой:

‒ Я сама.

Не хватало еще мне личины принцессы, не способной достать продукты из холодильника. А в холодильнике, кстати, отыскалось все, на что я надеялась, и даже больше: упаковка яиц, помидоры, свежий лук, сыр, масло. Колбасы на полках не оказалось, но ее прекрасно заменит бекон. Отлично.

‒ Ты же не умеешь готовить, – Арнау наблюдал за мной из-за спины.

‒ Если боишься, можешь не есть.

‒ Я боюсь?

«Кто здесь кого боится, Недотрога?» ‒ на очевидную провокацию я не отозвалась.

Сковороду на плиту, отрезать немного масла ножом, бросить в центр… Теперь бекон. Негоже мужчинам завтракать одним только кофе, да и я без еды после пробуждения ощущала себя не так устойчиво, как с ней.

‒ Боже, эта попка…

Я почувствовала его руки. Нет, они меня не коснулись, но при развороте оказалось, что они застыли в сантиметре от моих ягодиц, повторяя их округлую форму.

Взгляд Арнау затянулся поволокой. Ему позволь ‒ и он начнет меня шлепать, щупать и зажимать прямо у плиты.

‒ А если сковородой в лоб?

‒ Как ты жестока к своему целителю. – У него была потрясающая способность шутить, прикидываться «в доску простым парнем» при той самой ауре, когда ты помнишь о том, что «он – не ты». Что это куда более глубокий и серьезный человек, напоминающий очень терпеливого хищника семейства кошачьих. Те отлично знают, когда нужно притаиться, а когда совершить решающий прыжок. – Как насчет благодарности вместо угроз?

‒ Два яйца?

Его лицо застыло на долю секунды.

‒ А останется одно, затребуй я поцелуй?

Теперь мигнула я.

‒ Два яйца тебе жарить или три?

Бесшумно смеялся Коэн. Эйс улыбнулся широко ‒ такой широкой улыбки я у него еще не видела.

‒ А она мне нравится, Гэл. Правда, нравится.

Он оставил меня колдовать у плиты, а сам вернулся к бумагам, так и не ответив на вопрос. Кажется, до моего прихода эти двое обсуждали новое, запланированное на сегодня дело.

Яйца с томатами и беконом – классическое блюдо для отличного начала дня. Прибавить сырную нарезку, хрустящие тосты и джем в качестве десерта ‒ так и вовсе гастрономический оргазм.

Они ели с удовольствием ‒ оба.

Эйс мычал, обмакивая кусочек тоста в желток, и я вдруг ни с того ни с сего почувствовала себя счастливой. Удивительный момент: солнечный свет в кухне, два парня за столом, теплота на сердце. Не важно, что будет в будущем – хорошо было именно сейчас, классно, правильно. Давно я подобного не испытывала, даже замерла на стуле, забыла про завтрак, мне казалось, что нечто невидимое обняло меня изнутри.

‒ Сегодня у меня выходной? – спросила расслабленно, имея в виду, что, отработав вчера, для меня, возможно, не было дел сегодня.

‒ Никак нет. ‒ Арнау вытер губы салфеткой. Взглянул на лежащие стопкой сбоку бумаги. – Сегодня ты в деле.

‒ Снова?

‒ Да, но без риска. На тебе будет довольно простая задача: в обед отвлечь продавца из салона грампластинок на Тверн-стрит. Увести его в неурочный час в кафе. Сделать так, чтобы он закрыл магазин до двух часов.

‒ Для чего?

‒ Для того, чтобы мы смогли пробраться внутрь.

Детали пояснил Гэл:

‒ В «ВинРинге» одна из банд складирует оружие в подвальном помещении. С продавцом у них на эту тему уговор: ему подобная «сдача помещения» приносит большую прибавку к месячной выручке. Мы должны будем вынести из подвала пару ящиков до того, как они будут использованы бандитами.

Отвлечь продавца? Вроде бы задача не такая сложная, как вчера.

‒ А что в ящиках?

‒ Неважно.

Мне даже нравилось, когда глаза Эйса снова становились льдистыми, холодными. Нравилось, когда этот холод предназначался не мне.

‒ А с чего вы решили, что он уйдет со мной? Мало ли, кто его может позвать в кафе…

‒ С «мало ли» он действительно не пойдет. Но с тобой – да.

‒ Почему?

‒ Потому что мы добавим пару штрихов твоему образу, и он не устоит.

‒ Каких штрихов?

‒ Купим тебе клетчатый берет, юбку и гольфы. Ты соорудишь два хвостика и станешь копией образа, который для него является фетишем, – образ студентки «Лола Гоу» из альбома «Грейтерс». Она изображена на обложке пластинки.

‒ И это сработает?

‒ О да, ‒ Гэл, закончив с завтраком, откинулся на спинку стула, довольный, сильный. Он сидел ко мне ближе, чем Арнау, и я могла потрогать его шикарное плечо, не выпрямляя до конца руку. – О его предпочтениях никто не знает, но это именно то, что заставит его пойти с тобой в кафе.

‒ А как я его узнаю? Ну, как человека? О чем говорить, куда клонить беседу?

Сорок минут – это долго, нужно уметь удержать внимание.

‒ Не беспокойся, ‒ Эйс с нежностью посмотрел на пустую тарелку перед собой, вспоминая завтрак и, вероятно, удивляясь ему. – Мы дадим тебе список всех его «тараканов» и интересов. Ты будешь во всеоружии.

‒ Ясно. – Подумала. И добавила: ‒ Меня опять свяжут с этим делом по камерам наблюдения? Ведь именно в тот момент, когда я уведу его, случится пропажа.

‒ Не свяжут. – Лучше бы Арнау не был голым наполовину. То, как закачался его медальон, когда торс подался вперед, впечаталось мне в память, как крутящийся диск гипнотизера. ‒ Мы войдем в «ВинРинг» не с улицы, но изнутри. Никаких следов. Замки я вскрывать умею, ты знаешь.

Я помолчала.

‒ Хорошо. ‒ В конце концов, я здесь для того, чтобы отработать тринадцать тысяч четыреста долларов. – В магазин снова вместе?

‒ В магазин с тобой поеду я, ‒ теплый взгляд Гэла. – Эйс пока осмотрит подходы к помещению.

Арнау продолжал внимательно меня созерцать, и в какой-то момент холодный серый цвет его глаз сменился теплым, насмешливым. Меня ждала очередная «подколка»?

‒ Почему ты соврала, что не умеешь готовить?

‒ Надеялась, что тогда вы передумаете со мной жить.

Он заразительно смеялся – свободно, открыто. Если бы на нем еще была майка, моя жизнь сделалась бы простой. Ну, хотя бы проще.

‒ Глупая.

Он поднялся, поставил тарелку в раковину, я поднялась, понесла свою туда же. Взглянула на него только потому, что наши тела соприкоснулись – мой локоть и его крепкий живот. Такой пресс не мог приклеивать к себе взгляд ‒ он его магнитил. И то, что ниже… А ниже – черт бы подрал эту мягкую ткань, обрисовывающую мужскую выпуклость слишком хорошо, ‒ под штанами не имел возможности полноценно подняться очень налитой член.

Конечно, мой взгляд заметили, конечно, тут же поймали в плен серебристые глаза.

‒ Думаешь, ты одна нас хочешь? Мы тебя тоже хотим, и бессмысленно это скрывать.

Из кухни я уходила с пылающими щеками.

Я взрослая, я давно не «соплюха», чтобы так ярко реагировать, но мои щеки горели, и я ничего не могла с этим поделать.

* * *

Мы с Гэлом в кафе. Игривый весенний ветерок, рябь по лужам. Передо мной чашка кофе; Коэн, ожидая вестей от Эйса, просматривал новости на телефоне. Берет и юбка куплены, резиночки для двух хвостиков тоже – мы даже попробовали мой новый образ в магазине и, как ни странно, в нем действительно что-то было. В короткой юбчонке, белых гольфах выше колен, в ботинках на небольшом каблучке. Клетчатый головной убор мне шел.

Солнечный день, красивый мужчина рядом. И второй… где-то там, тоже близко. Я вспоминала то обнаженный торс Арнау, то скользила взглядом по красивому профилю Гэла – удивительные черты лица, потрясающее спокойствие и, если вспомнить поцелуй, абсолютная тягучая энергия секса. Создатель, дай мне сил. Становилось ясно, что во всей этой дальнейшей ситуации можно выбрать либо этих мужчин, либо собственные принципы. Но никак ‒ все вместе. Да, пока у меня выходило склоняться к принципам, но все тоскливее делалось внутри при попытке увещевать себя «не трогать, не касаться, не позволять касаться». Я будто смотрела на самый шикарный десерт в титулованном ресторане и собственноручно, когда ее уже поставили передо мной на стол, отодвигала тарелку. С двумя десертами.

Или логика, или чувства. Но не всё сразу.

Сексуальное возбуждение, не проходящее рядом с этими двумя, постоянно туманило разум. Это невидимое напряжение – сладкое и томительное ‒ затмевало все остальное, как полупрозрачная штора. Ни сосредоточиться на чем-то еще, ни отпустить. Никогда не думала, что меня накроет так, чтобы отвалились все мысли. А ведь еще чувства – касательно новых знакомых у меня их появлялось все больше. А у них? Кто я им? Девочка на одну неделю? О, только бы не сесть пузом на мель, когда прибой сойдет на нет, только бы не рассечь себе кожу о булыжники. Я уже чувствую непозволительно много, где-то на задворках сознания я нахожусь в беспричинной эйфории, а влюбляться в этих нельзя. К тому же вообще нельзя влюбляться в двоих мужчин сразу: это неправильно, это всегда чревато. И выбор между ними сделать невозможно – никогда не думала, что пройду через подобный опыт. Выбрать Коэна и отсечь Эйса? Не то. Выбрать Эйса и отсечь Коэна? Опять не то. Что за бред?

‒ Ты снова напряжена. – Оказывается, Гэл смотрел на меня, пытался разобрать, что спрятано за ширмой из беспокойства. – Расскажешь «другу» почему?

«Другу». От голоса которого твердеют соски и поджимается низ живота.

Я запуталась. Во всем и совсем. И не остаться одной ни на минуту, чтобы попытаться во всех нюансах разобраться. А пытливый взгляд не давит, но держит на крючке, не дает увильнуть от ответа.

‒ Просто… ‒ Придется ему признаться хоть в чем-то. – Я предполагала, что жить с вами будет…в некотором роде испытанием. Но не предполагала насколько.

‒ Ну, это взаимно. Я обещал тебе, что свои реакции на тебя мы будем скрывать, но все скрыть невозможно.

Вспомнилась ткань мягких штанов Эйса, приподнятая дугой члена.

Коэн отложил телефон, развернулся ко мне, положил руки на стол. И возникло в его глазах то самое выражение: мол, доверься мне, мы во всем разберемся.

‒ Выложи все, как есть, Лив. Просто начни говорить.

Начать говорить? Да мне, чтобы начать говорить на эту тему, требовалось минимум полбутылки вина. Я не могла. Просто не могла признаться ему в том, что в моей голове, некогда представлявшей из себя чистую, убранную комнату, случился бурелом из мебели. А еще из вставших поперек принципов, беспомощности и постоянной необузданной тяги к мужским телам. И я должна об этом говорить?

‒ Я… не могу.

Он смотрел тепло.

‒ Зато я могу. Знаешь, что с тобой происходит?

Лучше бы этого не знал он. Но Гэл продолжил с присущей ему тактичной прямотой:

‒ Ты меня хочешь.

Я не знаю, заметил ли он, что при этих словах мой разум в панике попытался спрятаться за радужкой глаз, схорониться где-нибудь в темном чулане. И спасибо, что не спросил: «Ты это признаешь?» Я признала вчера, когда коснулась его губ. Куда теперь прятаться, что отвечать? А дальше прозвучала еще более беспощадная правда:

‒ А еще ты хочешь Эйса. Бесполезно отрицать. – Никакого напряжения в его голосе. Я снова с пунцовыми щеками отвернулась и стала смотреть в сторону. Я за эти два дня краснела больше, чем за всю жизнь. – И опасаешься того, что, сделав выбор в пользу одного из нас, ты отсечешь от себя другого.

«А будет не так?» Это сейчас все хорошо, пока стрелка весов никуда не склонилась, а после начнутся сложности.

‒ Хорошая новость заключается в том, ‒ голос Коэна лился тягучим медом, ‒ что между нами нет нужды выбирать.

‒ Вы геи?

‒ Будь уверена, что нет.

‒ Тогда… почему?

Я только что выдала себя с потрохами, когда не стала отрицать тот факт, что все сказанное им обо мне – правда. К чему теперь таиться?

‒ Позволив себе контакт со мной, ‒ меня почему-то незаметно прошило током при слове «контакт», ‒ ты не оттолкнешь от себя Арнау, о нет. Ты его…

‒ Что?

Почему-то пересохло в горле.

‒ Ускоришь.

Не думала, что мы будем обсуждать эту тему. И уж точно не так напрямую.

‒ Я не сплю…с двумя, Гэл.

‒ Потому что это вульгарно?

‒ Потому что это значит, что ни у кого в подобном союзе нет чувств. Раз они готовы «делить» и «делиться».

‒ Это неправда.

‒ Правда. – Теперь я собиралась отстаивать свою позицию до конца. – Стоит женщине сделать выбор между двумя мужчинами, и у отверженного возникают ревность, обида, негодование. Это нормально. Это означает, что есть чувства.

‒ Вовсе нет. – Гэл, кажется, забавлялся. – Это всего лишь означает, что есть страхи.

Меня почему-то этот ответ осадил. И удивил.

‒ Да, страхи. Но они тоже норма.

‒ Да, норма для узкого сознания, полного комплексов и стрессов.

Чтобы смочить горло, мне пришлось допить остывший кофе – теперь на дне осталась лишь пена.

‒ А ты представляешь, что все может быть как-то иначе?

‒ Я знаю, что все может быть иначе.

‒ Как? Расскажи мне.

Действительно, интересно послушать.

Коэн впервые на моей памяти достал сигарету. А еще дорогую металлическую зажигалку; щелкнул колесиком, неторопливо затянулся. И я не знаю, почему меня пробило снова. Его сексуальность крылась в неуловимых жестах, в его мужественности.

‒ Представь, Лив, что у тебя есть подруга. Хорошая подруга, лучшая.

‒ Так.

‒ И вы живете и работаете вместе, с полуслова понимаете друг друга.

‒ Хорошо, представила.

‒ И вот однажды у вас появляется парень. Красивый, ладный, прекрасный во всех отношениях – он приходит к вам в семью.

‒ Не может быть такой «семьи». Он сделает выбор раньше или позже, и, когда это случится, возникнет обида. Если он выберет мою подругу, я почувствую себя скверно при наличии к нему чувств. Если выберет меня, буду расстраиваться за подругу. Пусть даже на словах она будет «за нас».

Гэл согласно кивнул – он изначально не собирался спорить. Стряхнул пепел в пепельницу, продолжил:

‒ А теперь представь, что у тебя ревности не возникнет. А у него не возникнет надобности между вами выбирать. И ты, когда он будет с ней, будешь знать, что у них все хорошо. Что у тебя есть время поработать или отдохнуть, радуясь тому, что все просто хорошо. И знать, что, когда парень вернется, его внимание всецело будет принадлежать тебе, если ты этого захочешь. И что в эти моменты за вас будет радоваться подруга. Некое «трио», в котором нет комплексов и стрессов относительно своей неполноценности.

‒ И нет ревности?

‒ Нет.

‒ Значит, мне все равно, если ее нет.

‒ Или это значит, что ты любишь подругу. И заодно парня. И себя, выбирая подобную ситуацию, позволяя себе наслаждаться текущим моментом.

‒ Не представляю…

‒ Ты попробуй, как будет время.

‒ Представить, что у меня нет ревности и обиды?

‒ Представить, что у тебя нет страхов.

Это что-то провернулось в моей голове. Еще несильно и не на сто восемьдесят градусов, но заставило почему-то представить пляж. И бунгало. У меня на коленях ноутбук, я работаю, а моя подруга и смуглый жилистый красивый брюнет резвятся в море. Им хорошо, они плещут друг в друга брызги и смеются – я улыбаюсь. Я знаю, что, когда они вернутся, брюнет поцелует меня со всем обожанием, с искренностью. Знаю о его любви ко мне, знаю о нежном обожании себя подругой. И да, она настоящая подруга – всегда готова прийти на помощь, подставить плечо, она надежная и всегда со мной в веселье и в горе. Мы просто выбрали одного на двоих парня, потому что это удобно, и это здорово, потому что нам нравится спать втроем. И ни у кого нет побочных чувств – только море, только нега, только прибой…

Я очнулась минуту спустя, удивляясь возникшей в воображении картине. Нет, я не допускала подобной логики раньше, даже возможности ее существования. Но в нарисовавшейся картине у меня действительно не было страхов – один лишь выбор удовольствия.

Это как минимум удивляло. Как будто «хочешь – выбери парня только для себя. А хочешь – одного на двоих». Это просто варианты получения удовольствия в различных формах, если нет комплексов.

И под чутким вниманием Гэла тряхнула головой.

‒ Может, в этом случае мы обе его не любим?

‒ Вы обе в этом случае можете его по-настоящему любить.

‒ Но ревность…

Далась мне эта ревность – я твердила о ней, как попугай.

‒ А кто тебе сказал, что ревности нет совсем? – вдруг изменился взгляд Коэна, потяжелел. И дым из его рта был в очередной раз выдохнут сексуально. – Кто сказал, что, если появится человек со стороны, мы не дадим ему отпор? Не закопаем в соседнем лесу?

Ух ты. Я будто только что посмотрела секундный фильм про бархатную шкатулку, из скрытого отсека которой выдвинулся сверкающий хромированный пулемет адского калибра.

‒ То есть все по-честному, мы были бы друг за друга втроем? Но это не касалось бы людей извне?

‒ Всё так.

Я никогда не мыслила подобным образом, мне было это чуждо. До сегодняшнего дня.

‒ Ты просто хочешь, чтобы у меня сорвало тормоза. – Начистоту так начистоту.

‒ Нет. Я показываю тебе другой угол зрения. Более зрелого сознания.

Могло ли то, что он говорил, быть правдой? Существовало ли у кого-то это самое «более зрелое сознание»? Хоть у одного процента населения из ста?

‒ И ты можешь быть рад, наблюдая мой с Эйсом поцелуй?

‒ Могу испытывать при этом возбуждение, да.

‒ А он?

‒ Поверь мне, Эйс умеет получать огромное удовольствие от созерцания чужого процесса.

«И любит в нем участвовать».

‒ Ты это знаешь, потому что с вами уже кто-то жил?

«Другая Третья?»

‒ С нами никто не жил.

‒ Тогда откуда…

‒ Мы слишком давно вместе, Лив. Я просто знаю.

Все это было для меня слишком новым. И просто… слишком.

Я не знала, что делать, я терялась. Понимала только, что не смогу долго выдерживать сексуальный дурман, окутывающий мое сознание с утра до вечера. Мне нужно как-то разряжаться, нужно его сбрасывать.

‒ Скажи, у нас есть свободные… минут сорок?

Гэл затушил сигарету в пепельнице, взглянул на хромированные часы на запястье.

‒ Есть час. Что ты хочешь?

Я призналась уже в машине.

‒ Отвези меня в душ. То есть… ‒ Я чуть не огрела себя кулаком по башке. Оговорилась так оговорилась. По полной. – То есть ко мне домой…

Теперь уже врать про то, что мне нужно забрать кое-какие вещи, не имело смысла.

‒ Мне… нужно… снять напряжение.

Тишина в салоне, я вновь на сиденье Арнау, взгляд Гэла теплый, слишком густой, чтобы я могла его выдерживать.

‒ Я могу тебе… помочь.

Мне хотелось. Уже хотелось, чтобы помог любой из них, – к дьяволу принципы. Иногда возбуждение, довлеющее над тобой круглосуточно, вынуждает просить о помощи тех, от кого ты ранее решил держаться подальше.

‒ Твое близкое присутствие… только все усугубляет.

Я не могла ему сказать «помоги». Еще не все рамки сломаны, не все барьеры пройдены.

‒ Хорошо.

Он не давил. Он не спорил. Он просто повернул ключ в замке зажигания, а меня плющило от вида рук на руле.

* * *

На постели в собственной квартире я сидела в полнейшем замешательстве, в прострации. Времени мало: мне следовало идти в душ, делать то, что я запланировала. Но, впервые оставшись в одиночестве, я почему-то окончательно потерялась в чувствах. Не поднималась, не шла, не включала воду.

Нужно было торопиться, но не выходило даже шевельнуться.

А через минуту прозвенел дверной звонок.

Кому… Кого принесло так невовремя?

«Соседей? Шенну? Ошиблись дверью?»

Отперла замок, забыв посмотреть в глазок.

На пороге стоял Гэл.

И взгляд его был другим – я распознала это сразу. О том, что случится, я поняла до того, как он, не спрашивая разрешения, шагнул в квартиру. Задом запер дверь.

Я знала, что не скажу ему «нет», попросту не смогу. Он сделает то, что захочет, и я позволю ему это – сделать все, что угодно. Мне нужны его руки, его губы, он нужен мне любым способом, каким он захочет мне себя дать. Когда в мужчине столько тестостерона, что у тебя не возникает иных желаний, кроме как принять его в себя, любая игра проиграна заранее.

Его взгляд серьезен, за бархатом ‒ горячий бетон. Пусть будет то, что будет.

Меня прижали к стене, меня поцеловали – теперь по-настоящему, по-мужски, с напором, от которого расползлись все швы у сомнений. Просто «да» ‒ молчаливое да, тысячекратное. Вот теперь проступил его напористый характер – все такой же торопливый и такой же монолитный, уже не сдвинуть. Следующий поцелуй мягкий, успокаивающий. Ко мне в трусики, не спрашивая согласия, скользнула мужская рука, пальцы Коэна нащупали «сокровище», набухший клитор, прочувствовали всю скользкость ситуации, провели по «губам».

А после принялись гладить… Осторожно, но изумительно чувствуя, что нужно делать. Все ласково, без ненужного давления ‒ и я подалась вперед. Я повисла на нем, ощущая, что теряю контроль. Эта рука нужна была мне там, она была мне необходима. На задворках сознания я понимала, что Коэн поступил очень тактично – после его пальцев нельзя будет использовать слово «трахнул». Он просто… помог. Всегда галантный, всегда знающий, как не переступить грань.

А после этот палец, разгорячивший зону инферно до предела, скользнул внутрь меня, и я оценила его размер – хорошо, когда у мужчины правильные даже пальцы.

Мои вздохи, мои стоны Гэл ловил кожей, я ощущала, как вздрагивают под моими руками мышцы. В лоно один палец, два, несколько аккуратных толчков, и опять клитор. Я летела к разрядке так быстро, как падает к солнцу ракета со сломанным двигателем – все ближе, все жарче. И мне хватило нескольких мгновений.

После я билась в судорогах. Я более не стояла на своих ногах, я силилась не падать, обхватив стальные плечи, я ловила каждое движение подушечки, обожающей то, что она сейчас делает. Я изливала всю свою женскую энергию на Коэна в конвульсиях, в волнах, и он вбирал ее, касаясь моих губ своими. Всю. До капли.

Минута затишья. Минута безмолвия.

‒Тебе легче? – спросил он тихо, не выводя руку из трусиков.

И я знала, как много заключается в этом вопросе. Ответь я сейчас «нет», и он расстегнет пряжку ремня, он сделает «полную программу». И тогда мне станет легче надолго…

Но Гэл был прав, пощадив мои не до конца сломанные принципы. И за его тактичность я была благодарна.

‒ Да. Мне легче.

‒ Хорошо.

Его ладонь выскальзывала из-под ткани неохотно, и я напрямую почувствовала, сколько самообладания в этом мужчине, которому разрядка была нужна не меньше, чем мне. Но он этого не выказывал.

Будет «Барион», поездка до кафе. Вернется Эйс, и за дело.

И никто из нас ни словом, ни взглядом не поднимет эту тему – тему того, что в моей квартире произошло.

* * *

‒ Почему вы не посещали мой магазин раньше?

Его оказалось совсем не сложно увести в кафе ‒ продавца «ВинРинга». Мне не забыть ошеломленного взгляда, которым меня одарили из-за прилавка. Да и теперь тот, кто представился Ливаном Коатье, смотрел на меня так, будто я сошла с обложки его любимой пластинки, – с недоверием и полнейшим обожанием, с затаенным дыханием. И до сих пор, несмотря на то что с начала нашего знакомства прошло уже минут десять, пальцы Ливана с узловатыми костяшками, лежащими на кофейной чашке, подрагивали от волнения.

‒ Я не так давно переехала в этот город и только осваиваюсь.

Не знаю, что этого невзрачного человека сразило больше – мой наряд или же внимание, с которым я относилась к каждой фразе Коатье. Быть может, он вообще давно не получал женского внимания при такой внешности – девчонки никогда не ценили жилистых, невысоких и худых мужчин. Мужчин с редкими волосами, стыдливо прикрывающими бледный череп, узким лицом и непропорционально большим носом. В общем, Ливан был настолько далек от красоты и брутальности, насколько это возможно.

‒ И вы тоже любите «Грейтерс»?

‒ О, очень давно.

Лист с информацией об этом человеке, его увлечениях и занятиях, я прочитала трижды. Запомнила в том числе малозначимую информацию, как, например, год выпуска пресловутого альбома «Лола Гоу», который никогда в жизни не слушала.

‒ Как приятно, когда люди сходятся в интересах.

У него были желтоватые зубы, не совсем ровные и со щелями. А во взгляде за обожанием проглядывала непонятная, но отталкивающая расчетливость – да, этот тип вполне мог сдать подвальное помещение под чужие нужды за большой «взнос».

‒ Согласна с Вами.

На моем лице царила милая улыбка. Вот только относилась она не к Ливану, а к воспоминаниям о том, что недавно случилось у нас с Гэлом в моей квартире. И нет, забыть об этом не получалось. После царящего внутри напряжения мне впервые стало неожиданно хорошо и легко, будто отмыли изнутри пыльное стекло и теперь мое внутреннее солнце радостно било лучами наружу. Ливан это чувствовал.

‒ Как, Вы сказали, Вас зовут?

‒ Вивьен.

‒ Вивьен… ‒ отозвались эхом.

Это имя чрезвычайно шло образу девушки в берете и гольфах.

‒ Кем Вы работаете, Вивьен?

‒ Пока никем. Ищу работу.

Коатье вдруг оживился.

‒ Быть может ‒ не сочтите мое предложение непристойным, ‒ Вы хотите работать у меня?

‒ В качестве кого?

‒ Продавца. На первое время. Обещаю Вам неплохо платить. А если Вы так хорошо разбираетесь в музыке, как говорите…, ‒ он неожиданно смутился, ‒ в общем, есть все шансы на карьерный рост.

«Карьерный рост в его кладовой?»

Нежная улыбка с моего лица не уходила. Как и румянец.

Этот румянец, конечно же, заметил, когда мы встретились перед визитом в магазин, Эйс. И не упустил шанса прокомментировать:

«Не помню у тебя такого блеска глаз раньше. И таких припухших губ…» ‒ он что-то почувствовал. Даже аккуратно собрал мои волосы на затылке в кулак, потянул голову на себя, стоя сзади, и вдохнул мой запах, оттенки которого, видимо, отлично различал. Хорошо, что времени продолжить этот разговор у нас не было, но Коэн был прав, предположив, что Эйса любой наш с Гэлом контакт подстегнет действовать. Я не ожидала захвата за волосы, очень тактичного и очень возбуждающего, ‒ раньше Арнау себе такого не позволял. Спасибо, к паху не прижал, иначе бы сексуальное напряжение ко мне вернулось.

Не без труда вернув себя в текущий момент, в это кафе, за этот столик, я первым делом проверила часы на телефоне: сколько еще осталось держать Ливана «занятым»? Оказалось, двадцать три минуты. Долго. Мне хотелось на улицу.

‒ Торопитесь?

‒ Да, не располагаю свободным временем, у меня скоро собеседование. Но минут двадцать пять-тридцать еще есть.

‒ Как это хорошо.

Глаза Коатье продолжали ощупывать мои жилет, берет, хвостики. И желание мной обладать в нем крепло, хоть он и силился это скрывать.

‒ Куда хотите устроиться?

‒ В шахматный клуб администратором.

‒ В шахматный клуб?!

‒ Да. Очень люблю эту игру, хоть пока делаю это непрофессионально. Возможно, будет шанс подтянуть навыки, работая в клубе.

‒ Как удивительно! Ведь я тоже большой любитель шахмат!

Конечно, я знала об этом из данных, прочитанных в машине.

Но удивление изобразила очень правдоподобно:

‒ Правда?!

‒ Видите, как много между нами общего?

Любой человек, когда влюбляется, становится по-своему красив, вдохновенен, начинает сиять изнутри – у Коатье этот процесс шел вперед семимильными шагами.

‒ Вы ведь оставите мне свой контактный номер, Вивьен?

‒ А мы с Вами уже прощаемся? Я думала, мы только начали… вести столь интересный диалог.

‒ Конечно, только начали, я согласен… ‒ Он был польщен. – Но остаться без Вашего номера телефона будет равносильно самоубийству.

‒ Не волнуйтесь, не переживайте, ‒ я даже поощрительно накрыла его ладонь своей, всего на секунду, но мужчина с редкими волосами вздрогнул. – Я запишу Вам свой номер, когда мы будем прощаться.

‒ Надеюсь, не прощаться, говорить «до свидания».

‒ Именно это я и имела в виду. – И, чтобы заполнить оставшееся время не диалогом, во время которого я могла оговориться и случайно выдать себя, а монологом, я спросила. – А какую музыку предпочитаете Вы? Как Вы вообще решились открыть магазин со столь раритетным и ценным товаром?

И оказалась права.

Как Ливан открыл рот, чтобы поведать свою историю, так и не закрывал его все следующие полчаса.

* * *

На встречу с Арнау, покинув кафе после многократно поцелованной ладони (и оставив Коатье заведомо ложный номер телефона), я торопилась. Пройти один квартал, свернуть на проспект, дальше вдоль по улице до угла Ридж-авеню – так меня научили. И я семенила туда на максимальных оборотах.

Новая, неразношенная обувь натирала щиколотки; чулки-гольфы и слишком короткая юбка привлекали внимание прохожих; хвосты я распустила, берет сняла и бросила в сумку. Поскорее бы сменить эту провокационную одежду…

На шумном перекрестке я хлынула вместе с толпой вперед. Не заметила только, что зеленый сигнал светофора уже мигал, и слишком ретивый водитель, рванувший вперед раньше времени, едва не проехал мне по пяткам, что заставило меня ругнуться. Синей машине с наглой рожей я показала кулак – мне в ответ бесцеремонно просигналили: мол, «надо было шевелить ногами быстрее». Вот же хам! Засмотревшись на злополучное авто, я случайно толкнула кого-то у обочины, хотела извиниться, но меня уже схватили за руку чуть выше локтя.

‒ Вообще не смотришь, куда прешь?

Толкнула я, оказывается, рослого байкера, припарковавшего мотоцикл у тротуара.

‒ Отпустите!

‒ Извиниться не хочешь, детка?

‒ Я вам не детка! И я неспециально…

‒ Смотри, какая цыпочка пересекла нам дорогу! – тут же вклинился в беседу друг детины в кожаной куртке – такой же байкер, но с тату вокруг шеи, лысый и с бородой. – Рип, пусть она извиняется лично. Долго и глубоко.

‒ Ага, точно…

По моей одежде, ногам проползли похотливые взгляды.

‒ Уберите от меня… лапы…

Я кое-как выкрутила свою руку (точно останется синяк), буквально вырвала ее из чужого захвата. Хотела тоном, которым обычно изрекают маты, извиниться (лишь бы убраться отсюда подальше), но не успела – рядом бесшумно, как призрак, возник Арнау.

И мне мгновенно полегчало, будто в бассейн прыгнула после того, как обожгла все тело.

Хорошо, что он увидел этот инцидент, хорошо, что не стоял за углом, просто… хорошо. Вовремя.

А мужики тем временем злобно зыркали на Эйса, внушительного и без погон с нашивкой «ТриЭс».

‒ Какие-то проблемы?

‒ Иди своей дорогой, мужик.

«Катись».

Байкеры были рослыми и наглыми, а еще беспринципными. Они давно получали желаемое быстро, и понятия «женщина, которую нужно уважать» для них не существовало.

‒ Тебя обидели, Лав?

Арнау выглядел спокойным. Не напряженным, не натянутым, однако очень внимательным.

‒ Да, ‒ кивнула я обиженно, ‒ меня больно схватили за руку.

‒ После того, как эта дура меня толкнула.

‒ Не причина, чтобы применять силу, ‒ что-то в тоне Эйса им не нравилось. Так смотрят на хранителя правопорядка, наделенного законодательной властью. С подозрительной опаской. – Ты обидел мою девушку. Извинись.

Не успело меня обдать теплом от «моей девушки», как чернявый обладатель мотоцикла взревел:

‒ Это я извинись? Пусть теперь она извиняется. – И процедил ядовито. – На этой шлюхе, кстати, нет твоего кольца…

Я не видела, когда Эйс размахнулся. Не видела отведенную для удара рука, но я видела сам удар – стремительный и молниеносный, сломавший байкеру нос. Сокрушительный по силе. Детина обрушился на собственный мотоцикл, соскользнувший со стояночного фиксатора, завалился поверх заскрипевшего об асфальт металла.

‒ Ах ты мудак…

Лысый достал откуда-то нож, но Арнау, оттолкнув меня себе за спину, среагировал мгновенно: захват за запястье, выворот руки за спину – звякнуло об дорогу выпавшее из ладони лезвие, хруст чужого плеча. Борода ревел, пугая прохожих.

От места конфликта мы удалялись, не дожидаясь ответной реакции. Эйс, кажется, даже не боялся ее. Он тащил меня за собой, как бульдозер, пока мы дважды не свернули за угол, пока не отдалились от шумного проспекта, пока не остались в тишине.

А там я привалилась спиной к кирпичному дому, чувствуя, как трясутся внутренности. Я не любитель конфликтов, я их боюсь, я вообще до дрожи боюсь агрессивной ругани. И только теперь, когда гул машин остался позади, я сумела отдышаться.

«Вот же попала… Подумаешь, случайно задела… Зачем же было так сразу…»

Если бы напротив не стоял теперь Эйс, я бы, наверное, разревелась. А так ‒ смотрела на него, стараясь не показывать, какое количество страха испытала минуту назад.

‒ Напугалась?

Вместо ответа я лишь выдохнула. Арнау спокоен, будто ничего из ряда вон не произошло – подумаешь, помахали кулаками. Может, для него это повседневность?

‒ Пока я с тобой, тебе нечего бояться.

Если бы не эти дурацкие шмотки, если бы не продавец «ВинРинга», я вообще не оказалась бы на том перекрестке.

И влилась в страх запоздалая горечь.

‒ Ага, пока ты со мной. А ты со мной не каждую минуту.

«И вообще ты рядом ненадолго».

Да, в этот раз он успел. А если бы не успел?

‒ Тс-с-с-с, я тут.

Он взял мое лицо в свои теплые ладони – нет, не собирался целовать, просто успокаивал.

‒ Все уже хорошо.

‒ Ты мог не успеть…

‒ Я всегда успеваю.

Он был уверен в своих словах, я – нет. Мы, девчонки, создания незащищенные, нам нужно знать, что за нас всегда постоят. Не только шесть дней.

‒ Тебя не ранили?

‒ Нет.

Я мотнула головой, призывая его убрать ладони, – Эйс намек понял. Взгляд непривычно серьезный, без игривости.

‒ Я бы тебя вылечил. Ты это знаешь.

‒ Ну да, и даже знаю, какую награду ты бы за это попросил.

Конечно же, речь о поцелуе. Или о чем-то большем в ту же степь.

Наверное, я зря это сказала, сказался пережитый стресс, ‒ во взгляд Арнау закралось непонятное выражение. Нераспознаваемое.

‒ Ты думаешь, я впрягся за тебя для того, чтобы получить «награду»?

‒ Ну, утром ты говорил именно о ней.

‒ Ты так обо мне думаешь? Как о неглубоком пошляке, помешанном на сексе?

‒ По крайней мере, так ты себя ведешь.

‒ Зря, Лив.

Я не видела этого выражения в его глазах раньше. Как будто солнце зашло и толстый слой льда сделался непроницаемым.

«Лив». Уже не «Лав». Стало зябко, некомфортно.

По моей щеке провели пальцем нежно, но отстраненно – так прощаются с куклой, которая все еще красива, но которую уже не понесут из магазина домой. Порадовала взгляд – и хватит.

‒ Не приходи ко мне в постель, ‒ добавил Арнау мягко, но очень прохладно. – Я тебя отвергну.

И он не добавил больше ничего. Достал телефон для того, чтобы вызвать такси.

* * *

Обиженный человек всегда желает отомстить обидчику. Эйс не был таковым в прямом смысле, но от его фразы про «не приходи ‒ отвергну» внутри было прогоркло. И первые несколько минут поездки меня так и подмывало запоздало ответить: «Не очень-то в твою постель и хотелось!»

Хотелось. Если быть честной с собой, если рассмотреть истинные чувства за завесой логики. Я, конечно, молчала, ведь после драки кулаками не машут. Он сидел со мной рядом ‒ Арнау, и как будто за тысячу световых парсеков. Смотрел в окно, отстраненный, чужой, думал о чем-то своем.

«И ладно» – бесновалась я. «В конце концов, есть Гэл…»

И вдруг поняла, что есть, да, но одного человека другим не заменишь, и не нужно пытаться этого делать. Еще вчера, когда Коэн предложил поговорить с Арнау, я заволновалась именно из-за сценария, в котором Эйс отдалился, стал холоден и безразличен. А теперь переживала этот сценарий наяву. И ссора-то на пустом месте – слово за слово. Печально.

Музыка в салоне не звучала; водитель молчаливо крутил баранку.

Весь весенний солнечный день сделался неуютным. Верно говорят: погода ‒ она внутри.

Когда мы подъезжали к дому, Эйс повернулся ко мне, достал из кармана ключи, протянул.

‒ Возьми. Я возвращаюсь к Гэлу.

Я взяла связку, не коснувшись мужской руки. Значит, он сейчас уедет, значит, дома я останусь одна. А ведь недавно я об этом мечтала. У них важная работа: перевозки, коробки, посылки – не пойми что. Что-то изъять, что-то доставить, им пока не до меня.

‒ Послушай… ‒ Нужно хотя бы попытаться исправить ситуацию, чтобы не киснуть дома в грустных мыслях. – Я…

‒ Отдыхай, ‒ перебили меня, ‒ вечером, возможно, будет еще одно дело.

‒ Эйс, я хотела сказать…

Он заставил меня замолчать взглядом. Не знаю как. Добавил все так же прохладно:

‒ Ты хотела быть в безопасности? Ты в безопасности.

И кивнул – выходи, мол, мне пора ехать.

Очередную волну поднявшейся горечи пришлось молча проглотить, сжать ключи в ладони и выйти наружу.

Наверное, внутри ‒ постепенно и незаметно, без моего участия ‒ приживалась озвученная Гэлом идея о любви «втроем». Шебаршилась, отыскивала себе место в моей голове, обустраивала лежанку поудобнее. И мысль о том, что я живу с двумя мужчинами, уже не смущала, казалась привычной. Почти нормальной. Теперь, если всплывал в моей голове воображаемый остров, на котором я жила с выдуманной подругой и смуглым парнем, мое эмоциональное состояние оставалось гладким и безмятежным, даже приятным, как теплый бриз. А ведь еще утром я топорщилась от этой мысли, как унитазный ершик.

Стоит новое только допустить…

В квартире непривычно тихо.

Положив ключи на тумбу и сбросив, наконец, неудобные ботинки, я собиралась идти в собственную спальню, но остановилась на полпути и сменила направление. Я никогда не видела комнату Гэла, не решалась в нее входить. Какая она?

А в ней, оказывается, преобладали белые, темные и зеленые оттенки. Пара картин на стенах, прикроватная тумба, лампа на ней. Плоский телевизор на противоположной стене (никогда не слышала, чтобы он работал), мягкий палас. Просто, но стильно, комфортно душе. Зеленый теплее, чем синий, но я зачем-то прошла после в опочивальню Арнау, туда, где стояли треугольные книжные шкафы. Теперь, зная Эйса лучше, я могла предположить, что всю литературу, стоящую на полках, он на самом деле читал. Зря я ему сегодня сказала то, что сказала. И мне в той самой «безопасности», которую он пообещал в машине, было одиноко.

На стуле висела его футболка. Не успев подумать, я поднесла ее к лицу, вдохнула запах – ткань прекрасно сохранила аромат древесной коры, сандала. Мне уже не хватало обладателя этих парфюмерных нот… После я спохватилась. Что, если в доме установлены камеры? При подобной профессии это не просто возможно ‒ это очень возможно. Поэтому футболка быстро отправилась обратно на стул, я же, как шпион, быстро, но тихо промчалась из чужой спальни в свою.

Переоделась, пыталась читать, даже подумала о звонке Шенне, разговоре с кем-нибудь знакомым, но отбросила эту затею. Шенна слишком сильно возбудится, узнав правду. Ей будет не до моих переживаний, она тут же затребует личную встречу. Хорошо, если только со мной… Нет. Журналы не держали мое внимание; мысли продолжали кружить вокруг ситуации в переулке, и в итоге получасом позже я обзавелась ноющей головной болью. Чертыхнулась, отыскала в сумке таблетки, запила одну водой и укрылась, как в бункере, одеялом.

* * *

Может быть, так подействовало лекарство – расслабило, успокоило, а может, сон просто требовался моему телу, но проспала я долго. Когда открыла глаза, за окном начинало смеркаться.

А из гостиной доносились приглушенные голоса.

«Парни вернулись»

‒ Мы не можем взять ее с собой…

‒ Мы должны. Милену Миллер некем заменить.

«Кто такая Милена Миллер?» Со сна я еще не окончательно восстановила способность думать.

‒ Слишком высок риск.

«Против» моего участия в неизвестном деле был Арнау. «За» ‒ Гэл. И впервые на моей памяти они спорили. Вероятно, решаемый вопрос и впрямь был сложен.

‒ Мы двое против вооруженных пятидесяти? Открытый штурм – не вариант. Тем более, все «Гарпии», ‒ отрезал Коэн.

‒ Подкрепление дадут только завтра. А завтра будет поздно.

Беседа проходила в столовой, и говорить старались тихо. Чтобы слышать лучше, я отбросила прочь одеяло, пробралась к двери (хорошо, что ковры толстые, а полы нескрипучие).

‒ Если раскусят подставу, будет беда.

‒ Тут я согласен.

Они не хотели рисковать… мной?

Тишина за дверью.

‒ Значит, оставим ее дома, ‒ согласился после паузы Гэл. Согласился неохотно, тяжело. Наверное, бывают такие ситуации, когда «за» ‒ зло и «против» ‒ тоже зло. А у меня на уме вертелись сказанные слова: «Мы двое против пятидесяти? И все «Гарпии»…»

Я не знала, кто такие «Гарпии». Наверное, специально обученные террористы. Смертники? Отряд головорезов? Но я точно знала, что двое против пятидесяти – не вариант. И, если я могла как-то помочь…

Дверь наружу я толкнула с каменным выражением лица; выглядела, наверное, забавно – все еще заспанная, но решительная.

‒ Куда бы вы ни направлялись, я иду с вами. – И пусть только попробуют начать спорить. Я тут отрабатываю свои тринадцать тысяч четыреста долларов или как? – Или еду.

Тяжелое молчание было мне ответом.

Эйс крутил в руках металлическую бляшку; Гэл стоял рядом, опершись задом на выключенную плиту. Эти двое переглянулись, видимо, что-то молчаливо решили.

И спустя несколько секунд Коэн обронил.

‒ Не едешь и не идешь ‒ летишь.

* * *

Менее всего я могла этим вечером представить себя в самолете, но так случилось. Частный авиаджет – не такой роскошный, как те, что я иногда видела на фотообоях, но очень комфортабельный; гул турбин, синева за окном.

Земля осталась внизу вместе с мерцающими огоньками фонарей взлетной полосы, длинными росчерками дорог, лесными массивами – мы куда-то летели. Куда, знали только мои провожатые, но тревожить их вопросами я не решалась. Они, сидя друг напротив друга, выглядели чрезвычайно сосредоточенными: Арнау смотрел в ноутбук, Гэл вчитывался в бумаги. Мне лишь коротко пояснили, что в курс дела введут позже.

Я очень давно никуда не летала ‒ вечность. И мне нравилось ощущение путешествия, густой сумрак за окном, пересеченный полосой закатного солнца у горизонта, насыщенные чернильные оттенки.

Сколько я видела, сидя в собственном офисном кабинете? Чужую жизнь на фотографиях я видела ‒ вот что. Свою – едва ли. А за последние несколько дней вдруг ощутила себя по-настоящему мобильной, полезной, занятой чем-то интересным. Да, не без риска, но с ним краски жизни проступили острее и ярче.

С пилотами я не встретилась – они прибыли на борт задолго до нас, стюардесс в салоне не было. Тишина. Ни тряски, ни воздушных ям. Никто не предлагал напитки, еду, не разносил конфетки против «закладывания ушей». Свет неяркий, приглушенный. Кресел ‒ по два в каждом ряду через проход.

Почти полчаса я «медитировала», глядя в иллюминатор.

После захотела в туалет.

Я не слышала, когда Коэн проследовал туда же, но он сделал это до меня, и потому мы столкнулись с ним в хвосте, отделенные от салона шторкой. Здесь, где за нами у разделительной стены громоздились ящики для контейнеров с едой, он притормозил меня аккуратным жестом, взяв за руку.

И, повинуясь инстинкту, я почти сразу уткнулась ему носом в грудь, тяжело вздохнула в поисках спокойной гавани, пристанища. Мое лицо приподняли за подбородок, спросили тихо, встревоженно:

‒ Что случилось между тобой и Эйсом?

Значит, знает. Понял по нашему виду, но не слышал версию Арнау, раз спрашивает детали.

‒ Мы… поссорились.

Я отступила на шаг, и вновь навалились виноватые эмоции.

‒ Что именно ты ему сказала?

Говорили мы очень тихо; позвякивали где-то внутри шкафов металлические ложки и вилки.

‒ Я…

И слова застряли в горле. «Не сыпь мне соль на рану», как говорится. Стоило этой теме подняться, как на душе заскребли кошки.

‒ Каким-то образом дала ему понять, что он неглубокая личность?

‒ В общем, … да.

На этот раз вздохнул Гэл.

‒ На такие вещи он реагирует жестко.

Я уже это поняла.

‒ Что мне… теперь делать?

Может, неправильно спрашивать об этом Коэна – все же идея о «любви троих» во мне прижилась пока относительно. И по привычному шаблону всплывал внутри страх, что если спросить одного человека о другом, выказать кому-то больше внимания, то получишь в ответ негатив.

Но негатива не было. Какое-то время Гэл думал, после отозвался:

‒ Нам всем нравится видеть, что кому-то не все равно. Что этот кто-то предпринимает шаги, чтобы загладить неловкость. Понимаешь?

Я понимала. Но пока только теоретически.

А думать о конкретике отправилась уже на свое место, чтобы делать это в «гнезде», укрывшись пледом и уткнувшись носом в иллюминатор.

«Конкретика» явилась ко мне в виде озарения двадцатью минутами позже, когда я отправилась в носовую часть джета, где, как мне сказали, стояли в шкафу газированные напитки.

Точно, стояли. А еще находились пластиковые стаканы, маленькие бутылочки с вином, лежали друг на друге яркие хрусткие пакеты с чипсами и сухариками, и… была сложена униформа стюардесс. Именно она натолкнула меня на хоть сколько-то пригодную идею примирения.

Не знаю, кому именно принадлежала форма и почему складировалась тут вместе с туфлями и беретами, но меня сей факт более чем устраивал. Если отыщется мой размер, то ‒ да простит меня дама, которая наденет комплект после меня – я не собиралась его ни затаскивать, ни пачкать.

И да, мне повезло – нужный размер нашелся. И юбки, и жакета, и туфлей.

По проходу, держа поднос, я продвигалась максимально осторожно. Все боялась того, что сейчас случится воздушная яма и множество этих самых соков и бутылочек окажется на мне, на креслах и на ковре. Хорошо, если не на чужом ноутбуке. Но Создатель этим вечером был милостив, и ямы не случилось.

Гэл опять находился в хвосте, глухо общался с кем-то по массивному телефону, работающему на высоте: не то решал вопросы, не то прояснял детали.

Эйс в кресле у прохода один, перед ним раскрытый ноутбук – планы помещений незнакомого дома, схематичные чертежи.

А у меня хрупко дрожало нутро – пусть все получится.

«Нам всем нравится, когда человек после ссоры показывает, что ему не все равно».

Мне было не все равно. Мне хотелось «моего» Эйса назад – с дерзкими чертиками на дне серых глаз, пошлыми шутками, подсвеченным солнечным светом «ледником». Так как пальцы физически скрестить не выходило, я скрестила их на удачу мысленно.

‒ Господин Арнау, не желаете ли напитки?

Униформа сидела на мне, как влитая, спасибо фигуре. Правда, жала под жакетом белая блузка: видимо, ее хозяйка обладала меньшим размером груди. В остальном я выглядела аккуратно и безукоризненно, как настоящая стюардесса. Даже профессиональную улыбку постаралась скопировать.

Взгляд Эйса переполз с ноутбука на меня, в глазах все та же прохладца.

Чтобы не дать «пассажиру» отказаться, я принялась перечислять ассортимент:

‒ У нас есть соки, газированные напитки, содовая.

‒ Нет, спасибо.

Он не отреагировал на этот спектакль положительно ‒ он вообще на него не отреагировал, и я на долю секунды ощутила себя настоящей стюардессой. Подумаешь, униформа, туфли, берет…

‒ Быть может, чай, кофе? Горячий. Лимон, молоко, сахар. Все, что пожелаете.

Насчет лимонов и молока я очень сомневалась, но врать, так до конца.

Арнау прищурился, и, предчувствуя очередное «нет», я заторопилась:

‒ Вино, коньяк, баночное пиво.

‒ Не пью.

Конечно, им предстояла какая-то сложная операция, в детали которой он как раз был погружен. И что, значит, уходить? Сдаваться?

‒ Курица, рыба, мясо?

Пластиковая улыбка приклеилась к моим щекам. Здесь, наверное, ни рыбы, ни мяса. Только чипсы.

‒ Я не голоден.

Поджались красивые губы, нахмурились брови.

«Черт, да что ж тебя никак не пробить?»

‒ Может, подушку, плед, очки для сна?

‒ Я не собираюсь спать.

Красивые пальцы на клавиатуре ноутбука, серебристое колечко на мизинце. И чуть больше недовольства в голосе. Мне же отчаянно хотелось обратного.

Пассажир уже решил, что от всего откажется, решил заранее, но отказываться не хотела я. Нужно было уходить с позором – примирение не вышло, но нельзя так сразу, не сразившись до конца, не выложившись по полной.

‒ Жидкость для плазменных экранов, тряпочку для ноутбука?

В серых глазах мелькнул цинизм.

‒ Нет.

‒ Закуски?

‒ Нет.

‒ Поправить Вам положение кресла? – Не успел он прибить меня очередным «нет», как я добавила. – Спеть песню?

Иногда нужно проигрывать «с песней».

Двинулись от раздражения желваки на мужественной челюсти. Арнау, однако, подпер подбородок пальцами правой руки. Спросил почти с интересом:

‒ А Вы хорошо поете?

Тут я могла опростоволоситься. Потому лучше честно.

‒ Боюсь, не очень.

Раздраженный выдох носом.

‒ Тогда, может, сможете расшифровать для меня криптоключ? Владеете навыками?

Мне показали половинчатую бумажку, сплошь заполненную математическими символами и знаками.

Я прочистила горло:

‒ Нет.

‒ Сможете за меня спланировать операцию захвата в зоне с ограничениями 3B?

‒ Н-нет.

‒ Раздобыть для нас машину по приземлению?

‒ Нет.

‒ Обеспечить дополнительным оружием?

Поднос в руках почему-то тяжелел. А может, это тяжелел камень на сердце – хотелось отставить напитки в сторону, снять униформу, сбросить туфли. Ничего из этого не сработало.

В моей голове возникла мультяшная могила, из которой выкинулся белый флаг. «Покойся с миром».

‒ Нет.

В его глазах ни отсвета тепла. Возвращался из хвостовой части Гэл, разговор по телефону он закончил.

‒ Вы все еще думаете, что обладаете хоть какими-нибудь полезными для меня в данной ситуации навыками?

Очевидно, нет.

Позорно. Я просто хотела помириться, а меня словесно вдолбили в землю, как гвоздь.

‒ Тогда зачем, позвольте спросить, Вы до сих пор столь бессмысленно и бесполезно тратите мое время?

Все остальные слова стали не нужны. Тысячу лет у меня не болело сердце ‒ теперь я вспомнила, как это ощущается.

«Бессмысленно и бесполезно» ‒ давно я себя так не чувствовала. Униженной, задвинутой в угол за ненадобностью, клоуном.

Говорить больше не имело смысла и не хотелось; поднос в моих руках дрожал, позвякивало стекло.

Я больше не спорила. Я просто уходила. Самая позорная попытка в моей жизни, фатально-провальная.

Трясущимися руками составив обратно в шкаф напитки и снедь, сложив чужую форму на полку, я вернулась на свое место. Пилот окончательно приглушил свет, вероятно, надеясь, что кто-то из пассажиров поспит. Я завернулась в плед, прикрыла глаза.

Не слышала, как Гэл спросил Эйса: «Зачем ты так?» Не видела его укоризненного взгляда. И того, как Арнау отвернулся в сторону, вместо экрана ноутбука стал смотреть в иллюминатор.

* * *

К тому времени, когда меня пригласили на общий «военный совет», чтобы ввести в курс дела, я сумела худо-бедно отстраниться от эмоций. Села в кресло напротив Арнау, ноутбук которого теперь был закрыт; Гэл ‒ справа от меня у окна.

Эйс смотрел напряженно, его руки на подлокотниках, пальцы переплетены; тускло поблескивало в свете ламп серебристое колечко.

‒ Это очень опасная операция, Лив. И мы должны тебя об этом предупредить, ‒ начал он, ‒ все, во что тебя вовлекали «до», сейчас покажется тебе… несерьезным.

Что ж, я готова слушать. Отвечать не имело смысла. И все же он молчал, пока я не произнесла:

‒ Рассказывайте.

Пятью минутами позже моя голова дымилась, как перегретый утюг.

Если бы кто-то попросил меня изложить услышанное кратко в сочинении, то пересказ выглядел бы так:

«Где-то далеко, в самой чаще неизвестной лесной глуши, стоит дом наркоторговца. В этом доме охраны пятьдесят человек – все тренированные бойцы. Сам «барон» ‒ психопат и садист. У него в заточении находится раненый заложник, которому требуется медицинская помощь. И потому я должна сыграть доктора, вызванного «бароном» в помощь узнику, которого безуспешно пытали и сильно покалечили. Ведь нужная информация не выяснена, пытки должны продолжаться, пациент не должен до этого умереть. Настоящего врача по имени Милена Миллер перехватили на подъезде к аэропорту – с ней бы не удалось договориться. Меня выдадут за ее помощницу. Обеспечат медицинскими инструментами, формой и легендой. Оказавшись в доме, я должна буду (всего лишь) отослать под благовидным предлогом прочь из комнаты узника охрану и хозяина дома, после, оставшись наедине с пациентом, воткнуть последнему регенерирующую сыворотку, действия которой хватит на час. Воткнуть, к слову, в шею. А после заложить во внешней двери (судя по словам Арнау, заколоченной) маломощную взрывчатку, призванную выбить замок. Снаружи меня (нас) встретят, посадят в подготовленный заранее автомобиль и доставят к береговой линии, где заложника будут ждать настоящие медики и свобода. Чтобы у меня было время сделать все, что нужно, охрану отвлекут пожаром складского помещения, в суматохе «бах» взрывчатки не будет слышен ‒ так полагал Эйс.»

Все просто.

А мне, наконец, стало ясно, насколько все сложно.

Меня передадут в руки бандитов, едва мы доедем до контрольной точки. Мне на голову наденут мешок, чтобы я не запомнила дорогу, ведущую к усадьбе. Меня научат пользоваться детонатором и расскажут, какими фразами я должна буду усыпить внимание «барона», который спросит о том, почему сама Милена не смогла прибыть.

Стало душно, жарко, хотелось пить. Гэл пояснил, что штурмом взять дом – задача слишком сложная, а к утру заложник уже будет мертв. И потому все так, как мне объяснили.

Меня мутило.

Действительно. Все, что я делала раньше, казалось безобидными играми, а тут… Да выживу ли я вообще к рассвету? У меня отнюдь не стальные нервы. Что, если моя выдержка сдаст в самый неподходящий момент? Риск не просто огромен ‒ он велик.

‒ Но я же не медик! – расстройство таки прорвалось наружу вместе с возмущением.

‒ Попробуй этого не показать.

Эйс был скользок и тверд, как ледяная глыба, на такую не взобраться.

‒ Я даже не знаю, где находится шейная вена…

‒ Вот тут, ‒ он приподнял голову и постучал себя пальцем по коже чуть сбоку под челюстью.

Чудесно. Объяснил.

‒ Я не знаю, на какую длину нужно вставлять иглу, чтобы не промахнуться.

‒ Игла короткая. Пусть тебя это не волнует – вставишь до самого конца.

Класс.

Я старалась спокойно дышать – вдох, выдох, вдох… Но сердце все равно частило.

‒ Как вообще крепится к двери взрывчатка?

‒ Этому мы научим.

‒ И мне нужно будет оттащить заложника за перегородку, чтобы не задело ударной волной?

‒ Если перегородка присутствует. Если нет, ляжете на пол. Ударная волна будет направлена вовне.

У меня были тысячи вопросов, а у него на каждый находился ответ. В каждом моем звучало возмущение: «А если я не смогу?» ‒ в его словах убежденность: «Тебе придется смочь».

Когда мой словарный запас иссяк, а мозг переплавился в лужу резины, Гэл тяжело вздохнул, а после изрек:

‒ Ты можешь отказаться.

Он меня понимал, я знаю. Все мои чувства, неуверенность и нервозность.

‒ Отказаться? В смысле, ждать вас в этом самолете, не выходя?

‒ Да. Аэропорт защищен, это безопасная зона. Мы просто уйдем, а после вернемся.

Взгляд Эйса не читаем.

Отказаться…

Я бы хотела. И насколько сильно я бы этого хотела, настолько же сильно и не смогла бы.

‒ А вы вдвоем пойдете против пятидесяти «Гарпий»?

Было ясно, кто в этом случае превратится в решето.

‒ Не важно, ‒ жестко обрубил Арнау. ‒ Не твоя задача об этом думать.

Не моя, да. Вот только не думать я тоже не смогу. Пусть они – не мои парни официально, но уже друзья, уже не чужие, уже… слов не хватало. Я не просто буду переживать ‒ я себе не прощу, если что-то случится.

‒ Так «да» или «нет»?

Как меня заколебали эти «нет» за сегодня. В печенке стоят.

Тишину от напряжения можно было резать ножом.

Я ничего из того, что мне предстояло сделать, делать не умела. Ничего. У меня нервные окончания уже похожи на серебристый дрожащий «дождик», у меня внутри все погорело от напряжения. Но «нет» я сказать не смогу.

‒ Да, ‒ отозвалась глухо. – Я пойду.

И, уточнив, что у нас достаточно времени на подробный инструктаж по приборам, я удалилась на свое место, чтобы успокоиться. Или хотя бы попробовать.

Игры кончились.

Мне предстояло попробовать выжить, чтобы ценой своей помощи обеспечить безопасность ребят. Так вот почему они спорили… Разговор, услышанный мной в спальне, обрел понимание и смысл.

Да, я запомню эту неделю, эти семь дней. Запомню до конца жизни. И уж одной этой «помощью» наверняка отработаю все тринадцать с хвостом тысяч. Всю свою жизнь я видела заложников и наркодилеров только в кино. Да и в «ТриЭс», значит, не только чемоданчики, прикованные к запястью, носят…

Внутреннее равновесие приобрести никак не получалось, хоть я отчаянно старалась.

И, когда кто-то опустился рядом со мной на кресло, я как раз твердила мысленно:

«У меня получится, у меня получится, получится» ‒ меня не пугают мешки на голове, шприцы и вид чужих ран…

‒ У меня получится, ‒ выдохнула я уже вслух, не поворачивая головы, ‒ я справлюсь.

Я была уверена, что это Гэл.

Шумно втянула воздух, выдохнула, после добавила:

‒ Знаешь, после этого вы ведете меня в хороший ресторан, понятно? Кормите тортом, вкусняшками, я не знаю…

Выдохнула еще раз.

Только после этого повернулась ‒ рядом сидел Арнау.

И я закрыла рот, отвернулась – ему я признаваться в слабостях не буду. Хватит, напризнавалась. За окном звезды ‒ от них холода и то меньше, чем было сегодня от него.

Он молчал около минуты, потом высвободил мою руку из-под пледа, взял в свою.

Я попыталась аккуратно потянуть ‒ не нужно мне его касаний, еще не оправилась от его стальных когтей душа, но мои запястье и ладонь не освободили.

Если Эйс решил что-то держать, он не отпустит. Я не была дурой, чтобы этого не понимать.

Какое-то время мы сидели молча, после он произнес:

‒ Я знаю, что ты справишься. Ты храбрая, Лив.

Лив. И этим все сказано.

Никогда не думала, что когда-нибудь буду так чутко реагировать на одну измененную букву в своем имени. И нет, я не храбрая: второй раз прошествовать к его креслу с подносом и в форме я бы уже не решилась.

Но раз уж он пришел, если решил поговорить…

‒ Я не хотела тебя сегодня ни обидеть, ни оскорбить, ‒ произнесла вежливо, глядя в сторону, ‒ сказался стресс. Извини.

По крайней мере, мы расставили точки над «i» до того, как идти на «войну».

‒ Я понял.

Что ж, мои извинения приняли. Теперь пусть отпускает мою руку, пусть уходит. «Бессмысленная, бесполезная» ‒ от этих слов до сих пор саднило.

Но Эйс мою руку не выпустил, не ушел, он сделал другое – он переплел мои пальцы со своими. Крепко, надежно, до самого конца. Соприкоснулись, прижались друг к другу наши ладони, и против воли моментально промурашило – жест доверия, жест дружбы, максимально интимный из возможных жестов между мужчиной и женщиной. Говорящий «я тут».

Я не тот человек, который злится долго, но и не прощаю за секунду, однако я сидела и чувствовала, как отогревается сердце. Эйс умел это делать, умел передавать себя через касания, и в эту секунду я знала одно – мне нужна его ладонь. Вот эта, теплая, почти горячая. Нужен мир между нами, нужна возможность нормально общаться. Нужен он… прежний. Что-то слишком ценное я приобрела, когда съехалась с этими парнями. И я не могла, не хотела это так быстро потерять.

‒ Вообще-то, не так уж я была и виновата…

‒ Не так. Согласен. Я был неправ.

Внутри пала еще одна преграда. Да, он резок и не так быстро отходит, но отходит. Просто оба дураки, просто сегодня получилась несусветная глупость.

Я впервые позволила себе взглянуть в его глаза.

‒ Все, не отвергнешь меня в своей постели?

Нужно же мне знать.

‒ А ты в нее собираешься?

Мне кажется, или его чертики возвращаются?

‒ Вообще-то нет.

Наконец между нами пошла та самая шутливая, чуть колючая привычная волна.

‒ А почему, собственно, нет?

Тень улыбки застыла в уголках его губ. Если сейчас он еще добавит, что «хорош во всем», значит, мы точно стерли пропасть и вернулись туда, куда нужно. Я, однако, хотела остаться честной, и раз уж такой вопрос…

‒ Ты меня пугаешь.

‒ Чем?

‒ Непредсказуемостью. Ты, … ‒ я на мгновение потерялась, ‒ как генератор силовых полей, как шторм. Или торнадо… Ты можешь сделать… больно.

Последнее я сегодня испытала на себе. Но боже, до чего же хорошо, когда он так держит за руку.

‒ Знаешь, где безопаснее всего находиться во время торнадо? – спросил он мягко. Голова Эйса лежит на подголовнике, повернута в мою сторону. Взгляд расслабленный, а когда он расслабленный, он гипнотизирует. – В самом его центре. Тишь да гладь.

Чем дольше между нашими ладонями контакт, тем больше возвращается в меня непривычная мягкость, желание разнежиться в его руках. Просто хочется. Против логики, против здравого смысла, даже страх перед новой болью теряется.

Мы какое-то время молчали, а после он добавил:

‒ Однажды, Лав, когда наступит правильный момент, я уложу тебя к себе в постель…

Я хотела разорвать наш зрительный контакт, но не смогла, лишь почувствовала, как опять приливает к щекам кровь.

‒ … и буду держать тебя в ней долго. – Во время паузы, которую он выдержал, перед моими глазами пронеслась картина жестких толчков, покрытых одеялом тел, захватов, очень жарких губ и слитого воедино дыхания. – И ты навсегда перестанешь меня бояться.

Лишь после этого он позволил мне разъединить наши ладони. Но не ушел сразу, наклонился, коснулся своими губами моей шеи – легко, вскользь, но мне хватило, чтобы прогреться, как в бане. Сказал:

‒ Жду через пять минут на инструктаж.

И ушел.

Я же сидела в кресле. Сидела и понимала, что теперь мне будет проще ехать с надетым на голову мешком, зная о том, что ждет меня после успешного выполнения задания. И пусть моя крыша прохудилась, а логика рухнула, но теперь я точно знала, чего именно хочу, когда настанет время расслабиться.

* * *

Я никогда не видела таких глаз – сумасшедших. Черных, как полированные лаковые угли, блестящих животными желаниями и отменной аналитикой. Умных глаз, страшных.

Барона окружали верные псы-охранники. И эти псы сверлили меня бездушными взглядами. У кудрявого и толстого барона множество перстней и еще больше тату, одутловатые щеки, мясистый нос.

‒ Надеюсь, поездка не доставила Вам неудобств.

Его вежливость была притворной, безразличной.

«Конечно, доставила». Есть ли на свете человек, способный радоваться накинутому на голову мешку, в котором едва может дышать?

‒ Не доставила.

Я бы не продержалась и минуты, меня бы смяли, как фольгу, навалившиеся страхи, если бы не таблетка Эйса. Та, которую он сунул мне в рот с приказом «рассасывай» перед выходом из самолета.

«Что это? Я не принимаю наркотики…»

«Это не наркотик. Но средство, которое позволит тебе не поддаться панике. И сделает твое восприятие острее. Память тоже… Ты мне веришь?»

Я ему верила. Не он ли смог вылечить мою порванную ладонь за сутки? И, если у Арнау имелся чудодейственный крем, почему бы не быть чудодейственной таблетке?

Она и правда работала: я держалась лучше, чем рассчитывала. Не потела и не тряслась. Только где-то на фоне ощущала свои нервы перетянутыми гитарными струнами, готовыми вот-вот лопнуть, – странно было смотреть на это со стороны.

‒ Обыщите ее саквояж.

«Если они найдут в поддоне взрывчатку… Не должны, не должны. Двойное дно…»

Псы принялись шерудить медицинский чемодан – касаться инструментов, латексных перчаток, колб, дезинтоксикатора. Барон не отрывал взгляда от моего лица, продолжал всматриваться, выискивать признаки беспокойства. Но таблетка оказалась хорошей – мое лицо равнодушное, как у мумии. У врача ведь должна быть отличная выдержка? И неважно, что внутри все обращается в пепел от перегорания, избытка стресса.

‒ Хлордентанол у Вас с собой?

‒ И тримоногидрат тоже. Но катализатор для сыворотки вам придется сделать в своей лаборатории. Он распадается за пять минут, вы знаете…

Память четко выдавала названия препаратов, в которых я не разбиралась.

‒ Знаю. – Пауза. ‒ Почему Милена прислала вместо себя Вас?

‒ Потому что она мне доверяет.

У наркодилера был большой дом из сруба. Толковый, добротный. Но рассматривать его я не решалась, любопытства к убранству выказывать тоже.

‒ Вы работаете в одной клинике?

‒ В разных.

Легенду я заучила. Лишь бы она «прошла проверку». Охранники, тем временем, рыться в саквояже перестали, и одновременно со словом «чисто» я попыталась сдержать шумный выдох облегчения.

‒ Она объяснила, куда Вы едете? К кому?

Его черные глаза мне не нравились. То были глаза помешанного на жестокости человека, глаза, привыкшие видеть во всех врагов.

‒ Нет. Сказала, что есть пациент, которому нужно помочь. И что мне за это хорошо заплатят.

‒ Это все, что для Вас важно?

‒ Все.

Барон рассмеялся, растянул губы в сторону и стал похож на акулу.

‒ А она мне нравится…

Псы, как по команде, ухмыльнулись тоже.

Пора было уже миновать прихожую и этого человека – первую контрольную точку, но хозяин дома все искал что-то ‒ возможно, несоответствия в моем поведении. Принюхивался, как крысятник.

‒ Как называется госпиталь, в котором Вы работаете?

‒ Это частная клиника. «Медеталь».

Название я не выдумала, но только сейчас сообразила, что использовала имя центра пластической хирургии и сделала первый шаг к пропасти.

‒ Давно Вы там? На какой должности?

‒ На должности анестезиолога-реаниматолога. Нам не пора осмотреть пациента?

Наверное, затыкать его не стоило. Это рискованно и опасно, но он мог продолжить задавать дурацкие вопросы, на одном из которых я непременно спалилась бы.

‒ Как Вас зовут?

‒ Грета.

Кивок охранникам.

‒ Проводите Грету… к пациенту, ‒ на последнем слове человек с черными глазами неприязненно поморщился. ‒ И да, катализатор доставят Вам через десять минут.

* * *

Они, охранники, не желали оставлять нас одних – меня и сидящего у стены смуглого парня. Пришлось одного отправить за чистыми полотенцами и теплой водой, другого ‒ за этиловым спиртом.

Иногда нужно просто играть роль, и я играла. Роль уверенной наседки-медика, жесткой и точно знающей, что нужно делать. Им пришлось выйти.

И я впервые рассмотрела пленника. Или, скорее, то, что от него осталось.

Ни одного живого места ‒ сплошные следы пыток, кровоподтеки, жуткие на вид синяки, не человек – месиво.

Меня впервые накрыла паническая атака – сейчас часы тикают иначе. У меня, может, минута или две, я должна успеть все сделать до возвращения псов. Сделать быстро и правильно. Бешено заколотилось сердце; кажется, таблетка Эйса перестала помогать. Из ступора пришлось выдергивать себя неимоверным усилием воли – действуй, Лив! Только при верном раскладе ты уйдешь отсюда живой…

Это подстегнуло.

Первым делом я отметила, что перегородка, отделяющая комнату от коридора, присутствовала и, значит, есть где укрыться от взрывной волны. Первый плюс. Минус – пациент скулил. И стоило мне раскрыть перед ним чемодан, как он заорал, напуганный:

‒ Не смейте меня лечить, не смейте… Убейте! Слышите?!

Он находился в шоке и сейчас жил одними инстинктами, понимал, что не выдержит новую порцию боли, уже не сможет ее перенести.

‒ Тихо, тихо… ‒ Если бы он только знал, как мне внутри плохо, как сильно у меня трясутся руки и как сложно мне играть в «доктора». Но я пыталась. – Я тебе… помогу…

‒ Нет! Нет! – я никогда не слышала, чтобы кто-то так орал. Как будто в него наживую втыкают скальпель, хотя я даже не приближалась. – Яду… Вколите мне, пожалуйста, яду…

И он заплакал.

Вся его одежда была в крови, бурые разводы на полу, слипшиеся пряди волос. И дикие, отчаявшиеся глаза загнанного в угол животного. Он даже не подпустит меня со шприцем, если поймет, что это регенерационная сыворотка.

‒ Ш-ш-ш, ‒ прошипела я, успокаивая, ‒ я дам тебе снотворное. Хорошо? Много снотворного…

‒ И я умру?

Он не понимал, что говорит, он стал диким; в этот момент на улице снаружи дома что-то грохнуло – по коридорам раздался топот ног.

«Только бы самой не в обморок, только бы продержаться»

‒ Ты хочешь умереть?

‒ Хочу…

Он не хотел. Но еще больше он боялся новых пыток.

‒ Ты уснешь, да. Насовсем. Хорошо?

Нормальный человек бы пришел в ужас, но этот, смуглый почти до черноты, еще совсем молодой парень, мелко закивал.

‒ Да… Хорошо… Усну.

‒ Молодец.

И я приблизилась к нему.

‒ Это будет конец, да? – шептал он, пока я аккуратно поднимала его отекшее лицо за подбородок, открывая доступ к шее. – Конец… да?

‒ Да.

Что я говорю? Зачем обещаю ему смерть?

Одна часть меня уже давно лежала в обмороке. Или же пряталась в темном углу, уткнув лицо в колени, закрывшись руками, как непроницаемым куполом. И только та, которая держалась на таблетке Арнау, вспоминала, куда именно нужно вводить раствор. Всплыл в памяти кадр, где Эйс стучал себя по шее ниже подбородка: «сюда» ‒ и он указал подушечкой пальца.

«До самого конца…»

Игла была короткой. Я втыкала ее с чувством, что протыкаю собственную кожу; пациент дрожал. Нажать на поршень, раствор внутрь…

Кто-то зло орал вне комнаты, голосили в других помещениях. Дом наполнился суматохой; я не знала, что именно творилось снаружи. Знала только, что, если сюда войдут, если меня раскусят, я стану таким же кровавым месивом, как человек, чьего имени я не знала.

Щелкнул дверной замок, и этот звук заставил меня вздрогнуть: он практически вызвал во мне инсульт – я думала, что охранники вернулись. Но нас, как и предполагал Эйс, закрыли на ключ снаружи. Значит, пока все по плану…

Но не по плану.

Потому что через мгновение после того, как получил «регенерат», пленник вдруг съехал по стене на пол, упал и задергался в приступе конвульсии.

И это был самый страшный момент в моей жизни. Самый. Страшный.

Я смотрела на человека, бьющегося у моих коленей в припадке, не зная, как ему помочь.

«Убила» ‒ пронзила мою голову раскаленная мысль. «Я его убила».

Что, если в шприце на самом деле был яд? Разве я могла знать состав наверняка? Что, если я встретила ребят из «ТриЭс» неслучайно и все это было изначально спланировано ради того, чтобы меня подбросили барону в дом, а после я умертвила пленника? Кого-то слишком опасного, знающего чрезвычайно много, того, кого проще было убить, чем оставить в живых? И меня просто использовали, бросили в жерло?

Когда наступают настоящие трудности, человек остается наедине с самим собой. Один на один. И никого вокруг.

Так… не может быть… Это… неправда. Меня бы так не подставили. Только не они…

Но черноволосый избитый парень продолжал дергаться, и мне хотелось закрыть лицо руками и выть. Сейчас из его рта потечет пена, а после пропадет пульс… И моя жизнь рухнет, как карточный домик.

Спустя долгие секунды пациент действительно перестал биться в припадке, и к тому времени мне уже казалось, что припадок случится у меня.

Какое-то время чернявый лежал на полу – моя судьба прокручивалась в моем воображении, как слетевшее с оси Колесо Обозрения, а после вдруг резко втянул воздух и… открыл глаза.

Даже попытался сесть на полу.

‒ Живой… ‒ выдохнула я, понимая, что, наверное, сдохну после этого задания. Просто от нервов, от перенапряжения. – Живой.

И стало вдруг ясно, что все шло по плану, просто мне, видимо, забыли сообщить о том, как работает сыворотка.

‒ Двигаться можешь? – засуетилась я, чувствуя, как грохочет пульс в моих собственных ушах.

‒ Вы меня… ‒ осипший хрип, ‒ … не убили?

‒ Нет… Я пришла, чтобы помочь. – У него впервые изменился взгляд, стал осмысленным. – Вытащить тебя отсюда. Понимаешь?

Глаза пленника полны страха и недоверия. Но он пытался переварить то, что услышал, силился поверить.

‒ Так ты можешь двигаться? Ползи за перегородку… Сейчас же!

Убедившись, что парень вышел из ступора и по-пластунски пополз к перегородке, я ринулась к чемодану, отсоединила двойное дно в саквояже, достала взрывчатку. Последний шаг… Может, предпоследний. Перед свободой.

Я крепила ее так, как учили, – ровной стороной чуть ниже замка запертой двери. После, убедившись, что держится, нажала на единственную кнопку «пуск» и, под писк таймера обратного отсчета, побежала к перегородке. Рухнула спиной к стене, едва не придавив ногу пленника, закрыла от ужаса уши…

Хлопок был негромким, но дым в помещении заставил закашляться нас обоих.

А после – возможно, я установила пластид не точно ‒ не до конца выбитый замок пришлось пинать. С рыками, яростью и полным отчаянием. И дверь поддалась.

Я никогда не таскала на себе тяжести, даже рюкзаки. Никогда не ходила в походы, не знала, как это трудно – тащить на своих плечах раненого. Переть его, проседая в коленях, надеясь самой не упасть.

Куда-то через двор, по траве, в непроглядную ночь…

Дым, оказывается, был и снаружи: с обратной стороны дома что-то горело.

Мы бежали, спотыкаясь оба, и каждый пройденный метр был отметкой выносливости, а может ‒ уже безнадеги.

И когда стало ясно, что сил больше нет – впереди живая изгородь, я почувствовала, что падаю.

Наверное, я не успела, не смогла пройти столько, сколько нужно. Все ожидала, что сейчас на меня сверху рухнет пленник, но его кто-то подхватил. А после рывком поднял с земли меня.

‒ Давай… Сюда…

«Наши».

Это слово было флагом верного лагеря, когда сил не осталось даже на то, чтобы соображать.

Мы выбрались.

Мы почти победили.

«Не враги. Наши».

Меня не бросили в жерло…

Я ‒ на сиденье рядом с Коэном, он за рулем; раненый ‒ сзади, рядом с Арнау. Темный военный джип трясет на ухабах так, что перебалтываются мозги. Отчаянно хочется прислониться лбом к стеклу, но тогда шишки обеспечены. Я лишь чувствую, что мотаюсь из стороны в сторону, пристегнутая ремнем безопасности.

По обочинам ‒ лес, дороги не видно.

Машина мчит, как бешеная, – по ямам, по ухабам. Близко проносятся стволы, скребут по бокам и днищу кусты, но в какой-то момент появляется подобие дороги. Теперь можно прислониться к стеклу.

Наверное, мое сознание пыталось уплыть от напряжения любым доступным способом. Потому что, когда Гэл, глядя на встроенный в приборную панель радар, сообщил: «Погоня!», я никак не отреагировала. Лишь подумала, что сейчас, наверное, начнут стрелять. Как в фильмах. Из пулеметов, из автоматов. Придется пригибаться, полетит через салон битое стекло…

Не полетело.

Потому что Арнау, высчитав дистанцию преследователей, в какой-то момент нажал кнопку зажатой в руках гашетки, и сзади грохнул взрыв. Такой силы, что огонь взмыл над деревьями.

‒ Чисто… ‒ Сообщил Гэл спустя пару мгновений. – Обе машины…

Поражены обе машины преследователей.

Мне хотелось соскользнуть в обморок, происходящее окончательно превратилось в существующий в параллельной Вселенной фильм.

Сколько мы ехали, куда?

В какой-то момент показался каменистый берег и темная гладь моря. Зашуршали по мелким булыжникам ребристые колеса.

Вышли из машины Коэн, Арнау, куда-то увели пленника – наверное, к моторке, ждавшей у причала.

Я же чувствовала, что мне нужен воздух. Больше воздуха.

Кое-как нащупала пряжку ремня, отстегнула, толкнула дверь наружу. И даже какое-то время, выбравшись наружу, стояла на своих двоих, вдыхая воздух. Прохладный, соленый, пропитавшийся йодом водорослей.

А после почувствовала, что сползаю по боку машины.

‒ Лив… Лив!

Кто-то успел предотвратить мое падение. Коэн?

Теплые руки, обеспокоенный голос Арнау.

‒ Что с ней?

‒ Обморок.

Это слово потонуло во мгле вместе со мной.

* * *

‒ Лив, моя хорошая, очнись…

Меня похлопывали по щеке очень аккуратно, но выплыть из небытия вышло все равно рывком – я втянула воздух резко, будто вынырнула из-под воды. Мне дали что-то понюхать?

‒ Вот так… молодец…

Я на стуле. Рядом Эйс. В его руке какой-то прибор, на моем плече надутая подушка, проводок, тянущийся вниз, – тонометр… Арнау, кажется, делал несколько дел одновременно: измерял давление, отлеплял бумажку от пластыря, который секундой позже приладил мне на шею, еще мгновение спустя уже просвечивал фонариком зрачки.

Я поморщилась, на секунду ослепла и зажмурилась.

‒ Как она? – Гэл.

‒ Показатели в норме.

Когда мне в очередной раз удалось разлепить глаза, я обнаружила, что мы находимся в маленьком домике – лесной сторожке, некой хижине? Обстановка скудная, но жилая: бревенчатые стены, стол, пара стульев, плита у стены, подвесные шкафы. В углу ‒ метла, поленница, железное ведро.

‒ Ты как?

Арнау смотрел на меня, и я знала этот взгляд – взгляд доктора.

Я прислушалась к внутренним ощущениям – кружилась голова.

‒ Нормально. – Хотелось пить. – Слабость.

‒ Слабость – это естественно. Особенно, когда ты в последний раз ела утром. Знаешь, сколько тысяч калорий жжет задание, выполняемое на пределе возможностей?

Я не знала. Видимо, много.

Он, удовлетворенный осмотром и тем, что я пришла в сознание, поднялся.

‒ Сейчас будет еда. Поешь ‒ и спать.

Отправился к шкафам, какое-то время рылся в них, выудил пару металлических банок. Консервов? Поставил на плиту старую чугунную сковороду.

Я выдохнула. Гэл сидел за столом, что-то писал на портативном ноутбуке, с кем-то общался. В зубах прикушенная спичка, вид сосредоточенный. Они все еще в военной форме – никто не переодевался и не расслаблялся. Вероятно, мы здесь ненадолго.

Мне вспомнился дом барона – все прошло хорошо? По плану? Еще горел в памяти взрыв над деревьями, еще трясло в воображении на ухабах машину. Я прогнала эти мысли, потому что от них замутило. Наверное, Эйс прав – голод, нервы.

Но ведь уже все?

К Коэну я подошла осторожно, пробуя собственные ноги на устойчивость, – на меня взглянули серьезно, но тепло. Экран не прятали, да я и не пыталась на нем что-то прочитать.

‒ Ты как?

Вместо очередного ответа «нормально» я спросила:

‒ Все… получилось?

«Как было задумано?»

‒ Да. Спасибо тебе.

Он имел это в виду, не просто слова.

‒ Все… целы? Вы?

‒ Да. Пленник тоже. Он в безопасности.

Значит, не зря. Значит, все стоило тех усилий, которые были затрачены.

‒ А почему мы не возвращаемся на аэродром?

‒ Вернемся. Через три с половиной часа. Пока дорога назад… небезопасна.

«Ее зачищают. Скоро все закончится».

Значит, военные действия там все еще ведутся, просто уже не этим отрядом из двух человек – я уловила детали в молчании.

‒ А здесь?

‒ Здесь безопасно, ‒ промурлыкал от плиты Эйс. – Ты же с нами.

Любила я эти его фразочки. Шутливые, чуть колкие, но успокаивающие.

Усталость, конечно, сказывалась.

‒ Хорошо…

Мое «хорошо» повисло в воздухе. Хорошо, что все получилось, что пленник спасен, что ранений ни у кого нет. Это главное.

Я отправилась искать воду; пахло перловкой.

Каша, несмотря на добавленные в нее растительное масло и воду, казалась сухой. Попадались в ней и кусочки мяса. Банки были не то собственностью владельца сторожки, не то военным пайком. Перловку я не ела лет сто, собственно, она никогда не являлась предпочитаемым блюдом на ужин, но выбирать не приходилось. Когда нужны силы, просто глотай, просто жуй. Зачем на моей шее нужен был пластырь, исходивший тонким травяным запахом, я не знала, но спрашивать не стала – Эйс найдет ответ. Если прилепил ‒ значит была причина.

После кружки холодной воды и попавшей в желудок каши и правда стало легче, голова перестала кружиться.

‒ Лучше?

Арнау был внимателен, как и всегда.

‒ Лучше.

‒ Теперь я буду тем, кто следит за твоим питанием.

Мне хотелось ухмыльнуться. И ответить что-нибудь колкое, но сил придумать остроумный ответ не хватило, потому я просто улыбнулась. Пусть следит в эти дни… сколько их там осталось?

‒ А теперь ‒ спать, ‒ скомандовали мне, когда энергии жевать сухую кашу не осталось тоже. Забрали тарелку, указали кивком на постель. Единственную в комнате. Хотя бы широкую, повезло. – Одеял нет. Раздеваться не надо.

Едва ли мне хотелось здесь, в доме, где не очень чисто и не очень тепло, раздеваться. Так как ни одна из сторон кровати не упиралась в стену, я улеглась посередине, вдохнула запах пыльной подушки и закрыла глаза.

С удовольствием просплю эти доступные для отдыха два или три часа. Мне надо.

Я проснулась, когда в комнате было темно. Когда я засыпала, за окном было темно тоже, но сейчас потолочная лампочка была погашена, осталась зажженной лишь настольная лампа на столе. Полумрак. За моей спиной ‒ Гэл, его рука обнимает меня вместо одеяла, слышно размеренное дыхание. Рука тяжелая, под ней тепло. Он, наверное, мог полностью завернуть меня в себя, закинуть сверху еще и ногу, но тактично не сделал этого, как и не прижался пахом, не стал смущать. А передо мной ‒ Эйс, спит. Глаза закрыты, голова на соседней подушке, черты лица жесткие даже во сне, мерно поднимается и опускается грудь.

А я совершенно некстати «выспалась». Хорошо хоть в туалет не захотела, потому что подниматься ‒ значит разбудить одного или обоих сразу.

Арнау красив. Мне было видно достаточно, чтобы любоваться. Все так же мужественен, как тогда, когда я впервые повернулась, столкнулась с ним лицом к лицу в лифте. Знала ли я тогда, что несколько дней спустя буду спать с этими парнями в одной постели? Вот так, без намека на секс, просто между ними. И что буду чувствовать, как между нами растет не плотская связь, но другая – душевная. Люди, прошедшие вместе через то, через что мы прошли сегодня, навсегда перестают быть просто «знакомыми» или просто друзьями. Они уже на всю оставшуюся жизнь соучастники некоего приключения, заварушки, вспоминая которую, всегда будут говорить: «А помнишь, как мы…» И я буду помнить. И они будут. Это уже настоящий канат внутри, соединивший пережитыми событиями. Вот так странно.

Гэл спал, я чувствовала. Конечно, спал чутко, и, проснувшись от любого шороха, он будет готов действовать, но его сон был настоящим. А вот про Арнау непонятно… Дремлет? И даже во сне они разные.

Коэн стабильный, как фиксирующая мир плита. Эйс – наэлектризован. Он всегда будет создавать шквалы, помехи, закручивать вокруг себя спирали ‒ Коэн всегда будет их своей аурой стабилизировать. Совершенно разные характеры, типажи, энергии. И этой ночью я вдруг поняла, что никогда не смогу между Коэном и Арнау выбрать. И никогда не захочу этого делать. Потому что они удивительным образом дополняли друг друга, потому что быть с Гэлом – все равно, что сидеть у ласкового, мощного и спокойного океана, а быть с Арнау – постоянно попадать в шторма, гонять по крови адреналин, лишать себя спокойствия и сна. Избрав что-то одно, ты постоянно будешь тосковать по противоположному.

Но если допустить обоих…

Меня все еще шокировала эта мысль. Сама идея жизни втроем, без ограничений в виде ревности и других ненужных эмоций. Это возможно? Или все-таки игра? А даже если игра, она… возможна? В долгосрочной перспективе? И настоящие ли в ней чувства?

То был пазл, который, не имея опыта, я никак не могла сложить. Только понимала, что либо в какой-то момент я позволю себе нырнуть, либо никогда не узнаю о том, существуют ли люди, чей разум вышел за рамки ненужных убеждений.

А узнать хотелось. Еще хотелось познать себя – а смогу это себе позволить? Новое мышление, новое отношение к чему-то, новый… опыт?

Может, мысли не туда, но ночью всегда отлично философствуется.

Коэн меня всегда успокаивал. Конечно, не в те моменты, когда целовал… А вот Эйс чем-то пугал, будоражил и притягивал, как лампа с электрическими дугами. И трогать страшно, и пальцы тянутся… Характер Арнау таил загадку, разгадать которую мне пока было не под силу, и я не умела его ни прочитать, ни прощупать, ни предсказать. Ни толком даже понять. Развернуться бы и уйти, следуя логике, как делают в случае опасности, но ноги сами тянут вперед… Что за странная дилемма?

А он вдруг открыл глаза ‒ Эйс. Почувствовал, что на него смотрят? Неужели взгляд может быть слишком пристальным и способен разбудить? И какое-то время просто лежал, смотрел в ответ.

Я нехотя опять нырнула в эту поглощающую ауру, нейтрализующую волю, – Арнау это умел. Как будто аккуратно заводил тебе руки за спину, как будто очень мягко лишал всякой возможности (и даже желания) трепыхаться. Разве не загадка? Он просто смотрит, а ты понимаешь, что подчиняешься ему добровольно. Отвести бы глаза, но так приятно тонуть…

Мы смотрели друг на друга с минуту, после его рука поднялась, аккуратно погладила меня по волосам – теплая ладонь, даже горячая. И сердце у этого мужчины еще горячее, если к нему пробиться.

Никаких усмешек, никаких сексуальных потуг.

Арнау прижал указательный палец к своим губам, после к моим – передал поцелуй.

Шепнул:

‒ Спи.

И я послушно закрыла глаза, ощущая себя так, будто меня укрыли второй невидимой рукой.

И да, чужой взгляд можно чувствовать, теперь я точно это знала. Чувствовать с закрытыми веками.

А после накрыл сон.

Глава 5

После длительных переездов и перелетов я проспала почти до полудня. Зато глаза в спальне, залитой светом, открыла счастливая, полностью отдохнувшая. Прислушалась – тихо.

«Наверное, мужчины уехали…»

Это хорошо. Это означает, что квартира пока в моем распоряжении и можно ополоснуться, высушить волосы и навести красоту, потому как сегодня «выходной». Без заданий, без нужды куда-то двигаться, что-то заучивать, кого-то водить за нос. И этот день я заполню исключительно приятностями. Начну с душа…

Между двумя ванными комнатами я выбирала недолго: смежная с комнатой Гэла в темных оттенках и, значит, не в моем вкусе, а вот та, которая рядом со спальней Арнау, ‒ серебристо-белоснежная, подходящая для релакса. В неё я и отправилась.

Сначала умыться, почистить зубы, промурлыкать под нос песню. После перешагнуть через сброшенный халат, забраться в ванну и чувствовать, как по коже, массируя и поглаживая, стекает горячая вода. Душ здесь работал отлично, но не успела я направить его на волосы, для которых уже приготовила шампунь, как услышала легкий щелчок… Щелчок открываемой двери. И да, я за белой матовой занавеской, но… Шокированная тем, что в еще недавно запертое помещение вошел Арнау с полотенцем на плече, я автоматом переключила душ обратно на кран.

‒ Доброе утро, Лав, ‒ он принялся умываться, как ни в чем ни бывало. Я же продолжала стоять с распахнутыми глазами и ртом.

‒ А тебе никто не говорил, что здесь занято?

‒ Никто.

Умывшись, он принялся чистить зубы под моим приклеившимся к его плечам и голой спине взглядом.

‒ Вообще-то здесь было заперто!

Я самолично проверяла, что закрыты были обе двери – ведущая из коридора и из его спальни.

Эйс прополоскал рот, распрямился, вытер губы полотенцем.

‒ Для меня не существует замков, моя хорошая. И ты это знаешь.

‒ Но для меня существуют!

‒ Пусть для тебя и продолжают.

«Существовать твои иллюзии» ‒ он был невыносим и очень дерзок. А еще он продолжал смотреть на меня, стоящую позади занавески, и покидать помещение, судя по всему, не собирался.

От этой наглости я на мгновение растеряла дар речи. А после вернула его.

‒ Выходи…

Я даже просунула через створки шторок руку, указала пальцем на дверь.

‒ Или?

‒ Выходи! – ошалела я окончательно. – Или… я позову на помощь!

Я только теперь начала осознавать происходящее. И тот факт, что он пришел сюда не помыться и не затем, чтобы почистить зубы. И точно не для того, чтобы выходить. Полотенце соскользнуло с его плеча, упало к ногам. У Арнау мощный атлетический торс, но такой может быть у многих парней, ‒ дело было в глазах. Эйс обладал воистину магнетическим взглядом, который выдавал тот факт, что хозяин этого прекрасного тела куда глубже и «способнее», нежели многие парни из качалки.

‒ Кого будешь звать? Соседей? Гэла?

А Коэн тоже дома?

‒ Коэна! – конечно! Беспроигрышный вариант.

‒ Упс, незадача. – Односторонняя кривоватая усмешка, а в глазах двойное дно. – А его, видишь ли, нет дома. И никого, кроме нас с тобой, нет.

«Так что можешь бегать от меня по квартире и кричать – результата это не изменит».

Впервые за это утро я поняла, в каком положении оказалась. В положении той, за кем пришли с конкретным намерением, с целью. Если раньше Арнау только готовился к прыжку, теперь он уже виртуально задал траекторию, оттолкнулся задними лапами и летел. И он не промахнется, он никогда не промахивается.

Это было нечестно. Это было неожиданно… Слишком скоро. Не для него, очевидно.

‒ Послушай… ‒ изменились мой тон, мое положение, весь расклад пешек на поле.

‒ Я слушаю.

Я даже не знала, что именно хотела сказать. Остаться с ним один на один в квартире означало одно: исход заранее определен.

А тот, кто стоял напротив, не стал ждать – одним неспешным движением убрал занавеску в сторону. И я впервые осталась под его взглядом полностью обнаженной. Со стекающей по телу водой, кожей, покрытой пупырышками, предательски вставшими сосками. И чувствовала себя совсем голой, до самой души, когда глаза Арнау, чуть прикрытые от удовольствия, скользили по каждому изгибу, по каждой впадинке.

«Он сделает это… Он просто сделает это…» Ясно, как божий день.

‒ Я… не готова…

Черт меня дери, под его взглядом было сложно остаться не готовой физически, но я не успела созреть морально. Эйс улыбнулся снисходительно, как глупой малышке, зная, что этот недочет в виде «не готова» будет очень, очень быстро исправлен.

Он даже не стал отвечать. Вместо этого он неторопливо спустил с пояса домашние бежевые штаны, под которыми не оказалось плавок. И предстал во всем своем первозданно-брутальном виде. Он был готов всеми своими частями, включая ту, от взгляда на которую я покраснела, как девственница, хотя давно ей не являлась. У Арнау оказался очень добротный член. Толстый, правильного размера. Не настолько огромный, чтобы пугаться от одного взгляда, но более чем достаточный для того, чтобы понять, сколь много он задаст жару.

Я жалась к стене, как отличница, которую застали врасплох. Отличница, которая втайне засматривалась на хулигана из соседнего подъезда, но никогда бы в этом не призналась. Скорее, всю оставшуюся жизнь рассказывала бы себе басни о том, что они из разных миров. У него ‒ мускулы, у нее ‒ правильная жизнь. У него порваны джинсы на бедрах, у нее ‒ книги на полках. У него взъерошена шевелюра, у нее ‒ все учебники в алфавитном порядке. У него ‒ сталь и демоны в глазах, у нее ‒ белые гольфы и смущенный взгляд в пол…

Хуже. Теперь аура Арнау была столь ощутимой, что я удивилась тому, как тщательно он скрывал ее раньше. Очень умело прятал – ее, ауру доминанта. Он еще не шагнул в мою сторону, а у меня уже подкашивались колени. Он уже победитель, я ‒ уже проигравший. Он понимает, что я не буду бегать от него по дому, не буду по-настоящему звать на помощь, потому что… Потому что я хотела его с того самого чертова момента в лифте, с первого касания пальцем.

‒ Ты ведь знала, что все к этому придет.

Он шагнул к ванне.

Знала. Не знала только когда, как.

Успела пролепетать, как пленник, пытающийся выторговать наилучшие условия «сдачи» у завоевателя.

‒ Прямо… вот так? Без… прелюдии?

И эта дерзкая усмешка, вечно заставляющая меня нервничать.

Перед тем, как перешагнуть борт, он пояснил:

‒ Я могу сейчас сделать шаг вперед, после опуститься перед тобой. И проникнуть в тебя языком. Но у тебя ослабнут колени, поверь мне, а падать в ванной – плохая идея.

«Поэтому без прелюдий. Они тебе не понадобятся».

Я слишком поздно разглядела, кто он, слишком поздно поняла. Я всегда избегала доминантов, я, может, не боялась их, но чуть-чуть опасалась. Они делают то, что хотят, они берут тебя, как хотят. И хуже всего, что на каком-то интуитивном уровне я уже подчинялась Эйсу. Эйсу, который только что перешагнул через борт. Который остановился так близко, что между нами миллиметры; который пах утренней свежестью, парфюмом; который пах силой и этой своей вечно сдерживаемой агрессией.

Не хотела отличница приближаться к хулигану? А вот он…

‒ Ты… ‒ последний лепет, уже даже не попытка что-либо изменить, ‒ агрессивен…

‒ Ой ли?

Арнау намеренно ласково поцеловал меня в щеку. После ‒ чуть ближе к уголку рта, еще ближе. А потом поцеловал правильно, и первым же поцелуем отключил мне голову. Начисто. Да, он был агрессивен, но правильно, очень по-мужски. От таких мужчин сводит и живот, и колени, и логику, от их поведения становишься готов без прелюдий – тут он был прав.

‒ Ты знала, что я приду… ‒ жаркий шепот.

‒ Нет…

‒ Знала.

Я догадывалась, что когда-нибудь. Он взял меня за шею под подбородком, как щенка, как овечку, приготовленную для заклания. И жесткость его была не в руках ‒ в поведении, в том невидимом поле, которое сносило способность мыслить.

И ничего не оставалось, кроме как чувствовать, что ты поддаешься. Еще один поцелуй, как разряд статического электричества, который стирает, портит всю твою мозговую нейронную сеть, превращает мозг в чистый лист бумаги. А после ‒ толчок горячим членом в сомкнутые бедра.

‒ Раздвинь. Ноги.

И бесполезно объяснять, что его мир, мир беззакония, стали, скорости и отблеска ножей, – это не мой мир. Мой состоит из строк текста романтических книг, у меня на подушке медвежонок…

‒ Я хочу видеть, как ты раздвигаешь их. Для меня.

Вот и все. Я даже не делала между ними выбор, между двумя мужчинами, его сделал Арнау. Хуже всего, что уже не можешь отказать, потому что перенял эти импульсы, потому что забыл про выглаженную юбочку и застегнутую на все пуговки блузку, потому что хочешь стать частью его мира. «Плохой» девочкой.

И да, Коэн был прав, Эйс умел наслаждаться. Агрессивные мужчины часто торопливы, поспешны – этот таким не был. Он наблюдал за тем, как я открываю ему вход принудительно-добровольно, не способная оказать сопротивление. И как только пространства стало достаточно, Эйс погрузил себя внутрь, припечатав поцелуем. И да, все уже было скользким, предательски-готовым.

Без прелюдий, без романтического начала… И это ощущалось правильным. Он брал, брал так, как хотел сам, он двигал бедрами, а я ощущала себя стоящей с задранной клетчатой юбкой, в мокрых гольфах, с распахнутой блузкой. И между нами более нет разницы – один мир. Он брал красиво, он делал счастливой каждую клетку моего тела, он целовал так, что сносило все пределы, и я понимала – я проиграла. От таких, как Арнау, уже не отказываются, к ним потом тянет, как к наркотикам, их просто хочешь, им просто даешь… И да, внешне я останусь отличницей, но уже помеченной хулиганом – это навсегда.

Сопротивляться ему невозможно, себе тоже. Эйс и в действительности оказался заряжен, наэлектризован по полной, он оказался шокирующе возбуждающ. Он погружал меня в себя толчками, прижав к теплому кафелю, он входил туда, где ему не сопротивлялись, он ломал собой всякое сопротивление. Его язык такой же наглый, как и член. И оба невероятно вкусные, оба делают такие вещи, что ты становишься куском накачанного дурманом желе…

Я разряжалась, признавая поражение, впившись ему в стальные плечи. Я испытывала оргазм такой интенсивности, какой, я думала, не способна испытать. Я всхлипывала, я была готова подвывать, мои расширенные зрачки были готовы поглотить Вселенную.

И да, я слишком поздно поняла, что это за десерт по имени «Эйс Арнау». Что все сложнее, все куда опаснее: не для тела ‒ для сердца.

А еще почувствовала, когда закончила спазмировать, что его орган внутри меня все такой же бетонный и горячий.

Из меня выскользнули, после Эйс выступил из ванны обратно на коврик и, будучи повернутым в направлении двери, ведущей в его спальню, протянул мне руку.

Что? Нет…

‒ Я с тобой не закончил… ‒ И он совсем не имел в виду собственный оргазм. – Я с тобой только начал.

‒ Нет…

‒ Да.

И он вывел меня за собой.

Он не был тем, кто просто хочет тело, просто желает входить в скользкий проход ‒ он был тем, кто желал все, включая душу. Это было понятно из ощущений. Он обожал мое тело всем, чем его касался: ладонями, губами, втягиванием запахов, сжиманиями; обожал его толчками и ненасытным членом. Уже в собственной постели. Он не позволял выворачиваться. Он менял позы не потому, что не мог закончить, а потому что был истинным гурманом. Когда меня перевернули на бок, завязали волосы ладонью в узел и вошли сзади, обеспечив качественный ненасытный ритм, я вновь это ощутила по полной – Арнау рушил собой внутри заслоны. Ему не нужен был мой оргазм, ему не нужен был свой оргазм, он хотел напитать меня собой, занять целиком.

Я же еще пыталась сопротивляться. Впустить мужчину на уровне тела еще можно ‒ невелика беда. Впустить на уровне души – нет… не такого, как он. Такой разобьет сердце неосторожным словом.

И потому, даже чувствуя себя подвластной его движениям, ауре, силе и тому, что он давно внутри меня, я выдохнула:

‒ Я… не подчинюсь тебе, Эйс…

Его рука на моей шее. Жесткий толчок внутрь.

А после он перевернул меня под себя, подмял. Разложил, прижав руки к постели, как звезду. Поцеловал в противовес очень мягко и произнес:

‒ Назови это иначе, Лав… Назови это… доверием.

Нет. Только не это.

Я не впущу его в каждую клеточку тела и ума, доверившись. Не смогу.

‒ Смотри мне в глаза.

‒ Нет…

Я даже пыталась отвернуться, но мое лицо сжали в ладонях.

‒ Смотри. Мне. В глаза.

Я смотрела. Он был тем самым торнадо и теми самыми молниями. Он оказался напористым, непредсказуемым, куда более хищным. Он уложил меня в свою постель без сопротивления и знал, что так будет. Но мою душу…

‒ Смотри…

А в его мире, полном стали и оружия, драк и боевых действий, в самом центре было спокойно, там был штиль. Там был свет, там было мирно. И стало вдруг понятно, что Эйс ‒ да, агрессивен, он убьет за тебя, он легко раскроит чужой череп, он переломает ребра… Но его агрессия никогда не коснется тебя. Потому что она «за» тебя.

‒ Увидела?

Я все еще отличница, раздвинувшая ноги перед хулиганом. Вся влажная, насаженная на него до конца, распертая тем, что когда-то находилось скрытым от моих глаз домашними штанами.

И да, я увидела.

‒ Доверься, Лав…

Я выдохнула, когда он вновь начал двигаться, стирая все мои прежние программы. Довериться ему? Я вдруг ощутила, что хочу попробовать, хочу принять его целиком не только между ног, хочу открыть перед ним все двери. И Арнау это почувствовал. Припечатал поцелуем, начал двигаться так, когда жестко, но крышесносно, когда всеми фибрами чувствуешь на себе и в себе мужчину, когда он уже разрушил все твои заслоны. Полная победа, безоговорочная. Сотрясалась в оргазме я под ним, чувствуя, как пульсирует, выплескиваясь, во мне бетонный член.

А выдыхала, успокаиваясь, с пониманием того, что он получил то, что хотел.

Он занял все во мне. Практически. И такого, как он, многогранного, глубокого, сложного, на самом деле очень легко полюбить.

Если раньше я мечтала раскусить его «секрет», то теперь думала, что не стоило и приближаться. Этот секрет оказался его внутренним магнитом, лишающим воли.

И потому, стоило всему утихнуть, я попыталась выбраться из его объятий.

‒ Далеко?

Конечно, он не дал.

Он был хищным котом.

‒ Ты невыносим.

‒ Думаешь?

Он улыбался. И я знала эту усмешку, этот дьявольский взгляд. А вот такой прочный захват на себе чувствовала впервые.

‒ Тебе понравилось, какой я.

‒Ты… ‒ Внутри клокотало возмущение. – Ты – доминант!

Его шумный выдох мне в шею.

‒ Совсем чуть-чуть.

Прозвучало по-ангельски, очень примирительно.

‒ А это напрягает мою… женскую суть.

«Не мой ты типаж». И, черт, кому я вру? Просто раньше я не все о себе знала, видимо.

‒ Твоя женская суть просто желает в новой ипостаси расслабиться. И, когда ты ей это позволишь, в тебя прольется от меня столько наслаждения, сколько ты не ожидаешь получить.

Где-то на задворках сознания я знала о том, что он прав. Но как это признать собственной головой? Он будет со мной делать все, что угодно, потому что я буду ему это позволять. Почему я раньше не подозревала о том, что настолько податливая? Или же не встречалось в прошлом мужчин, обладающих способностью заставить тебя желать исполнять их прихоти? В любом случае это нервировало.

‒ Я не люблю жестких мужчин…

Прозвучало по-девчачьи.

Мои волосы продолжали держать. Арнау молчал, продолжал вдыхать мой запах, продолжал позволять мне «просто чувствовать». Его. И собственную неправоту. Просто меня заставили сдаться так быстро и безапелляционно, что хотелось взбрыкнуть.

‒ Я больше в твою постель…

‒ Лав, если ты сейчас еще раз откроешь рот, мы все повторим по кругу.

Его рука мягко разжалась, спустя какое-то время.

Из его постели я выскальзывала осторожно, зная, что, если открою рот, он все повторит. Он заставит меня захотеть, чтобы он все повторил.

И, выходя из спальни, на него, расслабленного и обнаженного на кровати, я не смотрела.

Отличница сдала все свои позиции. И хоть все еще пыталась тереть стекла запотевших очков белоснежных платочком, уже понимала, что вечером опять захочет в «гараж».

Вот же несносный тип…

На этот раз я принимала душ в одиночку. В ужасно удовлетворенном физическом состоянии, но в разлаженном сознании. Мне нравилось то, что произошло. Но не нравилась собственная податливость. Куда уплыли мои принципы и почему при словах «смотри на меня» так трепетно отозвалось сердце? Черт, они меня доведут… Они оба.

Из ванны я вышла в халате, расчесывая пятерней сырые волосы.

На этот раз щелкнула входная дверь – вернулся Гэл. Одновременно с этим показался из спальни Арнау – снова с голым торсом, но в штанах.

‒ Как у вас дела? – Коэн улыбнулся.

И, не успела я ответить, как мою голову развернул к себе Эйс, нагло накрыл мои губы поцелуем.

И мои щеки стали пунцовыми – вот же павлин, вот же собственник, вот же… слов не хватало. Зачем ТАК демонстративно?

‒ У нас ‒ отлично, ‒ произнес после этого многозначительно.

А я боялась смотреть на Коэна, ведь все стало очевидным. Кто кого выбрал, кто с кем… кхм. Боялась, что наткнусь на его вежливую улыбку, услышу ответ «я рад» и увижу те прохладные грусть и отстраненность, которые случаются тогда, когда «выбор сделан не в твою пользу».

Я бы сбежала, вообще не посмотрев на него, я бы пронеслась в спальню и не выходила оттуда до вечера, до конца недели. У меня все происходящее кипятило «чайник» так, что он паром исходил.

Но рука Эйса – это орудие. Орудие сладких пыток. И она держала меня, пока я все-таки не открыла глаза, не встретилась взглядом с Коэном.

Который смотрел безо всякой прохладцы, но с теплой улыбкой. С чуть хитрой и однозначно одобрительной.

«Молодец» ‒ вот что читалось в его глазах.

Без искажений, без прикрас. С такой гордостью, такой радостью смотрят тогда, когда все идет исключительно правильно, когда все идет хорошо. И у меня в очередной раз приоткрылся от удивления рот.

Кто молодец – я молодец? Эйс молодец? Мы?…

‒ Вы меня в могилу сведете, ‒ выдохнула я, вывернувшись из руки Арнау и прошествовав в свою комнату.

‒ Привыкай к нам, Лав, ‒ рассмеялись мне в спину. – И да, ты помнишь, что сегодня мы ведем тебя в ресторан?

* * *

Демонстративный поцелуй Арнау вызвал во мне бурю эмоций – смятение, возмущение, да что там – дикий стыд. Если бы я вот так вошла в квартиру (да, в бунгало на острове), а моя подруга взасос поцеловала бы парня, который мне нравился, но с которым я еще не имела близких отношений… В общем, идея «острова» в моей голове опять не выдерживала негативного натиска эмоций. И потому, вместо того чтобы собираться в ресторан, я стояла у окна.

Как теперь смотреть Гэлу в глаза? Пусть даже в этих глазах нет осуждения. Оно есть в собственной голове, а ведь я, прикажи мне выбирать из них двоих, отдала бы предпочтение ему. (Хотя наглаженная во мне Эйсом кошка до сих пор нежно мурчала). Беда…

Когда в дверь спальни постучали, я на автомате отозвалась: «Войдите».

Стучал, конечно же, Коэн. Для Арнау «не существовало замков» (в виде моих сомкнутых ног тоже, что заставляло кровь бурлить перцем).

Гэл аккуратно прикрыл за собой дверь, остановился рядом со мной, чуть сбоку. Мне бы повернуть голову, посмотреть на него, вот только не выходило – стыд не отступал.

Мой гость молчал, я тоже. Чуть погодя, он спросил:

‒ Уже выбрала ресторан?

Я запнулась:

‒ Н-нет.

Если честно, вообще об этом не думала.

Даже молчать Гэл умел тепло, он вообще много чем выбивал в моей голове галочки «идеального мужчины».

‒ Все еще борешься с идеей о любви втроем? – И, конечно же, он «зрил в корень». – Не приживается она в тебе?

‒ Я думала, что приживается. По крайней мере, временами.

«Но не сегодня».

‒ Но тебя возмутил «прилюдный» поцелуй Эйса?

‒ А тебя не возмутил?! ‒ И я не выдержала, повернулась. Опять, конечно же, с розовыми от прилива крови щеками. – Это каким надо быть… хамом?

Коэн улыбался и глазами, и губами.

‒ Он вообще вел себя… недостойно?

Он? Или я?

‒ Он… ‒ А что сказать? Что он просто взял и трахнул меня? А нажаловаться хотелось, и хотелось непременно. – Он…

Слова опять застряли в горле, и я просто вскинула и бессильно опустила руки. Жаловаться одному парню на другого? У меня скоро шестеренки в голове перегреются от смены одной логики на другую. Просто личностный бунт и восстание.

Моей щеки коснулись пальцы Гэла, погладили её нежно, будто хрупкий фарфор.

‒ Он хоть не забыл сказать тебе о том, что ты красивая?

Я и была красивая в его глазах, я чувствовала это по тому, как любовались моими ресницами, с какой любовью смотрели на каждую черточку.

‒ Он… (Он меня…) Он… вообще… все забыл.

‒ Невоспитанный гад.

Любопытно, что Коэн при этих словах совершенно не злился, просто с насмешкой констатировал факт. Как у него так выходит?

‒Ты на него… на нас… не обиделся? – вот и спросила самое для себя страшное.

‒ Обиделся? – темные брови приподнялись. – Нет, я не обиделся и не расстроился.

‒ И не почувствовал ревность?

‒ Нет.

Его зеленоватые глаза ласковые, как теплое море.

‒ Хочешь знать, что я почувствовал и чувствую?

‒ Хочу.

«Только бы не что-то плохое».

‒ Предвкушение. – Теплый палец обвел контур моих губ, и я ощутила желание качнуться ему навстречу. Вспомнилось, как он прижимал меня к стене в моей квартире, как тактично прервал процесс, не завершил его, потому что я сказала о том, что мне «легче».

‒ Предвкушение… чего?

Я понимала ответ чувствами.

Но Гэл умел дразнить тоже. Впрочем, менее обидно, нежели Эйс.

‒ Хотя бы предвкушение предстоящего похода в ресторан. Итак, нам за тебя выбрать место?

Он сейчас получит ответ, выйдет из комнаты, а я продолжу находиться в том же самом смятении. Пусть и прозвучали слова о том, что ревности нет, но когда женщины верили словам? Мне же отчаянно хотелось знать, чувствовать, что все на самом деле в порядке.

‒ Да, можете выбрать.

Сейчас он уйдет. Внутри скребли кошки.

Но Гэл не вышел, он взял мое лицо в свои ладони и наклонился к самым губам, вдохнул запах моей кожи, будто непередаваемо-прекрасный аромат, медленно выдохнул. И прошептал:

‒ Предвкушение…

И я вдруг ощутила его чувства. Настоящее отсутствие обид и ревности, но вместо них ‒ знание о том, сколько чарующих моментов нас ждет дальше. Взгляд Коэна – в самую душу. И в этом взгляде гораздо больше, нежели «желание тела», в нем сквозная привязанность, в нем протянувшийся между нами канат, в нем обожание, смешавшееся с серьезностью: «ты для меня больше, чем думаешь».

‒ Предвкушение всего, Лив.

Мягкое касание губ, и все это предвкушение передалось мне.

Засияли новыми красками пальмы на острове, поголубел океан, и смех подруги показался колокольчиками. Все стало снова правильным – мы втроем, потому что так классно. Потому что НАМ так классно.

Коэн выходил из комнаты, а я, глядя ему в спину, ощущала непривычную легкость. Все правильно: если они, парни, могут так к этому относиться, то почему я не могу? Могу. Хватит себя сдерживать – трое так трое. И пусть будет теплый ветер, и пусть будет хорошо, пусть будет совершенно неизведанно, но совершенно восхитительно.

Вот теперь можно сушить волосы и выбирать наряд.

* * *

Не знаю, кто из них выбирал ресторан, но место под названием «Ла-плайя» мне чрезвычайно понравилось. Внутри темновато, но мы сидели снаружи под тентом. День солнечный, теплый, почти летний; покачиваются светлые, подхваченные бантами, шторы. Колышутся от ветерка мои уложенные локоны и шелковые завязки на блузке. Я давно не ощущала себя столь легкой, столь женственной, как теперь. Столь красивой. Посетителей много: мужская часть с интересом поглядывает на меня, женская ‒ с откровенной завистью на парней. Моих спутников. Передо мной ‒ овощи гриль и курица в ореховой панировке, Коэн выбрал жареную картошку и сочный бифштекс, Арнау остановился на пасте. Вино в бокалах; светлая одежда на ребятах. Игривое колечко на пальце Эйса; расстегнутые пуговицы рубашки поло Гэла. О-о-о, и эти бицепсы у обоих под короткими рукавами…

Удивительно, но с ними оказалось интересно общаться обо всем: о географии и архитектуре города, о мероприятиях уже прошедших и только грядущих, о новых магазинах, только что открывшихся дорогах. И даже строить планы.

‒ У нас проездной-карта через специальный портал, ведущий к океану. А там белоснежный песок, Лав, там километровые пляжи. И никого. Выберем день…

«Только ты. Только мы. Голубые волны, голубое небо» ‒ остров из моих фантазий, кажется, собирался ожить. Они строили далеко идущие планы, будто мы вместе не на семь дней, а на жизнь. И я решила, что буду представлять так же, я позволю себе мечтать. Позволю себе вино и фантазии: сколько можно жить, сдерживая себя, опасаясь худшего?

А оказаться с ними у того океана будет здорово. Песок, соль на коже, шелест пальмовых листьев.

Куда-то незаметно уплыл разговор между ними двумя – я перестала к нему прислушиваться. И подумала о том, как я вообще собираюсь возвращаться на прежнюю работу? Отныне и навсегда мне будет на ней тесно, слишком душно. Здесь, сейчас, с ними я жила, я пила эту жизнь жадными глотками, я обожала ее, ела, как любимый десерт. И мне было вкусно, мне было беззаботно.

‒ О чем задумалась, Лав? – вывел меня из собственных мыслей вопрос Арнау. В его глазах ‒ хитринки, в пальцах ‒ ножка бокала с вином. – О нас?

‒ А о ком же еще, ‒ отозвалась я. И в который раз удивилась тому, что этот парень оказался куда многослойнее, глубже, чем под хитрым выражением лица можно было предположить. Признаваться в том, что грею голову темой возвращения на прежнюю работу, не стала.

‒ Кстати, ‒ вмешался Гэл, глядя на Эйса, ‒ я нашел для тебя поставщика слоновой кости. Отличного качества.

‒ А зачем слоновая кость? – оживилась я.

Коэн пояснил.

‒ Эйс увлекается резкой по кости.

Я удивленно распахнула глаза. Эйс и нож подходили друг другу, как части одного целого. Ледник и лезвие – да. Но Эйс и нечто прекрасное? Творчество? Еще одна новая грань?

И, конечно, Арнау улыбнулся, глядя на меня.

‒ Удивляешься тому, что сразу не смогла представить, какой я? Будешь еще долго познавать.

«Познавать». И почему на этих словах мне опять представилась постель?

‒ Уверена, ты хорош во всем. Кроме скромности.

‒ Каюсь, скромность ‒ не мой конёк.

«Но тебе это тоже нравится».

Чтобы не скатиться в очередную шутливую перепалку, я спросила:

‒ А чем увлекается Гэл? Сдай друга, как тебя только что сдал он.

‒ Да без проблем. Он делает эротический массаж за деньги. – Не передать, какими круглыми стали от этой фразы мои глаза. И как распахнулся до самой скатерти рот. – И еще шьет на заказ трусы нестандартного размера в подвале.

В этот раз я не смогла сдержать смех – пошутил, так пошутил, а Коэн процедил с циничной хищной усмешкой.

‒ Я тебя в унитаз окуну.

Эйс смеялся заразительно, открыто. Никогда не видела у него такой широкой улыбки, даже дыхание задержала, глядя на веселящегося Арнау. Улыбался и Гэл. Я же качала головой, представляя «массажиста Гэла за деньги». Ух… Я бы… Я бы никогда не отпустила его ни на один заказ.

‒ А на самом деле? Чем ты увлекаешься?

В свете тента и штор глаза Коэна меняли оттенки – я засматривалась.

‒ У меня мужские увлечения, Лив. Обучаю стрельбе, занимаюсь пайкой.

‒ Он забыл сказать, что хочет открыть мастерскую, заняться деревом.

Деревом… Гэл и рубанки, доски, опилки. На меня накатило странное чувство умиротворения.

‒ Верно. Но времени свободного мало, нужно больше отдыхать.

‒ Здравая мысль. – Эйс продолжал улыбаться. Мне же нравилось наблюдать за ними двумя. – А ‒ как ты сказал? ‒ «у меня мужские увлечения»? «Женские» мне оставил?

‒ Не все.

И многозначительный взгляд на меня.

Веселиться эти двое однозначно умели. И я пьянела от этого дня больше, чем от вина в бокале. Кажется, я впервые с ними расслабилась как никогда раньше.

‒ Что будем делать дальше, Лав? – Арнау отставил бокал, положил руки на стол и посмотрел на меня с хитрым видом: «приказывай, королева». – Мы в твоем распоряжении.

Какая фраза. Какое ощущение.

‒ Стереть бы с твоего языка наждачку. – И был бы второй идеальный мужчина. Хотя он и так недалеко ушел от мистера Совершенство.

‒ Язык у меня шикарный. Еще проверишь.

Рано я подумала, что научилась не краснеть. Но когда на Эйса, а после на меня посмотрел из-за соседнего стола мужчина, посмотрел с удивлением, изумлением и чуть-чуть укоризной, я прыснула и все-таки покраснела.

‒ Раз уж сегодня выходной, ‒ прочистила горло, ‒ я бы взяла вас с собой в клуб. Нормальный, не такой, как у Салима. И пожелала бы, чтобы вы оба танцевали весь вечер только со мной.

Гулять так гулять. Заодно посмотрим на их реакцию, если я проявлю себя в качестве собственницы.

‒ Флиртовать, кстати, с другими девушками нельзя, смотреть в их сторону тоже!

Гэл улыбался, как солнце. Арнау, как всегда, хитро. И ни тени в глазах у обоих.

‒ Легко! – согласился Эйс. – Ты звезда этого вечера.

‒ И всех остальных тоже.

Когда-то надо начать высказывать желания вслух.

‒ Мы согласны, ‒ ответил за обоих Коэн.

И я не знаю, шутил он или нет. Но происходящее мне нравилось. Впервые в жизни меня посетило ощущение, что еду в дорогом автомобиле с открытым верхом – наконец скорость, наконец ветер. Педаль в пол, дорога безопасна, каждый ее поворот услужливо подстраивается для меня и моего удовольствия. Никогда этого не ощущала раньше ‒ настоящего незамутненного счастья.

‒ А теперь десерт? – происходящим забавлялись и черти в глазах Арнау. – Как ты говорила в самолете: «После задания вы ведете меня в ресторан и кормите вкусняшками». Выбирай.

И мне передали меню.

* * *

Клуб не случился.

Потому что запикали специфическим сигналом на запястье у Арнау часы, и он сообщил:

‒ Вызывают на базу для отчета, – это Гэлу. А мне:

‒ Прости, Лав, но сегодня о тебе позаботится этот парень.

Он про Коэна.

После Эйс наклонился через стол и нежно со мной попрощался тихой фразой:

‒ Скучай.

«По мне».

Не только же его чертям беситься?

‒ Не буду.

‒ Будешь.

Он коснулся губами уголка моего рта, меня накрыл знакомый аромат его парфюма, его тела, и стало ясно, что скучать я буду. Пусть даже неосознанно и на фоне. Умели они оба зацеплять на крючок так, что уже не спрыгнуть.

‒ Машину заберешь? – спросил Гэл коротко.

‒ Оставлю вам, сам на такси.

С Коэном попрощались кивком, со мной ‒ подмигиванием.

Пытался скрыть удивленный взгляд полный мужик за соседним столом, силящийся вычислить, которому из этих ребят я принадлежу.

Мужику я улыбнулась мило, но прохладно – толстяк отвернулся и уткнулся носом в газету.

‒ Чем займемся, Лив? Все еще хочешь в клуб?

С ним вдвоем было хорошо, как будто исчезала из солнечного круга рябь. Арнау постоянно являлся для меня будоражащим фактором, и теперь, когда он ушел, внутри наступил штиль. Быть наедине с Коэном – все равно, что покачиваться в лодке на спокойных волнах и знать, что тебя будут убаюкивать эти самые волны, что сам океан «за тебя».

‒ Нет, ‒ я покачала головой. Клуб был, скорее, шуткой, нежели настоящим желанием. Я никогда не жаловала подобные заведения, а уж после Салима и подавно.

‒ Кино? Парк? Поездка куда-нибудь?

‒ Может, просто пройдемся?

‒ Я за.

Мне нравились его глаза. Они бы поддержали любую мою идею.

(iday – Cosmotango)

Оказывается, я давно не гуляла с мужчиной. Когда просто прогулка без цели и направления, когда твоя рука тонет в теплой ладони в полтора раза больше твоей, когда вдруг жизнь прекрасна. Не нужно ни завтра, ни вчера, потому что рядом шагает кто-то, с кем тебе делается мирно во всех слоях мятежной души. Прекрасный Коэн, знал ли он, насколько успокаивающе действует на меня? Высокий, крепкий… идеальный. Меня до сих пор пугала мысль, что когда-то я могла поехать вниз другим лифтом, что эти парни, например, спустились бы по лестнице, что мы разминулись бы у входа интервалом в несколько секунд. Некоторые вещи попросту не должны происходить. И да, не зная о том, что они существуют, я бы все равно где-то внутри по ним скучала, не осознавая причину тоски.

А теперь она ушла ‒ тоска. Ее смыло летним дождиком, блестел внутри меня чистый асфальт, и пахло безмятежной свежестью. Я будто сделалась новой, совершенно чистой. Так себя чувствует тот, кто принимает момент, на которого не давит бытие – шагая рядом с Гэлом, я философствовала.

‒ О чем думаешь?

Мне нравилось, когда меня так спрашивают. Простой вопрос ‒ и море заботы.

‒ О тебе.

‒ И какие именно мысли в твоей голове обо мне?

‒ Мне с тобой… очень тепло.

Ни грамма не соврала.

Коэн остановился, обнял меня. Просто прижал, как самого любимого человека на свете, и мир остановился. Затопило счастье.

Мы посещали все, что попадалось на пути – маленькие магазинчики, лавки. А когда снаружи вдруг похолодало, когда солнце заволокла туча, нырнули в первую попавшуюся галерею. Рассматривали сувениры, товары ручной работы, декор для дома, после, привлеченные афишей, свернули на выставку.

Длинный просторный зал. В основном скульптуры. Некоторые настолько реалистичные, что перехватывало дыхание, и вроде бы статичные фигуры из глины или мрамора, а кажется ‒ кадры из другой реальности. Сейчас вот эта женщина в облипающей ноги юбке сойдет с постамента, поправит выбившийся из прически локон, кивнет нам, здороваясь. И эмоции на ее лице настоящие: сосредоточенность, чуть-чуть спешки, как будто бежит на рынок, потому что забыла купить к ужину яиц…

Я никогда не проводила в галереях много времени, но эта мне понравилась. Чудесатые яркие картины, на которых одни мазки, а видятся то море, то закат, то просторы диких полей. Всполохи неба, краски чистоты и ощущение нежности. А может, так влиял на меня находящийся рядом Гэл ‒ Гэл, чья рука не выпускала из своей мою.

В центре зала ‒ уникальная композиция: накрытое женской рукой сердце. Женщина прикрывала его, оберегая, а ее ладони касались мужские руки. Две. Принадлежащие разным мужчинам, как мне показалось, и я вдруг увидела в странной скульптуре себя. На нее я смотрела долго, никак не могла отвести взгляд, а после, потому что пауза затянулась, пояснила Гэлу:

‒ Любят в этом городе понятие… объемной любви.

‒ Почему нет? – отозвались сбоку. – Идея хороша, глубока.

Еще в начале недели я была той, кто при подобных словах сквасил бы мину и закатил глаза – мол, как вы утомили «тройниками». Но теперь прикрытое женское рукой сердце и две мужских ладони казались мне отражением собственной жизни.

‒ Красиво.

Я про композицию.

‒ Хотела бы себе такую?

‒ Такую огромную? Нет. – Я улыбнулась. – А миниатюру ‒ может быть.

Спустя пару минут выяснилось, что мы все посмотрели и что пора из галереи выбираться наружу.

Весна переменчива в погоде: утром ярко светило солнце, а теперь бросал студеные порывы поднявшийся ветер, небо пестрело тучами.

Но долго на улице мы не пробыли, успели миновать пару зданий, когда Коэн вдруг остановился перед витриной магазина женской одежды, засмотрелся на манекен.

‒ Что? – я взглянула на него тоже. Красивый комплект «леди»: нежно-розовый жакет, строгая юбка, лакированные ботинки, модный берет – чуть легкомысленный, но стильный, модный. И баснословный ценник. Оказывается, мы стояли напротив «Paradi» ‒ бутика самой дорогой в городе одежды.

‒ Пойдем…

Я потянула его за руку.

‒ Нет, не пойдем. – Коэн как скала. – Нам внутрь.

‒ Он идеален…

Он про комплект. Я была согласна – женственный, игривый, в то же время строгий. Ну и пусть, хорошей одежды на свете много.

‒ Ты позволишь мне?

‒ Позволю что?

‒ Одеть идеальную женщину в идеальную одежду?

‒ Не надо…

‒ Пожалуйста.

Для него это было важно, это была идея фикс. По какой-то причине Гэл хотел увидеть на мне розовую юбку и жакет. Своего рода фетиш. Я же не двигалась с места, смущалась.

‒ Может, зайдем просто примерить?

‒ Сделай это для меня.

«Прими подарок».

Я никогда не видела такого искреннего, такого глубокого взгляда, как у него. Будто на тебя смотрит душа, смотрит через все твои эмоции прямо в душу. Для него тоже не существовало внутри меня замков. Только если Арнау их умело вскрывал, то для Гэла все двери сразу были распахнуты.

‒ Если я буду выглядеть… так, то и тебя придется переодеть.

‒ Согласен. Только плачу за все я. Всегда.

Это странное «всегда» погладило по макушке. И протянуло персиковый солнечный луч в будущее, туда, где спокойно качаются на закате травы, где мир идеален в каждой минуте.

‒ Позволишь мне тебя тоже переодеть?

‒ Конечно. Кого бы ты хотела видеть рядом с собой?

‒ Ну, если я леди мягкая, цветочная и нежная, то ты должен быть противоположностью.

‒ Не мягким и цветочным мужчиной?

Я с хохотом уткнулась Коэну в грудь.

‒ Нет. Скорее, стильным гангстером… Если у них найдется такая одежда.

‒ Мне нравится.

Никто и никогда не целовал мне кончики пальцев, как это сделал он перед тем, как затянуть меня в «Paradi».

Здесь один диван, наверное, стоил, как вся моя однокомнатная квартира. Кожаный, широкий, предназначенный для кавалеров, любующихся своими дамами после примерочных.

С нами поздоровалась немолодая и ухоженная женщина-консультант. Спросила, чем нам помочь.

Гэл кивнул на стоящий в витрине манекен.

Я никогда не чувствовала себя более женственной, чем в этом жакете, в этой юбке и легкомысленно-модном берете. Мне подыскали лакированные ботиночки нужного размера, подобрали сумку. Я смотрела на Коэна с укоризной, я пыталась смотреть на него с укоризной, но это было сложно, потому что завораживал его вид. Спокойный, свободный, уверенный в себе Гэл сидел на диване: руки по сторонам на мягкой спинке, в уголке рта закушена незажженная сигара – «создатель, у него столько же слоев характера, как у Арнау». Миллионер во плоти. Поведение истинного сибарита, гурмана. Только взгляд слишком цепкий и слишком настоящий, теперь затянутый удовольствием от созерцания того пудрового жакета, золотистых пуговиц, шелкового платка вокруг моей шеи.

‒ Мы это берем.

Он не колебался ни секунды; я знала, что никогда не взгляну на чек, чтобы меня не загрызла совесть.

И до того, как Коэн поднялся с дивана, я шепнула на ухо женщине-консультанту о том, какого стиля одежду хотела бы видеть на мужчине рядом с собой. Мне улыбнулись и кивнули.

Он был прекрасен в этой удивительной куртке ‒ темной, истинно мужской, но при этом стильной. Без лишних нашивок и деталей, но исключительно дорогой вид, правильный фасон. И единственная надпись на рукаве: «Forra vita es». Новые брюки, подчеркивающие сильные ноги, стальная водолазка под горло. Я хотела гангстера? Я его получила. И как будто наелась мороженого с ЛСД.

На душе легко, будто никогда не было внутри плит, будто весь мой жизненный опыт состоял исключительно из этой минуты.

Из «Paradi» мы удалились новыми, будто сменили личности. И, не успели выйти наружу, как меня уже затянули в ювелирный бутик.

‒ О нет…

‒ Твой образ не завершен.

Ему было все равно, он не слышал моих сомнений.

А после у меня на шее добавился кулон на золотой цепочке в виде прямоугольного камня неправильной формы, обрамленного мелкими брильянтами. Камня «арбузного» цвета – розового с зеленым. И я даже название самоцвета не знала. В ушах ‒ парные кулону серьги.

Мой вид в высоком зеркале Коэн оценивал со спокойным счастьем в глазах, удовлетворенный до последнего предела.

‒ Ты идеальна, Лив. ‒ Он видел в отражении не манекен, но меня, меня – человека, я это знала. – И на тебе все смотрится идеально.

А мне хотелось кутаться в его руки. Не потому что покупки, не потому что щедрость – так было до магазина, так было после.

‒ Ты не сказала, чем увлекаешься сама?

‒ Я…

Времени на увлечения после работы у меня оставалось немного, денег на них ‒ тоже.

Мы гуляли. Я – нежная, воздушная леди, ступающая по плитам дороги новыми каблуками лакированных ботинок. И рядом кавалер, сошедший не то прямиком с собственной яхты, не то с экрана кинофильма.

‒ Думала накопить на курсы, пройти обучение лепке из глины. Мне нравится керамика, глазурь, интересные кашпо.

‒ Хорошее увлечение.

‒ Люблю красивый фарфор. Интересно покрывать тарелки рисунком, наблюдать, что выйдет из печи. Но для этого нужна мастерская…

Мою руку вместо ответа пожали.

Мы миновали журчащий фонтан, вышли на площадь, а там квартет музыкантов, и мелодия – мягкая, льющаяся нежно, прямо через душу.

Когда Коэн мягким жестом подхватил меня за руку, когда развернул так удачно, я сразу уловила движения его тела, танец. Простой, но взгляд ‒ глаза в глаза, ощущение крепкого торса, ведущих рук. И я рассмеялась, поняла, что очень давно ни с кем не танцевала. Что так не танцевала вообще никогда. Застыл в моей памяти еще один момент, который когда-нибудь, быть может, перейдет на уютный стеклянный ночник рисунком солнечного дня, булыжной мостовой, аккордеона в морщинистых руках, свисающей из угла ветки с едва распустившимися листьями. И обликом танцующей пары: он ‒ в темной одежде, она ‒ во фривольном берете…

С Гэлом я не была скованной: даже если чего-то не умела, я не боялась что-то сделать не так.

Он был идеален, он был глубок, он был предельно настоящим.

Удаляясь с площади, я уже не понимала, как можно жить без его руки.

И впервые кольнуло сильное чувство, холодное, как игла. Остановилась я резко – наши руки натянулись. Он посмотрел на меня внимательно.

‒ В чем дело?

И я впервые призналась честно, как маленькая.

‒ Я… не хочу без вас.

Он подошел максимально близко, навис своим лицом над моим; взгляд его потемнел, явил где-то в глубине скрытую под мягкостью жесткость. И ответил:

‒ А ты без нас больше не будешь.

«Да? Правда? Точно-точно?»

‒ Никогда?

‒ Никогда.

Мне никаких других слов было не нужно. Только эти. Правильные.

Прогулка продолжалась; собирался над головами дождик, скоро начнет моросить. Уютная мощеная улочка; в магазины мы уже не заходили – оказывается, мы очертили траекторией прогулки квадрат и теперь возвращались к машине.

‒ А о чем думаешь ты?

К Гэлу в голову хотелось влезть, прочитать его мысли, наверняка теплые.

‒ Примерно о том же, о чем и ты.

‒ О нас?

Улыбка на его лице. Я вернула ее солнечным лучом, улыбнулась тоже:

‒ А что, если бы в лифте в тот день ехала другая девушка? Вы бы познакомились с ней?

‒ Не думаю.

Этот вопрос был для меня царапающим, чуть болезненным – хотелось знать, чем именно я приглянулась ребятам. Собственно, почему я? И что случилось бы, окажись на моем месте другая симпатичная незнакомка.

‒ Почему? Вам понравилась моя фигура?

‒ Не только.

‒ Но вы не знали обо мне большего. Увидели только внешность.

«И этого хватило».

‒ Независимо от того, заговорил ли бы с тобой Эйс, я уже тогда принял решение узнать о тебе все, что смогу.

Мне хотелось ему верить. Но каждому для веры нужна причина, некий постамент, на который можно шагнуть. Первая ступень ‒ устойчивая, фундаментальная.

Коэн чувствовал мое настроение, мою неуверенность, мое жгучее желание все-таки узнать «почему». И пояснил:

‒ Я говорил тебе о том, что мы модифицированы. Из-за работы. Мы чувствуем мир иначе.

‒ Говорил.

‒ Мы почувствовали тебя оба. Как «свою» ‒ это не объяснить. Это ощущение, когда от чьей-то энергии у тебя искрит внутри, когда при сближении происходит взаимодействие. Поэтому ты, Лив.

«Поэтому никто другой».

Я вновь остановилась, удивленная, задумчивая.

‒ Тогда, может, нашему треугольнику нужна… «четвертая»? Еще одна девушка, от которой будет искрить?

Сама же сказала, и сама почувствовала себя так, будто хлебнула тухлого вина.

‒ Другой такой нет, ‒ отозвался Гэл легко, ‒ я в этом уверен.

‒ Откуда ты можешь…

‒ Просто знаю. ‒ Он вновь поцеловал тыльную сторону моей ладони: поднес мою руку к своим губам, коснулся мягко. – Поверь, все идеально. Так, как должно быть.

Вкус вина смыло родниковой чистотой.

Наверное, мы гуляли бы дальше, но у Коэна в кармане новой куртки зазвонил телефон.

Это был Эйс. Голос из прижатого к уху мобильника был слышен плохо, но я его узнала. Брови Коэна нахмурились.

‒ Какой адрес? – Пауза. – Нет, я не буду закидывать Лив домой, возьму с собой, иначе не успею… Да, давай, жду информацию, пересылай.

Он изменился после звонка, стал другим – серьезным, сосредоточенным. Будто поднялся на поверхность сквозь романтический флер металл. Наверное, снова дела, опять военные задания – я лишняя.

‒ Коэн, я возьму такси, все нормально…

‒ Нет, поедешь со мной.

Мы зашагали к «Бариону» быстро, теперь мои каблуки спотыкались о булыжники.

‒ Тебе… нужна моя помощь?

‒ Нет. Но разве не хочешь со мной прокатиться?

Я, как ни странно, хотела.

‒ Я не буду тебе мешать?

‒ Нет. Мне нравится твоя компания.

Больше он ничего не добавил.

(Tim Dian – Heave Energy)

Он стал другим, да. Скрыто-агрессивным, иным. Будто сменил частоту, и во мне изменилось восприятие, еще недавно созерцавшее рядом расслабленного романтика. Вроде бы тот же Коэн, но уже бетонный, мужественный; будто его аура, где только что искрились золотые пылинки, наполнилась кожей, порохом, стволами и рукоятями ножей. Разительная перемена: не внешне ‒ внутренне. То же лицо, но другие выражения: жестче линия губ, челюсти, нахмуренные брови, взгляд-крюк.

Мы куда-то неслись на машине – прочь от центра в западные районы. Остались позади широкие площади и проспекты; сначала исчезли высотки, после мелькнули и пропали виллы спального района. Дальше все больше кирпичные многоэтажки – дешевое жилье, склады, арендуемые строительными компаниями боксы.

В конце концов черный автомобиль втиснулся в узкий, похожий на коридор проулок, где с трудом разъехались бы две машины. У обочин ‒ черные мусорные мешки; граффити на закрытых дверях; свисающие над землей штыки пожарных лестниц. В ухе Гэла передатчик – связь с Арнау он держал постоянно.

‒ Да, я на месте, ‒ сообщил невидимому собеседнику, как только заглушил двигатель. Кивнул мне: «выходим». Я толкнула ручку двери.

Окна с заколоченными ставнями Гэл осмотрел быстро и придирчиво. Подергал доски – те прибиты прочно. Обогнул машину, открыл багажник, достал монтировку. В руке с этим «гвоздодером» он и вовсе стал смотреться зловещим – я посторонилась. Думала, он сорвет им прогнившее дерево, но Гэл временно инструмент отставил, достал из кармана набор металлических пластин-отмычек, принялся ковыряться в подвесном замке.

«Значит, и для него не бывает запертых помещений…» Хотя чему я удивляюсь? Просто у Галлахера всегда хватало такта не входить в мою спальню без стука.

Пока я размышляла на сторонние темы, подмечая, каким черным от туч сделалось небо (в узком переулке над нашими головами виднелась лишь его полоса), Коэн справился с замком, подхватил монтировку, протянул мне руку:

‒ Идём.

‒ Где? – он что-то искал. Арнау отвечал в наушник.

Мы в полуподвальном помещении, заставленном ящиками. Пыльном, практически не освещенном. Здесь складировали старые шкафы, рухлядь, даже покрытые зеленью от времени мраморные предметы искусства. Пока я, удивляясь, силилась рассмотреть лицо одной из статуй – лампочка под потолком не горела, и света катастрофически не хватало, ‒ Гэл бродил с фонарем в одной руке и странным прибором, похожим на GPS, в другой.

‒ Да, сигнал засек.

После от Арнау он отключился.

Вот, значит, как они работают, думала я, ‒ постоянно. Практически без перерыва. Днем, ночью, утром, вечером – когда застанет сигнал. Сложно было представить, что у ребят из «ТриЭс» спокойная работа, но созерцать их действия в реальной жизни и воображать – две совершенно разные вещи.

Монтировка пригодилась неожиданно – неожиданно для меня, конечно же. Вместо того чтобы подхватывать ей крышки многочисленных заколоченных ящиков, в которых могло обнаружиться что угодно, Гэл подошел к высокой – с него ростом ‒ керамической вазе с узким горлом. Размахнулся и ударил по выпуклому боку с такой силой, что керамика, больше похожая на бетон, раскололась. На пол тут же хлынул наполнитель – не то мелкие опилки, не то крупа. Я видела лишь светлый фонтан, стекающий вниз, и слышала шорох. И пока я пыталась осмыслить, с какой силой нужно было долбануть по вазе, чтобы она треснула, Гэл уже рылся в наполнителе руками. Отыскал на земле два полиэтиленовых пакета-прямоугольника с чем-то белым внутри, сунул их под мышку, не забыл поднять монтировку.

‒ Пойдем, ‒ скомандовал мне.

«Мы здесь закончили».

Я протянула ему руку.

После мы ждали в машине. Кого-то. Вероятно, того, кто на самом деле должен прибыть за наркотиками (почему-то я была уверена, что в вазе обнаружились именно они). Теперь монтировка с пакетами лежали в багажнике, подвесной замок висел на положенном месте, а «Барион» стоял у тротуара с затемненными стеклами. Стало ясно, почему Коэн не срывал доски с окон: не желал, чтобы «гости» обнаружили следы взлома до определенного момента.

Я не знала, почему он взял меня с собой, почему не отправил домой на такси, но где-то внутри радовалась этому факту. Вероятно, задание не представлялось ему опасным; я же неожиданно получила шанс лицезреть Гэла в действии. И это был другой Гэл. Он ощущался другим, практически незнакомым. Теперь в нем была скрытая агрессия, как в Арнау, сталь под кожей. Такого его я боялась рассматривать в открытую, такого не стала бы отрывать без причины от размышлений и дергать по пустякам. Такого его я… хотела раз в сто сильнее. Что-то во мне срабатывало против логики и воли, что-то истинно женское, реагирующее на очень сильного рядом с собой мужчину.

Молчал Коэн, молчала я.

Тот, кто должен был подъехать за пакетами, пока не подъезжал. В какой-то момент я ощутила на себе взгляд Гэла – теперь он был острее, плотнее.

‒ Я пугаю тебя… такой?

Чувствовал и во мне новый отклик на себя.

‒ Н-нет.

Ответ вывалился из моего рта такой же бесформенный, как комок мокрой ваты. Все потому, что мне не хотелось выдавать бурю новых эмоций, взметнувшихся до самой макушки, ударивших в мозг. Жесткий Гэл – это красиво, это умопомрачительно. Много бы я потеряла, уехав домой на такси. Наверное, я странная, а может ‒ как раз нормальная женщина, которой для того, чтобы разложиться на составляющие, нужно почувствовать рядом такой вот тестостерон в чистом виде.

‒ Хорошо.

Он какое-то время смотрел на меня, после обронил:

‒ Это недолго. Скоро будем дома.

Мне, конечно, нравилось дома. Но мне, о чем я не стала бы говорить вслух, нравилось и происходящее сейчас.

Незнакомая машина синего цвета подъехала к двери, ведущей в подвал, пару минут спустя. Люди, выбравшиеся из нее, открыли подвесной замок, спустились вниз. А спустя пару мгновений, обнаружив пропажу, заскочили обратно в салон; водитель синего седана нажал на газ.

И началась погоня. Точнее, преследование на расстоянии.

Седан гнал по мокрому асфальту, выбрасывая из-под колес миллионы брызг; Гэл, держась на расстоянии, не отставал, не выпускал «цель» из вида. Мокрые улицы – дождь все-таки начался, цветные блики витрин и фонарей на асфальте, фары встречных машин. Красивая рука с выпуклыми венами на коробке передач; движения Коэна жесткие, отточенные; скорости, педали, руль, взгляд вперед – все, как единый механизм. Иногда меня от ускорения вдавливало в сидение, и я не могла перестать думать о том, что могла, убегая от головорезов Салима, врезаться в других людей. Какой была бы теперь моя жизнь?

Но я оказалась в правильном месте, в правильное время. Сейчас рядом со мной сидел до предела спокойный водитель-экстремал в гангстерской куртке, а мне казалось, я проживаю самый удивительный вечер своей жизни. Снова иррациональное чувство разлитого в воздухе удовольствия ‒ оно поселилось во мне с момента встречи с этими двумя.

Седан после множества поворотов и ускорений свернул в доки, портовую часть города. Остановился на пустынном пирсе, и тогда Гэл явил преследователям себя.

‒ Жди меня в машине, ‒ вот что он сказал, прежде чем покинуть салон. Куртку оставил на сиденье, проверил кобуру.

Конечно, я ждала его в машине.

И волновалась. Вот теперь точно.

Потому что те, кого преследовал Коэн, отнюдь не обрадовались встрече. Мне не были слышны слова ‒ далеко от машины, только грубая интонация, только голоса.

Стоило Гэлу приблизиться к тому, кто стоял на пирсе (по моим предположениям, этот человек, потерявший наркотики, теперь должен был с кем-то встретиться и ждал он отнюдь не Коэна), как из синего седана выскочили двое громил. Защитники «главаря». На Гэла они кинулись одновременно: первый получил апперкот в челюсть такой силы, что кувыркнулся назад, второму заломили за спину руку, уложили на землю. И пока я пыталась переварить то, с какой скоростью действовал Коэн, тот уже держал пистолет нацеленным снизу в подбородок главаря.

Я моргнула. После еще раз. Когда он успел? Вот это скорость… Главный на прицеле – нажатие на спуск, и ему вынесет через макушку мозги; ботинок Коэна прижимал к земле шею второго пострадавшего – очень жесткий жест, очень показательный.

Мужик на мушке теперь махал руками, и, мне казалось, он оправдывается: мол, не кипятись, мы все поняли ‒ Гэл его о чем-то предупреждал. Наверное, «триэсники», до того как убить, пытаются вразумить: мол, не играйте опасными игрушками, мы следим.

Мне оставалось только предполагать, только смотреть.

Напуганных бандитов Коэн отпустил, но держал их на прицеле все то время, пока они двигались обратно к машине (получившего в челюсть им пришлось тащить волоком), пока садились в нее, пока выруливали с пирса. Только после он спрятал обратно пистолет, направился к «Бариону». По пути приложил пальцы к наушнику, о чем-то сообщил Арнау – наверное, о том, что все прошло «хорошо».

Дальше щелкнул замок открываемой дверцы.

Он просто сидел рядом, а я чувствовала тугой вихрь силы вокруг него. Смесь раздражения, злости, готовности действовать, полные обоймы зарядов в его голове, мышцах, на кончиках пальцев.

‒ Дай мне минуту, ‒ обронил Гэл, сидя в кресле не двигаясь.

Я знала, что он в этот момент делал, – пытался обуздать внутреннего зверя. Загонял его обратно в клетку, упаковывал, усмирял. Я ощутимо чувствовала этот процесс собственными нервными окончаниями, клетками. Значит, и они могли что-то физически чувствовать в лифте – мы действительно остро реагировали друг на друга.

Мне же нравились этот вихрь, эта властность, эта жесткость. Понимая, что логично было бы дать ему эту самую минуту, я тихо спросила:

‒ В этой машине утапливается внутрь руль?

‒ Да. А что?

‒ Покажи.

Наверное, ему было не до этого, но Гэл всегда оставался тактичным, даже в роли зверя.

Нажатие на кнопку на приборной панели – руль начал перемещение к ветровому стеклу. Вскоре в кабине стало куда больше пространства – свободный тихий пирс, безлюдное место; темное небо.

Я же больше не могла сдерживать собственные инстинкты, нагревшиеся за последние сорок минут до предела. Да, я должна была волноваться, переживать, бояться, но вместо всего этого я хотела того, кто сидел рядом. До умопомрачения. И потому аккуратно перебралась на колени водителя, уселась сверху, коснулась пальцами бритых щек. Как по мне, не существовало лучшего момента для выплеска эмоций, нежели сейчас. Запах лосьона Коэна перемешался с запахом его же силы. Когда он находился в этом состоянии трансформера, когда из обтекаемой на вид машинки выходит стальной робот с пушками, надо мной брали верх инстинкты.

‒ Сейчас я могу быть жестким, Лив. В этом состоянии.

Именно то, что мне было нужно.

Я наклонилась к его губам, и мне на затылок легла горячая ладонь. Я получила в поцелуе заряд такой силы, что закатились мои внутренние глаза – капитуляция еще до начала действий, полная, безоговорочная. Он был хорош в этом «разнузданном» состоянии, взмыленный агрессией, непримиримый. Вся эта не успевшая спрятаться властность теперь перетекала в меня, подчиняя в самом ядре.

Когда-то задралась юбка, оказался расстегнут жакет – мужские губы на груди, затянутый внутрь горячего рта сосок. Расстегнувшаяся ширинка, сдвинутые вбок трусики – тот момент, когда Коэн оказался внутри меня, стал воистину оргазмическим для головы. Триумф еще до начала движений, экстаз от свершившегося факта. Его рука сзади на шее – та самая, которая недавно точно переключала коробку передач, та, которая держала пистолет… Когда Гэл задвигался, задавая ритм, меня расплющило тем, что вливалось в меня на уровне ощущений. Вся эта мужественность, все его явные и скрытые слои – бабочкой, пойманной за крылья, вот кем я себя ощущала. Меня сейчас насаживал на себя тот, для кого не существовало внутри меня преград, кому не нужно было отпирать внутренние замки, потому что для Гэла их все до единого отперла я сама.

И да, он был жестким, притом что старался сдерживаться. Берущие губы, требующие руки; тантра-танец в салоне, наркотический взгляд у обоих партнеров. Я думала, что смогу продержаться столько, чтобы успеть насладиться не только телом, но душой, но, когда Коэн, державший меня до этого за ягодицы, чуть сдвинул ладонь вбок, вдруг проник пальцем в попку, в мою чувственность сделали контрольный выстрел. Я напряглась – «только не Арнау», только не «второй», ‒ а после сотрясалась от спазмов… Мой оргазм, мои стоны Коэн забирал себе, впитывал их, как губка, – его кокаин, его награда.

Я закончила. А он был тем же самым, что и минуту назад – огромным, напряженным.

‒ Тебе легче? ‒ спросил, касаясь моих губ.

‒ Нет.

Не в этот раз. В этот раз я хочу получить и отдать ему все.

‒ Хорошо. Только продолжим мы в постели.

Никогда до этого я не видела мужчину, рулившего со спущенными штанами и вставшим членом. Теперь же я созерцала эти кадры, растекшись на соседнем сиденье, как амеба.

(flora cash – OVER)

Теперь я знала, что идеальный секс существует. Как и идеальный мужчина.

Первый попавшийся на пути отель, комната в коричнево-красных тонах – я не имела ни возможности, ни желания рассматривать убранство, потому как не могла оторвать взгляд от Коэна. Всегда мечтала увидеть его обнаженным ‒ целиком, а не только «бицепсы из-под рукавов», мощную шею или все то, что прекрасно обрисовывала одежда. Когда мужчина красив внешне и внутренне – это эйфория. В такой момент присутствует лишь одно желание – быть с ним, быть под ним, быть в нем, ощущать его в себе. Гэл раздел меня без спешки, и да, он умел любоваться, делал это куда чувственнее и качественнее, чем недавно моим отражением в магазине. Теперь он ловил все – вздрагивания, мою податливость, волны дыхания, он, как мне казалось, с виртуозной нежностью управлял всем этим.

Тот момент, когда он лег на меня сверху, стал «знаковым» ‒ теперь я знала, как занятие любовью должно ощущаться. Когда в тебе ни единой мысли, когда разрядами прошивает от ощущения вхождения, от каждого толчка. Мозаика, где каждый поцелуй, каждый глубокий взгляд, каждое касание создают совершенно правильный чувственный рисунок, и все, что ты можешь, – счастливо быть на этих волнах, отдавать, раскрываться до самого дна.

Он занял собой все ‒ Коэн. Везде, в каждой моей клетке. Он дождался своего часа и присвоил все, что ему хотелось присвоить. Сильные люди никуда не торопятся, они ни с кем не соревнуются. Если бы до этого момента я не попробовала Арнау на вкус, я бы с полной уверенностью заявила о том, что Гэл – единственный в мире нужный мне мужчина.

Коэн умел быть нежным, и в этой нежности чувствовались его стальные шестерни. Перевернув меня на живот, он входил сквозь стиснутые бедра сзади – скользкий, налитой до предела, обалденный. Вес его тела сверху, поршневые движения – он доминировал, даже не пытаясь этого делать.

И да, он не соврал тогда в кафе насчет выносливости – я опять билась в судорогах первой. И стали мне наградой сразу после жесткие толчки, одновременно с последним из которых Коэн выдохнул шумно, сжал меня до больно-сладкой грани, излился внутрь. И я вновь ощутила зверя – того, которого лишь изредка выпускали наружу.

Сколько слоев… Галантность, терпеливость, педантичность, внимательность, ласковость. И умение изумительно контролировать агрессию, которая, как магма, никогда не покажется наружу, пока Коэн не даст добро.

На его бицепсе щекой я лежала опустошенно-счастливая, влажная от пота, взмыленно-успокоенная. С ним мне было все равно «где», «как», «когда». Идеальный характер, идеальное тело, идеальные поцелуи, идеальный запах – впору было выкидывать вверх белый флаг из собственных трусиков.

Здесь не тикали даже часы; шторы раздвинуты, но на улице уже темно – лишь рассеянный желтый свет фонарей снаружи.

Очень странно вышло, думала я в мерцающем режиме, как выключенный компьютер, я бы выбрала его, если бы не Эйс. Который дотянулся-таки до сердца, ласково накинул поводок на шею, впрыснул дозу желания в кровь.

Любить двоих нельзя никак, я была в этом уверена. Но я любила их обоих. Я спала с ними обоими.

‒ О чем ты думаешь?

Тихий вопрос, касание губами виска.

И стоило ли скрывать?

‒ О том, что вы все-таки сделали это.

Усмешка. Он понял до того, как спросил:

‒Сделали что?

Знал ответ, заранее все знал.

‒ Я сплю с вами обоими.

‒ Пока не одновременно.

«Пока?»

‒ Даже не думай… Не думайте!

Он улыбался, я знала. Понимал, что все принципы и старые шаблоны во мне ломаются. Он имел возможность дать им время ломаться, позволял себе расслабленно наблюдать за этим. Из Коэна получился бы идеальный враг, совершенно непобедимый. Хорошо, что он «друг». Друг… Подумала ‒ и сама же усмехнулась. Вернулась, как только что прогнанная шаловливая кошка на порог, мысль – «пока не одновременно…» Вслух поднимать терзающие меня вопросы касательно этой темы не стала, однако спросила:

‒ Вы ведь… не сделаете мне больно?

‒ Никогда.

Он ответил без запинки.

‒ Ни морально…

‒ … ни физически, ‒ завершил за меня предложение.

‒ Но… вас двое.

‒ Да. Двое. И знаешь, что это означает?

‒ Что?

‒ Что мы весь мир за тебя нагнём.

По моему лицу против воли растеклась улыбка, потому что последняя фраза прозвучала трогательно-удивительно. Шутливо и очень серьезно.

Наверное, мы провели бы в отеле еще какое-то время, но на тумбе завибрировал сотовый Гэла. Звонил Арнау, и Коэн поставил разговор на громкую связь.

‒ Вы еще не дома, судя по маячку.

‒ Еще нет.

Они общались спокойно, я же мечтала утонуть под одеялом. И сделать так, чтобы Эйс не слышал, как я дышу, лежа рядом с Гэлом, чтобы не разгадал про отель, хотя он, очевидно, про него знал. Знал про все, что происходит, и принимал это так же просто, так же «правильно», как и его друг.

‒ Тогда, если вы не планируете там задержаться, может, подберете меня?

Вопросительный взгляд Коэна, полуулыбка во мраке – мол, мы планируем? Я замотала головой. Во мне всегда поднимался раздрай, когда эти двое дружески общались там, где другие дрались бы, и раздрай этот романтике не способствовал.

‒ Не планируем. Диктуй свой адрес.

Арнау назвал улицу и номер дома; Коэн посмотрел на часы.

‒ Будем у тебя через пятнадцать минут.

Вот и закончилось наше пребывание в отеле, название которого я не знала. Да что там название ‒ я не ориентировалась даже, в каком районе города сейчас находилась. Мне хватало того, что рядом лежал самый правильный парень в мире. И ждал нашего приезда второй.

Кажется, я потеряла голову.

Мокрые улицы в свете фонарей – это всегда красиво. Запах свежести, звук шин по сырому асфальту; откуда-то из глубины всплывали мечты далекой молодости. Сейчас неосязаемые и забытые, но в них точно был автомобиль, красивый водитель и еще его интригующий притягательный друг – так мне казалось.

Этот самый «притягательный» друг сейчас как раз сел в салон, одарил меня долгим насмешливым взглядом. И я была уверена, что он не упустил ни моего нового наряда, ни запаха нашей недавней с Коэном любви – черт бы подрал их «чувствительность». Эйсу хватило пары секунд, чтобы оценить и проанализировать все, а если бы он сел со мной рядом на заднее сиденье, то хватило бы и наглости наклониться, втянуть в себя запах женской расслабленности, удовлетворенности, податливости… Конечно, он все понял. И я привычно уже отвернулась, привычно постаралась не краснеть. Когда-нибудь я отучусь, когда все детали нового мироустройства в моей голове встанут на свои места. Но еще не теперь.

Неслись за окном улицы не знакомых мне кварталов, о чем-то переговаривались мужчины спереди. Я не слушала, я лежала головой на подголовнике и чувствовала сейчас то, о чем сказал мне Коэн – «мы за тебя мир нагнём». Навсегда мне запомнилась эта формулировка.

Я верила ей. И им. Верила не дерзости в глазах Эйса, но глубине его взглядов, верила серьезности, что лежала под шутливостью и напускной легкостью. Верила Гэлу, как мало кому в этой жизни – такой не отпустит, не обидит, не предаст.

Когда-то в жизни должно быть все легко.

И это был тот самый момент.

Пустая квартира встретила нас зажегшимися по периметру светильниками. Сейчас будет вечерняя рутина – умывания, чистка зубов, душ, постель. Будет шуметь в раковинах вода, будет меняться на домашнюю уличная одежда. Возможно, кто-то согреет чайник, кто-то хлопнет дверцей холодильника.

Я разувалась счастливая, замешкалась, скинула ботинки последней, когда парни уже прошли в гостиную. И поняла, что один момент таки озвучу вслух, не удержусь.

‒ Знаете что?

У меня странное настроение – пушистое и озорное. А еще чуть строптивое.

Они обернулись оба.

‒ Не думайте, что следующим шагом станет… близость втроем. Понятно?

‒ Ты никогда не знаешь, что будет дальше. – Отозвался Гэл. И в этот момент он был завораживающе красив, как вышедший из кадра фильма герой боевика. – И что тебе может понравиться.

Арнау приподнял брови – сущий ангел во плоти. Только улыбка шаловливая, отлично скрывающая, как я уже заметила, его истинный характер.

‒ Заметь, это не я сказал.

Да, кстати, не ожидала, что теперь фразы с двойным дном будет озвучивать Коэн.

‒ Даже… не думайте!

Расстегнуть пуговицы розового жакета, сумку на тумбу – они наблюдали за мной, как два кота.

‒ Кстати, ‒ Арнау был в своем репертуаре, ‒ а не пора нам перебраться всем в одну постель? Моя – самая широкая.

Я шумно втянула воздух: скажешь «нет» определенной теме ‒ они ее же и поднимут.

Гэл лишь улыбался. Черт, на моей стороне есть защитник?

‒ Разве тебе плохо спится под нашими теплыми руками?

Эйс просто непобедим.

‒ Знаете что? Я спать.

И демонстративно прошагала в свою отдельную «дамскую» комнату.

С тем, что будет завтра, мы будем разбираться завтра.

Дверь за собой я закрывала, зная, что однажды они победят. Однажды. Но за покореженные принципы мы – я и моя уже почти отвалившаяся мораль ‒ поборемся хотя бы из принципа.

Глава 6

(Joshua Micah feat. Owl City – Let The Light In)

Говорят, женщине для счастья нужен мужчина. Для легкости, полета, чувства глубокой удовлетворенности – я была с этим согласна. У меня таких мужчин было двое, и, кажется, на четвертый день совместного проживания эта мысль отыскала в моей голове законное место и перестала топорщить мозг. Один – прекрасно. Двое – еще прекраснее.

В ванную из собственной спальни я шествовала с зажатой в руке косметичкой. Сегодня, пока мне не выдали список дел, я собиралась умыться, привести себя в порядок и отправиться на встречу с Шенной, которая до меня таки дозвонилась и которую я не видела вечность. В общем, планы на утро присутствовали.

В коридоре перед дверью я столкнулась с Арнау, который как раз вышел из ванной и который не преминул тут же взять меня за ладонь, притянул к себе. Обнял за талию, поцеловал в краешек губ.

‒ Доброе утро, недотрога.

Любопытно. Я давно уже «дотрога» для них обоих, но прозвище прикрепилось.

‒ Доброе.

И пах он умопомрачительно. Чистые выбритые щеки, запах лосьона, аромат свежего тестостерона, касание горячих крепких мышц. С ним рядом можно было думать только об одном. Не успела я обменяться с ним какой-нибудь шутливой колкостью, как в коридор свернул и Гэл. Остановился сзади, убрал мои волосы, коснулся губами шеи:

‒ Доброе утро, красавица.

‒ Доброе…

Я, конечно же, попыталась тут же вывернуться – стоять между ними столь близко для меня было «слишком» чисто физически.

‒ В чем дело? – Эйс смотрел тепло, но цепко. Отпускать меня он не собирался. – Мы же просто поздоровались, а ты уже бежишь?

И он демонстративно положил мои руки себе на плечи – давай, мол, обними меня. Я чувствовала его запах, а еще то, что давно пребывало в готовности в его штанах. Попытка отстраниться привела к тому, что я уткнулась спиной в Коэна, который вновь коснулся губами моей шеи.

‒ Просто постой между нами. Минуту, – шепнул он.

«Просто привыкни».

Но меня вело между ними. Меня напрягало томно, меня подкашивало, я нагревалась и слабела.

‒ Мы же ничего не делаем, ‒ улыбнулся Арнау той улыбкой, которая не задевала глаза. А в них ‒ гипнотическое выражение: оно невидимой веревкой завязывало руки, оно погружало в беспомощность. Еще чуть-чуть, и поддамся странному томлению, передам бразды управления собой в четыре мощных руки, просто начну допускать в себя их сигналы, дам им заполнить собой мое пространство.

‒ Пусти…

‒ Нет.

‒ Просто. Постой.

Тихая просьба из-за спины. Коэна я слушала, я ему доверяла. И потому какое-то время не трепыхалась, хотя мое дыхание сбоило, а через нас троих ощутимо текли спирали волн. Слишком большой шанс на то, что, если случится поцелуй, если сзади обнимут еще одни руки, я просто позволю… Черт, кажется, они прекрасно знают, что делают.

И потому я все-таки вывернулась, нырнула в ванную комнату на полной скорости и с грохотом закрыла за собой дверь.

Маньяки. Они меня «подготавливают», делают все последовательно и методично, хотя еще вчера я ясно сказала – «не вместе!» Потому что вместе – это пока слишком. У меня перегорят провода.

Впрочем, из ванной я вышла, имея в голове некий план, вышла бодрая, решительная. Сразу же направилась на кухню, где готовился завтрак из кофе и бутербродов. Начала, что называется, «с порога».

‒ Так, господа хорошие, смотрю, вы становитесь наглыми и напористыми…

‒ Кто? Мы?

У Арнау красиво выгнулась широкая бровь.

‒ Вы!

‒ Мы, наоборот, крайне аккуратны и терпеливы. Не заметила?

Гэл прятал улыбку за газетным листом.

‒ И потому, ‒ продолжила я, как генерал, ‒ отныне мы установим ограничительное слово для моей… безопасности.

«Чтобы крыша не уехала раньше времени».

‒ Если я скажу слово «СТОП», вы прекращаете любые свои действия и позволяете мне удалиться.

‒ А если мы сделаем так, что удаляться тебе не захочется?

‒ И стоп-слово ты забудешь?

Они были невыносимы: Коэн ‒ со смешинками в зеленоватых глазах, бритвенно-острый Эйс, вечно с перцем в крови.

‒ Если … ‒ я запнулась, ‒ забуду слово, ваша победа…

Их многозначительное переглядывание стоило запечатлеть на видео. Ох уж этот заблаговременный триумф.

‒ Но! Если я его вспомнила и произнесла, вы обязаны подчиниться. Это ясно?

В ответ хитрая тишина.

‒ Вам это ясно, мистер? – я нагло отогнула газетный лист с грозным выражением лица. – Да?

‒ Так точно, мэм.

‒ Обещаешь следовать?

Коэн просто кивнул. Он, конечно же, не сдался. Хороший противник всегда согласится с тобой вслух, но тут же отыщет обходные пути.

‒ А вам, мистер Арнау?

‒ Как ты жестока, ‒ покачал головой Эйс, ‒ думаешь, наши желания различаются?

Ох уж эта его прямота.

‒ Ладно, ‒ продолжил он, ‒ пусть будет больше, вкуснее, насыщеннее. Я согласен. Дольше ждем – глубже получится.

Будь у меня подушка в руке, я бы кинула ей в самоуверенное лицо.

‒ Запомнил про «стоп»?

‒ У меня отличная память. Как и все остальное. Ты знаешь.

‒ Завтракать будешь?

С ними? Я и диалог-то построить не могу. А если меня еще раз зажмут в коридоре…

‒ Нет, сегодня я завтракаю с подругой в кафе.

‒ Как подругу зовут?

Взгляд Коэна мягкий, но очень внимательный. Арнау отвернулся, занятый кофе, но я успела заметить и его острый интерес тоже. Ага, им хочется знать, не встречаюсь ли я с кем-нибудь… непотребным. Или же они привыкли обеспечивать безопасность.

‒ Её зовут Шон, ‒ с невинным видом отозвалась я. И увидела то, что хотела, ‒ очень хищное выражение лицевых мышц Гэла: ему сейчас не хватало только перекочевавшей из одного угла рта в другой спички.

‒ Ой, ‒ поправилась я тут же, ‒ оговорилась. Шенна!

И, как ни в чем ни бывало, направилась прочь из кухни под слова Арнау о том, что он таки однажды надерет мне жопу.

Я даже не стала пытаться предполагать, насколько буквальным могло оказаться это выражение. Но смешно было точно.

* * *

‒ Ты встречаешься сразу с двумя и не собираешься между ними выбирать?!

Я, оказывается, по ней соскучилась. По тому, с кем можно поговорить, вывернуть душу, посоветоваться. Или хотя бы просто поделиться происходящим.

‒ Не собираюсь.

‒ Что с тобой случилось, Лив? Я тебя не узнаю? Не ты ли…

Дальше шла тирада-напоминание о том, какой степенной и уверенной в правильности собственной морали я была неделю назад. Да-да, я об этом помнила сама. Уже как о растворяющемся облаке.

‒ Согласна. Сама знаю.

Шенна пахла офисом. Сегодня она взяла отгул, и потому одета была не в привычный строгий серый костюм, но водолазку и джинсы. Давно, оказывается, я видела ее вне рабочих стен.

‒ Вот я знала, что ты не заболела, хребтом чувствовала! ‒ Кажется, она даже простила мне сотни пропущенных. – Расскажи, где, как…

Она про знакомство, конечно же.

Меня ждали обратно к трем, на болтовню времени достаточно. В кафе ‒ персиковые шторы, деревянные столы; куча выпечки за застекленной витриной, запах кофе.

Мне вспомнился лифт, и я улыбнулась.

‒ Что ж, слушай…

Спустя какое-то время она сидела насупившаяся, поникшая. Уже после того, как попросила показать фото парней (и у меня нашлось несколько сделанных тайно), после того, как закапала слюной зависти весь стол.

‒ Слушай, я теперь только в служебном лифте буду ездить, вот каждый день…

«Почему я раньше?» ‒ она была готова заламывать руки, и я ее понимала. Даже на чуть размытых фото Арнау и Галлахер выглядели сногсшибательно.

‒ И да, ‒ согласилась Шенна, ‒ я бы между ними тоже не смогла выбрать. Вот же черт!

Она про собственное невезение. И я попробовала ее отвлечь:

‒ Ну, а ты? Попробовала замутить с доктором, как и хотела?

‒ Да доктор этот… ‒ по разочарованному тону стало ясно, что в чем-то его достоинство «хромануло».

‒ А кто-нибудь другой?

Она меня даже не слушала.

‒ Лив, а ты с ними уже…

‒ Поодиночке, – призналась я.

‒ А вдвоём?

Я редко обсуждаю свою личную жизнь в деталях, но тут честно покачала головой.

И Шенна, та самая Шенна, которая за любые детали чужой сексуальной жизни готова удавить, вдруг проявила тактичность.

‒ Ты расскажешь мне, … если у вас получится «контур»?

Я уже о нем и забыла. Потому как с тех пор, как взяла отпуск, это слово при мне никто не произносил.

‒ Если получится, расскажу, ‒ Арнау ясно дал понять, что у нас «схожие желания». Да кто бы спорил. – Я не думала, что так тяжело жить с красивыми мужчинами и не…

‒ Так ты убери уже свое «не»!

Ей всегда было просто говорить, просто действовать.

‒ Да я на них, похоже, запала…

Уже давно не просто сексуальная тяга ‒ чувства.

‒ Они настолько хороши?

‒ Чрезвычайно.

‒ Слушай, а у них в этой «ТриЭс»-компании ведь есть и другие?

Мою мелькнувшую печаль смыло океанским бризом, потому что я расхохоталась. Нет, Шенна – всегда Шенна.

‒ Есть. Не знаю точно сколько…

‒ Ну, ведь еще двое, наверное, найдутся?

‒ Может быть.

‒ Знаешь что? – она подалась вперед, и о стол звякнули бусы. – Давай за это выпьем!

‒ Выпьем? За что?

‒ За счастливый финал. ‒ Хорошо хоть не за «контур». – Для тебя и для меня…

Вот никогда я не стала бы пить во временной промежуток между утром и днем, но за «счастливый финал» ‒ это святое. И потому согласилась на бокал шампанского.

‒ Давай, расскажи мне, как там на работе?

‒ Да все так же, все скучно.

Шенна, однако, тут же воодушевилась и принялась ворошить в памяти мало- и многозначительные сплетни. И когда полился поток слов, мои мысли вернулись туда, откуда уже не уходили – к светлым глазам цвета ледника и темной шевелюре Коэна.

Под словопоток «а вчера на работе…» я все-таки задалась вопросом, почему торможу с позволением себе «всего»? Ну лишусь я «девственности» от занятий любовью с двумя ‒ наверняка найду это приятным… Или сногсшибательным. В чем причина прочности моих тормозных колодок?

И ответила себе, наконец, честно – дело не в девственности, не в колодках и уже не в принципах. По какой-то причине я боялась, что после этого окончательно подарю им свое сердце. Для меня все это глубже, серьезнее и потому болезненнее. Допустить к телу – не проблема. Но я допущу их к душе, сама прикиплю к этим двум настолько, что отрываться, в случае чего, буду с болью. Четвертый день вместе. Однажды настанет и седьмой. Коэн сказал: «Мы тебя не отпустим», но сомнениям не нужен повод: они живут сами по себе.

‒ Ты меня слушаешь про Бродена? – голос Шенны вернулся в мою реальность так, будто кто-то прибавил звук.

‒ Кто такой Броден?

‒Я же тебе рассказываю!

И она начала сначала.

* * *

«Примерь вот это платье».

Вот что мне сказали, когда я вернулась домой раньше означенного времени, и выдали на руки красивый вечерний наряд синего цвета с юбкой в пол. Его я мерила в ванной. Платье ‒ кто бы сомневался ‒ село замечательно: оставило открытыми плечи, выгодно подчеркнуло грудь, красиво облегло талию и заструилось по щиколоткам. Женственно, фривольно и чуть по классике. Собираясь сообщить, что все подошло идеально, я сняла его, переодевшись в домашний шелковый халат, и вышла в коридор.

Ох уж этот коридор… Почему с Арнау мы всегда пересекались в нем ‒ в пространстве, где тесно?

Конечно же, я постаралась покинуть «опасную» зону максимально быстро и, конечно же, была тут же приперта к стене.

Эйс втянул мой запах, принюхался, как пес, и прищурил глаза:

‒ Тебе никто не говорил, что пить на работе запрещено?

А у меня настроение до небес, бесконечный запас шуток и дерзости вагон.

‒ Я не на работе… И всего лишь один бокал шампанского!

‒ Два.

Создатель, может, этот несносный парень еще промилле способен ментально высчитать в чужой крови?

‒ Ну, … два. Я же непьяная.

‒ Ты непокорная.

Всегда.

‒ К тому же я вернулась раньше, чем обещала. Шампанское до «работы» выветрится.

Хитрая полуулыбка Эйса и его стальной взгляд не предвещали ничего хорошего.

‒ Похоже, Лав, тебя пора воспитывать.

Если он поведет меня за собой в спальню (а он вполне может), то начнет процесс «воспитания» там же, без задержек.

‒ Не-не-не…

‒ Да.

‒ Только не сейчас! – Я оттолкнула Арнау от себя и бросилась по коридору с криком: ‒ Гэл! Гэл, помоги!

Неслась я раскрасневшаяся и хохочущая. Ну и пусть два бокала, зато жить хорошо!

‒ Гэ-э-эл!

Тот, кого я звала, сидел на диване, смотрел какой-то телевизионный канал, и я забралась на чужие колени без спроса. Заверещала возникшему за спиной Арнау:

‒ Я в домике! Я в домике! Я в домике!

Была тут же обнята руками Коэна, укрыта ими, как щитом.

‒ Девушка «в домике», ты слышал.

Хорошо, когда есть защитник. Волшебно!

‒ Ах так? – осклабился Эйс, которому временно пришлось затормозить нападение. Я развернулась, прижалась спиной к груди Гэла, взглянула на преследователя с вызовом. А тот спросил: – Думаешь, я до тебя не доберусь?

‒ Теперь нет.

Я показала Арнау язык. Весело и очень задорно.

«Накося выкуси».

И словила в ответ очень хищный и очень хитрый взгляд. Думаешь, ты меня обыграла? Посмотрим.

‒ Язычок, значит? Я понял.

Ему пришлось отступить: Гэл – мой щит, мое невидимое поле, и вход снаружи запрещен. Довольную улыбку Коэна я чувствовала всем телом; Эйс, глядя на нас, покачал головой.

‒ Я победила! – радовалась я.

‒ Думай так.

«Я позволю».

И он удалился к себе в комнату.

Мне вспомнилось, что синее платье осталось лежать в коридоре на полу: я уронила его от неожиданности, когда оказалась прижатой и допрошенной, но вставать и поднимать сейчас не решалась. Посижу еще на чужих коленях, где безопасно.

(Selena Gomez feat. A$AP Rocky – Good For You)

Коэн смотрел канал финансовых новостей; плоский телевизор вещал негромко, демонстрировал на экране графики роста акций не знакомых мне компаний. Бежевые шторы по сторонам от широкого окна; гостиная залита солнечным светом. На мне тонкий шелковый халат и отсутствующее нижнее белье – этот пикантный момент я силилась «не помнить».

«Домик» был рад моей компании. Я полулежала, опираясь затылком на мощное плечо, ощущала спиной литые мышцы торса под тонкой тканью мужской футболки и все больше чувствовала, как тону в мужской ауре. «Домик» не был таким уж безопасным, как казалось на первый взгляд, но с Гэлом я ощущала себя расслабленной, разнеженной. Вспоминались, однако, отель, комната в бордовых тонах и то, как это тяжелое тело прижимало меня к постели. Совсем недавно, вчера. Как то, что сейчас находилось упакованным в джинсы, распирало меня изнутри в машине…

Коэн мягко, почти незаметно поглаживал мою ладонь, водил подушечкой большого пальца по линии жизни и судьбы, и я не могла не ощущать его ласковый плен, в который проваливалась совершенно добровольно. Понимала, однако, что долго мне так сидеть нельзя: еще несколько минут, и наступит перевозбуждение. Эти парни такие ‒ настоящим безопасным для моей чувственности убежищем они станут не скоро. И это нравилось всем без исключения фибрам моей души.

В забавную ситуацию я себя поместила: если встану с колен, то рискую оказаться в лапах Арнау, желающего меня «воспитать» (только Создатель знает, что в его понимании означает этот процесс), если я с них не встану, у меня раскалятся все рецепторы. Потому что один только запах того, на ком я сидела, вызывал у меня наркотическую негу и наполнял пониманием того, что чем дольше я в нее проваливаюсь, тем податливее становлюсь.

Пальцы Гэла медленно обласкали мое запястье, теперь поднимались выше по руке, гладили предплечье. Никогда раньше я не знала, сколько на моем теле чувствительных точек. Если он доберется до моей шеи, развернет к себе мое лицо, если коснется губами, я пропала. Мне точно было пора с этих колен убираться: лава внутри уже выплескивалась и нагревала собой весь женский центр. Но его тело, его руки были такими привлекательными ‒ от них попросту невозможно было отказаться. Если бы я знала, как хорошо полулежать на Коэне, я бы практиковала это ежедневно утром, днем и вечером. Умиротворяющая гавань. Накрывающая тебя постепенно желанием поцелуев и проникновений.

Я уже почти собрала волю в кулак, почти превратилась из растекшейся амебы обратно в способную логически мыслить девушку, когда в комнату вошел Арнау – хищный зверь. Расслабленный, красивый и с голым торсом.

Я попросту не могла созерцать вид его железобетонной груди, его пресса без ощущения, что у меня сейчас закатятся глаза и прервется дыхание. Нельзя так действовать на женщин, нельзя демонстрировать широкую спину, выпуклую, рельефную из-за бугров мышц, ‒ просто нельзя. Опасно для здоровья.

Эйс, не спрашивая разрешения, подошел к телевизору, щелкнул кнопкой сбоку – экран погас. После взял другой пульт, и шторы в гостиной чуть сошлись, прикрыв яркий солнечный свет бежевым оттенком. После повернулся к нам, но посмотрел не на меня, а на того, кто находился позади меня.

‒ Гэл, раздвинь ей ноги, ‒ произнес негромко.

Что? Я вздрогнула и перестала дышать, я приготовилась бежать…. Гэл ведь не сделает этого?

‒ … и не дай ей произнести это чертово слово…

«Слово… Было же какое-то слово…»

Я вспомнила про «стоп» тогда, когда мой рот мягко накрыла мужская ладонь. Накрыла хорошо, плотно – уже ничего не сказать. Я замычала.

‒ Т-с-с-с… ‒ послышалось мне в ухо. Вот, значит, как… Коэн не был на моей стороне, он был заодно с Арнау, а я наивно верила в обратное. И замотала головой – мол, не делай этого, не раздвигай мне ноги.

‒ Сделай это, ‒ мягкий голос Гэла. Бархатистый, почти шепот. – Ради меня.

Нет…

«Ради меня». Он знал, что я доверяю ему, что подчиняюсь его просьбам добровольно, чувствовал, что я прочно утонула в очень ласковых тисках его ауры.

Мои ноги оставались неподвижны, хотя лежали они поверх сведенных колен Гэла.

‒ Он хороший мальчик, ‒ успокаивающий шепот в ухо, ‒ позволь себе увидеть это.

Они заранее нажали во мне какие-то кнопки. Сначала один ‒ в коридоре, после второй ‒ на диване. Внутренние невидимые кнопки, когда ты уже беспомощен, но еще не осознаешь этого. Я хотела трепыхаться, я хотела сказать «нет» и не понимала, почему ощущаю это странное бессилие, из которого не могу и почти не хочу вырываться.

‒ Да?

Я любила голос Коэна, он проникал мне в подкорку. Его «да» ‒ как просьба, которую нельзя не выполнить, любое его слово «правильно», любой его приказ – то, что хочется исполнить самой. Вот, значит, что сотворила со мной его аура. И почему Арнау сказал «посмотрим» ‒ он дал мне время «замариноваться».

«Не надо» ‒ пыталась транслировать я в воздух, в пространство, но выходило слабо, выходило безвольно. А колени Гэла принялись разъезжаться в стороны, раздвигая и мои, лежащие поверх его, ноги.

Я чувствовала себя попавшей в клей мухой. В самый теплый испытываемый из всех янтарь, я залипла в нем, и, когда Арнау наклонился надо мной, чтобы сказать: «Я не буду входить, не беспокойся», лишь ощутила, как проваливаюсь в дурман ожидания еще сильнее. Они сделали это со мной, они отключили мою голову. Оставили голую чувствительность, обнаженные нервные окончания и пустой лист вместо логики.

Он опустился на колени ‒ Эйс, положил теплые ладони на обнаженные бедра – собственник, созерцающий вотчину, и я слабо дернулась. Ладонь Гэла, накрывавшая мне рот, не расслаблялась. Когда он успел мягко зажать мне обе руки? Полностью лишил сил еще до попытки оказать сопротивление, предотвратил саму мысль об этом.

Предатели, … которых я хотела больше всего на свете.

Я закрыла глаза – они связали меня изнутри, а после меня коснулся язык Арнау.

И это было даже не началом конца ‒ это было сразу концом. Бархатный язык, горячий, мягкий… И стало ясно, что я уже не смогу сказать нет, что я вообще ничего не смогу сказать. Только два мужчины рядом и их добровольная податливая собственность, с которой они всегда будут обходиться максимально нежно. Дрожь, прошедшая по моему телу в момент прикосновения Эйса, перешла на Коэна – я впервые в жизни ощутила, как удовольствие от одного может физически передаваться другому. И уже давно в мою попку упирался его большой налитой орган, упирался аккурат между ягодицами ‒ я лежала с зажатым ртом, лежала прямо на его каменном члене. А мои самые чувствительные места ласкал языком еще один «хороший мальчик». Ласкал неспешно, очень умело, гладил бархатом, посасывал…

Я не заметила, когда Гэл отпустил мои руки и мое лицо – он знал, что сопротивляться я уже не буду, ‒ но заметила, когда разошлись полы моего халата, потому что развязался шелковый пояс. И обе ладони Гэла легли на мою грудь, сжали ее, пальцы нежно сдавили соски.

В этот момент мне навсегда стало понятно, что я никогда уже не откажусь от четырех рук. Никогда. Не смогу. Это наркотик, когда ты ничего не видишь, не слышишь, но все чувствуешь. Я дрожала, я не подозревала, что могу ТАК чувствовать, что могу пропускать через себя столько… В моей голове активировались все центры чувствительности. И еще я не знала, что можно так нежно и настойчиво ласкать языком, что все можно делать так правильно, так вкусно.

Они оба распахнули во мне всё.

Пальцы Арнау скользнули внутрь осторожно, и я выгнулась. Мое лицо гладил Коэн – он был успокаивающе-возбуждающим, говорящим «я здесь, все хорошо»; язык Арнау – медовый нектар. Знай я об этом таланте заранее, я бы заплатила Эйсу за сеанс, я бы встала в очередь…

А после Коэн погрузил в мой рот палец, взорвав мне мозг ощущением погруженного в рот члена. Мою грудь гладила горячая ладонь, у меня между ног орудовал самый сексуальный дьявол из всех возможных… Сколько можно было держаться в этих условиях?

Они взяли меня изнутри и снаружи, я никогда еще не принадлежала никому, как принадлежала сейчас им.

И никогда я не испытывала таких оргазмов – навыворот, насквозь… Слышала и не слышала шепот Коэна «все хорошо, я тут…», его дыхание обжигало шею. Упругий язык Арнау смягчился, когда мое тело сотрясли судороги. Я проваливалась в ярчайшую смерть, в сияющую пропасть, до дна которой мне никогда не позволили бы долететь четыре руки. Двое мужчин, принимавших каждую испускаемую мной волну, пропускавших ее через себя.

Меня больше не было для себя, для этого мира, я пребывала где-то еще – обнаженная, наполненная и отдавшая.

Но поцелуй Эйса, склонившегося надо мной, я запомнила. Его губы, мой собственный запах на его лице. А еще фразу чуть позже, долетевшую из другой галактики: «Зачем я пообещал не входить? Сука, я в душ…»

Меня гладил Коэн. Не пытался вернуть с орбиты, на которой я пока пребывала, просто дарил ощущение «я рядом».

И я больше не помнила про синее платье, про то, что Гэлу, наверное, тоже нужно в душ. Я вообще больше ни о чем не помнила.

* * *

(Billie Eilish – WHEN I WAS OLDER Music Inspired By The Film ROMA)

Он гладил меня по щеке ‒ Эйс.

И никогда еще я не видела в его глазах такую теплую глубину, такую странную открытость – отражение моей собственной.

Оказывается, я уснула на софе, отключилась. И кто-то заботливо подложил под мою щеку подушку, укрыл одеялом.

Они дали мне поспать. Коэн, силясь не шуметь, готовил обед.

А Арнау сидел рядом. Я полагала, я буду ощущать стыд, но он ушел. Окончательно и навсегда. Пали все стены внутри меня: сегодня я открылась этим ребятам, впустила их в себя на всех уровнях и более не собиралась этого стесняться. Не собиралась краснеть, прятать глаза, тушеваться – я приняла себя и все, что происходит, понимая лишь то, что, если между нами теперь случится неприятность, мое сердце треснет очень легко. Потому что более ни брони, ни щитов, ни заслонов.

Мне было бы сложно пережить колкости Эйса, находясь в таком состоянии, но его шерсть впервые пригладилась до ровной, шелковой. И этот взгляд, полный нежности…

Я пошевелилась, спросила хрипло со сна.

‒ Я… проспала?

Он лишь покачал головой.

‒ Нет. Ты просто… поспала.

Мне было нужно, меня попросту выключило – никогда ранее такого не испытывала.

‒ А задание? Мы… не опоздаем?

‒ Все вовремя. Сейчас будем обедать, как раз поговорим о нем.

Мне нужно было подняться, переодеться, – не ходить же в халате целый день? ‒ но я никак не могла отвести взгляд от Арнау без шипов. Он изменился. Коэн, на которого я посмотрела, изменился тоже, я чувствовала. И дело было не в том, что сегодня я позволила им обоим прикоснуться к своему телу, я доверилась им. Честно, по-настоящему. И они восприняли это доверие как подарок. Мы втроем впервые начали действительно принадлежать друг другу – более ни стен, ни отдаленности. Наверное, страшно так любить, а по-другому не хочется, по-другому ‒ уже «компромисс», на который не размениваются.

В том, что я их люблю, я более не сомневалась.

Удивительное открытие ‒ простое и правильное. И измеряется это чувство не словами и даже не поступками, а ощущением того, что ты подпустил кого-то к своему внутреннему светильнику. Того, кто может помочь ему гореть ярче. Или погасить. Любовь – это риск, пока ты боишься. Я надеялась на то, что они помогут мне научиться не бояться.

‒ Мне… нужно переодеться.

‒ Конечно.

Прежде чем освободить дорогу, Эйс наклонился и коснулся своими губами моих, и то был самый нежный поцелуй, который мне когда-либо дарили.

* * *

(Luma – All in)

Выходила к столу я с полной уверенностью, что перешагнула некую невидимую грань. И там, где раньше я пыталась всеми известными способами защищаться, теперь плавало принятие своей душевной обнаженности. Что ж, пусть так.

Я в домашних штанах, тунике и босая; кто-то заботливо принес синее платье из коридора и положил его на спинку дивана.

‒ Спасибо за обед, ‒ произнесла я, глядя на Гэла, – мне до сих пор не было привычно, когда кто-то готовит за меня. Тем более, когда это делает мужчина. И пусть этот обед прост и примитивен ‒ он все же для меня накрыт. Горячие тосты, ветчина, сыр, помидоры; баночки с соусами, горячий картофель.

Коэн улыбнулся, и я еще раз поймала себя на мысли о том, что парни изменились, как и я. Словно тоже этот невидимый рубеж перешагнули. Значит, если дальше бурные воды, нам придется держаться вместе.

‒ Какое сегодня задание?

‒ Простое.

Спасибо, что Эйс в майке. Вид его обнаженного тела – это почти что пытка.

Первую картофелину я натыкала на вилку, чувствуя жажду поесть и жажду узнать детали того, чем сегодня предстоит заниматься. Кажется, я начинала привыкать к жизни вне редакции, я начинала ее обожать. Все-таки разнообразие – это мое. Да и будни, проходящие вне кабинета, ‒ это настоящая жизнь, не пропущенная, как некий фильм, который ты слушаешь на фоне, не глядя на экран.

Арнау положил руки на стол, и я, сидящая рядом, впервые позволила себе провести ладонью по его внушительному бицепсу.

‒ Еще раз так сделаешь, и продолжим в спальне.

‒ Обедать?

Мне стало смешно.

‒ И обедать, и не обедать. Я, вообще-то, после этого прекрасного процесса не разрядился. Он тоже. – Кивок на Коэна.

‒ А как же душ? – спросила я безобидно.

‒ В душ в следующий раз пойдешь со мной.

О да, пойду, вдруг подумалось мне. И позволю себе еще раз испытать это шикарное чувство, когда ягодицы прижаты к стене. Я так же позволю ему мягко доминировать, принимая эту составляющую, более не противясь ей.

‒ Лив, ‒ мягко позвал Коэн, ‒ этот твой взгляд с поволокой. Не тестируй наши стальные яйца.

‒ А что я-то? Это всё вы!

Я любила их широкие улыбки. Да что уж там ‒ я любила в них все.

‒ Ладно, ‒ сдалась и постаралась убрать мечтательную поволоку из своих глаз, ‒ слушаю по существу. Кого сегодня нужно надуть?

Эйс усмехнулся.

‒ Не надуть. А отвлечь. Сегодня мы с тобой идем на закрытую вечеринку как пара. И нашей задачей станет задержать на ней Робина и Веронику Вайс, которые придут туда для поиска Третьего или Третьей.

Про «Третью» я слышала. Но про «Третьего»?

‒ Третьего? – спросила вслух.

Кивнул Гэл.

‒ Да. «Контур» работает в любом треугольнике, пол партнеров не важен. Вайсов этот эксперимент интересует. И потому, пока вы с Эйсом будете удерживать их в пределах помещения, где проходит «пати», я постараюсь вычислить их причастность к громким ограблениям, случившимся за последние пару месяцев. Есть вероятность, что эта эпатажная чета – мошенники.

‒ Ты исследуешь их дом на предмет улик?

‒ Да.

Теперь ясно, зачем мне платье.

‒ Значит, нужно просто пробудить их интерес к себе, завлечь, как потенциальная «третья»?

‒ Да. – Арнау налегал на картошку, накалывая на вилку по три дольки сразу. – Звучит просто, верно? Выдвигаемся через час.

* * *

(YMIR – Heartsick)

Когда в помещении отсутствуют окна, кажется, что царит ночь. Или поздний вечер. Неоновые огни обманчивы; звуки музыки расслабляют. Всюду блестки коктейльных женских нарядов, сияют в ушах и на пальцах бриллианты. Мужчины в строгих костюмах, белоснежных сорочках, отглаженных брюках и лакированных ботинках – чета Вайс задала классический дресс-код, и все гости, находящиеся в зале, сочли должным ему соответствовать.

Как и мы с Эйсом.

На мне ‒ то самое синее платье в пол, выгодно подчеркивающее фигуру, на Арнау ‒ дорогой костюм стального цвета. Никогда я еще не видела его, одетого столь официально и столь элегантно одновременно. Ему очень шло. Пиджак подчеркивал разворот плеч; зачесанные волосы отливали платиной. Красавец-бизнесмен. В таком наряде Арнау казался кем угодно – банкиром, финансистом, филантропом, инвестором, меценатом. Или, быть может, агентом под прикрытием. В общем, кем-то, чьи навыки требовали не только развитого ума, но также гибкого и накачанного тела.

Тела, которое теперь не отпускала Вероника.

Я же стояла у барной стойки.

Эйс говорил «будет легко», но мне было сложно. Потому что она висла на нем, попросту не отлипала.

Они просто разговаривали, наверное, пыталась я убеждать себя, это просто работа… Но ее лицо было повернуто к его, а он наклонялся к ней, слушая, и их губы почти соприкасались. Во мне же пузырилась кислотность. Не думала, что из своей открытости я так быстро нырну в ревность. Я вообще никогда не считала себя человеком ревнивым, но Вероника была красивой блондинкой с прямыми блестящими волосами почти до ягодиц, и сейчас рука Арнау лежала на ее спине. От мысли о том, что там, под волосами, его пальцы касаются ее обнаженной спины, меня жгло серным коктейлем. И алкоголь в моем стакане не помогал ни расслабиться, ни отвлечься, ни переключиться.

Они были «моими» ‒ эти мужчины. Гэл и Арнау. Моими на всех уровнях, и выносить вид одного из них, касающегося сейчас другой женщины, – штык в сердце.

«Нужно работать» ‒ убеждала я себя. «Просто работать».

И я, пересилив плещущийся внутри негатив, отправилась на поиски Робина – долговязого мужчины, с которым уже успела познакомиться и перекинуться парой фраз. Костюм на мистере Вайсе болтался, как на вешалке. Лицо обычное, невыразительное, волосы редкие; даже высокий рост при тщедушном сложении не казался выигрышным и не придавал Робину мужественности. Что ж, мне с ним нужно просто пообщаться, а не спать.

‒ Вы свободны? – спросила я хозяина вечеринки, когда начался медленный танец.

‒ Свободен. – Мою фигуру осмотрели с одобрением.

‒ Я вас приглашаю.

Он ощущался мне чужим на всех уровнях. Быть может, потому что мое сердце принадлежало другим. А может, просто не был моим типажом внешне. Но я пришла сюда работать и потому танцевала. Его рука на моей талии; теплое дыхание в ухо. Слишком резкий мужской парфюм, запах алкоголя; вокруг нас кружили другие пары. Если я сейчас увижу среди них Веронику и Эйса, мне станет хуже, и потому я уперлась взглядом в лацкан черного пиджака.

‒ Вам нравится вечеринка, Оливия?

Музыка не глушила разговор, к тому же мы находились очень близко друг к другу.

‒ Вечеринка очаровательна.

‒ Как и вы.

Рука со слишком длинными пальцами гладила меня вдоль позвоночника, не провоцируя во мне возбуждение, но усиливая желание не сближаться.

‒ Вы мне льстите.

«Только не кипятись, не выдавай своего раздражения вовне». Хотелось верить, что Арнау смотрит на нас и ощущает в этот момент то же, что и я. Что ему не все равно. А еще хотелось вообще не думать про Арнау, забыть про него временно. И про собственную ревность, плеснувшую мне в мозг так некстати.

Танцующий Вайс принюхивался ко мне, как извращенец.

‒ Какие духи вы носите, Оливия?

Я даже не пыталась сказать «Лив»: Лив – это для друзей.

‒ О, это селективный аромат на заказ.

Даже не соврала. Его на прошлый праздник подарил мне стеснительный ухажер из редакции. Сам ухажер не прижился, а вот аромат – да.

‒ Очень… возбуждающий, – партнер по танцу продолжал меня нюхать. – Скажите, а вы верите в любовь втроем, Оливия?

‒ Верю ли я? – как ни странно, моя тема. И врать не пришлось. – Очень. По мне, любовь втроем – это прекрасно. Ведь это означает внутреннюю свободу, отсутствие барьеров, широту мышления…

Мысли Гэла, однажды ставшие моими.

‒ Вот! – обрадовался Робин. – Вы совершенно точно разделяете и мои убеждения на этот счет…

Он принялся мне что-то шептать о невероятных горизонтах, возвышении в чувственности, о том, что однажды все общество примет новую идею и вживит её в себя.

Я не слушала. Я ждала, когда закончится танец.

А следующий танец ‒ с Эйсом. Эйсом, вывернувшим из полумрака, обнявшим меня за талию, укравшим у предыдущего партнера. Наконец-то нужные мне руки, запах, ощущение правильности. И все бы отлично, если бы не чувство горечи. Да, я собственница, и да, этот вечер позволил мне узнать о себе нечто новое.

‒ Как идут дела? – шепнул Арнау на ухо.

‒ Все хорошо, – отозвалась я, чувствуя его плечи под своими пальцами. – Но у тебя, конечно, лучше.

Он учуял прохладцу в моем тоне.

‒ Почему ты так решила?

‒ Потому что Вероника от тебя ни на шаг не отходит.

‒ Это просто работа, Лав.

«Просто работа. Конечно». Я, вроде бы, понимала.

‒ И ты делаешь ее очень хорошо. Как и все остальное.

Хорошо, что тьма зала скрадывала сталь его глаз, но настроение Эйса я всегда чувствовала кожей.

‒ Это ревность?

Да. Это ревность.

‒ Ты очень красив, Эйс, ‒ увильнула я от прямого ответа, ‒ и женщины от тебя без ума.

Он постепенно индевел от моего тона.

‒ И?

Здорово, когда мужчина осознает свою привлекательность. Здорово для него, а для меня ‒ внутривенная ядовитая жидкость.

‒ Ты бы преуспел в любой профессии, знаешь об этом?

Эти пальцы, лежащие сейчас на моей талии, сегодня касались моих сокровенных точек, эти губы… Я попросту не могла представить их теперь касающимися другой женщины. И черт меня дернул за язык:

‒ Стриптиз мог бы принести тебе много денег… Например.

Арнау втянул воздух. Тихо. Но я почувствовала. А после ровный ответ:

‒ Я очень жесткий, когда злой, ты знаешь об этом. Не драконь меня.

А кто остудит моего внутреннего дракона? Он скоро задохнется от клокочущего в глотке пламени. Но что поделать, если, открывшись, ты легко становишься уязвимым? Нельзя же сразу после случившегося сегодня сближения идти на вечеринку, где приходится флиртовать с чужими партнерами. Это… нечестно.

‒ Ты… почти поцеловал её.

Бетонная тишина в ответ. Она капнула ядом на плиту во мне, которая уже пошла трещинами.

‒ А если я поцелую Робина ‒ ведь это нормально? Не запрещено?

Не одной мне ходить с колом в сердце? Мне отчаянно сильно хотелось Эйса задеть, и если не пробить насквозь, то хотя бы царапнуть.

‒ Не запрещено, ‒ ответили мне на ухо очень спокойно. – Но тогда мы провалим задание.

‒ Да? Почему это? ‒ На душе прогоркло. – Из-за одного поцелуя?

‒ Нет. Из-за сломанной челюсти и ребер, которые я ему после обеспечу.

Вот теперь он был холоден ‒ Эйс. Снова глыба. И отодвинулся тогда, когда мне хотелось его к себе прижать, – музыка стихла.

‒ Ты… не…, ‒ попыталась я протестовать, но даже не закончила фразу.

В зале стало светлее; Арнау отступил на шаг, кивком поблагодарил за танец. Его глаза – холодная сталь.

‒ Не проверяй, Лив, – отрезал он и отошел.

Нам осталось здесь находиться сорок минут. Всего сорок минут до того, как Гэл покинет чужой дом.

А Арнау пропал.

Его не было ни в общем зале, ни на террасе, ни среди находящихся в саду людей – я обошла снаружи все. Почти невежливо отцепилась от Робина, желающего продолжить общение, пробормотала что-то про «уборную», соврала, что скоро вернусь.

Вернулась внутрь, принялась обыскивать помещения, куда ранее не заходила. И нет, я не боялась того, что он с Вероникой: она, прилично выпив, громко смеялась в компании двух темноволосых мужчин в саду.

Он где-то один…

Я обнаружила Эйса, стоящего в темной галерее напротив окон. Стоящего неподвижно, смотревшего сквозь стекло наружу, на погруженную в сумерки пустую часть сада. И ни слова при виде меня, ни полслова. Да, я знала, каким он умеет быть, я помнила об этом с самолета. И свою попытку примирения, поначалу закончившуюся провалом, я помнила тоже.

Я была виноватой, упомянув «стриптизера», и теперь корила себя за несдержанность. Наверное, прояви кто-то по отношению ко мне ревность, я бы, возможно, даже порадовалась. Но комплименту о том, что меня ждал бы «успех на пилоне», не обрадовалась бы точно. А Арнау был куда глубже обычного красивого тела и уж точно глубже «танцора за деньги». Зря я, в общем…

Я остановилась перед ним, не скрывая сожаления.

‒ Эйс…, ‒ позвала тихо. Ни движения, ни отклика, лишь разлито в воздухе ощущение отчуждения. Здесь, в пустом коридоре, полном окон, я вновь ощутила его непреклонность, ту самую жесткость, которой он позволял проявляться далеко не всегда.

‒ Послушай, я сглупила… ‒ Я провела ладонью по ткани рубашки в районе его груди, там, где сердце. – Я зря это сказала. Про стриптизера.

Молчание. Но Эйс на меня посмотрел. И этот взгляд ощутился мне тяжелой плитой. Хотелось самой себе теперь завязать руки и покаяться.

«Только не отталкивай». Боже, почему я всегда с ним трусь наждачным краем? Почему не заклеиваю себе рот скотчем вовремя?

‒ Я… не ожидала почувствовать то, что почувствовала…

Не хотелось в открытую про ревность. Однако, упомянув об этом, я опять сделалась уязвимой. Ну а как еще, если человек тебе нравится? Не сможешь спокойно смотреть на него с кем-то другим, ведь не зря Арнау предупредил про разбитую челюсть и сломанные ребра. И да, он мог. Хуже ‒ он бы это сделал. Значит, ему все это не чуждо?

‒ Пожалуйста, не злись. Прости.

Мужчина-доминант – это не тот, кто приказывает тебе что-то сделать против воли, не тот, кто принуждает. Но тот, кто одним своим взглядом заставляет тебя желать сделать что-то самостоятельно. Для него, ради него.

А я не знала, что именно бы сейчас помогло. Какие слова, какие действия?

‒ Хочешь, я извинюсь трижды?

Тишина.

‒ Хочешь, выполню любую твою просьбу? Даже дурацкую?

Я, конечно, имела в виду «дурацкую» на мой взгляд, не его.

Я не любила, когда он молчал, когда ощущался отстраненным. Он резал меня краями своего льда.

‒ Хочешь, встану перед тобой на колени?

Я бы встала. Мне было бы от этого очень больно, и после я бы отстранилась сама, но то был бы мой выбор. Конечно, жестоко так наказывать, от этого рвутся края души.

‒ Хочешь?

Я даже успела опуститься на треть траектории, то есть позволить своим коленям просесть – что ж, в пол, так в пол, ‒ когда мое запястье перехватила его рука.

‒ Нет, ‒ послышалось вслух, ‒ не хочу. Но я согласен на исполнение моей дурацкой просьбы. Озвучу ее позже.

Меня затопило облегчение. Он не оказался жестче, чем я боялась обнаружить, он не причинял боль ради боли. А просьба – пусть будет просьба. Стало легче жить, легче дышать.

‒ Не злись на меня больше. Пожалуйста.

Эйс смотрел ровно.

‒ Что это было, Лив? – боже, наши с ним игры вокруг моего имени сведут меня в могилу.

Он про мои чувства?

‒ Как будто ты сам не знаешь…

Ведь все очевидно.

‒ Я хочу это услышать.

Это нечестно. И болезненно для того, кто любит и не знает, взаимно ли это. Я молчала так долго, как могла. После обронила одно-единственное слово, опять осталась безо всякой брони:

‒ Ревность.

Хотел? Услышал. И отвернулась, ибо глаза в такие моменты выдают больше ‒ они выдают всю правду.

Он развернул мое лицо своими ладонями, заставил посмотреть на него. И снова что-то новое появилось в его взгляде, что-то очень глубокое. Как будто ему действительно было нужно это услышать, узнать от меня вслух о моих чувствах.

‒ Не целуй его, ‒ попросил он мягко, но мне почему-то представилось кровавое месиво вместо лица Робина. Хорошо, если его волосы не окажутся залиты мозговой жидкостью.

‒ Я не буду, ‒ прошептала я.

‒ Точно?

‒ Точно.

Арнау сможет. Он это сделает. Бог знает, сколько и как глубоко он ощущает внутри касательно меня: в этот самый момент мне отчаянно верилось, что очень много.

‒ И ты не целуй ее, ‒ выдала я честно и раздраженно. – Я, конечно, не такой хороший боец, как ты…

Но у меня в арсенале тоже есть когти и каблуки.

‒ Я этого не сделаю.

‒ Точно?

‒ Точно.

И он притянул для поцелуя меня. Поцелуй этот передал мне все те ощущения, которые я испытывала при первом нашем контакте в ванной, влил в меня всю мощь стоящего напротив мужчины, опять заставил желать быть покорной.

‒ Боже, я всегда буду хотеть трахнуть тебя, Лав? – выдохнул Эйс исступленно.

Я надеялась, что всегда. А еще мне почему-то очень хотелось ответить ему «люблю».

Он отпускал мое лицо неохотно. Он хотел меня целовать, и теперь я не понимала, как и почему испытывала сегодня ревность. Зачем? Ведь он всеми волнами проник в меня, а я в него. И еще в того, кто, наверное, уже ждет нас в машине.

‒ Сколько… ‒ Я забывала слова, забывала фразы. – Сколько времени нам нужно еще здесь провести?

Арнау взглянул на часы.

‒Двадцать пять минут.

‒ Тогда… идем?

Работать так работать.

Я обожала того, кто стоял со мной рядом.

И видит бог, я ждала его «дурацкой» просьбы. Знала: она меня возмутит, она мне понравится.

* * *

Мы ждали Гэла у машины: он задерживался. Позвонил, сообщил, что все в порядке, что будет через пару минут.

Осталась позади чужая шумная вечеринка; на город пали сумерки. Хорошо, что бриз теплый.

Я стояла, опершись на «Барион» спиной; Эйс близко, как часовой. Его ладонь ‒ на крыше машины; близость между нами такая, что у тел смешиваются запахи. Я все гадала, когда он заговорит о «дурацкой» просьбе: сейчас, позже? Его взгляд зеркальный – не разобрать, какие чувства за радужкой, выражение лица загадочное.

‒ Я хочу тебя кое о чем попросить, Лав.

‒ О чем?

Значит, сейчас.

Металл у машины гладкий, теплый; и вечер такой, какой случался в далекие годы. В те, когда на душе легко, когда жизнь интересная и интригующая, когда каждый поворот ждешь с предвкушением.

‒ О доверии.

Доверие. Хрупкая субстанция. Я думала об этом не так давно: о том, что ему, как некрепкому цветку, нужно помогать, поливая, удобряя. Его, доверие, нужно постоянно выбирать, оно не рождается и не закрепляется само. Доверию нужны слова, действия, доказательства, ему нужна очень правильная почва.

‒ С этим… сложно, ‒ не стала обманывать я. – Тем более, когда речь о тотальном доверии тебе. Подчинении, ведь так?

‒ Подчинении, – Эйс усмехнулся. Усмешка вышла мягкой, философской. – У слова «подчинение» есть верная составляющая, да, но все же не очень верный окрас. И потому я бы все же использовал слово «доверие», оно точнее.

Он помолчал. Спросил через мгновение:

‒ И что такого присутствует именно «во мне», раз ты акцентировала этот оборот?

‒ Непредсказуемость.

‒ Непредсказуемость – это прекрасно, когда ты веришь и знаешь о том, что все, что я делаю, я делаю для тебя, ради тебя. Ради нас.

Мне пришлось втянуть носом воздух – очень правильные слова. Некоторые воистину разыгрывают ими гениальные партии, как Арнау сейчас.

Из темноты вынырнул Гэл, приблизился к машине быстрым шагом. Заметил, как по-менторски стоит рядом со мной Эйс, поинтересовался, после того как коснулся губами моей щеки. После того как меня накрыло и его запахом тоже.

‒ Ты опять прессуешь нашу девушку?

«Когда я успела так привыкнуть к их запахам? Запахам их обоих?»

Риторический вопрос. Просто успела. «Наша девушка» легло на душу, как касание мягкого перышка – легко, приятно.

‒ Я почти не прессую. К тому же Лав сегодня проштрафилась на вечеринке и задолжала мне желание.

‒ Вот как? Не проси у нее невозможного.

‒ Буду просить исключительно возможное.

Арнау всегда остр в своем сарказме, как блюдо карийской кухни, – повара этого острова даже сырники не могли испечь без того, чтобы пламя изо рта не вырвалось.

‒ Хорошо, – Коэн просканировал внимательным взглядом выражения наших лиц, убедился, что все в порядке, достал из кармана флэшку. ‒ Я кое-что нашел: даже больше, чем намеревался. И надо бы это передать в отдел сейчас, так что ехать домой пока не могу. Еще занят.

‒ Сколько тебе потребуется времени?

Мне нравилось ощущать тепло его тела рядом, его константу-составляющую «стабильность».

‒ Минут сорок-пятьдесят.

‒ Без проблем, ‒ Арнау этому нисколько не расстроился. – Мы с Лав пока погуляем, покатаемся. Вернемся сюда, когда позвонишь, подхватим тебя.

‒ Погуляйте. – Коэн наклонился ко мне, шепнул на ухо. – Позвони мне, если этот парень станет совсем несносным. Номер знаешь.

Я улыбнулась. Конечно, позвоню. Если вовремя вспомню «стоп-слово», чтобы после этого убедиться в том, что Галлахер, вероятно, играет вовсе не в моей команде.

В ответ лишь кивнула. И моей щеки опять невесомо коснулись губы Коэна. Я обожала его, обожала их обоих. Хотя, прогулка с Эйсом – все равно, что хождение по канату без страховки. Надо однажды привыкнуть и к этому. Возможно, сейчас самое время.

Гэл бесшумно скрылся в темноте: отправился кому-то передавать флэшку.

‒ Так на чем мы с тобой остановились? – Эйс был мягок, как кот. Кот, который при желании поймает любую мышь, задушит змею и при желании установит правила на районе. И при этом даже не запыхается.

‒ На непредсказуемости, ‒ напомнила я невинно.

‒ На непредсказуемости, ‒ повторил мой «учитель». И улыбнулся.

(Rael Jones – Pleasure Gardens)

… ‒ ты всегда хочешь воспитывать меня! – Возмущалась я парой минут позже, когда беседа слово за слово перетекла на часто встающую между нами тему. – А этот процесс никто не любит. Он болезненный.

‒ Глупая. И скажи, почему ты решила, что «воспитание» ‒ это всегда процесс физический? И почему «болезненный»? Воспитание в моем понимании – это углубление образовавшейся между нами связи.

‒ В постели?

‒ Кто из нас постоянно переводит тему на постель? Большая его часть происходит вот тут, ‒ Арнау постучал себя по лбу, – в голове. Ты думаешь, «доминирование» ‒ это причинение кому-то боли ради усмирения внутренних демонов путем унижения другого человека?

‒ А разве нет?

Наверное, он хотел снова повторить «глупая», но не стал.

‒ «Доминирование» ‒ это то, что позволяет тебе прочувствовать дополнительные грани наслаждения между партнерами. Да, иногда острые, иногда чрезвычайно чувствительные, те, которые ты не найдешь при классическом контакте умов и характеров. Это гурманство, это дополнительные оттенки, специи. И именно поэтому здесь чрезвычайно важно доверие. Полное, тотальное. Даже тогда, когда тебе кажется, что доверять ты не хочешь и попросту не можешь. Это расслабленность.

‒ А такая расслабленность возможна?

Тема, которую он поднял, была мне интересна, как интересны были взгляды и мысли Арнау. Значит, не «подчинить»? Лишь показать новые оттенки вкусов? Кого-то другого я бы на эту тему даже слушать не стала. Показала бы средний палец, хлопнула дверью и была такова. Но такой человек, как Эйс, мне так думалось, встречался, может, раз в жизни. Настолько сложный, настолько многослойный и глубокий. С ним действительно можно было познать нечто совершенно другое, и это другое манило. Неизведанностью, распущенностью, теми самыми гранями.

‒ Расслабиться – это выбор.

‒ Если… у меня получится…

‒ У тебя получится. Со временем.

Время. Которого у меня, может быть, нет. Мне до зубной боли надоело это воображаемое ограничение в семь дней. Прояснить бы уже, что случится дальше, когда они истекут.

Не дождавшись от меня продолжения, Эйс улыбнулся. Сейчас его лицо находилось очень близко к моему, и я чувствовала то же, что и всегда рядом с этими мужчинами – сексуальную готовность. С ними невозможно было ее не ощущать.

‒ Когда это случится, ‒ его губы почти касались моей щеки, ‒ в тебя начнет вливаться никогда не испытываемое ранее наслаждение. От близости, от хождения по острию. Ты увидишь, в каком объеме удовольствия отказывала себе раньше. И уже не захочешь от него отказываться.

‒ У меня провода с него не перегорят?

Эйс улыбался красиво.

‒ Такие пики эйфории не для всех, я согласен, но ты выдержишь. Скажу больше, ты к этому привыкнешь, сама будешь этого желать.

Откуда он мог знать? Или мог? Я сама до сих пор не знала, чего именно желаю, но любопытство во мне, конечно, присутствовало.

‒ Значит, доверие…

Из галереи, которую мы покинули некоторое время назад, продолжали доноситься звуки музыки.

‒ Да.

‒ И сразу начнется гурманство?

‒ Сразу? – Его вкрадчивый тон одновременно возбуждал и ерошил мою невидимую шерсть. – Как ты думаешь, если положить все специи в одно блюдо, ты их различишь? Если смешать все вкусы разом. Сможешь выделить один?

‒ Вероятно, нет.

‒ Ответ правильный. И потому я начну проводить тебя по этапам удовольствия постепенно, разграничивая вкусы. Чтобы ты научилась их различать.

Он говорил то, что меня влекло на уровне инстинктов. А еще я понимала, что подобный опыт могу пройти только с ним ‒ с Эйсом. Конечно, отказаться всегда проще, струсить, сообщить «мне это не нужно», спрятать голову в песок. Но не буду ли я потом невольно искать в других парнях подобные качества, подобную остроту эмоций? К тому же у меня всегда есть «успокаивающий» Гэл – плавучая платформа под ногами, которой не страшны штормы. И потому в волны можно прыгать, в них можно нырять с головой. После выныривать, отплевываться, выбираться на спокойный берег.

Внутри меня постепенно формировался ответ – «да, я этого хочу». Хочу того, что Арнау мне предлагает. Если для этого требуется доверие, я осознанно выберу доверять. Никогда раньше так не делала, но без риска не выступают из круга комфорта, а в этом круге я провела большую часть жизни. И проведу оставшуюся, если стушуюсь.

Он стоял слишком близко. Не касался меня, но я продолжала возбуждаться.

Эйс сместился, встал напротив меня, положил обе руки на крышу машины по сторонам от моих плеч, запер меня.

‒ Смотри на меня.

Я знала, что это означает. Его прямой взгляд выдерживать практически невозможно, я поняла это сразу, когда в том лифте впервые взглянула ему в лицо. Этот взгляд проникнет очень глубоко, он займет собой все, он заставит захотеть ощутить бессилие, сделает его очередным «вкусом», который ты сам пожелаешь распробовать.

И да, я все-таки посмотрела ему в глаза, зная, чем это чревато. В который раз ощутила, как глубок Арнау. Он утопит меня в своем омуте, в своих штормах. Такому, как он, мало обычного секса ‒ ему нужны разряды в двести двадцать, ему нужны чрезвычайные крайности, он в них «как дома». Вопрос лишь в том, соглашусь ли их прочувствовать на себе я?

«Доверие» ‒ говорили эти глаза. Или «да», или «нет».

Как просто сказать «нет». Объяснить это логически себе и ему, найти тысячу оправданий.

Но мне хочется ступить в незнакомые воды, у меня практически ломка от жажды до незнакомых ощущений.

‒ Да, ‒ ответила я до того, как успела дать волю прагматизму и логике. Потому что в его глазах было еще кое-что – обещание того, что он не даст утонуть, что он мир наизнанку вывернет за меня.

‒ Что… «да»? – вкрадчиво.

‒ Да. Я хочу с тобой… это испытать. И я согласна на доверие.

‒ У-у-у, ‒ потянул он медленно, как человек, которому пообещали нечто ценное, очень желанное. – Хорошо понимаешь, насколько сладкой тряпкой сейчас машешь перед моим носом?

‒ Ты… невыносим.

Он всегда будет тестировать мои нервы, будет трепать их до клочьев. А после ‒ сам же собирать в целостную ткань. Уже, возможно, с другим рисунком.

‒ Я выносим. Для тебя. Ты увидишь. Но непредсказуем, ты права.

‒ И это убивает.

‒ Просто верь мне, ‒ шепот и поцелуй в уголок рта. Черт, сейчас бы мне хватило обычного секса.

‒ Я не знаю, на что ты способен.

‒ Я? – он улыбался, как дьявол. – Я способен на всё.

Наверное, не стоило спрашивать, но я все же спросила:

‒ Например?

Прежде чем нырять в ледяную воду, ты зачем-то спрашиваешь окружающих: «Сильно холодная?» Для чего? Если все равно нырять. Но Эйс не собирался меня остужать ‒ как выяснилось, он собирался меня «нагревать».

‒ Например, я мог бы взять тебя на прогулку… – Шепот мне в ухо. – Просто рука в руке, близость душ, близость тел. А после случайно затянуть в Гаггийскую церковь на мессу.

‒ Зачем?

‒ Молчи. – Он снова был тем, кто одним словом парализовал в голове центр сопротивления. – Представь: множество прихожан, целая толпа. Мы затесались бы в их ряды, и я дал бы тебе в руки псалом, попросил бы его читать. Быть послушной, быть как все…

«Я не умею их читать …»

Мои губы, несмотря на желание сказать это вслух, не разомкнулись – Эйс уже начал свое гипнотическое воздействие здесь, сейчас, и ему для этого не нужен был храм. Тихие слова, сказанные жарким хриплым тоном, отлично погружали в атмосферу.

‒ … Когда людей много, когда они заняты, то ничего не замечают вокруг. И да, ты, повинуясь моему приказу, открывала бы рот, силилась разбирать священное писание. А я в это время, прижимаясь к тебе сзади, отыскал бы твои трусики под подолом платья. Осторожно запустил бы в них руку…

Я почему-то чувствовала то, что он говорит, как наяву. Его налитой пах, упирающийся в тонкую ткань платья поверх моих ягодиц, взгляд Арнау на чинного Архитепа (*местного священнослужителя) поверх моего плеча, рассматривающего толпу прихожан. Ощущала даже жар пальцев, ласкающих запретное место в стенах, где это не просто не допускалось, а порицалось. И нельзя издать ни звука, ни ползвука, лишь притворяться поющей, прикидываться чинной. Выглядеть ей, невзирая на пылающие щеки.

‒ Мои пальцы так же хороши, как мой язык, поверь мне. И я ласкал бы ими скользкую тебя осторожно, очень качественно. И ты права, стонать нельзя, выдавать себя нельзя.

Пауза, позволяющая мне прочувствовать атмосферу. Вокруг меня витал запах благовоний и свечного парафина. Казалось, я даже чувствую бок полной женщины справа, ее цветочный, перемешанный с потом, аромат.

‒ Как думаешь, как много времени понадобилось бы тебе… мне, ‒ поправился он, ‒ чтобы довести все от начала до конца?

Мало. В условиях напряжения и контраста.

‒ А если бы я добавил пальчик еще сзади?

Я резко втянула воздух.

‒ Правильно, ‒ мягко одобрил мою реакцию Арнау.

‒ Я бы… упала там, ‒ мой рот открылся все-таки, и удивил собственный хриплый голос.

‒ О, я бы не дал. Я бы тебя удержал. И ты, возмущенная тем, что просила меня, а не мои пальцы, была бы готова за мою наглость врезать мне по лицу.

Я могла бы попытаться.

‒ … а после оказалась бы затянутой мной в пустую исповедальню – тесную темную кабинку с деревянными стенами. Священник не заметил бы нас, мы вошли бы тихо, он в этот момент продолжил бы общаться с коллегой. И пока бы он это делал, я поставил бы тебя коленями на лавку, прижал бы лицом к стене…

Теперь мне в ноздри ударил запах дерева и спертого воздуха тесного пространства. Слышен был звон цепи епископа, которую тот крутил в руках, шорох его длинных одежд.

‒ … и нет, если ты думаешь, я вошел бы в тебя по классике, ты ошибаешься.

О нет…

‒ … я вжался бы в твою попку…

Я хотела мякнуть, что-то возразить, но Эйс закрыл мне рот мягким поцелуем. Непродолжительным, потому что снова послышалась речь:

‒ Да, и ты сумела бы меня принять, я уверен. Постепенно. Я сделал бы это без боли, ты ощутила бы лишь непродолжительное жжение. Но вот заканчивала бы, насаженная на меня задом, с криками, и пришлось бы зажимать тебе рот…

‒ А после вытаскивать сквозь толпу на собственном плече?

Оргазмы, которые я испытывала с этими двумя, имели все шансы временно лишать меня возможности ходить.

‒ Даже если и так.

А ведь Арнау сделал бы и это – взвалил бы меня на плечо. Пронес бы, лишенную возможности соображать, выброшенную на орбиту, сквозь толпу к высоким дверям.

‒ Ты…

‒ Изверг? – подсказал он с хитрецой в глазах. – Снова несносный?

‒ Снова… ‒ шепнула я. – Ты бы… всего этого не сделал на самом деле, верно? С церковью?

‒ О, я мог бы. И не только это.

Мы все еще стояли у машины, мои волосы все так же трепал теплый ветер, а я ощущала себя так, будто на самом деле побывала в Гаггийском соборе, куда не заглядывала ни разу. Под платьем в трусиках я теперь была влажнее некуда, уже едва держалась на ногах, хотя ни в каких чувствительных точках ко мне Эйс не прикасался. Он только что отымел меня виртуально, сделал это качественно, очень плотно и очень… нагло. В попку… в исповедальне?

‒ Ну что? – а теперь он смотрел невинно, как ангел. – Хочешь, прогуляемся на холм или доедем туда? Отсюда недалеко. Купим кофе в пластиковых стаканчиках, посмотрим с вершины на город, на мерцающие огни фонарей. Посидим на капоте рядом, я укрою твои плечи пледом?

Воплощенная чистота и кротость.

Я прочистила горло, ответила:

‒ Не хочу.

И это было честно. После того, что мне только что шептали на ухо, разогретая до состояния магмы, я просто хотела Эйса. Как угодно. Согласилась бы здесь, у машины, вот только людно…

‒ А чего тогда хочешь?

«Тебя».

Я почти успела это сказать, но телефон в кармане куртки Арнау завибрировал на секунду раньше. И я промолчала.

‒ Ясно… ‒ послышалось короткое. И через паузу: – Понял. Тогда мы поедем домой.

Телефон отправился обратно в карман, Эйс взглянул на меня.

‒ Гэл еще должен будет поучаствовать в одной операции, до двух ночи не вернется. Ты уже дала мне ответ насчет того, чего хочешь? Или нет?

Его губы опять возле моих, и этот ответ он давно и прекрасно ощутил кожей. Дьявол во плоти.

‒ Поехали домой.

‒ Хороший выбор.

Он водил жестче Коэна, агрессивней. По нему плакали гоночные болиды, обтекаемые мотоциклы и парашюты – в общем, все те активности, где адреналин и великолепные реакции требовались для достижения максимально эффективного результата. Когда Арнау разгонял «Барион» на проспектах, у меня сладко тянуло живот.

Внешне спокойный, внутренне собранный, он почти не нарушал правила. Его вечное «почти». Просто такая кровь, просто неугомонный характер и отменное знание людской психологии. Эйс был наркотиком, и сам знал об этом.

‒ А другие девушки, ‒ вдруг спросила я, ‒ они… давали тебе свою руку?

Водитель не удивился вопросу.

‒ Ты про доверие?

‒ Да.

‒ Другие девушки… ‒ протянул он философски. – Девушки, в основной своей массе, пугливы, зашорены. Чтобы решиться на такое, нужно понимать, что ты готов брать от этой жизни яркий цветовой спектр, а не привычный тускло-серый.

‒ Так… да? Или нет?

‒ Нет. – В этом простом ответе я не уловила ни капли лжи, ни оттенка разочарования. Будто Арнау, как терпеливый хищник, понимал, что однажды дождется «ту самую». – Знаешь, что нам с Гэлом сразу понравилось в тебе в лифте?

‒ Что?

‒ Ты, в отличие от прочих, вибрировала редкой частотой.

‒ Какой?

‒ Смелостью.

Еще два перекрестка остались позади. Мы все ближе к нашему жилому району.

‒ Когда ты уже озвучишь свою «дурацкую» просьбу? Ведь про «доверие» была не она?

‒ Не она. – Он улыбнулся. – Ты куда-то торопишься?

‒ Хочу услышать, что эту ночь я проведу в твоей постели.

Мне адресовали залипательный взгляд, отливающий металлом.

‒ А ты в этом сомневаешься?

И до самого дома Эйс более не проронил ни слова.

Если Коэн вкладывал в мою голову идею о возможности «любви втроем» аккуратно, очень ненавязчиво, то Арнау запустил в мои старые механизмы свои руки сразу по локоть. Разобрал шестерни, протер те, которые перестали блестеть, и сложил их в совершенно ином порядке. Создал некую новую схему. И, согласно ей, я ощущала себя другой Лив. Я уже сделалась расслабленной, растерявшей множество преград, а может, такие ощущения вызывало пламя внутри. Пламя, которое Арнау раздул рассказом о церкви у машины. Сейчас никакие старые принципы не стояли у меня на пути, я лишь хотела оказаться в одной с ним постели.

И оказалась. Лежащая на прохладных шелковых простынях после душа. Его кровать широкая, удобная; над изголовьем полки. Комната целиком погружена во мрак, лишь блики с улицы по потолку от фонарей и машин.

Он, вернувшись из ванной, улегся рядом. Я ‒ на боку, он ‒ напротив. Мягко коснулся моего лица, обрисовал его контур пальцем, спросил:

‒ Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал?

И волной слаборазрядного тока по телу слилась волна от такого вопроса.

‒ То же самое, … что в церкви.

Обо всем прямо, больше не имело смысла ходить вокруг да около. Его улыбку, трогающую уголки губ, но не всегда глаза, я обожала.

‒ Чтобы я приласкал тебя пальцами?

Я сглотнула.

‒ Нет. – Помолчала. – В… исповедальне.

Я очень давно не пробовала позволять мужчине проникать «туда». Был как-то опыт с партнером, но он вышел смазанным – было много любопытства и много боли, но не столько удовольствия, сколько мне хотелось бы. После этого интерес к экспериментам потерялся. Но Эйс обещал, что больно не будет.

Он смотрел на меня так, как смотрят на десерт. На эстетически великолепное творение, на единственный в своем роде шедевр. Такие не едят ложками ‒ такие долго любуются, а после вкушают. Сейчас в его взгляде застыло тягучее предвкушение.

‒ Ты сказал… будет… немного жечь.

Я хотела узнать, смогу ли… Будет ли на этот раз все иначе, понравится ли мне? И еще больше ‒ насколько сложно мне будет принять партнера «туда», ведь совсем скоро к нам может присоединиться еще один мужчина, Коэн. Меня пекло любопытство, меня пекла похоть, я на взводе уже целую вечность, пора…

Этот момент «пора» Эйс уловил первым. Обнаженный, придвинулся ближе, скользнул сквозь мои стиснутые бедра к нагретому лону, толкнулся внутрь. А после погрузил себя внутрь нежно, но по-хозяйски. Наши дыхания сплелись; Арнау задал неспешный темп, от которого я кусала губы – мне долго не выдержать даже в этой позиции… Слишком давно все готовое и жаркое. Как же хорошо было ощущать себя в его руках мягким желе ‒ податливым, расслабленным, готовым на все. Как легко и правильно было ощущать в себе этого большого горячего мужчину, своим неспешным танцем насаживающего тебя на «вертел». Очень внушительный, к слову, «вертел». У того, прежнего партнера, орган был куда примитивнее. А этот в зад?

Эйс, сам напряженный до максимума, выскользнул наружу, и хотелось застонать. Без него все ощущалось пустынным, как планета, не заполненная людьми. Одиноким. Хорошо, что длилось это недолго, меня перевернули на другой бок, прижали спиной к груди, скользнули членом сначала по влажным губам, после прижались к анусу.

Вот оно… Или да, или нет. Я не собиралась даже напрягаться, я была готова позволять все, я хотела всего. И, когда напористая головка проложила себе путь внутрь, лишь вздрогнула – попку действительно чуть-чуть жгло. Но Эйс оказался то ли гипнотизером, то ли мастером, боль не появлялась. Паузы между толчками, возможность привыкнуть, скользкая кожа… Мне лишь казалось, что меня насаживают на трубу. Очень горячую и очень большую, со скругленным верхом. Поначалу жгло ощутимо, но все смывали неожиданные волны удовольствия – я чувствовала Арнау «там». С каждым толчком все глубже, я могла его принимать, как послушная девочка, как плохая девочка. Еще чуть глубже, еще… И вот он целиком внутри, до самой своей стальной мошонки. Я же дрожала, обнятая сильными руками, я словно пыталась соскочить с пениса, которому было не место там, куда он вошел, но в то же время захлестывала эйфория.

Аккуратные толчки. Спустя мгновение куда-то исчез дискомфорт, растворился – Арнау был талантлив во всем, он был попросту гениален в чувствовании «когда, сколько и куда», и теперь его движения, становящиеся все напористее, накачивали мою кровь кокаином. Эти ладони на моей груди, эти властные пожатия, эта растянутость в анусе. Я хотела его еще ‒ сильнее, глубже, я никогда раньше не ощущала в себе потребности принимать мужчину задом, но теперь это был мой персональный фетиш, самое лучшее и желанное из того, что я хотела себе позволить и позволяла. И лучше бы эти чуткие пальцы не касались моего клитора, лучше бы мне на шею не ложилась горячая ладонь. Ладонь-ошейник, ладонь господина, потому что вздрагивала я, заканчивая, настолько же мощно, насколько кричала. Я билась на его члене, билась с перекрытым на двадцать процентов кислородом, я пыталась соскочить с этой «трубы» и не могла.

А после Арнау содрогался внутри меня, вдолбившись перед этим очень глубоко. И еще одним слоем эйфории было ощущать, как напряжены его мощные руки, грудь, плечи, как напряжен он весь в момент разрядки. Как огромен перед самым извержением его член.

Дальше был момент, когда я выпала из галактики и этой реальности. Просто безмыслие, просто невесомость, просто «бытие» в том виде, в котором оно, наверное, было до рождения. Я висела никем и в нигде, ощущая, однако, такую полнейшую удовлетворенность, для описания которой не нашлось бы слов.

Он был во мне долго. Не выходил и не выскальзывал, наслаждался близостью и процессом «опадания». А «опадал» он очень неспешно, очень постепенно.

Снова вспомнились слова Гэла про «выносливость».

Это был лучший вечер в моей жизни, один из. И можно было физически ощущать между мной с Эйсом ту близость, о которой он говорил у машины. То «да», которое переливается из одного партнера в другого. Да везде, да всему ‒ просто «да».

Арнау выскользнул лишь тогда, когда меня под его рукой начала накрывать нежная дрема. Я развернулась к нему лицом, после уткнулась в грудь, меня тут же обняли снова.

‒ Ты тоже прояснил сегодня то, что хотел? – вопросила я сонно.

‒ Если ты про доверие, то да, прояснил.

Я тоже его ощущала. Начало этой дороги тоже.

‒ Про то, что я… смогу принять вас двоих. Не говори, что ты не хотел выяснить, с какой легкостью…

Я знала о том, что он улыбается. И о том, что его взгляд при этом глубок, меня же в этот момент интересовал лишь запах его кожи. Шикарный, умопомрачительный.

Уже засыпая, я услышала его шепот:

‒ Тебя в рабыню не превратить, Лав. Никогда и ни за что. И это прекрасно. А вот я вполне могу стать рабом своих чувств в отношении твоей прекрасности…

Я так и не смогла понять, наяву это прозвучало или же в моих мечтах. Находясь в неге между сном и явью, я какое-то время лениво гадала, послышалось мне все это или же действительно было им произнесено. Ответа я не нашла, поэтому, прижатая носом к его груди, просто уснула.

Глава 7

(Iday – Lullaby)

Раннее утро. Арнау спал. Действительно спал. Мерно вздымалась грудь, лицо расслаблено, ладонь под подушкой. Наверное, ночью было жарко, и я лежала, откатившись. И только поэтому сумела выбраться из постели, не разбудив его. Хорошо, что матрас плотный, почти не прогибается, хорошо, что полы покрыты коврами и нескрипучие.

Я все ждала Гэла, подсознательно искала его, потому что ночью просыпалась несколько раз, надеялась ощутить его запах. Но запаха не было.

В квартире тихо, рассветный полумрак.

Мягкие домашние штаны и футболку я натянула, пока шла по коридору. А после увидела его, сидящего в гостиной на софе. Гэла. Он открыл глаза, увидев меня, едва заметно улыбнулся.

И я сразу же забралась к нему на колени, усевшись лицом к лицу, прижалась, обняла. Где-то внутри боялась об этом спросить, но все же спросила:

‒ Ты… не пришел в постель?

Коэн разрушил мои иллюзии касательно своей обидчивости вновь.

‒ Я только зашел в квартиру. Минут пятнадцать назад. Длинная была ночь, не хотел вас будить.

С ним было тепло. Мне не просто хотелось ‒ мне требовалось к нему время от времени прижиматься, чтобы ощутить: «все в мире хорошо». Поймать неосязаемое спокойствие на всех уровнях, почувствовать себя безусловно любимой. Не знаю, как он это делал, как умел, но вокруг него всегда сохранялась воздушная теплая аура, в которой таяли любые сомнения. И сидеть возле него я могла часами. Положить голову на плечо, закрыть глаза, ни о чем не думать – некий странный «засивон», во время которого ты просто беспричинно счастлив.

Вот только кольнула на уровне интуиции тревога ‒ а может, я просто что-то почувствовала. В конце концов, мы все трое учились ощущать друг друга глубоко. Вглядываясь в его лицо, я спросила:

‒ Тебя не ранили, нет?

Почему-то казалось, что это так. Болезненное чувство.

‒ Если и так, то уже почти зажило.

Мне привиделось вдруг, что где-то на далекой базе безымянный доктор наложил на ножевой порез на теле Коэна под ребрами те же скрепки, что когда-то Арнау ‒ мне на порванную ладонь. Замазал рану мазью.

‒ Правда?

‒ Правда.

Конечно, травмы – часть сложной работы, но к ней сложно привыкнуть.

‒ Уже даже не болит.

‒ Покажешь?

Но он лишь покачал головой.

‒ Я посплю. И останется такая же ниточка-шрам, как на твоей руке. Через сутки уйдет и она.

Я выдохнула тревожность. Хорошо, что у них есть чудо-медикаменты, хорошо, что они помогают быстро.

Гэл смотрел тепло, гладил меня по щеке.

‒ Как прошел ваш вечер? Хорошо?

«Или очень хорошо?» ‒ смеялись в тусклом утреннем свете глаза.

Он прошел «хорошо», вот только слово это к нему не подходило: какое-то неточное. И «очень хорошо» тоже, хотя все было очень хорошо.

Безошибочно определив, в чем моя заминка с ответом, Коэн уточнил:

‒Хотела бы повторить?

‒ Хотела бы. – Вот теперь я не сомневалась.

‒ Значит, все действительно хорошо.

Коэн был рад. Он не выглядел усталым, но ощущался таковым на фоне. Наверное, при желании он мог бы работать еще сутки или двое без признаков утомления, но я знала: ему нужен сон.

‒ Поспи.

‒ Да.

‒ Хочешь… я с тобой?

‒ Нет, ‒ он всегда очень мягко улыбался. – Хочу, да. Но тогда до обеда мы будем заниматься не сном, а после ‒ до вечера дремать.

Хороший план, как по мне.

‒ Но, так как у нас сегодня для тебя намечен сюрприз, я бы предпочел до него выспаться. – Конечно, он был прав, и выспаться – верная идея. – И потому у меня будет к тебе просьба…

‒ Какая? – И какой сюрприз? Я не подозревала сегодня о «празднике».

‒ У тебя ведь нет с собой купальника? – Гэл достал из кармана портмоне, вытащил оттуда серебристую кредитку – я как раз отрицательно качнула головой, нет, мол. – Сходи, купи себе самый лучший. И еще надувной матрас.

И кусочек пластика мне вложили в ладонь.

‒ Матрас?

‒ Да. «ПИН» не нужен. Не спрашивай, зачем, просто сделай.

‒ Хорошо. – Я смотрела на него какое-то время, зная, что скоро он уйдет спать. А хотелось насмотреться, налюбоваться. – Я соскучилась по тебе.

‒ Я тоже.

Хорошо, что он здесь, хорошо, что его всегда можно обнять.

‒ Я буду готовить завтрак, не разбужу тебя, если буду греметь посудой? Я постараюсь тихо.

‒ Не разбудишь, двери плотные. Оставь мою порцию в холодильнике.

‒ Конечно.

Я гладила его короткие волосы над ушами, затылок, шею. Коэн всегда был бесконечно притягателен, на его коленях хотелось свернуться и мурчать кошкой.

‒ Пусть тебе снится хорошее, я буду ждать твоего пробуждения. И не забудь намазать свою рану чудо-мазью.

‒ Уже.

Прежде чем подняться с дивана, Гэл подарил мне нежный протяжный поцелуй.

«У нас будет время на все. У нас есть время на все. Всегда, ‒ читалось по его ауре. – Ни о чем не переживай».

Будь я чуть более эгоистичной, я бы последовала за ним в спальню, подкатилась ему под бок, чтобы просто чувствовать его теплую руку на себе, позволила спать. Но не факт, что он позволил бы спать мне, и потому я лишь проводила его взглядом.

* * *

(Lifehouse – It is what it is)

Прежде чем проснулся Арнау, я успела поплескаться в ванной, освежиться и начать жарить сырники. Решила сделать по максимуму, целую «горку», чтобы всем хватило. Я как раз стояла у плиты, когда Эйс, привычно обнаженный наполовину, не успев появиться, направился ко мне. Сначала прижал ладони к моим ягодицам, плотоядно выдохнул, после, не спрашивая разрешения, развернул меня к себе лицом. Нагло задрал мою майку, присел, накрыл губами сначала один сосок, поцеловал, пососал, поиграл с ним языком, после произвел ровно те же действия со вторым.

И только после этого поднялся, вернул майку на место и сообщил:

‒ Вот это я понимаю ‒ «доброе утро».

У меня за пару секунд голова успела пойти кругом, и подобралось все женское естество.

‒ А через неделю ты меня будешь мягко трахать, пока я готовлю завтрак?

‒ Почему? – Арнау смотрел невинно. – Почему через неделю? Долго ждать.

Я хлопнула его по голове прихваткой.

‒ Ты нагл до бесконечности.

‒ Я, между прочим, с самого первого дня об этом мечтал.

‒ Догадываюсь, о чем еще.

‒ Не догадываешься, покажу чуть позже, пока спешу.

Сырники на сковороде угрожающе зашкворчали, начали пригорать. Пришлось резко принять меры, перевернуть их, убавить огонь.

‒ Ты завтракать будешь?

‒ Нет, я разоспался благодаря тебе. А сейчас убегаю, вызвали из штаба.

‒ Значит, твою порцию тоже в холодильник?

‒ Значит.

Он дождался, пока я развернусь обратно, положил горячую ладонь мне на шею, притянул лицом к своим губам. Наградил на этот раз таким поцелуем, что отчаянно захотелось заняться непотребством прямо здесь и сейчас. Опустить на колени, например, стянуть с него эти бежевые штаны…

‒ Гэл предупредил тебя о сюрпризе?

‒ Да. Дал кредитку, сказал купить купальник.

‒ Отлично. Побалуй себя всем, чем хочешь. Лимитов нет. Дома будь к трем ‒ тогда и увидимся.

‒ Для меня сегодня нет заданий?

‒ Сегодня выходной.

И он снова томно выдохнул, когда положил ненасытные ладони на мою грудь, когда нежно сжал пальцами соски. И этот взгляд полуприкрытых глаз, отливающий сталью и фразой «знала бы ты, что я хочу с тобой сделать», вышиб из меня все мысли.

‒ Скучай.

‒ Буду.

Я видела, чувствовала, что он меня обожает. Я обожала его тоже.

* * *

Купальник я выбрала яркий, с бахромой. Игривый, женственный, забавный – никогда такого не имела. На полу у кассы уже стояла коробка с надувным матрасом в виде плота и корзинка, куда я собиралась чуть позже сложить продукты «для пикника».

Продавщица, заметив мой набор, протянула с завистью и печалью:

‒ На отдых собираетесь? В отпуск?

‒ Короткий, ‒ отозвалась я.

‒ Везет! Наверное, там, куда вы летите, очень тепло.

Наверное. Пока я ехала в торговый центр, вспомнила, что ребята упоминали некий пляж – территорию отдыха. И портал туда. Потому как в городе пока весна, водоемы холодные ‒ не искупаешься.

‒ Иногда надо, ‒ улыбнулась я, не способная удерживать счастье внутри.

‒ Надо! Кто бы мне дал хотя бы отгул!

Меня провожали на выход взглядом, затуманенным мечтами о теплых волнах, мороженом, надувном мяче…

Кстати, о мяче. Где его купить, вдруг пригодится?

* * *

(Lyn Lapid – The Outsider)

Иногда ты попросту не знаешь, что о чем-то мечтаешь.

Оказывается, я мечтала об океане. О настоящем. Не о пруде, реке или море, а именно об океане – бескрайнем, бесконечном, вызывающем трепет и дрожь одним своим видом и звучанием слова. Океан. Лазурная гладь, прозрачная, как слеза, поверхность ‒ как у жидкого зеркала, плеск волн и шелест пальм – здесь было идеально.

Кто бы думал, что, доехав до неприметной заправки на седьмом километре от города и чуть углубившись в лес, можно использовать специальный ключ от портала и оказаться в раю. За много километров от привычной земли, за много тысяч километров. Хотя, ими ли измерялось расстояние на Уровнях?

Волшебное место – пейзаж-картинка из идеально-белого побережья, облизываемого кромкой прибоя, теплейшая вода; на берегу ‒ гамак.

Не знаю, сколько раз за последний час переворачивался мой надувной матрас и сколько «хохочущих» падений я совершила, но точно знала, что с таким удовольствием я не резвилась давно. Не бултыхалась в соленой воде, не отбрыкивалась с брызгами от «нападающих», не прыгала в воду с могучих плеч. На дне ‒ ни камней, ни водорослей: ощущение, что некий великан аккуратно прибрал дно с помощью волшебных граблей. Прочесал, причесал и остался мягчайшими подводными дюнами очень доволен.

От нас в стороны шарахались мелкие цветные рыбки; летал из рук в руки над волнами надувной мяч. Иногда он плюхался мимо игрока в воду, и за ним приходилось плыть.

А после я лежала, вытянувшись на огромном полотенце. Отдыхала, чувствовала, как в мои плечи, в спину мужские руки втирают защитный крем; слушала ветер и скрип стволов, плыла в неге вместе с облаками.

Наверное, в какой-то момент я уснула. Просто лежала, просто слушала счастливый мир вокруг, текла вместе с ним в неведомую даль, жмурилась душой от удовольствия. В какой-то момент совершенно растаяла сознанием, слилась с волной тихого блаженства и… проснулась, укрытая тенью большого пляжного зонтика. Кто его подтащил, когда?

Корзинка для пикника пригодилась. Сначала из нее исчезли арбузные и дынные дольки, после осталась лишь веточка от кисти винограда.

Теперь на полотенце сидели мы трое. Икры Арнау покрыты светлыми волосками и песком, голые плечи лоснятся от солнца; волосы Гэла треплет ветер, лежит на развитой мускулатуре груди его металлический медальон. Лепота.

‒ Я просто обязана раздобыть копию вашего ключа от портала, ‒ мечтала я вслух. – Чтобы сюда после работы…

Вот уж действительно: стоило ждать конца каждого рабочего дня, зная, что после сможешь понежиться пару часов на берегу.

‒ Проблема не в копии ключа, хотя в ней тоже, ‒ отозвался Коэн, жуя палочку от фруктового канапе. – А в том, что это место зарезервировано, как зона отдыха для служащих «ТриЭс». Время каждый столбит заранее, и это означает, что, если ты окажешься здесь в неурочный час и без предупреждения, можешь наткнуться на других мужчин. Или компании.

Э-э-э, нет, такой вариант мне не подходил.

‒ А эта зона отрезана от общего мира?

‒ Имеет невидимое ограждение, да. Сюда не могут случайно забрести туристы или местные жители. Если они здесь есть.

‒ А где этот рай вообще находится территориально?

‒ Кто бы знал.

Арнау отдыхал, вытянувшись на песке и опершись на локти. Слушал наш разговор и мерный плеск океана, подставив лицо солнцу.

‒ Лучше с нами, ‒ вклинился он, не открывая глаз, и на лице его привычно заиграла улыбка.

Лучше с ними, в этом я была согласна. Все, что угодно, лучше с ними.

‒ Здесь… обалденно.

Наверное, глубину моей благодарности выдал дрогнувший голос, и Коэн накрыл мою руку своей с одной стороны, а Арнау коснулся ладони с другой.

И стало совсем хорошо. Как в далеком прошлом, когда настоящая дружба всегда без прикрас, когда у тебя есть те, на кого можно в любой ситуации положиться. В этот момент, как никогда раньше, мне ощутился наш союз. Сплоченный, крепкий, единый. И стало понятно, что любить и дышать счастьем могут трое, что цифра не важна, чужое мнение тоже. Если сердце допускает, разум его решения принимает с вдохновленным кивком.

Все просто.

Солнце клонилось к закату; я лежала, слушала волны; Арнау и Коэн пытались рыбачить. До меня долетали их голоса. Изредка я поднимала голову, чтобы увидеть, как они сначала мастерят гарпун из подручных средств, после пробуют его, стоя по бедра в воде. Стремительно ныряла, посланная сильной рукой, палка с наконечником, но рыба всегда оказывалась проворнее. По крайней мере, добычи я не наблюдала. Почти закончилась питьевая вода в корзинке; розовел вечерний свет над океаном. Чтобы не упускать счастливые моменты, я поднялась, поволокла за собой надувной матрас к кромке воды. Запрыгнула на него; когда отдалилась на глубину, лениво погребла руками. Как же хорошо опускать ладони в теплую воду, как хорошо покачиваться на податливой волне, как хорошо жить.

В какой-то момент ко мне подгреб Эйс, вынырнул из-под воды, вытер лицо рукой. Его светлые волосы чуть потемнели от влаги, но остались все равно с серебристым отливом, стрелки ресниц слиплись.

Я порадовалась ему.

‒ Только не топи, ‒ попросила, улыбаясь.

Он сложил локти на мой матрас – красивый, мощный «русал» с жесткими чертами лица, сейчас смягченными улыбкой.

‒ Не буду. И утоплю любого, кто попытается утопить тебя.

Так забавно было слушать его шутки, которые не шутки. Здесь, где берег облизывал безмятежный океан, все воспринималось легко.

Сколько-то мы качались на волнах вместе, вздымался и опускался, следуя за ходом волн, мой матрас. Покачивался рядом Эйс.

‒ Знаешь, я хотела тебя кое о чем спросить…

Терзал меня один вопрос со вчерашнего дня.

‒ Спрашивай.

‒ Перед тем, как я уснула накануне, мне показалось, что я услышала от тебя фразу. Про мою… «прекрасность».

‒ Так в чем заключается твой вопрос?

У него глаза хитрые и глубокие. Я не удержалась, провела пальцами по его шероховатой от щетины щеке.

‒ Мне эта фраза послышалась? Или прозвучала на самом деле?

‒ У нее был хороший смысл, тебе понравился?

‒ Да.

‒ Тогда какая разница? Просто наслаждайся ей.

‒ А ты хитрец…

‒ Еще какой.

В глазах ‒ смешинки; руки сложены одна поверх другой на надувном боку. Мы помолчали снова.

‒ Как быстро темнеет… Мы так долго здесь пробыли? ‒ спросила я, наблюдая за живописным небом, преобразившим себя всполохами синего и розоватого.

‒ Нет, здесь просто другой часовой пояс. В следующий раз придем сюда пораньше.

Здорово. Хотя бы на часок загодя, чтобы уж наверняка утонуть в счастье.

‒ Пора собираться?

‒ Скоро.

И Эйс, как буксир, потянул мой матрас к берегу. Я же улыбалась, глядя в далекое красивое небо и ощущая себя морской звездой.

Ушли мы не сразу: все смотрели, как прогорает горизонт, как опускаются на остров сумерки – мне почему-то верилось, что это именно остров.

‒ Здесь, когда темнеет, светится планктон. И кажется, что у тебя под ногами розовое золото.

Хотелось бы на это посмотреть.

‒ Красиво, наверное.

‒ Красиво.

Мне виделись чужие ноги, обнятые облаком светящегося песка. Наверное, здесь тепло даже ночью.

‒ Сколько до матча? – Теперь травинку жевал Арнау.

Гэл взглянул на часы.

‒ Сорок пять минут.

‒ Может, успеем куда-нибудь зарулить поужинать? Я голоден, как черт…

‒ Вообще-то, ‒ вклинилась я, ‒ я сегодня сама хотела приготовить ужин. Заранее купила мясо, панировку, рис, овощи. Сумеешь подождать часок?

Эйс смотрел на меня ласково, и его вечная нагловатая улыбка в угасающих лучах солнца казалась чарующей.

‒ Чтобы попробовать твой ужин, я готов ждать гораздо дольше часа.

Приятно, тепло.

‒ Вот и отлично. – Коэн чмокнул меня в плечо, поднялся первым и подал мне руку. – Откроем пока пиво перед телевизором, еще остались фисташки.

‒ Только не перебивайте аппетит! – возмутилась я.

‒ Ни в коем разе. Наш аппетит неутолим.

Они смеялись. А я знала, что навсегда заберу кусочек этого океана и этого момента с собой в сердце. И что даже тогда, когда я однажды физически закончусь, перетеку во что-то бесплотное и сияющее, память об этом вечере будет длиться во мне бесконечно.

‒ Уже первые звезды высыпали…

Действительно, стоило поднять голову, можно было разглядеть далекое мерцание на синем своде купола.

‒ К машине?

Кто-то принялся сдувать матрас, кто-то ‒ отряхивать полотенце от песка. Я же, прежде чем помогать собирать вещи, все стояла у воды с надувным мячом в руках.

* * *

Мясо обжаривалось; шипело и пузырилось масло – отличный будет шницель. Сочный, нежный, сытный. Варился рис, и вдобавок к нему ‒ морковь, горошек, мелкая фасоль. Уже начался футбольный матч с неизвестными мне командами – парни отдавали все внимание телевизору. Все, да не все. Изредка я чувствовала на себе ласкающие взгляды Коэна – мягкие, как перышко, почти незаметные. И Арнау – куда плотнее, ощутимее, с разрядами тока через расстояние. Шторм – он и есть шторм.

‒ Вообще не шевелятся в этом сезоне…

‒ Подготовка не та. Говорят, площадку для тренировок сменили.

Пузырилось в бокалах янтарное пиво – плотное, пенное. Я периодически прикладывалась к своему бокалу и получала настоящее удовольствие от вкуса. А если еще закинуть в рот соленый орешек…

‒ Слушай, если бы я так тренил, как они… Да куда, черт, косая передача!

Забавно было наблюдать за ними, увлеченными футболом. Просто мальчишки. Даром, что иногда очень серьезные, прекрасно сложенные или даже грозные. Все равно пацаны.

У меня самой жаловался на голод желудок – пиво не в счет. Хотелось настоящего достойного ужина. И хвала моей подготовке заранее: уже через сорок минут я позвала всех к столу.

Мясо было вкусным, рис ‒ рассыпчатым и лоснящимся от масла, хлеб ‒ свежим, ужин ‒ потрясающим. Опустел пивной бокал; теперь я прохлаждалась с мужчинами на диване. Они смотрели второй тайм игры, я ‒ головой на коленях Коэна, Арнау поглаживал мои ноги, лежащие поверх его коленей. И нет на земле места лучше. Так как в футболе я понимала не особенно много и никогда не была им увлечена, я сосредоточивалась на блудливых ладонях Эйса, дразнящих незаметно, очень невинно. Обычные теплые руки, а ты почему-то ежесекундно ждешь, что сейчас они поползут выше, после ‒ еще чуть-чуть выше. Гэл пропускал через мои волосы пятерню, неспешно расчесывал пальцами локоны. И я нежилась, как на берегу океана. Счастливая, сытая, довольная и совсем чуть-чуть плывущая головой от алкоголя. Или не от него?

Наплавались мы сегодня знатно. И потому, разморенная, еще спустя десять минут, я сообщила:

‒ Вы как хотите, а я спать… ‒ Уселась на софе, потерла щеку и указала на спальню Арнау. – Буду ждать вас там.

Уже не важно, с каким подтекстом будет воспринята данная фраза. Потому что любой из подтекстов отразит сущую правду.

‒ Мы присоединимся позже.

Мне, когда я поднялась с дивана, провели по спине пальцем – знакомый жест. Провел, конечно, Эйс. Подержался за руку и не сразу отпустил Коэн.

* * *

Я проснулась уже возбужденная. Не знаю почему. В спальне ‒ чуть светлее, чем было тогда, когда я засыпала, всего на градус. Темно, и предметы едва различимы, как и силуэты тел. Четыре утра, пятый час?

Проснулась от близости Коэна, от того, что его палец скользил по моим губам, а после меня коснулся мягкий поцелуй, и обдало жаром. Гэл лежал очень близко, и мне хватило намека на движение, чтобы оказаться с ним совсем рядом, прижатой к его груди. Ощутилось вдруг, как это восхитительно ‒ обниматься с одним мужчиной, пока другой лежит за спиной, спит. Интимно, пикантно, незаметно. Это до умопомрачения будоражило ум, тело, все до единого рецепторы. Голый, жаркий Коэн – это десерт, поцелуи с ним – захлестывающий восторг. И поразительно быстро нахлынуло такое возбуждение, что сложно стало сдерживаться. Его член между моими бедрами, как горячая палка – я терлась об нее промежностью, скользила по ней туда-сюда. Палец приоткрыл мне рот шире, и туда скользнул наглый язык – главное, не стонать… Захлестнуло той требовательной энергией Гэла, которая однажды уже расплавила мне мозг, заставила хотеть его где угодно, как угодно. И он не стал терзать. Неуловимое движение бедрами, и пенис толкнулся в набухшее лоно, головка проникла внутрь. Я вздрогнула от удовольствия, шумно втянула воздух и… в этот момент меня коснулась ладонь Арнау. Арнау, который не спал. Мгновенная слабость в голове – во мне выбило первую пробку. Пока меня насаживал на себя один мужчина, второй гладил по спине, убрал в сторону волосы, наградил чувственным поцелуем в шею. Прикусил мочку уха, прижался к ягодицам.

Я не знала, что можно чувствовать так много. Чувствовать себя беспомощной, порочной, восхитительной, дерзкой, подчиненной и сексуальной.

Коэн погрузился до конца и задал плавный темп, сводящий с ума, его ладони мяли мои груди, а второй, лежащий сзади, гладил себя об меня животом, напрягшимся органом, продолжал осыпать поцелуями.

Я знала, что этот момент настанет. Не знала только, что они заранее расплавят меня настолько, что я перестану вдруг бояться ненужных вещей – дискомфорта, несоответствующих размеров, собственного напряжения. Его не было ‒ напряжения. Не знаю, кто из них лучше поработал с моим мозгом, но теперь я просто плыла в ощущениях, уже даже не пытаясь найти в себе стоп-краны. Их не было. Сорвало давно, унесло прочь. И я по ним не скучала.

Выдохнула, когда Коэн вдруг выскользнул – я этого не хотела, я хотела продолжения, ‒ но вместо Коэна в меня начал проникать лежащий сзади Эйс. И это был еще один контрольный в голову. Гэл теперь держал мое лицо в руках, целовал губы, обнимал взглядом, а трахал меня при этом другой. Мой взгляд молил о странной пощаде от перегрева, Гэл неслышно говорил: «Все хорошо». Его чуткие пальцы ‒ на моих сосках. Если эти волшебные руки сейчас скользнут ниже, если коснутся моего клитора, разрядка будет быстрой. Но никто не желал торопиться. Выскользнувшего наружу Эйса я уже почти не выдержала – к этому моменту градус возбуждения достиг рекордных отметок, и то, что в мою попку вжалась головка, я сочла праздником после праздника. Да, да, пожалуйста… Я слишком хорошо помнила, как прекрасно это было в прошлый раз, и потому едва заметно насадилась на нее сама, дала зеленый свет. Арнау шумно втянул воздух – раскаленный воздух, как он сам, после выдохнул: «Обожаю тебя».

«Недотрога» ‒ звучало насмешливо в воздухе. Он балдел от меня, от того, как я изменилась, он проникал мне между ягодиц глубже и глубже, являя ту доминантность, которую я всегда от него ждала, и на Коэна я теперь смотрела беспомощно – наглый Эйс, наглый…

‒ Он сзади? – мягкий голос Галлахера; прошедший по моей щеке палец. И не нужно было кивать, чтобы этот факт подтвердить. – Вот наглец…

Шепот с насмешливым одобрением, а мне ‒ без слов, через касания: «Расслабься, он умелый парень». Этот парень уже проложил себе путь до самого конца, вжался в меня, нагло повернул мое лицо, нависнув сверху, укрыл таким поцелуем, что расплавилась бы и резина.

Во мне продолжало гореть старое и ненужное, его сносило лавиной ощущений. Когда тебя держит за шею и насаживает на себя задом один, а член второго гладится то об живот, то поглаживает головкой клитор, забываешь, что ты когда-то был против. Против чего ‒ против нирваны?

Коэн дразнил, даже не пытался входить; раньше я боялась их двоих вместе, боялась боли, слишком большой растянутости, а теперь отчетливо поняла, что ничего этого нет. Все для меня «как раз», и накал возрастает по взлетной кривой.

‒ Иди сюда…

Арнау нагл. Он развернул меня лицом к себе и вошел одним движением в лоно, заставив застонать. Слишком хорошо, невозможно хорошо. А его руки легли мне на ягодицы, растянули их, пытаясь приоткрыть вход…

‒ Тебе ведь нравится этот парень, который сзади тебя, так? – жаркий тихий голос Эйса.

‒ Да… ‒ выдохнула я.

‒ Очень нравится?

Он забавлялся, дразнил, издевался. Я понимала, что могу сказать «стоп», и слово сработает. Они затормозят, ни один из них не будет давить, но вся правда заключалась в том, что я хотела это себе позволить. Сейчас. Это было мое желание и мой выбор. Они подготовили меня настолько, настолько зарядили электричеством, что отказывать себе я уже не могла. Наверное, я давно этого хотела, с самого начала.

‒ Очень.

Чужие пальцы приоткрыли меня еще.

‒ Значит ты позволишь ему сделать это.

Наглый Эйс. Эйс, которому не можешь перечить, даже если это твое, а не его решение. «Хочу, чтобы ты это сделала. Для меня» ‒ он опять вел эту игру, он всегда ее вел.

Позволю ли я Коэну? Да… Все, что угодно.

Когда он начал вжимать меня в себя, прижавшись вплотную, я поняла, что в этой спальне перегорит проводка. Триста по Цельсию. Никогда не думала, что буду насаживаться задом в тот момент, когда меня трахают спереди. Не знала, что это так чувствительно, что я буду дрожать, что воспламенюсь, как бомба, у которой подожгли все фитили разом. И нет, не больно, но правильно ‒ наконец правильно. Один член ‒ в лоне, второй ‒ уже наполовину в попке. Никаких резких движений, но с каждым разом все глубже, все дальше. И никогда я не видела такого удовлетворения на дне зрачков Эйса, такого всепоглощающего наслаждения. «Да … Как же ты мне нравишься – без болтов, без тормозов». Поцелуй в губы уже жестче, Арнау переставал себя контролировать, из него полилась голая без примесей страсть, глаза заволокло той самой сексуальной похотью, когда мужчину уже не остановить, когда ты не хочешь его останавливать.

И вот они оба до конца внутри. Поросль Коэна вжата в мои ягодицы, теперь уже его рука обхватила мой подбородок. И опять хлестанула очень плотная мужская энергия – та самая, когда сложно удержать внутри зверя. Арнау целует в губы…

Это был момент полета. Когда ты понял, что все размеры оказались правильными, когда иллюзии о болезненности разбились, сменившись на ощущение, что ты вошел в порочный рай. А кто вошел в рай, тот из него не выходит. И не они задвигались во мне первыми ‒ это я задвигалась на них, ощущая полную свободу и разнузданность внутри. Более никаких тормозов, никогда-никогда. Когда тебя трахают оба – это восхитительно. Теперь от удовольствия очень шумно втягивал и выпускал воздух Коэн. Пока Арнау оставался стабильным в своих толчках, Гэл вынимал себя наружу и погружал опять. Иногда по чуть-чуть, иногда чуть глубже. И я ощутила то, чего не ощущала никогда – моя попка скучает по нему, пустая, она ждет этого заполнения. Без него – не тот процесс. Мне нужны они оба, нужны с двух сторон, с ними все заполнение цельное – пусть оно будет, хоть как – сверху или снизу. Мне нужен этот жар тел, мне нужны их четыре руки, я нужна сама себе «такая».

В какой момент все понеслось по нарастающей, когда уже не остановить, я не знаю. Есть момент, когда ты перестаешь ощущать отдельные ощущения, когда они все сливаются в одно. Намотанные на кулак Коэна мои волосы, его хлопающий по моим ягодицам пах; стальной Арнау, орудующий там, где скользко. И его взгляд с отливающим серебром краем: «Хорошая девочка». Его обожающая мою покорность и правильность доминантность, наслаждающаяся тем, что я все дала, все позволила. Его же нежность. И полный взлет… Я потеряла их из виду, когда во мне начали лопаться кокаиновые пузыри, я перестала чувствовать их движения и толчки по отдельности, все слилось в одно. Меня впервые в жизни вынесло туда, где ‒ куда никогда не выносило – я кричала, я содрогалась, я скребла по кому-то ногтями. Я плакала – черт возьми, не соображаю, зачем, почему – просто все эмоции наружу, навыворот. И чувствовала, как с рыком изливается внутрь Коэн, как вдалбливается на последних толчках, не в силах себя контролировать, как пульсирует после – на секунду он стал беспомощным тоже, мы все. И Арнау заканчивал с рычащим стоном – орбиту, полет в его глазах я видела тоже. Секунду, которая на мгновенье отделила его душу от конвульсивно содрогающегося тела.

Во мне перегорело все. Проплавилось, растворилось и исчезло. Меня пролило изнутри лавой, а после заполонило светом.

Не было более чего-то отдельного – мы трое были одним. Какую-то долгую, непостижимо бесконечную секунду.

Я занырнула обратно в жизнь, обратно в себя, потому что что-то пищало. Некая тихая сирена – сработавшая от помех колонка на полке, датчик дыма?

Арнау дотянулся, хлопнул по нему рукой – датчик затих. Оказывается, пищал и второй, стоящий на другом краю. Его угомонил и вернул мне обнимающую руку Коэн. А я до сих пор не вернула себе способность думать.

‒ Что это? – спросила тихо, все еще ощущая себя очень пьяной, не до конца «вернувшейся».

‒ Не обращай внимания, ‒ прошептал Эйс.

Я прижалась к нему лицом. Мы лежали так долго, не размыкаясь, и я чувствовала наше единение. Не только телами или душами – не знаю, как там называют эфемерные слои. Сквозь нас будто прошел общий канат, оголенный электрический провод. Он же объединил нас и подарил полный взрыв каждому и один на троих. Он явил, помимо пронзившей нас сексуальности, что-то еще, что-то гораздо глубже.

Все еще темно в комнате, а я лежала и думала о том, что теперь позволю себе все. Позволю им все. Открылись совершенно другие горизонты. Общей дружбы, любви, постели. Общих будней, которые можно заполнить всем, чем нам будет нравиться. И да, эта квартира увидит столько любви втроем во всевозможных вариациях, сколько не видела никогда. Потому что не останавливается тот, кто дорвался до самого вкусного нектара в жизни.

Но более всего удивляло и умиротворяло ощущение любви, струящееся теперь сквозь каждую молекулу и секунду. Настоящего мира, спокойствия, уникальной тихой радости, безграничного доверия. Когда ты в чем-то важном уверен до конца, когда в этом уверены все.

Когда я открыла глаза, то увидела, что мое тело, а также тело лежащего рядом Эйса и руку Гэла обтекает удивительный поток почти незаметной энергии. Голубоватой, похожей на реку, полупрозрачной. И поток этот чуть мерцает, иногда завихряется, в точности повторяет каждый наш изгиб, каждую впадину.

‒ Что это? – спросила я тихо и даже попробовала потрогать неизвестную субстанцию пальцем. Она чуть колыхнулась и продолжила течь дальше. Ласковая, светящаяся.

‒ Контур, ‒ ответил Эйс.

Я почти минуту созерцала то, что никогда не ожидала увидеть глазами. И мне вдруг стало ясно, что этот самый Контур не рождается из трех оргазмов, как всегда предполагала Шенна, ‒ он рождается из чего-то другого, более глубинного. Из настоящей объединенности, из взрыва, когда три на самом деле являются одним, а не просто слиты физически. Этот Контур – концентрат бытия в любви на всех уровнях, и возникает он исключительно у тех, кто это прочувствовал. Мне не нужно было читать энциклопедии, чтобы это понять. Я теперь просто это знала.

И потому закрыла глаза.

Мне был важен не Контур. А тот мужчина, который лежал спереди. И еще тот, который лежал позади. Я любила этот мир, в котором они есть. В котором есть мы.

Глава 8

(Sara Bareilles – I Choose You)

‒ Может, зиплайн?

‒ Чтобы я обмочилась от страха во время спуска?

‒ Мокрые пятна не видны на темных штанах. Мы тебе подберем.

Я сделала вид, что сейчас кину кусок свежего круассана в Эйса – тот шутливо нырнул за плечо Гэла. Солнечное идеальное утро: горячий кофе, свежая выпечка и самая лучшая компания на свете. Мы обсуждали планы на грядущий день, может ‒ сразу два.

‒ Как ты относишься к палаткам?

‒ Давно в них не ночевала.

‒ Кемпинг?

‒ Можно.

‒ Кстати, в кино новый фильм…

Я балдела. Потому что эти парни были моими, совсем моими, и по-другому я не могла это ни объяснить, ни выразить. Эти их прекрасные бицепсы – мои. Могу подойти, потрогать в любой момент, могу обнять Арнау или Галлахера за шею, и внутри не проснется ни грамма застенчивости, могу нежиться на их коленях целый день. И боже, как прекрасно было предрассветным утром, раскинувшись звездой на постели, синхронно гладить их обнаженные тела слева и справа от меня. Сразу два раскачанных пресса, два живота, спуститься пальцами к поросли – этот момент я запомнила на всю жизнь, ибо в нем по-настоящему ощутила полную вседозволенность, в нем я ощутила себя королевой. Здорово, если, глядя на меня теперь, парни чувствуют то же самое: «эти ее прекрасные изгибы – наши изгибы. Можно в любой момент коснуться их, усладить физические и эстетические рецепторы, можно все, что угодно».

И чем бы мы ни занялись сегодня, это будет потрясающе.

‒ Карамельная фабрика на юге города? Мыс Крингтон? Что из этого ты не видела, но хотела бы увидеть?

‒ Снова на пляж?

‒ Станешь мулаткой, ‒ ухмыльнулся Арнау.

‒ А тебе не хочется любить… шоколадную женщину?

Я взглянула на него хитрыми кошачьими глазами, и Эйс с загадочной улыбкой поправил под столом хозяйство в штанах.

Наверное, мы бы обсуждали и дальше, но в этот момент в спальне запищал принятой смс сотовый, и Гэл поднялся, чтобы пойти прочитать сообщение.

(Plumb – Don't Deserve You)

Он вернулся на кухню уже без улыбки, в руках ‒ телефон.

‒ Прости, Лив, но сегодня отдых отменяется.

‒ Новое задание?

Грустно, конечно, но работу никто не отменял.

‒ Оно включает меня?

‒ Нет. – Коэн передал телефон Арнау, чтобы тот прочитал смс. – Нас вызывают для сопровождения. Будет транспортироваться крупная денежная сумма наличными…

‒ Вы вернетесь… после обеда?

‒ Увы. Сопровождение в Труану, до нее почти восемьсот километров… Вечером сделка, на которой мы должны присутствовать в качестве охраны. После нужно доставить клиента домой.

‒ Самолет? – спросила я и сглотнула.

‒ Он боится летать. Только наземный транспорт, таковы условия.

‒ Так когда вы вернетесь?

Я почему-то почувствовала себя потерянной: не ожидала подобного поворота событий. Полагала, эти семь дней – честно мои семь дней, и никто у меня их не отберет.

‒ Мы будем завтра к вечеру.

Как раз тогда, когда истекает «мое время».

Меня подкосило эмоционально, и я постаралась этого не выказать. Кто знает, что будет завтра? Мои чувства утверждают одно, но обещаний не звучало, неделю назад мы всего лишь заключили договор. Конечно, все будет хорошо, утверждал разум, но отчего же тогда так неспокойно и нестабильно внутри?

‒ Эй, ‒ Гэл разглядел мои эмоции под застывшей маской, ‒ мы вернемся совсем скоро. Завтра. И ты приготовишь нам ужин.

‒ Прощальный?

Я не удержалась от этого слова и успела заметить, как дернулся мускул на лице Арнау. Как под расслабленностью блеснула сталь.

‒ Гэл, я ей щас задницу набью, ‒ процедил Эйс сквозь зубы.

‒ Не набьешь. Лив просто думает, что закончились семь дней, и не осознает, что впереди вся жизнь. Так?

Жизнь. Вместе или раздельно?

Я промолчала.

Эйс подошел со спины, развернул к себе грубовато, взял мое лицо под челюстью.

‒ Не драконить тебя, я помню, ‒ успела обронить первой. Арнау умел заводиться с пол-оборота, но именно сейчас меня его реакция очень радовала.

‒ Тебя давно никто не воспитывал?

Коэн отошел в спальню – собирать вещи, видимо.

‒ Давно, ‒ ответила я тихо и очень искренне. – Я готова… сейчас.

Эйс странным образом чувствовал мою уязвимость и беззащитность, мою готовность на все, что угодно, лишь бы они не уезжали.

‒ Если ты хочешь, я останусь, ‒ у Арнау очень глубокий взгляд. – Он ‒ тоже.

Кивок на Галлахера.

Как хочется сказать… Просто произнести «останьтесь», просто позволить капризности и расстройству вырваться на поверхность, прижаться к родной груди и кивать.

‒ И ты позвонишь и откажешься?

‒ Да.

‒ А так можно?

‒ Можно все, когда хочется. Это моя жизнь.

«Наша жизнь».

Я слышала, как Коэн остановился в дверях – замер, наблюдая за нашим разговором.

Но ведь нельзя просто сказать: «да, делайте все ради меня». Даже если они это предлагают сами. «ТриЭс» ‒ это их заработки, их стиль жизни, часть их будней. Им, возможно, нужна не столько эта компания, сколько требуется ощущать собственную нужность, силу, выносливость. Это их возможность выплеснуть агрессию, ощутить адреналин, это больше, чем просто работа.

‒ Нет, не нужно. Все в порядке, ‒ мой голос звучал тихо. – Я вас дождусь, приготовлю ужин…

Эйс смотрел странно. Смотрел на меня, но сквозь меня, куда-то во времени. Может, его накрыло нехорошим предчувствием?

‒ Мы вернемся. И ты будешь здесь. Да?

‒ Да.

Наверное, потому что ему было это важно, потому что ему было настолько не все равно, меня частично отпустило. Конечно, я буду здесь. И, конечно, завтра прозвучат хорошие слова ‒ слова, которые нас объединят уже надолго. Все так и будет.

‒ Хорошо.

Только после этого он выпустил из пальцев мою челюсть.

Я все же удалилась в свою комнату, пока они собирались. Мне нужна была эта минута одиночества, чтобы попробовать стабилизировать почву под ногами. Оказывается, я слишком сильно к ним привязалась. К тому же была уверена, что у нас есть еще два полноценных дня, два очень важных дня.

Но их больше не было. Было сегодняшнее утро, в котором они уже собирали вещи, и завтрашний вечер. И бесполезно приказывать себе не расстраиваться.

Коэн вошел без стука. Наверное, уже упаковал необходимое для поездки.

‒ Лив…

Я обернулась.

Он провел пальцем по моей щеке. Я ощутила, что если прижмусь к нему сейчас, то разревусь, и тогда Эйс точно сделает звонок, скажет: «Мы не едем». Нельзя так.

‒ Мы скоро приедем.

Его голос всегда бархатный, успокаивающий, а сам Гэл ‒ надежный, как закрепленная на бетонных сваях надводная пристань.

‒ Я знаю. – Секундное молчание. – И все будет хорошо?

Я не могла спросить его прямо: «Вы предложите мне остаться с вами?»

‒ Все будет очень хорошо.

Наверное, я выглядела как пессимист, заранее уверенный в том, что его завтрашний день рождения останется незамеченным и неотпразднованным. Гэл же, наоборот, прятал в глазах нечто веселое, как человек, уже подготовивший праздник, состоящий из музыкантов, ярмарки, деликатесов и фейерверков. Главное ‒ дождаться.

‒ Очень… хорошо?

‒ Я обещаю.

Он коснулся моих губ своими, и мозг опять мгновенно подавился мыслью: «скажи им остаться».

Собственные зубы пришлось стиснуть.

Стоящие у порога в военной форме, они выглядели сногсшибательно. Рослые, крепкие, накачанные тестостероном так, что с ними невозможно было находиться. И я покачала головой:

‒ Неудивительно, что я пала на ваше обаяние.

‒ Как же без этого?

Бритвенно-острый Эйс, взгляд теплый и холодный, как ледник, подсвеченный солнцем, – точь-в-точь как в лифте.

Расслабленный, спокойный Коэн.

‒ Удачно ты нас выбрала, да?

С улыбкой он делался сексуальным до невозможности.

Не успела я ответить, как подмигнул Арнау:

‒ Мы позволим тебе так думать.

‒ Как?

‒ Что это был твой выбор.

«Что он вообще у тебя был».

Жаль, что в моей руке не было ни круассана, ни подушки, чтобы запустить в него. Пришлось лишь улыбнуться.

‒ Жду вас завтра. – И я поцеловала их на прощание. Одного в уголок рта, затем второго. Не разрешила себе полновесный поцелуй – он точно сломил бы всякую мою благоразумность. – Будьте осторожны.

Дверь я не закрывала до тех пор, пока их спины не скрылись за поворотом к лифту в конце коридора.

* * *

(Gavin Haley, Ella Vos – The way I am)

Есть такие дни, которые хочется пропустить. Как скучные кадры фильма, когда идет сцена-сцепка, не имеющая особенной смысловой нагрузки. Вот только жизнь – не фильм, и пульт, чтобы сделать «клик», отсутствовал.

Сегодня часы – мои обычные наручные часы на белом ремешке ‒ надо мной издевались. Потому что стрелка стояла. Так мне казалось. Будто ее намазали клеем, будто сломался механизм, и, несмотря на то что я изо всех сил старалась заполнить этот день нужными и псевдонужными делами ‒ целым их ворохом, тянулся он крайне медленно.

Сначала в магазин, чтобы отыскать подходящую коробку, пузырьковую пленку и наполнитель для посылки. Две недели назад я обещала Элле, что отправлю ей тарелку, но ноги меня до почтового отделения так и не донесли. Только теперь я нашла время заехать в собственную квартиру, пять дней простоявшую без хозяйки (и отчего-то кажущуюся хоть и не пыльной, но нежилой), снять с полки расписное блюдо, как следует его упаковать.

Тарелку я купила на открытой ярмарке в начале месяца. Керамика, симпатичный пейзаж с деревянным домиком и речкой, сверху глазурь. Витой орнамент по краю – в общем, исключительно декоративная вещь, потому как слишком тяжелая. Покупку свою я зачем-то сфотографировала, выложила в «Фотонет» и благополучно забыла об этом, а пару дней спустя мне написала некая Элла Аткинсон с просьбой продать ей блюдо. Оказывается, это ручная роспись, некий именитый художник, и у нее, у Эллы, уже имеется обширная коллекция его работ (в подтверждение к письму было приложено фото). Заплатить она за него была готова хоть пятьсот долларов, хоть тысячу, и я, не способная бессовестно наглеть, сказала, что отдам приобретение за ту же цену, за которую его купила, то есть всего за сто пятьдесят. Плюс почтовые расходы.

И, наконец, блюдо собиралось ехать из пустой квартиры, в которой им никто не любовался, туда, где на полках, озаренные солнечным светом, красовались его керамические подружки.

(Franz Gordon – Une historie damour)

Яркий дневной свет; на месте люди, дороги, дома, но город отчего-то казался мне декорациями. Пустым портом, откуда утром отчалил главный корабль. Вывески, магазины, такси, кафе – все, как раньше, но испарился у всего этого смысл. Я замечала детали – трещинки на асфальте, прилепленные на витринах декоративные ленты, чужие лакированные ботинки, ловила их, не слепляя воедино, и мое восприятие напоминало обрывочные кадры чужой памяти. Печально. И печаль вроде бы светлая, но разве от этого легче?

На почте скандалили, ругались, на почте обнаружилась очередь, и почти сорок минут я переминалась с ноги на ногу, следуя, как приклеенная, за спиной дедушки в голубой мятой рубахе. После ‒ окошко, усталый уже к обеду почтовый работник; звук отрываемого скотча, оплата банковской картой. Вся сумма вернется, когда Элла получит свой «подарок», ‒ пусть у неё поднимется от удачной сделки настроение.

После в банк…

Кредит на новый кухонный гарнитур я почти погасила, остался последний взнос, который я, ввиду недавней занятости, едва не просрочила. Голубоватые стены просторного холла; очередь здесь, не в пример почтовой, была тихой, снабженной электронными талонами. Роясь в кошельке, я случайно наткнулась на серебристую кредитку Гэла, долго на нее смотрела, гладила пальцами выпуклые буквы с именем. Он забыл попросить ее назад. Или не забыл? Тратить с нее средства я не собиралась в любом случае. Банковские работницы – поголовно все девушки – одеты были в темно-синюю униформу. Их тихие голоса не слышны от кабинок; мое же внимание сосредоточилось на паре молодых людей. Он и она. Они стояли, обнявшись, оба молодые, симпатичные. Ее голова на его плече, он обнимает спутницу за талию – идиллия. Но эта идиллия отчего-то казалась мне ошибочно неполной, ведь к девушке никто не подойдет сзади, не проведет ей по спине пальцем, не откинет волосы, не поцелует в шею. И никогда ее тело не узнает, каково это, когда обычные приятные разряды превращаются вдруг в ураган эмоций, когда внутри начинает срывать вентили.

Я узнала.

Утром звонила Шенна – ей не терпелось разузнать про «контур». «Был или не был?»

Я могла бы сказать «был», но никогда не сумела бы объяснить, какой он. Что это? Мне до сих пор мерещилось, что он мерцает поверх моей кожи, став невидимым, оставляет свой след, свое неуловимое ощущение связи с теми двумя, которые сейчас далеко.

«Контур, сказала бы я, это… ощущение… Единения»

«Душевного?» ‒ спросила бы Шенна. «Или это супер-, мегаоргазм»?

А на деле не отделить одно от другого.

Как объяснить то, что недопонимаешь сам?

Ее звонок остался без ответа.

Когда до моей очереди осталось два человека, мне вдруг позвонил Дэйв. Да, тот самый Дэйв, из-за которого я когда-то попала в «БлюПул». И сама не знаю, зачем я нажала «ответить».

Он говорил сбивчиво, заискивающе. Мол, у нас не получилось в прошлый раз, диалог не задался, но, может, «попробовать во второй раз»?

‒ Во второй раз? – неожиданно зашипела я змеей, разозлившись, и на меня укоризненно взглянул стоящий рядом охранник. Пришлось понизить тон. – А не ты ли затащил меня в прошлый раз в дурацкое заведение, откуда даже до дома не проводил?

Ведь если бы проводил…

И моя агрессия угасла. Если бы проводил, не случилась бы та самая заварушка с охранниками Салима, не началась бы погоня (наверное), и моя машина не столкнулась бы с той, за рулем которой сидел Галлахер. И все события моей жизни, как попавший на ошибочную стрелку поезд, понеслись бы «под откос». «Откос» из скучных привычных будней. Получается, что Дэйв не виноват, что он, как ни странно, катализатор счастья. Сторонний и косвенный, но все-таки.

‒ Ты же сама ушла плясать с подружками? – неслось из трубки возмущенно. – Оставила меня сидеть одного…

‒ После того, как ты начал вываливать на меня весь груз своих измышлений про отношения.

‒ Какой груз? С чего… груз?

‒ С того.

‒ Ладно, признаю, заведение я выбрал неудачно – его, кстати, прикрыли…

(Неудивительно).

‒ … пусть в новый раз будет ресторан…

(Какая милость).

‒ Не будет нового раза. Мне старый не понравился.

Отвечать ему вообще не следовало.

‒ Знаешь что? – после паузы зло отозвались на том конце. – Ты не единственная девушка в городе…

(Слава Создателю, что ты не единственный мужчина в городе).

‒ … истеричка!

И зазвучали короткие гудки.

Вот и поговорили.

Стоило мне убрать телефон в сумку – оказывается, охранник все это время на меня косился, ‒ как на табло возник номер моего электронного билета. И, направляясь к третьей кабинке, я вдруг вспомнила, что платеж можно было погасить через банкомат. Не сидеть здесь, не наблюдать, как единственный кондиционер гоняет под потолком воздух. Что ж, путь будет живой ассистент. Заодно он подпишет все необходимые документы о том, что платеж погашен, и гора с плеч.

‒ Добрый день, ‒ поприветствовали меня мелодичным голосом, ‒ чем я могу вам помочь?

Я уселась на мягкий стул.

* * *

Семь вечера.

Где сейчас ребята? Доехали до места? Состоялась ли сделка?

Я никогда не строчила им смс: не была уверена, можно ли отвлекать, да и до сего момента мы почти постоянно находились вместе. Или с Гэлом, или с Арнау, или с обоими. Еще раз налетело ощущение того, насколько кардинально поменялась с ними моя жизнь: она стала наполненной. Наполненной по-настоящему красивыми, интересными, вкусными вещами. И какими эмоциями…

Я влюбилась в них. В двух мужчин, в двух красавцев, идеально сложенных физически парней. Идеальных для меня по характеру.

Я думала об этом, пока протирала от пыли собственную квартиру, пока пылесосила ковры, пока мыла полы.

«Может, они уже в гостинице после встречи? В номере по соседству с неким толстопузом-миллионером, чью тушу круглосуточно требуется охранять?»

Хорошо, что в кухне под раковиной не осталось органического мусора, который начал бы вонять, хорошо, что в тот день я выбросила пакет…

Цветок полит, блюдо отправлено.

Открыв крышку ноутбука, дождавшись, пока загрузится система, я принялась писать письмо Элле.

В восемь вечера напротив меня крутились барабаны общественной прачечной. Крутились иногда синхронно, иногда вдруг меняли направление на обратное, и мне чудилось, что это иллюминаторы ракеты, в нутро которой зачем-то забросили пододеяльники и простыни.

Белье я принесла сюда, потому что давно собиралась, потому что до сих пор не обзавелась собственной стиральной машинкой (когда-нибудь, все когда-нибудь…).

Я сидела на лавке, похожей на те, которые устанавливали из раздевалки спортивных школ, – узкой и деревянной. Кафельный пол, залитый пятнами моющих средств, резкий запах многочисленных порошков и ополаскивателей. Бесконечное вращение роторов, электронные таймеры.

До окончания стирки почти час, после перекинуть белье в сушилку…

Устав сидеть уже через двадцать минут, я оплатила через электронный терминал «помощь и доставку», подтвердила списание средств с карты в размере пятнадцати долларов. Пусть некто живой высушит мое белье и отгладит его, пусть до кладовой на первом этаже моего дома доставит курьер – так проще.

В их – в нашей – квартире пусто; за окном темно. Девять.

По пути домой я заглянула в кофейню. Сидя за стойкой у окна, не удержалась, сбросила на телефон Коэну свое фото – грустную мордаху поверх стакана с латте. И спустя пару минут получила – о счастье! ‒ ответную фотографию. На фоне закатный свет, далекий простор, напоминающий степь, на оранжевом горизонте абрис холма. Гэл по своему обыкновению серьезен, и его мягкую улыбку можно прочитать по глазам, позади Арнау – губы чуть поджаты, выражение на лице такое, будто он хотел сказать: «Эй, ты так быстро меня сфотографировал, что я не успел принять позу красавчика».

«Ты всегда красавчик», ‒ наверное, ответил ему Коэн.

Оба в форме, оба такие чудесные, что нежно сжалось сердце.

Мои.

«Спасибо» ‒ шепнула я мысленно. Фотография чудесная, живая, лучшая из всех тех, которые у меня были.

И да, я по глупости пыталась спать в постели Арнау. Ворочалась с боку на бок, отбивалась от чувственных воспоминаний, которые будили во мне запахи подушек. Сама же прокручивала в воображении моменты, от которых не могла уснуть, и в три ночи сдалась. Поняла, что мучаю себя, что с таким успехом сна не дождусь до утра, и со вздохом скинула с себя одеяло. Перебралась в свою спальню – меньше, неуютней, зато не имеющую ароматов парфюма на постельном белье. Долго рассматривала геометрию теней на потолке, раз за разом бралась за телефон, вызывала фотогалерею, проверяла, точно ли скопировала заветный снимок в папку «Избранное», чтобы он ни в коем случае не удалился, чтобы остался наверняка.

И лишь в пятом часу утра поддалась сну, как милосердному избавителю от мучений. Подчинилась ему, как обезболивающей таблетке, свернулась на боку и в предрассветных сумерках отключилась.

Глава 9

Это утром было иным ‒ солнечным изнутри, солнечным снаружи: сегодня возвращаются парни. Радости добавил и тот факт, что проснулась я поздно, лишь к полудню (сказалась бессонница) и, значит, час нашей встречи приблизился.

Отлично. Приму душ, приведу себя порядок и возьмусь составлять список продуктов для ужина. «Лучше мясной рулет, отбивная или ребрышки?» Однозначно не курица и не рыба – мне вспомнились самолет и форма стюардессы. Я улыбнулась. Потянулась, свесила ноги с постели и… зазвонил телефон.

Я не любила незнакомые номера. Этот выглядел частным, не тем, с которых обычно звонили с маркетинговыми предложениями и из сферы социальных услуг. Значит, не банк, не страховая, не очередной интернет-провайдер. Тогда кто?

За трубку я взялась неохотно и лишь потому, что мелькнула мысль: «Вдруг это Эйс или Гэл?» Вдруг у них такие обстоятельства, когда позвонить можно только с чужого телефона? И лишь поэтому нажала «ответить».

‒ Оливия Дэйз? – без приветствия послышался незнакомый мужской голос.

‒ Да. – Признавать свою личность мне не хотелось, но собеседник уже, очевидно, знал, с кем говорит. – Кто вы?

‒ Я Дерек Макдауэл, и у меня для вас интересное предложение…

‒ Меня не интересуют никакие предложения. – «Все-таки маркетинг».

‒ Ну и зря, ‒ собеседник был прямолинеен и нагл. Слишком нагл для клерка сетевой службы, которые обычно вежливо лебезили. – Я работаю в организации «ТриЭс», знакомое название?

Знакомое. Вдруг показалось, что по комнате пробежал сквознячок. Что-то случилось с ребятами? Что-то плохое? «Ранили, … убили?» К последнему слову не хотелось прикасаться даже мысленно, оно существовало в некой Вселенной, которую хотелось отодвинуть от себя на световые парсеки.

‒ Что у вас для меня за информация? – он, вроде бы, говорил о предложении. Да и говорил радостно, таким тоном не сообщают трагические известия.

‒ Информация по поводу Галлахера и Арнау. Вы ведь хотите ее услышать?

Куда-то неприятно провалилось сердце.

Он назвал единственные кодовые слова, способные спровоцировать меня согласиться на встречу.

‒ Да. Где, во сколько?

Мне продиктовали адрес.

* * *

В этом кафетерии я раньше не бывала. А если бы побывала, никогда бы сюда не вернулась. Пустынный зал, распахнутые окна, качающиеся от ветра занавески. Медлительный полноватый парень за стойкой; слишком темные столы и атмосфера неуютной столовой. Может, не столовой, но забегаловки, куда заходят не за эстетикой и удовольствием, а затем, чтобы «что-нибудь закинуть в топку». Потому я сразу отказалась от меню, как только его предложили.

Дерек оказался человеком среднего возраста. Да, в той же форме, в которой мужчины вчера уехали из квартиры, с нашивками, фирменными карманами, ремнем от кобуры. И я какое-то время рассматривала вышивку «ТриЭс» на его груди, после ‒ лицо. Не отталкивающее, но и не слишком приятное: близко посаженные темные глаза, перебитый, но довольно ровно сросшийся нос, темная щетина. Волосы короткие; под щетиной возле рта выпуклая бородавка. Почти скрытая растительностью, но все равно напоминающая шляпку проклюнувшегося сквозь траву шампиньона.

‒ Вот вы какая, значит, ‒ Оливия Дэйз… Занятно.

Меня рассматривали со странным довольством, как скаковую лошадь, на которую собирались сделать ставку.

‒ Вы… Дерек?

Мне хотелось эту встречу завершить как можно скорее. Покинуть кафетерий с невнятным названием «Камус», забыть про эти столы и смешанный запах дешевого съестного, долетающий с кухни.

‒ Верно. Желаете чая, кофе, чего-нибудь покрепче?

Покрепче? С утра?

‒ Нет, благодарю. Так для чего вы хотели меня видеть?

Я все еще боялась, что он сообщит мне нечто ужасное. Понимала, что этого, наверное, не случится – не та атмосфера, не тот вид, ‒ однако мне требовалось знать причину нашей встречи наверняка.

‒ Для чего?

Дерек подался вперед, и я только сейчас заметила, что снаружи, стоя к окнам задом, находится еще один «триэсовец» ‒ видимо, напарник Макдауэла. Гэл когда-то обмолвился, что всего в организации двадцать четыре «пары» служащих. Теперь, очевидно, я увидела вторую.

‒ Для того, чтобы поздравить, видимо.

‒ С чем?

Макдауэл растягивал слова, всем своим видом подчеркивая, что он никуда не торопится. Я же отвечала сухо, как учительница со стажем.

‒ С тем, что ваш договор с Галлахером и Арнау принес такие замечательные «плоды». И в столь короткие сроки.

Я терялась. О каких «плодах» речь? Каком договоре? Дерек воспринял мое молчание положительно, улыбнулся, явив желтоватые зубы.

‒ Вы ведь с ними «подписались» на семь дней?

«Подписалась» ‒ дурацкое слово. Оно мне не нравилось, как и тема разбора моей личной жизни.

‒ Вам, простите, какое дело?

‒ Самое что ни на есть прямое. – Вообще-то, если бы мы встретились на улице при других обстоятельствах, этот мужчина не вызвал бы во мне никаких чувств – ни положительных, ни отрицательных. Довольно крепкий, даже по-своему мужественный (правда, совершенно не мой типаж), сильный, жилистый. Но сейчас у меня к нему копилось иррациональное отвращение. – Простите, как Вы этого добились с ними? Или… они с Вами?

Он смотрел на меня чуть восхищенно и похотливо, будто уже представлял, как вскоре наложит на меня руки. И я не знаю, почему и зачем я незаметно потянулась к телефону и долгим нажатием на боковую кнопку, не вызывая приложения, включила диктофон. Наитие, сработавшее предчувствие, может быть, но этот разговор я хотела записать.

‒ Как они добились со мной… чего? – поинтересовалась глухо, убедившись, что сотовый лежит там, где отлично ловит речь.

‒ Контура! – обрадованно пояснил Дерек. И что-то во мне в очередной раз провалилось вниз. Откуда он знает? Ведь это случилось совсем недавно. Неужели Контур оставляет на людях след, заметную энергию?

И не могла не спросить вслух:

‒ Откуда… вам это…

‒ … известно? – продолжил «триэсовец» за меня. – Ведь сработал прикроватный датчик. Вы его не слышали? Он установлен во всех наших спальнях для того, чтобы уловить и зафиксировать эту специфическую энергию, если она появится. Вот у них появилась. С Вашей помощью.

Теперь мне совсем не нравились его щетина, выпуклая бородавка и желтые зубы.

‒ К-какой… датчик?

И Дерек с готовностью, будто всегда носил его при себе, достал из сумки, стоящей у ножки стола, то, что я когда-то приняла сначала за колонку, после ‒ за детектор дыма. Странную «мини-станцию» без кнопок. Именно она тем утром пищала в спальне Арнау, точнее, пищали они обе, когда… мы… в общем… Я сглотнула. Вспомнилось, что вторую «прихлопнул» Гэл…

Мне было не по себе. Расползался внутри дискомфорт, чувствовалось, что ничем хорошим этот разговор не закончится.

‒ Так они вам не пояснили? – Макдауэл был «сама любезность». – Не пояснили, что Вы помогли им пройти очень сложный экзамен по нейропсихологии, получить высший бал? Он обязателен для служащих высшего состава. Нет, они красавчики, конечно, первыми его прошли, они вообще любят быть первыми. И сразу же взяли заказ категории «А». А Вы знаете, что эти заказы оплачиваются в пятикратном размере?

Я вдруг почувствовала, что вспотела. Мне было жарко и холодно, мне было муторно.

‒ …Дают такие заказы только специалистам, обладающим идеальными познаниями в психологии, способным получить нужный результат от любого человека – военного, гражданского. Женщины…

И снова этот липкий взгляд. У меня было такое чувство, что меня медленно обмазывают грязью. Набирают полную пригоршню и размазывают по моей коже.

‒ Вы были первой, с кем они попробовали, и сразу удачно, надо же… Даже недели не понадобилось.

Он наклонился, чтобы спрятать «колонку» обратно в сумку, а мне хотелось его чем-нибудь огреть по голове. Потому что этот тип медленно и неотвратимо спихивал меня из реальности, где царили мир, любовь и покой, туда, где властвовали предательство, ложь и «пользование». Сползать в эту реальность мне отчаянно не хотелось, но уже трескался между этими мирами хрупкий и дешевый пластик.

«Заказы категории А. Оплачиваемые в пять раз выше…Идеальное знание психологии» ‒ во рту появился прогорклый привкус. Все это не может быть правдой. Ведь не может?

Насколько бы я не чувствовала себя растерянной и униженной сейчас, я не собиралась радовать Макдауэла проявленными вовне реакциями и потому выражение на лице сохранила почти равнодушное.

‒ Вам до всего этого… какое дело?

Теперь мне очень сложно было разжимать зубы для озвучивания вопросов, сложно было продолжать какой-либо диалог.

‒ Ну как же? Я хотел бы первым, кто предложит Вам, раз Вы освободились, перейти в новую пару…

Меня только что пригласили… работать проституткой? Шлюхой по добыванию «контуров»?

‒ Кто сказал, что я освободилась? – Я все еще верила в наши чувства, я очень пыталась.

‒ Ой, только не глупите… Вы действительно думаете, что они вернутся сегодня и предложат Вам остаться? Что ваш, кхм, простите, «союз» имеет шанс на дальнейшее существование? Они получили от Вас все, что хотели.

«А мы еще нет» ‒ закончило за него молчание. И поворот головы туда, где за окном ждал толстожопый напарник. Нет, он не был официально «толстожопым», но есть такие мужики, которым мышечная масса не мешает смотреться толстыми. А у этого штаны цвета хаки натягивались на заднице так, будто в трусы были вложены два больших пельменя.

‒ Вот, значит, как?

Макдауэл не замечал ни моей холодности, ни моего цинизма. Вероятно, списывал все это на «набивание себе цены».

‒ А что? Как бы хорошо они Вас ни содержали, мы будем не хуже. У нас все отлично с добром на кредитках и в штанах…

Сейчас он был непередаваемо мне противен.

‒ Рада за вас.

‒ Зато… ‒ Дерек попытался накрыть мою руку своей, и я отдернула ладонь, едва не спихнув со стола сотовый, ‒ я, в отличие от Галлахера и Арнау, с Вами предельно честен. И условия сделки предложу куда лучшие. Мы предложим…

«Толстожопый», которого только что упомянули, даже не поворачивался. Он был чернявым, «махровым», из той породы, у кого по всему телу волосы, и мне не хотелось видеть его лицо.

‒ Я правильно понимаю, что вы хотите, чтобы я обеспечила вас высшим баллом посредством получения «контура» в постели?

«А после перешла в следующие руки?»

‒ А то! Вы же умница.

‒ Не заинтересована.

Теперь лед в моем тоне сложно было не заметить. В ту же секунду жестче сделался и Макдауэл.

‒ А Вы не торопитесь с решением. Подумайте. – Из его кармана появилась визитка с номером телефона, проехала по столу по направлению ко мне. – Мы хорошо Вас обеспечим, потом какое-то время сможете не работать.

Мне было противно.

Мне было дерьмово.

Визитку я взяла лишь для того, чтобы концовка этого разговора не переросла в открытый конфликт. Положила в карман с ощущением, что кладу в карман картон, обмазанный поносом.

‒ Всего вам доброго.

‒ И Вам. Я жду звонка… Оливия.

Мимо напарника, стоявшего на улице, я пронеслась, не оглянувшись.

* * *

(Christine and the Queens – Safe and Holy)

Пусть я не показала своих истинных эмоций мужлану, сподобившемуся предложить мне «переехать» на новое место жительства, но теперь, когда я шла по улице, у меня было ощущение, что внутри меня дыра от пушечного ядра. Что через меня можно насквозь увидеть улицу. И чувство, будто из жаркого лета меня поместили в наполненный вакуумом холодильник. Дыхание есть, легкие работают, но вдыхаемого воздуха я не ощущала.

Опустилась я, удалившись от кафе, на первую попавшуюся лавочку и ошалела, когда поняла, что не могу больше представить лиц Коэна и Эйса. Память выдавала нечто размытое, словно прикрытое куском мутного пластика.

Кто они? Какие они? Могло ли быть все, что сказал Дерек, правдой? Меня использовали?

Представились вдруг длинный холл организации «ТриЭс» и почетная доска на стене. А на ней ‒ под номером один, с нарисованной рядом золотой медалью, ‒ фотографии Галлахера и Арнау. «Мастера нейропсихологии, победители теста». И мое фото ниже ‒ клячи, которая помогла им финишировать первыми.

Теперь все будут ходить, тыкать в меня пальцем и причмокивать языком? Размышлять, сколько ей нужно предложить, чтобы она «помогла и нам?» Та работа, тот заказ, который они взяли утром, был уже из категории «А», высокооплачиваемый? Грешно, наверное, отказываться от такого, нерационально.

Часть меня до сих пор не верила во все это, упиралась, как взревевший мул, не желала приближаться к воротам с надписью: «Все сказанное ‒ правда».

Но «колонка» у кровати оказалась датчиком. По две у каждого изголовья – в спальне Эйса, в спальне Коэна, ‒ я их видела. И как унизительно было лицезреть такую же, извлеченную из сумки Макдауэлом – контрольный в голову.

Мол, «не отвертишься теперь, крошка».

Толстая жопа в штанах цвета хаки за окном, нашивка «ТриЭс» на чужой груди.

«… это значит, что они мастера, умеющие добиться нужного им результата от любого человека – гражданского, военного. Женщины…»

«Ты смелая», ‒ говорил мне Эйс.

Я не была смелой, я ощущала себя пустой.

И теперь не могла вообразить, как встречусь вечером с ребятами, как посмотрю на них, что скажу им. Не смогу ничего. Ужина не будет. Ничего не будет.

Сотовый так и работал на запись, я забыла его выключить.

Достала теперь, трясущимися руками нажала «стоп».

* * *

Вернувшись, я просто скидывала вещи в сумку.

Не зная, что является правдой и как много извратил в своих словах Дерек, я, тем не менее, понимала, что встречаться с Галлахером и Арнау не хочу. Не сейчас, не сегодня. Возможно, никогда – сложно было думать о времени, кипел внутри котел униженности, возмущения, негодования.

Хорошо, что вещей немного, хорошо, что я никогда не разбрасывала их по квартире. Что хозяева этих апартаментов будут есть на ужин – не моя забота. Меня здесь уже не было. Я и это место разделились невидимой преградой; пока я не была способна ни связанно думать, ни что-то решать. Только в приступе шквальной решимости чувствовала, что отчаянно быстро хочу отсюда убраться.

Пришлось войти в спальню к Эйсу, чтобы проверить, не осталось ли случайно на полу или кровати мое нижнее белье. Поднять одеяло, всколыхнуть в воздухе знакомые запахи. Взгляд упал на «колонку» …

Не знаю, что случилось со мной в этот момент, ‒ меня впервые прорвало на гнев, на ненависть, разум затянула пелена. Датчик «контура» я швырнула в стену с надрывным криком. Чувствуя себя безумной, подняла то, что от него осталось, что не рассыпалось на части, швырнула еще раз… Хотела взяться за второй, но ощутила, что уже не хватит решимости, что сейчас я сяду на пол и разревусь. Вдруг случайно раньше времени щелкнет замок и откроется входная дверь? Объясняться теперь ‒ все равно, что маяку и штормовому океану бросаться друг на друга. Победы не будет, разговора тоже. Только сип из легких, из простреленной души…

Сумку в коридор я выкатывала судорожно, наспех. Дверь захлопнула сильно, вперед, к лифту, почти бежала. И мерзла, как раненая.

* * *

(Billie Eilish – WHEN I WAS OLDER Music Inspired By The Film ROMA)

В комнате безымянного отеля я сидела на широком деревянном стуле-кресле и ощущала себя «воспаленной». Не телом ‒ сознанием. Оно, сознание, стало шатким, накачанным ядом, а мои внутренности словно иссушились. Мне казалось, я теперь бумажно-обветшалая, внутри меня ‒ истлевшие тряпки с дырами, и вся эта хрупкая конструкция держится на тонких прутиках, на соплях. Я была микроорганизмом на грани вымирания, страшащимся слишком яркого света, воды, ветра, шума ‒ любого воздействия извне.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз пила или ела, я помнила только чужой руль под пальцами, ветровое стекло, размазанные по нему брызги и неудобные педали. Машину, не зная, где находится моя собственная, я позаимствовала в офисе у секретарши Кэти, сказала: «Дай на два дня». Кэти мотала головой и судорожно искала отговорки, она, глядя на меня, чувствовала, что перед ней «человек не в себе», и пришлось ей напомнить про те моменты, когда я выручала ее склонную к прогулам задницу. Ключи мне дрожащей рукой протянули, попросили машину «не бить».

Дальше я просто ехала. Прочь, как можно дальше, словно город был заразен, словно радиоактивное поле догоняло и накрывало меня, способное убить. Остановилась, когда стемнело, когда от усталости и голода начало мутиться в голове. Сняла комнату…

Наверное, в ней были какие-то удобства – душевая, телевизор, может, даже холодильник и бар, но они меня не интересовали. Ничто не интересовало. Я зависла напротив лампочки в прихожей, под ногами ‒ тонкий палас с треугольным декором, между линиями ‒ скальные рисунки. И моя память плыла. Вспоминалось лицо Гэла – не его голос почему-то, не слова, просто лицо. Его взгляды, улыбки в тот солнечный полдень, когда он рассказывал про идею любви втроем, про широту мышления, не знакомые мне углы зрения. Прокручивая этот виртуальный фильм, я рассматривала кадры отстраненно, как детектив, и все искала ответ на вопрос – Галлахер был правдив? Или искусен во лжи? Возможно ли настолько безупречно разыграть столь сложную партию, если ты воистину одаренный психолог? Наверное, возможно…

А глубина обещаний Арнау? Его ядерные вспышки на солнце, его выбросы негодования, когда что-то шло не так, – тоже сыгранные на десять баллов эмоции? Невозможно, как мне казалось, подделать некоторые взгляды – так не играют, ‒ ощущения, исходящие от одного человека и воспринятые другим. Все это рецепторы, интуиция, все это вне власти логики. Есть вещи, которым ты веришь, потому что просто знаешь – это правда.

Этот фильм, чередующий в себе прожитые недавно сцены из разных дней, невозможно было остановить. И я наблюдала за ним слепыми глазами и слепым сердцем – мошкой, у которой оборваны лапы. Отвернуться не можешь, уползти тоже.

Чуть позже я просто переберусь из кресла в постель. И пусть мне не снится ничего, пусть под веками будет темно.

(LP – Dreamer)

Наверное, я задремала на этом стуле, потому что, когда во входную дверь, выходящую на пустырь парковки, резко и требовательно постучали, меня оглушило.

Это… администратор? Нет, они так не стучат…

И только когда с улицы раздался голос Гэла: «Лив?», я практически подпрыгнула на месте.

Нет, не сейчас! Почему я забыла про телефон, про сигнал, который можно отследить? Мне не хватило тишины, не хватило времени побыть одной, я не готова к диалогу. И моя воспаленность моментально сработала подступившей истерикой.

‒ Уходите! – заорала я что есть мочи.

«Просто уходите», ‒ шепнула одними губами, и в этот же момент входная дверь распахнулась под чудовищным пинком.

Я их пока ненавидела, не зная, что есть правда, а что ‒ ложь, и лишь чувствовала, что слепну в шквале эмоций.

‒ Убирайтесь прочь! ‒ закричала я. – Оставьте меня в покое, оставьте!

И практически сразу швырнула в Арнау светильник, стоявший на тумбе. После ‒ пепельницу, после ‒ … Я бы кидала все, что мне попадалось под руку, лишь бы выдворить их наружу (есть моменты, когда больного нельзя тревожить), но Коэн меня попросту скрутил со спины. Жестко, профессионально и по-военному. Оттолкнувшись от пола ногами, я ударила ими в живот Эйса (что толку, голыми-то пятками?), с дикими воплями пыталась вывернуться, рычала, огрызалась, шипела…

И все это закончилось «плачевно»: меня привязали к стулу. К тому самому, на котором я сидела до появления гостей. Веревка на запястьях за спиной, странный серебристый скотч на губах ‒ широкий, от носа и до низа подбородка. Приехали…

Взгляд Коэна тяжелый, дыхание тоже, в глазах Эйса гроза. Собственно, грозовое облако повисло над нами прямо под потолком, через воздух шли мои разряды ненависти. Они, гости, лишили меня моего времени, нужного мне, как воздух, они растревожили мое и без того шаткое нутро, заставили броситься в бой, как крысу, которой некуда бежать. До сих пор хотелось орать, плакать, изрыгать из себя взорванную кислотой печаль.

‒ Лив… ‒ Он дождался, пока я успокоюсь хотя бы чуть-чуть ‒ Коэн. – Объясни, что происходит?

Интересно, как?

‒ Почему ты… здесь?

«Почему не дома?»

Дома. Наверное, мои глаза были дикими и больными, наверное, Арнау мог бы меня вылечить ‒ у него всегда находились чудо-препараты. Но ведь сначала нужно выяснить причину. Коэн нажал кнопку маленького пульта, и серебристая лента, до того плотно сковывающая мои губы, вдруг смягчилась, стала эластичной. Я никогда ранее не слышала про металлизированные кляпы на радиоуправлении, способные менять структуру по щелку пульта, но много ли я вообще знала про военные устройства? Говорить, так или иначе, скотч, сделавшись временно мягким и полупрозрачным, мне позволял.

‒ А почему здесь… вы? Из-за разбитой «колонки»?

‒ Какой колонки?

Никогда не видела у Галлахера такого темного взгляда.

‒ Датчика «контура»! Так я заплачу за него хоть сейчас!

Едва я начала дергаться и орать, как по клику кнопки пульта кляп опять стянулся, ощутился мне стальным. Я исторгла бешеный рев раненой кошки; мужчины переглянулись. Гэл взял второй стул от стены, развернул его, оседлал – им нужно было выяснить детали происходящего, я же хотела, чтобы они не приезжали. Точно не сегодня. Неужели не ясно, что уехала я для того, чтобы (что бы ни случилось) побыть в тишине?

‒ Лив… ‒ Я еще недавно очень любила этот голос ‒ проникновенный, честный. Любила смотреть на эти руки с выпуклыми венами – очень мужские… ‒ Что происходит? Можешь объяснить?

Я не могла смотреть ни на него, ни в пронзительные сейчас глаза Арнау ‒ смотрела на шнур валяющегося на полу светильника со случайно уцелевшей лампочкой.

Я просто молчала. Мне придется им объяснить – сейчас или позже. Придется, они не отстанут. Видит бог, я не желала этого разговора, но выбора мне не оставили. И я указала взглядом на свой телефон, лежащий на тумбе. Коэн уловил сигнал, поднялся, забрал телефон, после опять щелкнул пультом, позволив мне говорить.

‒ Диктофон, ‒ процедила я, ‒ последняя запись.

И лента на губах снова натянулась. Супер. Что ж, быть униженной за этот день мне не впервой, почти не обидно уже, нечему обижаться.

Гэл включил запись.

‒ Как они добились со мной… чего? – поплыл по комнате мой голос, чуть искаженный в записи.

‒ Контура!

‒ Откуда… вам это…

‒ … известно? Ведь сработал прикроватный датчик. Вы его не слышали? Он установлен во всех наших спальнях для того, чтобы уловить и зафиксировать эту специфическую энергию, если она появится. Вот у них появилась. С Вашей помощью…

‒ Дерек, ‒ процедил сквозь зубы Гэл, и я никогда еще не слышала такого зловещего тона.

Запись остановилась, нажали паузу. И мне временно перестало казаться, что меня, голую и привязанную за запястья, тащат израненным пузом по острым булыжникам.

‒ Он позвонил тебе, когда нас не было? ‒ Кивать не имело смысла, и так ясно. – Сказал, что сообщит некую информацию о нас?

На этот раз я кивнула. Едва заметно. И впервые посмотрела на лицо Арнау, глядящего чуть вбок и вниз, поразилась выражению его лица – очень холодному, бешено-равнодушному. С таким убивают, не задумываясь.

Гэл нажал на воспроизведение, «камни» продолжились:

‒ К-какой… датчик?

‒ Так они Вам не пояснили? Нет, они красавчики, конечно, первыми его прошли, они вообще любят быть первыми. И сразу же взяли заказ категории «А». А Вы знаете, что эти заказы оплачиваются в пятикратном размере?

Мне вспомнились чертово кафе и прогорклый вкус во рту. Вспомнилась та черта, которая разделила мой мир на солнечный и сумеречный. Может, хорошо, что разговор с Макдауэлом состоялся, что «договор» не продлился дальше. За себя было обидно.

‒ Вы были первой, с кем они попробовали, и сразу удачно, надо же… Даже недели не понадобилось.

‒ Вам какое дело?

‒ Я хотел бы первым, кто предложит Вам, раз Вы освободились, перейти в новую пару…

В этот момент Арнау ударил кулаком в стену перегородки. Со всей дури, со всей мощи – я никогда не видела таких ударов. В стене дыра, с пальцев капает кровь – его лицо почти не дрогнуло, лишь совершенно невыносимым сделался взгляд ‒ такого темного льда в нем я не видела никогда. Напряженная до пульсирующих желваков челюсть, слепая ярость в зрачках. Сейчас он был берсерком, и неясно, сколько кнопок внутри ему приходилось нажимать, чтобы не двинуться с места, не издать ни звука.

‒ Кто сказал, что я освободилась?

‒ Ой, только не глупите… Вы действительно думаете, что они вернутся сегодня и предложат Вам остаться?

Гэл выключил запись после этого предложения ‒ понял все. Сложил весь оставшийся сценарий с разбитой «колонкой», моим бегством, бешенством при встрече. И долго молчал. Капала и впитывалась в палас кровь с разбитого кулака Эйса.

‒ Мы… никогда не гнались за деньгами, ‒ голос Коэна был глух. Его можно было бы назвать ровным, если бы не прорывающиеся на поверхность непривычные нотки негодования и злости. – Мы не знали о том, что нам присвоена новая категория. И за «контуром» (он посмотрел на меня очень долгим и очень тяжелым взглядом) мы тоже никогда не гнались. Взяли то, что прислала система…

Если бы я сама выбирала то, что могу от них услышать, я бы выбрала именно эти слова, конечно. Вот только хорошие психологи тоже умеют понимать, в какой момент и что именно нужно озвучить, чтобы успокоить «пациента». Хотя могли бы просто не приезжать.

‒ Мы не помешаны на деньгах. Этот тест висел месяцами, и мы не пробовали искать кого-то для «контура», лишь бы получить категорию А. Ни разу.

Красиво говорит. Ладно. Только внутри все равно противно… Теперь каждый первый мужлан из «ТриЭс» будет мне предлагать вознаграждение за «помощь».

Коэн уловил ход моих мыслей, скрипнул зубами, и я вдруг подумала, что тоже никогда не видела его таким напряженным, очень злым. Сейчас легко можно было представить его в бою, сейчас гораздо жестче сделались черты лица. Коэн-зверь. Сдержанный, конечно, но очень честный, весь наружу. Так можно играть?

‒ Мы не делимся деталями личной жизни с коллегами, не имеем такой привычки. Не знаю, откуда Макдауэл взял информацию, но я выясню. И за все сказанное он будет наказан.

Конечно, будет. За правду или за ложь – мне от этого уже не легче.

Этот Макдауэл провел мне когтями по телу, сделал такие насечки, что обычным пластырем правильных слов края не склеить – слишком велики дыры.

Они это чувствовали – Коэн и Эйс.

‒ Факты можно подогнать под себя, переиначить, подтасовать, ‒ негодовал Гэл, ‒ разве не ясно?

Ясно.

Я посмотрела на него болезненно. Он понял, нажал на кнопку пульта, и я попросила:

‒ Развяжите мне руки. И снимите это с лица.

Пыл бросаться вещами прошел.

Я потому и не хотела говорить сейчас ‒ не воспринимала ни доводы, ни слова. Для таких диалогов нужны спокойные эмоции и спокойные выводы, а я пока болела внутри. Дерек одним движением руки превратил людей, которых я любила, в неизвестно кого. А меня накачал недоверием, запустил торпеду, которая сработала изнутри. И теперь сначала бы собрать ошметки чувств и логики ‒ не до понимания того, кто прав…

Веревки с рук убрали, пластырь отлепили.

И впервые в беседу вступил Арнау.

‒ Мы торопились обратно домой…

По мне тракторными гусеницами проехали эти слова. «К тебе. Обратно». Мне тоже хотелось, чтобы мир остался солнечным, каким был с утра. Хотелось встретить их ужином, хотелось верить в сплошное счастье впереди.

‒ … и везли тебе это. – Он достал из внутреннего кармана куртки два кольца. Разных. У меня ухнуло в пропасть сердце. – Хотели предложить… себя. Продлить «договор» …

Последнее слово он неприязненно выплюнул:

‒ … пожизненно.

У меня все дрожало внутри. Все тряслось. Если бы не Дерек, я бы прыгала от счастья, я бы пробила потолок головой от радости, я бы кружилась то с одним, то с другим. А теперь… Зачем они показывают это мне теперь?

‒ Что-то я не помню, чтобы вы озвучивали мне какие-то чувства.

Я ненавидела не их, но саму ситуацию. Когда идеальный сценарий накладывается на искаженное восприятие, получается фуфел на выходе.

‒ Не успели.

Жесткость Гэлу шла очень. И я вдруг подумала: а что, если в «ТриЭс» за кадром кто-нибудь поспорил на то, что меня уломают не только на «контур», но еще и «замужество»? Сразу с двумя? А я ‒ доверчивая дурочка ‒ всегда ведусь на слова. Ведь они так изумительно подобраны, они всегда в цель и никогда мимо. Может, тогда парням дадут категорию еще выше? Как мне надоело быть подопытной псиной… Кончились силы, кончилось желание проверять, не доверять, болеть от каждой трудной и ядовитой мысли. Чем бы ни являлось это представление, его следовало заканчивать.

‒ Значит, вы предлагаете мне себя? – спросила безжизненно. Внутри ‒ обожженная пустыня.

Тишина. И кольца на ладони.

‒ На что только не толкает чувство вины, правда? – добавила желчно.

‒ Чувство вины? – взревел Коэн. А до этого он никогда не повышал голос. – Такие предложения не делают, не будучи уверенными в выборе.

‒ Или в том, что его отвергнут. Если расчет верный. Вы ведь дипломированные психологи.

Я пнула их обоих. Очень болезненно – ощутилось это не по лицам, но по атмосфере.

Теперь уже все равно ‒ все в осколках.

‒ Я отвергаю ваши предложения. Вас обоих.

Дыра в стене. В глазах Коэна клубок боли, ярости, печали.

Из кошелька я достала карту Галлахера, положила ее на тумбу – хорошо, что вспомнила сейчас, что она не станет причиной новой встречи. Хотела сказать «машину мою верните», но не стала произносить даже этого.

‒ Сейчас я уйду, и вы позволите мне это, ‒ произнесла тихо, ‒ не последуете за мной.

«Никогда».

Поднялась со стула, как человек, который заранее знает, что целым уже не станет. Как «контур» когда-то объединил нас троих ‒ так он теперь болезненно рвался. Рвался неохотно, ревел натужно, и ошметки его секли троих со свистом.

Эйс на секунду прикрыл глаза, а после шагнул мне навстречу с рыком:

‒ Я тебя к батарее прикую, пока не одумаешься…

Я рухнула обратно в кресло, потому что Арнау мог. Он вообще не был человеком слов ‒ он был человеком действий. И да, с него бы сталось сейчас закинуть меня в «Барион», запереть у батареи в собственной спальне. Или как-то еще. Он сумел бы найти слова и методы через боль ‒ через адов котел боли, снова поставить шестерни моего мозга так, как было угодно ему. Но, возможно, не мне.

Хорошо, что рука Гэла остановила его, преградила путь.

‒ Пусть.

‒ Но она уходит….

Я никогда раньше не видела Эйса треснутым. Рассеченным надвое, и по мне вид развороченной души Арнау шибанул так, что выбило воздух.

«Но она уходит…» ‒ тон, как у мальчишки. Расстроенный, разочарованный, недоверчивый и обиженный на жизнь целиком. А после в глазах ледника исчез свет, как будто сверху опустили купол.

‒ У нее есть выбор. Она – свободный человек.

Я бы не простила эти слова, ‒ несмотря на то, что уходила сама, ‒ если бы не видела, с какой тяжестью они дались Галлахеру.

Уезжала я в чужой машине, позабыв в отеле сумку. Снова чужой руль под руками и непривычные педали.

Размазывали дождь по стеклу дворники; размазывала по лицу слезы и сопли я.

Мне только что предложили то, о чем я мечтала больше всего на свете, а я не смогла этого принять.

Глава 10

(Christina Perri – Sea of lovers)

Четыре дня «без». Я задыхалась.

Когда-то я училась жить с ними ‒ теперь я в полной мере понимала, что означает обратное. Когда у тебя есть руки, ноги, голова, когда ты можешь ходить, делать, принимать решения, но ничто из этого тебе не нужно.

Ни звонка, ни смс. Ни цветов, ни шоколадки, ни слова. Горечь не уходила ‒ она разъедала все сильнее.

Рабочий кабинет; кресло Шенны, уехавшей в командировку, занято стажеркой, которую навязал мне директор. И да, он, директор, ругался, когда я сразу после отпуска положила ему на стол заявление об уходе. Обычно спокойный, он разъярился, сообщил, что «так не делается, это непрофессионально, вы подставили отдел. Будьте добры отработать хотя бы неделю, введите в курс дел новенькую…». На директора я не обижалась – он ждал моего возвращения, он возлагал на меня надежды, ‒ я подвела его. А новенькая, тихая и неприметная молодая девушка, теперь сидела на соседнем кресле, сосредоточенно училась верстать. Она не спрашивала меня о «контуре», не предлагала с кем-нибудь из отдела переспать. Она вообще, глядя на меня, старалась ни о чем не говорить. Шуршала страницами книг, обращалась к справочникам.

Я же отбывала. Не оставшийся в отделе срок, но, кажется, отбывала всю свою оставшуюся жизнь. Теперь мне казалось именно так. И муторно делалось от мысли о том, что они – ни один из них ‒ больше не позвонят. Даже не попытаются связаться. Пройдет неделя, вторая, пройдет месяц. И однажды случайно я встречу на улице Коэна, который скользнет по мне взглядом, как по незнакомке, – не поздоровается, не кивнет. Не остановится и не спросит, как дела… Хотя зачем мне этот вопрос?

Невыносимо было смотреть на двери лифта. Того, где мы когда-то встретились. Я не видела коллег – их лица для меня размывались, размазывались, не разговаривала с ними, не сплетничала, не поддерживала диалоги «о погоде». Завтракала и обедала отдельно, постоянно отгораживалась дверьми своего кабинета.

И никак не могла понять, что это – гордость? Конечно, у Арнау и Галлахера не тот характер, чтобы валяться в ногах и умолять, но взять и вот так пропасть? И сама не понимала, что ощутила бы, принеси мне курьер букет и записку. Записку со словом «прости», например. Простить за что? Они не были виноваты в ситуации, если говорили правду, ‒ в ней был виноват только чертов Дерек, при воспоминании о котором до сих пор ломило виски. Да и цветы, «песни под окном» я воспринимала бы давлением на себя, а давление я ни в какой форме не принимала. Такой вот раздрай. Когда сам не знаешь, чего хочешь и что правильно, когда просто понимаешь, что так, как есть сейчас, ‒ слишком тяжело, что дальше так не можешь. Где-то на фоне я подспудно ждала, не обратится ли ко мне с непристойным предложением очередная «пара» из «ТриЭс»? Я боялась этого с прогорклым привкусом во рту, потому что от унижения я пока так и не отмылась.

Сколько раз за прошедшие сутки я мысленно прокручивала наш последний диалог, случившийся в отеле? Каждую его фразу, каждую эмоцию; сколько раз представляла те, лежащие на ладони Арнау, кольца…

Почему ни единого звонка?

Прорастало бурьяном ощущение собственной ненужности.

А еще знание о том, что я, наверное, никогда не научусь жить без них.

(Joni Fuller – Josephine's Secret)

Вечер выдался промозглым. Машина у моего подъезда появилась, как по волшебству, еще в первый день, но я больше ей не пользовалась. Ходила пешком. Улица не так давила, как четыре стены и потолок, улица избивала ветром, и он, ледяной, являлся в какой-то мере анестезией. Не слишком эффективной, но все-таки.

И когда я по пути своего следования увидела стоящий на обочине «Барион», а рядом с ним мощную фигуру Гэла, сначала глазам своим не поверила, подумала, со мной сыграло шутку измученное воображение.

Я замерла возле них, испугалась того, что уже стала для Галлахера незнакомкой, что он здесь «не для меня», но Коэн, чей взгляд остался тяжел, глядя в упор на меня, кивнул. Садись, мол, поговорим.

Непривычно было сидеть в салоне ‒ как в доме, откуда тебя выдворили, а после пустили «погреться». Прошло четыре дня, и вот он появился. Один. Снаружи непогода; дождь еще не зарядил, но шквалистый ветер нарушал все пределы дозволенного. Качались деревья, клубилось над городом темное небо. Внутри тепло, сухо, «безопасно» ‒ так бы я чувствовала раньше. А теперь между мной и водителем будто стекло – наши вселенные как расслоились, так пока и не сошлись.

Он молчал. Быть может, подбирал слова, а может, ждал, что я начну первая. А я еще пока живая рана – вскрытая, незатянутая, ‒ коснись, и агония взрежет на лоскуты. И везде горечь, она одна. И потому без вступления я выдохнула обреченно:

‒ Ни цветочка.

«Вы не прислали мне ни цветочка. Как так?»

Коэн отозвался, так и не повернувшись, он смотрел в противоположную от меня сторону.

‒ Если бы я верил, что цветы помогут, прислал бы все, какие есть в этом городе.

Мое нутро пульсировало – уязвленное, страшащееся болезненных фраз.

‒ Гордые?

‒ Если есть гордость, это не любовь.

Он был прав, и его слова запали мне в душу. Дальше опять тишина.

‒ Арнау?

Спросила я односложно, и вопрос повис в салоне под потолком. Мы будто говорили кодами.

‒ Он… ‒ Гэл впервые на моей памяти выбирал ответы столь осторожно, ‒ … плохо себя… контролирует.

Я могла в это поверить. Эйс ‒ вечный шторм. Наверное, он опасен в таком состоянии, непредсказуем. И все равно я по нему скучала.

‒ Как в отделе? – просто нужно было что-то спросить, чтобы заполнить эту вязкую тишину, и Гэл повернулся. – Дерек…

Я сама не знала, что именно собиралась сказать.

‒ Дерек в коме.

Слова упали, как камень в черную воду.

Я открыла рот, после закрыла его.

‒ Ты?

‒ Эйс. Но, если бы не он, это сделал бы я.

Галлахер снова отвернулся. А я тянулась к нему, как цветок к скрывшемуся за облаками солнцу. Понимала, что мне нужно чужое тепло или, может, свое собственное. Мне нужно что-то целительное, что избавило бы меня от мук.

‒ Вы теперь всех будете… в кому? Если что…

И он не ответил: «если так будет нужно». Он ответил:

‒ Всех.

Коротко и емко.

Мне было сложно, бурлило слишком много чувств, как если бы грязь пытались разбавить чистой водой, но в итоге выходила муть из ошметков, кусков отболевшей кожи и оторванных нервных окончаний. Я не знала, что говорить дальше.

И вдруг попросила Гэла, не подумав, что делаю, зачем…

‒ Поцелуй меня. – Даже если один раз, если последний. Уже жизни нет без тепла.

Но он ответил:

‒ Нет. Если я тебя сейчас поцелую, то уложу. А после заберу домой и использую все честные и нечестные методы для того, чтобы ты осталась.

Меня как будто обтерли теплой тряпочкой. Смыли часть грязи – стало легче.

‒ А ты способен на нечестные методы?

Он не ответил. Всегда галантный, всегда терпеливый. Наверное, предел есть и у него, когда доходит до душевных разломов.

‒ Ты ведь не хочешь, чтобы это сделали мы, ‒ прозвучало вдруг, ‒ ты хочешь принять решение сама.

Наверное, он слишком хорошо меня знал. Понимал, что я сдамся при малейшем давлении с их стороны, даже если давление будет «правильным». Однако решения, принятые в спешке, после аукаются долгими последствиями в виде полуоттенков не изживших себя негативных чувств. Если не вытащить из ноги занозу, ходить не сможешь. Хромать – да. Бегать – нет. А я не хотела с ними «хромать». Наверное, это все же моя задача – справиться с обидой. Но как же сложно.

‒ Мы не могли увидеть категорию заказа…

Я не ожидала, что он будет это пояснять, почему-то внутренне свернулась, опасаясь нового расстройства, – те два дня без них стали для меня худшими в жизни, и я не хотела переживать их снова.

‒ … чтобы его увидеть, нужно входить с ноутбука. Мы не могли знать, что нам что-то присвоили.

‒ Зачем ты приехал? – вдруг спросила я прямо.

‒ Чтобы досказать то, что не успел в прошлый раз.

‒ О чем?

‒ О своих чувствах.

Только не сейчас – мне еще тяжело, и будет, как с кольцами. Сначала бы муть вывести из колодца, а после туда бриллианты кидать. Иначе грязь сожрет их блеск.

‒ Не надо…

Он прикрыл мне рот ладонью.

‒ Не позволяешь мне высказаться?

Как объяснить ему, что от его «люблю», если оно сейчас прозвучит, я разрыдаюсь, меня прорвет на новую истерику, что нельзя пытаться гладить по коже, которую до этого исполосовали наждачкой. Нужна еще «теплая тряпочка», нужна осторожность. И потому его ладонь я сбросила:

‒ Не дави…

‒ Не знал, что разговор о собственных чувствах будет воспринят давлением. Что ж, извини. Не хотел тебя… принуждать.

Опять изнутри вскрывалось дерьмо. И наружу, как гной из раны, полезла обида – ее было слишком много, ей было тесно.

‒ Просто… не надо было уезжать в тот день… Оставлять меня.

‒ Мы ошиблись.

Тон Коэна стал жестким, как в отеле.

‒ Я не хотела оставаться без вас… Мне были очень важны эти два дня… Неужели непонятно? Они бы все расставили по местам – но нужным и правильным. И Дерека бы не случилось…

‒ Я повернул бы время вспять, если бы мог, ‒ он вдруг ударил по рулю, и я вздрогнула. – Я бы сделал все иначе. Но я не могу…

Обреченный тон.

‒ …мы никогда не гнались за деньгами, мы просто делали свою работу. Очень дерьмовое чувство, ‒ он посмотрел в упор на меня, ‒ когда ты говоришь правду, а тебе не верят.

Я чувствовала подступающие слезы, боялась, что начну рыдать. Хуже ‒ опять начну разбрасываться обвинениями, оснований для которых у меня нет, упрекать их «за тот день», за все, что пошло не так. И потому я резко дернула дверную ручку, чтобы выйти наружу, – мне опять нужен был воздух. Этот чертов ледяной ветер ‒ чтобы по щекам, чтобы только он слышал мой немой внутренний крик.

Снаружи сумрак, какой случается в штормовые дни.

Откуда вынырнул Арнау, я не знаю, но стоило мне захлопнуть дверцу и развернуться, он зажал меня возле машины. Положил руки на крышу по сторонам от меня, как делал когда-то. Его взгляд так и остался потемневшим, очень странным – мне привиделось вдруг, как по стеклу далекого маяка плывут отражения черных туч. А внизу ‒ волны в десять баллов. В его глазах была боль, и она ломала меня наживую.

‒ Ты прощаешься с нами, Лив?

Мне хотелось плакать. Хуже ‒ у меня уже исказился в преддверии рыданий рот, задрожал подбородок, губы.

‒ Пусти…

Он не слышал. Он пах, как плот, на который хотелось забраться, который хотелось обхватить, а там хоть в смерть.

‒ Ответь мне, ты прощаешься с нами?

Его голос тихий, хриплый. И ему нужен был этот ответ, который я никогда не сумела бы произнести. И потому, захлебнувшаяся стрессом, заорала:

‒ Пусти! Просто пусти меня!

Его правая рука опала, освободив проход. Я побежала вперед, не способная обернуться. Знала, что его выражение лица, его напряженная челюсть, его поза, выражающая печаль, ярость и безнадегу, доконают меня.

* * *

Я стерла ноги. Через парк, после ‒ вдоль магазинов по центральной улице, поворот, еще, куда-то еще… Лишь бы не домой. Нужно было остановиться, присесть, но меня несло без остановок почти час. И все это время «орало» нутро. Мы были слеплены этим чертовым «контуром» намертво, так мне казалось. Его невозможно было разъединить, и он смеялся над теми, кто пытался вырваться из его объятий, он смеялся над дураками, не способными разобраться в обидах. Он дарил рай и блаженство в случае гармонии, он убивал болью в случае попытки разъединения. А может, то просто была любовь.

Любовь…

В какой-то момент я отчетливо ощутила – да к черту мои обиды. Надоели. Я сама наклонюсь и достану эту занозу из ноги, чтобы не хромать, я выдерну ее, как и ту стрелу Дерека, что отравила сердце. Она не нужна мне больше, мне нужны эти мужчины, которых я час назад оставила позади. Мне нужны их слова, их признания, лучше я буду орать у них на плече, нежели в одиночку. Однажды я проплачусь, – пусть они вытирают мне слезы, ‒ и мы пойдем рука об руку дальше.

Вокруг ветер, а внутри вдруг наступило затишье – я приняла, наконец, решение. Я не могу быть без них, потому что я этого не хочу. И не нужно пытаться заставить себя ходить ровно попыткой подрубить одну ногу до уровня другой ‒ нужно просто вылечить там, где болит. А доверие, как говорил Арнау, – это всегда выбор…

«…и его можно сделать даже тогда, когда кажется, что ты не можешь…»

Но я могла.

Лучше с ними. Так правильнее – только с ними.

Осознав это, я рухнула на первую попавшуюся лавку, достала сотовый, принялась набирать сообщение Гэлу. Стерла его, не дописав, нажала «вызов» ‒ так быстрее.

Спустя секунду получила порыв ветра в лицо, пыль в глаза и ответ в трубке:

«Абонент недоступен».

Снова поход по улице.

Восемь отправленных сообщений («Перезвоните мне», «Я хочу поговорить», «Отзовитесь», «Куда вы пропали?», «Гэл?», «Арнау?», «Гэл?» …) и множество неотвеченных вызовов. Недоступны стали они оба.

Я ощущала себя попавшей в сумасшедшую спираль. Мне позарез требовалось вернуться туда, где все стало хорошо, но меня ураганным ветром относило в сторону.

Чтобы дать передышку ногам, я свернула за высокое административное здание-куб, состоящее из голубого стекла, оперлась на стену, сбросила с ног туфли. Плиты под ногами холодные, но даже так легче, чем в обуви. Стопы болели, лодыжки ныли; здесь, в этом странном закоулке, довольно тихо. Наверное, из-за деревьев, стоящих за кубом плотной стенкой.

Нырнув обратно в туфли, чтобы не мерзнуть, я вновь достала телефон – «недоступен…», «недоступен…», «недоступен…»

Как же так? Почему, когда ты, наконец, определился, приходится бороться с обстоятельствами?

Из-за угла здания, откуда недавно свернула я сама, показался вдруг мужик с бородой. Борода рыжая, голова стрижена почти наголо. Глаза голубые, в мочке уха аккуратная дырка с черным кольцом.

Мужик в форме «ТриЭс».

‒ Оливия Дэйз?

Я не хотела очередного «Дерека». Только не еще раз.

‒ Что Вам нужно? – рявкнула неприветливо. В этот момент зарядил мелкий, несильный пока еще дождь.

‒ Я по поводу Галлахера и Арнау…

История повторялась слово в слово.

‒ Идите к черту! – я более не пыталась казаться вежливой.

Голубые глаза мигнули. Мужик был серьезный, напряженный и часто сверялся с навигатором, будто пытался окончательно определить, оказался ли «на месте».

‒ Вы Оливия ‒ так?

‒ Я не раздаю «контуры»!

‒ Не уверен, о чем вы, ‒ рыкнули мне в ответ, ‒ но я хотел попросить Вас кое о чем…

Я собиралась послать его максимально форсированно, но незнакомец не дал мне даже рта раскрыть.

‒ Галлахер и Арнау только что сложили с себя полномочия, ‒ заговорил он быстро, ‒ вы ведь… дружите? Повлияйте на них…

«Какие полномочия?» ‒ хотела спросить я. Мгновенно растерялась; агрессия испарилась – этот, кажется, пришел не за «контуром».

‒ …они собираются отбыть на Тангау. Вы знали, что на них за избиение Макдауэла наложили штрафные санкции? Но на Тангау ехать не принуждали ‒ они сами. А там война. Там никто не выживает, Вы понимаете?

«Их изрешетят еще до ночи…» ‒ говорили мне чужие голубые глаза. Этот, очевидно, был нормальным, этот был их сослуживцем и, наверное, другом.

‒ … я знаю, что вы в последнее время пребывали в ссоре, но, может, они Вас послушают? Спецтранспорт заберет их от базы очень скоро.

‒ Их телефоны…

‒ Гражданские сотовые они уже сдали ‒ не дозвониться.

Вот и ответ, почему «недоступны».

‒ Послушайте, ‒ пытался достучаться до меня мужик, ‒ может быть, Вам на них плевать, ‒ я все понимаю, всякое бывает. Но это безрассудно ‒ то, что они делают…

«Хорошие ведь мужики, они не заслуживают поездки туда, это неправильно».

Он о них пекся по-настоящему. А у меня волосы вставали дыбом – эти двое решили комиссоваться туда, где все превращаются в фарш? Вот, значит, как? Чтобы гранаты вокруг рвались, чтобы ошметки из тел, чтобы, если уж ярость, так ярость?

Нельзя. Этот безымянный незнакомец был прав – так нельзя!

‒ Везите меня к ним! – заорала я, пытаясь перекрыть накрывший город раскат грома.

По лицу бородатого стекали капли. И на часы он посмотрел как-то безнадежно.

‒ Не успеем… Спецтранспорт заберет их от базы через пять минут. А там…

Он чертыхнулся. Наверное, тоже торопился отыскать меня, шатающуюся по городу без цели и направления. И не успел вовремя.

‒ Я могу позвонить им по нашей внутренней связи, ‒ мужик из «ТриЭс» смотрел на меня настойчиво и с долей отчаяния. – Попробуете отговорить?

Время утекало. Он это чувствовал, и его напряжение стократно передавалось мне.

«Только не в какой-то чертов Тангау… Только не на войну…»

‒ Набирайте! Звоните сейчас!

‒ Только не отключайся, ‒ заговорил рыжий, когда на том конце ответили, ‒ я тебе сейчас дам кое-кого…

И мне передали большой и плоский, похожий на мини-кирпич, телефон.

На экране Эйс. Эйс в военной форме, в полном снаряжении ‒ с ремнями от автоматов, под курткой военная водолазка под горло. За ним на фоне серое клочковатое небо.

‒ К-куда вы собрались? – у меня вдруг перехватило горло. Только бы он не положил трубку! – Что вы делаете? Рехнулись вообще?

На меня смотрели ровно, без выражения. Лицо жесткое, взгляд нечитаемый, глухой.

‒ С ума сошли оба?! – вдруг взревела я. – Я вам уеду! Мои! Вы мои, поняли?! Не вздумайте…

Я задыхалась, я терялась, путалась.

‒ Вы туда не поедете, нет! Возвращайтесь! – Возвращайтесь ко мне. И вдруг сдалась, почувствовала, как прорвалась наружу моя внутренняя слабость. – Я не хочу без вас, я не буду… Не вздумайте оставлять меня здесь, слышите? Вы… оба…

Я знала, каким он бывает – Арнау. Непримиримым. Только не сейчас…

‒ Вы нужны мне… ‒ Я надеялась, что он слышит мой голос, который просел и ослаб. – Пожалуйста… Эйс… Коэн… Я принимаю ваши предложения, слышите? Я их принимаю… Я без вас не хочу…

Он выслушал все это, не проронив ни слова. Ни один мускул не дернулся на жестком лице.

А после нажал «отбой».

Как будто навел на меня пистолет, как будто нажал на курок – пуля в лоб.

Я стояла с чужим телефоном в руках, экран погас. Капли на черном стекле, капли по моим волосам.

‒ Он…

Я даже слова вымолвить не могла, ошарашенная.

‒ Вы… старались… ‒ Попытался меня утешить, как умел, рыжий. – Я бы Вам… поверил.

Поверил.

«Это дерьмовое чувство, когда ты говоришь правду, а тебе не верят» ‒ вспомнились слова Коэна в машине.

Эйс отключился.

У меня… не вышло.

Шах и мат, когда с четырех сторон бензопилы, когда они через минуту отрежут тебе конечности.

‒ Вы старались, ‒ повторил безымянный коллега безнадежно.

«Спасибо» ‒ так и не произнес вслух, хотя, наверное, имел это в виду. Просто «спасибо» не говорят тогда, когда бой проигран.

И потому он, забрав телефон, просто пошел прочь, оставив меня стоять у стены.

* * *

(Laleh – Winner)

В некоторые моменты ты попросту не способен пережить эмоции сам. И тогда на помощь приходит алкоголь.

Где находился тот бар, в который я зашла? Далеко от моего дома? Близко? Я не посмотрела даже на название.

В руках стакан с виски – я никогда раньше не пила виски. Телу холодно, тело устало и вымоталось. Слиплись волосы, отпечатались под глазами черные следы туши с ресниц – мне было все равно. Я знала, что переживу эту ночь. Как-нибудь. А завтра отправлюсь на базу в «ТриЭс» и попрошу отправить меня на Тангау. Если они этого не сделают, это сделает кто-нибудь другой. Варианты найдутся.

Я буду там, где они. Третьей. Если придется искать их под пулями, так тому и быть.

Наш Контур никогда не перестанет существовать, я только теперь осознала, что он, вероятно, нерушим. Или же мне хотелось так думать.

‒ Вы выбрали злачное место…

Официант был приветлив. Он был ухожен и искренен. Симпатичный парень с темной бородкой, в меру крепкий, в меру высокий – я на него не смотрела.

«Летают ли в Тангау самолеты? Или нужно искать портал?»

‒ Вы красивая. И мерзнете, выглядите уязвимой. А здесь – мужики…

Он кивнул на публику, расположившуюся позади барной стойки. Алкоголь жег нёбо и горло, он давал в нос таким концентратом спирта, что я закашливалась при каждом глотке.

«Я найду их… Я обязательно их найду…»

‒ …здесь найдется много желающих, ‒ продолжал официант с доброжелательной заботой, ‒ Вас «отогреть». А защитить Вас некому.

Наверное, это место впрямь было злачным. Я не смотрела. И степень его злачности меня не интересовала. Зря, наверное. Если ко мне прицепится пара идиотов, я не смогу отбиться. А может, и не стоит? Подлая мысль, тихая. Просто что-то внутри надломилось, устало сверх меры. Никакой почвы под ногами ‒ сплошное болото, и нет сил по нему ходить.

«Добраться бы до этих двоих… А там хоть трава не расти…»

Свободное падение внутри себя, все дальше мир, все сложнее за что-то держаться.

Выдох, вдох. Пустота в голове, пустота в душе.

Пусть получится хотя бы напиться…

‒ Её есть, кому защитить. – Тихий голос справа.

Коэн. Я выдохнула и поняла, что не могу больше дышать. Коэн! Справа от меня. В той же форме, в полном обмундировании – я поняла, что сейчас буду рыдать прямо перед официантом. Он вернулся, вернулся…

‒ Есть, да.

Голос Арнау слева. И я повернулась так резко, что под моим задом вильнул стул. Спрыгнула с табурета на пол, ударила Арнау в грудь с одновременно пролившимися по щекам слезами.

‒ Ты сбросил мой звонок! Ты просто… положил… трубку…

Он уткнул меня лицом в свою грудь, в жесткий замок-молнию, – горячая ладонь на затылке, ‒ и прошептал:

‒ Тоже тебя люблю.

Они были здесь – я беззвучно рыдала в военную форму, обливалась горячими слезами, и таял внутри меня ледник. Рядом со мной были те, кто мне более всего был нужен. Рядом. Не уехали.

«Сбросил… Люблю… Поедем домой…» ‒ не голова, а мешок, полный путаных мыслей. Еще печальных, но уже чуть-чуть счастливых.

Официант смотрел с восхищением. Он, вероятно, был одним из тех, кто умеет искренне радоваться за других.

‒ Рад, что Вас есть кому… защитить. – Он отсалютовал бокалом Коэну.

Тот поднял мой стакан с виски – мол, за неё не беспокойся ‒ и отсалютовал в ответ.

Эпилог

Я никогда не была наркоманом, не принимала психотропные вещества и потому не знала, что такое ломка. Зато узнала, как ощущает себя человек, после долгих страданий нашедший то, что искал. Если раньше внутри меня горели микросхемы и рвались провода, если раньше система разлеталась на лоскуты, то теперь она восстанавливалась – работал обратный порядок. Снова зажигались лампочки, исцелялись нервные клетки, собиралась воедино старая и одновременно новая Лив.

Я держала парней за руки. Обоих.

Мы сидели на лавочке, глядя на город с того самого холма, куда когда-то меня звал прогуляться Арнау. Эйс с одной стороны, Коэн с другой. И ощущение их рядом чинило во мне все то, что было сломано, оно вычищало бурелом, оставшийся от урагана, сметало обломки волшебным ветром и укрывало пыльцой.

Так, наверное, из ничего заново ткется мир. Прорисовываются в нем очертания, свежие линии, образуются материки, прорастает сквозь пепел трава. Я полагала, этот процесс ‒ процесс восстановления ‒ займет если не недели, то дни, но старое прошлое отклеивалось от меня, как отсохшие от стены обои, оно уже отслаивалось и утекало в небытие. Наверное, работал Контур.

‒ Он сложнее, чем многие о нем думают, ‒ Гэл говорил негромко, курил, и мне нравилось ощущать движения его тела, даже дым. Речь как раз шла о Контуре. – Это сложная печать, энергетическая структура, и мы изначально знали, что, решившись на неё, подпишемся на новый опыт. Непростой. Потому что Контур – это не просто синхронный усиленный оргазм. Контур – это то, что позволяет познать бесконечные пики наслаждения любви в союзе, который гармоничен. В случае диссонанса Контур проведет всех троих через агонию. И потому, несмотря ни на какие «баллы» и «категории заказов», мы не торопились искать Третью.

Вон оно что. Обратная сторона этой структуры – агония. Стало ясно, почему врозь нам было так больно. До одури невозможно.

‒ Вот, оказывается, на что вы меня подписали… На ловушку в полном смысле этого слова. – Хмыкнула я безо всякой злости. – Его ведь не отменить?

‒ Нет. Более того, он ударит снова, если мы попробуем разойтись, он толкнет всех троих за грань. Мы уверены в том, что не оставим тебя, Лив. А вот если ты попробуешь оставить нас…

‒ Я не попробую.

Мне хватило агонии.

‒ Точно? – Шутливый сарказм в голосе Эйса – уже необходимая приправа к блюдам моих будней.

‒ Я выбрала вас сама. Просто так, а не потому что «контур». И сделала бы это снова.

‒ Оттого он и появился. Потому что мы выбрали тебя так же. – Гэл оставил армейскую тяжелую куртку в багажнике, теперь на нем штаны цвета хаки, военные ботинки, майка, облегающая мускулистый торс и ремни кобуры. Красивый мужчина в брутальном обличье. – Нам хватило единственной встречи в лифте, чтобы после нескольких часов обоим ощущать, как нас «искрит». Такого не происходило раньше. И мы решили попробовать, дать этому шанс. Мы бы отыскали тебя, так или иначе, из-под земли достали бы, если нужно, но ты самостоятельно вписалась тем же вечером в наш «Барион» …

‒ Случайно?

‒ Да, случайно. Но очень… «удачно», как по мне.

По мне тоже.

Мне нравилось ощущать, как исцеляется нутро. Я думала, что потрачу какое-то время на выметание изнутри ошметков из обид, разочарований, печали или чего-то подобного, но Контур, видимо, работал и теперь. Сейчас я ловила кайф такой силы, что едва ли могла помнить о том, что случилось час назад. Я просто чувствовала их пальцы, их ладони, и мир наполнялся смыслом.

‒ Нужно будет сказать Реми́ спасибо… ‒ Хмыкнул Эйс.

‒ Кто такой Реми́?

Странное имя с ударением на последний слог.

‒ Тот, кто попросил тебя нам позвонить.

А-а-а, мужик с рыжей бородой и кольцом в ухе. Реми́.

‒ Как он узнал обо мне, если вы говорили, что не делились деталями личной жизни с коллегами?

Нет, сейчас я не тестировала никого «на правду», не пыталась уличить или поймать на увертках и неточностях. Мне было просто интересно. Гэл стряхнул пепел с сигареты; город перед нами лежал, как на ладони. Далекий, мерцающий светом многочисленных фонарей.

‒ Вытащил из хранилища наши гражданские телефоны, просмотрел историю звонков, смс, наткнулся на твое фото на заставке…

Я взглянула на Коэна с удивлением.

‒ У тебя на заставке мое фото?

Чтобы не быть голословным, Гэл просто достал сотовый. И, когда экран зажегся, я увидела снимок – я в том самом кафе, где Галлахер рассказывал мне идеи о любви втроем. На мне клетчатый наряд, берет на столе рядом – мы собирались отправиться в магазин грампластинок. Я помнила. Когда он успел щелкнуть это фото? На нем я воздушная, но чуть задумчивая, с прядью волос, ласково обвившей щеку из-за ветра…

‒ Он по нему тебя нашел.

Молодец этот рыжий.

‒ Вы… собирались… оставить меня, подписавшись на войну… ‒ Внутри булькнули возмущение и желчь. – Как вы могли… Вас бы там…

‒ Положили? – вступил в разговор Эйс. Помолчал. – Мы были на таком взводе, что это не нас бы там положили, это мы бы там…

«Навели свои порядки».

‒ Даже если так. Не в «мой век».

‒ Мы согласны, ‒ отозвался Арнау за обоих и улыбнулся.

Я уткнулась в его плечо подбородком и спросила:

‒ А что ты сказал мне в баре? Когда вы вернулись… ‒ «Тоже тебя люблю», я помнила. Я запомнила эти слова на всю жизнь. – Может, повторишь?

‒ Повторю, не сомневайся. – Он был насмешлив и серьезен. – И не один раз.

Очередная волна, согревающая изнутри. Омывающая, латающая, ткущая меня новую и целую. Нет, мы больше не будем испытывать обратную сторону Контура на прочность, иначе он разрежет на лоскуты нас всех. Лучше мы исследуем те самые бесконечные пики любви, о которых говорил Гэл.

Ехать с ними домой в «Барионе» – отдельный вид удовольствия. Привычное мне заднее сиденье; спокойный Коэн за рулем. Всегда стабильный, нерушимый Эйс рядом.

Я так и не могла от них оторваться: одну руку держала на плече Галлахера, касалась пальцами теплой шеи, гладила ее; вторая рука на плече Арнау – тот сжимал мои пальцы своими.

‒ Кстати, мы забыли тебя кое о чем спросить…

‒ О чем?

‒ Ты теперь миссис Галлахер-Арнау или Арнау-Галлахер?

‒ Галлахер-Арнау. – Я даже не задумывалась.

‒ Ох, ‒ Эйс втянул воздух, будто обжегся. – Каждую ночь будешь мне за это платить.

Буду.

Взгляд Коэна улыбался в зеркале.

‒ Мы сегодня просто спим, ‒ сказали мне дома.

‒ Почему?

‒ Потому что так надо.

Наверное, будет работать наша связующая печать. Пусть так. Пусть на них обоих плавки, пусть я в нижнем белье, зато мы рядом. Как хорошо засыпать, когда одна тяжелая рука вокруг твоей талии, вторая на бедре.

‒ Завтра у тебя день цветов…

Я уже засыпала, когда услышала эту фразу.

‒ Какой… Каких цветов?

‒ Увидишь. Спи.

Я была счастлива. Спать, не спать… С ними рядом все, что угодно.

* * *

(Jessie J – Flashlight)

Проснулась я одна – в спальне никого. Нырнула в ванную, умылась, вышла в коридор еще сонная после чудесной спокойной ночи, одетая по-домашнему.

И… попала в рай.

Всюду цветы.

Я никогда не видела столько букетов разом – розы, хризантемы, герберы… Названия некоторых диковинных цветущих растений я не знала вовсе. В вазах, в корзинках, композиции в коробках. Запах стоял невероятный – нежный и насыщенный, ‒ запах оранжереи, солнца, заботы.

‒ Ты спрашивала нас, как часто мы хотели отправить тебе цветы? – поинтересовался стоящий у дверного косяка прихожей Гэл, созерцающий мой ошарашенный вид с удовольствием. – По одному букету на мысль… И здесь далеко не все.

‒ Скажи спасибо, что я не скупил заодно всех огромных медведей с надписями «Я скучаю» и «Обними меня», ‒ хмыкнул Эйс.

Я перевела на него, благоухающего свежестью утра, одетого в бежевую майку и шорты (невероятно ему идущие) взгляд.

‒ Шутишь?

‒ И конфеты в коробках, ‒ добавил Галлахер.

‒ И еще много чего…

Меня снесло обожанием, меня утопило в нем – еще чуть-чуть, и расплачусь.

Но я не успела, потому что Эйс скомандовал:

‒ А теперь лови её…

Застывшая от удивления, я через секунду сорвалась с места.

‒ Куда лови? Зачем?!

Шутливая гонка вокруг дивана, раскидывание подушек и визг окончились моим поражением – меня скрутил Коэн. Очень осторожно, но очень качественно. Усадил-уложил на себя, обездвижил.

‒ Закрой ей глаза…

‒ Эй! – все еще пыталась отбиваться я. – Вы что еще задумали?!

Мне на глаза легла ладонь – теплая, приятная.

‒ Т-с-с-с… ‒ успокаивающий шепот в ухо, ‒ доверься нам. Ты же умеешь.

‒ Что? Вы что ‒ собрались сделать меня «плохой»?

‒ Мы тебя еще много раз сделаем «плохой». И «хорошей» тоже.

‒ Вы…

‒ Но сейчас мы сделаем тебя «своей».

‒ Меня…

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы задышать ровнее, чтобы осознать – сейчас случится что-то важное.

‒ Итак, левую, ‒ нежно произнес присевший рядом на корточки Эйс. Взял мою руку, погладил ее, расслабляя. А после я почувствовала, как мне на палец скользнуло кольцо. Я вздрогнула – меня прошибло глубиной момента. – Теперь правую…

Коэн не убрал ладонь с моего лица, пока мне на палец правой руки не скользнуло второе кольцо. Лишь после этого позволил видеть.

Два кольца. Темное – Гэла. Простой, на первый взгляд, ободок из обсидиана. Но, если приглядеться, со сложными рунами, отливающий то зеленым, то коричневым. И Эйса. Светло-серебристое, конечно, – цвета ледника. Стильное, мягче и женственнее того парного, что уже носил он сам.

На них обоих были кольца.

Арнау наклонился над лежащей мной, коснулся губ, произнес тихо:

‒ Ну, здравствуй еще раз, любимая. Мы тебя нашли.

Пальцы Коэна погладили меня по щеке.

‒ Видишь? – шепот в ухо. ‒ Насовсем.

Я закрыла глаза – веки жгли слезы.

* * *

‒ Как ты могла! – сокрушалась Шенна, пока я собирала вещи в рабочем кабинете. Она вернулась утром, узнала про новенькую, узнала про мое увольнение. – Это я искала двоих мужиков, а нашла их ты! И теперь сруливаешь! Оставляешь меня…

Еще чуть-чуть, и она начнет размазывать под глазами тушь.

‒ Я же не знала…

«Что так получится».

‒ Нет! Не знала она! Будешь теперь протирать штаны в керамической мастерской? Думать забудешь, что у тебя была подруга…

«Скорее, ездить со своими мужчинами на задания».

Во время завтрака я дала понять, что отстранять себя от рискованных задач не намерена. Жизнь с риском куда интереснее. К тому же, вместе ‒ так вместе, нечего «Третьей» пылиться «в запасе». Галлахер вместо ответа улыбнулся, Эйс подмигнул – кажется, они были к такому заявлению заранее готовы.

‒ И про «контур» мне не расскажешь?

‒ Хочешь его испытать? – повернулась я от коробки, куда только что сложила ручки и мелкую канцелярию. – Полюби. Так, чтобы кишки свело, чтобы ум за разум. А не просто в постель…

‒ Говоришь, как матушка Тереза из собора.

‒ Матушки так не говорят, ‒ расхохоталась я.

‒ А что, обычного оргазма будет недостаточно?

‒ Контур… ‒ я помолчала, – свяжет тебя с людьми очень сильно. Всеми клетками. А разойтись уже не даст – подумай, надо ли оно тебе.

‒ Надо! – Шенна заломила руки. – Я, блин, о нем мечтала с первого дня переезда. Осталось найти мужиков!

Кажется, она не подозревала, на что подписывалась. Зато знала я.

А после замерла, осененная странной идеей. Спросила:

‒ Слушай… А ты рыжих любишь?

Она мигнула.

‒ Смотря… каких… рыжих.

‒ Симпатичных. – Реми́ классный мужик по характеру, так мне показалось. – И у рыжего есть напарник, правда, я его еще не видела. Кто знает… Конечно, не факт, что все получится, но это шанс.

‒ Познакомь! – Шенна моментально превратилась в солдата. Куда только делись горючие слезы и возмущение. В глазах ‒ огонь, в сердце ‒ пламенный мотор. – Сделаешь?

Я улыбнулась.

Конечно, найду способ.

‒ Познакомлю.

* * *

(Lara Fabian – Russian Fairy Tale)

Я никогда не чувствовала себя более красивой, нежели сейчас. С прической из свободных локонов, в бежевом облегающем платье с широкой струящейся юбкой. На каблуках, освещенная солнцем, освещенная счастьем изнутри. Шагала по улице по направлению к знакомой черной машине после салона красоты, где провела почти два часа, чтобы получить идеальный макияж.

В этот день макияж должен быть идеальным… День официального единения нашего Союза. Арнау и Галлахер заказали ресторан где-то на горе, за городом. Шикарный вид, изумительная кухня. Кажется, нас ждал даже многоярусный торт…

Когда по ходу моего движения ко мне прицепился какой-то мужик, я даже на него не взглянула.

‒ Девушка… Девушка, вы свободны?

Я остановилась, повернулась к нему, уронила взгляд на неприметную фигуру, такое же невнятное лицо. Подняла левую руку, продемонстрировала кольцо.

‒ А-а-а, ‒ разочарованно донеслось в ответ.

После я подняла правую, показала еще одно.

‒ О-о-о, все серьезно…

Он понял и отстал без лишних фраз.

А от вида тех, кто ждал у машины, вышибало дух. Я впервые видела их обоих такими торжественными, такими официальными. В отглаженных рубашках, брюках. Стильных, мужественных, сексапильных, несмотря на строгий наряд. На Арнау сорочка изумительной белизны, отглаженная до скрипа, до идеала; стрелки на стальных брюках. Правда, фривольно закатаны рукава, и наводит на чувственные мысли браслет из кожи и металла. Эйс ‒ как прозрачная глыба льда, искрящаяся под солнечными лучами. Галлахер будто сошел со страниц журнала «Стиль». Руки, которым тесно под хлопком, дорогой ремень, начищенные ботинки – вечный джентльмен-гангстер. Многослойный человек-загадка, человек-забота.

Мои мужчины. С которыми никогда не будет скучно, между которыми всегда будет коротить. С ними я обречена на вечные искры из глаз, сгоревшие микросхемы в голове, полет в вечность с подставленными снизу надежными ладонями.

Именно это я и почувствовала, когда подошла к ним, когда оказалась между ними. И невидимые искры печати, пробегающие по нашим телам.

‒ Готова ехать?

‒ Готова.

‒ Боже, как она красива, ‒ прошипел Эйс обреченно, после того как открыл мне заднюю дверь, а после захлопнул её. – Не тормози «Барион», если я попрошу тебя об этом.

«Иначе я сделаю это с ней прямо в машине».

Коэн усмехнулся.

(Smash Into Pieces – Rise Up Acoustic)

Ветер через приоткрытые окна. Блеск на моих губах, блеск в счастливых глазах; треплют завитые локоны воздушные потоки в салоне. Снова обе мои руки на их плечах. Арнау, уже дважды поцеловавший мои пальцы с надетым на них кольцом – его кольцом, погрузил меня в непроходящий трансовый экстаз, в вечное трепетное предвкушение познания новых граней. Гэла я попросту не могла не касаться – они оба стали для меня «аркой». И то, что чувствовала сейчас я, чувствовали мы трое, я знала об этом. С точностью до слоя, до оттенка, до цвета каждой пылинки.

‒ Далеко ресторан?

‒ Минут сорок езды.

Сколько всего перед нами? Дней, ночей, касаний, градиентов ощущений… Ситуаций, вечеров, поз, шуток, просто изумительных минут. Я никогда не перестану ими любоваться, никогда не перестану на них реагировать. С ними я позволю себе всё, себя всю.

Эйс поглаживал мои пальцы, и я вдруг подумала, что у меня в распоряжении появился персональный доминант. Забавно. Улыбнулась от этой мысли, едва слышно хрюкнула и этим выдала себя.

‒ О чем думаешь?

Его глаза цвета ледника стали проницательны, требовательны. С толикой веселья.

‒ О том, что у меня теперь есть собственный доминант.

‒ Тебя эта мысль заводит?

‒ О том, что меня будут ежедневно ставить на колени?

‒ Если будешь плохо себя вести.

Черт, будь он неладен, но становиться влажной в машине я не планировала. Искры по всем троим.

Взгляд Гэла в зеркале глубокий – колодец без дна. Очень красивый колодец.

Я подалась вперед.

‒ Вы знаете, что я вас люблю?

Еще не прозвучал ответ, а меня накрыло такой ответной волной, что сейчас опять буду стирать влажную тушь с кожи.

Подумалось вдруг: «Действуй, Шенна…»

Этот Контур – он того стоит.

Конец

Послесловие

Да, я могла выбрать любую другую книгу, когда в феврале у меня были пауза и отдых. Я могла наткнуться на новую фэнтезийную или приключенческую идею, но выбрала «Третью» ‒ почему? Объясню честно. Когда в феврале начались беспокойные события, мне хотелось отвлечь голову и сменить частоту с волнения на что-то лучше. Прекрасно зная порядок частот, я понимала, что чувственность – одна из самых высоких вибраций. Вы тоже это знаете, если часто предпочитаете не «думать», а «ощущать». Удовольствие, наслаждение, расслабленность, любовь, игривость, флирт и так далее – это вещи, не совместимые с беспокойством. И потому в феврале я взялась воплощать именно эту идею. И да, она для меня сработала идеально: более я не вспоминала ни о каких внешних событиях, но концентрировалась только на внутренних, протекающих в моей голове.

Какое-то время назад я научилась гордиться своими книгами ‒ потому горжусь и этой. Наверное, потому что однажды мой брат сказал мне: «Если ты ее не напишешь, ее не напишет ни один любой другой человек в мире. И даже если она будет гов…ом, она будет ТВОИМ гов…ом. То есть уникальным». С тех пор я выбираю любить и ценить то, что я делаю, потому что это могу сделать только я.

Я часто слышу от вас: «Ну вот, были времена, когда вы писали про Дрейка и его мудрость. Куда делась ваша философия?» Моя философия во мне, в моей голове. И Дрейкова тоже. Я по ней живу каждый день, и именно поэтому я вышла на частоту смеха, легкости, баловства, вдохновения, позволения, игры, радости и другие смежные состояния. Многие из вас желают, чтобы я держала эту философию в вашей голове своими книгами, но это задача лично каждого ‒ прийти к этому состоянию, и мои книги тут ни при чем. Так что, в очередной раз сетуя в комментариях на эту тему, задумайтесь, куда эта прекрасная философия ускользнула из ваших голов после «Игры Реальностей» и почему.

А Дрейк не забыт. И Мир Уровней в моей голове точно так же продолжает счастливо существовать. После короткой паузы я возьмусь за рассказ «День рождения Дрейка», который войдет в сборник рассказов наравне с «Ошибкой Ллена Эйдана» и «Досрочным Переходом». Все это счастье появится на ЛитРес очень скоро.

Будут ли новые книги про отряд? Да, будут. Полагаю, много еще чего будет. Одна только Монатана (Уровень 1) висит в моей голове уже сколько лет, а там и другие мысли подтягиваются. Так что у нас есть шанс насладиться и командой Рена-Мака-Эльконто, и командой 15-го уровня, ведь мы еще не знаем про Кардо и Эйдана. Да и я еще молода. Так что счастью быть.

Не забывайте мне оставлять ваши комментарии, даже если вы стеснительный человек. Я их читаю, люблю ваши письма, всегда на них отвечаю. Помните, что я есть в ВК здесь: https://vk.com/melanofficial.

У меня так же есть персональный клуб ВКонтакте, где я общаюсь на личные темы, выкладываю новинки, записываю видеоинтервью. Там у меня душа разделена с теми, кто мыслит и существует на одной волне, ‒ это просто очень теплый клуб, напоминающий кафе, где можно выпить вкусный чай и обо всем поговорить. Он платный, но стоит меньше чашки кофе в месяц. Так что, если вас мизерная стоимость не пугает, присоединяйтесь: https://vk.com/melanvip. В нем я каждый день рассказываю о том, как удержаться на волне осознанности и стабильно пребывать в радости, а не где-то еще, где вам давно не хочется быть. И да, это работает.

Что еще сказать? Улыбайтесь чаще. Думайте о хорошем. Позволяйте себе счастье, потому что его не нужно заслуживать ‒ его просто нужно позволить. В любую минуту вашей жизни, например, в эту. Гуляйте, вдыхайте полной грудью и чаще произносите в голове: «Мне просто хорошо». И ряд чудес в вашей жизни умножится. Точно-точно.

С любовью, Вероника Мелан

26.04.2022

Content

Вероника Мелан
Третья

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Послесловие