Барабошкина Анастасия Сергеевна

Везде, но только здесь

Партут

или

просто август

– Нас здесь держат для того, чтобы мы правильно все описывали.

– Но зачем?

– Когда все будет описано, наступит

безмолвие знаний.

Мы опередим прошлое.

Смешение

– Арт, дорогой, зайди ко мне на минуту!

Из небольшой, просто обставленной комнаты высунулся мужчина в шелковом халате, поправил на переносице очки, нахмурился и аккуратно прикрыл дверь. Внутренности комнаты снова стали сокрытыми за дверью со стеклянной вставкой.

Послышались шаги, вздох. По коридору шел молодой человек, худой, высокий, совершенно лысый, с немного выдающимися скулами. Он погладил лысину левой рукой, шаркнул тапками и постучался в дверь комнаты. Из-за спины его, с кухни, другой парень прокричал зычным голосом:

– Пельмени готовы, я тогда без тебя начну, хорошо?

– Да, конечно, конечно. – Не оборачиваясь, парень в коридоре улыбнулся.

Мужчина открыл дверь в комнату и впустил в нее фигуру из теней и лысины.

– Я хотел бы тебе напомнить, Арт, что у тебя будут обследования. Мать договорилась, завтра у тебя плановый осмотр у кардиолога.

– Хорошо. А это обязательно?

– Я бы хотел, чтобы мой сын был здоровым. Поэтому обязательно. Еще вопросы?

– Я пойду? – Арт направился к выходу из комнаты быстрыми шажками.

– Завтра в 8:40.

***

На кухне, над остывающими пельменями, восседал парень обыкновенной внешности, с легкой щетиной на щеках и хитрым огоньком в глазах. Арт думал над тем, стоит ли ему так сильно нуждаться в кардиологе, как считает отец, и параллельно смотрел на друга. Арт поймал себя на мысли, что совершенно ничего о нем не знает. Они дружили уже восемь лет, но от этого их дружба казалась лишь невозможнее и тоньше. Так два осознанных, самодостаточных тела нашли и приняли друг друга, сошлись в братских узах, захотели терпеть и быть ответственными за свою дружбу. Непостижимо.

И сейчас второе создание из желаний и крови нависло над блюдом с пельменями в кухне Арта, оно знает его возможности и другие секреты, оно вхоже в жизнь Арта, лучше самого Арта. И это создание, это таинственное, сотканное из другой материи существо – его лучший друг, Влад. Уйдет ли он завтра или никогда? По идее, все должны когда-то уйти, поэтому и Влад не исключение, как бы сильно этого не хотел Арт. Стоит только свыкнуться с этой мыслью и жить дальше, зная, что завтра еще в нераскрытой коробке; может быть счастливым, а может быть горьким как подгоревший хлеб. Оба варианта уже здесь и живут параллельно.

Но все же о кардиологе. 8:40. Рановато.

Хотя кого Арт обманывает, он не собирается идти туда из-за неуверенности в результатах, а не из-за времени. Не хочется врать родственникам, что у тебя все хорошо. Сердце Арта давно изводило болями, к сожалению, физическими. Но он не шел ко врачам. Лучше умереть резко и не бояться, что что-то не выпил утром или что случайно разгрыз пилюлю при глотании. Замашки стариков. Еще и с легкими, возможно, беда, ведь курение должно как-то обещанно убивать. Не все же сигаретному дыму разносить людские проблемы за такие деньги. За такую сумму можно и медленно, изощренно сквозь года довести человека до потери пульса. Арт искренне считал, что сигареты приносят жизнь ради смерти, никакое не освобождение. Вот если бы кто-нибудь сверху сказал, что в одной случайной пачке, в любой из сигарет кроется моментальная смерть, то все перестали бы покупать сигареты. Куда утешительнее знать, что ты гарантированно умрешь, но потом, спустя горы табака и слез, горы людей и людишек. Философия общества, от которой также отдает замашками стариков.

Арт и Влад уже доели пельмени, пока Арта одолевали мысли. Они немного поговорили о жизни, а потом решили съесть рагу, которое заманчиво стояло в холодильнике.

***

Они сидели за столом. Над головой стояла томительная тишина, которая не давала мыслям разогнаться достаточно, чтобы начать разговор. Даже часы не тикали. Изредка было слышно, как на улице паркуются машины и громко обсуждают какие-то темы прохожие. Было настолько невыносимо, что Арт стал прислушиваться к разговорам за окном, но, скорее всего к счастью, ничего не понял. Влад, ссутулившись, сидел на табуретке и рассматривал свои домашние тапки. Рагу, которое он уже изрядно поковырял вилкой, его больше не беспокоило. Арту пришла в голову странная мысль, что почему-то беспорядок, сотворенный нами, совсем нам не интересен, если в нем хватает придуманной художественной ценности. Например, Влад на своей тарелке собрал из кусочков овощей солнце, подливкой нарисовав вокруг облака. Этим произведением он был явно удовлетворен. Арт отвернулся и посмотрел в окно.

Художественная ценность. А, может, его тоже не разбирают пока только потому, что он для кого-то вымышленный шедевр или хотя бы произведение искусства? Исходя из этого, ему тогда стоит сидеть и гордиться собственным величием в этом мире, как в частной галерее. Арту представилось, что чтобы посмотреть на него, Арта, кто-то простаивает в очередях, покупает билет, толкается в гардеробе. А потом фотографируется рядом с ним в удивительной позе, чем изощренней, тем лучше, или склоняет голову на бок и серьезным взглядом разглядывает мазки автора, высеченные черты на лице Арта, пытается найти смысл и находит. Свой, звенящий вдохновением и сладостный. А Арт краснеет, смущается, ведь он не представляет собой ничего серьезного, не несет таких смыслов в своем существовании; ему становится неловко оттого, что его наполнение, никому не видимое в реальности, заполняет не он сам, а окружающие зрители, зеваки. Наверное, картинам и скульптурам также неловко сейчас представлять современный век, зная о своей настоящей стоимости. Арт решил предупредить Владу, чтобы она не губила своих картин и не делала их пустыми. Пусть дает им возможность самим наполнить себя и предстать перед публикой в собственном величии и красоте. Пожалуй, Арт этим сейчас и займется. Для начала нужно совершить хоть какое-то действие.

С усилием встав с табурета и расшевелив тишину, Арт пошел к холодильнику. Достал огурцы, сполоснул их и положил на оранжевое керамическое блюдо. Чего-то не хватало. Тогда Арт порезал огурцы дольками и красиво разложил на блюде.

– Угощайся, я только что помыл! – Влад рассеянно посмотрел на блюдо, а потом на Арта, кивнул и снова уронил голову для созерцания тапочек.

Арт поставил блюдо на стол, ровно посередине, и сел сам. Тишина заняла прежние позиции. Влад не выказывал никакого интереса к происходящему. Они молча посидели еще пару минут, и наконец Арт решился взять дольку огурца. Поглядывая на Влада и следя за его движениями, чтобы не столкнуться руками над блюдом, Арт аккуратно взял огурец и положил рядом с собой на салфетку. « Один-ноль в мою пользу». – Подумал он и удовлетворенно хрустнул пальцами. Влад ожил и одним рывком схватил с блюда огурец. Не сговариваясь, они начали по очереди брать с блюда по дольке, в своей определенной последовательности и со своей стратегией, стараясь успеть до того, как рука оппонента потянется к блюду. Арт брал огурцы с середины блюда, а Влад с правого края, огибая середину. Арт брал с чувством, расстановкой, за полетом руки думая, каким будет следующий ход Влада. Влад наблюдал за Артом, видимо, обдумывая в свою очередь свои ходы, а потом быстро хватал огурец и клал его в неаккуратную горку рядом с собой. Эта почти шахматная игра продолжалась в полной тишине, прекрасная своей бесцельностью и ненадобностью. Дружба стала враждой, дружеской, но все равно пробудила в обоих забытые инстинкты, разожгла невидимый азарт и создала из тиканья часов настоящую музыку сражений. Минут через семь огурцы на блюде закончились, теперь оно сияло как утреннее солнце. Влад посмотрел на Арта с подчеркнуто глупым выражением лица. Он словно очнулся после транса и увидел последствия своей бессознательности.

– И, кто выиграл? – Сказал Влад, растягивая слоги.

– Ничья, 11:11. Мы оба постарались. – Арт хотел придать логики их поступкам, но у него даже в мыслях этого не получилось.

– Да. Наверное. Молодцы. – Влад снова посмотрел на свои тапочки. – Ладно, пойдем фильм смотреть, как и собирались, что ли.

***

Часы Влада показывали 8:07. Поликлиника находилась в конце аллеи, идти оставалось недолго.

– Боишься? – Влад похлопал Арта по плечу.

– Да чего бояться? Это всего лишь плановый осмотр, кардиолог и все на сегодня. Хотя я не знаю, честно говоря, зачем мне к нему идти. Все равно, если судьба будет – умереть мне от сердечного приступа, то так оно в любом случае и будет.

– Я не помню, чтоб ты верил в Бога. – Влад ухмыльнулся и поднял бровь.

– Как судьба связана с Богом?

– Люди, которые говорят, что верят в судьбу, автоматически становятся верующими для меня.

– Но говорить – не значит этого придерживаться. Многие говорят то, что засело на языке, а не в мыслях. Предположим, что сейчас я сказал вполне обдуманно. Но даже если я верю в судьбу, в предопределенность этого мира, это не значит, что я и в горе, и в радости поминаю бога. – Арт подумал, что, наверное, ни во что не верит.

***

Осмотр прошел быстро. Следующим пунктом было направление на ЭКГ. Пока все шло гладко, Арту не говорили с запинкой, что у него проблемы. Единственным странным жестом кардиолога было передать родителям, что все хорошо. Арт кивнул и ухмыльнулся. Такая просьба во взрослой поликлинике звучала по-наивному мило. Когда твоя мать работает в поликлинике, жизнь окрашивается новыми красками.

Улица слепила. Хотелось дышать, задерживать воздух в легких и раскладывать на все составляющие запахи, взвешенные в нем. Арт был счастлив от той мысли, что все здесь было по-прежнему, таким же, как и в его переезд сюда.

Арт невидимо-болезненно переносил изменения в вещах, на которых держится его будничная жизнь. Он врезался в душевный ступор при появлении в квартире на четвертом этаже, на столе, из рук матери, новой еды или при неожиданной покупке новой одежды. После таких потрясений Арт шел в полностью темную свою комнату, ложился, сжавшись, на пол и шепотом рассказывал себе стишки из «Игрушек» Агнии Барто. Щелкали старые воспоминания, возвращалась бессознательность и ненужность обыденного существования, все становилось чуждым и в то же время односторонним, готовым принять и показать что-то интересное. Тело Арта расправлялось, он растекался по полу и направлял взгляд вверх, на потолок, не видя ничего кроме яви воспоминаний. Таяли руки, ноги, их место занимали чьи-то чужие, тяжелые и невосприимчивые.

А потом море. Морской берег и морская соленая волнующаяся глубина.

***

Арт решил вспомнить, с чего все начиналось. Как он приехал сюда.

– Арто Бульцвек, вылезайте, это ваши новые владения! – Отец развернулся к Арту лицом с переднего сиденья такси и подмигнул. Арт увидел зевающие окна, заглатывающие людей подъезды, летнее марево над мусорными баками в конце улицы и что-то понял. Не то, что ему здесь безумно нравится, не то, что он должен завтра же бежать отсюда. Но мысленно он уже жил здесь с первого взгляда, значит, этот двор чем-то зацепил. Жизнь налаживается.

Тоска по дому оставалась, она никогда не отпускала Арта с полной победой над собой. Однажды, когда Арт вышел на улицу весенним холодным днем, ностальгия преподнесла ему сюрприз. Все вокруг было словно стеклянным и четко очерченным, звуки были резкими и яркими. Арт смотрел вокруг, слушал крики ворон и медленно осознанно забывал, куда идет. Ветви деревьев степенно шевелились в легком ветре. На одной из веток Арт заметил что-то белое, начал вглядываться, зрение предательски не могло показать этот белый предмет во всей его красе.

И тут. Арт ощутил в кристальном воздухе, словно в дистиллированной воде, запах. Запах его старого дома, точнее, квартиры. Явственный и такой приятный, знакомый как небо над головой. Ностальгия окутала Арта своими чарами, он увидел обои в комнатах, вспомнил свое настроение, когда приходил домой, открывал дверь и видел старые голубые шторы, а за ними – балкон. Непередаваемый гул простейших ароматов, который создавал высокопарный шлейф. Перестали каркать вороны, под ногами тек когда-то по-январски скрипящий снег, только небо оставалось неизменным, распахнутым и высоким.

***

Со временем Арт уже более-менее начал узнавать и запоминать жильцов своего дома, хотя до сих пор путался в иерархическом строе бабушек соседних подъездов. Многие из бабушек были для него на одно лицо, как европейцы для корейцев и наоборот. Об этом расовом "одноличии" очень любили шутить в окружении Арта при редком появлении у модернистов корейца Туета. Тует был хорошим парнем, от него совершенно не разило съеденной на завтрак корейской морковкой или супом с мясом собаки( этот вид шуток был приветственным толерантным жестом для Туета во всех компаниях). Арт присел на качели. Поздоровался с парой плавно проплывающих мимо бабушек. Они были милы и добры к нему, что было бы ценным алиби в случае чего. Арт задумался о мыслях женщин в возрасте и вспомнил Марию Леонидовну.

Однажды он шёл домой, совершенно не вдаваясь в подробности высокого, как вдруг за его спиной раздался щелчок. Потом ещё один. Арт обернулся. Перед ним, опираясь на плохо ощипанную палку, стояла обыкновенная старушка и щелкала пальцами. Она смотрела на него в упор, немного прищурившись

– Да, да, я к тебе обращаюсь!

Арт опешил.

– Мне сегодня пенсию получать идти на почту, нужно счастье, вдруг прибавка али что ещё. Ты это, перейди мне дорогу, а то идёшь по тротуару, ни туда, ни сюда.

– Зачем? – На Арта накатило чувство, что его втягивают в игру могущественных и тайных.

– Примета такая вообще-то есть! Стыдно, молодой человек, приметы не знать! Ну, давай , переходи уже, а то у них обед скоро. – Старушка начертила в воздухе палкой примерную траекторию движения Арта.

Арт поднял бровь бы, совсем как Влад, но охнул и быстрым шагом прошёл попорек дороги.

– Вот же, паразит, спасибо. А то никого не заставишь помочь. Тебя как зовут хоть?

Арт засомневался в том, что стоит говорить ей настоящее имя, но потом понял, что утаить его долго все равно не получится.

– Арт. Меня зовут Арто или просто Арт.

Бабушка нахмурилась:

– Ты вообще откуда такой? Нерусский, что ли, или родители решили выделиться?

Арт промолчал и опустил глаза. Это была достаточно личная подробность его жизни, которую он точно не хотел сообщать этой женщине в годах.

– Ладно, что с тебя взять. Я, кстати говоря, Марья Леонидовна, живу воон в том подъезде. – Она тыкнула пальцем в сторону панельного леса.

– Приятно познакомиться.

– Ага, тебе туда же. Если бы на тебе еще и паук сидел, точно были бы скидки в магазине.

– Это примета тоже такая? – Арт уже ничему не удивлялся.

– А то. Я всю жизнь свою долгую по приметам жила, и дожила же, как видишь, до 82. Вот, например, чай разлил – к счастью, муравьи в доме кстати тоже к хорошей жизни. Тебе рубашки стоит надевать с правого рукава, к везению. До утра еще в окно не смотри, пока солнце не взойдет.

– Удачи не будет?

– Именно! Какой догадливый. Я вот еще в квартире у себя убираюсь редко, чтобы паутины не портить лишний раз.

Арт представил, что творится в квартире этой женщины. Наверное, эту квартиру можно использовать как декорации к жилищу ведьмы или ведуньи. Арт вздрогнул. Не любил он магии и подобных мифических вещей. Однако, самобытность и самоуверенность этой женщины поражала. Арт был уверен, что она всегда считает себя правой, несмотря на критику. Что творилось в ее голове, Арт даже не решился представить. Во время мерного аналитического потока его мыслей, Марья Леонидовна, вроде так ее звали, не сводила глаз с Арта.

– И всё-таки не русский. А вот умирать где будешь, на родине или здесь? – Глаза её усмехнулись и сщурились ещё больше. Арт снова вздрогнул. – Я вот уже себе все купила для похорон. И платье зеленое, бархатное, и накидку к нему в комплект, и чулочки резные, и туфли лодочками белыми. Вчера вот только цветы в хозяйственном купила ненастоящие, симпатичные очень, и набросала список гостей, и что на стол на поминки ставить. Вот пойду как раз после почты покупать шпроты. – Она по-детски широко улыбнулась, именно не оскалилась, как делают многие старше 25, а просто улыбнулась. Это успокоило Арта. Он задумался, что, наверное, ему тоже стоит подумать об одежде и праздничном столе для этого мероприятия. Собственных похорон. Заметив его мысли, Арт уже не сомневался, что и это она умеет, Марья Леонидовна продолжила:

– Не забывай, что нужно красиво уйти, как на праздник. В костюме или хотя бы брюках и рубашке. И чтобы руки скрещены были, и цветы обязательно. А ещё гостей щедро накормить, напоить, чтобы тебя добрым словом вспомнили. – От таких разговоров Арту снова стало не по себе, он мысленно начал уходить к высоким темам, стараясь абстрагироваться от этой женщины. Но она сама заторопилась.

– Все, заболталась я с тобой, не могу больше стоять, а то на почте все клуши на обед уйдут. Бывай, паразит! – Мария Леонидовна взмахнула палкой, как странный дирижер невидимому оркестру, и медленно пошла по дороге.

Арт пошёл в сторону дома, не оборачиваясь, подсознательно ускорив шаг и представляя себя в прямоугольной тишине. Страшно. Он подумал о значении этого слова и вспомнил, как однажды они говорили об этом с Еленой.

Несколько месяцев назад она пришла к нему и рассказала, что её чуть не сбила машина. Арт очень занервничал (сейчас он явственно ощутил то беспокойное своё состояние) и сказал ей, что ему страшно её потерять. Тогда Елена спросила его, что для него значит "страшно", в каких случаях он произносит это слово. Арт уже не помнил, что ответил, но он помнил зато, что на следующий день вместо своего ответа Елена передала ему стих, собственного сочинения. Это было совсем на неё не похоже, и Арт долгое время думал, что это стихотворение она нашла у какого-то хорошего, но малоизвестного автора, переписала и отдала ему. Стихотворение так и называлось, " Страшно ". Арт понял его и заучил наизусть только когда они с Еленой перестали общаться. Теперь строки бегали в его голове, и мозг пытался воспроизвести их голосом Елены:

Сегодня скороговорчатое число октября. Я позабыла.

Все равно деревья те же и тот же год, неважно.

Я медленно иду, упираясь в углу алфавита.

Я вижу тебя. Мир режет связи. Страшно.

Руки, ножницы щелкают, звук этот прямо над ухом.

Так звезды полночные, с неба срываясь, поют.

Я вижу тебя. Метро отражается глухо

Пульсом холодным под ноги, во льду.

Я вижу тебя. В сущности, видит мой мозг.

Я вижу сомнения лишь и то, над чем можно рыдать.

Сейчас в моей голове произведён срочный допрос

Стрелок секундных, решивших вместо минутных бежать.

Уверен ли он, Арт, что там "допрос", а не "опрос" стрелок? Он вспомнил Елену. Ещё раз, более вдумчиво, чтобы ощутить интонации её голоса. Нет, все же, допрос. Как там дальше?

Беспрепятственно мне навстречу идут ноги чужие, словно

Пружины, не боящиеся износа. Страшно.

Сразу вспоминаются такие же тугие локоны

У молодой смеющейся секретарши.

Я вижу тебя. Точнее, хочу увидеть,

Призма времён накладывает изменения.

Запирает слова в седину, налаживает добычу нефти и лития,

Изменяет идеологии целого поколения.

И поколения изменяют. Топят котят, убивают людей, поедают

Грехи на завтрак, а на ужин чужие слёзы.

Рекламные баннеры, юмор, религию не отторгают.

Я хотела бы видеть тебя. Прямо сейчас. Страшно. Наползают морозы.

"Я хотела бы видеть Вас. На встрече персон из моего прошлого.

Мой секретарь по телефону уточнит все детали.

Пожалуйста, бросьте все, что не было раньше брошено,

И приходите. Вечер будет в банкетном зале."

Мои глаза смотрят в мои же глазницы.

Я – не часть этого мира, я он и есть. Все напрасно.

Я дописала все. Вспорхнули с провода птицы.

Я вижу тебя. В бреду, пред собой, безобразной.

Страшно. Слезают, как пот и кожа, страницы,

Года наползают, затыкают уши и здравый смысл.

Расширяются грани, кто-то также все ищет мыло,

Кто-то – чудо. Все качаются на мирском карамысле.

Сегодня скороговорчатое число октября. Но я не забыла.

Последние слова в стихотворении звучали как угроза, Арту показалось, что голос Елены в его голове произнёс эту фразу чётко, звеняще, словно металла кусок упал на его сознание. Хотя. Возможно, это были слова трепета и нежности, что могло значить – Елена до сих пор не позабыла Арта и не сделает этого никогда. На неё это снова было не похоже, но Арт был полностью уверен, что он её совсем не знает. Поэтому любая догадка в сторону этой девушки приобретала две завораживающие параллельные реальности – "правда" и "вымысел". Арт постарался вернуть свои мысли к образу Марии Леонидовны.

Шли дни и даже месяца. Арт встречал Марию Леонидовну чаще, возможно, потому что присматривался к лицам женщин и знал, какое искал. Она начинала нравиться ему как человек, самобытный, несокрушимо верующий в свою точку зрения как в ось вращения всего мира вокруг. Она была уверена, что пока она соблюдает обряды, связанные с приметами, она сама вытягивает себя за волосы из болота беспамятной смерти, поэтому при каждой встрече Арт снова и снова переходил дорогу, искал на себе пауков, обещал просыпать соль за ее недругов. Но оно того стоило. Мария Леонидовна была образованнейшим человеком, хоть сильно этого не показывала, словно стыдилась своего ума, беседы с ней напоминали блуждания в ночном саду, где каждое дерево, каждая тема была изогнутой и темной фигурой из вне. Иногда этот сад становился Гефсиманским, когда Мария Леонидовна выводила разговор на тему смерти и предназначения. В такие моменты у Арта всегда появлялось чувство, что его рог уже оттрубил начало изобилия, и сейчас только рок может сыграть на органе в церкви за его упокой. Словно над Артом все это время висело отягощающее предзнаменование, которое видели хитрые глаза Марии Леонидовны. После их разговоров Арту всегда приходили образы моря, блокнот неустанно пополнялся заметками о волнах, скалистых берегах и тучах, из которых Арт подумывал создать книгу. Он никогда толком не знал, откуда берутся эти образы. Арт не был на море, даже спрашивал у родителей, памятуя о возможности плохой памяти в раннем детстве. Но нет. Он никогда не видел морей или океанов. Картины соленой стихии возникали в моменты еле заметного даже для самого Арта выплеска скрытых переживаний. Они успокаивали своей красотой, а он взамен послушно записывал их в блокнот.

Арт рассказал Марии Леонидовне о своих особенных отношениях с морем, хотя такое личное и странное доверял до этого только себе.

Она знала, казалось, о нем, «Ратушке», многое, Арт о ней – тоже. Семья, дети, переживания и подобные наименования доверия Мария Леонидовна спокойно доверяла парню с рыжими волосами. Почему же не с ней здоровается он сейчас, сидя на качелях около дома, слева от которого она любит ходить?

***

Прогулки в одиночестве по городу без определённой цели Арт считал полезными для здоровья. Иногда Арт брал с собой Макса, своего друга, и они молча шли рядом многие минуты и часы. Было в совместном шагании по бульварам что-то одинокое и приятное, совместное очищение от гомона и обязательных всплесков разговоров. Макс любил ходить слева. Просто потому, что рабочей стороной, к которой был повернут к собеседнику, считал правую. Интересный факт: Арт, в свою очередь, не любил смотреть на человека рядом при пеших прогулках. Так они и шли, рядом, каждый в мыслях о своем, исполняя собственные традиции, не дополняя друг друга, но и не препятствуя совместному течению мыслей. Часто Арт думал при прогулках с Максимом о том, как часто они одновременно обрабатывают в головах одинаковые тезисы и идеи, сливаясь в одно существо о четырёх ногах. Максим чувствовал больше, чем хотел описать свои чувства. Он был противоречив, за что Арт его безмерно любил. С одной стороны, Максим мог показаться общительным, знающим всех людей из любого тёмного угла и из широкого коридора, но по-настоящему он был молчалив и сдержан, при близких людях у него даже ухудшалось чувство юмора, падало с низов общепонятного до тонкого, извилистого, понятного только Максу. В нем было место для глубоких суждений и для поверхностных чувств. Максим уравновешивал мир Арта, прекрасно понимая его натуру, рядом с ним Арт действительно мог делать желаемое и быть, как принято оформлять это понятие, собой.

В тот день Арт пошел на променад без Макса. Музыка компенсировала его отсутствие, ровно как и серое небо компенсировало и распределяло солнечный свет. Центр города остался за станциями метро, тамваем и двумя сотнями шагов от остановки. Арт вышел на знакомые улицы. Начинался его район. Знакомых людей не было, но и незнакомцы казались ближе и добрее на своей территории.

Рядом с детской площадкой, приютившейся посредине двора, произрастала возня. Дети, женщины, пытающиеся с лавочек управлять этими детьми, мужчины, занятые культурным пивным досугом, заводящиеся и уезжающие машины с такими же ценителями тёмного и светлого. Одна из машин, бежевая легковушка, привлекла внимание Арта. Из нее тянулись ветви поистине большого и судорожного гула, и Арт решил не отрывать от нее взгляда, пока шёл мимо площадки.

Из машины доносились громкие возгласы, в ней явно происходила возня громоздких тел. Наконец из машины выполз мужчина неопределенных лет и жестом гладиатора, наносящего удар, попытался открыть багажник. Багажник поддался на четвертой попытке, гладиатор радостно ухнул и начал доставать ящики пива. Добрая часть бутылок из одного ящика уже была пуста, заметил Арт. Из темноты багажника послышался лай.

– Черт, Брат, брат, я совсем забыл, что ты тут!

Мужчина, покачиваясь, взял пса, он оказался доберманом, на руки и поставил на асфальт рядом с машиной. Пес огляделся. Мужчина хлопнул себя по лбу:

– Твою мать, мы ж сигареты забыли купить! Вадик!

Из машины вылез еще один товарищ и с грустными глазами протянул:

– Да… О, дааа, о даааа…

Первый мужчина явно занервничал и засуетился. Он ходил по кругу, пошатываясь, что казалось, будто он совершает ритуальный танец. Хотя кто его знает, может, это и было танцем.

– Вадик, понимаешь, твою ж, я про сиги – то что так переживаю. Я – то перебьюсь, у меня осталась одна, два тяга уже есть. Но я ж, блин, запоминал, чтобы вместе с ними купить Брату корм. Ты понимаешь, мой брат, мое самое родное и не жравши! – Фигура взмахнула руками, потом вытерла глаза и сплюнула. – Ну и что ты тут еще стоишь? Живо в машину, тут Перек за углом!

Мужчина выругался, затолкал в машину второй вылезший субстрат и залез следом. Потом послышался рев первого мужчины, из машины выдавилась третья личность, которой из салона объяснили, что она должна охранять пиво и пса. Личность блаженно прилегла на ящики. В машине дали по газам, через секунду она уже была готова скрыться за поворотом.

И тут Арт почуял, что-то странное, необратимое, важное. Арту было не видно, что происходит. Машина резко остановилась перед изгибом улицы, послышались сдавленные крики, снова ругань и снова возня. Какая-то неведомая сила потащила Арта к машине. Когда он обогнул ее и подошел к капоту, он увидел, что перед ним на дороге лежит Марья Леонидовна. Арт видел ее лицо, уставшее донельзя, полузакатившиеся глаза. Крови не было. Над Марией Леонидовной склонились трое из машины, всего их было, видно, четверо.

– О, парень, слышь, иди сюда. – Арта заметили. – Мы понять не можем, что она говорит. Тут дело такое, сам видишь, случайно получилось, Вадик ее не заметил. Пожалуйста, помоги. – Голос первого мужчины на этой фразе стал полон отчаяния и надрывности. Но лицо его совершенно не выдавало этих чувств.

– Хорошо, хорошо.

Арт нагнулся над Марией Леонидовной. Она закряхтела и подняла слегка руку.

– Ратушка… матушка, как хорошо ппполуч_ется. Три мужика сбили, число-то какое хорошее. Не четное, главное. – Тишина. – Главное, не как цветов на могилке. Три мужика, матушка… Аааааах… Значит, в рай попаду.

Она замолчала. Арт подумал о неслучайных случайностях, смысле жизни и о том, как ему угодить. Та четвертая личность, и не зная о своей вселенской роли для этой старушки, спала, наверное, на коробках пива. Хотя, ведь все началось с пса. Или с пива, которое заранее в себе хранило уже исход событий. Из окна этажа шестого дома, нависающего над дорогой и машиной, высунулась какая-то женщина, оценила происходящее и начала громко порицать мужчин, говоря о вреде алкоголя и лихачества. Она уже перешла на ор, параллельно набирая номер, как она сказала, полиции. Возможно, подумал Арт, она тоже пьяна, трезвому человеку было бы все равно. Скоро в трубке ей ответили.

Взволнованная, несмотря на угрожающие крики мужчин, она рассказала про кучку наркоманов, которая сначала сбила, а потом еще и переехала «для верности на своей тачке» старушку. В трубке ее «поняли и выехали». Арт сидел на корточках рядом с Марией Леонидовной и не участвовал в цирковом представлении. Интересное дело, но ему показалось, что все меряются уже чем-то друг с другом, выясняют отношения и орут, прикрываясь жертвой инцидента, но совсем не обращая на нее внимания. Она не дышала уже вовсе, просто лежала на асфальте как на блюде. Что ей хотелось в этот момент? Хотелось ли чего – то кроме того, чтобы ее похоронили в зеленом платье и белых купленных заранее туфлях?

Гомон продолжался, издалека нарастал лай собак. О том псе снова забыли, подумал Арт. Арт встал, окинул кричащую массу личностей, наверное личностей, взглядом на память и пошел в магазин. «Перекресток» за углом тоже кишел личностными субстратами, Арту почему – то резко они все опротивели, и казалось, что Мария Леонидовна, – единственный настоящий человек, который и то покинул этот свет. Арт купил корм для собак, скрючился в улыбке на кассе, когда предложили пакет, и, на едином выдохе, выскочил из магазина. Улица успела сгуститься и стать темнее. Арт прошел мимо места аварии, там уже стояли две машины с мигалками, и четверо бравых товарищей в форме вели оздоровительные беседы с мужчинами, одновременно заламывая им руки. Крик не стихал. Тело с асфальта так и не убирали, потому что ждали приезда криминалиста, судя по крикам. Арт прошел мимо, ухмыльнулся и начал глазами искать ящики пива и пса. Ящики были на месте, как ни странно, спящая на них личность тоже, а вот пса не было.

– Брат! Брат! – Арт сделал свой голос грубее, пытаясь подражать голосу первого мужчины.

Пес не откликнулся. Арт еще раз огляделся. Тогда он и заметил Брата, который спокойно лежал под кустом сирени метрах в трех от дороги, положив голову на лапы. Пес спокойно смотрел на Арта, словно обдумывая, откликнуться ему или нет. Арт сам сделал первый шаг, подошел к псу и высыпал перед ним немного корма. Брат тяфкнул, быстро лизнул руку Арта и начал есть. Арт улыбнулся. Ему подумалось, что он теперь хоть немного оторвался от тех субличностей и стал похож на человека. Хотя кто такой человек, кто–нибудь его вообще видел когда-то? Поэтому Арт решил быть похожим на Брата, все равно все – создания живые, дышат и едят одинаково. Он еще посмотрел, как ест Брат, а потом побрел домой.

Сегодня в жизни потерялся человек, для которого каждое появление Арта было неподдельной радостью. «Ратушка». Больше его никто так не назовет, потому что попросту не придумает. Словно трое мужчин вырезали самую редкую часть души Арта и оставили ее лежать на асфальте.

***

похороны. С маленькой буквы, со страшным холодом. Марию Леонидовну похоронили восемь дней назад. Она не дожила несколько дней до своего восьмого юбилея.

На кладбище стояло много людей. На поминки пошло еще больше. Мало кто вставал и говорил что-то в память об ушедшем человеке, многие старались говорить с рядом сидящими людьми, создавая ощущение скорбящего тихо гогочущего улья. Арт сидел рядом с какой-то женщиной, которая решила, видимо, изначально не донимать Арта разговорами, по правую же руку от Арта восседал Гена. Гена Дрейфов.

Он был внуком Марии Леонидовны. Молодой человек со сложной жизнью, хотя бы потому, что страдал аутизмом. При этом обладал, по сравнению с другими обучающимися в центре развития соседнего района, гибким умом и природной хитростью, из-за чего с легкостью проворачивал мелкие аферы среди остальных больных и почти никогда не нес за это наказание. Макс был в том центре волонтером, лично знал Гену и уже заранее сказал Арту, что можно ожидать от этого человека.

Хитрый среди мудрых, глупый среди умных.

Арт с уважением относился к обучающимся в центре развития людям. Они могли видеть и знать по-другому, выслушивать тебя и рассказывать свои необычные, но мудрые в своей странности и простоте, истории. А Гена был хитер. Глаза его были узкими, взгляд – прослеживающим и прочитывающим ситуацию. Но в обществе обычных, «других» людей, Гена терялся и распахивал глаза, поджимал губы и теребил край рубашки.

За столом Гена был напряженным и молчаливым. Арт тоже чувствовал себя некомфортно и решил заговорить с Геной. Сначала Дрейфов не проявлял ни единого признака интереса к беседе, а потом резко повернулся к Арту, когда все сидящие за столом подняли рюмки.

– Закусим? – Дрейфов сказал быстро и словно осипшим голосом.

– Ну, мы же еще не выпили даже. Обычно закусывают после того, как выпьют.

– Да знаю я! – Гена резко стал раздраженным. – Просто до того, чтобы выпивать, я доходил, однажды, месяца два назад. Но то было в спешке. Чтобы не увидели. – Теперь Дрейфов перешел на стремительный шепот. – А вот чтобы чинно выпить и потом закусить еще – такого не было. Мне сегодня здесь пить нельзя, слишком много. Ну. Знакомых и глаз доносчиков. А вот закусить я хотел бы. С тобой. Ты вроде чем-то на наших, да и на меня, похож. – «Ну спасибо», подумал Арт и промолчал. – Я – человек не компанейский особенно, мне сложно найти, с кем поделиться мыслями и выпить, для того и для другого компания определенно нужна. Ну, так закусим? Хотя, ай, к черту!

Гена схватил бутылку и хлестнул водкой по рюмке.

– Стой, стой, прошу тебя, не надо! Сегодня от этого лучше не станет. – Арт освободил бутылку от рук Гены и сел, похлопывая Гену по спине. – Это вовсе не обязательно сейчас всем пить.

Дрейфов с обидой в голосе просипел:

– Но ты же пьешь!

– Да. Но я делал это уже в официальной обстановке и отдаю себе отчет. Вот, представь, что это алкоголь и выпей. А потом закусим.

С этими словами Арт налил Гене и себе воду из графина. Гена молчал. Насупился. Когда все подняли рюмки вновь, он взглянул на Арта и тоже поднял свою, с водой. Арт последовал его примеру. Потом они закусили солеными огурцами и бутербродами. От этой процедуры Гена успокоился и не проронил больше ни слова до конца вечера.

Когда Арт снова заскучал, ближе к концу поминального застолья, слово взял Виктор Александрович. Арт его уже встречал раньше пару раз. Этот высокий, полноватый, с грубыми чертами грустного лица человек был бывшим мужем Марии Леонидовны. Всем он говорит, что работает на часовом заводе, вызывая тем самым уважение. Но, пожалуй, только Арт знал, что Виктор Александрович относился очень косвенно к технологиям заточения времени в материалы часов, поскольку на том заводе он работал уборщиком долгие 20 лет. Неумение Виктора Александровича иметь перспективы и стало причиной развода, о чем часто упоминала Мария Леонидовна. Он встал, поправил подтяжки и галстук, громко кашлянул и гордо поднял полную рюмку.

– Коллеги по несчастью! Я хотел бы сказать пару слов о том замечательном человеке, которого теперь нет рядом с нами. Когда я впервые встретил Машу, что было крайне давно, я сразу понял, что передо мной экстраординарный экземпляр женщины. Когда я впервые вошёл в её квартиру, меня сразу поразил висящий на стене «топор от недругов». Он до сих пор там и висит, Маша завещала, чтобы в её квартире ничего не трогали. Я уже забыл, что хотел сказать, но суть остаётся в одном: выпьем за хорошего человека, который так не своевременно оставил эту землю! Земля тебе пухом, Маша!

В исполнении Виктора Александровича речь казалась торжественной, словно она была сказана на вручении премии. В завершении он крякнул, залпом выпил водку и явно остался собой доволен. Арту речь не понравилась, поскольку для него она была слишком наполнена водой и отрешенностью. Виктор не любил Марию Леонидовну. Хотя.

Арт вылил в глотку стакан воды и закрыл глаза. Казалось, что провалиться под землю можно было и без помощи силы тяжести. Лишь бы не сидеть за этим длинным опустошающим и опустошающимся столом.

***

Уже наплывали тучи на крутые холодные берега. Голые деревья стелились под ветрами, вытягивали ветви к скалистым уступам, на которых росли. Последняя, жгуче-ржавая, бордовая трава торчала под ногами. Из травы пробивалась пара маленьких белых соцветий, которые неустанно качались из стороны в сторону, касаясь подошвы ботинок. Вдалеке, почти над волнами по горизонту, окружили чайки и пели баллады о своих собратьях, которые в пену морскую превратились. Наступала осень. Настоящая, холодная, бурная и свистящая в окнах. На побережье ложился туман, а следом за ним и вечерний полумрак.

***

Арт уже был дома. Сидя в кресле, он неосознанно ушел слишком далеко в воспоминания. Да, и такое было в его жизни. Нужно стараться идти дальше, несмотря на потери. Писать, чувствовать, описывать, пока не кончается последние силы. Зачем? Арт не знал, но зато он чётко ощущал над собой нависшее нетканое бремя, твердившее строки и образы прямиком в пальцы Арта, а потом и на бумагу. Арт закрыл глаза и провалился в сон.

Сон

На потолке висела картина.

– Странно, да? – Арт обернулся.

За его плечом Максим опустил взгляд и прерывисто поддакнул, а потом неловко замолчал. На неровно покрашенном белом потолке комнаты, посередине, красовался портрет красной кошки в большой золотистой раме. Тем не менее, это не делало комнату экстраординарной, она была слишком простой для этого, сама в себе. У левой стены щелкнула, завертелась и поддалась дверная ручка. Дверь открылась, в проеме показалась девушка с собранными в низкий пучок соломенными волосами. Она оттолкнулась обеими руками от дверного косяка и прошла в комнату.

– Хей-хо, ребята! Как вам, нравится?

Она, то есть Владилена, довольно окинула комнату взглядом. Арт знал эту девушку уже достаточно давно, но увидел ее квартиру тогда словно впервые. Зачастую «салон модернистов» собирался на квартире Арта, которой было дано название «башня» из-за того, что Арт жил выше всех остальных модернистов, имевших квартиры на первых-третьих этажах. Место обитания же Влады было таким же непостижимым, как и она. Владилена, неудавшийся архитектор, по совместительству художник, в прошлом и программист в настоящем. Она не смогла примериться с тем, что стала обыкновенной девушкой в очках, которая сидит за компьютером круглосуточно и пишет программы для бездушных машин. Здесь все было таким специально, вычурно необычным, каждая вещь застыла в крике о собственной необходимости и неординарности. Словно в четырех стенах собрали всех недовольных властью и притеснением женщин. Владилена или просто Влада смотрела на гостей и жадно ждала их реакции на свое творение. Эта привычка у нее осталась со времен, когда она еще часто рисовала. Арт откашлялся, чтобы разбавить атмосферу, натянутую улыбкой Максима.

– Да, очень интересно, и правда. Нам нравится, Макс?

Максима привлекло серое пятно на голубой стене, очевидно, оно было для него здесь самым настоящим. Он стоял спиной к Арту, были видны его отросшие вьющиеся пряди волос, которые выбивались из общей копны и стремились оплести сзади шею. Были видны вены на руках, аккуратно заложенных за спину. Арт думал, как противоречив этот человек: Арт знал его четыре года, но мало что знал о нем. У него всегда была опрятная стильная одежда, но популярным он не был, и вкуса, кстати, тоже особо не имел. Максим был зажатым, скрытным и тихим человеком, который не умел одной своей улыбкой или шуткой поднять людям настроение на целый день. Тем не менее, Арт его ценил, как ценят непорочное в последних кругах – самозабвенно, осознавая, что то есть последняя надежда. Этот человек не был до конца тронут обществом, его общими интересами и надеждами. Он был сам по себе, «автономная система». Это обстоятельство и держало Арта рядом с Максимом, показывало ему красоту в этих пожимающих острых плечах и странно поджатых губах.

«Счастье, как гармония, не там, где мы стремимся его найти».

Эта фраза, которая тянула в омут мыслей и воспоминаний, стояла в раме на полу, рядом с кроватью Влады, белая, написанная разными шрифтами на черном фоне. На кровати же все подтверждало правоту этого высказывания,– на небрежно откинутом одеяле лежала стопка футболок и кофт всех цветов и, похоже, размеров. Там же были раскиданы наушники, косметички, заколки и блокноты с бесконечными зарисовками. Счастье было не здесь, судя по всему.

Влада легким сквозняком пронеслась в центр комнаты, взяла стул, резко развернула его и села, как на коня, руки положив на деревянную спинку стула. Ладонями она забавно подперла щеки и скорчила рожицу.

– Ты сегодня чрезмерно задумчивый, все нормально? А то ты так мозолишь меня и этого парня глазами, что страшно становится. Выйди уже из омута мыслей. А, да, кстати, это вообще кто? – Она жестом полководца указала на Макса. Он этого, конечно же, не выдержал и еще больше сложил к грудной клетке плечи, как крылья.

– Это Макс, я же говорил тебе, что он придет со мной. – Арт вдруг почувствовал прилив злобы на всех присутствующих за то, что они такие неправильные и какие-то не идеальные. Он бы вел себя по-другому. И на его, и на ее месте.

– Хорошо, я просто как обычно все забываю. Так что, пошли в бар? И да, слишком много для этой комнаты вопросов, озвученных моим голосом. Включайтесь в беседу. Макс, расскажи о себе!

Удивительно, как эта девушка так держала людей в своей власти и под своим желанием, а с самой собой совладать не могла. Может и не хотела, считая ветер своей стихией. Хотя бы эти странные полусерые тени с ее курса смогли немного убедить ее в приземленности и неудохотворенности этого мира, все ее идеологии, разделив на смысловые единицы и нули. Примечательно то, что пустоты нулей оказались в абсолютном торжестве, в честь чего на шее Владилены можно было теперь разглядеть небольшую золотую овальную подвеску, олицетворяющую ноль. Она особенно охотно открывалась миру из-под футболки Влады, когда она подавалась вперед при хохоте, сжимая ладони и кладя их между коленей.

Максим отделился от голубой стены с серым пятном своим вниманием и прилепил его на упрямо смотрящие глаза Влады. У них завязался диалог. Такие первичные необтесанные ступени новых знакомств набили Арту немало мозолей на ногах, поэтому он даже не стал слушать их речей. Вместо этого он подошел к кровати Влады и начал аккуратно закрывать и складывать в стопку ее записные книжки. В них были какие-то огромные на всю страницу глаза, красные изогнувшиеся коты, совсем как их родственник, распятый в тяжелой раме на потолке. Были какие-то быстрые записи мелким ломаным почерком и наброски города, в основном лестниц и фасадов. Засмотревшись на очередной, украшенный хилым ангелом без крыла и теней, рисунок, Арт не заметил, как Влада резко соскочила со стула, чуть не уронив его. Сконфуженный Максим замолчал, несмотря на то, что последняя реплика была за Владой. Он хотел сказать ей о важности неповторимости человека, но стремительный и неординарный поток эмоций обогнал его, оставив в воздухе только первый звук предложения. С неразборчивым криком она подлетела к кровати и вырвала из рук Арта блокнот.

– Нет! Нет, понимаешь, и еще раз нет! Это наплевательство на мои руки, которые старались и выводили это только для своей хозяйки, а не для задумчивого созерцателя великих шедевров Лувра и Эрмитажа. Моим рукам и так свойственно чувство стыда, которое транслируется из далеких нейронных сетей, часто лишь за то, что они разлили кружку кофе. А теперь еще и мой мозг чувствует себя виноватым за то, что допустил тебя к моим сокровенным откровениям. Ты представляешь, что натворил, Арт?!

Все это время Владилена сжимала распахнутый тщедушный блокнот, словно это был ее последний продолжатель рода. Сзади подошел Максим. Он оценил обстановку, вынул из карманов свои аккуратные руки и бережно ими взял шелестящее яблоко раздора. Он положил блокнот на кровать зачем-то намеренно не в стопку и бессмысленно поизучал его глазами пару секунд. Затем Макс поднял свои серые маслянистые глаза, посмотрел на двух людей, которые шлепающими губами и глазами пытались друг другу что-то сказать, так же немного поизучал их, а потом неспешно отошел на прежние позиции.

– Что ж, давайте, как и собирались, пойдем в бар. – Арт первым оторвался от этого колеса эмоций и высказал вескую мысль.

В "Колючем репейнике" эта ночь была объявлена ночью черно-белого кино, а значит, вход становился туда дороже и с духовной, и с материальной точки зрения. Накопленные за месяцы работы Артом деньги покидали его со скоростью молодых разочарований. Но на эту ночь он заранее отложил несколько купюр. В старом был ответ на манящее завтра, была загадка, спрятанная в недостроенных декорациях за кадром, в недоигранных лицах актеров, которые не попали в главный дубль. Было все, что любил Арт и его единомышленники. Сами собой они создавали некий салон вольнодумцев, ограниченных рамками собственного недоросшего полного познания неполного по своей сути. В него могли приходить на выставки и конференции, но совладельцами и постоянными участниками становились лишь редкие личности. Лишь достойные.

***

Трое, не считая воспоминаний, воплощавших рядом других людей, стояли на остановке. Они ждали Арсения, достаточно ординарного молодого человека с комплектом странностей. Именно он когда-то открыл во дворах старого центра города уткнувшее голову в маленький пропахший двор кафе. Оно было цвета репейника в цвету. Кофе там подавали в старинных кофейниках, а один одинокий официант носился по двум этажам залов в старомодной форме, которую то ли сшил сам под скрип патефона, то ли грамотно

купил у старьевщика."Колючий репейник" колол лишь если сладостью от спокойной и немного отстраненной от мира за большими стеклами атмосферой. В нем хотелось вечно просить добавить сливок в эспрессо или принести лишние кусочки сахара, лишь бы смотреть, как бегает официант, а все вокруг содрогается от его суеты. На подоконниках в изящных, старых графинах стояли ветки непременно белого шиповника, который, как говорили, рос дома у того самого официанта. Это скорее было похоже на легенду, которая

из романтичных пригородов Парижа перекочевала в сборище коробок по 9 и 16 этажей, но все всё равно в нее верили.

***

У Арта мерзла голова. Куртка не грела, на голове была летняя черная бейсболка, которую одолжила Влада, а свою теплую вишневую шапку он забыл дома. Как и очки, которые он носил ради чистого удовольствия и ощущения реальной иллюзии на глазах. Это помогало избежать постройки собственных невидимых иллюзий. В них он не боялся огня и дождя, ветра и солнца, хоть в них и были вставлены обыкновенные прозрачные линзы. Скулы Арта сильно выделялись на фоне круглой оправы; они были светлыми линиями на впалых щеках, которые соединяли холодные виски и концы извечной задумчивой ухмылки. Раньше морозные легкие дуновения зимы взвили бы кудрявые волосы Арта, но сейчас на призрачном свете часто вычерчивался лишь череп, составленный из костей и обтесанный девятнадцатью годами. Тогда же его радушно прикрывала бейсболка Влады.

Волос Арт лишился спонтанно и нелепо, так же, как и лишаются всего самого важного в жизни. Однажды утром Арт проснулся и понял, что просто хочет в себе поменять что-то не внутреннее, а внешнее. Выбирать долго не пришлось, в зеркале было вызывающе много рыжих витых прядей, которые падали на лоб при любом движении. По сравнению с ними все остальное было нужным и очень даже не броским, чтобы менять. Тем более, после нескольких месяцев переживаний, пряди одна за другой начали медленно покидать Арта, их выпадение знакомый врач обусловил нервами, которые истощили не только нутро, но и наружность. Что ж.

И вот он уже сидит в симпатичном, но обычном кабинете. Стул крутит его вокруг своей ноги с невероятной скоростью, подбадриваемый сильной, но дрябловатой полной рукой медсестры. Некая мастерица поликлиники, в которой работала мать Арта, которая тихо и совершенно дешево пострижет любого родственника распространяющегося персонала медсестер. К сожалению, Арт опрометчиво не запомнил имени и отчества этой великолепной женщины, и поэтому ему приходилось молча терпеть на третий и последующие разы боль, когда медсестра дергала с особым усердием прядь его волос. Говорить же постоянно "извините, пожалуйста!" как кличку вместо имени было крайне неуважительно. И Арт терпел, сжимая кулак левой руки и потирая руки о колени.

Рыжий водопад усиливался, в его власти оказывалась все большая площадь округи стула. Пряди кипели, пенились, наплывали на туфли медсестры и втаптывались ей в пол. С этим водопадом что-то падало из души Арта, заставляло его вздрагивать и чувствовать холод более осязаемым, чем обычно. Словно весь накопленный осадок от прожитых лет, что называют опытом, существовал и дышал в этих прядях. С их исчезновением сознание Арта все больше мутилось, мысли исчезали с мягкой поступью невинных. После умершие огненные маленькие ручьи убрали с помощью швабры и совка. Но над самым омутом урны, куда их собирались навсегда бросить, Арт вскрикнул. Мать, оживленно говорившая с другими медсестрами, населявшими кабинет, удивленно и по-странному понимающе посмотрела на Арта. Он попросил отдать ему пряди. Это как попросить побыть один на один с навсегда замолчавшим другом в деревянном тесном ковчеге. Нужно прощаться. Всем и со всеми. Хотя бы секунду.

Рыжие пряди просачивались сквозь пальцы, вились вокруг них и отдавали золотом. Арт смотрел на них, не в силах оторваться, думая, что они перетекают из руки в руку как лавовые потоки. От таких мыслей Арт даже почувствовал, как руки слегка начало жечь. Он не знал, был ли это холод от больничного пола или жар от напряжения, да и не хотел знать. Не зря и жар, и холод жжет одинаково. Его фигура, согнувшаяся в самом конце пустого коридора, издалека казалась бесчувственной и неживой, всего лишь частью потерянного и пустынного интерьера больницы. Но, приблизившись, можно было заметить, как вздрагивали под контуром серой тонкой кофты не менее тонкие плечи при каждом вздохе, как медленно двигались ресницы, густые и лавово-рыжие, как задумчиво долго тонущий лист в осеннем озере. Перестав перебирать волосы, Арт поднял голову, сощурив глаза, посмотрел на детский рисунок цветка, приютившийся на монолитной, обширной белой стене напротив, и опустил руки. Несколько прядей беззвучно упали на пол, но некоторые оставались обвитыми вокруг кистей рук Арта. Его лицо неожиданно

стало сжатым, напряженным, Арт резко встряхнул руками и начал сдирать с пальцев рыжие завитки, отшвыривая их на пол и еще больше раздражаясь от того, что при падении они не издавали ни единого звука, словно не жалуясь и покорно принимая свою судьбу.

Наконец Арт распрощался с последней прядью и выдохнул. Шрам у правого глаза расправился и стал более незаметным, взгляд стал расслабленно-пустым и снова уперся в безжизненный цветок с кривыми малиновыми лепестками в тонкой черной рамке. Коридор наполнился пустотой бездействия и вновь поглотил еле уловимое дыхание Арта.

***

К остановке, на которой упорно стояли три замерзшие фигуры, с немного разваливающейся походкой подошел Арсений. Арт забыл про воспоминания и оживился. Арсений приближался, с явным недовольством пытаясь втиснуть свои мощные шаги в узкую дорожку между наметенными сугробами. Для всех окружающих салон людей он таким и являлся, но для компании вольнодумцев он был Сенилом. Эта странная кличка настигла его еще давно, несколько лет назад, когда только все сплачивались и начинали узнавать друг друга по смеху. Кличка вытекла как самостоятельное дополнение к характеру Арсения. Он был безумно щедрым и отзывчивым человеком, но пользоваться им никто не решался из-за наличия у Сенила здравого ума, сноровки и хорошей хитрости. Также он умело владел юмором, практически всегда не черным. Черное Сенил не уважал вовсе и одежду покупал исключительно белую или просто светлую. Именно эти обстоятельства подтолкнули его друзей на то, чтобы назвать его Арсениилом. Это, по их мнению, отражало суть его божественного происхождения. По аналогии с архангелом Гавриилом, которого смогли вспомнить молодые неверующие умы. Со временем эти же умы сократили прозвище до Сениила, от Сени, а тогда преобразования докатили свой несокрушимый ком и до Сенила. Человек с кличкой, похожей на название какого-то заклинания, которое обычно просят у фармацевтов, и правда был похож душой на лекарство. Не старался создать что-то совсем неповторимое в своем образе, говорил обычно и не броско. Подходил почти всем и ко всем.

***

– Привет, модернисты! Ну что, совсем замерзли?

Сенил был совсем рядом и активно выдыхал теплый воздух.

– Арт, дружище, ты что, постригся?

– Точнее сказать, побрился. Он совсем, под корень,– сказала Влада, обнимая Сенила.

Арт поддакнул, пожал руку Сенилу и свободной рукой в доказательство снял бейсболку. Засветился сизоватый и гладкий череп Арта. Сенил молчал и смотрел в глаза Арту. Глубокие и серые на этом свету. Арт крутил в руках бейсболку и тоже молчал. Наконец Сенил вздохнул, засунул руки в карманы и тихо со скрежетом сказал:

– Тебе идет.

Сенил еще раз продлил нить своих зеленых глаз в сторону Арта, резко развернулся и пошел в сторону Максима. Макс стоял, опустив голову и стараясь большую часть лица спрятать в шарф, и не выглядел привлекательным собеседником. Тем не менее, через несколько минут Сенил уже смеялся с ним над самым странным анекдотом в жизни, который Сенил вчера услышал в маршрутке. Арт прищурился и подошел к Владе с желанием выяснить причину поведения Сенила. Она переписывалась с кем-то, закатывая глаза, а потом начала сосредоточенно сковыривать вишневый лак с ногтей. Не замечая Арта, она пела песню Боба Марли и пыталась сдуть пряди волос с лица.

– Твои волосы были его гордостью. – Она вскинула голову и изящно сняла с носа вьющуюся змейку соломенного цвета. – Он хотел себе такую же рыжую гриву, как и у тебя, из своих кудряшек, но ничего не вышло. Поэтому он смирился и просто любовался твоими волосами. Но ты побрился. Идолы свои трудно свергать руками своими.

Арт провел левой рукой по лысине и с пафосом ухмыльнулся. Если бы он умел, то изогнул бы в придачу бровь.

Влада рассмеялась. Сенил умел строить себе препятствия и трудности, как дети – города из картона. Он не любил ходить осенью в лес, так как сразу начинал считать опавшие листья и не мог остановиться. Врачи считали это психическим расстройством, но вольнодумцы-модрнисты взмахивали руками, говоря, что это неизлечимое заболевание под названием романтизм. Они знали, о чем говорили.

Осенью модернисты шли в парки, брали Сенила за руки и вели его в самую гущу деревьев. Он извивался, шепотом неудержимо начинал повторять числа, все новые и новые, бОльшие и бОльшие, а они шли рядом и вторили ему. Однажды, в октябре прошлого года, в одну из прогулок Сенил вырвался из рук друзей, раскидал их в разные стороны и побежал вперед. Потом он начал сбавлять скорость, метаться, стараясь найти снова смысл, чтобы ускориться, но почему-то не смог. Сенил остановился, испуганно посмотрел на модернистов, на себя. Они, сначала кричавшие Сенилу и призывавшие его остановиться, потом стали смолкать, переходить на шепот и снова считать. Не смолкая, сливаясь с общим фоновым шумом парка. Сенил распахнул глаза, запрыгал на месте, словно у него под ногами было пламя, и продавил из груди звучание страха:

– Зачем?? Зачем?

Потом он остановился, посмотрел наверх и снял с ветки оранжевый лист.

– Один. И все. Хватит. Они партут. а то я с ума сойду. И вы за мной свернете.

Больше он не считал листья. Шел рядом, помнится, справа от Арта, и рассказывал про свое детство.

Через неделю, на следующей прогулке Сенил силился говорить о плюсах жизни в городе. Он говорил задыхаясь, как навзрыд льют слезы, заставляя себя не останавливаться. Но потом он сел на корточки, посмотрел вдаль, на изгибающийся хребет тропинки, окинул взглядом весь творческий простор и начал вдумчиво резюмировать:

– Один. Два. Три…

***

После киноночи четверо сонных лиц тихо проникли в квартиру Влады. Последним к просмотру предлагался «Леон», модернистам он запал в душу больше остальных. Наверное, потому что лучше сочетался с атмосферой «Репейника».

На улице был уже сливочный рассвет. В кухне разлился мягкий свет. Влада налила в изогнутые фиолетовые стаканы молоко, села на табурет и закурила. Из комнат сонно вышли трое, взяли молоко и встали в трех углах кухни. Арт оперся о полку, улыбнулся, а потом быстро пошел в комнату и вернулся с солнцезащитными черными круглыми очками. Встав на свое место, Арт надел их и залпом выпил молоко.

– Похож! – Сенил одобрительно засмеялся и похлопал ладонью по стене.

– Только он не убивает, ну не ходит с пистолетом. И Матильды не хватает. – Макс хмыкнул.

– Э нет, Катя все-таки присутствует. – Влада повернулась к Максу.

– Давайте не будем, она все-таки мне не «Матильда». – Арт налил второй стакан молока и также залпом его выпил. Он снял черные очки, положил их за дверцу шкафа с посудой. Посуда звякнула, заскрежетало нутро кухни. Дом пошатнулся вместе со странной квартирой. Влада докурила, выбросила сигарету в окно. Вместе с ней в окно улетел остаток ночного наваждения. День проснулся и полетел в своей колеснице.

***

– Однажды. – Это слово и было той тайной, которая всегда заставляла слушать, поднимать глаза и растворяться. Это была тайна, которую произнес Арт, зная ее значение для этого мирка, ограниченного другой тайной – "что если". Всегда в это поле нужно было вносить другие слова, тайны, которые раздражают это пространство, заставляют его пульсировать по-новому.

Руки выключили воду, ноги стянулись из углов к столу, рты выдохнули воздух. Это было вокруг, вокруг Арта. Но только здесь, в этой кухне конкретного дома в одну секунду. Вокруг, среди этого, но только здесь. Одним словом, партут. От французского "partout"– [парту], что значит "вокруг", только с добавленным в конце "тут". Впервые об этом Арту помогли задуматься недавно.

– Однажды. Наверное, семь месяцев назад, я познакомился с одним человеком. Я имени его не знаю, поэтому просто буду звать Он. С Ним мы случайно познакомились на лестничной клетке, на пролет выше моего. Он оказался заядлым курильщиком с пятого этажа. Я это понял, когда каждый день начал замечать Его мелькающую у форточки в проеме между лестницами фигуру. На вид Ему было лет тридцать. К этому возрасту Он уже неплохо разбирался в уюте, чему свидетельствовало большое, раскидистое плюшевое

кресло цвета звездной пыли, которое Он поставил прямо рядом с мусоропроводом, между фикусом маленьким суккулентом на табуретке. Не понятно, как эти вещи уживались с лестничной клеткой.

– Начало истории про то, как ты в городе нашел учителя-сенсея с тибетской философией. Неплохо! – Сенил улыбнулся, за ним засмеялись остальные. Макс сконфуженно хохотнул. Он не любил, когда перебивают, не только его, но и любого человека. Особенно Арта.

– Так вот, – Арт продолжил, – в один вечер, среду, кажется, не найдя в себе больше сил скрывать интерес, я, снова увидев мелькающую тень и выходящий из нее клубок дыма, пошел наверх и поздоровался. Знаете, мой голос чрезмерно звучно отразился в четырех закрашенных осенью стенах и упал куда-то вниз, к двери подъезда. "И тебе добрый вечер."-Он стоял, широко расставив ноги и покачиваясь из стороны в сторону. "Ты, должно быть, решил познакомиться со мной?" Его то ли добрый, то ли снисходительный тихий смех заполнил собой, как музыка, клетку. Наш диалог я помню очень хорошо, этот человек мне запомнился. Я расскажу его, просто хочу, чтобы вы тоже знали вещи, которые Он мне сказал. Кстати говоря, это он придумал партут.

– Правда?! – Влада удивленно приоткрыла рот. – Но я всегда думала, что это ты придумал. Забавно получается. Ты только один раз говорил с Ним?

– Да.

– Кто-то в нашей жизни оставляет целиком свою жизнь, а кто-то разговор и одно слово. Забавно. – Повторила она. – Прости, продолжай.

– Я ответил Ему тем, сказав, что видел Его здесь несколько раз и посчитал своим долгом познакомиться с Ним. После этой фразы я сглотнул, но не от нервного состояния, а от того, что разговор с этим человеком буквально пересушивал мне горло. В Нем было что-то столь мощное, что даже железы в моих глубинах отказывались работать. Он переспросил: "Долгом? Какая самоотверженность. Вы так молоды, а у Вас уже есть долг. Но не будем о грустном. Как дела?" Его непринужденные скачки с серьезных тем на простые поразили меня, я понял, что явно познакомился с Ним не зря. Я ответил ему, что вполне нормально, что поздно вернулся с работы и немного устал. Спросил, как у него. "На западном фронте без перемен", – улыбка, – "как говаривал старина Ремарк". "Ваши бы слова записывать и вставлять цитатами в книги современных авторов",– ответил я. Он прищурился, делая последнюю затяжку и придерживая двумя пальцами сигарету. Глаза стали меньше, брови сдвинулись вниз, отчего взгляд, направленный на меня, стал более концентрированным. "Почему бы и нет, писательство – дело иногда благородное". Я согласился: "Сидишь за столом и выкидываешь умные мысли, те, что вслух не скажешь,

на бумагу. " "Не напоминай про столы", – Он передернул плечами и перестал раскачиваться из стороны в сторону. – "Я не люблю прямоугольники и все с прямоугольными сторонами. Столы, дома, листы бумаги – все ненастоящее. Поэтому когда я покупаю ежедневник, я все листы в нем обрезаю до квадратных. В этой форме хоть нет такого похабного употребления прямоты. " Тогда я спросил про линии, они ведь тоже прямые, так и называются. На них весь мир построен. Он выслушал, доставая из пачки новую сигарету, небрежно, чуть не порвав бумагу. "Именно поэтому я ненавижу этот мир. " – Он снова пожал плечами и закачался в привычном размеренном темпе. Я взял предложенную сигарету. Мы закурили. Дым хаотично взвивался, растекался по легким, а потом стремительно ускользал в приоткрытую форточку. Было прохладно. "В безупречном есть свой хаос. Тот, что не увидишь глазами и не поймешь. От этого он и хуже хаоса видимого, в не сочетании форм и цветов. Поэтому я не люблю все логичное и правильное. " Голос виновато произносил все Его слова, пока Он аккуратно подворачивал рукав кофты. Чтобы в пепле не запачкать, подумал я. "В чем есть соль? В том, что мы не понимаем. Я не понимаю, почему ты так молод и сейчас стоишь здесь, внимательно меня слушая. Вместо того чтобы выкинуть сигарету и уйти, она у тебя кстати погасла. Как твое имя?" Я оторвался от созерцания окурка и поднял взгляд. Мощная фигура передо мной на какое-то мгновение показалась такой осязаемой, живой и ранимой, что я даже удивился. Словно все заполненные в горе пустоты резко опорожнились и завыли. Гора растрескалась и загудела. Но только на мгновение. Такая неожиданная картина внутреннего мира человека часто открывается при быстром взгляде. Открывается и сразу же захлопывается. Я сказал, что меня зовут Арт.

Он не удивился, как все. "Тебе идет, наверное" – Он снова пожал плечами. "Вроде как искусство повсюду, любой хочет творить и быть услышанным. Но в тебе это искусство поет по-другому, как обязательный атрибут твоей натуры, а не принужденный выплеск твоей личности. Повсюду и вокруг, но только в тебе. Партут. Ты знаешь, что это значит?" "Нет, признаться. " Он улыбнулся, немного возвышенно, но достаточно тепло. Он и рассказал мне про наше уже слово. Мы поговорили с Ним про свет и про тьму. Он мне сказал, что уважает только лампочки. Обыкновенные, которые мы вкручиваем в квартирах. Они не поднимают тем про зло и добро, они молча терпят в себе и свет, и тьму, в своих маленьких и изящных формах. Но Его жена этих взглядов не разделяет, поэтому по всей Его квартирке, по Его словам, висят бережно вкрученные энергосберегающие лампочки, те, что уже как раз начинают проводить границу между злом и добром. Создания современного человечества, а, значит, дьявола. Я вообще заметил, что Он старомоден, хоть и не признает сам для себя этого. Носит достаточно модную одежду, оснащен современным сленгом, знает современных исполнителей и разбирается в них. Но, тем не менее, Он любит делать отсылки в прошлое, к черно-белым фильмам и их персонажам, Он словно помешан на них. Называет современность обителью нагой выгоды и субъективизма, отвратительных для Него вещей. Из современного Он любит только свое кресло, фикус, суккулент, а еще немного сигареты и жену. На прощание Он мне сказал, туша об гладкое тело мусоропровода сигарету;

"Иди и будь идущим, зови и будь зовущим".

Затем Он развернулся, не прощаясь, поднялся к черной двери, без запинок постучался и крикнул: "Соня!" За дверью как обычно послышалась возня, дверь открылась, маленькая женщина с милыми темными глазами улыбнулась, переложила в свободную руку журнал по кулинарии и мягко сказала: " Я думала, что ты все же умер от своего курения, так долго тебя не было…" Она выглянула из дверей, увидела меня и кивнула головой. Он тихо вздохнул "Соня…" и зашел в квартиру. Дверь закрыли, больше я с Ним на лестничной клетке не пересекался. Может, Он бросил курить.

– Интересный человек. Особенно из-за того, что он говорил с тобой, так, словно ему нужно выговориться. Наверное, его жена не понимала всего сложного устройства души, вот он свои мысли на тебя и вылил. – Влада первая подала голос

– Ну, они отчасти правильные, для меня, но все без исключений оригинальные. – Сенил тоже ожил и пошел домывать стаканы.

– Спасибо за "партут" ему, как минимум. Вы с ним похожи, Арт. Умом и мыслями, что ли. Только ему за тридцать, а тебе за детство. – Владилена улыбнулась.

– Да, мне пора из него выходить. Надеюсь, что у меня на второй раз получится поступить. Даже если и не на бюджет, то я хоть денег заработал нормально.

– Не переживай, за этот год ты хорошо физику подтянул с математикой, не до совершенства, но для вступительного экзамена хватит. Я ручаюсь как репетитор, который уже в этот вуз поступил. – Макс улыбался так мягко, что его просто хотелось сжать в объятиях. Но Арт удержался, он не любил до конца выражать свои чувства. Зато Влада его опередила:

– Черт, какой же ты молодец! – Она обняла сидящего Макса и потрепала его по голове. Он смутился и стал поправлять волосы с бешеной увлеченностью. Затем Влада резко оторвалась от Макса и заговорила:

– У меня, кстати, тоже есть история про взрослого человека, который как вспышка современного времени. Его зовут Григорий, Григорий Подомович. Он со мной был в одном потоке на вступительных, а теперь мы с ним в одной группе. Более что удивителен тот факт, что его возраст превышает мой в 2,5 раза. Он работает на стройке, кажется, и постоянно приходит с белыми пятнышками на брюках. Именно пятнышками, потому что он по-хорошему опрятен и всегда старается следить за собой. Седина кажется неподобающей на фоне его черт лица, совершенно неприспособленных к 52 прожитым им годам. Григорий молчалив и участлив при необходимости, знаете, прямо типичный персонаж из книги. О нем фактически никто ничего не знает, он очень застенчив, наверное, из-за ощущения, что не вписывается в наше общество. Молодежь и все такое. Молчанием он заменяет себе внешнее пространство, образованное социумом, улыбкой – череду безумных шуток с друзьями. Я запомнила Григория по одному случаю, который произошел на прошлой сессии.

Была контрольная, ну если можно так сказать, по философии. Мне лично достался безумно трудный билет, поэтому я сидела, не поднимая головы, пытаясь хотя бы что-то вспомнить. Презабавнейшая вещь, кстати, мне в одном вопросе досталась, идея рационального эгоизма, на досуге вам расскажу. И тут мои мысли и тишину этой пыльной аудитории в один момент, точнее, на середине моего билета, вдруг разрезал крик. Приглушенный, испугавшийся сам себя, но мужской крик.

"Там инжир!"

Сначала я подумала, что мне показалось. Но потом я подняла взгляд и внизу, у кафедры, увидела согнувшуюся спину Подомовича. Увидела половину перекошенного лица нашего преподавателя и мертвое бездвижие в глазах вокруг меня. Что же это было?

После того, как сжавшийся Подомович выбежал из аудитории, преподаватель объяснил нам, что Григорий, похоже, просто перенервничал и с испугу выпалил эту фразу. Но она была слишком острой, слишком странной для такого простого объяснения.

После экзамена Григория я нашла, по классике, на подоконнике. Он смотрел в окно и чего-то ждал. На мой безмолвный вопрос ответил еле слышно, что ждет, пока аудитория опустошится, чтобы пересдать в спокойной тихой обстановке. Нужно сказать, что в тот момент у меня возникло безумное желание поговорить с Подомовичем о его жизни. Как я понимаю, его никто, по крайней мере в институте, не расспрашивал о его прошлом. Но этот случай побудил меня это сделать. На вопрос Григорий сначала промолчал, а потом очень коротко, запинаясь, рассказал мне одну историю.

Когда ему было двадцать четыре года, он подрабатывал у тети на складе. Работа была не сложная, его, "молодого увальня", все устраивало. В один прекрасный день из теплых стран к ним привезли большую партию инжира. Чтобы ни один чужак не увидел этих почетных гостей, ящики с инжиром поставили на время в самое укромное место склада. И вот на следующее утро, придя на смену, Подомович первым делом пошел с намерением проверить сохранность ящики с инжиром, то есть, подкрепиться. Когда он зашел в тот укромный угол, то увидел тело. Бездыханное тело знакомого семьи, почтальона, которого Григорий видел пару раз. Почтальон лежал с измученным лицом среди ящиков, темных ягод с недоспелыми боками, в вишневого цвета лужице. Это выглядело настолько невыносимо, что Григорий завыл вместо того, чтобы позвать на помощь. На этом месте рассказа он начал заикаться, я предложила ему закончить тему, но он продолжил. Никто из родственников так и не сказал точную причину смерти, просто объяснили, "занялся не теми делами". Когда Подомовича допрашивали, как свидетеля, он очень нервничал. На фоне волнения у него в голове застыла и воплотилась в звук одна единственная фраза: "Там инжир!" Она заменяла описание обстановки, деталей и чувств. По версии разума Григория в тот момент. С тех времен он в стрессовых ситуациях всегда непроизвольно выкрикивает эту фразу. Его беспокоит ни сколько реакция окружающих, сколько то, что он каждый раз упоминает того несчастного почтальона, который не успел увернуться от смерти. Поразительно, правда?

Григорий еще добавил, что это стало самым большим стимулом в его жизни – нужно жить правильно, чтобы потом тебя, некрасиво валяющегося среди инжира, никакой "ненормальный" не вспоминал в каждой своей сложной ситуации. Ну не чудо-человек? – Влада расплылась в улыбке.

– Словно мы читаем "Отцов и детей". У них свои двигатели, а у нас свои, хотя мы чертовски похожи, но я не могу объяснить ту огромную разницу, которую я чувствую между нами. Наверное, нас просто разделяют даты рождения, и эту разницу, время, не покроет никто и ничто. – Сенил прищурился и поднял взгляд к потолку. Макс словно продолжил его речь:

– Мы так необычны, – он кинул взгляд на Владу, – интересно осознавать, что необычность свойственна всем, даже строителю и инкогнито с лестничной клетки. Сразу понижается то, что называется самооценкой. Насколько же хорошо жизнь может лепить разные судьбы с заворотами, круче, чем в раковине рапана, не спрашивая моего разрешения.

– Ухмылкин в своей одной статье, рецензии на "Пигмалион", "Укрытие из прихоти", писал, что мы сами возносим себя в ранг богов, а ничье-то другое хвалебное мнение. Мы сами себя убиваем, потому что однажды, сидя на окне и копаясь в мыслях, понимаем, что прихоть собственного возвышения выела в нас все остальные чувства и желания, оставив только хрупкое убежище из стен. – Сенил замолчал с видом, словно сам себя специально прервал.

– Ухмылкин, говоришь? Иронично. Фамилия, говорящая сама за себя, как в произведениях у Достоевского и Гоголя, – усмехнулся Арт.

– Как и твое имя. – Влада, выходя из кухни, бросила фразу, обернулась и пронзительно посмотрела на Арта.

***

После того, как все вышли из подъезда Влады и пошли в сторону остановки, Макс нагнал Арта и спросил, как прошли похороны. В тот момент Арт тоже многое бы отдал, чтобы ответить, что он туда не ходил. Но это было ложью.

– Нормально. Прошло без эксцессов.

– Мне Гена сказал позавчера, что ты там вел себя как козел.

– Почему?

– Сказал, что ты пить с ним не захотел. Мол, не компанейский.

Арт хмыкнул. Макс посмотрел на Арта, но не прочел ухмылки.

– Да это я так не захотел, чтобы парня с правильного пути алкоголем не сбивать.

– Подход, достойный уважения. Я тоже Гене сказал, что ты слишком плох как собутыльник для такого чистого человека, как он. – Макс хохотнул и похлопал Арта по спине.

***

День проплывал перед Артом. Все шло своим чередом. Закономерное пугало его и заставляло сделать что-то новое, но он крепился и, придя домой, писал про море и упорно решал задачи по физике, ломая мозги и спотыкаясь на переменных.

Всплеск. Потом снова тишина. Тело свободно погружается в воду. Из-под толщи воды то, что наверху, кажется лишь переливающимся блестящим упругим покрывалом поверхности, сквозь которое не прорваться никому кроме лучей солнца. Здесь воздух был спрятан в неизмеримом пространстве, в жабрах рыб, в водорослях и других существах подводного мира. Можно было только дышать воздухом, наполняющим тело, и чувствовать движения течений, которые шевелили листья, раскачивали ветви кораллов и разбрасывали дрожь по телу. Тишина была самодостаточна, она была дирижером косяков серебристых рыб, петлявших между камней. Она расправляла солнечные лучи и распыляла их равномерно по колеблющемуся пейзажу под руками. Все было не от мира сего, и оттого еще более приятным. Здесь хотелось существовать, а не просто жить.

Под вечер Арт все же вышел пройтись с Катей. Было холодно, она постоянно повторяла это, несмотря на все старания Арта ее согреть. Было решено пойти к ней и немного погреться за чашкой чая. К себе Арт ее пускать не хотел, даже после нескольких месяцев отношений. Он не был уверен, что тем, что он пустит ее в свой дом, но сам перед собой его не осквернит. Арт не хотел доверять до конца Кате, возможно, по одной вполне читаемой для Арта причине. Она была его плечом, помощником и советчиком. Но он мог не прийти к ней на помощь, мог не совершать для нее подвигов, мог слушать ее невнимательно – он не любил ее.

Они зашли в Катин подъезд и стали подниматься по лестнице. Второй этаж, шестой, седьмой.

– Стой, давай передохнем немного? – Катя, шедшая перед Артом, остановилась, обернулась. Ее лицо плохо освещалось в свете лампочки где-то на пролет выше.

– Да, давай, конечно. – Он немного летал в своих мыслях, но все равно старался присутствовать или хотя бы делать видимость присутствия, чтобы Катя не обижалась.

Она расстегнула куртку и села на ступеньки. Поправила волосы, что-то переложила из кармана в карман.

– С тобой все хорошо? – Катя посмотрела немного вскользь, хотя могла бросить и прямой взгляд, чтобы не задеть внутреннего беспокойства Арта.

Две тени фигур метнулись в свете вкрученной неверной рукой лампочки.

Катя пыталась нащупать в кармане что-то невнятное и ухватиться.

Кто-то ниже вышел из квартиры, гремя ключами, и вызвал лифт.

Арт пытался успокоить себя игрой гитары в мыслях.

Струны мягко скользили и беззвучно уплывали.

Не получалось даже просто прямо смотреть.

Отводить взгляд, рассыпаться и плыть.

Катя ухватилась за ступеньку.

Она холодная, пробирает.

Словно выкрутили лампу.

Пошел быстрый снег.

Расплывается мир.

Мировоззрение.

Изобилие.

Убыток.

Ничего.

– Да, все в порядке. Я просто немного задумчивый и уставший после киноночи.

– Киноночи? Ты мне не рассказывал про нее. – Катя распрямилась и отпустила ступеньку. Прядь вольготно разлилась по плечу.

– Я ходил с ребятами. Влада, Макс, Сенил, ты их знаешь. Почти всех, кроме Влады.

– Ну, без нее я ничего не теряю, ты сам говорил, у нее ветер в голове. – В полутьме Катя достала, кажется, черную ручку и принялась что-то рисовать на стене.

– Не посветишь? – Снег за окном замедлился, хлопья можно было разглядеть.

– Да, да, конечно. – " Только гони прочь отрешенность, смотри на нее".

Арт подсел ближе и включил фонарик на телефоне. Катя задумчиво рисовала розу, но всем своим видом пыталась дать понять, что она легкомысленна и беззаботна. Ее выдавали глубинные мышцы, которые делали все вдумчиво и кропотливо.

– Нарисуй тоже розу. – Вскинутый взгляд.

– Но я не умею рисовать цветы.

– А ты попробуй, и оно само получится, правда.

– Моя роза будет ужасна по сравнению с твоей.

– Ничего страшного. – " Она всегда будет для меня лучше моей собственной", в мыслях Кати.

– Хорошо, так уж и быть, я попробую. – Арт взял предложенную ручку и неуверенно сделал первую кривую линию. Потом он все же положил ручку, выключил фонарик на телефоне и начал искать картинки роз. Арт выбрал не до конца распустившуюся с нежными полупрозрачными лепестками. Ее кривоватый футуристичный черно-белый портрет скоро появился на стене. Рядом распустилась изящная роза Кати. Арту казалось,

что она горделиво оправляла свои лепестки и свысока смотрела на цветок Арта.

– Как подписать? – Катя дышала совсем рядом, чувствовалось, что она улыбается. Не дав Арту ответить, она, явно оживившись, прощебетала, – нашими именами, нужно еще дату поставить. "Арт и Катя", готово. Только как-то не звучит. Слишком изысканное имя и имечко из простых. – Она подумала об этом, но почему-то еще и сказала эти мысли вслух.

– Вроде бы хорошо звучит, зря ты так. – "Отрешенность и безразличие, не показывай их".

Они вышли из подъезда. Арт все также заставлял себя присутствовать, ловя на себе взгляды окон. Катя рядом рассказывала что-то о космосе и скоплениях черных дыр, видимо, это действительно было интересно, потому что она говорила с жаром и даже напором, сжимая рукав куртки Арта. Арт кивал. Вместе с этим подпрыгивали дворы, дорожки и прижавшиеся к оградам кусты. Окна следили за ним, давили на него, Арт хотел уединиться, уйти, уплыть и одновременно не задеть Катю.

Он выкурил сигарету один, Катя не курила, и они пошли к Кате домой. Поговорили ни о чем, попили чай, потом поговорили с пришедшим Катиным дядей. Легли спать поздно, не смотря на то, что желание уснуть и помолчать возникло у обоих несколькими часами раньше. Катя знала, что если много бывать с человеком, то грань между отторжением и притяжением становится незначительной, организм просто не может выбрать, что ему делать. Арт же знал, что делал все это для себя и только для себя. Никто не заставлял его быть с Катей, обнимать ее и гладить по волосам. Он делал это для себя, повторял он безутешно.

***

У Арта болела голова, издалека, неявственная пульсация отдавала в виски. Хотелось проветриться, не просто считая брусчатку дорожек парка. Но он все же пошел туда. Деревья отдавали прозрачностью, пахло воском и шерстью. Ветви переплетались, обламывались и прямо на месте становились снова живыми. Мир словно был построен Артом, создан и окучен им. Когда он понял это, он решил изменить что-то в тот же самый час. Повернуть дороги из Рима, пролить тьму на свет и свет на тьму. Но для начала Арт решил съездить куда-нибудь.

Арт решил отправиться, пока еще есть время, в свое любимое кафе. Сидеть одному в кафе и ресторанах он считал плохим тоном, так как подобные заведения созданы для общения за едой, а не для уединения людей. Поэтому Арт просто купит там кофе, возможно, что-нибудь еще и поедет в центр. Во внутреннем левом кармане куртки он обнаружил небольшую книгу в мягком переплете, которую он взял на днях, чтобы

занять себя в метро. Это оказались "Цветы для Элджернона". Арт присвистнул, ведь он даже не подозревал, что такое произведение могли напечатать в столь несерьезном виде. Так же удивительным было то, что он даже не посмотрел, что берет. Настолько доверял собственному выбору. В четырех полках комода в комнате Арта скопились, по его мнению, лучшие книги. Некоторые он не читал, но несмотря на это, он все равно был уверен в их шедевральности. Так получилось и с "Цветами для Элджернона", с которыми только предстояло познакомиться. В том же кармане лежал его блокнот и ручка.

Все самое важное держать поближе к сердцу, непонятная привычка, подумал Арт.

До кафе нужно было проехать несколько остановок на метро и потом пройтись пешком. Считалось, что кафе находится уже в преддверии центра, поэтому Арт рассчитывал возвратиться домой часа через три, не больше. До метро тоже было недалеко, но Арт сел на трамвай. Две остановки, одна женщина, которая наступила ему на ногу, одна потраченная поездка, ни одного свободного места(откуда столько людей?), и вот Арт уже спускается под землю.

В метро вагоны были полупустыми, что сразу же исправила толпа людей, вышедшая из трамвая вместе с Артом и влившаяся с ним на станцию. Двери вагона раскрылись, все хлынули внутрь. Несколько мужчин, галантно встав, уступили женщинам места. Три женщины явно пожилого возраста оскорбились и остались стоять, схватившись одной рукой за поручень, а другую оставив, чтобы отпихивать протискивающихся пассажиров. Арт пошел в конец вагона, где было не так кучно. Прислонившись к стене и распахнув перед глазами книгу, он почувствовал себя на своем месте. Через несколько минут Арт расслабился, оторвался от книги и посмотрел поверх нее. Ничье лицо не притягивало к себе взгляд, люди были словно подобраны друг другу, настолько безразлично они были похожи. Арт почувствовал, что среди них нельзя ощущать себя замкнутым, среди таких нужно выделяться, чтобы не замкнуться на них. Поэтому Арт расстегнул куртку и верхнюю пуговицу кофты, засунул руку в карман брюк и тряхнул головой. Так-то лучше. Немного покачивало, за окном проносились километры, должно быть, кабелей, вспыхивали огоньки.

Тряска усилилась, потом заскрежетали тормоза. Скоро будет остановка. Чтобы стоять устойчивее, Арт расставил ноги. Он снова ушел в книгу, пытаясь сделать из нее свою вторую кожу. Скрежет стал отступать, уступив место приглушенным звукам разговоров, будто Арт нырнул под воду и из-под толщи наблюдает за миром. Он раздвинул ноги еще шире, как мог, но почувствовал, как его правая нога что-то задела. Он быстро отодвинул ногу, опустил книгу и посмотрел вниз. Рядом с его серой широкой кроссовкой стояла пара аккуратных бежевых ботинок. Очевидно, на один из них он и наткнулся. Следовало бы извиниться, Арт с удовольствием попросил бы прощения у самих ботинок, ведь именно им он навредил, но пришлось по нормам, этим несчастным нормам, обращаться к их, судя по небольшому размеру и изящному фасону, обладательнице. Он закрыл книгу, забыв запомнить место, на котором остановился, вынул руку из кармана, одернул кофту и поднял голову.

Перед ним стояла девушка, на несколько лет моложе его, явно не старше, с темными прямыми волосами, укутавшаяся в голубой вязаный шарф, с бледной кожей и большими каре-зелеными глазами. Она не была красива, но ее внешность имела некую другую гармонию всех черт, которая называлась обаянием. Он улыбнулся. Так глупо, наверное, знакомятся только люди, которым суждено влюбиться. Она молча наблюдала за Артом. Шарф закрывал пол лица, щеки были красными, он не понимал ее эмоций. Арт понял, что стоит так уже минуту или больше, просто смотря на эту незнакомку. Нужно что-то сделать.

– Извини.

Или "извините"? Хотя нет, она слишком молода для такого официального обращения. Он обратился правильно. Наверное. Поезд остановился в тоннеле, такое иногда случалось. "Сохраняйте спокойствие"– сейчас это звучало для Арта советом на все случаи жизни.

Она стянула с лица шарф и внимательно посмотрела на Арта. Рука была красной, тонкой, с длинными пальцами. Обнажились тонкие губы, скулы, еле заметные ямочки. На ее лице царила ухмылка, как след от сдерживаемого смеха. Она смотрела прямо, без смущения, без злости, скорее, по-доброму. Он вызвал у нее смех, все пошло не так, как хотелось бы.

– Ничего страшного.

Мягкий голос, убаюкивающий, словно исходил не от нее. Ухмылка переросла в улыбку, захватившую ее лицо целиком. Она засмеялась. Такой смех Арт слышал сотни раз, но сегодня ему показалось, что он слышит его впервые.

– Все хорошо?– Спросила она.

Она смотрела на него в упор, как перед расстрелом, и смеялась. Он тоже рассмеялся, чисто и от души, поняв всю комичность своего положения. Ну конечно, его много раз предупреждали о таком раскладе в книгах и фильмах, но с ним все равно это произошло. Все так банально, он смутился перед обыкновенной девушкой и стоял молча, как испугавшись ее, даже нормально не начав разговор и не извинившись. Какой же он дурак, черт возьми. Пришло время все исправлять.

– Да, все хорошо, просто я задумался, не знаю, бывает так.

Она продолжала смотреть на него и улыбаться. Все же ее улыбка не была издевкой, в глазах читался интерес, но не к Арту, а к ситуации. Такое свойственно меньшему количеству девушек, поскольку многие все же стремятся посмотреть сначала на парня, а потом уже на все вокруг. Она же была другой.

– Меня Арт зовут.

– Арт? Правда? Ты – как живое искусство, получается?

Необычная. Ему мало кто замечал это, если не сказать вообще никто.

– Не хочу льстить себе. Может, родители и этим руководствовались, может и просто так назвали.

– Человеку с таким замечательным именем обязательно нужно знать его происхождение. Имя-это ведь часть тебя, по сути. Не зная значения своей части, ты можешь потерять и значение себя. А оно у тебя необычное.– Она на секунду задумалась.– Арт.

Стеснение ей явно было не свойственно, пронеслось у Арта. Ровно как и ему, правда, не в этот раз.

– Согласен, просто руки не доходят. А как твое имя, можно поинтересоваться?

– Конечно, можно. У меня вполне простое и неказистое имя, я – Мария. Или просто Маша.

– Хорошее имя, почему же. В простоте есть своя красота.

Переходить на комплименты? Нет, нет, постойте. Арт одернул себя. Поезд загудел и тронулся. В снова появившимся грохоте было трудно разговаривать. Тем не менее, беседа продолжилась. Она была тогда отдельным существом, которое не повиновалось ни Арту, ни даже Марии. Их слова сплетались вместе, составляя единство и неся в себе и плоть, и кровь. Они не сливали Арта и Марию воедино, они соединяли их мысли, их миры невидимой связью. Сопротивление Арта было бесполезным.

– "Цветы для Элджернона"? Хороший выбор, сама недавно прочитала. Такая книга хорошо переворачивает мир. Полезно самого себя иногда переворачивать, это новый взгляд на жизнь, который важен, даже если у тебя нет проблем.

Арт промолчал. Он подумал, что на сегодня его мир и так переворачивался с ног на голову несколько раз, что было совершенно непостижимо и неприемлимо для его мозга. Просто не стоило сильно вслушиваться в слова этой девушки, иначе его мир окончательно соскользнет со своей орбиты и больше на нее не вернется.

– Согласен. Есть много вещей, не только книги, которые изменяют человека изнутри.

– Ну да, книги я в пример привела. Это может быть все, что угодно, от человека зависит. Скажем, чувства, любовь. – Она осеклась, поняла, что затронула ту потайную часть беседы, которую не стоило показывать, и породила недолгую паузу .

Арту тоже было нечего сказать. Он любил Марию в ту секунду так, что нельзя было описать словами. Любил ее недосказанность, некрасоту, шарф, руки, глаза. Любил ее за то, что ничего о ней не знал и лишь по воле случая встретился сегодня с ней. Любил, как не любил никого. Словно вся его накопившаяся любовь прожгла все возможное свое пламя за эти несколько секунд. Снова заскрежетали тормоза. Теперь точно остановка. Они смотрели друг другу под ноги. Поезд нес их все дальше и дальше под землей от той точки отсчета в тоннеле, где они впервые посмотрели друг другу в глаза. Это уже не повторится.

Это остановка была как раз той, на которой Арту нужно было выходить. Он убрал книгу, застегнул куртку, стараясь не задеть Марию и не смотреть на нее. Она молчала и все так же стояла рядом. Прыгающие в темноте провода резко сменились на освещенное пространство станции, которое все медленнее проплывало перед глазами. Арт постоял в нерешительности, не стараясь преодолеть силу, заставляющую его остаться в этом вагоне еще ненадолго, но потом все же двинулся к двери.

– Выходишь? – Голос впился ему в спину и, кажется, разъел даже кофту под курткой. Арт обернулся.

– Да. Это моя.

– Мне тоже на этой. – Она улыбнулась. Эта добрая спокойная улыбка казалась теперь издевкой. Она подошла к двери вагона и встала немного позади Арта. Он все также стоял вполоборота, смотря на поручень рядом с Марией.

– А ты куда направляешься?

– Я? Пока не знаю, меня ждут здесь, это лишь условное место встречи. А там куда захочется, туда и можно будет пойти. Хоть в театр! – Она улыбнулась, ее плечи подпрыгнули вверх и потом снова опустились. – А ты куда путь держишь?

– Просто еду прогуляться в центр, мне очень нравятся эти места.

Арт соврал. Что ему еще оставалось? Он не хотел говорить ей, что идет в то кафе, просто потому что боялся ее встретить там же. Вдруг она последует за ним и пойдет туда же со своим таинственным ожидающим на станции? Этого Арт просто безумно не хотел. От любви до ненависти один шаг, и когда Арт шагнул к дверям вагона, он уже медленно возненавидел Марию, не сильно, но это чувство поднималось в нем сплошной большой волной. Снова начало шатать. Поезд окончательно остановился. Двери открылись.

С Арта соскочила новая волна горячего бреда, он это почувствовал, когда ступил на платформу. Мария тоже вышла следом за ним и пошла немного поодаль, но так, чтоб в случае необходимости выстрелить в Арта словом. Так они дошли до центра зала.

– Что ж, была рада знакомству. Хорошего вечера! – И она, еще раз улыбнувшись, обогнала Арта и направилась к кучке ожидающих у стен людей. Это было видно по их судорожно ищущим или скучающим лицам, по дремлющим в их руках книгах или по активно теребящимся пуговицам и молниям. К кому она идет?

– Взаимно. – Арт сказал это ей вслед, как поднятый с запозданием белый флаг это слово уперлось в гладкость ее вишневого пальто и складки голубого шарфа. Она не обернулась.

От стены отделился какой-то парень, очевидно, ровесник Арта, и радостно пошел навстречу Марии. В нем было что-то притягательное, в его походке, аккуратной прическе и тонкой фигуре. Он был притягателен сразу красотой многих, словно копированная толпа, но это все равно нравилось. Они обнялись и посмотрели друг другу в глаза. Мария сияла, ее внутренняя бутылка, что называют душой и разумом, была наполнена желтым искрящимся счастьем. Арт засмущался от того, что смотрел на них, как смущаются, смотря на то, как живописец пишет картину или как звезды падают с неба. Почему-то красота вызывала все чувства сразу, и чувство стыда тоже.

Арт отвел взгляд, как ему показалось, но он все еще видел ту же картинку. Пара разняла объятия, Мария сделала шаг назад, вздохнула, а парень обернулся, посмотрел на Арта и, неожиданно сменив улыбку на жуткое выражение лица, прошипел на ухо, хоть и был в нескольких метрах:

– Тебе осталось, осталось, – вздох издалека, но так близко,– осталось четыре месяца, ты и так все теряешь, не мелочись, умирай! Умирай же, не оставив за собой хвостов, слабак! – Последние слова парень прокричал, искривив рот и коверкая пространство вокруг себя. Бешеный поток нереальных мыслей и реального желания вырваться порвал все нити на теле Арта и резко выкинул его из сна.

Катя рядом вздохнула. Так вот кто это делал и проникал в сон. Она спала на спине, с приоткрытым ртом и периодически вздыхала, хмуря брови. Арт разбудил ее.

Они пошли делать себе завтрак на кухню и умываться. Арт заваривал кофе, пока Катя тихо приводила себя в порядок в ванной. Вскоре она появилась в проеме кухни с расческой в руках и с какой-то сероватой субстанцией на лице. Очевидно, это была одна из масок с глиной, которыми так любила пользоваться Катя. Она подошла к зеркалу над столешницей и начала рассматривать свое лицо, растягивая кожу пальцами и наоборот собирая ее в морщины. Маска от этого приобретала складки и трещинки, словно лицо было одним плато среди скал.

– Вот и явилась Лилит на свет божий. – Катя перестала мять щеки и сняла турку с кофе с огня.

Четыре месяца. Почему именно этот срок? Возможно, не стоит верить снам. Они же порождения людей, а людям не стоит доверять. Вот и снам тоже. Но все-таки. Значит ли это что-то? Нужно кинуться головой в омут и дожить эту жизнь по своим желаниям? У него все равно не хватит силы воли думать, что стопроцентно он умрет через четыре месяца. А может, имелась ввиду не смерть, тогда что же? Нет, это уже бред. Катя, Катя, концентрируйся на ней. Что это за странная девушка из сна? Хотя нет, это не так важно сейчас. Ничего, по сути, не важно?

Прибыль.

Убыль.

Ничего.

***

В трамвае укачивало. Как он очутился здесь, Арт не помнил. Ах да, он ездил на работу, сидишь в небольшом колл центре, где все тебя называют оператором, а сам ты лишь впариваешь людям ненужные пылесосы и пластиковые окна. Не бред ли? Арт сменил за этот год немало работ, на этой же работал пока месяц. Немало, по его меркам, если учесть, что зарплата была приемлемой. Но не об этом речь. Арт вообще не любил вечерами уходить в повседневность, они были слишком возвышенны для этого.

Трамвай летел в знакомую неизвестную. Бейсболку Арт отдал Владе, а свою шапку не взял. Непривычно резкое ощущение холодного ветра у самого, ничем не защищенного теперь, мозга под черепом выкручивало мысли Арта наизнанку. За окнами бушевала ночь, в своем наряде из фонарей, улиц и лиц, одинаково желтых и броских на темном фоне. Внутри же трамвая, как внутри неведомого существа, было тихо, тепло и даже приятно. Только сквозняк из открытой форточки напоминал о реальности мира за окном. Нечего было терять. Арт вспомнил контур рыжей пряди на белом клетчатом полу, но сразу же, встряхнув головой, отвел мысли на знакомую улицу, мелькнувшую на мгновенье слева. Четыре, четыре, четыре. Четыре месяца, ведь, если вдуматься, за три месяца лета может родиться, пожить и умереть несколько поколений насекомых. Бабочек, жуков. А это всего три месяца, не четыре. Значит, и за это время можно запомниться, блеснуть крыльями, сделать этот мир немного похожим на себя или наоборот.

Мысли упорно перебивали друг друга, не желая возвращаться к знакомой улице за углом. Арт выдохнул. Специально с силой, чтобы избавиться от голоса урагана, что царил в нем. Пар вырвался, разнежившись, повис в воздухе, но через мгновение растворился. Остановка. Нужная, по всей видимости, – так подсказывает чутье, угадывая в запотевшем стекле размыто-яркие очертания палаток, стоящих недалеко от дома. Совсем рядом качающийся паренек держит пакет со свежей лепешкой. Шапка съехала на бок, весь вагон пропах хлебом. Арт отводит от него взгляд, наклоняется, чтобы лучше разглядеть палатки за стеклом, и, вскочив с сиденья, выпрыгивает из трамвая, становясь бегущей за окном трамвая мишенью для глаз тоскующих пассажиров, проводивших его взглядом до перехода.

***

Дверь в квартиру открылась, Арт положил ключи в карман пальто отца и закрыл замки. Из глубины комнат слышались, лились и взрывались голоса.

Тонкие светлые руки плясали над голубой чашей раковины, отбрасывая изогнутые тени на волнующуюся внизу прозрачную воду. Все было приглушенным, пастельных тонов, как полусмытым невиданной силой. Арт подумал, что его скоро тоже сотрут с этой картины какой-нибудь тряпкой, может, даже этой, половой, сиротливо приютившейся в углу. На желтой ткани были видны неотмывающиеся уже разводы и пятна, словно на старой палитре художника, которого не заботит жизнь. В ванной было холодно, даже от собственных, нагретых водой рук. Арт сглотнул. Медленно поднял лицо к зеркалу и привычным жестом руки хотел пригладить волосы. Но промахнулся, кончики пальцев ощутили лишь кожу черепа. Теперь, на чисто белой

голове выделялись брови, сохранившие рыжий оттенок, и глаза. Она говорила, что они орехового цвета, с каплей меда или огня. Она… Елена, лучший друг, с которым он несколько месяцев уже не общался. Друг? Да, конечно. Ничего боле. Арта снова вспомнилась тряска в ночном трамвае, тишина салона, сравнимая по надобности с тишиной луга перед рассветом, когда совершенно не хочется возвращаться туда, откуда пришел, чтобы увидеть застывшие стебли трав на фоне первых робких лучей в прохладном безветрии. Она. Это было нечто большее, что Арт не мог описать словами, да и не хотел, чтобы не приравнивать к чему-то земному. Как шедевр, созданный твоими же руками, и которого ты сам же и боишься.

В ней сочеталась вся музыка мира, она сливалась с ней, создавая неповторимую гармонию.

Это Арт и называл красотой. Эта красота была настолько велика, что выплескивалась наружу, на видимую часть души, делая ее глаза до боли прекрасными. Хотя, нет. Если задуматься, Елена не была венцом творения, отнюдь, нет. Просто простая, как масленое масло, такую не будут описывать поэты и романтики после случайного столкновения в метро. Впрочем, это было и не важно. Стремление к простоте всегда поощрялось небольшим набором цветов глаз, волос, да и сами цвета, только попав в руки к человеку, начали разбираться на оттенки. До этого красный был просто красным, таким, как рассвет, фламинго, яблоко. Все было больше объединено и сплочено, нежели сейчас, когда считается прискорбным

не отличить бордо от фуксии. Сплочение. Едва ли это нужно людям. Арт остановил мысли и потер левый глаз. Приятный зуд разлился по коже. Он знал на пересчет все родинки на ее лице. Словно сплетаясь в причудливые созвездья, они всегда горели на ее щеках. Так. Это слишком неважно сейчас. Арт уткнулся в махровое полотенце, которое все это время, не замечая, держал в правой руке. Повесив его, Арт снова умылся, но в этот раз нырнул под струи с головой. Раньше его кудри, длинные и витые, намокали и ложились после этого на лоб, закрывая брови и даже глаза. Он сушил их, расчесывал, но они все равно лежали спутано и своевольно. Арту это даже нравилось, поскольку ветер в волосах позволял забыть о ветре в голове.

На кухне бушевали гости. В пятничный вечер они были самым ожидаемым событием, даже больше, чем вечные сериалы по телевидению, регулярно идущие каждый вечер, которые смотрела мать Арта. Приехали тетя и ее муж, кажется, а также пара каких-то незнакомцев. Арт уже выучил, что незнакомцы возникали с работы отца, поэтому и их появление на этой кухне можно было оправдать. Всех присутствующих Арт определил по голосам, так как ему не хотелось лишний раз выходить и церемонно здороваться. Заливистый визгливый смех тети, понижающийся голос матери, скачущие ноты тихого отцовского баса. Все было привычно – на своих местах. Арт вышел из ванной и максимально быстро пошел по коридору в свою комнату, чтобы его не заметили гости.

– Господи Боже, святые угодники, ты ли это, Артуша? – Голос тети. Тети Людочки. Замедление шага, поворот,

возвращение. "Артуша, Артуша, и чем я провинился для такого прозвища?"

– Привет! Да, я немного побрился. Мне идет?

Тетя рассмеялась:

– Он такой милый, особенно когда хочет быть независимым. Как ты ему это безумие разрешила? – Она повернулась к матери.

– Дорогая, я все как разрешала ему, так и сейчас разрешаю, – мать мягко улыбнулась,– я начиталась литературы о детях в свое время и поняла, что я его насильно у себя не удержу. Он сам приходит ко мне, если это нужно.

– Пойми, Людочка, мы все – эгоисты, – вмешался отец,– и все отталкиваемся от собственной нужды. Думаешь, нам так нужно его наказывать, что наживать недоверие и недоговоренность между нами? Да и потом, он уже не подросток, я считаю, а молодой мужчина. Я горжусь им.

Отец жестом подозвал стоявшего в коридоре Арта, встал и положил ему руку на плечо.

– Вот, моя поддержка!

Он что-то еще говорил, но Арт не слушал его. Он смотрел на блюда, старательно расставленные в какой-то стратегической готовности по столу. Пахло специями, курицей и стараниями. Блюда собирали взгляды и пыль, их все равно не съели бы без остатка. Гости куда активней знакомились со спиртными напитками, приютившимися между курицей и салатницей, хрустальной и тяжелой, совершенно не подо что не подходящей. Но ее подарила та самая тетя, поэтому во время ее визитов существовала традиционная церемония водружения салатницы с любимым тетиным оливье на стол. Голоса смешивались с блюдами, из ртов сыпались те же самые острые и сладковатые специи, также пахло стараниями и курицей от их запачканных рук. "Цирк, шапито, да и только", как сказал бы отец, который сейчас, вроде бы, расписывал заслуги Арта перед отечеством.

Наконец Арта отпустили. Он пошел в комнату и решил выспаться. Сел на кровать, снял один носок и посидел в бессмысленной отрешенности. Потом лег на спину и так и заснул, не расстилая кровать.

Основным инстинктом, по версии Арта, кроме сна, было еще умение свыкнуться. Прижиться,

адаптироваться, но главное – прогнуться. Вот и тогда он лежал на кровати, слушая смех и невнятную речь, лязг посуды и скрип стульев и пытаясь свыкнуться с этим оркестром. Сон напал на Арта незаметно.

***

– Сходитесь!

Арт закрыл глаза. Отсчитал девять шагов от барьера и остановился. Вокруг было много снега, он прилип к ботинкам и мешал двигаться. Арт закрыл и поднял веки. Выстрел. Он не знал, кто его оппонент, Арт даже не знал, есть ли он вообще. И тут со звуком выстрела до него долетела мысль, что у него и не было никакого оружия. Пустая рука Арта зияла на звенящем воздухе. Арт сильнее открыл глаза. Вокруг ползла тьма, закрывая каждый сантиметр света, только светился мокрый снег на мысах ботинок. Он шире, как только мог, до боли, распахнул глаза. Словно пытался схватить ими остатки воздуха и света. Вдоха не получилось. Все исчезло, даже комки снега, и даже тьма. Арт все дописал.

***

Арт скорчился и изогнулся на покрывале. От страха, боли, непонимания, желая сбросить с себя сон. Сон был тяжелым. Арт со всей силы выпутывался из него, вытаскивая руки из тягучей массы бреда-воспоминаний-дремоты. Ощущения толпились вокруг него, странное чувство другой, отчужденной реальности не отпускало Арта. Он сел на кровати.

Гости уехали, судя по тишине, домашние уже спали. В квартире стояла оглушающая тишина. Оксюморон, который чертовски здорово описывал состояние воздуха, темноты, зажженной настольной лампы и одиночества вокруг нее. Арт уставился на маленькую картинку, стоящую на подоконнике, которую он сам несколько лет назад нарисовал. Он думал, что ему делать. Позвонить кому-нибудь из модернистов? Многие в гостях или просто не дома и не могут говорить, а те, кто решил остаться дома, наверняка давно спят. Не хотелось их будить. Была одна девушка, приближенная к салону, Оля, она как раз могла поднять трубку. Стоило ли ей звонить в эту странную ночь?

Она была когда-то горячо любимой девушкой Сенила. Была. На одной из вечеринок у Влады, куда пришло много людей, так, что все углы ими кишели, Арт впервые увидел Олю. Тогда он не был еще знаком с Катей. Сенил в почти торжественной обстановке представил друзьям свою избранницу, Олю, которая не краснея пожала всем руки и стравила пару анекдотов. Арту она понравилась своей открытостью, но более напористой, чем у Влады. Он не подходил к ней первый и не завязывал диалог, просто наблюдал издалека. Вскоре, перемолов со всеми все доступные темы и натанцевавшись с Сенилом, Оля подошла и к Арту. Они вместе сели на обитый плюшем диван и завели беседу о последних новостях из жизни ушедших из салона модернистов, коих было немало. Оля не тараторила, не суетилась, держалась достойно, но расслабленно. Она была пьяна. Молодо пьяна, до влажных глаз и до упоения, но не до бессвязных речей. Оля рассказывала свежие сплетни, медленно переводя взгляд с Арта на людей вокруг, словно она хотела сохранить всю оставшуюся энергию для этого разговора. Арт слушал ее, почти не перебивая. Иногда Оля сравнивала Арта с кем-то из бывших модернистов, но после все равно приходила к выводу, что Арт лучше их всех. За этим следовал комплимент, Арт краснел. Вино не кончалось, все шло своим чередом. Минут через двадцать от начала беседы к ним подошел Сенил и сказал, что он с парой ребят пойдет в ближайший супермаркет за тортом, который им черт знает для чего понадобился. Веселый Сенил так и не смог объяснить конечной цели покупки торта, и, довольный, скрылся за спинами танцующих. Оля проводила его задумчивым взглядом.

И тут она резко ожила, встрепенулась, скинула волосы с плечей, подалась всем корпусом вперед и поцеловала Арта. Для Арта это все слилось в одно единое движение, то ли от алкоголя, то ли от неожиданности. Она впилась в него губами и оплела руками. Арт понимал, что не имеет никакого права позволять ей делать этого, но почему-то не оттолкнул ее. Они сидели, слившись в поцелуе, наверное, несколько минут, пока к ним не подлетела Влада. Пару секунд она смотрела на них, потом растащила и бросила на разные стороны дивана. Она орала, нет, она бушевала и разбрасывала слова вместе с предметами, попадавшимися ей под руку. Рядом с ней стояла Елена. Стояла со спокойным серьезным лицом и смотрела прямо в глаза то Оле, то Арту. Как оказалось потом, именно Елена заметила их уединение на диване, именно она сказала об этом Владе. Сенил, вернувшись только под утро еще более радостным в сопровождении торта и ребят, сначала совершенно не понял, что произошло. Дверь открыла Влада, ребята сразу ушли спать, поручив Сенила держать большое бисквитное чудо в помятой коробке с ленточкой. Сенил так и остался стоять на пороге. В тишине, под сап и свист всех, кто остался спать у Влады, вокруг него вилась птицей скорби и негодования Влада, шипя, чтобы других не разбудить, о том, что якобы друг и девушка Сенила себе позволяют. На полу сидел Арт, на его плече спала Оля, рядом, опершись о стену, стояла сонная Елена. Радость Сенила, чем дольше он слушал Владу, тем больше сходила, сменяясь чем-то вроде урагана сразу из всех эмоций. Он стоял не двигаясь, лишь раздувая ноздри и кивая. Наконец Влада прервала рассказ, чтобы перевести дух. Воцарилась тишина, лишь раздувающиеся ноздри колебали воздух.

– Арт, можно тебя? – Все эмоции Сенила пропали, он глухо смотрел на Арта. Арт поднялся и подошел к Сенилу. Пару секунд они молчали, потом Сенил наклонил голову в бок и улыбнулся.

– Своооооолоочи, – протянул Сенил по-отцовски мягко. Он не торопясь развязал ленточку и снял крышку с торта. Еще раз вскинул взгляд на Арта и тут, замахнувшись, резко кинул торт прямо в лицо Арта.

В коридоре было их пятеро: человек, гнавшийся за жизнью, человек, боявшийся не разочароваться в ней, человек с закрытыми глазами, человек, который все принимал и человек с белым, большим, белым бисквитным лицом.

Каждый пережил что-то свое в те секунды, но все те люди были связаны пространством прихожей.

Наконец наваждение прошло, человек с белым лицом молча пошел в ванную, Оля охнула, сползла на пол и снова уснула, Елена растворилась за дверью комнаты, а Сенил с Владой пошли на кухню. Сенил успокоил Владу, выпил несколько рюмок коньяка и уснул. Наутро он спокойно поговорил и расстался с Олей, больше уже без желания с ней продолжать общение, а Арту сказал, что временно не сможет смотреть спокойно ему в глаза, а, значит, и общаться как прежде. Но через месяц они уже снова были близкими модернистами, которые простили друг другу творческие промахи.

А Елена так и не вернулась. После той вечеринки Елена перестала общаться с Артом. Резко удалилась на недосягаемую дистанцию. Она умела из одного поступка человека составлять о нем развернутое мнение и, не вынося на показ свою оценку, действовать независимо от всех дальше. Влада простила Арту тот случай, она просто приняла художественную душу Арта, как она сама говорила, за душевную маленькую болезнь. Сенил простил Арта как друга, без видимых на то причин. Оля долго звонила, утром и вечером, в течение трех недель и одного дня, у нее был собственный график звонков. По утрам она извинялась за содеянное, вечером просила сойтись и быть вместе. Арт деликатно и скользко на все отвечал. Звонки закончились, осталась Влада и Сенил. Они из последних сил поддерживали связь с Еленой, но она все больше превращалась в сумеречную субстанцию из разговоров старых знакомых.

Арт передумал звонить Оле и решил восстановить в памяти все детали внешности Елены, так как давно, уже две недели, не узнавал о ней и ее жизни никаких вестей. Арт вдруг почувствовал несдерживаемый порыв, бьющий из глубины его тела, и начал судорожно копаться в ящиках стола. На пол, кружась, упали черновики, обрывки бумаги, заметки и зарисовки. Вывалились папки, книги, учебники, старые тетради с конспектами. Несмотря на спешку, Арт все действия старался тщательно обдумывать. И вот на его коленях лежали дневники, его старые дневники, давние знакомые и альбом с фотографиями. Порыв стал колотить тело Арта изнутри, обдавая холодом. Это самобичевание было необходимо ему сейчас, но он толком даже не мог объяснить почему. Такое состояние обычно накатывало на Арта после того, как он выпивал или был уже на грани истощения. Арт открыл альбом.

На секунду он представил, что она рядом. Любил ли он ее? Он никогда не мог на это с легкостью ответить. Своим холодным спокойным характером она прожигала его насквозь, запоминалась, как форма разгоряченным металлом, не умела жалеть, а может просто не пробовала. В ней было собрано все, что причиняло Арту боль, заставляло его забывать, для чего он зашел на кухню, что сказали ему минуту назад, заставляло помнить лишь то, почему он сделал что-то не так, почему она так близка и далека. Эта великая машина крутилась на самом горючем топливе, на беспробудном «почему». Неопределенность, самый большой страх Арта, который подгонял его вперед, становилась желанным призовым фондом рядом с Еленой.

Он писал ей письма. В большей массе своей шуточные записки, пожелания хорошего дня, – приятные мелочи жизни. Никогда он так далеко не заходил в романтику, тогда же он был в ней по плечи, расплывался как в улыбке милыми фразами, комплиментами, стихами. Сложно сказать, нравилось ли это Елене. Она могла долго размышлять о чем-то, философствовать, что-то рассказывать, словно о себе. Но в реальности никто практически ничего о ней не знал, она была тихим океаном, без привычек, без зацепок. Только сплошная соленая вода, как слезы. По слухам потом она обзавелась и новыми друзьями, и привычками, к оттаиванию по весне в том числе. Она стала другой, наверное. Время покажет, в какую сторону поведут ее изменения. Но не к нему, не к нему…

Альбом лежал на коленях.

В первом файле лежала фотография с концерта. Это был джаз, вроде бы. Именитый джаз бэнд, куда билеты было не достать уже за четыре месяца. Но они тем не менее туда попали, по счастливой случайности, как обычно. Кто-то отказался от двух билетов за столиком в восьмом ряду, слева от сцены, которые они сразу купили. Он и Она. Вот и сейчас на него с печатной гладкой бумаги смотрели двое. Он, Арт, довольный, наряженный франт в костюме, только вот бабочки не хватало. И она. Елена. Арт старался сначала рассмотреть самого себя, а потом уже ее, но не получалось. Она была шикарна в совсем взрослом черном платье, без излишеств, простом и изысканном. Тоже улыбаясь, положив одну руку ему на плечо, а другой опираясь на мраморные перила. На следующих страницах бежала половина его жизни: вечеринки, кафе, концерты, спектакли, прогулки, выставки, посиделки дома. Елена в обнимку с Графом; смеющаяся в кинотеатре над прилипшим к носу попкорном; серьезная и тихая на спектакле о

вечном; уснувшая у него дома в кресле после тяжелого дня. Рот приоткрыт, ноги поджаты, волосы разлились по спинке кресла, руки сжимают подушку. Арт помнит, как долго смотрел на нее, но потом отвел взгляд, боясь того, что она проснется и это заметит. Но Елена не проснулась. Ему пришлось разбудить ее через час. Она удивленно и немного испуганно широко открыла глаза, потянулась и улыбнулась Арту. Если бы существовала какая-то кнопка, небесный центр управления временем, который может останавливать и сотни раз повторять моменты… Если бы Арт мог часами смотреть в застывшее очарование ее распахнутых глаз… Если бы.

Арт перелистнул страницу и закрыл лицо руками, положив дневник на колени. Все было перевернуто, закручено, одно прошлое стояло перед ним честным, простым в своей наготе. Дневники вместе с шелестом бумаги соскользнули с колен и упали на пол. Прерванная тишина снова за мгновение отвоевала свои владения.

***

Арт решил перебить воспоминания другими и набрал Сенилу. Шли гудки. Арт чувствовал, как ворочается, просыпается Сенил, как он проклинает всех вокруг и как берет трубку.

– Але.

– Сенил, привет, доброй ночи.

– Ага, время ты видел. Скажи, что ты пьян, иначе я вдвойне тебя прибью.

– Нет, Сенил, мне просто не хорошо. Мне нужно вспомнить с тобой что-то наше, приятное. Воспоминание, которое поможет мне восстановиться.

– Слишком много слов, я не понимаю. И вообще, я спал.

– Ладно. Помнишь нашу киноночь?

– Киноночь? Арт, ты точно не пил? Какая киноночь?

– Ну, мы ходили в «Репейник» на днях. Влада, Макс, я, ты. Там еще показывали «Леон».

– Арт ложись спать. Мы на днях такой компанией только утром собрались у Влады, и то недолго посидели, Владе уходить надо было. Спокойной ночи.

Сенил повесил трубку. Четыре месяца. Что происходит. Что делать.

Раздался звонок. Арт торопливо взял телефон – звонил Сенил.

– Ну, брат, ты меня окончательно разбудил, я спать не хочу. Поэтому говори со мной. Да, кстати, мы реально вспоминали в то утро все вместе «Леон», я все в голове прокрутил и нашел этот эпизод. Странно только это, точнее, ты. Все по норме?

– Да, да. Да. Все по норме. Идет по плану.

– Наверное.

Что-то внутри дребезжало, разбивалось. Арту показалось на какие-то бесконечные мгновения, что мир есть тишина, глубокая, обволакивающая, похожая на пузырь с черным дымом внутри. Странная ассоциация, странная игра разума. Но Арт ощущал, осязал, что только дом, в котором он живет, наполнен звуками, а в остальном мире царит безмолвие. И только Сенила Арт из внешней тишины вытаскивает, не дает задохнуться и прервать разговор.

– Да.

– Ты знаешь, мне кажется, я верю в бога. – Сенил больше не обсуждал с Артом девушек и в целом свою личную жизнь.

– Сильное заявление. С чего же такая мысль?

– Я обращаюсь к «Господу» не только в плохие времена, но и теперь в моменты радости. Вчера, например, объявляли оценки за контрольную по мат.анализу, у меня оказалась пятерка. Вместо того, чтобы поблагодарить Понкратова, у которого я списал, я поблагодарил Бога. Почему? Понкратов на меня, кажется, обиделся, ну и черт с ним.

Арт молчал. Он слушал голос Сенила как совокупность звуков, ему не хотелось распускать эту совокупность на отдельные смысловые нити. Все и так было хорошо. Тишина отдавала нотками блюза в воображении, чем-то щемящим, легким. Наконец Арт решил заговорить. Ведь Сенил замолчал и ждал ответа, сопя в трубку.

– Человеку нужен человек. Точнее, собеседник. У тебя, наверное, просто не хватает чужих ушей рядом, которые готовы выслушать тебя. Поддержать и порадоваться – прямые обязанности друга, столпы нравственной, духовной дружбы, не основанной на выгоде. Кто-то бородатый, карающий молнией с облачка вполне подходит на роль друга. Он могущественен, потому что невидим и молчалив. Ты сам за него продумываешь нужные слова поддержки и одобрения.

– Не думаю, Арто. Но если и так, то молчаливый авторитет нужен каждому. Далекие знаменитости, воображаемые друзья как часть твоих глубин, взрослые товарищи. Вот и у меня, как и у миллионов, есть такой друг, Бог. Только он другой, нежели просто молчаливый авторитет. Он любит всех, и меня, и любовь его чиста. Он рядом. И в горе, и в радости.

– А модернисты тебе зачем? – Арт не успевал угнаться за ходом мыслей Сенила.

– Не ревнуй. Вы далеко не молчаливые. Он – новый уровень моего самопознания. Вы же – были, есть и будете моей семьей.

Арт улыбнулся и промолчал. Он почувствовал, как кто-то большой, солидный, влиятельный играет в тетрис их мыслями и судьбами. Он любит их?

***

Смерть придет, у нее

Будут твои глаза.

И.А.Бродский

Арт снова проснулся и не засыпал уже до утра. Вспоминал Елену и других модернистов, листал альбома и дневники. Усталость сменилась отрешенностью и грустью. О прекрасном и ненужном.

У Арта было такое чувство, когда просто хотелось закрыть глаза, размазаться по сырому склизкому асфальту, провалиться в густую толщу воды под мостом и висеть там. Чтобы лишь маленькие холодные струи течений да всполохи света иногда отвлекали его. Нет. Их тоже стоит убрать. Просто однообразная, темная, ультрамариново-синяя масса вокруг. И он. Арт закрыл бы глаза, не утруждая себя морганием, и просто висел бы. Остановите верчение этой жизни, он умирает. Сколько жизней у человека? После скольких смертей внутри тела, когда только одичавшая боль может спасти, приходит окончательный конец? Арт и так знал, что этот договор лежит неоплаченной квитанцией в почтовом ящике, стоит только выйти за дверь, спуститься по серой лестнице к ящикам и засунуть руку в холодную, металлическую, пронумерованную пасть. Тогда зашуршит мир, зашуршат все мысли разом, сгрудятся вокруг Арта и поглотят его. "А дальше без меня". Без. Это какое-то отрицание, удаление.

Арт явственно услышал звук ластика, стирающего кривую линию на бумаге. Кривую линию. Вспомнил Его, не любителя прямого в этом мире. Ластик был в аккуратной, терпеливой руке. Это было страшнее, чем тряпка. Ей смахивают, но хотя бы несколько крошек от тебя останется. А здесь белая бумага тебя не утаит, она прямая и ровная как человек, который собрался предать. Арт откинул голову на стену и посмотрел в окно. За принужденной изогнутостью деревьев виднелось сливовое небо. Арту сразу представилась медовая мякоть слив, глубокий и насыщенный цвет их кожуры. Такие он собирал, перепачкав руки, пробираясь под деревьями и

складывая "сладкие кусочки беззвездного неба", как он их называл, в ведро.

Если все люди на своем пути даются для переосмысления собственного "я", если они все являются твоим прямым отражением, то. Арт ужаснулся. В нем кипело так много чувств сразу, он был настолько причудливо многогранен, изогнут душой, что сам порой в удивлении ходил по извилинам своего сознания, замечая все новые и новые проростки добавляющихся черт и форм. Арт больше всего боялся потерять оригинальность, слиться с обществом и стать одним из обычных людей. Но из-за этого он всегда пристально наблюдал за размытой гранью между эгоизмом и удержанием собственной позиции, между перешагнувшими барьер одобрения и теми, кто на нем балансирует. Арт хотел быть лучшим для всех и во всем. Эгоизм. За окном колыхались ветки деревьев. Он покачал в такт им своей рукой. На ней отчетливо выступили вены, пытавшиеся разодрать кожу, но слишком гладкие для этого. Интересно, сколько душ ненавидят его, Арта? Ведь в самой трудной своей борьбе, борьбе с собой, он из-за незнания сделал много неточных ударов. И попал в чужие сердца.

Арт помнил, как Елена мягко улыбнулась и сказала, что стихотворение замечательное. Бродский. Иосиф Александрович. Ей пора. Уже навсегда. "Прощай". Граница окончательно стерлась, Арт потерял ее из виду. Да уже было все равно.

***

Он слишком много думал последнее время. Не закрывал глаза сутками, писал, вспоминал, делал заметки, все, чтобы от него осталось хоть что-то. Хоть тщедушный очерк гелиевой ручкой на клочке тетрадного листа. Это стремление началось еще до сна, оно было само собой разумеющимся. Арт резко понял, что ему нужно торопиться. Он почти не заходил в социальные сети, почти ни с кем, кроме модернистов, не общался, выбирался часто на улицу один, да и то только по вечерам и утрам, до работы. Вечером было особенно прекрасно, потому что загорающиеся теплые огни окон в прорезях белых многоэтажек по-особому грели на фоне розовых закатных перистых облаков. Арт пытался вдохнуть в себя эту картину, наполниться ею и раствориться в мире. Но не мог. Закутываясь в сине-бордовый шарф, он шел дальше. Очнувшись от погружения в мысли у себя на кровати, Арт натянул одеяло, которым уже успел накрыться во сне, сполз на подушку и почувствовал, как наливаются свинцом глаза. Ему больно, он умирает, здесь есть человек, который остановит кружащуюся жизнь? В толпе поднимает руку один человек, его профиль обточен угрюмостью, кожа светла, нос тонкий, как и все черты лица в целом. Он молчит, потом поднимает густые темные брови, обнажая закрытые глаза. И когда веки взлетают наверх, Арт видит ее глаза, глаза Елены. До жути знакомые и близкие. Вот и пришел тот, кто остановит танец жизни для него.

***

Резкий вдох. Кровь вспенилась, забурлила в голове, Арт открыл глаза и в порыве шумно выдохнул. Что-то странное было в этой ночи. Перед ним все еще стояли Ее глаза, – последствие слишком быстрого погружения в глубокий сон. Глаза сверкали, манили, были большими опалами, в которых прятались звезды. Уже отгоревшие свое время и уступившие места размытым очертаниям солнца за тучами.

Ночь прошла. За ночь на улице потеплело, и утро началось с моросящего дождя. Зима устала быть единогласной правительницей города и пустила на несколько дней сюда осень. А, может, всего лишь на один день. В любом случае, в тот день сугробы из замерзшей воды плавились под водой, по дорогам текла грязь, верхние этажи домов отобрал туман, и, в целом, погода была просто восхитительной. К середине дня в радиоприемнике диктор победно огласил, что к вечеру ожидается похолодание, серые фигуры людей выдохнули и передумали доставать более холодную одежду из недр шкафов.

Послевкусие

Он просто лежал. Лежал не шевелясь. Думал, что любое даже малейшее движение принесёт мгновенную боль. И смерть. Старательно стараясь избегать длинных фраз, он думал. Обо всем, что было вокруг него. О далёкой птице дронга думалось проще, ее образ был размыт и поэтому интересен. Была она, помнится, чёрной. А там кто ее знает. Он признался сам себе, что размышления о мире не шли. Это было очередной его выдуманной ловушкой, он пытался избегать одной темы и не оставаться с ней наедине. Клекот листьев за окном под мокрым снегом вмешался в комнату, как краска в краску, вытесняя четырехстенное понятие и оставляя за собой право продлить парк прямо сюда. Единственное, что мешало ему безоговорочно внести деревья, аллеи и сонные беседки, так это запах клецок с кухни. Он обворожил здесь почти все углы, но особенно хорошо смотрелся рядом со старым большим деревянным

платяным шкафом. Создавалось ощущение приятного воспоминания из прошлого. В окно постучали. Арт повернул голову. Там висело ожидание. Ожидал дождь, того, что его впустят в эту комнату и дадут с упоением захлестнуть все плоскости, вымыть пыль из всего и всех. Ожидала мысль, дребезжащая рядом с холодными струями, хоть ее зов был далёким, еле пробивающимся сквозь стекло. Почти жизнь построена на ожидании, что кто-то кого-то впустит. Скорее не важно, куда, главнее обстоятельное сожительство, к которому стремятся. Или это не так? Вот он, извечный спор, одиночка ли человек по натуре или нет. Этот вопрос вызывал неизлечимое желание побыть в себе, из собственного нутра доказательства вынуть,

почистить и предоставить в стоящем виде. Чаще всего на такие погружения не хватало воздуха, потому что спор велся днем, так что многие считали, что они не одиночки вовсе, что вы. Арт отрицательно качал головой и отворачивался. Волки, возомнившие себя стадом, по сути хуже овец. Последние хоть умом стадным, данным им изначально, обладают.

Люди, социальные люди, отреклись от данного милосердно им и не смогли получить нового ненужного по этой причине. Ничего. Это уже их проблемы. Оборвать так размышления заставила затекшая рука. Конечно, страшно, но он решил и повернулся. Чуть не завладела им его придуманная боль, но, видимо, передумав, отступила. Вместо летального исхода немного лишь покалывала рука. И приятно до лёгкой щекотки, и больно до стиснутых зубов. Он подумал, что краткость-сестра таланта. Поэтому все, что творилось с его рукой, просто неописуемо. Арт заметил сам себе, больше было некому, что мысли пошли немного лучше, добавилась вода. Откуда он ее взял, было непонятно, но с вязкостью фраз было покончено. Почти. Рука тоже почти перестала колоть. Жизнь стремилась в тот момент к идеалу, оставалось самое трудное. Побороть "почти". Тогда совершенство будет перед гранью доступного, прямо здесь. Замечательно. Ну вот, подумал Арт с приятным чувством, запах клецок даёт сил на перебарывание собственного молчания после коварного вырывания из сна.

Арт вздохнул, но не глубоко и печально, а просто, отдавая дань тяжелому сну. Подумал с окончательным теплом на душе, что сейчас будет обед. Оделся, еле найдя висящую на стуле ярко-зелёную футболку. И исчез за поворотом, явно направляясь в ванную. Из кухни позвали, включившаяся вода под негромкий отклик выключилась, он побрел по светлому коридору прямо навстречу клецкам.

***

Кухня показалась ему просторней, чем обычно. Салатовые стены обрамляли тихий уют и возню матери, которая стояла спиной к нему у стола и поливала тарелку с клецками подливой. Признаться, он не любил ни соусов, ни подлив. Они делали блюдо непонятной формы, расплывчатой массой становилось рагу, а без них чаша тарелки подчеркивала все достоинства еды, делала из неё искусство формы и сочетания вкусов. Но в этот раз он промолчал. Он просто стоял у входа в кухню и смотрел, как мать любовно пляшет над тарелкой, как картинно она смахивает салфеткой тёмное пятно подливы на скатерти. Все было слишком красиво, некая пародия на замечательную жизнь. Хотя нет, такой она и была. Просто ему в это никак не верилось. Отсюда веяло счастьем. Он скривил губы. К голоду от запаха с кухни примешался другой голод, он завладел им, расширил душу до огромных размеров, заставляя вдохнуть в неё весь воздух мира, все запахи, звуки, цвета и чувства. Все, что можно было унести в ней. И все это необъятное и его огромная душа умещались в небольшой кухне с давно крашеными стенами на четвёртом этаже. Над столом, придвинутым вплотную к стене, резвились в застывшем веселье нарисованные муми-тролли. С самого раннего детства ему по вечерам читали истории из толстой книги про этих милых маленьких существ. Они первые показали ему, что ты можешь заставить людей поверить в любую свою выдумку, главное правильно сказать. Он вспомнил, как лет семь назад, а может и больше, они с мамой рисовали тонкими кисточками прямо на стене маленькие хвостики, сумку муми-мамы, округлые мордочки и лапки.

Это волшебство. В чистом виде. Эти воспоминания до сих пор кажутся ему сказочной повестью о другой жизни. Ровно так же представляется ему полка с его мягкими старыми игрушками, когда он долезает до неё. Мать оборачивается, серьёзно смотрит секунду на него, а потом мягко говорит, растянув первые слова:

– Ну чего ты растерялся, как малыш? Садись, весь стол в ожидании, а то все возьмёт, обидится и остынет.

До этого он смотрел на неё боковым зрением, а теперь сфокусировал все внимание на ее лице. Она улыбается. Прядь вьется над ухом и дрожит от ее движений. От включенного света вокруг золотистых волос создаётся ореол. Лицо слабо освещено, но красивый изгиб улыбки и ямочки угадываются сквозь года. Не нужно собирать воедино весь мир, он уже здесь. Он улыбается ей в ответ, обнимает, а потом отнимает стул от соседства с прямоугольным полотном бежевой скатерти и садится между ними. Второй более мучительный голод забыт, сейчас перед ним только превосходный обед. Он с удовольствием сглатывает и берет салатницу. Отец на работе, так что вся трапеза принадлежит только двоим. Он думает о том, что бы сейчас сказал отец своим мягким басом, как бы по обычаю съел все до последней крошки, рассчитав даже сколько салата ему потребуется для этого. Но стул напротив Арта пустовал. Его спинка с незатейливыми прорезями выделялась тёмным силуэтом на фоне персиковых штор. Они были полузакрыты, от этого в кухне было светлее. Лишь в небольшую щель между ними проглядывал дождь. Серый двор между домов, уже готовый погрузится в темноту, серые спины редких машин, лежащих у подъездов напротив. Серый мокрый асфальт. От этого вида комната становилась убежищем, совершенно не отпускавшим из своих объятий цвета льющего из-под абажура люстры света. Слева сидела мать, почти беззвучно орудующая вилкой. Ее черты, совершенно не тронутые напыщенной интеллигенцией, а наоборот скрашенные внутренним изяществом, дополняли родную атмосферу.

Ещё до окончания обеда дождь закончился. Стало слышно, как дышит улица. Открыли форточки, в квартиру хлынул поток запахов и сквозняков. Он обтекал все вокруг, залетая лишь в лёгкие. Арт подумал, что стоит прогуляться. Одиночество, внезапно влетевшее вместе со свежестью в окна, гнало его прочь от удобства, на вечерние аллеи и заливающиеся пробками мокрые дороги.

***

Арт наскоро оделся и вышел в сырой воздух. Пахло дождливой зимой, это совершенно особенный запах, с кислинкой, горечью всего так и не погребённого под снегом, примесью слякоти, печали и уныния. Вот так сейчас дышала улица, этим же дышал и он. Пальто не сильно грело, от чего его немного знобило. Он ускорил шаг, хаотично соображая в хаотичной паутине переулков и улиц, куда ему пойти.

И тут он вспомнил своё излюбленное пристанище, дом, в котором тоже его ждут. Слишком шикарной могла бы быть описана простая квартира друга, его лучшего друга. Но, тем не менее, для него она роскошнее дворца, знакомый уже потертый плюшевый вишнёвого цвета диван мягче любой изящной и дорогой софы из салона. Да, там он и проглотит своё одиночество. Дерево рядом со скамейкой в небольшом прогулке, куда он забрел, на эту мысль отреагировало шелестом нескольких неопавших листьев и танцем сплетённых ветвей.

Арт позвонил. Дверь распахнулась, на пороге стоял немного заспанный Влад. Он дружелюбно приобнял Арта и похлопал по спине. Это означало, что Влад увидел угрызения стоящего перед ним друга и сразу же решил их превратить в пепел самым действенным способом – разжечь трепетный огонь поддержки в сердце Арта. Арт приобнял его в ответ. Перед глазами промелькнуло облегчение.

***

Арт ввалился в квартиру, как к себе домой. Белый ворсистый ковёр с многострадальческим молчанием принял его чёрные кроссовки, впитав в себя уличную грязь после дневного дождя и тихую, но едкую брань в адрес кинувшегося под ноги пса. Настроение было все же упадническим. Вместо объяснений, уже садясь на стул на кухне, Арт сказал в недра коридора:

– Одиночество гложет меня, как кость.

В полумраке коридора, где Влад вешал свою и артовскую куртки, усилилось движение, друг по-хозяйски чинно и без резких движений подошел, сел на стул напротив, положив руку на спинку.

– Выпить нужно. Будешь? То самое универсальное плацебо.

– У тебя тогда целая аптека самовнушения наберется. Я не знаю, что выбрать. Если ты про тот ром, я, пожалуй, лучше попробую депрессию на вкус.

– Да прекрати. Ты сам себя вгоняешь в состояние грусти. Но если тебе претит мой старина, есть выход. Предлагаю прогуляться, а там решить, что будем делать.

Они вышли в вечер. Он распахнулся, разрезал свой тягучий воздух перед ними и протолкнул в тени на лужах и домах. Было не тепло, не холодно, ровно так, как состояние обволакивающей воды, присутствие которой можно лишь почувствовать при легкой волне. Сначала они молчали, не осмеливаясь нарушить окружающего мира словами, да и своей внутренней тишины тоже. В такие моменты ощущаешь собственную отчужденность даже от близких людей. Сквозь вуаль вечернего молчания шедший рядом Влад казался даже не человеком, а неким ещё не открытым наукой существом, из совершенно других частиц, с другими мыслями и привычками. На это существо лишь натянули кожу и сделали маску, чтобы он стал похож на человека. Карнавал, сумеречный и странный. Арт съежился и закрыл глаза.

– Как поживает твоя мадемуазель? – Голос вывел Арта из пляски мыслей и поставил обратно на влажное полотно асфальта.

Ещё раз моргнув, Арт потер лоб рукой, скользнув пальцами по лысине и ощутив холодок по всему телу.

– На западном фронте без перемен.– Улыбнулся Арт.

– Послушай, к чему ты вообще с ней встречаешься? Я же вижу, что у тебя глаза от неё не блестят.

– Честно говоря, я и сам не знаю.

– Это заурядное проявление боязни остаться одному? Если так, то я спешу тебе напомнить, что каждый человек по своей сути одинок, неужели ты этого не ощущал хотя бы даже минуту назад?

– Нет, нет, конечно ощущал, но дело не в этом. Я не испытываю подобного страха постоянно, поэтому мне и не нужно с ним бороться, используя "мадемуазель", как ты ее назвал. Мой единственный страх заключается в том, что я не хочу быть таким же, как все. Я боюсь сделаться неоригинальным, неинтересным, боюсь исчерпать свой внутренний изюм. Знаешь, самое главное в этом деле – научиться балансировать на грани, стать трюкачом, который живёт как все, но каждый день проживает по-своему. Это вроде того, как при постройке даже самого уединенного дома всегда планируется дверь. Для выхода владельца в мир и для прихода других людей. Моя же задача, при постройке собственного внутреннего многостенного убежища сделать дверь нужных размеров. Не слишком маленькую, но и не слишком большую, чтобы ко мне не могла ввалиться сразу целая толпа зевак.

Влад шел рядом и внимательно слушал. Он стал уже осязаемым и близким, вся таинственность, навеянная сумерками, пропала. Убедившись, что Арт закончил, он поднял голову и заговорил:

– Интересный взгляд. Послушай, ты ведь знаешь, чего я боюсь. Наши страхи похожи по своей природе, но различаются конечными исходами. Я боюсь стать не просто таким, как все, я боюсь стать среднестатистическим, ничего не хотящим человеком, который, если говорить об усредненной модели, лишь имеет истеричную жену, неуютную квартирку, просиженный диван и напротив него телевизор. По нему, кстати, по классике идет футбол, под выкрики усредненного примера, обильно запивающего своё негодование от игры пивом. Чёрт возьми, если я буду становиться похожим на это, просто бей меня, пока я не приду в чувства!

– Договорились. Но, надеюсь, мне к этому не нужно будет прибегать. Ты по подобным вопросам даже собранней меня.

– Дело не в собранности, а в разочаровании от жизни, которое может со всей силы нахлынуть когда угодно и на кого угодно.

– Нам ещё рано говорить об этом, мы слишком молоды.

– Прижившийся стереотип, дал бы пощечину тому, кто его придумал. – Видно было, как будит Влада этот разговор, из следов его усталости осталась лишь немного потрепанная шевелюра.

– Но послушай, это ведь правда. Мы пока не пережили ничего убийственного.

– Больше всего убивают людей они сами, не внешний мир с его проблемами, даже не судьба с ее подарками, такими же жутко старомодными и страшными, как она. Можно пережить убийственные чувства даже после расправы ночью над звенящим под ухом комаром, это уже от тебя зависит.

Арт усмехнулся.

– Судя по тому, как ты обещаешь переубивать с особым азартом всех стоящих в очереди, ты не

настолько сентиментален! Так что пока тебя это не касается, не переживай.

– Не гневи меня, я сам получше твоего острить умею, Арт! Если все вспомнить, так я смогу составить целое юмористическое шоу по мотивам твоей жизни. Ах да, жало ходячее, ты уклонился от темы. Так почему ты до сих пор с ней?

– Не знаю, отчего тебя так это интересует, хотя я и сам часто задаюсь этим вопросом. Просто у неё глаза цвета ириса, увядшего ириса.

– И это все?!– Влад удивленно поднял бровь. Это получалось у него сногсшибательно.

– Часто детали значат больше, чем кажется.

На секунду глаза Влада померкли, он шел, обдумывая, как оспорить это высказывание. Словно весь блеск его глаз ушел в нутро, где кипели мысли и идеи, подбирая и выкидывая наружу нужные слова. Наконец он сказал:

– Видишь ту танцующую пару?

На тонком деревянном помосте белого цвета перед изящной небольшой беседкой танцевала одна единственная пара. Молодые, красивые от полноты сил и чувств, они были целиком отданы танцу, чем-то похожим на танго. Из горки сброшенной одежды, пальто и шарфов, уверенно, но негромко звучала музыка, такая же прекрасная, как и придающие ей материальности люди. После дождя окружающие деревья непринужденно и мило блестели, все было сине-серебристого цвета, с мягким лоском. Все было так, как должно было быть, казалось, что сплетенные ветви, изящные колонны беседки, весь парк движется вместе с движениями пары. Хотелось глубже дышать, широко открыть глаза и жить, жить.

– Ты будешь разглядывать ее глаза, наблюдать, насколько уверенно и резво она ставит ногу, будешь оценивать даже ее лакированные туфли. Но не увидишь огонька в ней, ее задора и грации. – На одном дыхании выпалил друг. – Не увидишь, как все ее тело выражает одну общую эмоцию счастья и любви, это уже не деталь, это всепоглощающее целое деталей ее сущности.

Тёмные блестящие туфли на стройном каблуке описывали круги и кривые, отбивая тонкий ритм по светлым доскам.

– Ты не прав, – выдохнул Арт, опустив голову и прикрыл веки. Спорить не хотелось и не имело смысла. Но он глубоко вдохнул и ещё раз выдохнул вместе со словами:

– В ее глазах как раз и кроется вся ее грация, в них же пылает огонь. А это просто одна небольшая деталь ее тела.

Они снова замолчали. Потом разговор зашёл о литературе, о Ремарке и о Бродском. Артом овладели воспоминания, тягучие и горькие, как кофе перед закатом. Пенкой лег налет времени, мягкий и бежевый, он растворял в себе острые углы и чрезмерный привкус острого перца в воспоминаниях. Потом он снова окунулся в беседу и вечер. Вскоре они вышли из тихо дышащего парка и направились в квадратное очертание района, которое уже расцвечивалось вечерними огнями.

Его отвратительное настроение переменилось на спокойствие и совершенное принятие любой мысли и любого действия. Все, что ни делается – все к лучшему, в конце концов. Они зашли в круглосуточный магазин. Было странно находится снова в искусственном свете, где все грабительски освещается, выдергивая даже складки из темноты. Полупрозрачные витрины сдерживали в себе сотни вкусов, обличенных в упаковку. Они горели яркими маленькими огнями, смешиваясь и не давая глазам сосредоточиться. Буйство цветов под призрачным режущим глаза светом немного выводило из создавшейся вокруг него гармонии. Они подошли к вожделенным полкам с округлыми выпуклыми бутылками.

– Что будем брать?

– Даже не знаю,– растягивая слова, ответил Арт.

– Классика жанра, отличный вариант. – с какой-то материнской гордостью друг смотрел на тонкую бутылку с красным вином, на которой вдаль скользили нарисованные расчерченные виноградники, а между ними вилась маленьким глотком живительного в этой знойной, как ему показалось, стране речушка. Над этим пышущем спокойствием и знающим себе цену пейзажем развивался флаг. Франция. Все было в меру, но как-то слишком усреднено, рубин вина не отсвечивал в руке бархатом, этикетка не побуждала унестись в далекое неведомое лето виноградников.– Ну, чего молчишь?

– Не думаю, что это подходящий вариант. Давай попробуем отыскать что-нибудь действительно великолепное.

Вариантов было немного, да и чего можно было ожидать от магазина, неуклюжего, грабительски яркого, без уюта, который обычно разносится по всему магазину он витрин с только что приготовленным хлебом и пухлыми завитками булок с небрежно рассыпанными цукатами, орехами на подстилке из белой вязкой глазури. От этого воспоминания он почувствовал во рту явственный вкус корицы, которая обычно всегда пряталась в этих сдобных доступных всем изысках. Арт ненавидел корицу, не то, чтобы у них были личные счеты, просто его организм решил несколько лет назад объявить ей аллергию. С этого времени в сладком чреве пирога с яблоками или обычной улитки могла скрываться опасность. Тут Арт тряхнул

головой, потому что холодная струна воздуха, вырвавшись из кондиционера, ударила прямо по затылку. Воспоминания отступили, он снова окунулся в упругую выпуклость зелёных бутылок, рядами выпячивающих свои этикетки перед ним.

***

Вскоре они вышли из царства белых ярких огней, которые варварски раздевают предметы, лишая их загадки теней. Улица с ее приглушенным и не задающим вопросов светом фонарей казалась полной чашей оттенков и смыслов, тайн и переплетений простых форм в нечто более странно-совершенное. Вечер дышал мерно розовыми жабрами последних перистых облаков, медленно поедая холодное желтое солнце, от которого осталась лишь верхушка. Эта дождливое, мокрое преддверие зимы не собиралось использовать стужу или любые другие свои символические атрибуты. Было малоснежно, слякотно, серо и немного тепло. Но, несмотря на это, сегодня мороз стелился по асфальту, подобно пурге, оплетая и сковывая все тело. Арт кутался в пальто, одновременно жалея, что надел кроссовки вместо зимних ботинок. Очевидно, друг размышлял о том же, вжав подбородок в воротник куртки и задумчиво смотря на мысы своих синих кед. Они шли молча, стараясь экономить внутреннее тепло хотя бы отсутствием слов. Улица словно тоже хотела оставаться безмолвной, полностью избавившись от людей. Только вот две пары ног с полотна своего тротуара она выдавить не могла. Ноги несли своих владельцев прямо к светящимся огням дома через дорогу. Солнце уже окончательно покинула этот небольшой мирок, мгла моментально накинулась на город. Влад зевнул и, передернув плечи, съежился ещё больше. Под мышкой приятно звякнула о металлическую застежку куртки бутылка, напоминая о своём присутствии. Они подошли к дороге и остановились на светофоре. Мимо проскользила маршрутка и пара машин. Можно было бы перейти, но они, как загипнотизированные, ждали появления бодро шагающего зелёного человечка. Гордость и пример для подражания спешке человечества. Арт отвернулся от дороги и тихо спросил:

– Сколько нужно богатства, чтобы стать бедным?

Этот вопрос мучил его с появления белого спорткара, который несколько секунд назад скрылся с рёвом за поворотом. В свете фонаря лицо друга стало фактурным, словно призывая писать с него портрет вольнодумца. Скулы вышли из щёк, глаза стали более очерченными, впалыми и блестящими. Он смотрел вверх. Линия лица, изгибаясь, отделяла подбородок от шеи. Взгляд был расслабленным, чувствовалось, что он никуда не упирается. В высоте, где-то в беспроглядном грязно-персиковом небе, уже погруженным во тьму и набежавшие сплошные облака, гудел самолёт. Звук был протяжным и каким-то печальным, грусть вздымалась издалека и уносилась за звуком летящей машины, аккомпанируя ей.

– Знаешь, достаточно одного самолёта. Ты должен быть обеспеченным, чтобы себе его позволить. И вот будешь ты пахать дальше, потому что уже не сможешь остановиться, а он будет стоять у тебя в ангаре. Вроде бы твой, бери и лети, но времени совершенно нет, от загнанных в угол амбиций. Вот это бедность дикая, парень.

Влад говорит медленно, тихо, вдумчиво, делая достаточно большие паузы. Кажется, что он сам это уже пережил. Он опустил голову и посмотрел на дорогу. Там зажегся зелёный свет. Помедлив секунду, они пошли по переходу.

Белые полосы скользили по черному блестящему асфальту. Арт глубже засунул руки в карманы, нащупал там зажигалку явственней. Она была самой простой, купленной в ближайшем магазинчике за копейки. Тем не менее ее появление радовало не меньше вина, да и вообще она была особенно ценна в такие промозглые вечера раздумий. Он достал пачку сигарет из нагрудного кармана. Прискорбно, конечно, что этот жест стал уже привычным. Они закурили. Дым выходил из сигареты тонкой струйкой, а потом медленно поднимался вверх, раскручивая свои призрачные завитки. Ветра не было.

– Вообще, это все романтика, чертова романтика, про самолёты. Чтобы стать бедным, просто достаточно разбогатеть. Я тут подумал, и вот что получается. Если ты купаешься в деньгах, тебе намного труднее различить истинный мотив людей, которые с тобой общаются. Делают ли они это просто так или из корыстных побуждений? Тебя начинает грызть этот вопрос, ты им упиваешься и ссыхаешься в недоверчивого скрягу.– Влад сделал затяжку. – Бедность? Это она и есть, бедность души, которая разучилась быть широкой и доверять. Самое страшное, что может случиться с человеком, я считаю. Смерть с бьющимся сердцем.

– Да, и потом начинаешь отодвигать от себя всех людей, чтобы обезопасить себя от их вторжения в твои богатства. Только вот ты сметаешь на своём пути и тех, кто просто так хочет быть с тобой. Оставляешь лицемерно небольшой кружок общения, в который никто уже больше вписаться не может. Как круг в прямоугольник. Хотя помнишь Антона? – Арт сделал паузу и посмотрел вновь на друга, тот вопросительно изогнул бровь.– Ну, того, моего бывшего одноклассника, сына владельца отеля.

– Такого богатенького слащавого брюнета с веснушками, если не ошибаюсь?

– Хмм да, это он. Ты же с ним общался, должен хорошо его помнить.

– Я помню лишь отдаленно его внешность, помню, что он из твоего класса, больше про него ничего вспомнить не могу. Зато помню, что у него была куча кроссовок, я запомнил их детально. А помнишь его фиолетовый рюкзак из кожи? Таких только с десяток по всему миру сыщешь, специальный выпуск. Но больше всего мне запомнился тот факт, что он мне не захотел дать поносить этот рюкзак! А все почему? "Родители давать запретили"!– Влад произнёс это нарочито писклявым голосом, наигранно потупив глаза.

– Ну прекрати, Влад! Лично я его запомнил как парня, который не выставляет особо напоказ свою принадлежность к высшему рангу, общается со всеми и готов прийти на помощь. Он мне занимал несколько раз, даже не спрашивая, на что. Так что есть люди, не подходящие под шаблон богатого скряги.

– Он просто был ещё слишком молод для этого. Подрастает – станет этим шаблоном. Все портится, даже восковые яблоки в витрине. – Друг кивнул на уже закрывшийся небольшой продуктовый на первом этаже серой многоэтажки.– Что же говорить о людях.

Волны на море увеличивались. Барашки, прочерчивая более длинные линии на изгибах волн, стали похожи на белые хвосты падающих в море комет. Пена захлестывала прибрежные камни, вода рядом с ними играла, становилась зеленоватой и перламутровой. Огромная масса, уносящаяся со своими перекатами влево, за большую скалу с фиговым деревом на вершине, казалась чем-то непостижимым в контрасте с неподвижной чашей неба. Лазурной, с примесью облаков, как мраморных пролжилок, на горизонте.

Арт записал все это в блокнот, щелкая ручкой, развалившись в кресле гостиной друга. Было тихо, только играла музыка. Джаз. Их любимый. Да и слышно было, как друг на кухне возится с вином. Позвякивание бокалов, звук льющейся воды, отодвигаемый стул.

– Арт!

Он встал, потянулся, кинул блокнот с ручкой на кресло. Вышло неплохо, по-волевому.

– Иду.

Приятно было скользить носками по полу. Сразу создавалось ощущение домашней непринужденности. Ввалившись на кухню, по дороге потрепав за ухом пса, который ждал этого все время, наблюдая за пишущей рукой из другого конца комнаты, он щегольски отвесил поклон, взял бокал и сел на пол. Не самая интеллигентная поза, но зато дико удобная. Влад встал со стула, задвинул второй, приготовленный для Арта, нагнулся и налил ему вина.

– Все для скучающего сударя.

Потом он налил себе, ровно столько же.

– Ну что, время первого тоста.

– Предлагаю как обычно, за хозяина.– Арт улыбнулся.

Вино было хорошим. Красное, немного терпкое, оно раскрывалось потом в своём кисло-сладком величии. Собственно, они взяли его по наитию, так как им просто понравился нарисованный на этикетке бизон в красном вязаном свитере. Стремление к оригинальному опять их не обмануло. Они посидели, смакуя. Арт поджал затекшие ноги. Из кармана высунулась колода карт. Он вопросительно посмотрел на друга, тот одобрительно усмехнулся. Они сыграли пару партий в «дурака», Арт проигрывал их все. Влад при каждом выигрыше потирал руки, усмехался, в его глазах пробегали искры.

– Черт возьми, да я сегодня в ударе! Хватит прогибаться, парень, играй как в последний раз!

Эти фразы его самого дико раззадоривали, он смеялся и мешал карты самыми изощренными способами. Арту это нравилось, он наблюдал за бушующей захлестывающей стихией азарта, которая пробуждала все рефлексы внутри его друга. Он специально поддавался каждый раз, в самом конце игры, делая маленькую, но непростительную ошибку. Друг приходил в восторг. Они снова наполнили бокалы.

– Выпьем за исполнение желаний. Это всегда пригодится.

Влад, находясь ещё в отголосках феерии, громко рассмеялся:

– Как говорят, бойся своих желаний! Мы выпьем, а потом наш мозг как-нибудь в порыве гнева или зависти родит дикое желание. Что мы будем делать, когда оно исполнится?

– А все же давай рискнем и выпьем. Ведь помимо этого у нас есть сердце, в нем много хороших желаний и мечт, которые неплохо было излить в этот мир.

– Стой. Вот за риск и предлагаю выпить! Это одна из черепах, на которых держится наша жизнь! – При этих словах Влад встал и величественно поднял руку.

Они схлестнули свои бокалы, так, что на столе осталась пара капель. Тост был действительно хорош. Теперь уже и Арт сидел на стуле напротив друга, скрестив ноги и откинув голову на стену. На столе горела лампа, создавая на коричневой столешнице дополнительный световой мягкий круг. В его пределах лежала пара салфеток, открытая упаковка печенья, телефоны и вырисовывалось пятно от недавно пролитого на столе кофе. Пес Граф бесшумно приоткрыл носом дверь, огляделся, вбежал на кухню и растянулся рядом с ногами Влада, положив голову на лапы. Он закрыл глаза, но его уши двигались при малейшем движении. Совсем как человек.

Влад углубился в телефон, ежесекундно переключая треки и не находя «того самого». Тут его телефон завибрировал, кто-то звонил.

– Так, это из института. Наверное, опять дознаваться будут, почему я на паре не был. Аааа, сегодня же у нас образцово-показательный поход всей группой в кино. Что-то я не хочу, пожалуй.

– Ну так и скажи,– пожал плечами Арт, водя пальцем по краю бокала.

– Нет, так дела не делаются.

Влад поднял трубку, на том конце зазвенел голос старосты, тонкой и юркой девушки с русыми волосами, всегда убранными в низкий хвост.

– Да, да, Даш, я помню. Я бы с удовольствием пошёл, но ко мне сегодня родственники приехали, я должен помогать дома по хозяйству. Мне очень жаль.

Его голос был настолько проникновенным, что Даша ещё быстро проговорила пару фраз, а потом, немного смутившись, тепло попрощалась.

– Хорошо вам сходить, – пропел Влад на прощание и положил трубку.– Правильный подход, минимально вредящий твоему общественному положению.

– Но зато портящий тебя самого.

– Это меня не так сильно беспокоит, так как это капля в море портящих меня вещей.

***

Они выпили за успех. Арт чокнулся не так охотно, но все же бокальное стекло звякнуло достаточно громко.

Друг наконец нашёл "ту самую" песню, ей оказалась тихая мелодия, под которую мягкий мужской голос что-то заунывно пел на английском языке. Вечер тек спокойно. За окном снова начал накрапывать дождь вперемешку с мокрым снегом. Они вышли на балкон. Везде горели огни, везде была жизнь. Темнота бархатом застилала жизнь вне балкона, стараясь подавить все звуки. Небо было все того же ненавистного для Арта серо-персикого оттенка. Рваные облака смешивались, свешивались с изогнутого неба, и из них, как из плохо выжатого белья, капала вода.

– Я сегодня намерен философствовать. Если заниматься этим дозировано, можно стать умнее. Видишь, даже в карты у тебя сегодня выиграл, – Влад широко по-доброму улыбнулся. – Вот скажем, какая у тебя главная цель в жизни?

– Что?– Арт всматривался вниз, стараясь понять, что рисует парень в капюшоне на заборе. Скорее всего, просто матерная надпись или очередное "зайка, я тебя люблю". Варианта, получается, было только два. У парня в открытом рюкзаке было несколько баллончиков с краской, и Арт пытался разглядеть, каких цветов они были.

– Что для тебя в жизни самое главное, Арт.

– Не могу сказать точно, у меня много одинаково важных целей.

Парень достал, кажется, красный баллончик. За его спиной не было видно, что он рисует, да и забор был в тени от фонаря. Он плавно водил рукой, делая широкие жесты. Это напоминало странный завораживающий обряд. Скорее всего, большая надпись.

– И каких же целей?

Арту пришлось оторваться от созерцания окончательно.

– Получил бы замечательное образование, объездил весь мир, устроился на хорошую работу, завёл семью, возможно. В общем, саморазвитие и движение.

– Неплохо. Я бы занялся тем же самым, только вот над пунктом семьи задумался. Пока цирковой шатер моих мыслей не превратится в театр сатиры, я не буду делать этот шаг. Плюс к тому, мне нужно найти действительно подходящую мне спутницу, что сделать крайне трудно.

– Но ведь ты уже любил, я помню, пару лет назад. Ты каждый день мне рассказывал о ней, восторгался ей, как не восторгаешься даже восходом солнца. Она была твоим любимым ножом из арсенала оружия, которым ты постоянно себя протыкал. Ты любил беззаветно.

– Да, ты прав. Мы с тобой не первый день знакомы, ты очень хорошо меня знаешь. Честь и хвала. Я любил ее беззаветно, так, как может любить знающий толк в жизни человек. Чем старше я становлюсь, чем больше во мне "опыта", тем больше я разучиваюсь жить. Поэтому сейчас если я скажу, что беззаветно влюбился – это будет ложь. Ложь во спасение. На самом деле я буду любить ровно так сильно, насколько мне позволит моё прошлое.

– Я даже не знаю, смогу ли я в принципе испытать более стойкое и сжигающее чувство к кому-то, кроме Елены.

– Только глупцы, то есть многие, думают, что любовь – это одноразовое явление в жизни, как и смерть, и рождение.

Арт кивнул. Он совершенно забыл о неизвестном творце внизу. Интересно, какой хаос он сотворил на заборе? Арт перегнулся через раму открытого балконного окна. Парня уже не было. На заборе что-то неясно вырисовывалось. Бордовые, розовые и алые оттенки образовывали одну небольшую форму. Значит, сердце для "любимой зайки". Арт вздохнул. Ничего оригинального. Какие же все люди однотипные и мыслящие только так, как им сказали. Это так же, что нам всем говорят с рождения дышать носом, а не ртом. Мол, ртом даже вредно дышать. А вдруг все наоборот? Влад прав, наверное, тот парень тоже думает, что та, которой он посвящает свою мазню – одна и на всю оставшуюся жизнь. Глупо и не дальновидно.

Они ушли с балкона, допили вино. Друг решил лечь пораньше, так как завтра ему нужно было вставать рано, на пары по истории. Арт перед уходом помыл посуду, давно скопившуюся в раковине на кухне, забрал с кресла блокнот с ручкой и на прощание погладил Графа. Влад проводил его до лифта, на прощание похлопал по плечу и пожелал доброй ночи. Он всегда почему-то желал доброй, а не спокойной ночи. Арт улыбнулся в ответ. Когда Арт уже заходил в лифт, Влад резко дернулся и протянул ему пару сигарет.

– Все, что нас убивает, делает нас сильнее. Ведь не будет времени купить, я знаю.

Двери лифта закрылись, Арт остался в одиночестве. В руке у него остались те сигареты. Его любимые.

***

Арт шел, стараясь по дороге собрать мысли и окружающие его фонари воедино. Ему это давалось непросто, поскольку фонари, как и мысли, были такими же своевольными персонажами. Просто фонари, гордо изогнувшись на столбах, знают себе цену. Ночь начинается здесь с них, с ними она и кончается.

С фонарей начинаются города, Арт приметил это, когда впервые поехал в Петербург. Была еще ночь, когда он вместе с трясущимся и пропахшим предновогодними людьми автобусом подъезжал к столице морей. Так Влад называл Петербург, помнится. За запотевшим окном одиноко переплетались сотни дорожных полотен, между ними сонно склонились тысячи фонарных столбов. Они горели, светили, все как один с оранжевыми длинными лепестками, которые рассеивались во влажном холодном воздухе. Это действо напоминало большой просторный сад, сад неумолимого движения неживого, по расчерченным дорожкам которого гуляет, отдыхая или заложив руки за спину, только ветер, да и редкий мокрый снег.

Сады фонарей встречали Арта потом повсюду, у каких-то городов они были застенчивыми и небольшим, у других их мощные чистые и ровные аллеи вплетались в сам город, охватывая его своим призрачным светом даже еще до наступления сумерек. Такая грандиозность вселила в Арта некое уважение к этим молчаливым созданиям, к этим цветам дорог.

Вот и сейчас он шел, стараясь скользить по ним глазами, чтобы не смутить. Голова была горячей. Окна в домах казались интереснее, чем мысли, которые носились и застилали глаза. Пошатывало. Тем не менее, холод хотя бы не чувствовался, причем, Арт даже не мог понять, какого холода он лишился – внутреннего или холода с улицы. Должно быть, мать уже спит, нужно зайти осторожней, чтоб ее не разбудить. Это была единственная мысль, на которой удалось сосредоточиться, все остальные уплывали от сознания.

И тут нечто, даже не мысль, а просто чувство, которое схватываешь как вирус от чего-то внешнего, от вечера, темноты, тяжелой головы, потекло по сосудам в его мозг. Елена. Это слово транслировалось скамейками у подъездов, оградой детского сада, даже молчаливыми фонарями. Что делать с этим словом, что от него хочет мир? Арт не привык думать сердцем, для этого он исключительно использовал мозг. Так было надежней. Сейчас почему-то надежность была лишней, хотелось хоть раз пожать плечами, вместо того, чтобы на этих самых плечах держать полмира. С годами острота его плечей стесалась, они стали простым ровным местом у шеи. А как хотелось чего-то другого.

Арт остановился. По привычке потер руки. Неожиданно почувствовал холод. Он наполнял Арта, как сосуд. Арт развернулся и пошел прочь. Скоро он стоял у знакомого дома. Стоял сдержанный ноябрь. Ветер проскальзывал из-за угла и обволакивал. Стоило отдышаться. Арт достал телефон и набрал номер. Тишина, даже гудков нет. Должно быть, телефон как обычно выключен. Зачем тогда здесь стоять? Мозг активно пытался взять правление в свои руки, но почему-то не получалось. Глядя наверх, на последние этажи дома, на качающиеся ветви боярышника, на желто-серое небо с проблеском летящего самолета, Арт думал обо всем и одновременно ни о чем, чтобы не нарушить странной пустоты момента.

Окна открывались и закрывались, за ними ходили люди. Такие живые и настоящие. В подъезде, на четвертом этаже, появился мужчина лет сорока, в бежевой футболке. Он вздохнул, вздох этот нес в себе столько скрытого, что тяжело было представить, как это все уместилось под одной бежевой футболкой. Мужчина тоже, опершись о подоконник и открыв форточку, закурил. Он даже не заметил Арта внизу, его не волновал привычный взгляд на мир, он смотрел куда-то вдаль, вверх, стараясь словно унести себя от своей квартиры, которая ждала его за спиной. Арт мысленно окрестил этого мужчину Валерием.

Тем временем, на втором этаже, над соседним подъездом открылось окно. Парень нерусской наружности сел на подоконник. Арт напрягся. Вроде же, в основном только русским свойственна решительная точка своей жизни. Хотя кто знает. Собравшись совершить подвиг и спасти сошедшего с пути истинного парня, Арт подошел поближе к его окну. Парень это заметил, улыбнулся Арту, его глаза сузились еще больше и изогнулись. Он нырнул вглубь квартиры, но через минуту вернулся, неся что-то длинное в руках. Забравшись снова на подоконник, парень положил перед собой раскрытую тетрадь и поднес к губам флейту. Так это флейта, удивленно отметил про себя Арт. Музыка с присвистами слилась с ветром, незаметно подхватив и Арта, парень все играл и играл, останавливаясь лишь, чтобы перевернуть лист тетради, а Арт все так же стоял у него под окном, готовый спасти. Только уже не его, а себя. Мысли перестали вертеться, остановились и пошли плавной чередой. Стало приятно прохладно всему телу, словно Арт выбрался из ночной горячки. Он заметил в своей руке и выкинул окурок, вдохнул вечерний воздух и впервые посмотрел на время. Было около 9. Странно, ведь казалось, что уже глубокая ночь. Больше стоять не хотелось.

Арт отошел от окна, посмотрел на четвертый этаж, где уже исчез нареченный Валерий, и под аккомпанемент веселой, грустной, медленной и быстрой песни флейты пошел от дома. Парень проводил его взглядом, усмехнулся и перевернул тетрадный лист. На нем было приклеено несколько фотографий, немного смазанных, но явно из жизни этого парня. Вся тетрадь была фотоальбомом, сделанным на едином порыве. Не единой ноты, просто клеточки, а поверх них – моменты, сотни местами криво обрезанных фотографий, приклеенных к листам скотчем.

Сегодня этот парень сыграл свою жизнь. И, видимо, не зря.

***

Идти домой откровенно не хотелось. Холод на улице хоть и гнал забиться в какое-нибудь укромное теплое место, но желание побыть одному Арта переполняло больше. Почему он живет не один? Как бы сейчас это было кстати. Он вздохнул и глубже засунул руки в карманы. Во внутреннем левом кармане куртки он обнаружил, неожиданно вспомнив про ее существование, небольшую книгу в мягком переплете, которую он взял на днях, чтобы занять себя в метро. Это оказались "Цветы для Элджернона". Арт присвистнул, ведь он даже не подозревал, что такое произведение могли напечатать в столь несерьезном виде. Так же удивительным было то, что он даже не посмотрел, что берет. Настолько доверял собственному выбору. В четырех полках комода в комнате Арта скопились, по его мнению, лучшие книги. Некоторые он не читал, но несмотря на это, он все равно был уверен в их шедевральности. Так

получилось и с "Цветами для Элджернона", с которыми ему только предстояло познакомиться. Книги он выбирал по принципу слепой интуиции, оценивая оригинальность их названия, их запах и то, как они написаны. Арт просто открывал любую страницу и читал. Если он чувствовал, как слог его затягивает, как наполняется все его нутро написанным, значит, то было стоящей книгой."Цветы для Элджернона" прошли это испытание.

В том же кармане лежал вечный спутник мыслей Арта, его черный блокнот и ручка. Все самое важное держать поближе к сердцу, непонятная привычка, подумал Арт.

***

Арт направился в небольшой сквер рядом с его домом. Пахло зимой. В такие времена, особенно вечера, было здорово сидеть на скамейке в парке и думать, думать, думать. Поначалу Арт задумался над идеей поехать побродить по центру и зайти посидеть в какое-нибудь кафе, но потом отбросил этот вариант. Сидеть одному в кафе и ресторанах он вообще считал плохим тоном, так как подобные заведения созданы для общения за едой, а не для уединения людей. Поэтому во время периодических одиноких прогулок Арт просто покупал там кофе, возможно, что-нибудь еще и продолжал свой путь. Вот и сейчас он решил, что в сквере будет комфортней, нежели в кругу света сотен огней центра, белых и прожигающих, которые раздевают предметы и не дают им права на хранение теней.

Лавочка в середине аллеи, между двух фонарей, определенно дожидалась именно Арта. Он сел, приготовился мерзнуть, заранее съежившись, и достал из нагрудного кармана книгу.

Полчаса прошло быстрее, чем он ожидал. Книга действительно была потрясающей, Арт мысленно похвалил себя за выбор. "Цветы" распускались в его воображении.

Наступал вечер. Вечер усиливался и все быстрее гнал волны в непомерную даль. Их спины становились все тверже, они уже отливали закатной сталью, их синева стала глубже и холоднее. Тяжело разбиваясь о старую пристань, они забрасывали бетонные плиты белыми брызгами, заливали пеной. Солнце, которое уже почти не было видно за обострившимися очертаниями скал, старалось хоть немного разукрасить взлетающие в воздух капли, переливалось в них и придавало им золотой отблеск. Должно быть, ночью будет снова шторм. Для этого месяца свойственна такая суровость, с ним всегда приходят эти упругие волны и низкие тучи холодными вечерами. Парк, уже медленно начиная отцветать, раньше уходил на покой. Горлицы смолкали, цветы закрывались, бордовые и желтые листья падали на темно-изумрудную траву. Везде проскальзывали золотые линии закатных лучей. Только источники журчали все также бойко и звучно, наполняя холодом уже погрузившиеся в сумерки низины. На берегу ветер становился все острее, трепал рубашку и колол тело под ней.

Арт убрал блокнот в нагрудный карман. Откуда эти слова накатывали на него? Он видел море лишь в далеком детстве и помнил его смутно, просто как большую переменчивую лужу. Не более. Но иногда в его голову приходили мысли, словно они были отголоском других времен, будущих или прошлых, значения не имело. Эти мысли, или, скорее, летучие образы, приносили с собой живые картины моря и морского берега, конкретного места, в котором Арт не был. Сначала он выгонял эти странные образы из головы, они слишком нежданно являлись и если с собой сомнения. Не сошел ли он с ума? Не является ли другим человеком? Может, он вообще пустая оболочка, душа которой затерялась на том самом, неразгаданном морском берегу? Арта раздражали эти вопросы, которые он сам себе задавал, потому что не мог найти на них ответы. Но потом он втянулся в эту игру разума и завел небольшой черный блокнот, в который записывал все образы. Их скопилось уже немало, они описывали море таким, какое оно было в любую погоду и в любое время года. Разным, неповторимым. Казалось, образы описали уже почти все, что можно было. Но они являлись снов, как, к примеру, тогда, из-за сумрака вокруг скамейки и замерзшего Арта, принося с собой новые слова.

Пора было все же идти домой. Он встал, потянулся, зевнул, поправил куртку и поднял упавший с колен книгу. Вроде бы, день был как и вечер, почти бесцелен, но Арта покидали силы. Захотелось спать.

***

Мать уже спала, когда он зашел в квартиру. Отец тоже вернулся, в прихожей висело его пальто. Пояс был засунут в один из карманов, специально, чтоб не свисал и не мешал утром в спешке одеваться. Это Арт выучил как аксиому, которая появилась одновременно с этим самым пальто, несколько лет назад. Отец Арта часто летал в командировки и привозил из них одежду для семейных. Вернувшись из командировки в Чехию, отец привез это бежевое пальто и рубашку для Арта, немного старомодную, насыщенного горчичного цвета. Он носит ее до сих пор, не из чувства великой любви к ней, а, скорее, как добрый дар близкого человека. Несуразно большой воротник рубашки носил на себе пятнышко кетчупа. Это делало ее милым воспоминанием, нематериальной ценностью. Как и все вещи, которые привозил отец. В основном, платья для матери и рубашки для Арта.

Арт снял куртку и погрузился в темноту коридора. В ванной включился свет. Темно-зеленые завитки узора обоев комнаты слева от ванной осветились мягким льющимся светом, стали ещё загадочней и барочней. Холодная вода из крана помогла забыть все, что было до этих освещенных обоев. Арт направился на кухню и решил сделать на скорую руку бутерброд. В задумчивости открыв холодильник, Арт остановил свой взгляд на листке зелёного салата на второй полке. Елена… Быть может, она уже заснула в то время, быть может, ушла гулять со своими подругами, с этой шуршащей нарядной мишурой под названием Карина и Юля. Что ж, это ему это неведомо. Пусть она будет счастлива. Это сложно в мире, который чем-то даже похож на холодильник. Глубокий, набитый нужными вещами и всем другим, на будущее. Чем калорийней, тем лучше. Нужно будет написать ей письмо. Обязательно от руки, не через невидимые информационные нити, с каждым неловким штрихом ручки по бумаге передавая свое состояние, разветвленную боль, которая произрастает здесь, в квартире с мягкими атласными шторами на кухне и с забитым на Новый год холодильником. Арт неожиданно снова обнаружил перед собой полку с миской листьев салата. Он съел бутерброд, запил водой из-под крана и, на ходу стягивая с левой ноги носок, пошел в свою комнату.

Кровать была аккуратно застелена, на стуле висела поглаженная рубашка. Один из ящиков комода был все еще немного выдвинут. На столе лежали стопки тетрадей и набросков, рядом с ними ютились часы, какие-то небольшие статуэтки и мелкие вещицы, несущие памятные воспоминания. Необходимость уборки кричала о своем существовании, сидя на стуле и положив ногу на ногу. Арт закрыл дверь в комнату, чтобы не разбудить родных. Включив тихую музыку, заполнившую объем комнаты, Арт смахнул все со стола, оставив лишь стоять настольную лампу и часы. Зашуршали листы, записки, огрызки бумаги, застучали карандаши. Испугавшись немного шума, Арт прикусил губу и сжал кулак. Сначала разложить тетради в ящики стола, потом убрать в папку все записки, вспомнить все и забыть. Неплохие планы.

Арт наклонился и зачерпнул пару листков из груды бумаги. На мятых прямоугольниках темнели формулы и значки. Видимо, математика. Эти формулы еще не успели забыть усердно сморщенного лба Арта, а он их уже забыл. Из всего, что предоставило ему общее образование, Арт захватывал только поверхностные факты, которых хватало, чтобы заработать твердую "4”. Он не был таким фанатом науки, любителем покопаться в чужой гениальности, доказать ее, а ещё лучше – опровергнуть. Он просто жил. Брал из всего, что хотел, и отдавал столько же. По желанию ещё вписывался в усредненность, но не более.

Стоять, согнувшись, было неудобно, и Арт сел на прикроватный коврик, скрестив ноги. В правой руке он по-прежнему держал исписанные листы. Было одиноко. Шутка ли, держать то, что когда– то побывало в руках и отразилось в глазах нескольких одноклассников, которых не было уже рядом. Но не время грусти.

Листки бумаги выпали из руки Арта, пока другой, свободной, он искал в куче вещей на полу ручку. Нашел. Теперь осталось подыскать подходящий лист. Наконец плотный лист для пастели лазоревого цвета победно вспорхнул на колени Арта.

Что он напишет в этом письме? Пожалуй, правду, все о себе, даже об этих призраках моря, которые посещают его разум. Арту безумно вдруг захотелось, чтоб Елена знала все о нем, до последней капли его нутра. Это невыполнимо, конечно, он и сам себя до конца не знает. Но он постарается вместить в слова все то, что было известно.

« У тебя глаза цвета штормовой волны, дождливой грусти и ореха » – Слова Елены. Они прорезали его голову, застряли в мыслях и заставили подолгу всматриваться в собственные глаза, лишь бы вспомнить ее.

« Все, что ни делается, все к лучшему» – Она с серьезным видом наклоняет голову и смотрит за его плечо, словно даже не ожидая ответа или разговора вовсе.

« Смотри, какая потрясающая!» – Она садится на колени, роется в телефоне, а потом включает музыку. – «Неоклассика. Как весна после зимы, да?» – Она в восторге.

Она.

Итак,

« Елена, дорогой друг мой,

Как много вещей хотел бы я сказать тебе. Однажды я придумал целый ворох писем, где каждое что-то расскажет тебе обо мне. Один факт или одну историю. Всего я хотел написать тебе семьдесят таких писем, ведь семь – твоё любимое число. Но потом я понял, что не могу тебе так сильно себя навязывать. Я забросил письма и пошёл жить вперёд, хотя, я думаю, после того я пошёл назад, в своё прошлое, но раз не принято так говорить, то я не буду усложнять тебе прочтение этого письма.

Ты будила во мне самые разные эмоции. Однажды я так злился на тебя, когда пришёл и сел у дверей твоей квартиры, на лестнице, ожидая, когда ты выйдешь, чтобы поговорить о том, что я скучаю. Я был готов сказать тебе все, что в другое время приходится выскребать из души и тянуть из скрытых уголков подсознания. Но ты не вышла тогда. Я сжёг ровно 12 спичек и выкупил ровно 14 сигарет. На последней, четырнадцатой, я подумал, что так не бывает, что ты обязана появиться до того, как я встану со ступенек и уйду в вечер за окном. Тогда ещё мне не поведали о том, что судьба работает от обратного. Если ты хочешь кого-то встретить на улице, ежечасно, то этого обязательно не произойдёт. Отдались в мыслях, чтобы стать ближе. Кроме этого я никогда боле на тебя не злился. Я всегда был только благодарен за то, что ты была, что я мог поговорить с тобой. Когда ты была счастлива, я за нас обоих благодарил рок изобилия за щедрость и за то, что он позволил увидеть мне радость самого близкого человека.

Когда я потерял тебя, ты стала ближе ко мне, чем когда-либо. Ты занимаешь такое место в моей голове теперь, что там не хватает воздуха даже таким вещам, как планы с модернистами и мысли о самих модернистах, и даже как мысли о голоде и желании спать. Елена, я изворачиваюсь, испепеляюсь, вылезают вон из кожи, кажется, что уже и неоткуда течь словам и слезам, потому что нет глазниц, нет рта. Я виновен в том, что произошло.

Больше всего я сожалел тогда о том, что не попросил у всех, и у тебя, прощения, что не запомнил чётко, какой ты была в последнюю нашу встречу. Я не мог физически принять осознание, что больше мы не увидимся. То, что мы сейчас в разных мирах, обществах и страхах – не преграда, как сказали бы многие, наверное. Но для меня – да. Нет сил вытащить себя из этого омута и без головы кинуться в другой, чтобы спасти тебя, чтобы ты снова была рядом. Я слаб, я жалок.

И теперь, именно сейчас, я хочу сказать тебе, Елена. Я люблю тебя. Люблю больше всего, что было-есть-и будет. Прости меня за то, что причинил тебе столько боли. Я причинил этим не меньшую боль и себе самому. Все должно уравновешиваться. Я не жду ответа от тебя, я лишь говорю это тебе. Возможно, это тебя обрадует, и ты улыбнёшься, возможно, не станешь даже читать это письмо. Но я все равно буду знать о вероятности того, что я буду прочтен тобой, мой милый друг. Я мог бы писать тебе каждый день стихи, как Александр Блок, мог бы присылать даже после своей смерти тебе твои любимые цветы. Но ты не любишь этого. Если захочешь, я напишу тебе заново те письма, что так и остались в моей голове. Описание – основа жизни, на нем стоит и не шатается наша судьба, от него зависят наши знания. Я опишу тебе всего себя без остатка, и будет это моим подарком тебе вместо цветов. Я люблю тебя.

Будь счастлива всегда и помни, что любое испытание призвано тебе в помощь.

С искренностью и теплом,

Арт»

Арт смахнул со лба невидимую прядь волос. Поправил ворот рубашки. Писать дальше становилось все тяжелее, словно на него наваливалась все больше неподъемная глыба под названием самопознание. Арт положил правый локоть на стол, за который он уже успел пересесть, и загородил собой письмо. Глубокая шахта в самом себе, из которой он вместо черного угля доставал вязкое, потайное, сильно ныла. Хотелось закрыть невидимую брешь в груди руками, зажать со всей силы и зарыдать. Но Арт по неизвестной причине нестерпимо хотел дописать это откровение и поставить точку только в самом его конце. Поэтому он по памяти восстановил восемь ненаписанных Елене писем.

Он исписал девять листов. Все они были разными, так как найти такие же лазоревые, как и первый, не удалось. Почерк стал на этих листах корявей, но с большим количеством завитков. В целом, все написанное Арту не понравилось, но он решил все равно передать это большое сборное письмо Елене. Моментальный порыв – самый искренний, как говорят умные люди. Придерживаться их советов все же иногда приходилось. Поэтому Арт пронумеровал все листы, еще раз перечитал, затем аккуратно сложил их и убрал в конверт. Белый и самый обыкновенный. Подумав, Арт немного украсил конверт, ручкой добавив изысканных узоров, отдаленно напоминавших ветви деревьев с причудливыми листьями. Арт улыбнулся. Впервые за долгое время не окружающему миру, а самому себе.

***

Арт оставил письмо ночевать на столе, и сам отправился спать. Перед этим он кинул взгляд на кучу вещей, которая укоризненно высилась на полу. Пришлось ее разобрать. После того, как все тетради, книги и канцелярия были с чувством разложены по местам, Арт выдохнул и направился в ванную.

Ночь прошла спокойно.

Наутро Арт проснулся бодрым и наконец-то выспавшимся. Дел было не так много, в первую очередь, Влад попросил помочь ему с переездом. Хозяева квартиры, в которой Влад жил до этого, подняли плату, что не устроило отца Влада. Замена этой квартире нашлась быстро, в соседнем районе. Вроде как даже двухкомнатная. Теперь нужно было перевести в новую квартиру всю мебель и вещи. Конечно же, Влад со своим отцом не справятся, им нужно еще одна пара плеч, на которые можно положиться и повесить сумку с журналами и прочими мелочами. Поэтому Арт с радостью согласился им помочь.

Он быстро встал, наскоро позавтракал, тем не менее, найдя минуту для задумчивого созерцания недр холодильника. На него снова набросились мысли, как и ночью, Арт лишь дал им небольшую фору.

Родные еще спали. Была суббота, первая возможность отдохнуть за неделю. Чтобы их не разбудить, Арт ходил очень тихо и старался ничем не греметь. Он проскользнул в свою комнату, направился к шкафу. Несмотря на то, что на стуле висела поглаженная рубашка, Арт решил выбрать себе другую. Он распахнул шкаф. От резкого движения рукава рубашек и толстовок взметнулись вверх, словно приветствуя своего обладателя. Рубашек здесь скопилось полчище, поскольку Арт их обожал. Отложные воротники разных цветов и с разными узорами соседствовали с просторными, яркими футболками и удобными толстовками. Арт в задумчивости посмотрел на это многообразие, но затем все же выбрал себе спутницу на день. Ей оказалась его любимая рубашка, черная в мелкий цветок. Она, к счастью, была уже

поглажена. Арт оделся, повесил рубашку со стула в шкаф, взял со стола письмо, заранее приготовленный учебник по физике, ведь учиться все же стоило, выправил часы из – под рукава рубашки, расстегнул верхнюю пуговицу, и, довольный, направился в коридор. В куртке было уже холодно, поэтому Арт надел свое шерстяное пальто шоколадного цвета и замотался шарфом по самые глаза. Последний штрих – закрыть входную дверь, и вот он уже на улице.

***

Было холодно. Подъезды жались к выходящим из них редким людям, фонари, сутулясь, обсуждали с одинокими скамейками новости ночи, гудели, нарастая, далекие дороги. Остановка была близко, всего через несколько домов. Арт позвонил Владу, пошутил с ним от нежелания серьезно начинать выходные, сказал, что уже сидит в маршрутке, представив даже, как его покачивает. Всегда лучше, когда тебя дожидаются с минуты на минуту, а не просто ждут, считал Арт, так ты себя сам чувствуешь важнее. И не важно, что важность не была обязательной для лжи самому себе, она вообще ничего не давала. Просто обнимала и говорила, что все будет хорошо. Обычно после этих слов ощущение того, что все былоплохо-плохо-будетещехуже только усиливалось. Арт вышел из мыслей и старательно запетлял дворами.

По дороге Арт решил купить себе в магазине новую гелиевую ручку, и снова зашел в царство мертвых теней под усталым и подстраивающимся под всех названием «Универсам». Универсальный, есть все и для всех. Открыт 24/7, как и души милых людей, стоящих на кассах, расхваливающих почти увядшие цветы, продающих хоть и свежие цветы, но в надгробных венках, отдающих последние деньги за исполнителей, которых они несколько ночей назад ненавидели. Как души просто детей. Было практически безлюдно, с потолка из углов лилась тихая музыка. На полках продукты лежали умиротворенно от того, что наконец остановились здесь, в этом неказистом и обшарпанном магазине, преодолев сотни километров пути из жарких и не очень мест. Им важна была стабильность, а не то, куда она их привела, не то, что она приведет их в голодный рот вместо земли. Все были до странности странны. Но милы.

Помимо ручки Арт купил себе еще малиновый йогурт. Прощаясь с кассиром, пожелал ему доброго дня. Выйдя из магазина, встал на ступеньке и посмотрел вокруг. Было уже нежно-светло. Свет заполнял пространство, дома расступились, и перед Артом было небольшое свободное пространство, заставленное машинами. С проводов спорхнуло несколько голубей. Они облетели двор перед домами, изящно изгибаясь перед графикой окон. Пахло весной. Небо, высокое и нежно-серое, блестело в вышине. Арт вдохнул глубже. Бодро соскочив со ступенек, он зашагал к остановке. Осталось обойти только хребет изогнутой бело-синей многоэтажки. Пока он шел, ему позвонила Оля. Она предложила встречу вечером, на что Арт дал согласие. Ему было все равно, увидит он ее сегодня или нет, но чтобы не обижать ее стремления, он пошел на этот шаг.

***

Автобус пришел быстро. Он был на удивление переполнен. Арт занял место в конце автобуса, на возвышении, и закрыл глаза. Скучно было наблюдать за людьми, которые качались в такт толчкам движущейся машины, совершенно одинаковые в эмоциях и выражениях, как тот парень из сна с незнакомкой Марией. Многие люди были одеты в цветную одежду, но приглушенных оттенков, словно стыдящихся самых себя. На светофоре Арт открыл глаза. Девушка, стоявшая между сиденьями и державшаяся за поручень, имела достаточно экстравагантную спутницу – красную сумочку из лакированной кожи, болтающуюся на плече. Она одна спасла Арта от удушья бездействия и несозерцания. Автобус качнулся и тронулся, пассажиры накренились, оттянули руки и ноги, выгнули шеи и вернулись в исходное положение. У мужчины, сидящего рядом с девушкой-обладательницей красной сумочки, зазвонил телефон. Еще одна деталь. Мужчина визгливым голосом начал что-то с жаром доказывать представительнице женского пола, судя по обращениям.

– Что, снова вляпалась? Вот тебе наука снова. Нет, не буду, даже не проси! Нет, ты мне еще тот не вернула, никаких "взаймы"! И запомни, ничто никогда бесследно не проходит. Все, конец связи!

Мужчина с остервенением оторвал от уха трубку и начал сбрасывать вызов. Когда у него наконец получилось это сделать, он чертыхнулся, пару раз повторил "Дура!", а потом начал раскладывать виртуальный пасьянс. Когда он несколько раз не сложился, мужчина начал стучать кулаком по коленке, цокать языком и писать длинные сообщения с обилием восклицательных знаков какой-то женщине. Наверное, той "дуре". Сверху Арту были видны все его действия, от этого они становились еще жальче и смешнее.

Арт снова закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. "Ничто никогда бесследно не проходит". Эта мысль стала дребезжащим перфоратором в квартире соседей сверху, навязчивой песней из гнусавого динамика в давно знакомом кафе недалеко от метро или в супермаркете, старыми книгами и письмами, отдыхающими в дальнем углу ящика стола. Проходит бесследно только жизнь, все остальное затвердевает и становится таким же старым и пыльным, как эти вещи. Вздох. Нужно что-то делать. Арт нащупал письмо в кармане. Оно его подбадривало и делало сильней, заставляло идти дальше – ехать сейчас куда-то в этом переполненном автобусе. До почтового отделения оставалось всего несколько остановок, так что Арт решил не засыпать. Для этой цели он открыл учебник по физике. Электродинамика, фотоны, сила упругости и сила тяжести. Все смешалось, как говорил Лермонтов. Арт упорно старался выучить хоть что-то, чтобы не зря провести этот день. Но день настырно шептал на ухо о вреде труда и вырывал из рук учебник. На следующей остановке автобуса, перед светофором и поворотом налево, Арт увидел парк.

Туман зашел и туда, растушевал очертания стволов и лег на краю дороги как кусок слоеного белого пирога. Из него торчала одна изогнутая ветка, которая дотягивалась до Арта и задевала его, до того она была контрастной с белизной и затертостью парка в тумане. Автобус тронулся. Арта откинуло назад, ветка резко начала убегать куда-то вдаль, за спину, оставляя только белую тянущуюся полосу на асфальте да белый туман, в котором спали прямоугольники домов.

Арт вышел на нужной остановке, сходил отправить письмо, благо, у него это отняло несколько минут, и вернулся обратно к остановке, чтобы уже на трамвае доехать до Влада.

Трамвая не было шесть минут и двадцать две секунды, ровно через столько пришел автобус, на котором, в теории, Арт мог доехать почти до дома Влада, так что он не стал больше ждать. Арт зашел в салон.

Здесь уже было меньше людей, но места на возвышении были заняты. Арт сел в середине салона. Напротив него сидел мужчина и старушка. На ее коленях, в белом полиэтиленовом пакете, лежал небольшой куст терновника. Его темные тонкие цепкие ветви шипами прорвали в некоторых местах пакет, но иссушенных рук старушки не трогали. Словно она своими спокойными серыми глазами среди морщин, седыми волосами, выглядывающими из-под серой беретки, своими сомкнутыми руками, что держали пакет, опоясывала силу терновых ветвей и сдерживала ее.

– Купила его, чтоб на даче у калитки посадить, – бабушка заметила, как Арт рассматривал ее и

терн,– Сейчас, правда, не получится его высадить. Дома у меня до конца холодов поживет.

Она, словно не боясь, погладила терновник. На одной из ветвей болталось что-то маленькое, похоже, синий иссушенный плод. "Только сегодня о сливах вспоминал". Старушка улыбнулась.

И тут Арт почувствовал прилив тошноты. Захотелось остановить автобус и выйти. Но он неумолимо ехал дальше, вперед, пассажиры, серые, черные и белые, раскачивались все вместе в такт движениям машины. Шум начал нарастать. Гул мотора стал монотонней и звучней, движения пассажиров стали слышимыми, их дыхание стало громче, и все это слилось в один безумный, дикий ритм, похожий на ритм, когда собравшиеся в круг воины начинают стучать своими копьями, все вместе, в такт, по земле, требуя расправы. Туман прорвал стекла окон и влился в салон автобуса. Тряска усилилась. Лица, куртки, руки, шапки поплыли, скрутились в один водоворот и распались на цвета. Терновник на коленях напротив разорвал пакет, вылез и начал оплетать собой пространство вокруг, сиденья, ноги, поручни, не трогая только свою хозяйку. "Потому что она обещала его приютить, " – пронеслось в голове Арта. Туман не давал заострять внимание на любом предмете, терновник сковывал движения и цеплял кожу. Арт крикнул.

И провалился.

Все исчезло, осталась лишь темнота и тошнота.

Тишина

Вокруг было светло. Даже слишком, подозрительно ярко, словно кто-то пытался скрыть от Арта реальность. Арт подумал, что он, должно быть, в больнице или уже на операционном столе. Нельзя было точно знать, из-за чего случился его обморок.

Но вокруг никто не ходил, не суетился, не было людей в белых халатах, да и вообще людей. Царило беззвучие и безлюдие. Какие странные слова. Арт приподнялся на локтях. Голова гудела, к этому он уже был готов. Кожа тела была какой-то сухой, на ней словно было больше складок. И на лице была щетина. Странно, шутка с реинкарнацией не могла стать правдивой. Арт брился только на днях, да и в его возрасте не может быть у него такой щетины и кожи.

– Черт, что происходит.

Он лежал в просторной белой кровати, в комнате, просторной и хорошо обставленной. Все в интерьере было либо белым, либо нежно-бежевым. Арт не мог сам подобрать такое сочетание для дома, он больше предпочитал темные оттенки. Сенил. Да, Сенил, он как раз любил белый цвет. Может, это какая-то другая его квартира, про которую он не рассказывал? Арт сел на кровати и огляделся. Ну конечно. Панорамные окна. Точно Сенил. А за ними?

За ними была полоса моря. Песочный пляж, чья светлая полоска отделяла что-то вроде палисадника у дома, ведь это был, наверное, дом, от морской насыщенной темной глубины. Шли волны. Это было заметно по изгибающемуся горизонту, белым пенистым гребням и приглушенному шуму накатывающей на берег воды. Откуда Арт пришёл сюда? Как он тут вообще оказался?

– Привет-привет! – Шум в глубине дома, судя по всему, он был таким же просторным и большим, как эта комната по сравнению со старой комнатой Арта. Женский голос. Непривычный. Не похожий на голоса женщин с работы отца. Более глубокий и знакомый. Откуда Арт может его знать?

– Я наконец-то дома! Ты в спальне? – Шаги, сняла обувь, поставила сумку. Зашуршала в другом месте.

– Черт возьми, Господи, да что это еще за женщина? – Арт скорчился, согнулся пополам и закачался.

Нужно найти зеркало. Он вскочил, увидел валяющийся на кресле шелковый халат, "какая безвкусица!", надел его на ходу, глазами хаотично осматривая комнату, и подбежал к письменному столу, над которым висело небольшое зеркало в белой раме с лепниной. Арт заглянул в него.

Поначалу ему не хотелось узнавать себя. Он постарел, точнее, значительно повзрослел. На вид ему было лет сорок. То же у него имя, что и сейчас? В зеркале Арт увидел, как в комнату вошла женщина. Она была поразительно похожа на Катю, только тоже повзрослевшую.

– Дорогой, что ты здесь делаешь? Хватит заниматься нарциссизмом, пойдем обедать. Я как раз заказала нам пиццу.

– Хорошо. Дорогая. – Арт выдавил улыбку ровно так же, как и эти слова.

За обедом женщина рассказывала о работе, она была ответственной управляющей какого-то крупного отдела архитектурного бюро, как понял Арт. В ее рассказе были нескончаемые имена, "наши знакомые" и "наши хорошие друзья, ты их помнишь". Ни одного знакомого имени.

Хоть этот мир и был другим, если только это не была вторая часть одного огромного, но в нем были те же самые проблемы, скандалы и интриги. Женщина напротив Арта, также как и Катя, не любила маслины и поэтому старательно их выковыривала из кусочков пиццы. Несколько раз она назвала его "Артом", значит, все в порядке, он не до конца потерял свою личность. Наконец раздался телефонный звонок, женщина пошла искать в коридоре

свой телефон, бросив "наверное, по работе". Гостиная выдохнула лишние звуки и оставила лишь шум прибоя.

– Да, это Мария, да. Здравствуйте. Я Вас слушаю.

А вот и момент истины. Ее зовут как ту девушку из сна, которая была так прекрасна. Но Арт к этой женщине ровным счетом ничего не испытывает. А живет ли в этом мире, в этой части жизни, Елена? Наверное, да, но смысл ему ее искать. Арт доел кусок пиццы и посмотрел в окно. Если то был сон, то здесь стоит пойти другой дорогой. Отпустить ее и себя, остаться наедине с морской пучиной, которую он наконец увидел. Пусть Елена живет где-то за этим морем и не догадывается о существовании Арта. Даже если она будет ближе, соседкой или подругой этой Марии, он все равно не проронит и слова. Да уйдет с ним прошлое.

После обеда, который длился также мучительно долго, как и опера, Мария сказала, что она пойдет в кабинет поработает над макетом, Арта не интересовало, над каким. Мария мягко посмотрела на Арта, словно говоря, что а он пусть пойдет и полежит или почитает.

– Уж больно ты какой-то бледный, сонный и сам не свой, – Мария покачала головкой с аккуратно уложенными вьющимися волосами.

Арт закрылся в комнате, в которой проснулся, и стал разбирать содержимое стола, тумбочек и шкафа. Нашел несколько альбомов и собственных дневников с заострившимся почерком, а также документы. Все остальное, даже книги, не представляло для Арта на тот момент никакой ценности. Прочитав и сопоставив все увиденное, Арт хоть немного осознал эту белую тихую реальность. Они уже четырнадцать лет как женаты с Марией-Катей, правда, детей у них нет. От этого же и проще, что ж. Пару лет назад они приобрели этот дом у моря, так как морской воздух был необходим для Марии, у которой случились проблемы со здоровьем. Арт нигде не нашел, какие, зато в конце дневника увидел заметку, сделанную четыре месяца назад, что Мария, по убеждениям врача, уже полностью здорова. Вот и чудно. Более тонкие моменты Арт решил прочесть и найти завтра, сегодняшний день был слишком, слишком огромным. Преувеличение преувеличения. Арт аккуратно сложил все на место, расставил по полкам, чтобы не вызывать подозрений или вопросов у Марии. Затем пошел осматривать дом. Арт успел мельком увидеть на одном из фото и подкрепить догадки, что Мария работала в архитектурном бюро, поэтому, скорее всего, оформлением дома занималась она. Из-за этого обстоятельства природа белых, тонких, женственных вещей повсюду прояснилась. Арту больше всего понравились пейзажи на стенах, бежевое кресло в спальне и фотография выставки модернистов, на которой толпились люди у картин прямиком из прошлого века. Она

стояла в белой рамочке на полке рядом с гранеными стаканами странной формы. Рядом с этой фотографией Арт сидел минут десять, пытаясь не думать и не вспоминать. Хотелось рыдать, хотелось пойти в прихожую и найти там свое пальто шоколадного цвета, хотелось позвонить Владу и спросить совета. Но рыдать было нельзя, на крючке в коридоре висела ярко-синяя куртка, и набранный номер не существовал. В этом двухэтажном доме с большими окнами; кустиками за окном, аркой, увитой цветущим сиреневым клематисом; цикорием и астрами вдоль дорожки; пляжем почти сразу за калиткой чего-то не хватало, хоть и все благородно восседало на своих местах.

***

После того, как Мария закончила с макетом, они вдвоем пошли к морю. Море. Наконец Арт его увидел, и не просто в своих иллюзиях, а прямо рокочущим под ногами. Опускался вечер, небо было затянуто светло-серыми тучами. Дул солоноватый ветер, который игрался волосами Марии и рыжими прядями Арта, которые снова у него были. Тихое счастье. Пейзаж был наполнен светлой грустью, спокойствием и нежной тоской. Вдоль берега тянулись участки с домами, похожими на дом Арта и Марии. Не было ни души, только со стороны домов раздавались голоса, но их сразу же уносил ветер. Волны становились больше, они уже набрали силу и стали атлантами по сравнению с теми, что Арт видел до обеда.

– Ночью шторм, наверное, будет, – сказала задумчиво Мария, – как обычно.

– Почему?

– Что "почему"? Просто август, уже скоро осень, море готовится к спячке и играет напоследок. Ты же прекрасно это знаешь, Арт, не играй в ребенка.

– Ты против этой игры?

– Да, наверное, да. Не знаю точно, почему она мне не по душе, просто ты мне ей напоминаешь то, что мы с тобой стареем, а рядом нет никого беззаботного, неумелого и милого.

– Намекаешь на детей?

– Не дави на больное, Арт. Давай состаримся в здравии, а пока проживем то, что осталось до преклонного возраста, без игр. Мы поставили друг друга на ноги, а вот такими разговорами ты меня спихиваешь вниз, в прошлое и в сожаления. – Мария посмотрела на Арта, ее волосы трепетали, забивались в лицо, мешали говорить. – Давай не будем.

Арт не увидел из-за ее волос, течет ли по ее щеке слеза или это просто тень, но все равно обнял ее хрупкую фигуру.

– Хорошо. – Арт закрыл глаза. – Хорошо. – Повторил он тихо и твердо уже для самого себя.

***

Дни здесь текли медленней и казалось, что из-за моря никто никуда не торопится, так же катит спокойно свои планы, как и оно волны, независимо от погоды и времени суток. На Арта накатывала грусть. Как он ни старался, ни старел, он не мог сжиться с этой реальностью, чувствовал себя худшим вором на свете. Потому что украл чью-то жизнь вместе с телом и, похоже, разумом, – мысли стали другими, более серыми и приземленными. Арт уже не писал про море. Он вообще отдалился от искусства и развлечений, единственной его целью было скоротать часы и ускорить ход времени, чтобы скорее уйти отсюда. Даже смотря на Марию, Арт чувствовал усталость и отрешенность, хотя она всеми силами пыталась сделать его счастливым.

Первые месяцы, Арт, каждый вечер, перед сном надеялся, что проснется в больнице или в том автобусе, что снова возвратится в ту жизнь, свою, а не приемную. Но потом мечты начали меркнуть, их поглотил разум, и Арт отбросил все мысли о надежде.

***

В один из выходных июня, Арт проснулся с позабытым желанием перемен.

Мария смотрела в гостиной телевизор, словно бы и не почувствовав этот волшебный прилив в воздухе. Арт наскоро оделся, вышел на пробежку и наедине поговорил с морем. Он часто так делал, море было лучшим собеседником в округе, оно не звало в бар или к себе в гости, не рассказывало о любовнице или семейных скандалов. Просто слушало и шумело в ответ. После этого разговора Арту стало лучше, он вернулся домой, выпил две чашки кофе и пошел в спальню второго этажа, чтобы подумать, куда направить это манящее волнующее чувство.

И вдруг он почувствовал дикую боль от этого, и подумал, жаль, что он не все здесь дописал. В этом мире он не писал совсем, даже не продолжил делать пометки в "своих" дневниках. Охват творчества был огромен, эта мысль золотым ключом блеснула в голове Арта и разрезала грудь. Арт вдруг понял механизм возврата или полного ухода из этого белого шумящего прибоем мира. Там, в квартире на четвёртом этаже, он ночью накануне перед злополучной поездкой в автобусе дописал свое самое лучшее творение, венец чувств – письмо, и описал все, что мог уловить в воздухе и природе того мира. И теперь чья-то незримая рука указала перстом, чтобы Арт провалился прямо из снежно-пепельных облаков, сквозь туман и августовский шторм, в белый дом, на белую кровать и открыл глаза. Здесь нужно было описать все, даже темноту и самые сложно достижимые места, рассказать истории вещей и людей вокруг. Кому? Арту почему-то очень захотелось поверить в Бога. И он уверовал.

Казалось, что после того, как он вложит всего себя в Описание, свои чувства перевернет и выплеснет в лица читающих, мысли свои донесет хотя бы до одного человека, когда самое прекрасное для глаз и остальных чувств из этого мира будет описано Артом, тогда наступит тишина. Безмолвие, в котором Арт поймёт все, что знал раньше, окажется перед самим собой и сможет тот мир, который был теперь прошлым и подпитывался от воспоминаний Арта, сделать миром своего будущего. Вернуться.

Вернуться к модернистам, в свою квартиру, изменить все, что причиняло Арту боль. В первую очередь, поговорить с Еленой, Арт был не готов к этому разговору, он его уже словно прожил. Нужно отдать всего себя этому миру, чтобы потом наполниться снова миром, в который Арт вернётся.

Он сел за стол. В нем зароилось желание описывать все, что он видит, слышит, чувствует, маниакальная страсть к охватыванию всего, всего огромного, что когда-то ютилось в небольшой квартире за персиковыми шторами.

Им овладела паника, что придется уходить в Описания надолго, что не хватит оставшейся жизни Арта, чтобы этот мир замолчал, поэтому с темной плоскости стола стремительно полетели сотни листов, исписанных, исчерпанных, изорванных. Какие-то летели в ненасытное мусорное ведро, другие – в невместительные ящики стола. Арт не отдыхал, он писал, не отдавая себе отчета в остальной жизнью за комнатой. Бумага летела как снег в зимнюю ветреную ночь. Арт обходил и оклеивал строками сначала свой стол, потом комнату, затем этот странный, бело-спокойный дом. Слова начинали повторяться, они разрывали его сон, вламывались в одежду, в тело, в еду, в вещи. Он уже не видел мира вокруг, он видел лишь формы, обтекаемые темными значками звуков, которые нужно было собрать, все до единого, записать, и оставить лишь полный хаос. Тишина и безветрие были гармонией из всех звуков и их форм, к ним стремился Арт, к их телам он мечтал добраться и припасть ночами, и все писал, писал, писал.

Он становился все страннее, в нем не говорили инстинкты, он почти не подчинялся обществу, только лишь ходил на работу экономиста и выбирался в ближайший супермаркет. В постоянстве же он много гулял один, смотрел на все и всех со стороны, беспрерывно слушал, от звуков работающей техники до неоклассики. Его тонкие губы превратились в две нити, которые очень редко размыкались. Зачем им было размыкаться, если руки и уши Арта давали ему намного больше пользы? Со временем на его истончившейся переносице появились очки, в массивной коричневой оправе с разводами болотного цвета. "Под цвет твоих глаз", как сказала Мария, которая ему эти очки и подарила. Это был единственный подарок от новой реальности белого дома, который Арт не отложил в сторону. Сквозь светлые квадраты света от настольной лампы на толстых линзах очков на бумагу мира смотрели глаза Арта. Их опоясывали уже опустившиеся веки и сухие морщины. Арт старел.

Его бумага описала почти все, что он когда-либо видел. Помимо ящиков стола, скрепленные листы лежали теперь и на полках двух стройных шкафов в комнате Арта. Мир для него становился все тише, окрестности дома уже совсем молчали. Он выжимал из себя все силы, стараясь быть живым, звучащим, чтобы притянуть к себе вдохновение и снова нащупать вечную тишину. Ночи становились длиннее, часы затвердевали и медленно текли. Но он так и не уходил.

***

Умер он уже в преклонном возрасте от воспаления легких, которое подхватил во время прогулки по парку, без шапки и шарфа, представляя себя безбашенным и одухотворенным. Обычно в таком состоянии писалось лучше всего. Вся комната была забита бумагой, молчало полмира. Описания были механическими, Арт не вкладывал в них душу, по отработанной схеме предметы сначала теряли цвет, потом форму, а затем остальные качества, такте как шершавость, мягкость, звон. Но оставалось еще многое, оно пело издалека и звало Арта вперед.

Это была другая жизнь, другие правила времени, непрозаичного и простого, как вечера августа, в которых он тогда себя представлял.

Партут был февраль.

В этом мире было, кому дописать за него.

Эпилог

Он поднялся со своего кресла, цвета звездной пыли, положил на него журнал, по привычке хотел выкинуть бычок в мусоропровод, но остановил сам себя. Ведь выкидывать было нечего. Собирать марки оказалось куда забавнее, особенно если ты не ребенок. Как раз вышел новый выпуск журнала с маркой лимитированной коллекции. Это не табак, который можно в любом магазинчике купить. Он улыбнулся. Поправил тапок на ноге и побрел вниз по лестнице посмотреть почту. В Его ящике ничего не было, темнота сонно зевнула пылью в его недрах. Тогда Он, снова по привычке, оглядел остальные ящики в поисках торчащей газеты. Из одного ящика торчало что-то призывно белое. Восемьдесят вторая квартира… "Первый этаж, четыре квартиры, второй. третий, семьдесят девятая – последняя на третьем, там Лида жила, ага, значит, это четвертый. Неужели это квартира того паренька? Нет, наверное. " Он в нелепой для себя самого нерешительности дотронулся до белой бумаги. Конверт. Свежий, пахнет руками почтальона. Стоит ли брать? Но руки торопливыми вьюнами уже оплели конверт. Конверт прерывисто зашуршал, стараясь не раскрыть содержимого. Он вздохнул.

Вместо адреса отправителя стояли волнистые прочерки, а в поле индекса было выведено "ЕЛЕНА". Ниже приписка, "с любовью".

– Как однообразен этот мир,– Он снова вздохнул, положил на место в разинутую пасть ящика конверт и пошел дочитывать журнал про марки.

***

В доме через пару кварталов, в квартире Влады, вместо красного кота на потолке теперь висел черно-белый портрет Арта. Сегодня под ним села Влада и начала писать книгу про девушку, которая завела рыжего лиса.

Content

Барабошкина Анастасия Сергеевна Везде, но только здесь

Смешение

Сон

Послевкусие

Эпилог