Метлицкий Федор Федорович

Родом из шестидесятых

Мне кажется, нам не уйти далеко.

Похоже, что мы взаперти.

У каждого есть свой город и дом,

И мы пойманы в этой сети. Б. Г.

Время шестидесятых годов прошлого века в восприятии современников, с их надеждами, тяготами и несчастьями.

Выпускник университета, работающий в министерстве, мучительно переживает неразделенную любовь к своей жене. Не переносит запертое пространство Системы, жалеет сослуживцев, которые прозябают в ней. Спасается в кругу литературных приятелей-"шестидесятников", живущих новыми тенденциями в искусстве. И только с маленькой дочкой может дышать свободно.

Но вскоре приходит настоящая трагедия.

Вступление

Что это было за «серое» послесталинское время в Империи до обрушения тоталитарной системы? Его обычно видят лагерем с фальшивым высотным зданием, подражающим античности, как и помпезной архитектуре при фашизме. Время, говорящее о незыблемости Системы, ритуально устремленной в абстрактное будущее.

Это было время радикальных открытий и трендов. В нем видят начало эры пилотируемой космонавтики, Гагарина, впервые заброшенного в космос, жуткой здоровой зависти к американцам, ответно облетевшим вокруг Луны, а потомступившим на ее почву, первого страха ядерной войны в разгар холодной войны и Карибского кризиса.

Время сексуальной революции, феминизма, мини-юбок, туфель на платформе, «битлов» и «хиппи», рок-н-ролла, «самиздата».

Время перехода на 5-дневную рабочую неделю, перехода магазинов на самообслуживание, великого спроса на импортные товары, очередей в ГУМе за кофточками, из всех провинций.

А также время разных слухов о тогдашних вождях в «пирожках» и шляпах. Хрущев, освободивший миллионы невинно осужденных и переселивший массу рабочих в отдельные квартиры, и в то же время волюнтарист. Безответственный престарелый Брежнев, хорошо живший и дававший жить другим (конечно, не всему населению). Борец с коррупцией и прогулами председатель КГБ Андропов.

Вместе с тем жизнь стала чинной, люди ушли в раковины квартир, и выплескивали в ритуале площадных зрелищ свою застоявшуюся энергию.

Об этом времени знают лишь по перипетиям вокруг этих людей и событий. Но кто жил тогда в этом высотном дворце и за его пределами? Послушная и агрессивная масса, или люди со своими тяготами и переживаниями, знающими, что из этого крепкого дома, кирпичик к кирпичику, не выйти никогда? Или расправляющая смятые крылья под влиянием ослепительно свободных поэтов и писателей "шестидесятников", разбудивших спящую страну?

Обыватели говорил космолог С. Хокинг.

Что который довели до кризисной точки взрыва? Кто обрушил это вечное здание Империи?

И откуда накопилось пренебрежение к «массе», что не оставляет нас и поныне

1

Читаю дневники тех лет, и возникает волнение. Хотя особых изменений по сравнению с сегодняшним днем не вижу, разве что мы были молодыми. Если бы круто изменить жизнь, отвалить, например, за границу, то можно ощутить разницу. А так, сидя сиднем в одной и той же социальной системе, словно и не рос. Оставляя далеко прошлое, не чувствуешь коренного изменения, словно внешнее не влечет за собой внутреннего изменения.

Поражаюсь тому, что у меня та же неудовлетворенность временем, неустойчивость существования, как и тогда, хотя стал не только взрослым, много грешившим, но даже уже безгрешным стариком.

Оправдались ли ожидания моих сослуживцев и друзей? Я и тогда знал, что ничего лучшего, чем есть, с ними не случится. И от этого мне еще жальче их безвыходности, хотя они обойдутся и без моей жалости.

Смотрю на себя тогдашнего, плывущего по течению, потому что оно было предопределено, – во мне был веселая энергия, как улюлюканье молодости в пустоте. Серое небо над сознанием было закрыто, опутано невидимыми внешними запретами, и моей провинциальной недоразвитостью. Воображение металось где-то, не выходя за пределы железного занавеса, закрывшего мировую культуру. Хотя в воздухе носилось что-то свежее, разбуженное мальчишеской смелостью поэтов-шестидесятников. Оттепель!

Мы с приятелями-однокурсниками, журналистами и начинающими литераторами, может быть, графоманами, о которых ниже, уже не считали эту тоскливую жизнь вечной, не могущей выйти из-под красных твердокаменных стен Системы.

Мы были слепыми, не могли выйти из застойного видения окружающего мира, и мучительно пытались открыть его смысл, войти в модную тогда «исповедальную литературу». И мучили своих жен, уделяя мало внимания семье. Короче, почему-то не могли вырваться на широкий простор истории, как это удавалось некоторым диссидентам. Чехов тоже не видел выхода, но в нем, как и в нас, была жалость к запертым в духоте людям.

Я плыл по течению, куда влекла меня пустота души. Вернее, был в постоянном поиске полноты. С книжкой торчал на кухне, и курил ночью, читал запоем чуть не до утра, зная, что буду страдать сонливостью днем и бессонницей ночью. И тогда не знал, что мое самопознание не закончится никогда, всегда будет преследовать эта страсть.

А как мы носились тогда – на дачу, выставки, в музеи, в командировки! Как, без денег, нищенствуя, объездили столько стран, – добывали ресурс, каким-то кривым путем проскальзывая в ресурс государства. Внешний мир для нас, молодых, был гораздо живее, чем сейчас с виртуальным интернетом. Сейчас вынуждены ограничиваться дачей. И какое-то прежнее молодое отчаяние отдается и сейчас, в конце жизни.

Молодость видится мне как солнечный зайчик, проникающий в полупрозрачную тину гибнущей эпохи. Хотя там было столько же горестей и страданий, как и сейчас.

Я прыгаю в ее счастливые и трагические дни, как из машины времени. Хотя есть философский парадокс – смогу ли вернуться назад, когда увижу живых, еще не умерших близких? Или буду уже не я? Или останусь тем же, как в философской книге о предопределении: виновен ли Эдип, убивший своего отца, будучи в предопределенном времени? Может быть, "глубинная" жизнь не меняется во временах?

____

Вижу, как сейчас, мрачное темно-серое «сталинское» здание министерства с колоннами, недалеко от Красной площади, куда после окончания университета меня "по блату" пристроила теща, бывшая там когда-то начальником отдела, суровая коммунистка с густыми черными бровями, плакавшая после смерти Сталина. Туда невозможно было пройти без пропуска со страшным крабом герба, и трудно даже через бюро пропусков.

Министерство было притягательно, потому что здесь была возможность выехать за границу, где можно быстро обогатиться тем, чего трудно «достать», – дубленку, джинсы, машину. Поэтому его наводнили по оставшимся связям изгнанные после чисток чекисты, работники тюрем и лагерей, всякого рода бывшие начальники расформированных министерств. Наверно, потому, что министр был из высокопоставленных чекистов.

Особенно много их было в нашем Управлении по контролю товаров, с филиалами по всей стране и за границей. Они работали экспертами в регионах, а также ездили за рубеж для проверок партий продаваемых нам товаров на месте.

Странно, что тогда существовала такая работа, ведь качество было понятием условным, политическим, и определялось сверху.

Я несколько лет ежедневно корпел над изданиями Управления – методиками проведения экспертиз импортных партий грузов, поступающих в разные места империи. Благодаря моему ловкому перу меня заметил сам министр и однажды взял меня в командировку. Вокруг нашего министра, переведенного сюда из таинственных верхов КГБ, был ореол священного ужаса. Но я так не воспринимал этого сурового дядьку с медальным профилем и стеклянными глазами, вел себя с ним как обычно со всеми начальниками, и даже позволял некую непринужденность.

Он был удивлен, прочитав составленный мной отчет о командировке, похожий на драматическое сочинение, но ему понравилось.

Может быть, я чем-то приглянулся ему. Понравилась бойкость моего пера, могущего мыслить нестандартно. И он брал меня с собой в командировки, после чего я писал ему отчеты, напоминающие художественную прозу, которую он читал с удивлением, но одобрял.

Эти поездки в восточные республики были настоящей номенклатурной нирваной. В республиканских столицах нашу делегацию с шефом встречали с цветами и оркестром, почти на руках выносили в длинный черный лимузин и везли на пиршество с восточными яствами в самое злачное место где-то на берегу тихого озера среди гор. На каждом километре пути отдавали честь постовые, неизвестно сколько стоящие на изнурительной жаре. Наверно, это было время перед крупными делами о местной мафии, затеянным председателем КГБ Андроповым.

Пока мы возглашали тосты за великих вождей центра и этой республики, шеф уединялся с таинственными личностями для долгих секретных бесед. Наверно, руководил сетью агентов, спасающих рушащиеся устои системы. Как я узнал позже, он выполнял поручения председателя КГБ.

С тех пор я был под пеленой дружелюбия и всепрощения, и видел в сотрудниках милых и доброжелательных друзей. Ко мне относились странно, с каким-то подобострастием. Может быть, все решили, что я особа, приближенная к императору.

Я тогда был на редкость наивным и искренним, проявлял это в нелепой неискренней форме, панически боясь некоего разоблачения.

– Потому что всегда чувствую правду и фальшь, – ответствовал я искренне на удивление друзей. – И обижать правдой не хочу.

Мое нелепое поведение проявилось, когда перед праздником опекавший меня кадровик Злобин подозвал за свой стальной шкаф.

– Нужны дефицитные продукты? Вот тебе записка в валютный магазин. Бери, не стесняйся. Это волшебный ключик, который откроет тебе все двери. Купишь полный набор, да не за валюту – где она у нас? За рубли. Видишь, как я о тебе забочусь? Может, вспомнишь когда.

Чем-то я ему приглянулся. Не дай бог…

Пошел с заветной запиской в магазин за дефицитом. Шел и всю дорогу зубрил записку от некоего лица, который мог все. Подпись непонятна, не то Шуваев, не то Сулаев.

Ну, пошел с черного хода. В ворота въехала машина – чуть не прокатила меня по стенке. Выскочил из-под нее – там носят ящики с консервами.

– Мне…

И позабыл. Растерялся. Вытащил волшебную записку.

– Шуваева… Александра Ивановича.

– Туда.

Подошел к директору.

– Вы Сулаев? Вот…

Опять забыл, глянул в бумажку.

– Сейчас. Идемте, платите в кассу.

– Сюдой?

– Да как угодно проходите.

Вернулся, зажав в кулак чек и мигая директору. Тот, занятый, недоуменно глянул.

Я мешался под ногами рабочих.

– Проходите ко мне.

В его кабинете уставился в какой-то плакат с расчерченным на куски животным. Пришла тетка в халате, с пакетами.

– Авоська у вас есть? Авоська – есть?

Повернулась.

– У него авоська есть?

– Вы – мне? Вот, сумка.

Озираясь, покидал пакеты в сумку.

– Выйти можно сюда?

– Да в любую сторону!

Недоумевая, проводили глазами. Я фальшиво улыбался по дороге.

Сейчас прохожу мимо этого темного прямоугольного здания министерства, куда уже нельзя войти – отобрали пропуск, с чувством не проходящего унижения, и меня невольно отталкивает от него ощущение чего-то страшного…

Это место связано и с моей личной трагедией.

2

Первая любовь не забывается. Во мне до сих пор сохранилось ощущение благородства и правдивости высокой и тонкой девушки с бледной аристократической кожей лица, с длинными тонкими руками, которые она естественно элегантно заламывала в такт словам.

Казалось, я не был способен на любовь, которая потрясла бы все мое существо. Во мне стыла некая "замороженность" души, не знаю откуда. Как будто боялся открыться, так безопаснее. Видимо, не от жизни одиночки – я совсем не одинок. По-моему, во мне была некая крестьянская закрытость, от моих предков, крестьян-единоличников, которых разорили и загнали в колхозы или раскулачили и изгнали куда-то в Сибирь, и они привыкли быть суровыми к себе и другим, с жертвенностью на месте сердца. Могли так же сурово вкалывать и работягами, повинующимися понуканиям партии перевыполнять задания, и председателями колхозов, выбивающими трудодни, и вертухаями в лагерях.

Во мне явно были гены предков, которые меня направляли. Отец был счетоводом, мнившим себя интеллигентом, мать домохозяйкой, всю жизнь вкалывающей, чтобы прокормить семью. Хотя дети померли – от голода после войны, кроме меня и брата. Никаких препятствий, чтобы жить, я не видел. Не думал, что власть виновата в драме народа, и не было желания изменить мир, смотрел на все по-телячьи. Виновата человеческая природа, рок, то есть наша история, которая вся шла в войнах, небрежении к человеку. А нынешняя власть – лишь частица этого продолжающегося небрежения к человеку.

Отсюда желание заострить отношения – посмотреть, каков я, люди, на самом деле.

Я увидел ее на филфаке университета. И слегка обалдел – от ее гибкого тела, с голой полоской талии под заламывающейся кофточкой, исходило голубое сияние. Может быть, это сияла белая кофточка и голубая плиссированная юбка, не знаю. Она шла, с сумочкой через плечо, похожая на учительницу, в больших очках в тонкой оправе, которые ей очень шли. Я сразу узнал абстрактную грезу юности. Все мои наивные увлечения показались вторичными. Она затронула ту часть моей души, что, еще до "замороженных" генов предков, была чиста и невинна. Значит, в нас заложена природой такая дивная встреча? Как мог прожить без этого чуда раньше?

Она из семьи партийного деятеля, после университета стала работать редактором в рекламном издательстве. Она казалась такой женственно серьезной, независимой, что я бы поверил каждому ее слову.

Что могло ее привлечь во мне, иногороднем нищем студенте? Может быть, моя провинциальная невинность? Впрочем, тогда не было резкого разделения на богатых и нищих. Мы стали встречаться с ней у ее подруг.

Она не хотела большой свадьбы. Я тоже не любил открываться большому числу людей в этом стыдном деле. Нищему студенту жениться, что подпоясаться.

Свадьбы не было, мы просто расписались в загсе. Начали жить в ее квартире (родители разменяли квартиру, оставив свою в честь ее поступления в университет), где я и стал «примаком».

В двухкомнатной квартире стоял старинный черный рояль, и была библиотека от ее предков. Тома классиков. «Всемирная новь» 1910 года – о смерти Льва Толстого, смерти сиамского короля и благородстве премьера Франции Бриана, который подавил забастовку железнодорожников, о «новомодных» фасонах платьев до пят и закрытой шеей; рассказики из жизни графов, сражениях и рыцарском благородстве аристократических героев, полет на дирижабле, переезд на автомобилях, похожих на экипажи. Издание Лермонтова 1892 года с безапелляционными утверждениями в предисловии: «… по происхождению шотландец», и о страданиях его убийцы Мартынова. Листал его стихотворения и вспоминал, как жил ими в детстве. Даже в первом дневнике торжественно начертал эпиграф: "Каждый день/ Я сделать бы хотел, как тень/ Великого героя, и понять/ Я не могу, что значит отдыхать". Старые листы, старый мелкий шрифт с «ятями». У меня разное восприятие текста, если шрифт разный.

Нашел запретный ржавый томик Гоголя "Выбранные места из переписки с друзьями" 1900 года, где он меня поразил, что не знает общество и хочет "пощупать" его, выпустив "заносчивую, задирающую книгу", "встряхнуть всех" и с помощью их мнений исправить книгу. За что и кляли его современники.

Родители Кати жили своей жизнью, хотя издалека опекали дочь.

____

Собрались подруги Кати, еще со школы, поступавшие вместе в университет, и по рекламному издательству, где она работала редактором.

Уверенная в жизни Галка, дочь репрессированного начальника стройки – ее с трудом пристроили редактором рекламного агентства, принесла бутылку "Лидии". Она болтала:

– Зашла в ювелирный магазин и удивилась. Раньше этого золота-серебра, мехов – полно было, и никто не брал. А теперь очереди за кольцами – толпами, да не по 100 рублей, а по 500 и больше. Давка!

– Лучше люди стали жить, обеспеченнее, – благостно сказала модно худая Валя. Она пришла с мужем, кандидатом наук из космического НИИ, с обожженной щекой. Тот вел себя развязно, пил и читал "левые стихи", пел про американских шпионов" с припевом: "И покажем им кузькину мать".

– Я люблю это вино, могу пить, как воду, – закричала Галка.

Валя, вялая, как рыба, покрывала ладонью рюмку.

– Не наливай, не пью. Как чуть выпью, так глаза болят – сосуды расширяются.

– Я не тебе, сама выпью

Красавица Елена, работающая диктором на телевидении, говорила:

– Сын стихи пишет, о зиме: уцепилась за сучки, снег развесила клочки.

Галка ляпает:

– Она не хочет из него поэта делать. Хочет – математиком. У самой двойки были по математике, вот она и считает, что математика – самое важное.

Валя – ко мне, счищающему кожу с балыка, из принесенной халявы валютного магазина:

– Какая у тебя жена, красивая, благородная. Смотри, не изменяй ей.

Моя любимая посуровела, ее коробило от лицемерия подруги.

Еще одна подруга, сослуживица из рекламного агентства Наташа, некрасивая и носатая, помалкивала в чужой компании.

Вспоминали студенческие годы, куда школьные подруги поступили вместе. Катя смеялась.

– В институте собрались перед экзаменом, пересказывали друг другу произведения. У всех каша в голове. Сдавали госы. У меня была юбка с большими карманами – мода тогда была. Галка говорит: "Принеси юбку". Они там ее по очереди надевали, чтобы шпоры прятать. Галке не повезло – заел замок на кармане, а в нем шпоры.

– А Катька подошла к одному парню, – засмеялась Галка, – и хлопнула его по плечу: "У тебя шпоры есть?" "Есть, есть. А у тебя?" Катька поворачивается, а это экзаменатор!

Катя подключила к разговору Наташу, подругу по работе.

– Как Томский, выздоровел?

– А что ему? Такой же бабник, хоть росточком не вышел. У нас девки говорят: сухое дерево в сук растет.

Я видел его, их сослуживца в рекламном отделе. Сын председателя профсоюзов СССР Томского, покончившего с собой после разговора со Сталиным, обещавшим ему не трогать семью, Юра был арестован в 16 лет и просидел до разоблачения культа. Вышел из лагеря весь какой-то разболтанный, с виляющей походкой, пугливый и в то же время гордый. «Сломали Юрия Михайловича, – говорила Наташа. – Сидел в одной камере с Бонч-Бруевичем. Когда вызвали без вещей, все понял – на расстрел, и отдал свои вещи Томскому».

Наташа переменила тему, заговорила презрительно:

– А шеф-то наш солидный – как не стыдно! – поехал за границу рабочим, с гвоздями и молоточком – вынимать и снова закладывать макеты. Правда, я бы и судомойкой поехала. Подруги говорят: мы-то хаем, а сами того же своим мужьям желаем.

Жена моя морщится.

– Да, шеф тряпочник. Не люблю я это. Может и остаться за границей. Ты бы осталась? Я нет. Не из каких-то патриотических причин, а просто – здесь корни.

Красивая Елена сказала моей жене:

– А вот Веня твой поехал бы за границу не из-за тряпок, а понять что-то.

– А он такой, как я, – развеселилась Катя. – Надоело протирать юбку, редактируя всякую патриотическую дрянь. Хочется большего. Вот, тебе, Лена повезло.

– Внешний блеск, – усмехнулась Елена. – На самом деле талдычу ту же дрянь.

– А я бы поехала из-за тряпок, – горячо возразила Галка, обернувшись ко мне. – Брось ты свои поиски чего-то! А жену обеспечивать, и самому быть обеспеченным – мало? Это тоже неплохо.

Худая Валя, принимающая все, как есть, не соглашалась:

– Э-э, не осталась бы за границей… Кто знает.

– Ха-ха, – загоготала Галка. – Нет, бараны же вы, не знаете, зачем живете.

– Мне нужно самое простое, – говорит Валя, – нормального человека и нормальной жизни.

И вздохнула:

– Да, нам бы заиметь трехкомнатную квартиру, да муж бы за границу поехал, больше ничего не нужно!

Ее муж, бесцеремонно поглощенный едой, поднял голову и прикрикнул на нее:

– Иди сюда, надаю сейчас!

Насытившийся и пьяный муж Вали лез ко всем дамам, с бесцеремонной мужской уверенностью обнимал и пытался целовать взбудораженных женщин. Я понимал этого козла, лапающего всех баб, но когда он облапал мою Катю, хотелось дать ему в морду.

На кухне Галка говорила Вале:

– Ну и домострой тебе попался.

Та прятала глаза.

– Я его люблю.

На кухне Наташа жаловалась: конечно, возьмет ребенка от родителей на свою новую квартиру. Какое имею право на их шее сидеть? Ведь, ребенка родила я, он не их, как ты говоришь.

Я не понимал, кто здесь, зачем они говорят что-то не обязательное, и хотел и боялся остаться с Катей наедине, в нашем счастливом сне. Светлым пятном была только красавица Елена. Несмотря на мое окончательное успокоение в Кате, мне та нравилась, тем более она глядела на меня с несомненно женским интересом в темных глубинах ее еврейских глаз. Ничего здесь нет такого – мужикам, глубоко запавшим на одну, могут нравиться и другие.

Следующим вечером раздался звонок. Катя схватила трубку, и вся покрылась испариной.

– Я вышла замуж.

И разговор быстро свернулся.

Я спросил:

– У тебя кто-то был?

Она смутилась, и твердым голосом сказала:

– Был.

Я ужаснулся, боясь спросить: как долго?

Повернулся, оделся и пошел. Словно мне в волшебном сне нанесли удар ножом.

Она бежала за мной босиком по освещенной улице.

– Тогда я тебя не знала!

Вспоминаю, я тогда в ревности не различал ее прошлое и настоящее. Убыстрил шаги, и она отстала, рыдая.

Шел и воображал, как ее ласкает другой. Наверно, любила, с ума сходила. А он бросил ее, а теперь захотел продолжить секс. И, может, делала аборт от него.

Я накручивал себя. "Изменила мне, пусть и раньше".

Она любит не меня, – проносилось в моей голове. – Вышла не по любви, нашла во мне тихую гавань после бурной жизни. Сколько лет она отдавала любовь другому? И наверно, еще любит. Любят лишь один раз. Я – лишь сожаление о той первой любви. Подруги, наверно, все знают о ее отношениях.

Вспомнил приятеля Тамарина. «Люблю я молоденьких девочек. И знаешь, у меня кавказский характер. Если кто есть у девчонки – ухожу, не могу. У них всегда еще кто-то есть. Но не могу.

Что во мне за кровь? Кавказская? Нет, русская, часть хохляцкой, и даже джурдженей (у дальневосточной прабабушки по матери, по легенде, был любовник джурджень)?

И я буду изменять ей, отомщу! Хотелось встретиться с тем, первым, изуродовать его.

Прекрасное тело ее казалось для меня проклятым. Измена – вне времени. Я стал понимать средневекового инквизитора, ненавидевшего женщин, исчадие греха.

Где моя чистая любовь? Теперь ее никогда не будет. Как я мог? Так нелепо испортить жизнь!

Меня корежила мука разрушения самого сокровенного, что хранил в душе. Наверно, все мое существо ждало того единственного света, что излечил бы меня от "замороженности" предков. Я впервые беззащитно открылся до конца, той первозданной чистотой, еще до вселения в меня замороженных генов предков, и словно в чудесном сне вдруг нанесли удар ножом.

Как мог так открыться, ведь в реальной жизни не бывает того идеального, для чего был рожден.

Что это за боль? Что такое потерянное счастье? Загадка.

Бродил всю ночь, разжигая себя, и думал о неудавшейся жизни.

Наверно, дело не в измене. Дело в том, что моя судьба потерпела крах. И чтобы это объяснить, понадобится рассказать обо всей моей жизни.

Вдруг опомнился, представил ее, босиком. Где она бродит, или вернулась домой?

И повернул назад.

3

Отторгнутый от всего мира, я забрел в редакцию журнала «Книжное обозрение". Там, в редакции, со стенами исписанными автографами великих писателей и не очень, болтали мои приятели, в основном еще с университетской скамьи.

Всегда занятый, углубленный в бумаги, главный редактор Костя Графов, от него отдавало спиртным, как будто это его запах от природы.

Нечаянно выдающий остроты Юра Ловчев, обаятельно юркий, и смирный интеллигентный Гена Чемоданов, оба из журнала "Молодая гвардия".

Толстый крепкий Матюнин – из ЦК ВЛКСМ.

Степенный маленький Коля Кутьков, поэт, с томом Николая Клюева подмышкой, издавший тонкую книжку стихов.

Литературный критик колченогий Толя Квитко, которого звали Байроном.

Худой и высокий Разумовский, или Батя, со староватым лицом и хищным носом, из презрения к Системе работающий в котельной.

Жизнь активна до безобразия даже при тотальном подавлении. Откуда-то прорастает новая свободная литература и искусство в среде безликих партийных журналов и газет. Тогда собирались кружки инакомыслящих, литераторов, художников-авангардистов, – на квартирах, в подвалах и на чердаках… Их гоняли, арестовывали, выдворяли за границу.

Наш круг собирался в журнальчике, не выделявшемся среди других государственных изданий. Меня тянуло туда, из мучительной потребности вырваться из неразделенной любви.

Менее пуганые, чем старшие, мы были дети "оттепели", жили ее поэзией, запрещенной литературой, в том числе диссидентов-зэков, доходящей до нас в «самиздате». Думаю, что на нас сильно повлиял первый полет Гагарина в космос. Вспомнил, как мы с приятелями, еще студентами, в людской реке вдоль всего Ленинского проспекта встречали весь в цветах кортеж, где ослепительно улыбался Гагарин. Голос Левитана на всю Красную площадь, многократное "ура!", разноцветные плакаты: "Космос – наш!" Нездешняя чистота московского воздуха и растворенная в нем человеческая радость, как писали газеты. Невозможно было узнать раньше брюзжавших людей. Грубые лица работяг тянулись к ослепительно улыбающемуся лицу с таким восхищенным вниманием, какого не предполагали в себе раньше. Объятия, поцелуи песни, водовороты плясок. Солидные люди на крышах, на деревьях. Кто-то с цветами продрался сквозь толпу и вручил их Гагарину (сейчас нельзя этого представить, снайпер снял бы в мгновение ока).

Толя Квитко со слезами на глазах клялся: "Пока не увижу Юру, не уйду!" Батя нес изготовленный им самим плакат: "Радость какой измерить меркой? Завидуй, Америка!", и под маркой всеобщей радости целовал какую-то красавицу взасос.

Программы телевидения полетели к черту, ТВ, как пьяное, перешло к чистой импровизации – такого еще никто не видел, и больше не увидит.

К глазам подкатывали слезы. Казалось, стала доступна вся вселенная, и мы быстро освоим ее!..

Но, странно, быстро привыкли. Когда позже наша ракета облетела Луну, рабочий автозавода добродушно сказал: "Летит? Ну и х… с ней, пусть летит". Это не касалось его жизненных интересов. Но в нас полет первого космонавта осветил будущее каким-то безграничным лучом света.

____

Заканчивалась оттепель, поднявшая волну «шестидесятников». Литературная жизнь снова вошла в привычное русло, дневала и ночевала на всесоюзных ударных стройках. Газеты писали: «Самое лучшее, что есть в человеке – радость творческого труда… когда видишь прокладывающего борозду – этот человек прекрасен». Воинственно отмечали подошедшее 50-летие советской армии и ВМС, по-ницшеански вознося солдата-сверхчеловека. Поэты-романтики оставляли «автографы комсомола на планете» – на фестивале молодежи.

Во мне не возникало такого чувства. Откуда они выжимают источник вдохновения? Из героизма на прошедшей войне? Но это другой источник – войны, а не мирного времени. Это надо же уметь перебрать в душе все постоянно употребляемые струны и найти струну, замаскированную под свежую и новую!

Мы тогда не спорили – можно ли жить и работать в нынешней структуре власти и быть честным, или нельзя обустраивать тюрьму. Вопрос так не стоял, ибо деваться из земной юдоли можно было только на тот свет. Все жили в тюрьме и обустраивались в ней. Это было во все времена. Если бы не выходили из любого положения, человечество бы не развивалось.

Раньше я не находил никого, родственного духу, кроме, конечно, умерших классиков XIX века, и диссидентов, изумляющих совсем другим взглядом на нашу жизнь. Но сейчас открылось, что я нашел живых близких людей, и почему-то среди них становился расслабленным, благодушным, наслаждаясь их дерзкой независимостью. Мой романтизм, раненный ужасной реальностью, был и у них. От этой жуткой реальности мы хотели улететь.

____

Юра своим подбирающимся к собеседнику говорком рассказывал о кружке заговорщиков в университете. Его приятель в 53-м поступил на филфак, в 57-м поперли. Он был в кружке, которым руководил один профессорский сын Колька. Устав был, программа. Узнали: Колька в КГБ имеет кого-то, и у него признали расстройство головы. Два месяца в Матросской Тишине, и снова в университет. Другой главарь – три года отсидел.

– Что там, Ницше читали? Шопенгауэра? – загоготал Батя. – Может, еще биографию Евтушенко?

– Нет, "Доктора Живаго".

Гена Чемоданов спросил:

– Это карманную книжку, изданную там без реквизитов издательства?

– Нет, отпечатанную на машинке, на папиросной бумаге.

Поносили руководство родного университета.

– Страшный маразм! Консерваторы. Вот был профессор Бонди – это да.

– Услышишь Бонди, станешь на всю жизнь бондитом! – ржал Батя. Колченогий Байрон кричал:

– Милославский? Подонок! Все лез в секретари комсомольской организации, и никто его не заблокировал.

– А помните всегда споривших правоверных доцентов Ухова и Нахова? – влезал Батя. – Нахов Ухову сказал, Ухов Нахова послал.

Вспоминали о протестах в мире. Костя восхищался Антониони, коего интервьюировал ловкий, могущий пройти между капель Генрих Боровик. Тот делает фильм о молодом протестующем поколении американцев. «У них протест глубже, чем у англичан, но – нет отчаяния».

Ощущение, что мои приятели тоже не выносят застой, в какой-то мере облегчало мою безысходность.

Правда, они тоже не знали, что хотят найти.

Как обычно, спорили о литературе.

Толстый Матюнин авторитетно высказывался:

– Чехов крыл Тургенева за "Отцов и детей", а сам своего фон Корена оттуда взял. Сейчас уже ясно видно, в чем нетипичен Базаров, где авторская выдумка не обобщает. Тургенев хотел показать новое мироощущение, сам сомневаясь – нужна ли поэзия, Пушкин, любование природой. Сейчас уже знают, кто такие рационалисты.

– А вот Лев Толстой оценил женщин Тургенева, – возмутился я. – Таких не было в жизни, но они стали после его романов.

Гена Чемоданов имел свою точку зрения:

– Блок в 31 год понял, что надо выходить из туманов в реальность. Улетая в утопию, снимающую стресс, романтики могут тянуть реальность к свету, но и уйти в мистику Золотого тысячелетнего царства, вплоть до фашистского Третьего рейха. Философ Мамардашвили утверждал, что двадцатый век – век чудовищного отвращения мыслящих людей от сознания, нужно восстановить в себе историческое сознание.

Раньше я не терпел бесстрастных «бытовиков», то есть натуралистов в литературе. Считал, что главное – выражение сильной эмоции, только и способной проникнуть в читателя. Но сейчас сомневался, слова Гены колебали, нужно ли полагаться только на субъективные эмоции.

Гена задумчиво сказал:

– Нужно очень поразмыслить над временем. Почему литература, искусство отошли от идейной и политической борьбы, превратились в искусство Горациев?

____

Тогда у литературы было одно, провозглашенное самой системой, подавляющее все направление – "приподымание" советской действительности. Это направление утверждала литературная теория, выдуманная, потому что империи хотелось выглядеть лучше, пряча скелеты в шкафу, – социалистический реализм, якобы берущий лучшие спелые яблоки, а не дички, и где разрешалось лишь одно противоречие – между хорошим и лучшим. Это был некий выверт в правдоподобие, а попросту натужное вранье – в романтическом "приподымании" действительности в литературе, положительном герое и т. п.

Мы на дух не выносили этого лицемерного «приподымания" у советских поэтов и слишком серьезных романов маститых писателей с «крепкими седалищами», с их трогательными концовками изображения съездов победителей, удовлетворенных после жестоких боев с врагами революции. Это была мимикрия под «Оду к радости»: «Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!» Бетховен по стихам Шиллера сочинял это ослепшим, перед смертью. А поэт Фет написал: «Шопот, робкое дыханье, трели соловья» через год, очнувшись от молчания после гибели его любимой. Подкладкой к радости была трагедия человека.

Пыталось пробиться другое направление – неофициальное и гонимое: изображало драматическую правду жизни, уходящую в иносказательную глубь, чтобы существовать. Оттуда было появились ростки советской сатиры «новых Гоголей и Щедриных», провозглашенной Маленковым, но авторы были арестованы или изгнаны за границу.

Странно, что в то время господства социалистического реализма, отменившего все самодержавное и буржуазное, была разрешена старая гуманистическая литература, в сущности призывающая к свободе, как и изгоняемые советские барды, которая проникла в наши души. По сути классика, свободолюбивый камер-юнкер Пушкин, корнет Лермонтов, – это враги режима. Но эту суть молчаливо обходит расстрельная критика, их даже лицемерно чествуют, как своих, наверно, из-за критики дореволюционных устоев, или склонности народа к неопровержимым нравственным качествам.

Наверно, классика и была зарядом замедленного действия, который разбудил революцию, снова вспыхнул во время великой отечественной войны, тлел и в тех шестидесятых, чтобы в дальнейшем обрушить систему. Тогда ее еще не покрыл легкий пепел новой эпохи после мировых войн, и холодных, и гибридных. Против лома нет приема, и грубый топот сапог по душам показал всю бесполезность морали литературы, да и сама она стала предметом купли-продажи или просто развлечением, не имеющим отношения к серьезности положения населения. А весь интерес населения, ввиду бессилия решать вечные вопросы, перелился в мгновенно усвояемые живые картинки кино и телевидения.

Запертые к клетке социалистического реализма, не зная другой литературной жизни, мы лихорадочно искали что-то в книгах классиков, чьи гуманистические идеи представлялись неувядающими и вечными.

____

Главред Костя Графов, наконец, сложил бумаги и махнул рукой.

– Пошли пить.

Шумя, вышли на улицу, серую и грязную в перспективе. Тогдашние улицы были естественно грязными и бесцветными, с громадами по бокам нереставрированных, тоже серых зданий, – они не были теми чуждыми новоделами и отреставрированными яркими зданиями, что стали сейчас, в начале XXI века.

Батя, в шляпе аспидного цвета с коротенькими полями, шагал, вдохновенно декламируя в сумрачное небо.

И снятся мне горячечные сны,

Проносятся дымящиеся кони

По краешку нетронутой весны,

Распластанные яростью погони, —

Аж крестятся старушки на иконы…

Гена Чемоданов морщился:

– Что это у тебя за романтическое желание подраться?

Костя, после брошенных только что редакторских трудов, облегченно кричал:

– А-а! Я написал сценарий. Первый раз. Приняли. Книгу рассказов тоже. Пс-х-ха! Купил гуся, жена коченеет от гуся, и кучу денег домой принес, а все равно атаку выдержал, пс-х-ха!

По пути, между маленькими потасовками, авторы непризнанных произведений пытались увязаться за девушками, повинуясь инстинкту.

Зашли в привычную "Стекляшку" на Волхонке. Сюда приходила разнородная публика, от разных организаций, расположенных вблизи, в том числе и офицеры генерального штаба, мощное здание которого располагалось поблизости. Обычно разливали вино из крана, отчего забегаловку называли "Безрукий".

Заказали, как и остальные посетители, по стакану "солнцедара" и по соевому батончику на закусь.

Гена Чемоданов замахал руками:

–У меня печень, и жена ждет.

Повторили. Еще раз повторили.

Распаренный от выпитого, Байрон, падая в сторону короткой ноги, излагал свои литературные изыскания. Чехов тщательно выписывает и – злее Достоевского, который показывает людей великими, злодеями или страдальцами за род человеческий. А Чехов – мелкими, ничтожными интриганами. Он, ведь, равнодушен к человеку. Недаром об этом говорили современные ему критики.

– Неправда, – возмущался я. – Он хотел видеть в них возможности, тосковал о небе в алмазах.

Вышли отлить в подворотню. Батя, худой, с хищным носом, признавался:

– У меня есть общая идея, готовлюсь пока. Когда-нибудь выдам роман, за один месяц. Пока не знаю, в третьем лице его писать, или от первого лица.

– Будешь гением одного месяца? – серьезно спрашивал Коля Кутьков.

– Да, гением одной ночи. У меня идея – о культе. Но сейчас не пойдет, изымают все про культ. И беспокойство душевное не дает писать. Мысли о другом. Жду момента.

– Мысли о бабах, – усмехнулся Коля.

Батя ударил Колю по плечу.

– Я уж полгода не работаю. Святым духом питаюсь. Представляешь, уже полгода не раздевал женщину.

Говорили о проблеме современного альфонсизма, ярко выраженной в Бате. У него самая большая беда – отсутствие близости с женщиной и близость к "Стекляшке" на Волхонке.

– А ты? У тебя с этим все в порядке? – грозно вопрошал Батя.

Коля, красивый, в мохере:

– Да, бросаю пить. Только сухое. По утрам зарядка с гантелями. Организованность нужна. С женой? Нет, не поладил. С ней все. Нужно знакомиться с молоденькой. Те, что за 25 – все стервы, все трубы прошли.

На улице дождь, холодный апрель.

Коля приставал к Бате:

– Ты позвонил любовнице, чтобы разделась голой и ждала тебя?

Батя радостно заржал. Коля кивнул на улицу впереди.

– Батя, вон твоя Фекла прошла с фраером. Кстати, эта б… не только тебе давала.

Батя вознеся в гневе:

– Не люблю такие безапелляционные приговоры! Б…! Надо добрее к людям.

– К такой твари – добрее. Каждому дает, как животное.

– Женщины ищут, – возразил я. – Причем тут твари? Если хочется семью, и нет счастья, то почему бы нет?

Я вспомнил свое положение, и стало больно.

– Да брось, каждому – это скотство… Я крестьянин в душе, и по прошлому. Такое скотство мне не нравится. У меня в юности случай был, с такой вот. Привязался к ней крепко, а она – каждому. Тьфу! Ненавижу.

– Не догадываешься, почему? Тебя просто не любили.

Я был у него в общежитии. В его комнате старинные иконы (он отмыл подобранные в избах), прялка, гребень, лапти, маленький колокол XVII века, изготовленный Василием Бородиным, черпачок Ивана Грозного.

– Батя, вот она опять! Ишь, глянула, и отвернулась. Говорил тебе, с пижоном очередным. Зонтик яркий, а глаза пустые. Точь-в-точь, как в юности. Тьфу!

Пьяный Матюнин заплетал языком:

– Все вы – подонки. Везде оставляете детей. Если связал судьбу – тяни до конца. Семья будет главным и в будущем.

– Это ограниченность обывателя! – вдруг разозлился Коля.

Мне показалось опасным – узнать что-то о себе в плане семьи, эгоизма, идеала.

Если бы бог обнажил души мужиков, закрытые в отношениях с женщинами, словно толщей мутной воды, приспосабливающиеся ко дну, то обнажилась бы такая тина, такой харассмент, чего они никогда не выдадут, хоть вешай их вниз головой.

Мои друзья были в вечном жестоком противоречии ранимых писателей, пусть даже и графоманов, со своими женами и тещами, требующими заботиться о семье.

4

На работе мне было легче, так как, слава богу, мог не открываться своим сокровенным, – никто бы и не понял. И они не хотели бы открыться, чтобы не плюнули в святой колодец.

Наш отдел находился в подвале, в длинной комнате под высоченными круглыми сводами. Наши эксперты проверяли во всех районах страны качество партий различных товаров, производящихся в Советском Союзе и за границей. Здесь был особый канцелярский дух новой власти, уже устоявшейся и привычной.

Вдоль стен – столы сотрудников. У двери, загороженная шкафом, смиренно сидела полная, хищно красивая Ирина, консультант. У нее чудесная прическа, не похожая на «халы» наших сотрудниц, что-то под западных актрис.

Татьяна Прохоровна, начальник отдела, сидящая впереди как бы во главе столов, крупная женщина с ярко накрашенными губами и по-девичьи веселая, отчитывала эксперта:

– Так нельзя, Пантелей Власович! Я, как юрист, говорю: надо иметь мужество признать ошибки… Мы защищаем с вами неправильную экспертизу. Эксперт должен записывать в акт то, что видел. Если гвозди – 100 мм, значит, так и пиши. Повторная экспертиза подорвет наш авторитет.

Она встречала меня как сыночка.

– Какой ты худенький!

И, опекая, причитала.

– Что ты у меня бледненький такой?

Кадровик и секретарь партбюро Злобин, громыхая дверцами металлического несгораемого шкафа, добродушно приговаривал:

– У Венюши слишком юное лицо, хотя окончил институт. На нем ничего плохого не отражается.

Он тоже опекает меня.

– Я его тяну. Старики говорят, молод еще, мало работает. Ишь, за него тут, а он бездельник. Ленив ты, Веня, ох, ленив! Я говорю шефу – первый пункт у нас тут Венюша не выполняет: «Никогда не опаздывай, когда приглашают!» Остальное всегда выполняет, особенно когда выпить приглашают. И не читай за столом… Эх, ты, это же для тебя лучше – за границу легче поехать. Если бы ты был экспертом по качеству, хоть завтра бы тебя оформил…

– Я знаю больше, чем вы думаете, – подыгрывая, ворчал я. – Премии-то мне вы, вы не дали. За то, что не веду общественную работу. А у меня большая нагрузка, я главный редактор стенгазеты.

– Мм… Да ты… в рабочее время ее выполняешь.

– Как все.

– Вот-вот. Да еще личными делами занимаешься. Кстати, будешь моим заместителем по комсомолу?

Я думал: да, в раба превратит. К такому – лучше подальше, затыркает.

Напротив меня – с горделиво поднятой головой насмешливая Лариса, схватив руками плечи:

– Я страшная трусиха! Кошмары снятся. Хотя в детстве не хотела быть девчонкой, до 15 лет стриглась наголо. Мне подруги доверяют все тайны, я такая – не выдам.

– Брось, – робко говорил я. – Тебя самую боятся.

Вначале она мне нравилась. Но та вглядывалась в меня.

– В тебе, между прочим, есть что-то лисье, в нижней половине лица. А выше – хорошее лицо.

– Неправда, – засмеялась Прохоровна. – У него и моего сына затылки одинаковые, виноватые.

Лариса разоблачала меня:

– Раньше ты казался интереснее, но уважения было меньше. Почему? Натянут, напряжен с людьми. Ну, поговоришь с тобой, ты мне любопытен, узнать человека хотелось. А отойдешь, и с облегчением. Я равнодушна к тебе, нет желания видеться. Впрочем, не люблю, когда привыкаю к людям. Чувствую себя хорошо, сама собой, когда люди новые.

Мы были разной крови – она презирала меня, якобы, за мой похотливый взгляд на нее, и я оскорбленно презирал ее, не знаю за что. Она не понимала, почему я так неуклюже, что ли, разговариваю. "Мой Борис толково говорит, и очень округленно, плавно".

Сидящая сзади меня Лида, подруга Ирины, затаившейся за столом у двери, при первой встрече год назад показалась мне злой. "Ты, наверно, порядочный". Я подтвердил. "Все вы, мужья… Трудно с вами женщине. Такая природа, что ли?» «Мы разные» – сказал я. «Да, конечно, мы разные".

Она, еще привлекательная, с интеллигентной внешностью, закрывая шарфом шею вполголоса передавала мне сокровенное, когда никого не было рядом (я был ее доверенным лицом):

– Да, жизнь… Ждешь, ждешь, а счастья нет. Вышла замуж, так, не по любви. Развелась.

Она вздыхает.

– Развелись давно, он женился. И все ко мне приходит. Не могу, говорит, от тебя отвыкнуть. Я ему: «Подонок, не нужен ты мне, чего ходишь?»

Внезапно, с тусклым взглядом и опущенной бессильно душой. Я жалел ее.

– Ты что-то скрываешь. Видно, еще не все кончено у вас.

– Да нет. Из-за него настроение такое бывало, что жить не хотелось. Соседи даже послали заявление в милицию. Меня вызвали: муж бьет? Я испугалась, все-таки милиция. «Да нет, бывают ссоры, так что ж такого…». В общем, выручила. У меня характер такой – всех жалко. А вдруг он в тюрьму сядет?

Она пригорюнилась.

– Всю жизнь так. Был один, идем в кино, вдруг кто-то из знакомых навстречу: «Лидка, ты?» И руку на плечо. Он же не знает, что у меня новый. А тот начинает: ты такая сякая… Думала, вот придет счастье – полюблю кого-нибудь, и будет тогда жизнь, а это "пока" – временно. Прожила долгую жизнь, и поняла: и там потеряла, и тут ничего нового не пришло. Хочется встретить человека, который бы понимал… Моя мечта – боготворить кого-то, изумительного, единственного. Все-все могу отдать, всю себя.

– Ну, допустим, мечта осуществилась, – скрыто иронизировал я. – А дальше?

– Всю жизнь буду боготворить.

– И все?

В ее глазах непонимание.

Вслух, при всех, она объявляла:

– Верчусь, вот, на общественной работе. Кружки у меня – ужас работы. Я талантлива во многом, но за что взяться, не знаю. Купила краски, буду снова писать. Или петь. Но – не пробьешься. Перешла в эксперты. Нет, не совсем то, о чем мечтала. Да-а, так все…

Прохоровна осаживала ее.

– Болтаешь, а надо действовать. Вон, Лариса – у нее ребенок, а – язык выучила. А Лиля – консультантом стала, так как занималась, работала.

Рядом со мной стол Лили. Когда мы знакомились в первый раз, она спросила: «Вы пьющий?» И зарделась – сморозила. «Как вы догадались?» – спросил я. Она показала мне книжечку о психологии алкоголика. «А знаете, вы не кажетесь начитанным», – и в краску. У нее манера: говорить правду, тут же пугаясь откровенности, и собеседник теряется.

Она с красными от слез глазами. У ее деда желтуха, а с ним ее ребенок. Что делать, оставить некому. Шеф следит за всеми, чтобы не уходили раньше.

– Тяжело с родителям. Они с дедом – обвиняют меня. Саша похудел – не кормишь. Саша потолстел – что-то нездоровое. Во всем меня обвиняют. Неужели все такие?

Я бегал к шефу просить за нее. Та вслед:

– Шеф каждого вызывает поодиночке, и поручает следить за приходом сотрудников на работу.

Тот встал, и сурово:

– Я сам у Президиума отпрашиваюсь. Это Прохоровна на вас отрицательно влияет.

Сзади стола Прохоровны, около меня, тянулась к ней крепенькая фигурой Лидия Дмитриевна, доверительно говорила ей:

– На всю жизнь предубеждение против грузин. Без очереди лезут, говорят: «Нам сзади женщин стоять нельзя, мы темпераментные».

И вздыхала.

– Встречалась с Семеном Моисеевичем, из канцелярии. Чуть замуж не вышла. Если бы он не был евреем!

– А что так? – спрашивала Прохоровна.

– Они трусы. Предадут. Без души. В концлагере, в Польше, спровоцировали восстание, а сами в сторонке дрожали. А кто был в партизанах Белоруссии? Не они. Они-то у своей кучки золота. Или банкет устроил Хайм, на какие деньги? Ясно, за всю жизнь такие деньги не заработаешь. Все – аш-баш. А в американскую войну…

Глазки ее загорелись.

– Один – окончил школу генерального штаба нашу, герой Советского Союза. Сейчас – начальник штаба войск Израиля. Методы – фашистов, а тактика военная – наша. Теперь строжайшее секретное распоряжение правительства – евреев не допускать в военные академии, и воздерживаться пускать за границу. Я не антисемитка, но такой у них характер.

Ее не любили, но спастись от нее в коллективе было невозможно. Как-то я спросил Прохоровну:

– Как вы можете с ней разговаривать?

– А что? – удивилась та. – Она жестока, но с ней интересно разговаривать.

Она напомнила виденную мной следовательницу, которая с удовольствием трепалась с пойманным бандитом и разбойником.

Эксперт Федоренко вмешался, булькающим голосом, от которого хочется прокашляться:

– А арабы – как намаз, так ружья бросают, подходи и бери их. А по воскресеньям офицеры с оружием – домой, к своим четырем женам. Попробуй, заставь остаться в окопах! А вы – дисциплина. Фанатики. Сам Насер молится, его по телевизору показывают, и весь народ молится.

____

На обеденном перерыве разговаривали о недавно введенной пятидневной рабочей неделе.

– Все женщины говорят, что стало еще хуже: муж пил один раз в неделю, теперь – два раза.

– А жена работала одна по хозяйству – шесть дней, теперь – семь.

Прохоровна охала, в заботах об учебе сына. Наняла учителей.

– Скажут – руку отрежу для него. А какой он был маленький! «Миканчик, хочешь сделать плюшку?» У него – колокольчик.

Мечтала о его будущем. Потом говорила о муже, стесняясь его невзрачности и маленького роста. Раньше жила все время с мыслью, что с ним – временно, полюбит другого – и уйдет. А сейчас смиряется, он с юмором. Ночью приснилось – умер, и плакала. Утром ему рассказала – он любил ее. Он на 10 лет старше, и, как к старшему, привыкла к нему. Ну и потому, что уйти свободно нельзя, ни даже остаться у подруги.

Она намеренно восхищалась своим маленьким и коротеньким нелюбимым мужем, чтобы оправдать себя в глазах других. О себе же говорила откровенно:

– А-а, ничего не приобрела. Никаких духовных интересов. Порастеряла только… Сын, вот, двойки домой приносит. Почему, не пойму. Слабенький, трудно ему. И не верит ни во что. Говорит: зачем все это мне?

– Надо его заставлять, – говорил я, не зная, что сказать.

– Да, заставлять… Как я его заставлю? Самое страшное, никто не виноват. Сама, только сама.

У нее покраснели глаза.

– Вот так, для себя любишь человека, а вырастает…Надо, вот, учебник ему достать. У тебя нет?

– Почему вы? Он сам не может достать?

– А-а…

У женщин в нашем отделе сложная жизнь. Поражало обилие мужских измен и отчаяние брошенных женщин. Я и сам чувствовал себя виноватым перед женщинами.

Странно, я почему-то льну к несчастливым. Или их больше, чем счастливых? Или счастливые в наших условиях – сомнительны?

Но и мужики не блистали счастливой семейной жизнью. Набившийся мне в приятели начальник отдела Игорек, одутловатый, с бегающими глазами, ныл под ухом:

– Спрашиваешь, почему ссоры? Мне сорок – возраст, ой как, дает о себе знать, был разведен, и снова разводиться? Хочу преданную, чтобы за мной куда угодно.

Его жена уходит от него с ребенком, потому что он, по его словам, пропадал у больной матери.

Мы с ним часто бродили после обеда в Кремлевском саду. Рассуждали о любви.

– Есть у меня одна…

И он замолк, испугавшись чего-то.

Он осторожен, опасается раньше положенного идти обедать. Ест по пословице: завтрак съешь сам… Не берет первое, чтобы отечности не было, в общем, чувствует возраст, когда уже понимают меру.

Все вокруг меня – в сущности одинокие или зацикленные на семейных несчастьях, любви и измене. Мне становилось легче в этом другом мире, где каждый занят своими заботами, и не знает ничего о моих переживаниях, и я им не нужен. Ощущение моего одиночества с другими одиночествами как-то скрашивает существование.

Биографии моих сослуживцев были почти одинаковыми. Все из благонадежного трудового народа, потомки оторванных от земли выходцев из деревень и сел, пославших детей учиться в город, чтобы те не стали такими же неудачниками, как они сами. Вот дети и выросли отщепенцами деревни, новыми городскими людьми, живущие в "хрущобах", «образованцами», еще не укрепившимися в культуре.

Никто еще не знал, что это тяготящее существование не окончится с обрушением системы в бездну хаоса. По мнению моих приятелей, народу был нанесен большевиками невосполнимый урон, закрыв ему мировую культуру и «опустив» до примитивного опрощения убеждений. Пришедшая из лагерей армия реабилитированных пополнила озлобленных людей.

У меня все же есть свойство писателя – жалеть одиноких, несчастных в любви, чьи судьбы, известно, ничем не кончатся. Таких, как Лида, Лиля. И не любить уверенных, убежденных в своей конечной правоте, как Лариса или Лидия Дмитриевна…

Вошел старик – эксперт.

– У вас душно так. Фуу…

И помахал папкой перед лицом.

____

Собрались в кабинете шефа на совещание. Шеф, массивный и солидный, в хорошо сидящем костюме, слишком озабоченный, чтобы терпеть легкомысленное отношение, сурово говорил:

– Мы своей работой должны выражать недоверие, поймите. А сами неаккуратны в работе, грубы в письмах, недоделки оборачиваются бюрократической перепиской, нужна полная загрузка себя, и не перекладывать своего дела (мол, не могу решить) на руководителя. Меня настораживает, когда с какой-нибудь базы звонят: «Пришлите эксперта Иванова, никакого другого». Снюхались? А вот когда в актах экспертиз пишут: "в результате небрежной носки" – обидно покупателю.

Обсуждали претензии румынских экспертов. Они в своих мебельных проспектах объявили: "Просим советских граждан покупать нашу мебель с доставкой к месту". И перевели свои цены на советские рубли. Оказалось – сервант стоит 24 рубля, а у нас – 280. Посыпались заявки покупателей. Но стали задерживать. Внешнеторговое объединение разослало письма: для покупки румынской мебели обращаться в наши валютные магазины. Это – как с английскими лакированными туфлями.

Обсуждали методику контроля за забоем животных в стране. Это начиналась позже нашумевшая история, когда в рязанской и других областях поголовно забивали домашних животных.

Прохоровна была встревожена.

– Забивают даже худых, третий сорт. Что делать?

Молодой эксперт из региона сказал:

– Всех коров свели. А у нас грудной ребенок. Жена прямо ревет, не знает, что делать. Я к директору колхоза: "У вас же молочная ферма, дай для ребенка". А он: "Не могу, план надо выполнять по мясу. Выкручиваемся. Сухое молоко достали.

– Что делать? – строго, с натугой сказал шеф. – Подходить строго. Ведь мы нейтральная организация, зачем нам шишки нужны?

Эксперт по домашнему скоту сипло сказал:

– Там обязательства на себя брали.

– Вы эти идеи бросьте. Что там за установку дают? Немедленно созвонитесь и разъясните. Нечего прикрывать тех, кто виноват в сплошном забое.

– Это государственная программа, – сказала Прохоровна. – Требование выполнить план по мясу. Вот на местах и выполняют план любой ценой.

Все замолчали.

Шеф проворчал:

– Преувеличиваете трудности, как всегда.

После совещания Прохоровна осторожно вытирала платком заплаканные глаза.

– Если хорошо сделаешь, скажут: партбюро поработало, если плохо: это Прохоровне поручили, а она подвела.

Она вытерла глаза.

– От Сталина осталась – безответственность. А-а, мол, много ли мне надо. Предложи начальству, сверху до низу, свое – так они выбросят, и по своему. А как надо? Предложил? Пожалуйста, делай. Но ответишь, если плохо. Вот как надо.

____

Меня назначили редактором стенгазеты. Это была отдушина, я мог хоть что-то делать свободно, упражняться в исследовании крошечного участка системы, выпавшего из цензуры, – одного «гадючника», то бишь коллектива. Само собой придумался сквозной сюжет – бог Меркурий обходит отделы и филиалы Управления. Выбирал смешные цитаты-афоризмы из объяснительных записок, актов экспертиз: "Оцените мою шубу, ее только что украли", "Рукава вшиты в зад", "Дыра цвета и запаха не имеет", "Рубашка оказалась брачной", "Эксперту предъявлена подмоченная литература"… Даже высказывания кадровика, например: "Смотрел кино: такая порнография – чуть не уснул!" Писал сатирические заметки, "дружеские" эпиграммы, И удивлялся, что пишу не на свои темы, и получается. Это оттого, что, как сын среды, писал для среды, которую это интересует, задевает. Там есть мое отношение, часть существа, изнутри.

Скоро должен был быть смотр стенгазет министерства. Я сомневался: сделай газету конкретной, объективной, страстной, – и скажут: что-то ты… того… убрать бы… Как в газете к 8 марта, когда члены партбюро крутили носами: "Голая женщина у вас там… чужие нравы". Особенно начинают тупеть, когда в газете много юмора – нет ли там намека на тех, выше? Привыкли читать передовицы газет. Я старался все писать сам, чтобы избегать словесных шаблонов, и для яркости привлек чудесного художника из министерства.

Мои друзья бы поиздевались моими упражнениями в стенгазете – я неожиданно увлекся сатирическим взглядом бога торговли Меркурия, обозревающего наше экспертное хозяйство. Писал юмористические заметки с какой-то веселой усмешкой, от желания надерзить. Даже заметку «Как я был экспертом» писал с ликованием – как будут читать. Тогда еще не совсем понимал выражение А. Блока: «Обычная жизнь – это лишь сплетня о жизни», и нужно переключение из личного переживания в историческую глубину.

____

В курилке Ирина, затянувшись, хмурится.

– Хороша твоя Прохоровна! Строит из себя аристократку. И откуда это у нее? Ее, ведь, Геня-коротышка воспитал. Он ей очень много дал – все ее лучшее от него. Сам он интересный и остроумный.

– Не знаю, – колебался я, глядя на ее полные губы и на что-то волнующее голое у выреза мохеровой кофты. – Вижу ее недостатки, иногда стыдновато – строит из себя девочку. Но ко мне хорошо относится, и я к ней тоже. При ней меня тянет на юмор, и состояние такое…

Она тушит папиросу.

– Ну и мальчик ты!

Ее, видимо, тянуло ко мне, и меня к ней тоже. Она рассказывала:

– Я раньше отпрашивалась у Прохоровны. Она все время: «Вы где ходите?» А теперь ухожу, когда надо, и ничего не говорю. Они все такие – чуть поддашься, сядут на голову. Тут – или она, или я.

Она помолчала.

– Я иногда говорю грубо. Люди, которые не по мне, для меня не существуют. Не умею скрывать своей неприязни. Раньше была чистенькой, как, вот, Лиличка, стеснялась. А потом как-то все изменилось. С женщинами не могу разговаривать. И правильно мужчины делают, что не уважают баб. И не надо их уважать.

Что я любил в ней? Естественно, тип независимой прямой женщины. И в ней было нечто, что отвергало нашу надрывную жизнь.

Когда все с нетерпением уходят с работы, мы с Ириной как бы собирая документы, задерживаемся. Она чем-то похожа на Ольгу Ивинскую, жену Пастернака, я видел ее на его людных запретных похоронах.

Отбросив книгу, она в смущении говорит:

– Читаю дневники Веры Инбер: «Уф! Сегодня сочинила самую трудную строку. Была там-то. Очень интересно!» Этот маленький женский восторг, стиль обыкновенной старушки, осознающей себя живым классиком, так как ей в годы культа внушили, что она классик.

Муж у Ирины в ЦК комсомола. Она хмурилась.

– Ненавижу этот ЦК комсомола. Здание его модерновое, диваны, скоростные лифты. Сидят и пишут: вкалывайте, давай бетон по две смены, романтика… Захребетники в шикарных условиях. Один из приятелей мужа побывал в Америке, прибарахлился, а потом в книжке облил страну помоями. Я понимаю – они нас, мы их. Но зачем орать, что они лживы, а правда за нами? Что порядок и модерн в отелях стандартизован и однообразен, лишает индивидуальности.

Она шептала мне:

– Смотрю на твою голову с милым затылком, и радуюсь, что ты есть.

Я не знал, что сказать.

– Нестриженым.

5

С тех пор наши с Катей отношения изменились. Я словно запер дверцу в детскую беззащитную чистоту, боялся боли и не признавался в этом даже себе. Так безопаснее. Но ревность и ощущение, что меня не любят, мешали моей горькой любви к жене. И был постоянный страх потерять ее.

Я ушел в себя, читал и пытался что-то писать, искал себя, хотя не понимал, что это такое, только смутно чувствовал какие-то отлитые в типы смыслы моей жизни.

Я не считал себя бесталанным. Но нужно ли учиться писать, чтобы на выходе оставался непонятым смысл существования? Наверно, мог бы, как Костя Графов, но писать о том, что видел, просто отражать реальность было не интересно. Все казалось повторяющимся, и потому скучно, даже постыло, не было энергии продолжать начатое, ибо не умел осмыслить увиденное, и это осмысление продолжается всю жизнь. Хотя Лесков "списывал живые лица", передавал действительные истории, и вошел в литературу интересным писателем. Но мне нужно было отойти от нашего застоя, воспарить воображением – и оттуда четко увидеть полный ландшафт действительности, ощутить смысл. То есть, когда изображаешь не то, что есть, а свой взгляд на него. Моя изначальная чистота, исцеляющие побуждения как бы вырываются из решеток клетки существования, где томилась в вынужденной покорности обстоятельствам. Тогда я не тот внешний, за кого себя выдаю.

Однако я не понимал, почему скатываюсь в чужие строчки, и отравляла мысль о бездарности. Писал рассказы, ощущая лишь красоту, например, озера Байкал, и совершенно не понимал, что литература – это не только личное отношение к материалу, а его глубинное осмысление – до осознания смысла трагического развития самого человечества. Получалось писать фельетоны (в моих генах странное расположение к сатире). Я их печатал в журнале "Книжное обозрение". Но высмеивание могло плохо кончиться – сразу загребут вместе с рукописями. И потухало воображение.

Достоевский в "Записках из мертвого дома", на фоне нечеловеческого существования людей, изображал арестантов – разбойника Орлова с железной волей, и т. п. Ему давало силу писать нечто жгучее в глубине его натуры – страшное любопытство понять русский характер, себя и эпоху. Вернее, наслаждение открывать свое отношение к среде, а не изображать то бескрылое, что есть. Все, по сути, у него написано на эту тему. У меня же не достает страсти, то ли от недостатка воздуха, то ли подлинного образования.

Откуда во мне отсутствие энергии? Это зависит от желания возжечь в себе нечто окрыляющее, любовь к тому, чем и не жил. Но я не любил мою серую жизнь чиновника, да и люди не вдохновляли. Оставалось только удовольствие находить слова, точные моему душевному настрою, – это все, что привлекает в писании. И слова находятся тем быстрее и органичнее, чем сильнее переживание опыта.

____

Как-то мы смотрели в кинотеатре фильм «Старшая сестра». Когда одна из сестер ходила с любимым по холодным улицам – некуда приткнуться, жена заплакала.

Я представил ее первую любовь, как после школы ходила по холодным улицам, обнимаясь со своим любимым, декламировала из «Войны и мира» Наташу Ростову. Воображал ее с парнем, наклоняющимся над ней.

И было больно. Неужели бывает и с другими, как у меня? Сколько случаев, когда добиваются замужней женщины, и живут счастливо? А если жена в темноте по ошибке переспит с другим парнем? А если ее изнасилуют? Моя ситуация такая же? Или ревность – из неумения отличать прошлое от настоящего? Воображение делает прошлое настоящим. Или какой-то бешеный эгоизм?

Наверно, ее школьные подруги знают всю подноготную о ее любви и отношениях с тем парнем (или матерым мужиком?). Но я никогда не смог бы заговорить с ними об этом.

Я страдал оттого, что так устроена жизнь – делает больно, когда на невинность обрушивается грубее колесо реальности.

Почему так? Я пришел к мысли, что любовь и секс не зависят от отдельного человека, это что-то в природе, движущее мироздание. Всемирное движущее начало. Человек, все живое только используют этот инструмент для своего продления. И воспринимает как трагедию, когда возникает какой-то дефект в этом инструменте.

Вспомнил стихотворение:

Да мыслимо ли исправлять миры?

Какая мука у звезды сверхновой,

Когда поля вопят, летя во взрыв,

Чтоб стихнуть в бездне пылью одинокой?

Вскоре мы узнали, что Катя беременна. И уйти я точно уже не мог.

***

Пришла телеграмма от моей мамы: "Встречай".

Я позвонил. Услышал отца. С мимикрией забитого человечка, он порывался говорить на "вы": "Живем, хлеб жуем, манку посеял – собирать некому". Взял у него трубку брат Витя: "Приезжай, походим. Я кандидат в мастера по штанге, начальник БРИЗа. Встречай маму".

Наговорил на 11 рублей.

Не видел ее десять лет. Правда, они писали письма. Мама – простые и чистые, с перечислениями дел, заработков, малограмотные, но удивительно "материнские". Милы были ее фразы, и мы похохатывали. В письмах же отца – сплошное выпендривание, с концовкой: "Целую много раз, еще бы раз, да далеко от вас".

В аэропорту маялся у панорамного окна-стены, глядя на прилетающие самолеты.

Взлетел самолет справа, сигарой вошел в воду дали, оставляя тающий дымок. Смотрел на просторы аэродрома, под самолетами возню машин и людей в высоких фуражках с крылышками вразлет, с озабоченным видом, не глядящих на нас. Вспоминал детство, и хотелось плакать.

Рядом стоял старик, попахивающий водкой:

– Гляди, как щука в воду – ушел. А? Я сюда из Домодедова езжу. Пива выпить, погулять. Тут в детстве грибы собирал. Лес был рядом, а теперь – эвон, у горизонта. Выкорчевали. Да-а, миллионы пошли сюда.

Ночь. На открытой площадке до горизонта – цепочки синих и красных огоньков. Рев самолетов нарастает до невозможной громкости.

Я хотел спрятаться – так она похожа на нашу толстую соседку тетку Ленку, мелко завитая, со слегка раскосыми глазами. Ее товарки из рейса бесцветные, одна с ярко накрашенными губами запричитала:

– Ой, худой же ты, у матери твоей, как увидела, аж сердце екнуло.

Мама поставила чемоданы.

– А ты похож на отца – до чего худой. Отец послал проверить, как живешь. В случае чего, всех разнесет у вас, сказал.

Я взял ее чемоданы, неподъемные.

– Это вы все – на себе? – стало больно за нее.

– Рыбка копченая для вас, гостинцы.

По дороге она рассказывала об отце, о брате Витьке. Он строится, купил две тонны цементу, десять тыщ штук кирпича. Только стен нет. А как же! Хочет своим домом зажить, ни от кого не зависеть. Мы тоже хотим ближе к вам поселиться, где-нибудь в селе с речкой. Отец хочет на север завербоваться, чтобы пенсия была больше, да я против: ну его! На наш век хватит. Сейчас на деньги не смотрим. Купили по пальту, китайскому, все прочее. Правда, едим мало, не хочется. Ни мяса, ни рыбы. Старость, наверно. Пьем, правда, много, воды.

Доперлись с чемоданами до дому. Катя оглядывала мою мать с огромным любопытством.

Потом сидели, ели мамину красную рыбу, и вспоминали, до сумерек. Как на Дальнем Востоке жили, как горбушу таскали из моря, и сельдь – косяком шла и военные ловили, и про соседей, что нашу горбушу на стене сушеную забрали.

– Ой, рыбы было, и корюшки всякой!

И про черненького поросенка Малютку, что с кошкой играл, и просился всегда только наружу. И про учительницу Орлову, что меня любила, жаль, что не взрослый, вышла бы замуж (я, помню, во втором классе ее любил, как женщину – она мне снилась, почему-то в крови). И о пионерлагере в Нельме, как я на катере плыл, хвастался, а сам побелел в открытом море, и как с дружком моим дрались: «У, пош рыжий!» «А ты клыкаштый!»…

Вспоминала, как переезжали в городок Совгавань, плыли на катере, бабушка с горшком в воду упала, ее вытащили баграми – она держит воду во рту, глаза выпученные. Потом она: «Вода-то солоная». Она всех вынянчила. "Правда, я все делала по дому. Она и не знала, что такое полы мыть. Я с детства полы мыла".

Она говорила ровным голосом.

– Да-а, молодые были глупые – уехали в Сибирь, в Канске лучше всех жили, а потом уехали, в голод, на Кавказ, яблочек захотелось. Свету бы, сестру твою, не потеряли. Отец ее любил очень. У нее же корь была, а простудили – оглохла совсем. А врачи от скарлатины лечили. Воспаление легких с двух сторон. Он чуть не убил врачей, все прогоняли его, а он возвращался. Да, если бы сейчас, вылечили бы, осталась бы жива-здорова.

Мне виделась моя сестричка, в печальном тумане.

– Отец много крови попортил. Не было никакого контроля – избаловался. Бабник был страсть. На Кавказе – ели черемшу. Я орешков чинарей насбирала – послала его в Орджоникидзе продавать. А он пустой пришел: «Купил мешок картошки, хлеба, того-то, а меня с машины сбросили». Я ему: «Ах ты! Врешь все, где деньги дел?» Даа… А потом в Хадыжах спутался с кем-то. мне твой брат Витя все рассказал. Я завербовалась, хотела уехать, вас забрать. А он сдрейфил и – вымаливать прощения. Ну, в конце концов, плюнула – куда я с детьми? Все хотела разводиться, а сейчас незачем. Теперь он изменился – часто плачет, вспоминает старое, свои несправедливости. Меня теперь боится. Не люблю я, когда выпивший приходит – ты чего, говорю, отойди. А он: «Я ж ничего, не дерусь, мамка, не серчай».

Катя торжествующе смотрела на меня. Я вспоминал, как отец порол меня, зажав голову между ногами, и его ласковые руки убийцы.

– Да, хвастун он порядочный. Страсть любит объяснять, поучать – хлебом не корми. А ты отца страшился. Конечно, когда здоровый дядька бросается на маленького. А он еще смеется, старикан.

Мы с Катей уложили ее спать. Она уснула.

Катя смотрела на меня по-новому, загадочно. Наверно, я предстал перед ней в истинном свете.

У меня ушло видение соседки тетки Ленки, и саднила какая-то глубочайшая грусть. Катя вздохнула.

– А у нее глаза умные.

Я вспоминал детство. Оно виделось мне как шаткий висячий мостик, опасно качающийся над багровой бездной, по которому шел в восторженном ужасе (видимо, это было во время переездов). Начало жизни в первозданном краю, в поселке Гроссевичи (назван по имени первопроходца).

Первое воспоминание: яблоня с маленькими красными "райскими" яблочками, кто-то хромой и страшный с железной ногой. Поле, восход, изморось до горизонта, а там за ним – какая-то первозданная, античная страна (а ведь тогда ничего не знал о древнем мире).

И сказочное путешествие – наш переезд в приморский городок Совгвань. Любимый город можешь спать спокойно… Вспоминаю что-то родное – город детства. Сказочный город с сияющим заливом полукругом, сырая пристань, рыба "упырь", прибитая к берегу, и рыбак бил водяную змею о плиты.

Помню себя под столом, и кружится черная пластинка: "Вставай, страна огромная…" Игра в войну, в кочках и какой-то пахучей траве, когда припадал за ними, захватывало дух.

Первое чтение книги "Чук и Гек", которую читал "по буквам". Помню пожелтевшие страницы про какого-то Левина в усадьбе. И книгу "История гражданской войны", там солдат с протянутым огромным кулаком и жгучими глазами. И еще – книгу про отечественную войну, с жутким рисунком Зои в петле. И, как на конвейере, быстро рисовал цветными карандашами портреты вождей один за другим.

Голодная жизнь, мешок картошки в запасе, разговоры юркого отца, дележ хлеба, стрельба уток из мелкокалиберки, и за рекой, где бегут вверх сопки, – страшный темный лес как в детской книжке "Лес шумит" Короленко, которую читал с ужасом. И – я больной, в санках, закутан до глаз, звезды вверху, и счастье запеленутого в заботу родительскую.

В центре целый дворец, здание обкома. Около большой стенд, на котором записаны трудовые успехи колхозов, почти все имени Ленина или знаменитости, прославившейся здесь. Люди одеты по «пролетарской моде», без малейшего понятия о тонком вкусе и современной моде, которая есть в Москве и на Западе. Какие-то полушубки, моряцкие кепочки с маленькими козырьками, зимой черные пальто с красным шарфом, длинные бакенбарды, у молодого моряка —кольцо с печаткой. Газеты простодушно повторяют все, что пишут столичные. Они гораздо правее, чем центральные, и если свежесть есть, то, прежде всего, она исходит из столичных изданий. Люди тут искренно говорят банальности. Любят различные слеты, торжества.

А ведь была эпоха – "маевки" у реки, и над водой разносится: "Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля" и "Люди до-бры-е, поверьте – расстава-а-нье хуже смерти"… Молодой отец в косоворотке… Беготня по солнечно-морскому городу на фильм "Слон и веревочка", когда занозил ногу на дощатом тротуаре, и японец в толпе пленных, лошадиными зубами грызущий брошенный мной каменный пряник. Романтически неустроенная жизнь семьи, приморцев, и весь в белом Блюхер, неуязвимый японским пулям, и чердак, серая красноармейская шинель, слежавшиеся кипы дореволюционных книг, и – о чудо! буденовка, и фото отца в офицерской форме, и его друга Беляева, алкаша, израненного на фронте, вся грудь в орденах.

Уже позже – какой-то вокзал с молочными шарами люстр, переезд на Кавказ, отец захотел яблочек, в год народного разорения после войны. Я физически ощущал строки Пушкина: Кавказ подо мною…" До сих пор чую грохочущие обвалы, родниковый холодно-дымный Кавказ, хотя на самом деле ничего этого не было.

Помню, сидел на дереве, – закат, и тоскливо, не появится ли мать с мешком диких груш, орешков "чинарей" и черемши на спине. И легкомысленного отца, евшего тайком от детей, пропившего собранные матерью "чинари". Матери от него доставалось, "спутался" с кем-то, и она забирала детей и уходила – в никуда.

Помню городок Хадыженск, конфеты бабки-карги, наши детские походы куда-то, на пруд – по поверью, там бездонный омут, откуда можно не вынырнуть. И смерть сестры Светланы, которую мы восприняли так, словно она осталась где-то в стороне, существует, и всегда будет. И детдом, куда попал, убежавши от голода, и как бегали к кукурузному полю красть початки, и вкус молочных зерен, и как выгнали из детдома ребенка голого, и директор, фронтовик, завернул его в шинель, и ударил няню, выгнавшую ребенка.

Я плакал, словно вернулся домой, и можно поплакать о том, единственном, откуда ушел, и с тех пор никто не приласкал и не утешил.

Уезжая, мама сказала:

– Я испугалась, когда твою жену увидела. Поцеловала так неловко, вытянула губы. Она у тебя красивая.

Я ходил за панорамным стеклом аэропорта, пытался увидеть ее вдалеке.

Вечером ели оставленную мамой красную рыбу. Рыба была по-русски пересоленной и жесткой.

6

…Прошло несколько забитых работой и бытом лет. У нас появился ребенок, лупоглазая дочка Света, взирающая на меня всем своим маленьким существом. Сначала мне надоедали одни хлопоты вокруг нее. Но потом это ушло, хотелось спать рядом, видеть у лица ее мордочку сонную, и откинутыми, как у зверька, ручками.

От нее не отходил наш кот Баська, тоже чистое существо, обладающее той же притягательной силой любви. Чем человечек отличается от животного? Адам и Ева тоже жили в раю, как животные, без забот, инстинктами, не зная фраз, ибо мысль изреченная есть ложь. Света терзала, мяла кота, но тот терпеливо сносил пытку, видимо, зная, что она ребенок.

Я сидел в своем углу, гордо именуемом кабинетом, писал обещанную приятелям статью.

Приковыляла Светка, воззрилась на ручку, что я там пишу.

– Ты что там ручкой— дррыгаешь?

Я оттаял, словно и не было терзаний ревности.

– Давай, ты будешь одной ручкой писать, а я другой, ладно? Что мне нужно, то и буду делать, а ты – что тебе нужно, то и будешь делать.

Она бормотала.

– Здесь я напишу про Мальвину рас-скас. Вот у меня еще есть, где писать. Можно еще здесь написать, досюда и вот еще туда.

Скоро ей надоело, и она поплелась в свою комнату. Там, в центре стены, наш любимый ее портрет в маминой шали, с восторженным взглядом, отрешенно впившимся во что-то удивительное вверху. Она беседовала со своим портретом, играла с ежиком-матросом.

Света жила, как Ева в раю, где сплошь счастье любви к тебе, и можно ничего не делать, или что хочешь. Я погружался в единственный свет, в котором нет ничего беспокоящего, словно здесь достигал полного успокоения, душевного исцеления. Здесь мой рай, где отношения чисты, и нет вранья, обмана, измен, где хотел бы жить вечно.

Утром она проснулась, села на кровати.

– Уже наступило утро, мама?

– Вставай, лентяйка.

– Мама, мне плохой сон приснился.

– Какой, доченька?

– Мне снилось, что я ножками шла далеко-далеко. Как будто я одна, и ни мамы, ни папы около меня нет.

У нас с мамой на глазах появились слезы. Мама схватила ее в объятия. Засмеялась, пересиливая себя, попросила:

– А ну, засмейся.

Та выпучила глаза:

– Гы-гы-гы…

Мама повернулась ко мне:

– От тебя это. Света смеется, и десны видно.

Мама исправляла недостатки ее речи.

– Скажи: три.

– Тли.

– Надо «р» твердо произносить.

– Тры.

____

По вечерам собирались подруги. Бодрая Галка с медальным профилем, красавица Елена, вялая Валя…

Валя просила:

– Завтра, Катя, приезжай к нам. Муж просил. Ах, да, у твоего Вени день рождения! Чтобы все у тебя было хорошо.

Никакого воображения. Я им не интересен. И причем тут ее муж?

Красавица Елена подняла на меня прекрасные глаза и сказала:

– А я знала.

Вытащила из сумочки красивый галстук. Я был тронут. Катя веселым тоном:

– Ха, он мне устроит день рождения. В честь своего дня будет угощать своих теток на работе. Уже не воспитаешь.

– Неправда, – закричала грубая Галка. – Он как раз думает, что пригласит тебя в ресторан. Правда, Веня, ты так думаешь? Ведь, правда, ты собрался с ней в ресторан или театр? Во, я говорила!

Я оторвался от своих мыслей и промямлил:

– Приблизительно.

– Ха, его уже не воспитаешь, – хохотнула моя супруга.

И она права. Не думал о завтрашнем дне, что, мол, радость устрою. Сам ждал, открыв варежку, что предложат что-то. Точно, как моя дочка.

Светка кривлялась, по случаю, что много гостей. Потом била по клавишам рояля, сосредоточенно.

Все фальшиво аплодировали.

– Ты будешь пианисткой.

– Я буду Све-той!

Красавица Елена, глядя на меня, жаловалась:

– У сына ветрянка. Только корь прошла, и вот… Мама в больнице. Так и справляюсь, еще работаю на дому, ложусь в час тридцать. Осик приходит, иногда помогает.

Катя потом говорила:

– Мать ее, Сара, раньше – накричит, и тут же смеяться начнет. Мужчин любила – страсть. А теперь – противно, как под бульдозером. Придет, уставится в угол и молчит. О смерти думает. Канцерофобия.

Я наливал «штрафной» безбашенной Галке. И, глядя на красавицу Елену, развлекал "афоризмами" из актов экспертов.

____

Когда они ушли, Катя молчала. Потом:

– Ты извини, не обижайся. Я, ведь, тебя все равно люблю… Ну, зачем было острить по поводу работы? Лучше с ученым видом знатока сидеть и слушать.

Меня задело.

– Пока не распознал твое общество.

– Да, для меня много значит, я хочу видеть тебя другим, гордиться… А как ты на Лену смотрел?

Хоть какое-то доказательство, что меня ревнуют.

– Считаешь меня недостойным тебя?

– Не то. Ты слишком наивен. И твоя ревность – из глухих деревенских углов.

Катя задумчиво говорила о своем детстве. У нее с матерью были сложные отношения. Даже не в словах, а во взглядах, поведении. Для нее мать имела самый высокий авторитет. А теперь поняла – все не так. Неправильно воспитывала. А сколько не дала! Ведь могла позволить музыке доучить, ведь у меня талант был. (Правда, Светка переняла твой талант). Не захотела, не было у нее на это времени, жертвовать надо было. А сколько неверного внушила! Партийная, плакала, когда Сталин умер.

Я не мог спросить, какую часть ее жизни занимал тот, первый.

– Да, родители могут простить детей, а дети родителей – только когда те уходят.

Мне снилось, что я вошел в спальню, а там, рядом с ней, общий приятель и бабник, муж подруги Вали, любящий принародно целовать и лапать чужих жен. Я к нему не ревновал, махнул рукой, и, посмеиваясь, вышел, но вдруг вернулся. Они отпрянули. Я сорвался, нахлынуло что-то безобразное. Она испугалась, и к стене, мельком глянув сожалеющее на того, и я ослеп – что делать?

Наверно, подруги знают о ее бывшем любовнике все, – снова подумал я. Но никогда бы не смог допрашивать их.

Моя семья не могла дать то, к чему стремилась моя душа, к выходу во что-то исцеляющее.

Когда она призналась во всем, сказала всю правду, думал: зачем? Я не желал разгадывать ее тайны, как любой муж не хотел бы знать тайны близости жены с другим мужчиной. Лучше бы молчала, для всех лучше. А все-таки, через годы, понял: она была права. Уважение к ней, несмотря на то, что бесился, не менялось. Это повлияло на наши отношения, честные. Она не согнулась, ее характере не было ничего лживого.

И вдруг опаляло внутри: она до сих пор любит другого! Почему не могу уйти от нее?

Но это была не ревность. Что такое ревность? Ужасное подозрение в измене с кем-то чужим близкого человека в настоящий момент. Одни, натуры грубые, мстят возлюбленной кровью, другие решительно обрывают, навсегда.

Меня не покидало ощущение, что меня не любят, потому что любовь истрачена на другого. Зачем тогда она со мной? И зачем я с ней? Оскорбление самого интимного, чистой невинности – реальной грубой жизнью. Это было болезненно, как, наверно, насильственное лишение девственности. Потеря невинности души. Тайна моей любви – в чем-то первозданном, чистом и невинном, что мы, мужчины и женщины, теряем, рождая при этом новое первозданное и чистое, и в этом наше бессмертие. Я стал взрослым.

____

Возвращаюсь к тому времени издалека, из начала нового века, и снова становится больно, что был так глуп.

Катя недоумевала, откуда такое обособление? Не могла представить, что это может быть из-за ее прошлого с другим мужчиной, ведь это был первый неудачный опыт, за что итак поплатилась.

Она, конечно, не видела причины моей боли. Наверно, ее тоже уязвляло одно – недостаток моего внимания к ней, всегда остро чувствовала, когда я приходил поздно пьяный, неизвестно от какой бабы. Она заламывала руки в отчаянии. Ей казалось, что вышла за того, кто ее не любит. Не понимала, что во мне есть еще, как мне казалось, стремление к тому, что и у женатого Данте – к идеальной Беатриче, после смерти вознесенной в сияющие сферы.

– Ты говоришь ерунду, – сдерживал я. – Как можешь меня подозревать?

Наше взаимное притяжение как-то удовлетворяло меня. Я тогда не думал о том, что она была типичной женщиной, не могущей позволить себе других потребностей, кроме семьи, – ведь все остальное, социальное, было предопределено. Система была незыблема, и каждому отводилось свое место.

Но странная боль, вызванная тоской моей бродячей натуры, и нелюбовью ко мне, мучила меня, и наверно ее, до ясно ощущаемой возможности разрыва.

Мы с Катей спорили:

– Я тебя люблю.

– Нет, не любишь

– А вот ты меня не любишь, знаю. Любишь не меня, другого.

– Нет у меня другого, тебя люблю! Зачем ты меня мучаешь?

Она плакала тихо, голосом дочки. Видно, не могла вообразить моей мужской ревности, и что ее тело горько для меня.

Но стабильность наших отношений на этом уровне удовлетворяла нас.

Когда я уходил на работу, она спросила:

– Ты будешь сегодня вечером дома дежурить? Я ухожу с подругой в театр.

– Я всегда держу слово, – гордо сказал я. Она закатилась смехом.

– Ха-ха-ха!

И сунула мне в портфель пакет с бутербродами.

7

Меня спасало общение с другим миром – все равно с приятелями или на работе.

На работе мне подарили белую водолазку. Наверно, собрали по рублю. Выписали премию. Женщины намекнули о выпивке. Прохоровна подзуживала:

– Мы тебя любим, а ты зажиливаешь!

Молча сбегал в ГУМ.

Выпили шампанского. Я увернулся от кадровика, захотевшего приподнять за уши своими огромными лапами.

Кадровик огласил решение партбюро: всем принять участие в демонстрации первого мая.

– Не могу, – отказывался я. – Семейные обстоятельства.

Приличные люди уже не ходят на демонстрации

– Ничего не знаю, – жестко отвечал кадровик. – Партбюро постановило, пять человек правофланговые.

– Не могу, выгонят из дома.

– Надо, надо. Иначе ответишь на партбюро.

____

Утром секретарь Злобин инструктировал собравшихся.

– Значит, так. Ровно в 8, у главного входа министерства. Не опаздывать. Есть кто-нибудь больные, или желающие заболеть? Так, если чего, соответственно на партбюро будем говорить.

Он полез открывать штору. С окна, кряхтя, объяснял:

– Вы знаете, есть люди хорошие, а есть плохие. Так вот, могут пристать к шеренге. Посторонних не пускать… Вот, в основном, все ваши функции. У нас из оформления только стяги будут. Вот вы… и вы… понесете по стягу. Не, они не тяжелые. Только ручки эти алюминиевые, попачкать руки можно. Распределите людей – стяги нести по очереди. И… танцевать, там, захотят, мало ли что… А выпить, может быть, можно зайти к себе в министерстве…Запишите фамилии своих.

Правофланговый, лысоватый, с карандашом наготове, потянулся вперед.

Первого мая, под марши радио, утром вышли на Смоленскую. Морось, пронизывает неприятный ветер. Я злился, что не надел пальто.

Подошли остальные. Прохоровна в сиреневом пальто широким раструбом в низу, Лариса в черной коже, Лида в вязаном пальто, Лиля в дешевеньком пальтеце. И командированные в центр эксперты из наших филиалов в регионах.

Злобин в коричневом костюме озабоченно оглядел паству.

– А где Ирина? Говорит, болеет? Надо проверить.

Я пожалел, что не так независим, теперь приходится мерзнуть.

Всей шеренгой вошли в какой-то подъезд, правофланговый весело организовал питье и закуску. Стало теплее.

В переходе подошел нищий, весь в бороде, с парой книг.

– Ка-му ка-нижечку? О па-следствиях ку-льта!

Я нес стяг, надев белые перчатки – дала жалостливая Прохоровна. Пошли. Дунул ветер, и стяг чуть не вывернулся из моих рук. Вокруг засмеялись, я помахал белой рукой народу. Задиристо острил, проходя перед строем.

Возбужденная Прохоровна в сиреневом пальто колоколом, замерзшие Лида и Лиля. Мы шли, под руки, как купеческая семья.

Потом где-то шлепали, потеряли колонну, снова нашли…

Вышли на Красную площадь. Над толпой возвышались операторы телевидения. На мавзолее появились шапки-«пирожки» и шляпы, они издали кукольно махали ручками. Люди в «пирожках» показались обычными, как пожилые мужики в подъезде.

Страшно захотелось в туалет. Еле донес до родного министерства.

Там, в нашем управлении, большой комнате под сводами, оказались все наши демонстранты, за длинным импровизированным столом, стоя с рюмками.

Пили за "благодетеля" кадровика Злобина. Тот добродушно бормотал:

– Только чтобы все было нормально. Я за то. Вот ты, Веня, доберусь до тебя. На работу – не во время, а один раз утром пришел – хоть закусывай. Погоди, доберусь.

– Это он перед праздником, – уговаривали его. – У всех на следующий день пахнет.

– Знаем мы его… А жить, ребята, надо, как я. Пью, и никто не видел. Главное, порядок, чтоб не придрался никто. Я всю жизнь…

От него еле отделались, следящего, чтобы лишнее не пили. Выпивали, обнимались.

Подошедший шеф, тоже выпивший, впервые говорил, словно исповедуясь:

– Мне снилось, как будто ходит молчаливый живой Ленин, в наши дни. Он не умер, просто онемел, и слаб стал головой (странно, что раньше я не знал, что у него был паралич руки и ноги, и речь была затруднена. И был жалко его, и напрасная надежда, что он видит, и еще изменит многое.

Он говорил о Ленине, как много тот работал – обизвествились нервные клетки в голове, о его друге Мартынове (никто не поправил – Мартове). И несколько раз упоминал Мартынова, ставшего оппозиционером, и Ленин порвал с Мартыновым. Читал Ленина «Крах II Интернационала»: какая резкость, и что-то родное в этой речи, отчего хочется плакать. С молоком впитал, что ли?

8

Секретарь партбюро – кадровик загнал всех нас, а также командированных экспертов на лекцию в «восьмигранник» – конференц-зал министерства.

Холеный лектор из МИДа с цинизмом объективного исследователя разделывал, как мясник, где-то там, мировые процессы.

С Америкой – далеко не зайдет. Американцы не хотят потерять влияние в Азии. И к нам относятся корректнее. В посольстве раньше кричали на нас, мы – на них. А теперь: «Что-то не было у нас давно культурных связей». Но все равно ведут подрывную деятельность. В США финансируют на идеологическую борьбу около 1 млрд. в год. Около 100 подрывных радиостанций.

Большой этап совещание компартий. Растерянность Запада на отклики – почему они так дружно, и почему так громко пресса говорит о ее историческом значении?

Лектор описывал мир холодным и сварливым, в котором не было просвета в дружеское общение, не говоря уже о близости и доверии. Рубил тело мира, как рубщик мясо.

– Все увидели суть нашей политики, – сверкнул он ядовито-торжествующим взглядом. – Наш авторитет поднялся, особенно в Африке. Там 32 страны получили независимость. Англичане остервенились, но мы пригрозили им – экономически… Если бы не было Израиля, его надо было придумать. Сталин был прав, разрешив его. Это подняло наш престиж уважающих суверенитет. Арабы хотят воевать, мы против такой политики – нападения. Американцы сдерживают Израиль, им невыгодно терять вес в Африке… Во Вьетнаме все свертывается, но американцы никогда не уступят эту цепь баз, не уступят влияния в Азии, в целях защиты позиций капитализма. Никсон выбран за обещание покончить с войной во Вьетнаме, и «старый ботинок не блестит, но в нем удобно». Они центр политики переносят в Европу. А в Азии и Африке будут обычные, местные освободительные войны.

Он бодро продолжал препарировать мир.

В Азии марксизм имеет почву. Но культурная революция опорочила его, и Мао свертывает ее, тем более что достиг своих целей – насадил маоизм. Мао – еще крепкий мужик, лет 5-10 протянет. Потом будет разброд. Как показывает история – после смерти великого человека эшелоны правительств быстро меняются.

Кадровик Злобин багровел и шептал мне в ухо:

– Эшелоны правительств – это да…

– Там придут к власти молодые, ненавидящие нас, – рубил лектор.

Япония – великая держава. Закупили они патентов на 60 млрд. долларов. Вот и самая передовая, технически. Нам надо учиться у них. Все ляпы делаем, даже патенты боимся закупать.

Испания не такая уж фашистская страна. Там и компартия, и либеральное движение. Мы хотим установить дипломатические связи, но старушка (Долорес Ибаррури) не хочет.

Поляков мы защитили, но они что-то бузят. Это потому, что их захватили немцы, а мы освободили. Нет у них гордости победителей, как у нас, нет опоры.

А чехи не забыли "Пражскую весну". Мы не уйдем из Чехословакии, пока будет угроза из ФРГ, то есть никогда… Громыко увидел Брандта в ООН. «А вы тут что делаете? Опять завариваете антисоветскую кашу?» А тот: «А мы и не претендуем. Но, ведь, договор о границах у нас не заключен, потому неясности и возникают»…

Политика должна быть гибкой, но на МИД давят сверху, упрощая все… Разве так делают революцию, как Че Гевара?..

Мне стало страшно от цинизма влиятельного политика. Капитализм и наш социализм имеют сходство: оба построены на рациональном подходе, на небрежении нравственностью. Не нужна литература, призыв к человечности, если нельзя обойтись без цинизма, если все зависит от расстановки грубой ломовой силы, то есть история идет по пути голой драки, когда давят один другого, и иначе не будет. Единственная реальность – сила. И какие тут призывы помогут? Литература сильно потеряла значение в ХХ веке. Что должно произойти с ней, чтобы быть на уровне такой мощи?

Я предугадывал, чем обернется эта политика, выражаемая лектором. Все обернется обострением ядерной угрозы, обрушением системы. А потом медленным восстановлением русского мира, новым агрессивным нашим оскалом ввиду ослабления давления мировой цепи западной демократии, и будет то же напряжение в мире, только уже без веры в будущее. И мир станет меркантильным, с еще большим и открытым разделением на богатых и бедных.

____

На праздничные дни партбюро предложило коллективно съездить в Горки, к Ленину.

Мне было все равно. Поехали на нашем "рафике". Аллеи с могучими кленами, дубами, платанами, овраги в тумане, там деревня Горки. За деревьями усадьба. Тишина. У нашей делегации игривое настроение. Мне становится легче, в загородной тишине и в человеческой бодрости.

Зашли, надев шлепанцы. Наши женщины оживленно смотрятся в зеркало. Пожилой сухощавый экскурсовод говорил домашним голосом:

– Усадьба принадлежала градоначальнику Москвы. В левом строении, на втором этаже жил Ленин с семьей. Внизу его общежитие рабочих.

Комнатка Ленина, Кровать, книги. Узкое окошечко с видом на большой овраг. Рядом комнатка Крупской, тоже с узкими окнами, дальше – комната, где обедали, и заседало политбюро, за столиком. Дальше комната Анны Ильиничны.

– Тут она и умерла, на этой кровати.

И было странно грустно. Здесь жила семья интеллигентов, судьба бросала их по заграницам и сибирям. Есть уникальная профессия, которая всегда была под запретом, – профессия революционера. И вот здесь нашли приют, дружные, опекающие друг друга, и боящиеся, что Володичке здесь душно, зря здесь поселились из экономии топлива.

Может быть, совсем и не так. Ленин отсюда руководил революцией, из идеологических соображений перекраивал карту республик в стране, что отзывается и сейчас гибридными войнами. И такой грусти у них и в помине не было.

Экскурсовод перешел на официальный тон, словно читал заученный текст.

Сейчас во всем мире – ленинские дни, даже ЮНЕСКО предложила отметить юбилей. Большинство стран просят у нас книги, фотоальбомы, мы не можем удовлетворить, так высок интерес к ленинизму.

Его лицо сделалось каменным.

Противник принимает невероятные усилия принизить юбилей, якобы, ленинизм – для востока, а основоположник этого учения Маркс. Печатают воспоминания Керенского, Троцкого, Зиновьева, Бухарина – против ленинского руководства. Книга Вайса «Троцкий в изгнании» получила самое широкое распространение.

Он почему-то подмигнул.

Часть наших историков и писателей не очень точно понимают ленинизм. Вроде Ленин не боролся против своих противников, а примирял, не считал возможным метод руководства партии искусством, был терпим к абстрактному искусству. В фильмах он пассивный, неповоротливый, медленный, даже выпившего изображают, – а ведь у нас уже сложился его темперамент.

Он спохватился.

– На этом фоне роль партии, идеологических органов…

Письма Ленина, написанные здесь. Библиотека, спальни, столовые (оставлен стиль градоначальника), кинозал. Ирина сказала:

– Я обнаружила, что у нас с ним одинаковые почерки. И читаю так, как он – не строчками, а страницами. Оказывается, я гении-а-альна.

– Прекратите смех, – зловеще проговорила Лидия Дмитриевна. – Как не стыдно!

Я прошептал Ирине в ухо:

– А она, с кругами под глазами, как у Ленина в последний день жизни.

Та прыснула в руку.

Комната, где Ленин умер, рядом – зал с маской его лица. Листовки "Ко всем крестьянам мира!", "Ко всем трудящимся России!" Гараж с его автомобилем, наверно, тем, который он, согласно своей политике компромисса, спешно оставил грабителям.

Вышли в дождь. Мы с Ириной под моим плащом поскакали в стре.

– Даа… очистились, – сказала Прохоровна. – Теперь можно и выпить.

Все зашумели, стали вытаскивать портфели.

– Ну, дети! – фыркнула правильная Лариса.

– Ничего святого у них, – ворчала Лидия Дмитриевна, но уже менее злобно, при виде закуски. – В таком месте…

– Дети, как дети, – отрезала Ирина.

У Лили тревожное, некрасиво покрасневшее лицо.

– Ключи от дома у меня. Ребенок… Ну, да ладно, потерплю. Забыла уже.

Долго искали место. Наконец, свернули у "808 километра" в лесок. Там оказалось много помоек.

– Ха, приехали, – заливалась Прохоровна. – Искали-искали, и нашли, наконец, помойку.

– Еще не все помойки осмотрели.

Под хохот заехали в мокрый лес. Вышли, мокро, иногда покрапывает, с листвы наверху – капли.

Развели костер. Бутерброды, водки и вино. Пили, изредка взглядывая на свежую зелень кустов. Все как будто ошалели от свободы, кто-то целовался с кем-то. Лидия Дмитриевна, посреди "стола" стала в позу кинозвезды.

– Выпьем за очаровательных мужчин!

Пытались прыгать через костер. Ирина ходила вокруг нас, фыркая, уходила в лес, отказывалась пить, издалека: «Нельзя мне».

Прохоровна возмутилась:

– Глянь на эту примадонну. Лесная русалка. Я уж ее уговаривала… Не любит коллектив.

Она не появлялась, и я пошел искать ее.

Она в полутьме прижалась ко мне. Я прижал ее к мокрому дереву и стал целовать. Мы припали друг другу, как после долгой разлуки.

Меня дома не любили, и она, наверно, не любила своего мужа, но я был ей по душе.

Потом вернулись поодиночке.

Пьяной ватагой забрались в "рафик" и поехали, шатаясь внутри себя, а не от тряски, не думая о дороге.

В городе внезапно остановились, Лидия Дмитриевна – рыбкой в проход.

– Ой, носом ударилась! А ну вас.

И улеглась на сиденье, вытянувшись. Хохот.

Лиля опрометью убежала.

На отчетном собрании Лидия Дмитриевна делала доклад с официальным, как бы врожденным выражением лица и голосом. И даже нашу поездку в Горки с пьянкой включила в мероприятия нашей работы. Оказывается, мы там провели большую воспитательную работу.

9

У меня не было угрызений совести, это была не месть, мне просто стало легче. Хотел только заглушить боль, которая была во мне постоянно.

Выходные дни… Жена играла на старом, от предков, рояле. Играла вальс Штрауса, задушевно, как дилетанты, сбиваясь и припоминая аккорды (когда-то училась в музыкальной школе), и, наверно, вспоминала себя счастливую, кружащуюся с кем-то в вальсе…

Я представил ее школьницей, с косичками, как училась этому, сидя у пианино, и ее предчувствие будущего – огромного, яркого и бестревожного, как этот вальс, и как ее ждало нечто большое.

И теперь – обыкновенный нелюбимый муж, беспросветность и болезни дочери.

Дочка Света бросилась мне на шею. Я расплылся в улыбке.

– Где ты был, папа?

– На работе.

Жена язвительно усмехнулась. Она рубила прямо:

– Ты говоришь, любишь, но мне чудится картина: меня задавило автобусом, а ты смотришь, как все зеваки, с любопытством.

Света сказала маме:

– Ты такая молодая девка…

– Ну, и что? – улыбнулась мать.

– И такая занудливая!

У нее прорезывался характер.

Жена объявила радостно:

– Света сдала экзамен, в приготовишки. Сказали: впечатление хорошее.

Мама записала ее в музыкальную школу. Там учительница Татьяна Николаевна играла ей "Дождик", упруго, владея малейшими нюансами звука, словно с пальцев слетали звонкие капли. Светка показала средненькие способности. Учительница отругала ее за то, что не слушает, и та совсем забыла свои знания. И вообще не умеет стоять, вести себя. За все цепляется, хочет обязательно ущипнуть ребенка рядом, узнать, живой ли он…

По такому случаю я купил ей куклу Соню.

Мама играла "Осень". Рядом дочка просила степенным тоном:

– Мама, а теперь сыграй «По малинку в сад пойдем». Я с удовольствием послушаю.

– Слышишь – это листья падают, – учила дочку мама.

И грустно говорила:

– Только теперь понимаю, как играть. Раньше, в районной музыкальной школе, не привили.

Она вздохнула:

– Свету не понимаю, как играет. Юля, ее одноклассница, сразу видно, что за человечек, взрослый какой-то. А Светка – дурочка, совсем ребенок.

Светка усердно сооружала больницу, книгу домиком, засунула туда под нее забинтованную руку куклы Сони. Потом гуляла на балконе, раскрывая ладошку с крошками для воробушков.

Я прилег после беготни с ней. Слушал, как жена заставляет Светку играть на пианино. Та не хочет.

– Может, все-таки отдать в английскую школу?

– Нет, она же заикается. Все пути закрыты, кроме музыки. Спортом она никогда не будет заниматься.

Я вспомнил, как вмешался, отшлепал ее за верчение и нежелание заниматься музыкой. Она кричала:

– Спаси, мама!

Мама открыла попу и увидела покраснение, и слезы, и упреки. У меня отчаяние – воспитывай сама, больше не буду. Во мне все было отравлено, раздражено, и жалость, и чувство – вот что-то потерял навсегда в наших отношениях.

Я все думал: чепуха это, и спортом будет заниматься, и не надо за уши тянуть куда-то. Обнаружатся способности – сама найдет дорогу. А нет – пусть будет обыкновенной.

И жалел, что вмешался. Противно на душе.

Сегодня повели Светку в школу, она в форме – коричневое платьице с белым кружевным воротничком. Катя сумела устроить ее в музыкальную, потому что она заикается, а здесь можно играть молча. Ее мнение: сейчас – повальное увлечение спецшколами. Мирное время, больше времени для дома, для обучения детей.

В школе встретил знакомого – говорливого, с пухлыми щеками редактора из издательства "Музыка". Он в войну потерял семью, думал: жизнь кончена, но "встретил в жизни одну порядочную женщину", и вот – сыну 12 лет, второму – 6, сочиняет сам музыку, спрашивают на экзамене: "Почему неправильно спел?" "А так лучше". Говорили о политике. Он уверен – нужна двухпартийная система, и нечто вроде конкуренции.

Жена недовольно тянула меня к выходу.

Утром Катя сказала, что я ей приснился.

– Во сне ты гораздо лучше, чем наяву.

10

Встретился с другом Валеркой Тамариным. С ним недолго, после университета, я работал корреспондентом заводской газеты "Сталь и шлак". Он длинный, ловко двигающий худым телом, говорил по телефону эвфемизмами, чтобы не поняли рядом.

Я увязался за ним – он ехал к другу Толе Руденко. Полгода держал его транзистор, решил отдать.

Шли по улице Горького. Он говорил о себе, в его манере:

– Нашел работку в АПН. Радиостанция "Родина". Прочитал за одного там коммуниста. Редакция знает, все знают. Сел в комнате-кабине, с окошком. Тишина, аж в ушах звенит. Слышу: "Не трогайте, пожалуйста, бумагу. Ближе к микрофону. Ориентируйтесь на весь мир. Весь мир слушать будет". Потом в окно махнули. Я начал читать дубовый текст, как "в детстве мой отец был пастушком, и ему помогли коммунисты" Пересказал монотонно, но под естественность, выбрался весь красный.

– А что! – словно защищаясь кричал он. – Зарабатываю! Как раньше не зарабатывал. Поздравь, с женой развожусь.

Зашли к Толе Руденко – можно?

Жена Толи в халате чистит картошку. Глянула, и резко:

– Ко мне нельзя, а к Толе – как он скажет!

Валерка протягивает ему транзистор.

– На, возьми!

И повернулся прочь. Тот, натягивая рубашку:

– Да подожди, заходи же!

– Некогда, – не глядел на него Валерка. Тот надел рубашку и стал провожать. Жена крикнула вдогонку:

– И чтоб здесь ноги твоей не было!

Толя ныл:

– Ты что не заходишь? Забыл?

– Да, все отрезал, Нет у меня больше друзей. Хочу один быть.

– Брось! Как живешь? Работаешь?

– Это мое дело. Работаю, не тунеядец.

– Брось ты! Что я тебе, не друг? Пусть ты подлостей наделал, но я не такой, чтобы плюнуть.

– Да? А кто обо мне рассказал жене, что я развратничаю? То-то… Не нужно мне никаких друзей, разделался с прошлым, все.

– Да хоть сейчас пошли спросим… Не так!

– Дура она.

– Да, дура… Но она того… ничего. Ты бы про тещу спросил, как она? Ведь, с ней неладно.

– Не желаю спрашивать. Отрезал, и все. Пусть живут, как хотят. Ну, мы пошли.

– Пока. Узнать бы о теще не грех. Заходи, в случае чего всегда помогу, не думай. Жена моя, это, с тобой не в ладах, все-так подруга твоей. А я по-другому к тебе отношусь.

Пошли одни. Валерка все еще находился в благородном негодовании.

– А ты что встреваешь? Это же такой тип! Расскажешь про себя, а он тут же передаст куда надо. В Харькове дружили. Взял и предал, все рассказал про меня жене – это когда все у нас напряженно было. Нет, не знаю я таких друзей.

Мне было не менее тяжело. Ответил фальшиво, вернее, привитой убежденностью в правильности гуманизма.

– Субъективен ты. И насчет тещи тоже. Надо понимать человеческие слабости. Это же человек, за дочь горло перегрызет. Что ты хотел от нее?

– Это подонка. Животные страсти самки-матери. Я таким не прощаю.

– Ну, пойми. Человек не может быть другим. Обстоятельства такие, откуда ему быть другим?

– Это народники в девятнадцатом веке так думали, с твоей теорией задавит тебя жизнь! Я презираю так называемую массу за низменность. Все исходит из естественного эгоизма, выше которого наше невежество не может подняться.

– Ты узок, – я фыркнул от внутренней фальши. – Презирал ли бы своего сына, если бы тот стал подонком?

– Не прощаю тех, кто задевает. А ты, если наплюют, будешь думать о том, что человек не без слабостей?

– Нет, дам в морду.

– Во, сам себе противоречишь.

Он хотел стать писателем, но сознавал, что в своей неприкаянности существования не может стать никем другим, кроме как бойко строчащим журналюгой.

____

В редакции сидели те же: Костя Графов, Коля Кутьков, Юра Ловчев с Геной Чемодановым, Байрон и Батя.

Костя отчитывал молодого автора:

– Банальность – это примитивно понятые мысли взрослых, причем банальность убеждена в своей исчерпывающей конечности. Поэтому мир на две трети банален.

Поэт Коля Кутьков соглашался:

– Даже у Блока только десять стихов хороших.

Заспорили о литературном мастерстве.

Байрон восторгался Данте:

– Олеша писал о Данте: пожар фантазии! Удивительные эпитеты! В аду мост обвалился во время того землетрясения, которое произошло, когда туда спускался Христос. Какая мощь подлинности!

Костя Графов кричал:

– Вот, читал Сименона, его "Тюрьму". У него убеждение, что персонажа надо выбить из седла. Как? Заставить его увидеть все в истинном свете, почувствовать, какую призрачную жизнь он ведет. Сименон заставил сестру убить сестру. И все герои уже стали действовать самостоятельно, без усилий автора.

«Тюрьма» и стала краеугольным камнем его дальнейших писаний – крутых народных сериалов, "выбивающих из седла" население у экранов телевизоров.

– Сименон считал: не надо выдумывать технику. Она приходит сама, если есть что сказать. "Раньше писали хроники, а теперь нужно найти событие, которое все переворачивает в жизни героев, и вокруг надо строить рассказ".

Коля авторитетно говорил:

– У Гоголя Катерина с младенцем плывет по реке серебряной ночью, и пугается… Тут можно вывалить целиком все поверья, все обычаи, всю нравственную жизнь народа.

Гена Чемоданов вскидывал очки на лоб.

– Гарин-Михайловский рассказывал Горькому сюжет: двое в ночи идут, и друг друга боятся. Мол, темная глубина человека. И – так и не стал писать. "Не моя тема. Это Чехову надо писать". Вот как чувствовал свою тему. А у нас многие – берутся писать на любую тему.

Есть же на свете люди, ради ценности книги готовые отдать все!

Валерка Тамарин высказывал заветное:

– Я изучаю методы работы и стиль писателей от "а" до "я", начиная с писем. "Талант – труд", и надо засесть. Нашел сходство с Ю. Олешей: он героев с себя переписывал. Чехов – и тот о себе. У него положительный герой в его смысле – это он сам, только удалил себя как писателя. Психология всех его уродов – во многом изображение его психологии. По капле вдавливал из себя раба.

Все посмотрели на него с недоумением.

–Чехов писал «по воспоминаниям», – робко возразил я. – Тут действует «накопление чувств». Личная близь – слепа. Хаотична, негармонична, в ней лишь рождается то, о чем надо писать.

– Это ты брось! Без нервов и кишок автора – чушь!

Он оскорблено замкнулся в себе.

Батя торжествующе провозгласил:

– Литература вообще не нужна! Лев Толстой сказал: со временем перестанут писать художественные произведения. Будет совестно сочинять про какого-то вымышленного Ивана Ивановича или Михаила Петровича. Писатели будут не сочинять, а рассказывать то значительное и интересное, что ими случалось наблюдать в жизни.

Юра ворковал афоризмами.

– Сейчас истину можно выразить только языком мата.

Посмотрели мою рецензию-фельетон на некую повесть о положительном ревизоре. Гена сказал:

– Смешно, и попал в самую точку. Когда автор специально задумывает положительного героя – это идеология. Гоголь на этом погорел.

– В смысле стиля – хорошо, но хуже в другом, – сказал Костя. – Не нашел основной мысли, такое впечатление. Надо еще подумать, что-то прибавить, или отсечь.

Я кивал, но думал: совсем не в этом дело. Не мог выразить основную мысль, потому что это значит вывернуть душу, таимое в себе кровное, за что могут упрятать, как многих исчезнувших авторов. Вернее, не смел искать истину до конца. И потому иногда записывал в дневнике – подмечал, чтобы когда-то потом понять, что все это значит.

Костю же не останавливала такая тревога, видимо, ее у него не было, и потому получалось писать безопасные проходные вещи.

Пришли в кабачок, где Есенин бил морду Маяковскому, что описано у А. Толстого в "Хождении по мукам".

Там, согнувшись у столика под сводами, выпили по стаканчику старки.

Показалось мало, по предложению Юры зашли в Дом журналиста. Мимо столиков прошел высокий красивый Твардовский. Я прочитал его «За далью даль» и был в полном восторге. Сейчас, по прошествии многих лет, изменивших страну, поражаюсь его оптимизму, утопической вере, что за далью Сибири открывается новая даль, которая стала экологической бедой. А тогда в сознании наших писателей было неискоренимо чувство полета. Да так было и безопаснее.

Взяли, как приличные, графин водки и бутерброды.

Байрон, вертясь, юркал в сторону короткой ноги из-за выпитого спиртного.

– Не ходи в "ЛГ", – советовал Юра Байрону. – Заклинаю. К этому подонку Мишке Сидельникову. Он кого пожелает, того и выдвигает. Рабом станешь. Он весь в черном, Крошка Цахес.

– Был уже у него, – смеялся Толя. – Час сидел между ним и сотрудниками, которые устроили летучку. Через меня переговаривались. "Передовую напишет Сурков… Надо Наровчатову дать – что думает? Да ты что, Миша? Он заметок не дает. Даст, может быть, переговори… Светов? Скажи ему, когда тематическое пройдет – поместим. Братишки проведут второе совещание…» И сплошь – телефонные звонки. Я ему: «У тебя, Миша, не кабинет, а крупный железнодорожный узел…» Поговорили, почитал мои рецензии. "А что, толково написано". Дал книжки для рецензии, на выбор, с дарственными надписями ему.

Батя, в мосторговском плаще, похлопывал по плечу Колю:

– Я всегда тонко чувствую. Никогда не г-говорил, но скажу: Я воспитанник графа Разумовского. И поэтому не переношу пошлость. Граф не выносил неопрятных, пил мало, пьянел от 100 граммов. Только в этом пункте я с ним категорически не согласен.

Мы ржали над графом Батей.

Расходились окосевшие. Размахивая бутербродом, Байрон хлопал меня по плечу свободной рукой:

– О, я тебя уважаю. В тебе что-то есть.

____

Я доехал до Щелковской, пролетел свою остановку, сошел у кинотеатра «Владивосток». И, плача и рыдая, пошел домой пешком. Ой, плохо было.

Дошел до дома, все спали, и бухнулся в постель.

Утром твердо решил: что ж, пора приниматься за дело, за старинное дело свое. Оказывается, не выпивши – не исправиться. Ибо в похмелье видишь себя подонком, а это уже путь к исправлению.

Катя грустно сказала:

– Ты равнодушен к людям. А надо помогать им, заботиться – это воспитывает, и ты бы перестал быть чужим.

Я старался не дышать на нее.

11

Пришел на работу с тяжелой головой.

Прохоровна глянула встревоженно.

– Голова болит, – помотал я головой. – Нет, после попойки… А дома что было… Ведь ничего, аккуратно себя вел. Только, кажется, ночью тещин халат надел и лег в нем. Всего лишь. Только-то…

Прохоровна залилась смехом.

– Дайте взаймы. Жена утром выгребла все из карманов, мол, нечем покупать продукты. Дала пятак на дорогу, мол, не пожрешь – ничего не случится.

– Ха-ха-ха!

Это на работе – настроение заданное. А дома – то, что реально есть: мысли, что все это зря, и придется разводиться, и что она делать будет, бедная, подкрашиваться, думая о другом.

Прохоровна рассказывала:

– Мы с мужем были на дне рождения. Он обычно сидит в углу и наблюдает скептически, не пьет – нельзя. Ну, а тут вдруг пить начал. Я веду себя вольно, пью сколько надо. Попросили молоденькую сбацать танец по-современному. Та смерила взглядом публику – все старые. Тогда мой муж сорвался к ней, и как пошел плясать! Туфли у него французские, с загнутыми носками. Никто не знал, что он танцовщик. И вот, когда он стал доставать лысиной паркетный пол, вдруг упала ваза с салатом. И, с салатным задом, как ни в чем не бывало. Тогда приборы убрали, так как он предупредил: "Если из-за разбитых рюмок ворчать будете, опрокину стол!" Я потом: "Чего это ты?" "А что ж! Понял, что с этой жидовней не повеселишься".

У нее в тоне уже не было тайного стыда, словно стала относиться к мужу-коротышке иначе.

На работе все было, как обычно.

Лариса рассказывала о поездке в ГДР (у нее зять в управлении кадров МИДа прислал вызов в министерство, она срочно вступила в партию. «Хоть отдохну там, замучилась. Только о сыне беспокоюсь»). Была там-то и там-то. Чистота, урны подвешены, киосков с мороженым и прочим нет, все подают в барах. Вход в бар стоит дорого. Сигареты – восемь марок.

– Говорила с чехами. Они: вы оккупанты, все отрицают (что наших убивали), мол, все это выдумали коммунисты.

Лида прочитала мне письмо какого-то полковника в отставке, которого она отшила в Риге: "Любить родину, вас, Елочка-Ромашка, и природу – как это хорошо!" Глаза ее расширились, словно представила что-то жуткое.

– Ненавижу, когда сразу лезут на меня. Я ему: "Ну, что? Некогда? Пожар? Спешка? Проверяете номер лифчика? Не трудитесь – третий. Или размер пояса 54.

– А женщины? – услышала Прохоровна. – Меркантильны по отношению к мужчинам, особенно те, кому за тридцать.

Лида сжала губы…

Когда мы с Лидой зашли в курилку, она развернула целую философию о странности мужиков:

– Никак не пойму мужчин. Все они одинаковы – кончают постелью. Ха, приходи, говорит, в ресторан такой-то. Поужинаем, угощу. А потом к тебе пойдем. Ну, я ему: "Ха, ко мне нельзя". "Тогда угощать не буду".

Она отвернулась.

– Да, мужчины любят красивых, а женятся на культяпистых. Почему? Ха-ха. У одного – разладилось, а он ко мне. Захотелось, вроде компенсации.

Она взгрустнула.

– Почему так, скажи? Один любил меня, бросил семью, говорил: я для него – королева. В ногах валялся – не пускала. Потом пустила, но оказалось, где-то он буфетчицу еще имел, кувалду, ужас! Ни морды, ни зада. Поч-чему, я спрашиваю? Почему у мужчин нет ничего святого? Почему они патологические лгуны? Ведь женщина не скотина, человек же. Да, женщина гораздо чище.

Я до сих пор не слышал такой блестящей характеристики мужиков. И сквозь мужское тщеславие пронизала горечь: судьба Лиды гораздо страшнее, чем моя, кого не любят, но не бросят. Я уговаривал:

– Встряхнись! Это еще не конец.

И понимал: мои слова пусты, у нее ничего не изменится.

Бабы несчастны не только от социальных условий – они обречены природой, из которой человечеству не вырваться. Свинство природы.

____

Сегодня было партсобрание. В большом кабинете партбюро по стенам вручную сделанные плакаты: "Была Россия царская, а стала пролетарская", "На то советы и нужны, чтоб люди жили без нужды", "За коммунистами пойдешь – дорогу к счастию найдешь", "Без труда и героизма не построишь коммунизма".

Принимали в партию. Первой вошла машинистка из нашего машбюро, отбарабанила программу, устав.

– Мы с Сережей, сыном, занимались.

Злобин проникновенно сказал:

– Один совет – вы сейчас вступаете совсем в другую жизнь. Мы понимаем, что вы прошли тяжелый путь войны, санитаркой, у вас не в порядке нервная система. Но мы на это не смотрим. Будьте сдержаннее.

Мне показалось, что мы вступили в некое иное измерение, где разлита безжалостная сакральная правота секты. Когда она вышла, члены оживились.

– Вот, мало развита, а вызубрила – я те дам!

Конечно, вызубрила, она знает, для чего вступает. За границу направляют машинисткой.

Обсуждали характеристики уезжающих за границу экспертов.

Вошел мой приятель, начальник отдела Игорек Яковлев. Заученно рассказал биографию. Женат, имеет сына. Учился в МВТУ, работал на кафедре. Почему ушел? Не было призвания, уступил место другим. Врет, наверное. Окончил Плехановский институт, по товароведению.

Его отрекомендовали:

– Надо сказать, дисциплинированный исполнитель.

Тот с готовностью отвечал на вопросы. Кадровик Злобин, как будто в первый раз увидел:

– Криминала не было в биографии? Только честно. И еще, как бы сказать… Какой ты национальности? Сам понимаешь… Вот, почитай, как надо вести себя – правила для отъезжающих за границу.

Лидия Дмитриевна разила вопросами:

– Сколько компартий в мире?.. Какой строй в Венгрии?.. Какие есть помологические сорта?

Ответы были приняты одобрительно.

– Умный парень, с понятиями.

Оттаяно одобрили…

Вошел молодой эксперт с покорным видом и глазами, словно его вели на убой. Вежливый, отвечал тихо и безнадежно. Хочет в командировку за границу, чтобы заработать.

Когда он вышел, кадровик вздохнул:

– У него горе. Мать в параличе. От этого жена его бросила, ушла с дочерью. Он теперь и матери помогает, и жене алименты. Есть сведения… иногда совсем не кушает.

Ему со вздохами отказали.

У всех других биографии одинаковые: школа – Плехановский институт – торговая база – эксперт в системе товарных экспертиз.

Второй вопрос был о переаттестации экспертов. Эксперты делали краткие самоотчеты.

Шеф ворчал:

– Виноградов, эксперт по коже, кандидатскую защитил. Федоренко тоже книгу об экспертизе написал. А расписаться не могут. Вот поэтому у нас все неладно. Им нужно одно – ставка в 250 рублей.

И обратился к экзаменуемым:

– Почему не обобщаете материал, не систематизируете дефекты, не пришли с готовыми предложениями. Где записки с предложениями? Вот это была бы авангардная роль коммунистов.

Шеф продолжал ворчать. Забросили молодых, не читают наши методички по контролю товаров. Не посещают семинары и лекции. Молодых надо привлекать, а то они льнут к Политехническому, где зарвавшиеся поэты читают свои стихи. А ЦК говорит, что молодежь должна изучать ОМЛ.

Лидия Дмитриевна возразила:

– Есть и другие. Что ни говори, а Сибирь делается руками молодежи, а она не за длинным рублем едет.

По материалам партсобрания решили обсудить в коллективе книгу Федоренко, автора книги по экспертизе товаров. Тот испуганно, булькающим голосом:

– Н-нет! Только когда письменное приглашение. И – приду с магнитофоном.

Ирина:

– Как это? А если я, участница обсуждения, не хочу, чтобы меня записывали?

– Нет, только с магнитофоном. У меня есть портативный "Романтик".

– Ничего себе романтик! Запишешь, а потом кое-куда. Не желаю. И никто не придет.

Автор, видимо, думал – критиковать будут.

Пришли на обсуждение немногие.

– Вот тут я ничего н поняла, товарищ автор, что вы хотели? Еще – ничего не говорится о мешкотаре.

Федоренко, отключив свой "Романтик", важно отвечал своим булькающим голосом:

– Ночи не досыпал над страницами, а редактор – чирк, и зачеркнул. Мол, что вы р-разжевываете, понимаешь.

Провожали – он в пальто до пят, поплелся в аптеку, лекарство у него кончилось.

Шеф в своем кабинете негодовал:

– Какой там борец, этот Федоренко. Кляузник. Один против всех сражается. А работать с ним не хотят. Во-во, его книга – не для живых. Это уголовный кодекс, параграфы, угрозы.

Министерство отказалось распространять книгу Федоренко. Он звонил в Союзкнигу, сам раздавал, сидя на тираже книг.

Завхоз злорадно говорил:

– Знаешь, как защищаются на доктора? Я был на турецкой выставке, один взял их словарь и издал у нас. Получил докторскую. А то, одна югославка взяла англо-русский словарь наш, проставила вместо английских сербские слова, и издала. А что, имеет труды!

Какой-то институт прислал восторженное письмо о трудах Федоренко. У нас шептались: "Наверно, старик, сам сочинил. Потому что ни один институт не будет писать с таким восторгом о книге "Экспертиза партий товаров при выгрузке".

Лидия Дмитриевна возмущалась из-за насмешек над ним. Он был командиром разведчиков у Ковпака, потерял здоровье. Честный человек, не умеет пользу извлекать из всего. На пенсии, жена, двое детей. Ютятся в подвале. А бодр, прямо дрожит нервами.

____

Кадровик Злобин не отставал в своей опеке меня.

– Ты зам парторга по комсомольской работе, давай объявляй: в пять встреча с ветеранами войны. Ничего не знаю, ты ответственный. Ты главный, иди в народ.

– Слушаюсь, – играл я. – Придут с семьями.

И пошел в народ.

– Лидия Дмитриевна, никаких отказов! Вы меня выбирали… Я серьезно, от имени партбюро. И… как офицер.

Я козырял своим офицерством: по окончании университета мне присвоили звание: младший лейтенант.

– Не издевайся, – недовольно отвечала та, наметившая совсем иначе проводить этот день. – Когда серьезно, я всем сердцем.

Удалось собрать целый кабинет шефа. Лидия Дмитриевна, как обычно, влезла вперед.

– Наша прекрасная революция… Величие наших идей…

Старики-ветераны сидели в первом ряду напротив нас. Один – генерал с усиками, похожий на Папанина.

Завели спор о поколениях. Генерал погладил усы.

– Очень добросовестные были наши солдаты.

Он говорил о них самоуверенно, не терпящим возражения голосом. У меня офицеры – если не слушает солдат, так они повторяют приказания, и еще раз, и еще, пока не послушается. Дисциплинированы, все проверят. Они мужественные, смелые, расчетливые.

Мысли его шли по накатанному. Я думал: характеристика штабс-капитана Берга в «Войне и мире», только не вращавшегося в «свете».

Ветеран, из наших экспертов, говорил наклоняя голову, чтобы смотреть через очки (верхняя половина – простые стекла).

– Да-а, я работал в Комитете. У меня замом был энергичный, в концлагере был. Хорошо работал. А меня вызывают: "Что он собой представляет, кто к нему ходит? Вы у него были? А, он у вас был. 50-летие справляли? Странно, вы у него не были, а он успел побывать у вас. Почему первым подписался под протоколом партсобрания? А, председатель собрания?" Я: "Но, ведь, не могу против всех! Все – за". А они: "Надо было против пойти". И упекли зама. Через два месяца пришел, уже не энергичный.

Ветеран из Министерства иностранных дел добродушно делился с молодыми.

– Какой там внезапность нападения! Еще в апреле из всех училищ офицеров отправляли на запад. Такие укрепления построили – во всю советскую власть строили. Рассчитано было на нападение. Сталин сказал: мы должны наступать, и точка. А немцы обошли линии по всему фронту Только Киевский не обошли. Драпанули мы, все оставили – оружие, боеприпасы. Особисты много сделали. А из окружения армиями выходили, хорошо, если группами, там легче выяснить, кто от немцев заброшен. А если в одиночку? Ведь немцы ловили, компрометировали и засылали. Один пришел, майор, с заданием мост взорвать. Его ко мне: где шел, сколько времени? Вот карта, покажи. Тот за 24 часа, кустиками, нашу границу обежал. Стой, говорю, за 24 часа нельзя 500 км. пройти. Прижал, сознался: самолетом направили. Конечно, и невинные попадали, но тут нужен такой ум, чтобы отличить. Летчик один – поймали, в кукурузе отлеживался. Линия фронта продвинулась, и он у нас. По запросу ответили: отличный летчик. Летчики нужны очень. Решаю: отпустить, на свой риск. Ничего, летал. Погиб над нашей линией фронта.

Молодые слушали с интересом, но секретарь партбюро прервал его речь.

– Да, это было героическое время. Наш народ выстоял, и победил.

Старик-эксперт возмутился:

– Что это такое? Это, простите меня… аферисты. Приглашают не тех ветеранов. Не по теме выступают. О войне – вразрез с официальной линией. Полагаю целесообразным поговорить в парткоме. Что за позор – авантюристов присылают.

– Сейчас не то время! – взволновался добродушный. – Откуда у вас сталинисты?

Я испугался: этим попадись – перемелют железными жерновами.

– А вот Солженицын, – робко вмешался кто-то. Генерал сказал командирским тоном:

– Солженицын? Сексотом, стукачом был в лагере, сам признавался.

– Где это он сам написал? – возмутился я. – Вы что, читаете запрещенные антисоветские книги?

Тот опешил.

– Нам дают, чтобы все знать о врагах.

И продолжал:

– Неправильно его напечатали. Не надо это народу. Я инспектировал лагеря, там условия гораздо лучше. А это – кошмар. За такое узнали – всех поснимали бы. Так вот, одно и пятно, а он обобщил. Ведь, жизнь-то шла разная, люди работали. И совсем не нужно грязь выволакивать. Кому это нужно? Ну, было, решения были, условия пересмотрели в тюрьмах. А что вы думаете, тюрьма есть тюрьма, не сахар. Допустим, я знаю случай – недавно секретарь обкома за крупную взятку выпустил из тюрьмы жулика. Сняли, исключили из партии. Но об этом не нужно. Зачем? В правильном свете? А зачем, пятно есть пятно. Ведь мы живем, как ни говори, в капиталистическом окружении.

И провел рукой вокруг себя.

– На нас народы смотрят. Говорите, что правда лучше? И так из-за ваших теорий авторитет потеряли.

Он отвердел скулами.

– Надо учитывать кап окружение. У нас много темных. Им это не нужно, не так примут.

Я спросил:

– А почему вы берете смелость знать, кому что нужно?

– Ха, как это?

– А как вы насчет отнятия архива у Солженицына?

– Наверно, было за что. Какие-либо материалы не в пользу советского государства были.

– Но, ведь, доказано, – не унимался я, – он честный писатель, он бы не использовал.

– Неизвестно, честный он или нет.

Я вдруг осознал, что ничего не меняется во временах. Тысячелетиями живут религиозные системы, нетерпимые, кровавые. И сейчас наша система, отвергшая старые религии, создала новую, учредила инквизицию, которая уничтожила миллионы врагов, то есть инаковерующих. И мое желание чистоты, близости и доверия в мире тоже религиозны, так как они в парадигме христианства, и ничего лучше не придумано.

Когда я, смеясь, говорил о том старпере, Прохоровна закатилась смехом.

– Этот генерал, которого я раньше знала, в своем мундире могучим казался. А теперь в лапсердаке, среди экспертов, ну, совсем не то.

____

По поручению я зашел к кадровику домой.

– Заходи, Веня. Тут, вот, ноги протри, значит. А вот моя жена… Мать, где ты, выходи… Мы друзья, а попадешься – уж не пеняй.

Провел в комнаты.

– Вот так я живу. Вот наша спальня. А тут – мои ребята.

Он снял пиджак, почесал живот.

– А вот балкончик. Их у меня два. Хороши виды? Москва-река. У меня всегда прохлада. О, белый пароход! Иногда часами сижу и наблюдаю. Там – Кремль. А там – гостиница «Украина», ресторанчик. А вон – Тарас Шевченко. Дальше – Кутузовский. А вот, внизу – родимая милиция, меня бережет. Коляску видишь? Голубчика везут, тут рядом с вокзала, пьяненьких много. Сейчас за белы ручки возьмут, если сам не встанет. О, сидит на земле и не ложится. Значит, сейчас встанет. Ага, взяли!.. Да, ширь какая… На праздники – салют во все небо! Тут же, рядом, из Кремля.

Он отвалился от балкона.

– Доволен, говоришь? В общем, да. Только иногда нервы, подымаются внутри: ребята мои учатся не очень. Старший институт кончает, а младший – школу. Боюсь, не поступит в институт. Хотел в танковое, но – что жизнь ломать? Переговорил сначала с дружком военным, и отказался.

Вошли в комнаты.

– Тут вот проезд метро устроили, шум. Но скоро колпаком покроют. Я брал квартиру, не думал, что тут будет метро.

Да, мог бы лучше отхватить. Я ж фигурой был, пятьсот в месяц получал. Начальником суворовского училища. Всю жизнь на «Волге» ездил. Но продал, стал мало получать.

Показал пачку удостоверений.

– Вот посмотри. Пригласительный билет в Колонный зал. Да-а, сколько по этому Кремлю ходил. Учти, тогда, когда простого смертного не пускали Мои суворовцы всегда открывали парад, так я там… Был на обеде в Георгиевском зале. В нише сидел, а напротив – Сталин. Я – за Стахановым, он длинный такой, а жена маленькая, сухонькая… Потом в другой зал поменьше оттеснили, а потом – мы ж человечки – совсем попросили. Некоторые министры напились – смотреть противно. Как могли? Еле волочил ноги, выходя из зала. А назад уже не пускали. Правда, с мандатом делегата везде зеленая улица. И обмывали, и отвозили домой. Я сейчас…

– Бу-бу-бу ( вдругой комнате).

Он вытащил еще один пригласительный билет, на всероссийскую партконференцию.

– Помню, партконференция была, Никита привел Его. Сталин был – да-а… Увидел – у меня прямо мороз по коже, волнами. А Никита на сапоги ему смотрел только, извивался у ног, преданно глянув, осклабливался. А тот прямо: "Никита Сергеевич пр-ы-гласил к вам, сказать рэчь. А чтоб сказать, надо знать, о чем говорить". И понес – об обязанности депутата, и так понес! В газете его речь – слово в слово. Это же не речь, а целая программа! А он без бумажки рубил!

Он махнул рукой.

– А что с Хрущевым? Известный юморист эпохи Аркадия Райкина – соединил ванну с санузлом, выдал замуж Терешкову и опробовал крепость советской обуви в ООН. Но не успел соединить пол с потолком, разделить МПС на «туда» и «обратно», Минлеспром на «елки» и «палки». Безграмотный, свинья. Был на съезде учителей: «Меня, простого шахтера, воспитала учительница. Ей бы в президиуме сидеть. А ее нет, где она? Ведь она воспитала такого, как я». Мне так было стыдно! Я руками закрылся. И остальные тоже. Так газеты на следующий день не вышли, думали, как речь напечатать, чтобы без хамства.

За обедом он вздыхал.

– Я всю жизнь трудился. Уж и работал – с утра до ночи. Все трудом далось. И никого не боялся, в глаза не смотрел. Потому что чувствовал за спиной – не в чем упрекнуть, работал по-настоящему, и прав. Многие недолюбливают за прямоту.

На балконе выпили кофе с коньяком, и я стал прощаться.

Он бубнил:

– Меня окружают умные люди, так и говорю приятелю, генералу. А он: «Брось ты…» Да, да, шеф… очень он… того… Главное, коллектив.

Внизу по набережной толпы.

– Видишь, гуляй по набережной, у парков. Очень хорошее место.

12

Управление экспертиз усиливало контроль за отделениями в регионах. Я улетел с радостью, в Одесское отделение, подальше от своей горечи, вместе с начальником отдела Игорьком, одутловатым, средних лет, с которым мы часто гуляли в обеденный перерыв у Кремля.

И сразу окунулись в народ. В купе беседуют люди с узлами и чемоданами. Какая-то бабка шамкает беззубым ртом:

– Терентий! Ты что ж, селедку ешь?

– Ем.

– Головку – не бросай, я посо-су-у.

– Ты, бабка, купила бы целую.

– Нету денег-то…

Две тетки беседуют:

– Ты где ж, Тамарк, мужа такого подцепила? Сам примус ставить, сам жарить-печеть…

– Ой, Тамарк, какой у меня парень был, Ванька-то! Рожа белая, как у Репина, зубы то все золотые.

– Так он коммунист-то. А-а, коммунист. А человек хоро-о-ший.

Вдруг – в проходе лицо жены, Кати.

– Ты чего пришла? А с кем Света?

На ее лице недоумение. Мы вышли в тамбур. Катя потерянно:

– Из магазина, решила забежать на вокзал. Еле успела. У Светки температура… Я тогда пойду.

– Ну, иди, простудишься.

И поцеловал в щеку.

– Ну, уж, – отвернулась она. – Как будто на самом деле любишь.

В окно вагона увидел ее спину, и стало больно. Выгнал… а ведь она спешила…

Я улыбаюсь соседям по купе, и больно от мысли, чтó она подумала. Выгнал, и сиротливо пошла к больной дочке…

Игорек удивился:

– Это твоя жена? Несусветная красавица.

Чего это он, полизывается, бегает глазами?

И говорю с мужиком в вислоухой шапке:

– Неужели за продажу рыбы – пять лет?

– Да, боятся, страсть. Ел у рыбаков пятерную уху из маленьких осетров. Чудо! Говорю: продайте. Нет, ешь хоть лопни, а продать не можем.

Проснулся утром – сине в щели окна.

– Говорить Киев. Начинаем передачу…

Свернулся клубком, качаясь от движения поезда, в состоянии новизны, вокзалов детства, с молочным светом шаров люстр на вокзале, и – родное, наше в голосе диктора, что-то от украинских корней мамы.

Морозно, но мягко, не по-московски. Добрались до гостиницы "Красная", бывший "Бристоль".

Молодой администратор, глядя мимо, сказал кратко:

– Нет. На вас не заказывали.

Еле достали номер. Вот что значит чудесная новизна командировок! Это состояние – вечно, во всех эпохах позволяет чувствовать никчемность себя с чужим уставом.

Когда удалось устроиться, мое мучительное состояние улетучилось, осталась только чистая аура моей доченьки, холодная высота правдивой натуры ее матери, и материнское тепло горящего огнями вечера на Дерибасовской.

Игорек метнулся куда-то к знакомым или по своим делам. Я зашел в «Гамбринус», выпил бокал коктейля «Огненный шар». Вышел на сквозной ветер, к памятнику Дюку Ришелье. Он одомашненный, рассказывают: к нему весной ходят десятиклассники, обкладывают соломой и жгут, чтобы он назвал темы сочинений на экзаменах.

Пошел по Потемкинской лестнице – в Морской порт. У кафе «Уют» парни в бушлатах, нарочито мрачно глядящие из-под маленьких козырьков "мичманок", расплачиваются "бонами". Все одеты в импортное (моряки привозят из-за границы). Длинноногие окапроненные смазливые девицы любяще жмутся.

Одна, надменная, в голубой плиссированной юбке, с большим носом, – пахнула родным, вылитая моя жена!

Я невольно пошел к ней, но она надменно глянула на меня, с сознанием своего могуществ. Почему же моя Катя не отвергла меня? Эта не случившаяся встреча поразила меня. Значит, то была моя удача, а эта не узнала меня. Между нами была пропасть – она из другого мира.

Ее моряки в мичманках с маленькими козырьками надвинулись на меня, и я медленно, с достоинством отошел.

Почему-то к командированным льнут вольные лица из привокзального дна. К моему столику подсела одинокая девица с красными губами. Я заказал водки. Она быстро опьянела.

– Представляешь, как было бы хорошо: мы с мужем на вилле. Он входит, я отряхиваю его, переодеваемся. Я подвожу на тележке еду – икру и прочее, потом мы к телевизору, метр на метр. Потом – в будуар, с багровой подсветкой. Вот как я хотела бы пожить.

Она рассказывала историю своей любви. Высокий, ко мне покровительственно. «Не ела? А ну пошли в забегаловку». Мы любили литературу, искусство. Чуть не посадили его в тюрьму за что-то. Исключили из партии, мол, разбил семью. Он мне – думал, я его выдала: предательница!..

Она смяла пальцами сигарету в пепельнице.

– Он меня за пазуху любил. Если бы, говорит, не это, ушел бы. Меня вот так обнимал, хочешь, покажу?

Взяла мои руки и обхватила ими себя. Я мягко отстранился.

– Да, был у меня муж. Нет, я удачно его подхватила. Платья подвенечного не было. Фату у подруги взяла. А он все-таки ушел. Он у меня не пил, зато я за него пью.

Какая-то старушка вздыхала:

– Странно видеть нынешнюю молодежь. Раньше мы даже свадьбу боялись справлять, одела драгоценности – комсорг заставил снять, мол, что за буржуйка. А теперь – только о добре, одежде, моде. Знали бы раньше, что это не предосудительно!

Наверху Приморский бульвар в сплошном лесу кранов и огней. Где-то в темноте скрывается бухта – холодной теменью, в отблесках невидимых волн.

Добрался до Театра оперы и балета. Внутри он золоченый, ложи из темного бархата. Поднял глаза – тускло блестит золото на потолке, меняется цвет, с красного на желтый, зеленый… Давали балет «Песня синего моря». Он, она, любовь покинутая, война, гадкие черные фашисты, встреча, она умирает на его руках – от истощения после блокады. Все на фоне мола и моря их детства.

Ничего не проходит. И сейчас балет на льду вызывает состояние легкой банальной грусти по любви.

Люди живут, наслаждаются, плавают, – другой мир, живой, мускулистый, залихватский, матерный. А я хожу и за шапку ондатровую боюсь, как бы пацаны не сдернули. Здесь идет своя жизнь, и ей нет никакого дела до нас, до власти. И никакого намека на то, что случится потом.

Наконец, пришел в свой номер. Игорька не оказалось. Ходил из угла в угол, в тоске. Наконец, он пришел, разделся. Показалось, что он был подавлен.

Мы разговорились. Видимо, он мне доверял.

– Мне не везет с бабами.

Он подумал, надо ли рассказывать.

– В армии был, в стройбате. Одна, Галка-прораб, ввела в прорабскую и дверь защелкнула. Я вижу, дело такое, стал снимать с нее брючки. Она – ничего. Только иногда: «Ой, чего ты… Так нельзя, без слов». Ну, после разговорились – она оказалась женой Ванюшки завгара. Ну, думаю, не надо бы. Мне друг Колька: «Брось, мало ли, в беду попадешь». Я и сам чувствую – надо кончать. Но… тянет. Она позвонила – пошел. Ну, так привык к ней. Она звонит – хожу. Она жила как раз за забором, мне ужинать, а я: к черту! И за забор, темно ведь. Как-то пригласила на Новый год, подругу привела, жену начальника гарнизона, толстую такую. Я: ну, Игорек, держись! Как обычно, шинель расстелил на полу – полы чистые. А за углом – Ванюшка! Я: «Галка, Ванюшка за углом, нехорошо бы не получилось». Вышли. «Иди прямо, вроде не видишь». Взял его за руки, не дал ее бить. «А, ты у меня узнаешь!»

Он вспоминал с сожалением.

– Потом, в прорабской, я ее за плечи, дверь приоткрыл, чтобы видно было. Чувствую, кто-то смотрит сзади, Ванюшка! «Дай паяльник, Галя». «Иди сам возьми». Ванюшка: «А-а-а! А вы миловаться будете?» Глаза бешеные, схватил доску, и на меня. Галка сбоку прыгнула на него, я за руки, ну и закатались по полу. Не пойму, где я, где он. Ребята наши собрались, не заступаются ни за кого, смотрят… Потом все равно встречались. «Галка, слышь, меня вызывают». «И меня тоже, Игорь»… Потом – реже. Демобилизовался, она подошла и в руки – сверток. Развернул – цветы, и записка: «Если тебе будет трудно…» и так далее.

И замолчал, чего-то не договаривая.

Утром пришли в Одесское отделение, незаметный зеленый домик среди каштанов.

Начальник отделения Мирошниченко, приезжавший к нам в Управление, крепенький хохол с прической, напоминающей оселедец, скривясь в улыбке говорил, словно намеренно, на украинском языке:

– Витаемо вас на украиньский земли!

У него всегда настороженная ироничная улыбочка, и нет той угодливости, с которой обычно встречают столичное начальство в провинции. Он окончил Киевский университет, был аспирантом, работал на строительстве Киевской ГЭС, потом на телевидении, в молодежной редакции. Выступил с протестом против арестов украинских интеллигентов-"шесидесятникоов", из-за критики перешел в спокойное Одесское отделение экспертиз. .

Днем были с одесскими экспертами в порту. Ветрище, холод, пахнет морем, корабли, один зеленый наполовину. Многое вспомнилось, из детства. На молу прислонился, закрыв бухту, пароход «Нахимов», громадный, клепаный, с пятном красной краски на носу. Другой медленно отплывает. Говорят, где-то там волнолом, и потому залив без волн. Моряки в ватниках, шлюпки подвешенные, чистые рубки над кораблем и водой.

Греческий пароход «Сизиф». Мы с экспертами Одесского отделения товарных экспертиз участвовали в разгрузке апельсинов. Принимали партию. Ветер. Материалов на акты экспертиз набралось только к ночи.

Когда легли спать, Игорек закурил папиросу.

– Чем кончилось? Нашел жену. Ее подружка вертелась около нее: «Не выходи, он вертун». Подали заявление, а та, сволочь… Я узнал от жены после, так запретил дружить с ней, и даже сейчас ненавижу… Ну, а теперь она подает на развод, узнала об измене, с той, что в стройбате.

Дальше он не захотел говорить, горечь внутри пересилила.

На следующее утро, в воскресенье, был парад физкультурников и демонстрация, как случается во всех уголках страны. 50-летие Украины. Но без парада бронетанковых войск. Говорят, для экономии.

Оттаяло, слякоть. Воробьев на деревьях – тьма. Сплошной писк или визг на улице. Говорят, летом даже не слышно машин.

Демонстранты шли в спортивной форме, с расстегнутыми воротниками белых расшитых сорочек.

К нам был прикреплен эксперт отделения, оказавшийся бывшим прокурором Одессы, пожилой, с одышкой, с колодой орденов на груди (сказал, брал Одессу).

– Пьете? Женщин любите? Значит, жить будем весело. У меня жена была необыкновенная красавица, ухаживала страшно, любила.

Он рассказывал, как у него в Одессе была уйма девиц, ведь, он был прокурор! Как брал девиц: шла одна из уборной, он ее в номер позвал. "Хорошая девица, уступчивая такая".

Рассказывал, как Хрущев грубо перевел его из прокурора Одессы в другой город за пьянку. Снявши голову, по волосам не плачут. Как хлеб по 100 г. давали, когда бросили на целину, и ее развалили. Молотов был прав – в центральных районах надо было увеличивать урожай.

Демонстранты шли и шли, размахивая флагами. Те, кого, наверно, этот прокурор с усмешечкой пытал и сажал.

Увы, в краткой командировке мы окунулись только в портовые будни с пронизывающим ветром с моря, и не увидели настоящий легендарный город, в котором жили герои Бабеля, Катаева и других гениев.

Перед отъездом я потянул Игорька в Аркадию. Там его горечь забылась. Море, волны бьют в мол, брызги на пять метров в высоту. Лазали по скалам, осмотрели пещеры с остатками побелки. Я искал раковины для Светки. Потом поели в кафе шашлыка, зашли на базар «Привоз», купили фрукты, гранаты…

А вечером начальник отделения пригласил нас к себе домой. Дом старый, пахнущий остро, как все старинные дома. Он говорил, намеренно по-украински:

– У вас в России не вмиют працювати.

Он говорил о стране, как о чужой, с усмешечкой, казавшейся наглой:

– Россияни винни в голодомори в Украини.

Меня, интернационалиста, как все мы были вокруг, это резануло. Что-то в этом национализме было узким, эгоистичным и откровенно враждебным. Я не знал тогда, что отдельность национальных надежд может стать выше интересов громоздких имперских агломератов.

Я ушел от политического разговора, навязываемого им. Он надменно говорил:

– Вы, росияни, не хочете бути щирими.

Он показал свое сокровище: древнюю мраморную скульптуру женщины, с пулевыми отметинами. В надменном лице, с большим носом, открывается другая цивилизация, чуждая нам, с иными ценностями. Откопана где-то в окрестностях.

Я смотрел в слепые глаза скульптуры, и думал о ней: откуда, какова ее судьба после того, как ее высек неведомый мастер?

Везде одно и то же, и мою замороженность не растопить другими краями. Но здесь я оживился, повеяло чем-то незнакомым.

***

Дома никого. Вечером пришла усталая Катя с дочкой.

– Целый день носилась с сумками. Не такой я себе жизнь представляла. Света оставалась у мамы, а у нее боль страшная в суставах, приходится ее навещать. Заикается страшно – полслова не скажет, реакция на какой-то испуг, может быть, уколы от кори. Что делать с августа – куда ее девать? Уходить с работы? Тогда мне пути закрыты.

Света испугалась моих подарков – ракушек и колючих шариков «бесстыдница».

Катя отрезвила:

– Неприятно-возбужденное настроение: ничего не хочется, чтобы развеселить себя, и чего всегда хотелось – не хочется.

– Странно, я не встречал счастливых людей. Наверно, кроме нового мужа твоей подруги Вали, да таких, как твоя подруга Галка…

– А чем она несчастлива? Муж старый, поживший, известный журналист. У него семья была, взрослые дети. С ним интересно, не как с тобой. Она его ценит. И достаток. Конечно, лучше, если бы со школьной скамьи дружили, когда только с одним.

– Что ты хочешь сказать – со школьной скамьи? Неинтересно со мной?

– Прекратим это. Не понимаешь, что я имею в виду, и прямолинейно…

У меня был в душе холод одиночества не любимого ею. Действительно, живу, и буду жить только в книгах, в мучительном прислушивании – осмыслении себя. И совсем нет участия в семье, и никогда не думал – пригласить ее хоть бы в театр.

Вечером читал «Трагедию Льва Толстого» В. Булгакова. Увидел лучше: живем, ссоримся, – кто прав? Она – с холодным отчуждением из-за моих привычек. И думаю – она никогда не поймет меня. У нас есть с Толстыми нечто сходное, и через много лет что-то поймем, чего не могли понять молодые С. А. и Л. Т., – разницу мировоззрений, характеров. И увидим свое место, издалека и высоко.

13

Последний день перед отпуском. Мозг в лихорадке, держит в себе уйму дел: ого, забыл! надо бежать за продуктами для дачи, а рука делает рабочие дела, и от этого туман в голове, и жалко чего-то, и тонкая обида, самолюбие, и предчувствие, что все будет хорошо.

– Ну, я пошел.

И не глядя, ощущая потупленный взгляд Ирины, решительно ушел, отбросив посторонние мысли.

Дома жарко, вещи разбросаны.

Катя молчит – не пришел во время упаковываться для переезда на дачу. Она заказала машину.

Закатил холодильник и прочее в машину.

– Лето будет жаркое, сухое, – сказал угрястый шофер. – Луна. Рога вертикально почти стоят. Это к ведру. А если бы наклонено, пузом, то дождливо будет.

До нашего дачного поселка полтора часа езды. Поехали в кузове, со Светой на коленях и котом Баськой. Она рада, все вертела головой.

– А объявлять остановку когда будут? (Что-то где-то запомнила).

– Как приедем, так и объявят.

Она захныкала. Остановились попикать.

– Цветочков хочу-у!

– Папа, принеси ей одуванчик, – сказала оживленная Катя, держа в руках рвущегося за нами кота.

Зажала в кулачке цветы. Ее перебрасывали с рук на руки, но она не чувствовала, цепко держась за цветы.

Я сел в кабину угрястого шофера. Он мягкий и стеснительный.

– Да, пшеница побурела. Скоро косить.

И всю дорогу рассказывал:

– Я в совхозе тут, в Домодедово работал. Адская работа, с раннего утра и до ночи, когда роса падет, – в поле. Отстроил тут такую домину (материал за счет совхоза), на участке соседки, и пришлось оставить ни за грош. Жалко. Две больших комнаты, кухня большая. Батареи поставил, ванну, сад посадил. Столько трудов положил, а соседка: "Забирай с собой сад, если просишь за него". А куда я его? К чертям уехал в Москву, там у меня мать. Получили квартиру, у меня ребенок, мать, жена с сестрой. По крайней мере, нормированный день. Правда, тоже за час до конца дня машину надо пригнать, то да се. Зато в воскресенье свободен. Вот только неприятность – сперли рулон клеенки, на 4 тыщи старыми. В суд подают. Я виноват в том, что утром выехал из парка и не проверил кузов. Что делать? Свербит в душе.

Он подмигнул мне:

– Да, хомут на себя надел ты. У меня в деревне тоже садик. Так приеду с работы, а жена: «Нужно полить!» Поливаешь. Или – угольку надо. Машина своя, привезешь. А в воскресенье – целый день топлю.

И вздохнул.

– Когда переезжал, приятели смеялись. Да тебе в городе нечего делать будет. Здесь хоть топить да поливать. Сбежишь сюда, ей-ей…

Помолчали.

– Хорошо тут, лес…

– Да, тут совхоз «Белые листья».

Мелькает речка-ручей Гнилушка, одиноко отблескивающая зарей. Чудесные дачи, спрятанные в зелени садов! Единственный рай, где прячутся от внешних тягот трудящиеся граждане.

Вот и наша дача, восемь соток, выделенные теще министерством, и деревянный сруб, который она обустраивала «своим горбом».

На границе нашего участка стояла соседка, с исплаканным лицом. Показала горсть собранных со смородины больных шариков.

– Значит, так. Надо вам со смородины клеща собрать. Потом листья сгрести.

И удалилась. Катя возмутилась:

– Терпеть не могу. Ради своего сада, чтоб к ним не перешло, на все готова.

– Это кто? – спросила Светка.

– Баба Яга.

Вышла соседка, из садового участка напротив, добрая, опекавшая нас.

– Уж эти Плохиши, соседи! Хозяйка своего никогда не упустит. Навоз привезли ей, а когда шофер выгрузил, она ему полцены. «Не хочешь, загружай обратно и увози. Понасадила вишен в полуметре от нашей границы. Ну, и я тоже. Она раскричалась, а я спокойненько: «Мои вишни – в метре, а ваши в полуметре». Годами оправлялись под яблони. Вонь такая, что до нас доходила. Ни грамма даже говна у нее не пропадает. Я с ней не ругаюсь – скажу и уйду.

Пока мы раскрывали окна, она продолжала:

– Напротив – Петр Иванович с семейством, вы знаете. Они ничего. Только вот мои доски тают, за стеной с их стороны. Штакетник унесли тоже. Как это можно? У них Галина Николаевна нагнулась к ребенку, и упала боком. Сломала позвоночник. Сейчас у них на даче заперто, пусто, а раньше с ранней весны людно было, – сыновья, снохи, внучата. Вот так бывает.

– С того угла, – продолжала она, – очень хорошие люди живут. Василий Иванович и-зу-мительный человек! Он жену потерял. С тех пор сдал.

А там – тоже очень хорошие евреи живут. Двое стариков. Это, сейчас работает в саду ее сестра. А они – на юге. Он пенсионер – путевка дешевая.

____

Наконец, в прохладе внутри дома, в запахе досок, поели картошкой с мясом и молоком.

Дорожные неудобства и страхи кончились.

В этом мире единственное, во что можно верить, это семья. Мир не приспособлен для вольного духа, и в нем есть только семья, спасение в наивной чистоте дочери, в моей мучительной любви с постоянной болью ревности к аристократическому духу гордой женщины. Поэтому у всех, с кем встречался – семья на первом месте. Но потухнет ли этот свет в мире? Или мир слишком холодный, чтобы сохранить этот свет в нежных ладонях.

Поднялся в мою «золотистую комнату» с дощатыми стенами, покрытыми свежей олифой. Она разделена на два «музея»: в прихожей царство плакатов и картинок сталинского ампира, сосланные сюда за ненадобностью. Сталин с Ворошиловым в сапогах прохаживаются по дорожке Кремля, ражие стахановки, лощеные артисты.

В большой комнате на соструганных мной книжных полках вся макулатура, изданная в сталинские времена: книги лауреатов сталинских премий, скучные журналы, вырезки из газет – съездов и пленумов. Поражаешься, сколько труда и бумаги израсходовано зря. Сколько убытков, одни убытки! Вся жизнь – сплошной убыток! – как говорил герой рассказа Чехова «Скрипка Ротшильда», похоронив жену!

Утром открылся яркий вид на сад. Все цветет, заросло. Груша, недавно гудевшая от пчел сплошь в цветении, отцвела.

Светка лежала на раскладушке на воздухе, держа кота Баську, ворочала коленками и разглядывала розовые пятки. Катя прореживала крошечную плантацию желтых и красных тюльпанов.

Я косил траву, глядя в упор в ее зеленую гущину, раздражаясь от необходимости вырывать с корнем пырей, и приятно было косить ломкую, с прозрачными стеблями – легко и ровно она ложилась. Полол грядки клубники, обеими руками влезая в них, и в заросли бледно-зеленого до прозрачности щавеля.

Разразился дождь. Мы побежали в дом.

– Ух! У-у-у! – кричала Светка с крыльца. – Что же это! Ветер какой. А что трещит в доме? Все покидались в свои домики. Вот бы мы сейчас на улице были! Ты бы не пенял.

Она забеспокоилась и побежала внутрь.

– У меня Бася внизу плачет! Вот так: «Мя-а! Ма-ма!» Бася, что тебе надо, плачешь? Я же на работе.

Слышу из глубины комнаты:

– Ну, что у тебя все сползает? Это у тебя плохая привычка. Почему ты такой толстый? Не стоишь? Ты у меня плохой. О, боже мой! Не могу, ну я не могу. Знаешь ты, кто? Это не для тебя штаны, а я… на…пяливаю. Сейчас в туфли тебя окуну, хочешь?

Мама готовила еду, молодую картошку с молоком. Света кормила Басю картошкой. Кот залез на стол и выпил ее молоко. Света тыкала в него ложкой.

– Ну, крыса Шушара! Уходи!

Она со своим котом вертелась, мыла ему лапы в миске и приговаривала:

– Чорту-дья-а-вол! Чорту-дья-а-вол!

Я ругался с ней.

– Не издевайся над котом, не дергай его за лапы.

И вдруг подумал: вот оно, простое счастье – делаешь дело, а рядом: "У, брось плакать! Никак не завяжешь башмаки. Кот не умеет сам завязывать ботинки, а я должна еще помогать ему. У! Шут с тобой. Папа, с этим котом шут? Ну, ходи так. Шут с ним.

Я готов бесконечно прислушиваться к ее лепетанию. Чистейшая игра, и все всерьез. Какое разнообразие в разных преломлениях слов, видно, это ее саму увлекает. Я был лишен способности выдавать необычные слова.

Внезапно поковыляла на горшок. Приговаривала сама себе:

– Оо, хочу какуунить! Наконец-то, какуню. Я прямо отошла. Как будто сначала вошла в горшок, а потом – вышла.

Как будто инстинктом знала теорию относительности.

Я укладывал в постель Светку, прыгающую и ржущую. Мама кричала:

– Прекрати, не возбуждай ее.

В постели одна ее косичка – заплела мама, торчит из подушки. Она лежала на ухе, слушала, как бьет, шурша в подушку пульс. Неразлучный кот лежал на одеяле.

Вышли с мамой на крылечко, покурили.

– Работы тут! Под яблони селитру полила. Выполола огурчики. Светка не дает шагу отойти. Все время впереди ходит, мешает. Отвлекла ее, выложила из Чуковского все, что знала, та притихла. А Пушкина стала читать – ей скучно, не поняла. Говорит: если царевич был мошкой, то осой – может быть?

Она терлась о мое плечо.

– Как хорошо, что ты мужчина.

Я забывал, что она меня не любит.

– Вставай, папа, маму в город провожать. Ну, вставай же!

Слышу внизу:

– Не застегнешь туфли – не пеняй.

– Я тебе тоже – куклой по голове – не пеняй, ладно?

У нее вдруг обнаружился юмор

– Папа, до свиданья! – нарочито крикнула мама.

Спустился из своей «золотистой комнаты». Натянул штаны. Мама со Светкой уже за калиткой, догнал.

Вышли за калитку, дошли до забора садового кооператива. За забором была канава. Там разный мусор, банки. Света увидела огромные черные галоши, проросшие крапивой, испугалась.

– Эти, галоши, они не цапнут? Они живые?

Светка поковыляла вперед, чтобы я ее не схватил.

– Я в Москву поеду, с мамой. Чего ты, гадкий такой? Ты, папа, неважненький.

Поймал ее у "где собака живет и мед продают».

У железнодорожной станции она ухватилась крепко за мою шею, и не желала слезать.

– Я поезда не боюсь. Не совсем боюсь. Ой, папа, поезд идет!

Мама расцеловала ее и пошла на платформу. Та тревожно:

– А она приедет?

Шли назад, по полю, и я пытался отвлечь ее.

– Давай, ты будешь Мальвиной, а я папой Карло. Мы идем к маме через горы и долы, и дорога идет через райские лужайки и темные грозные леса.

– Вот райская лужайка!

Светка влезла в цветущую неведомыми цветами поляну, словно плывущую в небе.

– Что это? Одуванчик? А это? Сорняк? Папа, сорняк хочешь? Сейчас принесу…

Собирали желтые одуванчики и куриную слепоту. Светка старалась собрать все цветы.

Лежали в траве. Я голой спиной на влажной траве, так, что спина чесалась. Светка прислонилась ко мне, я прикрывал ее от солнца ладонью. Небо грозовой синевы, и края облачков тают.

Еле доволоклись до страшного переезда. Она устала. Я нес ее, касаясь щечки и слыша ее дыхание. Та вдруг увидела калитку, узнала место и забилась.

– Пойдем назад, куда ты! Мы же к маме идем!

– Скоро будет ночь, а в ней могут быть опасные звери. Отдохнем, и снова пойдем к маме. Кстати, тебя Баська ждет.

Пошел, и она, подвывая, увязалась за мной.

Вечернее солнце наводило на мысли, что мы остались одни. Одни в мироздании, и почему-то было одиноко. Я весело смотрел на Свету, чтобы ей не передалась моя тоска. Дома она тискала кота, и внезапно заскучала.

– Не хочу здесь быть. Не играешь со мной. С тобой плохо.

– Это с Веней-то плохо?

– Нет, но ты же один. А я хочу с папой и с мамой. А ты не уедешь сегодня?

Она словно нащупывает границы любви, вне которой ее нет.

– Пап! А что тебе здесь нужно?

– Где?

– Тебе-е здесь. Почему ты хочешь только у меня сидеть, почему не хочешь у других?

– Потому что ты моя дочка.

– Еще раз скажи, непонятно. А почему же мама не сидит около меня?

– Не задавай глупые вопросы. Работает.

– А ты? В отпуске? А я тоже в отпуске, да? В садике не сижу? Очень глупо. Я уже в школе учусь.

Лежит в своем углу и возит пяткой по проолифленной стене. Стало жалко ее, одну в полутьме, на отшибе, и больно почувствовал, ведь, она моя доченька. Стал целовать в гладкую щечку, укладывая в кроватку.

Вышел еще раз в сад ночью, чтобы до конца ощутить одиночество, нюхал маттиолы.

Тьма в саду. В глазах вспыхивают пятна. Над черными изломами яблонь – звезды. Яркое пятно света на листве, такое яркое, что и не разобрать листвы. Что-то зашумело в кустах – мгновенно стянулась кожа головы, и отлило от кожи вглубь тела. Фу, ты, черт, стой, и не улепетывай за дверь! Даже если черная тень покажется. Сам испугался, как в сказке Света.

В постели читал записки Межелайтиса в "Знамени", о человеке "хозяине" над природой. Чепуха. Хозяин красоты – это бессмыслица.

____

Плохая ночь прошла, и мы покатили на велосипеде "Волшебнике" за околицу, который нес нас бережно, как на ладонях. До поезда мамы было еще много времени.

Света сидела впереди между моими руками, на подушечке соструганного мной надежного деревянного стульчика. Дорога к маме присыпана пылью, так, что не знаешь, проедет ли колесо или погрузимся по вилку. С обочин – полегшая усатая пшеница, седая от пыли, уже зажелтевшее поле.

– Хорошо тебе? – машинально спрашиваю сидящую впереди дочку, неудовлетворенно оглядывая поля, и тихий лес вдали. – Попа не устала, не больно?

Справа щедро клубятся яблони в саду. Света оживляется, поднимается и трясет "Волшебника".

Въехали в раскрытую, как сказочная распахнутая тетка, деревеньку, где раскрыты двери, и домашняя суета. По улице лениво бредут добрые мычащие коровы

Светка поражала меня своей логикой:

– А как же корова ходит, когда от нее отрезают кусок и продают мясо? У нее опять отрастает все?

– Она потом не может жить.

– Как же это?

Это убеждение в бессмертии – недавно рожденного существа, еще не чувствующего времени и невообразимой дали конца.

Быстренько и опасливо минуем недовольно клохчущих кур у плетня. Света затрясла "Волшебник".

– Не хочу наших кур есть – они ходят по земле. А импортные, да, бройлерные, – в клетках, над землей, и не знают, что они куры. Их не жалко есть.

Выехали на шоссе, оставив отрастивших мяса коров и несъедобных кур, и покатили к кладбищу – в тихой рощице средь полей у деревни. Там тихо шелестела от ветра листва нетронутых деревьев, словно мертвые тихо шепчутся о вечном. Другой мир, тихо живущий в самом себе. Ходили среди могил с горестно покосившимися крестами и новенькими обелисками со звездой наверху.

– Тут люди умершие лежат, глубоко под землей. Под этими кучами земли.

– А почему они не выйдут? Можно я их потрогаю, мертвых?

– Они глубоко, не достанешь. Они там пластом лежат, и не могут выйти, они умерли.

– А кто тут лежит? А тут? Родственники знают? Какие родственники?.. А мы сюда не ляжем? Мы, ведь, не умерли, да?

Нарвали васильков в пшенице, срезали голову подсолнуха – для мамы, и покатили – к лесу, мягко проскакивая через клоки черного прошлогоднего сена на дороге.

Вот и лес, какая-то военная часть здесь стоит. Там нет солнца, высоченные березы и осины с гладкими хинными стволами, странные цветы, и загадочный сумрак глубин, где, наверно, много грибов, и нехожено.

Остановились у колючей проволоки, запретная зона.

– Здесь живет Карабас Барабас! – сказал я страшным голосом, – сейчас может наброситься на Мальвину.

И мы с визжащей Светой в испуге срочно покатили по петляющей дороге, с поворотами, за которыми таятся неведомые угрозы. Она суетилась между моими руками.

– Ты что, Света?

– Почему так долго к маме едем?

Кажется, я всегда был в чистоте гениально развивающегося ребенка, живущего в первозданном, постоянно обнаруживающемся новом мире.

Взрослый знает все заранее, с богатейшей кладезью памяти, и это препятствует восприятию, дает заданную форму. В нем есть барьер впитанных представлений эпохи – мешает выйти в подлинную разгадку бытия. У ребенка и животного нет предварительного знания, есть только очевидное, сиюминутное. Интеллектуальное богатство ребенка в том, что он только что увидел. Мир для него незамыленный, неизвестный. Это высшее состояние творца, впервые открывающего мир. Только так можно внезапно открывать глубины истины.

Человек не может жить в светлом, но пустом пространстве. Мы упорядочиваем его, различая дни и ночи, зиму и лето, приоритеты, лидеров и иерархию социума. Я думал, что Свете все еще предстоит создавать свою иерархию упорядоченного мира.

Мама появилась неожиданно. Светка заплакала.

– Уходи снова на работу!

Мама оторопела.

– Я уйду тогда. Так торопилась, думала, ждешь.

Я вступился:

– Ну, мама, это она от любви к тебе. Это потому что мы тебя заждались. Тебя выгоняют, что ты?

Легли в постель, у меня холодное тело, и вдруг током пронзило ее тепло, – такой уют и покой, полная разрешение и удовлетворенность неосознанная – мающейся души.

Она была грустная.

– Ты чего?

– Что ты, ничего. Спать хочу… Умерла Детуля, рак легкого, много курила. Это жена Томского, нашего сослуживца в издательстве. Помнишь, он сын того Томского, который покончил с собой, упросив Сталина не трогать семью, а сын отсидел 16 лет. Он убегал с работы, колол жену лекарствами. Она оживала, разговаривала, потом снова глаза стеклянные, видно, от боли. Томский о ней: «Моя Детуля очень мужественная баба, оптимистически все переносит». Не хотел в больницу. «Она там без меня сразу умрет».

Она помолчала.

– Мы смеялись над ним. Надоел своими россказнями, что у нее рак. Очень ломался при этом, нам казалось. А она недавно пришла ко мне, и так томно: «При-и-ходите ко мне. Я очень хочу, чтобы именно вы ко мне пришли-и. Я скоро умру, вы знаете». И так всем говорила. Она тогда еще была прилична, хотя очень худа. Я была шокирована. Оказалось, правда. Вот и високосный год начался.

Она вздохнула.

– А он, после ее смерти, тоже умер. После похорон шел пьяненький, его забили в милиции. Ужасная судьба.

– Я все думаю, не перейти ли мне в корректоры, – озабоченно продолжала она. – И на дом брать корректуру. Подсчитывала – если уйду с работы, твоих 120 рублей никак не хватает.

Вечером она читала Достоевского, восхищалась его юмором. Я задумывался над ее приверженностью к умствующим писателям – Достоевскому, Томасу Манну. И читал странный роман Зощенко "Над восходом солнца", почему его одолевала хандра, и что писатель дожжен быть здоровым, жизнерадостным. Иначе не стоит писать.

Перед отъездом снимал первый урожай ранних яблок – грушевки и мельбы, упаковывал в деревянные ящики. Света порезала клубни гладиолусов лопаткой и в испуге спряталась – нету, мол. Еле нашли…

____

Не хочется выходить из этого светлого прошлого мира в наше настоящее время. Как это тягостно – возвращаться! Лучше бы остаться там навсегда, чтобы не переносить снова то, что мы с мамой пережили.

14

Забитый солнцем на просторах полей и свежей зеленью садов, я вышел в сложный город, в свое учреждение, похожее на казарму, с сидячей однообразной работой, с бытовыми заботами и горестями сослуживцев. Это было тяжелым отрезвлением.

– Хорошо отпуск провел, – докладывал я. – Целый день вертелся на земле, залезал на деревья, – наслаждение. А продуктов на ветках – видимо невидимо. Сливы рвал, так упал с вершины. С шумом! Знаете, как лоси через чащу пробегают. И сейчас в состоянии упавшего с высоты.

Прохоровна изнывала от смеха. Потом смотрела жалостливо.

– Мой Андрей Иванович тоже стал таким садоводом! Он все делает, как Ручкин скажет. Тот сказал – вырубить! И мой – наготове с секатором. По его совету вырезал весь низ вишен. А там-то самые вишни. Я ему говорю: "С твоим росточком только внизу и рвать вишни». А Ручкин раньше был по технике, а потом внезапно выучился на садовода. Хоть у него ничего не растет, но это не мешает ему давать указания всему дачному району.

Она расцвечивала подвиги мужа, стыдясь его низкого росточка.

– Как тут без меня?

Прохоровна всплакнула.

– Не могу писать решения по каждому совещанию. Тошнит.

Это она из-за ссоры с шефом, когда ей приходится писать решения одной, а остальные ходят только. Я бодро посоветовал:

– Альпинист не должен смотреть на вершину, а только на 10 метров вперед, и тогда преодолеет. Вот и вы – на одну строчку вперед.

– Да ну тебя! Я о деле, а ты треплешься.

Здесь было одно и то же.

Вошла изможденная тетка, с шубой на руке.

– Мне эксперта бы.

Тетка купила шубу, "на месте, где сидим, вы понимаете? – вытерлось".

Она причитала:

– Легко ли? 325 рублей заплатила, в кредит, еще не выплатили, а уже износилась. Дочери купила, копила всю жизнь.

Прохоровна искусственно пригорюнилась.

– Да, конечно. Но что поделать – эксперт не может назвать это производственным дефектом, поскольку тут замины – это же искусственный мех.

Та ушла успокоенная от безнадежности, махнув рукой.

Прохоровна вздыхала.

– Это отвратительно. Все-таки жалко покупателей, ой, жалко. Эксперт прав, но и покупатель прав – покупаем по дешевке то, что за границей на один сезон покупается, а продаем дорого, мех-то искусственный, а цена – естественного. Наденешь – и замины. Но покупатель не виноват – отвалил кучу денег.

В женском кругу обсуждали подарок ко дню рождения Прохоровны. Ирина оживилась.

– Белье? На радость ее Геннадию Ивановичу?

– Коротенькую комбинацию, – радовалась Лиля. – Чтобы распахивалась перед ним.

– Цвета роковой ночной воды.

– Тьфу, нехорошо лицемерить, – возмущалась Лариса.

На работе первый день после отпуска провел кое-как. Странную роль играет привычка. С одной стороны – привычка свыше нам дана, замена счастию она. Без ее автоматизма невозможно было бы жить. А с другой стороны, она постепенно убаюкивает душу, и из ее уютного гнездышка уже невозможно выйти. Об этом мало пишут, мало знают, какую огромную роль играет в социальной жизни привычка. Отсюда консерватизм, натурализм, застой в умах и самой жизни.

Спас профком, предложил билеты в Театр эстрады. Обязали участвовать в мероприятии всем коллективом.

В фойе изостудия, выставлены картины и фотографии о комсомольцах 20-х годов, молодые строители, оратор в благородном негодовании, рубрика "Молодость наша", и пр.

В полукружьи зала с потертыми бархатными креслами на сцене толстая окорсетенная певичка с выпирающими мясами, в роковом черном платье с блестками, держала микрофон в полной руке в кровавых перчатках, и в позе кинозвезды ломала руки, изнывая лицом: "Вернись, я все прощу".

То был вечер романсов, вернувшихся в шестидесятые из чеховского времени, когда вся темная жизнь сузилась в луче любви двоих. И в них – вера во что-то сладостное, бесплотное.

Сзади яростно аплодировали.

– Бра-а-во! Ой, какая молодец! Би-и-с!

– Просим: "Ах, не любил он…"

– Пару гнедых!… Бубенцы!

Восторженные несли на сцену цветы в целлофане, целовали ручку. Это было воскрешение подлинных тайных томлений людей по красивой жизни, почему-то не запрещенных новой эпохой.

Мне почему-то было жалко немолодую певицу. Прохоровна возмущалась:

– Не очень интересно? Мелко? Не любишь театр? Для меня театр – это храм! Я забываю обо всем, что тяготит, не удовлетворяет в обыкновенной жизни.

По пути домой разведенная Лида грустила.

– Как я люблю девятнадцатый век! Все старое красивое меланхоличное, выраженное в музыке – различные "листки из альбомов", романсы, "Жаворонка".

____

Вечером ехал домой в метро, устало, закрывшись от всех в своей оболочке. Напротив тип так же отчужденно смотрит на всех, и думает, наверно, так же. Я один со своей долгой жизнью, расту, мучаюсь, и не могу вырваться из своей оболочки, стать собой. Я – центр вселенной, все проходит через меня, и не избавиться от этого. Может быть, умру, и тогда переселюсь в тебя, и снова, не зная о своем прошлом, буду страдать и мучиться – один…

…Я вглядываюсь из моего двадцать первого столетия в то время: странно, что не выходит смеяться над ним. Там, как и сейчас, люди страдали и, не зная выхода, смирялись перед судьбой в не меняющейся системе существования. За что их хулить? И осуждать то время?

***

Катя неожиданно вошла в мой кабинет-загородку.

– Значит, сходил, послушал высокое искусство. Старая певица не дает ходу молодым? Не говори никому, засмеют.

У нее были фотографии Светки, принесла и хотела положить на мой стол.

– А она на тебя похожа…

Я инстинктивно закрыл дневник.

Она вдруг рванулась.

– Думаешь, подглядываю?

Отвернулась, побагровела, жилы на шее некрасиво вздулись, заплакала.

Во мне – острая жалость.

– Да я…ну брось… Я ничего такого…

Схватила фотографии,

– Что принести, купить?

– Все куплено.

И мышью мимо.

Поздно вечером. В спальне она раздевалась. Я вошел.

– Ну, что стоишь, хочешь посмотреть?

Она легла в постель, закрылась одеялом, как зачарованная красавица, не мог к ней прикоснуться через невидимое стекло.

– Я тебя пять лет видел, можешь быть спокойной. Просто инстинктивно вошел.

– Ну, так и инстинктивно уходи.

– Что ж… давай разойдемся. Пиши заявление, не сходимся, мол, характерами.

Один, смотрел в темное зеркало окна, и представлял себя в расстегнутом пиджаке, с галстуком, кем-то гордым, есенинским. И думал о том, что нет в моей оторванной от семьи и родины молодости такого чистого, как в детстве, где была синяя-синяя бухта Совгавани. Все мое взрослое – неразделенная любовь, и несчастье в душе. И еще думал: почему так? Почему мне мало быть счастливым с любимой женой и дочкой? Пусть она меня и не любит.

____

Утром Катя приучала Светку делать зарядку.

– Не кривляйся! Делай! Ой, не могу-у…

Я встал заспанный, взял ее за руку и спокойно начал делать с ней зарядку. Она усиленно подражала мне, ручки и тело – сами по себе, кривенькие, не стройные.

Катя говорила нейтральным тоном.

– Она плохо занималась. Чесалась, не понимала. Да и преподаватель хорош, задает на дом столько, что можно ребенка погубить. Я ей робко: «Слишком много». Та: «Должна выучить!» Света не понимает, когда обидное говорят, видит движение губ, открывает варежку и восторженно осклабливается в ответ. Мысли нет, что могут обидеть. Вся в тебя, гены твои…

Она умеет читать, но не хочет. Говорит, не сдерживая себя, выкладывает в полный голос, и в этом есть очарование непосредственности.

Катя вздохнула.

– Столько дел. Верчусь целый день, на ногах: в школу, поликлинику, занятия, редактура.

Уходя, слышал, как мама учит считать.

– Сколько стоит 4-копеечная монета?

– Три копейки.

– Сколько концов у двух палочек?

– Пять.

– А у полпалочки сколько?

–Один.

– Ну, как же?

В дочке не было преграды, ничего отчужденного, она была сама доверчивость, как у меня в младенчестве, когда везли закутанного на санках в больницу.

____

После полудня мои родные пришли с занятий. Пока дочка раздевалась, хмурая Катя сказала:

– Два по ритмике. Учительница говорит: "Очень плохо, никакой координации. Просто машет руками, и нет ни малейшего внимания". Вышла из класса, а какой-то мальчик: "Вот эта девочка двойку получила". Та вся поджалась. Что делать?

Я вскипал, и к Светке:

– Мама… сил не жалеет. А ты… Ешь сейчас же!

– Сам ешь.

– Пре-кра-ти!

– Сам пре-кра-ти.

– Она не виновата! – останавливала меня мама. – Не говори ей ничего, слышишь? Не злись. Ведь это у нее детство такое. Нервная система, и что-то с головой не в порядке. Как у тебя. И ты не виноват.

Вечером были с Катей на концерте югославского певца Марьяновича, оставив дочку на тещу.

Когда пришли домой, она была грустна.

– Нравится мне его темперамент, талантливость. Он скребет душу. Я приподнималась на месте, когда он пел про слепого. Обаятелен, и руки так точны, выразительны! За ним каждая пошла бы.

Во мне снова промелькнула боль. Она меня не любит.

А она продолжала и продолжала:

– Русские могут в душе быть хорошими, но все равно – хамы. А немец хоть и подлец в душе, но дает женщине то, что она жаждет – хоть по форме, но заботу о женщине.

***

Когда я узнал, что моя мать заболела, срочно уехал в городок Арсеньев, где жили родители.

Увидев меня, худой изможденный отец в седой щетине зарыдал, уткнувшись в мое плечо.

Пошел в больницу – там вдруг: Клава умерла, только что… Подождите, сейчас нельзя…

Пошел без оглядки. Дома хлопотливые тетки, зарыдавший отец. Они об отце – разное, как почти не отходил от гроба матери, не давая себя сменить: "Нет, я ее язык изучил, лучше понимаю ее". И как хотел похоронить за счет столовой, где мать работала.

Витя говорил об отце, лежавшем сутки, когда мать в морге разлагалась. У него, мол, температура, отстаньте… А когда мать заболела: "Пусть лучше мать умрет, чем мне с ней – калекой. Как я ее потащу, если выживет? Я сам больной!" И о его жадности – тряпье копит по углам, все под целлофаном – для кого? А жалко его… А мать – героиня. Нас кормила, а сама голодная. И никогда не жаловалась на болезни. Соседки: "Да какая веселая была!" Не забуду, как в детстве, на Кавказе, у нее приступ был, с кровати упала, а отец ногами пинал: "Вставай, стерва!"

– Я не люблю дипломатии, хитростей, – говорил Витя. – Я честный, правду-матку сразу выкладываю. Что? Какой еще такт! Ну и пусть такая честность – грубость!

Не понимал, что он – вылитый отец.

В морге мать в гробу, как живая. Рядом моют разбившихся мотоциклистов.

Руки ее натруженные, темные, с надувшимися жилами. Руки, которые помню с детства, в голодные годы на Кавказе.

Похороны, отец, Витя… Когда поставили крест, а на нем фотография матери, молодой и веселой, голова набок, на меня что-то нахлынуло – ринулся в кусты с неудержимыми рыданиями. Меня пытались вытащить, но я не давался.

Что это было? О чем я рыдал? О потерянном детстве? О печалях, выпавших на нашу долю? Потом у меня больше никогда не было такого.

Может быть, мое единственное настоящее – в тех старых песнях, которые пели отец и мать? В той жизни, с «маевками» у реки, с далеким городком, где бежал по деревянному тротуару в кино «Слон и веревочка» и занозил ногу, – вся жизнь там, а новое – вторичное. Может быть, так называемые современные люди на самом деле не современны, а там, в детстве всеми глубинами души. Не потому ли мы тянемся к тому, давнему.

Снова вспоминал мое "райское" детство, поселок Гроссевичи, по имени первопроходца, и бухту, постоянно сияющую над прибрежным городком-портом Находка. И предгорье Кавказа, где мать собирала орехи "чинарики", чтобы не умереть с голоду. О чем думал тогда, и почему закидал жизнь свою хламом случайных встреч, и даже любовь превратил в горечь, словно в это беззащитное нанесли страшный удар.

15

Мы с Ириной бродили вечером по продуваемым ветром улицам, мимо неуютных «сталинских» домов, задуманных не для жилья, а для лицезрения на проходящих перед ними парадных торжеств. Она собирается ехать с мужем к оставленной у родителей дочери Даше, и, по обыкновению, рубит прямо:

– Час с ребенком – еще весело, но целый день с глупеньким созданием – мука! Я понимаю твою жену. Если бы мое дитя было бесконечно со мной, и муж оставлял меня одну, делая карьеру – я бы тоже извела своего мужа. Это все интеллигентные жены так: "А я разве жить не хочу, делать карьеру?"

– А я хотел бы всегда находиться в детской чистоте.

– Какой ты милый мальчик! Но ничего не поделаешь. Ты должен поставить себя перед твоими женщинами. Убеди, что важным делом занят. Как мой муж меня убедил. Мои родители – он заявится раз в неделю, они: "Наконец, Боренька от своих государственных дел освободился". А он – баклуши бил. Правда, и я его ореол перед предками создавала…

– Как поставить себя, когда только ищу, и нет результата? – с горечью размышлял я. – Женщины любят успешных, и не понимают, что успеха может и не быть за всю жизнь…

Ирина рассказывала, как в Германии практику по немецкому проходила. Боялась, поезд увезет в Западную Германию.

– Поражаешься, до чего они культурнее, и мятых сумок не встретишь. А в Западной – поражаешься, до чего там культурнее, чем в Восточной. В Западном Берлине – огни, музыка, а в Восточном – темно, и люди серые.

Приютиться нам было негде, не в семьях же. В гостиницах, контролируемых органами, злые, как церберы, горничные не то что не могли предоставить номер, но вылавливали граждан, нарушающих моральную чистоту строителей коммунизма, и немедленно докладывали куда надо.

____

Приехал электричкой на дачу поздно.

Там были подруга Валя с новым мужем, ее кандидат наук поизмывался над ней и слинял.

Ее новый муж, добродушный мордатый шофер, покорный друг дома, молчит, пялит глаза на жену с обожанием. Она сидит отстраненно. На мою издевку: счастлив ли он? Он просиял: «Совершенно счастлив".

На кухне она извинялась:

–Надо же как-то устраивать свою жизнь.

Когда они уехали, любезность Кати как рукой сняло.

– Где был? Уже десять вечера, а ты был с трех свободен.

Я обрадовался.

– Я тебе еще нужен? Я не как твой кумир, бывший Валькин обожженный, она была ему не нужна.

– Вы похожи с обожженным. Он вначале говорил, что его не понимает его жена Валя. В смысле, мало спит с ним.

Она улыбнулась, помягчела.

– Он как-то не застал жену вечером и написал записку в стихах: «Я устал тебя ждать, ухожу гулять Хамство издеваться, да еще стихами. Ты что улыбаешься?

– А я тебе напишу: "Если ты меня придумала, быть таким я не смогу".

Я вышел на крыльцо. В полутьме ровные грядки клубники.

Она вышла тоже.

– Испортил вечер. Ну, сказал бы, что не приедешь, мы бы остались в городе.

– Трудился.

– Языком, болтая с друзьями?

– Над собой.

Она повеселела и торжественно объявила:

– Я тоже начинаю гулять. Тем более, есть с кем. Не спрашивай, куда иду, и когда приду. Хватит с меня все время думать, где ты находишься.

Мне снова стало больно, что меня не любят.

Залез к себе наверх. В окно бьют мотыли. Холодно, а я в "слипах" Разболелось колено. В постели читал Хэма, чувствуя тревогу, что теряю время.

Она пришла ко мне наверх.

– Ну, что? Тебе класть твои вещи направо, а наши – налево? А молоко, что купил, можно попить? Слушай, а где ты будешь справлять свои сексуальные потребности?

– В твоей постели.

– Ха-ха. А мне функции жены исполнять, или уже нет?

Села на колени, целуя гордого, мотающего мордой, чтобы хоть глазом читать книгу.

Потом говорили о Светке.

– У нас с тобой разные взгляды на воспитание. Ты целиком отдаешься, а я нет, не нужно, считаю.

– Она слишком неразвита сейчас, для своего возраста.

– Разовьется и без нас. Флобер, вон, в десять лет еле читал. Жизнь воспитывает, и нужно помогать только жизни. А если самому браться – сил не хватит. Хотя, хорошо бы, конечно.

– Я в обиде на мать, – вздохнула она. – Мной не занималась в ее возрасте. И много пробелов. И у тебя их немало, тебя не воспитывали, и это жить мешает.

Утром копал вываленный у забора навоз под яблони, до обеда. И снова копал – до вечера.

Она, молчаливая, подогрела на газе обед.

Ели молча. Светлана лезла между нами.

– Мама, а почему ты Ефимовой была?

– Вышла замуж за папу, и стала Петровой, – смягчилась она.

– А меня не было совсем?

– Не было. Совсем не было.

– А когда вы меня завели? Когда ты сходила замуж за папу?

Для нее это была фантастика. Впрочем, и для нас тоже.

16

Встретился с Валеркой Тамариным. Он объявил:

– Фу, наконец, развожусь с женой. Вот только жить негде.

Вытянул из сумки свое приданое – бумаги, которые забрал с собой.

– Во, разве плохо? – тыльной стороной руки хлопал по своим материалам из разных газет. – Там интервью с артистами, приезжавшими в Харьков. О первом комсомольце Харькова, и так далее.

– А что, разве плохо? А это – ведь глядится?

Потом пошла его розовая юность – вынимал бумаги и фотографии. Вот он – первокурсник, декан общественного университета молодежи, а вот высказывания декана в больших газетах. Потом – корочки всех цветов.

– Во, де-кан, видишь? Во – путевка в Донбасс. Во! Ну это так – пропуск в общежитие. Во! Студбилет, а по нему тушью "Разрешается посещать все студенческие общежития Харькова". Понял?

Зашли в "стекляшку" на Волхонке. В "стекляшке" обмывали издание книжки о юбилее какого-то института с участием "литературных негров" Коли Кутькова и Бати. Коля показал на страницах свои вкрапленные четверостишия, а Батя – его предисловие, набранное петитом.

К нам присоединился знакомый Коли "стихийный" поэт в мятой шапке, с журналом "День поэзии" подмышкой.

– Гад буду, сам Светлов подписал, – тыкал в обложку он: – "И поэты, и энергетики, Все мы работники этики. М Светлов". Это мы пили вместе, гад буду, пьяный подписал.

Мы потешались, умоляли почитать его вирши. Он стал в позу, со стаканом "солнцедара".

А в пруду кричат лягушки,

Раздается ихне «ква».

Удовольствие мне было

Не одно, а целых два.

– Вот что значит народное утробное мычание! – восторгался Коля. – Какая сермяжная сила!

Поэт смотрел отстраненно, как непризнанный гений.

Трезвый Гена Чемоданов излагал что-то из своей теории. Коммунизм – это нравственная, моральная категория. Любая власть – насилие. У Пастернака в "Докторе Живаго" – отношение личности к революции. Он говорит: революция – да. А что делать, если она личности не нужна?

Матюнин насторожился:

– Интеллигентская психология! Вот, рассказ, где бывший фронтовик в мирной жизни надломился. Неужели наши герои, презирающие опасность, стали вот такими, с бегающими глазами? Разве так? Разве это правда характера? Фу, гадость!

Юра своим уверенным говорком юмориста:

– Вот Кочетов в своем "Чего же ты хочешь?" изобразил героя-коммуниста в постели: "Что дороже – жена или партия?» Что же, вы думаете?

И торжественно ответил:

– Партия. Это после того, как жена его удовлетворила.

Гена сурово отвечал:

– Как только задумывается образ положительного героя – ищи идеологические ходули.

– Чепуха! – злился Матюнин. – Нельзя, чтобы остались одни обыватели со своим барахлом. Поэт Фаиз Ахмед Фаиз писал, что борьба за человеческое счастье кажется тяжелой и бесконечной, а мы сами выглядим беспомощными и ненужными в сравнении с ее размахом, если только рассматривать эту борьбу с точки зрения личности. Борьба не является чем-то личным, как влюбленность в женщину или болезнь ребенка. Ее нужно рассматривать только с точки зрения коллектива, и тогда понимаешь, как полнокровна эта борьба, как целенаправленна и как много в ней надежд на победу. Как личности, мы не очень много значим в мире.

– Иначе говоря, "броня крепка, и танки наши быстры", – зло сказал Гена. – Изворотливость турка, чтобы понравиться большевикам. Сейчас снова встает этот вопрос: личность или коллективная воля? Быть независимым от насилия коллектива – значит ли быть против коллектива? Может ли масса выиграть борьбу за счастье? Или надо прекратить, наконец, насилие над человеком, оставить его в покое?

Мне это было интересно, я озадачил всех:

– Я вот чувствую себя отдельным от коллектива. Но почему мне больно, что я, отдельный, далек от всех? Может быть, живу не в струю?

– Мы все живем не в струю, – заржал Батя. Гена возмутился:

– Почему все? Недостаток воображения, чтобы увидеть в других себя, не дает понять, что и они – такие же, как и мы. Это глухая стена между индивидом и окружающими людьми. Отсюда рождаются пренебрежение к человеку. Верить в человека – это самое трудное из всех. Гоголь говорил: «Надобно любовью согреть сердца, творить без любви нельзя».

У нас с Геной была симпатия. Как-то он пригласил меня домой. Встретила его жена, приветливая, видно, легкая и веселая, и деликатно вышла. Комната у него маленькая и чистая, с книжными полками, портретами классиков, гитарой на стене. Одна комната проходная и две – "запроходных".

Он вдруг признался мне:

– Я выживальщик! Зачем-то редактирую дерьмо в дерьмовом журнале. Бежать нужно из этой системы. Жена тоже готова уехать.

Я тоже почему-то открылся перед ним:

– Пишу что-то вроде исповеди, ищу смысл, которого в нашем застывшем времени нет. Иначе, зачем жить? Но не могу. Мои мысли идут вразрез со всем, чем люди заняты.

Он удивился.

– Трудно тебе будет. Ты, как папа Блока, последователь Флобера, копил в себе и сгинул в поисках великой формы, так и не сказав ничего.

Среди моих приятелей во мне словно отпускали зажимы, и открывалось еще что-то, позволяющее свободно изливаться.

– Кое-что понял, – признавался я. – Когда прочитал Федина "Горький среди нас". Тот утверждает: "Страдание необходимо ненавидеть, лишь этим уничтожишь его. Оно унижает Человека, существо великое и трагическое".

Матюнин радостно поддержал:

– Горький не терпел сострадания к "клячам человечества". Клячи нередко рисуются им, как нищие – своими язвами. Часто путают и ломают жизнь таких "рысаков", как Ломоносов, Пушкин, Толстой. Не любил "Шинель" Гоголя, так как ненавидел страдание, а классики взывали к сочувствию, вроде Луки. "Милосердие – прекрасно, да. Но укажите мне примеры милосердия "кляч". А "рысаками" творилось и творится в нашем мире все, что радует нас, все, чем гордимся мы".

Я твердо сказал:

– И вот чем обернулось это по-горьковски! Поиски героя – в фальшь, ненависть к страданию – пренебрежением к "клячам", воспевание нового – в приукрашивание жизни, без сомнений и мук. Единственный положительный герой – это правда. Нет, так ли неправы классики?

– Ты чего такой злой? – удивился Юра. – Горький сам же за это и пострадал, отравили.

И заворковал:

– Сейчас пересматривают наш путь. Мы уже не будем жить при коммунизме. Маркс? Его "Капитал" – уже не научный труд, а колоссальная поджигающая агитка, где все подчинено не фактам, а – взрыву. Жил себе человек, сидел в кабинете, обладал красивой женой, и не предполагал, что вознесут где-то на диком востоке. Группе людей взбрела в голову мысль построить общество по его схемам, вот и построили. Ленин во многом бездоказателен. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно… Что это значит?

– Да, Ленину надо было предвидеть, что получится с системой, – сказал Гена. – Написав записку в ЦК о Сталине, он сыграл тому на руку. Молчал бы, так и не выбрали бы генеральным.

Коля окрысился на меня:

– Это все твоя, Веня, система, с твоими засевшими бюрократами.

Я возмутился.

– Ты не знаешь моих бюрократов. Они такие же, как и мы, страдают и выживают.

– Пока будет существовать система, они будут ее рабами, – заступился Гена. – Вечный удел чиновника.

– Значит, жизнь не зависит от бюрократов? А кто погубил деревню? Кто губит нашу жизнь?

– Сам сказал – система. У нас тот же капитализм, что и на Западе, только наши капиталисты не знают денег, им принадлежит вся страна. Каждый тянется на успех, на выгодное место, дрожит за него. А пишут: новое общество – потрясение основ! Вот, когда люди перестанут быть эгоистами, тогда и коммунизм будет.

Молчавший пьяный Батя, вроде спавший, вдруг проснулся и стал утверждать себя.

– Перечитал Ленина! Загляните в него – все, все нарушается, все – против.

Сермяжный поэт сказал стесняясь:

– А я люблю Ленина все равно. Очень уважаю.

– За что, конкретнее? – спросил Коля.

– Ммм…

Костя Графов, красный от выпитого, рявкнул:

– А вот сейчас вас возьмут, как миленьких, за такие разговоры.

Пошли в подворотню отливать. Там сильно пахнет мочой. Коля мотал бедовой головой.

– С того и мучаюсь, что не пойму,

Куда несет нас рок событий

17

Пришел в одиннадцать вечера.

Жена молчит. В веселии пытался обнять, она отстранилась. Я сделал лицо усталым, несчастным и злым, и как будто голова болит. Действительно, устал.

Еда не разогрета. Ел холодное и думал тягучие, злые мысли.

Вошел в спальню, она читает.

– Думал, плачешь.

– Нет, не плачу. Не надо целовать, от тебя водкой и табаком пахнет.

– Приходи ко мне.

– Я тебе не нужна.

– Нет, нужна.

– Света, вон, заикается. Я хорошо помню: ты на нее наорал, в угол поставил… Да-да, еще спрашиваешь, почему. Как не стыдно!

– Не надо, прошу.

– Так не говори!

– Она так устала от твоих занятий, что уже не может отказываться, играет ровно, врет ровно.

Она заплакала.

– Все для меня кончено, лучше бы не рожалась. Вон, Алка поступила на курсы усовершенствования языка…

Мысли у бедной – о домохозяйстве, беспросветности, возрасте, потере талантов… О том, ей кажется, что муж занимается собой, а она перестает постигать какие-то тонкости в общественной жизни.

И тоже хотелось плакать.

– Может быть, я некрасива, поэтому ты так относишься. Конечно, есть женщины красавицы, которых боготворят, и так никогда бы… Не спорь, я знаю.

Она залилась слезами.

Это было неожиданно. Я обнимал ее любимое тело, и говорил с болью, что красивее ее никого нет.

Вошли в нормальное состояние, – думал я, уходя к себе. Почему мы каждый день находим повод для злости?

Смотрели и слушали по телевизору «Волшебную флейту» Моцарта. Света смотрела, вертясь и не отрывая глаз.

– Тебе «Аллегро» понравилось?

Она, сдвинув брови:

– Мне все пон-равилось!

Ребенок, когда растет на твоих глазах, не помнится маленьким, мешает его реальная близь.

____

Мы со Светкой вышли гулять. Какая-то тетка, обернувшись из-под платка, злорадно сказала:

– Крепче держись за папу, а то убежит. Ноне такая мода – убегать от детей.

Светка кричала громко, на всю улицу: "Не хочу на метро, хочу на такси!" А в метро, как папа, взяла из моей сумки книгу, открыла и углубилась в чтение. Я не знал, видела ли что-либо, но даже время от времени страницы переворачивала.

В магазине она запросто заходила за прилавок и тянула товар.

– Купи себе, Веня, вот это.

Зашли поесть в ресторан. Светка расплакалась:

– Зачем все едят? Давай, уйдем.

И мы пошли в зоопарк. Она каталась на пони, уехав и начисто забыв о маме и папе… Другое ее мало интересовало, как-то: тяжело слоняющийся по клетке лев, малоподвижные бегемот и слон.

Поехали назад, в метро. Она увидела грузина без глаза, и громко на весь вагон:

– А зачем он без глаза? А почему другой закрыл?

Катя жаловалась:

– Света как дурочка, меньше своих лет. Учительница: ей шесть лет? Разве не пять?

Она всплакнула. Свету ругают в школе, мол, "короткое внимание", не слышит учителя, а на ритмике только гогочет, думает – игра. В ней проскальзывает что-то твое, дурацкое. Так кривляется на уроке! Татьяна Александровна пригрозила выгнать, а та ей – рожи. И ритм отбивает: три-ля-ля, тру-ля-ля. Что она, дурочка, что ли?

Мы с мамой мучительно думаем, как развить в ней внимательность. Как трудно, почти невозможно найти ключ, и каким чутким и опытным надо быть. Искали тон, как покорить ее неподдающесть. Наверно, в такие моменты самое лучшее – неумолимость, строгость, обрезая всякие обсуждения. Расхожие гневные выпады против школы или родителей, о их вине в пробелах воспитания школьника, напавшего на учительницу, – это чушь. Как воспитывать ребенка, такого непокорного, в котором независимо от нас зреет будущий взрослый – кто?

***

Я простудился, лежал один в кровати, Катя со Светой были в школе. Вдруг зашла в гости подруга жены Елена, худая, замученная и прекрасная. Озабоченная моим здоровьем, она наклонилась над кроватью, жалуясь на отношения с Осиком – тянет все сына Сережу в театры, просит поехать с ним на юг, на дачу. А когда согласилась, он не являлся месяц.

И стала смотреть на меня странно, потянулась ко мне, и я потянулся тоже…

С тех пор – Катя все удивлялась, она перестала заходить к нам. Я чувствовал себя окончательным подонком. И сейчас, в старости, это подонство обжигает меня стыдом с прежней силой. Подлость не забывается никогда, она становится скелетом в шкафу.

18

По поручению кадровика в кабинете партбюро я разбирался с жалобами и предложениями. Наткнулся на письмо старика-пенсионера: "Рано еще выходные дни давать. Работать надо, коммунизм строить. В правительстве преступники сидят, лентяев делают из народа". И удивило коллективное письмо пенсионеров: "Уходить на пенсию надо позже, чем сейчас. Делать нечего, бунтует кровь-то!" (Вот еще когда народ требовал увеличить трудовой стаж!)

Принимал жалобы семей сотрудников.

Мать поведала горестную повесть. Бывший зять ушел от дочери, оставив с ребенком, оттяпал 10 метров нашей жилплощади при разводе. А наш дом был старый, пять человек в двух комнатах ютились. Он срочно выписал из Баку бывшую жену с ребенком, зарегистрировался с ней. А когда дали двухкомнатную, снова отослал жену в Баку. Теперь один в двух комнатах. Дочь моя купила двухкомнатную квартиру, хочет продать – не тянет с выплатой.

Зашла старуха с внучкой.

– Ужасные соседи. Издеваются: у нас мясо, а у тебя перловка. Обзывают вонючей, и всякими словами. Фортки открывают, сквозняк в мою комнату.

Тут же ворвалась обвиняемая ею толстая соседка.

– Она пристает к нашей семье. Я горжусь, что вырастила детей достойными. Один – в институте, его сестра кандидат наук. А эта старуха завидует. Грязна, свои тряпки, пахнущие мочой, вешает в проходе на батарею. Мужа моего шипоносом обзывает, а меня – толстухой. А разве я виновата, что вот, глядите, такая толстая.

Старуха встревает:

– Они грамотные – наговорят, умеют. Ем в кухне, а они напротив: «У нас ромштекс, а ты картошку жрешь». Да что я, у меня таких денег нет, виновата я?

Солнцеволосая внучка дергает ее.

– Да и ты, бабушка, виноватая. Чего лезешь, молчала бы.

– Мне семьдесят лет, муж погиб на войне, сын…

Взяла стакан с водой, и стакан дробно застучал по столу.

Вошла еще одна, бледная, словно с выпитым лицом. Казалось, у всех окружающих меня в этой темной "полунощной" стране бледные испитые лица

– Я. наверно, староверка, не могу себя побороть. Мужа похоронила. После любовь была – он женат, двое детей. Подруга говорит» «Дурочка ты, свое счастье теряешь». А я – не могу, не могу! Свое счастье на чужом строить. А он, ведь, меня любил. Но – порвала. Не знаю, права или нет. Но воспитание старое во мне сидит. А то – всю жизнь бы, наверно, мучилась.

Она вытерла слезы платком.

– Да, да, вот моя подружка – муж любил, а сейчас на бобах осталась, одна. Интересная, живая – за ней хвост бегал. Забеременела от женатого любовника, сделала аборт. Муж ее прочитал записку, все понял. Конечно, не мог стерпеть. А она лежала в больнице, болела. Теперь ходит – старуха старухой от абортов.

Похоже, люди живут своими заботами и горестями, независимо от тираний в любых эпохах. Или зависят? Это разрешить невозможно.

Я пытался сочинять жалобы, не зная, чем еще помочь. После приема я не мог вынести, выскочил в коридор, подавляя слезы. Что это со мной? Я мучаюсь со своей драмой, а тут такие трагедии.

Когда пришел к себе, встретила Лиля.

– Мне в трудовую книжку благодарность записали к Новому году. Значит, не будет премии. А Прохоровне обязательно дадут. Уж она свое возьмет. И вообще, давно пора уходить.

Зашла Прохоровна.

– Что ты такая кислая?

– Ничего не кислая.

И выскочила. Прохоровна вздохнула.

– Что я ей сделала? Не знаю, как ей сказать. Ленива она. Дала телефоны исправить, так она целую неделю мусолит. Что ей говорить? Хоть что-то надо делать.

Лиля не пришла на следующий день, заболела. "А я ее отругала",– прослезилась Прохоровна.

Прохоровна восхищалась своим сыном.

– Андрюшка четыре получил по ОМЛ. Любит больше всех предметов. А римское право! Сандалит по латыни. Отец ему: "Ерунда это". А он: "Римляне говорили: кто не знает истории – грех, а не знать право своей страны – стыдно". А отец: "Вот два юриста на мою голову. Теперь всегда буду не прав".

Открылось, что она наболтала про мою связь с Ириной. Я думал, когда с ней откровенничал – умная, понимающая женщина. Теперь ясно: старая сентиментальная баба. И верить ей нельзя. Не вытерпит: я первая, и такое узнала!

Лида сказала: "Она тут каждому подлость делала". Теперь противна ее слезливость, ее бессилие воспитать сына. Говорила – лень вечером проверять уроки. А сама рыдает – плохо учится.

____

Мне позвонили из министерства, неожиданно пригласили на торжество по результатам конкурса стенгазет министерства.

Оказалось, мы неожиданно получили первое место. Я сошел с трибуны красный, обалдевший. Вымпел, грамота, пластинки, книга графики, фломастеры.

Когда притащил сумку с наградами, Прохоровна огорошила:

– Ужас, что говорят о тебе. Я начинаю думать, привлекут и меня, что совращаю младенца, то есть тебя.

– Ну, хватили.

Кадровик Злобин, гремя дверцей железного сейфа, подозвал меня.

– Тебе шеф говорил? Пойдем на заседание партбюро, повестка "Об авангардной роли комсомольца", то бишь, тебя, и о связях с женщинами.

Я пошел с ним, в растерянности оставив сумку.

– С какими женщинами? С Ириной? Уже донесли? Да, разговариваем с Ирой. А что тут такого? Почему вы все предупреждаете меня, а не доносчиков?

– Э, не понимаешь ничего. Я – не пью, и все это знают. Но попробуй выпей два раза, и будут говорить, что пьяница. Ты, вот, разговариваешь с Ириной, а завтра мало ли что скажут. Хоть бы работать оставался, а то болтаешь только.

– Откуда вы можете знать?

– Знаю, говорят… Вот, мне Лариса нравится. Не, как женщина. Я – ни-ни. А как работник – о-о! Все, что ни скажу, сделает. И Лида тоже. А что я им, начальник?

Чекист ты, – думаю сам про себя.

– За дело болею! Вижу – не в порядке, ага, Лариса, сбегай-ка. Во мне воспитана работоспособность. Все время на ногах – Ларисе за границу ехать, что мне, а у меня душа болит. Бегаю все, спину ломит… Так вот, я так дела не оставлю, если что. А та, Прохоровна, тебя еще защищает. Я до нее тоже доберусь.

В кабинете партбюро сидели члены – старые эксперты. Они стали "чистить" меня. Комсомол завалил, поведение – ребячество, спорит, когда дают поручения, незаконное написал в стенгазете. И уклон какой-то, слишком сатирический. Что у тебя за шашни с Ириной? Засиживаешься с ней допоздна.

Корявый эксперт Ананьич зудел:

– Я против премии тебе был, прямо скажу, не побоюсь. А что? Люди видят, и сейчас приходят – почему тому дали, а тому нет. Вот Лиле – за что давать? Нагрузок не несет, избегает, ничего кроме работы. Она очень хорошая, а вот начнут говорить – за что? За девочкой надо присмотреть – меняется. А ты ведешь себя неприлично.

Я гордо объявил им:

– Ругать меня – это антипартийно. Наша стенгазета получила первое место на конкурсе стенгазет министерства.

Члены партбюро озадаченно замолчали.

Я ощутил себя Гоголем, похваленным Николаем Палкиным за "Ревизора".

Вернувшись к сослуживцам, я торжественно раскрыл сумку. Все разглядывали награды с завистью.

И в коллективе начались раздоры: "Награды принадлежат не тебе, коллективу". Фломастеры запросило партбюро: "Будут храниться у нас – для твоей же газеты". Пластинки требовал профком – для художественной самодеятельности. Я отдал все. Уходил, не видя ничего, зол, не зная, как же с ними быть дальше, как работать. А славу кому отдавать? Прохоровна от души смеялась: "Ой, и ребенок!"

Догнала Лиля: "Лучше отдай мне пластинки, чем им. Или дай записать на пленку". Все они такие, бабы!

Прохоровна обнаружила критическую жилку, отзываясь о моей стенгазете:

– Все твои фельетоны – ерунда. Пишут, вон, в детских садах воруют повара. Без твоего фельетона всем это известно, и даже гораздо больше. Что толку, что, кривляясь, написал? Ничего не изменится. Нужно менять кое-что другое, и всем твоим фельетонистам это прекрасно известно. Вон, завтра собираются на совещание о мерах по улучшению работы на погранстанциях. Соберутся десять самодовольных типов и будут толочь воду в ступе, три дня. А потом из пальца высосут решение, все поддержат – и исполнят!

И нервно захохотала.

– Что они могут сделать, чтобы вагоны подавались бесперебойно? Чтобы рампы сделали на станциях? Чтобы эксперты лучше работали? Они же прекрасно знают, что не хватает вагонов, и нужны средства, чтобы сделать рампы, что экспертам нужно больше платить, тогда можно привлечь хороших специалистов.

Она вздохнула.

– Угнетает, когда работаешь без пользы. Хотела быть медиком или портным – знать, что пользу приношу. А то – сгноили целинную пшеницу. Покупаем яблоки в Японии. Бессарабия снабжала чем-то всю Европу, а как только присоединилась к нам – себя не прокормит. Сплошное позорище – кроличье мясо стало деликатесом, когда они плодятся миллионами! Нет, правильно сказано: в одно ярмо запрячь не можно коня и трепетную лань. Пока новый человек появится, много воды утечет. С нашим коллективным хозяйством – все так и будет. Создали директорам совхозов райскую жизнь, а результатов все равно нет. Люди, вон, говорят: "А, партейные! Ничем не отличаются от обыкновенных людей".

– Значит, верят в изначальную чистоту партии, – строго сказала Лидия Дмитриевна, выпрямляясь за столом и сняв очки.

Позже меня вызвал шеф.

– Слушай, не сиди ты после работы с Ириной. Да брось, я все понимаю! Люди! И так мечтают нас свалить.

***

После работы почему-то снова пошел к приятелям. Гена Чемоданов был возмущен.

– Читал статью нашего друга Матюнина в журнале "Москва"? Против "исповедальной литературы", то есть против Аксенова, Гладилина и других. Против интеллектуалов! Видите ли, он за интеллигентов против западничества, не переработанного в органическое целое с народным. Мол, все дело в знании подлинной нашей современности. Толкует, не понимая сам даже своих терминов.

– А что, так и есть, – спокойно сказал Костя.

Я жадно читал "шестидесятников", и вдохновлял Евтушенко, сказавший, что он вобрал в себя весь мир. Правда, Ахмадулина казалась мне слишком воздушной, чтобы жить в этом жестком мире. Ее, как бабочку, может смять любая буря. Это та абстракция, только талантливая, что была в моих юношеских мечтаниях, да и сейчас благоденствует в литературе, и она не может вывести никуда. За этим нет будущего. Но больше всего восхищался мальчишескими неслыханными откровениями Андрея Вознесенского, выпрыгивающего из цепких рук заплесневевшего времени, по которому шли сапогами.

– Сполоснутое отечество,

сполоснутый балабол,

сполоснутое человечество.

Сполоснутое собой?

Коля презирал:

– У Андрея Вознесенского – ничего за строчками. Какие-то брандспойты, и больше ничего. Он мне видится вроде огнетушителя, покрашенного в красный цвет.

– А твое «Серп луны жнет осоку в пруду» – умственность, – сказал Батя.

– Я вижу так свою деревню, – окаменел лицом Коля. – Видел, как жнут осоку, для крыш? Я в одной фразе все это заключил.

– У тебя разбираться холодным умом надо.

Батя изгалялся:

– Ты подражаешь Есенину.

– У него есть родина. Найдешь родину – пан, не найдешь – пропал.

– И замшелого Клюева носишь подмышкой.

– Дурак ты! У него тоже есть родина, хотя нюхает заплесневелые гнилушки. А вот у Маяковского и его приспешников нет родины. Сергей возмущался: потому так несогласованно все, любят диссонанс, шутовское кривляние. «Моя кобыла рязанская, русская. А у вас облако в штанах»…

Это была несовместимость двух течений, представленных с одной стороны имажинистом Есениным, а позже Распутиным и Шукшиным, а с другой – футуристом Маяковским и его последователями.

Байрон напал на Колю:

– А что у молодых "деревенщиков"? Идиллически абстрактная деревня, отсутствуют реальные черты. Говорят не о деревне, а болтают о самих себе. Орава критиков "молодогвардейцев" орут о народном духе, пародируя выстраданное славянофильство, не понимая, что истина – в раскрытии процессов деревенской жизни, обозначении новых характеров. Ивана Африкановича чуть ли не русским святым вывели, а он не святой, а смиренник – совратил черта. Это в русском характере.

Разгорелся спор. Многие тогда чувствовали, что подлинная нравственность сохранилась только в деревне, с ее древними русскими корнями. Я тоже считал, что в городе не осталось этой детской простоты и наивности, но и любил небывалый взлет в будущее Андрея Вознесенского.

Задетый Коля напустился на Байрона.

– А такие критики, как ты, восхваляют "исповедальщиков", а они механически переносят характеры из Сэлинджера и других. Нет национального характера, вместо живой народной речи – жаргон, вместо чувств русского человека – бравада нигилизмом, скепсисом, холодным эгоизмом. Накипь, а не основа.

Гордый Байрон парировал:

– Спорить можно только с великими. С незначительными людьми не о чем спорить. Наша литература – чисто русская, но и общечеловеческая. У Достоевского и Толстого национальное значит общечеловеческое.

Юра нацеливал на них свою скороговорку:

– А ну, все встаньте в круг – битва акынов!

Юра приглашал меня домой. Что-то коммунальное, не как в лучших домах. Отец оставил семью в детстве. Неизменные полные собрания сочинений Диккенса, Твэна, запрещенный немецкий том о спорте – тридцать шестого года, где Гитлер во всех позах, портрет желчного Геринга. Американские журналы.

Сам хозяин наигрывал на гитаре:

И от своей квартиры

Я ключ друзьям давал всегда.

И говорил, что уже тридцать, надо взрослеть.

Пришла жена, чернявая, и сразу ушла к себе со слезами на глазах. Юра виновато заговаривал ей зубы, безнадежно развлекал. Она: «Весь день одна, некуда пойти. Мне же тоскливо!» Тот достал карту Подмосковья, заговорил о поездке на велосипедах. Та стала смеяться. Юра поддерживал: «Ну, даешь… Я всегда знал, что твое обаяние неотразимо на мужиков».

Он восхищал дерзновенной откровенностью.

– Мы живем во время, когда жопу вытирают газетами с портретами вождей.

Но что-то сдерживало меня в нем, чтобы дружить. Однажды пришел к нему в редакцию, кинулся, а он: "Подожди, переговорю, вот, с поэтом". И увлеченно беседовал, забыв обо мне. Я встал и ушел. Хотелось быть очень остроумным, петь и играть талантливее его, чтобы осадить.

Как обычно, пошли в "стекляшку" на Волхонке. Батя помахал перед нашим носом купюрой. Написал курсовую знакомой, получил десятку.

Выпили по первой. Заставили Гену Чемоданова пригубить. Батя жадничал со своей десяткой, предлагал заработать деньги.

– Для зоопарка нужны инфузории и лягушки. Вырвем деньги из болота! Поедем на Кубань, оттуда пару вагончиков лягушек вывезем. За килограмм 10 рублей. Так что, полмиллиона мне, 100 тысяч вам. Девицу одну возьмем. Ей 100 тысяч не помешают.

Коля багровел. Я успокаивал:

– Не надо ссориться. Очень хорошо Батю понимаю. Ангелов нет. Хотя дома бить уже не будут, что денег не принес – он развелся. Ну и милая привычка с детства – скупердяйство. Но я его все равно люблю, прощать надо.

Коля добавил еще мазок:

– Смотри, у него обжорство сочетается с наглостью.

19

Снова пришел поздно. Думал, ну их к черту! Больше не пойду к ним.

Катя бледная, молчаливая.

Я повертелся, спросил:

– Как Светка?

– Нормально, – ровным голосом сказала она. – В следующий раз придешь после одиннадцати – не пущу.

И сказала горько:

– Ты, как мальчик, что скажут, то и делаешь, куда поведут, туда идешь… В тебе нет стержня… зрелости. Правильно твой Батя говорил про тебя.

Я молчал, делая скорбное лицо, чувствуя себя, в общем, гнусно.

Кажется, трагедия. Должен был делать все, чтобы семье было легче. Но это не помешало мне пойти к друзьям, там слушать и трепаться до упаду. А ведь не видел Светку целую неделю, приходил, когда она спала, истосковался по ней. Но бродил с друзьями по забегаловкам, жаждал жить.

В ее глазах я подлец. Но… не чувствую себя подлецом. Непорядочность? Нелюбовь к ближним? Пусть бог ответит.

Ясно только одно – это не жизнь. Не удалась. Разве я не хочу отдавать все любимым? Но откуда желание растратиться, безвольно идти навстречу гибели?

Катя моя единственная любовь, но во мне есть что-то другое, что видно только по сидению над чистыми листками бумаги и постоянным встречам с приятелями, требующим времени.

Неудовлетворение, инстинктивное не то, что хотел, отчего не было нормального развития отношений с женщиной, – вот почему бессилен при бедах, не шевелю пальцем.

Утром убрался с посудой, вышел на балкон со Светкой и котом. Бася в моих руках топорщил лапы, отталкиваясь от перил, за которой бездна. Ветер, громадные свежие тучи. За перилами внизу – дети кричат, резвится пара щенков.

Катя пришла с рынка. Я заспешил.

– Успею помыться?

– Тридцать минут хватит?

Потом она спросила, как бы невзначай:

– Хоть часов в девять вернешься?

– Не знаю.

– Ах, так? – В ней открылось все накопленное негодование. – Тогда я сейчас же ухожу!

И стала одеваться. Я опешил.

– Мне нужно уйти.

– И мне.

– В общем, я пойду, и все.

– Нет, я пойду.

Мы стали бороться. Вырвал у нее ключи. Она от смеха – к слезам. Вдогонку:

– Отдай ключи!

Швырнул на порог ее ключи.

Светка из своей комнаты сказала:

– Мама, ну ты иди работать снова! Там хохотать опять будешь.

Шел по Парковой и думал, глядя на полосы через все небо, и ощущал злую четкость зрелости, но еще не хотелось рывка в нее, последнего, рывка из любующейся собой молодости. И это в 30 лет!

***

На работе Прохоровна со своими, не нужными мне, радостями.

– Сынок такой счастливый! Билет студенческий то вынимает, то снова прячет. Я ему: "Да ты так замусолишь за день". А он: "У нас кафедрами заведуют сплошь академики!" У них сегодня вечер, сам не свой.

По этому поводу она поставила нашему отделу шампанское. Она восхищалась ребенком, и знала – никто этого не поймет, это – ее.

– Он написал курсовую о международном праве. "Мама, ну дай я тебе кусочек прочитаю, ну, дай – тут вот, так хорошо написано. "Сыночек, я тебя с удовольствием послушаю, но сейчас спать страшно хочу". "Мам, ну немно-го"… Ты что такой мрачный?

Я сделал веселое лицо.

– Я вот тоже где-то в глуши начитался классиков. Приехал в столицу таким чистым, наивным. И только здесь испортился. Да еще начитавшись советской литературы.

– Фу! – вспыхнула Прохоровна. – Все испортил.

____

Было тревожно. По просьбе представителя парткома министерства собрали партбюро. Партком просил наш отдел кадров представить записку о недостатках в подборе кадров.

Представитель парткома Пырк, высокий и элегантный, заслушал доклад партбюро. Секретарь, кадровик Злобин упирал на самоотверженные усилия коллектива, но предъявлял претензии: низкие ставки у экспертов, невозможно подобрать высокопрофессиональные кадры, ведь у них колоссальная ответственность – не пропускать на рынок страны некачественную продукцию. Это уже трудности, а не недостатки.

Представитель Пырк сказал невозмутимо:

– Правильно, давайте говорить о недостатках, они есть. А то лакировка сплошная. Да, с качеством экспертиз неважно. Вон даже в вашей стенгазете полно афоризмов, говорящих о низком уровне. Эксперты сплошь опаздывают на базы, иногда днями не бывают. Нужно принять меры: нормы по количеству проверенного товара установить, звонить на базы.

– А кто сливает к нам старперов из министерств, из тюремного начальства? Малограмотных, но много из себя знающих? Комитет безопасности, Министерство обороны.

– Вам лучше говорить о своих недостатках, – грозно отвечал Пырк. – Ваши эксперты мелко жульничают. В командировках лишние суточные получают, ставят "отбытие" на завтра, а уезжают сегодня, и ж. д. билетов не представляют, в законе упущение.

– Этого не может быть, – испугалась Прохоровна.

– Вы настолько наивная, что не понимаете, о чем речь, га-га-га!

– Вы все жмете экспертов, а вон, в Одесском отделении всем дали по тринадцатой зарплате, а вы нам жметесь, последнее бы вам отобрать.

Партбюро было возбужденным. Прохоровна была красная.

– Довел меня Пырк. Как на пытке, ломит голосом. А насчет экспертов – правильно. Безграмотные, акты под копирку. Набрали отставных полковников, в провинции тем более.

____

Нас пригласили на отчетное партсобрание министерства по результатам отчетов организаций.

Как всегда, руководство отгораживалось от реальности цифрами. С кадровым вопросом хорошо: 60% и более – с высшим образованием, 50% знают языки. Успешная торговля с развивающимися странами – 12% от всех внешнеторговых операций. Хорошие показатели торговли с Францией, Финляндией. Уровень торговли с США из-за дискриминации в отношениях не повышается.

Недостатки оказались мелкими. Плохо у нас с транспортом. Производственные комбинаты прилагают усилия, чтобы уладить. Хищения на торговых выставках: рекламной и прочей продукции, немецкие будильники расхищены. О малой эффективности выставок. Возим дерево, громоздкое, а экспонаты не блещут качеством и упаковкой.

Дали слово нашим экспертам. Они говорили, как доказали фирмам, что у них много недовложений. Начальник отдела Игорек Михайлов, от страха изгибаясь худой фигурой, развесил диаграммы. Раньше хищений было намного меньше, чем недовложений, а теперь наоборот – эксперты стали лучше выискивать хищения.

Председатель контрольной группы: у нас на примете те эксперты, у которых сплошь отмечены недовложения, а излишков не бывает. Да, есть у нас такие, с бегающими глазами.

Председатель парткома говорил о плохой работе Управления контроля, набравших малограмотных экспертов, отчего на нашем рынке неконкурентоспособные товары.

Кадровика Злобина не выбрали в члены парткома, он сидел потерянно-бодрый.

После обозленный шеф собрал нас в его кабинете. Разбирали ошибки в актах экспертиз.

– Вот пишете: бой произошел во время перегрузки-разгрузки работ при транспортировке". А где доказательства? Не хищение ли? Нет у вас доказательств, и не пишите домыслы!

Эксперт багровел:

– Эдак не надо вообще писать выводов, закрыть Управление.

Прохоровна с предусмотрительной яростью встала на сторону шефа.

За эксперта вступились. Кто-то прочел из Большой советской энциклопедии: в транспортировку входит упаковка и пр. Прохоровна с наигранным недоумением:

– До сих пор не знала, что транспортировка, это когда на колесах. Умный, знающий, возражая, всегда объясняет свои возражения.

К вечеру Прохоровна сказала томно:

– Чувствую, заболеваю. Если умру, ты знаешь, без меня тебе будет плохо.

Я, пересиливая себя, взял властный тон:

– Значит, так. Немедленно отправляйтесь домой, пусть обложат ватой и напоят мятой.

– Некому. Муж уехал на дачу.

Лиля нашептывала о кознях Прохоровны против нее.

– Премию ей, а нам ничего. Пусть! Я считаю, что шеф культурный человек, может быть, забыл. Да пусть пренебрегают. Ты поговори с ним, ладно?

Она надоедает, становится мелочна, и злословит. Впрочем, и я поддаюсь злословию.

***

Дома переставил мебель в моем углу – сделал себе что-то вроде кабинета.

Пришла Катя.

– Уютненький уголок сделал? Даже коврик себе забрал. Вокзал сделал из квартиры.

Отвернулась и заплакала. Я считал ее выше себя, уважал, а она за метры…

– У меня хуже, живу как на вокзале.

Молча стал переставлять мебель обратно. Она смешалась.

– Не надо, пусть так останется. Слышишь, не надо.

Я смотрел на нее и думал. А ведь она замучила себя работой, любовью к ребенку, болезнями близких. И как она благороднее выглядит в сравнении со мной. С утра – неутомима, полы, белье, еда, и упорные, настойчивые, во что бы то ни стало добиться – экзерсисы с ребенком на рояле… А тут просиживание штанов на работе, сидение за книгами и машинкой, и самокопание, поиски себя.

Она сказала, сдерживая слезы:

– Если не хочешь… Переселяйся… Я приготовила все справки. Все чего-то жду, не подаю в суд.

Я сразу забыл об обиде за кабинет. Внутри тревожно посерьезнело.

– Глупая ты. Еще пожалеешь.

Да, я не мужчина. Почему так? Кто в этом виноват? Я, да, виноват. Но почему не могу быть нормальным? Разве можно заставить себя изменить свой настрой? Когда вокруг все так…

Я не знал, что – все так?

А, ведь, как легко устранить этот содом семейной жизни – рассмеяться, заражать остроумием, ходить вместе на лыжах, в театры, и все забудется, что вызывало злобу.

____

Страшная тоска. Тамарина нет, не пришел. Хоть с кем бы встретиться… Медленно пошел в редакцию – там никого. Сел на скамейку. Вытащил блокнот, перебрал телефоны – не то, снова спрятал. Поплелся к Бате. Дурак я, и не знаю, что мне нужно, хоть головой кидайся вот в этот пруд!

Вспомнил Чехова. Забыл главное – чистоту, счастье, красоту, молодость, жизнь – инстинктивную, утробную.

Я хочу писать книги, готовлюсь, чувствую в себе талант. Но не хватает энергии творчества, увлеченности. Наверно, по-настоящему любимого дела. Откуда их взять? Что такое душевная энергия? Она зависит от желания найти в душе нечто окрыляющее. Нечто возносящее в центр энергийной силы, откуда ясно открывается мир человеческих страданий и счастья.

Но тут возникает новая преграда. О чем ни подумай – все запретно. А о запретном не было смысла писать. Это было бы бесполезно, по крайней мере, в нашей омертвляющей чувства системе. Мне было невыносимо жалко себя, и всех, хороших и плохих, вроде Тамарина.

Пошел в кино на "Новые приключения неуловимых". Стоял в очереди на морозе, пацанята, замерзшие и дерзкие, хотели проскользнуть без очереди. Тип двинул в зубы пацана в осеннем пальтишке, худенького, с открытой шеей. Я с ненавистью влез: "Хам!" Тот увидел мое готовое на все отчаяние, и слинял.

Смотрел глупенькие сценки преследования, и почему-то хотелось плакать. Как хорошо – эти восторженные пацаны в зале, эта дружба, верность и отчаянность на экране. Хорошо, неизвестно от чего. От всего живого, тянущегося к Великому огню.

20

У Юры Ловчева и Гены Чемоданова – на шестом этаже "Молодой гвардии". Накурено, намусорено, но дизайн современный. Висит афиша, призывающая к чему-то калмыков.

Гена показывал отредактированные книги о революции. Все – голая пропаганда.

– Да, в то время много интересного было. Там были и Троцкий с его «молодежь – барометр революции» и прочее. Но кандидаты наук берут материал, разрешенный, и высасывают голую идеологию.

– Но, но! – прикрикнул Юра. – Не трогай кормящие нас сосцы.

– За годы, что работаю в журнале, вот так все обрыдло! – черкал ладонью по шее Гена.

Юра сунул под нос свою книгу "Образ советского рабочего класса".

– Красочно, правда? Цветные фото. Наклепал ее, как говорится, у станка.

– Нашел чем хвастать, – недовольно сказал Гена. – Не стыдно?

– А тебе? – не моргнул Юра.

Я спросил его:

– Ты удовлетворен своей книгой?

– Ты что! – вскричал он. – Мне пятьсот рублей за нее отвалили, а ты – про удовлетворение! Это восторг! Перерыл всякого газетного говна – и нарыл на один год сытого житья.

Вошла уборщица.

– А, Танечка!

– Ой, насорили как! Вчерась добрели домой?

Пошли выпить. В кафе на улице Горького приятели заказали старку. Пригласили рядом трех девочек к нашему столу, молоденьких, в новомодных мини.

Батя оглядывал расписанные стены кафе.

– Здесь видел Евтушенко. С бабами. Во бабы! Выступал он тут.

– Слышали, его чучело сожгли в Союзе литераторов. А он гордился: «Сгорел в ложном костре».

Подсел Дима, майор из генерального штаба, недалеко.

– Напишите рассказ, хороший сюжет. Мне один грузин предложил двухкомнатную квартиру, но с условием, чтобы я к нему в Тбилиси присылал по килограмму красной икры. Подумал – и отказался. Вроде дешево квартира, да где икры найдешь?

– Вы что, ребята, ерундовые сюжеты берете? – задирал Батя. – Вон у Достоевского – сон о человечестве.

– Нет, мы о жилплощади, – скромно сказал Гена. – У людей это в зубах навязло.

***

Когда я пришел в десять вечера, потолок чуть не обваливался от топота – наверху гуляла свадьба. Света не спала.

– Плохие они! Фашисты! Я побегу сейчас и скажу им, чтобы они работали.

Полночи лежали, слушая страшенный топот, и при замолкании – со страхом ожидали опять топота.

– Какие неинтересные у нас соседи! Пригласили на елку, дети веселились, взрослые прыгали козлами, блеяли, а те – сидят молча, даже не улыбнулись. Оживились, когда спиртное подали.

Утром Света не хотела играть домашнее задание, и на крик мамы спокойно сказала:

– Ори, ори, а я тебя послушаю. Ты нахлебница. Свои нервы бережешь, а меня играть заставляешь. Гадкая мама, не хочу!

Света играет за второй класс. Хвалят. Мама просиживает с ней за роялем по три часа ежедневно.

Катя вздохнула.

– Татьяна Николаевна такую чудную пьесу показала. Вот ночь в лесу… Звери выходят. осторожно… Вот волк схватил зайца (визжащие пронзительные аккорды)… Вот звери снова уходят, в норы. Думала, что она дома сядет разбирать. А она: не хочется, завтра. Да, меня так не учили. Помню только форте, пиано. А воображение не будили.

Ее не оставляли сомнения:

– Света потеряла непосредственность, играет хуже – бренчит. На сольфеджио идиотничает, нет, не хитро, для этого ум нужен, а добродушно, наивно. И – сопротивляется буквально во всем. Она меня нисколько не боится, только злится и обзывает. С умыванием, едой я еще могу справиться, но с музыкой! Авторитетом? Нет его. Теряю себя, становлюсь ее придатком. А она это чувствует. Она вообще не воспитуема. Начать бы сначала, когда ей был один месяц… Конечно, они страшно устают в школе. Юля тоже упорно отказывается заниматься – родственнички вначале сами стремились, а теперь говорят: уморили девчонку. Я поняла: заурядная она. Зачем все это?

– Что делать, не знаю, – заламывала она руки. – Иногда думаю: она талантлива, а иногда: идиотка.

Светка была занята своей куклой Соней. Оказалось, слушала.

– Отойди, мама, дай отдохнуть от тебя.

Услышала вальс Хачатуряна – от соседей.

– Что это, папа?

Видно, понравилось.

21

Справляли ее день рождения. В пироге семь свечек, подарки – игрушки.

Светка играла ноктюрн. Довольно бегло.

Мама страшно удивлялась.

– Ведь, всего полгода прошло! Она другая какая-то, не узнаю. Контакт с ней потеряла. Ведь, два по ритмике получила. Я стою, все вышли, а ее нет. Потом показывается, плачет. "Прости, мама". "За что прощать?" Она не знает, за что. По специальности она, ведь, лучше, музыкальна.

Я думал о взрослости ребенка, он понимает и чует взрослых. Света чувствует меру – когда мама уговаривает, разжевывает, она никогда не слушает. А ее подружка Юля, как говорит Катя, хитренькая, умненькая, взрослая. Очень организована. Играет, и внимание только на ноты и игру. Прямо маленькая пианисточка. Но – умно играет, без души. Любит рисовать, разглядывает цветочки, и вырисовывает все очень аккуратно. "Как хорошо и симметрично, мама" Ее мама говорит, что она заглядывается на парней, в метро читает старательно, громко, если мужчина рядом, и поглядывает, а мама сердится от этого. Больше всех любит Светку: она… идеи дает – забыла на цоколь фонтана залезть, а та напомнила. А других девочек не любит за то, что они умные. Самолюбие у нее развито.

Вдруг ощутил: ребенок повзрослел. Раньше она не понимала, что нельзя идти в соседний сад и просить цветы, и только запрет действовал, а теперь ощущаешь: тебя понимают, хоть не по-взрослому, но осознанно. И появился естественный юмор. Учительница сыграла в темпе, задорно «Пойду ль выйду ль я», а она рот до ушей, потом: «Вы хорошо играли, а… только, у вас сто ошибок».

Раньше я спрашивал: «Зачем у Юли попрошайничаешь? Куклу у нее просишь – как можно? Свою Соню, ведь, не отдашь!» «А когда у меня будет такая кукла? Купи-и! Плохая Юля». Теперь стала осознавать, что не права, и действует только желание иметь куклу.

Она читает мне вслух книжку Гайдара, после каждой строчки подсчитывая, сколько строк осталось.

– Веня, а таких книг еще – не существует? Напиши для детей.

– Напишу, специально для тебя.

И даже сейчас, в старости, у меня болит сердце: жаль, не успел.

***

Из школы родные пришли радостные.

– Светку так хвалила учительница! Она старалась страшно. Вышла – вся сияет. Задали трудное – из-за ее прошлых успехов. Говорят: сделай звук глубже, ярче! И она понимает, инстинктом. Послушал бы, как она задорно "Я на речку шла" исполняет! А Юля не понимает, давит клавиши, и все. Учительница говорит: "У вашей дочери не только музыкальные, но и исполнительские данные".

____

Вспоминаю удивительное настроение, словно самого признали.

Тогда наш профком организовал экскурсию молодых специалистов в Третьяковскую галерею. Раньше считал всю эту толпу малограмотной, не интересующейся искусством. А они, все здесь, вглядываются, записывают. Кто-то в толпе знающий объяснял: "Это Рокотов, Левицкий – настоящие натуралисты. Как в натуре – рисуют, все видно.

– Это фотография, – не выдержал я.

– Что, натурализм – это фотография? Не может быть!

Я один отошел в новый открывшийся раздел импрессионистов и абстрактного искусства. Вырезки из цветной бумаги Матисса, с чистотой и упрощенностью красок, единственной линией, декоративностью и успокоенностью, – то, чего не могу осмыслить. Рисунки пером, изумительные. Он говорил: точность не есть правда.

Текучие, вьющиеся, но соразмерные краски полотен Кандинского. Его идея – уход от обрыдлого внешнего, фигуративного, натуралистического взгляда, со старым искусством типа сталинского или гитлеровского героизированного, застылости времени как вечности классицизма, уход от ходячих мыслей, спящего сознания.

Странно, то, что раньше видел бессмысленным смешением красок или нелепых линий, но не понимал, из-за своей "замороженности". Остро ощущал недостатки своего "совкового" воспитания, провинциального образования, оно во всех клеточках страны до самых окраин стало одинаковым, ненавидящим все незнакомое и новое, "бстракт", изматеренный науськанным идеологами малограмотным Хрущевым.

Отлежавшиеся испытанные пласты человеческих чувств – вне времени, они остаются такими же, как и раньше, только чуть присыпанные пеплом прожитого, чтобы жить дальше. Изменяется только внешний рукотворный искусственный мир вокруг, все более становящийся меркантильным.

Как понять западную живопись – кубистов, абстракционистов, дикарские полотна Пикассо с уродливыми мордами, вьющиеся краски Кандинского, превратившего фигуративное искусство в метафору игры космоса, когда это ново и требует опыта проживания таким способом познания.

Подгоняемый угнетенным состоянием, я усиленно читал, но мое самопознание мало продвигалось. Всегда хотел учителя. Но причем тут учитель? Разве он поможет найти себя вместо меня?

Я не мог не только понять абстрактное искусство, но и найти себя – не знал, что мои побуждения – не из нужных для общества идей, а они внутри меня, всей моей судьбы, – то, что боялся высказывать, как нечто личное, страшное, запретное. Странно, что многим, чтобы понять это, нужна целая жизнь. Это и было моим затором, отчего мучился. Весь народ мой – на пути осознания себя – это самое трудное в истории.

И вдруг все выстроилось в моей голове в нечто осмысленное. Увидел, как концептуалист Пригов, палку не палкой, а стрелкой часов Фуко с абсолютным временем. Как удивителен даже воздух этого раздела выставки!

Не знаю, отчего, мне захотелось жить. Я ощутил в картинах нечто гораздо более важное, чем в "фигуративном" искусстве. Что-то безбольное, высшее, над играющей на рояле Светкой, над любовью мамы, которая кричит, старается не рассмеяться. И выше того, что за характером ребенка, трудно влезающего в рамки, и странной похожестью наших с ребенком привычек.

Это была бездна, что кроется за красочной поверхностью бытия, – разъятие и синтез элементарных частиц, где проявляется суть мироздания, в которой мы – часть космоса.

Я чувствовал, что там разрешится цель моих поисков неизвестно чего, откроется смысл бытия.

Мне казалось, что уход от классического выражения чувства – это уход во все охватывающее чувство мудрой старости.

И уже охладел к "фигуративному" мышлению.

Дома увидел милое родное лицо жены, с морщинками у глаз, без красок, не уверенное. Не выдержал, потянулся к ней.

Она увидела во мне что-то необычное, и тоже потянулась ко мне.

22

Погиб Гагарин. На улицах говорили: «Символ был, не уберегли». Убийство Кинга, восстание негров в Америке. Новотный сдал Дубчека. Речь Гомулки о запрещении «Дзядов».

Сбежал писатель А. Кузнецов в Лондоне. «Отрекаюсь от всего того, что было опубликовано под моей фамилией». Волны гнева: сумасшедший? И как обмишулился «Новый мир», защищавший его книгу «Артист миманса». Да, ортодоксы будут торжествовать, а правда много потеряет.

21 декабря американцы запустили троих людей на Луну. Армстронг опустился на ее поверхность. "Один маленький шажок человека – и гигантский скачок для человечества". Космонавты приводнились. Переболели гриппом. Поражали снимки их телевидения: Луна как грязный пляж со следами ног, круглые кратеры, земля за лунной неровностью – ослепительным диском, ничего на ней не видно, невероятно! В "Правде" на третьей полосе напечатали фитюльку, вроде, ничего особенного. На работе наши возмущались, но в тряпочку.

Во мне невыносимо свербит зависть, что наш народ не смог подняться на такую же высоту. Стало так обидно за нас, начинавших победно еще тогда, в шестидесятые, что какие-то темные силы инерции сдерживают развитие страны. Это вспышка моего патриотизма, единственно настоящего и оправданного.

Я со Светкой играл в космонавтов. Изображал ракету.

–Товарищ космонавт, что вы скажете народу на прощанье?

– Я? Вот что скажу. Бога на Луне нету.

Светка неожиданно спросила:

– А почему мы американцам пакость не сделаем?

Откуда в ее головку залетает именно это недоверие плохих людей?

По Москве грипп, с высокой температурой. Встреча космонавтов. Кто-то стрелял в них, его забрали, и молчок. Говорят, стреляли в Брежнева.

– Что такое в телевизоре? – спрашивает Света. – На мавзолее хмурые люди, руками не машут.

***

Почему ежегодно человечество срывается с тормозов в дни Нового года (у католиков Рождества Христова)? Неистребимый оптимизм человечества? Усталость от пресса систем, правящих тысячелетиями, откуда можно хоть раз в году вырваться и оторваться, воображая полную свободу?

Писал в стенгазету министерства новогодний репортаж Меркурия. Любовался своей газетой, длинной, на всю стену.

Наши женщины принарядились. Лиля, обычно бесцветная, а тут – с укладкой волос, завитками на висках, блестя глазами, – новая, красивая, счастливая. Я сказал ей:

– Твои цвета: белый, голубой и розовый.

Она зарделась.

Раздавали "заказы". Лиля говорила мне:

– Не обделить бы Прохоровну. А то не оберешься.

Устроили корпоратив, как это теперь называется.

Пили в нашей комнате со сводами. Плели чепуху, тосты, молодые специалисты, шеф, подвыпивший кадровик, старые эксперты. Лариса сама, еще и мужа приволокла.

Прохоровна, как всегда, вела себя капризно, как ребенок, а мы – няньки. И говорила о ненавистнице Ирине, которую видела в Ленинграде, вышла растерзанной из номера гостиницы.

– А где Лида? – растерянно спросил я.

Кадровик опасно спросил:

– Кто обидел Лиду?

– Лида не пришла – застеснявшись, сказала Лиля. – Что-то ей сказали, мол, подстилка.

Все замолчали. Лидия Дмитриевна невозмутимо сказала:

– Да, я это говорила. А что? Это мое убеждение.

– Как же вы могли? – возмутились женщины. – Она и так…

Пить уже не хотелось.

Я предложил выпить за Лилю, она увольнялась. Она заспешила домой, ребенок остался один.

… Выпивший, я оглянулся, что-то сказать Лиле, а там – пустой стол. И стало грустно – четыре года вместе.

Пошли тайно с кадровиком на спецбазу Курортторга. Боже, что там было! Парное мясо, икра, апельсины…

– Демократия в действии! – торжественно сказал кадровик. – Здесь, вон, чемоданы откладывают для министров и прочих начальников.

Выдали набор продуктов к Новому году.

Купил на Арбате духи для Кати, и – домой.

____

Дома Светка была в кровати, бормотала спросонья:

" Квакин, Темур, Фегура "…

Катя выговаривала, что я так поздно. Я не выдержал:

– Все, больше не могу. Надо разводиться.

Она притихла.

– Никогда ты не разведешься. Пока я не захочу.

Мы удивлялись чему-то новому в поведении дочки.

Света как-то надела подаренный халатик. Пришли гости. "Это ты в школе научилась встречать гостей в халате?" "Да, в школе. А что?" А когда играла на рояле, мама: "Ты что, слепая, не видишь ноты?" А она: "Это у меня с детства". Были в восторге: наконец-то она научилась отвечать на вопросы. А раньше Юля поднимала руку, а наша – за ней: "Я это же хотела сказать".

Наконец, пришло время сдавать зачет. Света вышла из класса измученной, жалкой. И не хотела уходить, пока не выйдет преподаватель с отметками. Мама обмякла.

– В первый раз увидела, что она переживает. В прошлом году – по детски, а сейчас, как взрослая.

Дома Света молча ушла к себе. Я зашел.

– Похвалили тебя. Татьяна Николаевна в восторге. "Первую потерю" сыграла просто блестяще, на самую "пятерку".

Та помолчала.

– А почему других не похвалили?

– Они хуже играли.

Подумала.

– Ты не говори мне об этом.

– Но почему?

– Не хочу, не знаю… Ну, чего ты пристал? Человек не знает, почему.

Было жалко человечка, измотанного музыкой, повзрослевшего.

____

Бегал за елкой на наш рынок. Светка рыдала, что со мной не пустили. В очереди слушал разговоры, мол, в деревне не ставят елок дома, у них под окном прекрасные елки, и запах – легкие очищает.

Наряжали елку. Света была в восторге. Она цепляла игрушки на нижние ветки, крутилась. Мы любили елку – из-за нее.

Когда она заснула, наложили у ее кроватки подарков. Потом смотрели телевизор, хвастовство о полете сверхзвукового пассажирского самолета, который уже летает, обошли Америку (на три с половиной года).

Легли ночью. Катя, казалось, оттаяла, словно и не было слов о разводе. Она шептала:

– Света сдала зачет, «Сарабанду». Играла очень хорошо, как взрослая, творчески. Комиссия похвалила: очень музыкальна… Юлю учительница изругала: "Бездарная, и чем она занимается дома. А вот Света!.."

Какова душа ребенка? Взрослая – по инстинктам, сложнейшая, тонкая. И как надо воспитывать? Что дает нынешняя школа? И как же подходить к душе ребенка? И что такое талант? И надо ли так – трудно работать, как Катя?

____

У Светы случился надлом. Плакала безутешно. Еще не понимает, почему. Трагедия детства. А мы, родители, спокойно спали.

Света пережила первую любовь. Она выпендривалась перед Димой, ее одноклассником. Ее осмеяла классная руководительница. Она дома выла, била по роялю, встревала в разговоры гостей: "Хи, тетя с усами!" А после их ухода – у нее истерика, кричала: "Я разорву себя на части!"

Когда утихомирилась, Катя сказала:

– Я ее понимаю. В детсаде я тоже лезла на заборы перед мальчиком, который нравился. Если бы кто-то так грубо одернул, я бы ненавидела себя, гадостно было бы. Как жестоко!

Утром Света, в постели:

– Дава-а-й помиримся.

– Давай.

– Я плохая.

– Нет, ты очень хорошая, но иногда бываешь несносная. И не надо так думать, просто ты не будешь так делать больше.

– Я тебе этого никогда не забуду, – вдруг сказала Света, подражая маминому тону. У мамы слезы на глазах:

– Ну, вот, не хочешь мириться, и я не буду.

Та скривилась в плаче:

– Да-давай поми…

____

У кота Баси на губах появилась пена, он не мог бегать и беспрерывно мяукал. Я отвез его в ветлечебницу.

Когда пришел домой, Света все поняла. Отвернула голову, и тихо заплакала, вдруг осознав, что есть смерть, и всю трагедию взрослой жизни. Перестала быть ребенком.

23

Мы гуляли с Ириной по холодным улицам, не зная, где уединиться. У метро она повернулась ко мне.

– Я уезжаю за границу.

Мы постояли. Неловко обнялись, погоревали – о чем? О несостоявшейся жизни? Я горевал также о моей несостоявшейся жизни с моей первой любовью, с семьей. И она пошла вниз по ступенькам.

Она уехала в Японию, с мужем. Мы с Лидой в кафе одиноко пили брэнди. Она возмущалась:

– Твоя Ирина пообещала прощальный вечер, но даже не зашла, не простилась. Ерунда, конечно. Ну, я с ней раньше десять раз попрощалась… Да, могла бы устроить. Подругами все-таки были.

Лида, пьяная, плакала, никого у нее не осталось. «Была раньше подруга, уехала – и ни словечка. Так и дальше будет».

Она жаловалась: "Я на работе общественница, четвертый год выбирают в местком, а счастья нет. Влюбилась тут в одного, а он женатый. Жена приходила, звонила, вот. Потом грузин приезжал, хороший, чистый. Не захотела с ним, и вообще замуж не хочу. Одна – живу, как хочу.

Она прислонила голову мне на шею. Я гладил ее.

– Что ты… Ты красивая, стройная… Все у тебя будет.

Она плакала.

– Я мещанка страшная, не расту, не то, что ты.

– Со мной не лучше.

Я был готов отдаться ей из жалости, и видел в ней свое одиночество молодости, уехавший в дебри города, и одиночество сейчас. И выложил ей все, как родному человеку. Она вытерла слезы.

– Твою жизнь представляла совсем иначе. Не думала, что так можешь жить.

***

Дома Катя смотрела на меня странно.

– Подруга сказала, что тебя вечером видела с женщиной… Желаю только одного, чтобы хоть раз ты оказался на моем месте… В среду свидания не назначай – к Светлане врач придет.

Я был ошарашен.

– Брось ты про свидания. И меньше слушай услужливых подруг. Может, и видели, да не так, как надо. Это был мой друг по работе.

– Значит, очень приятно провел время.

– Глупая ты. Не приятно, а очень было нужно для меня. Впрочем, ты этого никогда не поймешь.

– Мне с тобой не о чем говорить. Чужие? Тогда зачем у нас живешь? Уходи.

Что мной владело, когда испугался неотвратимого разрыва с женой и ребенком? Словно уходили те силы, что держали меня в этой нелюбой реальности, – близость, без которой придется дальше существовать. Что это за чудесная сила, которая держит на плаву людей, без чего они разбредутся, как в те дикие времена, когда только началось расселение из покрывающейся песками Африки. Когда не было никаких классов, ни развитого социализма. Конечно, и они страдали, и сейчас страдают. А что будет с сиротой девочкой? Она, конечно, вырастет без меня, станет пионеркой, комсомолкой, окончит институт. А может быть, ее минует судьба матери?

Жена сказала:

– Стало спокойно на душе. Сегодня со Светкой ходили на «Бриллиантовую руку» (улыбается). А сойдусь с тобой, и снова волноваться начну, где ты. Не нужна тебе дочь.

У меня на дочку мало прав – так установилось. И если что – окажусь за бортом.

– Нее-т–нуужнаа! – бубнит Светка, размазывая воду по столу.

Я вспомнил – из дневника Блока: "Пора разорвать все эти связи: она воображает (всякая, всякая), что я всегда хочу перестраивать свою душу на "ее лад". А после известного промежутка – брань".

Было уже все равно, когда приходить домой, мы с женой стали чужими.

***

Встретился с Валеркой Тамариным. Он объявил:

– Фу, наконец, развожусь с женой. Вот только жить негде.

Как он может так легко разводиться? Мне не возможно даже подумать об этом. Вспомнил о звонке из редакции заводской газеты, где мы раньше вместе работали, старая литсотрудница Мирра просила передать Тамарину, чтобы отдал долг. «Ты слабовольный, вот и подпал под его влияние. А я считаю его низким. В беде бросить жену, больную – вот его характеристика. И на войне бросит. По трупам к своей цели идет. Мальчишка? Ерунда. Знает, чего ему надо. Вот и нас за говно считает. Потому что для себя только».

Он вытянул из сумки свое приданое – бумаги, которые забрал с собой.

– Во, разве плохо? – тыльной стороной руки хлопал по своим материалам из разных газет, когда работал в Харькове. – Там интервью с приезжавшими артистами. О первом комсомольце Харькова, и так далее.

– А что, разве плохо? А это – ведь глядится?

Потом пошла его розовая юность – вынимал бумаги и фотографии. Вот он – первокурсник, декан общественного университета молодежи, а вот высказывания декана в больших газетах. Потом – корочки всех цветов.

– Во, де-кан, видишь? Во – путевка в Донбасс. Во! Ну, это так – пропуск в общежитие. Во! Студбилет, а по нему тушью "Разрешается посещать все студенческие общежития Харькова". Понял?

Зашли в "стекляшку" на Волхонке. Там нас встретили приятели, принимали свои дозы "солнцедара" с соевым батончиком. Батя лез лобызаться, стыдился, был мне должен, клялся и все извинялся.

– Как дела? – спросил я.

– Еще не родила, все мучается.

– Как живешь?

– Нерегулярно.

Юра Ловчев распахивал объятия: "Дорогой, дай, я тебя поцелую!"

Коля изображал из себя пророка, молчаливого. Его раздели где-то в подворотне. А может, сам пьяный выбросил портфель с дипломной работой, написанной им кому-то для заработка, пальто и мохеровую кофту.

Юра ворковал:

– Заживет, как на собаке. Скажи ему, – толкал он локтем меня, – Поменьше надо пить! А то, ишь, еще семейный, а туда же. А ты не жри водку, не жри!.. А ты, Валера, чего такой смурной?

Тот сумрачно улыбался:

– Был в командировке. Позвонила жена: "Ты где? Больше не приходи". Ну и ладно, что мне.

Коля оживился.

– А ты иди домой без всяких, я тут прописан, и баста.

Гена:

– Что ж ты? Надо же было предупредить жену, разве так можно? Это любая так скажет. А если бы она ушла не предупредив?

– Ты это мне? Да пошла она…

Коля примирил всех:

– Андрэ Моруа говорил: писателю нужна неразделенная любовь, а не женитьба. Если бы Петрарка женился на Лауре, то не было бы его сонетов. Женщина нужна писателю, как модель для шедевров. Вон, Лев Толстой, страницы его романов – не о Софье Толстой, а о девице Софье Берг.

Валерка мрачно молчал. Шутить не хотелось.

Знавший свою норму Костя наклонился над стаканом.

– Волхонка нас породила, Волхонка и убьет.

Мы ушли с Валеркой Тамариным от ошалевших приятелей. Его возбуждала неизвестность впереди.

– С толстухами покончил. Теперь бы стройненькую.

Шли по сырой улице, как средневековые школяры.

Он продолжал трепаться:

– Да, тебе правильно позвонили. В моей газетке «Сталь и шлак" должен Люсе, а у Аси, что жил у нее, наговорил по ее телефону междугородных переговоров рублей на 25. Говоришь, вне себя там? Надо сходить, покончить с этим.

Он ругал сам себя.

– Я понял одно: чтобы писать гордое, красивое, нельзя затаптывать свое чистое во лжи, компромиссов. А то – тут баба, там баба, и исчезает что-то из души, что дает стимул писать. Красоту надо искать, а не пренебрегать ею. Все великие писатели были чисты и горды, даже в низком. Они ошибались, а не врали.

Как бы не так, думал я. Не в этом дело, а в моей мучительной попытке найти смысл, для чего все это. И слышал болтовню Валерки.

– Да, Бальзак – вот неудачник, знал всего три женщины… Да, и Стендаль, тоже не блиставший красотой, десять лет боготворил какую-то дочь мелкого человека, проститутку. А когда признался, оно спросила: «Что же ты раньше не сказал?» В ту же ночь он обладал ею… Вот Дюма, это да! Красавец, авантюрист (читал Цвейга – считал его любовниц, до тринадцати дошел и бросил). Умирал – сыну два луидора: «Я приехал в Париж с двумя луидорами, и умираю – с двумя».

Почему я люблю этого болтуна, могущего изменить в любую минуту? Он не признает никаких запретов под страхом чекистского револьвера, плюет на установленные домостроевские правила.

– Но сейчас не то время.

– Ха, люди одинаковые во все времена. И на Руси была строгая мораль.

Мы с Валеркой, несчастные, под дождем, добрались до его дома, и я пошел домой.

____

Утром у Светы обнаружили жар.

– У нее температура 39 градусов.

Катя сжимала губы.

– Наверно, надел на голое тельце платье, поддувало, и вот простудилась. И на пол спустил – а ведь стоило день выдержать.

Молчали, курили. Катя пила валерьянку. Кажется, мы забыли о разводе. Всю ночь у Светы меняли белье, была мокрая. К одиннадцати жар снизился.

А вечером ей стало хуже. Я впервые ощутил серьезность положения. Мама металась, заламывая руки.

– Места себе не нахожу. Как в клетке. Боюсь инфекцию занести. Вон, люди за окном, топают по снежку, хохочут, здоровые. Почему только к нам болезни прицепились?

Ночью Света поспала, проснулась и стала плакать и брыкаться: мама! Сидели по углам, чуть не плача.

Сестра сделала укол. Потом врач, пряча стетоскоп:

– Ничего страшного. Грипп самый настоящий.

Катя говорила:

– Врач рекомендует – положить в больницу. А как же с уроками? Только и думаю. Уже свыкаюсь с мыслью: ведь на свете миллион профессий. А музыке будет в районной школе учиться. Боюсь только в обычную школу отдавать. Там одни дети алкоголиков остались. Все стараются своих в спецшколы отдавать – недобор в обычных. Не трогай, не задевай меня! Не знаю, что могу сказать и сделать.

***

Обшарпанное здание больницы, внутри ковыляют дети. Там температурные листы, айболиты на стенах, толпа с передачами. Это вызвало тревогу за маленькую: как она там, лежит и плачет, может быть.

Нас пустили, она не обратила на нас внимания, то-то рисовала. Читал ей "Маленького принца".

Пришла сестра, сделала укол новокаина, чтобы не было воспаления. Та не плакала, только села и обиженно так смотрела.

Вышел, и стоял у окон, замахал кому-то маленькому, приняв за дочку. Та тоже замахала: "Вам кого?"

Только теперь понял, что не увижу ее долго. Внезапно осенило предчувствие, словно ушла навсегда, и жалкая досада, что не мог еще раз приглядеться и запомнить ее.

Получили от нее письмо. "Калиндаскоп в парятки. Только у меня его забрали… Купи подрки."

И письмо от воспитательницы: "Калейдоскоп потеряла – плакала. Нашли, теперь настроение хорошее. Попросила конверт и написала письмо домой. Была в изоляторе – болели ушки, лежала там в саду и ловила рукой бабочек. Будем протирать водой, а потом купать. Она в первом отряде, в комнате четыре человека".

Она там дружит с Костиком. И – последняя в игре. Рот разинет и смеется.

Это был первый приступ болезни.

Когда ее брали из больницы, вошли – она жалко:

– Маама.

Мы думали – радоваться будет, а она, как взрослая.

– Я о вас все думала. А Иванов резиновую игрушку сгрыз. Кто? Один гадкий мальчик.

Повели ее в тапочках, мама забыла туфли.

Дома Катя:

– Увидела взгляды других детей, к которым мамы не пришли. Сидят такие растерянные, мне так их жалко стало, что слезы брызнули. А санитарка, вместо того, чтобы приласкать их (видно, сама хотела рвануть домой), начала: «Ну что ж к вам мамы не приходят?» Это – к трехлеточкам!

Утром мы страшно поругались: невольно разбудил Светку, плохо спавшую, она чутко спит после больницы, и так круги уже под глазами, а ей сдавать зачет по музыке.

После обследования Светки в больнице Катя была растеряна.

– Мне сказали: не нужно ходить к невропатологу. Это естественно для шестилетнего – рассеянность, подвижность, почесывания. Во-первых, такая заложена психика (от тебя все это!), во вторых – возбуждение преобладает над торможением. Все пройдет. Если станет спокойной, вот тогда надо идти к невропатологу.

Она облегченно вздохнула.

– И вообще, врачи всегда противоположны во мнениях с педагогами. Татьяна Николаевна, в музшколе, говорит, что ребенок не воспитан. А врачи – нормальное явление.

Я подтвердил: врачи более здравые.

– И вообще учительница стала раздражительна. Светка смотрит в окно – грузовик проехал, а та: "Ты хуже всех ведешь, вон смотри, Юленька". Если придется уйти из школы – не страшно. А то здоровье погубит.

У меня было плохое предчувствие. Жизнь приготовит для нее такие суровые столкновения, к которым она сейчас еще готовится, и будут мгновения счастья, и долгие страдания, и неумение найти выход.

Неужели моя дочь станет инвалидом? Я стал понимать родителей, чей ребенок, свесив голову, говорит что-то нечленораздельно, что понимают только они.

Я тоже заболел. Температура, головокружение, животу нехорошо, сердце стучит, сотрясая стенки грудной клетки.

Катя присмирела.

– Изолируем тебя от общества. Теперь мы тебя уважать стали – по-настоящему заболел.

24

На партсобрании рассматривали персональное дело: об аморальном поведении начальника отдела, моего приятеля Игорька с бегающими глазами. Есть жена, ребенок. Оказалось, у него есть любовница в Одессе, от него родила ребенка. Это его жена сообщила.

Секретарь партбюро – кадровик Злобин зачитал повестку.

– Отказывается, что был близок с ней. Нам доложили, что родне ее представлялся женихом, скрыв семью, и от жены скрывал. А сам на ответственной работе, ему скоро ехать за границу.

Он пошуршал бумагами.

– Добившись своих целей, стал вилять… Жена хочет развестись, он бьет ее. Она приходила, с подругой. Я ей верю.

Обвиняемый был потусторонне серьезен, стоял с устрашенно покорным видом, как жертвы истории, кого сжигали на костре инквизиторы, или вешали на эшафоте.

Говорливый член партбюро, похожий на доносчика, скороговоркой обвинял:

– Так мог поступить только демагог, настоящий человек, любящий женщину, не вилял бы, а захотел устроить все это по-другому…

В зале было нездоровое возбуждение.

– Он говорит, не его ребенок, но откуда он это знает? Маловероятно, что его соперник.

– Похож ребенок? Ха-ха, ему месяц всего, откуда можете узнать?

– Но ведь они были увлечены друг другом. И сроки сходятся.

– Что он, хуже своих соперников? Может, он представит медицинскую справку?

Игорек был ужасен.

– Полностью осознаю и жажду, чтобы наказали, и построже. Легкомысленный, вел себя по-мальчишески. Но жену не бил. Не бил! – хватался он, как за соломинку. – И ни в чем не виноват!

В зале корявый эксперт громко спросил:

– А вычитали последний доклад Брежнева? Там об этом круто!

– Нет, – покорно ответил обвиняемый.

– Ответьте прямо: вы были близки с ней?

– Товарищи, вспомните нашу молодость! – вскричал некто сердобольный. – Тоже не без грехов были.

В зале хохотали. Женщины мучительно ворочались. Тетка впереди:

– Все вы такие, защищаете.

Одна выбежала красная. В шестидесятые люди еще были стыдливы.

Председательствующий кадровик постучал карандашом по столу.

– Так били жену?

Обвиняемый ухватился за вопрос, как за соломинку.

– С матерью они ссорились. Мать выкидывала ее вещи. Я – нет. Две бабы собрались – что тут поделать, разнимал. А если бы ударил, она бы в милицию побежала сразу.

Женщины негодовали:

– Ишь, прячется! Наследил, и с концами!

Мужики гудели одобрительно.

Кадровик оборвал смех.

– Достаточно того, что знаем. Дальше не имеем права в интимном копаться. Я – за выговор.

Мужики бурно зааплодировали.

Кадровик примиряюще сказал:

– Нельзя так строго. Кто его знает. Врал, мальчишествовал, конечно. Но отошел, увидел, что они не те, из-за его должности льнут.

Тут я не выдержал, встал.

– В любом случае вы не вправе его судить. Судить надо всю нашу систему, все, что ежедневно порождает нашу невеселую жизнь. Посмотрите вокруг – всех нас надо судить.

Зал насторожился, замолчал.

Душа моя до сих пор раздражена, как рана. И стыд, что-то нестерпимое. На меня кричали, плевались, партбюро встало стеной. Назревало новое персональное дело.

Я пожалел, что сказал эти слова. Представил, что со мной будет, это неминуемый арест.

Кадровик озадаченно смотрел на меня.

На следующий день кадровик сказал:

– Я это дело замял. Сказал, что по молодости, по глупости. Но это тебе не забудут.

Что это? Сменилась власть? Или стала вегетарианской из-за постоянных опасений перед Западом, обвиняющим в нарушении прав человека? Может быть, замяли из-за расположения ко мне министра?

– Несмотря на твое заступничество, Игорька-то – тю-тю. Придет из отпуска – увольнять будем Дурак, сам тянет чего-то, не пишет заявления. А как же – не имеем права, исключен из партии. Дурак, ой, какой дурак! Такую околесицу понес на парткоме. Хоть бы сказал (нутряным голосом, сдвигая брови): винова-а-т, не буду больше. А то э-э, дурак!

Игорек Яковлев сидел на бюллетене месяц, предчувствуя. Потом появился, не глядя посидел в столовой, и исчез. Ему предлагали уйти, или уволят. Он прорвался к министру жаловаться, мол, должность номенклатурная, но тот: «Не хочу разговаривать с вами, молодой человек, тем более, что вы так нетактичны»,

Сейчас меня удивляет не дикий способ обнажения интимных семейных отношений, на общем сборе народа, путем голосования, а тогдашняя наивная стыдливость тогдашнего русского человека. Теперь, в наше время обнажение интима в отношениях транслируются телевидением на весь мир, а женщины обнажаются с наслаждением не только в узком кругу, но и серийно, через порножурналы по всему миру.

К вечеру вызвал шеф.

– Ты что ляпал на собрании? Теперь узнают, и тебе не поздоровится, и коллективу, и мне. Это результат твоей наглости с выпуском стенгазеты. В министерстве смеются, стоя у газеты твоей. Навыписывал афоризмов из актов экспертиз: "Имеется треск по заднему шву при приседании". Теперь к министру попадет – вот и факты ему в руки.

Я думал, что дело не в этом.

– Это даже не наших экспертов!

–Не наших? Они-то не разбирают.

Я возмутился.

– И что тут такого? Чего нам бояться критики, разве у нас плохо? Не бояться критики – признак силы. Это же процесс нашей жизни, с достоинствами и недостатками.

– Силы? А им не нужен твой показ процесса, живая жизнь наша. Им нужно обличительное против нас. Чтобы спихнуть кое-кого. Итак говорят: экспертизу надо закрыть – неграмотные там сплошь. Вон, написали в «Известиях» о золотой осени в Венгрии, о яблоках "джонатан", и нашего эксперта командированного упомянули: один ящик посмотрел, и дал добро на всю погрузку. А там 10% недобор. Закрутилось дело.

Я был смущен.

– Я этого не знал.

– Вот-вот. Кто бы, а то – свой. Написал про Михайлова, которому 8 марта подарок подарили, а этого не было!

– Это же было… И вообще мелочь, шутка.

Я начал понимать всю сложность хитросплетений системы, и суть моей работы в министерстве.

Хорошо литератору, лежа на диване в стороне, переключать свое личное в типы эпохи, а эпохи – в типы эпох. Но если ты попал в мясорубку конкретного Дела в тоталитарной системе, да еще чувствуешь ответственность за свой участок в нем, когда надо дисциплинировать, где интриги бездельников, безответственных эстетов, и надо тащить Дело, а эффективности нет, и надо набивать шишки, вслепую набирая опыт. А по вечерам мучительно оттаивать, возвращая себя в нормальное состояние, чтобы завтра пасть снова.

Вот такими эстетами мы и были, не отвечая ни за что, ибо ощущали бессмысленность дела. Да и кто-то свыше, руководивший Делом, тоже не отвечал за него, приспосабливая лишь к своему спокойствию.

Безответственны были мои сослуживцы в министерстве, мои приятели, собирающиеся в редакции "Книжного обозрения", да и вся страна. И только такие, как наш шеф, создатель системы контроля товаров по всей стране, или тянущие воз секретари райкомов, председатели колхозов – были главными работягами, а аристократами – все безответственные, вплоть до люмпенов.

25

Прохоровна, оглядываясь, шептала:

– Не усидишь ты здесь, Веничка.

Кадровик, гремя дверцами железного сейфа, сказал заботливо:

– Мы тут подумали. Шеф хочет послать тебя в длительную командировку.

– Нашли выход?

– Что ты! – засуетился кадровик. – Выбили тебе, по разнарядке Минвнешторга, длительную командировку в Штаты. Благодари меня. Жалко мне тебя.

Меня с семьей оформили в командировку в США, в закупочную комиссию в Нью-Йорке. Я уехал первым в ожидании, пока семья вскоре присоединится.

Ночное небо над Нью-Йорком было озарено красным светом, как на другой планете. Но мне было не до новой планеты. Вслед я получил письмо о новом обострении болезни дочери. Рак крови – что-то черное и неумолимое. Так вот откуда ее состояние беспокойства и беспричинного срыва настроений. Откуда взялась эта напасть? В чьих генах она таилась, Кати или моих? Как я позже узнал, жене сказали в больнице, что жить Свете сталось два месяца.

Я встретил жену в аэропорту Кеннеди полуживую. Что она пережила, лежа рядом у изголовья умирающей дочери, я страшился спросить. Только сказала:

– Волосики у нее… вылезли. Кричала: "Мама, зачем ты меня родила!"

И добавила:

– А перед смертью тихо произнесла: «Да, да…» Словно все поняла.

Я не мог слушать, Катя поняла, и замолчала тоже. И годы не сможем говорить о нашей унесенной Свете, пока нас не станет.

Бессильный помочь жене, я приободрял ее, как умел, стихами:

Твое горе железными крыльями

Аж на гребень планеты заброшено.

Боль над мировыми обрывами

Вдруг тебя отвлекла, огорошила.

Но и там – неустойчивой дымкой

Ты живешь, как зайчик пестрит.

Пусть гудит напряжение века,

Чтобы в горе снова не жить!

Пусть останется трепет над бездной

Жизни той великой всегда,

Пусть утонет, как старые беды,

На дороге людей – та беда.

26

Во мне снова возникло странное унижение, когда, после командировки, входил в здание министерства, где провел столько времени. Министра, который, якобы, симпатизировал моему вольнодумству, сместили, и я подозревал, что мое положение стало неясным.

На проходной охрана неожиданно отобрала удостоверение. Сказали, что я уволен, попал под сокращение. Я позвонил, взяла трубку Прохоровна, фальшиво обрадовалась.

Миновал огромный коридор с высоченным потолком. Ужасные крашенные зеленоватой краской, пупырышками стены коридоров, комнаты, которые знал наизусть. Где сидел и ходил, принимал своих и незнакомых деловых людей. Проходили мимо знакомые.

– Как ты?

И уходили, чужие.

Прохоровна как-то странно суетилась. Я был для нее уже отрезанный ломоть.

– Жалко мне тебя. Но что поделаешь – большое сокращение штатов.

Я ощущал то же унижение.

– Как вы, без меня?

– Стареем. Муж еще ловкий. На даче ходит не через калитку, а махает через забор. Зацепится, вот так рукой, и махнет, клок оставит, и дальше. А посуду моет – смех. Как жонглер – на полку кидает. Не бьется? Что ты, еще как. Или – вдруг сдернет со стола клеенку, а приборы – на месте. Родственники – глаза на лоб.

Она, наверно, теперь успокоилась, полюбила низенького невзрачного мужа.

– А как сын?

Она махнула рукой.

– Ничего у него не вышло. Клерком, на маленькую зарплату. Живет в собственном мире, лежит. "Что лежишь?" "Думаю. Ни о чем". Да, делала за него уроки, чертила, иначе сидел бы по ночам, недосыпал. Выхода не было. Думала, у него с мозгами не то.

– А как остальные?

– Шефа сняли "в связи с недоверием". Понадобилось место для кого-то. Лариса стала секретарем в Верховном совете. Далеко пошла, девочка!.. Лида уволилась, куда-то пропала.

Я ушел, навсегда. Была без радости любовь, разлука будет без печали.

***

Когда Света умерла, школа прислала нам соболезнование о безвременной кончине самой талантливой пианистки школы. Там повесили на стену ее большой портрет в черной рамке, впившейся восторженным взглядом во что-то удивительное. Воспоминание о ней среди школьников скоро сгинет навсегда, как о миллиардах неведомых умерших в прошлом. И живут они только в сердцах родных, пока не угасли они, или не угаснут. Но они кровью входят в прошлое и воздействуют на настоящее и будущее. Умершее темное прошлое остается в нас только в археологических находках, иконах, живописи и литературе, выхватывающих из него живые лики людей, которые становятся близкими. Без них история была бы темным хаосом, где мелькая пробегают демоны.

С женой мы никогда о ней не говорим, убрали все, что с ней связано. Каждый из нас заново переживает ее жизнь и смерть в одиночку, ибо личную трагедию нельзя разделить, как и собственную смерть. Хотя почему-то легче вспоминать об умерших наших родителях.

Нас спасла командировка в Америку. Правда, не своей демократией, а невиданной новизной жизни другой стороны планеты, другого конца света, который отодвинул воспоминание о нашем горе.

____

Пока мы с Катей бывали в ссоре, когда бы это ни было, во мне стыло одиночество. Одиночество – это отсутствие близости, хоть с одним человеком. Я знал горькую близость, но всегда хотел еще чего-то. И сам разрушал семью, считая нечто эфемерное выше семьи. Теперь понимаю, не надо было никуда бежать, желать большего, – давно нашел то главное, что в состоянии дать жизнь. Мечта об окончательном наступлении душевного исцеления – выдумка. То время было направленным побегом из полноты жизни, которое ничем не возместить.

Теперь у нас ровная семейная жизнь, иногда прерываемая легкими обидами, когда она замыкается в себе. Мы живем в обоюдной необходимости, не думая о таких юношеских вещах, как любовь. Но я все равно еще ревную, сомневаясь в ее любви. Может быть, любви без ревности не бывает. Жена сомневается во мне:

– Неправда! Тебе просто некуда деться, другим женщинам ты не нужен.

Неужели она любила меня с самого начала, и не страдала ни по кому другому? И потеряла лучшие годы жизни со мной в горечи, что не жила во взаимной любви. Но разве мое беспокойство кончилось бы, если бы понял это раньше?

Разве это не любовь: она много лет ведет дневник, где ежедневно записывает все мои недомогания, давление, температуру, количество и порядок проглатывания таблеток, все мои отправления. Сравнивает данные по годам, делая какие-то заключения. На мне она расширила свои познания в медицине. Приучила меня полагаться только на нее, и врачи ее уважают, а я делаюсь беспомощным, как все старики, опеку над которыми взяли жены. Тем более, я всегда раздражал врачей, стараясь выразить тонкие нюансы моего состояния, а они хотели подогнать под мою болезнь свои представления о болезни.

Ей доступно во мне все, кроме моих духовных переживаний, она их чувствует, но не верит моим словесам о высоком.

Ее подруги постарели, и все реже встречаются вместе. Красавица Елена уехала со своим мужем Осиком в Америку. Может быть, из-за меня. Сейчас, наверно, она колесит по ровным дорогам Америки, или зажила где-то в чистеньком коттеджике, или уже съехала. Где ты, Елена Прекрасная?

____

Зашел к Юре Ловчеву в Дом литераторов, он теперь секретарь правления Союза писателей, участвовавший в захвате его коммунистами. Он уверенным говорком:

– Я выпроводил пришедшего к нам Солженицына, когда ему предложили уехать из Союза. Теперь прославлюсь!

Показал письмо Евтушенко Демичеву, курировавшему культуру, с четкими отдельными буковками. В нем тот умолял отпустить его в Штаты, и клялся, что не будет говорить ничего антисоветского.

Юра такой же циничный в своих изречениях: "Не будите массы, пусть они спят", "Думай о массах, но не забывай о себе".

____

Как-то встретил Колю Кутькова. Он раздобрел, пьяный. Пошли с ним в ЦДЖ. Он все говорил, убедительным тоном, как ему нужны 50 рублей.

– Железный, вполне безопасный вклад – до июля. Получаю крупную сумму – гонорар. Надо заплатить за прописку, не могу от себя мясо оторвать. Вклад. Обеспечение надежное.

У меня денег не было. Набрали на пиво. В ЦДЖ увидели Костю Графова, ставшего заметным в среде писателей. Он пил за столиком с героем Советского Союза. Сделал вид, что не заметил нас.

Коля спился. Да и как бы он встретил новый мир? Наверно, не принял бы, как бабка в повести Распутина, помывшая комнату перед затоплением села.

____

Встретился с Батей на Волхонке, он в дешевом побелевшем плаще. Подвизается в заводской газете, альфонс по-прежнему.

Батя опять не мог ужиться «ни с одной». Приятели считали, что в нем лишком много «говна» отталкивает сожительниц. Он не считает себя несчастливым неудачником, но у меня сжимается сердце. Жалко тех, кто так и не достиг желанного берега.

Он рассказывал, как ему попало от очередной жены за пропитые двадцать рублей.

– Я сказал, что у тебя был. Ничего? Давай зайдем к нам, и ты мимоходом скажи: «А хорошо мы с твоим выпили на его двадцать!»

Я кивнул.

Он разводится.

– Мы договорились, что при первой возможности я мотаю.

– Почему разводишься?

– Знаешь.. Трудно сказать… Не хочет она расти. Я говорю – учись, а она нет.

– А конкретнее?

– Да и холодная она. Не желает, и баста. Любовницу заводить? Это не решение вопроса.

– Значит, из-за того, что не дает?

– Во-во… Да брось ты, расти она не хочет, вот причина.

Он прочитал одну из моих повестей, случайно изданных в электронном издательстве. И понес свое:

– Ты все такой же, с мрачным взглядом.

– Ты никогда не переживал трагедии в жизни! – возмутился я. – У вас у всех нет боли!

И вдруг понял: я сам такой, неисправимо оптимистичный, не могу пробить броню даже в моей трагедии.

____

В своих статьях Гена Чемоданов, мой приятель молодости, не оставлял камня на камне эпоху тоталитаризма, из-под обломков которой мстительно не видел здравую жизнь той эпохи. Шестидесятые были романтическим временем, оттепелью, и обманкой – началом пути вниз. Романтические настроения родились после сороковых – великой победы и освобождения народного духа, и в пятидесятых – освобождения заключенных из лагерей и тюрем, космических проектов, расселения в крупнопанельные пятиэтажки. Правда, уже к концу пятидесятых не верили в «одобренный» сверху путь к успеху, и советская «фабрика грез», лишенная тревог и утверждающая стабильность примитивности, начинала работать вхолостую. Искренность была больше в личном пространстве (например, в любви), а не в социуме.

В эпоху Хрущева и Брежнева, писал он, мы получили прогрессирующую серость и уравниловку, что привело к застою семидесятых и безразличию восьмидесятых. Романтизм шестидесятых выветрился, стало страшно – не стало спасительной цели.

На круглом столе его поддержал писатель Солоухин, потирающий всей пятерней широкое красное лицо: народ семьдесят лет был под гипнозом. Академик Лихачев возражал своим робким голосом: народ никогда не был под гипнозом.

И я считал, что нельзя зачеркнуть шестидесятые годы прошлого века из-за того, что тогда жили в ритуале. Это была маска, под которой скрывалась борьба добра и зла. Под ней, вспоминал я лица моих сослуживцев и приятелей, были живые порядочные и не очень люди, приспособившиеся под обряд, и делали тяжелое дело жизни.

***

По телевизору слушали беседу представителя МИДа о международном положении. Наверно, с таким же устойчивым мышлением, как у того, кто когда-то выступал в министерстве.

У нас превосходство в пехоте, танках. Отсюда – осторожность у НАТО по отношению к Варшавскому договору. Никсон будет менять акценты в своих выступлениях, на чувство реализма. Договариваемся по процедурному вопросу до начала переговоров о запрещении стратегических вооружений. Но есть тенденция к экономической общности двух систем, и в близком будущем возможно слияние. Соцлагерю нужна "либерализация". Там, где мы объективны к тем и другим, там ослабление наших бывших непримиримых позиций, и возможно усиление новых.

Нет, это уже другой лектор, наверно, один из идеологов, окружающих Горбачева.

Бомбежка Вьетнама окончена, будут долгие переговоры. Интересы США – в арабских странах, потому упал авторитет восточного направления. Ближний восток становится взрывоопасным пунктом (удивительно, и в новом веке ничего не изменится!).

Новое правительство социал-демократов Брандта подписало договор о нераспространении ядерного оружия, обращается к соцстранам: хотят заключать договоры по отдельности. ГДР согласна объединиться с учетом равноправных отношений, но Брандт отвел. Я спрашивал Андрея Андреевича, как идут дела. Сдвигов мало: те предлагают договор о невмешательстве и неприменении силы, а мы вначале – признать границы по мюнхенскому соглашению. Как быть с ГДР?

В Китае мы ведем переговоры, по их мнению, о спорных границах. В 52 году по картам не было претензий, но сейчас Мао заявил: отойдите и уступите вроде бы "ничейную" территорию. Их доводы – боятся нашего атомного оружия. Наша с ними граница 7,5 тыс. км. Всюду укрепить невозможно, провокации делать легко. Складывается военно-бюрократическая система. Армия руководит всем. Авторитет компартии упал. Угля и нефти мало, совсем нет газа. Крестьянину остается на полгода 25 кг. риса, немного. У них опора на националистические предрассудки, играют на чувствах студенческой молодежи. Но нам нужно терпение исходя из долговременных интересов.

В голосе лектора ощущалось что-то неподдельно тревожное, человечное. Я воображал отроги будущего, еще не устоявшегося, за которыми, может быть, будут те же самые угрозы.

27

Дальнейшие события, в начале девяностых, слишком свежи в памяти, и описаны в бесчисленных книгах и статьях. Я с недоверием видел их через новое телевидение, революционные и консервативные издания.

Основная масса людей, как обычно в революциях, вначале не замечала падения империи, потому что выживала, думая о своих детях и стариках. Главное, чтобы все было мирным путем – это было желание уставшего, выбитого войнами народа.

Однако рассеивался туман, выплеснулось все, что раньше таилось под тяжелой плитой запретов, на разлагавшемся трупе заплясал карнавал. Началось раздевание, до кальсон, сакральных личностей и их действий, культов, накрепко внедренных идеологией. Люди уже хотели увидеть их реальными, а не теми, кого раньше уносили на крыльях своей веры.

Под сакральными ликами оказались обычные мятые люди, со своими переживаниями, скверными характерами, со своими скелетами в шкафах, тщеславиями и харассментами, и жестокие, и смешные. Оказалось, что главное в них – трудный и осторожный путь наверх.

В азартных общественных спорах вырвались на свободу те личности, которых в молодости превозносил Гена Чемоданов. Схлестнулись противоположные убеждения и мнения вырвавшихся на волю личностей, порой самые безумные.

На заседаниях Верховного совета впервые начались "политические шоу" депутатов, ощутивших тревожную для себя неизвестность свободы. Особенно сильно было давление той самой «опущенной» большевиками среды, убежденной в оправданности грубого попирания жизни. Они призывали к защите социалистической родины, как на плакатах к 23 февраля – дню защитника Отечества: «Сила, мужество, честь». Я бы выпустил плакат: "Совесть. Честь. Защита личности". Гена Чемоданов писал: когда появится человек сложной культуры, тогда сила, мужество и честь будут звучать иначе. Бердяев утверждал: «Свобода не демократична, а аристократична».

Отвергнутая населением партия, переставшая задирать инакомыслящих, панически пыталась воззвать к региональным ячейкам с требованием продолжать борьбу, перехватить средства массовой информации. И требования с мест в пустоту центра – очнуться, дать бой, противник захватил власть, но оказался слаб, и надо воспользоваться. И в тоже время призывали либералов к согласию. В этом была выгода, ведь в их руках все еще была какая-то сила, и сыграть можно было на согласии.

____

Новая пресса призывала к подавлению наследников власти «кухарок», уничтожившей партию маргинальной интеллигенции, которую когда-то возвысили Чернышевский и Ленин.

В общественной жизни особенно выделилась звезда Гены Чемоданова. Среди расплодившихся как грибы, независимых газет и журналов созданное им издательство "Свободное слово" и журнал "Новая родина" быстро пошли в гору, открывая подряд всю запрещенную литературу, иностранную и русского Зарубежья, в том числе диссидентскую. Охранители с ужасом воспринимали открывшиеся потоки запрещенных книг из-за границы.

В новом нарождавшемся телевидении выделялся голос моего друга Валерки Тамарина, который залихватски задирал охранителей старого.

Их сподвижник Толя Квитко, ставший известным критиком, кого теперь звали "железным хромцом", предостерегал новую власть: аппарат уже не тот, что в командное время, может начать реформы для себя, взяв в свои руки госсобственность. Создается жесткая корпорация аппарата, система бюрократизированного рынка. Рынок должностей и привилегий. Нет у нас субъекта вне аппарата. История предоставляет возможность аппарату продлить свою власть, и возможна фашизация социализма.

Новые гуманисты считали, что Запад и Восток – не две вечные противостоящие стороны состояния человечества, а дело в вере и неверии, и если преодолеть барьер неверия в человека, то две стороны станут едиными. Вера в человека – это самое трудное для людей.

В спорах о пути развития страны они утверждали, по философу Фукуяме, что государство не должно исповедовать идеологию, которая может заставить его достигать грандиозных глобальных целей, деидеологическая страна стремится освободиться от всеобъемлющих целей в пользу ограниченных, необходимых. Ибо нет объективного «национального интереса», его не определить. Реальные национальные интересы существуют, но минимальны и не решающие при определении внешней политики. Государство имеет определенный набор постоянных интересов, определяемых географическим положением и внешним окружением. Но в современном мире это узко и не определяет больше части внешнеполитических приоритетов. Национальные интересы не являются решающими для национальной безопасности, так как произошли социальные изменения и технологический прогресс понизил значимость географии и ресурсов.

Противники же предостерегали от возможной победы "безумных радикалов". Эти гробокопатели пытаются представить красногвардейцев, рабфаковцев, целинников потерянным поколением. Далекая стахановская молодость была чистой, не винтики были. Великие воздушные перелеты, челюскинцы, Любовь Орлова, Тимур и его команда…

Новая пресса возмущалась: "Но зачем так долго врали? Зачем вытоптали целое поколение, ставшее лагерной пылью? И разве нужно тосковать по тому старому "общему", которого уже нет?"

Те возражали: "А разве сейчас в новые герои не выходят те, кто умеет жить, воротилы теневого бизнеса?"

Были и особые мнения, исходящие от диссидентов, закоренелых врагов тоталитаризма: если бы фашисты захватили Россию, это было бы не хуже, чем ярмо большевиков, вылитых из одного куска стали, ненавидевших народ, от них он неимоверно пострадал и был выбит наполовину. И даже перекраивали историю: левые эсеры не убивали Мирбаха, это Дзержинский подстроил. Корень – в Брестском мире, Ленин заключил позорный мир, с риском, что уберут (не Каплан, а Свердлов тут замешан). Хотел передышки с Германией, боясь, чтобы новая революция не подняла голову, ибо Ленин был бы тогда ноль в отсталой стране. Да и не своей смертью умер… Ходили слухи: это евреи сделали революцию.

____

Сталинизм нельзя преодолеть отрицанием, – писал в своей статье Гена. – Нужно противопоставить подлинные ценности.

Я сомневался, есть ли возможность создать государство, не ломающее подданных через колено? Некоторые философы утверждали, цитатой из Герцена: взять неразвитое силой невозможно, нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены изнутри. Я отношусь к тем, кто не верит в "перековку" человека.

Не верил открывшейся абсолютной свободе, потому что считал: переживания радостей и горестей человеческих не меняются. Они не зависят от переворотов и смены власти, ослабления социальных вожжей.

Разные слои общества – простые люди в провинции, гламурные жители Рублевки живут, не обращая внимания на политику. "Мы – вне политики". Впрочем, как и в тех, шестидесятых.

Это что-то большее – хищная природа жизни.

____

Депутаты Верховного совета все же осудили льготы для номенклатуры, и афганскую войну, хотя и были выкрики: внушили воинам-«афганцам» комплекс неполноценности!

Был поставлен вопрос о президентской власти, темный и неясный – ловко проведенный Горбачевым.

Общество в большинстве отнеслось настороженно к "перестройке", раскрывшей весь эгоизм элит. Понятно, люди ощутили, что их жизнь рушится, наступает безработица и голод. И приняли крушение открывшегося гнилого остова централизованной экономики за преступную политику организаторов "перестройки".

Да, Горбачев хотел сохранить страну единой, без чего все могло провалиться в междоусобную войну. Но следствием великого перелома стал голод и лишения. Империю разодрали отделившиеся республики, и президент СССР остался лишенным власти.

Мне до сих пор кажется странным, почему, видимо, большинство не восприняло "разрядку напряженности" в мире, впервые осуществленную благодаря Горбачеву. Его честности генерального секретаря компартии Советского Союза, страны непримиримой к Западу, поверили даже матерые противники коммунизма. Президент США Рейган, автор формулировки "Империя зла", ощутил некую свежесть: неужели это возможно? Ведь там застарелые демагоги Верховного совета смотрят на нас волком! Победит ли их бедный Горби? Железная леди Тэтчер ощутила честность и открытость Горби, а жена американского президента Буша даже подружилась с Раисой Горбачевой. Немецкий канцлер стал на сторону советского генсека.

Как это могло быть? Сдача Восточной Германии – ГДР? Измена родине? Или величайшая победа человечества, открывшая возможность не только разоружения, но и сосредоточения всех сил планеты на поиски новых мест жизни в космосе?

Это был единственный миг, когда великое противостояние могло исчезнуть, и открылись бы иные пути над слежавшимся вековечным и сумрачным недоверием. Когда в мире наступит тепло доверия, колесо сансары, все время возрождающее одно и то же, перестанет крутиться. Но, как раньше Джон Кеннеди, другие президенты США объясняли свою недоверчивость тем, что страна хочет выжить, и потому должна быть осторожной.

Всегда в мире находятся люди, которые подозрительно смотрят не только на бывшего врага, но и «чужого» человека. Они похожи на партизана, найденного в лесу, который удивился, что война окончилась много лет назад: «А я до сих пор поезда под откос пускаю!»

Целые касты не доверяющих человеческому разуму людей, как своих, так и чужих, повернули историю в прежнее русло, не дав совершить новый скачок человечества в будущее. Личности со всеми предрассудками старой системы, уютно жившие в ней и устрашенные нынешней нестабильностью, яростно обрушились на Горбачева, якобы, продавшего страну, пытаясь дружить с врагами социализма.

И великий план провалился. Возобновилось мировое противостояние, определяющее ход событий.

Шанс был упущен.

Но, может быть, это логика объективной закономерности развития общества? Условия, при которых люди бегают в поисках пищи и работы, лишают разума. Наверно, это так. Но жаль великой идеи. Нет, я верю, что «разрядка напряженности», которую не сумел достичь Горбачев в свирепой своре дерущегося мира, снова встанет во весь рост, возможно, от толчка извне, когда какая-нибудь моровая язва, опустошая улицы, стряхнет в слежавшихся мозгах наваждение, обнажит дорогу к спасению.

***

Президент новой России Ельцин, создатель Российской Федерации, колеблясь, под давлением "младореформаторов" решительно стукнул кулаком по трибуне:

– Кардинальный поворот к рынку, к общечеловеческому!

Противник, "певец страны Советов" с потным лицом и спутанными волосами, выкрикивал:

– Диссиденты стали сейчас хозяевами, главный из них был Горбачев. Рынок превратили в развал! Все развалили, экономику, страны народной демократии – результат «Пражской весны». А ведь раньше мы гармонировали всю мировую систему!

Его сторонники вторили:

– Сотни мелких парламентов разодрали в груду камней великую империю.

– Парад суверенитетов – нет ничего более отвратительного и страшного! Целостное тысячелетнее государство, созданное могучими потоками истории, геополитическими силами, вымученное, – рассыпает и разрушает какая-то кучка ненавистников. Страшная трата, беда! Выламывать Россию из СССР – ужасно! Менять границы, нарезать, – это как ядерное ядро расщепить, откуда вырвется страшная сила.

– Был монолит, связывающая корка, а сейчас все вырвалось, полифония без капельмейстера. Корку надо было снимать постепенно, а кое какую, дисциплинирующую – оставить.

Они призывали либералов вернуться к «константам» – к русской идее, родине, патриотизму.

Мой бывший приятель толстый Матюнин, ставший политологом, жаловался:

– Демократы не понимают, что рынок по-западному не получится. Игнорируют своеобразие нашей истории, молодой, не наследовавшей Древней Греции, Риму, с особым путем. Никто не начинал с внедрения духа торгашества.

Ему отвечали просто:

– Дух торгашества – это и дух свободы, раскрытия личности.

Гена Чемоданов давал отповедь: "Мы не изменились, лишь перемешиваемся в старых догмах. Отсутствие исторического сознания. Масса навязывает свой уровень и стиль. Необольшевики, примитивная ждановщина, неуважение к другим. Злобу сублимируем в лицах, сбрасывая Ивашку с наката".

____

Написано бесчисленное количество слов, как вырывались на свободу одна за другой союзные республики, делили границы, вводили свои деньги, отказывались от имперского языка.

По телевидению показали кадры: группа депутатов пыталась пройти через военный пост на ту сторону объявившей независимость республики, и не пустили. Увидели идущего оттуда к ним: "Идите сюда!" "Мы не можем". И… раздался выстрел. Что-то во мне, привыкшем и равнодушном, дрогнуло. Я вдруг ощутил то грозное, о чем говорят и пишут – кровь и страдание межнациональной резни.

Погруженный в хаос кризиса, круглолицый и. о. председателя правительства с ужасающим спокойствием объявил приговор: от банкротства страна отделена неделями! Надо увести людей от обрыва, куда рушится экономика. И для этого немедленно открыть дорогу свободному рынку, чтобы он наполнился самым необходимым.

Его соратники вторили: Россия должна построить ковчег и спасти себя в грядущем потопе.

Сторонники единого Союза ужасались:

– А как же союзные республики?

– Центральной власти, которая содержала республики, нет. А у России нет средств их финансировать. Должно быть новое Содружество, вышедшее из тиранического Союза.

Встревоженный Шеварднадзе ожидал непоправимого

– Да, есть правые силы, готовые установить диктатуру. Это мы чувствуем ежедневно.

И зубы скрытого зла прежней системы обнажились. Встал из ее недр ГКЧП, ввел войска в Москву, в панике готовый вернуть диктатуру и расстрелять защитников демократии, заполнивших всю площадь перед парламентом. Зло обрело зримые формы, выплыв из извечного ритуала, – в дрожании рук испуганных членов ГКЧП, собиравших все нестерпимо демагогичное, которое оказалось совсем не многочисленным. Но армия отказалась стрелять в народ. Казавшаяся вечной скрепа ослабла, потеряла силу.

____

Часть тех людей, которых я знал как отъявленных атеистов, потеряли ориентиры и кинулись в мистику. Наступило время колдунов, целителей, экстрасенсов и предсказателей.

Моя жена Катя зашла на радение "белой ведьмы" Серафимы, заплатив 8 рублей. И с удивлением наблюдала, как в зале корчились в безумии.

Были и изотерические пророчества о будущем. Меня пригласили в Сочи на международный форум по Блаватской, на съезд экстрасенсов, где красавица Тамара Глоба возглашала неслыханные пророчества о конце эпохи Земли, и новой юности Земли, и солнечный ветер снимет информацию каждого, и этот мир пройдет очищение огнем, сожжет Аримана. В ее номере на бывшей даче Сталина, она иронически говорила своим адептам: "Время включило программу свертки, геометрическую регрессию, все пошло в обратном порядке, и нужно отрыть понимание, для чего существует этот мир", и в ее прекрасных глазах была насмешка и неверие ни во что.

***

Открылись все мировые кладовые культуры, запрятанной или запертой и уничтоженной уже непонятной ненавистью или аскетизмом агрессивного тоталитаризма, обострившего ненависть до противостояния: кто – кого?

В литературе и искусстве стало терять прежнее значение безмятежное направление – романтической веры в светлое будущее, куда ведет наша власть, благоговения перед жизнью, наслаждения любовью и природой, отчего исцеляется простая душа. Безопасно и доходно для авторов. Однако оно открыло эпоху гламура, такую же оптимистичную и беззубую. Популярная эстрада пела только о любви и наслаждениях, старые песни о главном….

Советские фильмы оказались киносказками, скрыто противостоящими реальности, или уменьшившими до неразличимости дистанцию между сказкой и жизнью. Это фильмы голливудского типа, в них была атмосфера социальной удачи, энергия социального оптимизма, утверждающего стабильность и ценность мира, и должное поведение в должных обстоятельствах, идентификация с героями и в конце – с обязательной наградой. Примитивность – закон жанра.

В новых исторических романах и фильмах чудилось что-то до оскомины привычное. В очередной раз смотреть, как патриотичные солидные дядьки с длинными бородами в сарафанах, смиренно крестятся, тыкая пальцем в пузо, рассуждают о граде Китеже, отдает банальным русофильством.

Еще одно направление пошло на поводу у представлений обывателей о справедливости, убежденных, что надо отнять богатства у бандитов, чиновников-взяточников и богачей и отдать в некую честную мошну, принадлежащую народу (вопрос: где потом отыскать эту мошну, и как поделить между 150 миллионами?)

Костя Графов, после умерщвления его журнала Интернетом, стал заметным в литературном мире автором «народных сериалов», в которых честные менты, следаки с юношескими или грубыми мрачными лицами ставали стеной вместе с дружками, бывшими "афганцами", против "бандитского Петербурга", вороватого высшего начальства, убежденные, что жизнь состоит только в искоренении коррупции. И то – коррупции бывшей изгнанной власти, не затрагивающей нынешние устои, ни-ни! Ремесленники поняли, что грубое воздействие – электрошокером по мозгам читателя и зрителя в борьбе с прошлыми негодяями за справедливость и есть то, что любит народ. И для усиления интереса обрывали каждую серию на самом волнующем месте.

Иные видели затухание жизненных сил, не вырывание их вверх, а опускание вниз, в лаз, подкоп. Там, на дне выживания, будут найдены высокие слова. Там может быть осмыслен хаос.

Были и радикальные убеждения, например: ввиду того, что вторая сигнальная система, в которой существует культура, не может выразить весь ужас существования, то надо замолчать. Истина скрывается в молчании.

Среди этих крикливых направлений «авторское искусство», артхаусное – ушло в маргинальность, ибо мало кому нужен писк чистой исцеляющей мелодии среди глыб отчуждения, и одиночество в этих глыбах. Читатель забыл то чудесное и непонятное, что трепетало в его юности. Эти авторы живут, как правило, в своем камерном мирке. Здесь много нищебродов, неудачников, уехавших на Запад, и самоубийц.

Диссидент Буковский издалека вещал, что человек – это не звучит гордо, и всем надо покаяться.

Ставшие ненужными маститые писатели «с крепкими седалищами» брюзжали, глядя из-под обесцененных томов своих собраний сочинений: новая культура превратилась в отстойник! Происходящее в литературе – взметнувшийся рой листвы, уляжется, и все станет на места. Андеграунд же объявил это новым периодом искусства. Они, старые романтики, ворчали: культура расколота! Есть в народе сатанинство, тьма, и есть божественное! Политикой и культурой занимаются коммерсанты. Развратили народ, чтобы извлекать деньги.

– Казалось бы, сейчас и вздохнуть культуре, но нет, – заявляли они. – На месте старых идолов встает новый уродливый, коммерциализированный идол, шоу попкультуры. Видите ли, должно выживать конкурентоспособное. Соцреализм заменен анатомическим реализмом. Нельзя Дарвина втаскивать в культуру. Закон джунглей!

Однако литературная классика была тем стабильным плато, от которого уходили в сторону дорожки различных течений. Да, читать ее стали меньше, но она крепко осела внутри нас. «Народные сериалы», популярная эстрада, то, что пишут и говорят, даже в них все же сохраняется главное – боль за человека, что будет всегда, как сама классика. Хотя все ссылки на классиков, старых философов устаревают – их мысли в новых условиях рассеиваются, делаются далекими схемами перед новой глубиной грядущей эпохи.

Мои давние приятели Гена Чемоданов и Толя Квитко требовали перетряхнуть всю культуру, с переоценкой художников, мне казалось, вместе с водой выплескивая ребенка. Гоголь погиб, так как пафос добра превзошел его стиль, которым он выражал победу над глупостью. Достоевский понял, стоя у края, что все революции не стоят эшафота. Ленин боролся против трех китов мирового духа: религии, культуры и морали, то есть против разума человечества. Революции требуют неукоренившихся людей. Маяковский, покушавшийся на самоубийство, примирился с царями, создал миф о революционном государстве, – курс лечения от его трагического сознания. Безумие Мандельштама, окаменелость Ахматовой… А у народа своя генетическая задача – улучшить условия своего самосохранения.

28

Я давно освободился от пут министерства, где работал в молодости, от того времени, что, как считал, тяготило меня узостью и удушьем, и откуда выгнали в бездну свободы.

Легче ли мне стало?

Свобода оказалась вязкой, как если двигаться в космосе, ей по-прежнему не давало ходу новое безвременье. В душе желал не этого, не такой свободы. Чего же? Покоя, как у Мастера по воле Воланда? Душевного исцеления в совсем другой стране?

Есть ли смысл жизни в наше пост-идеологическое время? И нужна ли нам русская национальная идея, объединяющая всех, которую искали еще в XIX веке («Православие. Самодержавие. Народность)? Или надо отпустить людей, чтобы они пожили на свободе.

Увы, я так и не нашел смысла. Не верю ни в развитой социализм, ни в обновленный коммунизм, ни в добротный новый капитализм, ни в нашу суверенную демократию, ни в надежду на светлое будущее. Верю в достижение такой безграничной широты взгляда, когда открываются иные измерения, синяя-синяя новизна, в которой не замечаешь свои боли и душевные страдания, и где легко исчезнуть.

Мои друзья, Гена Чемоданов и Толя Квитко звали меня «на баррикады» своей журнальной борьбы. Но я до конца не был увлечен полной свободой, наверно, потому, что гены неверия моих предков мешали верить. Да и мои мысли не будут приняты и при этой свободе. Традиция непобедима, как говорил Сальвадор Дали. Все революции, это как всполохи безумия на вечном небе Веры.

И я сказал им:

– Нет, мы пойдем другим путем!

Решил собирать "здоровые силы", кому не давали ходу чиновники, занятые устройством себя в новой иерархии власти. Отчаявшихся людей, с кем чувствовал родственность.

Это не из-за желания отдаться деятельности или спасти страну. Но с той же целью, что жгла в молодости, – понять изнутри, что движет людьми, историей. До сих пор я так и не осмеливался раскрыть себя полностью, опасаясь, что не поймут, как "Поминки по Финнегану" Джойса.

Мы зарегистрировали общественное объединение "Экология духа". Учредителями стали созданные на развалинах старых и новые независимые организации: «Экологическая экспертиза» (отколовшаяся часть бывшего Управления экспертиз), Экологическое движение, общества: «Духовное единение», «Свет вселенского духа» и «Защиты животных», Российские общество психиатров и теософское общество, а также Антиникотиновый фонд, Духовное управление буддистов (Дид Хамбо-лама), Академия информационной энергетики (экстрасенсов), отмеченная скрытыми светящимися столбами космоса. Я даже стал ее академиком, получил голубые "корочки" с красной печатью, но почему-то стыдливо держу это втайне от всех.

Некоторые из этих организаций уже умерли вместе с постаревшими создателями, как и мое объединение умрет вместе со мной.

К нам пришла общественность из самых интеллигентских низов, ставших безработными из-за развала НИИ и вузов: философы и социологи, научные сотрудники, журналисты, не способные на черную работу создания и деятельности организации, это ниже их достоинства мыслителей; хитрые свободные предприниматели, представители кооперативов и вольные личности – фрилансеры.

Мы стали составлять грандиозные программы. Предлагались проекты международного парламента, экологического образования, поддержки новых альтернативных технологий…

Но во множестве проектов установилась главная цель объединения – помогать нравственному возрождению общества, учить мышлению, достойному грандиозного пути человечества в космос. Это отвечало призывам лучших мыслителей, "совести эпохи", считавших, что без нравственности и широты взгляда не будет подлинных преобразований.

Это оказалась заведомо проигрышная идея, на обочине серьезной политической рубки на планете.

У нас с новой властью установились чистые отношения – ни она нам ничего не должна, ни мы ей.

____

Когда появилась цель, сравнимая с оставшимся временем жизни, я перестал чувствовать свое тело. Во мне выработался аскетизм, неумение жить простыми человеческими удовольствиями (кроме чтения книг, возни с "жигуленком", дачи и природы).

Что-то страшное есть в этом настрое духа. Упертость, обида на бездельников, увиливающих от дел, которые ты взваливаешь на себя. Отмирание обычного человеческого удовольствия жить. Чехов говорил: "Люди, думающие об одном и том же, устремленные к цели – не могут любить, холодны к окружающим". Со мной повторилась ситуация моего шефа, начальника управления в министерстве.

К тому же начался раскол, как в Коммунистической партии, Союзе писателей, который захватили коммунисты, и в других общественных объединениях. Я испытал жуткие моменты в суде, где группа отвлекшихся от нашей великой цели ленивых профессоров, замысливших переворот, пыталась обвинить меня в том же, в чем сами повинны, – узурпации власти, коррупции и прочем. Полетели их письма и наши опровержения в газеты, которые опубликовал всеядный "Московский комсомолец". Не желавший брать на себя ответственность суд принял двойственное решение, что усугубило спор.

Я все равно считал, что эта освобожденная озлобленность – лучше, чем забитость и осторожность держащегося на безопасном расстоянии "совка".

____

Во всяком случае, борьбе за экологию духа, вернее за свое существование под вечным топором нехваток я посвятил полжизни. Терпеть не могу свою работу, и не могу бросить. Эта постоянная борьба за выживание вместо рыцарской борьбы за экологию духа планеты вошло в мое нутро, и жалко отстоявшейся в душе горечи.

Моя свободная работа в независимой общественной организации оказалась не нужной ни новой власти, ни народу, кроме узкой группы поддерживающих нас бизнесменов и политиков, убежденных в нашей перспективности.

Не человек года – шведская школьница Грета Тумберг, узнавшая об ухудшении климата из мультиков, а мы, независимые экологи-общественники были идеалистами или недалекими людьми, избравшими заведомо провальный путь своей карьеры. Мы обычно накладываем цивилизованные экологические нормативы на нашу сырую реальность, и продолжаем бессмысленную борьбу за их внедрение. Срабатывают экологические программы лишь там, где озабоченные экологией головы соединяются с большими денежными ресурсами или всеобщими протестами населения. Например, всеобщая озабоченность климатом Земли, или сопротивление населения тем, кто неутомимо наваливает кучи вонючих отходов под носом. Обретают уверенную хватку те, у кого государственный ресурс соединяется с силовыми структурами. Там могут сосредоточиться огромные ресурсы для создания космических мостов через море, гипер-реактивных ракет. Что тут значат робкие попытки создать другую страну? Против лома нет приема.

Неужели при неминуемых угрозах жизни полноценная деятельность обретается только в соединении с такими ресурсами?

Я не добился успеха в жизни, мой опыт перешел в маргинальные потуги повернуть течение в нужное русло. И в моей независимости ощущал ее нищенскую бесплодность.

____

Изредка езжу в командировки, на торжественные международные форумы, официальные региональные конференции в столицах провинций, с их докладами о достижениях и нередко вспыхивающими спорами с нами, нахохлившимися оппонентами из маргинальных партий и движений. Те доклады и сборники, посвященные форумам, с уверенными докладами и резолюциями, с чудесными фотографиями строек и природы в подведомственных губернаторам краях и областях, до сих пор пылятся в шкафах моего офиса, никому не нужные, как вспышки пустых программ. И почему-то еще держу на видном месте дипломы и награды, полученные от международных организаций, министерств и ведомств, ныне исчезнувших.

Сидя на одинокой даче (жена не могла приехать сюда, снова вспоминать), я сочинял стихи.

То ли мир разрывается болью,

Охладев к своему существу,

То ль судьба моя съедена солью

Отношений, поняв их тщету?

А закат над полем как небыль,

Нашей тупости нет и следа!

Полосами ужасное небо

Устремляется в лоно куда?

Старый вкус молочный и мягкий

У зерна в молодом колоске,

В позабытом душа моя мякнет,

Что уже не ценимо никем.

И уход в пенсионеры представляется мне бездной, куда сорвусь безвозвратно. Представляю, как юный голос будет звонить из социального центра долголетия:

– Приходите к нам. У нас пенсионеры поют в хоре, танцуют. Подберем вам пару.

Типун тебе на язык. Это, может быть, самые бескорыстные люди в отчужденном в самом себе мире.

Но во мне есть некие устойчивые опоры – незыблемые устои опыта, которые поддержат при любом обрушении моей личной жизни, или даже социальной системы.

29

Эхо развала СССР отзывается десятилетиями – все никак не поделят империю, продолжаются обиды на Россию, захватившую лишнюю территорию, ту, что ранее волюнтаристски нарезали престарелые вожди Советского Союза. Мир разрывают желания элит отстаивать свои свободы, самостоятельно обладать подданными и добром своих уделов.

Сейчас время ответственности лидера за страну, озабоченного защитой наивного и добродушного населения от наклоненных в нашу сторону заборов ракет по границам, мобилизующего массы на борьбу с врагами, чтобы мы не оказались в раю, а они – в аду. Россия, огромная и хаотичная, плохо слушается. Поэтому ей нужна президентская республика, а отнюдь не парламентская, к чему призывают люди, никогда не правившие народом. А лучше монархия, к чему призывает самый известный "бесогон". Колоссальный прорыв, вернее, падение из сложности в банальную простоту.

____

Почему и в новом времени воспроизводятся все прежние тяготы существования? Только становятся более открытой страсть обладать вещами, властью, уже даже не прикрываясь моралью и совестью? Почему не исчезает страх перед аномалиями природы? Что является причиной устойчивости корней старого мира? Социальная система? Ограничивающая наше существование природа? Или мы сами? Какая невероятная сила корневых привычек народа, как у встреченных мной людей шестидесятых, держит дух рухнувшей системы незыблемым, чем испокон пользовались властители для своих целей? Дело в воспитании и образовании народа?

Неужели непобедима природа живого существа – поедать другого, чтобы выжить самому, стремиться стать альфа-самцом?

Исчезла цель. Нет идей. Есть лишь то, чем был когда-то счастлив. Как сказал писатель Д. Быков, время, заторможенное искусственно, перестало существовать. Мы оказались в безвременье, и феномен возраста исчез. Нет вертикального возраста, а только горизонтальный, 50-летние ведут себя как 20-летние. Мировоззрения нет, ибо меняться нечему. Возрастные изменения сводятся к деменции. Застывшее время не становится историческим.

Кто бесконечно крутит колесо сансары, находящейся во власти кармы и воспроизводящее все те же переживания? Это состояние, из которого не выйти, вроде античного рока (социальный строй с законами и подзаконными актами, жажда возвыситься, день и ночь, зима и лето).

Сальвадор Дали писал: конвульсии Революции нужны лишь затем, чтобы дать новую жизнь Традиции. Стоячим водам Традиции, в отличие от рек, нет надобности куда-то течь, ибо они справляются без этого, отражая вечность. Несокрушимые и стойкие вещи, пыль под ногами – знаки вечности. Власть зримого и осязаемого – что перед ней эфемерная суетность идеологии!

Может быть, мое ощущение предопределенности исходит из неприятия отставшего от времени (мое время кончилось). Но великие мыслители, как доказано, опережали время, а я прислушиваюсь к ним, и потому могу быть впереди своего времени.

****

Приближается очередной Новый год в двадцать первом столетии. В этот день происходит добровольное помешательство – из желания освободить все инстинкты, напиться и забыться. Что это за страсть к мишуре и блесткам? Ожидание чуда? Ведь все знают, что чуда не будет.

Новый год – это своего рода революция, освобождение от всех горестей мира, чистый воздух преображения. Только разрешенная революция, с отдаленной безопасной для эпохи мечтой. Даже сами органы насилия ослабляют скрепы, вернее, отбрасывают их и предаются разгулу свободы.

Для нас с женой это уже не был праздник. После смерти дочери мы убрали коробку с проклятыми новогодними игрушками и искусственной елкой на антресоли – навсегда. И на Новый год выключали "ящик" с его бесконечными хороводами, с дешевой мишурой над головами пляшущих толп на Красной площади (хотя сейчас совсем не дешевой – мэрия тратит миллионы, чтобы мы забыли наше неопределенное тревожное будущее). И не понимаем восторгов огромных толп. Впрочем, я и тогда, в молодости, считал их наносными, из отчаяния перед реальностью.

Мы перестали смотреть телевизор, ибо свобода интернета настолько обширна, что в него можно погружаться бесконечно. Иногда, когда включали телевизор, на экране ругались в политических шоу, «сбрасывая Ивашку с наката», или врывались пересуды повседневных измен и разводов пар, с судебными тяжбами родственников, делящих наследство. Ими заполнен экран, раньше только показывавший монолитность советской семьи, хотя я и в шестидесятых вживую видел и испытывал на себе то же самое.

Мы с женой живем равнодушные, как люди давно привыкшие один к другому. Я не изменился – в глазах жены такой же эгоист, озабочен не семьей, а чем-то высшим. И даже не озабочен, а – все мои мысли там. Но при любом недомогании оживляемся, чувствуя неизбывный страх друг за друга. И в то же время, вопреки нашей трагедии, – инстинктивно стремимся ухватиться за край уходящего в бессмертие плато жизни, что еще может обеспечить наше физическое существование.

Я вижу в Кате, постаревшей, душу такой же, не умевшей притворяться и прекрасной, какой она была всегда, только я не ценил ее раньше.

Она по-прежнему несет свою ношу любви – опекает не только меня, но и своих подруг. Галка потолстела и еле ходит, но такая же бодрая, Валя болеет, и муж шофер дежурит у ее постели. Катя помогает им доставать лекарства. Они постоянно звонят, вываливая на нее свои беды, как вампиры. "Ты наша заступница", – канючат они. "Нет, я врачеватель", – сердито говорит она.

Наше время прошло, и мы думаем лишь о том, сколько еще, два или пять лет будем вместе, и кто уйдет первый, оставив другого уже в безысходном одиночестве.

Нет никаких изменений в возрастных свойствах человека за тысячи лет. В старости я стал добрее, умнее, мудрее, больше понимаю людей, потому что сам многое понял. Но остался в душе прежним Веней, хотя зовут уже Вениамин Сергеевич. Так же открываю рот в удивлении, глядя в книжку и забыв поесть.

____

Встречаюсь изредка с Валеркой Тамариным, памятью о давней дружбе. Он телеведущий, но все такой же, злой – к тем, кто в альтернативных СМИ пишет о его, якобы, доме во Франции. Что-то случилось – мне стало неприятно встречаться. Это как неприятно видеть его напарницу красивую телеведущую-пропагандистку, слишком рьяно презирающую «либерастов», что для меня перечеркивает ее женственность.

Он раздраженно говорил мне:

– Вы, демократы, не имеете за собой ничего, и потому вам ничего не жалко.

И это был он, бездомный, кто обижался на встроенных в систему, и гордился своим одиночеством.

Наконец, корневые различия в нас обнажились, и мы перестали встречаться.

____

Как-то пригласил меня домой кадровик Злобин, его "ушли" на пенсию. Там сидели его приятели-старики из КГБ, бывшие эксперты. Они воспринимали крушение СССР, как конец света. Их изгнали из той системы, без которой не мыслили жить, как будто отобрали все – работу, честь, убеждения, оставив умирать.

– Сталин держал всю эту шелупонь в ежовых рукавицах.

– А Ельцин дал свободу: берите, сколько сможете ухватить. И начался распад республик. А ведь вся экономика работала на них, на окраины. А для России – по остаточному принципу.

Злобин остался прежним приспособленцем, ничем это из него уже не выбьешь. Но стал откровенным и циничным. ласково уговаривал:

– Забыли ежовые рукавицы? А страх? Я с Берия рядом жил, у Москвы-реки. И мое военное училище, где был директором – рядом. К нам захаживал его личный охранник Бобриков. Так мы вечно опасались, что Берии о наших… недостатках будет больше известно, чем нам, начальству. У него была своя просека, где гулял. Ничего, машины не заворачивал. А вот Каганович – тот, когда гулял – не проедешь. С ним эскорт. Жена Берии, рыжеволосая грузинка, заходила, потом пригласила: «Лаврентий Павлович будет рад». Я дома жене: «Пойдем, Л. П. пригласил». Та: «Я-те пойду, что, шкурой не дорожишь?» Я: «Ха-ха…». Это – перед его снятием. Вот попался бы!

– Перед снятием пришел Бобриков, веселый, – продолжал Злобин. – Рассказал, как товарищ Берия приказал ему: «Ты – останься». "Я ничего, хозяин сказал, значит, так. А потом пришли, те: «Ваши документы! И провода телефонные длинными ножницами – хрясь! Я подумал: «контрреволюцию кто-то делает».

– После того, как Бобрикова отпустили, он, не в себе, прошел поперек Красной площади, потом: куда, в село к родственникам? Выпил бутылку – не пьянеет, еще прихватил, домой пришел, шут с ним со всем! Уехал срочно – в Рязань, в милицию работать. Пил страшно.

Я знал: в кадровике сидел живой человечек, с рождения и навсегда запуганный перед находящимся всегда в опасной близи катком, готовым вмиг смять его жизнь. Он не совершил видимого зла, и оберегал меня, как умел, от этого катка.

____

Ночью я ворочаюсь. Где найти то благодатное местечко, откуда можно уйти в блаженный сон? Во мне остается молодая тяга к размышлению, не дающая спать, отрывающая время от сна и довольства жизнью. Другие спят безмятежно, словно отдыхают в садах наслаждения за свои заслуги. И что лучше?

Я, наверно, скоро истончусь до полной духовности в сфере экологии духа. Блок благодарил Бога за то, что у него исчезли желания.

Моя энергия не охладевает. Она уходит вглубь, сосредоточивается внутри, сжимаясь в сингулярную точку. Но я способен, как и прежде, любить и говорить о любви. Просто становится труднее, когда любимые отдаляются или умирают. Но любовь остается, она есть, и даже старик ее жаждет, ибо без нее космически одинок.

Но до самой смерти – мы живы! Любовь неизменно остается, и наверно это резон думать о ее внешнем происхождении, божественности.

____

Ортега-и-Гассет высказал мысль, что в кругах более дальних любовь рассеивается, а любовь к человечеству – чушь. И философ К. Леонтьев писал, что идея всеобщего блага – пустое, отвлечение мысли, мираж на почве уравнительного благополучия. Всеобщего счастья не ждите, всем лучше не будет. Добро, любовь не бывают отвлеченными, любить можно только конкретного человека. Человечество – не имеет адреса, там рассеиваются любовь и добро, это нравственная энтропия. Мораль может держаться верой в вечность. Взаимосвязанные колебания горести и боли – такова единственная возможность гармонии на Земле. И всему есть конец. Надежды человека – лишь в своеволии мысли.

Кафка помещал своего героя в гротеск, обостряющий ощущение несовершенства нашей природы, в страхе обычая, суда – непреодолимая черта меж нами и обществом, как у насекомого в "Превращении".

Я пришел к банальной мысли: главное – семья, близкие, там концентрируется любовь, что излечивает человека. Кого я бы принял с радостью? Увы, только родных и близких друзей! И тех несчастливых женщин, кого так жалел. И больше никого.

Окружающие люди? А чего бы они хотели, они не входят в близкий круг, с ними может быть только дальнее родство, от привычки жить и работать рядом. Если наши жизни не сольются так, что мы не сможем стать дальними.

Любовь к близким – оттого, что всей нашей любовью знаем всю глубину их сути, а в ней тоже тоска по безграничной близости и доверию. «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Это не о коллективе. Окуджава думал об узком круге друзей.

Но я в подсознании остаюсь наивным, как в молодости. Если воображением проникнешь в боль тех живых мириад людей, то возможно полюбить, во всяком случае, пожалеть человечество. Если всех так знать – все будут близки. Возможно, в этом состоит заповедь Христа.

Это главная проблема человечества – как создать дружеское общение различных человеческих общностей. Наверно, это невозможно, нельзя заставить всех любить друг друга так, как близких. Но мне все же кажется, что у всех спрятано внутри детское желание близости со всем миром. Свет в душе есть у каждого. Но с суровым опытом он исчезает из виду, как наша Света. Она, как Ева, осталась в своем чистом раю, где нет одиночества, осталась без забот ленивая и капризная, как ветер. Не успела выйти за пределы рая, в наш жестокий мир. Мы храним в себе память о дочери, она стала тем светом, что никогда не потухнет для нас.

Неужели нужна смерть близких, чтобы память сохранила любовь к ним, и воскресла безгранично близкое в душе? Когда-нибудь у каждого будет легко обнажаться этот свет из-под грубых наслоений опыта, и настанет всеобщая близость людей. Возможно, после какого-нибудь «дуновения чумы», отрезвившей мир. Видимо, есть формула, противостоящая Ортега-и-Гассету и К. Соловьеву: с возникновением угрозы гибели человечества любовь и солидарность к дальним не рассеивается, а наоборот, возрастает. Они не учли степень централизации человеческой цивилизации.

____

У стариков, окруженных детьми и внуками, нет чувства безнадежности, их обычно изображают старыми добряками в окружении любящих родных, тихо вливающихся в бессмертие потомков. "Если даже станешь бабушкой, Все равно ты будешь ладушкой".

Таких одиноких стариков, забытых в своих квартирках, бесконечно много было и в шестидесятых, и теперь, кому еще хуже доживать в безвременье. О их судьбе незачем писать в принципиально молодом оптимистическом сообществе творцов, живущих бессмертием.

На что надеяться им? На глухое волнение памяти? На творческую радость познания себя и мира, чтобы помереть «на всем скаку»? Причем, на старой кляче.

У них есть память о прошлом, и это немаловажно, чтобы быть спокойными. Мне кажется, что смысл жизни состоит в том, чтобы удивляться жизни в разных эпохах и даже измерениях. Сознавать, что мир велик, вся земля усеяна костями, а мир длится, земля кружится. Пока не станет конец планете. Мы умрем. Но и все живое умирает, сама Вселенная подвержена энтропии.

Ничто, даже смерть дочери, не меняет меня, моей раскрытой в изумлении "варежки", как у нее. Я по-прежнему жадно впитываю новости, события и книги, – все, что происходит, происходило, и будет происходить. То есть, эмоции, переживания меняющегося времени, в яме неясной тревоги: что будет дальше? Хотя меня уже не так интересует поверхностная социальная жизнь. Зачем нужно смотреть пропаганду и развлечения по "ящику"? Душа уже не отвлекается на пену. Сейчас я больше слушаю подземные токи смены времен.

Пока есть моя цель найти ответ, рассчитанная на гораздо большее время, чем жизнь, я не умру. Пусть не успею, у всех остаются неоконченными труды.

Content

Метлицкий Федор Федорович Родом из шестидесятых

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29