Питер Уоттс

Вифлеем

(рассказ)

Черт, да она сама во всем виновата.

Нет. Нет, так неправильно. Но боже, только посмотрите на это место: чего она ожидала, живя здесь?

На тротуаре размазано пятно засохшей крови с метр диаметром, ржавый фон для разбитых бутылок и переломанного скелета десятискоростника. Все такое большое. Эта зубчатая структура, такая вещественная и зримая, пугает меня. Я не могу отвести глаз от пятна, ищу хоть какой-то намек на невидимую сложность. Хочу погрузиться в знакомые порядки величин, залезть внутрь: найти мертвые эритроциты, молекулы железистого гемоглобина, одиночные атомы, танцующие в успокаивающих оболочках квантовой неопределенности.

Но не могу. Это просто безликая красно-коричневая клякса, и я вижу лишь то, что она была частью кого-то вроде меня.

Она не отвечает. Я звоню уже минут пять.

Вокруг никого не видно, я – единственный житель этого промежутка времени: все жертвы скрылись в убежищах, а монстры пока не выбрались наружу. Но они придут, исполнители дела Дарвинова, всегда готовые искоренить неприспособленных.

Я снова жму на кнопку:

– Джен, это я, Кит.

Почему она не отвечает? Не может? К ней кто-то вломился? Или…

Или она просто хочет побыть одна? Она же так сказала по телефону?

Так чего я тут стою? Я ей даже поверил. И дело не в том, что я беспокоюсь о ее безопасности. Тут скорее вопрос процедуры: когда твою лучшую подругу изнасиловали, надо помогать. Поддерживать. Таково правило, даже сейчас. А Дженет – моя подруга по любому определению этого термина.

Где-то вдалеке слышится звон разбитого стекла.

– Джен…

Если я уйду прямо сейчас, то вернусь, пока не станет слишком поздно. Солнце зайдет минут через двадцать. Идея все равно была туповата.

Я отворачиваюсь от ворот, и тут позади что-то щелкает. Я оглядываюсь; на домофоне горит зеленая лампочка. Касаюсь сетки, едва-едва, одергиваю руку еще до малейшего контакта. Снова, теперь уже дольше. Разряда нет. Ворота открываются внутрь.

Из громкоговорителя ни звука.

– Джен? – говорю я улице.

Спустя секунду она ответила:

– Заходи, Кит. Я… я рада, что ты пришел…

* * *

Пятый этаж, Дженет запирает за мной дверь. Опирается на стену, пока я прохожу внутрь.

Я слышу, как она скованно, медленно шаркает за мной по коридору. В гостиной проходит к холодильнику, в глаза не смотрит.

– Выпить хочешь?

– А есть выбор?

– Небогатый. Молока нет, грузовик опять угнали. Но есть пиво.

Голос у нее сильный, даже звонкий, но ходит она так, словно над ней уже взяло власть трупное окоченение. Каждое движение словно причиняет ей боль.

Комната освещена тускло: лампа с оранжевым абажуром в углу, телевизор с отключенным звуком. Когда она открывает холодильник, голубоватый свет разливается по синякам на лице. Один глаз у Дженет опух.

Она закрывает дверцу. Лицо погружается в милостивое затмение. Она выпрямляется постепенно, поворачивается ко мне, сжимая бутылку в руке. Я беру ее без лишних слов, аккуратно стараясь не касаться ладони.

– Тебе не нужно было приходить, – говорит Дженет. – У меня все нормально.

Я пожимаю плечами:

– Просто подумал, если тебе что-то нужно…

На опухшем лице улыбка едва заметна. Даже она, кажется, приносит боль.

– Спасибо, но я кое-что купила, когда возвращалась из участка.

– Дженет, мне так жаль.

А как еще сказать-то? «Это не твоя вина, а моя». Я должен был не соглашаться. Я и сейчас хочу.

– Это моя вина, – настаивает она, хотя я ничего так и не произнес. – Я могла все предвидеть. Простой сценарий, предсказуемый итог. Надо было раньше понять.

– Боже, Джен, так почему ты все еще тут живешь?

Прозвучало как обвинение.

Она смотрит в окно. Уже стемнело, видны пожары на восточной стороне.

Я перевожу взгляд туда же, куда она, но успеваю заметить крохотное темное пятно на асфальте внизу. Здесь когда-то жили семьи. Сейчас апрель. Уже довольно тепло, и дети могли бы играть там, на тротуаре. Есть люди, которые думают, что где-то там, не здесь, все по-прежнему так и идет. Где-то далеко от этого изуродованного места, там, где волна вероятности разбилась, явив реальность спокойнее. Хотел бы я в это верить. Мысль о том, что в какой-то другой временной линии дети по-прежнему играют снаружи, хотя бы чем-то утешала.

Но тот мир, если даже он существует, откололся от нашего очень-очень давно. Три, может, четыре года назад…

– Все произошло так быстро, – бормочу я.

– Катастрофа-складка, – равнодушно замечает Дженет, по-прежнему глядя в окно. – Изменение не постепенно, Кит, и ты об этом постоянно забываешь. Все болтается, пока не достигнет точки разрыва, и тогда раз! Новое равновесие. Как с обрыва упасть.

Так она видит мир: не как реальность, а как траекторию в фазовом пространстве. Ее чувства получают ту же информацию, что и мои, но все, что она видит, кажется таким чужим…

– Какой обрыв? – спрашиваю я. – Какая точка разрыва? Что разорвалось-то?

– Неужели ты не веришь в то, что они говорят?

Они говорят так много. Крепкие задним умом, они стонут о неизбежном обрушении экономики, основанной на постоянном росте. Или винят непристойно успешный компьютерный вирус, пару строчек кода, которые распространились по всему миру и за ночь превратили мировую экономику в белый шум. Они говорят, что ни в чем не виноваты.

– А двадцать лет назад они бы винили крокодилов в канализации, – замечаю я.

Дженет начинает говорить; голос прорывается сквозь тяжелый изматывающий приступ кашля. Она вытирает рот ребром ладони, морщится, потом указывает на телевизор:

– Ну, если предпочитаешь, всегда есть версия шестого канала.

Я удивленно смотрю на нее.

– Второе Пришествие. Почти наступило время распятия плюс две тысячи лет.

Я качаю головой:

– Такая же бессмыслица, как и бòльшая часть той чепухи, которую я уже слышал.

– Как скажешь.

В комнате повисает неловкая тишина.

– Ладно тогда, – говорю я и поворачиваюсь к выходу. – Я завтра приду, посмотрю, как ты тут…

Она не сводит с меня глаз:

– Да ладно тебе, крутой. Сам же знаешь, что сегодня ночью ты никуда не пойдешь. Иначе даже до Грэнвилля не доберешься.

Я открываю рот, собираюсь возразить, но она меня опережает:

– Каждое утро в восемь тут останавливается автобус, один из этих, переоборудованных, с фуллереновой[1] обшивкой. В нем почти безопасно, одна беда – на работу ты опоздаешь часа на два. – Джен хмурится, словно ее поразила какая-то неожиданная мысль. – Думаю, я поработаю пару дней дома. Если это, конечно, не вызовет проблем.

– Не смеши меня. Возьми отгул. Расслабься.

– Сомневаюсь, что у меня будет настроение расслабляться.

– В смысле…

Она с трудом улыбается еще раз:

– Я ценю твое отношение, Кит, но если буду просто сидеть и валяться без дела… Я сойду с ума. Я хочу работать. Мне нужно работать.

– Джен…

– Да проблемы-то нет. Я завтра залогинюсь, на минуту или две. Смогу загрузить все, что нужно, пока вирусы не пролезут, а потом буду работать до конца дня. Хорошо?

– Хорошо.

Мне полегчало, разумеется. И достало такта устыдиться этого.

– А пока… – она деревянной походкой идет к шкафу в коридоре, – я застелю тебе кровать.

– Слушай, не надо. Иди ложись. Я приготовлю ужин.

– Мне не надо. Я не голодна.

– Ладно. – Черт, понятия не имею, что я еще должен сделать. – Хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонил? Семье или…

– Нет. Кит, все нормально. – В ее голосе слышится лишь намек на предостережение. – Но все равно спасибо.

Я не стал возражать. Вот почему мы так близки. Не потому что у нас общие интересы и мы разделяем страсть к научным открытиям, даже не потому что я часто ставлю ее главным автором в статьях. Нет, мы просто не лезем друг другу в душу. Негласно признаем границы, принимаем их. И полностью доверяем друг другу, так как никогда и ничего друг другу не рассказываем.

* * *

Я спускаюсь в реальный мир, когда слышу ее имя.

Такое случается. Звуки просачиваются из огромной неуклюжей вселенной, где живут другие люди; обычно у меня получается не обращать на них внимания. Но не теперь. Их слишком много, и все говорят о Дженет.

Я стараюсь работать. Фосфолипиды[2], аккуратно вырезанные из одного-единственного нейрона, переваливаются кристаллическими бегемотами перед глазами. Но голоса снаружи не затыкаются, они тащат меня за собой. Стараюсь заглушить их, цепляюсь за окружающие молекулы, но не получается. Ионы превращаются в мембраны, мембраны – в целые клетки, физика уступает место химии, а та – грубой и простой морфологии.

Микроскоп сохраняет изображение, но я уже вышел наружу. Отключаю шлемофон, моргаю, глядя на комнату, забитую оборудованием и безголовой проводкой рассеченной саламандры.

Комната отдыха находится на противоположной стороне от моего офиса. Там люди говорят об изнасиловании, о несчастье Джен как о редкой экзотике. Они обмениваются историями о личных встречах с насилием, как старыми военными байками, из кожи вон лезут, стараясь переплюнуть друг друга в проявлениях сочувствия или гнева.

Я эту суматоху не понимаю. Дженет – лишь еще одна жертва вероятностей: у волн преступности и квантовых волн много общего. Существуют миллионы нереализованных миров, где она бы сбежала от нападения без единой царапины. В другом миллионе ее бы убили на месте. Но перед нами мир, который мы наблюдаем. В нем ее избили и покалечили, а завтра на ее месте может оказаться кто-то другой.

Почему они все продолжают? Неужели такие разговоры весь день напролет приведут нас во вселенную, где подобных вещей нет?

Почему они не могут оставить ее в покое?

* * *

– Твою мать, никакой конвергенции[3]! – кричит она из гостиной. Электричество снова вырубилось; она топает по коридору ко мне, буйный силуэт, озаренный отраженным светом далеких пожаров. – Вырожденный гессиан[4], – говорит, – Я пять часов – пять часов! – корпела над картами хиазм[5] и даже статданных не получила, а тут еще и это поганое электричество отрубилось!

Она сует распечатку мне в руки. В темноте та кажется размытой тенью.

– А где твой фонарь? – спрашиваю я.

– Батарейки сдохли. Как же типично, сука! Погоди-ка секундочку.

Я следую за ней в гостиную. Она садится на колени около шкафа в углу, роется внутри; какие-то мелкие предметы сыплются на пол, Дженет тихо вскрикивает от отвращения.

Неловко поднимает поврежденную руку, замирает. Потом всхлипывает.

Я подхожу к ней.

– Я…

Дженет протягивает вторую руку за спину, ладонью вперед, не давая мне приблизиться.

– Со мной все в порядке.

Она так и не поворачивается ко мне лицом.

Я жду, когда она пошевелится.

Спустя мгновение Дженет медленно поднимается. В ее ладони вспыхивает огонек. Она ставит свечу на кофейный столик. Свет слабый, но читать можно.

– Смотри, – говорит Дженет и тянется за распечаткой.

Но я уже все увидел.

– Ты смешала два вариабельных[6] участка.

Она замирает:

– Что?

– Твой эффект взаимодействия. Это всего лишь линейное преобразование потенциала действия и кальция.

Она берет бумагу, изучает ее с мгновение.

– Вот же сука! Всего-то. – Скалится на цифры, словно те изменились, пока я их изучал. – Ну какая же тупая ошибка!

Потом повисает неуютная тишина. Дженет сминает распечатку в кулаке и бросает ее на пол.

– Просто кретиническая!

Отворачивается от меня и в ярости смотрит в окно.

Я стою там, как идиот, и думаю, что же мне делать.

А потом квартира неожиданно оживает. Гостиная освещается, ее воскрешает какой-то далекий и проштрафившийся генератор, лампочки мерцают, а потом загораются стабильно. Телевизор в углу цедит зернистое сияние и слабый, еле различимый шум. Я поворачиваюсь к нему, радуясь хоть какому-то непривычному звуку.

На экране женщина возраста Дженет, но какая-то пустая, у нее контуженый вид, такой сейчас часто встречается. Я замечаю металл вокруг ее запястий, прежде чем в кадре появляется изуродованный тщедушный трупик младенца с излишним количеством пальцев. Третий глаз без века угнездился в отверстии над переносицей, словно матово-черный шарик в пластилине.

– Хм, – говорит Дженет. – Ошибки копирования.

Она смотрит телевизор. Меня чуть отпускает. Статистика детоубийств в этом месяце ползет вверх по экрану, как прогноз погоды.

– Полидактильность[7] и теменной глаз. Раньше столько случайных ошибок копирования не было.

Не понимаю, о чем она. Врожденные дефекты – старая песня; их количество только росло с тех пор, как все стало разваливаться. Время от времени какая-нибудь сеть пытается провести ту или иную вымученную связь, винит во всем радиацию или химикалии в воде, проводит зловещие параллели с падением Римской империи.

Ну хоть Дженет снова заговорила.

– Думаю, то же самое происходит и с другими информационными системами, – размышляет она, – не только с генетическими. Как эти вирусы в сети; стоит залогиниться на две минуты, и что-нибудь уже пытается отложить яйца тебе в файлы. Одна и та же херня, зуб даю.

Я не выдерживаю и нервно хихикаю. Дженет склоняет голову набок, смотрит на меня.

– Прости, – говорю я. – Просто… ты никогда не сдаешься, знаешь? Ты же с ума сойдешь, если в течение дня не найдешь где-нибудь закономерность…

И вдруг я понимаю, почему она живет здесь, почему не прячется вместе с нами в кампусе. Она – миссионер на вражеской территории. Она отрицает хаос, провозглашает свою веру: даже здесь, утверждает она, есть правила, и вселенная имеет смысл. Ведет себя должным образом.

Вся жизнь Дженет – это поиск порядка. Ни за что и никогда она не позволит чему-то столь случайному, как изнасилование, встать у нее на пути. Насилие – это шум, ничего более; Дженет же интересует только сигнал. Даже сейчас ее интересует только сигнал.

Думаю, это хороший знак.

* * *

Сигнал в нейроне обрушивается, как цунами. Ионы на его пути вздрагивает от неожиданного внимания. Формируется желоб, словно участок горной гряды решил сплющиться на глазах, и сигнал вливается в него. Электричество, танцуя, проходит по оптическому нерву и освещает примитивный мозг амфибии, преодолев бесконечный миллиметр.

Проследить молнию до источника. Вот он, в запутанном проводке на сетчатке: угасающее эхо единственного фотона. Одинокое квантовое событие, дотянувшееся до реального мира и моих машин. Неопределенность, обретшая плоть.

Я заставил это произойти, здесь, в своей лаборатории. Я просто смотрел. Если фотон испускается в лесу, и его никто не видит, он не существует.

Так работает мир: ничто не реально без чужих глаз. Даже субатомные частицы наших собственных тел существуют лишь в форме волн вероятности: нужен акт сознательного наблюдения на квантовом уровне, чтобы коллапсировать эти волны в нечто вещественное. Вся вселенная в основе нереальна, это бесконечная и полностью гипотетическая пустота, кроме нескольких пятнышек там, где мимолетный взгляд сгущает смесь.

И нет смысла спорить. Эйнштейн пытался. Бом пытался. Даже Шрёдингер, ненавистник кошек[8]. Но наш мозг эволюционировал так, что не может справиться с пространством между атомов. Нельзя сражаться с цифрами: столетие запутанной квантовой математики не оставляет шансов здравому смыслу.

Многие люди до сих пор не могут этого принять. Они боятся того, что нет ничего реального, а потому утверждают, что реально все. Говорят, мы окружены параллельными мирами, столь же настоящими, как и наш собственный, пространствами, где мы выиграли Guerre de la Separatiste[9], а Хьюстонского Ада и вовсе не было, бесконечным успокаивающим изобилием альтернативных реальностей. Звучит глупо, но у людей нет выбора. Трюк с параллельными вселенными – это единственная последовательная альтернатива небытию, а оно их ужасает.

Мне же дает силу.

Я могу придавать реальности форму, просто посмотрев на нее. Любой может. Или могу отвести глаза, уважая ее личное пространство, оставив незримой и тотипотентной[10]. От этой мысли у меня слегка кружится голова. Я даже забываю о том, как сильно отстаю, как сильно мне нужна направляющая рука Дженет, ведь здесь, внизу, в реальном мире, ничто не имеет значения.

Ничто не окончательно без наблюдателя.

* * *

Она впускает меня по первому звонку. Сегодня лифт ведет себя странно: открывается наполовину, закрывается, открывается снова, как алчущий рот. Я поднимаюсь по лестнице.

Дверь распахивается, когда я только заношу руку над звонком. Дженет стоит совершенно неподвижно и говорит:

– Он вернулся.

Нет. Даже сейчас вероятность слишком…

– Был прямо тут. И сделал это снова. – Ее голос абсолютно спокоен. Она запирает дверь, ведет по тенистому коридору.

– Он вошел внутрь? Как? Где он…

Серый свет заливает гостиную. Мы напротив стены, сбоку от окна. Я выглядываю за край занавески, на пустынную улицу.

Она машет рукой туда:

– Он был прямо там, сделал это снова. Снова…

С кем-то еще. Вот о чем она.

Черт…

– Она была такой глупой. – Пальцы Дженет вцепились в старую штору, то сжимаясь, то разжимаясь. – Прямо там, совсем одна. Тупая сука. Могла бы и понять, что с ней будет.

– Когда это случилось?

– Не знаю. Пару часов назад.

– А кто-нибудь… – спрашиваю я, так как, разумеется, не могу сказать: «А ты…»

– Нет, не думаю, что кто-то еще видел. – Она отпускает штору. – Она-то отделалась легко, можно сказать. Смогла уйти сама.

Я не спрашиваю, работают ли телефоны. Не спрашиваю, пыталась ли Дженет помочь, крикнула ли, бросила ли что-нибудь на улицу, впустила ли женщину внутрь после всего. Дженет – не дура.

В сгущающихся сумерках мерцает отдаленный мираж: кампус. Есть еще один оазис, чуть ближе, в Фолс-крик[11], и даже виднеется кусочек третьего, если наклонить голову. Все остальное серое, черное или полыхает оранжевым.

Гангрена охватывает тело. В живых осталось лишь несколько тканей.

– А ты уверена, что это был тот же самый человек? – спрашиваю я.

– Да какая на хер разница! – она кричит. Потом спохватывается, отворачивается. Сжимает кулаки.

И вновь смотрит на меня.

– Да, это был он. – Голос напряженный. – Я уверена.

А я вот совершенно не понимаю, что мне делать.

Хотя знаю, что нужно проявить чувство. Надо потянуться к ней всем сердцем, к любому, над кем так надругались. Действие должно быть автоматическим, бездумным. Неожиданно я вижу ее лицо, по-настоящему вижу, хрупкую маску контроля, балансирующую на грани полного разрушения; и вижу то, что готово вырваться наружу. Дженет никогда не была такой, даже в тот день, когда все произошло. Может, я просто не замечал. И я жду, что это зрелище на меня повлияет, переполнит любовью, или сочувствием, или даже жалостью. Ей нужно от меня хоть что-нибудь. Она – мой друг. Я же так ее зову. И я ищу хоть что-нибудь, не хочу казаться лжецом. Погружаюсь внутрь себя так глубоко, как могу, и не нахожу ничего, кроме страстного любопытства.

– Что мне сделать? Что ты хочешь? – спрашиваю я и едва слышу свой голос.

В ее лице что-то меняется:

– Ничего, Кит. Ничего. Я со всем должна справиться сама, понимаешь?

Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю, не врет ли она сейчас.

– Я могу у тебя остаться на пару дней, – говорю, наконец. – Если хочешь.

– Разумеется. – Она смотрит в окно, и лицо ее безучастнее, чем прежде. – Как пожелаешь.

* * *

– Они потеряли Марс! – воет он и хватает меня за плечи.

Я знаю его в лицо, он сидит в кабинете через три двери от моей. Но имени вспомнить не могу, хотя… Крис, Крис как-то там… Флетчер. Да, точно.

– Все данные с «Викингов»[12], – продолжает он, – из семидесятых, ну, ты знаешь. В НАСА говорили, что все заархивировано, говорили, что я могу все получить, нет проблем. И я весь свой дисер[13] на них спланировал!

– И все потеряно? – Имеет смысл: файлы сейчас повреждаются в рекордных количествах.

– Нет, они точно знают, где все находится. Я могу спуститься и забрать их, когда захочу, – горестно произносит Флетчер.

– Так что…

– Все данные на больших магнитных дисках…

– Магнитных?

– …и, конечно, такие носители устарели уже лет на тридцать, и когда НАСА обновляло оборудование, про данные с «Викингов» они забыли. – Он бьет кулаком по стене и истерически хихикает. – И у них действительно есть вся информация, только доступа к ней нет. Да на всем континенте, наверное, сейчас нет настолько примитивного компа.

Я потом рассказываю об этом Дженет. Думаю, что она сейчас покачает головой, издаст какой-нибудь сочувствующий звук, «как плохо-то» или «как это ужасно». Но она не сводит взгляд с окна. Только кивает и говорит:

– Потеря информации. Прямо как со мной.

Я смотрю на улицу. Звезд не видно, разумеется. Только приглушенные янтарные отражения на облаках.

– Я даже не могу вспомнить, как меня насиловали, – продолжает Дженет. – Забавно, по идее такое-то событие должно застрять в памяти. И я знаю, что это случилось. Могу вспомнить контекст, что было после, собрать историю воедино, только вот само… событие пропало.

Я вижу только изгиб ее щеки и краешек улыбки. Она уже так давно не улыбалась. Кажется, прошло несколько лет.

– Ты можешь доказать, что Земля вращается вокруг Солнца? – спрашивает она. – Можешь доказать, что все именно так, а не наоборот?

– Что? – Я захожу слева по осторожной аккуратной траектории. Теперь вижу все лицо, гладкое, уже почти без отметин, похожее на маску.

– Ведь не можешь, да? А наверное, когда-то мог. Все стерто. Или утеряно. Мы все так много забыли…

Она спокойна. Я никогда не видел ее настолько спокойной. Это почти пугает.

– Знаешь, я думаю, через какое-то время мы начинаем забывать вещи так же быстро, как учим их, – замечает она. – Думаю, так было всегда.

– И почему ты так говоришь? – Я старательно держу нейтральную интонацию.

– Нельзя сохранить все, просто не хватит места. Как можно воспринять новое, не переписав старое?

– Да ладно тебе, Джен. – Я стараюсь перевести разговор в шутливое русло. – У нас что, в мозгах память заканчивается?

– Почему нет? Мы конечны.

Боже, да она серьезно.

– Не настолько. Мы до сих пор не знаем, что в принципе делает бòльшая часть мозга.

– Может, и ничего. Как и наша ДНК, может, там в основном мусор. Помнишь, когда они нашли…

– Помню.

Я не хочу слышать о том, что там нашли, так как стараюсь забыть об этом уже много лет. Ученые нашли полностью здоровых людей, у которых практически не было мозговой ткани. Они нашли людей, живущих среди нас, с головами, заполненными спинномозговой жидкостью, которые обходились тонким слоем нервных клеток там, где должен был находиться мозг. Эти люди выросли, стали инженерами, учителями, прежде чем выяснили, что вообще-то должны были стать овощами.

Ответов так и не нашли. А искали очень пристально. И даже, насколько я слышал, сделали какие-то успехи, прежде чем…

– Потеря информации, – говорит Джен, – ограниченный объем памяти.

Она всё ещё улыбается мне, озарение сверкает в глазах головокружительным сиянием. Но я вижу то, что видит она, и не понимаю, чему Джен радуется. Вижу, как расширяются две сферы, одна внутри другой, и внутренняя побеждает. Чем больше я узнаю, тем больше теряю, мое собственное ядро распадается изнутри. Все основы растворяются: откуда я на самом деле знаю, что Земля кружится вокруг Солнца?

Почти вся моя жизнь – это акт веры.

* * *

Мне еще полквартала до зоны безопасности, когда он сваливается на меня из окна второго этажа. Мне везет: он выдает себя звуком по пути вниз. Я вовремя выворачиваюсь. Мы задеваем друг друга, и он тяжело шлепается об асфальт, подвернув лодыжку.

Теоретически пистолеты до сих пор вне закона. Но я вытаскиваю свой и стреляю грабителю в живот, пока он не очухался.

Какое-то движение. Неожиданно слева показывается женщина, большая, ростом почти с меня, лицо угрюмое, жесткое, стоит там, где еще секунду назад был только тротуар. Руки держит в карманах порванного пальто. Кажется, в одной что-то сжимает.

Пушка или блеф? Частица или волна? Дверь номер один или номер два?

Я направляю пистолет в ее сторону. Изо всех сил пытаюсь выглядеть как человек, который не потратил только что последний патрон. На одну безумную секунду думаю: не важно, что случится здесь, умру я или выживу, может, действительно существует параллельная вселенная под каким-то невозможным углом, где все в порядке.

Нет. Ничего не происходит без наблюдателя. Может, мне просто стоит посмотреть в другую сторону…

Она исчезла, ее проглотил тот же переулок, что отрыгнул до того. Я переступаю через клокочущее нечто, извивающееся на тротуаре.

– Тебе тут оставаться нельзя, – говорю я Дженет, добравшись до убежища. – И неважно, сколько там вольт вкачивают в ваше ограждение, это место небезопасно.

– Естественно, – говорит она. Включила телевизор на Шестой канал, рупор самого Господа вещает без всяких помех и накладок; у возрожденцев на орбите есть спутник, и эта тупая железяка никогда не выходит из строя.

Дженет, правда, на экран не смотрит. Просто сидит на софе, подтянув колени к подбородку, и глядит в окно.

– На кампусе охрана лучше, – продолжаю я. – Мы можем отвести для тебя комнату. И ездить на работу не надо.

Дженет не отвечает. На экране говорящая голова дает лекцию об Отравленных плодах Светской науки.

– Джен…

– У меня все нормально, Кит. Внутрь еще никто не прорвался.

– Но прорвется. Им всего-то надо набросить на ограждение какой-нибудь резиновый коврик, и все – первая линия обороны сдана. Рано или поздно они взломают коды к главным воротам, или…

– Нет, Кит. Для этого нужно слишком много спланировать.

– Джен, да я говорю тебе…

– Кит, в мире больше нет организованности. Ты что, не заметил?

Несколько слабых взрывов эхом раздаются снаружи.

– Заметил.

– За четыре последних года, – она говорит так, словно я и рта не открыл, – все паттерны[14], все закономерности просто… рассыпались. Последнее время ничего толком нельзя предсказать, понимаешь? Но даже когда видишь итог, ничего поделать с ним не можешь.

Она бросает взгляд на телевизор, где голова объясняет, что эволюция противоречит Второму закону термодинамики.

– Даже забавно, – говорит Дженет.

– Что?

– Все. Второй закон. – Она машет рукой в сторону экрана. – Энтропия[15] нарастает, порядок превращается в хаос. Тепловая смерть Вселенной. Вот эта вся фигня.

– Она, по-твоему, забавная?

– Я хочу сказать, что жизнь, если посмотреть на нее с точки зрения физики, штука довольно жалкая. Чудо, что она вообще зародилась.

– Эй. – Я пытаюсь обезоруживающе улыбнуться. – Ты сейчас говоришь как креационистка[16].

– Ну, в каком-то смысле они правы. Жизнь и энтропия ладят плохо. В длительной перспективе уж точно. Эволюция – это просто… акт фиксации, понимаешь?

– Понимаю, Джен.

– Весь этот поток, он с ревом несется через пространство и время, разрывая все вокруг. И иногда в завихрениях, в крохотных заводях зарождаются небольшие очаги информации, иногда они становятся достаточно сложными, просыпаются и начинают блеять о том, что могут невозможное. Только долго им не протянуть. Для борьбы с течением нужно слишком много энергии.

Я пожимаю плечами:

– Ты сейчас ничего нового не сказала, Джен.

Она с трудом улыбается, рот еле заметно кривится в усталой усмешке.

– Думаю, ты прав. Экзистенциализм[17] для самых маленьких, да? Просто сейчас все вокруг такое… голодное, понимаешь, о чем я?

– Голодное?

– Люди. Да и вся биологическая жизнь в целом. Сеть. В том и проблема со сложными системами: чем затейливее они становятся, тем усерднее энтропия хочет их разрушить. И нам нужно все больше и больше, чтобы не разлететься на куски.

Она смотрит в окно:

– Может, чуть больше, чем у нас сейчас есть.

Дженет склоняется вперед, направляет пульт в сторону телевизора.

– Ты прав, конечно. Ничего нового я не сказала, – улыбка её блекнет. Не совсем понятно, что приходит ей на смену, – просто раньше до меня это не доходило, понимаешь?

Наверное, усталость.

Она жмет кнопку. Голова лектора меркнет, тонет во тьме, прерванная на полуслове. Секунду посередине экрана мерцает упрямая белая точка.

– Полетел. – В голосе Дженет слышится то ли ирония, то ли усталость. – Смыли, как не бывало.

* * *

Дверная ручка легко вращается в моей руке, по часовой стрелке, против. Не заперто. Где-то за стеной смеется телевизор.

Я открываю дверь.

Оранжевый свет наискосок рассекает пол, в дальнем углу гостиной упала лампа. Кровь Дженет повсюду, свертывается на полу, пятнает стену липкими ручейками, тонкими темными псевдоподиями[18], которые застывают намертво, ползя вниз.

Нет.

Я открываю дверь.

Она продвигается на пару сантиметров, затем застревает. С другой стороны что-то поддается, потом вновь возвращается на место, как только я перестаю толкать. Ее рука видна сквозь щель, она лежит на полу, ладонью вверх, пальцы слегка сжаты, как конечности мертвого насекомого. Я снова налегаю на дверь; пальцы безжизненно елозят по дереву.

Нет. Только не это.

Я открываю дверь.

Они в комнате. Все четверо. Один сидит на диване, смотрит телевизор. Второй прижал ее к полу. Третий насилует. Четвертый стоит, улыбаясь, в коридоре и машет мне рукой, обернутой в изоленту, иззубренной кляксой, утыканной гвоздями и осколками стекла.

Ее глаза открыты. Она не издает ни звука.

Нет, нет, нет.

Это всего лишь вероятности. На самом деле я ни одну из них еще не видел. Они еще не случились. Дверь по-прежнему закрыта.

Я ее открываю

Волна коллапсирует.

И победитель…

Нет победителя. Это даже не ее квартира. Это наш кабинет.

Я на кампусе, в безопасности за бетоном, покрытым слоистым углепластиком, под надзором вооруженных патрулей и полуразумных систем безопасности, которые иногда даже исправно работают. Я не буду звонить Дженет, даже если телефоны сегодня работают. Я отказываюсь прыгать в эти мрачные миры, которые даже не существуют.

Я ее не теряю.

* * *

Ее стол пустует уже две недели. Бетонная стена рядом, некрашеная и без окон, усеяна ностальгическими графиками и распечатками: популяционные циклы, фрактальные вторжения в кривые Рикера, записка от руки, напоминающая, что «Все тавтологии[19] – это тавтологии».

Я не знаю, что происходит. Мы меняемся. Она меняется. Ну, разумеется – ты, дебил – её изнасиловали, как после такого можно не измениться? Но нападение, кажется, было лишь катализатором, триггером какой-то трансформации, идущей прямо сейчас, таинственной и непонятной. Дженет как будто закуклилась, и там внутри что-то происходит, я вижу лишь размытые движения, но деталей не разглядеть.

Она так мне нужна. Нужна ее способность привносить порядок во Вселенную. Нужно ее страстное желание низвести все до тривиальности. Ни один результат ее не удовлетворял, все всегда было слишком приблизительным, каждое решение она бросала мне в лицо со словами: «Да, но почему?» Я как будто работал с двухлетним ребенком.

Я же всегда был паразитом. И сейчас словно ослеп на один глаз.

Наверное, тут крылась ирония. Кит Эллиот, квантовый физиолог, который видел бесконечные вероятности в простейших единицах материи; Дженет Томас, теоретик катастроф, которая сводила целые экосистемы к нескольким строчкам компьютерного кода. Мы должны были убить друг друга. Но почему-то такая комбинация работала.

Боже! Когда я стал говорить в прошедшем времени?

* * *

На телефоне сообщение, ему уже часов десять. Невозможное случилось: полиция кого-то поймала, подозреваемого. Его фото в файлах, приложенных к сообщению.

Он слегка походит на меня.

– Это он? – спрашиваю я Дженет.

– Не знаю. – Она даже не отворачивается от окна. – Я не смотрела.

– Да почему нет? Может, это он и есть! Тебе даже из квартиры выходить не надо, просто перезвони им, скажи: да или нет. Джен, что с тобой происходит?

Она склоняет голову набок и говорит:

– Я думаю. У меня открылись глаза. Все вроде бы стало обретать некое подобие смысла…

– Боже, Дженет, тебя изнасиловали, а не окрестили!

Она подтягивает колени к подбородку, начинает раскачиваться вперед-назад. Своих слов мне уже не вернуть.

Но я все равно пытаюсь:

– Джен, прости. Просто… Я не понимаю, тебе, кажется, сейчас вообще на все плевать…

– Я не выдвигаю обвинений. – Она качается, качается. – Никому. Это была не его вина.

У меня нет слов.

Она оглядывается через плечо:

– Энтропия нарастает, Кит. Ты об этом знаешь. Каждый акт случайного насилия помогает Вселенной закончиться.

– Да о чем ты говоришь-то? Какой-то урод намеренно напал на тебя!

Она пожимает плечами, снова уставившись в окно:

– Ну да, есть и разумная материя. Только это не избавляет ее от законов физики.

И теперь я вижу: вижу в этом безумном отпущении грехов, в спокойствии и принятии, что слышатся в ее голосе. Метаморфоза завершена. Мой гнев испаряется. Остается тошнотворное чувство, названия которому не подобрать.

– Джен, – говорю я тихо, очень тихо.

Она поворачивается, смотрит мне прямо в лицо, и нет в ее взгляде никакого утешения.

– «Всё рушится; основа расшаталась.

Мир захлестнули волны беззаконья»[20].

Почему-то стихотворение кажется знакомым, но я не могу… не могу…

– Что, ничего? Ты и Йейтса забыл? – Она грустно качает головой. – Ведь мне рассказал о нем ты.

Я сажусь рядом с ней. Касаюсь ее, в первый раз. Беру за руки.

Она не смотрит на меня. Но, кажется, не возражает.

– Ты скоро все забудешь, Кит, очень скоро. Ты забудешь даже меня.

И тут она переводит взгляд на меня и видит что-то, из-за чего еле заметно улыбается:

– Знаешь, в каком-то смысле я тебе завидую. Ты до сих пор в безопасности. Ты так пристально глядишь на все вокруг, что не видишь практически ничего.

– Дженет…

Но она, кажется, уже забыла обо мне.

Потом она убирает руки из моих ладоней, встает. Ее огромная тень, отбрасываемая оранжевым светом настольной лампы, угрожающе нависает над дальней стеной. Но пугает не она, а ее лицо: спокойное, чистое.

Дженет кладет мне руки на плечи:

– Спасибо, Кит. Без тебя я бы не смогла пройти через это. Но сейчас у меня все хорошо, и думаю, мне пора разобраться во всем самой.

В желудке у меня открывается дыра.

– У тебя не все хорошо, – говорю я, но не могу сдержать дрожь в голосе.

– Все прекрасно, Кит. Я не вру. Я действительно чувствую себя гораздо лучше, чем… в общем, давно я так хорошо себя не чувствовала. Ты можешь идти, не беспокойся.

Я не могу, не могу.

– Ты ошибаешься, я уверен. – Надо, чтобы она говорила. А я должен сохранять спокойствие. – Ты, может, этого не видишь, но я думаю, тебе одной пока оставаться не стоит, ты не можешь это сделать…

Она моргает:

– Что сделать, Кит?

Я пытаюсь ответить, но трудно, так трудно, я даже не знаю, что хочу сказать, я…

– Я не могу тебя бросить. – Слова вылетают совершенно неожиданно. – Это же мы, Дженет, мы против всего мира. Я без тебя не справлюсь.

– Так и не пытайся.

Это настолько глупо звучит, настолько внезапно, что я не нахожусь с ответом.

Она поднимает меня на ноги:

– Это неважно, Кит. Мы изучаем чувствительность сетчатки у саламандр[21]. Всем наплевать на наше исследование. Да и зачем кому-то о нем думать? Зачем думать нам?

– Ты знаешь, что дело не только в саламандрах, Дженет! Это квантовая нейрология, это природа сознания, это…

– Знаешь, все это так жалко. – Ее улыбка такая нежная, голос такой добрый, что я даже не сразу понимаю, о чем она говорит. – Ты можешь изменить фотон то там, то тут, а потому говоришь себе, что у тебя есть над чем-то власть. Но у тебя ее нет. У людей вообще власти нет. Все просто стало слишком сложным, это всего лишь физика…

У меня горит рука. На щеке Дженет неожиданно расцветает белое пятно в форме моей ладони, прямо у меня на глазах оно краснеет.

Она прикасается к коже:

– Не беспокойся, Кит. Я знаю, как ты себя чувствуешь. Я знаю, как все себя чувствуют. Мы так устали плыть против течения…

Я вижу ее, она ликует.

– Тебе нужно отсюда уйти, – говорю я, пытаясь перекричать ее радость. – Тебе лучше переехать на кампус. Я тебя поддержу, пока тебе не станет лучше…

– Тс-с-с, – она прикладывает палец к моим губам, ведет меня по коридору, – я справлюсь, Кит. И ты справишься. Поверь мне. Это все только к лучшему.

Она протягивает руку и открывает дверь.

– Я люблю тебя, – впопыхах произношу я.

Она улыбается, словно понимает.

– Прощай, Кит.

Потом отворачивается и уходит в комнату. Оттуда, где я стою, видна часть гостиной. Дженет снова смотрит в окно. Пламя пожаров окрашивает ее лицо, она становится похожей на мученицу. По-прежнему улыбается. Проходит пять минут. Десять. Кажется, Дженет даже не понимает, что я все еще тут, возможно, она обо мне уже забыла.

Когда я собираюсь уходить, она начинает говорить. Я оборачиваюсь, но ее взгляд все еще прикован к каким-то руинам за стеклом, а слова предназначены не мне:

– …и что за чудище…

Кажется, она говорит именно это, но потом начинает шептать, и мне уже ничего не слышно.

* * *

Когда новости доходят до кафедры, я пытаюсь, безуспешно, держаться подальше от других. Они не знают никого из ее близких, поэтому начинают изливать все свое сочувствие на меня. Кажется, Дженет многим нравилась. Я об этом не знал. Коллеги и соперники похлопывают меня на спине, как будто мы с Дженет были любовниками. «Иногда такое случается», – говорят они, словно делятся каким-то глубоким озарением. Это не твоя вина. Я терплю их соболезнования так долго, как могу, а потом говорю, что хочу побыть один. Это, по их мнению, понять можно; и теперь костяшки жжет после внезапного столкновения плоти и стекла, теперь я свободен. Я ныряю в микроскоп и бегу, бегу, погружаясь все глубже и глубже в реальный мир.

Я всегда был лучше других. Проводил тут, внизу, так много времени, прижавшись носом к квантовому интерфейсу, принимая неопределенность, которая большинство людей свела бы с ума. Но мне здесь некомфортно. Никогда не было комфортно. Я просто слишком сильно боюсь мира снаружи.

Там, за окнами, все происходит окончательно, ничего не изменить. Дженет умерла, и это навсегда. Я больше никогда ее не увижу. Здесь, внизу, такого случиться не может. Здесь возможно все. Дженет и жива, и мертва; я помог ей и не помог; у родителей появляются дети, монстры и не появляется никого. Всё, что может быть - существует. Внизу я, оседлав волну вероятностей, вижу нескончаемое поле возможностей, где любое решение обратимо. И так будет всегда.

Надо только не открывать глаза.

Примечания

1

Бакиболл или Фуллерен (англ. buckyball; fullerene) - Наноматериал, кластерная углеродная структура которого, содержит от 10 до 1000 атомов и по форме напоминает футбольный мяч; Молекула углерода C2n в форме полого выпуклого многогранника, обладающая смазочными свойствами, способностью сверхпроводимости и поглощения света.

На основе бакиболлов могут строиться перспективные наноустройства самого различного назначения: устройства памяти, полностью оптические маршрутизаторы и др.

Молекула с 60 атомами углерода обладает наиболее высокой среди фуллеренов симметрией и, следовательно, наибольшей стабильностью. Её главная особенность - это температура плавления фуллерена. Существенное отличие кристаллов фуллеренов от молекулярных кристаллов многих других органических веществ в том, что у них не удаётся наблюдать жидкую фазу. Возможно, это связано с тем, что температура 1200 K перехода в жидкое состояние, которая приписывается фуллериту С_60, уже превышает то её значение, при котором наступает заметная деструкция углеродного каркаса самих молекул фуллерена.

По сути, фуллерен - это аллотропная молекулярная форма углерода, в которой атомы расположены в вершинах правильных шести и пятиугольников, покрывающих поверхность сферы или сфероида.

Фуллерены, находяшиеся в твёрдом состоянии, принято называть фуллеритами.

2

Фосфолипиды (англ. phospholipids) - Сложные липиды (от греч. lipos 'жир'), содержащие фосфорную кислоту. Содержатся во всех живых клетках, важнейшие компоненты биологических мембран нервной ткани. В составе липопротеидов крови участвуют в транспорте жиров, жирных кислот и холестерина.

3

Конвергенция (от лат. convergentis 'сходящийся') - Совпадение каких-либо признаков в независимых друг от друга явлениях.

Схождение, сближение.

*

Гессиан или Гессиана (математический термин) - Матрица Гесса.

Понятие «гессиана» введено Людвигом Отто Гессе (1844), который использовал другое название. Термин «гессиан» был введён Джеймсом Джозефом Сильвестром.

Гессиан функции — симметрическая квадратичная форма, описывающая поведение функции во втором порядке.

*

Хиазма (биол.) - Скрещение зрительных нервов на нижней поверхности промежуточного мозга позвоночных.

NB: (от греч. chiasmos 'расположение в виде буквы «Х»') - Расположение чего-либо в виде двух черт, нарисованных крест-накрест или рестообразное, симметричное расположение деталей фигуры (например у скульпторов).

6

Вариабельный (от англ. variable 'неустойчивый') - Имеющий, образующий варианты; видоизменяющийся, непостоянный, переменчивый.

7

Полидактильность (от греч. poly… 'много' и англ. dactyl 'палец') - Многопалость.

NB: От этого же происходит слово дактилоскопия - Проверка отпечатков пальцев.

8

Альберт Эйнштейн (1879-1955) - Физик-теоретик, один из основателей современной физики.

Дэвид Бом (1917-1992) - Учёный-физик, известный своими работами по квантовой физике, философии и нейропсихологии.

Эрвин Шрёдингер (1887-1961) - Австрийский физик-теоретик, один из создателей квантовой механики. Лауреат Нобелевской премии по физике (1933).

Парадокс «кота Шрёдингера» (в оригинале была «кошка») - мысленный эксперимент, предложенный Эрвином Шрёдингером в 1935 году при обсуждении физического смысла волновой функции. В ходе эксперимента возникает суперпозиция живого и мёртвого кота, что выглядит абсурдно с точки зрения здравого смысла.

«Посадим кошку в стальной сейф вместе с адской машиной (защищённой от кошки). В счётчик Гейгера положена крупинка радиоактивного вещества, столь малая, что за час может распасться один из атомов, но с такой же вероятностью может не распасться ни один. Если атом распадается, счётчик через реле приведёт в действие молоточек, который разобьёт колбу с синильной кислотой. Предоставив эту систему самой себе в течение часа, мы скажем, что кошка ещё жива, если за это время не распался ни один атом. Первый же распад привёл бы к отравлению кошки. ψ-функция всей системы выразила бы это тем, что живая и мёртвая кошка (с позволения сказать) смешаны или размазаны в одинаковых пропорциях. Но очевидно, кошка не может быть живой и мёртвой одновременно. Таким образом, заключает Шрёдингер, мы не можем считать, что реальность действительно «размазана» в соответствии с волновой функцией.»

Этот эксперимент нравился Эйнштейну, который, как известно, никогда не принимал копенгагенскую интерпретацию квантовой механики. Он писал Шрёдингеру:

«Как и прежде, так и теперь я убеждён, что волновое представление материи не есть полное представление положения вещей, хотя оно и оказалось практически полезным. Очень красиво это показывает твой пример с кошкой…»

9 (прим. переводчика)

Guerre de la Separatiste (франц.) - Войну сепаратистки.

10

Тотипотентность (от лат. totus 'весь, целый, совокупный' и potentia 'сила, мощь, возможность') - способность клетки путём деления дать начало любому клеточному типу организма.

Понятие тотипотентности, мультипотентности и плюрипотентности тесно связано с понятиями «потенция к развитию» и «детерминация». Оплодотворённые яйцеклетки животных являются тотипотентными. В течение развития потомки зиготы утрачивают тотипотентность. У большинства животных бластомеры сохраняют тотипотентность в течение определённого количества делений дробления. У животных с детерминированным развитием (например, у круглых червей) первые потомки зиготы уже утрачивают тотипотентность.

У некоторых организмов клетки могут дедифференцироваться и обретать тотипотентность. Срезанные части растений и каллус могут быть использованы для выращивания целого растения.

NB: Омнипотентный (англ. Omnipotent) - Всемогущий, всесильный.

11

Фолс-крик (Falls Creek досл. 'ниспадающий ручей') - Топоним. Название местности, где-то в Британской Колумбии (провинция Канады).

NB: Стоит напомнить, что сам Питер Уоттс (автор) - из Канады.

12

Программа «Викинг» (1975 года) - Космическая программа НАСА по изучению Марса. Программа включала запуск двух одинаковых космических аппаратов — «Викинг-1» и «Викинг-2», которые должны были провести исследования с околомарсианской орбиты и на поверхности Марса, в частности, поиск жизни в пробах грунта. Каждый «Викинг» состоял из орбитальной станции — на околомарсианской орбите и спускаемого аппарата с автоматической марсианской станцией.

Продолжительность основной программы исследований «Викинг» планировалась в 90 дней после мягкой посадки, но каждый аппарат проработал значительно больше этого срока. Искусственный спутник Марса «Викинг-1» проработал до 7 августа 1980 года, автоматическая марсианская станция — до 11 ноября 1982 года (вследствие ошибки оператора при обновлении программного обеспечения автоматической марсианской станции направленная антенна опустилась вниз и связь с «Викинг-1» была навсегда потеряна). Искусственный спутник Марса «Викинг-2» работал до 25 июля 1978 года, автоматическая марсианская станция — до 11 апреля 1980 года.

NB: В честь программы названа земля Викинга на Плутоне.

13

«Свой дисер» (жарг.) - «Свою диссертацию».

14

Паттерн (англ. pattern) - Модель или образец чего-либо.

Например: модель поведения; модель мышления; паттерн - как схема.

15

Энтропия (от греч. en 'в, на' и trópos 'поворот, направление') - Мера неопределённости какого-либо опыта, который может иметь разные исходы.

16

Креационизм (от лат. creatio 'созидание') - Учение, рассматривающее возникновение мира и человека как результат созидательной деятельности Бога (творца), а не в результате эволюционного развития.

17

Экзистенциализм (от лат. exsistentia 'существование') - В западноевропейской философии и литературе середины XX в.: направление, исследующее личный опыт, неповторимость человеческого существования, невыразимого на языке понятий, но интуитивно учитываемого каждым человеком при принятии важных решений.

Социальная философия существования.

18

Псевдоподии (от греч. pséudos 'ложь, вымысел' и podós 'нога') - Временные, тонкие отростки протоплазмы простейших животных, служащие для захватывания пищи и передвижения;

Ложноножки.

19

Тавтология (от греч. tautó 'то же самое' и lógos 'слово') - Риторическая фигура, представляющая собой необоснованное повторение того же самого другими словами без уточнения или изменения смысла и обычно являющееся речевой небрежностью.

Примеры тавтологии:

Солнечная энергия - это энергия солнца;

Мертвый труп;

Самый наилучший;

Всеобщая любовь всех людей;

Сатирическая карикатура (карикатура - это и есть ‘сатирический рисунок’);

Памятный сувенир (сувенир и есть ‘подарок на память’);

в июне месяце (июнь - это и есть ‘первый летний месяц’);

NB: В логике, тавтология являет собой логическую ошибку в определении понятия, состоящей в том, что определение подменяется изменением словесной формы определяемого понятия.

Напр.: круг - это геометрическая фигура круглой формы.;

20 (прим. переводчика)

Стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе пришествие» (пер. Г. Кружкова). Именно с ним связано и название рассказа, отсылающее к последним строфам этого стихотворения:

«Все шире — круг за кругом — ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Должно быть, вновь готово откровенье

И близится Пришествие Второе.

Пришествие Второе! С этим словом

Из Мировой Души, Spiritus Mundi*,

Всплывает образ: средь песков пустыни

Зверь с телом львиным, с ликом человечьим

И взором гневным и пустым, как солнце,

Влачится медленно, скребя когтями,

Под возмущенный крик песчаных соек.

Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

Каким кошмарным скрипом колыбели

Разбужен мертвый сон тысячелетий,

И что за чудище, дождавшись часа,

Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.»

*) Spiritus Mundi (лат.) - Мировой дух.

21

Саламандра (греч. salamándra) - Хвостатое земноводное, похожее на ящерицу.

(В средневековых поверьях и магии) - Дух огня.

NB: По сказкам, эти ящерицы - несгораемы, почему саламандрой зовут и сказочных духов огня. Сказочная саламандра чем-то напоминает сказочную же птицу Феникс, которая в старости сжигает себя и возрождается из пепла молодой, но в отличие от Феникса, саламандре огонь не причиняет вреда.

Content

Питер Уоттс
Вифлеем
(рассказ)

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания