Хэммонд Иннес

Крушение «Мэри Дир». Мэддонс-Рок

Крушение «Мэри Дир»

Часть первая. КРУШЕНИЕ

Глава 1

Я устал, зверски замерз и был немного напуган.

Навигационные огни, красный и зеленый, бросали на паруса таинственный свет. Вокруг ничего, кроме непроглядной темноты и порывистого шума моря. Я снял ботинки со сведенных судорогой ног и обмотал их мешком из–под ячменного сахара. Над моей головой, точно призраки, извивались обвисшие Паруса, хлопавшие при каждом повороте «Морской ведьмы».

Ветер стих, и яхта продвигалась медленно, но волнение после очередного мартовского шторма оставалось достаточно сильным. Своим отупевшим от усталости мозгом я понимал, что это временное затишье. Шестичасовой прогноз погоды не предвещал ничего хорошего. Обещали штормовые ветра в районах Роколла, Шеннона, Соула и Финистерре. Подсветка компаса в нактоузе чуть–чуть освещала окутанную мглою яхту, скользящую в ночи.

Как часто я мечтал выйти в море! Но сейчас, несмотря на то, что уже стоял март, я так замерз после пятнадцатичасовой «прогулки» по Ла–Маншу, что не ощущал никакой радости от путешествия на собственной яхте. Стремительная волна ударила в корму, обдав мне брызгами затылок.

О Боже! Ну и холод! Холод и вода, а на небе ни звездочки!

Хлопнула дверь камбуза, и в освещенном помещении я мельком увидел плотную фигуру Майка в непромокаемом костюме.

Обеими руками он сжимал дымящуюся кружку. Дверь захлопнулась, отрезав меня от освещенного мира, и снова я оказался в темноте, наедине с морем.

– Бульончика не желаешь?

В тусклом свете нактоуза я разглядел веселое, веснушчатое лицо Майка, склонившееся ко мне. Улыбаясь из–под капюшона, он протягивал мне кружку.

– Очень вкусный, только что с камбуза, – сказал он, но тут улыбка медленно сошла с его лица. – А это еще что такое? – Он смотрел за мое левое плечо, явно увидев что–то позади. – Ведь это же не луна?

Я повернулся и увидел какой–то холодный зеленый свет. От страха у меня перехватило дыхание. В памяти тотчас же всплыли страшные и таинственные рассказы старых моряков. А свет меж тем становился все более ярким, фосфоресцирующим и неземным – ужасное мертвенное сияние, словно от гигантского светлячка. Затем он вдруг превратился в маленькую зеленую точку, и я заорал Майку:

– Фонарь, быстро!

Это был свет правого борта надвигающегося на нас огромного судна. Теперь наконец показались его тусклые, желтые иллюминаторы и донеслись звуки работающей машины. Тихая, пульсирующая дробь напоминала приглушенные звуки тамтамов.

Узкий луч фонаря системы «Олдис» пронзил ночную тьму, ослепив нас светом, пронзающим густой туман: я даже не понимал, как плотно мы окутаны этой пеленой.

И все же свет фонаря позволил разглядеть белую пену волн, ударяющих в нос судна, а вскоре и очертания самого носа. Мгновение спустя я увидел всю переднюю часть судна. Мне показалось, будто из тумана на нас надвигается корабль–призрак и его острый нос уже возвышается над нашей яхтой. Я судорожно вцепился в руль.

Казалось, прошел целый век, пока «Морская ведьма» поворачивалась под слабым ветерком, наполнявшим кливер, и все это время я чувствовал, как таинственное судно приближается к нам.

– Сейчас оно врежется в нас! Господи! Сейчас оно нас ударит!

В ушах у меня до сих пор стоит крик Майка, пронзающий ночную тьму. Он лихорадочно размахивал фонарем, направляя свет на капитанский мостик.

Вся махина была освещена, и желтый свет лился из иллюминаторов. На скорости добрых восьми узлов судно неумолимо приближалось к нам всей своей огромной массой, не делая никаких попыток изменить курс.

Грот–мачта и бизань–мачта угрожающе затрещали. Кливер перекинулся налево. На мгновение я застыл, глядя, как нос нашей яхты заваливается под ветер. Каждый уголок «Морской ведьмы», от кончика бушприта до топа мачты, был залит зеленым светом огня на правом борту громадины, нависшей над нашими головами.

Я перебросил кливер на правый борт, ощутил, как наполняется парус, и вдруг услышал крик Майка:

– Осторожно! Держись!

Раздался ужасный рев, и на яхту обрушилась белая водяная стена. Она залила кокпит, сбросила меня с моего сиденья и смыла бы за борт, не ухватись я изо всех сил за руль.

Паруса угрожающе вздулись, палуба и часть грота на мгновение оказались под водой, и вскоре ужасное судно заскользило мимо нас, как крутой берег.

По мере того как вода уходила с палубы белой пеной, «Морская ведьма» медленно выпрямлялась. Я все еще держался за руль, а Майк, мертвой хваткой вцепившись в конец бакштага, отчаянно ругался. Его слова еле–еле доносились до меня, заглушаемые стуком машины.

Затем в ночной тьме раздался еще один звук – это вода стекала с лопастей винта.

Я окликнул Майка, но он и сам, осознав опасность, снова включил свой фонарь. В ярком свете мы увидели грязную, покрытую водорослями и ракушками корму судна и лопасти винта, вздымающие водоворот пены.

«Морская ведьма» дрожала, паруса обвисли, вода несла ее в этот водоворот, и лопасти страшного винта вращались так близко от нашего борта, что всю палубу и кокпит заливала белая пена. Этот кошмар продолжался всего мгновение, после чего громада исчезла в темноте, а мы остались качаться на волнах, оставленных винтом. Фонарь высветил название – «Мэри Дир. Саутгемптоп».

Корма судна постепенно скрывалась из виду, а мы не сводили изумленного взгляда с этих проржавевших букв.

Теперь только мягкий, удаляющийся стук машины напоминал о судне. Какое–то время во влажном воздухе ощущался запах гари.

– Подонки! – закричал Майк, внезапно обретя дар речи. – Подонки!

Он повторил это несколько раз. Дверь кубрика открылась, и на палубу вышел человек. Это был Хэл.

– Вы в порядке, ребята?

Его голос, деланно спокойный и какой–то неуместно веселый, слегка дрожал.

– А ты что, ничего не видел? – закричал Майк.

– Да нет, видел, – ответил тот.

– Они наверняка заметили нас! Я светил прямо на капитанский мостик! Будь они поосторожнее…

– Вряд ли они могли быть осторожны… Мне кажется, на капитанском мостике вообще никого не было.

Слова эти прозвучали так спокойно, что до меня не сразу дошел их смысл.

– Что значит – на мостике никого не было? – спросил я.

Хэл подошел к нам:

– Я понял это как раз перед тем, как нас накрыла волна. «Что–то произошло», – подумал я, подошел к иллюминатору и посмотрел туда, куда светил фонарь: прямо на капитанский мостик. По–моему, там никого не было. Я никого не увидел.

– Час от часу не легче! – сказал я. – Да ты понимаешь, что говоришь?

– Конечно, понимаю. – Он говорил с категоричностью, присущей военным. – Странно, а?

Не такой Хэл человек, чтобы выдумать подобное. Х.А. Лауден, для всех своих друзей просто Хэл, был полковником артиллерии в отставке и большую часть лета обычно бороздил океан. Это был опытный моряк.

– Ты что же, хочешь сказать, что кораблем никто не управлял? – недоверчиво спросил Майк.

– Не знаю, – ответил Хэл. – Все это так невероятно. Одно могу сказать: на мгновение я ясно увидел внутреннюю часть ходовой рубки, и, насколько мне удалось разглядеть, там никого не было.

Все мы были ошеломлены и некоторое время не могли произнести ни слова. Мысль о том, что огромное судно само по себе движется по усеянному подводными скалами морю в непосредственной близости от французского берега и за штурвалом никого нет, показалась нам абсурдной.

Молчание нарушил Майк, как всегда практичный:

– Куда подевались наши кружки? – Луч фонаря высветил кружки, валявшиеся на полу кубрика. – Пойду принесу еще немного варева. – Он обратился к полуодетому Хэлу, который прислонился к штурманской рубке: – А вы, полковник? Как насчет бульона?

Хэл кивнул:

– От горячего бульона не откажусь! – Он проводил глазами Майка, спускавшегося в кубрик, а потом повернулся ко мне: – Теперь, когда мы одни, могу признаться, что момент был не из приятных! Как это мы умудрились оказаться прямо под носом этой громадины?

Я объяснил, что судно было так далеко от нас, что мы не услышали вовремя рокот его машины. Мы всего лишь увидели зеленый навигационный огонь правого борта, внезапно надвинувшийся на нас из тумана.

– Неужели не было никаких сигналов?

– Мы их, во всяком случае, не слышали!

– Странно!

Какое–то время Хэл стоял неподвижно, прислонившись всем своим длинным телом к левой стороне рубки, затем прошел на корму и сел рядом со мной.

– Во время вахты ты следил за барометром? – спросил он.

– Нет. А что?

– Давление все время падает. – Длинными руками он обхватил свои плечи, прикрытые только морской фуфайкой. – С тех пор, как я вышел сюда, оно опять

немного упало. – Поколебавшись, Хэл добавил: – Знаешь, очень скоро может налететь шторм. – Не дождавшись моего ответа, он вынул трубку и затянулся. – Джон, сказать по правде, мне это совсем не нравится! – Хэл говорил очень спокойно, и от этого его слова звучали еще убедительнее. – Если прогноз сбудется и задует норд–вёст, мы окажемся у подветренного берега. Я не люблю штормы, не люблю подветренные берега, особенно если это острова Ла–Манша!

Мне показалось, что он хочет повернуть назад, к французскому берегу, поэтому решил промолчать. Молча и немного испуганно я не сводил с компаса глаз.

– Жаль эжектор, – бормотал он, – не выйди эжектор из строя…

– С чего ты вдруг об этом вспомнил? – Эжектор был единственным неисправным механизмом на яхте. – Ты же всегда говорил, что презираешь механизмы!

Хэл пристально глядел на меня своими голубыми глазами.

– Я только хотел сказать, – мягко продолжил он, – что, если бы эжектор был исправен, мы бы уже давно прошли половину Ла–Манша и ситуация сложилась бы совсем иначе.

– Но уж поворачивать назад я не собираюсь!

Он вынул изо рта трубку, словно собирался что–то сказать, но снова засунул ее в рот и затянулся, пристально глядя на меня.

– Ты просто не привык ходить на яхтах, не приспособленных для океанской килевой качки!

Я не хотел говорить этого, но был очень рассержен, да и напряжение после случившегося давало о себе знать.

Наступило неловкое молчание. Наконец он перестал посасывать трубку и тихо произнес:

– А в общем, все не так уж и плохо. Хотя снасти проржавели и канаты сгнили, но паруса…

– Все это мы обсудили еще в Морле! – отрезал я. – Сколько яхт пересекают Ла–Манш и в худшем состоянии, чем «Морская ведьма»!

– Но не в марте, когда бушуют штормы, а мотор вышел из строя! – Он встал, подошел к мачте и что–то отковырнул. Раздался треск расщепляемого дерева. Хэл вернулся и бросил к моим ногам обломок: – Вот что наделала носовая волна! – Он снова сел рядом. – Все это не страшно, Джон! Яхта не была на ходу, и тебе хорошо известно, что корпус может прогнить так же, как и оснастка, если судно два года провалялось на французском берегу.

– Корпус в порядке, – ответил я, уже немного успокоившись. – Надо лишь заменить пару досок да укрепить старые. Вот и все. Прежде чем купить «Морскую ведьму», я облазил с ножом весь корпус. Древесина почти всюду в отличном состоянии.

– А как с креплениями? – Он слегка приподнял правую бровь. – Только специалист мог бы сказать тебе, все ли в порядке.

– Я уже говорил, что не премину досконально проверить яхту, как только мы придем в Лимингтон.

– Да, но сейчас–то что нам делать? Если этот шторм застигнет нас врасплох… Я старый моряк и люблю море, но шутить с ним все же не стоит.

– Мне сейчас не до осторожности, – ответил я. Дело в том, что мы с Майком на паях организовали

небольшую спасательную компанию и каждый день, на который откладывалась доставка яхты в Англию для переоборудования, можно было считать потерянным для работы. Хэл это знал.

– Я только предлагаю тебе немного изменить курс. Сейчас мы идем бейдевиндом и можем взять курс на остров Гернси. Потом с попутным ветром можно попытаться поискать пристанище в Питер–Порте.

– Конечно! – Я потер глаза рукой. Мне следовало бы догадаться, к чему он клонит, но я слишком устал и все еще не мог оправиться от пережитого: ведь это странное судно чуть не протаранило нас!

– Если ты разобьешь посудину вдребезги, ты можешь распрощаться со своей спасательной компанией! – Слова Хэла словно вторили моим мыслям. Он принял мое молчание за отказ. – Если не считать парусов, мы не так уж хорошо экипированы!

Это была чистая правда. Нас на яхте было только трое. Четвертый член команды, Ион Бейрд, валялся с морской болезнью с тех пор, как мы вышли из Морле, а яхта водоизмещением в сорок тонн великовата для трех человек.

– Ладно, – согласился я. – Идем на Гернси. Хэл удовлетворенно кивнул:

– Тогда надо повернуть на шестьдесят пять градусов к северу, а потом на восток.

Я положил руль вправо и взглянул на компас. Перед тем как мы встретились с таинственным судном, Хэл, наверное, занимался прокладкой курса.

– А ты небось и расстояние уже вычислил?

– Пятьдесят четыре мили. С такой скоростью мы только к утру доберемся до цели.

Снова повисло неловкое молчание. Мне было слышно, как он посасывает пустую трубку. Я избегал смотреть на него и тупо уставился на компас. Черт возьми, я и сам мог бы подумать о Питер–Порте! Но в Морле с яхтой было столько возни, перед отплытием я работал до изнеможения…

– Это судно… – Голос Хэла донесся откуда–то сбоку, несколько неуверенно, прерывая стену молчания. – Все–таки это, черт подери, подозрительно, – прошептал он. – Знаешь, если бы на борту действительно никого не было… – Он замолчал, а потом, шутя, добавил: – Такой трофей обеспечил бы тебя на всю жизнь!

Мне послышались в голосе Хэла серьезные нотки, но, когда я поднял глаза, он пожал плечами и рассмеялся:

– Ну ладно, я пошел спать!

Он встал и уже из двери кубрика пожелал мне спокойной ночи.

Вскоре снова появился Майк с горячей кружкой. Пока я, обжигаясь, прихлебывал бульон, Майк продолжал рассуждать о загадочной «Мэри Дир», но вскоре с бульоном было покончено и он отправился на покой, оставив меня наедине с ночью.

Неужели на капитанском мостике действительно никого не было? Просто фантастика! Пустое судно, болтающееся само по себе посреди Ла–Манша!

Правда, когда ты одинок и замерз, когда над тобой лишь слабо волнуются паруса, окутанные влажным, мрачным туманом, в голову полезет и не такое!

В три Хэл сменил меня, и я на пару часов погрузился в сон. Но и во сне меня преследовали тупые проржавевшие носы, нависающие над яхтой и медленно падающие на нее. Я проснулся в холодном поту и некоторое время лежал, размышляя над словами Хэла. Было бы здорово выручить это судно еще прежде того, как начнет работать наша спасательная компания! Идея мелькнула у меня в голове, но я снова заснул. Однако через мгновение проснулся и снова проковылял в кокпит. Наступал самый тяжелый, одуряющий предрассветный час, и все воспоминания о «Мэри Дир» мгновенно улетучились от пронизывающего холода.

Светало медленно, словно нехотя. В тусклом свете утра становилось видно, как лениво вздымается угрюмое море. Дул легкий северный ветер, и, меняя галсы, мы продвигались к цели.

В десять минут седьмого мы с Хэлом зашли в рубку прослушать прогноз погоды. Он начинался штормовым предупреждением для западных районов Ла–Манша. Для района Портленда, где находились мы, прогноз был таков: сначала легкий северный ветер, затем изменение ветра на северо–западный с усилением до штормового. Хэл молча посмотрел на меня. Слов не требовалось. Я проверил наше местоположение и приказал Майку держать курс на Питер–Порт.

Это было сумасшедшее утро. По небу стремительно летели рваные облака, и к концу завтрака они почти полностью заволокли небо. С надутым гротом, поставленной бизанью и огромным американским кливером наша скорость не превышала трех узлов. На море все еще стоял туман, и видимость была не более трех миль.

Мы почти не разговаривали. Думаю, мы все трое прекрасно сознавали, чем грозит нам море. Питер–Порт находился в добрых тридцати милях от нас. Тишина и безветрие угнетали.

– Пойду еще раз проверю, где мы находимся, – сказал я.

Хэл согласно кивнул. Но сверка с картой ничего нового не дала. Насколько мне удалось определить, мы находились в шести милях норд–норд–вест от Рош–Дувр – скопления скал и подводных рифов на восточной оконечности Ла–Манша. Определиться точнее я не. мог, курс слишком зависел от прилива и дрейфа.

Возглас Майка буквально выбил почву у меня из–под ног.

– В четырех румбах от нас справа по борту скала! Большая скала!

Схватив бинокль, я выбежал из рубки: — Где?

У меня пересохло во рту. Если это были скалы Рош–Дувр, тогда мы зашли гораздо дальше, чем я полагал. А ничем другим это не могло и быть: мы находились в открытом море между Рош–Дувр и островом Гернси.

– Где? – повторил я.

– Да вон там! – показал Майк.

Я протер глаза, но ничего не увидел. Облака уже растаяли, и яркий солнечный свет освещал маслянистую поверхность моря. Линии горизонта не было: на границе видимости море и небо сливались воедино.

. — Не вижу, – сказал я, глядя в бинокль, – где?

– Не могу показать. Я потерял ее из виду. Но не более, чем в миле от нас.

– А ты уверен, что это скала?

– Думаю, да. А что же это могло быть? – Он, прищурившись, смотрел вдаль. – Это была большая скала с какой–то башенкой в центре.

Скалы Рош–Дувр! Я мельком взглянул на Хэла, сидящего за рулем.

– Лучше сменить курс, – сказал я. – Из–за прилива мы идем быстрее по крайней мере на два узла. – Мой голос звучал несколько напряженно. – Если это Рош–Дувр, нас ветром может снести прямо на рифы!

Хэл кивнул и слегка повернул руль:

– Мы отклонимся примерно Миль на пять от проложенного курса.

– Да.

Хэл нахмурился, снял зюйдвестку, и его седые волосы поднялись дыбом, придав лицу бойкий, залихватский вид.

– По–моему, ты недооцениваешь себя как штурмана. Ты мастер своего дела. Какую поправку сделать на ветер?

– Румба три, не меньше.

– Есть старинная поговорка, – пробормотал он. – Осторожный моряк, если сомневается, должен считать, что идет правильным курсом! – Он посмотрел на меня, насмешливо подняв пушистые брови. – Мы же не хотим проскочить Гернси?

Мною овладели сомнения. Возможно, это был результат тревожной ночи, но я не представлял, что следует предпринять з подобной ситуации.

– А ты хорошо разглядел? – спросил я его.

– Нет.

Я повернулся к Майку и снова спросил, уверен ли он, что видел именно скалу.

– В таком тумане ни в чем нельзя быть уверенным.

– Но ты же что–то видел?

– Да. В этом я уверен. И по–моему, там было что–то вроде башни.

Солнечный луч, прорвавшийся сквозь утренний туман, осветил кубрик.

– Тогда это, должно быть, скалы Рош–Дувр, – пробормотал я.

– Смотри! – закричал Майк. – Туда, туда смотри! Я посмотрел туда, куда он указывал пальцем. Почти

у горизонта в бледных лучах солнца виднелся силуэт довольно плоской скалы со светлой башенкой посередине.

Я попытался рассмотреть ее в бинокль, но все равно ничего не увидел, кроме размытых, туманных контуров: что–то красноватое мерцало в золотистой дымке.

Нырнув в штурманскую рубку, я схватил карту и уставился на обозначения рифов Рош–Дувр. Первые из них' находились примерно в миле к северо–западу от 92–футового маяка.

– Держи курс на норд, – крикнул я Хэлу, – и обойди ее как можно быстрее.

– Ну, ну, штурман! – Он повернул руль и скомандовал Майку поставить парус.

Когда я вышел из рубки, он смотрел через плечо на Pour–Дувр.

– Знаешь, – обратился он ко мне, – есть в этом что–то странное. Я никогда не видел Рош–Дувр, но отлично знаю все острова Ла–Манша. Так вот, должен сказать, что никогда не видел–там таких красных скал.

Я прислонился к рубке и снова навел бинокль на необычную скалу. Солнечный свет стал более ярким, и видимость улучшалась с каждой минутой. Я четко увидел «скалу» и рассмеялся:

– Это не скала. Это корабль.

Теперь в этом не было сомнения. Проржавевший корпус был четко виден, а то, что Майк принял за башню, оказалось единственной дымовой трубой.

Ложась на старый курс, все мы облегченно смеялись.

– А мы–то сдрейфили от одного его вида, – усмехнулся Майк, убирая грот.

Теперь, когда мы легли на прежний курс, было легко заметить, что корабль неподвижен. Когда мы еще немного приблизились к нему и уже ясно различали его контуры, то увидели, что борт слабо колышется в такт легкому волнению моря.

Двигаясь старым курсом, мы бы прошли на расстоянии полумили от его правого борта. Было что–то странное в этом корабле с проржавевшим корпусом и нелепо опущенным носом.

– Наверное, выкачивают из трюма воду, – несколько неуверенно предположил Хэл. Он был явно озадачен.

Я сфокусировал бинокль, и очертания посудины приблизились. Это было старое судно, с прямым носом и четкой линией бортов. У него были старомодная корма, несколько стрел кранов вокруг мачт и довольно громоздкая надпалубная надстройка. Единственная труба, как и мачты, стояла почти вертикально. Когда–то судно было окрашено в черный цвет, но сейчас проржавело и выглядело неухоженным. Я не мог отвести взгляда от этого безжизненного корабля.

Вдруг я увидел спасательную шлюпку.

– Давай–ка, Хэл, держи курс прямо к нему! – прокричал я.

– Что–то не так? – спросил Хэл, немедленно отреагировав на мой повелительный тон.

– Да. Со шлюпбалки вертикально свешивается одна из спасательных шлюпок.

Но дело обстояло еще интереснее: другие шлюпбалки были пусты! Я протянул ему бинокль.

– Посмотри на переднюю шлюпбалку! – сказал я голосом, дрожащим от возбуждения.

Вскоре мы увидели и шлюпку, и пустые шлюпбалки невооруженным глазом.

– Похоже, оно покинуто, – сказал Майк. – И нос у него немного опущен. Ты не думаешь… – Он не договорил. Эта же мысль одновременно пришла в голову всем нам.

Мы подошли к середине борта. Название на носу не удалось разглядеть из–за ржавчины. Вблизи судно имело довольно жалкий вид. Проржавевшие листы обшивки кое–где отошли, палубные надстройки повреждены, судно явно накренилось на нос так, что под поднявшейся кормой была видна часть гребного винта. Со стрел кранов безжизненно свисали гирлянды тросов. Это было, конечно, грузовое судно, и, похоже, ему здорово досталось.

Мы подошли примерно на кабельтов, и я принялся кричать в мегафон, но мой голос потерялся в безмолвии моря. Ответа не было. Лишь волны мерно ударялись о борта корабля. Мы подошли еще ближе, и Хэл постарался пройти под его кормой. Думаю, все мы старались прочесть название судна. Вдруг прямо над нашими головами мы увидели ржавые буквы: «Мэри Дир. Саутгемптон». Значит, это его мы встретили ночью!

Судно было большим, водоизмещением по меньшей мере в шесть тысяч тонн. Возле такого покинутого судна должен был бы находиться спасательный буксир, но вблизи мы не заметили ни одной посудины.

«Мэри Дир» стояла одинокая и безжизненная в двадцати милях от французского берега. Когда мы огибали судно, я бросил взгляд на его правый борт. Обе шлюпбалки были пусты, спасательные шлюпки исчезли.

– Ночью ты был прав, – произнес Майк, повернувшись к Хэлу. – На капитанском мостике действительно никого не было.

Скользя мимо судна, мы в глубоком молчании разглядывали его, испытывая мистический ужас перед тайной. С пустых шлюпбалок сиротливо свисали канаты, а из трубы нелепо поднималась тоненькая струйка дыма. Это был единственный признак жизни.

– Сдается мне, его покинули незадолго до того, как оно чуть не пропороло нас, – предположил я.

– Но оно дымит вовсю, – пробормотал Хэл. – Когда судно покидают, машины обычно глушат. И почему они не запросили помощи по радио?

Я подумал о том, что Хэл сказал прошлой ночью. Если на борту действительно никого нет…

Вцепившись в поручень, я напряженно смотрел на судно, пытаясь найти хоть какие–то признаки жизни, но ничего, кроме тонкой струйки дыма, не заметил.

Наша компания по спасению судов! Пароход водоизмещением в шесть тысяч тонн, покинутый и дрейфующий! Невероятно! Если бы нам удалось привести его в порт под парами…

Я повернулся к Хэлу:

– Как ты думаешь, можно ли подвести «Морскую ведьму» достаточно близко к. этой посудине, чтобы я мог ухватиться за какой–нибудь трос?

– Не будь идиотом! Волнение еще не утихло. Мы можем повредить яхту, а если начнется шторм…

Я забыл об осторожности:

– Меняем курс! Всем на подветренный борт!

Я послал Майка вниз вытащить Иона из его койки.

– Мы подойдем к нему бейдевиндом, – сказал я Хэлу. – Когда ты будешь проходить мимо, я ухвачусь за один из канатов!

– Это безумие! Ты слишком тяжел, чтобы проделывать такие трюки! А если задует ветер? Я же не смогу тебя…

– Да черт с ним, с ветром! – заорал я. – Ты думаешь, я упущу такую возможность? Что бы ни случилось с беднягами, которые бросили корабль, для нас с Майком это единственный шанс в жизни!

Внимательно посмотрев на меня, он кивнул:

– О'кей! Это твое судно. Когда мы подойдем с подветренного борта, у меня могут возникнуть трудности с ветром. – Он замолчал и взглянул на флагшток.

Я сделал то же самое, потому что положение судна теперь изменилось. Пароход вздымался перед нами, а вода с шумом ударяла ему в нос, обдавая брызгами палубу.

Я сверился с компасом.

– Тебе будет не трудно отойти от него, – сказал я. – Сейчас дует норд–вест.

Он кивнул, подняв глаза к парусам:

– Ты еще не раздумал забираться на борт?

– Нет.

– Ладно. Только ненадолго. Ветер какой–то неприятный!

– Постараюсь справиться как можно быстрее. В экстренном случае включи сирену.

Мы шли со скоростью узла в четыре и быстро приближались к судну. Я зашел в рубку и позвал Майка. Он тотчас же появился, а следом за ним вылез Ион, заспанный и бледный. Я вручил ему крюк и велел стоять на носу, чтобы в любую минуту он был готов оттолкнуться.

– Прежде чем приблизиться, мы обойдем его, а потом вы быстро отчалите.

Я снял непромокаемый костюм. Ржавые бока «Мэри Дир» уже возвышались над нами. Высота казалась невероятной.

– Готов обходить? – спросил я Хэла.

– Готов, – ответил он и повернул штурвал.

«Морская ведьма» начала очень медленно заваливаться под ветер. На какое–то мгновение мне показалось, что ее длинный бушприт вот–вот проткнет ржавый борт. Но Хэл умело развернулся и повел яхту вдоль парохода.

Когда мы приблизились к «Мэри Дир», ветер почти стих и паруса лениво похлопывали. Нас покачивало на легкой зыби, а салинги почти царапали борт.

Я схватил фонарь, побежал к мачте, вскарабкался на перекладину с правого борта и стоял там, держа равновесие, упершись ногами в фальшборт и цепляясь руками за ванты.

Передние фалы шлюпбалки пронеслись мимо меня, а между мной и бортом оставалась еще пропасть в несколько ярдов.

Хэл подвел яхту ближе. Свесившись, я наблюдал, как ко мне подплывают задние фалы шлюпбалки. Раздался какой–то неприятный скрежет, когда один из салингов шваркнул по обшивке у меня над головой. Первый фал оказался на одном уровне со мной, но нас разделял еще добрый фут.

– Давай! – закричал Хэл.

Салинги снова задребезжали. Через ванты я почувствовал толчок, схватился за канат и тяжело стукнулся о борт корабля, повиснув над морем, лизавшим мои колени.

– О'кей! – заорал я.

Хэл кричал Иону, чтобы тот отчаливал. Я видел, как тот поспешно отталкивается крюком от борта. Затем что–то ударило меня между лопатками, да так, что я чуть не свалился в воду. Боясь, что меня может придавить кормой «Морской ведьмы», я отчаянно начал карабкаться по канату. Над головой у меня что–то хлопнуло, я оглянулся и увидел, что «Морская ведьма» уже отошла на некоторое расстояние от «Мэри Дир». . – Только недолго! – крикнул Хэл.

«Морская ведьма» уже накренилась от ветра, вода пенилась под ее носом и в кильватере. Она быстро набирала ход: я уже видел ее корму.

– Постараюсь побыстрее! – крикнул я вдогонку и начал взбираться.

Восхождение показалось мне бесконечным. «Мэри Дир» все время качалась, так что я то повисал над морем, то ударялся о железную обшивку борта. Были мгновения, когда я сомневался, что мне удастся забраться на палубу. Когда я наконец достиг желанной цели, «Морская ведьма» была уже в полумиле, хотя Хэл держал ее по ветру с наполненными парусами.

Море больше не было маслянисто–гладким. Воду рябили мелкие волны с белыми барашками пены. Я знал, что времени у меня мало. Сложив руки рупором, я закричал:

– Эй! На «Мэри Дир»! Есть кто живой?

Чайка тяжело спустилась на вентилятор и глядела на меня бусинками глаз. Ответа не последовало. Лишь дверь рубки регулярно, как метроном, то захлопывалась, то открывалась, да спасательная шлюпка ударялась о борт. Было совершенно ясно, что на «Мэри Дир» никого нет. На палубе наличествовали все следы запустения – порожние бутылки, тряпки, буханка хлеба, шмат сыра, раздавленный чьей–то ногой, полуоткрытый рундучок, из которого торчали нейлоновая рубашка, сигареты, пара ботинок. Судно покинули в спешке, скорее всего ночью.

Но почему?

Мной овладело чувство неловкости: на покинутом судне с его секретами и мертвенной тишиной я чувствовал себя незваным гостем, и мой взгляд невольно устремился к «Морской ведьме».

Она казалась сейчас не более игрушки в свинцовой необъятности моря и неба, а ветер начинал стонать в пустоте: «Скорее! Скорее!»

Надо быстро осмотреть судно и принимать решение!

Я побежал вперед и поднялся по трапу на капитанский мостик. Ходовая рубка была пуста. Странно, но это меня удивило. Все. здесь было так обыденно: пара грязных чашек на столике, аккуратно лежащая в пепельнице трубка, бинокль на сиденье кресла и машинный телеграф, установленный на «полный вперед». Казалось, сейчас войдет рулевой и встанет за штурвал. Но снаружи признаки тяжелых повреждений были видны невооруженным глазом. Левое крыло капитанского мостика было разбито, трап гнулся и качался, на нижней палубе фактически смыло чехлы с люков передних трюмов, перлинь был размотан петлями. Правда, на корме еще сохранились брезентовые чехлы трюмных люков да повсюду валялась свежая опалубка. Казалось, команда только что удалилась попить чаю. И все же судно было покинуто!

Осмотр ходовой рубки не пролил на тайну никакого света. Наоборот: вахтенный журнал был открыт на последней записи: «20.46 – Маяк Лез–О, азимут 114 градусов, приблизительно 12 миль. Ветер зюйд–ост, сила 2. Море спокойно. Видимость хорошая. Изменили курс на Нидлз–Норд 33 градуса ост». Запись датирована 18 марта, значит, она была сделана за час и три четверти до того, как «Мэри Дир» чуть не напоролась на нас. Записи в вахтенном журнале делались каждый час: что бы ни заставило команду покинуть судно, это произошло между девятью и десятью часами вчера вечером, вероятно, когда сгустился туман.

Хорошенько просмотрев журнал еще раз, я не обнаружил ничего, что намекало бы на грозящую опасность. На море изрядно штормило, и судно крепко потрепало. Вот и все.

«Легли в дрейф из–за шторма. Волны бьют о капитанский мостик. В трюме № 1 обнаружена течь. Насосы отказали».

Эта запись от 16 марта была самой тревожной. Сила ветра достигала 1Г баллов в течение целых двенадцати часов. А до этого, с тех пор как корабль прошел Средиземное море, ветер никогда не бывал меньше 7 баллов, то есть все время имел место умеренный шторм, а иногда упоминалось и о 10–балльном шторме. Насосы постоянно работали.

Если бы судно покинули во время шторма 16 марта, все было бы понятно. Но из вахтенного журнала явствовало, что «Мэри Дир» обошла Уэссен 18 марта при ясной погоде, спокойном море и ветре в 3 балла. Была даже такая запись: «Насосы работают хорошо. Устраняем последствия шторма и ремонтируем крышку люка № 1».

Я ничего не понимал.

По трапу я спустился на шлюпочную палубу. Дверь в капитанскую каюту была открыта. В каюте все было на своих местах, она выглядела аккуратной и прибранной. Никаких признаков поспешного ухода.

С письменного стола, с фотографии в большой серебряной рамке мне улыбалось девичье лицо. Белокурые волосы излучали свет, а внизу фотографии было нацарапано: «Папочке – счастливого пути и быстрого возвращения! С любовью, Дженнет». Рамка была покрыта угольной пылью, как и кипа бумаг, оказавшаяся грузовой декларацией, из которой явствовало, что «Мэри Дир» 13 января в Рангуне приняла на борт хлопок и следовала в Антверпен. На подносе, заваленном бумагами, сверху лежали несколько писем, полученных с авиапочтой. Конверты были аккуратно разрезаны ножом. На письмах стояли штампы Лондона, и адресованы они были капитану Джеймсу Таггарту, пароход «Мэри Дир», в Адене. Надписи на конвертах были сделаны той же рукой, что и надпись на фотографии,.нервным, закругленным почерком.

Среди массы бумаг на подносе я обнаружил листки с рапортами, написанные почерком мелким и аккуратным и подписанные Джеймсом Таггартом. Но по ним можно было лишь проследить путь судна от Рангуна до Адена.

На письменном столе, рядом с подносом, лежало запечатанное письмо, адресованное мисс Дженнет Таггарт, Университетский колледж, Говер–стрит, Лондон. Конверт был надписан другой рукой, и почтового штампа на нем не было.

Все эти мелочи быта…

Не знаю, как это выразить, но они складывались в нечто такое, что мне не нравилось. Эта каюта, такая тихая, еще хранила присутствие того, кто вел судно по морям! Осталось и само судно – безмолвное и суровое.

Возле двери я увидел два синих форменных плаща, висящих рядом. Один плащ был значительно больше другого.

Я вышел и захлопнул за собой дверь, словно желая отгородиться от внезапного, беспричинного страха.

– Эй! Есть кто–нибудь на борту?

Мой голос, высокий и хриплый, эхом раскатился по чреву судна. С палубы донеслось лишь завывание ветра.

Скорее! Надо торопиться! Еще нужно проверить машинное отделение, чтобы решить, можно ли привести судно в движение.

Спотыкаясь, я начал спускаться по трапу в темный колодец, освещая путь фонарем.

Мельком посветив в открытую дверь салона, я увидел неподвижные кресла и стулья, словно, в спешке отодвинутые от стола. В туманном воздухе едва улавливался слабый запах гари. Но он шел не с камбуза – там в холодной плите не было никаких признаков огня.

Луч фонаря высветил лежащую на столе полупустую банку консервов, масло, сыр, буханку хлеба, корка которой была покрыта угольной пылью, так же как и рукоятка ножа и пол салона.

– Есть здесь кто–нибудь? – орал я. – Эй! Есть кто живой?

Ответа не было. Я вернулся в твиндек, идущий по всей длине среднего отсека. Там было тихо и темно, как в преисподней.

Я посмотрел вниз и замер: мне послышался какой–то звук, похожий на шорох гравия. Он эхом прокатился по судну: создавалось впечатление, будто стальное днище скребет по дну моря. Этот странный, жутковатый звук резко прекратился, когда я снова зашел в твиндек. В наступившей тишине снова слышался только вой ветра.

От качки дверь в конце твиндека распахнулась, и в нее ворвался солнечный свет. Я пошел на свет, чувствуя, как усиливается резкий запах гари. Он становился все заметнее, но теперь к нему примешивались запахи горячего машинного масла, несвежей пищи и морской воды, свойственные твиндекам всех грузовых пароходов. Пожарный шланг, отходящий от гидранта возле двери в машинное отделение, вился по корме в лужах воды и исчезал в открытой двери на колодезную палубу. Я прошел по нему. Снаружи, при солнечном свете, я обнаружил, что чехол третьего люка обгорел почти наполовину, а люк четвертого трюма полуоткрыт. Пожарный шланг извивался по всей палубе, исчезая в открытом инспекционном люке.

Светя своим фонарем, я спустился на несколько ступенек. Ни огня, ни дыма не было, лишь слабый, затхлый запах, смешанный с отвратительной вонью химикатов. О стальную переборку стучал свернутый набок огнетушитель. Свет фонаря высветил черное отверстие люка, доверху заполненное обугленными кипами хлопка, и я услышал плеск воды. Огня не было, более того, не было видно ни струйки дыма! И все же судно было покинуто! Я ничего не понимал.

А ведь прошлой ночью, когда пароход прошел мимо нас, в воздухе явно ощущался запах гари! Да и на капитанском мостике, в каюте и на камбузе все было покрыто копотью!

Наверное, кто–то сумел потушить огонь.

Я быстро вернулся к двери в машинное отделение, вспомнив про скрежет гравия. А если скрежетал уголь? Вдруг в котельном отделении кто–то есть?

Где–то на судне что–то хлопнуло, может быть, дверь. Я вошел. Передо мной в пересечении стальных решеток и вертикальных трапов зияла черная бездна машинного отделения.

– Эй! – гаркнул я. – Есть кто живой?

Ответа не было. Луч фонаря осветил отполированную медь и тускло блестящую сталь механизмов. Ни малейшего движения…

Только плеск воды, бьющейся о борта.

Я заколебался, раздумывая, спускаться ли в котельное отделение, но какой–то непонятный страх удержал меня. И тут я услышал шаги.

Кто–то медленно шел по твиндеку, ближе к правому борту, и сапоги глухо стучали по стальному полу. Тяжелой походкой этот «кто–то» прошел мимо двери в машинное отделение и направился к капитанскому мостику. Звук шагов постепенно стихал, теряясь в шуме волн, плещущих о днище глубоко подо мной.

Словно парализованный, я стоял секунд двадцать, потом вцепился в дверь, распахнул ее и нырнул в твиндек, в спешке споткнувшись о ступеньку, выронив фонарь и чуть не потеряв сознание от удара о противоположную стенку. Фонарь упал в лужу ржавой воды и мерцал оттуда, как светлячок. Я наклонился, поднял его и продолжил путь.

В твиндеке не было ни души. Фонарь освещал все, от трапа до палубы. Везде пусто. Я снова закричал, но мне никто не ответил

Судно качалось, дерево трещало, вода билась о борта, и где–то впереди я услышал приглушенный, ритмичный стук двери.

Потом до меня донесся отдаленный, повелительный звук сирены «Морской ведьмы», напоминающий, что пора возвращаться..

Я заковылял вперед к трапу, ведущему на палубу, и снова услыхал истошный вой сирены, смешивающийся с шумом ветра, продувающего весь корпус: «Скорей! Скорей!»

Звуки стали еще более повелительными. Казалось, и сирена, и ветер торопят меня.

Я начал взбираться по трапу и тут увидел его. Какое–то мгновение его силуэт маячил в колеблющемся свете моего фонаря. В проеме двери стояла окутанная тенью фигура. В темноте были видны только белки глаз.

Я остановился как вкопанный. Все безмолвие, вся призрачная тишина этого мертвого судна схватила меня за горло. Затем я направил луч фонаря прямо на него.

Это был высокий человек, в бушлате и морских сапогах, испачканных угольной пылью. По его лицу стекали струйки пота, оставляя грязные следы. Лоб его блестел, а вся правая сторона челюсти была разбита.

Внезапно он кинулся ко мне и выбил фонарь из моих рук. Я почувствовал острый запах пота и угольной пыли. Сильными пальцами он схватил меня за плечи, повернул, как ребенка, к свету и спросил резким дребезжащим голосом:

– Что вам здесь надо? Кто вы?

Он с силой тряс меня, будто хотел вытряхнуть из меня правду.

– Я Сэндз, – выдохнул я. – Джон Сэндз. Я хотел посмотреть…

– Как вы попали на борт? – В его дребезжащем голосе слышались властные нотки.

– По фалам, – ответил я. – Мы увидели, что «Мэри Дир» дрейфует, а когда заметили отсутствие спасательных шлюпок, то решили разведать.

– Разведать! – Он взглянул на меня. – Здесь нечего разведывать! – Потом быстро, все еще не выпуская меня

из своих железных рук, спросил: – Хиггинс с вами? Вы подобрали его? Поэтому вы здесь?

– Хиггинс? – уставился я на него.

– Да, Хиггинс! – Он произнес это имя с отчаянием. – Если бы не он, я бы уже благополучно пришвартовался в Саутгемптоне! Если Хигтинс с вами…

Внезапно он замолк, наклонил голову набок и прислушался.

Вблизи раздался звук сирены и голос Майка, окликающий меня.

– Вас зовут! – Он еще сильнее сжал мои плечи. – Что у вас за судно?

– Яхта, – ответил я и уже без всякой связи добавил: – Вчера ночью вы чуть не напоролись на нас!

– Яхта! – Он вздохнул с облегчением и отпустил меня. – Тогда вам следует поскорее возвратиться на нее, ветер крепчает.

– Да, – согласился я, – нам обоим надо поторопиться!

– Обоим? – нахмурился он.

– Конечно! Мы возьмем вас с собой, а когда придем в Питер–Порт…

– Нет! – взорвался он. – Я останусь на своем судне!

– Так вы, — капитан?

– Да. – Он замолчал, поднял фонарь и протянул его мне. Снаружи доносился слабый голос Майка, странный голос из внешнего мира, заглушаемый воем ветра. – Вам лучше поторопиться!

– Тогда идемте! – Я не мог помыслить, что ему в голову придет блажь остаться. На мой взгляд, иного выхода у него не было.

– Нет. Я не оставлю судно. – Он вдруг со злостью закричал: – Говорю вам, я не уйду!

– Не глупите. Одному вам здесь нечего делать. Мы направляемся в Питер–Порт и можем доставить вас туда через несколько часов, а там уж вы…

Он замотал головой, как зверь в клетке, и рукой сделал мне знак убираться.

– Надвигается шторм, – попытался убедить его я.

– Знаю!

– Ради Бога… Это ваш единственный шанс выбраться отсюда. – Вспомнив, что передо мной капитан, явно заботящийся о корабле, я добавил: – Для судна это тоже единственный шанс! Если в ближайшее время не принять экстренных спасательных мер, его отнесет на скалы Ла–Манша. Вы сделаете гораздо больше, если…

– Убирайтесь вон с моего судна! – заорал он, дрожа от гнева. – Слышите, убирайтесь! Я сам знаю, что мне делать!

Он вопил неистово, даже угрожающе. Я не тронулся с места:

– Так к вам идет помощь? Вы радировали о помощи? Чуть поколебавшись, он ответил:

– Да, да, я запросил помощь. А теперь – уходите! Мне. было нечего возразить. Если он не хочет идти… Я остановился на полпути к трапу:

– Ради Бога, может быть, вы все–таки передумаете? – Я видел перед собой его лицо – сильное, жесткое, еще молодое, но изрезанное глубокими морщинами, свидетельствовавшими о крайней степени изнеможения. На нем было написано отчаяние и в то же время какая–то возвышенная отрешенность. – Ну что же, приятель, у вас был шанс!

Он ничего не ответил, повернулся и ушел. Я вылез на палубу, где меня сразу же прохватило сильнейшим ветром. Море было усеяно белыми барашками волн, на которых в двух кабельтовых от «Мэри Дир» качалась «Морская ведьма».

Глава 2

Я пробыл на «Мэри Дир» очень долго, но понял это, только когда «Морская ведьма» вернулась за мной. Она шла по ветру под большим кливером, зарываясь носом во всклокоченную воду и разрезая бушпритом высокие волны. Хэл был прав. Незачем было лезть на это судно. Проклиная сумасшедшего капитана, отказавшегося уйти со мной, я побежал к фалам. Если бы он пошел со мной, было бы куда как легче…

От порывов ветра «Морская ведьма» шла с большим креном. Хэл героически сражался с рулем, ведя яхту при сильном волнении на всех парусах.

Огромный кливер хлопал, как пистолетные выстрелы, яхта кренилась так, что сквозь волны был виден заросший водорослями киль. Вдруг раздался оглушительный треск, кливер лопнул и мгновенно разорвался на части.

Ветер был почти штормовой, и надо было бы убрать рифы, но троим это было не под силу. Было безумием вообще двигаться в сторону «Мэри Дир». Я никогда не видел такого разъяренного моря.

Майк махал мне, показывая рукой вниз, а Хэл, вцепившись в руль, направлял яхту к борту «Мэри Дир». Грот дрожал на ветру, остатки кливера трепетали.

Я схватился за первый попавшийся фал, перевалился через фальшборт и, быстро перебирая руками, начал скользить вниз, пока нахлынувшая волна не обдала меня до пояса. Поглядев вверх, я увидел над головой проржавевшие листы обшивки корпуса «Мэри Дир».

Теперь я ощущал «Морскую ведьму», слышал, как волна бьет в ее нос, как все громче становится рокот волн, разрезаемых ее корпусом. Мне что–то кричали, но я только смотрел через плечо на нос яхты и длинный бушприт, почти касающийся борта парохода. Порывом ветра меня чуть не сбросило в воду; мне показалось, что яхта своими кранцами уже касается борта, но она прошла в добрых двадцати ярдах от того места, где я висел, раскачиваясь над водой.

Хэл крикнул:

– Сильный ветер, яхту кренит…

Больше я ничего не уловил, хотя он был так близко, что я видел воду, стекающую с его клеенчатого плаща, видел ошеломленный взгляд из–под зюйдвестки его широко открытых голубых глаз.

Майк убрал паруса, и теперь яхта двигалась только под воздействием кормового ветра.

Я все еще висел над водой, промокший до костей, а ветер с силой прижимал меня к ржавому корпусу. Каждый удар буквально вдавливал меня в борт, это было понятно: ведь я висел с наветренной стороны и принимал на себя всю силу шторма.

«Морская ведьма» снова подошла ближе, и я крикнул Хэлу, чтобы тот не глупил, это все равно бесполезно. «Мэри Дир» так качало, что приближать яхту было просто опасно. Однако–я был уверен: Хэл не оставит попыток снять меня, потому что прекрасно понимает – мокрый и замерзший, я долго не продержусь на скользком канате.

Не знаю, как это ему удалось, но, обогнув «Мэри Дир», он подошел к ней почти вплотную, на расстояние короткого броска камня.

Это был высший класс морского искусства. В какой–то момент мне показалось, что я могу дотянуться до «Морской ведьмы», но тут «Мэри Дир» качнуло, и я, ударившись о ее холодный и мокрый борт, увидел удаляющуюся корму яхты. Хэл делал отчаянные попытки не допустить столкновения с пароходом и кричал:

– Ничего… не можем… слишком опасно… Питер–Порт…

Крики Хэла заглушал ветер, который буквально перевернул меня в воздухе как раз над тем местом, где только что была корма яхты.

Я хотел было крикнуть Хэлу, чтобы тот сделал еще одну попытку, но решил, что не стоит рисковать яхтой и их жизнями.

– О'кей! – заорал я. – Идите на Питер–Порт! Удачи вам!

Он что–то крикнул в ответ, но я не расслышал. «Морская ведьма» уже исчезала за носом «Мэри Дир», и ветер наполнял грот. Я мельком взглянул на возвышающуюся надо мной железную стену и начал, пока оставались силы, взбираться по канату.

Каждый раз, когда судно качало, я ударялся о борт. Но он же давал мне единственную точку опоры. Пальцы онемели от холода, руки и колени дрожали от напряжения. Волны обдавали меня ледяными брызгами, а иногда и омывали до пояса.

Поднявшись на несколько футов, я сделал передышку. На одних руках не подняться! Распростертый на борту, я схватился за канат ногами и, отпустив одну руку, перекинул конец каната через плечо. Рукам сразу стало легче, но до палубы было еще далеко. Я начал кричать, но ветер относил мой голос. Капитан, конечно, меня не слышит, но я все же продолжал кричать, молясь, чтобы он помог мне. Он был моей единственной надеждой.

Вскоре я замолчал, совершенно выбившись из сил. Дрожащий, покрытый синяками, я раскачивался над морем и при каждом порыве ветра ударялся о борт. Мне подумалось: это конец…

Того, что неизбежно, не боишься: оно воспринимается как данность. Но я помню свои тогдашние мысли: море всегда представлялось мне спокойным, невозмутимым миром зеленоватой воды, темных глубин, высоких стен рифов, блестящих рыб, окутанных туманом скал, на которых гнездятся казарки. Теперь же это была яростная, неистовая стихия, пенящаяся, сердитая, грозящая поглотить меня.

Я коснулся кровоточащей рукой ржавого листа обшивки, и у меня внезапно появилась надежда. Я снова начал карабкаться наверх, глядя как завороженный на темные комья грязи, покрывавшие корпус. Вверх я не смотрел из чистого суеверия, чтобы не видеть, как мало я продвинулся. Но когда волны перестали лизать мои ноги, я поднял голову и увидел, что шлюпбалки повернуты и канаты на них закреплены.

Медленно, фут за футом, я полз наверх, пока моя голова не оказалась на уровне палубы и я не увидел изможденное лицо с горящими глазами. Капитан помог мне перелезть через фальшборт, и я обессиленно рухнул на палубу. Никогда раньше я не представлял, что железная палуба может быть такой удобной!

– Вам надо переодеться в сухое! – сказал капитан, поднимая меня.

Я пытался благодарить его, но был слишком изможден и оцепенел от холода. Зубы стучали. Он обвил мою руку вокруг своей шеи и почти поволок меня по палубе вниз, к жилым каютам.

– Пользуйтесь всем, что найдете, – сказал он и опустил меня на койку. – Райе был почти одного роста с вами.

Какое–то мгновение он стоял надо мной нахмурившись, словно я представлял для него какую–то проблему. Затем он вышел.

Меня клонило в сон, веки слипались от усталости. Холодная, мокрая одежда мешала заснуть, и я нехотя поднялся. В рундучке я нашел сухую одежду и надел шерстяную майку, рубаху, свитер и брюки. По всему телу разлилось тепло, и зубы перестали выбивать дробь. Из пачки, лежащей на столе, я взял сигарету и закурил. Снова лег на койку, закрыл глаза и погрузился в приятную полудрему. Мне стало лучше, и я перестал беспокоиться о себе. Все мои мысли сосредоточились на одном: только бы «Морская ведьма» благополучно пришла в Питер–Порт.

Согревшись, я задремал. В каюте было душно, пахло застарелым потом. Сигарета медленно выскользнула из моих пальцев.

Вдруг чей–то отдаленный голос произнес:

– Сядьте и выпейте это!

Я открыл глаза и увидел капитана с дымящейся кружкой в руках. Это был горячий чай с ромом. Я было попытался поблагодарить его, но он оборвал меня быстрым, гневным движением руки. Он молча стоял надо мной и смотрел, как я пью. Лицо его оставалось в тени, а в молчании чувствовалась какая–то странная враждебность.

Судно сильно качало, и сквозь открытую дверь до меня доносился свист ветра, гуляющего по палубе. Если заштормит, взять «Мэри Дир» на буксир будет трудно. Вряд ли удастся подвести к ней буксировочный трос. Я вспомнил слова Хэла, как опасны острова Ла–Манша с подветренной стороны. Горячий напиток прибавил мне сил. Теперь, бездельничая на борту «Мэри Дир», я мог заново трезво оценить ситуацию.

Я смотрел на стоящего передо мной человека и размышлял, почему он отказался покинуть судно.

– Как вы думаете, когда может подойти помощь? – спросил я его.

– Никакая помощь не подойдет. Связи не было. – Вдруг он наклонился ко мне со сжатыми кулаками; лицо,

освещаемое серым светом из иллюминатора, казалось суровым и резким. – Почему, черт возьми, вы не остались на своей яхте? – процедил он сквозь зубы, повернулся и направился к двери.

Я спустил ноги с койки:

– Таггарт!

Он резко развернулся, словно я ущипнул его за спину.

– Я не Таггарт! – Он прошел назад. – Почему вы решили, что я – Таггарт?

'- Вы же сказали, что вы – капитан!

– Да, я капитан, но мое имя Патч. – Он снова стоял передо мной, заслоняя свет. – Откуда вы узнали о Таг–гарте? Вы как–то связаны с владельцами? Так вот почему вы здесь… – Он провел рукой по измазанному сажей подбородку. – Нет. Не может быть! – Некоторое время он смотрел на меня, пожал плечами и сказал: – Ладно, поговорим об этом позже. Времени у нас предостаточно. Все оно наше! А теперь вам лучше поспать.

С этими словами он повернулся и вышел.

Спать! Пять минут назад мне этого хотелось больше всего на свете, но сейчас сон как рукой сняло. Не скажу, чтобы я испугался, нет. Просто стало как–то не по себе. Меня не удивляло, что этот человек вел себя так странно, в конце концов, он двенадцать часов пробыл на судне в полном одиночестве, сам тушил пожар, сам поддерживал огонь в топках. Конечно, он окончательно выбился из сил. Такие двенадцать часов могли вывести из равновесия любого, но если он – капитан, то почему не Таггарт? И почему судно не радировало о помощи?

Я неловко встал с койки, натянул сапоги, лежавшие под столом, и, пошатываясь, вышел из каюты.

Все судно ходило ходуном. Оно стояло бортом к волне и раскачивалось при каждом порыве ветра.

Я направился к капитанскому мостику. Хлестал дождь, и видимость была не более мили. Все море было совершенно белым от пенных брызг, несущихся по ветру. Начинался шторм.

Компас указывал на норд, но ветер поворачивал судно к весту, почти преграждая путь к Питер–Порту. Я стоял, оценивая обстановку, слушая рокот моря и пристально глядя на холодную пустыню волнующихся вод. Если Хэл сделает это – если он под защитой Гернси придет в Питер–Порт… Но на это ему потребовалось бы несколько часов, и потом, он же не сразу поймет, что никакого сигнала бедствия не было… Спасательному буксиру придется бороться со штормом, чтобы добраться до нас, на это уйдет не менее шести часов. Тогда уже наступит полная темень, и нас никто не найдет…

Я развернулся и пошел в ходовую рубку. На карте уже было отмечено новое положение корабля: маленький крестик в двух милях северо–восточнее Рош–Дувр. Рядом с крестиком была отметка: 11.06.

Сейчас было четверть двенадцатого. Я вычертил линию нашего дрейфа. Если ветер по–прежнему будет с востока, нас отнесет прямо на отмель Минкис. Он тоже понял это, потому что на карте была нанесена чуть заметная карандашная линия, а на месте отмели остался грязный след его пальца.

Да, он был в достаточно здравом уме, чтобы оценить опасность! Я стоял уставившись на карту, пытаясь понять ход его мыслей.

Положение не из приятных. Перспектива быть отнесенными к скалистым утесам Джерси не сулила ничего хорошего, но отмель Минкис…

Я потянулся к книжной полке над столом в надежде разыскать вторую часть «Ченнелз пайлот» Ц лоции Ла–Манша. Ее не было. Впрочем, сейчас это не имело значения. Мне хорошо была известна репутация ужасающего скопления скал и рифов под названием «отмель Минкис». Я представлял себе, каково будет нам, когда судно разобьется на куски о скалы, когда заметил в задней стенке дверь, на которой была надпись: «Радиорубка».

Я вошел в радиорубку, и мне стало ясно, почему не был послан сигнал бедствия: повсюду виднелись следы всепожирающего огня.

Охваченный волнением, я заторопился к двери. Огонь в трюме, да еще и здесь! Но это были следы старого пожара. Уже выдохся запах гари, а на потолке и стенах обгоревшие доски были заменены новыми, но и только. После пожара все так и осталось неприбранным. На полу валялись запасные аккумуляторы, упавшие в рубку через дыру, прожженную в потолке. Один из них грохнулся на почерневший от огня стол и раздавил полурасплавленные остатки передатчика. От койки и стула остались одни почерневшие каркасы, с прикрепленного к стене приемника свешивались сталактиты расплавленного олова. Пол был завален почерневшими кусками дерева и металла. Что бы ни явилось причиной пожара, он был ужасен.

Сквозь щели в стене по почерневшему дереву стекали струйки дождевой воды, а ветер шевелил оставшийся от пожара пепел.

Я медленно поплелся обратно. Может быть, хоть вахтенный журнал приоткроет завесу над этой тайной. Но на столе его больше не было. Я подошел к окну и мгновенно замер, увидев огромную волну, вздымающуюся из мрака над левым бортом. Она разбилась о стальной фальшборт, а потом вся передняя часть судна, кроме мачты и стрелы крана, исчезла под пеленой белой пены. Казалось, прошел век, прежде чем снова стали видны силуэт носа и очертания фальшборта, поднимающиеся из моря.

Я быстро сбежал по трапу и направился прямо к каюте капитана. Там было пусто. Я заглянул в салон и на камбуз, но и там его не обнаружил. Оставалось лишь котельное отделение.

Я прекрасно понимал, что сейчас самое важное – суметь запустить насосы. Но в машинном отделении царил мрак, и не было никаких признаков присутствия там капитана. Я все–таки покричал с мостика, но ответа не получил, лишь эхо моего голоса затихло в шуме волн, бьющих в корпус.

Внезапно я ощутил себя потерянным и одиноким, как ребенок. Мне вовсе не хотелось оставаться одному на этом пустом судне.

Я быстро вернулся в каюту, все больше ощущая необходимость найти Патча. Каюта была пуста. Заслышав лязг металла на корме, я быстро выбежал на палубу и там увидел его. Он шел ко Мне, шатаясь от усталости, стирая с мертвенно–бледного лица пот и угольную пыль. Его одежда была черна, и он волочил за собой по палубе лопату.

– Где вы были? – закричал я. – Я не мог найти вас! Чем вы занимались?

– Это мое дело, – устало пробормотал он и прошел мимо меня в каюту.

Я последовал за ним:

– Что там? Большая течь? Вода хлещет прямо через борт!

Он кивнул:

– И будет хлестать до тех пор, пока не скроется люк. Потом останется только подпертая переборка между нами и морской постелью.

Это было сказано ровно, без всякой патетики. Казалось, ему это было все равно или он уже сдался.

– А если запустить насосы? – Я замолчал, увидев, что мои слова его не интересуют. – Черт возьми! Вы этим и занимались, когда я появился на судне, да?

– Откуда вы знаете, что я делал? – У него внезапно загорелись глаза, и он схватил меня за руку. – Откуда вы узнали?

– Из трубы шел дым, – быстро ответил я. – А еще вы были покрыты угольной пылью. – Я не понимал, что вывело его из себя. – Вы, должно быть, работали в котельном отделении?

– В котельном? – Патч медленно кивнул. – Да, конечно. – Он отпустил мою руку и успокоился.

– Если машина продержит судно на плаву и мы пройдем через пролив…

– Раньше у нас был экипаж, мы шли под всеми парами. – Он опустил плечи. – Кроме того, в переднем трюме было не так много воды.

– Там течь? В чем дело? Пробоина?

– Пробоина? – Он уставился на меня. – Почему вы… – Он провел рукой по волосам и лицу, стирая грязь с желтоватой, нездоровой кожи.

Судно кренилось и качалось при каждом новом ударе волны. При каждом ударе капитан напрягал мускулы, словно били его самого.

– Оно долго не протянет!

Мне стало почти дурно, и внутри появилась какая–то пустота. Да, его покинула надежда! Мне было больно смотреть, как опустились плечи этого мужественного человека, больно слышать его унылый голос. Он был невероятно измучен.

– Вы имеете в виду чехлы трюмных люков? Он кивнул.

– И что тогда? Останется корабль на плаву, если трюм заполнится водой?

– Вероятно, пока будет цела переборка в котельном. – Он говорил хладнокровно, без всяких эмоций.

По существу, этот трюм был затоплен уже давно. Когда мы встретили судно ночью, оно уже имело крен на нос – ведь мы видели вращающиеся лопасти гребного винта под его кормой. У капитана было достаточно времени, чтобы привыкнуть к этому положению. Но будь я проклят, если и я стану сидеть сложа руки и ждать конца!

– Сколько времени понадобится, чтобы поднять давление в котлах и запустить машину?

Но он, казалось, меня не слышал. Полузакрыв глаза, он сидел, склонившись над столом. Я схватил его за руку и затряс, пытаясь вывести из транса:

– Если вы покажете мне, что делать, я постараюсь раскочегарить котлы!

Его глаза блеснули, он пристально взглянул на меня, но промолчал.

– Вы совсем измучены, вам надо хоть немного поспать. Но сначала вы должны показать мне, как управиться с топкой!

Сначала он заколебался, затем пожал плечами:

– Ладно!

Собравшись с силами, он повел меня к трапу на главной палубе. От сильного ветра судно кренилось на правый борт и медленно качалось. Капитан плелся по темному твиндеку, где любой звук отдавался эхом. Иногда мне казалось, что он засыпает на ходу.

Открыв дверь машинного отделения, мы по рабочему мостику прошли к трапу и стали спускаться в темную шахту.

Свет наших фонарей озарил окутанное темнотой тихое и безжизненное оборудование. В тишине раздавался лишь стук наших сапог по металлическим решеткам. Мы медленно пробирались сквозь лес механизмов. До нас доносился только шум воды за бортом.

Наконец мы добрались до котельного отделения. Обе двери были широко открыты, и в глубине маячили огромные и загадочные холодные котлы.

Немного поколебавшись, капитан обратился ко мне.

– Вот этот! – сказал он, показывая на один из трех котлов. Задраенное отверстие топки обрамлял тусклый, красноватый свет. – А вот здесь уголь! – Он посветил фонарем на угольный бункер, осмотрел топку и медленно поднял фонарь, осветив, насколько возможно, нутро бункера, словно оценивая количество оставшегося топлива. – Будем работать посменно, по два часа, – быстро добавил он, взглянув на часы. – Сейчас почти двенадцать. Я сменю вас в два. – Он заторопился.

– Одну минуту! – остановил его я. – Покажите, как управляться с топкой!

Он нетерпеливо оглянулся на котел, оснащенный термометром и рукоятками для открывания дверцы топки и управления дымовой заслонкой:

– Это очень просто. Вы быстро с этим справитесь. – Он снова собрался уходить. – Я пойду посплю. —

Я было открыл рот, чтобы остановить его, но решил, что это бессмысленно. Вероятно, я и сам во всем разберусь, а ему надо выспаться. В двери котельного отделения мелькнул его силуэт, озаренный светом фонаря. Я стоял, слушая звук его шагов по трапу и глядя на удаляющийся свет. Теперь я остался один. За моей спиной слышался странный шепог воды да шуршание угля, шевелящегося от качки. Оказавшись в замкнутом пространстве котельного отделения, я ощутил приступ клаустрофобии. От морской стихии меня отделяла лишь тонкая переборка, по листам которой стекали струйки воды.

Я стянул одолженную фуфайку, засучил рукава и подошел к топке. Осмотрев рычаги, я потянул за один, и дверца открылась. Груда пепла светилась слабым красным светом, но огня не было. Не похоже, чтобы за топкой все время следили. Ломиком, лежавшим поблизости, я поковырял сверкающую массу. Две другие топки были холодными. Только в одной, перед которой стоял я, еще теплилась жизнь.

Я вспомнил, как тогда, в первый раз, он плелся по машинному отделению, а я кричал сверху в разверстую бездну.

Его не было в котельном ни тогда, ни после. И все же он был весь в угольной пыли. Я стоял, опершись о лопату, и размышлял, пока шум волн, бьющихся о корпус, не напомнил мне о деле.

Тогда я начал забрасывать в топку уголь. Я работал, пока полностью не загрузил ее. Потом закрыл дверцу топки и открыл дымовую заслонку. Через несколько минут в топке затрещало, вокруг краев дверцы показался яркий свет пламени, озарив помещение теплым сиянием. Из темноты показались неясные очертания окружавших меня предметов.

Я снова открыл топку и усиленно заработал лопатой. Вскоре мне уже пришлось раздеться до пояса. Пот градом стекал с моего блестящего, грязного тела.

Не знаю, как долго все это продолжалось. Мне показалось, что я много часов орудовал лопатой, обливаясь потом в этом аду. Топка ревела, от нее шел жар, но все же только спустя долгое время я заметил, что давление в котлах выросло. Стрелка манометра медленно поднималась. Я отдыхал, наблюдая за ней, когда услышал сквозь рев топки слабый стук по металлу. Обернувшись, я увидел капитана, стоящего в проеме двери. Он подошел ко мне, и я заметил, что он шатается, но не от качки, а от усталости. Дверца топки была приоткрыта, и при свете огня я увидел его потное, изможденное лицо, запавшие глаза и темные мешки под ними. Он остановился, заметив, что я разглядываю его.

– В чем дело? – нервно спросил он, и в его взгляде сквозило безумие. – Что вы так смотрите?

– Где вы были? – спросил я. Он не ответил. – Вы совсем не спали! – Я схватил его за руку. – Где вы были? – Мой голос сорвался в крик.

Он оттолкнул меня:

– Не ваше дело! – Бешено посмотрев на меня, он потянулся к лопате: – Дайте сюда!

Выхватив у меня лопату, он начал подбрасывать в топку уголь. Однако он был так изможден, что едва удерживал равновесие при каждом движении судна и работал все медленнее и медленнее.

– Идите спать! – буркнул он мне.

– Это вам надо поспать! – возразил я.

– Я же сказал, мы будем меняться через каждые два часа! – твердо проговорил он.

Внезапно кусок угля вывалился из бункера и упал к его ногам. С каким–то безумным удивлением он поднял взгляд и заорал:

– Убирайтесь отсюда! Убирайтесь! Слышите? – Опершись о лопату, он смотрел на уголь, высыпающийся из бункера. Его тело странно обмякло, и он провел рукой по потному лицу: – Ради Бога, идите спать. Оставьте меня здесь. – Последние слова были произнесены почти шепотом. Уже спокойнее он добавил: – А шторм разыгрался не на шутку!

Я все еще колебался, но, поймав его полубезумный взгляд, взял фуфайку и пошел к двери. У порога я остановился и оглянулся. Он все еще смотрел на меня, свет от топки освещал усталое лицо, и тень от его фигуры падала на темный бункер у него за спиной.

Карабкаясь во мраке по трапу, я услышал скрежет лопаты. Взглянув на Патча в последний раз, я увидел, как он с остервенением забрасывает в топку уголь, словно атакует невидимого врага.

Когда я поднялся наверх, то почуял перемену в звуках шторма. Вместо ударов волн о корпус, звучных и резких, теперь раздавался свист ветра. Шквал чуть не сбил меня с ног, когда я вышел на палубу и направился к каюте. Совершенно измотанный, я наскоро умылся и бросился на койку.

Несмотря на усталость, я, закрыв глаза, не заснул. В этом человеке было что–то странное, как и в самом судне с горящими навигационными огнями, полузатопленным трюмом и исчезнувшим экипажем. Все же я, наверное, немного вздремнул, потому что, открыв глаза, с удивлением оглядел незнакомую, полутемную каюту, пытаясь вспомнить, где же я. Атмосфера этой чужой каюты действовала на меня непонятным образом, и, сопоставив некоторые детали, я вспомнил о двух плащах. Они явно принадлежали двум разным людям. Я сел, чувствуя себя вонючим, потным и грязным. Было уже больше двух часов. Я спустил ноги с койки и устремил на стол неподвижный взгляд.

Райе! Так звали этого человека. Меньше чем двадцать четыре часа назад он был на борту, здесь, в этой каюте! Вероятно, я сижу за его столом, одетый в его одежду, а судно все еще на плаву!

Собравшись с силами, я подошел к столу, чувствуя некоторое сострадание к бедняге, что болтается в море на спасательной шлюпке. Или он уже благополучно добрался до берега? А может быть, утонул?

Я не спеша открыл верхний ящик. Он был заполнен навигационными атласами. Райе был обычным человеком, не чуждым чувства собственности, потому что на форзаце каждой книги было написано его имя – Джон Райе. Угловатый почерк совпадал с записями в вахтенном журнале. Здесь были также детективы, сборники тригонометрических задач, логарифмическая линейка и пустые разграфленные листки.

Ниже я нашел новенький несессер с дарственной надписью внутри: «Джону. Пиши мне чаще, дорогой! С любовью, Мэгги». Жена или возлюбленная? Этого я не знал, но передо мной лежало его последнее письмо к ней. Оно начиналось словами: «Моя дорогая Мэгги!»

Однако мое внимание привлек следующий абзац: «Теперь, когда худшее позади, могу сказать тебе, дорогая, что мы попали в передрягу! Все шло наперекосяк. Капитан умер, и мы его похоронили в Средиземном море. А в Атлантическом океане нас настигло несчастье».

Из дальнейшего следовало, что 16 марта при сильном шторме они были вынуждены лечь в дрейф: отказала помпа. Трюмы № 1 и № 2 были затоплены. Вдобавок разгорелся пожар в радиорубке, а в котельном отделении обнаружилась течь. Команда пыталась укрепить там переборку, но этот мерзавец Хиггинс вызвал панику, заявив, что в трюмах находятся взрывчатые вещества, погруженные незаконно. Мистер Деллимар,

которого Райе называл «владельцем», упал за борт в ту же ночь.

О Патче он писал, что тот нанялся на судно в Адене в качестве помощника капитана, заменив старого Адамса, который заболел. Дальше было написано: «Слава Богу, что так случилось, а то я бы вряд ли смог тебе написать. Он хороший моряк, хоть и говорят, что несколько лет назад по его вине «Бель–Иль» налетела на скалы».

И наконец, заключительный абзац: «Теперь первый помощник – Хиггинс, и, сказать честно, Мэгги, я не знаю, как быть. Я уже писал тебе, как он третировал меня в Иокогаме. Но это еще не все. Он слишком подружился с одним из членов команды, далеко не лучшим. А еще – судно… Иногда я думаю, старушка знает, что ее ждет свалка… Бывает, суда и разбиваются…»

Тут письмо обрывалось. Что же произошло дальше? Стрельба или пожар? На эти вопросы мог дать ответ только Патч. Я сунул письмо в карман и побежал в котельное отделение. У дверей я остановился и задумался. Что я знаю о человеке, которого собрался допрашивать? Он остался на судне один. Все, кроме него, покинули «Мэри Дир». Таггарт умер, владелец судна – тоже.

По моему телу пробежала холодная дрожь. Я остановился на рабочем мостике и прислушался. До меня доносились звуки, характерные для судна, борющегося с морем. Они загадочно резонировали в мрачном колодце машинного отделения, но тех звуков, которые я хотел бы услышать, а именно скрежета лопаты, не раздавалось.

Медленно, шаг за шагом, я спускался вниз, пытаясь уловить желанный шум. Увы!

Когда наконец я подошел к двери котельного отделения, то увидел лопату, лежащую на угле.

Я окликнул капитана, но ответа не получил. Распахнув дверь топки, я не поверил своим глазам. Огонь превратился в груду раскаленного добела пепла. Казалось, что его не поддерживали с тех пор, как я покинул отделение.

В бешенстве я схватил лопату и начал бросать уголь, пытаясь физическим усилием заглушить страх. Но это оказалось не так просто. Страх уже глубоко засел во мне. Внезапно я бросил лопату, захлопнул дверцу топки и бросился наверх. Я должен найти его! Я должен убедиться, что он еще жив!

Конечно, мой страх немало подогревался неимоверной усталостью.

На капитанском мостике Патча не оказалось. Но в ходовой рубке на карте карандашом было отмечено новое местоположение «Мэри Дир».

Вид моря меня немного успокоил: хоть оно было реальным! О Господи! Оно действительно было реальным! Я вцепился в деревянную раму окна рубки и стал завороженно наблюдать за волнами. Вот одна поднимается к левому борту, разбивается о корпус, вздымая огромный столб пенящейся воды, который обрушивается на переднюю палубу и сметает все на своем пути. Зеленая вода скрыла нос судна, а когда очертания фальшборта показались снова, я увидел, что чехол переднего люка сорван.

На палубе не было ни одного куска древесины, все чехлы люков были смыты водой. Я видел, как из люков хлестала вода при каждом крене, но море быстро снова заполняло их. Теперь уже нос судна был практически под водой. Похоже, оно долго не продержится!

Во внезапной уверенности, что судно идет ко дну, я оглядел капитанский мостик. Штурвал вращался сам по себе, на кресле сверкал медью бинокль, рукоятка телеграфа все еще стояла на «полный вперед»… Но вокруг – ни души.

Я повернулся и пошел в каюту капитана. Патч полулежал в кресле расслабившись, с закрытыми глазами. На столе под рукой стояла полупустая бутылка рома. Стакан валялся на полу, и пролившийся из него ром оставил на ковре влажное коричневое пятно.

Сон разгладил его морщины. Он показался мне моложе и не таким суровым. Правая рука на кожаном подлокотнике нервно подергивалась. Два синих плаща все так же нелепо висели возле двери, а девушка лучезарно Улыбалась из серебряной рамки.

Бурное море захлестывало иллюминаторы. Вдруг глаза его блеснули. Казалось, он сразу пришел в себя, хотя лицо еще было заспанным и покраснело от рома.

– Смыло чехлы передних люков, – сообщил я, как ни странно, чувствуя какое–то облегчение. Он существовал реально, и на нем лежала вся ответственность. В конце концов, я был не один!

– Знаю. – Он провел рукой по лицу и черным волосам. – И что, по–вашему, я должен предпринять? Пойти поставить новые? – Он говорил чуть–чуть невнятно. – Однажды мы это уже делали. – Он с трудом поднялся с кресла и, подойдя к иллюминатору, стал смотреть в море, стоя ко мне спиной, слегка ссутулившись и засунув руки в карманы. – Так было все время, пока мы шли по Бискайскому заливу. Штормило, и трюмы без конца заливало водой. – При свете, падающем из иллюминатора, его лицо выглядело еще более измученным. – А тут еще и этот шторм! О Господи! Что за ночь!

– Поспите–ка еще немного!

– Поспать? – Он опять потер лицо и пригладил волосы. – Может быть, вы и правы. – Он нахмурился и как–то удивленно улыбнулся: – Знаете, я не припомню, когда спал в последний раз! – Вдруг он посуровел. – Было ведь что–то… О Боже! Не могу вспомнить. Мне нужно кое–что поискать… – Он уставился на книги и карту, лежащие на полу, возле кресла. Это была карта № 2100, крупномасштабная карта Минкис. Затем снова посмотрел на меня и как–то странно произнес: – Кто вы все–таки?

Он явно был слегка пьян.

– Я уже говорил вам. Меня зовут…

– К черту ваше имя! – нетерпеливо закричал он. – Что вы делали на этой яхте? Зачем вы забрались на судно? – Прежде чем я успел ответить, он спросил: – Вы имеете какое–то отношение к компании?

– Какой компании?

– Торгово–пароходной компании Деллимара, которой принадлежит «Мэри Дир»? – Он заколебался. – Вы здесь для того, чтобы проследить… Нет, не может быть! Мы шли не по расписанию!

– До прошлой ночи я никогда не слышал о «Мэри Дир», – сказал я и поведал, как мы чуть было не стол-, кнулись. – Что случилось на судне? Почему команда покинула его, не погасив топки? Почему вы остались в одиночестве? Что, был пожар?

Он смотрел на меня, слегка пошатываясь. Потом, чуть улыбнувшись, заметил:

– Мы и не намеревались заходить в Ла–Манш! – Я был удивлен и спросил, что именно он имеет в виду, и капитан пояснил: – Когда мы огибали Уэссан, я думал, что мы находимся в открытом море. Черт возьми, – воскликнул он, – какие только напасти не обрушились на меня за один этот рейс! А тут еще и пожар! – Он повернулся ко мне. Похоже, ром развязал ему язык и захотелось поговорить. – Этот пожар окончательно доконал меня. Он начался вчера вечером, в половине десятого. Райе ворвался ко мне и доложил, что в трюме номер три пожар и экипаж в панике. Спустив брандспойт в трюм номер четыре, мы стали поливать водой переборку между третьим и четвертым трюмами, а затем я спустился по инспекционному трапу в четвертый трюм, чтобы проверить обстановку. Тут–то они меня и достали! – Он показал глубокую рану на челюсти.

– Вы хотите сказать, будто кто–то из экипажа ударил вас? – ошеломленно спросил я.

Он кивнул с неприятной улыбкой:

– Более того, пока я был без сознания, они задраили инспекционный люк и погрузились в шлюпки.

– А вас оставили здесь?

– Да. Меня спасло только то, что люк четвертого трюма не закрылся наглухо из–за кип хлопка…

– Но это же мятеж, покушение! Вы подозреваете Хиггинса?

Шатаясь, он подошел ко мне; лицо его исказилось от

злобы.

– Хиггинс! Откуда вы знаете про Хиггинса?

Я стал рассказывать о письме Раиса, но он меня перебил:

– Что он там еще понаписал? Что–нибудь о Делли–маре?

– Владельце? Нет. Только то, что он свалился за борт! А капитан, как я догадываюсь, тоже погиб?

– Да, чтоб ему пусто было! – Он в сердцах ударил ногой по стакану, потом поднял его и налил себе рому. Его руки дрожали. – Хотите? – Не дождавшись ответа, он открыл ящик стола, вынул второй стакан и наполнил его почти до краев. – Я похоронил его в море в первый вторник марта, – сказал Патч, протягивая мне выпивку. – И был рад, что больше его не увижу. По крайней мере, тогда. – Он покачал головой.

– А отчего он умер?

– Отчего умер? – Внезапно насторожившись, он взглянул на меня из–под темных бровей. – Кого, черт подери, интересует, отчего он умер? Он умер и оставил меня со всем этим… – Патч сделал широкий жест рукой, в которой был зажат стакан. Затем, снова вернувшись к действительности, он резко проговорил: – Какого черта вы делали прошлой ночью на этой вашей яхте?

Я начал спокойно рассказывать ему, как мы купили в Морле «Морскую ведьму» и своим ходом перегоняли ее в Англию, чтобы переоборудовать под спасательное судно, но он, казалось, меня не слушал. Он все время думал о чем–то своем, потому что вдруг произнес:

– Я считал, что старому пройдохе пора убраться с дороги и уступить место тому, кто помоложе! – Он засмеялся, словно то была шутка. – Ну что ж, теперь все равно. Переборка долго не продержится! – Посмотрев на меня, он спросил: – Знаете, сколько лет этому корыту? Больше сорока! Оно было дважды торпедировано, трижды терпело крушение. Двадцать лет гнило в дальневосточных портах. Боже мой! Оно, наверное, дожидалось меня! – Патч засмеялся, безобразно оскалив зубы. А море меж тем билось о корпус, и эти удары вернули его к действительности. – Вы знаете, что такое отмель Минкис? – Он нагнулся и бросил мне книгу: – Откройте страницу триста восемь, если хотите подробнее ознакомиться со своим кладбищем!

Это была вторая часть лоции Ла–Манша. Я нашел триста восьмую страницу и прочел: «Отмель Минкис.

Огорожена бакенами. Требует особой осторожности. Состоит из широкой гряды надводных и подводных скал и рифов, а также нескольких каменистых островков. Остров Метресс–Иль, высотой 31 фут, находится в центре отмели. На нем расположены несколько домов». Далее говорилось, что отмель имеет протяженность около 17 с половиной миль в длину и 8 миль в ширину, и приводилась схема установки бакенов.

– Хочу вас предупредить, что так называемые дома на Метресс–Иль не что иное, как покинутые лачуги. – Он разложил карту на столе и, схватившись за голову, склонился над ней.

– А как насчет прилива? – поинтересовался я.

– Прилив? – внезапно приободрился он, – Да, прилив, конечно, играет роль! – Он нагнулся и снова стал шарить по полу. – Впрочем, это не важно! – Патч допил остатки рома и налил себе еще. – Угощайтесь! – подтолкнул он ко мне бутылку.

Я покачал головой. Ром – теплая струйка, не более, он не заполнит холодную пустоту внутри. Меня трясло от усталости и от сознания неизбежного конца. И все же что–нибудь можно было бы сделать, будь у моего нового знакомого побольше сил. Если бы он поел и выспался…

– Когда вы в последний раз ели? – поинтересовался я.

– Да поел каких–то консервов. Сегодня утром, если не ошибаюсь. – Затем с неожиданной заботливостью справился: – А вы–то сами не голодны?

Смешно признаваться, что голоден, когда судно в любую минуту может пойти ко дну, но одной мысли о еде было достаточно.

– Да, – ответил я, – голоден.

По крайней мере, может быть, хоть это отвлечет его от бутылки и заставит проглотить что–нибудь посущественнее рома.

– Ладно. Пойдемте есть! – Он повел меня в кладовую, осторожно держа стакан и медленно раскачиваясь в такт движению судна.

Мы нашли жестянку с ветчиной, хлеб, масло, пикули.

– Кофе? – спросил он, разжег примус и поставил на него чайник.

Мы жадно ели при свете единственной оплывающей свечи. Не говоря ни слова, мы набивали свои пустые желудки. Здесь, в кладовой, рев шторма доносился словно издалека, заглушаемый гудением примуса.

Просто удивительно, как быстро еда преобразуется в энергию и возвращает человеку отчаянное желание жить.

– Каковы наши шансы? – спросил я. Он пожал плечами:

– Это зависит от ветра, моря и переборки. Если переборка выдержит, нас за ночь отнесет к Минкис.

Чайник вскипел, и он занялся приготовлением кофе. Теперь, когда примус был выключен, кладовую заполнили звуки шторма.

– Предположим, у нас получится запустить помпу. Удастся ли нам откачать воду из переднего трюма? Когда я поддерживал в топке огонь, давление поднялось.

_– Вы_прекрасно_понимаете_, что при открытом люке нам не очистить трюм.

– Если бы мы ушли с корабля, пока не начался ветер… Если бы работала машина…

– Послушайте! Эта старая галоша протекает повсюду. Запусти хоть все помпы, это мало поможет, даже если мы очистим от воды четвертый трюм. Как вы думаете, сколько пара нужно, чтобы запустить машину й помпы?

– Я не знаю. А вы?

– Тоже не знаю. Но уверен, что одного котла мало, нужны по меньшей мере два. – Он налил в кружки кофе и положил сахар. – С одним котлом машина не может работать бесперебойно. – Он задумался, покачал головой и произнес: – Нет, не имеет смысла!

Он протянул мне обжигающе горячую кружку.

– Почему?

– Во–первых, ветер восточный. Если мы встанем по ветру кормой, каждый поворот винта будет относить судно к Минкис. Кроме того… – Он замолчал, снова уйдя в какие–то свои тайные мысли. Брови его нахмурились, а рот сжался в твердую, горестную линию. – А, к черту все это! – пробормотал он и вылил в кофе остатки рома. – Я знаю, где есть еще ром. Напьемся, а там пропади все пропадом! Во мне вспыхнул гнев.

– С вами такое не в первый раз? Вы сдаетесь? Тогда было точно так же?

– Когда тогда? – Кружка застыла на полпути к губам. – Что вы имеете в виду?

– «Бель–Иль»! Судно затонуло потому, что… – Я осекся, увидев его гневный взгляд.

– Так вам известно про «Бель–Иль»? Что же еще вы обо мне знаете? – Его голос звучал неистово и страстно. – Вы знаете, что почти год я был на берегу? Год в Адене! А это… Это первое судно за весь год, и случилось же так, что подвернулась мне «Мэри Дир», проклятый плавучий гроб с пьяным капитаном, который, на мое несчастье, взял да и умер… А тут еще и владелец… – Он провел рукой по волосам, глядя мимо меня и вспоминая прошлое. – Судьба сыграла со мной грязную шутку, вонзила в меня свои когти… Если мне удастся удержать на плаву эту рухлядь… – Он покачал головой. – Вы же не думаете, что такое может произойти дважды? Дважды? Я был слишком молод и зелен, чтобы понять, что они задумали, когда принял командование «Бель–Иль», но уж нынче–то я держал ухо востро! Не на того напали! – Он горько рассмеялся. – Если честно, тот случай пошел мне на пользу. Я провел посудину через Бискайский залив. Одному Богу известно, как мне это удалось, но я это сделал! Обогнув Уэссен, я направился в Саутгемптон… – Он посмотрел на меня и закончил: – Ну ладно, сейчас это не имеет значения. Продолжать борьбу бессмысленно. Этот шторм доконал меня. Я чувствую, мне конец.

Возразить было нечего. Инициатива должна исходить от него. Я не могу никак на него повлиять. Это было ясно.

Я сидел и ждал, а тишина становилась все более напряженной. Он допил кофе, поставил кружку и вытер рот ладонью. Молчание сделалось невыносимым, лишь

звуки смертельной борьбы судна нарушали могильную тишину.

– Лучше пойдем выпьем, – натянуто произнес он. Я не ответил ни слова и не сдвинулся с места.

– Вам, конечно, тяжело, но какой черт принес вас сюда! – заорал он. – Что, пропади оно все пропадом, я могу, по–вашеМу, сделать?

– Почем мне знать! Вы капитан, вам и отдавать приказы!

– Капитан! – невесело рассмеялся он. – Хозяин «Мэри Дир»! Ну что ж, по крайней мере, на этот раз я уйду под воду со своим судном. Предупреждали ведь: оно приносит несчастье… – Сейчас он говорил как бы сам с собой: – Правда, никто в это не верил… Но ведь любой из нас приносит кому–нибудь несчастье… «Мэри Дир» уже много лет ходит по морям. Наверное, в свое время она была первоклассным грузовым судном, но теперь это старое, проржавевшее корыто, совершающее свой последний рейс. Наш путь лежал в Антверпен, а оттуда по Северному морю мы должны были пригнать ее в Ньюкасл на переплавку. – Он замолчал, наклонил голову набок и прислушался к шуму волн. – Вот было бы здорово – привести в Саутгемптон полузатопленное судно без экипажа! — г Он пьяно расхохотался. Спиртное явно ударило ему в голову, и он это понял. – Посмотрим, – продолжал он, все еще говоря сам с собой. – Через несколько часов прилив начнет работать против нас. Ветер сделает свое дело. И все же, если нам удастся удержать корму по ветру, может быть, мы и судно удержим на плаву. Всякое может случиться… Ветер переменится, затихнет шторм… – Однако в его голосе не слышалось убежденности. Он посмотрел на часы: – Еще двенадцать часов, и прилив отнесет нас на скалы. Уже темнеет, но, если видимость будет приличной, мы успеем заметить бакен, по крайней мере будем знать… – Тут он резко осекся. – Бакены! О них–то я и думал, прежде чем отправиться спать! Я рассматривал карту… – Он оживился, и глаза его загорелись от возбуждения. Ударив кулаком о ладонь, он вскочил: – Вот как! Если мы с приливом… – Он пронесся мимо меня, пробежал по трапу, и я услышал топот его ног по палубе в направлении к капитанскому мостику.

Я побежал за ним и нашел его в ходовой рубке изучающим атлас приливов и отливов. Он поднял взгляд, и я впервые увидел в этом человеке лидера. Усталости как не бывало, хмель словно рукой сняло.

– У нас есть шанс! – проговорил он. – Если мы удержим судно на плаву, мы спасены! Значит, надо работать внизу, в котельном, работать так, как не работали никогда в жизни! Придется вертеться между топкой и штурвалом! – Он схватил меня за руку: – Вперед! Посмотрим, сможем ли мы запустить машину!

Волна ударила в борт судна. Стена воды с грохотом обрушилась на палубу, врезаясь в рулевую рубку. Краем глаза я увидел, как зеленая вода скрыла полузатопленный нос. Мы вместе побежали к машинному отделению, а он кричал:

– Ничего, приятель, я еще поквитаюсь с ними!

В свете фонаря я увидел его лицо, горящее безумной отвагой.

Глава 3

В темном машинном отделении было жарко, пахло горячим маслом и раздавался свист пара. Это место больше не казалось мертвым. В спешке я оступился на ступеньке трапа, пролетел дюжину футов и стукнулся о стальную балку. Остановившись, чтобы отдышаться, я услышал стук поршней. Вал начал вращаться сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока все металлические детали не засверкали в свете моего фонаря, а машина не зашумела, возвращаясь к жизни. Загудела динамо–машина, и нити электрических ламп стали накаляться. Шум становился громче, огни ярче, и вскоре засияли все лампы. Латунь и сталь заблестели. Пещера машинного отделения осветилась и ожила.

Патч стоял у пульта управления. Пошатываясь, я сошел вниз, крича ему:

– Машина! Машина работает!

От возбуждения я не помнил себя, мне казалось, что уж теперь–то мы сможем добраться до порта.

Но он уже остановил машину. Вращение вала замедлилось и вскоре прекратилось вовсе.

– Не стойте так! – сказал он мне. – Поддерживайте огонь. Надо поднять давление riapa как можно выше.

Сейчас он, казалось, вполне владел ситуацией. Однако поддерживать огонь стало труднее и опаснее. Судно сильно качало. То за один раз удавалось забросить полную лопату угля, то тебя откидывало к пылающей пасти топки и уголь просыпался мимо. Не знаю, как долго я работал в одиночестве, прежде чем Патч присоединился ко мне. Мне показалось, что целую вечность!

Все мои мысли были сосредоточены на топливе и этой широко раскрытой огненной пасти и еще на том, чтобы не наскочить на раскаленную докрасна топку при очередном крене судна.

Я почувствовал, как чья–то рука прикоснулась к моему плечу, поднял голову и увидел, что Патч стоит рядом. Выпрямившись, я посмотрел ему в глаза. Пот градом катился по моему телу, я еле дышал.

– Машина работает, – произнес он.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Я только что был на капитанском мостике. Нос почти ушел под воду. В любой момент может прорвать переборку. Как вы думаете, здесь будут слышны сигналы из машинного зала?

– Не знаю. Наверное.

Он провел меня в машинный зал, показал контрольный пульт управления и соединенную с капитанским мостиком переговорную трубу:

– Я пойду на капитанский мостик, а вы возвращайтесь в котельное отделение и поддерживайте огонь. Я посигналю вам машинным телеграфом, но, если вы не услышите, через пару минут ступайте к переговорной трубе. О'кей?

Я кивнул, и он стал взбираться по трапу, а я вернулся к топке. Хоть я и недолго проработал кочегаром, руки мои успели почернеть и покрыться мозолями. У меня не было сил снова взяться за лопату. Усталость начала брать свое, и я не представлял, сколько еще смогу продержаться.

Сквозь рев пламени в топке до меня донеслись резкие, нестройные сигналы с капитанского мостика. Я вышел из котельного отделения и направился к пульту. Стрелка машинного телеграфа указывала «полный вперед».

Повернув рукоятку, я открыл клапаны и впервые ощутил трепет и гордость, которые, наверное, каждый раз ощущает корабельный механик.

Послышался свист пара, стук клапанов, медленный шорох ожившей машины, и я ощутил легкую вибрацию. Сердце судна вернулось к жизни благодаря мне. Это наполнило меня радостью.

Теперь лопата казалась совсем легкой, руки почти не болели, уверенность и воля снова вернулись ко мне. Я ощутил прилив энергии.

Минут через десять непрерывного труда машина набрала обороты; три минуты потребовалось, чтобы развернуть корму. За эти три минуты давление резко упало, но его удалось поднять к тому времени, когда с капитанского мостика раздался новый сигнал.

В 15.30 Патч позвал меня и велел встать за штурвал:

– Наблюдайте за пеной, она поможет вам узнать направление ветра. Все время старайтесь держать судно точно по ветру. При малейшем отклонении оно начнет зарываться носом. И увереннее держите штурвал с того момента, как дадите мне команду запустить машину, а еще не забудьте, что после остановки машины судно идет еще добрых пять минутТ

С этими словами он ушел, оставив меня наедине со штурвалом. Возможность стоять спокойно и держать в руках легкий штурвал радовала после изнурительной работы. Но если внизу, возле ревущей топки, в шуме машины тебя охватывало чувство безопасности и относительного покоя, то здесь ты оставался лицом к лицу с реальностью. В мрачном полусвете было видно, что нос «Мэри Дир» так осел, что едва просматривался сквозь набегающие волны.

Ветер и волнение разворачивали судно, и мне пришлось дать команду на включение машины. Как только она заработала и судно стало ложиться на прежний курс, вся передняя палуба покрылась бурлящей пеленой воды. Меня прошиб холодный пот и охватила дрожь. В рубке удалось найти шерстяную фуфайку, и я напялил ее, мимоходом глянув на карту.

Там было отмечено наше новое положение. Мы находились на полпути между Рош–Дувр и Минкис. Подводные рифы становились все ближе.

В 18.30 Патч сменил меня. Некоторое время он смотрел поверх носа корабля в потускневший солнечный диск, озаряющий злополучное, измученное штормами море. Его лицо и шея блестели от пота, глаза глубоко запали, черты заострились.

– Пройдите хоть ненадолго в рубку, – сказал он, беря меня .за руку. То ли ему надо было прикоснуться к живому человеку, то ли просто он удержался за меня при очередном крене судна. – Сейчас дует восточный ветер, но он, вероятно, скоро сменится на зюйд–вест. – Патч показал на карту: – Если не проявить осторожность, нас отнесет прямо к центру Минкис. Значит, сейчас нам необходимо все время держать курс на юг. Каждый раз, запуская машину, мы должны использовать ее как можно эффективнее!

Я кивнул:

– Куда вы направляетесь? На Сен–Мало?

– Никуда я не направляюсь. Просто пытаюсь удержаться на плаву. – Немного поколебавшись, он добавил: – Через четыре часа начнется прилив. Он продлится большую часть ночи. Если принять в расчет ветер, то можно предположить, что прилив будет достаточно сильным.

Я выглянул наружу, и душа у меня ушла в пятки. Казалось, положение ухудшалось с каждой минутой.

Я наблюдал, как, сверяясь с навигационными таблицами, он отмечает крестами наш путь: около пяти миль к западу от Минкис и еще немного южнее.

– • Мы не пройдем за час так много! – возразил я.

Он бросил карандаш:

– Проверьте, если не верите мне! Прилив идет на зюйд–вест со скоростью примерно три узла. Два узла предоставьте ветру и машине, отсюда и результат.

Я уставился на карту. Минкис неумолимо приближалась.

– А в следующие два часа? – поинтересовался я.

– В следующие два часа прилив значительно ослабеет. Мои расчеты показывают, что мы будем примерно в миле на зюйд–вест от бакена Минкис и станем там болтаться первую половину ночи. А когда начнется отлив… – Он пожал плечами и вернулся к штурвалу, бросив напоследок: – Все зависит от того, удастся ли нам вообще продвинуться к югу!

С этим веселым прогнозом я снова вернулся к своей работе внизу: к лопате, к углю, к сверкающему зеву топки. Час внизу, час на капитанском мостике: только успевай поворачиваться! Сами не свои от усталости, мы делали свое дело машинально, бессознательно меняя ритм движений, то замедляя его на мостике, то ускоряя в опасной близости оттопки. Я помню, что стоял за штурвалом, когда наступила темнота. Казалось, она подкралась почти незаметно. Просто в какой–то момент я перестал видеть нос судна и слетающую с гребней волн пену, по которой определял направление ветра. — В темноте передо мной лишь смутно виднелись белые гребешки.

Палуба ходила ходуном, а когда волна разбивалась о борт, создавалось впечатление, что мы несемся по речной стремнине с головокружительной скоростью… Теперь я полагался только на компас да на собственное чутье, а машина неуклонно продвигала судно к югу.

Около полуночи я увидел свет, на мгновение мелькнувший впереди. Хоть бы это оказалось только игрой воображения! К этому времени я уже изрядно утомился, а свет мелькнул смутно и призрачно. Но вскоре в двух румбах справа по носу я снова увидел этот огонек. Теперь он прерывисто мелькал, то появляясь, то исчезая за волнами.

В конце концов я решил, что это может быть группо–проблесковый огонь. На карте юго–западнее Минкис был обозначен бакен, около него стояло обозначение Gr.fl(2)'.

( Обозначение группо–проблескового маяка на английской морской карте.)

– Примерно этого я и ждал, – заявил Патч, сменив меня за штурвалом. В его голосе не слышалось особого энтузиазма. Он произнес это без всякого выражения и немного устало.

Теперь огонек был виден постоянно. Он становился все ближе и яснее, пока не начал тускнеть с первым серым проблеском зари.

Было половина шестого утра, когда я снова встал за штурвал. К этому времени я уже валился с ног. Ночь в котельном отделении была адом, особенно последний час, когда я, весь взмокший, вертелся около горящей топки.

Направление отлива изменилось, и мелькающий бакен приближался к нам не с самой удачной стороны. Вскоре рассвело, и я увидел сам бакен, одно из тех ко–лонноподобных сооружений, которые используют французы. Я подумал, что даже сквозь свист ветра можно уловить его траурное, словно похоронное завывание. Нам надо было пройти по меньшей мере в полумиле от него. Я сверился с картой, вызвал Патча по переговорной трубе и попросил его подняться.

Казалось, прошло немало времени, прежде чем он появился на мостике, волоча ноги, как тяжелобольной, только что поднявшийся с постели. Меняясь вахтами ночью, я заметил, что он похож на призрак, но решил, что это из–за тусклого освещения. Теперь же, увидев его при свете дня, я ужаснулся его мертвенной бледности.

– Да вы же едва стоите на ногах!

Он непонимающе уставился на меня. Наверное, я и сам был не лучше.

– В чем дело? – спросил он.

Я указал на бакен Минкис, примерно в четырех румбах от носа по правому борту.

– Мы заходим слишком далеко в глубь рифов! – сказал я. – В любой момент нас может выбросить на скалы Брессан–дю–Сюд!

Он прошел в рубку, а я остался ждать, когда он пошлет меня вниз запустить машину. Прошло довольно много времени, но Патч не появлялся; решив, что капитан заснул, я позвал его. Но он сразу же ответил, что, мол, наблюдает за бакеном в окно и обдумывает дальнейшие действия.

Отлив уже начался. Наше положение относительно бакена изменилось. Теперь он был почти на траверзе. Патч вышел из рубки.

– Все в порядке, – спокойно сказал он, – глубина еще достаточная.

Ветер подхватил корму, и судно начало медленно поворачиваться. Менее чем в двух кабельтовых от нас над подводной скалой крутился водоворот. Тяжелые волны наплывали одна на другую, поднимая высокие стены брызг. Одна огромная волна ударилась о борт и обрушилась на переднюю палубу. На мостик полились тонны воды; судно встряхнуло, как скорлупку.

– Разве мы не будем запускать машину? – поинтересовался я.

Патч стоял спиной ко мне и пристально вглядывался в правый борт.

– О Господи! – заорал я. – Нас же несет прямо на Минкис!

– Пока все в порядке, – ровно сказал он, словно успокаивая меня.

Но я не верил ему. Как может быть все в порядке? Впереди рифы и мили подводных скал. Стоит нам наскочить на них…

– Надо что–то делать! – в отчаянии простонал я. Он не ответил, а продолжал рассматривать в бинокль

море за кормой.

Я не знал, что предпринять. Внешне он казался спокойным и вроде бы контролировал ситуацию, но я–то видел, что его физические да и моральные силы полностью исчерпаны.

– Нам надо обойти Минкис, – пытался я внушить ему. – Когда мы обойдем Минкис, все будет в порядке! – Я бросил штурвал и направился к сходному трапу. – Пойду запущу машину!

Но, когда я поравнялся с Патчем, он схватил меня за Руку:

– Вы что, ничего не понимаете? Мы идем ко дну! – Его лицо было таким же каменным, как и пристальный

взгляд темных глаз. – Я не стал говорить вам, но вода поступает через переборку. Я это заметил перед тем, как сменить вас.

Он отпустил мою руку и снова поднес к глазам бинокль, пытаясь что–то отыскать в сером небе, по которому неслись гонимые ветром облака.

– И как долго… – Я замолчал, боясь произнести это вслух. – Как долго мы сможем продержаться на плаву?

– Не знаю. Может, несколько минут, а может, час–два… – Он опустил бинокль и удовлетворенно кивнул: – Шанс, конечно, невелик, но… – Он обернулся ко мне и пристально вгляделся, точно пытаясь определить, надежный ли я человек. – Мне нужно, чтобы давление пара обеспечило работу машины в течение десяти–пятнадцати минут. Вы готовы идти вниз и поддерживать огонь? – Он добавил, помолчав: – Должен предупредить: если прорвет переборку, у вас внизу совсем не будет шансов!

Я заколебался:

– Как долго мне надо работать там?

– Я думаю, часа полтора. – Он бросил мимолетный взгляд на правый борт, чуть заметно кивнул и схватил меня за руку: – Давайте, действуйте! В первый час я буду помогать вам!

– А как же судно? Если оно налетит на риф…

– Не налетит. Мы идем точно в миле от бакенов. Тут, внизу, опасность, казалось, отдалилась. Тепло

и свет топки, сияние огня утешали. Теперь, когда я не видел, как волны бьются о рифы, мной овладело ложное чувство безопасности. Только шум волн за тонкой обшивкой да блестящие ручейки, стекающие от заклепок, напоминали о беде. Да еще, пожалуй, накренившаяся на нос палуба и грязная вода, черная от угля и блестящая от масла, плещущаяся под ногами. Мы бросали уголь как сумасшедшие, плечом к плечу, совершенно позабыв про усталость. Прошла, казалось, целая вечность, но переборка пока держалась. Наконец Патч, посмотрев на часы, отбросил лопату:

– Я иду на мостик. Продолжайте поддерживать огонь, пока я не дам сигнал «полный вперед». Тогда включайте машину и идите прямо на мостик. Договорились?

Я молча кивнул. Патч натянул фуфайку, шатаясь, прошел через машинный зал и исчез. Теперь, когда я остался один, плеск волн, бьющих в обшивку, казалось, усилился. Посмотрев на часы, я отметил – двадцать минут восьмого.

И снова я начал бросать уголь, ни на миг не забывая о нависающих надо мной листах корпуса и накренившейся палубе. В любой момент этот освещенный, теплый мир мог уйти под воду! Вода уже залила днище и крутилась возле моих ног.

Половина восьмого! Без четверти врсемь! Когда же он прикажет запустить машину?

В какой–то момент я остановился, вынужденный опереться на лопату, в полной уверенности, что палуба под моими ногами как–то странно накренилась. С ужасом смотрел я на протекающую переборку и думал: «Что же он делает там, на мостике? Что за незначительный шанс, о котором он обмолвился?»

Я совершенно выбился из сил, нервы были напряжены от страха и долгого ожидания – и вдруг я потерял веру в капитана. Что я о нем знаю? Мои первые впечатления об этом человеке – задавленном, выведенном из себя обстоятельствами – усилились от грозящей опасности.

Вдруг сквозь шум котельного отделения до меня донесся слабый звук из переговорной трубы. Было уже почти восемь. Я отбросил лопату, задраил дверцу топки и, схватив фуфайку, пошел в машинное отделение. Телеграф показывал «полный вперед».

Я открыл пар полностью, а когда бежал по трапу, заметил, что машина ровно набирает обороты.

Когда я, запыхавшись, взбежал на мостик, Патч стоял за штурвалом.

– Мы обошли Минкис? – спросил я задыхаясь.

Он не ответил. Его руки крепко сжимали штурвал, все тело напряглось, а взгляд был устремлен вперед. Корабль кренился в такт долгой, мучительной качке, и я, шатаясь, подошел по наклонившемуся мостику к окну с правого борта. Окрашенный белым и красным бакен проскользнул мимо нас. Нос «Мэри Дир» был полностью погружен в воду.

– Ну вот, сейчас, – чуть слышно произнес он, глядя на меня глубоко запавшими глазами. Переступив с ноги на ногу, он вдруг резко повернул штурвал. Я просто не мог в это поверить! Он переложил руль налево, повернув судно к обнаженным скалам Минкис!

– Вы что, с ума сошли? – закричал я. – Поворачивайте направо! Ради Бога, направо!

Я бросился к штурвалу, схватился за спицы и попытался вернуть его в прежнее положение.

Патч что–то крикнул мне, но слова его потерялись в грохоте огромных волн, разбивающихся о мостик. В любом случае я бы его не расслышал. Сен–Мало находится всего в двадцати милях, а под моими ногами машина выстукивает обнадеживающую дробь! Надо повернуть направо, от Минкис к Сен–Мало!

– Ради Христа! – кричал я ему.

Он схватил меня за волосы и резко откинул назад мою голову. Он орал мне, чтобы я отпустил штурвал, а я, сощурив от боли глаза, тупо смотрел в его твердое, суровое лицо, сверкающее от пота, с оскаленными зубами и сведенными судорогой челюстями.

– Дурак, это наш единственный шанс!

Он со злобой отбросил меня от штурвала, я упал и так ударился о выступ окна, что у меня перехватило дыхание.

В этот момент сквозь брызги волны, разбившейся о левый борт, я увидел прямо перед собой оголенные скалы, торчавшие из воды, как оскаленные зубы. Меня вдруг затошнило.

– Теперь вы встанете за штурвал! – Его слова прозвучали откуда–то издалека. Я уставился на него, пораженный откуда–то взявшимся холодным начальственным тоном и все еще ничего не понимая. – Быстрее, вы! Берите штурвал! – Он стоял на мостике, отдавал приказ и ожидал повиновения. Его тон не допускал возражений. Он протянул мне руку и помог подняться. – Держите курс десять градусов норд–ост.

Из ходовой рубки он взял ручной компас и прошел на левое крыло мостика. Время от времени поднимая компас к глазам, он застыл неподвижно, пытаясь определить азимут. Я же, стоя за штурвалом и держа заданный курс, пытался понять, что же мы делаем, идя вот так, прямо на рифы. Меня все еще подташнивало, я боялся сбиться с курса, понимая, что любое отклонение от него означает неминуемую гибель.

А сквозь стекла окна, в пелене белой пены постепенно проступали очертания гряды скал, постепенно приближающихся к нам.

– Теперь держите курс прямо на норд, – по–прежнему спокойно приказал Патч.

Впереди нас волны вздымались и падали каскадами на выступающие рифы. Одна из острых скал была совсем близко, и, когда судно приблизилось к ней, капитан появился за моей спиной.

– Теперь за штурвал встану я, – мягко сказал он, и я, не возразив ничего, не задав ни единого вопроса, освободил место. В его поведении сейчас было что–то странное, словно он ушел в себя, стеной отгородившись от внешнего мира.

И вот настал этот миг! Толчок, еще толчок, и судно принялось мало–помалу останавливаться. Я слегка подался вперед и оказался возле окна. Судно остановилось, шваркнув килем по дну со скрежетом, перекрывшим рокот шторма. Еще несколько мгновений оно, увлекаемое водоворотами, бушующими между скал, вертелось туда и сюда, но вот снова ударилось обо что–то и окончательно замерло.

Машина продолжала работать, словно сердце корабля отказывалось смириться со смертью.

Это был странный момент. Патч с каменным лицом все еще стоял за штурвалом, сжимая его побелевшими от усилия руками.

В рубке все оставалось по–прежнему, а в окно было видно, как волны перекатываются через затопленный нос. Палуба у меня под ногами еще содрогалась от вибрации машины.

Ничего не изменилось, только теперь мы стояли неподвижно.

Дрожа, я стер со лба холодный пот. Мы сели на отмель Минкис. Внутри у меня возникло чувство приближающегося конца. Я обернулся и поглядел на Патча. Тот казался ошеломленным. Лицо его, оттертое от угольной пыли, было белым как мел, а глаза пристально вглядывались в бушующее море.

– Я сделал все, что мог, – чуть дыша, произнес он. – Боже правый, я сделал все, что мог! – В его «голосе слышалось неподдельное страдание. Наконец его руки вяло упали со штурвала, словно он сдавал командование. Развернувшись, медленной, шаркающей походкой лунатика он пошел в рубку.

Набравшись храбрости, я последовал за ним. Он сидел склонившись над картой, не поднимая глаз. Волна ударила о борт, разбилась и залила иллюминатор, заслонив на мгновение дневной свет. Когда вода спала, он притянул к себе вахтенный журнал и начал писать. Дописав, закрыл журнал и выпрямился, словно поставив точку на этом этапе своей жизни. Оглядевшись, он заметил меня:

– Простите! Мне следовало объяснить вам свои действия! – Сейчас он был похож на человека, пробудившегося ото сна и ставшего снова разумным. – Вся хитрость заключалась в том, чтобы посадить судно на мель, пользуясь приливом.

– Но нам же нужно было направиться к Сен–Мало, – тупо возразил я, все еще ничего не понимая.

– Через два часа, если бы мы еще держались на плаву, изменившееся течение выкинуло бы нас на скалы к северу отсюда. – Он подвинул мне карту: – Посмотрите сами! Единственный шанс уцелеть был сесть на мель именно здесь! – И он указал карандашом местоположение корабля. Мы находились примерно в миле к югу от основного скопления рифов, в районе, где глубина достигала 244 сажен. – Эта скала по левому борту – Клыкастый Грюн. Ее высота 36 футов. А справа вы найдете едва различимый островок Метресс–Иль. – На мгновение кончик его карандаша задержался на точке западнее основных рифов. – При отливе он, наверное, обнаружится здесь! – Он отбросил карандаш, потянулся и потер глаза. – Да, здесь! – Он, казалось, смирился с неминуемой гибелью. – Пойду посплю!

Не сказав более ни слова, он вышел из рубки и спустился на нижнюю палубу. Я не пытался остановить его, чтобы расспросить поподробнее, слишком уж я устал. В голове у меня стучало, и при одном упоминании о сне мне нестерпимо захотелось закрыть глаза и погрузиться в забытье.

Я задержался и посмотрел на серый пейзаж с торчащими скалами и бушующим морем. Странно было стоять на неподвижном судне, чувствовать под ногами работающую машину и знать, что находишься на самой опасной отмели Ла–Манша. В рубке все было мирно, и, только выглянув в окно и увидев выступающие из воды скалы да затопленный нос судна под белой пеной, я понял, что нас ждет. Часов шесть или немного больше мы будем в относительной безопасности, а потом отлив снова отдаст нас морю. Я повернулся и,'двигаясь, как во сне, пошел вниз. Все происходящее казалось мне туманным и немного отдаленным. Пошатываясь, я добрался до каюты и здесь почувствовал, что машина остановилась. Что произошло? Кончился уголь или Патч сам остановил ее? Впрочем, теперь это было не важно: больше нам не понадобятся ни машина, ни помпы! Спать, только спать!

Может показаться невероятным, что в подобных обстоятельствах можно думать о сне, не будучи сумасшедшим. Однако, оставшись целым и невредимым, я уверовал в искусство Патча–навигатора и решил, что он найдет какой–нибудь выход из положения, когда начнется отлив.

В любом случае, сам я не мог ничего предпринять: у нас не было лодки, значит, и надежды, а шторм достиг апогея.

Проснувшись в полной темноте, я услышал плеск воды за дверью каюты. Возможно, она проникла в коридор через разбитый иллюминатор или откуда–то еще. Волны все еще били в корпус судна, и время от времени раздавался скрежет, когда «Мэри Дир» днищем касалась гальки.

Я прошел в каюту Патча. Тот лежал на койке полностью одетый и даже не пошевелился, когда я посветил фонарем прямо ему в лицо. Он спал уже более двенадцати часов.

Я дважды спустился в камбуз, принес еду, питье и примус. Когда я шел во второй раз, то заметил на закрытой двери капитанской каюты белый листок. Прямо к красному дереву двери кнопкой была приколота визитная карточка. Я прочел: «Дж.С.Б. Деллимар», и ниже – «Торговая и пароходная компания Деллимара», Сент–Мэри Экс. Лондон, Сити». Я толкнул дверь, но она была заперта.

Когда я проснулся снова, повсюду сияло солнце. Ветер стих, и море больше не бесновалось. Патч все еще спал, но на этот раз он снял сапоги и уютно закутался в одеяло. Сходной трап, ведущий на нижнюю палубу, почти полностью скрылся под водой, в которой плавало какое–то барахло. Сверху, с мостика, открывалась совершенно удручающая картина. Наступил отлив, и скалы, окружающие корабль, торчали, как обломки гнилых зубов, серые, с зазубренными основаниями, поросшими водорослями. Ветер был не более пяти–шести баллов, и, хотя я видел, как волны разбиваются белыми брызгами о дальние скалы, вода вокруг судна была относительно спокойной.

Я долго стоял, глядя на тонкие, серые облака, плывущие По небу, на хаос скал, окружающих нас, на волны, разбивающиеся вдали. От самого факта, что я еще жив, что еще могу видеть сверкающее солнце и чувствовать дуновение ветра, меня переполняла радость. Ее не омрачил вид пустых шлюпбалок, вздымавших свои чугунные руки, и разбитой вдребезги единственной шлюпки, болтающейся на разлохмаченном канате;

Патч подошел сзади. Он не смотрел ни на море, ни на скалы, ни на небо. Его взгляд был устремлен на нос корабля, поднявшийся над водой, и на чернеющее отверстие затопленного люка. Потом он направился на левый борт и осмотрел его.

Лицо капитана было мрачным, бледным, а под скулами ходили желваки. Руки крепко сжимали перила, обшитые красным деревом. Я чувствовал, что обязан сказать ему, как он должен гордиться своим невероятным мастерством, которое позволило посадить судно на эту отмель, – а в остальном нам просто не повезло. Но, увидев его застывшее лицо, осекся. В конце концов я спустился в каюту, оставив его одного на мостике.

Он пробыл там довольно долго, а спустившись, сказал мне:

– Надо чем–нибудь подкрепиться. Через час–другой мы можем трогаться.

Я не стал спрашивать, как он собирается это делать, когда шлюпка разбита в щепы. Было совершенно ясно, что он не расположен к разговорам. Патч сел на койку, согнулся и стал задумчиво разбирать свои вещи.

Я разжег примус, поставил чайник, а он все блуждал по каюте, выдвигая ящики и набивая бумагами желтый клеенчатый мешок. Посмотрев на фотографию, он заколебался, но потом сунул и ее. Чай вскипел, я открыл банку каких–то консервов, и мы приступили к завтраку, во время которого я раздумывал, из чего же нам соорудить лодку.

– Что толку ждать, пока нас подберут, – сказал я с набитым ртом. – «Мэри Дир» здесь никто не найдет!

Он удивленно уставился на меня, словно только что обнаружил мое присутствие на этом мертвом судне.

– Конечно нет. Пройдет немало времени, прежде чем ее найдут, – произнес он и снова погрузился в свои мысли.

– Нам надо построить лодку.

– Лодку? – удивился он. – Да у нас же есть лодка! — Где?

– В соседней каюте. Надувная резиновая лодка.

– Резиновая лодка в каюте Деллимара?

– Ну да! Странно, а? Он держал ее у себя, так, на всякий случай. – Патч тихонько рассмеялся.

– Вы находите это забавным? – рассердился я.

Он ничего не ответил, поднял с пола какие–то ключи, вышел, и я услыхал, как он отпирает дверь соседней каюты. До меня донесся скрип передвигаемого багажа, и я поспешил ему на помощь. Через открытую дверь каюты передо мной предстала картина полного разгрома: яШики вывалены на пол, шкафы открыты и их замки вырваны, на полу валяются тряпки и бумаги. Хаос не коснулся только постели, застланной аккуратно, без единой складочки. Лишь на подушке виднелось сальное пятно.

Должно быть, Патч обыскивал каюту.

– Что вы здесь искали? – спросил я.

Он молча поднял голову, посмотрел на меня и открыл огромный дорожный сундук, на котором красовались ярлыки отелей Токио, Иокогамы, Сингапура, Рангуна.

– Держите! – протянул он мне огромный брезентовый мешок.

Мы вытащили его в коридор, а оттуда на верхнюю палубу. Патч вернулся, запер дверь в каюту Деллимара и принес с собой нож. Вспоров брезент, мы вытащили желтую резиновую лодку и надули ее. Она была около двенадцати футов в длину и пяти в ширину. К ней были приложены весла, руль, телескопическая мачта, подзорная труба, нейлоновые шкоты и такой же парус и даже рыболовные снасти.

– Он был трусом? – полюбопытствовал я. – Согласитесь, довольно странно владельцу судна иметь в своем багаже надувную лодку, словно бы он готовился к кораблекрушению.

Однако Патч лишь сказал: .

– Пора двигаться!

Я уставился на него в полном недоумении: покинуть относительно безопасное судно и променять его на хрупкую резиновую лодчонку!

– Ведь сейчас еще прилив! Не лучше ли подождать отлива?

– Но нам нужен ветер, – заявил Патч, пытаясь определить его направление. – Он уже изменился на румб–два. Если повезет, то задует норд–вест. – Патч взглянул на часы и скомандовал: – Идем! У нас в запасе еще четыре часа прилива.

Я пытался убедить его подождать следующего прилива и воспользоваться всеми шестью часами,, но он не хотел и слушать.

– К тому времени почти стемнеет. А если ветер изменится? На таком судне лавировать по ветру невозможно! Давление снова может понизиться. Вы же не хотите опять попасть в шторм. Я даже не представляю, что может произойти при отливе. Может снести всю палубу вместе с капитанским мостиком.

Конечно, он был прав. Мы спешно собрали все необходимое: еду, карты, ручной компас, запас одежды, не забыв зюйдвестки и резиновые сапоги. Вот только клеенчатых накидок нигде не было, и мы прихватили оба синих плаща.

Без четверти десять мы сбросили лодку с передней палубы и прыгнули в нее. На веслах мы отошли на некоторое расстояние от «Мэри Дир» и поставили парус. К этому времени солнце скрылось в серой пелене надвигающегося дождя, и скалы отходили от нас все дальше и дальше, превращаясь в неясные зубчатые очертания.

Мы взяли курс на Ле–Соваж, и через некоторое время мелькающий свет бакена высветил последние скалы. «Мэри Дир» была уже не более чем размытым пятном на поверхности воды. Пройдя Ле–Соваж, мы совсем потеряли ее из виду.

Отойдя от Минкис, мы вышли в открытое море, на котором после шторма стояла сильная зыбь. Волны вздымались стенами, готовые в любой момент обрушиться на нас. В этот серый, дождливый день меня покинуло чувство времени. Вероятно, добрых четыре часа мы кувыркались на волнах, промокшие до нитки, втиснутые в тесное пространство между толстыми желтыми бортами лодки. Иногда мы видели проблески маяка Кап–Фреэль.

Позже, уже днем, нас подобрал почтовый пароходик, шедший через Ла–Манш из Питер–Порта. Они высматривали уцелевших после шторма, иначе никогда бы не заметили нас, идя в миле к востоку.

Пароход внезапно изменил курс, и вскоре мы увидели его нос, почти скрытый брызгами. Он лег в дрейф против ветра, и через борт были сброшены канатные трапы. Нам помогли подняться, подбадривая по–английски.

На палубе вокруг нас собрались люди – экипаж и пассажиры, забрасывая вопросами и предлагая то сигареты, то шоколад. Капитан проводил нас к себе, и пароход снова двинулся в путь, увлекаемый безупречно работающей машиной.

Когда мы спускались вниз, я увидел нашу желтую лодку, плывущую за кормой на буксирном тросе.

Глава 4

Мы приняли горячий душ, переоделись в сухое и прошли в кают–компанию, где вокруг нас засуетился стюард, разливая чай и подавая яичницу с беконом. Нормальная жизнь – невероятно нормальная жизнь!

Я словно пробуждался от какого–то кошмара: «Мэри Дир», острозубые скалы Минкис. Сейчас они казались частью другой реальности, не имеющей ничего общего с настоящим.

Вошел капитан:

– Итак, вы с «Мэри Дир»? – Он строго смотрел на нас. – Один из вас – владелец яхты «Морская ведьма».

– Да! – ответил я. – Меня зовут Джон Сэндз.

– Прекрасно. Я капитан Фрейзер. Сейчас же дам радиограмму в Питер–Порт. Полковник Лауден очень беспокоился о вас. Он и Дункан были вчера у меня на борту и слушали по радио оповещение о розыске. Вас искали с вертолетами. – Он повернулся к Патчу: – А вы, наверное, член экипажа «Мэри Дир»? – В его жестком голосе явственно слышался шотландский акцент.

Патч встал:

– Да, я капитан «Мэри Дир» Патч. – Он протянул руку. – Я очень благодарен вам за спасение.

– Благодарите лучше моего первого помощника, это он вас заметил. – Фрейзер пристально смотрел на Пат–ча маленькими голубыми глазками: – Так ваше имя, говорите, Патч?

– Да.

– И вы – капитан «Мэри Дир»?

– Так точно.

Фрейзер поднял брови, потом нахмурился:

– А я думал, что капитан «Мэри Дир» носит фамилию Таггарт!

– Да, он и был капитаном, но он умер.

– Когда? – резко спросил Фрейзер.

– Как раз после того, как мы прошли Порт–Саид, в начале этого месяца.

– Понятно. – Фрейзер окинул Патча холодным взглядом. Затем, опомнившись, смягчился: – Ну ладно, не буду вам мешать. Вы, наверное, изрядно голодны. Сидите, сидите. – Он посмотрел на часы и приказал стюарду принести еще одну чашку. – До прихода в Сен–Мало у меня еще есть время. – Фрейзер сел за стол, оперся локтями и стал с любопытством разглядывать нас своими голубыми глазками. – Так все–таки что же произошло, капитан Патч? В последние двадцать четыре часа эфир был забит сообщениями о «Мэри Дир». – Он замолчал, подумал и сообщил: – Рад уведомить вас, что шлюпку с оставшимися в живых членами экипажа вчера днем прибило к Иль–де–Брега.

Патч хранил молчание.

– Да ладно вам! Я имею право проявить некоторое любопытство! – Голос его звучал дружелюбно. – Уцелевшие рассказали, что на судне начался пожар и вы приказали экипажу покинуть судно. Это было ночью в четверг, и Лауден сообщил мне…

– Я приказал им покинуть судно? – недоуменно уставился на него Патч. – Они так сказали?

– Так говорилось во французском рапорте. Они покинули судно вскоре после 22:30. Однако в 9.30 следующего утра Лауден увидел «Мэри Дир»… – Он осекся под жестким взглядом Патча. – Черт подери, приятель! – внезапно разозлился Фрейзер. – Что произошло? «Мэри Дир» затонула или…

Сначала Патч молчал, словно обдумывая заданный вопрос. Наконец он произнес:

– Полный отчет будет дан надлежащим властям. До этого… – он жестко посмотрел на Фрейзера, – до этого, простите, я не буду ни о чем говорить!

Было видно, что Фрейзеру не хотелось отступаться, но он взглянул на часы, допил чай и встал.

– Очень мудро с вашей стороны, капитан, – официальным тоном произнес он. – Я должен идти. Мы подходим к Сен–Мало. Наш пароход полностью к вашим услугам. Если вам что–то потребуется, обратитесь к стюарду. – Выходя, он приостановился в дверях: – Думаю, я должен сообщить вам, что на борту находится юная леди – мисс Таггарт. Это дочь капитана Таггарта. Узнав о поисках «Мэри Дир», она прибыла в Питер–Порт, а услышав, что шлюпку прибило к французскому берегу, села на наш пароход. – Помолчав, он вернулся в каюту. – Она не знает о смерти отца и надеется найти его среди уцелевших. – Фрейзер немного заколебался, но все же спросил: – Полагаю, вы сообщили компании о его смерти?

– Разумеется!

– Понятно. Что ж, очень жаль, что они не удосужились известить его ближайшую родственницу. – В его голосе послышался гнев. – Я прикажу стюарду привести ее к вам. – Он мягко добавил: – Вы уж поосторожнее! Она прелестная крошка и, очевидно, обожала отца.

Фрейзер вышел, и в салоне воцарилась тишина. Патч сосредоточенно ел, забрасывая в себя еду, как уголь в топку корабля. Он не расслабился ни на йоту.

– Да, а отчего он, собственно, умер? – спросил я.

– Кто? – нахмурился он.

– Таггарт.

– А, Таггарт. От пьянства. – И он снова принялся за еду, всем своим видом он показывал, что эта тема его не интересует.

– Боже правый! Но вы же не скажете это ей?

– Конечно нет! Я скажу, что он умер от сердечной недостаточности. Во всяком случае, таково медицинское заключение.

– Но она захочет узнать подробности!

– А вот подробностей–то она и не получит!

«Какой бессердечный человек!» – подумал я и отошел к иллюминатору. Машина уже работала на малых оборотах. Мы входили в гавань, и я видел туристские отели Динара, рассыпанные от набережной до вершины холма, безлюдные и скучные в это время года.

– Он бегал по всему судну и вопил как резаный! – Патч оттолкнул пустую тарелку. – Мне пришлось поймать его и запереть в каюте, а к утру он умер.

Патч вынул пачку сигарет, распечатал ее дрожащими пальцами и с силой выщелкнул сигарету. Огонек спички осветил его мертвенно–бледное лицо.

– Белая горячка? – поинтересовался я.

– Нет, не горячка. Я только впоследствии обнаружил… – Он затянулся и пригладил волосы. – Впрочем, сейчас это не имеет значения. – Патч с трудом поднялся. – Мы почти у цели, да?

Пароход очень медленно миновал шлюзные ворота. Над нашими головами по палубе забегали люди и застучала лебедка.

– По–моему, мы причаливаем, – сказал я.

– Везет же вам! – ответил он. – С «Мэри Дир» вы покончили! – Патч беспокойно заходил по салону. – О Господи! Я уже почти жалею, что не утонул вместе с судном!

Я внимательно посмотрел на него:

– Так это правда? Вы действительно приказали экипажу покинуть корабль? Вся эта история, что вас сбили с ног…

Он повернулся ко мне:

– Разумеется, я ничего подобного не приказывал, но если им так нравится… – Он подошел к другому иллюминатору и стал смотреть туда.

– Но почему, – недоумевал я, – если это неправда…

– При чем здесь правда? – гневно спросил он. – Эти негодяи струсили, а теперь говорят, будто я приказал им бросить судно! Им ведь надо как–то оправдаться. Эта свора проклятых трусов не откажется от своих слов. Вот увидите! Когда дело дойдет до официального расследования… – Он слегка пожал плечами. – Я уже прошел через такое.

Это было сказано как бы про себя. Патч отвернулся и снова уставился в иллюминатор на ржавые железнодорожные вагоны на пирсе.

Он что–то бормотал про странное совпадение, но тут хлопнула дверь и послышалась смесь французской и английской речи. Глядя на дверь, Патч произнес:

– Вам, конечно, придется объяснить причину вашего присутствия на борту «Мэри Дир». Вы были там на положении пассажира, и любые комментарии…

Дверь отворилась, и Патч замолчал.

Это был капитан Фрейзер с двумя французскими чиновниками. Последовали улыбки, поклоны и потоки французской речи. Затем тот, что был пониже ростом, сказал по–английски:

– Мсье капитан, сожалею, но у меня для вас плохие новости. Полчаса назад по радио передали, что к берегу Лез–0 прибило несколько тел.

– Моряки с «Мэри Дир»? – поинтересовался Патч.

– Mais oui1. – Он пожал плечами. – Служащие маяка в Лез–0 не могли опознать тела, но других кораблей, потерпевших бедствие, в этом районе нет.

– Лез–0 – это остров к северу от Иль–де–Брега, примерно в сорока милях отсюда, – пояснил Фрейзер.

– Я знаю, – бросил Патч и сделал шаг к чиновнику: – А что уцелевшие? Есть ли среди них человек по имени Хиггинс?

– Не знаю, – пожал плечами чиновник. – Официальный список спасенных еще не составлен. – Он замялся: – Monsieur le Capitaine2, вы очень обяжете меня, если пройдете со мной в контору. Понимаете ли, формальности…

Хотя говорил он виновато, было ясно, что решимости ему не занимать.

– Конечно, – любезно ответил Патч, но я видел, что ему это не понравилось. Быстро взглянув на обоих чиновников, он прошел мимо них к двери.

Чиновник уже хотел последовать за ним, но вдруг повернулся ко мне.

– Monsieur Sands? – осведомился он. Я кивнул.

– Насколько я понимаю, ваша яхта ждет вас в Питер–Порте. Если вы дадите моему другу необходимые показания и ваш адрес в Англии, то, полагаю, нам незачем вас задерживать. – Он мило улыбнулся. – Bon vouage, raon ami!3

– Au revoir, monsieur1, – сказал я. – Et merci, mille foisz. 1

Ну да(фр.).

2 Господин капитан (фр.).

3Счастливого пути, мой друг! {фр.)

1 До свидания, мсье (фр.)

. 1 Тысячу раз спасибо (фр.).

Его помощник вежливо допросил меня и тоже удалился. Я остался сидеть в каком–то оцепенении, слыша суету людей на набережной, не веря до конца, что все это происходит наяву.

По–видимому, я слегка задремал, потому что откуда–то до меня вдруг донеслись слова стюарда:

– Простите, что разбудил вас, сэр, но я привел мисс Таггарт. Это приказ капитана, сэр.

Маленькая, аккуратно одетая девушка стояла в дверях, а волосы ее были озарены солнцем, совсем как на той фотографии.

– Вы мистер Сэндз, не так ли? Я встал и кивнул.

– Вам нужно поговорить с капитаном Патчем, – быстро предварил я ее вопросы и начал объяснять, что он только что сошел на берег, но она перебила меня:

– Пожалуйста, скажите, что случилось с моим отцом?

Я не знал, что отвечать. Ей следовало бы обратиться к Патчу, вовсе не к_омне_.

– Капитан Патч скоро вернется, – беспомощно произнес я.

– Когда вы оказались на борту «Мэри Дир», мой отец был там? – Она стояла передо мной по–мальчишески стройная и полная решимости.

– Нет, – ответил я.

Она медленно обдумывала мой ответ, строго глядя мне в лицо. Ее серо–зеленые глаза были широко раскрыты, и в них застыл испуг.

– И судном командовал капитан Патч? Я кивнул.

Она долго и пристально смотрела на меня, а губы ее подрагивали.

– Мой отец никогда бы не покинул свое судно! – Она произнесла это мягко, но я понял, что она уже догадывается о правде и пытается совладать с собой. Наконец она спросила: – Он умер, да? — Да.

Она не заплакала, просто стояла передо мной, маленькая, неподвижная..

– Отчего же он умер? – Она пыталась держаться официально и хладнокровно, но, когда я заколебался, внезапно подошла ко мне легкой, изящной походкой. – Пожалуйста, я должна знать, что произошло! Как он умер? Он болел?

– По–моему, у него случился сердечный приступ, – промямлил я и добавил: – Поймите, мисс Таггарт, меня же там не было! Я только передаю вам слова капитана Патча.

– Когда это произошло?

– В начале этого месяца.

– А кто это капитан Патч?

– Он был первым помощником. Девушка нахмурилась:

– Отец никогда не упоминал его имя. Он писал мне из Сингапура и Рангуна и называл имена Раиса, Адамса и некоего Хиггинса.

– Патч нанялся на судно в Адене.

– В Адене? – Она покачала головой и плотнее запахнула пальто, словно ей стало холодно. – Отец всегда писал мне из каждого порта, где останавливалась «Мэри Дир», абсолютно из каждого! Но из Адена я не получила письма. – Глаза ее налились слезами, и она повернулась, нащупывая кресло.

Я стоял как пень, и, немного помолчав, она извинилась:

– Простите! Для меня это страшный удар! – Она подняла глаза, даже не потрудившись вытереть слезы. – Папа так надолго уезжал. Я не видела его пять лет. Он был замечательным человеком, теперь я это понимаю. Видите ли, моя мама умерла… – Поколебавшись, она сказала: – Он всегда хотел вернуться в Англию, чтобы увидеться со мной, но никогда это не удавалось. А на этот раз он твердо обещал. Вот что особенно тяжело. Он возвращался насовсем. А теперь… – Девушка задержала дыхание, и я увидел, как она кусает губы, чтобы не разрыдаться.

– Хотите чаю?

Она кивнула, вынула носовой платочек и отвернулась. Я не знал, что полагается делать в таких случаях, и отправился к стюарду. Чтобы дать ей время прийти в себя, я подождал, пока тот приготовит чай, и сам отнес его в салон.

Она была уже почти спокойна и, несмотря на бледность, выглядела такой же привлекательной, как на фотографии. Она начала расспрашивать меня, и я, чтобы отвлечь ее от печальных мыслей об отце, стал рассказывать, что со мной случилось после того, как я очутился на борту «Мэри Дир».

Дверь отворилась, и в салон вошел Патч. Сначала он не заметил мисс Таггарт.

– Я должен ехать на опознание. Подобрали двенадцать трупов. Райе мертв. Он единственный, на кого я мог положиться! – Все это он выпалил резко, на одном дыхании. Было видно, что он очень напряжен.

– Это мисс Таггарт, – представил я девушку. Патч уставился на нее. В первую секунду он даже ее

не узнал, даЖе никак не отреагировал на ее имя, настолько был погружен в собственные дела.

Потом суровость исчезла с его лица, и он подошел к девушке неуверенно,, как–то нервно:

– Конечно! Ваше лицо… Как я мог? Лицо… Портрет стоял на столе, я не убирал его… – Продолжая глядеть на нее завороженным взглядом, он словно разговаривал сам с собой: – Вы были рядом все трудные минуты…

– Насколько я понимаю, мой отец умер? Прямой вопрос девушки, казалось, шокировал Патча:

глаза его расширились, как от удара. — Да.

– Мистер Сэндз сказал, что это был сердечный приступ.

– Да, да, сердечный приступ. – Он повторил эти слова машинально, всецело сосредоточившись на ее глазах, словно упиваясь ими. Он казался таким ошеломленным, словно увидел ожившее привидение.

Наступила неловкая пауза.

– Что с ним случилось? Умоляю, скажите, что произошло?

Теперь она смотрела ему в лицо, и в голосе ее ощущалось волнение. Вдруг я понял: да ведь она боится Патча. Между ними возникло какое–то напряжение.

– Я хочу знать, что произошло, – повторила она упавшим голосом.

– Ничего не произошло, – медленно ответил Патч. – Он умер. Вот и все.

– Но как, когда? Вы же можете сообщить мне хоть что–то?

Он пригладил волосы:

– Да. Да, конечно. Простите. Это случилось второго марта. Мы шли по Средиземному морю. – Патч искал нужные слова. – В то утро он не вышел на мостик. Потом меня позвал стюард. Он лежал на своей койке. Мы похоронили его в море в тот же день.

– Так он умер во сне?

– Да, во сне.

Наступило молчание. Девушке, очевидно, хотелось поверить ему, но она не могла.

– т–Вы хорошо его знали? Ходили с ним раньше?

– Нет.

– – Он чем–нибудь болел – во время путешествия или до того, как вы в Адене появились на судне? Снова легкое колебание.

– Да нет, он не болел. – Похоже, Патч взял себя в руки. – Как я вижу, компания не сообщила вам о его смерти. Мне очень жаль. Я немедленно известил их по радио, но ответа не получил. Они должны были сообщить вам. – Последнюю фразу он произнес без всякой уверенности.

– Как он выглядел перед смертью? Пожалуйста, расскажите мне о нем. Видите ли, я его давно не видела, – взмолилась она и продолжала уже тверже: – Вы можете описать мне его?

Патч нахмурился:

– Да, если угодно… Право, не знаю, что вы хотите услышать от меня, – неохотно добавил он.

– Только как он выглядел. Больше ничего.

– Хорошо, попытаюсь. Он был маленьким, сухощавым – от него почти ничего не осталось. Лицо у него было красное – загорело на солнце. Он был, знаете ли, лысым, но в фуражке, стоя на капитанском мостике, выглядел значительно моложе…

– Лысым? – удивилась девушка.

– Ну, у него осталось совсем немного седых волос, – несколько неловко пояснил Патч. – Вы же понимаете; мисс Таггарт, он был не молод и долгое время провел в тропиках.

– Раньше у него были прекрасные волосы, – произнесла она почти в отчаянии. – Густые светлые волосы. – Она цеплялась за свои воспоминания пятилетней давности. – Вы описываете старика.

– Вы просили меня рассказать, каким он был последнее время, – оправдывался Патч.

– Не могу поверить! – произнесла девушка с каким–то надрывом, пристально посмотрела на Патча и, слегка побледнев, спросила: – Вы что–то недоговариваете, правда?

– Уверяю вас, нет, – пробормотал несчастный Патч.

– Да нет, недоговариваете. Я же чувствую! – В ее голосе послышались почти истерические нотки. – Почему он не написал мне из Адена? Он всегда писал мне… из любого порта… и вдруг вот так умирает, а судно тонет… Он бы никогда в жизни не погубил судно!

Патч взглянул на нее, и лицо его вдруг стало суровым и гневным.

– Простите, мне надо идти!

Не глядя на нас, он повернулся на каблуках и быстро вышел. При звуке захлопнувшейся двери она обернулась, и глаза ее налились слезами. Опустившись в кресло, она закрыла лицо руками, и все ее хрупкое тело затряслось от рыданий.

Я стоял, не зная, чем помочь. Постепенно она успокоилась.

– Пять лет – долгий срок, – тихо сказал я. – Патч мог рассказать вам только то, что знал.

– Нет, нет! – страстно возразила она. – Все время, пока он был здесь, я чувствовала… – Девушка замолчала, вынула платочек и приложила к заплаканному лицу. – Простите, – прошептала она. – Это безумие. Я… я была школьницей, когда видела отца в последний раз. Вероятно, мои впечатления слегка романтичны.

Я положил руку на ее плечо:

– Запомните его таким, каким видели в последний раз.

Девушка молча кивнула.

– Налить вам еще чаю?

– Нет, нет, спасибо! – Она встала. – Мне пора идти.

– Могу я что–нибудь для вас сделать? – спросил я, видя ее растерянность.

– Нет, ничего. – Она улыбнулась, вернее, чисто автоматически шевельнула губами. Она была не просто ошеломлена, она была глубоко ранена. – Я должна уйти… куда–нибудь… одна… До свидания. Спасибо.

Она протянула мне руку и вышла. Ее одинокие шаги прозвучали по настилу палубы, и я остался наедине со всеми звуками судна и пристани. В иллюминаторе виднелись серые, влажные стены Сен–Мало – старые городские стены, а над ними новые кровли домов, восстановленных после немецкой оккупации.

Девушка шла быстро, не обращая внимания ни на пассажиров, ни на французов, ни на мрачную красоту старинной крепости – маленькая, ладная, свято хранящая детские воспоминания об умершем отце.

Я закурил и утомленно опустился в кресло. Грузоподъемный кран, перекинутые мостки, пассажиры в плащах, докеры в синих робах – все это казалось таким привычным, а Минкис и «Мэри Дир» превратились в смутный сон.

В салон вошел капитан Фрейзер.

– Вы знаете, что произошло на самом деле? – В его голубых глазах читалось нескрываемое любопытство. – Матросы утверждают, что Патч приказал им покинуть судно! – Он подождал, но, не дождавшись ответа, добавил: – Они все так говорят!

Я вспомнил пророческие слова Патча: «Они ни за что не откажутся от своих слов… Им же надо как–то оправдаться». Кто прав – Патч или команда?

Я вспомнил момент, когда мы сели на мель и он отпустил штурвал.

– Может быть, у вас есть какие–нибудь догадки? Только сейчас я сполна осознал, какие муки испытывает Патч. Поднявшись с кресла, я сказал:

– Нет у меня никаких догадок! Я совершенно уверен, что Патч никогда не отдавал подобного приказа.

Мое утверждение было скорее интуитивным, чем основанным на доводах рассудка, но я хотел хоть как–то защитить Патча, чувствуя, что Фрейзер настроен к нему враждебно.

Потом я сказал ему, что собираюсь сойти на берег и поселиться в отеле, но он настоял на том, чтобы я воспользовался гостеприимством парохода, позвал стюарда и приказал проводить меня в каюту.

Еще раз я увидел Патча перед отлетом на Гернси. Это было в Пемполе, в двадцати–тридцати милях от Сен–Мало, в небольшой конторе возле бухты, заполненной рыболовецкими судами.

Они стояли в два–три ряда вдоль пирса, этакие бочкообразные деревянные посудины, черные, как асфальт, прижатые друг к другу, как сардинки в банке. Вода в бухте рябила от небольших, глухо шумящих волн. Похоже, надвигался шторм.

Когда полицейская машина привезла меня из Сен–Мало, я увидел в засиженном мухами окне конторы белое, будто у призрака, лицо Патча. Он, как узник из тюремной камеры, глядел из окна на море.

– Сюда, пожалуйста, monsieur.

В приемной конторы на скамейках, стоящих вдоль стен, я увидел дюжину людей, безмолвных и апатичных. Одинокие щепки, выброшенные прибоем. Инстинктивно я понял, что это и есть остатки экипажа «Мэри Дир». Все они были в одежде явно с чужого плеча и жались друг к другу, как стадо испуганных овец.

Некоторые из них были англичанами, других можно было отнести к любой расе. Особняком от этой разношерстной толпы в стороне одиноко стоял человек. Это был могучий мужчина с огромной головой и бычьей шеей, ширококостный и жирный. Он стоял широко расставив ноги, засунув огромные мясистые руки в карманы брюк, стянутых широким кожаным ремнем, местами побелевшим от соли, с большой квадратной пряжкой, позеленевшей от воды. Этот ремень, как обод, стягивал живот, выпирающий из брюк. На нем была тесная синяя рубашка, а брюки еле доходили до щиколоток. У него были узкие бедра и тонкие ноги, которые, казалось, сгибались под тяжестью его тела.

Он сделал шаг вперед, словно желая преградить мне дорогу. Крошечные глазки, жесткие, как кремень, не мигая уставились на меня. Я. было приостановился, подумав, что он желает заговорить со мной, но ничего подобного не произошло. Жандарм открыл дверь, и я вошел в контору.

При моем появлении Патч отвернулся. Выражения его лица я не успел заметить.

Вдоль стен под выцветшими картами гавани стояли канцелярские шкафы, в углу – большой старомодный сейф, а за неопрятным столом сидел маленький человечек с блестящими глазами и редкими волосиками, смахивающий на хорька.

– Monsieur Sands? – Он протянул тонкую, бледную руку, но даже не приподнялся для приветствия. Тут же я увидел костыли, приставленные к подлокотнику его кресла. – Простите, что мы вынудили вас проделать такой путь, но это необходимо. – Жестом он пригласил меня сесть. – Alors1, monsieur. – Он уставился на лежащий перед ним стандартный лист бумаги, исписанный четким, каллиграфическим почерком. – Вы попали на борт «Мэри Дир» с вашей яхты? Да?

Oui2, monsieur, – кивнул я.

1 Итак (фр.).

2 Да (фр.).

–

– Название вашей яхты?

– «Морская ведьма».

Он тщательно водил пером по бумаге, нахмурившись и закусив от усердия губу:

– Ваше полное имя, monsieur?

– Джон Генри Сэндз, – произнес я по буквам.

– Ваш адрес?

Я сообщил ему свой адрес и адрес своего банка.

– Eh bien1.. (Хорошо (фр.).)

– Через сколько времени после того, как экипаж покинул судно, вы попали на «Мэри Дир»?

– Часов через десять–одиннадцать.

– A monsieur le Capitaine? – Он бросил взгляд на Патча. – Он еще был на борту, да?

Я кивнул.

Чиновник подался вперед:

– Alors, monsieur. Мне надо Вас спросить, как, по–вашему, приказывал ли monsieur le Capitaine экипажу покинуть судно или нет?

Я взглянул на безмолвного Патча, чей силуэт выделялся тенью на фоне окна.

– Я не могу сказать ничего определенного, monsieur. Меня ведь там не было!

– Конечно, я понимаю! Но мне интересно знать ваше мнение, monsieur. Вы же должны знать, что произошло на самом деле. Наверняка капитан Патч говорил вам об этом. Вы вместе пережили на судне самые страшные часы. Вы оба ожидали смерти. Неужели он не рассказал вам, что произошло на судне?

– Нет. Нам было не до разговоров! У нас просто не было времени. – И я стал объяснять ему, как мы трудились в поте лица, стараясь спасти себя и судно.

Пока я рассказывал, он нетерпеливо мотал головой, словно пытаясь отогнать надоедливую муху. Как только я замолчал, он произнес:

– И все же, monsieur, я хотел бы услышать ваше мнение!

К этому моменту я уже решился:

– Хорошо! Я совершенно убежден, что капитан Патч не приказывал экипажу покинуть судно.

И я снова стал объяснять, что в это совершенно невозможно поверить, только ненормальный мог отпустить команду, но при этом остаться на судне и начать в одиночку тушить пожар в четвертом трюме.

Во все время моей речи стальная ручка царапала бумагу, а когда я кончил, чиновник внимательно прочел записанное, протянул мне лист и спросил:

– Вы читаете по–французски, monsieur? Тогда прочтите и подпишите ваши официальные показания. – Он протянул мне ручку.

Прочтя и подписав бумагу, я спросил:

– Вы понимаете, что меня тогда не было на судне? Я не знаю, что там произошло.

– Разумеется! – Он обратился к Патчу: – Вы хотите что–нибудь добавить к этому заявлению?

Патч Покачал головой.

– Вы понимаете, monsieur le Capitaine, что выдвинули против экипажа очень серьезное обвинение? Monsieur Хиггинс поклялся, что вы отдали такой приказ, а рулевой Юлз подтвердил это.

Патч продолжал молчать.

– Вероятно, будет лучше, если мы пригласим сюда monsieur Хиггинса и monsieur Юлза, чтобы…

– Нет! – неожиданно громко воскликнул Патч.

– Но, monsieur, – мягко увещевал чиновник. – Я должен понять, что…

– О Боже! Нет, говорю вам! – Патч резко сорвался с места, подскочил к столу и склонился над ним: – Я не позволю ставить под сомнение мои показания, да еще перед этими двумя…

– Но должна же быть какая–то причина…

– Нет, говорю вам! – Патч стукнул кулаком по столу. – У вас есть мои показания, и этого, кажется, достаточно! Пусть расследование проводится должным образом. А до тех пор ни вы, ни кто другой, не смеет устраивать мне перекрестные допросы!

– Но, monsieur le Capitaine, вы понимаете, в чем вы обвиняете команду?

– Конечно, понимаю!

– Тогда я прошу вас…

– Нет! Слышите? Нет! – Он снова стукнул кулаком по столу и повернулся ко мне: – Ради Бога, пойдемте куда–нибудь выпить! Я просидел в этой жалкой конторе… – Он схватил меня за руку: – Идемте! Мне срочно нужно выпить!

Я взглянул на чиновника, но тот лишь пожал плечами и сокрушенно вздохнул. Патч распахнул дверь и широким шагом прошел по приемной мимо сидевших там людей, словно их вообще не существовало. Я последовал за ним, но путь мне преградил тот верзила.

– Ну так чего ты там наплел? – спросил он гортанным, хриплым голосом, идущим из самого нутра. – Ты небось сказал, что он не приказывал нам садиться в шлюпки? Так? – Я попытался его оттолкнуть, но он крепко–накрепко стиснул меня своей грязной лапой: – Ну уж нет, говори! Ты так и сказал?

– Да, – признался я.

Он отпустил меня, прорычав:

– Боже всевышний! Да что ты, черт тебя подери, знаешь об этом? Ты что, был там, когда мы сели в шлюпки?

Рассвирепев, оскалив зубы в злобной ухмылке, верзила придвинул ко мне грязное, небритое лицо. Для потерпевшего кораблекрушение он выглядел слишком уверенным. Самодовольство так и сочилось из него, точно сало из бочки, а маленькие, заплывшие жиром глазки блестели, как пара устриц.

– Ты, похоже, все видел сам! – смачно загоготал он.

– Конечно, меня там не было, но я не…

– Ну так вот, а мы там были! — Он повысил голос и сверкнул глазками в открытую за моей спиной дверь – Мы все там были и знаем, какие приказы он отдавал!

Это говорилось явно для чиновника, сидевшего в конторе. И это был правильный приказ, когда на борту находится взрывчатка, а в трюме пожар! Вот что мы чувствовали тогда, и я, и Райе, и старый шеф… все.

– Если это был правильный приказ, – возразил я, – то какая необходимость заставила капитана Патча в одиночку гасить пожар?

– А ты спроси его самого! – рыкнул верзила и вызывающе посмотрел на Патча.

Патч медленно отошел от двери.

– Что вы хотите этим сказать, Хиггинс? – спокойно спросил он немного дрожащим голосом, судорожно сцепив пальцы.

– А то, что лиха беда начало! – торжествующе ответил Хиггинс.

Я решил, что сейчас Патч ударит его. Верно, и Хиггинс ожидал того же, потому что отступил назад, прикидывая дистанцию. Но Патч только сказал:

– Вы – убийца и заслуживаете виселицы. Вы убили Раиса и всех остальных так же верно, как если бы наставили на них револьвер и хладнокровно их расстреляли!

Он произнес эти слова сквозь зубы, резко повернулся и направился к двери.

Уязвленный Хиггинс крикнул ему в спину:

– На следствии ты этим не отделаешься, с твоим–то послужным списком!

Патч с побелевшим лицом оглядел жалкое сборище, переводя взгляд с одного на другого.

– Мистер Барроуз, – обратился он к худому, высокому человеку с угрюмым растерянным лицом. – Вы же прекрасно знаете, что я никогда никому не приказывал покидать судно!

Барроуз, нервно переминаясь с ноги на ногу и не глядя на Патча, промолвил:

– Я знаю только то, что происходило внизу, в вентиляционной камере.

Они все нервничали, смущались, старались глядеть в пол.

– А вы, Юлз? – Патч перевел взгляд на низкорослого человечка с осунувшимся потным лицом и беспокойно бегающими глазами. – Вы стояли за штурвалом. Вы слышали, какие приказы я отдавал с капитанского мостика? Что я приказывал?

Юлз, заколебавшись, взглянул на Хиггинса.

– Вы приказали спустить шлюпки, а команде приготовиться покинуть судно, – прошептал он.

– Ах ты проклятый лгун! – Патч было двинулся к нему, но Хиггинс выступил вперед.

– Не понимаю, почему вы так! – В пронзительном голосе Юлза внезапно послышалась злоба.

Некоторое время Патч внимательно рассматривал его, затем повернулся и быстро вышел. Я последовал за ним. Он ждал меня на набережной. Его трясло, и выглядел он скверно.

– Вы бы поспали хоть немного! – сочувственно произнес я.

– Я хочу выпить!

Мы молча прошли в сквер и сели в небольшом бистро, где подавали фирменные блинчики.

– У вас есть деньги? – спросил он.

Когда я ответил, что Фрейзер одолжил мне несколько франков, он кивнул и сказал:

– Я моряк, потерпевший бедствие, и нахожусь под опекой консула. Так что особенно напиваться мне не следует.

В его голосе сквозила горечь.

Когда мы заказали коньяк, он вдруг сказал:

– Последнего прибило к берегу только сегодня, в два часа ночи.

У него было такое же изможденное лицо, как тогда, на «Мэри Дир», а синевато–багровый синяк на челюсти еще резче обозначился на бледном, чисто выбритом лице.

Я протянул ему сигарету, он взял ее, сунул в рот дрожащей рукой и закурил.

– Они попали в самый пик прилива при входе в Ли–зардрье. – Принесли выпивку, и он, откинувшись на спинку стула, заказал еще две порции. – Ну почему это оказалась шлюпка Раиса? – ударил он ладонью по столу. – Будь это Хиггинс… – Он вздохнул и замолчал.

Я молчал тоже, чувствуя, что ему необходима тишина. Он пил коньяк и время от времени поглядывал на меня, словно принимал какое–то решение. На маленькой площади перед нами бурлила жизнь, гудели машины, быстро и возбужденно болтали французы, спеша по тротуару по своим делам. Было замечательно сидеть здесь, пить коньяк и сознавать, что ты жив. Но из головы у меня не выходила «Мэри Дир», и, глядя на Патча, согнувшегося над бокалом, я продолжал раздумывать. Что же в самом деле произошло на этом судне до того, как я попал на него? Эта кучка оставшихся в живых, которую я видел в приемной конторы…

– Что имел в виду Хиггинс, говоря о вашем послужном списке? Он имел в виду… Он намекал на «Бель–Иль»?

Подняв глаза, он кивнул.

– Что же случилось с «Бель–Иль»?

– Она наскочила на мель, разбита вся корма. Поползли слухи. Вот и все. Тут были замешаны большие деньги. Но это не важно.

Однако я думал иначе. Почему он говорил, что такое не может дважды случиться с одним человеком?

– Какая же связь между «Бель–Иль» и «Мэри Дир»? – полюбопытствовал я.

Он быстро посмотрел на меня:

– На что вы намекаете?

Мне было нелегко высказать свои мысли, особенно когда он так подозрительно глядел на меня.

– Все это довольно странно… Экипаж говорит, что вы приказали покинуть судно, а вы утверждаете обратное… А еще смерть Таггарта… И Деллимара.

– Деллимара? – Меня поразила горячность, с которой он произнес это имя. – При чем здесь Деллимар?

– Ни при чем, но…

– Продолжайте же! Что вы там еще себе вообразили? Я задал вопрос, который давно волновал меня:

– Этот пожар?..

– Вы думаете, я сам поджег судно? Вопрос застал меня врасплох.

– Боже мой, конечно же нет!

– Так на что же вы намекаете? – гневно спросил он. Я колебался, стоит ли сейчас заводить этот разговор:

слишком уж он устал и взвинчен.

– Просто я не могу понять, почему вы, потушив пожар, не запустили машину. Я думал, что вы поддерживали огонь в котле, но это не так… – Я замолчал, заметив странное выражение его лица. – Что вы делали внизу, когда я появился на судне?

– Черт вас подери! – сверкнул он глазами. – Вам–то какое дело?

– Конечно, никакого, только…

– . Только – что? Чего вы добиваетесь?

– Меня поразила угольная пыль. Вы были покрыты ею, и мне стало любопытно… – Я увидел, как сосалась его рука, и поспешил добавить: – Согласитесь, мое любопытство вполне естественно!

Он немного расслабился:

– Конечно, конечно, я понимаю… – Посмотрев на пустой бокал, он произнес: – Простите, я немного устал. Вот и все!

– Хотите еще выпить?

Он кивнул и снова погрузился в молчание, пока не принесли коньяк.

– Буду предельно честен с вами, Сэндз. Я основательно влип. – Он покачивал бокал, в котором плескалась жидкость.

– Из–за Хиггинса?

– Отчасти. Хиггинс – лжец и мерзавец, но я ничего не могу доказать. Он мутил воду с самого начала, но и тут только мои догадки. – Патч мельком взглянул на меня. – Я должен вернуться на судно.

– На «Мэри Дир»? – Мне показалось странным, что он еще не снял с себя ответственности за корабль. – Зачем! Компания все уладит…

– Компания! – он презрительно засмеялся. – Знали бы они, что «Мэри Дир» лежит на Минкис… – Неожиданно он сменил тему и стал расспрашивать меня о моих планах на будущее: – Вы как будто говорили, что хотите стать спасателем и переоборудовать вашу яхту под спасательное судно? – Странно, что он помнил это, ведь тогда он, казалось, совсем одурел от рома и усталости. – У вас есть нужное оборудование – насосы, водолазные костюмы?

– Мы аквалангисты.

Патч нервно барабанил пальцами по мраморной столешнице:

– Эта ваша яхта… сколько времени понадобится, чтобы ее переоборудовать и зарегистрировать?

– Где–то с месяц. – Вдруг я все понял: – Уж не хотите ли вы, чтобы мы взялись за спасение «Мэри Дир»? Он придвинулся ко мне:

– Я хочу вернуться туда.

– Но, Боже правый, зачем? Компания сама займется судном…

– К черту компанию! – огрызнулся Патч. – Они еще не знают, где корабль. – Он быстро наклонился ко мне: – Говорю вам, мне нужно добраться туда!

– Но зачем? Он отвел глаза:

– Яне могу вам этого сказать. Слушайте, Сэндз! Я не спасатель, но я моряк, я знаю, что судно можно снова спустить на воду.

– Ерунда! Еще один шторм, и «Мэри Дир» затонет, разбившись о скалы.

– Не думаю. В ее трюмах полно воды, но она не затонет. Не похоже, чтобы она затонула. Во время отлива вы смогли бы насосами откачать воду из трюмов и наглухо задраить все люки. Это же мое деловое предложение вам! О том, что судно там, знаем только мы с вами!

– О, ради Бога! – Бесстыдство этого предложения потрясло меня. Он, казалось, не понимал, что существуют законы о спасении, не знал, что, если ему даже удастся спустить «Мэри Дир» на воду, об этом обязательно нужно уведомить компанию, страховое агентство и грузоотправителей.

– Обдумайте это, – быстро сказал он. – Могут пройти недели, прежде чем ее найдет какой–нибудь рыбак. – Он схватил мою руку: – Мне нужна ваша помощь, Сэндз! Я должен пробраться в этот проклятый трюм и увидеть все своими глазами!

– Что увидеть?

– Этот трюм затопило н потому, что судно утратило мореходные качества. Пс крайней мере, я так думаю. Но мне нужны доказательства. – Я промолчал; тогда он наклонился через стол и сурово, требовательно заглянул мне в глаза: – Если вы не согласитесь, мне никто не поможет! Черт побери, приятель! Я спас вам жизнь! Вы

болтались на конце каната… Помните? Я тогда вам помог! Теперь я прошу вас помочь мне!

Я затравленно взглянул на площадь, чувствуя, что попал в затруднительное положение, и все еще не понимая, чем так обеспокоен Патч. И тут полицейская машина, на которой меня доставили в Пемполь, подъехала к обочине. Из машины вылез жандарм и направился в бистро.

– Monsieur, если вы хотите успеть на ваш самолет… – Он кивнул в сторону машины.

– Да, конечно! – Я встал. – Простите. Мне пора идти.

Патч пристально посмотрел на меня.

– Дайте мне ваш адрес в Англии, – попросил он. Я назвал ему адрес верфи в Лимингтоне.

Он кивнул и, нахмурившись, уставился в свой пустой бокал.

Я пожелал ему всего хорошего и уже собрался идти, но тут он сказал:

– Минутку! У вас, полагаю, есть сейф в банке? – Получив утвердительный ответ, он вынул из кармана сверток и бросил его на стол: – Сохраните это для меня!

– Что это? – спросил я, беря сверток. Он неопределенно махнул рукой:

– Кое–какие личные бумаги. Не хотелось бы, чтобы они потерялись. – Не глядя на меня, Патч бросил: – Я заберу его при следующей встрече.

Я хотел сказать, что ему совершенно незачем приезжать ко мне, но он уже погрузился в свои мысли и как–то обмяк в своем кресле. Вид у него был утомленный, измученный и отрешенный.

Двумя часами позже я уже летел над морем. Оно было похоже на огромную рифленую стиральную доску, а за правым крылом простиралась необозримая белизна облаков. Француз, сидевший в соседнем кресле, вперился в иллюминатор.

– Regardez, regardez, monsieur, – восхищенно шептал он. – C'est le Plateau des Minquiers!1 ( Смотрите, смотрите, мсье, это отмель Минкис! (фр.))

Взглянув на меня и поняв, что я англичанин, он виновато улыбнулся и произнес: – Вы, конечно, не понимаете! Там внизу скалы, много скал. Tres formidable!' По–моему, здорово, что мы летим самолетом. Смотрите, monsieur! – Он вынул французскую газету и бросил ее мне: – Вы не читали? Это ужасно, ужасно!

С Газетного листа на меня смотрели лица Патча, Хиггинса и других оставшихся в живых членов экипажа «Мэри Дир». Там же была фотография мертвого тела, лежащего на песке, и чиновников, роющихся в груде обломков, прибитых к берегу. Жирно чернел шрифт заголовка: «Тайна погибшего британского судна».

– Интересно, не правда ли, monsieur? По–моему, это очень странная история. И все эти люди… – Он сочувственно прищелкнул языком. – Вы не знаете, как ужасен этот участок моря! Ужасен, monsieur!

Я улыбнулся, испытывая непреодолимое желание рассказать ему, каково нам пришлось на Минкис. Но я как раз читал заявление* сделанное властям капитаном Гидеоном Патчем, из которого понял, что тот не указал местонахождение «Мэри Дир». Более того, он даже не упомянул, что судно село на мель, а не затонуло. До меня дошло, что мы с ним единственные, кому это известно. Я сидел уставившись в газету и думая, что до разгадки тайны «Мэри Дир» еще далеко.

– Странное дело, не правда ли, monsieur? Я кивнул, на этот раз без улыбки:

– Да, очень странное!

Часть вторая РАССЛЕДОВАНИЕ

Глава 1

Официальное дознание по делу о гибели «Мэри Дир» было назначено на понедельник 3 мая в Саутгемптоне. Министерство расследования транспортных происшествий, должно быть, сочло срок слишком кратким, но, как я узнал позже, на этой дате настаивали страховые компании. В деле фигурировали очень крупные суммы, и основным фактором расследования с самого начала сделался вопрос выплаты страховки. .

Мы находились в Лимингтоне всего несколько дней, когда мне нанес визит мистер Ф.Т. Снеттертон, представитель Х.Б. и К.М. – Страховой корпорации Сан–Франциско. Он интересовался той частью груза, которая принадлежала «Хеу трейдинг корпорейшн» из Сингапура.

Не мог бы я засвидетельствовать его наличие на борту? Спускался ли я в трюмы? Говорил ли мне что–либо Патч об этом грузе?

На пирсе стоял страшный шум. Рабочие снимали с «Морской ведьмы» килевые болты, готовясь к инспекции, а мы с Майком вытаскивали старый мотор.

Я провел своего гостя на понтон, где мы могли спокойно переговорить.

– Понимаете, мистер Сэндз, – честно объяснил он, – я должен быть уверен, что на борту находился именно тот груз, о котором заявила «Хеу трейдинг корпорейшн». Я должен составить правдивый, достоверный документ. Вы, должно быть, видели что–нибудь такое, что позволило бы вам определенно высказаться о характере груза?

Подумайте, сэр! Подумайте! – Он подался вперед и не мигая уставился на меня.

Я сказал ему, что спускался в инспекционный люк третьего трюма и видел обуглившиеся кипы хлопка. Он нетерпеливо помотал головой:

– Ради Бога, мистер Сэндз! Меня интересуют авиационные моторы. Только авиационные моторы!

Об авиационных моторах я слышал впервые.

– Матросы упоминали, что на «Мэри Дир» была взрывчатка.

– Нет, нет, авиационные моторы. – Он присел на перила понтона, аккуратный, подвижный человек, одетый в черное, с портфелем в чисто вымытых руках. Здесь, на верфи, он выглядел совершенно неуместным. – Само судно ничего не стоит. Хлопок был застрахован калькуттской фирмой. Нет, нас беспокоят только моторы! Их было сто сорок восемь штук – остатки запасов еще с корейской войны, – и они были застрахованы на двести девяносто шесть тысяч фунтов стерлингов! Я должен быть уверен, что они были на борту, когда судно затонуло.

– А почему вы думаете, что их там не было?

Он мельком взглянул на меня и нервно затеребил свой портфель.

– Это трудновато… – забормотал он, – но, может быть… вы же не являетесь заинтересованной стороной… может быть, если я объясню, вы вспомните какую–нибудь мелочь… случайно оброненное слово… – Снова взглянув на меня, он сказал: – Вскоре после подачи иска наш агент в Адене сообщил, что человек по имени Адаме заявил в Морском суде, что в момент гибели «Мэри Дир» на ее борту не было никакого груза, кроме хлопка. Вы же понимаете, мистер Сэндз, это строго конфиденциально! – И снова начал расспрашивать меня, не мог бы я вспомнить хоть какую–нибудь мелочь, которая помогла бы ему установить истину. – Если вы провели на судне сорок восемь часов, должны же вы были хоть что–нибудь узнать о грузе?

– Мне было не до того: сильно штормило, и судно шло ко дну.

– Да, да, конечно! Но вы же разговаривали с мистером Патчем! Вы были с ним рядом в такой критической ситуации! В подобных случаях люди нередко проговариваются… Вы уверены, что он ничего не говорил о грузе?

– Совершенно уверен.

– Жаль! – пробормотал он. – Я думал..: – Он пожал плечами и встал.

Я спросил его, как могло случиться, чтобы груза, предназначенного для перевозки, не оказалось на судне. Он посмотрел на меня:

– Все возможно, мистер Сэндз, все возможно, когда замешаны большие деньги!

Я вспомнил, как Патч говорил то же самое о гибели «Бель–Иль».

– Скажите, мистер Сэндз, не упоминал ли Капитан Патч названия какого–нибудь другого корабля, когда вы были вместе на «Мэри Дир»? – внезапно спросил он.

– Не думаю, – быстро ответил я. Если Снеттертон хочет разнюхать о «Бель–Иль», пусть узнает у кого–нибудь другого!

Однако отделаться от него было не так–то просто.

– Не думаете? – Он подозрительно всматривался в меня. – Я хочу, чтобы вы были в этом совершенно уверены! Это может оказаться жизненно важным!

– Я совершенно уверен, что мистер Патч никогда при мне не упоминал названия другого судна, – раздраженно ответил я. Черт возьми! Этот человек не имел права приходить сюда и выведывать, что говорил мне Патч! – Нет! – повторил я. – Если вы хотите знать, с какими судами был связан Патч, почему бы вам не спросить его самого?

Он уставился на меня:

– Мистер Патч не ходил на этом судне.

– Что же это за судно?

– «Торре Аннунциата». Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, не произносил ли Патч это название?

– Нет, – твердо сказал я. – Определенно нет! – , Я почувствовал облегчение и одновременно гнев. – При чем тут «Торре Аннунциата»?

Он замялся:

– Понимаете, вопрос довольно деликатный… Компания Деллимара владела только двумя судами – «Мэри Дир» и «Торре Аннунциатой». Оба судна были в Рангуне, когда «Мэри Дир» загружалась хлопком. – Он взглянул на часы и встал. – Ну что ж, сэр, не смею больше вас беспокоить! – Он повернулся и направился с понтона на берег, но на минутку остановился и снова обратился ко мне: – Буду с вами предельно откровенен. При определенных обстоятельствах… – Он вдруг замялся, словно пожалел о сказанном. – Я жду донесения от нашего агента в Рангуне. Все это очень меня беспокоит, мистер Сэндз! «Торре Аннунциата» была продана китайцам. Она исчезла за так называемым «бамбуковым занавесом» вместе со всем экипажем. Адаме тоже исчез. Мы почти уверены, что он нанялся на одномачтовое арабское судно, направлявшееся в Занзибар. Прежде чем мы отыщем его, пройдут многие недели… Мне не дают покоя мысли об этих пожарах на «Мэри Дир» и об исчезновении мистера Деллимара. Пожар в радиорубке – дело из ряда вон выходящее, а мистер Деллимар не один год прослужил на флоте. Версия о самоубийстве… фирма маленькая… тут, знаете ли, могут возникнуть затруднения… – Он крепче прижал рукой свой портфель. – Вы видите, мистер Сэндз, сами по себе это все мелочи, а вместе… – Он многозначительно взглянул на меня и добавил: – Трудность в том, что время уходит. Х.Б. и К.М. прилагают огромные усилия, чтобы расширить свой бизнес в Тихом океане. А мистер Хеу из Сингапура – крупная шишка и обладает значительным влиянием в восточных портах. Они поспешат предъявить иск, если… – Снеттертон пожал плечами.

Мы дошли до конца понтона, и он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться очертаниями «Морской ведьмы», и поинтересовался нашими планами. Казалось, он проявлял искренний интерес к нашим делам, и я рассказал ему, как мы подкопили денег, подняв в Средиземном море остатки танкера, и собираемся начать работы на месте крушения танкодесантного корабля в заливе Уор–барра, неподалеку от берегов Дорсета. Он пожелал нам удачи и оставил свою визитную карточку.

– Подумайте над моими словами, мистер Сэндз. Если что–нибудь вспомните – обратитесь ко мне, сэр!

Только после ухода Снеттертона, когда у меня выдалось время обдумать его слова, до меня начало доходить, каково следствие исчезновения «Мэри Дир». Будут еще люди, которые захотят задать мне вопросы. Снеттертон – лишь легкий бриз перед штормом!

Газеты принимали за само собой разумеющееся, что судно затонуло, – об этом писал и Снеттертон, и все репортеры, беседовавшие со мной. Все думают, что «Мэри Дир» затонула, но рано или поздно начнется настоящее расследование. Мне нужно срочно–связаться с Патчем и выяснить, почему тот скрывает местонахождение судна. Я считал, что это как–то касается его прежних дел, и поэтому, попав в Лондон два дня спустя, чтобы подписать контракт со страховыми компаниями на спасение затонувших судов, навел справки о «Бель–Иль».

Судно потерпело крушение на Анамбасских островах, к северо–западу от Сингапура, почти десять лет назад и числилось «полностью пропавшим». Его капитаном значился Гидеон С. Патч. Расследование проводилось в Сингапуре, и суд нашел, что судно село на мель по вине капитана. На пять лет у него отобрали сертификат. Вот и все. Никаких подробностей. Однако, поговорив с одним знакомым, служащим компании Ллойда, специалистом по Дальнему Востоку, я узнал, что впоследствии ходили пренеприятные слухи, будто судно село на мель не случайно. «Бель–Иль» была солидно застрахована.

Я был недалеко от улицы Сент–Мэри и решил заглянуть в офис компании Деллимара. Отчасти мне было любопытно взглянуть, что это за компания, отчасти я хотел выяснить, как можно связаться с Патчем.

Офис помещался в тупике Хаундститч, на пятом этаже обшарпанного здания, целиком занятого маленькими торговыми фирмами. Поднявшись на лифте, я вошел в офис и оказался в тесной комнатушке с письменным столом, газовым камином и рядом канцелярских шкафов.

Единственная пишущая машинка нашла пристанище на гряшом подоконнике не менее грязного окна, выходящего на лес дымовых труб и крытых черепицей крыш обширного квартала. На стойке лежал колокольчик, а среди бумаг на столе я заметил бланки компании Деллимара. На них значилось, что директорами компании являются Дж.С.Б. Деллимар, Ганс ГундерсеН и А. Петри.

Я позвонил в колокольчик, и из соседней комнаты появилась полногрудая, плотная дама в черном, блондинка, как ни странно натуральная, вся увешанная дешевыми украшениями.

Я назвал себя, и она оживилась:

– О, вы мистер Сэндз, который был на борту «Мэри Дир»? Тогда, вы, вероятно, можете мне помочь!

Она провела меня во вторую комнату. Там было гораздо светлее, стены покрашены в кремовый цвет, на полу – красный ковер, а в середине – большой стол, заваленный вырезками из газет, преимущественно французских.

– Я пытаюсь понять, что с ним случилось на самом деле! Я говорю о мистере Деллимаре! – Дама бросила взгляд на большую фотографию в богатой рамке, стоящую на столе. На фотографии было запечатлено жесткое лицо с глубокими морщинами и маленьким, крепко сжатым ртом под тоненькой линией усов.

– Вы его хорошо знали? – спросил я.

– О да! Мы вместе основали эту компанию. Конечно, после того как к нам присоединился мистер Гундер–сен, все пошло иначе. Наш основной офис переместился в Сингапур, а здесь мы с мистером Деллимаром присматривали за лондонским филиалом. – Что–то очень личное было в этом «мы с мистером Деллимаром»… – Не говорил ли вам капитан Патч, как исчез мистер Деллимар? – начала она задавать вопросы. – Не были ли вы в его каюте? С кем из оставшихся в живых вы говорили? Он же долго служил в военном флоте! Не мог же он просто так упасть за борт? – Голос ее предательски дрожал. Поняв, что я не владею никакой дополнительной информацией, она быстро потеряла ко мне интерес.

Я спросил у нее адрес Патча, но она не знала.

– Он заходил сюда дня три назад, принес отчет. Вернется в пятницу, чтобы увидеться с мистером Гун–дерсеном.

Я оставил адрес верфи и попросил передать Патчу, чтобы тот связался со мной. Она проводила меня до двери.

– Я передам мистеру Патчу, что вы были здесь, – сказала она, неуверенно улыбнувшись. – Наверное, его это заинтересует!

Мистер Гундерсен! Что–то в ее интонации показывало, что дама нервничала, произнося это имя, словно оно не вязалось ни с офисом компании Деллимара, ни с фотографией в серебряной рамке.

Мне не приходило в голову встречаться с Гундерсе–ном, но днем в пятницу к стапелю подошел рассыльный и сообщил, что миссис Петри звонит мне из Лондона. Я сразу же узнал ее хрипловатый голос. Мистер Гундерсен только что прилетел из Сингапура и хотел бы побеседовать со мной. Завтра он будет в Саутгемп–тоне. Удобно ли, если он позвонит мне на верфь в одиннадцать часов?

Отказать я не мог. Этот человек проделал путь из Сингапура и имел право выяснить все что можно о гибели судна своей компании. Но, помня намеки Снет–тертона, я испытывал чувство неловкости, да и все мое время и мысли занимали вопросы переоборудования «Морской ведьмы». Меня раздражали любые дела, отвлекающие от работы, которую мы с Майком запланировали так давно, ради которой многие годы охотились за судами, потерпевшими крушение. И что, собственно говоря, я скажу ему? Как объяснить, почему Патч никого не известил о месте крушения?

На следующий день ранним утром Патч позвонил из Лондона. Нет, никакого послания от меня ему не передавали. Я решил, что он звонит насчет пакета, все еще лежавшего в моем портфеле на борту «Морской ведьмы». Но речь пошла о Гундерсене. Виделся ли я с ним?

Когда я сказал, что жду его в одиннадцать часов, Патч обрадовался:

– Слава Богу! Я пытался вчера ночью связаться с вами и предостеречь вас! Вы никому не рассказывали, где находится «Мэри Дир»?

– Нет. Нет еще. Я никому не рассказал, даже Майку!

– А со Снеттертоном, с морским страховым агентом, вы уже виделись?

– Да.

– Ему вы тоже ничего не сказали?

– Нет. Да он меня и не спрашивал. Он уверен, что судно затонуло. А вы еще не известили власти? По–моему, пора…

– Слушайте! Я не могу сейчас приехать. Мне здесь надо кое с кем повидаться, а в понедельник у меня встреча в Министерстве путей сообщения. А вот во вторник я могу приехать и увидеться с вами. Вы обещаете мне до тех пор ничего никому не говорить?

– Но почему? Зачем скрывать местоположение судна?

– Объясню при встрече! Что–нибудь придумайте, но только не говорите, где она находится! Никому не говорите! Сделайте мне такое одолжение, Сэндз!

– Хорошо, – неуверенно согласился я. Он поблагодарил и повесил трубку.

Час спустя появился Гундерсен. Пришел рассыльный и сообщил, что он ждет меня в конторе управляющего.

Перед конторой стоял большой лимузин с шофером. Я вошел в контору и увидел за столом Гундерсена, который курил сигарету. Перед ним в неловком молчании стоял управляющий.

– Вы мистер Сэндз, не так ли? – спросил Гундерсен.

Он не встал, не протянул мне руки и вообще не пошевелился. Управляющий выскользнул, оставив нас вдвоем. Когда дверь закрылась, Гундерсен произнес:

– Вчера вечером я видел мистера Патча. Насколько я понимаю, вы были с ним в последние двое суток плавания «Мэри Дир»? Естественно, мне хотелось бы услышать вашу версию происшедшего на нашем судне. – Он попросил меня последовательно изложить все известные мне события: – Пожалуйста, мистер Сэндз, не упускайте ни малейшей детали!

Я в который раз рассказал всю историю, умолчав лишь о поведении Патча и о том, что произошло в конце. Он слушал внимательно, не перебивая меня. На длинном, неподвижном, дочерна загорелом лице не мелькнуло никаких эмоций, только глаза, скрытые очками в роговой оправе, внимательно следили за мной.

Потом он задал мне несколько прямых, практических вопросов относительно курса, силы ветра и продолжительности работы машины. Мучения, через которые нам пришлось пройти, казалось, ничего для него не значили, и у меня создалось впечатление, что это очень холодный человек.

Наконец он произнес:

– По–моему, мистер Сэндз, вы так и не поняли, что я хочу узнать! – Его легкий акцент стал более заметен. – Я хочу узнать, где именно затонуло судно!

– А вы, по–моему, не совсем ясно представляете себе, в каких мы оказались условиях, – резко ответил я. – Единственное, что я могу вам сказать, – это то, что судно находилось недалеко от Рош–Дувр, когда я на него попал.

Он встал и выпрямился: очень высокий мужчина в светлом костюме из мягкой шерсти, скроенном по последней американской моде.

– Не очень–то вы помогли мне, мистер Сэндз. – На пальце у него сверкнул перстень с печаткой. – Странно, что ни вы, ни Патч не можете сказать, где находилось судно, когда вы его покинули. – Немного помолчав, он добавил: – Я уже поговорил с Хиггинсом. Он опытный моряк, хотя и не имеет образования. Наверное, вам интересно узнать, что из его вычислений, основанных на силе ветра, скорости прилива и отлива, следует, что «Мэри Дир» должна оказаться гораздо восточнее того места, где, как вы с Патчем утверждаете, вы покинули судно. Что вы можете сказать по этому поводу? – Он стоял спиной к окну и сверлил меня взглядом.

– Ничего, – ответил я, уязвленный его тоном. Он стоял и ждал. – Хотелось бы напомнить вам, мистер Гундерсен, что вообще–то я не имею к этому никакого отношения. Я оказался на борту вашего судна совершенно случайно!

Он помолчал, а затем произнес довольно зловеще:

– Это мы еще увидим. Ну ладно, хоть что–то я у вас выведал. Теперь, когда нам известно время работы машины и курс, которым шло судно, возможно, и удастся определить его местонахождение. Вы хотите мне еще что–нибудь сказать, мистер Сэндз?

– Нет, ничего.

– Прекрасно. – Он приподнял шляпу и, немного помолчав, проговорил:' – Управляющий сказал мне, что вы интересуетесь подъемом затонувших судов. Вы организовали компанию «Сэндз, Дункан энд ком пани, лимитед»? – Он пристально посмотрел на меня. – Полагаю, что должен предупредить вас: у этого Патча скверная репутация. К сожалению, наш мистер Делли–мар был неопытен в вопросах судоходства. Он нанял этого человека, хотя никто больше не стал бы иметь с ним дело, и результат оказался губительным!

– Патч сделал все возможное, чтобы спасти судно! – рассердился я.

Впервые его лицо утратило неподвижность, он поднял бровь…

– После того как допустил панику на борту и приказал экипажу сесть в шлюпки! Мне предстоит еще выяснить мотивы его действий, но если вы в этом замешаны, мистер Сэндз… – Он надел шляпу. – Можете связаться со мной в отеле «Савой», если вспомните какие–либо подробности. – С этими словами он вышел из конторы.

Наблюдая, как он садится в лимузин, я испытывал какую–то тревогу, словно ввязался в опасное дело.

Это ощущение становилось все более настойчивым, и, когда наконец появился Патч, я уже не испытывал к нему особого сочувствия.

К этому времени мы уже жили на борту «Морской ведьмы». Он пришел под вечер. Я ожидал увидеть его отдохнувшим, без этих страшных морщин, но каково же было мое изумление, когда он явился передо мной таким же измученным.

В кубрике у нас была только одна лампа, укрепленная на чуть приподнятой переборке, и при ее резком свете он выглядел изможденным, бледным, с подрагивавшим в тике уголком рта.

Мы очистили стол от опилок и инструментов, я усадил его, дал выпить и закурить и представил Майку. Патч залпом опрокинул стакан чистого рома и затянулся так, словно это была его первая сигарета за многие дни. На нем был старый, обтрепанный костюм, и я подумал: а заплатила ли ему компания Деллимара?

Странно, но он сразу же проникся доверием к Майку и, даже не пытаясь остаться наедине со мной, спросил напрямик, что понадобилось Гундерсену и о чем мы говорили.

Я рассказал ему, а потом добавил:

– Гундерсен что–то подозревает. Во всяком случае, он на это намекнул.

Я замолчал, ожидая обещанных объяснений. Но Патч лишь произнес:

– Я забыл, что Хиггинс мог все продумать… – Он говорил сам с собой.

– Я жду ваших объяснений! – поторопил я.

– Объяснений? – Он непонимающе уставился на меня.

– Вы же не думаете, что я буду поддерживать обман, затрагивающий интересы владельцев, страховщиков и всех, для кого судно представляет финансовый интерес, без веских на то оснований? Или вы мне объясните, почему скрываете сведения чрезвычайной важности, или я иду к властям! – Его лицо оставалось замкнутым. – Зачем делать вид, что судно затонуло, когда его в любой момент могут обнаружить в центре Минкис?

– Его могло отнести туда приливом, – пробормотал он.

– Могло, но не отнесло!

Я закурил и сел напротив него. Он выглядел безмерно усталым.

– Слушайте, Патч, – произнес я мягче, – я учился страховому делу и знаю, какая процедура следует после гибели судна. В любой момент следователь страховой компании начнет брать показания под присягой У всех, связанных с происшествием. А под присягой мне не останется ничего другого, как рассказать все…

– Вас не вызовут для дачи показаний, – быстро возразил он. – Вы не имеете никакого отношения к судну.

– Но я был на его борту.

– Случайно! – Он нервно пригладил волосы. – Не вам и комментировать события!

– Конечно, но все–таки, если мне придется давать показания под присягой… – Я наклонился к нему: – Постарайтесь встать на мое место. Тогда, в Пемполе, вы сделали мне вполне конкретное предложение. Предложение, которое в свете последних событий выглядит нечестным. А Гундерсен начинает подозревать…

– Нечестным? – Он почти истерически рассмеялся. – Да знаете ли вы, какой груз находился на борту «Мэри Дир»?

– Знаю. Авиационные моторы. Гундерсен мне сказал.

– А он не сказал вам, что второе судно Деллимара на четыре дня встало на якорь в Рангуне вслед за «Мэри Дир»? Эти моторы сейчас в Китае, они проданы китаезам за большую сумму!

Меня поразила безапелляционность этого заключения.

– Почему вы так уверены? – спросил я. Немного поколебавшись, он взглянул на меня и решился:

– Ладно. Я скажу вам. Потому что Деллимар предложил мне пять тысяч фунтов за крушение «Мэри Дир». Наличными, в пятерках.

Во внезапно наступившей тишине слышался только плеск воды о борта.

– Деллимар? Вы это серьезно?

– Да, Деллимар! – гневно, с горечью произнес он. – Это случилось после смерти старого Таггарта. Деллимар был в отчаянии и искал выход из положения. А тут, по какой–то дьявольской иронии судьбы, под рукой оказался я. Он знал мою репутацию и решил, что может купить меня! – Патч откинулся назад и дрожащими пальцами взял еще одну сигарету. – Иногда я жалею, что не принял его предложение.

Я еще налил ему и спросил:

– Но я все же не понимаю, зачем вам скрывать от властей местонахождение «Мэри Дир»? Почему не рассказать все?

Он повернулся и посмотрел мне в глаза:

– Потому что если Гундерсен узнает, где лежит «Мэри Дир», он ее уничтожит!

Это, конечно, чепуха! Судно водоизмещением в шесть тысяч тонн так просто не уничтожить. Я сказал это Патчу. Ему надо пойти к властям, попросить осмотреть судно–и все бы утряслось.

Но Патч только пожал плечами:

– Я хочу вернуться туда сам, с кем–нибудь вроде вас, на кого можно положиться.

– Значит, вы совершенно уверены в том, как поступили с грузом?

Какое–то мгновение он молчал, сосредоточившись на роме и сигарете. Видно было, как невероятно он напряжен.

– Я хочу, чтобы вы пошли туда со мной! Вы и Дункан! – Он наклонился к нам: – Вы ведь работали в страховой компании, да, Сэндз? Вы сможете составить контракт на подъем затонувшего судна? Слушайте! Когда будет готова ваша яхта?

– Не ранее конца месяца, – ответил Майк тоном, предупреждавшим меня, что он не желает иметь к этому делу ни малейшего отношения.

– Хорошо! Конец месяца. К тому времени я вернусь. У вас есть камера для подводных съемок?

Я неохотно кивнул. Патч произнес с самым серьезным видом:

– Тогда вы сможете заснять, как повреждены передние трюмы. Страховщики щедро заплатят за это и за фотографии груза тоже. Если же я не прав, то остаются четверть миллиона фунтов, которые можно получить за моторы. Вполне достаточно, чтобы развернуть бизнес! Ну как? – спросил он, переводя взгляд то на меня, то на Майка.

– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу согласиться на подобное предложение! – ответил я, а Майк Добавил:

– По–моему, правильнее передать всю информацию в РУки властей!

– Нет. Я не могу этого сделать.

– Почему?

– Потому что не могу, – раздраженно ответил он. – Потому что я один против компании. У меня плохая репутация, и они все обернут в свою пользу… Я уже прошел через это. – На лбу у него сверкнули капельки пота. – А тут еще Хиггинс и весь экипаж! Все против меня!

– Но если следователь отдела кораблекрушений проведет проверку…

– Нет, говорю вам. Мне не нужен никакой следователь, и вообще никто не нужен! – Он бросил на меня бешеный взгляд. – Неужели вы не можете понять? Я сам должен вернуться туда!

– Нет, не могу! Если вы не приняли предложение Деллимара, вам не о чем беспокоиться! Зачем скрывать, что вы посадили судно на отмель Минкис? Зачем возвращаться? Что вам нужно на этом судне?

– Ничего, ничего… – дрожащим голосом ответил он.

– Но что–то же притягивает вас к «Мэри Дир»?

– Ничего! – заорал Патч.

– Тогда почему не показать властям, где она находится? Чего вы боитесь?

Он стукнул кулаком по столу:

– Прекратите! Вопросы, вопросы… Одни вопросы! С меня довольно! Патч вскочил и, дрожа, уставился на нас. Казалось, он что–то хотел сказать нам, но внезапно замкнулся в себе. – Так вы не отвезете меня на Минкис? – угрюмо спросил он.

– Нет.

Похоже, он смирился: стоял, тупо уставившись в стол.

Я усадил его и налил выпить. Он остался поужинать с нами и был очень спокоен и немногословен. Больше я ничего не смог у него выведать: он ушел в себя. Распрощавшись, оставил свой адрес в Лондоне, где снимал квартиру. Пообещал, что придет в конце месяца осведомиться, не передумали ли мы. Я проводил его по темным закоулкам верфи и медленно вернулся назад.

– Бедняга! – сказал Майк, когда я спустился в кокпит. – Думаешь, Деллимар действительно предложил ему пять тысяч за крушение судна?

– Бог его знает! – растерянно ответил я. – Похоже, что у Патча не все дома – настолько его потрясло крушение судна. Мне почти ничего не известно о нем, – бормотал я.

Но это было неправдой. Когда вместе с человеком переживаешь то, что пережили мы, кажется, будто знаешь его, как самого себя. Он был стойким. У него был большой запас прочности. Я восхищался им и уже почти жалел, что не согласился отвезти его на Минкис, чтобы докопаться до истины.

Я рассказал Майку все, что произошло, все до мельчайших подробностей, которые упустил ранее в Питер–Порте. Когда я кончил, Майк произнес:

– Если груз действительно пропал, ситуация аховая! Я понял, что он имеет в виду. Он думает о страховых

компаниях. Проработав семь лет в компании Ллойда, я прекрасно знал, что, вцепившись в Патча, они не отпустят его.

Эти мысли не покидали меня, пока мы занимались «Морской ведьмой». Через несколько дней после визита Патча я получил уведомление о дате начала официального расследования. Слава Богу, наконец–то все разрешится!

«Морская ведьма» оказалась готова гораздо раньше намеченного срока. Во вторник 27 апреля мы, включив мотор, вывели ее с верфи, дошли до Солента, а там, поставив паруса, двинулись на восток при полном северном ветре.

Перед отплытием я не увиделся с Патчем, но сейчас невольно думал, что ветер гонит нас прямо к островам Ла–Манша. Через двадцать четыре часа мы могли бы оказаться у Минкис. Прогноз благоприятствовал нам: устойчивая погода с зоной высокого давления над Азорскими островами. С нами снова был старый друг Майка, аквалангист и ныряльщик Ион Бейрд, и мы вполне успели бы обследовать «Мэри Дир», осмотреть ее трюмы, сфотографировать груз и вернуться к началу расследования.

«Морская ведьма» кренилась под ветерком, ее новые белые паруса сверкали на солнце, а в душе моей не было Радости.

Теперь, в море, я вспомнил то, о чем забыл в суете повседневных забот: Патч спас мне жизнь! В тот вечер на верфи в Лимингтоне он не упомянул об этом, но я помнил, как чуть раньше отчаяние побудило его сказать открытым текстом, что я у него в долгу. И это была правда! Мало того: сидя за рулем яхты, чувствуя ее легкий ход, слыша за кормой плеск воды, я размышлял, не страх ли ведет меня на восток, в залив Уорбор–роу, а не на юг, к Минкис?

Я был на отмели Минкис в страшную непогоду и в глубине души знал, что боюсь ее!

По иронии судьбы мы четыре дня проработали в заливе Уорборроу при отличнейшей погоде: небо было ясным, море спокойным. Единственным неудобством была холодная вода, которая пронизывала насквозь, несмотря на толстые резиновые костюмы. За эти четыре дня мы определили местонахождение и поставили буй на месте гибели танкодесантного судна, пробрались в машинное отделение и подготовили все для подъема машины. Эта работа могла занять и целый месяц.

И все–таки, если бы у меня хватило храбрости ввязаться в такое рискованное предприятие, мы смогли бы пробраться в каждый трюм «Мэри Дир». Я неотступно думал об этом, работая в глубокой зеленоватой воде под корпусом «Морской ведьмы», а вечером подсчет проделанного за день казался мне горьким упреком, и я валился на свою койку совершенно разбитым.

В субботу я проснулся, выглянул наружу и почувствовал почти облегчение: море было окутано серым рассветным туманом, моросил дождь. Радио предвещало падение давления над Атлантикой, распространяющееся к востоку. К полудню море начало бурлить, мы снялись с якоря и, запустив мотор, двинулись в бухту Лулворт–Кав, чтобы там укрыться от шторма.

Утром я очень рано уехал в Саутгемптон. Море штормило, и покатые холмы, как скрюченные меловые пальцы, охватившие естественную лагуну бухты, выглядели мрачно–зелеными в пелене проливного дождя. Огромные волны проникали в бухту и дробились о береговую гальку. Сильные порывы ветра продували лагуну насквозь, закручивая бешеные водовороты. Поблизости не было ни одного суденышка. Меловая бухта, такая круглая, что казалась затопленным кратером потухшего вулкана, была пуста. «Морская ведьма» тяжело покачивалась на волнах, да чайки, как клочки белой бумаги, кружились по ветру.

– Если будет хуже, следи за якорем, – сказал я Майку, когда мы гребли к берегу. – Дно здесь не очень надежное.

Он кивнул. Его лицо, выглядывающее из–под зюйдвестки, хранило какое–то необычно торжественное выражение.

– Что ты предпримешь, если дело обернется не в его пользу? – спросил он.

– Ничего, – раздраженно ответил я. Я очень устал. Похоже, мы оба очень устали, четыре дня проработав под водой. – Если бы я собирался что–то сделать, то это надо было сделать на прошлой неделе, когда мы вышли из Лимингтона. В худшем случае его сертификат опять будет аннулирован.

Майк ритмично греб. Его желтый непромокаемый костюм блестел от дождя. У него за плечами медленно вырастали серые дома Лулворта с наглухо закрытыми ставнями.

Лодка пристала к берегу, шваркнув по дну. Майк прыгнул в воду и причалил ее так, чтобы я, выходя, не замочил ни башмаков, ни брюк.

Несколько минут, стоя под дождем, мы говорили о затонувшем судне, над спасением которого мы работали, затем я повернулся, собираясь подняться по крутому откосу, но Майк остановил меня.

– Я хочу, чтобы ты знал, Джон… – Он запнулся. – Что до меня, то ты волен принять любое решение, каков бы ни был риск.

– Ты славный парень, Майк, но я не думаю…

– Дело не в том, что я славный парень, – широко Улыбнулся он. – Просто я не хочу работать с человеком, которого гложет совесть!

Он отчалил, и я начал взбираться по мокрому, крутому склону к дороге, где ходили автобусы.

Глава 2

Я попал в суд уже около одиннадцати часов. К началу заседания я опоздал, и коридор, ведущий в зал суда, был почти пуст. Проверив уведомление, требующее моего присутствия, чиновник проводил меня до двери. В этот момент оттуда вышел Снеттертон.

– А, мистер Сэндз! – подмигнул он мне. – Пришли поразвлечься?

– Я вызван как свидетель.

– Да, да, конечно. Жаль было отрывать вас от работы. Слышал, что вы занимаетесь кораблекрушением в заливе Уорборроу. – Немного помолчав, он добавил: – Знаете, мы серьезно подумывали о том, чтобы привлечь вас к поискам «Мэри Дир». Мы хотели предпринять собственное, частное расследование, но получили новые сведения, и теперь это уже не столь необходимо.

– Что за новые сведения? – взволновался я, испугавшись, что они нашли «Мэри Дир». Большую часть апреля стояла ненастная погода, но шанс все–таки был.

– Увидите, мистер Сэндз. Интересный случай, чрезвычайно интересный! – Он засеменил по коридору.

Чиновник открыл передо мной дверь, и я вошел в зал заседаний.

– Места свидетелей направо, сэр, – прошептал он. В зале было шумно, и я в изумлении застыл в дверях. Такого скопления публики я не ожидал: казалось, яблоку негде упасть! Только на галерее для зрителей оставалось свободное пространство. Свидетели столпились возле мест, обычно занимаемых присяжными, а кое–кто пролез и на сами эти места. Патча я заметил сразу: он сидел прямо перед судьей, бледный и строгий, черты его стали тверже – этот человек знал, на что идет, и напряг все нервы, чтобы достойно встретить любую неожиданность. Справа за его спиной вокруг внушительной фигуры Хиггинса сгрудились члены экипажа. Они выглядели смущенными и неуверенными в новых городских костюмах. Фрейзер, капитан почтового пароходика, который подобрал нас с Патчем, был тоже здесь, а рядом с ним сидела Дженнет Таггарт. Заметив меня, она смущенно улыбнулась, а я удивился, зачем понадобилось тащить ее сюда.

Человек, сидящий прямо за ней, подал мне знак, и я узнал Хэла. Я протиснулся сквозь толпу и пристроился рядом.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – шепнул я.

, – Я – очень важный свидетель, – улыбнулся Хэл. – Не забывай, что именно я доложил о брошенном судне, на борту которого остался член моего экипажа и безрассудно храбрый капитан! Да и во всяком случае, я не упустил бы это расследование за любые блага мира! Если хочешь знать мое мнение, дело будет преинтереснейшее!

К тому времени, как я вошел в зал, продолжался опрос свидетелей. В разных концах зала поднимались люди, называя свое имя, род занятий и фирму, которую они представляют. Их было удивительно много: представители страховых компаний, компании Деллимара, Ассоциации морских офицеров и радиооператоров, различных союзов, был даже стряпчий, ведущий дела наследников покойного капитана Таггарта.

По сравнению с уголовным судом здесь царила неофициальная атмосфера: ни париков, ни мантий, ни полиции. Судья и трое заседателей были в простых пиджачных парах. Наискосок от меня сидели адвокаты, представлявшие заинтересованные стороны. Их было очень много. За местами свидетелей расположились два репортера. Места поблизости от нас занимали адвокат Государственного казначейства со своими подчиненными и стряпчие.

Хэл наклонился ко мне:

– Знаешь, кто представляет страховщиков? – прошептал он. – Сэр Лайонел Фолсетт! Один из Самых дорогих адвокатов! – Он бросил на меня быстрый взгляд своих голубых глаз. – Это кое–что значит, а?

Я взглянул на Патча и только сейчас понял, что тоже могу оказаться на свидетельском месте и все эти адвокаты имеют право подвергнуть меня перекрестному допросу.

Зал постепенно затихал. Председатель, что–то серьезно обсуждавший с присяжными, повернулся и оглядел публику. Как только воцарилась полная тишина, он обратился к присутствующим:

– Господа! Суд собрался, чтобы рассмотреть исчезновение парохода «Мэри Дир». Его долг – расследовать не только обстоятельства самого исчезновения, но и все относящиеся к делу факты, которые могли бы способствовать оному несчастью. В ходе расследования будут рассмотрены состояние судна при выходе из Иокогамы, его мореходные качества, состояние машины, характер и происхождение груза, условия оплаты за транспортировку и состояние противопожарного оборудования.

Будут рассмотрены также действия командного состава, всех тех, кто имел отношение к управлению «Мэри Дир» на предмет определения их виновности в гибели судна.

Это настоящая катастрофа, господа! Из тридцати двух человек не меньше двенадцати, более трети экипажа, лишились жизни. Во время рейса умер капитан, а директор компании, владевшей судном, объявлен пропавшим без вести. Мы расследуем трагические обстоятельства, возможно, в зале присутствуют родственники погибших, поэтому считаю своим долгом напомнить вам, что «это – официальное дознание, имеющее целью определить причину катастрофы, и прошу отнестись к погибшим с должным уважением, помня, что они уже не могут защититься!

Я призываю вас расследовать это ужасное дело основательно и беспристрастно, т–Мистер Боуэн–Лодж немного подался вперед. – Попрошу мистера Холленда от имени Министерства путей сообщения открыть заседание!

Холленд с равным успехом мог сойти и за банкира, и за биржевого брокера.

В то время как судья с угрюмым видом призывал суд объективно расследовать трагедию и заставил зал проникнуться драматизмом событий, этот высокий адвокат с гладким лицом, прилизанными черными волосами и холодными светскими манерами, казалось, не интересовался ничем, кроме цифр. Тонкости человеческого поведения не занимали его.

– Господин председатель! – Он встал и повернулся лицом к судье и заседателям, засунув руки D карманы пиджака. – Думаю, я должен с самого начала довести до вашего сведения, что следователь отдела кораблекрушений в своем докладе министру подчеркнул противоречивость показаний оставшихся в живых. Как вам известно, доклад подготовлен на основании письменных показаний, данных под присягой. Поэтому я не собираюсь описывать подробно события, приведшие к катастрофе, и саму катастрофу. Я ограничусь кратким изложением установленных фактов, касающихся последнего рейса судна, а подробности происшествия прояснятся из показаний свидетелей.

Он замолчал и заглянул в свои записи. Затем посмотрел в зал и ровным, бесцветным голосом начал излагать факты.

«Мэри Дир» была куплена Торговой пароходной компанией Деллимара в июне прошлого года. Ранее она принадлежала бирманской компании и в течение двух лет стояла на якоре в бухте близ Иокогамы. По завершении процедуры покупки она была отбуксирована в Иокогаму для тщательного осмотра. 18 ноября был выдан сертификат на единственный рейс в Антверпен, а оттуда в Англию, где судно должно было пойти на металлолом. 2 декабря судно загрузилось углем.

4 декабря судно приняло груз из 148 авиационных моторов американского производства, включая 56 реактивных моторов для специальных истребителей, состоящих на вооружении НАТО. Кроме этого груза, предназначенного для Антверпена и равномерно распределенного по всем четырем трюмам, было загружено большое количество японского хлопка и вискозы. Эта часть груза следовала до Рангуна и поэтому была погружена поверх моторов. Весь груз, включая моторы, принадлежал «Хеу трейдинг корпорейшн», очень крупной и влиятельной китайской торговой компании в Сингапуре.

8 декабря «Мэри Дир» отчалила из Иокогамы. 6 января она пришла в Рангун и выгрузила японские товары: хлопок и вискозу.

Хлопок–сырец, предназначенный для Англии и также принадлежавший «Хеу трейдинг корпорейшн», был еще не готов к погрузке, поэтому судно проследовало в угольную бухту, а оттуда в реку, где встало на банку, уже занятую «Торре Аннунциатой» – еще одним судном компании Деллимара. Четыре дня спустя она снова вошла в док, где загрузилась хлопком–сырцом в трюмы номер два и три. 15 января «Мэри Дир» вышла из Рангуна и 4 февраля пришла в Аден. Здесь сошел на берег заболевший мистер Адаме, первый помощник капитана. На его должность нанялся мистер Патч. 6 февраля судно вышло из Адена. 2 марта капитан Джеймс Таггарт умер, и командование судном принял мистер Патч. Это случилось в Средиземном море, спустя четыре дня после прохода Порт–Саида.

9 марта «Мэри Дир» прошла через Гибралтар и вышла в Атлантический океан, сразу попав в область ненастья. В трюмы набралось некоторое количество воды, и насосы работали непрерывно.

16 марта положение ухудшилось, так как поднялся шторм.

– А теперь, – повысил голос Холленд, – мы подошли к серии инцидентов, которые с полным основанием можно .назвать таинственными и которые, собственно, являются предметом настоящего расследования.

Он коротко перечислил: повреждения в передних трюмах, насосы, не справляющиеся с напором воды, повреждение переборки в котельном отделении, пожар в радиорубке, исчезновение Деллимара и, наконец, после прохождения Уэссана пожар в третьем трюме, бегство с судна всех, кроме капитана, обнаружение судна на следующее утро и его окончательное исчезновение.

Он вбивал эти факты в головы собравшихся в зале, чеканя фразы, дабы произвести наибольший эффект.

– Двенадцать человек погибли, господа, – произнес он тихо и веско. – Они нашли свою смерть в безумной попытке выбраться с судна, находившегося под угрозой затопления. Это само по себе крайне важно. – Он повернулся к председателю: – Я не пытаюсь повлиять на суд, а просто представляю факты. Но я имею право привлечь ваше высокое внимание и внимание суда к некоторым обстоятельствам. Первое: судно несомненно обладало высокими мореходными качествами, и второе – когда «Мэри Дир» покинули, она оставалась на плаву во время жесточайшего шторма еще в течение сорока восьми часов. Смею утверждать, что это один из самых невероятных случаев из всех, какие мы когда–либо расследовали, и результат вашего решения может иметь далеко идущие последствия для одного или нескольких присутствующих в зале.

Он многозначительным взглядом окинул весь зал: от адвокатов, представляющих заинтересованные стороны, до галереи для зрителей, и, наконец, уставился на свидетелей. Его осуждающий взгляд был холоден и суров.

По–прежнему глядя на свидетелей, он продолжал:

– Я говорил о противоречивости показаний различных свидетелей, подведенных под присягу. Эти же самые люди будут давать показания в суде, но здесь их могут подвергнуть перекрестному допросу и судьи, и представители заинтересованных сторон. Хочу напомнить всем, что лжесвидетельство – серьезное преступление!

Наступила полная тишина. Кое–кто из экипажа «Мэри Дир» смущенно заерзал.

Холленд сел. Секунд тридцать он вслушивался в тишину зала, потом медленно встал и вызвал:

– Гидеон Патч.

Патч сидел тихо и неподвижно, устремив невидящий взгляд в пространство. Мне показалось, что он не слышал, как произнесли его имя. Но он повернул голову к Холленду и спокойно, словно не веря, что настал его час, поднялся. Он взял себя в руки и твердой, решительной походкой прошел на свидетельское место.

Напряжение в зале ослабло; пока длилась процедура присяги, слышалось бормотание и шарканье ног. Когда Холленд начал задавать вопросы, а Патч стал еле слышно отвечать на них, в зале вновь воцарилась напряженная тишина.

Его имя Гидеон Стивен Патч. Образование получил в Пенгбурне. На флот поступил в должности кадета, получил сертификат помощника капитана в 1941 году, сертификат капитана – в 1944 году, первую команду принял в 1945–м, затем – крушение «Бель–Иль», годы на берегу, понапрасну растраченные годы разочарований – Холленд заставил его вновь пройти через все это, год за годом, факт за фактом, словно прослеживал историю отправленной по почте посылки. А потом пошли технические детали: считает ли он, что «Мэри Дир» была пригодна для плавания? Проверял ли он противопожарное оборудование? Участвовал ли когда–нибудь в инспектировании судов? Хорошо ли был подготовлен экипаж? Достаточно ли компетентно было управление судном?

Когда рассказ о гибели «Бель–Иль» и приостановке действия его сертификата остался позади, Патч заметно расслабился и стал обретать уверенность. Он отвечал так, словно происшедшее не имело к нему никакого отношения.

Да, шлюпки были в порядке, он лично проверял. Экипаж средний – он знавал и похуже! Командный состав? Без комментариев! Некоторые – хороши, некоторые – отнюдь.

– А капитан? – спросил тот же монотонный голос. Поколебавшись, Патч ответил:

– Полагаю, он был хорошим моряком.

– Вы полагаете? – Холленд поднял темные брови.

– Капитан Таггарт был болен, сэр.

– Тогда почему его не списали на берег?

– Не знаю.

– Первый помощник Адаме был по болезни списан. Почему же не списали больного капитана?

– Полагаю, владельцы считали его достаточно пригодным для этого рейса.

– Под владельцами вы подразумеваете мистера Деллимара?

– Да.

– Расскажите, чем был болен капитан Таггарт?

Патч явно ожидал этого вопроса, но когда он наконец был задан, с несчастным видом оглянулся по сторонам и мельком бросил взгляд в сторону свидетелей. Он посмотрел на Дженнет Таггарт, потом перевел взгляд на Холленда и заявил:

– Простите, сэр, но я не могу ответить на ваш вопрос.

Холленд сделал нетерпеливый жест. Он явно намеревался крепче поприжать Патча, но тут вмешался председатель:

– Мистер Холленд! Вряд ли необходимо слишком глубоко вдаваться в эти подробности! По–моему, болезнь капитана Таггарта не имеет отношения к предмету нашего расследования.

Холленд повернулся к председателю, вцепившись в лацканы своего пиджака так, словно на нем–была мантия:

– Смею утверждать, господин председатель, что все, касающееся «Мэри Дир», имеет отношение к нашему расследованию! Я пытаюсь воссоздать полную картину происшедшего, а для этого мне необходимо ознакомить вас со всеми фактами.

– Вы абсолютно правы, мистер Холленд. – Боуэн–Лодж плотно сжал губы в прямую линию. – Но я вижу, – он бросил взгляд на бумаги перед собой, – что среди свидетелей находится мисс Таггарт. Я попросил бы вас, мистер Холленд, иметь это в виду и постараться лишний раз не причинять девушке боли, говоря о ее отце!

– К сожалению… – Холленд осекся под холодным взглядом Боуэн–Лоджа и повернулся к Патчу: – На данный момент удовлетворюсь тем, что спрошу вас, знаете ли вы, чем на самом деле страдал капитан Таггарт?

– Да, знаю, – ответил Патч и тотчас же добавил: – Но я не представлял, что это приведет к роковым последствиям.

– Понятно, – заключил Холленд и перешел к вопросам о грузе: – Как первый помощник, вы были ответственны за загрузку трюмов. Вы сами проверяли их?

– Я удовлетворился тем, что проверил, правильно ли они загружены.

– Все четыре трюма?

– Да.

– Вы сами заходили в каждый трюм?

– Я заходил во второй и четвертый трюмы. Остальные два были до отказа заполнены хлопком, но я получил некоторое представление о складировании, спустившись в инспекционные люки.

– До или после отхода из Адена? — До.

– Не расскажете ли вы суду, что именно было в этих трюмах?

Патч начал с первого кормового люка и последовательно рассказал о размерах каждого трюма, их глубине и заполнении грузом. На дне трюмов, по его словам, были размещены ящики с клеймом U.S.A.A.F. (Тактическая авиация сухопутных войск США.)

– Вы знали, что в ящиках находятся авиационные моторы?

– Знал.

– Вы их видели? Я хочу спросить, осматривали ли вы сами содержимое этих ящиков?

– Нет, мне не представилось такой возможности. Должен сказать, что ящики были опломбированы и, кроме того, в трюмах два и три их полностью закрывал хлопок.

– Понятно. Итак, утверждая, что там были авиационные моторы, вы основываетесь на записи в декларации?

Патч кивнул.

– Капитан Таггарт показал вам декларацию до того, как вы начали инспекцию трюмов?

– Да, я ознакомился с декларацией перед тем, как начать инспекцию.

Холленд пристально посмотрел на него:

– Я спросил вас не об этом. Показал ли вам капитан Таггарт декларацию прежде, чем вы произвели инспекцию?

Поколебавшись, Патч ответил: — Нет.

– Вы видели в это время капитана Таггарта?

– Да.

– Вы просили его показать вам декларацию?

– Нет.

– Почему? Ведь если вы собирались инспектировать трюмы…

– Капитану Таггарту было нехорошо, сэр.

Холленд задумался, пожал плечами и перевел разговор на состояние судна. На протяжении получаса он выспрашивал все технические подробности: размеры судна, его конструкцию, дату постройки, ремонты, перестройки, мореходные качества и историю парохода.

«Мэри Дир» была спущена на воду в Клайде в 1910 году и предназначалась для грузовых рейсов по Атлантике. Патч узнал ее историю из старых документов, найденных им на борту. Он даже нашел сведения о происхождении ее имени: жену давно умершего владельца, обладавшего несомненным чувством юмора, звали Мэри, а фамилия его была Дир.

Судно было дважды торпедировано во время Первой мировой войны, отремонтировано и ходило в многочисленных конвоях. В 1922 году оно натолкнулось на айсберг в заливе Святого Лаврентия, после чего было продано и в течение десяти лет бороздило моря.

Депрессия застала «Мэри Дир» в одном из дальневосточных портов, где она стояла на приколе и ржавела, пока тень новой войны не подняла цены на фрахт. Тогда она с новым экипажем стала курсировать по Индийскому океану и Китайскому морю. В 1941 году вблизи Сингапура судно снова было торпедировано, но своим ходом дошло до Рангуна, где его залатали, и оно направилось в Сан–Франциско. Там его, впервые за двадцать лет, подвергли подобающему досмотру, отремонтировали и отправили совершать рейсы на Дальний Восток. В последние дни японской войны «Мэри Дир», попав под артиллерийский обстрел, напоролась на коралловый риф.

Половина днища была разорвана, киль болтался на честном слове, а все надпалубные надстройки были расстреляны.

– Любой современный пароход не выдержал бы такого! – с гордостью заявил Патч.

В 1947 году, продолжил он рассказ, владельцем судна оказался бирманец, который полностью поменял экипаж и стал гонять судно по дальневосточным портам, пока через четыре года не бросил его за ненадобностью в Иокогаме, где оно и гнило до тех пор, пока его не купила компания Деллимара.

Рассказывая историю «Мэри Дир», Патч иногда увлекался и начинал говорить о судне, как о человеке.

Если бы он старался подчеркнуть, что «Мэри Дир» – старое, неповоротливое корыто, место которого на свалке, то мог бы похвастаться своим мастерством моряка и капитана, сумевшего провести его в пролив, несмотря на самый суровый в году шторм. Вместо этого он рассказал суду, что это прекрасное судно, легко управляемое, и что течь была только следствием недобросовестных ремонтов, сделанных в плохо оборудованных дальневосточных портах. Его преданность судну произвела впечатление, но стоила ему сочувствия публики, которое он мог бы завоевать так легко.

Холленд, выслушав рассказ, заставил Патча вспомнить все подробности рейса через Красное море, Суэцкий канал и Средиземное море, постоянно интересуясь поведением экипажа, командного состава, отношениями между Таггартом и Деллимаром. Картина складывалась не из приятных: недисциплинированная команда, некомпетентный первый механик, поглощенный покером, в который играл без разбору и с командой, и с инженерным составом; капитан безвылазно сидел в каюте и почти не появлялся на мостике, а Деллимар непрестанно слонялся по судну, ел в своей каюте и иногда запирался там то с Хиггинсом, то с капитаном на несколько часов подряд.

Суд погрузился в тишину, когда Холленд добрался до момента, когда Патч принял командование.

– Согласно вашей записи в вахтенном журнале, капитан Таггарт умер рано утром второго марта. Это верно?

– Да.

– У вас на борту не было врача?

– Нет.

Дженнет Таггарт, побледнев, подалась вперед, ухватившись побелевшими пальцами за спинку переднего кресла.

– Вы сами оказали помощь капитану Таггарту?

– Я сделал все, что мог.

– Что именно?

– Уложил его в постель, пытался дать снотворное, но он не принял. – Патч замолк и бросил быстрый взгляд на Дженнет Таггарт.

– Вы заперли его в каюте?

– Да, – почти прошептал Патч.

– Зачем?

Патч не ответил.

– В вахтенном журнале вами записано, что капитан Таггарт умер от сердечной недостаточности. Не объясните ли вы суду причину этого сердечного приступа, если действительно имел место приступ?

– Мистер Холленд, – раздался резкий голос Боуэн–Лоджа, – вынужден вам напомнить о том, что сказал ранее! Я считаю, что это к делу не относится!

Но на этот раз Холленд проявил настойчивость:

– При всем моем почтении к вам, господин председатель, я, напротив, считаю это в высшей степени относящимся к делу. Свидетель выказывает похвальную сдержанность по поводу болезни капитана Таггарта. Эта болезнь, однако, могла сильно повлиять на работоспособность команды, оставшейся ему в наследство, и будет только справедливо, если суд получит исчерпывающую информацию. – И, не дождавшись разрешения, Холленд обратился к Патчу: – Теперь, когда я объяснил правомерность моей заинтересованности, может быть, вы все–таки ответите на мой вопрос: что послужило причиной смерти капитана?

Патч продолжал угрюмо молчать, и Холленд неожиданно рассвирепел:

– Он умер, запертый в своей каюте! Это ведь так?

Вопрос прозвучал достаточно грубо, и Патч безмолвно кивнул: по всему было видно, как глубоко он потрясен.

– Почему вы его заперли в каюте? – Не дождавшись ответа, Холленд задал наводящий вопрос: – Это правда, что вы его заперли потому, что он буянил?

– Да, он был не в себе, – пробормотал Патч.

– Это раздражало команду? — Да.

– Он выдвигал какие–то дикие обвинения? — Да.

– Какие именно?

Патч с несчастным видом оглядел суд и произнес:

– Он обвинял офицеров в том, что они стащили из его каюты спиртное.

– Теперь, будьте любезны, ответьте на мой вопрос, – Холленд подался вперед, – какова, по вашему мнению, основная причина смерти капитана Тагтарта?

Патч опять–таки мог бы проявить упорство, но го-; лос Боуэн–Лоджа с высоты судейского кресла подстег нул его:

– Прошу свидетеля ответить на вопрос суда. Повторяю: что явилось основной причиной смерти капитана Тагтарта? . Патч смутился.

– Пьянство, сэр, – нехотя произнес он.

– Пьянство? Вы хотите сказать, что он умер от пьянства?

Воцарившаяся в зале ошеломленная тишина была нарушена высоким девичьим голосом:

– Неправда! Как вы можете так говорить! Он же умер!

– Прошу вас, мисс Таггарт! – мягко, почти по–отечески произнес Холленд. – Свидетель дает показан» под присягой!

– Мне нет дела до того, под присягой ли он, но он лжет! – донеслось сквозь бурные рыдания.

Патч побледнел. Фрейзер пытался успокоить девушку, но та повернулась к председателю:

– Пожалуйста! Заставьте его замолчать! – Гордо вскинув голову, она заявила: – Мой отец был прекрасным человеком, любой присутствующий в этом зале мог бы–гордиться знакомством с ним.

– Я понимаю ваши чувства, мисс Таггарт, – спокойно и мягко обратился к ней Боуэн–Лодж, – но должен напомнить вам, что суд расследует катастрофу, в которой погибло много людей. Свидетель находится под присягой. Более того, это не единственный свидетель. Можете быть спокойны: суд вынесет справедливое и беспристрастное решение. А теперь, пожалуйста, сядьте. Или вы предпочитаете покинуть суд и подождать, пока вас вызовут для дачи показаний?

– Я останусь, – произнесла она слабым, сдавленным голосом, – простите. – Она медленно опустилась в кресло, совершенно бледная, комкая в руках носовой платок.

Холленд откашлялся:

– Еще один вопрос на эту тему, и все. Какое количество спиртного потреблял каждый день капитан Таггарт?

– Не могу сказать, не знаю, – чуть слышно ответил Патч.

– Вы хотите сказать, что не видели, как он пил? Патч кивнул.

– Ну хоть какие–то соображения на этот счет у вас должны быть! Что он обычно пил, виски?

– Да.

– Что–нибудь еще?

– Иногда коньяк, иногда ром.

– Сколько?

– Не знаю.

– И так продолжалось с самого начала рейса?

– Думаю, да. .

– Как первого помощника, это касалось вас лично, и, наверное, вы интересовались, сколько он пил. Как вы Думаете, сколько спиртного он потреблял в день?

Поколебавшись, Патч неохотно ответил:

– Стюард говорил – бутылку, полторы, иногда две. По залу пронесся сдавленный ропот.

– Понятно. – Тишину в зале нарушали сдавленные рыдания девушки. – Значит, как капитан судна он был совершенно недееспособен?

– О нет! – Патч покачал головой. – Только к концу дня он немного пьянел, а так, я бы сказал, он владел собой.

– Вы хотите сказать, – спросил Боуэн–Лодж, – что он полностью контролировал ситуацию на судне, выпивая одну–две бутылки в день?

– Да, сэр! То есть большую часть времени.

– Но вы признали, что он буянил и вам пришлось запереть его в каюте. Если он буянил, тогда… – Председатель вопросительно поднял брови.

– Он бушевал не оттого, что был пьян, – медленно ответил Патч.

– Тогда почему же?

– У него не оказалось спиртного.

Зал изумленно замолк. Даже Дженнет Таггарт перестала рыдать и сидела неподвижно, глядя на Патча с нескрываемым ужасом.

– Я бы хотел прояснить этот вопрос прежде, чем мы пойдем дальше, – сказал Боуэн–Лодж совершенно спокойным голосом. – Вы утверждаете, что капитан Таггарт умер не от спиртного, а от его отсутствия. Так?

– Да, сэр.

– Вы действительно убеждены в том, что отсутствие спиртного может убить человека?

– Не знаю, – ответил несчастный Патч. – Знаю только, что он держался только спиртным, а не получив его, впал в неистовство и умер. Кажется, он никогда ничего не ел.

Боуэн–Лодж задумчиво водил карандашом по бумаге. Наконец он решился:

– Полагаю, мистер Холленд, вам следует пригласить медицинских экспертов, чтобы как–то прояснить ситуацию.

– Я это уже сделал, ознакомившись с письменными показаниями мистера Патча, – кивнул Холленд.

– Хорошо, тогда отложим рассмотрение этого вопроса, – с явным облегчением проговорил Боуэн–Лодж. – Пожалуйста, продолжайте допрос свидетеля.

Следующий этап рейса не был богат событиями, но Патчу пришлось рассказать все подробности, и получилась следующая картина: он, как добросовестный человек, делал все возможное, чтобы заставить команду слаженно работать, несмотря на то что на борту имелся постоянный раздражающий фактор в лице владельца.

На свет были извлечены подробности, сами по себе не представлявшие ничего особенного: неубранный стол в кают–компании, тараканы, грязный камбуз, несколько завшивевших матросов, отсутствие запасов пищи в спасательных шлюпках, покалеченный в драке человек… В целом создавалось впечатление, что судном очень плохо управляли.

Выплыло на свет и другое. Вахтенный журнал велся неправильно, трюмы проверялись нерегулярно, количество воды в них вообще не контролировалось. Ответственность за это нес Хигтинс, исполнявший в то время обязанности первого помощника. Патч показал, что вся инициатива исходила от второго помощника, Раиса, с которым они подружились. Сильное чувство товарищества с Райсом проходило красной нитью через все показания Патча.

Дважды был упомянут Деллимар. В первый раз это случилось, когда Патч рассказывал о недисциплинированности персонала машинного отделения.

– Он постоянно подбивал к игре в покер первого механика, мистера Барроуза. Мне пришлось потребовать, чтобы он прекратил приглашать мистера Барроуза в свою каюту. Они играли в карты дни и ночи напролет, и все заботы о машинном отделении легли на плечи второго механика, мистера Рафта.

– Мистер Деллимар возражал? – спросил Холленд. — Да.

– Что он говорил?

– Говорил, что это его судно и он волен делать все, что хочет, приглашать к себе кого угодно.

– Что вы на это ответили?

– Что это угрожает безопасности судна и моральному климату в машинном отделении, что капитан – я, а Не он и я буду командовать так, как сочту нужным.

– Иными словами, вы поссорились? — Да.

– И он согласился прекратить игру в карты с первым механиком?

– В конце концов да.

– В конце концов? Вам удалось его убедить?

– Да. Я сообщил ему, что прямо приказал мистеру Барроузу прекратить игру и, если приказ не будет выполнен, я приму меры. И отдал приказ, касающийся непосредственно его.'

– Он это принял? — Да.

– Не скажете ли вы, какие отношения сложились у вас с мистером Деллимаром во время рейса?

Патч заколебался. Он сознавал, что его отношения с владельцем судна выглядели достаточно натянутыми. Он мог бы одной фразой объяснить причину и тем самым завоевать симпатии всего суда, но он не сделал этого, а лишь ответил:

– Мы не сошлись с ним по некоторым вопросам. Холленд остался удовлетворен.

Второе упоминание о Деллимаре возникло почти случайно. Патч докладывал суду, что лично проверил все трюмы, когда судно, отойдя от берегов Португалии, попало в зону ненастья. Холленд, отдавая Патчу справедливость и объективно оценивая его действия, обратил внимание суда на тот факт, что капитан не стал полагаться на рапорт первого помощника, а сам удостоверился в сохранности груза.

– Другими словами, вы ему не поверили?

– Если честно, нет.

– Мистер Хиггинс на самом деле проверял трюмы?

– Не знаю.

– Вы настолько не доверяли ему, .что даже не спросили, проверял ли он их?

– Да, полагаю, так.

– А кроме вас кто–нибудь проверял трюмы? Патч замялся, но потом ответил:

– Думаю, мистер Деллимар.

– Вы думаете, что он проверял сохранность груза?

– Когда я спустился в инспекционный люк первого трюма для проверки, мистер Деллимар был там. Я решил, что он пришел с той же целью, что и я.

Холленд задумался:

– Понятно. Но ведь проверка трюмов входит в обязанности помощников капитанов. Странно, что владелец судна счел необходимым лично проверить трюм. Что вы по этому поводу думаете?

Патч только покачал головой.

– Что за человек был мистер Деллимар? Какое впечатление он производил на вас?

«Теперь, – подумал я, – он расскажет им правду о Деллимаре: представился удобный случай!»

Но Патч молчал, уголок его рта нервно подергивался, и он еще больше побледнел.

– Я вот чего добиваюсь, – произнес Холленд. – Мы подходим к ночи 16 марта. Той ночью мистер Деллимар исчез – упал за борт. Вам известно, что во время войны мистер Деллимар служил на военном флоте?

Патч кивнул и еле слышно ответил: — Да.

– Он служил в Атлантике на корветах и фрегатах и, должно быть, повидал немало штормов… – После многозначительной паузы Холленд спросил: – Какое впечатление он произвел на вас, когда вы попали в зону ненастья? Он вел себя как должно во всем?

– По–моему, да, – тихо ответил Патч.

– Вы не совсем уверены в этом?

– Я не очень хорошо знал его.

– Но вы находились вместе на судне более месяца. Как бы он ни любил отсиживаться в своей каюте, вы должны были иметь хоть какое–то представление о его душевном состоянии! Как по–вашему, был ли он чем–то встревожен?

– Думаю, да.

– Это была тревога личного или делового порядка?

– Не знаю.

– Хорошо. Поставлю вопрос прямо. Когда вы увиде–Ли. что он проверяет груз, как вы это истолковали?

– Я никак это не истолковывал! – Патч обрел прежнюю твердость и отвечал по существу и ясно.

– Что вы ему сказали?

– Я попросил его уйти из трюма.

– Почему?

– Ему незачем было там находиться, проверка трюмов не входила в его обязанности.

– Хорошо. Задам вопрос иначе. Могли бы вы сказать, что его присутствие в трюме означало, будто он чего–то испугался и нервы у него на пределе? Он был дважды торпедирован вовремя войны и, пока его не подобрали, долгое время провел в воде. Вы могли бы сказать, что он испугался оказаться снова в такой ситуации?

– Нет, я… не знаю.

Холленд пожал плечами. До этого момента он пытался докопаться до истины, задавал Патчу вопросы; теперь он сменил тактику и позволил Патчу самому рассказать всю историю той ночи, когда «Мэри Дир» легла в дрейф в бурных водах Бискайского залива. Он не задавал вопросов и не перебивал: пусть себе говорит!

А Патч оказался отличным рассказчиком, и зал внимал ему с восхищенным внимание'м. Твердыми, конкретными фразами он говорил так красочно, что создавалось впечатление, будто «Мэри Дир» плыла по залу, ржавая, покореженная, а море било в ее нос пушечными залпами. Я наблюдал за его лицом, когда он обращался к судье напрямик, как мужчина к мужчине, но меня не покидало чувство, что он все время чего–то недоговаривает. Я взглянул на председателя. Тот слегка подался вперед, обхватил рукой подбородок и слушал, поджав губы, с замкнутым, бесстрастным лицом, ничем не выдавая своей реакции.

Факты, которые излагал Патч, говорили сами за себя: атмосферное давление падает, море начинает бушевать, ветер усиливается, судно испытывает сильную качку, и его переборки шатаются при каждом подъеме на гребень волны и падении с него. Патч с самых сумерек находился на капитанском мостике вместе с Райсом. Кроме них там стояли только рулевой и впередсмотрящий. Примерно в 23.20 послышалось что–то похожее на легкий взрыв, словно очередная волна ударилась о нос судна, но пены не показалось, и пароход даже не покачнулся. Он вошел в подошву волны и медленно поднялся. Послышался еще удар, судно встряхнуло, раздался треск, и тут белая пелена скрыла всю переднюю часть судна.

Вначале никто не понял, что произошло, затем сквозь рев шторма донесся крик Раиса:

– Мы обо что–то ударились, сэр?

Потом Патч послал Раиса обследовать трюмы, и тот, вернувшись, доложил, что в два передних трюма поступает вода, особенно сильно в первый. Патч приказал запустить помпы, а сам остался на капитанском мостике. Вскоре сделалось заметно,, что нос судна словно отяжелел и зеленые волны свободно гуляют по всей носовой части. На мостике появился бледный и испуганный Деллимар в сопровождении Хиггинса. Они заговорили о том, что нужно спасаться, раз судно тонет. Вернувшийся Райе доложил, что среди экипажа поднялась паника.

Тогда Патч передал командование Хиггинсу и вместе с Райсом отправился на верхнюю палубу. Четверо матросов в спасательных жилетах уже снимали шлюпку номер три. Они были очень испуганы, и ему пришлось даже ударить одного из них, прежде чем они оставили шлюпку и вернулись к своим обязанностям.

Он собрал бригаду из десяти человек и под руководством боцмана и третьего механика послал их укрепить переборку между котельным отделением и вторым трюмом. Когда он наблюдал за их работой, рулевой доложил в машинное отделение, что в ходовую рубку просачивается дым.

Патч взял с собой с полдюжины человек и побежал в рубку. Там оказался только рулевой. Со слезящимися от дыма глазами, мучительно кашляя, он судорожно вцепился в штурвал и вел судно сквозь шторм, а вся ходовая рубка была заполнена едким дымом. Пожар бушевал в радиорубке позади капитанского мостика и немного выше его. Нет, Патч не знает, отчего возник пожар, но радиста в рубке не было: тот спустился за спасательным жилетом и заодно облегчиться и выпить кружку какао. Хиггинс ушел на корму, чтобы проверить винт. Где в это время находился Деллимар, Патч не знает. Он очень сожалеет, что рулевой погиб.

Для тушения пожара они воспользовались пенными огнетушителями, но–пламя не позволяло войти в рубку. Пожар прекратился, когда прогорела крыша и прорвавшаяся волна потушила пламя.

Ветер дул с ураганной силой, шторм достиг, не менее двенадцати баллов, и ему пришлось положить судно в дрейф, носом по ветру. Машина работала только для того, чтобы просто удержать судно. Все молились лишь о том, чтобы не сорвало чехлы с люков.

Они лежали в дрейфе около четырнадцати часов, и все это время их жизни угрожала смертельная опасность. Насосы работали исправно, а они с Райсом все время контролировали состояние переборки и удерживали экипаж от паники, чтобы тот помогал судну бороться со стихией.

Часов в шесть, после того, как он чуть ли не сутки провел без сна, Патч удалился в свою каюту. К этому времени ветер утих, и барометр показывал повышение давления. Он лег полностью одетым, а через два часа его разбудил Самюэль Кинг, стюард–ямаец, сообщив, что нигде не могут найти мистера Деллимара.

Обыскали все судно, но безуспешно: Деллимар исчез.

– Могу только предположить, что его смыло за борт, – произнес Патч и замолчал, ожидая следующего вопроса Холленда.

– Вы провели расследование?

– Да. Каждый член экипажа сообщил мне, мистеру Раису и мистеру Хиггинсу все, что видел или слышал. Насколько мы смогли определить, последним, кто видел мистера Деллимара живым, был стюард. Он видел, как мистер Деллимар вышел из каюты и по верхней палубе прошел в кормовую часть. Это было примерно в 4.30.

– И после его никто не видел? Поколебавшись, Патч ответил:

– Насколько нам удалось выяснить – нет.

– Он прошел по шлюпочной палубе? — Да.

– Выходить на эту палубу было опасно?

– Не знаю, я в это время боролся с огнем в радиорубке.

– Но все–таки, по вашему мнению, ходить по этой палубе в шторм опасно?

– Нет, не думаю: Трудно, сказать. В шторм брызги и волны достигают практически всех палуб.

– И на корме?

– Да:

– Мистер Деллимар отправился в кормовую часть судна?

– По словам Кинга – да. Холленд помолчал и спросил:

– Как вы думаете, куда отправился мистер Деллимар?

– Не знаю.

– В свете того, что вы рассказали раньше, можно предположить, что он отправился проверить, как закрыты люки задних трюмов?

– Возможно. Но в этом не было необходимости. Я сам их проверял.

– Так. Но если он пошел проверять эти люки, он должен был спуститься на заднюю часть колодезной палубы?

– Не обязательно. Он мог увидеть состояние люков и с заднего конца верхней палубы.

– А если бы он все–таки спустился, это было бы опасно?

– Да. Думаю, да. Обе колодезные палубы заливались водой.

– Понятно. Значит, больше его никто не видел?

В зале стояла мертвая тишина. Все представили себе, как старое судно Отяжелевшим от воды носом врезалось в штормовую волну, и человек, кувыркаясь в пенных брызгах морской пучины, оказался в бушующем море. В зале суда никто, конечно, не видел ничего подобного своими глазами, но всех захватила эта загадка, эта тайна. За моей спиной кто–то тихо плакал.

А Патч продолжал свой рассказ нервными, отрывистыми фразами, как бы снова переживая трагедию.

Ветер стих, море постепенно успокаивалось, и в 12.48, согласно записи в вахтенном журнале, он дал команду «малый ход» и лег на–прежний курс. После этого приказал подготовить ручные насосы и, как только нос судна перестало заливать волнами, дал задание Раису с группой матросов проверить чехлы на передних люках. Он предполагал взять курс на Брест, но, так как погода улучшилась и насосы работали исправно, изменил решение и лег на прежний курс. 18 марта ранним утром «Мэри Дир» прошла остров Уэссан. К этому времени судно шло на полной скорости. Море было спокойным, если не считать легкого ветерка, поднимавшего небольшую рябь. Однако, не очень рассчитывая на надежность передних трюмов, Патч придерживался французского берега. В 13.34 на траверзе появился остров Иль–де–Бати, в 16.12 прошли Три–агозский маяк, в 17.21 – архипелаг Сет–Иль. Все это было зафиксировано в вахтенном журнале.

В 19.46 сквозь легкий туман в четырех румбах по правому борту показался затмевающийся огонь маяка в Лез–О.

Патч изменил курс на норд 33 ост. Это позволило бы ему обойти рифы Барнуик и Рош–Дувр, оставив Ануа, маяк на юго–западном берегу Гернси, примерно в четырех милях по правому борту. Изменив курс, он известил об этом весь командный состав, уточнив, что принял решение пришвартоваться в Саутгемптоне для осмотра и ремонта.

Примерно в 21.20, когда стюард убирал после ужина, который Патч, как обычно, съел в своей каюте, послышались крики, а затем к нему ворвался Райе и сообщил, что горит задний трюм и команда в панике.

– Что именно вызвало панику? – осведомился Холленд.

– Команда считала, что над судном – проклятие, – ответил Патч. – В последние два дня я часто слышал это слово.

– И что вы по этому поводу думаете? Вы тоже считаете, что над судном тяготело проклятие?

Патч посмотрел на председателя и судей:

– Нет. По–моему, кто–то нарочно пытался устроить кораблекрушение!

В зале суда все заинтересованно зашумели. Однако Патч не выдвинул никакого прямого обвинения, а только сказал:

– Уж больно много совпадений: повреждение передних трюмов, потом пожар в радиорубке…

– Вы убеждены, что в первом трюме произошел взрыв? – уточнил Холленд.

Патч замялся:

– Да,, да, думаю, что так.

– А радиорубка?

– Если трюм взорвали, радиорубку обязательно должны были повредить – ведь это было мое единственное средство связи с внешним миром.

– Понятно. – Помолчав, Холленд задумчиво произнес: – Так вы считаете, что некто, находившийся на борту, пытался потопить судно?

– Да.

– Когда вы услышали о пожаре в третьем трюме, вы подумали, что это очередная попытка покончить с судном?

– Да, подумал.

– Вы и сейчас считаете так же? Патч кивнул:

– Да.

– Вы понимаете, что это очень серьезное обвинение?

– Да, понимаю.

Какое–то время Холленд молчал, а вместе с ним молчал и весь зал. Наконец он сурово произнес:

– На борту «Мэри Дир» находился тридцать один человек. Если пожар, подвергавший опасности жизни всех, не был случайным, это равносильно убийству.

– Да.

– И вы продолжаете утверждать, что кто–то умышленно устроил пожар?

– Да, утверждаю.

Следующий вопрос был неизбежен.

– Кого вы подозреваете?

Патч заколебался. Рассказывать о том, что Деллимар предлагал ему деньги за крушение, не имело смысла. Деллимар мертв. И он не мог поджечь рубку. Патч мог ответить только то, что у него не было времени на расследование, все его время было занято спасением судна:

г–Но потом–то вы могли подумать об этом?

– Да, я подумал. – Патч смотрел в лицо председателя. – Но решать предстоит суду.

Боуэн–Лодж в знак согласия кивнул, а Холленд вернул Патча к событиям, последовавшим за пожаром.

Они с Райсом организовали тушение пожара в трюме. Нет, Хиггинса там не было, он стоял на вахте. Но там были и второй механик, и радист, и боцман. Они вытащили брандспойты и стали поливать пламя через инспекционный люк, в то время–как остальные матросы расчехлили люк третьего трюма и частично четвертого на случай, если возникнет необходимость охлаждать переборку между трюмами. А сам Патч спустился в четвертый трюм.

– Зачем вы это сделали?

– Я хотел увидеть, насколько нагрелся металл переборки. Я боялся распространения пожара по всей кормовой части. К тому же этот трюм был заполнен лишь наполовину. Я надеялся, что по степени нагрева переборки мне удастся оценить серьезность пожара.

– Что же вы обнаружили, спустившись в инспекционный люк четвертого трюма?

– Пожар только что начался, так как переборка еще даже не нагрелась. Но это я обнаружил лишь позже…

– То есть?

Патч объяснил, что его кто–то ударил, когда он спускался по трапу, и он упал, потеряв сознание. Он рассказывал это теми же словами, что и тогда, в своей каюте на «Мэри Дир». Когда он закончил, Холленд спросил:

– Вы уверены, что вас ударили, может, вы сами поскользнулись на трапе?

– Совершенно уверен, – ответил Патч.

– Может быть, на вас что–то упало, ну, предположим, кусок металла?

Но Патч показал шрам, все еще видневшийся на его челюсти и подтверждавший, что вероятность несчастного случая исключена.

– Очнувшись, вы не увидели рядом какого–нибудь оружия, которым мог воспользоваться тот, кто вас ударил?

– Нет, не увидел. Но я его и не искал: кругом был дым, я почти задыхался, к тому же еще не пришел в себя после удара.

– Итак, вы утверждаете, будто кто–то из экипажа, вероятно человек, имевший на вас зуб, последовал за

%ами в трюм и там оглушил вас кулаком?

– Наверное, это был очень сильный человек. – Патч бросил взгляд в зал на Хиггинса и продолжил рассказ.

Очнувшись, он еще слышал крики матросов, освобождающих шлюпки. Он вскарабкался по трапу к отверстию инспекционного люка, но оно было зачехлено и плотно чем–то завалено. Его спасло то, что чехол основного люка был натянут не полностью. После долгих усилий ему удалось сложить несколько кип хлопка и по ним добраться до открытого угла люка. Когда он наконец выполз на палубу, то увидел пустые шлюпбалки. Лишь третья шлюпка висела вертикально на фалах. Машина и насосы продолжали работать, а брандспойты все еще подавали воду в третий трюм. Ни одного члена команды на борту не было.

История была невероятной, в нее почти невозможно было поверить! Патч продолжал рассказывать, как он один потушил пожар, а утром обнаружил на судне совершенно незнакомого человека.

– Это был мистер Сэндз с яхты «Морская ведьма»? — Да.

– Объясните, почему вы не приняли его предложение забрать вас с судна?

– Я не видел причины покидать судно. Хотя нос его полностью ушел в воду, непосредственной опасности затопления еще не было. Я подумал, что Сэндз известит власти, а если я буду на борту, то помогу закрепить буксирный трос и облегчу работу спасателям.

Затем он рассказал про мою безуспешную попытку перебраться на яхту и про то, как помог мне вернуться обратно и как мы уже вдвоем боролись за судно в условиях жесточайшего шторма, как обеспечивали работу машины и помп. Про Минкис не было сказано ни слова.

Согласно его заявлению, мы в конце концов покинули судно в резиновой надувной лодке, взятой из сундука Деллимара. В это время судно было уже на грани затопления. Нет, он не может точно указать координаты места, но, вероятно, где–то восточнее Рош–Дувр.

Нет, мы не видели, как затонуло судно. Резиновая надувная лодка в багаже мистера Деллимара? Ну да, это значит, что он не верил в мореходные качества судна, не доверял шлюпкам и вообще нервничал.

– Два последних вопроса, – сказал Холленд. – Это очень важные вопросы для вас и для всех, имеющих отношение к судну. – Он немного помолчал, а затем спросил: – Вы совершенно убеждены, что трюм номер один был затоплен из–за взрыва? Я хочу сказать, что в сложившихся обстоятельствах невозможно поверить, будто вы ударились о какой–то подводный риф, но это мог быть удар волны?

Патч заколебался, взглянув на судью. —

– Нет, это определенно не был удар волны, – спокойно ответил он, – волна ударила в нос «Мэри Дир» сразу после того случая. А ударились мы обо что–то или произошел взрыв, можно определить только при осмотре повреждений.

– Правильно. Но судно, вероятно, лежит на глубине двадцати морских саженей, и где именно, мы не знаем, так что провести осмотр повреждений не представляется возможным. А как думаете вы? ,

– Вряд ли я смогу сказать больше, чем уже сказал.

– Но вы полагаете, это был взрыв? – Холленд подождал, но, не получив ответа, добавил: – Принимая во внимание пожар в радиорубке, а позже пожар в третьем трюме, вы склоняетесь к мысли, что это был взрыв?

– Если на то пошло – да.

– Благодарю вас. – Холленд сел, но даже и тогда в зале никто не пошевелился. Ни шепота, ни шарканья ног. Весь зал был еще под впечатлением от услышанного.

Наконец поднялся сэр Лайонел Фолсетт:

– Господин председатель! Я был бы рад, если бы вы задали свидетелю один–два дополнительных вопроса! – Сэр Фолсетт был небольшого роста, с высоким лбом и редеющими волосами. Примечателен в нем был только голос, глубокий, рокочущий бас, выдающий огромную энергию и жизненную силу этого с виду невзрачного человека. – Свидетель ясно дал понять, что он уверен в умышленности крушения «Мэри Дир». И в самом деле: все обстоятельства дела, о которых он поведал суду, подтверждают эту уверенность. Однако я довожу до сведения суда, что стоимость судна вряд ли послужила поводом для осуществления такого опасного, так сказать, заговора. Следовательно, уместно предположить, что если заговор существовал, то целью его было получить достаточно высокую страховую стоимость груза. Я смею почтительно довести до вашего сведения, что это подлое дело принесло бы финансовую выгоду только в том случае, если груз и в самом деле продали прежде, чем погубить судно! Боуэн–Лодж кивнул:

– Я вас понимаю, сэр Лайонел. – Он взглянул на большие часы над галереей для зрителей. – Каков же ваш вопрос? •

– Он касается того времени, когда судно стояло на банке вместе с «Торре Аннунциатой» в Рангуне. По моим сведениям, экипаж «Мэри Дир» был отпущен на берег, а «Торре Аннунциата» все время была ярко освещена и на ней работали все лебедки. – Он посмотрел на Холленда: – Насколько я понимаю, показания на этот счет нам представят позже, и они позволят установить истину, однако чиновник, занимавшийся этим вопросом, получил информацию от капитана «Торре Аннун–циаты», что в то время он занимался уборкой трюмов и освобождал место для каких–то стальных труб, которые предстояло погрузить. – Он снова повернулся к Боуэн–Лоджу: – Мне бы хотелось узнать, господин председатель, слышал ли свидетель какие–нибудь разговоры об этом, когда явился на борт?

Вопрос был задан, и Патч ответил, что слышал что–то от Раиса, но тогда не придал этому никакого значения.

– Но теперь придаете? – спросил сэр Лайонел.

– Да, – кивнул Патч.

– Еще один вопрос, господин председатель! Не скажет ли свидетель, упоминал ли мистер Деллимар когда–нибудь о грузе? – Услышав отрицательный ответ Патча, сэр Лайонел сказал: – У вас не возникло ни малейших подозрений, что вы везете не тот груз, что заявлен в декларации?

– Нет.

– Задам вопрос иначе: до вас доходили какие–нибудь слухи о грузе, когда вы нанялись на судно?

– Ходили слухи, что на борту имеются взрывчатые вещества. Эти слухи были настолько упорны, что я, приняв командование судном, вывесил копию декларации на доску объявлений.

– Вы сочли опасным распространение слухов о взрывчатых веществах?

– Да.

– Вы принимали во внимание состав команды?

– Да.

– Можно ли сказать, что этих слухов было достаточно, чтобы вызвать панику у экипажа при известии о пожаре?

– Вероятно.

– Райе доложил вам, что поднялась паника. Как могло случиться, что подобный слух все же распространился по судну?

Патч невольно бросил взгляд в сторону свидетелей:

– Не думаю, что мистер Хиггинс был убежден, что в трюмы загружено то, что указано в декларации.

– Он считал, что там взрывчатые вещества, да? Почему?

– Не знаю.

– Вы его спрашивали?

– Да, спрашивал.

– Когда?

– Сразу после того, как мы прошли Уэссан. ' – И что он ответил?

– Он отказался разговаривать со мной.

– Вы можете в точности воспроизвести его слова?

– В точности?

– Да.

– Он сказал, чтобы я пошел и спросил у Таггарта или Деллимара и оставил его в покое. Оба они, конечно, были мертвы.

– Благодарю вас! – Сэр Лайонел с изящным поклоном сел на свое место.

Боуэн–Лодж снова взглянул на часы и закрыл заседание:

– Перерыв на два часа, господа! – Он встал, и вместе с ним поднялся весь зал. Пока он и заседатели не ушли из зала, все стояли.

Когда я повернулся, чтобы выйти, то увидел, что миссис Петри сидит прямо позади меня. Она улыбнулась, узнав меня. Лицо ее было опухшим и мертвенно–бледным, а глаза покраснели. Гундерсен тоже был тут. Он сидел за нею, а теперь прошел немного по ряду и беседовал с Хиггинсом. Миссис Петри вышла одна.

– Кто эта женщина? – спросил меня Хэл.

– Одна из директоров компании Деллимара. – И я рассказал ему о моем визите в офис компании. – Скорее всего, его любовница!

На улице мокрые от дождя мостовые сверкали на солнце, и мне было странно глядеть на людей, спешащих по своим делам и ничего не знающих о «Мэри Дир».

Патч стоял в одиночестве на краю тротуара. Он ждал меня, так как сразу же подошел.

– Я хотел бы вас на пару слов, Сэндз! – От долгих речей он охрип, и лицо его выглядело усталым.

Хэл сказал, что отправится в отель, где и позавтракает. Патч молча следил, как он уходит, нервно перебирая в кармане монеты. Как только Хэл удалился настолько, что не мог слышать нас, он обратился ко мне:

– Вы говорили, что ваша яхта будет готова не раньше конца месяца! – В голосе его звучали упрек, гнев и обида.

– Да. Но она оказалась готовой на неделю раньше, чем я предполагал.

– Почему же вы не дали мне знать? Я приезжал на верфь в прошлую среду, но вы уже ушли. Почему вы мне не сказали? – Он неожиданно взорвался: – Мне нужен был всего один день! Всего один день! – Он уставился на меня, буквально скрежеща зубами. – Неужели вы не понимаете – один взгляд на эту дыру в корпусе, и я бы все узнал! Тогда я мог бы сказать правду! А так… – Он глядел как загнанный зверь. – А так я не знаю, что за чушь несу и что за проклятую яму рою сам себе! Один день! Вот и все, что мне было нужно!

– Вы мне об этом не говорили. И потом, вы прекрасно знаете, что подобная инспекция должна проводиться властями!

Но я прекрасно понимал, что он хотел полной уверенности, хотел доказать, что его подозрения обоснованны.

– Все в конце концов выяснится, – сказал я, похлопав его по плечу.

– Надеюсь, вы правы, – процедил он сквозь зубы. – Молю Бога, чтобы вы были правы! – Он смотрел на меня горящими как уголь глазами. – Все усилия посадить ее на мель, на эту проклятую Минкис, напрасны… Боже мой! Я мог бы…

Внезапно он замолчал, глаза его расширились. Повернувшись, я увидел подходящую к нам мисс Таггарт.

Когда–то я видел картину под названием «Возмездие». Имя художника я не запомнил, да это и не важно, потому что ничего хорошего в картине не было. «Возмездие» следовало бы писать с Дженнет Таггарт. Безжизненное, белое как мел лицо с огромными глазами напоминало маску смерти. Она остановилась прямо перед Патчем и обрушила на него всю силу своего гнева. Не помню теперь, что она говорила, – резкие, язвительные фразы вырывались потоком. Я видел, как помертвели глаза Патча, как он вздрагивал от ударов ее хлесткого, как кнут, языка.

Он быстро повернулся и ушел, а я подумал, представляет ли она, какую боль причинила невинному человеку.

Мы быстро позавтракали и вернулись в суд. Ровно в два часа Боуэн–Лодж занял свое место. На местах для прессы теперь было уже пять человек: слетелись, как грифы, на запах скандала.

– С вашего позволения, господин председатель, – произнес Холленд, поднявшись, – я предлагаю продолжить допрос свидетелей.

Боуэн–Лодж кивнул:

– Полагаю, вы правы, мистер Холленд. Ваш первый свидетель может остаться в зале. Я знаю, ему хотят задать вопросы представители заинтересованных сторон.

Я думал, что следующим свидетелем будет Хиггинс, но Холленд вызвал Гарольда Лаудена, и я вдруг поймал себя на мысли, что еще не обдумал, как буду говорить, когда вызовут меня.

Хэл, стоя на месте свидетеля очень прямо, как подобает военному, короткими, сжатыми фразами рассказал о нашей встрече с «Мэри Дир» и о том, как следующим утром мы нашли ее покинутой.

Когда Хэла перестали терзать, настала Моя очередь. Я занял свидетельское место весь в холодном поту.

Я повторил присягу, и Холленд, глядя мне в лицо, мягко, и вежливо спросил меня немного усталым голосом, действительно ли я Джон Сэндз, чем я занимаюсь, почему я оказался на яхте «Морская ведьма» в Ла–Манше в ночь на 18 марта. Отвечая, я сам слышал, как нервно звучит мой голос. В зале стояла тишина. Маленькие, пронзительные глазки председателя внимательно наблюдали за мной, а Холленд не давал мне спуску, подгоняя вопросами.

Взглянув в зал, я увидел Патча. Он подался вперед, сцепил руки, напрягся и смотрел на меня. Я рассказал суду, на что была похожа «Мэри Дир», когда я утром оказался на ее борту. Внезапно меня осенило. Я не мог рассказать, что судно посажено на отмель Минкис, это выставило бы Патча лжецом и выбило бы почву у него из–под ног. Нет, разумеется, я не мог так поступить с ним! Наверное, я понимал это всегда, но теперь, решившись, совсем перестал нервничать. Я уже знал, что буду говорить, и стал рассказывать о том, каким я видел Патча все эти отчаянные часы, – о человеке, валящемся с ног от усталости, который в одиночку потушил пожар и продолжал бороться за судно.

Я рассказал об ушибе на челюсти, об угольной пыли, о почерневшем от дыма и копоти лице. Рассказал, как мы обливались потом в котельном отделении, чтобы поднять пар и привести в действие насосы, как экономили работу машины, запуская ее только затем, чтобы удержать поветру корму, и как водопады белой воды перехлестывали через затопленный нос. На этом я закончил, сказав только, что следующим утром мы наконец покинули судно. Затем начались вопросы.

Говорил ли Патч что–нибудь по поводу причины, заставившей экипаж покинуть судно? Не могу ли я,, хотя бы приблизительно, указать координаты «Мэри Дир» в момент, когда мы покидали ее? Считаю ли я, что судно могло бы благополучно добраться до какого–нибудь порта, если бы не шторм?

Сэр Лайонел Фолсетт задал мне те же вопросы, что ранее Снеттертон: о грузе, трюмах, Патче.

– Вы пережили с этим человеком отчаянные двое суток. Вы делили с ним страхи и надежды. Должен же он был что–то говорить, как–то комментировать события?

Я ответил, что у нас было очень мало возможности для разговоров, снова рассказал, как были мы вымотаны, как бушевало море, как мы боялись, что судно в любой момент может пойти ко дну.

Внезапно все закончилось, и я прошел на свое место в зале, чувствуя себя как выжатый лимон. Хэл схватил меня за руку и шепнул:

– Великолепно! Ты сделал из него чуть ли не героя! Посмотри на места для прессы!

Я взглянул туда и увидел, что они опустели.

– Иан Фрейзер! – Холленд снова встал, а капитан Фрейзер уже шел через зал.

Он дал обычные показания о том, как подобрал нас, после чего был отпущен, и на его место вызвали Дженнет Таггарт.

Она взошла на место свидетеля бледная как смерть, но с высоко поднятой головой и застывшим лицом, словно приготовившись к обороне. Холленд объяснил, что вызвал ее именно сейчас, чтобы избавить от мучительной необходимости выслушивать дальнейшие высказывания свидетелей о ее отце. Он мягко попросил ее обрисовать отца, каким она его видела в последний раз, рассказать о содержании писем, которые она получала из каждого порта, описать подарки, которые посылал ей отец, назвать денежные суммы, которые он переводил ей после окончания колледжа, чтобы она могла учиться в университете, рассказать, как он заботился о ней после смерти матери с тех пор, как Дженнет исполнилось всего семь лет.

– Я только недавно поняла, какой он замечательный отец, как он много работал и копил деньги, чтобы дать мне образование.

Она описала его таким, каким видела в последний раз, и прочитала суду его письмо из Рангуна. Голос ее дрожал и прерывался, когда она читала при всех строчки, дышавшие любовью и заботой.

Слушать это было очень больно, потому что человека, написавшего эти строки, уже не было в живых. Когда Дженнет закончила, в зале послышались шепот, кашель, всхлипывания и шарканье ног.

– Это все, мисс Таггарт, – сказал Холленд так же мягко, как и прежде.

Но она не ушла, а вынула из сумочки цветную открытку и стояла, зажав ее в руке и пристально глядя на Патча. Я взглянул на ее лицо, и меня охватила дрожь, когда она вымолвила:

– Несколько дней назад я получила открытку из Адена. Она задержалась на почте. – Девушка перевела взгляд на Боуэн–Лоджа: – Это от отца. Можно я кое–что прочту вам?

Он кивнул, и Дженнет продолжила:

– «Владелец нанял человека по имени Патч на должность первого помощника вместо старого Адамса. – Она не читала письмо, а, пристально глядя на Боуэн–Лоджа, цитировала наизусть: – Не знаю, что из этого получится. Ходят слухи, что однажды он намеренно посадил судно на мель. Но что бы ни случилось, знай: это будет не моих рук дело. Господь тебя храни, Дженни, вспоминай обо мне. Если все будет хорошо, я на этот раз сдержу свое слово, и мы с тобой увидимся!» – Ее голос сорвался. Зал затаил дыхание. Она была как туго натянутая струна, которая вот–вот лопнет.

Девушка протянула открытку Холленду, и тот взял ее.

– Свидетельница свободна, – проговорил Боуэн–Лодж, но Дженни повернулась и, уставившись на Патча, обрушила на него поток обвинений: он втоптал в грязь честное имя ее отца, чтобы выгородить себя. Теперь она знала правду об исчезновении «Бель–Иль» и желала довести ее до сведения суда.

Боуэн–Лодж стучал молотком по столу, а Холленд увещевал ее. Но она не прекращала свои разоблачения, обвиняя Патча и в пожарах, и в умышленном затоплении трюмов – словом, в преднамеренном крушении судна ее отца. Он сидел бледный и испуганный, а девушка кричала:

– Вы – чудовище! – С трудом удалось оттащить ее со свидетельского места. Она вдруг обмякла и послушно вышла из зала, сотрясаясь от рыданий.

Зал вздохнул с облегчением. Все старались не смотреть на Патча. Наконец Боуэн–Лодж сухо произнес:

– Вызовите следующего свидетеля!

– Дональд Мастере! – снова раздался голос Хол–ленда.

Работа суда вернулась в прежнее русло. Один за другим проходили перед судом свидетели, снова рассказывая о техническом состоянии судна, о его возрасте, представляя документы и справки.

Их показания удостоверили чиновник из Иокогамы и чиновник «Регистра Ллойда», выдавшие сертификат судну. Был также представлен сертификат, выданный инспекцией доков Рангуна на груз, отправляемый с «Торре Аннунциатой».

Потом вызвали миссис Анджелу Петри, и мужская часть зала заметно оживилась.

Она объяснила, что Торгово–пароходная компания Деллимара была создана в 1947 году как частная компания с ограниченной ответственностью мистером Деллимаром, мистером Гринли и ею. Этот торговый концерн специализировался на импортно–экспортном бизнесе преимущественно в Индии и на Дальнем Востоке. Позже мистер Гринли вышел из состава директоров, и его место занял мистер Гундерсен, занимавшийся подобным бизнесом в Сингапуре. Он вошел в состав правления, капитал увеличился, и бизнес значительно расширился. Она эффектно, по памяти, называла цифры.

– Каково сейчас положение компании? – спросил Холленд.

– Она в процессе добровольной самоликвидации.

– Это было решено до гибели мистера Деллимара?

– Да, такое решение было принято несколько месяцев назад.

– Для этого были веские причины? Немного поколебавшись, она ответила:

– Некоторые налоговые тонкости.

По залу прокатился легкий смешок. Холленд сел. Почти тотчас же поднялся адвокат Патча, маленький, сухонький человечек с пронзительным голосом:

– Господин председатель! Я бы хотел спросить свидетельницу, знала ли она, что мистера Деллимара как раз перед основанием компании судили за мошенничество?

Боуэн–Лодж нахмурился:

– По–моему, мистер Фентон, это не относится к делу!

– Я бы хотела ответить на этот вопрос, – произнесла миссис Петри отчетливым, чистым голосом. – Он был оправдан! Это было ничем не подтвержденное, клеветническое обвинение!

Фентон несколько поспешно сел, но тут же встал сэр Лайонел Фолсетт:

– Господин председатель! Я хотел бы узнать от свидетельницы, были ли куплены какие–нибудь суда к моменту основания компании?

Боуэн–Лодж повторил вопрос, но миссис Петри не рмогла ответить.

– У вас не было первоначального капитала, да? – спросил сэр Лайонел. – Получив утвердительный ответ, он констатировал: – Практически это был малый бизнес?

– Да.

– Тогда зачем было давать компании такое пышное название: «Торгово–пароходная компания»? Так ли уж это необходимо?

– Видите ли, мистер Деллимар всегда питал страсть к кораблям, он ведь когда–то служил в военном флоте и надеялся, что в один прекрасный день… Во всяком случае, – не без гордости заключила она, – в конце, концов мы все–таки стали судовладельцами!

– Вы владели «Мэри Дир», «Торре Аннунциатой», а еще?

Она покачала головой:

– Все. Только эти.

Сэр Лайонел заглянул в свои бумаги:

– Покупка «Мэри Дир» была произведена 18 июня прошлого года. А когда была куплена «Торре Аннунциата»?

Миссис Петри впервые слегка смутилась:

– Не могу вспомнить точно.

– В апреле прошлого года?

– Не помню.

– Но вы же один из директоров компании, а здесь, наверное, фигурировали крупные суммы. Вы хотите сказать, что сделка нигде не зафиксирована? – Сэр Лайонел вдруг заговорил чуть резче.

– Может быть, и зафиксирована, но я не знаю. – И быстро добавила: – Мы в то время стремительно расширялись, и все проходило через Сингапур.

– Вас не полностью информировали о делах компании, да?

Она кивнула.

– А когда мистер Гундерсен вошел в правление?

– В марте прошлого года.

– Значит, покупки судов были результатом его вступления в состав директоров?

– Полагаю, да.

Сэр Лайонел повернулся к председателю:

– Я бы хотел задать свидетельнице еще один вопрос. Как уже известно суду, «Мэри Дир» был выдан сертификат только на один этот рейс, и ее продали на лом. «Торре Аннунциата» совершила только два рейса и была продана китайцам. Я хотел бы знать, какую прибыль принесли эти сделки?

Боуэн–Лодж повторил вопрос, но она только помотала головой. Она не знала.

– За какую цену вы приобрели эти суда? – задал прямой вопрос сэр Лайонел.

– В наш офис еще не поступали эти сведения.

– Я подозреваю, вы не знаете, кто имеет эти сведения?

Она покачала головой:

– Боюсь, что не знаю. Все сделки совершались в Сингапуре.

Сэр Лайонел кивнул и сел. Миссис Петри тоже вернулась на свое место. Я заметил, что ее взгляд прикован к кому–то, сидящему за моей спиной, и догадался, что это, должно быть, Гундерсен. Она была очень бледна и выглядела испуганной.

Хэл наклонился ко мне:

– Похоже, Лайонел начинает атаку на компанию!

А я сидел и думал, что Патч, вероятно, приберегает информацию о предложении Деллимара к тому моменту, когда сэр Лайонел догадается спросить об этом. Намек адвоката Фентона был сделан достаточно бестактно, и суд не обратил на него внимания.

Миссис Петри пробралась на свое место, обдав окружающих резким ароматом духов, и я услышал, как Гундерсен холодно и гневно сказал ей:

– Почему вы молчали? Ведь я дал все цифры несколько недель назад!

Та ответила шепотом:

– Как я могу сейчас думать о цифрах? Раздался голос Холленда:

– Ганс Гундерсен!

Гундерсен произвел на суд сильное впечатление как финансист и директор компании. Он был настоящим бизнесменом, и у него в руках имелись все факты и цифры. Без всякого понуждения со стороны Холленда он объяснил суду причины своего вступления в компанию; почему они приобрели «Мэри Дир» и «Торре Аннунци–ату»; как финансировались покупки и какие ожидались прибыли.

Гундерсен холодным и резким голосом объяснил свой интерес к компании Деллимара. Сфера его финансовых интересов распространялась на Сингапур и другие порты Дальнего Востока, и ему было выгодно контролировать дела небольшой компании Деллимара. Ему подвернулся шанс приобрести по очень низкой цене два старых судна. Поскольку цены на фрахт судов повышались, он рассчитал, что через год их можно будет весьма выгодно перепродать. Он выбрал компанию Деллимара для совершения этих операций, поскольку был с ним знаком и знал, что тот намерен ликвидировать компанию по завершении сделки.

– Мой опыт бизнесмена подсказал мне, что это наиболее выгодный способ провернуть подобную операцию, – заявил Гундерсен.

В случае с «Торре Аннунциатой» его цель была достигнута: судно продали китайцам гораздо дороже, чем его купили. «Мэри Дир» оказалась не столь выгодным приобретением. Ее состояние было хуже, чем ему пытались внушить. В результате он решил, что судно совершит лишь один рейс, после которого будет продано на лом в Англии. Цена за металлолом плюс стоимость фрахта за вычетом денег, уплаченных за судно и истраченных на его ремонт, – все это принесло бы компании хоть небольшую, но прибыль. Он протянул Хол–ленду листок:

– Здесь приведены все расчеты.

Холленд передал листок Боуэн–Лоджу и сел. Председатель просмотрел цифры, кивнул и бросил взгляд на сэра Лайонела, который поднялся и задал вопрос:

– Я хотел бы узнать, кто финансировал приобретение этих судов и какими соображениями этот человек руководствовался, желая получить прибыль от сделки?

Боуэн–Лодж повторил вопрос, и Гундерсен ответил:

– Разумеется, покупку финансировал я сам, а за это получал все проценты от возросшего капитала компании.

– Другими словами, – уточнил сэр Лайонел, – вы вошли в состав директоров компании ради прибыли?

– Естественно. Я же бизнесмен, сэр.

– Это понятно, – сухо улыбнулся сэр Лайонел. – А теперь вернемся к «Мэри Дир». Вы признали, что ее техническое состояние оказалось хуже, чем вы ожидали. Как получилось, что именно на нее был погружен столь ценный груз? Это устроил мистер Деллимар?

– Нет, это устроил я, пользуясь своими связями в Сингапуре. Вы, должно быть, понимаете, что я широко известен в тамошних деловых кругах.

– Еще один вопрос. С какой целью рейсы «Мэри Дир» и «Торре Аннунциаты» совпали так, что с седьмого по одиннадцатое января оба судна оказались в Рангуне? .

– Не понимаю смысла вашего вопроса, сэр, – ответил Гундерсен. – Мистер Деллимар лично занимался всеми подробностями расписания рейсов, но, если одно судно направляется из Англии в Китай, а другое из Японии в Антверпен, их пути должны где–то пересечься.

Сэр Лайонел задал еще несколько вопросов, но Гундерсен упорно отказывался признавать какую–либо ответственность за расписание движения судов.

– Вы должны понять, я слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я не касался ежедневного управления делами компании.

– Но тем не менее, как только вы узнали о гибели «Мэри Дир», вы тотчас же примчались из Сингапура и остались в Англии!

– Разумеется! Я же директор компании, а это серьезное происшествие. Когда что–то случается, всегда лучше быть на месте. Особенно если учесть, что мистер Деллимар умер.

– Последний вопрос. Зачем мистеру Деллимару понадобилось идти в рейс и руководить приемом и выгрузкой груза? Согласитесь, это не совсем обычно?

– Гундерсен пожал плечами: I. – Мистер Деллимар ездил в Иокогаму по делам компании. Предполагаю, что он не был особенно богат и хотел сэкономить деньги, возвращаясь на собственном судне.

Больше вопросов не было, и Гундерсен сел на место.

В своем сером двубортном костюме, явно скроенном лондонским портным, он выглядел типичным английским бизнесменом – спокойным, компетентным и уверенным в себе.

После опроса нескольких свидетелей, освещавших в основном технические детали, Боуэн–Лодж закрыл заседание.

– Завтра в половине одиннадцатого, господа! – возгласил он.

Когда я шел вслед за Хэлом, в мой рукав вцепились чьи–то пальцы.

– Вы мистер Сэндз, не так ли? – Мне несколько неуверенно улыбалась миниатюрная седая старушка.

– Да, – ответил я, вглядываясь в ее лицо, показавшееся мне знакомым.

– Я так и подумала, но, видите ли, я никогда не уверена, что узнаю человека, – зрение, понимаете? Мне хотелось сказать вам, как я счастлива, что рядом с ним в эти ужасные дни оказался хороший друг. Вы были великолепны, мистер Сэндз!

Наконец я уловил сходство:

– Вы мать Патча, да? – И я оглянулся, поискав его глазами.

– Не надо, прошу вас! Он не знает, что я здесь. Он ужасно рассердится! Когда он приезжал ко мне в Брид–жуотер, он ничего не рассказал мне, но я сразу поняла, что у него неприятности! – Она чуть слышно вздохнула: – До этого я не видела его семь долгих лет, а это большой срок, мистер Сэндз, для такой старухи, как я. Он у. меня один, мой Гидеон. А теперь, когда его отец умер… – Она улыбнулась и похлопала меня по плечу: – Впрочем, вам не интересно слушать про мои беды! Просто я хотела, чтобы вы знали, как я счастлива, что у него есть хороший друг. – Она подняла на меня глаза: – На этот раз все обойдется… Вы согласны со мной, мистер Сэндз?

– Не сомневаюсь, – пробормотал я. – Сэр Лайонел Фолсетт явно больше озабочен грузом и компанией.

' – Да. Да, я так и поняла.

Я предложил проводить ее в отель, но она и слышать не хотела. Одарив меня робкой улыбкой, она мужественно двинулась сквозь толпу.

Хэл подошел ко мне, и мы направились к его машине. Я мельком увидел старушку, стоящую на автобусной остановке, одинокую, беззащитную и немного испуганную.

Хэл предложил переночевать у него, и, взяв со станции мой чемодан, мы поехали к его дому в Бошеме, маленьком пригороде, где на некоторых домах сохранились соломенные крыши, а зеленые лужайки спускались к реке.

В Саутгемптоне я купил вечернюю газету, где на первой странице на трех столбцах были помещены заметки: «Дочь капитана нарушила ход расследования» и «Странная история исчезновения «Мэри Дир».

Только после обеда Хэл начал задавать мне вопросы о Патче. Наконец он сказал:

– Когда ты прибыл в Питер–Порт, ты не очень–то распространялся о нем!

Он стоял у окна и смотрел на молочную пелену воды за лужайкой. На якоре стояли две яхты, и их мачты покачивались на ветру.

Повернувшись ко мне, Хэл спросил:

– Так ты знал о деле с «Бель–Иль»?

Я кивнул, пытаясь представить, что будет дальше. Эта уютная комната «с ее лампами, тусклым сиянием восточной меди, огромными тигровыми шкурами на полу совсем не походила на ту обстановку, в которой я жил последние два месяца. Даже бокал портвейна у меня в руке казался чем–то из другого мира.

Хэл подошел и сел напротив меня:

– Послушай, старик! Я не хочу совать нос не в свои дела, но насколько ты уверен в этом парне?

– Что ты имеешь в виду?

– Надо быть очень крепко уверенным в человеке, чтобы… – Он запнулся, подыскивая нужные слова. – Ну, скажем, так. Если Патч устроил крушение – умышленно устроил, – тогда он убийца. По закону он может быть обвинен в преступной халатности, но перед Богом он виновен в убийстве.

– Он этого не делал!

– Ты уверен?

– Абсолютно!

Сказав это, я задумался: а почему я так в этом уверен?

– Я рад! Потому что, давая показания, ты все время выгораживал его. Ты выбирал выражения, о чем–то умалчивал, иногда места себе не находил от страха. Ну, ну, не волнуйся! Думаю, что другие этого не заметили. Я заметил только потому, что хорошо тебя знаю, и потому, что уже в Питер–Порте ты что–то скрывал! – Он замолчал, отпил портвейна и промолвил: – Будь все же осторожен. Я знаю Лайонела Фолсетта по клубу, да и не раз видел, как он работает. Смотри не попадись ему в когти!

Глава 3

Дул сильный ветер, тротуары блестели от прошедшего дождя, когда следующим утром мы с Хэлом подъехали к зданию суда. Заседание началось ровно в 10.30 с рассмотрения показаний, касающихся груза. Затем был вызван врач, который объяснил, что вполне возможна смерть пациента от отсутствия спиртного, если тот был хроническим алкоголиком. Все это время в зале суда ощущалось если не беспокойство, то нервное ожидание чего–то. Галерея для зрителей была забита до отказа, места для прессы заполнены целиком. Наконец Холленд провозгласил:

– Альфред Хиггинс.

Пока Хиггинс протискивал между рядами свое грузное тело, направляясь к месту свидетеля, зал затих так, что бой часов в одиннадцать, когда Хиггинс принимал присягу, прогремел громом.

Ему сорок три года, сообщил Хиггинс, а когда его спросили об образовании, объяснил, что начал трудовую жизнь на барже отца, с которым ходил до пятнадцати лет преимущественно в восточных регионах. Потом он оказался замешанным в каком–то контрабандном скандале и удрал без билета на «банановом» судне. После этого он остался на море, перебираясь с корабля на корабль, и избороздил все морские трассы на разных судах: и на парусниках, и на грузовых, и на пассажирских лайнерах, и на буксирах, и на каботажных. Он выкатывал их названия одно за одним из своей луженой глотки, словно читая «Регистр Ллойда».

Свой рассказ о «Мэри Дир» он начал с Иокогамы. По его словам, судно напоминало гигантскую ловушку с болтающимися заклепками, лязгающей обшивкой – одним словом, груда хлама, подобранная в Китайском море. О капитане Таггарте он сказал:

– Вся команда знала, что он допивался до чертиков. Первый помощник Адаме заболел желтухой, а третий помощник Райе был двадцатичетырехлетним молокососом, совершающим свой второй рейс с сертификатом вахтенного офицера.

Из его показаний следовало, что только он, Хиггинс, являлся единственным из командного состава, на кого можно было положиться.

Хотя Хиггинс внешне напоминал вьючного буйвола, в нем было что–то впечатляющее, когда он давал показания хриплым, громоподобным голосом.

Сингапур, Рангун, Аден… и дальше он стал рассказывать о том же, о чем уже поведал Патч, но по–своему освещая события. Команда, говорил он, считала «Мэри Дир» старой, разбитой лоханью, а Патча – слишком придирчивым. Но этого и следовало ожидать, когда человек с такой скверной репутацией снова принимает командование судном.

Уже в Бискайском заливе нервный, властный Патч поссорился с владельцем и со всем командным составом, кроме, конечно, Раиса.

– Уж тот–то был, как говорится, пай–мальчик! – подмигнул Хиггинс.

Когда разговор пошел о шторме, о затоплении первого трюМа, о пожаре в радиорубке, Хиггинс напрямик излагал голые факты. Когда вода стала затоплять трюм, он спал в своей койке. Он отправился в ходовую рубку и оставался на вахте до 10.00 следующего утра, одиннадцать часов подряд. Потом он организовал более тщательные поиски мистера Деллимара. Нет, Патч ему ничего не приказывал, он сделал это по своей инициативе, как только сменился с вахты. Он не может поверить, что мистера Деллимара, в прошлом морского офицера и хорошего командира, смыло волной. В общей сложности он провел без сна сорок два часа.

– Вы хорошо относились к мистеру Деллимару? – спросил Холленд.

– Я никак к нему не относился! Просто он был свой парень, вот и все!

– Вы советовали мистеру Патчу в какой–то момент покинуть судно?

– Да, если так можно выразиться. Мы это обсуждали с мистером Деллимаром.

– Почему?

– Потому что мы знали, что это за корыто. В Сингапуре мы уже прошли через два шторма. Патч этого не хлебнул. А в заливе–то было не в пример хуже, чем в Сингапуре!

– Вы тоже подумали, что в переднем трюме произошел взрыв?

– Да ничего я не подумал! Я знал, что посудина гнилая, а–взяли мы чертовски много груза. Мы тогда думали, что она все–таки выдержит. Если вы намекаете, что мы испугались, вспомните же, каково нам пришлось! Десять к одному, что шлюпки в такой шторм не спустить, не говоря уже о том, чтобы удержаться на плаву. Требовалось мужество, даже чтобы подумать о том, как сесть в эти шлюпки, особенно мистеру Дел–лимару, который в войну хлебнул и не такого. Уже позже, когда мы легли в дрейф, дела пошли лучше, и я подумал: «Чем черт не шутит, может, и пронесет!»

Потом он стал рассказывать о пожаре в кормовом трюме и о том, как они покинули судно. Да, это было около 21.20. Первым пожар обнаружил кочегар Уэст. Он вышел из машинного отделения и увидел дым из люка третьего трюма. Уэст сразу же по телефону доложил об этом на капитанский мостик. Там в этот момент оказался Райе, и Хиггинс послал его проверить доклад и известить мистера Патча. В своих показаниях Хиггинс ни разу не назвал Патча капитаном.

– И что же потом? – спросил Холленд.

– В последующие четверть часа я ничего не слышал. Но исходя из того, что были включены огни на стреле кормового крана и на палубе суетилось много народу, я понял, что с пожаром справятся.

Потом на мостике появился мистер Патч, взбешенный, весь в саже, и сказал, что отдал приказ на всякий случай подготовить шлюпки к спуску на воду.

Я спросил его, не поручит ли он мне тушить пожар, но он ответил, что этим занимается Райе. Мне показалось, что он был растерян, будто не мог на что–то решиться, а потом прибежал Райе в совершеннейшей панике и сказал, что пожар усилился. Тогда Патч приказывает ему передать всем, что следует покинуть судно. А мне говорит: «Мистер Хиггинс, известите машинное отделение и займитесь тушением пожара».

Раису он приказал заняться верхней палубой и позаботиться о том, чтобы не было паники. Больше я его не видел, – заключил Хиггино»

Последующие события можно назвать образчиком того, каким бедствием может обернуться отсутствие командования. Хиггинс и его люди боролись с огнем в течение следующих пятнадцати минут, но пожар не унимался. Люди были испуганы. Они верили, что над судном тяготеет проклятие, а в трюмах находится взрывчатка. Хиггинс послал Раиса сказать Патчу, что он больше не может держать людей в этом аду, но Райе, вернувшись, сказал, что не смог нигде найти Патча.

– К тому времени, – сказал Хиггинс, – поднялась настоящая паника, некоторые уже садились в третью шлюпку. Мне ничего не оставалось, как дать приказ покинуть судно. Все кинулись к шлюпкам.

Поднявшись на верхнюю палубу, Хиггинс увидел, как за висящую на фалах третью шлюпку цепляется человек. Первая шлюпка была пуста и разбита о борт судна. С помощью кулаков он навел кое–как порядок и организовал погрузку людей на две оставшиеся шлюпки. Раису он поручил четвертую шлюпку и подождал, пока она благополучно спустилась на воду. Затем он спустил на воду свою шлюпку. И к тому времени, когда его шлюпка коснулась воды, он потерял из виду шлюпку Раиса: ведь судно шло на приличной скорости.

– Вы хотите сказать, – спросил Холленд, – что покинули судно, когда оно шло под парами?

– Да. По приказу мистера Патча я приказал персоналу машинного отделения покинуть судно. Когда я приказал им садиться в шлюпки, они не получили указания остановить машину, а после всем было уже не до того.

– Но если вы отдали приказ…

– Да какой черт повиновался приказам? – взорвался Хиггинс. – Патч исчез, испарился! Одна шлюпка уже висела на шлюпбалке, и все люди из нее вывалились в море; другая вдребезги разбилась о борт. Матроны были в панике. Любой, кто спустился бы вниз, имел бы шанс, поднявшись наверх, обнаружить, что последние две шлюпки ушли. Единственное, что мы с Райсом могли сделать, так это помочь всем отплыть спокойно!

– Но Боже мой! – воскликнул Холленд. – Вы же опытный моряк и могли бы взять под контроль…

Хиггинс резко перебил его:

– Вы что, ничего не соображаете? Неужели не можете представить себе, каково нам пришлось? Патч исчез, команда в панике, а пожар бушует в трюме с взрывчаткой!

– Но там же не было никакой взрывчатки!

– А нам откуда было это знать?

– Вы слышали от предыдущих свидетелей, что в ящиках, погруженных в Иокогаме, находились авиационные моторы. Не было никаких оснований считать…

– Это теперь мы знаем, что там были моторы, – быстро произнес Хиггинс, – а я говорю вам про то, что мы думали тогда! Мы думали, будто там взрывчатка!

– Но вы же видели декларацию, – напомнил ему Холленд. – Мистер Патч даже вывесил ее копию на доску для объявлений.

– Ну и что? – рассердился Хиггинс. – Команда не всему верит, что вывешено на доске. Позвольте заметить, мистер, матросы на судах вроде «Мэри Дир» не очень–то доверяют декларациям! Мы, может быть, не так учены, но уж и не дураки! Декларация – не более чем клочок бумаги: кто–то на нем что–то написал, чтобы простаки поверили! Я, во всяком случае, на это смотрю так, а уж я знаю, что говорю!

Казалось, председатель должен был бы дать отпор такому взрыву, но он промолчал. Хиггинса приняли таким, как он был: грубым, самодовольным человеческим отребьем. В некотором смысле он был великолепен. Он выделялся на этом скучном суде, но не властью своей неотесанной личности. Он выделялся потому, что был не таким, как все: он был необузданным пиратом, ни в грош не ставящим любые авторитеты.

– Другими словами, – продолжил Холленд, – вы навидались многого на судах всего мира. А теперь скажите, встречались ли вы с такими обстоятельствами, какие сложились на борту «Мэри Дир»?

Хиггинс подумал, закусив губу, помотал головой и сказал:

– Нет, не могу припомнить.

– Вернемся к затоплению передних трюмов. Вы сказали, что не считаете это следствием взрыва.

– Я ничего такого не говорил. Я сказал, что об этом не думал, во всяком случае тогда. Там и без того было о чем подумать! Я–то не был на капитанском мостике!

– А каково ваше мнение теперь?

– Не знаю, что и сказать вам!

– А как насчет пожаров? Они возникли сами собой?

– Вот пожары – другое дело! – Маленькие, хитрые глазки Хиггинса устремились на Патча, который следил за свидетелем с напряженным лицом.

– Вы думаете, это был поджог?

– Да, я считаю так.

– Вы подозреваете кого–нибудь?

– Не знаю. Но я сразу понял, что мы влипнем в какую–нибудь передрягу, как только вот этот попал на наше судно! – Он кивнул своей тяжелой, как тумба, головой в сторону Патча. – Ежу ясно, что с такой репутацией должность за здорово живешь не получишь, да и капитан умер так кстати.

– Вы кого–то обвиняете в смерти капитана Таггар–та? – несколько осуждающе спросил Холленд.

– Никого я не обвиняю. Но ведь кто–то стащил у бедняги выпивку! А я должен сказать, она шла ему только на пользу!

Холленд сел, а в зале суда послышался возбужденный шум.

Фентон поднялся с места и заявил:

– Это позорное, ни на чем не основанное обвинение! Председатель согласился с ним и задал Хиггинсу

вопрос:

– Правда ли, что Таггарт обвинял в этом командный состав?

Хиггинс кивнул.

– И вас тоже?

– Старый черт бредил! – в сердцах заявил Хиггинс.

– Значит, обвиняя вас, он бредил, а обвиняя мистера Патча – нет? – ледяным голосом спросил Боуэн–Лодж.

– Да мне мало проку от его смерти, – пробормотал Хиггинс. – Я только хотел сказать, что у капитана Тагтарта кончилось спиртное. – Хиггинс помотал головой. – В Адене торговец принес ему на судно немало этого пойла. Зараз столько не выпьешь, кишка тонка.

– И как вы отнеслись к его обвинению? Приняли всерьез?

– Еще чего! Когда человек бредит, не знаешь, что и говорить. – Похоже, Хиггинс растерялся, не понимая, куда заведут его эти вопросы. – Может, была у него выпивка, а может, нет, – хрипло пробормотал он. – Может, кто–то и стянул у него – не знаю. Знаю только, что мы обыскали все это проклятое судно, чтобы осчастливить его, но не нашли ни бутылочки! Знай мы, что он помрет без этой дряни! Кое–кто вез контрабанду, так уж отломили бы ему, как говорится, в помощь.

Боуэн–Лодж кивнул, и на Хиггинса набросился Фентон с вопросами по поводу приказа покинуть судно». Он пытался заставить его признаться, что Патч не давал такого приказа, смущал его, копался во всех мелочах. Однако подвергать Хиггинса перекрестному допросу было нелегким делом. Из каждого его ответа становилось ясно: он не доверяет Патчу и ни за что не отступит от своих показаний.

Сэр Лайонел повел себя иначе. Его интересовал только груз. Что заставило свидетеля поверить, будто в ящиках, погруженных в Иокогаме, были взрывчатые вещества? Обнаружил ли он что–нибудь тревожное при погрузке?

Когда председатель повторил вопрос, Хиггинс ответил, что в то время он еще не входил в командный состав судна.

– Когда же вы были наняты вторым помощником? – спросил Боуэн–Лодж.

– За день до отплытия. К тому времени судно было уже загружено, люки трюмов зачехлены и судно стояло в фарватере.

– Вас ознакомили с декларацией?

– Нет, я увидел ее позже.

– Так почему же вы сочли, что на борт взята взрывчатка?

– В доках ходили такие слухи.

– А среди экипажа?

– Тоже.

– Вы когда–нибудь видели, чтобы взрывчатые вещества паковали в ящики и помечали как авиационные моторы?

– Нет, но я слышал, что иногда взрывчатые вещества выдавали за что–то другое, чтобы избежать, как бы вы сказали, санкций.

– Но у вас не было никаких доказательств, что в ящиках находится совсем не то, что написано в декларации?

– Нет.

– Вы старались пресечь эти слухи?

– Ну, если честно, то нет. – Хиггинс впервые показался неуверенным.

– Почему?

Шея Хиггинса напряглась и побагровела.

– А зачем, если уж на то пошло? Меня это не касалось.

Боуэн–Лодж, подняв бровь, взглянул на сэра Лайонела. Следующий вопрос касался тех четырех дней, когда судно стояло на банке в Рангуне.

Да, признался Хиггинс, он сошел на берег вместе с остальными. А почему бы и нет? Не каждый день владельцы отпускают команду на берег на двадцать четыре часа, возмещая все затраты. Причина? Мистер Деллимар был хорошим парнем и знал, как обращаться с матросами!

– Когда вы вернулись на судно, – сэр Лайонел снова задавал вопросы прямо свидетелю, – говорили ли вы с кем–нибудь из экипажа «Торре Аннунциаты»?

– Да, я говорил с первым помощником, парнем по имени Слейд. Он пришел к нам на судно, чтобы выпить со мной и с шефом.

– Вы спросили его, чем они занимались на судне?

– Нет. Но Слейд сам рассказал, что из–за канцелярской путаницы им пришлось освобождать место в трюмах, чтобы загрузить какие–то стальные чушки.

– Вы говорили об этом с Адамсом?

– Нет.

– Но вы виделись с ним, когда вернулись на «Мэри Дир»?

– Да.

– Не намекал ли он, что команда с «Торре Аннунциаты» сгружала груз с борта «Мэри Дир»?

– Нет. – И быстро добавил: – Если бы случилось нечто подобное, он бы знал, потому что, когда я встретил его, он был на ногах и чувствовал себя прилично, пролежав два дня в постели.

– Если Адаме был болен, то вы, как я понимаю, отвечали за погрузку хлопка?

Хиггинс кивнул, и сэр Лайонел задал ему вопрос:

– Вы не заметили никаких изменений в положении груза?

– Нет, не могу сказать.

– Вы совершенно уверены в этом?

– Конечно, уверен.

Сэр Лайонел выставил вперед свою маленькую головку и неожиданно жестко и сурово спросил:

– Как вы можете быть уверены? Вы же сказали, что нанялись на судно после погрузки?

Но Хиггинса не так–то просто было сбить с толку. Он провел языком по сухим губам, и только это выдало его замешательство.

– Может быть, я и не был там во время погрузки, но я был, когда мы разгружали японский хлопок и вискозу. Я специально приметил, как укладывались ящики, потому что знал: мне придется грузить кипы хлопка–сырца, как только они будут готовы. Сэр Лайонел кивнул:

– Еще один вопрос. Вы сказали, что оказались на борту «Мэри Дир» за день до отплытия. Как это получилось?

– Ну, до этого меня не брали.

– Вас нанимал капитан Таггарт?

– Нет, мистер Деллимар. Капитан Таггарт лишь подписал бумаги. Меня нанимал мистер Деллимар.

– Почему?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Хиггинс.

– Я спросил, почему он вас нанял? Вы были единственным, кто претендовал на эту должность?

– Да нет, не совсем… Я хочу сказать… – Хиггинс взглянул в зал и снова облизал губы. – Все получилось не так. . — ~ .

– Вы хотите сказать, что должность вам предложили не так, как обычно? Вас нанимал лично мистер Деллимар?

– Ну да.

– Будьте любезны, объясните суду, как именно это произошло?

Хиггинс замялся:

– Ну, так получилось, что мы встретились, ему был нужен второй помощник, а мне работа, вот и все.

– Где вы встретились?

– В каком–то баре на берегу. Названия не припомню.

– Вы заранее договорились о встрече? Хиггинс покраснел, и жилы на его шее надулись.

– Да, договорились! – Он произнес эти слова сердито, словно бросая вызов сэру Лайонелу.

Но сэр Лайонел лишь проговорил:

– Благодарю вас. Это я и хотел узнать.

Он сел, установив для себя два факта: если компания Деллимара планировала крушение, то перемещение груза в Рангуне представляло хорошую возможность для этого; Хиггинса же выбрали орудием для совершения этой операции. Правда, ничего определенного против Хиггинса у него не было, и это, как он потом признавался Хэлу, не на шутку тревожило его. Ему требовались веские доказательства, чтобы защитить своих клиентов, отказывающихся платить страховку. Окончательную решимость ему придали показания других оставшихся в живых, и особенно показания рулевого Юлза, который был на капитанском мостике вместе с Хиггинсом, когда начался пожар.

Юлз был робок, застенчив и давал показания заикаясь, но тем не менее с непоколебимой настойчивостью утверждал, будто Патч отдал приказ быть готовыми покинуть судно. Адвокат Патча оказался на высоте и так напугал свидетеля, что Юлз все время бросал жалобные взгляды на Хиггинса, словно ища поддержки. Однако тот даже не пошевелился.

Юлза допрашивали последним перед перерывом на ленч. Хэл мог бы и не говорить мне, что Патчу придется несладко, когда за него снова примутся различные адвокаты. Но ведь суд еще не добрался до истины. Да и где она, эта истина?

Хэл задал мне этот вопрос за ленчем, и я смог только ответить:

– Бог ее знает!

– Деллимар не мог поджечь трюм, – рассуждал Хэл. – К тому времени он был уже мертв. Наверняка это сделал Хиггинс!

По–видимому, Боуэн–Лодж за ленчем тоже подумывал об этом, потому что, когда заседание возобновилось, он опять вызвал Юлза и дотошно расспросил его о поведении Хиггинса во время вахты.

Юлз поклялся, что Хиггинс с 20.00 находился на капитанском мостике и ни разу никуда не отлучался. Позже Барроуз, первый механик, показал, что с 17.00 до 20.00 Хиггинс играл в покер с ним и двумя членами экипажа, впоследствии утонувшими.

Оставшиеся в живых один за другим заходили на свидетельское место, и каждый по–своему подтверждал, что над судном висело проклятие, что на борту была взрывчатка и что посудину умышленно хотели пустить ко дну.

Ясно становилось, что с такой командой трагедии было трудно избежать.

Наконец Холленд вызвал Патча. Тот занял место свидетеля и, слегка ссутулившись, вцепился в перекладину пальцами, такими же белыми, как его лицо. Он выглядел больным и встревоженным, а уголок рта подергивался в нервном тике.

Боуэн–Лодж стал расспрашивать его о мельчайших подробностях всех приказов, которые он отдавал с момента начала пожара. Он снова заставил его вспомнить все с той минуты, как Райе ворвался в его каюту и доложил о происшествии. Патч в точности повторил свой рассказ, не изменив ни слова. Боуэн–Лодж слегка пожал плечами, и к допросу приступил Холленд. И все время чувствовалось, что Патч что–то скрывает! Это было видно по затравленному выражению его лица и напряженному, дрожащему телу. Вопросы задавались снова и снова, а Патч твердо держался своего утверждения, что его сбили с ног, а пожар был умышленным.

– Да, но кто устроил пожар? – спросил Боуэн–Лодж. Патч ответил вялым, бесцветным голосом:

– А это пусть решит суд.

После этого мяч был «переброшен адвокатам заинтересованных сторон, и те начали терзать его вопросами о Таггарте, Деллимаре; об отношениях с экипажем, о мореходных качествах «Мэри Дир». Наконец адвокат Ассоциации морских офицеров снова перевел разговор на приказы, которые он отдавал в ту ночь, когда было покинуто судно. Боуэн–Лодж стал поглядывать на часы.

Поднялся сэр Лайонел и снова завел речь о грузе. Если бы Патч сказал, что ящики были пусты или в них было что–то иное, а не злополучные моторы, сэр Лайонел удовлетворился бы. Но Патч не мог сказать этого, и сэр Лайонел продолжал вопросы, пока не исчерпал все свои возможности. Он замолчал, собираясь сесть, но вдруг подался вперед, посмотрел в свои заметки и обратился к Боуэн–Лоджу:

– Вероятно, господин председатель, следовало бы поинтересоваться у свидетеля, как он оказался на борту «Мэри Дир»?

Вопрос был задан, и ничего не подозревающий Патч ответил, что он уже рассказал суду, как был нанят вместо мистера Адамса, заболевшего желтухой и попавшего в госпиталь.

– Да, да, конечно, – нетерпеливо произнес сэр Лайонел. – Но я хотел спросить, кто вас нанял – капитан Таггарт или мистер Деллимар?

– Капитан Таггарт.

– Он сошел на берег и сам выбрал вас?

– Нет.

– Так кто же вас выбрал?

Голос сэра Лайонела звучал уже устало. Создавалось впечатление, что ему уже все надоело.

– Мистер Деллимар.

– Мистер Деллимар? – Лицо сэра Лайонела внезапно оживилось. – Это произошло во время частной встречи в каком–нибудь баре? По предварительной договоренности? – не без сарказма задал он свой вопрос.

– Нет. Мы встретились в агентстве.

– В агентстве? Значит, там были, наверное, и другие безработные моряки?

– Да, двое.

– Почему же мистер Деллимар выбрал именно вас?

– Остальные отказались, узнав, что вакансия открыта на «Мэри Дир».

– А вы не отказались! Почему? – Не услышав ответа, он снова повторил: – Почему?

– Потому что мне нужна была работа.

– Как долго вы были без работы?

– Одиннадцать месяцев.

– А до этого вы не могли подыскать ничего получше, чем должность второго помощника на жалком итальянском пароходике «Аполло», совершавшем каботажные рейсы между портами Восточной Африки. Не считаете ли вы странным, что человек с вашей репутацией вдруг становится первым помощником на океанском судне водоизмещением шесть тысяч тонн? – Не дождавшись ответа, он повторил: – Не находите ли вы это странным?

Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, Патч сказал только:

– Я никогда об этом не задумывался.

– Вы никогда об этом не задумывались! – Сэр Лайонел уставился на Патча, всем своим видом показывая, что не верит ему. Он повернулся к Боуэн–Лоджу: – Может быть, господин председатель, вы попросите свидетеля подробнее осветить события, происшедшие в ночь с третьего на четвертое февраля девять лет назад в районе Сингапура?

Патч крепче ухватился за перекладину. Он выглядел измученным, загнанным в угол. В зале началось оживление, словно по нему пронесся первый порыв шторма. Боуэн–Лодж взглянул в бумаги.

– «Бель–Иль»? – осведомился он и шепотом спросил: – Вы считаете это необходимым, сэр Лайонел?

– Абсолютно, – твердо и категорически ответил тот. Боуэн–Лодж взглянул на часы и задал Патчу вопрос.

Тот, застывший, хмурый, ответил:

– Все изложено в рапорте, сэр.

Боуэн–Лодж взглянул на сэра Лайонела с немым вопросом: собирается ли он развивать эту тему?

По тому, как Фолсет смотрел на Патча, как выставил вперед маленькую головку, словно готовясь ударить, стало ясно, что собирается. И впрямь, сэр Лайонел ледяным тоном произнес:

– Я прекрасно знаю, что изложено в рапорте, но считаю, что суд должен услышать эту историю из ваших уст.

– Не мне комментировать события, когда суд уже вынес приговор, – произнес Патч натянутым, сдержанным тоном.

– Я не прошу от вас комментариев, я прошу изложить факты.

Патч невольно хлопнул рукой по перекладине:

– Не вижу, какое отношение к «Мэри Дир» имеет то происшествие! – возмущенно и резко произнес он.

– А уж это не вам решать! – одернул его сэр Лайонел и нанес удар: – Имеются кое–какие совпадения!

– Совпадения? – уставился на него Патч и выпалил, снова стукнув по перекладине: – Боже мой, конечно, имеются! – Он повернулся к Боуэн–Лоджу и яростно крикнул: – Вы хотите мерзких подробностей? Хорошо. Я был пьян! Мертвецки пьян! По крайней мере, такие показания дал Крейвен. Тогда в Сингапуре стояла жара, как в раскаленной печи… – Патч не сводил глаз с лица председателя, но не видел его. Перед его внутренним взором был Сингапур в тот день, когда вдребезги разбилась его карьера. – Влажная, потная, знойная жара, – бормотал он. – Я помню это, я помню, как вывел «Бель–Иль» в море. Больше ничего не помню.

– Вы были настолько пьяны? – спросил Боуэн–Лодж почти мягко.

– Да, полагаю, что так… в некотором смысле. Я выпил немного, совсем недостаточно, чтобы меня вынесли замертво. – Он подумал и добавил: – Мы сели на мель на Анамбасских островах в 2.23 утра в штормовом прибое и разбили у судна всю корму.

– Вы знаете, – тихо произнес сэр Лайонел, – что с тех пор пошли разговоры, будто вы сделали это из–за страховки?

Патч взглянул на него.

=; Вряд ли я мог не знать этого, – с едким сарказмом сказал он, – если учесть, что все эти годы я с трудом мог заработать на жизнь избранной мною профессией. – Он снова повернулся к председателю: – Тут говорили, что я приказал идти заданным курсом, и доказательством этого служат записи в вахтенном журнале, сделанные моей рукой. Крейвен – второй помощник – показал, что он спустился в мою каюту, чтобы обсудить это, а я накричал на него. Потом, оказавшись в затруднительном положении, он снова зашел ко мне, чтобы предостеречь, но, как он сказал, я уже был в пьяном оцепенении. Не добудившись меня, он вернулся на мостик и на свою ответственность изменил курс. Но было уже поздно. Такова его версия, и он так рьяно отстаивал ее, что все, даже мой адвокат, поверили ему. – Патч повернул голову и посмотрел в зал, на Хиггинса. – Боже мой, – повторил он, – еще бы тут не быть совпадениям!

– Каким именно? – недоверчиво спросил сэр Лайонел.

Патч снова повернулся к нему. Больно было видеть, как легко он выходит из себя.

– А вот каким, – почти закричад он. – Крейвен лгал. Запись в журнале была подделана. «Бель–Иль» принадлежала кучке греков, мошенников из Глазго. Они оказались на грани банкротства. Страховка спасла их. Все это попало в газеты спустя шесть месяцев. Тогда и поползли слухи.

– И вы тут, конечно, ни при чем? – спросил сэр Лайонел.

– Конечно.

– И Крейвен подсыпал вам в питье наркотик? Вы на это намекаете?

Такой поворот дела окончательно подкосил Патча.

– Да, – пробормотал он, совершенно опустив руки. Но Боуэн–Лодж тотчас же вмешался: .

– Вы намекаете на сходство между кучкой греков и компанией Деллимара?

Патч встрепенулся, словно принимая бой.

– Да, да, именно об этом я и говорю! – почти закричал он.

Адвокат компании Деллимара заявил протест* сказав, что это чудовищное обвинение, недопустимая клевета на человека, который был уже мертв к началу пожара в трюме. Боуэн–Лодж согласился, но осторожно сказал:

– Конечно, конечно, мистер Смайлз, вы правы, если у свидетеля нет веских причин для такого заявления. – Повернувшись к Патчу, он спросил: – У вас есть причины для подобного заявления?

«Теперь," — подумал я, – теперь он должен рассказать о предложении Деллимара. Есть у него доказательства или нет – у него не осталось другого выхода».

Однако Патч снова начал говорить о ликвидирующейся компании, о мотиве, о предоставившейся возможности, о выгоде от гибели судна.

– Зачем его владельцу понадобилось находиться на борту? Ведь этот рейс длился почти пять месяцев! Просто смешно директору компании так непроизвольно тратить свое время без особой причины! И такая причина была! – заявил он.

Возмущенный Смайлз вскочил, но его опередил Боуэн–Лодж:

– Вы, кажется, забыли, почему экипаж покинул судно, которое в конце концов погибло! Вы обвиняете мистера Деллимара в поджоге третьего трюма?

Патч встрепенулся:

– Нет!

– К тому времени он уже был мертв?

– Да, – прошептал Патч.

Тогда Смайлз поинтересовался, какие причины могли побудить компанию погубить свое судно?

– Оно предназначалось на слом, – продолжал он. – И в цифрах, которые представил суду мистер Гундерсен, господин председатель, вы найдете, что цена лома чуть выше пятнадцати тысяч фунтов стерлингов. Судно было зафрахтовано на тридцать тысяч фунтов стерлингов. Свидетель таким образом утверждает, будто сумма в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов явилась достаточным мотивом, чтобы побудить компанию подвергнуть опасности жизни всего экипажа судна.

– Вопрос о мотиве, – пояснил Боуэн–Лодж, – не является предметом данного расследования. Нас сейчас интересуют только факты. – И он вопросительно взглянул на сэра Лайонела.

– На этом этапе, – уточнил сэр Лайонел и попросил позволения задать свидетелю вопрос: поджигал ли он в ночь на тринадцатое марта трюм номер три или, может быть, способствовал возникновению пожара?

По залу суда пронесся легкий шумок. Адвокат и председатель неотрывно глядели друг на друга. Затем Боуэн–Лодж медленно повернулся лицом к Патчу и тихо, но отчетливо произнес:

– Полагаю, мой долг предупредить вас, что, по моему мнению, гибель «Мэри Дир» станет предметом расследования другого суда. Если вы не хотите, то можете не отвечать на мой вопрос.

И он повторил вопрос сэра Лайонела.

– Нет, я не поджигал, – ясно и твердо заявил Патч и, повернувшись к сэру Лайонелу, добавил: – Если я поджег судно, зачем тогда мне было тушить пожар?

– Это было сказано очень удачно, но сэр Лайонел лишь пожал плечами:

– Еще не известно, может быть, «Мэри Дир» села на мель на ближайших рифах где–нибудь у берегов Франции, только отчасти сгорев! Конечно, улики было бы лучше утопить. Это было не трудно – начинался шторм; но тут появился мистер Сэндз…

Боуэн–Лодж предостерегающе кашлянул, и сэр Лайонел пробормотал слова извинения.

Председатель посмотрел на часы, посовещался с заседателями и закрыл заседание до десяти тридцати завтрашнего утра.

Сначала никто даже не шевельнулся, потом все повставали с мест, а я все сидел, совершенно ошеломленный такой несправедливостью. Бросить в лицо человеку его запятнанную репутацию, без всяких улик всенародно подвергнуть сомнению правдивость его слов…

Патч все еще стоял, неподвижно застыв на свидетельском месте, а сэр Лайонел, копаясь в бумагах, безмятежно улыбался шутке какого–то адвоката.

Наконец Патч двинулся к выходу, и я, ни секунды не раздумывая, ринулся к нему, но Хэл остановил меня:

– Оставь его в покое! Бедняге нужно все хорошенько обдумать.

– Что обдумать? – рассердился я, возмущенный несправедливостью.

– Что он скажет завтра, – ответил Хэл. – Он еще не рассказал всю историю, и Лайонел Фолсетт, чувствую, это понял. Он может рассказать ее завтра или в уголовном суде, но когда–нибудь он ее расскажет!

– Уголовный суд? Да, думаю, до этого дойдет, – пробормотал я. Но прежде истина должна быть открыта. А истина, какова бы она ни была, лежит на Минкис!

– Я должен переговорить с ним! – сказал я Хэлу, внезапно приняв решение, и стал протискиваться к Патчу.

Я позвал его, но он меня не услышал. Казалось, он забыл обо всем, кроме желания поскорее убраться отсюда. Я поймал его за рукав, и он нервно вздрогнул:

– А, это вы! – Он весь дрожал. – Ну что?

Я уставился на Патча: его измученный, загнанный вид ужаснул меня. На лбу у него еще блестели бисеринки пота.

– Боже мой, почему вы им все не рассказали? – спросил я.

– Что не рассказал? – спросил он без всякого выражения.

– О Деллимаре! Почему вы ничего не сказали? Он сверкнул глазами, но тут же отвел взгляд.

– А как я мог? – вздохнул он.

Я начал говорить ему, что суд имеет право знать правду, на что он ответил:

– Бросьте это, ладно? Бросьте, и все!

Он быстро повернулся и направился к выходу. Я устремился за ним. Я не мог оставить его. Я должен был дать ему шанс, о котором он просил. Мне удалось догнать его уже в холле.

– Послушайте, Патч! Я увезу вас отсюда, как только кончится расследование!

Он покачал головой, продолжая рваться к дверям.

– Теперь уже слишком поздно! – бросил он.

Я рассердился, схватил его за руку и остановил:

– Вы что, не понимаете? Я предлагаю вам свою яхту. «Морская ведьма» стоит в Лулсвортской бухте. Мы могли бы добраться туда за двадцать четыре часа!

Он развернулся ко мне и повторил:

– Говорю вам, уже слишком поздно! – Вдруг его глаза скользнули мимо меня и загорелись гневом. Я почувствовал, как напряглись его бицепсы под моей рукой; затем он вырвался и бросился прочь.

Я повернулся и увидел Хиггинса. Они с Юлзом пристально смотрели вслед удаляющемуся Патчу, довольные, что дело оборачивается так удачно и Патча почти уже обвинили в гибели стольких людей.

Я стал искать Хэла, но Хиггинс поймал меня за руку, и я почувствовал всю его колоссальную силу.

– Я тут подслушал, что вы сейчас говорили! – Его хриплый голос вырывался из глотки вместе с пивным перегаром. Нагнувшись, он прошипел: – Если думаешь, что тебе удастся увезти его… – Он замолчал, сощурив красные свинячьи глазки и отпустив мою руку. – Я вот что хочу сказать… Держись от него подальше. У него рыльце в пушку, уж поверь мне! Неприятностей с ним не оберешься!

С этим он бросил меня, и они вместе с Юлзом пошли к выходу.

Спустя мгновение ко мне подошел Хэл. Лицо его было озабоченным.

– Я только что говорил с Лайонелом Фолсеттом, – тихо произнес он, пока мы продвигались к двери. – Как я и предполагал, суд считает, что он не до конца откровенен.

– Кто, Патч? – Я все еще думал, догадался ли Хиггинс,» что мы говорили о «Мэри Дир».

– Да, но это только впечатление. Лайонел ничего не сказал, но… – Хэл заколебался. – Ты знаешь, где остановился Патч?

Я кивнул.

– Ну что же, если ты абсолютно уверен в этом парне, я бы связался с ним и сообщил, как обстоят дела. Ему надо говорить правду, и только правду, если он хочет избежать неприятностей. Во всяком случае, таков мой совет. Свяжись с ним сегодня же вечером!

Мы зашли в паб на другой стороне улицы и выпили. Оттуда я позвонил Патчу. Он снимал квартиру в доме недалеко от доков, и квартирная хозяйка сказала, что он пришел, взял куртку и снова ушел.

Я позвонил позже, когда мы приехали в Бошем, потом сразу после обеда, но его все еще не было. Я забеспокоился и, улегшись довольно рано, долго не мог заснуть. Дождь стучал в окно, и сквозь полудрему я видел перед собой Патча и Хиггинса. Я представил себе, как Патч одиноко бродит по улицам Саутгемптона, без конца упрекая меня за то, что я слишком опоздал со своим предложением.

Утро выдалось чудесное. Сияло солнце, пели дрозды, и мир жил своей обычной жизнью. Мы ехали в Са–утгемптон, обгоняя фургоны с продуктами, почтальонов на велосипедах, детей, спешащих в школу. В суд мы приехали заранее, в 10.15, чтобы я смог переговорить с Патчем до заседания, но того еще не было. В холле вертелось несколько человек, среди которых выделялся грузный Хиггинс, напряженно наблюдающий за входной дверью,

В зал суда прошли несколько адвокатов. Собравшись вместе, они тихо беседовали о чем–то. Постепенно заполнялись места для прессы и галерея для зрителей. Хэл направился на свое место, а я продолжал стоять в коридоре, следя за людьми, медленно заполняющими зал, и выслеживая Патча.

– Мистер Сэндз! – Кто–то тронул меня за рукав, я обернулся и увидел рядом с собой Дженнет Таггарт, бледную, с неестественно расширенными глазами. – Где он? Я не могу его найти!

– Кто?

– Мистер Патч! Его нет в зале суда. Умоляю, скажите, где он?

– Я не знаю!

– Я ужасно волнуюсь! – пролепетала она. Взглянув на нее, я подумал, что сам волнуюсь не

меньше, но не смог удержаться и брякнул:

– Вам следовало бы подумать об этом раньше! Лицо ее напряглось, как от удара. Сейчас она не была

похожа на лучезарную девочку с фотографии, и солнце не блестело на ее волосах. Она выглядела совершенно взрослой женщиной.

– Очень скоро он появится здесь, – уже мягче произнес я, пытаясь совладать и с ее страхом, и со своим собственным.

– Да, да, конечно! – Она стояла с напряженным лицом, смущенная и взволнованная. – Вчера вечером я пришла повидаться с ним. Я ничего не понимала, пока не прочла показания Хиггинса и всех остальных! – Большие испуганные глаза так и впились в меня. – Он все мне рассказал. Он был таким… – Она замолчала, слегка передернув плечами, не зная, что сделать и что сказать. – Вы полагаете, с ним все в порядке? О Господи! Я готова убить себя за то, что наговорила!

Последнее она произнесла вполголоса, словно говоря сама с собой. Я услышал, как в зале все встали. Коридор был пуст, а Патч так и не появился.

– Пойдемте в зал, – вежливо предложил я.

Не сказав ни слова, она вместе со мной вошла в зал и заняла свое место. Холленд стоял с листом бумаги в руках. Когда в зале установилась тишина, он обратился к Боуэн–Лоджу:

– Господин председатель! Только что мною получена информация от Инспекции по кораблекрушениям, что «Мэри Дир» не затонула. Смотритель гавани в Сент–Хельер на острове Джерси доложил, что судно выбросило на отмель Минкис и французская спасательная компания по подъему затонувших судов уже пытается вытащить его оттуда.

Новость была встречена вздохом изумления. Шум нарастал по ^iepe того, как люди осознавали важность сообщения. Репортеры даже повставали со своих мест, а Хиггинс сидел неподвижно, с потрясенным лицом. Патча нигде не было.

Боуэн–Лодж перегнулся через стол к Холленду:

– Это полностью меняет ситуацию, мистер Холленд! Ведь теперь следователь из Инспекции кораблекрушений в состоянии провести полное расследование. Полагаю, вы все с ним обсудили? Когда он сможет сделать свой доклад в суде?

– Пока трудно сказать, – ответил Холленд. – Ему еще неизвестно точное местонахождение «Мэри Дир», и он еще не связался с компанией по подъему судов. Еще много неясностей. Но он предупредил меня, что положение может осложниться в связи с тем, что Минкис – часть островов Ла–Манша, а заинтересованная компания – французская. Вопрос стоит о правах короны и правах этой компании. Он также доложил, что в этом районе подъем воды во время прилива достигает тридцати футов и это делает рифы особенно опасными. Любая проверка груза на борту «Мэри Дир», по его утверждению, может быть произведена только после того, как судно снова будет на плаву.

– Благодарю вас, мистер Холленд! – Боуэн–Лодж повернулся к заседателям, и они принялись что–то обсуждать. Места для прессы уже опустели.

– Вот так! – шепнул Хэл.. — Сейчас он закроет заседание суда. А ты знал, что она не затонула? – И когда я кивнул, он сказал: – Ну и ну, приятель! Ты, наверное, сошел с ума!

Боуэн–Лодж отошел от заседателей и постучал молотком, чтобы установить в зале тишину:

– Мистер Холленд, в связи с тем, что судно не затонуло, возникли некоторые вопросы. Вызовите, пожалуйста, последнего свидетеля!

Холленд позвал:

– Гидеон Патч!

В зале было тихо.

– Гидеон Патч! – Когда тот не явился и на этот призыв, Холленд обратился к приставу, стоящему в дверях, и попросил: – Позовите Гидеона Патча.

Имя эхом прокатилось по пустому коридору, но по–прежнему никто не появился. Зрители на галерее вытянули шеи, в зале поднялся шум.

Через несколько минут в зале опять установилась такая тишина, что было слышно тиканье больших часов.

Посоветовавшись с заседателями, Боуэн–Лодж объявил часовой перерыв:

– Заседание продолжится в двенадцать часов, господа!

Все поднялись и сразу же заговорили. Хиггинс, Юлз и Барроуз тесной группкой собрались возле мест присяжных. Вдруг Хиггинс оторвался от них и тяжелой походкой пошел к двери. Поймав на секунду его взгляд, я прочел в его тусклых глазах испуг.

Казалось, ожидание длилось вечность. Никаких новостей! Удалось узнать, что на квартиру Патча отправлен рассыльный.

– Да, сейчас ему мало не будет! – прокомментировал Хэл. – Ордер и полиция – вот что его ждет!

Нам нечего было сказать друг другу. Он полностью уверовал в виновность Патча. Судя по разговорам вокруг, большинство придерживалось того же мнения.

– Он – убийца, вот что я скажу… Это точно, старик… Его выдавали глаза… А Деллимар и этот бедняга Таггарт?.. Конечно, его рук дело!.. Сбежишь тут, когда утопил половину команды… – доносились до меня обрывки комментариев.

А я все это время старался сопоставить злодея, за которого все его принимали, с человеком, которого я видел на «Мэри Дир».

Постепенно зал начал заполняться. Из уст в уста пополз слух: Патча не видели со вчерашнего вечера.

Заняли свои места Боуэн–Лодж и заседатели. В полной тишине поднялся Холленд и объявил, что, к сожалению, главный свидетель отсутствует.

– Вы обратились в полицию? – поинтересовался председатель.

– Да. Объявлен розыск. Боуэн–Лодж повертел бумаги.

– Вы не желаете заново допросить кого–нибудь из прочих свидетелей? – спросил Холленд.

Боуэн–Лодж был в явном замешательстве. Он оглядел свидетелей, и мне в какой–то момент показалось, что его пристальный взгляд обращен ко мне. Наконец он наклонился к заседателям и о чем–то с ними посовещался. Я чувствовал, как рубашка у меня прилипает к телу. Что я скажу, если сейчас он вызовет меня? Как объясню, почему не сообщил, что «Мэри Дир» выброшена на Минкис?

Минуты ожидания показались мне вечностью. Наконец раздался голос Боуэн–Лоджа:

– Не думаю, мистер Холленд, что сейчас есть смысл снова вызывать свидетелей! Мы с заседателями пришли к соглашению, что, поскольку местоположение «Мэри Дир» установлено, продолжать расследование в отсутствие главного свидетеля нецелесообразно. Я закрываю заседание суда на время осмотра судна. Все свидетели свободны. Вас известят в установленном порядке, если потребуются ваши показания.

Все кончилось. Председатель с заседателями покинули свои места, и зал опустел. Когда я направлялся к выходу, Хиггинс вышел вперед и преградил мне дорогу.

– Где Он? Куда он запропастился? – грубо спросил он.

Я уставился на Хиггинса, недоумевая, почему он так волнуется по поводу исчезновения Патча. Ему бы следовало радоваться.

– А вас–то почему это тревожит? – спросил я. Маленькие, как бусинки, глазки испытующе смотрели мне в лицо.

– А, так ты знаешь? Я же говорил, что знаешь!

– Если уж на то пошло, то я не знаю, – отрезал я. – Не знаю, к великому сожалению!

– К черту! – Вся его злоба вырвалась наружу. – Думаешь, я не понял, что вы замышляете с этой вашей яхтой, стоящей в Лулсворте? Говорю тебе: если ты затеял грязную игру, берегись! Так–то!

Он сощурил свои свинячьи глазки, резко развернулся и ушел.

Когда мы с Хэлом двинулись к выходу, он спросил меня:

– Надеюсь, ты не будешь столь глуп и не поможешь ему улизнуть за границу?

Он смотрел на меня серьезно, с тревогой в глазах. – Нет, думаю, ему и в голову не приходило, что это путь к спасению.

Хэл неуверенно кивнул. Он бы еще продолжал увещевать меня, но на улице к нему подошел человек в бушлате с маленькой острой бородкой и седеющими волосами. Высоким, скрипучим голосом он сказал Хэлу:

– О, она не по вашему вкусу, полковник, определенно не по вашему.

Потом они. начали говорить о какой–то моторной лодке… Звонили часа полтора назад. Зафрахтовали ее с месяц назад… Да, старая «Гризельда». Вы помните: киль весь прогнил и чертовски качает! Человек пронзительно засмеялся и ушел, а Хэл приблизился ко мне. По–видимому, это был лодочный брокер из Бошема, потому что Хэл бросил:

– Тут, пожалуй, особо не разживешься! – Он задумался и добавил: – Интересно, не компания ли Деллимара взяла лодку напрокат, чтобы отправиться и самим посмотреть, что там открыли эти французские спасатели. Я бы не удивился!

Мы направились к машине, а он все продолжал уговаривать меня, пока не поздно, оставить это дело. Но я думал только о Хиггинсе. Почему он так напуган исчезновением Патча?

– Джон! Ты меня не слушаешь!

– Нет. Прости.

– Ну, это неудивительно. Добрых советов никто не слушает!

У машины мы остановились.

– Если дело дойдет до уголовного суда, смотри, расскажи все, как было на самом деле. Нельзя, чтобы из тебя вытягивали информацию на перекрестном допросе. С тобой будут играть, как кошки с мышью, и ты можешь серьезно влипнуть.

– Ладно! – сказал я.

Мы поехали в полицейский участок узнать, нет ли новостей о Патче. Сержант за стойкой сказал, что его видели в нескольких пабах в районе доков, что часть ночи он провел в ночном баре на Портсмутской дороге, а в четыре часа утра сел на грузовик, возвращавшийся в Саутгем–птон. Сейчас ищут водителя этого грузовика.

Мы еще поболтались там немного, но новостей не было.

– По–моему, – мрачно сказал сержант, – их и–не будет, пока не найдут тело. Бывшие в баре рассказывают: он был в отчаянии и выглядел как живой мертвец.

Хэл отвез меня на вокзал. В ожидании поезда я купил вечернюю газету и поймал себя на том, что смотрю прогноз погоды. Ветер умеренный, северо–западный. Листая газету, я думал о Хиггинсе, компании Деллимара и о Минкис, которая находится всего в одном дне пути от Лулсворта.

Часть третья МИНКИС

– «Морская ведьма»! Эй! «Морская ведьма»! – Мой голос заглушали крики чаек, круживших над водой под мелким дождичком.

Яхта неподвижно стояла в блюдечке бухты, слегка покачиваясь, когда легкий бриз поднимал рябь на зеркальной поверхности воды.

Серые, окутанные туманом холмы окружали бухту, и их травянистые склоны спускались к грязно–белым меловым обрывам. Вокруг не было ни души.

– Эй! На «Морской ведьме»!

На палубе яхты зашевелилась какая–то фигура, мелькнул желтый клеенчатый плащ, заскрипели весла, и мне навстречу понеслась лодка. Вскоре она пристала к берегу, шваркнув днищем по песку, я забрался в нее, и Майк оттолкнулся от берега.

Мне не пришлось рассказывать ему о расследовании: он читал газеты. Как только мы оказались на борту яхты и подняли лодку, я принялся распаковывать свой чемодан и раскладывать вещи. Вот тут–то Майк и стал засыпать меня вопросами: что случилось с Патчем и почему он не появился сегодня утром в зале суда.

– Тебе известно, что выдан ордер на его арест? – спросил он.

– Ордер? А ты откуда знаешь? – Не знаю почему, но это показалось мне несправедливым и бессмысленным.

– Из шестичасовых новостей.

– И там сказали, какое ему предъявлено обвинение?

– Нет. Но на всех дорогах из Саутгемптона выставлены полицейские посты и установлено наблюдение за всеми портами.

За ужином мы продолжали обсуждать события. Нас было только двое. Ион отправился домой навестить родных. Майк должен был позвонить ему, как только мы снова сможем приступить к работе, но он еще не звонил, потому что прогноз обещал ухудшение погоды.

Больше всего Майка озадачило, почему Патч не рассказал суду о предложении Деллимара. Поскольку он не присутствовал на суде, а читал газеты и к тому же сохранил живые воспоминания о визите Патча, он за кофе заговорил о пакете, переданном мне в Пемполе.

– Как думаешь, там не могло быть никаких важных доказательств?

Я совсем забыл о пакете.

– Если бы там что–то было, он попросил бы меня привезти пакет!

– Он еще у тебя?

Я кивнул и прошел в каюту. Пакет лежал в моем портфеле, и я отнес его в салон. Майк очистил место на столе, я взял нож и перерезал бечевку, чувствуя себя так, словно вскрывал ранец с пожитками какого–нибудь убитого на войне бедняги.

– Похоже на книгу, – заметил Майк. – Неужели это вахтенный журнал?

– Нет, вахтенный журнал в суде.

Внутри коричневой бумажной оболочки лежал конверт. На нем было напечатано: «Дж.С.Б. Деллимар», а внизу синим карандашом нацарапано всего одно слово: «Получено». Конверт был вскрыт, и место разреза пересекала печать городского банка. У меня появилась надежда, что Майк не ошибся и сейчас мы увидим какую–нибудь бухгалтерскую книгу компании Деллимара, которая поможет обнаружить финансовый мотив. Я вытряхнул содержимое конверта на стол, и мы оба замерли, не веря глазам своим.

Среди грязной посуды на столе красовалась толстая пачка пятифунтовых банкнот.

Майк смотрел на эту кучу с открытым ртом. Никогда еще ему не приходилось видеть так много наличных денег, да, впрочем, и мне тоже. Я разделил пачку и сказал:

– Считай!

В течение нескольких минут в салоне стояла мертвая тишина, если не считать хруста банкнот Английского банка. Оказалось, что там ровно 5000 фунтов стерлингов. Майк взглянул на меня:

. – Неудивительно, что он не захотел сам перевозить пакет через таможню! – Помолчав, Майк спросил: – Как ты думаешь, не принял ли он в конце концов предложение Деллимара?

Я отрицательно покачал головой:

– Если бы принял, зачем было гасить пожар на судне, зачем выбрасывать его на Минкис? – Я вспомнил, какой хаос творился в каюте Деллимара, когда я зашел туда, чтобы помочь Патчу с резиновой лодкой. – Нет, он, наверное, взял их позже, после смерти Деллимара!

– Но зачем?

– А Бог его знает!

Я пожал плечами. Здесь ничего нельзя было понять. Собрав банкноты, я засунул их обратно в конверт:

– Если это плата за крушение, он пришел бы за деньгами сразу же, как только появился в Англии.

– Пожалуй, ты прав! – Майк взял у меня конверт, повертел его и нахмурился: – Странно, что он его не забрал! Вроде бы он и вовсе забыл о конверте!

Я согласно кивнул, вышел на палубу и зажег свет. В этом не было необходимости: мы были одни на стоянке и, похоже, в эту туманную ночь никто не собирался заходить в бухту. Но это было хоть какое–то занятие! Я закурил сигарету. Уже стемнело, и яхта стояла в маленьком островке света, окруженная переливчатой завесой измороси. Ветер совсем стих. Вода была черной и тихой, и лишь вдали слышался плеск волн о берег. Я стоял, курил и думал, что же мне делать с этими деньгами. Если я передам их властям, мне придется объяснять, откуда они у меня взялись. Может, послать анонимно в помощь семьям погибших? Разумеется, я не мог отправить деньги матери Патча, но будь я проклят, если верну их компании Деллимара!

Я стоял в раздумье, пока сигарета не начала жечь мне пальцы.

Бросив окурок в воду, я спустился вниз. Майк занимался проверкой акваланга.

– Хочешь выпить? – спросил я его.

– Неплохая мысль!

Я вынул бутылку и стаканы. Налил, сел, закурил. Говорить не хотелось. Просто сидел с вином и сигаретой и молча думал.

Время шло.

Не знаю, кто из нас первым встрепенулся, но мы оба уставились друг на друга и прислушались. Раздался всплеск воды у носа яхты.

– Что это? – Майк встал.

Плеск прекратился, но над нашими головами послышался звук шагов по палубе: кто–то шлепал босыми ногами, направляясь к корме. Мы неподвижно стояли и ждали. Шаги остановились у люка, и послышался шум отодвигаемой крышки. На трапе появились босые ступни, потом мокрые брюки и, наконец, сам человек, промокший до нитки. Он остановился у трапа, мигая на свету. Лицо его было мертвенно бледным, а мокрые черные волосы прилипли к голове. Возле его ног тотчас образовалась лужица воды, стекавшей с мокрой одежды.

– Боже правый! – выдохнул я удивленно.

Он дрожал, и зубы его выбивали дробь. Я стоял и смотрел на него как на призрак.

– Если бы кто–нибудь одолжил мне полотенце… – Патч начал стаскивать с себя мокрую рубаху.

– Значит, Хиггинс был прав! – сказал я.

– Хиггинс?

– Он сказал, что вы отправились на «Морскую ведьму». Зачем вы явились сюда? Я думал, вас нет в живых! – Господи! Я уже почти хотел, чтобы это было так! В какое положение он меня поставил! – Зачем, черт подери, вы пришли?

Он проигнорировал мои слова, словно не слышал их. Майк нашел полотенце, и Патч принялся растирать свое крепкое, мускулистое тело, загоревшее под солнцем Адена. Все еще дрожа, он попросил закурить. Я дал ему сигарету, он затянулся и принялся вытирать

волосы.

– Если вы рассчитываете, что мы поможем вам улизнуть во Францию, то очень ошибаетесь! Этого не будет!

Он взглянул на меня, слегка нахмурившись:

– Во Францию? Мне нужно попасть на Минкис. Вы обещали меня туда доставить. Вы же предлагали мне яхту? – В его голосе послышалась настойчивость.

Я удивленно уставился на него: сейчас–то что ему там делать?

– Это было вчера вечером, – сказал я.

– Вчера вечером, сегодня – какая разница? – Он вдруг перестал вытираться, и на его лице появилось сомнение. Похоже, он был уверен, что все будет в порядке, – и ошибся.

– Вероятно, вы не знаете, – произнес я, пытаясь смягчить удар, – что выдан ордер на ваш арест.

Он не выразил особого удивления, словно был готов к этому.

– Вчера вечером я долго шатался по улицам, стараясь принять верное решение. В конце концов я понял, что если утром пойду в суд, то никогда не попаду на «Мэри Дир». Вот я и пришел сюда. Я пришел на Свандейдж и полдня скрывался на холмах, дожидаясь темноты.

– Вы видели сегодняшние газеты?

– Нет, а что?

– «Мэри Дир» обнаружили, и французская спасательная компания пытается спустить ее на воду. Будет произведен полный осмотр. Если вы думаете, что есть какой–то смысл…

– Полный осмотр? Когда? Об этом сообщили в суде? — Да.

– Кто же сказал, где судно? Гундерсен?

– Гундерсен? Нет. Смотритель гавани в Сент–Элье доложил об этом в Инспекцию по кораблекрушениям. Возможно, судно обнаружил рыбак с острова Джерси, он же краем глаза заметил французских спасателей.

– Тогда не все еще потеряно, – успокоился Патч, – но надо поторапливаться! – Он поднял полотенце. – Выпить не найдется?

Я вынул бутылку рома и стакан. Когда он наливал себе ром, у него тряслись руки. Выпив полный стакан одним залпом, он перевел дыхание:

– Теперь, когда известно, что судно собираются официально досмотреть, надо действовать быстрее!

Майк вытащил из рундучка какую–то одежду. Он положил ее на стол, и Патч схватил куртку.

– Как скоро мы можем отправиться туда? Я изумился:

– Да вы что, ничего не понимаете? Ведь есть ордер на ваш арест! Я не могу вас взять!

Он запахнул куртку и посмотрел на меня. По–моему, до него только сейчас дошло, что мы никуда не собираемся плыть. •

– Но я так рассчитывал на вас! – В его голосе послышалось отчаяние, но вдруг он рассвирепел: – Ведь не далее как вчера вы сами предложили мне вашу яхту! Это был единственный шанс, и…

– И вы не приняли предложения, сказав, что уже слишком поздно!

– Так и было!

тт. Но если вчера было слишком поздно, то уж сегодня и подавно!

– Как я мог принять ваше предложение? Мне же грозил арест! Я в этом не сомневался и если бы сегодня явился в суд, то…

– Но вы не явились!

– Нет.

– Почему? Неужели вы сами не понимаете, что поставили себя в ужасное положение? – Я подался вперед, твердо решив на сей раз докопаться до истины. – За вами сейчас охотится полиция! Все против вас! Ради Бога, скажите, зачем вы решили удрать?

Он застегнул куртку, подошел ближе и склонился над столом.

– Вчера вечером я кое–что узнал и решил как можно скорее попасть на «Мэри Дир». – Он помолчал и четко произнес: – У этой французской компании по подъему судов заключен контракт с компанией Деллимара!

– Откуда вам это известно? Откуда вы знаете это, когда было только сообщено, что компания приступила к работе над «Мэри Дир»?

– Я вам скажу. – Он спокойно начал натягивать на себя одежду, которую дал ему Майк. – Вчера вечером, вернувшись на квартиру, я взял куртку и собрался погулять. Мне нужно было все обдумать. На улице я увидел Дженнет – мисс Таггарт. Она пришла… – Он пожал плечами. – Это, конечно, не важно, но в корне меняет дело. Я понял, что она мне верит… После ее ухода я обшарил все пабы в районе доков в надежде найти там Барроуза. Когда он при деньгах, то не преминет напиться, а сейчас с деньгами у него все в порядке. Я нашел его в старом городе, пьяного вдрызг, грубого, самоуверенного, и он все рассказал мне. Он ненавидит меня до остервенения, потому и рассказал о спасательной компании. Он весь источал злорадство, зная, что мне никогда ничего не доказать, если судно удастся затопить. И все из–за того, что однажды я обвинил его в некомпетентности и пообещал сделать так, чтобы ноги его не было больше в машинном отделении!

Патч быстро выпил ром. Снаружи ветер усилился и был слышен жалобный скрип такелажа. Патч натянул поверх куртки еще и свитер Майка, подошел и сел передо мной. Его до сих пор трясло.

– Хиггинс вычислил для Гундерсена примерную трассу нашего движения. Они были убеждены, что судно находится на Минкис; наняли лодку и отправились туда. Когда они разыскали корабль, Гундерсен заключил контракт с этой французской компанией.

– Ну а вам–то какая разница? – спросил Майк. – Вполне естественно, что компания Деллимара хочет снять корабль с мели!

Патч повернулся к нему, скривив губы в улыбке:

– В том–то и дело, что они не собираются поднимать судно. Они хотят, чтобы французы стащили его с отмели, а потом собираются затопить где–нибудь поглубже!

Майк посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Вы серьезно считаете, что им удастся все уладить?

– А почему нет? – ответил Патч.

– Но ни одна компания по подъему затонувших судов…

– Компания тут ни при чем. Согласно контракту, судно должно быть поднято и на буксире доставлено в Саутгемптон. На борту «Мэри Дир» будут находиться Хиггинс с Барроузом. На этом будет настаивать Гундерсен. А дальше уже все просто! Барроузу нужно только открыть кингстоны, и «Мэри Дир» пойдет ко дну. Полагаю, они минуют Кастекс и потопят ее в Хард–Дип, где глубины достигают шестидесяти саженей. Все решат, что это просто невезение, что судно прогнило, простояв пару месяцев на Минкис! – Патч повернулся ко мне: – Теперь, наверное, вы все поняли! Я должен попасть на нее, Сэндз! Это моя единственная надежда! Я должен получить доказательства!

– Доказательства чего? – полюбопытствовал я. Он смотрел то на меня, то на Майка:

– Я должен знать наверняка, что в переднем трюме произошел взрыв!

– По–моему, это дело властей, – предположил Майк.

– Властей? Нет, нет, я должен убедиться сам.

– Ну конечно, если вы пойдете к властям и расскажете им правду, – не без ехидства произнес я, – если вы расскажете им о предложении Деллимара…

– Да не могу я этого сделать! – горько произнес он.

– Почему?

– Почему? – Он опустил глаза и стал вертеть стакан. – Вы были со мной на этом судне, – прошептал он, – пора бы уж догадаться… Не спрашивайте меня больше ни о чем. Просто помогите мне добраться до него, а потом… – Он заколебался. – Когда я узнаю наверняка… – Он не докончил'и, посмотрев на меня, спросил: – Ну что? Отвезете меня?

– Мне очень жаль, но вы должны понять, что сейчас это невозможно!

– Но, – он протянул руку и схватил меня за рукав, – ради Христа! Неужели вы не понимаете? Они вытащат судно, а потом затопят на большой глубине, и я никогда не узнаю… – У него был такой побитый вид, что мне стало его жаль. Но вдруг в глазах его зажглись искры гнева: – Не думал, что вы такой слабак, Сэндз! Я верил, что вы рискнете – вы и Дункан. Проклятье! Вы же обещали! – Он подскочил ко мне, снова собравшись с духом, все мускулы его поджарого тела'были напряжены, и в голосе звучала сила: – Уж не испугались ли вы только потому, что есть ордер на мой арест?

– Нет, дело не только в этом!

– Тогда в чем же?

Я протянул руку за конвертом.

– Во–первых, это, – сказал я и швырнул конверт на стол так, что пятерки рассыпались и легли перед ним, как приглашения на похороны. – Вы попросили меня привезти это для вас, не объяснив, что находится в пакете. – Я наблюдал, как он смотрел на деньги, явно испытывая неловкость. – Предположим, вы говорили правду, но почему вы взяли эти деньги, почему не рассказали суду о предложении Деллимара? – Я смотрел на него, но он явно избегал моего взгляда. – Вы взяли деньги из его каюты уже после того, как он умер, правда?

– Да, – устало ответил он.

– Почему?

– Почему? – Он поднял глаза, и я снова увидел того человека, которого впервые встретил на «Мэри Дир». – Потому, полагаю, что они там были. Они ему больше не принадлежали, скажем так. – Он нахмурился и задумался, словно запутавшись окончательно. – Полагаю, я сглупил, взяв их. Слишком опасно, но это я понял только потом, а тогда… Ведь я был разорен, а когда знаешь, что тебе придется сражаться с компанией, дабы доказать, что ты сделал все, чтобы привести домой судно, которое они хотели утопить… – Он замолчал, снова задумавшись о своем.

– Поэтому вы и не рассказали суду о предложении Деллимара?

– Нет. – Он встал. – Нет, не потому. – Несколько мгновений он в нерешительности ходил по каюте, заглянул в открытый люк, а потом вернулся к столу. – Неужели вы до сих пор не поняли? – Патч неотрывно глядел мне в глаза. – Я же убил его!

– Деллимара? – оторопел я.

– Его не смыло за борт… Он все еще там, на «Мэри Дир».

Я сидел потрясенный, не в силах вымолвить ни слова, а Патч начал рассказывать.

Это случилось в ту ночь, когда разыгрался шторм, как раз после того, как ему доложили о пожаре в радиорубке. Он вышел на крыло капитанского мостика, чтобы посмотреть, нельзя ли оттуда погасить огонь, и увидел Деллимара, идущего по верхней палубе.

– Я предупредил, что убью его, если он задумает сыграть какую–нибудь шутку с судном, – сказал Патч. – Незачем ему было идти на корму.

Он бросился с капитанского мостика и добежал до кормы как раз вовремя, чтобы увидеть, как Деллимар исчез в инспекционном люке четвертого трюма.

– Надо было бы закрыть за ним люк да и оставить его там!

Вместо этого Патч спустился за Деллимаром в трюм и увидел, что тот копошится у переборки, засовывая руку в щель между верхним ящиком и обшивкой.

– Я помню его лицо – испуганное, бледное. Думаю, он понял, что я собираюсь его убить.

Голос Патча дрожал: он снова переживал мучившую его сцену.

Увидев его, Деллимар выпрямился. В его руках блеснул какой–то цилиндр. Патч в гневе рванулся вперед и ударил Деллимара кулаком в лицо. Тот, откинув голову, стукнулся затылком о стальную обшивку, упал и еще раз ударился о железный угол ящика.

– Мне хотелось раздавить его, уничтожить, убить! – Патч тяжело дышал, пристально глядя на нас. Свет лампы падал на него сверху, и морщины на лице казались глубже. – На судне в ту ночь много чего произошло: передние трюмы затопило, в радиорубке начался пожар, а тут еще эта маленькая крыса в трюме… и шторм, дикий шторм, прямо ураган… Боже мой! А что бы вы сделали на моем месте? Я ведь был капитаном! Над судном нависла смертельная опасность, а он задумал устроить крушение! Я же предупреждал его! – Патч замолчал и вытер потный лоб.

Немного успокоившись, он поведал, что произошло дальше. Деллимар лежал на одном из ящиков, и под ним растекалась лужа крови. —

Сначала Патч не понял, что убил его, и попытался поднять Деллимара по вертикальному трапу на палубу. Здесь его чуть не сбила волна, перехлестнувшая через борт, но он удержался и поднялся со своей ношей на верхнюю палубу. Тут было меньше риска встретить кого–нибудь из экипажа. Почти добравшись до мостика, он взглянул на Деллимара при свете из иллюминатора и понял, что тот мертв.

– У него была сломана шея, – сказал Патч безжизненным голосом.

– Но вы же могли сказать, что с ним произошел несчастный случай, что он упал в трюме и ударился? – переспросил я, вспомнив его лицо, покрытое черной пылью, и шорох перемещающегося угля в бункере.

Патч вытащил сигарету из пачки, закурил и уселся напротив меня:

– Мною овладела паника. Бедняга выглядел ужасно, весь затылок был раздроблен. – Он снова видел кровь, безжизненно болтающуюся голову, и на его лбу опять заблестели капельки пота. – Я решил выбросить его за борт.

Он опустил тело, чтобы получше осмотреть его, но тут заметил, как Хиггинс вышел из рубки. Нести тело к фальшборту он не осмелился. По какой–то непонятной причине рядом с ним оказался открытым люк угольной ямы. Не думая, он бросил тело на желоб и закрыл крышку.

– Только много часов спустя я понял, что натворил! — Патч затянулся, рука его дрожала. – Вместо того чтобы избавиться от трупа, я повесил его себе на шею, как жернов. – Его голос упал до шепота: – Когда вы появились на борту, я был в яме, спустившись туда по веревочному трапу, и пытался откопать тело. К этому времени из–за качки Деллимар оказался погребенным под тоннами угля.

Наступило долгое молчание, и лишь ветерок пошевеливал снасти да якорная цепь скреблась о гальку. Патч опустил голову и произнес как бы про себя:

– Я убил его, и считаю это справедливым. Он заслуживал смерти. Я был убежден, что спасаю жизни тридцати с лишним человек, в том числе и свою тоже. – Он вскинул голову: – Ну вот, теперь вы знаете всю правду!

Я кивнул ему, понимая, что он не лжет. Так вот почему ему надо было вернуться на «Мэри Дир», вот почему он не обмолвился в суде о предложении Деллимара!

И все–таки я сказал ему:

– Тем не менее вам надо было пойти в полицию, как только вы оказались в Англии!

– В полицию? – удивился он. – Да как я мог?

– Но вы же могли рассказать там о предложении Деллимара.

– И вы думаете, что мне бы поверили? Ведь это только слова! У меня же нет никаких доказательств! Мне не оправдаться! – Его взгляд упал на конверт, все еще лежащий на столе.

– Вы видите эти деньги? – Он потянулся и схватил пачку пятерок. – Он предложил их мне все! Они были у него в каюте, и он бросил все пять тысяч мне из этого конверта. Я взял их и швырнул ему в лицо, сказав, что скорее отправлю его в ад, чем соглашусь на такое черное дело. Именно тогда я и предупредил, что убью его, если он сам попробует погубить судно. – Патч замолчал, тяжело дыша. – А потом начался этот проклятый шторм, обнаружилась течь в передних трюмах, загорелась радиорубка и, наконец, я выследил его в четвертом трюме… – Патч смотрел на меня, лицо его было таким же измученным и бледным, как в нашу первую встречу. – Я был совершенно уверен в своей правоте, – прошептал он.

– Но ведь это был несчастный случай, – сказал Майк, – вы же, черт возьми, не собирались убивать его!

Патч провел рукой по волосам и возразил:

– Нет, это не так! Я хотел убить его! Я сходил с ума при мысли о том, что он предлагал сделать с судном! Погубить команду, которую вверили мне впервые за десять лет! – Он задумчиво посмотрел на стакан. – Посадив судно на Минкис, я рассчитывал вернуться, избавиться от трупа и потом доказать, что сам хозяин пытался потопить его! Неужели вы, Сэндз, не можете понять… Мне нужно знать, смогу ли я оправдаться!

– И все–таки это был несчастный случай, – мягко произнес я. – Вы могли бы все рассказать властям. И вы могли это сделать сразу, как только, обогнув Уэссан, взяли курс на Саутгемптон.

– Тогда у меня еще было судно, – прошептал он, и я понял, что это значит для такого человека, как Патч. Пока под ногами у него была палуба «Мэри Дир» и он командовал судном, у него была уверенность и в себе, и в правоте своих действий. Патч потянулся за бутылкой: – Не возражаете, если я выпью е(це?

Он сидел, прихлебывая ром, и я видел, как мучительно ищет Патч возможность оправдаться перед самим собой. Я вспомнил, как смотрел он в Пемполе на команду, столпившуюся, словно стадо овец, вокруг Хиггинса. Его первая команда за десять лет! И снова все повторилось! Страшная судьба!

– Когда вы ели в последний раз? – поинтересовался я.

– Не помню. Да это не важно.

Он сидел обмякший, с дрожащими руками.

– Я принесу вам поесть, – предложил я и отправился на камбуз. Тушеное мясо было еще горячим. Я положил немного на тарелку и поставил перед ним.

Мы с Майком вышли на палубу. Ветерком разогнало тучи, и очертания холмов, окружающих бухту, стали резче. Я стоял и думал, как приступить к разговору с Майком, но тот сам догадался и спросил:

– Тебе нужна «Морская ведьма», да, Джон?

– На четыре дня! Самое большее – на пять. Вот и все.

Майк внимательно посмотрел на меня:

– Не лучше ли передать все в руки властей?

Я промолчал, не зная, как объяснить ему свое решение. Через некоторое время он сказал:

– Так ты веришь ему, веришь, что компания Деллимара планирует затопить судно на большой глубине?

– Не знаю, – неуверенно пробормотал я, – но, если признать, что груз подменили и что все было спланировано… – Я заколебался, вспомнив, как был напуган Хиггинс исчезновением Патча. Если Хиггинс поджег третий трюм, сбил с ног Патча и вызвал панику в команде… – Да. Да, кажется, верю.

Майк отвернулся и молча посмотрел в сторону выхода из бухты. Наконец он произнес:

– Ты уверен, Джон? Если ты ошибаешься в этом парне, то очень сильно рискуешь!

– Вполне уверен!

– О'кей! Тогда чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше.

– Тебе совсем не обязательно ввязываться в эту авантюру!

Он посмотрел на меня с этой своей неприметной улыбочкой:

– Нас с «Морской ведьмой» не разлучить! Мы – одно целое! – Он поднял взгляд на топ–мачту. Треугольный флажок показывал вест. – Мы пойдем под парусами, при таком ветре нам не нужен мотор!

Внизу, в каюте, я увидел Патча, сидевшего все так же за столом со стаканОм в руках и сигаретой во рту. К еде он не прикоснулся. Голова его безжизненно свисала на грудь, глаза были полузакрыты. Когда мы вошли, он даже не пошевелился.

– Мы отправляемся! – сказал я. Никакой реакции. .

– Оставь его, – сказал Майк. – Мы справимся и сами. Пойду запущу мотор, чтобы выйти из бухты. – Он начал натягивать свитер.

Патч медленно поднял голову:

– Куда отправляемся? В Саутгемптон?

– Нет. Мы отвезем вас на Минкис.»

– Минкис, – медленно повторил он; новость не доходила до одурманенного ромом мозга. Вдруг он вскочил: – Вы отвезете меня на Минкис, к «Мэри Дир»? – Стакан выскользнул из его руки и разбился. – Вы не шутите? – Шатаясь, он подошел ко мне и схватил меня, обеими руками: – Вы это говорите не просто для того, чтобы меня успокоить? Мы правда отправляемся на Минкис?

– Да. Именно это я и имею в виду! – Я убеждал его, как ребенка.

– Боже мой! Боже мой, а я уж думал, что погиб! – Он внезапно рассмеялся, затряс меня и схватил за'руку Майка. – По–моему, я сошел с ума! Неуверенность… Десять лет… Получаешь командование судном, а потом… Вы же знаете, что значит потерять уверенность в себе! – Он пригладил волосы, и глаза его загорелись нетерпением. Таким я его еще не видел. Он повернулся, сгреб со стола всю кучу пятерок и сунул их мне в руки: – Вот, возьмите. Я не хочу их. Теперь они ваши.

Патч не был пьян, просто немного не в себе – естественная реакция на слишком сильное нервное напряжение.

Я оттолкнул деньги:

– Поговорим об этом позже. Вы сможете без подробной карты провести яхту на Минкис?

Он уже пришел в себя и задумался:

– То есть от Ле–Соваж до Минкис?

– Да.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить происходящее:

– Да. Да, я уверен, что вспомню. Только бы не прилив. У вас есть морской альманах?

Я кивнул. У меня были карты Ла–Манша, но не было крупномасштабной карты Минкис.

– Сейчас мы поставим паруса, – сказал я, надел бушлат, и мы все вместе вышли на палубу.

Мы с Патчем развязали паруса на грот–мачте и бизани, а Майк отправился запускать движок. Пока Майк занимался движком, мы с Патчем поставили грот и проверили всю оснастку.

Наконец взревел стартер, и мы ощутили под ногами трепет работающего мотора. «Морская ведьма» снова была готова в путь.

Мы втащили на борт лодку и приготовились к отплытию. Когда я стоял на носу и прикреплял к фокштагу большой американский кливер, со стороны моря донесся рокот мотора. Прислушавшись, я стал наблюдать за входом в бухту и вскоре увидел там огонек. Я быстро побежал на корму и крикнул Майку, чтобы он снимался с якоря.

Это могла быть чья–то яхта, но обычно ночью яхтсмены не рискуют своими судами, заходя в узкие горловины бухт, подобных бухте Лулсворт. У меня не было никакого желания встречаться с кем–либо, имея на борту Патча. С ним мы были вне закона, и мне хотелось выскользнуть отсюда незамеченным. Я предусмотрительно выключил все огни, послал Патча помогать Майку, а сам встал за руль. Маневрируя, я не сводил глаз с быстро приближающихся огоньков.

Звук приближающегося судна теперь был вполне отчетлив; эхо, отражающееся от отвесных скал, многократно усиливало его. В узком входе в бухту показался белый свет на топ–мачте, а потом зеленый огонек правого борта. Вскоре судно повернулось и стал виден красный огонь.

– Посторонись! – крикнул Майк.

– Не трогай их, – ответил я. – Ставь кливер. Белый кливер взмыл вверх, я подтянул шкоты, и

«Морская ведьма» заскользила по воде к выходу из бухты.

Незнакомое судно находилось как раз в узкой горловине.

– Как ты думаешь, это не полиция? – спросил Майк, возясь на корме с парусами.

– Не знаю, – ответил я. – Ставь бизань.

На мгновение я увидел, как Патч, бледный как смерть, вглядывается в приближающееся судно. Я старался не форсировать мотор, чтобы из–за шума собственной машины они не услышали нас. У меня теплилась надежда, что в темноте мы проскользнем незамеченными.

Ветер был не очень сильным, но мы легко продвигались вперед. Другое судно теперь замедлило ход. Держась прямо по центру горловины, оно освещало прожектором меловые скалы. Вскоре судно вошло в бухту, и теперь мы неслись прямо на него. Под парусом у меня не было никаких шансов обойти его. Я решил идти напролом, в надежде, что оно сумеет увернуться.

Мы разошлись на параллельных курсах так близко друг от друга, что мне удалось разглядеть силуэт. Это была офомная морская моторная лодка с длинным носом и большим обтекаемой формы салоном. Мельком я заметил человека, стоящего за рулем: он повернулся к нам.

Вдруг меня ослепил свет прожектора, направленный на треугольник нашего грота, и послышался чей–то голос. Может быть, спрашивали название яхты, но слова потерялись в реве мотора, потому что я поддал газу и на полной скорости влетел в горловину бухты. Паруса отчаянно хлопали, когда мы неслись между нависшими утесами. Наконец мы вышли в море, ветер наполнил паруса, «Морская ведьма» накренилась и понеслась вперед, увлекаемая силой мотора и ветра.

– Лодка поворачивает! – крикнул мне Майк.

Я обернулся. Моторная лодка быстро нагоняла нас, мелькая навигационными огнями. Она уже выходила из бухты.

Я взял курс на юг, в открытое море. Майк управлял парусами, а я в полной темноте (в целях маскировки мы погасили все огни) вел яхту, время от времени оглядываясь, чтобы не упустить из виду лодку. Когда лодка вышла из бухты, ее огни заплясали от качки, но вскоре она повернула и бросилась за нами: красный и зеленый огоньки были уставлены на нас, как два глаза. Она шла, освещая себе путь прожектором.

– Если бы мы убрались отсюда на полчаса раньше… – Патч с тоской смотрел за корму.

– А если бы мы запоздали на пять минут, – огрызнулся Майк, – вы, может быть, были бы уже под арестом! – В его голосе сквозило раздражение, и было видно, что вся эта история нравится ему не более, чем мне. – Пойду затащу якорь на борт! – сказал он и исчез.

. Я послал Патча помочь ему. Теперь, когда мы были в открытом море, заметно похолодало, но я не обращал на это внимания. Все мои мысли были о моторке, преследующей нас. Она быстро догоняла яхту, и ее прожектор уже освещал наши паруса призрачным сиянием. Судно уверенно шло за нами:

стало ясно, что мы обнаружены. Дождь почти перестал моросить, и белые паруса выдавали нас.

Майк с Патчем, закончив возиться с якорем, вернулись ко мне.

– Джон! А не лучше ли задрейфовать? – предложил Майк.

– Они вам этого не приказывали! – резко произнес Патч. – Не надо ничего делать, пока не получите приказа!

Он снова был в море, а в своей стихии человек его склада не так–то легко сдается. Он направился к кубрику. Его лицо выдавало крайнюю степень напряжения, но в нем снова чувствовалась сила.

– Ну что, идете вы или нет?

Это звучало вызывающе. Нет, конечно, это не было угрозой, но почему–то мне подумалось: а что будет, если я откажусь?

Майк возмутился, он буквально вскипел от негодования:

– Если захотим лечь в дрейф, то и ляжем! Прожектор погас, и на нас внезапно опустилась темнота.

– Я спрашиваю Сэндза! – Голос Патча дрожал.

– Мы с Джоном владеем этим судном совместно! – выпалил Майк. – Мы работали, строили планы, надрывали кишки, чтобы иметь собственную компанию, и не собираемся рисковать всем только для того, чтобы вытащить вас из этой передряги! Надо ложиться в дрейф! – сказал он уже мне. – Эта моторка приближается, и, когда полиция обнаружит на борту Патча, будет чертовски трудно доказать, что мы не собирались помочь ему улизнуть из страны, особенно если они увидят внизу всю эту кучу денег! – Он схватил меня за плечо. – Ты меня слышишь, Джон? – старался он перекричать шум мотора. *-Надо ложиться в дрейф, прежде чем это полицейское судно подойдет к нам!

– Скорее всего, это не полиция, – успокоил его я. – Пока вы возились с якорем, я все хорошо обдумал. Полиция послала бы патрульный катер, а не стала бы гоняться за нами на моторной лодке!

– Но если это не полиция, то кто же, черт возьми? Я бросил взгляд через плечо, совсем не уверенный в правоте своего довода. Лодка продолжала преследование. Луч прожектора мотался вверх–вниз, высвечивая стройную мачту и очертания рубки.

– Ее здорово качает! – сказал я.

– Ну и что?

– Майк, ты хорошо разглядел ее, когда мы разминулись?

– Да, а что?

– Ты узнал, что это за лодка?

– Старый Паркхерст, по–моему. – Майк был морским инженером и прекрасно разбирался в моторных лодках.

– Ты уверен?

– Да. Да, уверен.

Я попросил его спуститься вниз и отыскать в «Регистре Ллойда» лодку под названием «Гризельда».

– Если она есть в «Регистре Ллойда» и описание совпадает, то я хотел бы знать, хотя бы приблизительно, ее скорость.

Майк, ничего не понимая, переводил взгляд с меня на Патча. Наконец он исчез в кубрике.

– А если это «Гризельда»? – полюбопытствовал Патч.

– Тогда ее зафрахтовал сегодня утром кто–то, кто был в суде!

Прожектор снова был направлен на нас, и Патч пристально взглянул мне в лицо:

– Вы уверены?

Я кивнул. Патч глубоко задумался. Он порыва ветра «Морская ведьма» накренилась, и . брызги полетели мне в лицо.

– Откуда ты узнал, что это «Гризельда»? – раздался голос Майка.

Я оказался прав, да?

– Да, это или «Гризельда», или судно того же типа. Пятьдесят футов. Построено Паркхерстом в тысяча девятьсот тридцать первом году.

– И какая у нее предельная скорость?

– Трудно сказать. У нее два шестицилиндровых двигателя Паркхерста. Но неизвестно, эти ли моторы на ней сейчас, ведь прошло столько лет. По–моему, она может делать не более восьми узлов.

«Морская ведьма» накренилась еще больше, и волна перехлестнула через нос.

– В штиль.

– Да. В штиль.

Ветер усиливался, и начиналось волнение. Через каких–нибудь пару часов настанет прилив и свежий ветер поднимет короткие, крутые волны. Скорость «Гризель–ды» уменьшится по крайней мере на узел.

– Иду прежним курсом, – сообщил я Майку. – Попытаемся еще ночью избавиться от них!

Между делом я рассказал Патчу о брокере яхт, которого мы встретили с Хэлом, и об угрозах Хиггинса.

– Хиггинс догадался, что вы поехали в Лулсворт!

– Ох уж этот Хиггинс! – Патч повернулся и посмотрел на корму.

Прожектор осветил его лицо, и в блеске глаз появилось что–то похожее то ли на гнев, то ли на страх, то ли на злобное ликование. Но прожектор погас, и теперь Патч, стоявший рядом со мной, был не более чем черным силуэтом.

– Ну, если это кто–то из деллимаровской компании, то они ведь ничего не смогут сделать с нами, правда? – произнес Майк с явным облегчением.

Патч резко повернулся к нему:

– Вы, кажется, совсем не понимаете… Щ Он оборвал фразу, но я уловил его настроение и оглянулся.

То ли мне показалось, то ли действительно лодка нагоняла нас. Я поискал глазами огни еще какого–нибудь судна, но кроме нас поблизости никого не было.

– Ну что же, идем прежним курсом, да? – неуверенно спросил я.

– У нас нет выбора, – резко ответил Патч.

– Нет? Мы же можем взять курс на Пул. Эта лодка преследует нас. Я думаю, мы все же должны передать дело в руки властей! – занервничал Майк.

С наветренной стороны налетела волна, разбилась о нос яхты, обдав нас брызгами. «Морская ведьма» накренилась так, что подветренный борт оказался на одном уровне с водой. Здесь было мель, и качка ощущалась значительно сильнее. Яхта кренилась, шла тяжело, гребной винт то и дело вылетал из воды и вхолостую молотил воздух. Яхта зарывалась носом, и вода заливала всю носовую часть.

– Да выключите вы, ради Бога, этот мотор! – закричал мне Патч. – Разве вы не чувствуете, что он только мешает?

Майк огрызнулся:

– Нечего здесь командовать!

– Но это же снижает нашу скорость!

Патч был совершенно прав, но я не сразу это понял.

– Может, действительно выключить его, Майк? Майк, недовольный, нырнул в рубку, и мотор затих.

Теперь, без шума мотора, рокот моря казался неестественно громким. Без тормозящих оборотов мотора яхта, увлекаемая только парусами, буквально слилась со стихией, для которой и была предназначена. Двигаться стало легче, и, меняя галсы, мне удавалось уворачиваться от прямых ударов волны в нос.

Хотя Патч и оказался прав, Майк не унимался. Он так и кипел от негодования:

– Слишком уж вы уверены, что мы из–за вас будем рисковать яхтой! Давай–ка, Джон, поворачивай на Пул!

– По ветру моторная лодка будет идти скорее, чем яхта, – бросил Патч.

– Ну тогда пойдем против ветра на Веймут!

– Нет смысла, – возразил я.

– Они в любом случае догонят нас! – спокойно произнес Патч.

– Ну и что? – задиристо спросил Майк. – Они же нам ничего не смогут сделать, а закон на их стороне! Вот и все!

– Боже всевышний! – вскипел Патч. – Вы до сих пор ничего не поняли? – Он рванулся ко мне: – Объясните ему, Сэндз! Вы же знаете Гундерсена и знаете теперь всю подноготную! – Он снова повернулся к Майку: – Слушайте! Ведь у компании был план прибрать к рукам четверть миллиона фунтов стерлингов! Груз подменили и продали китайцам. Эта часть плана прошла гладко, но дальше им не повезло. Капитан Таггарт отказался от своей доли и не стал гробить людей. Деллимар попытался сам потопить «Мэри Дир», но безуспешно. Тогда за дело взялся Хиггинс, но только все испортил. – Голос Патча срывался на крик, он отчаянно стремился убедить Майка. – Неужели вам трудно взглянуть на дело с их точки зрения? Двенадцать человек погибло, старик мертв, возможно, убит, а само судно лежит на Минкис… Они никогда не позволят мне добраться до «Мэри Дир», да и вам тоже! Они даже не позволят вам добраться до любого порта, пока не завладеют судном!

Майк ошеломленно уставился на него:

– Но это же невероятно!

– Почему невероятно? Должно быть, они знают, что я у вас на борту. Если бы вы не поверили мне, вы бы не отправились к Минкис. Представляете, что их ожидает, если правда выйдет наружу?

Майк повернулся ко мне:

– Ты веришь этому, Джон? – В его голосе слышалось смущение, лицо побледнело.

– Думаю, нам нужно оторваться от них, – ответил я. У Патча был и. собственные причины двигаться вперед, а я не хотел, чтобы нашу яхту догнали в темноте.

– Но, Боже правый! Это же Ла–Манш! Здесь они ничего не могут с нами сделать! – Майк жалобно смотрел на нас с Патчем. – Ну что они смогут с нами сделать?

Не получив ответа, он вгляделся в окружающую темноту. Кажется, до него стало доходить, что совсем не важно, в Ла–Манше мы находимся или где–то еще. Нас было всего трое в этой черной пустыне кипящей воды с белыми гребешками волн. Он спустился в рубку, вынес лаг и прошел с ним на корму, чтобы замерить скорость.

– Идем вперед! – скомандовал Патч усталым голосом. Объяснение с Майком не прошло даром. Я вспомнил, что он не ел и не спал почти сутки и перед этим несколько дней жил в постоянном напряжении.

Вернулся Майк и сказал:

– Похоже, мы обгоняем!

Я оглянулся на «Гризельду». Ее огни периодически пропадали, заслоняемые верхушками волн.

– Когда начнется прилив, мы будем держаться против течения с наветренной стороны и посмотрим, удастся ли нам тогда оторваться от них, – сказал я и вышел из–за руля. – Вставай На вахту, Майк!

Вообще–то следовало два часа дежурить, а четыре отдыхать. Один человек должен быть за рулем, а двое на подхвате. Нам отчаянно не хватало людей для такого тяжелого плавания.

Я передал руль Майку и прошел в рубку сделать запись в вахтенном журнале. Патч прошел за мной.

– Вы представляете себе, кто находится на борту этой лодки? – спросил он.

Я покачал головой.

– Вряд ли Гундерсен.

– И кто тогда?

– Хиггинс!

– Какая разница? Вы о чем?

– А вот о чем, – серьезно произнес он. – Гундерсен рискует только тогда, когда риск оправдан, а если там Хиггинс… – Он выразительно посмотрел на меня, пытаясь определить, понял ли я смысл предупреждения.

– Вы считаете, он опасен?

– Да. Но не надо говорить об этом молодому Дункану. Ведь если Хиггинс не остановит нас прежде, чем мы доберемся до «Мэри Дир», ему конец! А когда его арестуют, остальные струсят. Барроуз, например, тут же станет свидетелем обвинения. Понимаете? – Он повернулся. – Пойду подкреплюсь! – В дверях он остановился и промолвил: – Простите меня! Я не хотел впутывать вас в эту историю!

Я кончил запись в журнале и полностью одетым прилег на койку. Но сон мой был недолгим. Сильно качало, и каждый раз, бросая взгляд в открытую дверь, я видел за кормой подпрыгивающие огни «Гризельды», а слыша шум ветра в парусах, был готов к тому, что он начнет ослабевать. Майку дважды пришлось поднимать меня, чтобы я помог управиться с парусами, а в два часа я уже встал за руль.

Течение изменилось, волны стали более крутыми, ветер дул порывами. Я изменил курс на зюйд–вест, и паруса почти обвисли, когда мы шли по ветру. Было холодно, и при каждом повороте нас обдавали брызги воды, хлопая по клеенчатым накидкам. «Морская ведьма» летела вперед, разрезая носом упругую воду, заливающую потоками всю переднюю часть палубы.

Огни «Гризельды» продолжали следовать за нами, значит, она тоже изменила курс: Белый огонек ее топ–мачты выплясывал на волнах, показывая, что лодка испытывает сильную качку, да это и неудивительно: моторка не слишком приспособлена для плавания в такую погоду. Постепенно красный и зеленый огоньки все чаще пропадали среди волн, и наконец вдали остался лишь отблеск белого огня топ–мачты.

Сквозь шум ветра до меня донеслось:

– Похоже, мы оторвались! Если мы пойдем… – Остальные слова Майка заглушил ветер и шум волны, ударившей в нос яхты. Но я понял, что он имел в виду. Если мы изменим курс и пойдем на норд–вест, весьма возможно, что «Гризельда» потеряет нас, даже несмотря на то, что небо прояснилось и на нем появились звезды. Удрав от них, мы сможем повернуть к востоку и пойти на Ол–дерни–Рейс.

Я ни на минуту не сомневался, что это было бы правильным решением, и, сделай я так, мы бы могли избежать многих несчастий.

Но в это время на палубу вышел Патч, уселся на крышке люка и устремил взор за корму на еле видный огонек «Гризельды».

Интересно, что он скажет, если мы изменим курс и направимся обратно к английскому берегу? Мне уже надоели бесконечные дебаты, а тут еще возня с бакштагами и с парусами: следовало поворачиваться, чтобы не лишиться мачты.

– Мне все это не нравится! – поделился я с Майком. Нам катастрофически не хватало рабочих рук. Ночью, усталый, замерзший, промокший, я боролся с искушением сесть и отдохнуть. Тем более что я был уверен: мы обогнали лодку.

По–видимому, Майк думал так же, потому что вместо того, чтобы настоять на своем, он пожал плечами и отправился спать.

Теперь это мне кажется невероятным, но тогда я не оценил значение того факта, что свет огней «Гризельды» виднелся уже не за кормой «Морской ведьмы», а с ее левого борта.

А мне бы следовало догадаться, что мы не опередили ее, а идем параллельным курсом, просто на большей дистанции, чем прежде.

«Гризельда» шла южнее, не теряя скорости, потому что волны не били ей в нос, а я, как это часто случается ночью, переоценил нашу быстроту.

К концу моей вахты небо заволокло облаками и ветер уменьшился. Я позвал Патча, мы поставили все паруса и изменили курс на зюйд–зюйд–вест. Теперь мы не натыкались на волны, а шли вдоль них. Ветер наполнил паруса, и «Морская ведьма» мчалась, как поезд. На заре я подогрел бульон, и мы подкрепились. Утро выдалось холодное и мрачное. Патч стоял, глядя за корму, но там ничего не было, кроме белой, взволнованной водной пустыни.

– Все в порядке, – сказал я, – мы их обогнали! Он молча кивнул. Лицо его было совершенно серым.

– При такой скорости мы через два часа будем у Ка–стекс! – добавил я и передал ему штурвал, а сам пошел спать.

Час спустя меня разбудил крик Майка.

– Смотри туда, Джон! – указал он за левый борт.

Сначала я ничего не увидел. Заспанные глаза фиксировали лишь холодный утренний свет, серое небо и море. Затем, когдамы взлетели на волне, мне показалось, что я вижу то ли мачту, то ли деревянный бакен.

Предмет мелькнул у горизонта. Я протер глаза, прищурился и наконец увидел мачту маленького суденышка, а потом и белый корпус, поднимающийся на волнах.

– «Гризельда»? – спросил я.

Майк кивнул и протянул мне подзорную трубу. Теперь я ясно видел качающуюся на волнах лодку, обливаемую потоками воды.

– Если бы ночью мы повернули…

– Но мы не повернули, – бросил я и посмотрел на Патча, сидевшего за рулем.

– Он знает? – спросил я.

– Да. Он первым и увидел ее!

– Ну и что он сказал?

– Да ничего. По–моему, даже не удивился.

Я снова посмотрел в подзорную трубу, пытаясь оценить скорость лодки:

– С какой скоростью мы идем? Ты читал вахтенный журнал?

– Да. За последний час мы шли со скоростью восемь узлов.

Восемь узлов! Я взглянул на надутые ветром паруса, плотные, прочные, тянущие яхту по воде. Боже мой! Невероятно, что мы не смогли оторваться от лодки за целую ночь!

– Я все обдумал, – произнес Майк. – Если они подойдут к нам…

– Ну?

– Они ведь не смогут причинить нам никакого вреда, так ведь?

Он неуверенно смотрел на меня.

– Надеюсь, – ответил я и пошел в рубку.

Я устал и не хотел ни о чем думать. Чтобы отвлечься, я занялся вычислением нашего местоположения, основываясь на пройденном пути и сносе из–за прилива. Оказалось, что мы находимся приблизительно в десяти милях норд–норд–вест от Кастекс. Через два часа отлив потащит нас к Олдерни и Шербурскому полуострову. Но между нами и берегом идет эта проклятая лодка, и при дневном свете нам не скрыться.

Я послушал прогноз: ветер умеренный, местами туман, область низкого давления из Атлантики движется к востоку.

Вскоре после завтрака мы подошли к Кастекс – западному бастиону островов Ла–Манша. Теперь мы шли против течения, видя перед собой серую остроконечную скалу, о которую с шумом разбивались волны. Мы были на оживленном морском пути от Уэссана, но увидели всего два судна, очертания которых быстро скрылись за горизонтом.

Вскоре показался остров Гернси, а морской путь остался позади, отмеченный лишь пятнышками дыма там, где сливались небо и море.

Все утро Патч оставался на палубе, то сидя за рулем, то вглядываясь в пространство, отделяющее нас от «Гризельды».

Иногда, правда, он нырял в рубку, где работал с параллельной линейкой и циркулем, сверяя наш курс. Я предложил ему поспать, но он ответил: – Спать? Я не смогу уснуть, пока не увижу «Мэри Дир»!

И он остался, серый, изможденный, держась только на нервах, как и во время всего расследования.

Думаю, он просто боялся пропустить тот миг, когда «Гризельда» догонит, нас. Патча очень тревожило отсутствие на борту атласа приливов. Когда начался отлив и нас принялось сносить к западу, он стал особенно внимателен и все время проверял наше положение по отношению к остроконечным скалам Гернси.

Вероятно, мне следует объяснить, что во время шестичасового прилива воды Ла–Манша в районе Нормандских островов поднимаются на необыкновенную высоту. Весной, когда приливы особенно сильны, они образуют узкое течение между Олдерни и материком, скорость которого достигает 7 узлов. Направление этого потока меняется в основной части Ла–Манша каждые 12 часов, а подъем воды достигает 30–40 футов.

Я упоминаю об этом, чтобы объяснить нашу озабоченность данным обстоятельством, которое имело непосредственное отношение к дальнейшим событиям. Проходя этой частью Ла–Манша, всегда испытываешь напряжение, если учесть, что весь район буквально утыкан рифами, обнаженными скалами и каменистыми островами.

Мы держали курс в центр Гернси. Я полагался на то, что восточным краем потока нас подтолкнет в нужном направлении, и, едва проскочив выступающие на поверхность скалы, известные под названием Ле–Фретт, мы с интересом стали наблюдать, что же предпримет «Гризельда». Когда острые скалы оказались вблизи от ее левого борта, ей ничего не оставалось, как изменить курс и снова следовать позади нас.

На самой северной оконечности острова Гернси на груде скал установлен маяк Лез–Ануа, направленный к морю. Мы прошли от него так близко, что увидели даже больших бакланов, сидящих на скалах, и белую пену разбивающихся волн. «Гризельда» по–прежнему шла за нами, зарываясь носом в воду. Она была уже не более чем в полумиле от нас, и Патч не отрываясь смотрел на нее в подзорную трубу.

– Ну что, – спросил я, – это Хиггинс?

На палубе лодки смутно виднелась чья–то фигура.

– Да. Это Хиггинс. И Юлз тоже. А вот за штурвалом стоит кто–то третий, лица я не разглядел.

Он протянул мне трубу. Я сразу же узнал Хиггинса. Тот стоял у фальшборта и пристально вглядывался в «Морскую ведьму». Хиггинс, Юлз и Патч – все трое были на «Мэри Дир», а теперь мы находимся в сорока милях от места, где она лежит на мели.

Майк, стоявший за рулем, позвал меня:

– Если сейчас мы повернем, то сможем добраться до Питер–Порта раньше их!

Он имел в виду прямой путь по ветру вдоль южного берега острова Гернси. Следуя им, мы могли бы под парусами дойти до мыса Сен–Мартен, а потом, включив мотор, добраться до Питер–Порта. Тогда, может быть, моторка и не нагнала бы нас.

Я бросил взгляд на Патча, вышедшего из кубрика.

– Я сменю вас, – сказал он приказным тоном.

– Нет! – гневно, ответил Майк.

– Я сказал, что сменю вас! – Патч потянулся к рулю.

– Я прекрасно слышал, что вы сказали, – огрызнулся Майк и попросил меня ослабить паруса.

Но Патч продолжал держаться за руль. Стоя, он медленно захватывал руль, а Майк ругался непотребными словами. Жесткое, напряженное лицо Патча и бледное от гнева лицо Майка почти соприкасались, мускулы напряглись, как у античных атлетов.

Эти две минуты противостояния решили все. «Гризельда», миновав скалы Лез–Ануа, изменила курс, преградив нам путь на Питер–Порт.

– Теперь у вас нет выбора! – произнес Патч.

Он был совершенно опокоен, и руки его крепко сжимали руль. Майк перестал сыпать проклятиями, повернул голову назад и уставился на «Гризельду». Поняв, что проиграл битву, он отпустил руль и встал:

– Раз ты капитан, то и управляй сам! Но, Боже мой! Если с яхтой что–нибудь случится… – Он бросил на меня холодный взгляд и, все еще дрожа от гнева, бросился вниз.

– Мне очень жаль, – устало произнес Патч и сел за руль.

– И все же это не ваша яхта, – напомнил я.

Он пожал плечами, оглянулся на «Гризельду» и спросил:

– А что, по–вашему, я должен был делать? Спорить с ним не имело смысла. Надо было идти вперед, скорее к «Мэри Дир». Но если ветер ослабеет…

– А что, если Хиггинс догонит нас? Патч быстро посмотрел на меня:

– Ни за что не догонит! Мы должны прийти туда первыми!

– Ну а если все–таки он придет первым? – В глубине души я надеялся, что у Хиггинса хватит ума держаться в рамках закона. – Он же ничего не сможет с нами сделать?

– Не сможет? – злобно рассмеялся Патч. – Откуда вам знать, на что он способен? Он боится. – Патч искоса взглянул на меня: – А вы на его месте не испугались бы?

Посмотрев на паруса, он спокойно, как ни в чем не бывало, попросил ослабить их и взял курс на норд–вест от бакенов Минкис.

Больше мы не разговаривали. Вскоре до нас стал доноситься звук мотора «Гризельды». Раньше его не было слышно из–за рева ветра и шума волн, а теперь этот звук дал нам понять, что ветер ослабевает. Облака поредели, и над водой нависла влажная мгла, сквозь которую слабо различались очертания острова Джерси по левому борту.

Я запустил мотор, но уже с этого момента понял, что «Гризельда» догонит нас.

Прогноз предсказывал дальнейшее понижение давления над Атлантикой, увеличивающееся к востоку. Но нам это не могло помочь. Ветер все слабел, и «Гризельда» подходила к нам по траверзу, держась между нами и островом Джерси. Небо и море приобрели холодный серый цвет, и линия горизонта почти исчезла. Патч спустился вниз, чтобы утеплиться: резко похолодало, а порывистый ветер то и дело менял направление.

Я сидел за рулем и время от времени вытягивал шею, посматривая на «Гризельду», огни которой качались в такт зыби. Интересно, что намерен делать Хиггинс? Что бы я предпринял на его месте?

Я старался обдумать все возможные варианты, но попробуй это сделать, если ты устал, замерз и сидишь почти на уровне воды, изолированный от всего мира! Ох уж это ощущение оторванности! Я и раньше испытывал его в море, но с такой силой – никогда. Теперь море наводило на меня тоску и вызывало дурные предчувствия, Тяжелая, маслянистая поверхность воды раскачивалась под нами, а западный ветер поднимал сильную рябь. Непрестанно думая о Хиггинсе, я не сразу заметил туман. Он навалился внезапно, подкравшись серо–белым облаком, заслонившим море.

На палубу вышел Майк,, я передал ему руль и крикнул Патчу, чтобы он тоже поднялся.

На «Гризельде», по–видимому, тоже заметили туман, потому что она изменила курс и направилась к нам.

А я стоял и ждал, когда же туман скроет нас от нее.

– Как только ее скроет из виду, мы сделаем оверштаг! – сказал я подошедшему Патчу.

Примерно в двух кабельтовых от нас «Гризельда» попала в полосу тумана и моментально исчезла.

– Эй! – крикнул Майк и повернул руль. «Морская ведьма» послушно развернулась по ветру, и кливер захлопал, когда я отпустил кливер–шкот. Гик перебросился налево, и мы с Патчем лебедкой смота ли правый кливер–шкот. Мы снова шли прежним курсом, пронзая холодную, влажную пелену тумана, а я все вслушивался, пытаясь определить, удалось ли нам обмануть «Гризельду».

Однако Хиггинс разгадал наш маневр, потому что на траверзе вновь послышался шум моторов, а вскоре появилась и сама «Гризельда». Ее нос разрезал полосу тумана, и мы поняли: она идет прямо на нас.

Она подходила к нам под прямым углом, оба мотора работали на полную мощность, и ее нос резал воду, поднимая брызги вплоть до кабины рулевого.

Я крикнул Майку, чтобы он снова сделал оверштаг. Если оба судна не изменят курс, столкновение неминуемо!

Но Майк не пошевелился. У меня вдруг пересохло в горле.

– Поворачивай! – заорал я, и в это же время закричал Патч:

– Да поворачивай же, дружище! Ради Бога, поворачивай!

Но Майк, вцепившись в штурвал и глядя на приближающуюся лодку, прорычал сквозь зубы:

– Это они пусть поворачивают! Я не сверну! Патч заорал:

– Они нас протаранят!

– Не посмеют! – бросил Майк и не сдвинулся с места, продолжая следить за «Гризельдой».

Краем глаза я заметил Хиггинса. Он высунулся из рубки и кричал. Сквозь рев моторов до меня донесся его зычный голос:

– Идите прямо! Мы разойдемся бортами! «Гризельда» нацелилась на наш нос и наперекор ветру неслась нам навстречу.

Дальше события разворачивались с невероятной быстротой. Майк скомандовал отпустить паруса.

– Я пройду у нее под кормой! – крикнул он и повернул руль.

«Морская ведьма» стала поворачиваться носом. «Гризельда» тоже сделала пол–оборота. Если бы мы смогли быстро развернуться, мы бы разошлись бортами, но нам не повезло! Я успел отпустить кливер, а вот Патч, не привыкший ходить под парусом, замешкался с гротом. От сильного порыва ветра яхта накренилась, и наполнившийся грот помешал «Морской ведьме» закончить поворот. «Гризельда», готовясь к тому, чтобы разойтись бортами, сбросила скорость, но по–прежнему шла на нас.

Со всей силой нашего мотора, тоннами раздуваемых ветром парусов мы врезались в подзор «Гризельды». «Морская ведьма» ударила «Гризельду» в левый борт, в нескольких футах от кормы. Раздался треск, наш нос встал дыбом, вознесясь над лодкой, и мы остановились. Вся яхта дребезжала и тряслась мелкой, противной дрожью. Я мельком заметил Юлза, выскочившего из рубки с открытым ртом и вытаращенными глазами. Вдруг гик оторвался от мачты и повалился на меня. Я вскинул руку и ощутил резкий удар в плечо. Вывихнутая рука повисла плетью, а меня отбросило к поручню. Ослепленный болью, я лежал, прижавшись лицом к металлическому кливер–шкоту, слыша крики и скрежет. Я пошевелился, и меня пронзила острая боль. С трудом приподнявшись, я взглянул на воду и увидел человека, который отчаянно барахтался, борясь с течением. Это был Юлз. Лицо его было испуганным, бледным, прядка мокрых волос залепила глаза.

Палуба подо мной вибрировала, словно ее сверлили мощной дрелью. Я дрожал всем телом.

– Ты в порядке? – Майк протянул руку и помог мне встать. Зубы его выбивали мелкую дробь. – Подонок! – Майк пристально глядел вперед, белый, как бумага, отчего его веснушки выделялись особенно ярко. – Я убью его! – Он весь трясся от злости.

Я повернулся и увидел, как на «Гризельде» из рубки появился Хиггинс. Он что–то кричал, но его зычный голос заглушался ревом моторов и беспрестанным треском раскалывающегося дерева.

Суда сцепились друг с другом. Хиггинс, ухватившись за наш бушприт, пытался голыми руками оттолкнуть яхту. Его голова вся ушла в могучие плечи, мускулы вздыбились, а зубы были оскалены, как у зверя.

Тут Майк окончательно взбесился: яхта, которую он так любил, разбита вдребезги! Я не успел оглянуться, как этот дурак взбежал по поднятой над лодкой палубе; из–рыгая проклятия, спрыгнул с бушприта прямо на Хиг–гинса и начал молотить его кулаками.

В этот момент под шум бурлящей воды и треск дерева суда разъединились. Больше я ничего не видел. Патч включил заднюю передачу, и меня сильно качнуло.

Я–заорал ему, чтобы он выключил мотор.

– Там же Майк! Вы не можете его бросить!

– А вы хотите, чтобы у вашей яхты вырвало пузо? – спросил он и повернул руль. Яхта медленно двинулась назад. – Эти винты из нее выдрали все внутренности!

До меня с трудом дошло, что он имел в виду гребные винты «Гризельды». Только сейчас я понял, отчего вибрировали подо мной доски палубы.

Расстояние между нами и «Гризельдой» увеличивалось, но мы видели, что нос лодки задрался, а корма почти ушла в воду. В левом борту зияла пробоина. Хиггинс скрылся в рубке, и на палубе больше никого не было. Мне стало нехорошо.

– Что случилось с Майком? – спросил я, облизывая прокушенную губу и ощущая тошнотворно–сладкий вкус крови. Вывихнутая рука и все плечо онемели от боли. – Вы видели, что с ним случилось?

– С ним все в порядке, – ответил Патч, – просто Хиггинс уложил его.

Он спросил было, как плечо, но я отмахнулся и попросил его пройти вперед, осмотреть механизмы и попробовать привести яхту в движение.

– Не погубите ее!

А «Гризельда» уже скрылась из виду. Патч перевел рычаг передачи в нейтральное положение, включил мотор, и мы услышали отвратительный скрежет. Мотор чихнул раз–другой и заглох.

– У нас погнулся винт! – сказал Патч.

У меня перед глазами закружились мачты, паруса и все судно. Я плюхнулся на скамейку. Патч, стоящий за рулем, казался невероятно высоким, а его голова вертелась у меня перед глазами. Мало–помалу я восстановил равновесие и тут заметил под ногами воду. Некоторое время я с глупым видом созерцал это зрелище, глядя, как вода стекает назад по наклонившейся палубе.

Пытаясь одолеть головокружение, я замотал головой. За рулем никого не было. С трудом поднявшись, я позвал Патча, и тот сразу же появился из кубрика в насквозь промокших брюках:

– Камбуз уже залило!

Я посмотрел вперед и увидел, что передняя палуба и бушприт почти ушли под воду. Смысл случившегося не сразу дошел до меня, а Патч тем временем уже появился из рубки с большим складным ножом.

– Она идет ко дну, – сказал я безжизненным голосом, с отчаянием глядя на него.

– Да. Времени у нас немного! – И он принялся разрезать веревки, которыми была привязана лодка.

Я безучастно следил, как он поднял лодку, перевалил ее за борт и спустил на воду. Мы еще медленно двигались под парусами, и Патч наклонился закрепить фалинь лодки. Тогда поверх его плеча я увидел смутные очертания «Гризельды», качающейся на волнах на границе видимости.

– У нас есть какая–нибудь еда?

Патч быстро выносил вещи из рубки и бросал их в лоДку – одеяла, шерстяные куртки, фонари, сигнальные ракеты, даже ручной компас.

– Немного шоколада. – Я достал из ящика три маленькие плитки и несколько конфет. Потом вспомнил и вытащил из рундучка на корме два спасательных надувных жилета. Все это я делал медленно и неуклюже, и к тому времени, как я бросил собранные вещи в лоДку, вся палуба уже была под водой, мачта наклонилась вперед, и целый фут кливера погрузился в воду.

– Быстрее! – скомандовал Патч. – Быстрее залезайте в лодку!

Он уже отвязывал фалинь. С трудом я забрался в лодку, хотя она была уже на одном уровне с палубой. Патч прыгнул за мной и оттолкнулся.

Я так и не увидел, как затонула «Морская ведьма». Пока мы отгребали от нее, она просто исчезла в тумане, сквозь который лишь виднелась чуть вздернутая мачта с кливером и бизанью. В бескрайнем море тонущая яхта была похожа на призрачное судно, обреченное вечно плавать под парусом. Сердце мое разрывалось на части, когда я в последний раз взглянул на ее расплывающийся силуэт.

Потом я повернулся, чтобы найти глазами «Гризельду». Она лежала на воде, как бревно, опасно уйдя кормой под воду, и медленно качалась на длинной зыби. Теперь она была не опасна и бесполезна, как только может быть бесполезна моторная лодка с угробленными моторами.

– Гребите к ней! – попросил я Патча, но он, не произнеся ни слова, продолжал удаляться от «Гризельды». – Ради Бога, поверните налево! Вы же уходите от нее!

– А я и не собираюсь подходить к ней! Сначала я ничего не понял:

– Но куда же еще…

Я резко осекся и внезапно до смерти перепугался. Патч же спокойно, ритмично греб, сверяя свой курс с компасом, лежащим перед ним.

– Боже мой! – закричал я. – Вы же не можете бросить их!

– А почему бы и нет?

– Но как же Майк? – с отчаянием взывал я.

В это время Хиггинс изо всех сил боролся с неуклюжей сборной лодкой, пытаясь спустить ее на воду.

– -Вы не можете так поступить! – Я схватил его за руку, и боль пронзила меня. – Говорю вам, вы не можете это сделать!

Напряженное лицо Патча находилось совсем близко.

– Не могу? – прохрипел он, а в это время с воды донесся крик о помощи – долгий, отчаянный крик. Патч оттолкнул меня и снова стал грести. – Если вас это не устраивает, можете бросаться и спасать этого подонка!

Крик раздался снова, и на этот раз я смог разглядеть на гребне волны черную голову и руки, гребущие к нам.

– Помогите, помоги–ите!

Патч греб, не обращая внимания на крик.

– Вы допустите, чтобы он утонул? – Я подался вперед, пытаясь пробудить в нем хоть искру человечности.

– Это Юлз, – ответил Патч. – Пусть его подбирает Хиггинс!

– А Майк? Как же Майк?

– С ним все будет в порядке! Моторка не утонет! Весла мерно поднимались и опускались, туловище

Патча наклонялось то назад, то вперед, а я сидел и смотрел, как он отгребает от Юлза. Что мог сделать я с вывихнутым плечом! Стоит тронуть меня хоть пальцем, как я взвою от боли. Патч это отлично знал. Я подумал, что он, может быть, и прав: у моторки повреждена лишь корма, а вся передняя часть совершенно цела. Хиггинс же наверняка подберет Юлза. Он уже спустил лодку на воду и удалялся от «Гризельды». В таинственном туманном свете он напоминал огромного водяного клопа. Юлз увидел, что Хиггинс приближается к нему, и перестал метаться. Он лежал на спине между нами и Хиггинсом и спокойно ждал, когда его подберут. Не знаю почему, но я, несмотря на боль, развернулся, желая убедиться, что Юлза спасут. Мне хотелось удостовериться в том, что страх, внезапно овладевший мной, не имеет под собой никакой почвы.

Хиггинс греб размашистыми, сильными рывками, и под тупым носом его лодки пенилась вода. Время от времени он оборачивался, но всякий раз его взгляд был устремлен на нас, а отнюдь не на качавшегося на волнах Юлза.

Мы с каждой минутой отдалялись, так что я не мог определить, насколько близко к нему находится Хиггинс, однако мне было слышно, как Юлз позвал:

– Альф! – и поднял руку.

– Я здесь! – прозвучало в ответ, и вдруг в туманной тишине снова раздались истошные вопли, и мне было видно, как отчаянно замолотил по воде Юлз, силясь подплыть к Хиггинсу.

Но тот, без лишних слов, спокойно проплыл мимо. Хиггинс оставил его тонуть! Весла погружались и поднимались с ужасающей регулярностью, и вода только успевала стекать с них. Хиггинс следовал прямо за нами.

Последний отчаянный крик – и внезапная тишина. Меня затошнило, и я повернулся к Патчу.

– Его лодка больше нашей, – сказал он, считая, что этим все объяснил. Может быть, он имел в виду, что Хиггинс, гонясь за нами, не мог позволить себе остановку. Патч греб все ожесточеннее, он побледнел, и на лбу его заблестели капельки пота. От его слов меня проняла холодная дрожь, я застыл в неподвижности, совсем забыв о боли.

После этого я все время ощущал присутствие лодки Хиггинса, неотступно следующей за нами. Она и сейчас стоит у меня перед глазами, похожая на ужасного водяного жука, ползущего по морю сквозь туман, я слышу скрип уключин и плеск весел. И все время перед собой я вижу непроницаемое лицо Патча, ритмично придвигающееся и отклоняющееся при каждом гребке, вижу его руки, все в кровавых волдырях, вцепившиеся в весла, вижу, как он стискивает зубы от боли. И так час за часом.

В какой–то момент Хиггинс оказался от нас не более чем в пятидесяти ярдах, и мне удалось разглядеть его лодку.

Это была сборная лодка на металлическом каркасе веселенького голубого цвета, слегка побитом, с шелушащейся краской, обтянутом тяжелым брезентом. Массивная посудина была рассчитана на пять–шесть человек. Каждый раз, когда нос лодки взрезал очередную волну, Хиггинс, пыхтя, злобно улыбался.

Он расчетливо использовал свои силы, не пытаясь догнать нас, но и не отставая.

С наступлением ночи туман немного рассеялся и превратился в рваную пелену, сквозь которую мелькали звезды. Молодая луна ярким светом заливала пространство, и мы видели, как блестят весла Хиггинса, когда фосфоресцирующие капли воды стекают с них.

Некоторое время спустя мы приостановились, и Патч вправил мне вывихнутое плечо. Придя в себя, я перебрался на среднюю банку и здоровой рукой взялся за левое весло. При каждом движении я испытывал немалую боль, но Патч к этому времени так вымотался, что я считал своим долгом помочь ему.

Мы плыли всю ночь, изредка сверяя курс по ручному компасу со светящимся циферблатом. В тусклом свете взошедшей луны мы потеряли Хиггинса из виду. Поднялся ветер, и волны стали перехлестывать через борта. Однако часам к четырем ветер снова стих, и при первых проблесках зари звезды потускнели. Наступал один из тех холодных, облачных рассветов, когда ночь неохотно уступает место утру. Перед приливом вода стала закручиваться мелкими водоворотами. Впереди простиралась пелена тумана, окутавшая берега Франции.

Мы позавтракали тремя дольками шоколада – половиной нашего запаса. И одежду, и все деревянные части лодки покрыла роса. Под настилом пола на дне плескалась вода. Грести становилось все тяжелее.

– Далеко еще? – спросил я, переводя дыхание. Весь серый, с глубоко запавшими глазами, Патч взглянул на меня.

– Не знаю, – выдохнул он. Губы его потрескались и были покрыты солью. Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться. — i Прилив западный. Начнется через два часа. – Он погрузил руку в воду и вытер с лица соль. – Не так уж долго!

Недолго! Я заскрежетал зубами. Соль разъедала мне глаза, попадала в рот, раздражала кожу. Меня пробрал предрассветный холод. Я уже жалел, что Бог свел меня с этим мрачным типом, который изо всех сил греб рядом со мной. Из головы у меня не выходил Майк. Какие планы мы строили! А теперь у нас нет будущего, нет «Морской ведьмы», и думать стало больше не о чем, разве что о Минкис! Каждый удар весла причинял мне мучения.

Я готов поклясться, что на рассвете море было пустым. Я внимательно вглядывался в каждую волну, каждый водоворот и ничего не видел, абсолютно ничего! Вдруг мой взгляд задержался на маленьком пятнышке за спиной Патча. Огромным огненным шаром из моря выплывало солнце, окрашивая оранжевым светом облака на востоке. И вот на фоне этой яркой оранжево–красной панорамы показался черный силуэтик, словно выгравированный на блестящей эмали. Это была лодка; и в ней сидел гребущий человек.

Десятью минутами позже нас снова окутала холодная, влажная пелена тумана. Пятнышко замутилось и исчезло. В этот момент мне показалось, что к востоку от нас послышался очень слабый звук колокола. Мы перестали грести, и звук исчез. Вокруг, в сером, замкнутом мире слышался только шум воды. Немного позже раздалось какое–то бормотание и чавканье, и в тот же момент из тумана возникло темное пятно, оказавшееся военным кораблем, который проскользнул совсем близко от нас. Его силуэт мелькнул на миг неотчетливым размытым видением, словно черная, огромная скала с бурунчика–ми волн у основания, и быстро исчез, а мы, гонимые приливом, все неслись вперед.

– Боже мой! И когда это кончится! – тяжело дыша, произнес я.

Мы перестали грести, и вокруг нас слышался только шепот моря. Из–за серой завесы тумана возникла еще одна скала, похожая на согнутый палец, торчащий из белой пены. Из–за этого проклятого тумана мне казалось, будто я попал в какое–то столпотворение, где скалы несутся на нас, словно корабли. Сначала поднялась зыбь, потом волны стали все больше и больше, и внезапно море словно взорвалось. Вода перехлестнула через борт, лодка ударилась дном о затопленную скалу, и течение потянуло нас прямо в водоворот. Лодка наполовину заполнилась водой, мы оба промокли, стало ясно, что двигаться дальше в бесчисленных водоворотах среди опасных скал – бессмысленная затея. Мы находились уже на Минкис, но сейчас у нас не было шансов определить свое местоположение в районе рифов, площадь которых достигала почти трехсот квадратных миль.

– Придется обождать, пока рассеется туман, – сказал Патч. – Здесь во время полного отлива очень опасно.

Мы нашли небольшую бухточку, укрытую выступом уродливой скалы, где вода была спокойной, как зеркало, привязали лодку к острому выступу и, совершенно одеревеневшие, вылезли на плоскую верхушку. Промокшие куртки не давали тепла, и, чтобы согреться, мы начали усердно прыгать, топать и размахивать руками.

Доев остатки шоколада, мы начали неспешную беседу, благодаря Бога хотя бы за звуки наших голосов, раздававшихся в этом промозглом, ужасном месте. Разумеется, Патч завел разговор о «Мэри Дир»: ведь мы были так близко от нее. Он немного поговорил о Раисе, рассказал мне о смерти Таггарта. Казалось, ему нужно было выплеснуть наболевшее.

– Бедолага! – прошептал он. – Ради этой своей девочки он продавал свою душу во всех портах Дальнего Востока. Он разрушил свое здоровье, беспробудно пил и брался за любое сомнительное дело, сулившее больше, чем жалованье капитана. Потому его и наняли в Сингапуре.

– Его там нанял Гундерсен?

– Вероятно. Не знаю. Но кто бы это ни был, момент он выбрал не лучший; старик возвращался к дочери и не собирался топить судно во время своего последнего плавания.

– И за это Деллимар убил его? Вы на это намекаете? Патч помотал головой:

– Нет, не думаю, что он собирался убивать Таггарта. По–моему, он просто припрятал спиртное и стал ждать, когда старик сломается настолько, чтобы за выпивку сделать все, что нужно. Он не мог знать, что старик умрет в ту же ночь. – Патч улыбнулся мне краем рта: – Но ведь это не меняет дела, правда?

В ту злосчастную ночь Патч провел с Таггартом несколько часов, слушал его несвязный бред и восстанавливал по обрывкам фраз историю его жизни: риск, плутовство, сомнительные сделки… Однажды утонули двое членов команды. Вот тут–то Таггарт и запил.

– Как и большинству из нас, ему надо было забыться! – продолжал Патч, снова переживая трагедию этого страшного старика.

Внезапно он переключился на дочь. Фотография… Она так много значила для него; он поверял ей все надежды, черпая в ней вдохновение, утешался ею в горькие минуты. Встретив девушку в Сент–Мало, он испытал шок, поняв, что не может сказать ей правды, но чувствуя, что Дженнет догадывается о многом, во всяком случае о том, что от нее усердно скрывают истину.

– Вы влюблены в нее, да? – спросил я. Сейчас, в этой жуткой туманной тишине и полной оторванности от всего мира между нами возникла какая–то странная близость.

– Да. – Он внезапно возвысил голос, словно мысль о Дженнет поднимала его дух.

– Несмотря на то, что она наговорила вам в суде?

– Ах, это! – Он уже. забыл. – В последний вечер в Саутгемптоне она пришла извиниться, и тогда я все ей рассказал – все то, что поверял ее портрету. Я должен был все рассказать кому–то! – Он внезапно поднял голову и уловил дуновение ветра, донесшееся до нас из влажной пустоты. – Все еще западный! – произнес он, и мы начали рассуждать, когда же рассеется туман. Рассвет ему явно не нравился. – Давление падает. Надо скорее добираться до спасательного судна, а то, не ровен час, разыграется ненастье!

Слова его прозвучали почти зловеще.

Очень скоро нам пришлось вернуться в лодку. Начался прилив, затопив нашу скалу и взбаламутив воду в бухточке. Вода ровно поднималась, обдавая нас брызгами, а мы сидели в лодке, тесно прижавшись друг к другу. Было уже почти два часа, но время не ощущалось. Нас окружал густой туман, и казалось, будто в мире нет ничего, кроме этой убогой полоски скал да ужасной поднимающейся воды.

В этом отчаянном холоде не хотелось даже говорить. Мы оба сидели словно погруженные в транс. Прилив отступал, и начали снова появляться скалы, похожие на вылезающих из моря ужасных монстров. После пяти часов туман начал рассеиваться. Поднялся ветер, и скоро от ослепительного света стало больно глазам. Море уходило все дальше от нас, а великое множество скал снова окружило бухту. Над нашими головами появился клочок пронзительно голубого неба, туман исчез, и засияло солнце. Мы оказались в сверкающем мире серо–голубой воды, усеянной торчащими скалами.

Крепко привязав лодку, мы снова забрались на усиженную казарками и заросшую водорослями плоскую площадку нашей крепости–скалы. Стало очень жарко. Усевшись поудобнее, мы любовались открывшимся перед нами фантастическим пейзажем. Вокруг нас миля за милей простирались обнаженные рифы – зловещая отмель Минкис за час до прилива. За скоплениями скал волновалось открытое море, и только на юго–западе оно было скрыто от нас сплошным барьером рифов.

С высоты нашей скалы Патч сумел разглядеть маяк на острове Метресс–Иль, стоящий на высоте в 31 фут над уровнем моря во время прилива. Теперь Патч смог сориентироваться. Наша скала находилась на севере Минкис, почти на милю в глубь скал Пипетт–Рокс. Он вычислил, что «Мэри Дир» должна быть почти строго на юге от нас. Сверившись с картой, я убедился в его правоте. Однако три мили, отделяющие нас от цели, представляли собой сплошное нагромождение рифов. В тот момент мы не оценили и в полной мере не осознали, как невероятно коварно может измениться обстановка во время отлива.

Дул свежий ветер, и длинная зыбь, идущая через рифы на восток, постепенно стала превращаться в волнение. Белые, пенящиеся водовороты крутились над затопленными скалами. Вероятно, нам следовало бы быть поосторожнее, но тут вдруг мы увидели Хиггинса.

Он стоял на большой скале примерно в полумиле к востоку от нас. Возможно, это был Большой Васселин, потому что там был установлен черно–белый знак. Когда Патч указал мне на Хиггинса, тот уже спускался к своей лодке, привязанной у основания скалы.

Скользя и поминутно падая, мы тоже заторопились к лодке, забрались в нее и оттолкнулись, не успев спланировать свой путь через рифы. Мы знали одно: восточный прилив благоприятствует Хиггинсу, и нам надо как можно скорее преодолеть эти проклятые три мили и укрыться на спасательном судне.

Разумеется, с нашей стороны было большой неосторожностью показываться ему на вершине скалы. Нам следовало подумать о том, что, как только туман рассеется, он обязательно объявится, чтобы найти нас. Не то чтобы мы забыли о нем. Невозможно забыть человека, преследовавшего вас всю ночь с одной целью: убить!

Думаю, туман сыграл с нами злую шутку: он так надоел нам, что при первой же возможности мы рванулись наверх, чтобы взглянуть на мир. Мы действовали чисто инстинктивно, потому что разум обоих был притуплён холодом и усталостью.

Хорошо еще, что у нас хватило ума надеть спасательные жилеты, прежде чем покинуть скалу, служившую нам насестом почти двенадцать часов. Патч направил лодку сквозь прилив на юго–запад.

Отплыв от нашего убежища, мы сразу же почувствовали силу западного ветра, поднимавшего приличные волны. Мне показалось, что начинает меняться давление. Солнечный свет пробивался сквозь длинные языки бледных облаков, мчавшихся по небу.

Прилив еще не был сильным, но он неумолимо нес нас к самой плотной гряде обсохших рифов. Эту гряду прорезало два канала, которые мы не заметили сразу, и потому Патч некоторое время греб против прилива на восток, чтобы выйти в открытое море. Но вдруг он внезапно изменил курс. В это время Я зюйдвесткой вычерпывал воду со дна лодки и вопросительно поднял взгляд. Я подумал, что прилив слишком силен или лодка чересчур тяжела из–за набравшейся в нее воды, но он кивнул за корму:

– Хиггинс!

Обернувшись, я увидел голубую лодку, выползающую из–за гряды скал. Она шла не более чем в двух кабельтовых от нас.

Наконец по широкому каналу, отделявшему внешнюю стену рифов от основного скопления скал, мы вышли в открытое море. Здесь не было места, чтобы укрыться, а волны постоянно захлестывали лодку, так что я не переставая вычерпывал воду своей зюйдвесткой.

Патч греб, тяжело дыша. Каждый раз, когда я бросал взгляд за корму, мне казалось, что Хиггинс нагоняет нас, а его большая лодка с высокими бортами идет легче, чем наша. Он держался немного восточнее, пытаясь прижать нас к внешним скалам главного рифа и не пустить в открытое море.

– Придется повернуть против ветра! – крикнул я. Патч бросил взгляд через плечо и кивнул. Стена скал

высотой футов двадцать была уже совсем близко. Но всякий раз, когда Патч пробовал повернуть, слева по носу нас ударяла волна и вода заливала лодку, грозя потопить нас. Оставалось держаться прежнего курса, направляться к скалам и надеяться на лучшее.

И тут нам помог прилив, благодаря которому мы скользнули к западу, вдоль передней гряды рифов, попав в заливчик, где зыбь поднималась на высоту четы–рех–пяти футов и разбивалась об отдаленные уступы скал белой пеной. С каждым ударом весел мы уносились все дальше в этот заливчик, и избежать этого было практически невозможно.

– Мы никогда отсюда не выберемся! – закричал я Патчу.

Он не ответил, у него просто не было сил говорить. Я взглянул за корму и увидел лодку Хиггинса не более чем в двухстах ярдах за нами. Патч по–прежнему продолжал грести. Внезапно, взглянув через плечо, я заметил просвет среди скал, а за ними открытое море.

– Смотрите! – показал я Патчу.

Патч тут же увидел щель и направил туда нашу лодку. Это был первый из двух каналов. Ветер дул нам в спину, и суденышко мерно поднималось и опускалось на крутых волнах; вода реже перехлестывала через борта, так что я успевал ее вычерпывать, и лодка шла легко и свободно.

– Теперь мы доберемся! – донесся до меня сквозь шум ветра и волн уверенный голос Патча. На его утомленном лице появилась улыбка, и он заработал веслами с прежней энергией.

Кончив возиться с водой, я пересел к нему и стал грести другим веслом. Мы не разговаривали, а лишь следили за Хиггинсом, по–прежнему преследующим нас. Мир улыбался нам блеском пенящейся воды, и даже скалы больше не выглядели такими угрожающими, как раньше.

Так мы доплыли до самого узкого места канала, преграждаемого большой скалой. Сразу же за ней нам открылось широкое водное пространство с массой рифов впереди. Это пространство каким–то непостижимым образом было защищено от ветра, и по воде шла только мелкая зыбь. Но как только мы попали в этот клочок открытого моря, здесь стало происходить что–то невообразимое. Первым признаком того, что творится что–то неладное, была волна, поднявшаяся за кормой и чуть не перевернувшая нас. Патч крикнул, что лодка наткнулась на риф, и мы отгребли от него подальше. На том месте все время поднималась зыбь и разбивалась обо что–то белой пеной. Оглядевшись, мы заметили, что то же самое происходит и во многих других местах этой уютной заводи.

– Прилив! – заорал мне Патч. – Гребите же! Гребите! Это прилив!

Меня не нужно было подгонять. Я бы вырвал из суставов обе руки, лишь бы выбраться из этого проклятого места. Вокруг нас теперь везде пенилась вода, образуя хороводы белых бурунов. То, что еще несколько минут назад казалось открытым морем, вдруг превратилось в бурлящий, шумный котел беснующейся воды, а прилив, словно водяной столб, поднимался, обрушиваясь на скалы.

Открыв от удивления рот, я наблюдал за разбушевавшейся стихией, и в этот момент внезапная волна подняла нас и ударила о скалу. Всей спиной до самого основания черепа я ощутил толчок. Вокруг нас кипела вода, сверкая, словно мыльная пена. На мгновение показались скалы и валуны, снова исчезнувшие в зеленой волне, поднявшей нас и швырнувшей вниз. В момент, когда мы были на ее гребне, я бросил взгляд на окружающую нас панораму: черные рифы, сгрудившиеся вокруг, кипящая белая пена и островки галечного морского дна. Все это проплыло перед моими глазами; лодку крутило, пока она не ударилась о серый камень. Это место было оазисом в центре хаоса, но и оно быстро исчезло под прокатившейся волной.

Спотыкаясь, мы вышли из лодки по колено в бурлящем потоке, а когда волна отступила, опрокинули лодку, чтобы вылить воду. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: лодка повреждена так, что отремонтировать ее здесь невозможно. Две доски дна были проломлены по всей длине.

– Не важно! – крикнул Патч. – В любом случае нам пришлось бы ее бросить. Идемте! – Он наклонился и вынул из коробки ручной компас. Это было все, что он взял. – Идемте же! – повторил он. – Остальную часть пути мы пройдем пешком или проплывем!

Я стоял, уставившись на него. Уж не вообразил ли он себя Христом, способным пройти по этому ковру пенящейся воды? Но он не сошел с ума. Он был моряком, и его мысль работала быстрее моей.

Картина уже изменилась, вода спадала, показались доселе скрытые камни и участки голого дна. В двухстах ярдах от нас Хиггинс с трудом продвигался по воде, доходящей ему до колен, и тянул за собой веселенькую голубую лодку.

Я наклонился, чтобы поднять фалинь, но понял, что это бесполезно.

– Идемте же! – снова произнес Патч. – Мы должны выбраться отсюда до следующего прилива.

Он уверенно двинулся на юг, а я последовал за ним, спотыкаясь о затопленные валуны, барахтаясь в выбоинах, промокший, ошеломленный и усталый.

Шум моря откатился назад и вскоре превратился в отдаленный шепот. Казалось невероятным, что эта спокойная лагуна только что была бушующим вертепом. На поверхности не вздымалось ни одной волны.

Небольшие находящиеся на возвышении влажные отмели блестели на солнце, а от моря остались лишь лужи.

Ощущение изолированности, одиночества и удаленности от мира пугало. Это чувство становилось сильнее оттого, что Хиггинс неотступно следовал за нами. Оглянувшись, я увидел, как он, подойдя к нашей лодке, поднял ее обеими руками и швырнул о камень. Раздался треск, и последняя связь с «Морской ведьмой» была беспощадно разорвана.

Таща свою лодку по мелководью, Хиггинс не упускал нас из виду. Еще долго нас сопровождал стук ее днища о валуны, пока мы, спотыкаясь, брели по открытым участкам дна, а когда и плыли там, где вода была достаточно глубока. И все это время меня не покидала мысль, что мы находимся в двадцати милях от французского берега, там, куда осмеливаются заходить лишь немногие из местных рыбаков. Пройдет каких–то шесть часов, и эти торчащие скалы окажутся на глубине тридцати футов, погребенными под миллионами тонн воды. Меня заставляла идти вперед только мысль о спасательном судне, находящемся теперь всего в двух–трех милях от нас. А там будет и койка, и сухая одежда, и горячий суп!

Споткнувшись, Патч упал, но быстро поднялся и, шатаясь, побрел дальше. Мы прошли уже полпути к южному бастиону рифов, возвышающемуся черными зазубренными остриями скал. Силы были на исходе, и оба мы поминутно падали, когда ноги ступали на осклизшие камни. Промокшая одежда затрудняла движение.

Облака становились все гуще, и солнце постепенно исчезало. Пот застилал мне глаза, и я не видел неба. Взгляд мой был устремлен только вниз, только на гальку и камни, серые, однообразные и мрачные. Начался мелкий дождичек, снова послышался шум моря, но к этому времени мы уже ползли среди огромных каменных плит, составлявших основу скального бастиона.

Мы уже давно перестали оглядываться на Хиггинса. Шум моря и стук пульсирующей крови в висках заглушали иные звуки, и мы больше не слышали скрежета его лодки. Вскарабкавшись по заросшему водорослями склону, я увидел Патча, стоящего на вершине скалы. Он смотрел на юг.

– Вы видите корабль? – почти не дыша, спросил я.

– Нет, – покачал он головой.

Я поднялся на вершину и встал рядом с ним. Перед нами была все та же Минкис, но ландшафт несколько изменился. Скал стало меньше, и они располагались довольно далеко друг от друга. Перед нами простиралось открытое море, затуманенное мелким дождичком.

– Я его не вижу, – произнес я, переведя дух.

– Он где–то здесь, – вяло и утомленно ответил Патч. Черные, влажные волосы падали ему на глаза, по рукам и лицу текли струйки крови из ссадин. Кровь, грязь и промокшие лохмотья! Он взял меня за руку: – Вы в порядке?

– Да, да: я в порядке.

Патч пристально посмотрел на меня, и я впервые заметил в его глазах тревогу. Он открыл рот, чтобы что–то сказать, но передумал и, отвернувшись, шепнул:

– Простите! – И все.

– Сколько еще до судна?

– Примерно миля.

Проплыть милю! Справимся ли мы с этим? Патч снова взял меня за руку и показал да плотное скопление скал, гораздо выше остальных.

– По–моему, это Клыкастый Грюн!

Скала была довольно далеко, и разглядеть ее из–за усилившегося дождя стало почти невозможно. Где–то за этой скалой и лежит «Мэри Дир».

А прилив уже жадно заливал пляжи. Он пришел с северо–запада, усиленный ветром и южным течением. Вместе с ним появился и Хиггинс. Медленно и легко он подгреб к ближайшей скале, привязал лодку и стал наблюдать за нами, как охотник, выследивший добычу. Он мог позволить себе подождать, потому что прилив неумолимо уменьшал высоту нашей скалы.

В расщелине мы нашли укрытие от ветра и дождя и, хотя оттуда нам не был виден Хиггинс, уселись там, тесно прижавшись друг к другу. Вода все поднималась. Стало совсем темно. Наверное, нам было бы легче, если бы мы могли видеть «Мэри Дир», но мы ничего не видели и не слышали, кроме ударов волн о стену рифов. Что с нами будет, когда прилив достигнет высшей точки? Волны могут добраться и до нашего укрытия! Но к тому времени нужно уйти отсюда. Мы решили за час до отлива соскользнуть в воду и плыть к Клыкастому Грюну. Южное течение, проходящее через главное скопление рифов, подхватит нас и вынесет к скале. Потерять ее из виду просто невозможно: к югу от нас это единственная скала, которая не бывает затоплена приливом.

Приняв решение, мы больше ничем не стали обременять наш ум. Вот тут–то я впервые почувствовал голодные спазмы в желудке. Но меня мучила не только боль, а еще и ощущение, что во мне совсем не осталось тепла, словно дождь и жестокий холод забрали из меня все жизненные силы. В состоянии, близком к коме, я увидел, что скала, около которой пришвартовался Хиггинс, уходит под воду. Отвязав лодку, он стал грести к другой скале, но течение относило его все дальше от нас. Как ни странно, но я испытал удовольствие. Пока он добирался до следующей скалы, прилив усилился: его сносило все дальше и дальше. Спустилась ночь, и я совсем потерял его из виду.

Разумеется, это означало, что больше не надо беспокоиться о нем. Скоро мы покинем нашу скалу и двинемся в путь, но, когда тебе предстоит долго плыть в холодной воде и ты не знаешь, выдержишь ли ты, вопрос о том, встретится ли тебе лодка противника или нет, кажется не таким уж и важным. И вообще, мне все стало безразлично, я почти уже потерял сознание и ничего не чувствовал.

Пробудила меня вода. Она была теплее воздуха и плескалась о мои ноги, будто в теплой ванне. Потом она добралась и до лица. Тут сознание вернулось ко мне, и я почувствовал/как зашевелился Патч.

– Боже правый! – прошептал он. – Наверное, начался прилив!

Мы с трудом поднялись, разминая одеревеневшие суставы.

– Полно воды! Прилив уже начался!

Мой отупевший мозг не мог оценить важность происходящего.

Дождь прекратился. На небе сияли звезды и плыли облака. Лунный свет отражался в черной воде.

– Ну что, идем? Который час? – Голос Патча был похож на глухое ворчание. – Ради Бога, скажите, который час? Мои часы остановились!

Мои остановились тоже. Теперь мы не можем узнать время прилива и отлива. С внезапным страхом я осознал, что альтернативы нет.

Если мы останемся на этой скале, то умрем под напором стихии, завтра, послезавтра, но умрем. У нас уже не будет сил проплыть эту милю. А вода теплая – теплее, чем наша одежда, облегающая иззябшие тела, теплее ветра и проливного дождя, который вот–вот начнется. Кроме того, у нас есть спасательные жилеты, а уж если не повезет, всегда можно найти скалу, чтобы на ней умереть!

– Готовы? – спросил я. – Патч заколебался, и я увидел, что он не так уверен в себе. Он был моряком, но привык к судам, а не к самому морю, в котором можно существовать и на поверхности которого можно отдыхать. – Пошли! Мы уходим! Держитесь ближе ко мне и не разговаривайте!

Мы надули наши жилеты и вместе сошли с уступа скалы в воду. Перевернувшись на спину, мы медленно поплыли на юг, ориентируясь по Полярной звезде, время от времени появляющейся среди облаков.

Мы держались рядом на расстоянии руки и плыли равномерно и неспешно. Вскоре скалы остались позади.

– Надвигается шторм, – прошептал Патч.

Ветер стих, и вода, словно вздыхая, колыхалась под нами. И все же я был уверен в правоте Патча. Хотя ветер был слабым, облака быстро бежали по небу, а издалека доносился зловещий шум моря. Вдруг откуда ни возьмись набежала волна, захлестнула нас и отбросила друг от друга. На мгновение я ощутил под ногами камень. Затем все успокоилось, и мы снова поплыли рядом, миновав похожие на часовых скалы, которые были видны во время отлива.

Скала, на которой мы провели половину ночи, постепенно исчезала позади. Значит, мы плыли правильно. Начинался прилив. Патч почти перестал работать руками, просто двигался по течению.

– Не–вижу Клыкастого Грюна, – произнес он, стуча зубами. – По–моему, надо повернуть западнее.

Ориентиром служили Полярная звезда и Большая Медведица, находившаяся от нас слева. Меня неотступно мучил вопрос: как долго мы сумеем продержаться? У меня тоже стучали зубы, а море уже не казалось таким теплым, как вначале. Мы оба давно не ели, и нашим телам явно не хватало притока энергии. Вскоре одного из нас схватит судорога, и это будет конец.

Промокшая одежда не грела, а сковывала нас. Надутые жилеты делали нас неуклюжими. Чтобы двигаться по воде, каждый гребок должен быть достаточно сильным, а откуда взяться силе без запасов энергии? Одному Богу известно, как долго мы плыли в ту ночь, казалось, это длилось целую вечность. И каждый гребок был чуть слабее предыдущего. Я невольно вспоминал, как хорошо плыть в легком костюме с ластами на ногах. В такой амуниции я не плавал уже много лет! Мною овладели безразличие, усталость и отчаяние, а перед глазами мелькали картины наших погружений к старому танкеру в водах Средиземноморья. Белый песок, блестящие косяки рыб и я, сильный, беззаботный, спокойный, свободно дышащий через трубку!

– Джон! Джон!

Я открыл глаза. Меня окружала черная ночь. Сначала мне показалось, что мы глубоко под водой, почти на дне. Но вот я увидел звезду и снова услышал голос из темноты:

– Джон!

– Я здесь! В чем дело?

– Скала! Я вижу ее! – Странно, ведь раньше он никогда не звал меня Джоном. – Вы меня напутали! Я не мог докричаться до вас! Уже решил, что вы утонули!

Меня растрогало такое проявление заботы.

– Простите. Просто заснул, вот и все. Так где же ваша скала?

Я повернулся и не более чем в ста ярдах от себя увидел темный силуэт скалы, о которую разбивались волны. За скалой была кромешная тьма, но волны и там бились обо что–то массивное.

Если на «Мэри Дир» работает спасательная компания, то там должны быть огни. Каждый раз, когда волны поднимали нас, я вглядывался в темноту, но нигде не видел даже слабого мерцания. Вероятно, операция проводится в обстановке строгой секретности и огни не зажигают. А может быть, судно уже стащили с мели и увели на буксире? Меня охватил озноб, и я почувствовал, как левую ногу сводит судорога.

– За этой скалой что–то есть! – прохрипел Патч. – Плывем туда!

– Ладно, – согласился я. Уж лучше утонуть, чем умереть от голода на покинутой Богом скале!

Я снова лег на спИну, слабо перебирая ногами в ледяной воде, и машинально поплыл. Все мои мысли сосредоточились на огнях.

Они же обязательно должны там быть. Если бы нас не отнесло в центр рифов, мы бы с самого начала увидели их!

– Там должны быть огни! – пробормотал я.

– Огни? Да, должны быть огни! – слабо, немного испуганно согласился Патч и, помолчав, добавил: – Скажите им, чтобы они включали прожектор! – У него начался бред: он снова был на своем судне. – Включите прожектор, слышите? – И вдруг позвал слабым голосом: – Джон!

– Да?

– Мне жаль, что я втянул вас в это! – Он что–то пробормотал про яхту, а потом я услышал: – Лучше бы я перерезал себе горло. – После недолгого молчания он произнес: – Меня тогда освистали, в первый раз, возле здания суда…

Волна ударила мне в лицо, и я услышал:

– …лезть на рожон. Наплевать бы мне тогда на все это. Он замолчал, и руки его замерли. Я видел только неподвижную голову.

– Эй! Вы в порядке?

Он не ответил, и я подплыл ближе.

– Вы в порядке? – снова крикнул я. Неужто он лишился рассудка?

^ – Проснитесь! – орал я. – Мы поплывем к этой скале! Слышите?

Патч вдруг схватил меня за руку железной хваткой утопающего и, когда я стал вырываться, закричал:

– Смотрите, приятель! Смотрите, черт подери! Скажите мне, что это не сон!

Он поднял руку и указал за скалу. Повернув голову, на фоне звездного неба я увидел высокий палец мачты, а под нею черный каркас надпалубной надстройки.

Забыв об усталости и холоде, мы поплыли, еле волоча по воде свои усталые, неповоротливые тела. Мы медленно подплывали к носу корабля, похожему на залитый водой риф. Волны мерно перекатывались через него и каскадами стекали вниз, обнажая контуры судна. За носом, за высоким пальцем мачты появились крыло капитанского мостика, дымовая труба и палуба, поднимающаяся к задранной корме.

Упругая струя воды ударила меня в левую руку так, что я, вскрикнув от боли, захлебнулся. Волна накрыла меня, и, вынырнув, я направился прямо к носу, стараясь не удариться о фальшборт. Найдя удачное место, я заплыл за фальшборт на колодезную палубу. Тут налетевшая волна бросила меня на комингс первого люка с такой силой, что мне показалось, будто все ребра с правой стороны треснули. Ноги мои судорожно царапали скользкую обшивку, и в это время волна отступила.

Он сотрясения меня вырвало, но, когда нахлынула следующая волна, я, уже успев схватиться за скользкий фальшборт, сумел отползти поближе к корме и уцепиться за мачту. Наконец–то я выбрался из воды!

Высоким, надтреснутым голосом я начал звать Патча, боясь, что потерял его. Я плавал лучше, у меня было больше опыта .в этом деле. Мне следовало быть поблизости, проследить, как он заберется на борт «Мэри Дир». Но я не смог заставить себя снова броситься в воду и искать его, я устал, отчаянно устал, и мышцы отказывались повиноваться. И все же я не хотел оставаться один на пустом судне. Оно было мертво, как скалы Минкис, я понимал это всем своим существом. Патч был необходим мне, поэтому, вцепившись в мачту, я выкрикивал его имя, а волны с грохотом перекатывались через нос, поднимая стены белой пены.

Как он оказался на борту, я не знаю. Я все еще звал его, когда он появился возле меня, шатаясь, как пьяный.

– Все в порядке, – тяжело дыша, произнес он. — Я здесь!

Он дотянулся до моей руки и сжал ее. Мы стояли, переводя дух, благодаря Бога за тепло этого прикосновения.

– Здесь же должны быть огни, – с детской обидой произнес Патч, словно спасательная компания лишила его долгожданного удовольствия.

– Наверное, их погасили на ночь, – неуверенно предположил я, зная, что судно брошено.

– Но так не бывает, огни должны гореть, – повторил он.

Шатаясь, мы прошли мимо первого люка в кормовую часть и поднялись по трапу на верхнюю палубу. Дверь в салон была распахнута настежь, погнута и сорвана с петель. Мы нащупали путь по коридору, мимо бывшей каюты Деллимара и, выйдя через дверной проем на верхнюю палубу, прошли мимо торчащих шлюпбалок и согнутой дымовой трубы. Хлюпая по грязному настилу палубы, мы тащились вдоль всей «Мэри Дир» к маленькому салону на полуюте и обратно по левому борту, не переставая кричать:

– Эй! Есть кто живой? Эй!

Не было даже эха. Слабые звуки наших голосов терялись в холодной, черной ночи..

Никакого спасательного судна поблизости не было. Нигде не вспыхнуло ни огонька, чтобы показать нам путь к теплу. Мы звали и звали, но безуспешно! Судно было так же мертво, как в тот день, когда мы покинули его.

– Боже мой! – изумился Патч. – Мы первые! Никого тут не было!

В его голосе звучало облегчение, почти ликование, и я подумал, что он вспомнил того, кто лежал здесь, в угольной яме.

Меня же больше беспокоили холод, сырость и боль. Вместо всего, что я ожидал: теплой койки, сухой одежды, горячей еды и людей – здесь не было ничего, кроме покрытой слизью и обжитой казарками разбитой скорлупы, которую море трепало в течение шести долгих недель.

– Переоденемся в сухое и поспим, – предложил Патч. – Сразу лучше себя почувствуем!

Он тонко уловил мое настроение. Однако, когда мы, плутая по темным переходам, добрались до его бывшей каюты, оказалось, что и вода пробралась туда. Когда мы открыли дверь, та заскрежетала по песку, и ветер обдал нас холодным дыханием из разбитых иллюминаторов. Письменный стол был перевернут, — запоры с ящиков сорваны, а в сундуках под койками, где хранилась одежда Патча и Таггарта; плескалась вода. В большом стенном шкафу не было ничего, кроме промокших, слипшихся одеял, влажных курток и старых бумаг.

Тогда мы попытались проникнуть на главную палубу, где размещались салон и камбуз. Но и там было не лучше. Море смело все переборки, разрушило все каюты и кубрик экипажа.

Все, к чему мы ни прикасались в этой кромешной тьме, было мокрым и покрытым слизью. Не было ни единого сухого места.

– Может быть, на полуюте еще сухо? – устало, без всякой надежды промолвил Патч, и мы направились обратно по левому борту, окоченевшие от холода и дрожащие, как побитые псы.

– Господи! Только бы полуют был сухим!

Вдруг я пошатнулся и ударился плечом о влажную стену. Судно вздрогнуло! Я почувствовал это всем телом! Это напоминало первый толчок землетрясения.

Затем судно закачалось.

– Слушайте! – прозвучал в темноте повелительный голос Патча.

Я прислушался, но не услышал ничего, кроме плеска , волн об обшивку.

– Она на плаву! – восхищенно прошептал он. – На плаву в разгар прилива!

– Разве это возможно? – поразился я.

– Ничего не понимаю, но это так. Я ее чувствую!

Я ощутил, как судно качается на волнах и снова ударяется о свою постель из гравия. Наконец оно завибрировало, из его недр донесся какой–то скрежещущий звук, и оно закачалось, словно стараясь уйти подальше от смертоносного рифа, на котором лежало.

– Это невозможно, – пробормотал я, – не может судно с затопленным носом и задранной кормой быть на плаву! Это, должно быть, сон! Наверное, мы утонули! Говорят, утопленники возвращаются на свои суда и им снятся путешествия по всяким чудесным морям!

В голове у меня все перемешалось. Судно мертво! Это я знал твердо. Вот бы и мне уйти от холода и боли, лечь и не просыпаться!

Чья–то рука схватила и подняла меня, поставив на железный пол. Повинуясь чужой воле, я выбрался наверх, к покосившейся дымовой трубе и нескончаемому шуму моря. Внизу, на корме, мы оба споткнулись о перлинь, который бренчал и пел свою песню. Судно двигалось, как пьяница, покачивая мачтой, а мы поднялись по трапу и исчезли в черном пространстве небольшого салона.

В каюте боцмана нашлась одежда. Насколько я помню, она была ни мокрой, ни сухой, но все–таки лучше, чем наше насквозь промокшее тряпье. А еще там были койки, влажные, холодные, и одеяла, пахнущие сыростью, словно собачья шерсть. Наконец–то сон – полное забвение, более приятное, чем рай, приснившийся сытому человеку, вздремнувшему у камина.

Прошло много времени, казалось, много лет, и в это неземное забвение вторглись человеческие шаги. Не могу сказать, что они разбудили меня или привели в сознание. Во всяком случае, не сразу.

Просто эти шаги зазвучали здесь, твердые шаги кованых сапог по металлу палубы. Это был очень настойчивый звук. Он раздавался над моей головой, возле постели, сначала с одной стороны, потом с другой. Медленная, неторопливая поступь… шаги мертвеца сквозь сон забвения. Когда они стихли, я окончательно проснулся.

Дневной свет пронзил мои затуманенные сном глаза. Груда промокших одеял в углу стального застенка, где я лежал, зашевелилась и приподнялась. Это был Патч, мертвенно–бледный от усталости.

– Мне показалось, будто я слышал шаги, – сказал он. Его глаза напоминали черные мраморные шары, запрятанные во впадины из слоновой кости. – Клянусь, я слышал чьи–то шаги!

Я сполз с койки, потный от соленого тепла сырой массы одеял, одеревеневший, с грызущей болью в животе и вывихнутом плече. Все это чуть не свалило меня с ног, но все же я, спотыкаясь, подошел к двери и выглянул. Господи! Это не сон! Я снова на «Мэри Дир»… Но Теперь это кошмарная, ржавая посудина, покрытая зеленой слизью и вся обсиженная казарками! Дымовая труба валяется на палубе, капитанский мостик полностью разбит и покорежен.

Стояло время отлива, и за развалинами судна черными зубами обнаженных скал скрежетала проклятая Мин–кис. Вблизи не было ни спасательного, ни буксирного, ни даже рыболовецкого судна, только вдали виднелись безобразные очертания Клыкастого Грюна да гряды рифов за ним. Ни малейших признаков жизни, только странно зеленое небо с черными, холодными облаками.

– Боже мой! – простонал я. Бледность рассвета и невероятный цвет неба предвещали, что нас ждет нечто невообразимое.

Вдохнув запах моря, Патч пробормотал:

– Нас ждет масса неприятностей!

Небо к востоку от нас закрывало черное облако, линия горизонта была резкой и четкой. Дул слабый ветерок, но волны, бьющиеся о выступающие рифы, зловеще грохотали. Даже здесь, под прикрытием скал, они мощно били в ржавые борта «Мэри Дир».

– Что же это за шаги? – недоумевал я.

Патч ничего не ответил, но отвел глаза. Один Бог знал, о чем он подумал, но по всему его телу пробежала дрожь, а я невольно вспомнил, сколько людей уже погибло из–за этого судна.

Вдруг произошла странная вещь: от фальшборта колодезной палубы поднялось красное облачко ржавчины и стальной перлинь побежал над бортом. Смотанный в бухту канат, на секунду задержавшись у перил, со слабым всплеском упал в воду. И снова все спокойно… Патч сжал мне руку.

– Странно… – глухо произнес он.

Мы стояли не двигаясь и смотрели вдоль борта, но нигде не было никаких признаков жизни.

– На борту кто–то есть, – несколько напряженно сказал Патч. – Послушайте!

Но я ничего не слышал, кроме плеска волн. Развалина была тиха и спокойна, как могила. Мимо беззвучно пронеслась чайка, белая, как клочок бумаги.

Патч прошел на колодезную палубу и остановился у четвертого трюма. Подойдя к нему, я увидел, что отверстие люка закрыто не обычным брезентовым чехлом, а стальной плитой, намертво приваренной к комингсу. Патч окинул взглядом стрелу подъемного крана, убедился в том, что люк третьего трюма также заварен, и после этого поднялся на лодочную палубу. Здесь, сложенные в ряд, лежали снятые вентиляторы, а все вентиляционные отверстия были также наглухо закрыты стальными листами. Труба у самого основания срезана и отброшена в угол, а отдушина плотно задраена.

Световой люк машинного отделения был плотно завинчен, все двери по обоим бортам сняты, а проемы заварены стальными листами.

Не оставалось сомнений, что рыбак из Сент–Хельер действительно обнаружил судно. Спасательная компания неплохо поработала над останками. Они наглухо закупорили все отверстия и, вероятно, отремонтировали повреждение в переднем трюме. Теперь стало понятно, почему «Мэри Дир» всплывала во время прилива. Судно было водонепроницаемо и почти готово к буксировке. Я застал Патча стоящим возле угольной ямы. Глаза его были прикованы к угольному люку, плотно заваренному стальной плитой. Значит, тело Деллимара осталось здесь, в стальном гробу, и его обнаружат, когда «Мэри Дир» притащат в порт и рабочие взойдут на борт, чтобы раскупорить судно. Для Патча это значило недели, а то и месяцы нечеловеческого напряжения, и сейчас на его лице читалось отчаяние.

– Такие вот дела, – грустно произнес он и отвернулся, уставившись на корму. – Нужно бы убрать лишнее с кормы, – вяло добавил он.

Я не понял хода его мыслей. Мне казалось, что все работы выполнены компанией.

– Как вы думаете, почему спасатели ушли? – спросил я.

Он взГлянул на небо и вдохнул легкий ветерок, дующий с запада:

– Вероятно, прогноз был плохой. Возможно, они получили штормовое предупреждение.

Я молча рассматривал зазубренные рифы, вспоминая, как они выглядели раньше. Вне всякого сомнения…

– Что это? – прервал мои размышления резкий голос Патча.

За капитанским мостиком раздался кашель дизель–мотора, перешедший в равномерный рокот. Я явственно ощутил под ногами вибрацию палубы. Несколько мгновений мы стояли й слушали эту музыку, а потом побежали к мостику. Там, у трапа, как раз позади люка второго трюма, стоял огромный насос, прикрепленный к палубе. Мотор работал во всю мощь, а толстая отсасывающая труба пульсировала под напором воды, поступающей из инспекционного люка. И все же здесь никого не было! Палуба была пуста, и в носовой части судна не было ни единой живой души. Жутковато! .

– Посмотрим, что там, на мостике! – сказал Патч. – Ведь кто–то. же запустил этот мотор!

Мы нырнули в переход и поднялись по трапу на мостик. Все было до боли знакомо, но изменилось до неузнаваемости. Стекло исчезло, двери сорваны, пол засыпан песком, и по нему текут ручейки воды, нагоняемые ветром. В ходовой рубке пусто. Вдруг Патч схватил меня за руку и показал пальцем на скалу, похожую на колонну. Вокруг этой скалы обвивался перлинь, тянущийся к носу «Мэри Дир». Корабль был привязан к скале!

Но внимание Патча привлекло совсем другое, он указывал на голубую лодку, показавшуюся из–под носа «Мэри Дир». Это был Хиггинс, и греб он к скале. Остроконечная шляпа на бычьей голове, мощные плечи, голубая матросская фуфайка были ясно видны в холодном сером свете. Намерения его были совершенно ясны. Я окликнул его, но он меня не услышал. Сбежав на полубак, я снова крикнул:

– Хиггинс! Хигтинс!

Однако ветер относил мой голос. Хиггинс уже добрался до скалы и привязывал к ней свою лодку. Потом он вылез и начал забираться на скалу, неся' с собой стальную балку. Я продолжал кричать ему изо всех сил, балансируя на скользком носу судна.

Стоя спиной ко мне, он начал возиться, освобождая петлю перлиня. Ослабив петлю, он перебросил трос через зазубренную верхушку скалы. Весь перлинь упал в воду.

Хиггинс спустился и сел в лодку.

Он увидел меня в тот момент, когда отцепил фалинь, и взгляд его на минуту задержался на мне. Лицо его было бесстрастным, а широкие плечи напряглись от усилия. Я стал кричать ему, чтобы он закрепил перлинь обратно.

– Надвигается шторм! – орал я. – Шторм! Снова и снова повторял я это слово, пытаясь вдолбить что–нибудь в его тупую башку.

Может быть, мои труды и увенчались бы успехом, если бы Хиггинс внезапно не оторвался от скалы и не начал усиленно грести обратно к «Мэри Дир». Запаниковал ли он и решил сделать отчаянную попытку вернуться на борт судна или неожиданно сжалился и пытался вызволить нас с заброшенного судна – этого я никогда не узнаю, потому что прилив потянул его на север со скоростью примерно узла в три. Он греб как одержимый, стараясь двигаться быстрее, но продвинулся не более чем на двадцать ярдов. Чувствовалось, что он устал и выдохся, а прилив относил его все дальше и дальше.

В конце концов он сдался и направил лодку наперерез приливу под защиту Клыкастого Грюна, выбрался на скалу и сел, опустив на колени голову.

Шум насоса стих, и я внезапно услышал свист ветра, гуляющего в разбитой рубке. Патч выключил мотор и шел мне навстречу.

– Придется затопить судно, – громко и ясно произнес он. – Это наш единственный выход.

Но теперь затопить его, похоже, не удастся. Каждое отверстие, ведущее внутрь, было закупорено, и до кингстонов нам не добраться. Даже двери в машинное отделение были заварены, чтобы не пропускать воду. Спасательная компания потрудилась на славу, превратив это корыто в подводную лодку.

– Остается только надеяться на лучшее! – констатировал я.

Патч рассмеялся, и под стальными сводами прохода прокатилось эхо.

– Западный ветер усилит прилив. Когда вода поднимется, корабль поплывет, если его ничто не будет держать. Он высосан насухо, кроме передних трюмов. – Голос Патча звучал хрипло. – Если бы я был один, то еще ничего, – он пристально взглянул на меня, – но для вас это чересчур! – Он пожал плечами и добавил: – Давайте–ка лучше посмотрим, нет ли здесь какой–нибудь еды.

Его поведение немного напугало меня, и, плетясь за ним в камбуз, я жалел только об одном: слишком поздно я проснулся!

Французские спасатели прочно прикрепили «Мэри Дир» перлинями к скалам, а Хиггинс ее освободил. Я не мог его ненавидеть, у меня уже не было сил для ненависти. Но если бы я вскочил сразу, как только услышал его шаги!

Словно угадав мои мысли, Патч произнес: – Хорошо хоть, и Хиггинсу придется несладко в его лодке!

В камбузе было холодно и страшно воняло. Вода, как и французы, побывала здесь раньше нас. Ни одной консервной банки! В шкафу лежал размокший и заплесневевший хлеб, покрытое личинками мясо и выпачканное слизью и песком масло. Мы нашли только немного еще съедобного сыра, банку полузасохшей горчицы, немного маринованных огурцов и треснувшую банку с мармеладом.

Это было быстро съедено, после чего мы обшарили все сохранившиеся жилые помещения. Нам удалось отыскать липкий комок леденцов, банку имбиря и пару банок мясных консервов, припрятанных кем–то из матросов. С этими жалкими трофеями мы вернулись в салон на полуюте и немедленно расправились с ними.

Быстро надвигался шторм. Вода поднималась, и вскоре волны начали захлестывать мостик. Мы почувствовали, как палуба начала покачиваться под нашими ногами. Выглянув в дверь, я заметил, что голубая лодка все еще качается с подветренной стороны Клыкастого Грюна.

К полудню шторм разбушевался не на шутку. Весь нос «Мэри Дир» буквально избивали волны, а капитанский мостик то и дело скрывался в белой пене. Все судно тряслось от этих бешеных атак. Вода крутилась у нас под ногами; гул волн, бьющихся о борта, был таким сильным, что в ожидании очередного удара у меня перехватывало дыхание, словно били по моему телу. Я старался не думать, особенно о море, об этом ужасном, вечном море, где за кормой нашей развалины медленно исчезала Минкис.

За два часа до полного прилива я еще раз видел Хиггинса. «Мэри Дир» уже начинала подниматься на воде, а Клыкастый Грюн, как гнилой зуб, выступал из белой пены, обдаваемый брызгами. Хиггинс полз по скале к своей лодке. Я видел, как он сел в нее и поднял весла. Налетевшие волны скрыли скалу, и1 я потерял его из виду.

Это был последний раз, когда я видел Хиггинса. Думаю, он пытался добраться до «Мэри Дир», а может быть, предполагал, что сумеет в. лодке достичь материка. В любом случае выбора у него не было: при приливе во время шторма Клыкастый Грюн – не защита.

Я долго сквозь дождь наблюдал, как голубая лодка мелькает между гребнями волн, но ветер загнал меня в салон, и я рассказал Патчу, как исчез Хиггинс.

Он пожал плечами и сказал: —

– Повезло же этому подонку! Он, наверное, уже мертв! – В голосе Патча не было гнева, только усталость, одна усталость.

Наш салон был примерно шесть на десять футов. Об–шивка стен ободрана, мебель поломана, стекло выбито, пол усеян песком.

Здесь было сыро и холодно, в воздухе летали брызги, и все звуки шторма усиливались, как в резонаторе, но все–таки мы выбрали его убежищем, потому что он располагался высоко на корме, а именно кормовая часть «Мэри Дир» была более надежна.

Долгое время мы ощущали какое–то движение, судна, стены салона словно поднимались и опускались в момент, совпадающий с пистолетными выстрелами волн, Разбивающихся о корпус. Это движение сопровождалось скрежетом киля, царапающего по гравию дна, но этот скрежет скорее чувствовался, чем слышался, потому что Все звуки заглушались ревом шторма.

Вдруг иллюминатор с треском распахнулся: «Мэри Дир» тронулась со дна и повернулась носом к ветру.

Я выглянул наружу. Клыкастый Грюн остался по правому борту. «Мэри Дир» была на плаву. Она повернулась носом к волнам, а приподнятая корма сыграла роль паруса. Волны взрывались огромными облаками брызг, и вода омывала мостик, проникая во все отверстия. Клыкастый Грюн скрывался, и его очертания постепенно размывались.

Я крикнул Патчу, что мы спасены. Он же, выйдя из салона, смотрел, как плывет эта развалина с утопленной под водой носовой частью.

– Мы спасены! – кричал я. – Если мы благополучно минуем Ле–Соваж, все будет в порядке!

Он посмотрел на меня. Наверное, он раздумывал, не лучше ли утаить правду. Но потом все–таки произнес:

– Прилив все усиливается…

– Вот именно! – радостно подхватил я и вдруг понял: в течение добрых шести часов после прилива будет северный отлив, и нас понесет обратно на Минкис, когда все скалы выйдут наружу! – Боже Всевышний! – выдохнул я, вернулся в салон и лег на койку.

Самое ужасное заключалось в том, что мы ничем не могли себе помочь.

В сумерках мы оказались в водовороте белой воды, где не было ни одной скалы. Не знаю; спал ли я или просто лежал и дремал, но от резкого удара меня сбросило на пол. Наверху, где–то спереди, раздался страшный треск, а потом медленный скрип сжимаемого металла.

Шум моря стал вдруг громче и страшнее.

Я тихо лежал там, где упал, ожидая, что волны в любой момент поглотят нас. Но ничего не произошло, только облако брызг коснулось моего лица. Скрипящий, выворачивающий внутренности звук усилился и слился с шумом моря.

Я поднялся, но в это время пол салона ушел из–под ног и меня выкинуло в дверь. Я стукнулся о переборку больной рукой, и у меня перехватило дыхание. Однако, увидев происходящее, я забыл о боли. «Мэри Дир» накренилась, капитанский мостик превратился в груду обломков, труба исчезла, мачта, переломленная пополам, висела в путанице тросов, упав на стрелу крана, а волны перекатывались по носу.

Патч лежал на спине у входа в рубку. Преодолевая спазм в горле, я крикнул ему:

– Она утонет? — Да.

– Когда?

– Бог ее знает.

Больше мы не говорили и не двигались с места, следя за появляющимися из пены зазубринами скал. Наступали сумерки. Мы слышали, как в агонии истязаемого металла где–то за мостиком разрывается палуба. Вероятно, отламывался нос.

Внезапно раздался последний ужасный треск, и то, что осталось от судна, слегка поднялось и с диким стоном и скрежетом полетело к скалам. Теперь мы увидели черный клин полуоторванного носа. Он еще волочился за нами, а из развороченного трюма вываливались кипы хлопка и огромные ящики. Волны относили их к рифам и разбивали вдребезги.

Патч схватил меня за руку:.

– Смотрите!

Один из ящиков прибило к борту, и он раскрылся. Содержимое повалилось в море. Одному Богу известно, что там было, но.уж точно, что не авиационные двигатели.

Патч возбужденно кричал:

– Вы видели?

Поглощенные разглядыванием ящиков, мы на некоторое время отвлеклись от самого судна, а оно между тем продолжало разваливаться. Раздался сильнейший треск по всей ширине судна, трап, ведущий на колодезную палубу, оторвался и медленно повернулся, словно его сжала невидимая рука. Повсюду слышались звуки вылетающих заклепок и треск рвущихся стальных плит. Палуба кормы дала трещину, которая постепенно расширялась.

Наступила ночь. Начался отлив, скалы обнажились, и между ними стояла наша развалина.

Мы вернулись в салон и улеглись под промокшие одеяла. Говорить было не о чем. Может быть, мы спали, не помню. Я вообще не помню ту ночь. Она осталась белым пятном в моей памяти. Помню лишь бесконечный рев моря, свист ветра, скрежет рвущихся плит и лязг металла. Ни страха, ни холода, по–моему, я уже не ощущал. Была только физическая и моральная усталость, притупившая все эмоции.

Однако рассвет я помню хорошо. Он нес с собой что–то странное. Я ощущал прерывистую бортовую качку и легкий плеск воды.

Треска и рева волн, разбивающихся о рифы, не было, и в этой тишине кто–то звал меня. Солнечный свет ударил в глаза, и надо мной склонилось потное, раскрасневшееся лицо, заросшее седой щетиной, запавшими глазами и туго натянутой кожей на лбу и скулах.

– Мы плывем! – сказал Патч. Его потрескавшиеся губы растянулись к широкой улыбке. – Идите посмотрите!

Пошатываясь, я подошел к двери и увидел странную картину. Вставало солнце, освещая чистую воду без малейших признаков рифов или скал. Вся носовая часть «Мэри Дир» исчезла, но Патч сказал правду: кормовая часть плыла!

Я почувствовал, как дрожит тело Патча, когда он прикоснулся ко мне, но это не была дрожь возбуждения. Это была лихорадка. К полудню он уже настолько ослаб, что не мог двигаться. Глаза его блестели, лицо неестественно разрумянилось, и со лба струйками стекал пот. Он был слишком изнежен длительным пребыванием на Востоке, чтобы безнаказанно провести ночь на открытом воздухе в промокшей одежде и без еды. Ближе к вечеру у него начался бред. Многого я не разбирал, но из того, что мне удалось понять, стало ясно, что он снова плывет по Бискайскому заливу, приказывает, разговаривает с Райсом… Бессвязные отрывки речей с пугающей откровенностью показывали, какому нечеловеческому напряжению он подвергался.

К вечеру над нами пролетел маленький самолетик. Я видел, как он, блестя крыльями, удаляется к северо–западу. Как выяснилось потом, он искал нас на Минкис. Спустилась ночь, а мы все плыли и плыли на своей низко погруженной в воду скорлупке. На ясном небе, среди ярких звезд, висела молодая луна, и лунная дорожка пролегла по безмятежному морю, тихо вздыхавшему, как уснувший великан.

Той ночью я был слишком слаб, чтобы двигаться, а Патч вообще лежал трупом. Время от времени он вздрагивал, лоб его горел, а бессмысленные глаза были широко открыты. Один раз он вскочил, схватил меня за руку и что–то бессвязно проговорил. Этот внезапный бред длился недолго, силы его иссякали, и он снова лежал неподвижно. Я прижимался к нему всю оставшуюся часть ночи, но так и не согрел его. Утром он был уже совсем плох.

Как только взошло солнце, я снова увидел Минкис. Отмель виднелась на горизонте маленькими зазубренными вершинами рифов. Немного позже послышался звук пролетающего самолета. Я вытащил Патча на палубу, на солнышко, но он был без сознания. Самолет пролетел над нами. Я даже заметил на воде его тень, а потом следил за ним затуманенными, словно засыпанными песком глазами. Он развернулся и возвратился, летя очень низко над водой. Я схватился за фальшборт и стал махать одеялом, а самолет резко взмыл прямо над моей головой и полетел в сторону Минкис.

Прошло много времени, прежде чем послышался ро–крт мотора и зазвучали чьи–то голоса. К этому моменту я уже и сам лежал на теплой палубе в полубессознательном состоянии.

К нам подошла спасательная моторка из Питер–Порта. Дружелюбные голоса, сильные руки, которые помогли мне перелезть через фальшборт, вставили в рот зажженную сигарету. С нас стянули промокшую, просоленную одежду, закутали нас в сухие одеяла, и ко мне пришел удивительный, теплый, глубокий сон.

Но я помню, что перед тем, как погрузиться в него, я услышал:

– Хотите в последний раз взглянуть на свое судно?

Чьи–то руки подняли меня, и я никогда не забуду, как в последний раз увидел останки «Мэри Дир». Она стояла к нам кормой, так низко уйдя под воду, что салон, в котором мы провели две ночи, напоминал курятник, плавающий по волнам. Сквозь воду я увидел надпись на корме: «Мэри Дир. Саутгемптон».

Для меня история гибели «Мэри Дир» закончилась там, на краю Минкис. С Патчем все обстояло иначе. В этом деле он был замешан непосредственно, о чем мне напомнили, как только я проснулся в госпитале Питер–Порта. Я не знал, что проспал более двадцати часов кряду, зато был страшно голоден. Но сестра принесла мне лишь небольшую порцию отварной рыбы и сказала, что кое–кто добивается встречи со мной. Я решил, что это Майк, но, когда дверь открылась, в палату вошла девушка.

– Кто вы? – спросил я. Шторы были задернуты, и в палате стоял полумрак.

– Я Дженнет Таггарт.

Девушка подошла к моей постели, и я узнал ее, хотя выглядела она очень усталой и огромные глаза были окружены синевой.

– Я должна была первой повидаться с вами! – произнесла она.

Я спросил ее, как она сюда попала. Оказалось, что, прочтя о нашем спасении в газетах, она тотчас же приехала в Питер–Порт.

– Выслушайте меня, мистер Сэндз! Пожалуйста, выслушайте! Меня пропустили очень ненадолго! Я должна была увидеть вас, прежде чем вы начнете с кем–либо говорить! – Голос ее дрожал.

– Ну так в чем же дело? – пытался сосредоточиться я. Голова еще была тяжелой и соображала туго.

– Скоро придут из полиции снять с вас показания… – Она замолчала, словно не решаясь высказать то, за чем пришла. – Ведь Гидеон однажды спас вам жизнь?

– Гидеон?

Она, конечно, имела в виду Патча.

– Да, было такое дело, кстати, как он?

– Вам разве не сказали, что у него пневмония?

Я смутно вспомнил, как доктор говорил мне об этом, когда осматривал мое плечо.

– Он был болен, но вчера ночью кризис миновал. Теперь, надеюсь, все будет хорошо. Вы с ним были все время?

– Да, я добилась разрешения. Это было необходимо на тот случай, если он заговорит… Мистер Сэндз, этот Деллимар… Вы знаете, что с ним произошло, да?

Я кивнул. Значит, он ей рассказал и об этом!

– Теперь это никому не надо знать, – пробормотал я, почувствовав слабость. – Вся передняя часть судна разбилась о риф.

– Да, мне сказали. Поэтому мне надо было увидеться с вами, пока вы не сделали никакого заявления. Пожалуйста, никому не говорите об этом! Прошу вас! Он и так достаточно настрадался.

– Конечно! Я никому ничего не скажу, – кивнул я, – но ведь еще есть Майк! Он тоже знает.

– Майк Дункан? Я его видела. Он еще ничего не сказал – ни прессе, ни полиции. Он пообещал, что ничего не станет предпринимать, не увидевшись с вами. Он будет гбворить то же, что и вы!

– Вы виделись с Майком? – Я даже подскочил на постели. – Как он? У него все в порядке?

– Да, он в Питер–Порте. – Она снова склонилась надо мной: – Могу я передать ему, что вы готовы забыть то, о чем вам рассказал Гидеон? Могу я сказать ему, что вы хотите, чтобы и он молчал об этом?

– Да, да, конечно! Какой смысл теперь рассказывать? Все'уже кончено!

Я поинтересовался, не знает ли она, как нашли Майка.

– Рыбак из Сент–Элье перед штормом нашел моторку. На ней был Майк и человек, назвавшийся Берроу–зом. Он был тяжело ранен, но рассказал полиции про Хиггинса. А теперь мне пора. Надо увидеться с мистером Дунканом, а потом я должна быть с Гидеоном, когда он очнется: проследить, чтобы не наговорил лишнего. Он вполне способен сделать такую глупость! – Дженнет устало улыбнулась. – Я вам очень благодарна!

– Передайте Майку, чтобы он зашел ко мне, а Гидеону скажите, что ему не о чем беспокоиться… вовсе не о чем!

Она улыбнулась, и внезапно все ее лицо осветилось. Она снова была той девушкой с фотографии!

Дверь закрылась, и я опять заснул. Проснулся я только утром, шторы были отдернуты, и всю палату заливало солнце. Пришли из полиции, и я сделал свое заявление. Мне показалось, что один из полицейских был переодетым сыщиком из Саутгемптона, но он особо не распространялся, сказав только, что не имеет указаний о чьем–либо аресте. Потом навалились репортеры, а после них пришел Майк. Полиция не позволила ему видеть меня, пока я не дам показаний.

Он принес ворох новостей. Остатки «Мэри Дир» выбросило на берег острова Чоузи. Он показал мне фотографию из газеты. Судно лежало на скалах во время отлива, завалившись на бок. Накануне в Питер–Порте был Снеттертон. Он во главе спасательной бригады на рыболовецком судне отправился на остров Чоузи.

– А ещё я побывал в нашей страховой компании, – сообщил Майк. – Она полностью принимает наш иск, так что у нас будет достаточно средств, чтобы построить судно по своему проекту, если мы захотим.

– Но ведь тогда мы потеряем целый сезон! – ужаснулся я.

Майк широко улыбнулся:

– Вообще–то здесь, в Питер–Порте, продается катер,, который нам подойдет. Вчера вечером я посмотрел его. Конечно, он не так хорош, как «Морская ведьма»…

Майк был полон планов – он один из тех неугомонных людей, которые, если их сбивают с ног, вскакивают сразу. Он был именно тем стимулятором, который требовался мне! Хотя на разбитой челюсти у него еще кра^ совался пластырь, не было похоже, что этот человек провел тридцать часов на полузатопленной моторной лодке.

На следующий день меня выписали из госпиталя. Зайдя за мной, Майк прихватил кипу лондонских газет.

– У тебя неплохая пресса! – весело сказал он, вываливая газеты на мою постель. – А сегодня утром прилетел газетчик, предлагающий неплохие деньги за рассказ о случившемся из первых уст. Он сейчас в отеле.

Позже мы отправились взглянуть на катер. Он был крепким и, главное, дешевым. Мы тут же оформили покупку.

Ночью в отеле появился Снеттертон, такой же аккуратный, в щегольском костюме с иголочки, хотя бизнесмен и пробыл в нем двое суток на острове Чоузи. Во время отлива они проникли в четвертый трюм и вскрыли три ящика. В них вместо моторов оказались бетонные чушки.

– Удовлетворительный результат, мистер Сэндз! В высшей степени .удовлетворительный! Я послал отчет в Скотленд–Ярд!

– Но вашим людям из Сан–Франциско все же придется уплатить страховку? – спросил я.

– О да! Но деньги пойдут из средств компании Дел–лимара. По счастью, на их счету в Сингапурском банке лежит большая сумма, вырученная от продажи «Торре Аннунциаты» и ее груза. Мы сумели заморозить счет на время расследования. Думаю, – задумчиво произнес он, – следует посоветовать мистеру Гундерсену перепродавать авиационные моторы через других посредников! – Он улыбнулся, потягивая херес: – Хотя идея была неглупая. Очень неглупая! И провалилась она только из–за мистера Патча и вас, сэр! – Он поглядел на меня через стакан. – Я навел кое–какие справки… Ну что ж, поживем – увидим!

Я не смог повидаться с Патчем в Питер–Порте, но мы увиделись с ним через три недели, когда давали показания перед новой следственной комиссией. Он был еще очень слаб. Обвинения против него уже были сняты, Гун–дерсен улизнул из Англии, а Берроуз и другие члены экипажа теперь охотно рассказывали правду, обвиняя во всем Хиггинса, запугавшего их. Судом было установлено, что «Мэри Дир» погибла в результате заговора владельцев с целью получения страховки. С Патча были сняты все обвинения, и дело передано в полицию.

Дело это тогда получило большую огласку, в результате чего Патчу предоставили место капитана на судне «Вакомо». Это был грузовой пароход водоизмещением 10 ООО тонн. Они с Дженнет поженились, но нам не–удалось присутствовать на свадьбе из–за работ по подъему танкера. Встретились мы только в сентябре следующего года. Мы с Майком готовились в Эйвонмуте к подъему очередной развалины со дна Бристольского канала, а «Вакомо» пришел из Сингапура и пришвартовался невдалеке от нас. Вечером мы обедали с Патчем на борту его парохода.

Я едва узнал его. Морщины исчезли, и, хотя он по–прежнему сутулился и виски его поседели, он выглядел молодым и уверенным в красивой форме с золотыми нашивками. На столе у него стояла та же фотография в серебряной рамке, но внизу Дженнет теперь написала: «Моему мужу – Bon voyage!»

На стене, вставленное в рамку, висело письмо от корпорации из Сан–Франциско.

Это письмо было свадебным подарком Снеттертона, а к нему прилагался чек на 5000 фунтов стерлингов за участие новобрачного в разоблачении мошенничества. Просто какая–то фатальная цифра!

Когда мы с Майком, работал и над подъемом судна в Голландской излучине, на наше имя пришло письмо от той же корпорации с чеком на 2500 фунтов. Как было написано в письме, это «материальная компенсация за потерю вашего судна».

Тело Альфреда Хиггинса так и не было обнаружено, но в августе в расщелине скалы в южной части Олдер–ни нашли расплющенную лодку с остатками голубой краски.

И напоследок – запись в вахтенном журнале «Морской ведьмы И» от 8 сентября, сделанная как раз после того, как мы подняли судно в Бристольском канале. Она гласит: «11.48. Грузовой пароход «Вакомо» прошел мимо, отправляясь в Сингапур и Гонконг. Получен сигнал: «Привет от капитана Патча, который на этот раз не собирается таранить вас! Успехов в вашем благородном деле!» Было дано три гудка, на которые мы ответили».

Через месяц «Морская ведьма II» была поставлена на зиму в док, а я засел за свои записки о гибели «Мэри Дир».

Мэддонс-Рок

I. Отплытие из Мурманска

История «Трикалы» довольно необычна. Греческое судно, захваченное Британией в 1941 году, «Трикала» использовалась пароходной компанией Кельта для нужд министерства обороны до 5 марта 1945 года. В ту ночь, в 2 часа 36 минут, «Трикала», по официальным данным, пошла ко дну. «Торговая газета» сообщила:

"«Трикала», сухогруз водоизмещением 5000 тонн, подорвалась на мине и затонула 5 марта 1945 года в 300 милях к северо–западу от Тромсё. Экипаж в составе 23 человек погиб».

Однако 16 мая 1946 года, более чем через год, военная радиостанция под Обаном поймала SOS с корабля, назвавшегося «Трикалой». Полученная следом радиосводка не оставляла сомнения в том, что это действительно «затонувший» корабль. Учитывая ценность находившегося на его борту груза, адмиралтейство послало на выручку буксир, и два дня вся страна пыталась найти разгадку таинственного возвращения «Трикалы».

Полагаю, что история «Трикалы» известна мне лучше, чем кому бы то ни было, за исключением Берта Кука, моего собрата по несчастью. Я был среди тех, кто спасся в марте сорок пятого. Именно я послал SOS с борта «Трикалы» в мае сорок шестого. Все пережитое я изложил ниже, начиная с ночи перед отплытием из Мурманска.

Второго марта 1945 года Берт и я всё ещё ждали отправки в Англию. Было ужасно холодно, пронизывающий ветер сотрясал стены казармы. Мела поземка. Вокруг железной печки сгрудились восемь человек. В ожидании корабля мы сидели в Мурманске уже двадцать два дня.

Мне нравился Берт Кук. Он никогда не унывал. Родился он в Айлингтоне, но везде чувствовал себя как дома, даже в занесённом снегом Мурманске. Я познакомился с ним в Ленинграде. Берт был артиллеристом–инструктором и обучал русских солдат обращению с новой пушкой, поставляемой в Россию.

— О, Боже! Ну и холодина! — бормотал Берт, потирая руки. — А мы сидим тут три недели. Где наш уважаемый командир?

Мичман королевского флота Рэнкин, высокий, толстый, с гладким лицом и мягким голосом, был старшим по команде. Его голубые глаза утопали в пухлых щеках, он любил похлопывать по плечу подчинённых, а когда сердился, голос его становился резким и пронзительным. Он требовал безоговорочного уважения к своему званию, и любое пренебрежение субординацией выводило его из себя.

— Там же, где был вчера, и позавчера, и днем раньше, — ответил я. — Как обычно, пьет.

— А где он берет деньги? — полюбопытствовал Берт.

— Что–нибудь продаёт. Он же заведует складом. — В этот миг из коридора донёсся голос Рэнкина:

— Какого чёрта мы должны грузиться сейчас, а не утром?

— Особое задание, — ответил другой голос. — Командир Селби настаивает, чтобы вы были там в двадцать два ноль–ноль. Поэтому мне пришлось вызвать вас.

Открылась дверь, и в нашу комнатушку вошел Рэнкин, держа в руке листок бумаги. Он был крепко под мухой, на щеках горели пятна румянца, глаза блестели.

— Кто хочет поехать домой? — На губах Рэнкина заиграла насмешливая улыбка. Он знал, что нам всем до смерти надоели снег и мороз, и переводил взгляд с одного лица на другое.

— Он думает, что получил билет на «Куин Мери», — процедил Берт, и мы нервно рассмеялись.

Услышал Берта и Рэнкин, но улыбка не исчезла с его лица.

— Я вижу, мы прекрасно ладим друг с другом, Кук. — Рэнкин повернулся к сопровождавшему его дежурному. — Который час?

— Половина восьмого, — ответил тот.

— Если я соберу их в половине девятого и приведу в порт около девяти?

— Главное, чтобы они были на борту до десяти часов, мистер Рэнкин, — ответил дежурный.

— Отлично, — он взглянул на меня. — Капрал Варди!

— Здесь.

— Ровно в половине девятого постройте на улице тех, кто указан в этом листке. Считайте, что вам повезло. Силлз, упакуй мои вещи. — Он протянул мне листок и вышел в коридор. Все собрались вокруг меня. При неровном свете горящих дров мы прочитали следующее:

«Из ожидающих отправки в Англию 2 марта 1945 года не позднее 22 часов должны прибыть на борт «Трикалы“, отшвартованной у причала № 4: мичман Л. — Р. Рэнкин, капрал Дж. — Л. Варди, рядовой П.Силлз, канонир Х.Кук. Форма походная, с вещмешками. На судне командиром подразделения назначается мичман Рзнкин. По прибытии на борт он должен явиться к капитану Хэлси, шкиперу «Трикалы“. Мичман Рэнкин и его подчинённые направлены в распоряжение капитана Хэлси для выполнения специального задания».

Мы выпили полбутылки водки, оставшейся у Берта, и двумя часами позже шли к порту по заснеженным улицам Мурманска. «Трикала» не произвела на нас особого впечатления. По сравнению с изящными обводами американского судна серии «либерти», стоявшего у того же причала, «Трикала» с её одинокой длинной трубой, высоким мостиком и нагромождением палубных надстроек напоминала угловатую старую деву. На носу и корме торчали трёхдюймовые пушки. По бокам мостика на шлюпбалках висели две шлюпки, ещё одна помещалась на корме. Спасательные плотики прилепились к стенам рубки. Но мы поднимались по сходням, не думая об этом. Мы бы с радостью поплыли и на североморском траулере, лишь бы он доставил нас в Англию. На «Трикале» шла погрузка. В открытые люки трюмов сыпалась железная руда. Крутились деррик–краны, ревели двигатели, порции руды с оглушительным грохотом падали вниз. Над носовым и кормовым трюмами клубилась рудная пыль. Снег, покрывавший палубы «Трикалы», из белого стал красновато–коричневым.

— Ждите здесь, капрал, — приказал Рэнкин. — Я пойду к капитану.

Мы остались на сходнях. Знай мы, что уготовила нам судьба, никакой военный приказ не заставил бы ступить со сходней на палубу «Трикалы». Но мы ничего не подозревали. И, замерзая под пронизывающим ледяным ветром, наблюдали, как Рэнкин взбирается по трапу на капитанский мостик. Там вышагивал взад–вперёд капитан Хэлси. Мы не представляли, что это за человек, понятия не имели, какие мысли бродят в его голове.

Капитан Хэлси мертв. Но он часто приходит ко мне во сне, невысокий, вспыльчивый, с черными волосами и бородой, маленькими бусинками глаз. Безумец, обожавший театральные жесты и цитировавший на память Шекспира. Безумец? Но в его безумстве прослеживалась определённая логика. Сам дьявол в фуражке и форменном кителе с золотыми пуговицами, хладнокровно обрекший на смерть два десятка солдат и матросов. Мы стояли на сходнях «Трикалы», а Скала уже ждала нас в Баренцевом море. Скала Мэддона. Слепые глаза Милтона не видели неистовства этого моря, когда он описывал свой Ад. Потоки огня, раскаленный град, иссушающий зной — это страшно, но для меня ад остался там, среди вечной ночи, освещаемой лишь сполохами северного сияния. И сама Скала, возвышающаяся среди бескрайнего океана, серая, сверкающая островками льда, отполированная водой, гладкая, словно череп мертвеца.

Но мы не знали ничего этого, ожидая, пока Рэнкин доложит о нашем прибытии капитану Хэлси. Пять минут спустя он вернулся в сопровождении первого помощника капитана, угрюмого долговязого шотландца по фамилии Хендрик, с бегающими глазками и шрамом, пересекавшим левую щеку от мочки уха до рта.

— Пошли, капрал, — сказал Рэнкин. — Я покажу, где вы расположитесь.

Мы обогнули рубку. Сразу за люком, ведущим в машинное отделение, по левому борту я увидел широкую стальную дверь. Помощник капитана откинул скобу и откатил дверь в сторону. Затем он зажёг лампы, осветившие помещение размером десять на двадцать футов. Стальные листы покрывали переборки, потолок, палубу. Пахло прогорклым маслом.

— Вот, мистер Рэнкин, — сказал помощник. — Они будут жить здесь, вместе с грузом.

Рэнкин повернулся ко мне.

— Устраивайте ваших людей, капрал. Спецгруз доставят на борт сегодня ночью. Прямо сюда. Вы и ваши люди будете охранять его. — Он взглянул на помощника. — Вы знаете, что это за груз, мистер Хендрик?

— Нет, — поспешно ответил он. Рэнкин огляделся.

— Похоже, груз будет небольшим, — пробормотал он. — Для чего использовалось это помещение, мистер Хендрик?

— Тут был матросский кубрик. Мы очистили его сегодня утром.

— Кубрик на палубе? Странно.

— Это точно. Но «Трикала» строилась на Клайдсайдских верфях для Греции и по их спецификации. Вероятно, греки хранили тут багаж пассажиров и часть груза.

Рэнкин, похоже, удовлетворил своё любопытство и вновь посмотрел на меня.

— Ведите ваших людей, капрал. Мистер Хендрик выдаст вам одеяла и гамаки. Указания по охране груза вы получите, как только его доставят на «Трикалу».

Повернувшись, я услышал, как он сказал помощнику:

— Капитан упомянул о свободной каюте, которой я могу воспользоваться.

— Да, — ответил Хендрик. — Пойдёмте, я покажу ее вам.

— Ну, что загрустил, приятель? — спросил Берт, когда я вернулся к сходням.

— Сам увидишь, — ответил я и повел их на корму. Даже Силлз, который никогда не жаловался, сказал:

— Здесь будет чертовски холодно.

Берт посмотрел на меня.

— В чем дело, капрал? Я говорил с одним из матросов, и он сказал, что у них есть свободные койки. Вероятно, они думают, что солдаты будут рады и такой дыре.

— Тут будет находиться спецгруз, который доставят на борт сегодня вечером. Нам поручена его охрана, — ответил я.

— Охрана! — Берт швырнул в угол вещмешок. — Всегда они что–нибудь выдумают. Почему мы не можем вернуться в Англию как нормальные люди? А где мистер Рэнкин? Не вижу его вещмешка. Держу пари, они будут пировать с капитаном в уютной кают–компании, и плевать им на то, что мы превратимся в сосульки. Небось уже заявил во всеуслышание, что он мичман и не привык к обществу рядовых. Нас ждёт чудесное путешествие. Ты не потребовал для нас другого помещения, капрал?

— Нет. Ты же видел приказ. Там прямо сказано, что нам придётся выполнять особое задание.

Через полчаса на причал въехали четыре грузовика с большими ящиками. В кузове каждого сидело трое солдат. Английский офицер в морской форме поднялся на борт и прошёл на капитанский мостик. Вскоре после этого один из кранов качнулся в сторону первого грузовика и начал переносить ящики на палубу. «Двигатели для «харрикейна“. На замену», — прочли мы на ящиках.

— Впервые слышу, чтобы изношенные самолётные движки требовали специальной охраны, — пробурчал Берт.

Когда ящики перетащили в стальной кубрик, английский моряк, какой–то русский чиновник, Рэнкин и шкипер «Трикалы» пересчитали их. Появилась кипа бумаг, все расписались. Затем моряк повернулся к шкиперу и сказал:

— Ну, теперь за них отвечаете вы, капитан Хэлси. Организуйте охрану, мистер Рэнкин, — добавил он, взглянув на нашего командира. Затем все, кроме Рэнкина, вышли на палубу. Рэнкин протянул мне густо исписанный листок.

— Это вам, капрал. Инструкция по охране. Два часа караула, четыре отдыха, круглые сутки. Часовой должен быть в форме и с оружием. Он должен стоять или ходить по палубе перед дверью. — Рэнкин наклонился ко мне. — И если я замечу расхлябанность, не увижу часового или он будет одет не по форме, пеняйте на себя, капрал. Не поздоровится и часовому.

Берт встал и подошёл к нам.

— Два часа караула, четыре отдыха. А вы не собираетесь нести охрану вместе с нами, мистер Рэнкин?

От изумления у Рэнкина отнялся язык. Прежде чем ответить, он глубоко вздохнул.

— Мичман не несёт караульной службы, Кук.

— Значит, мы должны отдуваться за вас? Это несправедливо, знаете ли. Мы все, так сказать, в одной лодке. Если б с нами был сержант, а не паршивый мичман, он поступил бы как настоящий! мужчина.

Рэнкин буквально затрясся от гнева.

— Мичман далеко не сержант, — выкрикнул он. — Ещё одно слово, Кук, и тебе придётся иметь дело с капитаном. — Берт ухмыльнулся.

— Разве я смогу охранять спецгруз, если меня закуют в кандалы?

— Напрасно ты принимаешь меня за простака, — вкрадчиво ответил Рэнкин. — После возвращения в Англию ты рассчитываешь на отпуск, не так ли?

— Ещё бы! Конечно, рассчитываю. Четыре месяца в России! Я его заслужил.

— Заслужил ты его или нет, приятель, но я советую тебе следить за собой. И вам тоже. — Он переводил взгляд с одного лица на другое. — Иначе вы можете забыть об отпуске. — Затем он повернулся ко мне. — Я слышал, вы хотите получить офицерский чин, капрал? — И, не слыша моего ответа, добавил: — Хотите или нет?

— Да, — ответил я.

— Отлично, — Рэнкин улыбнулся и направился к выходу. У двери он остановился. — Обеспечьте надёжную охрану, капрал, иначе я подам такой рапорт, что вы вернётесь в свою часть, поджав хвост. Часового выставьте немедленно!

Когда он ушёл, Берт набросился на меня:

— Почему ты спасовал перед ним? У тебя нашивки на рукаве, а не у меня.

Я промолчал. Берт отвернулся, и я услышал, как он сказал Силлзу:

— Собирается получить офицерский чин… Тряпка он, а не офицер. Я поставил его часовым, а сам вышел на палубу. Погрузка закончилась. Краны застыли, и лишь люки трюмов зияли, как чёрные кратеры. Прожекторы на причале освещали американское судно, которое все еще загружали рудой.

Казалось, «Трикала» заснула. Лишь желтые полукружья палубных фонарей отбрасывали чёрные тени, да вахтенные ходили по капитанскому мостику. Дул пронизывающий ветер, скрипел под ногами снег. Я закурил. Настроение было хуже некуда. Я проклинал Рэнкина за то, что он упомянул о моём намерении стать офицером. И злился на Бетти, заставившую меня подать прошение. Теперь вместо отдыха мне предстояли месячные курсы. Кроме того, становиться армейским офицером мне не хотелось: я с детства плавал на кораблях и только в море чувствовал себя, как дома. Но из–за моего зрения королевский флот не захотел иметь со мной никаких дел. А в армии я напоминал рыбу, вытащенную из воды. Внезапно слева от меня осветился один из иллюминаторов. Он был открыт.

— Входите, Хендрик, входите, — донёсся до меня мягкий бархатный голос.

Закрылась дверь, кто–то вытащил пробку из бутылки.

— Ну, что там за охрана?

— Именно этого мы и ожидали, — ответил Хендрик.

— А по–моему, не совсем. Мы ждали солдат, а не мичмана королевского флота. Могут возникнуть сложности. Вы знаете этого Рэнкина, мистер Хендрик?

— Да. Я как–то встретился с ним в… общем, я его знаю. У него всегда полно денег. Он заведовал складом и наверняка тащил оттуда. Думаю, мы с ним договоримся. Что касается капрала и двух солдат…

Тут иллюминатор закрылся, и больше я ничего не услышал. Не придав значения этому разговору, я неспешно пошёл назад. Берт вышагивал перед стальной дверью. Он повесил винтовку на плечо и махал руками, чтобы согреться.

— А где одеяла и гамаки? — спросил он. — Разве ты ходил не за ними?

— Их ещё не принесли? — удивился я.

— Конечно, нет.

— Ладно, пойду к Рэнкину и узнаю об этом.

— Сходи, а когда увидишь его, передай, что я с радостью свернул бы ему шею. Его бы сюда. Пусть постоит два часа на этом чертовом ветру. Спроси его, почему мы не можем охранять груз, сидя внутри?

— Хорошо, Берт. На юте я нашёл трап и, спустившись вниз, очутился в длинном коридоре, тёплом и пахнущем машинным маслом. Тишину нарушало лишь жужжание электрогенераторов. Я стоял в нерешительности, как вдруг открылась дверь, и в коридор вышел мужчина в резиновых сапогах. Из освещённого дверного проёма доносились мужские голоса. Я постучал и вошёл в кают–компанию. Три человека сидели за чисто выскобленным столом. Не обращая на меня внимания, они продолжали жаркий спор.

— А я говорю, что он сумасшедший, — горячился один из них, судя по выговору, валлиец. — Вот сегодня утром в носовой части русские чинили обшивку. Дверь в переборке номер два была открыта, и я вошёл, чтобы посмотреть, как идут дела. Капитан и мистер Хендрик наблюдали за русскими. «Дэвис, что ты тут делаешь?» — спрашивает капитан, увидев меня. Я отвечаю, что хочу взглянуть, как движется ремонт. «Убирайся! — кричит он. — Вон, чёрт побери! Я сказал, вон! — и тут же начинает дико хохотать. А потом добавляет: — Идите, Дэвис, займитесь делом».

— Зря ты волнуешься, — сказал другой матрос. — Он всегда такой, наш капитан Хэлси. Ты на судне новичок, а мы плывём с ним в четвёртый раз, не так ли, Эрни? Шекспир, Шекспир, Шекспир. Он может стоять на капитанском мостике и часами декламировать Шекспира. А проходя мимо его каюты, часто слышишь, как он там бушует. Правда, Эрни?

Эрни кивнул и вынул трубку изо рта.

— Это точно. А когда идёшь к нему на капитанский мостик, никогда не знаешь, кто встретит тебя: Тибальт или один из злодеев короля Ричарда. Сначала у меня мурашки по коже бегали, теперь привык. А какие он произносит речи! Да у половины команды есть томики Шекспира. Так хоть можно узнать, говорит он сам или повторяет чей–то монолог. — Эрни поднял голову и увидел меня. — Здорово, приятель. Вам чего?

— Не можете ли вы сказать мне, где каюта мистера Рэнкина?

— Того, что в морской форме? Кажется, его поместили рядом с мистером Каузинсом. Пойдёмте, я вас провожу. — Он поднялся из–за стола и повел меня по коридору. Каюта Рэнкина оказалась пустой.

— Он пьёт? — спросил Эрни, понизив голос. Я кивнул. — О, тогда он у старшего механика. — Эрни постучал в следующую дверь, и невнятный голос ответил: «Войдите». Эрни открыл дверь и заглянул в каюту. — Порядок, приятель, вам сюда.

Я поблагодарил его и вошёл. Стармех валялся на койке. Его налитые кровью чёрные глаза буравили меня насквозь. На полу — пустые бутылки из–под пива, две початые бутылки виски на комоде. Каюта пропиталась табачным дымом и сивушным духом. Рэнкин сидел в ногах стармеха. Они дулись в карты.

— В чём дело? — спросил Рэнкин.

— У нас нет одеял и гамаков, — ответил я. Рэнкин презрительно фыркнул и повернулся к стармеху.

— Слышите? У них нет одеял и гамаков. — Рэнкин рыгнул и почесал голову. — Вы капрал, не так ли? Собираетесь стать офицером? Где же ваша инициативность? Найдите корабельного баталера. Он может дать вам одеяла и гамаки, а не я. — Видя, что я не двинулся с места, он добавил: — Ну, чего вы ждёте?

— Есть ещё одно дело, — начал я, но умолк на полуслове. Светло–синие глазки Рэнкина пристально наблюдали за мной. Он знал, что я собираюсь сказать. Он знал, что совсем не обязательно нести охрану на палубе. И он ждал случая вновь поглумиться надо мной. Для этого человека звание означало возможность топтать тех, кто стоит ниже.

— Это неважно, — сказал я и закрыл дверь. Матросы, что сидели в кубрике, дали мне одеяла и гамаки. Берт встретил меня на верхней ступеньке трапа и помог донести их.

— Ты видел Рэнкина? — спросил он.

— Да.

— Мы можем нести охрану внутри?

— Нет.

— Ты спросил его? — он не сводил с меня глаз.

— Нет. Он был пьян и только и ждал повода втоптать меня в грязь. Спрашивать его не имело смысла.

Берт откатил дверь плечом и швырнул одеяла на пол.

— А, чтоб тебя! — в сердцах воскликнул он и вышел на палубу. Мы с Силлзом занялись гамаками.

— Извини, капрал, я погорячился, — сказал Берт, когда час спустя я сменил его. — Наверное, на меня действует погода.

— Пустяки, Берт, — ответил я. Мы покурили.

— Спокойной ночи, — сказал он и ушёл, оставив меня наедине с холодом и невесёлыми мыслями.

В семь утра я заступил на вторую вахту. Из трубы «Трикалы» валили клубы чёрного дыма, трюмы были задраены, всё говорило о скором отплытии. Когда на палубу вышел Силлз, чтобы сменить меня, мимо проплыли эсминец и два корвета.

— Отплываем сегодня, капрал? — с надеждой спросил Силлз. Вряд ли ему было больше двадцати лет. Вероятно, он впервые покинул Англию.

— Похоже, формируется конвой, — ответил я. — Буксиры уже вывели два корабля.

Десять минут спустя от нашего причала отвалил американский сухогруз. Я спустился вниз, чтобы побриться. В дверях камбуза стоял кок, толстый мужчина с бородавкой на нижней губе и карими глазами. Он протянул мне кружку дымящегося какао. Я с удовольствием выпил горячий напиток. Мы поболтали. Кок побывал чуть ли не во всех портах мира. В Мурманск он приплыл уже в четвёртый раз.

В одиннадцать утра я вновь заступил на вахту.

— Ещё не плывём? — спросил я Берта.

— Даже не собираемся, — ответил он. Сходни по–прежнему соединяли нас с причалом. Но Хэлси ходил взад–вперёд по капитанскому мостику, его чёрная борода воинственно топорщилась. На пустом причале появилась девушка в длинной шинели. Из–под берета выбивались чёрные кудряшки, она несла вещмешок. Прочитав название судна, девушка направилась к сходням.

— Чёрт побери, — Берт дёрнул меня за рукав. — Женщина на корабле. И она выглядит такой слабенькой. Пошёл бы и помог ей нести вещмешок. — Я не шевельнулся, и тогда он сунул мне свою винтовку. — Потрудись за меня, приятель. Если ты не джентльмен, придётся мне доказывать, что меня не зря учили в школе. Я наблюдал, как Берт подхватил вещмешок, лицо девушки осветилось улыбкой, и тут же сзади раздался голос Хендрика.

— Вы не видели мичмана Рэнкина, капрал?

— Нет, — ответил я.

— Старик требует его к себе. Если он появится, передайте, что его ждут на мостике.

Пыхтя, подошёл буксир. С мостика послышался голос Хендрика, многократно усиленный микрофоном: «Юкс, приготовься отдать концы».

Появился улыбающийся Берт.

— Ну, как она? — спросил я, отдавая винтовку.

— Очень милая девушка. Англичанка. Дженнифер Соррел. Прочитал на бирке вещмешка. Бог знает, как она оказалась в этой дыре. Не успел спросить. Видать, ей пришлось нелегко. Лицо бледное, как снег, кожа прозрачная, под глазами черные круги. Но настоящая дама. Ясно с первого взгляда. А потом подошёл мистер Каузинс. Эти проклятые офицеры всегда снимают сливки. О, смотри, поднимают сходни. Значит, сейчас тронемся. В тот же миг заревел гудок «Трикалы». На мостике с рупором в руке появился капитан Хэлси. Щель между бортом судна и причалом быстро увеличивалась. Появилась чёрная вода. Набирая ход, «Трикала» присоединилась к каравану судов. В четверть второго конвой вышел в море. В три часа, когда кончилась моя вахта, мурманский берег превратился в белую полоску между свинцовым небом и водой. На судне говорили, что в Англию мы должны прибыть через пять суток. Я сказал об этом Берту, когда сменил его в семь вечера.

— О, Боже! — охнул он. — Ещё пять таких дней! Хотел бы я знать, что в этих ящиках. Можно подумать, мы охраняем королевскую казну, — ворчал Берт. — Если там действительно двигатели, это безобразие. С какой стати мы должны из–за них мёрзнуть? Эти ящики никуда не уйдут и не прыгнут за борт.

— Ничего не поделаешь, — ответил я. — Приказ есть приказ.

— Я понимаю, что ты не виноват, капрал, но до чего глупо мёрзнуть на палубе. Пойду–ка я вздремну. Спокойной ночи. Без десяти девять я заглянул в спальную каюту. К моему изумлению, Берт не спал, а вместе с Силлзом орудовал штыком, вскрывая один из ящиков.

— Что вы затеяли? — воскликнул я.

— Ничего плохого, капрал, — ответил Берт. — Хотим узнать, что мы охраняем. Извини, приятель, мы рассчитывали всё закончить, пока ты стоял на вахте. Но ящики крепче, чем мы ожидали.

— Немедленно заколотите ящик. Если кто–то увидит, чем вы занимаетесь, не миновать беды.

— Минуту, капрал. Смотри, мы уже. вскрыли его. Сунь сюда штык, Силлз. Нажимай.

Заскрипели гвозди, крышка пошла вверх. Ящик заполняли ряды коробочек из дерева.

— Что ж, значит, это не двигатели.

— Идиоты! — крикнул я. — Вдруг это секретное оружие. Или опасные для жизни химические вещества. Как я, во–вашему, объясню, что один из ящиков оказался вскрытым?

— Пустяки, капрал, пустяки. — Берт вытащил одну коробочку, длиной дюймов восемнадцать и шириной не более девяти. — Не волнуйся. Мы всё поправим так, что никто ничего не заподозрит. — Он зажал коробочку между колен и сорвал крышку. И тут же присвистнул от удивления.

— Однако… Взгляни, капрал. Серебро. Вот что тут такое, приятель. Неудивительно, что им понадобилась охрана. Действительно, это было серебро. В коробочке лежали четыре бруска, ярко блестевшие в свете единственной электролампочки.

— О, Боже! Будь у меня хоть один такой брусок, — пробормотал Берт. — Хотел бы я посмотреть на физиономию моей старухи, когда положу его на кухонный стол. Осторожно, кто–то идёт! Он едва успел убрать коробочку с брусками, как дверь откатилась в сторону и вошёл Рэнкин.

— Почему снаружи нет часового? — спросил он. Его лицо раскраснелось от выпитого виски.

— Я только что вошёл, чтобы позвать сменщика, — ответил я.

— Ваши люди должны заступать на вахту без напоминания. Возвращайтесь на пост. Напрасно вы надеетесь, что под покровом темноты сможете нарушать приказ. Хороший из вас получится офицер! Я пришёл сказать вам, что на случай повреждения судна наша шлюпка — номер два по левому борту. — Тут он заметил штык в руках у Берта. — Что это вы задумали, Кук?

— Ничего, мистер Рэнкин, ничего, честное слово, — невинно ответил Берт.

— А почему у вас в руке штык? — настаивал Рэнкин.

— Я собираюсь почистить его.

— Почистить! — фыркнул Рэнкин. — Да вы никогда ничего не чистили, во всяком случае, по собственному почину. — Он шагнул вперёд и увидел вскрытый ящик. — Значит, вы вскрыли ящик, Кук? По прибытии в Англию, Кук, вам придётся…

— Одну минуту, господин мичман, — прервал его Берт. — Разве вы не любопытны? Мы не сделали ничего плохого. Вы знаете, что в этих ящиках?

— Разумеется, знаю, — ответил Рэнкин. — А теперь заколотите ящик.

Берт хмыкнул.

— Держу пари, вы думаете, что там самолётные двигатели, как тут и написано. Взгляните–ка сюда. — И он протянул Рэнкину коробочку с серебряными брусками.

— О, Господи! — прошептал тот. — Серебро! — Он поднял голову и сердито продолжал: — Ты болван, Кук! Это же драгоценный металл. Смотрите, тут печать. Ты сломал её. За это придётся отвечать. Как только судно войдёт в гавань, я посажу тебя под арест. И вас тоже, капрал. А теперь возвращайтесь на пост. Я двинулся к двери, но голос Берта остановил меня.

— Послушайте, мистер Рэнкин. Как только мы окажемся в Англии, я отправлюсь в отпуск к жене и детям. Если у кого–то и будут неприятности, то только не у меня.

— Что ты хочешь этим сказать? — насупился Рэнкин.

— Я хочу сказать, что за охрану груза отвечаете вы. И не только за охрану, но и за наши действия. Так? И лучше всего положить коробочку на место и ничего никому не говорить. Не так ли, мистер Рэнкин?

Рэнкин ответил не сразу.

— Хорошо, — наконец выдавил он. — Положите коробочку на место и заколотите ящик. Я доложу капитану, а он решит, какие нужно принять меры. Сломанную печать скрыть не удастся. Чиновники казначейства наверняка захотят узнать, кто сломал её, когда и зачем.

Я вышел на палубу. Несколько минут спустя ко мне присоединился Рэнкин.

— Будьте осмотрительней с этим Куком, — сказал он и направился к трапу, ведущему на капитанский Мостик.

II. Взрыв

Сознание того, что нам доверена охрана действительно ценного груза, круто изменило моё отношение к происходившему. Нельзя сказать, что я сразу стал подозревать капитана Хэлси, но обострившееся чувство ответственности во многом обусловило мои дальнейшие действия. Я никого не боялся. Наоборот, мерный гул двигателей под ногами, солёный туман, висящий над палубой, прибавляли мне сил, вселяли уверенность.

— Ахой, «Трикала», — прогремел над водой металлический голос из далёкого мегафона. — «Скорпион» вызывает «Трикалу».

— «Трикала» слушает. «Скорпион», говорите, — ответили с мостика. Сначала я ничего не увидел. Затем слева по борту различил в темноте белый бурун рассекаемой форштевнем корабля воды. Когда далёкий мегафон загремел вновь, я уже видел стройный силуэт эсминца, идущего параллельным курсом.

— Штормовое предупреждение. «Трикала», сближайтесь с «Американским купцом». Сближайтесь с «Американским купцом» и держитесь рядом с ним.

— Ясно, «Скорпион», — последовал ответ. Прозвенел машинный телеграф, гул двигателей сразу усилился. Эсминец отвалил в сторону и исчез в ночи. На палубу вышел Силлз. Начиналась его вахта.

— Мы заколотили ящик, капрал, — сказал он, — но печати поправить не удалось.

В стальной каюте Берт сидел нахохлившись.

— Извини, приятель. — Он попытался улыбнуться. — К сожалению, я не заметил печатей. Да и как я мог знать, что мы везём сокровища Английского банка?

— Всё утрясётся, Берт, — ответил я, оставил его наедине с серебром и спустился на камбуз выпить какао. Кок сидел у раскалённой плиты, сложив руки на толстом животе. Его очки сползли на кончик носа. На столе лежала раскрытая книга, на коленях кока свернулся кот. Кок дремал. Когда я вошёл, он снял очки и протёр глаза.

— Наливай сам, — сказал он, увидев пустую кружку. Котёл с какао стоял на обычном месте. Я наполнил кружку. Густой напиток обжигал горло. Кок начал поглаживать кота. Тот проснулся, мигнул зелёными глазами, потянулся и довольно замурлыкал. Кок повернулся к буфету и достал бутылку виски.

— Вон там есть стопочки, капрал.

Я поставил их перед коком, он разлил виски и начал рассказывать о своей жизни. Он плавал коком уже двадцать два года, переходя с одного судна на другое. У него была жена в Сиднее и жена в Гулле, и он утверждал, что знаком с женской половиной населения всех портов семи морей. Он говорил и говорил, глядя в пламя печи, поглаживая спину мурлыкающего кота.

— Вы давно плаваете с капитаном Хэлси? — спросил я, дождавшись редкой паузы. — Что это за человек? — Мне не давало покоя решение Рэнкина доложить капитану о вскрытом ящике.

— Плыву с ним в пятый раз, — ответил кок. — Не могу сказать, что хорошо знаю. Никогда не видел его, пока не попал на «Трикалу» в сорок втором. О нём лучше спросить у Хендрика, первого помощника, матроса по фамилии Юкс, да Ивэнса, кочегара из Уэльса. Они плавали с Хэлси ещё в Южно–Китайском море, когда тот был шкипером «Пинанга». Но из них слова не вытянешь. Не могу их винить.

— Почему? — спросил я.

— Ну, это всего, лишь слухи, поэтому не советую повторять то, что я сейчас скажу. — Он пристально посмотрел на меня. — Но я кое–что слышал. Так же, как и другие, кто побывал в китайских портах. Я не утверждаю, что это правда. Но я не знаю ни одной портовой сплетни, которая зародилась бы из ничего.

— И что это за сплетня? — спросил я, когда он вновь уставился в огонь.

— О, это длинная история. В общем, речь шла о пиратстве. — Кок резко повернулся ко мне. — Учтите, дружок, вы должны молчать, ясно? Я болтливый старый дурак, раз уж вам рассказываю. Но я не могу говорить об этом с матросами. Зачем навлекать на себя неприятности? Вы — совсем другое дело. Вы, можно сказать, наш гость. — Он опять отвернулся к огню. — Впервые я услышал о капитане Хэлси в Шанхае. Тогда я не думал, что окажусь с ним на одном корабле. Пиратство. Пиратство и убийства, вот что говорили о нём в Шанхае. Вы видели, как он мечется по мостику? Вряд ли, вы тут всего сутки. Но всё ещё впереди… впереди.

— Я слышал, что он любит декламировать Шекспира. Вы говорите об этом?

— Верно, Шекспир. Это его библия. Он может целый день декламировать Шекспира, сначала на капитанском мостике, потом в своей каюте. Цитаты перемежаются у него с приказами, и новичок часто не сразу понимает, что к чему. Но вы прислушайтесь к отрывкам, которые он выбирает. Я читал Шекспира. Я вожу с собой томик его пьес, потому что с ним не чувствуешь себя одиноким. Прислушайтесь, и вы поймёте, что в его цитатах одни убийства. И ещё: он выхватывает те отрывки, что соответствуют его настроению. Сегодня утром он был Гамлетом. Когда он — Гамлет, можно спать спокойно. Если он весел, то цитирует Фальстафа. Но если он Макбет или Фалконбридж, надо держать ухо востро. А не то он может огреть тебя тем, что попадётся под руку. Маньяк, вот он кто. Бешеный лунатик. Но он прекрасный моряк и знает, как управлять кораблём. Кок наклонился вперёд и подбросил угля в печь.

— Говорят, раньше он был актёром и отрастил бороду, чтобы изменить внешность. Об этом мне ничего не известно. Но в Шанхае я слышал, что он нашёл «Пинанг» во время урагана, недалеко от Марианских островов в Тихом океане. Он шёл на маленькой шхуне. Команда покинула «Пинанг», но Хэлси удалось запустить помпы, откачать воду и доплыть до Шанхая. Судно не было застраховано, бывшие владельцы не пожелали платить за его спасение, и каким–то образом он купил «Пинанг» за бесценок. Это было в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Мне говорили, что об этом писали в газетах. Дальнейшее, правда, в печать уже не попало. Хэлси подлатал «Пинанг» и начал перевозить грузы для одной из торговых фирм. Команду он набрал из отъявленных мерзавцев, которых всегда полно в портах. Торговля велась строго в рамках закона, хотя я не могу утверждать, что они не занимались контрабандой. Без этого не обходится ни одна торговая операция в портах Южно–Китайского моря.

Но не контрабанда принесла известность «Пинангу». Это судно часто замечали поблизости от тех кораблей, что во время шторма шли ко дну со всей командой. И в портах заговорили о пиратстве. Вам это кажется невероятным, не так ли? На Востоке многое видится в ином свете, чем в Англии. Начнём с того, что на упомянутых затонувших судах не было радио. Да и вообще в тех краях случается много необычного. А потом японцы вторглись в Китай, и для тех, кто не знаком с угрызениями совести, открылось широкое поле деятельности. Во всяком случае, Чёрная Борода, как его прозвали, продав в тридцать шестом году «Пинанг» японцам, уехал на Филиппины и купил там большое поместье. Но это всё слухи. Доказательств нет. И лучше никому не говорите о том, что вы сейчас услышали.

— Но почему вы мне всё рассказали? — спросил я.

Кок рассмеялся и наполнил стопки.

— Пробыв столько лет в море, поневоле станешь сплетником. Когда на судне появляется новый человек, я приглядываюсь к нему и, если он мне нравится, зову к себе поболтать о том о сём. У моряков свои знаменитости, главным образом, шкиперы. Все они слегка не в себе, но каждый по–своему. Некоторые пьют, другие обращаются к религии, а капитан Хэлси находит утешение в Шекспире. Я на «Трикале» уже двадцать шесть месяцев, и меня просто распирает от желания поделиться с кем–нибудь тем, что я знаю. Но, повторяю, всё это домыслы. Мне, правда, кажется, что не бывает дыма без огня…

Я до сих пор не знаю, как звали кока: он утонул вместе со всеми. Но говорить он мог часами.

Я поднялся на палубу. Ветер переменился на северо–западный. Сполохи северного сияния уже не освещали небо. Впереди едва виднелись очертания «Американского купца». Волны вздымались всё выше. В лицо летели солёные брызги. Я укрылся за фальшбортом, чтобы раскурить трубку.

— О, вы испугали меня, — раздался мелодичный женский голос, едва я чиркнул спичкой.

Я прикрыл пламя ладонью и увидел светлый овал лица. На бухте каната сидела девушка в длинной шинели.

— Извините, — сказал я. — Я не знал, что здесь кто–то есть. Я спрятался от ветра, чтобы раскурить трубку. Вы мисс Соррел?

— Да.

— Тут так темно. Я вас не заметил.

— И я не увидела бы вас, не зажги вы спичку. Да и теперь видна лишь ваша трубка. Откуда вам известно моё имя?

— Я капрал отделения охраны. Один из моих людей помог вам донести вещмешок.

— О, тот маленький лондонец, — рассмеялась девушка. — Вы не представляете, как я обрадовалась, услышав его голос. А что вы охраняете?

Неожиданность её вопроса застала меня врасплох.

— Ничего особенного, — ответил я после короткой паузы. — Какие–то грузы.

— Извините. Мне не следовало спрашивать об этом, не так ли? Наступило неловкое молчание. Ледяной ветер пронизывал насквозь.

— В такой холод лучше оставаться в каюте, — сказал я.

— Нет, она такая маленькая. Мне не хочется сидеть в четырёх стенах.

— Но разве вам не холодно? — спросил я.

— Холодно, — ответила она. — Но я привыкла. Кроме того, мне нравится слушать море. Дома у нас яхта. Я плавала, сколько себя помню. Мой брат и я… — её голос дрогнул. — Его убили под Сен–Назером.

— Простите меня. Я тоже люблю море, — вновь наступило молчание, но я чувствовал, что ей хочется поговорить, и спросил, откуда она родом.

— Из Шотландии, — ответила она. — Мы живём близ Обана.

— Вы сказали, что привычны к холоду. Долго пробыли в России?

— Нет, в Германии. Вернее, в Польше.

— В Польше? — изумился я. — Вы были в плену?

— Да, почти три года.

Казалось невероятным, что такая хрупкая девушка могла это выдержать, а потом ещё добраться до Мурманска.

— Но как? — воскликнул я. — Три года… значит, вы не могли быть там, когда началась война.

— Нет, — ровным, бесцветным голосом ответила девушка. — Меня схватили во Франции, в Руане. Моя мать — француженка и знала многих нужных людей. Это была моя третья поездка во Францию. После ареста меня отправили в концлагерь под Варшавой, — она невесело засмеялась. — Поэтому я не боюсь холода. Но довольно обо мне. Я устала от себя. Расскажите, что вы делали во время войны и чем намерены заняться теперь?

Я смутился.

— Ничего особенного я не совершил. Я специалист по приборам управления зенитным огнём. В России я отвечал за их готовность к боевым действиям. Теперь возвращаюсь в Англию.

— А что вы будете делать, вернувшись в Англию? — Она вздохнула. — О, как приятно сказать «Англия», зная, что с каждым оборотом винта приближаешься к ней. Англия! Англия! Какое чудное слово. Вернуться домой! Как легко становится на душе от таких простых слов: я возвращаюсь домой.

Всхлипнув, она отвернулась, и тут я услышал зовущий меня голос Силлза.

— Что такое? — крикнул я в ответ.

— Вас ищет мистер Рэнкин, капрал. Капитан хочет вас видеть. Немедленно.

Внезапно я почувствовал себя маленьким мальчиком, которого вызвали в кабинет директора школы. От этой встречи я не ждал ничего, кроме неприятностей.

— К сожалению, мне надо идти, — сказал я своей невидимой спутнице. — Вы будете здесь, когда я вернусь?

— Нет, — ответила она, — я уже замёрзла.

— Давайте встретимся завтра, — без малейшего раздумья выпалил я. — Вы найдёте меня на палубе.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Рэнкин ждал меня возле ящиков с серебром, сидя на одном их них. Как мне показалось, он не просто нервничал, но и чего–то боялся.

Рэнкин оставил меня в коридоре, а сам отправился в офицерскую кают–компанию. «Капрал со мной», — услышал я его голос. «Хорошо, — ответил Хендрик. — Капитан Халси вас ждёт». Послышался скрежет отодвигаемого стула, в коридор вышел Рэнкин. Следом — первый помощник. Мы прошли дальше и остановились у двери капитанской каюты. Внутри кто–то говорил. Я уловил фразу из монолога Гамлета: «… и мои два школьных друга, я доверяю…»

— О, сегодня он опять Гамлет, — сказал Хендрик и постучал. Монолог прервался.

— Войдите, — приказал резкий и решительный голос. Меня встретил пристальный взгляд чёрных, глубоко посаженных глаз. Чёрная борода, чуть подёрнутая сединой, мешала разглядеть черты лица. Густые курчавые волосы нависли над прорезанным морщинами лбом, широкие брови напоминали лохматых гусениц. Капитан Хэлси был невысок ростом, но хорошо сложен. Правда, при первой встрече я ничего этого не заметил. Я видел лишь глаза, неестественно яркие и холодные, как оникс.

— Закройте дверь, мистер Хендрик, — мягко проворковал капитан Хэлси. Он стоял у стола, барабаня длинными пальцами по обтянутой кожей поверхности. — Вы — капрал охраны? — спросил он меня.

— Да, сэр.

— Как я понял, ваши люди вскрыли один из ящиков, и теперь им известно, что они охраняют.

— Да, сэр. Видите ли, они не предполагали…

— Ваше мнение меня не интересует, капрал. — В мягком голосе появились угрожающие нотки. Хэлси напоминал мурлыкающую кошку, готовящуюся к прыжку. — Вам не следовало этого допускать. Стоимость серебра превышает полмиллиона фунтов. Русское государство оплачивает им оружие, полученное от Англии. Груз мы должны передать из рук в руки чиновникам казначейства. Боюсь, что им не понравятся сломанные печати. Мой рапорт по этому происшествию будет всецело зависеть от вашего дальнейшего поведения. Кроме нас четверых, собравшихся в этой каюте, о содержимом ящиков знают только ваши солдаты. — Он резко подался вперёд. — Очень важно, капрал, чтобы они молчали. — Голос стал резким и жёстким. — Могли они рассказать о серебре членам команды?

— Уверен, что нет, сэр, — ответил я.

— Хорошо. В военное время капитану не приходится самому подбирать команду. Десяток матросов плывёт со мной впервые. Я не хочу, чтобы они знали о серебре. Вы, капрал, отвечаете за то, чтобы сведения о нём не вышли за стальную дверь. От этого зависит ваше будущее, ясно?

— Да, сэр. Хзлси перевёл взгляд на Рэнкина. Для меня аудиенция закончилась. Я вышел в коридор, остальные приглашённые остались в каюте. Силлз и Берт дали мне слово молчать. Но меня беспокоил Рэнкин. Он постоянно пил и играл в карты со стармехом. В половине первого я вышел на палубу. Моя вахта начиналась в час ночи, и я сказал Берту:

— Пойду пройдусь, а потом сменю тебя. Я как раз оказался под капитанским мостиком, когда по его железному настилу загремели чьи–то шаги.

— Снег всё идёт, — услышал я голос Хэлси.

— Да, — ответил Хендрик. — И завтра погода не улучшится.

— Нас это устраивает, не так ли?

Они говорили тихо, и я слышал их лишь потому, что стоял прямо под ними.

— Мы всё сделаем завтра ночью, — продолжал Хэлси. — Ты поменял вахты?

— Да, Юкс будет за штурвалом с двух до четырёх утра.

— Хорошо, тогда мы… — Голос Хэлси заглушили его шаги. Они перешли на другое крыло мостика.

Я не шелохнулся. Они поменяли вахтенных, пронеслось у меня в голове. Юкс будет за штурвалом с двух до четырёх. Юкс, если верить коку, плавал с Хэлси ещё на «Пинанге». Они имели право менять вахтенных. Юкс — матрос. Он может нести вахту. Но почему Хэлси сказал, что их устроит плохая погода? Можно было найти дюжину объяснений подслушанному обрывку разговора. И тем не менее я уверен, что именно в тот миг во мне зародилось чувство тревоги. Не знаю, сколько я стоял под мостиком. Должно быть, долго, потому что промёрз до костей.

Сколько же можно гулять, капрал? — пробурчал Берт, когда я сменил его. — Я уж подумал, что ты свалился за борт. — Он закурил. — Что–то ты сегодня мрачный, капрал. Или сильно волнуешься из–за печатей?

— Нет, не особенно, — ответил я.

— Бог мой! Ты весь такой несчастный. Что у тебя на уме? Я было решился рассказать ему о моих подозрениях, но в последний миг передумал. Правда, мысли о подслушанном разговоре не выходили у меня из головы.

— Берт, ты познакомился с кем–нибудь из матросов?

— Конечно. Мы же едим вместе с ними. Можно сказать, я уже член команды. А что?

— Ты знаешь матроса по фамилии Юкс?

— Юкс? Что–то не припомню. Они же представляются по имени: Джим, Эрни, Боб и так далее.

— Или Ивэнс?

— Ивэнс. Маленький валлиец, который болтает без умолку. Они всегда вместе. Ивэнс и этот, как его, Дэвис. Смешат остальных. Как два комика. А зачем тебе это?

— Покажи мне, когда увидишь его на палубе. Следующее утро, 4 марта, выдалось серым и холодным. Облака сомкнулись с морем, видимость сократилась до нескольких сотен ярдов из–за дождя со снегом. Ветер по–прежнему дул с северо–запада, и «Трикала» всё чаще зарывалась носом в громадные волны. Впереди, на границе видимости, маячила корма «Американского купца». На юге виднелись неясные очертания двух кораблей, с правого борта — стройный силуэт эсминца, позади — лишь оставляемый нами белый след, почти мгновенно исчезающий в ревущих волнах. Мы замыкали конвой с севера.

Дважды за утро эсминец подходил к нам и приказывал сблизиться с «Американским купцом». В два часа дня на палубе появилась Дженнифер Соррел. Мы поболтали о её доме близ Обана, её яхте «Айлин Мор», реквизированной королевским флотом в 1942 году, и о её отце. Я спросил, хорошо ли она устроилась. Дженнифер скорчила гримасу.

— Каюта удобная, но офицеры… О, к Каузинсу у меня претензий нет, это второй помощник. Но капитан Хзлси пугает меня, а вечно пьяный стармех… В общем, теперь мне приносят еду в каюту.

— А Рэнкин? — спросил я. — Он не досаждает вам?

— О нет, — она засмеялась. — Женщины его не интересуют. Затем разговор перешёл на различные типы судов, на которых нам пришлось плавать. Где–то в половине третьего она сказала, что замёрзла, и ушла к себе в каюту. В три часа меня сменил Силлз. Я спустился вниз, получил у кока кружку горячего какао и прошёл в кубрик. Берт сидел там, перебрасываясь шуточками с пятью или шестью матросами. Я сел рядом с ним, и несколькими секундами позже он наклонился ко мне и прошептал:

— Ты говорил ночью об Ивэнсе. Вон он, в конце стола. Берт указал мне на коротышку в грязной синей робе, с тощей лукавой физиономией и чёрными сальными волосами. Он что–то рассказывал матросу со сломанным носом. На его правом ухе недоставало мочки. Я пил какао и думал, как отреагирует Иване, если я произнесу слово «Пинанг». Сосед Берта вытащил из кармана часы.

— Ровно четыре, — сказал он. — Ребята, нам пора. Он и ещё двое поднялись из–за стола и вышли в коридор. В кубрике остались только Ивэнс, матрос с перебитым носом и ещё какой–то надсадно кашляющий тип. Ивэнс рассказывал о танкере, возившем гашиш для александрийских греков.

— Говорю тебе, — заключил он, — это самое сумасшедшее судно, на котором мне приходилось плавать.

Тут я не выдержал:

— А как насчёт «Пинанга»?

Ивэнс повернул голову в мою сторону, глаза его сузились.

— Что ты сказал?

— «Пинанг», — повторил я. — Вы говорили о странных судах. Я подумал, что более необычное найти труд…

— Что ты знаешь о «Пинанге»? — перебил меня матрос со сломанным носом.

— Я только слышал о нём, — быстро ответил я. Они пристально наблюдали за мной. Их тела напряглись, казалось, они готовы броситься на меня. — Я живу в Фалмуте. Матросы, плававшие по китайским морям, часто говорили о «Пинанге». Ивэнс подался вперёд.

— А с чего ты решил, что я плавал на «Пинанге»?

— Капитан Хэлси был там шкипером. Хендрик — первым помощником — объяснил я. — Мне говорили, что вы и матрос по фамилии Юкс…

— Юкс — это я, — прорычал сосед Ивэнса. Мне не понравился их вид. Загорелая рука Юкса, лежащая на столе, медленно сжалась в кулак. Даже лишённая указательного пальца, она была размером с кузнечный молот.

— Я слышал, что прежде вы плавали с Хэлси, и подумал, что вы были с ним и на «Пинанге».

— Нет, не были, — отрезал Юкс.

— Значит, ошибся, — я повернулся к Берту. — Пошли, пора менять Силлза.

Юкс отодвинул стул и тоже начал подниматься, но Ивэнс удержал его.

— Что это с ним? — спросил Берт, когда мы вышли на палубу. — Ты упомянул это судно, и они перепугались до смерти.

— Пока не знаю, — ответил я.

В тот вечер произошло ещё одно событие. Берт сменил Силлза за час до полуночи. Я лежал в гамаке и дремал, когда тот вошёл в стальную каюту и спросил:

— Вы не спите, капрал?

— Что такое?

— Вы не станете возражать, если я лягу в одну из шлюпок? Качка очень вымотала меня, и на свежем воздухе мне лучше.

— На корабле не разрешается залезать в шлюпки, — ответил я. — Но мне всё равно, где ты будешь спать.

Он вышел, и я уже засыпал, когда он появился вновь и потряс меня за плечо.

— Чего тебе? — спросил я.

— У вас есть фонарик? — возбуждённо прошептал Силлз.

— Нет. Зачем он тебе? Что стряслось?

— Я залез в шлюпку и начал устраиваться поудобнее, когда почувствовал, что доски по правому борту отошли вниз. Они совсем не закреплены. Можете убедиться сами.

Я вылез из гамака, надел башмаки и пошёл за ним. Он собирался лечь в шлюпку номер два. Я поднял руку и провёл пальцами по рёбрам толстых досок. Дерево намокло от солёных брызг. Внезапно одна из досок подалась, затем другая, третья… Пять штук не были закреплены, но без фонаря оценить повреждения оказалось невозможным. Если бы с «Трикалой» что–нибудь случилось, нам предстояло спасаться именно в этой шлюпке, и мне очень не понравились разболтанные доски её борта.

— Пойду вниз и поставлю в известность мистера Рэнкина, — сказал я.

Рэнкина я нашёл в каюте стармеха. Вновь тот лежал на койке, а Рэнкин сидел у него в ногах. Они играли в карты.

— Ну, что у вас, капрал? — хмуро спросил Рэнкин.

— Я пришёл доложить, что шлюпка номер два непригодна к плаванию. Необходимо сообщить об этом капитану.

— О чём вы говорите, чёрт побери? — рявкнул Рэнкин. — Нам поручено охранять спецгруз, а не шляться по судну.

— Тем не менее, в шлюпке расшаталось несколько досок, и капитан должен знать об этом.

— А вы–то как узнали?

— Силлз залез в шлюпку, чтобы поспать на свежем воздухе, и…

— Мой Бог! — Рэнкин швырнул карты на одеяло. — Как у вас хватило ума разрешить вашим людям спать в шлюпках?

— Сейчас это не важно, — я начал сердиться. — Я сам смотрел шлюпку. Пять досок не закреплены, и, по моему мнению, шлюпка в таком состоянии непригодна для плавания.

По вашему мнению! — фыркнул Рэнкин. — Мой Бог! Можно подумать, что вы адмирал флота, а не паршивый капрал. Что вы смыслите в шлюпках? Да вы не отличите катер от решета.

— Я на море всю жизнь, — резко ответил я. — И разбираюсь в шлюпках получше вашего. Если «Трикала» пойдёт ко дну, нам придётся спасаться на этой шлюпке, и я докладываю вам, что она непригодна к плаванию. И настаиваю на том, чтобы вы известили капитана.

Рэнкин долго смотрел на меня, а затем повернулся к стармеху.

— Как часто проверяются шлюпки? — спросил он.

— О, почти каждую неделю, — ответил стармех. — Как раз в Мурманске Хендрик и кто–то из матросов возились с ними.

— Я так и думал, — Рэнкин вновь взглянул на меня. — Вы слышали, Варди? Так что перестаньте паниковать.

— Мне безразлично, когда ими занимался мистер Хендрик и с кем. Сейчас шлюпка непригодна к плаванию. Пойдёмте, вы убедитесь сами.

Рэнкин заколебался.

— Я осмотрю её утром. Если шлюпка окажется не в порядке, я скажу капитану Хэлси. Это вас устроит?

— Лучше бы осмотреть её немедленно, — ответил я.

— Это невозможно. Вы прекрасно знаете, что такое светомаскировка. А в темноте чинить шлюпку, если она действительно повреждена, бесполезно.

И я вышел из каюты. Ровный гул двигателей успокаивал, и я уже начал подумывать, не пригрезились ли мне расшатанные доски? Но одна фраза стармеха не давала мне покоя: «Хендрик и кто–то из матросов возились со шлюпками в Мурманске». Я заглянул на камбуз и, поболтав с коком, как бы невзначай спросил:

— Вы обратили внимание, что мистер Хендрик и кто–то из матросов что–то делали со шлюпками, пока «Трикала» стояла в Мурманске?

— Кажется, они что–то чинили, — сонно ответил кок, поглаживая кота, который мурлыкал у него на коленях.

— А что с ними случилось?

— Понятия не имею.

— А с кем он работал? — Я ничего не подозревал, мне просто хотелось узнать фамилию матроса, работавшего с Хендриком, чтобы спросить, что они делали со шлюпками. Но от ответа кока по спине у меня побежали мурашки.

— С Юксом, — сказал он под довольное урчание кота. Юкс! Юкс на руле с двух до четырёх утра. Юкс в шлюпке с Хендриком. Юкс, весь подобравшийся при упоминании о «Пинанге». Я поднялся на палубу и долго мерил её шагами, терзаясь сомнениями и неопределённостью.

В час я сменил Берта, в час ночи 5 марта 1945 года. Я стоял в полной темноте, лишь впереди, на корме «Американского купца», виднелись две точки света. Медленно текли минуты. Два часа. Юкс заступил на вахту. Почему поменяли вахтенных? Что имел в виду Хэлси, сказав о плохой погоде: «Это нас устроит»? Два пятнадцать. Я посмотрел в темноту. Две яркие точки на корме «Американского купца» исчезли. Сплошная тьма окутала «Трикалу». А вокруг ревели волны. Я пошёл к мостику. Внезапно мою левую щеку обдало солёным душем. Я понял, что мы меняем курс и поэтому пропала корма «Американского купца». Может, получено предупреждение о появлении подлодок. Я знал, что конвой переходил на зигзагообразный курс, если неподалёку появлялись фашистские хищницы. Но я не слышал взрывов глубинных бомб. По железным плитам мостика прогремели шаги. Я взглянул на фосфоресцирующие стрелки часов. Половина третьего. Ещё полчаса, и на вахту заступит Силлз. Шесть минут спустя «Трикалу» потряс ужасный взрыв.

III. Покинуть судно

Cудно бросило в сторону, а меня швырнуло на леер. Я вцепился в мокрое железо. Огромная волна прокатилась по палубе. На миг всё застыло. Потом кто–то заорал. Дважды прозвенел машинный телеграф. Двигатели смолкли. Новые крики, топот ног, отрывистые приказания. Я всё ещё держался за леер, когда на палубу начали выскакивать матросы. Я подобрал винтовку. С капитанского мостика загремел голос Хэлси, многократно усиленный рупором.

— К шлюпкам! — ревел он. — К шлюпкам! Вспыхнули палубные огни. Некоторые матросы не успели одеться, многие были без спасательных жилетов.

— Где пробоина, Джордж? — спросил кто–то из них.

— Трюм номер один, — ответил другой. — Вода заливает железную руду.

— Меня выкинуло из гамака.

— Наверное, торпеда…

— Не может быть: в такую погоду подлодки не выходят в море. Говорю тебе, это мина.

На палубу с мостика спустился Хендрик. За ним следом — маленький валлиец Ивэнс.

— Спокойно! — вновь загремел голос Хэлси. — Без паники! Быстро к шлюпкам. Мистер Каузинс, спустить на воду шлюпку номер два. Старший механик, спустить на воду шлюпку номер один. Мистер Хендрик, пойдите вниз и оцените повреждения. Возьмите с собой Ивзнса. Он стоит рядом с вами.

Спокойствие Хэлси благотворно подействовало на команду. Матросы направились к шлюпкам. Некоторые вернулись в кубрик за одеждой и спасательными жилетами. При неработающих двигателях качка ощущалась куда сильнее. Я добрался до стальной каюты и откатил дверь. Берт и Силлз с тревогой смотрели на меня. Их лица заметно побледнели.

— Что случилось? — спросил Берт.

— Похоже, подорвались на мине, — ответил я. — Наденьте спасательные жилеты. — Я натянул свой и помог моим спутникам. Все вместе мы вышли на палубу. Шлюпку правого борта уже спустили вниз. — Вон наша шлюпка, номер два. — Я указал на ту, что висела слева. Берт схватил меня за руку.

— Там же расшатаны доски. Мне сказал Силлз, — испуганно пробормотал он. Честно говоря, я уже забыл, что шлюпка непригодна к плаванию, и напоминание Берта нагнало на меня страху.

— Идёмте к шлюпке, — приказал я, не отвечая на его вопросительный взгляд.

Рядом возник Хендрик. Ивэнс следовал за ним по пятам. Они спешили на капитанский мостик.

— Эй, Ивэнс, — спросил кто–то маленького валлийца, — ты спускался вниз вместе с Хендриком?

— Да, — ответил тот.

— И что там?

— Плохи наши дела. Мина взорвалась у плиты, что мы чинили в Мурманске. В трюме номер один дыра в милю шириной, и вода вливается в пробоину, словно Ниагарский водопад, — Его пронзительный голос разносился по всей палубе. Хендрик поднялся на мостик. Все наблюдали, как он докладывал капитану. Затем Хэлси поднёс к губам рупор.

— Мистер Каузинс! Подготовьте людей к посадке в шлюпки. Проведите перекличку. Доложите о готовности каждой команды. Судно тонет. В нашем распоряжении не больше десяти минут. Мы стояли под мостиком. Я слышал, как Хэлси приказал Хендрику вывести всех из машинного отделения.

— Мистер Каузинс! — заорал он. — Спускайте шлюпку номер два.

— Переборки держат, сэр? — спросил Каузинс.

— Переборка номер два лопнула, — прокричал в ответ Хэлси. — Хендрик полагает, что с минуты на минуту то же самое произойдёт и с переборкой номер три. Быстро по шлюпкам.

— Да, сэр.

Странно, — пробормотал матрос, стоявший–рядом со мной. — Когда я поднимался на палубу, переборка номер два была в полном порядке.

— Ты так и будешь стоять? — подтолкнул меня Берт. — Надо рассказать всем, что эта шлюпка далеко не уплывёт.

— Какой в этом толк, Берт? — возразил я. — Или они сядут в шлюпку, или потонут с «Трикалой».

— А спасательные плоты? — не унимался Берт.

— Их только два, каждый выдерживает по четыре человека.

— За них можно держаться.

— Чтобы через час умереть от холода. Не забывай, тут Арктика. А доски могут и выдержать.

— Эй, вы, трое, — обратился к нам Каузинс, — помогите спустить шлюпку.

— Мистер Рэнкин! — закричал Хэлси. — Вы и ваши люди садятся в шлюпку номер два.

— Да, сэр, — откликнулся Рэнкин.

— Внизу никого, мистер Хендрик?

— Никого, сэр, — ответил первый помощник.

— Посадите мисс Соррел в шлюпку номер два, мистер Хендрик.

— Да, сэр.

Рэнкин схватил меня за руку.

— В шлюпку, капрал. Силлз, Кук, вы тоже. Я не двинулся с места, помня о расшатанных досках.

— Я воспользуюсь одним из плотов.

— Вы должны делать то, что вам говорят, — отрезал Рэнкин. Надо отдать ему должное, он не выказывал страха. Я едва не исполнил его приказ: не так–то легко преодолеть армейскую привычку к повиновению. Но грохот морских волн быстро привёл меня в чувство.

— Я говорил вам, что спасательная шлюпка непригодна к плаванию. Если уж плыть, так на спасательном плоту. И вам советую последовать моему примеру.

— Я с тобой, капрал, — воскликнул Берт. — Я не сяду в это чёртово решето.

— Мистер Рэнкин, — вновь загремел Хэлси, — немедленно в шлюпку!

— Да, да, сэр, — Рэнкин кивнул. — Вы оба, быстро в шлюпку. Это приказ. Силлз!

Силлз шагнул к шлюпке.

— Теперь ты, Кук.

— Я остаюсь с капралом, — упорствовал Берт.

— Пошли, приятель, — попытался уговорить его Силлз. — Ты только наживёшь себе неприятностей. Может, шлюпка ещё и выдержит.

— Капрал! — гаркнул Рэнкин. Я возьму плот, — твёрдо ответил я.

Рэнкин схватил меня за руку.

— Капрал Варди, даю вам последний шанс. Быстро в шлюпку! Я вырвался.

— Я возьму плот. Какого чёрта вы не доложили капитану о повреждении шлюпки?

Я поднял голову и увидел над собой чёрную бороду Хэлси. Тот наклонился над ограждением мостика.

— Рэнкин, я приказал вам и вашим людям погрузиться в шлюпку. В чём дело?

— Они отказываются, сэр, — ответил Рзнкин.

— Отказываются?! — взревел Хэлси. — Поднимитесь ко мне! — и его голова исчезла. Я услышал, как с другого крыла мостика он командует погрузкой в шлюпку номер один. В этот миг на палубе появилась Дженнифер Соррел. Её сопровождал Хендрик. Он подвёл девушку к Каузинсу. Второй помощник руководил посадкой в шлюпку номер» два. Силлз уже был в ней. Его испуганное лицо белело в свете палубных огней. Рядом с ним кок прижимал к себе кота, рвавшегося обратно на палубу…

— Мисс Соррел, — воскликнул я, когда та проходила мимо меня, — не садитесь в шлюпку. Я убеждён, что она ненадёжна.

— О чём вы? — удивилась девушка.

— Доски обшивки расшатаны, — ответил я. Каузинс услышал мои слова.

— Хватит болтать, солдат, — сердито крикнул он. — Поспешите, мисс Соррел, мы должны отчалить.

Внезапно я почувствовал, что обязан удержать её.

— Мисс Соррел, — воскликнул я. — Поплывём на плоту. На нём будет холодно, но мы не утонем.

— О чём вы говорите? — Рука Каузинса стиснула мне плечо, он развернул меня. — Шлюпка в полном порядке. Я осматривал её неделю назад. — Его правая ладонь сжалась в кулак.

— Я не знаю, что было неделю назад, но сегодня ночью я обнаружил расшатанные доски, — я следил за его кулаком. — Мисс Соррел, поверьте мне, на плоту будет безопаснее.

— Слушай, ты! — заорал Каузинс. — Если ты не хочешь лезть в шлюпку, я тебя заставлю!

Тут Берт выступил вперёд.

— Капрал прав, мистер. Я сам щупал эти доски, они расшатаны. И не затевайте драку, не надо. — Он повернулся к девушке. — Мисс, послушайте капрала, с нами вам будет лучше.

— Мистер Каузинс! — Голова Хэлси вновь возникла над нами. — Немедленно отваливайте!

— Да, сэр, — Каузинс отшвырнул Берта. — Идёмте, мисс Соррел. Мы отваливаем.

Я видел, что она колеблется. Наши взгляды встретились.

— Я поплыву на плоту, — сказала она, повернувшись к Каузинсу.

— Мне приказано посадить вас в шлюпку, — настаивал тот. — Идёмте, у меня нет времени, — он попытался поднять её на руки.

— Оставьте меня! — воскликнула девушка, отпрянув назад.

— Отваливайте немедленно, мистер Каузинс, — взревел Хэлси, кипя от ярости.

— Спрашиваю в последний раз, мисс Соррел. Вы идёте?

— Нет, — ответила она.

Каузинс пожал плечами и прыгнул в шлюпку. Прежде чем она отвалила от борта, кот вырвался из объятий кока и метнулся на палубу.

— Берт, — позвал я, — помоги мне снять плот. Возьмём тот, что по правому борту.

Я начал обрезать канаты, державшие плот снизу. Берт — верхние.

— Мистер Хендрик! Мистер Рэнкин! — проревел над нашими головами усиленный рупором голос Хэлси. — Остановите этих людей.

Они бежали по палубе. Первый помощник чуть впереди с куском железной трубы в руке. Судно резко качнуло. Дженнифер схватилась за леер. Хэлси спускался с мостика. Хендрика бросило на стену палубной надстройки. «Трикала» выпрямилась. Глаза Хендрика горели мрачным огнём. Я сдёрнул с плеча винтовку. «Почему они не хотят, чтобы мы уплыли на плоту?» — молнией сверкнуло в моём мозгу.

— Назад! — приказал я, сжимая винтовку. Первый помощник приближался. Я снял винтовку с предохранителя и клацнул затвором. — Стойте… или я стреляю.

Тогда он остановился. Так же, как и Рэнкин. Лицо мичмана было испуганным. Доложил ли он капитану о состоянии шлюпки?

— Продолжай, Берт, — сказал я. — Свои канаты я уже обрезал.

— Молодец, капрал, — ответил он, — Осталась одна верёвка. Вот и всё.

У меня над головой загремело; плот заскользил и с грохотом свалился в море. Хэлси подбежал к первому помощнику. И тоже остановился.

— Капрал, вы понимаете, что судно тонет? Вы ставите под угрозу жизни…

— Спустив плот на воду, я никому не угрожаю, капитан Хэлси, — возразил я. — Шлюпка номер два непригодна к плаванию. Рэнкин, несомненно, сказал вам об этом?

— Шлюпка была в полном прядке, — ответил Хэлси. — Мистер Хендрик осмотрел все шлюпки во время стоянки в Мурманске.

— Пять досок её обшивки расшатались, — упорствовал я.

— Это ложь! — крикнул Хендрик. Но глаза у него бегали, а лицо побелело, как мел. Подошёл Ивэнс и стал позади Хендрика. Краем глаза я видел Юкса. И тут мне стал ясен чудовищный замысел Хэлси.

— Опустите винтовку, — потребовал Хэлси. — Вы подняли мятеж, капрал. Постарайтесь понять, чем вам это грозит.

— А вы? — Внезапно передо мной возникло испуганное лицо Силлза, вспомнился кот, рвущийся на судно из объятий кока. Кот чувствовал, что ждёт тех, кто решился спасаться на шлюпках. — Кто осматривал шлюпки в Мурманске? Хендрик и Юкс. Оба они плавали с вами на «Пинанге». — Хэлси вздрогнул. — Кто остался на судне? Только вы — четверо из команды «Пинанга». Что вы затеяли, Хэлси? Зачем вы убили моряков «Трикалы»? Снова взялись за пиратство?

Хэлси коротко кивнул. В тот же миг Берт крикнул:

— Берегись!

Я обернулся. Юкс подкрался ко мне вплотную. Я успел увидеть, как в воздухе мелькнул его кулак.

Очнулся я в кромешной тьме, вокруг ревели волны. Издалека донёсся слабый голос Берта:

— Он приходит в себя, мисс. — Затем уже ближе: — Как ты, приятель?

Меня тошнило, болела голова. Я лежал, не открывая глаз, и, казалось, то возносился к небу, то падал в бездонную пропасть. Я попытался сесть. Кто–то поддержал меня сзади.

— Что случилось? — промямлил я и скривился от боли в челюсти. — Меня ударили?

— Это точно, — ответил голос Берта. — Юкс подобрался сзади и по знаку капитана врезал тебе в челюсть. Как ты?

— Голова кружится, а так ничего.

Чья–то рука погладила меня по голове.

— Кто тут? — спросил я.

— Это я, — ответила Дженнифер Соррел. Значит, её тоже посадили на плот.

— О, Боже! — простонал я. — Простите меня.

— За что ты просишь прощения, капрал? — вмешался Берт. — Тут она в большей безопасности, чем на шлюпке. Я сел и огляделся. На плоту нас было трое. Я различил тени, едва видимые на фоне белых бурунов.

— А где Рэнкин?

— Остался на судне. Приказ капитана. Он рассыпался в извинениях перед мисс Соррел, но сказал, что не может рисковать её жизнью и оставить на борту «Трикалы», пока будут спускать его гичку. Обещал подобрать её утром, когда рассветёт. Нас подняло на гребень волны, и я увидел линию огней.

— Это «Трикала»?

— Так точно, приятель, — ответил Берт. — Капитан приказал нам отплыть подальше, чтобы судно не утащило нас за собой, когда пойдет на дно. Ветер отнёс нас в сторону.

Внезапно огни пропали и больше не появлялись.

— Кажется, я слышал шум двигателей, — сказал я.

— Это ветер, приятель, — возразил Берт. — «Трикала» затонула. Вместе с серебром.

И я подумал, что он прав: «Трикала» пошла ко дну, и мы остались одни на просторах Баренцева моря.

— Капитан обещал подобрать нас утром, — напомнила Дженнифер Соррел.

Мы прижались друг к Другу, пытаясь согреться. Берт начал петь. Мы пели все армейские песенки, которые знали, затем повторили наш скудный репертуар. Когда мы выдохлись, Дженнифер неожиданно запела арии из опер. «Богема», «Риголетто», «Тоска», «Севильский цирюльник», какие–то ещё, мне незнакомые. У неё был нежный мелодичный голос. Наконец небо посветлело. Мы промокли и промёрзли до костей. Нас окружали ревущие волны, сверху нависали свинцовые тучи, обещая снегопад. Никаких следов шлюпок с «Трикалы», ничего. Лишь холодный пронизывающий ветер. Глядя на мертвенно бледное лицо Дженнифер, чёрные круги под её глазами, я подумал о том, что ей пришлось пережить. И вот такая напасть. Лишь несколько часов назад она щебетала о скором возвращении в Англию. Она больше не пела. Я заметил в воде какой–то тёмный предмет. Наш плот сблизился с ним. Из воды на нас уставилось слово «Трикала», выбитое на деревянном сиденье. Следующая волна унесла его прочь. Я видел эти скамейки на палубе «Трикалы» под мостиком. Вскоре к нашему плоту прибило весло. Мы вытащили его из воды. Весло одной из шлюпок «Трикалы»…

Каким–то чудом мои часы не остановились. В девять сорок, встав на ноги, я заметил вдали корабль. Судя по всему, он должен был пройти в полумиле от нас.

— Надо привлечь их внимание, — сказал Берт, — У тебя есть чтонибудь яркое, капрал?

Я покачал головой.

— На мне красный свитер, — заявила Дженнифер. — Если вы отвернётесь, я сниму его.

— Нет, — возразил я. — Вы замёрзнете. Дженнифер улыбнулась, впервые за всё утро.

— Холоднее уже не будет, — ответила она. — Я согласна помёрзнуть, если потом нас напоят чем–нибудь горячим и уложат в постель.

— Давайте, мисс, раздевайтесь, — воскликнул Берт. — Если этот корабль не подберёт нас, мы погибли.

Через минуту свитер, как флаг, развевался на весле. Мы поднимали его всякий раз, когда оказывались на гребне волны. Сначала нам казалось, что нас не заметили, но вскоре корабль, маленький корвет, повернул в нашу сторону. А через полчаса мы с Бертом лежали в лазарете, укутанные одеялами, с бутылками горячей воды по бокам и с доброй порцией рома в желудке. Наутро к нам зашёл командир, лейтенант лет двадцати трёх. От него я узнал, что из команды «Трикалы» спаслись только мы трое. Радист успел сообщить о взрыве мины, и корвет «Бравый» получил приказ остаться на месте кораблекрушения. И хотя по волнам носилось множество обломков, шлюпок с членами команды моряки не обнаружили.

Слова командира потрясли меня: я понял, что мои подозрения совершенно беспочвенны, а Хэлси ни в чём не виноват. Ведь и третья шлюпка, шлюпка капитана Хэлси, затонула, как и две другие. Санитар осмотрел мою челюсть, к счастью, не обнаружив никаких повреждений, кроме синяка. Для Берта пребывание на плоту не прошло бесследно. Он простудился и начал кашлять. Санитар оставил его в постели, а мне разрешил вставать. Я спросил о мисс Соррел. Санитар ответил, что она вполне здорова. Дыхание Берта становилось всё более затруднённым, кашель усилился, росла температура. После ленча я попросил санитара показать мне каюту мисс Соррел. Он провёл меня по коридору, показал дверь и вернулся в лазарет. Я постучал.

— Войдите! — ответила она.

Дженни сидела на койке в белом мужском свитере. На лице её всё ещё лежала печать усталости, но она встретила меня радостной улыбкой. Мы долго говорили, хотя я и не помню, о чём. Пополудни мы догнали конвой. Берту становилось всё хуже, санитар опасался, что у него воспаление лёгких. Я успокаивал Берта, говоря, что через пару дней мы будем в Англии и он попадёт в хороший госпиталь. Но утром, выйдя на палубу, я не увидел ни одного судна, а наш корвет спешил на север. Я спросил какого–то матроса, куда мы плывём.

— В Исландию, — ответил тот. — Нам приказали сопровождать два американских сухогруза из Рейкьявика.

Днём Дженнифер навестила Берта. Её красный свежевыстиранный свитер осветил лазарет. Тёмные круги под глазами исчезли, на щеках появился слабый румянец.

Следующая ночь оказалась для Берта самой тяжёлой, а потом он быстро пошёл на поправку. Когда мы приплыли в Рейкьявик, он уже сидел на койке, непрерывно шутил и возмущался, что ему не дают ежедневную порцию рома, полагающуюся матросам. Мы пробыли на «Бравом» почти три недели. Для меня это были самые счастливые дни за всю армейскую службу. Поскольку члены команды не болели, капитан корвета оставил нас в лазарете. Каждый день я виделся с Дженни. Говорили мы главным образом о море. Она говорила об «Айлин Мор», двадцатипятитонной яхте, на которой она плавала с братом, я, в свою очередь, о моих плаваниях из Фалмута во Францию и даже в Испанию.

Через неделю мы отплыли из Рейкьявика. В тысяче двухстах милях от Нью–Йорка охрану двух сухогрузов взяли на себя американские корабли, и мы повернули к Англии. Прошёл слух, что мы направляемся в Фалмут. Как–то, встретив на палубе командира, я прямо спросил его об этом. Он улыбнулся и кивнул.

— Мы должны прибыть в Фалмут тридцатого числа. Тридцатого марта в десять утра «Бравый» бросил якорь в гавани Фалмута. Мы с Дженни стояли на палубе.

— Ну, Джим, — она была в шинели и чёрном берете, как и при нашей первой встречи, — к сожалению, нам пора прощаться. Они спускают шлюпку, которая отвезёт меня на берег.

— Я… я увижу тебя в Фалмуте?

Она покачала головой:

— Я сразу уеду в Шотландию. Я не видела папу больше трёх лет. Он, наверное, думает, что я погибла. Мы не могли переписываться. И я не собираюсь звонить ему по телефону. Я хочу преподнести ему самый большой сюрприз в его жизни.

— Мисс Соррел, шлюпка вас ждёт, — сказал подошедший матрос.

— До свидания, Джим.

Я пожал ей руку, надеясь, что наше расставание значит для неё так же много, как и для меня. Затем она протянула руку Берту.

— До свидания, Берт.

И ушла, ни разу не обернувшись. Шлюпка помчала её к берегу. Дженни сидела на носу, глядя прямо перед собой. Матрос тронул меня за рукав.

— Капитан приказывает вам, капрал, и Куку явиться в лазарет и ждать там, пока за вами не пришлют.

Его слова вернули меня на землю. Путешествие кончилось. Дженни уехала. Мы же остались в армии. В лазарете просидели часа два. Никто не приходил. Потом поели в кают–компании. Лишь. в половине третьего нас вызвали на палубу, попросив взять с собой вещмешки.

Рядом с корветом качался на волнах небольшой катер, а у леера стоял сержант военной полиции.

— Вы капрал Варди? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Канонир Кук? — обратился он к Берту.

— Это я, сержант.

Сержант сложил листок и убрал его в карман.

— Мне приказано арестовать вас.

На мгновение у меня отвисла челюсть. Потом я подумал, что ослышался.

— Арестовать нас?

— Чтоб я сдох! — пробормотал Берт. — Весёленькая встреча, — он воинственно взглянул на сержанта. — А что мы такого сделали?

— Да, — кивнул я. — В чём нас обвиняют, сержант?

— В мятеже, — коротко ответил он. — Спускайтесь в катер. С родными я так и не повидался. И Берт не добрался до Лондона, где жила его семья. Из порта нас отвезли на военную базу близ Плимута и заперли в маленькой комнатёнке вместе с перепуганным врачом, подозреваемым в убийстве.

IV. Военно–полевой суд

Наутро мы предстали перед адъютантом, и тот официально объявил о предании нас военному суду по обвинению в бунте. Я спросил, кто подал жалобу. «Мичман королевского флота Рэнкин», — последовал ответ. Адъютант также сообщил нам, что после изучения имеющихся улик командир базы решит, передавать наше дело в трибунал или нет.

Жалоба Рэнкина стала первым свидетельством того, что с «Трикалы» спаслись не только мы. Если Рэнкин остался жив, значит, ничего не случилось и с капитаном Хэлси, и с остальными пассажирами его шлюпки. И вновь меня охватили подозрения, возникшие в последние часы пребывания на борту «Трикалы». Расшатанные доски обшивки шлюпок, обрывки подслушанных разговоров, рассказ кока о «Пинанге», упоминание о котором заставило Юкса сжать кулаки; пронзительный взгляд чёрных глаз Хэлси, его слова: «это нас устроит», изменение курса «Трикалы», Юкс за штурвалом во время взрыва мины — всё это пронеслось у меня в голове. Как я ругал себя за то, что не упомянул обо всём этом в моём рапорте командиру «Бравого». Но мои подозрения рухнули как карточный домик, едва я услышал, что с «Трикалы» спаслись мы одни. Казалось, нет смысла подозревать мёртвых. Но мёртвые обернулись живыми и невредимыми.

Когда мы вернулись в камеру, я поделился с Бертом своими сомнениями.

— Ты думал, этот глупый болван всё простит, да? — насупился Берт. — Подожди, я ещё доберусь до этого мичмана. Мы могли подозревать капитана Хэлси в преступном замысле, но доказательств у нас не было. Дженни подтвердила бы наши слова, но она знала лишь то, что я ей рассказал. А я предпочитал держать свои мысли при себе. Наша вина не вызывала сомнений. Мы отказались повиноваться приказу вышестоящего начальника, а я к тому же угрожал ему оружием. И едва ли суровые члены трибунала примут всерьёз мои доводы, основанные лишь на домыслах.

— Я не могу простить себе, Берт, что втянул тебя в эту историю. — Я тяжко вздохнул.

К моему удивлению, он широко улыбнулся.

— Ерунда, приятель. Если бы не ты, я бы сел в шлюпку. И где я был бы сейчас? Кормил рыб на дне Баренцева моря, как бедолага Силлз. Как, по–твоему, они вышибли клёпки на обеих шлюпках? Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Даже не знаю, что и думать. Я уверен лишь в том, что в шлюпке номер два доски поддавались под рукой. Первым это обнаружил Силлз. А затем выполнил приказ и сел в шлюпку. — Мне вспомнилось испуганное лицо Силлза, кот, прыгнувший обратно на палубу. Неужели животное предчувствовало, что шлюпка пойдёт ко дну? Кто–то из них мог бы спастись на плоту. Они не видели, что шлюпка повреждена. Было слишком темно. Но я не понимаю, почему капитан не хотел, чтобы мы спустили плот на воду? Вероятно, мне не следовало настаивать на этом. Только он мог решить, спускать плот или нет. Но Рэнкин наверняка объяснил ему, почему мы не хотим садиться в шлюпку. И тем не менее он приказал Хендрику остановить нас.

— Может, он хотел, чтобы шлюпки утонули, — как бы невзначай бросил Берт. Честно говоря, я подумал о том же. Но вряд ли наши предположения соответствовали действительности. Что выгадывал на этом капитан Хэлси? Ведь «Трикала» тоже пошла ко дну. Лязгнул замок, и вошёл сержант охраны.

— Вам по письму. Я зарегистрировал оба на ваше имя, капрал. — Он протянул мне регистрационный журнал и показал, где расписаться.

— Чтоб меня! — воскликнул Берт. — Письмо от моей старухи. Спасибо, сержант. — Я положил письмо на стол. Вскрывать конверт не спешил, представляя, что там, внутри. Для этого мне хватило адреса, написанного мелким почерком Бетти. Берт свой конверт разорвал тут же.

— Хо! Послушай, что она пишет:

«Как это на тебя похоже, Берт. Когда тебе положен месяц отпуска, и я надеюсь, что ты поможешь мне присмотреть за детьми, ты попадаешь за решётку. Однако, как ты говоришь, лучше плохо жить, чем лежать на морском дне, как тот бедняжка. Хотя я не знаю, что скажут соседи.»

Вечно она носится с этими соседями! Кому какое дело до мнения соседей? Я вскрыл конверт. На стол выкатилось платиновое колечко, украшенное рубинами и алмазами. Я прочёл письмо и разорвал его на клочки. Вины Бетти тут не было.

— Что это? — вдруг спросил Берт. — Чтоб меня! Кольцо! Значит, твоя девушка отказалась от тебя?

Я кивнул.

— Её заставил отец. — Я не сердился. — Помнишь, я говорил тебе, что она убедила меня подать заявление на офицерские курсы? А я вместо курсов очутился под арестом. В её семье одни кадровые офицеры. На меня там теперь смотрят, как на вора.

— Но почему? — возмутился Берт. — Она же не знает, виноват ты или нет. Ей же ничего не известно.

— О, она знает, — ответил я. — Стань на её место. Друзья отца — отставные офицеры. Представляю их физиономии, когда она сказала, что обручена с капралом. Она оказалась в безвыходном положении.

Берт молчал, а я сидел, уставившись на кольцо, не зная, что же с ним делать.

— Жаль, конечно, что у меня нет девушки, которая написала бы мне такое же письмо, как твоя жена, Берт. — Ощущение безмерного одиночества захлестнуло меня. — Прочитай мне её письмо. Оно такое тёплое, домашнее.

Берт пристально посмотрел на меня, потом широко улыбнулся.

— Хорошо. Где я остановился? А, вот тут, насчёт соседей.

«Если ты напишешь мне, когда будет суд и где, я бы приехала, чтобы высказать судьям всё, что я думаю, если тебя не оправдают. Я могла бы оставить детей у миссис Джонсон, она живёт теперь прямо под нами. Но пустят ли меня в суд? Молодой Альф, он работает в бакалейной лавке, сказал, что гражданских туда не пускают. Он служил в армии, ему оторвало руку в Солерно, и говорил очень уверенно. Но, что бы там…».

И так несколько страниц, написанных не совсем грамотно, но от всей души.

Берт умолк. Я смотрел на кольцо. Красные и белые камни перемигивались, словно смеялись надо мной. Во мне закипела ярость. Я понял, что должен избавиться от ненавистного кольца. Я уже собрался выкинуть его в окно, меж прутьев решётки, но в последний миг на ум пришло другое решение.

— У меня к тебе просьба, Берт.

— Какая?

— Я хочу, чтобы ты послал это кольцо своей жене. Скажи ей… Нет, лучше ничего не говори. Напиши, что ты его нашёл. Или что–то в этом роде. Но отошли его жене. Вот… лови! Камни сверкнули в воздухе. Берт поймал кольцо.

— А зачем это тебе? — подозрительно спросил он.

— Мне оно не нужно, Берт, пусть его носит твоя жена.

— Но, послушай, приятель, я не могу. Это неправильно. Да и на что ей кольцо? У неё никогда не было колец.

— Поэтому я и хочу, чтобы ты послал его.

— Нет, оставь его у себя, — Берт покачал головой. — Мне оно ни к чему. Я никогда ничего ни у кого не брал.

— Неужели ты не понимаешь? — сердито воскликнул я. — Зачем оно мне? Я не хочу его видеть. Но не могу выбросить в окно. — Вспышка угасла. — Пусть его носит твоя жена, — уже спокойнее продолжал я. — Прошу тебя, пошли ей кольцо. Пусть она его продаст. А вырученные деньги потратит на дорогу, чтобы приехать сюда и повидаться с тобой. Я бы хотел познакомиться с твоей женой, Берт. Мне кажется, она чудная женщина.

Берт рассмеялся.

— Чтоб меня! Я это ей скажу. Она помрёт со смеху. — Он взглянул на кольцо. — Ладно, об этом мы ещё поговорим, — и он убрал кольцо в маленький бумажник, где хранил фотографии жены и детей. Днём приехали мои родители. Мы чувствовали себя очень неловко. Я был их единственным сыном. Отец долгие годы работал в министерстве иностранных дел, прежде чем вернулся в Фалмут и возглавил семейную фирму после смерти моего деда. Обвинение в убийстве вызвало бы у них меньшее удивление, чем в бунте. Они ни в чём не упрекнули меня, но я видел, как они огорчены крушением возлагавшихся на меня надежд.

Медленно текли дни, похожие друг на друга, как близнецы. Я написал Дженни, предупредив, что её могут вызвать на процесс в качестве свидетеля, но ответа не получил. По утрам мы убирали каморку, затем полчаса гуляли по двору, а в остальном были предоставлены сами себе. Через пару дней врача, подозреваемого в убийстве, перевели в одиночную камеру, и мы с Бертом остались вдвоём.

На сбор улик ушла неделя. Нашим делом занимался лейтенант Соумс. Он зачитал нам показания Рэнкина и капитана Хэлси. Факты они изложили правильно. В своих показаниях я объяснил мотивы моего поведения на борту «Трикалы», сделав особый упор на расшатанные доски шлюпки номер два, отказ Рэнкина немедленно доложить капитану о повреждении шлюпки и необычную реакцию Хэлси, когда он понял, что мы хотим спустить плот на воду. К тому времени Рэнкин уже объяснил ему, почему мы отказались сесть в шлюпку. Лейтенант подробно записал мои слова, и я, прочитав протокол, расписался под ним. Допрос занял всё утро и часть дня. В камеру мы вернулись в начале четвёртого.

— Думаешь, они передадут наше дело в трибунал? — спросил Берт.

— Несомненно, — ответил я. — Наше преступление очевидно. Но мы должны убедить суд, что наши действия диктовались обстановкой.

— Убедить, — хмыкнул Берт. — Наслышан я об этих трибуналах. Справедливость их волнует меньше всего. Или ты подчинился приказу, или нет. Если нет, да поможет тебе Бог. И никто не станет слушать наши объяснения. Да и нужны ли они? Ну, дадут год, а не шесть месяцев. Всё–таки лучше, чем умереть, как Силлз. Что я мог ему возразить? Мы оказались в безвыходном положении.

Наутро мы услышали, как тюремщик щёлкнул каблуками.

— Что–то рано для развода караула, — пробурчал Берт. Шаги, глухо отдававшиеся в длинном коридоре, приблизились к нашей двери и затихли. Дверь распахнулась.

— Заключённые, смирно! — рявкнул голос сержанта. Мы вскочили на ноги и застыли. В камеру вошёл капитан.

— Садитесь, — сказал он.

Сам он сел на стол и снял фуражку — черноволосый, с волевым, чисто выбритым лицом.

— Я пришёл сообщить вам, что на основании имеющихся у него материалов командир базы, полковник Элисон, решил передать ваше дело в армейский трибунал. Сегодня утром он предъявит вам офицерское обвинение. Сейчас речь пойдёт о вашей защите. Вы можете пригласить профессионального адвоката или обратиться к какому–нибудь офицеру, если хотите, чтобы он представлял ваши интересы. Если нет, я готов выступить вашим защитником. Я — капитан Дженнингс. До службы в армии был юристом. — Он быстро взглянул на меня, потом на Берта. — Быть может, вы хотите предварительно обсудить моё предложение? Мне он понравился. Его быстрая речь внушала доверие. Адвоката я мог нанять только на средства родителей. Знакомых офицеров у меня не было.

— Я буду только рад такому защитнику, сэр, — ответил я.

Он повернулся к Берту.

— И я тоже, сэр.

— Вот и отлично. А теперь перейдём к делу, — сказал он таким тоном, словно мысленно засучил рукава. Мне даже показалось, что его заинтересовало наше дело. И действительно, потом я ни разу не пожалел о принятом решении. — Я ознакомился с вашим делом. Вы оба признали свою вину. Теперь мы должны определить, на чём будет строиться ваша защита. Варди, расскажите мне обо всём по порядку и объясните, чем были обусловлены ваши действия. Я хочу знать, о чём вы думали с того момента, как поднялись на борт «Трикалы», до взрыва мины. Дайте мне возможность увидеть происшествие вашими глазами.

О событиях на «Трикале» я достаточно подробно рассказал лейтенанту Соумсу. Ничего не скрыл я и от капитана Дженнингса. Мне очень хотелось, чтобы он понял, почему мы поступили так, а не иначе.

Когда я умолк, Дженнингс посмотрел на Берта.

— Вы можете что–нибудь добавить, Кук?

Берт покачал головой.

— Всё было, как сказал капрал. Я думаю, он поступил правильно.

— Вы сами трогали расшатанные доски или поверили капралу на слово?

— Нет, — ответил Берт. — Я щупал их сам. Силлз первым обнаружил, что они расшатаны. Я как раз стоял на вахте. Он сказал мне об этом, и, когда капрал сменил меня, я залез с Силлзом в шлюпку. Конечно, в темноте я ничего не видел, но провёл рукой по обшивке, и несколько досок подались вниз. Пять штук. Ненамного, но подались. И у меня возникли сомнения, пригодна ли шлюпка к плаванию. Их можно было сдвинуть на четверть дюйма.

— Понятно. — Дженнингс закинул ногу на ногу. — Интересное дело. — Казалось, он говорил сам с собой, а не с нами. — Получается, что вы оба будете держаться данных вами показаний?

— Да, сэр, — ответил я. — Возможно, я поспешил, но мог ли я поступить иначе?

— Н–да. Всё усложняется, — пробормотал он, а затем продолжал холодно и по–деловому: — Видите ли, для военного суда главным остаётся вопрос дисциплины. Решение о спуске плота на воду мог принять только капитан, вы, можно сказать, узурпировали его власть, а получив приказ отойти от плота, угрожали оружием тем, кто хотел помешать вам спустить его на воду. Чтобы оправдаться от обвинения в бунте, вам необходимо доказать, что шлюпка действительно была непригодна к плаванию и, зная об–этом, капитан умышленно старался воспрепятствовать матросам воспользоваться спасательными плотами. Другими словами, вы должны убедить суд, что у капитана были какие–то тёмные мотивы и он специально послал людей на гибель в повреждённой шлюпке. Это уже из области фантастики. Я бы не вспомнил об этом, но вы сами признаёте, что второй помощник Каузинс не сомневался в том, что шлюпка в полном порядке, так как недавно проверял её лично. Это будет непросто, знаете ли, — добавил он. — И я должен предупредить вас с самого начала, что вероятность вынесения оправдательного приговора очень мала. Остаётся надеяться, что вы отделаетесь лёгкими наказаниями, учитывая ваш безупречный послужной список до прибытия на «Трикалу» и вашу уверенность в том, что в тот миг вы действительно действовали правильно. Возможно, будет лучше, если вы сразу признаете себя виновными. Вы с этим согласны, капрал?

— Да, — ответил я, — я готов признать себя виновным в нарушении дисциплины, но я убеждён, что тогда не мог поступить иначе. И чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность в том, что где–то что–то нечисто. Мои подозрения небезосновательны, я в этом не сомневаюсь. Но я ничего не могу доказать, не могу даже определить, в чём именно я подозреваю капитана Хэлси. Но я по–прежнему уверен, что повреждение шлюпок — лишь звено длинной цепочки.

Дженнингс изучающе смотрел на меня. Я видел, что он хочет решить для себя, верить мне или нет. Наконец он спросил:

— Вы писали рапорт капитану «Бравого»?

— Да, сэр.

— Изложили вы в нём свои подозрения?

— Нет, сэр. Услышав, что, кроме нас, никто не спасся, я решил, что они беспочвенны.

Он кивнул.

— Жаль. Иначе вам могла помочь Торговая палата. А теперь, когда вы узнали, что, кроме вас, спаслись и другие, ваши подозрения возродились вновь?

— Да, сэр. А кто спасся? У вас есть список?

— Конечно, — ответил капитан Дженнингс. — Список у меня есть, — снова изучающий взгляд. — А кто, по–вашему, мог бы оказаться в этом списке?

Я ответил без промедления:

— Капитан Хэлси, Хендрик, первый помощник, мичман Рэнкин, Юкс и Ивэнс.

— Кто–нибудь ещё? — спросил он.

— Нет.

— Иными словами, все те, кто остался на борту после отплытия двух шлюпок?

Я кивнул. Дженнингс заговорил не сразу.

— Удивительное дело, но вы правы, Варди. Спаслись те, кого вы назвали — Хэлси, Хендрик, Рэнкин, Юкс и Ивэнс. Их подобрал минный тральщик недалеко от Фарерских островов двадцать шестого марта, спустя три недели после того, как «Трикала» затонула у берегов Норвегии. Ну что ж. — Он встал и взял со стола фуражку. — Пойду подумаю над тем, что вы мне рассказали. Увидимся завтра вечером. А пока постарайтесь ещё раз вспомнить, не упустили ли чего–нибудь из того, что может нам пригодиться. Значит, мистер Рэнкин отказался доложить капитану о повреждении шлюпок? За это можно уцепиться. — И он вышел из камеры.

— Похоже, приличный тип, — заметил Берт после ухода Дженнингса.

— Да, — кивнул я. — Но вряд ли он сможет вытащить нас из этой истории. — В коридоре вновь раздались шаги, и открылась наша дверь.

— Капрал Варди! — Это был сержант.

— Да?

— Тут молодая женщина ждёт вас больше часа. Она говорила с начальником караула, и он разрешил вам повидаться.

— Молодая женщина? — воскликнул я.

— Да. И очень симпатичная. — Сержант подмигнул, — Прислать её сюда?

У меня закружилась голова. Неужели Бетти передумала? Тогда… Во мне вспыхнула надежда.

— Дело идёт на лад? — Берт улыбнулся. — Небось она пришла за кольцом.

Сержант ушёл, вернулся, распахнул дверь, и в камеру вошла Дженни. Я остолбенел от изумления. Я не верил своим глазам. И она изменилась. Бесформенная длинная шинель уступила место изящному костюму, черный берет — весёленькой шляпке. Я неуклюже поднялся на ноги. Наши взгляды встретились. С превеликим трудом я удержался и не расцеловал её в обе щеки.

— Дженни! — воскликнул я. — Как ты сюда попала? Я думал, ты в Шотландии. Она села за стол.

— Я там была. Но получила твоё письмо, и… вот я здесь. А как ты, Берт?

— Всё нормально, спасибо, мисс, — с улыбкой ответил Берт. — Но… что заставило вас приехать сюда?

— Любопытство, — смеясь, ответила она, — Я хотела убедиться, что вас действительно арестовали за бунт. И… в общем, я приехала, как только смогла.

— Не стоило тебе так быстро уезжать. Ты провела дома лишь несколько дней, и твой отец…

— Не говори глупостей, Джим, — прервала меня Дженни. — Я не могла не приехать. И папа не ожидал от меня ничего иного. За последние месяцы я столько странствовала по Европе, что путь от Обана до Фалмута для меня сущий пустяк. А теперь расскажите, что означает вся эта бредистика.

— К сожалению, дело очень серьёзное, — ответил я. Берт начал бочком пробираться к двери.

— Пойду–ка я поболтаю с охраной, — сказал он.

— Подожди. — Я попытался остановить его. Мне не хотелось, чтобы он уходил.

— В чём дело, Берт? — спросила Дженни. — Посиди с нами. Я хочу знать, что с вами стряслось.

— Всё в порядке, мисс. — Берт уже открыл дверь. — Я сейчас вернусь. — И выскользнул в коридор.

Дженни рассмеялась.

— Берт ведёт себя так, словно мы влюблённые.

— Я… я не знаю. Наверное, он подумал, что нам приятно побыть вдвоём.

Дженни посмотрела на меня и быстро отвела взгляд.

— Берт — хороший человек, — сказала она после короткой паузы. — Я рада, что он рядом с тобой. А как твоя невеста? Ей известно, что ты в Англии?

Я рассказывал ей о Бетти и о том, как она заставила меня подать заявление на офицерские курсы.

— Да, — ответил я. — Известно.

— И что? — она пристально изучала носки туфель.

— Между нами всё кончено.

— Кончено? — Дженни подняла голову.

— Да. Она вернула мне обручальное кольцо. В письме.

— Она даже не пришла к тебе?

Я покачал головой.

— Когда сержант сказал, что меня хочет видеть молодая женщина, я решил, что это она.

— О, Джим, — она положила свою руку на мою. — А это всего лишь я. Прости меня.

Вновь наши взгляды встретились.

— Я очень, очень рад тебя видеть, — улыбнулся я. — Просто мне и в голову не приходило, что ты можешь приехать. Покидая корабль, ты ни разу не оглянулась, не помахала мне рукой, и я решил, что уже никогда не увижу тебя… Что ты делала, вернувшись домой?

— О, ездила к друзьям. Помогала папе с марками. Прибиралась. Знаешь, четыре месяца назад нам вернули «Айлин Мор». Яхта в полном порядке, я даже выходила на ней в море. До Эдмор–Пойнти и обратно. Макферсон, это наш лодочник, снял двигатель, чтобы подремонтировать его. Через несколько месяцев наша яхта будет лучше новой. Джим, кто защищает тебя? Вас будет судить трибунал, не так ли?

— Да. Наш защитник — капитан Дженнингс. До службы в армии он был юристом. Весьма знающий специалист.

Дженни встала и прошлась по камере.

— Как ни странно, я встретилась с командиром минного тральщика, который подобрал капитана Хэлси и его спутников. Мы случайно оказались на одной вечеринке в Обане. Узнав, что я спаслась с «Трикалы», он сказал: «Ну и чудеса. Неделю назад я высадил в Обане шкипера «Трикалы“ и несколько человек из команды». Тральщик наткнулся на их шлюпку в пятидесяти милях к северо–востоку от Фарерских островов двадцать шестого марта, спустя три недели после крушения «Трикалы». Командир тральщика очень удивился, найдя их в этом районе. Погода стояла неплохая, ветер в основном дул с севера. Если б они плыли от того места, где затонула «Трикала», то через неделю оказалась бы около Доггер–Бзнк. Вместо этого он нашёл их к северо–востоку от Фарер, спустя двадцать один день после гибели судна.

— Он спрашивал об этом Хэлси? — поинтересовался я.

— Да. Хэлси ответил, что ветер часто менялся, а если и дул, то с юга.

— И он поверил Хэлси?

— Естественно. В конце концов, Хэлси не стал бы по собственной воле плавать по морю в открытой шлюпке больше, чем это необходимо.

— И как они выглядели?

— Неважно. Но лучше, чем можно было ожидать после трёх недель в открытой шлюпке в это время года. — Дженни повернулась ко мне. — Я ничего не понимаю. Хэлси обещал мне, что снимет нас с плота, как только рассветёт. Я думала, что, кроме нас, все погибли и их шлюпка пошла на дно вместе с судном, потому что им не удалось отплыть от «Трикалы». Но теперь выясняется, что шлюпка цела, они живы и невредимы, и я никак не могу взять в толк, почему он не дождался рассвета и не забрал нас. Создаётся впечатление… ну, я не знаю.

— Какое впечатление?

— Ну… Словно у него были причины не задерживаться в районе катастрофы. Море, правда, штормило, видимость была плохая, и, возможно, он не заметил нас. Но… я начала вспоминать твои подозрения, и мне уже кажется, что они не такие уж беспочвенные.

— Дженни, — сказал я, — ты всё время находилась среди офицеров «Трикалы», ты слышала их разговоры. Не обратила ли ты внимание на какие–нибудь странности, недомолвки? Не тогда, конечно, но теперь?

— Получив твоё письмо, в котором ты написал, что арестован, я сразу же стала вспоминать разговоры на судне, которые могли бы нам помочь. К сожалению, я не вспомнила ничего полезного. В отношениях между офицерами я не заметила ничего особенного. Стармех крепко пил, и остальные, за исключением Рэнкина, старались его не замечать. Второй помощник, Каузинс, весёлый и жизнерадостный, произвёл на меня самое благоприятное впечатление. Хендрик следовал за капитаном, как тень. Не вылезал из его каюты. Как раз там я услышала обрывок разговора, который теперь мне кажется необычным. В день отплытия из Мурманска я пошла на палубу и остановилась в коридоре, чтобы застегнуть шинель. Как раз напротив каюты капитана. Через неплотно прикрытую дверь я услышала голос Хендрика, хотя и не разобрала, что он сказал. А Хэлси ответил: «Да, для прикрытия я что–нибудь придумаю». Тогда я не придала значения этой фразе, но, возможно, она имела отношение к происшедшему.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите! — крикнул я. Берт внёс три кружки с густым коричневым напитком и поставил их на стол.

— Спасибо, Берт, — я пододвинул одну кружку к Дженни. — Чай не высшего качества, но мокрый и тёплый.

Дженни просидела с нами до ленча. Когда она собралась уходить, я спросил:

— Ты ещё придёшь к нам? Она покачала головой.

— Нет. Я еду в Лондон. У меня там много дел. Но я вернусь к началу суда. Если я понадоблюсь как свидетель…

— Скорее всего, да, — ответил я. — У нашего защитника небогатый выбор. Спасибо тебе. Мне будет легче от того, что ты рядом. Даже если мы не сможем говорить друг с другом. — Я помолчал. — Дженни, ты можешь для нас кое–что сделать до того, как уедешь в Лондон?

— Конечно, — тут же ответила она.

— Поговори с капитаном Дженнингсом. Расскажи ему обо всём. Мне кажется, он готов мне поверить. Если ты поговоришь с ним… — я рассмеялся. — В такой шляпке ты убедишь его в чём угодно.

В следующий раз я увидел Дженни через три недели, около здания, где заседал трибунал. Тут же был капитан Хэлси с Хендриком, Юксом, Ивэнсом и Рэнкиным. Рядом с Дженни стоял седовласый мужчина. Я догадался, что это её отец. Она писала мне, что приедет вместе с ним. Нас отвели в маленькую комнатку и оставили под охраной капрала военной полиции.

— Видел мою жену? — возбуждённо спросил Берт, как только за нами закрылась дверь. — Она стояла одна под деревом. Да нет, — он улыбнулся, — полагаю, ты не заметил никого, кроме мисс Дженнифер.

Вошёл сержант с листком бумаги в руках.

— Войсковой номер ноль два пятьдесят пять шестьдесят семь триста сорок два, капрал Джеймс Лэндон Варди. Это вы, капрал?

— Да, сержант, — ответил я.

Убедившись затем, что Берт — это Берт, сержант вышел. Наконец нас вызвали.

— Снимите фуражки, — предупредил нас капрал военной полиции. С непокрытыми головами мы вошли в зал и остановились перед столом, за которым сидели судьи. Мрачная атмосфера суда сразу навалилась на меня. Эмоции остались за дверьми, тут же принимались во внимание только факты, а факты говорили не в нашу пользу.

Поднялся юрист–консультант военного трибунала и зачитал приказ о созыве суда.

— Есть ли у вас претензии к председателю трибунала или к его членам? — спросил он.

Мы ответили, что нет. Затем председатель, члены суда и наконец свидетели были приведены к присяге. За это время я успел немного освоиться. Председатель суда, полковник гвардии, сидел в центре. Тяжёлое волевое лицо говорило о привычке командовать, а острые глаза всё время бегали по залу. Пальцами левой руки он беспрерывно поглаживал щёку. На мизинце сверкало золотое кольцо. Члены трибунала, сидевшие по обе стороны, были моложе. Перед каждым из них лежал чистый блокнот, ручка, стояла чернильница. Военный прокурор расположился слева от нас, перед ним лежала стопка исписанных листков и портфель. Капитан Дженнингс — справа. Рядом с ним сидели два офицера. Как я потом понял, они проходили судебную практику. У дальней стены собрались свидетели, приведённые к присяге. Когда я обернулся, мой взгляд встретился с взглядом Дженни. Там же стояли четверо из команды «Трикалы» и Рэнкин. Как это ни казалось странным, в зале суда собрались все, кому удалось спастись с затонувшего судна. Приведение к присяге закончилось, свидетелей вывели из зала. Судьи заняли свои места. Юрист–консультант встал.

— Войсковой номер ноль два пятьдесят пять шестьдесят семь триста сорок два, капрал Джеймс Лэндон Варди, приписанный к военной базе номер триста сорок пять. Я правильно назвал ваше имя и войсковую часть?

— Да, сэр, — ответил я.

— Войсковой номер сорок три девяносто восемь семьдесят два сорок один, канонир Херберт Кук, приписанный к военной базе триста сорок пять. Я правильно назвал ваше имя и войсковую часть?

— Да, сэр, — кивнул Берт.

Юрист–консультант пристально посмотрел на нас.

— Вы обвиняетесь в том, что совместно подняли бунт в королевских вооружённых силах, раздел семь, подраздел три армейского кодекса. Пятого марта тысяча девятьсот сорок пятого года на борту судна «Трикала» вы отказались выполнять приказ вышестоящего начальника и угрожали ему оружием. — Его взгляд остановился на мне. — Капрал Варди, признаёте вы себя виновным или нет?

— Нет, — ответил я. Юрист–консультант повернулся к Берту.

— Канонир Кук?

— Нет, — последовал ответ.

Первым выступил прокурор. Я не помню в точности всю его речь, но первые слова навеки остались у меня в памяти.

— Обращаю внимание высокого суда, что обвинение в мятеже, предъявленное стоящим перед вами военнослужащим, считается одним из наиболее серьёзных, предусмотренных армейским кодексом, максимальное наказание за которое — смертная казнь…

Когда начался допрос свидетелей, первым прокурор вызвал Рэнкина. Ровным бесцветным голосом тот рассказал о случившемся на «Трикале». Сердце у меня упало. Сухие факты говорили сами за себя. Что я мог добавить? Суду оставалось лишь назначить нам срок заключения. Я вновь взглянул на Дженнингса. Наш защитник удобно развалился в кресле. Перед ним лежал безупречно чистый лист бумаги. Его глаза не отрывались от бледного, чуть припухшего лица Рэнкина.

Последовавшие вопросы прокурора лишь усилили впечатление, произведённое показаниями мичмана. Председатель что–то писал в блокноте. Особенно прокурор упирал на то, что Рэнкин дал нам возможность выполнить приказ.

— Мистер Рэнкин, я хочу, чтобы у суда не осталось никаких сомнений в этом вопросе. Вы сказали, что трижды приказывали капралу сесть в шлюпку?

— Совершенно верно, — твёрдо ответил Рэнкин.

— И во второй раз вы ясно дали понять всем трём солдатам, что это приказ?

— Да, сэр, — Рэнкин повернулся к председателю трибунала. — Но капрал настаивал на том, что возьмёт плот. Кук поддержал его.

— Все трое понимали, что вы отдаёте боевой приказ?

— Да, сэр. Поэтому Силлз согласился сесть в шлюпку. И посоветовал капралу и канониру отправиться за ним, чтобы не навлекать на себя неприятности. Я сказал капралу, что даю ему последний шанс. Но он повторил, что возьмёт плот. Кук остался с ним. Я поднялся на мостик и доложил обо всём капитану.

— И именно в то время, когда вы находились на мостике, капрал убедил мисс Соррел не садиться в шлюпку?

— Да, сэр.

— Шлюпка отплыла, и, находясь на мостике, вы увидели, что два солдата обрезают канаты, крепящие спасательный плот. А капитан Хэлси приказал вам остановить их?

— Да, сэр. Он отдал такой приказ мне и мистеру Хендрику, первому помощнику.

— Зачем им понадобилось спускать плот на воду?

— Капрал сказал, что он возьмёт плот, — ответил Рэнкин. — Я полагаю, они спускали плот на воду, чтобы на нём отплыть от тонущей «Трикалы».

— И что сделал капрал?

— Он велел мне и мистеру Хендрику остановиться. Снял винтовку с плеча и взял её на изготовку.

Прокурор подался вперёд.

— Я жду от вас точного ответа, мистер Рэнкин. Винтовка могла выстрелить?

— Да, — ответил Рэнкин. — Я видел, как капрал снял её с предохранителя.

По залу прокатился лёгкий гул. Председатель трибунала поднял голову и что–то записал. Рэнкин улыбнулся. Он напоминал мне толстого белого кота, только что нашедшего горшочек со сливками. Мерзавец наслаждался собой. Прокурор довольно кивнул.

— Благодарю вас, — сказал он. — У меня всё. Юрист–консультант взглянул на нашего защитника.

— Капитан Дженнингс, у вас есть вопросы к свидетелю? Дженнингс поднялся на ноги. Я знал, что сейчас последует. Наш план заключался в том, чтобы доказать, что Рэнкин не заслуживает доверия. Но после выступления мичмана я подумал, что Дженнингс взялся за непосильное дело.

— Да, я хотел бы снять некоторые неясности, — ответил он и по знаку председателя трибунала повернулся к свидетелю. — Мистер Рэнкин, вы командовали охраной?

— Совершенно верно, сэр.

— Вы сами охраняли груз?

— Нет, сэр. Мичманы королевского флота обычно не несут караульной службы.

— Понятно, — кивнул Дженнингс. — Но вы, естественно, спали в помещении, где находился охраняемый вами груз, и проводили там большую часть времени?

— Нет, сэр, — Рэнкин нервно поправил галстук. — Капитан выделил мне каюту. Я питался вместе с офицерами «Трикалы».

— О? — в голосе Дженнингса послышалось неподдельное удивление. — Вы командовали охраной, то есть вам вменялось в обязанность охранять груз, если исходить из ваших показаний, даже спецгруз. Или это не так?

— Там был капрал, — ответил Рэнкин. — Я дал ему письменные указания. И я регулярно контролировал охрану.

— Насколько регулярно? — ненавязчиво спросил Дженнингс.

— Ну, в разное время дня, сэр, чтобы они не распускались.

— Сколько раз в день? — резко спросил Дженнингс.

— Ну, сэр… точно я не помню, — промямлил Рэнкин.

— Скажите хотя бы приблизительно, — напирал Дженнингс. — Десять или двенадцать раз в день? Или ещё чаще?

— Я не помню.

— Будет ли справедливо утверждение, что с отплытия «Трикалы» до того момента, как она затонула, вы проверяли охрану спецгруза не более четырёх раз? Рэнкин увидел пропасть, разверзшуюся у его ног.

— Не могу сказать, сэр.

— Не можете? Скорее не хотите, чтобы об этом узнали и другие. У меня складывается впечатление, что вы, мягко говоря, безответственно отнеслись к своим обязанностям. — Дженнингс взглянул на председателя трибунала. — Позднее я представлю свидетеля, который покажет, что мистер Рэнкин большую часть времени играл в карты и пьянствовал. — Он снял очки и неторопливо протёр стёкла. Затем надел их вновь и посмотрел на свидетеля. — Мистер Рэнкин, вы знали, что охраняли? Как я понимаю, вас предупредили, что груз специального назначения. Вы знали, что в ящиках?

— Нет, сэр, — ответил Рзнкин. — Во всяком случае, не с самого начала. Правда, потом я застал канонира Кука, который в присутствии капрала вскрыл один из ящиков.

— И тогда вы узнали, что в них серебро?

— Да, сэр.

— Какие дополнительные меры предосторожности вы приняли, узнав, что охраняете значительные ценности?

Рэнкин облизал губы.

— Я… я сказал капралу, чтобы он повысил бдительность.

— Он? — изумился Дженнингс. — Но ведь охрана спецгруза поручалась вам. — Он вновь взглянул на председателя трибунала. — Позднее я намерен показать суду, что мичман Рэнкин, узнав о содержимом ящиков, преспокойно спустился в каюту старшего механика и напился за картами.

Прокурор не выдержал.

— Сэр, — обратился он к председателю, — я протестую. Мистер Рэнкин даёт свидетельские показания.

Председатель трибунала, поглаживая левую щеку, взглянул на юриста–консультанта. Тот кивнул.

— Протест правомерен.

— Я пытаюсь показать суду, на каком фоне происходили события, — вмешался Дженнингс. — Показать, что обвиняемые не доверяли своему командиру и, таким образом, считали себя вправе на совершённые ими действия.

Рэнкин побледнел, как воротник его белоснежной рубашки. Его глаза бегали, он не решался встретиться взглядом с кем–нибудь из сидящих в зале.

— Мистер Рэнкин, — продолжал Дженнингс, — как я понял, вы, даже узнав об исключительной ценности груза, по–прежнему считали, что капрал должен нести полную ответственность за порученное вам дело?

— Он получил от меня исчерпывающие инструкции по охране спецгруза, сэр.

— Понятно. Теперь, мистер Рзнкин, давайте вернёмся к последней ночи на борту «Трикалы». Она подорвалась на мине в два часа тридцать шесть минут пятого марта. Скажите, пожалуйста, капрал Варди приходил к вам в половине девятого вечера четвёртого марта, чтобы сказать, что шлюпка номер два непригодна к плаванию?

— Я… — Рэнкин запнулся. — Да, сэр. Он пришёл ко мне с какой–то выдумкой о расшатанных досках. Силлз, третий солдат охраны, решил устроиться на ночь в шлюпке. Я сказал капралу, что Силлз не…

— Одну минуту, — прервал его Дженнингс. — Что вы делали, когда пришёл капрал?

— Я играл в карты, сэр.

— Что–нибудь ещё?

— Я не понимаю, сэр?

— Я хочу знать, пили вы или нет.

— Ну, мы со стармехом пропустили по паре стопочек, но мы…

— Ещё не напились, — прервал его Дженнингс. — Полагаю, вы хотели сказать именно это. Но мне кажется, что человек, участвующий в пьянке, не может беспристрастно оценить своё состояние.

— Мы только…

— Под «мы» подразумеваетесь вы и старший механик?

— Да, сэр.

— Вы часто бывали в его каюте?

— Да, мы с ним сразу поладили.

— На почве карт и выпивки? — Дженнингс повернулся к председателю трибунала. — Сэр, я хочу вызвать другого свидетеля, мисс Соррел, также плывшую на «Трикале», чтобы показать, что остальные офицеры считали старшего механика пьяницей и из–за него мисс Соррел потребовала еду приносить ей в каюту. — Затем он обратился к Рэнкину: — Вернёмся к вопросу о шлюпках. Что вы сделали, услышав донесение капрала?

— Я не воспринял его всерьёз, — неуверенно ответил Рэнкин. — Едва ли капрал Варди мог разбираться в шлюпках лучше офицеров «Трикалы». Стармех сказал мне, что их регулярно осматривали. Однако я обещал капралу, что утром подойду с ним к шлюпке номер два.

— Стармех сказал вам, что мистер Хендрик, первый помощник, и один из матросов возились со шлюпками во время стоянки «Трикалы» в Мурманске?

— Кажется, да.

— Вы сочли нецелесообразным немедленно поставить в известность капитана?

— Нет, сэр.

— Вы помните слова капрала Варди о том, что он плавал всю жизнь и разбирается в шлюпках не хуже любого матроса или офицера?

— Он что–то такое говорил.

— Но вы остались при своём мнении и не пожелали убедиться лично, что шлюпка непригодна к плаванию.

— Было темно, — сказал Рэнкин мрачно, теребя пуговицу кителя.

— Но у вас был фонарь. Полагаю, вы просто забыли о долге и не хотели отрываться от карт и виски. Если бы вы более серьёзно относились к своим обязанностям, дюжина, а то и больше людей остались бы живы, а капрал больше доверял бы вам. — Дженнингс коротко кивнул. — У меня всё.

Рэнкин шёл к двери, как побитая собака. Лоб мичмана блестел от капелек пота. Дженнингс нагнал на него страху. Я взглянул на Дженнингса. Тот с довольным видом просматривал какие–то записи. Я с облегчением подумал, что с защитником нам повезло. Он прекрасно знал своё дело. Блестяще проведённый допрос Рэнкина не прошёл незамеченным для членов трибунала. Впервые после ареста перед нами забрезжил лучик надежды.

V. Дартмурская тюрьма

Трибунал заседал всё утро. Свидетели сменяли друг друга: Хэлси, Хендрик, Юкс. Самое сильное впечатление на наших судей произвёл Хэлси, уверенный в себе, крепкий, как скала, привыкший командовать.

— Капитан Хэлси, — спросил Дженнингс, когда прокурор закончил допрос, — вы можете объяснить суду, почему вы не хотели, чтобы обвиняемые спускали плот на воду?

— Конечно, — Хэлси повернулся к членам трибунала. — При чрезвычайных обстоятельствах командовать должен только один человек, иначе начинается неразбериха. Вы, как опытные офицеры, это понимаете. Спасательные плоты должны использоваться лишь в самом крайнем случае. Я держал их в резерве на случай аварии с той или иной шлюпкой.

— А если б вам сообщили, что одна из шлюпок, например номер два, непригодна к плаванию? Как бы вы поступили?

— Это невозможно, — возразил Хзлси. — Кто–нибудь из моих офицеров еженедельно осматривал шлюпки, обычно мистер Хендрик.

— Понятно. — Дженнингс кивнул. — Но меня интересует ваше мнение. Если б вы узнали, что шлюпка номер два непригодна к плаванию, не следовало ли вам поощрить Кука и Варди, а не препятствовать им спускать плот на воду?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Чрезвычайное положение требовало мгновенных решений. Трудно сказать, что бы я сделал или не сделал в иных обстоятельствах.

— Но вы знали о повреждении шлюпки. Когда Рэнкин крикнул вам, что обвиняемые отказываются сесть в шлюпку, вы велели ему подняться на мостик, правильно?

— Да.

— Как он объяснил их отказ?

— Он сказал, что, по их мнению, шлюпка непригодна к плаванию, — не задумываясь, ответил Хэлси. Члены трибунала переглянулись.

— Но вы не обратили на это внимания?

— Нет, — жёстко ответил Хзлси. — Многие люди, непривычные к морю, впадают в панику, когда им приказывают сесть в шлюпку. Не забывайте о том, что дул сильный ветер, а море штормило.

— Мичман сказал, верит он капралу или нет?

— Я его не спрашивал.

— Он сказал, что они хотят плыть на плоту?

— Кажется, да.

Дженнингс подался вперёд.

— Вы не задумывались над тем, что обвиняемые боятся сесть в шлюпку, но готовы взять плот, плыть на котором куда опаснее? Вам это не показалось странным?

— Не показалось. Судно тонуло, и у меня хватало забот без этих паникёров. Я сказал мичману, что они должны покинуть судно, всё равно как, на шлюпке или на плоту.

Да, для капитана Хэлси мы были лишь двумя солдатами, испугавшимися высоких волн. Его мнение имело немалый вес. Он был капитаном «Трикалы». Члены трибунала, сами офицеры, могли понять его точку зрения.

Дженнингс спросил, почему мисс Соррел оказалась на плоту, а Рэнкин — в шлюпке. И вновь Хзлси нашёл логичный ответ.

— Она выбирала сама. Я не мог сразу покинуть судно. И не хотел задерживать мисс Соррел, тем самым подвергая её жизнь опасности. Я знал, что на плоту с ней ничего не случится, а на рассвете собирался найти плот и взять её в шлюпку. Что касается Рэнкина, я не видел ничего особенного в том, что морской офицер остаётся на борту до спуска третьей шлюпки. Дженнингс поинтересовался, почему наутро капитан не подобрал мисс Соррел, как обещал.

— Не знаю, что и сказать, — ответил Хэлси. — Возможно, виноват ветер. Какое–то время нас несло к северу. А плот, скорее всего, на юго–восток. Такое иногда случается. Примите во внимание плохую видимость. Мы могли быть в миле–двух от плота или корвета и не заметить их.

— Метеосводки, полученные из адмиралтейства, — продолжал Дженнингс, — показывают, что в южной части Баренцева моря в те три недели, которые вы провели в шлюпке, дули северные ветры. То есть под парусом вы через неделю могли выйти в район Доггер–Бэнк. Нашли же вас около Фарерских островов. Хэлси пожал плечами.

— Я не знаю, что написано в сводках адмиралтейства, но могу сказать, что ветер всё время менялся. Надеюсь, вы не хотите предположить, что мы старались продлить плавание в открытой шлюпке, на морозе и практически без еды?

Я заметил, что председатель трибунала уже ничего не записывает. Раз или два он нетерпеливо взглядывал на часы. Но Дженнингс не сдавался:

— У меня ещё два вопроса. Примерно в полночь, в день отплытия из Мурманска, вы стояли на мостике с первым помощником. Тот сказал, что завтра будет плохая погода. Вы помните ваш ответ?

— Нет. На корабле слишком часто говорят о погоде.

— Я освежу вашу память. Вы ответили: «Это нас устроит». Не могли бы вы объяснить, почему вас устраивала плохая погода?

— Не понимаю цели вашего вопроса, — Хэлси насупился. — Вероятно, один из обвиняемых внимательно вслушивался в разговоры, не имеющие к нему никакого отношения. Однако я могу ответить на ваш вопрос: маршруты конвоев, идущих в Мурманск и обратно, пролегают в непосредственной близости от северной оконечности Норвегии, где расположены немецкие морские базы. Плохая погода — лучшая страховка от подлодок.

— Вы сказали: «Мы всё сделаем завтра ночью», — продолжал Дженнингс. — А затем спросили мистера Хендрика, поменял ли тот вахтенных, чтобы Юкс был за штурвалом с двух до четырёх ночи. Именно в этот промежуток времени «Трикала» подорвалась на мине.

— Подоплёка вашего вопроса оскорбительна, сэр, — резко ответил Хэлси и повернулся к членам трибунала. — Должен ли я объяснять каждый обрывок разговоров, подслушанных людьми, понятия не имеющими, о чём идёт речь? Я поменял вахтенных, потому что у меня не хватало людей и приходилось всё время тасовать вахты.

— Я просто пытаюсь показать, какое действие произвёл этот разговор на капрала Варди. Он, как мы поняли из показаний Рэнкина, охранял и нёс полную ответственность за очень ценный груз. Ещё один вопрос. Не были ли вы владельцем или шкипером судна под названием «Пинанг», плававшего до войны в китайских морях?

Чёрные глазки Хэлси блеснули неприкрытой злобой. Было в них и ещё что–то. Лишь потом я понял, что это страх. Хэлси замешкался с ответом, но, к счастью для него, на помощь пришёл прокурор.

— Я протестую! — закричал он. — Эти вопросы не имеют отношения к разбираемому делу.

— Я согласен, — добавил юрист–консультант.

— Позднее я покажу, что имеют, — ответил Дженнингс и сел.

С Хендриком, следующим свидетелем обвинения, Дженнингсу повезло больше. Бегающие глазки и белый шрам на щеке Хендрика не остались незамеченными членами трибунала. Хендрику пришлось нелегко, но его ответы не намного разнились с ответами капитана. Дженнингс и ему задал вопрос о «Пинанге». Лицо Хендрика посерело.

— Правда ли, — продолжал Дженнингс, — что «Пинанг» частенько замечали в непосредственной близости от судов, пошедших ко дну со всей командой? — И, прежде чем Хендрик успел ответить, а прокурор — запротестовать, добавил: — Как я понимаю, мистер Хендрик, вы и кто–то из команды во время стоянки в Мурманске что–то делали со шлюпкой номер два. Не могли бы вы сказать, что именно?

— По указанию капитана я осмотрел все шлюпки.

— Они не требовали ремонта?

— Нет.

— Кто помогал вам?

— Юкс, сэр.

С этим Дженнингс отпустил Хендрика. Прокурор вызвал Юкса. Когда пришёл черёд Дженнингса задавать вопросы, он спросил:

— Вы помогли мистеру Хендрику осматривать шлюпки в Мурманске?

— Да.

— Вам изменили вахты так, что вы оказались за штурвалом, кода произошёл взрыв?

— Да, — ответил Юкс.

Его глаза беспокойно забегали. Дженнингс подался вперёд.

— Вы, часом, не плавали на «Пинанге»?

На этот раз сомнений не было: Юкс струхнул. Он не ожидал вопроса о «Пинанге». На этом Дженнингсу пришлось остановиться. У нас не было никаких улик, и он отпустил Юкса. Ивэнса даже не вызывали. Прокурор объявил, что выступили все свидетели обвинения, и наступил черёд свидетелей Дженнингса. Первым он вызвал меня. Направляемый его умелыми вопросами, я рассказал всю историю, ничего не утаивая. О моих подозрениях, растущем чувстве тревоги, разговорах с коком о «Пинанге», о том, что я сам щупал доски шлюпки. Тут юрист–консультант прервал меня и спросил, было ли темно и осматривал ли я шлюпку с фонарём. После меня выступил Берт и подтвердил мои слова. Затем настала очередь Дженни. Она показала, что моя уверенность в непригодности шлюпок к плаванию убедила её, и она предпочла спасательный плот. Затем последовали заключительные выступления обвинения и защиты. Подвёл итог юрист–консультант, и в четверть первого трибунал перешёл к обсуждению нашего дела. Всем, кроме двух офицеров–практикантов, предложили покинуть зал. В маленькой комнатке Берт потёр руки и подмигнул мне.

— Капрал! Как тебе это понравилось? Ты видел, как менялись их лица, стоило капитану Дженнингсу упомянуть о «Пинанге»? Держу пари, они пиратствовали. И мисс Дженни, она произвела на судей впечатление.

Я кивнул. Надежда проснулась, когда Дженнингс допрашивал свидетелей обвинения. Но сухое, построенное на фактах выступление юриста–консультанта словно окатило меня холодным душем. Дженнингс сражался за нас до конца. Он пытался доказать, что в своих действиях мы руководствовались тревогой за сохранность спецгруза и подозрениями. Но судил нас не гражданский суд. В состав трибунала входили армейские офицеры, озабоченные поддержанием дисциплины в войсковых частях. И нашим недоказанным подозрениям противостояли суровые факты. Дженнингс не зря предупреждал, что нам нечего ждать оправдательного приговора.

Берт достал пачку сигарет, мы закурили.

— Ну, что загрустил, капрал? — попытался он ободрить меня. — По–моему, не всё потеряно. Дженнингс показал, какой подонок этот Рэнкин. Если они ради приличия и признают нас виновными, то наказание должно быть лёгким.

Я не ответил. Тут открылась дверь, и вошли Дженни, её отец и жена Берта. Я не помню, о чём мы говорили, но только не о суде. Мне понравился отец Дженни, седовласый шотландец с мелодичным голосом и весёлыми голубыми глазами. Широкая в кости, крепко сбитая миссис Кук буквально лучилась добротой. Я сразу понял, что Берту повезло с женой. Чувствовалось, что она всегда готова прийти на помощь и поддержать в трудную минуту. Время текло медленно, разговор не клеился. Без четверти час наших гостей попросили выйти, а нас отвели в зал суда. Казалось, ничего не изменилось. Все сидели на своих местах. По отрешённым лицам офицеров я понял, что наша судьба решена. По спине у меня побежали мурашки, когда нам приказали встать.

— В данный момент суду нечего объявить, — бесстрастным голосом сказал председатель трибунала. — Решение суда, подлежащее утверждению, будет обнародовано в установленном порядке. Юрист–консультант обратился к прокурору:

— Вы хотите что–нибудь добавить? Прокурор представил наши послужные списки. Дженнингс произнёс речь с просьбой о смягчении приговора, учитывая нашу безупречную службу и то обстоятельство, что в своих действиях мы руководствовались благими намерениями. Вновь нас вывели из зала. Трибунал рассматривал вопрос о нашем наказании.

— Приговор трибунала, подлежащий утверждению, будет обнародован позднее, — объявили нам десять минут спустя. Нас снова отвезли на военную базу. Через две недели её командир огласил приговор:

«Капрал Варди, на заседании трибунала, состоявшемся двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года, вас признали виновным в мятеже и приговорили к четырём годам тюремного заключения».

Берт получил три года. Не сразу осознали мы значение его слов, не сразу начали привыкать к тому, что следующие три или четыре года будем отрезаны от мира. Этот срок казался нам вечностью.

Наутро нас погрузили в трёхтонку.

— Куда нас теперь повезут? — спросил Берт. Его оптимизм испарился без следа.

— Бог знает, — ответил я. Мы обогнули Плимут и поехали в глубь страны, через Йелвертон. Там свернули направо и начали подниматься в гору. Светило солнце, по голубому небу бежали редкие облака. Внезапно меня охватил страх. Ибо я понял, куда мы едем. Я бывал в этих местах. Несколько раз я ездил со своим приятелем к нему домой, в Дартмут. И сейчас мы ехали по шоссе, ведущему в Принстаун. Я слышал разговоры о местной тюрьме для военных преступников. Тогда я не обращал на них внимания, теперь они касались меня самого. Я взглянул на Берта, не подозревавшего, куда нас везут. Он поймал мой взгляд и попытался улыбнуться.

— Детям бы тут понравилось. Ты знаешь, они никогда не были на природе. Всё время в городе. Старшему только четыре года. Я чувствовал, что меня куда–нибудь ушлют, и мы хотели, чтобы дети скрасили её одиночество. Бедняжки. Они видели лишь взрывы да развалины. Они не представляют, что по вечерам на улицах зажигают фонари, никогда не ели бананов, но старший уже отличает «спитфайр» от эр–тридцать восьмого и разрыв бомбы от «фау один». А для каждого аэростата они придумали прозвище. Война кончается; я думал, что смогу показать им море, и на тебе! Это просто невыносимо!

Я положил ему руку на плечо. Что я мог сказать? Слава Богу, у меня не было ни жены, ни детей. Но я чувствовал себя виноватым. Не надо было мне спешить со спасательным плотом. Но тогда я не подумал о последствиях. И в то же время, послушайся мы Рэнкина, лежали бы теперь на дне морском. И Рзнкин, обвинивший нас в мятеже, остался в живых лишь благодаря мне. Не откажись я подчиниться его приказу, он тоже сел бы в шлюпку номер два. После долгого подъёма грузовик выбрался на равнину. Мы ехали по заросшей вереском местности, и вокруг чернели обожжённые холмы. Бесконечная лента дороги выползала из–под колёс, обтекая скальные вершины. Слева до горизонта тянулись вересковые заросли, и повсюду к небу поднимались клубы дыма. В уходящей вниз долине виднелись маленькие фигурки людей с факелами в руках. Они поджигали остатки прошлогодней травы и вереск, чтобы пастбища стали плодороднее.

Мы пересекли железную дорогу и спустя несколько минут въехали в Принстаун. Я сидел с гулко бьющимся сердцем. Если на рыночной площади мы свернём налево… Водитель сбросил скорость, мы свернули. Одно дело — подозревать худшее, другое — знать, что подозрения обернулись реальностью. А реальность являла собой одиночные камеры в самой ужасной тюрьме Англии. Маленькие каменные домишки прилепились к шоссе. В них жили тюремщики. Грузовик остановился. Водитель нажал на клаксон. Послышались голоса, скрип тяжёлых ворот. Грузовик медленно покатился вперёд, ворота захлопнулись. Водитель заглушил мотор, наш охранник открыл заднюю дверцу.

— Вы, двое, выходите, — крикнул тюремщик. Мы с Бертом спрыгнули на землю. С двух сторон возвышались тюремные корпуса, сложенные из гранитных блоков, добытых в близлежащих каменоломнях, с крышами из серого шифера. В каждой стене темнели ряды зарешеченных квадратных бойниц — окна камер. Над крышами поднималась к небу кирпичная труба, выплёвывающая чёрный дым. Берт огляделся, потрясённый гранитными громадинами.

— Где мы, приятель? — спросил он тюремщика. Тот ухмыльнулся. — Ради Бога, где мы? — повторил Берт.

— В Дартмуре, — ответил тюремщик. Не сразу до Берта дошёл смысл этого короткого ответа. Тюремщик не торопил нас. Берт вертел головой, изумление на его лице сменилось ужасом. Затем он посмотрел на тюремщика.

— Брось, приятель, ты шутишь. Туда обычно посылают опасных преступников, осуждённых на длительные сроки. — Он повернулся ко мне. — Он шутит, Джим?

— Нет, — ответил я. — Это Дартмурская тюрьма. Я часто видел её… снаружи.

— Дартмур! — с отвращением воскликнул Берт. — Чтоб меня! Что ни день, то новые чудеса.

— Пошли, хватит болтать! — нетерпеливо рявкнул тюремщик и увёл нас с залитого солнцем двора в холодные тёмные внутренности гранитных корпусов с гремящими дверями и вымощенными камнем коридорами. Мы прошли медицинский осмотр, нас ознакомили с правилами внутреннего распорядка, переодели и развели по камерам. Захлопнулась железная дверь, и я остался один в гранитном мешке. Шесть шагов в длину, четыре в ширину. Забранное прутьями окошко. Карандашные надписи на стенах. И долгие годы, которые мне предстояло провести здесь. Четыре года, в лучшем случае — три с небольшим, если скостят срок за примерное поведение. Тысяча сто двадцать шесть дней. Нет, я же не учёл, что тысяча девятьсот сорок восьмой год високосный. Значит, тысяча сто двадцать семь дней. Двадцать семь тысяч сорок восемь часов. Миллион шестьсот двадцать две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Всё это я сосчитал за одну минуту. Одну из полутора миллионов, которые должен был провести в этой тюрьме. В пустынном коридоре глухо прогремели шаги, звякнули ключи. Я сел на койку, пытаясь взять себя в руки. Тут раздался стук в стену. Слава Богу, я знал азбуку Морзе и с облегчением понял, что даже взаперти не останусь один. Тюремный телеграф разговаривал языком Морзе. Мне выстукали, что Берта поместили через камеру от меня.

… Я не собираюсь подробно рассказывать о месяцах, проведённых в Дартмуре. Они стали лишь прелюдией к нашей истории и не оказали на неё особого влияния, если не считать полученной мною моральной и физической закалки. Если б не Дартмур, едва ли я решился бы на плавание к Скале Мэддона. Мрачный гранитный Дартмур придал мне смелости.

Правда, ужас одиночного заключения никогда не покидал меня. Как я ненавидел свою камеру! С какой радостью я работал в каменоломне, поставляющей гранитные блоки для строительства, или на тюремной ферме. Если я находился среди людей, меня не пугали ни тяжёлый труд, ни дисциплина.

В то время в Дартмуре находилось почти триста заключённых. Около трети из них, как я и Берт, были осуждены трибуналом, остальные военнослужащие — гражданскими судами за хулиганство, воровство, поджоги, мародёрство. Многие были преступниками до войны, попали в армию по всеобщей мобилизации, но не изменили дурным привычкам. Некоторые, вроде меня и Берта, оказались в Дартмуре по ошибке.

В Дартмуре меня не покидала мысль о мрачной истории этой тюрьмы. «ДЖ.Б.Н. 28 июля, 1915–1930» — гласила одна из многочисленных настенных надписей. Её я запомнил на всю жизнь. Я часто думал об этом человеке, ибо он вошёл в Дартмур в день моего рождения, а вышел, когда мне исполнилось 15 лет. Камеры, тюремные дворы, мастерские, кухни, прачечные — везде витали духи людей, которых заставили провести тут долгие годы. По странной иронии Дартмурская тюрьма строилась в начале девятнадцатого столетия для французских и американских военнопленных, теперь же в неё направляли провинившихся английских солдат. Постепенно я втянулся в тюремную жизнь. Я понял, что самое главное — не оставлять времени для раздумий, занимать делом каждую свободную минуту. Я вёл календарь, но не считал оставшиеся месяцы. Я старался выбросить из памяти всё, что привело меня в Дартмур, не пытался отгадать, что произошло со шлюпками «Трикалы» и почему Хэлси три недели болтался в Баренцевом море. Я смирился со всем и постепенно успокоился. И вообще, теперь меня интересовали не мои сложности, но география, история, кроссворды. Всё, что угодно, кроме меня самого. Я написал родителям, чтобы они знали, где я нахожусь, и изредка получал от них письма. С Дженни мы переписывались регулярно. Я с нетерпением ждал каждое её письмо, по несколько дней носил конверт в кармане, не распечатывая его, чтобы уменьшить промежуток до следующего письма, и в то же время они пробивали брешь в броне восприятия и безразличия, которой я пытался окружить себя. Дженни писала о Шотландии, плаваниях по заливам и бухтам побережья, посылала мне чертежи «Айлин Мор», то есть напоминала о том, чего лишил меня приговор трибунала. Весна сменилась летом. Капитулировала Германия, затем — Япония. Облетели листья с деревьев, приближалась зима. В ноябре землю запорошил первый снег. На Дартмур наползали густые туманы. Стены наших камер блестели от капель воды. Одежда, казалось, никогда не просыхала. Всё это время я поддерживал постоянный контакт с Бертом. Вор, сидевший в камере между нами, перестукивал наши послания друг другу. Он попал в Дартмур повторно — невысокий, с маленькой пулеобразной головой, вспыльчивый, как порох. Он постоянно замышлял побег, не предпринимая, правда, никаких конкретных шагов для осуществления своей мечты. Он держал нас в курсе всех планов. Таким образом он убивал время, хотя с тем же успехом мог разгадывать кроссворды.

Иногда нам с Бертом удавалось поговорить. Я помню, что в один из таких дней он показался мне очень возбуждённым. Мы работали в одном наряде, и, поймав мой взгляд, он каждый раз широко улыбался. По пути к тюремного корпусу он пробился ко мне и прошептал: «Я был у дантиста, приятель. Он ставит мне протезы». Я быстро взглянул на Берта. Привыкнув к его заваленному рту, я не мог представить моего друга с зубами. Охранник приказал нам прекратить разговоры.

Примерно через месяц я вновь встретил Берта и едва узнал его. Обезьянье личико исчезло. Рот был полон зубов. С лица Берта не сходила улыбка. Казалось, он набил рот белыми камушками и боялся их проглотить. С зубами Берт стал гораздо моложе. Раньше я никогда не задумывался, сколько ему лет, теперь же понял, что не больше тридцати пяти. По всей видимости, я привык к его зубам быстрее, чем он сам. И ещё долго Скотти, воришка, занимавший камеру между нами, перестукивал мне восторги Берта. Наступило рождество, повалил снег. Первую неделю января мы только и делали, что расчищали дворы и дороги. Я с удовольствием сгребал снег; работа согревала, и нам разрешали напевать и разговаривать.

А потом снег сошёл, засияло солнце, запахло оттаявшей землёй. Природа пробуждалась от зимней спячки. Защебетали птицы. Весеннее настроение захватило и меня. Я перечитывал письма Дженни и с нетерпением ждал новых. И в один прекрасный день понял, что влюблён в неё. Как я ругал себя. Я сидел в тюрьме, от меня отказалась невеста, родители разочаровались во мне. Какое меня ждало будущее, что я мог ей предложить? Но вскоре всё изменилось, разорвалась окутавшая меня пелена печали и раздражения. Один из тюремщиков, Сэнди, иногда давал мне старые газеты. Я прочитывал их от корки до корки. И 7 марта 1946 года во вчерашней лондонской газете я прочёл заметку, круто изменившую мою жизнь. Напечатанная на первой странице, она занимала лишь три абзаца. Я вырезал заметку. Сейчас, когда я пишу эти строки, она лежит передо мной на столе.

«ПЕРВАЯ ПОСЛЕВОЕННАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ЗА ЗАТОНУВШИМИ СОКРОВИЩАМИ.

Шкипер «Трикалы» намерен поднять со дна моря груз серебра. Ньюкасл, вторник. Капитан Теодор Хэлси, шкипер сухогруза «Трикала» водоизмещением 5000 тонн, принадлежащего пароходной компании Кельта и затонувшего в 300 милях к северо–западу от Тромсё, намерен поднять с морского дна груз серебра, находившегося на борту судна. Стоимость серебра — 500 тысяч фунтов. Он и ещё несколько человек, спасшихся с «Трикалы», объединили свои средства и основали компанию «Трикала рикавери». Они купили у адмиралтейства списанный буксир и устанавливают на него в доках Тайнсайда самое современное оборудование для подводных работ. При нашей встрече на мостике буксира, названного «Темпест», капитан Хэлси сказал следующее: «Я рад, что вы приехали именно сегодня, ровно через год после того, как «Трикала“ подорвалась на мине и затонула».

Капитан невысок ростом, широкоплеч, с аккуратно подстриженной чёрной бородой и живыми пытливыми глазами. Его движения быстры и энергичны. «Теперь, наверное, нет смысла скрывать, что на «Трикале“ находился груз серебра. Мне известны координаты района, где затонула «Трикала“. Море там не такое уж глубокое. Я убеждён, что новейшее оборудование для подводных работ, созданное в последние годы, позволит нам поднять серебро с морского дна». Далее капитан отметил, что его экспедиция по подъёму затонувших сокровищ будет первой после войны. Мистер Хэлси представил мне своих офицеров, так же, как и он сам, спасшихся с «Трикалы». Пэт Хендрик, молчаливый шотландец, был его первым помощником. Лайонел Рэнкин, бывший мичман королевского флота, только что вышел в отставку после четырнадцати лет безупречной службы. Кроме перечисленных офицеров, с «Трикалы» спаслись два матроса, которые тоже пойдут на «Темпесте». «Мы считаем, что те, кто был на борту «Трикалы“ в момент взрыва и выдержал трёхнедельное плавание зимой в открытой шлюпке, имеют право на участие в экспедиции, — сказал мне капитан Хэлси. — Серебро мы достанем, я в этом не сомневаюсь. Если подготовка и далее пойдёт по намеченному плану, мы отплывём 22 апреля». Он отказался назвать имена тех, кто финансирует экспедицию, просто повторив, что все пятеро спасшихся с «Трикалы» материально заинтересованы в успешном поиске серебра».

Я прочёл заметку несчётное число раз. Я выучил её слово в слово. И никак не мог отогнать от себя мысль о том, что слишком уж гладко выглядели объяснения капитана Хэлси. И впервые за долгие месяцы заключения я начал перебирать в памяти события, происшедшие на борту «Трикалы». Почему, почему все спасшиеся держатся вместе? Хэлси, Хендрик, Рэнкин, Юкс, Ивэнс — они оставались на судне, когда мы сели на спасательный плот. Двадцать один день их носило по Баренцеву морю в открытой шлюпке, они присутствовали на заседании армейского трибунала и теперь отправлялись на поиски затонувших сокровищ. Чтобы попасть на «Темпест», Рэнкин даже подал в отставку. Должно быть, они не сомневались, что найдут серебро. И почему никто из них, вернувшись в Англию, не поступил на работу? У меня не возникало сомнений насчёт участия в экспедиции Хэлси и Хендрика, но Юкс и Ивэнс должны были наняться на другие суда, плавающие в далёких морях. Случайно ли они собрались в Англию аккурат к отплытию «Темпеста»? Или тут что–то ещё? Допустим, они боятся друг друга. Допустим, им известна какая–то страшная тайна… Помимо естественного желания найти сокровища этих людей связывало что–то ещё. И моя уверенность в этом крепла с каждым часом. Все мои умозаключения основывались на этом допущении. И слово «Пинанг» начало заслонять в моём мозгу слово «Трикала». Старый кок вплыл ко мне в камеру в мокром переднике, со слипшимися от солёной воды волосами. «ПИРАТСТВО», — шептали его губы. Затем он исчез, лишь распалив моё воображение. Деньги на покупку буксира, откуда они взялись? Сколько стоило оборудование для подводных работ? Двадцать тысяч фунтов? Или тридцать? Хэлси отказался сказать, кто финансирует экспедицию. Допустим, это капитан Хзлси, шкипер «Пинанга»? После войны драгоценные камни поднялись в цене, и в Лондоне за них платили звонкой монетой. Драгоценные камни могли финансировать экспедицию.

Я простучал содержание заметки нашему соседу, тот всё передал Берту. Весь вечер мы обсуждали её через сидящего между нами воришку. Следующий день, как я помню, выдался очень тёплым. В голубом небе ярко сияло солнце.

В тот день я решил бежать из тюрьмы. Как мне кажется, на побег побудил меня Рэнкин. Я не питал никаких чувств к Хэлси или Хендрику, не говоря уже о Юксе и Ивэнсе. Но Рэнкин в моём воображении превратился в чудовище. Долгая тюремная зима научила меня ненавидеть. И хотя усилием воли я старался подавить все мысли о «Трикале», газетная заметка вернула меня к прошлому, и я понял, что ненавижу этого мерзавца лютой ненавистью. Его жирное тело, холёные руки, бледное лицо и маленькие глазки отпечатались в моей памяти. Каждый его жест, каждое движение казались мне воплощением зла. Он возникал и исчезал перед моим мысленным взором, словно большая белая личинка. Я понимал, что он испугается, появись я перед ним, он ведь решил, что армейский трибунал надёжно упрятал меня в Дартмур. И я загорелся идеей побега. Я мог вышибить из Рэнкина правду. И выбить её следовало до отплытия «Темпеста». Ради этого я не колеблясь переломал бы ему все кости. В Дартмуре я понял, что такое жажда мести. Я чувствовал, что готов переступить через себя, не останавливаться ни перед чем, но узнать правду, сокрытие которой стоило мне года тюрьмы. Как ни странно, думал я не об организации побега, а о том, что предстояло сделать на свободе. Весь вечер я строил планы. Я доберусь до Ньюкасла, найду буксир. Рэнкин должен жить в каюте, в крайнем случае — в одной из ближайших гостиниц. Я буду следить за ним. А потом, улучив удобный момент, прижму его к стенке. И вырву у него правду. Я так ясно представлял себе эту сцену, что у меня и мысли не возникло о преградах, стоящих между нами, равно как и о том, что мои подозрения беспочвенны и они действительно собираются достать серебро с морского дна. Утро выдалось холодным. Дартмур затянул густой туман. И влажный блеск гранитных блоков посеял в моей душе зёрна сомнения. Как я выберусь отсюда? Мне нужны деньги и одежда. А когда мы вышли на утреннее построение, тюремная стена буквально рассмеялась мне в лицо. Как я собираюсь перелезть через неё? Как мне преодолеть окружающие Дартмур болота? Я уже изучил действия охраны при побеге: звон тюремного колокола, сирены патрульных машин, тюремщики, прочёсывающие окрестности, собаки. Из Борстала, сектора, где содержались преступники, осуждённые обычным судом, этой весной бежало несколько человек. Всех их поймали и вернули в Дартмур. И я знал, что происходит за пределами тюрьмы. Всё–таки я провёл у моего приятеля не одну субботу и воскресенье. О побеге оповещались все окрестные городки. Немногочисленные дороги патрулировались полицией. На перекрёстках проверялись документы пассажиров и водителей автомашин. Бежавшему приходилось идти только ночью, сторонясь дорог. И успешный исход побега казался весьма проблематичным. Настроение у меня испортилось. Но тут произошло событие, решившее мою судьбу. Шестерых заключённых, в том числе и меня, определили на малярные работы. По утрам нас вели к сараю у восточного сектора тюрьмы, где мы брали лестницы, вёдра, кисти. Прямо над сараем возвышалась тюремная стена. Вечером, когда мы несли лестницы назад, мне удалось положить в карман кусок шпаклёвки. В камере я убрал её в жестяную коробочку из–под табака, чтобы она не засохла. Вечером я отстучал Скотти вопрос, сможет ли он изготовить мне дубликат ключа, если я передам ему слепок. Скотти работал в механических мастерских. «Да», — услышал я ответ. Два дня спустя мне крупно повезло. Мы красили один из корпусов, и наш охранник внезапно обнаружил, что кончился скипидар. Наверное, мне следовало сказать раньше, что большинство тюремщиков благоволило ко мне. Во всяком случае, охранник бросил мне ключи и велел принести из сарая скипидар. Я помню, как, не веря своим глазам, смотрел на ключ, лежащий у меня на ладони.

— Иди, Варди, да побыстрее, — прикрикнул охранник. Я сорвался с места, прежде чем он успел передумать. Следующим утром, когда мы убирали наши камеры, я сунул Скотти жестянку со слепком. Берт это заметил.

— Зачем ты подмазываешь его, Джим? — спросил Берт. Он подумал, что я передал Скотти табак. Я рассказал ему о своём замысле. Он имел право знать обо всём, так как сведения, полученные от Рэнкина, могли привести к пересмотру наших приговоров. Берт просиял.

— Ты позволишь мне уйти с тобой, Джим? — прошептал он. — Один ты не справишься.

— Не дури, Берт, — возразил я. — Ты отбыл уже треть срока.

— Ну и что? Это неважно. Если ты собираешься бежать, я тут не останусь. Я знаю, почему ты решился на побег. Из–за этой заметки о поиске серебра. Ты чувствуешь, что там не всё чисто. И я с тобой согласен. Ты хочешь добраться до Ньюкасла, да? Я кивнул.

— А я не хочу сидеть здесь, когда ты будешь вынимать душу из Рэнкина. Ты можешь рассчитывать на меня. Как насчёт пятницы? Прошёл слух, что в Борстале опять поднимается шум. Кажется, в восемь вечера.

— Послушай, Берт, — начал я, но замолчал, так как к нам направился один из тюремщиков.

Весь вечер Берт бомбардировал меня посланиями. Я удивился его настойчивости. Сначала я подумал, что он чисто по–товарищески предложил составить мне компанию. Но постепенно осознал, что им руководило нечто иное. Берт хотел убежать, чтобы использовать единственный шанс на оправдание. Я вновь и вновь объяснял ему, что произойдёт, если Хэлси действительно собирается доставать серебро с морского дна. В этом случае нам придётся скрываться до конца дней своих, он не сможет жить с женой и детьми, не найдёт приличной работы. И это при удачном побеге. Если же нас поймают, то придётся провести за решёткой не три и четыре года, а гораздо больше. Берт не отступался, но на все его просьбы я ответил отказом. Наконец послания иссякли, и я решил, что он смирился. Но наутро он вновь поднял этот вопрос над мешком картофеля: мы дежурили по кухне. Он сел рядом со мной.

— Когда ты собираешься бежать, Джим? — спросил он, ловко очищая картофелину.

— Не знаю, — ответил я. — Сначала Скотти должен передать мне ключ. Если он успеет, попробую в пятницу, как ты и предлагал. У охраны будет много хлопот с Борсталом, и они не сразу заметят побег.

— А как ты собираешься доехать до Ньюкасла? Нужны деньги и одежда, надо обойти полицейские кордоны. И не забывай о собаках. В такое время в болотах долго не проходишь. Те двое из Борстала, что бежали под Рождество, выдержали лишь трое суток.

— Ну, сейчас теплее, — прошептал я. — А насчёт денег и одежды… Помнишь, я тебе говорил, что до войны часто ездил со своим другом к его родителям. Они живут в Дартмите. Я написал ему пару месяцев назад. Подумал, что он может приехать ко мне. Но его убили в Африке. Мне ответил его отец. Прислал такое тёплое, дружеское письмо. Я думаю, что получу там и деньги, и одежду. Некоторое время мы молча чистили картошку.

— Послушай, Джим, — Берт пристально посмотрел на меня. — Мы с тобой друзья, так? Ты и я, мы вместе с самого начала. Мы не сделали ничего плохого. Мы не преступники и не дезертиры. Давай и дальше держаться вместе. Если ты хочешь бежать, я пойду с тобой.

Его карие глаза озабоченно разглядывали меня. Он уже Ни о чём не просил. Он, как и я, принял решение.

— Я иду с тобой, — упрямо повторил он. — Мы вместе с самого начала. И не должны расставаться.

— Дурень! — не сдавался я. — Подумай, скорее всего нам не удастся добраться до Ньюкасла. Не так–то легко пройти даже болота. Если нас схватят, тебе прибавят срок.

— Как и тебе, — отвечал он. — Но ты готов рискнуть, не так ли?

— Я — другое дело, — возразил я. — Даже при примерном поведении мне сидеть чуть ли не три года. Это очень много. Кроме того, если я не добуду доказательств, позволяющих пересмотреть решение трибунала, какое меня ждёт будущее?

— А я? У меня что, нет чести? Думаешь, я хочу, чтобы люди говорили: «О, Берт Кук, который три года сидел в Дартмуре за мятеж»? Я хочу, чтобы меня уважали. Вот так–то. Если ты бежишь, то бери меня с собой. Если нас поймают, значит не судьба, за всё ответим вместе. Я знаю, где сейчас Рэнкин, и хочу быть рядом, когда ты будешь говорить с ним. Он не их тех, кто держит язык за зубами. Если ему есть что сказать, он скажет всё, что знает. Я начал возражать, но Берт схватил меня за плечо. Его голос дрожал.

— Послушай, Джим, один я пропаду. Пока ты со мной, всё нормально. Я набираюсь сил, глядя на тебя. Не оставляй меня, Джим. Ради Бога, не оставляй. Я этого не вынесу, честное слово, не вынесу. Ты уже раз спас мне жизнь. Я пойду с тобой, ладно? Что я мог ответить? Конечно, он поступал глупо, недальновидно, но я протянул ему руку.

— Если ты этого хочешь, Берт, я буду только рад. Всё будет в порядке. Мы доберёмся до Рэнкина.

— Во всяком случае, попытаемся, приятель. — Берт крепко пожал мне руку и широко улыбнулся.

На том и порешили. Утром Скотти передал мне ключ, сделанный по моему слепку.

— Гарантии не даю, — прошептал он, — но желаю удачи. Это было в четверг. Вечером нам простучали, что завтра в восемь вечера в Борстале начнётся бунт. Темнело у нас раньше. Мы решили бежать в девятнадцать сорок пять. Единственная трудность заключалась в том, как оказаться в это время вне камер. Вот тут нам помог Скотти. Он столько думал о побеге, что играючи разделался с таким пустяком. Он отстучал мне, что его с приятелем включили в команду по переноске угля после завтрашнего ужина. Эта работа обычно занимала от полутора до двух часов. Его идея заключалась в том, что на перекличке мы должны выйти вперёд, когда охранник назовёт их фамилии. Если мы не будем лезть ему на глаза, он не заметит подмены. Он же и его приятель вернутся в камеры, скажут, что не смогли таскать уголь, поскольку–де плохо себя чувствуют, а нас, мол, поставили вместо них. Тем самым наше отсутствие в камерах ни у кого не вызовет подозрений. А дальше всё зависело от нас самих.

В пятницу, в шесть вечера, охранник выкрикнул фамилии двадцати заключённых, назначенных на переноску угля. Он не отрывал взгляда от списка и, естественно, не заметил, что мы с Бертом заняли места Скотти и его приятеля.

Пять минут спустя мы уже засыпали уголь в мешки.

— Ключ у тебя, приятель? — прошептал Берт.

— Да, — ответил я.

Больше мы не разговаривали, занятые своими мыслями. Накрапывал мелкий дождь, медленно опускались сумерки. Над Дартмуром висели низкие тяжёлые облака, над болотами клубился серый туман. Погода благоволила к нам. До наступления ночи оставались считанные минуты. Я взглянул на часы. Самое начало восьмого. От свободы нас отделяли три четверти часа.

VI. Побег из Дартмура

Наверное, это были самые долгие три четверти часа в моей жизни. Наполнив мешки, мы погрузили их в кузов и начали распределять по блокам. Я то и дело поглядывал на часы. На фоне открытой освещённой двери изморось казалась тонкой серебряной вуалью. Минут пять я сыпал уголь в бункер возле одной из печей. Когда я вернулся к грузовику, уже стемнело, туман покрыл землю непроницаемым одеялом. При мысли о том, что мы можем заблудиться, меня охватила паника.

Грузовик медленно покатил на плац. Вокруг нас горели тюремные огни. Туман оказался не таким густым, как я думал. Тут Берт дёрнул меня за рукав.

— Не пора ли, дружище? Я показал ему часы. Стрелки на светящемся циферблате стояли на семи сорока.

— Держись рядом со мной, — шепнул я. — Ускользнём при первой возможности.

Возле соседней группы зданий показался грузовик. Старший тюремщик вошёл в котельную присмотреть за погрузкой угля.

— Берт, — шепнул я, — скидывай ботинки.

Через минуту мы уже крались в тени вдоль высокой стены одного из блоков. Добравшись до угла, остановились. Фары грузовика позади нас заливали сиянием гранитную стенку, над нашими головами тускло светились оконца камер. Сквозь тюремные носки я чувствовал колючий холод земли. Колени у меня дрожали. Мы прислушались.

— Пошли, — сказал я и взял Берта за руку. Мы очутились на открытом месте. Ноги наши ступали совершенно бесшумно. Дважды я останавливался, чтобы оглянуться на тюремные огни и запомнить расположение блоков относительно сарайчика с красками, но мы всё равно врезались в стену, а не в сарай. Свернув налево, ощупью двинулись вперёд в надежде, что увидим строение, в котором хранились лестницы, на фоне тюремных блоков. Пройдя ярдов пятьдесят, мы налетели на совершенно другое здание, и я понял, что идти надо в противоположную сторону. Мы быстро зашагали обратно. Было без десяти восемь. Теперь время летело с невероятной быстротой. Я боялся, что «птенчики Борстала»[1] начнут бунт раньше назначенного срока. А когда он начнётся, тюремное начальство, вероятно, осветит прожекторами стены. Я увидел нужные нам сарайчики, и моё сердце бешено забилось. Мы ощупью пробрались вдоль стены и отыскали дверцу сарая с краской. На ходу я вытащил из кармана ключ. Теперь всё зависело от того, подойдёт ли он. Я начал нашаривать ключом замочную скважину, рука моя неистово тряслась. Ключ вошёл, и я попытался повернуть его. Меня охватил ужас: ключ не действовал. Где–то что–то заедало, бородка не влезала в замок до конца. Я попробовал вытащить ключ, но его заклинило.

— Придётся забивать его в замок, — шепнул Берт чуть погодя. Мы прислушались. Вокруг ни звука. Часы показывали без пяти восемь. Я едва видел, как Берт сжал в руке свой ботинок и начал бить им по ключу. Казалось, что стук разорвал тишину в клочья. Мне подумалось, что охрана слышит его и уже бежит сюда со всех сторон. Но вот стук прекратился, и Берт хмыкнул. Ключ повернулся в замке. Мы очутились в сарайчике.

Вытащить длинную зелёную лестницу было секундным делом. Мы закрыли дверь, но ключ намертво засел в замке. Пришлось оставить там этого немого свидетеля нашего побега. Наконец мы оказались у стены.

Натянув ботинки, мы установили лестницу и мгновение спустя уже стояли на верхушке стены, втягивая лестницу следом за собой. Огни тюрьмы горели ясно, и у меня было ощущение, что нас видят. Однако чёрный фон болот скрадывал наши очертания. Перевалив лестницу через стену, мы установили её с внешней стороны и в следующий миг были уже внизу. Лестницу мы оттащили подальше, спрятали в высокой траве и бросились бежать. К несчастью, у нас не было компаса, но я слишком хорошо знал округу, чтобы сбиться с пути в самом начале. Спустившись с холма, мы очутились у дороги, которая соединяла шоссе на Эксетер с магистралью на Тевисток и Тубридже и огибала стороной Принстаун. Мы продолжали бежать. Внезапно у нас за спиной разверзся ад: «птенчики Борстала» взбунтовались. Мы пересекли дорогу и полезли на противоположный склон, чуть уклоняясь вправо. Оглянувшись, я увидел под крышей одного из блоков оранжевое сияние.

— Похоже, они что–то подожгли, — задыхаясь, выпалил Берт.

— Дай Бог, чтобы пожарным не понадобились лестницы из того сарая, — сказал я, и словно мне в ответ зазвонил тюремный колокол, заглушая своим зычным гласом шум бунта.

— Как ты думаешь, это из–за нас или из–за свары? — спросил Берт.

— Не знаю…

Идти стало труднее, и мы уже не бежали, а скорее, ковыляли вперёд.

— Может, отдохнём минутку, Джим? — предложил Берт. — У меня колики в боку.

— Отдохнём, когда перейдём через шоссе Эксетер — Принстаун.

— Что там за огни внизу?

— Тубридж, — ответил я. — Там есть кафе. А прямо над ним через холм идёт дорога на Дартмут.

Гребень холма впереди нас осветили лучи фар, потом машина перевалила через верхушку и устремилась вниз — снопы света, описав дугу, упали на гостиницу и два моста. На мгновение блеснула серебром вода, потом машина поползла вверх, к Принстауну. Во тьме сияли два красных огонька.

В тюрьме вспыхнули все фонари, из главных ворот выехало несколько машин с включёнными фарами. Они тоже свернули к Принстауну.

— Пошли, Берт, — сказал я. — Давай руку. Надо пересечь дорогу, прежде чем патрульные машины минуют Принстаун и въедут в Тубридж.

— Как ты думаешь, у нас есть шанс? — спросил Берт, когда мы, спотыкаясь, двинулись дальше. Я не ответил. Я рассчитывал, что побег обнаружат через час или два, не раньше. Теперь же наши шансы представлялись мне весьма слабыми. Но мы были уже недалеко от дороги. Если удастся пересечь её, то, даст Бог…

— А что если угнать одну из тех машин возле кафе? — предложил Берт. — Там три штуки.

— В наши дни люди не оставляют ключи в замках зажигания, — ответил я.

— Тихо! Слышишь? Что это? — В голосе его слышался страх.

Сзади доносился отдалённый лай собак.

— Боже мой! — закричал Берт и бросился бежать. Его дыхание было похоже на рыдания.

Лай быстро настигал нас, теперь он заглушал гвалт в тюрьме. Это был жуткий звук. Мы достигли гребня холма. Дорога была почти рядом.

— Пересечём шоссе и пойдём к реке, — выдохнул я. — Так мы собьём собак со следа.

В это время свет какой–то машины полоснул по фасаду гостиницы, и я увидел выходящего из дверей человека. Он направился к одному из автомобилей на стоянке.

— Берт, — сказал я, — ты хочешь рискнуть?

— А что я, по–твоему, тут делаю?

— Прекрасно. Смотри вон на ту машину. Её владелец один. Если он свернёт сюда, выходи на дорогу и ложись на самой верхушке холма, тогда он не успеет заметить, что на тебе тюремная одежда. Лежи так, будто тебя сбила машина. Если он остановится, покличь на помощь; остальное — моя забота. Смотри только, чтобы никто не ехал навстречу.

— Ладно. Гляди, он отъезжает. Машина с включёнными подфарниками тронулась с места, медленно взобралась на дорогу и остановилась, будто в нерешительности. Зажглись фары, их лучи описали широкую дугу и ярко осветили нас. Набирая ход, машина поехала вверх по склону в нашу сторону. Берт нырнул на дорогу, я перешёл на другую сторону и лёг в мокрую траву на обочине. Лай собак, звон колокола, гвалт в тюрьме — все звуки стихли. Я слышал лишь рычание приближающегося к нам автомобиля. Я был совершенно спокоен. Свет фар упал на распростёртого на шоссе Берта и указатель, стоявший на развилке на Дартмут. Берт вяло взмахнул рукой, машина замедлила ход и стала. Берт крикнул, дверца открылась, и водитель вылез наружу. Он был в нескольких футах от меня, когда я поднялся из травы, и у него хватило времени только на то, чтобы повернуться. Мой кулак угодил прямо ему в подбородок.

— Порядок, Берт, — выговорил я, сгибаясь под тяжестью оглушённого водителя. Берт уже вскочил. Я оглянулся на гостиницу. Всё тихо. Зато гребень холма за мостом был залит светом автомобильных фар. Времени у нас осталось ровно столько, сколько понадобится этим машинам, чтобы добраться сюда. Мы запихнули водителя на заднее сиденье, и Берт нырнул в машину следом за ним. Я прыгнул за руль, и мы тронулись, выбрав правую ветвь шоссе. Машина была старая, но пятьдесят миль давала легко. Я всё время давил на акселератор, и через десять минут мы уже катили вниз по пологому склону холма к Дартмуту. Я переехал короткий горбатый мост, свернул влево вдоль кромки воды и остановил машину среди высоких кустов утёсника. Берт уже успел связать водителю руки и заткнуть ему рот кляпом и теперь связывал ноги.

— Постараюсь вернуться как можно скорее, — пообещал я. — Самое большее — через четверть часа.

На деле же я обернулся ещё быстрее. Мы уже давно не виделись с отцом Генри Мэнтона, но он сразу меня узнал. Перечисляя, что мне нужно, я чувствовал страшную неловкость, а Мэнтон сокрушённо качал головой. Он ничего не сказал, только спросил, какой размер у моего друга. Оставив меня в прихожей, ушёл и через несколько минут вернулся с грудой одежды и несколькими парами ботинок. Здесь был костюм Генри. Я знал, что размер у нас почти одинаковый. Для Берта хозяин дома дал мне собственный старый костюм. Рубашки, воротнички, галстуки, шляпы и плащи — он не забыл ничего. Когда я взял узел с одеждой под мышку, Мэнтон сунул мне в руку деньги.

— Здесь восемнадцать фунтов, — сказал он. — Жаль, что так мало, но это всё, что есть в доме.

Я попытался было поблагодарить его, но хозяин подтолкнул меня к двери.

— Генри любил тебя, — тихо сказал он, — и не хотел, чтобы ты думал, будто он был другом только на погожий день. Удачи, Мой мальчик. — Мэнтон положил руку мне на плечо. — Хотя, боюсь, ты ступил на трудную дорогу. Не беспокойся: одежду и деньги можешь не возвращать.

Я снова принялся благодарить его, но он мягко выставил меня в ночь и закрыл дверь. Он понимал, что мне надо спешить. Я торопливо вернулся к машине, мы с Бертом переоделись на берегу Дарта, привязали к узлу с тюремной робой камень и утопили его в чёрных быстрых водах реки.

Потом я вновь вывел машину на дорогу, и мы покатили на юг, к Тотнесу. Но далеко уехать не удалось. Перед деревушкой Постгейт дорога опять пересекала Дарт, здесь стоял узкий горбатый мост, отмечавший, очевидно, южную границу Дартмура. Если полиция установила кордоны, то один из них, скорее всего, как раз на этом мосту. Поэтому, не доезжая до Постгейта, я загнал машину в кусты на верхушке холма перед мостом. Бедняга водитель был слишком напуган и за всё время поездки даже не попытался высвободиться. Когда я склонился над ним, чтобы извиниться за нашу вынужденную грубость, он только посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

Мы оставили его, крепко связанного, на заднем сиденье и поспешили вниз, к реке. Склон холма был крут и усеян валунами, тьма — кромешная. Не слышалось никаких звуков, кроме плеска омывавших камни волн Дарта. Мелкая изморось липла к лицу. Река с рокотом несла гальку. Под ногами ломались сухие кусты, мёртвым ковром покрывавшие замшелый камень, — когда–то русзили под ногами. Идти по ним в темноте было довольно опасно. Нам понадобилось минут двадцать, чтобы пробиться к воде. Наконец она заплескалась у наших ног, заплескалась громко и настырно, заглушая все остальные звуки. Поверхность воды и белая пена вокруг валунов были едва различимы.

— Не нравится мне это, — сказал Берт. — Может, пройдём вверх по течению и посмотрим, как дела на мосту? Огней я там не заметил. Вдруг там никакого кордона и нету. Даже если мы сумеем перебраться вброд, видик у нас будет ещё тот, пока не просохнем. Я заколебался. Соблазн был велик, но столь же велик был и риск. Мы могли нарваться на пост, сами того не заметив.

— Нет, перейдём здесь, — решил я. Берт не стал спорить. По–моему, он тоже забеспокоился. Мы взялись за руки и ступили с берега в быструю реку. Вода была ледяная. Мы задохнулись от холода и бросились вперёд. В этот миг из–за холма появился автомобиль, фары осветили нас, и мы быстро присели, оказавшись по горло в воде. На том берегу не было никакого укрытия, красивый зелёный луг убегал к отдалённым поросшим лесом холмам. Я повернулся к Берту и мельком увидел в свете фар его стучащие от холода зубы. Мимо моего лица проплыла ветка дерева. Потом лучи осветили мост, и я заметил возле перил фигуру человека в остроконечной фуражке. До моста было шагов сорок вверх по течению.

— Быстро! — шепнул я Берту на ухо, и мы, спотыкаясь, двинулись к берегу. Наша одежда отяжелела от воды, холод был страшный.

— Замри! — велел я, когда мы очутились на берегу. Машина прошла поворот, и фары осветили нас. Потом она остановилась на мосту, послышались голоса. Наконец автомобиль тронулся. Лес поглотил огни фар, на мосту вспыхнул фонарик и раздался холодный стук подошв по асфальту. Мы ринулись к лесу, но внезапно послышался оклик, свет залил открытое место, по которому мы бежали, и мы распластались на земле, боясь вздохнуть. Наверное, нас заметили, иначе с чего бы им кричать. Заурчал мотор, и полицейская машина исчезла в лесу. Вновь стало темно и тихо.

Мы опасливо поднялись на ноги. Мои руки и лицо были изодраны шипами утёсника и ежевики. На какое–то время угроза миновала, и мы торопливо укрылись под сенью леса. Десять минут спустя мы стояли на поляне. Мы задыхались, одежда липла к телу, от нас валил пар. Однако в тот миг нам было не до нашего плачевного состояния; мы смотрели с холма вниз, туда, где на фоне оранжевого зарева чернели верхушки деревьев. Низкие облака были подсвечены снизу алыми сполохами. Не иначе, как там пожар, — сказал Берт и внезапно издал резкий смешок. — Фу, два пожара за один день! Один тут, второй в тюрьме. Я такое прежде только раз видел. Как–то вечером в Айлингтоне загорелись пивнушка, лавка на Грей–ин–Роуд и трамвай на Кингс–Кросс. Вот чёрт! Я бы не прочь погреться возле этого костерка. Что там полыхает, как ты думаешь? Скирда?

— Не знаю, — ответил я. — Пожар изрядный. Вдруг у меня мелькнула мысль.

— Берт! Помнится, где–то в лесу была гостиница. Похоже, это она и горит. Слушай, если я правильно мыслю, там должна быть пожарная машина. Что если мы спустимся с холма и смешаемся с толпой? Помогали тушить огонь, потому и промокли насквозь, а? Чуть подмажем шеи сажей, прикроем тюремную стрижку. Согреемся, а если повезёт — уедем на попутке. Во всяком случае, полицейским ни за что не придёт в голову искать нас в толпе людей, помогавших гасить пожар. Пошли! — воскликнул я, воодушевлённый своей выдумкой.

Берт хлопнул меня по плечу.

— Чтоб мне провалиться! Тебе надо было сражаться в Сопротивлении, честное слово!

И я вдруг почувствовал, что почти уверен в себе, что у меня отлегло от сердца.

Лес подступал вплотную к пожарищу. Мы вышли из–за деревьев неподалёку от каких–то дворовых построек, на которые не распространился огонь. Но главное здание превратилось в сплошной вал пламени. Красная краска и блестящая медь пожарной машины отражали сполохи огня. Жар чувствовался на расстоянии двадцати ярдов, две серебристые струи воды били в центр пожарища, пламя трещало, над развалившимся строением висело облако пара. Какие–то люди выносили из боковой двери мебель: это крыло дома огонь ещё не поглотил. Мы присоединились к ним. Я впервые в жизни радовался чужому горю. От нашей одежды повалил пар, словно в срочной химчистке. Мы с благодарностью впитывали тепло, и я чувствовал, как платье на мне высыхает, становясь плотным и горячим. Время от времени на меня падали искры, и тогда в воздухе разносился едкий запах тлеющей ткани. Пожар продолжался ещё около часа. Постепенно вода подавила огонь, зарево погасло, и разом стало холодно. От здания осталась лишь кирпичная коробка, заваленная искорёженными почерневшими балками. Возле пожарной машины стоял патрульный автомобиль. Двое полицейских в синих остроконечных фуражках — один из них в чине сержанта — вели разговор с брандмейстером. Пожарные сворачивали снаряжение. Горел только прожектор на их машине.

— Берт, — шепнул я, — а что если попросить пожарных подбросить нас?

— И не думай. Они спросят, кто мы такие и зачем тут оказались. А может, и удостоверение потребуют.

Но эта мысль так захватила меня, что я не желал слушать предостережений.

— Вот что, Берт, — зашептал я ему на ухо, — эта машина из Тотнеса. Я только что спрашивал у одного пожарного. А Тотнес — на Лондонском шоссе. Попадём туда, и можно считать, что мы ушли. На станции поста не будет: железная дорога слишком далеко от болот. По крайней мере, в день побега там проверять не начнут. Если пожарные подвезут нас, мы окажемся на свободе: ни один полицейский не догадается остановить на кордоне пожарную машину и искать в ней беглых заключённых.

— Ну ладно, — с сомнением ответил Берт и внезапно схватил меня за руку. — Может, дождёмся, пока уедет патруль? Пожарные о нас не слышали, зато полицейские знают. Сюда они заглянули полюбоваться пожаром, а вообще–то ищут нас.

— Нет, пойдем сейчас, — ответил я. — А для верности попросим помощи у полицейского сержанта.

— Слушай, ты это брось! — всполошился Берт. — Не стану я с легавыми разговоры разговаривать.

— А тебе и не придётся, — ответил я. — Просто стой сзади, а говорить буду я.

Я пересёк гаревую дорожку. Берт неохотно двинулся следом.

— Прощу прощения, сержант, — произнёс я. Сержант обернулся. Это был здоровый бугай с колючими глубоко посаженными глазами, красной физиономией и коротко подстриженными усиками. — Не могли бы вы нам помочь? Мы с приятелем попали в передрягу. Ждали автобус на шоссе, потом видим — пламя, ну и прибежали на подмогу. Теперь вот перемазались, да и автобус ушёл. Может, нас подвезут на пожарной машине? Ведь это автомобиль из Тотнеса, не правда ли?

— Совершенно верно, сэр. Его острые глазки пытливо оглядели нас.

— Я знаю, это против правил, и всё такое, — торопливо продолжал я, стараясь не выдать голосом своё волнение, — но, может быть, учитывая обстоятельства… Мы остановились в Тотнесе и не знаем, как ещё нам туда добраться, понимаете? Вот я и подумал, что если бы вы замолвили словечко брандмейстеру… Сержант кивнул.

— Сделаем, сэр. Я бы и сам вас подвёз, да только мы едем на болота: двое заключённых дали дёру… Подождите, я поговорю с мистером Мейсоном.

Он вернулся к брандмейстеру. Вспыхнули фары пожарной машины. Берт нервно закашлялся и принялся пятиться от света. Я почувствовал слабость в коленях и выругал себя за браваду. Хотелось бежать.

В этот миг полицейский кивнул и с решительным видом двинулся в нашу сторону. Я съёжился, будто почувствовал прикосновение его крепкой руки к своему плечу.

— Порядок, сэр, — сказал он дружелюбным тоном, свойственным девонширцам. — Прыгайте в фургон, да поторопитесь, они уже отъезжают.

— Право же, сержант, спасибо вам! — с усилием выговорил я и добавил, когда мы пошли к машине: — Доброй ночи.

— Доброй ночи, — ответил он и снова заговорил с констеблем.

— А нервы у тебя — что надо, — шептал Берт.

Нотка восхищения в его голосе подействовала на мои ослабшие ноги, как тоник.

— Ещё чуть–чуть, и я бы добился большего, — шёпотом ответил я. — Если бы полицейские ехали не на болота, а с болот, мы сейчас катили бы в Тотнес в патрульной машине.

Один из пожарных помог нам взобраться на платформу возле спасательной лестницы, мотор взревел, звякнул колокольчик, и мы тронулись в ночь, полную сладких ароматов, прочь от истощавших едкий дым головешек.

В начале второго пожарные высадили нас возле гостиницы в Тотнесе. Мы постояли на мостовой, пока стоп–сигналы машины не исчезли из виду, потом прошли по аллее на соседнюю улицу, где остановились на крыльце какой–то лавки и принялись совещаться, как быть дальше. О гостинице не могло быть и речи: поздний приход и вид нашего платья можно было объяснить пожаром, но портье почти наверняка потребует удостоверения личности. Да и постояльцев в гостиницах, должно быть, полно. Болтаться в городе или на вокзале равноценно самоубийству.

— Помнишь придорожное кафе на въезде в город? — спросил Берт. — Там была заправка и стояла пара грузовиков. Может, подвезут. Или хотя бы перекусим. Мне это совсем не помешает. Кафе стояло примерно в миле от городской черты. На тёмных улицах нам не встретилось ни души, а когда мимо проезжали машины, мы прятались.

На площадке для отдыха стояли три грузовика. Мы купили бутербродов и рассказали сказку о том, как помогали тушить пламя и ехали на пожарной машине.

— Жаль, опоздали на поезд, — добавил Берт.

— А вам куда? — спросил буфетчик.

— В Лондон.

— Поболтайтесь тут поблизости, — сказал он. — Сейчас подъедет один парень из Лондона, я всё устрою.

Услышав это, коротышка в углу многозначительно покашлял и произнёс сиплым голосом; — Я тоже в Лондон. Могу подбросить, если желаете. Только у меня рыба в кузове.

Нам так не терпелось пуститься в путь, что мы не стали задаваться мыслью, каково это — проехать двести миль, лёжа на груде макрели. Я никогда не пожалею о том, что мы поехали на этой машине, но и оказаться в ней снова тоже не хотел бы: лежать было жёстко, вонь намертво въедалась в нашу одежду. Но до Лондона мы добрались. В самом начале девятого мы вылезли из машины у Чаринг–Кросского вокзала, и я купил утреннюю газету. Она была полна сообщений о бунте «птенчиков Борстала» в Дартмурской тюрьме и о побеге двух заключённых. Мы уставились на газетную полосу, на которой были напечатаны наши имена и описания. Фотографий, по счастью, не оказалось. Мы почистились, купили несколько необходимых мелочей, перекусили бутербродами и сели в первый же поезд на Ньюкасл. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы отговорить Берта от поездки в Айлингтон и встречи с женой. Он понимал, что я прав, но всё равно очень горевал.

Я садился в поезд без какого–либо плана действий. Спать хотелось так, что чувствовал себя, словно оглушённый. Поездку помню смутно. Когда мы сошли в Ньюкасле, я по–прежнему не имел ни малейшего понятия о том, как буду вытягивать из Рэнкина нужные мне сведения. Лил дождь, смеркалось, и мокрые мостовые отражали огни витрин и уличных фонарей. Я чувствовал, что тело у меня грязное. Я совсем пал духом и осоловел спросонья, но усталость прошла. Умывшись на вокзале, мы двинулись в ближайшую закусочную.

Поев, мы направились в доки, чтобы разузнать о буксирчике. Найти его не составило труда: похоже, об экспедиции Хэлси и его намерении поднять слитки с «Трикалы» было известно всему свету. Буксир стоял у причала напротив одной из верфей Тайнсайда. Его короткая и толстая труба выглядела ещё короче рядом с портовыми кранами и закопчёнными пакгаузами. Верфь была погружена во мрак и выглядела покинутой. Волны вяло плескались вокруг деревянных свай. Возле одного из пакгаузов, словно детские кубики, были свалены погрузочные клети. Во влажном неподвижном воздухе стоял запах воды, гниющих водорослей и нефти — обычные для порта ароматы.

Нам удалось подобраться к «Темпесту» довольно близко, не опасаясь при этом быть замеченными. С судна на причал были перекинуты короткие сходни, над которыми покачивалась на проводе голая лампочка. Где–то на баке ревело радио.

— Давай спорить, что Рэнкин сейчас шатается по пивнушкам, — шепнул Берт. Я не ответил, потому что в этот миг на палубе появился Хендрик. Вновь увидев его высокую, широкоплечую, сильную фигуру, я испытал странное ощущение. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда я смотрел на него в зале суда, где он, нервничая, давал показания против нас. За ним по пятам шёл Ивэнс. Похоже, маленький валлиец и Хендрик вели какой–то спор. Возле сходней Хендрик внезапно обернулся, свет голой лампочки упал на его щеку, и я увидел шрам.

— Так велел капитан, — прошипел Хендрик. — Кто–то должен остаться на борту и следить, чтобы парень не удрал на берег. Вчера вечером я, позавчера — капитан. Сегодня твоя очередь. Пусть хоть обопьётся, только на борту.

— Говорят же тебе, свидание у меня! — воскликнул коротышка валлиец. — А вчера ты не мог сказать, что моя очередь развлекаться на борту?

— Не мог. Я думал, что останется Юкс, — прорычал Хендрик. — А капитан отправил Юкса в Ярроу, так что придётся тебе сегодня обойтись без своей милашки.

С этими словами он спустился по сходням и зашагал вдоль причала. Ивэнс постоял, бормоча проклятия в адрес офицера, потом быстро зыркнул по сторонам своими крошечными глазками и исчез внизу.

— Значит, Хэлси, Хендрика и Юкса на буксире нет, — шепнул мне Берт. — Как ты думаешь, это они о Рэнкине говорили?

— Думаю, о нём, — ответил я. — Хендрик сказал: «Пусть хоть обопьётся, только на борту». Похоже, Рэнкин всерьёз приналёг на бутылку, и они боятся отпускать его на берег.

— Он всегда был страшным пьяницей, — злорадно пробормотал Берт.

Внезапно на палубе появился Ивэнс. Он был в шляпе, воротничке и при галстуке. Перебежав по сходням на берег, Ивэнс двинулся к залитому светом городу.

— Ну и повезло, чтоб мне провалиться, — шепнул Берт. — Пошли, чего ты ждёшь? На борту только мистер Рэнкин.

Чего я жду, я и сам не знал. Ещё в Дартмуре, когда я начал планировать побег, мне казалось, что Рэнкина мы встретим на берегу. Поднявшись на борт «Темпеста», мы рисковали угодить в западню.

— Пошли, ради Бога, — Берт потянул меня за рукав. — Вот он, наш шанс.

На причале никого не было. «Деньги — корень зла» — надрывно пела девушка по радио. Голос у неё был хрипловатый и приторный. Мы выскользнули из–за ящиков. Ноги глухо застучали по сходням, потом мы очутились на ржавом палубном настиле буксирчика и пошли к носу, на закрытый навесом мостик. В дверях я остановился и оглянулся на причал. Мы двинулись прямо на звук, и я распахнул дверь каюты. Да, это был Рэнкин. Его тяжеловесные телеса вяло возлежали на койке, мышцы были расслаблены, кисти рук висели как плети. Рубаха была расстёгнута до самого пупа, обнажая голую бледную грудь и складки жира на животе. Лицо было белое, только два пятнышка болезненного румянца горели на щеках, влажные глаза налились кровью, лоб лоснился. Чайник на электроплитке накалился докрасна, на столе у койки стояли бутылка виски, треснувший фарфоровый кувшин с водой и стакан для чистки зубов.

— Входите, — пробормотал Рэнкин. — Входите. Вам чего? Он был пьян и не узнал нас. Я жестом велел Берту закрыть дверь.

— Притвори иллюминатор и сделай радио погромче, — сказал я ему, потом взял кувшин и выплеснул воду в лицо Рэнкину. Увидев его распростёртым на койке, я вновь закипел от ярости, которую подавлял в себе целый год. Он широко разинул рот и выпучил глаза.

— Я тебя знаю! — жалобно завизжал Рэнкин, и в голосе его слышался страх. Может быть, поэтому он пил, поэтому Хэлси не доверял ему и не пускал на берег. Потому, что Рэнкин боялся. Я схватил его за воротник и подтянул к себе.

— Так ты нас помнишь, да? — взревел я. — Знаешь, где мы побывали? В Дартмуре! Мы сбежали оттуда вчера ночью. И пришли, чтобы вышибить из тебя правду. Правду, слышишь, ты? Он был слишком напуган, чтобы говорить. Я влепил ему пощёчину и крикнул:

— Ты слышишь?! Рэнкин вытянул бледные бескровные губы и выдохнул:

— Да…

От него разило виски. Я оттолкнул его так, что он врезался, головой в переборку.

— А теперь ты расскажешь нам, что произошло после того, как мы покинули борт «Трикалы».

Рэнкин визгливо застонал и ощупал вялой грязной рукой затылок.

— Ничего не произошло, — промямлил он. — Мы бросили судно, и нас понесло ветром…

Я снова схватил его за шкирку. Рэнкин попытался меня отпихнуть, и я ударил его кулаком по зубам. Рэнкин вскрикнул, а я ухватил его за кисть и заломил за спину.

— Выкладывай правду, Рэнкин, — заорал я. — Если не скажешь, я тебе все кости переломаю.

То, что произошло потом, я вспоминаю без гордости. Мы крепко намяли бедняге бока. Но мне была необходима правда, кроме того, по милости этого человека с бледной, болезненной физиономией я целый год просидел в тюрьме.

Наконец страх перед нами пересилил его страх перед Хэлси.

— Годилась ли для плавания шлюпка номер два? — спросил я.

— Не знаю, — заскулил он.

— Знаешь, ещё как знаешь. Ну, говори правду! Была ли эта шлюпка исправна?

— Не знаю. Ничего я об этом не знаю! — Он принялся вырываться, но я ещё крепче прижал его руку, и Рэнкин взвыл: — Нет!!! Неисправна!

— Так–то оно лучше. — Я ослабил хватку.

— Я тут ни при чём. Я только выполнял распоряжения капитана Хэлси. Не я всё это придумал… Всё равно я ничего не мог поделать, он бы меня убил… Он… он помешался на этом серебре. Я просто выполнял его команды… Я тут ни при чём, говорят же вам! Это не я придумал…

— Что не ты придумал? Но внезапно хлынувший поток слов уже иссяк. Рэнкин замолчал и упрямо уставился на меня. Пришлось начать дознание сначала.

— Была ли хоть одна из шлюпок в исправности? В его крошечных, налитых кровью глазках отражалась странная смесь мольбы и лукавства. Я снова вывернул ему руку и повторил вопрос.

— Нет! — этот крик сорвался с губ Рэнкина против его воли.

— Знал ли капитан Хэлси о том, что они не годятся для плавания?

— Да! — взвизгнул он.

— Когда это стало тебе известно? — спросил я. Рэнкин затрепыхался, и я стиснул зубы. — Когда это стало тебе известно?!

— Когда я прибыл на мостик, — прохрипел он. Значит, он знал. Хзлси сказал ему о шлюпках. Они убили двадцать три человека. А ведь этот дурак мог их спасти. Тут уж я впал в бешенство. Я так вывернул ему руку, что Рэнкин согнулся пополам. Поняв, что проболтался, он завизжал от страха, и Берт пинком заставил его замолчать.

— Какая же свинья, — вне себя от ярости пробормотал он.

Я втащил Рэнкина обратно на койку.

— Ты уже столько рассказал, что можешь спокойно договаривать до конца. И побыстрее. Ты виновен в убийстве этих людей ничуть не меньше, чем если бы собственными руками перерезал им глотки. Что посулил тебе Хэлси за молчание? За то, чтобы ты держал свой смердящий рот на замке?

— Ладно, — выдохнул Рэнкин. — Я расскажу. Я всё расскажу…

— Что он тебе предложил?

— Деньги. Часть серебра. Я не виноват… Капитаном был он… Не я всё это придумал, честное слово… Он бы прикончил меня вместе со всеми, откажись я выполнять его приказы… Я никак не мог их спасти, я был бессилен им помочь… Вы должны мне верить. Я тут ни при чём… Я…

— Заткнись! Ты был мичманом королевских ВМС. Ты мог всё это предотвратить, будь у тебя хоть немного смелости и доброй воли. Ты виноват не меньше, чем Хэлси.

Он уставился на меня недоверчивым, полным страха взглядом.

— Так, и что же произошло после того, как вы покинули судно?

— Мы… мы забрались в капитанскую гичку и легли в дрейф… Я понял, что он лжёт, и крепче ухватил его за шиворот. Рэнкин умолк.

— Ну? — поторопил я.

— Ладно, я расскажу. Я знал, я всё время знал, что этого не миновать… Мы… мы опять запустили машину «Трикалы». У нас было приспособление для заделки пробоины в борту. Мы всё продумали…

— Продумали! — эхом отозвался я. Теперь все необъяснимые мелочи, происшедшие на борту «Трикалы», стали на свои места. — Ты хочешь сказать, что мины не было?

— Не было. Просто жестянки, набитые кордитом.

— Что случилось потом?

— Мы поплыли…

— Куда? — спросил я. Я был взволнован. Наконец–то мы получили доказательства. «Трикала» на плаву, переименованная и спрятанная в каком–то порту! — Куда? — повторил я.

— Не знаю… — начал он, но, увидев, что я наклоняюсь к нему, торопливо заговорил: — Нет, нет… я правда не знаю координаты… Я снова схватил его за руку.

— Так куда же вы поплыли?

— В сторону Шпицбергена. К островку Скала Мэддона. Это возле острова Медвежий. Мы прошли через брешь в рифах и выбросили её на берег, на маленький песчаный пляжик с восточной стороны острова.

— Он врёт, Джим, — шепнул мне Берт. — Выбросить судно на остров — сказки! Так эта скотина Хэлси и оставит полмиллиона гнить на острове целый год!

Рэнкин услышал шёпот Берта и затараторил, чуть не плача от страха:

— Это правда! Правда, честное слово… Мы выбросили её на Скалу Мэддона… Это правда, клянусь! Выбросили вместе с серебром и всем остальным… — Ещё немного, и он заскулил бы от ужаса. Я оттащил Берта.

— Он никогда не смог бы сочинить такую невероятную историю. Того, что он рассказал, хватит, чтобы его повесили. Он не стал бы врать насчёт остального.

Берт нахмурил брови.

— По–моему, всё это сплошная бессмыслица, — пробормотал он и резко вздёрнул подбородок. Хлопнула дверь. — Что такое? Я приглушил радио. В коридоре послышались шаги. Перед дверью каюты они замерли, и я увидел, как поворачивается ручка. Мы стояли и ждали: времени, чтобы что–то предпринять, не было. Дверь распахнулась, и в чёрном проёме, будто в рамке, возникла человеческая фигура. Блестели позолоченные пуговицы, белел воротничок, но всё остальное сливалось с фоном. Человек шагнул в каюту. Это был Хэлси.

Он понял всё с первого взгляда. Хэлси быстро посмотрел на дверную ручку, потом снова на Рэнкина. Будь в замке ключ, он бы захлопнул дверь и запер нас в каюте. Но ключа не было. Несколько мгновений он простоял у порога, не зная, как поступить. Его взор остановился на мне, я почувствовал, как моя храбрость куда–то утекает. Я испугался. Проведя год в Дартмуре, начинаешь уважать власть, а Хэлси производил впечатление сильного и властного человека. В первое же мгновение после появления он подавил своей личностью всех, кто находился в каюте. Прошла секунда, и замешательства как не бывало. Его взгляд стал холодным и надменным…

— Вы дурак, Варди, — сказал он. — Вы сбежали из тюрьмы, но это меня не касается. Однако вы явились сюда и избили одного из моих офицеров, а это уже меня касается. Вы преступник и пришли сюда, чтобы нанести побои человеку, посадившему вас в тюрьму. Суд вынесет вам суровый приговор, ведь это — акт мести…

— Я пришёл сюда не мстить, — перебил я его. В горле у меня пересохло, и голос звучал неестественно.

Глаза Хэлси сузились.

— Тогда зачем же вы явились? — спросил он.

— За правдой.

— За правдой? — он бросил взгляд на Рзнкина и спросил холодным, угрожающим тоном: — Чего ты им наговорил?

— Ничего, — жирное тело Рэнкина разом обмякло. — Ничего не наговорил, честное слово.

— Что ты им рассказал? — повторил Хэлси.

— Ничего. Наврал. Что в голову приходило, то и плёл. Они выкручивали мне руку. Я ничего не сказал. Я… Хэлси с отвращением махнул рукой, заставив его замолчать и повернулся ко мне.

— Что он вам рассказал? Я посмотрел в его чёрные глаза и вдруг понял, что больше не боюсь. Я думал о Силлзе, коке и остальных парнях, которые набились в ту шлюпку. И вот человек, пославший их на смерть, передо мной.

— Что он вам рассказал? — Теперь Хэлси хуже владел своим голосом, а в глазах его я увидел то же выражение, которое промелькнуло в них, когда Дженнингс упомянул на суде о «Пинанге». Внезапно до меня дошло, что он напуган.

— Рэнкин рассказал мне, как вы убили двадцать три человека, — ответил я и увидел, как он сжал кулаки, стараясь овладеть собой.

Вдруг Хэлси рассмеялся. Звук был не из приятных: смех получился безумный и истеричный.

— Убил?

— Убили. И пиратствовали.

— Попробуйте это доказать, — прорычал он.

— Докажу.

— Каким образом? — он смотрел на меня, будто кот.

— Я знаю, где «Трикала». Разведывательный самолёт сможет долететь туда…

Но Хэлси не слушал меня. Он резко обернулся к Рэнкину.

— Лживый алкоголик, чего ты им наплёл?

Дрожа от страха, Рэнкин вцепился руками в край койки.

— Я сказал им правду, — ответил он. Хэлси молча смотрел на него, и внезапная вспышка храбрости прошла. — Это я так… Я и сам не знаю, что говорю. Я им наврал с три короба. Рэнкин протянул белую руку к бутылке с виски и налил себе. Горлышко звенело о край стакана.

— А что такое — правда? — повернувшись ко мне, спросил Хэлси. — Сейчас человек говорит одно, через минуту — другое. И это называется — правда? Вы считаете меня убийцей и пиратом? Что ж, идите и расскажите об этом в полиции. Можете говорить им всё, что пожелаете. Посмотрим, поверят ли вам. Посмотрим, поверят ли пьяному бреду алкоголика, который завтра будет твердить совершенно иное. — Он расхохотался, — Вы избили Рэнкина со злости. Уж в это полиция поверит! Если вы заявитесь туда, вам припаяют срок побольше, только и всего!

— Поначалу мне, возможно, и не поверят, — ответил я. — Но потом, когда узнают, что «Трикала» не затонула…

— Пошли отсюда, ради Бога! — Берт тянул меня за рукав, но я стряхнул его руку. Я думал о тех, кто остался в шлюпках. А этот невозмутимый дьявол стоял и посмеивался в бороду.

— Убийство вам даром не пройдёт. Улика ещё не уничтожена. «Трикала» — вот мой свидетель. Может быть, вам удастся отмазаться от убийства и пиратства в южных морях, но не от преступлений, совершённых в Англии.

При упоминании о южных морях его глаза дико блеснули, кулаки сжались, и я вдруг понял, что он измотан до умопомрачения.

— Сколько человек вы, не моргнув глазом, послали на погибель, когда были капитаном «Пинанга»? — спросил я его. Я думал, что он бросится на меня. Будь у него в руке револьвер, он бы меня пристрелил. Его глаза зажглись холодным бешенством.

— Что вы об этом знаете? — спросил он и неожиданно ядовито добавил: — Ничего. Вы пытались вытащить этот вопрос на суде, но у вас не было никаких сведений.

— Тогда не было, — сказал я.

— Господи! — воскликнул он, театрально взмахнув рукой. — Почему же смерть не заткнула им глотки? Почему ныне являются они ко мне в обличий узников? Неужели те, кто скрыт многими саженями солёной воды, поднимутся сюда, чтобы возложить на меня вину за свой неизбежный, заранее предначертанный им конец? Не знаю, цитировал ли он какую–то старую пьесу или это были его собственные слова. Он умолк, тяжело дыша; и я вдруг понял, что реальность не имеет для него никакого значения, что жизнь он превратил в слова и не испытывал ни горечи, ни сожаления, ни чувства привязанности…

— Прекратите этот спектакль, — сказал я.

— Пойдём, прошу тебя, — нетерпеливо зашептал Берт. — У меня от него мурашки по коже. Пошли.

— Ладно, пошли, — согласился я.

Хэлси не пытался остановить нас. Думаю, он даже не видел, как мы уходили.

— Ему самое место в сумасшедшем доме, — пробормотал Берт, когда мы глотнули свежего воздуха и пошли по сумрачной аллее к залитому светом Ньюкаслу. — Что делать дальше, дружище? Думаешь, полиция слопает такую историю? По–моему, Рэнкин говорил правду.

— Да, — ответил я. — Такое ему ни за что не сочинить. Но Хэлси прав: полиция не поверит ни единому слову, а Рэнкин будет всё отрицать. Нам надо добыть доказательства.

— Доказательства! — рассмеялся Берт. — Наше единственное доказательство лежит на скалах возле Шпицбергена. Хотя можно ведь послать на разведку самолёт, это ты верно говорил.

— После того как Хэлси публично объявил о своём намерении поднять слитки? Да над нами просто посмеются. В этом и состоит дьявольская хитрость его плана. Дело делается не втихую. Хэлси сколотил своё предприятие на виду у всех. Даже возьми мы с Рэнкина письменное заявление, сомневаюсь, что полиция обратит на него внимание. Рэнкин скажет, что мы заставили его написать эту чушь, чтобы обелить себя. Нет, единственный способ убедить власти — это отправиться к Скале Мэддона и привезти оттуда пару слитков.

— И как же мы это сделаем, приятель? Рэнкин говорит, что остров возле Шпицбергена, ну а где находится Шпицберген, известно даже мне. В проклятущей Арктике, вот где! Нужен корабль… — Берт внезапно схватил меня за руку. — Яхта! Чтоб мне провалиться! А может, мисс Дженнифер…

— Я как раз об этом и думаю, Берт. Это был шанс. Двадцатипятитонный кеч со вспомогательным двигателем мог бы сгодиться для такого дела.

— Поедем в Обан, — решил я.

— Эй, стой… Я не мореход. Нам понадобятся ещё два человека, чтобы получилась команда. Да и вообще, в Дартмуре куда безопаснее, чем там на севере.

— Безопаснее, — согласился я. — Но гораздо тоскливее. Шанс есть. Причём единственный. Так или иначе, надо ехать в Обан. Я хочу увидеться с Дженни.

— А, ладно! — мрачно согласился Берт. — Только потом не говори, будто я тебя не предупреждал. Проклятая Арктика! Боже! Лучше б мне оказаться в оккупационной армии.

Мы сели в пригородный автобус и сошли у дорожного кафе, где отыскали грузовик, направлявшийся на север, в Эдинбург.

VII. Скала Мэддона

Мы добрались до Обана вскоре после полудня в воскресенье, семнадцатого марта. Светило солнце, и море между городом и островом Керрера было почти голубым. За Керрерой в чистом воздухе ясно виднелись умытые дождём бурые холмы острова Малл. Мы доехали на попутке до Коннел–Ферри, и там нам показали дом Соррелов. Он стоял на склоне пологого холма в обрамлении сосен, поодаль от дороги. На востоке виднелся величественный массив Бен–Круахана, вершина горы сияла на солнце белыми бликами оставшегося после зимы снега.

Дверь нам открыла седая старушка. Я назвался, и она исчезла в глубине дома.

— Может, мисс не захочет нас принять, — сказал Берт. — Мы же не уважаемые люди, а пара беглых заключённых. Пока он не заговорил об этом, мне и в голову не приходило, что мы можем оказаться нежеланными гостями. Обратиться к Дженни — это казалось мне в порядке вещей, хотя у меня и не было на неё никаких прав. Мысль о том, что она поможет нам, я принимал как должное. Можно было подумать, что она — моя родственница. Предвкушая встречу с Дженни, я так разволновался, что не догадался спросить себя, хочет ли этой встречи она? И вот теперь, стоя на пороге дома, я почувствовал, что без спросу вторгаюсь в чужую жизнь. Да и вообще, её отец вполне мог быть здешним мировым судьёй.

Нас провели в просторный, заставленный книгами кабинет, окна которого выходили на залив. В большом открытом очаге весело пылал огонь. Навстречу нам шагнул отец Дженни.

— А мы вас ждём, — сказал он, пожимая мне руку. Я удивился, и он с улыбкой повёл нас к очагу. — Да–с, — продолжал он, — дел у меня нынче не так уж и много, вот и читаю газеты. Как только я показал дочери заметку о вашем побеге, она стала уверять меня, что при удачном стечении обстоятельств вы приедете к нам. Она огорчится, что не смогла встретить вас сама. Маклеод обещал ей какую–то дичь, и Дженни поплыла на Малл.

Он продолжал говорить что–то мягким голосом горца, и я почувствовал себя так, словно вернулся домой после долгих странствий. Не помню, о чём мы болтали. Помню только, что этот человек оказал нам самый тёплый приём, какой только можно было оказать двум усталым скитальцам. Мы расслабились, нам стало легко. Мои натянутые нервы успокоились.

Он угостил нас настоящим шотландским чаем с пшеничными лепёшками и оладьями собственной выпечки, с домашним вареньем и маслом с фермы. Когда мы наелись, отец Дженни сказал:

— Джим, если вы не очень устали и не прочь прогуляться, то как раз успеете встретить Дженни. Она сейчас пойдёт сюда из деревни, поскольку обещала вернуться часам к четырём, — его глаза под густыми седыми бровями задорно блеснули, и он подмигнул мне. — А мы с Бертом найдём, о чём поболтать. «Айлин Мор» ставят против замка Дунстафнейдж, так что вы не заблудитесь. В Дунбег Дженни приплывёт на резиновой лодке. Она обрадуется, увидев вас целым и невредимым. А насчёт жилья не волнуйтесь: мы будем счастливы приютить вас, и здесь вы в безопасности. Ну, а как быть с вами дальше, мы ещё решим.

Я не знал, что сказать. Он ласково выставил меня из комнаты и закрыл дверь. Шагая вниз, к холодным водам залива, я уже не верил, что на свете существуют такие места, как Дартмур. Волны искрились в лучах клонящегося к западу солнца, замок утопал в зелени деревьев, наполовину скрывавших его разрушенные стены, а за маленькой косой к берегу шёл кораблик под белыми пузатыми парусами. Погоняемый дувшим вдоль залива бризом, он с изящным креном скользил по волнам. Легко развернувшись по ветру, судёнышко пошло правым галсом к бухте, потом паруса тихо упали с мачты, затарахтела якорная цепь, и кораблик стал носом против отливного течения, быстро несущегося под Коннелским мостом. Я разглядел Дженни, она была в фуфайке и широких спортивных штанах. Дженни помогала пожилому мужчине свёртывать паруса. Потом у борта появилась резиновая лодка, и мужчина повёз Дженни на вёслах к берегу. На полпути она увидела меня и махнула рукой. Я помахал в ответ, спускаясь к кромке воды. Вскоре я схватил ткнувшуюся в песок лодчонку за нос и втащил на пляж. Дженни выскочила на берег. Она стиснула мои руки.

— О, Джим! Это и взаправду ты? — её взволнованное лицо было белым от соли. — Как ты сюда добрался? Это было трудно? — вдруг она рассмеялась. — У меня слишком много вопросов. Мак, — повернувшись к пожилому мужчине, сказала Дженни, — познакомься с моим старым другом Джимом. А это Макферсон — наш лодочник. Когда я на воде, он следует за мной, будто тень, везде, куда я отправляюсь на моей «Айлин Мор».

Старик тронул козырёк кепи. Он был сутул и угловат, на суровом обветренном лице поблёскивали синие–пресиние глаза. Мак отошёл подальше, и тогда Дженни спросила:

— Джим, ты был в Ньюкасле? — Вопрос удивил меня, и она пояснила: — Папа сказал, что ты туда поедешь. Он убеждён, что вы бежали только из–за этой истории. Ведь ты знал, что Хэлси снаряжает спасательный буксир, чтобы поднять слитки с «Трикалы», правда? Я кивнул.

— Стало быть, папа не ошибся, — её глаза бегали от волнения. — Ты был в Ньюкасле? Разузнал что–нибудь? Ну, рассказывай, что ты выяснил?

— «Трикала» никогда не тонула, — ответил я. У неё челюсть отвисла от удивления.

— Кто тебе это сказал?

— Рэнкин. Мы вышибли из него правду.

Я сел на галечный пляж и рассказал ей всё с начала до конца.

— Немыслимо, — прошептала Дженни, когда я умолк. — Взять и отправить людей на смерть… Не верю. Это всё равно, что заставить их идти по доске.[2] Невероятно. Но теперь мне ясны все те мелкие события, смысла которых мы тогда не могли понять. И всё равно не верится, что человек способен на такое.

— Это правда, — ответил я. — Но если я явлюсь с такой историей в полицию, толку не будет, да?

Дженни покачала головой.

— Не будет. Я верю тебе только потому, что знаю и тебя, и обстоятельства дела. Но полицейские не поверят. Слишком это фантастически звучит. Власти заявят, что ты всё придумал. Вот увидишь, завтра в газетах будет полно заметок о том, как двое беглых заключённых чуть не убили Рэнкина в отместку за предъявленное обвинение. Все будут против вас. Шайка с «Трикалы» станет твердить своё в один голос, так же, как там, в трибунале. — Она серьёзно взглянула на меня и добавила: — Джим, нам надо добыть доказательства.

Я готов был расцеловать её за это «нам». Она словно бы разделяла мои заботы. Поняв, о чём я думаю, Дженни мягко высвободила руку из моих ладоней.

— У меня есть только один способ добыть доказательства.

— Да, только один… Где эта Скала Мэддона?

— Рэнкин говорит, что возле острова Медвежий, — ответил я. — Южнее Шпицбергена.

Она немного посидела, в задумчивости просеивая голыши сквозь пальцы.

— Море там дурное, — сказала она, наконец. — Когда у Хэлси намечено отплытие?

— Двадцать второго апреля. Но он может забеспокоиться и выйти в море раньше.

— А сегодня семнадцатое марта, — пробормотало Дженни. — Если привезти часть слитков, тебе поверит даже самый тупоумный чиновник. За этим ты ко мне и приехал?

— То есть?

— Ты хочешь, чтобы я одолжила тебе «Айлин Мор»?

— Боюсь, нечто подобное приходило мне на ум, — нерешительно проговорил я. — Понимаешь, Дженни, я не знаю ни одного другого человека, который был бы на моей стороне и имел яхту. Вот мне и подумалось…

Я умолк. Глаза Дженни затуманились, и она отвернулась.

— Хорошо, я дам тебе «Айлин Мор».

Голос её звучал сдавленно. Она смотрела на заходящее солнце, на фоне которого тихо покачивались голые мачты. Мне показалось, что она думает о тех страшных волнах, с которыми предстоит сразиться её маленькому кораблику. Я знал, что она любит свою яхту. Дженни резко поднялась на ноги.

— Пойдём посмотрим карты, — сказала она. — Адмиралтейство любезно оставило мне весь набор карт того района. Я хочу точно знать, где находится эта Скала Мэддона.

Мы вместе стащили резиновую лодку на воду, я сел на вёсла, и мы поплыли к яхте. «Айлин Мор» была маленьким, юрким, опрятным и ухоженным судёнышком. Белела краска, сияла медь. Шагая следом за Дженни по палубе, я испытал то чудесное ощущение свободы, которое приходит только на борту корабля, независимо от его размеров.

Дженни отвела меня на корму, в маленькую рулевую рубку, и достала из рундучка рулон адмиралтейских карт.

— Держи. Посмотри пока их, а я поищу справочник опасных районов северных морей. Где–то он у меня был. Я принялся быстро рассматривать пыльные карты и наконец нашёл нужную — остров Медвежий. Вдруг Дженни прервала мои поиски.

— Нашла, — сообщила она, держа в руках раскрытую книгу. — Широта — семьдесят три градуса пятьдесят шесть минут, долгота — три градуса три минуты восточной. Хочешь послушать, что тут написано про эту Скалу?

— Да, прочти, а я попробую отыскать на карте.

— Боюсь, тебе это не понравится.

«Скала Мэддона, — прочла Дженни, — одинокий скалистый остров, населённый разнообразными морскими птицами, которые не живут там круглый год. Сведения об острове скудны. Известно менее десяти случаев высадки на него. Корабли стараются обходить этот район стороной. Море там штормит во все времена года, остров и опоясывающие его рифы почти полностью скрыты водяной пылью. Протяжённость рифов неизвестна, район нанесён на карты лишь в общих чертах. Зимой встречаются дрейфующие льды».

Вот и всё. Премилое местечко, а?

— Да, не сахар, — согласился я. — Может быть, поэтому они и выбрали этот остров? Я нашёл его на карте, смотри. Он на самом краю Баренцева моря, на триста миль севернее южной границы распространения дрейфующих льдов. Слава Богу, что сейчас весна, а не зима. — Я выпрямился. — Ты правда дашь мне яхту, Дженни? Ты понимаешь, что можешь распрощаться с ней навсегда?

— Понимаю, — ответила она, глядя на меня странным взглядом. — Яхта в твоём распоряжении, но… с одним условием. Я схватил её за руку.

— Ты настоящий друг, Дженни. Не знаю, когда сумею отблагодарить тебя, но я это сделаю. А если мы найдём «Трикалу», я затребую вознаграждение и тогда смогу действительно отблагодарить тебя!

— Ты ещё не знаешь, каково моё условие, — ответила она, высвобождая руку.

— Я на всё согласен!

— Хочу надеяться. Так вот. Ты, разумеется, возглавишь экспедицию, но капитана и команду подберу я. За механика с тобой пойдёт Макферсон, он чуть ли не с детства возится с судовыми машинами. А капитаном буду я.

— Но… Дженни, ты шутишь, правда? — я был ошеломлён.

— Чтобы идти на «Айлин Мор», нужна команда из четырёх человек, и тебе это известно. Во всяком случае, таково моё условие, — решительным тоном добавила она.

— Дженни… ты не можешь пуститься в такое плавание. Твой отец…

— С отцом я всё улажу. Серебро принадлежит русским, которые вытащили меня из концлагеря. Да и вообще… Словом, либо я иду с тобой в качестве шкипера, либо ты останешься без судна. Я не шучу.

— Тогда остаётся одно — сдаться властям в надежде, что они примут мой рассказ на веру.

— Это ничего не изменит. Если ты сдашься, я пойду к Скале Мэддона сама.

— Но почему?

— Почему? — она пожала плечами. В её глазах вновь появилось то странное, непонятное мне выражение. — Итак, принимаешь ты моё условие или нет?

Я вздохнул.

— Ладно, делать нечего… Но только если твой отец даст согласие. Кажется, этот ответ удовлетворил её. Я и мысли не допускал, что отец Дженни разрешит ей отправиться в такой опасный поход, однако поздно вечером, когда она ушла к себе в спальню, он сел у очага, долго смотрел на огонь и наконец, повернувшись ко мне, спросил:

— Вам известно, какое условие поставила Дженни?

— Да. Я ответил, что приму его, если вы согласитесь.

— Ну так вот, — кивнув, сказал он, — я согласен.

— Господи! — вскричал я. — Вы просто не понимаете, насколько это опасно.

— Ещё как понимаю. — Он усмехнулся. — Но если уж Дженни закусит удила, её ничем не удержишь. Она хочет плыть, и дело с концом. Вся в мать, как решила, так и будет… Однажды она тайком прошмыгнула на бот Маклеода и отправилась с ним на рыбалку. Её не было дома больше тридцати часов, и это в семь лет от роду! А потом пошло — одна выходка за другой, до тех пор, пока мы не махнули рукой и не перестали волноваться за неё. Дело в том, Джим, что можно осторожничать и беречь себя, сколько угодно, а потом — бац — погибнуть при переходе улицы. Я лично так на это смотрю. Если постоянно избегать опасностей, жить будет неинтересно. — Вдруг он положил руку мне на плечо. — Вы мне очень нравитесь, мальчик мой. Вы не трус и не дурак. Более того, я верю тому, что вы рассказали. Не стану делать вид, будто понимаю, что за человек этот Хэлси, но я приложу все силы, чтобы помочь вам выйти победителем. Я даже готов доверить вам Дженни. Ведь если б не вы, её сейчас не было бы в живых.

Наутро Дженни и её отец приступили к приготовлениям. Они были возбуждены, как дети, собравшиеся удрать из дому. Дел было много: предстояло достать припасы на три месяца, второй комплект парусов, солярку для машины, запасной такелаж, канаты, приборы, рыбацкое снаряжение, дождевики, овчинные тулупы. Субсидировал нас отец Дженни, однако раздобыть всё нужное при карточной и талонной системе в связанной разного рода ограничениями Британии было не так–то просто. Чтобы приобрести самое необходимое, потребовалось почти три недели. От нас с Бертом проку было мало: мы не осмеливались подвергать себя риску, отвечая на досужие расспросы. Большую часть припасов и снаряжения достали Дженни и её отец. Дженни знала, к кому обращаться в Обане и Тобермори. Кое–что из вещей ей удалось лестью выманить у военных моряков. На какое–то время мы очутились в тупике: не было солярки, однако в конце концов мы взяли её с голландского сухогруза, вошедшего в обанский порт переждать шторм.

Чуть ли не каждый день я выходил в море на «Айлин Мор», чтобы почувствовать яхту и обучить Берта азам морского дела. «Айлин Мор» легко слушалась руля и хорошо шла по бурному морю. Даже сухопутная крыса Берт зауважал это судёнышко. По вечерам мы вели счёт успехам и неудачам прошедшего дня. Дженни удалось раздобыть тушёнки, её отец выпросил у какой–то фирмы нужную нам одежду. Словом, каждый день приносил какую–нибудь добрую весть. Наконец мы собрали всё, что могли собрать, учитывая обстоятельства. Мне хотелось добыть ещё и радиопередатчик, но это было необязательно, потому что никто из нас всё равно не умел с ним обращаться.

В пятницу четырнадцатого апреля мы с Дженни решили пройтись до Коннелского моста. Стояла тишина. Мы смотрели на далёкие холмы Малла, Морвена, Мойдарта и Ская. Завтра поутру мы выскользнем из–под сени этих милых холмов и пойдём через Маллский пролив и Литл–Минч к Гебридам. Потом повернём на север–северо–восток, минуем мыс Рат, Шетлендские острова, Фареры и исчезнем в неведомой дали. Увижу ли я снова эти спокойные узкие заливы?

Дженни повернулась ко мне.

— Я чувствую себя, как счастливый человек, который боится, что скоро его счастью придёт конец, — сказала она. Я заглянул в её глаза, и меня охватила нежность.

— Значит, ты счастлива, Дженни?

— Да, очень, — она снова посмотрела на стоявшую в заливе «Айлин Мор». — Только…

— Тебе страшно? — Дженни со смехом покачала головой.

— Просто какое–то странное ощущение там, внутри. Хоть бы и в Баренцевом море было так же тихо и спокойно, как здесь.

— Будь там тихо и спокойно, Хэлси и компания не стали бы выбрасывать «Трикалу» на Скалу Мэддона, — ответил я. — Они выбрали этот остров именно потому, что вероятность чьей–либо высадки там очень мала. Уже у Фарер мы попадём на высокую волну.

— Синоптики обещают ясную погоду, — сказала Дженни. — А яхта у нас крепкая, ей всё нипочём. В разумных пределах, конечно.

— В разумных пределах, — согласился я. — Но мы можем угодить в шторм, который превысит в неистовстве своём любой разумный предел. А когда дойдём до Скалы Мэддона, может статься, что придётся много дней болтаться вокруг неё, пока не удастся пробиться сквозь рифы. К тому времени, возможно, появится Хэлси на своём буксире. А тогда уж всякое может случиться. Воображение нарисовало мне ясную картину — гигантские волны, барьер из коварных рифов с белой от пены брешью, за которой чернеют промёрзшие скалы. Отправляться туда в одиночку страшно, но ещё страшнее подвергать такой опасности Дженни.

— Если ты останешься дома, то сможешь заставить полицию провести следствие, — сказал я.

— Об этом позаботится папа. Он знает все обстоятельства дела, да и письмо с отчётом я ему оставила. Если мы не вернёмся через три месяца или если Хэлси возвратится раньше нас, он передаст эту бумагу в полицию. Торговую палату и газеты. Неужели ты не понимаешь, что они заинтересуются этим делом, узнав о моём участии в плавании? Во всяком случае, газетчики клюнут. Но довольно об этом. Давай лучше простимся с Бен–Круаханом, это патриарх наших гор и нечто вроде моего второго отца. У меня примета: если я тепло распрощаюсь с ним, он станет охранять меня в пути и поможет благополучно вернуться домой. Мы простились с далёкой заснеженной горой и пошли домой на прощальный обед. Мак, Берт и отец Дженни потягивали горячий ромовый пунш, стол ломился от лучших яств с фермы, всё было прекрасно. О ждущих нас впереди опасностях мы вспомнили лишь однажды, когда отец Дженни провозгласил тост за «Айлин Мор».

Потом он самолично проводил меня в мою комнату и пожал мне руку. От прикосновения его сухих старческих пальцев я почувствовал комок в горле.

— Быть стариком не так уж и плохо, — сказал он. — Только вот скука иногда одолевает. Будь я хоть на несколько лет моложе, пошёл бы с вами.

Утро выдалось холодное и колючее. Небо было голубым, воды залива искрились на солнце, холмы окутал белый клочковатый туман. Отец Дженни спустился к берегу проводить нас. Его высокая прямая одинокая фигура ясно виднелась на фоне золотистого пляжа. Мы подошли к «Айлин Мор» на вёслах. Мак тут же отправился вниз и запустил машину. Пока мы выбирали якорь, Дженни стояла в рулевой рубке. Винт вгрызся в воду, и я почувствовал, как судёнышко едва ощутимо содрогнулось. Мы скользнули к фарватеру, обошли косу, и Дженни, ненадолго оставив штурвал, вышла на палубу, чтобы посмотреть за корму, на пляж, где стоял её отец. Он казался крошечным и одиноким. Мы помахали, он ответил, потом повернулся и твёрдым шагом пошёл вверх, к дороге. Он ни разу не оглянулся. Мы мельком увидели в просветах меж деревьев дом, потом его заслонила коса, и Дженни вернулась за штурвал. По–моему, она плакала.

Я отправился на нос. Мы шли прямиком на белую остроконечную башню маяка Айлин Масдайл. За маяком лежал Маллский пролив, вода была спокойная, будто масло, по её поверхности пробегала мёртвая зыбь. Чуть погодя, я вошёл в рубку. Дженни достала судовой журнал и записала:

«Суббота, 15 апреля 1946 года, 6.43. Подняли якорь и снялись с рейда под замком Дунстафнейдж на Скалу Мэддона. Погода ясная».

Плавание началось. В заливе Ферт–оф–Лорн мы поймали ровный юго–восточный бриз и поставили паруса. Едва грот наполнился ветром, Дженни дала Маку команду «стоп–машина»: каждая капля топлива была на вес золота. В начале девятого мы прошли между полузатопленным островком Скала Леди и Айлин Масдайл. По правому борту на траверзе вскипала рваной пеной быстрина у маяка. К полудню за кормой остался Тобермори, мы шли под полным парусом, дул ровный юго–восточный бриз, и яхта делала шесть узлов на спокойной мягкой волне. К ночи мы вошли в пролив Литл–Минч между Скаем и Гебридами, а когда настало серое дождливое утро, мыс Рат уже был у нас за кормой. Милые сердцу холмы исчезли, во все стороны до горизонта простиралось пустое неугомонное море. Нос судёнышка смотрел градусов на пятнадцать восточнее северного магнитного полюса.

На третий день мы шли между Фарерами и Шетлендскими островами, не видя ни тех, ни других. Мелкая изморось, которая прицепилась к нам у мыса Рат, не отставала, и видимость сократилась до нескольких миль. Ветер задул с юго–запада. Прогнозы для королевских ВВС, которые мы ловили на длинных волнах по радиоприёмнику в рубке, по–прежнему обещали ясную погоду. Ветер, дувший почти точно в корму, гнал нас на север по мерно вздымавшимся под килем волнам. Запускать машину не было нужды, мы шли под всеми парусами, и «Айлин Мор» летела, будто птичка. В понедельник стоявшая у штурвала Дженни вдруг позвала меня в рубку. Голос её звучал взволнованно и испуганно. Я вошёл. Дженни слушала по радио беседу двух мужчин.

— Это учебная программа Би–Би–Си, — пояснила она. — Может, узнаешь кого–нибудь?

Я прислушался.

— Как вы намерены отыскать ее? — задал вопрос репортер.

— С помощью специального прибора, который во время войны применялся для обнаружения подлодок. Покупая этот буксир, мы знали, что он оснащен таким прибором.

Второй мужчина говорил чисто и четко, словно актер.

— Как только затонувшее судно будет обнаружено, мы спустим водолаза для осмотра. У нас новейшее снаряжение для глубоководных работ. Если «Трикала» лежит на скальном шельфе, в чем я уверен…

— Господи! — воскликнул я. — Хэлси!

Нужные нам сведений мы получили в самом конце передачи.

— Когда вы намерены отплыть, капитан Хэлси? — спросил репортер.

— Я планировал сняться с якоря через неделю, но подготовка экспедиции завершается быстрее, чем мы думали, и при удачном стечении обстоятельств мы сможем отправиться в путь послезавтра.

— Что ж, капитан Хэлси, желаем вам успеха в поисках сокровищ. С нетерпением ждем вашего возвращения, чтобы узнать, что вы с собой привезете.

Мы переглянулись. Послезавтра! Значит, если он снимется с якоря в назначенный день, мы будем опережать его всего на пять суток. Хотя при хорошей погоде… Я смотрел сквозь стеклянный козырек на седые, вздымающиеся волны. Пять дней — не ахти какая фора для

маленького парусника в состязании с адмиралтейским буксиром, дающим двенадцать узлов.

Всю неделю дул попутный ветер, юго–западный и северо–западный, погода держалась ясная, и море вело себя прилично, во всяком случае для здешних вод. Пять дней мы плыли почти параллельно побережью Норвегии, находившемуся в двухстах пятидесяти милях от нас по правому борту. Наш путь лежал на север, потому что Скала Мэддона находилась где–то посередине между островами Медвежий и Ян–Майен. Скорость наша колебалась от пяти до восьми узлов, и нам ни разу не пришлось запускать двигатель.

Во вторник мы попали на высокую и злую волну, и у меня засосало под ложечкой. Даже у Мака в глазах появилось отсутствующее выражение. Берт, бывший у нас за кока, вышел из камбуза с зеленым, лоснящимся от пота лицом.

— Уф! — проговорил он. — Никак не совладаю с хлебной корзиной.

Внезапно он схватился за живот и кинулся к леерам.

К вечеру ветер посвежел, яхта пошла быстрее и качка ослабла. Берт постепенно приспосабливался к жизни на воде и к концу недели уже стоял за штурвалом, правда, только в дневное время. Вообще, первая неделя плавания приносила мне одни радости. При попутном ветре, ясной погоде и умеренном волнении моря работы на судне было немного, и большую часть времени я проводил в рубке, болтая с Дженни. Она была хорошим шкипером и умела выжать из своего судна всё. За эту первую неделю мы прошли почти тысячу миль, и наше путешествие можно было бы считать самым приятным в моей жизни, знай я наверняка, что ждёт нас впереди. Но в воскресенье задул крепкий северный ветер, барометр упал, а в прогнозах погоды сообщалось исключительно о понижении давления над Исландией, которая была у нас по левому борту. День ото дня становилось холоднее, нас окутала ледяная крупа, сулившая жестокий мороз.

И всё–таки, похоже, нам сопутствовала удача: в понедельник ветер снова задул с юго–запада, и нас погнало слабым штормом прямо по проложенному курсу. К середине второй недели похода давление опять поднялось, и мы плыли в холодных и ярких лучах солнца. Осталось пройти чуть больше четырёхсот миль. Прогнозы снова были хорошие, и шансы приблизиться к Скале Мэддона в ясную погоду сохранялись.

Лишь одно обстоятельство внушало тревогу. Если Хэлси действительно отплыл семнадцатого апреля и взял курс прямо на Скалу, то при средней скорости в десять узлов он не мог отстать от нас больше, чем на двое суток. Правда, он мог и не осмелиться пойти к Скале Мэддона сразу. Для верности он должен был, по крайней мере, сделать вид, будто направляется туда, где «затонула» «Трикала». Впрочем, сомнения свои я держал при себе, хотя видел, что и Дженни думает о том же.

В среду стало очень холодно. Мы попали под обильные снегопады, и видимость была плохая, но ветер держался — юго–западный сменялся северо–западным, и мы продвигались вперёд довольно быстро. В воскресенье, двадцать восьмого апреля, я ухитрился увидеть солнце в просвете между тучами и уточнить таким образом наше местонахождение. Оно почти полностью совпадало с расчётным, поскольку ветер дул главным образом в — корму, и нас не снесло с курса.

— Мы приблизительно в восьмидесяти пяти милях к югу–юго–западу от Скалы, — сообщил я Дженни, стоявшей за штурвалом.

— Когда прибудем на место, по–твоему?

Была половина четвёртого вечера. Мы делали чуть больше четырёх узлов при довольно высокой волне.

— Завтра к полудню, — ответил я. — Если сохраним теперешнюю скорость.

— Хорошо бы. Можем успеть вовремя. Только что передали метеосводку. Плохи дела, нас догоняет буря. Да и барометр падает. Боюсь, угодим в шторм.

— Пока нам везло, — сказал я. Дженни тряхнула головой.

— Знаешь, даже если море останется таким, как сейчас, мы можем и не добраться до «Трикалы». Мы не знаем, на что похож этот остров. Рэнкин сказал, что они выбросили её на пляж. Значит, она внутри рифового пояса.

— Да, он говорил, что они проходили через брешь.

— А брешь эту, вероятно, можно преодолеть только в тихую погоду. Не забывай, что написано в справочнике: «Известно не более десяти случаев высадки на остров». Может быть, в здешних водах такой день, как сегодня, можно считать тихим, но волны–то большие. Сейчас Скала Мэддона наверняка скрыта водяной пылью, а к бреши не подойдёшь, потому что волны мечутся там как свихнутые.

— Не забывай, что Хэлси смог выбросить «Трикалу» на пляж и уйти через брешь в открытой шлюпке, которая ещё меньше, чем «Айлин Мор». А подобрали Хэлси у Фарер всего через двадцать один день после того, как мы покинули судно. Должно быть, они без задержек провели «Трикалу» через брешь и так же быстро вышли на шлюпке обратно.

— Может, им повезло с погодой. Молю Бога, чтобы повезло и нам. При самом удачном стечении обстоятельств у нас будет два–три дня в запасе, прежде чем появится Хэлси на своём буксире!

А если не удастся попасть на рифы раньше, значит, зря мы вообще сюда пришли. Никаких доказательств мы не добудем. Кроме того, Хэлси может заловить нас там, в кольце…

— Пока нам везло, — повторил я. — Как–нибудь прорвёмся. Словно отвечая мне, по радио передали ещё одно объявление синоптиков, и сердце у меня упало. Для района Гебрид и Ирландского моря дали штормовое предупреждение. От центра Атлантики до севера Шотландии погода ожидалась ужасная, с сильными, а местами ураганными ветрами. Этой ночью давление стало падать всерьёз.

Наутро море было почти такое же, как вчера, но ветер усилился и стал порывистым. «Айлин Мор» начала сильно крениться и глубоко врезаться бушпритом в гребни волн. Всё утро ветер был неустойчивый и по силе, и по направлению. «Айлин Мор» неплохо переносила удары волн, но удержать её на курсе оказалось нелегко. Мокрого снега не было, но из–за низких туч видимость ограничивалась двумя–тремя милями. Давление продолжало падать, прогнозы были единодушными: плохая погода. Я попытался напустить на себя беспечный вид, но в глубине души засел страх. Нас нагонял шторм, а ведь мы подходили к острову, окружённому рифами, которые были нанесены на карты лишь в общих чертах. Мысль о том, что этот остров по носу, а не за кормой, приятной не назовёшь. Больше всего я боялся, что мы не успеем заметить Скалу Мэддона засветло. К ночи шторм обрушится на нас. Наступил полдень. Видимость по–прежнему не превышала трёх миль. Ветер завывал в вантах, его злые порывы сдували гребни волн, превращали их в огромные тучи водяной пыли и обрушивали на яхту. Мы шли под зарифленными парусами, и всё равно маленькое судёнышко то и дело зарывалось носом под напором ветра. Берт, шатаясь, вошёл в рубку с двумя кружками и поставил их на столик для карт.

— Держите, — сказал он. — Мы уже почти на месте, да?

— Будем с минуты на минуту, — ответил я, стараясь сохранить вид уверенного в себе человека.

— Давно пора, — Берту никак не удавалось спрятать нервное напряжение за улыбкой. — У меня уже кишки свело от этой качки. А Мак говорит, что близится шторм. Он его носом чует.

— Это он умеет, — ответила Дженни, потянувшись за кружкой. — На моей памяти Мак ещё ни разу не ошибся, когда дело касалось погоды. У него так: если нос не учует, ревматизм подскажет. Я выпил свой чай и вышел на качающуюся палубу. Видимость ухудшалась. Напрягая глаза, я вгляделся в свинцовый сумрак, но рассмотрел лишь вздымавшиеся вокруг нас серые волны, изорванные шквальным ветром. Время от времени гребень волны ударял в планшир, и судно окутывала водяная пыль. Берт вышел из рубки и присоединился ко мне.

— Как ты думаешь, мы с ним не разминёмся? — спросил он.

— Не знаю, — я взглянул на часы. Время близилось к часу. — Возможно. Тут трудно рассчитать поправку на дрейф.

— Ну и холодрыга. Господи, — сказал Берт. — Если хочешь, у меня есть отличное жаркое. Эй, Мак, старый бедолага! — воскликнул он, когда шотландец выбрался из–под палубы и задрал нос, принюхиваясь к погоде, словно ищейка, вышедшая из своей конуры. — Он сегодня всё утро скулил насчёт ревматизма.

— Да, буря наседает, — отозвался Макферсон и засмеялся. — Погоди, скоро тебе не до жаркого будет.

Внезапно Берт схватил меня за руку.

— Джим, гляди, что это там, прямо по курсу? Иди сюда, а то тебе из–за кливера не видать.

— Он оттащил меня на несколько шагов в сторону. Прямо перед нами, приблизительно в миле от яхты, море бурлило и дыбилось, как во время быстрого прилива. Я позвал Дженни, но она и сама всё видела.

— Меняю курс! — закричала она.

— Господи! — воскликнул Берт. — Вы только посмотрите на эти буруны!

Огромный лоскут белой пены покрывал рваную поверхность моря. Ветер сдувал с неё водяную пыль, которая серой завесой стояла в воздухе. Теперь я понял, что перед нами рифы.

— Полундра! — крикнул я Берту. В тот же миг «Айлин Мор» свалилась на другой галс, и мы пошли точно на восток. Вода захлестнула планшир левого борта, а ветер ударил в правый. Рифы остались слева, и внезапно позади пенного пятна, за рваным занавесом мятущейся водяной пыли на мгновение показалась зловещая чёрная масса.

— Ты видел? — спросил Берт.

— Да! — крикнул я. — Это Скала Мэддона.

— Исчезла… накрыло брызгами, будто простыней… Нет, вон она, гляди!

Я выпрямился и посмотрел в ту сторону, куда указала его простёртая рука. На мгновение ветер отнёс водяную завесу прочь. Огромная скала вздымалась над морем; у подножий отвесных утёсов, достигавших в высоту нескольких сотен футов, бурлила и пенилась вода. Большая волна с курчавым гребнем ударила в скалу, и вверх взметнулся белый водяной столб, как от взрыва глубинной бомбы. Ветер подхватил брызги, окутал ими скалу, и всё исчезло за завесой свинцово–серого тумана.

— Опять скрылась! Видел, как в неё ударила волна? По–моему, нас крепко накололи. Разве тут выбросишь судно на берег? Потрясение, которое я испытал при виде этого зрелища, было сродни удару ниже пояса. Я совершенно обессилел. Тут не уцелеть никакому судну. А ведь сегодняшний день считается относительно спокойным для этих мест. Что же тут творится во время настоящей бури? Я подумал о преследовавшем нас шторме.

— Оставайтесь здесь, оба, — велел я Маку и Берту, — и следите за рифами. Пойду сменю Дженни за штурвалом.

— Ладно, — отозвался Мак, — и скажите мисс Дженни, что надо выбираться отсюда, пока мы ещё видим, куда плывём. Я вошёл в рубку. Дженни стояла в напряжённой позе, упираясь в палубу широко расставленными ногами и прижимаясь к штурвалу. Её подбородок был чуть вздёрнут.

— Передохни, — сказал я. Дженни отдала мне штурвал и взяла судовой журнал.

— Пожалуй, это Скала Мэддона? — с сомнением спросила она.

— Должно быть.

Кивнув, она записала:

«Понедельник, 29 апреля, 1.26 пополудни. Увидели Скалу Мэддона. Ветер усиливается, ожидается шторм».

Я вновь мельком заметил скалу сквозь козырёк. Она была гладкой и чёрной, как тюленья спина, и имела клинообразную форму. На западной оконечности над морем высились отвесные утёсы, а восточные их сколы были пологими. Мы шли вдоль южной оконечности острова. По–моему, до него оставалось мили три. Во всяком случае, до ближайших рифов было больше мили. Может быть, две.

— Что, если подойти ближе? — спросил я. — Мак волнуется из–за погоды, и он прав. По–моему, надо приблизиться к рифам, насколько возможно, пройти вдоль и убираться на восток, если не сумеем найти эту брешь или она окажется непроходимой. Очутившись в полумиле от кипящего прибоя, мы снова свернули и пошли вдоль рифов на восток. Теперь мы были прямо против острова и могли без труда разглядеть его. Почему его назвали Скалой Мэддона, одному Богу ведомо. Я бы окрестил его остров Кит, потому что он напоминал кита очертаниями. Похожая на молоток голова с обрубленным носом смотрела на запад. Шум ветра не мог заглушить нескончаемый громоподобный рёв прибоя возле рифов. Видимость немного улучшилась, и мы разглядели их. Рифы тянулись параллельно берегу острова и уходили далеко на восток. Никогда прежде не видывал я такого зловещего моря. Камни, которые образовывали эти рифы, казались довольно высокими. Возможно, они возникли здесь в результате какого–то сдвига земной коры. Взяв бинокль, я осмотрел сам остров. Он был совершенно гладкий, как будто его уже миллион лет полировали льды и море.

— Ну и жуть, — проговорил Берт, входя в рубку. — Можно, я в бинокль посмотрю?

Я протянул ему бинокль.

— Через час–другой стемнеет, — пробормотал Берт. — Может, послушаемся Мака? Тут ведь не круглый пруд, на якоре не заночуешь. — Он поднёс бинокль к глазам и вдруг напрягся: — Эй! Что это там вдалеке? Скала? Какая–то она квадратная, чёрная. Взгляни сам. — Он передал мне бинокль. — Вон там, где склон уходит в воду.

Я сразу же разглядел её. Она торчала у пологой оконечности острова и была похожа на хвост кита.

— Это не скала, — сказал я, — иначе она была бы такая же гладкая, как и всё остальное на острове.

Внезапно я понял, что это такое.

— Господи! Труба! — вскричал я, сунув бинокль в руки Дженни и хватаясь за штурвал. — Это верхушка трубы «Трикалы». Она с той стороны пологого уступа!

На какое–то время мы позабыли и о надвигающемся шторме, и о том, что оставаться здесь опасно. По мере нашего продвижения вдоль рифов чёрный квадрат удлинялся, принимая форму трубы. Мы разволновались. Вскоре показались одна из мачт и краешек надстройки. Невероятно, но факт: «Трикала» здесь, это несомненно.

Полоса рифов тянулась к востоку, как длинный указательный палец. Мы добрались до её оконечности за полчаса, потом пошли в крутой бейдевинд на север. Мы были примерно в двух милях от «хвоста» Скалы Мэддона и видели «Трикалу» целиком. Она лежала на маленьком, похожем на полочку пляже, словно выброшенная на берег рыбина. Красная от ржавчины, она накренилась так, что, казалось, вот–вот завалится на борт. Пляжик обрамляли два чёрных лоснящихся уступа, которые защищали «Трикалу» от господствующих ветров. Водяная пыль и пена, поднимаемая волнами, то и дело скрывали его и «Трикалу», будто занавес. Теперь до острова было меньше двух миль. Неполных две мили до якорной стоянки с подветренной стороны, до сухогруза водоизмещением пять тысяч тонн и до полумиллиона фунтов стерлингов в серебряных слитках. И никаких признаков присутствия Хэлси с его буксиром. Вот они, необходимые нам доказательства, до них рукой подать. Однако между нами и этим защищённым пляжем была полоса яростного прибоя. Рифы окружали весь остров, кроме его отвесного западного берега, однако здесь, на восточной стороне, они не тянулись непрерывной линией, а торчали, словно острые почерневшие зубы, между которыми в бесовском неистовстве метались бушующие волны.

Очутившись примерно в полумиле от этого дикого хаоса, мы увидели проход или то, что мы приняли за проход. Он был окутан пеной, и мы не могли сказать наверняка. Было начало четвёртого. К востоку от нас море было свободным от рифов, и мы решили держать на север, чтобы проверить, нет ли здесь другой бреши. К четырём часам мы уже шли вдоль полосы рифов на северо–запад, огибая остров. Ничего похожего на брешь мы не заметили, а «Трикала» медленно скрывалась за северным уступом Скалы Мэддона. Тогда мы развернулись и принялись пробиваться в обратную сторону вдоль зловещей линии прибоя. Теперь мы не сомневались, что разрыв в рифах против маленького пляжа и есть та самая брешь.

VIII. «Трикала»

Дженни стояла у штурвала. Она подвела «Айлин Мор» так близко, что мы могли хорошо разглядеть проход. Он был на траверзе справа по борту, в четверти мили. Слева от устья прохода, на уступе, высилась остроконечная скала, она напоминала маяк, но была гораздо выше и толще. Волны разбивались об неё, набирая силу и высоту на подводном уступе, чтобы потом всей мощью обрушиться на этот шпиль и откатиться огромной пенной стеной на противоположный край прохода, достигавшего в ширину ярдов пятидесяти. У внутреннего конца прохода волны опять набирали силу и вновь разбивались об огромную массу изломанных острых скал, после чего откатывались назад, сливаясь со следующей волной, катящейся по проходу, и получалась гигантская рвущаяся вперёд стена воды, которая, казалось, стремится смыть с неба низкие тучи. Лишь иногда на мгновение наступало затишье, и в эти секунды можно было видеть, что в самом проходе рифов нет. А возле пляжа, где лежала «Трикала», вода вела себя относительно спокойно.

— Что же делать? — спросила Дженни. Мы были в рубке вдвоём. — Решать надо немедленно, ветер усиливается, да и темнеет уже. Голос её звучал неуверенно. «Айлин Мор» неистово кренилась. Дженни крепче ухватила штурвал. Я не знал, что ей сказать. Вот она, «Трикала», рукой подать. Но меня пугала мысль о том, что стоит яхте развалиться, и Дженни окажется в кипящем прибое.

— Ты капитан, тебе и решать, — наконец ответил я.

— Единолично? Нет. Я не знаю, как выглядят эти рифы в хорошую погоду. Если ждать, пока шторм выдохнется, можно проболтаться тут несколько недель, прежде чем удастся опять подойти так близко к острову. А тогда уж и Хэлси будет здесь. Что бы вы сделали, не окажись тут меня? Пошли бы прямо в брешь, верно? Я посмотрел в ту сторону. Громадный курчавый гребень, рассыпая ошмётки пены, откатился по подводному уступу назад, слился со следующей волной, и получился исполинский водяной вал, взмывший к небу, словно взлохмаченная грива гигантского морского конька. Я молчал, и тогда Дженни проговорила тихим сдавленным голосом:

— Вели Маку запускать машину. Потом сверните паруса. И пускай наденут спасательные жилеты. Мой–то здесь. Да, и ещё: нам придётся тащить за собой плавучий якорь, чтобы увеличить остойчивость в прибое.

— Хорошо. Я спущу его на перлине и потравлю сажени четыре, — ответил я, открывая дверь. — Длиннее нельзя, слишком много камней.

Мак запустил мотор. Ровное подрагивание палуб успокаивало. Мы с Бертом сняли паруса, и Дженни развернула «Айлин Мор» носом к устью прохода. Мы задраили все люки и щели и свесили за корму плавучий якорь. Потом я вернулся в рубку. Прямо по курсу сквозь козырёк виднелся проход, до которого осталось ярдов двести.

Дженни выпрямилась за штурвалом и смотрела вперёд. Я испытывал странное смешение чувств: нежность к ней и гордость за неё. Она была очень женственна и в то же время даже не дрогнула перед лицом обезумевшей морской стихии. Я подошёл к ней сзади и взял за локти.

— Дженни… если мы… если мы не прорвёмся, я хочу, чтобы ты знала… Я тебя люблю.

— Джим! — только и смогла ответить она.

— Значит, и ты… — начал я.

— Ну конечно, милый! Иначе с чего бы я тут оказалась? — Она смеялась и плакала одновременно.

Потом Дженни взяла себя в руки.

— Пусть Мак покинет машинное отделение, — сказала она, выпрямляясь. — А то ещё угодит в ловушку. Как знать, может, мы опрокинемся вверх дном. Вид этих скал приводит меня в ужас. — Я почувствовал, как она содрогнулась. — Пусть Мак поставит машину на «полный вперёд» и уходит.

Мак вышел на палубу, и я отдал ему линь плавучего якоря. Берта я тоже позвал в рубку. Здесь можно с горем пополам укрыться. Потом я вернулся за штурвал: чтобы провести посудину по этому водному буйству, его надо было держать вдвоём. Мы были совсем рядом с устьем прохода. Шипение прибоя почти заглушало грохот волн.

— Ты когда–нибудь видел нечто похожее? — крикнул я Маку.

— Видеть–то видел, — ответил он. — Но проходить через такое на утлой лодчонке не доводилось. Вы мне движок запорете, мисс Дженни.

— Бог с ним, с движком. Лишь бы яхта не рассыпалась в прибое. — В голосе Дженни звучали какие–то безумные нотки.

Я оглядел рубку. Все мы надели спасательные жилеты. На наших бледных лицах застыло напряжённое выражение.

— Мак, отпустишь линь плавучего якоря, как только прибой начнёт нас качать, — сказала Дженни. — Тогда он нам понадобится. Не думаю, чтобы Мак нуждался в специальных указаниях. Он сжимал линь в своих шишковатых ладонях и смотрел вперёд. Вокруг глаз у него пролегла сеточка из тысячи морщинок. Свет потускнел и стал серым. Козырёк забрасывало ошмётками пены, по стеклу стекала вода. Машина работала на полных оборотах, и «Айлин Мор» шла в самую серёдку бреши со скоростью семи узлов. Скалы по обе стороны устья надвигались на нас. Ярдах в двадцати по курсу в небо взмыл огромный столб воды. Когда он рухнул, я ясно увидел красную от ржавчины «Трикалу», она лежала между двумя гладкими скалистыми уступами.

«Айлин Мор» внезапно подхватило отхлынувшей волной, но мгновение спустя она опять пошла вперёд, в брешь. Дженни не могла рассчитать с точностью до секунд, когда лучше войти в устье. Да это и не имело большого значения, всё равно встречи с яростной кипенью прибоя не миновать.

— Держитесь крепче! — крикнула Дженни. — Подходим! Подхваченная гребнем бурной волны, «Айлин Мор» стремительно понеслась вперёд. Слева над нами нависал колоссальный каменный шпиль. Волна на мгновение обнажила его гранитный чёрный пьедестал, с которого каскадами стекала вода. Несший нас вал обрушился на башню, мы очутились на гребне, и нос яхты задрался к свинцовому небу. Потом его захлестнула громадная прибойная волна. Штурвал у нас в руках заплясал, нос яхты повернулся. Мы оказались на подошве волны, «Айлин Мор» стояла чуть ли не поперёк прохода. Дженни крутанула штурвал, и яхта стала медленно разворачиваться. Плавучий якорь тащился за кормой, «Айлин Мор» напоминала перепуганную лошадь,

— Полундра! — вдруг заорал Берт. — Сзади! У подножия каменного шпиля набирала силу очередная волна, высокая, как гора. С её изломанного гребня, будто растрёпанные на ветру волосы, стекали седые, желтоватые от пены струи воды. Казалось, она разнесёт судёнышко в щепки, но нас защищал каменный пьедестал. Волна с грохотом разбилась об него, превратившись в огромную пенную простыню и накрыв нас, будто лавина. Наши крики потонули в её плеске. Стеклянный козырёк разлетелся, как яичная скорлупа, и пенная вода залила рубку. Яхта накренилась, закачалась и исчезла под водой. Я ничего не видел и не мог дышать. Страшная тяжесть навалилась на грудь, я отчаянно вцепился в штурвал и лишь чудом не сломал руки. Нас несло так стремительно, словно мы мчались вниз с гигантской горы. Потом «Айлин Мор» вздрогнула и выровнялась, волны швырнули яхту к небу, вода хлынула с палубы и из рубки, потащила меня за ноги. Я услышал рёв бешено вращавшегося в воздухе винта. Мы снова с грохотом рухнули на воду. Слава Богу, что нос яхты по–прежнему смотрел прямо на «Трикалу». Линь плавучего якоря оборвался, и яхта оказалась во власти волн. Штурвал плясал у меня в руках, но я удерживал «Айлин Мор» на курсе. Мы снова зарылись в прибойную волну, но на этот раз яхта накренилась не так сильно. Мало–помалу вода стекала с палубы, и я увидел, что море впереди сравнительно спокойное. Вторая волна пронесла нас сквозь брешь, как доску для серфинга.

— Прошли! — крикнул я Дженни. Она лежала на палубе, мокрые волосы скрывали лицо. Берт растянулся поперёк её ног. Мак сумел устоять на ногах.

— В машинное отделение, Мак! — крикнул я. — Сбавь обороты до малого вперёд!

Дженни пошевелилась, потом заворочалась и посмотрела на меня диким взглядом. Я думал, она закричит, но Дженни взяла себя в руки, ощупала голову и сказала:

— Должно быть, ударилась, когда падала. Она села, отбросив с лица мокрые волосы. Берт застонал.

— Что с тобой? — спросила Дженни.

— Рука! Ой, помогите! Кажись, сломал. Движок сбавил обороты. Я направил яхту к пляжу и, когда мы были под ржавой кормой «Трикалы», велел Маку глушить мотор. Потом я пробрался на нос и бросил якорь.

Вид у «Айлин Мор» был такой, словно её потрепало тайфуном. Но мачты стояли, и привязанная к корме резиновая лодка оказалась неповреждённой. Серьёзный ущерб понесла только рубка. Стенка, выходившая на левый борт, была продавлена, все стёкла побиты.

— Как твоя рука, Берт? — спросил я. Он поднялся и привалился к сломанному штурманскому столику.

— Ничего страшного. — Дженни улыбнулась.

— По–моему, нам здорово повезло, — сказала она и чмокнула меня в щёку. — Ты лучший моряк на свете, дорогой. А теперь пошли вниз, там должна быть сухая одежда. Да и повязки надо наложить, а то мы все порезаны.

Только теперь я увидел кровь у неё на шее. Под палубой царил ералаш. Всё, что могло оторваться, оторвалось. Койки слетели с креплений, фонари и посуда побились, ящики открылись. Но здесь было сухо. Люки и прочный рангоут «Айлин Мор» выдержали напор. Мы были на плаву и не нахлебались воды. Пока мы зализывали раны, Мак спустил резиновую лодку. Мы бросили в воду второй якорь, закрепив и нос, и корму «Айлин Мор», потом пошли на вёслах к «Трикале». Её корма едва касалась воды, волны разбивались о нижние лопасти винтов, руль порыжел от ржавчины, да и корпус тоже. Пароход плотно лежал на галечном пляже и имел крен на правый борт около 15 градусов. Невероятно, но он не переломился, и корпус не был повреждён. Два носовых якоря зацеплены за обрамлявшие пляж низкие утёсы. Кормовые тоже закреплены, один — за невысокий риф, второй лежал на дне, цепь уходила в воду.

Мы обогнули корму. С голых бортов не свисало ни одного конца. Пристать к пляжу означало рискнуть резиновой лодкой, и мы вернулись на «Айлин Мор» за тонким линем, по которому я и забрался на «Трикалу» рядом с ржавой трёхдюймовкой. Ржавчина покрывала всё кругом, хлопьями летела из–под ног, но палубный настил казался прочным. Рядом с мостиком у правого борта я нашёл сваленный в кучу и прикреплённый к леерам верёвочный трап. Я отнёс его на корму, и вскоре вся компания уже стояла на палубе.

— Интересно, серебро ещё тут? — спросил Берт, перебираясь через фальшборт.

Мы отправились к кормовой надстройке.

— Вот уж не чаял опять увидеть эту чёртову караулку, где мы дежурили, — сказал Берт. На двери не было висячего замка. Мы навалились на неё, и она, к нашему удивлению, подалась. Ящики с серебром стояли точно так же, как мы их оставили, между ними всё ещё висели наши койки, вокруг была разбросана наша одежда.

— Похоже, никто сюда не заходил, — сказала Дженни.

— Эй, — воскликнул Берт, — смотри, Джим. Вот с этого ящика сорвана крышка. А мы с Силлзом вскрывали совсем другой. Странное дело, ничего не пропало, все слитки на месте. А ведь на двери даже замка нет.

— На этих широтах не так уж много взломщиков, — напомнил я ему. Но и меня удивила беспечность Хзлси. Я подошёл к двери и разглядел на краях проступавший сквозь ржавчину чистый металл. Я сковырнул бурые хлопья и увидел отчетливые следы зубила.

— Берт, взгляни–ка.

— Сварка, — сказал он, подходя ко мне.

— Значит, Хэлси заварил дверь, прежде чем уйти? — спросила Дженни. — Кто же тогда её взломал?

— Вот именно, — подал голос я. — Взломал и не взял при этом ни одного слитка.

Я был сбит с толку. Но серебро здесь, и это главное.

— Ладно, стоит ли теперь голову ломать, — сказал я. — Всякое могло случиться, пока эти пятеро мошенников были на борту. Скоро стемнеет. Давайте осмотрим судно, пока ещё видно. Вполне вероятно, что тайну этой двери мы никогда не раскроем. Мы отправились на мостик. Всё здесь оставалось по–прежнему, словно пароход был на плаву. Кроме ржавчины и толстого слоя соли, время не оставило тут никаких отметин. В закутке для карт даже лежал бинокль. Я посмотрел на нос. Там, будто реликвия давно забытой войны, торчала — одинокая трёхдюймовка. Старый брезент, сорванный с деррик–кранов, колыхался на ветру. За высоким носом виднелся склон острова. Я не заметил там никаких следов растительности, ничего, кроме истрескавшегося, но гладкого камня, словно камень этот был отполированным на наждачном круге алмазом. С близкого расстояния он выглядел точно так же, как и издалека, — чёрный, мокрый, лоснящийся. По спине у меня пробежал холодок. Я ещё никогда не бывал в таком безлюдном и мрачном месте. А вдруг мы не сможем выйти через брешь обратно? Остаться в плену у этого острова — всё равно что живьём угодить в преисподнюю.

Внизу, в каютах, царил полный порядок, никаких следов поспешного бегства. Я вошёл в каюту Хэлси и порылся в ящиках. Бумаги, книги, старые журналы, кипа карт и атласов, циркули, линейки. Две книжные полки были забиты пьесами. Попался на глаза томик Шекспира и «Шекспировские трагедии» Брэдли, но ни писем, ни фотографий я не нашёл. Ничего такого, что помогло бы мне узнать о биографии Хэлси.

Дженни позвала меня, и я подошёл к двери. Они с Бертом стояли в офицерской кают–компании.

— Смотри, — сказала Дженни, когда я переступил порог, и указала на стол. Он был накрыт на одного человека. На подносе лежало всё необходимое для чаепития — сухари, олеомаргарин, банка паштета. Тут же стояла керосиновая лампа.

— Как будто тут кто–то живёт, — проговорила Дженни. — А вот и примус. И фуфайка на спинке стула. По–моему, лазить по заброшенным судам — занятие не из приятных. Так и кажется, что на борту есть кто–то живой. Помню, как в детстве я бегала по строящемуся сухогрузу на клайдской верфи. Такого страху натерпелась… Я подошёл к столу. В кувшинчике было молоко. Оно казалось свежим, но на этих широтах было так холодно, что продукты могли храниться вечно. Паштет тоже не испортился. И вдруг я замер, увидев часы.

— Джим, что это ты разглядываешь? — голос Дженни звучал встревоженно, почти испуганно.

— Часы, — ответил я.

— И что в них такого? — воскликнул Берт. — Ты что, никогда прежде не видел карманных часов?

— Таких, в которых завода хватало бы на год, — никогда, — ответил я. Тонкая секундная стрелка мелкими ровными толчками бежала по кругу. Мы молча смотрели на неё. Прошла минута.

— Господи, Джим! — Дженни схватила меня за руку. — Давай выясним, есть тут кто живой или нет. У меня мурашки по спине бегают.

— Пошли на камбуз, — сказал я. — Если на борту люди, они должны питаться.

Мы двинулись по длинному коридору тем же путём, которым я ходил к коку поболтать и выпить какао. Сейчас в коридоре этом было холодно и сыро. За распахнутой дверью на камбузе воздух казался теплее, пахло пищей. На койке кока что–то шевельнулось.

— Что это?! — вскричала Дженни.

Нас охватила тревога. Команда этого судна — двадцать три человека — пала от рук убийц. Мало ли что… «Не будь ослом», — выругал я себя. Дженни вцепилась мне в руку. Из темноты на нас уставились два зелёных глаза, и мгновение спустя оттуда вышел принадлежавший коку кот, тот самый, который выпрыгнул из шлюпки в последний миг перед её спуском на воду. Он крадучись двинулся к нам, мягкие лапы ступали бесшумно, хвост плавно покачивался, и волосы зашевелились у меня на голове. Мне вспомнилось, как кот вырывался из рук хозяина и царапал его. Эта тварь инстинктивно чувствовала, что шлюпка утонет! Я взял себя в руки. Кот не мог завести часы, он не стал бы есть сухари. Я подошёл к плитке и ощупал её. Сталь была ещё тёплая. Пошуровав в топке кочергой, я увидел тусклые красные угольки.

— На борту какой–то человек, — сказал я. — Он–то и взломал дверь в помещение со слитками. Теперь вам ясно, почему всё серебро цело? Этот человек не смог увезти его, поскольку он до сих пор здесь.

— Невероятно!

— Невероятно, но возможно, — ответил я. — Тут есть кров и пища. И вода. Брезент специально сорвали с кранов, чтобы собирать дождевую воду.

— Ты думаешь, Хэлси оставил здесь сторожа? — спросил Берт и скорчил гримасу. — Чтоб мне провалиться! Нечего сказать, приятная работёнка!

— Может быть, это какой–нибудь бедолага, потерпевший кораблекрушение, — сказал я. — Ему удалось пробраться через рифы, и теперь он сидит тут. Кошка–то жива. Как ещё это объяснить?

— Какой ужас! — пробормотала Дженни.

— Да, несладко, — согласился я и взял её за руку. — Идёмте. Чем скорее отыщем его, тем лучше. Берт, отправляйся на корму, а мы осмотрим нос.

Мы с Дженни облазили машинное отделение, кубрик, мостик и форпик. Это было довольно нудное занятие. Мы подсвечивали себе керосиновой лампой. В чёрных нишах машинного отделения, в безлюдных коридорах и углах кают метались странные тени, и это действовало на нас угнетающе. Мы выходили из трюма, когда Берт закричал с кормы:

— Я нашёл его, Джим! Судно уже окутывали сумерки. Ветер быстро крепчал. Он завывал, обдувая надстройку, и вой этот заглушал нескончаемый грохот волн в рифах. Водяная пыль липла к лицу, её несло через весь остров от утёсов на его западной оконечности. Берт спешил к носу. За ним шёл маленький черноволосый человечек в брюках из синей саржи и матросской фуфайке. Шагал он неохотно и, похоже, побаивался нас. Он напоминал испуганного зверька, которого толкает вперёд любопытство.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Берт, приблизившись к нам. — Пятница собственной персоной, только белый. Нашёл его в рулевом механизме.

— Бедняга, — проговорила Дженни. — У него такой напуганный вид.

— Как вы оказались на судне? — спросил я. Он не ответил. — Как вас зовут?

— Говори помедленнее, — сказал Берт. — Он неплохо понимает по–английски, но говорит не ахти как. По–моему, он иностранец.

— Как вас зовут? — повторил я, на этот раз более отчётливо. Его губы шевельнулись. У этого человека было усталое и серое лицо страдальца. Он раскрыл рот, тщетно стараясь подавить страх и хоть что–то сказать. Это было ужасное зрелище, особенно сейчас, когда сгущались мрачные сумерки.

— Зелински, — внезапно произнёс он, — Зелински — так моё имя.

— Как вы попали на «Трикалу»?

Он вскинул брови.

— Не понимаю. Это трудно. Я слишком долго один. Я забываю родной язык. Я тут уже… Не помню, сколько… — он лихорадочно захлопал по карманам и достал маленький ежедневник. — Ах, да, я прибываю сюда десятого марта 1945. Значит, один год и один месяц, да? Вы заберёте меня с собой? — внезапно с жаром спросил он. — Пожалуйста, заберите меня с собой, а?

— Разумеется, заберём, — ответил я, и от улыбки морщины на его измождённом лице обозначились ещё резче, кадык дёрнулся.

— Но как вы сюда попали? — спросил я.

— Что? — он нахмурился, но потом его лицо вновь прояснилось. — Ах, да… как попал? Я поляк, понятно? В Мурманске сказали, этот корабль должен идти в Англию. Я хочу находить невесту, она в Англии. И я иду на этот корабль…

— Вы хотите сказать, что пробрались на борт тайком?

— Как, простите?

— Ладно, не будем об этом, — сказал я.

— Должно быть, он оставался на борту после того, как все, кроме Хэлси и его шайки, покинули судно, — проговорила Дженни.

— Да, — согласился я. — Так что мы привезём с собой не только серебро, но и живого свидетеля.

— Пожалуйста, — снова заговорил поляк, указывая на «Айлин Мор». — Пожалуйста, ваш корабль. Будет большой шторм. Здесь будет плохо. Он с запада, и вода течь через весь остров. Скоро будет темно, и вы должны иметь много якорей, нет?

— Бывает, что ветер дует с востока? — спросил я его. Он нахмурился, подыскивая слова.

— Нет, только однажды. Тогда было ужасно. Днище почти вдавило в корабль. Каюты все вода. Волны достают там, — и он указал на мачты.

Он, конечно, преувеличивал, однако было очевидно, что при восточном ветре волны будут перехлёстывать через защищавшие остров рифы, а этот укрытый пляж превратится в залитый бушующей водой ад. Слава Богу, что господствующими ветрами тут были западные.

— Тогда давайте укрепим «Айлин Мор» ненадёжнее, — предложил я.

— Вы не должны спать на ваша маленький корабль. Вы должны приходить сюда, пожалуйста. Будет очень плохо. «Айлин Мор» стояла носом к пляжу, против ветра, который с рёвом обдувал Скалу Мэддона. Среди снаряжения «Трикалы» мы нашли два маленьких шлюпочных якоря. Привязав к ним крепкие перлини, мы надёжно зачалили яхту. Два якоря на носу, два — на корме. С кормы перлини были длиннее, чтобы в случае перемены ветра яхту не выбросило на пляж. Потом мы перешли на «Трикалу», взяв с собой резиновую лодку.

Зелински настоял на том, что кашеварить будет он. Робости как не бывало. Слова лились из него непрерывным потоком, он бегал туда–сюда, стеля нам постель, грея воду, роясь в аптечке, чтобы залатать наши порезы. Он был до безумия рад человеческому обществу. Да и коком Зелински оказался прекрасным, а запас провизии на судне сохранился благодаря холоду. После ужина начался шторм. Мы поднялись на палубу. Стояла кромешная тьма. Ветер продувал надстройку, бросал нам в лицо брызги, шум прибоя в рифах усилился, но даже он не мог заглушить грома волн, бивших в скалы на западном краю острова.

— Будет ещё хуже, — пообещал Зелински. Мы ощупью пробрались на корму, чтобы взглянуть на «Айлин Мор», но смогли рассмотреть лишь смутно белевший прибой.

— Как ты думаешь, она уцелеет? — спросила Дженни.

— Не знаю. Мы уже ничем не можем ей помочь. Четыре якоря должны удержать. Слава Богу, что нам не придётся ночевать на борту.

— Может, будем стоять вахты?

— А что толку? Мы даже не видим её. Что мы сможем поделать, если она потащит по дну якоря?

Прежде чем лечь спать, я отыскал скользящую плиту, о которой говорил Рэнкин. Она была укреплена в желобах в трюме номер один, и цепи от неё шли под койку в бывшую каюту Хендрика. Когда размыкали сцепку, плита падала вниз и надёжно закупоривала пробоину в корпусе. А потом они и вовсе заварили эту пробоину.

Наутро мы с Бертом поднялись чуть свет. Даже с подветренной стороны острова дуло так, что нам пришлось продвигаться к корме, цепляясь за леера. Прилив почти достиг высшей точки, и «Трикала» мягко тёрлась килем о галечный пляж. Рифы исчезли, куда ни глянь, повсюду бесновалась ревущая пена, а прямо за кормой «Трикалы» дико плясало на волнах маленькое белое судёнышко, которое привезло нас в это жуткое место. К счастью, ветер терял напор и отжимал воду обратно к рифам, поэтому «Трикала» ещё не переломилась пополам.

Я огляделся. Дженни, спотыкаясь, брела в нашу сторону. Она не сказала ни слова, просто с тревогой посмотрела на «Айлин Мор» и быстро отвернулась.

Шторм продолжался весь день. Повсюду на судне слышался его рёв. Он действовал на нервы, и мы стали раздражительными. Один Зелински сохранял бодрость духа. Он болтал без умолку, о военнопленных и освобождении русской армией, о заброшенной войной сначала в Германию, а потом в Англию невесте, которую он мечтал найти. Казалось, слова копились у него так долго, что теперь он просто не мог не выплеснуть их.

В этот день я основательно обшарил каюту Хэлси. Я чувствовал, что смогу найти здесь ключик к его прошлому, но так ничего и не нашёл. Хэлси хранил в каюте три подшивки переплетённых номеров «Театрала» за тысяча девятьсот девятнадцатый, двадцатый и двадцать первый годы. Я любил театр и в конце концов, бросив бесполезные поиски, понёс эти три тома на камбуз, чтобы просмотреть их в тепле. Тут–то я и сделал открытие. В подшивке за тысяча девятьсот двадцать первый год была фотография молодого актёра Лео Фудса. Его вздёрнутый подбородок и отведённая назад широким жестом рука показались мне знакомыми. Но фамилию Фудс я никогда не слышал, да и в театр в ту пору ещё не ходил. Я показал фотографию Дженни, и у неё тоже появилось ощущение, что она где–то видела этого человека. Даже Берт, который сроду не видел ни одной пьесы, признался, что человек на фотографии ему знаком. Тогда я взял карандаш и быстро подрисовал бородку клинышком и фуражку. И вот на нас уставился капитан Хэлси. Именно таким он был, когда горланил на мостике «Трикалы» цитаты из Шекспира. Да, это он. Несомненно, он. Я вырвал страницу из журнала и спрятал её в записную книжку. В сумерках мы с Бертом пошли взглянуть на «Айлин Мор» ещё разок. Дженни решила не ходить, это было выше её сил. Поднявшись на палубу, мы сразу же ощутили какую–то перемену. Стало тише, хотя рёв прибоя не смолкал, а от западного берега острова по–прежнему доносился грохот волн. Но ветра больше не было. Небо окрасилось в жуткий дымчато–жёлтый цвет. Значит, пойдёт снег.

— Так бывает, когда попадаешь в самую серёдку шторма, — сказал я Берту. Мне всё это совершенно не нравилось. — Наступает затишье, даже небо иногда становится голубым, а потом ветер начинает дуть с другой стороны.

— Поляк говорит, что, пока он тут сидел, восточный ветер был лишь однажды.

— Одного раза нам хватит за глаза, — ответил я. Мы спустились в каюту. Дженни я ничего говорить не стал. В котором часу началась буря, я не знаю. Я сонно заворочался на своей койке, гадая, что могло меня разбудить. Всё осталось по–прежнему, волны продолжали с рёвом биться о рифы. Вдруг я разом проснулся. Каюта ходила ходуном, дрожал даже каркас «Трикалы». Откуда–то снизу, из недр судна, доносился зычный скрежет. Я зажёг лампу. Из–под двери просочилась струйка воды. Судно опять содрогнулось, как от страшного удара, чуть приподнялось и вновь со скрежетом осело на гальку.

Теперь я понял, что произошло. Натянув сапоги и дождевик, я поднялся на палубу. Трап выходил на корму, и ветер с рёвом врывался внутрь судна. Я скорее чувствовал, чем видел или слышал, как волны разбиваются о корму. Чтобы приподнять такое судно, они должны были достигать большой высоты. Я подумал об «Айлин Мор», и сердце у меня упало. Рёв моря и вой ветра, слившись воедино, наводили ужас. Я был бессилен что–либо поделать. Я закрыл дверь сходного трапа и пошёл на камбуз, где сварил себе чаю. Через полчаса ко мне присоединилась Дженни. Пришёл Берт, а перед рассветом появились Мак и Зелински. Мы пили чай и смотрели в огонь. Честно говоря, я и мысли не допускал, что яхта может уцелеть. С рассветом начался высокий прилив, и «Трикала» приподнималась уже на каждой волне. Если сухогруз водоизмещением пять тысяч тонн пляшет как сумасшедший, что тогда говорить о крошечной «Айлин Мор», построенной из дерева и имеющей водоизмещение не более двадцати пяти тонн. В начале седьмого мы выбрались на палубу. Бледный серый рассвет сочился сквозь грозовые тучи. Нашим взорам открылась картина хаоса и разора. Волны вздымались над «Трикалой», потом их гребни изгибались, и гигантские валы с дьявольским рёвом обрушивались на корму, рассыпаясь на пенные каскады, которые катились по палубе и с шипением хлестали нас по ногам, доставая до колен. Мы вскарабкались на мостик, который сотрясался, как бамбуковая хижина во время землетрясения, всякий раз, когда «Трикала» падала на пляж.

Дженни взяла меня за руку.

— Она погибла… Погибла…

Вдруг Берт вскрикнул. Ветер унёс слова, и я ничего не разобрал, но посмотрел в ту сторону, куда указывала его рука, и на мгновение мне почудилось, что я вижу, как какое–то белое пятно пляшет на верхушке катящейся волны. Это была наша яхта. Один длинный перлинь оборвался, но остальные три якоря цепко держали её. Плавучесть у неё была, как у пробки, с каждой новой волной «Айлин Мор» взмывала ввысь, потом перлини натягивались как струны, и гребень волны обрушивался на яхту. Мачты и бушприт бесследно исчезли, смыло и рубку. С палубы сорвало всё, кроме досок настила.

— Джим, — закричала Дженни, — перлини не дают ей подняться на волну!

Мы ставили её на якоря с большой слабиной, но сейчас был самый разгар прилива, и ветер гнал на пляж громадные волны. Надо было потравить перлини ещё на несколько саженей, тогда она могла бы пропускать эти волны под днищем.

— Это невыносимо! — крикнула Дженни. — Надо что–то делать!

— Мы ничего не можем сделать, — ответил я. Дженни разрыдалась. От рифов покатился огромный вал, он был больше, чем все предыдущие. «Айлин Мор» легко взлетела до половины его высоты, перлини натянулись, и гребень, похожий на голодную разинутую пасть, на миг зависнув над судёнышком, обрушился на него сверху. Перлини лопнули, нос зарылся в воду, корма задралась. «Айлин Мор» перевернулась вверх днищем, и её понесло на пляж. Яхта трепыхалась, как живое существо.

Она врезалась кормой в гальку в каких–то двадцати ярдах от «Трикалы», нос взметнулся к небу, и в следующий миг «Айлин Мор» рассыпалась на те доски и балки, из которых была построена, превратившись из судна в груду плавника. Я отвёл Дженни вниз. Зачем смотреть, как море разбивает о пляж останки яхты? Достаточно того, что мы видели её борьбу и её гибель.

Дженни рыдала. Мы молчали. Теперь, когда «Айлин Мор» больше не существовало, мы превратились в пленников Скалы Мэддона.

IX. В плену у острова

Тем же утром после завтрака Зелински отвёл Мака в сторону, взял его под руку и, прошептав что–то на ухо, решительно потащил с камбуза. Мак обернулся ко мне.

— Похоже, парень хочет, чтобы я взглянул на машину, — сказал он. — Я буду внизу.

Всё утро Дженни, Зелински и я вели учёт припасам. Берт следил за погодой. С отливом «Трикала» перестала тереться о пляж, но даже сейчас волны бурлили под кормой. К полудню учёт был закончен, и мы с Дженни, сидя в кают–компании, принялись прикидывать, надолго ли хватит судовых припасов. Зелински исчез за дверью камбуза. Около часа Берт сообщил, что ветер стихает. Я показал ему листок.

— Берт, мы только что подбили бабки. Похоже, актив у нас неважнецкий.

— Всё не так уж и плохо, дружище, — ответил он. — До острова мы добрались, «Трикалу» отыскали, серебро в целости и сохранности. Нашли этого парня Зелински, теперь у нас и свидетель есть. Для начала совсем даже недурственно.

— Да, только как нам теперь отсюда выбраться? Мы с Дженни подсчитали, что при разумном питании харчей хватит на три месяца с маленьким хвостиком.

— Ну и хорошо. Не придётся таскать яйца у чаек.

— Ты что, не понимаешь? Зелински просидел тут больше года, и за это время к острову не приблизилось ни одно судно.

— Три месяца — срок не малый. Впятером мы успеем сделать кучу дел. Сможем, к примеру, наладить радио. Построить бот… Он улыбался. До него ещё не дошло, в какую передрягу мы угодили.

— Во–первых, — сказал я ему, — никто из нас ни чёрта не смыслит в радио, а что касается бота, то всё дерево на палубе «Трикалы» прогнило и пришло в негодность. В каютах есть шпунтовые доски, но из них не сколотишь бот для здешних вод. О резиновой лодке и вовсе можешь забыть.

— А что говорит поляк? Он сидел тут больше года. Должен же он был что–то придумать.

— Зелински не моряк, — ответил я. — В довершение всего нам по–прежнему угрожает опасность со стороны Хэлси.

— Хэлси! — Берт щёлкнул пальцами. — Вот тебе и решение. Он и будет нашим обратным билетом. Пока тут лежит серебро, он не откажется от попыток вывезти его. Он приплывёт, и тогда… У нас есть оружие?

— Восемь винтовок и ящик с патронами, — ответил я. — Четыре сабли и два пистолета системы Бери.

— Как ты думаешь, мы смогли бы захватить буксир? Я пожал плечами.

— Дай Бог, чтобы они нас не захватили. Не забывай, что у них будет динамит. В темноте они взорвут «Трикалу», и все дела. Они так и так хотят поднять её на воздух, чтобы не оставлять улик.

— Да, это верно, — согласился Берт. — Братец Хэлси, должно быть, утопит почти всю свою команду, кроме старой банды. Рэнкина, наверное, тоже в расход… Эй, что это? Палуба у нас под ногами дрожала.

— Неужели Мак запустил машину? — возбуждённо спросила Дженни.

Вошёл Зелински с подносом, заставленным блюдами.

— Кушать подано, — объявил он. — Сегодня у нас равиоли. Тут столько муки, что волей–неволей будешь есть, как итальянец, а? В этот миг вспыхнула лампочка. Мы заморгали и лишились дара речи от удивления. Один Зелински, казалось, воспринял это как должное.

— Это Мак, — сообщил он. — Мак очень умный с машиной. Он наладит её, и мы поедем в Англию. Я ещё не бывал. Но моя мама была англичанка и говорила, что там хорошее место.

— Что ты хочешь этим сказать, Ян? — спросила его Дженни. — Как это поедем? Как мы доберёмся до Англии, если яхты больше нет? Он удивлённо взглянул на неё.

— Так в «Трикале» же! Она будет плыть! Дно у неё пока что не отвалилось. Всё время, пока я тут сижу, я молюсь, чтобы приехал кто–нибудь понимать в моторах. Я их не понимаю. Слишком сложно. И я жду. Я делаю деревянный плот и везу якорь к рифам. Это была большая работа. Но я справляюсь с ней. Сейчас ветер от востока. На высоком приливе пароход может стащить в воду. Извините, пожалуйста, покушайте. Если моторы в порядке, я буду очень осчастливлен. Я их смазывал.

С этими словами он отправился вниз к Маку, а мы так и остались сидеть, изумлённо глядя ему вслед.

— Вот тебе и на! — сказал, наконец, Берт. — Все вопросы сняты.

— Такие дела, — сказал Мак, входя. — На левом двигателе полетело несколько подшипников, но это поправимо, их можно заменить. Парень хорошо следил за смазкой. А вот на правом, похоже, гребной вал не в порядке. У меня такое чувство, что он треснул. Котлы тоже не действуют. Впрочем, пока не разведём пары, ничего сказать нельзя. Может статься, что они в исправности.

— Думаешь, удастся запустить левый двигатель? — спросил я.

— Да, — Мак медленно кивнул, набивая рот равиоли. — Наверное.

— Когда?

— Может, завтра утром, если котёл не проржавел насквозь.

— Грандиозно! — воскликнул я. — Высокий прилив будет с половины восьмого до восьми. Поработай ночку, Мак. Мы должны использовать восточный ветер. Может, другого такого случая придётся ждать несколько месяцев.

— Ладно, только как насчёт обшивки?

— Зелински говорит, что всё в порядке.

— Он не может знать наверняка. Разве что его глаза видят сквозь груды железной руды.

— Так или иначе, это наш единственный шанс, — сказал я. — На завтрашнем приливе будем сниматься с берега. Когда ты сможешь дать нам пар, чтобы запустить кормовые лебёдки?

— Часа через два или три. Я уже запалил один маленький котёл, чтобы проверить, работает он или нет.

— Хорошо. При первой возможности подашь пар на лебёдки. И пусть динамо–машины тоже работают, нам понадобится свет на палубе. Мы выгрузим руду из кормового трюма, сколько сможем. И смотри, чтобы к утру пара было в достатке, Мак. Придётся включать помпы на всю мощность, потому что корпус наверняка течёт. — Вдруг я рассмеялся, почувствовав радостное возбуждение. — Господи, Дженни! Подумать только, ещё полчаса назад мы ломали голову, как добраться до дома, и совсем забыли, что у нас есть судно. Бывает же, а? Парней из Ллойда хватит удар! Ведь считается, что «Трикала» уже год с лишним лежит на дне. И вдруг мы приводим её в порт…

— Да, только мы ещё тут, а не в порту, — заметил Мак.

— Вот пессимист! — с усмешкой воскликнул Берт. Я вышел на палубу. Ветер ослаб, но всё равно достигал силы почти семи баллов и по–прежнему дул с востока. Барометр на мостике показывал, что давление растёт. В куче плавника на берегу белели доски. Я надеялся, что Дженни не заметит их. Вместе с Бертом и Зелински мы сняли люки с трюма № 3 и запустили деррик–краны. В начале четвёртого Дженни сообщила, что пар на лебёдках есть. Их тарахтенье и грохот падавших в трюм цепей деррик–кранов казался нам музыкой. Дженни быстро освоила работу крановщицы, мы втроём загружали бадьи в трюме, и дело спорилось. Руду мы сваливали прямо за борт. Наступили сумерки, и мы включили дуговые лампы. Ни разу в жизни не приходилось мне проводить ночь в таких трудах. Почти пятнадцать часов мы без перерыва махали лопатами в удушливом облаке красной рудной пыли. Казалось, груза не убавляется, однако постепенно его уровень понижался. Мы вспотели, нас покрыла пыльная корка, так что вскоре мы стали такими же ржавыми, как «Трикала». В шесть часов утра я велел кончать работу. Ветер упал, сменившись свежим бризом, и внутри рифового пояса волны заметно присмирели. Они по–прежнему с грохотом обрушивались на маленький пляж, но в них уже не ощущалось былой мощи. Мы с Дженни спустились в машинное отделение. Мак лежал под одним из котлов. Когда он выбрался оттуда, мы не узнали его: он был вымазан в мазуте с ног до головы, как будто выкупался в отстойнике.

— Ну, как наш левый двигатель? — спросил я.

— Нужны ещё сутки, мистер Варди, — сказал Мак и покачал головой.

— А в чём дело?

— Система питаний мазутных топок забилась. Придётся разбирать и чистить. Пара — хватит только для помп и лебёдок, а главные котлы запускать нельзя, пока не промоем трубы.

— Ну, делать нечего… Пойди перекуси. Заработает машина или нет, всё равно с приливом будем сниматься. Надеюсь, якоря выдержат.

После завтрака все, за исключением Мака, вышли на палубу. Мы прикрепили якорные тросы к барабанам лебёдок. С левого борта трос тянулся к рифам, с правого — на дно, к якорю.

— Как ты думаешь, этот якорь выдержит? — спросил я Зелински. Он развёл руками.

— У меня есть надежда, вот и всё, что я могу сказать. Дно у моря скалистое.

Время перевалило за половину восьмого. Как только волна подкатывалась под «Трикалу», её облегчённая корма приподнималась. Я послал Берта и Зелински на бак. Носовые якорные тросы мы уже успели прикрепить к лебёдкам. Их надо было травить по мере того, как будем стаскивать пароход на воду.

Когда все заняли свои места и Берт взмахнул рукой, мы с Дженни выбрали слабину. Стук мощных лебёдок наполнил нас надеждой. Если только удастся стащить «Трикалу» на воду! Если только её корпус не повреждён! Если только якоря удержат нас, когда мы будем на плаву! Если только… Если…

— Порядок? — крикнул я Дженни. Она кивнула. Прошли три вала, каждый из них чуть приподнимал корму. Наконец Дженни махнула рукой, но я уже и сам видел эту огромную курчавую волну, которая была намного выше остальных. Её белый гребень кипел и изгибался. Когда она, подняв тучи брызг, ударила в корму, я кивнул Дженни. Стук лебёдки, похожий на пальбу отбойного молотка, заглушил гром, с которым волна обрушилась на пляж. Я почувствовал, как поднимается корма. Трос с моего борта натянулся как струна. Он убегал к покрытым кипящей пеной рифам. Что же будет? Либо «Трикала» сдвинется с места, либо лопнет трос. Барабан лебёдки медленно крутился, мотор натужно ревел, и я с замиранием сердца ждал, что вот–вот где–то что–то сорвётся. Внезапно барабан пошёл быстрее и легче, под кормой «Трикалы» была новая волна. Я посмотрел на вторую лебёдку, там барабан тоже пошёл свободнее. Судно сползало на воду. Я поднял руку, и мы остановили лебёдки. Волна отхлынула. Насколько «Трикала» продвинулась к воде, сказать было нельзя, но, по–моему, на этой волне мы намотали не меньше тридцати футов троса. Правда, несколько футов составила растяжка. Мы стали ждать следующей большой волны. Теперь даже мелкие легко поднимали корму «Трикалы», и временами я готов был поклясться, что мы на плаву. Я не отважился ждать слишком долго, потому что судно, по–прежнему падавшее со скрежетом на пляж, теперь могло биться кормой о камни. Заметив довольно крупную волну, я кивнул Дженни. Вновь натянулись тросы, и барабаны принялись наматывать их. «Трикала» опять пришла в движение, но внезапно моя лебёдка взревела без нагрузки. Трос выскочил из воды, гигантской змеей взмыл в воздух и ударил по трубе парохода. То ли он проржавел, то ли его перерезало острым камнем в рифах. Пока мой трос, извиваясь, летел по воздуху, я взглянул на лебёдку, которой управляла Дженни. Теперь вся тяжесть судна была на ней, но барабан вращался без натуги, наматывая трос, и мотор не был перегружен. Я знаком велел Дженни не останавливать его. «Трикала» уже довольно легко скользила кормой вперёд. Волна откатилась. Дженни выключила лебёдку. Посмотрев на бак, я увидел, что тросы, прикреплённые к чёрным утёсам, туго натянуты. На этот раз «Трикала» не рухнула с грохотом на гальку. Я крикнул Берту, чтобы он отдал тросы вовсе, и рубанул рукой по воздуху. Мгновение спустя тросы упали с носа в воду. Лебёдка тянула «Трикалу» до тех пор, пока не встали над якорем. Мы запустили помпы и начали выравнивать судно, перекладывая груз. Прошлой ночью так облегчили кормовой трюм, что теперь корма задралась в воздух. Пока Мак бился с машиной, мы принялись вчетвером освобождать носовые трюмы. Время летело быстро. Якоря держали. Помпы, работавшие на полную мощность, справлялись с поступавшей водой. К вечеру ветер сменился на западный, и остров опять защищал нас. Опасность быть выброшенными на берег миновала, уровень моря быстро понижался. К трём часам мы устранили дифферент. Мак вышел из машинного отделения и сообщил, что система питания прочищена. Он пообещал развести пары, как только снова соберёт трубопровод. Теперь было ясно, что мы в безопасности, и я уснул прямо на камбузе перед печкой…

После бритья и завтрака Мак повёл нас в машинное отделение. Здесь было жарко, кипела жизнь. Заработал один из главных котлов, по краям стальной заслонки топки виднелось красное пламя. Включился счётчик давления.

— Левую машину запущу ещё до полудня, — с улыбкой пообещал Мак. По–моему, это был первый и последний раз, когда я видел, как Мак улыбается. Он был похож на школьника, который хвастается новой игрушкой.

Над трубой клубились чёрные тучи дыма. Мы с Дженни стояли на мостике, и я прикидывал, как лучше вести судно. Ни я, ни Дженни толком ничего в этом не смыслили. Кроме Мака, никто из нас никогда не плавал на пароходах, да и он разбирался только в машинах.

— Если повезёт, будем дома через две недели, — сказал я и поцеловал Дженни. Она со смехом пожала мне руку.

— Пока нам везло. Если не считать «Айлин Мор»… Мы пошли в рулевую рубку и стали проверять приборы, переговорные трубы, комплектность карт. Пробыв там час, мы услышали крики Берта и топот его ног по трапу мостика. Я вышел из рубки.

— Смотри! — выпалил он, указывая рукой в сторону рифов. У южного устья прохода о шпиль разбилась волна, разлетевшись тучей брызг. Когда море чуть успокоилось, я увидел за проходом короткую трубу маленького судёнышка. В следующий миг я разглядел его чёрный нос, с которого стекала пенная вода. Нос был задран кверху, и создавалось впечатление, будто там всплывала подлодка. Форштевень смотрел прямо в проход. Я почувствовал, как нервы мои натянулись.

— Что это? — спросила подошедшая Дженни и вздрогнула, когда в пене прибоя мелькнула чёрная труба. Судёнышко уже было в проходе. Ударила волна, и труба резко пошатнулась, потом выпрямилась — точно так же, как мачта «Айлин Мор». На мгновение мы ясно увидели буксир, потом его поглотили брызги. В следующий миг буксир выскочил из прохода и попал на более спокойную воду. Нас разделяло менее полумили.

Это был буксир Хэлси.

— Берт, тащи винтовки, живо! — приказал я. — И патроны. Через несколько минут мы заняли «огневые позиции», оставив Мака приглядывать за машиной. Если удастся развести пары, прежде чем Хэлси возьмёт нас на абордаж, мы, вероятно, сможем спастись. Дженни и я засели с винтовками на мостике, защищённом бронированными боковинами. Зелински с Бертом расположились на корме. Кроме винтовок у нас было по револьверу. Буксир пошёл прямо на нас. Я отчётливо слышал, как звякнул его машинный телеграф, когда они дали малый вперёд. В бинокль мне был виден стоявший на мостике Хзлси. Его чёрная борода поседела от соли. Он был без фуражки, и длинные чёрные космы свешивались ему на лицо. Рядом с Хэлси стоял прямой и долговязый Хендрик.

— Он попробует сразу взять нас на абордаж? — спросила Дженни.

— Нет, сначала окликнет, — ответил я. — Он не знает, кто на борту, и попытается это выяснить, прежде чем возьмётся за дело.

— Джим! Помнишь, что сказал Берт? Когда Хэлси завладеет серебром, он бросит свою команду здесь, и Рэнкина, наверное, тоже. Должно быть, кроме тех пятерых, что спаслись с «Трикалы», на борту есть ещё люди. Если удастся настращать их и сыграть на этом… — Она поднялась на ноги. — В рубке есть мегафон. Это был шанс. Во всяком случае, шанс выиграть время. Я схватил переговорную трубку, шедшую в машинное отделение, и позвал Мака.

— Это вы, мистер Варди? — донёсся его далёкий тихий голос.

— Да. Хэлси пожаловал. Скоро ты запустишь левый двигатель?

— Э… через час, раньше не обещаю.

— Хорошо. Я на мостике. Как только будет готово, немедленно сообщи.

Появись Хэлси двумя часами позднее, мы смогли бы ускользнуть от него. Похоже, удача изменила нам.

Вернулась Дженни и вручила мне мегафон. Вода под винтами буксира вспенилась, когда он дал задний ход и лёг в дрейф на расстоянии полёта брошенного камня.

— Ахой, «Трикала»! — донёсся из громкоговорителя голос Хэлси. — Кто на борту?

И чуть погодя:

— Ахой, «Трикала», это спасательный буксир «Темпест», выполняющий задание британского адмиралтейства!

Он, конечно же, лгал. Но теперь стало ясно, что он не предполагал застать тут нас с Бертом.

— Ахой, «Трикала»! — в третий раз заорал он. — Есть кто на борту? Я поднёс микрофон к губам и, не высовываясь из–за укрытия, крикнул:

— Ахой, «Темпест»! «Трикала» вызывает команду «Темпеста»! С вами говорит несостоявшийся офицер британской армии. Именем короля я овладел «Трикалой» и грузом серебра, который находится на борту. Далее. Приказываю выдать мне капитана Хэлси, обвиняемого в убийстве двадцати трёх членов команды «Трикалы», также его сообщников: Хендрика, бывшего первого помощника капитана «Трикалы», и двух матросов, Юкса и Ивэнса. Эти лица должны быть доставлены на борт нашего судна в наручниках. Предупреждаю, что если вы, повинуясь приказаниям обвиняемого, совершите пиратский акт, то вас, вполне возможно, постигнет та же судьба, что и команду «Трикалы». Хэлси — убийца и… На буксире включили сирену, и мой голос утонул в её вое. За кормой завертелись винты, вода вскипела, и буксирчик пошёл прочь, развернувшись по широкой дуге. Сирена ревела, над трубой виднелось белое перышко пара.

— Потрясающе, Джим! — воскликнула Дженни, схватив меня за руку. — Ты нагнал на него страху.

Меня охватило радостное возбуждение, но оно быстро прошло. Хэлси вернётся. Полмиллиона в серебряных слитках — такая приманка скоро развеет тревожные сомнения его команды. Да и добился я немногого: выиграл толику времени, сообщил Хэлси, с кем он имеет дело, вот и всё.

— Как он теперь поступит, а? — спросила Дженни.

— Попытается воодушевить свою команду горячей речью и вернётся, — ответил я.

— Он пойдёт на абордаж?

— Бог знает. Лично я на его месте перерезал бы якорные цепи. Гогда «Трикала» через несколько минут оказалась бы вон на тех скалах, и он мог бы не спеша расправиться с нами. Буксирчик лёг в дрейф примерно в полумиле к северу от нас, внутри рифового пояса. В бинокль мне было видно, как его команда собралась на баке под мостиком. Я насчитал около десяти человек. Стоя на мостике, Хэлси обращался к ним с речью. С кормы едва слышно донёсся голос Берта. Я перешёл на левую сторону мостика, чтобы посмотреть, зачем он меня зовёт. Берт стоял возле трёхдюймовки, кивал мне и указывал на орудие. Потом он открыл один из ящиков, вынул снаряд и сделал движение, как будто загоняет его в казённик.

В следующий миг я уже скатился по трапу мостика и бежал на корму. Мне и в голову не приходило, что эти древние проржавевшие орудия можно пустить в дело. Если они ещё способны стрелять, мы спасены.

Когда я подошёл, Берт возился с казёнником. Оглядевшись, он ухмыльнулся и сказал:

— Чёрт знает, будет оно работать или нет. Во всяком случае, затвор открыть удалось. Вертикальная наводка в норме, горизонтальная чуть заедает. Может, попробуем, а? Орудие смазывали, хотя и очень давно. Ржавчина на стволе только–только начинает шелушиться. Пятьдесят шансов из ста, что его разорвёт, но если другого выхода нет, надо рискнуть.

Я заколебался. С виду орудие казалось проржавевшим насквозь. Его больше года щедро омывало волнами.

— А может, лучше пальнуть из носового? — предложил я.

— Я его ещё не смотрел. Может, оно и получше, но я сомневаюсь: оно всё время стояло дулом к ветру. Всё равно мы уже не успеем — вон этот чёртов буксир, опять сюда плывёт. Буксир развернулся и вновь направился к нам.

— Наводи по горизонтали, — велел мне Берт. — Вертикаль и выстрел — моя забота.

Он открыл затвор и загнал снаряд в казённик. Тот с лязгом захлопнулся. Я попросил стоявшего рядом Зелински сбегать на мостик за мегафоном.

— Надо их предупредить, — сказал я. — Если не остановятся, пустим снаряд у них перед носом.

Берт взгромоздился на сиденье наводчика.

— На этом снаряде нулевой запал. Не забывай о тросе, — предостерёг он, когда я забрался на второе сиденье. Он имел в виду трос, который был прикреплён к якорю, брошенному в воду Зелински. Трос лежал на палубе недалеко от меня и не был натянут. «Трикала» стояла носом к ветру, и я мог не опасаться внезапного натяжения этого троса.

Буксир быстро приближался. На палубах не было ни души. Хэлси дал своим людям приказ укрыться. На мостике стояли Юкс, Ивэнс и Хендрик, я видел их в бинокль. У Юкса и Ивэнса были винтовки.

Зелински подал мне мегафон. Буксир сбавил ход. Как я и думал, он направлялся к тому месту, где якорный трос уходил под воду. Когда буксир подденет его носом, команда перепилит трос ножовкой, а потом, сделает то же самое с носовой якорной цепью. Я поднёс рупор к губам и заорал:

— Ахой, «Темпест»! Если вы не отвернёте, я открываю огонь!

— Идут прежним курсом, — сказал Берт. — Влепим им? Мы навели орудие, и я с замиранием сердца приказал:

— Огонь!

Вспыхнуло пламя, раздался взрыв, от которого у меня зазвенело в ушах, и в тот же миг огромный водяной столб взметнулся перед самым форштевнем буксира.

— Хар–рош! — гаркнул Берт. — Это приведет их в чувство. Он уже спрыгнул с сиденья и загонял в казённик второй снаряд. Я сидел, слегка ошеломлённый тем, что орудие выстрелило и мы всё ещё живы. По палубам «Темпеста» метались люди. Мы сидели прямо над ними и могли стрелять в упор. Они это знали. Я увидел, как кто–то на мостике отчаянно крутит штурвал. Лязгнул машинный телеграф, винты вспороли белую воду за кормой.

— Гляди. Они хотят обрубить наш якорный трос! Лихорадочно пытаясь отвернуть, они, похоже, напрочь забыли об этом тросе. Я думал, он сорвёт им мостик, трубу и всё остальное, что торчит над палубой. Но буксир врезался в трос форштевнем и потащил его. Получилась громадная петля. Вдруг я услышал голос Дженни:

— Джим, берегись троса! В тот же миг трос выскочил из воды и хлестнул по воздуху, как тетива лука. Что–то взлетело с палубы и с треском ударилось о моё сиденье. Меня пронзила жгучая боль, потом я почувствовал, что падаю вниз, и стал терять сознание. Наступила темнота. Я пришёл в себя на дне шлюпки, рядом с моей головой — нога, обутая в морской сапог. Одежда промокла, я дрожал от холода. Шлюпка неистово плясала, мерно поскрипывали вёсла. Я посмотрел вверх и увидел на фоне серого неба чьи–то колени, заслонявшие от меня лицо этого человека. Он опустил голову и поглядел на меня. Это был Хендрик. Теперь я понял, что меня сбросило с кормы «Трикалы» ударом троса. Ветром и течением повлекло к буксиру. Хэлси спустил шлюпку. Берт, наверное, испугался открывать огонь. Или они пригрозили застрелить меня, если он это сделает. Я шевельнулся на жёстких досках, но мой бок пронзила такая боль, что я, кажется, снова потерял сознание. Когда очнулся, меня вытаскивали из шлюпки.

— Он в сознании, мистер Хендрик? — услышал я голос Хэлси.

— Да, всё в порядке. На ногах и на спине изрядные кровоподтёки, но это пустяки.

Меня снесли по трапу, втащили в крохотную каюту и швырнули на койку. Хендрик и Хзлси остались со мной. Халси пододвинул стул и сел.

— Ну–с, милый мальчик, может быть, теперь вы расскажете мне, как очутились на борту «Трикалы»? — голос его звучал мягко и вкрадчиво, как у женщины, но был холодным и бесцветным.

— Что вы со мной сделаете? — спросил я, стараясь говорить ровным, спокойным тоном.

— Это зависит от вас и ваших друзей, — отвечал он. — Ну, рассказывайте. Вы с Куком явились на борт «Темпеста» в Ньюкасле и узнали от Рэнкина, где находится «Трикала». Что было потом?

— Мы достали яхту и пошли к Скале Мзддона, — ответил я.

— Как достали? Сколько вас тут?

— Несколько человек, — уклончиво ответил я. Хэлси прищёлкнул языком.

— Пожалуйста, поточнее, Варди. Сколько вас?

— А вы сами узнайте, — предложил я. Я был напуган, но уже владел собой.

Он засмеялся злым невесёлым смехом.

— У нас есть способ заставить вас говорить. О, погодите–ка, я видел на борту женщину. Она очень похожа на мисс Соррел, которая села с вами на плот, когда мы покидали «Трикалу». Это мисс Соррел? — внезапно его голос зазвучал резко. Хэлси склонился ко мне. — Ну, Варди?

Я приготовился к удару, но вспышка ярости быстро прошла, и Хэлси откинулся на спинку стула.

— Понятно, — продолжал он. — Это мисс Соррел, и она влюблена в вас, иначе ни за что не потащилась бы сюда. Что ж, это упрощает дело, — он снова хихикнул. — Я дам вам шанс, Варди. Посоветуйте своим друзьям сдаться. Вы — беглые заключённые, закон против вас. Но если мне позволят без помех подняться на борт «Трикалы», то по возвращении в Англию…

— Я не дурак, — перебил я его. — Вы не намерены возвращаться в Англию вместе со своей командой, не говоря уж о нас. Вы бросите их точно так же, как бросили команду «Трикалы», и возьмёте с собой только свою старую шайку.

Он вздохнул.

— Ну–ну, мой мальчик. У вас просто разыгралось нездоровое воображение. Что ж, я вас покидаю. Поразмыслите о вашем положении. В суде захват «Трикалы» и стрельбу по нашему буксиру расценят как акт пиратства.

— А как расценят ваши действия? Например, то, что выбросили судно на этот пляж? — парировал я. Хэлси рассмеялся.

— Да, — сказал он, — вынужден признать, что мне не хотелось бы доводить дело до суда. Я вношу предложение. Если после моего возвращения в порт власти недосчитаются какого–то количества серебра, я смогу заявить, что мне не удалось поднять со дна всё до последней крошки. Что, если я высажу вас и ваших друзей… ну, скажем, в Тромсё, в Норвегии? Человек с деньгами всегда может скрыться. Подумайте об этом, друг мой, а я пока пойду и надавлю на ваших приятелей. — Он с улыбочкой покачал головой. — Ах, Ромео, Ромео… Идёмте, мистер Хендрик. Думается, пора кликнуть Джульетту. Его зловещий смех ещё долго звенел у меня в ушах. Вскоре на палубе ожил громкоговоритель:

— «Темпест» вызывает «Трикалу», — голос Хэлси звучал слабо и глухо. — Если вы не сдадите судно и серебро в течение часа, я повешу Варди за пиратство.

Он повторил своё заявление ещё раз и отключил громкоговоритель. Я вспомнил команду «Трикалы» и историю с «Пинангом». Хэлси не блефовал. Либо через час я буду болтаться на верёвке, либо Дженни и Берт сдадут судно. В любом случае конец один — смерть. Хэлси не станет убивать нас, а просто бросит на Скале Мэддона и предоставит умирать естественной смертью. Это поможет ему зализать муки совести. На миг я потерял рассудок, но в конце концов заставил себя успокоиться и сесть на койке. Я должен найти путь к спасению. Я должен удрать с буксира.

X. Динамит

Я мало–помалу успокоился. Должен же найтись какой–то выход. Переборки в каюте были деревянные, но прочные. Топот резиновых сапог раздавался над самой моей головой. Я посмотрел вверх. В палубе был люк, а в стене — крохотный иллюминатор дюймов шести в диаметре. Я встал на стул и, открыв заслонку, увидел чьи–то расставленные ноги, а в полумиле от буксира — ржавую «Трикалу». Даже будь иллюминатор пошире, всё равно полмили мне в такой холодной воде не проплыть. Вдруг я услышал чей–то разговор:

— Ты когда–нибудь видывал такое, Вилл? Я двадцать три года хожу по морям и не припомню, чтобы людей вешали за пиратство. Даже если он и пират, всё равно вешать без суда нельзя, это убийство. Ноги переступили по палубе, заслонив от меня «Трикалу».

— Убийство? — послышался второй голос. — Не знаю, может, и так. В любом случае мне это совсем не нравится. Капитан, должно быть, сдурел. Да и может ли Хэлси судить, что пиратство, а что не пиратство? Ты можешь мне сказать, почему погибла вся команда «Трикалы»?

— Не оглядывайтесь, — тихо проговорил я в иллюминатор. — Стойте, как стоите. Я могу дать вам ответ. Шлюпки «Трикалы» были испорчены специально, чтобы погубить команду. В ту ночь было убито двадцать три человека. Главные виновники — Хэлси и Хендрик.

— Откуда ты знаешь? — спросил голос с ирландским акцентом.

— Я спасся на плоту, — ответил я. — Это — правда, и от неё может зависит ваша жизнь. Хэлси возьмёт с собой в Англию только людей из своей старой команды. Остальных бросят на Скале Мэддона, как только серебро будет перегружено на буксир, а «Трикала» уничтожена. Вы меня понимаете?

Они не ответили.

— Хэлси выдал команде оружие? — спросил я.

— Нет, вооружены только он сам, помощник и двое из старой команды, Юкс и Иванс.

— Значит, вы в его руках. А как там Рэнкин?

— Он чего–то боится. Оружие есть только у четверых.

— Попросите Рэнкина прийти сюда. Скажите, что с ним будет говорить Варди. Дело жизни и смерти, так ему и передайте. И расскажите всем остальным то, что услышали от меня. И учтите, если вы не поторопитесь, ваши кости будут валяться на Скале Мэддона.

— Это правда, что ты осуждённый?

— Да. Я пытался предостеречь команду «Трикалы», и меня упекли за бунт на корабле. Довольно вопросов. Если вам дорога жизнь, захватите судно.

Несколько секунд они стояли без движения, потом ирландец сказал:

— Пошли, Вилл, я хочу поговорить с Джессопом. Это был лишь слабый лучик надежды, но я воспрянул духом. Минуты тянулись медленно. Кто такой этот Джессоп? Поверили они мне или нет? Успеют ли что–нибудь предпринять, прежде чем Хэлси осуществит свою угрозу?

Я принялся осматривать каюту, скорее, чтобы занять себя, чем из любопытства. Сидеть и ничего не делать было слишком мучительно. На полочке возле койки стояли книги по морскому делу, сочинения Шекспира, полный Бернард Шоу, кое–что из Юджина О'Нила. С внезапным любопытством я вытащил из ящика стола кипу писем. Вскоре я уже вовсю рылся в вещах капитана Хэлси, забыв, что мне осталось жить меньше часа. Я хотел отыскать какой–нибудь ключик к прошлому этого человека. И я нашёл его. В отдельном конверте, помимо писем от жены, адвокатов и деловых партнёров из Шанхая и Кантона, лежали газетные вырезки. Там я обнаружил фотографию, точно такую же, как в «Театрале», а под ней подпись:

«Исчезновение Лео Фудса, подозреваемого в поджоге». Ниже шёл текст: «Молодой актёр Шекспировского театра Лео Фудс разыскивается в связи с пожаром в айлингтонском театре, случившимся 25 января и унесшим десять жизней. Фудс, бывший владельцем этого театра, бесследно исчез. Полагают, что он влез в долги, а театр был застрахован на крупную сумму. Пожар начался в оркестровой яме. Один из рабочих сцены видел, как незадолго до этого оттуда выходил Лео Фудс. Полиции выдан ордер на его арест. Подразумевается, что наряду с обвинением в поджоге Фудсу будет предъявлено обвинение в убийстве».

В остальных вырезках сообщалось примерно то же. Все они были вырезаны из газет за февраль 1922 года. Запихнув их обратно в конверт, я сунул его в карман. В этот миг кто–то тихо позвал меня по имени. Напротив иллюминатора, привалившись спиной к леерам, стоял Рэнкин. Лицо у него было бледное и рыхлое. Наши взгляды встретились, потом он отвернулся.

— Говорят, ты хотел меня видеть, — тихонько сказал он, нервно теребя дрожащей рукой золочёную пуговицу на кителе.

— Да, — ответил я. — Тебя бросят на Скале Мэддона вместе с остальной командой.

— Откуда ты знаешь? — Его глаза безумно сверкнули.

— Я обвинил Хэлси в намерении оставить тут команду. Он сказал, что я прав и что вместе с командой бросят и эту «трусливую свинью Рэнкина», чтобы составил им компанию. — Это была ложь, но он поверил мне. Поверил потому, что и сам этого боялся.

— Что я могу поделать? — спросил он. — Чего ты хочешь? Я знал, что так оно и будет, знал с той самой ночи в Ньюкасле…

— Ты мог бы послать радиограмму?

— Нет. На вторые сутки плавания Хэлси разбил аппаратуру под тем предлогом, что необходимо блюсти полную секретность. Но я понял, почему он не хочет, чтобы радио работало.

— Расскажи команде про свои опасения.

— Они мне не доверяют. Их обуяла жажда денег. Да и вообще, это тёртый народ.

— Но теперь они напуганы, — сказал я. — Тут есть какой–то Джессоп, да?

— Да, американец. Самый матёрый из всех.

— Иди и переговори с ним. У тебя есть оружие?

— Револьвер. Я припрятал его в каюте. Слушай, Варди, если я помогу тебе выкрутиться, ты дашь на суде показания в мою пользу?

— Дам, — пообещал я. — К убийству команды «Трикалы» ты причастен лишь косвенно. В худшем случае тебе грозит какой–нибудь мягкий приговор. А может, мы сумеем и вовсе тебя вытащить. Во всяком случае, я сделаю всё, что в моих силах. Послышался топот ног по трапу, я прикрыл иллюминатор. В замке повернулся ключ. Я сел и закрыл лицо руками. В дверях стоял Хендрик. Он оглядел каюту, заметил иллюминатор и вышел, ничего не сказав. Но вскоре явился Юкс, чтобы исполнять обязанности тюремщика. Хендрик видел Рэнкина на палубе против иллюминатора и всё понял.

Вновь потянулись минуты ожидания. У меня больше не было возможности снестись с командой буксира, но чувствовал себя спокойнее, хотя лоб мой покрывала испарина, как при лихорадке. Наконец с мостика донёсся слабый звон машинного телеграфа, и судёнышко мелко задрожало. Закрутились винты, я слышал, как под бортом буксира плещутся водовороты. Через несколько минут снова звякнул телеграф, и дрожь прекратилась. Потом я услышал голос Хендрика, он приказывал всем матросам собраться на баке. У меня над головой затопали ноги, ключ в замке повернулся, и вошёл Хендрик с куском плетёной верёвки в руках. Он связал мне руки за спиной и потащил на палубу. Буксир стоял примерно в четырёх кабельтовых от кормы «Трикалы». На палубе ржавого заброшенного парохода не было видно никаких признаков жизни. Меня втолкнули на мостик, по которому вышагивал Хэлси. Ивэнс стоял за штурвалом, на плече у него болталась винтовка, из кармана торчала рукоять пистолета. Матросы сгрудились под мостиком. У них был суровый вид. С прикреплённого к мачте блока свисала верёвка с петлёй на конце. Хэлси остановился и повернулся ко мне.

— Если вы велите вашим друзьям сдать «Трикалу» и серебро, я высажу вас на какой–нибудь берег в целости и сохранности, — сказал он.

— Уж конечно, — громко ответил я. — На берег Скалы Мэддона, где вы намерены оставить этих несчастных парней. Я кивнул на команду. Из толпы стоявших с задранными головами матросов послышался тихий ропот.

— Заткните ему глотку! — резко приказал Хэлси. Юкс запихнул мне в рот грязный платок и закрепил его верёвкой.

— Он у нас запоёт по–другому, когда почувствует, как петля кусает его за шейку, — сказал Хэлси и вновь принялся расхаживать туда–сюда по мостику. К матросам присоединились ещё несколько человек, теперь их было около десятка.

— Приглядывайте за ними, — шепнул Хэлси Хендрику. — Они напуганы, и я им не доверяю. И следите за Рэнкиным. Тот появился откуда–то с кормы и взошёл по трапу на мостик. Лицо его искажали гримасы, глаза лихорадочно блестели.

— Мистер Рэнкин, — сказал ему Хэлси. — Если вас не затруднит, оставайтесь внизу с матросами.

Рэнкин остановился и разинул рот. Он постоял, словно заворожённый взглядом Хэлси, потом спустился на бак и смешался толпой матросов. Хэлси подошёл к козырьку мостика.

— Матросы! — театрально вскричал он и воздел руку к небу, будто Антоний, призывающий к молчанию римскую чернь. — Матросы! Я созвал вас, чтобы вы присутствовали при казни человека, виновного в морском разбое. Этот человек, осуждённый за бунт на корабле, совершил побег из Дартмура и…

— Капитан Хэлси, — перебил его долговязый тощий матрос, — когда мы отправлялись с вами в плавание, нам и в голову не приходило, что мы станем соучастниками убийства.

— Кто тут говорит про убийство? — бородка Хэлси дёрнулась. — Это казнь, а не убийство.

— Международное морское право запрещает вешать людей без суда.

— Когда мне понадобится ваше мнение, я спрошу его, Джессоп, — голос Хэлси звучал почти как рык. Но американец не уступал, и я вдруг начал надеяться.

— Вот что, капитан. Мы считаем, что парень имеет право на судебное разбирательство его дела. Хэлси ударил кулаком по поручням мостика.

— Заткнись, собака бунтарская! — заорал он. — Иначе я закую тебя в кандалы! Держите оружие наготове, — быстро шепнул Хэлси Хендрику. — И следите за Рэнкиным. Он что–то нервничает. — Хэлси снова повернулся к команде.

— Матросы! — воскликнул он, прерывая поднявшийся ропот. — На карте полмиллиона фунтов стерлингов, и сейчас не время вдаваться во все тонкости международного морского права. Нам надо подняться на борт «Трикалы», и если для достижения этой цели придётся удушить беглого бунтовщика, значит, давайте удушим его, как бы это ни было нам неприятно. Либо он велит своим людям сдать судно, либо мы вздёрнем его. Ну–с, Варди? — спросил он, оборачиваясь ко мне.

Я закивал головой и принялся мычать с таким видом, будто прошу слова.

— Пусть говорит, — негромко потребовали несколько человек из команды, и Хэлси отвязал мой кляп.

— Вот микрофон громкоговорителя, — сказал он, резким движением протягивая мне чёрную бакелитовую коробочку.

— Сначала я вас кое о чём спрошу, — громко произнёс я, чтобы меня слышала команда. — Как вы намерены обойтись с этими людьми, когда завладеете серебром? Вы бросите их точно так же, как бросили…

Он ударил меня кулаком в лицо, и я повалился на стоявшего за моей спиной Юкса. В тот же миг Хендрик крикнул:

— Берегитесь, сэр!

Толпа на баке раздалась в стороны, и я увидел Рэнкина с пистолетом в руках.

— Бросьте оружие, Рэнкин, — приказал Хэлси. Но Рэнкин, дрожа словно в лихорадке, навёл пистолет на капитана. Совсем рядом со мной сверкнула вспышка, и раздался оглушительный гром. Рэнкин разинул рот, по лицу его пробежала гримаса удивления, в уголке рта показалась струйка крови. Он глухо закашлялся и осел на палубу. Хэлси шагнул вперёд. Пистолет у него в руке дымился. Капитан посмотрел вниз на свою ошеломлённую команду.

— Бунт, да? Что ж, я застрелю первого, кто сделает шаг вперёд. Оробевшие матросы в страхе примолкли, Хендрик дёрнул свихнувшегося Хэлси за рукав и указал на «Трикалу».

— Они навели на нас орудие, капитан. Может, благоразумнее было бы не рисковать?

— Пока Варди жив, они не осмелятся выстрелить.

— А что, если дождаться ночи и взять их на абордаж в темноте? Хэлси ядовито засмеялся.

— Команда напугана и бунтует. У нас нет другого выхода, мистер Хендрик. Юкс, накиньте ему на шею петлю и поставьте его на верхнюю ступеньку трапа.

Пенька была шершавая и мокрая. Я провёл языком по разбитым губам, во рту стоял солёный привкус крови. Теперь команда уже ничем мне не поможет. Она безоружна, и Хэлси держит её в руках. Осталось только одно.

— Капитан, — сказал я, — давайте микрофон. Ваша взяла. Он заколебался, буравя меня своими чёрными глазами и пытаясь угадать, что я задумал. Похоже, у меня был достаточно убитый вид, потому что Хэлси поднёс микрофон к моему лицу.

— Берт! — крикнул я.

Он сидел на месте наводчика. Второе сиденье занимала Дженни. Дуло орудия было нацелено на буксир.

— Берт, слушай мою команду! Огонь!

Кто–то снова ударил меня кулаком по лицу, потом я услышал доносившийся из громкоговорителя голос Хэлси:

— Остановитесь! Как только вы выстрелите, я убью Варди. Слушайте внимательно. Сейчас мы отойдём от вас подальше. Даю вам четверть часа, чтобы покинуть «Трикалу». Если по истечении этого срока вы останетесь на борту, Варди будет повешен. В ответ донёсся усиленный рупором голос Берта:

— Вот что, капитан Хэлси. Как только ноги Варди оторвутся от палубы, я подниму вас всех на воздух. И не пытайтесь отплыть, иначе я открою огонь. Матросы «Темпеста», человек, стоящий на мостике, — убийца–маньяк. Если у вас не хватит духу схватить его, он прикончит вас так же, как прикончил…

— Оба двигателя — полный вперёд! — приказал Хэлси. Хендрик подскочил к ручке машинного телеграфа и дважды резко дёрнул её.

— Есть полный вперёд, сэр! — доложил он. Винты вгрызлись в воду, и мостик задрожал. Увидев, как за кормой буксира вскипает пена, Берт крикнул:

— Глушите моторы! Команда возроптала, и я услышал крик американца Джессопа.

— Остановитесь, капитан, ради Бога!

— Приготовьте револьвер, мистер Хендрик, — приказал Хэлси. — Назад, вы! — рявкнул он на матросов.

В тот же миг прогремел взрыв, и всё вокруг потонуло в огромном столбе воды. Меня швырнуло на поручни мостика, я поскользнулся и упал.

Я увидел на фоне неба трубу. Она валилась вперёд. Хендрик, спина которого была прижата к штурвалу, тоже заметил её. Я помню, как он разинул рот, но у меня заложило уши, и я ничего не слышал. Труба снесла ограждение мостика и рухнула на Хендрика. Паровой гудок впился ему в живот.

Потом мостик медленно обвалился, и мы упали в толпу матросов. Поднявшись на ноги, я обнаружил, что на шее у меня больше нет верёвки. В борту буксира, в самой серёдке, зияла огромная пробоина, из которой вырывались сполохи огня. Я услышал приглушённые крики и рёв пара. Кто–то перерезал мои путы. Я увидел, как американец разоружает пытавшегося встать Хэлси. Тело Хендрика лежало в луже крови. Юкс метался по палубе, спотыкаясь и прижав ладони к глазам. Обезоруженный и ошалевший Ивэнс стоял рядом.

Кажется, Джессопу удалось призвать матросов к порядку. Они бросились на корму и спустили две шлюпки. Кто–то схватил меня за руку и спихнул в одну из них. Когда мы отвалили от борта буксира, я увидел рвущееся из пробоины пламя и чёрный дым, который клубился над тем местом, где была труба. Я поднял голову и увидел бегущего на корму Хэлси. Он умолял пустить его в шлюпку, но Джессоп только рассмеялся в ответ,

— Иди расскажи о своей беде команде «Трикалы»! — крикнул он и, повернувшись к сидевшим на вёслах матросам, приказал: — Навались. Вы что, ребята, с ума посходили? Огонь вот–вот доберётся до динамита. Навали–ись!

Юкс и Ивэнс изо всех сил налегли на вёсла. Хэлси на палубе буксира лихорадочно резал канаты, крепившие плот. Освободив плот, он обнаружил, что не в силах поднять его в одиночку. Казалось, он сошёл с ума от страха. Дико озираясь, он схватил какую–то корзину и принялся тушить ею огонь. Я повернулся к Джессопу.

— Сколько там динамита?

— Похоже, старик Хэлси хотел, чтобы от «Трикалы» и следа не осталось.

— Вы знали об этом, когда отказали Хэлси в праве сойти в шлюпку?

— Слушайте, мистер, я вас спас или нет? А ему в шлюпке не хватило места, вот и весь сказ. И забудьте о Хэлси. Пусть теперь хлебнёт микстурки собственного изготовления. Над нами навис ржавый борт «Трикалы», и я услышал крик Берта:

— Ты цел, Джим?

— Всё в порядке, — ответил я. Рядом со шлюпкой в воду плюхнулся верёвочный трап, и я взобрался по нему на палубу. Я чувствовал слабость в ногах, моё разбитое лицо опухло. Шелушащаяся от ржавчины палуба показалась мне родным домом. Дженни повисла у меня на шее, смеясь и плача одновременно. Я погладил её по голове. Мне не верилось, что я провёл на борту «Темпеста» лишь час с небольшим. Я повернулся к Берту.

— Построй матросов на палубе, Я должен кое–что им сказать. Один за другим они взобрались на борт. Кое у кого было оружие, изъятое у Хэлси и его сообщников. Берт разоружил матросов и выстроил у леерного ограждения. Потом он посмотрел за корму и воскликнул:

— Эй, гляньте–ка на буксир! Вон как огонь раздуло! Мы столпились у фальшборта. Буксир был похож на брандер, на пылающий факел. Ветер отнёс огонь на корму. И в самой середине этого пекла обезумевший Хэлси бился с плотом, стараясь спихнуть его за борт. Ему удалось поднять один край плота на планшир. Фигура Хэлси чётко выделялась на фоне пламени. Каким–то нечеловеческим усилием он сумел взять второй конец плота на плечо и выпрямиться. Плот с плеском упал в воду, и в этот миг в чреве буксира прогремело несколько коротких сухих взрывов, а потом всё судно разлетелось на куски, пламя и обломки взмыли высоко в воздух, послышался оглушительный рёв. От «Темпеста» остались только нос и корма, они медленно задрались кверху и ушли под воду. Облако тёмного пара зависло над местом гибели буксира, оно имело форму дымного колечка. Потом ветер разорвал его на длинные космы.

— Вот как кончил наш Хэлси, — пожав плечами, проговорил Берт. — Не могу сказать, что буду тосковать по нему. Так, ребята, а ну, построились! Эй, ты! — крикнул он перепуганному Юксу. — Хватит бормотать молитвы за упокой его души! Я подошёл к американцу.

— Надеюсь, вы понимаете моё положение. На борту огромные ценности, и у меня не хватает людей. Вас отведут в кают–компанию и посадят под замок до тех пор, пока мы не попадём на морские пути. Если вы не станете причинять нам беспокойств, то по возвращении в порт я дам вам сойти на берег и скрыться. В любом случае я помогу вам доказать вашу невиновность на дознании. Юкс и Ивэнс, на вас наденут наручники. Есть среди вас радист? Джессоп указал на низкорослого матроса с хитрющими глазками и курчавыми светлыми волосами.

— Вы пойдёте в радиорубку и немедленно приступите к ремонту аппаратуры. Мне нужна связь с береговыми станциями, и как можно скорее. — Я повернулся к Берту. — Отведи их в кубрик. Дженни, что слышно из машинного отделения?

— Не знаю. Мы так волновались за тебя, что нам было не до машинного отделения.

— Ладно, пошли на мостик, поговорим с Маком. Должно быть, он уже развёл пары. Надо убираться отсюда, пока море спокойное. Мак сообщил, что можно отправляться в путь, и пообещал к завтрашнему утру запустить машину, если всё будет хорошо. Через пять минут Берт и Зелински пришли на мостик. Увешанные с ног до головы всевозможным оружием, они были похожи на двух разбойников.

— Поднимайте якорь, — велел я им. — Кормовой трос можете вовсе вытравить. Мы уходим отсюда.

— Вот это мне нравится, — Берт заулыбался. — Я этой Скалой Мэддона сыт по горло.

Они с грохотом скатились по трапу и побежали на корму. Нас снова обдало брызгами, и я посмотрел на брешь в рифах. Волны с рёвом катились по проходу, пошёл дождь, и очертания рифов утратили чёткость. Я больше не видел плавающих в воде деревянных обломков и мазутного пятна над тем местом, где нашёл свою могилу капитан Хэлси.

Через несколько минут дождь вдруг прекратился, и я снова увидел проход — белую пенную полосу на свинцовом фоне моря и неба. Я дал знак Берту, и в следующий миг ржавая якорная цепь начала с грохотом втягиваться в борт, а «Трикалу» медленно потащило к пляжу. Внезапно лебёдка завертелась без нагрузки, судно остановилось. Я подошёл к правому краю мостика, бросил взгляд вдоль борта и мельком увидел оборванный конец цепи, которую мотало волнами. Цепь проржавела и лопнула, но теперь это не имело значения: якорь нам не понадобится до самой Англии. И всё–таки я забеспокоился. Должно быть, «Трикала» проржавела ничуть не меньше, чем цепь. Может, двигатели просто вывалятся из неё сквозь днище? Я посмотрел на Дженни и понял, что она думает о том же. При мысли о проходе в рифах у меня свело желудок от страха. Я потянулся к медной ручке машинного телеграфа, сжал её в ладони, позвонил два раза и поставил на «левый двигатель — полный назад». Судно содрогнулось, мостик затрясся у меня под ногами. Я ждал, затаив дыхание. Дрожание усилилось, я видел, как трясутся хлопья ржавчины на мостике и палубе. Когда судно тронулось, вибрация прекратилась. Я крутанул штурвал, и нос медленно развернулся. Едва «Трикала» стала бортом к пляжу, я дал сигнал «стоп машина». Мы мягко и спокойно скользили кормой вперёд.

Я дал малый вперёд, и по всему судну опять пробежала дрожь. Наконец движение назад прекратилось, мы заскользили вперёд, развернулись по широкой дуге и направились к проходу. Длинная линия рифов проплыла перед носом.

С мостика грузового парохода водоизмещением пять тысяч тонн брешь не казалась такой уж страшной. Теперь, глядя на волны, мы не поднимали, а опускали глаза. И всё–таки зрелище рождало в душе какой–то трепет. Прибойная волна, яростно мчавшаяся по проходу, достигала в высоту футов десяти. Соваться туда на таком ржавом судне, с одним исправным двигателем — это казалось самоубийством.

Дженни молча смотрела вперёд, но я видел, как побелели суставы её впившихся в поручни пальцев.

— Держи спасательный жилет под рукой, — посоветовал я и крикнул Берту, чтобы они с Зелински тоже надели жилеты и приготовились выпустить из–под замка команду «Темпеста», если нам придётся туго. Берт кивнул, тогда я взял переговорную трубку и приказал Маку, дав полный вперёд, не отходить от трубы, чтобы не остаться в машинном отделении как в западне, если мы не сможем преодолеть брешь.

— Сможете, мистер Варди, — ободрил он меня. Наконец–то в нём взыграл оптимизм.

Голоса тонули в нарастающем рёве прибоя, шума машины уже не было слышно. Только палуба дрожала под ногами, и казалось, что в ступни впиваются мелкие иголочки. Я приблизился к южному краю прохода, сколько хватило смелости, и крепко сжал штурвал. Я знал, что как только прибойная волна ударит в форштевень, судно начнёт разворачиваться поперёк прохода, а тогда уж всякое может случиться.

Нам повезло: форштевень врезался в кипящий прибой позади гребня волны, и я смог удержать судно на курсе. За каменным шпилем набирала силу новая волна, даже с мостика она казалась страшным горным кряжем. Волна ударилась о пьедестал и с рёвом врезалась в борт «Трикалы», высоко над фальшбортом взметнулась завеса брызг. Судно вздрогнуло, как подхлёстнутая лошадь, нос повело влево, палуба закачалась. Несколько мгновений я ничего не видел, потом водяная пыль рассеялась. «Трикала» шла вперёд, пересекая брешь по диагонали.

Мы направились на юго–запад, и к сумеркам Скала Мэддона превратилась в пятнышко белой от прибоя бурлящей воды далеко за кормой, где–то на самой границе видимости. Впереди лежало бескрайнее серое море, высокие неугомонные волны. Ржавый форштевень глубоко зарывался в них, водяная пыль огромными тучами окутывала судно. В полутора тысячах миль была Шотландия. Дом.

Такова история парохода «Трикала». Мне почти нечего добавить к уже опубликованным сообщениям. Едва мы прошли между Фарерами и Шетлендскими островами, ветер сменился, налетел шторм, самый страшный майский шторм за последние годы. Мы потеряли трубу, обвалился мостик. Вода в трюме стала прибывать быстрее, и помпы уже не справлялись. Наш радист наладил передатчик, и я решил послать в эфир «SOS». Сигнал приняла радиостанция ВМС в Лох–Ю. Мы были милях в ста к северу от Гебрид, и поблизости не оказалось ни одного судна. Когда спасатели поняли, кто просит помощи, и узнали, что слитки до сих пор на борту, они сообщили нам, что немедленно высылают на выручку адмиралтейский буксир. Это было шестнадцатого мая. Эфир буквально гудел, нас забрасывали радиограммами — Торговая палата, пароходная компания Кельта (владельцы «Трикалы»), адмиралтейство и практически все газеты. Когда мы пришвартовались в Обане, за историю о «Трикале» предлагали уже три тысячи фунтов стерлингов, а одна киностудия готова была заплатить две тысячи только за преимущественное право экранизации.

Стоя на ржавой палубе посреди пустого необузданного моря, мы никак не могли осознать, что о нас сейчас говорит вся нация. Думается, дело было не столько в нас или в том, что судно, затонувшее год назад, вновь оказалось на плаву, сколько в полумиллионе фунтов в серебре.

На причале путь нам преградила стена газетчиков, фотографов и чиновников. Сэр Филип Кельт, председатель правления пароходной компании, прилетел встретить нас. А в первом ряду толпы стоял отец Дженни.

Тем же вечером, когда поток вопросов иссяк, и все мы выступили с пространными заявлениями, нас отпустили. Берт, Ян Зелински и кот погибшего кока отправились поездом в Лондон. Дженни, её отец и я провожали их. С нами было человек двадцать газетчиков.

Раздался свисток.

— Ну, пока, дружище, — сказал Берт, — На дознании встретимся. И с вами, мисс.

Он подмигнул нам, поезд тронулся, и Дженни, подбежав к вагону, поцеловала Берта. Защёлкали фотоаппараты. Он помахал рукой и крикнул:

— До встречи! И спасибо за прекрасное путешествие! Вечером после обеда мы с Дженни вышли к заливу. Над Бен–Круаханом стояла почти полная луна, смутно виднелись громоздящиеся друг на дружку холмы. Вода залива была похожа на кованое олово. Мы молча прошли по дороге за Коннелский мост к крошечной бухточке под замком Дунстафнейдж. Теперь тут не было стоящего на якоре судёнышка. Над спокойной водой возле оконечности косы возвышался маленький островок Айлин Мор. Дженни заплакала. Я молчал. Я уже решил, что потрачу часть призовых денег на постройку «Айлин Мор II». Это будет мой свадебный подарок Дженни.

Примечания

1

Несовершеннолетние преступники, срок заключения которых зависит от поведения в тюрьме. (Примеч. пер.)

2

Старинная пиратская казнь. (Примеч. пер.)

Content

Хэммонд Иннес
Крушение «Мэри Дир». Мэддонс-Рок

Крушение «Мэри Дир»

Часть первая. КРУШЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая РАССЛЕДОВАНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть третья МИНКИС

Мэддонс-Рок

I. Отплытие из Мурманска

II. Взрыв

III. Покинуть судно

IV. Военно–полевой суд

V. Дартмурская тюрьма

VI. Побег из Дартмура

VII. Скала Мэддона

VIII. «Трикала»

IX. В плену у острова

X. Динамит

Примечания