Пелевин Виктор Олегович

Созерцатель тени

Созерцатель тени

Пролог

А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

Платон[*]

Вкрадчивый вопрос "на чем вы ездите?", задаваемый в московских сумерках для быстрой социальной идентификации собеседника, Олег Петров в молодости уверенно отражал словами "бывает, на грибочках, бывает, на кислоте".

Когда эпоха первоначального накопления вступила в фазу нестабильного загнивания, а Олег завязал с веществами и овладел матчастью, он стал отвечать, что от сотворения мира сохраняет абсолютную неподвижность, а его кажущиеся перемещения в пространстве — галлюцинация наблюдателя, и вот на этом самом он и ездит.

К тридцати пяти годам он настолько потерял к людям интерес и доверие, что стал говорить просто: "машины нет". И даже ленился добавлять, что никогда не было и не будет, как нет постоянной работы, семьи и места на кладбище.

О существовании Метода он узнал совершенно случайно, когда сопровождал в качестве гида-фрилэнсера (это был его основной способ зарабатывать на жизнь) двух путешествующих по восточной Индии москвичей.

Москвичи были характерные для нового тысячелетия — те самые "пидорасы, выкованные из чистой стали с головы до пят", приход которых провидел из бездны Венедикт Ерофеев: безупречно заточенные на успех выпускники тренинга "лайфспринг++", уже приблизившиеся к реализации его высшего плода — открытию собственного небольшого дела по заточке высокоуглеродистых пидорасов под названием "спринглайф++" или около того.

Один, с лицом мексиканского убийцы, практиковал какой-то закрытый тибетский культ. Второй, удивительно похожий на мушкетера усами и бородкой, уже завязал с буддизмом и искал теперь выход на секту душителей-тхагов, искренне расстраиваясь после каждого облома в очередном храме Кали. Но главной целью путешествия было повышение профессиональной квалификации.

От прихожан будущего тренинга предполагалось скрыть первую благородную истину [18], заменив ее последней прошивкой эзотерического сознания, и заготовка фуража шла полным ходом: москвичи снимались на фоне таинственных руин (консервный завод тридцатых годов, сильно размытый мансунгами), прислушивались к ветру в листьях дерева бодхи (росток от ростка того самого, ну вы поняли) и шептали свежевыученные шиваитские мантры в сторону самого страшного из наблюдаемых изображений, щита с рекламой индийского филиала МТС.

Оттуда глядел демонический сверхчеловек с недобрым взглядом, похожий на чеченского танцора, решившего стать шахидом на следующем этнографическом фестивале — причем рук у него было шесть, все железные, кончающиеся какими-то инфернальными зажимами, отвертками и пипетками. Скорей всего, это был вписанный в мировые тренды молодой городской профессионал, составляющий стержень и опору модернизационного класса, Олег именно так сразу и подумал.

Вместо действующих святых, на промывания у которых была очередь и у людей побогаче, москвичи подолгу беседовали с местными экскурсоводами — те говорили на сносном английском и владели оккультным дискурсом не хуже настоящих махатм.

Один такой экскурсовод, молодой парнишка с еле пробивающимися бакенбардами, рассказал довольно стандартную историю про летающего отшельника, жившего на вершине местной горы десять лет. Все это время отшельник питался только поднятой по позвоночнику змеиной силой кундалини. Переводя, Олег глумливо подумал, что местному правительству следовало бы построить вокруг этой технологии здешнюю Продовольственную Программу.

И тут экскурсовод добавил нечто такое, чего Олег никогда раньше не слышал:

— И еще он был заклинателем тени…

Так Олег перевел. На самом же деле гид употребил выражение "shadow speaker", которое можно было понять по-разному — как "говорящий с тенью" и "теневой говорящий".

— Что это? — спросил один из москвичей.

Тут Олег сделал что-то непонятное. Вместо того, чтобы перевести вопрос, он презрительно махнул рукой.

— Ответвление заупокойного культа, — сказал он наугад, — говорят с духами предков. Делают вид, что говорят… Чистое шарлатанство, конечно, реальной ценности не представляет.

Интерес москвича угас, и он спросил что-то про кундалини.

— Надо давить на муладхару специальным дыханием, — охотно начал юный индус, — но перед этим обязательно должны быть раскрыты все чакры. Я могу рекомендовать одного саду, который даст самые точные указания…

Дальше все было как обычно.

Прощаясь с гидом, Олег взял его телефон.

1

Вечером москвичи-лайфспрингисты наконец проявили себя с теплой человеческой стороны — протрескались в своей гостинице купленным в аптеке кетамином, ветеринарным препаратом, переносящим сознание психонавта в пространство собачьего забвения, оно же измерение чистого духа (ибо Атман везде).

Пока гости странствовали в духовном космосе среди обрубков щенячьих хвостов и ушей, Олег выполнял функцию бэбиситтера, а когда активная фаза трипа прошла и началось обсуждение приобретенного психоделического опыта ("я тебе говорю, у России кишечник совсем коротенький, а у Индии длинный, такой длинный, что его даже до конца не проследить — вот от него-то и вся эта ебаная грязь…"), незаметно вышел, позвонил юноше-экскурсоводу и договорился о встрече в единственном местном ресторане, где можно было есть без риска для жизни.

Индус ждал его за столом под открытым небом. Отсюда открывался вид на горную гряду, где каждая гора была жилищем какого-нибудь местного бога — а каждый из этих богов, в свою очередь, был локальной эманацией или Шивы, или Вишну, или Брахмы.

— Shadow speaker? — переспросил индус. — Сколько денег ты хочешь потратить? Я мог бы организовать экскурсию в один малоизвестный храм…

Олег дал ему пятьсот рупий.

— Я тоже гид, — сказал он. — Зарабатываю тем же самым, что и ты, так что не дури мне голову. Вор не должен воровать у вора. Профессионалы не должны морочить друг друга. Расскажи, что знаешь.

Молодой индус взял деньги и улыбнулся.

— На самом деле знаю немного, — сказал он. — Это такая легенда. Считается, что, если долго концентрироваться на тени, она ответит на вопросы и покажет истину.

— И все?

— И все.

— А где получить более подробную инструкцию?

Тут гид во второй раз удивил Олега. Он сказал:

— Более подробную инструкцию получить в принципе можно. Я мог бы придумать ее сам, а мог бы посоветовать куда-нибудь за ней отправиться. Но если вор не должен воровать у вора, я скажу правду. Других инструкций искать не надо, потому что все необходимое я тебе уже сказал.

— Но ведь надо знать, как именно концентрироваться на тени.

— Ты не понял, — ответил гид с улыбкой. — Все расскажет тень. Спрашивать теперь надо не меня, а ее. Метод заключается именно в этом…

— Но ведь нужна, наверно, какая-то передача, чтобы делать такую практику?

— Вот это она и есть.

Олег поднял глаза на собеседника.

Была уже почти ночь. Темное небо с силуэтами гор казалось древним грязным ковром, засаленным затылками неисчислимых жуликов — и сидящий напротив индус вдруг представился Олегу не молодым, а, наоброт, невероятно древним стариком, главным вором в той гильдии, к которой он только что имел наглость себя причислить. И еще мелькнула мысль, что отшельник, о котором рассказывал индус, и сам индус — это один и тот же колдун, кроме полетов в небе и разговора с тенью освоивший еще одну магическую технологию, главную по нынешним временам — умение прикидываться молоденьким гидом и за небольшую мзду рассказывать волшебные истории о самом себе.

Олегу стало страшно. Вытащив из кошелька новенькую тысячу рупий, он искательно протянул ее гиду — словно отдавая себя под защиту нарисованного на банкноте Ганди. Индус строго поглядел на Олега, но деньги взял.

2

На следующее утро хмурые после ветеринарного трипа москвичи засобирались назад в короткий кишечник. Правда, мексиканский убийца, громко возмущавшийся местной антисанитарией и наглым разгильдяйством аборигенов, настойчиво предлагал поехать в Варанаси ("поглядеть, как этих гандонов жгут"), но убедить мушкетера отправиться к священным кострам на берегах Ганга ему не удалось — тот чувствовал себя вяло.

Олег окончательно утвердился во мнении, что главная проблема высокоуглеродистых пацанов в мотивации — она появлялась у них только на время тренинга, когда надо было регулярно отчитываться на плацу о проделанной работе, а потом пропадала, и они превращались в ту же субстанцию, какой были раньше, только с дырочками от вилки. Впрочем, платили лайфспрингисты хорошо и делиться этими мыслями Олег с ними не стал.

Посадив москвичей на самолет, Олег посчитал деньги. С учетом негласно сэкономленного натряслось золотой пыли аж на целых три месяца скромной жизни в Гоа. Хватало даже на перелет.

Сначала Олег поселился на Палолеме — это был его любимый пляж на юге. В маленькой уютной бухте никогда не поднималось больших волн, пальмы подходили к самой воде, а по утрам, примерно с шести часов, когда рыбаки выбрасывали улов на берег, начинали страшно орать привлеченные рыбой вороны — в точности как в Москве. Приятно было, проснувшись от их грая, поглядеть в темное окно, совсем уже решить, что ты дома и за окном декабрь — а потом вспомнить, что через час можно идти купаться.

Шагая по утреннему пляжу мимо спящих коров и норовящих пожать руку продавцов бижутерии, Олег поглядывал на свою тень. Тень молча глядела на него, и Олегу пришло в голову, что время для нее течет в другую сторону.

Утром она была длинной и худой, с позорно узкими плечами и изломанной шеей, а к полудню превращалась в крепкого карапуза с маленькой головой. Правда, потом она опять начинала вытягиваться. Выходило, что тень рождалась изможденным старцем, несколько часов молодела, а затем снова двигалась к смерти. Олег нарисовал на песке график: возраст тени менялся в течение дня таким образом, что это напоминало букву "V" с нижней точкой в полдне.

"Интересно, — подумал он, — если бы человеку при рождении было семьдесят, а к середине жизни он молодел бы лет до пяти — и потом опять начинал стареть? В полдень он имел бы тело ребенка и опыт взрослого…"

Следующее его открытие было на самом деле очевидностью, о которой он просто раньше не задумывался.

Тень проживала всю свою жизнь за день. А ему стукнуло уже тридцать пять лет. Значит, у него не было какой-то одной постоянной тени — у него их было триста шестьдесят пять каждый год, а за всю жизнь перед ним прошло больше десяти тысяч этих странных, живущих наоборот существ. И только их крайнее сходство друг с другом и молчаливость позволяли ему так долго заблуждаться, принимая их бесконечную процессию за одного и того же спутника.

"Но какой тогда смысл говорить с тенью? Что она может знать, если живет меньше, чем самое крохотное из насекомых?"

Подумав, Олег понял, что все не так просто. Бабочка-однодневка (он откуда-то помнил, что их зовут "эфемеридами") действительно жила только день — но никто на ее месте не дорожил бы этим днем сильнее. Для нее это действительно был тот самый "last day of your life" [19], о котором пел когда-то Фил Коллинз. Значит, никто не мог дать лучшего совета, как им распорядиться…

Зайдя в интернет-кафе, густо оклеенное портретами седобородого старца перед горящим на алтаре огнем (словоохотливый хозяин сказал, что это Сай-баба в прошлом воплощении), Олег кое-как составил слово "эфемерида" из копипастнутых русских букв, втиснул его в гугл и прочел:

"Удивительно красив предсмертный танец поденок. Эти легкие и нежные насекомые с прозрачными крыльями живут только один день или даже несколько часов. Они все вместе выходят из личинок, живших в воде 2–3 года, чтобы станцевать в небе брачный танец и умереть. Их характерный полет можно наблюдать тихим погожим вечером. Вначале, быстро взмахивая крыльями, поденки взмывают вверх. Затем они замирают и благодаря большой поверхности крыльев медленно, как на парашюте, спускаются вниз…"

Отчего-то его впечатлило, что эфемериды летают той же самой буквой "V", которую он нарисовал на песке, думая о возрасте тени.

Когда он вышел на улицу под догорающий ницшеанский закат (после нескольких поездок в Варанаси все индийские закаты казались ему кремацией Бога), от его ног к востоку протянулся темный силуэт. Пока он шарил по интернету, тень ждала за дверью.

Вдруг Олега посетила еще одна догадка. Короткая жизнь тени была, по всей видимости, разбита на периоды бодрствования и сна. Сном были моменты, когда солнце закрывали тучи или он входил в какое-то здание — тогда тень на время исчезала. Если, как в этом интернет-кафе, на стенах горели разноцветные лампы, тень удваивалась или утраивалась, меняя форму, и это были ее сновидения. Но теперь он вышел под вечернее солнце, она проснулась и заговорила с ним — и в голову ему пришла эта мысль.

Кажется, тени уже несколько дней обращались к нему. А он все никак не решался вступить в беседу.

"Завтра", — подумал он.

3

Утром на следующий день Олег отправился на пляж с твердым намерением задать тени какой-нибудь вопрос. Расстелив простыню с оранжевыми "омами" возле перевернутой лодки, он сел спиной к солнцу. Когда мысли в голове немного улеглись, он перевел взгляд с лодки на песок, где уже дожидалась тень.

Перед ним было странное существо с широким тазом, плечи которого стремительно сужались, кончаясь маленькой усеченной головой. Олег сосредоточенно смотрел на него почти полчаса, но ничего интересного или необычного не происходило. Правда, иногда начинало мерещиться, что тень возвышается над ним — словно это была огромная, нагретая солнцем до зыбкости очертаний статуя из темного камня, к которой он приполз по пустыне.

Вскоре Олег понял, что при желании это восприятие можно удержать. Ему стало казаться, что он находится у подножия статуи и видит ее в том же ракурсе, в каком муравей видит нависшего над собой человека. На миг он вспомнил о древних богах, которым поклонялось когда-то человечество — такими, наверно, они и были.

"Вопрос, — вспомнил он, — задать вопрос…"

Несколько секунд он перебирал всякую умственную шелуху, сразу заполнившую голову. Отчего-то казалось, что вопрос должен быть серьезным.

"Что меня ждет?" — сформулировал он наконец.

Секунду или две ничего не происходило, а затем слева от статуи возникла скала из такого же темного камня и медленно повалилась на нее, похоронив под собой каменного исполина. Все случилось в тишине, словно во время эпической катастрофы, когда расстояние до наблюдаемых объектов слишком велико для звуковых волн.

Воображать статую после этого стало невозможно — а как только она исчезла, Олег увидел тени двух жирных теток, идущих по пляжу за его спиной. Женский голос сказал по-русски:

— У меня, кажется, язва. Сегодня утром просыпаюсь, и вот здесь тяжесть…

Одна из теней провела рукой по средней части тела.

— Почему обязательно язва, — сказала вторая рассудительно, — может, это от ихней масалы. Здесь масала такая, что никакой язвы не надо…

Олег не удержался, повернул голову и поглядел женщинам вслед. Они были похожи на малобюджетное представление в кукольном театре: словно кто-то взял две перезрелых груши и перебирал под ними отечными пальцами, изображая ноги.

"Что значит такой ответ? — подумал Олег. — Язва желудка будет, что ли? Впрочем, это ведь не тень сказала, а тетка… Нет. Смысл, видимо, в том, что одна тень наехала на другую, и они слились в единое целое, так что утратилось всякое представление об индивидуальности… Слияние с первопричиной? Встреча с Богом? Или… Гм… Свидание с женщиной?"

Это на самом деле было актуально — и уж в любом случае лучше, чем язва. Последняя любовь завершилась у Олега около двух месяцев назад.

Девушка Катя была вполне хороша собой, курила траву и слушала группу "The Third Man" — бывалый женский голос, поющий по-английски о том, что нет ни сегодня, ни завтра, а только вечное сейчас, и еще что-то про Говинду (Катя даже была в курсе, что это пасущий коров аспект Кришны, однокоренной слову "говядина"). Еще она интересовалась книгами Ошо и йогой, но в конце концов отказалась совместно использовать половой акт как символ целостного переживания бытия и ушла к азербайджанцу-дантисту.

Олег заметил, что провалился в неприятные воспоминания, и постарался быстрее прогнать их. Пока что опыт общения с тенью развивался неудовлетворительно.

"Если это указание, — подумал он, — то о нем тоже можно спросить у тени. Потому что обо всем следует спрашивать только у нее… Итак, это указание? Встреча с Богом? Свидание с женщиной? Что это?"

Он попытался снова сосредоточиться, но концентрация была нарушена, и, как он ни щурил глаза, увидеть на месте тени дрожащую от жара статую не удавалось. Возможно, дело было в том, что солнце уже поднялось по небу и тень утратила утреннюю зыбкость — она сместилась в сторону, став короче и гуще. Олегу пришло в голову, что теперь она напоминает огромную часовую стрелку.

Эта стрелка указывала на синюю постройку с черепичной крышей. С пляжа был виден только ее угол в просвете между пальмами.

"Так, — подумал Олег с облегчением, — более ясного знака просто быть не может… Надо идти смотреть".

Постройка, зажатая между задним рядом пляжных хижин и глухой стеной прибрежного ресторана, оказалась "центром аюрведического массажа". Несмотря на ранний час, центр уже работал; мало того, была даже очередь, состоящая из двух прогрессивных русскоязычных израильтян (последний вывод Олег сделал по их конопляно-ивритным майкам). Оба были лысые, в очках, имели несколько ботанический вид и были увлечены беседой.

— Что такое женитьба с точки зрения физики процесса? — вопрошал один. — Это когда человек взял с собой в будущее поебаться, а оно по дороге протухло.

— Именно, — хихикал второй, тревожно косясь на Олега. — Женщина предлагает крайне некорректный контракт. Купить на все деньги много-много этого самого продукта, оптом на всю жизнь. Но продукт-то скоропортящийся! Даже если сначала будет хорошо, очень скоро станет плохо. А мужчине надо немного, но чтобы свежее и разное. И это, кстати, указание природы, требующей распространения генома, а не мнение какой-то там церковной общественности или климактериальных феминисток, которых в этой жизни не трахнет уже никто кроме инсульта. Короче, совсем разные бизнес-планы…

Из этого разговора уже делалось ясно, что за аюрведа впереди (в такую-то рань, поразился Олег — не иначе как кризис). Обычно он не соблазнялся на такие приключения — но сегодня указание тени было слишком ясным.

Аюрведа-маман оказалась пожилой жирной женщиной. Она принимала под гравюрой с изображением раджи, вкушающего радости жизни при помощи двух круглых от сала шакти. Маман спросила, какой массаж угодно будет господину. Услышав, что тот самый, поманила за занавеску. Олег уже испугался, но выяснилось, что она все же имела в виду не себя.

Впрочем, радоваться по-любому было нечему. Оставшиеся две массажистки оказались почти такими же жирными, как аюрведа-маман, только моложе. Олег, конечно, знал, что женская полнота в местной эротической традиции считается шиком, чем-то вроде лишнего комплекта золотых украшений — ибо видно, что раджа не заставляет своих шакти кормиться супом из кундалини. Но все-таки перестройка восприятия далась не сразу.

Во время тщательно прорезиненной процедуры Олег думал не о происходящем, а о том, что братья по языку и культуре, шумно отдыхавшие за занавеской, могли бы вооружиться еще одной бизнес-стратегией: дополнить простыню с дыркой для члена, которой религиозные ультраортодоксы накрывают подругу, раскрытым на ее лице журналом "Плэйбой". Тогда, если часто менять журналы, взятого в будущее могло хватить надолго даже при некорректном бизнес-плане.

Весь последующий день он с неудовольствием вспоминал двух израильских туристов — будто именно они были виноваты в его моральном падении.

"И чего они так Гоа любят? Наверно, вавилонское пленение напоминает…"

За тенью он тоже наблюдал с легким отвращением. Но ее не в чем было винить — наоборот, она старалась, как умела. Невинная однодневка — что еще она могла предложить?

4

На следующее утро Олег почувствовал сильное желание уехать с Палолема. Выбравшись на солнце из своей хижины, он открыл карту Гоа, и, после короткой гадательной процедуры, тень мизинца уткнулась в окрестности пляжа Вагатор на севере. Добираться туда надо было несколько часов, и он стал собирать вещи сразу после завтрака.

К вечеру Олег уже нашел себе пристанище на новом месте и отправился ужинать в "Curlies", бар на берегу, похожий планировкой на кинозал, где вместо фильма шел закат над морем.

Космополитическая молодежь сидела за повернутыми к морю столиками и пила свежевыжатые соки. Вдоль кромки моря прохаживались два бугристых анаболических силовика — из тех, что начинаются со ста килограммов и кончаются к сорока пяти годам. Гоа… Морщась от слишком громкой музыки, Олег принюхивался к долетающему то с одной, то с другой стороны запаху марихуаны и думал.

"С чего я взял, что это действительно были указания тени? Может, я просто занимаюсь самовнушением? Есть такие пятна Роршаха — просто кляксы на бумаге. Каждый, кто на них смотрит, понимает их в соответствии со своими психическими проблемами. Один видит кошек, другой кровавых мальчиков, третий Пушкина, четвертый папу римского… Может, я просто превратил свою тень в такое пятно Роршаха? Но почему в том месте, куда она указала, действительно оказался этот аюрведический бордель? И почему он работал с самого утра? Такого здесь просто не бывает…"

Вскоре ужин был съеден. Солнцу на небе осталось совсем немного жизни, и Олег подумал, что это последняя на сегодня возможность спросить указаний у тени.

Тень была справа за спиной. Олег повернулся.

Тень указывала на сидящего за соседним столом чернобородого человека в кожаных сандалиях, шортах, расстегнутой шелковой рубахе и темных очках. Человек походил на афганского наркопартизана. Еще это вполне мог быть парижский банковский клерк на отдыхе. Или бхакт — искатель истины, надеющийся найти ее в пыли у ног учителя.

Верным, скорее всего, было последнее предположение — Олег заметил среди густых черных волос на груди неизвестного нечто вроде медальона-иконки с изображением седобородого старца, портреты которого он уже видел в интернет-кафе на Палолеме.

Указание тени наконец стало ясным.

Олег улыбнулся, взял стакан с недопитым банановым ласси и решительно пересел за стол к незнакомцу.

— Извините, — сказал он по-английски, — но я подумал, что заслоняю вам закат.

Он вдруг понял, что действует в полном соответствии с технологией пикапа, овладение которой, как учили уехавшие москвичи, есть первая ступень к вершинам лайфспринга++. Сосед по столу вполне мог решить, что перед ним педик, подыскивающий себе дружка. Эта мысль была неприятна.

— Простите мою навязчивость, — быстро продолжал Олег, — но я хотел задать вам один вопрос.

— Да?

— Кто этот человек?

Олег указал на медальон у собеседника на груди. Тот улыбнулся.

— А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, — сказал Олег, — что я уже видел похожий портрет, и у меня возникло сильное желание узнать, кто это. Мне говорили, что это Сай-баба в прошлой или позапрошлой жизни. Это правда?

Собеседник сделал серьезное лицо.

— Если у вас возникло такое желание, — ответил он, — это означает, что вы уже в контакте с Бхагаваном. Милость его беспредельна.

Он перевернул свой медальон, и Олег увидел знакомое изображение Сай-бабы — в оранжевой поддевке, с головой пожилого Джимми Хендрикса.

— Вы сказали правильно. Эта инкарнация Бхагавана зовется Сатья Сай-баба. А эта, — бхакт вернул медальон в первоначальное положение, и Олег опять увидел седобородого старца с боксерским носом, — Ширди Сай-баба. На самом деле это одна и та же вечная надмирная сущность, просто люди в силу омраченного восприятия видят ее в качестве физического тела, порой такого, порой другого. Вы скоро узнаете все сами, главное уже произошло…

И бхакт улыбнулся древней индийской улыбкой, заставив Олега вспомнить про юношу-экскурсовода.

— Ширди Сай-баба? — спросил Олег. — А когда он жил?

— Достиг махасамадхи в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Ширди-баба считается святым и у мусульман, и у индуистов. В своей мечети он поддерживал священный огонь, не давая ему угаснуть. Это было его служением, его практикой. Вы, может быть, видели на ютубе, как Сатья Сай-баба материализует пепел? Сначала покрутит в воздухе рукой, а потом сыплет прямо из пальцев. Это пепел от того самого огня, который он поддерживал в предыдущем воплощении. Какая удивительная красота в этой непрерывности! Пальцы Бхагавана могут коснуться огня, угасшего для остальных людей век назад. Вот что означает стоять вне пространства и времени… Можете себе представить?

— А зачем он это делал? Я имею в виду, поддерживал огонь?

— Зачем? Вот зачем сейчас заходит солнце? Зачем оно взойдет завтра снова? Такой вопрос может иметь сто ответов, в зависимости от того, кто спрашивает и кто отвечает…

Олег понял, что бхакт просто не знает. Но сам он уже знал.

5

Интернет-кафе, ближайшее к его хижине на Вагаторе, было украшено изображением слоноголового Господа Ганеши. Рисунок был либерально-небрежным и демонстрировал высокую готовность индуизма к состязанию с диснейлендом и мангой. Обустраиваясь у засаленного компьютера (контрафактный "Виндоуз" грузился очень долго и тоже почему-то казался засаленным), Олег успел задуматься о конкурентоспособности религий.

У индуизма все было пучком, и сам Олег служил лучшим доказательством этому тезису. Буддизм, пожалуй, тоже мог вписаться в ткань современного мира — тибетские ламы вели серьезный бизнес на Западе, а весь третий мир торговал стильными ликами Будды вперемешку с Че Геварой и туземными копиями Уорхолла. А вот у христианства были проблемы. Даже в Гоа, полном католических церквей португальском анклаве, вера римских пап не сумела выработать веселой современной образности.

Правда, в одном такси Олег видел статуэтку девы Марии, попирающей змею. Словоохотливый таксист, представившийся католиком, объяснил, что змея — это вахана Богородицы, то есть ее сакральное животное-транспортер, как бык у Шивы и мышь у Ганеши. Но это, скорей всего, было не свидетельством жизнеспособности учения, а просто межкультурным недоразумением. А уж православию на этом перенасыщенном рынке ловить было совсем нечего, кроме родных гробов.

"Впрочем, чего это я…"

На экране уже был ютуб и Сай-баба.

Пеплом из пальцев дело, как оказалось, не ограничивалось. В порыве неудержимой творческой радости святой занимался материализацией предметов — они возникали прямо в его руке после того, как он некоторое время крутил ею в воздухе. Большей частью это были так называемые лингамы, похожие на разнокалиберные золотые яйца, что заставило Олега вспомнить Курочку Рябу. А один ролик был аж про материализацию золотого ожерелья в присутствии премьер-министра — примечание объясняло, что в новости эта съемка не попала, поскольку аватару изменила обычная ловкость рук и он слишком долго не мог нашарить ожерелье на дне ритуального ковчега, который держали ассистенты.

Олег нахмурился и стал читать комменты.

Некоторые указывали на низкий профессиональный уровень фокусов, другие — на то, что неверие и омраченность создают непроницаемую для божественного света завесу, и каждый видит лишь то, что позволяет ему карма. Третьи, самые изощренные, утверждали, что именно двусмысленность происходящего делает возможной присутствие аватара в погруженном во тьму мире — не оставь мудрый Бхагаван возможности для сомнений и неверия, демоны мрака давно отправили бы его физическую оболочку вслед за Иисусом, лишив возможности помогать избранной части человечества своим присутствием, поэтому кажущееся несовершенство его действий и есть совершенство в абсолютном смысле. Но Олега, как опытного экскурсовода, все это не заинтересовало. Он посмотрел еще пару роликов. Тень, которую отбрасывал Сай-баба, была ничем не примечательна.

"Тень Сай-бабы тут ни при чем. Он сам тень — ибо новая инкарнация есть просто оплотнение тени, падающей из прошлого. Что про него ни думай, но Сатья Сай-баба — очень заметная тень. Вопрос в том, как его предшественник сумел ее отбросить… Впрочем, и вопроса особого уже нет. Неясны только некоторые технические детали…"

От Ширди Сай-бабы осталось всего несколько черно-белых фотографий. Олег долгое время шарил по интернету, пытаясь найти точную схему алтаря, на котором тот поддерживал негаснущий огонь. Ничего интересного обнаружить не удалось.

Тогда Олег переключился на изучение волшебных фонарей и ламп для театра теней. Когда в интернет-кафе вдруг погас свет (компьютер, по счастью, продолжал работать), он пробормотал "и аккумулятор обязательно".

К концу второго часа он уже знал, что надо сделать и как. Он даже нарисовал примерную схему.

6

Три аккумулятора и инвертор (стандартный для Гоа комплект на случай частых электрических отключений) Олег купил у пожилого шведа, продававшего барахло перед отъездом на родину. На шведа указала тень. Вернее, не на самого шведа, а на бюро путешествий, где Олег стал наводить справки. Швед был соседом работавшей там женщины.

Техника была старая, но надежная. В качестве лампы Олег приспособил купленный у того же шведа уличный фонарь в белом корпусе — швед сказал, что лампу не надо будет менять еще лет десять. Фонарь был достаточно мощным, с удобным креплением — его можно было повесить куда угодно. Экраном служила фанерная стена хижины.

Принцип, открывшийся Олегу, был очень прост.

Тень умирала каждый день — и ее жизнь была слишком мимолетной, чтобы по-настоящему далеко заглянуть за его пределы.

Причина была в том, что тень зависела от солнца, а солнце рождалось и умирало каждые сутки. Так, во всяком случае, обстояли дела для древнего человека — и для тени, которая, как Олег чувствовал, тоже в известном смысле была древним человеком. Значит, следовало создать искусственное солнце, не заходящее много дней — чтобы от него мог родиться гомункулус. Олег был уверен, что Ширди Сай-баба поддерживал огонь на алтаре именно за этим.

Он понимал, что за долгий срок опыта ему придется много раз выйти из света искусственного солнца, и в техническом смысле тень каждый раз будет пропадать — но это было неважно.

Дело в том, что тень на самом деле была светом — как бы особым его продолжением. Это был, так сказать, свет со знаком минус, замаскированный, но все равно свет. Думая об этом, Олег даже вспомнил цитату из любимой книги:

"Как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп".

Доказать, что тень — переодетый свет, было просто. Тень не могла существовать без света, а свет без нее — сколько угодно. Именно это Левий Матвей мог бы ответить Воланду на крыше библиотеки им. Ленина, имей он отношение хоть к чему-то серьезному, кроме иудейской налоговой службы.

Чтобы вырастить долгоживущую тень, надо было иметь источник негаснущего и неменяющегося света. Тогда те неизбежные минуты, когда его тело уходило бы из-под инкубационного фонаря (так Олег окрестил свое изобретение), были бы для тени просто снами.

До этой простейшей техники, видимо, никто не смог додуматься, потому что не смотрел на вещи под таким углом. А люди, имевшие техническую возможность вырастить тень, не знали, что могут говорить с ней. Впрочем, кое-кто мог и знать. Именно этим, думал Олег, могла объясняться, например, приверженность Гитлера к жизни в бункере — хотя доподлинно не было известно, имелись там непрерывно горящие лампы или их все-таки выключали.

В число адептов тени потенциально попадали растаманские активисты, выращивающие растения силы под мощными прожекторами в затемненных квартирах, и обслуживающий персонал Вечных Огней федерального значения (про районные алтари Олег читал, что они работают на таблетках сухого спирта и их пламя вечно только в высоком переносном смысле). Но вряд ли кто-нибудь из этих людей получал в Индии посвящение созерцателя тени.

Сначала Олег вызывал сильный интерес у хозяина гестхауза: тот стучался в кабинку несколько раз в день и недоверчиво осматривал аккумуляторы, соединенные с похожим на дорогой dvd-проигрыватель инвертором — машинкой для нарезки постоянного тока в переменный. Но придраться к чему-нибудь было трудно. Фонарь, который Олег подвесил на веревке к потолочному крюку, никак не мог стать причиной пожара — он висел низко над кроватью, и расстояние до фанерных стен и потолка было избыточно безопасным.

Олег объяснил новшество тем, что у него с детства случаются припадки страха перед темнотой и ему по медицинским причинам надо иметь постоянный источник света, так как иначе он не может ни спать, ни даже оставаться один. Хозяин не поверил, но в конце концов плюнул.

Теперь тень можно было сделать долгоживущей.

7

Ритуал выработался сразу и был прост. В его хижине стояло две кровати. Лампа висела над одной из них. Олег садился на другую в позу лотоса, поворачивался спиной к свету и смотрел на стену перед собой.

Смысла в лотосе, конечно, не было никакого, просто в свое время он долго учился так сидеть, и было жалко, что зря пропадает добро.

Сперва тень ничем себя не проявляла. Перед ним был просто отпечаток тела, фотографически четкий, со множеством избыточных деталей. Постепенно Олег перестал фокусировать взгляд, позволив глазам двигаться как угодно.

Тогда наконец началось…

Тень стала раздваиваться, и на пересечении ее половинок рождались смутные калейдоскопические эффекты разных оттенков серого. Их было столько, что следить за ними было увлекательнее, чем смотреть кино.

Когда силуэты разъезжались, у Олега появлялось две головы. Здесь опять включался эффект Роршаха — можно было увидеть перед собой медвепута на тандеме, а можно, например, рюмку (она появлялась, когда он скашивал глаза так сильно, что силуэты полностью разъединялись, и между ними появлялась тоненькая световая ножка). Можно было увидеть и трезубец Шивы — он получался из рюмки при чтении мантры "ом нама шивайя" и внутренней готовности к небольшому чуду.

Когда половинки тени расходились недалеко, можно было наблюдать такие тонкие эффекты, как голова инопланетянина (разной степени изможденности) и наконечник копья судьбы (последний получался из просвета в районе шеи).

Иногда начинало казаться, что голова и руки — это что-то наносное и зыбкое, а в основе его существа лежит надежный неорганический прямоугольник двойной густоты. Присутствовало также большое количество разного рода вырожденных свастик и ацтекских профилей, но им Олег внимания не уделял.

Иногда долгое созерцание приводило к тому, что половинки тени начинали вести себя по-разному. Одна, почему-то обычно правая, вдруг поворачивалась в профиль и поднимала льстивую заздравную чашу какому-то забытому деспоту или замирала в редкой древнеегипетской позе. А когда он переносил на нее внимание, левая полутень тоже принималась шалить — или съеживалась в какого-то прозрачного хилого зародыша, или пропадала вообще. У этого, возможно, было научное объяснение, связанное с разным функционированием полушарий, но Олег не планировал размещать его в своих полушариях без гранта Академии наук.

Интересны также сделались тени, которые Олег видел переферийным зрением — но он старался не отвлекаться на устраиваемые ими спецэффекты, решив, что стоит один раз поддаться, и цирку не будет конца.

8

Тени исполнилось около двух недель, когда Олег впервые услышал ее голос.

Это, конечно, не было голосом в физическом смысле. Это была просто мысль. Но не такая, как остальные.

Олег плохо умел успокаивать ум, и бессвязных мыслей в его голове всегда хватало, но эта выделялась на фоне умственного прибоя странной чужеродностью, какой-то металлической размеренностью — и ее трудно было принять за собственную, хотя все остальные мысли, даже самые дикие и стыдные, немедленно норовили прописаться в голове именно в этом качестве. И еще она легко переводилась в слова — словно уже была отлита кем-то в удобную форму.

"Зачем ты этим занимаешься?"

Поняв, что с ним действительно говорят, Олег вздрогнул.

"Затем, — подумал он в ответ, — что ищу истину".

"Разве у тебя мало истин?"

С человеком, конечно, Олег такого разговора вести бы не стал. Или, во всяком случае, говорил бы так, чтобы за словами ничего не было видно. Но врать собственной тени было трудно — хотя бы потому, что ее голос возникал в том же месте, где появлялись все его расчеты и намерения.

"Ну… Конечно, дело не в истине, я плохо выразился. Мне просто хочется чудесного".

"Хочешь чуда?"

Как показалось Олегу, в вопросе была насмешка. В следующий момент у него зачесалась голова. Он поднял правую руку, поскреб над ухом, и тень превратилась в отчетливую античную амфору с одной ручкой: Олег даже помнил, в каком музее он такую видел.

"Это засчитывается?" — спросила тень.

Судя по всему, она была настроена вполне доброжелательно.

"Нет, — ответил Олег. — Это просто визуальный эффект. Даже не эффект, а его интерпретация".

"А что ты готов считать чудом?"

"Чудо… Это когда видишь или узнаешь что-то такое, отчего все меняется. И вместо старой жизни начнется совсем другая. Чудо должно быть как-то связано с истиной. Это не бессмысленный фокус. Чудо… Чудо открывает дверь к свободе!"

"К свободе?" — переспросила тень.

Олег почувствовал, что громоздит слишком много сомнительных философских понятий и надо привести какой-нибудь пример.

"Индийский гид, который нас познакомил, говорил про жившего на горе отшельника. Этот отшельник умел летать по небу. Это чудо".

"А как оно связано с истиной?"

"Самым прямым образом, — ответил Олег. — Когда люди видят подобное, они понимают, что жизнь — это вовсе не то, что им говорили раньше…"

Тень немного помолчала.

"То, что ты говоришь, звучит красиво, — сказала она. — Но это говоришь не ты, а тень. Тень, которую ты много лет принимаешь за себя".

"Я? Принимаю тень за себя?"

"Да. Это, если хочешь, чудо и одновременно истина. Вот только к свободе это никакого отношения не имеет".

"Ты можешь говорить понятнее?" — спросил Олег.

"Слова нужны только тени. Я буду говорить с тобой по-другому…"

У него опять зачесалась голова — в том же самом месте. Олег рефлекторно поднял руку — но теперь вместо амфоры с ручкой на стене отчетливо возник вход в пещеру, ярко освещенный пылающим внутри огнем.

"Пещера?" — спросил Олег.

Тень не ответила. Подождав немного, Олег понял, что продолжения не будет.

Во время диалога он ни на секунду не терял контроля над происходящим. Он помнил, что сидит на кровати в пустой приморской хижине и беседует с тенью. При этом он допускал, что весь разговор вполне может быть просто фантазией, чем-то вроде сна наяву, в котором он принимает собственные мысли за реплики тени.

С этой точки зрения вполне можно было сказать, что он принимает самого себя за тень. Но ему было заявлено, что он принимает тень за себя. Это казалось непонятным.

9

Вечером Олег потратил на интернет больше трехсот рупий, но зато сделал несколько занятных выписок из текстов, обнаруженных в гугле неподалеку от слов "тень" и "пещера".

Главным открытием стал платоновский миф о пещере[текст…], о котором он раньше даже не слышал. Его поразил диалог между Сократом и мальчиком Главконом (будущим Главным Конструктором, решил Олег):

"…посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них на ногах и шее оковы, так что им не двинуться с места, и видят они только то, что у них перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная, представь, невысокой стеной, вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол…"[*]

Все было верно — и про оковы (лайфспрингисты из короткого кишечника строили на их воображаемом распиле весь бизнес), и про спину, повернутую к свету (последнее время Олег уделял этому не меньше часа в день). Но было непонятно, что за верхняя дорога расположена между огнем и узниками и кто именно по ней ходит.

Делая пропуски, Олег выписал самое главное:

"…за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат… разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

…

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам"[*].

Но самое поразительное было в том, что в тексте Платона имелось указание на ту самую технику, которой Олега обучил молодой индус. Мало того, были представлены и другие родственные методы — относящиеся, видимо, к той же древней тайной системе:

"Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем — на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет… И, наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах"[*].

Конечно, только полный гуманитарный философ мог принять это за аллегорию "учения об идеях и их иллюзорных материальных тенях", думал Олег, неудивительно, что мальчики уже много веков как перестали давать этой социальной группе.

Текст Платона, несомненно, был магическим руководством — дорожной картой, от которой сохранился только обрывок. Он был похож на средневековую постройку на античном фундаменте и содержал слишком много разнородных элементов.

Один слой заключал осколок древнего знания. Остальные состояли из разводов литературной штукатурки — стройных периодов и сговорчивых Главлитов, добавленных компиляторами и переписчиками (возможно, думал Олег, греки еще в древности любили поддельную отчетность, чем и объясняется яркий след, оставленный ими в античной истории).

"ВЕРХНЯЯ ДОРОГА", — вывел он пальцем на столе. Как и следовало ожидать, на грязной доске не осталось никаких следов.

Выйдя из интернет-кафе, он медленно побрел домой.

Вечер был прекрасен. С берега гулко ухала нетрадиционная музыка. Показала нос сидящая на ступеньках герла в красной майке — у нее был очень приветливый, наверняка как-то связанный с веществами, вид. Затем мимо проплыло культовое укурочное кафе, когда-то деревянное, а теперь выложенное сортирным кафелем, но все еще претендующее на андеграундный статус.

За открытыми столиками сидели обгоревшие туристы из Германии, глядели на тарахтящие в метре от их лиц индийские бензоперделки и пропитывались местным колоритом. Один, свежестриженный под Гитлера, с гирляндой желтых цветов на груди, успел уже, видимо, посетить местную парикмахерскую.

Олег дошел до маленького домика странной витиеватой архитектуры, который, скорей всего, был когда-то португальской часовней — не верилось, что аборигены могли вложить столько труда в совсем крохотное здание. На его стене виднелось несколько граффити, в том числе два русскоязычных: традиционное для этой местности "Зачем?", написанное зеленой аэрозолью, и богохульное "часовня неебаной матери", маленькое и черное.

Олег поморщился и подумал: "Шиваит бы такого не написал. Это, наверно, или саньясин Ошо, или вообще агностик…" Граффити на других языках были нечитаемы.

Олег остановился в луче уличной лампы, поднял вверх согнутые в локтях руки и превратился в свастику с двумя ампутированными конечностями. Но тут же испугался, опустил руки и пошел дальше.

Было непонятно, как та уже почти трехнедельная тень, которую он, словно куст конопли, выращивал в своей кабинке, отнесется к этим кривляниям под фонарем.

Измена?

Ничего, хороший левак только укрепляет семью.

10

На следующий день Олег попробовал общаться со своим отражением в бассейне соседней гостиницы, но помешали злые и умные индийские дети. В результате он только нанюхался хлорки. Видимо, к этой практике он не был пока готов.

Зато после обеда случилось нечто необычное.

Это произошло, когда он уже около часа сидел в луче фонаря, созерцая черный силуэт на стене. Одновременно он старался контролировать ум, но весь контроль сводился к мысли о таком контроле, всплывавшей в промежутке между другими мыслями, которые возникали непонятно где и как — без всякого спроса. Контролирующая инстанция почему-то никогда не оказывалась наготове при появлении того, за чем ей надо было следить, зато все остальное время, бодрая и звонкая, была на самом виду.

Ему вспомнился анекдот из античной истории: лежащий в своей бочке Диоген и Александр Македонский.

"Чего ты хочешь, киник?"

"Не заслоняй мне солнце".

Ответ, достойный остроумной тени.

Олегу представился Александр в полном боевом облачении, окруженный короной солнечного света. Зрелище было, конечно, жутким. Философские диалоги с властями следовало фильтровать — Диогену повезло, а вот Архимеда прирезали прямо над чертежами. И Сократу тоже пришлось выпить яду, так и не досмотрев, кто там гуляет по Верхней Дороге… Отчего-то от этой мысли стало не по себе.

Олег подумал, что любая попытка успокоить ум, исходящая из самого ума, похожа на желание тени убрать предмет, который заслоняет ей солнце. Потом ему пришло в голову, что пространство мыслей — одномерное, потому что мысли всегда возникают одна после другой, как отрезки прямой, следующие друг за другом. Клин клином вышибают, поэтому, пытаясь контролировать ум, люди молятся или читают мантры…

Вспомнив о мантрах, он машинально принялся начитывать "ом нама шивайя", и через несколько минут заметил, что, как всегда, без особых проблем думает поверх священного бормотания: мантра стала повторяться механически, и ей можно было не уделять внимания, как жужжащему холодильнику или радиомузыке за стеной.

В сознании присутствовали и другие еле заметные мыслешлейфы, которые как бы думали сами себя, не требуя от него ни внимания, ни даже участия. Но они тоже были видны по очереди: чтобы осознать какой-нибудь из них, следовало перестать замечать остальные.

"Сколько бы шарманок ни работало в голове, — подумал Олег, — я все равно могу находиться только в каком-то одном месте…"

Пространство мысли было одномерным по очень простой причине — его единственным измерением был он сам. Олег снова вспомнил Платона:

"Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине…"

Интересно. Он никогда не задумывался об этом раньше, но воспринять такое долгое предложение можно было одним-единственным способом — пропуская его, слово за словом, как нитку, в игольное ушко того единственного измерения, которое он только что открыл.

Это происходило очень быстро, но при желании можно было увидеть, как именно: с каждым словом общая картина усложнялась, мерцая в сознании, будто изображение, создаваемое бегущим по кинескопу электронным лучом.

"Люди — обращены — спиной — к — свету…"

Возникло что-то вроде уткнувшихся лбом в пол мусульман с ярко освещенными на спинах халатами.

"Исходящему — от — огня — который — горит — далеко — в — вышине…"

Появилось подобие костра, который унесся на вершину горы и превратился в яркую точку.

А затем случилось нечто неожиданное — между ним и этой точкой пронеслась быстрая тень, словно какая-то птица закрыла на миг крыльями источник света.

Олег успел увидеть, куда улетела птица — сделав несколько кругов в темноте, она метнулась в сторону и села на какую-то ровную плоскость. Олег вгляделся в нее пристальнее и понял, что видит собственную тень на стене перед кроватью.

От испуга он неловко дернул головой и почувствовал боль в шее — кажется, ухитрился растянуть какую-то крохотную мышцу.

Видимо, тень хотела больше внимания.

"Вот почему духовно богатому человеку так трудно попасть в рай, — подумал Олег. — Потому что у него в голове очень много верблюдов, с которыми он ни за что не хочет расстаться. Караваны сокровищ. А рай — это игольное ушко".

11

На следующий день Олег отыскал у Платона что-то вроде издевательского намека на свой вчерашний опыт:

"Когда с кого-нибудь снимут оковы, заставят встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на вещи, тень от которых видел раньше… Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать!"[*]

Хорошо еще, что рядом не было пытливого и требовательного Главлита, с которым пришлось бы обсуждать мелькнувшее в темноте.

Из платоновского текста следовало, что верхнюю дорогу можно увидеть — но никаких практических методов "снятия оков" описано не было. Впрочем, все вопросы можно было задать тени.

Придя домой, Олег обнаружил, что в комнате кое-что изменилось: хозяин наконец поменял белье и полотенца. Кроме того, на стене появился большой плакат с Шивой — к счастью, не там, где жила тень, а сбоку, возле двери.

Это был так называемый Шива Натараджа: Царь Царей и Царь Танцоров. Он был синего цвета, с четырьмя руками и попирал ногой маленького усатого человека, похожего на Микояна. Усатый человек не проявлял ни страха, ни недовольства, ни даже интереса, и принимал происходящее со спокойным достоинством[*].

Сев в луч света, Олег сформулировал про себя свои вопросы и около часа созерцал тень, пытаясь получить хоть какой-то ответ. Потом, устав от ее молчания, он стал коситься на плакат с Шивой.

Он столько раз объяснял символику этого изображения туристам, что у него в голове сам собой включился суфлер, заговоривший его собственным бодрым голосом:

— В его волосах, дорогие друзья, вы видите полумесяц. В одной из его правых рук дамара, барабан, напоминающий по форме песочные часы. Из звуков этого барабана образовался санскритский алфавит, и все остальные алфавиты тоже — все человеческие языки. Из этого же барабана появляется и творение… В одной из левых рук Шива держит пламя. Этот огонь разрушает и сжигает весь материальный мир. Таким образом, танцующий Бог есть разрушитель и созидатель одновременно…

Он мог бы рассказывать и дальше, были бы слушатели. Свободные руки Шивы показывали полные мистического смысла мудры, и даже поднятая нога была приподнята не просто так — этот жест символизировал майю, то есть иллюзию. Можно было поговорить и про барабан, и про браслеты на ногах, и про набедренную повязку из тигровой шкуры.

Синий толстяк с усами тоже оказался под божественной пятой не просто так. Это был злобный карлик с труднозапоминаемым именем на "М" (наверно, поэтому вместо него и выныривал Микоян — один раз Олег даже сказал так важным туристам из Баку, и никто из них не удивился). Карлика создали в богоборческих целях какие-то медитативные мудрецы древности, но он не смог причинить Шиве вреда.

Олег в свое время сочинил бедняге такую эпитафию:

У Шивы четыре руки,

в руках его барабан и огонь.

Но трогать его не моги, не моги,

не будь, братан, таким дураком.

Однако сейчас Олег задумался не о поверженном Микояне. Повернувшись к лампе боком, он поднял руки в стороны — так, что ладони с растопыренными пальцами оказались на одной линии с головой и фонарем. Вокруг головы на стене возник ирокез из пальцев — словно шипы над черепом динозавра.

Если бы у него, как у Шивы, была рука с пылающим в ней огнем, она вполне могла бы выполнять роль фонаря. Тень бы не изменилась. А если была бы еще одна, с магическим барабанчиком, то тень этого инструмента слилась бы с тенью головы, и никто не догадался бы, что именно из барабанчика рождаются заполняющие голову слова и мысли. Все четыре руки слились бы в одну кляксу, вроде овала с рептильным ирокезом, который он видел перед собой на стене… Шива, ей-богу, Шива… Затанцевался, совсем себя забыл, и решил, что он и есть тень. Типичнейший случай.

Трехнедельная тень поглядела на Олега с любопытством, но не сказала ничего.

12

Возрастом совершеннолетия для тени был один лунный месяц.

Олег не помнил, откуда это стало ему известно, но предполагал, что от самой тени. Она могла послать ему сообщение в коротком сне, куда он часто проваливался во время своих созерцаний, или нашептать что-нибудь в ухо, пока его ум был занят другим.

В двадцать девятый день практики он сел на свое место между фонарем и стеной с некоторой опаской. Но ничего необычного не случилось. На тридцатый день тоже. А на тридцать первый Олег решил проявить активность сам.

Усевшись перед стеной рано утром, он перепробовал все — рюмку, трезубец Шивы, копье судьбы и еще много промежуточных безымянных комбинаций. На тень это не произвело никакого впечатления. Прошло больше двух часов, и у него стали болеть ноги. Тогда он вдруг гаркнул на стену:

— Говорить будем?

Как ни странно, это подействовало. Тень сразу ответила — мало того, Олег услышал именно то, что хотел.

"Ты думаешь, что есть тайный смысл в рассказе Платона про пещеру. И в изображении танцующего Шивы[*] тоже…"

Именно так, согласился Олег.

"Такой смысл действительно есть. Но даже если ты с ним ознакомишься, то вряд ли поймешь. И уж точно не запомнишь надолго".

Олег выразил полную готовность к такому ограничению.

"Кроме того, — добавила тень как-то грустно, — это знание доступно только тени… Но здесь как раз проблемы не будет. И еще — один из нас заплатит за это жизнью…"

Последнее понравилось Олегу значительно меньше. Он ожидал продолжения, но тень молчала, и скоро стало ясно, что она решила ограничиться этими смутными и жутковатыми словами.

Олег хотел встать с кровати, но вдруг заметил, что его тень приобрела какую-то странную плотность и густоту. Она выглядела так, будто ее покрыли черной масляной краской. И еще у нее появилась глубина, словно ее выдавили в стене.

Олег с изумлением увидел, что, если он двигает головой из стороны в сторону, с тенью ничего не происходит — она остается неподвижной. Он поднял руку и помахал ею в воздухе. Черный контур на стене даже не шелохнулся, а следа руки на стене не появилось.

Такого просто не могло быть.

Олег осторожно поднес ладонь к тени и почувствовал, что какая-то сила затягивает его руку во тьму. Сперва это было еле заметно, но чем ближе к темному пятну оказывались его пальцы, тем мощнее делалось притяжение, и, когда он подумал, что может не успеть отдернуть руку, было уже поздно.

Пальцы прижало к стене, а в следующий миг произошло немыслимое — они прошли сквозь нее, и непреодолимая сила, сдернув Олега с кровати, протащила его через стену, словно кто-то очень серьезный с той стороны, не довольствуясь простым рукопожатием, решил познакомиться с ним ближе. Рывок был резким и грубым, однако Олег точно вписался в черный контур тени — как пуля в ствол.

За стеной оказалось что-то вроде шахты: сначала было мгновение невесомости, а затем Олегу показалось, что он падает вниз, только этот низ располагался не там, где ему положено, а прямо впереди. Потом Олег словно зацепился солнечным сплетением за какой-то крюк, и сила инерции вывернула его наизнанку. Было не больно, но до того головокружительно, что он потерял сознание.

Придя в чувство, он увидел нечто странное.

Он был вне себя в самом буквальном смысле. Его тело, голое по пояс, в полосатых хлопковых штанах, сидело прямо напротив него в позе лотоса.

Смотреть на собственное лицо было трудно, потому что за затылком, словно солнечная корона, горел ясный белый свет. Но все же было видно, что сидящий или спит, или потерял сознание. Его глаза оставались приоткрытыми — только лицо как-то поглупело, съехало вниз, и нижняя челюсть отвисла.

Олег подумал, что похож на шофера-дальнобойщика, уснувшего за рулем. Или на пьяного кинозрителя, забывшегося в луче проекционного аппарата, который своим светом припечатал его душу к экрану.

13

Сначала Олег испытал приступ ужаса — он решил, что умер.

Однако опыт противоречил традиционным описаниям послесмертия. Вот если бы его тело с перекошенным лицом осталось на кровати, а сам он выплыл из хижины и полетел к немытому индийскому небу, тогда предположение было бы уместным. Но ничего подобного не происходило. Ясно было одно: он все еще может думать — немного вяло, как в полусне, но вполне связно.

Олег попытался пошевелить рукой. Никакого контроля за телом у него не осталось. Не было контроля и за мыслями — они просто сменяли друг друга. Он сам был чем-то вроде расплывающейся по стене мыслекляксы, где прошлая мысль исчезала под следующей.

Мысли, несомненно, были тенью. Вот только отбрасывало их не тело, сидевшее перед ним со склоненной головой, а что-то другое.

Олег посмотрел на себя очень внимательно.

Его лицо с выключенными глазами и отвисшей челюстью казалось карикатурой на католического святого, подвергнутого мучительной казни и воссиявшего под ее конец многоваттным св. Духом. Дело было не в особой одухотворенности знакомых черт — она как раз полностью отсутствовала, — а в том, что его голова помещалась точно в луче фонаря, свет которого превратился в яркий нимб.

Удивляться, впрочем, не приходилось — поскольку Олег был теперь тенью, куда бы ни свесилась его голова, она все равно оказалась бы точно в луче фонаря…

Эта мысль, как и все остальные, пришла извне, но в этот раз Олег заметил, откуда именно.

В сверкающем нимбе вокруг его головы что-то слабо колыхалось, и каждая возникавшая мысль была сначала таким колыханием. Вернее, мысль появлялась, когда свет отбрасывал тень колыхания на стену.

"Что там такое? — подумал Олег, вглядываясь в ореол света. — Медуза какая-то, что ли?"

Тут же он понял, что видел эту мысль в виде легкой волны, прошедшей по левой части нимба.

В пространстве между его головой и фонарем висело какое-то полупрозрачное существо.

Это, конечно, была не медуза — просто никакой другой аналогии Олегу в голову не пришло. Но виноват в этом был не он, а сама медуза, потому что волнообразное движение ее тела и было этим сравнением, а потом мыслью о несостоятельности такого сравнения. Это движение походило на бесконечную волну, бегущую по прозрачной ткани.

Олег не видел этого существа полностью — можно было различить только края тела, дрожащие в нимбе света. Пожалуй, формой оно больше напоминало не медузу, а елку — как ее рисуют на новогодних открытках.

Оно было треугольным, с крыльями, сходящимися к верхней точке — и по этим крыльям проходили волны согласованной дрожи, словно там работали два архимедовых винта (еще Олег подумал о лапках очень быстрой сороконожки). Эта прозрачная дрожь была связана с его мыслями так же жестко и однозначно, как вращение велосипедного колеса с мельканием бегущего под шину асфальта. Олег чувствовал, что мысли возникают в центре треугольника, а прозрачные крылья только задают их ритм и интенсивность, но собственная голова мешала увидеть что-то еще.

Вскоре Олег заметил, что, если он сосредотачивает внимание на этих дрожащих крыльях, их движение замедляется — или, может быть, растягивается время. Тогда мыслей становилось меньше. Он попробовал полностью остановить их, и бегущая по краям треугольника рябь замерла, превратившись в стоячую волну.

Через минуту или две такого безмыслия Олегу стало казаться, что фокус его зрения смещается, и он начинает видеть происходящее со стороны. Было непонятно, как такое возможно, если он по-прежнему припечатан к стене. Но потом он понял, что стена, кровать и лампа уже куда-то исчезли.

14

Он увидел перед собой бесконечное черно-синее пространство. Сквозь тьму бил луч света, расшибавшийся о треугольную живую волну. В тени этой волны было подвешено его бессознательное тело.

Сразу стало ясно, что такое расположение треугольного крыла и его тела не случайно, и свет не доходит до него, потому что он спрятан за треугольным существом. Свет знал только про треугольник, на который он падал. Для света этот треугольник и был Олегом.

Стало понятно и другое — его мысли были нужны треугольному существу, чтобы притянуть с их помощью свет и пропустить его через себя, причем именно в результате этого мысли и возникали. Существо питалось светом, а сам Олег был чем-то вроде невидимого живца, на которого этот свет ловился. Само его тело тоже было мыслью, просто очень долгой и способной порождать другие.

Впрочем, ловля на живца была неподходящим сравнением — скорее, треугольник использовал его, чтобы заставить свет возникнуть в пространстве. Свет был любовью, милостью, состраданием — и треугольник поглощал его, хотя предназначалось сострадание в конечном счете Олегу.

Можно было сказать, что Олег играет роль противовеса. Можно было назвать его как угодно иначе: блесной, моральной необходимостью, могилой неизвестного солдата и даже отбросом, потому что все его многочисленные мысли были, в сущности, просто экскрементами треугольного существа — тем, во что превращался поглощенный им свет. Истина не укладывалась ни в одно из этих определений, но, хоть и трудно поддавалась формулировке, сама по себе была проста.

Весь огромный человеческий мир с его народами и языками был сложным запутанным помыслом, который требовал для своего существования много-много света — и поэтому Олег был вынужден думать всю жизнь, как корова жует сено, или галерный раб передвигает свое весло, и любые его размышления были частью единой грандиозной мысли.

Но предъявить по этому поводу претензию в какую-то верховную инстанцию было невозможно, потому что ни помысла, ни инстанции на самом деле не было нигде за пределами самого Олега — он существовал именно для того, чтобы все это думать, а как только он переставал это делать (так случалось, когда тело умирало), думаемый им мир исчезал так же просто и естественно, как исчезала тень, когда выключали свет.

Мир, в котором Олег провел всю жизнь, действительно был тенью. Он состоял из переработанного треугольником света и был похож на выхлоп авиационного двигателя, засасывающего в себя керосин. Мир был потоком нечистот, вечным сумраком и цепной гирей, заставляющей часы тикать, и нигде за его пределами о нем ничего не было известно. Исчезая, он не нарушал никаких равновесий. Свет становился невидимым, когда пропадал освещенный им мир, и любые вопросы по поводу происходящего исчезали — потому что некому было спрашивать и отвечать.

Олег понял, что больше не видит своего тела. И тут же догадался, куда оно делось. Из центра треугольника выходило разветвление, похожее на полумесяц. Между его рогами тлело что-то вроде сознающего разряда: именно там зарождались все его мысли. Тело никуда не исчезало, оно просто было одной из них.

Олег понял, что между концами этого полумесяца может возникнуть сколько угодно таких Олегов, и каждый из них будет ощущать в себе то же несомненное "я", тянущееся из темноты к свету, и когда один Олег отцветет, на его месте тут же появится другой. И все эти зыбкости так или иначе думают о причине своего существования — некоторые считают, что треугольнику надо молиться, другие поют про него песни, третьи думают, что они и он суть одно, четвертые называют его словом "ум" и читают мантры, чтобы его успокоить, а пятые пишут про него книги — и все это нужно только для того, чтобы через треугольник проходило как можно больше возникающего в пустоте света.

Олег попытался понять, много ли таких треугольников, или всего один, — и понял, что вопрос лишен смысла: для каждого человека он был своим, не похожим ни на что другое.

Можно было сказать, что этих существ столько же, сколько человеческих умов — а можно было сказать, что это существо лишь одно, а людей и человеческого мира нет вообще, есть только вечный двигатель, работающий на самообмане чего-то такого, чего на самом деле нет, хоть оно и думает, будто оно есть, и в этой уверенности и заключен самообман. Все было выверено, точно и красиво — экономной, холодной, космической красотой.

"Мир, оказывается, устроен очень разумно. Вот только при чем тут я? Стоп, стоп, стоп… Какой я? Вот эта треугольная медуза?"

Ему стало смешно, и веселье сдвинуло его внимание таким образом, что он вдруг понял еще одну вещь, самую жуткую и важную. Он понял, откуда пришел этот треугольник.

Он не приходил ниоткуда. Олег сам воспроизводил его в каждом следующем моменте бытия — за свои мысли принимая рябь его плавников. Именно в этом была великая загадка и тайна.

Создателем был вовсе не треугольник. Создателем был он сам. Но таким создателем, который даже не знал, кто и когда захватил его в вечное слепое рабство.

"Господи, — подумал Олег с изумлением, — да я ведь не человек… Я ведь никогда на самом деле человеком и не был… Я и есть этот свет…"

Именно это знание и заключал в себе луч, возникавший в сумраке, чтобы дойти до всех, кому этот сумрак снился. Проснувшись, они стали бы собой и растворились в свете, а вместе с ними исчезла бы и снящаяся им мгла со своим таинственным и страшным властелином. Поэтому свет был закрыт колышущимся треугольным телом — от каждого и всех, а вместо света у людей была запись, что Бог есть свет, кочующая из одной священной книги в другую. Люди сами были светом — но свет спал и видел сон, которым была тьма.

Этого Олегу нельзя было знать. Что угодно, но только не это — а как только он узнал, треугольное существо поняло и сделало что-то такое, что видеть дальше стало невозможно. А потом стало невозможно дышать.

15

Свет все-таки победил — но после этого он переместился вверх и стал невыносимо жгучим. Жар ощущался даже сквозь закрытые глаза. Чуть приоткрыв их, Олег различил сквозь радужную пленку ресниц две склонившиеся над ним тени. Кажется, они имели ту же природу, что и он сам.

Кто-то похлопал его по щеке. Затем знакомый голос сказал по-английски:

— Живой. Дышит.

Две тени переглянулись, и Олег узнал в одной хозяина гестхауза. Второй был индийским полицейским — круглолицым, усатым и, несомненно, коррумпированным, как вагина вавилонской блудницы. Дома, подумал Олег, я дома…

— Эй, ты меня слышишь?

— Да, — ответил Олег. — У меня голова болит. А что случилось?

— Пожар, — сказал хозяин гестхауза таким тоном, словно отдавал приказ "Огонь!" расстрельной команде.

Вокруг действительно пахло какой-то дрянью — кажется, горелыми перьями. Покосившись в сторону, Олег увидел свою хижину — та выглядела вполне целой, но из ее открытой двери до сих пор шел бело-голубоватый дым. Сам он лежал прямо на земле в нескольких метрах от входа. В глаза било солнце.

— Твоя чертова лампа, — сказал хозяин. — Сорвалась с потолка, упала на кровать. Замкнуло провода, искра, пожар — а ты спал. Когда подушка загорелась, ты мог задохнуться во сне. Хорошо, заметили дым. Еле успели тебя вытащить. Подушка сгорела. Одеяло тоже. Будешь за все платить.

Олег хотел сказать, что от его аккумуляторов и инвертора никакого замыкания быть не могло, поскольку в цепи предохранитель, но решил не спорить с очевидностью.

Донеслась бойкая восточная мелодия — какая-то приторная смесь рэпа с музыкальными реверансами в сторону одновременно ислама и индуизма, запакованная в один претендующий на полное мировое господство рингтон. Хозяин страшно выпучил глаза — видимо, чтобы Олег не расслаблялся, — и пошел на звук телефона.

— Так что здесь случилось? — спросил полицейский.

— Я видел… Видел…

— Что ты видел?

Олег попытался вспомнить, что именно он видел. Это оказалось непросто. Кажется, ему снился сон — в нем он нырнул на очень большую глубину, где все вокруг было черно-синим, и играл со странной медузой, а потом она сделала ему больно. И все долгое время, пока он поднимался к поверхности, он пытался не забыть одну крайне важную вещь, которую ему надо было сказать людям.

Но когда он попытался сообщить ее внимательно слушающему полицейскому, она оказалась полной бессмыслицей — словно камушек, который кажется драгоценным под водой и превращается на поверхности в обычную гальку:

— Вот этот наш мир, где мы живем… Все это творение… Оно существует скрытно и абсолютно незаметно… И устроено оно таким образом, что если какой-нибудь из его элементов начинает всерьез интересоваться вопросом о природе и назначении творения, то он незаметно исчезает, а творение пребывает дальше… Нигде…

Полицейский понимающе кивнул и сделал выразительный жест — словно колол себя шприцем в толстую задницу.

— Да? — спросил он по-русски.

— Нет, это не я, — ответил Олег честно. — Это был лайфспринг плюс плюс. И не здесь, а под Бангалором.

Полицейский еще раз кивнул и склонился над Олегом так, чтобы разглядеть его зрачки.

Его голова с тщательно причесанными волосами закрыла солнце, и Олегу на миг показалось, что вокруг нее дрожит прозрачный треугольник, по которому, как по плавникам ската, бежит быстрая безостановочная волна. У Олега холодно кольнуло под ложечкой, но голова полицейского уже вернулась на прежнее место, и наваждение пропало.

— Все понятно, — сказал полицейский. — За лайфспринг в этой стране бывают большие проблемы, друг. Полагается для начала составить протокол и посадить тебя за решетку. Но пока что…

Полицейский оглянулся и поднял жирный палец в воздух.

— Пока что все еще можно уладить. Будем думать, or else[*]?

Примечания

*

Первая благородная истина буддизма: жизнь неотделима от страдания.

*

last day of your life (ангд.) - Последний день жизни.

* Цитата из книги:

«Диалоги» Платона • ГОСУДАРСТВО

КНИГА VII «Символ пещеры»

(разговор Сократа с Главконом)

*

… or else (англ. угр.) - а не то смотри.

Танцующий Шива

Платон • ГОСУДАРСТВО

КHИГА VII. «Символ пещеры»

(Диалог Сократа с Главконом)

«

– После этого, – сказал я, – ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию… посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков.

Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная – глянь-ка – невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

– Это я себе представляю.

– Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи,

и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

– Странный ты рисуешь образ и странных узников!

– Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

– Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

– А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?

– То есть?

– Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

– Непременно так.

– Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

– Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

– Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

– Это совершенно неизбежно.

– Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное.

Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх – в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше.

И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?

– Конечно, он так подумает.

– А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

– Да, это так.

– Если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в гору и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет страдать и не возмутится таким насилием?

А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не мог бы разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему теперь говорят.

– Да, так сразу он этого бы не смог.

– Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там, наверху. Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем – на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом – на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и, его свет.

– Несомненно.

– И наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах.

– Конечно, ему это станет доступно.

– И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве и оно же каким-то образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники видели раньше в пещере.

– Ясно, что он придет к такому выводу после тех наблюдений.

– Так как же? Вспомнив свое прежнее жилище, тамошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтет он блаженством перемену своего положения и разве не пожалеет своих друзей?

– И даже очень.

– А если они воздавали там какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва,

что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее, то, как ты думаешь, жаждал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве завидовал бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен? Или он испытывал бы то, о чем говорит Гомер, то есть сильнейшим образом желал бы как поденщик, работая в поле,

службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный

и скорее терпеть что угодно, только бы не разделять представлений узников и не жить так, как они?

– Я-то думаю, он предпочтет вытерпеть все что угодно, чем жить так.

– Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца?

– Конечно.

– А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут – а на это потребовалось бы немалое время, – разве не казался бы он смешон?

О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки?

– Непременно убили бы.

– Так вот, дорогой мой Главкон, это уподобление следует применить ко всему, что было сказано ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца.

Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине, – это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль – коль скоро ты стремишься ее узнать, – а уж богу ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: в том, что познаваемо, идея блага – это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она – причина всего правильного и прекрасного.

В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама – владычица, от которой зависят истина и разумение, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действовать как в частной, так и в общественной жизни.

– Я согласен с тобой, насколько мне это доступно.

– Тогда будь со мной заодно еще вот в чем: не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не хотят заниматься человеческими делами; их души всегда стремятся ввысь. Да это и естественно, поскольку соответствует нарисованной выше картине.

– Да, естественно. Созерцание божественных вещей (справедливости самой по себе) и вещей человеческих

– Что же? А удивительно разве, по-твоему, если кто-нибудь, перейдя от божественных созерцании к человеческому убожеству, выглядит неважно и кажется крайне смешным? Зрение еще не привыкло, а между тем, прежде чем он привыкнет к окружающему мраку,

его заставляют выступать на суде или еще где-нибудь и сражаться по поводу теней справедливости или изображений, отбрасывающих эти тени, так что приходится спорить о них в том духе, как это воспринимают люди, никогда не видавшие самое справедливость.

– Да, в этом нет ничего удивительного.

– Всякий, кто соображает, вспомнил бы, что есть два рода нарушения зрения, то есть по двум причинам: либо когда переходят из света в темноту, либо из темноты – на свет. То же самое происходит и с душой: это можно понять, видя, что душа находится в замешательстве и не способна что-либо разглядеть. Вместо того чтобы бессмысленно смеяться, лучше понаблюдать, пришла ли эта душа из более светлой жизни и потому с непривычки омрачилась,

или же, наоборот, перейдя от полного невежества к светлой жизни, она ослеплена ярким сиянием: такое ее состояние и такую жизнь можно счесть блаженством, той же, первой посочувствовать. Если, однако, при взгляде на нее кого-то все-таки разбирает смех, пусть он меньше смеется над ней, чем над той, что явилась сверху, из света.

– Ты очень правильно говоришь.

– Раз это верно, вот как должны мы думать об этих душах: просвещенность – это совсем не то, что утверждают о ней некоторые лица, заявляющие, будто в душе у человека нет знания и они его туда вкладывают, вроде того как вложили бы в слепые глаза зрение.

– Верно, они так утверждают.

– А это наше рассуждение показывает, что у каждого в душе есть такая способность; есть у души и орудие, помогающее каждому обучиться. Но.как глазу невозможно повернуться от мрака к свету иначе чем вместе со всем телом, так же нужно отвратиться всей душой ото всего становящегося:

тогда способность человека к познанию сможет выдержать созерцание бытия и того, что в нем всего ярче, а это, как мы утверждаем, и есть благо. Не правда ли?

– Да. Искусство обращения человека к созерцанию идей (эйдосов)

– Как раз здесь и могло бы проявиться искусство обращения – каким образом всего легче и действеннее можно обратить человека: это вовсе не значит вложить в него способность видеть – она у него уже имеется, но неверно направлена, и он смотрит не туда, куда надо. Вот здесь-то и надо приложить силы.

– Видимо, так.

– Некоторые положительные свойства, относимые к душе, очень близки, пожалуй, к таким же свойствам тела: в самом деле, у человека сперва их может и не быть, они развиваются позднее путем упражнения и входят в привычку. Но способность понимания, как видно, гораздо более божественного происхождения; она никогда не теряет своей силы, но в зависимости от направленности бывает то полезной и пригодной, то непригодной и даже вредной.

Разве ты не замечал у тех, кого называют хотя и дурными людьми, но умными, как проницательна их душонка и как они насквозь видят то, что им надо? Значит, зрение у них неплохое, но оно вынуждено служить их порочности, и, чем острее они видят, тем больше совершают зла.

– Конечно, я это замечал.

– Однако если сразу же, еще в детстве пресечь природные наклонности такой натуры, которые, словно свинцовые грузила, влекут ее к чревоугодию, лакомству и различным другим наслаждениям и направляют взор души вниз,

то, освободившись от всего этого, душа обратилась бы к истине, и те же самые люди стали бы различать там все так же остро, как теперь в том, на что направлен их взор. Это естественно. Роль этого искусства в управлении государством

– Что же? А разве естественно и неизбежно не вытекает из сказанного раньше следующее: для управления государством не годятся как люди непросвещенные и не сведущие в Истине, так и те, кому всю жизнь предоставлено заниматься самоусовершенствованием, —

первые потому, что в их жизни нет единой цели, стремясь к которой они должны были бы действовать, что бы они ни совершали в частной или общественной жизни, а вторые – потому, что по доброй воле они не станут действовать, полагая, что уже при жизни переселились на Острова блаженных.

– Это верно.

– Раз мы – основатели государства, нашим делом будет заставлять лучшие натуры учиться тому познанию, которое мы раньше назвали самым высоким,

то есть умению видеть благо и совершать к нему восхождение; но когда, высоко поднявшись, они в достаточной мере его узрят, мы не позволим им того, что в наше время им разрешается.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не позволим им оставаться там, на вершине, из нежелания спуститься снова к тем узникам, и, худо ли бедно ли, они должны будут разделить с ними труды их и почести.

– Выходит, мы будем несправедливы к этим выдающимся людям и из-за нас они будут жить хуже, чем могли бы.

– Ты опять забыл, мой друг, что закон ставит своей целью не благоденствие одного какого-нибудь слоя населения, но благо всего государства. То убеждением, то силой обеспечивает он сплоченность всех Граждан, делая так, чтобы они были друг другу взаимно Полезны в той мере, в какой они вообще могут быть полезны для всего общества.

Выдающихся людей он включает в государство не для того, чтобы предоставить им возможность уклоняться куда кто хочет, но чтобы самому пользоваться ими для укрепления государства.

– Правда, я позабыл об этом.

– Заметь Главкон, что мы не будем несправедливы к тем, кто становится у нас философами, напротив, мы предъявим к ним лишь справедливое требование, заставляя их заботиться о других и стоять на страже их интересов.

Мы окажем им так: «Во всех других государствах люди, обратившиеся к философии, вправе не принимать участия в государственных делах, потому что люди сделались такими сами собой, вопреки государственному строю, а то, что вырастает само собой, никому не обязано своим питанием, и там не может возникнуть желание возместить по нему расходы. А вас родили мы, для вас же самих и для остальных граждан, подобно тому как у пчел среди их роя бывают вожди и цари. Вы воспитаны лучше и совершеннее, чем те философы, и более их способны заниматься и тем и другим.

Поэтому вы должны, каждый в свой черед, спускаться в обитель прочих людей и привыкать созерцать темные стороны жизни. Привыкнув, вы в тысячу раз лучше, чем живущие там, разглядите и распознаете, что представляет собой каждая тень и образ чего она есть, так как вы уже раньше лицезрели правду относительно всего прекрасного, справедливого и доброго. Тогда государство будет у нас с вами устроено уже наяву, а не во сне, как это происходит сейчас в большинстве государств, где идут междоусобные д войны и призрачные сражения за власть, – будто это какое-то великое благо.

По правде же дело обстоит вот как: где всего менее стремятся к власти те, кому предстоит править, там государство управляется лучше всего и распри отсутствуют полностью; совсем иначе бывает в государстве, где правящие настроены противоположным образом.

– Безусловно.

– Но ты думаешь, что наши питомцы, слыша это, выйдут из нашего повиновения и не пожелают трудиться, каждый в свой черед, вместе с гражданами, а предпочтут все время пребывать друг с другом в области чистого [бытия]?

– Этого не может быть, потому что мы обращаемся к людям справедливым с нашим справедливым требованием. Но во всяком случае каждый из них пойдет управлять только потому, что это необходимо – в полную противоположность современным правителям в любом государстве.

– Так уж обстоит дело, дорогой мой. Если ты найдешь для тех, кому предстоит править, лучший образ жизни, чем обладание властью, тогда у тебя может осуществиться государство с хорошим государственным строем.

Ведь только в таком государстве будут править те, кто на самом деле богат, – не золотом, а тем, чем должен быть богат счастливый: добродетельной и разумной жизнью. Если же бедные и неимущие добиваются доступа к общественным благам, рассчитывая урвать себе оттуда кусок, тогда не быть добру: власть становится чем-то таким, что можно оспаривать, и подобного рода домашняя, внутренняя война губит и участвующих в ней, и остальных граждан.

– Совершенно верно.

– А можешь ты назвать какой-нибудь еще образ жизни, выражающий презрение к государственным должностям, кроме того, что посвящен истинной философии?

– Клянусь Зевсом, нет.

– Однако не следует, чтобы к власти приходили те, кто прямо-таки в нее влюблен. А то с ними будут сражаться соперники в этой любви.

– Несомненно.

– Кого же иного заставишь ты встать на страже государства, как не тех, кто вполне сведущ в деле наилучшего государственного правления, а вместе с тем имеет и другие достоинства и ведет жизнь более добродетельную, чем ведут государственные деятели?

– Никого.

– Хочешь, рассмотрим, каким образом получаются такие люди и с помощью чего можно вывести их наверх, к свету, подобно тому, как, по преданию, некоторые поднялись из Аида к богам?

– Очень хочу!

– Но ведь это не то же самое, что перевернуть черепок; тут надо душу повернуть от некоего сумеречного дня к истинному дню бытия: такое восхождение мы, верно, назовем стремлением к мудрости,

– Конечно.

– Не следует ли нам рассмотреть, какого рода познание обладает этой возможностью?

– Да, это надо сделать. Разделы наук, направленных на познание чистого бытия

– Так какое же познание, Главкон, могло бы увлечь душу от становления к бытию? Но чуть только я задал этот вопрос, мне вот что пришло на ум: разве мы не говорили, что [будущие философы] непременно должны в свои юные годы основательно знакомиться с военным делом?

– Говорили.

– Значит, то познание, которое мы ищем, должно дополняться еще и этим.

– То есть чем?

– Оно не должно быть бесполезным для воинов.

– Конечно, не должно, если только это возможно.

– Как мы уже говорили раньше, их воспитанию служат у нас гимнастические упражнения и мусическое искусство.

– Да, это у нас уже было.

– Между тем гимнастика направлена на то, что может как возникать, так и исчезать, – ведь от нее зависит, прибавляется ли или убавляется крепость тела.

– Понятно.

– А ведь это совсем не то, искомое, познание.

– Нет, не то.

– Но быть может, таково мусическое искусство, которое мы разобрали раньше?

– Но именно оно, если ты помнишь, служило как бы противовесом гимнастике; ведь оно воспитывает нравы стражей: гармония делает их уравновешенными, хоть и не сообщает им знания, а ритм сообщает их действиям последовательность.

В речах их также оказываются родственные этим свойства мусического искусства, будь то в произведениях вымышленных или более близких к правде. Но познания, ведущего к тому благу, которое ты теперь ищешь, в мусическом искусстве нет вовсе.

– Ты очень точно напомнил мне: действительно, ничего такого в нем нет, как мы говорили. Но, милый Главкон, в чем могло бы оно содержаться? Ведь все искусства оказались грубоватыми.

– Конечно. Какое же еще остается познание, если отпадают и мусическое искусство, и гимнастика, и все остальные искусства?

– Погоди-ка. Если кроме них мы уже ничем не располагаем, давай возьмем то, что распространяется на них всех.

– Что же это такое?

– Да то общее, чем пользуется любое искусство, а также рассудок и знания; то, что каждый человек должен узнать прежде всего.

– Что же это? Счет и число как один из разделов познания чистого бытия

– Да пустяк: надо различать, что такое один, два и три. В общем я называю это числом и счетом. Разве дело не так обстоит, что любое искусство и знание вынуждено приобщаться к нему?

– Да, именно так.

– А военное дело?

– И для него это совершенно неизбежно.

– Между тем в трагедиях Паламед всякий раз делает так, что Агамемнон оказывается полководцем, вызывающим всеобщий смех. Ведь Паламед – изобретатель чисел – говорит там про себя (обратил ли ты на это внимание?), что это именно он распределил по отрядам войско под Илионом, произвел подсчет кораблей и всего прочего, как будто до того они не были сосчитаны, – видно, Агамемнон не знал даже, сколько у него самого ног, раз он не умел считать! Каким уж там полководцем может он быть, по-твоему?

– Нелепым, если только это действительно было так.

– Признаем ли мы необходимой для полководца эту науку, то есть чтобы он умел вычислять и считать?

– Это крайне необходимо, если он хочет хоть что-нибудь понимать в воинском деле, более того, если он вообще хочет быть человеком.

– Но замечаешь ли ты в этой науке то же, что и я?

– А именно?

– По своей природе она относится, пожалуй, к тому, что ведет человека к размышлению, то есть к тому, что мы с тобой ищем, но только никто не пользуется ею действительно как наукой, увлекающей нас к бытию.

– Что ты имеешь в виду?

– Попытаюсь объяснить свою мысль. Но как я для самого себя устанавливаю различие между тем, что ведет нас к предмету нашего обсуждения, а что нет, это ты посмотри вместе со мной, говоря прямо, с чем ты согласен, а с чем нет, чтобы мы могли таким образом яснее разглядеть, верны ли мои догадки.

– Так указывай же мне путь.

– Я указываю, а ты смотри. Кое-что в наших восприятиях не побуждает наше мышление к дальнейшему исследованию, потому что достаточно определяется самим ощущением; но кое-что решительно требует такого исследования, поскольку ощущение не дает ничего надежного.

– Ясно, что ты говоришь о предметах, видных издалека, как бы в смутной дымке.

– Не очень-то ты схватил мою мысль!

– Но о чем же ты говоришь?

– Не побуждает к исследованию то, что не вызывает одновременно противоположного ощущения, а то, что вызывает такое ощущение, я считаю побуждающим к исследованию, поскольку ощущение обнаруживает одно нисколько не больше, чем другое, ему противоположное, все равно, относится ли это ощущение к предметам, находящимся вблизи или к далеким. Ты поймешь это яснее на следующем примере: вот, скажем, три пальца – мизинец, указательный и средний…

– Ну, да.

– Считай, что я говорю о них как о предметах, рассматриваемых вблизи, но обрати здесь внимание вот на что…

– На что же?

– Каждый из них одинаково является пальцем – в этом отношении между ними нет никакой разницы, все равно, смотришь ли на его середину или край, белый ли он или черный, толстый или тонкий и так далее. Во всем этом душа большинства людей не бывает вынуждена обращаться к мышлению с вопросом: «А что это собственно такое – палец?», потому что зрение никогда не показывало ей, что палец одновременно есть и нечто противоположное пальцу.

– Конечно, не показывало.

– Так что здесь это, естественно, не побуждает к размышлению и не вызывает его.

– Естественно.

– Далее. А большую или меньшую величину пальцев разве можно в достаточной мере определить на глаз и разве для зрения безразлично, какой палец находится посредине, а какой с краю? А на ощупь можно ли в точности определить, толстый ли палец, тонкий ли, мягкий или жесткий? Да и остальные ощущения разве не слабо обнаруживают все это?

С каждым из них не так ли бывает: ощущение, назначенное определять жесткость, вынуждено приняться и за определение мягкости и потому извещает душу, что одна и та же вещь ощущается им и как жесткая, и как мягкая.

– Да, так бывает.

– В подобных случаях душа в свою очередь недоумевает, что обозначено этим ощущением как жесткое, когда та же самая вещь названа им мягкой. То же самое и при ощущении легкого и тяжелого: душа не понимает, легкая это вещь или тяжелая, если восприятие обозначает тяжелое как легкое, а легкое как тяжелое.

– Такие сообщения странны для души и нуждаются в рассмотрении. Рассуждение и размышление как путь познания чистого бытия

– Естественно, что при таких обстоятельствах душа привлекает себе на помощь рассуждение и размышление и прежде всего пытается разобраться, об одном ли предмете или о двух разных предметах сообщает ей в том или ином случае ощущение.

– Как же иначе?

– И если выяснится, что это два предмета, то каждый из них окажется и иным, и одним и тем же.

– Да.

– Если каждый из них один, а вместе их два, то эти два будут в мышлении разделены, ибо, если два не разделены, они мыслятся уже не как два, а как одно.

– Верно.

– Ведь зрение, утверждаем мы, воспринимает большое и малое не раздельно, а как нечто слитное, не правда ли?

– Да.

– Для выяснения этого мышление в свою очередь вынуждено рассмотреть большое и малое, но не в их слитности, а в их раздельности: тут полная противоположность зрению.

– Это верно.

– Так вот не из-за этого ли и возникает у нас прежде всего вопрос: что же это собственно такое – большое и малое?

– Именно из-за этого.

– И таким образом, одно мы называем умопостигаемым, а другое – зримым.

– Совершенно верно.

– Так вот как раз это я и пытался теперь сказать:

кое-что побуждает рассудок к деятельности, а кое-что – нет. То, что воздействует на ощущения одновременно со своей противоположностью, я определил как побуждающее, а что таким образом не воздействует, то и не будит мысль.

– Теперь я уже понял, и мне тоже кажется, что это так.

– Далее. К какому из этих двух разрядов относятся единица и число?

– Не соображу.

– А ты сделай вывод из сказанного ранее. Если нечто единичное достаточно хорошо постигается само по себе, будь то зрением, будь то каким-либо иным чувством, то не возникает стремления выяснить его сущность, как я это показал на примере с пальцем. Если же в нем постоянно обнаруживается и какая-то противоположность, так что оно оказывается единицей не более чем ее противоположностью, тогда требуется уже какое-либо суждение:

в этом случае душа вынуждена недоумевать, искать, будоражить в самой себе мысль и задавать себе вопрос, что же это такое – единица сама по себе? Таким-то образом познание этой единицы вело бы и побуждало к созерцанию бытия. Созерцание тождественного

– Но конечно, не меньше это наблюдается и в том случае, когда мы созерцаем тождественное: одно и то же мы видим и как единое, и как бесконечное множество.

– Раз так бывает с единицей, не то же ли самое и со всяким числом вообще?

– Как же иначе?

– Но ведь арифметика и счет целиком касаются числа?

– Конечно.

– И оказывается, что как раз они-то и ведут к истине.

– Да к тому же превосходным образом.

– Значит, они принадлежат к тем познаниям, которые мы искали. Воину необходимо их усвоить для войскового строя, а философу – для постижения сущности, всякий раз как он вынырнет из области становящегося, иначе ему никогда не стать мыслителем.

– Это так.

– А ведь наш страж – он и воин, и философ.

– Так что же? Обращение души от становления к истинному бытию. Искусство счета

– Эта наука, Главкон, подходит для того, чтобы установить закон и убе дить всех, кто собирается занять высшие должности в государстве, обратиться к искусству счета, причем заниматься им они должны будут не как попало, а до тех пор, пока не придут с помощью самого мышления к созерцанию природы чисел – не ради купли-продажи, о чем заботятся купцы и торговцы, но для военных целей и чтобы облегчить самой душе ее обращение от становления к истинному бытию.

– Прекрасно сказано!

– Действительно, теперь, после разбора искусства счета, я понимаю, как оно тонко и во многом полезно нам для нашей цели, если занимаются им ради познания, а не по-торгашески.

– А чем именно оно полезно?

– Да тем, о чем мы только что говорили: оно усиленно влечет душу ввысь и заставляет рассуждать о числах самих по себе, ни в коем случае не допуская, чтобы кто-нибудь подменял их имеющими число видимыми и осязаемыми телами.

Ты ведь знаешь, что те, кто силен в этой науке, осмеют и отвергнут попытку мысленно разделить самое единицу, но если ты все-таки ее раздробишь, они снова умножат части, боясь, как бы единица оказалась не единицей, а многими долями одного.

– Ты совершенно прав.

– Как ты думаешь, Главкон, если спросить их: «Достойнейшие люди, о каких числах вы рассуждаете? Не о тех ли, в которых единица действительно такова, какой вы ее считаете, – то есть всякая единица равна всякой единице, ничуть от нее не отличается и не имеет в себе никаких частей?» – как ты думаешь, что они ответят?

– Да, по-моему, что они говорят о таких числах, которые допустимо лишь мыслить, а иначе с ними никак нельзя обращаться.

– Вот ты и видишь, мой друг, что нам и в самом деле необходима эта наука, раз оказывается, что она заставляет душу пользоваться самим мышлением ради самой истины.

– И как умело она это делает!

– Что же? Приходилось ли тебе наблюдать, как люди с природными способностями к счету бывают восприимчивы, можно сказать, ко всем наукам? Даже все те, кто туго соображает, если они обучаются этому и упражняются, то хотя бы они не извлекали из этого для себя никакой иной пользы, все же становятся более восприимчивыми, чем были раньше.

– Да, это так.

– Право, я думаю, ты нелегко и немного найдешь таких предметов, которые представляли бы для обучающегося, даже усердного, больше трудностей, чем этот.

– Конечно, не найду.

– И ради всего этого нельзя оставлять в стороне такую науку, напротив, именно с ее помощью надо воспитывать людей, имеющих прекрасные природные задатки.

– Я с тобой согласен.

– Стало быть, пусть это будет первым нашим допущением. Рассмотрим же и второе, связанное, впрочем, с первым: подходит ли нам это?

– Что именно? Или ты говоришь о геометрии?

– Да, именно. Геометрия

– Поскольку она применяется в военном деле, ясно, что подходит. При устройстве лагерей, занятии местностей, стягивании и развертывании войск и разных других военных построениях как во время сражения, так и в походах, конечно, скажется разница между знатоком геометрии и тем, кто ее не знает.

– Но для этого было бы достаточно какой-то незначительной части геометрии и счета. Надо, однако, рассмотреть преобладающую ее часть, имеющую более широкое применение: направлена ли она к нашей цели, помогает ли она нам созерцать идею блага?

Да, помогает, отвечаем мы, душе человека обратиться к той области, в которой заключено величайшее блаженство бытия – а ведь это-то ей и должно увидеть любым способом.

– Ты прав.

– Значит, если геометрия заставляет созерцать бытие, она нам годится, если же становление – тогда нет.

– Действительно, мы так утверждаем.

– Но кто хоть немного знает толк в геометрии, не будет оспаривать, что наука эта полностью противоположна тем словесным выражениям, которые в ходу у занимающихся ею.

– То есть?

– Они выражаются как-то очень забавно и принужденно. Словно они заняты практическим делом и имеют в виду интересы этого дела, они употребляют выражения «построим» четырехугольник, «проведем» линию, «произведем наложение» и так далее: все это так и сыплется из их уст. А между тем все это наука, которой занимаются ради познания.

– Разумеется.

– Не оговорить ли нам еще вот что…

– А именно?

– Это наука, которой занимаются ради познания (вечного бытия, а не того, что возникает и гибнет.

– Хорошая оговорка: действительно, геометрия – это познание вечного бытия.

– Значит, она влечет душу к истине и воздействует на философскую мысль, стремя ее ввысь, между тем как теперь она у нас низменна вопреки должному.

– Да, геометрия очень даже на это воздействует.

– Значит, надо по возможности строже предписать, чтобы граждане Прекрасного города ни в коем случае не оставляли геометрию: ведь немаловажно даже побочное ее применение.

– Какое?

– То, о чем ты говорил, – в военном деле да, впрочем, и во всех науках – для лучшего их усвоения: мы ведь знаем, какая бесконечная разница существует между человеком причастным к геометрии и непричастным.

– Бесконечная, клянусь Зевсом! – Так примем это как второй, предмет изучения для наших юношей?

– Примем. Астрономия

– Что же? Третьим предметом будет у нас астрономия, как по-твоему?

– По-моему, да, потому что внимательные наблюдения за сменой времен года, месяцев и лет пригодны не только для земледелия и мореплавания, но не меньше и для руководства военными действиями.

– Это у тебя приятная черта: ты, видно, боишься, как бы большинству не показалось, будто ты предписываешь бесполезные науки. Между тем вот что очень важно, хотя поверить этому трудно:

в науках очищается и вновь оживает некое орудие души каждого человека, которое другие занятия губят и делают слепым, а между тем сохранить его в целости более ценно, чем иметь тысячу глаз, – ведь только при его помощи можно увидеть истину. Кто с этим согласен, тот решит, что ты говоришь удивительно хорошо, а кто этого никак не ощущает, тот, естественно, будет думать, будто ты несешь вздор, от которого, по их мнению, нет никакой пользы и нет в нем ничего заслуживающего упоминания.

Так вот, ты сразу же учти, с каким из этих двух разрядов людей ты беседуешь. Или, может быть, ни с тем ни с другим, но главным образом ради себя самого берешься ты за исследования? Но и тогда ты не должен иметь ничего против, если кто-нибудь другой сумеет извлечь из них для себя пользу.

– Чаще всего я люблю рассуждать вот так, посредством вопросов и ответов, но для самого себя.

– В таком случае дай задний ход, потому что мы сейчас неверно назначили следующий после геометрии предмет.

– В чем же мы ошиблись?

– После плоскостей мы взялись за твердые тела, находящиеся в круговращении, а надо бы раньше изучить их самих по себе – ведь правильнее было бы после второго измерения рассмотреть третье: оно касается измерения кубов и всего того, что имеет глубину.

– Это так, Сократ, но здесь, кажется, ничего еще не открыли.

– Причина тут двоякая: нет такого государства, где наука эта была бы в почете, а исследуют ее слабо, так как она трудна. Исследователи нуждаются в руководителе: без него им не сделать открытий.

Прежде всего трудно ожидать, чтобы такой руководитель появился, а если даже он и появится, то при нынешнем положении вещей те, кто исследует эти вещи, не стали бы его слушать, так как они слишком высокого мнения о себе. Если бы все государство в целом уважало такие занятия и содействовало им, исследователи подчинились бы, и их непрерывные усиленные поиски раскрыли бы свойства изучаемого предмета. Ведь даже и теперь, когда большинство не оказывает почета этим занятиям и препятствует им,

да и сами исследователи не отдают себе отчета в их полезности, они все же вопреки всему этому развиваются, настолько они привлекательны. Поэтому не удивительно, что наука эта появилась на свет.

– Действительно, в ней очень много привлекательного. Но скажи мне яснее о том, что ты только что говорил: изучение всего плоскостного ты отнес к геометрии?

– Да.

– А после нее ты взялся за астрономию, но потом отступился.

– Я так спешил поскорее все разобрать, что от этого все получилось медленнее. Далее по порядку шла наука об измерении глубины, но так как с ее изучением дело обстоит до смешного плохо, я перескочил через нее и после геометрии заговорил об астрономии, то есть о вращении тел, имеющих глубину.

– Ты правильно говоришь.

– Итак, четвертым предметом познания мы назовем астрономию – в настоящее время она как-то забыта, но она воспрянет, если ею займется государство.

– Естественно. Ты недавно упрекнул меня, Сократ, в том, что моя похвала астрономии была пошлой, – так вот, теперь я произнесу ей похвалу в твоем духе: ведь, по-моему, всякому ясно, что она заставляет душу взирать ввысь и ведет ее туда, прочь ото всего здешнего.

– Возможно, что всякому это ясно, кроме меня, – мне-то кажется, что это не так.

– А как же?

– Если заниматься астрономией таким образом, как те, кто возводит ее до степени философии, то она даже слишком обращает наши взоры вниз.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты великолепно, по-моему, сам про себя решил, что такое наука о вышнем. Пожалуй, ты еще скажешь, будто если кто-нибудь, запрокинув голову, разглядывает узоры на потолке и при этом кое-что распознает, то он видит это при помощи мышления, а не глазами. Возможно, ты думаешь правильно, – я-то ведь простоват и потому не могу считать, что взирать ввысь нашу душу заставляет какая-либо иная наука, кроме той, что изучает бытие и незримое.

Глядит ли кто, разинув рот, вверх или же, прищурившись, вниз, когда пытается с помощью ощущений что-либо распознать, все равно, утверждаю я, он никогда этого не постигнет, потому что для подобного рода вещей не существует познания и человек при этом смотрит не вверх, а вниз, хотя бы он и лежал ничком на земле или умел плавать на спине в море.

– Да, поделом мне досталось! Ты прав. Но как, по-твоему, следует изучать астрономию в отличие от того, что делают теперь? В чем польза ее изучения для нашей цели?

– А вот как. Эти узоры на небе, украшающие область видимого, надо признать самыми прекрасными и совершенными из подобного рода вещей,

но все же они сильно уступают вещам истинным с их перемещениями друг относительно друга, происходящими с подлинной быстротой и медленностью, в истинном количестве и всевозможных истинных формах, причем перемещается всё содержимое. Это постигается разумом и рассудком, но не зрением. Или, по-твоему, именно им?

– Ни в коем случае.

– Значит, небесным узором надо пользоваться как пособием для изучения подлинного бытия, подобно тому как если бы нам подвернулись чертежи Дедала

или какого-нибудь иного мастера либо художника, отлично и старательно вычерченные. Кто сведущ в геометрии, тот, взглянув на них, нашел бы прекрасным их выполнение, но было бы смешно их всерьез рассматривать как источник истинного познания равенства, удвоения или каких-либо иных отношений.

– Еще бы не смешно!

– А разве, по-твоему, не был бы убежден в этом и подлинный астроном, глядя на круговращение звезд? Он нашел бы, что все это устроено как нельзя более прекрасно – ведь так создал демиург и небо и все, что на небе: соотношение ночи и дня, их отношение к месяцу, а месяца – к году,

звезд – ко всему этому и друг к другу. Но он, конечно, будет считать нелепым того человека, который полагает, что все это всегда происходит одинаково и ни в чем не бывает никаких отклонений, причем всячески старается добиться здесь истины, между тем как небесные светила имеют тело и воспринимаются с помощью зрения.

– Я согласен с твоими доводами.

– Значит, мы будем изучать астрономию так же, как геометрию, с применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне, раз мы хотим действительно освоить астрономию и использовать еще неиспользованное разумное по своей природе начало нашей души.

– Ты намного осложняешь задачу астрономии в сравнении с тем, как ее теперь изучают.

– Я думаю, что и остальные наши предписания будут в таком же роде, если от нас, как от законодателей, ожидается какой-либо толк. Но можешь ли ты напомнить еще о какой-нибудь из подходящих наук?

– Сейчас, так сразу, не могу.

– Я думаю, что движение бывает не одного вида, а нескольких. Указать все их сумеет, быть может, знаток, но и нам представляются два вида…

– Какой же?

– Кроме указанного, еще и другой, ему соответствующий.

– Какой же это? Музыка

– Пожалуй, как глаза наши устремлены к астрономии, так уши – к движению стройных созвучий: эти две науки – словно родные сестры; по крайней мере так утверждают пифагорейцы, и мы с тобой, Главкон, согласимся с ними. Поступим мы так?

– Непременно.

– Предмет это сложный, поэтому мы расспросим их, как они все это объясняют – может быть, они и еще кое-что добавят. Но что бы там ни было, мы будем настаивать на своем.

– А именно?

– Те, кого мы воспитываем, пусть даже не пытаются изучать что-нибудь несовершенное и направленное не к той цели, к которой всегда должно быть направлено все, как мы только что говорили по поводу астрономии.

Разве ты не знаешь, что и в отношении гармонии повторяется та же ошибка? Так же как астрономы, люди трудятся там бесплодно: они измеряют и сравнивают воспринимаемые на слух созвучия и звуки.

– Клянусь богами, у них это выходит забавно: что-то они называют «уплотнением» и настораживают уши, словно ловят звуки голоса из соседнего дома; одни говорят, что различают какой-то отзвук посреди, между двумя звуками и что как раз тут находится наименьший промежуток, который надо взять за основу для измерений; другие спорят с ними, уверяя, что здесь нет разницы в звуках, но и те и другие ценят уши выше ума.

– Ты говоришь о тех добрых людях, что не дают струнам покоя и подвергают их пытке, накручивая на колки. Чтобы не затягивать все это, говоря об ударах плектром, о том, как винят струны, отвергают их или кичатся ими, я прерву изображение и скажу, что имел в виду ответы не этих людей, а пифагорейцев, которых мы только что решили расспросить о гармонии.

Ведь они поступают совершенно так же, как астрономы: они ищут числа в воспринимаемых на слух созвучиях, но не подымаются до рассмотрения общих вопросов и не выясняют, какие числа созвучны, а какие – нет и почему.

– Чудесное это было бы дело – то, о чем ты говоришь!

– Да, действительно полезное для исследования красоты и блага, иначе бесполезно и стараться.

– Безусловно. Диалектический метод

– Я по крайней мере думаю, что если изучение всех разобранных нами предметов доходит до установления их общности и родства и приводит к выводу относительно того, в каком именно отношении они друг к другу близки, то оно будет способствовать достижению поставленной нами цели, так что труд этот окажется небесполезным. В противном же случае он бесполезен.

– Мне тоже так сдается. Но ты говоришь об очень сложном деле, Сократ.

– Ты разумеешь вводную часть или что-нибудь другое? Разве мы не знаем, что все это лишь вступление к тому напеву, который надо усвоить? Ведь не считаешь же ты, что кто в этом силен, тот и искусный диалектик?

– Конечно, нет, клянусь Зевсом! Разве что очень немногие из тех, кого я встречал.

– А кто не в состоянии привести разумный довод или его воспринять, тот никогда не будет знать ничего Из необходимых, по нашему мнению, знаний.

– Да, не иначе.

– Так вот, Главкон, это и есть тот самый напев, который выводит диалектика. Он умопостигаем, а между тем зрительная способность хотела бы его воспроизвести; но ведь ее попытки что-либо разглядеть обращены, как мы говорили, лишь на животных, как таковых, на звезды, как таковые, наконец, на Солнце, как таковое. Когда же кто-нибудь делает попытку рассуждать, он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума, устремляется к сущности любого предмета и не отступает, пока при помощи самого мышления не постигнет сущности блага. Так он оказывается на самой вершине умопостигаемого, подобно тому как другой взошел на вершину зримого.

– Совершенно верно.

– Так что же? Не назовешь ли ты этот путь диалектическим?

– И дальше?

– Это будет освобождением от оков, поворотом от теней к образам и свету, подъемом из подземелья к Солнцу. Если же и тогда будет невозможно глядеть на живые существа, растения и на Солнце, все же лучше смотреть на божественные отражения в воде и на тени сущего,

чем на тени образов, созданные источником света, который сам не более как тень в сравнении с Солнцем. Взятое в целом, занятие теми науками, о которых мы говорили, дает эту возможность и ведет прекраснейшее начало нашей души ввысь, к созерцанию самого совершенного в существующем, подобно тому как в первом случае самое отчетливое [из ощущений], свойственных нашему телу, направлено на самое яркое в теловидной и зримой области.

– Я допускаю, что это так, хотя допустить это мне кажется очень трудным; с другой стороны, трудно это и не принять. Впрочем (ведь не только сейчас об этом речь, придется еще не раз к этому возвращаться), допустив, что дело обстоит так, как сейчас было сказано, давал перейдем к самому напеву и разберем его таким образом, как мы разбирали это вступление.

Скажи, чем отличается эта способность рассуждать, из каких видов она состоит и каковы ведущие к ней пути? Они, видимо, приводят к цели, достижение которой было бы словно отдохновением для путника и завершением его странствий.

– Милый мой Главкон, у тебя пока еще не хватит сил следовать за мной, хотя с моей стороны нет недостатка в готовности. А ведь ты увидел бы уже не образ того, о чем мы говорим, а самое истину, по крайней мере как она мне представляется. Действительно ли так обстоит или нет – на это не стоит пока напирать. Но вот увидеть нечто подобное непременно надо – на этом следует настаивать. Не так ли?

– И что же дальше?

– Надо настаивать и на том, что только способность рассуждать может показать это человеку, сведущему в разобранных нами теперь науках, иначе же это никак невозможно.

– Стоит утверждать и это.

– Никто не докажет нам, будто можно сделать попытку каким-нибудь иным путем последовательно охватить всё, то есть сущность любой вещи: ведь все другие способы исследования либо имеют отношение к человеческим мнениям и вожделениям, либо направлены на возникновение и сочетание [вещей] или же целиком на поддержание того, что растет и сочетается. Что касается остальных наук, которые, как мы говорили, пытаются постичь хоть что-нибудь из бытия (речь идет о геометрии и тех науках, которые следуют за ней),

то им всего лишь снится бытие, а наяву пум невозможно его увидеть, пока они, пользуясь своими предположениями, будут сохранять их незыблемыми и не отдавать себе в них отчета. У кого началом служит то, чего он не знает, а заключение и середина состоят из того, что нельзя сплести воедино, может ли подобного рода несогласованность когда-либо стать знанием?

– Никогда.

– Значит, в этом отношении один лишь диалектический метод придерживается правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу в целью его обосновать;

он потихоньку высвобождает, словно из какой-то варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь, пользуясь в качестве помощников и попутчиков теми искусствами, которые мы разобрали. По привычке мы не раз называли их науками, но тут требовалось бы другое название, потому что приемы эти не столь очевидны, как наука, хотя и более отчетливы, чем мнение. А сам рассудок мы уже определили прежде. Впрочем, по-моему, нечего спорить о названии, когда предмет рассмотрения столь значителен, как сейчас у нас.

– Да, не стоит, лишь бы только название ясно Выражало, что под ним подразумевается. Разделы диалектического метода – познание, рассуждение, вера, уподобление

– Тогда нас удовлетворят, как и раньше, следующие названия: первый раздел – познание, второй – рассуждение,

третий – вера, четвертый – уподобление. Оба последних, вместе взятые, составляют мнение, оба первых – мышление. Мнение относится к становлению, мышление – к сущности. И как сущность относится к становлению, так мышление – к мнению. А как мышление относится к мнению, так познание вносится к вере, а рассуждение – к уподоблению. Разделение же на две области – того, что мы мним, и того, что мы постигаем умом – и соответствие этих обозначений тем предметам, к Которым они относятся, мы оставим с тобой, Главкон, в стороне, чтобы избежать рассуждений, еще во много раз более длинных, чем уже проделанные.

– Но я согласен и с остальным, насколько я в силах за тобой следовать. Определение диалектики

– Конечно, ты называешь диалектиком того, кому доступно доказательство сущности каждой вещи. Если кто этого лишен, то насколько он не может дать

отчета ни себе ни другому, настолько же, скажешь ты, у него и ума не хватает для этого.

– Как этого не сказать!

– Точно так же обстоит дело и относительно блага. Кто не в силах с помощью доказательства определить идею блага, выделив ее из всего остального; кто не идет, словно на поле битвы, сквозь все препятствия, стремясь к опровержению, основанному не на мнении, а на понимании сущности; кто не продвигается через все это вперед с непоколебимой уверенностью, – про того, раз он таков, ты скажешь, что ему неведомо ни самое благо, ни какое бы то ни было благо вообще, а если он и прикоснется каким-то путем к призраку блага, то лишь при помощи мнения, а не знания. Такой человек проводит нынешнюю свою жизнь в спячке и сновидениях, и, прежде чем он здесь пробудится, он, придя в Аид, окончательно погрузится в сон.

– Клянусь Зевсом, я решительно стану утверждать все это.

– А своим детям – правда, пока что ты их растишь и воспитываешь лишь мысленно, – если тебе придется растить их на самом деле, ты ведь не позволил бы, пока они бессловесны, как чертежный набросок, быть в государстве правителями и распоряжаться важнейшими делами?

– Конечно, нет.

– И ты законом обяжешь их получать преимущественно такое воспитание, которое позволило бы им быть в высшей степени сведущими в деле вопросов и ответов?

– Мы вместе с тобой издадим подобный закон.

– Так не кажется ли тебе, что диалектика будет у нас подобной карнизу, венчающему все знания, и было бы неправильно ставить какое-либо иное знание выше нее: ведь она вершина их всех.

– По-моему, это так.

– Тебе остается только распределить, кому мы; будем сообщать эти познания и каким образом.

– Очевидно. Еще об отборе правителей и их воспитании

– Помнишь, каких правителей мы отобрали, когда раньше говорили об их выборе?

– Как не помнить!

– Вообще-то считай, что нужно выбирать указанные тогда натуры, то есть отдавать предпочтение самым надежным, мужественным и по возможности самым благообразным; но, кроме того, надо отыскивать не только людей благородных и строгого нрава, но и обладающих также свойствами, подходящими для такого воспитания.

– Кто же это, по-твоему?

– У них, друг мой, должна быть острая восприимчивость к наукам и быстрая сообразительность. Ведь души робеют перед могуществом наук гораздо больше, чем перед гимнастическими упражнениями: эта трудность ближе касается души, она – ее особенность, которую душа не разделяет с телом.

– Это верно.

– Надо искать человека с хорошей памятью, несокрушимо твердого и во всех отношениях трудолюбивого. Иначе какая ему, по-твоему, охота переносить телесные тягости, и в довершение всего еще столько учиться и упражняться?

– Такого нам не найти, разве что это будет исключительно одаренная натура.

– В том-то и состоит ошибка нашего времени и потому-то недооценивают философию, что за нее берутся не так, как она того заслуживает, – об этом мы говорили уже и раньше. Не подлым надо бы людям на нее браться, а благородным.

– То есть как?

– Прежде всего у того, кто за нее берется, не должно хромать трудолюбие, что бывает, когда человек трудолюбив лишь наполовину, а в остальном избегнет трудностей. Это наблюдается, если кто любит гимнастику, охоту и вообще все, что развивает тело, но не любит учиться, исследовать, не любознателен: тогда подобного рода трудности ему ненавистны. Хромым можно назвать и того, чье трудолюбие обращено на трудности, противоположные этим.

– Ты вполне прав.

– Значит, и в том, что касается истины, мы будем считать душу покалеченной точно так же, если она, несмотря на свое отвращение к намеренной лжи (этого она и у себя не выносит, и возмущается ложью других людей), все же снисходительно станет допускать ложь нечаянную и не стесняться, когда ей укажут на невежество, в котором она легкомысленно выпачкалась не хуже свиньи.

– Все это совершенно верно.

– И что касается рассудительности, мужества, великодушия, а также всех других частей добродетели, надо не меньше наблюдать, кто проявляет благородство, а кто – подлость. Не умеющий это различать – будь то частное лицо или государство, – сам того не замечая, привлечет для тех или иных надобностей – в качестве друзей ли или правителей – людей, хромающих на одну ногу и подлых.

– Это действительно часто бывает.

– А нам как раз этого-то и надо избежать. Если. мы подберем людей здравых телом и духом и воспитаем их на возвышенных знаниях и усиленных упражнениях, то самой справедливости не в чем будет нас упрекнуть и мы сохраним в целости и государство, и его строй; а если мы возьмем неподходящих для этого людей, то всё у нас выйдет наоборот и еще больше насмешек обрушится на философию.

– Это был бы позор.

– Конечно. Но видно я уже и сейчас оказался в смешном положении.

– Почему?

– Позабыв, что все это у нас – только забава, я говорил, напрягаясь изо всех сил. А говоря, я то и дело оглядывался на философию и видел, как ею помыкают. В негодовании на тех, кто тому виной, я неожиданно вспылил и говорил уж слишком всерьез.

– Клянусь Зевсом, у меня как у слушателя не сложилось такого впечатления.

– Зато у меня оно сложилось – как у оратора. Но не забудем вот чего: говоря тогда об отборе, мы выбирали пожилых, а теперь выходит, что это не годится —

ведь нельзя верить Солону, будто человек, старея, может многому научиться; напротив, к этому он становится способен еще менее, чем к бегу: именно юношам принадлежат все великие и многочисленные труды.

– Безусловно. Возрастная градация воспитания

– Значит, счет, геометрию и разного рода другие предварительные познания, которые должны предшествовать диалектике, надо преподавать нашим стражам еще в детстве, не делая, однако, принудительной форму обучения.

– То есть?

– Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски. Правда, если тело насильно наставляют преодолевать трудности, оно от этого не делается хуже, но насильственно внедренное в душу знание непрочно.

– Это верно.

– Поэтому, друг мой, питай своих детей науками не насильно, а играючи, чтобы ты лучше мог наблюдать природные наклонности каждого.

– То, что ты говоришь, не лишено основания.

– Помнишь, мы говорили: надо брать с собой детей н на войну – конечно, зрителями, на конях, а где безопасно, так и поближе; пусть они отведают крови, словно щенки.

– Помню.

– Кто во всем этом – в трудах, в науках, в опасностях – всегда будет выказывать себя самым находчивым, тех надо занести в особый список.

– В каком возрасте?

– Когда они уже будут уволены от обязательных занятий телесными упражнениями. Ведь в течение этого срока, продолжается ли он два или три года, у них нет возможности заниматься чем-либо другим. Усталость и сон – враги наук. А вместе с тем ведь это немаловажное испытание: каким кто себя выкажет в телесных упражнениях.

– Еще бы!

– По истечении этого срока юноши, отобранные нз числа двадцатилетних, будут пользоваться большим почетом сравнительно с остальными, а наукам, порознь преподававшимся им, когда они были детьми, должен быть сделан общий обзор, чтобы показать их сродство между собою и с природой бытия.

– Знание будет прочным, только когда оно приобретено подобным путем.

– И это самая главная проверка, имеются ли у человека природные данные для занятий диалектикой или нет. Кто способен все обозреть, тот – диалектик, кому же это не под силу, тот – нет.

– Я тоже так думаю.

– Вот тебе и придется подмечать, кто наиболее отличится в этом, кто будет стойким в науках, на войне, и во всем том, что предписано законом. Из этих юношей, когда им исполнится тридцать лет, надо будет опять-таки произвести отбор, окружить их еще большим почетом и подвергнуть испытанию их способность к диалектике, наблюдая, кто из них умеет, не обращая внимания на зрительные и остальные ощущения, подняться до истинного бытия. Но здесь требуется величайшая осторожность, мой друг.

– А собственно, почему?

– Разве ты не замечаешь зла, связанного в наше время с умением рассуждать, – насколько оно распространилось?

– В чем же оно состоит?

– Люди, занимающиеся этим, преисполнены беззакония.

– И в очень сильной степени.

– Удивляет ли тебя их состояние? Заслуживают ли они, по-твоему, снисхождения?

– В каком же главным образом отношении?

– Возьмем такой пример: какой-нибудь подкинутый ребенок вырастает в богатстве, в большой и знатной семье, ему всячески угождают. Став взрослым, он узнаёт, что те, кого он считал своими родителями, ему чужие, а подлинных родителей ему не найти. Можешь ты предугадать, как будет он относиться к тем, кто его балует, и к своим мнимым родителям – сперва в то время, когда он не знал, что он подкидыш, а затем, когда уже это узнает? Или хочешь, я тебе скажу, что я тут усматриваю?

– Хочу.

– Я предвижу, что, пока он не знает истины, он. будет почитать мнимых родственников – мать, отца и всех остальных – больше, чем тех, кто его балует. С его стороны будет меньше пренебрежения к нуждам родственников, меньше беззаконных поступков или выражений по отношению к ним, меньше неповиновения им, чем тем, кто его балует.

– Естественно.

– Когда же он узнает правду, то, думаю я, его почтение и внимательность к мнимым родственникам ослабеет, а к тем, кто его балует, увеличится;

он будет слушаться их гораздо больше, чем раньше, жить на их лад, откровенно примкнув к ним, а о прежнем своем отце и об остальных мнимых родственниках вовсе перестанет заботиться, разве что по натуре он будет исключительно порядочным человеком.

– Все так и бывает, как ты говоришь. Но какое отношение имеет твой пример к людям, причастным к рассуждениям? Справедливость воспитывается в человеке с детства

– А вот какое: относительно того, что справедливо и хорошо, у нас с детских лет имеются взгляды, в которых мы воспитаны под воздействием наших родителей, – мы подчиняемся им и их почитаем.

– Да, это так.

– Но им противоположны другие навыки, сопряженные с удовольствиями, они ласкают нам душу своей привлекательностью. Правда, люди хоть сколько-нибудь умеренные не поддаются им, послушно почитая заветы отцов.

– Это все так…

– Далее. Когда перед человеком, находящимся в таком положении, встанет Вопрос, вопрошая: «Что такое прекрасное?» – человек ответит так, как привычно усвоил от законодателя, однако дальнейшее рассуждение это опровергнет.

При частых и всевозможных опровержениях человек этот падет так низко, что будет придерживаться мнения, будто прекрасное ничуть не более прекрасно, чем безобразно. Так же случится и со справедливостью, с благом и со всем тем, что он особенно почитал. После этого что, по-твоему, станется с его почтительностью и послушанием?

– У него неизбежно уже не будет такого почтения и убежденности.

– Если же он перестанет считать все это ценным и дорогим, как бывало, а истину найти будет не в состоянии, то, спрашивается, к какому же иному образу сод жизни ему естественно обратиться, как не к тому, который ему будет лестен?

– Все другое исключено.

– Так окажется, что он стал нарушителем законов, хотя раньше соблюдал их предписания.

– Да, это неизбежно.

– Значит, подобное состояние естественно для тех, кто причастен к рассуждениям, и, как я говорил прежде, такие люди вполне заслуживают сочувствия.

– И сожаления.

– Значит, чтобы люди тридцатилетнего возраста не вызывали у тебя подобного рода сожаления, надо со всевозможными предосторожностями приступать к рассуждениям.

– Несомненно.

– Разве не будет одной из постоянных мер предосторожности не допускать, чтобы вкус к рассуждениям появлялся смолоду? Я думаю, от тебя не укрылось, что подростки, едва вкусив от таких рассуждений, злоупотребляют ими ради забавы, увлекаясь противоречиями и подражая тем, кто их опровергает, да и сами берутся опровергать других, испытывая удовольствие от того, что своими доводами они, словно щенки, разрывают на части всех, кто им подвернется.

– Да, в этом они не знают удержу.

– После того как они сами опровергнут многих о и многие опровергнут их, они вскорости склоняются к полному отрицанию прежних своих утверждений, а это опорочивает в глазах других людей и их самих да заодно и весь предмет философии.

– Совершенно верно.

– Ну, а кто постарше, тот не захочет принимать участия в подобном бесчинстве; скорее он будет подражать человеку, желающему в беседе дойти до истины, чем тому, кто противоречит ради забавы, в шутку. Он и сам будет сдержан и занятие свое сделает почетным, а не презренным.

– Правильно.

– Разве не относится к мерам предосторожности все то, о чем мы говорили раньше: допускать к отвлеченным рассуждениям лишь упорядоченные и стойкие натуры, а не так, как теперь, когда за это берется кто попало, в том числе совсем неподходящие люди?

– Конечно, это необходимая мера.

– В сравнении с тем, кто развивает свое тело путем гимнастических упражнений, будет ли достаточен вдвое больший срок для овладения искусством рассуждать, если постоянно и напряженно заниматься лишь этим?

– Ты имеешь в виду шесть лет или четыре года?

– Это неважно. Пусть даже пять. После этого они будут у тебя вынуждены вновь спуститься в ту пещеру: их надо будет заставить занять государственные должности – как военные, так и другие, подобающие молодым людям: пусть они никому не уступят и в опытности. Вдобавок надо на всем этом их проверить – устоят ли они перед разнообразными влияниями или же кое в чем поддадутся.

– Сколько времени ты на это отводишь?

– Пятнадцать лет. А когда им будет пятьдесят, то тех из них, кто уцелел и всячески отличился – как на деле, так и в познаниях – пора будет привести к окончательной цели: заставить их устремить ввысь свой духовный взор и взглянуть на то самое, что всему дает свет, а увидев благо само по себе, взять его за образец и упорядочить и государство, и частных лиц,

а также самих себя – каждого в свой черед – на весь остаток своей жизни. Большую часть времени они станут проводить в философствовании, а когда наступит черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные должности – не потому, что это нечто прекрасное, а потому, что так необходимо ради государства. Таким образом, они постоянно будут воспитывать людей, подобных им самим, и ставить их стражами государства взамен себя, а сами отойдут на Острова блаженных, чтобы там обитать.

Государство на общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы как божествам, если это подтвердит Пифия, а если нет, то как счастливым и божественным людям.

– Ты, Сократ, словно ваятель, прекрасно завершил лепку созданных тобою правителей.

– И правительниц, Главкон, – все, что я говорил, касается женщин ничуть не меньше, чем мужчин: правда, конечно, тех женщин, у которых есть на то природные способности.

– Это верно, раз женщины будут во всем участвовать наравне с мужчинами, как мы говорили.

– Что же? Вы согласны, что относительно государства и его устройства мы высказали совсем не пустые пожелания? Конечно, все это трудно, однако как-то возможно, притом не иначе чем было сказано: когда властителями в государстве станут подлинные философы, будет ли их несколько или хотя бы один, нынешними почестями они пренебрегут, считая их низменными и ничего не стоящими,

и будут высоко ценить порядочность и ту честь, что с нею связана, но самым великим и необходимым будут считать справедливость; служа ей и умножая ее, устроят они свое государство.

– Но как именно?

– Всех, кому в городе больше десяти лет, они отошлют в деревню, а остальных детей, оградив их от воздействия современных нравов, свойственных родителям, воспитают на свой лад, в тех законах, которые мы разобрали раньше. Таким-то вот образом всего легче и скорее установится тот государственный строй, о котором мы говорили, государство расцветет, а народ, у которого оно возникнет, для себя извлечет великую пользу.

– Да, огромную. А как это могло бы произойти, если когда-нибудь осуществится, ты, Сократ, по-моему, хорошо разъяснил.

– Значит, мы уже достаточно поговорили об этом государстве и о соответствующем ему человеке? Ведь ясно, каким он, по-нашему, должен быть.

– Да, ясно. И поставленный тобою вопрос, кажется мне, получил свое завершение.

»

Перевод А. Н. Егунова.

В кн.: Платон. Соб. соч. в 3-х тт. Т.3 (1). М., 1971

Content

Пелевин Виктор Олегович Созерцатель тени

Созерцатель тени

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания