Игорь Бахтерев

Обэриутские сочинения. Том 2

Миракли, пьесы и водевили, повествования

Составление и примечания Михаила Евзлина

Игорь Бахтерев. Ленинград. 1984 год. Фото В. Немтинова

Миракли

Кавалергард и проститутка,

или Обманутые надежды

(рассказ в стихах и прозе)

Кавалергард Артём в отставке

Когда шумел вечерний час

По набережной двигался канавки

Немножко подбочась.

Ему наскучила картина

Дождя лежавшего вокруг

На лужах мокрый звук ботинок

Пролёток встречных мокрый звук

И древней конки стук привычный.

Он обходил в тревоге давней

Подвалы громкие трактиров,

Басы где пьяных зычные

Вползали между ставней

К соседям в мирные квартиры

Как будто в нор укромное жильё

Вползают быстроглазые ужи.

Где голос женщины кричал

«Здесь благонравия мужи

Души утратили начала…»

И прокричав спешил за ней

За Софьей – дочерью полей

Которая бесчувственным панелям стала другом

В мраке улиц возникая вдруг

То на песках, то за Невой

Мелькая юбок белизной.

Была случайна встреча их

На Невском у Садовой

Из грубых рук не зная чьих

Она пришла в гаржетке новой.

«Я жить хочу сначала…»

Вечерний шум она перекричала

В ответ Артём кружился

Прохожих задевал

Сегодня я женился

Он в небо мокрое сказал:

«Довольно нам страниц мученья

Довольно зла на перекрёстке

Нам нужен курс души леченья

Мне и девушке подростку!»

Тогда из подворотни вышли две старухи

Их внешний вид был длинный длинный

В потьмах скрипели их сухие руки

Они шарманку медленно вертели

И под шарманку с выраженьем сильным

Слова тряхомысленные пели.

песня старух

Ох, вам и горько,

Ох и трудно

По жёсткой улице ступать

Над сединой волос тут фонарей мерцанье

Но нету света в мокрой вышине

Но нету света в мокрой вышине

Уж лучше травки нюхать в поле

Они дождя приняли запах

Благоухание болот

Благоухание болот

Брусники скромную печаль

Познать в уединеньи рта

А сучьев трепетных изгибы

Приблизить к профилю лица

Приблизить и забыться до рассвета

Глядите в ширь глядите дальше

И в глубину пространства

Через домов неясные квадраты

Туда где по лугам шагает детство

С чугунной сковородкою в руке

Там форм стремительность

Там сельский шопот

Коровьих дум напоминая древность

И вдохновенье шафки на мосту

И нежность рыбки под мостом

На чём песня и заканчивается.

Дотянув последнюю ноту, старухи заговорили на два голоса:

«Артём! Артём! душой прелестный

Ах, Софья – местная краса

В осенний вечер тесный и сырой

Когда ветры адмиралтейский шпиль качают

И туч обледенелых вьётся рой

Каких забот житейская гроза

Вас за углом тогда подстерегает?

Надежд безжалостный обман,

А может быть испуг,

А может быть отравы уличный дурман,

Который сердце обволакивает вдруг.

Нет спасения тогда для вас…»

Шелестел старух нечистый бас

«Кто с нами, ну ка?

Мы в шинок

Вот естества наука!

Прощай сынок,

Прощай девица

Вас жизни горечь стережёт, а нас землица».

Тут старух померкли силуэты

Только скрип, только треск,

Только шелест слышен где-то,

А в догонки из окошка

Им старик грозился ложкой.

Ему немножко помешали,

Когда старухи причитали.

Старик:

«Я здесь глядел Декамерона

При помощи Брокгауза и Эфрона

Его тома познаньям помогают»

Старик сказал стекло превозмогая

«И мир встаёт стаканом

С чистою водой

Без лжи и без обмана

В приятной ясности морской

Мне данный путь указан Богом

Он здесь живёт в четвёртом этаже

С четвёртого двора ведёт к нему дорога,

Туда пора уже

Скорей летите птичкою крылатой

В его небесные палаты.

Она:

Как свету много

Он теплом богат.

Под нашими ступнями

Общая дорога

В прозрачный мир

В необъяснимый сад

Нас ожидает жизни сладкий мир

Смотри там детство водит

хороводы

Там смирных ангелов шагают

Взводы

Они забвенье прошлому несут

Судьбе проклятой справедливый

Суд

Души терзаниям поверь

Прожитых дней кошмар

На мостовой я нынче обронила…

Скажи, ты веришь?

Он:

О, как твой голос мил

Когда ты неизвестное очами меришь

А если б прошлого лохматый зверь

Тебя за талию схватил?

Она:

Я в луже дождевой

его бы тут же утопила.

Он:

В твоих глазах я подтвержденье наблюдаю…

Она:

Что со мной?

Окружность сердца тает!

Да, да! – теперь ты мой!

Хороший! Милый!

От счастья я бы зарыдала

Но тушь с ресницы в глаз попала.

По грязной лестнице, в пыли

Они взобрались как могли,

Дворовый аромат вдыхая,

Скользнули швабры у дверей,

Кухарки с кошками, но вот

Артём невесте руку жмёт,

Виденье перед ним сверкает.

Пренебрегая высотой,

С отцовским зонтиком подмышкой

Спускался ангел молодой

Дремать в Таврическом саду

Над хиругическою книжкой,

Движеньем тих, манерой прост,

Его был невысоким рост,

А выражение лица

Напоминало мертвеца,

«Приятный вид, хотя и без усов,

Сказала Софья, притаив улыбку,

Но тела моего засов

Не отворить с его фигурой зыбкой».

Ангел:

Ну, город, ну, столица

Украли наш дверной звоночек

Здесь ходят подозрительные лица

Впотьмах осенних ночек.

Софья:

Смотри, он воспитаньем не богат

Так только филины ворчат

Когда их дразнят лешаки

Артём:

И ушаки с холодными рогами

В лесах бездумном жития.

Подняв с поклоном канатье

Обидных выражений будто не заметя

Им ангел тихими словами отвечал.

Ангел:

Как много ласки в буквах этих

Париж – начало всех начал.

Вам неустройства здешние ругая

Скажу – в Париже жизнь совсем другая

Без мелких краж некчемного позора

Без драк мастеровых на пасмурном углу

Но с малой стойкостью девичьих взоров

Теорий покоривших мглу

Свирепого Фурье и Сенсимона.

Теперь по летнему горячие лучи

Ещё ложатся вкось

На вежливых бульваров золотую осень

Ещё торговцы ананасами кричат

Упорные продолговатые слова

И нежностью душистою полей

Ещё влекут газонов точные просторы

Что может сердцу быть милей

Когда мороз порхает у дверей

И снежный день настигнет скоро

В пыли проспектов звонкие кафе,

Детей в песчаном окруженье,

Мюсье с апсентом на устах,

Художников под грузными зонтами

Чьи мысли на холстах ютятся

Земную сложность отражая вкратце

Неукротимыми кистями

Пять лет в Париже я прожил

Ночами с Мистингет дружил

Ветвистый Пикассо меня изображал неоднократно

Рисунком точным и приятным

Пронзительной своей рукой

Чтоб ясность моего лица

В его кубических твореньях

Правдивою пылала красотой.

Софья:

Ах!

В крови горенье

И желтизна в глазах

Дрожит мой шаг

Над каменной ступенью.

Ангел:

Скажу вам так —

В Париже глупое житейское блаженство,

А здесь в четвёртом этаже,

Туда пора уже,

Постигнете вы совершенство

И неземную благодать.

Сказал, откланялся и ночи нарушая гладь

В маршах растворился лестниц.

Так в петербургских тучах неизменных

Неверный исчезает месяц

Частями и попеременно.

Пропахший плесенью коридор

Вот он —

под гулом крыши.

Незвучных капель хор

И звон…

По мокрым половицам пробегали озабоченные мыши

Бадья стояла с дождевой водой

Немножко крыша протекала беспрерывною струёй

Над головой продольных сводов дуновенье

В простенках низких

Из гипса разнообразные растенья

А выше пустота и чернота…

Артём:

Твоей руки прикосновенье

И трепет кружев близких

Мне доставляет радость

Омоложенье чувств и тела

В моей крови проснётся младость

Когда бы ты романс пропела.

Софья напевает:

У него над правым глазом

Прядь душистая волос

Чуть повыше подбородка

Древней формы римский нос

С такой приятностью манер

В целом околодке

Мне не припомнить кавалера.

удивлённо:

Отчего ты изменился?

Почему похолодел?

Артём:

Очевидно простудился

Вот мой старческий удел.

В смиренном небе посветлевшем

Неровный падал круг

Безбрежная бездонная луна

С недоуменным выраженьем черт

А из-за туч столичного покроя

Из за кирпичных круч

Глядел то гладкий то косматый чёрт

На смятую постель,

Где распростёрлись двое

И три рубля шуршали на столе.

<Ташкент 1943>

Обманутые надежды

Историческая повесть стихами и прозой

Ты снова спрашиваешь: Почему

Созданья милые как на картинке

Развитья не имеют в мыслях?

И почему у девы тощего сложенья

Гуляет взор по окружающим предметам

В жеманных поисках фигур мужского рода?

А мужичок усат и бородат.

Парит в надгробной вышине

Богов разглядывая очертанья

Через подзорный аппарат.

Ты говоришь с волнением понятным:

В распределеньях чувств и мыслей нет порядка!

Но любознательность опасна

Когда ответ словами не оформлен.

Мой друг! Послушай презабавный случай

Я расскажу тебе сегодня,

В бесцельной пустоте подвала

Где пиво пенится пленительно наверх

И скрипок звон рождается в медлительном пространстве.

Действующие лица

Софья – девушка-подросток

Петров – отставной солдат

Старик из полосатой будки

Старухи-шарманщицы

Человек с неуклюжим ухом; он же – вошедший;

он же – провожатый

Пёстрой шерсти собачёнка

Иван Говрилыч – бог

Васютка – ангел

Постояльцы – не то люди, не то звери.

Милиционер

Упоминаются:

Моне, Пикассо – художники

Кокто – писатель

Мистингет – певица

Сковорода – философ

Место действия – Ленинград и ленинградское небо.

Время действия – неопределённое.

Глава первая: справедливые искания

Была случайна встреча их

На невском у садовой

Из ярых рук не зная чьих

Она пришла в гаржетке новой.

Я жить хочу сначала!

Вечерний шум она перекричала.

В ответ Петров кружился

Прохожих задевал

Сегодня я женился, —

Он в небо мокрое сказал.

Довольно плясок и мученья

Довольно зла на перекрёстке

Нам нужен курс души леченья

Мне и девушке подростку.

Тогда из подворотни вышли две старухи

Их внешний вид был длинный, длинный…

В потьмах скрипели их сухие руки —

Они шарманку медленно вертели

И под шарманку с выраженьим долгим

Псалмы раздробленные пели.

Песня старух

(первый опыт псалма)

Ох, вам и горько,

Ох, и трудно

По жёсткой улице ступать,

Над сединой волос тут фонарей мерцанье,

Но нету света в мокрой вышине,

Но нету света в мокрой вышине.

Уж лучше травки нюхать в поле,

Они дождя приняли запах —

Благоухание болот,

Благоухание болот.

Брусники скромную печаль

Познать в уединеньи рта,

А сучьев трепетных изгибы

Приблизить к профилю лица;

Приблизить – и уснуть, уснуть…

В глуши дремучих пней,

В тиши кустов дремучих.

Глядите вспять,

Глядите вширь,

Глядите пёстрым взглядом

Туда, где детство бродит между кочек

С плетёною кошёлкой у локтя.

Там форм спокойствие,

Там сельский шопот

Коровьих дум напоминает древность

И вдохновенье шафки на мосту,

И нежность рыбки под мостом.

Дотянув последнюю дробную, самую громкую долгую ноту, старухи приблизились к трепетавшим влюблённым и заговорили с таким подходом, будто были самыми обыкновенными колпинскими старухами.

Мужик Петров с душою неудачной

Ах, девка-девица – прозрачные глаза

В осенний день невзрачный и сырой

Когда ветры адмиралтейский шпиль качают

И туч обледенелых бьётся рой

Каких забот житейская гроза

Вас за углом тогда подстерегает?

Надежд безжалостный туман,

А может быть испуг бесформеннее воска

А может быть отравы уличный дурман

Корысти направляя лук

Стрелой бесстыдства целя в мозг.

Нет спасения тогда для вас!

Шелестел старух нечистый бас.

Кто с нами, ну ка?

Мы в шинок, —

Вот естества наука!

Прощай, сынок!

Прощай, сестрица!

Вас горечь жизни стережёт,

Нас – землица.

Тут старух померкли силуэты,

Только скрип, только треск,

Только шелест слышен где-то.

А в догонку из окошка

Старик грозил сторожевой

Ржавой ложкой, бесцветною рукой.

Ему немножко помешали,

Когда старухи причитали.

Я здесь глядел Декамерона

При помощи Брокгауза и Эфрона,

Его тома познаньям помогают,

Старик сказал, стекло превозмогая.

И вот, просторный мир встаёт

Стаканом с чистою водой

Без лжи и без обмана

В зеркальной ясности морской

Мне данный путь указан богом,

Он тут живёт —

В четвёртом этаже,

С четвёртого двора ведёт к нему дорога,

К нему пора уже.

Скорей летите птичкою пернатой

В его промокшие палаты.

Он (держа Софью за руку, ступая по дворовой слякоти, натыкаясь впотьмах на что попало):

Как свету много,

Он теплом богат.

Под нашими ступнями общая дорога

В просторный мир, прямоугольный сад,

Многоголосый мир, просторный сад.

Она:

Нас ожидает жизни славный мир

С богатым угащеньем à la carte

Забудем ветхое шептанье

Над мостовою мерзкий шар

Увядших глаз прощальный жар

Старухи бледной предсказанья

Прожитых дней кошмар

Я на панели обранила.

Терзаниям моим поверь!

Скажи, ты веришь?

Он:

О, как твой голос мил,

Когда ты неизбежное рассудком меришь.

А если б прошлого мохнатый зверь тебя за талию схватил?

Она:

Я в луже дождевой его бы тотчас утопила.

Он:

Мой взор в глазах твоих читает

Сознанья проблеск утвердительный оттенок.

Она:

Тревоги сладость тает, тает,

Как в ресторациях пломбир клубничный,

В промежности моих коленок.

(в сторону)

Он верно послан сновиденьем

Под воробьёв столичных пенье.

От счастья я бы зарыдала,

Но случай злой —

Мне тушь с ресницы в глаз попала.

Прозрачней майских утр

Ему тот вечер показался.

Измокший дом, уплывший над землёй,

Ему навстречу улыбался.

Глава вторая: знакомство в темноте

Она:

В промежности моих коленок

Тревоги боль и сладость тает

Как в ресторации пломбир клубничный

Мужчинам это слушать неприлично.

Он:

Верно…

По грязной лестнице, в пыли

Они взобрались как могли,

Дворовый аромат вдыхая.

Скользнули кошки у дверей,

Кухарки с плошками, но вот

Петров невесте руку жмёт —

Виденье перед ним сверкает.

Пренебрегая темнотой

С отцовским зонтиком под мышкой

Спускался ангел молодой

Дремать в Таврическом саду

Над хиругрическою книжкой,

Сомнений взращивая рассаду,

Движеньем тих, повадкой прост,

Его был невысоким рост,

А выражение лица напоминало подлеца.

Приятный вид, хотя и без усов, —

Сказала Софья притаив улыбку,

Но тела моего засов

Не отворить с его фигурой зыбкой.

Ангел:

Ну, город, ну, столица!

Украли наш дверной звоночек.

Тут ходят подозрительные лица

В потьмах осенних ночек.

Софья:

Смотри – он воспитаньем не богат,

Так половые в полпивных ворчат,

Когда их дразнят мужики!

Петров:

И лешаки в лесах вздымая лапы…

Обидных выражений будто не заметя

С поклоном поднимая шляпу

Им ангел кроткими словами отвечал.

Ангел:

Как много ласки в буквах этих:

Париж – начало всех начал.

Вам неустройства здешние ругая,

Скажу, в Парижах жизнь совсем другая.

Без мелких краж – никчёмного позора,

Без драк мастеровых на пасмурном углу,

Но с милым росчерком девичьих взоров

Теорий покаривших мглу

Упрямого Фурье и Сенсимона.

Теперь по-летнему горячие лучи

Ещё ложатся вкось

На вежливых бульваров голубую осень,

Ещё торговец ананасами кричит

Упругие, продолговатые слова.

И свежестью душистою полей

Ещё влекут газонов точные просторы,

Прощай же лета полнота и краснота

Столбы несметных голубей

Зимы приметная черта

Но сердцу русскому милей,

Когда мороз порхает у дверей

Тот снежный час настигнет скоро

В пыли проспектов звонкие кофейни

Фиакров тень в печальном окруженьи

Детей с апсентом на устах

Мане брадатых под зонтами

Чьи мысли на холстах ютятся

Земную сложность отражая вкратце

Неукротимыми кистями.

Ура зиме! Поре родной печали…

Которую бездомным черти накачали.

Пять лет в Париже я прожил,

Ночами с Мистингет дружил

Ветвистый Пикассо меня изображал неоднократно

Рисунком точным и опрятным

Пронзительной своей рукой

Чтоб прелесть моего лица

В его кубических твореньях

Правдивою пылала красотой.

Софья:

Ах, в крови гаренье

И желтизна в глазах

Дрожит мой шаг над каменной ступенью.

И пти занфан в песчаном окруженьи

Кокто с апсентом на устах

Моне брадатых под зонтами.

Ангел:

Скажу вам так:

В Париже наблюдается блаженство.

А здесь, в четвёртом этаже,

Туда пора уже,

Постигнете вы совершенство,

Простую млаго

влаго

благо

дать…

И неземную благодать.

Сказал, откланялся

И тоги нарушая гладь

В маршах растворился лестниц.

Так в петербургских тучах неизменных

Неверный исчезает месяц,

Частями и попеременно.

Петров (на ходу обнимая Софью):

Воображаю, ах!

Вид ангела размятого в кубах.

О, декаденские произведенья!

В них бочка дёгтя заключает ложечку варенья.

И смеялся он притом

Перевёрнутым лицом

Непобритыми щеками

Длань прижав к её груди

За ступенькою ступеньку

Оставляя позади.

Глава третья: обыкновенное начало

Прихожая была невелика

В тенях блуждающих по стенкам

Свеча мерцая таяла в углу,

Старинный маятник в потёмках тренкал

И пахло сыростью слегка

Как на болотистом углу.

Здесь благонравия опасная черта

Заключена под гулом крыши

А ниже – пустота и чернота.

По мокрым половицам пробегали озабоченные мыши,

Бадья стояла с дождевой водой, —

Немного крыша протекала беспрерывною струёй.

Они вошли сюда несмелые

Став с расстройства белыми.

Плечо к плечу устав прижали

Среди прихожей робко встав.

Под близким облак дуновеньем

Уста его негромкие шептали.

Петров:

Твоей руки прикосновенье

И трепет кружев близких

Мне обещает бодрость

Омоложенье чувств и тела

В моей крови проснётся твёрдость

Когда б ты в ожидании романс пропела.

Софья:

напевает

Над его лукавым взором

Прядь красивеньких волос

Чуть повыше подбородка

Древней формы римский нос

С такой приятностью манер

В целом околодке мне не припомнить кавалера.

удивлённо:

Отчего ты изменился,

Почему похолодел?

Петров:

Я немножко простудился, —

Вот мой старческий удел.

Но мыслей грустных не желая тискать,

Он взором стал по стенкам рыскать.

Мазков и линий сочетанье увидав

В позолочённой раме,

Вскричал, на цыпочки привстав —

В каких созвездьях я,

В каком дурацком храме?!

Софья:

рассудительно

Картинка ничего, она

По моде новой создана:

Кубов собранье искажает лес,

Среди кустов – собранье бесов

И девок тоненькие чресла,

Среди ветвей – глаза прямоугольной формы,

Привычное несоблюденье нормы.

Знакомый взор… Знакомый взор…

Ресниц мучительный узор…

Кого мне предвещает он,

Мой неразгаданный красивенький Филон!

Петров:

Скорее замолчи

Ты предстаёшь как диссонанс

В священном шелесте свечи.

Удачный шанс для квартирантов ада,

Твоим речам там будут рады!

За дверью слышишь шум шагов?

Долой житейские сомненья,

Спадает звон земных оков,

Минута близится преображенья.

Уйми свои смешные жесты.

В дырявых сапогах,

В протёртых галифе

Я тоже, кажется, выгляжу не к месту…

В дверях показался лысый человек с толстым носом и неуклюжим ухом.

Вошедший:

Сегодня не было моленья

И я немного под шафе.

Софья:

Какое странное явленье…

Петров:

Хоть он в старинном сюртуке,

В руке с ломтём гавядины

Взгляд его неистов

Он верно был кавалеристом

Главы сшибая гадинам.

Вошедший:

Кто вас прислал сюда, малютки?

Петров:

Один старик из полосатой будки.

Вошедший:

Старик всегда был исполнителен и точен,

К нам постояльцев приглашая каждой ночью.

Вдруг вбегает пёстрая собачёнка, останавилась – в Петрова вглядывается.

Софья:

Ай, ай!..

Петров:

Зато я, как положено отставному солдату, – совершенно не боюсь собак. Но, вот, почему-то, при виде этой пёстрой весь холодею…

Дрожит заметной дрожью.

Вошедший:

Глупости какие!

Не бойтесь пёсика

Имеет хмурый вид

Но даже лаять не желает

Лишь почтальонов снисходительно кусая

Униженно скулит

В надежде раздобыть награду.

(бросая собачёнке говядину)

Бери mon cher!

Моё решенье —

Входите, будем рады!

Софья:

Так началось моё преображенье…

Вошедший (покашливая):

Теперь, чкхы, чхы – я буду вам провожатый.

За мной, за мной!

Allons enfants!

Allons бум-бум!

Глава четвёртая: в гостях у бога

У стен, взлетевших к потолку,

Обоями украшенных цветочками

Сидел бесспорный человек

Колючею бородкой вверх.

Сидел безмолвный, величавый,

Кругом в лохматых волосах,

С ясной рюмочкой, бездонной, —

Ноги плети разбросав.

Кто эти, которые там стоят? —

Как будто невзначай спросил.

Ночлежники пришли – душою дети,

Надежды фантики тая, —

Провожатого послышался ответ.

Отвали ему на чай!

Петрова провожатый попросил.

Разумный тот приняв совет,

Петров сыскал копеек двадцать,

Да Софья из чулка рублей дала пятнадцать.

Тут лохматый господин

Став лицом, став грудью красный,

Закружился, завертелся,

Верно был простолюдин

Поведением ужасный.

Бородёнкою, что мельницею машет,

А руками-кренделями тычет в бок.

Мне, говорит, становится прекрасно,

Примите уваженье наше

От страдающего телом —

От бога!

Он питается голодной корочкой,

Познания храня на полочке.

Ой, светики, ох, горюшко!

Скажите делом —

Кто своровал очёчки?

Я наблюдать мечтаю

Пухленькие ручки

Они василёчки

Волосочков стаю…

В животе моём томленье,

Плоть кудрявая в смятенье.

Ах, какая рыженькая вишня!

Софья:

Не ждала такого я преображенья…

Провожатый:

Сегодня мы хватили лишнего.

Петров:

Простите, сударь,

Мы с невестой —

Пепел труб, вагранок гарь,

Обожжённые судьбою

Подыскать решили место

В светлой сакле над землёй

И взошли к вам преклонённые,

В галках-мыслях просветлённые,

И трепещем как листва

В ожиданьи божества.

Лохматый господин:

Ты обмишулился, любезник мой,

Напрасен твой приятный слог,

В своём величии румяном

Я сам перед тобой —

Степан Гаврилыч Бог,

Судьбы залечивающий раны.

Провожатый:

Приходят, понимаешь, люди

С душой простёртой как на блюде,

А их встречает поведенье,

Достойное сожаленья.

Ты хорошо схватил на чай,

Теперь без лишних промедлений

Вали, Гаврилыч, начинай!

Бог:

Сквозь грязь белья

и кости лбов

Я вижу их насквозь.

С предельностью такой

Клопа я наблюдал в диване

Хитросплетения его несвязных мыслей постигал,

А в час другой

Наглядностью неменьший

В кармане блох бездомных настигал.

Их обольстительный рассказ

Смерял рассудка стройные лады

Лагарифмического склада

И ощущений тучные сады

Беспечно верующих стаду

Вручал

Кадильницей клубя.

А вам для нашего начала

Скажу немного, но любя…

Петров:

Довольствуемся малым

И притаённо слушаем тебя.

Бог:

Гвы ять кыхал абак.

Петров:

Чегой-то?

Бог:

Гвы ять кыхал

Абак амел имею

Уразумел?

Петров:

Прости. Не разумею.

Бог:

Эх, неученость. Мрак.

Начнём с другого бока

Абак амел

Кыхал гвыять

Имею.

Петров:

Не ухватить и не понять.

Бог:

Имею

Иметь

Имеешь

Осьмушками, осьмушками!

Ну, разумеешь?

Петров:

Осьмушками – гвы ять кыхал?

Не А, не Бе – то звук иной

Шершавый тощий и больной.

Бог:

Но-ха́л.

Софья:

Петров, он не в себе!

Бог:

Простите, сударь

Вы с невестой

Дрянь земли, утробы гарь

Жизни тухлые помои

Обрести хотите место —

Неразумные вы твари

В светлой сакле над землёю!

А стоите над трясиной

Развеваясь как осины.

Всё. Теперь со злости

Я вам переломаю кости

В зловонный зад вгоню свечу,

И чрева гниль разворочу!

(Он с воплем сорвал тряпицу, за которой была скрыта другая комната)

Прочь! Прочь!

Там досидите ночь

Авось найдётся место

Тебе балде с твоей невестой

Мокрицы

Прелые онучи!

Умалишённых испражненья!

Блевотина индюшек!

К башкирам упеку!

Дубьё – еловый тын,

В Баштым!

В Уфу!

Не знаю, что ещё сказать…

Тьфу!

Ать, два – и он показал им голый живот

со всеми последствиями.

Они стояли без движений,

Глядели косо врозь…

А между тем в дверях

Промокший ангел вырос

У ног его кольцом свивался

Трёхцветный пёс

Тот самый Бум

Взор ангела смеялся

Под влияньем нехороших дум

Бог:

Где шляешься бездельник?

А вы – идите, идите.

А то я возьму да прямо в вас и плюну.

И будет неприятно

Неопрятно,

Некультурно…

И будет превеликий грех!

(За его спиной раздался лёгкий смех.)

Глава пятая: постояльцы

Свят, свят, что это была за комната, куда они теперь попали, и находилась она не в Санкт-Петербурге, а где-то на Площадной улице в Туле с видом из окна на пустынную базарную площадь. Свят, свят и что только в этой комнате творилось, куда они теперь попали.

На низеньких палатях

На жёстких одеяльцах

В убогой атмосфере

Валялись постояльцы

Не то люди, не то звери.

Куда же встать,

Куда присесть им,

Чтоб сердца успокоить стук?

И как синички на насесте

Взобравшись на сундук

Они делили крошки из кармана,

Делили нежность рук и ног.

Пожелтевшие странички

Из далёкого романа

Напоминал их уголок…

Бедные птички!

Ещё дремота не успела

Их обступить со всех сторон

Ещё солдатка злобно пела

Изображая временами

То слабый вздох, то жалкий стон;

Ещё тянул на флейте ноту

Горбун, качая сединами

И голосил молитву кто-то

Клюкою тыча в потолок,

Когда сквозняк прохладным духом

В их нежный угол приволок

Господина с неуклюжим ухом.

Ночной миракль из Мо-хо-го

итак подвал… отнюдь не тот…

я там бывал

Зачем, зачем, – меня вы спросите

лето 1914 года

Велимир Хлебников

Разумный друг

безумный вдруг

с перстом разутым

и воздетым.

Тот подбрит

подмыт,

завит

Ты, только ты – убит,

гурьбой задетый.

Землёй умытый в плеснь,

золой размытый весь

разведай лень и стук

закрытый в чреве ум,

озёр бесправный звук

Невы моей

недобрый шум

Ты, только ты

воспоминальник добрых тлей

червей святых.

Он зябь светил.

Репей пожал

полями ведая,

в полдневной высоте

в семье хромых обедая.

Потом цветы сажал,

в жестокой тесноте

земных сестёр преследовал.

Ты, поминальник прежних дней

война тебе:

указ лабозника

в ура – тюбе.

Был праздник нежных палачей

с приглядкой гневных опачей

украдкой скованных

по виду ломанных.

А пляс плели земли рвачи,

а треск вздымали опачи.

Надгробный склон,

плачь горьких дыб.

Был праздник:

свист и лязг

и всплеск…

Но кто же он

рассказник,

кто он доказник мнимых чисел?

Я тридцать раз присел

у сёл.

Семнадцать раз он землю чистил.

Я двадцать раз входил в подвал.

Двенадцать раз его бедро мерцало,

то бряцало.

Он находил земли раздел,

горы предел,

объёма вал

без глаз в затылке тенью пал…

Там за Невой, иль в глубине зерцала

варяги завершали бой.

Пятнадцать раз хозяин пылкий

он измерял равнин вершины,

а на десятый пал

на пол,

поверженный аршином.

У нас не то,

у вас не так,

волнуйся в такт пустынной катке.

Там волны бьются гладки,

тут чайки вьются

телом гадким.

И снова, снова

влечёт их блеск,

твой отблеск, словно

рыб обвиняешь всплеском полным.

О, сколько тайных лет,

зверей калек

мучительных дверей

в обратное пространство,

о, сколько мух

и сколько мук

Далее: ПРИБЛИЖЕНИЕ НАЧАЛА

над крышами и бездонными провалами печных труб, вознесённых в сумеречную пустоту Петербурха…

где связь литавр,

где чернь и грязь,

но в блеске Невский —

ец сым су лью

и стур и стра

здесь невских струй

леса,

лис вредных струн

стры сву

сры щук

щи щу – щи щу…

Далее: СБОРНИК СВЕДЕНИЙ

для каждого, кому предстоит подняться на продуваемый ветрами раус, чтобы сообщить про ночной миракль, играемый на глубине восьми саженей, каждую неделю с пятницы на четверг.

Случайным прохожим представляется удобный случай сбежать в подвал по кривым ступеням. Недостающие, то ли восемь, то ли пять, предусмотрительно заменены холстиной, соломой, разной всячиной.

А внизу, у столов распоряжаются проворные молодцы с узкими, словно птицы, головами в аккуратно залатанных мундирах, красиво стоптанных штиблетах. Прихрамывая, эти давно постаревшие старообрядцы вежливо обзывают пришедших боярами, угощая каждого, разумеется, за наличные, кого маринованными бубликами, кого бочковым саланским пивом, хотя, говоря правду, бояр привлекает постная еда, например, копчёная крапива, отборные макокаки, другие предметы полезного назначения.

Далее: НЕОБХОДИМОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Ты, только ты,

заклятый друг,

боярин в бороде помятой,

спешь в наш круг

нечётной даты

простёртых плеч

немытых рук.

Пора-пора

блестит «ура!»

пришельцев ста

на выпуклых устах.

За кружкой сесть

с гуляной есть

присесть на печь

над бочкой лечь

разинув рта стремительный овал.

Салан испить

в безмолвном хоре,

сойдя в подвал – к семейной своре.

И он спешил,

кружил впотьмах,

забыв собачек на лужках

иль на ветвях

с бареткой полой,

во рту мелькая кружкой полной

вместившей отражение свечи.

во тьме лечить,

распадётся тайн квадратный рой

и аналой в сплошной азон,

подземный чад,

где скрипок звон —

звук барабана, взятый наугад,

в немедленном убранстве

заполнит зал

без света постоянства,

а голоса гремучих зазывал

свой крик, свой хрип, иль скрип,

усталый «ух!»

закончат разом, в закоулке уха.

В твоём глазу удобно молодом,

в твоём зрачке убого голубом

как в омуте утраченной воды

желанной небольшой сковороды.

Запомни, запомни

в дневных тенях пропавший случай

за Невкой полной

Пряжкой кволой

в пляске женихов

с модисткой голой.

За гранью маяков,

за бранью моряков

в тоске упавших…

Запомни-запомни

давно пропавший случай

в дымах, ветрах,

в полночной тишине

и пустоте вогнутой

для всех и для тебя замкнутой.

Далее: ПЕРЕЧЕНЬ

столпившихся на помосте под глиняными личинами.

Произносит тончайший, хотя и хриплый женский голосок, сопровождаемый всевозможными вздохами, ударами подошв, грустной песней подвешенного за хвост животного, кошки, собачёнки, кто окажется.

Примечание: в ближайшем перерыве

несчастное животное следует вознаградить

мясом, хотя бы рыбой.

Ни один из бояр, от которых в подвале трудно продохнуть (кроме, конечно, пана Кубельчика, дышавшего легко, для остальных приятно), ну, решительно ни один не ожидал услышать эти бабьи звуки, напоминающие контрабас, возникшие среди общего гомона, когда некоторые жадно ухватывали поданную снедь, другие же шумно высказывались, вроде того:

– А каков нынче урожай стрюквы?

– А умён ли философ Бердяев?

Или того хуже:

– А сколько от нас вёрст разместился господь Бог, да и велик ли он ростом?

Тем временем подобный контрабасу голосок задушевно произносил:

– Моряк Петров, ныне лодочник, композитор Вагнер и его сын переросток, зы-гзи-зу, она же Пинега, невеста Петрова, старухи-шарманщицы, барабанщицы, затем усопшие, грубый сторож, лысый господин с неуклюжей переносицей. Случайный встречный, трёхцветный булленбейсер, Иван Гаврилыч Бог, Ангел-Путешественник. Палка о трёх концах со звуком фа. Потом Пуришкевич. Потом Милиционер Слёзкина. Потом апостолы с перьями вместо ушей. И прочие лица для представления менее значительные, к примеру: Шоун Бенбойхало. Даже странно, человек работает, кем? Электриком, а имя вроде клички.

Далее: БОЯР, ЭЛЕКТРИК И Я

– Три пуда чертей! Мы же чуть-чуть не упустили главного. Прислушайтесь, дважды звякнул колокольчик и таким тонким звуком, будто вы оказались наедине с придорожной былинкой.

Уже в полутьме ковыляют сухобокие подавальщики с коржиками, макоками, с чем попало.

Перестают бушевать шары наподобие человеческих голов, на деках – смычки, наподобие жердей.

Каждый ждёт чудо. Пусть крохотное, некрасивое. Не всё ли равно.

Занавеска раздвигается, и перед гостями предстаёт самое непредвиденное, словом, на помосте ничего не показывается, почти ничего: только ржавая рогожа с намалёванным овалом колеса, дымная лампадка на детских качелях и сам – я, в ночных шлёпанцах и заношенном фраке.

Я рассматриваю лысеющие подбородки и негромко мечтаю: хоть бы раз наши гости, наши бояре, оголили внутренности, хоть бы раз пролепетали:

– Думаете, я рыбак? Кто же тогда – солак или судак?

– А я, думаете, судомойка?

– Ошибаетесь, сударь. У меня бабочки вместо затылка. Я, сударь, кафедральный собор.

– А я, представьте, марганцовка.

– Да, да, – спохватывается моё сознание. Совершенно ясно: как же я сам не догадался прежде. У меня самого кузнечики вместо бёдер, и мой затылок тоже ушёл. И нет его со вчерашнего обеда.

Почему же вы молчите, уважаемые гости? Вместо ответа что-то скрипит, наверное, табуретка, во всяком случае у самого входа. Мне и смотреть не нужно. Я и так знаю, кто там сидит. Сначала удобно развалился, а теперь притворяется, будто на табуретке никого и нет, но я всегда знал: на табуретке тот, который делает вид, что по долгу службы выполняет чужие намерения.

А теперь снова прислушайтесь: он ждёт и булькает.

Рядом со мной ныряет на качелях огонёк вниз-вверх. А из угла от самых дверей доносится:

– Игн буль куль кль кль, – и вдруг – шоун бен бойк игн буль куль ч. ч.

– Вот сами себя и выдали, ваше степенство! А почему под лестницей лампочка вывернута?

Всё же Кубельчик был и остаётся моим лучшим другом, а там на скамейке, у входа, совсем другой. Он оползень, и меня не перестают бороздить его неопрятные бесцельные выходки.

Именно так и будет, пока вокруг подвала не забрезжит бесцветный питерский день… Позвольте, мне же не дают договорить!..

– Эй вы, гости! Распахните глаза, откройте уши! Трижды отзвонил колокольчик. И смотрите, что теперь происходит? Те, которые напялили глиняные маски, а иные, ну чёрт знает что! Окружили меня, выталкивают в самую глубину рогожи.

– Прочь, прочь! Я же ваш наставник сердце дыхание! Боле того: слепая кишка.

Нет, личины не унимаются, продолжают, почти вдохновенно, заталкивать меня, ни в чём не повинного. Словом, намерение глупцов.

Что вы, окаянные, делаете? Хотите превратить человеческое вещество в неестественную для человеческих органов желейность? Опомнитесь!

Тогда я поднимаю руки. Воздействовать неукротимой силой искусства. Другого не остаётся. И я начинаю:

Лети кут лети кон

Леми он леми куп

Кити кут кити кун

Куп…

Смотрите на того, который Петров, которая Пинега? Палка о трёх концах, булленбейсер? Каждый и каждое, что на помосте, становится певучим, мечтательным. Никто не устоял. Сами убедитесь: я на свободе!

Ой, ой… вы, конечно, услышали? Откуда взялся этот безобразный, можно даже сказать, мучительный:

– Хряв! – перешедший в жав?

И кто бы мог подумать, что единственным виновником оказался тоже – он. Воспользовался темнотой и ткнулся мордой прямо в маринованные онучи. Стыд и позор, другого не скажешь!

– Пан Кубельчик, ну, пан Кубельчик, вы же недопустимо громко задремали. Может быть, ваше поведение и естественно, но в то же время совершенно недопустимо.

Могу пояснить: его возраст за девяносто, до некоторой степени извиняющее обстоятельство, тем более, что пел с присвистом совсем не пан и уж, конечно, не Кубельчик, которому не исполнилось и тридцати с небольшим.

Скажите, почему этот, вроде кильки, измождённый человек снова и снова оказывается ма моём языке. Хотя, вот крест, я до сих пор толком не знаю, во всяком случае главного, о чём давно спорят биологи, даже нейрохирурги: в каком году скончался вельможный Кубельчик – в 1875-ом или в 1876-ом, високосном? И ещё, ну сами взгляните, зачем этот самый пан Кубельчик прополз между столами и теперь… Да посмотрите же! Заглатывает чужую, ему не принадлежащую, саланскую влагу и, задыхаясь, карабкается ко мне на помост?

Теперь о другом.

– Эй вы, Бенбойкало, недостойный стряпчий! Долго ли вы намерены строить, как это говорится, калеокады? (что издавна означало притворство). Конечно, молчит… А я снова, со всей строгостью, спрашиваю: куда делась электрическая лампочка? Если украли, достаньте свечи, нет свечей, принесите хотя бы несколько французских булок.

– Уважаемые гости! Не извольте вскидывать одервенелые конечности. Ещё минута, полминуты, всё уладится и миракль начнётся. Пьеса, осенённая крестом, омытая пивной жижей, очень важная, даже необходимая в склепе с вашими юными останками.

Далее: ПЕРВЫЕ РАДОСТИ

Была продольной встреча их

по Невскому к Садовой

из трёх дверей не зная чьих

она пришла с кушеткой новой.

Там – на углу двух улиц эти двое: зи-зу Пинега с лодочником Петровым и повстречались.

Он: Красивенькая! Ты куда?

Она: Вот туда.

Он: А я сюда.

Она: А я отсюда.

Он: Значит по пути.

Она: Гляди, плешь седая и щёки, а туда же.

Он: Это куда туда же? В общем, договаривай.

Она: Могу и показать. Хоть при людях, хоть без всех.

Он: Беда, детка, пенсны в кубрике оставил.

Она: А подзорную трубу не хочешь, валенок стоптанный?

Он: Видали сковородку? Другие похуже меня встретят и не шипят.

Она: А сам плоше себя встречал ли?

Он: Вот и ныне на Невском.

Она: Надо же. Не иначе Федьку шмарыгу. А может Любку горбатую?

Он: В зеркальце поглядись. Разберёшься.

Она (подробно себя рассматривает): И то верно. Недоумок я, недоделок… (протягивает подбежавшему псу, трёхцветному булленбейсеру кусок битой бутылки) На! (ужасно кричит) Уходи, уходи! (нечаянно вываливает из сумки мелкую салаку, запихивает обратно) Ой, ой! (снова роняет, снова запихивает) Ненавижу продателей этих шкур! (почти рыдает) И вас, морских лодочников!

Он: А я лохматых псов, вроде, уважаю. Так и знай.

Она: А повадки, которые у трёхлапых, знаешь? Ну и молчи. (вдруг птичьим голосом) Ко гу-гу! (спохватывается, бьёт себя по щекам. Снова роняет сумку) Маманя, я же ненормальная.

Он: Ладно, поправим. (поднимая сумку) Пардоне сильва плес. А могим и по англицки: мамзелце мозанбикус, ещё сковородице!

Она (поспешно роется): Так и есть. Там же для кошечки салакочки… Где же они? (неожиданно роняет сумку)

Он (поднимает. С изысканной вежливостью): Вот-с, мокерлоз вацерлоз…

Она (открывая сумку): Кажись там. Самым моим прехорошеньким. Понял?

Он: Как не понять. Плохня ты. Совсем плохая… Всё равно поправим.

Она: Поправим-поправим! Хоть ты по англицкому, хоть по всякому знаешь, где уж тебе… на гляди!.. (суёт в лицо Петрову зеркальце) Гляди, гляди: лоб конопатый, и затылок… ой, никак сопли текут? Вон из ушей.

Он: Откуда им взяться, соплям-то? Зря наговариваешь, Феклуша.

Она: Не Феклуша я вовсе.

Он: Мы тоже не те. Ладно, если по совести, текли иной раз. Даже из глаз. Чаще из водопровода. Всякое бывало…

Она (стучит каблуком баретка): Не бывало! Нет, не бывал. Прежде врал и нынче.

Он: Красивенькая, не бесись и знай – когда говорю поправим, так тому и быть.

Она: Да, ну? Лично сам?

Он: Будем поправлять при помощи меня самого.

Она: Ой, даже в затылок шибануло! (вдруг присела, завертелась волчком)

Верь, верь верю

Теперь верю.

Ты зверь – теперверь!

(прыгает, хлопает в ладоши) Вот радость! Ну, радость! Матерь Божья, святая богородица, у-у-у. Описаюсь от счастья (бежит в темноту, Петров следом за ней)

Кто-то под глиняной маской поспешно задёргивает занавеску.

– Пардон, минуточку, скоро продолжим.

Далее: НЕОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ДОБАВЛЕНИЕ

Проспект полнел.

Трубой гудел…

Такой плыла картина,

приказом властелина.

– Я жить хочу, волну распив сначала,

у самого причала, —

природы шум она перекричала.

В ответ Петров кружился,

прохожих задевал.

– Сегодня я женился, —

небу полноводному рыбак сказал.

К утру им было не унять утех

прятных положений,

тех уморительных движений.

– Мне, старику-молодцу

и девочке подростку,

чтоб снова разойтись,

услышав слов

невнятный слог:

кики реку!

да кук ри кок!

Все вы знаете про тот подвал незванный го-хо-го, то ли ещё как. Знаете ли, чем заполнен их кухонный чан, который на плите? А я знаю – слезами. Сам не разберусь, откуда у гостей столько жалости. Тем более ничего дурного не случилось. Сами видели. А что произойдёт дальше, никто не знает. И зачем только стараньями Господа произведено такое множество горемык? Взглянули бы на вельможного пана. Глаза у этого Кубельчика будто семафорные огни. Здесь все рыдают, кроме, конечно, Бейнбойнало. Этот постоянный притворщик убедил других, будто ушёл за булками, а сам продолжает изображать, что его никогда не было. Кого-кого, меня не проведёшь. Вот и теперь в перерыве, шуме и криках, я отчётливо слышу:

– Игн буль куль. ч.ч.

Далее: ВЕЧЕРНИЙ ПСАЛОМ

Тогда из подворотни вышли две старухи.

Их внешний вид был длинный-длинный.

В потьмах скрипели их сухие руки

Они шарманку пристально вертели

И груди тощие вздымая непосильно

(вот приманка!)

слова язвительные пели под шарманку

– Ох вам и трудно, ох и больно

Ох, и трудно

по жёсткой улице ступать.

Над сединой волос

тут фонарей мерцанье

но нету света в мокрой вышине

но нету света в мокрой вышине.

Уж лучше травки нюхать в поле

они дождя приняли запах

благоухание болот,

благоухание болот.

Брусники скромную печаль

Познать в уединеньи рта.

А сучьев скрученных изгибы

приблизить

и уснуть-уснуть

среди дремучих пней

в глуши кустов дремучих:

дней сыпучих,

фей липучих…

Смотрите в глубину полян

вооружённым взглядом

туда где детство бродит между кочек

с плетёною кошёлкой у локтя.

Там форм спокойствие,

там сельский шопот

коровьих дум напоминает трезвость

и вдохновенье шавки на мосту

и нежность рыбки под мостом.

Дотянув последнюю ноту, старухи заговорили с таким видом, будто были обыкновенные колпинские соседки в очереди за протухшей кашей.

Далее: НАПУТСТВИЕ

То дзин, то дзень,

то час речей

с ватагой римских ягерей

санкт петербургских битюгов

таков сияющий Петров

в рубахе неопрятной.

Летит как дым,

как трёхэтажный дом.

с пахмелья неприятный.

Гляди каков?

Тут гул смолкает,

тает над Невой ночной,

ветры адмиралтейский шпиль качают,

а выше туч обледенелых бьётся рой-косой…

– каких забот опасная гроза-коса,

вас за углом подстерегает?

Нет спасения для вас, —

шелестел старух негромкий бас, —

кто с нами, ну-ка – мы в шинок.

Вот естества наука,

прощай, щенок, девица-львица.

Вас грубый сторож стережёт.

Нас грубая землица.

Тут старух померкли силуэты,

только скрип, только треск,

только шелест слышен где-то.

Их в догонку из окошка

старик разил сторожевой

ржавой ложкой, бесцветною рукой.

Ему немножко помешали,

когда старухи причитали.

– Я для себя глядел «Декамерона»

при помощи Брокгауза и Эфрона,

его тома познаньям помогают,

на вёсла мыслей делая нажим,

напоминая Фета и его режим.

Глянь, у Варшавского вокзала

витрина Френца Мана.

В ней тленья смесь – живого с неживым,

кармана весть

без честной лжи —

правдивого обмана.

Сам Френц намыленный лежит

достойный соблюдая вид,

желает он немного – тринкен.

Под утро разобью витринку.

Мне данный путь указан богом.

Бог тут живёт, в четвёртом этаже.

С четвёртого двора ведёт к нему дорога,

к нему пора уже.

Скорей летите птичкой маловатой

в его продолговатые палаты.

Далее: ПРЕДШЕСТВИЕ

Петров

(ступая по тёмной слякоти, натыкаясь на что попало):

Как свету много

он теплом богат.

Под нашими ступнями общая дорога.

Пинега:

Нас в жизни ожидает тысяча карат…

Ты верно послан сновидением

Под воробьёв столичных пенье.

По шаткой лестнице, в пыли

они взобрались как могли

дворовый аромат вдыхая.

Кухарки с плошками метлой махали

распространяя пот.

Петрова взгляд Пинегу жмёт:

виденье перед ним летает.

Пренебрегая темнотой

с отцовским зонтиком под мышкой

спускался ангел молодой

дремать в Таврическом саду

над хиругрическою книжкой.

Движеньем тих, повадкой прост,

его был невысоким рост,

а выражение лица напоминало мертвеца.

Пинега:

Приятный вид, хотя и без усов

(Пинега прячет в башмачок улыбку)

но тела моего засов

не отворить с его фигурой зыбкой.

Ангел путешественник:

Ну, город, ну, столица,

украли наш дверной засов.

тут ходят подозрительные лица,

напоминая грязных сов.

Пинега:

Гляди, он воспитаньем не богат,

так мужики с баклашками рычат.

Петров:

Он просто банщик волосатый

набивший череп ватой

рассудок взгромоздивший на полок —

всем утвердительный урок!..

Обидных выражений будто не заметя, забросив котелок в уголок, крылатый помычал, побренчал и отвечал.

Ангел путешественник:

Вам неустройства здешние ругая,

скажу: в лесах Булонских жизнь другая.

Без мелких краж – никчёмного позора,

без драк мастеровых на пасмурном углу,

но с тихой стойкостью девичьих взоров,

теорий покоривших мглу

упрямого Фурье и Сен-Симона.

Теперь по-летнему горячие лучи

ещё ложатся вкось

на вежливых бульваров молодую осень,

ещё торговец баклажанами кричит

упругие слова…

А свежестью душистою полей

ещё влекут газонов точные просторы.

Пусть сердцу русскому милей,

когда мороз порхает у дверей.

Тот снежный час настигнет скоро

в пыли проспектов звонкие кофейни,

больных фиакров окруженье

с густым абсентом на устах,

Курбе брадатых под зонтами,

чьи мысли на холстах ютятся,

земную сложность отражая вкратце

неукротимыми кистями.

Ура! зиме, родной печали,

которую бездомным черти накачали.

Пять лет в Париже я прожил,

Ночами с Мистингет дружил,

ветвистый Пикассо изображал меня неоднократно

рисунком точным и приятным

пронзительной своей рукой,

чтоб прелесть моего лица

в его кубических твореньях

правдивою пылала красотой.

Пинега:

В крови гаренье,

и желтизна в глазах,

дрожит мой шаг над каменной ступенью.

Ангел путешественник:

Скажу вам так:

В домах парижских нет блаженства,

но здесь, в четвёртом этаже,

туда пора уже,

постигнете вы совершенство,

простую млаго, благо, влаго дать…

Сказал, откланялся

и ночи нарушая гладь

в маршах растворился лестниц.

Так в петербургских тучах неизменных

неверный исчезает месяц —

частями и попеременно…

Далее: ПРИХОД ТУДА

Петров

(на ходу обнимая Пинегу):

Воображаю, ах,

вид ангела размятого в кубах.

О, декаденские произведенья!

В них бочка дёгтя заключает ложечку варенья…

И смеялся он притом, непобритыми щеками, перевёрнутым лицом. Длань прижав к её груди. За ступенькою ступеньку оставляя позади.

Прихожая была невелика,

в тенях, блуждающих по стенкам,

Бадья стояла с дождевой водой,

немного крыша протекала беспрерывною струёй.

Они вошли сюда несмелые,

став с расстройства белыми.

Плечо к плечу устав прижали,

среди прихожей робко встав.

Под низким облак дуновеньем

уста его негромкие шептали.

Петров:

С твоей руки прикосновенья (нюхает)

мы заступаем в мокрое лафе-кафе.

Входит лысый господин с неуклюжей переносицей.

Вошедший:

Сегодня не было моленья,

и я немного подшофе.

Пинега:

Какое странное явленье,

нет, какое странное явленье…

Петров:

Хоть он в старинном сюртуке

в руке с ломтём гавядины,

взгляд его неистов.

Он, верно, был кавалеристом,

главы сшибая гадинам.

Вошедший:

Кто вас прислал сюда, малютки?

Петров:

Один старик из полосатой будки.

Вошедший:

Старик всегда был исполнителен и точен,

к нам постояльцев

направляя каждой ночью.

Вбегает пёстрой шерсти собачёнка, остановилась, в Петрова вглядывается.

Пинега:

Ай-ай!

Петров:

Зато я, как положено моряку-рыбаку, совершенно не боюсь собак. Но вот при виде этой пёстренькой весь позеленел.

Вошедший:

Глупости какие!

Не бойтесь, пёсик

имеет хмурый вид,

но даже лаять не желает.

А по ночам скулит

в надежде раздобыть награду

(бросает говядину)

Бери, mon cher!

Моё решенье: входите, будем рады!

Пинега:

Так началось моё переселенье.

Вошедший

(покашливая):

Теперь, кхы-кхы, я буду вам провожатый.

За мной, за мной!

Allons enfants!

Аlons бум-бум!

Далее: ВЫНУЖДЕННАЯ ВСТРЕЧА

У стен, взлетевших к потолку

Обоями, украшенных цветочками,

сидел бесспорный человек

колючею бородкой вверх.

Кругом в лохматых волосах,

с ясной рюмочкой бездонной,

ноги плети разбросав.

Кто эти, которые там стоят?

Как будто невзначай спросил.

– Ночлежники пришли, душою дети,

Надежды фантики тая, —

Провожатого послышался ответ.

– Отвали ему на чай!

Петрова проважатый попросил.

Разумный тот приняв совет,

Петров сыскал копеек двадцать,

Ещё Пинега из чулка рублей дала пятнадцать.

Тут мохнатый господин,

став лицом, став грудью красный,

верно был простолюдин,

поведением ужасный.

Бородёнкою, что мельницею машет,

а руками-кренделями тычет в бок.

– Мне, – говорит, – становится прекрасно,

примите уваженье наше

от страдающего телом:

от Бога!

Он питается голодной корочкой,

познания храня на полочке.

Ой, светик, ох, горюшко! —

скажите делом,

Кто своровал очёчки?

Я наблюдать желаю

пухленькие ручки.

Они-василёчки,

волосочков стаю.

Смотрите человечки, я повсеместно таю!

В животе моём томленье,

плоть кудрявая в смятенье,

ах, какая рыженькая вишня!

Пинега:

Не ждала такого я переселенья.

Провожатый:

Сегодня мы хватили лишнего…

Петров:

Простите, сударь.

Я с невестой —

пепел труб, вагранок гарь,

подыскать решили место,

неразумные мы твари,

в светлой сакле над землёй,

и взошли к вам, растворённые,

в галках мыслях преклонённые.

И трепещем как листва

в ожиданьи божества…

ГОСПОДИН БОГ:

Ты обмишулился, любезник мой,

напрасен твой приятный слог.

В своём величии румяном

Я сам перед тобой:

Степан Гаврилыч Бог,

судьбы залечивающий раны.

Провожатый:

Приходят, понимаешь, люди

с душой простёртой, как на блюде,

а их встречает поведенье

достойное сожаленья.

Ты хорошо схватил на чай.

Теперь без лишних промедлений

вали, Гаврилыч, начинай.

ГОСПОДИН БОГ:

Сквозь грязь белья

и кости лбов

я вижу их насквозь.

С предельностью такой

клопа я наблюдал в диване,

хитросплетения его несвязных мыслей постигал.

А в час другой не меньший

в кармане блох бездомных настигал.

Их положительный рассказ

смерял рассудка стройные лады,

беспечно верующим стаду

вручал,

кадильницей клубя.

А вам, для нашего начала

скажу немного, но любя.

Петров:

Довольствуемся малым

и слушаем тебя…

ГОСПОДИН БОГ:

гвы ять кыхал абак.

Петров:

Чегой-то?

ГОСПОДИН БОГ:

гвы ять кыхал

абак имел имею…

Уразумел?

Петров:

Прости. Не разумею.

ГОСПОДИН БОГ:

Эх, неучёность, мрак.

Начнём с другого бока:

Амел абак

гвы ять

имел-имею…

Петров:

Не ухватить и не понять…

ГОСПОДИН БОГ:

Имею-иметь-имеешь

Осьмушками! осьмушками!

Ну, разумеешь?

Петров:

Осьмушками! гвы ять кыхал!

Не А, не Бе, то звук иной

шершавый тощий и больной.

ГОСПОДИН БОГ:

Но-хал!

Пинега:

Петров, Бог не в себе!

ГОСПОДИН БОГ:

Простите, сударь,

вы с невестой

дрянь земли, утробы гарь,

жизни тухлые помои.

Обрести хотите место,

неразумные вы твари,

в светлой сакле над землёй…

а стоите над трясиной

развеваясь как осины.

Всё. Теперь со злости

Я вам переламаю кости.

В зловонный зад вгоню свечу

и чрева гниль разворочу!

Он с воплем сорвал тряпицу, за которой была скрыта другая комната.

Прочь, прочь!

Там досидите ночь,

авось найдёте место

тебе халде с твоей невестой.

Мокрицы, прелые онучи,

умалишённых испражненья.

Блевотина индюшек.

К башкирам упеку,

дубьё, яловый тын —

в Баштым,

в Уфу!!

Не знаю, что ещё сказать: Тьфу!

И он показал им голый живот.

Они сомкнулись без движения,

глядели косо врозь.

А между тем, в дверях

промокший ангел вырос.

У ног его кольцом свивался

трёхцветный булленбейсер Бум.

Взор ангела смеялся

под влияньем нехороших дум.

ГОСПОДИН БОГ:

Где шляешься, бездельник?

А вы идите, идите.

А то я возьму да прямо в вас плюну.

Будет неприятно, неопрятно,

некультурно. Превеликий грех.

За его спиной раздался грозный смех.

Далее: ПРИБЛИЖЕНИЕ ОКОНЧАНИЯ

свят, свят, что там была за комната, куда они попали, и что в этой комнате творилось:

На низеньких палатях,

на пёстрых одеяльцах,

в убогой атмосфере

валялись постояльцы,

не то люди, не то звери.

Куда же встать,

куда присесть им,

чтоб сердца успокоить стук?

И как синички на насесте,

взобравшись на сундук

Они делили крошки из кармана,

делили нежность рук и ног.

Потёртые странички из далёкого романа

напоминал их уголок – бедные птички.

Ещё дремота не успела

их обступить со всех сторон,

ещё солдатка злобно пела,

изображая временами

то слабый вздох, то грубый стон.

Ещё тянул на флейте ноту

Горбун, качая сединами,

и голосил молитву кто-то

клюкою тыча в потолок,

когда сквозняк прохладным духом

в их тёмный угол приволок

господина с неуклюжей переносицей

и круглым ухом.

Вошедший

(Петрову):

Разрешите, сударь? Вас тут спрашивают.

Петров:

Жандармы?

Вошедший:

Хуже.

Далее: ВЕНЕЦ

что думалось под УСТРАШАЮЩИМ СЛОВОМ «хуже»? Неизвестно. Остальное происходило, словно бы заранее предусмотрено. Тот, с неуклюжей переносицей, отошёл в сторону и замер. Появился названный ангелом ещё путешественником и тоже замер, будто эти двое уподобились вбежавшему Буму, конечно, разделявшему всеобщее окаменение. Иначе возник пожелавший соблюдать тишину Иван Гаврилыч. С протяжным рёвом приблизился он к Пинеге и, напоминая искусного врача, заглянул ей в рот. Потом вскрикнул: «Эн и Энзя», более значительное: «Кинг и Балис» и самое важное: «Бори Бойкл». Пока этот вошедший занимался выкриками, называемые Петровым и Пинегой, ничего не ответив на умалишённые слова, отсели друг от друга. В те же мгновения названный Иваном Гаврилычем, а ещё Богом (какой же миракль без богов), приблизился к стоявшим и, подобно другим, молча замер. Тогда и утвердилась никем не нарушаемая тишина.

Тем временем именуемые боярами гости начали подрёмывать, хотя еле волочившие штиблеты подавальщики продолжали таскать к столам сопревшие онучи, амяку, кубяки, всякое другое. На помосте оказались все участники. Перед гостями предстали даже те, которым по причине времени не удалось показаться в миракле: милиционеру Слёзкиной, апостолам, министрам. Вылезла палка о трёх концах на пару минут и всё. Теперь она плясала.

Тормошил одну из конечностей собравшийся покинуть подвал главный завсегдатай – пан Кубельчик. Совсем по иному вёл себя Бенбойкайло. От общей усталости он перестал притворяться, держа в руке ни лампочку ни свечку, а баскетбольный мячик. Зачем? Он-то хорошо это знал. Я тоже, но совсем другое: про общее знание. Хотя, как мне говорили, знать можно и не зная, что, мол, знанию не подлежит. Вот как интересно получается.

Особенно усердствовал стоявший со мной рядом названный Иваном Гаврилычем:

– Знание, – шептал он мне на ухо, – и есть я сам, кем был, тем навсегда и останусь. Знание даже то, что не очень… Этот лицедей то и дело старался подбросить хрустальную вазу, неизвестно откуда появившуюся в подвале. Ему, конечно, такое сделать не разрешили категорически.

Другие к тому времени успели отделаться от всевозможных поделок, среди них, глиняные маски.

Покидая подвал, каждый оказался на взморье и вместе с другими распевал давно забытое:

Ать два – взяли

и распались

и распали на дому.

Анджи-банджи

панш авму.

Яц сим сулью

стур и стра

стры сву песс

ши без шу

ши без шу

И опять сначала:

Ать два – взяли.

Громкое пение. Лес первых и погожих струн, безмолвных струй.

И тогда за выходившими и поющими кто-то беззвучно смотрел, должно быть сверху, напоминая упавшую в пространстве луну, ветер, даже воздухоплавание, даже парус, даже крест, значит многое.

Там, в тяжёлых грубых тучах, приятных стру́ях, в затухающем от усталости сознании, в каждом проподнющем взгляде виделось, виделось, виделось…

О, господи!

значит смей и омвей

значит амун

значит – амук

значит – аминь.

Ташкент, Москва, Ленинград

1943–1988

Миракль из Мо-хо-го

итак подвал… отнюдь не тот,

я там бывал.

Зачем, зачем, – меня вы спросите?

В. Хлебников

лето 1914 года

Разумный друг,

обутый вдруг.

С перстом разутым

и воздетым.

Тот подмыт,

подбрит, завит,

Ты – только ты, – убит,

гурьбой задетый.

У нас не то,

у вас не так. —

Волнуйся в такт

пустынной катке.

Там волны бьются гладки,

тут чайки вьются телом гадки.

О, сколько грубых лет,

зверей калек

мучительных дверей

в обратное пространство.

О, сколько мух

и сколько мук!

Под крышами и бездонными провалами печных труб, вознесённых в сумеречную темноту Петербурха…

Там связь литавр,

здесь чернь и грязь,

но в блеске Невский.

Там стоны струн,

здесь невских струй

леса.

стры сву

сры щук

щи шу

шы зук…

Далее сведения для тех, кому предстоит посетить продуваемый балтийскими ветрами раус, чтобы сообщить о подземных встречах, происходящих в здешнем подвале, каждую неделю, с пятницы на четверг, ровно в полночь. Прохожим, преобразившимся в гостей, представляется случай сбегать по ступеням, в которых некоторые предусмотрительно заменены холстиной, соломой, всякой всячиной…

А внизу, у столов, распоряжаются молодцы с узкими, словно птицы, головами. Они угощают каждый своего гостя, разумеется, за наличные, то маринованными бубликами, то бочковым саламским пивом.

Далее звучит на плохоньком помосте перечень тех, кто будет играть миракль. Перечень произносит женский голосок, напоминающий контрабас. Голосок возникает среди общего гомона, когда одни шумно ухватывают поданную снедь, а другие шумно высказываются, вроде того:

– А каков нынче урожай стрюквы?

– А умён ли философ Бердяев?

или того хуже: – За сколько от нас вёрст разместился Господь Бог, да и велик ли он ростом?

Тем временем голосок, подобный контрабасу, задушевно произносит наименования участвующих: Моряк Петров, его будущая супруга Пинега, Иван Гаврилыч-Бог, две старухи шарманщицы, палка о трёх концах со звуком фа, и прочие лица для представления менее значительные, к примеру, мой давний знакомый пан Кубельчик или шоун Бенбойкало. Даже странно, человек работает – кем? Электриком, а имя вроде клички.

Далее продолжение внезапно прерванного повествования:

Пришелец в бороде помятой,

спеши в наш круг —

минутных дней, простёртых рук.

Бокал испить в безмолвном хоре,

сойдя в подвал к случайной своре.

Со вздохом: «Ой», —

во рту мелькая рюмкой полной,

где чад подземный или смрад,

звук барабана, взятый наугад.

А голоса проворных зазывал

свой крик, свой скрип,

усталый «ух»

закончат в закоулке уха…

В твоём зрачке удобно молодом,

в твоём глазу убого голубом —

запомни, запомни

давно пропавший случай

в дымах, ветрах, в полночной тишине…

Три пуда чертей! Мы же чуть не упустили самое главное. Прислушайтесь, дважды звякнул колокольчик, и таким тонким звуком, будто вы оказались наедине с придорожной былинкой.

Перестают бушевать шары, напоминающие человеческие головы, на деках смычки наподобие жердей. Каждый ждёт чудо, пусть крохотное, некрасивое, но не всё ли равно. Занавеска раздвигается, и перед гостями предстаёт самое непредвиденное, словом, на помосте ничего не оказывается. Почти ничего. Только ржавая рогожа с намалёванным колесом и сам я, в ночных шлёпанцах и заношенном фраке.

Я рассматриваю подбородки собравшихся и негромко мечтаю: хоть бы раз наши гости пролепетали:

– Думаете, я рыбак?

– А я судомойка?

– Ошибаетесь, судари. У меня бабочки вместо затылка. Я, сударь, кафедральный собор.

– А я, представьте, марганцовка…

Почему же вы молчите, уважаемые гости. Вместо ответа что-то скрипит у дверей, наверное, табуретка. Мне и смотреть не нужно, я и так понимаю. Из угла от самых дверей до меня доносится:

– Шоун бен бойк… игн буль куль…

– Вот вы себя и выдали, вашество, а почему на лестнице лампочка вывернута. Видали, каков этот милейший пан Кубель чик. И всё же он был и остаётся моим лучшим другом. А на скамейке, у входа, там совсем другой. Затрудняюсь определить, кто именно. Во всяком случае, так и будет происходить, пока вокруг подвала не забрезжит бесцветное питерское утро.

– Ой пан Кубельчик! Вы же недопустимо громко задремали. Возможно, ваше поведение вполне естественно, но в то же время совершенно недопустимо.

– Эй, Бенбойкало, долго ли вы намерены строить «Палеопаги» (что издавна означало притворство). Конечно, молчит!

Я же снова со всей строгостью спрашиваю: куда делась электрическая лампочка? Если кто-то украл, достаньте свечи, нет свечей, принесите хотя бы несколько французских булок!

– Уважаемые гости, попрошу не вскидывать одервенелые конечности. Ещё минута, и всё уладится – миракль начнётся, пиеса, осинённая крестом, омытая пивной жижей, очень важная, даже необходимая в склепе с вашими юными останками.

Далее:

ПЕРВЫЕ РАДОСТИ

Была продольной встреча их

по Невскому к Садовой.

Из трёх дверей, не зная чьих,

она пришла в гаржетке новой.

Там на углу двух улиц Пинега с лодочником Петровым и повстречались.

Он: Красивенькая! Ты куда?

Она: Вон туда.

Он: И я сюда.

Она: А я отсюда.

Он: Значит по пути.

Она: Гляди, плешь седая, а туда же.

Он: Это куда туда же? В общем договаривай.

Она: Эх, валенок стоптанный, куда тебе. Плоше себя встречал ли?

Он: А как же. На Невском сегодня.

Она: Не иначе Любку горбатую.

Он: В зеркальце поглядись. Разберёшься.

Она (достаёт из мешка зеркальце, подробно себя рассматривает): И то верно. Маманя! Я же недоумок, недоделок. Главное, кошечек без еды оставила. Самых любимых… Вон, смотри (показывает внутренность пустого мешка). Теперь понял?

Он: Как не понять. Плохая ты, совсем плохая. Ладно, поправим. Пардонс сильвупле. А могим и по-англицки: мацелюс, мазанбикус, кавардакус!

Она: Хоть ты и по-англицкому и по-всякому знаешь, где уж тебе поправлять. Ой, лоб конопатый и щёки…

Он: Красивенькая, не бесись. Знай, когда говорю «поправим»: так тому и быть.

Она: Да, ну? Лично сам?

Он: Будем поправлять при помощи меня самого.

Она: Даже в затылок шибануло (вдруг присела, завертелась).

Верь верь верю,

Теперь верю.

Ты зверь – теперь верь

(Выпрямилась. Прыгает, хлопает в ладоши.) Вот радость. У-у-у… описаюсь от счастья! (Бежит в темноту. Петров следом за ней.)

СЛУЖИТЕЛЬ: Минуточку, скоро продолжение.

Далее: ДОБАВЛЕНИЕ

Она:

Я жить хочу, волну распив сначала,

у самого причала.

Погоды шум она перекричала.

В ответ Петров кружился, прохожих задевал.

Он:

Сегодня я женился, —

Небу полноводному моряк сказал.

К утру им было не унять утех

прятных положений,

тех уморительных движений,

мне старику-молодцу

и деваньке подростку-недоростку.

Сойтись и снова разойтись…

услышав слов неверный слог:

кикирику!

Да кук ри кок!

Далее: ВЕЧЕРНИЙ ПСАЛОМ

Вот тогда-то из подворотни и вышли две старухи:

Их внешний вид был длинный-длинный.

Впотьмах скрипели их сухие руки,

Они шарманку пристально вертели,

и груди тощие вздымая непосильно, —

вот приманка, —

слова пленительные пели под шарманку:

Ох, вам трудно, ох, и больно

по жёсткой улице ступать.

Над сединой волос тут фонарей мерцанье,

но нету света в мокрой вышине,

уж лучше травки нюхать в поле.

Они дождя приняли запах

благоухание болот, благоухание болот.

Брусники скромную печаль

познать в уединеньи рта.

А сучьев трепетных изгибы

приблизить и уснуть, уснуть

среди дремучих пней,

в глуши кустов дремучих.

Смотрите в глубину полян

вооружённым взглядом,

туда, где детство бродит между кочек

с плетёною кошёлкой у локтя.

Там форм спокойствие, там сельский шопот

коровьих дум напоминает трезвость

и вдохновенье шавки на мосту,

и нежность рыбки под мостом.

Дотянув последнюю ноту, старухи заговорили. С таким видом были обыкновенные колпинские старухи в очереди за протухшей кашей.

Далее: НАПУТСТВИЕ ТЕХ СТАРУХ

СЛУЖИТЕЛЬ: Минуточка, ещё минуточка и всё…

Гул не смолкает

над Невой ночной.

Ветры адмиралтейский шпиль качают,

а выше туч обледенелых

бьётся рой-косой.

Каких забот опасная гроза-коса

вас за углом подстерегает.

– Нет спасения для вас, —

шелестел старух нечистый бас.

Кто с нами, ну-ка?

Мы в шинок – вот естества наука в лицах.

Вас грубый сторож стережёт —

нас грубая землица.

Тут старух померкли силуэты,

только скрип, только треск,

только шелест слышен где-то.

Их вдогонку, из окошка

старик разил сторожевой

ржавой ложкой, бесцветною рукой.

Ему немножко помешали,

Когда старухи причитали.

– Я для себя глядел «Декамерона»

при помощи Брокгауза и Эфрона.

Его тома познанью помогают,

старик сказал, стекло превозмогая,

на вёсла мыслей делая нажим.

Глянь, у Варшавского вокзала

витринка Френца Гляна.

В ней тленья смесь

живого с неживым,

без честной лжи

правдивого обмана.

Сам Френц намыленный лежит,

достойный соблюдая вид.

Желает он немного тринкен

– Под утро разобью витринку,

мне данный путь указан Богом.

Он тут живёт – в четвёртом этаже.

С четвёртого двора ведёт к нему дорога, —

к нему пора уже.

Скорей летите птичкой маловатой

в его продолговатые палаты.

Они вошли туда несмелые,

став с расстройства белыми,

плечо к плечу, устав, прижали,

среди прихожей робко встав.

Под низких облак дуновеньям

его мечты неясные молчали.

Прихожая была невелика,

в тенях блуждающих по стенкам.

Свеча мерцая таяла в углу,

старинный маятник в потёмках тренкал,

и пахло сыростью слегка,

как на болотистом лугу,

а выше пустота и чернота.

По мокрым половицам пробегали

озабоченные мыши,

бадья стояла с дождевой водой,

немного крыша протекала беспрерывною струёй.

Входит странный человек с неуклюжей переносицей.

ВОШЕДШИЙ:

Сегодня не было моленья,

и я немного подшофе.

ПИНЕГА:

Какое странное явленье…

Нет, какое странное явленье.

ПЕТРОВ:

Хоть он в старинном сюртуке

в руке с ломтём гавядины.

Взгляд его неистов, —

Он, верно, был кавалеристом,

главы сшибая гадинам.

ВОШЕДШИЙ:

Кто вас прислал сюда, малютки?

ПЕТРОВ:

Один мусье из кособокой будки.

ВОШЕДШИЙ:

Старик всегда был исполнителен и точен,

К нам постояльцев направляя каждой ночью.

Вбегает пёстрой шерсти собачёнка, в присутствующих вглядывается.

ПИНЕГА:

Ай-ай!

ВОШЕДШИЙ:

Глупости какие.

Не бойтесь пёсика, —

имеет хмурый вид,

но даже лаять не желает

(бросает собаке говядину).

Бери, мон шер.

Моё решенье: входите, будем рады

без награды…

ПИНЕГА:

Так началось моё переселенье…

ВОШЕДШИЙ:

Теперь, кхы-кха, я буду вам провожатый.

Allons enfants,

аllons бум-бум!

Далее: ВСТРЕЧА

У стен, взлетевших к потолку,

обоями украшенных в цветочках,

сидел бесспорный человек,

колючею бородкой вверх.

Сидел безмолвный, мыслью ложный,

кругом в лохматых волосах,

с ясной рюмочкой несложной,

ноги плети разбросав.

– Кто эти, которые там стоят? —

Как будто невзначай спросил.

– Начлежники пришли, душою дети,

надежды фантики тая, —

провожатого послышался ответ.

– Отвали ему на чай, —

Петрова провожатый попросил.

Разумный тот приняв совет,

Петров сыскал копеек двадцать.

Ещё Пинега из чулка рублей дала пятнадцать.

Тут мохнатый господин,

став лицом, став грудью красный,

завертелся, закружился,

верно был простолюдин

поведением ужасный.

Бородёнкою, что мельницею машет,

а руками-кренделями тычет в бок.

– Мне, – говорит, – становится прекрасно,

примите уваженье наше

от страдающего телом,

от былого Бога.

Он питается голодной корочкой,

познания храня на полочке.

Ой, горюшко,

во мне томленье

и смятенье…

Какая рыженькая,

какая миленькая вишня.

ПИНЕГА:

Не ждала такого я преображенья…

ПРОВОЖАТЫЙ:

Я же вам сказал: сегодня мы хватили лишнее.

ПЕТРОВ:

Простите, сударь,

Я с невестой,

пепел труб, вагранок гарь,

подыскать решили место,

неразумные мы твари,

в светлой сакле – над землёй,

и взошли к вам преклонённые,

в птицах-мыслях растворённые,

и трепещем, как листва,

в ожиданье божества.

ГОСПОДИН БОГ:

Ты обмишулился, любезник мой,

напрасен твой приятный слог.

В своём величии румяном

я сам перед тобой —

Степан Гаврилыч Бог —

судьбы залечивающий раны.

ПРОВОЖАТЫЙ:

Приходят, понимаешь, люди

с душой простёртой, как на блюде,

а их встречает поведенье,

достойное сожаленья.

Ты хорошо схватил на чай.

Теперь без лишних промедлений

вали, Гаврилыч, начинай!

ГОСПОДИН БОГ:

Сквозь грязь белья

и кости лбов

я вижу их насквозь.

С предельностью такой

клопа я наблюдал в диване,

хитросплетения его несвязных мыслей постигал,

а в час иной, не больший и не меньший,

в кармане блох бездомных настигал.

Их затруднительный рассказ

смирял рассудка стройные ряды,

беспечно верующих стаду,

вручал, кадильницей клубя,

скажу для веского начала,

немного, полюбя…

ПЕТРОВ:

Довольствуемся малым и затаянно слушаем тебя.

ГОСПОДИН БОГ:

Гвы ять кыхал обак!

ПЕТРОВ:

Чегой-то?

ГОСПОДИН БОГ:

Гвы ять кыхал

Абак имел имею

Уразумел?

ПЕТРОВ:

Прости: не разумею.

ГОСПОДИН БОГ:

Эх, неучёность, мрак.

Начнём с другого бока —

имел, абак, гвы ять, имел-имею…

ПЕТРОВ:

Не ухватить и не понять…

ГОСПОДИН БОГ:

Имею, иметь, имеешь

осьмушками! осьмушками!

Ну, разумеешь?

ПЕТРОВ:

Восьмушками – гвы ять кыхал!

Не «А», не «Бе» – то звук иной,

шершавый тощий и больной!

ГОСПОДИН БОГ:

Но-хал!

ПИНЕГА:

Петров! Бог не в себе.

ГОСПОДИН БОГ:

Простите, сударь!

Вы с невестой

дрянь земли, утробы гарь,

жизни тухлые помои.

Обрести решили место, —

неразумные вы твари! —

в светлой сакле над землёй,

а стоите над трясиной,

развиваясь как осины.

Всё. Теперь со злости

я вам переломаю кости,

в зловонный зад вгоню свечу

и чрева гниль разворочу.

С долгим воплем он сорвал тряпицу, за которой была скрыта другая комната.

Прочь, прочь!

Там досидите ночь.

Небось найдётся место

тебе балде с твоей невестой.

Мокрицы, прелые онучи,

умалишённых испражненье…

не знаю, что ещё сказать —

А то я возьму да прямо в вас плюну, будет неприятно, неопрятно, превеликий грех.

За его спиной раздался нехороший смех.

Далее: ОКОНЧАНИЕ

Свят, свят, что там была за комната, куда они теперь попали, и что в той комнате творилось:

На низеньких палатах,

на пёстрых одеяльцах,

в убогой атмосфере

валялись постояльцы,

не то люди, не то звери.

Куда же встать, куда присесть им,

чтоб сердца успокоить стук?

И как синички на насесте,

взобравшись на сундук,

они делили крошки из карманов,

делили нежность ног и рук…

Потёртые странички из далёкого романа

напоминал их сундучок. Бедные птички.

Ещё дремота не успела их обступить со всех сторон.

Ещё солдатка грубо пела, изображая временами

То слабый вздох, то грубый стон…

Тогда сквозняк прохладным духом

в их тёмный угол приволок —

человека с неуклюжей переносицей и глубоким ухом.

ВОШЕДШИЙ (Петрову):

Разрешите сударь? Вас тут спрашивают.

ПЕТРОВ (испуганно):

Жандармы?

ВОШЕДШИЙ:

Хуже.

А что хуже, так и остаётся неизвестным. Потом всё происходит, как и было предусмотрено. Толком ничего не объяснив, вошедший отошёл в сторону и остался там стоять до конца представления. Так же именуемые Петровым и Пинегой. Иное дело Гаврилыч, войдя, он произнес:

«Р»

Три раза «Ру» и, наконец, наиболее значительное: Бакур и Бафр.

Тем временем, один из гостей подрёмывал, и другие доедали снедь. А подавальщики, боясь, что недоеденное останется до будущей недели, продолжали подавать и подавать, главным образом, онучи, вонючии селёдки и совсем никому не нужные ржавые гвозди…

В ту ночь был праздник палачей

с присядкой скверных апачей,

с виду ломанных,

украдкой скованных.

А пляс плели войны рвачи,

а треск вздымали апачи.

Надгробны склон,

плачь горьких дыб.

Был праздник – свист и лязг, и всплеск

Но кто же он, проказник,

кто он, доказник мнимых чисел.

Я тридцать раз сидел близ сёл,

семнадцать раз я землю чистил.

Я двадцать раз входил в подвал.

Двенадцать раз моё бедро мерцало,

то бряцало.

Пятнадцать раз, хозяин пылкий,

ты завершал равнин вершины,

а на десятый пал на пол,

поверженный аршином.

У вас не то,

у нас не так.

И снова, снова

влечёт тот блеск,

тот отблеск, словно

рыб обвиняют в сплеске долгом…

или разумных лебедей.

Возможно, на этих словах наш миракль мог быть закончен, если бы над крышами и бездонными провалами печных труб, вознесённых в сумеречную темноту Петербурха, явственно не растаяло утро.

Некоторые гости, и не только они, я в их числе, пытались распевать давным-давно забытое:

Раз два взяли

В землю пали…

А за нами кто-то пристально смотрел, возможно, из облаков, напоминавших не то луну, не то ветер, и что совершенно странно, неопознанный летающий объект… Но это совсем другой разговор,

означающий омен.

Значит амун

значит аминь.

Ташкент – Москва – Петербург

Годы: с 1943-го по 1988-й

Пьесы и водевили

Даниле Хармсу в знак нежной памяти почти новый фарс Игорь Бахтерев посвящает.

Был сочинён двоими;

в двадцать девятом игран;

в тридцать первом пропал;

не найден, не восстановлен.

название прежнее:

Зимняя прогулка

актов:

около двух.

время происходящего:

советское, довоенное.

участвуют:

папаша Вергилий – в прошлом генерал-от-инфантерии, потом великий заклинатель птиц.

мамаша Вергилесова – его жена, бывшая генеральша, теперь вроде надомницы, строит птичьи клетки.

Тюня Верг – их взрослая дочь, любимая, балованная.

Пётр – вполне хорош лицом, от прочих тюниных возлюбленных отличает пристрастие к мёртвым рыбам, ценной утвари и тому подобному.

Борис Левин – великий учитель.

Дойвбер Плес – агент по страхованию человеческих жизней, отчасти умалишённый.

дети – вбегают приплясывая, разных размеров.

швейцар – обыкновенный, в бакенбардах, покрыт галунами и медалями.

милиционер Федя – торчит над всеми, по причине несуразного роста

(Бориса Левина и Дойвбера Плеса изображает одно лицо)

Декорация:

не меняется до конца представления, напоминает комнату с единственным окном и множеством дверей. Центральная – прямо из дома, остальные: в прихожую, спальню, нужник, неизвестно куда. Пространство комнаты объединяет обшарпанные стулья, шаткий трёхногий стол, подобие древней иконы. На столе ломанные птичьи клетки, на подоконнике цветочный горшёк с рыбой, воткнутой в землю хвостом вверх.

Фортепиано. Начинается представление тягучим бренчанием на фортепиано. Играет сам сочинитель фарса. Монототонную импровизацию разнообразят удары в турецкий барабан и звон тарелок, звуки, сопровождающие выход великого учителя. Будто крадучись появляется он из-за грубо разрисованной кулисы с надписью:

у нас

все

тицш

из высей.

Одет великий учитель довольно скромно: выцветшая малиновая толстовка местами дырява; кепчёнка сильно поношенная; башмаки ветхие с пальцами наружу. Вместо шарфа женский чулок; под мышкой несколько растрёпанных книжек.

То озираясь. то скрючиваясь, учитель направляется к противоположной кулисе, покрытой корявыми буквами объявления. Запрещалось плевать соседям на плечи; глодать ослушников; чесаться. Учитель достигает середины сцены, но тут, спотыкнушись, валится колодой, вызывая (это постановочный эффект) яростную вспышку электрического освещения, резкий удар ладони по фортепьянным клавишам.

Лениво поднимаясь, учитель трёт пальцем подошву спотыкнувшейся ноги, затем лоб, нерасторопно собирает книги, после чего продолжает небыстрое продвижение по сцене.

Одновременно с присходящим, изображая работу надомницы, мамаша Вергилесова стучит стамеской по ломанным клеткам. Она неодета, вернее одета, но по-домашнему: в замусоленном капоте, с пёстрыми папильётками на седой голове.

Падение великого учителя обращает внимание мамаши – стук прекращается.

Вот учитель скрылся за кулисой, и тогда взгляд Вергилесовой задерживается на окошке, за которым можно предположить двор, а вернее сад. Мамаша ждёт возвращения дочери и мужа, мелко крестится, вдруг падает на колени, простирая руку к иконе, к непомерно вытянутому лику чудотворца Николы с глиняной чашей.

Вергилесова – Ты всё можешь, чудотворче, спаси мя, не оставь мя! Во имя чарки в руках твоих… Видали? Молчит. (ударяет кулаком по чему попало) Пардон, божий человек, обойдёмся. (встаёт с колен) Сама как-нибудь. В былые-то времена, когда я генеральшей звалась… (недоговаривает)

Задребезжало фортепьяно, на струны которого положена металлическая цепочка.

Вергилесова – Ой, ой! соизволил – высказался! Благодарствуем, Микола преподобный. А слова вроде сбивчивые, без верного смысла. (Николе) Почему я на колени рухнула – знаешь или нет?

короткий фортепьянный ответ

Вергилесова – Своих не дождусь: во-вторых Вергилия, во-первых Тюню… Думаешь, для нас доченька сельдерей? Э, нет, картошка с шоколадом. Любим деваньку сильней пепла, и даже вепря… Словом, объясняй почему Тюня исчезла, где она шлюндет?

неуверенный звук фортепьяно

Вергилесова – Ишь, притворщик, чего звякнул. Вертифлесия всё это каконамбрия. Пусть наша Тюня неизвестно где, ну пойми, она пилит мозги кому возможно. А папаша Вергилий – воробьям да воронам. Поэтому и сижу клетки сколачиваю. И сама будто в клетке. Деда Никола, сил больше нет. Освободи от одиночества. Неделями в пустыне, человечьего лица не вижу!

протестующий звук фортепиано

Вергилесова – Ты это про кого, о том прихожем? Поверь, даже не разглядела. Кепчёнка, книжечки, вот и всё. Одиночество при мне осталось…

Два раздельных удара в турецкий барабан, звон тарелок и снова появляется Левин, на этот раз из-за кулисы с объявлением. Вид растерянный, еле ползает, у края сцены останавливается.

Великий учитель (в публику) – Я такое урасскажу, дайте продышусь… Бежал будто конь. Нет, будто параход. Уф! (роняет книги, не спеша собирает)

Вергилесова – Кажется, он. А где встречала, не знаю. Очень я к нему расположилась. Ткну стамеской, хотя бы в бок. Пусть тонок, всё равно приятно. (показывает как она это сделает) И соизволения не спрошу, ткну и всё…

Великий учитель (собрав книги, садится, свесив ноги в зрительный зал) – Минутка-другая и восстановлюсь: пятки, селезёнку, разное другое…

Вергилесова – Чего он бормочет? Эй, эй! Почему я его не очень вижу? Так, лёгкое облачко… А вот и облачка нет…

диссонансные аккорды, нервное тремоло

Вергилесова —… говоришь, растворился? Как это в никуда? Может и я… (щиплет себя) не признаю такого положения. (бросается к столу) А насчет нормы ты прав, даже очень – не выполнила. Что теперь будет – ахнет? (продолжает колотить клетку равномерными ударами)

Великий учитель (вставая) – Ну, приключение! Никогда его прежде не видел, уверяю. А тут пятнадцать раз, представляете? Куда не пойду – в кооператив, Торгсин, в другие магазины, всюду он, жрёт. Я оттуда – он за мной. Я в дамскую баню, он – мимо. Тогда я сюда. Чего ему надо, в карманах – вщ-щ: рубль да часы. (достал) Ой! Время нет, спешу на проспект Энгельса в «Приют», наша лучшая забегаловка. И мигом на урок, Тюню обучать. Лечу быстрее камня! (медленно передвигаясь, исчезает за размалёванной кулисой, откуда великий учитель впервые явился)

опять звонко дребезжит фортепиано

Вергилесова —… Обрадовал, утешитель! Так оно и бывает: радость – радостью, а рядом – горе. Явится Тюня – счастье, придёт Вергилий – ужас. Генерал-от-инфантерии, вернее, бывший генерал, увидит клетки разломанные – утюгом по затылку и делу конец! Прощай Тюня, прощайте – все! (продолжает стучать стамеской)

Открывается дверь спальни. Скрипучие звуки смычковых сопровождают выход папаши Вергилия. На нём неказистый френч, генеральские штаны с лампасами, левая штанина заправлена в сапог, правая – в валенок. В руке шамборьер.

Вергилий (огляделся) – Никого. Обожаю одиночество. Тюни нет, учителя нет, жена в бегах, (подошёл к трёхногому столу) Клетки недостроены… (пытается взять одну в руки, вместо этого опрокидывает стол, и клетки оказываются на полу)

Вергилесова – Какая же я, право, неловкая. (поднимает стол)

Вергилий (взглянул на чудотворца) – Вроде веко прищурили, ваше преподобие. Значительно… А на пепсель мне такие клетки, когда у меня – вот! (показывает шамборьер) Ясно? (отбрасывает одну из клеток ногой)

Вергилесова – Далеко отлетела страдалица. (ставит клетки на прежнее место) Спешу. Ах вы, цветочки мои синебрюхие. (возобновляет ритмическое постукивание) Спешу, как могу, только бы наш папашка задержался.

Вергилий (щёлкает хлыстом) – Красиво звучит… Могу ещё – так… Потом – так… Так, так, так… (щёлкает по-всякому) А ну ко мне, вокруг меня! Ближе, ближе… кругами, полукругами, четверточками. Очками, очками. Ами ани. Ми ни. Язь язь. Вебзи яо. Вебзи кресь. Кряси креси обоэо. Кис бусь. Кись бус. Нефер ката кью ксею… (звуки птичьих слов чередуются ударами шенбарьера. Вергилий мечется от стены к стене, от двери к двери) Кусь вуясь. Мио мео. Ух! (в изнеможении падает на стул) Ум за разум… Доведут меня эти птицы, особенно вороны… Когда же я стол поставил? А клетки? Поразительная картина. Кзя кзы чэо. Хзы кзы кэо. Кцы кцы кцы кцы… Кву… (вскоре засыпает с храпом и свистом)

Вергилесова (под стук стамески) – Всё сумею и успею. День развею, разобью. Утвержу. Удержусь… (продолжает работу)

Звучит певучий женский голос. Сплошная колоратура сопровождает появление Дойвбера Плеса. Из-за кулисы, за которой скрылся учитель, Плес выскакивает вроде пробки из горлышка бутылки. Одет странно: поверх малиновой толстовки подобие фрака (или обыкновенная безрукавка). Шляпа напоминает потолок. Роговая оправа очков с тёмными стёклами. Под мышкой портфель старого образца, в руке зонт. Проворный в движениях, Плес бежит по направлению к зрителям, останавливается.

Плес – Я вам такое урасскажу… (пробегает от правой кулисы до левой и обратно, размахивая зонтом) Такое урасскажу… Кувыркнётесь. Хожу, как всегда, по делам, ну, по нашему району, и, представьте, этот плюгавый кореофачик, иначе, простите, не назовёшь, этот барипруц! попадается мне, как вы думаете, сколько раз? Двадцать, да-да – 20 раз! Куда не иду – он! Да, нет 28 или 35, а точнее… хотите точнее? 72 раза. Представляете – 72! Сначала в Торгсине. Был у директора, потом в фотографии, потом… потом… Словом, всего не запомнишь. А когда я залез на фонарный столб, другая картинка – там на фонаре их уже двое, оттуда я на крышу, да перелетел, вот, при помощи зонтика, вижу у трубы их троица, сидят и ковыряют пальцами во рту, я побежал, а они каждый раздвоился. Ужас! Я вниз! Во дворе тоже они. А сколько? Врать не стану – не считал. Тогда, без задних ног, вплываю в бутербродную, думаю, отдохну за чашкой от переживаний, и за дело: не дал, сволочь. Тут я не выдержал и за ним. Он от меня. Смотрите, смотрите, снежок накрапывает… (открывает зонт, вернее, ничем не обтянутые спицы, однако Плес этого не замечает) Перевернул мне всю коммерцию. Поем и за дело. Имеется в нашем районе забегаловка, уж там-то меня не сыскать. Слыхали «Приют»? На проспекте Энгельса. Чудесное местечко! Не торопясь пойду, не спеша закушу, а потом и возьмёмся.

Опрометью кидается к размалёванной кулисе. Прощальный жест, и Дойвбера как и не бывало.

Исчезновение Плеса совпадает с выходом Тюни Верг. Переливы флейты, гудение габоя, и через центральную дверь Верг врывается на сцену. Перед зрителями раздобревшая девица с ручищами сталевара, ножищами в обувках 42-го, а то и 43-его размера. На голове очень широкополая соломенная шляпа с яркими цветами. Платье белое, длинное, вроде ночной рубашки, в руке предмет широкого потребления тридцатых годов – жестяной бидончик. Тюня ставит его на стул, срывает шляпу, под которой обнаруживаются чёрные всклоченные волосы. Говорит Тюня Верг басом, почти профундо.

Верг – Алло! Алло! Кто у нас дома?

Вергилесова (продолжая постукивание) – Почти готово, а Вергилия, а Тюни – нет и нет. (Николе) Хоть бы предупредил… Выходит, зря утешал… Проклятая пустота!..

Верг – Ни папаши, ни мамаши… Не пришёл учитель. Чего же я спешила? Ещё рыночного молока принесла. Ладно, пока что приготовлю уроки. Сначала главное. Танцы потом. (устанавливает чёрную доску, пишет мелом, но что пишет, произносит) Синус. Минус. Нужный примус. Уравненье по Франгейту 22 плюс 27. А результат? А результат? (задумалась) Позвольте, а при чём же тут примус? Пусть он и очень нужный, только не здесь. Так не пойдёт. (стирает написанное, пишет) Минус. Винус. По Франгейту нужный гримус. Да, конечно, в уравнении не 22, а 25. Ура! Всё и сошлось! Ответ – гусь мохнатый с чёрным задом, свежий корень: 307. Позвольте, но почему корень свежий, это же ни марковка, ни редиска, а корень, словом, квадратный. А может быть, круглый? Не имеет значения. Важно другое: плюс и минус. Очень трудная задача. И всё-таки решила. Пойдём дальше. (пишет, такое, что немыслимо прочитать, тем более произнести)

Вергилесова – Ещё чуть-чуть, и всё готово! Для коровы. Ха-ха-ха! Слышись, Никола, как я удачно сказала? Разве корова поместится в такую клетку. Даже самая маленькая в самую большую.

Удары в барабан, звяканье тарелок, и через дверь в прихожую, вобрав голову в плечи, озираясь, вползает великий учитель. Он заметно прихрамывает, в руке вместо прежней пачки всего одна книжка. А Вергилесова не может успокоиться, продолжает хохотать.

Великий учитель (то и дело трогая заметно распухший нос) – Двери раскрыты, в комнатах никого… Что это для меня значит? (смотрит на часы) Точность Тюни выше макушки. (садится на свободный стул) Подождём, поглядим. (снова трогает нос) Воспоминать невозможно. Отвратительно и всё тут.

Верг (заканчивая писать на доске) – Куда же они все подевались?

Из прихожей слышится звон дверного колокольчика, ещё и ещё.

Вергилесова (вытирая слёзы) – Кажется, звонят?

Вергилий (просыпаясь) – Кажется, звонят?

Великий учитель – Колокольчик определённо. Чужие. Свои с ключём. (закрывает глаза, запрокидывает голову) Меня тут нет.

Верг – Кто же это? Сейчас? (бежит в прихожую, тут же возвращается) Наконец! (идёт рядом с невидимым пришельцем) Какой ты сегодня приодетый! Прямо плюшка! Обязательно пойдём гулять. После урока… (снимает со стула бидон) Садись вот сюда. Хочешь молока? Самое, самое рыночное. Бери крышку. А стакана нет. Только полотенце. Ещё сковорода. Не хочешь – не надо. Сиди и жди. (ставит бидон на стол рядом с клетками и тут обнаруживает у стола мамашу Вергилесову) Дрь-рь-рь! Когда же ты здесь родилась, то есть явилась? Стояла у доски и решительно ничего не видела. Хочешь молока? Вот крышка.

Вергилесова – Боже мой, Тюня! Какое молоко, когда я пила и ела винокура.

Верг – Что это?

Вергилий – Меня она не замечает, не хочет!

Вергилесова – И наш папашка!

Вергилий – Так точно. Кажется, немножко задремал. И учитель здесь. Видали?

Великий учитель (вскакивает) – Как же я всех проглядел?

Верг – Ничего, старина, сидите, сидите, продолжайте… Сейчас я вам молочка. (подавая крышку с молоком) Что это с вашим носом?

Великий учитель (выбивая крышку из руки Верг) – Я слишком воспитан, чтобы замечать разные глупости. Я же не заметил, что ты, паскудница, сделала урок.

Верг – Ну и что? Правда, Пётр?

Великий учитель – А теперь дурачит мне голову, обращаясь к пустому месту…

Верг – Слышал, Пётр? Ты для него пустое место. (обнимая воздух) Милый, ненаглядная пташка! (учителю) Почему же вы не пьёте? Не стесняйтесь… У нас пол чистый. Сама мыла… В 1900 – не помню в каком точно, в общем недавно…

Великий учитель (падая на пол, где разлито молоко) – Сейчас, сейчас…

Вергилесова – Не надо, ну, что вы? Я потом ещё подолью… Или сейчас…

Великий учитель: Теперь не надо. Я слишком через чур занят. Прошу ничего не замечать… (внимательно просматривает написанное на доске, сверяет, листая книгу)

Верг (смотрит через плечо) – Ветер петер – 25. В чер чрекет – вязень тать… И дальше…

Тем временем Вергилий подобрался к столу, схватил бидон, пьёт.

Вергилесова – Ах, Ах! что же это-то инфантерия… Бедный учитель! (выхватывает бидон, льёт на пол) Остальное жри, хоть всё. Мне не надо.

Великий учитель – Не мешайте, я сейчас… (бросается на пол, высунув язык, собираясь лакать)

Вергилий (ударяя шенбарьером по полу) – Назад! Где ваше достоинство, учитель? Пазор.

Великий учитель (беспрекословно повинуясь) – 25, 25 и ещё раз… а вот чёрный зад… Я имею в виду гусыни, пардон…

Верг – Я же написала – 25, а потом чёрный зад. (плачет) Написала!

Вергилесова – Заглотил. Всё до капли. Так вам и надо!

Великий учитель (глядя на доску) – Вот именно…

Вергилесова (мужу) – Я для него старалась… А он, пазор, молоко выжрал. Великому капли не оставил. Смотри, изверг.

Вот они, одна лучше иной. Как на параде при великом государе Павле…

Вергилий – Молчи, молчи, мы же против этого проходимца… Обрадовала парадом. А на кой ляд они нужны, когда у меня – во! (щёлкает шенбарьером) Удар, и все передо мной ниц. Галки, вороны, даже великий учитель…

Великий учитель – Опять великий учитель? Не мешайте разоблачить вашу дочь!

Вергилий (жене) – Слыхали? А мне наплевать, когда мне все подвластны! И ласточки и воробьи, даже фиглицы и бойницы…

Вергилесова – Как я рада! Начнётся новая жизнь… без Тюни, без клеток… Буду читать разные книжки…

Великий учитель – Конец приходит. Ей приходит страшный конец.

Вергилесова – Как я рада! Ужасно!

Вергилий (жене) – Могу обрадовать втройне. Сколько ты строила клеток? Три в день?

Вергилесова – Да, три с трудом.

Верг (отцу и матери) – Оставьте личные вопросы, решается моя жизнь! А вы, а вы… (рыдает)

Великий учитель – В эту решающую минуту – замолчите… все замолчите! (продолжает сверять написанное на доске с книгой)

Вергилесова (мужу, шопотом, который громче крика) – Три с трудом, три с трудом!

Вергилий (таким же шопотом) – Возрадуйся, благодатная! Теперь ты будешь строить семь, да, семь… А я буду продавать по сходной цене на толчке!

Вергилесова (в полный голос) – Боже мой! Радость-то какая! Тюня, доченька, слыхала? Я буду строить семь клеток в день! И не буду читать. (хлопает в ладоши) Не буду?

Великий учитель – Чего эта ведьма радуется? Когда у моей ученицы смертельно плохи дела…

Верг – Вы так думаете? Не верю.

Великий учитель (Вергилесовой) – Слышишь ты, ведьма…

Вергилесова – Это я боготворила!

Вергилий – Нет, он у меня не отвертится. Я вызову его на дуэль… (жене) Ты его боготворила? Ах, так не буду вызывать…

Великий учитель – В наше время дуэль… Прошу прощенье… Ваша дочка допустила ошибочку…

Вергилесова – Пусть их рассудит Пётр.

Великий учитель – Опять Пётр. Эта пустышка… А может быть, великий?

Верг (стулу, на котором, как предполагается, сидит Пётр) – Пойми! Я всё знаю, всё умею. Я лабачевский и как её, ну, эта дама… словом, кавальская! А он смеет говорить, что у меня не 25… а у меня кругом, и ещё тёмный зад…

Великий учитель – Нет же, вы не так поняли… Я же человек и вполне мог ошибиться. Всё правильно, решительно всё. Маленькая неточность.

Верг – Он врёт. Нет неточности.

Великий учитель – Может быть, я и соврал… с кем не бывает… Разрешите, я попью молочка для вашего удовольствия.

Вергилесова – Нет молока.

Великий учитель – Зачем же так… Нет, и не надо. Перейдём, Тюничка, к танцам. Маленькая пауза… Я после обеда… Пойду облегчусь… на минуту в нужник… (уходит)

Вергилий – Пусть идёт, куда хочет…

Верг – Ах, папаша, только не говорите ему про его нос, он переживает это безобразие.

Вергилий – А мне какое дело… со своими делами не разобраться… Ворона заела галку или галка голубя, пойди разберись.

Слышатся рулады колоратуры, и из двери в комнату входят мамаша и папаша.

Мамаша – Совсем не для меня в окна лазить. Когда возвратились с прогулки, использовали дверь по назначению.

Папаша – Ума не приложу, куда они подевались. Тюня и этот Фёдор.

Мамаша – А ты опять к птицам, или куда?

Папаша – Нет, сначала в гальюн, затем в нашу спальню…

Мамаша – Ну, а я – сначала в спальню. Потом, совсем как прежде. Ну… чмокаться.

Папаша – Это восхитительно! Но куда исчезла Тюня, да её напарник? Не понять.

Папаша зашёл и вышел из уборной. Идёт в спальню. Мамаша вышла из спальни, направляется в уборную. Спешит обратно. Вполне раздетые папаша и мамаша выходят из спальни, танцуют вместе со всеми. На Тюню и Фёдора не обращают внимания, будто Тюня не их дочь, и с Фёдором они вообще не знакомы.

Общий пляс. На этом фарс и заканчивается.

Царь Македон, или Матильда и чеболвек

(представление)

Круглый столик, на нём красивая глиняная фигура и шапка с позолотой. Входят двое: неказистых, неопрятных, увитых нечёсанными прядями. Одетый в тёмное – стоит, который в светлом – опускается на четвереньки.

Который в чёрном и стоит: Кто ты есть?

Который в более светлом и на четвереньках: Я есть собака.

Который в чёрном и стоит: Ты есть самая плохая собака, самая неумная, неумытая, вонючая.

Который в светлом (покорно): Неумытая, вонючая…

Который в тёмном: Самая глупая, паршивая собака. A кто есть я?

Который в светлом: Ты есть – чеболвек.

Который в чёрном: Вы слыхали? Он же хотел меня этак, вот этак… (изображает рукой движение змеи) Чеболвека не бывает. Ясно? Говорю как Фипагор. Запомни: не бывает. А я есть челвейк. Самый красивый, весь в одежде. Вот. В усьм и прядях (тоже показывает). Сильнейший челвейк добр. Значит – дебрейший. Хрбрый чевейк. И я тебя – пну.

Который в светлом: А я тебя лизну.

Который в тёмном: А я – пну.

Который в светлом: А я – лизну.

Который в чёрном: Я же тебя пну. (неистово) Пну! Пну! Пну! Тебя пну! (замахивается ногой).

Который в светлом и на четвереньках: А я фну! (постепенно вставая) Хну! Гзну! (вставая во весь рост) И всё повыгнызу.

Который в тёмном (продолжая стоять): Ой! (падает на колени) Только не выгнузай! (опускается на четвереньки) К чему тогда будет пригоден мой организм?..

Который в светлом и стоит: (величественно.) Ловить олувей.

Который в тёмном и теперь на четвереньках: Пропади твои олуви. Все пропадите… (хнычет) Матильда! Матильдочка! Спаси хоть ты меня! Хоть самую малость. Вот, вот – и пнуть нету сил. Никакой возможности (мотает прядями), я же самый неумный, самый паршивый. Я же есть пёс. И всё. И всё.

Который в светлом и стоит: Да, да, самый паршивый, самый неумный. Самый дурак.

Который в тёмном и на четвереньках: Как ты сказал? Кто я таков? А ну повтори. Нет, повтори повтара! (вскакивает) Я царь! Я есть царь Македон (хватает со стола шапку). Македон (нахлобучивает) Македа. И всё!

Который в светлом: Ох, ох! (хватает себя за грудь, плечи, ноги и т. д.) Македон?! А я-то… А я и не знал… А ты…

Который в чёрном (упрямо): Царь Македон. Царь Македон. И всё.

Который в светлом: Только не выгнузай! Я же любить и тосковать желаю. И посмеиваться. Ваше величество, скажи ты мне, откуда ты хоть узнал? Царь Македон, милейший! Ну откуда?

Который в тёмном: Откуда-откуда. Ясное дело. Из песен.

Который в светлом: Ясно-то ясно, да не совсем. Если бы спеть для уяснения… Ну царь, ну Македон, соизволь!

Который в тёмном: Так и быть. Соизволяю.

(поют)

раз Матильда

два Матильда

на девятый – каперсоль

на десятый – пылесос…

Который в светлом: Теперь всё. Каждая молочь…

Который в чёрном: Так. А кто есть ты? Да-да, кто есть ты? Говори не выворачиваясь.

Который в светлом (задумался): А кто есть я?

Который в тёмном: Царям всё известно. И про себя. Я есть челвейк. А ты, кто ты таков?

Который в светлом: Чеболвек.

Который в чёрном (наступая): Как ты сказал? Он всё-всё врёт. Потому что паршивая собака. Потому и врёт…

Который в светлом: А чего ты сказал? Сказал-то чего?

Который в чёрном: Челвейк сказал.

Который в светлом: Нет, Македон и Челболвек вместе? Не бывают вместе.

Который в чёрном: Опять всё перепутал. Не челвейк, а чеболвек или чевек… (опускается на четвереньки) Я же сказал: вот, вот (показывает), самая умная, самая красивая собака.

Который в светлом: Нет – я, нет – я, нет – я. Нет – я.

Который в тёмном: Дуракскай, дурехснай, дураковский, дурежский. А челвейка не бывает, есть – чевек.

(всё сильнее и сильнее наваливаются друг на друга)

Который в светлом: Я. Я. Я. Я. А ты Македон.

Который в тёмном: Какой такой Макитон? На, гляди (бросает шапку). Я есть собака и тебя кушу.

Который в светлом: А я тебя пну.

– Кушу!

– Пну!

– Кушу!

– Пну!

(появляется Матильда, в рубищах, с ошейником на шее, но хороша собой)

Матильда: Я же Матильда! Лау, лау! Гау-гау! Я же я.

(никто не обращает на неё внимания. Тогда она поворачивается ко всем спиной)

Который в светлом: Нет, Макитон! И я тебе покажу.

(хватает со стола фигуру и бросает в того, который в тёмном. Она попадает в голову и отпрыгивает, прыгает по полу. Фигура оказалась резиновой)

… Я тебя не убил, а должен убить. Сам и виноват!

Матильда: Гау-гау! Гау-гау! Гау-гау!

Который в тёмном: Смотри, ты не царь, не Макитон. А самая паршивая собака. Её надо убить.

Матильда: Бау. Бау.

Который в сером (вбегает): Все виноваты, что я убит. Все-все-все! (машет руками и падает) Пойте. Все должны петь.

Который в тёмном: Я не виноват. Всё он. Перепутал!

Матильда: Яу, яу, яу…

Который в сером: Скорее пойте! Чуть-чуть и всё.

Который в светлом и который в тёмном (поют):

Капермук,

Каперсоль,

Каперфук,

Маласоль…

Каперфос

Матильда: Ау ау!

(занавес задвигается и раздвигается)

Царь Македон, или Феня и Чеболвеки Представление для чтения

Стол, на котором довольно большое человеческое изображение. Входят двое: неказистых, неопрятных, увитых нечёсаными прядями. Одетый в тёмное стоит, а в более светлом опускается на четвереньки.

Который в тёмном и стоит. Кто ты есть?

Который в более светлом и на четвереньках. Я есть собака.

Который в тёмном и стоит. Ты есть самая плохая собака. Самая неумытая, неумная, вонючая…

Который в более светлом и на четвереньках (покорно). Неумытая, вонючая…

Который в тёмном и стоит. Самая глупая, паршивая собака. A кто есть я?

Который в более светлом и на четвереньках. Чеболвек, ты есть чеболвек.

Который в тёмном и стоит. Слыхали? Вы слыхали? Он же хотел меня – вот этак. (Изображает рукой движение змеи.) Чеболвеков не бывает. Ясно? Говорю как Фипагор.

Запомни: не бывает. А я есть челвейк. Самый красивый челвейк. Весь в одеждах. Вот. (Показывает.) В усеми прядях. (Тоже показывает.) И сильнейший. Челвейк добр, добр! Значит, он есть добрый и сильнейший. И это про меня. Я самый храбрый, даже храбрейший, и я тебя – пну.

Который в более светлом и на четвереньках (покорно). А я лизну.

Который в тёмном и стоит. А я пну.

Который в более светлом и на четвереньках. А я лизну.

Который в тёмном и стоит. Я же тебя пну! (Неистово.) Пну! Пну! Пну! Я тебя пну! (Замахивается ногой.)

Который в более светлом и на четвереньках. А я тебя фну. (Постепенно вставая.) Хну! Гзну! (Вставая во весь рост.) И всё повыгнузу.

Который в тёмном, продолжая стоять. Ой! (Опускается на колени.) Только не выгнузай, ради бога! (Опускается на четвереньки.) К чему тогда будет пригоден мой организм?..

Который в более светлом и теперь стоит. Не понимаешь, нет? (Величественно.) Ловить олувей.

Который в тёмном и теперь на четвереньках. Пропади твои олуви! (Хнычет.) Все пропадите… Феня! Фенечка! Спаси хоть ты меня, хоть самую малость. И пнуть нет сил. Никакой возможности. (Мотает прядями.) Я же самый неумный, самый паршивый, грязный. Я же есть пёс, и всё, и всё…

Который в более светлом и теперь стоит. Конечно. Дада, паршивый, неумытый, самый дурак.

Который в тёмном и теперь на четвереньках. Как ты сказал? Кто я таков? Повтори, нет, нет, непременно повтори! (Вскакивает.) Я же царь. Царь Македон. Я есть царь Македон! И всё. Тебе ясно, кто я таков? Тебе ясно, с кем ты говоришь?

Который в более светлом, продолжая стоять. Боже ты мой! (Хватает себя за грудь, ноги и так далее.) Македон?! А я-то и не знал. Эх ты, Македон. Что же ты наделал…

Который в тёмном и продолжает стоять, дирижируя руками (упрямо). Не Македон, а царь Македон. Царь Македон! И всё!

Который в более светлом, продолжая, как прежде, стоять. Пусть так. Только не выгнузай! Я же любить желаю, я же тосковать хочу. Без конца без края. Ваше величество, скажи, ну откуда ты хоть узнал? Царь Македон, милейший! Ну откуда!

Который в тёмном, опускаясь на четвереньки. Видали, ему не ясно! Всё не ясно. Видали? Захочу – отвечу…

Который в более светлом, продолжая стоять. Захоти, ну захоти, очень тебя прошу, даже умоляю. Захоти, пожалуйста.

Который в тёмном, продолжая стоять. Откуда-откуда? Яснее ясного: узнал из песен… Стихов и песен… Теперь понял?

Который в более светлом, продолжая стоять. Да не совсем… Спеть бы для уяснения. Ну, царь, ну, Македон – соизволь.

Который в тёмном, продолжая, как прежде, стоять. Так и быть – соизволяю.

Оба машут руками и поют:

разик Феня

двазик Феня

на девятый – Каперсоль

пятый Феня

шестой Феня

на десятый – пылесос.

Который в более светлом, продолжая стоять, приплясывая. Теперь уяснил. Всё как есть. Каждую мелочь, каждую мелочишку!

Который в более тёмном, продолжая стоять. И про меня ясно? Допустим, я тебе поверил. И кто есть ты? Да, да, кто есть ты? Говори, говори!

Который в более светлом, опускаясь на четвереньки (задумался). Кто же есть я?

Который в более тёмном, продолжая стоять. Всё известно. И про тебя, и про себя. Я есть челвейк. А ты, кто ты есть?

Который в более светлом и на четвереньках. Чеболвек.

Который в более тёмном, продолжая стоять. Таких не бывает. Да потому что ты есть паршивая собака, самая неумная!

Который в более светлом и на четвереньках (радостно). Значит, я есть собака? Самая, самая неумная! А ещё-то чего сказал?

Который в более тёмном, опускается на четвереньки. Сказал «челвейк», а бывает ещё чевек! А бывает собака. Я есть собака. (Хохочет.) Я есть собака – самая умная, самая красивая!

Который в более светлом и на четвереньках. Откуда ты взялся? Это я! Это я! Какая ты собака? Ты есть Македон! Хау, хay!

Наваливаются друг на друга.

Который в тёмном и тоже на четвереньках. Нет, я!

Который в светлом и на четвереньках. Ты, ты!

Который в тёмном и на четвереньках. Какой такой Македон? Я есть собака. Гр-р-р-гра! (Опять наваливаются.) Ничего я не говорил, ничего не знаю. Я – собака.

Появляется собака Феня. В рубищах, хороша собой, с ошейником на шее.

Феня. Я собака Феня. Лау-лау! Гау-гау! Я же – я!

Ни в более светлом, ни в более тёмном не обращают на неё внимания. Тогда собака Феня оборачивается к ним спиной.

Который в более светлом. А я тебя лизну, укушу… и убью.

Который в тёмном и стоит. Слушать невозможно!.. Конец мне приходит… О Господи!

Который в более светлом (вскакивает, хватает со стола фигуру). Пришёл твой конец, паршивый пёс! (Бросает фигуру в голову того, который в более светлом.) Бац! (Попадает в голову того, который в более тёмном, но фигура резиновая, надувная – отскакивает.)

Феня. Бау-бау. Вау-вау!

Который в более тёмном (хнычет). Хотел меня того! Убить хотел!

Феня. Бр-р-р. Уу-ау-уу-ау!

Который в более светлом и стоит. Сам виноват, что жив! Что жив! Что жив! Горюшко твоё горькое!

Феня. Гр-р-р! Вау! (Неожиданно поворачивается.) Вы мне окончательно надоели. Долго ещё ждать!

Который в более светлом и стоит. Фенюшка-милаша! Мы её не узнали. А у нас тут семейный разговор!

Который в более тёмном, тоже стоит. Не узнали Фенюшу… Совсем, совсем не узнали!..

Феня. При чем тут Фенюша! Я пришёл вас поприветствовать, чтобы потом прижать.

Который в более тёмном, продолжает стоять. Простите, мадам. Это за что?

Феня. Сами знаете. Меня зовут Фекла Агафоновна. Я представитель. И молчать, молчать! Я представитель. Вот кто перед вами.

Который в более светлом, продолжает стоять. Подумаешь, а перед вами Царь. Царь Македон. (В сторону.) Убери фигуру, от этой Фени жди чего хочешь! А почему, простите, у вас на шее ошейник?

Феня. Потому, что перед вами главный представитель. Можем поменяться. Я вам ошейник, а вы главную улику, которая вон, на полу.

Который в более светлом и стоит. Конечно, конечно. Только фигурка за директором. А перед вами собаки, нет, царь Македон и его собака. Самая безобразная, паршивая…

Который в более тёмном, продолжая стоять. Всё он! Это не я.

Феня. Что вы мне глупости вкручиваете. То одно, то другое.

В более светлом. Это нe я. Это oн! Я собака…

В более тёмном. Имейте в виду. Я не Македон…

Феня. А мне безразлично… Спешно иду к директору.

В более светлом. Директора нет. И всё.

Феня. Как же так. Если директор, значит, он есть.

В более светлом. Молчи. Пусть ищет.

Феня. Что значит – пусть? Я же представитель. Вот! (Бросает ошейник.) Вот. (Хватает фигурку, унося.) Гау-хау!

В светлом. Ого! Узнаю! (Она уже исчезла.) Нам будет плохо. Очень плохо. Совсем плохо. Tы царь – тебе ещё хуже…

В тёмном. Я не царь. Это ты.

В светлом. Ошибочка – я чеболвек. Понятно? Нас в отлов, каждого туда.

В тёмном. Только не выгнузай. Ради Бога, не выгнузай!

Который в светлом. Ну чего ты бубнишь? Ничего не понять.

Который в тёмном. Сам же говорил…

Который в светлом. Погоди… Кажется, идёт…

Который в тёмном. Кто-кто – директор, конечно… Совсем плохо…

Который в светлом. Кажется, с ней…

Который в тёмном. С кем это «с ней»?

Который в светлом. Всё тебе объясни. Идём…

Который в тёмном. Куда?

Который в светлом. Ты мне надоел. Под стол. Попробуем вместиться.

Пробуют. С трудом вмещаются.

Который в светлом. Опустим сковородку.

Который в тёмном. Какую, зачем?

Который в светлом. Значит, другое… Словом, занавеску.

Который в тёмном. Какую занавеску?

Который в светлом. Ладно, скатёрку.

Который в тёмном. Это другое дело. Идут… уже близко… Значит, нашла… Смотри, остановились. Чего-то несут. Она – самовар… А он? Конечно, пулемёт.

Который в светлом. Это зачем?

Который в тёмном. Смотри, остановились…

Который в светлом. Споём для смеха.

Который в тёмном. Зачем им пулемёт?

Который в светлом. Сам не знаю…

Который в тёмном. То-то…

Поют:

Разик Феня

Двазик Феня

На десятый – каперсоль…

Который в светлом. Идут, идут. Ну, дела…

Опускают скатёрку.

Который в тёмном. Ни звука, ни ползвука и четверть звука…

Темнота и тишина.

1950

Москва

Древнегреческая размолвка

Водевиль

его лица:

трагик Лутон,

поэт Фивий (затем покойник),

служанка Андромаха,

хромоногая с лирой,

2–3 раба в полосатых тогах,

Управляющий Ференкарп

(с некоторыми повадками управхоза).

Перед зрителями: коллонады, колонки, колониты и тому подобное. Все лица на своих местах, подходит хромоногая с лирой, наигрывая древнегреческий романс.

Фивий

О, строки, возникавшие однажды,

умом не связанные воедино.

А если б суждено вам было вечно

кружиться в неразумном вихре,

который назван вдохновеньем

и мир соседний представляет в мире,

где взрывы букв – секунды,

созвучные удары слов – минуты,

соединение понятий – столетия,

уничтоженье смысла – вечность.

Когда ж в капкане оборотов,

былых тревог

и нежных преувеличений

над океанами и древней сушей

порывом чистым обволакивает душу,

я девы обоняю дух!

Лутон

Где мой котурн,

катурналии?

Я его сейчас хлапну

и ураздребезжу немедля

гр-р-р-р-р!

шляп

шляп

шляп…

Андромаха

О, не убей его, великий трагик!

Он телом слаб

и сердцем хил,

а воображает, что Эсхил.

Лутон (продолжает)

хлап хлап хлап…

Фивий (запрокидываясь навзничь)

Не слушай ты её,

всё лжёт, негодница!

Я Куокл и Пендокл,

а Софокла победил.

Ах, зачем тебя я встретил,

а служанку прилюбил!..

Лутон

Всё равно ураздребезжу. Я ревную!

(добивает Фивия)

Звучит знакомый романс. Солнце медленно скрывается за рекой Пиянь, за горой Парнах.

Фивий, уже покойник (в полумраке, непохожим голосом)

Другая жизнь в меня плескала,

томили мрамора куски,

иная жизнь,

иные униженья —

для отсыревших поколений.

Я ж отсырел со всех сторон.

Вот руки, тяжкие сомненьем,

и ноги, тёмные поленья.

Мой бедный череп стал голубоват.

Лесов синицы прозвенели

эхом лат

в уже глухих ушах.

Зарницей рухнула душа,

икары петухами пели

над омрачённою панелью.

Простите, разные личинки

и тычинки.

Простите, груди Андромахи

и зад её, подобный плахе.

Прощайте, люди,

простите все. Я вымер навсегда!

Под звуки лиры врываются рабы, хватают, волокут труп вымершего поэта, который сопротивляется, но не очень.

Лутон (он торжествует)

Ак лукос эффенди фердиму.

Юнимус! (простирает руку)

Изобразив колебания, Андромаха кидается к трагику, обвивая одну из его ног проданными руками. Но мозг трагика успел перевернуться.

Лутон тычет деревяшками сандалий в андромахин пах. Внезапно повеселевшая служанка катится прочь, громко покрикивая:

Уб оп, уб оп…

Лутон (вздрагивая шеей)

Пивит и псысл

и песендел сполна,

твоих увечий смысл

в предгориях Парна,

прости, мне не был ясен.

Законам чисел

вопреки

распался ясень,

здесь, у Пиянь реки…

Рабы вносят, кладут изображение речной поверхности с рыбами, гусями, красивыми волнами, на многие голоса подражая плеску и шуму вод.

Лутон (продолжая вздрагивать, выполняя произносимое)

Уборы сняв,

над волной стою.

Раздетый в прах,

наготу таю.

Струю приняв,

молю семь раз!

Пленительна, во тьме легла

вокруг меня легла река.

(в муках подбрасывая руки)

О. Зевс! О, Псевс

и Фивий с тихой головой большой.

Твоё наличие поняв,

я припадаю на века…

Почти голый трагик валится животом вниз, лезет вокруг речной поверхности, издавая покаянные звуки:

Ы кря, ы кря…

Такие выкрики под еле слышное треньканье лиры прерывает удар грома и вполне явственный потусторнний голос:

Фивий (из ниоткуда)

Эй, ты!

Эй, вы!

Я же тут во всём и над всем:

пью кефир,

селёдку ем…

Нет, селёдку пью, а кофей ем —

пью творог и молоток…

(его голос дрогнул)

Да нет же, нет:

платочек с молоточком

тучи дождика кусочек

и листочек,

и риточек —

ча, ча…

Лутон (решительно поднимаясь)

Ой, слыхали… Нет, вы слыхали?

Это, представьте, уж слишком!

Это, простите, никуда!

(встаёт во весь рост)

Мой дух иссяк,

проклятый жребий!

(бежит, теряется среди колонн и прочего)

Занавес падает, а когда снова поднимается, Фивий обнимает Андромаху, Лутон – Фивия, Андромаха – затесавшегося среди артистов Ференкарпа и вместе с рабами долго, сколько могут, пляшут, напевая весёлый куплет:

Аз ум цер бум

Дву блум тер буб.

Лишь Ференкарп временами вырывается, поднимая ладонь. Он пытается всех перекричать:

(первый раз)

Приказываю! Я, я, я, я!

(второй раз)

Разобрать тоги, туницы, разное прочее!

Оно всему мешает. Это в смысле чистоты. Приказываю, приказываю и всё!

(третий раз)

Я ихний управляющий. Выпиваю только вермут, который уважаю, совместно с дедом моим, понимаете ли…

(четвёртый раз, подбегая к самым зрителям)

Ужас, граждане, самый настоящий, понимаете ли! В меня влезла курсистка! Вот здесь! Ой, ой, помогите выпустить блудницу, хотя бы при помощи велосипеда.

(плаксиво)

Я же главный, всеми уважаемый, понимаете ли.

(весело)

Уррее!

И на этот раз Ференкарпа вытаскивают обратно в общий хоровод, и вместе с другими он продолжает распевать:

Аз ум цер бум

Дву блум тер буб…

(и так далее)

После чего всё видимое пропадает, кроме хромоногой, которая совершенно не к месту лезет из темноты, наигрывая заупокойный гимн.

Тогда зрители встают, некоторые даже хлопают в ладоши, – возможно, от радости избавиться от гнетущего чувства неловкости.

Так постепенно заканчивается водевиль.

31 Х 48

8 часов утра и последующие годы

Ленинград

Повествования

Вечно стоящее

Реальное сновидение

Почему, зачем, для чего, главное, где, главное, перед кем?

Предложенные вопросы к тому, который будет читать; кому такое несчастье предстоит, ему и отвечу. Собственно, ответа нет. Такого не жди. Ничего не жди. Иного разъяснения дать не берусь, не смею…

Теперь про других, у которых глаза не на затылке, как у всех, а сбоку, где нос. Посмотрите и размыслите, иначе невозможно, иначе всё, что предстоит: шипит, булькает. И всё это наверху, в пространстве, в просторах чёрных и бесцветных…

Оно там и шагало, по необъятному, ничего не имея позади, впереди. В глубинах ни с чем не соизмеримого тела. Продолжало шагать и шагало…

Уже тогда, потеряв самое необходимое, что глотает, что поворачивается – шея, плечи и уши. Затем всевозможное другое: носоглотка и далеко торчащий нос, глазницы и глаза. Имеются данные, даже гремоновобия.

И всё же оно ступало, иначе не могло. Продолжая крутить руками или другими равнодействующими сочленами. Вскоре, лет через пятьсот, рук тоже не стало. Они превратились в щёки. И тут же окаменели.

Зато оставались ноги – два или три упора. Но и они стали затвердевать.

Сменилось тысячелетие…

И тогда окаменело многое другое – яйцо головы, горло, шея, наконец окаменело почти всё. Что-то оставалось внутри. После чего окаменело всё.

Не осталось и последнего. Самого последнего. Наипоследнейшего, названного (всюду и везде) движением.

Вперёд.

Назад.

Движение вбок.

Не двигалось ничего.

Кроме Ядликов, произносивших на окаменевшем затылке единственное доступное тем крошкам созвучие:

ЗРЯ

И

ЗРЮ

Пока эти пернатые гномики, карлики, навозные блохи не разложились. Там, в далёком необъятном просторе, далёком мужественном мужестве, оставив после себя тишину.

Та окаменелость, на которой они недавно суетились.

По мировому исчислению лет восемьсот назад, не более того.

Пролетали из других миров странные плоскости… А она стояла, продолжала стоять в недвижимости.

Стоит и теперь – в темноте и тишине. И будет стоять всегда, наверное вечно, утешая ангелов, раздражая Всевышнего,

АМИНЬ.

Ленинград 1932

Лавка с дырой, или Чинарь-молвока

(быль)

У него на прилавке косматые вещи, утратившие форму, даже своё назначение. Другие – посиневшие от старости, какие-то маленькие, с круглыми ротиками, с вилками вместо пальцев, всё кружатся, кружатся… Ах, идиотики! И зачем только их положили на среднюю полку! Ум их разнообразен, мысль устойчива, желания продолговаты. Им всё равно не придётся управлять своей судьбой. Смотрите – что там закопошилось под самой витриной, и какой отвратительный запах тухлой рыбы! Нет, не будем туда подходить! Уберите, доктор, уберите, миленький, оно губительно отзывается на всеобщем здоровье! Нужно ли перечислять остальное? На полках – кирпичная кастрюля, всевозможные несообразности. Тут же собраны некоторые сувениры. Исторические, и личного употребления. Первым когда-то действительно подчинялись времена и поступки, а теперь – вот – жалкое подобие предметов. Сам хозяин приходит в лавку только раз. Пухлый затылок, редкие зубы, на плечах чужие кудельки, в ушах нитки – вот его портрет. Ох, до чего дурён! Ужасно некрасив! А какие вытянутые мысли копошатся у него между тех разноцветных ниток! Наверно, ему хочется икнуть. Даже противно. Был такой случай, пришёл к нему покупатель и говорит: почему у вас нет гвоздей, чтобы повесить мою маленькую душу, мой грязный уголок, который не видно. Глупости какие! Он оказался памятником Козлову, сменившим плащ путешественника на старую бабушкину шубу. И этот распался у всех на виду, оказался вполне приличным, да и пришёл, как покупатель. В другой раз, с протяжно-мечтательным звуком появился министр просвещения. Он так и не вошёл, и до сих пор нельзя понять: куда же он девался?

При хозяине произошло, ох, много, а при мне – ещё больше. Только, прошу, не сомневайтесь: вам говорят самую-самую глубокую правду. Когда я впервые, совсем один, стоял за прилавком, я бы без колебаний подошёл к яме и заглянул в её глубину, туда, где по временам отражаются разные малости, но чаще – укрупнённые множества. Разумеется, в их обратном, исконном, значении. Интересно, как же рассуждают другие, которые наклоняются, всматриваются, а перед глазами – ни-че-го, совершеннейшая пустота. Скорее всего, уверяют, что между прилавком и той фарлушкой – вовсе не дыра, а что-то незначительное, по-просту сказать – мизерное. Вполне возможно, подобная нецелесообразность и сегодня кажется удивительной. Более того, фантастической. Почему это так? Почему только передо мной открывается заросший палисадник с ветлами, клёнами и добрыми, отзывчивыми дятлами. Ну почему, как вы полагаете? Вскоре мне стало ясно, что прав никто другой, только я.

В тот интересный день я отчётливо увидел нескольких, все они были построены как бы по росту, после чего вежливо обходили вокруг каждого дерева, каждой тростинки. Первым выступал самый приметный, в самой шёлковой шапочке, обвешанной кисточками, с красным языком-треугольником под кармашком обветшалого пиджака. Этот шагал, подгибая колени, с игральными кубиками за щеками, то и дело вздрагивая отсутствующими бровями, приставляя кулаки то к ушам, то к нахмуренным глазницам. Иной раз он старательно прочищал горло трубным пением одной-единственной ноты, примерно так: ЭЭЭЭЭЭ или ОООООО. Согласно размеру, за первым следовал тот, который вскидывал своё негладкое лицо, изображая гордость. Как знакомо поводит он ноздрями! Всё-таки я вспомнил и этого: даже ту неповадную историю с награждениями, когда он по своему разумению назвался чинарём и, чтобы имелось перед кем величаться, наградил таким же чином знакомую дворничиху, потом товарища милиционера, и ещё кое-кого. Получившие звание должны были уткнуть носы в разные углы, и гнусавить «чины». Но так, понимаете ли, не было, каждый занимался привычным делом. Только некоторые разбрелись кто куда, вроде того молвока. Его видели не то в Праге, не то в одном из трёх концов Крещатика. За двумя вперёд идущими выступал накрепко сколоченный, всё ещё розовощёкий, о чём нетрудно было судить по его мясистому уху. Через пенсне степенного учителя он разглядывал разных мошек на стволе старой черешни. Кому-то когда-то пришло в голову прозвать его Дугановым. Вот как оно случается! За ним шёл прозванный Лодейниковым, в дохлых тапочках, с улыбкой Афродиты на изящном носу. Потом ступал самый приветливый и картавый, с женским чулком вокруг шеи, с именем древнейшего Левита в суковатой руке. Два узкогрудых, которые появились, раздвигая акации, шли по-другому. Один стелился впалыми ключицами, будто был древнеримским эльфом, другой – словно надувал паруса мотобота, словно взлетал потухающим Моцартом. За ним бежал совсем уже махонький, но коренастый, в камзоле и кружевах, весь хвойный, пропитанный цветочной пылью. Когда он оборачивался, то обнаруживал немалый горб и длинные власы посадника Евграфа. Почему мне трудно сюда смотреть? Надо бы забить эту скважину! Неужели не найти куска фанеры? Завалю-ка дыру старым креслом. Слава Богу, втиснулось! Теперь из-под ржавых пружин слышались невыносимые слабеющие голоса: «А мы просо сеяли, сеяли, сеяли…» Покричат, покричат, да и смолкнут.

Вот и весь рассказ, вся наша быль.

Неприбранным утром попал я в пустой переулок, довольно изогнутый, если посмотреть прямо, и вполне прямой с точки зрения его изгибов. Сомнений не оставалось: лавка находилась рядом. Подозрения оправдались: за неприметными створками обнаружились евкалические буквы, кирпичные кастрюли, всё, что находилось на полках. Вот как оно, представьте, получается! Стукнулся затылком – и ввалился. А вы не вваливайтесь, никакого, скажу, резона. В тесных сумерках лопнули трубы, залетел ветхий журавль. Ходют, ходют доисторические ветры, хорошо ли всё это? Неопрятным оказалось и последующее: скрипучими пальцами схватил я вполне звонкую шашку, подбежал к перевёрнутому оконцу, и сразу понял – кто смотрит, кто он, с разноцветными в ушах нитками. Страх и положение всегда обязывали. Всё, что месяцами казалось незаменимым, я тут же отправил вперёд, лет этак на сто семнадцать. Не знаю – кому наши рукоделия там пригодятся, разве что манатикам, с круглыми ротиками. Словом, так: почему же ты весёлый? – спросил неожиданно голос, принадлежавший никем не замеченному – знаете, кому? Над прилавком притулился чинаришка-молвока. Вот история! Откуда, дружище? Из какой опрокинутой лохани? Очевидцы рассказывали – улыбка, появившаяся над моим лбом, напоминала растянутое небесное тело. Я изрядно остыл в непроглядной вашей погоде! – уклонился от прямого ответа изнурённый молвока. История, как видите, из неприятных. Даже зонтики проступили, – показал он голубоватую ступню, – даже лёжучи повыступили между выколок, – продолжал он неясным звуком. А выколки – они выколки. Они вы́колки, а не выко́лки, и так далее, и тому подобное.

Читать с выражением, доступным прославленным актёрам, без передних зубов, зато с одной лишней подмышкой.

В магазине старьёвщика

Среди участников здешних происшествий и Введенский, и Левин, и Туфанов, и Хармс, и Заболоцкий, и Вагинов, и Владимиров, и Олейников. Кроме названных, никому неведомые: Гржибайло, Молвок, а ещё одноногий, одноглазый, однорукий – хозяин.

У него на прилавке косматые вещи. Одни – утратившие форму, даже назначение, другие – посеревшие от старости.

Какие-то маленькие с круглыми ротиками, с вилками вместо локотков, всё кружатся, кружатся… Ах, идиотики! И зачем только их положили на верхнюю полку! Пусть ум у них разнообразен, мысли устойчивы, желания продолговаты, им всё равно не придётся управлять судьбами людей, а возможно, и насекомых.

Смотрите, что так закопошилось под самой витриной? И какой отвратительный запах тухлой рыбы. Нет, не будем туда подходить.

– Уберите, доктор, уберите, миленький. Оно губительно отзывается на всеобщем здоровье.

Нужно ли перечислять остальное? На полках ржавые кастрюли, на стенах перевёрнутые картины. Вокруг всевозможные несообразности. Тут же собраны сувениры исторического и личного употребления. Первым когда-то действительно подчинялись времена и поступки, теперь вот: жалкое подобие предметов.

Сам хозяин приходит в магазин только раз. Пухлый затылок, редкие зубы, на плечах – чужие кудельки, в ушах – нитки. Ни второй руки, ни второй ноги, ни второго глаза. Вот его портрет. До чего же дурён! А какие отвратительные мысли поворачиваются между тех разноцветных, местами позолоченных ниток. Наверное, ему хочется икнуть. Даже противно.

В другой раз с протяжным, мечтательным звуком появился министр просвещения. Он так и не вошёл, и до сих пор нельзя понять, куда он девался.

Со мной получилось иначе. Я не раздумывая заглянул в шкаф, где хранилась касса. Там я заметил, во-первых, чьи-то дряблые конечности, во-вторых, древнейшую позолоту на выцветших нитках.

Это был он. Конечно, он!

– Где Гржибайло? – строго спросил хозяин. И, не дождавшись ответа, вытянул единственную руку с единственным тонким пальцем, собираясь поймать – я это сразу понял – небольшого комара с красивым красным крылышком,

– Где Гржибайло? – снова спросил хозяин, на этот раз сладким тоскующим голосом.

Я действительно не видел человека, которого имел в виду хозяин. Даже не знал: он это или она? И конечно, чем это Гржибайло занимается.

А хозяину я соврал. Каюсь – соврал.

– Вон там, – проговорил я, зеленея от стыда, показывая взмахом руки…

В общем, Гржибайло оказалась женщиной, которая обнаружилась там, куда я показал. Ну а по занятиям она напоминала милицейского работника, только невероятно вытянутого.

Поначалу я и не предполагал заходить в магазин. И, уж конечно, вглядываться в глубину колодца. Поэтому я и спросил сам себя:

– Позволь, может быть, – там, под прилавком, и не яма вовсе? А уж если и колодец, то совсем не такой глубокий, как болтают некоторые водопроводчики?

Иначе почему в той, в общем-то, дыре что ни день открывается палисадник с ветлами, клёнами, добрыми, отзывчивыми дятлами. Почему, как вы полагаете?

Вскоре я убедился, что прав. И тогда отчётливо рассмотрел всех восьмерых, шагавших по длинному, длинному кругу. Не представляю, как их лучше назвать? Во всяком случае, не настолько побледневших, насколько усохших.

Трудно определить причину, по которой они все были построены согласно росту. Скорее всего, повинуясь командам Гржибайло, доброжелательно помахивавшей стозарядным пистолетом. Всё так. Единственное, что непонятно, зачем эта женщина оказалась в подпольном палисаднике?

Ну, а первым ступал по кругу, конечно же, самый длинный, может быть и самый костлявый, в оранжевой шёлковой шапочке, обвешанной шарикоподобными висюльками, с языком-треугольником у пиджачного кармана. Он шагал, обходя кругом каждое дерево, шагал, выпятив живот, с игральными косточками за щеками. А рядом бежало что-то чёрное, повизгивая узким носиком.

– Кепочка-кепи! – шамкал тот долговязый, подгибая колени, вздрагивая отсутствующими бровями, приставляя кулаки к едва приметным глазницам.

Согласно росту, сразу за длинным шагал другой, который вскидывал негладкое лицо, изображая гордость.

Как знакомо поводит он ноздрями! Всё-таки я вспомнил и одну его неповадную историю с награждениями. Назвался чинарём, и, чтобы нашлось перед кем шуметь пятками, расплодил столько ему подобных, сколько сумел. Сначала наградил тем весёлым именем знакомую привратницу, затем управдома с Коломенской, не говоря про долговязого. В общем, чинарей подобрался целый взвод, не меньше.

Получивший титул должен был уткнуть по углам каждый свою щёку и гнусавить чины. Но так, понимаете ли, не получалось, не происходило. Каждый занимался чем попало. И всё же кое-кто разбрёлся по назначению, вроде того Молвока. Его встречали не то в «Саянах», не то в «Праге», возможно, на Крещатике. Точно не знаю. Приходилось слышать одно: мал ростом, пискляв, но криклив.

Следом за тем, кого по праву обзывают главным из чинарного рода, вышагивал крепко сколоченный, ещё недавно, лет сорок назад, розовощёкий, о чём нетрудно было судить по румянцу, который сохранился на его правом ухе.

Этот дерев не обходил, а через очки степенного учителя разглядывал на стволах немолодых черешен разные паутинки, всевозможных букашек. Кем-то когда-то он был прозван солдатом по фамилии Дуганов, так эта кличка за ним и осталась. Вот как иной раз нескладно получается.

Тремя шагами позади шлёпал в дохлых тапочках, с негромкой улыбкой Афродиты на изящном носу, почему-то прозванный Лодейниковым.

Потом невесело ступал, пожалуй, самый из них приветливый. Обмотав шею женским чулком, наподобие вязаного шарфа, картавя на несколько букв, он пытался дирижировать в такт собственному пению, напоминавшему ветхий ши́бот из эши́бота.

По его пятам следовали двое. Оба невеликие ростом. Один медленно покашливал, изображая древнего из Фив эльфа. Покашливал и другой. На чём их сходство и заканчивалось. Будучи капитаном, второй словно надувал паруса швертбота, словно взлетал потухающим Моцартом.

За этим бежал совсем уж махонький, хотя и коренастый, в камзоле и кружевах, пронизанный комнатной пылью. Когда он оборачивался, обнаруживал немалый горб и длинные нечёсаные волосы посадника Евграфа.

Почему мне трудно туда смотреть? Надо бы забить и забыть эту скважину. Неужели нет куска фанеры? Ладно, завалю её старым креслом. Слава богу, втиснулось.

Теперь из-под перекрученных пружин слышались слабеющие голоса.

– А мы просо сеяли, сеяли, сеяли…

Покричат, покричат да и смолкнут.

В тонкое, плохо прибранное утро я вошёл в магазин, вернее, лавчонку, простым покупателем, и не по своей вине задержался. Поверьте мне, ради бога! (А вы не заходите; никакого, скажу вам, резона. В лавке лопнули трубы, залетел вспотевший журавль. Ходят-ходят доисторические до ужаса горячие ветры. Хорошо ли всё это?) Тогда-то и произошло, пожалуй, самое, самое, самое непонятное.

– О чём ты задумался? Вонь устейшая, ты же по-хозяйски оскаешь, – пищит незнакомый голосишко.

Принялся я на правах главного хозяина осматриваться и, представьте, высмотрел. В это, конечно, трудно поверить, но там, под самым карнизом, притаился тот самый… Думаете, кто? Бонапарт, Софокл, коробейник из Вытегры? Нет, нет и нет. Под карнизом притаился тот самый чинаришка по имени… Ну конечно, Молвок. Вот история!

– Я изрядно остыл в непроглядной вашей погоде, – громогласно пищал он, – даже зонтики проступили на моём самом тайном месте. Даже лёжики выступили между выколок. А выколки, они, между прочим, выколки. Они-они выколки: блей плыс ваген. Блец плесак! Без прыс флатер…

И дальше, наверное, опять по-иностранному: бр. Гру. Вря. Пойди определи, чего он желает?

Как бы вы поступили на моём месте? Не знаете? А я, ученик давно прошедшего, произнёс:

– Давай-давай, спускайся! И немедленно.

Сначала Молвок сопротивлялся собственному рассудку. А потом…

Не спеша, но мгновенно снял я висевшую за дверью стремянку. И вот чинаришка уже стоит у прилавка.

– Кто это вопит? – спросил он, стараясь заглянуть под кресло.

– Наши с тобой сородичи, – нашёлся я. И тут же спросил: – Откуда он, чинарь, взялся?

– Большой секрет, – шёпотом проговорил Молвок, – хотите правду?

– Конечно, нет.

– Так вот. Выписал с одним ажокой по фамилии Ванькин. Я вместе с вами не знаю, что такое «ажока», и, конечно, Молвоку не поверил.

А между тем Гржибайло уже тут как тут.

– Гони документ, – выкрикнула она тихо и довольно вежливо.

Документов, конечно, не оказалось.

Тогда Гржибайло взялась за своё: бац-бац-бац, палить принялась. Думаете, невозможно? Но так было.

Говорю ей:

– Мне, хозяину, да и вам нужна только победа, а вы?

– Верно, – соглашается Гржибайло, – только победа. – А сама продолжает и продолжает. Разумеется, не в меня, не в Молвока. Просто так, в пустоту. И что самое отвратительное, эти «бац» без малейшего звука. Представляете наш страх: пш-пш, и всё!

Что же было для меня в ту минуту главным? Да уберечь подопечного чинарушку от испуга.

Она – «пш», а его на прежнем месте, представьте, уже нет. Я под прилавок, под кресло, на шкаф, на потолок. Нет как нет.

Она – бац да бац, а я ей:

– Ты что наделала, негодяйка?!

Молчит и знай своё:

– Эй ты, выколка-выполка. Сис-пыс батер-флатер! Подай хоть знак. Хоть отзовись!

В ответ – тишина. Только изредка «пш» да чуть слышное из подполья:

– …сеяли, сеяли…

– Ну и крень ты еголая! Ну и крень!

А негодяйка на меня и не смотрит.

– Крень-крень! Еголая-еголая! Знай, и мне на тебя смотреть тошно! Ты для меня фистула без горлышка. Ясно?

Одна надежда: кто-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь его повстречает. Может быть, в Праге, может быть, на Крещатике.

Тогда всё сначала, всё, что здесь приключилось.

Вот и вся наша быль и небыль, всё, что я хотел рассказать.

Вот и всё.

Ноябрь 1948

Москва – Ленинград

Только штырь

Часть первая

Мой спутник и я оказались на окраине города, неподалёку от моста через довольно быструю речку.

Мы спустились по заросшему лопухами откосу к самой воде. Как раз тогда с рёвом и пеной воду прорезала моторная лодка. Большая скорость да и солнце, светившее прямо в лицо, помешали разглядеть, что за уродливая сила подняла, перевернула моторку, бросила через перила, волокла по проезжей части моста, потом по широкой пыльной улице.

От встречных очевидцев мы узнали, что вскоре лодку развернуло, вынесло на тротуар, упёрло в простенок дома, где находилась парикмахерская. Выбежали парикмахеры и те, кого они не успели добрить или достричь, останавливались случайные прохожие, каждый на свой лад объяснял небывалое происшествие. Одни, неизвестно зачем, осматривали винт, другие – киль, кто-то обстукивал борта.

Мой спутник и я отличались от собравшихся уже тем, что оказались единственными, кто заметил появление непонятного предмета там, на мостовой, где только что с шумом тащило моторную лодку.

Нам бы отвернуться, уйти как можно скорее, как можно дальше… Мы же поступили иначе, в странном порыве побежали назад, в сторону моста. Ещё не поздно, есть время повернуть, а мы всё бежали, пока не оказались там, где появился непонятный предмет. Тогда мы остановились. На мостовой что-то шевелилось. Не хотелось верить, но это было именно так. У наших ног открывала рот, поднимала брови женская голова.

Я и теперь не могу объяснить, что происходило: голова держалась на истерзанных плечах. Уцелевшие руки впились друг в друга пальцами.

Свидетели утверждали, что голову и руки отсекло и туловище уплыло, когда моторку пронесло над железными перилами. А теперь на нас глядели глаза, ясные и злые.

Приходилось ли вам наблюдать, чтобы в небольших источниках сосредоточилась физически ощутимая энергия? Не припомню фамилию того кандидата наук, который пытался растолковать, что энергия подобной исступлённой ярости способна создать – взрывы, размеры которых мой тщедушный ум не в силах объять.

Глаза скосились. Мне показалось, что они уставились только в меня. И только мне чуть приоткрытый рот дребезжащим звуком произнёс:

– Не сметь заступить…

– Поликлиника близко, врачи поймут, вам помогут, – я говорил что-то несуразное.

– Не сметь заступить, – повторил скривившийся рот. Злоба меркла, щёки зеленели, руки упали на мостовую.

– А поможет ей только штырь, – деловито произнёс мой спутник и размеренным шагом ушёл прочь, неизвестно куда.

Я тоже ушёл, только в обратном направлении, растерянно глядя по сторонам. Тогда из дверей парикмахерской появилась тонконогая, несообразно высокая коричневая кошка. И побрела на другую сторону улицы.

В подворотне кошка шарахнулась от пронзительного звука, который издал носом узкогрудый, узкоплечий старик, видимо, маляр. Он вышел со двора с ведром в руке, с флейцем под мышкой и, даже не взглянув на толпу и моторку, засеменил в противоположном от моста направлении.

«Спасение в нём», – подумал я и припустил за стариком. Догнал я его у дверей в подвальное помещение, над которым я прочитал:

ПЕТРОВ И СЫНЪ

ПЕЙ ДО ДНА

РАСПИВОЧНО И НАВЫНОСЪ

Твердые знаки остались, как видно, с дореволюционных времён, теперь наступили другие дни и другая политика, на подобные мелочи никто внимания не обращал.

Воспользовавшись тем, что старик небыстро спускался по кособоким ступеням, я схватил его за локоть и потащил обратно. Под звуки заикающейся пианолы и пьяные выкрики я принялся уговаривать маляра, хотя тот и не думал сопротивляться:

– Идёмте, прошу вас, туда! – показывал я в сторону дома, откуда маляр только что появился. – Вы мне до крайности нужны, до самой, самой крайности!

Я говорил, а старик упорно молчал, хотя и продолжал за мной семенить.

– Покрасить чего? – впервые произнёс он, оказавшись в подворотне.

– Как же ты, голубчик, узнал? Именно покрасить один предметец.

– А велик он у тебя? – Небольшой портрет, вот и всё.

– Нам что партрет, что матрет – работа известная.

«Не врёт ли», – подумал я, решив соединить два дела: покрасить и убраться из этого постылого места. Опять вдвоём, чем таскаться в одиночестве. И тогда я решил выложить старику главное:

– Необходимо покрасить небольшой портрет, ну, словом, козы.

– Козы, говоришь? Значит, матрет. Это можно.

– Будьте добры, голубчик, – принялся я уговаривать маляра, – коза хоть и немолода, но самая, самая породистая.

Не знаю, почему, но старик озлился.

– Мне-то чего до твоей животной, под ручку прогуливаться или ещё чего?

Возможно, со зла он снова издал отвратительный звук носом, от которого я вздрогнул.

– Не обессудьте, ваше благородие, – маляр заговорил совсем спокойно, – мы, ваше высокоблагородие, мастера особенные. В нашей артели икатели собрались. Работа у тебя немалая, а нам за работой икать охота.

– И на здоровье! – с радостью согласился я. – Икайте, икайте, сколько хотите. Мне с того не убудет.

Маляр снова нахмурился.

– Извини – пардон, ваше высочество, наша икота за наличные.

– Экий ты, право, – я старался не выдать недоумения, за какие заслуги возведён до высочества. И тут же решил его перевеличить: – Не всё ли равно, за что мне платить, ваше величество. За то или за другое.

А он и внимания не обратил на высочайший титул, и впрямь, не всё ли равно, за что платить, лишь бы выбраться из этого необычного предместья. Он же задал вопрос, разрушив все мои надежды.

– Долго мы будем вола вертеть? На какую высоту людей сзывать?

– У меня четвёртый этаж.

– А тут всего три, как понимать?

– Нездешний я, понимаешь, ко мне трамвайчиком до Касаткина.

На этот раз старик не озлился, а заулыбался.

– Вот и хорошо. Всем нашим радость. Где проживаешь? Денежки пропьём, пешочком прибудем…

Без особой радости я сказал адрес. Видно, по безграмотности старик не записал.

– Всё, что ни будете просить в молитве, верьте, получите, и будет вам… – выговорил старик молитвенно. Думается, из Евангелия от Луки. И засеменил из подворотни в сторону питейного подвала.

Голос маляра затих, и я снова остался в одиночестве. За то недолгое время, пока я канителился в подворотне, на улице, как мне показалось, ничего не изменилось. Разве народу у моторки поприбавилось, то же размахивание руками и бесцельные разговоры. Всё было так, и всё же чего-то на улице не хватало. «Головы, – осенило меня. – Как же я не заметил сразу?..»

С чувством облегчения я направился в сторону моста искать спутника или извозчика.

Головы на дороге действительно не было, однако радостная уверенность оказалась преждевременной. Приблизившись к четырежды отвратительному месту, я заметил сначала остатки рук, потом плечи, наконец, волосы. Останки валялись в кювете, а за длинной ямой, по вытоптанному футбольному полю, очень длинноносые, коротко остриженные мальчишки с криком гоняли голову.

Временами они удовлетворённо били головой по воротам, один мальчишка со свистком в зубах гундосо взывал:

– Один! Три! Пять!

Имея в виду голы.

Почему-то ноги перетащили меня через кювет.

– Не сметь! Не сметь! – вопил я, не узнавая собственного голоса. – Заступить… – проговорил мой рот задребезжавшим звуком.

Пыль и булыжники оказались у самых глаз. Я хотел оттолкнуться, рук не оказалось, шеи – тоже. Порывы горячего ветра трепали волосы.

Два длинноносых громыхали бутсами, приближаясь. Ещё немного, ещё секунда – и один из двоих длинноносых занесёт ногу…

– А поможет штырь, – услышал я знакомый голос, звучавший откуда-то сверху.

Конец первой части

Часть вторая

О чём говорить дальше? Конечно же, про то, что происходило накануне. Позвольте, быть может, это случилось совсем не вчера? Ей-богу, не помню, ничего не знаю. Мне известно одно: сегодня – это сегодня. Я лежу на чём-то мягком, глаза плотно зажмурены, но я боюсь их открыть. Да, боюсь. Потому что никогда не отличался решительностью. И всё же рукой пытался пошевелить. Оказалось – двигается. Тогда глаза открылись, похоже, сами собой.

Уж не сон ли мне приснился? Представьте, я лежал в собственной комнате, на собственной постели. А за окном светило холодное ноябрьское солнце.

– Только штырь, – послышался знакомый, напоминавший о недавнем голос, наверное, из коридора. Оттуда раздавалось и другое. Кто-то упорно хотел до меня достучаться.

Обязан сообщить: с детских лет я живу в ком-квартире. Иначе говоря, коммуналке. Что же необычного, что кому-то понадобилась папироса, спички или чайная ложка соли? Нет, сегодня всё складывалось иначе.

«Маляры», – вспомнилось мне. Я же хотел уяснить всё, что случилось накануне или сколько-то дней назад.

– Войдите! – прозвучал ничуть не изменившийся басистый голос. Мой голос.

И в комнате появился не маляр с подручными, не мой постоянный спутник в блужданиях по городу, а соседка: Матильда Яковлевна. Её дверь первая от кухни, моя – вторая.

– Товарищ Дря, – обратилась она ко мне, хотя много лет знала моё имя, иногда обращалась даже с отчеством, – зачем вы наградили меня этим чудовищем?

На руках Матильда держала кошку, ту, коричневую, на длинных ногах.

– Да и вообще натворили…

– Вы это про что?

– Сами знаете, господин Дря. Знаете, знаете… Вопреки обычному явились под утро, стали громыхать и всех в квартире разбудили.

– Быть не может. Чем же я громыхал?

– Ходулями, господин Фря, ходулями.

– Нет у меня никаких ходуль.

Да, действительно, ходуль в комнате не оказалось. Зато стояла здоровенная мотыга.

– Зачем это вам? – спросила Матильда.

Я не знал, откуда появился совершенно ненужный мне предмет, потому пробурчал что-то невнятное. Меня волновало совсем другое. Кошка пыталась замяукать, я же не сводил глаз с соседкиной головы… Как же я не догадался там, у моста. И тут же вскочил с кровати. Слава богу, ноги оказались там, где им положено быть.

– И вам не совестно спать одетым? – говорила Матильда.

– Голова! – крикнул я. – Посмотри на голову, она крепко держится? – говорил я, шумно волнуясь. Никогда не называл я Матильду на «ты». Сегодня всё прощалось.

Её шею окаймляла фиолетовая полоска вроде цепочки.

– А шея?.. Посмотри… – выговаривал я.

– Определённо, рехнулся, – произнесла Матильда. – Что это с вами?

– Вместо ненужной ругани возьми зеркало и посмотри. Зеркало висело рядом с портретом козы. Я его снял и передал Матильде.

Она долго рассматривала стекло зеркала, потом сунула мне его обратно.

– Бесстыдник! Откуда вы взяли это мерзкое неприличие?

– У тебя же нет головы. Понимаешь ли ты, почему?

– Ещё бы. Лицо у меня голое, там его нет. А что одетое – там голое.

Подозрения оправдались. Она ничего не помнила, даже тех носатых. Но я тоже ничего не помнил, решительно… В голову пришло самое обычное: избавиться от Матильды. И как можно скорее. Это оказалось почти невозможно. Тем более, что решение моё мгновенно переменилось.

– Я хочу тебя пригласить…

– Куда? – радостно согласилась она.

– В увеселительный сад или в кинематограф… Но увы…

– Ты очень занят.

– Нет, то есть да… ко мне придут маляры.

– Он действительно рехнулся… – возмутилась Матильда. – Какие там маляры… К нему приехала из Барселоны мать и отчим…

– Как ты сказала? Мама! Нет, нет, я совершенно свободен. Чёрт с ними, с малярами. А родные, что они, они же не известили, я могу и не знать… Идём в ресторацию…

– Я же их весь вечер развлекала…

– Разве ты не была занята? – я окончательно сбился… – О чём же вы разговаривали?

– Как ты живёшь, где работаешь…

– Надо было сказать, как есть: конюх при скачках…

– Первый раз слышу.

Раздался звонок – три раза. Потом стук в дверь.

– Маляры! – проговорил я с надеждой.

– Нет – они!

И вот они вошли – маленькие, толстенькие. Началось, как положено: «О, а, у!» Вчера они проводили время у Матильды, поэтому сегодня сразу стали осматриваться.

– Зеркало, слава богу, здесь, портрет козочки – тоже здесь. И кушетка моя любимая… А где шифоньер? где люстра?..

– Ой, мамочка, о делах потом, – вмешалась в разговор Матильда, предвидя неладное. – Вы же несколько лет не видали вашего сыночка.

– Правильно сказано, – отрезал отчим. – Вечно ты начинаешь…

– Да, о делах успеется, – заговорил обожаемый сыночек. – Будем пить чай. У меня отличный цейлонский. Сбегаю на угол, куплю кое-чего…

– Ничего не надо, у меня всё есть, – сказала Матильда тоном хозяйки и тут же исчезла. Исчез и я.

Выйдя в коридор, я увидел у всех дверей жильцов, они выстроились как оловянные солдатики.

– Как вам не совестно, молодой человек!

– Дядя Федя, ну не надо, к нему же родичи из Испании пожаловали, а вы с мелочами, самыми пустяшными…

Тогда жильцы, словно по команде, исчезли, двери захлопнулись, иногда открываясь там, где жили наиболее любопытные. Исчез на кухне и я, где и принялся наливать в чайник воду, разжигать примус.

В это время в коридоре снова послышался хриплый звонок. Нагруженная продуктовыми припасами, мимо кухонных дверей проследовала Матильда, после чего в коридоре появились маляры, человек семь, возможно, восемь, все в одинаковых фуражках, каждый с ведром и флейцем.

– Где его превосходительство? – вроде в шутку спросил старший.

– Проходите, никуда не делся. Сейчас прибудет. – И Матильда повела маляров в мою комнату, где дверь оставалась открытой, и я слышал всё, что там происходило.

– Нам тут козу покрасить приказано…

– Верно. Вот она. Это по моему профилю, – сказала маманя. – Зачем же столько народу? Хватит двоих. Стольких в гостиницу и не пустят…

– Зачем, мадамочка, мы здесь и покрасим.

Я понял, что буду здесь совершенно лишний, и, не интересуясь дослушивать, чуть слышно закрыл за собой входную дверь.

Извозчик подвернулся незамедлительно.

– Куда, барин, прикажете?

Я назвал первое, что пришло в голову.

– Далеко, батя. Значит, в подвальчик. Знакомое местечко. Рублик отвалите?

– Поехали. Только быстрее…

В пролётке пахло кожей и, как всегда, дёгтем. Ехали долго, когда миновали футбольное поле, длинноносых не оказалось, лодка у парикмахерской тоже отсутствовала. В парикмахерской мирно светились электрические огоньки.

– Ждать прикажешь или как?

– Жди, если не лень…

Я спустился по кривобокой лестнице.

Из общего гула выкриков и звуков пианолы я ничего не расслышал, но почувствовал, кто-то схватил меня за локоть.

– Здорово, братишка! Или не узнал? А я сразу. По спине и по рассказу… Один глаз поболе, на щеке вмятина – значит, он и есть. Наши ребята к тебе пешочком. А меня вроде сторожем. Нас здесь всегда найти возможно. Пиво у Ивановых отличное.

– Пиво – это хорошо…

– Сядем, только подале. Музыку не уважаю. Сейчас кружки раздобуду, для начала по четыре и мочёный горох. Мы с детишками его прилюбили, даже с пристрастием. Может, есть хочешь? Тут миноги преотличные.

В ближайший час, после шести, я сидеть не мог, не говоря про то, чтобы стоять. Как же быть?

– Уладим: мы к девочкам на постой. Тут недалеко.

Ехали на извозчике долго… Девочек дома не оказалось.

Мама ша, главная в доме, – пустила.

– Всё отлично, – говорил я, – мне бы прилечь.

И тут же прилёг, не дожидаясь разрешения, прилёг на софе, как был – в башмаках и бушлате (одетый, когда собирался на уголок), и сразу увидел хороший сон, как гусыни гусака хоронили. И сон интересный, и девочки пришли. Пригласили старичка извозчика. Побежали за штофом… А когда мы с песней домой катили, извозчик разговорился, стал рассказывать, как в здешних местах лодки по воздуху – кого по загривку, кого пополам…

Дома всё как было. Внизу у дверей поджидал мой вечный спутник.

– Да ты, брат, не в себе. А поможет тебе только штырь, только он. Ладно, до завтра. В конюшне увидимся.

И в комнате было, как было. Зеркала, правда, не оказалось, и портрета тоже, и коричневая то ли сбежала, то ли прихватил кто-то.

В постели разбросалась Матильда, моя будущая половина. Я притулился рядом, досматривать тот занимательный сон, который про гусынь и гуся.

А дальше всё текло по-обычному, без приключений или чего-то подобного.

Колоборот

Краткое сообщение

Наука много сделала, чтобы облегчить земное существование человека. И всё же нашему прогрессу более всего способствует личный опыт.

Академик Р. В.

С некоторых пор у меня появилось настойчивое желание открыть важный секрет. Хотя, говоря по совести, какая же тайна ходить задом наперёд. Вопрос в другом: полезно такое умение или бесполезно? Вы, конечно, заявите: двигаться шиворот-навыворот прежде всего неудобно. И вы, несомненно, правы – да, неудобно. И всё же горячо советую взять с меня пример, вроде Элеоноры Фохт, которую многие уважают уже за то, что она меня не посрамила. Заявляю самым решительным образом: кто ей уподобится, получит ни с чем не сравнимое преимущество. Сколько раз моё умение заставляло отъявленных проходимцев выбрасывать на тротуар или ещё куда: кортики, пики, шампуры, мало ли чего. Примеров, сами видите, множество. Начну с самого что ни на есть заурядного, но убедительного. Так вот.

Выхожу на Литейный, где много лет жил. Приближаюсь к Невскому. И представляете, странность: шагает за мной средних лет брюнетка, дамочка вроде приличная, а ступает шаг за шагом. Я, конечно, насторожился, и неспроста, так и следовало – с определённого времени я всегда насторожен и вам советую. Что бы, вы думали, произошло? Стоило мне, по своему обычаю, вывернуться, продолжить путь, заглядывая в её неумные мигающие глаза, эта, простите за грубость, шароманка сразу остановилась, сразу залезла самой себе, простите за откровенность, под юбку, хотите – верьте, хотите – нет, немного повозилась и вытащила из того места небольшого размера топорик. Ну скажите, пожалуйста, зачем обыкновенной брюнетке держать при себе опасный для жизни другого человека предмет? Не знаете. Я же сразу догадался и потому хвать её по правой щеке, хвать – по левой. Так что она сразу присела и, не вызывая внимания окружающих, успокоилась. А топорик хорош, такой в хозяйстве обязательно пригодится. Сколько лет прошло, а, как видите, не забыл. Некоторые знакомые вызывали милицию. Да разве боги там восседают, как полагаете? Сунься я туда, меня бы в главные виновники сразу бы записали. Мы же с вами знаем действительно виноватого. Милиция что?.. Нет состава у гражданки, на которую заявление, и всё. А зачем той гражданке с тем предметом поспешно уходить, милиции дела нет. Лень превыше всего.

Теперь другое приключение и на другой улице. У Пяти Углов. Идёт мне навстречу седой, длинноволосый, бородатый. Чем-то он мне подозрительным показался. Я, конечно, за ним. Думал, не иначе подозрительный церковнослужитель. Расстёгиваю, как положено, пуговицу, отсчитываю по примете шаги. Думалось, обойдётся дело. А встречный ускоряет ход и ускоряет. Вижу, дрянь дело, пора действовать. Нахожу подходящий номер дома, выворачиваюсь, после чего шагаем, глядя друг другу в глаза. Скорее всего, такая неожиданность попутчику поднадоела. Почесал он в голове и спрашивает:

– Чего это вы, любезнейший, задом наперёд шествуете? Меня как бы сразу и осенило…

– А ты чего привязался? Чего за пазухой прячешь? А ну, выкладывай!

Старикашка вроде обозлился, хотя противоречить не посмел. И представляете, я, в известной мере, не ошибся. Наблюдаю, что будет дальше, а дальше вынимает мой попутчик круглый предмет, размером с гусиное яйцо. Думаю, не иначе старинного образца граната. Я, конечное дело, не растерялся.

– Клади, – приказываю, – на панель.

Хоть он, по всему видно, распоряжением недоволен остался, указание выполнил. И, совсем как та брюнетка с Литейного, тут же от меня ходу. А я на него не смотрю. Мать честная, никак осечка. На асфальте совсем не граната, а лежит самая обычная просфора. Хочу поднять, а булочное изделие тяжелее чугуна. До сих пор не разберусь, почему такое получилось. Булку я, конечно, в бюро находок не понёс, а в карман ухитрился засунуть с таким расчётом, чтобы потом размочить и в голодную минуту отобедать…

Забыл рассказать. Я же того встречного не в последний раз увидал. Захожу в шашлычную, что неподалёку от Знаменской церкви, вижу – стоит мой полузнакомец не в рясе, а в ливрее с позументами и говорит обычные для его сана слова:

– Проходите, граждане. Все места заняты…

А какой-то субъект, иначе не скажешь, сунул, кажется, рублёвку, дед его и пропустил. Вот как жизнь учит…

А теперь другой случай. Пожалуй, самый занимательный. Произошёл он опять в центре, на этот раз неподалеку от Публички – Публичной библиотеки. Там я повстречал прелюбопытного человечка: пальто до пят, на башке соломенная панамка, то ли мясник от Елисеева, то ли артист. За все годы единственный попался – не захотел, чтобы я перед ним выкручивался. Я к нему боком – и он боком, я спиной – и он спиной поворачивается. Вот чёрт! Так раскрутился – смотреть противно. Вертится на удивление прохожим.

Тут я ему сюрприз и выдал, говорю:

– Думаешь, не вижу, чего у тебя во рту? Плюй, иначе не поздоровится.

Плюнул, конечно. Слюна как слюна, главное в другом, в удаче. Шампур из его глотки вылез, я его, конечно, подобрал, а он всё крутится, даже слёзы на лице выступили, а изо рта неизвестно что течёт.

– Видали, граждане? – кричу прохожим, которые собрались. И побежал к постовому. Да разве его найдёшь, когда тебе помощь необходима.

Вернуться на то место, каюсь, не смог. Запах длиннополый распространял непереносимый.

Дома под шубу залез, чтобы скорее тот случай забыть. Вспомнил дня через три, когда снова мимо Публички проходил. И увидел невероятное. Как три дня назад, длиннополый кручение продолжал. На лице ни носа, ни других выпуклостей – до чего докрутился. Ни лицо, ни голова, а тыква. А что особенно удивило – запаха никакого, куда девался – неизвестно. И прохожие… На длиннополого ноль внимания: кружишься – и чёрт с тобой, своих дел невпроворот. Любопытная особенность: клейщики афиш, эти сразу сообразили, как в свою пользу кружителя использовать. Со всех сторон длиннополого афишами облепили, про кубанских казаков, про хор Пятницкого. Прямо скажем, интерес невелик, а новая тумба в городе появилась. Как видите, от моего открытия хоть небольшая, а хозяйственная польза…

Шли недели, может быть, месяцы, когда уже упоминавшаяся Фохт меня чуть вопросом не озадачила, спрашивает:

– Зачем ты иной раз задом наперёд прогуливаешься?

– Так лучше, бабуся. Польза от подобного гуляния неимоверная. – Кое-что старухе рассказал и название сообщил: «колоборот». Ничего бабуся Фохт не ответила. Только гляжу, пошла тощим местом вперёд. А за бабусей и другие, и другие. Не все, конечно…

И стал мой секрет общеизвестным, или общедоступным. Интерес для каждого значительный, и благодарности не требуется, разве комплексный обед в районной столовой: суп горох, на второе – треска по-пролетарски, значит с горчичкой, на третье – компот из сухофруктов. А сверх того – ни копейки, ни полкопейки.

Можете слову открывателя раз и навсегда поверить.

С данным сообщением, считаем, покончено. Остаётся не менее занимательное. Предупреждаю, к предыдущему никакого отношения. Разговор пойдёт про ту часть человеческого тела, которая одних украшает, других, вроде меня, безусловно уродует, разговор пойдёт про усы. Вспоминаются симпатичные усики той брюнетки с Литейного или седые у неоправданно названного священнослужителем. Ясно вижу курчавые, рыжие у длинноволосого – то ли мясника, то ли лицедея, из какого театра, неизвестно… Разговор пойдёт о других усах, совсем о других… Я бы так выразился: об усах самых что ни есть правительственных.

По несомненному распоряжению, кого неизвестно, милицейские работники принялись, правду сказать, очень вежливо тревожить граждан, носивших чуть пониже носа, в некотором смысле, украшение. Этих граждан, жителей нашего города, направляли в пикет или отделение, ведя примерно такое собеседование:

– Вам, гражданин хороший, носить усы не положено… Вам ходить с усами некрасиво. Сбрить придется, и немедленно…

Или другой разговор:

– Что у вас, товарищ, за усы: смотреть невозможно. То ли дело у товарища Будённого или у того, который повыше. Придётся данным вопросом подзаняться. В противном отношении штраф или посерьёзнее. Записываю. Кто следующий?

Об усах разговор вёлся повсеместно, кто сбривает, другие, наоборот, из желания понравиться отпускают, прямо сказать, усищи.

Велись разговоры среди ребят, даже девчат, как я сужу, особо важные: запомнилось одно предложение, самое дельное.

– Вот если бы наиболее в стране главный ничем другим, только своими усами, и занимался, и его сподвижники, разумеется. Пусть бы усы их (особенно главного для всего человечества) в час по аршину, не задерживаясь, увеличивались. Он их стрижёт, а они растут. Вот он и остальные ничем другим, только усами бы и занимались. Ни на что другое время бы не оставалось. Дело бы куда лучше пошло…

Думается, никаких добавлений не требуется. И так всё ясно, и для меня, и каждому.

Ленинград – Всеволожск

Период оттепели

Случай в «Кривом желудке»

История, которую я собираюсь рассказать, произошла с хорошим приятелем лучших друзей моего старого-старого знакомого. Мало того, произошёл тот случай с моим родным братом.

Он долго спал в тот день, спал по самой обыкновенной причине: вместо того, чтобы прозвонить, будильник, принадлежавший тому спящему человеку, вдруг переместился на городскую площадь, где находился ресторанчик с самым обыкновенным названием: «Кривой желудок». Это название предложили жившие по соседству, кажется, товароведы. Одно могу сказать, с тех пор в «Кривом желудке» стали подавать обыкновенных кривых кур и лишь изредка необыкновенных.

Скорее всего, вы не слыхали, что за кривые куры бродят по некоторым переулкам нашего города. Многие не слыхали. Однако про кур потом. Только будильник переместился в «Кривой желудок», сразу попросил подать кривую курицу. Ему, конечно, отказали. Тогда пришелец принялся звонить, пока не прибежал вполне обходительный работник пожарного ведомства, спрашивает:

– Чего звонишь?

Этот, то есть сразу притихший будильник, весь затрясся. Откуда ему знать, кто перед ним стоит, да ещё с кривым перевязанным затылком.

Ах да, совсем забыл выполнить обещанное, рассказать о пере вёрнутых курах. Пожалуй, ничего интересного про них не скажешь, когда в ресторанчике и столы, и фужеры, и лафитники, даже передняя часть буфетчицы – всё-всё перекручено. Помните, как называется ресторанчик? «Перекрученные внутренности». И опять забыл поделиться: в туалете тех «Перекрученных внутренностей» висело трюмо, совсем махонькое, почти незаметное. В нём даже передняя часть буфетчицы или другая обыкновенная внешность могла показаться вполне прямой. Как видите, к всеобщей кривизне многие приспособились, кроме самого главного: директора коммунального банка, одного там Кривошеина, нет, другого главного, тоже Кривошеина. Благодаря своей фамилии, другой Кривошеий приказал всё изменить, в первую очередь название, но об этом в другой раз, а тогда по прошествии некоторого времени будильнику всё же что-то подали, кажется, незначительную пичужку, которая в меню была обозначена цыплёнком, кривым, разумеется. Проглотил будильник ту называемую цыплёнком пичужку и стал перемещаться, конечно в обратном направлении. Металлический объём с винтами, цепочками, разными там гвоздиками переполнен, ничего ни стучит, ни цвиркает. Вот будильник, добравшись до дома, и стал подпрыгивать, каждый раз дёргая ручку дверного колокольчика. Тогда тот, крепко спавший, перевернулся на другой бок, громко сказав:

– Порви кривой полотенец. – И побежал.

Про дальнейшее рассказывать неинтересно. А забавляет меня то, что́ происходило до перемещения будильника на опрокинутую площадь. Как же так? Ему предложили ничтожного цыплёнка, после чего этот всеми установленный распорядитель минутных и часовых стрелок, металлический предмет, был просто обязан подождать, пока жёлтый шарик начнёт Господом Богом предписанное превращение. В конце концов шарик непременно бы оказался многоцветной кривой округлостью.

Нет, всё это, попросту сказать, необъяснимо. Да и многое другое. Я, простите, понять отказываюсь. Почему у того же будильника – вик да стинь? А у меня – ногти и уши. Почему у меня то да се? А у него информация, в крайнем случае – персифлексия.

Так я, понимаете ли, и живу: задаю вопросы, рассказываю самому себе истории.

Притча о недостойном соседе

Он имел толстый живот, носил широкие штаны и убивал попадавшихся на пути собак, иной раз кошек.

Ранней весной он сменил штаны на узкие-узкие и стал убивать, главным образом, котят.

А когда одним сияющим утром надел брюки-шаровары, стал протыкать красивеньких детей, иной раз обыкновенными ножницами, в другие, чаще дождливые, дни – тупыми ржавыми иголками.

Однажды, довольный самим собой, он вышел на взморье, снял брючки-клёш, оставил их под вполне новыми, хотя и успевшими прогнить мостками.

Тогда к нему приблизился немолодой человек, что было ясно каждому по его рыжей чёлке и зеленоватому носу, подошёл к соседу и ткнул то ли пальцем, то ли остриём зонта в жирное брюхо того соседа.

Из образовавшегося отверстия поползли тонкие смрадные кишки. Они ползли до тех пор, пока брюхо не стало пустым.

Тогда тот, кому оно принадлежало, осел.

Его повезли на дрогах. Маленькая девочка махала изнурённой, малинового цвета кобыле полосатым платочком. Тем временем другая девчушка громко шептала:

– Ой-ё, ой-ё!

Кишки с требухой никто не стал есть, ни кошки, ни собаки, ни вороны, решительно никто.

Нет, всё же согласитесь, не бывало окончания мрачнее и безобразнее, а самого случая красивее, хотелось бы даже сказать, прекраснее.

1968

Прыгавший до потолка и выше

У мамы и папы жил да был сын. Он не курил, нехорошими словами не ругался, парту перочинным ножом не резал, учился преотлично, словом, каждому хотелось иметь такого мальчика, хотя бы на стене и, конечно, в золотой раме.

Но даже такие превосходные дети могут заболеть инфлюэнцией, другим словом – гриппом. Так с тем мальчиком и случилось, болевшим иначе, чем разные глуповатые дети.

Когда его родители приходили с работы, умный во всех отношениях сын помогал папе и маме чем только мог, сам измерял температуру, сунув градусник под мышку, даже записывал результат измерения на кусочке бумаги, чтобы не забыть, какой у него жар.

И вот мама пришла домой раньше обыкновенного – и что же она увидела: её умный, как считалось, сын вёл себя, как совершенно глупый. Представьте, записал на бумажке: тридцать семь и три и тут же стал прыгать по холодному паркету, даже не надев шлёпанцы, которые валялись рядом на полу.

Мама так обозлилась, что даже впервые за девять лет их совместной жизни заговорила грубоватым голосом, приказав сыну немедленно лечь в постель. И мальчик будто был по-прежнему умным, прыгнул в кровать и юркнул под одеяло.

Мама тут же успокоилась и пошла по своим хозяйственным делам на их коммунальную кухню, рассказывая соседкам, какой у папы и мамы умный сын, хотя соседи слышали этот рассказ много раз и он им порядочно надоел.

Когда же мама вернулась в их единственную комнату, всегда спокойная, можно даже сказать, выдержанная женщина обомлела и раздражилась пуще прежнего. Её бывший умный сын продолжал прыгать от дивана к старенькому комоду, от комода к цветку фикусу, от фикуса неизвестно куда. Тут уж мама не выдержала окончательно и, как торговка с Мальцевского рынка, грубо закричала, вернее сказать, заорала:

– Иди, негодник, в угол. Хотя нет, у тебя повышенная темперетура, а потому ложись на диван носом в ковёр с лебедями и находись в таком положении, пока не придёт с работы мой супруг, твой отец, который почему-то задерживается.

И её сын, будто был, как прежде, вполне умным, сразу лёг носом в ковёр, а мама снова успокоилась и пошла на кухню, но в передней встретила мужа, который задержался, потому что в трамвайном парке, где он работал трамвайщиком, управляя трамваем, состоялось общее собрание.

Говоря громким шопотом, чтобы не услышали соседи, она рассказала супругу неприятную новость.

– Очень-очень странно, – произнёс отец мальчика, отправил жену, куда она шла, то есть на кухню, а сам отправился в их единственную комнату, стараясь разобраться, почему такое случилось.

Через некоторое время мама вернулась в их комнату, и что же она на этот раз увидела: её глупый сын, как прежде, прыгал через стулик с горшочком, которым мальчик давным-давно не пользовался, считая себя вполне взрослым. И тут, вспоминая мамины вопли, он всё же надел драные шлёпанцы. Это для маминого успокоения.

Отец же приговаривал:

– А ну, сыночек, ещё разик. Ещё, ещё разок.

И сын прыгал не только через горшок, но и через венский стул, но и через диван с высочайшей спинкой. Отец специально отодвинул диван, чтобы было удобнее прыгать.

От полного раздражения мама хотела бросить на пол принесённую тарелку щей, но пожалела, во-первых, паркет, во-вторых, тарелку, в особенности тарелку. А супруг схватил жену за руку и потащил в прихожую.

– Ну чем ты недовольна? – заговорил он громким шопотом. – Твой сын прыгает лучше всех детей в школе и на дворе. За это я могу поручиться. Его, конечно, пошлют на соревнования куда-нибудь на юг. Если он там и окажется первым…

– Хорошенькое дело! – оборвала жена супруга. – Ты знаешь, сколько будет стоить обмундирование? Немалые деньги, которых у нас нет!

– Об этом я как-то не подумал, – проговорил смущённый отец.

Поев горячих щей, родители решили пойти в кинематограф «Пикадилли», где шёл американский боевик «Знак Зорро» со знаменитым актёром Дугласом Фэрбенксом в главной роли.

Вернувшись домой, они не нашли сына ни в постели, ни на диване. И не нашли бы его много часов, если бы их сын не проявил сообразительность и не окликнул папу, а потом и маму. Тот и другой увидели сына, примостившегося у самого потолка, и обомлели не от смятения чувств, а от радости, что их сын прыгал не хуже, а может быть, даже лучше прославленного американского актёра. И тогда же мальчик показал своё умение взлететь к потолку словно птица, сбрасывая мух, уснувших на зиму и не успевших проснуться.

Папа тут же велел сыну поставить градусник и через десять минут сказал, что болезнь позади, о чем ясно говорит температура: тридцать пять и восемь. И тогда отец торжественно объявил: папа, мама и сын пойдут в цирк на гала-представление.

– Чего придумал? – шепнула мама отцу, однако он будто и не заметил вопроса, а когда сын в очередной раз прыгнул к потолку, вытащил маму в прихожую.

– Ты просто сдурела! – заговорил отец громким шопотом. – Мы же заработаем кучу денег, больше, чем пять, нет, десять трамвайщиков за один месяц. Сын покажет руководителю цирковых представлений, на что он способен, и дело, как говорится, в шляпе.

Мама и не требовала доказательств, она поняла, что крупные деньги, если не в шляпе, то во всяком случае в её кошельке.

На следующий день муж зашёл за женой на работу (она, конечно, где-то работала, об этом мы уже упоминали), и всю дорогу до дома они фантазировали. Выяснилось, что им предстоит сменить мебель. Например, простой кухонный стол заменить столом красного дерева.

Но каково было их разочарование, когда оказалось, что их сын прыгает не только безо всякой охоты, но и допускает глупые ошибки.

Они зашли к ночному сторожу, жившему в той же квартире, пожалуй, единственному, кто с интересом слушал рассказы про их мальчика.

– Цирк – это, конечно, хорошо, – сказал сторож. – И всё же это не всё. Вашего сына следует отблагодарить немедленно.

Родители послушались. Отец пошёл в кондитерский магазин и купил два пирожных буше. Сын был благодарен вдвойне, и за предстоящий поход в цирк и, конечно, за пирожные, до которых сын был большой охотник.

Однако пирожные не помогли, скорее, наоборот.

– А ну! – закричал отец осипшим от злобы голосом, будто перед ним не любимый сын, а ломовик, застрявший на рельсах перед трамваем.

Ни слёзы матери, ни её заламывание рук, ни окрики отца – ничего не помогало, мальчик не мог прыгнуть выше горшочка.

– В таком случае, – проговорил отец по-прежнему злобно, – выполняй, что приказала мать.

– Чего делать-то? – не понял сын.

– Чего-чего, в угол ступай! – проговорил отец строго.

– За что же меня в угол?

– У тебя была температура, и я тебя пожалела, – напомнила мама.

– А теперь за что? – повторил свой неумный вопрос вполне умный мальчик. – За то, что я тогда прыгал или теперь не могу прыгнуть?

– За то и за другое, – проговорил находчивый отец.

Когда родители пришли домой с работы, они увидели стоявшего в углу сына, позеленевшего от усталости. Они, конечно, сжалились над сыном, понимая свою вину перед послушным мальчиком.

Мама принесла сыну тарелку бульона, а на закуску выдала мальчику монпансье и красивую картинку.

Приодев сына, мама сказала, что её мальчик с понедельника пойдёт в школу, а теперь приодетому сыну следует отправиться на свежий воздух, что послушный мальчик и выполнил.

На дворе три девочки, давние приятельницы мальчика, очень обрадовались, увидев приятеля здоровым, и тут же предложили ему:

– Давай играть в классы.

Мальчику припомнилась вся эта канитель с гриппом, и потому он сказал, что совершенно не умеет прыгать.

Дойдя до подворотни, за которой находилась шумная и весёлая Садовая улица, мальчик повернул обратно и, конечно, увидел трёх девочек.

– Ладно уж, – сказал он, – давайте голяшку.

Сначала девочки не поняли, про что говорит их приятель, но одна из трёх догадалась и протянула ему камушек, мальчик бросил его в квадрат, нарисованный мелом на асфальте, и прыгнул, потом в другой квадрат, и тоже прыгнул, потом в третий, четвёртый, бросал и прыгал…

– Ой, – кричали его подружки, – ой-ой, какой он ловкий!

Но что это? Девочки даже испугались.

– Куда же ты? Смотрите, смотрите!

Мальчик прыгал всё выше… Вот уже до второго этажа, до третьего… Пока не скрылся за крышей дома. Девочки как стояли, так и остались стоять.

Поздно вечером они позвонили в квартиру, где жил мальчик, и рассказали про необыкновенный случай. Им, конечно, не поверили.

И тут расказ девочек услышали убитые горем родители. Они всем объявили на кухне, что девочки говорят правду, – улетел самый умный, красивый, самый послушный, самый, самый, самый ребёнок на всей планете.

– Представьте, – говорила мама, рыдая, – улетел в новых башмачках и совершенно новой курточке.

И тут подвернулся тот старичок, тот ночной сторож.

– Жаль, ничего такого над нашим двором не оказалось, – сказал он, глядя в потолок. – Теперь, ясное дело, будет летать, пока обо что-нибудь не треснется. А тогда обратно. Уж это ясно.

И пошли они втроём: папа, мама и сосед-старичок на шумную весёлую Садовую улицу смотреть в небо.

Приложение 1

Михаил Евзлин. Обманутые надежды, или Несостоявшийся миракль

Из всех обэриутов Игорь Бахтерев (1908–1996) остаётся менее известным, во всяком случае, для «публики», хотя и его коснулась сомнительная слава в качестве соавтора популярной в своё время пьесы Полководец Суворов[1]. И если бы не старания Сергея Сигея, собравшего и опубликовавшего затерянные в частных архивах сочинения этого, быть может, самого оригинального и энигматического русского авангардиста, от Игоря Бахтерева не осталось бы почти следа[2].

В мадридском издательстве Hebreo Errante в серии Русского поэтического авангарда вышло восемь книжек Игоря Бахтерева с комментариями Сергея Сигея[3]. После этих публикаций можно говорить о корпусе бахтеревских произведений, проясняющем в достаточной мере лицо этого автора, всегда как-то пребывавшего в тени, как бы скрываясь от коршунов-литературоведов, терзающих без разбору как живое, так и мёртвое.

В нижеследующих заметках анализируется архетипическая структура поэтических произведений Игоря Бахтерева, благодаря которой они приобретают совершенно исключительное значение не только в специфической авангардной сфере, но и вообще в литературе.

1

Обманутые надежды Игоря Бахтерева[4], как и Игра в аду Алексея Кручёных[5], имеет отношение к изнаночной стороне действительности, которая, обернувшись на лицевую сторону, стала «рылом». Но в отличие от Кручёных, у которого архетипы торчат как нетопыри взамен гвоздей, у Бахтерева ничего не выпирает: все блоки тщательно прилажены один к другому. Его бесконечные переделывания одного и того же текста создают впечатление, что он был только тем и занят, как бы по-лучше приладить заготовленные заранее слово-блоки. Отсутствие «логического конца» в бахтеревских «вариантах» – не по неспособности что-то окончить, а вполне сознательный принцип. Это род мозаичной литературы, которая в принципе не может иметь завершения. В этом бесконечном комбинировании-прилаживании разнородных элементов-осколков, собственно, и состоит «поэтический метод» Бахтерева. При этом он не шлёпает как попало, а, как джентельмен старых времён, внимательно раскладывает пасьянс из слов, которые когда-то составляли здание русской классической литературы, вдруг развалившееся, как карточный домик. Бахтерев как бы вытаскивает слова-карты из вороха, перекладывая время от времени, кое-что прибавляя или выбрасывая, и так до бесконечности. Он – как бог-дитя, вечно играющее в игрушку мира.

Выходят в высшей степени забавные сочетания, выворачивающие наизнанку привычные метафоры[6]. Иван Говрилыч говорит, как бог, а Бог говорит, как Степан Гаврилыч, разогреваясь, как индийский аскет от тапаса: Став лицом, став грудью красный [Бахтерев 2001 I, с. 29]. На этом выворачивании строится бахтеревская комедия с шарманкой. Эта последняя вводит кукольную, «петрушечью» тему. Петрушка, который должен был бы кувыркаться, начинает вдруг ни с того ни с сего произносить трагические монологи, в которые вклиниваются фразы явно из другого репертуара, словно у него какое-то колёсико сломалось: срабатывает не вовремя, останавливается невпопад и задевает другие колёса, которых оно не должно касаться, в результате чего эффект получается удивительный.

В высшей степени значителен для Бахтерева Аристофан, во всяком случае, некоторые «обэриутские» комедии древнегреческого поэта[7]. В Лягушках бог театра Дионис то и дело меняется одеждой и ролями со своим слугой: Что ты бог, не забывай, / Раз уж нарядился богом [с. 596–597][8]. Всё это происходит в Аиде, куда Дионис приходит, хотя и бог, но переряженный в другого бога – Геракла. Гребя в лодке Харона, он всё время слышит пение лягушек: Брекекекекс, коакс, коакс. И под конец сам заговаривает заумным лягушачьим языком: Брекекекекс, коакс, коакс! / Мне нипочем ваш горлодёр [с. 259–260][9].

Эта перебранка Диониса с лягушками очень напоминает диалог Петрова со Степаном Гаврилычем: вначале Петров не разумеет, а потом сам заговаривает заумно, что, однако, оканчивается для него катастрофой[10]. Дионис также под конец совершенно разругивается с лягушками, но в этот самый момент, на своё счастье, доплывает до берега, где его ожидают другие чудовища. Речь слуги Плутона Эака, обращённая к Дионису, могла служить моделью для угроз Степана Гаврилыча.

Эак: Ах, мерзкий, ах, треклятый, ах, негоднейший! / Подлец! Из подлых подлый, распреподлейший! / Ты уволок у нас собаку Кербера. / Душил её, давил и бил, с собой увёл / Мою собачку милую. Постой же, вор! / Теперь утёсы Стикса чернодонные / И Ахеронта гребень окровавленный, / И псы Кокита и сто голов / Чудовищной ехидны будут грызть тебя / И рвать твою утробу. А нутро пожрёт / Тартесская мурена. Потроха твои / И черева твои кровоточивые / Горгоны сгложут, страшные тифрасские. / Я к ним, не медля, быстрый направляю бег [с. 464–476].

Степан Гаврилыч: Простите, сударь / Вы с невестой / Дрянь земли, утробы гарь / Жизни тухлые помои / Обрести хотите место – / Неразумные вы твари / В светлой сакле над землёю! / А стоите над трясиной / Развеваясь как осины. / Всё. Теперь со злости / Я вам переламаю кости / В зловонный зад вгоню свечу, / И чрева гниль разворочу! [Бахтерев 2001 I, с. 35–36].

«Трясина» явно соотносима с «болотом», по которому плывёт Дионис, сопровождаемый насмешливым пением лягушек. «Милая собачка» Кербер – это «пёстрая собачёнка», безобидный пёсик, который даже лаять не желает [Бахтерев 2001 I, с. 27], но почему-то заставляет Петрова похолодеть. Человек с «неуклюжим ухом» [Бахтерев 2001 I, с. 25] – это привратник Страны смерти Эак, alter ego или внешняя сторона Плутона-хозяина, который становится хтоническим[11] богом «четвёртого этажа» Степаном Гаврилычем. Само по себе присутствие этих персонажей должно указывать направление, которое приняли искания героев, а также архетипический смысл этой кукло-трагикомедии.

Заумные элементы у Бахтерева, в силу своей экономности, выявляют функцию зауми вообще. Совершенно очевидно, что заумь здесь – эзотерический язык, на котором происходит общение между людьми и сверхъестественными существами[12]. Это язык не богов, а хтонических существ, которые характеризуются нерасчленённостью на всех уровнях: пространственном, временном, формальном и, соответственно, звуко-языковом. Эта «остаточная» (докосмогоническая) нерасчленённость (или невыявленность) выражается в соединениях-наложениях, которые в формально-пространственной сфере верхнего мира представляются как чудовищные. С этой точки зрения заумь не есть что-то совершенно противоположное смыслу, это обозначение «участков бытия», не покрываемых космическим покрывалом Исиды, остающихся на нём как бы дырами, из которых слышатся странные голоса. Индийский философ сказал бы, что заумь – это прорыв в покрывале майи, обнаруживающий её несущественность.

В Обманутых надеждах заумь отнесена к диалогу между Петровым и Степаном Гаврилычем, вслед за которым происходит срывание тряпицы («покрывала»), скрывающей другую комнату [Бахтерев 2001 I, с. 36], которая есть хтоническое «подполье», где концентрируются всякого рода чудовищные существа: В убогой атмосфере / Валялись постояльцы / Не то люди, не то звери [Бахтерев 2001 I, с. 38]. Переход из прихожей инфернального бога Степана Гаврилыча в «по-ту-сторону» тряпицы обозначает неспособность героев не только добраться до «небесной сакли», но и вообще удержаться в среднем земном мире, и даже сохранить свой человеческий образ. Неумение Петрова уразуметь заумь Степана Гаврилыча становится преддверием к безумному затряпичному существованию. Во всём остальном заумь как бы рассеяна по тексту, соединяя сами по себе умные слова во вполне заумные сочетания и создавая этим комбинированием ощущение абсурдности («заумности») всего происходящего.

В более позднем варианте [Бахтерев 2001 I, с. 45–47] прямые элементы зауми вводятся также в песню старух-шарманщиц. Она оканчивается сплошной заумью, на последней протяжной ноте которой (бу бу бу) старухи растворяются, оставляя за собой уже совсем нечленораздельные звуки: только скрип / только треск / только шелест слышен где-то. Этот хор старух-шарманщиц, вводящих действие и предвещающих судьбу героев (Нет спасения для вас!), наводит на Мойр, дочерей Ночи, существ хтонических по определению, в силу этой своей хтоничности стоящих вне времени, что подчёркивается их вечной старостью. С этой вневременностью связано знание судьбы, но только в её исключительно хтоническом, тёмном, безличном и абсолютно фатальном аспекте. И поэтому предсказания Мойр-шарманщиц есть всегда предсказания о неизбежной гибели: после встречи с хтоническими старухами герои могут оказаться только в храме Плутона Гаврилыча.

Исчезающие с шелестом старухи вызывают в памяти также Гесперид, которые плачут над драконом, убитым Гераклом, а при виде аргонавтов превращаются в пыль и землю, а потом снова появляются в виде деревьев, сообщая о местонахождении водного источника [Apoll. Rod. IV, 1424 и далее]. Связь хтонических Гесперид с водным источником и змеем становится у Бахтерева связью с шинком[13]. И, как Геспериды являются жаждующим аргонавтам, так и старухи являются жаждущим преображенья Софье и Петрову, растворяясь затем в земле-пыли.

Заумь, таким образом, обозначает хтонический контекст совершающегося бредового действа, где всё перемешано, как в Хаосе, где бог – Степан-Иван Говрилыч-Гаврилыч, вожатый – провожатый, род психопомпа Гермеса, пёстрая собачёнка – трёхголовый Цербер[14], а у ангела – нехорошие думы. Лестница, по которой спускаются на землю ангелы и по которой восходят души в «небесную саклю», ведёт в хтонический храм безумного бога Гаврилыча: В каких созвездьях я, / В каком дурацком храме? [Бахтерев 2001 I, с. 24]. Завертевшийся в экстазе обитатель этого храма заговаривает заумью, которая переходит в беснование, Петербург оказывается Тулой, а комнаты наполняются всякой нечистью: не то люди, не то звери [Бахтерев 2001 I, с. 38]. В этот самый момент появляется Гермес-вожатый с неуклюжим ухом [Бахтерев 2001 I, с. 39][15]. И опять начнётся, уже в Туле или где-то ещё, та же самая чехарда. Можно, конечно, продолжать, зная наперёд, что всё равно никогда не кончить начатого рассказа. А можно вернуться назад, к началу, меняя фразу или прибавляя-убавляя какое-нибудь словечко, что и делает Бахтерев, отдыхая на этом тайном своём досуге от своих должностных писаний с их бессмысленным началом и дурацким концом.

Бахтеревский метод «цветных заклеек»[16] по видимости напоминает метод Гоголя: «Вот что значит, когда живописец дал последний туш своей картине. Поправки, по-видимому, самые ничтожные: там одно словцо убавлено, здесь прибавлено, а тут переставлено – и всё выходит другое»[17]. Вроде бы, как и Гоголь, Бахтерев постоянно что-то добавляет, убавляет и переставляет. С какой целью? Для улучшения? В действительности происходит не улучшение, а возникают «другие сочинения». При этом следует заметить, что эти сочинения вовсе не равноценны. По сравнению с Обманутыми надеждами, в Ночном миракле из Мо-хо-го[18] происходит явная вульгаризация главных персонажей и вообще всей ситуации. О первом из этих «вариантов» можно говорить как о своего рода романтической пародии, в которой герои ищут «преображенья», но оказываются не у того бога. Лестница, по которой они думали взобраться на небо, привела их не в небесную саклю, а в безумное обиталище изувера-шамана.

В Ночном миракле речь уже идёт не о «преображенье», а о «переселенье»: герои оказываются не у другого бога, а в другом подвале. Выбор, таким образом, уже идёт только между этим и другим подвалом, а не Землёй и Небом, и всё человеческое существование безнадежно и навсегда погружается в подвал, становится чистой небылью. И хотя публика, собравшаяся в подвале, из него вроде бы выходит на «взморье» (сразу же вспоминается рижское взморье как идеал отпускного «переселенья»), но при этом распевает заумную песенку, которая никогда не кончается, т. е. в действительности нет никакого выхода или разрыва, а есть один только заумный падвал.

Есть что-то очень неутешительное в этом «миракле» великого поэта. Если в надеждах, хотя и Обманутых, есть какая-то внутренняя обоснованность для движения героев по лестнице ангелов, которая оказывается лабиринтом, заводящим их к Минотавру Гаврилычу, то в Ночном миракле она отсутствует совершенно. И хотя подвальные гости вроде бы собрались для того, чтобы наблюдать за мираклем, никакого миракля они не ждут. И в самом деле, какой чудо-миракль может быть в подвале? Возможно, что Бахтерев пародирует ожидания святых мучеников, сидящих в башне, в яме, в совершенной тьме, в которой им является Божий свет («миракль»). В тексте намёк на это можно усмотреть в «свят, свят» [Бахтерев 2001 II, с. 55], после чего герои, пришедшие просить переселенья, навсегда перемещаются в «комнату», оказывающуюся всё тем же подвалом, из которого их уже не выведет никакой миракль.

Из Обманутых надежд переносятся в Ночной миракль целые блоки, которые к нему, однако, никак не приклеиваются. И хотя Бахтерев расцвечивает их заклейками, они в этом подвале совсем обесцвечиваются. Как публика зашла не в тот подвал, так и рыбак Петров и красивенькая Пинега произносят не те речи. Первый диалог между ними – это язык заводных размалёванных кукол:

«Он: красивенькая! Ты куда? Она: Вон туда. Он: И я сюда. Она: А я отсюда. Он: Значит по пути» [Бахтерев 2001 II, с. 26].

В своём качестве кукольной речи этот диалог замечателен: не на этом ли языке заговорила вдруг вся Россия? Далее начинается «поправление», которое переходит в самое обыкновенное кривляние. Ощущение, что в кукле действительно что-то «поправили», и она вместо того, чтобы почтительно приседать и вежливо произносить bon jour, вдруг стала ни с того ни с сего кувыркаться, плеваться и выделывать всякие другие непристойные жесты, а потом вдруг запела мелодраматическую арию в совсем неподходящем для этого месте. Самым точным комментарием ко всему этому могут служить заключительные слова: значит амун / значит – амук / значит – аминь [Бахтерев 2001 II, с. 60].

Само по себе разглядывание пестрящих заклейками рукописей Бахтерева, словно это не рукописи, а рукописные картины, создаёт впечатление, что он вовсе не меняет и исправляет, а играет, как ребёнок с разноцветными камушками. Для Бахтерева эти камушки – цветные наклейки со словами. Результат – «пёстрый и нарядный». А что касается, собственно, литературного результата, эти новые наклеенные слова «вовсе не были лучше или точнее, заумнее или длиннее»[19]. Это его любимая игра – в разноцветные камушки-слова. И всё же, как и всякая игра, это бахтеревское «фокусничество» – на виду у публики: в одиночестве ему было бы скучно, это была бы не игра, во всяком случае, менее интересная – имеет вполне сознательную установку. Вот несколько примеров.

1-й вариант (Обманутые надежды): По грязной лестнице, в пыли.

2-й вариант (Ночной миракль): По шаткой лестнице, в пыли.

1-й вариант: А выражение лица напоминало подлеца.

2-й вариант: А выражение лица напоминало мертвеца.

1-й вариант: Скажу, в Парижах жизнь совсем другая.

2-й вариант: Скажу: в лесах Булонских жизнь другая.

1-й вариант: В Париже наблюдается блаженство.

2-й вариант: В домах парижских нет блаженства.

Этот список можно было бы продолжать до бесконечности. Вообще это сопоставление, в том числе импровизированных «для зрителя» вариантов, само по себе очень интересно. Важно в данном случае отметить: если рассматривать эти изменения вне контекста и в отрыве от обстоятельств, в самих себе, то они представляют явное ухудшение – как в отношении формальном, так и содержательном. Ангел с выражением «подлеца» шокирует много больше, чем – «мертвеца». «В Парижах» звучит много комичнее, чем «в лесах Булонских». Второе не вызывает никаких особенных ассоциаций, а первое сразу приводит на память излюбленные в русской литературе рассуждения о «парижах». Во всех отношениях смешная фраза в первом варианте становится после исправления довольно бесцветной и даже безвкусной во втором. В первом варианте вспоминается какой-нибудь Жигалов, рассуждающий на своём протёртом диване о европейской цивилизации. Во втором эта комическая ассоциация теряется. В строчке рисунком точным и опрятным исправление на приятным снимает иронию первого варианта.

Сам Бахтерев, как кажется, не очень был озабочен этими «случайными» ухудшениями или улучшениями. Его одно занимает: подходит ли этот камушек, взятый из кучки, или нет. И если подходит, он беззаботно выкидывает старый слово-камушек, быть может, даже очень красивый и редкостный, а на его место кладёт, хотя и похуже, и совсем простенький, но всё же другой. И так до бесконечности. Совершаются ли вследствие этих перемен «семантические сдвиги»? Без сомнения. Совокупность изменений на уровне слов-песчинок в конце концов меняет конфигурацию всего текста, словно это были бы морские дюны, находящиеся под постоянным коррозийным влиянием воды и ветра, роль которых в данном случае исполняет сам автор – создатель и разрушитель собственного текста.

Это очень точное определение в отношении Бахтерева: он – не только автор, но также «иструмент изменений» по отношению к собственным произведениям[20]. Но в каком смысле? Очень показательно отношение Бахтерева ко времени. Оно для него как бы и вовсе не существует: неизменность изменений, текучесть, в действительности есть неподвижность. Но неподвижность времени есть также его отсутствие, несущественность, несущность. Сам Бахтерев об этом говорит: «да это было написано в 1930, но вы понимаете, я написал почти то же самое в 1928, да и сейчас могу написать это же самое»[21]. Но всё же совсем то же самое Бахтерев не пишет, а только почти. Это «почти» есть результат проникновения времени в его почти герметические создания. Это проникновение, как действие воды и ветра на песочные конфигурации, имеет исключительно коррозийное влияние, т. е. отношения со временем у Бахтерева – окончательно отрицательные. Он – «инструмент», но в том смысле, в каком инструментом являются вода и ветер. Созданный им текст со временем подвергается внутренней энтропии. Заклейками он как бы пытается заполнить образовавшиеся в тексте «обвалы».

В последнем известном варианте «миракля»[22] коррозия достигает своей предельной точки. Этот укороченный «миракль» производит впечатление фрески, с которой попадали целые куски. Полностью выпала, по сравнению с Ночным мираклем, сцена с ангелом-путешественником. Другие обвалившиеся куски, которые были в начале, Бахтерев переносит в конец. Одним словом, это уже совсем не то. Как древние стенные росписи, так и его кукло-комедия дошла до того предела, когда она вот-вот должна слиться с первозданными элементами, из которых когда-то выделилась. В своих последних конфигурациях эта текучесть вариантов становится принципиальной (насколько вообще можно говорить о «принципиальности» в отношении Бахтерева), предваряющей распад текста-мира. Простое сравнение вариантов «миракля» отдаёт решительное предпочтение Обманутым надеждам. Возникает вопрос: почему Бахтерев публикует явно худший вариант, оставляя неопубликованным явно лучший? Неужели он сам не сознавал, что у него лучше, а что хуже? И почему, имея в последние годы жизни возможность публиковать свои обэриутские сочинения[23], он как бы забывает, например, о таком своём шедевре, как Ночные приключения? Этой маленькой поэмы было бы достаточно, чтобы обессмертить его имя в русской литературе.

В этом отношении Бахтерев сам по себе был архетипическим явлением. Чем ближе и внимательнее соприкасаешься с его рукописями, тем настойчивее возникает образ Вишну, играющего в одиночестве под Мировым деревом на островке посреди первобытного океана. Во что он играет? В песок, в камушки, из которых он строит мир. А потом его разрушает, заново перекладывая камушки или заменяя их другими, потому что материал, из которого он строит мир, – сам по себе неустойчив (песок!). Так и Бахтерев вечно строит-перестраивает свои миры-тексты. Он – не только инструмент создания, но также инструмент разрушения. Бахтерев, думается, вполне осознавал это архетипическое качество своего творчества, и поэтому он публикует не лучший и самый целый вариант своего «миракля», а худший и самый разрушенный. Это означает – и сам Бахтерев со всей возможной определённостью на это указывает – что его «миракли» существуют не как отдельные, закрытые в себе тексты, один хуже, другой лучше, – а как целостный процесс созидания-разрушения. Своими текстами он как бы иллюстрирует древнее индийское убеждение о бесконечном чередовании миров, которое принимает у него совершенно уникальную форму миракля-распада.

Этот основной мифопоэтический план, само собой разумеется, не исключает всех других, более того, как-то особенно их проявляет. В первую очередь это касается отношений Бахтерева с русской классической литературой: он её завершает, но очень своеобразным образом. Его «миракли» можно интерпретировать как разрушение миракля русской литературы, в первую очередь её «архетипического» представителя – Достоевского. Герои Обманутых надежд желают пройти курс души леченья точно также, как желают «преображенья» Сонечка Мармеладова и студент Раскольников, но оказываются в дурацком храме Степана Гаврилыча, который показывает им голый живот. Это очень напоминает Бобка Достоевского: совсем разложившие трупы кричат: «Обнажимся, обнажимся!».

В этом пункте происходит разрушение мифа-миракля русской литературы: её герои, направляемые своими духовными учителями[24], пришли наконец к бесноватому шаману Степану Гаврилычу, который навсегда переселил их за тряпицу, а «поправление», которое обещал Пинеге-России моряк Петров, обернулось заумной игрой в аду.

2

Бегство героини в Ночных приключениях строится по схеме бегства Дафны от преследующего её Аполлона [Ovid. Met. I, 452–567][25]. Вот несколько почти буквальных совпадений.

Овидий: Лёгкого ветра / Мчится быстрее она, любви не внимает призыву [502–503]; полная страха, Пенейя / Мчится бегом от него и его неоконченной речи. / Снова была хороша! Обнажил её прелести ветер, / Сзади одежды её дуновением встречным трепались, / Воздух игривый назад, разметав, откидывал кудри [с. 526–530].

Бахтерев: Скорей, скорей / От сладкого позора / А он за ней / Ей верно показалось / Наверно ветры пролетают / В бесчувственных просторах / Настасья спешно удалялась / С работой сердца не считаясь.

Овидий: её победило / Быстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея, / Молвит: Отец, помоги! [с. 544–546].

Бахтерев: О, мой отец / В домишке беленьком / Я в пустоте качаюсь / И вот конец / Вот я на берег упаду.

Великолепный бог Аполлон становится усатым франтом, который небрежно обращается к Настасье-Дафне: Эй, пташка, ты ли? Но и Аполлон размышляет не скромнее, видя убегающую Дафну: Лучше ещё, что сокрыто! [с. 502].

Дафна превращается в дерево, и это превращение происходит у воды – у вод Пенея, по берегу которого бежит Дафна.

Пеней, речной бог, – её отец, и поэтому она не должна удаляться от его вод. Настасья также бежит по берегу и после обращения к отцу (О, мой отец!) повисает в пустоте (Я в пустоте качаюсь), т. е. она превращается в птицу («пташку») и падает на берег (Вот я на берег упаду). Это превращение в птицу позволяет найти объяснение для присутствия улыбающейся ночной птицы с улыбкой странной на лице. Эта странная птица, имеющая «лицо», которая является Настасье, не может быть никем другой, как Сиреной[26]. Благодаря этой Сирене получает своё архетипическое обоснование заумь, которую пропевает птица с улыбающимся лицом. У Сирен сохраняется человеческое лицо (очевидна связь лица с голосом: клювом можно в лучшем случае только хричать), но во всех других отношениях они претерпевают необратимые трансформации. Лицо и голос сохраняются Сиренам, чтобы подобная речь в даровитых устах не пропала [Ovid. Met. V, 562]. Речь учёных Сирен не пропадает, но также претерпевает метаморфозу: она становится заумью.

В этом мифологическом контексте заумный «язык птиц» становится умной речью таинственно улыбающихся Сирен, которые перед своим превращением были подругами Прозерпины. В птиц они превращаются после того, как её похищает Аид. Прозерпина становится хозяйкой Страны смерти, а Сирены – её крылатыми демонами. Язык ночной птицы определяется как «лесные знанья», т. е. знанья Страны смерти. Настасья входит в этот другой мир без «знаний», и поэтому встречается с чудовищным «усатым франтом», который её преследует. В страхе она бежит, избирая ложное направление, после чего, как у Овидия, происходит её необратимое превращение в «пташку» с последующим окончательным растворением в воде.

Превращение в воду имеет связь с другим мифом, включённым вместе с Сиренами в контекст похищения Прозерпины. Речь идёт о превращении морской нимфы Кианеи в воду за то, что она отказалась открыть путь через водные бездны похитившему Прозерпину богу Страны смерти: В воды, которых была божеством лишь недавно великим, / Вся переходит сама… // Льётся вода, и уж нет ничего, что можно схватить бы [Ovid. Met. V, 428–429, 437]. Бегущая по берегу Настасья приятно тает, т. е. также превращается в воду.

В сказке-прогулке Бахтерева есть одна деталь, сама по себе комическая, однако имеющая точную параллель с похищением Прозерпины: Зачем в потьмах цветы сбераешь / Из вялых травок и цветков / Стремительный венок сплетаешь? У Овидия: Пока Прозерпина резвилась / В роще, фиалки брала и белые лилии с луга, / В рвенье девичьем своём и подол и корзины цветами / Полнила [Ovid. Met. V, 391–394]. Вот другой комический контраст, но также имеющий вполне архетипическую структуру: Шёлк юбок дерзко поднимая / По топкой местности спешит; Уж леса ей не слышен шелест / Уж впереди воды сияет гладь / Венок в холодную струю готов упасть / Речного пейзажа прелесть / И вот Настасья берегом идёт / В шелка и бархат разодетая / Над головой венок несёт.

Прозерпину похищает Аид, бог страны Смерти, а Настасья Власьевна сама себя «похищает». Её бегство разворачивается на фоне инфернального пейзажа. Сначала она бежит пустынными полями, затем выходит на дорогу, которая здесь обозначает предел – границу между полем и лесом, верхним и нижним миром. Переходя дорогу, она в свирепый лес заходит, который здесь символизирует Страну смерти. И поэтому именно на этом пределе Ночная птица к ней летит / Кружит над ней / В мучительной тревоге хричит / Зовёт к отцовскому порогу, т. е. вернуться в мир живых.

Эта ночная птица появляется во второй раз, когда дева проходит берлогу медведя и идёт между деревьями-призраками: Кругом деревья наступая / Одервенелые показывают лица. Это прохождение через «одервенелые лица» сопоставимо с движением Персея к дому Горгон: скалы, / Скрытые, смело пройдя с их страшным лесом трескучим [Ovid. Met. IV, 777–778]. На пути Персей встречает людей и животных подобья, которые обратились в камень, едва увидали Медузу. В функцию медведя в берлоге, как и стража Страны смерти Цербера, входит истощать жизненные силы у всякого, кто входит в этот лес, будь то живой или мёртвый: Хватайте жизнь за каждый волос / Пока она в крови бурлит[27].

В этот самый момент Настасья снова слышит ночную птицу, которая её больше не зовёт, потому что она уже в Стране смерти, а только подтверждает совершившуюся заумную трансформацию персонажа. Эта птица появляется точно на том пределе, когда одной половиной дева в «лесу», а другой – у «воды»: Уж леса ей не слышен шелест / Уж впереди воды синеет гладь. До сих пор не было зауми, а только немногие и вполне понятные искажения: сбераешь, хричит, одервенелые. После прохождения берлоги слова начинают растягиваться (пор – ру), претерпевать необратимые искажения (Беюс что скаро) и совсем разрываться (И в тур / И в гар / И брор – ру), переходя затем в птичью заумь: Ильиц фью / Ильиц бью / Ильн цивци, цывци трору.

Эпизод с говорящей птицей обнаруживает пространственный аспект зауми. Заумные слова произносятся по ту сторону нормативного времени и пространства. Нормативная речь, ясное слогов звучанье, противопоставляется этой другой, по-ту-сторонней речи созвучий строгих и красивых, которых она понять была не в силах / «Лесные знанья» – такое понимание зовётся / Немногим этот дар даётся / Звериных слов она не знала / И дальше путь свой продолжала.

Собственно, заумь – это та же самая речь, но произносимая в другом пространстве. В мифологии эта разнокачественность, и поэтому неоднозначность пространственно-временных уровней, – вещь обычная и очевидная. Когда эта очевидность вдруг замутилась, то на её место встали бескачественные линейные время и пространство. Однолинейному пространству соответствует однозначный язык. И по противоположности: заумь есть нелинейный и неоднозначный язык окачественного мифопоэтического пространства. Это вовсе не означает его бесструктурности, а только то, что его организующий принцип – другой. И поэтому заумь, которую слышит Настасья, хотя и не понимает её, есть строй созвучий строгих и красивых.

Пространственный аспект зауми проясняется вполне в контексте загробного странствия души. Настасья, идущая по топям, по лесу, да ещё одетая в шелка и бархат, с венком из цветов – это душа умершей девственницы, совершающей своё посмертное странствие в поисках места успокоения и встречающейся с чудовищным франтом – демоном нижнего мира, который её преследует, после чего она оказывается у реки, превращается в пташку и тает. Таяние в архаических традициях, как и проглатывание души умершего инфернальным чудовищем, означает вторую и окончательную смерть. Эти опасности, которые ожидали душу в Стране смерти, делали особенно важным правильный похоронный обряд, посредством которого мёртвый получал информацию о топографии Страны смерти и её обитателях, а также обеспечивался специальным проводником, отводившим его в безопасное место, где он мог бы наконец успокоиться[28]. Настасья отправляется в своё последнее странствие без этой информации и без проводника. Она убегает украдкой, т. е. умирает неизвестно где и как, а может быть, и вовсе кончает самоубийством, и поэтому бродит по берегу, как тени непогребённых мёртвых, собравшихся на берегу инфернального Ахеронта [Verg. Aen.VI, 325–326].

Этот контекст post mortem бегства девы Настасьи задаётся и указывается с самого начала: Ворожея старуха той же ночью – сказала: / – Прогуляться я не прочь / Не улежать мне на моей овчине / Я чую запах мертвечины. Вообще, это прерогатива колдунов, ворожей, шаманов превращаться в животных или в птиц и в этой форме отправляться в преисподнюю или куда-то ещё[29]. Старуха-ворожея не может улежать на овчине, потому что чует мертвеца; выходит из дому, прислушивается и слышит лёхкий хруст. Здесь возможно следующее предположение: этот хруст с лёгким искажением на х указывает на движение души непогребённой мёртвой, воспринимаемое ворожеей как запах мертвечины. И в самом деле: то дочь бухгалтера спустилась в сад. Эта же самая ворожея превращается в ночную птицу, хричит на дороге, а потом заумно подтверждает окончательный переход умершей девы в Страну смерти.

Дева, которая умерла где-то и осталась без правильного погребения (и поэтому она есть мертвечина, по оппозиции к правильно погребённому мёртвому, который есть душа, отделяющаяся от своего тела), не понимает лесные знанья, сообщаемые ночной птицей-ворожеей, которые есть знания об опасностях, ожидающих душу в стране мёртвых. Они сообщаются на языке этой страны, который для не прошедшего соответствующий обряд мёртвого остаётся непонятным – заумным.

Сказанное об информативной функции погребального обряда делает понятной функцию усатого франта – гразы и сладости женских снов. Он есть о-плотнение сна-видения, с которым душа встречается в загробном мире. Встречаясь с реализацией своих сладких снов, душа мёртвой тает и бежит, как Настасья, и оказывается на берегу реки, у которой она тает окончательно, растворясь в водах смерти. Указание на эту загробную функцию франта-демона содержится в прологе:

Бродит ночь вокруг домов

Закрывают бабки ставни

И толпу минувших снов

Гонит в поле ветер давний

Старцы пляшут в звонких латах

В перьях шляпы на затылках

Франт врывается усатый

Видом гордый сердцем пылкий

В их созвучный хоровод

Бантиком слаживши рот

Он спесив

и он красив

Женских снов граза и сладость

Но нарушив сна покой

Исчезает в мир иной

Седеньким мушьям на радость

Старцы, которые пляшут ночью, одетые в латы и шляпы с перьями, – это души мёртвых, которые возвращаются по ночам в мир живых. Это делает архетипически логичным присутствие в хороводе старцев «усатого франта», когда-то бывшего гразой снов их также давно умерших жен. Он исчезает в мир иной, чтобы встретить на берегу странствующую в поисках ключа судьбы душу умершей девы. С помощью этого «ключа» дева надеется раскрыть будущего были, т. е. вернуться к жизни. Этот ключ «вручался» умершему только после прохождения правильного погребального обряда, обеспечивавшего повторение в будущей жизни бывшей. Настасья, которая осталась без погребения и не прошла правильного погребального обряда, должна сама и без всякой помощи со стороны искать эти «будущего были».

Разумеется, всё это только «каркас», на котором строится многое другое: литературные ассоциации, скрытые и не очень скрытые цитаты, пародийные ходы и даже «актуальность». Усатый франт, который есть снов граза и сладость, может интерпретироваться как реализация сладких снов целой страны, окончившихся на инфернальном берегу.

Ночные приключения умершей девственницы имеют точную параллель в сне Татьяны (Евгений Онегин, гл. 5): сначала Татьяна идёт по снеговой поляне, подходит к потоку-пределу, через который её переносит медведь, поднявшийся вдруг из сугроба-берлоги; затем она входит в лес, оказывается в шалаше и видит того, кто мил и страшен ей.

Настасья, которая перед тем, как совершенно исчезнуть на пустынном берегу, обещает не отпускать своего седенького бухгалтера без чая, в качестве своего прототипа имеет разливающую чай Дуню из Станционного смотрителя. И хотя она называет своего бухгалтера «отцом», всё же остаётся не вполне понятным, дочь ли она его, или сбежавшая от него жена. Упоминание в прологе «седеньких мушей» склоняет к это му последнему предположению. И тем не менее, сохраняется неоднозначность, которая характеризует все бахтеревские тексты.

Заключительная сценка со стареньким отцом, который в окно зовёт бесчувственную дочь, это уже совсем пародийное переигрывание Станционного смотрителя, выявляющее внутреннюю иронию пушкинской повести под «маской грусти»:

А старенький отец

Чем может ей помочь?

С кушетки встав

Он опустевший дом обходит

В окно зовёт бесчувственную дочь

От этого устав

Но утешенья не имея в этом

На улицу невзрачную выходит

Потом соседа повстречав

Рассказ чувствительный ведёт

Про дочь бесчувственную

Этим летом

Его прибившую притом

И дальше в темноту бредёт

Очевидна также связь Ночных приключений с Русалкой: дочь мельника бросается в реку в отчаянии от того, что «князь» от неё убежал. Точно также повисает в пустоте убегающая от «франта» Настасья. Все эти три шедевра соединяются темой «непослушной дочери», которая радикально переворачивается: «строгий отец» классической схемы заменяется страдающим отцом. Сам по себе отход от этого острого угла, каким является «отец», и переход к колеблющейся стихии, каковой является «дочь», создаёт эффект вполне обэриутский. Если кто-то сохраняется у Бахтерева после этой систематической десакрализации старой литературы, то это Пушкин, но только в одном и очень специфическом аспекте, в котором «реальность» возвращается к своим компонентам-песчинкам, не имеющим между собой никакой внутренней связи. И тем не менее, удивительная согласованность всех уровней, несмотря на внешний разлад, по которым проходит необыкновенно точно и быстро эта сказка (и поэтому она – прогулка), позволяет причислить её без колебания к великим текстам русской литературы[30].

Литература

Аристофан 1983. – Аристофан. Комедии. Т. 2. М.: Искусство, 1983.

Бахтерев 1991. – Бахтерев И. Миракль из Мо-хо-го // Театр. 1991. № 11.

Бахтерев 2001 I. – Бахтерев И. Обманутые надежды: Историческая повесть стихами и прозой / Подг. текста С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001.

Бахтерев 2001 II. – Бахтерев И. Ночной миракль из Мо-хо-го. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001.

Бахтерев 2001 III. – Бахтерев И. Вилки и стихи. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001.

Бахтерев 2001 IV. – Бахтерев И. Ночные приключения: Сказка-прогулка / Обоснование текста и рис. С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001.

Исследования 1990. – Исследования в области балтославянской духовной культуры. Погребальный обряд. М.: Наука, 1990.

Кручёных 2001. – Кручёных А. Игра в аду: Поэма вторая / Подг. текста С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001.

Петрухин 1987. – Петрухин В. Загробный мир // Мифы народов мира: Энциклопедия. Том 1. М.: Советская Энциклопедия, 1987.

Розанов 1990. – Розанов В. Несовместимые контрасты жития. М.: Искусство, 1990.

Сигей 1997. – Сигей С. Идите и останавливайте время // Новое литературное обозрение. 1997. № 26.

Харджиев 2006. – Харджиев Н. Письма в Сигейск / Введение и комм. С. Сигея (Pegasus Oost-Europese Studies 4). Amsterdam: Uitgeverij Pegasus, 2006.

Civrieux 1991. – Civrieux, Marc de. Watunna. Un ciclo de creacion en el Orinoco. Caracas, 1991.

Eliade 1967. – Eliade M. Le chamanisme et les techniques archa. ques de l’extase. Paris: Editions Payot, 1967.

Yevzlin 2001. – Yevzlin M. Los misterios y ritos funebres como médios de informacion subconsciente // Comunicacao, informacao e opiniao publica: Estudos de homenagem a And res Romero Rubio. Lisboa: Universidade Catolica Editora, 2001.

Приложение 2

Игорь Бахтерев. <План книги для «Гилеи»>

Вступительная статья Анатолия Александрова

1. Стихи:

Вечерняя пиеса

Лирическое С^2

Натюрея

Зримый разговор

Элегия

Археологическая любовь

Знакомый художник

Санкт-Петербургские простаки

Один старик вместо лампы себя повесивший

Потеха на выгнутом лужке

Зимняя очь

Любовь очень странное чувство

Марине…

Лу

Опасное путешествие Черепаха Зрелище войны Сердечное потрясение Варвара Песня быка Построение чувств и другие стихи

2. Поэма: Миракль из го-хо-го

3. Проза:

В магазине старьёвщика

Только штырь

Колоборот

Случай в кривом желудке

Притча о недостойном соседе

Вечно стоящее

Прыгавший к потолку и выше

4. Театр:

Зимняя прогулка

Древнегреческая размолвка

Царь Македон, или Феня и чеболвеки

5. Воспоминания:

Когда мы были молодыми.

Встречи:

с Шкловским

с Ахматовой

6. От имени живых – тюрьма (очерк из сборника «Советского писателя»)

7. Статьи из «Афиш дома печати» с комментариями

8. Фото рисунков и собственного изображения.

И. Бахтерев

<1991>

1. И. Бахтерев на выставке «Грани портрета» в ДК им. С. М. Кирова. Ленинград. 1984. Фото В. Немтинова

2–3. Бахтерев выступает в Ленинградском государственном музее театрального и музыкального искусства. 24 октября 1987. Фото В. Немтинова

4. И. Бахтерев и С. Сигей на выставке «Грани портрета» в ДК им. С. М. Кирова. Ленинград. 1984. Фото В. Немтинова

Примечания

Миракли

Кавалергард и проститутка, или Обманутые надежды – публ. по РС с бел. рукописи 1943 г.

Обманутые надежды – публ. по МС.

Ночной Миракль из Мо-хо-го – публ. по цветноклееной рукописи Бахтерева из архива С. Сигея.

Миракль из Мо-хо-го – публ. по: Театр. 1991. № 11.

Пьесы и водевили

Зимняя прогулка – публ. по цветноклееной рукописи Бахтерева из архива С. Сигея.

Царь Македон, или Матильда и чеболвек – публ. по РС.

Царь Македон, или Феня и Чеболвеки – публ. по: Ванна Архимеда. Л., 1991 (далее – ВА). В примеч. (с. 488) говорится: «Все произведения, за исключением рассказа В магазине старьёвщика, публикуются впервые по авторской рукописи. В магазине старьёвщика – публ. по изд.: Родник. 1987. № 12. С. 52–54».

Древнегреческая размолвка – публ. по: Арс: Бездна. СПб., 1992.

Повествования

Вечно стоящее – публ. по: ВА.

Лавка с дырой, или Чинарь-молвока (быль) – магн. запись; публ. по: BL. Рассказ предваряется следующим авторским текстом: «Теперь немножко прозы. Ну, эта вещь имеет такое, мемориальное, что ли, значение, и все люди, о которых здесь говорится, это реально существовавшие люди. Это Хармс, Введенский, ммм… Заболоцкий, ммм… Вагинов, Юра Владимиров, Левин».

В магазине старьёвщика – публ. по: ВА. Впервые опубл. в: Родник.

Только штырь – публ. по: ВА.

Колоборот – публ. по: ВА.

Случай в «Кривом желудке» – публ. по: ВА. Впервые опубл. в ИЛ под названием Происшествие в кривом желудке.

Притча о недостойном соседе – публ. по: ВА.

Прыгавший до потолка и выше – публ. по: Литератор. В плане книги для «Гилеи» в отделе прозы стоит рассказ Прыгавший к потолку и выше.

Говорить о точной дате написания рассказа невозможно, но вполне и даже очень точно устанавливается время действия благодаря упоминанию фильма Знак Зорро (The Mark of Zorro), который вышел в 1920 году. И действительно, Дуглас Фэрбенкс (Douglas Fairbanks), исполнявший роль главного героя, отличался необычайной ловкостью и очень высоко прыгал (почти до потолка).

О нём писал А. Разумовский (Звёзды немого кино / Сост. В. Головской. М.: Искусство, 1968), а посему совсем не исключено, что рассказ был навеян воспоминаниями об этом удивительном американском актёре.

Благодарим замечательного поэта и исследователя русского авангарда Арсена Мирзаева (Санкт-Петербург), собравшего для нас первые прижизненные публикации обэриутских сочинений Бахтерева, а также предоставившего отсутствовавшую в опубликованных библиографиях информацию о посмертных публикациях Бахтерева.

Приложение 1

М. Евзлин. Обманутые надежды, или несостоявшийся миракль. Публ. по сб.: Интерпретация и авангард. Новосибирск, 2008.

Приложение 2

И. Бахтерев. <План книги для «Гилеи»>. Публ. впервые по рук. автографу 1991 г., хранящемуся в архиве книгоиздательства «Гилея».

Впервые обэриутские произведения И. Бахтерева стали печататься в самиздатском журнале «Транспонанс», издававшемся в Ейске с 1979 по 1987 г. Сергеем Сигеем и Ры Никоновой. Стихи и проза Бахтерева публиковались при его жизни также в сборнике «День поэзии. 1988», журналах «Родник» (1987), «Искусство Ленинграда» (1990), «Театр» (1991), «Арс» (1992), газетах «Север ная Гилея» (1991) и «Литератор» (1992), а также в двух антологиях: Ванна Архимеда (1991) и Поэты группы «Обэриу» (1994). Подготовленные С. Сигеем посмертные публикации в «Новом литературном обозрении» (1997) и «Urbi» (1997) отмечают высший пункт в выведении обэриутских произведений Бахтерева на свет печатной страницы. С тех пор ничего нового не выходит, а только немногие перепечатки из ранее опубликованного, из которых самые значительные: Притча о недостойном соседе (Жужукины дети, или Притча о недостойном соседе. Антология короткого рассказа. М.: Новое литературное обозрение, 2000), пять стихотворений (От символистов до обэриутов. Поэзия русского модернизма. Антология. М.: Элли с Лак, 2002) и поэма Лу (Русские стихи 1950–2000 годов: Антология. М.: Летний сад, 2010). После отъезда Сигея и Никоновой в Германию деятельность по изданию сочинений Бахтерева была сосредоточена в Мадриде, где в издательстве Hebreo Errante вышло восемь книжек Игоря Бахтерева, послуживших основой для настоящего издания. Все они публиковались по рукописям, спискам и печатным материалам, собранным С. Сигеем, и под его редакцией.

Оставляем без ответа вопрос: почему все другие, законные и незаконные держатели бумаг Бахтерева, не напечатали ни одного, даже самого маленького сборника этого замечательного поэта, сидя на его рукописях, как драконы на сокровищах? Оправдание, которое приводит один из них (кстати, публично обвинённый вдовой Бахтерева Ириной Васильевной Чагиной в присвоении архивов поэта), что якобы готовилась книга, требовавшая большой текстологической работы, не следует серьёзно принимать во внимание хотя бы по той простой причине, что прошло уже 17 лет после смерти Бахтерева, а никакой книги так и не вышло. Добавим, что в процессе подготовки настоящего издания от него было получено письмо с отказом предоставить для нашей работы копии имеющихся у него текстов.

Заметим также: книгоиздательство «Гилея», выпустившее первое российское издание сочинений А. И. Введенского (1993), а затем стихи, поэмы и пьесы Д. И. Хармса (1999) и сборник материалов, посвящённый Введенскому (2006), ни разу не получало предложений от людей, имевших доступ к рукописям Бахтерева, издать их. Однако оно само сделало такое предложение Бахтереву – возможно, первое и единственное – ещё в июне 1989 г., в самом начале своей деятельности. Ниже приводятся сохранившиеся в архиве «Гилеи» письма, посвящённые идее издания книги.

1.

Глубокоуважаемый Игорь Владимирович!

Ваш адрес мне любезно собщил Сергей Всеволодович Сигов (т. е. С. Сигей. – М. Е.), с которым я веду деловую переписку. Прежде чем обратиться к Вам с предложением, побудившим меня написать это письмо, хочу сделать необходимые пояснения.

Сравнительно недавно мне удалось организовать – на кооперативных началах – деятельность по изданию литературных произведений. Кооператив (а точнее, его часть – литературное агентство «Гилея») осуществляет подбор авторов, формирует сборники, готовит макеты изданий и издаёт по договорам с государственными издательствами. У нас интереснейшие планы, которые уже начинают реализовываться. Интересуясь литературой русского авангарда, в том числе «Гилеей», «41°», ОБЭРИУ и рядом других объединений и отдельных авторов и стремясь прежде всего популяризировать эти создавшие новый поэтический язык направления, я, конечно, не мог не знать о Вашем поэтическом творчестве. Замечу, правда, что с Вашей поэзией знаком мало, однако уже то, что я смог увидеть в статье С. Сигова «Истоки поэтики обэриу» и в одном из номеров журнала «Транспонанс», произвело на меня огромное впечатление. Зная, что С. Сигов высоко ценит Ваши труды, я обратился к нему с просьбой содействовать в установлении с Вами контакта относительно издания сборника Ваших стихов.

Итак, хотелось бы просить Вас подготовить такой сборник (скажем, в 10–12 п.л.), с тем, чтобы выпустить его уже в этом году или начале следующего. Это было бы чрезвычайно интересно. Можно сопроводить его Вашими воспоминаниями (в своё время я с упоением читал опубликованные в «Воспоминаниях о Заболоцком»). Необходимо в этой связи думать о вступительной статье и макете издания.

Буду чрезвычайно Вам обязан, если Вы примете моё предложение. Был бы счастлив содействовать увеличению числа Ваших читателей. И, конечно, буду очень благодарен Вам, если Вы сочтёте возможным познакомить меня – независимо от подготавливаемого сборника – с Вашими текстами. Они не только крайне интересны мне как голодному читателю, но и важны для моей научно-исследовательской работы (хотя по специальности я только социальный психолог, думаю осуществить несколько неожиданный литературоведческий анализ). Очень надеюсь на Ваше благожелательное отношение и поддержку.

С уважением, Сергей Кудрявцев

Москва 15 июня 89

2.

Многоуважаемый Сергей Владимирович,

простите, что сразу не ответил, я жил на даче.

Прежде всего меня интересует, как Вы намереваетесь построить наши взаимоотношения: Вы москвич – я ленинградец, который не планирует в ближайшее время приехать в столицу.

Конечно, было бы великолепно, если бы Вы посетили наш провинциальный град. Думаю, что вполне возможно собрать сборник, который бы охватил и стихи, и прозу, а возможно, и обэриутскую драматургию, и, конечно, милые моему сердцу воспоминания о тех далёких временах.

Жму руки и надеюсь, что наши отношения не оборвутся взаимными посланиями.

Мой телефон: 122-16-66. Могу позвонить и я. Пожалуй, это лучший вид общения.

Ещё раз жму руку,

Игорь Бахтерев

18 июля 1989

P.S. Если будете писать в Ейск, передайте от меня привет.

3.

Уважаемый Сергей Владимирович,

ради Бога, простите, что не ответил сразу. Дело в том, что я потерял Ваше письмо, а найдя его в совершенно неожиданном месте, сразу Вам отвечаю. Если всё остаётся по-старому – дело поправимое. Должен Вам сообщить, что ряд моих вещей печатается в Ленинграде и Москве. Имеет ли это значение? Конечно, самостоятельный сборник меня, конечно <так!>, весьма интересует. Он, конечно, может включить и воспоминания, не только о Заболоцком, хотя я писал в то время, когда за любое такого рода предложение необходимо было поплатиться. Было бы крайне интересно, если бы были включены и рисунки (с ними Вы можете познакомиться в сборнике «Искусство Ленинграда» за февраль уже прошлого года). Могу Вам послать наименования предлагаемых вещей и количество строк. Если Ваше предложение остаётся в силе, пожалуйста, сообщите. В любом случае сообщите, не беря пример с меня. Но учтите – письма идут очень долго.

С горячим приветом,

Игорь Бахтерев

<1991>

Книга, несмотря на высланный Бахтеревым план издания, ни им, ни А. Александровым, указанным в качестве автора предисловия, подготовлена не была. Сотрудничество Бахтерева с «Гилеей» завершилось в 1991 г. написанием им короткого автобиографического текста для газеты «Северная Гилея» (см. примеч. ко второй Натюрее и к Песне быка).

Все прозаические произведения из этого плана, за исключением текста Прыгавший к потолку и выше, были включены в подготовленный А. Александровым первый в России сборник обэриутов Ванна Архимеда (1991). В него вошли также сценка Царь Македон, или Феня и чеболвеки и воспоминания о встречах с В. Б. Шкловским и А. А. Ахматовой, однако там не появилось ни одного поэтического произведения Бахтерева, хотя прозой эта антология вовсе не ограничивалась. Два ст-ния Бахтерева (вместе с рассказом Прыгавший до потолка и выше) Александров всё-таки опубликовал в петербургской газ. «Литератор» (1992). Сообщая в письме, что «ряд моих вещей печатается в Ленинграде и Москве», Бахтерев, по всей видимости, имеет в виду названные сборник и газ., а также публикации в московском «Театре» (1991) и петербургском «Арсе» (1992).

По уверениям одного литератора, входившего в круг приближённых к Бахтереву людей, А. Александров всё же готовил отдельный том его сочинений. Делать он его вроде бы начал ещё в 1985 г., но, опубликовав в Ванне Архимеда только прозу и воспоминания, стихотворные произведения оставил «до лучшего времени». Как бы то ни было, Александров умер в 1994 г., т. е. за два года до Бахтерева, не дождавшись этих «лучших времён». Более десяти стихотворных произведений Бахтерева вошли – причём, как удалось выяснить, по настоянию самого поэта – в подготовленную без участия Александрова антологию Поэты группы «Обэриу» (1994).

Из ряда источников, в том числе из письма поэта и художника Бориса Констриктора издателю С. Кудрявцеву (1996, архив книгоиздательства «Гилея»), нам известно ещё об одной несостоявшейся попытке отдельного издания сочинений Бахтерева. Такая книга была в начале 1990-х в планах петербургского издателя Виктора Немтинова, сделавшего, кстати, несколько выразительных фотографий поэта (некоторые с любезного разрешения автора помещены в настоящем издании). Борис Констриктор, сообщивший в этом письме о кончине Бахтерева, приводит своё стихотворение на смерть писателя. Приведём его и мы:

умер Бахтерев

Игорь князь

прими

его

с

миром

славянская вязь

B. Konstrictor 96 г.

Примечания

1

Бахтерев И. В., Разумовский А. В. Полководец Суворов. Драма в 5-ти актах. М.: Искусство, 1949. Пьеса была даже переведена на китайский язык: Suwoluofu yuan shuai. Zhangjiakou: Xin hua shu dian, 1945.

2

Это утверждение может показаться преувеличенным, но достаточно почитать письмо Н. И. Харджиева, в котором он упрекает Сигея (и даже гневается) за то, что он «канонизирует» Бахтерева [Харджиев 2006, с. 154–156], чтобы вполне оценить заслугу Сигея в выведении этого совершенно уникального автора на «свет литературы».

3

Обманутые надежды, Ночные приключения, Стихи и вилки, Ночной миракль из Мо-Хо-Го, Зимняя прогулка и другие пьесы, Возможно пять, Варвара и другие стихотворения, Лу. До этих изданий самая значительная публикация стихотворений Игоря Бахтерева также принадлежит С. Сигею [Сигей 1997, с. 239–279].

4

Бахтерев 2001 I.

5

Кручёных 2001.

6

Поэтическая техника Бахтерева заслуживает самого внимательного изучения. Она сама по себе интересна, хотя имеет вполне определённые смысловые цели, которые реализуются в высшей степени парадоксальным и причудливым образом. Знакомый с русской классической поэзией читатель сразу же узнает давно побледневшие и ставшие как бы совсем незаметными клише, вроде «созданья милые», «с волнением понятным», «любознательность опасна», или прямые цитаты – «вот естества наука», «жизни славный пир», «о, как твой голос мил», «он, верно, послан сновиденьем», «но сердцу русскому милей», «в своём величии румяном». Вырванные из своего привычного контекста и введённые в новые непривычные сочетания, они вдруг как-то заново оживают, показывая свою комическую (или ставшую комической) сторону, которая раньше скрывалась под гримом классических рифм. Вот один только пример, иллюстрирующий комбинаторский метод Бахтерева. Возвышенно-плавное тревоги сладость тает, тает неожиданно оканчивается как в ресторациях пломбир клубничный, / в промежности моих коленок [Бахтерев 2001 I, с. 15].

7

Сигей вспоминает, что Бахтерев как-то пересказывал ему Лягушек Аристофана и вообще очень любил античную литературу.

8

Цит. по: Аристофан 1983.

9

Харон называет лягушек лягушки-лебеди (205), что позволяет интерпретировать пение лягушек как род «птичьего языка», а самих лягушек рассматривать как птиц, но в их нижней, «заумной» форме. И в самом деле, они пребывают на границе между верхним и нижним мирами, на которой теряются всякие отличительные признаки и помещаются всякого рода «смешанные» существа – не то птицы, не то лягушки.

10

Этот заумный диалог имеет архетипическую параллель в инициационных обрядах примитивных народов. Вот один пример из ритуальной практики индейцев so’to. Священная традиция племени передаётся на особом языке, отличном от нормального. Вначале проходящие посвящение его не понимают, а только повторяют таинственные слова, но в какой-то момент они начинают интуитивно проникать в их смысл и даже отвечать на этом сакрально-заумном языке [Civrieux 1991. P. 19–20].

11

Хтоническое (от др. – греч. Chthón) – земля. Хтоническим определяется всё, что имеет отношение к нижнему и ночному миру, в том числе (в первую очередь) к подземному миру смерти.

12

Заумь сопутствует языку как его изнаночная сторона, обращённая в сторону хтонического «подполья» мира. В архаических традициях заумный язык равнозначен сакральному. На этом заумном языке давала свои предсказания дельфийская пифия, которые затем переводились в стихотворную (т. е. удобопонятную) форму, а шаманы общались с духами в своих экстатических странствиях по верхнему и нижнему миру [Eliade 1967]. Таким образом, вне зависимости от своей «эстетической ценности», заумь сама по себе представляет явление архетипическое даже в своих профанных формах.

13

Ср. шинок у Гоголя как место сборища всякой нечисти.

14

Провожатый бросает пёстрой собачёнке говядину, после чего Софья с Петровым входят к Степану Гаврилычу Богу. Сибилла, вступив вместе с Энеем на противоположный берег Стикса, бросает лепёшку трёхголовому Церберу [Verg. Aen. VI, 417–420], после чего они входят в Страну мёртвых.

15

«Неуклюжее ухо» вошедшего провожатого, как можно предположить, – это то, что осталось от крылышек на шляпе Меркурия у Рубенса.

16

Бахтерев переписывал текст, затем заклеивал отдельные слова цветными бумажками и надписывал на них другие слова. Об этом методе Бахтерева рассказывает Сергей Си-гей [Сигей 1997, с. 241].

17

Розанов 1990, с. 230. Курсив В. В. Розанова.

18

Бахтерев 2001 II.

19

Сигей 1997, с. 241.

20

Сигей 1997, с. 241.

21

Там же, с. 273, прим. 2.

22

Бахтерев 1991. Перепечатано в Бахтерев 2001 II.

23

Наиболее полные биографические и библиографические данные о Бахтереве содержатся в статье С. Сигея Игорь Бахтерев поперёк [Бахтерев 2001 III, с. 81–117].

24

Совсем не случайно в двух последних «мираклях» упоминание Бердяева: «А умён ли философ Бердяев?». «Эсхатологические ожидания» подвальных гостей оканчиваются заумным мираклем-светопреставлением на «взморье». И уже совсем карикатурно звучат философские рассуждения Ивана Гавриловича о знании: «Знание… и есть я сам, кем был тем навсегда и останусь. Знание даже то, что не очень…» [Бахтерев 2001 II, с. 58].

25

Метаморфозы Овидия цит. в переводе С. В. Шервинского.

26

Ср. о Сиренах у Овидия: Девичьи лица у них, человечий по-прежнему голос [Ovid. Met. V, 563].

27

Отсылаем к классическим описаниям странствия героя по Стране смерти в Энеиде Вергилия (книга VI) и Эпосе о Гильгамеше. Первое странствие Гильгамеш совершает вместе с Энкиду. Страна смерти представлена здесь лесом, который охраняет чудовищный Хумбаба. Сказка Бахтерева в этом отношении вполне может быть отнесена к жанру «странствия по Стране смерти».

28

О загробном странствии см. Петрухин 1987, с. 453–454; о различных аспектах погребального обряда в архаических традициях см. Исследования 1990. Особо отметим фундаментальные статьи В. Н. Топорова. О похоронном обряде как средстве избежания опасностей, ожидающих мёртвого в загробном мире, см. Yevzlin 2001, с. 453–465.

29

Ср., например, превращения ведьм в птиц и всякого рода животных в Золотом осле Апулея.

30

За пределами нашего анализа остались стихотворения и водевили Бахтерева. Они заслуживают самого внимательного прочтения. Эти «тайные» творения Бахтерева, вышедшие на свет печатной страницы, свидетельствуют о совершенно уникальном значении в русском литературном авангарде этого «второстепенного» автора. «Второстепенного», разумеется, с точки зрения университетских оппортунистов, занятых «исследованием» только официально признанных авторов, на которых можно продвинуться по «академической» лесенке, ведущей, однако, всегда в тот же подвал, в котором жаждущим познаний «неофитам» преподносятся всё те же вонючие селёдки и совсем никому не нужные ржавые гвозди.

Content

Игорь Бахтерев
Обэриутские сочинения. Том 2
Миракли, пьесы и водевили, повествования

Миракли

Кавалергард и проститутка, или Обманутые надежды (рассказ в стихах и прозе)

Обманутые надежды Историческая повесть стихами и прозой

Ночной миракль из Мо-хо-го

Миракль из Мо-хо-го

Пьесы и водевили

Зимняя прогулка

Царь Македон, или Матильда и чеболвек (представление)

Царь Македон, или Феня и Чеболвеки Представление для чтения

Древнегреческая размолвка Водевиль

Повествования

Вечно стоящее Реальное сновидение

Лавка с дырой, или Чинарь-молвока (быль)

В магазине старьёвщика

Только штырь

Часть первая

Часть вторая

Колоборот Краткое сообщение

Случай в «Кривом желудке»

Притча о недостойном соседе

Прыгавший до потолка и выше

Приложение 1 Михаил Евзлин. Обманутые надежды, или Несостоявшийся миракль

Приложение 2 Игорь Бахтерев. <План книги для «Гилеи»>

Примечания

Примечания