М.Р. Маллоу

Венский стул для санитарного инспектора

Действующие лица:

Джейк (Д.Э.) Саммерс (29 лет) – рыцарь без стыда и совести. Ивент-менеджер на «Форд-Мотор». Совладелец «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу». Совладелец рекламного бюро этой же фирмы.

Бывший шарлатан. Бывший владелец «Музея-аукциона Знаменитые Вещи». Половина бывшей газетной советчицы Джулии Дей. Соавтор книги «Как выйти замуж». Бывший владелец кинематографической фабрики.

Дюк (М.Р.) Маллоу (28 лет) – поэт, большой дипломат.

Ивент-менеджер на «Форд-Мотор». Совладелец «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу». Совладелец рекламного бюро этой же фирмы.

Бывший шарлатан. Бывший совладелец «Музея-аукциона Знаменитые Вещи». Вторая половина бывшей газетной советчицы Джулии Дей. Автор книги «Как выйти замуж». Бывший совладелец кинематографической фабрики.

Сын неудачливого физика-изобретателя. Родился в Бордо, затем переехал с родителями в Квебек. После того, как отец проиграл многолетнее дело по спорному патенту, разорившаяся семья перебралась в Вермонт.

Где и познакомился с Д.Э. Саммерсом.

Доктор Бэнкс, она же «Ирен Адлер»(28 лет) – дама-врач. Водит автомобиль «Форд-Т». Подозрительна. Недоверчива. Предельно сдержанна в чувствах. Решительна. Дисциплинирована. Хладнокровна. Лишена сантиментов.

Миссис Кистенмахер (61 год) – нянька в амбулатории доктора Бэнкс. Вдова.

Из числа немецких эмигрантов. Говорит с акцентом. Имеет специфическое чувство юмора. Довольно строга, очень дисциплинирована, придерживается передовых взглядов на науку и консервативных на семью. Имела двоих детей, умерших во младенчестве. Муж умер также от оспы в 1900 г.

Добрая приятельница мисс Дэрроу.

Миссис Фокс, она же Алекс Фокс (46 лет) – авантюрист, которого безуспешно пытается найти и арестовать агентство Пинкертона.

Внебрачный сын кафешантанной певички, после смерти которой был взят незамужней богатой тётушкой (Элизабет М. Фокс, дочь торговца колониальными товарами) из сиротского приюта в Париже. Вырос в её доме (Кембридж, Вермонт), откуда и сбежал в возрасте 14 лет.

В 1905 году после смерти тёти тайно вернулся в Соединённые Штаты, чтобы вступить в права наследства. В облике миссис Фокс случайно познакомился в поезде (Берлингтон) с компаньонами, только что покинувшими родительские дома. Бежал с места ареста (Уинчендон, Массачусетс), оставив в руках Д.Э. Саммерса свой самый обычный саквояж.

Очень любит и прекрасно разбирается в кофе.

Профессор Найтли (56 лет) – химик. Обладает чрезвычайно широким кругом заказчиков и вообще знакомств. Широчайшая сфера интересов: полимеры, фальсификация пищевых продуктов и артефактов, фармакология и проч.

Разработал быстросохнущий чёрный лак для «Форда-Т». С компаньонами познакомился в Детройте, куда перебрался из Чикаго после скандальной женитьбы на юной студентке.

Вскоре после истории с чёрным лаком, несмотря на то, как обошёлся с ним Генри Форд, переехал из тесной квартирки в Детройте в дом в Плимуте, где и живёт в настоящий момент.

Жена: Люси-Элеонора Найтли (27 лет). Оставила обучение химии после замужества, став ассистенткой мужа.

Мисс Дэрроу (59 лет) – хозяйка «Фигли» – маленькой старой виллы в провинциальном Блинвилле. Засидевшись в девушках из-за высоких моральных принципов, должна была выйти за местного писца, но накануне свадьбы тот покинул город, навсегда запятнав своим поступком репутацию мисс Дэрроу.

Мисс Дэрроу всё видит, всё слышит, в курсе помолвок, браков, разводов, семейных ссор, родственных и внебрачных связей и проч.

Очень любит детективы. Пользуется славой особы слегка «ку-ку».

Генри Форд(56 лет) – великий промышленник, владелец заводов компании «Форд Мотор», изобретатель, автор множества патентов. Посадил весь мир на колёса «Форда-Т», или, как его называли в народе, «Жестянки Лиззи».

Считает, что мир спасёт эффективный менеджмент и насаждает корпоративную культуру. Презирает всё бесполезное.

Знаменит фразой: «Автомобиль может быть любого цвета при условии, что он чёрный».

Мики Фрейшнер(17 лет) – помощник компаньонов. Очень любит детективы про Ната Пинкертона, поэтому себя видит этаким Бобом Руландом при Д.Э. Саммерсе. (Боб Руланд – помощник и правая рука Ната, обожавший своего великого шефа, отчаянно смелый парень, мастер гримироваться и переодеваться. Время от времени звони Нату Пинкертону по телефону, для того чтобы получить от него дальнейшие инструкции).

Дитя своего времени, вдохновлён духом коммерции, унаследованным от дедушки.

Дедушка Фрейшнер – владелец придорожного кафе. Очень любит лечиться методами народной медицины, порицает доктора Бэнкс (хотя и воздаёт ей должное), и строго воспитывает внука.

Миссис Грацци (65 лет) – матриархиня большого итальянского семейства, владелица единственной гостиницы в Блинвилле. Очень уважаемая особа.

Миссис Христодопуло (72 года) – самая строгая дама в Блинвилле. Подруга и конкурентка миссис Грацци: держит пансион.

Миссис Палпит (61 год). Мистеру Палпиту принадлежит лавка. В свободную минуту миссис Палпит любит посидеть за стаканом лимонада в аптеке мистера Аджета вместе с миссис Христодопуло и миссис Грацци.

Миссис Фраклин (46 лет) – вдова торговца табачными изделиями, управляет магазином, оставшимся после мужа. Всё свободное время проводит в аптеке Аджета вместе с миссис Христодопуло, миссис Грацци и миссис Палпит.

Миссис Демолль (34 года) – всего год, как приехала в Блинвилль. Её мужу принадлежат склады оптовой торговли O.J. DeMoll &Co. Недавно принята в кружок дам, которые любят посидеть за стаканом лимонада в аптеке мистера Аджета.

Мистер Аджет – аптекарь.

Мистер Роблин (45 лет) – санитарный инспектор.

Мистер Халло (39 лет) – механик в «Автомобильном сервисе Саммерса и Маллоу». Социалист крайних левых взглядов, из-за чего всё время навлекает на себя неприятности.

* * *

Во избежание заражения испанским гриппом соблюдайте правила гигиены:

Носите медицинские маски

Избегайте людных мест

Гуляйте за городом

Тщательно следите за гигиеной рта

Не ешьте сырые овощи

Пейте только кипяченую воду

Следите, чтобы в комнате было тепло

Не переохлаждайтесь, ешьте лимоны, жуйте «Патентованные пластинки Dr. Gustav Schmeckli на основе лекарственных трав и древесной смолы»!

Санитарный инспектор Кс.-Г. Роблин

Газета «Блинвилльский орёл» 3 марта 1919 года

* * *

Блинвилль,

окрестности Детройта,

штат Мичиган

Соединённые Штаты Америки

Джейк Саммерс вошёл в город пешком, держа в руке саквояж, когда-то доставшийся ему от одного беглого жулика.

Провинциальный Блинвилль, ещё недавно процветающий, напоминал теперь чумной город. Ветер гонял по улицам мусор: некому стало убирать. Там и сям валялись отбросы. Пахло сортирами. Электрический трамвай не выезжал больше на площадь по спуску через аллею. Скамейки на площади были пусты, и только с голых яблоневых ветвей изредка доносился тревожный вороний вскрик. Через стеклянную витрину аптеки, этого уважаемого здания, больше не было видно собрания старых кошёлок, старых кляч, старых кошек, старушенций. Пожилых леди словно сдуло промозглым мартовским ветром.

Говорят, пошла третья волна испанки. После затишья, оно длилось всё лето, и даже думали, что с гриппом покончено, ограничения стали очень суровы. Но, чёрт возьми, не до такой же степени!

Ни одного человека не было ни у почтового офиса, ни у продуктовой лавки, ни у кондитерской. Даже старенький мистер Фрейшнер, хозяин придорожного кафе, не спорил с очередной жертвой насчёт пользы лечебных бандажей у входа в магазин «Всевозможных резиновых изделий» – этим неистовым конкурентом аптеки Аджета. Жестяные крыши двух- и трёхэтажных зданий, покосившиеся заборы и шаткие ограды, полуразрушенные каменные ступени покрывал растаявший снег. Словно и не прошло почти десяти лет с того ноября, когда в город, под проливным дождём, примчались два нищеброда в белых летних брюках на взятом в кредит «Форде-Т».

В Блинвилле не любили перемен. Будь на то воля горожан, здесь вообще бы никогда ничего не менялось.

Местные коммерсанты не сразу оценили подарок, который послала им судьба в лице двух джентльменов. Д.Э. Саммерс и М.Р. Маллоу, едва спасшие свои шкуры после одной лотереи, искали в то время, чем можно заняться на законных основаниях – и нашли. Устроились дилерами к Форду, взяли кредит и открыли автосервис – ещё недавно невиданное чудо, которому не очень-то доверяли, предпочитая по старинке покупать газолин в аптеке, а чинить машину у кузнеца, – а теперь одно из множества заведений на дорогах, из тех, куда всегда очередь.

Всё, что было связано с автомобилями, в особенности с «Фордом-Т», неизменно приносило деньги. Автомобили и немного изобретательности.

Конечно, после того, как они занялись фордизацией Блинвилля, дела здесь пошли существенно лучше. Но ох как поначалу им совали палки в колёса. Как ни странно, именно негласная война с местными жителями помогла им встать на ноги. И, кстати, избежать мобилизации. Когда газеты затрубили о призыве в армию всех мужчин до 45 лет, двое джентльменов колесили по всей стране: окучивали фермеров, таких же консервативных и упрямых, как блинвилльцы, и тоже не желавших принимать автомобилизм. Компаньоны не успели узнать о знаменитом краудеровском приказе[1], как уже получили бумагу, подписанную лично Фордом. Бумагу, за которой охотился чуть не любой совершеннолетний мужчина Соединённых Штатов: «занят на важных работах». Нужно было кровь из носу впаривать гражданам облигации военного займа. Компаньоны не слезали с телефона. Правдами и неправдами уговаривали сенаторов, актёров, богатых промышленников принять участие в автопробеге на не слишком красивом, не слишком удобном, зверски дребезжащем, вечно ломающемся «Форде-Т».

Что ни день, приходилось мотаться в какой-нибудь респектабельный особняк на очередной Лафайет-бульвар, Ла Саль-стрит или Вашингтон-роуд.

Проделав сотни миль, нужно было выглядеть элегантно, так что пришлось возить кофры с костюмами и переодеваться в общественных уборных, а то и просто в кустах, прячась от взглядов прохожих.

После того, как два часа ругались последними словами, пытаясь понять, почему авто заглох посреди дороги и, наконец, снимали колесо, разбирали колесо и вытаскивали оттуда маленький камешек.

С каким гордым видом все эти люди изображали демократичность – в кожаных шофёрских бриджах и шерстяных гетрах, в воняющих касторкой куртках и грубых башмаках из свиной кожи!

Ну и рожи были у них, когда они всё же добирались до финиша.

«Модель-Т» закупали для фронтов, воочию убедившись, что «простота, надёжность и высокая проходимость автомобиля…» – для которого приходилось устраивать самые немыслимые передряги – не рекламный трюк, хотя это был именно он.

Всё зависит от того, как подать: можно сказать, что «Жестянка Лиззи» – дешёвая дрянь. А можно – «недорогой автомобиль гениально простой конструкции, любую поломку в котором можно быстро устранить где угодно и чем под руку пришлось».

Ещё до войны, в 1912 году, победа «Форда-Т» в ралли Императорского автомобильного общества в России, в один миг преобразила скромное заведение – «Автомобильный сервис». Саммерс и сейчас не мог поверить своей удаче. А ведь он предложил Форду эту поездку от отчаяния. Ухватился за идею профессора Найтли о шантаже русского графа – какой позор! И какое унижение им пришлось пережить в доме графа. Вертелись, как ужи на сковородке, но выкрутились. Устроить ралли. Зимой. В Санкт-Петербурге, этом огромном промозглом северном городе, где дороги только называются дорогами, а сугробы достают вам до груди. Уговорить Фриде – прижимистого директора российского филиала заказать в Лондоне дирижабли для рекламы авто!

При одном только воспоминании о ралли в России Джейк Саммерс и сейчас начинал нервно ржать в кулак.

Чудом, невероятной удачей, которая помогает тем, кто сделал всё, что мог, и чего не мог тоже – они тогда выиграли. Первый раз за всю жизнь.

Контракт на рекламные эвенты с самим Фордом стал последним и самым нужным штрихом: он придал компаньонам вес в глазах блинвилльского общества. Двое джентльменов открыли собственное рекламное бюро – над гаражом, где располагался офис «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу». Просто добавили вторую вывеску.

Две конторы совсем не были таким уж странным сочетанием. Они работали одна на другую.

«Сервис» стал артерией местного бизнеса. Проезжающие автомобили, которых стало много, как никогда, кормили ещё недавно еле живой город.

Кузнец, чьи ребята превратили Д. Э. Саммерса в отбивную, чтобы запугать и заставить прикрыть лавочку, далеко не сразу понял, что «Автомобильный сервис» не портит ему дела, а наоборот, подгоняет клиентов. Они с механиком «Сервиса» отлично спелись в смысле ремонта машин. Вот уж кто был мастером «несчастных случаев» на дороге. Социалист Халло утверждал, что таким образом борется с частной собственностью.

Аптекарь, которому не улыбалось терять покупателей газолина, когда в «Сервисе» завелась своя бензоколонка, даже представить не мог, сколько посетителей она приведет в его аптеку, если умело взяться за дело. О некоторых его заказах «Рекламному бюро» тоже лучше не знать полиции. Несложные манипуляции со «Справочником фельдшера» и хорошо подвешенный язык двоих джентльменов в считанные минуты превращали легковерных клиентов в развалины.

Для укрепления позиций пришлось подключить к делу дедушку Фрейшнера. Тот для вида посопротивлялся, но поскольку человек дедушка был деловой, к соглашению пришли быстро. Слабительное в кофе он подкладывал только тем посетителям, что не умели себя вести. И только после того, как те вопили что-нибудь вроде «Я проделал шестьсот миль из самого Коннектикута не для того, чтобы вы здесь травили меня своими мерзкими сосисками с вонючим кофе!»

Чтобы двигаться дальше сколько-нибудь непрерывно после таких выступлений, приходилось проехать вглубь города. Аптека на дороге, может, и была проще, но для этого пришлось бы:

1. строить новое здание аптеки;

2. лишить удобства самих блинвилльцев.

Которые, как уже было сказано, любили посидеть за стаканом лимонада в аптеке Аджета на главной площади. У которого двое джентльменов за свою маленькую услугу имели процент.

Ну и ещё кое-что в разных местах. Они и сами не очень хотели заниматься магазинчиком у дороги, который был бы так удобен, учитывая «Автомобильный сервис». Чёрт возьми, тогда бы владельцы магазинов их просто убили! Но увешать станцию ремонта вывесками и указателями оказалось очень выгодно. И при этом ни геморроя с поставками того и сего, ни хлопот с дополнительными налогами, ни лишних требований и проверок санитарной инспекции – сплошной рай.

Юный Мики Фрейшнер, служивший на побегушках и заодно помогавший механику, тоже был неплох. Он всегда так искренне извинялся за неудобства. Так непринуждённо просил очередного посетителя передать привет дорогому мистеру Вагнеру в химчистке «Юрика Вакуум», сапожнику или владельцу швейной мастерской, чьи вывески висели на станции за скромный процент.

И, к слову, заведение доктора Бэнкс тоже неплохо набрало обороты. Могла бы оценить. Никакие законные методы не раскрутили бы так быстро её богадельню. Только подумать, нашла, где открывать амбулаторию – в провинции! Женщина – практикующий врач! Их в Нью-Йорке-то всего четыре. Одних пожилых леди хватило бы, чтобы испортить ей всё, и, насколько Саммерс знал, пожилые леди старались.

Когда почти десять лет назад доктор на своем «Форде-Т» вытащила Саммерса с Маллоу из отчаянного положения, она даже не подозревала, что спасла компаньонов не только от линчевания разозлённой деревенщиной. Одним своим появлением дева на автомобиле помогла двоим шарлатанам найти золотую жилу. Измученный страхом ареста, разоблачения, всех земных кар, Маллоу требовал от компаньона перейти на законные рельсы. Саммерс и сам понимал, что нужно что-то по-настоящему серьёзное. Изготовление шарлатанских лекарств, музей-аукцион «Знаменитые вещи», газетные советы от мудрой миссис Дж. Дей и книга «Как выйти замуж» – это всё мелочь. Так, перебиться.

На фабрику фильмов, которую они потом открыли, он рассчитывал уже всерьёз, но Эдисон своей монополией убил это начинание.

Они затеяли лотерею, но тут нужно быть Барнумом, а Саммерс таким не был. К тому же, как последний дурак, затеял лотерею в городке, где они уже развлекались. И где как-то были вынуждены совершить унизительную пробежку в голом виде, перемазанные колёсной мазью и в перьях.

Хотел отыграться, а ведь компаньон предупреждал.

Но это ладно, суть в том, что после всех перипетий и приключений двое джентльменов научились делать деньги. Выигрывать там, где проигрывают обыватели.

Даже сейчас, когда мир ещё не оправился после войны, а из-за эпидемии почти все зрелища прикрыли, Форд всё-таки отправил их на «Альпенфарт», старейшее ралли в Европе, старше «Монте-Карло». Принц Генрих Прусский, подавший после окончания войны в отставку, надеялся возродить своё детище и помочь возрождению своей страны, потерпевшей позорное поражение.

Маршрут через Альпы славился у автомобилистов своей трудностью. А заодно открывал кое-какие возможности.

Саммерс поправил марлевую маску. Господи, как надоело, совершенно нечем дышать, ведь буквально вчера думал, что привык и, наверное, будет уже странно наоборот: без маски. Но есть вещи, к которым не привыкают. Хотя он свыкся и с остро-сладким вкусом дезинфицирующего раствора, которым они с Маллоу спрыскивали глотку трижды в день, и с мягко-холодящим ощущением вазелина с ментолом в носу, и даже с тем букетом противных «антибактериальных» запахов, которые преследовали теперь всюду: от собственной ванной до купе поезда и вагонов метро.

Медицинские маски, которые теперь требовали носить даже на улице, здорово помогали двум жуликам. Никто не мог уверенно заявить, что видел за рулём авто именно этих джентльменов.

Рекламные аэростаты, пересланные в Детройт из Санкт-Петербурга представителем филиала Фриде, и здесь сослужили свою службу. Надувные рекламные автомобили, висевшие под ними, не были надувными. Они были настоящими. Три изуродованных «Модели-Т» убрали с трассы люди Форда, пока компаньоны пересаживались в подставные авто.

На «Форд Мотор» машины вернут к жизни. Тем «Жестянка Лиззи» и хороша.

Призовых денег хватало, чтобы поддержать «Сервис» месяца три. Форд милостиво распорядился считать их гонораром за рекламную акцию (в случае проигрыша съездили бы даром, а гонораром пришлось бы считать оплаченные Фордом расходы). Но этих денег не хватит, чтобы подкормить и «Сервис», и рекламное бюро, и собственно двоих джентльменов.

Карантин душил бизнес, убивал экономику. От всего, что писали газеты, шла кругом голова.

Упадочные настроения Саммерс себе запретил. Домой, ванну, завтрак (ну или наоборот), а там разберёмся. Завтра он как следует выспится, и на свежую голову… Но сначала насладиться победой.

Они выиграли ралли, почти не напрягаясь. Да, конечно, после войны от былого блеска ничего не осталось (призовой фонд теперь не шёл ни в какое сравнение с довоенным. Конкурентов, положа руку на сердце, было четыре экипажа – сплошные авантюристы вроде них самих, только классом пониже. Не конкуренция, а избиение младенцев. И всё-таки – пусть даже такая – это победа в «Альпенфарт». Что ни говори, репутация.

Саммерс шёл по улицам и у него ёкало сердце. Они с Маллоу так надеялись, что провинциальный Блинвилль устоит, что пока их нет, всё как раз и наладится. Ведь ещё в октябре писали, что в самом Детройте всего сто тридцать пять заболевших. Уверяли, что это не испанка. Все газеты хором успокаивали: обычный грипп.

Но город, удачно державшийся в стороне от царившей в мире катастрофы, теперь был мёртв.

Такси так нигде и не встретилось. Он шёл пешком и некому было поздороваться, никто даже из окна не махнул. Зимние цветы, всегда украшавшие здешние подоконники, лежали почерневшими в ящиках. Хозяйкам было не до них.

И на каждом доме ветер трепал плакаты:

Мужчина, женщина или ребёнок без маски – опасен для окружающих!

Как сделать маску дома? Смотри на рисунок и учись! Береги себя и меня!

Человек в маске – герой!

Человек без маски – предатель!

Мужчина, плюющий на землю – убийца!

Санитарный инспектор Кс.-Г. Роблин

Его могли вообще не впустить в Германию. Да что там, они с Маллоу были как раз теми редкими счастливчиками, кого выпустили из Америки! Форд расстарался. Но даже специальная рабочая виза не помогла Маллоу – умудрился кашлянуть на таможне в Гавре. Его взяли прямо там, и отправили в карантин.

Джейк Саммерс был не из тех, кто впадает в панику. Опыт шарлатана говорил ему, что не бывает безвыходных положений. Мрачное прошлое сына гробовщика научило шутить, когда страшно. Его так просто не испугать. Пуганые.

Тем более, что произведённый ими фурор до сих пор обсуждали в газетах автолюбители. Они были совершенно правы: победы «Форда-Т» никак не могло быть.

Механик Халло, чьи знания и опыт помогли провернуть подлог, только что вернулся в свою каморку над гаражом. В саквояже беглого жулика, когда-то оказавшемся в руках совсем юного Джейка, который с тех пор берёг саквояж как зеницу ока, лежал чемпионский кубок.

Аферист. В двадцать девять лет клейма негде ставить.

Чем он и гордился к вящему возмущению одной особы, которую – единственную во всём городе – не удалось умиротворить. Доктор Бэнкс не принадлежала к тем, кто с охотой повесил свою рекламу на стены их офиса. Её как-то уговорил Маллоу, пригрозив компаньону застрелить, если тот хоть сунется в разговор.

Что делать: они в долгу перед доктором. Вот горгона, надо же так его ненавидеть.

Как, интересно, у неё теперь дела. Наверняка помогает в госпитале. Даже любопытно, поможет её практике пандемия или… Ладно, потом. Думать сейчас нужно не об этом.

Ящик для для почты был забит по самую щель. Коммерсант сунул кипу газет под мышку и вошёл в дом – пустой и холодный, ни единого звука, кроме размеренного стука маятника. Он бросил саквояж на кресло, обтянутое ситцевым чехлом в цветочек, заглянул в кухню. Распахнул дверцы буфета, где предсказуемо не нашёл никаких следов еды. Сунулся в чулан, где обнаружился приличный запас угля. Мисс Дэрроу уехала к родным, как только стало ясно, что «испанка» всерьёз добралась до Блинвилля. Телеграмма от неё прождала их месяц до востребования в Париже.

Саммерс затопил плиту. Не позавтракать, так хоть чаю выпить. Он совершенно не ожидал, что так и не сможет купить по дороге хоть что-нибудь. Магазины и лавки – все до единой! – оказались закрыты. Ближайшая к дому лавка Палпита (на неё-то он рассчитывал в любом случае)стояла запертой на висячий замок. Их поездка заняла всего месяца два, а казалось, что магазины, киоски, лавки бездействуют уже лет десять. Поставив чайник и протянув руки над нагревающейся чугунной поверхностью плиты, коммерсант попробовал разобраться. Все магазины не могут быть закрыты, должен быть хоть один. Зря они с Халло прошли мимо доски с объявлениями на станции.

Ладно, он спросит кого-нибудь.

Неясно пока, кого. Все сидят по домам. Мики Фрейшнер болен, Джейк уже знал это из ежедневной сводки газеты «Блинвилльский орёл», пока растапливал ею плиту. Судя по датам газет, последний раз почтальон заходил пять дней назад. С Халло разговаривать не хотелось, механик заражён теорией заговора хуже испанки. Он ещё по дороге измучил своего шефа разговорами о масонском заговоре. Заговор масонов с бациллой, по мнению механика, охватил весь мир, а говорить Халло мог несколько часов без остановки.

Думая так, Джейк Саммерс уже сидел на корточках перед отопительной колонкой в ванной. Потом возился с камином в гостиной. Чёрт, холодно. Он поднажал на мехи, но быстро устал и выпрямился. На то, чтобы дом стал пригоден для жилья, понадобится ещё часа три, не меньше.

Мисс Дэрроу обычно докладывала ему все новости, но её нет. Остаются только соседи, все эти старые кошёлки, старые клячи, старые кошки, словом, пожилые леди. Но пожилые леди сидят по домам вместе со своими неторопливыми мужьями. Полицейский инспектор, санитарный инспектор… Кто ещё может толком изложить, что здесь творится?

Саммерс вернулся в кухню, где выпил три чашки чая. Удача: на буфете, куда он заглянул не то по наитию, не то от безысходности, нашлись солёные крекеры «Келлогс», а в кладовке, оказывается, стояло малиновое варенье. Коммерсант с самого Гавра мечтал о сладком. Непросто разжиться пирожным в мире, где закрывают кафе, а в магазинах сначала нужно отстоять длинную очередь, потому что впускают по одному-двое, а внутри посетителей подгоняет полиция: не задерживайтесь.

Он не хотел стоять в очереди: боялся опоздать то на поезд, то на пароход. Не хотел, чтобы его подгоняли. Как, оказывается, важно посидеть в кафе, спокойно выпить чашку кофе с пирожным! И не оглядываться в страхе, что оштрафуют (а то и отправят в тюрьму) за то, что сдвинул маску, пытаясь сжевать своё безе. Безе не для того, чтобы давиться им всухомятку, в спешке обсыпая крошками рукава и воротник пальто.

Коммерсант осторожно потрогал колонку в ванной – горячая. В ожидании, пока ванна нальётся, спустился в гостиную. Снимать чехлы с мебели не стал, сел в кресло, закурил и углубился в отложенные газеты.

Служба Здравоохранения напоминает:

Запрещено посещать парикмахерские

Приостановлена работа почты. Газеты будут вывешиваться на досках объявлений

С 4 марта 1919 года закрыты все магазины штата

И ни слова – о том, что теперь будет вместо всего этого.

И впрямь стоило задержаться на станции. Может, сейчас пойти?

Да, идея. Так он и сделает.

Но вставать из удобного кресла не хотелось. Саммерс вдруг понял, что не только обленился с дороги, но стал какой-то варёный, хотя настроение бодрое и даже весёлое. Он как-то весь потеплел, а голова потихоньку наливалась тяжестью.

Оставайся дома, если простудился!

Санитарный инспектор Г.-Кс. Роблин

Я встану, думал он, я пойду. Но всё сидел с дымящейся сигаретой, а когда она погасла, зажёг следующую.

К пяти часам вечера сомнения ещё оставались. Слабость могла быть усталостью с дороги, лёгкий жар вообще ерунда, небольшие трудности с дыханием, вероятно, просто сердцебиение после горячей ванны. Уборную, правда, он успел навестить несколько раз, хотя это вполне мог быть и вчерашний ужин в вагоне-ресторане.

Но странный привкус во рту – как во время сильной простуды.

Почти отсутствие вкуса у солёных крекеров.

Малиновое варенье было просто сладким – и больше ничего.

Что-то не так.

Если чувствуете симптомы гриппа, обязаны сообщить…

Он не боялся.

Времена, когда юный сын гробовщика мрачно смотрел на мир, прошли. От страха никакой пользы, он только всё портит: закон жизни, проверенный опытом.

Саммерс поднялся в библиотеку, где висел телефонный аппарат.

Санитарный инспектор терпеть не мог коммерсанта – надо сказать, взаимно. Это отложим, может, как-то решится само.

В справочной службе скорой помощи всё время было занято, о чём раз за разом повторяла усталая телефонистка.

Промучившись почти час, Саммерс сдался и попросил соединить его с амбулаторией доктора Бэнкс.

Трубку, к его облегчению, взяла миссис Кистенмахер. Нянька говорила своим властным голосом – но как-то слишком мягко. С энтузиазмом похвалила за то, что он уже измерил температуру. Шутливо приказала немедленно самоизолироваться. Весело велела сейчас же отправиться в постель. Много пить. И ждать доктора, которая как раз сейчас была у кого-то с визитом.

Инспектору здоровья миссис Кистенмахер позвонит сама: ей всё равно нужно доложить о заболевших.

За ночь в Блинвилле, где всех жителей едва насчитывалось пять тысяч, заболел испанкой ещё восемьдесят один человек.

Саммерс сварил кофе, принёс из гостиной сифон с сельтерской, поставил всё это на поднос. Болеть нужно с комфортом. Сообразив, что сразу доктора ждать нечего, опять спустился в кухню. Где-то здесь мисс Дэрроу держала аптечку. Аптечку он нашёл и с радостью обнаружил там дефицитные аспирин, хинин, кофеин. Запасливость хозяйки дома сослужила добрую службу: всего этого вполне хватало на троих.

Он и рад был лечь, но миссис Кистенмахер продиктовала номера, по которым теперь нужно было заказывать еду (оказалось, часть магазинов работала по телефону), молоко – его и так доставляли под дверь, номера суповой кухни, прачечной и почему-то Женского Комитета.

Она ещё сообщила номер Красного Креста, по которому нужно обязательно заказать хлорную известь – как можно больше. Он и это сделал. И заказал в аптеке раствор карболки «для обработки всего». Позвонил в лавку. Услышал знакомый голос Палпита и не без радости попросил привезти хлеб, масло, яйца, арлингтонские сосиски, ящик крекеров, две коробки кукурузных хлопьев и булочку. И конфет. И ещё консервированные ананасы.

Ему тоже были рады. Желали скорейшего выздоровления. Извинялись, что придётся подождать: много заказов. Заверяли, что всё привезут, как только смогут.

В ожидании Саммерс попробовал читать переведённую пару лет назад и наконец купленную в Нью-Йорке «Инспектор Жюв против Фантомаса», но не смог сосредоточиться, и опять взял газеты. Содержание их мало отличалось. Самый свежий «Блинвилльский Меркурий» недельной давности опубликовал утренние списки заболевших и недельный – умерших. В «Звезде Детройта» была заметка о том, что люди уезжают к родственникам в пригороды: Роузвилль и Джексон, по слухам, ещё держались.

Роузвилль. Конечно. В телеграмме от мисс Дэрроу стоял роузвилльский адрес – до востребования.

В «Мичиганском курьере» от 27 февраля был некролог покойному отцу Эбендроту, священнику Блинвилля.

Отец Эбендрот был всего на пять лет старше Саммерса, и на шесть – Маллоу.

Кроме того, сообщала «Деревенская жизнь», отменили апрельский праздник наступления весны и майский бал дебютанток в доме мэра.

Камин горел ровным весёлым пламенем уже часа два, а Саммерс никак не мог согреться, хотя и завернулся в плед. Аспирин не оказал на него почти никакого воздействия. С трудом коммерсант заставил себя встать и перебрался на диван. Колотилось сердце, головная боль мешала соображать. Дыхание становилось жарким.

* * *

Автомобиль подбрасывало на поворотах.

Она действительно собиралась помогать в больнице, в госпиталях, потом в полевом госпитале. Тенты и палатки полевых госпиталей раскинулись до самого горизонта между Йеллоустоун-роуд и Кромвель-роуд. Но она категорически не собиралась тратить время и силы в качестве медсестры и тем более сиделки – любая женщина прекрасно справилась бы с этой работой. Врачей катастрофически не хватало, всех забрали на фронт, она знала и умела больше некоторых коллег-мужчин и не собиралась этого скрывать. Какой позор все эти дешёвые манипуляции вроде: «Надо быть скромнее, вы же дама!”; «Мы всё равно можем слишком мало. Никто не знает, как лечить. Врач нынче стал простым солдатом на поле брани»; и «Как вам не стыдно капризничать, когда важна каждая пара рук!».

Да, важна каждая пара рук. Но эти руки нужно рационально использовать.

Логика, последовательность, факты. Чиновники и врачи, которые говорили ей всё это, сами не собирались становиться «простыми солдатами на поле брани». Она подозревала, что не без их содействия не отправилась на фронт. Старая гвардия, особенно мужская её часть, то есть, почти все – всё ещё старалась не отправлять на войну незамужних женщин. Пусть даже все газеты звали вербоваться «любую, у которой есть хоть какие-то медицинские навыки».

Но превращать специалиста, которых не хватает по всей стране, в неквалифицированную рабочую силу – нелогично. От этого нет никакой пользы. Мало того. Это прямой вред, о котором свидетельствуют тысячи неверных диагнозов, засилье мракобесия и смертей, которые всё же можно было предотвратить. По крайней мере, не отнимать у больных шанс на выздоровление.

Она победила, пусть даже победа не была полной. Мест для новых пациентов не было нигде, больных просто некуда было госпитализировать, они оставались дома и им нужен был врач.

С пренебрежением (и без всякой логики) санитарный инспектор заметил: в городе осталось так мало населения, что им нечего терять.

Она не обращала внимания на выпады.

Справедливости ради, женщине-врачу действительно было непросто. Поэтому она купила и научилась водить автомобиль, и тяжёлый докторский саквояж больше не нужно было всё время носить в руках. Она могла приехать куда угодно. Оказывалась у больного быстрее, чем другие врачи, за которыми посылали экипаж. Тщательно следовала гигиене и тем более никогда не позволила бы себе пить, как это делали многие коллеги, включая женский обслуживающий персонал. Старалась быть одинаково доброжелательной со всеми, ни в коем случае не опускаться до сплетен, и твёрдо держалась в стороне от городских дрязг.

Дело, прежде всего и только дело. Как можно этого не понимать?

Кроме того, она считала недопустимыми плоские, глупые, панибратские шутки, которые позволяли себе некоторые врачи.

Уважение, достоинство, внимательность – как можно быть врачом без всего этого?

Если кто-то здесь странный, то не она.

Да, врачи почти бессильны против испанки. Больше половины жителей страны болели этим новым гриппом и ещё никогда не было столько смертей. Но это не значит, что можно сдаться. Она уговаривала пациентов и беседовала с их домашними. Объясняла, что следует не позволять себе паники, выполнять все предписания Службы Здоровья, тщательно мыть руки, не переставать мыться целиком, как это делалось обычно во время болезни, а наоборот: постараться как можно чаще делать водные процедуры. Настаивала на важности постоянного проветривания помещений и просила по возможности держать открытыми окна в комнатах больных. Напоминала, что нужно обрабатывать хлорной известью ванные и уборные и ежедневно мыть полы со щёлоком или карболовой кислотой.

Нет, спокойно повторяла она раз за разом, нет, это не бессмысленно.

Рука её была неповоротливой в толстой автомобильной перчатке, но всё-таки добралась под шерстяным клетчатым шарфом за наглухо застёгнутый воротник твидового пальто. Нагрудные часы показывали четверть первого.

Два тусклых луча ацетиленовых фонарей «Форда-Т» разрезали темноту.

* * *

В тот раз – в Сан-Диего почти десять лет назад, когда она примчалась вот так же, ночью – он почти не разглядел её лица: тень от козырька шофёрского кепи оставляла видимыми только упрямый подбородок, странно чистый для парня, который плохо скрывал длинный белый шарф (тоже странно чистый), прямой нос и решительный рот.

Сейчас он видел только внимательные глаза над медицинской маской. Руками в резиновых перчатках она заставила его поднять голову, прощупала горло, потрогала за ушами. Достала стетоскоп.

– Хочется сладкого? – услышал он спокойный вопрос, когда доктор выслушала стетоскопом его спину.

Саммерс медленно повернул голову. Да, на столе открытый ящик с продуктами. Его ведь надо разобрать. Чёрт, как много дел.

– Эйфория? – продолжала спрашивать доктор Бэнкс. – Лёгкий насморк в течение нескольких дней, так?

Всё было так. Доктор заставила его встать, и Саммерс покладисто поднялся за ней в свою комнату.

Здесь она тоже обошлась без лишних слов. Потрясённый стремительным развитием событий, подбородком придерживая плед, коммерсант неуклюже натягивал пижаму. От озноба его так трясло, что попасть ногой в штанину оказалось делом непростым.

Доктор Бэнкс отложила в сторону брюки, пиджак больного и его бельё. Всё это придётся сжечь. Дождалась, пока он влезет в пижамные штаны и застегнёт куртку. Отобрала плед и набросила ему на плечи одеяло. Открыла форточку. И, полка за полкой, стала изучать содержимое шкафа.

Кутаясь в свою импровизированную палатку, Саммерс присел на диван у окна, жадно вдыхая свежий воздух. Доктор прошла мимо с простынёй, вернулась и забрала у него одеяло, оставив взамен что-то грубое, кусачей шерсти. Он закутался в то, что дали. Скоро доктор жестоко лишила пациента последнего спасения, ловко перебрала на постели одеяла в несколько слоёв, и профессиональным жестом откинула край.

– Если станет жарко или холодно, – лаконично пояснила она.

– Если что, – сообщил коммерсант с дивана, – обойдусь без всех этих похоронных церемоний. В общей могиле, так в общей.

– Мне кажется, вы спешите, – подбодрила доктор Бэнкс. (Хотя в случае чего иного выхода и не оставалось; после смерти отца Эбендрота в Блинвилле не было священника. Богослужения с октября были запрещены даже в Детройте, несмотря на настойчивые просьбы епископа. Рыть могилы тоже было некому. Вот уже месяц в Блинвилле хоронили именно так, как описал мистер Саммерс).

– Да нет, я серьёзно, – пациент вскинул на неё взгляд.

– Мистер Саммерс, я как врач запрещаю вам думать о дурном. Вы не выздоровеете, если будете смотреть в могилу.

– Да ну вас, я не об этом, – он всё-таки встал, добрался до кровати, взялся за покрывало из середины и устроил беспорядок. – У меня папаша гробовщик, вот и пришло в голову…

– Хорошо-хорошо, – она отобрала одеяла. – Ложитесь, я накрою.

– А правда, – Саммерс забирался в постель, – как они там справляются? Кремация?

Вместо ответа доктор протянула ему градусник.

Когда в 1912 году они с Маллоу только приехали в Блинвилль, Саммерсу досталось от местных представителей коммерции так, что пришлось провести шесть недель в амбулатории доктора (на втором этаже она держала две палаты на крайний случай). Поэтому и состоялась поездка в Россию: было просто опасно оставаться здесь, пока они не придумали, что делать с теми, кто видел в них конкурентов и хотел заставить закрыть лавочку. Он знал, что незадолго до этих событий доктор вернулась с Дрезденской санитарно-гигиенической выставки. Она привезла оттуда новую идею: ставить градусник не в рот, а под мышку.

Нововведение блинвилльцы не могли простить доктору точно так же, как компаньонам – автомобили. Но автомобили с тех пор прочно вошли в обиход. Женщины – добровольцы Моторного Корпуса Красного Креста и волонтёрши полевых кухонь теперь тоже разъезжали на фордовских каретках. Девушки в военной и медицинской форме парами выходили из машин, чтобы отнести больным в больших корзинах продукты и забрать в стирку бельё.

Но всё это было в Детройте. Здесь, всего-то в часе езды от самого крупного города штата, всё ещё упрямо старались жить, как десять лет назад.

Кстати, может, кое в чём это к лучшему.

– Получилось? – Саммерс показал глазами на градусник прежде, чем сунуть его под мышку.

Доктор Бэнкс не сразу догадалась, что он имеет в виду.

– Не особенно, – то её был почти безразличным. – Гигиенические соображения, наконец, стали принимать всерьёз, но, боюсь, ни логика, ни последовательность…

Саммерс соображал так, словно мозг тоже закутали в несколько слоёв одеял, но сразу понял, о чём говорит доктор. Он проехал три таможни, на каждой из которых всем измеряли температуру. Как, чёрт возьми, можно говорить о гигиене, если людям суют в рот один и тот же градусник, худо-бедно протирая его слабым спиртовым раствором, да и то не всегда? Спасибо, что хоть в рот, а не…

В Швейцарии, с немецкой стороны, пришлось устроить скандал. Они действительно все ненормальные, ей-богу, нашли время цепляться за дедовские методы. Там он и вспомнил подслушанный когда-то разговор доктора Бэнкс с миссис Кистенмахер про эту европейскую новинку, что так нигде и не прижилась.

Десять лет назад, лёжа на койке в её амбулатории и прислушиваясь к тому, что происходит за полуоткрытой дверью, Саммерс про себя согласился: скрупулёзная точность важна не во всех случаях. Как правило, хватает просто понимать, высокая температура, низкая или нормальная. Он, в общем, и тогда был благодарен доктору за здравый смысл. А тут прямо сослался на неё. И победил. На самом-то деле взял измором: никому не хотелось терять время на перепалку с напористым американцем. Но всё же.

Саммерс хотел высказаться на эту тему. Понял, что тяжело. Она спешит. К тому же, ей могли не понравиться научные звания, которые ему пришлось придумывать на ходу. Как-нибудь потом. Или нет, лучше вообще не стоит ничего ей говорить.

Доктор велела пациенту как следует держать градусник, поправила ему одеяло, вышла, и через пару минут до Саммерса донёсся её голос из библиотеки:

– …да, мистер Роблин, – доктор звонила санитарному инспектору и коммерсант расслышал свою фамилию. – Нет, у него лёгкая форма. Во всяком случае, пока можно так сказать. Да, уже сообщили в Женский комитет.

Опять Женский комитет.

Что это значит, он понял только наутро.

* * *

– Ну-ну, – медовым голосом сказала миссис Христодопуло. – Они с доктором Бэнкс пытались увести пациента из гостиной, куда он спустился за чем-то, понятным ему одному, потому что к их приходу у него уже был не только озноб с жаром, но и бред. – Ну, кто у нас хороший мальчик?

Саммерс посмотрел на неё, подумал и в панике перевёл взгляд на доктора.

– Миссис Христодопуло, – вежливо сказала доктор Бэнкс, – пожалуйста, не надо задавать больному вопросов, на которые он не может ответить.

– Но я же только… – От возмущения старая дама даже руками всплеснула.

Очки над чёрной бархатной маской, закрывавшей почти всё лицо, придавали миссис Христодопуло сходство с уэллсовским Человеком-невидимкой. Маска надувалась пузырём и втягивалась назад, обозначая провал рта.

– Да-да, знаю, – доктор успокаивающим жестом положила ей на плечо руку в резиновой перчатке. – Я очень ценю ваш такт, миссис Христодопуло. Вы прекрасно умеете обращаться с пациентами. Вы не виноваты. Мистер Саммерс, видимо, никак не связывает себя с понятием «хороший мальчик».

Всё ещё обиженно дыша, миссис Христодуло пропустила вперёд доктора Бэнкс с пациентом, и вслед за ними стала подниматься по лестнице.

Из кухни тянуло разогретым супом и травами: там хозяйничала миссис Демолль, до самой шеи замотанная муслиновой вуалью, как если бы миссис Демолль навещала улей. Она вынесла в гостиную помытый судок суповой кухни и поставила у вешалки: чтобы не забыть. На судок немедленно наткнулась шваброй миссис Палпит, потом споткнулась миссис Грацци. Они мыли полы щёлоком и прозрачные целлулоидные колпаки торчали на их лицах, как маскарадные птичьи клювы.

Наверху миссис Христодуло без церемоний стащила с него влажную от пота пижаму, обтёрла с ног до головы холодной водой и заставила надеть ночную рубаху мисс Дэрроу.

У Саммерса было всего две пижамы. Обе в данный момент отправились в прачечную. Вот уж где, похоже, бизнес процветал: бельё больных нужно было стирать и кипятить каждый день.

Компресс со льдом, что положила на его пылающий лоб старая дама, вернул ясность мысли и заставил вернуться к делу.

Это что-то очень простое, думал он, но эффектное. То, что перекроет кислород всем торговцам порошком мумий, змеиным жиром, элксиром железа и прочим. Что-то очень дешёвое в производстве. Что-то из того, о чём профессор Найтли всегда говорил: боже, да синтезируйте!

Хорошо ему говорить, старый химик может сделать что угодно из чего угодно. На ум так сразу приходит только селитра. Но селитру нельзя…

Мысли опять прервались, на этот раз приступом тошноты. Тяжело дыша, Саммерс добрался до уборной. Когда вышел оттуда, чувствуя непередаваемое облегчение, заглянул в ванную и взял там таз.

И вдруг, стоя с тазом в руках, понял: в доме подозрительно тихо. Вряд ли надолго, поэтому стоит поспешить.

Он хотел омлет. Он вдруг почти увидел его, почти почувствовал нежный вкус – простой омлет, без всего. Коммерсант оставил таз у себя в комнате и торопливо пополз в кухню. Ничего экстраординарно страшного с ним на самом деле не происходило. Жар как жар, озноб как озноб. Голова тяжёлая, но тоже ничего особенного. Кашель, характерный пугавший всех до смерти кашель из глубины души, начинался только ночью, и длился каких-нибудь несколько минут. В отличие от большинства больных испанкой, напрочь терявших обоняние, он только сильнее стал ощущать запахи и вкус. Как и думал: не повезло в меру. Хуже, чем одним, но лучше, чем другим. Если удача не отвернётся, отделается своей лёгкой формой. Доктор тоже говорит, что на самом деле умирают не так уж много. Просто люди видят смерть и перестают верить… всему остальному.

Плохо только, что нет сил.

Все предметы, за которые брался коммерсант, так и норовили произвести разрушения. Соль рассыпалась, потому что Саммерс устал трясти солонку и попытался её открыть. Фарфоровый бочонок с чаем, который он хотел снять с полки, упал и взорвался, как снаряд, забросав всю кухню осколками. На стул он налетел сам и больно ушибся. Не говоря уже про банку с малиновым вареньем, коварно оказавшуюся прямо у него под локтем. Но всё-таки Джейк Саммерс победил: добыл из кладовки яйца и аккуратно снял сковороду с доски над плитой. Теперь он держал в руках венчик.

Как бы взбить яйца и ничего при этом не натворить?

Вспомнил: патентованный экономичный взбиватель Камоэнса! Мисс Дэрроу приобрела этот солидный прибор, нарочно ничего не сказав компаньонам. С ним точно что-то не так, эти универсальные приборы другими не бывают, не зря мисс Дэрроу его прячет. Но, будем надеяться, громоздкое чудовище справится с парой яиц.

Универсальный прибор Саммерс нашёл в кладовке, на полке под самым потолком. Здесь мисс Дэрроу держала крысиный яд в чёрной жестянке и обширный запас персидского порошка. Коммерсант чудом не свалился с табуретки, пытаясь достать взбиватель из-за коробочных баррикад.

(Одному богу известно, как мисс Дэрроу умудряется помещать на ней свой массивный зад и как она до сих пор не сломала себе шею).

Но, наконец, батарея коробок с порошком Киттинга стояла на полу. Коммерсант слез с табуретки с аппаратом в объятиях. Наступил на пару выпавших из кучи коробок, подался назад, споткнулся так, что получился неплохой пас в кухню, зато не упал. И тут же увидел стремянку. Удобную, надёжную дубовую стремянку. Она скромно стояла в углу.

Так. Надо запомнить.

Через несколько минут на полу валялись все чайные ложки, топор для рубки мяса, только чудом не воткнувшийся ему в ногу, и шерстяная тряпочка неизвестного происхождения. Успокаивающе пахло ромашкой: рассыпанный ерсидский порошок стоял в кухне воздушной завесой. Да ещё сушёные финики не то выпали из буфета, не то свалились сверху. Собирая их обратно в полотняный мешочек, Саммерс наступил на крышку от жестянки с кофе, чертыхаясь, попробовал приладить обратно, конце концов прикрыл банку шерстяной тряпочкой и стянул аптечной резинкой.

Теперь он приступил к делу. Разбив яйца в стеклянный кувшин патентованного аппарата, поискал, куда воткнуть провод. Долго ругался, но нашёл розетку за корзинкой для хлеба. Что за урод сделал провод этой штуки таким коротким, так же просто нельзя. Нашли, на чём экономить. Потом как-нибудь надо приладить другой.

Металлическую крышку стеклянного кувшина, замок которой нужно было защёлкнуть в процессе взбивания, Саммерс вертел так и этак. Он уже пришёл к выводу, что крышка попросту не годится, как замок с тугим щелчком вошёл в паз.

Почему эта сволочь до сих пор не работает, думал он. А, нужно повернуть тумблер. Нет, стоп. Нужно повернуть сам кувшин. Наконец, снова раздался щелчок и кувшин прочно укрепился в эбонитовом основании.

Слишком поздно Саммерс понял: не стоило бросать скорлупу в мусорное ведро. Его не очень трясло лихорадкой, но болели кости, мышцы, он стал неуклюжим. Всё равно не попал бы.

И уж совсем глупо было, не отпуская прибор, тянуться поднять скорлупу с пола. Стоя в полусогнутой позиции, он успел задержать кувшин плечом и стоически вытерпел яичную жижу, стекавшую за шиворот. Поднял кувшин и спокойно утёрся кухонным полотенцем. Сунул голову под кран. Вытерся ещё раз. Попробовал вернуть в кувшин клейкую массу. Подумаешь, упало. Коммерсант вылил на сковородку всё, что удалось спасти, и стал полоскать полотенце под краном, чтобы вытереть пол.

Закончив это занятием, он выпрямился, с облегчением утирая заодно и лоб, неловко столкнул прибор локтем и тот с грохотом и звоном погиб навсегда.

* * *

Прибывший Женский комитет обнаружил посреди пыльной кухни подозрительное чистое пятно. На котором поскользнулась миссис Палпит, хотя доктор Бэнкс её предостерегала. Пыль, в которой дамы заподозрили нерадивую миссис Демолль, оказалась тонким слоем персидского порошка, раздавленная коробка от которого обнаружилась в мусорном ведре. Остатки порошка нашлись в сахарнице, а где теперь сахар, не знал никто. И не узнал, пока миссис Христодополуло не принесла новый. (Забегая вперёд: куда мистер Саммерс девал сахар, вообще никто никогда не узнал, а он забыл).

Кастрюли с грохотом вывалились из шкафа прямо на голову миссис Грацци, которая совсем не ждала такого подвоха, поскольку искала там овсяную крупу. Тряпочка, которой была обвязана банка с кофе, оказалась обрывком шерсти, которым мисс Дэрроу всегда полировала столовое серебро. Видимо, кто-то из дам принёс обрывок из буфетной, чтобы постирать в крепком мыльном растворе.

Но остальные дамы из Женского Комитета об этом не знали. Они просто собрались выпить кофе.

– Пахнет в высшей степени странно, – сказала миссис Христодопуло.

Укеннсгшшшшшшшш

Ыцвапро

Смитьбю

Его выдал треск печатной машинки. Краска засохла, отпечатки на листе были едва видны, он долго, старательно дышал на ленту и, наконец, для пробы поколотил по клавишам.

– Идёмте, мистер Саммерс, – просто сказала доктор Бэнкс, открыв двери в библиотеку.

– Сейчас, – коммерсант напряжённо смотрел в новый, пустой лист. – Сейчас-сейчас.

– Мистер Саммерс, – повторила доктор. – Вам нельзя здесь находиться. Вам нельзя находиться нигде, кроме своей комнаты. Всё, к чему вы прикасаетесь, придётся сжечь, прокипятить или протереть карболовой кислотой.

– Честное слово, сейчас.

Она отвела его в комнату без единого упрёка. Осмотрела, как всегда. Если не считать обязательных вопросов, они почти не разговаривали, и коммерсант был этому рад: спор отнял бы у него последние силы.

Дверь в его комнату так и оставалась приоткрытой.

– …молодая девица! – донёсся снизу голос миссис Палпит.

– Не такая уж молодая, – ответил ей голос миссис Христодопуло. – По-моему, бедняжке уже сравнялось двадцать восемь.

(Лицо доктора Бэнкс осталось бесстрастным. Она вынула из ушей каучуковые ручки стетоскопа и жестом велела пациенту, сидевшему на кровати в пижамных штанах, повернуться спиной).

– Дафна, она совсем не об этом! – возмутился голос миссис Грацци. – Я согласна, миссис Палпит: нехорошо, что незамужняя женщина осматривает не совсем одетых мужчин.

– Не совсем одетых! Она раздевает пациентов догола, – цинично уточнила миссис Христодопуло. (Саммерс поперхнулся, резкий вдох перешёл в кашель и доктор, которая выслушивала лёгкие пациента, подала ему стакан воды). Боже правый, как он кашляет! Как вы думаете, это уже двусторонняя пневмония?

Дамы надолго замолчали. Ждали, пока кашель стихнет.

– Может, сейчас и не до церемоний, – продолжил голос миссис Грацци, – но мне показалось, что вопросы приличий её просто не волнуют.

– Так, может, ты перестанешь разглагольствовать, Джозефина? У девочки нет выхода. Ей нужно лечить больных. Пойдите с ней и…

– Я тоже не замужем, – голос был незнакомый. – И я, в отличие от этой запутавшейся особы, себя блюду.

– Дамы, хватит спорить, – бодрым, как на детском празднике, тоном вмешалась миссис Демолль. Он вам всем в сыновья годится. Мы пойдём вместе!

Доктор Бэнкс философски отнеслась к тому, что в комнату, где она осматривала пациента, ввалился в полном составе Женский Комитет.

– Ой, как здесь холодно! – миссис Демолль рванулась закрыть форточку, но доктор медленно подняла на неё взгляд и миссис Демолль спряталась за миссис Палпит.

Саммерс не чувствовал ни холода, ни своей зашкаливающей температуры. Ему казалось, что он в порядке. Разве что взбудоражен. Разве что слишком колотится сердце.

Доктор выслушивала его, сосредоточенно глядя перед собой.

– Спокойно, спокойно, – вполголоса проговорила она.

– Что бы там ни говорили, а клизмы из отвара эвкалипта – очень хорошее средство! – миссис Палпит даже не подумала понизить голос. – Когда я была маленькой, меня всегда лечили клизмами с отваром эвкалипта. Не просто так больным испанкой их прописывают все врачи!

– Да, конечно, – хладнокровно согласилась доктор Бэнкс. – В слизистую оболочку кишечника лекарство всасывается гораздо лучше. Кроме того, приём медикаментов per rectum помогает сберечь желудок. Разумно, миссис Палпит.

Саммерс застыл от ужаса, но рука доктора успокаивающе легла ему на плечо.

– К сожалению, в случае с испанкой отвар эвкалипта практически не действует, – доктор отложила стетоскоп и подала ему пижамную куртку. – Конечно, при обычной простуде он очень неплох, но и тогда я бы рекомендовала делать ингаляции.

Дамы возразили. Для ингаляций они решительно советовали отвар тимьяна, а ещё лучше – добавить туда зверобой. Доктор Бэнкс кротко согласилась, что можно и так, и этак. Дамы разволновались. Они ждали более точных рекомендаций. Но, к счастью, миссис Грацци и миссис Палпит, и миссис Демолль не удержались и внесли свою лепту. Вскоре Женский Комитет чуть не до драки спорил о том, что помогает от простуды лучше – тимьян, эвкалипт, ромашка, зверобой, чай из ячменя, морс из вишни или из клюквы, сироп из горькой апельсиновой корки, хинин, мышьяк, камфорное масло или Соломонов корень.

Вежливое шипение дам быстро перешло в гвалт.

– Можете лечь, мистер Саммерс, – хладнокровно сказала доктор Бэнкс.

Саммерс потянул одеяло на себя.

– Сделайте что-нибудь, – прошептал он одними губами. – Отзовите этот шабаш!

Доктор только слабо улыбнулась.

– Дамы! – она повысила голос. – Прошу к порядку. При всей популярности слабительного, на самом деле оно необходимо только в тех случаях, когда пациент много ест.

– Вы слишком молоды, девочка моя, я хочу сказать, доктор, – запальчиво возразила миссис Грацци. И примирительно добавила: – В вашем возрасте всем хочется показать, что лучше знаешь жизнь.

– Этим молодым девицам прямо-таки необходимо демонстрировать, что они умнее всех, – не скрывала возмущения миссис Палпит. – Что только не сочиняют, чтобы отвергнуть опыт, накопленный поколениями. Можно подумать, до них наука не совершала открытий!

– Спокойно, спокойно, – всё так же вполголоса повторила пациенту доктор Бэнкс.

– Дамы, – опять повысила голос она, – сок алоэ по рецепту, который мы обсуждали в четверг, неплохо себя зарекомендовал. Я, к сожалению, забыла кто из вас его предложил, но попрошу…

– Это мой рецепт! – оживилась миссис Христодопуло и торжествующе оглядела присутствующих. – Я ведь говорила вам всем! Мистер Христодопуло вылечил им свой бронхит, у младшенького как рукой сняло воспаление лёгких, а Джозефина…

– Да-да, – без особых эмоций согласилась доктор. – Давайте его повторим.

– Не перебивайте, молодая леди, – миссис Христодопуло погрозила ей очками, которые как раз сняла протереть платком. – А Джозефина – она сама может подтвердить, всегда даёт его жильцам, когда те простужаются. У одного джентльмена в её пансионе нашли туберкулёз, так он…

– Дафна, ты всё путаешь, – встряла миссис Грацци. – Я говорила про уксусомёд!

Дамы загалдели с новой силой. Лицо доктора оставалось бесстрастным. Саммерс зажмурился: от шума у него дико заболела голова.

…что почта не работает. Я всё равно не смог бы туда пойти. Не думать об этом. Пока не думать. До тех пор, пока всё не готово.

Она так спокойна потому, что не в первый раз старые кошки пытаются стать её дуэньями, понял вдруг коммерсант. Похожие сцены наверняка пережили и старый Фрейшнер у постели Мики, и оба кузена лавочника, которые тоже были больны, и четверо сыновей кузнеца вместе с ним самим, и Элькок – владелец парка такси, и все мужчины Блинвилля, кто болен или был болен. И ведь это дамы ещё стесняются. Только подумать, что они творят у женщин!

Слава богу, дамы вышли, обсуждая на этот раз, кто останется присмотреть за ним ночью, и чем лучше обтирать его, чтобы сбить температуру: холодной водой со льдом или слабым раствором уксуса. Причём, это последнее светило ему прямо сейчас.

– Мистер Саммерс, – строго сказала вдруг доктор Бэнкс.

– Что?

– Что бы вы ни задумали, я не стану участвовать в ваших аферах.

– Я ничего не делал.

– Вы уже минуту пытаетесь поймать мой взгляд.

– Вам показалось.

– Я знаю, при каких обстоятельствах у вас так блестят глаза.

– Я тоже знаю – вот, сто три и один[2], – он протянул ей термометр.

– Почта не работает, – доктор смотрела на градусник. Тон её был по-прежнему бесстрастным.

– Не работает.

Она положила градусник обратно в картонный футляр.

– И вам не с кем войти в коалицию.

– Не с кем, – честно признал коммерсант.

– Так вот: не со мной. Ясно?

– Какая богатая идея, доктор, – он приподнялся в постели, опираясь на локоть. – Мне надо ещё подумать, но я, конечно, согласен!

Доктор положила футляр с градусником на туалетный столик так, чтобы он не смог укатиться, и достала из нагрудного кармана халата химический карандаш.

– Вы меня неправильно поняли, мистер Саммерс. Я не шучу и ничего вам не предлагаю. Более того: запрещаю как врач.

– А что, – он сел и поскрёб отросшую щетину, пытаясь собраться с мыслями, – что вы мне запрещаете? А вдруг вы подумали не то?

– Ложитесь. У вас эйфория из-за высокой температуры. Запрещаю всё, что может прийти вам в голову. Не надо разговаривать. Мистер Саммерс, вы очень больны.

Не отвечая на его стенания, доктор Бэнкс записала сегодняшнюю температуру в листок наблюдений, положила его обратно на туалетный столик, а карандаш – в карман, и вышла.

Неожиданный комплимент придал коммерсанту уверенности. И когда пришла миссис Грацци, чтобы обтереть его уксусом, он слабым и хриплым голосом попросил принести ту шерстяную тряпочку, что висит в кухне. Мисс Дэрроу всегда кладёт её мне мне под подушку, когда у меня высокая температура, сказал он, доверчиво глядя на пожилую даму. И, пережив унизительную процедуру обтирания от шеи до пят, опять закутался и провалился в тяжёлый, тревожный, прерывистый сон.

Даже во сне коммерсант сжимал в руке бурую шерстяную тряпочку.

Наутро доктор Бэнкс застала его с поличным: на лестнице, с пузырьком йода в руках. Заставила показать ладони, повернула их так и этак. Доктор была очень озабочена, торопилась, бесцеремонно направила пациента в сторону его комнаты и почти не слушала, что он говорит.

– Мы ведь договорились, что вы не станете бриться, пока ваше состояние не улучшится, – она дождалась, пока он заберётся под одеяло. – Действительно не поранились? Что за чепуха, какая йодная сетка. Губительно воздействует на болезнетворные организмы, способствует выздоровлению? Что именно укрепляет? С чего вы решили, что укрепляет иммунитет? Сказал ваш знакомый профессор химии? Ах, вот что, статья Kolbasenko. Да, я слышала про этого русского врача. Действительно интересно. Ну, хорошо. – Доктор сунула руки в карманы белоснежного передника. – Только не делайте этого сами. Попросите миссис Демолль.

Слава богу, что миссис Демолль не убрала йод обратно в аптечку после того, как нарисовала ему йодом решётки на сгибах локтей. Коммерсант выбился из сил, заговаривая ей зубы, чтобы сбить с этой порочной мысли.

А то пробирайся потом опять в кухню.

На следующий день, явившись ровно к одиннадцати часам, миссис Христодопуло отобрала у него сырую картофелину. Коммерсант успел очистить картофелину от кожуры, но не успел смыться.

– Миленький! – расчувствовалась старая дама, когда он разжал ладонь, но тут же взяла себя в руки: – Дайте-ка это мне и отправляйтесь в постель. А ну-ка марш! Вам нельзя выходить из своей комнаты!

Ему пришлось съесть принесённый ею отварной картофель, изображая восторг, хотя не хотелось. Он бы просто выпил горячего молока и, может, съел бы пару солёных крекеров. От ощущения лишнего внутри тошнило весь день, пока к вечеру не вырвало над тазом.

Он так и не смог добыть другую картофелину.

Цель оказалась почти недостижимой. Днём и ночью рядом обязательно дежурил кто-нибудь из Женского Комитета или приезжала сама доктор Бэнкс. Утро, между десятью и одиннадцатью часами, было единственным временем, когда коммерсант – с риском быть пойманным – мог сделать то, что нужно, но в самый важный момент приходилось всё бросать и прятать. Дело двигалось медленно. День за днём, комната за комнатой, полка за полкой, дверца за дверцей, он совершал экспедицию по дому, прикладывая кусочек шерсти туда и сюда. Раньше он нашёл бы ЭТО, не вставая с дивана. Но лихорадочный мозг стал неповоротлив. Большую часть дня Саммерс вообще ничего не соображал. Просветления становились всё короче. Теперь постоянно болела голова и даже по утрам градусник показывал сто один – верный знак, что к вечеру опять жди под сто четыре[3]с бредом.

Кстати, пока не началось. Саммерс прополоскал рот этой новой листериновской жидкостью со жгучим «антибактериальным» вкусом. Не далее как вчера дамы, устав сражаться с ним, навалились на доктора с требованием запретить ему чистить зубы. Потому что, видите ли, больному нельзя вставать! Они ЭТО назвали упрямством, а миссис Христодуло вообще обозвала его чистоплюем!

От листерина сразу же потекли слюни, выступили слёзы, даже забитый нос пробило. Саммерс внутренне восхитился – вот это яд! Он шмыгал носом и сплёвывал в таз, время от времени утираясь ладонью.

Хорошо, что доктор разумно отнеслась к делу. Спокойно объяснила дамам, что зубная гигиена – не модная прихоть, а насущная необходимость. Прибавила, что из-за карантина попасть к дантисту очень тяжело (кому бы ещё туда хотелось). Что довольно много людей сейчас жестоко страдают, довольствуясь почти не помогающей настойкой опия, и имея в перспективе целый букет болезней. Добавила про очень дорогие вставные челюсти. После чего просто принесла ему в комнату зубную щётку, пасту «Дентинол» и флакон листерина.

Плеваться с постели в таз – то ещё удовольствие, но всё что угодно лучше, чем сесть в кресло дантиста. Больше никогда – насколько это в его силах. Да он из гроба встанет, чтобы почистить зубы!

Закончив чистку, Саммерс вытащил записную книжку. Канцелярские принадлежности остались в библиотеке, дверь от него заперли, он даже не знал, где ключ. И Саммерс принялся писать, макая зубочистку в йод. Он старался быть предельно кратким: в книжке осталось всего несколько страниц. Йод был нужен для другого дела.

Если я умру, Маллоу не сможет вести дела один, думал он, пока писал компаньону, что нужно сделать. «Хочу жить в рамках закона!» Господи, что за божий одуванчик, его же без няньки просто нельзя выпускать из дома. Распустит без меня сопли, и будет писать эту свою лабуду про наши приключения. Лабуду, конечно, могут опубликовать, он всегда мечтал, чтобы её опубликовали. Сомневаюсь только, что денег за лабуду хватит хоть на пару взносов за дом. Ни на что ему не хватит, кроме выпивки. Да, точно: спасать нашу богадельню у него куража не хватит. К гадалке не ходи, будет пить и писать. Угораздило же взять дом в рассрочку как раз перед пандемией. Запас топлива на автомобильной станции мы взяли большой, ещё месяца на два должно хватить, тем более, что и ездят сейчас меньше. Детали пока есть. Механик тоже пока в порядке.

Но что потом? Если испанка опять затянется – ведь уже трижды объявляли, что всё – то… то…

Конечно, лучше бы не откидывать копыта. Но тут я опять не уверен. Не могу гарантировать.

Саммерс писал полдня. В случае его смерти Маллоу доведёт дело до конца.

Не выделывайся со своей законностью, – добавил коммерсант в самом конце письма. – В таких обстоятельствах у нас просто нет выхода. Моё мнение на этот счёт ты знаешь, а воля покойного есть воля покойного. Ты же не нарушишь мою последнюю волю?

И подписался:

Не скучайте, сэр. Держитесь.

Почти каждую ночь он видел компаньона – то грязного бродягу, спившегося, впавшего в полное ничтожество, то на больничной койке, в его собственной постели в соседней комнате, то в гостиной на ковре оказывался труп – почерневший, страшный, с присохшей розовой пеной у рта. То, что когда-то было М. Р. Маллоу.

От ужаса коммерсант резко садился в постели, хватая ртом воздух и слыша шёпот на разные голоса:

«О Господи! Ну что вы, детка! Ну что вы!»

«Ну-ка, мой хороший, прочтите молитву исцеления!»

«А ну, кто у нас будет храбрым солдатом?»

Если он не просыпался, метался так, что его осторожно трясли за плечо или за запястье и оказывалось, что он лежит, уткнувшись лицом в голый матрас, простыня сбита, подушка валяется на полу, сердце бешено колотится, а тряпочки нет.

«Где, – шептал он запекшимися губами, – где? Найдите. Дайте».

Снилась какая-то мутная дрянь про подземный транспортный узел. Ему нужно было в Уинчендон, город игрушек, где когда-то пинкертоны так и не смогли арестовать миссис Фокс. Они были здесь, оба в резиновых фартуках и длинных чёрных перчатках, агент Спаниель прятал лицо за кожаной маской чумного доктора, но Джейк Саммерс не обращал внимания на сыщиков. Хозяин игрушечной лавки в Уинчендоне знал что-то важное.

Люди всё уходили и уходили в темноту со своим багажом, а у коммерсанта не было денег на билет, он был один, а кругом кромешная мгла, сквозь которую едва видны тёмные вагоны. Но ведь ему только добраться до игрушечной лавки…

Саммерс открыл глаза и чуть с ума не сошёл: в тусклом свете накрытого полотенцем ночника две страшные клювастые тени на стене трясли длинными, как грабли, когтями.

«Сошёл с ума», – отчётливо расслышал он свистящий шёпот.

Потом: «…выбросился из окна… несчастный молодой человек…».

И следом: «Они все выбрасываются из окна, не выдержав страданий…».

Коммерсант застыл, сжался, но они заметили и потянулись к нему, словно хотели поймать наощупь. В панике он шарахнулся, и тогда они схватили его мёртвыми руками.

– Чш-чш, чш-чш, котёночек, чш-чш!

– Всё-всё, миленький, всё-всё!

– Чш-чш, чш-чш! Миссис Палпит, однажды эта ваша длинная штука воткнётся мне в глаз! Целлулоидные колпаки так неудобны в помещении!

– Всё-всё, миленький, всё! Они единственное, всё-всё, что позволяет соблюдать хоть сколько-то безопасную дистанцию, миссис Грацци! Не дышите в мою сторону чесноком! И я прошу вас мне напоминать, а то однажды мы совсем забудем надеть эти ужасные резиновые перчатки!

– О да, они очень неприятные. Мне тоже кажется, что вы трогаете меня руками мертвеца. И ещё эти перчатки так пахнут. Чш-чш, чш-чш!

Так. Сначала хороший мальчик, теперь вот это. Склочная миссис Палпит, которая всегда косилась на него с неприязнью. Суровая поборница нравственности, которую он не знал по имени и вообще второй раз видел. Вздорная бабушка Христодопуло. Вот она правда. Старые кошки, старые кошёлки, словом, пожилые леди теперь ведут себя, как будто дороже него у них никого нет.

Если у Джейка Саммерса ещё оставались сомнения относительно положения своих дел, теперь можно было не обольщаться.

Ещё десятилетним сын гробовщика твёрдо решил: какой бы дурной и бессмысленной ни была его жизнь, умрёт он как мужчина.

Значит, так тому и быть.

Дамы не понимали, что выдают себя с головой, и коммерсант тоже старался не выдавать панику. Наоборот: делал вид, что их сюсюканье очень успокаивает. Прикидываясь спящим, он повторял про себя письмо компаньону. Нужно ещё дополнить вот здесь. Вот здесь поправить. А там уточнить. У него ведь уже не будет возможности сказать… он не успел додумать, как снова потянулись его схватить страшные клювастые тени. Он задержал дыхание, стараясь не выдать себя. Надо натянуть одеяло: может, тогда не заметят.

Но вдруг понял, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Его парализовало.

– Ну-ну, тише, – он очнулся и увидел внимательные глаза над медицинской маской. – Вам просто приснился кошмар, мистер Саммерс. Перевернитесь на другой бок.

Доктор опять завела своё «не думайте ни о чём, отдыхайте».

Как будто он может себе это позволить. Но ничего-ничего.

Всякий раз, беря протянутый стакан с успокоительными каплями, или градусник, или бумажку с мерзким горьким порошком, он тут же находил тряпочку глазами или просил, чтобы её нашли. Берёг, как зеницу ока. Миссис Палпит чуть не разрыдалась, когда однажды решила выбросить тряпочку в мусорное ведро – в такое отчаяние он пришёл.

Без застиранной тряпочки невнятного бурого цвета мистер Саммерс не мог уснуть, отказывался есть, всё время пытался вскочить и был совершенно не в состоянии лежать спокойно.

* * *

За следующие десять дней его постоянно заставали в бреду на лестнице, в гостиной, в чулане или на чердаке.

Дамы утверждали, что мистер Саммерс ходит во сне, боялись, что он выбросится в окно, как это часто случалось с больными страдальцами, едва не решили привязывать его к кровати, и усилили надзор так, что в одиночестве он теперь оставался только в уборной.

– Что у вас в руке? – спросила доктор Бэнкс. – Дайте это мне, мистер Саммерс.

Она вошла как раз, когда он пытался провернуть сложное и опасное дело: открыть банку зубного порошка «Чаркоул».

Чаркоул. Идеальное отбеливание. Применять не чаще 1–2 раз в неделю

Пришлось отдать ей крышку, которую он зажал в кулаке.

Но где остальное? Доктор обернулась, и едва, как ей подумалось, не поседела: на столике у кровати пациента в стеклянной банке стояла открытой мельчайшая смесь мела с угольным порошком. Больному стоило только чихнуть или неудачно повернуться, чтобы задержать её на несколько часов.

Тем более, что «Чаркоул» был дорогим средством.

Но доктор Бэнкс решила ничего не говорить на эту тему.

– Вас что-то тревожит, мистер Саммерс, – она аккуратно закрыла банку. – Может быть, вы скажете, что у вас за проблема? Я постараюсь по мере сил вам помочь.

…Проблема в том, что ЭТОГО может уже не оказаться в доме.

– Мне нужен нотариус, – сказал он вслух.

– Срочное дело? – доктор Бэнкс задала этот вопрос очень мягко.

– Достаточно. Да. Срочное.

– Мистер Саммерс. Мне кажется, вы опять думаете лишнее.

– Это не лишнее.

– Я правильно понимаю, речь о завещании?

Он неохотно кивнул. Доктор ничего не ответила.

Почему она так долго молчит?

Саммерс полежал ещё и до него дошло.

– Он умер, да? Нотариус.

– Да, – призналась доктор Бэнкс. – Мистер Спарклз умер вчера ночью.

Коммерсант прикрыл глаза. Когда-то Спарклз снимал у мисс Дэрроу комнату, туда потом поселится М. Р. Маллоу. Бедняга нотариус уже тогда страдал нервами. Сбежал, не выдержал соседства компаньонов.

Вот ему и не нужно лечиться электричеством.

– У нас теперь нет нотариуса? – Саммерс поднял взгляд.

Доктор молча покачала головой.

– Но как же дела?

– Пока никто этого не знает. Насколько мне известно, если вы оставите завещание в запечатанном конверте, оно будет иметь такую же силу. Не забудьте только указать дату и поставить подпись.

– Я э, э, я отдам вам его вечером, – коммерсант засуетился было, но тут же притормозил. – Или завтра. Если завтра?

– Как хотите, – доктор равнодушно пожала плечами. – Но если вас беспокоит то, что подписывать документ лучше тем же, чем он написан, то есть, йодом, – она сделала выразительную паузу, – то вы правы. Иначе могут возникнуть сомнения в подлинности вашего завещания.

Он даже не успел прийти в себя от неожиданности: доктор Бэнкс кивнула на блюдце, стоявшее на туалетном столике. Обычно на это блюдце ставили стакан воды. Под блюдцем Саммерс прятал зубочистку. Значит, подавая ему воду запить лекарство, доктор всего лишь обратила внимание, что зубочистка испачкана йодом.

Никто этого не заметил. Никто. Она – да. Ирен Адлер.

– Сырой картофель и йод, – задумчиво продолжала доктор Бэнкс. – Вы хотите изготовить штамп. Чтобы подделать подпись своего компаньона?

– Не угадали, – поддел он не без удовлетворения.

– Должна вас предупредить, мистер Саммерс: запечатывать ваше завещание в конверт придётся мне. Если, конечно, вы не хотите доверить его кому-то из дам. Документ нужно будет обработать карболкой. Учтите это, если хотите, чтобы его можно было прочесть.

Чертовски удачно, что профессор Найтли увлёкся каллиграфией. Незадолго до пандемии он страшно надоел компаньонам своими экспериментами с чернилами. Оказывается, не зря.

– Я могу попросить вас добавить в раствор гуммиарабик?

– Да, конечно.

Саммерс не спешил. Ему надо было убедиться, что он ничего не упустил.

– Думаю, излишне говорить, что я не стану разглашать то, что прочту против своего желания, – доктор Бэнкс смотрела в сторону. – Я видела адрес на вашем письме мисс Дэрроу. Его было нетрудно различить. Вы пишете почти печатными буквами.

– Корявый почерк, – с досадой поморщился коммерсант. – Иначе мою писанину вообще никто не разберёт. Я сам-то её не всегда разбираю, если спешу. Пришлось так.

Саммерс ещё подумал – и достал из-под матраса сложенный листок.

Он чувствовал себя всё хуже и хуже. Теперь ещё и порошок опять открывать. Как-нибудь постараться не испакостить постель, себя – ну, и не устроить дамам грязной работы.

«Чаркоул» был очень хорошим порошком. Редкий случай, когда клиент получает именно то, за что заплатил. (Сам коммерсант получил бесплатный порошок от заказчика для рекламы). Ради него стоило потерпеть некоторые сложности. Интересно, добавляют туда что-то кроме мела и угля? Или, может, такой эффект обеспечивают особо мелкие фракции, практически пудра? Ведь даже лучше этих новых паст. Надо будет показать образец профессору Найтли.

Если, конечно, они ещё увидятся.

* * *

За без малого три недели болезнь измотала Джейка Саммерса так, что он уже был готов покорно принять свою участь (хотя и скрежетал зубами с досады). Но появление длинной, худой фигуры санитарного инспектора кое-что изменило. В смысле, не само его появление, а внезапное известие о том, что мистер Роблин примет вахту у доктора Бэнкс.

– Зачем? – коммерсант надеялся, что Роблин не выдержит хамства и уйдёт.

Однако, у того, похоже, были другие намерения. Коричневый кожаный футляр-маска, похожий на собачий намордник, закрывал тонкий, нервный рот инспектора и его крючковатый нос. Но маленькие, глубоко посаженные глаза, тревожно бегавшие по сторонам, и желваки, ходившие под острыми скулами, и подрагивающий скошенный подбородок, и даже уши, оттопыренные ремешками маски, которые инспектор забыл поправить, и то, как он движением головы то и дело смахивал отросшие пряди (закрытые парикмахерские довольно неудачно сказались на его небогатом волосяном покрове), – всё выдавало как нервозность, так и железную решимость инспектора.

– Поймите меня правильно, доктор Бэнкс, – говорил он. – Вам не по силам ухаживать за пациентом-мужчиной,

Та с недоумением подняла бровь.

– Не так давно вы хотели поручить мне две мужские палаты в полевом госпитале. Вы убеждали меня, что я буду прекрасной сиделкой. Так, мистер Роблин?

– Естественно, так, – инспектор хотел с достоинством кивнуть, но ему на нос опять свалилась прядь длинных тонких волос. – В обычных обстоятельствах. Но не в форс-мажорной ситуации, которую мы в данный момент наблюдаем.

– Мы её наблюдаем с октября, – заметил пациент. – Что это вас подорвало?

Взгляд доктора, брошенный на коммерсанта, яснее ясного говорил, что его поведением она недовольна.

– Милая моя, – от покровительственного тона инспектора здоровья лицо доктора Бэнкс тут же превратилось в вежливую маску, – я чрезвычайно ценю вашу самоотверженность и всё такое. Но поймите, вы – женщина. Деликатная, чувствительная. Слабость физическая – неотъемлемое качество вашего пола. Тут уж ничего не поделаешь.

Доктор не стала указывать на тот факт, что со слабостью, свойственной своему полу, по нескольку раз в день заводит стартёр четырёхцилиндрового автомобиля.

– Что, если пациент потеряет сознание, принимая ванну? – тон инспектора был снисходительно-сладким, как если бы он убеждал маленькую девочку. – Обмороки при испанке, знаете, очень типичный симптом.

– Если я потеряю сознание, мистер Роблин? – встрял пациент, окинув взглядом сутулую, хотя и длинную фигуру инспектора на негнущихся артритных ногах, видных из-под белого халата. – А вы-то что станете тогда делать? Я тяжелее вас, а вы уже в возрасте.

– Как что? – инспектор даже развёл руками над выпуклым, у пуговиц халат морщит, животом. – Пойду за помощью. Приглашу мистера Франклина… Ах да, он умер. Или мистера Демолль… Правда, он пьян уже несколько недель… Или мистера Христодо… Хотя у него, кажется, был удар. Или хоть этого вашего Халло в конце концов.

Саммерс тоже поднял бровь.

– Вы считаете, что доктор Бэнкс не догадается сделать то же самое?

– Если пациент потеряет сознание, принимая ванну, для начала я бы выпустила из ванны воду, – вежливо вставила доктор Бэнкс.

Мужчины обменялись взглядами.

– Но уборная! – находчиво воскликнул инспектор здоровья. – Обморок может случиться в уборной, таких случае десятки. Вы же не станете ломать двери уборных, что?

Доктор внимательно посмотрела на инспектора.

– В высшей степени глупо позволять пациенту запираться, если есть хоть небольшая опасность обморока, – не в силах скрыть удивления, ответила она.

– Очень хорошо, – инспектор пощипал бородку. – Вы с успехом прошли испытание, доктор Бэнкс. Но мой долг как мужчины защитить вас, поддержать, оказать всяческую поддержку. Пациент может вести себя агрессивно, – санитарный инспектор как бы в шутку грозно пошевелил лохматыми, как у Мефистофеля, бровями. – Ни для кого не секрет, как сильно испанка повреждает нервную систему. Больные становятся чрезмерно чувствительными, раздражительными, у некоторых бывают приступы ярости, вплоть до безумия.

– Судя по опыту, именно тот факт, что я женщина, даёт мне неплохое преимущество перед коллегами-мужчинами, – хладнокровно заметила доктор Бэнкс. – Мне намного легче успокоить таких пациентов. Кроме того, нервная система женщин при испанке повреждается точно так же, как у мужчин.

Инспектор выпрямился. Расправил плечи.

– Вот что, милочка. Как только карантин будет снят, мы вернёмся к вопросу, прилично ли вам лечить мужчин. Ведь это безнравственно, в конце концов. Вы, наконец, незамужем.

Было бы дьявольски смешно тут же сделать доктору предложение. Интересно, как бы тогда выкрутился инспектор. Но, во-первых, она не оценит шутки и всё испортит абсолютно серьёзным отказом. А во-вторых, предложение чуть не на смертном одре – с инспектора сталось бы указать на его сомнительность. С трудом удерживаясь от издевательских комментариев, Саммерс перевёл взгляд на доктора Бэнкс.

Доктор оставила реплику инспектора без ответа. Вместо этого необычно громко для себя позвала миссис Хаец и миссис Палпит, и миссис Христодопуло, и миссис Грацци, а также миссис Демолль.

– Дамы, – обратилась она к Женскому Комитету, – с сегодняшнего дня к нам присоединяется инспектор Роблин. Он, так сказать, человек старой закалки, его богатый опыт бесспорно очень пригодится нам в уходе за больными. Задавайте ему вопросы, спрашивайте совета. Прошу не стесняться. Добро пожаловать, мистер Роблин.

– Инспектор, у нас кончился альболен! – прорвалась вперёд миссис Грацци. – Чем его заменить? Мы ведь не можем остаться без полоскания для рта, это просто опасно!

– Инспектор, – тон миссис Хаец был умирающим, – нам опять не хватает чашек для сбора мокроты! Как доктор будет делать анализы? В больницах шаром покати!

– Скажите же им, что старый добрый стрихнин – хороший способ взбодрить больного! – напирала сзади миссис Христодопуло. – Последние остатки атропина кончились ещё месяц назад. И мистер Аджет просил напомнить: в его аптеке больше нет градусников. Вы же знаете, что больные их всё время бьют. Где теперь их брать? Куда смотрит Совет по здравоохранению?

Они восклицали ещё про камфару, пилюли Трабанта от кашля, масло Лоу от боли, настойку опия и дигиталин, увещевали про исчезнувшие из аптек бумажные пакеты и стеклянные пипетки, и снова едва не подрались, споря насчёт клизм – но уже других: со старым добрым табачным дымом.

Единственным, чего пока хватало в аптеках, оставалось слабительное.

Сарсапарилла, каскара, каломель, биттерс Понда и бензиновая эмульсия, шоколадные пилюли Льюиса и розовые жевательные лепёшки Томпсона – запасы всего это в Блинвилле оставались неисчерпаемы.

Саммерс хоть и боялся, что под таким напором пойдут в ход мракобесные табачные клизмы – привет от его коллег-шарлатанов, всё-таки посочувствовал инспектору.

Женский Комитет, уволакивающий за собой растерянную и сопротивляющуюся жертву – вот это зрелище. Джейк Саммерс был готов без всяких шуток расцеловать доктора. Он даже попросил вслед, чтобы заказали для него пакетик воздушной кукурузы. А когда Роблин затравленно обернулся из самых дверей, послал ему невинную улыбку, как в старые добрые здоровые времена.

Доктор занималась пациентом с прежним молчанием. Раза три велела повернуться с боку на бок, обязательно ровно дыша[4]. Тщательно выслушивала спину и выстукивала грудь. Осмотрела горло. Осторожно оттянула ему нижнее веко.

– В чём-то он прав, – сказала она вдруг. – С мужчинами действительно есть проблема. Боюсь, пройдет не один год прежде, чем…

– Почему вам было не пойти с козырей и не сказать ему про женщин-пациенток и врачей-мужчин? Это ведь гораздо более неприлично, если так размышлять.

– Потому что мистер Роблин сам всё прекрасно понимает.

– Это вам кто сказал, что он понимает? Поспорить могу, он до сих пор не верит, что у женщин есть душа. Мой папаша его лет. Они почти все такие.

– Очень прошу вас не греметь доспехами, – осадила его доктор Бэнкс. – Не надо лишний раз дразнить мистера Роблина. Можете лечь, мистер Саммерс.

С трудом попадая в рукава, Саммерс натянул рубаху и улёгся, устроив подушки так, чтобы почти сидеть.

– Я опасаюсь за свою жизнь. В случае чего, раз уж нет выхода, я буду чувствовать себя гораздо спокойнее, если рядом со мной окажетесь вы, или миссис Палпит, или миссис Христодопуло, не говоря уже про мисс Дэрроу. – Коммерсант немного помолчал. – Кое в чём насчёт женщин я с ним согласен, но храни бог кого угодно оказаться в руках таких мужчин.

– Думаю, что изгнание демона удалось. Он не вернётся. Вам лучше поспать, мистер Саммерс.

Она нагнулась поправить пациенту подушки так, чтобы он лёг.

– Если он всё-таки вернётся, – коммерсант настойчиво смотрел доктору в глаза. – Главное, вы не мешайте, ладно? Роблину здесь нечего делать, и если он ещё сунется сюда, его ждут сюрпризы.

– Не вздумайте. Я почти вижу, как вы роняете себе на голову мешок муки, который приготовили для встречи мистера Роблина.

Но коммерсант неожиданно завёлся.

– Доктор, вы, наверное, думаете, что я делаю вам комплимент. Я про другое. Инспектор Роблин бесполезный мешок дерьма.

– Не надо так говорить.

– Почему? – он приподнялся на локте. – Мы же оба поняли, что он давно сочинил все социальные плакаты и все листовки, и спокойно почивал на лаврах полезного члена общества, пока что-то не согнало его с синекуры. Зуб даю, позвали куда-нибудь добровольцем. Удрал сюда под предлогом всех этих глупостей.

– Мистеру Роблину предложили присоединиться к домашним посещениям семей учащихся, – уточнила доктор Бэнкс. – Вы ведь, наверное, слышали, что школы тоже закрыты? Все учителя теперь волонтёры. Добровольцев по-прежнему не хватает. Дорога каждая пара рук.

По распоряжению Департамента здравоохранения учителей используют в качестве медсестёр

Под руководством Грейс Росс, начальницы медсестёр Департамента здравоохранения, учителей Детройта организовали в добровольческие бригады. Они помогают медицинским сёстрам, обучают родственников правильно ухаживать за больными, докладывают о новых заболевших, организовывают помощь нуждающимся.

Надо сказать, идея не везде встретила одобрение.

Учителя в наших школах не обучались сестринскому делу. Многим из них приходится посещать дома из самых бедных слоёв населения и самим прикладывать руку к тому, чтобы всё делалось правильно, но они не знают, как это делать. На подготовку медицинской сестры уходит три года, а вы ожидаете, что учитель сделает это за один день. Более того, они сами рискуют заразиться.

Многие из учителей критикуют школьный совет за то, что их принуждают работать волонтёрами, даже не уведомляя. Они жалуются, что ни один из чиновников, принявших этот план, не позаботился об уходе или выплате заработной платы тем, кто в результате своей работы заразился гриппом. Более того, школьные чиновники для удобства исключили из списков добровольцев себя.

Несмотря на бурные протесты, учителя продолжают волонтёрскую работу.

Как с иронией говорят учителя, они каждое утро с нетерпением просматривают утренние газеты, чтобы узнать, чем ещё они вызвались помочь.

«Детройт Фри Пресс»

13 марта

– Странно, мне казалось, как раз вы оцените остроумную идею мистера Роблина, – доктор Бэнкс пожала плечами. – Я даже немного удивлена, что ему пришла такая тонкая мысль – сыграть на ситуации с мужчинами, за которыми некому присмотреть. Ведь действительно кажется, что таких много. На самом деле пациентов вроде вас в городе трое (она чуть не добавила «теперь»). Во всяком случае, это те, о которых известно, и о которых я лично доложила мистеру Роблину.

– Чего-чего? – Саммерс не верил своим ушам. – Я? Оценю идею этого паразита? Хорошего же вы обо мне мнения.

– Не очень хорошего, и вам об этом известно.

Повисла пауза. Коммерсант моргал, будто ему плюнули в лицо и он ещё не в силах в это поверить. Возможно, она действительно в чём-нибудь неправа. Возможно, не все факты…

Но мистер Саммерс усмехнулся, протянул: «А!» и отвернулся к стене. С этого момента он её бойкотировал.

* * *

– Совестно вас утомлять, мистер Саммерс, но всё же, – сказала доктор на третий день своему молчащему пациенту. – В силу некоторых обстоятельств, я имею в виду, это в ваших интересах, мне нужно получить от вас ответ на один вопрос.

– Какой, – почти без вопросительной интонации ответил коммерсант, по-прежнему глядя в стену.

– Даже на два вопроса, – поправилась доктор. – Во-первых, как, вернее, при помощи чего вы собираетесь превратить то, что ищете, в лоскуты плаща святого Пантелеймона.

Он так и сел в постели.

– Ложитесь, – велела доктор. – Это примитивная дедукция. Разумеется, вы выбрали именно этого святого. Теоретически можно было даже сочинить нового, кого-то якобы известного – люди вообще легковерны, а сейчас поверят во что угодно, – но я бы тоже сделала более очевидный выбор.

– А… – пациент лёг, не спуская с неё взгляда, – во-вторых?

– Я пока не поняла, что именно вы собираетесь штамповать на ткани. Это не имеет значения. Имеет значение нож или другой острый предмет. Обойтись без него вы не сможете, но в вашем теперешнем состоянии это опасно. Вы просто выколете себе глаз.

– Звезду, – объяснил он. – Мне нужно вырезать восьмиконечную звезду. Звезда ведь изображена на шкатулке в руках святого Пантелеймона.

– На плаще её нет, но обыватели размышлять не любят, – подумав, согласилась доктор Бэнкс. – Ваш расчёт, скорее всего, верен, хотя я не исключаю, что какой-нибудь дотошный человек всё же обратит внимание на этот факт. Советую обойтись без этой детали, она требует слишком много усилий.

Какое-то время Саммерс молчал.

– Я ещё не видел ЭТО, – медленно ответил он. – Нужно посмотреть.

– Если вы ответите на мой первый вопрос, я помогу вам увидеть эту вещь. Но не раньше, чем услышу ваш ответ.

– Нечестно.

– Вам нужно продумывать любые усилия. Без ответа на мой вопрос ваша затея всё равно невозможна. Не спешите и не волнуйтесь. Хотя, откровенно говоря, я думала, что вы ответите сразу.

– Но… – до него медленно доходило. – Как. Стоп. Вы сами видели ЭТО?

Доктор Бэнкс молча кивнула.

– Это же старая шерсть. Может, её можно порвать просто руками?

– Я бы не стала на это рассчитывать, мистер Саммерс. Даже здоровым вы, боюсь, не справились бы.

– Я и больным справлюсь, – вдруг сказал он. – Только мне всё-таки нужна помощь. Или… – он сел и попробовал нашарить ногой шлёпанец. – …можно мне в кухню?

– Нет, увы, – она заставил его лечь обратно. – Мы не можем рисковать мисс Дэрроу, волонтёрами, которые приносят вам еду и бельё, и вашим компаньоном. Дамы ухаживают за больными почти без сна, вы ведь сами видели, сколько у них дел. Как раз сейчас я попытаюсь дать им возможность отдохнуть. Будет очень нехорошо добавлять им работы. Вымыть полы, протереть всё, к чему вы прикасались – это займёт несколько часов.

– Ну, – сказал коммерсант. – Там просто.

– Мистер Саммерс. Я вас убью.

– Это правда очень просто, – он приподнялся на локтях. – Нужно взять из кладовки – там в самом низу – чан для стирки. Вскипятить воды с хорошей порцией хлора и положить туда ЭТО на несколько часов. Сейчас всё дезинфицируют, запах будет даже нам на руку. И истлеет отлично.

– Да. Типичный 305 год от Рождества Христова, – пошутила доктор Бэнкс. – Тогда напрашивается третий вопрос. Как вы собираетесь это продавать.

– А так возмущались, когда я сказал Ирен Адлер.

– Я не разрешаю называть меня Ирен Адлер.

Она тоже помнила их первую встречу. Надо же было сделать такую глупость – назваться Ирен Адлер. Откуда ей было знать, там, в глухой степи, что развязная деревенщина в грязном фермерском комбинезоне, с которой на её глазах выстрелом сбили стетсон, окажется поклонником Конан Дойля.

Хотя стоило проявить внимательность. Ничего сложного опознать в данных обстоятельствах переодетого жулика.

Но с его стороны было отвратительно насмехаться над ней. Чья бы корова мычала. Она пришла в ярость, когда спустя год внезапно обнаружила этого человека в доме мисс Дэрроу.

– Вы говорите, у нас нет священника, – с надеждой в голосе напомнил он. Явно надеясь, что ответ будет отрицательным.

– Все церковные службы пока отменены, – неохотно ответила доктор. – Для вас это мало что меняет. Отец Эбендрот всё равно не стал бы вам помогать.

– Пожалуй, этот не стал бы. Но я думал о старушках.

– Да, я уже оценила ваш спектакль. Весь город сплетничает о том, как вы помешались на фрагменте ткани. (Он хотел что-то сказать, но она не дала). Подождите. Мне сложно представить, каким образом вы собираетесь объяснить дамам финансовую часть дела. Брать в долю их всех – вы ничего не заработаете. Брать в долю одну из них я бы тоже не советовала. Кто бы это ни была, ей будет очень трудно молчать о том, что она знает.

– Значит, с вами мы в доле?

– Считайте, что я ничего не слышала.

– Да, но…

– Этот разговор неуместен, мистер Саммерс.

– Но вы же не… вы согласились мне помочь, да? – он осторожно заглянул ей в лицо. – Не даром ведь.

– Люди в ужасе и отчаянии, – хмуро ответила доктор Бэнкс. – Им важна любая поддержка. Пусть даже такая – в рамках их представлений. В данном случае ваш поступок сыграет скорее положительную роль. И только попробуйте ещё раз назвать меня Ирен Адлер.

Он продолжал смотреть ей в глаза.

Тогда доктор аккуратно сняла с его постели толстое стёганое одеяло. Убрала плед.

Саммерс напрягся, не понимая, что она задумала, но больше ничего не произошло. Он проследил взгляд доктора – и едва не ахнул.

ЭТО было на нём. Худое, неровно отрезанное с нижнего края, побитое молью покрывало грубой шерсти неопределённо-бурого цвета.

* * *

Оберег из полы плаща св. Пантелеймона, покровителя врачей и больных

Исцелявший силой молитвы Пантелеймон лишил доходов многих врачей, безмездно даруя больным исцеление. И ожесточился на него император Максимиан и приказал истязать его. И истязали его. И с камнем на шее Пантелеймон был брошен со скалы в море, и остался невредим. И снова истязали его. И вешали его, и жгли огнём и рвали железными когтями его, и колесовали его, и бросали его в кипящее олово, и топили его, и бросали его на растерзание диким зверям. И оставался невредим он, и дикие звери лизали ему ноги.

Император, узнавший это, приказал отсечь ему голову. И привязали его к масличному дереву, и стал он молиться, и затупился меч, и не смог отрубить ему голову, и не причинил ему вреда. И голос с небес призвал Пантелеймона в царство небесное, и попросил тот воинов исполнить приказ. И отрубили ему голову, и потекло молоко вместо крови, и зацвела маслина и покрылась плодами. И не сгорело брошенное в костер тело великомученика, и было погребено христианами, и частицы мощей его и одеяния его продолжают исцелять верующих во имя Господа.

* * *

Женский комитет уже не заставал в доме следы разрушений. Джейк Саммерс перестал бродить по дому. Усталых, измученных работой дам настигла другая беда.

Несмотря ни на что, инспектор Роблин являлся почти ежедневно, с упорством маньяка изводя их наставлениями о том, что и так было сто раз сказано и написано везде. Упорству инспектора стоило отдать должное: уже трижды он лично выносил из гостиной венский стул с хищной щелью между узкими дощечками сиденья. Женский Комитет каждый раз заинтригованно переглядывался, заметив ёрзанье инспектора, который старался не подавать вида. Но инспектор был человеком старой закалки. Ни при каких обстоятельствах он не уронил бы своего достоинства при дамах и, как солдат, держался до конца.

То, что стул всякий раз оказывался на своём месте, было вполне объяснимо: дамы строго соблюдали порядок. Инспектору всякий раз учтиво предлагали присесть, а все вещи неизменно возвращались на свои места. Засучив рукава, он потихоньку вынес стул из дома однажды утром и швырнул в кузов грузовика, вывозившего мусор.

Тем не менее, в следующий его визит стул по-прежнему стоял на своём месте. Видимо, в доме нашёлся второй. Дамы не виноваты, что второй стул оказался такой же рассохшийся, как и первый. Инспектор едва сдерживался, чтобы не вскочить. Он мужественно терпел, понимая, что придётся отвечать на вопросы и утешаясь тем, что воспитание не позволит дамам их задать.

Однако миссис Христодопуло принадлежала к ещё более старой гвардии, чем инспектор. Её молодость прошла во времена, когда девушке приличнее было умереть, чем произнести «ноги» или, боже сохрани, «штаны». Зато в гостиных в те времена светски обсуждали такие подробности визитов к врачам, что в наше время подобная откровенность вынудила бы пациента застрелиться от позора.

Пожилая леди посоветовала инспектору отменную мазь от геморроя. Когда он с негодованием отверг совет, посетовала на то, какие страдания доставляет людям нервная экзема на нежных местах. И сообщила, что знает чудесный отвар для компрессов.

Инспектор отверг и это предложение. Ради нашего общего блага, сурово сказала старая дама, он обязан показать доктору свой тыл.

А когда инспектор стал отнекиваться, высказала несколько замечаний о мужчинах, у которых не хватает духа на такой пустяк, когда они нужны городу. И добавила: если инспектор намерен упрямиться, она намерена послать за помощью. Попросить кузнеца, так сказать, помочь делу.

Саммерс как раз выпрямился над тазом, когда она вошла. У него уже не было сил сопротивляться и он позволил старой даме вытереть ему лицо влажным полотенцем.

– Как ветром сдуло, – доложила она, вернувшись с вымытым тазом. – И если он ещё раз сунет сюда свой длинный нос, я спрошу, как поживает его мягкое место. Я буду допытываться!

– Спасибо, миссис Христодопуло, – с благодарностью сказал Джейк Саммерс. – Что бы мы без вас делали.

– Не за что. Покажите вашу руку. Давайте-ка, ещё раз смажу йодом. Не надо было давать вам нож, доктор Бэнкс сживёт меня со свету, если узнает.

– Ну, мы же договорились. Я ей скажу, что стул укусил меня за палец, когда я опёрся на сиденье, чтобы встать. Он стоял в том углу. Я нечаянно пнул куда-то туда шлёпанец, когда пытался надеть. Вы забрали у меня стул, протёрли щёлоком и унесли в гостиную. Не может же она помнить каждый стул.

Эта история была чистой правдой. С разницей, что случилась давно: в то далёкое время компаньоны ещё вдвоём занимали эту комнату.

– Я уже вам сказала: сами будете разбираться с доктором. Что за бесполезный тип этот ваш Роблин, а ещё такой уважаемый. Ведь ни у кого не хватает пороха поставить его на место.

– И не говорите. И не говорите.

– Вот что, молодой человек, замолвите за меня словечко перед своей хозяйкой. Она не одобрит, что я испортила её мебель. Это был стул из очень дорогого гарнитура. Гамбсовский.

– Не бежать же вам было за грузовиком.

– Не знаю, как вы ей объясните. Если Друзилла узнает, что я сделала, скоро весь город будет обсуждать, что я веду себя как какой-нибудь цирковой метатель ножей.

– Да-да, и лупите по ножам обухом топора, как какой-нибудь дровосек.

Старая дама закончила обрабатывать его палец йодом, помогла больному снять взмокшую рубаху, протёрла его торс мокрым и холодным полотенцем и натянула на него свежую рубаху, тоже взятую из гардероба мисс Дэрроу.

– Поставлю стул обратно в чулан вместо того, пока на него не сел ещё кто-нибудь. Может, Друзилла и не заметит. Подумаешь, стул из буфетной. А то не удивлюсь, если рано или поздно договорятся до того, что я швыряю топоры, как какой-нибудь Чингачгук!

Саммерс дорого заплатил за подкуп старой дамы, хотя торговался, как старый Фрейшнер. Не потому, что был капризным, в такой ситуации это просто глупо. Но две столовых ложки мякоти алоэ с оливковым маслом и мёдом четырежды в день! И вот уже неделю он совершал этот подвиг. Который ему сейчас предстояло повторить.

Он открыл маленькую банку с отвратительным зельем. Воткнул ложку в плотную клейкую массу, как какой-нибудь дегтярь.

И застыл.

– А ну-ка! – потребовала миссис Христодопуло. – Кто у нас послушный мальчик? И, пожалуйста, без нытья.

Коммерсант тяжко вздохнул. Зелье было таким горьким, таким жирным и таким сладким одновременно, что даже почти исчезнувший всё-таки вкус не помог: и правда, легче выброситься из окна. С другой стороны, это лучше, чем четыре инъекции салипирина в день (которых теперь осталось две). Или, – он превозмог себя и съел вторую ложку зелья, – не лучше?

Непобедимый страх Джейка Саммерса перед уколами встретил серьёзного конкурента, но ему уже ничего не поможет. Он сам слышал, как доктор велела дамам готовить этот кошмар.

Хинин оказался практически бесполезен. Кофеин только чуть помогал взбодриться. Аспирин, салицилат соды, а за ними антипирен, бебеерин, фенацетин, антипирин, лактофенин, салипирин и пиронал, так же, как и порошок Джеймса – всё стало дефицитом. Строгий санитарный контроль запретил въезд-выезд всем, кому возможно, и запрет сказался на поставках лекарств.

Но хуже было другое. Приём жаропонижающих внутрь оказывал такой незначительный эффект, что их требовалось неслыханное количество. Поначалу доктор Бэнкс только боялась, что избыток ацетилсалициловой кислоты испортит пациентам желудок. Тогда она и перешла на инъекции. Но скоро приём и концентрацию лекарств пришлось сократить.

Огромные дозы жаропонижающих вызывали массовые отравления, ставшие причиной множества смертельных исходов.

* * *

Не заметить смазанную йодом рваную рану на подушечке его среднего пальца, она, конечно, не могла. Но почему-то ничего не спросила. Внимательно посмотрела ему в лицо, тщательно осмотрела и как бы в задумчивости перевела взгляд в окно. Между тонких бровей доктора залегла напряжённая складка.

– Скажите, как есть, – потребовал Саммерс. – Я не вру, мой папаша на самом деле гробовщик.

Он усмехнулся: доктор старалась не встречаться с ним глазами.

– Это не делает вас менее человеком.

Нет, она явно не желала говорить что-то важное.

– Как сказать, – приподнялся он. – Кое-что меняется, когда вы появляетесь в доме, где все верят в лучшее изо всех сил, чтобы убедить их, что будущий покойник должен стать именно вашим клиентом. Ну так? Вы сказали Роблину неправду, что ли? Я же не идиот, как бы вам этого ни хотелось. Какая, к чёрту, лёгкая форма. Всё, да?

– Мистер Саммерс. – Доктор переждала поток слов. – Я сказала вам правду. У вас довольно лёгкая форма болезни… по сравнению с тяжёлыми.

– Так. – Он тоже помолчал. – А… Но вы же что-то скрываете. Я не слепой. Гоните правду. А я…

– А вам нечего мне предложить. Не торгуйтесь.

– Ну, скажите, – он послушно улёгся. – Вы же знаете, как испанка действует на нервную систему.

– Совершенно верно, на вас действует болезнь, – она отжала полотенце в тазу и положила ему на лоб. – Не думайте лишнего, мистер Саммерс. Постарайтесь вообще не думать.

Какое-то время он ещё смотрел на неё из-под компресса.

– А. Ну, ладно.

И успокоенно закрыл глаза.

Даже жулика можно обмануть, подумала доктор Бэнкс, если действовать его методами.

К тому же, нельзя было исключать вероятность ошибки.

* * *

Наутро Саммерс с унылой покорностью судьбе ожидал кого-то из дам, чтобы принять ванну. Он был горяч, как снятый с огня кофейник, сух, как ящерица на солнцепёке, дышал тяжело, как паровоз Тихоокеанской железнодорожной компании, и как мог, старался не тереть воспалённые глаза.

К его изумлению, в комнату вошёл никто иной как его юный помощник Мики Фрейшнер.

– Мики! – воскликнул коммерсант и от неожиданности сел в кровати. – Не может быть! Ты же болен.

– Сколько можно болеть, шеф, – тот солидно пожал плечами в клетчатом пиджаке, который тут же повесил на стул, оставшись в таком же жилете. – Давайте-ка померяем вашу температуру. Доктор велела мерить каждый час.

– Как тебя пустили? – коммерсант послушно взял градусник. Про «каждый час» он пропустил мимо ушей – всё не верил глазам. – Ведь нельзя.

– Считается, что те, кто переболел, имеют иммунитет. – Мики подмигнул шефу. – Вот меня и послали к вам. А вам уже переливали плазму крови реконвалесцента? Реконвалесцент – это я!

Саммерс невольно улыбнулся. Мики становился мужчиной, но всё ещё напоминал того десятилетнего толстяка, что, отдуваясь, бежал за доктором, когда коммерсанта превратили в отбивную. Тогда Мики всюду трубил про тинктуру катеху. Обычный угольный раствор. Теперь, значит, разжился новыми научными знаниями.

Воспоминания тут же отогнала другая мысль. Какие, к чёрту, переливания?

Но мальчишка был так рад встрече, так доверял доктору Бэнкс, и, главное, так возмутительно не боялся уколов, что Саммерс просто молча сделал глазами – продолжай.

– Сыворотка из плазмы крови тех, кто выздоровел – реконвалесцентов, вводится больным, – рассказывал Мики. – Как вакцина, только не совсем как вакцина. Это когда вы не вырабатываете свой иммунитет, потому что у вас пока сил нет, а как будто берёте мой взаймы. С вакциной-то как раз у них ничего не получается.

– Как не получается? – ахнул Саммерс. (Он, как многие, очень надеялся на вакцину). – Почему?

– Та вакцина, что обещали, не работает. Зато сыворотка крови реконвалесцента помогает. Метод Эмиля Адольфа фон Беринга. Та же компания, что Эрлих, Мечников, Ру. Берингу даже Нобелевскую премию дали. Только он умер. Вы не бойтесь, шеф, он не сейчас умер. Давно, уж пару лет, как.

Та же компания, что Эрлих, ишь.

– Мне тоже доктор влила сыворотку, чтобы я поскорее выздоравливал, – болтал Мики. – Так что я уже чувствую себя почти хорошо. Сил ещё не очень много, вот меня и послали пока только к вам, попробовать. Если со мной всё будет хорошо, я ещё несколько больных возьму. Вот и слух дальше пущу про что вы там сделали. За пределы города, а там, глядишь, и штата. Продадим вашу реликвию, не волнуйтесь.

Мики раздёрнул занавески, впуская в комнату свет, и коммерсант прикрылся локтем – от дневного света у него болели глаза.

– Продукты какие вам заказать, шеф?

– Всё равно, – отмахнулся тот, – лишь бы легко блевать.

– Мне тоже можно говорить прямо, мистер Самерс, – сказала, входя, доктор Бэнкс. – Мики, полотенца в шкафу. Продукты закажешь потом, сначала отведи его в ванную.

– Неплохая формулировка, мисс Бэнкс, – небрежно ответил тот, кивая на шефа. – Давайте, я составлю список таких продуктов?

* * *

Когда они вернулись из ванной, Мики весело поймал на туалетном столе лампу, которую опрокинул коммерсант, вернул на спинку стула халат, свалившийся после того, как шеф его туда повесил, уложил на верхнюю полку шкафа несессер с бритвенным прибором прежде, чем шеф рассыпал его содержимое, и расставил на туалетном столе пузырьки с лекарствами, стакан, сифон – которые Саммерс широким жестом смёл на пол прежде, чем лечь.

– Ну, шеф, не огорчайтесь, вы и раньше были на торнадо похожи.

– Почему это, – забираясь в постель, пробормотал коммерсант. После ванны стало легче, только он сильно устал.

– Просто когда вы здоровый, всё ловите на лету и ставите на место. А теперь вон не получается.

– И что, я таким и останусь? Не знаешь?

– Кто его знает, шеф, – развёл руками его ассистент. – Люди без зубов и волос остаются, нам с вами грех жаловаться. Вы не спешите, делайте всё, как я, тихонечко, вот и будет почти незаметно.

По нему ничего и не было заметно, если не считать некоторой замедленности движений. Но Мики был полный, неторопливый, основательный молодой человек, так что это не бросалось в глаза. Зато дед научил мальчишку неплохо брить. Этот навык сегодня очень пригодился.

– Хорошо бы не отбросить копыта, – пробормотал Саммерс из-под одеяла – его опять начал бить озноб. – И лучше бы с зубами.

– И с волосами неплохо, – Мики тряхнул сильно отросшей русой шевелюрой. – Ну, умереть вы не умрёте. Нечего тут панихиду устраивать. Сами ведь говорили.

– Все могут умереть, – коммерсант надеялся, что это вышло у него философским тоном.

– Так вы-то не все, шеф! – Мики заговорщически улыбнулся и ушёл.

Оказывается, доктор Бэнкс стояла в дверях и ждала, пока можно будет осмотреть пациента. Проводив взглядом мальчишку, Саммерс ошалело взглянул на неё.

– Мики всего семнадцать, – заметила она, садясь на его кровать. – Поднимите рубаху. Боюсь, что вы для него герой. В этом возрасте подростки часто выбирают предмет поклонения.

Дети! Саммерс вспомнил загадочную миссис Фокс с её саквояжем, как она ловко уделала пинкертонов и оказалась мужчиной в женском платье. Тогда он и заполучил саквояж и всё добро Фокса. Чёрт возьми, он тогда был на два года моложе Мики и считался взрослым – не таким, как надо, но всё-таки взрослым парнем, который должен начать самостоятельную жизнь[5].

А теперь здравствуйте: семнадцать лет – и подросток. «В этом возрасте»! «Предмет поклонения»! Ну и времена!

– Пуговица где? – закончив осмотр, лаконично спросила доктор Бэнкс.

На вороте его ночной рубахи и правда недоставало пуговицы.

– Где-то в ванной, – признался коммерсант. – Оторвалась в среду утром, не смог найти.

– Я найду, сэр! – закричал откуда-то юный Фрейшнер.

Судя по шуму – явно пнули ударившуюся о стену дверь, и по тому, как дверь вернула удар, мальчишка нёс из библиотеки что-то тяжёлое.

– Не могу сказать, что разделяю восхищение Мики, – доктор Бэнкс встала, собираясь уходить, – но тоже верю, что вы не разочаруете мальчика. Я буду в кухне, мистер Саммерс.

– Сейчас, – юный Фрейшнер вошёл в комнату с пишущей машинкой в руках и огляделся. Поставил машинку на столик у окна. Примерился, присев на диван. Диван не годился для работы на машинке, для этого нужно было стоять у стола на коленях. Это был диван для ленивого сидения с сигаретой, а стол – для газеты, чашки и пепельницы.

И опять пригодился венский стул. Сидеть на нём, понятное дело, было нельзя, а вот использовать как столик для машинки – можно. Мики принёс стул из кладовки, установил на него машинку, сам сел на край кровати и убедился, что печатать будет удобно.

– Давайте вашу молитву, шеф.

Саммерс ещё когда написал молитву для продажи вместе с легендой и обрывком плаща св. Пантелеймона. Всё это время она хранилась прямо у него под рукой. Написал-то он её ещё до коалиции с доктором, тогда у коммерсанта имелись основания опасаться, и он принял меры. Хорошо принял: сама доктор Бэнкс, ничего не подозревая, следила, чтобы никакая случайность не уничтожила документ.

Коммерсант написал молитву на обороте своего температурного листка.

По которому Мики Фрейшнер прямо сейчас бережно водил раскалённым утюгом. Листок лежал на диване у окна и, хотя Мики подстелил наволочку, грубая бумага и ситцевая обивка дивана уже пахли палёным. Осторожно вернув утюг на подставку и сунув в рот обожжённый палец, Мики разбирал каракули коммерсанта.

– Мистер Саммерс, это нельзя печатать! – испугался он.

– Пантелеймон родился в семье язычников, – возразил с кровати шеф. – Очень древняя молитва. В наше время её почти никто не помнит. Какой смысл продавать людям молитву, которая и так каждой собаке известна?

Мики потряс дымящимся листком.

– Вам сейчас только древние молитвы сочинять. У вас же голова не работает! Весь город католики, кто не лютеране, методистов кот наплакал, а у вас дохлая лошадь поймёт: протестант писал. И мистера Маллоу нет. А у меня с фантазией не очень.

Саммерс хотел возмутиться. Ладно, папаша действительно пресвитер общины баптистов. Но сам-то он атеист!

И вдруг подумал: что же я злюсь, ведь это не имеет отношения к делу. Протестант, атеист – какая разница. А имеет отношение к делу тот факт, что древняя молитва по форме куда свободнее. Она сошла бы. Просто там много написано, не вышло коротко, писать пришлось двое суток, между приступами бреда, а этот лентяй… Вот засранец!

Что за чёрт. Я теперь как папаша, готов плеваться кипятком по каждому пустяку. Я же не такой. Мики надёжный парень, может нести любую чушь, но не подведёт. Это просто испанка.

– Давайте просто напишем: «Молись об исцелении»? – предложил Мики.

– Давай, – коммерсант с облегчением откинулся на подушки. – Ты прав. Почему обязательно молитва? Пусть будет послание.

Папашины проповеди-импровизации всё же пригодились. Саммерс продиктовал несколько фраз, которые Мики записал карандашом в своей тетрадке.

Коммерсант хотел добавить, чтобы его юный помощник не вздумал ничего вставлять или менять, переписал в точности. Но пока думал, додумался до холодного липкого пота. Приступы головной боли вернулись внезапно и были резкими, как удары по затылку обухом топора.

– Ты копирку не забыл? – с закрытыми глазами спросил он мальчишку. – Напечатать сегодня хоть дюжину. Если сможешь.

Мики кивал. Он в первый раз работал на пишущей машинке. Печатал одной рукой, второй держа листок перед глазами. Он знал, что шефу плохо, что все звуки для него сейчас слишком громкие, и старался закончить работу как можно скорее, с трудом разбирая действительно ужасный почерк. Это был не тот почерк, почти печатные буквы, которым Д. Э. Саммерс писал деловые письма или адреса на почтовых конвертах. Это был его естественный почерк.

Вот, наверное, доставалось за него шефу, когда тот учился в школе.

Клавиша с буквой «Е» оказалась туговата, и ещё Мики не везде был уверен насчёт правописания, но не хотел беспокоить больного по пустякам.

Молись об исцлении прыстыми словами, ибо прастые слова кратчайший путь к есрдцу Иво; будь, как дытя, ибо детя чистосрдчно; не засоряи витиеватыми промудростями прастой молитвы, идущей от сердца твоего к сердцу Иво, говори только правду и не двай клятв, которые, выздоровв, не сумеешь исполнить; и не говори никому ничег, от чег исцелился, и будешь исцелен.

Перечитав документ, Мики решил, что так даже древнее.

Он закончил, и тихо, стараясь нечаянно не нашуметь, вышел из комнаты больного.

Дам из Женского Комитета не было в кухне. Доктор Бэнкс отпустила их отдохнуть. Она была одна и занималась приготовлениями.

– Около трёх недель? – с порога спросил Мики, машинально глядя, как булькает вода в кастрюле, откуда на весь дом несло хлором. В кастрюле плавала бурая тряпка.

Доктор кивнула, по-прежнему глядя в кастрюлю, и помешала там щипцами для стирки белья.

– Значит, на днях? – уточнил Мики.

– Вероятнее всего, – согласилась она, продолжая гонять тряпку в едком растворе.

– А если это сегодня? – напирал мальчик. – Его ведь нельзя оставлять одного, а вы уже два дня не спали. Я навещу, кого осталось, потом поем, а потом вернусь и подежурю. А то он там весь красный. Раскалён, как уголь в топке паровоза Тихоокеанской железнодорожной компании.

– Нет, никаких ночных дежурств. Тебе нужно набираться сил. Пожалуйста, будь в постели не позже девяти. Режим сна очень важен. Я побуду с ним.

Доктор выпроводила Мики с ценным грузом в брезентовой, как у мальчишек-газетчиков, сумке через плечо, и поднялась наверх.

– Всё готово, – тихо сказала она, присев у кровати. – Ткань разваливается на клочки прямо в руках. Мики понёс их сушить в офис. Не волнуйтесь, мистер Саммерс.

Коммерсант не ответил. Глаза его были закрыты, на лбу, щеках, шее подсыхала испарина. Она обращалась к тому, кто уже не мог её услышать.

Как она устала от таких ночей.

* * *

За окном медленно падал мелкий мартовский снег. Небо светлело. Через приоткрытую дверь было слышно, как внизу, в гостиной, размеренно идут часы.

Миссис Христодопуло обтирала Джейка Саммерса полотенцем, смоченным в слабом растворе уксуса. Несколько секунд вошедшая доктор Бэнкс бесстрастно наблюдала за процессом, потом достала из корзины чистую рубаху. Вдвоём женщины надели её на неподвижного коммерсанта. Они ничего не говорили друг другу.

У них давно не осталось сил ни на какие эмоции.

* * *

Мелкий мартовский снег медленно падал на Блинвилль. Небо уже светлело, когда тишину пустых улиц нарушил звук мотора. Этот звук знала вся Америка: так тарахтел мотор «Форда-Т». Ещё немного – и вот оно, крыльцо «Мигли».

Бумажка была приклеена к двери так надёжно, что вовек не оторвать.

«Карантин».

Когда дверь в распахнулась, в гостиной со знакомой неторопливостью стучал маятник стенных часов. Доктор Бэнкс в этот раз подъехала с обратной стороны дома, её машину во дворе вошедший видеть не мог. Но не смог не заметить ни её твидовое пальто на вешалке, ни зонт, ни тяжёлый коричневый саквояж доктора на диване. Но ещё раньше в глаза бросился конверт, прижатый зелёной вазой, на самом углу стола. Конверт был надписан:

«М. Р. Маллоу»

Маллоу снял кепи. Сунул в карман пальто шофёрские очки, поднятые на козырёк. Вот merde, так бухает сердце, что строчки прыгают перед глазами. Ладно, длинное письмо потом. Сначала то, что короче.

Всё своё движимое и недвижимое имущество…

Его как будто ударили в лицо.

– Сегодня ночью был кризис, – спускаясь в гостиную, сообщила доктор Бэнкс. – Мне бы хотелось вас успокоить, мистер Маллоу, но, к сожалению, испанка слишком коварная болезнь.

Дюк смотрел на неё, всё ещё не в силах поверить. Он попробовал прочесть письмо ещё раз, но буквы лезли одна на другую.

– Мы сделали всё возможное, – обычный хладнокровный тон доктора звучал натянуто спокойно. – Миссис Христодопуло, миссис Палпит, миссис Грацци и другие дамы из Женского Комитета почти не отходили от больного. Вы должны понять: от нас зависит слишком мало. И…, – доктор обеспокоенно наблюдала за его лицом, – мне кажется, вам нехорошо. Присядьте, мистер Маллоу.

Она мягко подталкивала его к дивану, но он упёрся, тупо глядя, как она идёт в кухню. И как возвращается с чашкой.

Машинально вдыхая аромат чая с бергамотом, дрожащей рукой Дюк Маллоу взял чашку, стараясь не звенеть ею о блюдце.

Доктор ещё что-то говорила о том, что ему самому после приезда необходимо выдержать карантин, ни в коем случае не покидать своей комнаты десять дней, но у него стучало в ушах и он почти ничего не разбирал. Стараясь казаться спокойным, он взял с блюдца и сунул в рот кусочек сахара, пропитанный какой-то антибактериальной гадостью. Маллоу не знал, что должен делать теперь.

Комната плыла перед глазами.

– ….и я прошу вас пока к нему не заходить, – доносился голос доктора словно издалека. – Давайте, я просто скажу ему, что вы приехали. Мистер Саммерс очень волнуется за вас.

Дюк был уверен, что поставил чашку на стол и удивился, услышав звон разбитого фарфора. Словно опоздавший поезд, доходили до него слова доктора Бэнкс. Она, оказывается, сказала: «В данный момент». В данный момент мистер Саммерс спит. Ночь была очень тяжёлой, но сейчас он чувствует себя лучше. По всем признакам после кризиса должно наступить выздоровление, но непредсказуемость болезни, вероятность осложнений – словом, доктор просто опасается быть излишне оптимистичной. Хотя в данный момент, как она уже сказала…

Всё ещё как в тумане, Маллоу наступил чайную в лужу и под его автомобильными ботинками хрустнули осколки чашки.

– Они перебьют мисс Дэрроу всю посуду, – заключила в кухне миссис Христодопуло.

– Мистер Маллоу, – реальность вернулась в прежний вид и Дюк увидел решительное лицо доктора – она стояла по ту сторону стола, на котором уже был накрыт завтрак, – я хочу, чтобы вы знали. Испанка сильно влияет на нервную систему.

– Да-да, я читал, – он трусливо прокашлялся. – Люди с ума сходят.

– Вот именно, – подтвердила доктор Бэнкс.

– И что, он..? – ужаснулся Дюк Маллоу.

Доктор отвернулась, но он успел заметить озабоченную морщину на её лбу.

– Я старалась удерживать его в спокойном состоянии. И не в последнюю очередь поэтому согласилась принять участие в вашей авантюре. Конечно, обстоятельства сложились так, что ваше дело способствует… вернее, несколько меняет точку зрения на… это, разумеется, не относится к положению дел вообще. Надеюсь, вы меня правильно понимаете, мистер Маллоу?

– Да-да, конечно, – Дюк Маллоу понял только одно: доктор, конечно, уверена, что он прочёл письмо компаньона. Читать сейчас бесполезно: нужно прийти в себя. Он выиграл ещё несколько секунд, пока отодвигал стул, садился. Вскочил, чтобы забрать кофейник у миссис Христодополуло. Налил кофе в две чашки. – В двух словах, что от меня требуется?

– Детали, мистер Маллоу, – доктор взяла кусочек сахара вприкуску. – У него не получается сочинить, откуда у вас эта вещь.

– В чём проблема? – он выдохнул с облегчением. – Это же просто.

– Ему сейчас мало что просто.

– Тогда так: мы купили её в Париже на чёрном рынке. Нет, стоп. В пандемию. Как это я не подумал. Только чёрного рынка и не хватает. Мы, конечно, купили её в Гавре. Я купил. У одного старика, голова которого была закутана чёрным покрывалом, как у сифилитич…ой, нет. Был сухой, как ветка мёртвого дерева. Абсолютно лысый, портовый ветер развевал его лохмотья, но он был крепок и здоров. Его семья умирала голоду и только поэтому он решился на продажу.

– Зачем вам старик? – недовольство в голосе доктора выдавало некую предшествующую дискуссию. – Банально до отвращения. Все фальшивые реликвии покупают у оборванных стариков. Можно подумать, что больше некому их продавать.

– С одной стороны, да, – Маллоу задумчиво помешивал кофе. – С другой стороны, чем привычнее… хотя вы правы. Пусть будет посвежее. Мальчик. Лет десяти-одиннадцати.

– Это вы называете посвежее.

– Девочка. Лет четырёх.

– Я понимаю, что выбор сюжетов у вас небогат. Но, боюсь, истории про бедную девочку уже не одна сотня лет. Публика очерствела, с девочкой вам будет сложно выжать из них слезу. Кстати, пищу надо жевать, мистер Маллоу. Ешьте спокойно, вы никуда не опаздываете.

Маллоу в этот момент запихал в рот почти целую булочку с изюмом – от голода и обуревающих его эмоций он действительно глотал еду, как собака.

– ……! – возмутился он с полным ртом. – Я говорю, так же и есть. Сюжетов немного. Тут главное – не «что», а «как».

Доктор мрачно положила в свой кофе ещё четыре куска сахара. Подлила молока.

– И всё равно я бы советовала быть более оригинальным. Поскольку это история не для газет, пусть она будет как можно более жизненной.

– Да вы просто Ирен Ад… – Маллоу осёкся. Непроницаемое лицо доктора его напугало. Он не раз был свидетелем перепалок между доктором и компаньоном, и желанием оказаться в шкуре Д. Э. Саммерса не горел. – Ладно. Как вам старушка? Закалённая жизнью пожилая леди, сохраняющая достоинство даже в нищ…

– Не представляю, чтобы такая женщина хоть у кого-то вызвала жалость, – сухо заметила доктор Бэнкс.

Маллоу мысленно послал несколько ругательств в адрес компаньона. Успел же отравить мисс Бэнкс, мерзавец. Или это она сама? Все чертовски хорошо разбираются в ваших промахах, хотя сами плетут такую чушь, что…

Какое-то время он смотрел в пространство, но вдруг взгляд его прояснился.

– Это была молодая женщина! – воскликнул он.

Доктор равнодушно пожала плечами.

– Пережитые страдания уже оставили след на её чистом широком лбу, – Маллоу уставился прямо на неё. – Серые глаза смотрели слишком серьёзно – с той суровостью, что убивает красоту. Её высокие скулы опасно заострились, а капризно изогнутые губы – нет! лучше «изогнутые в форме лука Купидона» – были сжаты решительно и отчаянно. Весь её облик…

– Много подробностей, – перебила доктор. – Мне кажется, внешность вашей героини можно описать в несколько слов.

Но даже ей было не убить вдохновение. Страдания, которые М. Р. Маллоу мужественно переносил за годы работы с Д. Э. Саммерсом, придали его лицу особое благородство – благородство человека, умеющего принимать удары судьбы. Внешность ведь всегда отражает то, что у нас внутри.

Он смотрел доктору в глаза отрешённо, но в то же время проникновенно.

– Моросил гадкий мелкий дождь, – Дюк неловко улыбнулся, словно вошёл в гостиную, оставляя за собой лужи. – Портовый ветер пронизывал до костей, убивая саму жизнь в этом прОклятом чумном городе. Мы стояли в очереди на таможню уже третий час. Почти потеряли всякую надежду: ходили слухи, что Гавр закроют и всех отправят в карантин. Представляете?

– Представляю.

Маллоу пальцем собрал с блюдца ореховые крошки.

– Последний раз мы ели вчера утром – всю дорогу было совершенно невозможно куда-нибудь зайти. Эти очереди, чтобы только войти в кафе. Невозможность снять маску, чтобы поесть, потому что полиция совсем потеряла совесть – они прямо-таки караулят на каждом углу. У меня уже глаз стал дёргаться!

– Да, я представляю.

– Простой кусок хлеба с маслом порадовал бы нас несравнимо больше, чем лучшая «Павлова», приготовленная шефом «Кафе де ля Пэ»[6].

– Вы там были? – подняла бровь доктор Бэнкс.

– Что вы! Я бы тогда сам остался в лохмотьях.

– Тогда не стоит его упоминать.

– Ещё чего, – отмахнулся Маллоу с тем небрежным жестом, что так раздражал доктора в Д. Э. Саммерсе. – Люди обожают такие детали.

– Вы не знаете подробностей. Вы запутаетесь и провалите всё.

– Ой, да ладно! – Дюк даже рассмеялся. – В сезон русских балетов[7]о тамошней «Павловой» все газеты писали! Это настоящая «Павлова», точно, как в Санкт-Петербурге! Представьте: половинки безе большие, с русской щедростью, – попробовали бы они Дягилеву подсунуть мелочь, – снаружи хрустит, внутри немножко тянется, поверх – ложечка сиропа на коньяке, а в ней – ломтик ананаса, листик мяты…

– Мне кажется, мы отвлеклись, мистер Маллоу.

– Мы встретились с ней глазами, – очнулся тот. – Господи, всего на год-два моложе меня, но какой след оставили пережитые страдания на этом чистом лбу!

Доктор промолчала.

– Как серьёзно смотрели её серые глаза! – Маллоу заломил руки. – Она не жаловалась. Не рассказывала мне драматических историй, которые все так любят, но весь её облик… Лицо уже очень худое, губы сжаты так решительно… Нет, отчаянно… Ну, вы понимаете.

Под взглядом доктора Маллоу быстро опустил свои девчачьи ресницы.

– Да, мне кажется, я всё понимаю, – ещё более сухо сказала доктор Бэнкс.

– Видно, что из хорошей семьи, но это старенькое платьице… – Маллоу заслонил лицо ладонью, будто не в мог отделаться от видения.

Доктор проявила силу воли и не поправила машинально воротник белого туго накрахмаленного халата. Она хорошо знала, что халат застёгнут от подбородка до пят.

– У меня чуть сердце не разорвалось: что ждёт эту женщину? – продолжал Маллоу. – Сколько таких, как она… Какой ужас, боже мой… И ведь по всему миру такие… Но! Крепкая и здоровая, хоть и очень худая. Ей этот ветер был хоть бы хны. Не то, что мы – как два цуцика тряслись в своих тёплых пальто.

– Вы слишком долго стояли на одном месте.

– Ну, в общем, как я понял, её семья умирала с голоду и только поэтому она решилась на продажу.

Маллоу налил ещё кофе из кофейника – себе и доктору.

– Нет, – доктор отпила из своей чашки. – Вы забыли, что вещь краденая (она указала на письмо, лежавшее перед ним на столе). Если не хотите, чтобы покупатели сложили свои фрагменты плаща св. Пантелеймона и обнаружили обман…

– О, да! – спохватился М.Р. – Я встретился с ней взглядом и по глазам понял: эта женщина пошла на преступление.

– Это единственное, что соответствует истине, – хмуро пробормотала доктор Бэнкс. – Иногда, изредка, приходится поступаться принципами. Переступать через себя.

– Записать? – Маллоу привстал. Уже потёртый блокнот беглого жулика Фокса всегда лежал наготове. Он был в кармане его пальто.

– Не надо, – махнула рукой доктор. – Вы с Мики отлично передадите эту историю в устном виде. Это оптимально скроет все ваши огрехи.

– В каком смысле огрехи? – Маллоу как раз надкусил третью булочку (от которой отказалась доктор) и едва не уронил откушенный кусок.

– Вы ведь и сами понимаете, что ваша история годится только для невзыскательной публики.

Доктор Бэнкс даже развела в стороны ладони, показывая, что не виновата в невзыскательности публики.

И, не давая ему ответить, повернулась в сторону кухни:

– Миссис Христодопуло! Если там что-нибудь осталось, дайте это мистеру Маллоу. Ему нужно поесть.

* * *

Доктор совсем было собралась уходить, но прибежал Мики, его усадили завтракать, миссис Христодополуло отругала доктора за неуместное самопожертвование, уговорила позавтракать, и разговор продолжился.

– Повезло-то на самом деле мне: просидел в карантине самое опасное время.

Доктор вежливо улыбнулась, но Маллоу знал, что прав. С его слабыми лёгкими у него не осталось бы ни единого шанса, окажись он рядом с больным компаньоном.

Инкубационный период занимает от суток до трёх. «Аквитания» идёт в Штаты около недели. Значит, Джейк подцепил заразу уже после того, как Маллоу отправили в карантин. Значит, это случилось где-то на подступе к Нью-Йорку. Дюк заботливо положил во все три чашки по четыре кусочка сахара. Сходил за миссис Христодопуло, которую, правда, побаивался, но всё равно привёл к столу.

– Доктор, как это может быть, что из них двоих заболел тот, кто сильнее? – поражался Мики.

(Маллоу обиделся, но гордо сделал вид, что не слышал).

– Никто этого не знает, – вздохнула доктор Бэнкс. – В Институте Рокфеллера ломают головы, что именно открывает этот ящик Пандоры. Похоже, всё дело в иммунитете. Всё, что мы знали о нём до сих пор, словно бы стало работать наоборот. Ведь что такое кризис? Организм больного как бы собирается с силами для финальной схватки с болезнью. То, что в первую волну болезнь убивала самых молодых и сильных, и в особенности воспалённые, практически взорванные внутренние органы, заметные во время вскрытий[8], неопровержимо доказывает: болезнь убивает скорее людей с сильным иммунитетом. И если он не слишком сильный…

– …человек с не слишком сильным иммунитетом легче переносит болезнь? – предположил Маллоу.

Ему вдруг пришло в голову, что вся их с компаньоном бродячая жизнь: и заплёванная палуба полумёртвого китобоя с вонючими трюмами, скудным пайком, доведшим их до фурункулов, и грязная работа с постоянными унижениями – полмира оплыли! – и разухабистая нищета в борделе Сан-Франциско, и голодные, но весёлые скитания в катафалке с «Музеем-аукционом Знаменитых Вещей», что закончились для него воспалением лёгких, и суровая зима в Санкт-Петербурге, где они, хоть и не мёрзли особенно в своих волчьих шубах, но почти не ели, экономя каждый цент, чтобы сойти за своих в светском обществе, и все лишения – всё в итоге сыграло на руку двоим джентльменам.

Нет худа без добра – он всегда в это верил.

Но доктору Бэнкс всё это было неизвестно. Она не знала о них ничего, кроме того, что однажды на её пути встретилась погоня – человек пятьдесят за двумя жуликами.

– Боюсь, и гипотеза об иммунитете не до конца верна, – она покачала головой. – Нам ещё только предстоит раскрыть все секреты этой странной болезни.

* * *

28 марта 2019 года

– Шеф, я всё узнал. Он провернул дело в лучшем виде. Миссис Хаец сказала миссис Шрёдер, что ей сказала миссис Палпит, а той сказала мисс Чикеринг, что миссис Какери слышала про обрывок плаща св. Пантелеймона, потому что миссис Христодопуло рассказала ей, что вы, как маньяк, цеплялись за тряпочку и никому не хотели говорить, что это, как будто стеснялись, хотя в этом нет ничего такого, и, выходит, тряпочка краденая. Весь город гудит от слухов, шеф!

– Отлично, задирай цену до предела, – Саммерс закинул руки за голову. – Баксов по тридцать. Нет, тридцать пять. Нет, по сорок пять баксов!

– Но у людей нет денег, сэр, – испугался Мики.

– У тех, кто тратит их на такую чушь, обычно есть. Те, у кого нет денег, скорее купят на последние хлеб, яйца, хинин. Или самогон. Да, кстати. А сколько надо-то сдать? Ну это, пожертвования нуждающимся?

– Ну, сколько, – Мики почесал заросший затылок. – Мистер Саммерс, э. Что получается, одной рукой вы деньги зарабатываете, а второй их разбазариваете?

– Нет. Возьми в бюро пятьдесят, отдай кому надо и скажи. Скажи так: Маллоу всё сочинил, реликвия фальшивая, я сделал её сам из старого покрывала. Короче, пусти слух наоборот.

– Так это же правда!

– Конечно, правда. Имеющий уши да услышит. А вот если имеющий уши правду не слышит, тут я уж точно не виноват.

– Но, сэр, зачем?

– Мики, – Саммерс вытянул под одеялом свои длинные ноги, – не будь болваном. Реклама работает в обе стороны: ругань продаёт не хуже, чем похвала. Ещё неизвестно, что лучше.

– А. Понял, шеф. Оба слуха встретятся посередине и помогут друг другу. То, что вы всегда говорите – чем сильнее спор, тем бодрее покупатель?

– Молодец. Иди пускай слух, только быстро, не ровен час и правда какой-нибудь горемыка спустит последние накопления за этот бред сивой кобылы. И, Мики. Когда мне можно будет, ну, тоже?

– Чего тоже? – мальчишка остановился у порога.

– Ну, что-то делать, как ты. Я скоро встану, а я всё-таки не Роблин.

– Это вы у доктора спросите, но она, ей-богу, вытолкает вас в окно. Из милосердия. У меня всё-таки не так круто было.

– Ладно, спрошу.

Саммерс машинально провёл по сгибу локтя: после вливания сыворотки доктор Бэнкс со свойственной ей тщательностью наклеила кусочек пластыря и теперь он боялся его сдирать – вдруг больно?

Но Мики опять вернулся.

– А ещё она говорит, сэр: пандемия наконец-то идёт на убыль. В смысле, сама пандемия пока медленно уходит, а вот в Детройте, кажется, уже почти всё.

– Это мы уже слышали.

– Нет, сэр, правда. Из Рокфеллеровского института во все газеты пишут. Они там исследовали-исследовали, и вот.

– Не верь словам, Мики, сколько раз говорить. До получения подтверждения… Ах чёрт, неужели… Стоп, нет. Рано. Спешка хороша при ловле блох. Ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал. Потом. Пошёл!

– Бегу, сэр!

* * *

Плимут, пригород Детройта,

март 1920 года

– … неудивительно, что апельсиновый сок и клюквенный морс подняли вас на ноги, – профессор Найтли возился на лабораторном столе. – И когда будет выделено химическое строение этого удивительного витамина – человечество сделает гигантский шаг вперёд. Как раз над этим я сейчас и работаю. Витамин C спасёт миллиарды жизней. Он избавит взрослых от цинги, а детей от рахита. Он сделает нас всех крепче и здоровее. Этот витамин… идите сюда, мой мальчик.

Саммерс стоял у окна лаборатории с чашкой в руке, обозревая улицы: ещё не был у профессора с тех пор, как тот пару лет тому переехал в этот немаленький дом из своей квартирки в Детройте. Он повернулся, увидел в руках профессора шприц и от неожиданности поперхнулся кофе.

– Профессор, – коммерсант стряхивал с жилета брызги. – Не надо.

– Ну-ну, не будьте трусишкой, – рассмеялась Люси – жена старого химика. – Вдруг мы спасём мир? Представляете, как это будет замечательно? Да ну вас, Джейк, ничего же страшного. Ложитесь вот сюда, на козетку, я отвернусь.

Саммерс уныло расстёгивал брюки.

– Почему я не могу принять это в таблетке?

Профессор уже достал ампулу из металлического ящичка.

– Воздействие таблетки займёт часа четыре. Это минимум миниморум. А так мы сможем наблюдать эффект уже через несколько минут. Вы успеете на свой поезд. Нельзя же подводить вас, раз вы с таким трудом выпросились ко мне в гости.

Саммерс действительно измотался, выпрашивая у доктора Бэнкс справку, разрешающую выезд из города, пока ещё не полностью снят карантин. Только сказав, что едет к друзьям, которые о нем позаботятся, поклявшись, что профессор – человек ответственный, и заверив, что не будет утомляться, и только туда и обратно, ему удалось убедить доктора выписать бумагу.

– Да на вас живого места нет… – растерянно пробормотал профессор, примериваясь иглой.

– Где же я вам возьму живое место, – коммерсант удобно подмял под себя вышитую Люси подушечку. – Сначала дигиталин. Потом настойка ландыша. Полгода хлорида кальция (тут коммерсант преувеличил: хлористый кальций доктор вводила внутривенно, но не портить же картину мелочью). Теперь вытяжка из алоэ. Не вы один ставите эксперименты по укреплению организма. Как вы сказали, теперь называется то, что вы сказали?

– Витамины. Сама концепция, строго говоря, уже не означает наличие аминогруппы в составе вещества, и собственно витамин С этого компонента не содержит. Но при этом группа веществ сохраняет первоначальную идею термина. Витамин – от латинского «жизнь» означает «необходимый для жизни»!

Необходимый для жизни витамин С помимо своих спасительных свойств оказался ещё и весьма едким. Саммерс едва удерживался, чтобы не высказаться.

Профессор, впрочем, не обращал на это внимания.

– Этот факт, – увлечённо продолжал он, удерживая поршень шприца и следя, как понижается уровень оранжевой жидкости в стеклянной трубке, – открыл наш молодой коллега, Джек Драммонд. На год моложе вас, уже известен как специалист по проблемам питания, и ассистент самого Казимира Функа. Помните, за завтраком я упоминал этого выдающегося английского биохимика с его концепцией? Они занимаются диетологическими исследованиями в Институте онкологии при Лондонском Университете.

Именно Драммонд предложил назвать витамином C известный, но пока не идентифицированный современной наукой компонент свежих овощей и фруктов с выраженными укрепляющими свойствами. – Профессор засмеялся. – Придётся привыкнуть к тому, что наш старый знакомый, препарат витамайн, который, кстати, обнаружил сам Функ почти десять лет назад, оказался членом семьи витаминов. Это большая и интересная семья, Джейк. Нам уже знакомы витамин А и витамин B. Мы на пороге новых открытий! Ну, как вы?

– Ох, – высказался, вставая, Джейк Саммерс.

– Ничего-ничего, – утешил его профессор и отложил шприц в металлическую кювету. – Рано или поздно мы найдём оптимальную форму введения витаминов в организм. Сейчас куда важнее эффект. Чувствуете что-нибудь?

– Я чувствую себя лабораторной мышью.

– Мой мальчик, вы выполняете почётную миссию, – профессор похлопал его по спине и подал пиджак. – Когда-нибудь потомки воздадут нам с вами должное.

– Найджел умеет уговаривать! – засмеялась жена профессора.

Д. Э. Саммерс надел пиджак и осторожно опустился на диван. Взял из вазы апельсин и задумчиво подкидывал его в руке, отметив, что стал куда ловчее. Коммерсант прикидывал, что именно из его подвигов станет известно миру после того, как он его покинет. И за что именно ему могут воздать потомки.

Но в этот момент пришёл почтальон с телеграммой:

Срочно придумай куда ты дел взбиватель не смог отговорить мисс дэрроу печь павлову дюк

Эпилог

– Сейчас ведь не начало века. Публике уже надоели все эти Джеки Лондоны и Луи Буссенары. Даже мистер О. Генри застрелился в приступе глубокого отчаяния – не мог найти сюжет. Все эти благородные жулики сегодня слишком истасканы. Несвежо, мой милый.

И издатель вручил М. Р. Маллоу рукопись его романа: «Пять баксов для доктора Брауна».

– Но мистер Мэзон, люди во все времена одинаковы, – попробовал возразить тот. – Об этом ещё Шекспир знал.

– Шекспир… – мистер Мэзон снисходительно пожевал губами. – Публике в наши дни неинтересно читать о прошлом. Да что я говорю – ей уже неинтересно читать про здесь и сейчас. Что, если вам попробовать заглянуть в будущее? Всё то же самое, но сто лет спустя. А? Справитесь? Попробуйте представить: каким он будет, двадцать первый век?

М. Р. Маллоу считал себя отважным человеком, пусть иногда и вёл себя, как трус. Он принял вызов.

Двадцать первый век, – сомнения мало-помалу исчезали в его голове. – Если публика так любит переселяться из реальности в реальность, она получит самое грандиозное путешествие во времени, какого не знал даже Герберт Уэллс. И пусть это будет не Америка. Пусть это будет самая странная, самая беспокойная страна на свете – Россия, взорванная, перевёрнутая революцией.

Они все собственными глазами прочтут то, что М. Р. Маллоу знал уже давно: ни времена, ни страны не имеют значения. Люди – вот что его имеет.

Такие же парни, как мы, подумал он, сто лет спустя. Фокс отменно говорит по-французски – пусть будет Ренар. Эта история будет называться «Саквояж мадам Ренар».

Весь мир – театр, а люди в нём актёры.

Об этом ещё Шекспир знал.

Примечания

1

Энох Краудер – начальник военной полиции США при президенте Вильсоне: 23 мая 1918 года издал нашумевший приказ: «Работай или воюй!»

2

103,1°F=39,5 °C

3

…к вечеру опять жди под сто четыре… – 104°F=40 °C

4

«…Раза три велела повернуться с боку на бок, ровно дыша…». – Повреждённые лёгкие больного испанкой в тяжёлых формах при этом издавали характерный хруст, похожий на хруст печенья.

5

Саммерс вспомнил загадочную миссис Фокс с её саквояжем, как она ловко уделала пинкертонов и оказалась мужчиной в женском платье. Тогда он и заполучил саквояж и всё добро Фокса. – «М. Р. Маллоу. Универсальный саквояж миссис Фокс»

6

«…чем лучшая «Павлова», приготовленная шефом "Кафе де ля Пэ"». – Cafe de la Paix – знаменитое парижское кафе, которое посещали Чайковский, Массне, Мопассан, Дягилев, принц Уэльский и др. Конкурент пионеров кинематографа – братьев Люмьер, Эжен Пиру, устраивал здесь киносеансы (1896)

7

Русские сезоны, или сезон русских балетов – выступления балетной труппы Дягилева в 1912–1914 г. Выступления театра заразили Париж «русской» модой.

8

«…воспалённые, практически взорванные внутренние органы, заметные во время вскрытий» – много лет спустя это назовут цитокиновым штормом, цитокиновым каскадом, гиперцитокинемией.

Content

М.Р. Маллоу
Венский стул для санитарного инспектора

Эпилог

Примечания