Екатерина Гликен

Нехорошее поле. Мелочи жизни и одна страшная история

Нехорошее поле. Быль

Хотите верьте, а хотите нет, только никогда не ходите искать клады к заброшенным колодцам

– Она тогда умом вихнулась совсем.

– Дурочка стала? Как Володька?

– Не-е, – протянула бабушка. – Кабы как Володька, так и пусть её. А то злая стала, свирепая. Не хочу про неё, от греха подальше. Что ты пристал? Иди вон воды лучше принеси…

Своего колодца у нас не имелось, приходилось пользоваться чужими. Один колодец – общий, на деревне, недалеко. А второй – через поле прямиком, одинокий, старый.

Про него давно ходила дурная, нехорошая слава. А после разговоров про Васильну-горемычную идти туда было страшновато. Что ни год у колодца в той стороне люди пропадали. Понаедут черные копатели да туристы, и к колодцу – шасть. Сколько себя помню эта история каждое лето повторяется. Студентом был, даже искать ходил пропавших. Теперь – нет, может, это и плохо, да ведь сказано – не суйтесь вы в наши леса, пропадёте, а все равно лезут. Тьфу на них. Раз уж им-то на себя наплевать, мне-то какое дело?

На заброшенный колодец страшновато, но на деревне после вчерашнего показаться еще страшнее.

Я постоял в нерешительности, раздумывая, выбирая из двух зол: в темное место через гиблое поле или через людские разговоры по деревне? Загулял. С кем не бывает? Но эти ж бабы век помнить будут, на деревню и носа казать страшно.

Старый колодец, казалось, совсем близко: от дома прямиком через поле рукой подать. Раньше поле было естественным разделом между деревнями. За полем – Малая Мараморка, мы, стало быть, Большая. Ее, Малую то есть, во время войны разграбили и пожгли. А наша уцелела – больно дома хороши были, ладные, в них фрицы штабы устроили.

Да только был в той деревне Малой дед Максим. Это по городам люди без истории живут, сами по себе, как осина на ветру. А на деревне всяк на виду, не спрячешься, за каждым человеком своя слава идет. Как дом, пока живут в нем, из трубы дым пускает в небо, так и люди на деревне, пока живы, тож по-своему небо коптят, от каждого там наверху пятно закопченное есть, всяк свою историю за собой тянет, а то и не свою, а дедов да прадедов. А то и после смерти человека тень стоит: взрослым – наука, малышам – страшилка. Меня такой страшилкой с детства пугали, мол, по полям, пока взрослые на работах далеко от дома, ходить нельзя, а если обед им нести в поле надо, то обязательно в обход, а нарушишь наказ – обязательно Васильну-горемычную встретишь. Ну, а там понятное дело – она задушит обязательно или косой зарубит, под настроение, в общем, живым не уйдешь. Это я сейчас понимаю, зачем это нам рассказывали. Когда малята в поле в высокой траве играют, их не видно, косцы пойдут, да своих детей и закосят. А когда рожь поспела – малята ее всю и потопчут, что потом мамка молоть-то будет? Ругай ребенка – не ругай, бесполезно, а хорошенько напугать – залог того, что правила будут соблюдаться.

Так и сложилось у наших деревень: дед Максим с той пожженной деревеньки в памяти остался, а Васильна-горемычная – с нашей.

Когда подрос, узнал, что Васильна-горемычная не просто выдумка, а и действительно на деревне женщина такая жила.

Но на нашей стороне поля рассказывали только про деда Максима, про Васильну-горемычную не любили поминать: то ли боялись, то ли не хотели, чтобы память о ней в людях осталась. Больно страшная история.

Жила Васильна, хорошо жила, в дом хороший замуж вышла, работящая баба была. Что ни год – то по ребенку, муж, видать, крепко любил. То мальчишка, то девчонка, так четыре года кряду. Что потом случилось, молчат наши. Говорят только, вроде, муж ее разлюбил, из дома выгонять стал. А нашли ее через пару дней у того самого дедова колодца. С ума сошла.

А вот еще люди говорят. Вроде как муж ейный пошел к этому деду Максиму просить, чтоб деток не так много было, чтобы наговор какой прочел, чтоб остановить это дело. Если их каждый год рожать – кормить нечем будет. Ну, вроде дед Максим и подсобил. А после того все остальное и случилось…

– Ну, чего застыл? Стыдно идти, небось? Машку, чай, боишься? – Бабушка хитро щурилась рядом.

Я отвернулся.

Солнце высоко стояло в чистом небе, лучи его падали на заснеженное поле, на снежные шапки забора, на огород, расцвечивая синие сугробы переливами алмазов и серебра. Впереди сверкало разными цветами заброшенное поле, на краю которого сегодня совсем не зловеще, как обычно, а приветливо и игриво выглядывал максимов колодец.

– Так что случилось, скажи, ба?

– Ой, вот приставучий, – всплеснула она руками. – Что тебе до нее?

– Ну, если б рассказали, давно бы про нее забыл, а так никто не говорит, будто тайна какая великая! Ты расскажи, а я забуду.

– Нельзя поминать ее, говорю тебе. Нельзя ее историю рассказывать.

– Да почему нельзя-то?!

– Да нельзя и всё тут!

– Магия, небось? Да? – скроил я серьезную рожу.

– Да!

– Экстрасексы? Ты мне не рассказывай тогда, в передачу на телевизор напиши, там сюжет покажут.

– Ну тебя, – махнула она рукой. – Все смеешься.

– Да ты пойми. Вы никто ничего не рассказываете, от этого только хуже! Там, может, история выеденного яйца не стоит, но вы же всё таким мраком и тайнами покрыли, что кажется невесть что.

– Ну, как тебе объяснить, нельзя и все тут.

– А ты так расскажи, как будто не про нее. Расскажи так, будто ты мне серию пересказываешь свою любимую про старуху слепую, которая все приметы знает!

Бабушка склонила голову набок, задумалась, а затем, будто решилась на что-то очень серьезное, резко махнула рукой:

– Ладно, не отстанешь ведь, только не спрашивай ничего. Расскажу, будто и не про нее.

– Я тебе воды на месяц натаскаю, бабуль! – обрадовался я.

– И дров привезешь, – грозно добавила она.

– Я тебе газовую трубу за это в окно проведу.

– Не, газовую трубу в окно не надо, – серьезно резюмировала бабушка. – Поживу еще. Рано…

– Да я не в этом смысле! Ну, бабуль!

Мы вернулись в дом, я кинулся ставить чайник и хлопотать с блюдцами, чтобы удержать мою драгоценную рассказчицу за столом.

Бабушка принялась обходить весь дом по периметру, проверяя, плотно ли прикрыты ставни и двери, крестя каждый угол, опуская на окна занавески.

– Ты мне секреты родины будешь рассказывать что ли? Боишься, кто подслушает? – не выдержал я.

– Цыц, – строго осадила меня она.

Такой серьезной я не видал ее никогда, сколько себя помню. Стало как-то не по себе. Она смотрела мне в глаза, не мигая, и шла прямо на меня из дальнего угла комнаты, держа перед собой горящую свечу.

– Бабуль, ты чего? – тихо прошептал я. – Бабуль…

– Значит так, – полушепотом зашипела она. – Вот, сказывают, будто пришел какой малец к бабушке, мол, бабушка подсоби…

– Погоди, ты имеешь ввиду, муж этой самой к деду, чей колодец на той стороне поля?

– Тихо ты! – шикнула бабушка. – Да. Не перебивай.

Мне смешно стало от того, как старый человек выдумывает неведомые небылицы, что может так бояться каких-то глупостей, ведь моя бабушка войну прошла, чего страшнее, а вот, детских сказок боится…

– А про деда того все деревни в округе знали…

– Не про деда, бабуль, – услужливо поправил я. – Про бабку слепую…

– Про какую бабку слепую? – удивилась она, переходя с шепота на обычный голос.

– Ну которая совсем не бабка, а дед, который колодцем владел, но про него говорить нельзя, поэтому это не дед, а бабка слепая…

Бабушка посмотрела на меня молча и немного с сожалением, хлопнула в сердцах ладонью по коленям:

– Нет, не буду! Вишь, еще не начала рассказывать, а уже вон какая бесовщина…

Несколько минут у меня ушло на то, чтобы объяснить бабуле в чем дело, что это именно она выдумала рассказывать историю «как не про них», именно она начала называть деда слепой бабкой. Бабушка не верила, но, видать, и саму ее охота разобрала повторить старую историю, так что в итоге она продолжила:

– Как ни назови. А жила у нас, на нашей стороне поля семья. Хорошая, ладная. Как обычно. Только не очень богатая была. Лексей горемыку за себя взял, сироту, любоделанную. Говорили ему – сироту не бери, счастья не будет. А он все шутил, мол, до свадьбы она сирота, а как возьму за себя – то молодуха. Дошутился.

Поначалу все хорошо было. Баба она была не гордая, приветливая. Только, что ни год – брюхатая. А как сами небогато жили, так и детей кормить нечем. Пошел Лексей к деду Максиму. Вот ведь всё наперекор делал! Говорили ему: как сироту взял, так сироту и отдай. Оставь одного ребенка на сход. Там решим, кому достанется, отдадим в семью, приживалой. Но он ведь умнее всех. Пошел к деду советоваться, травкой, мол, какой напоить бабу-то, чтоб не носила в подоле. В городе подвизался, там науки нахватался на свою голову, мол, лекарствами всё решить можно.

– Почему он к деду пошел?

– А к деду все тогда ходили. Это сейчас по хорошей дороге можно в санчасть. А раньше куда? По любви да хвори к деду, по детям – к Люське, по сватовству – к Демидовне, – усмехнулась бабушка. – Про деда Максима все говорили, что колдун. Он и змей заговаривать умел, и людей мирил, и травы всё какие-то собирал. Помню в лесу видела его, нагнётся над пригорком, травку малую какую-то щиплет да нюхает, а потом в мешок свой суёт. В общем, силу старик имел, вот все и ходили. Только он злой был. Всё время недовольный. Уж девки молодые по деревне идут, у каждого нормального-то мужика сердце радуется, а этот всё бурчит. Солнце, тепло, а старый хрыч бормочет. Да и то говорили, будто, дома он мешки золота прячет, словно он из раскулаченных, по дороге в Сибирь где-то в наших краях с саней прыгнул, да тихой сапой до Малой Мараморочки до нашей и дошёл, чуть в болоте не увяз, потому что все его сокровища на нём были, под армяком надеты, будто он их к коже пришивал, чтобы от власти красных сберечь и унести.

– О! А где теперь сокровища?

– А колодец-то почему дедов называется? Сказывают, там он их до поры-времени припрятал. Потому и колодец загнил. Потому и люди на колодец этот всякий год ходят, охотники за чужим добром-то. Да только ни с чем возвращаются, если возвращаются.

Раньше колодец ничей был, лесной, туда редко ходили, воду берегли. Матрёна была, знахарка, из нашей стороны, туда ходила к воде разговаривать, это до меня ещё было, она в этом толк понимала. С того колодца воду зря не брали. Только на праздники. Или хворь когда. К колодцу подарки носили. А Матрёна, та вообще там что-то и видела, она всё туда вопросы спрашивать ходила, говорят, и войну предсказала, говорят, потому нашу Мараморку-то и не сожгли, что Матрёна упросила, а Малую спалили, что дед Максим колодец-то за-а…, за-а…, – бабушка подбирала приличное слово.

– Чем он испортил колодец? – помог я ей закончить фразу.

– Добро свое поганое туда сунул, как на схрон, да нашептал что-то, чтоб людей обморочить, чтоб к колодцу не совались больше. Человек он чужой, плевать он в наши колодцы хотел. Раньше туда ходили и по одному, а после – и по двое боялись: Иван сбежал оттуда, Люська еле живая вернулась, да и другие за ними, все одно говорили – мол, видели, из колодца им мёртвый дед Максим рожи корчит, кто его знал, те узнавали, а другие просто говорили – домового видели.

– А про Васильну-то что?

– Тихо ты! – прикрикнула бабуля и осмотрелась. – Не называй… Услышит.

– Кто? – шёпотом удивился я.

В сенях что-то зашуршало и брякнуло. Бабушка побледнела и начала часто мелко креститься, пришёптывая молитву.

– Да коты это, – я встал, чтобы пойти посмотреть, кто балует в сенях.

– Стой, – схватила меня за руку бабушка. – Не ходи. Сами разберутся. Походит да уйдёт, вишь, чует, про неё речь. Не забывают.

Бабуля встала, подошла к навесным полкам и пошарила у самой стены, в глубине их. Через некоторое время извлекла оттуда старую алюминиевую кружку, подошла к другим полкам, нашла гороховую крупу, отсчитала определенное количество зёрен и насыпала в кружку. После прикрыла самодельный оберег ладонью и пошла снова обходить дом потряхивая кружкой, создавая при этом удивительный ритмичный треск по всей комнате.

– Ну, ты у меня шаман, – засмеялся я. – Если мы в транс войдём, кто нас оттуда извлекать будет.

Бабушка не обращала внимания на мои шутки.

– Бабуль, если так страшно, может, и ну его? Не надо, забудем про этот рассказ?

– Про такие дела: начал говорить – говори! Надо, чтобы история кончилась, а не кончу истории, она по-новому пойдёт, и что тогда будет, может, ещё хуже прежнего? У каждой истории должен быть конец.

Через некоторое время она села рядом и продолжила.

– А про бабу эту? Я тебе вот, что расскажу. Чем там дед Максим Лексея опоил, не знаю, только Лексея как отсушили от неё: он на сторону ходить начал, жену свою колотить сильно кинулся, пить стал до полусмерти. Вишь как: просил, чтоб детей не было больше, так ему и стало. Какие тут дети, когда пьёт да бьёт, да гуляет? Тут не до детей. Вроде и всё, о чем просил, то ему и дали. Только жёнка его ошалевать начала. Как он гонять её начал, так она, бывало, по деревни бежит, орёт. А тут её он, видать, сильно приложил. Сначала незаметно было, она говорить тяжело стало, да и заговариваться начала. Бывало, спросишь, где дети-то, а она такую дурь рассказывать начнёт, уши вянут. Лексей её и погнал совсем. А дальше всяк эту историю знает. Я маленькая была, с детьми её дружила. Вместе росли. А тут вижу: Гришка через всю деревню бежит, а матка за ним, с косой. Рубаха грязная у неё и как будто в крови вся вымазана. Я малая была, под кровать забежала, взрослых не было никого, все в поле. А потом, говорили, будто она своих детей у того колодца по одному убивала и ела.

– Это ещё зачем?

– Да будто, когда Лексей её из дому гнал, у неё это случилось, замыкание вроде. Он ей: «Пошла вон!». А она плачет и ему вроде как говорит: «А что я есть буду?» А он ей в ответ: «У тебя детей вон сколько, их и ешь». То ли врут, то ли правда, а только когда её у колодца нашли, она младшенькую доедала.

Нас долго потом дома запирали. А поле это как раз в те поры и забросили. Ей отдали. Потом её там долго видели.

– Она что? Там и жила?

– Какой жила! Умерла она. Поначалу, правда, пропала. Народ говорил, мол, Лексей её в колодце том и притопил, как увидел, как она младшенькую доедает. Кто-то видел её на том поле ведь… Погоди… Дай вспомню… Мужик был у нас на деревне пропащий, без руки, горбатый. Так он её в поле увидел, да за ней и погнался.

– Зачем?

– Кто его знает, может, поговорить хотел? Пожалеть? Только не догнал. Потом сказывал, чуднО было. Видит он, будто она посерёдке в поле стоит, сама с собой разговаривает, как с ней к концу часто бывало, только будто одета она во всё белое и будто бы голова тоже в белое замотана, вроде как у покойника, лицо, значит, закрыто. И с косой. Он вроде к ней и пошёл, а как в травы-то ступил, так чудеса и начались. Он шаг делает к бабе-то, а сам всё дальше становится, напрямки к ней идёт, а глянет под ноги, такую кривую тропину протоптал, что диву дашься и только. Бежать к ней начал, а только мимо промахнулся. Вроде как морок глаза застил, словно во сне. А очнулся у того самого дедова колодца.

– А как домой вернулся? Раз такие чудеса?

– Бежал лесом оттуда и по дороге молитвы всякие кричал. Еле утёк. У него ж руки правой нету, креститься ему нечем. Еле утёк. А как в деревню пришёл да рассказывать начал, ему бабы пальцем у виска крутят, мол, болезную эту сегодня из колодца мёртвую совсем достали. Кого, говорят, ты видел? Пьяный что ли? Но это они поначалу над ним смеялись, потом-то и сами примечать стали, вроде в поле баба какая, вроде в саване гуляет. Некоторые ещё помышляли к колодцу тому ходить, якобы хорошее место, само очистилось, да только бегом оттуда возвращались.

Немного погодя поле заросло, травы полевые высокие до деревни дошли. Так она по травам до деревни добралась…

– Кто?

– Она, полудница, та самая, про которую спрашиваешь. И к тебе захаживала. Наш дом с краю первый, ты тут спать не мог. Как о полдень – ты в крик. Не спишь – и всё. А нам косить да жать надо. Некому с тобой сидеть. И матери работы не давал. Как полдень, ты в крик на всю деревню: мало, что на окраине, а слышно на три версты, как орёшь. Матка твоя раз пришла домой, да так в дверях и застыла. Видит, колыбель твою баба с косой качает, сама с ног до головы в простыни зашита, только пятна старые, грязные по всей одежде, вроде как в земле валялась, а от сеней до нее следы мокрые. Колыбель твою качает и плачет. С тех пор вы и съехали. Я одна тут осталась. А Лариса говорила, что как съехали в город, ты плакать и перестал.

– Мама ничего такого не рассказывала…

– Конечно, и никто не расскажет. Горемыка знает, когда про неё речь-то, она тут как тут…

– Неужто?

– До сих пор! И мне, старой, страшно…

– Ну, спасибо, бабуль, что рассказала. Ну и история. А что с дедом Максимом стало?

– Кто его знает, тут война, немцы, убёг куда или повесили?..

Я вышел на улицу, впереди расстилалось то самое поле. На небе по-прежнему не было ни облачка. Меня разбирал задор, хотелось пойти туда, к колодцу, заглянуть в его воды, может, и увидеть на дне его харю колдуна, да и кому бы не захотелось побывать в таком мистическом местечке.

Я решился. Вышел бодро, что со мной может случиться? Тут рукой подать через поле. Метров сто. Не больше. Подходя к полю, однако, почувствовал, как уши мои холодеют, так всегда бывает, не сказать, что от страха, больше – от волнения. Всё-таки тронула за душу история.

В поле задуло. Ветер пылил позёмкой с наметённых сугробов. Это меня слегка напугало, но всё же поле – открытое место, есть где ветерку разгуляться. Ничего не обычного. Я двинулся вперёд, правда, теперь медленнее. Ветер стих.

Вот и середина. На душе стало совсем легко. Если б что и было тут такое, то уж давно бы себя проявило. Я обернулся назад, на дом…

Пурга застилала глаза, дальше руки было не видно ничего, дом скрылся из виду за снежной пеленой. Как же так? Ведь только что был ясный день. Повернулся вперёд. Что за чудеса? Чистое небо над головой, тропинка через поле под ногами прямо к колодцу. Откуда б здесь взяться тропинке? Кто натоптал? Нет, что-то здесь не то. Как бы ни было впереди ласково да хорошо, а надо возвращаться. Повернулся к дому, снег слепит глаза, забивается под ворот и в рукава, сугробы наросли по пояс. Идти невыносимо трудно, ветер стал сильнее, буквально валит с ног. Сделал несколько шагов, остановился. Тряхнул головой. Опять солнце на пути и тишь да гладь, и… колодец впереди. Как так? Впереди колодец? В другую ж сторону шёл. Отвернулся. Глаза протёр. Опять колодец впереди. Сколько ни стоял, как ни вертелся, всё одно выходило – к колодцу дорогу заманивала. А дома как и ни бывало моего нигде.

Что ж тут делать? Креститься начал. Только себя крестным знамением осенил, так и следы свои увидел, не ту тропку ровную да гладкую, а свои в сугробах, так и пошёл след в след по ним.

Веселее стало. Иду, про себя молитву творю. А много ли я их знаю? Только «Господи, помилуй». Вот её и повторяю, а сам крещусь без устали. Страшно, а вы как думали? Вот и дом мой видать.

И случись тут, расслабился да в сердцах как выкрикну: А иди-ка ты Васильна …!

И под локоть меня как кто-то хвать!

Тут уж не скажу, что случилось, признаюсь только, на мгновение очень тепло стало, а больше и не помню ничего. В себя только в сенях пришел. Помню, стою, ору, что есть мочи. И не молитвы совсем. А бабушка вокруг меня с горохом своим ходит…

Храбрость, или Так Нельзя?

В городе снежок. И железнодорожный переезд. Как везде.

Ничего необычного, пятничный вечер, спешка домой, опущенный шлагбаум и вереница машин, выжидающая, когда пройдет поезд, и дорога вновь откроется. А там, в конце дороги: дом, теплая жена, бубнящий муж, коты и дети, – так или иначе всех ждет вечер пятницы, времени терять нельзя ни секунды.

Вьется снежок, кто-то курит, приоткрыв дверь машины, кто-то чистит стекла, кто-то переговаривается…

Вся эта шумящая, слепящая огнями карусель, замершая, словно перед прыжком в прекрасное далеко, застывшая в ожидании вечерне-пятничных чудес, готовая с шумом сорваться каждую секунду и умчать, разбрасывая снежные искры из-под колес в пьянящий синий сумрак, окутанный белесой дымкой снегопада.

Снег, снег, снег, декабрь, огни вдоль дорог, нарядные блестящие елки на островках пешеходных закоулков…

И вдруг новые огни, и вой сирен, и уже совсем другое несется по дороге, не радостное. Вся великолепная бальная кавалькада, растянувшаяся перед переездом, моментально исчезла из виду, словно бродячий пес, напуганный грозным окриком, настроение предвкушения приятного вечера испарилось, снег перестал быть узором, превратившись в больничный приговор. Красные огни, мелькающие. Совсем не те, что сияют безжизненным светом вдоль дорог. Красные, умоляющие о спасении, еще живые, зовущие на помощь, воющие от боли. Другие огни. Другой голос заполонил Вселенную, наполнив все пространство, сверху до низу болью и горем. Машина скорой помощи.

Как? Разве в такой чудесный, синий, яркий, снежный, сказочный вечер кто-то может страдать? Нет! Скорее, пусть проедут скорее, только не сегодня, не сейчас, не надо боли, не сейчас, не в вечер пятницы.

Переезд закрыт.

Беснующиеся горящие огни, вопль отчаяния застыли, обессилев, смирившись с судьбой впереди нарядной процессии. Проезда нет. Не спасти. Не успеть.

Сирена еще раз вскрикнула и задохнулась. Уже рядом зажглись еще одни. Беспощадные и неумолимые. Огни приближающегося поезда.

Но что-то вдруг произошло. Еще непонятно что, но что-то важное, что-то удивительное, чудесное, что-то невозможное, чего не бывает никогда.

Птицей взметнулась из своей сторожки у железнодорожной стрелки женщина в годах и телогрейке, накинутой кое-как на грузное тело:

– Стой! Стой! – выбежала она на рельсы, загораживая своим, хоть и не малым, но совершенно хрупким и ничем не защищенным телом, дорогу скоропомощной буханке.

– Стой! – хрипло выплёвывала железнодорожница маленькие слова, смешанные с паром и испугом, заслоняя руками себя, и дорогу, и приближающийся поезд, пытаясь не пустить машину через переезд, озаренный жгучими огнями паровоза.

– Врр, – напугала ее скоропомощная буханка.

Машина дернулась вперед и застыла.

Железнодорожница устояла. Молча, не отступив ни на шаг.

– Врр, – увереннее выпалила машина. – Врр!

Маневр. Еще один. И карета скорой помощи обогнула смелую железнодорожницу, едва не задев боком стального гиганта-паровоза, и легко помчалась дальше.

И снова сирена. Но уже не обреченно, не страшно, а с надеждой: "Успеем, братцы! Спасем!"

Железнодорожница прянула назад к сторожке.

Я стояла завороженная. Глядя вслед машине, думая о том, какой ад, вероятно, творится внутри нее, раз водитель решился на такой поступок: и врачи кричат: "Жми! Давай!" и пациент стонет, и свои мысли....

И стояла восхищенная удивительной женщиной, чье имя я не узнаю никогда, бросившейся почти под колеса, защищая и свой пост, и людей.

Вот ведь какая штука: и водитель жизнь спасал, и железнодорожница; и те, и другие ценой своей, единственной, хрупкой, которая никогда не повторится!

Меньше минуты потребовалось людям на то, чтобы принять судьбоносные решения.

Поезд закрыл от тех, кто остался по эту сторону, удаляющуюся мигающую буханку и удивительную женщину. Потихоньку вечер пятницы забирал свое, поселяясь в уголках глаз ожиданием всевозможных приятностей.

Сложные чувства. Но то, что я в один вечер увидела героических людей, не титанов, не генералов, простых людей, обычных, у которых дома ржавая вода и коты, дети и жены с мужьями, пьющие соседи и болеющие родители… – это удивительно. Хотя, наверняка, кто-то скажет, что так поступать нельзя. И да, будет прав.

И все же это так прекрасно! Спасибо, люди! Спасибо вам!

Грибоедово горе от ума

Так я и знал наперед,

Что они красивы, эти грибы,

Убивающие людей!

Кобаяси Исса

Товарищ не любит собирать грибы. Монотонность шагания по лесу, высматривание знакомых шляпок под деревьями, вдох-выдох, вдох-выдох, пенье птиц, – вот это вот всё утомляет его.

Товарищ не любит собирать грибы, но любит интернет. Он находит гриб и тестирует его сначала в разных приложениях, потом смотрит отзывы, затем, когда интернет убеждает его, что поганка съедобна, – испытывает непосредственно на себе.

Поэтому мы второй год едим и собираем поганки. Те самые, которых всегда обходили стороной. Всевозможные грибы с юбочками, какие-то широкие зонтики…

В ближайшем лесочке не осталось незнакомцев, ближайшие съедобные поганки – отныне далеко, где-то на юге родины.

Мы тоже разлюбили собирать грибы, в этом нет больше смысла, нет азарта, риска нет. Да и благодаря товарищу и умению собирать грибы, кроме подберезовиков, белых, лисичек, горяшек, занятие стало слишком утомительным. Ведро набирается через полчаса. А что делать остальные 4 часа в лесу в ожидании автобуса?

Вот так интернет всё портит.

Душу за копейки

Раньше я всегда подавала. Мало, но обязательно. Потом стала различать: этому на водку, не стоит, пропьет он, те – воруют, у них золота полно, кто ж в золоте попрошайничает, вон те, за деревом, да они все время тут стоят.

Да и подавать, как раньше, мелочь, стало неудобно.

Тут ведь как. Сначала ты профессор по этике подаяний, точно знаешь: кому надо, кому нет. Потом спокойно на трупик кошачий посреди дороги смотришь…

Очень быстро история эта раскручивается. Незаметно. Кажется, и не изменилась я вовсе. Просто подмечать стала в людях что-то, плохое, в основном, раньше и не обращала внимания, а тут вон, поумнела. У нас же, если человек радостный, оптимист – не иначе дурак. Человек умный всегда наскребет в карманах на критику. Рассудительная стала. Тьфу.

– Помоги, девушка, документы…

Отвернулась, чтоб не видеть, кому мелочь кинула, чтоб и мысли не возникло рассуждать, достоин или нет… Звякнула монета в коробке.

– Спасибо, спасибо, дай Бог тебе…

Про себя думаю: "Это ты еще не знаешь, какое тебе спасибо, что напоминаешь, чтоб я человеком оставалась за сущие копейки, душу мою бережешь. Тебе спасибо, а ты и не знаешь".

Хорь и Калиныч

Давным-давно, в школе, среди прочих, мы проходили рассказ И. Тургенева "Хорь и Калиныч". Учительница пыталась нам объяснить новаторство автора. "Тургенев, – говорила она, – показал, что и у мужика есть душа, есть красота и поэзия в его жизни."

Тоже мне открытие. Все и так знают, что каждый человек, даже не очень удавшийся в социальном плане, личность.

В то же время учительница по истории цитировала Сократа: "Раб – подлый человек". Я от души презирала мыслителя, удивляясь, как такое возможно. Ну ладно, дело было на заре становления человечества, можно сделать вид, что он такое не говорил.

На встречу мне по мосту сегодня двое: мама и сын, мальчишка лет восьми.

– Есть же всякие малоимущие! – разгоряченно почти выкрикивала лозунги мать. – Есть те, у которых нет одежды, обуви!

"Надо же, – подумалось мне. – Какая мама, с детства приучает ребенка, что ситуации в жизни могут быть, разные, раскрывает мир перед ребеночком. Какая забота о человечестве! Не то, что эти – за тряпки душу продадут".

– Вот кто-то смотрит, что лежит мешок с обувью и взял, – не унималась мама мальчишки покорно склонившего голову и впитывающего каждое слово.

Ах, вон чего они тут малоимущих вспомнили! Оказывается, дитятко сменку посеял. А мамаша по Сократу шпарит: раб – подлый, малоимущий – значит вор.

Да, скоро школьники начнут понимать, в чем новаторство рассказа Тургенева "Хорь и Калиныч", страшно и удивительно будет думать, что малоимущие тоже люди, что там и красота, бывает, гостит, и поэзия, и совесть, и даже ум с эстетическими идеями и чувством прекрасного, ну, пока нигде сменка бесхозная им по дороге не встретилась, конечно же

Крик совы (ужасы бытовые с участием сов)

Праздник подходил к концу. Салаты доедены, вино допито. До ближайшего магазина километра два, но он закрыт до утра. На часах – три ночи.

Вокруг – непроглядная тьма, взявшая в кольцо заснеженную лужайку вокруг двухэтажного коттеджа, одиноко стоящего посреди леса, в отдалении от трассы и населенных пунктов.

Справа во тьме, метрах в пятистах, озерцо не озерцо, а что-то больше похожее на пруд с банькой на берегу. Слева, впереди и позади – елки, елки, елки… Между ними – неширокая пешая тропинка.

В рекламе говорилось: отдых для тех, кто ищет покоя в душе, какая-то цитата то ли Будды, то ли Конфуция, слова типа «релакс» и «йога».

Данила выбрал это местечко для корпоратива. Хозяйка быстро согласилась, хотя он честно ее предупредил: никаких медитаций, строго бедлам с блек-джеком и барышнями.

Поначалу было весело: творили что хотели, без оглядки на соседей и полицию, им тут попросту неоткуда было взяться.

Но вскоре оказалось, что за пару часов они сотворили все те безумства, о которых мечтали, и фантазия с выпивкой на этом иссякли. Подступила тоска. Спать не хотелось. Час маялись без дела и алкоголя. Почерпнуть темы для новых развлечений было неоткуда: интернет в глуши не работал. Уйти тоже некуда: даже если и удастся преодолеть пешком в ночной глуши два километра до трассы, то совсем не факт, что там в новогоднюю ночь кто-то захочет подбирать попутчика.

Однако…

– Вот, что мы делали в пионерском лагере, – нашлась секретарша Тиночка. – Мы ночью выбирались на трассу и пугали народ. Говорили, что если натянуть нитку белую посредине – в свете фар автомобиля она покажется водиле канатом.

– Бред, – пробубнил сисадмин. – Это байки.

– Ну, а что ты сам-то можешь предложить? – капризно ответила Тиночка.

– В общем, идея неплохая. Да и прогуляться тоже можно. Но стоит выбрать действительно проверенную стратегию. Жаль, вина не осталось. Из него бы вышли отличные пятна крови. Выйти на дорогу можно, свежий воздух нам не повредит. Но нитку тянуть мы не будем. Мы будем наряжаться в простыни с пятнами крови! И…

– Тормозить машины!!! – радостно захлопала в ладоши Екатерина. – Да! А чем мы нарисуем пятна крови?!

– А вы не забыли, что у вашего дизайнера все-таки художественное образование? – откликнулся Евгений. – Я, между прочим, думал утром взяться за пейзаж… Краски у меня с собой.

Через несколько минут изумительный привиденческий прикид был готов. Под руководством Евгения решили отойти от шаблонных призраков. По-быстрому соорудили юбку и кофту, вместо обычного балахона. Если бы кто-то увидел привидение в стиле Карлсона – сразу бы догадались, что это розыгрыш. Поэтому создали просторный силуэт из двух компонентов, которые густо заляпали пятнами кровавых оттенков.

У Тиночки нашлись краски для лица, она ловко соорудила на лице Инги мертвенный макияж. Выступать в роли призрака досталось менеджеру, как человеку, больше всех склонных к общению с людьми. Данила пообещал премировать Ингу, независимо от количества продаж, весь год, если он хоть раз рассмеется от удовольствия общения с напуганными водителями.

Вооруженная телефонами процессия с призраком посередине двинулась к трассе.

Шли молча. Было не очень-то уютно городским жителям посреди ночного леса. Снег поскрипывал под ногами. Но как-то не весело, а печально, словно сочувствуя идущим.

Дорогу освещала яркая луна. Но лучше бы идти в темноте. От луны и света фонариков на телефонах то там, то тут по краям дороги прыгали странные тени. Данила попытался разрядить обстановку. Вспомнил и рассказал смешной случай из детства. Но никого не развеселил. Напротив, обстановка стала еще более накаленной.

– Давайте лучше быстрее до дороги молча дойдем, кто его знает, вдруг тут волки, прошептала Тиночка.

– Пф, – отозвался сисадмин. – Волки не нападут на группу людей, они охотятся на одного. Если из нас кто-то отстанет…

– Да хватит тебе уже, и так страшно! – зашипела Инга.

– Это ты еще себя не видишь, – рассмеялся Евгений. – Нам всем страшнее, мы все видим привидение.

– Стойте! – резко скомандовал Данила.

Все застыли.

– Смотрите, – Данила показывал вперед на дорогу.

Впереди компании метрах в трех у поворота кто-то стоял. Какая-то одинокая фигура. Не разобрать было, кто это. То ли старик, то ли ребенок. Компания застыла. Первым двинулся сисадмин.

– Это пень! – крикнул он, сделав несколько шагов в сторону странной фигуры. – Смелее.

После этого происшествия молодые люди двинулись быстрее и беседа пошла поживее.

– Слушайте, – сказала осмелевешая Тиночка. – Мы в лагере еще и гадали. Сейчас самое то, новогодняя ночь. Надо гадать на крике совы, что будет в ближайшем году.

– Как это? – заинтересовалась Инга.

– Очень просто, – почти как на кукушке, принцип тот же. Кричишь: «Темнота вокруг. Сова, дай зрение, чтобы видеть в темноте. Тишина вокруг. Сова дай слышание, чтобы слышать под землей и на земле! Ты бесшумно летаешь в ночи, облети всю землю, расскажи, что будет, что ждет меня!» Три раза проговорить и слушать. А там считать, сколько раз сова ухнет.

– И сколько она ухнет? – спросил Данила.

– Три – вроде бы к свадьбе, два – к удаче в делах, пять – дорога и так далее…

– Ну, отлично, мне бы свадьба не помешала, да, Женька? – Инга хитро подмигнула дизайнеру. – Я и начну, посмотрим, женится на мне Женька или нет?

Она трижды с помощью Тиночки прошептала заговор. Все затаили дыхание. Простояли минуту в тишине. Вдруг в глубине леса что-то щелкнуло, будто кто-то сломал ветку. Компания вздрогнула.

– Ерунда все это, видать, не женится, – расстроено сказала Инга. – Пошли уже, чего стоять на морозе.

И тут вдруг раздался громкий ясный крик. Это не был тот самый звук, который часто слышен в кино. Не было это и смехом филина. Это был какой-то печальный то ли свист, то ли всхлип. Громкий, заполнивший весь мир от земли до луны, плотный и ужасно горький. В нем было столько горя и печали, столько страдания и ужаса, что хотелось расплакаться в ответ.

Молодые люди замерли. Звук не повторился.

– Раз, – прошептала Инга.

– Пошли отсюда, – дернула ее Тиночка.

Но тут весь лес пришел в движение. В ответ на крик совы отозвались где-то волки.

– Звук на морозном воздухе распространяется очень далеко, – попытался успокоить всех сисадмин. – Кажется, будто он рядом, а на самом деле – до него может быть даже и целых двадцать километров.

Последние слова он договаривал уже на бегу, так как компания припустила стрекоча и бежала, пока почти не выбежала под колеса едущей по трассе машины. Здесь были фонари, а значит рядом – деревня, цивилизация, люди.

– Ну, вас с вашими гаданиями, напугали только, – хватая ртом морозный воздух проговорил сисадмин.

– Но сначала скажите, что значит один крик? – настаивала Инга.

– Прости, не помню, – как-то тихо проговорила Тиночка. – Не помню, честное слово…

– Когда говорят «честное слово» – всегда врут, – поднял указательный палец вверх сисадмин. – Когда человек говорит правду, ему нет нужды убеждать других. Во всяком случае, психологи бы сказали, что Тиночка врет и на самом деле все знает…

Выяснять было некогда. Приближалась машина. Молодые люди спустились по насыпи в тень, оставив на свету только наряженную призраком Ингу. А та принялась голосовать.

Машина сначала замедлила ход, вероятно, водитель попался участливый, видимо, из соседней деревни, думал, что соседи голосуют, мало ли кого новый год застал на трассе.

Но как только он подъехал на достаточное расстояние, чтобы можно было разглядеть подробности костюма и макияжа Инги, так тут же взревел мотор старенького автомобиля, который улепетывал куда подальше от странного места.

Компания, забыв недавние страхи, чуть ли не валялась в снегу, надрывая животики.

– Тихо, еще одна!

И все замерли.

И снова машина замедлила ход, словно водитель пытался разглядеть голосующую. И в тот момент, когда все приготовились снимать на телефон перепуганного шофера, вдруг автомобиль свернул к обочине и остановился.

Инга импровизировала, медленно раскачиваясь из стороны в сторону.

– Иди сюда, в тень, – громко позвала Тиночка.

Но Инга, словно загипнотизированная двинулась в сторону машины. Дверь автомобиля отворилась, будто приглашая девушку занять место в салоне.

Инга склонилась к окну в салоне. Данила едва сдерживался от смеха.

– Хороша девчонка, премию заслужила! – шептал он разгоряченно, глядя в экран телефона, через который наблюдал за происходящим.

Вдруг машина резко подалась вперед, оставляя Ингу на обочине. Инга постояла несколько секунд и вдруг упала, как бревно, не сгибая колен, не пытаясь выставить руки, просто рухнула как дерево.

Компания подбежала к ней, из груди Инны торчала отвертка. Из раны растекалась настоящая, не бутафорская кровь.

Связи не было. Машин тоже больше не показывалось.

– Один крик – значит смерть, – прошептала Тиночка.

Луна ярка освещала компанию перепуганных молодых людей, стоявших кольцом вокруг тела лежащей девушки, одетой, словно невеста, во все белое..

Еще одна страшилка. Быль

В начале этого года около месяца зимой вся наша область без света сидела. Чуть в сторону от города – всё, хоть глаз коли. Ночи длинные, темные, солнце на час на небе покажется и скроется на сутки.

Кому и разгуляться впотьмах, как только нечисти всякой. Но это городскому жителю не понять. Я тоже не понимал. Пока не побывал зимой в деревне на отшибе, где ни интернета, ни связи, ни света.

Случилось так, что нас, бригаду электриков, направили электричество восстанавливать.

А случилось это все в самые дни праздничные, на третье января мы уже в дороге тряслись. Думали, легкую командировочку выписали. Приедем, провода натянем и чао-какао. Да где там?!

Не отдохнув, сразу ринулись в бой. Неделю шли по болотам, на брюхе ползли, даром, что зима, а мокрые насквозь, к утру одежда высыхать не успевала.

Мало того, сам идешь, на себе еще и пилы с лазами тащишь, места глухие, машине не подъехать, только пешими штурмовать. Оврагов в области да болот, что у дурака фантиков.

Одно скажу, по работе я под дулом пистолета больше не поеду в районы.

Ну, и как из глухомани пару историй не привести. Всякого насмотрелись, ночевали, где придется, сегодня в одной деревне, завтра – в другой. Где ночь застигнет.

Есть на юге области – Федор. Кто он, не знаю, только вроде духа какого лесного. Первый раз его встретили, не поняли.

Так было, шли по оврагу, место топкое, техника – в отказ, позади в деревне оставили. Вдруг слышим, шум откуда. Неужели, думаем, наши нашли, как добраться?

Остановились, смотрим. Не едет никто, да и звук пропал. Пожали плечами, дальше пошли. Пять метров прошли, а надо сказать, еле-еле пробирались, тяжко приходилось, опять, уже вроде как поближе звук, вроде трактор.

Ну, откуда трактор зимой на болотах? Из деревни ушли, там не то, что трактор, там и на велосипеде никто не поедет, живет бабуля божий одуванчик, да пара соседей-пьяниц. Однако, ждем. Уже и любопытство разбирает, да и на борт попроситься охота.

Смотрим, и правда, из-за елочек по краю трактор едет. Остановился. Он стоит, и мы стоим. Чего стоим, кто знает. Тут Витька к трактору ломанулся, мол, подвези, брат.

Мы поближе подошли, чуть со смеху животики не надорвали. Сидит в кабине мужик, огромный как канделябр какой, плечищи как у орла крылья, высотой в дом, в бушлате, в открытой кабинке еле помещается, и радио у него орет – «Миллион алых роз». А глаза синие-синие, я таких и не видел никогда. Словно бы как у ребенка.

Мы к нему подсели да поехали. Витька у него спрашивать что-то пытался, да только водитель молчал. Одно ответил, как зовут, сказал: «Фёдор».

До распадка нас довез, вылезайте, говорит. Ну, спорить не стали, и на том спасибо. Пошли дальше. А трактор своей дорогой, за пригорок. Витька его догнать решил, про дорогу спросить, где и куда лучше на машине, да только мы за пригорок забежали, никакого ни трактора, ни звука, ничего. Как телевизор из розетки выключили: и звук, и изображение исчезли.

Ну, мы плечами пожали. Да дальше полезли. Не до рассуждений особо, деревья на проводах лежат, пилить и пилить, а ночь в спину дышит.

И хорошо так в тот день прошли, засветло до деревни добрались. Там на ночлег пока устраивались, я решил бабульку спросить:

– А что, бабуля, есть у вас какая деревня большая поблизости?

– И, откуда, – прошамкала хозяйка. – В деревне работать надо, а теперь все в город подались, работать некому.

– И что? Вообще молодежи не осталось?

– Откуда? Мы вот старики доживаем, и все.

– Прям вот так и никого?

– А ты про что спросить хочешь? Ты прямо говори? – улыбнулась старушка.

– Мы в лесу тракториста встретили. Фёдора…

– Видели, значит? – задумчиво протянула она. – Ну, вот Фёдор тут один и остался.

– А откуда он?

– Да кто ж его знает.

– В смысле? Где-то же он живет?

– Где-то он и живет, только никто не знает, где. Так выходит, что он живет везде.

– Не понимаю ничего. Он местный?

– Еще какой местный. Мы тут все с вами временно, а он тут всегда был и будет.

– Бабуль, он что? Не человек?

– Да кто ж его знает, выглядит как человек, а кто он на самом деле, никто не знает. Кто говорит, что черт, а кто еще как называет, кто лешим зовет.

Нам как-то стало не по себе. Действительно, встреча была удивительная, и откуда в топи зимней трактор, да какой-то удивительных размеров мужик в нем, да и исчезло это все как наваждение…

– А я еще и подумал, – встрял в разговор Витька. – Что мы едем так, а следа за нами не остается, вроде как по воздуху летим. Только говорить сразу не стал, подумают, что…

– А где он вас катал-то? – заинтересовалась бабуля.

Мы объяснили, показали, где, в каких местах повстречали Фёдора.

– Там место топкое, тропинки знать надо, видать, он за вами следил, да подсобить решил, – протянула старушка.

– Какой же он черт, если нас подвез? – спросил я. – Черт бы утопил.

– Это никто не знает, бывает, кому и чертом покажется, а, бывает, и подсобит. Тут не знаешь, чего от него ждать. А бывает, только на него одного надежда. Я, было, в лесу заблудилась. А было вот как. Пошла летом как помоложе-то была за грибами. С обеда вёдро такое разыгралось, что думаю, дай схожу, до волков успею вернуться. Вот в обход того болота как раз и пошла.

На болото это не ходила. Туда никто не ходил. Место гиблое. Там лет пятьдесят деревенька была, дворов пятнадцать. Да одним днем вся под воду ушла. Вот как бы до обеда стоит деревня, а после обеда – нет ничего. Там, кто бывал, на рассвете в ясную погоду коньки домов еще видать. Только там ясной погоды и не бывает никогда. Всегда туман.

Так вот заплутала я. А солнце к вечеру клонится. И место рядом страшное. Мне б хоть к одной из деревень выйти, к моей или к соседней. Там заночую, случись что. Плутала, плутала, как черт за ногу держит, не выпускат. Вроде как кругам хожу. Мысленно попросила про себя, мол, Федор, выведи отсюда.

И шажок за шажком, а смотрю за поворотом – дорога к дому сама легла. Тут я припустила. Уже и крайний дом видать. А вечереет. А на дороге вижу: вроде как фигура какая: чёрная, большая очень. Вроде мужчины, в чёрном плаще и в чёрной шляпы. Лица не разглядеть, вроде как и нет его или закрыто чем белым. Встал и ни с места. А мне куда деваться? В лес обратно? К топи? А вперёд страшно, чую, не человек это стоит. Вспомнила, как бабушка учила. Переодела сапог с правой ноги на левую, кофту наизнанку и пошла вперед, матерюсь как трубочист. А фигура впереди вроде как прозрачной стала делаться и исчезла, да так исчезла, что я сама себя до сих пор спрашиваю, не показалось ли мне?

Заснули мы сразу, усталость дала себя знать. Намахались за день. Ночью проснулись, кто-то вроде как цепь по дороге волочет, звяканье какое-то, на улицу вышли, нет никого, фонариком в темноту светили, тишина. В дом зашли, опять вроде как балуется кто-то. А потом Витька на окно пальцем кажет, а сам ничего сказать от страха не может. Глянули в окно, а там вроде как два глаза горящих на нас смотрят.

Валерка шепотом так:

– Волки в деревню зашли?

– Дурак, ты, волки, где ты таких волков видел, чтобы в окна стояли смотрели? – огрызнулся Витька.

Так с минуту стояли смотрели, мы на глаза, глаза на нас. Потом вроде как кто-то огромный развернулся и вдоль дома пошел. И все стихло. Мы в эту ночь не спали больше, зуб на зуб от страха не попадал. Сейчас думаю, глаза и глаза. Но тогда ночью посреди леса в избушке было очень страшно.

Наутро к бабке нашей, мол, что такое?

– А что? Проверять приходил? Добрались ли до дому? Не утонули? Держитесь, ребятки, Федор вас теперь провожать будет.

Нормальное такое напутствие. Нам не по себе снова стало. А работать надо, деваться некуда. Попрощались с бабулей, тут и наша техника подошла, дальше поехали.

Фёдора мы больше не встречали. Но вот ещё было. Пару раз ночевали в лесу, там, где темнота застала.

Сразу не заснешь, пока угнездишься, наболтаешься. А в тот вечер вообще неуютно было. Встали вблизи заброшенной деревеньки, от неё пару домов всего и осталось, да хлев какой-то или овин. Вечерело, как мы на ночлег раскладываться стали. У всех пятерых чувство такое было, будто кто-то за нами наблюдает. Каждый, наверное, про себя подумал, мол, Фёдор присматривает, но не сказал. Страшно не было, но как-то неприятно. Да и потом, раз Фёдор этот нам помог разок, наверное, не злой. Только что это: он раньше спокойно наблюдал, а теперь будто в спину не мигая уставился. Ходили мы да озирались постоянно. Старались шутить, говорили громко, но напряжение чувствовалось.

Кругом лес, деревья в снегу, свет почти не пробивается, так как они переплелись ветвями в вышине, а рядом дома брошены. И вдруг слышим вроде как котёнок пищит. Звук такой, только громче. Стали смотреть, а неподалеку мальчонка стоит, малыш совсем, года на три. На нас смотрит. Ну, тут я мало в штаны не надул. Ночь, лес, ребёнок в рубашонке нараспашку, голова большая, бледный весь, синий почти, как бы от мороза, и белая развевается у него эта накидка. Глаза огромные печальные, хоть сам плачь. Вроде как подвывает, а сам на нас смотрит. Витька к нему:

– Ты чей, малец?

А тот ему:

– Дяденька, отведите меня в деревню, я потерялся…

И хнычет.

Тут мы подуспокоились все. В смысле выдохнули, что никаких духов и кикимор не пришло, а человек стоит живой, помочь надо.

Витька к нему:

– Из какой деревни, погреться иди к костру.

Идет к нему Витька руку тянет. А мы смотрим – не так что-то. Вроде малец на месте стоит, а вроде как и ног-то мы у него не видим: рубашонкой этой, подолом ветер играет, она маячит, а ног-то нету!

А Витька к нему напролом чешет. А малец всё дальше. Мы тут за Витькой бегом побежали. Тот орёт на нас, дураки, к мальцу идти хочет. Пришлось Витьке затрещину дать. Он затих вроде, договорились – сам малец подойдёт – хорошо, нет, значит ну его, свят-свят-свят.

Огляделись, и нет мальца, и след простыл, как и не было. Чертовщина какая-то.

Пошли укладываться уже без разговоров, договорились только, чтоб, если кто чего увидит, чтобы один никаких действий не предпринимал, остальных будил.

Вот Витька ночью всех и разбудил, опять сидит, как у старушки в доме, пальцем в сторону тычет. Глянули, а в том доме заброшенном, у которого хлев сохранился, вроде как свет горит, вроде как свечкой кто знаки подаёт у окна.

Но мы к тому времени уже столько всего насмотрелись, так что нас такими страшилками было не пронять, через полчаса в вагончик подскакивал от земли метров на пять от нашего храпа.

Вообще, я думаю, если б не Витька, всё бы нормально прошло, это он вечно что-нибудь такое находил.

Смерть Ёлки

Она появилась на свет в недрах жужжащего завода году в 1970-м, ее буквально вынесли оттуда на руках под хохот девчонок из ОТК. В холодном промерзшем грузовике доехала до маленького городка.

И, едва расправила плечи, покинув тесную картонную коробку, как оказалась в новеньком панельном доме на заводской окраине.

В квартире, куда ее принесли, было пустовато: стол и кровать. Но это ничего. Ведь у нее был свой, настоящий дом, с настоящим человеком. На нее смотрели, ею восхищались. В полночь гости зажгли на верхушке красную кремлевскую звезду. Такой убор не каждой в те поры доставался. Ёлка сияла, дарила радость, обещала счастье, смотрела из окон пятого этажа на холодную неуютную улицу и радовалась теплу и уюту.

На будущий год, когда ее снова достали из тесной коробки, рядом с ней появился Дед Мороз, в доме запахло молоком и счастьем. А в полночь у подставки зашуршала оберточная бумага.

С этого года она ждала пробуждения каждый праздник, смотрела, как растет малышка, с замиранием сердца наблюдала, как спешит маленькая девочка к ней поутру, дрожа от любопытства рассматривала подарки, которые хранила всю ночь для ребенка.

Ребенок вырос. Но ёлке по-прежнему доставалось самое почетное место в квартире под новый год. И, хотя ствол ее давно покосился, некоторые веточки отломились, верхушка потерялась, все равно каждый праздник она сверкала огнями и мишурой, искрилась дождем и, как и всегда, хранила подарки для уже нового малыша! Подумать только, она растит второе поколение людей! А котов возле нее за это время было видимо-невидимо. Всех и не упомнишь. И все клубком лежали у ее ног.

В этом году в доме появилась новенькая китайская сосна. Все старые игрушки от красавицы-Ёлки достались сосне…

Но Ёлке купили всё-всё новенькое. Новую мишуру, новые игрушки. Её подставка сломалась в этом году, и ей купили новую подставку…

И этот год она радует мир уже не одна, а на пару с зарубежной коллегой…

Я отвожу глаза от Ёлки в этом году. Понимает ли она, что после праздника, я сложу ее в старую коробку с новыми, только для нее купленными дешевыми игрушками и закрою её там, и не открою больше никогда? Теперь я оставлю её в темноте, одну, нарядную, красивую, как новенькую, оставлю навсегда после 50 лет верной службы нашей семье…

Случай на масленицу

Господи! Там рука с маникюром! Это – женщина…

Почти каждый, кто видел фото

Автобус уже показался на повороте. До остановки ему оставалось метров четыреста. Продавщица, как назло, застряла в холодильнике, пытаясь достать бутылку лимонада.

– Да любую дайте, пожалуйста! – уже не сдерживая раздражения, сказала Катя. – Да, вот эту! Хорошо! Спасибо!

Терминал оплаты, как и продавщица, не спешил. Мигал вежливыми кругами на дисплее и не хотел принимать оплату. Автобус уже совсем замедлил ход, подкатил к платформе остановки, шумно выдохнул.

Терминал некрасиво булькнул.

– Приложите еще раз, – вежливо, хоть убей её, протянула продавщица.

Катя нашарила в карманах мятую бумажную купюру, которую приберегла на случай, если терминал в автобусе не примет бесконтактную оплату, и кинула на поднос:

– Сдачи не надо!

Петр стоял у раскрытых дверей автобуса, умоляюще смотря на кабину водителя, как бы уговаривая, подождать еще чуть-чуть. Через минуту подскочила Катя.

– Повезло! – выдохнула она, когда уселись на места. – Лишь бы терминал не засбоил, а то нас высадят.

Через пару остановок к Кате и Петру подсели друзья. Теперь их было пятеро, а с ними – пакет древесных углей, жидкость для розжига и все, что нужно, чтобы в солнечный зимний день с достоинством и шумом проводить масленицу со двора и зажить весной на полную катушку. Не хватало только леса и хорошего костра. Впрочем, через часок будет и это.

Погода стояла, что надо. Немного морозило, местами лежал снег, солнце вокруг припекало, просачиваясь сквозь высоченные сосны, золотя их стволы. На месте уже ждали. Те, кто выехал раньше, всё подготовили: на поляне высилась фигура с выдающейся грудью, завернутая в чей-то знакомый до боли халат, её окружали сухие наломанные ветки.

Компания собралась человек в пятнадцать. И все друг друга не видели «лет сто». Раньше, бывало, собирались на день одноклассников. Но последние несколько лет то одно событие, то другое, – встретиться не удавалось. И вот, вырвались. Кто-то уже был возбужден, кто-то только мягко улыбался, сидя на бревнах, кто-то возился с углями. Девчонки хохотали в сторонке, мальчишки, хотя, какие там мальчишки… Все они давно уже взрослые люди.

По сути, сегодня им всем было не до масленицы, нужно было столько всего обсудить. Последние два года в жизни личной, события в стране и в мире, планы на будущее, достижения в настоящем.

Но всё это оказалось совсем не важным, когда на поляне появился Алексей, который нес с семьей в трех рюкзаках то самое заветное, в трех видах замаринованное.

– Добрый вечер, – громко приветствовал он.

И вся поляна устремилась к нему. Угли уже разошлись, масленица печальным взглядом прощалась с миром, в котором ей оставалось жить несколько минут, словом, Алексей умел появляться вовремя. За ним тянулись его семья и Катя с Петром.

Теперь все были в сборе.

Болтовня, смех, объятия, окрики заполнили лес до краев. Звуки проникали даже в берлоги, оповещая косолапых, что пора бы уже проведать проталины и осмотреть опушки окрест. Белки замелькали вдалеке на могучих стволах, откуда с любопытством разглядывали весь пестрый и шумный балаган. Люди горячили вино в бутылках, горячились сами. Солнце и то вовсю разошлось и принялось топить снега. Вся природа заерзала вслед за людьми, опомнилась после зимнего затишья, запрыгала, засуетилась. Вовсюду проникала весна: свежая, ласковая, немного капризная, но вечно обещающая любовь и счастье, новые встречи и будущие радости. Пир удался на славу. Масленица догорала. Девчонки собирали мусор по пакетам. Шумная, довольная толпа выдвигалась к дому.

Небольшая усталость, мягкая сонливость, легкие улыбки – все, что взяли с собой со встречи друзья и товарищи, чтобы отвезти в город, раздарить близким и родным….

Обратно все набились в пару машин, авось до города прокатит, никто не арестует. И им вправду повезло – ни одного поста, ни одного патруля. На въезде в город…

Что-то было не так. Все как будто в порядке, и все то же закатное солнце, и ласковый воздух сквозь раскрытое окно, но всё же что-то… Может быть, запах гари? Но ведь они только что были у костра. От них и должно пахнуть горелым. Но это другой запах. Тревожный.

Хотя всё вроде бы как обычно. Деревянные домики вдоль шоссе на въезде в город, первая остановка. Тот самый ларек, в котором Катя утром покупала воду… Нет, что-то не так. Не тот ларек. Должно быть, они проскочили то место. У этой остановки нет ларька. Это – другая остановка. Как они могли проскочить? Неужели так быстро ехали? Нет, да та же самая остановка. Где ларек? Вместо него какие-то руины. Что случилось? Где люди? Где дом? Здесь стоял дом. Но какой-то другой, целый, не разрушенный никем. Нелепость какая-то.

– Почему мы остановились? – игриво спросила Ольга.

Ответа не последовало. Их силой вытащили из машины люди в форме.

Ласковый масленичный закат догорал над горизонтом, дымились остатки ларька, сгорали в небытие планы на эту весну.

Ярко переливалась золотом Катина цепочка в руках опытного бойца.

Дядя Витя

Дело было в декабре. Прямо в праздничный вечер. 31-е. День рабочий, поэтому ввечеру бегом в магазин, что осталось – схватить и домой к столу.

Темно уже на улицу, да во дворе от окон светит. Глядим, а на земле в снегу парень лежит. Плохо ему, что ли?

– Эй! – говорю, подхожу издалека. – Эй, парень! Живой ты?

А подойти боюсь, кто его знает, чего лежит. Вдруг придурок, всякие ж бывают.

Подошла потрогала. Потрясла. Лежит парень. Дышит, но спит. Да крепко очень спит. Упился или давно лежит, замерзает. Зима-то снежная выдалась, снегу накидала, всё по правилам.

Короче, пропадает малец. Скорую набрала. «Ждите», – говорят. Ну мы и ждем. А мороз-то не шутит. Надо б парня хоть в подъезд оттащить, чтоб оттаивать начал. Да куда нам. У нас команда: я да дитё малолетнее, пяти лет от роду, оба в польтах на босу ногу, до магазина выскочить решили. И народу никого, кто б подсобил тело волочить в тепло.

Смотрю. Дядя Витя! Сосед мой. Вышел с внучиком к подъезду. Внучик у него на год младше моего сына. Я к соседу:

– Дядя Витя! Помогите, парень лежит, на морозе, ноги отрежут ведь, давайте в подъезд затащим.

Молчит дядя Витя, с внучиком бенгальские огни зажег, стоят любуются, как искры летят. Я ближе подошла:

– Дядя Витя, здравствуйте, помогите…

А дядя Витя молчит да отворачивается в сторону. Я сбоку зашла, опять «дядявитя», а дядя Витя снова отвернулся. И он отворачивается и внучик его, прям видно, родственники.

Ну, больше просить не стала. Что ж.

Девчонку увидала, та по двору шла, к ней кинулась, а она боевая попалась, давай парня по щекам хлестать будить. Решили, что оттащим сейчас, да тут и скорая приехала. С нашатырем только парня разбудили. Ну, живой, а нам-то ведь в магазин надо. Всякий по своим делам и разбежались.

А внучек у дяди Вити теперь подрос. Бывает, выходим вместе из подъезда, он, если впереди, дверь придерживает. А мне смешно, я всё как наяву картину вижу, как они с дедом от меня отворачивались молча.

Алéниха

– Ну, что там? Что там у них? – дёргал он её за руку.

– Погоди ты, не лезь, – отпихивала его Марина.

Мальчик жалобно завыл. Сначала звук выходил отрывистый, короткими толчками, но потом малыш вошёл во вкус и зазвучал широко, его рыдания окрепли, под носом к месту оказался пузырь. Костик, стоя сзади своей старшей подруги, и сам залюбовался и заслушался тем действом, которое изобразил экспромтом посреди пыльной летней улицы у дощатого серого покрытого выцветшим лишайником забора, из середины которого торчал круглый зад Марины в чёрных отливающих пылью лосинах.

Марина развернулась и уже было замахнулась дать затрещину Костику, но тот вдруг неожиданно замолк.

– Тихо ты, – зашипела на него девчонка. – Если узнают, что мы тут подсматриваем, – каюк!

Костик кивнул.

– Дай посмотреть, ну дай, ну дай! – начал он очередной спектакль с новой ноты.

– Да смотри ты, на! – Марина в сердцах схватила мальчишку за шею и почти ткнула носом в дыру между досок.

– А куда смотреть? – деловито и уже обычным голосом продолжил Константин.

– Да куда хочешь! – не сдержалась подруга. – Ты ныл, чтобы тебе дали посмотреть? Ныл! Ну, вот смотри!

– Я не ны-ыл! Я не ны-ыл! – запричитал малыш.

– Да заткнись ты! – шикнула Марина. – Ведь узнают. Посмотрел? Всё?

Костик начал икать. На подбородке собралась лужица, из носа сочились струи. Глаза у мальчишки были красные, левый начал слегка гноиться.

– Да не три ты глаза грязными руками-то! – ударила Марина Костика по ладоням.

Мальчонка совсем разрыдался долгими прерывистыми всхлипами, с подвываниями, с беспомощным грудным гудением.

– Ну иди, иди, я тебе покажу всё, – схватила его за руку девчонка и потащила к забору, обещавшему явить чудесные картины.

Костик замолчал, глаза сверкнули интересом.

– Вон, видишь? – Марина подняла его под подмышки.

– Ага, – завороженно протянул Костик.

– Чего ага-то? Что видишь? – усмехнулась подруга.

– Не знаю, – таинственно ответил мальчишка.

– Дядька Серёжка жену гоняет, видишь? А та в трусах бегает и кричит…

– Ага, – уже с меньшим интересом отозвался Костя. – Марин, я есть хочу…

– Ой, дался ж ты на мою голову, – совсем по-взрослому плеснула руками девчушка. – Ну, а потерпеть-то ты не можешь?

Костик закрутил головой.

– Ну, пошли, у Алéнихи яблок нарвём. Вот всё из-за тебя, тут взрослая жизнь, понимаешь? А мы из-за тебя уходим, – досадовала Марина. – Ведь мне это знать надо, готовиться к этому. А ты? Такому ж нигде не учат.

Костик вздохнул.

– Побежали! – рванула Марина его за рукав и припустила через дорогу.

От неожиданности мальчишка упал, но быстро собрался и рванул за подругой. Однако, его сандалик с хлипким ремешком остался лежать посреди проезжей части.

– Сандали-и, – застонал Костя.

– Дался ж ты на мою голову! – рассердилась девчонка. – Здесь жди!

Маленькая щуплая фигурка в лосинах с оттянутыми коленками метнулась перед проезжающими машинами, вынырнула посреди чёрного асфальта, захватила потерю и каким-то чудом выросла рядом с мальчиком, держа в руках его сандалик.

Костик завороженно смотрел на старшую подругу, когда-нибудь и он будет так же ловко, по-взрослому, крутиться между машин, а, может, и вовсе перепрыгивать с вагона на вагон, как в кино. Ему б ещё капельку подрасти.

– Что вы балуетесь! – как из-под земли возникла рядом сморщенная старуха, страшная, как ведьма. – Что вы балуетесь! Вот я вам покажу!

Алéниха грозила щуплым кулаком, сжимающим в руках лыжную палку, на которую она опиралась при ходьбе.

– Алéниха! Шухер! – засмеялись ребята и немного отбежали от неё.

Бабка была стара и страшна. Костя и Маринка, когда ну совсем ещё были маленькие, верили, что она ведьма, поэтому боялись её. Но теперь-то они выросли. Теперь они всё понимают – ведьмы бывают только в сказках, схлопотать можно не от колдуньи, а от человека, значит в жизни надо научиться воровать яблоки у тех, кто не догонит. Алéниха не догонит. Никогда. В неё можно кидаться её же собственными яблоками, она ничего не сделает.

А вот в начале улицы живёт мужик, у того собака. Поговаривают, та собака однажды с цепи сорвалась, закусала какую-то женщину. И ничего. Мужику – ничего. Он ведь богатый.

– Алéниха! Алéниха! – дразнились ребята из-за угла, хохоча от того, как потешно старуха подпрыгивала на кривой ноге, чтобы догнать их.

– Пошли скорее, пока она тут, яблок у неё в саду наберём.

Яблоки у Алéнихи были что надо, и ведь, чем больше воровали, тем больше их становилось. Не воровал у Алéнихи только ленивый. А таких на районе не было. Вдруг Костик как-то неестественно изогнулся, будто на него напали сзади. Марина дёрнулась, почувствовав опасность, отскочила и принялась улепётывать что было мочи.

Алéниха вцепилась костлявой рукой в футболку мальчугана.

Костик побледнел.

Маринки и след простыл.

Алéниха молча волокла мальца прямо в свою ведьминскую чёрную избу. Костик не плакал, не кричал, не вырывался. Он молча цеплялся взглядом за серые доски дома, за кирпичи, валявшиеся на дорожке, за ветки яблони.

Они подошли к двери, старуха отворила её и швырнула мальчугана внутрь. Из дома на Костика пахнуло запахом плесени и какой-то гнилой кислой старости. На входе было темно. Костлявый палец старой ведьмы гнал его вверх по лестнице, врезаясь сзади под левую лопатку.

Еще через минуту, Костик оказался в маленькой тёплой комнате, залитой солнцем. На стене тикали часы. Посреди стоял круглый стол. У окна – валик с кружевами. В сторону кухоньки убегала длинная полосатая дорожка. Из кухни вкусно пахло.

– Я есть хочу, – с детской непосредственностью сообщил мальчуган.

Старуха молча поволокла его за ухо в сторону кухни. Здесь она поставила его перед маленьким синим умывальником и с силой всунула в руки кусок мыла.

– Хорошенько мыль! – повелела старая ведьма.

И Костик мылил.

Затем таким же образом, как и до этого, Алéниха конвоировала Костика к столу, на котором через некоторое время появилась тарелка с наваристыми щами.

– Ешь! – приказала старуха.

И Костик ел. Сначала жадно, уставившись в тарелку, стараясь зацепить побольше гущи. А позже, после первых ложек, отдуваясь и отплёвываясь от лука, вытирая пот из-под глаз и носа. Еще позже он и вовсе начал крутить головой, осматривая избу.

У стены под большим прямоугольным зеркалом была привешена полка с книгами. Костик не умел читать, но одна из книг была такой яркой, такой красивой…

Костик встал из-за стола и двинулся к цели. Костлявая рука старухи схватила его и поволокла обратно к столу.

– Ешь! – повторила старуха приказ.

Костик привычно растянул губы, приготовившись заплакать. Алéниха покачала головой и повторила:

– Ешь!

Костик сообразил, что привычной затрещины он не получит, и снова начал собирать сопли.

Алéниха встала, забрала у него из-под носу тарелку и отправилась на кухню. Такого Костик не ожидал и поплёлся за ней следом, забыв о дивной книжке.

– Доедать будешь? – смягчилась старуха.

Костик почувствовал небывалое какое-то тепло и вполне теперь доверился старухе.

– И книгу! – закивал он.

– Хорошо, – улыбнулась Алéниха. – Сначала есть, потом мыть руки, а потом я тебе почитаю.

***

Константин Евгеньевич поднял с земли яблоко, потёр его о пиджак, повертел в руках, вздохнул.

– Да, а ведь сколько нас было, ребятни во дворе. А половина уже на кладбище, кто спился, кто сидит… А я к Алéнихе повадился.

Он как-то печально усмехнулся, подумал и снова вздохнул.

– Алéнихи нет, а яблоки-то всё те же, не одичали… Что ж, теперь, видать, моя очередь, пацанам помогать.

Перерождение душ

День был жарок. На пляже сидели и лежали один на другом. В несколько рядов.

То там то тут срывались с мест и мчались по ветру в сторону реки разноцветные детские круги, набитые крашеными перьями. По берегу мелькали всевозможные татуировки.

Город в жару и город в обычные дни – это совершенно разные города. Жара, а лучше всего – невыносимая жара, – единственное время, когда в мире правит демократия.

Общественное порицание сводится к нулю. Тощие, толстые, брюхатые, ногатые, целлюлитные, беззубые, татуированные, крашеные, плетеные – все сходятся к реке. И каждому находится место.

Телевизор в такие дни зря надрывается, рассказывая о множестве научных открытий, количестве партий и размахе добрых дел правителей. Плевать. Никого нет дома. Все тут.

Она окунулась в прохладные волны, проплыла под водой первую линию, круто вспененную детскими руками и ногами, и вынырнула где-то между берегом и буйками, в зоне, свободной от криков, там, где вода теплее, чем обычно, от изобилия стеснительных взрослых.

Кто-то коснулся руки. Она вскрикнула. Вынырнула лысая голова, долго извинялась, предлагала знакомство и всякие глупости…

Ещё через пару гребков она и эту линию оставила позади. Затем ушла вбок от беснующейся, визгливой, верещащей толпы, подальше от всего этого шума. За руку зацепился длинный зеленый лист. Она брезгливо откинула его. Вскоре – ещё один. Его постигла та же участь. А потом ещё, и ещё, и ещё… И она уже не откидывала их, а рассматривала.

Вскоре ее руки уже не просто скользили в воде, но еще и раздвигали заросли. Ноги были увиты зелеными длинными стеблями. Она не сопротивлялась. Тут было тихо. Ни одного крика.

Разве что один, её, сдавленный, перед тем, как она ушла под воду. В голове промелькнула глупейшая мысль: «Как жаль, что я не рыба!».

Она колотила в воде руками, лягалась, но листья и стебли прекрасных кувшинок сжимали крепко-крепко, словно без памяти влюбившись в неё и не желая никуда отпускать. Пузыри воздуха ринулись вверх, на поверхность, туда, где солнце и свет, будто могли утащить её за собой или позвать на помощь.

А потом всё затихло. Вдруг стало ясно видно каждый миллиметр под водой. Она резко ушла в сторону, оглядываясь и не понимая, как можно было запутаться в этих водорослях, уму непостижимо.

«На берег!» – устремилась она вверх и уже почти выскочила из воды, но какая-то сила утянула ее обратно.

«Выбираться! На берег!» – не сдавалась она. Перед глазами в воде расплывалась клякса крови. Губа саднила.

И тут же новая неведомая сила выхватила её из объятий воды.

Счастливая, она и слова не могла сказать своим спасителям: двум рыбаками, дедушке с внучком. Слова словно бы застряли в горле, сжимая его. Потное липкое удушье, нестерпимо горячее солнце. Она теряла сознание, задыхаясь…

– Вот, – подытожил дед. – Об чём думать будешь, перед смертью, туда и попадёшь.

Мальчонка помолчал и спросил:

– Так что? Если перед смертью о Боге надо думать? Тогда я стану ангелом?

– Дык, – усмехнулся дед. – Кабы знать!

– Что кабы знать?

– Кабы знать, когда помрёшь. А так ведь, кто его знает, когда ему смерть на роду написана.

– Значит надо всю жизнь о Боге думать, постоянно!

– Надо бы… Ты вот что, постарайся пока хотя б о плохом меньше думать? А мяч мы твой отберём у ребят. Отдадут, как миленькие.

Реквием по человечеству

Нет, речь не о вакцинации. Слишком мелкая тема. Речь о фантастике и фантастах. Я не большой специалист в этой области, обычный любитель поглазеть, почитать, не глубоко вдающийся в тему.

Но, бродя по периферии области, вот, что я заметила. Может, в глубине мастерской фантастики все по-другому, я не знаю, но по общедоступному краю высятся скалы, о которые непременно разбивается человечество, накиданы трупы умерших от смертельных вирусов, скрипят не смазанные роботы, мигающие экраны транслируют синих людей с хвостами, обреченных на вечную жизнь в сети.

Вся современная фантастика – это фантастика апокалипсиса. В итоге человечество умирает. Либо болезни, либо роботы, либо добровольно покидает материальное тело ради обретения виртуального, либо человечество уничтожается новой формой жизни.

Все это объединяет одно – человечества больше нет. Всё.

Где все эти удивительные открытия? Что современная фантастика выдумала? Телепорты, космолеты, подводные лодки, капитаны Немо, – все это старо как ухо мамонта.

Что-то выдумали новое?

Последний всплеск, как я помню, стало явление «Аватар», утвердившее возможность вечной жизни. Да, идея не нова, любая религия нам прямо говорит – вы живете вечно, тело временно, душа бессмертна. Но, кто ж в нее верит, в эту религию. Наш прекрасный Беляев пошел дальше, с помощью науки оживил профессора Доуэля. Но в двадцатом веке для вечной жизни все еще был нужен хоть какой-то кусочек материи. С развитием компьютерной техники, телефонов, средств связи, фантасты смогли отказаться от последнего – от головы и мозга)) Утвердили сознание бесконечным и существующим вечно. Идея не нова, но ее трансляция очень совпала с бумом развития науки и научного прогресса.

Однако и здесь не вышли за рамки уничтожения физической формы жизни человека.

Итак, новых открытий, вселяющих радость и надежду на существование человеческой формы, в фантастике нет. Только апокалипсис, смерть и перевоплощение.

Что это? Человечество изжило себя? Поставило на себе крест? Оно больше не может и не хочет вот так, на двух ногах. На работу и с работы?

Предположить, что научные изобретения на сегодняшнем состоянии могут закончиться – невозможно. Но вот пока мозг наш не придумал ничего из ряда вон нового. Фантастика кричит – лучше уже не будет, сливайтесь!

Это общая усталость или отсутствие таланта? Или действительно мы дошли до той точки, когда надоели сами себе. В этом случае, я прихожу к выводу, что, если человечество когда и вымрет, то оно сделает это само, абсолютно рукотворно и по доброй воле.

Каким-то образом инстинкт самосохранения и продолжения рода дает сбой. Он больше не видит нужды продолжаться. Во всяком случае, в книгах и фильмах.

Сегодняшний вирус. Друзья, ведь мы его ждали. Мы столько о нем писали и читали, и смотрели, он не стал для нас чем-то удивительным. Мы были к нему готовы. Это то будущее, о котором мы знали заранее. Или есть кто-то, кто ни разу не читал и не видел про всеобщие таблетки и вымирание? Ну, вряд ли. Как говорится, накаркали)))

Будущее пришло. Оно уже здесь. Кто-то стремится выжить любой ценой. Кто-то отрицает способы борьбы с сегодняшней заразой, следуя течению жизни, словно давно ждал… Но и у тех и других – дежавю: это уже было и было много раз.

Одни не читают особо фантастику и беспокоятся. А другие – читают и не парятся: человечество это многократно пережило и победило, не стоит волноваться, ну, максимум, появятся новые люди, синие и с хвостами.

То ли фантасты действительно подвели человечество к черте самоуничтожения, то ли фантасты, предвидя такой поворот, подготовили людей психологически к возможному варианту апокалипсиса… У меня нет ответа.

Одно могу сказать, временно забытая фантастика, важна и актуальна. И очень и очень влиятельна. Будущее – это то, что волнует всех. Кроме буддистов, наверное))

И по срезу этого жанра я вижу только одно: человечеству …здец. Оно больше себя не может и не хочет. Оно не видит для себя ничего в будущем, кроме смерти. Там, вдалеке, нет радости, нет смысла, туда не хочется. Откуда такое желание уничтожить все это?

Я могу догадываться на своем примере. Я живу в России. Тут ничего не меняется. Вообще, все постепенно умирает: кино, театр, медицина, демократия, дороги, общественный транспорт. Я свидетель умирания и вымирания. И я пыталась что-то сделать. И я ничего не могу. Ничего не меняется здесь.

Нас много таких. У нас одна надежда – пусть все это сдохнет, и только тогда станет хорошо. Победить сегодняшний мир невозможно, изменить его невозможно. Счастливое будущее возможно только в новом мире. Единственный способ приблизить новый мир… апокалипсис.

Content

Екатерина Гликен
Нехорошее поле. Мелочи жизни и одна страшная история

Нехорошее поле. Быль

Храбрость, или Так Нельзя?

Грибоедово горе от ума

Душу за копейки

Хорь и Калиныч

Крик совы (ужасы бытовые с участием сов)

Еще одна страшилка. Быль

Смерть Ёлки

Случай на масленицу

Дядя Витя

Алéниха

Перерождение душ

Реквием по человечеству