Владимир Фиалковский

Кирена навсегда

«Любовь вечна, дорогая».

Из обрывка одного телефонного

разговора в одном из супермаркетов.

I.

Кто-то смеет утверждать, что я не умею и не могу любить, и что моя любовь странная, запутанная и непонятная? Хорошо, я попробую доказать обратное. Вот, смотрите.

Кирена – это моя жена. До того, как ею стать, она выучилась в институте, непонятно, как и чёрт его знает на кого, после чего по той же самой специальности с красным дипломом в руках пришла устраиваться к нам на работу в отдел планирования выпуска готовой продукции на большом металлургическом заводе, где я занимаю далеко не последнюю должность. В целом, про меня можно сказать, что я – обеспеченный, весьма довольный своею жизнью сорока восьмилетний человек с хорошим университетским образованием в области химии и металлургии и с широкими взглядами на жизнь. Так, например, стремясь оставить хоть что-нибудь после себя, в кооперации с одним из моих хороших друзей, я построил в нашем городке больницу, кинотеатр, библиотеку и школу. Знаете ли, я питаю определенного рода слабость к медным табличкам, на которых выгравировано: «Школа имени меня», «Больница имени меня», и тому подобному. В мои хоть и не великие годы я вполне отдаю себе отчет, что все те благополучно накапливающиеся жирным нарастающим итогом средства на моих счетах, я не смогу ни потратить до конца жизни, ни тем более унести с собой в могилу. Мои дети, если таковые появятся, имеют блестящую возможность заработать деньги и славу, хорошую или дурную, очень даже самостоятельно, как это делает на протяжении всего отпущенного ему времени ваш покорный слуга. Может быть, впрочем, я оплачу их образование, но и точка. Начав работать на заводе с молодых лет, я прошел долгий путь по карьерному эскалатору. На этом непростом пути мне часто попадались люди с поцарапанными душами, вынужденные смириться с обреченной реальностью бытия в маленьком беспросветном городишке, но, и это удивительно, порой встречались невероятно выпуклые личности: талантливые музыканты, литераторы, педагоги, художники, в общем, все те, кого судьба заставила отбросить холсты и краски, рукописи и ноты в обмен на электролизные ванны и конвертеры с раскаленным металлом.

Итак, Кирена стала работать у нас. Я много знал в этой жизни самых разных женщин, но эта девушка сразу же настолько запала мне в душу, что я часто переставал на время думать о чем-то другом: в вспухших мыслях упорно всплывало только это имя, только это лицо. Она, наглым взъерошенным воробьем, раскачивалась на тоненькой ветке внутри меня, не собираясь никуда улетать, несмотря на ветер, дождь и стужу, и не было на свете такой силы, чтобы прогнать непрошенного гостя. Ее, по-детски, глуповато-наивный взор выстреливал в окружающих двумя прекрасными блестящими осколками темно-карих глаз, над которыми выгибались двумя дугами тонкие черные брови. Немного вздернутый кверху небольшой аккуратный нос выдавал в ней искателя-оптимиста, шикарные чуть пухлые губы манили, а длинные, до лопаток, пышные черные волосы завершали идиллическую картину этой фантастически красивой девушки. Впечатление от несколько подростковой ее фигуры сглаживала удивительно тонкая талия.

Многим, конечно, знакомо это, почти физически болезненное, ощущение сгоревших предохранителей, лопнувших струн, рухнувших мостов. После того как гарь, пыль и сажа растворяются и оседают где-то глубоко на самом дне, перед взором встает тот самый светлый, начищенный как новенькая золотая монетка, милый и уже никогда не покидающий вас образ той, что одним своим взглядом могла бы спровоцировать глобальную катастрофу внутри отдельно взятого человека. Этим человеком был я, а мой тихий и уютный, как зацветшая вода, мирок рухнул, океаны вышли из своих берегов, я захлебнулся и утонул.

Итак, я пропал, но где-то глубоко в сознании сидела мысль, не дававшая мне покоя. Сильно смущала разница в возрасте и в жизненном опыте. Она была рядовым, двадцати четырех лет отроду, молодым сотрудником моего предприятия, желторотая, неопытная, только-только открывшая дверь вагона, непростого, сурового и, зачастую, несправедливого поезда жизни. Сколько жестоких разочарований, разбитых надежд, переживаний, взлетов и побед ожидало ее на пути к конечной станции. Но только так, пройдя через все эти испытания, и может в полной мере раскрыться характер человеческий. Мне же, как только я увидел ее, захотелось прижать к себе, уберечь от всех невзгод, защитить от всемирной жестокости в капсуле моего добра, раскрыть над ее головой гигантский, шириной с небосвод, зонтик и нести его всю свою жизнь, пока хватит сил…

II.

Новый Год – вот лучший способ раскрыться и показать себя романтичным, надежным и увлеченным. Я всегда предпочитал лету чистую безветренную и солнечную зиму с ее белоснежными роскошными одеяниями, в которые она облачает причудливые деревья, покрывает серебристым шершавым инеем ежащиеся от холода здания, сковывает накрепко в свои тугие ледяные оковы реки и озера, наполняет необыкновенной искристой свежестью и непередаваемым терпким ароматом бодрящий зимний воздух. В зимнюю пору самое великолепное состояние для тела и духа – это звенящее раннее декабрьское утро, пронизанное острыми игривыми лучами малинового солнца, которые ласково щекочут крыши просыпающихся домов, скользят вдоль улиц и площадей заснеженного города, заглядывают в лица еще сонных редких прохожих, улыбаются в темные окна и, набирая скорость, резвыми гонцами убегают куда-то далеко-далеко.

Именно в один из таких предновогодних дней, Кирена получила открытку с приглашением на ужин с Руководителями. Есть у нас такое официальное ежегодное мероприятие на заводе, где только лучшие сотрудники могут, причем в свободном формате, пообщаться с высшим руководством, задать интересующие их вопросы, получить расплывчатые ответы, а на следующий день уже стоять у станка с головной болью, но с чрезвычайным воодушевлением от впечатлений. Не могу точно сказать, насколько я был уважаем подчиненными, но все они знали мое категоричное неприятие раболепия, к большому сожалению, присущее нашему народу. Коленопреклонение всегда вызывало у меня чувство омерзения: я не пресмыкался перед руководством в молодости, а теперь – и подавно. Мой дед как-то сказал, что от человека заискивающего всегда стоит ждать беды, потому что – это человек без хребта, а следовательно, – ненадежный, безответственный. Именно поэтому я старался окружать себя думающими людьми и самоотверженными производственниками, многие из которых присутствовали сегодня на первом этаже заводского управления, выступающего в роли ресторанного дворика.

Ужин уже подходил к концу, когда спиртные напитки, коих было в избытке, сделали свое дело, и беседа приобрела более неформальный, кое-где даже дружеский характер. Я, конечно, был на высоте: постоянно шутил, отпускал комплименты присутствующим дамам и постоянно, но незаметно, следил за сидящей напротив меня Киреной. При взгляде на нее, сердце мое начинало колотиться так, что я, порой, переставал слышать себя и, похоже, пару раз что-то сказал невпопад, судя по недоуменным выражениям более трезвых сотрудников; выпившим же, право, было все равно, они готовы были рукоплескать любым моим изречениям, но, впрочем, без особого фанатизма. Вам наверняка знакомо это чувство, как будто вы теряете в одну секунду свою массу и уже парите над объектом своего обожания словно белоголовый орлан; резко обостряется обоняние, и вы чувствуете каждую молекулу, каждый атом распространяющегося вокруг доступного только вам особого аромата, который кажется вам самым прекрасным, самым необыкновенным изо всех тех, что когда-либо существовали на земле и даже во вселенной.

Каким-то образом, она поймала мой интерес к ее особе, по крайней мере, как мне показалось, в ее расширенных зрачках вдруг зародились и заблестели лукавые искорки осторожного любопытства. Теперь я уже с нетерпением ждал завершения мероприятия, и после вручения обязательных дипломов в память о сегодняшнем событии, под мелодичный перезвон чашек с ароматным кофе, я дал понять собравшимся, что вечер, к сожалению, подошел к концу.

Она, одеваясь, замешкалась, и я нашел повод удержать ее разговором о наших производственных победах в виде перевыполнения плана по электролитической меди и никелю, а также о блестящих перспективах и светлом будущем нашего любимого предприятия. По правде говоря, металлургия всегда была моей страстью, и я, выступая перед советом директоров, всегда горячо ратовал за приобретение, внедрение и развитие новых технологий, которые, как известно, – будущее любой промышленности. Этим самым наш завод выгодно отличался от подобных компаний известных магнатов, которые буквально выжимали, почти ежедневно улыбаясь в экранах телевизоров, все соки из своих комбинатов, и где рабочие по-прежнему, как в 30-е годы XX века, махали лопатами и ломами там, где с этим давно уже могла справиться автоматизация.

Закончив свой монолог, который девушка слушала, раскрыв рот, при этом улыбаясь и кивая, я пригласил ее поужинать в ближайшую субботу. Она согласилась и этим самым навсегда изменила мою и свою судьбу на «до» и «после», даже не подозревая об этом. Впрочем, я ведь тоже не подозревал. Говорят, – и это уже превратилось в унылую банальность, – что жизнь состоит из цепи «неслучайных случайностей», что все предопределено, и что мы – лишь мельчайшие частички, перемалываемые Великими жерновами Вселенной. Размышляя подобным образом, можно, конечно, просто плыть по течению, зная, что как бы ты ни старался что-либо изменить, – все произойдет так, как должно произойти. Я же считаю, пусть меня простят за подобную дерзость, что выдающимися личностями становятся только те, кто пытается что-то изменить, нарушить, взорвать ход истории, повернуть русло заросшей тиной реки вспять. Именно так, в стрессе, в постоянной борьбе с собой и на благо других рождается и расцветает в полной мере характер человека, обреченного на подвиги, но вместе с тем и на вечные страдания.

Не знаю, была ли Кирена подарком того самого течения предопределенности или результатом моего особого пути, но я благодарен провидению за все, что произошло. Это была моя жизнь, и я никогда даже и не помыслил, чтобы прожить ее кем-то другим.

III.

Праздник Нового года мы отмечали на родине белоснежных горных вершин – Швейцарии, в маленьком двухэтажном шале, который островом-отшельником располагался несколько вдали от остальных строений прямо у подножия одного из склонов. Повсюду – ослепительно белый снег, который яркими хрустящими трелями под нашими ногами разносился в полнейшей тишине по всей округе. Мы наслаждались друг другом и упивались радостным спокойствием окружающего нас мира.

По утрам, – Кирена оказалась жаворонком, как и я, – мы уходили на лыжах на пару часов в небольшой лесок неподалеку от нашего домика. Она, как и любой житель нашего северного городка, прекрасно умела ходить на лыжах еще со школьных лет, и я тоже с величайшей радостью вспомнил, насколько это занятие бодрит и поднимает настроение. Мы наматывали круги, огибая величественные ели, спускались с некрутых склонов, падали, застревая в непроходимых сугробах, – в общем были неутомимы и веселы, словно две стремительные игривые белки.

Взмокшие от физической нагрузки, но счастливые мы вваливались в наше пристанище и рушились на мягкие ворсистые ковры перед камином. Потом мы всегда пили обжигающий янтарный чай с едва уловимым запахом дыма, который всегда напоминал мне походы с друзьями в лес в такой далекой и уже недостижимой юности. В то время мне хотелось побыстрее вырасти и стать взрослым, а сейчас я бы многое отдал, чтобы снова вернуться туда, где зарождается самое чистое, но такое хрупкое и крайне уязвимое будущее.

Днем мы колесили по округе, по пути заглядывая в различные ресторанчики, где так любили проводить время уставшие от горных ралли опытные лыжники, швейцарские пенсионеры-энтузиасты, юркие парочки и богато экипированные лоботрясы, спускающие деньги своих родителей в дорогой стране. Мы с Киреной были совершенно неприхотливы в еде, может, в силу своего далеко не дворянского происхождения, поэтому с одинаковым аппетитом сметали все, будь то простая деревенская яичница с черным кофе или огромные омары по-королевски с каким-то редким и безумно дорогим французским вином урожая черт его знает какого года.

Я был безумно счастлив находиться рядом с Киреной, чувствовать мягкое обволакивающее тепло от ее радужных прикосновений. Мне нравилось в ней все: ее низкий бархатный голос, милые гримасы, когда она, паясничая, ела, ее неподдельное детское изумление как реакция на какие-то элементарные вещи. Ее цветущая, распирающая во все стороны молодость словно придавала мне мощный импульс, и я сам чувствовал себя ее ровесником, готовый ко всяким дурачествам и приключениям.

Предложение я сделал, что совершенно было лишено оригинальности, в первую минуту наступившего нового года. Я умею выбирать нужные моменты, делать паузы там, где это необходимо, – сказывается опыт человека, каждый день принимающего решения. В малиновых всплесках пылающего камина, когда наши тени весело и причудливо скакали по стенам уютного обиталища, я рассказал ей о своих чувствах, о том, что уже не представляю свою жизнь без нее. На Кирену мое предложение произвело, без сомнения, правильное впечатление, именно то, на которое я рассчитывал. Она согласилась стать моею женой, а моей радости не было предела, и целой земли для меня и моего обретенного счастья вдруг стало мало, мне нужны были другие планеты, другие звезды и даже другие галактики.

Начиная со следующего дня, мы совершали, пользуясь великолепным железнодорожным сообщением, короткие вылазки в разные города удивительной Швейцарии. В каждом месте я с большим изумлением открывал для себя новую, неизвестную Кирену. В Люцерне мы целую вечность простояли у памятника умирающему льву, и, казалось, ничто не в силах было остановить неиссякаемый фонтан слез, низвергавшийся из прекрасных глаз милой и, как оказалось, чрезвычайно чувствительной девушки. Тут же, прямо у этого потрясающего места, она прочитала мне строчки собственного сочинения, глубоко взволновавшие и навсегда запавшие мне в душу:

Время вырывает годы из суставов,

Так, я умру несвойственной мне смертью,

На полпути к надежде корабли мои застрянут,

Исчезнут, растворившись в море черной тенью.

Это четверостишье пришло ей в голову на рассвете до поездки, и, таким образом, я узнал про ее увлечение поэзией. Как оказалось впоследствии, стихов у нее было много, в основном, грустных, но в этой грусти заключалась какая-то нестандартная, задумчивая и безысходная красота. После моей неудачной шутки о том, что поэтами в России становятся только после смерти, сверкающая в лучах полуденного солнца гусеница поезда схватила и поволокла нас дальше.

В Монтрё мы, укутанные морозным туманным облаком с запахом жасмина, шедшим прямо от Женевского озера, бродили по набережной недалеко от роскошного отеля, где провел большую часть своей жизни Владимир Набоков. Любуясь великолепным видом на горные вершины, которыми был усеян противоположный французский берег, мы добрели до Шильонского замка.

В Бьене все напоминало о родине, пожалуй, самой известной марки часов: плакаты, стенды, реклама. В поезде Кирена с восхищением заглядывалась на свое тонкое запястье, которое изящной сверкающей змейкой обвивали новые часики. Я искоса любовался ею, и ее эмоции с удвоенной силой передавались мне.

В Женеве мы прогулялись до той самой церкви, где отпевали дочь великого Федора Михайловича Достоевского, который жил здесь в 1868 году, о чем говорила табличка на одном из домов недалеко от вокзала. В Берне мы посмотрели на живых символов города – бурых медведей, живущих под открытым небом, после чего наведались в уникальный музей А.Эйнштейна, поразивший своей необычной инсталляцией. В Мартиньи необыкновенный восторг Кирены вызвал музей сенбернаров, где нам показали фильм про спасение людей в горах с помощью этих замечательных собак, а живых экземпляров этой породы мы вдоволь насмотрелись в питомнике на первом этаже.

За ту неделю, что мы провели в этой удивительной очаровательной стране, где даже воздух настолько сладкий и тягучий, что его, кажется, можно загребать ложкой и лакомиться им от души, мы узнали друг друга с разных сторон. Недаром, какой-то философ однажды изрек, что путешествие – «лучший способ понять себя и узнать близкого тебе человека». Под воздействием наших странствований, мы были переполнены яркими впечатлениями, и каждый наш взгляд, каждое наше движение отражали отношения, чувства, все сильнее и сильнее раскачивая маятник неотвратимых и предопределенных событий. Равновесие и покой исчезли, растворились, словно пенный след уходящей высоко в небо гигантской серебряной птицы. Кирена же, – я это понял, – для меня стала милым солнцем, что всегда сияет, греет и манит шелком своих ласковых золотистых лучей.

Наше новогоднее приключение закончилось, но карманная Швейцария для меня оказалась слишком спокойной страной, чтобы в ней могла существовать, чувствовать своими электрическими нервами, мятущаяся любящая русская душа.

IV.

Нашу свадьбу, предварительно расписавшись, мы сыграли в нашем же загородном доме без какого-либо пафоса и прочей, присущей этому событию, мишуры, канкана и дурацких конкурсов. Родители Кирены погибли в автокатастрофе, возвращаясь из отпуска, когда ей было всего двенадцать лет, поэтому со стороны моей невесты были только ее семидесяти двух летняя бабушка, да несколько смазливых подружек. Я же пригласил родного брата, работавшего хирургом в одной из наших больниц, и нескольких самых близких друзей, что прошли со мной долгий путь от школьной скамьи до заводских кабинетов. Наши с братом родители развелись много лет назад, и, – зловещее тождество, – их обоих тоже не было в живых.

Вот так, тихо и по-домашнему, в обществе приятных нам обоим людей, мы стали мужем и женой. Я всегда подозревал, что счастье сродни мягкой неагрессивной форме безумия, и я нашел этому полное подтверждение. Я был счастлив как сумасшедший; я говорил и совершал какие-то совсем немыслимые глупости; отрыв из глубин дома древнюю гитару, я по полночи бренчал, сочиняя, практически, на ходу незамысловатые песни и на рассвете будил свою юную жену очередным «шедевром», и дом наполнялся веселыми волнами ее искрящегося всеми цветами радуги заразительного смеха.

Никогда я не подумал бы, что настоящая любовь может так влиять на человека, менять до неузнаваемости образ его жизни, выплавлять из него неведомые до сих пор чувства и желания, заставлять творить, сгорая дотла, но каждый раз воскресая. Каждый вечер, возвращаясь с работы, я предвкушал встречу с Киреной, не в силах дождаться того момента, когда, наконец, увижу мягкий блеск выразительных глаз, милую улыбку, услышу любимый голос. Вместе мы ужинали, читали по паре глав из наших любимых произведений, делились впечатлениями за прошедший день: я посчитал, что моя жена больше не должна работать, и теперь она была предоставлена днем сама себе.

Сам я был из рабочей семьи, где вершиной головокружительного успеха считалась должность инженера, и сколько я себя помнил, я постоянно занимался каким-либо трудом. Первые свои деньги я заработал еще в четырнадцать лет, когда мы с другом детства все лето красили в дикий желтый цвет ворота одного из складских комплексов. С тех пор я просто не мог представить себя не занятым ничем, и отсутствие долговременного занятия порой меня даже раздражало: я чувствовал себя как бы оторванным от всего мира, казалось, что жизнь просто утекает в землю, а сам я плесневею словно застарелый кусок сыра. Свою модель поведения я всегда проецировал и на остальных людей: на мой взгляд, никто не может существовать безо всякого дела.

То же самое думал я про Кирену и не ошибся. Через несколько недель после нашей свадьбы, она, уже изнывая, мучаясь от безделья, – даже стихи перестали рождаться в ее голове, – решила получить еще одно образование в одном из самых престижных московских университетов. Невозможно было и предположить, что это ее стремление обернется самой настоящей бедой. Если б только я мог повернуть время назад…

V.

С великим трудом уговорив меня, Кирена стала ездить в Москву на обучение. Ее отсутствие на две, а порой и на три недели наводили на меня уныние, граничащее с безысходностью. Стараясь как можно дольше не появляться в нашем доме, где многое напоминало мне о ней, я работал каждый день до самой ночи, изнуряя себя ношей непосильно огромного количества дел. Попадая домой, я буквально рушился в постель от чрезмерной усталости, но, таким образом, на время забываясь глубоким и безмятежным сном. Однако, зачастую, даже сон превращался в муку, когда мозг был не в состоянии отключиться, и мысли о Кирене просачивались сквозь искусственно возведенные барьеры полусмертельной усталости вконец отчаявшегося человека.

Мы оба мучились от разлуки, и я чувствовал, что еще немного, и она не выдержит, возьмет билет на самолет и улетит ко мне, бросив свой университет к черту. Конечно, мы созванивались, но я прекрасно понимал, что наши разговоры отвлекали ее от процесса обучения, поэтому, несмотря на мои одиночество и тоску, я старался как можно меньше тревожить ее.

Прежде, я никогда не подумал бы, что смогу настолько сильно привязаться к женщине, полюбить ее так бешено и бесстрашно, что в те моменты, когда ее не было рядом, я, словно тигр в вольере, не мог найти себе места: ходил беспокойно взад и вперед, рычал и был готов растерзать любого, кто вызвал бы хоть малейшее раздражение. Люди, окружавшие меня по работе, заметили резкие перемены в моем поведении, а друзья предлагали помощь. Но, увы, никто был не в силах помочь моему временному (так я себя утешал) горю.

Наконец, первая сессия Кирены завершилась, и я мог снова упиваться своей возможностью лицезреть милые черты, обнимать и прикасаться к объекту моих самых сильных, самых лучших устремлений и желаний. Мир, любовь и покой воцарились в нашем доме, наполнив теплым уютом каждый уголок. Все вернулось на круги своя: я работал в прежнем режиме, каждое утро, бодрый и счастливый уезжая на завод и по вечерам возвращаясь в родную обитель, туда, где с нетерпением ждала меня моя Кирена.

Во время второго отъезда Кирены в Москву мне приснился ужасающий своими неестественными подробностями сон, оправиться от которого я не мог несколько дней. Дело в том, что, проводив жену, я, практически, потерял возможность спать. Даже тонны дел, что я переделывал за день, увеличивая их дозировку словно наркоман на пороге перехода в лучший мир, не приносили долгожданного забытья ночью. Это было сродни повороту рычажка выключателя в положение «вечное бодрствование», возврат в исходное положение инструкцией не предусматривался.

Я, по-прежнему, ездил на работу, общался с коллегами, раздавал указания, по вечерам звонил Кирене и страшно боялся наступления ночи, моей беспощадной мучительницы. Я ходил взад-вперед по опустевшему дому, пытался читать, смотреть фильмы, но какая-то неведомая сила не давала мне заснуть, несмотря на то, что на третьи сутки почти непрерывного бодрствования я уже почти валился с ног от усталости. Так, проведя почти шестьдесят часов в каком-то непонятном сомнамбулическом состоянии и находясь уже на грани бреда, я все-таки заснул, причем совершенно случайно для себя, сидя на стуле в столовой.

Мне приснилось, будто я держал в руках какие-то свитки, развернув их, мне открылись тексты, написанные странными, но смутно знакомыми символами. Вглядевшись повнимательнее, я обнаружил, что это была арабская вязь, плавная, мудрая и спокойная, словно ровная бесконечная волна в открытом безбрежном море. Оторвавшись от манивших своей манящей глубиной букв, я взял с деревянного стола некий предмет и вдруг понял, что нахожусь посреди небольшой квадратной площади, окруженной прекрасными каменными домами.

Был знойный полдень, я чувствовал жар, исходивший от раскаленного солнца, а может, от обступившей площадь бесчисленной толпы. По периметру от меня были расставлены безмолвные вооруженные саблями охранники, неподвижно смотревшие сквозь гудящий человеческий рой. Чего требовала эта бушующая толпа? Чего она хотела? Я не мог разобрать ни слова, хотя только что прочитал три текста на неведомом доселе мне языке. Наконец, я увидел, а скорее, почувствовал какое-то почти неуловимое движение на площади. Следуя за сотней любопытствующих взглядов, я повернул голову туда, откуда появились три рослых бородатых охранника с тремя прямоугольными коврами в красных и синих тонах. Расстелив ковры в ряд, они удалились в шатер, временно разбитый на площади, и привели из него три сгорбленные и закутанные с ног до головы в белые одеяния фигуры.

Каждую из фигур поставили на колени на принесенные ранее ковры, склонили их головы так, что я увидел красные нити, перетягивающие их шеи. Эти нити ярким огнем светились на белом в лучах немилосердного полуденного солнца. Рассмотрев этих людей более внимательно, я обратил внимание, что их руки были туго стянуты за спиной, а в их позах застыла неотвратимость чего-то неизбежного.

Вдруг толпа, словно по чьей-то команде, вмиг стихла, и над площадью повисла зловещая гнетущая тишина. Снова подали свитки, которые мне предстояло прочесть вслух. Совершенно свободно, привычно и легко, громким голосом, неспешно я зачитал фразы из этих документов, слова, которые к, моему глубочайшему изумлению, оказались тремя … смертными приговорами.

Внезапно я все осознал. Площадь с ее прекрасными домами, арками и колоннами в стиле мудехар, притихшая в ожидании волнительного действа толпа, мрачные в своем спокойствии стражники, арабская вязь в свитках, – все вдруг поплыло, закачалось перед моими глазами, а огненный шар пылающего и раскаленного добела солнца заполонил собою все пространство, и просить его о пощаде было бесполезно.

Положив свитки с приговорами на стол, я понял, что тот предмет, взятый мною со стола ранее, представлял собой блестящую, сверкающую смертельным серебром, остро наточенную саблю палача. Это я огласил приговоры, и я же приведу их в исполнение на глазах у жаждущей крови толпы!

Я встал наизготовку возле первой жертвы. Кто-то в толпе издал вздох, но его сразу же оборвали, а один из охранников насторожился. Красные нити на белом. Подсказки, жестокие ориентиры для палача. Необходимо рубить строго по этим линиям, но самое главное – никакой крови не должно быть на моей одежде. Почему-то я знал это. Для палача нет ничего более позорного, чем кровь казненного на одеянии, ибо идущий на казнь – самое презренное существо, хуже плешивого барана.

Напряжение достигло своего апогея, едкий пот струился по лбу, устремляясь прямо в глаза, безжалостно разъедая их, но я нечего не чувствовал. Мой взор и вся моя сущность были сосредоточены на красных нитях, обвивающих шеи тех, кто должен был покинуть этот мир в ближайшие секунды.

Взмах, – и первая голова упала на ковер, за этим следует еще два резких взмаха, – и тот же результат. Еще две головы, словно разрезанные арбузы, мягко опускаются на предназначенные для них места, напитывая ковры своей ужасной кровавой мякотью. Обмякшие тела фонтанируют, извергая из себя остатки жизни, но далеко не это заботит меня в этот момент. Я чувствую странный едкий запах. Это запах смерти. Она пахнет аммиаком и ржавым металлом. Кровь. Не запачкал ли я кровью свои одежды? Незаметно осматривая себя, я даже не замечаю и не слышу рева ликующей удовлетворенной толпы. Стук собственного сердца перекрывает все вокруг, становясь самым невероятно оглушительным звуком во Вселенной, отозвавшись прямой угрозой для всего моего существования.

Наконец, и я с облегчением думаю об этом, каждый получил свое: жертвы – быструю смерть, я – чистую одежду, подтверждение своего профессионализма и успешного продолжения карьеры. Между тем, тела вместе с коврами уже засунули в холщовые мешки и уволокли, а головы надели на колья, – они будут в течение недели торчать на площади на потеху приходящим сюда за покупками законопослушным горожанам. Завтра же здесь развернется базар, с бойкими торговцами, запахами чудесных пряностей и волшебных фруктов, криками торгующихся людей и суетой. До следующей казни. Так было, так будет, и этот порядок не подлежит изменению.

Проснулся я от звонка телефона. Это звонила Кирена, чтобы сказать, что она не больше не вернется.

VI.

Вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь узнает в полной мере, на что может быть способен человеческий мозг в экстремальной ситуации. Все величайшие изобретения, включая велосипед и цепные реакции атомов буквально меркнут перед одной только мыслью в миг, сопряженный с реальной угрозой и опасностью. Только стоя на краю пропасти можно в полной мере почувствовать себя чрезвычайно удивительным созданием: гениальным до одной миллионной, расчетливым до последней копейки, коварным до выворачивающего наизнанку полнейшего омерзения. Все зависит от тех алгоритмов, что не только были заложены в человеке изначально, но и от тех, что были приобретены им в течение жизни, под воздействием различных обстоятельств.

За какие-то доли секунды, обработав полученную информацию от своей жены, я осознал, что именно произошло и что произойдет в скором будущем. Не было никакого помутнения рассудка, аффекта, дрожи в конечностях или растерянности, – в голове родился только четко сформулированный план с заранее расписанными шагами, которые, правда, предстояло еще хорошенько продумать в деталях.

Я с большим трудом уговорил Кирену прилететь домой накануне восьмого марта. Мы с женой всегда формально относились к этому празднику, с точки зрения подарков и поздравлений, – просто наслаждались еще одним выходным днем в обществе друг друга, в то время, как стада шатунов с красными глазами и предпраздничным перегаром на инстинктах мечутся в поисках букета залежалых цветов, как средства исполненных обязательств и возможностью на законных основаниях уйти в пьяную нирвану.

В этот раз все было по-другому: по пути из аэропорта мы молчали. Приехав домой, она, ни слова не говоря, поднялась на второй этаж, приняла душ и легла спать в гостевой комнате, сославшись на дикую усталость. Я знал, что завтра, в день 8 марта мне предстоит, пожалуй, самый сложный разговор в моей жизни. Разговор, касающийся самой жизни.

Всю ночь я то проваливался в сон, то просыпался, иногда совершенно не понимая, бодрствую я или нет. Вы сами можете попробовать разбудить человека в самой крепкой фазе сна, спросить его о чем-нибудь серьезном, и будете совершенно поражены ясному осмысленному взору его, но несущему при этом самую дикую чушь. Иногда, Кирена, для смеха, так и поступала со мной, засидевшись за хорошей книжкой до утра субботы.

Наконец, наступило восьмое марта, день, когда все должно было произойти. С утра стояла чудесная солнечная погода, вокруг радостно щебетали птахи, на крышах плакали и рушились с мрачной необратимостью вниз острые сосульки, снег под ногами стал плотным, покрытым тонкой глазированной корочкой. Зима очень неохотно, грязными крошащимися слоями, покидала наш город, но уже чувствовалось свежее дыхание весны, оно бодрило и придавало необычайный прилив сил каждому чахлому, изнуренному непроницаемой полярной ночью организму.

Кирена проснулась поздно, – к полудню я услышал ее шаги в соседней комнате. На мое предложение позавтракать она ответила отказом, сославшись на то, что ей необходимо было успеть собрать до вечернего самолета все свои вещи, но поужинать перед вылетом все же согласилась, на что я очень сильно рассчитывал. На этом строился мой ужасный план.

Весь день я еле сдерживал своё волнение перед неизбежным, пытаясь выдать свои чувства за печаль от предстоящего неминуемого бракоразводного процесса. Но как же я ненавижу разводы! Само слово ненавижу! Это унылое действо ранит, калечит и уничтожает всё самое светлое в людях, делает их чужими, иногда врагами, почти всегда задевая при этом семьи близких. Я, росший с трех лет без отца, пронес через все свое детство чувство неполноценности и сгорал от стыда, вылепливая очередного пластилинового монстра в качестве подарка на двадцать третье февраля дедушке, жившему за три тысячи километров от нас. Безотцовщина, по сути, лишила меня детских обычных радостей, погрузив очень рано во взрослый мир с его очередями за продуктами и вещами, оплатой коммунальных услуг, приготовлением нехитрых блюд, присмотром за младшим братом. Только после службы в армии я случайно узнал от «добрых людей», что мой отец был найден в какой-то придорожной канаве, без штанов, где-то между Киевом и Москвой. Ему тогда было пятьдесят лет. Что почувствовал я, когда узнал о смерти отца, лица которого не помнил совершенно, – в нашем доме даже фотографии его не было? К сожалению, а, может, к счастью, я не почувствовал ничего. И это, пожалуй, было для меня страшнее всего. Я не понимал, как нужно реагировать на смерть человека, подарившего мне жизнь, но человека, которого я никогда не знал и никогда больше не узнаю. С самых тех пор осталась неприязнь к разводам, и я абсолютно уверен в том, что из затеи создания новой семьи на обломках старой ничего путного никогда не получится, потому что семья всегда одна. Одна и навсегда.

Наш прощальный ужин подходил к концу, – мы полностью разобрались в нашей ситуации, – когда я предложил выпить по такому случаю по бокалу хорошего белого вина шардоне. Я знал, что Кирена любит именно этот сорт, поэтому она не смогла отказаться. В гостиной звучал наш любимый Чайковский. Шардоне и «Щелкунчик» – идеальные ингредиенты для идеального завершения отношений как Радость и Отчаяние. Счастливое сочетание в стиле ар-деко, особенно, если какое-то из них содержит в себе смесь транквилизаторов и веществ, подавляющих функцию дыхания. Любовь никогда никуда не исчезает, если кто-то из двоих по-прежнему любит. Я любил, и это значило, что Кирена должна была остаться со мной в нашем доме, где мы провели несколько незабываемых лет, вихрем пронесшихся перед моими глазами за ту минуту, пока она пила из своего последнего в этой жизни бокала. Для нее наступала новая жизнь, новая эра, которую я дарил ей и которую она оценит по достоинству.

Она почувствовала легкую усталость и головокружение, и я предложил ей прилечь на несколько минут тут же в гостиной, на диване. Слегка приглушив свет, я сел подле нее, взял ее за руку, глядя в ее широко распахнутые глаза, ради которых я отдал бы все на свете. Понимала ли Кирена, что сейчас происходит с нею? Я очень надеялся, что нет. Одно дело – внезапный уход, совсем другое – когда ты ощущаешь, как душа постепенно освобождается от телесной оболочки, а каждый вздох может стать последним. Мозг и сознание яростно сопротивляются, цепляются за все земное, пытаются вырваться из объятий неизбежного, когда самые последние минуты и секунды пребывания в этом мире сглаживаются наиболее яркими и важными впечатлениями и эмоциями от прожитой жизни, как от укола с сильнодействующим наркотическим веществом.

Через несколько минут я почувствовал, как сильно задрожала Кирена всем телом, а из ее уже почти невидящих глаз хлынули слёзы, заструившись прозрачными розовыми потоками по прекрасному бледному лицу. Это было ее последнее послание живому миру, то, что еще могло отождествлять ее с ним. Я целовал ее глаза, нос, солоноватые губы, – самое дорогое, что было у меня. И это все оставалось в этом доме. Нашем с ней доме. Навсегда.

На следующий день, после работы, я уставший, но довольный и радостный спешил домой. В моей жизни ровным счетом ничего не поменялось. Я счастлив, у меня есть семья, и те, кто мог бы утверждать, что я не умею любить, – либо глуп, либо чрезвычайно завистлив.

Солнце засыпающими лучами заката вяло омывало далекий и почти невидимый горизонт, вечер обнимал все живое вокруг своим густым смолистым облаком дымчато-сладкой убаюкивающей дремоты, а я возвращался по оставленным мною утром следам на снегу к своей любимой Кирене.

Content

Владимир Фиалковский
Кирена навсегда