Антон Перунов

Дикий Восток. 1910. Часть 1

Глава 1

посвящается памяти моего коллеги и друга Анатолия Спесивцева

Никогда не скучайте.

Н. E. Зегимель

Вечер 5 сентября 1998 года. Омск. Торопов

Табачный дым лёгким облачком поднимался в осеннее небо и таял в ещё не успевшем остыть от летней жары сентябрьском воздухе. Вольные степные ветры, устав гонять облака по небесному пастбищу, залетали в лабиринты городских улиц, с невесомой лёгкостью кружа в вальсе первые опавшие листья, шумно играя с ними в догонялки по широким омским проспектам, а иногда, будто устав и передумав, затихали, прячась в подворотнях и переулках.

Словно дворник-великан незримым, воздушным помелом, они раз за разом выметали петлявшие между старых деревьев потрескавшиеся асфальтовые дорожки. Оставшиеся на ветвях высоких тополей, стройных берез и раскидистых ив зелёные зрители беззвучно аплодировали. И лишь бесчувственный трудяга-экскаватор, ничего не смысливший ни в играх, ни в танцах, работал, копая на месте старого армейского плаца внушительный котлован, в который неугомонный ветер тут же бросал свои игрушки.

Артём затушил скуренную до фильтра сигарету и тут же потянулся за новой. В последнее время от навалившихся проблем он смолил почти непрерывно. Привычным движением, достав из кармана старой «афганки» пачку «Кэпстона», открыл и тут же с досадой смяв, выкинул в беленое ведро. Всё. Табака больше нет. Впрочем, как и денег. До зарплаты оставалось тянуть ещё несколько дней. Значит, опять придётся шкулять у зампотыла — самого денежного человека в части, после каптёрщика-армянина, конечно. Потому что без курева — совсем никуда.

Деревянная скамейка, служившая Торопову курилкой и наблюдательным пунктом, стояла на закрытой до недавнего времени территории шестнадцатого военного городка Омска, у входа в единственную уцелевшую казарму. Несмотря на выходной день, идти ему было некуда и незачем, поскольку он хоть и находился на дежурстве, но все лампочки и водопроводные краны, кои были в границах его ответственности, работали исправно. Поэтому он абсолютно законно наслаждался коктейлем из табачного дыма и свежего осеннего воздуха. Находясь в то же время на рабочем месте возле стремительно расширяющегося котлована, вот уже битый час, наблюдая за работой техники.

Лязгая траками и неимоверно коптя удушливо-черным солярным выхлопом, старый, весь в пятнах облезшей желтой краски и мазута угловатый «кирпич» тяжелой гусеничной машины, переместился вдоль ямы вперед. «А движок у него давно на капитальный ремонт просится» — машинально отметил про себя Артём, опытным взглядом оценив цвет и густоту выхлопа. Ковш опустился, медленно разворотив старую клумбу, бывшую некогда предметом особого внимания отцов-командиров. Оглушительно гремя и скрежеща ржавым железом, роняя куски кирпичного бордюра, высыпал грунт вместе с остатками засохших цветов на растущую кучу поднятой из глубины глины и строительного мусора.

Заметив, что и седой как лунь машинист, с густо-красным от загара морщинистым лицом, сидящий за рычагами экскаватора, тоже дымит, как паровоз, Торопов нашел простое, элегантное и, что самое главное, неотложное решение возникшей проблемы. Поднявшись с лавки и замахав руками, чтобы наверняка обратить на себя внимание «рулевого», двинулся к нему.

— Чего тебе? — Хрипя прокуренными связками, недовольно крикнул экскаваторщик, перекрывая шум «убитого» дизеля.

— Здарова, дед. Курево кончились, не поделишься? — Спокойно отозвался Артем.

— И тебе, паря, не хворать. Что, совсем вашего брата на голодный паек посадили? Ну, держи, служивый. — Дядька достал из нагрудного кармана замусоленной спецовки початую пачку «Космоса» и щелчком выбил пару сигарет.

Ухватив кончиками пальцев за фильтры, Тёма аккуратно вытащил обе. Вздохнув, кивнул головой и пробормотал вежливое «спасибо», не надеясь перекричать дизель. Тут же, не отходя, с удовольствием раскурил одну, клацнув латунной крышечкой потёртой «Зиппо». Вторую сунул за ухо и, шаркая стоптанными подошвами тяжелых «берцев», медленно двинулся вдоль края котлована назад, на свое привычное место.

За спиной, взревев мотором, машина возобновила работу, зачерпнув очередную порцию грунта. Развернулась и словно в насмешку высыпала ковш рядом с ним. За малым не засыпав по голенище…

«Ты чего делаешь, мужик?» захотелось крикнуть, но он лишь мысленно махнул рукой. «Толку-то? Дал сигарет, уже спасибо».

Один из глиняных кусков выкатился под ноги, неожиданно ярко блеснув. «Стекло? Мелочь? Кусок жести?» вяло катнулась в голове мысль, раздраженно пнул камень, расколовшийся на части от удара, едва не отшибив себе пальцы. На этот раз сверкнуло белым и куда ярче.

«Это что такое? Металл? Может, серебро?»

Артем наступил каблуком на обломок, давя и круша его в пыль всем весом. И ощутил, что там есть нечто кроме глиняного крошева. Стараясь подавить волнение и выглядеть предельно спокойно-равнодушно, наклонился, делая вид, что поправляет развязавшийся узел на «берце». А сам между тем незаметно сдвинув ботинок, подобрал и спрятал в кулаке приятно-тяжелый кругляш.

«Серебро… Стопудово. Территория ведь со времён Колчака некопаная. Надо его где-то спокойно рассмотреть. Без лишних свидетелей». Лавка для этого была не самым удобным местом, а потому он прямиком направился в свою «кандейку», мастерскую, что выделил командир части для ремонта сантехники и электрооборудования. Располагалась она в пристроенном к старинной казарме тепловом узле, заваленном старой военной формой, кусками труб, проводов и прочих «когда-нибудь пригождающихся» вещей.

И только закрыв за собой засов, чтобы совершенно исключить чье-либо появление, каким бы маловероятным оно ни казалось, Артём смог разжать побелевшие от напряжения пальцы.

«Нифига себе я руку напряг! Н-да, нервишки совсем ни к черту. Станешь тут припадочным, с такой жизни…» — Тихо пробормотал он про себя, не отрывая глаз от своей нечаянной находки. «Солидная вещь. Большая. Почти с ладонь. Так, надо ее протереть», — мысленно распорядился сам себе.

После обработки смоченной керосином ветошью, медаль, а это была явно она, щедро засияла мягким светлым блеском.

— Все же серебро. — С замиранием сердца подумал он. — Судя по весу и цвету, почти наверняка. Для сплавов на олове слишком тяжелая. Что тут на ней изображено?

На лицевой стороне медали портрет бородатого и усатого гражданского — благородной и решительной наружности. Подпись не оставляла сомнений: «П. А. Столыпин». И дата под значком креста: «пятое сентября 1911 года».

На оборотной стороне медали располагались, судя по всему, цитата самого Столыпина, которую прапорщик прочел вслух:

— «Не запугаете». Ну, судя по медали, они просто грохнули тебя, мужик… И насчет великой Россией нынче тоже не просто обстоят…

Покончив с общими рассуждениями, он переключился на обстоятельства текущего, так сказать, момента. Сама собой сложилась логическая цепочка: Омск, старая, еще дореволюционная воинская часть, драгоценная медаль в память о втором после императора начальнике в России, верховный правитель Колчак, царский золотой запас… почему бы нет? Потянуть за ниточку и…

Доводить фразу до конца и даже просто мысленно заканчивать ее почему-то казалось излишним, словно он опасался спугнуть внезапно посетившую его птицу-удачу.

Теперь, когда в самом первом приближении стало понятно, что попало ему в руки, точнее, выкатилось под ноги, следовало все хорошенько обдумать. Во-первых, возникал вопрос — откуда такая очевидно ценная и редкая вещь могла взяться на плацу? То, что это не рядовая находка — представлялось ему бесспорным. И это сразу наводило на всякие интересные мысли. Вплоть до… Ну, ведь правда логично?

Одно ясно, следовало обязательно попробовать покопаться ночью в отвалах и в самом котловане. А еще лучше, пройтись с металлоискателем. И вот тут он сразу вспомнил о Славке Хворостинине, которому полностью доверял и мог в любое время дня и ночи без угрызений совести звонить или собственной персоной завалиться без предупреждения в его холостяцкую берлогу. Дружили они с самого раннего детства. За почти двадцать лет знакомства, научились понимать друг друга с полуслова, пережили на двоих бессчетное число приключений. Или, как метко говорит русская пословица, прошли огонь, воду и медные трубы.

Вяче время от времени задействовал его в качестве силовой поддержки, выдвигаясь на крупные сделки. Нравы сейчас, на исходе двадцатого века, царили самые бандитские, людей убивали за жалкие копейки, и озаботиться прикрытием спины не казалось излишним никому. А Торопов, в отличие от Славки прошедший срочную службу, контракт и школу прапорщиков, как раз неплохо подходил на эту роль.

А еще именно для Хворостинина, пару лет назад, Артём лично смастерил вполне годный детектор из списанного армейского саперного миноискателя. С тех пор они несколько раз не без успеха «пропикали» перспективные на взгляд друга-краеведа локации, «подняв» пару действительно ценных находок и много всякой мелочи.

Вяче и прежде, сидя с другом за кружкой пива с вяленой рыбкой и ведя задушевные разговоры обо всем подряд, загорался идеей вместе пройтись с самодельным «аппаратом» по территории воинской части, пользуясь свободным доступом Артёма на закрытую территорию. Ведь «16 военный городок» это весьма примечательное место для кладоискательства. Но Торопов не хотел лишний «светиться» перед начальством. Зато теперь — самое время. Потом будет поздно.

Заодно Вяче мог в деталях рассказать, что же за вещь попала Тёме в руки. Подсказать ее примерную стоимость и помочь со сбытом. Закончивший истфак Хворостинин сейчас трудился в Краеведческом музее, а глубоким интересом к омской старине и, особенно, к самой доходной его составляющей — антиквариату отличался всегда!

Деньги в текущих обстоятельствах окажутся как нельзя кстати. Любая сумма. С другой стороны, когда они бывают лишними? А вдруг мелькнет еще что ценное? А того хуже, кто-нибудь другой первым заприметит это «нечто»? Надо вернуться и понаблюдать за работой экскаватора до конца рабочей смены. А потом быстренько оглядеться самому по сторонам.

Друга тащить на территорию воинской части при свете дня все равно не вариант.

Усевшись на «свою» скамейку, он хотел было закурить очередную сигарету, но вспомнив, что она последняя, решив приберечь «на потом». Задумчиво щурясь на закатное солнце, принялся зорко наблюдать за работой техники.

В свои двадцать пять Артем не обзавелся ни семьёй, ни собственным жильем, ни капиталом. Зато за семь лет, прошедших с памятного девяносто первого, успел «хлебнуть жизни полной мерой».

Поступить и бросить институт, поняв бесперспективность обучения инженерной специальности в стране, где станки с ЧПУ вагонами отправляют за границу на металлолом, а с проходных радиозаводов мешками продают детали барыгам на драгметаллы. Постоять на бирже труда, гордо именуемой «Служба Занятости», экстерном окончить одно из немногих оставшихся ПТУ, где Артема выучили профессии рулевого-моториста и даже дали одну навигацию поработать по специальности в качестве «производственной практики».

Потом — армия. Карантин, бритые головы, «деды», картошка, наряды и строевая подготовка. Присяга, полтора года подшив и сапог в войсках связи, куда его с удовольствием взяли, едва молодой призывник заикнулся про детское увлечение радиотехникой и брошенный институт. Большая удача, что не попал на Первую Чеченскую. Тем, кому повезло меньше, вручали награды перед строем на плацу, после возвращения из госпиталей. А некоторые так и не вернулись…

Он настолько легко и быстро втянулся в армейский уклад жизни, что даже в мыслях не видел своё будущее на гражданке. Поэтому, когда перед демобилизацией командир предложил Торопову остаться на сверхсрочную службу, долго раздумывать не пришлось. Потом школа прапорщиков, назначение на должность заместителя командира взвода связи отдельной роты аэродромно-технического обеспечения.

Служба нравилась Артёму. Немногочисленный, по большей части офицерский личный состав. Ремонтная мастерская доверху забитая разной армейской радиоаппаратурой, отданная в его полное распоряжение.

Щедрый и продуманный «технический» продпаёк [1], в который помимо двадцати банок первоклассной «военной» тушёнки, круп, вермишели и овощей, входили даже перец, лавровый лист и горчица.

Дежурство на еженедельных «полётах», когда военные занимают места гражданского персонала в обычном аэропорту, закрывают его на несколько часов для пассажирских рейсов и на одном военном самолете экипажи по очереди отрабатывают «взлёт-круг-посадку».

Иногда отрабатывали различные трудности, например, отказ одного из двигателей, уход на запасной круг или установление радиосвязи на максимально возможном удалении. А после — два БМДСа [2] развозили личный состав по домам, иногда устраивая гонки по Ленинградскому мосту. Вид несущихся под девяносто километров в час по городу «Уралов» на колёсах повышенной проходимости всегда наводил ужас на водителей легковушек, заставляя их вжиматься в бордюры. Гаишники иногда значительно сокращали гоночную трассу, устраивая «финиш» сразу же за мостом, но ни составление протоколов, ни изъятие прав не могло прекратить еженедельное безобразие. Ведь давно известно, что «где начинается авиация — там заканчивается порядок». Но службы и Устава это никогда не касалось.

Главное, что усвоил для себя Артём, армия — это, прежде всего люди. И только потом оружие. Поэтому как мог, помогал зелёным новобранцам, только-только доевшим «мамкины пирожки» стать «суровыми вояками, взглядом вспарывающими коробки сухпая».

Вот только с пайком с каждым годом становилось всё хуже и хуже. В девяносто седьмом его окончательно заменили «денежной компенсацией», на которую нельзя было купить и десятой части того, что раньше выдавалось натурой. Это нанесло ощутимый урон и без того скромному благосостоянию молодого прапорщика.

Апофеозом в 1998 году стал августовский дефолт. Рубль рухнул, скаканула инфляция. Правительство ушло в отставку, оставив в роли «стрелочника» самого молодого премьера в новейшей истории. А Государственная Дума отказывалась утверждать новое. Одним словом, полный конец обеда.

Персональным десертом к этой трапезе над головой прапорщика Торопова грянуло известие о расформировании роты, где он служил уже четвертый год, и переводе военнослужащих по разным воинским частям страны. Слухи об этом ходили давно, и всё равно, новость застала врасплох. Уезжать из родного Омска неизвестно куда, в планы Артёма не входило. Пришлось согласно условиям контракта, увольняться из рядов Вооруженных Сил. «В запас, так в запас», — прощаясь с армейской карьерой и службой философски сформулировал двадцатипятилетний и теперь уже бывший «замок» [3].

Только благодаря неравнодушию начальника штаба батальона, назначенного командиром другого подразделения, расквартированного в Омске, он не оказался немедленно выброшенным за борт жизни в «море свободной рыночной экономики», а пусть и на полставки, но продолжил службу в качестве гражданского электрика-сантехника в «16 военном городке». Но и эта история продлилась недолго. Волна «оптимизации» с «прихватизацией» докатилась и до их затерявшегося среди бурно разросшейся городской застройки скромного гарнизона.

Первой под нож пошла казарма танкистов. Толстенные брёвна лиственницы, из которых было сложено здание, до конца исполнили свой долг, разбрасывая искры из-под цепей бензопил. Рабочим пришлось изрядно попотеть и поматериться, разбирая и вывозя на генеральские дачи столь ценную столетней выдержки древесину.

Затем очередь дошла до кирпичных казарм роты химзащиты, построенных в 1912 году. Раствор в те времена был совсем не такой как в конце века. Поэтому при разборке стен большинство кирпичей оставалось целыми. На их боках горделиво красовались буквы "Д.В." — личное клеймо мастера, гарантировавшее качество. Кирпичи вслед за брёвнами «приделали ноги» и ушли в неизвестном направлении.

Вскоре, из многочисленных построек воинской части остались лишь две: здание армейского коммутатора, куда «подселили» войсковую контрразведку, и казарма военных строителей. Вся остальная территория напоминала поле боя, усеянное строительным мусором вперемешку с остатками сломанного военного имущества.

Артём и прежде наблюдал за ходом строительства не только из праздного интереса. Земляные работы на исторической территории всегда полезны в части какой-нибудь копанины, которая могла при некоторых условиях немного поправить покосившиеся финансы, хотя, до сегодняшней находки ему особо не везло.

Большей частью попадалось всякое ржавьё советской эпохи: учебные боеприпасы, противогазы, банки из-под краски, куски армейских ящиков и прочий мусор. Кое-что можно было продать на "толкучке" в выходной день, кое-что — сдать в приёмку лома. Много выручить никогда не удавалось, но «на безрыбье и так сойдет». Поэтому Артём старался чаще сидеть на лавочке и не торопился домой после окончания рабочего дня.

И вот сегодня удача улыбнулась на все тридцать два зуба. Когда сумерки стали заметно густеть тенями, экскаватор затих. Машинист, заперев кабину на висячий замок, прихватил вещички и ушел домой. Следом потянулись остальные рабочие.

Сторож, обойдя территорию, убрался в свой вагончик и принялся планомерно заливать за воротник суточную норму самогонки. Это он знал наверняка. Оставалось спокойно и без лишних глаз спуститься в котлован для быстрой проверки. Разгребать кучи отвала не имело смысла — там нужен был металлоискатель Хворостинина.

Тёма ловко спрыгнул в яму с пологого края и, стараясь не шуметь, пошёл к свежему раскопу. Включив предусмотрительно захваченный с собой фонарик, он метр за метром стал исследовать откос. Края ямы иногда осыпались от неосторожного движения. Тогда он выключал фонарик и замирал, прислушиваясь. Затем вновь продолжал свои изыскания. И вот, в луче блеснул металл.

Приглядевшись, увидел старый штык, торчащий из грунта в паре метров выше по откосу. Трёхгранное острие однозначно говорило, что это не кусок арматуры, хотя и смотрелся изрядно проржавевшим.

«Может, на что и сгодится», — подумал Артём, начав осторожно карабкаться вверх, чтобы достать находку. Земля предательски оседала и осыпалась под ногами, потому ему приходилось держаться за склон и свободной рукой тоже. Это не помогло. Образовавшийся небольшой оползень сошёл на дно котлована, увлекая за собой. Не удержав равновесие, он кубарем скатился на дно, вдоволь наглотавшись пыли и перепачкавшись в вездесущей глине.

Поднявшись, с трудом сдержался, чтобы не выругаться в полный голос. Затем прислушался. Всё было тихо. Отряхнувшись и проверив фонарик, снова попробовал поискать штык. Но тут его ждало открытие, заставившее вспомнить байки бывалых омских поисковиков.

Оползень обнажил небольшую часть старой кирпичной кладки. В свете фонаря обозначился кусок стены с закруглявшимся кверху кирпичным сводом. Артём сообразил, что это не остатки фундамента, а какое-то самостоятельное сооружение. Может, даже настоящий подземный ход?

В воздухе вновь пахнуло мифическим золотом Колчака, ну, или как минимум бомбоубежищем с рваными противогазами. Первый вариант показался бывшему контрактнику более предпочтительным, поэтому он не стал медлить и вновь полез по откосу.

Выступавшие из грунта кирпичи на ощупь оказались холодными и ожидаемо шершавыми. Раствор между ними, вероятно из-за сырости, оказался рыхлым и буквально крошился под ударами, вынутого из кармана ножа-складничка, не раз спасавшего от гопников в «Порт-Артуре» [4].

Подковырнув и расшатав, вынул один из кирпичей. За ним без проблем последовали остальные. Через некоторое время он разобрал насквозь небольшую часть стены и, посветив в образовавшийся пролом фонариком, убедился, что находка оказалась точно не бомбоубежищем.

В обе стороны, насколько хватало луча, уходил невысокий тоннель шириной около метра, на полу его виднелся всякий непонятный хлам. Что именно это было, разглядеть не удалось, поскольку фонарь доедал батарейки и требовал добавки. Да и лезть в одиночку в такое старое сооружение было как-то не по себе.

А времечко поджимало. Утром экскаватор, как пить дать, заровняет этот ход, а строители разберут между собой всё, что будет выкопано. Включая кирпичи для дачи. Он вылез из котлована и отряхнулся. Затем закурил таки последнюю сигарету и присел обратно на любимую скамеечку, соображая, что делать при таких небанальных раскладах.

На Омск опускалась ночь. Солнце уже скрылось за высокими стенами городских домов. Светлячки окон раскрасили паутиной теней землю. Тени двигались, перешёптываясь и сплетничая между собой. За забором части слышались редкие голоса и шум проезжающих по улице автомобилей. Невдалеке со стороны железной дороги раздался гудок локомотива. Тяжёлый гул и дрожь земли подсказывали, что по путям прошёл товарный состав. Диспетчеры что-то невнятно, но ощутимо «на эмоциях» объясняли друг другу по громкой связи.

Между тем, огонёк последней сигареты, тлеющим бикфордовым шнуром отмерявший время раздумий, дошёл до фильтра и погас. И единственное, кажущееся разумным, решение было принято, хотя червячок сомнений всё же терзал где-то под ложечкой. Зайдя в расположение роты, и спросив у дежурного разрешения позвонить в город, набрал номер Хворостинина.

[1] «Технический» продпаёк — усиленное продуктовое довольствие лётно-технического состава ВС РФ, ежемесячно выдаваемое военнослужащим наряду с денежным довольствием, введенный приказом Министра обороны РФ № 200 от 15.09.1992 г.

[2] БМДС — боевая машина дежурной смены на базе полноприводного «Урала». Используется для выезда вооружённой группы при охране различных объектов.

[3] «замок», «кусок» — замкомвзвода (армейский сленг)

[4] Порт-Артур — район Омска, получивший названия в честь героической обороны города-крепостив Русско-Японскую войну. А может быть из-за своего весьма удалённого расположения от центра.

Глава 2

Вечер 5 сентября 1998 года. Омск. Хворостинин

«День как-то сразу не задался. Видимо, вчера случился перерасход положенных свыше хороших событий. Было всё. Прибыльная сделка на круглую сумму навара. Шикарный вечер в "Твинсе" с коктейлями, бильярдом и очередной длинноногой красоткой, оказавшейся весьма искушённой в постельных играх, как выяснилось той же ночью. Море позитива, несмотря на пару проигранных партий в «американку». Жизнь казалась живительным фонтаном удовольствия. Сегодня же, фортуна дала крутой поворот, выписав такую загогулину, что уже и не понять, куда деваться и как это море дерьма разгребать».

Вот такие мысли навязчиво крутились в голове Славки Хворостинина, двадцатипятилетнего, категорически не женатого, в недавнем прошлом выпускника истфака Омского Государственного Университета, а ныне аспиранта и бравого младшего научного сотрудника Омского краеведческого музея. Для близких просто Вяче.

Хворостинин с полным на то основанием видел в себе серьезного специалиста по старинным, большей частью дореволюционным вещицам, которые с юных лет с завидным постоянством попадались ему на жизненном пути, порой, самым удивительным образом. И в целом, наработанный им за полтора десятка лет багаж знаний по истории Омска начала двадцатого века внушал уважение.

Многие годы он увлеченно собирал, менял и продавал всё подряд — от царских монет и банкнот, значков, наград, книг, газет и журналов, ювелирки, живописи, техники, обязательных самоваров, посуды и прочих не лишенных художественной ценности бытовых мелочей, до мебели, холодного оружия и прочих раритетов ушедшей навсегда эпохи.

Еще студентом-старшекурсником он сумел открыть собственную антикварную лавку в антуражном, с низкими сводчатыми потолками старой кладки подвальчике на Ленина. Как зачастую и случалось в Славкиной жизни, вышло всё почти случайно. Познакомился как-то с одним коллекционером старинных шахмат. Зацепились языками, горячо поспорив об «одном месте из Блаженного Августина», в запале едва не дойдя до драки. Но, взаимно убедившись в глубоком знании предмета оппонентом, отправились выпить «на мировую» в «Подвальчик».

И только где-то на третьем часу сопровождаемого щедрыми возлияниями общения выяснилось, что его собеседник владеет несколькими зданиями в самом центре старого Омска. Этот «новый русский» сам же и предложил идею использовать одно из подвальных помещений под антикварную лавку. Вяче не оставалось ничего кроме как согласиться и после подписания договора горячо включиться в процесс.

Двухэтажный дом, построенный еще в семидесятых годах девятнадцатого века семьей купцов братьев Волковых, был совсем не велик, успев за сто двадцать лет изрядно уйти в землю. Чтобы попасть в него, приходилось спускаться по двум вытертым каменным ступеням. До революции здесь на первом этаже размещалась чайный склад московской конторы «Вогау и Ко». Дальше еще один короткий спуск и вот он — сказочный подвальчик, служивший в прежние годы подсобкой, в те времена забитой под потолок тюками с китайским чаем и мешками с сахаром.

Хворостинину очень понравилась сама атмосфера этого места. Он провел осторожный, напоминающий реставрацию, ремонт, исключив любые современные материалы и пластик. Собрал, взяв за образец дореволюционные фото, стеллажи и прилавок, притащил старинную, любовно восстановленную им мебель и наполнил подвальчик музыкой. Не всегда это была совсем уж седая древность, но самым поздним оставались треки из семидесятых — эпохи «Битлз». «Никаких диско и попсы!»

Заведя привычку варить кофе для себя, вскоре он от широты души принялся угощать им своих гостей. Потом как-то само вышло, что «колониальные товары» получили постоянную прописку, заняв свои места на полках. Кофе и чай в толстых стеклянных и металлических банках. Трубочный табак в пачках. Сигары, грамотно разложенные в небольшом, собранном из кедровых плашек хьюмидоре. Всё это наполняло лавку смесью запахов, звуков и образов, которые нравились и самому владельцу, и гарантированно привлекали покупателей.

Вот так и вышло, что наряду с работой на государство, с тех пор имелась у него и своя, приносившая пусть и не глобальный, но стабильный доход, тема. Вот она то и обернулась сегодня большими неприятностями, грозившими Славке самыми серьезными последствиями.

Началось всё с того, что пару дней назад к нему обратился какой-то незнакомый хмырь, за которого на словах поручился давний коллега и тоже коллекционер — большой специалист по сибирским иконам старообрядческого письма. Продавец и своим видом, и манерами вызывал у Вячеслава сугубое отторжение, чуйка настойчиво шептала не связываться, но предложение тот сделал очень щедрое. Вещь отличная, в полном сохране, а цена — несерьезная. Да и чего ожидать от несведущего жулика? И ведь не пришло же в голову подумать, почему другие перекупы от этой сделки отказались… Точнее, мысль-то мелькала где-то на периферии сознания, но он затолкал ее подальше, глаза застила выгода.

Главное, на чем срезался — он точно знал, кому и за сколько ее можно гарантированно сбыть, так что сразу можно было сорвать джекпот и поменять усталый «копендос» на вполне респектабельную тачку. Вот и соблазнился легким барышом. Поначалу все шло ровно и чисто. Купил, продал, деньги приятно «жгли ляжку». Даже успел скинуть «копейку» и договорился о покупке почти новой белой «девятки», как вдруг все рухнуло в тартарары, подтверждая расхожую фразу: "жадность фраера сгубила".

Первыми, вскоре после обеда, к нему домой явились менты. Группой в три лица, видимо, чтобы не так было страшно самим. Вежливо, но громко постучались и настойчиво попросили-потребовали пропустить их в квартиру для осмотра-обыска, получения письменного объяснения-допроса под протокол и вручения повестки.

Усатый участковый с пивным пузом, которое героически и из последних сил сдерживали пуговицы на форменной рубашке, вел себя почти по-хозяйски и несколько покровительственно. С ним до кучи пришли еще двое.

Опер-дознаватель, с какими-то крысячьими постоянно бегающими узко поставленными глазками, время от времени задавал неожиданные и жесткие вопросы, играя роль "плохого копа".

Третьим оказался молоденький следак, всего скорее только из университета или даже стажер с четвертого или пятого курса. Вывод такой Вячеслав сделал на том простом основании, что следователь всю дорогу глухо молчал и внимательно слушал, время от времени делая в блокноте пометки.

«Вот интересно, они перед приходом тянули бумажки из фуражки, кому какая роль выпадет, или ограничились просто спичками?»

Поговорили. Обозначились, что пока, особо выделив это "пока", только как со свидетелем по делу. На недоуменные вопросы Хворостинина заявили, что ищут краденое. Среди прочего всплыла и та самая вещь, которую он так неосторожно купил-продал. Не без труда удалось изобразить полнейшую невозмутимость, но внутри корабельной сиреной взвыл сигнал тревоги. Пока участковый деловито ходил по квартире, пристально рассматривая интерьер и иногда заглядывая в шкафы, дознаватель, бесцеремонно «тыкая», тоном инквизитора, оглашающего смертный приговор, заявил, что свидетели указывают на него как на барыгу-скупщика. А это — статья.

От таких известий у Хворостинина внутри все похолодело, а потом по жилам рванул дикий поток адреналина и злости. Захотелось кого-то убить. Он даже знал — кого. Получив подпись на практически пустом листе показаний «ничего не знаю, ничего не видел и не слышал. С моих слов записано верно. Мною прочитано» и прихватив с собой Славкину фотографию, менты удалились, но твердо пообещали скоро вернуться. Прямо Карлсоны.

А спустя пару часов, когда Славка возвращался из магазина с купленным для успокоения нервишек коньяком, у подъезда его уже ждали совсем другие люди. Короткие стрижки, спортивные костюмы, руки в карманах кожаных курток и «правильные» кроссовки. Каменные гладко выбритые лицастоль тверды, что полное среднее образование не смогло оставить на них свой отпечаток. Повадки и внешность безошибочно указывали на их профессию.

Двое бандитов, повели себя неожиданно пристойно и начали с разговора. Видимо, команды жестко прессовать клиента им еще не поступало.

— Стой! Тебя ведь Славяном кличут? Ходь сюда. Базар есть. — Через жвачку сказал первый, которого Славка сразу мысленно окрестил «широкомордым». — Тут у одного уважаемого человека вещица ценная пропала. Ниче не слышал о таком?

Славка молча качнул головой из стороны в сторону, ясно выразив отрицание.

— Значит, не знаешь? А нам сорока на хвосте весточку принесла, что еще пару дней назад эта вещь была у тебя.

— Какая вещь? О чём разговор? — продолжил играть в несознанку Вячеслав.

— Не быкуй. Мы здесь не из-за каких-то там «канделябров». — На взводе жестко начал второй, очевидно полагая, что сложно произносимое слово придаст его словам вес. При этом он чем-то поигрывал в кармане кожанки. "Торпеда отмороженная. Дергается не по делу. Явно кастет у него". — Мелькнуло в голове Вяче. — "Этот готов кинуться прямо с ходу. Сейчас распишут в кровавую Мэри". — Слышь, Макар, давай, я ему поясню доступно…

— Тихо, спортсмен, не кипишуй. Клиент сейчас вспомнит. — Мордастыйсплюнул жвачку.

— Ты же вспомнишь? — Обратился он с наигранной надеждой к Славке. — А то придётся память лечить. Свежим воздухом. За городом. Кореш твой, Армен уже прокатился. Так надышался, что практически добровольно вернул краденую икону хозяину.

— Короче, раскололся до самой жопы и раскаялся в содеянном. — С мерзким смешком пояснил "спортсмен". Видно было, что такая «работа» доставляет ему массу положительных эмоций, и он уже не прочь начать «обрабатывать» Славку. И габариты «клиента» его явно не смущали, он явно ощущал силу — свою и стоящей за ним банды.

Хворостинин понял, что братва кем-то хорошо проинформирована о недавней сделке, настроена очень решительно и запас добрых слов для него уже на исходе.

— Аааа… Так вы про икону…

— Ну, во-о-о-от, другой базар. — Широкомордый Макар растянулся в улыбке. — Значит, ты краденую вещь забарыжил. Так что теперь свой косяк будешь отрабатывать. Рассказывать, кто, чем дышит из барыг. У кого что есть. Ну, рыжьё, там… Бабки… Ты же тоже в теме. Ну, это лично нам за услуги. А с иконой сложнее. Раз ты её продал, то придётся деньги вернуть Армену. Тем более что он согласился лично оплатить загородную прогулку класса «люкс». Короче, бабло отдашь нам.

Братки, переглянувшись, презрительно усмехнулись.

— Слышь, сумму он озвучил в десять тонн бакинских. — Сказал «спортсмен», пристально следя за реакцией Славки на слова. — День сроку тебе. Не жмись, мы знаем, что бабосы у тебя есть.

— Вообще-то, не десять, а пять. К тому же, деньги деньгами, а на стучалово я не подпишусь по любому. — Медленно закипая, но все еще сдержанно ответил Славка, подобравшись и прикидывая, об кого из «братанов» в случае чего удобнее будет изготовить «розочку» из бутылки коньяка.

— Я смотрю, ты хочешь встретиться с Арменом и перетереть о сумме. Ну, так это ваши вопросы. Мы тут не при делах. — Сказал Макар. — Можем тебя сейчас к нему прокатить. Дык, тогда с тебя ещё десять кусков сверху ляжет. За доставку.

— Макар, клиент, похоже, не понимает… — Констатировал «спортсмен», вынимая сжатые кулаки из карманов. На одном из них действительно оказался кастет. Славка сделал шаг назад и перехватил лежащую в пакете бутылку за горлышко.

— Остынь! Шеф сказал клиента не парить. — Широкомордый Макар вновь повернулся к Славке. — Мы же пока по-хорошему… Подумай… Планета она круглая. Отец-мать то есть? Вот и хорошо, что есть. Пока… В прятки с нами играть смысла нет, сам понимаешь. Так что, завтра ровно в пять вечера на этом месте мы встречаем тебя с деньгами. Иначе — включим счётчик. Минута — десять баксов. И поверь, мы их получим при любом раскладе.

Славка уже продумывал свой план действий, которого бандосы и ожидать не могли. Вот только сейчас он находился в минусе. Их — двое, он — один. Бежать, смысла действительно нет. Его конкретно вложил кто-то из своих. Значит, «явки и пароли провалены».

Единственным вариантом перевернуть ситуацию, было плотно подготовиться к завтрашней «стрелке». Правда, вариант с трупами — определенно не в кассу. Нынешняя Сибирь — все же не Дикий Запад. Не бандиты, так менты достанут. Значит, ему требуется время на размышление. А сутки — это целых двадцать четыре часа…

— К ментам не ходи. Они всё равно наши. На тебя наколку дали. Вкуриваешь? — Добавил Макар, усевшись в машину и помахав Славке той самой изъятой фотографией.

«Нужно разобраться, кто ментам наводку дал». — Подумал Хворостинин. — «Вот тогда и потанцуем».

Тонированная «восьмёрка» «братков», резко стартовав, скрылась за углом его дома.

Хворостинин, Торопов, поздний вечер 5 сентября 1998 года. Омск.

Это было днём. А поздним вечером, когда Вяче сидел на кухне с полупустой бутылкой коньяка на столе, в прихожей мелодично и требовательно затрезвонил телефон. Не ожидая ничего хорошего, Славка нехотя взял трубку.

— Алло.

— Вяче, это Тёмыч. Дело есть. Не телефонный разговор. Буду у тебя через пятнадцать минут! Отбой. — По-армейски без лишних церемоний отчеканил в трубке голос друга. И пошли короткие гудки. На душе у Вяче сразу стало немного светлее и легче. Вдвоем они обязательно чего-нибудь придумают. Но потом сам себе жестко скомандовал отбой — впутывать друга в эту мерзкую и мутную историю совершенно не хотелось. Категорически.

И как тогда быть? «Ладно, — постарался успокоить себя Славка, — поживем-увидим, чего там Артем замутил, глядишь, и вырулим с этих гнилых раскладов».

В голове резко посветлело и сквозь толщу злости, отчаяния и тупизма пробилась простая как кирпич мысль. Подстава! Как он раньше не сообразил?! Яснее же ясного, что его тупо подставили! Развели как лоха. Как бычка на веревочке подтянули прямо под нож.

Сразу появилось стойкое желание взять пистолет и поговорить по душам с тем самым старым знакомцем, который отрекомендовал продавца. Явно нити вели к нему. Главное — узнать, кто стоит за всей схемой. Кто кукловодит. И если что — двигать прямиком туда. И разобраться раз и навсегда. Благо оружия у него хватало.

Первым в арсенале стал «маленький маузер», найденный еще в школьные годы в одном из домов, предназначенных под снос. Уже опытный поисковик, Вяче сумел обнаружить закладку, спрятанную за подгнившей, трухлявой стропилиной. Внутри старой тряпицы оказалась кобура с компактным десятизарядным 6,35 мм автоматическим «стволом».

Внешне он ничем не напоминал легендарный «товарищ Маузер» времен Гражданской войны, но это было настоящее, боевое оружие! Рядом отыскались две пачки патронов нужного калибра. Качество исполнения и общая сохранность оказались исключительными. Даже пружины в магазинах — основном и запасном, несмотря на прошедшие десятилетия, не потеряли упругости и не проржавели. Работали без накладок, исправно, без задержек и утыканий досылая заряды в патронник. Почистив и проверив пистолет, друзья, выбравшись в надежное место, совместно провели увенчавшиеся полным успехом стрельбы.

Так вот помимо этого малокалиберного «Маузера», имелся и курковый обрез шестнадцатого калибра, и даже винтарь — натуральная мосинская трехлинейка, удачно выменянная им в деревне на ящик водки у одного аборигена.

Обращаться с оружием он умел отлично. Почти два года регулярно тренировался в стрелковом тире ДОСААФ на Птичьей Гавани. Благо в те, еще советские времена это было совершенно бесплатно. Хворостинин даже участвовал в соревнованиях, показывал хорошие результаты и честно заработал второй взрослый разряд. Так что из пистолета, пусть и 5,6 мм «Марголина», из винтовки, и по тарелкам из гладкоствола — получалось у него вполне добротно и точно.

Но вот готовности убивать людей, пусть даже и конченных уродов… Тут далеко не факт. А начинать дело без уверенности в том, что сможешь его закончить — верный путь на кладбище. Не комильфо…

Вот за такими рассуждениями его и застал короткий — на один такт — звонок в дверь.

На пороге стоял взъерошенный Артём. Его выцветшая "афганка" была местами запачкана глиной, лицо украшал грязный подтёк.

— Привет, Вяче! Можно руки у тебя сполоснуть?

— Рад тебя видеть, дружище! — ошарашенный Славка провёл гостя в ванную и протянул полотенце. — Ну, и видок… Из какой канавы вылез, бродяга?

Пока Торопов умывался, гостеприимный и захмелевший хозяин без умолку говорил:

— Есть хочешь? Да о чем это я!? Исправный солдат всегда должен хотеть есть! Сейчас перекусим, и ты расскажешь, что там у тебя за срочные дела.

Увидев друга, Хворостинин ухватил легкую, радостную волну и принялся привычно балагурить, словно ничего и не случилось, и на душе один сплошной позитив.

Торопов, умывшись и приведя себя в относительный порядок, попытался тормознуть разошедшегося на почве хлебосольства друга:

— Вяче, некогда, времени в обрез…

Но тот сразу прервал Торопова.

— И слышать ничего не хочу! Давай, чуток выпьем, закусим, а тогда и побежим, куда там тебе надо…

— Ладно, разве что самую малость. — Сказал Артём, приняв из рук друга полотенце.

— Вот совсем другой разговор, узнаю друга Тёму.

Хозяин, щедро разлил коньяк по широким бокалам. Выложил из холодильника остатки мясной нарезки, сыр, яблоки и даже горький шоколад. Славка всегда был изрядным гурманом и предпочитал жить со вкусом. Его антикварные делишки к этому в последнее время располагали.

— Твое здоровье, брат. Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. День у меня сегодня, прямо скажу, поганый вышел, зато под финал такая радость нежданная. В общем, за тебя, дружище!

Выпили, без спешки закусили.

— Вижу, не терпится тебе. Давай уже рассказывай, чего приключилось.

Торопов молча вытянул из кармана тяжелый кругляш медали и медленно положил ее перед Славкой.

Тот несколько секунд просто сидел и смотрел стремительно трезвеющим взглядом. Потом потянулся к артефакту и тут же отдернул руку. Собрался внутренне, восстанавливая ясность мыслей. Поднялся, нашел в ящике стола лупу и белые тканевые перчатки. И только тогда взял медаль, принявшись ее внимательно разглядывать. Тёма, наблюдая происходящее как спектакль, наслаждался зрелищем и просто ждал.

Наконец, Хворостинин заговорил.

— Я про такие читал. Даже видел у одного коллекционера, но там была медяха. А тут — серебро. Смотри. Я тебе сейчас все подробно о ней расскажу. С названием все понятно. Дальше. Серая монохромная патина. Слегка приглушенный штемпельный блеск. Прекрасный прочекан и сохранность обеих сторон. Гурта нет. На лицевой стороне изображен анфас Петр Аркадьевич Столыпин — последний настоящий премьер-министр Российской Империи. Слева — П.А. СТОЛЫПИНЪ, справа крест и дата гибели — 5 сен. 1911 г. У края медали справа же — инициалы медальера «А.В.». Не уверен, но всего скорее это Васютинский.

Аккуратно перевернув награду, Славка продолжил ее детальное описание:

— На оборотной стороне две самые знаменитые фразы Столыпина. «Не запугаете» — сверху и «Вам нужны великие потрясения. Нам нужна великая Россия.» В обрезе под основной надписью — «П.А. Столыпину». Внизупо окружности «ВСЕРОС. НАЦIОН. КЛУБЪ.» Медаль, понятное дело, отчеканена в память о гибели премьер-министра. Самое интересное — по чьему заказу ее изготовили. Какие мысли у тебя?

— Ну, всего скорее, этот клуб всероссийский.

— Логично. Это не просто клуб. А объединение политических партий тогдашней Государственной Думы правого толка. Монархистов и националистов русских. И самое интересное, особенно на фоне нынешних времен и отделения Белоруссии и Украины с Молдавией и нашим Приднестровьем — как раз то, что большая часть деятелей этих родом были с Юго-Запада Империи. От Бессарабии до Киева. Самая популярная газета у них издавалась Шульгиным в «матери городов русских». Депутатов и тех, кто за них голосовал, соответственно, тоже именно там было самое большое число. Одной из угроз русской империи они видели «мазепинщину». Бандера тогда еще только титьку сосал, так что использовали имя другого старинного украинского хероя — иуды с медалью. Такие пироги. К слову, знаменитый создатель «Ильи Муромца» и вертолетов — Сикорский — был убежденным монархистом, русским националистом и деятельным участником Всероссийского Национального Союза. Мне не так давно попалась книжка про этот самый ВэНэЭс, просмотрел, кое-какие выводы для себя сделал. По нынешним временам весьма актуально, согласись. Только вот думаю, и тогда не взлетело, и сейчас наверняка не взлетит.

— Почему?

— Фиг знает. Не идет наш народ за националистами. Вот пойми его…

— Это потому что у нас просторы. Народ не теснится, плечами не толкается. Вот и не заморачивается такими темами.

— Вполне может быть. — Задумчиво протянул Славка и, встряхнувшись, продолжил бодрее, — Одним словом, медаль сделана не государством, не от лица Николая Второго. А вполне себе частной инициативой. Раздавали ее членам клуба. Серебряные, всего скорее, руководителям и депутатам, золотые — верхушке, а медные — всем подряд. Так что не рядовой человек ею владел. Думаю, потерялась она как раз в начале зимы с девятнадцатого на двадцатый годы. То, что правый имперец-монархист мог оказаться в белом Омске и даже на территории воинской части — не удивительно. А потерял или даже сознательно избавился от нее — тут вопрос открытый. Красные, заняв город, найдя при обыске такую цацку запросто могли и расстрелять без лишних разговоров, или даже вздернуть. Типа черносотенец и монархист, сторонник «вешателя». Все помнят «столыпинские галстуки». Так что скинул дядя не особо и ценную серебрушку и свалил подальше. Ну, или выронил случайно, всякое бывает. Вещь тяжелая, упала в снег, попробуй, найди потом…

Почесав в затылке, Славка резко поднялся, невольно отбросив табуретку в сторону.

— Посиди, я схожу за каталогом, у меня есть подходящий. — Возбужденно бросил он уже из другой комнаты. Через минуту вернулся с толстым томом.

— Смотри, что пишут. Цена золотой медали по каталогам отсутствует. Это офигенная редкость. Такая стоит сегодня целое состояние. Серебро тоже очень высоко котируется. Стоит от трех до пяти тысяч долларов в зависимости от сохранности.

— Сколько-сколько? — Артём подумал, что ослышался. — Может, рублей? Там не опечатка?

— Три тысячи вечнозеленых долларов. Добро пожаловать в мир антиквариата. — Снисходительно посмотрев на оторопевшего друга, Славка продолжил. — Слушай: «Санкт-Петербургский монетный двор. Гравер А.Ф. Васютинский. Аверс — справа от портрета у окружности: "А.В."». Как и говорил, — довольный своей эрудированностью, заметил Славка и продолжил зачитывать текст, — «Серебро. 92,38 г. Диаметр 57,5 мм. Крайне редкая медаль».

Вяче захлопнул каталог и, глядя другу глаза в глаза, выпалил.

— Тёма, ты вкуриваешь? Это крутяк! Ты откопал вещь, которую реально загнать, особенно если не суетиться, самое малое за три тысячи зеленых! Вполне хватит на тачку приличную. Или просто жить. Или свое дело замутить. Вариантов масса! Я тебя поздравляю! — Искренне и бескорыстно радовался за друга Хворостинин, готовый немедленно и, разумеется, без всякой комиссии заняться продажей раритета.

Вяче вернул другу памятную медаль, а тот, не мудря, просто ухватил ее пальцами и собрался сунуть в карман «афганки»:

— Ты чего творишь?! — Хватая Тёму за руку и осторожно вынув ценную вещь одетой в перчатку рукой, возмутился молодой антиквар. — Варвар!

— Да чего такого?

— Монстр, ёпрст! Ну, ты и крендель, товарищ военный! Нет, нельзя тебе такие ценные вещи доверять! Сам буду хранить до продажи.

Он бережно завернул медаль сначала в пластиковый пакет, потом обернул бархоткой и, отыскав в шкафу тоненький, карманный портсигар из мельхиора, украшенный незамысловатым растительным узором. Сложил в него находку и плотно закрыл крышку, щелкнув фиксатором.

— Так надежнее будет и сохраннее. — Уже спокойнее прокомментировал свои действия.

— Ладно, Славян, не возмущайся. — Стараясь не расплыться в ухмылке в ответ на «праведный» гнев друга, примирительно начал Тёма. — Ты пойми главное. Там, где я ее нашел, есть еще кое-что. Вот слушай, короче…

С первых же слов Торопова Вячеслав уловил, что дело действительно перспективное. С намеком на больше приключение и серьезную тайну. Поняв, что выпитый алкоголь все еще мешает сосредоточиться, потер виски. Не помогло. Тогда он поднялся из-за стола и, зажигая конфорку, пояснил другу.

— Ты дальше рассказывай, я быстро кофе заварю покрепче. Надо мозги провентилировать. Слишком много всего и сразу навалилось.

— Я смотрю, ты сегодня весь день квасишь. — Артем с ухмылкой бросил взгляд на почти пустую 0,7л бутылку VSOP.

— Это да. Настроение такое. Говорю же, день тяжелый. Потом расскажу. А сейчас слушаю тебя внимательно.

— Да говорю же. Надо спешить. Там пока всё чисто. Сторож в отрубе и до утра не выйдет. Есть шанс заиметь какой-нибудь хабар. Мы — первые! И раз такая удача пришла, кто знает, что мы там еще нароем? Понимаешь?!

— Ага. Или завалит к чёрту. И хоронить не надо. — Славка задумался.

— Блин! Ты помнишь тот дом? Тогда тоже всё могло рухнуть. Ничего, выкарабкались же! — Припомнил Торопов давнюю историю, с которой, в сущности, всё и началось.

* * *

Они всегда были очень разными. Настолько не похожи, что у посторонних зачастую возникал вопрос — а что эти двое делают вместе? Что их связывает?

Отличия сказывались буквально во всем, от внешности, манеры поведения до интересов и занятий. Да и просто по жизни Славка и Артем являли собой едва ли не антиподов. Общими для них, кроме прошлого, оставались три вещи — они не переваривали глупость в любом ее облике, не терпели вранья и очень ценили дружбу.

Знакомы они были еще с дошкольных времен. Но только в четвертом классе случилось ключевое для наших героев событие, определившее их будущее. Юных пионеров Славку Хворостинина и Тёмку Торопова вместе отправили собирать макулатуру. Жили они неподалеку от Сталинска — района в центре Омска с обширной и старинной частной застройкой.

Раздобыв скрипучую тележку, они принялись ходить по дворам. Очередной дом на их пути выглядел ветхим и заброшенным, с прохудившейся крышей и криво висящей на одной петлей входной дверью.

До той минуты им и в головы не приходило, что можно запросто взять и залезть в чужой, пусть даже и пустой дом. Это ведь не ничейные чердаки или подвалы многоэтажек. Но цель была благородной!

— Тёмка, пошли туда! — решительно предложил Вяче.

Возражений, если они и мелькнули на миг в сознании напарника, не последовало и друзья, позабыв о тележке, озираясь, робко протиснулись через дыру в заборе в захламленный двор. Внутри бесхозного дома их встретила пыль, грязь, брошенные вещи и тяжелый запах старого гнилого дерева. Больше ничего там и не нашлось.

Тогда они надумали забраться на чердак, в надежде отыскать там что-то подходящее или интересное. Не без труда, но им удалось отыскать скрипучую, еле живую лестницу и взобраться наверх. Повсюду лежал толстый слой пыли, зато и вещей, собранных в разные тюки, имелось немало.

Почти сразу они разглядели несколько газетно-журнальных, перевязанных старой, заскорузлой бечевкой, увесистых стопок. Разбираться с остальным имуществом ребятам и в голову не пришло, а вот макулатурой они решительно завладели. Дотянув тяжелые пачки до люка, без церемоний скинули их вниз, а затем и сами спустились по шатким перекладинам, которые, не выдержав, под конец все же подломились. Благо падать пришлось невысоко, и они отделались лишь синяками и ободранными коленями. Ухватив вдвоем тяжелые связки, они одну за другой оттащили газеты до тачки и до предела нагруженные, чумазые, все в пыли и паутине, зато гордые собой, двинулись вверх по улице. По пути Тёме надумал остановиться у колонки и умыться.

Смыв пыль и грязь, а заодно и вволю напившись, мальчишки решили чуток посидеть, отдохнуть. Полностью нагруженная тележка безбожно скрипела, буквально вгрызаясь в мозг противным звуком, да и вес ее оказался несколько большим, чем позволяли малые силы сорванцов. А пока они сидели и щурили глаза на ласковое сентябрьское солнышко, Вяче пришла в голову очередная идея. Он заметил, что в одной из найденных на чердаке пачек название газеты написано как-то неправильно.

Приглядевшись, вслух прочитал:

— Омский Телеграф, только тут еще твердый знак на конце слова зачем-то и вместо «И» какая-то палка, вроде буквы «I» на английском.

— Я слышал, так писали до революции, — заинтересованно отозвался Тёма.

— Думаешь? Давай, глянем какая там дата!

Оказалось, что газета с чудны́м названием была опубликована, как гласила надпись в верхнем правом углу — в пятницу 25 ноября 1916 года. Имелся у нее и номер — 250. Теперь друзьям стало интересно, что же в этой газете могло быть написано еще. Небывалый азарт прикосновения к тайне прошлого накрыл обоих с головой.

— «Чаша запретной любви». — Начали они наперебой читать вслух, — «За Царя, родину и славянство». Смотри. Очень крупно было напечатано — «Дева моря». Опять же вместо «Е» буква похожая на твердый знак.

И еще много удивительных и непонятных заголовков. Все это настолько не сходилось с виденным за прожитые нашими героями десять лет, а дело было в сентябре 1982, что по спинам друзей поползли мурашки предчувствия «ПРИКЛЮЧЕНИЯ». Именно так — большими буквами!

Сдать столь ценный в их глазах материал на утилизацию друзья посчитали настоящим кощунством, хотя, как пионеры они вроде и должны были это сделать. Ведь газета — царская. Но ощущение найденной тайны и азарт, знакомый всем кладоискателям заставил друзей пойти против правил и завезти найденные «сокровища» в дом к деду Вячеслава и аккуратно спрятать в сарае, предупредив старика, чтобы он ни в коем случае не сжег ценные издания в печке. А сами бегом покатили заметно полегчавшую тележку на школьный двор.

Кроме нескольких газет, в стопках нашлись и журналы. Главным удачей без сомнения оказалась подборка журнала «Вокруг света» за 1911 и 1912 годы. Беспорядочно перечитав всё, друзья не захотели останавливаться на достигнутом, и приступили к поискам новых источников. Дело пошло! Барахолка, старые дома, многочисленные знакомые родителей и дедушек-бабушек — все пути добычи ценных материалов оказались задействованы в полную силу.

Со временем интерес Артема к старине испарился, сменившись на увлечение техникой и радиоделом. Славка же упорно продолжал с прежним напором и энтузиазмом искать, изучать и собирать вещи начала двадцатого века. Все, что способно было поведать ему о тайнах ушедшей навсегда эпохи.

Вот так и вышло, что в тот погожий сентябрьский денек Вяче и Артем по-настоящему сдружились. Отныне их объединяла общая тайна и пережитое приключение. И, несмотря ни на что, дружба осталась с ними на всю жизнь.

* * *

Воспоминания яркой вспышкой озарили сознание Славки и схлынули, оставив глубокое послевкусие, как бокал хорошего вина. Теперь он пил обжигающе горячий крепкий до одури кофе и ломал голову. Он ведь и сам давно хотел «пропикать» тамошнюю территорию. «Старые тоннели. Рискованно, но, черт возьми, почему бы нет?». И еще. Это была «та самая» история, о чем и напомнил друг, мимо которой ну никак нельзя пройти. Настоящее приключение!

«Что я, собственно, теряю? Территория не охраняется. Ночь только начинается. Там делов всего ничего… Тоннель по словам Тёмы не очень длинный, сколько там всего за прошедшие годы понарыли-понастроили… За пару-тройку часов можно всё просмотреть. И главное — мы действительно первые. А завтра — уже стопудово станет поздно».

Тряхнув головой, Вяче стукнул кулаком по столу.

— Уговорил, черт языкастый. Пошли. Только не с пустыми же руками туда соваться. У меня где-то есть рюкзак. Что ещё надо?

— Подменка и мэсээлка[1] у меня в кандейке есть. Обеспечу. Фонарь нужен. Или батарейки для моего.

Славка порылся в кладовке и достал ярко-синий модный рюкзак и мощный фонарь.

— Зацени. Аккумуляторный. Только подзарядить надо немного.

— Время горит же.

— Пока соберусь, как раз время пройдет. Опять же надо и аккум металлоискателя подкрутить чутка. А ты бутеров нарежь, сколько нам с тобой ковыряться, фиг знает. А так будет перекусон. Ствол брать, как думаешь?

— Кого стрелять собрался? Привидений или сторожа за систематическое пьянство? А вот если нас по дороге пэпээсы с ним примут — точно посадят. — С сомнением протянул Артем.

— Ладно, подумаю еще. Режь колбасу и сыр. И шоколад в рюкзак кинь, короче, мети все, что в холодильнике найдешь.

— Конину будем допивать? — Торопов громко окликнул ушедшего в другую комнату друга.

— Не, голова нужна светлая. Слей во фляжку, для сугреву самое оно. И чая налей в термос.

— Это уже пикник какой-то, а не раскопки…

— Ну, что сказать, я люблю работать с комфортом… Узнаёшь своё детище, Кулибин? — Славка вернулся, держа в руках металлоискатель.

— Блин, я думал, что он сдох давно.

— «Искусство не горит, Билли». Тем более что я с ним аккуратно обращаюсь. — Объяснил Славка довольный, что смог удивить друга. — Слушай, а какие батарейки нужны для твоего фонаря? А то я тут для магнитофона прикупил. Может, сгодятся?

Батарейки действительно подошли. Теперь они готовы были выдвигаться в сторону военной части.

Уже выходя из квартиры, Славка сунул портсигар с медалью в нагрудный карман, пояснив, в ответ на недоуменный взгляд друга:

— Вещь очень ценная. Вдруг явятся незваные гости. Будет очень обидно и досадно. Я за нее отвечаю. Так что лучше твоего «Столыпина» возьму с собой.

Глава 3

Идти предстояло минут десять. По дороге почти не разговаривали, поскольку район имел дурную репутацию, и привлекать к себе внимание в тёмное время суток очень не хотелось. Пропетляв между гаражами известной лишь Артёму тропинкой, друзья упёрлись в старый деревянный забор воинской части, густо увешанный поверху колючей проволокой.

— Куда ты завёл нас, Сусанин-герой? — В полголоса спросил Славка.

— Не ссыте, ребята. Я сам здесь впервой. — Сострил Артём, аккуратно открывая искусно проделанный лаз, которым он пользовался для прохода на работу. Давать круг длинной в километр до КПП ему никогда не нравилось. Тем более что его кандейка находилась практически возле ограды.

Пока Вяче подбирал себе старую военную форму из кучи ветоши, лежащей в углу артёмовской каптёрки, Торопов быстренько собирал в вещмешок всё, что могло пригодиться в подземелье. В результате получился вполне достаточный комплект для однодневного похода.

Приятели первым делом решили проверить металлоискателем отвалы, дно и стенки котлована. Ничего кроме разочарования, горсти медных монет, пары солдатских пуговиц и нескольких железяк, ржавенькими голосками хихикающими над незадачливыми кладоискателями, это не принесло.

Чтобы не терять даром время, пока Вяче бродил вокруг с прибором, пытаясь с помощью квадратно-гнездового метода охватить поисками максимальную площадь, прапорщик принялся осторожно разбирать кирпичную кладку тоннеля. И вскоре проём в стене стал достаточно широк даже для накачанного аспиранта. Артём, от природы жилистый и сухощавый, ростом напарнику почти не уступал, но при работе под землей ценил свободу действий.

— Давай сначала налево. Там ход короче, так мне кажется. Не дальше гаражей. Их когда строили, всё кессонами перекопали. — И Торопов, взяв в свои руки детектор, первым полез в пробитый проход.

Внутри оказалось ожидаемо пыльно, гулко, затхло и душно. На полу в свете фонарей то и дело мелькали мумифицированные останки грызунов. Повсюду валялись куски битого кирпича и какой-то непонятный мусор, приводивший самодельный агрегат в неистовство… Из-за небольшой высоты свода приходилось продвигаться то на четвереньках, то в полнаклона. Не прошло и пятнадцати минут, как тоннель закончился завалом.

— Всё. Приехали. — Обернувшись, буркнул Тёма двигавшемуся позади товарищу. — Разворачиваемся. Ни черта тут нет.

— Ну почему «ни черта»? Вот, глянь…

Торопов не без труда развернулся и посмотрел на ладонь друга, которую тот освещал фонариком. На ней лежала пара монет необычного размера и кусок выцветшей бумаги. «Как же я сам это не нашёл? Вот же пикалка бестолковая!»

— Чего это?

— Не то чтобы сокровища, но и уйдём не с пустыми руками. Рваная керенка, конечно, никому не нужна, а вот два серебряных николаевских двадцатчика, мал-мала, чего-нибудь да стоят. Особенно вот этот — 1901 года. На пивас, чтоб отметить это дело — точно хватит. К слову, чеканить их стали как раз тогда, до того такого номинала просто не было. Пятнадцать и двадцать пять. И еще зацени. — Вяче внимательно разглядывал монету в свете фонарика. — Вот тут на гурте — буквы минцмейстера — АР. Это редкая монета. Удачно.

— Что за минцмейстер?

— Начальник монетного двора, ну или еще кто из мастеров.

— Класс! Ну, чё, рванём в другую сторону? Только лучше оставить у выхода эту бандуру, нифига она тут не работает. Слишком много всяких железок вокруг. — Артёма грызла досада, что не он первый нашёл монеты. Вирус золотой лихорадки начал победоносное шествие в головах приятелей.

— Согласен. Хоть мешаться не будет.

С заметно прибавившимся оптимизмом они развернулись и стали продвигаться в обратном направлении, немного задержавшись возле проёма, чтобы перевести дух.

Артём, двигавшийся теперь позади друга, старался внимательно осматривать всё, что попадалось под ногами, но ему никак не везло. В глубине души он чувствовал растущую досаду, к тому же накатывала усталость и раздражение.

— Тёма, здесь сбоку, похоже, какая-то дверь или перегородка. — Оповестил Славка, остановившись, — Будем ломать?

— Не, не вздумай! И так тут всё еле держится. Над нами где-то экскаватор стоит. Не забывай.

— Блин, ладно. На обратном пути глянем.

Они стали продвигаться дальше. Но вскоре тоннель тоже закончился завалом.

— Я же говорил, что надо перегородку ломать! — Бросил Вяче с досадой. Ему, как более габаритному, разворачиваться в узком проходе было нелегко.

— Ладно. Уговорил. Хотя мне кажется, что это больше похоже на щит для укрепления стены. Вот сломаем его — и ага. Никто не узнает, где могилка бойца. Ещё и экскаватором сверху притопчет.

— Не ссы. Мы осторожно. По одной доске.

Добравшись до места, где из стены тоннеля выступал когда-то добротно сколоченный деревянный щит, приятели с помощью сапёрной лопатки осторожно отломали среднюю доску. Посветили фонариками. За щитом оказался ещё один тоннель.

— Видал! — Торжествуя, стукнул друга по плечу Вяче. — А ты: «завалит, завалит».

— Но по какой-то причине тот тоннель же закрыли. — Исходя из армейской выучки и накопленного на службе опыта, бывший прапорщик давно затвердил себе как непреложную истину, что в мирное время установленные заграждения ломать нельзя.

— Да ладно, сто лет он тут стоит — и не завалился. Боишься? Дык, я первый полезу.

— Без проблем! Лезь! — Соглашаясь, кивнул Тёма, театральным жестом указывая рисковому собирателю редкостей дорогу. Сорви-головой он не был и всегда предпочитал разумный риск. Найденная пара монет его уже не оправдывала.

Историк первым протиснулся сквозь остатки щита, выворотив попутно пару кирпичей.

— Ты поосторожней давай! — Недовольно бросил ему товарищ. — Смотри, куда прешь!

Но делать нечего, и он полез вслед за другом, подождав, пока тот продвинется на пару метров. Они проползли, как им показалось, метров десять. По прикидкам Артёма, через тридцать-тридцать пять метров должны были уткнуться в подвал двухэтажного здания «шестого отдела», где находился войсковой узел связи. А это было уже совершенно неприемлемо.

— Вяче! Что там? Далеко ещё? — Обеспокоенно спросил он у напарника.

— Не знаю. Пыльно очень. Фонарик не пробивает пелены.

Вдруг Славка резко остановился и сдал назад, повернувшись к другу.

— Там дальше опять досками заколочено. Причём, с той стороны.

— Твою мать! Всё-таки до связистов доползли. Хорош приключений, пошли домой, пока по башке не дали!

— А ты уверен? Сколько от котлована до твоих связистов?

— Ну, метров сорок…

— А мы проползли всего-то метров пятнадцать. Просто ме-е-е-е-едленно…

Торопов посветил фонариком на свою «монтану». Действительно. С момента начала похода прошло всего лишь сорок минут. И с учётом пройденного расстояния и остановок они ну никак до других казарм добраться не могли.

— Ну и что ты предлагаешь? — Спросил он, хотя ответ знал заранее, и тот был ему совсем не по душе в текущих обстоятельствах.

— Как что? Дранг нах не знаю куда, главное вперед! Чуйка шепчет, что мы почти у цели! Просто так никто ничего не заколачивает.

— Ты впереди — тебе и лопату в руки! — Запасливый прапорщик протянул другу сапёрную лопатку. — И не говори, что я тебя не предупреждал!

— Ты то же самое говорил тогда в заброшенном доме со старинными журналами. Помнишь?

Тот, конечно же, помнил. И то, как держал на одной руке Славку, когда ступенька деревянной лестницы провалилась. И как помогал ему дойти домой с обмотанной листьями подорожника и травой ногой, разодранной об старые гвозди, когда они нашли заброшенный колодец, в котором, по мнению своего неразлучного спутника по всем детским играм и делам, был спрятан клад. И другие подобные случаи, которыми изобиловали их юные годы.

Хворостинин принялся за доски. От стука и глухих ударов с потолка сыпались струйки пыли.

— Ты потише там! Не у себя дома! — Артём закрыл нос и рот от удушливой, вездесущей пыли воротником.

— Да всё, тьфу, ништяк. — Слова ломающего доски напарника прозвучали глухо и надсадно. — Я уже одну, тьфу, пыль рот и нос забивает, почти отодрал.

— Погоди! Все не выворачивай. Хрен его знает, что там. Вдруг братва с калашами повяжет? Там на узле засовская аппаратура стоит. Из-за неё и спецкабелей эту казарму сносить не стали. Так что «контрики» голову открутят махом, если что.

— Да ладно, ты лучше фонарик держи. Разберем доски, а потом посмотрим, кто там и где там…

Прошла минута, которая показалась вынужденному просто неподвижно сидеть Торопову часом.

— Тёма, там всё нормально. Похоже на небольшую комнату. Ящики какие-то старые и мусор на полу. Так что однозначно не «контрики». Я дальше ломаю.

Через несколько минут лаз был проделан.

Комнатка, где они оказались, была совсем небольшая — примерно три на четыре метра. Сводчатый кирпичный потолок был несколько выше, чем в тоннеле, так что друзья наконец-то смогли встать в полный рост. Возле одной из стен действительно стояла стопка ящиков. «Похоже, снарядные или патронные» — Отметил про себя имеющий военный опыт Торопов. — «И это плохо».

— Стой! Не трогай! — Крикнул он другу, который потянулся, чтобы снять верхний. — Это оружейные ящики!

— Нашёл, чем удивить. Я их видал и в фас, и в профиль.

— Чё, сапёр-любитель что ли? Откроешь — а там ржавая чека в гранате — и ага? Давай без меня…

— Вообще их от запалов отдельно держать должны… Не суть… И что теперь? Вот так всё бросим и уйдём ни с чем? Если хочешь — иди. А я буду с ящиками разбираться.

— Давай сначала всё тут осмотрим, а потом, когда уходить соберёмся, то займёмся и ящиками.

Тёма в тайне надеялся, что здравый смысл друга восторжествует над его старым хобби искать себе приключений на пятую точку. И даже уже пожалел, что позвал его в эту яму.

— Ладно. Они всё равно никуда не денутся. — Отозвался поумеривший охотничий пыл Хворостинин.

Артём мысленно выдохнул и стал осматриваться в комнате. Пошарив по углам, друзья нашли сломанный и сгнивший ящик с изъеденными ржавчиной остатками винтовок, что ещё более укрепило его решимость не трогать стопку, несколько старинных патронов и кучку истлевшей бумаги, бывшей когда-то керенками, по уверению опытного в таких вопросах дипломированного историка. Ничего существенного.

— Смотри сюда, братуха! Вот так они заколотили ход и вышли отсюда.

Хворостинин светил фонариком куда-то за стопку ящиков. Артем обернулся и увидел ещё один ход, перед которым была куча осыпавшегося грунта и кирпичей, из-за чего он был практически незаметен.

Чтобы пролезть в него, Славке опять пришлось немного попотеть с лопаткой. Но даже со стороны было заметно, что это ему только в радость. Наконец ход был откопан на достаточную величину, и Хворостинин, посветив фонариком, стал протискиваться в него.

— Ну что там? — Спросил Артём в пустоту лаза.

— Да всё норм, Тёмыч, не дрейфь! Тут ещё есть ящики. Лезь сюда!

Торопов нырнул в лаз и буквально через пару метров оказался в небольшой комнатке. Такой же, как и предыдущая. Возможно, что это вообще было одно помещение, разделённое толстой кирпичной перемычкой. Возле стены стояли всё те же ящики. Только нижний из одного штабеля совсем сгнил, рассыпав возле себя горсть патронов, и из-за этого весь штабель, кажется, грозил вот-вот обрушиться. В противоположном углу стояла лестница. Вернее, то, что от неё осталось. Посветив вверх, увидел над ней прогнувшийся внутрь ржавый люк. Скорее всего, он был засыпан сверху когда-то и забыт. И теперь вес грунта и ржавчина неумолимо ломали его крышку.

— А ты говорил — гранаты!

Он обернулся на Славкин возглас и оторопел. Тот абсолютно бесцеремонно вскрыл один из ящиков и с довольным видом рылся в содержимом. В свете фонаря одна за другой появлялись пачки старинных купюр.

— Смотри! А как упакованы — почти не испортились. Вот это я понимаю — улов!

Поставив светильник на соседний штабель, Хворостинин принялся деловито перебирать плотно завернутые в парафинированную бумагу пачки купюр разного размера. Деньги водопадом хлынули в его рюкзак.

— Значит так, слушай внимательно, повторять не буду, — белозубо улыбнулся счастливый кладоискатель, — самые дорогие и ценные для коллекционеров — купюры до 1912 года. Я тут глянул мельком — сохранность почти идеальная, если все срастется — сможем стать главными на этом рынке по всей стране. Тут, конечно, надо не суетясь действовать. Будем скидывать понемногу и в разных местах.

— Слушай, Вяче, а почему нужны банкноты именно до двенадцатого года?

— А, это просто, — быстро отозвался тот, продолжая сосредоточенно и сноровисто осматривать очередную пачку, — в годы Первой Мировой началась инфляция. Так что и купюр печатали больше. А после Революции вообще — гиперок. Знаешь, что самое смешное? Большая часть — процентов девяносто, не меньше — николаевских денег — даже и 1898 года и позднейших — реально напечатаны в семнадцатом году. При этом даты там стоят прошлых лет. И только номера серий отличаются. К слову, и большевики продолжали шлепать «царские деньги» до конца декабря 1917. Подписывал их некто управляющий Шипов. Самый цимес — это, конечно, банкноты номиналом от трехи до пятисотенной 1898 и 1899 годов выпуска. Спросишь почему? Как раз потому, что именно их и не копировали в семнадцатом году. Если отыщем сколько-то их в пачках, считай, будет бонус.

— Слушай, вот мы счас так дерибаним, а ведь это же серьезная находка по идее. Историческая. Откуда они тут, как думаешь?

— Грузите апельсины бочками. И не заморачивайтесь, мон шер.

Заметив требовательный взгляд друга и суровую складку, прочертившую его нахмуренный лоб, историк сменил тон и уже серьезно ответил напарнику.

— Здесь и керенки, и сибирки есть. Но их мы брать не будем — мусор, одним словом, в плане продажи — ни о чём. Очевидно, закладку сделали году в 1919, когда Омск взяли большевики в ходе осенне-зимнего наступления. Тупо не успели вывезти, а сдавать врагу не захотели. А мерзлый грунт фиг отковыряешь… Вот и вся любовь. Золото ушло с эшелоном, а банкноты скинули сюда — в тайный подземный ход, что успели. Бардак тогда царил невероятный. Так что не удивительно, что про них забыли. Или погибли те, кто знал, в круговерти войны или в том же Ледяном походе.

— Дело ясное, что дело темное.

— Да, за этими бумажками большая трагедия целой страны. Может, лет эдак через сто и про наше время так скажут… Ладно, нафиг лирику. Не время разбираться и вникать в детали. Выкидывай из своего рюкзака все железяки, и давай его сюда, мой скоро заполнится.

Первый ящик мгновенно опустел, и они принялись за второй. Потом стали снимать третий.

Тёма потянулся помочь другу, но не успел. Неловкое движение. Шорох падающего штабеля вывел его из оцепенения.

— Славка, что у меня на ноге? — Прошипел он, когда подставив плечо под падающие ящики, почувствовал, как что-то больно, до искр из глаз, ударило по правой стопе.

— Спокойно. Не шевелись. Это граната. — Стараясь быть спокойным, почему-то тоже шёпотом отозвался напарник, мгновенно растерявший все недавнее веселье и задор.

Артём опустил глаза. И увидел в свете фонаря возле своих ног чугунное рубчатое яйцо гранаты. Чека, к счастью, осталась на месте. Холодный пот прошиб его. Ситуёвина — хуже некуда. Ящики — тяжеленные, явно с боевым железом. Он понимал, что на решение считанные секунды. Потом — как распорядится Судьба…

— Забирай рюкзак, инструменты и выходи отсюда. — Слова звучали, как боевой приказ, не допуская и тени возражений. — Как освободишь проход, крикнешь. Я постараюсь нырнуть в лаз рыбкой, а ты на той стороне хватаешь меня за руки и быстро тянешь. Понял?

— Тёмыч, всё сделаю, не сомневайся… — Друг моментально уловил, что сейчас не до обсуждений и без проволочек выполнил приказ. — Я сейчас… Пулей…

Последнее, что Славка еще успел — выбросил через узкий проход оба рюкзака, полные добычи. Бросал сразу с двух рук. А с учетом веса каждого, плотно набитого резаной бумагой, это был поступок, достойный если не Голиафа или Геракла, то Терминатора-Шварца — точно.

— Стой! — Надсадно дыша, сквозь зубы прохрипел Артем. — Сначала разломай лестницу и дай мне две жердины подлиннее.

Идея была так себе. Одну поставить как опору для штабеля и подпереть другой. Чушь, конечно, учитывая прочность гнилой лестницы, но это могло добавить пару секунд. А это — практически жизнь. Когда всё было готово, Артём плавно отпустил штабель и нырнул в лаз так, как никогда этого не делал. Рыбкой. Змеёй в броске за добычей!

Вяче не подвёл. Ручку фонаря он, чтобы освободить руки, сжал зубами. Ухватил летящего друга за вытянутые вперед ладони и со всей дури дернул на себя и вбок, сам опрокидываясь назад и на спину. Больший вес, да и просто серьезная физическая сила сделали свое дело. Так что полет вышел долгим и даже с ускорением. В итоге Торопов жестко приземлился, едва не врезавшись головой в противоположную стену. Столкновение смягчили те самые рюкзаки. Последнее, что он запомнил — как сверху его прикрыло тело товарища. А потом грянуло…

Славка очнулся в кромешной темноте. Голова противно гудела. Полная тишина. Мерзкий запах горелой взрывчатки и прогорклой пыли, забивающей рот и ноздри, не дающей вздохнуть полной грудью. Только теперь он осознал, что лежит лицом вниз, вжавшись в грязный земляной пол. Попытался что-то сказать, позвать Артема, но из горла не удалось выжать и хрипа. Или он даже себя не слышал?

Начал ощупывать вокруг руками, пытаясь отыскать фонарь. Но безуспешно. Зато в процессе обнаружил рядом с собой неподвижное тело напарника. Прижал в потемках руку к его шее, чтобы проверить, есть ли пульс. И с огромным облегчением убедился, что тот жив, пусть пока и в полном ауте. Ничего не оставалось, как только начать его тормошить. Усилия увенчались успехом, и тот слабо зашевелил руками.

Слух к обоим пока не вернулся. Зато очнувшийся бывший прапорщик и заядлый курильщик нашел решение второй проблемы — обеспечил освещение. Беззвучно сработала «зиппо», и каморку осветил короткий желтоватый всплеск пламени. Пыль клубилась в замкнутом пространстве, заслоняя обзор, но друзья смогли разглядеть главное — они целы и почти невредимы.

Славка, забрав себе зажигалку, не вставая, прямо на четвереньках пополз, как ему показалось, в сторону выхода — к основному тоннелю. И тут его поджидал огромный, просто колоссальный облом. Никакого прохода и тоннеля просто не было. Стена без единого признака лаза или отверстия. Он на миг усомнился в своем здравом рассудке. Потом подумал, что может, ошибся направлением, списав временное помрачение на контузию. Упрямо сжав зубы, двинулся все так же на карачках по кругу вдоль стен с твердым намерением обойти все помещение. Обойдя половину комнаты, наткнулся на практически заваленный проход, из которого, как ему показалось, тянуло сквозняком и почти свежим воздухом.

Завершив осмотр, он убедился, что единственное отверстие в их «погребальной камере» — тот самый короткий лаз, через который они так акробатически сиганули за миг до взрыва. Было от чего расстроиться, но тут появился первый лучик позитива. Слух Вяче уловил какие-то вибрации.

«Я слышу!» — мысленно возликовал он. Поднявшись на ноги, подошел к успевшему принять сидячее положение и внимательно следившему за его перемещениями другу.

— Выход пропал, — прокричал, усевшись рядом и вернув зажигалку хозяину, который тут же бережливо погасил огонь.

— Не ори, я тебя слышу. Куда он пропал? Завалило?

— Никуда. Его вообще нет. Стена глухая.

— Так не бывает, — убежденно заявил прожженный реалист и технарь.

— Ага, — легко согласился Славка, — но факт. Есть только лаз в комнату, где был взрыв. И вроде оттуда есть приток воздуха, типа ветерка.

— И чего нам делать? — Артём закашлялся.

— Ждать, пока нас откопают, точно не резон. Сначала спасут, потом посадят. Хотя, нет, не посадят. Просто заровняют, сказав, что так и было.

— Хе, а не факт, что и будут спасать. Они про нас ничего не знают. А раз что-то рвануло под землей — сначала вызовут саперов. Долгая песня.

— Значит, надо самим выскребаться. Только, как и куда, как думаешь, Тёма?

— Помнишь люк в той комнатке? Его взрывом могло вырвать. Сквознячок как раз на то и намекает.

— Вариант, — протянул задумчиво Вяче. — Предлагаешь туда ползти? А если там еще снаряды или гранаты неразорвавшиеся?

— Риск есть. Но после такой детонации — маловероятно.

— Логично. Тогда чего время терять. Хрен ее знает, сколько еще свод выдержит. Хватай рюкзак, и поползли туда.

— Сначала надо отыскать фонарики и лопатку. Иначе сквозь завал мы будем проскребаться до одурения.

— Согласен, тогда руки в ноги и начали.

Поиски принесли свои плоды. Жаль только, мощный аккумуляторный «прожектор» Хворостинина разбился, зато небольшой фонарик уцелел и после пары простейших манипуляций даже включился. Эмэсэлка тоже нашлась. И Тёма, первым завладев инструментом, решительно принялся за дело.

Голова у обоих всё ещё гудела, поэтому откапываться стали по очереди. Но всё увеличивавшийся поток свежего воздуха манил к себе, опьянял и придавал сил. Обычный человек скажет: "Ну, свежий осенний воздух. Ну и что?". Но после пережитого кошмара и подземелья он был желаннее всего на свете. Артём даже внутренне был готов бросить здесь весь найденный клад, лишь бы снова оказаться на своей скамейке. Пусть и без копейки в кармане. Чтобы просто дышать. Самым обычным воздухом. И забыть обо всём, что случилось сегодня.

— Чего завис, парашютист? — Славка, пыхтя, сунул в руки напарника лопатку и отполз в сторону, освобождая «рабочее место землекопа». — Немного уже осталось.

И вот, Торопов уже смог, словно червяк, проползти наружу. Так копать стало немного легче. Следом Славка, не без помощи друга и ценой оторванной лямки, пропихнул свой объемистый синий рюкзак. Это тоже поспособствовало увеличению лаза. Вскоре приятели лежали на земле и наслаждались пьянящей свежестью холодной ночи.

Они смотрели на звёзды сквозь качающиеся под ветром кроны деревьев и, казалось, что больше ничего в жизни уже и не надо. Вот оно — счастье…

— Никогда столько звёзд не видел. — Задумчиво выдохнул Вяче.

— Так в городе их и не разглядишь. Света слишком много. Другое дело в деревне…

Оба одновременно замолчали. Потом резко сели и стали оглядываться.

— Ты что-нибудь понимаешь? — В голосе Славки чувствовалась тревога. — Где город-то?

— Видимо, взрывом район обесточило. — Бывший прапорщик чувствовал, что говорит чушь, но эта версия была единственно возможным объяснением полного отсутствия огней вокруг.

— Где строители и экскаватор? — Хворостинин включил фонарик и повёл лучом вокруг.

Друзья находились на склоне относительно небольшой воронки, не более двух метров глубиной и метров шести в диаметре. Вокруг росли березы, ветви которых, строго по периметру ямы, поломало недавним взрывом. Больше ничего увидеть не удалось. Славка пытался даже прислушаться, но то ли ветер, то ли последствия контузии помешали ему.

— Чего делать будем? — Спросил он у товарища.

— Есть пара вариантов, — отозвался тот. — Первый. Находим Полярную звезду. И по ней идём к железной дороге. Она от нас должна быть на юго-востоке. Метрах в двухстах-трёхстах. Но настораживает, почему мы её не видим. Второй же вариант — самый простой. Посвети-ка…

Он подставил под луч безотказную "монтану".

— Вот. Сейчас уже начало четвёртого. Скоро, по идее, рассвет. Можно остаться и тут. А там будет день и будет пища. — Чувство юмора с уходом головной боли потихоньку возвращалось. — Ваш вариант, сударь?

— Ладно, знаток географии. Как там у вас в авиации? Приземляйся на резервный аэродром, — Славка первым плюхнулся всей тушей на траву и хлопнул по земле рядом с собой. — Будем заправляться и прогревать двигатели. — Доставая из-за пазухи фляжку с коньяком, не способный надолго впадать в уныние, включил он «бодряка».

— Вот это дело! Хотя с закусью у нас проблемы. — Одобрил Торопов.

— Зато денег — полные чемоданы…

И они еле слышно рассмеялись, сил на большее просто не осталось.

Допив коньяк и отдышавшись, друзья почувствовали потребность действовать или хотя бы обсудить обстановку.

— Тёма, и долго нам так сидеть? Толку? Твоя версия про обесточивание — почти наверняка — не в дугу, хотя, признаюсь, вышла удачной. Тогда вопрос — а где мы вообще? Стоит это выяснить и как можно быстрее.

— Можно пойти к реке. — Размышляя вслух, отозвался Артем. — Иртыш по идее во-о-он там, — он махнул в потемках и сам понял, что сглупил — друг совершенно точно не мог разглядеть в потемках его жеста. — Но я бы спешить не стал. Темно, еще ноги поломаем. Рюкзаки тяжелые.

— Вопрос в другом. Мы сейчас сидим в каком-то лесу. Ни одного признака цивилизации вокруг. Ближайший лес в городе — это парк на Красной Звезде. Но, согласись, так далеко мы проползти никак не могли. Это с одной стороны. Если мы все еще на территории твоей воинской части — то утром нас обнаружат и повяжут. Так что надо уходить как можно дальше.

— Я не знаю, где мы, но точно не там. Некому приходить и вязать. Батарейки в фонарике сдохли. Разве что костерок развести или факел сделать…

— Почему бы и нет? Факел — это тема. Один минус, с ним нас точно спалят сразу. Ночью мы будем очень заметны издалека. — Проявляя непривычную для себя осторожность, отозвался Вяче.

— Ты чего-то опасаешься?

— Всего. Мы чудом выжили. Вокруг не пойми что. У нас два рюкзака, битком набитые старинными купюрами в отличном состоянии. Не меньше двухсот пачек, по сотне банкнот в каждой. Двадцать тысяч штук. Условно будем считать, что каждая стоит по три бакса. Смотря, какого года. Итого шестьдесят тысяч долларов. По тридцать на каждого. И это не считая твоей медали. Я эту арифметику к чему привел? Ходим мы такие с факелом в ночи и с мешками денег, блин… Может, и правда лучше до утра переждать…

— А я о чем?

— К слову, в районе твоей воинской части леса на картах отмечались только до сороковых.

— Это ты к чему?

— Да так, просто для информации.

— Стоп. Слышал звук?

— Нет. Сказать по правде, я еще не очень в плане слуха…

— Вот опять и даже громче стал. Неужели не слышишь, или у меня уже глюки?

— Вроде чего-то такое и мне показалось.

— Точно был звук. Пошли в ту сторону. Смотри, вроде начинает на востоке светлеть.

— Не факт, — неуверенно отозвался Вяче. — Знаешь, дружище, башка трещит. Надо бы аспирина выпить и полежать. Но видно, не судьба.

Артем оказался прав, и пока они шли, небо еще немного просветлело. В предутренней полутьме стали различимы детали и горизонты. Впереди стала видна двойная нитка сияющих сталью рельсов.

— Железная дорога? — пропыхтел Славка.

— Она тут и должна быть, — услышал он спокойный ответ.

— Ага, только это единственное, что так и должно быть, зато вокруг всё не так.

— Тоже верно. Смотри, это же дым!

Со стороны вокзала по широкой дуге в их сторону шел настоящий паровоз, выбрасывая из высокой трубы мощный столб черного дыма и громыхая колесами на стыках. Путь себе он освещал мощным прожектором. За ним тянулась длинная череда грузовых вагонов.

— Да что это такое вообще? Ёпрст! — почти возопил от возмущения Вяче. — Это бред? Нас накрыло, и мы в коме? Может, мы уже умерли и теперь… — Он подавился словами, осознав всю их абсурдность, — Черт, что же это. — Уже без прежнего запала и надрыва пробормотал он себе под нос.

— Братуха, мы попали. Точно тебе говорю. Теперь бы только понять в «когда»…. — Потерянно отозвался Артем.

— Это как раз самое простое, — уныло, с безнадегой, механически выговаривая слова, ответил Хворостинин. — Мост уже построен, — Махнул он рукой в сторону проступающих вдалеке из темноты ажурных стальных ферм, соединяющих берега широкого Иртыша, — значит, год точно не ранее 1896 года. Состав прошел вдоль берега в сторону центра Омска. Там сейчас прямо перед будущей Транспортной академией — городская станция ЖД и причал. Примерно, где будет потом Ленинградский мост. Значит, уже точно двадцатый век. Горветку запустили около 1902–1903 годов. Как станет светлее, смогу точнее сказать.

— Надо отыскать газету и тогда станет ясно, какой сегодня год, месяц и день.

— Тоже вариант. Но можно и просто тумбу найти с афишами и газетами. — По-прежнему уныло и вяло ответил Славка.

— А чего ты так приуныл, дружище?

— Сам не знаю. Просто это уже как-то слишком. Сначала менты, потом бандиты, потом взрыв, потом выкапывались, и теперь вообще мрак и полный конец обеда.

— Это ты про что сейчас? Какие менты и бандиты? Почему я ничего не знаю?

— Не было времени тебе рассказывать. И не хотел тебя впутывать в свои проблемы.

— Ты вот что, Вяче, имей в виду, никаких твоих и моих проблем — все решаем вместе. Никаких секретов. Компренде? И не грусти. Главное — мы живы. Да и деньги наши теперь могут стоить куда больше, чем пара-тройка баксов за бумажку.

— Это верно, — оживился Вячеслав. — По нынешним временам даже тысяча рублей — состояние. Жалование генерала пятьсот рублей в месяц. А у нас только в одной пачке этих пятихаток — сотня.

— Вот, совсем другое дело. Узнаю друга Вяче. Предлагаю выдвигаться к вокзалу и там оглядеться.

— Не спеши, Тёма. Солнышко еще не поднялось, но уже и так понятно, что мы учухались в хлам. Надо мало-мальски себя в порядок привести. И убрать самые броские и отличающие наш внешний вид от местного настоящего. А тогда уж и шагать. Соваться в центр нам пока рано. Тут я с тобой согласен.

— Может, к «железке» выдвинемся? Там и газетку купить сможем и вообще… — Что Артем подразумевал под этим «вообще» так и осталось неизвестным.

— Так-то да. Там сейчас переселенцы тысячами временно селятся. Бараки, землянки, шалаши и палатки. Короче, натуральный дурдом на колесиках. Самое подходящее место для нас. Только есть одно «но».

— О чем базар?

— Ты в курсах «за жандармов»?

— Издеваешься? Само собой! Политический сыск и тэдэ.

— Тоже верно, мой технически подкованный друг, но не совсем. Большая часть корпуса занята сейчас охраной железных дорог и станций. Считай, две трети штатного состава. То есть, именно на станции проще всего наткнуться на ребят в «лазоревых мундирах» по словам бессмертного классика. А оно нам надо?

— Стопудово нет. Еще и документы у нас потребуют или содержимым мешков поинтересуются. Тут нам и амба.

— Во-о-от. Тоже правильная тема. При тебе какие-то доки имеются? Военник, паспорт, права водительские? Или вообще любые вещи с датами. Лучше все припрятать. Если нас случайно повяжут — не отмоемся.

— Это все верно, но ты не ответил на вопрос. Колись, историк-краевед, чего там на текущий момент с документами в романовской империи?

— Да не парься. Деньги есть — все разрулим. В эти времена паспорта не самая востребованная штука. В крайнем случае, скажем, что потеряли. Только надо будет легенду подходящую сочинить. Но в принципе никто к нам цепляться не должен. Вроде как, — уже не так уверенно закончил специалист-историк.

— Ну, поглядим. Нам бы сейчас угол снять или квартиру, или дом, или флигель какой. Вот так с полными мешками денег ходить — не особо умное дело.

— Кто бы спорил. Доберемся до жилья, спросим у людей. Но сначала давай лучше к речке спустимся и умоемся. А то видок у нас — прям, не знаю даже, как лучше охарактеризовать… слов не хватает, одни маты…

[1] МСЛ, эмэсэлка — малая саперная лопатка. В данном случае Артем не верно называет малую пехотную лопатку (МПЛ) саперной, но ему так привычней.

Глава 4

Друзья перебрались через рельсы и двинулись к близкой уже реке. Иртыш мерно катил свои прозрачно-зеленоватые воды вольно и широко. Прибрежные заросли ивняка скрыли попаданцев от чужих глаз. Они скинули верхнюю одежду и принялись ее вытряхивать и чистить.

— Надо и ботинки помыть от грязи, — пыхтя от натуги и отплевываясь от пыли, облаком поднявшейся от выбиваемой одежды, сказал Вяче.

— Не факт. Если у меня хоть и кирзовые, но сапоги, то ты, пижон, в тоннель в модных кроссовках полез. Так что лучше пусть остаются замазанными для конспирации.

— Логично. Надо решить, что дальше делать будем.

— А чего тут думать? Поищи среди пачек бумажки самых старых лет и шагай к вокзалу, там, наверняка, лавки с готовой одежкой есть или старьевщики какие… Вот и купишь нам шмотки и обувь. Оденемся на местный манер, уже проще дышать. А дальше видно будет.

— Все верно. Есть там уже базар на месте будущего Ленинского рынка.

— Только не рискуем ли мы? Заявишься весь такой непонятный с кучей бабла, купишь всякие ништяки. Подозрительно. Стуканет на тебя городовому и поведут под белы руки до выяснения в околоток.

— Это вполне вероятно. Значит, надо будет разбить процесс на две части. Сначала прикупить чего попроще — здесь, на Атаманском хуторе. А потом уже в городе — приодеться по господской моде. Всего делов. — Вячеслав поковырявшись, смог отобрать десяток синих пятирублевок 1895 года, пояснив другу:

— Эти уже точно будут в ходу.

А затем достал из другой пачки купюры по десять рублей.

— Эти все 1898 года. Тут немного сложнее. Хотя, вроде должен быть двадцатый век на дворе. Пять с собой возьму, а остальные тебе оставлю. Тут штук десять. Мало ли… Пусть будет резерв на всякий пожарный.

Он залез в боковой карман своего рюкзака и вытянул оттуда коричневую кожаную кобуру.

— Помнишь? Тот самый маузер.

— Взял, всё же, с собой и мне ничего не сказал? — Не без укоризны отозвался Торопов.

— Да, ссыкотно было без оружия после недавних заморочек. Решил рискнуть. Патроны, конечно, старые. Фиг знает, как будут работать, но все равно. Раз уж ты остаешься с двумя мешками денег — лучше вооружиться. Начало 20-го века — не самые спокойные времена в нашей истории и в Омске конкретно. Террористы, бандиты. Веселуха, одним словом.

— Неужто обстановочка тут круче нашей?

— Трудно сказать. Думаю, наши бандиты еще и фору могут дать здешним. Ладно. Держи ствол, учить тебя обращению с оружием, надеюсь, не требуется?

— Поговори еще, поговори, студентик-откосник… Старый солдат борозды не испортит.

— Ага, но и не вспашет… — припомнил редко упоминаемое окончание пословицы Славка с улыбкой.

Артем поначалу улыбнулся в ответ одними глазами. Потом, посерьезнев, подошел к другу и, положив ему руку на плечо, негромко и очень искренно сказал:

— Ты там поосторожнее, братуха.

— Не учи ученого, сапог профессиональный.

Отшутился Вяче, которого и без того ощутимо потряхивало от предстоящего близкого контакта с прошлым. Ставшим в одночасье их единственным настоящим.

Они помолчали несколько секунд, потом наш историк-краевед и хрононавт повернулся в сторону города, и, уже сделав первые шаги, бросил через плечо:

— Давай тут, не скучай, я пошел. Вернусь примерно часа через два, вряд ли раньше успею обернуться и все дела порешать.

Уже выбираясь на косогор, Вяче подумал, что будет логичнее выправить подол рубашки из штанов наружу и подпоясаться, таким манером он хотя бы немного, но будет больше походить на местного жителя.

По утренним улицам вместе с Вяче шли на работу мужики, бабы — спешили на рынок и в продуктовые лавки — прикупить свежего хлеба, молока и прочей снеди.

Немногочисленные масляные фонари уже оказались погашены, немощеные улицы под ногами многих тысяч обитателей Атаманского хутора поднимали тучи пыли. Славка мысленно прикинул, что как раз отсутствие дождя — скорее плюс, чем минус. Пыль что — тьфу, а вот грязь и слякоть на быстро становящихся непролазными улицах — это беда.

Мимо проходили и проезжали верхами чубатые казаки в неизменных фуражках с зелеными или алыми околышами и темно-зеленых суконных шароварах с неширокими красными лампасами — цветов униформы сибирского казачьего войска до изменений, произведенных в 1909 году. Впрочем, многие казаки носили такие и позднее, так что определить по таким признакам хотя бы приблизительную дату не представлялось возможным.

Поглядывали они вокруг снисходительно и свысока, явно ощущая себя хозяевами стремительно разрастающегося хутора. Уже на базаре заметил Славка и первого настоящего городового. Усатого, поджарого мужика с военной выправкой и шашкой на перевязи через плечо. Его он предпочел обойти стороной. Вяче давно пришел к выводу, что от служителей закона лучше держаться подальше. А в нынешних непростых обстоятельствах это правило требовалось возвести в степень непреложного принципа выживания.

На базаре в многочисленных лавках нашлось все, что могло потребоваться. Первым делом Славка купил у бабки два горячих, с пылу с жару, пирожка — один с капустой и второй — печенью. И с удовольствием их принялся жевать. Получив с найденного двадцатчика горсть мелочи, за копейку приобрел у мальчишки-разносчика свежую газету и быстренько глянул дату.

— Шестое сентября одна тысяча девятьсот десятого года. Как с куста. Наше вам с кисточкой. Ну, дела… — Едва слышно пробормотал он себе под нос, с ему самому не ясным ощущением. Как относиться к такому выверту судьбы, он еще просто не мог определиться.

— Утрясется, устаканится, а там, глядишь, разберемся, — почти успокаивая сам себя, опять прошептал он.

Быстренько прокрутив в голове, что там в сентябре могло случиться и ничего толком не вспомнив — основные события в Омске того года происходили летом — и приезд Столыпина, и трансконтинентальный автопробег. А главное, что ждет город — это Омская выставка, которая еще только готовится, ее проведение намечено на лето 1911 года. Славка пришел к выводу, что в ближайшем будущем не ожидается особых происшествий и потрясений основ.

Вячеслав, много раз изучая материалы начала 20-го века по Омску и всей России, точно знал, что в те времена в городе процветала всяческая преступность. Одних только видов карманных воров и прочих домушников, форточников, ското- и конокрадов, мошенников и прочей сволочи водилось великое множество. В свою очередь, они еще и подразделялись на разные узкие специализации. Понимая, что его внешний вид может привлечь нежелательное внимание, постарался предельно обезопасить себя.

Не входил в толпу, не позволял никому приближаться к себе и тем более сталкиваться, поглядывал за спину и в целом держался настороже. Что и принесло закономерный результат. Никто его так и не обчистил. Взятые им с собой деньги спокойно перешли в руки «правильных» торговцев.

Первой на его пути из числа нужных попалась обувная лавка Лапиной. Как явствовало из вывески. Заморачиваться он не стал, а просто прикупил две пары яловых сапог по размеру, а к ним портянки. Заодно взял и большой брезентовый мешок для всех своих покупок. Переобуваться пока не стал.

Следующим пунктом программы стала лавка готового платья Ноздрина, где Хворостинин приобрел перчатки, две пары штанов, две глухие — под горло — черного сукна жилетки, несколько опять же темных, недлинных рубах-косовороток с воротниками-стойками, пару простецкого вида пиджаков и коротких — с полами чуть выше колена темной шерсти то ли полупальто, то ли бушлатов с отложными воротниками. Добавились и прочие необходимые мелочи.

Вещи большей частью были неновыми, хоть и крепкими на вид, но все равно обошлись Славке в кругленькую сумму. Только за одежду пришлось отдать без малого двадцать рублей. Лавочник, если и подивился щедрости трат раннего посетителя, то виду не подал, выдал необходимую сдачу и вежливо проводил до выхода.

Задерживаться Вячеслав больше нигде не собирался, вот только ноги сами завели его в попавшийся по пути оружейный магазин Большакова. Где он не удержался и прикупил пару крепких охотничьих ножей, как отрекомендовал приказчик в лавке:

— Обратите внимание. — На прилавок легли два классических финских ножа в кожаных ножнах с белыми стальными наконечниками и обоймицами. — Клинки стали высшего сорта, отличной закалки, рукояти черного дерева. Финской фабрикации «Фискарсъ». Эти по пять дюймов длиной — ценой по три рубля за каждый. Есть также четыре с четвертью и четыре с тремя четвертями длины клинка.

Взял в руку, покрутил, посмотрел заточку. Вроде, все отлично.

— Давайте оба.

— С вас шесть рублей, — скрывая беспокойство и неуверенность в платежеспособности клиента, приказчик постарался легко произнести свою фразу.

Славка протянул ему десятку и быстро получил сдачу, но сначала стал свидетелем картины, как продавец тщательно изучает банкноту — не подделка ли… Пока шло время, Вяче стоял и вздыхал, заглядываясь на ружья и револьверы, но так и не рискнул покупать, дабы не привлекать к себе лишнего внимания.

Магазин, расположенный в казачьем поселении, логично располагал широким выбором магазинных винтовок всех калибров, охотничьих ружей, револьверов и пистолетов. А также всякого необходимого снаряжения для войны, самообороны и охоты.

Подумав еще немного, все же взял пачку на сто патронов под свой маузер 6,35-мм, который даже после введенных после революции 1905–1907 годов новых правил под ограничения не попал в виду своей малокалиберности и продавался совершенно свободно наряду с гладкостволом. Пришлось отдать еще пять с полтиной. Итого он и в оружейном облегчил свой карман на одиннадцать рублей.

Напоследок посетил на базарной площади шапочную лавку Смирнова — где прикупил два картуза. Теперь оснащение одеждой можно было считать завершенным.

— Ну что, о деле мы позаботились, пора и поразвлечься чуток. Курево у Артема кончилось, а вот как раз и табачная лавка, надо заглянуть, проявить заботу о друге, так сказать. Сигары нам ни к чему, трубочный табак — тоже побоку. А вот папиросы — самое оно.

В лавке он остановил свой принципиальный выбор на продукции местного омского завода Серебрякова. А вот что конкретно предпочесть — вопрос. Прикинув, что к чему и что почем, окончательно определился, что возьмёт только лучшее. Проблема крылась в том, что и в этом случае на прилавке имелись в наличии сразу три подходящих варианта. Пачки «Высшаго сорта А.» зеленоватая № 17 и красноватая № 3 — по пятнадцать копеек за десять штук. И синяя пачка высшего же сорта, но уже с буквой «Б.» — 25 копеек за 25 папирос. На всех в самом центре размещалась картинка с медалью и надписью: «Высшая награда — GRAND PRIX. Марсель 1908».

Любопытно, что прямо на коробке было напечатано: «В Тоб. и Томской губ и в Акмол., Семипал. обл. цена 25 шт. — 26 коп, в прочих местах Сибири — 27 коп.»

А ниже указывалось, что «На основании статьи 40 Устава объ. акц. общ. изделия запрещено продавать дороже выставленной цены». Вот такие методы. Ни много, ни мало.

В итоге Вячеслав купил все три пачки, подумав, что Артём на месте разберется, какой вариант ему больше нравится. Сам Хворостинин не имел ни малейшей склонности к табаку и, соответственно, оставался к куреву равнодушен. Зато пиво он всегда уважал. Потому и купил пару бутылок-кеглей Талицкого завода наследников Поклевского-Козелл — сортов «Экспорт» и «Баварское», опять же с золотыми медалями 1887 года на этикетках. Решив, что надо подкормить друга, прикупил по пути каравай черного хлеба и несколько жареных пирожков у всё той же торговки, по-прежнему стоящей у базарных ворот.

Волочить объемистый мешок оказалось занятием не из веселых. Пока Славка дошел до берега, успел упреть и притомиться. Он все же оглядывался несколько раз по пути, но груз за плечами мешал часто вертеть головой.

— Нет, ребята, — пропыхтел он еле слышно сам себе, — так дело не пойдет. Таскаться на своих двоих — оно, конечно, полезно, но нафиг-нафиг. Надо чего-то с колесами решать. Велик, коляску с бубенцами, так- их- раз- так, или какой-нибудь мотор, что объективно лучше всего. Деньги есть, помнится, по нынешним временам новая тарахтелка стоит примерно две тысячи… У нас точно с запасом хватит и не на одну… Надо будет с Тёмычем это дело обкашлять в ближайшее время.

* * *

Утром того же дня Гриня Жиган, начинающий грабитель восемнадцати лет от роду, успевший отсидеть по малолетке и нынче промышлявший воровским делом в банде Седого, прогуливался по базару, присматриваясь к «подходящим» клиентам. Деньги, добытые в недавних грабежах, подошли к концу, а жить красиво хотелось с неослабевающей силой. Вот тогда Гриня и заметил странного покупателя с мешком на плече.

Дождавшись, пока «персонаж» покинет обувную лавку, Жиган сунулся туда следом и поинтересовался у разом обомлевшей от страха торговки, что покупал недавний посетитель. Лапина запираться не стала и рассказала про две пары яловых сапог, червонце и сдаче в четыре рубля. Кивнув и цыкнув зубом, Гриня проследил за ничего не замечающим Хворостининым до лавки готового платья Ноздрина и даже подглядел через стекло за покупками и расчетами за двойные комплекты вещей. Поняв, что к чему, Гриня опрометью бросился к своему предводителю, который в это самое время мирно попивал чай в кабаке.

— Слышь, Седой, тут вроде дело наклевывается. Нашел «клиента» странного. Здоровенный шкаф. И вроде при бабках. Покупает вещи для двоих. Денег не считает и не торгуется. Слышал, тут недавно двое варнаков контору торговую обнесли богато, может, это они и есть? В любом раскладе, надо бы их заставить с нами поделиться. Как думаешь? Вроде не нашей масти, не воровской, скорее, из политических.

«Седой», спокойно допив чай, расплатился с половым и, поднявшись из-за стола, бросил коротко:

— Веди, посмотрим на него.

К тому времени, когда бандиты отыскали Хворостинина, Вяче уже успел закупиться в оружейном. Так что засекли его только возле шапочной и картузной лавки Смирнова.

— Так, проследим до места, думаю, они недалеко прячутся. А там решим, чего с ними делать. Ты, Жиган, иди первым, а я чуть позади, чтобы всей толпой не шляться и этого пижона не спугнуть.

— Понял, Седой, все сделаю в лучшем виде. Он от меня никуда не убежит…

Торопов, берег Иртыша, утро 6 сентября 1910

Проводив друга, Тёма, развернувшись лицом к реке, с удовольствием потянулся, ощутив тепло осеннего солнца. Щурясь от зайчиков, играющих в мелких волнах, он огляделся вокруг.

Слева вдали виднелись ажурные фермы железнодорожного моста, по которому как раз в это время неторопливой змеёй под размеренное пыхтение и перестук колес переползал товарный состав. Из толстой трубы локомотива валил густой дым и пар.

"Ну, прям Змей Горыныч", — Подумалось ему. — "А вот и Ильи Муромцы в караульных будках по обе стороны от въезда-выезда. Значит, в случае чего, этот путь на левый берег нам заказан».

Недалеко от полотна железной дороги располагался грузовой порт. Только он совсем не походил на тот, что знали друзья. А являл собой сумбурное нагромождение деревянных пирсов, бесконечные кипы грузов на открытых площадках и колёсных судов вперемешку с лодками местных жителей. Несколько из них как раз отходили, очевидно, на промысел.

"Интересно, а есть тут рыбнадзор?" — Торопов силился разглядеть, чем же принято ловить рыбу в этом времени. Ведь время шло, и вопрос еды и её добычи вставал в полный рост. Вдруг у Славки ничего не срастётся?

А Иртыш что в будущем, что в настоящем прошлом оставался красавцем. Не то, что закованным в бетонные кандалы конца двадцатого века… Почти напротив того места, где сейчас стоял Артём, находился остров. В будущем он сместится несколько ниже по течению. Но в остальном он выглядел точно таким же, как и многие годы спустя — песчаным, заросшим плотным ивняком и усеянным чайками с пологого южного берега. "Можно использовать для временной базы. Хотя, нет. По берегу видны лодки", — подумал он. — "Значит, остаётся лишь левый берег".

Несмотря на общую умиротворяющую обстановку, он никак не мог отделаться от тревожного чувства, подобное уже бывало с ним, когда поздним вечером случалось оказаться в «Порт-Артуре». Вот и искал подспудно возможные пути к спасению. Можно, конечно, угнать одну из лодок, коих по берегу имелось в избытке. Но ни в одной из них заботливые хозяева предусмотрительно не оставили вёсел. А это почти неразрешимая проблема. Перспектива грести на угнанной лодке против течения обломками досок, да ещё и убегая от разъярённых хозяев, представлялась ему самоубийственной, хотя и романтичной.

Значит, нужно искать вёсла. Лучше — вместе с лодкой. Благо, деньги имеются. "А кстати", — возник мысленный вопрос, — "Сколько по нынешним временам стоит лодка? Надо будет обязательно спросить у Славки, что и сколько тут по ценам весит. А то обдерут как липку. Однако не май месяц".

Наползающая от реки холодная сырость заставила поёжиться. Решив, что костерок на берегу не помешает и не привлечёт особого внимания, он прошёлся вверх-вниз по берегу и вскоре набрал достаточное количество разного деревянного мусора — сухого как порох и промытого до костяной белизны топляка, вынесенного могучим течением на берег в половодье. "Зиппо" снова не подвела, и вскоре костерок уже, весело потрескивая, горел, отгоняя холод и дрожь.

Артём посмотрел на хронометр. Прошёл час с небольшим с момента, как Вяче отправился за покупками. Хотелось курить. Сигареты кончились. Пустота неприятно сосала под ложечкой. Как назло, поблизости никого не было, чтобы "стрельнуть" хотя бы махорки. А может, это было и к лучшему. Рюкзаки с деньгами были довольно тяжелы для одного. А бросить их тоже не вариант. Приглядев неподалёку на берегу перевёрнутую лодку с дырявым дном и логично рассудив, что данный транспорт никому особо не интересен, Тёма оттащил и спрятал туда рюкзаки, тщательно убедившись, что за ним никто не наблюдает.

Теперь у него была некоторая свобода действий, и можно было подумать о куреве, еде и добыче лодки.

Он двинулся вдоль берега в сторону порта, изредка оглядываясь назад. Впереди были устроены невысокие мостки, далеко уходящие от берега. Их, скорее всего, использовали для стирки. Также к ним были привязаны несколько лодок. "Без вёсел" — отметил Артём, подойдя ближе и приглядевшись.

С реки, еще окутанной предрассветным легким туманом, низко стелящимся над водой, раздался скрип уключин и тихий, ритмичный плеск весел. Артем не без интереса вгляделся в белесую пелену, из которой постепенно проступили контуры низкой маленькой плоскодонной, собранной из широких досок лодочки. В ней сидел и старательно экономными, короткими взмахами, казалось, едва касаясь поверхности воды, грёб седой, почему-то без шапки, лысый мужичок с непонятно пятнистой сиво-желто-белой густой, не в пример волосам на голове, бородой. В утренней тиши явственно слышались невнятные бормотания, видимо, старик, за отсутствием собеседника, негромко разговаривал сам с собой.

Почти подойдя к причалу, рыбак, наклонившись, вытянул откуда-то чекушку с мутноватой жидкостью и хорошенько отхлебнул, сам себе тут же объяснив, что, мол, «надо для сугреву». Плоскодонка, сохраняя инерцию, продолжила движение.

Гребец, сложив весла вдоль бортов, приподнялся на ногах, полуобернувшись лицом к носу лодки. Размахнувшись подхваченной со дна верёвочной петлёй, он попытался набросить ее на ближайший торчащий столб основания мостков. Ухватившись за веревку, должную служить причальным концом и потянулся, желая накинуть ее на торчащую из воды сваю.

Незнакомца, наблюдающего за ним всего с нескольких шагов они или не заметил, или просто остался сугубо равнодушен к его присутствию. И, то ли нога у деда подвернулась, то ли его по пьяной лавочке повело в сторону, но вдруг он качнулся всем телом, махнул руками, словно пытаясь удержаться за воздух, и с плеском рухнул за борт, подняв тучу блеснувших радугой мелких брызг, угодив точно в узкий промежуток между причалом и лодкой. Заодно себе на беду, дед лысой макушкой крепко приложился о самый краешек досок настила.

Торопов в первую секунду просто растерялся. Потом еще пару мгновений ждал, что старик, отфыркиваясь и матерясь во все горло, выплывет с невеликой глубины. Но речная гладь оставалась совершенно спокойной и прозрачной. Заглянув в нее, он увидел, что оглушенное тело рыбака с безвольно раскинутыми в стороны руками медленно тащит течением вниз. Больше терять времени было нельзя. Мигом, скинув кирзачи и куртку, с лежащим в ее кармане оружием, он прыгнул в реку и, ухватив старика за рубаху, потянул на себя.

Далее всё было уже делом техники. Вытащив старика на берег и перевернув лицом вниз, хорошенько встряхнул неожиданно легкое тело, как пса за шкирку. У спасенного из горла сразу хлынула вода. Старик шевельнулся и заперхал, его вырвало на песок жуткой сивухой.

Отвернувшись к реке, Тема заметил, что лодка, выровнявшись, постепенно всё дальше уносится сильным течением. Пришлось, пробежавшись вдогонку и с разбега залетев в холодные воды Иртыша, вплавь добираться до нее и потом на веслах выгребать к берегу.

Вытащив плоскодонку подальше на песок, он вернулся к неудавшемуся утопленнику, бородатому с запавшим беззубым ртом старику, с которого продолжала ручьями течь вода. Лысая голова блестела на солнце. Кустистые седые брови, выцветшие бледно-голубые, водянистые, подслеповато щурящиеся глаза бездумно и как-то отрешенно смотрели на своего спасителя.

От старика несло таким крепким перегаром, устойчивым даже после случайного утреннего купания, что Тёма, соединив это наблюдение с увиденным ранее и найденной на дне лодки почти пустой чекушкой, сделал очевидный вывод. Рыбак, вырученный им, без сомнения, был крепко пьян.

— Ты чего же, дед, бухаешь прямо на борту? Все нормы судоходства нарушаешь. Жить надоело? — Заметив с облегчением, что спасенный приходит в себя, раздраженно проговорил Артем.

— Кхе-кхе, — только и услышал он в ответ.

— Алкашня, ёпрст. — Буркнул недовольно.

— А ты хто таков будешь-кхе? Думашь, коли вытащил, кхе-кхе, так и лаяться облыжно можешь, маткин берег, батькин край!? — Неожиданно прорезался скрипучий, какой-то каркающий голос.

Не получив никакого ответа, он медленно, словно нехотя приподнялся и сел на еще холодный по раннему часу песок. Подумав, добавил.

— Вишь, ноги у меня болять от речной мокряди. А правая — зараза, и вовсе как стрельнёт, так хоть вой. Вот и оступился. Башкой стукнулся, — он осторожно коснулся пальцами все еще медленно кровящего затылка, — от того и на дно пошел кулем. Спаси тя Бог, мил человек, что выручил старика. — И у него на глазах заблестели слезы.

Такие резкие переходы от грубости к умилению не обрадовали Торопова, а скорее насторожили. «Он еще и псих, что ли, в придачу к пьянству?»

— Лодку твою я вернул. В другой раз не тормози и не бухай пока на воде.

— Не могу. Говорю же, ноги болять, ломит их — заразу, от сырости и холода. Только и спасаюсь беленькой.

— Решай сам, дед, — только и оставалось Артему махнуть рукой. — Выходит, нельзя тебе на реку.

— Куды ж я от нее, родимой. Иртыш меня и кормит, и поит. Рыбки наловлю, продам, вот и шкоробчу, калека, себе на пропитание.

— Что ж ты так, в одиночку? В твоем-то возрасте?

— А что делать, сердешный? Один я остался на швете. Помощников Бог не дал…

Холодный речной ветер стал пробираться под мокрую одежду и Артём, вспомнив о костре, предложил старику пойти к огню и обогреться. Насобирав ещё дров, Тёма скинул мокрую одежду, с удовольствием надев сухую и теплую афганку. Отжав штаны и рубаху отжав, повесил их сушиться на ветки прибрежного ивняка. Старик сделал то же самое. Вот только переодеваться ему было не во что и пришлось сидеть, трясясь от холода и озноба, губы деда посинели, но огонь своим теплом спасал обоих.

Артем по привычке глянул на часы и понял, что "монтана" скоропостижно скончалась, хлебнув светлых вод Иртыша. И чтобы блестящий браслет из нержавейки не вызвал лишних вопросов у невольного компаньона, он, отойдя в сторонку и широко размахнувшись, закинул часы подальше в воду. "Вот смеху то будет, когда археологи их откопают" — пронеслось в его голове.

Пока ветер и солнце делали своё дело, возле костра текла неторопливая беседа. Торопов, придумывая на ходу правдоподобную легенду о себе, старался больше узнать о собеседнике и окружающей жизни. Спасенный назвался Митричем. По причине отсутствия зубов, говорил он медленно, невнятно и неразборчиво, постоянно пришепетывая. И выглядел сморщенным ветхим старцем.

Самое удивительное, «пенсионер-алкоголик» оказался всего лишь на двадцать лет старше нашего героя. Сей факт несоответствия поразил Артема до крайности. "Чёрт, наши старики древнее, а выглядят намного лучше. Вот, что значит медицина", — пришло ему в голову. «И питание. И быт. Как у нас пишут в газетах и предвыборных обещаниях — уровень жизни. Вот этот самый уровень на данном отрезке времени очень низок…»

Родом Митрич был с Поволжья, происходил из безземельных крестьян, потому всю беспросветную жизнь мыкался батраком. Только под старость лет после переселения в Сибирь смог отстроить избу, жениться и завести семью. Несколько коротких лет человеческой жизни — вот и все, что судьба подарила новому знакомому.

— Только вон оно, как обернулось. Холера не разбирается и жалости не знает. Год назад схоронил всех своих. Видно, такова воля Божия. Аки библейского Иова проверяет и испытывает — не заропщет ли, не усомнится в вере раб Его? — Старик привычным движением перекрестился. Помолчал, жуя беззубым ртом, и продолжил. — Вот и сегодня думал, что всё. Пришёл мой черёд. Не выплыву. Видать, не пробил еще мой час, раз ниспослал Господь тебя, паря.

Дед снова перекрестился и поцеловал, вынув из-за пазухи, нательный крест. Потом взглянул на Артёма и промолвил:

— Не к добру это…

— Что не к добру? — опешил Тёма.

— Крышта на тебе нет. Плохо это.

Артем не сразу понял слова собеседника из-за проблем с артикуляцией, но ритуальные жесты старика оказались красноречивее слов.

— Когда нырял, потерял… — наскоро соврал Артём, для убедительности сделав жест, будто бы проверяет, на месте ли цепочка.

— Может, грех на тебе какой? Ты не беглый, часом?

— Да не. Что ты… Я от поезда отстал. Вот теперь думаю, как дальше добираться.

— А куда едешь то, мил человек?

— К сестре в Тверь, — назвал Тёма первый, пришедший в голову, старый город. — Хотя, теперь уже и не знаю. Вещи в поезде остались. Ни курева, ни документов теперь нет. Разве что денег немного в бумажнике осталось.

Неожиданно в голову ему пришла мысль, которую он тут же и озвучил:

— Ты лучше продай лодку мне, раз от речки у тебя кости трещат. Сам говоришь.

— Да на кой она тебе, паря? — пьяно усмехнулся дед — До Твери не доплывёшь.

— Да не. Хочу немного тут оглядеться. Опять же, рыбы хоть наловить на уху.

— Не, паря. Ты всё ж-таки беглый. Ну да не моё енто дело. А с едой я тебе подсоблю. Сегодня Бог послал малость.

Старик, кряхтя, поднялся, натянул на костяк почти просохшую одежду и направился к своей лодке. Когда он вернулся, Артём тоже успел одеться и теперь сидел на песке, тщательно наматывая портянки и надевая сапоги.

— Вот. Что Бог послал, тому и рады.

Из котомки появился ломоть хлеба, кисет с табаком и та самая чекушка, которую дед тут же осушил до дна. К радости Тёмы, нашёлся и кусок газеты.

— Спасибо Митрич! Табачок мне сейчас — то, что нужно. — Отрывая лоскут бумаги для "козьей ножки", Артём заметил год издания газеты "1910". "Славке надо будет сказать. Пусть вспоминает, что тут к чему" — подумал он, слюнявя и заклеивая край самокрутки. Затем, тщательно набив табак, прикурил от головешки. Есть тоже хотелось, но черствая, грубая даже на вид горбушка хлеба не внушала доверия.

— Так все же, Митрич, продашь мне свою лодку?

— Да Бог с тобой, милай. Эта «тоболка»[1] — кормилица моя. Куда ж я без рыбалки-то? — с пол-оборота начал торговаться, задирая цену, старик.

— Да ты смотри, она ж старая, поди. Вона как мешок твой промок.

— Шря ты так, паря. — Я ее только месяц как просмолил да проконопатил. Она ж как новая, никоторой течи не даёть! А воды она бортом черпнула.

— Может и так, спорить не буду. Но повторю, тебе лучше от реки подальше держаться. А на деньги, что я тебе дам, купишь телегу и лошаденку, станешь товары всякие возить на базар да с базара. Вот во сколько крепкая повозка с мерином и упряжью обойдутся?

— Так почитай рублёв пятнадцать за телегу ломовую. За коня вдвое, если не втрое больше. И упряжь — пятерик. Да и то, поискать ещё надо.

— Слушай, а если я тебе за неё дам сорок? А? Просто времени у меня немного. Да я и не знаю, у кого тут, что можно купить.

Митрич, с присущей пьяным необъяснимой логикой, сделал твёрдый вывод, что перед ним не просто беглый каторжник, но ещё и грабитель. Ещё раз осмотрев Артёма хитрым глазом и прикинув ситуацию в уме, старик бесстрашно решил выжать всё, что возможно, невзирая на то, что Артём спас ему жизнь.

— Полста! Маткин берег, батькин край! — В его голосе Тёма уловил азарт, недоверие и что-то ещё… Какая-то скрытая властность, что ли… Стало понятно, что старик думает, что имеет дело с беглым преступником и, возможно, после встречи пойдёт в полицию. Дело начинало пахнуть жареным. Требовательно «раскидав» перед носом Артема пятерню, Митрич начал загибать дрожащие, измученные артритом, пальцы. — Ить, мне овес для лошади нужон, навес какой-никакой, да и самому пропитаться первые дни нать. Ну, и обмыть такое дело, это уж обязательно. Без того никак.

— По рукам! — Артём достал из кармана ещё сырые ассигнации, отсчитал пятьдесят рублей и отдал их старику.

Митрич, не торопясь и разглядывая каждую купюру, пересчитал деньги, сунул их в карман. Затем собрал котомку и, сказав "Ну, бывай, мил человек", чуть покачиваясь и подволакивая правую ногу, торопливо заковылял прочь. То ли не веря своему счастью, то ли торопясь в полицию. Как только он скрылся из виду, Артём быстро перетащил деньги в лодку.

Всё шло не так как хотелось бы. Совсем не так. Вдобавок, в лодке вместо якоря лежал увесистый камень, который старик отвязал, когда причаливал, поскольку верёвка имелась всего одна. На все случаи жизни. "Блин! Пока привяжу его, лодку унесёт. Потом задолбаюсь против течения грести. Ладно, пойду на остров. Оттуда и берег видно, и меня так просто не достанут".

С этими мыслями он развернул «тоболку» против течения и, не позднее чем через полчаса, он был уже на острове. Подтянув плоскодонку на берег, насколько это было возможно, Тёма обследовал ближайшие окрестности. На его счастье, сегодня на острове было не многолюдно. Вернувшись к своей посудине, он залёг в неё, стараясь остаться незамеченным, но в то же время сохраняя для себя достаточный обзор.

"Скорее бы Славка вернулся. Что он там так долго телится?"

Артём не мог следить за временем и из-за этого злился, поминая неуклюжего деда, китайцев с их "монтаной", Славку, загадочный тоннель и колчаковцев. К тому же, вода попала в сапоги, и мокрые портянки доставляли много неудобства. А переодеть и высушить их сейчас не просматривалось никакой возможности. Не с руки и не время.

И вот, когда от костра, у которого сушились недавно они с дедом, осталось лишь чёрное, незаметно дымящее пятно на песке, на вершине берега появился Хворостинин с большим мешком на плече.

Артём немедленно столкнул лодку и энергично принялся грести к берегу, стараясь время от времени оглядываться. У него это получалось не очень хорошо, поэтому две фигуры, появившиеся чуть поодаль вслед за Вяче, остались им незамеченными.

Лодка ткнулась в мелководье. Тёма, запыхавшись, подтянул её на песок и быстро пошёл к другу.

[1]Тоболка — дощатая лодка, распространена в среднем течении Иртыша.

Глава 5

Вместе. Берег Иртыша, 6 сентября 1910

Вяче вышел точно к месту их временной стоянки — раскидистой иве у берега, которую он специально заприметил, как ориентир перед походом на базар. Спустившись, он увидел напарника, вытаскивающего на берег самую настоящую рыбацкую лодку. Два весла с уключинами, какие-то снасти и что самое главное — рюкзаки, скромно притулившиеся на корме, смотрящей в сторону реки — все было в наличии. Сам Артем спешил навстречу другу.

— Славка, давай быстрее! Грузимся в лодку!

— Что случилось? Откуда лодка? Ты спёр её, что ли? — С недоумением спросил он.

— Нет, купил. Давай мешок!

— Дык, если купил, то тогда к чему такая спешка? И, кстати, почём тут нонче такой тарантас? — Настроение у Вяче образовалось отличное. Еще бы! Ведь он блестяще справился с первым и, возможно, главным экзаменом по внедрению в прошлое. И оттого пребывал в безмятежном довольстве, настроившись на балагурство и веселый «стих».

— Да у деда одного взял за полсотни. Просто боюсь, что ему показалось, что я беглый бандюк. Как бы он ментов не привёл.

— И давно это было?

— Ну-у… Через час, наверное, как ты ушёл.

— Не кипишуй, товарищ военный! Дед просто по-быстрому срулил, пока ты не передумал покупать эту развалину за такую кучу деньжищ. И никому он не скажет. А то ведь может и денег лишиться как вещдоков или вообще просто так. Так что он теперь молчать будет. Может, даже уедет отсюда подальше. Это я тебе как краевед говорю. — Хворостинин вынул из кармана сложенную газету и протянул её другу. — Вот, держи свежую и, заметь, совершенно не советскую прессу, строго по заветам профессора Преображенского. Старорежимную, так сказать. Попали день в день. Только с годом не ровный счет. Поздравляю, на дворе год одна тысяча девятьсот десятый.

— Ага, я в курсе уже. — Тёма несколько успокоился.

— Любопытно, откуда сведения почерпнул или твоя "монтана" и это умеет?

Артем самодовольно хмыкнул и ответил:

— У деда такая же была. Для самокруток.

— Понятно. — Славка, меж тем, с видом новогоднего деда Мороза принялся вынимать из мешка одну за другой недавние покупки.

— Глянь, все шмотки в комплекте, как договаривались. Одевайся, — продолжал рассказывать, раскладывая в две кучки, купленные на базаре вещи. — Это тебе, это опять тебе, а это мне, — почти процитировал он бессмертные слова киномахновца Попандопуло.

— Как все прошло? Проблем не возникло? — Уже натягивая новые штаны, спросил Торопов. Он не забывал о своих опасениях и время от времени осматривался вокруг, особо приглядывая за склоном, плавно поднимающимся в сторону Атаманского хутора. Радовало, что за редкими ивами у берега шла широкая и начисто лишенная растительности пойма, лишь местами прикрытая кустарниками. — На вот, забирай ствол. Мне он не пригодился, только карман оттягивает.

Славка без лишних слов принял оружие и сунул его в правый карман.

— Вроде норм. Наряжайся, будешь выглядеть как натуральный работяга из приличных. Щетины еще почти нет. Я заметил, что рабочие почти все бреются, а крестьяне — бородатые. Такая вот разница характерная. Так что мы точно в пролетарии годимся. Опять же не простого звания, а мастеровитых, зажиточных. Или даже приказчиками можем прикинуться.

— А в целом, как она, Рассеюшка царская? — Тёма с удовольствием сбросил мокрую "афганку" и сапоги и стал надевать сухую, но непривычную одежду.

— Первые впечатления положительные. Хотя и странно все это. С другой стороны, у нас по деревням тоже далеко не везде асфальт, вежливо говоря. Одно четко. Народ нашенский. Свойский. Русские в доску. У нас в девяностых таковских днем с огнем, а тут — каждый первый.

— Это греет, но я бы в позитив не уходил, пообщался тут с одним перцем… Скажу тебе, кадр еще тот, хоть и кондовый до упора.

— Ну, это само собой. Люди есть люди. Всегда и везде. К слову, в газетах пишут, что «наш» Столыпин прошлой ночью, ровно, когда мы тут проявились, проезжал через Омск, направляясь по Транссибу в столицу. Он десять дней вместе с Кривошеиным — министром земледелия и госимуществ — катался по всему региону с инспекцией. Челябинск, Петропавловск, Омск, Новониколаевск, Барнаул, Томск — везде успел побывать. Натуральный «электровеник». Где там у него кнопка? К слову, я помню, он по итогам поездки записку на имя царя сделает и ее опубликует в газетах. С оценками успехов и проблем переселенческой политики.

— Понятно. Крутой дядя. Одно не ясно, с чего это премьер-министр императорской России вдруг стал «нашим»? А, ты опять про медаль, которую я вчера нашел?

— Само собой, о чем же еще. Есть в этом какой-то знак, что ли…

— Не сочиняй. — Отмахнулся Торопов. — О другом сейчас думать надо.

Вяче, продолжая говорить, натянул косоворотку на широкие, перевитые тугими жгутами мускулов плечи, подумал секунду и решительно заправил полы рубахи в брюки, пояснив другу:

— Оно, вроде, и надо навыпуск, но непривычно. Опять же, всяко мужики одеваются. И так, и эдак. Не спалимся. Вроде, выходит больше по-господски.

Пришло время обуть сапоги. Тут встал вопрос с портянками. Опыта в их наматывании у Вячеслава не имелось совершенно.

— Давайте, гражданин солдат, обучайте высокому портяночному искусству неофита.

— Солдата в зеркале увидишь! Перед тобой целый прапорщик, салага! — Шутливо отозвался Тёма. — Смотри, повторяй и учись.

Без суеты и спешки, медленными, но точными движениями Артем несколько раз наматывал и обратно снимал портянки. Убедившись, что Славка сообразил, как действовать, и успешно справился с задачей сам, привычно вколотил ноги в свои старые кирзачи. Новые сапоги еще предстояло разносить, пока не время. Мысленно он даже посочувствовал другу, которому приходится перескакивать из удобнейших кроссовок в новую, не обмятую, больше того, непривычную обувь.

Славка застегнул жилетку на все пуговицы, присел, повернулся, примеряясь к удобству новой одежды, и подумав, все же расстегнул нижнюю пуговицу. Надел пиджак, картуз и драповую куртку. Преображение завершилось.

— Я себя то ли реконструктором, то ли ряженым ощущаю, если правду сказать… Но ничего, поживем, пооботремся, глядишь, и приноровимся. Дурное дело не хитрое. К слову, вот еще прикупил нам обоим по ножу. Они одинаковые, так что бери любой. Цепляй на пояс.

Артем взял "финку", проверил остроту лезвия на свет. Затем вернул лезвие в ножны и сунул всё вместе за голенище сапога.

— Так сподручнее будет. Эх, сейчас бы еще покурить и просто отлично. Жаль, забыл тебе напомнить перед уходом…

— Обижаешь, старина. Чтобы Славка Хворостинин забыл о друге и его пагубной зависимости от никотина? Могучем яде, который, что характерно, легко валит с копыт цельную лошадиную силу, а это тебе не шутки. Вот, держи. Наилучшие папиросы высшаго сорту А и Б местного производства. — Изобразил он слог, характерный для эпохи. — Фабрики Серебрякова. Аж три пачки разом. Пробуй, какой вариант больше понравится, тот и будешь дальше употреблять. Ну, или "герцеговину флор", хехе, можно раздобыть. Тоже не вопрос. Были бы деньги, а их есть у нас. Еще пивандрия взял — на дегустацию. Оценим, так сказать, как предки качество обеспечивали. Заодно и отметим наше невероятное спасение, единовременное обогащение и хронопопадание.

На середине рассказа Артем схватил первую попавшуюся пачку, извлек самую настоящую «беломорного» облика папиросу. Звякнул зажигалкой, осторожно затянулся. В воздухе разлилось облако сизого дыма, бьющего в нос крепким табачным ароматом. Действительно, высший сорт.

Следом вскрыли бутылки.

— Ну, с прибытием нас на новое Пэ-эМ-Жэ!

Они чокнулись горлышками и щедро отпили каждый из своей бутылки, разом опустошив их едва ли не на треть.

— А теперь давай поменяемся. Надо же понять, какое лучше.

— Не вопрос.

В итоге пришли к выводу, что хороши оба сорта.

— Славка, давай все же дергать отсюда, тревожно на душе, чесслово.

— Куда дергать? — непонимающе переспросил расслабившийся от выпитого и осознания успешно завершенной миссии Хворостинин.

— На Левый берег. Там сейчас тихо, вроде. Укроемся, бабки пересчитаем, большую часть припрячем. А тут мы уже наследили. Я с покупкой лодки, ты на базаре. Мало ли…

— Отчего бы нет, командуй, братуха. Ты у нас речник или где? Вроде все, что планировали — сделали. Загружаемся и отчаливаем.

Воры, незаметно подобравшись и укрывшись в ивняке метрах в тридцати, некоторое время издали наблюдали за друзьями. Всякий уголовник, как и дикий зверь, обязан хорошо чуять возможную угрозу. А все непонятное — опасно, по крайней мере, до момента, как получит свое разъяснение. Облик, поведение, внешний вид незнакомцев на берегу оставались им не ясны. Это точно были не революционеры, не приказчики, не фартовые, а кто-то…

— Слышь, Гриня, что-то с ними не так… — прошептал Седой своему подручному, — как бы нам в ненужные мутки не встрять… Не спеши, давай еще понаблюдаем.

И только когда воры поняли, что «клиенты» собираются отчаливать, они выбрались из своей «засады» и, сохраняя спокойную уверенность и силу, появились на берегу.

Первым их заметил бдительный Артем.

— Славка, к нам какие-то хмыри идут.

— Где? — Резко обернувшись, только и успел спросить Хворостинин друга.

— Эй, босота, куда наскипидарились? Суши весла! Разговор есть. — Заявил старший из них, с узкими усиками, чернявый крепыш в широкой кепке и кургузом пиджаке. На темном от загара лице то и дело гуляла короткая, как намек, ухмылка. То отражаясь в уголках холодных, равнодушных глаз, то кривя узкие губы, обнажая в оскале крупные, насквозь прокуренные желтые зубы. Из голенища правого сапога выглядывала рукоять ножа, но руки оставались пустыми.

В первый момент Славка, растерявшись, почти впал в оцепенение и, если бы бандиты разом кинулись на них, кто знает, как развивались бы события. Но мгновение оказалось упущено, а правая рука Хворостинина, подчиняясь давно вколоченному рефлексу, словно по своей воле, нырнула в карман бушлата, цапнула холодную рукоять «Маузера» и направила оружие на незваных гостей. Походя скинув предохранитель, левой привычно удерживая затвор, правой толкнул пистоль вперед, досылая патрон в ствол. И сразу обхватил рукоять обоими ладонями, накрывая левой правый кулак и плотно уложив большие пальцы один поверх другого.

— Стоять, граждане уголовники, или я стреляю.

Те, увидев возникшее словно из ниоткуда направленное на них дуло пистолета, разом остановились метрах в пяти от друзей. Артём достал нож, переложил его в левую руку лезвием к себе, а в правую подхватил лежащую на земле эмэсэлку и приготовился к схватке.

— Славка, твой — правый, мой — левый. — Негромко произнёс он.

— Принято. — Одним уголком рта прошептал Вяче в ответ.

— Слышь, ты, скаженный. Брось шпалер[1]. Хуже будет. Мы ж тебя на ремни распустим. — Почти ласково протянул стоящий чуть ближе безусый еще и насквозь белобрысый бандит, выглядевший заметно моложе второго. — Ты хоть знаешь на кого хвост задрал? — Он качнул головой в сторону усатого, явно главного в банде.

— Да неужели… Закрой пасть, урод. А то я ведь могу и не удержаться, закатаю тебе пулю в ливер. Долго подыхать будешь. В муках. Отвечайте, как нас нашли?

— Так мы тебя с базара пасем, фраер тухлый. Чего шары пялишь, али не понял чего? — Заведясь не на шутку, зло ответил белобрысый.

— Слышь, ты нас на горло не бери, мы воры законные, а не шпана какая. И хоровод на хуторе я вожу. — Без намека на испуг спокойно и уверенно заговорил черноусый. — Ты назовись-объяснись, откель такой нарисовался в нашем краю, человек прохожий? Может, барашками[2] поделишься?

— Какими еще «барашками»? — Неподдельно удивился и даже немного растерялся Вяче.

— Бабками, лучше всего «попугаями»[3], но можно и «блядей»[4] подкинуть, — опять не до конца понятно пояснил белобрысый.

— Ты чего, бредишь, клоун? — разом разозлился Славка, напружинившись, чтобы стремительно броситься в водоворот драки, ощущая плечом поддержку стоящего рядом друга.

— Седой, да они совсем масть не секут. Может, обшмонаем? Глядишь, боковники[8] пухлые найдём. — Бандиты с усмешкой переглянулись, «клиенты» точно не знали «блатной музыки», а значит, не сидели и точно не из их круга. Вполне годные для грабежа или банального разводилова. Вот только пистолет оставался помехой.

— Барахлишко уже прикупили. Шкары и бобочки[5] новые натянули. Может, вы люди мимохожие, безглазые[6]? Бирки чистые[7] имеются у вас? — Продолжал белобрысый, заговаривая и выжидая момента для нападения или еще какой возможности обобрать.

— Жиган, завязывай бурчать. Вишь, люди благородные, блатной музыки не разумеют. — На лице Седого опять проявилась все та же странная полуулыбка-полуусмешка. — Паспортишки не нужны? Так мы запросто спроворить можем. Настоящие, чистые, не яманные[9]. За мзду малую. Или бланкеткой, — снова съехал Седой на феню, но тут же сам поправился, — то бишь чистой, без всякой заразы, проституткой с паспортом, попользоваться? Поди, давно шмару за буфера не мяли? Платите, все обеспечим в лучшем виде.

Говоря это, старший из бандитов сделал шаг вперед и потянулся к карману штанов.

Кто знает, зачем потянулся вор. Может, по привычке хотел достать портсигар, а может, оружие… Хворостинину по горло хватило такого общения, и он перешел к решительным действиям. Фонтанчик песка у ног заставил Седого замереть. Выстрел, кнутом ударивший по ушам, охладил пыл у всей компании.

— Руки! Руки держать, чтобы я видел! И три шага назад! Это был предупредительный, дальше — на поражение.

— Ну ты Славка и псих! — С укором негромко прошептал другу Артём.

Затем, адресуя Седому, громко сказал:

— Ты, блатной, сам виноват. Теперь шухер начнётся. Всем сматываться надо. — И снова шепотом добавил. — Прикрой. Я в лодку. Уходим.

Не без труда столкнув глубоко уткнувшуюся в речной песок посудину, запрыгнул в нее, сразу усаживаясь на весла.

Бандиты не спешили отходить и без особого страха поглядывали на Славку.

— Повторять больше не буду. Три шага назад. Пошёл!

И он нацелил пистолет точно между глаз предводителя.

Тот постоял секунду, но, видимо, оценил угрозу как реальную, и, медленно пятясь спиной, сделал три коротких шажка.

Вяче, продолжая держать разбойника на мушке, ухватился левой рукой за нос лодки и принялся толкать ее на глубину, а когда уже за голенища сапог полилась вода, навалился на борт и уместился в лодке.

— Греби, дружище, что есть силы.

Седой без суеты и спешки вытянул из кармана портсигар и достал из него папиросу. Закурив, он глубоко затянулся, выпустил дым носом. Подойдя к самому обрезу воды, картинно зажав горящую папироску между указательным и большим пальцами левой руки, громко и четко сказал вслед уходящей по течению лодке:

— Слышь, фраер ушастый, теперь у меня к тебе счёт. За то, что шпаером в меня целил. За пулю. Должок. Я тебя найду. Жди, паскуда. Скоро свидимся.

Слова его, сказанные пусть без крика и надрыва, зато уверенно и с ощутимой угрозой, далеко разнеслись по глади воды. Хворостинин не без труда удержался от того, чтобы снова не начать стрелять. Он понимал, что лучше всего разом покончить с этой историей и что теперь у них большая проблема. Но вот так хладнокровно взять и застрелить двух человек, пусть даже и бандитов, он не смог. Тем более, они даже и не могли им прямо угрожать. И по факту даже не нападали на них.

«Ладно, — успокаивал он себя, глядя на быстро удаляющийся берег и две стоящие на песке фигуры, — Главное, мы выбрались из этой засады. А дальше поживем-увидим».

Примечания

[1]шпалер, шпаер — револьвер/пистолет (воровской жаргон начала 20 века)

[2]барашки — деньги (воровской жаргон начала 20 века)

[3] «попугай» — пятисот рублевая купюра с изображением Петра Первого (воровской жаргон начала 20 века)

[4] «блядь» — сто рублевая купюра с изображением Екатерины Второй (воровской жаргон начала 20 века)

[5] шкары и бобочки — брюки и рубахи (воровской жаргон начала 20 века)

[6] люди мимохожие, безглазые — т. е. без документов (воровской жаргон начала 20 века)

[7] бирки чистые* — настоящие паспорта (воровской жаргон начала 20 века)

[8] боковники — бумажники (воровской жаргон начала 20 века)

[9] не яманные — не поддельные (воровской жаргон начала 20 века)

Глава 6

Вместе. 6 сентября 1910. На Иртыше

— Епрст, вот это попадос… Еще чуток и пришлось бы валить наглухо воров. А если подумать, то нам реально повезло, что они оказались без огнестрела.

— Не факт. Просто ты очень резво среагировал. Они явно не собирались вот так, с ходу, брать нас на хапок. Видать, перетереть хотели сначала, а дальше, как пойдет. А ты — раз и ствол им в рыло. Удачно вышло, чего уж там. Одобряю. Это я тебе говорю, как краеведу. — С явным сарказмом добавил Артём. — Только ты учти, что людей убивать — это не в «Вольфенштейна» рубиться. Не забывай — здесь наше прошлое. «Эффект бабочки». Читал у классиков?

— Ага. Занулил бы «фольклорный элемент» и капец будущему… Маловероятно, но возможно. Но этот, как его… Что постарше… ручонку куда-то потянул, пришлось форсировать события.

— Седой. Да, опасный тип. Будем считать, что разошлись краями. Думаю, верно, что ты в песок стрелял.

— Все б тебе иронизировать, а у меня до сих пор трясучка от адреналина. Все ж не каждый день такие разборки. Выпить бы и закусить, жаль, нет ничего.

Отходя от пережитого напряжения, Вяче, спрятав пистолет в карман, чтобы как-то совладать с избытком эмоций, разразился долгим, замысловатым ругательством, в котором изощренные эпитеты, гиперболы и аллюзии причудливо сплетались с тройными загибами классического русского мата и общими пожеланиями бандитам самоликвидироваться всеми доступными «их убогому воображению» способами.

Артем терпеливо выслушивал друга, давая тому выговориться, а сам тем временем налегал на весла, уводя лодку все дальше к левому берегу Иртыша.

— Ф-фух. Ладно, я в порядке. Все к лучшему. И лодку ты очень вовремя приобрел. Какие у нас планы на сейчас? Куда направляемся?

— Эти уроды за нами до сих пор следят. — Бросив хмурый взгляд на удаляющийся речной берег, заметил Артём. — Надо уйти дальше вниз по течению и укрыться за островами. Думаю, в район «Птичьей гавани» и ДОСААФа дойти. Там, на крайний случай, можно в камышах спрятаться и никто нас не отыщет.

— Думаешь, воры будут искать?

— Почти наверняка. Фотокарточки они наши точно срисовали. Могли и про деньги наш разговор услышать… Это уже хуже, тогда наверняка не отстанут… Хорошо, что их только двое было. День перекантуемся, а вечером можно в город поехать. Как раз в Омку зайдем. Там лодок по берегу выше крыши. Можем затеряться. Там гостиницы или еще какое жилье съемное имеется поблизости? И чтобы "без регистрации", так сказать?

— Этого добра как раз по берегам полно. «Россия» сразу за мостом в начале Любинского проспекта, «Европа» на Ленина у «Яблоньки». — Славка решил блеснуть познаниями. — Правда, если мы в таком виде к ним явимся и начнем деньгами швыряться — то наверняка вопросы начнутся. Но мы сначала прикупим наряды помоднее. Тогда и заявимся. Но лучше, наверное, не гостиницы, а номера или меблированные комнаты. А еще лучше купить местный справочник — вроде наших «желтых страниц». Местный называется «Весь Омск. Справочник-Указатель». Жаль только, опубликуют его через несколько месяцев. К сельскохозяйственной выставке 1911 года. А так очень удобно было бы. Ничего, сами разберемся.

— Ты мне про сейчас говори, а не про будущий год. — Артём немного сбавил темп, и теперь течение само несло лодку. Ему оставалось лишь подруливать, чтобы держать курс. — Всё же, прикольно кругом. Ни набережной, ни Ленинградского моста, ни высоких домов. Как ориентироваться то будем? Береговой и плавучей обстановки и то нет.

Последнее он сказал тоном бывалого речника. Пусть сухопутный ботан Славка знает, что Тёма тоже не лыком шитый.

— Какая тебе обстановка нужна? — Славка немного растерялся. — Вон брёвна плавучие, вон деревья на берегу, вон пароход плывёт… Нормальная обстановка.

— Ха! Сухопутный! Плавает — в гальюне. А корабли — ходят. — Тёма был доволен удачной шуткой. — Я к тому, что нет ни бакенов, ни береговых знаков. Ладно. Будешь вперёдсмотрящим. Как увидишь Омку — скажешь. Да, «колёсники» тоже не прозевай!

Через пару минут молчаливой гребли Торопов спросил у Вяче:

— Слушай, а что за фокус ты устроил с пистолетом? Вроде стоял спокойно, вдруг, бац, уже ствол в руках. Я даже не сразу просек фишку. Типа как у Гаррисона в «Крысе из нержавеющей стали». Еще и хват такой интересный — двумя руками. И что, есть от него какой-то толк? У кого научился?

— Это целая история, братуха. С полгода назад пришел ко мне один мореман. Интересный типаж. Как потом выяснилось, спец из Халулая. Знаешь? Боевые пловцы ТОФа. Легендарная тема. Так вот, этот каплей искал кортик царских времен. Ну, слово за слово, пока кофе пили, пообщались и зацепились между делом за тему стрелковки. Ты знаешь, я давно этим занимаюсь. И тут пошла руда. Поехали в тир, постреляли. Мореман из СпН показал этот самый хват двумя руками и пояснил, что так удержание оружия и управление им куда проще и надежнее обычного. А потом еще интересно про мой М1910 рассказал. Говорит, мол, надо его в кармане пиджака рукоятью вперёд носить и стволом вверх. Цепляешь указательным за предохранительную скобу — так он сам в руке для стрельбы разворачивается. Вроде таким макаром в зимнее время ПМ в нарядах в шинели носили. Мол, хрен его из флотской кобуры на двух ремнях быстро достанешь.

Славка для наглядности тут же продемонстрировал трюк, правда, нацелив оружие строго в сторону от Артема.

— Как-то так. Несколько месяцев упорных тренировок и сможешь показывать аттракцион невиданной щедрости.

— Вот и нафига тебе это было надо? Нет, сейчас спору нет, тема живая и горячая. А в будущем зачем? Столько мороки.

— Ну ты сказанул… У меня с пушками любовь на основах взаимности. Я их не меньше, чем девушек, люблю в руках держать и пользовать. Так что только в радость было тренироваться. Опять же подумал тогда. Всякое бывает. А с обнаженным стволом по городу ходить точно не резон. А с другой стороны, толку от него, если ствол не в руках и не боеготов?

— Да-с, противоречие, однако…

— Вот и я так решил. А тут такой случай. Ну, думаю, на ловца и зверь… У нас холодно большую часть года. Так что в кармане держать пистоль не сложно.

— Это что же, ты с ним постоянно шастал? Вот ты псих…

— Нее, зачем? Только когда предполагал, что может пригодиться.

— Понял. А что, грамотно. Надо тоже взять на вооружение. Мне-то больше с АК пришлось дело иметь по службе. К слову, кортик ты мореману отыскал в итоге?

— Само собой. Продал незадорого. Бизнес — дело святое.

Артём постарался уйти с фарватера ближе к левому берегу. Движение на Иртыше — главной и единственной крупной водной артерии Степного края, да и еще в непосредственной близости от его столицы — Омска, оказалось очень насыщенным. Во все стороны двигались парусные и весельные лодки. Шумно шлепая по воде лопастями колес, шли вверх и вниз по Иртышу одно и двухпалубные белые пароходы. Поднятые ими высокие волны, расходились в стороны и добегали до песчаных берегов. Трудяги-буксиры тянули под завязку груженые караваны барж, оглашая окрестности басовитыми гудками и безбожно пачкая ясную, безбрежно-высокую синеву сибирского неба черными клубами дыма.

Вдоль правого — городского берега реки — почти непрерывной чередой стояли, пришвартовавшись и перекинув на песок длинные сходни, десятки судов, которым не хватило места у занятых под погрузку и разгрузку причалов.

Не прошло и получаса, как Славка увидел устье Оми. Они причалили к тихому, поросшему густым ивняком берегу напротив, обогнув небольшой островок. Убедившись, что пляж совершенно пуст и надежно укрыт от взглядов с противоположного берега островом, друзья развели недалеко от воды костёр.

— Спасибо старому хрычу, ободрал как липку, зато оставил в лодке плетеный садок с пойманной рыбой и вот еще, — Артем вытянул привязанную к уключине бечевку, на конце которой билась серовато-желтая с темными полосами по спине рыбина. — О, на кукане судачок приличный, смотрите-ка… Немного, но нам должно хватить.

— Сейчас бы ушицы, да под водочку. — Мечтательно протянул Славка. — Да вот котелок я не додумался купить.

— Для бывалого отсутствие посуды — вообще не проблема. Смотри и учись. Кашу из топора не обещаю, но кое-что по-солдатски могу. Рыбу-то хоть чистить умеешь?

— Я много чего умею. Или ты думаешь, если я историк и музейщик, так и делать руками ничего не умею? Гуманитарий, одним словом… Вынужден тебя разочаровать. Не скажу, что рыбак, но готовить и чистить приходилось, само собой. А ты, давай, удивляй меня, раз подвязался.

Артём прошёлся вдоль берега и, найдя куски глины, размял их до пластичного состояния, добавив воды. К этому времени Славка новой финкой ловко почистил пару серебристых, жирных по осени лещей и крупного, с хищной клыкастой пастью судака. Артём толстым слоем глины обмазал каждую тушку, затем всё отправилось в угли, запекаться.

— Блин, факир был пьян и фокус не удался. Вяче, соли-то нет. Будем вести здоровый образ жизни.

— Тебе это не грозит. — Хворостинин покосился на папиросу в руке Артёма. — Завтра купим. Пока готовится, давай лучше пересчитаем деньги. А то расплатиться купюрами из пусть и недалекого, но все равно — будущего — лучший способ присесть на нары.

Вытащив первую пачку из своего фирменного ярко синего рюкзака, Вяче принялся объяснять, сразу и показывая на деле:

— Лады, тогда смотри. Берем пачку, вскрываем и раскладываем купюры по датам. Их легко определить — смотри, они крупно напечатаны — не спутаешь. Я потом еще проверю номера и подписи управляющих, чтобы все соответствовало.

Процесс разбора денег оказался крайне увлекательным и занял около двух часов.

Итоги подвел Хворостинин:

— Выходит, всего у нас сто двадцать семь пачек денег. Из них ровно тридцать — пятисотенных, еще сорок — сотенных. Дюжина двадцатипятирублевых. Двадцать пятидесяток, сорок червонцами и остаток — пятерками. Мелочи — трешек и рублей вообще не попало. Общий результат такой — один миллион девятьсот семьдесят две тысячи четыреста рублей, считая уже потраченную мелочь. Сумма не астрономическая, но внушающая наше вам почтение.

Теперь о печальном. Больше трети, точнее, шестьсот десять тысяч — это банкноты, выпущенные в шестнадцатом и семнадцатом годах. Короче, они пока в глухом пролёте. Остается миллион триста шестьдесят две тысячи. И вот эта сумма еще разбивается по годам на такие части: прямо сейчас готовы к использованию дензнаки, напечатанные по 1910 включительно — таких у нас набралось на сто сорок семь тысяч… плюс минус лапоть. К концу одиннадцатого года мы сможем задействовать еще две сотни примерно. В двенадцатом солидный куш — четыреста тысяч. Это приятно. На тринадцатый выпадает триста двадцать, четырнадцатый и пятнадцатый — примерно поровну по полторы сотни. Вот такая арифметика.

Грубо говоря, это наш главный источник финансирования на будущее. Можно даже пароход себе купить. Читал, что они стоили несколько десятков тысяч рублей. На нём и жить можно круглый год. Как тебе идея, Тёмыч?

— Ямщик, не гони лошадей. С кораблем лучше подождать. Хотя, если у тебя есть желание освоить профессию лёдчика — тогда валяй.

— Кого-кого? — удивлённо и непонимающе протянул Вяче. — Причём тут лётчик? Тут авиации практически нет ещё.

— Не лёТчик, а лёДчик. — назидательно сказал Тёма. — Видишь ли, когда суда становятся на зимнюю стоянку, то необходимо как можно чаще отдалбливать намерзающий лёд по бортам, чтобы не плодить "Челюскиных". Вот этим как раз и занимаются лёдчики. Всю зиму. А к весне корабль получается практически стоящим на льду. Как на тарелке. А потом, когда выходишь по весне на открытую воду и эта "тарелка" всплывает рядом — вот это зрелище… Ладно, это всё лирика. Лучше скажи, как мы дальше будем с бандитами разбираться. Это раз. И как тут жить будем, с документами или нет — это два.

Пока Артем внимательно слушал расчеты друга, он времени даром не терял, а, отработав саперной лопаткой, расковырял спекшиеся куски глины с рыбой внутри и, дав им немного остыть, принялся колоть лепешки, чтобы добраться до ароматного нутра.

— Дело обсудить — это святое, но и пожрать пора. Давай, налетай, а то остынет, будет не тот фасон.

Оба принялись с удовольствием поглощать запеченную рыбу, на время установилось молчание. На свежем воздухе, да еще и после активных трудов жор на них напал серьезный. Так что ели быстро, обжигаясь и подхватывая сползающие с ножей куски пальцами. Первым к беседе вернулся Вяче.

— Тёма, ты пойми правильно. Я конечно краевед и историк, но вот вопрос, как в 1910 году разжиться паспортами — никогда не изучал. Знаешь ли, в голову не приходило озаботиться… Много раз читал, что народ гулял с поддельными документами. Но для нас это не вариант. Разве что будем за кордон уходить. Тогда оптимально в Финляндию, а оттуда уже в Швецию.

— По второму вопросу понятно, что непонятно. А по первому, у тебя какие мысли? Я почему спрашиваю? Мне и раньше с бандитами приходилось пересекаться. Мал-мала опыта имеется, вот только он из будущего. А ты у нас эксперт по эпохе. Тебе и карты в руки.

— Логично. Смотри. Омск нынешний по нашим меркам — город маленький. Все, так или иначе, всех знают. На 1910 в нем чуть больше сотни тысяч населения, однако, это реально самый крупный имперский мегаполис за Уралом. Так что, если будем тихо, как мыши под веником, сидеть — то и не вопрос. Опять же, можно съехать куда-нибудь. Даже и не особо далеко. Но риск, что заметят, опознают и придут в самый неподходящий момент, имеется. А оно нам надо? Быть все время на измене… Ждать… Не особо улыбается мне такая перспектива. Лучше уж из добычи в охотников обернуться. Как там, в песне «Ну, а кто из вас, бродяги, в эти игры не играл?». Не только они могут, мы тоже. Понимаешь?

— Сомнительно. Мы ничего и никого тут не знаем. А они — местные. Только начнем гнездо осиное ворошить, тут нас и прихлопнут тепленькими. Лучше уж сваливать подальше.

— А вот не факт, Тема, не факт. Смотри, на сейчас счет у нас один — один. Они видели нас, мы видели их. Засекли меня стопудово на базаре. И кто мешает уже нам туда явиться и вычислить обоих? А потом проследить и закрыть вопрос раз и навсегда?

— Ты собираешься их убить? — прямо спросил Артем.

— А какие варианты? — Упрямо набычившись, жестко отозвался Вяче. Подумав, добавил уже менее кровожадно. — Ну, можно попытаться их подставить и слить ментам, извини, полиции. Или с другими бандитами стравить. Но это сложнее, всего скорее, будет.

— Понятно. Ну, хорошо, мы их заметим, но и они нас — тоже. И вообще, я не сторонник столь радикальных мер. Помнишь — "нету тела — нету дела". На крайняк, может руки-ноги им переломать? Чтобы уже бегать за нами не могли?

— А вот тут как раз ничего подобного. Им скрываться незачем. Они, как ты верно сказал, местные. А вот мы легко можем изменить внешность. Одеться по-господски или того хлеще — в монахов каких вырядиться или китайцев, хе-хе. Грим, одежда, манеры и так далее. Да попросту отрастим усы и бороды. Или наклеим. И фиг кто нас узнает. Усекаешь? И это еще не финал. Можно ведь и нанять кого. Чтобы нужных нам людишек вычислили. А еще можно с оптикой засесть тихонько и опять же без суеты понаблюдать. Другое дело, что в начале века, то есть сейчас — дома большей частью простые, частные. На чердак в таком здании просто так не залезешь. Риск, конечно, есть. Надо будет купить оружия. В магазинах пистолеты по документу продают. А на рынке — с рук никто ничем заморачиваться не станет — продадут свободно. Хотя тут же могут и стукануть куда надо. Так что, в идеале, надо все провернуть тихо и, опять же, в маскараде.

— А ты, я смотрю. Уже все продумал… — Задумчиво глядя на друга, протянул Артем.

— Ну, пока ты греб, время у меня было. Я ж понимаю свою ответственность. Раз в теме по эпохе — с меня и спрос. И ты не думай, мне совсем не просто и нелегко вот так рассуждать об убийстве этих воров. Не мы эти танцы начали, но нам их придется заканчивать. Опять же, я себе не ищу оправданий. Они нам угрожают. Могут убить или, по меньшей мере, жизнь испоганить. Мы вполне в своем праве. Это самооборона. Превентивная. К слову, это вполне в духе нынешних времен. Чтобы ты знал, до революции в Российской империи на уровне закона — в Сенате — давали определение праву на применение огнестрельного и иного оружия для самозащиты. И это формулировалось как прирожденное право человека. Так что…

— Всё же. — Твёрдо сказал Тёма, — Мне кажется, что можно найти ещё какой-то вариант. Без "двухсотых". Но про оптику — мысль хорошая. Нужно смотаться в город и купить. А ещё нужно соли и попить что-нибудь. Только обязательно в бутылках. Митрич у костра мне рассказал про холеру. А антибиотики изобретут ещё не скоро, поскольку я технарь, а не биолог. И чтобы не таскать с собой деньги, я предлагаю взять часть с собой, а остальное закопать. Только не здесь, а вот на этом островке.

Идея с островом казалась Тёме удачной, поскольку из-за небольших размеров и плотных зарослей ивняка, буквально свешивавшихся в воду, он посчитал, что никто в здравом уме на него не полезет. А значит, шансы на сохранение клада будут выше.

— И какую часть будем брать? — спросил Славка с ехидцей сына миллионера, — тысяч сто али боле?

— Ну, я не знаю… Вот сколько, к примеру, надо, чтобы нормально без излишеств прожить месяцев… — Тёма что-то прикинул в уме, — восемь?

— Ну, где-то пару — тройку тысяч… это если красиво, по-господски. Если по минималке — то и нескольких сотен за глаза… А почему восемь?

— А представь, что обстоятельства не позволят нам вернуться сюда в ближайшее время. Скоро зима. Откопать будет невозможно. Потом весна, паводок. Всё затопит. И получается, что в самом хреновом случае мы сюда вернёмся как раз месяцев через восемь.

— Ага. И соберём бумажную кашу. — Славка был явно недоволен такой перспективой. — Давай лучше возьмём всё, что на сейчас актуально. По карманам за пазухой распихаем мелочь, а крупняк пачками тебе в рюкзак, ну или под рубашки заныкаем. — Подумав, добавил твердо. — И всяко надо вернуться до зимы и выкопать.

— Ладно, попробуем. Только надо эти полторы сотни кусков пронести так, чтобы муха не подкопалась. А то точно грохнут. Народец, я гляжу, тут ушлый. Долго не базарит.

— И еще портсигар с медалью лучше оставить. Если нас прихватят, то это будет всем уликам улика. И даже хуже. Полный провал. Так что пусть полежит спокойно. С ней даже, если намокнет, точно ничего не станется.

Друзья переложили отобранные пачки в вещмешок Артёма. Остальное — в Славкин модный и приметный синий рюкзак, который дополнительно завернули в его же драную "афганку". Потом погрузились в лодку и переправились на островок.

Найдя подходящее место, наши герои, аккуратно срезав кусок дерна, вынули грунт, ссыпая его на разложенную куртку Торопова, а потом закопали клад под большой и раскидистой ивой, вернув дерн на место, прибрызгав его водой. Артём сделал несколько зарубок на окружающих деревьях, чтобы если зимой местные придут на остров по дрова, то хотя бы какая-то метка осталась.

— Ну, вот и всё. — Сказал Славка, распихивая оставшиеся деньги под одежду. — Теперь можно и в город смотаться.

— А что будем делать с вёслами и лодкой?

— Там на Омке куча лодочных станций должна быть. Заплатим лодочнику за месяц вперёд — и всего делов…

Торопов обстучал сапёрную лопатку о дерево, сунул её в свой вещмешок и крепко затянул горловину. Затем приятели вновь спустили лодку и неспеша погребли, преодолевая сильное течение через Иртыш по направлению устья Оми…

Глава 7

ОмскЪ, 6 сентября 1910

Как и предполагал Хворостинин, устье буквально усеивали лодки, небольшие пароходы, баржи, мостки и прочий речной такелаж. Течение в Омке оставалось, как всегда, неслабым, поэтому Артёму ну совершенно не оставалось времени разглядывать окрестности. Когда прошли под железным мостом, напарник, первым увидев сторожку лодочника, махнул рукой, показывая Тёме, куда швартоваться.

Договорившись с лодочником сразу на месяц пригляда за полтину и сдав ему на хранение вёсла, друзья поднялись вверх по берегу и вскоре уже стояли, удивляясь, на том месте, где через век будет Театральная площадь. На месте памятника Ленину — церковь. Вместо «трамплина» Музыкального театра — одноэтажные рубленые дома. И лишь здание городской Думы позволяло ориентироваться почти безошибочно.

— Чёрт возьми! — Артём не смог сдержаться. — Вот попали, так попали…

По единственному низкому, нависающему над самой водой железному мосту через Омку тянулись конные подводы с почти деревенскими грузами: мешками, сеном, соломой. Асфальт отсутствовал. Везде. Совсем… Множество телеграфных столбов расчерчивали небо на нотный стан проводами — такие вот памятники прогрессу и свидетели цивилизации.

Первое впечатление от родного города у друзей вышло не особенно восторженным. Даже центральная часть Омска обликом своим больше всего напоминала сибирское село или скромный райцентр восьмидесятых-девяностых годов. Та же чахлая растительность, те же широченные улицы, перекрестки и площади, с зеленеющей травой по окраинам и разбитой копытами и колесами, изрядно загаженной лошадиными «яблоками» и коровьими лепехами, голой, желтоватой от песка и глины землей.

«Главпочтамт» начала двадцатого до боли и двоения в глазах напоминал деревенские аналоги конца века. Бревенчатый, скромный, с тяжелыми рамами решетчатых окон и зеленой, крытой железом, кровлей.

Несколько замощенных серым булыжником главных улиц, величественные храмы и прочие красоты в целом никак не отменяли этого впечатления о сугубой провинциальности и деревенской захолустности города. Впрочем, ни Славку, ни Артема это не смущало. Точнее, в ряду иных вопросов и проблем эта была наименее острая и напрягающая.

В лучшую, по сравнению с будущим, сторону являлся солидный облик большей части домов. Богато украшенных резьбой, с высокими потолками, крепкими, не покосившимися заборами и высокими крыльцами с навесами, выходящими на тротуары и проезжую часть.

Конечно, самым разительным отличием оставался облик людей. Причем, как бедных, скромно одетых в «этнографические» рубахи, армяки, подпояски и разномастные колпаки на давно не стриженных, густо заросших волосами головах, сплошь бородатыми, дочерна загорелыми лицами, так и богатых, роскошно наряженных, сплошь в шляпах и форменных фуражках, с часто мелькающими тут и там погонами, сияющими крестами орденов и прочих наград. Все они и вели себя, и выглядели донельзя непривычно и странно даже с точки зрения опытного краеведа и историка. Что уж говорить про Артема, у которого почти непрерывно звенел в голове тревожный сигнал когнитивного диссонанса.

Из очевидных плюсов выделялось тотальное отсутствие рекламных щитов, растяжек и прочей бьющей по глазам крупной наглядной агитации. Все вывески располагались строго на зданиях и в витринах. Для всего прочего кое-где на перекрёстках имелись цилиндрические тумбы, обклеенные афишами и объявлениями.

Вторым и наиболее ценным стал воздух. Да-да. Просто воздух. После тяжелого, затоптанного и загаженного выбросами от десятков предприятий и выхлопами от десятков и сотен тысяч машин варианта девяностых годов, пусть временами и пыльный, зато напоенный речной свежестью и запахами степного разнотравья, чистый, сухой и здоровый омский воздух можно было вдыхать полной грудью едва ли не с наслаждением. И даже пригоршня дыма паровых машин и заводских печей, изредка приносимая издалека ветром, не могла испортить это ощущение.

Обилие гужевого транспорта было понятно, хоть и несколько давило на мозги. Но это, пожалуй, оставалось наименьшей из проблем адаптации. А вот тема религии и всего с ней связанного — ровно наоборот. Друзья ничего не знали ни о церковных службах, ни о распорядках и правилах, ни о праздниках и ограничениях. Да что там говорить, даже просто облик идущего навстречу по дороге священника в широкополой шляпе и темном плаще с посохом в руках вызвал у них и, особенно, у Тёмы — завзятого, упорного атеиста — оторопь и какое-то нервное неприятие.

Вяче сразу отметил реакцию друга и, здраво оценивая, насколько этот аспект важен для вживания в имеющуюся и прочно замешанную на религии реальность, сразу мысленно сделал себе пометку.

«Надо купить соответствующую литературу, изучить ее и вколотить в упрямую голову прапорщика. Только чуть позже, пока надо разрулить самые «горячие» вопросы».

— Ну что, друг Артемий, узнаёшь ли место сие? — Обратился Вяче к другу, словно Пётр Первый к Меньшикову.

— Сейчас бы пожрать чего-нибудь… И отоспаться… — только и смог сказать Тёма. Сегодняшний день его уже утомил. — Вроде, дождь намечается. А у нас плащей нет…

И в самом деле, ветер усилился и стал ощутимо холоднее. С противоположной стороны Оми на город наступала серая мгла, и солнце, замёрзнув, тускнело на глазах.

— Да, планы меняются. Надо нам не котелок с солью покупать, а жилье на ночь, а пока просто укрытие от дождя не помешало бы, — Вяче непроизвольно поёжился, — давай-ка быстренько вон туда, — он махнул рукой в сторону будущего начала проспекта Карла Маркса, где над первым этажом просторного двухэтажного бревенчатого дома красовалась широкая надпись «Кофейная Кюна».

Запах приманивал к «точке общепита» еще с улицы. Ароматы сдобы и свежей выпечки безошибочно указали направление и тянули за собой. Войдя в гостеприимно распахнутые двери, они были встречены услужливым молодцом в белых штанах и рубахе-косоворотке. Вместо пояса у него был плетеный шнур с кистями, за которым горделиво торчал большой кожаный бумажник. Гладко выскобленные румяные щеки, тонкие светлые усики. Русые волосы прилизаны на пробор.

— Рады видеть-с, господа, вот, прошу, свободный столик прямо у окна, если желаете-с.

— Господа желают. — Согласно кивнул головой Вяче, окинув быстрым взглядом просторное, светлое помещение чайной.

Уселись у окна за накрытым белоснежной скатертью столиком.

— Чего изволите-с?! — Услужливо изогнувшись, осведомился половой, готовясь принять заказ и выложив перед гостями картонки с напечатанными расценками.

Артема особо позабавили слова «Прейс-Курант» и «Минью». Это было так знакомо и понятно, и одновременно странно и почти нелепо, что он не смог сдержать усмешку.

— Вот что, … — Славка затруднился с формой обращения к прислуге и попросту не стал его никак обозначать. Глянув в меню, без долгих раздумий сделал выбор. — Нам без особых изысков, просто покушать. Подай блинов полтора десятка отдельно на тарелке. Еще стерляжьей икры и слабосоленой наилучшей вашей красной рыбы — для двоих. И чаю, само-собой, да побольше.

Им тут же без дополнительных напоминаний принесли блестящий медью и многочисленными медалями самовар и большой заварник с черным, исходящим ароматным паром, чаем. А спустя несколько минут на столе появилась горка только со сковороды пышущих жаром, щедро сдобренных маслом желтых блинов.

К ним добавилась свежая, почти без рыбного запаха, икра и тающее во рту, нежнейшего посола розовато-прозрачное, с красными прожилками вдоль бочков, филе обского муксуна. Вышло, по словам гурмана-Славки, «совершенно умосъедательно».

По залу разносились негромкие звуки незнакомого друзьям вальса. Исходили они из широкой трубы граммофона, стоящего в дальнем от них углу, прямо на стойке. Заведение явно относилось к 1 классу. Все столы в зале были заняты «чистой» публикой. Чиновниками в вицмундирах, гражданскими в сюртуках или пиджаках разных фасонов. Все они чинно пили чай, вели негромкие беседы, курили и, положительно, никуда не спешили.

— У нас сегодня положительно постный день, дружище. Хотя и вторник. Вот признаюсь тебе, как на духу — не столько есть хочется, сколько помыться с чувством, с толком, с расстановкой. Да и белье мы менять не стали. А у меня после подземного бабаха, последующего самовыкапывания и всех прочих приключений этого дня из черепа до сих пор то камни, то песок сыпется. А это не есть хорошо.

— Да, помыться — это правильная тема. Только куда мы такие нафаршированные пойдем? В баню точно нельзя — сопрут наши бабки и финита ля комедия.

— Это верно. Нам бы найти какой вариант, чтобы прямо в номере была горячая вода в ванной.

— Такое точно есть в гостинице «Россия». Она сразу за мостом в начале Любинского проспекта. Рядом с «Художкой». Но я не уверен, что нам стоит туда соваться. Если с финансами у нас порядок, то вот с прочими бумагами пока кисло. — Полушепотом, даже наклонившись к другу, чтобы исключить чужие уши, пояснил Хворостинин, — Тут везде потребуют документы для заселения. Потому я и думал прикупить котелок и прочие причиндалы и свалить обратно в «робинзоны». Но погода нас не балует. Простудимся и пиши пропало. Может, и удастся договориться… Или попробуем понадеяться на извечную русскую безалаберность в вопросах учета и полицейского контроля.

— Всегда лучше исходить из худшего сценария. Пессимист — это просто хорошо информированный человек, — скептически воспринял слова друга Артем.

Вяче задумчиво посмотрел в окно, потом провел рукой по скатерти, его взгляд почти бессмысленно блуждал по залу, пока не наткнулся на лежащую на столе свежую газету. В русских чайных было принято размещать для гостей прессу, чтобы люди могли почитать новости и задержаться в заведении подольше. На глаза Хворостинину попалось объявление о продаже бакалейных товаров конторы Беккера П.И. и почему-то зацепило. В голове начала крутиться вроде бы знакомая фамилия.

«Беккер — это чего? Ну, теннисиста сразу отметаем, не то. А что за Беккер, почему он мне кажется знакомым, давай, Вяче, не тормози, вспоминай». Он и сам не понимал, для чего так важно разобраться с этим неведомым и давно умершим к 90-м годам русским немцем, но никак не мог отцепиться от навязчивой, как попсовая мелодия, мысли. Припоминание шарахнуло, словно шаровая молния разрядом.

— Точно! Я вспомнил, — громко, на весь зал завопил Хворостинин. На них стали оглядываться, одновременно и осуждающе, и не без любопытства. Славка тут же подавился собственным криком, — Тьфу ты, как неловко вышло… — Тихо, почти неслышным шепотом продолжил он, — Тёма, слушай сюда. Беккер — это купец, — и он подсунул газету другу, тыча в объявление пальцем.

— Очень ценная информация, — ехидно прокомментировал Торопов. Прочел текст и снова поднял взгляд на друга, — И чем же этот неведомый господин так важен, что ты переполошил всю почтенную публику своими воплями?

— Смотри сюда и запоминай сразу. Я понял, как нам быть, чтобы не спалиться! Самое логичное и простое — представляться разночинцами из Омского уезда. Я назовусь Хвостовым Антоном Андриановичем, а ты пусть будешь Бекетовым Никитой Никитовичем. Мы оба из Ново-Омска, он же рабочий поселок Куломзинский, он же станция Куломзинская. Мы приказчики в бакалейной и хлебной торговой конторе Беккера Петра Ивановича. Того самого.

— Ну ты даешь, старик. Я и не запомню всю эту канитель…

— Не парься, сейчас будем тут сидеть и повторять, пока не вызубришь.

— Да откуда ты эту ахинею на мою голову взял?! — Возмущенно-растерянно воскликнул Торопов. Заметив грозный взгляд друга, добавил уже много тише. — Надо же какие замысловатые финты выдумываешь… И зачем так сложно?

— Не шуми. Ничего я не придумал. Совсем недавно, пару дней назад, попалась мне примечательная карточка, так вот там как раз эти господа сообщали своему шефу…

— Беккеру?

— Именно, — торжествующе продолжил Славка, — Петру Ивановичу, о результатах работы. Сам не знаю почему, но запомнилось. Текст какой-то странный, но вот кроме имен ничего в голове, хоть убей! Зато карточка была нарядная… Смысл в том, что в таком раскладе нам, как местным уроженцам, паспорта вообще не требуются. ФИО эти самые что ни на есть настоящие. А шансов, что городовой или еще там кто захочет выяснить, а точно ли мы те, за кого себя выдаем, или тем более, что он опознает подмену, потому что лично знаком с вышеозначенными господами, то бишь Бекетовым и Хвостовым — по мне так совершенно ничтожны.

— И все равно, муть натуральная. — Упрямо качнул головой Торопов.

— Не бурчи. У тебя, Никита Никитович, и вовсе просто. Бекетов — опять же, красиво и понятно. У меня — да — посложнее будет. С фамилией как раз элементарно. К слову, был у нас на курсе один Хвостов. Правда, его Вячеславом звали. Тезка мой. Ты лучше давай, назови меня пару тройку раз Антоном Андриановичем. Или господином Хвостовым, Никита Никитич. Сделай милость. А уж имя нашего хозяина, господина Беккера Петра Ивановича и вовсе ничего сложного нет затвердить, а, господин Бекетов? Про хлебную и бакалейную торговлю напоминать и не требуется. Тут все просто. Ву компроне муа, мон ами?

— Натюрлих, эксцеленц, майн фройнд, — пробурчал, стараясь сдержать подступающую улыбку, все еще сердитый Торопов.

— Вот и славно, почтеннейший Никита Никитич. Так и пойдем малыми шагами, да все вперед. Верно?

— Попробуем, — почти сдавшись под мягким напором друга, согласно кивнул Артем.

— Тогда пора выдвигаться. Вот и дождик вроде прекратился на время. Надо успеть, пока он снова не зарядил.

Выбравшись на улицу, друзья встали у крыльца, оглядываясь по сторонам.

— Если не путаю, то вот как раз в этом районе, — натягивая перчатки и оглядываясь с крыльца по сторонам, принялся рассуждать Хворостинин, — примерно от музыкального театра до «Яблоньки» — должно быть полдюжины домов, где сдаются номера. На Томской, на Почтовой, на Дворцовой и Семинарской. Короче, в центре полно этого добра. Ценник примерно от рубля, ну пусть от полутора — за сутки. Роскошь нам и не нужна. Надо соответствовать образу и одежде.

— Цивилизация, епта. — выругался свежеиспеченный приказчик, едва не вляпавшись в лошадиное дерьмо. — Сказка, мля, чем дальше, тем страшней.

— Пошли уже. — Увлекая друга за собой, Вяче шагнул по деревянным мосткам дощатого тротуара. — Если честно, я пока никак не могу начать воспринимать происходящее как реальность. Все кажется, что это странная такая экскурсия или сон. Любопытно и странно. Однако с таким настроением надобно бороться, любезнейший Никита Никитич.

Торопов поморщился:

— Слушай, чего ты заладил с этим Никитой Никитичем? Я все время хочу оглянуться, кому ты это говоришь… Хорош, запомнил уже, не спутаю. Давай нормально разговаривать.

— В целях конспирации надобно на произнесение настоящих имен наложить временный запрет. Так что можно просто на «вы». Как такой вариант?

— Нормально, только зачем на «вы»? Мы ж с детства дружим…

— Нынче, друг мой, начало просвещенного двадцатого века и людям приличным пристало друг другу не тыкать.

— Ладно, уболтали, черт вы, — особо выделил Торопов не без язвительности, — языкастый.

— А ещё можно иногда добавлять приставку «с». В знак почтения. Так что «уболтали-с», Никита Никитич. — Назидательным тоном продолжил Славка, решив разыграть друга.

— Задолбали-с уже, Антон Андрианыч. Может, соизволите-с помочь нам всё-таки найти место для ночлега? Больше суток уже не спали нормально!

Тёма остановился и готов был уже взорваться выражениями, которые в текущем 1910 году были неизвестны даже портовым грузчикам, но сдержался, беззвучно выдохнув. Потом двинулся прочь уверенным шагом, задев по пути Славку плечом.

— Ты чего, Тёма? — Вяче недоумённо вскинул брови, обернувшись вслед удаляющемуся другу. — Это же шутка…

Артём не обернулся и продолжил шагать вдоль проспекта. Славка двинулся следом, несколько поотстав и предоставив Артёма его мыслям.

"Почтение… Антон Андрианыч… Как же! Говорил, что не надо трогать, блин, те долбаные ящики. Так нет же… Нафиг вообще с ним связался…" — Артёма переполняло возмущение. — "Поисковик-краевед, блин! Плесень нестроевая!".

Последняя мысль заставила Артёма улыбнуться. "Ох, и заварили же мы кашу… Почему "мы"? Скорее всего, я. И в принципе, Славка тоже может иметь ко мне претензии. Хотя, какие тут, к чёрту, претензии? Как вышло — так вышло. Могло и завалить насмерть в тоннеле… А может, так и есть?" — Холодок предательски пробежал по Тёминой спине, — "А мы с ним уже умерли или находимся в коме?»

Он остановился как вкопанный, поражённый своей догадкой.

"Да не-е…. Это не научно. А путешествие во времени — очень научно", — ехидно возразил он сам себе.

В голове вдруг заиграла песня группы "ИРАПШН" "Уан вай тикет".

"Таааак. Стоп-стоп-стоп! Так и до сумасшествия недалеко. Разберёмся спокойно. Есть 1910 год — это неоспоримо. Есть друг. Плох он или хорош? Ну как бы жизнь спас, вроде… Даже не далее как сегодня… Есть деньги. Наши. Достаточно. Так чего же ещё желать-то? В коме или не в коме — неважно. Да, можно разбежаться. А дальше что? Я же тут вообще ни в зуб ногой. А со Славкой хоть более-менее спокойно. Опять же, он без меня стопудово встрянет. Грохнут его — и всех делов… Так что друг без дружки нам теперь никак".

Тёма развернулся. Славка стоял в паре шагов от него. Их взгляды встретились. Артём протянул руку. Молчаливое дружеское рукопожатие стёрло все переживания и разногласия. Пусть и на время.

— Знаешь, дружище, все вопросы будем решать по мере поступления. Для начала найдем место, где можно будет договориться не предъявлять паспорта в обмен на небольшое вознаграждение. Так, на всякий случай. А это явно не возле полицейских участков и не в самом центре. Думаю, надо идти в сторону Герцена или Гагарина ближе к Омке и там поспрошать.

Друзья двинулись вдоль Любинского проспекта, непривычно называвшегося здесь Чернавинской улицей. Улица эта — одна из немногих в тогдашнем Омске, была вымощена камнем и снабжена полноценными широкими тротуарами. Поднявшись на гору, они попали на базарную площадь.

— Тё… Тьфу, Никита Никитич, полагаю, что мне не мешало бы сходить на рынок и разузнать что-нибудь о квартирах в наём неподалёку.

— Ладно, валяй. Я тебя здесь подожду. — Нехотя ответил Артём.

Славка нырнул в толчею базара и скрылся из виду. Тёма, между тем, оглядевшись вокруг, увидел напротив через дорогу скамейку, стоявшую возле драматического театра. Само здание Артём узнал не сразу, поскольку оно было не оштукатурено и без привычных скульптур на крыше. На взгляд попаданца из конца двадцатого века театр казался недостроенным. А может, Тёма просто предпочитал видеть все вокруг в этот день в мрачных тонах и рассматривать излишне критически? Кто знает. Он устал, натерпелся всякого и просто хотел придавить подушку часов на шесть-восемь.

Чтобы не уснуть, Тёма закурил, купил у мальчишки-разносчика газету и, присев на скамейку, принялся старательно изучать её на предмет объявлений, усмехаясь про себя от непривычного слога и алфавита статей, не забывая периодически оглядывать всё вокруг.

Иногда ему даже казалось, что он находится то ли посреди сцены театра, то ли на съёмочной площадке кинофильма о революции, которыми в детстве щедро пичкало Центральное Телевидение. Артём всё пытался найти хоть какое-нибудь несоответствие, чтобы подскочить на месте с возгласом "а, вот я вас всех и раскусил!", а потом сесть в автобус и доехать до родной "Привокзалки"…

— Пшёл вон отсюда! — Грубый окрик вернул Артёма на землю. Неподалёку богато одетая пара усаживалась в коляску. Извозчик с будто бы нарисованными тушью, лихо закрученными усиками, помогавший погрузить седокам коробки с покупками, толкнул вертевшегося под ногами пацана-газетчика. "Ты чего?" — Только и успел сказать несчастный. Пачка газет выскользнула из его рук и веером рассыпалась в грязь под ноги лошади. Артём приготовился было подняться, но тут увидел спешащего через дорогу Славку.

— Короче так, Никитич, ближайшие номера здесь в Грязном переулке. Это не далеко. Как я понял, где-то метров пятьсот в сторону нашей Краснофлотской. Один из торгашей намекнул, что если нет документов, то на ночь можно договориться. — Последнее слово было произнесено с многозначительной интонацией. — Так что надо выдвигаться. А завтра будем думать дальше.

— А что с мыльно-рыльными принадлежностями? — Армия из Артёма так и лезла специфическими фразочками. — Да и бельишко неплохо бы сменить для полного соответствия месту дислокации.

— Не дрейфь. Сейчас всё по пути организуем.

Они вновь нырнули в торговые ряды. Пока Славка искал нужные лавки, Тёма внимательно оглядывался вокруг, стараясь при этом не выглядеть странно. Купленные товары немедленно складывались в вещмешок.

— Слушай, Антон Андрианыч, а не поехать ли нам до Грязного переулка на извозчике. — Тёма толкнул Славку локтем в бок.

— С чего вдруг? Наши люди на такси в булочную не ездят. — Сказал Славка фразой из кинофильма. — Тут же рядом совсем.

— Да тут, понимаешь, похоже, за нами наблюдают. На нашем месте я бы не стал ходить по закоулкам. Хотя бы и в центре города.

— Ну окей, Никита Никитич — Славка помнил, чем закончился его утренний поход на рынок, и решил не испытывать судьбу снова.

Выйдя на базарную площадь, они взяли извозчика. Друзья понимали, что короткого пути от него ждать не приходилось. Да и они не были против. Чем длиннее дорога — тем короче хвост.

Прибыв на место и расплатившись с кучером, друзья двинулись вдоль переулка в поисках гостиницы. Он и действительно оказался грязным и узким. По обе стороны стояли типичные для того времени дома высотой в один-два этажа.

Увидев вывеску "Торговые номера", новоявленные Антон Андрианович и Никита Никитович поспешили войти внутрь, не забыв, однако, обстучать грязь с сапог на крыльце. Местный «портье» оглядел их с ног до головы. Как бы пытаясь понять уровень платёжеспособности, воспитания и щедрости на чаевые новых клиентов. Результатами он, судя по всему, остался доволен. Записав имена и фамилии постояльцев, он провёл друзей по коридору до двери свободного номера под цифрой пять, открыв её, выдал ключ.

— А что, милейший, не подскажите ли, где здесь ближайшие бани? — Славка ловко сунул в руку словно бы ненароком подставленную руку серебрушку. Он практически вжился в роль торговца среднего достатка.

— Да как же, сударь, через пару кварталов в сторону Кучугур на берегу Оми есть баня госпожи Алчедаевской. — Довольный полученным барышом, приказчик охотно пустился в подробные объяснения.

— Место приличное? — изогнул бровь Вяче.

— Конечно-с, — в голосе отельера послышалось что-то вроде обиды, мол, фирма веников не вяжет.

— Вот туда и отправимся. Благодарю.

— Будет в чем нужда, всегда готов услужить.

— Всенепременно, милейший, при случае направимся прямиком к вам, не сомневайтесь.

Артём несколько настороженно слушал диалог. Не переигрывает ли Славка? Любое подозрение приказчика — и возьмут тёпленькими. С деньгами и стволом.

И лишь когда друзья, избавившись от услужливого портье, закрыли дверь и остались одни, Тёме стало немного легче на душе. Назвать номер роскошным язык не поворачивался. Скорее, эконом класса. Простые деревянные полы без намека на паркет. Высокое окно, две металлические панцирные кровати по стенкам. Круглый стол, накрытый белой скатертью с кружевными краями, пара стульев, комод, увенчанный сверху зеркалом. Платяной шкаф, диван и несколько цветков в горшках. Вот, пожалуй, всё, что составляло основное убранство.

Артём не стал разуваться, а прямо в сапогах повалился на ближайшую кровать, не глядя, скинув картуз и вещмешок.

— Ты с деньгами поосторожнее. — Славка принялся вытряхивать из-за пазухи ассигнации. — Нужно их, наверное, спрятать где-то здесь. С такой суммой ходить нельзя.

— Ну и спрячь под комод. — Медленно протянул Артём. — Или под половицу…

Славка запихал деньги в наволочку и под матрац, справедливо рассудив, что под комодом их могут погрызть мыши.

— Ты, давай, не разлеживайся. Собирайся и вали в баню. Вместе нельзя. Кто-то должен оставаться в номере и сторожить бабки. И лучше уж ты первый — быстрее попаришься и сюда — отдыхать.

— Да, ты прав, — нехотя согласился Артем, — помыться все же надо. Тогда я пошел.

— Сейчас выйдешь на улицу, сразу поворачивай направо к реке. Потом вдоль берега налево. Так не заблудишься. Главное — не пройди мимо вывески на бане. А то попадёшь в Кучугуры. А это похлеще Порт-Артура будет. В литературе писали, что дюже они с Луговскими, что через реку, не ладили. Так что не тяни там.

— Само собой.

Глава 8

Хворостинин. 6 сентября 1910

Артём возвратился меньше, чем через час. Настала очередь Славки. Торопов, тем временем разомлев после бани, мужественно боролся с «Иваном Топильским» при помощи купленных заботливым другом папирос, сидя на стуле возле окна, поскольку диван означал сдачу без боя.

Так что, когда Вячеслав после помывки открыл дверь, в комнате можно было "вешать топор", причём, не один.

— Никитич, блин! Ты чё тут устроил? Как спать теперь будем? Форточку хоть открой! Душегубец!

Тёма, очнувшись, быстро затушил папиросу и, суетливо встав со стула, открыл заскрипевшее окно. Затем, усевшись на свою койку, скинул сапоги. Славка, тем временем, освобождал для себя кровать.

— Никита Никитич, а как бы Ваш вещмешок расположить получше? — Вопрос повис в воздухе. Славка посмотрел на друга. Тот мирно сопел, подсунув согнутую руку под голову.

— Ну ты, брат, и силен подушку давить. Рано ж еще. День на дворе. Еще и четырех нет… Хотя, да, он же на веслах упластался. Я-то за пассажира налегке. Ладно, раз такая пьянка, давай попробуем уснуть.

Славка разделся и лег на диван. Закрыл глаза, но перед мысленным взором бесконечной каруселью кружились образы прошлого, ставшего настоящим. Если для Артема перенос прошел почти незаметно, то для Хворостинина, буквально «болевшего» этой эпохой с самого детства, погружение в дореволюционный Омск стало настоящей бомбой. Сон не шел. Искрутившись на чистых простынях, Вяче измучился, не в силах преодолеть возбуждение, которое накачивало его кровь суматошной, буйной силой, с избытком перекрывая накопившуюся усталость.

«Да что я мучаюсь!» — родилась в его голове здравая мысль. — «Тёма спит. И пусть. А мне зачем? Возьму чуток денег и схожу, проветрюсь».

Быстро собравшись и старясь не шуметь, чтобы не разбудить спящего глубоким сном друга, Вячеслав достал шнурок из Тёминого вещмешка, привязал его за ключ. Затем, аккуратно закрыв дверь на замок, забросил ключ под дверь внутрь комнаты, оставив маленький кусок шнура торчащим снаружи. Это могло помочь вернуться, не разбудив друга, и в то же время Артём тоже мог выйти по необходимости. После Славка бодро поскакал вниз по широким ступенькам.

Никакого конкретного плана действий у него не имелось. Если кто-то разумный спросил бы его в то время, зачем и куда он направлялся, то Вяче просто не нашелся бы с ответом. Пожалуй, просто погулять, посмотреть. Время едва перевалило за четыре пополудни, и на небе все еще ярко светило выглянувшее из-за туч сентябрьское солнышко. Буйно растущая вокруг зеленая трава и листва на деревьях не подавали и признаков осеннего увядания. Золото березового листопада поджидало омичей впереди.

Проходя вдоль берега Омки вниз по течению, Славка собрался выйти к Любинскому проспекту. Послеобеденный дождь — обычное для этого времени года явление в Омске — оставил много неглубоких и еще почти прозрачных луж. Еще недавно сухая земля от набранной воды не слишком раскисла, а дощатые тротуары и вовсе преобразились, освободившись от привычной городской пыли и грязи.

Зато на самом проспекте царила почти чистота и благолепие. Булыжники мостовой блестели от влаги, рассыпая тысячи солнечных бликов, разве что лужи и здесь оставались на своих местах — нормальную канализацию пока в Омске сделать не удосужились.

В торговые лавки Славка заходить не спешил, зато от удовольствия изучения витрин отказаться не смог. Ведь в конце девяностых годов это искусство было практически утрачено. А жаль… Красиво украшенная витрина — значительная часть продажи. В начале двадцатого века стеклянные фасады магазинов были, конечно, не столь масштабны, как в эпоху позднего Союза, но всё же имели место быть.

И вот теперь Хворостинин брёл, вертя головой и изучая броские вывески и выставленные на всеобщее обозрение товары в витринах торговых заведений по обеим сторонам проспекта. Товары со всего света с широчайшим выбором по странам, производителям, качеству и ценам предлагались за наличные и в кредит.

Лавок всех направлений, сконцентрированных на ограниченном пространстве Любинского проспекта, хватало с избытком. Выбрать даже самому взыскательному клиенту действительно было из чего. Граммофоны, костюмы, чайные, скобяные, продуктовые… Но Славка почему-то остановился перед вывеской салона дамских головных уборов. Витрина на удивление оказалась почти не украшена. Но не эта аномалия приковала его внимание. А нечто прекрасное и отнюдь не прагматическое.

Девушка за окном расставляла и вешала товар на подставки и манекены, сделанные из дерева и папье-маше, вдумчиво осматривая и поправляя каждую шляпку. Её густые темные, вьющиеся крупными волнами волосы, уложенные по моде того времени в высокую прическу, открывающую лебединую шею, создавали потрясающий контраст с белоснежно-чистой кожей и яркими, чувственными губами. Огромные ярко-синие глаза в обрамлении пушистых ресниц и собольих изгибов бровей сияли каким-то неземным блеском и глубиной.

Тонкие черты лица выдавали в незнакомке скорее барышню из благородных, нежели простолюдинку. Это показалось ему странным… хотя, может, она хозяйка этого салона? Наряд девушки, пусть и идеально чистый, смотрелся скромно и просто. Белоснежная блузка с длинными рукавами. На шее, поверх воротника-стойки, скромная брошь на муаровой шелковой ленте, выполненная пусть и не без изящества, но украшенная лишь небольшой пластинкой шлифованного синего, в тон глаз лазурита. Темная и длинная, под грудь юбка в тон к ленте завершала наряд, точнее, видимую его часть.

Все вещи идеально сидели на красавице, выгодно подчеркивая тонкую талию, высокую грудь и стройные, округлые бедра. И не удивительно. При таких внешних данных почти любая одежда, даже мешок из-под картошки, смотрелся бы как минимум неплохо.

«Так хозяйки модных салонов не одеваются», — это Вяче мог сказать сразу и наверняка. Значит, прекрасная незнакомка — работница этого магазина. Или модистка, сама делающая дамские шляпки и подбирающая их к нарядам городских модниц.

«Надо обязательно купить ей новые наряды, достойные такой красоты!», — подсказывало ему разгоряченное воображение. «Только сначала необходимо познакомиться», — в мыслях Славка уже покорил красавицу. А разве может быть иначе, когда вам двадцать пять?

Он, словно прикованный, не мог оторвать от девушки взгляда и продолжал стоять, не замечая ничего вокруг. Мимо проходили люди, кто-то даже вполголоса посмеивался над странной фигурой, застывшей у окна, ехали экипажи, ломовые телеги, проносились лихачи, неспешно рысили всадники. А он все стоял и смотрел.

Синеглазая красавица по ту сторону стекла, естественно, не могла не заметить столь пристального внимания к своей особе. Но предпочла поначалу его игнорировать, упорно не обращая внимания на горячие и настойчивые глаза, неотрывно следящие за ней. Непослушный локон выбился из высокой прически и упал завитком на лицо, девушка привычным движением убрала его и продолжила свою работу.

Но потом любопытство пересилило, и она на короткое мгновение обратила взор своих прекрасных ярко-синих глаз на незнакомца. Их взгляды встретились, и он с восторгом ощутил: «Всё, пропал Вячеслав Хворостинин! Я нашел ее! Свою единственную!»

Вяче уловил, увидел или просто догадался, нафантазировал, а может лишь предположил — или все разом — большую глубину, разум, спокойную веру и одновременно терпение и стойкость в незнакомке. И эта внутренняя красота покорила его не меньше, чем прекрасные лицо и фигура. А красота девушки поистине не имела изъянов, при том, что она явно ее не подчеркивала и, даже напротив, старалась скрыть, насколько это возможно, ну, или просто не показывать. Нарочито простая прическа, наряд, манеры и жесты. Все скромно и сдержанно.

Сколько он так простоял, очарованный барышней по ту сторону витрины, сказать сложно, но точно несколько минут. Постепенно вгоняя девушку в румянец. «Надо зайти, познакомиться!» — снова метнулась в голове настойчивая мысль. Но тут события приобрели совсем другой оборот.

За его спиной раздался громкий перестук копыт, короткое, злое «Тппррру, чорт!», звук удара ног о землю, а затем кто-то с силой рванул Славку за левое плечо, едва не опрокинул его на землю. Упасть Хворостинин не упал, но вот развернуться его заставили. И только теперь он, силой вырванный из мира прекрасных грез, увидел прямо перед собой крепкого, молодого мужика в фуражке, с нафабренными, лихо подкрученными темными усами. В глазах его горела слепая злоба и кровожадная решимость.

— Ты чего творишь, урод усатый?! — невольно сорвалось у Вяче с языка.

Незнакомец к разговорам оказался явно не расположен, а молча полез в драку.

Славке в голову сходу прилетел удар, нанесенный умело и хлестко. Костистый, каменно-твердый кулак угодил ему точно в левое ухо, так что на миг голова пошла кругом и внутри загудело-зазвенело.

Благо, он успел немного отработать корпусом и смягчить нанесенный урон. Следующее действие Славки оказалось совершенно рефлекторным и, к сожалению, не обдуманным. Все произошло так быстро, что никто и не смог толком разглядеть. Левый кулак коротким прямым тычком расквасил усатому задире нос, а правый сокрушительно влетел со всей дури, точно снизу в челюсть противника, почти оторвав того от земной поверхности.

Этот прием в реальном деле действовал всегда безотказно. Если где-то не получалось разойтись миром, то у Хворостинина включался план «Б», «фирменная» и на деле единственная отработанная связка ударов — прямой слева, апперкот справа. Бил Вяче от бедра, доворачивая корпус и вкладываясь всем своим немалым — под сотню килограмм — весом тренированного тела.

Главный удар наносился в таких случаях снизу вверх незаметно и скрытно от глаз цели. Это было едва ли не главным условием успеха, как много раз повторял тренер: «Запомни, Славка, когда противник не видит, он не может подготовиться и получает максимальный урон. Потушишь ему свет и делай ноги. Это не бой в ринге. И не спорт. Правил нет. Главное — выжить».

На этот раз тотального успеха не вышло. То ли «бомбила» начала двадцатого века попался с очень уж крепким кочаном, то ли он оказался на редкость шустрым и сумел среагировать настолько быстро? Усатый, мешком обвалившись на грязные камни тротуара, в первые секунды просто лежал, выдувая из разбитого носа и рта кровавые пузыри. Глаза его бессмысленно таращились в бездонную синеву небес. Фуражка, слетевшая от удара, обнажила по военному коротко стриженные густые темно-каштановые волосы. Но, полежав несколько секунд на земле, к немалому огорчению Хворостинина тот принялся ворочаться и подниматься. Дико тараща при этом выпученные, налитые дурной кровью глаза, и силясь выругаться. А больше всего поразило Вячеслава то, что извозчик таки встал, немного покачиваясь на подгибающихся ногах. И даже пошел на него, без устали молотя воздух кулаками.

Место драки стремительно обрастало зеваками. Неподалеку послышались какие-то пронзительные свистки, впрочем, на публику, глазеющую на бесплатное развлечение, тревожные сигналы не произвели ни малейшего эффекта.

На этот раз Вяче отступил на пару шагов, а потом, подловив противника, качнул в сторону и пробил обутой в сапог ногой по голени наседающего медведем агрессора. Удар вышел сильным и точным. Кучер упал на колени как подкошенный, его лицо перекосила дикая гримаса боли. Но сдаваться он и теперь, получив столько урона, не собирался и пусть не без труда, но принялся снова подниматься. Славка собирался уже прописать еще один удар с ноги в голову осатаневшего и отказывающегося признавать поражение драчуна, но тут к противнику подоспела подмога.

Двое извозчиков, как раз проезжавших по улице и со своих облучков отлично видевших все происходящее, поспешили на помощь товарищу. Как и в бандитские девяностые, в начале двадцатого между «бомбил» всегда срабатывал принцип взаимовыручки и своего рода артельной корпоративности.

Один из них — коренастый и капитально заросший кустистой рыжей бородой заслонил товарища, с разгону сильно толкнув двумя руками Вяче в бок. А второй принялся помогать поверженному «коллеге» подняться. Дальше стало совсем «весело». Усатый, тряхнув разбитой головой, так что по сторонам полетели кровавые брызги, выхватил нож и, ковыляя, пошел на не готового к такому обороту хронопопаданца.

С тремя драться не имело ни единого шанса на успех и, значит, наступало время «приема номер два» — бегства. Вот только куда? Вокруг толпа, которая при виде ножа в руке извозчика замерла в предвкушении кровопролития. Пока Славка развернется, пока протолкнется сквозь плотные ряды зевак, его достанут в спину, тут и сомнений не оставалось, слишком уж сосредоточенно и кровожадно выглядел темноусый «водила».

А помирать вот так — задешево, в его планы не входило. Потому он после секундного колебания обнажил свою, только утром приобретенную финку. А сам горько пожалел, что не взял верный «Маузер», который сегодня уже здорово выручил на берегу Иртыша.

Извозчики стали обходить его с боков, оставив главную роль в предстоящей драме зачинщику побоища. Вид острой стали в руке противника притормозил новоявленных «помощников», но никак не повлиял на него самого. Изрядно избитому, с окровавленной и заплывающей от отека физиономией, казалось, ему все равно, пусть даже в руках врага появился бы и огнестрел. Злоба, жажда крови и ненависть совершенно затуманили его рассудок, превратив лихача в машину убийства.

И кто знает, как бы развивались события, но в этот момент на сцене появилось новое действующее лицо — прибыла полиция.

Служитель закона, непрерывно свистя, прошел, решительно расталкивая зевак, внутрь круга. Чуть отдышавшись и оставив свисток в покое, полицейский оценил ситуацию и решительно двинулся к чернявому. Следом за ним появились и двое крепких мужиков в фартуках и с бляхами — местных дворников, кои в те времена обязаны были всячески помогать службе правопорядка и доносить обо всех нарушениях, выступая в роли едва ли не сторожей и ДНД — добровольной народной дружины.

Вид страж порядка имел солидный и представительный. Рослый, разве лишь на несколько сантиметров уступая высокому, по местным меркам, Славке, кряжистый. Очевидно большой физической силы, властный, уверенный в себе.

Фуражка, не без ухарства одетая чуть набекрень. На черном околыше — серебряный герб Омска, на обтянутой белым чехлом тулье — кокарда. Из-под лакового козырька на толпу смотрели суровые серо-голубые, с прищуром, холодные глаза. Роскошные нафабренные усы его, пышные у основания, скрученные в тонкие, игольно-острые концы, которые держались строго параллельно земной поверхности. Черные, узкие погоны с красным кантом и дюймовым продольным серебряным галуном покоились на широких плечах.

Летний, без единого пятнышка и лишней складки, светлый двубортный мундир из ластика[1] на объемистой талии затянут черным матерчатым кушаком с красной окантовкой. С левой стороны от пряжки на нём висел тяжелый «Смит-Вессон» в черной лакированной кобуре рукоятью направо, к которой крепился шейный серебряный шнур. Серебряная перевязь через плечо с офицерской шашкой с темляком на черной ленте.

Серебристый свисток на металлической цепочке висел по правому борту мундира. Широкую грудь украшали две блестящие бронзой награды: легко узнаваемая медаль «За усердие» и вторая, которую недавний аспирант сразу не сумел определить — на черно-желтой ленте, с профилем какого-то пожилого лысого господина с пышными усами и бакенбардами. Завершали облик широкие черные шаровары с напусками и блестящие на солнце офицерские сапоги.

«Целый околоточный надзиратель? Откуда он здесь так вовремя? Судя по галуну на погонах, офицерской перевязи и шашке, точно он. Аналог армейского прапорщика, младший офицерский чин, выслужившийся из унтеров», — промелькнуло в голове у Славки. Он с надеждой смотрел на полицейского, рассчитывая на скорое завершение нелепой и глупейшей, в сущности, истории, в которую он сам, не понимая как, умудрился вляпаться.

— Слышь, Яшка, не дури, брось железку! — И видя, что тот никак не реагирует, рыкнул, — Кидай, сучий потрох, кому говорю!

Извозчик, до которого, наконец, дошел смысл приказа, и в самом деле остановился. Впрочем, нож он не бросил, а попросту упрятал под одежду.

— Так-то лучше, — удовлетворенно отозвался полицейский, — Чего тут у вас случилось? — И повернувшись к зевакам, громко, уверенным в том, что его слова будут без промедления исполнены, распорядился, — Господа и дамы, прошу не задерживаться. Расходитесь!

Толпа начала стремительно редеть. Только тогда правоохранитель снова обернулся к темноусому Яшке. А тот словно ждал.

— Здравия желаю, господин околоточный надзиратель! — Сплевывая кровавые сопли, постарался молодцевато и браво гаркнуть побитый извозчик.

— Твоими молитвами, Яша. А ты чего опять набедокурил? Допрыгаесси, отправлю тебя в кутузку, проветриться. Ишь, чего удумал, на моей улице с ножом играться!

— Простите, Фрол Фомич, бес попутал.

— Бог простит, — проворчал околоточный, — Садись в коляску, поедем в участок.

— Так точно. Будет исполнено! — неожиданно легко и без страха отозвался извозчик.

— А вы двое чего стоите? — сурово посмотрел городовой на вмешавшихся в драку дружков лихача.

— Ты с лошадьми побудь, а ты, — он просто ткнул пальцем в бородатого, — вроде грамотный? Поедешь с нами, дашь показания, как свидетель.

— Фрол Фомич, мы ж завсегда готовы. Дозвольте словечко молвить, — быстро сориентировался бородатый.

— Ну, иди сюда, поговорим. Отчего же и не поговорить?

И они встали кружком, вполголоса что-то обсуждая.

Пока околоточный надзиратель занимался усмирением разбушевавшихся «водителей кобыл», Вяче получил пару минут драгоценного времени. Надо было срочно действовать. Бежать — никаких шансов, значит, оставалось только послать весточку Артему.

«Вот это я попал…» с отчаянием мысленно простонал Славка. Оглянувшись по сторонам и наткнувшись лишь на череду безразличных, чужих лиц, он чутьем затравленного зверя уловил во взгляде уличного мальчишки-газетчика с полупустой сумкой отклик, одобрение, а, пожалуй, что и сочувствие.

— Малой, вот держи, — Вяче выгреб, не глядя, из кармана всю мелочь и ссыпал ее в подставленную ладошку. — Дойдешь до «Торговых номеров» в Грязном переулке и спросишь там Бекетова Никиту Никитича. Чернявый такой. Скажешь ему — Антона забрали в полицию. У него еще получишь рубль. А сейчас беги. — И Хворостинин подтолкнул мальчишку подальше из круга зевак.

— Околоточный надзиратель Канищев Фрол Фомич. — Подойдя к нему и не без подозрения оглядев, представился полицейский чин. И не дав Вяче слова сказать, потребовал коротко. — Проедемте в участок.

— Господин полицейский, на каком основании меня задерживают? Я лишь оборонялся от ничем не спровоцированного нападения этого господина…

— А мне надежные люди другое докладывают. В участке разберемся, кто и за что отвечать должен.

— Но позвольте…

— Ма-а-алчать! — рыкнул «участковый инспектор» и дернул Славку за рукав, без дальнейших разъяснений потянув к коляске.

Больше всего Славку поразило то, что в участок они всей компанией отправились на пролетке того самого извозчика. Никто не заковывал схваченного на месте преступления подозреваемого в наручники. Все выглядело почти семейственно, вели себя суровый страж закона и хулиган-кучер как старые знакомые. Зато Вяче сразу ощутил себя «под конвоем». Чем дальше, тем больше крепло в его душе чувство, что он попал в какой-то театр абсурда.

Мальчишка оказался не промах, поэтому, здраво рассудив, что за дополнительную информацию заплатят больше, побежал не по указанному адресу, а к полицейскому участку. Прибыть на место раньше экипажа с арестантом и занять удобное для наблюдения место ему не составило большого труда. Кто же лучше выросшей в родном городе ребятни может знать все местные подворотни и переулки?

Когда пролетка подъехала, все, кроме самого Канищева и Якуба зашли внутрь. Вернее, все, кроме нашего героя, которого грубо затолкали внутрь.

Извозчик же, спрыгнув с облучка, подошёл к околоточному.

— Ваше благородие, Фрол Фомич, благодарствую за помощь. — Он протянул деньги.

Полицейский огляделся вокруг и, никого не заметив, спокойно пересчитал и убрал в карман.

— Для старого сослуживца чего ни сделаешь. Почитай, ты мне почти как сродственник ведь. Эх, Яша, держался бы ты от этой девицы подальше. Не твоего она звания и чина.

Кучер упрямо покачал головой:

— Не могу без нее. Отец родной! Благодетель! Вы уж постарайтесь, чтобы этот бычок бодливый больше у салона не появлялся. Не то я за себя не ручаюсь. Убью, подлеца! Она будет моя! Только моя! И никак иначе!

После этого Яшка-лихач, резко махнув рукой, словно рубил с плеча, вскочил на передок коляски и, заливисто засвистав, укатил, подняв столб серой пыли. Надзиратель, раздраженно сплюнув, огляделся по сторонам и вошёл в здание. Улица опустела, а мальчишка бодро припустил по названному Славкой адресу, по дороге прикидывая, сколько можно получить с адресата ещё денег за дополнительные сведения.

[1] тонкая плотная хлопчатобумажная ткань атласного переплетения с гладкой блестящей лицевой стороной.

Уважаемые читатели, на этом ознакомительная часть книги завершается.

Глава 9

Хворостинин. 6 сентября 1910, полицейский участок № 3

В коляске ехали вчетвером. Славку зажали посередине. Полицейский чин расселся по правую сторону, один из «водителей гужевого транспорта» по левую. А главный преступник преспокойно устроился на облучке и правил лошадью. Еще один извозчик остался на месте присмотреть за повозками.

Едва добрались до участка, который располагался на улице Первый Взвоз в просторном двухэтажном доме Сичкарева с полуподвалом, всего в нескольких кварталах от Любинского проспекта, как полицейский, затолкав Вячеслава внутрь здания, сам остался на крыльце и недолго о чем-то поговорил с извозчиками. А затем те спокойно уехали по своим делам.

Настроение у Хворостинина резко пошло вниз. Если настоящих преступников отпускают, а его по-прежнему удерживают, то выводы напрашивались самые мрачные.

Зайдя в участок, надзиратель по-хозяйски оглядел помещение, в котором находился единственный дежурный городовой.

— Где все, Кузьмич? — Властно окликнул дежурного городового, крепкого, русоволосого и привычно усатого мужика с военной выправкой.

— Дык с проверкой пошли во главе с самим господином приставом, стал быть, с его благородием Николаем Василичем Максимовым.

— Что, и помощник пристава Юрченко тоже с ними?

— А куды ему? Вот меня единого на часах в участке оставили. А вы, Фрол Фомич, кого привели? Помощь, может, какая требуется?

— Сам справлюсь. — Резко отозвался Канищев, но подумав, переиначил свое решение, — А впрочем, Кузьмич, айда ко мне, начепи энтому смутьяну браслетки, вот держи, — и он передал наручники вместе с открывающим их ключом городовому.

Тот быстро и ловко исполнил поручение, металл щелкнул, лишая Славку последней иллюзии свободы.

— Вот, смотри, Николай, энта персона знатно на кулачки бьется. Опасный буян. Яшке — лихачу как есть всю харю раскровянил, да еще и пары зубов его лишил, аспид-лиходей. Ты сиди тута, дежурь, а я пойду с ним разберусь — чего да как, и бумаги, как полагается, отпишу.

Повернувшись к Хворостинину, полицейский грубо скомандовал:

— Шагай, ёра охальная, — и, дернув за многострадальное плечо, толкнул того в сторону лестницы, ведущей в полуподвал, где, как вскоре выяснил Славка, размещались камеры и прочие нужные в полицейской службе помещения.

Для Славки первым встал вопрос — как себя назвать? За кого выдать… Думал он об этом напряженно всю недолгую дорогу до участка. Если оттолкнуться от легенды, что он родом из Омского уезда и потому без документов, вроде бы и нормально. Вопрос только, а не начнет ли полиция дальше под него копать? Перебрав варианты, решил, что лучше всего назваться одной из самых ходовых фамилий — Кузнецовым.

А вот с местом проживания сложнее. Тут надо сделать так, чтобы переписка по запросу шла как можно дольше, так что ни телеграфа, ни телефонов, ни прочих быстрых средств сообщения в адресе быть не должно.

Прикинув, он остановился почему-то на селе Таврическом. Может, потому что бывал там пару раз по своим краеведческим делам и даже облазил несколько пыльных чердаков в старых домах. Оставалось только добить детали для легенды и ждать развития событий. Еще Вяче хватило ума, пока урядник стоял на крыльце, быстро затолкать деньги, взятые с собой, за лавку. Оставил только десять рублей. Чтобы не выглядеть совсем уж нищебродом.

Спустившись вниз, они прошли в небольшую, скудно обставленную комнату с единственным столом и парой стульев. Свет и свежий воздух шли через маленькое оконце под самым потолком.

— Стой смирно.

Полицейский охлопал карманы и одежду Вячеслава, отправив на стол все найденные у него предметы. Было их всего ничего — один красный червонец с изображением России в облике державной дамы. Туда же попал и нож.

— Не куришь? Что-то скудно у тебя с вещичками, смутьян… ладно, садись, — привычно грубо пихнул арестанта Фрол Фомич.

Уселся за стол напротив, взял чистый лист протокола задержания с еще пустыми графами, и, обмакнув перо в чернила, приступил к допросу:

— Имя, фамилия?

— Кузнецов Антон Иванович. Из крестьян. Поехал в Тавричанку, а там работы нет. Вот пошел в город.

— Где проживаешь?

— Переездом я. Первый день в Омске. Хочу работу найти. Своего дома нет. Сирота.

— Сирота, говоришь… Откудова прибыл? Почему без документов. Только не ври, что украли.

— Перебрался недавно из Тамбовской губернии, Кирсановского уезда, деревня Скачиха. Старый паспорт просрочен, а новый не получал за ненадобностью. Я выезжать с Омского уезда не собирался.

— Значится, при себе имеешь только нож и десять рублёв.

— Да, верно.

— На тебя, Кузнецов, поступило заявление от омского мещанина Оснецкого Якуба Валериановича о жестоком избиении тобой оного.

— Позвольте, господин околоточный надзиратель, я уже говорил, это он на меня напал без всякого основания.

— Между тем слова потерпевшего подтверждаются показаниями двух свидетелей. Что именно ты начал драку, что ты, Кузнецов, первым вытащил нож.

— Но они втроем на меня напали! И на самом деле именно этот черноусый, из ваших слов господин Оснецкий, первым достал нож.

— Свидетели и потерпевший в один голос уверенно заявляют, что просто пытались вмешаться и вас разнять, дабы спасти своего знакомого от жестокой гибели. И нож Оснецкий взял только после твоих злонамеренных действий.

— Я категорически возражаю. Все было ровно наоборот!

— Далее, — не обратив на слова Вячеслава, уверенно продолжил изъяснять обвинения Канищев, — Что ты делал у шляпочного салона госпожи Мериин?

— Просто стоял, рассматривал витрину.

— Это магазин дамских шляп, Кузнецов! Ты же сам сказал, что первый день в городе и никого не знаешь, зачем тебе дамские головные уборы?

— Не знал, что в России запрещено стоять и смотреть на товары в витрине. И я ничего противозаконного и оскорбительного не делал!

— А вот согласно показаниям трех свидетелей ты — негодяй, нагло и вызывающе вел себя по отношению к девице благородного происхождения Белозеровой Варваре Дмитриевне, работающей в вышеназванном модном салоне, и тем доставил сей благонравной девице много неудобств своими сальными взглядами, ухмылками и домогательствами.

— Но позвольте, я просто стоял у магазина, — начал зачем-то оправдываться Хворостинин, повторяя только что произнесенное объяснение.

И все же в душе его странно затеплело, когда было названо имя незнакомки. «Вот оказывается, как тебя зовут, Варвара, Варенька, прямо как в сказке про Варвару-красу, длинную косу».

— Ма-алчать! Говорить будешь, сукин сын, когда я тебе разрешу, а пока права открывать тебе рот я не давал. Отвечать надо только, когда прикажу.

Страж закона некоторое время задумчиво разглядывал арестанта, потом продолжил допрос.

— Смотрю я на тебя, Кузнецов, что ты за хрукт, и не верю ни единому твоему слову. Ну какой из тебя крестьянин? Ты, поди, корову за титьку и не держал ни раза. Дерешься ты справно, не спорю. Но опять не по-нашенски. На манер аглицкого бокса. Я такое в цирке только и видел. Где ж хлеборобу от сохи поднабраться таких ухваток? Ась? Не подскажешь? Может, в самом деле, ты из цирковых борцов? Дороден, эва сколько мяса наел…Сразу видать, силищи у тебя вдоволь, поди и подковы ломать горазд?

Боксером Славка, сказать по правде, не был. Так, освоил кое-что. Пять лет назад, уже участь в универе, он, осваивая разные злачные заведения, начал с избыточной регулярностью попадать в разные передряги. Здраво обдумав варианты, в итоге пришел к своему старому наставнику — кандидату в мастера спорта по боксу.

Сан Саныч Кауров до начала девяностых работал в их школе учителем географии и еще тогда, в конце восьмидесятых, прямо на уроках обсуждая со старшеклассниками будущее, точно спрогнозировал все негативные последствия затеянной Горбачевым Перестройки.

После развала Союза учитель ушел в «бизнес» к своим товарищам — боксерам, но своих бывших учеников не забывал и всегда был готов помочь словом и делом. Так что легко отозвался на просьбу Хворостинина и за пару месяцев тренировок в зале помог тому наработать пару связок и одну «коронку».

Но сейчас такая история пришлась бы явно не ко двору. Глядишь, еще душевнобольным определят и в «желтый дом» отправят… Так что Хворостинин просто ничего не ответил. А к благородному цирковому искусству он тем более касательства не имел никогда. И проверить эту версию уряднику не составило бы труда — здание цирка располагалось в те годы совсем недалеко, у Железного моста, на этом — правом берегу Омки.

Любые оправдания все равно ничего бы не дали, а придумать что-то убойное и стоящее вот так — сходу — у него не получалось.

— Опять же выбрит гладко, стрижен ровно. Сыт, румян. Отколь у крестьянина такая кормежка. Шалишь, я мужиков знаю! Не из таковских ты, Кузнецов!

И снова Славка отмолчался. Во-первых, не факт, что открой он рот, и его не начнут избивать за строптивость и упорство в отстаивании своей версии событий, а все к тому шло. Во-вторых, было не ясно, отчего бы и не быть грамотному и дородному с крестьянским происхождением.

В начале двадцатого века происхождение и принадлежность к сословию значили уже куда меньше, чем полсотни лет назад, хотя бы даже в середине девятнадцатого.

Блуждающий взгляд Славки, зацепившись за яркую черно-желтую ленту, сосредоточился на кружке светлой бронзы с искусно отчеканенным лысоватым старческим профилем. Почему-то ему показалось важным именно сейчас немедленно разобраться с возникшей загадкой прошлого Фрола Фомича. Словно в этом мог скрываться ключ к выходу из сложившейся отчаянной ситуации.

Или виной тому — давняя привычка детально разбираться со всеми попадающими в поле его зрения раритетами? Или, что еще хуже в создавшемся положении, сознание просто отказывалось принимать действительность происходящего, принимая всё как игру или крайне реалистичную постановку.

Поймав момент, когда Канищев, опершись локтями о стол и сжав кулаки, на миг сел неподвижно, Вяче умудрился одним взглядом охватить и прочесть надпись, идущую по окружности награды: «Франц-Иосиф 1 Имп. Австр. Кор. Богем. и пр. и Апост. Кор. Венгр.».

— Молчишь… Вдругорядь молчишь… — доносилось до него словно издалека…

«Мундир на Франце вроде русский. Сейчас он уже глубокий старик. Правил очень долго — лет семьдесят. Зуб даю — побрякушка к юбилею».

— Значит, скрываешь от меня правду. А я не абы кто — я представитель закона и власти.

«Не помню, чтобы Франц массово наших награждал. Он запросто мог быть шефом отборного полка. И раздал «подшефным» медальки в честь памятной даты».

— Выходит, ты от власти рассейской таишься. — И внезапно подскочив с табуретки, так что та опрокинулась, заорал, замахиваясь затянутой в кожаную перчатку рукой. — Признавайся, паскуда, чего измысливал?!

«Такое было сплошь и рядом. Они ж все были родственниками. Презентовали шефства над лучшими гвардейскими частями. И что это нам даёт в нынешних обстоятельствах? Ноль целых хрен десятых. Черт!»

— Террорист! Убивец! Разбойник! Вор! Социалист! Смутьян! Бомбобросатель! Экспроприатор! Анархист! Атеист!

Надзиратель с каждым новым брошенным словом-обвинением наносил Славке тяжелые удары, демонстрируя как изрядную силу своих кулаков, так и широту словарного запаса. Бил Канищев мастеровито, метя большей частью по туловищу арестанта, чтобы не оставлять заметных следов.

Сначала, для разминки, принялся охаживать грудь, но поняв, что орешек попался крепкий, хватил, хорошенько вложившись, правым кулаком точно под дых. Потом врезал с левой по печени. Получив особо болезненный тычок по ребрам, Вяче не сдержался и зашипел от жгучей боли. Чтобы хоть как-то защититься от жестоких побоев, он согнулся, открывая спину. И тут же полицейский, не удержавшись, добавил пару прицельно-острых тычков по почкам.

— Будешь говорить или продолжишь в молчанку играть? За мной не пропадет, я тебе еще выпишу горячих, да так что в отбивную!

— Совсем ты бесстрашный, Фрол Фомич. Уважаю таких. — Немного отдышавшись, еле выговорил Вяче.

Мощный мышечный каркас позволил несколько смягчить силу полученных ударов и все же его начал охватывать ужас перед перспективой быть изувеченным ни за что, ни про что громилой-служителем закона. Как и всегда в такие моменты у Славки пробуждался не пойми откуда берущийся огонек безумного упрямства и отчаянной смелости. Заставляющий вопреки всему идти навстречу опасности.

Он понимал, что играет с огнем. В помещении больше никого не было, и полицейский урядник запросто мог после таких слов до смерти забить или капитально покалечить его. Но вариантов особо не просматривалось. А раз уж его зачислили в политические — шанс воспользоваться известным страхом чиновников и полицейских перед местью эсэров за плохое обращение с заключенными оставался едва ли не последним из доступных. В эти годы убивали и часто.

— Ах, ты падлюка! Бомбист! Безбожник! Пугать меня, государева человека, удумал? — Околоточный надзиратель ухватил Вяче за волосы и потянул его голову вверх, запрокидывая назад. — Так и знал, что революционер! Промашку ты дал, Кузнецов или как тебя там… Ну, ништо. — Удовлетворенно заключил Канищев, посчитав, что преступник попался на его немудрящий приём и выдал себя. — Запрос мы выправим по установлению твоей личности. А как ответ придет — будет тебе и на масло, и на орехи. А пока посидишь в камере. Вот тебе и угол свой. Будешь теперь приписан, как полагается.

— Ты, твое благородие, меня не так понял. Я тебе не местью грозил. А к закону призвал. Не слыхал я, чтобы Столыпин — ваш министр — бить людей позволял. У меня друзья есть. При деньгах. Адвоката наймут. В газетах про твои зверства пропишут. Оно тебе надо? Чего ты на меня взъелся? Кучер этот первый напал. Я и не покалечил его, только отбивался.

Фрол сразу отметил про себя это наглое «ты», прозвучавшее от «крестьянина» Кузнецова, и мысленно сделал еще одну отметку, подтверждающую, что перед ним далеко не простец, а зачем-то скрывающийся под чужой личиной образованный и привыкший к иному обращению, строго на «вы», разночинец, а то и вовсе человек «из общества». Смущало одно. Почему в таком случае «товарищи» не озаботились смастрячить поддельный паспорт или того проще — раздобыть настоящий.

— Ловко плетешь, говорю же, грамотный, сукин сын. Вона уже и друзья у него появились, а что только что говорил, мол, никого не знаешь в Омске? Ниче, скоро по-другому запоешь. Дай время. — Ухватив Славку за руку, Канищев вздернул его на ноги и поволок, держа за шиворот по проходу к небольшой камере в темном углу подвала. — Раз ты политический, то с другими арестантами тебе разговоры весть не положено. Таким, как ты, одиночка обязательна. Недельку покукуешь в карцере, а там, глядишь, и за ум возьмесси.

Открывая дверь и гремя связкой ключей, околоточный словно специально, громко и отчетливо, сказал, обращаясь к Вяче.

— Свезло тебе, террорист. Собственный апартамент почитай. Вишь, и искать угол не потребуется. Сидеть тебе долго, так что обживайся. Лицом к стене, стой смирно.

Фрол Фомич снял с Хворостинина наручники и, втолкнув его в промозгло-затхло-вонючую тесноту камеры, захлопнул дверь, лязгнул задвигаемый засов, провернулся в скважине давно не смазанного замка ключ, и лишенная окон яма карцера разом погрузилась в кромешную тьму. Послышались тяжелые шаги полицейского, постепенно затихающие и удаляющиеся. Славка остался один. Совсем один.

— Это да, это я молодец… Садитесь, пять. — С горечью пробормотал Вяче. Он поднес руку прямо к глазам и, не увидев собственных пальцев, только теперь осознал, что ближайшие часы и дни ему придется жить подобно слепому кроту, ориентируясь наощупь. Но больше темноты досаждала вонь и духота. Делать нечего, пришлось притерпеться и к этому. Тело почти сразу начало чесаться от укусов блох. Отовсюду слышались тихие шорохи и поскрипывания.

Спустя недолгое время дверь камеры отворилась, выставленная на слабый огонь керосинка в руках в руке полицейского в первый миг ослепила Вяче. Проморгавшись, Хворостинин признал в темной фигуре полицейского урядника, к которому у него уже закипала жаркая ненависть. На этот раз в руках его мучителя оказался бумажный сверток с продуктами.

— Вот, Кузнецов. Купил тебе жратвы. На все твои деньги.

— Спасибо, конечно, только тут самое большее на рубль, а вы у меня, господин урядник десятку взяли.

— Не хочешь брать? Отказываесси? — Фрол Фомич насмешливо глянул на Славку.

Тот миг поколебался, а потом отрицательно качнул головой.

— Нет, не отказываюсь.

— То-то же. Тогда заткнись и благодари за щедрость. А чтобы больше не заикался, держи мелочь, навроде сдачи.

И он небрежно бросил на пол горсть меди. Монеты, звеня, раскатились по щелястым доскам, но оба даже не обратили на них никакого внимания.

— Господин околоточный надзиратель! — негромко окликнул он собирающегося уже захлопнуть обитую железом дверь карцера Канищева. Тот, словно ожидая заранее такого развития событий, остановился и бросил:

— Ну что тебе, Кузнецов? Говори, не задерживай. — В холодных глазах его читался некоторый охотничий интерес, пополам с пренебрежением к предполагаемой слабости едва успевшего попасть в заключение арестанта. «Быстро же он спёкся. Знаю я таких. Интеллихенция, ети их в коромысло. Поди, надумал начать каяться и признаваться в своих преступных умыслах?»

— Шефом какого полка является король Богемский?

— Лейб-гвардии Кексгольмского Императора Австрийского! — сам собой выскочил чеканный ответ из уст старого служаки.

Фрол поневоле даже подобрался, вытянувшись во фрунт и втянув живот, на миг окунувшись в прошлое. Ему даже помстилось, что стоит он на плацу перед своим командиром, грозным генерал-майором и георгиевским кавалером Василием Александровичем Нарбутом.

— А ведь точно. Как я мог забыть? Кажется, ему в девяностых пожаловали права Старой гвардии и разрешили именоваться лейб-гвардейским? — Славка даже прищелкнул пальцами и сделал жест, изображая пистолет, ткнув указательным в околоточного, оттопырив большой палец вверх. Потом качнул тяжелой головой, — Всё, вопросов больше не имею.

Канищев постоял несколько секунд, не в силах выбрать: или схватиться за револьвер и расправиться с наглецом, или до полусмерти избить. В конце концов, он плюнул на грязный пол камеры и шумно захлопнул дверь, лязгнув засовом и гремя связкой ключей. Грохот подкованных сапог по кирпичам еще некоторое время доносился до вновь оказавшегося в кромешной тьме и одиночестве Хворостинина.

Никакой лавки или нар в карцере не имелось. Просто голый пол, еле прикрытый прелой соломой. В углу поганое ведро для отправления естественных нужд, от которого шла почти нестерпимая вонь. Но постепенно Вяче, что называется, притерпелся и принюхался. Сел на пол, прислонившись спиной к стене, плотнее застегнул пиджак и, прикрыв глаза, принялся вспоминать все хорошее, что только мог. Не так и мало вышло за двадцать пять лет жизни. Но почему-то чаще всего на ум приходил образ прекрасной Вареньки Белозеровой. И, несмотря на всю мерзость камеры, он молча сидел и улыбался.

Глава 10

Варвара Белозерова. 7 сентября 1910

События прошедшего дня настолько повлияли на Якуба, что он, посчитав себя героем и победителем, вознамерился произвести «генеральный и победный штурм» доселе неприступной твердыни.

На следующий день Яшка приехал к салону г-жи Мериин и принялся ждать, устроив нечто вроде засады. Довольно рослый, стройный и крепкий, натуральный брюнет с выразительными, чуть навыкате, наглыми карими глазами, взирающими на мир с необъяснимым превосходством и ноткой презрения. Якуб Валерианович Оснецкий, будучи природным поляком, обладал врожденным гонором и спесью.

Сегодня он явился, нарядившись со всей возможной тщательностью и шиком. Котелок на голове, щегольские штиблеты, модный темно-коричневый, в тон волосам, костюм тонкой шерсти. Белоснежная сорочка, умело подобранный опытной модисткой галстук. Дорогой парфюм. Длинная золотая цепочка с брелоками, выставленная напоказ, идущая поперек яркой шелковой жилетки от пуговицы до кармашка с золочеными серебряными часами. В руках он держал искусно составленный букет белых роз и коробочку с лежащим внутри золотым кольцом, украшенным мелкими бриллиантами.

Когда Варвара появилась на заднем дворе то ли просто подышать воздухом, то ли по каким-то неотложным делам, Якуб вслед за ней вышел из-под темной арки проезда. Увидев расфранченного надоедливого ухажера, она нахмурилась и сделала движение, желая немедленно вернуться в лавку, но Оснецкий оказался быстрее и преградил ей путь. Без долгих вступлений признался ей в своих чувствах:

— Варвара Дмитриевна, мочи моей больше нет. — Он упал на колени перед девушкой и без остановки, на одном дыхании, выпалил. — Я благородный человек, происхожу пусть и из обедневшего, но старинного шляхетского рода. У меня есть дом, средства, вы будете жить в шелку и неге! Богиня! Люблю вас больше жизни! Окажите божескую милость, согласитесь стать моей женой!

Яков протянул Варваре букет, но видя, что та не спешит брать его в руки, просто положил цветы к ее ногам. В ответ девушка отступила на шаг, нетерпеливо и гневно сверкнув синевой очей. Не вставая с колен, он пополз за ней, раскрыв атласную коробочку и протягивая своей избраннице обручальное кольцо с отчаянной мольбой, горящей в глазах.

Это показалось Варваре Дмитриевне странным и тревожным, словно перед ней предстал другой человек. «Он помешался!» немедленно оформилась в прекрасной голове здравая и осторожная мысль. «Уйти, немедленно уйти отсюда!»

— Не смейте ко мне приближаться! Подите прочь, не желаю вас видеть! Не хочу иметь с вами ничего общего! — Негромко и твердо сказала барышня, отталкивая от себя руки навязчивого поклонника, еще надеясь, что у того проснется разум, но не тут-то было.

Получив отказ, самозваный жених совсем обезумел и вскочил на ноги, проявив при этом недюжинное проворство. Грубо схватив девушку за запястье, он резко притянул ее к себе, попытавшись поцеловать, и тут же отпрянул, получив звонкую пощечину.

Оплеуха пришлась слева по челюсти и щеке Оснецкого, только вчера пострадавшей от Славкиного пушечного удара. Защищая свою честь, била юная воительница от души, так что ее собственную ладонь обожгло болью от столкновения с каменно-твердой головой настырного поляка.

Удар, пусть и не особо сильный, угодил точно по больному месту, вызвав у того недолгую потерю ориентации в пространстве. Зрение Яшки помутнело, все тело охватила слабость, голова заполнилась пронзительным, неумолчно-давящим гулом.

Варя, мгновенно оценив эффект от своей хлесткой затрещины, не растерявшись, вырвала руку из ослабевших, но все еще цепких пальцев кучера и бегом бросилась к черному ходу в магазин. За порогом ее ждала, поджав узкие губы, сама хозяйка — мадам, или, как ее все называли, фрау Ангела Мериин, наблюдавшая всю сцену через приоткрытую дверь.

— Оценив ваш несомненный талант и вкус, я приняла вас на службу, Барбара, а вы так беспардонно компрометируете безупречную репутацию моего благопристойного и респектабельного заведения. — Не сдержавшись, и словно желая подчеркнуть важность своих слов, она добавила на немецком. — Sie haben mich und meinen Salon kompromittiert!* Вы уволены. И впредь попрошу устраивать личную жизнь и разыгрывать интрижки подальше отсюда. Вот расчёт, — она достала из ридикюля пятирублевку и протянула её задохнувшейся и мгновенно вспыхнувшей от оскорбительных и несправедливых обвинений девушке.

Справившись с обуревающими чувствами, подталкивавшими её дать резкую и решительную отповедь надменной немке, Варвара, как можно спокойно и сдержанно, ответила, предпочтя оставить последнее слово за собой:

— Прекрасно. Можете не беспокоиться, больше я у вас не появлюсь. Прощайте. — Гордо ответила мадмуазель Белозерова. На мгновенье ее охватило сильное желание не принимать деньги или вовсе бросить их к ногам чопорной дойчефрау. Но здраво рассудив, что средства заработаны честным трудом и к тому же будут совсем не лишними в их с матерью стесненных обстоятельствах, приняла ассигнацию из рук г-жи Мериин. Подхватив свою шляпку и сумочку, она без промедления покинула шляпочный магазин через парадный вход. Выйдя прямиком на Любинский проспект, она сразу повернула к Железному мосту, твердо намерившись поскорее оказаться в стенах родного дома, десять лет назад выстроенного отцом на одной из тихих улочек, стоящего по другую сторону Омки Ильинского форштадта.

Выстукивая частую дробь каблучками по брусчатке, она раздраженно и решительно пообещала себе впредь ни в какие торговые заведения и конторы не наниматься, как бы ее не упрашивали и каким бы жалованием не завлекали. «Буду давать частные уроки. Пойду корректором или даже наборщицей в издательство. А может, и вовсе начну писать статьи для газет…» — мысленно перебирала она собственный, не такой уж и обширный список вариантов получения дохода.

Как ни старалась Варвара идти быстрее, не желая новой встречи с лихачом-извозчиком, нарушившим то, что на английском удачно называют «прайвеси»*, иначе говоря, неприкосновенность границ её надежно охраняемого и сберегаемого личного пространства. Но тот, позабыв обо всех приличиях и вконец распоясавшись, пустился бегом за своей «богиней». И быстро нагнал Варвару.

Спасало ее пока что, на собственный взгляд, лишь то, что здесь, в самом центре города, в разгар дня их окружало множество прохожих, а поблизости и вовсе стоял знакомый городовой.

Яшка, вновь оказавшись рядом с предметом своего страстного обожания, уже не замечая ничего вокруг, выбросив ставший ненужным букет и небрежно сунув в карман обручальное кольцо, постарался снова ухватить непокорную красавицу за руку и остановить.

— Постой, никуда ты от меня не уйдешь! Ты моя! — Приблизившись, горячечно зашептал он.

— Трофим Иванович, — громко обратилась Белозерова к городовому, уклонившись от очередной попытки Оснецкого поймать ее запястье и демонстративно игнорируя его. — Помогите. Этот мужик, кажется, обезумел. Избавьте меня от его нестерпимого хамства. Прошу вас.

Городовой, громко откашлявшись, промедлив поначалу, но видя, что поляк никак не успокоится даже на глазах у всей приличной публики, идущей по проспекту, безо всякой охоты сделал шаг и встал между лихачом и объектом его безудержной страсти.

— Слышь, Яков Валерианыч, охолони. Нехорошо. — Неожиданно уважительно и мягко принялся он увещевать разошедшегося «жениха», — Всё как есть доложу Фрол Фомичу о твоих безобразиях.

Слова, обращенные к откровенному хаму и хулигану, сама манера речи обычно строгого и сурового стража порядка настолько поразили Варвару, что она несколько мгновений оторопело стояла, не понимая, что происходит вокруг и как такое возможно. Оснецкий же, не обращая никакого внимания на уговоры городового, продолжал рваться к своей «невесте», пытаясь обойти Трофима Ивановича, но рук пока не распускал и в драку с полицейским, неизменно перекрывающим ему путь, не вступал.

— Иваныч, уйди от греха. Иначе всем худо будет. — Сипло прорычал Якуб, отталкивая руками служителя закона.

У Вари появилось ощущение, что полицейский начинает уступать, словно испугавшись угроз. Она, отойдя на несколько шагов, оглянулась, ища пути спасения. И с огромной радостью и облегчением увидела приближающийся казачий конный патруль, во главе которого ехал двоюродный брат ее матери, есаул Владимир Черкасов.

— Дядя, Владимир Исидорович, как же я вас рада видеть, — Еще издали начала она приветственно махать рукой и вымученно улыбаться.

— Здравствуй, Варвара Дмитриевна. Давненько не встречались, а ты все хорошеешь и хорошеешь. Все ли у тебя, племянница, слава Богу? — Огладив пышную седоватую бороду, спросил, подъехав поближе, казачий офицер. — Как сестрица моя поживает, Елена Георгиевна? — Еще раз оглядев взволнованную девушку, отметив и близко стоящего городового, и удерживаемого тем франта, он задал новый вопрос. — Не случилось чего? Нужна ли моя помощь?

— У мамы все хорошо, она будет рада, если вы заглянете к нам на чай. И да, дядя. Меня преследует этот обезумевший человек. И я никак не могу сама избавиться от него.

Обернувшись к ординарцу, он распорядился:

— Говоров, сопроводишь мою племянницу, мадмуазель Белозерову, куда она укажет и мигом назад. Понял?

— Есть! Как не понять, ваше благородие.

— Исполнять! — Обернувшись к Варе, Черкасов продолжил. — Варвара Дмитриевна, все будет в порядке. На днях заеду к вам. Поклон матушке.

— Благодарю вас, Владимир Исидорович, обязательно передам. Будем ждать.

— С Богом. В добрый путь.

Подождав, пока племянница и сопровождающий отойдут подальше:

— Охолони. — Жестко, тоном, не терпящим возражений и пререканий, приказал есаул. — Или ногайки отведаешь. Узнаю, что еще раз заступишь дорогу моей сродственнице, не сносить тебе, извощик, дурной головы. Пшел отсюда!

— Не пугай, не те времена нонче! — попытался огрызнуться гонористый поляк.

— Что ты сказал, курвин сын? — изумился есаул. — Да я тебя! — И, дав коню шенкелей, резво наехал на упрямого строптивца, силой удара отбросив на несколько шагов и едва не сшибив того с ног. Будь для разгона больше места, кто знает, глядишь, и зашиб, затоптал бы своим аргамаком наглеца до смерти… — Ну-тка, братцы…

Яшка, ошеломленный силой удара и быстротой расправы, растерянно и молча стоял, потирая ушибленную грудь, не понимая, что делать.

Черкасов, видя, что щеголеватый и расфуфыренный мужик не желает слушать приказа, уже собрался приказать казакам схватить и отвезти строптивца для начала в кордегардию, где уже без лишних сантиментов от души выписать плетей за неподчинение воинскому начальству.

Но тут Оснецкий, словно очнувшись, весь как-то сгорбился, заметно побледнел, разом растеряв наглый и самоуверенный вид. Пятясь, он отступил еще на несколько шагов.

— Так-то лучше. — Заметив перемену в кучере, удовлетворенно отметил есаул, давая знак своим бойцам, уже готовым скрутить хама, остановиться.

Якуб, с бессильной злобой блеснув налитыми кровью глазами, на этот раз промолчал в ответ. Развернувшись, он медленно побрел по дороге к оставленной в подворотне пролётке, загребая еще недавно блестящими штиблетами уличную пыль. На душе его было пусто и черно.

— Ежли моей не будет, то и ничьей! — Дал он себе жестокий и страшный зарок.

Есаул, дождавшись, пока дебошир скроется в арке ворот, на прощание, бросив исполненный презрения взгляд на стоящего поодаль и никак себя не проявившего городового, пригрозил тому плеткой:

— Трус хуже изменника.

И дав резвому коню шенкелей, завернул поджарого гнедого аргамака на Шпрингеровскую*, в сторону Крепости.

Казаки патруля стройной колонной последовали за своим командиром, скаля зубы в ухмылках и насмешливо поглядывая на незадачливого жениха и пристыженно опустившего голову стража порядка.

*Прайвеси — все аспекты частной жизни, индивидуального бытия человека: интимный мир, сферу личных отношений, неприкосновенность частной переписки, дневников и т. д.

*Шпрингеровская — ныне Партизанская. Одна из старейших улиц города, идущая от берега реки прямо в центр Омской крепости.

* Sie haben mich und meinen Salon kompromittiert. — Вы скомпрометировали меня и мой салон (нем.).

* * *

Егор, в очередной раз успев бойко расторговать весь запас газет в своей укладке, как раз собирался бежать за новой пачкой, когда увидел вылетающую из лавки мадмуазель Белозерову. Он, было, окликнул ее и даже для верности помахал ей рукой, но она все равно его не заметила.

Удивившись такому повороту дел, парнишка уж было хотел обидеться на прежде неизменно приветливую и добрую барышню, но тут увидел бегущего за ней следом Яшку-лихача с изрядным, пусть и замазанным пудрой бланшем на щеке.

Дальнейшее Егор наблюдал стоя совсем близко и готовый в случае крайней необходимости встать на защиту Варвары Дмитриевны, хоть и понимал всю тщетность и даже опасность такого вмешательства, и в который раз попеняв себе на собственную тщедушность и слабосилие.

Когда все разрешилось благополучно, он не без облегчения выдохнул и задумчиво почесал в затылке, размышляя, что же теперь делать?

Догонять Варвару — точно ни к чему, проследить за извозчиком? А что толку? Да и за то время, что он стоял, Оснецкий успел выехать из арки на проспект и, не мешкая, зло прикрикнув на жеребца, погнал свою коляску на гору. Его роскошный, сияющий лаком и начищенной до блеска бронзой, экипаж, запряженный статным, чистой крови орловским рысаком в щегольской сбруе, увешанной звонкими бубенчиками, катился, мягко принимая выбоины булыжной мостовой дутыми шинами, унося своего дважды битого хозяина подальше от места его позора, в сторону городского базара.

Так что больше и думать нечего, пришлось бежать к издательству, за очередной порцией свежей прессы.

* * *

— Ну, вот мы и пришли, — с облегчением вздохнула Варя, добравшись до дома, после чего обернулась к казаку и горячо его поблагодарила.

— Спасибо. Не знаю, чтобы я делала, если бы не вы с дядей.

— Да что вы, барышня, — сконфузился провожатый. — Нам это совсем не трудно, можно даже сказать, приятно.

— Не желаете ли чаю?

— Благодарствуйте за предложение, а только господин есаул велели мне сразу же возвращаться. Он у нас страсть какой строгий, так что не обессудьте.

Договорив, он почтительно приложил ладонь к мохнатой папахе, как бы отдавая честь, после чего лихо, почти по цирковому артистично, развернул коня и, залихватски-оглушительно свистнув от избытка чувств, вихрем помчался по пыльной улочке.

Мадмуазель Белозерова, попрощавшись с сопровождавшим ее казаком, поднялась на крыльцо и открыла дверь. Родной дом встретил ставшей привычной, особенно после отъезда брата, тишиной. Оставив шляпку в полутемной прихожей, по длинному коридору прошла прямиком в кабинет отца. Сюда Варя перебралась уже больше года назад, сразу после окончания гимназии, сделав своей резиденцией и обителью. Спала на диване, занималась, читала, временами принимала учеников, приходящих на уроки.

Три широких окна с узкими простенками, смотрящие на густые кусты сирени, входная дверь напротив и печь-голландка, облицованная белыми изразцами, в углу. Одна из боковых стен полностью отдана под книги, на другой во всю неохватную ширину развернулся огромный восточный ковер с висящей ровно по центру шкурой снежного барса, добытого отцом на охоте в предгорьях Гиндукуша во время экспедиции в Туркестан. Вокруг густого бело-пятнистого меха дикой кошки размещалась целая коллекция азиатских сабель, кинжалов и ножей. От всего этого клыкасто-когтистого, смертоносно-опасного и бритвенно острого великолепия исходил едва уловимый, но стойкий запах дикого зверя, шерсти и старого железа.

Она уселась в кресло, стоящее за тяжелым, крытым зеленым сукном рабочим столом и, расстегнув несколько верхних пуговичек на блузке, откинулась всем телом, прижавшись к прохладной коже спинки затылком. Прикрыв глаза, некоторое время просто сидела так, стараясь окончательно и полностью прийти в себя, вернуть душевный мир и покой. Выходило плохо. В голове настойчиво кружились мысли и образы пережитого недавно.

В какой-то миг так явственно представился навязчивый ухажер, что ее непроизвольно передернуло от омерзения и злости. Захотелось крикнуть всему миру: «За что вы так со мной?! Оставьте в покое! Просто уйдите! Не смейте прикасаться ко мне, не пачкайте своими похотливыми взглядами!» Но никто ей, конечно же, не ответил.

Чтобы совладать с бурей эмоций, Варя открыла верхний ящик стола и вынула два необыкновенно четких фотографических снимка. Первый — 1882-го года с еще совсем юным губернским секретарем Белозеровым. Сделанный в Туркестане в восьмидесятых годах 19-го века, где Дмитрий Сергеевич в чине 13 класса начинал свою службу. Приехал он туда вскоре после героического и победного похода армии Скобелева, завершившегося взятием Геок-Тепе и присоединением туркменских земель к Империи.

В охотничьем костюме, с тяжелой винтовкой в руках, гордый и довольный над только что добытым им лично «царским» трофеем — тем самым горным барсом, чья шкура и теперь украшала стену кабинета. Таким запечатлел его фотообъектив.

Отец Вари был с юных лет страстным охотником и метким стрелком, любившим и понимавшим оружие и повадки дикого зверья. Позднее он и детей обучал огневому бою и премудростям выслеживания дичи. Примером тому может послужить история о том, как, несмотря на горячие возражения супруги, Елены Георгиевны, он предпочел купить дочери на восьмилетие не куклу, а пневматическую винтовку.

За годы службы в Центральной Азии отцу Варвары удалось собрать замечательную коллекцию восточного оружия. С ней и десятком тяжелых стопок книг, получив новое назначение, Белозеров-старший и перебрался в Омск.

Вскоре холостой коллежский секретарь обзавелся семьей, а спустя еще два года — в 1891, родился их с женой долгожданный первенец — чудесная, улыбчивая, спокойно-молчаливая синеглазая малышка, с первого взгляда и навсегда покорившая сердце отца.

К началу 20 века Дмитрию Сергеевичу удалось собрать необходимый капитал для постройки собственной, пусть и небольшой, городской усадьбы в элитном Ильинском форштадте[3]. Так что наступающий 1903 семья встречала с роскошно-пышной ёлкой, увешанной игрушками, конфетами, яблоками и мандаринами уже в собственном доме. И все бы хорошо, но словно из раскрытого ящика Пандоры на Россию хлынули бесконечной чередой беды. Японская война, Цусима, потеря Порт-Артура, Кровавое Воскресенье. Началась революция. Забастовки, стачки, протесты и демонстрации, восстания и уличные бои, а вместе с ними и настоящая безумная эпидемия политических убийств в Российской Империи[1].

Второй фотоснимок был сделан в самом модном омском ателье 10 октября 1906 года. Папа, мама, пятнадцатилетняя Варвара и ее младший брат — тринадцатилетний Николка. Все вместе, дружные, улыбающиеся и счастливые несмотря ни на что. Так вышло, что именно эта фотокарточка стала последней общей для семьи Белозеровых.

Пятнадцатого декабря 1906 года трое террористов набросились на недавно назначенного в Акмолинскую[2] область генерал-губернатора Литвинова. Белозеров-старший, шедший под руку с дочерью по заснеженной улице, оказался лишь случайным свидетелем трагедии. Но постарался помешать действиям стрелявших и, несмотря на то, что сам был безоружен, решительно бросился на помощь гибнущему генералу.

Он почти успел ухватить одного из нападавших за руку, но, получив от его подельников несколько пуль в упор, упал, сраженный, на снег. Революционеры, «исполнившие приговор народа», скрылись. Преступников пытались преследовать, но решительно настроенные убийцы безжалостно расстреляли полицейского и случившегося поблизости приказчика. Позднее их так и не нашли.

Варя потом несколько месяцев не могла прийти в себя, часто плакала, ей снились кошмары. Постепенно боль от потери самого близкого ей человека стала если не слабее, то привычней. Нет, она не ушла, а словно свернулась где-то в самой глубине юного сердца, лишь иногда болезненно напоминая о себе. И все же память об отце всегда утешала и давала Варваре Дмитриевне силы.

Вот и теперь, она долго вглядывалась в родные черты и, едва заметно шевеля губами, еле слышным шепотом делилась с дорогим ее сердцу образом отца своими бедами и заботами.

С тех пор минуло почти четыре года. Варвара успела окончить с отличием Первую омскую женскую гимназию. Из неловкой и угловатой девочки-подростка она преобразилась в настоящую красавицу. Брату недавно исполнилось семнадцать[4]. Он уже несколько лет был страстно и бесповоротно влюблен в авиацию. Узнав, что в Киевском политехническом институте уже пять лет действует воздухоплавательный кружок[6], он без колебаний подал туда документы, успешно прошел вступительные испытания и умчался на скором поезде в третью столицу Империи.

Они остались с мамой вдвоем. Жить приходилось на пенсию, выделяемую по смерти чиновника 9 ранга (титулярного советника) Империей семье, потерявшей кормильца. Сумма выходила невеликая — сорок рублей в месяц. На скромную жизнь вроде бы и хватало, даже постоянную прислугу — кухарку могли себе позволить.

В этом, 1910-ом году, Варвара рвалась, вслед за братом, ехать учиться. Стать врачом или ученым-химиком, или фармацевтом, но на оплату образования и проживания вдали от родного дома разом для двоих детей отцовской пенсии уже не хватало. Что делало вопрос поиска работы или службы, с перспективой накопления необходимого запаса средств, принципиальным и насущным.

Время не ждёт, этот урок она вынесла из трагической гибели отца раз и навсегда. Следовало успеть как можно больше сделать и достичь. Между тем возможность выгодно выйти замуж «за человека со средствами и положением» ее совершенно не привлекала. Так что вариант личной карьеры представлялся Варе единственно приемлемым.

Поставив фотографии перед собой, она вынула все из того же ящика еще два предмета. Свой дневник и тяжелый револьвер отца. Ухватившись обеими руками за гладкую рукоять, она навела тяжелый ствол на воображаемую цель, взвела курок, явственно представив себе Яшку, и без колебаний нажала на спуск. В тишине неожиданно громко и металлически сухо щелкнул боёк. Оружие по настоянию мамы обычно лежало незаряженным. Но теперь Варя достала пачку золотистых патронов и умело снарядила все гнезда в барабане.

«Пусть только попробует еще раз прикоснуться ко мне! Смогу за себя постоять! Сама! И дядю просить не стану!». Воинственно поглядев за окно, словно там уже стоял Оснецкий, она угрожающе качнула пистолетом. И… осторожно убрала его обратно на полку, со вздохом подумав, что «Смит-Вессон» все же слишком велик для ее руки, и лучше бы приобрести небольшой револьвер. Вот только где на такую покупку найти денег?

Варя встала и прошлась мимо высоких, под самый потолок, книжных шкафов, скользя взглядом по длинным рядам томов, стоящих на широких, дубовых полках, поблескивая сквозь зеленоватое стекло двустворчатых дверок золотым тиснением корешков. Фамильная библиотека Белозеровых собиралась более ста лет.

Начало коллекции положил прадед — герой трагической для русской армии битвы при Аустерлице. В том сражении молодой поручик спас знамя своего полка от позорной участи быть захваченным торжествовавшими победу французами[5].

Спустя годы, в победном и славном для русского оружия 1813, уже майор и кавалер Белозеров привез из Парижа не долги, как многие из господ офицеров, а целое собрание книг, включая и весьма древние тома, которые к началу двадцатого века окончательно превратились в библиографическую редкость и обладали немалой ценностью.

Книг собралось действительно много. По всем отраслям знаний и на разных языках. Латынь, древнегреческий, старославянский, французский, английский, немецкий и, большей частью, русский. Точные науки, география, философия, история, политэкономия, религия. Поэзия, альбомы, с роскошно выполненными копиями величайших произведений искусства, начиная от античности и до новейших времен. Множество папок с нотными записями. Толстые стопки журналов.

И, конечно, художественная литература от классики до новейших детективов о Шерлоке Холмсе и фантастические истории Жюля Верна, в том числе и любимая книга брата — зачитанная им и его друзьями до дыр — «Робур-Завоеватель»: о чудесном винтокрылом электрическом летучем корабле и ее смелом изобретателе.

Сколько замечательных дней и ночей провела Варя за чтением этих произведений — не счесть… Для нее эти солидные тома были друзьями, с которыми так хорошо вести задушевные беседы, внимая голосам их именитых авторов.

Дмитрий Сергеевич любил и умел играть в шахматы. И делал это умно, изящно и артистично. Особенно нравилось маленькой Варе наблюдать, как папа берет фигуры сильными, но при этом аристократично тонкими, длинными пальцами, словно нависая кистью и плавно захватывая щепотью. А затем медленно и раздумчиво переставляя, словно завершив небольшой полет. Была в этом для неё какая-то неизъяснимая и притягательная красота, от чего хотелось попробовать играть самой.

Иногда отец устраивал турниры со своими друзьями, но куда чаще предпочитал звать дочь, обладавшую не по-детски трезвым и быстрым умом. Летом они усаживались на веранде, долгими зимними вечерами — поближе к печке. Раскладывали небольшой, переносной, искусно сделанный по специальному заказу столик, с шестьюдесятью четырьмя выложенными из заморского черного и белого дерева полями, расставляли точеные, изображающие древних воинов, фигурки, и устраивали долгие партии, одновременно обсуждая или пересказывая друг другу очередную прочтенную книгу. Это было их время. Все знали, что в эти часы лучше их не отвлекать.

Николка и мама — Елена Георгиевна — особым интересом и пониманием строгих законов шахов и матов, движений ладей, слонов, коней и пешек не отличались, предпочитая заниматься своими делами. А для «папиной дочурки» и Дмитрия Сергеевича эти часы и минуты обладали некой, невыразимой словами, притягательностью, являя своего рода таинство общения самых близких по духу людей.

Варвара с детства обожала шоколад. Отец, прекрасно осведомленный о необоримой страсти дочери, использовал эту ее слабость для общей пользы. Конечно, заботливые родители и сами давали бы своему любимому первенцу сладкое, соблюдая меру, само собой, но тут выходил двойной плюс.

Отец ставил хрустальную вазочку с конфетами в блестящих обертках и всякий раз, когда дочь делала сильный ход, разыгрывала удачную комбинацию, сводила в ничью или тем более побеждала в очередной партии, ей торжественно позволялось взять приз — шоколадное угощение.

Варя в эти мгновенья никогда не спешила. Она, улыбаясь, брала нежными пальчиками конфетку, аккуратно разворачивала яркий фантик и принималась, с несказанным удовольствием, есть свой законный приз.

Многоуровневая, интеллектуальная и такая разнообразная игра живо интересовала маленькую Варвару. Но, повзрослев, всерьез увлечься шахматами она не захотела. Да и страсть к сладкому пропала после гибели отца — разом и начисто.

Варвара по моде того времени являлась девушкой спортивной, что весьма поощрялось в их гимназии. Круглый год верховая езда и частые охотничьи походы с отцом. Зимой катание на коньках в саду «Аквариум». Летом занятия лаун-теннисом. Играла она азартно, ловко и смело. Когда же на матчи приходил папа, что случалось не часто, все получалось у неё особенно хорошо.

В такие часы и минуты она ощущала особый подъем сил, огромную радость. Она совсем не уставала, стремительно бегала по площадке, почти летая с ракетой[7] в руках, и попадала, отбивала, разила наповал. Её не удавалось остановить никому, даже самым именитым и сильным соперникам. Отец, обычно очень занятый, не любил говорить, что придёт, предпочитал незаметно вставать в задних рядах, наблюдая за игрой, но это всякий раз с огромной силой воодушевляло его детей и помогало им побеждать.

Изящные искусства являлись еще одной сферой ее интересов. Живопись, особенно графика, музыка во всех ее проявлениях — от исполнения сложных пьес на рояле до регулярных походов в оперу и на концерты симфонических оркестров. Но куда сильнее привлекали науки. Биология, химия, физика, математика давались гимназистке-отличнице Варе Белозеровой необычайно легко, она налету схватывала внутреннюю логику формул и теорем, сложные закономерности преобразования веществ.

Но, как уже было сказано выше, скромный бюджет осиротевшей семьи просто не позволял обучаться двоим[8]. Потому Елена Георгиевна — мать Вари, приняла твердое решение, пользуясь отсрочкой для девиц в получении пенсии до двадцати одного года, дать возможность сыну — Николаю, получить образование, а затем, найдя себе место, он должен будет помочь сестре, обеспечив ей жилье и содержание на время учебы.

Альтернативой такой со всех сторон разумной, но невероятно долгой отсрочке исполнения замыслов и надежд Варвары Дмитриевны, оставалась только возможность самой заработать на университет.

С этой целью она и устроилась в шляпочный салон фрау Мериин. Явившись по протекции своего гимназического учителя рисования, который настойчиво отрекомендовал Варвару Белозерову как обладательницу отменно-безукоризненного вкуса и тонкого, художественного восприятия, она получила работу, где увлеченно занялась оформлением витрин, полок и манекенов с готовыми комплектами нарядов. И даже сама конструировала шляпы и навивала ленты, перья и прочие элементы украшений для дамских головных уборов. Это получалось у нее лучше всех.

И все бы замечательно, если бы не одна почти непреодолимая трудность. К эффекту, производимому на мужчин ее внешностью, Варя уже успела привыкнуть за последние два года, когда ее красота раскрылась, явившись миру со всей неизбежностью и окончательностью монаршего вердикта. Тут не могли помочь никакие ухищрения. Разве что носить темные очки или подвязывать подбородок платком, словно болеешь флюсом…

Бесконечные взгляды, тонкие намеки — она просто с ледяным молчаливым презрением игнорировала. Тем более что в дамском салоне мужчинам делать было совершенного нечего, и это заметно облегчало ситуацию.

Но недавно, к несчастью, появился лихач-извозчик, возомнивший о себе бог весть что, и настойчиво принявшийся предлагать себя в кавалеры, буквально не давая Варваре проходу. Поначалу все шло почти прилично. Бывший лейб-гвардеец держал дистанцию, томно вздыхал и, лишь время от времени проезжая по проспекту, придерживал вороного напротив витрины шляпочного салона, стараясь зацепить глазами взгляд девушки. Добившись своего, тут же сдергивал с головы картуз, кланяясь ей. Это вынудило девушку все время либо отводить взгляд от улицы, либо смотреть в пол, когда возникала нужда оформлять витрину.

Радовало ее лишь то, что брат уехал и не мог даже случайно вмешаться в происходящее. Ведь это могло привести к мужскому выяснению отношений и даже дуэли или ожесточенной потасовке. А в этом деле Яшка слыл даже среди лихой и дерзкой кучерской братии буйным и злым до драки, доселе непобедимым бойцом. Что он мог бы сотворить с тонким и совсем юным Николкой, Варя не хотела и думать, твердо решив, что если Оснецкий станет опасен, она лучше лично разделается с ним, как с бешеной собакой. Но доводить до такого ей вовсе не хотелось. Впереди была огромная и счастливая, полная прекрасных мгновений жизнь. И ее следовало прожить как можно звонче, светлее, служа родине.

Ей искренне хотелось помогать людям, делать настоящее дело, быть полезной обществу и стране. И меньше всего в этом была какая-то пафосно-картинная поза или забота о собственной карьере и личном благополучии. Вот о чем со всей искренностью молодой души думалось и мечталось Варваре Дмитриевне в девятнадцать лет. Вот что составляло предмет ее непрестанных забот и интересов.

Впрочем, это не отменяло желания опрятно и достойно выглядеть. Носить красивые, модные вещи и соответствовать своей гордой фамилии и благородным предкам.

К сожалению, обстоятельства, связанные со все возрастающей досадно-ненужной и мешающей ей настойчивостью поляка-извозчика, возомнившего себя едва ли не потомком древнего шляхетского рода и ровней Варвары Белозеровой, привели к вчерашнему досадному инциденту и сегодняшнему скандальному увольнению.

Вспомнив уличную драку, причиной которой она косвенно оказалась, Варя досадливо поморщилась. Это было лишним и совсем не нужным. Но то, как рослый и плечистый незнакомец ловко и смело разделался с Яшкой, особенно теперь, после всего произошедшего, доставляло ей некоторое мстительное удовлетворение. А припомнив свою такую удачную оплеуху, выданную лихачу, она так явственно представила себе растерянное и ошеломленное выражение рожи Оснецкого, что, не сдержавшись, прыснула со смеху.

Понятно, что такой феерический эффект стал возможен благодаря вчерашнему сокрушительному удару незнакомца. Мысли поневоле и словно сами собой перескочили на него. Она не увидела в этом совершенно неизвестном ей человеке грубой назойливости. «Он» смотрел не так, как другие. Уважительно, спокойно и без малейшего оттенка пошлости или вожделения.

«Он» столько стоял и смотрел, что она в какой-то момент не смогла удержаться и из любопытства подняла глаза. Взгляды их встретились. Нет, никакого мгновенного чувства, как обычно пишут в романах, никакой особой искры в этот миг между ними не случилось. Но в его глазах она прочла не только восхищение, но и разум, и глубину.

«Хотя, быть может, я сама это придумала? Вздор. Что можно разглядеть за секунду? Не придумывай», — решительно приказала себе. И тут же мысленно возразила. «Но признайся, пусть одет незнакомец был как приказчик, но в нем ощущался порядочный и воспитанный человек из общества. И если мы увидимся вновь, тогда…» она не стала договаривать даже мысленно, потому что и сама не могла сказать, что будет «тогда».

— Сейчас важно другое, — негромко и твердо произнесла она, глядя на фотографию отца, — Папа, мне нужен доход и служба. На частных уроках много не заработать. Что же мне делать?

Варя, накручивая длинный локон на палец, задумчиво оглядела кабинет, в котором почти все осталось по-прежнему, за вычетом трех вещей: большого зеркала с пуфиком у окна, мольберта и игрушечного коттеджа.

Аккуратный деревянный домик с крышей и двумя печными трубами привезли специально для нее из Франции. Сделал этот красивый жест старый друг отца, прежде служивший с ним в Туркестане. Направляясь из Петербурга в Харбин по Великому Сибирскому Пути, он заранее запланировал встречу в Омске с Дмитрием Белозеровым и его семейством, заготовив для всех прекрасные подарки.

Коттедж состоял из пяти комнат, разместившихся на трех этажах. Обои, мебель, зеркала, картины, канделябры, кукольные фигурки членов аристократического семейства и их прислуги, камины, окна с портьерами на открывающихся передних створках дома-ящика и даже маленькая собачка на кухне.

Тогда, в семь лет, получив подарок, она пережила такую нежданную радость, и от того особенно глубокий и всеохватный душевный подъем, что запомнила это особое чувство на всю жизнь. Теперь, спустя двенадцать лет, повзрослев, Варвара, конечно, совсем позабыла о куклах, но память о том волшебном миге осталась. Потому и домик перекочевал вслед за ней в новые апартаменты. В том числе и как память об отце.

Что-то зацепилось в ее голове при взгляде на старую игрушку, которую она в свой черед твердо намеревалась передать собственной дочке или дочерям… Словно отец напоминал о чем-то важном и очевидном. Точно! Как она могла не сообразить?

— Папа, я ведь могу обратиться к твоему старому знакомому Леониду Федоровичу Минееву! Там, конечно, требуются топографы. Но, может быть, он, в память о товарище и коллеге, найдет место для его дочери? Помнится, раньше Леонид Федорович у нас почасту бывал. Вот только давненько не заходил. Что и понятно. Зачем это ему? Решено! Завтра же пойду просить места! К тому же он, как я слышала, недавно выслужил чин коллежского асессора и теперь заведует технической частью Переселенческого правления. Пусть и не самый значительный класс табели о рангах, а все-таки. Их высокоблагородие. Тем более, это совсем рядом, на Костельной. Далеко ходить не придется. Попрошусь в писцы или машинистки.

Приняв решение, Варя даже ощутила внутреннее облегчение, словно сняла камень с души. Она и не замечала, как давила на нее неопределенность. Зато теперь все стало ясным и понятным. Есть цель — надо действовать!

[1]эпидемия политических убийств — по различным оценкам в период с 1901 по 1912 год в России в ходе развернувшегося террора было убито и ранено свыше 17 тыс. человек. В 1906–1907 годах «политическое насилие» достигло наибольшего размаха. По данным полиции, в среднем в день погибало до 18 человек. Гибли по долгу службы не только жандармские приставы и, как тогда принято было говорить, нижние полицейские чины, но и министры, губернаторы и их заместители, генералы и строевые офицеры, священнослужители, врачи, инженеры, изобретатели, купцы и коммерсанты, волостные старосты и простые рабочие.

[2]Акмолинская область — Омск и омский уезд формально входил в обширную Акмолинскую область, но фактически все органы управления оставались в Омске, так что там одновременно находились и областные, и краевые власти (всего Степного края).

[3]Ильинский форштадт — небольшой район старого Омска вокруг Пророко-Ильинской церкви и генерал-губернаторского дворца. Границы его — угол стрелки Иртыша и правого берега Оми, улица Аптечная (сегодня часть К. Маркса), часть улицы Новая (от угла Кадетского корпуса) и Никольского проспекта от площади у Никольского казачьего собора.

[4]исполнилось семнадцать — в царской России пенсия умершего отца на мальчика выплачивалась до достижения им 17 лет. Для дочери — 21 года.

[5]в битве 1805 г. при Аустерлице французы захватили 30 русских знамен. «Знамя было в опасности, его спасли поручик Белозеров и подпоручик Готовский. Видя, что французы бросаются на развевающееся знамя с намерением захватить его, поручик Белозеров и подпоручик Готовский с небольшой кучкой людей смело отбили французов, затем сорвали полотно с древка и таким образом вынесли его из боя. За свой подвиг офицеры эти получили ордена Святой Анны 3-й степени. Из книги «Краткая история 11-го Гренадёрского Фанагорийского Генералиссимуса князя Суворова полка. 1790–1890».»

[6] В Киевском политехническом институте императора Александра II с 1905 года существовала «Воздухоплавательная секция» механического кружка, организованная профессором Н. Артемьевым, учеником Н. Е. Жуковского. В 1908 году из секции выделился кружок математика и энтузиаста воздухоплавания Н. Б. Делоне, членом которого и стал Игорь Сикорский.

[7]ракета — Racquet (англ), принятое в начале двадцатого века наименование теннисной ракетки.

[8]Дмитрий Сергеевич Белозеров — потомственный дворянин, служил с 1882 по 1906 гг по гражданскому ведомству сначала в Туркестане, затем в Омске — в Акмолинском областном переселенческом правлении в чине титулярного советника. Пенсия ему полагалась при полной выслуге 85,80 рублей. Но выслужил он только 16 лет, что давало право только на половину от этой суммы (не более 60 руб). Семье после его гибели досталась половина от этой суммы плюс от второй половины по трети на каждого из несовершеннолетних детей. 1/3 Варваре и 1/3 брату. После отъезда Николая им с матерью полагались — 30+10=40 руб в месяц (было 50).

Глава 11

Хворостинин, 7 сентября 1910, Омскъ, полицейский участок № 3

Пристав Максимов — глава третьего полицейского участка — как хорошо знали его подчиненные, был грозен, скор на расправу, гневлив, но при том отходчив. Служители закона боялись и одновременно уважали своего начальника. Сейчас же он источал заметное неудовольствие, в сгустившейся атмосфере трещало от накопившегося напряжения, и время от времени словно бы грохотали близкие раскаты грома, как перед настоящим разгулом стихии. Дело легко могло перейти в настоящий разнос и выписывание всем «строгачей» полной мерой.

Подчиненные, принимая, словно сверхчувствительные антенны, флюиды сурового настроения начальства, тянулись по стойке смирно и преданно ели глазами своего «Зевса-громовержца».

Утренний осмотр тюремных камер выявил грубейшие нарушения правил содержания под стражей для политических заключенных. Мало того, что эсдэки сидели в общей камере с пьяницами и уголовниками, они там находились еще и вдвоем.

— Трофимов, это что еще за бардак?! Почему «политические» в общей камере?

— Осмелюсь доложить, ваше высокоблагородие, местов не хватает. — Не без подобострастия бойко отрапортовал городовой.

— Используй карцер, — мгновенно распорядился пристав третьего участка. Просторечие малограмотного подчиненного вызвало на его лице привычную гримасу.

— Николай Васильевич, там по приказу Фрол Фомича сидит бузотер один со вчерашнего вечеру.

— А сам Канищев где?

— Дык вы сами изволили ему увольнительную на день выписать.

— А, я и правда запамятовал… Так что с тем арестантом?

— Не могу знать. А их благородие Фрол Фомич сказывал, мол, подрался прям на Любинском. Злой до крови. И документов при нём нет.

— Настолько опасен? Буен? Ерунда какая-то. — Отмахнулся Максимов. — Переведи его к прочим арестантам, а в карцер как там его… — Пристав наморщил лоб, припоминая фамилию, заглянул в бумаги и четко распорядился. — Фомина Степана Николаева.

— А второго, ваше высокоблагородие, куды?

— Голубева? Раз мест пока нет, пусть со всеми посидит, глядишь, не успеет разагитировать, — он хмыкнул задумчиво, — а завтра следует запросить перевода обоих «политических» в тюремный замок[1]. Пусть Канищев подготовит бумаги и организует дело. Всё уяснил, Трофимов?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — вытянувшись, отозвался городовой.

— Так чего ждешь, исполнять!

— Есть исполнять! Разрешите идтить?

— Иди уже, — опять поморщившись, устало распорядился Максимов.

* * *

Ключ заскрипел в замке, и Вяче из своих кромешных потемок с интересом всмотрелся в появившуюся на пороге фигуру полицейского с керосинкой в руке. Славке, успевшему привыкнуть к полному отсутствию света, показалось, что в камере взошло солнце. Он прикрыл рукой сощуренные глаза и, глядя из-под ладони, отметил про себя, что перед ним не Фрол, а какой-то незнакомый полицейский.

— Чем обязан неурочному визиту? — Не удержался Славка от сарказма. Голос от долгого молчания прозвучал глуховато и сипло.

— Ишь… Обязан… Помалкивай, арестованный. Вставай, в другу камеру тебя приказано перевесть.

Когда Хворостинин поднялся и распрямился во весь рост, расправив плечи, что выглядело в контрастном свете фонаря довольно угрожающе, городовой, оказавшийся на полголовы ниже и заметно скромнее в габаритах, отступил на шаг и прикрикнул со всей возможной строгостью в голосе:

— Не балуй! У меня разговор короткий. — Увидев, что заключенный не предпринимает никаких действий, а спокойно стоит, Трофимов успокоился и уже другим тоном добавил. — Слышь, здоровяк, вещички-то свои не забудь.

Славка оглянулся и, разглядев в свете фонаря кулек с продуктами, поднял его.

— Руки за спину. Шагай вперед.

Вяче не спешил. Делал все медленно, словно нехотя, а между тем с лихорадочной быстротой мысленно прокручивал сценарий собственных действий. Оказаться в общей камере означало для него столкнуться с угрозами посерьезнее крыс и клопов с тараканами. Требовалось немедленно придумать план. Выдавать себя за блатного ему все равно не получится, оставались два варианта — изображать приказчика или революционера. Особой разницы нет. Но второй должен дать несколько больше выгод. «Решено. Продолжим играть за «красных». Тем более, это у нас пока неплохо получается».

Когда дверь в небольшую, плотно набитую людьми общую камеру с железных скрежетом и лязгом распахнулась, пропуская очередного «жильца», взгляды всех сидельцев обратились на новичка. Тот, нимало не смутившись от всеобщего внимания, сделал пару шагов, огляделся и спокойно сказал, обращаясь ко всем разом:

— Здравствуйте товарищи арестанты.

— Врешь, брус лягавый[2], где это ты среди честных бродяг товарищей сыскал? — Мгновенно завелся один из зеков. — Слышь, сознательный, вдругорядь кореш твой нарисовался. Такой же, политицкий. — Кивнул он в сторону отстраненно сидящего рабочего в черной тужурке. — И откель токма вас столько берется? — С показным удивлением задал риторический вопрос худощавый молодой вор, соскочив с нар и развязно подойдя почти вплотную к Славке. — Ишь, пинджачок какой добротный, слышь, пижон[3], давай я его на кон поставлю, отыграться надо до зарезу.

— Перетопчешься. — Просто ответил Вяче.

Он мгновенно оценил возможности противника и сознательно провоцировал его на действия. Вызвать на атаку и быстро «загасить» представлялось Хворостинину лучшим из возможных решений для солидной «прописки» среди сидельцев.

Было страшновато и одновременно почему-то весело. Опираться сейчас можно было только на рекомендации, которые в свое время получил в случайном разговоре «по душам» с одним омским «законником».

В тюрьмах он прежде не бывал, но понимал, что перед ним шпана[4], проще говоря, тюремная «шестерка». Задача такого персонажа прощупать «клиента» на «слабо» и потому церемониться не стоит. По обилию фени в разговоре он угадал, что не в меру борзый гражданин попросту старается показать свою принадлежность к воровскому миру и «продавить авторитетом».

— Ты чего мне, фартовому вору, вякнул, фраер[5] позорный!? — Блатной оглянулся, то ли ища поддержки, то ли призывая всех в свидетели.

Внезапно с немалой ловкостью и быстротой он нанес с полуоборота удар снизу вверх, метя кулаком в кадык новичка. Для этого хитрого приема несколько меньший рост оказался даже выгоден и если бы тычок достиг цели, все могло развернуться очень плохо. Но Славка ждал такого развития событий. Он успел, подняв локоть навстречу, прикрыться от летящего кулака.

Одновременно откачнулся корпусом назад, заодно на противоходе качнув маятник, выстрелил обутой в сапог ногой вперед так, что гулко впечатал каблук в живот противника. Плохо подготовленный пинок вышел не слишком сильным и точным, но все же отбросил вора на пару шагов назад и капитально сбил тому дыхалку.

Впрочем, полученная взбучка не остановила «шестерку», и он сходу полез в драку снова. На этот раз Вяче не стал ждать и сам провел стремительную атаку. На подскоке выбросил левую руку, метя в лицо, а когда противник попытался закрыться и уклониться, вложился в удар с правой. Простенько, зато от души. Кулак попал точно в подбородок, на некоторое время погрузив незадачливого преступника в нирвану.

В камере установилась гулкая тишина. Другие блатные, видя, что новичок спокойно стоит, не предпринимая дальнейших действий, и не собирается добивать их подпевалу, отмолчались, ожидая дальнейших шагов «товарища».

Спокойно подняв брошенный в разгар схватки кулек с продуктами, Славка подошел к единственному столу и, выложив половину снеди, четко сказал:

— Это для общества. Всем.

Затем оглянулся, ища, где бы разместиться. Единственное свободное место отыскалось справа от того самого рабочего в черной куртке. Внешний вид его внушал доверие и уважение. Молодой, с умным, сосредоточенным лицом, примерно одних с Вячеславом лет. Крепкая шея, выглядывающие из коротковатых рукавов широкие, перевитые жилами запястья мозолистых, напоминающих железные клещи рук явно говорили о незаурядной физической и внутренней силе.

Они встретились взглядами, и Вяче без слов, но явственно задал вопрос «Свободно место рядом, товарищ, можно сесть?». На что получил короткий, едва уловимый ответ одним движением полуприкрытых век. Поняв, что человек не против нового соседа, без дальнейших раздумий уселся рядом, прижавшись спиной и затылком к холодной стене.

Он постарался внимательно изучить внешность каждого из сокамерников. Из восьми, включая и самого Славку, человек, явно выделялись уверенным видом двое. Попивая чаек, они сидели на самых близких к окну нарах, что по тюремным меркам считается лучшим местом, если он правильно помнил объяснения, полученные больше года назад.

Остальные, очевидно, люди случайные.

Пара бородатых крестьян, видно, с перепою подравшихся в дешевой «рыгаловке» у базара. От них до сих пор разило чудовищным «выхлопом». В углу у входа сидел на полу бомжеватого вида китаец, молчаливо и безучастно взирая с восточным фатализмом на все вокруг.

Ну и сосед, с которым теперь наш попаданец сидел буквально локоть к локтю. Молчаливый, спокойный, среднего роста, с простой, непримечательной внешностью. Плечистый, но сухощавый, светло-русые, коротко стриженые бобриком волосы его торчали, как ежовые иголки.

— Тебя как звать-величать, человек мимохожий? За что сюда попал? — раздался сипловатый голос старшего из рецидивистов.

Славка, посчитав, что лучше пока придерживаться прежней легенды и не лезть на рожон, ответил:

— Кузнецов моя фамилия. Попал ни за что. С извозчиком зацепились.

— Что же ты с гужбаном[6] не поделил, али денег должон остался?

— Нет, никому я ничего не должен. — Жестко ответил Вяче. Он не особо понял, о чем его спрашивают, больше по наитию угадав связь «гужбана» с «гужевым транспортом».

— Это еще как поглядеть…

— Есть что предъявить?

— Не пузыри. Не самовар. Успеется еще, живи пока, только тихо. Сопи в одну ноздрю.

— А ты не указывай, — Вяче стоял, нахмурив брови и набычившись, готовый к новой драке. Но руки пока держал свободно и расслабленно.

Бандиты ничего не ответили, всем своим видом изобразив, что они все сказали и разговор окончен, а последние слова новичка пустое сотрясение воздуха.

Впрочем, обострять сверх меры и ему не хотелось. Самое главное — ведь не день. А ночь. Пока бодрствуешь, ты почти в безопасности. Но рано или поздно, любого самого сильного и стойкого сморит сон. И наступит момент, когда ты окажешься уязвим и беспомощен. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

А вот так, по глупости, погибнуть, чудом уцелев при взрыве, попав в прошлое, разбогатев и встретив красавицу, которой, возможно, суждено стать любовью всей его жизни, в планы Вячеслава никак не входило.

Потому он, подумав, предпочел просто ничего не отвечать, но и бдительности не терять. С блатными иначе просто нельзя. Тем более, сидя в каталажке.

Только теперь битая «шестерка» пришел в себя. С трудом и, не сразу поднявшись на ноги, он, покачиваясь, добрался до своего места, и, повалившись на нары, затих.

«Сотряс я ему, однозначно, обеспечил. И при том нормально так. Примите и распишитесь. Уже хорошо, одним потенциальным противником на время меньше», — мысленно рассудил Славка.

Сидеть и ничего не делать ужасно скучно и утомительно. Спать Славка пока опасался, сосед-рабочий никак себя больше не проявлял, разговоров не заводил, держался предельно отстраненно. Воры тоже вроде и не замечали нового «жильца», правда, успели поделить его продуктовый взнос на равные части и благополучно сожрать свои доли.

Оставалось думать и наблюдать. Главный вопрос — сможет ли Тёма вытащить его из тюряги? И как он умудрится это провернуть?

К месту вспомнилась недавняя история, когда Славка, отправляясь на очередную рискованную сделку, для подстраховки позвал друга.

«-У тебя есть возможность АК-а[7] или «макарыча» притащить?

— Ты о чем? Все под замком. Разве что штык-нож или эмэсэлочка.

— Нет, это не актуально. Чтобы им воспользоваться тебе придется сначала добежать до цели, а меня к тому времени могут уже прихлопнуть.

— Тогда не знаю…

— У меня есть кое-что. Обрез-курковка, мосинка и тот самый маузер-мелкан. Выбирай.

— А где будет стрелка?

— В «Рубине»[8].

— Тогда лучше обрез. Сподручнее и проще — бахну картечью, и всё в мясо. Я ж по тирам особо не гуляю, не то, что некоторые, — прозрачно намекнул Артем на прошлые занятия Славки стрельбой.

— Да какой там, — отмахнулся Славка. — Когда это было. Теперь все по-другому. Некогда. Так, разве что изредка загляну, душу отвести. А вас там, в армии, и стрелять не учат что ли?

— Учат. Но скромно. Без фанатизма. А пистолет вообще офицерское оружие. И ментовское. Вот с калаша я кое-что могу изобразить. Но сам понимаешь, задачи у меня и моих бойцов совсем другие. Связисты — это не мотострелки…

— Ну да, помню… "Ж. па в мыле, рожа в грязи — вы откуда — мы из связи!"

— Вот-вот, — хмыкнул прапорщик в ответ. — Опять же, обрез легко спрятать в сумку или под полой бушлата.

— Уговорил, черт языкастый, бери гладкоствол.

Беседа с покупателями не задалась, цена Вяче не устраивала и он кратко, но вежливо пояснив свой отказ от сделки, хотел было мирно уйти. Но оппоненты, придя в необъяснимое возбуждение от рисуемых в их буйном воображении тысяч американских долларов, рискнули угрожать ему парой солидного вида ножей, а третий даже продемонстрировал некий пистоль в плечевой кобуре. Что там на самом деле — газовый, пневматика, травмат или настоящий боевой ствол, понять не имелось никакой возможности. Но с другой стороны — сам факт того, что обнажили именно холодняк, подсказывал — ни огнестрела, ни денег у горячих парнишек нет.

— Тихо, ребята, чего вы такие нервные? Зачем понты колотить? Сделка отменяется. И мы мирно расходимся по своим углам. Ферштейн?

— Отдай вещь и уходи. Или зарэжэм.

— Некрасиво выходит, не по-деловому. Какой-то тупой гоп-стоп, а не бизнес.

— Хватит болтать! — «Басмачи» шагнули к Вяче, он в свою очередь благоразумно отступил, пятясь, стараясь не перекрыть другу сектор стрельбы. Он испытывал в этот момент сложную гамму чувств. В коктейле из нервов прихотливо смешались перечно-горькое раздражение, высокоградусная злость пополам с напряжением, толика леденящего душу страха, а в оконцове — азарт и огромное облегчение от осознания того, что хотя бы с вооруженным прикрытием он не облажался… Как говорится, смешать, но не взбалтывать…

В голове мелькнула мысль: «Интересно, а что конкретно сейчас сделает Тёма?»

И тот не заставил себя ждать, выйдя на сцену ярко и внушительно. Оглушительно рявкнул выстрел. Сноп картечи, грозно просвистев над головами, выбил бетонное крошево из стены, заставив всех и даже Славку рефлекторно пригнуться.

— Руки в гору! Оружие — на пол! Быстро! Тупым башку снесу! — Сипло проорал наработанным командным голосом прапорщик, сразу сменив патрон и выходя из укрытия, натянув на голову балакалаву. Армейский камуфляж и берцы дополняли образ сурового боевика. Не хватало только нашивки с надписью «ОМОН» на груди.

Начинающим кидалам ничего не оставалось, как подчиниться.

— Ты чего ждешь, придурок? — Жестко приказал Торопов обладателю невнятного пистолета под мышкой, направив обрез ему в лицо. — Повторять не буду! Аккуратно двумя пальчиками вытягивай волыну и клади на бетон.

— Слющай, не стрэляй. Все сделаю. — Третий подчинившись, разоружился и встал, подняв перед собой руки ладонями к Артему. Тот в свою очередь сделал пару шагов назад, чтобы держать на контроле всю компанию и выйти из возможной зоны досягаемости.

— Всем на пол! Руки за голову! И не дышать! — Торопов довел ситуацию до логического завершения. Тройке незадачливых бандитов ничего не оставалось, как подчиниться и этому приказу.

Славка, оставив сумку у ног друга, обошел противников, ударами ноги брезгливо отбросив подальше в стороны ножики и проверив у главного барсетку, в которой нашлось всего полсотни долларов и рублевая мелочь. Больше всего интересовал его пистолет, который, как Вяче и предполагал, оказался всего лишь газовой подделкой под «Беретту».

— Ахмед, слышь, это я возьму на память, как трофей… — пояснил он.

— Славка, нафиг тебе их шмотки? Линять по-быстрому надо. — Артём боялся, что выстрел привлечёт лишнее внимание к их скромным персонам.

— Братуха, всё окей. Это компенсация за моральный ущерб. Так будет по справедливости. — Последние слова Вяче адресовал лежащим с руками на затылках «предпринимателям».

— Слющай, ты знаэшь, под кем мы ходым, тебе канэц! — Буркнул, стараясь изображать крутого, главарь банды.

— Не мороси. — Оборвал его Хворостинин. — Вы, клоуны, сами облажались. И не под кем вы не ходите, так, залетные гастролеры без прописки. А я в своем праве. Ну, если будут вопросы — зарешаем. Знаю, к кому обратиться… Только не советую вам, бараны горные, эту историю кому-то излагать. Опозоритесь, и всего делов.

Взяв наличные, он кинул пустой кошелек в сторону грабителей и, сунув добычу в карман, бросил коротко:

— Погнали отсюда.

Все полученное тогда Славка без обсуждений отдал Артему.

— Будем считать, это твоя добыча, — допивая бутылку коньяка, усмехнувшись, пояснил свое решение Вяче.

— Не вопрос. Хотя, разбой — не мой профиль. — Улыбнувшись, лаконично отозвался Торопов, не спеша забрать купюры со стола. — Только не по-братски получается. Мы там вместе были, значит, и барыши надо пополам делить.

— Будем считать, что эта газовая пукалка — моя доля. Короче, не заморачивайся. И к слову, денег на покупку у них и близко не нашлось, значит, заранее собирались грабить. Спасибо тебе, братуха. История вышла с гнильцой, как чуял… Слушай, а если бы Ахмед стал дёргаться, ты реально бы его завалил?

— Да нет, конечно же. — Отмахнулся Тёма. — Ну, максимум, отстрелил бы ему пальцы на ноге. Я в мокрушники не рвусь. Ты лучше в следующий раз не вляпывайся в такое дерьмо. Мало ли как обернуться может…

— Тоже верно… но тут такое дело, не угадаешь…

— Голова дана не только фуражку носить, иногда нужно и мозгами шевелить.

Выводы он тогда сделал исчерпывающие и больше с невнятными клиентами дел не вёл. И надо же было так глупо встрять по-новой недавно! Правда, надо признать, в этом случае у него была рекомендация и даже гарантия от знакомого… Но кто же мог предполагать такую конкретную подставу?

Вот и теперь от Артёма требовалось нечто подобное. Прискакать красной конницей в последний миг и выручить. Прямо, как всадники со станции Роса в книге Крапивина. И Вячеслав крепко верил, что друг обязательно отыщет способ!

«Но и мне самому нельзя хлопать ушами, надо искать выход. На крайний случай, попробовать бежать. А там — ищи ветра в поле. Или как-то договориться. А может быть, Фрол Фомич и сам, поняв, что тема дохлая, «смилостивится» и закроет вопрос.

В сущности, ведь за потасовку на улице с извозчиком никакого внятного наказания и не бывает. Тем более, особых повреждений я ему и не успел обеспечить. Он же на ногах остался и сам правил каретой. А за отсутствие паспорта в Российской империи никого не сажают. Могут выписать предписание в несколько месяцев или получить документы, или выехать в родной уезд. И уж только потом — если все сроки пропустишь, могут отловить и выслать. Но не сажать!

В беглые от правосудия революционеры Фрол меня никаким макаром не затащит. Пристегнуть мою физию к местным — будет весьма непросто даже при самом большом его желании. Любое дело в суде развалится. Максимум, что он может — подержать меня несколько суток. Ну, пусть неделю. А дальше? Главное, самому не наделать глупостей, правильно тогда Тёма говорил про голову и фуражку…»

Дело шло к вечеру, подъев часть припасов, он принялся то и дело клевать носом. Спать хотелось все сильнее, а это, как уже было сказано выше, таило в себе некую невнятную пока угрозу. Фартовые вроде и не смотрели в его сторону, зато нашли новое развлечение посреди скуки тюремного быта. Один из выпивох наконец очухался, его вскоре должны были выпустить. Но ему страсть как хотелось опохмелиться. Он принялся приставать ко всем по очереди, выпрашивая копеечку, мол, спасите, люди добрые… Даже безгласный китаец с засаленной черной косичкой и тот не избег общей участи.

Пьяница изрядно всем надоел. Даже Славке. Потому, когда блатные, посмеиваясь, предложили тому сыграть в «утку», он лишь промолчал. Воры быстро пояснили мужичку простые правила развлечения.

— По уговору, кладем пятачок серебра. Вот. — На стол легла монета, — Свяжем тебе руки веревкой, так, чтобы между ладонями осталось место свечку воткнуть. Подожжем ее. А ты на брюхе ползи, не погасивши огарка, с одного края камеры до другого. Догребешь, не погасивши огня, серебрушка твоя. Затухнет — сам виноват, считай, даром елозил по грязи. А нам потеха.

Мужик согласился. Дал спутать себе руки. Огарок и в самом деле оказался не велик. К тому же горячее сало капало на пальцы, обжигая, да и сроку, пока фитилек сам собой не догорит — не много. Вот и принялся шальной пьянчуга, извиваясь, ползти. И конечно, не смог удержать огарок. Блатные веселились от души. Даже битый Славкой молодой вор проснулся и радостно скалил прокуренные зубы, то и дело незаметно бросая злобные взгляды на своего обидчика.

Он же и принялся довольно изобретательно издеваться над «уточкой», шпынять его и всячески унижать. А тот, войдя в раж и уже видя себя со стаканом водки или еще какого пойла, ни на что не обращая внимания, пополз снова. На этот раз игра привлекла внимание всех, даже морщившийся сначала рабочий поглядывал не без интереса. Славке такие забавы были отвратительны. Он едва сдерживал себя, чтобы не вмешаться. Но понимая, что со своим уставом в этот монастырь и в эту эпоху лучше не соваться, терпел. Пусть и с трудом, морщась, словно от зубной боли.

Но одно несомненно, сонливость на время ушла. В поднявшемся шуме он не сразу уловил еле слышный шепот:

— Товарищ, будем спать по очереди.

Вяче скосил глаза в сторону рабочего, тот, вроде бы с интересом наблюдая за мучительством, немного наклонился вперед, и, едва шевеля одним уголком рта, чтобы сидящие с другой стороны воры ничего не могли углядеть, повторил:

— Спать по очереди. Ты — первый. Я посторожу.

Хворостинину оставалось только, соглашаясь, качнуть тяжелой головой. Обсуждать тут было нечего.

Мужик между тем с третьего захода умудрился выполнить свой «квест». Даже не сняв веревки, он, подойдя к столу, дрожащими спутанными руками потянулся к монете, но «шестерка», видимо, желая отыграться хоть на ком-то, с силой пихнул его в спину ногой. Пьяница повалился на пол, едва не опрокинув стол и сильно рассадил себе лоб, так что по лохматому лицу его потекла кровь.

Но он не обратил на это никакого внимания, а торопливо полез отыскивать укатившийся под нары пятачок. Найдя его, мужик сунул монетку себе за щеку и только потом развязал путы. Было видно, что ему все равно.

— Эй, свинья, вылижи мне сапоги, я тебе еще гривенник дам, — скалясь, бросил «шестерка».

— Заткнись, — Не выдержал мерзости всего происходящего Славка. — А ты, пьянь подзаборная, иди, стучи стражникам, пусть тебя выпускают, и вали отсюда куда подальше, чтобы глаза мои тебя не видели. Понял?

Оба выпивохи не заставили себя ждать. Их и в самом деле вскоре вывели из каземата. На волю. Как же хотелось и Славке оказаться на их месте… Но видно, пока не судьба. Теперь на общем настиле явно образовались две разделенные пустотой зоны. Можно даже сказать, воровская и пролетарская. Китаец, которому вроде бы и освободилось место, никак не отреагировал и по-прежнему просто сидел на какой-то подстеленной дерюге прямо на полу.

За небольшим, полукруглым зарешеченным оконцем быстро темнело. В глазах так и продолжающего молчать соседа он прочел немое одобрение своему поступку. Их теперь связывала воедино общая тайна.

«И все же странное у нас общение. Переглядками, молчком да шепотком. Как бы дядя просто не двинулся на секретности и соблюдении конспирации. Опять же, не факт, что он принял меня за своего политического единомышленника. А не, к примеру, за провокатора-сексота[9]. Что, конечно, обидно, но по этим временам — самое обычное дело. Стучали среди революционной братии все через одного, сдавая «охранке» своих вперемешку с чужими охотно и не задорого.

Одному все равно не вариант. А кто еще годится в напарники? Разве что хитрый азиат? Уверен, что русский он понимает. Интересно, на чем попался? Гашишем торговал среди своих знакомцев или без паспорта приехал? Вот и сидит, изображая бронзового Будду. А что, вполне себе метод — главное, никто его не трогает до поры до времени. Так что вывод однозначный — придется довериться работяге. И подремать немного вполглаза».

С этими мыслями Славка и провалился в глубокий, начисто лишенный раздражающих видений сон.

[1] тюремный замок — построен в 1859 году на окраине Омска. В 1904 году был переименован в областную тюрьму.

[2] брус лягавый — попавший в заключение обычный человек

[3] пижон — Неопытный юнец, молокосос; тот, кто пытается вмешиваться в серьезное дело, не зная в нем толку.

[4] шпана, шпанка — одна из низших ступеней воровской классификации начала 20 века

[5] фраер — обыватель, жертва воров

[6] гужбан — легковой извозчик на фене

[7] АКа — Автомат Калашникова

[8] «Рубин» — Дом Культуры в Омске, принадлежавший разорённому после «перестройки» 51-му Заводу Министерства Обороны. В девяностые был разграблен и использовался различными молодёжными группировками как место «тусовок». В настоящее время восстановлен и функционирует.

[9] сексот — секретный сотрудник (вопреки общему мнению, манера сокращать названия и создавать аббревиатуры появилась в России не во времена Гражданской войны, а задолго до нее в самом начале 20 века).

Глава 12

Хворостинин, поздний вечер 7 сентября 1910 года, среда

Проснулся Славка как раз ко времени, когда стражник, проходя по коридору, потребовал погасить свечи.

«Отбой. Арестантам пора баиньки, а я только глаза продрал. Спать вроде не хочется…»

По уже опробованной схеме он еле слышно прошептал соседу:

— Мой черед, поспи.

Тот вроде никак не показал, что услышал и понял, но Славка не стал этим заморачиваться.

Спать особо не хотелось, да и тревожно отчего-то на душе, муторно. Уже вторая ночь в тюрьме, «однако это становится тенденцией…» грустно пошутил он над собой. Попробовал отвлечься размышлениями, но не получилось. Вот и сидел, прижавшись к стене, бездумно глядя в темноту. От безнадеги начал вспоминать всё, что случилось с ними с момента попадания в прошлое. Главная его ошибка — то, что в одиночку ушел гулять, поддавшись своей беспокойной натуре. Но тогда бы он не увидел Варвару. И тут вопрос, что важнее. Девушка ведь волшебно прекрасна. Одна на весь белый свет. Так что можно и помучиться немного ради такого случая.

Перед его мысленным взором проявился необычайно живой образ Вари, которая, сначала улыбнувшись, затем нахмурилась, словно призывая его к вниманию.

Он внутренне встряхнулся, разом позабыв о чудесном видении, и прислушался. И правда, от ближней к оконцу стены раздался какой-то шорох. Само по себе это ничего не значило, мало ли, захотелось человеку отлить или просто кто-то крутится во сне, вот только, если ты хочешь жить и сейчас твоя очередь быть на страже, лучше все принимать всерьез.

Темень вокруг царила, хоть глаз коли. Славка, поднеся ладонь к лицу, так и не смог ее разглядеть, пока для проверки не коснулся пальцами собственного носа. Деревянные полы в камере — удобный метод сигнализации. Поднявшиеся впотьмах люди, а судя по шорохам, там явно их имелось несколько, хоть и старались двигаться бесшумно, время от времени шумели. Потом он расслышал и еле слышные голоса.

«Допустим, кто-то хочет сходить до параши, но зачем ему так тихариться? А совместные походы до ведра и вовсе бред. Не дети ж тут малые собрались, которым надо, чтобы взрослые за ручку до туалета отвели, потому что они темноты боятся. Нет, пора напарника будить». Придя к такому выводу, Вяче тихонько ткнул безымянного рабочего локтем в бок и по его осторожному движению скорее догадался, чем уразумел, что тот проснулся.

Тихонько, стараясь не издать ни единого звука, он подтянул колени к себе. Дожидаясь атаки, он принялся лихорадочно соображать:

«Если мне собрались устроить темную или, того хлеще, зарезать, то сидя на шконке у меня вариантов мало. Особенно учитывая, что лежу с края, значит, могут обойти с двух сторон. Если с первого удара не достанут, кучей навалятся и все равно забьют. Надо сваливать отсюда».

Сказано-сделано. Славка медленно перетек вниз. Думал даже забраться под нары, но потом отказался от этой «стрёмной» идеи.

Неожиданно в темноте чиркнула спичка и, превратившись в факел, осветила место предстоящей трагедии. Заранее распределившие роли бандюки действовали быстро и слажено, не подозревая, впрочем, что намеченный ими в жертву Славка не собирается умирать. Всего нападавших было трое.

Первый освещал другим путь, запалив ярко полыхающую в кромешной темноте фосфорную спичку, второй накрыл грубым рядном место, где по его расчетам должен был мирно спать Вяче, а третий, тот самый, получивший по рогам от наглого новичка «шестерка», нанес мощный удар выломанной из стены камеры половинкой кирпича.

Все шло как по нотам, пока обломок вместо твердой кости черепа не вмялся, крошась, в податливую, набитую соломой мякоть матраса. Почуяв неладное, незадачливый урка еще несколько раз со всей дури врезал по заскрипевшим доскам настила, так что камень окончательно развалился в его руке, и тихо зарычал от разочарования. Добыча ускользнула! Так и не обнаружив жертвы, он растерянно просипел.

— Убег, падла!

Сообразив, что пришло время действовать, Хворостинин сделал из темноты шаг вперед и, вложив в удар всю мощь своего тела, впечатал правый кулак в ухо бандюка с одеялом. Под костяшками пальцев что-то хрустнуло, но думать об этом было некогда, и Славка ударил еще раз, уже левой, крюком в челюсть. Когда-то Сан Саныч — его тренер по боксу, безуспешно пытался поставить юному Славке этот удар, но в те времена так и не преуспел. Однако сегодня он мог бы гордиться своим незадачливым учеником, ибо хук вышел быстрым, мощным и точным.

Впрочем, у Вяче не было времени почивать на лаврах. Толкнув нокаутированного урку на его подельника, он, яростно рыча, рванул следом, рассчитывая так же быстро справиться и с остальными, но не тут-то было. Кулем сползший на пол «одеяльщик» свалился прямо под ноги своей неудавшейся жертве, а когда тот перескочил через беспомощное тело, убийца был уже готов. Игравший роль факельщика уголовник шагнул назад, давая «шестерке» закончить начатое и незаметно сунул тому что-то в руки.

Тот, обнаружив в ладони острую сталь, радостно оскалился:

— Живучая тварь! Ну, все, теперь тебе точно не жить!

Почуяв силу, фартовый принялся теснить Хворостинина в угол, размахивая перед собой полученным пером. Славка в ответ попытался пару раз ударить навстречу, но всякий раз едва еле успевал отскочить, чтобы не напороться на острую сталь.

— Сдохнешь сейчас, фраер, — кровожадно посулил уголовник, увидев, что унизивший его перед ворами новичок уперся спиной в каменную стену полуподвала.

«Все. Конец. Как глупо», — затравленно подумал Вяче.

Но ровно в этот миг на правой руке шпанёнка неподъемной гирей повис, вцепившись стальными клешнями, сосед-пролетарий. Вяче мгновенно воспользовался спасительным шансом и со всей злости пробил «шестерке» справа, так что челюсть с костяным треском треснула, вминаясь, а ее обладатель улетел в долгий нокаут. Бушевавший в Хворостинине адреналиновый шторм искал выхода. Без малейшей паузы он развернулся и набросился на третьего.

Тот даже поднял руку, пытаясь зачем-то задуть спичку, но мгновенно словил сокрушительный удар снизу вверх точно в подбородок, а потом еще пару вдогонку. И повалился без памяти на грязный пол. Камера вновь погрузилась в непроглядную тьму. Но теперь это уже не имело большого значения.

Почуявший кровь Хворостинин, надсадно кхекая и матерясь, принялся без разбора зверски забивать ногами лежащих на полу воров. Ослеплённый яростью, он ухмыльнулся темноте довольным оскалом, радуясь, что обут в сапоги, отлично подходящие для таких дел.

Неожиданно снова вспыхнул огонек. Это рабочий зажёг имевшийся у него в запасе огарок. Славка, рыча, превращал освещённые неровным светом лица поверженных врагов в кровавое месиво. Всего скорее он так бы и забил воров насмерть, словно лев, терзающий свою добычу, тем более, что тюремщик видно уснул и на шум, доносящийся из общего каземата, пока никак не отреагировал.

— Стой! Ты же сядешь за убийство. Оно тебе надо? — Негромкий окрик подействовал на затуманенное сознание нашего героя отрезвляюще. Он тяжело качнул головой и не без сожаления бросив взгляд на валяющихся на полу безвольными куклами бессознательные тела, отступил.

— Спасибо, что выручил. Меня Вяче зовут. — Славка протянул руку, опустившись на нары и переводя дыхание. Имя его прозвучало, как подпольная кличка, вполне в духе того времени. — Я уж думал — всё, смерть моя пришла.

— Илья. — Отставив горящий свечной огарок в сторону, ответил рабочий на рукопожатие и после секундной паузы, словно взвесив все за и против, добавил веско. — Голубев. Люди должны помогать друг другу.

— Да. Ты меня дважды выручил, я такое не забываю. Еще раз благодарю.

Тот лишь пожал плечами, а вслух сказал про другое.

— Давай их оттащим в угол, пусть там полежат возле параши. Отдохнут. А мы посидим, погутарим. Все одно теперь не уснуть.

Славка, оглядев побоище, качнул головой.

— Не, чего о падаль руки марать. Эй, китаец, — Славка махнул рукой в сторону неподвижно сидящего азиата, тот приоткрыл узкие щелки глаз, изобразив на малоподвижном лице подобие вопроса, — Да-да, ты. Бери эти куски дерьма и тащи в угол, — слова свои Вяче сопроводил размашистыми и доходчиво-наглядными поясняющими жестами.

Непонятный восточный человек вроде ухватил суть распоряжений. Он без спешки поднялся со своего коврика и, церемонно поклонившись, занялся делом. Был восточник не велик телом, так что справлялся с задачей с трудом. Но потихоньку отволок тройку покалеченных бандитов поближе к поганому ведру и уложил рядком.

Тем временем, Славка и Голубев уселись за стол, поставив посередке свечу.

— Что скажем городовому утром, товарищ?

— Да чего мудрить? Уголовники меж собой передрались. Всего делов.

— Могут не поверить. — Славка разглядывал сбитые кулаки. — А кстати, где заточка? — Спохватившись, он стал осматривать пол и нары, подсвечивая себе почти закончившимся огарком свечи.

Лезвия нигде не было. Хворостинина осенила догадка.

— Слушай, Илья, а ведь у кого найдут с утра нож, тот и будет виноват. — Вернувшись за стол, и многозначительно скосив глаза в сторону китайца, сказал он Голубеву.

— Да-да! Точно! Так оно и будет. — Кузнец налету понял намёк и подыграл. — Нам так и надо говорить, что всё началось с ножа. А мы тут совсем не причём. Сидели тихо в углу. Боялись.

Не прошло и минуты как азиат, бесшумно подойдя к столу, с низким восточным поклоном выложил орудие несостоявшегося убийства перед Славкой.

— Так-то оно лучше будет. — Подвел итог Вяче, довольный своей удавшейся хитростью. — А теперь выкинем её подальше.

С этими словами он, ловко попав между прутьями решётки, выбросил самодельное перо в окно камеры. Благо, оно не было забрано стёклами.

Задрав головы и глядя через оконце на поднимающееся по небу солнышко, они принялись негромко и без спешки говорить. Точнее, больше рассказывал Илья. Славка предпочитал отмалчиваться и поддакивать, набирая сведений и понимая, что сейчас не время и не место для начала дискуссий.

— Я кузнец потомственный. С малолетства к железу приучен. Оно для меня как глина, что хочешь, могу выделать. Нынче на заводе Рандрупа[1] в кузнечном цеху работаю. Одна беда. Мастер у нас — лютый зверь, штрафует почем зря. Лоранж его фамилия. Говорят, родич самого хозяина по бывшей жене. Да и сам капиталист-датчанин еще та сволочь черносотенная. Профсоюз у себя на заводе запретил, никакой поблажки трудовому люду не дает. А уж его подручные — и вовсе погань буржуйская. Эксплататоры! Кровососы! Для них трудовой люд — мельче вши. Дайте время, отольются вам слезы народные… — и он погрозил мосластым кулаком.

— Это наверняка. И может быть, куда скорее, чем даже ты думаешь…

Раннее утро 8 сентября 1910, четверг

Околоточному надзирателю Фролу Канищеву не спалось. Этим утром он проснулся ни свет ни заря с первыми петухами. Еще и солнце не встало, а Фрол Фомич уже лежал на пуховой перине, бездумно глядя в потолок и желая еще подремать часок-другой. Но как назло сон не шёл. Напротив, какое-то невнятное беспокойство принялось одолевать околоточного надзирателя. Он завозился, комкая простынь, откинул одеяло и без дальнейших проволочек поднялся. Кухарка по раннему часу еще спала. Но Фрол Фомич и не желал завтракать. Настроения для еды совершенно не имелось. Потому, приведя себя в порядок и одев заблаговременно приготовленный заботливой Малашей мундир, он вышел на улицу и, насупившись, пошел в участок.

Там мрачные предчувствия получили вполне вещественное подтверждение. Встретивший его дежурный городовой едва не с порога огорошил новостями:

— Ваше благородие, дозвольте обратиться?

— Говори.

— Господин пристав распорядился политических сегодня первым делом в тюрьму отправить, а вам, стало быть, докУменты на них выправить.

— А что так?

— Дык нарушение. Нельзя их вместях держать. Вот и приказал Николай Васильевич одного в карцер запереть, чтоб, значит, порознь …

— Погоди, не мельтеши, — оборвал дежурного Канищев, — в карцере же арестант, этот, как его, Кузнецов сидит.

— Никак нет, ваше благородие. Его велено было в общую камеру перевесть, а Фомина, стало быть, на его место.

— Что ты несешь? Кто посмел? Я же строго приказал… Ах да… Сам пристав… Ладно, Трофимов, можешь быть свободен. Еще что срочное есть? Остальное потом доложишь, нынче недосуг мне.

— Вроде и нет ничего. Разве что воры в камере передрались крепко. Лежат на полу, стонут. Но я их не трогал без вашего распоряжения.

— Что значит передрались? Но это потом. Все, иди. И чтоб никто не мешал, буду работать.

Первой мыслью Канищева было немедленно поменять арестантов местами. Но подобное самоуправство явилось бы прямым и грубым нарушением приказа вышестоящего начальства, чреватое самыми серьезными последствиями. И он это отлично знал.

Потому, не затягивая, принялся кропотливо и почти каллиграфически точно заполнять пересыльные документы. Заняла эта работа у околоточного надзирателя почти полчаса. Закончив с бумагами, он немедленно распорядился вывести политических на двор и, посадив в полицейскую бричку, отправить в сопровождении городовых в областную тюрьму.

Только после этого он лично прошел в подвал и молча вывел удивленно глядящего на него «Кузнецова» из полупустой общей камеры, лишь мельком отметив лежащие в углу и медленно ворочающиеся тела троих «фартовиков».

«Неужто и впрямь меж собой передрались? Не поделили чего? Или этот постарался, ишь, как зенки щурит без боязни. Ну, ужо устрою я тебе. Покажется небо в овчинку…». Когда он, наконец, захлопнул тяжелую дверь карцера за спиной хлопотного узника, Фрол Фомич смог успокоено выдохнуть, подумав, между тем, что Яшка ему мало дал за такое муторное дело и надо с него еще стребовать.

* * *

Славка после задушевного и к тому же весьма содержательного в части понимания местных реалий общения с Ильей Голубевым, не устояв перед дремотой, заснул, со всем возможным комфортом устроившись под окошком. Отныне они вдвоем стали настоящими хозяевами в камере и могли устанавливать свои правила. Что не отменяло, впрочем, поочередного дежурства до самого утра.

С первыми лучами солнца жизнь даже за ржавой тюремной решеткой заиграла новыми красками. Они получили утреннюю баланду — жидкую овсяную кашу — и не без аппетита поели. Воры так и лежали в углу, не смея проявить себя, закономерно опасаясь окончательной расправы, ведь лишние свидетели никому не нужны. Про судьбу заточки им ничего не было известно. Так что блатным оставалось только изображать ступор и лишь тихонько стонать, стараясь не раздражать яростного и, как выяснилось, безжалостного в гневе победителя.

Вскоре появился полицейский, потребовавший от Голубева собирать вещи.

— Позвольте, с чего? И куда меня переводят?

— В тюремный замок. — Буркнул в ответ городовой.

Илья повернулся к Славке и после некоторых колебаний все же счел его достойным доверия. Наклонившись к уху Хворостинина, он прошептал:

— Вяче, тебя наверняка раньше выпустят. Ты ж вовсе ни за что сидишь. По произволу полиции. Передай на волю, что нас с Фоминым переводят в тюрьму. На проходной завода Рандрупа спросишь Алексеева Константина. Он тоже из кузнечного цеха.

— Не обещаю, но постараюсь, Илья. Всего тебе наилучшего. Не прощаюсь, глядишь, еще свидимся. И еще раз спасибо.

В опустевшей камере остались пятеро. Китаец по прежнему молчал, воры тоже не восприняли произошедшее как повод для попытки сменить власть. Так что оставшиеся минуты Славка просто сидел, щурясь, глядя на кусочек синего неба за оконцем камеры. Когда снова появился Канищев и, ничего не говоря, поволок его в карцер, он даже не удивился. Всё складывалось даже к лучшему. Пусть и с избитыми, но тремя урками сидеть еще сутки он не хотел. В одиночке, по крайней мере, самое большее, что ему грозило, быть покусанным блохами. Вчерашние волнения по поводу крыс, способных отгрызть нежные части тела развеялись как дым. Вяче становился уже опытным заключенным. Легко сказать — по второму кругу угодить в карцер. Однако это был не отменимый «медицинский» факт. И с этих позиций жизнь начинала смотреться для него иначе.

Времени имелось в избытке. И он, решительно отринув глупости и фантазии, не откладывая, принялся тщательно припоминать все, что могло бы пригодиться им с Артемом для выживания и развития в царской России.

[1] Завод Рандрупа — сегодня АО «Омскагрегат», ул. Герцена 48 (до 1920 — ул. Бутырская)

Глава 13

Торопов, 6 и 7 сентября 1910

Артём, что есть силы, грёб на лодке в сторону острова. Вечерело. На небе стали зажигаться первые звёзды. Синее небо сжалось до узкой полосы между оранжевым пламенем дня и всепоглощающей тьмой ночи. Лодка ткнулась носом в берег. Тёма быстро выпрыгнул из неё, подтащил повыше на берег. Затем взял лопатку и оглянулся. Котлован почти не изменился. Включив фонарик и дойдя до свежевыкопанного края, Тёма начал привычными движениями копать глинистую почву. Лопатка уткнулась во что-то твёрдое. Посветив фонариком, Тёма увидел пачку ассигнаций, торчащую из земли. Он потянул. Пачка легко вышла, обнажив ещё две. Затем пачек становилось всё больше и больше. Тёма не успевал их вытаскивать. "Нужны только те, что до 1910 года" — проскочила мысль. Он стал тщательно сортировать купюры. Направо нужные, остальные — налево. А они всё не кончались…

Небольшой оползень накрыл, отрезвив, Артёма. Он посмотрел вверх. На краю котлована стоял экскаватор. За рычагами, скривив издевательскую рожу, сидел Седой. "Ну что, мил человек, вот и свиделись. Пора должок отдавать!" — Злобно процедил он и дёрнул рукоятку. Огромный ковш с грохотом обрушился вниз…

Артём, подпрыгнув, уселся на кровати. Рубаха на нём пропиталась холодным потом и прилипла к телу. Сердце бешено стучало, с грохотом отдаваясь в голове. Или нет? Тёма понемногу пришёл в себя. Действительно стучали. Только в дверь. Славки в комнате не было. На его кровати лежал пистолет. Тёма схватил ствол и, быстро приведя в боевое положение, в три шага оказался у двери.

— Кто там? — Стараясь казаться спокойным, спросил он. Нога наступила на что-то твёрдое и холодное. Это был ключ, который Тёма тут же поднял.

— Кхе, это я, дворник, стал быть здешний, Пахом. Тут мальчонка вас просють, говорит, сообщение у него для вас важное.

— Что за чушь? — негромко, больше про себя пробормотал Артем. Очевидно, что никто и никак не мог бы послать ему сообщение. Вспомнил про пустую кровать и проворчал он сам себе. — Разве что Славка уже успел с утра начудить?

— Зови, пусть заходит через минуту.

Быстро одеться по старой армейской привычке для Артема не составило труда. В дверь опять постучали.

Артем открыл замок и увидел мальчишку лет восьми, вихрастого и белоголового, в потрепанной, явно с чужого плеча латанной-перелатанной полинялой от многих стирок ситцевой рубашке-косоворотке. Приглядевшись, Артем признал в нем того самого разносчика, у которого сегодня днем купил газету. Сам факт совпадения Торопов отметил и пока отложил в сторону, как не особо существенный.

— Заходи, что тебе сказали передать и от кого?

— Вот, барин, — мальчишка тоже признал Артема и заговорщицки блеснул глазами, — господин после драки на прошпекте велел прибыть по этому адресу и сообщить для Никиты Никитича, — он замолчал, вопросительно глянув на Артема, ожидая подтверждения.

— Да, это я — Никита Никитич Бекетов.

— Так вот, господин назвался Антоном, велел передать, что его забрали в участок полицейский.

— Это все? — нахмурившись, переспросил Торопов.

— Нет. Он еще сказал, что мне заплатят рубль.

— Будет тебе рубль, — отмахнулся Торопов, но потом заметил, как разом набычился мальчишка, и, уступая, вынул трешку, оставшуюся после оплаты за баню. — Вот держи. Это тебе аванс. Разузнай, где он и что с ним сейчас, сможешь?

— А чего тут мочь, барин? — с деловым и довольным видом заявил постреленок, убирая деньги за пазуху, — я сразу за ними проследил. Сидит ваш Антон в кутузке. В третьем участке. Голубчиков-то отпустили сразу, те откупились, да и известны полиции. А у него деньги отняли и держат там.

— Голубчиков?

— Ты откель, дядя, нешто в ваших краях по-другому богатых кучеров прозывают? «Голуби со звоном» — это ж их присловье, лошадей своих так окликать любят. Я думал, что не токма у нас в Сибирях, а и по всей Рассее так. С бубенцами на упряжи, едут, звенят.

— Хмм, голубчики, да еще со звоном, надо ж как заковыристо придумали… — Артем не удержался и еще раз хмыкнул, — Ладно. Это все лирика. Как тебя хоть зовут? — Спохватился Тёма.

— Егоркой.

— Хорошее имя, крепкое. Я смотрю, ты парень толковый. Расскажи все в подробностях. А я отплачу щедро. Ты ж был на месте, когда все закрутилось? Давай садись, чаю хочешь? Рассказывай.

— Был, как не быть. — Рассудительно отозвался малец. — Дело было так…

* * *

Основательно и во всех подробностях расспросив Егорку о недавнем происшествии и его фигурантах, а знал малец на удивление много, Артем отправил мальчонку домой, договорившись встретиться на Базарной площади утром следующего дня. Врагов нужно знать в лицо, и как раз Егор в этом мог легко помочь, попросту указав на них.

Сам же, заперев дверь, задумчиво прошёлся по комнате, потом сел за стол и закурил. Расклад выходил весьма и весьма хреновый. Можно, конечно, попытаться тупо напасть на участок и разнести его по кирпичикам. Но, во-первых, без "калашникова" с парой магазинов и нескольких гранат это сделать представлялось ему делом почти безнадежным. А во-вторых, при штурме будет море крови, и она с большой вероятностью может оказаться принадлежащей «Антону Андриановичу» и «Никите Никитичу». Значит — не вариант.

Можно поджечь рядом стоящий дом, а потом, пользуясь паникой, проникнуть внутрь и освободить Славку? Тоже отпадает. Неизвестно, где именно его держат. А вечер встреч одноклассников лучше проводить не в тюремной камере почти столетней давности. Там с выпивкой туго. Значит, остаётся способ под кодовым названием "солёный огурец".

Как достать огурец из закатанной банки? Да тем же путём, как его туда положили. А то, что крышка банки с хитрым замком — не беда. Кто её закрыл, тот завсегда и откроет. "Так что, Яшка, друг сердешный, ты попал. Вот только куда? " — мысли в Тёминой голове скрипели, хотя он и обильно смазывал их никотином, куря одну за другой ароматные папиросы. Которые, к слову, уже почти кончились. Артем себе отметил, что пора и новые прикупить.

Из рассказа Егора стало ясно, что Яшка — холостой, неуравновешенный тип, довольно жадный, плохо воспитанный и малообразованный. "Гопник!" — Хмыкнул Артём. При этом, с основательно раздутым самомнением. Возможно, даже скорее всего, отслуживший в армии. При всём при этом верующий, как и все в эти времена. Жадность, гордыня и Семь Заповедей. Вот как это всё одновременно могло существовать в одном человеке? Так просто напасть на безоружного, что-то вообразив себе в уме? Ну, точно, психопат с манией величия…

Таких новобранцев в Артёмовскую бытность командиром отделения довольно быстро обламывали с помощью принципа "все — из-за одного". После коллективного марш-броска вокруг казармы с тумбочками на вытянутых руках, или "похорон с воинскими почестями окурка, найденного в расположении роты", личный состав самостоятельно, жестко, а главное быстро перевоспитывал строптивого "духа". И после пары подобных занятий подразделение приобретало боевую слаженность под лозунгом "с довольным командиром — служба в радость".

Но тогда Тёма был командиром и перевоспитываемые военнослужащие чётко понимали, что он — лицо неприкосновенное и они обязаны исполнять его команды. В случае с Яшкой всё было иначе. Перевоспитывать его уже поздно. Остаётся лишь убедить пойти на попятную. Пусть даже и шантажом. Может, взять в заложники предмет его воздыхания и обменять на Славку? Вариант был хоть и простым, но явно проигрышным и сопряжённым с риском, равным взрыву полицейского участка.

"Смять бы его, как этот бычок!"

Тёма тщательно растёр по пепельнице окурок, представляя перед собой наглого кучера. Затем встал из-за стола, вышел в коридор и постучал в конторку приказчика.

— Милейший, мне необходим карандаш и пара листов бумаги. — Подражая героям Пушкинских "Повестей Белкина", произнёс он.

Получив желаемое и расплатившись, Артём вернулся в комнату. Немного стемнело, поэтому пришлось писать, положив листы на подоконник. Бумага была знатная. Артём разглядел фирменный знак в виде двух мечей.

"Пиратская бумага — для настоящих пиратов. Вот сейчас и накидаем план абордажа". Он усмехнулся и стал записывать план операции, регулярно перечёркивая и записывая вновь, иногда бросая и закуривая очередную папиросу… Дописывать пришлось уже при свете керосинки, любезно предоставленной управляющим. В конце концов, план в общих чертах был законспектирован, и Артём лёг немного поспать, решив, что утро вечера мудренее…

На рассвете, разбуженный звонкой перекличкой петухов, он решил провести рекогносцировку на местности и заодно уточнить психологический портрет Яшки. Сила убеждения во время предстоящего разговора должна быть достаточной, но отнюдь не избыточной. Ведь загнанная в угол крыса всегда нападает, невзирая на мощь врага. Умывшись, заправив по армейской привычке кровать и приведя себя и свою одежду в порядок перед зеркалом, Артём приступил к подготовке спасательной операции.

Прежде всего, он взял несколько пятирублёвок, прикинув что-то в уме, добавил ещё несколько червонцев. Заперев двери номера и заплатив приказчику за неделю вперёд, новоявленный Никита Никитич пошёл в свой первый самостоятельный поход по окрестностям. Дойдя до Любинского проспекта, он достал список необходимых к покупке вещей, составленный накануне.

Самым первым приобретением Торопова стали часы. Зайдя в часовой магазин, он довольно долго разглядывал витрины, прицениваясь и выбирая марку. Продавец уже начал проявлять беспокойство, но Тёма его опередил, попросив проверить и упаковать серебряные карманные часы фирмы "Буре" и такую же цепочку к ним. Наручные часы были бы, конечно, привычнее, но в текущих условиях требовались именно карманные. К тому же, местные наручные часы, в сравнении с безвременно почившей «монтаной», в глазах Торопова выглядели просто курантами.

После, спросив у часовщика дорогу к лавке оптики, он направился туда и купил подзорную трубу, логично рассудив, что в случае чего, она более подойдёт в качестве "ударного инструмента", нежели бинокль, который он хотел приобрести накануне.

Удовлетворенный покупками и хорошей погодой, Артём посетил по дороге на рынок «фирменную» табачную лавку фабрики Серебрякова, где основательно закупился более всего пришедшимися ему по вкусу папиросами «Высшаго сорта А» в зеленой пачке под номером семнадцать.

Потратил он на это хорошее и важное дело, за вычетом десяти копеек, целый рубль, считая, что одна пачка по пятнадцать копеек. После его посетила мысль, что, может, стоит отказаться от столь дорогого курева и перейти на что-то более дешёвое, купив заодно портсигар? Так и не додумав, задвинул ее, отложив на будущее. Прямо перед лавкой на людном проспекте Тёма с удовольствием закурил ароматные папиросы, внимательно и с любопытством разглядывая окружающие дома и жителей столь чужого для него времени.

Вопреки всему очевидному его не покидало ощущение нереальности происходящего. Какая-то часть сознания просто отказывалась принимать мир вокруг за настоящее. Зато другая часть, не склонная утруждать себя самоанализом, просто действовала и временами даже получала от жизни удовольствие.

Увидев чайную, Тёма надумал перекусить, совместив приятное с полезным. К тому же, подходило время завтрака. По воле случая заведение оказалось как раз напротив злосчастного магазина дамских головных уборов.

Ароматный горячий чай с не менее горячими блинами и сметаной были просто великолепны. "Та щоб я так жил!" Гастрономическое блаженство накрыло его с головой. Рассчитываясь, он между делом полюбопытствовал у полового о событиях вчерашнего дня.

— А что, милейший, у вас тут вчера за потасовка приключилась? Весь город про нее шумит.

— Да уж, сударь, было дело. Едва до смертоубийства не дошло. — Охотно отозвался половой, чей язык развязали щедрые чаевые. — Извозчик здешний, Яшка-Лях, все ему неймется. Сколько уж досады причинил девице… Не счесть. А тут и вовсе вычудил. Налетел на прохожего и давай его лупцевать! Ан нет, сам напоролся на ловкого кулачника. Тот его и приголубил, хе-хе, от души. В подробностях сам я не видел, занят был, а люди говорят, что полячишка, как получил на орехи, да грянулся оземь, так совсем сдурел и за нож схватился. Благо, тут появился их благородие господин околоточный надзиратель и безобразия прекратил.

— Ну, спаси тебя Бог, потешил ты меня сказочкой. Вот тебе еще на чай. — И Торопов сунул в услужливо подставленную руку горсть мелочи. «Лях, значит… пОляк…», — отметил он про себя.

Стоя на улице после сытного завтрака, Тёма вновь раскурил папиросу и принялся изучать место вчерашнего события. Сквозь витрину шляпного магазина было трудно что-либо разглядеть, хотя несколько раз угадывалось какое-то движение. Оставив удовлетворение своего любопытства на потом, Артём переключился на изучение окружающих.

Прежде всего, его интересовали горожане респектабельной внешности, а именно, их манера одеваться. Несмотря на довольно раннее время, народу на проспекте топталось довольно много. В гору, где располагался рынок, медленно, вразвалочку двигались телеги и подводы, везущие самые разнообразные товары: деревянные бочки, сено, поросят, мешки с зерном и мукой, другие грузы, что невозможно было рассмотреть. Вниз по улице же весь этот караван возвращался уже порожним, чтобы вновь нагрузиться на пристани у железного моста.

Среди всего этого сновали извозчики, то прижимаясь к бордюрам тротуара для посадки пассажиров, то вновь выходя на середину дороги, иногда рискуя столкнуться с такими же "бомбилами".

Мимо величаво прошагал двугорбый верблюд с притороченными рогожными мешками и седоком-«киргизцем» в рыжем малахае. От удивления Тёма чуть не выронил папиросу. Появления такого транспорта на Любинском проспекте он никак не ожидал. Для омича конца двадцатого верблюды на главной улице города никак не укладывались в сознании.

Проводив взглядом это чудо и докурив, он собрался направиться в сторону полицейского участка, что со слов мальчишки располагался на параллельной Грязному переулку улице с названием "Первый Взвоз", но взор его упёрся в вывеску с надписью "Аптека".

"А ведь Славка после драки целеньким не выйдет. Да и вообще, надо бы аптечку собрать, прежде чем на войну итить." — Последнее словцо он уже неоднократно слышал, и вот теперь оно прочно обосновалось в его лексиконе. Колокольчик на двери мелодично звякнул, приветствуя нового посетителя.

— Чего угодно-с? — Фармацевт в старинном халате с воротником-стойкой, завязками позади и белой шапочке напомнил Доктора Айболита, каким его рисовали в детских книжках.

— Мне бы пару бинтов, спирт… — Торопов запнулся, соображая, существуют ли уже зелёнка и йод. Не найдя ответа, завершил список. — И, пожалуй, всё.

— Если господин собирается обрабатывать раны, могу предложить раствор йода.

— Давайте, — обрадовался покупатель.

— Дорого-с! — счел нужным предупредить клиента Айболит.

— Ничего страшного.

«Страшного. Чертовски страшного» — пронеслось в голове Артёма. Идея пришла сама собой.

— Будьте любезны, ещё серной мази.

Пока аптекарь упаковывал товар и отсчитывал сдачу, бывший прапорщик успел прочитать немного латинских надписей на банках за прилавком. Среди различных склянок, мензурок и стеклянных банок, красовались сосуды с сушёной коноплёй и мышьяком.

"Весело же тут живётся, — подумалось ему. — В нашем времени этого «торговца белой смертью» лет на двадцать бы прикрыли, к бабке не ходи. Вот интересно, что они используют в качестве обезболивающего?"

— Вот ещё что, любезнейший, мой брат с коня упал. Сломал руку. Так теперь всё жалуется, что спать не может. — Артём пытался изобразить простачка. — Ужо так ночами стонет — прям сердце кровью обливается. Дохтур приходил, лекарство выписал. А я вот рецепт то дома и запамятовал. Может, знаете, чем болезному помочь?

— Да, конечно. — Аптекарь был совершенно невозмутим. — Вот. Возьмите. На ночь давайте строго по одному порошку. Небольше.

— Дай Бог Вам здравия. — Тёма взял бумажный пакетик с лекарством и, расплатившись, вышел на проспект. Взглянув на чётко выведенные чернилами латинские буквы на пакетике, он просто обалдел. Это был морфий, небольшими дозами расфасованный в пять маленьких саше. Засунув всё в вещмешок, Артём направился в сторону третьего полицейского участка и вскоре уже был на месте.

Обойдя вокруг двухэтажного кирпичного здания, Торопов сделал вывод, что арестантов держали в подвале, поскольку лишь подвальные окна были забраны добротными железными решётками. Это ставило жирный крест на идее прямого нападения, поскольку требовало не меньше отделения автоматчиков и одного гранатомётчика. Ну, или одного БТРа…

Идея поджечь соседнее деревянное строение выглядела всё же более реалистичной. По крайней мере, как запасной вариант. При этом нерешённой оставалась проблема неведения относительно места, где сейчас находился Славка. Не будешь же, в самом деле, поочерёдно рвать решётки подвальных окон при помощи конной тяги, пока вокруг все будут бегать и тушить пожар.

Тёма прыснул, представив это действие в виде убыстренного старинного чёрно-белого фильма. «Значит, нужно сделать так, чтобы Славка оказался на улице. А там ужо — хоть трава не расти… Может, просто вырубить часового, взять ключи и открыть все камеры? Но не ясно, сколько всего полицейских в участке. А если к тому же мочить всех напропалую, то на выстрелы стопроцентно подтянется кавалерия. Нет, одному тут делать нечего.

Но уточнить местоположение Хворостинина всё же стоит попробовать. Нужна разведка. Из местных, кто точно не привлечёт к себе внимания, но всё высмотрит и доложит. Егор как нельзя лучше подходил на эту роль. Тем более, что другие варианты в условиях цейтнота Артёму в голову не приходили. И он немедля направился в сторону Базарной площади…

Издали заметив бойко торговавшего свежей прессой мальчишку, Артём, как бы мимоходом покупая газету, негромко спросил:

— Узнаёшь ли меня?

— Как не узнать то? Давеча же виделись. — Удивлённо вскинул брови Егор.

—Это хорошо. Есть дело для тебя, малец. Выгодное. Ты хорошо ли запомнил того господина, что послал тебя ко мне? Если увидишь его, то сможешь узнать?

— Да. — Ответил мальчонка с недоверием. — А к чему это?

— Не боись. Нужно узнать, в какой камере полицейского участка он сейчас находится. Я, как понимаешь, ходить вокруг и заглядывать в окна не могу. А для вас — пацанов — это обычное дело. Ведь так?

— Ну, да… — Егор несколько смутился, видимо, вспомнив что-то.

— Так вот. Ещё надо проследить, чтобы его не вывезли из участка куда-нибудь.

— А если…

— А если повезут, то узнать, куда, и немедленно мне доложить. Это очень важно. С оплатой не обижу, сам знаешь. Вот сколько ты в день зарабатываешь?

— Иногда и целковый бывает. — Важно соврал Егор.

Артём улыбнулся.

— Ну, целковый так целковый. — Сказал он, отсчитывая рубль мелочью. — Если справишься — получишь ещё. Адрес мой знаешь, будут новости — прямиком ко мне беги. Даже если ничего не разведаешь, все равно завтра с утра жду тебя с докладом. Понял?

— Как не понять, — глаза мальчишки загорелись охотничьим азартом. Детям, даже таким серьезным и рано повзрослевшим, все в игру, а тут наклевывалась настоящая детективная история…

— А пока покажи-ка мне, братец, того Яшку-голубчика.

— Так нету его пока. — Сказал Егор, оглядевшись. — Он вон там, на горе всегда стоит. Ближе всех к рынку.

— Ну что ж, — задумчиво оглядываясь, сказал Артём, — Тогда придётся подождать. Я вон там, на лавочке газету почитаю, а как только Яшка тут появится, ты мне дай знать. Заодно и газеты свои продашь — ещё денег заработаешь.

— Дядя Бекетов, а табачком не поделитесь? А то у меня кончились, а подымить страсть как охота. А пуще того хочется вашего высшего сорта спробовать.

Торопов хмыкнул, оценив про себя наблюдательность мальчишки, достал из пачки одну папиросу и протянул Егору. Тот ловко прикурил, чиркнув дымной фосфорной спичкой и с наслаждением затянулся.

— Что, нравится?

— Не то слово, вещь!

— А не мал ты для курева? Детям вредно — можешь не вырасти.

— А, всё одно. Так хоть какая радость в жизни.

— Философ, блин… Ну, смотри сам. Газетами давно торгуешь? — Тёма тоже закурил. Прищурив глаз от попавшего дыма и, покачав головой, сунул пачку в карман.

— Почти год. — Многозначительно произнёс Егор.

— А грамотой владеешь?

— А как иначе то? Вот гляну, чего прописано, и кричу, мол, так и так. Да и считать деньги завсегда надобно. Ведь смотрят, что я маленький — так и норовят вместо копейки полушку сунуть.

— Как же выучился? В школе, небось? — Артёму нравились рассудительность и смекалистость пацана. Он решил использовать его, разумеется, не бесплатно, в качестве дополнительных глаз и ушей.

— Неее, на школу денег нет. Да и времени. Самоуком освоил.

— Ишь ты, гляди, какой головастый. Надо бы тебе, братец, учиться дальше. Образование по нынешним временам — вещь наиполезнейшая. Глядишь, лет через десять-пятнадцать выйдет из тебя настоящий механик, а то бери выше — целый инженер. Будешь и делом интересным заниматься, и зарабатывать очень прилично.

— Оно, конечно, надо… — Со вздохом, как-то очень по-взрослому, отозвался мальчик.

Продолжать тему явно не имело смысла, и Артем сменил направление разговора.

— Сам где живешь? Чем родители занимаются?

— На углу Бутырской и Большой Ивановской. Батю в прошлом году холера сгубила, мы с мамкой одни остались.

— Ты один у нее?

— Нет, еще братик и сестренка. Я старший.

— Понимаю. Будешь исполнять мои поручения — заработаешь на школу. И не только для себя. Ты, думаю, понял, что человек я не жадный. Только люблю, когда работу делают хорошо. И в срок.

— Спасибо, дяденька, за доброту. Век Бога буду молить о вашем здравии!

— Ну, ступай.

Шло время. Торопов, удобно устроившийся на скамейке перед Драматическим театром, уже несколько раз полностью перечитал всю газету, и даже, как ему казалось, разобрался в правописании «ятей». За прошедшие полчаса он придирчиво осмотрел всех имеющихся на площади извозчиков. Некоторые из них уже успели сделать по нескольку рейсов, а Яшки всё не было. Беспокойство нарастало вместе с количеством выкуренных папирос. Егорка всё также носился по площади с уже изрядно похудевшей пачкой прессы. «Забыл, что ли?» — Раздражённо подумал Торопов. Он уже собрался было подойти к мальчишке, даже свернул в рулончик газету, но произошедшее в следующий момент всё изменило…

Двери театра с шумом распахнулись и на улицу, едва не споткнувшись, выпорхнул весьма любопытный персонаж, тут же привлёкший к себе внимание окружающих. Когда-то весьма неплохой костюм и ботинки выдавали не рабоче-крестьянское происхождение, но небритость и всклокоченная шевелюра…

— Да, я пьян! Слышите, пьян! — Картинно грозя пальцем вышедшему швейцару, с театральной интонацией громко произнёс он. — Но что вы можете знать об актёрской душе, коль сами вы бездушны? Пять лет… Какие роли! А теперь — в дворники?!

— Иди — иди ужо. Проспись. А то ить совсем выгонят. — Швейцар был непробиваем.

— О темпора, о морес… — Замутнённый взгляд пьянчуги разбился о беспристрастность закрываемых дверей театра.

Нетвёрдо стоя на ногах, он с досадой махнул рукой. Этот жест привёл к окончательному искривлению пространства и почти мгновенной телепортации персонажа на скамейку рядом с Тороповым, который инстинктивно отодвинулся. Сокрушительный удар всемирного тяготения успокоил пьяного бедолагу. Он уснул в неестественной позе, периодически громко всхрапывая и распространяя вокруг свежее алкогольное амбре. «Вот же козёл!» — Подумал Артём, торопливо поднявшись и осмотрев на всякий случай свою одежду. Кто-то дёрнул его за рукав.

— Никита Никитич, вон Яшка приехал! — Егор кивком головы показал направление.

Глава 14

Извозка у Яшки была и в самом деле что надо. Подрессоренные белые резиновые колёса на спицах были закрыты металлическими плавно выгнутыми крыльями, выкрашенными в чёрный цвет с тонкой белой каймой. Кожаная стёганная обивка пассажирского сиденья выглядела просто как новая. Все деревянные детали блестели свежим лаком. Под дугой действительно висело несколько бубенчиков, привязанных разноцветными лентами.

Настоящий «мерседес» на гужевой тяге. Вороной жеребец с лоснящимися боками свидетельствовал о заботливом хозяине. На козлах восседал Яшка-Лях собственной персоной, оглядывая площадь в поисках очередного богатого седока. Тонкие усики, лихо подкрученные а ля Сальвадор Дали, немного вздёрнутый подбородок, то ли для того, чтобы видеть дальше, то ли из высокомерия. «Да это же тот урод, что пацанёнка пнул вчера!» — Осенило Артёма. — «Ну, крендель, придётся тебя в узел завязать! И что за странный цвет лица?»

— Спасибо, Егорка. Теперь займись участком и Слав… Господином Антоном. — Осёкшись на секунду, отдал распоряжение Торопов. — Я тут ещё пару часов пробуду. Утром ищи меня в номерах. Если меня там не будет, то непременно дождись. Понял? — счел необходимым напомнить Артем.

Егорка лишь молча кивнул в ответ, показывая, что повторять ему не надо, он памятливый, и сразу побежал бодрой рысью в сторону торговых рядов. По-видимому, это была кратчайшая дорога к полицейскому участку.

Артём же, оглядевшись и убедившись, что все соседние лавочки заняты, и отделаться от соседства с бренным телом похрапывающего служителя Мельпомены не удастся, вновь присел на противоположный край скамейки и развернул газету, внимательно посматривая за Яшкой.

Тот неторопливо расчёсывал хвост и гриву красавца-жеребца. «Вот моральный урод вроде, а животину-то любит» — отметил про себя Тёма, — «Хотя это не факт. Лучше использовать его чувства к девушке, будь она неладна».

К пролетке, меж тем, подошли две хорошо одетые барышни, сопровождаемые нагруженным покупками носильщиком. Яков тут же бросил жеребца и, чуть ли не делая французские реверансы, помог пассажиркам устроиться на сидении и аккуратно сложить покупки в повозку. После, лихо вскочив на козлы, направил вороного прочь.

Пока Яшка развозил горожан, Артём, сидя на своём наблюдательном пункте, пытался подобрать для предстоящей с ним беседы «убедительные аргументы», достаточно веские, чтобы Славка вновь оказался на свободе. Вскоре общие черты придуманного накануне плана стали набирать конкретики. Торопов закурил, погружённый в свои мысли.

— Прошу пр-щения, сударь! — Раздалось за спиной у Артёма, заставив его вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Голос принадлежал всё тому же пьянчуге, непостижимым образом преодолевшему притяжение скамейки. Теперь он стоял, слегка раскачиваясь и до белизны пальцев вцепившись в деревянный брус спинки, словно моряк-первоход за леер в девятибальный шторм.

— Не буде…те ли Вы столь любезны… Пожертвовать на разви…тие… театрального искус-с-са…

— Да ты ж и так пьян, как чёрт! Куда тебе больше?! — Артём грубо перебил воодушевлённую тираду, смяв газету и приготовившись подкрепить слова увесистым тумаком.

— Артиста может обидеть каждый! Каждый!

Актёр вспыхнул, попытался выразительно стукнуть себя кулаком в грудь, но опять заштормило, и он вновь вцепился в спинку лавочки обеими руками. Его подбородок медленно поднялся, взор похолодел и устремился вдаль, а на изъеденной годами и гримом щеке блеснула слеза.

Коротко перебирая руками, словно альпинист на отвесной стене, старый лицедей грустно побрёл на свой конец лавочки. Артём бросил вслед презрительный взгляд. К пьяницам он с детства питал стойкое отвращение.

Затем вернулся к своим наблюдениям. Газету в качестве маскировки использовать уже было невозможно — настолько сильно он смял её во время разговора с пьяньчугой. Торопов с досады скатал из неё маленький бумажный мяч и, найдя взглядом урну, хотел было пробить «трёх очковый», но побоялся промазать на глазах у почтеннейшей публики, поэтому просто подошёл и выбросил бумажный шарик в мусор.

Яшка на площади пока не появился, поэтому Торопов заскучал и стал искать глазами что-нибудь интересное.

«Вот бы плеер сюда» — с тоской подумал он. — «А ещё лучше — в «Твинс»…».

Воспоминания о ночных развлечениях в клубе казались ему чем-то далёким и неправдоподобным, вроде Австралии или острова Баунти, где он никогда не был, но благодаря телевидению вполне мог себе всё представить. А вот нет тут ни телевидения, ни радио! Лошадиный навоз и опера по вечерам. Ну, или вот такие «деятели искусств».

Артём посмотрел на сидящего напротив актёришку. Тот постепенно начинал трезветь, чему способствовала обширная тёмная туча, закрывшая Солнце. Сразу же потянуло осенним сырым холодком, поэтому пьянчужка небрежно поднял воротник пиджака, что сугреву не способствовало.

Сгорбившись, он пытался закурить мятую папиросу, которой весьма досталось от существования в грязных актёрских карманах. Спички не слушались, ломались и выпадали из коробка, демонстрируя полное неповиновение и анархию.

Поднять же их с земли человеку, едва совладавшему с гравитацией и искривлениями пространства было совершенно невозможно. Вскоре сражение за огонь было проиграно по всем фронтам. Лицедей уж было приготовился сбросить маску, дёрнув за папиросу, словно чеку из гранаты, но перед ним возник чудесный спасительный огонь, которым он тут же воспользовался. Это сердце Торопова не вынесло разыгравшейся драмы и словно Прометей, он, подсев ближе, чиркнул «Зиппой».

— Премного благодарен, господин… — С нескрываемым удивлением разглядывая зажигалку, произнёс спасённый театрал.

— Не стоит благодарностей. — Равнодушно ответил Тёма и, развернувшись, уже было собрался отодвинуться…

— Постойте, сударь! А ведь я могу быть Вам полезен.

Артём отвернулся, собираясь вернуться на свой край скамьи.

— Ведь Вы не тот, за кого себя выдаёте.

Последняя фраза заставила Торопова сосредоточить внимание на пьянчужке, мысленно осыпая проклятиями Вселенную.

— Вы себя странно ведёте. — Заговорщицки в полголоса заявил актёр. — Уж поверьте. Я многих людей повидал…

«Психолог, блин!» — С неудовольствием подумал Артём, пристально глядя на «разоблачителя».

— Вот согласитесь, милостивый государь, что внешность приказчика никак не вяжется с дорогими папиросами, серебряными часами, новомодной редкой зажигалкой и повадками интеллигентного человека.

«А ведь в чём-то он прав. Надо бы получше замаскироваться.» — Подумал Торопов, а вслух с нескрываемым неудовольствием сказал:

— И чем же Вы можете быть полезны?

— Вот! Вот ещё одно подтверждение! На «Вы» ко мне ни один приказчик не обратится. Определённо, Вам есть от кого скрываться. Могу предложить… — Он ухватил Артёма за локоть и с подозрением огляделся. — Способ изменения внешности.

— Грим, что ли? — Предположил Артём, оценив возможности актёра-пьяницы.

— Именно. У меня в грим-уборной есть довольно большой выбор. Как-никак, я служу в этом театре с самой его постройки. Простите великодушно, забыл представиться. Ананьин-Щипановский, Аркадий Федорович. Если изволите проследовать за мной, то сможете что-нибудь себе подобрать.

— А не боитесь, что я окажусь шпионом или беглым каторжником?

— Да что вы? Шпионом? — Аркадий Фёдорович сочно и громко рассмеялся, едва не свалившись с лавки на грешную землю, так что Артему пришлось даже придержать его за плечо. — Нет, господин хороший, Вы точно не шпион. В крайнем случае, скрывающийся банковский служащий. Не иначе. Так что грим Вам точно не повредит. Однако, может, продолжим дальнейшую беседу в более уединённой обстановке? Знаете, иногда мне кажется, что за мной следят.

Последняя фраза была сказана почти шёпотом.

— Ну, хорошо, хорошо… Показывайте Вашу гримёрку.

— Грим-уборную, уважаемый. Грим-уборную.

Артём, ведомый нетвёрдо шагающим Аркадием Фёдоровичем, обогнул здание театра. Здесь располагалась дверь чёрного хода, которую актёр открыл с помощью ключа, извлечённого из-под отлива ближайшего окна.

Не прошло и часа, как Торопов уже шагал в сторону гостиницы, дымя на ходу папиросой. В его заплечном мешке прибавились пара накладных усов, борода, краска для волос, бутафорский монокль и седой парик, с которым нужно было ещё повозиться, приводя его в порядок. Карман же, напротив, полегчал на пять рублей. Мелочь кончилась, а за разменом бежать было несподручно.

Аркадий Фёдорович, должно быть, остался чрезвычайно доволен проведенной сделкой. Оказавшись в номере и сгрузив покупки на кровать, Артём, взглянув на часы, решил, что до вечера времени ещё достаточно. Поэтому, изучив купленную в книжной лавке карту Омска и окрестностей и что-то прикинув в уме, решил осмотреть предполагаемое место разговора. Выйдя на улицу, он засёк время и отправился к Омке. Дойдя до берега, он двинулся вверх по течению и шёл до тех пор, пока не достиг последней улицы.

Впереди раскинулись поля с остатками степного разнотравья, стогами сена и соломы, множество берёзовых и осиновых колков с начинавшими желтеть листьями. Повернув вдоль крайних домов и дойдя до перекрёстка, он выведал у местных пацанов и записал на листке бумаги название улиц "Солонцовая" и "Сыропятовская". От последней за город тянулась дорога в поля. По ней и пошёл наш первопроходец, подыскивая удобное место.

Через пару часов, найдя искомое и зарисовав в блокнот топографический эскиз местности, Торопов отправился в обратный путь вдоль берега. Когда он пришёл к полицейскому участку, часы показывали начало седьмого вечера. Запомнив время пути от «поляны убеждения» до «пункта назначения», он выполнил ещё одну немаловажную деталь плана — посетил магазин готовой одежды. И вовремя. К этому времени посетителей уже почти не было, и лавки начали закрываться.

Вспомнив, как выглядели богатеи на проспекте, он приобрёл добротный костюм с атласной жилеткой, в которой имелся карман для часов, шляпу-котелок и галстук. Получив коробки с одеждой и рассчитавшись, Тёма, торопливо и без остановок на перекур, вернулся в «Торговые номера».

Варвара Белозерова

Встав рано утром и умывшись, Варя, сидя перед зеркалом, привычно, долго и старательно расчесывала пышную гриву своих темных волос. Этот не лишенный торжественности и даже некой мистической силы ритуал с самого раннего детства сопровождал ее по жизни, оставаясь неизменным при любых обстоятельствах. Заодно она придирчиво и вдумчиво изучала собственное лицо, опасаясь обнаружить некий изъян и втайне от чужих глаз искренне любуясь собой.

Закончив с прической, она перешла к одеванию. В начале двадцатого века это был непростой и многоступенчатый процесс. Впрочем, нельзя не признать, что он заметно упростился в сравнении с прежними временами.

После недолгих раздумий Варвара выбрала из своего небогатого гардероба скромный, но элегантный, темно-синий «деловой» наряд. Не забыв надеть поверх блузки и предмет своей особой гордости — небольшой золотой значок-жетон на цепочке, врученный ей при выпуске из гимназии как одной из лучших и самых примерных учениц.

Есть ей не хотелось совершенно, видимо, сказывалось волнение. Так что, несмотря на ворчание матери, она ушла, даже не выпив ароматного кофе, заботливо сваренного для нее Еленой Георгиевной.

— Мамочка, потом. Всё потом. Вот вернусь, и мы обязательно с тобой позавтракаем, — жизнерадостно улыбаясь, на прощание пообещала расстроенной матери Варя.

Погода в начале сентября стояла в том году прекрасная. Солнечно, не жарко, легкий ветерок освежал и разгонял мошкару. Дожди случались не часто, так что больших луж и грязи на омских улицах почти не оставляли, а уж по тротуарам и вовсе можно было пройтись, не запачкав обувь.

Варвара шла собранная и готовая действовать. Мысленно она многократно проговаривала заготовленную короткую речь, не находя в ней изъянов. «К моим доводам обязательно должны прислушаться! Люди нужны всегда. Найдется место и еще для одного человека. Чем я уступлю иным прочим?»

Дорога до Переселенческого правления на Костельной — совсем не долгая. Только успел выйти из дому и вот, пожалуйте, добрался до места.

Поднявшись на второй этаж, она прямиком прошла к знакомому по прошлому кабинету. Когда-то там трудился и ее отец. Негромко постучав, она приоткрыла дверь и уверенно вошла, озаряя мир легкой, едва ощутимой, но такой теплой улыбкой. Сразу заприметив сидящего в дальнем углу за своим столом коллежского асессора Минеева.

Тот, в свою очередь, увидев идущую прямиком к нему барышню, быстро сообразил, кто перед ним. Задача, в сущности, для опытного и наблюдательного человека, коим без сомнения являлся опытный чиновник, не сложная. К тому же, сочетание широко распахнутых ярко-синих глаз, темных волос и такого знакомого выражения решительности на лице — встречаешь нечасто.

— Леонид Федорович, здравствуйте, я к вам по делу. Сможете уделить мне несколько минут?

— Проходите, Варвара Дмитриевна, я вас сразу узнал, хоть и давно не виделись. Вы так напомнили мне Дмитрия Сергеевича, светлая ему память. Присаживайтесь, присаживайтесь. Позвольте полюбопытствовать, что привело вас в наши палестины? — Варя отметила про себя, что сам Минеев мало изменился за прошедшие годы. Все тот же представительного вида невысокий худощавый господин, с короткой седоватой бородкой клинышком и аккуратными усами. Смотрел он, подслеповато щурясь, поверх золотистой оправы очков, отчего взгляд его обманчиво казался несколько безвольным и беспомощным.

— Благодарю. Приятно, что вы помните меня, — Варя села на стул, аккуратно расправила складки юбки и, без стеснения глядя прямо в глаза собеседника, без долгих вступлений и обиняков заявила, — Леонид Федорович, мне до чрезвычайности требуется устроиться на службу. Я с золотой медалью окончила Омскую Первую женскую гимназию, умею быстро печатать на пишущей машинке. И очень прошу вас посодействовать получению места. Готова на самую трудную работу.

— Милейшая Варвара Дмитриевна. Ваш батюшка всегда очень гордился вами. Рад, что вы целиком оправдываете его ожидания и надежды. Не могу высказать, как бы мне хотелось помочь. Но ничего не могу поделать, — с видимым огорчением ответил после короткого молчания Минеев, осторожно любуясь красотой девушки. — Все штаты заполнены. Буквально на днях взяли двух новых сотрудников. Дальнейшего расширения не предвидится в этом году так уж точно, но если вакансия появится, я первым делом напомню о вас.

— Очень жаль, — расстроенно протянула Варя, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции. — Я была уверена, что все получится… Так хотелось служить именно здесь…

— Как я вас понимаю. И ведь нужны люди! — Принялся негромко увещевать и успокаивать ее бюрократ, опасаясь увидеть в глазах девушки непрошенные и совсем ненужные слезы. — Мы регулярно направляем запросы на расширение штатов, но воз и ныне там. А между тем переселенцы, прибывая с семьями и скарбом на станции Великой Сибирской дороги, попадают в затруднительные обстоятельства именно из-за нехватки сотрудников. — Сев на любимого конька и поминутно разгорячаясь, продолжил вещать он. — Их сплошь и рядом обманывают недобросовестные посредники. Вернее сказать, мошенники, которые лишь обещают помощи в обращении к нам же. А сами просто обирают крестьян. Мы же завалены работой так, что и голову некогда поднять, не то чтобы устроить конторы на местах и напрямую готовить документы для всех желающих. Это совершенно возмутительно! Эти бессовестные проходимцы грабят и без того бедный народ. Обманом вытягивая из них плату за пустые обещания.

— Понимаю, Леонид Федорович. — Настроение у Вари ухнуло вниз. Она с трудом понимала рассуждения заведующего технической частью и, по правде, не особо вслушивалась в них, сохраняя заинтересованное выражение лица лишь из чувства такта. На деле же просто терпеливо дожидалась возможности встать и уйти.

— Именно так! Об этом я и писал его высокопревосходительству в докладной записке. Но средств пока на мой проект в казне нет. Может быть, на следующий год?

— Очень надеюсь, что так и будет. Что ж, не смею вас задерживать, до свидания. — Варя поднялась и, после короткого поклона вставшего вслед за ней чиновника, качнула головой разом в адрес всех остальных сотрудников, находящихся в помещении, и вышла.

И даже не заметила, что все время их короткого разговора в зале не скрипело ни одно перо, не велись разговоры, не стучала пишущая машинка. Все как завороженные смотрели на словно сошедшую с небес красавицу.

Чиновник, проводив взглядом дочь своего погибшего товарища, задумался. Он отлично помнил обстоятельства убийства Дмитрия Белозерова, его безоглядную храбрость и решимость. Те же качества сейчас отметил Минеев и в девушке. Ему искренне хотелось поддержать дочь своего товарища, но чем? Как?

Не без раздражения глядя на ожидающих свою очередь стремительно богатеющих «коммерсантов», у которых от месяца к месяцу прибавлялся достаток, появлялись все более роскошные экипажи, строились дома, прибавлялось толщины золотых часовых цепочек, он хотел уже позвать одного из посредников-просителей к столу, как в голову ему пришла мысль… И она показалась Минееву столь уместной и логичной, что потребовала немедленных действий. Он только задал себе короткий вопрос: «А осилит Варвара такой груз? Не слишком ли она юна и наивна?», но затем, отбросив сомнения, поднялся и почти бегом выскочил из кабинета.

Варя вышла во двор, не зная, что делать, куда идти дальше. Ее окликнул Минеев, который, немного запыхавшись от быстрого спуска по лестнице, нагнал девушку.

— Рад, что успел, боялся, что вы уже уйдете…

— Что вам угодно, Леонид Федорович? — Холодно посмотрев на раскрасневшегося чиновника, поинтересовалась Белозерова, предчувствуя недоброе.

— Варвара Дмитриевна, не подумайте ничего плохого. Поверьте, я и в мыслях ничего такого не имел, — заметив интонацию, поспешил объясниться Минеев. — Просто у меня возникла идея, как вам помочь. Вы и в самом деле очень нуждаетесь в средствах?

— Да, но не в такой степени, чтобы…

— Нет, я ведь уже сказал вам, что предложение мое сугубо приличное и никак не заденет чести вас и вашей семьи. — С некоторым раздражением оборвал ее коллежский асессор. Он уже начинал сожалеть, что поддавшись не свойственному ему порыву, вот так бросился вслед за мадмуазель Белозеровой. — Если вы готовы к работе, то у меня есть идея. Но придется общаться с самым простым мужичьем, учтите.

— Слушаю вас, — скупо отозвалась Варя.

Привычно поправив съехавшие на самый кончик носа очки, Минеев принялся пояснять свой замысел:

— Я говорил вам недавно, что в Омске нынче не протолкнуться от мошенников, наживающихся на малограмотных хлебопашцах. Я таких вижу едва ли не ежедневно. Так вот. Вы могли бы сами отправиться на станции и в Переселенческий лагерь. Предложить свои услуги. Честные и без обмана, за умеренную плату. И напрямую нести документы мне. Я же, в свою очередь, обещаю рассмотреть их без проволочек, в свой черед, разумеется, и вполне справедливо, без натяжек и подтасовок. Все, что сможете получить в качестве платы — ваш доход. Станете, так сказать, агентом нашего Правления. В частном порядке…

— Это очень серьезное и вместе с тем неожиданное предложение, Леонид Федорович. И потому мне необходимо его тщательно обдумать.

— Но вы сами только что с жаром утверждали, что готовы на любую работу… — Внимательно глядя через толстые стекла очков, напомнил Минеев Варваре.

— Верно, и я от своего не отказываюсь, вот только это немного другое, согласитесь… Коммерческая деятельность отнюдь не равна службе в государственной конторе.

— Спору нет. Но ничем иным я сейчас вам помочь не смогу. Если же у вас дело пойдет, кто знает, может, мне удастся убедить начальство в вашей полезности, как штатного сотрудника. Я подготовлю пакет документов и образцы заполнения. И пришлю к вам домой с нарочным.

— Благодарю вас, Леонид Федорович. Пожалуй, вы правы.

— В таком случае, не прощаюсь. И жду первую заявку. И да, не стоит все же слишком дешевить. Учтите это, Варвара Дмитриевна. И уж тем более не надо заниматься благотворительностью. Иначе во всей затее не будет никакого смысла, — проницательно заметил Минеев.

Варя зарделась, опытный чиновник сходу прочитал ее исполненные благородства и наивности мысли.

— Обещаю вам, что учту все ваши рекомендации.

— Вот так-то лучше. А теперь я вынужден откланяться, дела-с…

Глава 15

Торопов, 08.09.1910

Проснулся Артем рано. От волнения есть совсем не хотелось, и он лишь выпил стакан чая без сахара. Вот-вот должен был появиться Егор с вестями, но он все не шел, заметно задерживаясь. Уже и солнце высоко поднялось в прозрачной синеве небес, и пачка папирос кончилась, когда в дверь постучали. Тема даже выдохнул с облегчением, — «Наконец-то!» и поспешил открыть замок.

На пороге стоял мальчишка с довольным и бодрым видом.

«Значит, наверняка есть новости, и хорошие. Явно рассчитывает на щедрую награду парень», — сделал новое умозаключение новоявленный омский Шерлок Холмс — знаток человеческих реакций.

— Проходи, — стараясь сдержать нетерпение, спокойно пригласил Торопов парнишку в комнату. — Есть хочешь, вот у меня чай, правда, остыл уже, баранки, бутерброды, бери, что хочешь. Вы, пострелыши, вечно голодные.

Мальчик отказываться не стал и, навалив себе в стакан целую гору сахарина, принялся с аппетитом уплетать угощение, да так вкусно и бойко, что Артему тоже захотелось подкрепиться.

Еда не мешала Егору рассказывать, не всегда внятно, но с достаточной ясностью он принялся излагать собранные сведения.

— Друг ваш все еще в участке. Сейчас он в карцере сидит. А утром я пробрался к оконцам камер и заглянул внутрь, увидал его, да окликать не стал. А еще вот, — он вынул из кармана завернутую в тряпицу небольшую вещицу, — отыскал под окном, блестела на солнышке в траве.

Артем развернул ткань и увидел самую настоящую заточку, широкую, с замотанной бечевкой короткой рукоятью. Он внимательно осмотрел оружие, даже понюхал, но никаких следов крови не обнаружил. «Значит, в деле не была, иначе все равно хоть капля, хоть намек остались бы. Это хорошо». Вещь явно была бандитская. Самоделка, изготовленная опытной и навычной делу рукой. «На кого же ее готовили, уж не на нашего ли героя с холма? Ну, раз цел и здоров, значит, сумел справиться. Молодец».

— Ваш друг сидел на нарах с другим дяденькой, разговаривали. А в дальнем углу, у ведра с парашей, лежали трое. Не знаю кто.

«Лихо Славка дела делает… аж шуба заворачивается», — мелькнула в голове Артема одновременно тревожная и довольная мысль.

— Потом от околотка карету тюремную отправили с двумя заключенными.

— Кто такие? — почуяв тревогу, поспешил прервать рассказ мальчика Артем.

— Не страшно. Его среди них не было. Я потом еще раз подлез под забором и вдругорядь заглянул в камеру, но там его не было уже.

— Так где же он?

— В карцере. — как о само собой разумеющемся отозвался Егор.

— Ты уверен?

— А как же? Вернее некуда. Мне дядька Никодим, дворник тамошний, все разложил. Я ему мерзавчика поднес, так он все рассказал.

— Молодец. За это будет отдельная награда. Ты прирожденный сыщик! — Тема порадовался, что судьба свела его с таким ловким и толковым помощником. «Надо его полноценно нанять. На постоянку. Пусть нам сведения добывает, нашими глазами и ушами будет в городе. Всегда полезно. А потом можно и себе забрать в ученики. Смышленые всегда нужны».

— А еще вчера к вечеру было дело. Тот самый Яшка-Лях к Варваре Дмитриевне женихаться явился. Она ему отказала, да он за ней увязался. Прямо на прошпекте за руку ухватил. Да тут городовой рядом был, вступился. А потом и вовсе казачий патруль подоспел, ихний старшой даже конем на Ляха наехал, едва не зашиб бедового. Тот и ушел, повесив голову. А вечером он к околоточному домой ездил.

— Яшка? К Фролу Фомичу?

— Да, все так и было. Недолго у него и пробыл. Я подобраться и подслушать не смог. — Словно извиняясь, пожал плечами парнишка.

— Этого и не требовалось. Ты и так сделал больше, чем я мог рассчитывать. И вот еще что. Не надо, чтобы нас вместе видели. Будем, если что, встречаться на площади, заметишь меня, продай газету, и потом отойдем, где никого нет, там и поговорить можно. Сюда больше не ходи. Где ты живешь, я помню, если что, отыщу тебя сам. А нынче вот что. Давай-ка, брат Егор, мы с тобой уговоримся, и я тебя найму на работу. Будешь сведения всякие мне добывать, платить буду щедро. Согласен?

— Отчего ж нет? Коли деньги будут, то и отработаю на совесть.

— Вот и договорились.

* * *

"Ну и доставил же ты мне проблем, друг Вячеслав Батькович.", — думал он, вытряхивая из постели и складывая в вещмешок пачки денег и всё, что касалось пребывания друзей в комнате. Кроме горы окурков в пепельнице, оставив её памятником потраченным нервам, пустым мыслям и бессонной ночи, в назидание будущим поколениям.

Затем переоделся в купленные накануне вещи и, окинув взглядом комнату, положил на видное место только что набросанную карандашом записку. Неся за плечами под завязку набитый вещмешок, плохо сочетающийся с новым костюмом, Артём направился на рыночную площадь.

Оставалось докупить кое-какие вещи из списка. Что он и сделал без особого труда и проволочек. Пятьдесят аршинов хорошей верёвки, фунт помидоров, кулёк семечек и мешок. По пути попался лоток с мылом. "Где верёвка, там и мыло" — решил Тёма и купил кусок, не в силах объяснить себе для чего. Подготовившись, Артем прямиком отправился на базарную площадь на встречу с несчастливым извозчиком.

Но тут его поджидала засада. Яшки опять не было на месте. Пришлось выпить несколько стаканов чая, прочитать газеты и даже прогуляться по торговым рядам, с каждой минутой все больше тревожась и нервничая, время уходило, план мог и не сработать. Наконец, переливчато звеня бубенцами, на площадь вкатилась роскошная извозка.

«Ну, всё. Начали!», — мысленно скомандовал себе Торопов, шагая к цели и стараясь сдерживать шаг. Подойдя, он с этакой скучающей ленцой произнес:

— Скажи-ка, голубчик, хороша ли твоя коляска? Мягкий ли у неё ход?

— А что, хотите купить? Так она не продаётся. — Грубо отозвался Якуб.

Что, впрочем, и ожидалось. Вид он имел несколько приунывший, взъерошенный и побитый. Отёк и капитальный синяк во всю челюсть слева, пусть замазанный и густо запудренный, просвечивал весьма убедительно, подтверждая боксерские навыки Славки махать верхними конечностями. Но, всего скорее, главный источник печали бравого извозчика оставался жесткий ответ мадмуазель Белозеровой, полученный накануне. «Не по Хуану сомбреро. Не по Хулио Мария. Куда ж ты с такой босяцкой рожей в калашный ряд полез», — с внутренней усмешкой мысленно зачитал свой вердикт Торопов.

— Не про то речь, — Словно и не заметив хамства, продолжил беседу Артем, — хотя и кобыла у тебя вроде справная, и коляска эвон какая нарядная, сейчас мне это ни к чему. Я, видишь ли, дом собираюсь строить. Так вот ехать довольно далеко. А я не люблю, когда шибко трясёт. Вот и подыскиваю извозку помягче да побыстрее. Ну, на нет — и суда нет. — Он сделал вид, что собирается подойти к другому кучеру.

— Да нет, что вы, сударь! — Спохватился Оснецкий, почуяв выгодного пассажира. — Коляска, что надо. Мягкая на ход. Каждый день смазываю. Вот смотрите! — Он попрыгал на козлах. Коляска действительно не скрипела. — У меня же диваны, а не сиденья! Колесы на резиновом ходу!

— Это верно, экипаж у тебя, голубчик, первосортный. А знаешь ли ты, где улица Солонцовая находится?

— Как не знать, не извольте беспокоиться, доставлю в лучшем виде. Да только ж это далече будет. Рупь, не меньше, почитай.

— Хорошо. Я не жадный. — Артём достал трешку и показал её извозчику. — Получишь, если повезёшь по короткой дороге. С ветерком.

— Эт мы завсегда, барин. — Уже веселее отозвался лихач.

Артём закинул мешки в коляску, затем сел сам. Яшка легко встряхнул вожжи. Пролётка тронулась. Ехать было действительно одно удовольствие. Мягкое бархатное сиденье, удобная спинка, обшитая тканью. Подрессоренный ход съедал неровности, несмотря на скрытые широкими фанерными крыльями спицованные деревянные «скаты» с дутыми белыми шинами. "Не то чтобы "Волга", но и не "Газ-66", — подумалось Артёму. Всю дорогу он тщательно следил за движениями кучера, стараясь запомнить их на будущее, однако, и про дорогу тоже не забывал.

— Эй, кучер, ты зачем со Скорбященской свернул? Сдаётся, решил ты меня кругами покатать. Ну, дак, тогда за моё время потраченное получишь лишь целковый. — Артём потихоньку входил в роль богача.

— Да Бог с Вами, барин! Она уж больно разбита опосля дождей. Лучше ехать по Госпитальной. Может, покуда мимо проезжаем, барин захочет развлечься? Я тут как раз недалече место знаю. Девки — ну просто кровь с молоком. У меня ить и карточки есть с ими. Вот. — Он ловко вытянул из-за пазухи пачку небольших фотографий и, обернувшись, сунул в руки донельзя удивленного такой внезапной настойчивостью, Торопова.

Тёма перебрал фотокарточки, на которых в самых фривольных для тех пуританских, в сравнении с девяностыми годами, времен, стояли, лежали и сидели плотные, щекастые девицы в странных и даже каких-то не романтических нарядах: корсетах, кружевах, панталонах, туфлях и чулках, с прическами и шляпами.

А больше всего позабавили его корявые позы, напоминающие скорее борцов на отдыхе или просто неумелых актрис, пытающихся изобразить нечто эдакое, жеманно-сладострастное, на их собственный взгляд и манер…

И все же, несмотря на всю неуместность и странность происходящего, Артем на миг ощутил, что оно как бы и неплохо. Монахом он точно себя не считал. Но только не с проститутками. К ним у него прочно выработалось чувство брезгливости пополам с отвращением. Ведь ещё на срочной службе к ним в часть по ночам довольно часто приходили «ночные бабочки», предлагая всем желающим незадорого удовлетворить свои сексуальные запросы.

Только вот частенько на следующий день начинались бурные поиски средств от последствий ночных утех, что немало забавляло остальной, более морально устойчивый, личный состав. Старый фельдшер-прапорщик, матерясь, выдавал медикаменты. А что потом было на утреннем построении… Какие слова! Какие фразеологические обороты! Под конец все герои-любовники получали заслуженные наряды вне очереди. А особо отличившиеся — госпитализацию…

Поэтому Тёма предпочитал знакомиться с девушками в ночных клубах. Причём, не с первыми встречными, памятуя принцип "лучше быть голодным, чем, что попало съесть".

— Нет! Первым делом — самолёты, ну а девушки — потом. — Сказал Артём, осекшись.

«Когда ты мне, гад, Славку вернёшь. А уж после… Главное — тщательный отбор", — Мысленно подытожил он.

— Что, барин? — Яшка явно не понял фразу.

— Некогда, говорю, — громко сказал Тёма, — Давай, спешно на место вези. А если подождёшь меня там с час примерно, то тогда и по девкам свозишь.

— Так точно, барин, обожду.

Жадность Якова границ не имела… Помимо основного извозчицкого дохода, многие кучера тех времён имели договоры с хозяйками домов терпимости: привёз клиента — получил щедрые чаевые от заведения.

— У меня, барин, если надо, и коньяк, водка, вино с шампанским есть по особой цене… — Зачем-то полушепотом заговорщицки поведал извозчик Артему.

— Ишь, голубчик, а ты, как я погляжу, парень не промах! Всюду поспеваешь…

* * *

— Всё, барин, приехали. Вот Солонцовая.

— Не, давай дальше, до Сыропятовской. Мне туда надо. — Тёма незаметно для кучера достал из мешка верёвку и сапёрную лопатку, которую положил рядом на сиденье.

— Чой-то вы, барин, дом строите на выселках? Можно ведь и поближе к центру. Там и жить удобнее. А тут грязь да поле кругом.

— Нет, голубчик, это пока тут грязь. А я думаю построить завод. Паровые машины делать. Так что сам понимаешь — простор мне нужен. Вот так то.

Когда прибыли на место, Торопов спрыгнув с коляски, достал трёшку.

— Слушай, а что с колесом-то у тебя случилось? — Обеспокоенно заявил он. — Ты обратно доедешь ли?

— А что такое? — Яков сунул деньги за пазуху и спрыгнул с козел.

— Да вон, смотри. — Артём показывал на середину задней оси. Извозчику пришлось нагнуться, чтобы всё рассмотреть. И он тут же рухнул как подкошенный, получив рукояткой лопатки по шее. "Господи, хоть бы не "двухсотый". — Пронеслось в голове Тёмы. Он быстро накинул на обмякшего Ляха мешок, как можно крепче перевязал верёвкой и, не без труда, закинул его на пол коляски. Оглядевшись, он вскочил на козлы и подсмотренными у кучера по пути движениями направил лошадь в сторону полей…

* * *

Якуб с трудом открыл глаза. Пульсирующая боль молотком стучала в затылке. Во рту оказался плотно забитый кляп. Дышать было тяжело из-за сильного запаха серы, разъедавшего ноздри. Он попробовал пошевелиться и не смог. Когда зрение окончательно прояснилось, взору предстал давешний щедрый пассажир, сидевший недалеко лицом к нему в его же пролётке, что была развёрнута кормой к попавшему в переплет извозчику.

— Ну, здравствуй ещё раз, супермен. — Последнее слово поляк не понял, он всё пытался выбраться. Но вскоре, поняв, что крепко связан по рукам и ногам, успокоился и стал осматриваться.

Он сидел раздетым до белья на опушке лиственной рощи, спиной прижавшись к дереву, за ствол которого были заведены его руки и связаны. Босые ноги чуть выше ступней также были крепко связаны между собой верёвкой, длинный конец которой лежал аккуратно свёрнутыми кольцами рядом. Проследив взглядом, Якуб понял, что верёвка привязана к задней оси его пролётки. Почуяв недоброе, он попытался закричать, но из-за кляпа получалось лишь протяжное мычание.

— Ну что, голубчик бубенчатый, оклемался? — Торопов скорчил добродушно-сочувственную мину, обтирая руки пучком травы от серной мази, которой щедро смазал усы кучера. — Давай знакомиться. Ты — Яшка-Лях. Я про тебя премного наслышан. Как же, жених из женихов, писаный красавец, правда, немного ревнивый, ну, да это ничего. А ещё стукачок и взяточник, заплативший полицаю за устранение невиновного человека. Но это тоже ещё ничего.

Изменив тон на недовольный, и стараясь, чтобы слова имели вес кирпичей, Тёма продолжил.

— Вот только с человеком ты не угадал. Человечек-то мой оказался. И теперь по твоей милости, хотя нет — глупости — у меня возникли проблемы. Вот об этих делах наших скорбных и будет сейчас дальнейший долгий разговор.

Тёма специально подчеркнул интонацией слова «долгий разговор» и продолжил.

— Сразу же обрисую тебе ситуацию, дабы не оставалось вредных… — Тёма на мгновение замолчал, словно подбирая слово. — иллюзий. Во-первых, зачем такая длинная верёвка. Чтобы мне не пришлось за тобой бегать. Ведь разговор предстоит до крайности сурьёзный. А ещё для того, чтобы лошадь успела разогнаться, прежде чем она натянется, чтобы гарантированно оставить от тебя ножки да рожки. — Последнее было сказано словно при чтении сказки ребёнку.

— Слыхал, небось, что кинетическая энергия равна половине массы лошади, умноженной на квадрат её скорости? Нет? Тогда придётся поверить мне на слово, порвёт она тебя, Яшка, как промакашку. — Артём криво и снисходительно ухмыльнулся. При этом он подошёл к дуге упряжи и срезал ножом все бубенчики и ленты. — Во-вторых, ты, брат, совсем не знаешь, где сейчас находишься. Поэтому, сразу скажу, что место очень глухое. Полицаев и грибников нет. Помочь, окромя меня, тебе некому. А помогу ли я — зависит от твоего поведения.

— О! Смотри, грибочек. — Тёма поднял из травы заранее спрятанный «мухомор», который он успел сварганить из помидора и чищеных семечек. — Ты есть не хочешь, не? Ну, тогда я сам. Нонче мухоморы превосходные уродились. Уж поверь мне, я в этом толк знаю.

С этими словами он положил помидорную шляпку себе в рот целиком, чтобы не было видно сока, и изобразил на лице вкусовое блаженство в лучших традициях школьного драмкружка, при этом краем глаза наблюдая за Яшкой. Тот перестал мычать и ошарашенно наблюдал за своим пленителем. Покончив с реквизитом, Тёма удовлетворённо продолжил.

— Не боись! Я, можно сказать, бессмертный. Ой! Да что это всё "я" да "я"! Давай теперь послушаем тебя. Только, чур, не кричать. А то лошадь испужается, рванёт… И не поговорим мы туточки, пока ты жив. А очень, знаешь ли, хочется. А то в другом месте жарковато, понимашь… — "Понимаешь" было сказано с выражением лица, исключающим разночтения. — Если кричать не будешь — кивни.

Кучер растеряно кивнул. Постоянный сильный запах серы заставлял слезиться глаза и жег горло, но больше всего внушал ему животный, мистический ужас от столь очевидного знака близости Преисподней.

— Ну, во-о-от. — Протянул Артём, вынув кляп. — Теперича расскажи мне, как ты будешь отдавать мне деньги. Сразу все или по малой толике?

— Ка… Кие деньги? — Тяжело дыша, хрипло спросил Оснецкий. Несмотря ни на что, он оставался крепким мужиком и пусть бывшим, но все же лейб-гвардейцем. — Я тебя первый раз в жизни вижу. Ничего я тебе не должен!

— Тсссс! — Тёма приложил холодный клинок финки к губам пленника на манер пальца. — Первый раз — не последний. Видишь ли, мил человек, паренёк, которого ты на проспекте прессанул и приземлил на нары, должен был принести мне сегодня приличную сумму денег. А из-за тебя он теперь мне её не отдаст. Значит, спрос с тебя, родной. Логично?

Лезвие медленно переместилось ниже и принялось за пуговицы на Яшкиной рубахе. Тот, в бесплодной попытке отстраниться от острого клинка, вжался в дерево.

— О, милок, да на тебе и креста нет. Это хорошо. Что ж ты, безбожник, что ль?

— Нет, я верю в…

Торопов, войдя в роль, на ходу сымпровизировал. Легко шлепнув пленника ножом по губам, с мрачной ухмылкой изрек:

— Ну, что ж ты, дурашка, разозлить меня хочешь?

Взгляд поляка заметался, его охватил мистический ужас, в последней и заранее обреченно-тщетной попытке выбраться из смертельной ловушки он простонал:

— Деньги в кармане! Возьмите их, вельможный пан, и отпустите меня, умоляю.

Финка под мощным и резким ударом на треть вонзилась в дерево чуть выше головы Оснецкого, заставив его зажмуриться.

— О-о-о-о! У тебя есть деньги! Нуте-с, посмотрим — посмотрим… — С издёвкой констатировал прапорщик, демонстративно надев тонкие белые перчатки и, вытащив из лежавшего на сиденье пролётки кармана кучерского армяка несколько мятых купюр, гомерически расхохотался.

— Вот это, по-твоему, деньги?! Да ты сумасшедший! — Артём вновь подошёл к пленнику и, веером, словно карты, зажав правой рукой купюры, левой достал зажигалку и демонстративно поджёг их перед лицом Якова. Тот с ужасом наблюдал за непонятными действиями похитителя. Когда деньги почти догорели, Тёма положил их на левую ладонь, пришлось немного потерпеть, а правую незаметно завёл за спину и достал заранее приготовленную пачку соток.

— Вот деньги! — Злобно сказал он, резко хлопнув в ладоши. Создалась иллюзия появления купюр из ниоткуда. Затем, испепеляя взглядом опешившего пленника, злобно прошипел:

— А тот парень мне намного… Намного больше должен, чем ты видишь.

Тёма демонстративно помахал пачкой перед лицом кучера, напоследок щёлкнув его по носу.

— Да что вы! Что вы! — Якуб запаниковал. — Отродясь столько в руках не держал! Все возьмите! Заберите коляску, жеребца! Все отдам, только не губите, ясновельможный пан!

«О, наши ставки растут. Повысили. Скоро и крулем обозначат с пересрачки».

Артём вытащил нож из дерева, неторопливо развернулся, запрыгнул в пролётку, взял вожжи, и, небрежно бросив через плечо:

— Ну, на нет — и суда нет. Спросим у твоей барышни. Я тут знатный муравейник приметил недалече. Бывай! — хлестанул коня.

Извозка дёрнулась и стала резво набирать скорость. Паника Оснецкого, наблюдающего за разматыванием верёвки, была непередаваема. Он дёргался, кричал. Но всё было без толку. Последнее кольцо распрямилось… Верёвка дёрнулась… Якуб напрягся всем телом, предчувствуя смерть, закрыл глаза и завыл…

Пролётка скрылась из виду, увозя за собой верёвку…

Артём, хладнокровно оценивая произведенный на кучера эффект, остался доволен устроенным представлением. Узел, подсмотренный в разделе фокусов журнала «Юный техник» ещё в далёком детстве, как всегда не подвёл. Обогнув березовый колок, он остановил тарантас и привязал коня. Затем, стараясь не шуметь, стал подкрадываться к месту, где сидел несчастный пленник. Неслышно подойдя с обратной стороны, Тёма вкрадчиво и спокойно, наклонившись к уху Яшки, сказал:

— Верёвки нонче стали делать совсем дрянь. Вот раньше, когда мы с друзьями на Голгофе… Слушай, может, ещё разочек узелок завяжем, а?

Тот всем телом вздрогнул, словно от электрического разряда. Его мелко трясло, немигающие глаза были широко открыты, между штанин расплылось тёмное пятно. «Только инфаркта не хватало» — подумал Артём.

— Эх, Яша, Яша… Что-то не клеится наш разговор. Вишь, штаны обмочил. Совестно, небось. — Сочувственно произнёс Тёма. — Да ладно, я всё понимаю. После встречи со мной у всех исподнее менять приходится. Но ты везунчик. Недосуг возиться с твоей жалкой душонкой. Сегодня. Мне человечек нужен. И мои деньги. Ты вернёшь мне человечка, и мы всё забудем, как будто ничего не было? Да?

— Д-д-д-д-а, в-в-в-ерну. — Кучер затряс головой.

— Вот молодец. На-ка, глотни для поправки здоровья. Да не боись. Легче станет. — Артём поднёс к губам Яшки фляжку с водой, куда заблаговременно был добавлен пакетик морфия. — Стало быть, вернёшь человечка. Это хорошо. Токма, мне он нужен как можно скорее. Сегодня же. Понимаешь?

Яков судорожно кивнул.

— А если Фрол Фомич не захочет его отдать, а? Как думаешь, Яша, если ему денег дать, он его отпустит?

Кучер кивнул, уставившись вдаль невидящими, широко раскрытыми немигающими глазами. Морфий постепенно начинал действовать.

— Вот и славненько… Да? Мы пойдём прямо к реке. Да? Потом вниз по берегу. Да? Придём в город. Да? Зайдём к Фролу Фомичу. Да? Дадим ему сто рублей. Да? Он выпустит моего человечка. Да? Человек принесёт мне денежки. Да? И все довольны и счастливы. Да? Счастливы и довольны. Да? А потом можно свадебку. Да? Я твою барышню трогать не стану. Да? А тебе денежек дам. Да? — Тёма монотонно и ритмично, стараясь попасть в такт дыханию пленника, произносил фразу за фразой. Кучер после каждого "да" качал головой. — И всё у нас хорошо. Да? И потом всё забудем. Да? Идём прямо к реке. Да? Потом вниз по берегу…

Так продолжалось довольно долго, пока Яшка не успокоился. Взор его постепенно мутнел, веки неумолимо тяжелели… В конце концов, он уснул. Тёма разрезал верёвки на ногах зомбированного пленника и обтёр его щегольские усы от остатков мази. Сунув в карман "катеньку", незаметно подрезал верёвку, сковывавшую руки, и тихо как мышь вернулся к повозке. Отвязав жеребца, отъехал в сторону Омки. Добравшись до дальнего колка, откуда ещё можно было вести наблюдение, спешился, привязав вороного, и залёг в кустах.

Достав подзорную трубу, он с некоторым даже исследовательским интересом принялся терпеливо следить за Якубом, попутно пожелав сдохнуть сороке, что стрекотала где-то в ветвях у него над головой. Когда она, привыкнув к присутствию чужака, умолкла, Артём услышал где-то вдалеке голос кукушки. Оснецкий всё ещё не двигался.

«Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?» — Мысленно задал традиционный вопрос отставной прапорщик, чтобы тоже не прикорнуть на пьянящем свежем воздухе. Кукушка замолкла. «Ну да, конечно. В лесу действиям с отрицательными числами не учат» — усмехнулся он про себя. Артём извлёк из вещмешка грим и зеркало и старательно, насколько было возможно, придал себе сходство с Яшкой. Ведь Омск — город маленький. Таких пролёток как у Яшки — единицы. А обнаруживать себя раньше времени перед городовыми не хотелось.

По приблизительным расчётам, основанным на личном опыте сверхсрочника, через полчаса — час сибирские комары и мошкара должны были воскресить извозчика даже из мёртвых. Так оно и получилось. Кучер несколько раз дёрнулся, нелепо завалившись набок. Руки его освободились, он встал и словно пьяный стал ходить туда-сюда, хватаясь непослушными руками за стволы деревьев. Потом, очевидно окончательно оклемавшись, или просто вспомнив, куда ему внушил идти Артём, направился в сторону реки.

"Зер гуд, зер гуд", — подумал Тёма, наблюдая за походом кучера. Пока всё шло по плану. И это настораживало. Ведь законы Мерфи никто не отменял. Подождав, пока Лях дойдёт почти до реки, сам сел в пролётку, накинул для маскировки кучерской армяк, и быстро, но аккуратно поехал в Грязный переулок.

Несколько раз его окрикивали, видимо принимая за извозчика, но он не обращал внимания, поскольку всё внимание сосредоточил на управлении повозкой. Ведь прав на гужевой транспорт у него никогда не было, поэтому ощущал он себя канатоходцем, идущим на большой высоте без страховки. Да и побаивался он лошадей. Чёрт знает, что у этих непарнокопытных на уме. И если бы не необходимость обогнать Яшку, бросил бы он всё это сразу и пошёл пешком.

Вечерело. Пролётку Артём привязал под окнами их комнаты во дворе "Торговых номеров". Сам же в это время отправился дежурить с подзорной трубой на берег Омки на угол Первого Взвоза. Время тянулось бесконечно медленно. Он старался держать в поле зрения оба подхода к полицейскому участку.

"Только бы успеть до темноты. Только бы он не заблудился!" — носилось в его голове. Паника и тревога нарастали. Прапорщик взглянул на часы. Стрелки показывали без четверти семь. "Неужели провал?" — ему категорически не хотелось применять вариант номер два.

Вдали замаячила фигура. Торопов посмотрел в подзорную трубу. "Чёрт, точно! Он же без обуви! Вот почему так долго". — С досадой отметил про себя. Спрятавшись за углом, он ловко избежал обнаружения и продолжил наблюдение. Лихач, шатаясь, вошёл в участок.

Глава 16

08.09.1910 вечер, Омскъ

— Где Фрол Фомич? — Сипло спросил Яшка у дежурного, тяжело опершись на стену и уставив пустой немигающий взор куда-то в сторону.

— У себя в кабинете. Где ж ещё в такое время ему быть. А ты что, Яшка, нализался, что ль? — Дежурный знал возчика и его характер.

— Нет. Дело есть к нему. — Выдохнул лихач.

— Ну, так и иди. Чай, знаешь куда.

Якуб, нетвёрдо ступая босыми ногами, побрёл по коридору в кабинет урядника, качаясь и ежесекундно толкаясь плечами о стены узкого коридора.

— Что с тобой, Яков? Ты не пьян, часом? — Спросил Канищев у ввалившегося в дверь кучера.

Оснецкий едва мог говорить от усталости и нервного перенапряжения. Язык его заплетался, речь звучала сумбурно и невнятно, то и дело прерываясь или срываясь на визг, словно его болезненно толкало что-то незримое.

— Нет, благодетель! Нет! Пощади, сделай милость! — Яков упал на колени перед околоточным. — Выпусти того, с кем я позавчерась подрался. Христом богом молю. Не погуби!

— Ты в своём уме ли? Что на тебя нашло? Ты же сам просил на выселки его услать. А теперечи чего случилось?! — Фрол терял остатки терпения. — Или водка разум твой помутила? Ну-ка, дыхни!

Яшка дыхнул. Околоточный, не почувствовав запаха спиртного, теперь стал сомневаться в умственном здравии кучера. Ведь таким он его за все годы знакомства видел впервые.

— Сядь и говори, в чем дело!

Извозчик повиновался приказу. Рассказав всё, что с ним приключилось, он расплакался.

—…Обещал, что если его не отпустят, посадит Варвару Дмитриевну на муравейник. Он может. Это не человек — дьявол! Szatan, zły diabeł. — Для убедительности перейдя под конец на польский, срывающимся голосом убежденно повторил он, как заклятие. Потом нерешительно, словно сомневаясь в свое праве, поднял правую руку и мелко перекрестился слева направо.

Канищев выписал ему увесистую оплеуху. Якуб молча мотнул головой и немного пришёл в себя.

— У него деньги… Много… Много денег… Пачки… А этот ему ещё должен принести. Вот.

Яшка дрожащей рукой вытащил из кармана сторублёвую купюру и положил её на стол. Если весь рассказ кучера до сего момента напоминал типичную белую горячку, то появление доказательства резко поменяло отношение Фрола Фомича. Он взял ассигнацию, повертел в руках, посмотрел на свет, помял. Не обнаружив признаков подделки, задумался.

Годовой оклад околоточного надзирателя городской полиции в России того времени не превышал четырехсот рублей, так что сумма, принесенная извозчиком, внушала почтение.

Представьте, что вам разом принесли несколько сотен тысяч рублей или, к примеру, пять тысяч долларов в современных деньгах… Рассказ о целой пачке таких банкнот придавало делу новый, ранее невиданный размах.

— Отпустить мы всегда успеем. Значит, этот «диавол» сотенку не пожалел… Так, может, с него еще сшибить? Как думаешь, Яша?

Кучер с костяным стуком опять пал на колени и медленно загребая штанами пыль, пополз по полу к столу полицейского.

— Не погуби, Фрол Фомич! Убьет, со свету сживет! И меня, и тебя заодно!

— Неужто так шустер и страшен? Чегой-то я прежде в тебе такой робости перед людями не замечал, Яша…

— Нелюдь он. Бес. — Лях истово перекрестился слева направо и, вытащив из-за ворота нательный крест, поцеловал его. Потом добавил с неожиданной четкостью. — Раз деньги приняли, надо отдать, чего требует. А то беды не миновать. Всем нам…

Околоточного не впечатлили слова Оснецкого, хотя он и видел неподдельный страх и ужас в его побелевших, со сжавшимися в точки зрачками, глазах. А вот деньги произвели на Канищева поистине магическое действие.

— Отдать за уплоченное, говоришь… Можно и выпустить. Токма надо будет проследить, где деньги, и кому они предназначены.

«А там глядишь — моими станут» — мысленно закончил фразу чиновник.

— Ну что, друже. Давай-ка выпустим соколика из клетки. Да только проследим, куда он полетит.

— Я…Я… Я не могу… У меня и сапог нет. — Якуб явно не стремился к новой встрече со своим похитителем.

— Ладно. — С досадой сказал Канищев, выставляя кучера за дверь. — Иди домой. Завтра придёшь. Заявление напишешь о краже извозки и жеребца.

Сам же, проверив, сунул в кобуру револьвер. Шашку вместе с перевязью снял и, положив на стол, оставил в кабинете. Накинул на плечи летнее форменное пальто из серой прорезиненной ткани. Затем, взяв ключи и керосинку у дежурного, спустился в подвал.

— Ну что, одумался? Рассказать мне ничего не хочешь? — Осветив лампой лицо Славки, спросил надзиратель, вынуждая его щуриться от слепяще яркого после долгого пребывания в темном карцере света.

— Мне нечего добавить к уже сказанному. — Твёрдо ответил Хворостинин, прикрыв ладонью глаза.

— А может, денег с тебя кто-то требует? А ты не отдаёшь. Вот и заплатили мужикам за твоё обучение уму-разуму. А? — Почти по-доброму спросил Фрол Фомич. — Так ты скажи. Я меры приму быстро.

— Нет. Ничего такого… — Славка немного опешил от такого поворота. — А с чего вдруг эти вопросы?

— Не твоё собачье дело. — Зло и раздраженно оборвал его полицейский чин. — На выход.

Подведя Славку к выходу, он процедил сквозь зубы:

— Извозчики забрали заявления на тебя. Теперь пшёл вон! — После чего грубо толкнул его сквозь двери на улицу.

Несмотря на осенний, рано темнеющий вечер, Славка болезненно щурил глаза, отвыкшие от солнечного света, спускаясь с крыльца. Синева над головой, щебет птиц, неумолчные звуки улицы. Ветерок, несущий чистый, прохладно-влажный воздух с близкой речки, заставил его поежиться.

— И чтоб я больше тебя не видел! — «ударил» в спину окрик Канищева.

"Что-то странное творится в королевстве Датском". — Подумалось Вяче. — "Ходу отседова. Артём, поди, заждался".

Идти до «номеров» пришлось совсем недалеко, поэтому Славка почти утратил бдительность и не заметил следовавшего на некотором расстоянии позади в сером широком дождевике Фрола Фомича. Дверь в комнату приятелей оказалась закрытой.

"Теперь Тёму где-то черти носят", — с неудовольствием подумал Вяче и взял ключ и свечу у приказчика, поскольку было довольно темно. Войдя в комнату и закрывшись, он поставил свечу на стол. Неровный свет, отбрасывающий на стены странные, пугливые тени, высветил лежащий подле листок бумаги. На нём Тёминым почерком было написано: "За тобой следят. Быстро лезь в окно. Я тебя там встречу". Он только повернулся к окну, как явственно в окружающей тишине неожиданно громко щелкнул ключ, проворачиваясь в дверном замке…

«Артем пришел? Зачем? Он же написал, что ждет на улице. Прыгнуть в окно? Не хватит времени… Надо встречать». Мысли вихрем промчались в сознании. Действия, начавшись мгновенно, даже опередили рассуждения. Три длинных, бесшумно-скользящих шага. И не успели скрипнуть несмазанные петли, поворачиваясь, как Вяче уже затаившись ждал, прижавшись к стене у самой филенки. Встал он, готовый решительно ко всему, так чтобы дверь, отворяясь, заслонила его.

* * *

Канищев шел за беззаботным и ни разу не оглянувшимся «объектом» слежки до «Торговых Номеров» в Грязном переулке. Выждав минуту, зашел в подъезд и прямиком двинулся к сидящему у конторки приказчику.

— В каком номере жилец, который только что прошел? Светлый, плечистый.

— Нумер Пятый, ваше благородие, — услужливо отозвался тот, сразу опознав в Канищеве местное начальство.

— Дай ключ и сиди здесь. Это опасный преступник.

— Но я должен пройти с вами…

— Никшни! Поговори еще у меня! Сиди здесь и помалкивай!

Стараясь не греметь сапогами, Фрол подошел к помещению, над входом в которое висела медная табличка с цифрой «5». Прежде чем вставить ключ в скважину замка, он вытащил оружие и взвел курок. Повернув в замке ключ и держа револьвер в правой руке, открыл левой, перешагнул порог, увидев лишь полутемную комнату и одинокую горящую свечу на столе. Кто-то невидимый резко толкнул дверь, вынуждая Канищева качнуться вперед. Едва заметная тень справа. Вспышка боли. Темнота.

* * *

Славка, увидев на светлом фоне стен знакомый профиль Канищева и руку с револьвером, отреагировал молниеносно. Вспышка ярости! Расплата за боль и подлость! Без раздумий левой дернул дверь на себя, вынуждая Фрола Фомича качнуться вперед, и мгновенно со всей силы пробил с правой. Пушечной силы удар снизу вверх угодил точно в подбородок и наглухо выключенный «оборотень в погонах» повалился на пол, закатив глаза куда-то за массивные надбровные дуги, украшенные густыми, кустистыми бровями.

Вяче, продолжая двигаться без остановки, широко распахнул дверь и быстро выглянул в пустой, темный коридор. Убедившись, что больше там никого нет, втащил, ухватив за плечи, грузное тело околоточного надзирателя в комнату и, вынув ключ из замка снаружи, закрыл дверь изнутри на три оборота.

Несколько секунд, стоя над тушей недавнего мучителя, он боролся с сильным желанием добить поверженного врага. Но отказался от этой кровожадной затеи, трезво оценив ситуацию и понимая, что его гарантированно увяжут с убийством. А значит, примутся старательно искать, потому что смерть полицейского — это ЧП регионального масштаба. Если и валить околоточного, то не сейчас и устроить надо умнее, с надежным алиби для себя и друга.

— Это карма, чувак. Видишь, как все обернулось… Мы поменялись ролями. В следующий раз просто исполняй закон, а не беспредельничай в своем околотке.

Изложив свои мысли молчаливому бесчувственному телу, Вяче даже не стал отвешивать хорошего пинка тому в брюхо, посчитав такой жест мелким. Склонившись, проверил пульс. Тот пусть и слабо, но прощупывался. Достал из кармана полицейского пальто трофейный бумажник и обнаружил там удостоверение Канищева, небольшую записную книжицу и несколько банкнот, включая и бумажку номиналом в сто рублей.

— Будем считать — это компенсация морального ущерба. Счет сравнялся, один — один. Лучше бы тебе на этом и остановиться, урод. Вот только надежды на это мало. — Пряча деньги в карман, прокомментировал свои слова продолжающему пребывать в отключке противнику. — Потому удостоверение и блокнотик я, пожалуй, тоже прихвачу с собой. Посмотрим, чего ты там пишешь и как это можно против тебя использовать.

Зло сорвал свисток с цепочкой «Хватит, насвистелся», вынул из кармана форменного полицейского полукафтана часы. Швырнул их об стену, так что их стекло лопнуло, а сам тонкий аппарат укатился, жалобно звеня, куда-то под кровать.

Сняв с шеи Канищева шнур, прикрепленный к «Смит-Вессону», опять ненадолго задумался, как лучше поступить? Забрать себе? В итоге просто разрядил барабан, дав золотистым патронам вывалиться из гнезд и звонко раскатиться по крашеным доскам пола. Сам ствол он засунул за шкаф. «Пусть поищет, клоун, а мы тем временем будем уже далеко. К слову, что там Тёма в записке говорил? Надо перечитать…»

Подняв со стола бумагу, повторно пробежал ее глазами. "За тобой следят…» И не удержался от комментария:

— Да, блин, знаю уже!

«Быстро лезь в окно. Я тебя там встречу»

— А вот это совсем другой разговор. — Проворчал одобрительно. Краткость друга он целиком одобрил. — Только откуда Тёма узнал о слежке? Когда успел все заметить и нацарапать карандашом записку? Вопросы есть, ответов нет… Ужас, летящий на крыльях ночи, блин, а не прапорщик. — Проворчал себе под нос. — Ладно, пора отсюда выбираться.

Ему в голову пришла неприятная мысль, «А что, если на улице поджидают другие менты?». Осторожно и с тревогой выглянув из-за шторы в окно, прислушавшись и не заметив ничего подозрительного, облегченно выдохнул. Напоследок поджег о пламя свечи записку, растоптав пепел сапогом. Потом задул огонек, погрузив комнату в полумрак. Едва не сорвав занавески, решительно распахнув окно, перебрался на подоконник и одним махом выпрыгнул во двор.

* * *

Очнулся Фрол от заливистого собачьего лая. Открыв глаза, уставился сначала на белый потолок, потом перевел взгляд на распахнутое окно, занавески которого трепал ветер. Убедившись, что не связан, жив и не имеет ранений, Канищев приподнялся, преодолевая головокружение, и сел прямо на полу, опершись на руки. Осмотревшись в потемках и не заметив ничего важного, кроме лежащего под столом одинокого патрона, он спохватился, ухватив себя ладонью за горло. Шнура не было! Уже без надежды хлопнул ладонью по кобуре и зло сплюнул. Преступник забрал его оружие!

С трудом и кряхтением поднявшись, ухватился за край стола. Его качнуло, но крепкое здоровье с каждой минутой брало свое, голова начинала работать все лучше. Комната уже не кружилась, норовя выбить почву из-под ног. На столе одиноко стоял потухший свечной огарок, в подсвечнике и лежал его собственный, распахнутый настежь кожаный бумажник.

Зло выругавшись, околоточный надзиратель принялся лихорадочно проверять отделения портмоне. Ни денег, ни записной книжки, ни удостоверения. Вор унес всё. От злости и отчаяния Канищев обессиленно осел на стул и склонился, упершись локтями об стол и обхватив лоб ладонями. Так и просидел около минуты. Постепенно в голове начали проявляться идеи. Почувствовав в себе новые силы, полицейский огляделся еще раз, потом сообразил, что может зажечь свечу спичками. Достав портсигар, закурил.

Только теперь до него дошло, что на груди нет свистка. Проверив по карманам, не нашел и подаренных сослуживцами на сорокалетний юбилей серебряных часов. Повздыхав, прошел еще раз по комнате, держа свечу в руке. И нашел несколько патронов.

— Если бы забрали револьвер, то зачем выбрасывать огнеприпас? — Здраво рассудив, принялся с утроенной энергией искать потерянное оружие.

Первыми нашлись часы. Они не шли, стрелки замерли, механизм оказался поврежден. Убрав обломки в карман, настойчиво продолжил обыск. И спустя десять минут, когда огарок уже почти совсем растаял, Фрол Фомич обнаружил свой «Смит-Вессон». Немедля зарядив оружие, он пробормотал угрожающе:

— Теперь повоюем… Еще поглядим, чья возьмет!

Подергав дверную ручку и убедившись, что замок надежно заперт, а ключей нигде нет, он осторожно, с кряхтением и тихими ругательствами, выполз задом наперед из окна, коряво повторив маневр своего неприятеля.

Обойдя дом, появился перед приказчиком и негромко, но внушительно объяснил, что тот ничего не видел, не слышал и пусть только попробует рот открыть.

— Понимай. Тайна следствия. Дело государственное!

В ответ запуганный служитель лишь закивал, судорожно сглотнув и нелепо дергая кадыком.

— Кто в нумере жил? Когда въехали?

— Приказчики конторы Беккера из Ново-Омска — Хвостов Антон Андрианович и Бекетов Никита Никитич.

— Как они выглядят?

— Один крупный, светлый…

— Этого как зовут, помнишь?

— Хвостовым назвался.

Для себя Канищев особо отметил, что «Кузнецов» назвался другой фамилией и именем. Выглядело это до крайности подозрительным.

«Точно террористы, но при деньгах. Если не сбегут из города этой ночью — сыщу и лично пристрелю, как собак. А деньги себе заберу. Сдавать начальству — дадут потом сто рублей премии, и держи карман шире!»

Закончив с размышлениями, он продолжил опрос «портье».

— А второй?

— Бекетов — тоже высокий, но худощавый, темный. — Охотно отозвался тот.

— Понятно. — Помолчав, добавил строго. — Смотри у меня, никому ни слова! — Еще раз для острастки пригрозил, качнув тяжелым кулаком перед лицом приказчика, уже уходя.

Околоточный надзиратель Канищев медленно шагал по улице к своему родному участку. Его подташнивало, голова раскалывалась от боли, но дежурство никто не отменял, и ему обязательно следовало вернуться на Первый Взвоз. На ходу Фрол Фомич размышлял о произошедшем. Заодно строил планы дальнейших действий. Главным вопросом оставалось — кто же так надежно погасил его? Кузнецов или тот — второй? Демон из рассказа Яшки. С другой стороны, рассуждал околоточный, не все ли равно, кто? Он найдет обоих и раздавит как жаб. В другой раз они из его рук не выскользнут. Кровью умоются. И все свои богатства отдадут.

«Вот, как раз про деньги. Надо подправить подорванные грабителем финансовые дела. Пора с извозчиков мзду собрать. Поди наторговали безакцизной водки и пива за неделю. И с шалав. Заодно с Нюркой поразвлекусь. В придачу к оплате пусть ублажит со всем старанием. Ничего, от нее не убудет».

В голове его тут же предстал образ сочной, еще не потасканной семнадцатилетней пышногрудой мещанки Анюты, занимавшейся проституцией на частной квартире без оформления разрешения.

Такие рассуждения почти вернули Фролу Фомичу привычный настрой, и он бодрее зашагал по скрипучим дощатым тротуарам, тяжело бухая коваными каблуками своих сапог.

Глава 17

08.09.0910, поздний вечер, Омскъ

— Бегом в коляску! — По-армейски твёрдо, но не громко скомандовал заметно нервничавший от затянувшегося ожидания Артём.

— Тёмыч, откуда такое счастье? — Славка обрадовался, узнав голос друга.

— Тихо! Всё потом. — Артём хлестанул коня, и пролётка резко стартовала в сторону Омки. Но не прошло и минуты, как Артём, натянув котелок поглубже, скомандовал:

— Славка! Прыгай! Лошадь понесла! Не слушается поводьев!

Друзья кубарем раскатились по сторонам дороги, а неуправляемая коляска, дребезжа колесами, быстро скрылась в вечернем сумраке улицы.

— Бежим отсюда! — Артём потащил друга по закоулкам между домов. Вскоре они вышли к железному мосту через Омь.

— Так. Теперь спокойно. Мы идём через мост.

Их тёмная одежда пришлась очень кстати. Приятели перешли через Омку по гудящему под ногами стальному настилу и выбрались на Дворцовую. Прямо перед ними возвышался белый генерал-губернаторский дворец, над квадратной башенкой которого реял государственный флаг, у входа стоял казачий караул. Слева, гордо вознеся зеленые купола, стояла Ильинская церковь, справа, в квартале от них, расположилась гостиница «Европа». За ней по той же стороне улицы начиналась украшенная длинной колоннадой монументальная громада кадетского корпуса.

— В чём дело, Ар… Никита Никитич? Куда мы идём? — Славка пытался вернуться к роли Антона Андриановича.

— Знаешь что, друг сердешный, — начал Тёма, всерьез злясь на товарища. Теперь, когда дело было сделано и напряжение начало отпускать, из него сами собой полезли сдерживаемые прежде эмоции. — По твоей милости нам теперь и идти-то некуда. Позади Фрол, впереди Седой. А мы как гвоздик в ножницах — посередине.

— А про Фрола ты откуда знаешь? — Удивился Славка.

— От верблюда. — Артём вспомнил виденного давеча на рынке верблюда и злость почти улетучилась. — Потом расскажу. Но сегодняшний день нам дорого обошёлся. Сейчас вопрос, где мы и куда нам идти. Ночь уже скоро.

Он достал часы.

— Уже почти восемь.

— Уууу… Да ты времени зря не терял… Смотрите, как модно прибарахлился. — Мягко пошутил Вяче.

— Хорош ржать, линять отсюда надо, пока Фрол облаву не объявил. Он уверен, что у тебя есть деньги. Поэтому в городе нам теперь небезопасно.

— Положим, ему сейчас не до того. Мы ж с ним столкнулись только что. Он ворвался в номер, с револьвером наперевес, ну, я встретил его. Потушил свет господину Канищеву. Качественно.

— Блин! Вот так поворот. Не думал, что он такой борзый… Ну и поделом, менту позорному. Только при таком раскладе нам в гостиницы и «номера» теперь не с руки идти, там полиция первым делом будет искать. Двух таких симпатичных граждан непыльной наружности… Твою приметную «физию» и габариты они уже хорошо знают, а мой фейс со слов приказчика «номеров» всяко «срисуют». Сам понимаешь, нападение на сотрудника при исполнении… это не кот чихнул.

— Не виновен, — пожав плечами, напел Вяче, — что он лишь жалкий мент, ему друг всякий кент… Это так, в порядке поэтического отступления. А если по делу, то не думаю, что он там от лица власти «исполнял». Скорее, свои личные гешефты выкруживал. Но в одном ты прав на сто процентов. Лучше нам, от греха подальше, смотаться на тот берег Иртыша. Здесь атмосфера слишком сгустилась…

— Как? Пешим ходом, блин, аки посуху! На лодке выгребать против течения — это еще то удовольствие. А ночевать на природе и кормить комаров как-то не хочется. Здесь оставаться, во-первых, чревато, во-вторых, просто негде. Паром уже всего скорее не работает. Темно. Как мы ещё можем перебраться?

— Есть ещё поезд. — Рассудительно отозвался Славка. — Только я расписания не знаю. Стоит дойти до городской станции и сориентироваться. На крайняк — возьмем извозчика и доедем до большого вокзала. Они-то и ночами работают.

Заход солнца в Омске — явление прекрасное и протяженное, такова особенность Севера. Ярче всего это проявляется на границе лета и осени, когда в тёмно-синем небе, подсвеченном из-за горизонта лучами солнца, выходят на парад высотные серебристые облака. Зрелище, поверьте, завораживает не хуже Северного Сияния. Но сейчас сезон уже прошёл.

И солнце прячется за горизонт с каждым днём всё раньше. Так что на город, несмотря на непоздний час, медленно и неотвратимо надвигалась ночь. Фонарщики, вооружившись лесенками и маслёнками, принялись зажигать немногочисленные уличные фонари вдоль главных улиц.

В этот самый час наши герои, перейдя разводной Железный мост, прошли по Дворцовой*, и уже вовсю бодро вышагивали по Атаманской* в сторону городского вокзала. В те времена он располагался поблизости от современного здания Транспортной академии на месте сквера «30-летия ВЛКСМ».

По пути они пересекли Перевозную* и с сожалением увидели, что паром уже встал на прикол, огни на нём погашены, а вокруг ни души.

— Тема, темень такая, хоть глаз коли. Че-то мне тревожно. Финку мою полицай так и не вернул. Иду как голый, право слово. Дай «Маузер», будь человеком.

— Нафига тебе ствол? Опять на приключения потянуло… — проворчал Торопов, скидывая сидор с плеча и развязывая стяжной узел на горловине.

— Не, больше никаких приключений, тише воды, ниже травы. Но если ребята подойдут и спросят закурить или выяснить, как дойти до библиотеки — опять на кулаках объяснять — не хочу.

— На этот случай у меня мэсээлочка припасена, точил ее с утра, так что хоть брейся, до того остра.

— Ты с этими своими живодерскими историями завязывай. Саперная лопатка — это даже не оружие, это — ужас. То ли дело пулька малокалиберная. Шансов одвухсотить почти ноль.

— Птица-говорун отличается умом и сообразительностью. — Сварливо отозвался на шутку друга Артем. — Балаболка. Вот, держи свой «товарищ-маузер» и пошли уже.

Славка не стал застегивать кобуру на поясе, а просто сунул плоский и компактный пистолет в карман брюк. Теперь ему и в самом деле стало много спокойнее.

*Любинский проспект, Дворцовая и Атаманская улицы — сегодня улица Ленина

*Перевозная улица — сегодня улица Масленникова

Прошагав немного дальше и выйдя к реке, лишенной и намека на набережную, друзья с радостью увидели стоящий под парами небольшой черный паровозик с большими кроваво-красными колесами, окутанными облаками белого пара. Сразу за открытой всем ветрам будкой машиниста, толкаясь буферами, стоял тендер, доверху заполненный пилеными бревнами. Весь пригородный состав — четыре прицепленные за тендером деревянных двухосных вагончика. Первый — с несколькими маленькими, зарешеченными оконцами, дверью в середине и надписью БАГАЖЪ — определенно предназначался для перевозки вещей за вычетом ручной клади. Остальные три — пассажирские.

Поезд стоял почти над самым урезом воды. Из окон вагонов струился слабый желтоватый свет от заранее зажжённых проводниками масляных светильников.

Сам городской вокзал, неярко освещенный несколькими фонарями, смотрелся сказочным теремком с небольшой узорчатой башенкой по центру и террасой, укрытой широким козырьком, опирающимся на ряд деревянных столбов. От здания вокзала, построенного на самом краю высокого речного обрыва, вниз спускался длинный и широкий деревянный пандус с перилами на высоких опорах, по сути — небольшой мост.

А ниже, не доходя и нескольких метров до песчаного иртышского берега, на небольшом возвышении вдоль реки, располагался дощатый, снабженный перилами и длинной чередой лавок перрон, освещаемый сразу четырьмя фонарями, укрепленными на невысоких столбах. Всего имелось сразу два рельсовых пути, а дальше, на горе за вокзалом, находилась крупная городская товарная станция железной дороги, через которую и поступали в Омск основные грузы, доставляемые по Великой Сибирской Железной Дороге.

Линия горветки, проложенная еще в начале века, длиной не превышала четырех километров. Поезд на своем пути делал единственную промежуточную остановку ровно на границе города и Атаманского хутора. Называлась она «площадь Карлушки» и располагалась в одном километре от вокзала станции Омск.

Не мешкая, наши герои поспешили в кассы и приобрели билеты без мест до Ново-Омска, точнее, до станции Куломзино, которая и являлась конечной точкой маршрута для этого миниатюрного пригородного поезда. Предъявив картонные бирки кондуктору, они в числе первых поднялись по стальным ступеням в головной пассажирский вагон, предназначенный, как выяснилось, для дам и немногочисленной некурящей публики.

Так что, не задержавшись там, они прошли насквозь весь состав, с интересом разглядывая внутренний вид «музейного» экспоната. Отметив по пути гамму цветового решения деревянной вагонной отделки. Темно-коричневые крашеные полы, светлые, крытые прозрачным лаком деревянные стены (недаром до сих пор тонкую отделочную доску в народе называют вагонкой), безупречно белоснежные потолки. Над каждой дверью, ведущей в тамбур или на площадку, висел, прикрепленный к стене, массивный квадратный фонарь светлого металла с широкими плоскими стеклянными оконцами, решетчатым дном для поддува и трубкой для отведения дыма. Такие же светильники размещались и в середине вагонов для лучшего освещения. По стенам висели металлические одежные крючки. Кое-кто успел уже разместить головные уборы и ручную кладь на сетчатых полках, идущих непрерывной чередой над окнами.

Второй и третий вагоны предназначались для курящих, о чем явственно свидетельствовали внушительных размеров круглые, черно-серые фаянсовые пепельницы, стоящие в широких проходах между стоящими друг к другу сидениями. Закреплены они были прямо к полу под окошками у светлых, лаковых бортов.

Дойдя до конца последнего вагона, они уселись рядышком, заняв рассчитанное на двоих удобное, с высокой спинкой и мягкой, коричневой кожаной обивкой сиденье целиком. И тихо, мирно принялись дожидаться отправления, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но спустя пару минут на них начал коситься вошедший следом представительного вида немолодой, явно за пятьдесят, господин в дорогом пальто. Внешностью он обладал весьма характерной и одновременно примечательной.

Черные, чуть навыкате, выразительные и, казалось, полные извечной скорби глаза, крючковатый нос, узкие, темные губы, все еще густая, некогда черная, как вороново крыло, а теперь изрядно побитая сединой шевелюра и ассирийская, в мелких завитках, окладистая борода лопатой. В руках он держал небольшой саквояж.

Рядом с ним сидел не уступающий Славке габаритами рослый, мрачный мужик лет тридцати, с широкими покатыми плечами, налитыми звериной силой. Явно его охранник или слуга. Тоже заросший бородой, закрывающей лицо до самых глаз. Только черной, как вороново крыло, без намека на седину. Он даже не скрывал своего оружия, едва прикрытого короткой полой расстегнутой куртки — угрожающих размеров револьвера большого калибра, лежащего в поясной кобуре, и тяжелого медвежьего ножа. Завершала видимую часть оснащения массивная трость в руках, которой без особого труда можно было при случае разбить череп или переломить собачий хребет.

Вслед за богатым господином и другие пассажиры начали оглядываться и демонстративно морщить носы.

— Это они твой амбре учуяли… — закуривая, заметил Артем.

— Я ж в карцере без малого двое суток отмотал. — Почти извиняясь, шепотом отозвался Славка. — Сам понимаешь, ванны и сортира с биде там не было. Я и так весь чешусь, наверняка, костюм и шерсть на голове битком набиты клопами, вшами, тараканами и крысами. Сейчас помыться бы и одежду сменить.

— Ну, в вагоне это сделать точно не получится. — Как всегда четко и рационально возразил Артем.

— Давай на заднюю площадку переберемся, чтобы никого не стеснять. Да и внимания нам к себе привлекать незачем.

Друзья поднялись и вышли, плотно прикрыв за собой дверь вагона.

Громко зазвонил колокол.

— О, уже второй сигнал, значит, скоро отправление, — с видом знатока прокомментировал Хворостинин.

— Ты вот что, друг ситный, встань в другой конец площадки, а то даже курево твой «аромат» не перебивает… — Артем усмехнулся, глубоко затягиваясь папиросой, и добавил примирительно, — Не переживай, Вяче. Завтра с утра будет тебе полный комплект санобработки и свежий прикид. Обещаю.

Славка отвернулся к перилам ограждения и, крепко ухватив руками холодный металл поручней, задумчиво посмотрел на темные воды Иртыша, по которым невесомо скользила сияющая лунная дорожка.

— Смотри, какая Луна большая сегодня. Светло почти как днем. — Он помолчал, думая о чем-то, и добавил, — Знаешь, с одной стороны в карцере сидеть стрёмно, зато никаких сложностей и выяснений отношений с местными ворами и прочими сидельцами. Так что сутки потерпеть можно. Когда Фрол заявился, я уж, было, думал, снова бить начнет. Времени хватало, спать толком не мог, так, дремал сидя, да и, честно сказать, опасался, что крысы могут набежать, и, пока сплю, погрызть лицо. Фиг его знает, что там, в потемках, померещиться может… Страшновато, однако… Короче, карцер — не курорт. Я ж впервые в тюрьме очутился…

Он повернулся лицом к другу и шагнул ближе, совсем позабыв про запахи и прочие мелочи:

— Грела только мысль, что ты рядом и поможешь. Я того мальца — газетчика у здания участка полиции заприметил. Сразу понял, что он за нами побежал и раз так, то всего скорее доберется до тебя. — Славка хлопнул Артема по плечу.

— Он в тот же вечер и явился. Представь, просыпаюсь от стука, тебя нет… Ахтунг полнейший…

— Понимаю. В общем, сидел в камере, крутил так и эдак. По всему выходило, что ничего серьезного у Фрола на меня нет и быть не может. Даже если пытками выбивать стали признание, все одно не подписал бы. Опять же и с фамилией — ну пришло бы опровержение и что? Нет документов — не велика беда. Но продержать он меня мог долго, а может, и чего измыслил бы, гаденыш продажный, и пошел бы я по этапу…

— Это вряд ли, — возразил другу Артем, — Всяко к следователю бы попал, потом суд. Ты даже по виду и разговору — грамотный, приличный господин, приняли бы за своего — из образованных. Сам глянь вокруг, мы среди большей части местных обитателей натурально белые вороны. Отмазали бы тебя. И всего делов. Но таки да, промариновался бы по полной. Неделю, две — запросто. Тут и заболеть недолго, в таких условиях.

— Именно. Короче, пришел Фрол, начал странные вопросы задавать. Я сначала даже не уяснил, к чему все это… А тут он: «Вставай, на выход». Ну, думаю, всяко лучше, чем в темноте клопов кормить. Когда наверх стали подниматься и вовсе полегчало. Воздуху глотнул свежего. Вытолкал он меня на улицу, мало что не пинком под зад. Я так понимаю, тут вообще народ толкаться любит, хехе. Огляделся я на волю вольную, порадовался нежданной свободе, смотрю, тебя нигде нет. Сориентировался на местности и — в номер. А там самое интересное началось. Я уже тебе говорил… Только глянул твою записку, тут замок щелкнул и на пороге прыг-скок Фрол Канищев собственной персоной с пушкой в лапе. Повезло, что успел отскочить за дверь чуть раньше, чем он зашел. Мгновенная карма. Я его оприходовал с одного удара. — Не без гордости поведал Славка. — Короче, вырубил наглухо. А если бы замешкался — пиши-пропало. Опять в кутузку…

— Нет. Он бы тебя грохнул.

— С какого перепуга?

— Это как раз элементарно, Ватсон. Ты ведь у нас натура буйная. Всяко дернулся бы. Стул схватил или еще чего удумал. И что прикажешь Фролу делать при таких тухлых вариантах? Начал бы он палить в тебя и, заметь, строго в целях самообороны. А с трех метров никто не промажет, тем более такой крепкий и матерый дядя.

— Кхе… Кругом ты прав, братишка, хоть и перспективку обрисовал нерадужную… Выходит, я со смертью на доли секунды разминулся…

— А я о чем… Ладно, давай, дальше рассказывай.

— Да я уж почти всё. Взял деньги, документы. К слову, почти две сотни рублей! Откуда у него столько?

— Одна сотня — от меня. Я кучеру в карманец сунул, вроде как выкуп за тебя. Теперь она к нам вернулась. Круговорот бабла в природе «э натюрель».

— Понятно. Все равно еще сотню он где-то нагрел, нюхом чую. Мутный он тип-гриб. Но не суть. Забрал и забрал. Проехали и забыли. Еще у него книжку записную затрофеил. Надо будет ее изучить со всем тщанием, глядишь, чего полезного накопаем в плане компромата. Револьвер изымать не стал, просто засунул подальше за шкаф. И свалил оттуда.

— Вот оно значит как… А я до последнего сам не знал, чего с этим околоточным делать буду. — Принялся делиться пережитым и Артем. — Думал, если ты явишься покалеченный или там изуродованный, порешу гада-полицая. Но как увидел друга-Вяче, бодро сигающего с подоконника и рожу твою улыбающуюся разглядел, от сердца отлегло, ну, думаю, счастье твое, Фрол Фомич, живи покуда, паскуда… А ты, оказывается, и сам его оприходовать успел. То, что не убил, одобряю. Слишком жирный след бы вышел. К нам обоим.

— Это да. Я вот что сказать хотел? Спасибо тебе, Артем. Вытащил меня из такого попадалова… Ты настоящий друг. Я теперь у тебя в долгу.

— Вот еще, придумал тоже. — Фыркнул Тёма. — Долги какие-то. Лучше уж будь добр, отойди чуток. Не испытывая нашу дружбу на прочность, и, считай, мы в расчете. — Предпочел отшутиться Торопов, скрывая подкативший к горлу комок. Мысль о том, что он вот так, запросто, по нелепой случайности и прихоти судьбы мог в один миг потерять единственного близкого в этом новом-старом мире человека, показалась ему отвратительной и невозможной. Он ожесточенно сжал зубы и мысленно пообещал всякому, кто будет угрожать их безопасности — скорую и максимально болезненную кончину.

Раздался третий удар станционного колокола, следом за ним послышался гудок машиниста, паровоз запыхтел и с небольшой пробуксовкой не спеша и величаво тронулся с места.

— Поехали, — с облегчением выдохнул Тёма. Потом задумчиво произнес: — Знаешь, может, мне просто показалось с устатку, но вроде среди людей на перроне мелькнула рожа Седого…

Глава 18

Банда Седого. 08.09.1910

Седой давно искал настоящее дело. Хотелось и куш сорвать, и прославиться крупным и дерзким ограблением, о котором будут говорить все, и который прославит удачливого грабителя. «Дальше Сибири не сошлют, а и на каторге люди живут», — хладнокровно рассуждал он. Деньги манили Седого, но куда сильнее влекла его слава, до которой он был необычайно охоч.

«Седой», по документам — Евгений Кузьмич Федоринцев, двадцати четырех лет, из крестьян Пермской губернии. В 1905 году «Седой», в те времена начинающий вор, сколотив в Омске собственную банду из таких же молодых да ранних отморозков, принялся совершать смелые налеты, грабежи и убийства. Присмотревшись к делам революционеров, к устраиваемым ими «эксам» и терактам, Седой, ощущавший в себе силу и не боящийся крови, решил, что он ничем не хуже «политических».

До поры до времени дела у его банды шли отлично. Особенно развернулись они в мятежном 1907. Тот год в Омске оказался по-настоящему богат на крупные экспроприации-ограбления. Судите сами. Нападению и грабежу подверглись: подрядчик Печенин, Страховое общество, владелец крупнейшей городской гостиницы «Россия», аптеки, почта в Тюкалинске и на Семипалатинском тракте, один из крупнейших в городе универсальный магазин Ганшина, контора Спивака и две почтово-телеграфные конторы. Больше половины из этих наглых и подчас кровавых налетов — дело рук его банды.

В том же году, в ходе очередного нападения, воспользовавшись своевременно полученными от информатора сведениями, шайку накрыли жандармы. В ходе перестрелки двоих подручных застрелили, а самого «Седого» поймали и поместили под арест в Омский тюремный замок.

На суде Федоринцев, даже фамилию свою скрывший, предпочел называться только воровской кличкой, вины не признал и не раскаялся. В том же году его осудили за убийство директора Омской фельдшерской школы Мариупольского и приговорили к восьми годам каторжных работ.

Срок свой он отбывал в Тобольской каторжной тюрьме. Согласно законам того времени Седому, как каторжанину 3-го разряда (то есть получившему срок от 4 до 8 лет), за примерное поведение после трех лет отсидки разрешили перейти на облегченный режим — дали право поселиться в домишке поблизости от тюрьмы. Такая практика в те годы была довольно распространена, заключенным даже позволяли создавать семьи и жить почти нормальной жизнью. Но у Седого были совсем другие планы. Молодой каторжник, лишь немного отойдя от жизни за решеткой, тут же подготовил побег и ушел на вольные хлеба[1].

Долго пробирался он на юг, пока не добрел до Омска, точнее, до железнодорожной станции, где без особо труда отыскал кое-кого из старых своих знакомцев, с которыми тут же закрутил новые дела. Вскоре в шайку влились и новые участники.

С памятных времен пятого-седьмого годов произошло много изменений, порядка стало больше, и той кровавой вакханалии, что была в годы революции, уже не наблюдалось. Зато прибывающие бесконечной чередой новоселы, стремительно растущие обороты торговли и богатства у торговцев, экспортеров и промышленников создавали для решительных и готовых на все грабителей благодатную почву для совершения преступлений.

Основным источником дохода банды стали налеты на торговцев и крестьян, приезжающих из окрестных сел и деревень на базар в Атаманский хутор. Не брезговали они грабить и переселенцев, прибывающих в Омск по железной дороге.

Но все это не давало настоящего барыша. Планы у Седого имелись громадные. Еще находясь на каторге, он в разговорах с другими уркаганами открыл для себя отличный способ воровского дохода — чеканку фальшивой монеты. Вот только стоила эта затея больших денег. Чтобы устроить собственный «монетный двор» и приобрести все необходимое оборудование для чеканки «серебряных» денег, нужны были десятки тысяч рублей. Пусть даже часть средств он смог бы добыть, предложив долю другим ворам, но без своего капитала ему не светило ничего.

Мелочь отследить почти невозможно. Учтем, что килограмм творога в те годы обходился покупателю в двадцать пять копеек, литр молока в четырнадцать, булка свежего ржаного хлеба — 4 копейки. Так что дело обещало сказочные доходы и стабильность. Так что Седой продолжал упорно искать возможность добыть крупную сумму, устроить дело, легализоваться под новым именем и зажить припеваючи.

Под лежачий камень вода не течет. И Седой принялся наводить мосты. Искать в банках, почтовых и торговых конторах осведомителей, чаще всего мелких служащих, готовых за долю малую сдать клиента, забирающего большую сумму денег. И вот вчера — шестого сентября — в пять пополудни от младшего кассира Омского отделения Сибирского торгового банка Иллариона Бутузова, большого любителя посещать первосортные бордели и сорить деньгами не по доходам, пришла долгожданная весточка с предложением встретиться лично по срочному делу.

Спустя пару часов Седой уже стоял в прихожей квартиры банковского клерка-осведомителя.

— Говори, не томи. — Отрывисто бросил бандит, жестко глядя прямо в глаза хозяина дома.

Бутузов — розовощекий полноватый молодой человек лет двадцати, немного конфузясь и с трепетом ожидая щедрой расплаты, не выдержав, отвел взгляд и начал тихо, почти шепотом, несмотря на то, что они были в квартире одни, рассказывать:

— Я сегодня, как обычно, работал в кассе. — Сбился, замолчал и, справившись с волнением, уже смелее продолжил, — Впрочем, это совершенно неважно. Тут другое. Сегодня поступило распоряжение подготовить к вечеру следующего дня крупную сумму наличными.

Он взял драматическую паузу и, округлив глаза, продолжил, с придыханием и большим пиететом к озвучиваемой сумме:

— Двадцать тысяч рублей. — Заметив по скривившей рот бандита ухмылке, что тому интересно, зачастил, стремясь вывалить все сведения до конца. — Дополнительным условием со стороны заказчика является ограничение номинала банкнот. Он не должен превышать ста рублей. А больше половины и вовсе обязаны быть набраны двадцати пяти и десяти рублевками и даже купюрами более мелкого достоинства. Подготовить деньги поручено мне. И теперь самое главное. Мне удалось узнать, кто сделал заявку. Это богатый купец-меннонит из Ново-Омска Аарон Ааронович Лепп — хозяин паровой мельницы и крупный мукоторговец.

Седой, уточнив ряд подробностей и оговорив, как они будут обмениваться завтра срочными известиями, отдал Бутузову аванс — пятьдесят рублей и уехал к себе в Атаманский хутор.

Чтобы иметь точные сведения о намеченной жертве, Седой приказал следить за купцом двум членам своей шайки. Первый — уже знакомый нам Гриня Жиган. Второй — Васька Банщик, самый юный, едва разменявший шестнадцать лет парнишка, который, прежде чем прибиться к шайке, промышлял кражами на вокзалах и за то получивший свое прозвище. «Банщики» на дореволюционном воровском жаргоне — как раз и есть те, кто крадут ручной багаж на вокзалах и станциях.

Следующим утром Жиган с Васькой уже неотвязно паслись у дома купца в Ново-Омске. Лепп не спешил ехать в город, а к десяти часам отправился в контору и пробыл там до обеда. Только в час пополудни Аарон Ааронович в сопровождении охранника выехал на железнодорожную станцию и сел на обеденный поезд горветки. Жиган и Банщик, без особого труда проследившие весь путь промышленника, тоже разместились в одном из вагонов. На вокзале станции Омск Гриня успел пересечься с поджидавшим его целый день Седым и доложить последние известия.

Приехав в город и взяв извозчика, купец почему-то не сразу отправился в банк. Сначала он зашел в ресторан при недавно построенной гостинице «Россия». Там он провел некоторое время, обедая с некими людьми, вероятно, проводя деловые переговоры.

Жиган с подельником соваться в ресторан благоразумно не стали, посменно дожидаясь появления купца на улице. И только ближе к вечеру, к большому облегчению Грини и Васьки, мукоторговец добрался до банка и наконец-то забрал деньги. А когда прикативший извозчик получил указание везти клиентов до городского вокзала, заскучавшим было соглядатаям стало очевидно, что Аарон Лепп решил добираться домой тем же способом, что и приехал, то есть по железной дороге.

Это было логично, ибо в Сибири бандиты, регулярно осуществляя нападения на почтовые кареты, банки и конторы, все же ни разу не делали поезда объектами грабежа. Присутствие большого числа людей в вагонах, охрана на вокзалах и станциях, наличие железнодорожной жандармской службы, да и комфорт при езде по рельсам, наличие, в конце концов, единственного на тот момент моста через Иртыш — все служило аргументами для предпочтения именно такого средства передвижения. Еще одним очевидным плюсом была регулярность и точность расписания пригородного поезда. Горожане даже шутили, что по нему можно безошибочно определять время.

По договоренности, Седой и еще двое членов банды — Мишка Француз и Трофим Калач, прозванный так за большую силу и умение ловко разбивать большие навесные замки, которые на жаргоне и называются калачами, уже который час околачивались поблизости от горвокзала.

Убедившись, что купец, купив билеты, уже прошел на перрон, благо погода в тот вечер стояла на удивление теплая, недождливая и почти безветренная, так что сидеть в помещении не имело никакого резона, Жиган, оставшись следить за «клиентом», отправил Банщика с весточкой к подельникам. Молодой вор, быстро отыскав «своих», коротко доложил все подробности и замолчал, ожидая от главаря приказа. Тот не заставил себя ждать.

— Слухайте сюда. На вокзал даже не заходим. — Начал с ходу распоряжаться Седой. — Нечего рожами светить. Билетки пусть Васька купит на всех разом. Он у нас самый мелкий и неприметный. Слышь, Банщик, потом один себе оставишь, остальные мне отдашь. В поезд садимся по одному. Без суеты. И тихо у меня. Не спугните клиента. В сторону купца даже не глядеть. Уяснили?

— Все сделаем, Седой, не сумлевайся, — качнул кудлатой головой Трофим.

— Васька, тебе отдельно — прошмыгнешь в тот вагон, куда сядет клиент, и забьешься в самый дальний угол, только обязательно — позади немца. Если шпалеры достанут — вали со спины обоих наглухо. А дальше, как масть ляжет. Но всё должны успеть за время, что поезд до Карлушки докатит. Там соскочим и ходу.

— Седой, — Влез в разговор Француз, — Ежли время будет, надо бы всех в вагоне обнести. Стрясем с фраеров бабки[2] и рыжье[3].

— Это само собой, Мишаня. Но сначала — сумка с баблом. И смотрите у меня, дурить вздумаете — урою. Скажу прыгать — прыгайте, скажу резать — режьте.

Незадолго до посадки на поезд Гриня, воспользовавшись моментом, подошел к главарю и шепнул ему.

— Слышь, Седой, я вроде тех двух фраеров залетных видел на перроне, которые на днях нас на пушку брали.

— Уверен?

— Темно было, но вроде они. У одного мешок за спиной.

— Значит, козыря фартовым сегодня сами в руки идут! Найдем и сразу кончим.

— А если они деньги припрятали? Надо бы расспросить…

— Одного можно и прихватить с собой, а там как выйдет. — Увидев, что Банщик возвращается, Седой резко оборвал разговор, — Всё, харош базлать! Садимся на машину!

[1] Тобольская каторжная тюрьма — в тюремном замке содержались арестанты, жившие в крепости и ежедневно отправлявшиеся отсюда на каторжные работы или поселение.

[2] бабки — деньги на воровском дореволюционном жаргоне

[3] рыжье — золотые изделия на воровском дореволюционном жаргоне

Рассевшись в головном вагоне каждый по отдельности, грабители то и дело поглядывали на своего предводителя, ожидая сигнала. Не прошло и минуты с отправления состава, как Седой поднялся со своего места и совершенно спокойно, без криков и резких движений, двинулся в конец вагона. Гриня, Мишка и Калач, дождавшись, пока главарь пройдет мимо них, тоже без спешки подтянулись к открытой площадке, огражденной лишь тонким трубчатым барьером.

Перескочив на площадку второго вагона, они остановились. Гриня заглянул через стекло двери внутрь и спустя несколько секунд прокричал Седому, перекрывая грохот поезда.

— Тут их тоже нету.

— Тихо заходим! Не бузить!

Второй вагон остался позади. На этот раз Седой даже и не стал подсылать Гриню, чтобы отыскать взглядом Леппа. Было очевидно, что нигде больше богатый улов находиться не может.

— Доставайте шпалеры! Влетаем и сразу к ним! Будем брать с ходу! Никого не жалеть! Чуть что — сразу стреляйте! Ты, Француз, первый, Гриня и Калач — за тобой, бегом к немцу, охранник точно с волыной — валите его, а я держу вагон! Ходу!

Француз, выставив револьвер перед собой, рванул вперед по проходу между сидениями, разом отыскав взглядом приметную цель. Калач не отставал ни на шаг, держась чуть правее, чтобы подельник не перекрывал ему сектор обстрела. Гриня влетел внутрь третьим. Сам Седой, закрыв дверь, остановился у входа и заорал, щеря прокуренные зубы:

— Кто дернется, шмальну! Сидите тихо, и будете жить!

Вот только крик его заглушил грохот выстрелов.

Если сам Аарон Ааронович Лепп, в силу прожитых лет и привычных занятий отличавшийся исключительно быстротой ума, но никак не мускульных импульсов, запоздал с реакцией, то его специально ради этой истории нанятый охранник из местных омских евреев — Цодек Абрамович — оказался куда как шустрее и успел много больше.

Он и прежде следил именно за дверью со стороны второго вагона, логично ожидая возможной угрозы с той стороны. Как подозрительных Цодек отметил и парочку, ушедшую за заднюю площадку, так что время от времени поглядывал в их сторону. Впрочем, вели они себя смирно. Может, поэтому Абрамович не обратил внимания на Ваську Банщика, который забился в самый угол и, надвинув картуз на глаза, вроде как уснул, привалившись к окну.

Потому Цодек перешел к действиям сразу, как только дверь вагона начала открываться. Он быстро выхватил свой «русский» Смит-Вессон и взвел курок. А увидев бегущих в их сторону вооруженных людей без колебаний поднял оружие и выстрелил. На мгновение у всех в вагоне от грохота заложило уши.

Тяжелая пуля угодила бежавшему первым Французу в левое плечо и почти развернула бандита боком, но он еще попытался выстрелить в ответ, на кураже и азарте, и тут же получил вторую пулю — в живот. На этот раз его согнуло, и Мишка Француз замертво свалился, протаранив лицом грязный пол. Калач и Жиган геройствовать не стали, а предпочли быстро нырнуть вправо-влево от прохода и, спрятавшись за спинками сидений и телами людей, принялись не прицельно стрелять по противнику, который умело отвечал им.

Пассажиры, сразу после начала стрельбы оказавшиеся на полу, чтобы уберечься от пуль, только и могли, что кричать от ужаса и страха. Вокруг гремело, свинец летел, выбивая щепу из дерева стен и разбивая стекла, градом осыпающиеся на головы лежащих. Беспорядочная пальба бандитов привела к трагическим последствиям. Среди ехавших в вагоне один за другим прибавлялось раненых.

Спустя несколько секунд после начала боя Лепп, верно оценив обстановку, попытался сползти вниз, укрывшись за спинкой сиденья. Меннониты не допускают использования оружия, потому в завязавшейся перестрелке промышленнику оставалась роль терпеливого наблюдателя и жертвы. Он принялся горячо и почти беззвучно молиться, осеняя себя крестным знамением. А потом зачем то решил встать, вероятно, желая покончить со смертоубийствами мирным путем.

Цодек, видя, что ситуация становится крайне опасной, жестко сдернул его вниз, задвинул в угол и прикрыл своим телом, продолжая вести огонь по грабителям. Патроны в барабане его револьвера закончились, и он сноровисто вынул из кармана пальто запасной ствол — новенький, только в этом — 1910 году поступивший в производство автоматический пистолет Браунинга. К слову, спустя четыре года из похожего пистолета, только под патрон.380 ACP, в нашей истории будет (еще только будет) застрелен Гаврилой Принципом эрцгерцог Фердинанд с женой.

И кто знает, как развивались бы события, если бы не Васька Банщик. В первый миг он струхнул и упал вместе с остальными пассажирами на пол. Но потом, вспомнив слова Седого, собрался с силами, достал револьвер, выглянув из-за сиденья, с перепугу, дико крича на одной ноте непрерывно «А-А-А!!!», разрядил весь барабан в широкую спину Абрамовича.

Цодек, получив первую пулю, дернулся всем телом, но не сдвинулся с места, продолжая закрывать патрона от врагов и даже смог еще раз нажать на спуск пистолета, вот только удержать оружие в ослабевшей руке уже не смог. От сильной отдачи Браунинг вырвало из пальцев стрелка. А следом за первой в его спину продолжали лететь все новые пули, от каждого попадания могучий организм вздрагивал и все сильнее клонился вперед, пока не упал мертвым на черный дощатый пол вагона, щедро заливая его горячей кровью.

Теперь грабителям оставалось разобраться только с самим Леппом, который барахтался внизу, пытаясь подняться. Тяжелое тело убитого охранника, грузно обвалившись в узком проходе между креслами, мешало ему действовать свободно. Да и страх сковывал движения. Первым рядом с ним оказался Калач, который без раздумий выстрелил в грудь престарелого немца. На красивом сером пальто проступило красно-черное пятно, а глаза купца потускнели и закатились.

— Товар у меня, — торжествующе закричал Трофим, вырвав из рук Леппа сумку.

— Не ори. Отдай мне, а сам пойди, — проверь заднюю площадку, все ли там чисто, и стой на стрёме. — Седой, ухватив саквояж, открыл его и, убедившись, что в нем лежат пачки денег, удовлетворенно хмыкнул.

Трофим вынул из кармана убитого купца бумажник и тут же, заметив жесткий взгляд главаря, отдал ему вслед за сумкой. Седой, спрятав кошелек за пазуху, глянул на часы, высчитывая время, и распорядился:

— Вы двое, — сказал он, обращаясь к Ваське и Грине, — Обойдите всех и выпотрошите из них всю желтуху*, часы, деньги и прочее барахло, да поторапливайтесь, времени в обрез! Три минуты!

— А что с Французом? — Трофим кивнул в сторону лежащего в луже собственной крови и покачивающегося в такт с вагоном тела застреленного подельника.

— Холодный. — Без тени эмоций жестко ответил Седой. — Не фортануло бродяге сегодня. Забудь и делай, что сказал.

*Желтуха — золото

Глава 19

08.09.1910 поздний вечер

Друзей отвлек громкий звук и крики, донесшиеся изнутри вагона. Следом за первым загремели новые!

— Выстрелы?! Чего там творится?

Оба осторожно приникли к дверному стеклу. Одного короткого взгляда, брошенного внутрь вагона, хватило каждому из друзей, чтобы ухватить суть происходящего.

— Бандиты! Седой и второй тоже с ним! Грабят! — Горячо зашептал другу Артем. — Ты ж говорил, что видел его! Надо было сразу соскакивать нафик с этого паровоза!

— Завалили того носатого, который с нами рядом сидел. — Осторожно заглянув внутрь вагона, сообщил Вяче.

— Лезть не будем. Убьют. — Под грохот выстрелов жестко отрезал Тёма. — Лучше бы вообще спрыгнуть… — протянул он задумчиво.

Геройствовать всегда трезвомыслящему отставному прапору российской армии совершенно не хотелось.

— Не реал. Скорость приличная. Не меньше двадцати кэмэ. Руки-ноги, а то и шеи поломаем, в потемках на ходу прыгая… — Возразил Хворостинин, посмотрев на проносящиеся мимо темные, поросшие густым кустарником овраги.

— На крышу залезть? Не вариант. Она округлая и покатая, поручней нет, дым от трубы опять же, на рельсах сильно качает, еще слетим, тогда точно костей не соберём. — Отмёл Торопов последний вариант.

— Это что за везение такое запредельное! Елки палки! — почти с тоской выдохнул Вяче. Как бы ни был он буен и склонен к разного рода рискованным авантюрам, но даже для него это было уже немного чересчур. И все же волна адреналина, прокатившись по венам, сделала свое дело.

Друзья успели не только переговорить в потемках. Они, не сговариваясь, сразу принялись вооружаться. Вяче достал из кармана маузер, снял его с предохранителя и дослал патрон в ствол.

— Слышь, Тёма. Драться так драться. Пусть они сегодня сдохнут, а не мы. У нас преимущество. Сунутся — получат, по самое не балуйся.

— Алягер ком лягер, ёпта. — Согласно кивнув, твердо отозвался напарник, аккуратно вытягивая из сидора малую саперную лопатку.

Вяче сразу полегчало. То, что друг, отбросив сомнения, выказал готовность сражаться, кардинально повышало шансы их боевой команды. Попаданцы замерли, присев и прижавшись к внутренней стене по обе стороны двери, ведущей в вагон, дожидаясь развития событий.

— Подождем, глядишь, они уйдут с другой площадки — откуда и явились. — Вполголоса, чтобы друг расслышал сквозь грохот поезда, то ли озвучил свою надежду, то ли предположение Торопов.

— Лады. Стоим, ждем. — Откликнулся Вяче.

Выстрелы стихли, настала особенно томительная тишина на фоне неумолчного перестука колес. Напряжение мгновенно у обоих взвинтилось до предела. «Не ходите сюда, не ходите», — безмолвно твердил Артем как отворотный заговор. Внезапно дверь, ведущая на заднюю площадку, распахнулась, и в проеме возникла темная фигура, держа перед собой пистолет. Бандит, резко перешедший из относительно освещенного пространства вагона в полную темень площадки, шагнул через порог, моргая и пытаясь разглядеть хоть что-то.

Время вышло. Настала пора действовать. Артем, ухватив лопатку двумя руками на одном выдохе, коротко и резко, с оттягом, рубанул по правой кисти грабителя, разом перерубив ему кости большого и указательного пальцев. Оружие в брызгах крови с железным лязгом упало вниз. Не прерывая движения, Артем возвратным взмахом вверх коротко ткнул острием эмэсэлки в подбородок противника, отбрасывая его назад, внутрь вагона.

Почти синхронно с ним действовал и Вяче. Как только друг нанес первый удар, он молниеносно разрядил треть магазина в грудь неприятеля. С перепуга и для надежности. Все же калибр не слишком внушает… Вот только эффект вышел куда серьезнее, чем Вяче ожидал.

Пока прошитое пулями насквозь мертвое тело, все еще по инерции медленно переступая ногами и пятясь, валилось спиной вперед на пол вагона, Хворостинин выглянул в дверной проем и открыл огонь по ближайшему от него бандиту. Им оказался Жиган.

Гриня за секунду до этого наклонился к очередному фраеру, забирая толстый бумажник. Распрямляясь, он услышал приглушенно-отрывистые и частые хлопки выстрелов. Сначала у Жигана мелькнула мыслишка, что это кто-то свой — из банды — решил поразвлечься или отыскал новую цель. Но потом с ужасом увидел лицо того самого непонятного типа, за которым только позавчера утром следил на базаре. И в руках он опять держал ствол. Вот только на этот раз стрелять он начал без промедления.

Первая же пуля угодила Жигану в грудь, немудрено, до цели Славке оставалось всего несколько метров. С такого расстояния даже при минимальном навыке, чтобы промазать, надо иметь особый талант или запредельно низкий уровень везения. А Вяче за годы тренировок накопил определенный опыт обращения с пистолетами и как раз малого калибра.

Так что из трех выпущенных пуль две нашли цель.

Тут уже в дело вступили пришедшие в себя, оставшиеся на ногах члены банды. Свинец часто зацокал по стене рядом с ним, засвистел в проеме двери, одна из пуль дернула полу куртки. И Вяче отскочил за укрытие, одновременно присев, чтобы уменьшить общий силуэт. Стенка переборки вагона ощетинилась, как ёж, острыми щепками, появившимися на местах многочисленных попаданий пуль, которые так и не смогли пробить насквозь толстые доски.

Успевший вооружиться трофейным револьвером Тёма, прямо с пола, снизу вверх, сам оставаясь почти невидим, точно и хладнокровно прицелившись, всадил пулю в ногу Васьки Банщика, который только что с азартом и яростью палил в Славку. Мелкий уголовник взвыл и повалился на ближайшее сиденье. Торопов, недолго думая, еще дважды выстрелил, на этот раз точно послав пулю в грудь противника, так что у того горлом хлынула кровь из пробитого легкого.

Разом поперхнувшись, Васька с ужасом посмотрел на огромное кровавое пятно у самого сердца. Оружие вывалилось из похолодевшей руки, он медленно сполз на колени, захрипел в предсмертной агонии и замер, завалившись мешком на испачканный кровью темный пол вагона.

Седой, сразу после начала пальбы, предпочел отступить к передней площадке и стрелял, прикрываясь стеной. Он видел, как один за другим гибнут члены его шайки. Левой главарь крепко сжимал ручку саквояжа с награбленными двадцатью тысячами. В правой у него был браунинг.

Ни ему, ни нашим героям не оставалось ни желания, ни возможности преодолеть разделяющее их пространство вагона и вступить в ближний бой, а обмениваться выстрелами на большом расстоянии да еще из укрытий — занятие, которым можно заниматься, пока не кончатся боеприпасы.

И все же Артему почти удалось справиться с этой задачей, прицелившись и выждав момент, когда противник на мгновенье появится в проеме, чтобы сделать очередной выстрел, он поймал его грудь на мушку и нажал спусковую скобу. Раздался сухой металлический щелчок и… ничего не произошло.

— Черт, патроны кончились! — Отскочив в сторону, раздраженно и разочарованно прорычал он, со злостью отбросив ни в чем неповинный и совершенно теперь бесполезный револьвер куда-то в проносящуюся мимо холодную черноту осенней сибирской ночи.

В это время состав начал, пыхтя перегретым паром и скрипя тормозами, замедлять ход, чтобы сделать остановку на площади Карлушки. Седой не стал медлить. Как только впереди показался освещенный редкими фонарями перрон, а ход поезда ощутимо замедлился, он спустился по ступеням и ловко соскочил на твердую землю, сразу же бросившись бежать.

В это время Славка, в азарте боя позабывший об осторожности, повторил маневр бандита, намереваясь подловить того на выходе, но чуть запоздал, впрочем, это не помешало ему начать стрелять по убегающему противнику. К сожалению, безрезультатно, тем более, что Седой, едва прогремел первый выстрел, обернулся на ходу и открыл огонь в ответ. Первая же пуля ударила в стену очень близко от головы Хворостинина, вынудив отшатнуться и упасть на закопченные шпалы и щебень железнодорожного пути, укрывшись за рельсом.

В этот самый момент, не терявший зря ни секунды безоружный Торопов, пробежав по полутемному салону, отыскал и поднял первый попавшийся пистолет. Им оказался ярко блестевший никелировкой Браунинг, принадлежавший охраннику купца. И точно, когда Седой на короткий миг остановился, отстреливаясь от Славки, Артем прицелился и выстрелил, не слишком удачно попав в левую руку противника.

Пуля пусть и не самого крупного калибра, угодила в предплечье, перебила кость, и, пройдя навылет, ушла глубоко в землю. От вспышки сильнейшей боли Седой почти лишился сознания и слепо, ничего не разбирая, бросился бежать прочь от яркого и предательского света уличных фонарей. Левая рука его бессильно болталась, причиняя каждым движением мучительную, пульсирующую боль. Саквояж упал на землю, забытый грабителем, который в ту секунду не был способен думать ни о чем, кроме спасения собственной жизни.

Торопов выстрелил еще дважды, но попасть больше не смог. Впрочем, его главной целью было вынудить врага отступать, а не продолжать перестрелку, ставя под угрозу жизни напарников. Убедившись, что бандит скрылся, он, прекратив бесполезную уже стрельбу, автоматически сунул пистолет в карман пиджака. Второй раз за вечер выбрасывать оружие было свыше его сил. Только теперь, в свете уличных фонарей, он заметил, что лежащий у его ног пожилой господин пусть и едва заметно, но дышит, несмотря на простреленную грудь.

Оглядевшись, отставной прапорщик вытащил из нагрудного кармашка модного пиджака платочек и приложил его к ране, чтобы остановить мерными толчками выходящую кровь. Подняв холодную и беспомощную руку старика, он прижал ее к платку и, уже нигде не задерживаясь, выскочил из вагона, понимая, что лишние свидетели подвигов, способные хорошо описать его внешность, сейчас точно не нужны.

Спрыгнув с подножки вагона, он нос к носу столкнулся с Вяче.

— Ты там как? Живой?

— Не дождетесь. — Пробурчал Торопов в ответ, на самом деле донельзя довольный тем, что видит друга живым и здоровым. — Братуха, не стой — замерзнешь. Валим отсюда, пока менты не налетели.

— Там сумка валяется…

— Черт с ней, не наше это дело. — Закинув рюкзак за плечи, он потянул друга за собой. — Бегом! И так наворочали делов, не расхлебаться. Опять же, если нас без документов и с такой прорвой денег примут — зуб даю, наши тушки даже до полицейского участка не доедут. Прикопают где-нибудь по дороге. Типа сбежали при попытке к бегству. Или просто растворились.

— Да уж, мрачная перспективка. Тогда двинули! Епрст, ну и дела! Жара! Ты только подумай, сколько всего случилось с нами всего за три дня! Не, надо взять паузу. А то загонимся совсем…

— Хе, кто бы говорил.

— Слушай, Тема, а давай дальше без этого пафоса с пассажирскими вагонами. Найдем подходящий товарняк, залезем и без напряга докатимся до Куломзино. А там уже тихо-мирно соскочим и поищем, где переночевать.

— Братан, ты мыслишь в верном направлении. Ноги в руки и до станции. Тут самое большее — километр. Доберемся через минут десять-пятнадцать, от силы. И это без суеты и спешки.

На бегу обмениваясь этими фразами, они обогнули по неширокой дуге остановку, где уже слышались свистки городового и дворников, и устремились вдоль рельсов в сторону железнодорожной станции «Омск».

Добравшись до места, друзья некоторое время бродили по рельсам между бесчисленных составов. Наконец, они вышли к стрелке, где многочисленные маневровые пути соединялись в одну единственную нитку, ведущую к одноколейному в те годы ЖД мосту через Иртыш. Вскоре к стрелке, безмерно дымя и сияя мощным лобовым прожектором, выдвинулся паровоз, с прицепленной позади тендера длинной чередой белых вагонов. Это были ледники с главным тогдашним сибирским товаром — высококлассным коровьим маслом. Друзья воспользовались моментом и, выждав, когда мимо них прокатится очередной вагон, на задней площадке которого точно никого не будет, осторожно запрыгнули на ступеньки.

Поезд неспешно стучал колесами по мосту, покачиваясь на стыках рельсов. Артем сел, привалившись к стенке вагона, и немного трясущимися руками достал из кармана помятую пачку. Потряс ее, вынимая последнюю папиросу, затем смял и выбросил в темень ночи, чиркнул зажигалкой и закурил. Выдохнув первый, самый ароматный клуб табачного дыма, он с нервной усмешкой неожиданно сказал:

— Знаешь, Славян, хотел я тебе по рогам дать, за твои художества и подставы тупые, вот только вся злость на этих урок слилась. После таких лютых разборок и по ушам тебя бить — вроде не в тему совсем.

— Вот-вот. Я, Тёма, понимаю, что сглупил аццки. Сам не понимаю, как такое могло произойти. Как страшный сон, епта.

— Жаль, этот гад ушел. Я ж его подстрелил, а он прыткий оказался, как заяц…

— Ну, за ним точно бежать резона не было. Мы и так нагеройствовали на всю оставшуюся жизнь. Как и целы остались, не понимаю.

— Повезло… — философски заметил Артем.

— Не знаю. Странное везение, ты не находишь? Какое-то корявое. Впрочем, лучше так, чем сыграть в ящик. Смотри, в поле пиджака дырка от пули.

— Выходит, у тебя сегодня второй день рождения, Славка. С Фролом едва разминулся с пулей, сейчас опять очень близко прошла костлявая.

От ночной прохлады и встречного ветерка Вяче стало зябко. Он сунул руки в карманы куртки и наткнулся на холодный металл маузера. В голову ему пришла здравая мысль позаботиться о верно послужившем хозяину оружии.

— Слышь, Тёмыч, достань из сидора кобуру и пачку патронов, будь другом.

— Толку? Ты в потемках много не наделаешь… — скептически отозвался друг.

— Вот ты мне и подсветишь своим зиппо, если что.

Сначала Славка озаботился снаряжением обоих магазинов, которые за время скоротечного, но ожесточенного боя он полностью израсходовал. Сам процесс его успокаивал и настраивал на положительный лад.

Потом настал черед и для чистки ствола, благо, короткий шомпол крепился в кобуре и перекочевал вместе с нашими героями обратно в прошлое. Оценить толком качество проведенной работы Вяче из-за темноты, конечно, не мог, да и полную разборку-смазку в таких условиях нечего было и думать заводить, но совесть он свою успокоил.

— Слышь, Славка, дай тогда и мне шомпол, пройдусь пару раз по стволу.

— А ты что же, успел разжиться пистолетом?

— Само собой. Я же стрелял… А выбрасывать такую цацу рука не поднялась, красивый агрегат, еще и украшен всячески. — Он зажег зиппо и, подсветив, показал другу пистолет.

— Круто, приметная вещица. Браунинг новейшей модели, это я тебе как краевед говорю. Калибр 7,65 на 17 мм. В свое время в музее держал такой в руках, когда каталогизировал весь огнестрел в запасниках. Отличная машинка. Только лучше ее на людях не демонстрировать без крайней нужды. — Передавая другу шомпол, посоветовал Хворостинин.

— Сам понимаю, но не смог бросить такого красавца. — Зачем-то продолжил то ли объясняться, то ли оправдываться Торопов. Или просто пытался понять и найти объяснение собственному поступку. — Ты же знаешь, я ни скопидомом, ни Плюшкиным никогда не был. В армии же всё просто. «Замок» — замкомвзвода, прежде всего, отвечает за личный состав. Чтобы и при деле все, и дисциплина — железно, и никаких залётов, тем более ЧП. А про матчасть, всякие там подшивы, портянки и прочие шмотки-цацки-пецки — это больше к старшинам и каптерщикам.

— Ты что ли оправдываешься, прапор? Сдурел? Ты же герой, блин! Мы на двоих занулили целую вооруженную банду! Да хоть все себе забирай! Пушка твоя — прям обзавидоваться, какой ништяк. Правильно, что не бросил. Я бы тебя и не понял при ином варианте. Вопрос чисто в том, чтобы особо не светить ствол, без крайней нужды.

— Ясно-понятно, — отмахнулся увлекшийся процессом чистки Артем.

— Смотри, мост проехали, вон впереди уже огни станции. Пассажирам приготовиться. — Отвлек друга Вяче. — Пора на выход.

Соскочили почти на въезде в Куломзино. И сразу ощутили некоторое облегчение и даже безопасность. Теперь надо было решить, что делать дальше.

— Давай в трактир зайдем, кушать очень хочется. — Предложил Вяче.

— Я тоже с обеда ничего не ел. Так что только за.

В кабаке при постоялом дворе братьев Болотовых от крепкого махорочного дыма было не продохнуть, но просто рабочий люд гудел, пил и ругался, не обращая на это никакого внимания.

— В этом газенвагене твой аромат никто и не унюхает, зуб даю… Счас по рюмке беленькой бахнем, а потом можно и чаю с пирогами.

Выпив, закусив и немного расслабившись, друзья выбрались из кабацкого чада на свежий воздух. Даже для привычного к куреву Артема такой мощный духан оказался немного чересчур. Про Вяче и говорить нечего. Он едва высидел и запросился «на воздух» сразу, как только они доели пироги.

Торопов, будучи человеком военным, собрав «мысли в кучу», разом вывалил их на друга:

— Вяче, понимаю, мы устали, но все равно надо диспозицию на текущий момент обсудить. По пунктам.

— И чего делать будем? — немного растерянно спросил Славка.

— А я знаю? Кто у нас краевед и аспирант?

Постояли молча, Торопов закурил. Сил на дальнейшие разговоры не осталось. Слишком уж богатым на события выдался день. Но больше всего их внутренне трясло от событий вечера. До этого дня ни одному в настоящем деле бывать не приходилось. Ни убивать, ни быть под огнем. Ни разу. Так что это «боевое крещение» теперь отдавалось в руках и ногах.

Вскоре на крыльцо выбрался какой-то мужичок, без затей развязал гайтан на штанах и принялся щедро поливать травку, журча прямо со ступеней. Закончив со своим делом, он оглянулся на стоящих поблизости друзей и неожиданно сморщил нос. Видно было, что мужик изрядно пьян, но все же его не шатало. Он сделал пару шагов навстречу Славке и еще раз шумно потянул носом, едва не закашлявшись.

Постояв некоторое время, заявил, без всякого политеса.

— Тебе бы постираться и помыться надо, господин хороший. Больно уж ты вонюч.

Славка сначала растерялся, не зная как реагировать, но потом хмыкнул и согласно качнул головой.

— Есть такое. Только ты то мне зачем это сказал, в морду давно не получал али помочь желаешь?

— Драться мне ни к чему. Я человек сурьезный. А вот помочь хорошим людям — это мы завсегда рады. Баньку сегодня буду топить, жена у меня прачка, все твое шмотье в порядок приведет, не сумлевайся.

— А переночевать места не найдется на двух человек?

— Отчего ж не найтись? Обязательно найдется и в самом лучшем виде.

— Тогда так, мы сейчас прикупим всякой еды, бубликов, кусок сахара и заварки чайной. А потом пойдем к тебе, радушный хозяин и попаримся. Сколько нам эта радость встанет?

— Рупь вместе с ночевкой и столом за двоих. А за стирку — еще двугривенный.

— Годится. Пошли тогда, чего тянуть? Только скажи, хоть, как тебя звать?

— Семен Савкин сын Иванов. Плотничаю тут, домишки ставлю, сараи да конюшни. Заборы опять же и ворота. Могу и колодец срубить.

— Это дело доброе. Правильное. Ладно, Семен, сын Иванов, пошли уже, помыться страсть как охота.

* * *

Напарившись, друзья уселись на лавку у бани и расслабленно уставились в черное, звездно-лунное небо.

Впервые за три дня они никуда не бежали, не спешили и просто отдыхали, дыша полной грудью чистым, не испорченным городским смогом и пылью сибирским воздухом.

— Самое время нам подумать, чего дальше делать. — Начал важный и давно назревавший разговор Торопов.

— Сразу тебе скажу, я из Омска не уеду.

— Из-за девки? — Проницательно и грубо, без обиняков, спросил Тёма. — Чего такого? Нужно тебе секса — вон вокруг сколько, молодых да ядреных. А еще в городе целая улица борделей на любой цвет и вкус. Правда, бабы большей частью излишне мясистые, на мой вкус… Но если гормоны поддавливают…

— Это все не про то, Артем. И не девка она, прошу, так не называй Варвару больше никогда. Чего смотришь? Да, в полиции мне сказали, что зовут ее Варвара Дмитриевна Белозерова. Из обедневших дворянок.

— Что, на благородных потянуло? — С неубывающим сарказмом и цинизмом перебил друга Торопов.

— Нет. — Терпеливо и словно не заметив грубости Артема, отозвался Вяче. — Не про то совсем разговор.

— Да что тебе в ней? Всего и увидел за стеклом молодку и поплыл, как свечка восковая… Что там может быть такого важного?

— Вот ты спрашиваешь про девушку… Давай поясню. Была у меня история еще на третьем курсе универа. Познакомился с одной феминой из технологического института. Спортсменка, туристка, просто красавица и умница, ну, и далее по списку… Закружила мне голову по полной. И что характерно — правильная, типа. Не то, что секс, даже целоваться особо не позволяла. Так чуток потискать и за ручку подержать. А там было за что другое ухватиться, сразу поясню. Такие формы, закачаешься. Натурально красотка.

И понимаешь какое дело… Охмуряла она меня знатно. Играла. Распаляла мое юное воображение до невозможности, а потом обламывала. Вроде как она правильная и до свадьбы ни-ни. Я уж думал или взорвусь, или ее изнасилую. Чего делать? Жить без нее не могу, во снах мне является, да еще и в разных соблазнительных образах.

Решил жениться. Хата у меня тогда уже была. Наследство от прабабки. С деньгами скромно, но не сказать, что голяк. Но опять же — спешить не хотел. А тут вроде без вариантов. Надо, и точка. Страсть. И уж было собрался кольца покупать и предложение делать… Все к тому шло… короче.

А тут как-то пошел в клуб ночной, смотрю, моя без пяти минут невеста с каким-то лысым клоуном с пальцами, обсаженными золотыми гайками, заигрывает, а потом и вовсе на танцполе такие обжиманцы и эротические па выдает, что аллес. Стою, обтекаю, смотрю. Думаю, дальше-то чего? И это моя нравственная высокая любовь?

— И чего потом? — Увлекшись рассказом, поторопил друга Артем.

— Да все просто. Подрыгались они и пошли в темный уголок. А там, сам понимаешь. Подхожу, а мажор уже хозяйство расчехлил, а эта курва трусишки стянула и готова к употреблению. Ну я шагнул к ним, хотел убить, потом плюнул — не стоит она того, и ушел.

А спустя пару дней она ко мне заявилась. Типа объясняться и доказывать, что я все не правильно понял.

Молча сто баксов на столик положил и ширинку расстегнул, а сам сел в кресло и типа — давай, выбирай. Она сначала изобразила возмущение, даже типа уйти хотела. Но смотрю, в глазах блеск. Короче, отработала она сотню, а потом еще добавить пришлось, такая затейница оказалась.

Я вообще против продажной любви, но тут надо было — чтобы до конца из моей тупой башки эту тварь вытравить.

Вот такая история. Так что с тех пор к девушкам у меня отношение ровное. Употребительное, я бы даже сказал. Никаких иллюзий и сантиментов.

А тут сам не пойму, чего со мной случилось. Может, какой-то эффект от переноса в прошлое? Как гром среди ясного неба. Бац и такая волна захлестнула, что только держись! Цунами. Поневоле задумаешься… Так что никуда я из Омска не уеду без нее. Ты меня правильно пойми. Она мне нужна. Понимаешь? Так что, если ты настроен сменить место дислокации — я не буду возражать и даже готов тебе в качестве моральной компенсации отдать все деньги.

— Опять чего-то умное сказал? Вяче, харош балаболить. Спать пора. Устал я. И еще раз скажу, только учти, больше повторять не буду — вместе попали, вместе и выгребать. Морской закон. Уяснил?

— Я знаю, Тема. Просто надо было это сказать. Вот и сказал. Каждый принимает решение сам.

— Да я и не против в городе остаться. Так что не мороси зазря. Родной же Омск. И я, и родители, и деды-прадеды тут родились. Мы — Тороповы — из местных старожилов.

— Знаешь, с детства меня манило прошлое. В советское время оно казалось навсегда ушедшим и каким-то странным, что ли. А в девяностых многое стало возвращаться. Но не про то разговор. Так вот. Я всю жизнь изучал наше прошлое. Историю России и Омска. Понимаешь? Моя голова битком набита сведениями. Их только надо структурировать и рассортировать по времени. Смотри, мы знаем, что ждет нашу страну. Российскую Империю. И всех этих людей. Поголовно. Но до 1917 еще семь лет.

— Шесть, — внес коррективу педантичный Торопов.

— Пусть шесть, — терпеливо согласился с другом Вяче.

— Ты хочешь спасти империю Романовых? — Вопрос Артема прозвучал одновременно очень четко и несколько обвиняюще. Словно в таком желании имелся некий преступный умысел.

— Да. Нет. Не знаю. Как получится. Я иллюзий не строю. Деньги у нас есть, но это гроши. Ты знаешь, какой доход у одного только товарищества братьев Елисеевых в эти годы? Триста миллионов рублей… Один только магазин в Питере обошелся им в семь миллионов. И что там наши сотни тысяч? Считанные гроши…

— Тогда зачем? Почему не уехать хотя бы в Финляндию? Она сейчас в составе Империи, но в 1917 там все будет ровно. И потом тоже — никаких рисков — идеальная локация для развития.

— Даже за вычетом того, что без Вареньки я никуда отсюда не уеду. Просто хочу жить здесь. Пусть всего шесть лет, но в этом мире. Которого уже никогда не будет потом. Понимаешь? Он уйдет навсегда. Мы можем воспользоваться единственным шансом. А к чухонцам мы всегда успеем свалить. Или еще куда подальше. Времени достаточно. К слову, про финнов. В восемнадцатом войска Маннергейма устроят в Выборге настоящую резню русских. Перебьют множество ни в чем не повинных обывателей, якобы связанных с красными.

— Не знал… — Задумчиво отозвался Тёма.

— Это да. Не самая известная история. Но имела место быть. Сколько там расстреляли народа, сказать сложно. Называют цифры от пяти тысяч до четырех-пяти сотен человек. И не только рабочих и красногвардейцев. Били всех — детей, женщин, священников православных.

— Кровавые времена предстоят нашему народу.

— Не то слово. Возвращаясь к нашей теме. Если прагматично подойти. Мы с тобой свободно владеем только русским. Ты немного на инглише шпрехаешь, я мал-мала парле ву франсе. Но это так — в пользу бедных. Значит, именно здесь нам проще всего будет осваиваться и развиваться. Раз. Дикий Восток — по аналогии с Диким Западом — сейчас — после строительства Транссиба — золотое дно. Тут можно сколотить огромное состояние в считанные годы. Поэтому сюда и едут из многих стран Европы дельцы и авантюристы. Это два. Я действительно очень много знаю именно об этом периоде омской истории. Начало 20-го века. По финнам — почти ноль. Само собой, в голове много и в целом по истории — России и мира. Но вот такую детализацию я больше ни по какому другому региону не дам. Это три. И подальше от столиц, от политики, от всяких заморочек. А главное — я просто люблю Омск. Как и ты, к слову. Это четыре.

— Положим, ты меня почти убедил. Возможно, я смогу повторить кое-что из будущего. По крайней мере, попытаюсь. И место жительства особой роли не играет. Патенты оформлять личного присутствия тоже не требуется, были бы деньги. Но промышленной базы в Омске маловато. Тяжело будет развернуться. Вот, например, для изготовления простейшей радиолампы требуется стеклодувная мастерская, вакуумный насос и куча разнообразных материалов, типа никеля, тория, магния и вольфрама. Где всё это взять в Омске? А между тем, радио в этом времени — весьма реальная тема. Точнее, её тут пока нет. А сколько можно заработать на связи без проводов? А на радиовещании в мире газет? Телевизор то я точно не сваяю. Опять же, можно тракторами заняться. Даже танками. Этого тоже пока ещё нет. Самолёты не трогаем. Я птица сухопутная, хоть и в ВВС служил…

— Ну вот. Мысли у тебя аж фонтанируют. И раз уж мы договорились, то сразу просьба — ты знаешь, я без машины не могу. Все эти экипажи и прочие верховые под седло — не ко мне точно. Но нынешние авто-кабриолеты — это даже для меня перебор. Пыльно, мокро, ветрено и холодно. Короче, у меня к тебе огромная просьба — замастырить нормальную машину — купе. Или даже лучше пикап. Заодно и для дела сможем применять, и кататься.

— Не хило ты разогнался, Славка. Я же не инженер.

— А чего мелочиться? Ты же знаешь, как устроена машина. Значит, можешь повторить.

— Какие же вы гуманитарии всё же… Ну допустим. Тогда нам нужен свой цех-мастерская. И оборудование. И люди. И… — Артём стал загибать пальцы.

— Все будет. Достану, хоть из-под земли. Тёма, мы скоро начнем ворочать миллионами, я тебе гарантирую.

— Ловлю на слове, партнер, хе-хе. Но за результат не отвечаю. Получится трактор — будешь на тракторе рассекать по проспекту.

— Да лишь бы в нём сиденья были мягкие и не надо было говорить «но» и «тпру». — Неожиданно он замолчал, а потом, широко улыбнувшись, сказал. — Знаешь, одно ясно — скучать нам не придется.

— Это точно. Жизнь прямо таки бьет ключом и строго по голове…

— Ладно, пошли спать. Вроде хозяйка нам уже организовала лежанки в сенях. Устал я просто до невозможности.

Вместо эпилога

Следующим утром.

— Газетку читал сегодняшнюю?

— Не успел еще.

— Держи, ознакомься, так сказать. Пресса освещает наши приключения. Таинственные герои. Однако… Зорро, епрст…

Заголовок и в самом деле вышел звонкий…

КРОВАВОЕ ОГРАБЛЕНІЕ ОМСКАГО ПОѢЗДА!

Вчера, седьмого числа точно по расписанію въ 20 часовъ 12 минутъ съ Омскаго городского вокзала отправился регулярный составъ по горветке. Многочисленныя пассажиры мирно и беззаботно, а кто и устало послѣ долгаго трудового дня, разсаживались, занимая свои мѣста. Ничто не предвѣщало бѣды. Обычнѣйшій, рядовой сюжетъ, скажете вы, дорогой читатель?

Но стоило паровозу дать послѣдній гудокъ и тронуться съ мѣста, какъ грянула буря! Произошла истинная трагедія. Шайка изъ пяти вооруженныхъ грабителей безпрепятственно смогла купить билеты и проникнуть въ вагоны.

Спрашивается, куда смотрѣла полиція и дорожная жандармерія? Или онѣ годятся только избивать рабочихъ на демонстраціяхъ и забастовкахъ, сажать въ тюрьмы борцовъ за свободу, равенство и права трудящихся?

Итакъ, повторимъ. Пятеро (!!!) грабителей, поголовно вооруженныя револьверами и автоматическими пистолетами «Браунинга», спокойно сѣли на поѣздъ и устроили неслыханное по жестокости и кровавости нападеніе! По сообщеніямъ многочисленныхъ свидѣтелей, бандиты спокойно прошли сквозь первый и второй вагоны, а едва онѣ ворвались въ третій, какъ началась стрѣльба!

Первымъ началъ стрѣлять одинъ изъ бдительныхъ пассажировъ. Онъ даже сумѣлъ, цѣной своей жизни, уложить на мѣстѣ одного изъ членовъ шайки! Въ завязавшейся перестрѣлкѣ другіе пассажиры, несмотря на то, что большинство изъ нихъ, стремясь укрыться отъ смертельнаго ливня свинца, немедленно пали на полъ вагона, получили раненія, одинъ изъ нихъ погибъ на мѣстѣ.

Покончивъ съ сопротивленіемъ, бандиты выстрѣломъ въ упоръ тяжело ранили крупнаго фабриканта и торговца-меннонита изъ Ново-Омска. Завладѣвъ, судя по нѣкоторымъ даннымъ, крупной суммой денегъ, которую тотъ везъ съ собой, принялись грабить прочихъ пассажировъ несчастливаго вагона. Приготовьтесь! Начинается самая драматическая и невѣроятная часть нашего репортажа!

Свидѣтели въ одинъ голосъ повѣдали нашему корреспонденту, что внезапно вновь вспыхнула стрѣльба. Выстрѣлы звучали такъ часто, что казалось, сливались въ одну непрерывную очередь, словно изъ пулемета «Максима». Одинъ за другимъ, на полъ вагона замертво рухнули троѣ грабителей.

Уйти смогъ лишь одинъ, вѣроятно, ихъ главарь. Но и ему досталась мѣткая пуля отъ неизвѣстныхъ героевъ. Тяжелораненый въ плечо, онъ бросилъ награбленное и вынужденъ былъ скрыться во тьмѣ ни съ чѣмъ! Его сейчасъ ищутъ, но мы съ вами, дорогіе читатели, знаемъ, какъ полиція умѣетъ раскрывать сложныя дѣла!

А что же полиція, спроситъ внимательный читатель? Гдѣ же грозныя жандармы изъ охраны желѣзной дороги? Онѣ явились слишкомъ поздно! И не только не смогли предотвратить преступленія, и отыскать по горячимъ слѣдамъ истекающаго кровью грабителя. Нѣтъ. Онѣ даже не сумѣли спасти пострадавшихъ въ ходѣ нападенія пассажировъ!

Пока раненыхъ везли въ Старую Городскую Больницу въ Больничномъ переулкѣ, одинъ изъ нихъ истекъ кровью и скончался! Ему даже не смогли сдѣлать перевязку! Не радѣніемъ господъ — охранителей, а слѣпымъ везеніемъ стало и то, что остальнымъ пострадавшимъ удалось получить помощь опытныхъ хирурговъ.

Срочно вызванныя въ клинику, онѣ безъ колебаній, какъ и велитъ клятва Гиппократа, встали, несмотря на поздній часъ, къ операціоннымъ столамъ! И блестяще выполнили свой врачебный и гражданскій долгъ!

Самый трудный изъ паціентовъ — тотъ самый промышленникъ изъ Ново-Омска прооперированъ. Пуля изъ его груди извлекли, рану обработали. Сейчасъ состояніе раненого оцѣнивается хирургами какъ стабильно тяжелое. Остальнымъ пострадавшимъ также оказана необходимая помощь.

Кто же были неизвѣстныя герои, вставшія на пути грабителей и столь стремительно расправившіеся съ жестокими бандитами? Этого мы пока не знаемъ. Дѣло въ томъ, что онѣ, а по нѣкоторымъ сообщеніемъ, героевъ было двое, предпочли скрыться, не назвавъ именъ и не показавъ своихъ лицъ.

Впрочемъ, одна изъ свидѣтельницъ, молодая дама, призналась намъ анонимно, что, несмотря на темноту и опасность успѣла разглядѣть мужественные и благородные черты одного изъ героевъ. Но категорически отказалась сообщать свѣдѣнія полиціи, искренне убѣжденная, что ея спасители — смѣлые борцы противъ самодержавія и настоящіе революціонеры. Вѣроятно, онѣ скрываются отъ охранки, находясь въ Омскѣ на нелегальномъ положеніи или того больше — онѣ бѣжавшіе изъ царскихъ застѣнковъ политическіе заключенные. Силою обстоятельствъ оказавшись въ опасной для рядовыхъ людей ситуаціи, герои-соціалисты проявили всё лучшее, что можетъ быть въ настоящемъ гражданинѣ! Твердость, смѣлость и сознательность! Вся общественность Омска апплодируетъ вамъ стоя!

Ваня Веселый

Конец 1 книги

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/162376

Content

Антон Перунов Дикий Восток. 1910. Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene