Жорж Минуа

Дю Геклен

Припомните, с кем предстоит вам бой:

С бродягами, с отребьем, с беглым сбродом,

С бретонской рванью, подлым мужичьем,

С блевотиной объевшейся страны

Толпой насильников, разбойной шайкой.

Уильям Шекспир, Ричард III, V, 3.

Введение

Слава Дю Геклена обратно пропорциональна количеству достоверных сведений о нем. Однако его первая биография была написана одним из его современников, Жаном или Жакмаром Кювелье, примерно между 1380 и 1387 годами. Эта бесконечная поэма из двадцати пяти тысяч строк La Vie du Vaillant Bertrand Du Guesclin (Жизнь доблестного Бертрана Дю Геклена) стоит у истоков полумифического образа Дю Геклена, построенного на нескольких анекдотах, популярных в школьных учебниках до начала 1960-х годов: уродливый мальчик, опрокидывающий семейный стол, хитрый бретонец, который захватывает замок, переодевшись в дровосека, рыцарь, за которого назначается огромный выкуп и объявляется, что все ткачи Франции будут работать, чтобы собрать его, отважный коннетабль, который выбивает англичан из Франции, и который умирает, взяв крепость, ключи от которой приносят ему на смертном одре… В коллективном сознании Дю Геклен остается "добрым" коннетаблем "мудрого" Карла V, чем-то средним между бретонским Робин Гудом и средневековым Баярдом.

Этот образ нуждался в серьезном пересмотре, о чем Филипп Контамин заявил в 1980 году в статье с провокационным названием Bertrand Du Guesclin, la gloire usurpée? (Бертран Дю Геклен, присвоение славы?)[1] Выдающийся историк задал несколько вопросов о том, как складывалась репутация коннетабля, предположив, что она была придумана определенными придворными кругами в начале правления Карла VI, в частности, в окружении герцога Орлеанского.

Без преувеличения Дю Геклен относится к категории народных лидеров. В 1666 году Поль Хэ дю Шатле провел параллель между коннетаблем и принцем де Конде, между Кошерелем и Рокруа. "Они — два величайших полководца своего времени", — написал он. Сравнение покажется вам чрезмерным. Тем не менее, стоит отметить, что это сравнение означает, что Дю Геклен, как и Конде, знал, как наилучшим образом использовать средства, предлагаемые его временем, с целью достижения наибольшей военной эффективности. Сочетая использование хитрости, запугивания, грубой силы, дерзости, быстроты решений и исполнения, он добивался поставленных перед ним задач: если в 1380 году Кастилия была верным союзником Франции, если жизнь в королевстве стала немного более безопасной, если у англичан остались во владели только Кале, Шербур, Брест и Бордо, то это стало возможным прежде всего благодаря Дю Геклену. Какой военный гений мог бы сделать для Франции лучше, имея в своем распоряжении столь скудные средства?

Говорят, что он был только исполнителем. Но тактика, и даже в значительной степени стратегия ведения войны, принадлежала ему: атаковать только тогда, когда у тебя есть преимущество, делать это решительно, быстро добиваясь победы. Это был более разумный подход, чем подход Карла V, который заключался в систематическом избегании любых боевых действий, что приводило к риску разорения страны и затягиванию войну на неопределенный срок.

Хороший знаток людей, Дю Геклен умело сочетал рыцарский кодекс и реалистичные методы ведения войны наемниками, отдавая явное предпочтение последним. Он знал, как сделать так, чтобы его принимали и уважали в обоих мирах — и в мире принцев, и в мире бандитов. Не комплексуя по поводу первых, не испытывая отвращения ко вторым, он внушал доверие всем, своей компетентностью и спокойной силой. Простой, прямой, жестокий, неспособный к двуличию, он представлял собой цельную глыбу гранита. Абсолютно преданный в эпоху, изобилующую предательством, он являлся идеальным коннетаблем для короля и проявлял неизменную верность ему. Он был настоящим воином, и не кем иным. Жестокий, порой кровожадный, он был способен расправиться с сотнями людей, как хладнокровно, так и в гневе, но всегда в во время войны, чтобы наказать или запугать противника. Без войны Дю Геклен, вероятно, был бы мелким дворянином-мародером.

Поэтому необходимо было заново проанализировать жизнь коннетабля и его роль в истории. Как это часто бывает, и об этом вряд ли стоит сожалеть, в результате вместо устоявшихся представлений возникли новые вопросы. Но этот анализ был бы невозможен без критического исследования основополагающей работы Кювелье, единственное издание которой датируется 1839 годом[2]. Работа над таким монументальным произведением требовала смелости, компетентности и необыкновенного терпения. Жан-Клод Фокон, профессор средневековой литературы из Университета Тулузы, заслуживает самой высокой похвалы за выполнение столь колоссальной задачи. Три тома его труда представляют собой окончательное заключение о тексте поэмы Кювелье, его происхождении, особенностях, исторической и литературной ценности[3].

Вслед за Жан-Клодом Фоконом, давайте подытожим, что мы можем ожидать от поэмы Кювелье. Прежде всего личность автора. Кем был этот Кювелье? "Вероятно, священнослужитель, весьма близкий к Двору, знающий, как обращаться с щепетильностью великих, и использующий прямые и оригинальные свидетельства о Дю Геклене. […] Он безоговорочно поддерживал короля Франции и соответствовал менталитету своего времени, с его усталостью от затянувшейся войны, критикой церкви и ненавистью к евреям; он все еще испытывал ностальгию по крестовым походам. Его культурный уровень был довольно высок, но особенно хорошо он был знаком с эпическими произведениями своего времени, некоторые из которых, должно быть, были написаны в среде, очень близкой к его собственной"[4].

Этот священнослужитель, вероятно, не был лично знаком с Дю Гекленом, но которого он мог видеть во время своих визитов в Париж. Почему же он решил написать эту биографическую поэму? Некоторые предполагают, что это был заказ от молодого герцога Орлеанского, большого поклонника коннетабля. Жан-Клод Фокон более точен: "В конце концов, мы склоняемся к гипотезе, которая вызывает меньше всего возражений и лучше всего отражает необычайно изменчивый характер, рукописных традиций: Кювелье, был профессиональным писателем, очень близким ко двору, воспользовавшимся смертью коннетабля как очень красивой и легко продаваемой темой, даже если предположить, что его оригинальный текст сознательно изменялся переписчиками, возможно по заказу"[5].

Каковы были источники Кювелье? Несколько точных деталей указывают на его личные воспоминания, в частности, о пребывании Дю Геклена в Париже. Это придает достоверность литературному портрету коннетабля. Однако в большей части своего рассказа Кювелье использует устные свидетельства, о чем он сам неоднократно заявляет; особенно ценными являются свидетельства секретарей Дю Геклена, таких как Эли, которые писали его письма и читали их ему. Он, конечно, также использовал свидетельства герольдов — средневековых военных "репортеров", которые отвечали за составление и распространение отчетов о сражениях. Примечательные подробности, касающиеся сражения при Кошереле, в частности, указывают на свидетельства его участников. Наконец, Кювелье несколько раз заявляет, что он использовал письменные источники, такие как тексты на латинском из архивов Сен-Дени. Как считает Жан-Клод Фокон, это могут быть, продолжатель Chronique de Richard Lescot (Хроники Ришара Леско), продолжатель хроник Гийома де Нанжи, третья часть хроник Жана де Венетта, а также некоторые другие тексты, использованные в Chronographia Regum Francorum (Хронографе королей франков), монахом-бенедиктинцем из Сен-Дени.

Насколько мы можем доверять Кювелье? Его предрассудки достаточно видны ― это враждебность к церкви, особенно к светскому духовенству и иерархии, ненависть к иудаизму, женоненавистничество, которое проявляется во многих эпизодах. Он интересуется только публичной деятельностью, полностью игнорируя личную жизнь Дю Геклена. Он разделяет с некоторыми современниками увлечение крестовым походом, в котором видит лишь борьбу с язычеством, и посвящает, например, 45 % своего текста испанской экспедиции, тогда как она занимала не более 5 % карьеры Дю Геклена.

Кювелье также искажает правду, иногда намеренно, приписывая Дю Геклену больше полномочий по принятию решений, чем он имел. Он приукрашивает факты, увеличивает цифры и, прежде всего, делает намеренные пропуски: это очевидно для последних лет жизни коннетабля, где остается огромный пробел между 1373 и 1379 годами, тем самым умалчивая о событиях, которые могут очернить память его героя.

Хронологическая и географическая неточность является для нас еще одним большим недостатком его поэмы; идентификация мест часто затруднена, ошибки и путаница многочисленны: достаточно сказать, что Кювелье говорит о Толедо как о морском порте! Он никогда не указывает даты, иногда путает порядок событий и искажает имена людей до неузнаваемости в некоторых случаях: маршал Одрегем может с одинаковым успехом стать как "Drandehan", так и "d'Andrehan", или принять пятнадцать других различных форм. В восьми оригинальных рукописях насчитывается почти тридцать вариантов этого имени.

Добавим, что произведение Кювелье задумано как chanson de geste, и поэтому оно следует определенным условностям, которые могут способствовать искажению фактов. Упомянем значительное место в поэме, отведенное сверхъестественному и чудесному, предзнаменованиям, предвестиям и разным гороскопам, некоторые из которых биографы коннетабля до сих пор принимают как исторические факты: Тифен предсказывает блестящее будущее Бертрана по звездам; обращенная еврейка предсказывает ему славу; Карл де Блуа видит во сне свое неизбежное поражение и т. д. Эти приемы вполне понятны для конца XIV века; странно, что они были подхвачены биографами нашего времени.

Поэму Кювелье следует использовать с бесконечными предосторожностями, однако она, тем не менее, представляет собой незаменимую историческую ценность. Во-первых, потому что Кювелье часто единственный из хронистов кто упоминает события, истинность которых подтверждается дипломатическими или архивными документами. Иногда он является даже более надежным источником, чем его современник Фруассар. Приведем два примера. Прежде всего, Кювелье настаивает на неграмотности Дю Геклена, говоря, что письма коннетабля ему читал секретарь или аббат. Этот момент оспаривался некоторыми историками, ссылавшимися на выражения, встречающиеся в рукописях, в которых говорится, что Бертран "приложил руку" к такому-то и такому-то документу, или письма от него заканчиваются словами "написано моей рукой", или "мы подписали эти письма собственноручно". Жан-Клод Фокон справедливо оценивает эти словесные формулировки, которые указывают на то, что документ действительно является выражением воли отправителя, и приходит к выводу, что максимум, что умел Бертран, это начертать свою подпись[6]. Другой пример: согласно Кювелье, посвящение Дю Геклена в рыцари произошло в 1357 году, после осады Ренна и обряд выполнил сам Карл де Блуа. Другая традиция, появилась в XVI веке благодаря Бертрану д'Аржантре: утверждавшему, что Бертран был посвящен в рыцари пикардийским рыцарем Элестром дез Маресом в 1354 году в замке Монмуран. Жан-Клод Фокон рассматривает обе эти гипотезы и делает вывод в пользу Кювелье[7].

Использование Кювелье создает очевидную практическую проблему, связанную с текстом и языком. Сохранилось восемь рукописей поэмы разной длины, с более или менее значительными изменениями[8]. Мы будем опираться на версию Национальной библиотеки. Но этот текст, написанный на среднефранцузском языке XIV века, с архаичными чертами и старыми формами, с отрывками на пикардском диалекте, почти непонятен современному читателю. Поэтому мы систематически модернизировали цитируемые стихотворные отрывки, сохраняя их смысл. Для других хроник, в частности, для хроники Фруассара, которую легче понять, мы сохранили первоначальный вид, в котором она была издана J.A.C. Buchon в 1837 году.

Дю Геклен, конечно же, появляется в других хрониках XIV и начала XV веков, что позволяет перепроверить эти источники, которые слишком часто расходятся или даже противоречат друг другу. Это Chronique normande (Нормандская хроника), написанная между 1368 и 1372 годами знатным капитаном на службе королей династии Валуа, Vie du Prince Noir (Жизнь Черного принца), английский источник, связанный с герольдом Чандосом, свидетелем событий, Grandes Chroniques de France (Chroniques de Jean II et de Charles V par Pierre d'Orge-mont), (Большие французские хроники, Хроники Иоанна II и Карла V Пьера д'Оржемона), Chronique catalane (Каталонская хроника) Педро IV Арагонского, Chroniques des rois de Castille (Хроники королей Кастилии) Педро Лопеса де Айяла, Chronique du bon duc Louis de Bourbon (Хроника доброго герцога Людовика де Бурбона) Кабаре д'Орвиля, Livre des fais et bonne meurs du sage roy Charles V (Книга дел и добрых нравов мудрого короля Карла V) Кристины Пизанской, Chronique de Saint-Brieuc (Хроника Сен-Бриё), Chronique anonyme de Du Guesclin (Анонимная Хроника Дю Геклена), Chronique du Mont-Saint-Michel (Хроника Мон-Сен-Мишель), Le Livre du bon Jehan duc de Bretagne de (Книга доброго Иоанна герцога де Бретани) Гийома де Сент-Андре и др. Их полный список приведен в библиографии. В этом ансамбле Фруассар, с его известными достоинствами и недостатками, очевидно, незаменим, при условии, что его высказывания будут постоянно проверяться. Наконец, есть официальные неопровержимые документы, которые подтверждают или опровергают хроники, и которые обеспечивают более прочную основу для понимания. Эти письма и указы, большинство из которых хранятся в Национальном архиве, и часто публиковались: в XVII веке — Полем дю Шатле, в XVIII веке — Пьером Морис де Бобуа, в XIX веке — Шаррьером и Бераром. Мы воспроизводим некоторые из них в конце книги, чтобы дать представление об этом виде административной литературы, которая была столь же утомительной для чтения в XIV веке, как и сегодня.

На первый взгляд, недостатка в документах нет. Однако все они очень сухи и скудны, и оставляют много неясностей. Отдельные эрудиты не преминут оспорить конкретную дату, конкретное место, конкретное дело, возможно, с полным основанием, такова их роль. Будем надеяться, что мы сохраним чувство меры.

Глава I.

Бретань, около 1320 г.

Дю Геклен был современником того катастрофического периода европейской истории, который называется XIV веком. Ему, прирожденному воину исполнилось двадцать лет, когда началась Столетняя война, без которой он был бы никем. Он также пережил Черную смерть и ее рецидивы, а также несколько случаев масштабного голода и климатических катастроф, которые сделали позднее Средневековье зловещим временем.

1320–1380 годы были переходным периодом в Западной Европе. Ценности классического Средневековья дали трещину, в то время как ценности современного мира все еще оставались лишь очень смутными и невнятными тенденциями. Начиналось рождение современности, но XIV век ощущал лишь боль этого рождения, не представляя, каким будет новый мир. Это был смутный период, экстравагантный во многих отношениях, время перехода и, следовательно, дисбаланса, контрастов и противоречий. Это также было увлекательное время, с романтическими порывами, которые так нравились историкам XIX века. Благодаря им из архивов было извлечено множество фактов, но из-за них же интерпретация этих фактов часто была искажена. Эти энтузиасты, Мишле, Лависс и Ла Бордери, переосмыслили XIV век через современные им представления, отмеченные национализмом, религиозными и светскими распрями.

Дю Геклен был противоречивой личностью, которая являлась одновременно продуктом и свидетелем своего времени и места действия. В течение примерно сорока лет его полем деятельности была небольшая часть территории восточной Бретани, которую он практически никогда не покидал, — что, примерно соответствует бассейну реки Ренн, от залива Мон-Сен-Мишель до среднего Вилена.

Густонаселенная сельская местность

Бретань в 1320-х годах была относительно спокойным и процветающим регионом. В течение более чем столетия ни одна серьезная катастрофа не потревожила эту слегка холмистую, открытую местность, которая еще не была покрыта небольшими рощами. Повсюду преобладала система обширных полей с ее общинными методами обработки, перемежавшаяся обширными лесами. В течение многих лет эти леса были и укрытием, и местом подвигов Дю Геклена. Они, конечно, поредели со времен раннего Средневековья, но во внутренних районах полуострова все еще сохранились обширные лесные массивы: леса Хардуин, Лудеак, Кинтен, Лануэ, Паимпон и Хермитаж, которые являлись остатками древнего леса Броселианда, усеянного мегалитами и воспоминаниями о Мерлине и Вивьен. Лес Лудеак до сих пор занимает 20.000 гектаров; на западе другие лесные массивы, такие как Уэльгоат, продолжают его вместе с болотами Арре и Монтань-Нуар. Независимо от того, были ли это сеньориальные или герцогские леса, они были далеко не безлюдными. Там работали и жили гончары, стеклодувы и металлурги; крестьяне собирали дикие фрукты и разводили свиней: в 1385 году в сеньориальных счетах упоминается, например, 3.485 свиней в лесу Ла Герш. В лесных хижинах жили сапожники, печники и угольщики, там же охотились браконьеры, и все вместе они собирали дрова. В лесах пронизанных просеками, болотами, прудами, иногда располагались усадьбы местных сеньоров, как в Компере или Трессоне, в лесу Паимпон.

Города и регионы Бретани, связанные с деятельностью Дю Геклена

В начале XIV века Бретань была густо населена. К 1320 году бретонцы не пережили ни голода, ни эпидемий. Вероятно, территория даже достигли максимального количества жителей, которое могла выдержать экономика того времени: некоторые люди уже были вынуждены эмигрировать в соседние провинции и в Париж, обеспечивая специализированные рабочие контингенты, такие как землекопы Ламбаля, а вскоре и наемных солдат. Имущество и земельная собственность дробилась между наследниками, ставя крестьян и мелких дворян в затруднительное положение. Первые цифры подтверждающие это явление, к сожалению, относятся к концу века, после Черной смерти и гражданских и внешних войн. Они основаны на налоговых регистрах, в которых перечислены "очаги" или домохозяйства. Если взять усредненную цифру в пять человек на очаг, то общая численность населения герцогства в 1392 году составила бы 1.250.000 человек. Если мы предположим, что численность населения около 1320 года составляла от 1.300.000 до 1.400.000 человек, это будет близко к истине. Плотность населения составляла такими образом 40 жителей на км², что было очень много. На побережье эта плотность, вероятно, превышала 50 жителей на км², но контраст между Армором (побережье) и Аргоатом (внутренние районы) был гораздо менее разителен, чем сегодня.

Население было разбросано по множеству хуторов, расположенных в основном вблизи побережья. На малопродуктивных землях внутренних районов, где часто практиковался двухгодичный севооборот в сочетании с выпасом овец и коз, урожаи были невелики. В более плодородном бассейне реки Ренн разведение крупного рогатого скота велось довольно интенсивно. На побережье выращивание овощей и четырехлетний севооборот зерновых создавали впечатление изобильности. Выращивание винограда культивировались повсюду, по нижнему течению реки Луары, а также в пригородах Ванна, Витре, Ренна и на склонах Ранса. На ручьях были установлены водяные мельницы, появились ветряные мельницы: об одной из них сообщается в Поммерете, недалеко от Сен-Брие, в 1319 году. Ремесленное производство, которое обеспечивало своей продукцией, сельскую местность присутствовало повсеместно, а изготовление текстиля (из конопли) даже позволяло осуществлять некоторый экспорт. На возделываемых полях преобладала "крупная пшеница" (пшеница, ячмень, рожь, овес) и то, что в государственных счетах называлось "мелкой пшеницей" (бобовые, фасоль и горох), причем в прибрежной зоне урожайность была намного выше.

Урбанистический бум

Города Бретани были маленькими и редкими: доля городских жителей оценивается в 6,5 %, или 80.000 — 85.000 человек суммарно. Большинство городов имели менее 5.000 жителей, как показала работа Ж.-П. Легуэ: 3.000 в Морле, 4.000 в Генгаме, Фужере, Геранде, 5.000 в Ванне, 1.700 в Ламбалле, 1.200 в Бресте, 1.000 в Оре, 900 в Эннебоне. Два крупных города Ренн и Нант имели 13.000 и 14.000 жителей соответственно .

Большинство городов имели укрепления. В XIII веке были проведены масштабные работы по модернизации городских стен, чтобы обновить оборонительные сооружения и охватить стенами новые пригородные районы, возникшие в результате роста городов. Герцоги, а также крупные бретонские феодалы стояли у истоков этой волны военного строительства: виконты Роган возводили крепостные стены в Ла-Шезе, Понтиви и Рогане; бароны Фужер, сеньоры Ре, Малеструа, Пон-л'Аббе и Клиссон, епископы Доля, Кемпера, Сен-Мало и Ванна — все они возводили стены и укрепления. В Нанте галло-римская стена была расширена, и теперь город, обнесенный стеной, занимал двадцать четыре гектара. В Ренне также была восстановлена галло-римская стена, которую укрепили шестью башнями, соединенными куртинами. Однако длительный период мира, последовавший за возведением этих сооружений, не способствовал их сохранности. К 1320 году большинство городских защитных сооружений обветшало и, прежде всего, утонуло в гражданских постройках из-за роста пригородов.

Эти пригороды развивались на протяжении нескольких сотен метров вдоль дорог, ведущих к укрепленным воротам. Они были населены ремесленниками, часто селившихся в специализированных районах: кожевников, кузнецов, ткачей и солеваров, как в Оре, Ламбалле и Генгаме, на берегах небольшой местной реки. Во время войн эти пригороды становились первыми жертвами военных операций: не имея защиты в виде стен от осаждающих, они систематически разрушались осажденными, чтобы облегчить оборону обнесенного стеной города.

Городской пейзаж представлял собой сочетание перенаселенности и беспорядка. Чаще всего главная улица, или "grande rue", местами расширялась до общественной площади, где в XIII веке были организованы рынки. Основными сооружениями религиозного характера были монастыри нищенствующих орденов, церкви и соборы, многие из которых все еще находились в стадии строительства, так как с начала века увеличилось количество перестроек и пристроек.

Большинство крупных бретонских городов расположены в устьях рек по которым можно было плавать далеко вверх по течению на скромных морских судах того времени. Портовая деятельность присутствует практически везде: в Сен-Мало, Динане, Сен-Бриё, Генгаме, Трегье, Ла Рош-Дерьене, Ланьоне, Морле, Сен-Поль-де-Леоне, Роскофе, Бресте, Кемпере, Кемперле, Эннебоне, Оре, Ванне, Редоне, Геранде, Ле Круазике и Нанте. С XIII века эти небольшие порты постепенно становятся частью международной торговли, через них экспортируют соль, свежую, сушеную или соленую рыбу, зерно, овощи, некоторые ткани, а импортируют вина из Сентонжа и Бордо, специи, нормандское или испанское железо, английское олово и камень из Кана.

Бретонские суда и моряки заходили во все порты Атлантического побережья и Ла-Манша. Таможенные записи Бордо свидетельствуют о 119 бретонских кораблях, грузивших вино в 1303–1304 годах, и 129 — в 1308–1309 годах. Они также встречались на южном побережье Англии и в Нормандии. С другой стороны, в бретонских городах постоянно селились иностранцы — итальянцы, испанцы и гасконцы, о чем свидетельствуют документы конца XIII века. Банкиры из Кагора открыли представительство в Ренне, а флорентийцы занимались обменом денег вплоть до Сент-Обена и Шатонеф-де-ла-Ноэ. В западной части Сен-Матье был очень активный порт, часто посещаемый англичанами. Выгодное положение герцогства Бретань не создавало впечатления, что в начале XIV века оно находилось на "краю света". На его побережье, усеянном рифами, останавливались ганзейские, английские, фламандские, испанские и итальянские купцы. Открытые для внешнего мира, бретонцы были хорошо осведомлены о европейских делах, в которых они играли значительную роль.

В городах развивались ремесленные производства: кожевенные фабрики, гончарные мастерские, верфи, строительство, плотницкое и кровельное дело привлекали все большее число рабочих рук. Росло число юристов. Буржуазия и церковники дополняли городской мир. Но Бретань не пережила коммунального движения, и города по-прежнему управлялись своими сеньорами. Из шестидесяти или около того городов герцогства в 1320 году двадцать восемь зависели от баронов, пятнадцать — от герцога, пять — от епископа, один — от монастыря (Редон), а десять или около того находились под коллегиальным управлением. Таков случай Сен-Мало, которым управлял епископ, с одной стороны, и капитул каноников — с другой. В 1308 году бюргеры попытались создать коммуну и обратились к герцогу в противовес епископу, но это был единственный пример в герцогстве и попытка быстро провалилась.

Множество мелких дворян

Социальная организация Бретани включала в себя определенное количество оригинальных черт, которые хорошо известны нам благодаря Très Ancienne Coutume de Bretagne (Очень древние обычаи Бретани), написанной около 1320–1325 годов, в период рождения будущего коннетабля. Это очень полное изложение бретонского законодательства, действовавшего в то время, дополненное исследованиями налоговых документов, договоров дарения и различных архивов, дает информацию о взаимоотношениях между различными социальными категориями.

Сельская жизнь протекала, конечно же, в рамках сеньории. В Бретани не было свободных земель, земель без господина, которые в других местах назывались "alleux". Здесь не было земли, не имеющей сеньора. Обычай гласил: "Никто не может и не должен иметь землю или другое наследство, не имея сеньора, и он должен пойти и подчиниться тому, кто является верховным владельцем этой земли, или тому, кто его представляет". Приморские сеньории сильно различались по размеру. Помимо герцогского домена и крупных церковных сеньорий, площадь некоторых из них превышала 5.000 или даже 10.000 гектаров. Тогда они состояли из множества земель и правообладаний, неразрывно связанных с соседними сеньориями, что было неизбежным источником конфликтов. Например, сеньория Ларгуэ в округе Ванна занимала около 40.000 гектаров, распределенных по восемнадцати приходам. Были и более мелкие сеньории, в округе Ванна их было около дюжины, имевших право на местное правосудие. Наконец в Бретани были распространены микро-сеньории: более трехсот таких было в округе Ванна, многие из которых имели площадь менее 20 гектаров и не обладали никакими правами юрисдикции. Иногда их называли "поместьями", "дворянскими местами" или "сеньориями".

Сеньории состояли из двух частей: "заповедного домена", эксплуатируемого непосредственно работниками или издольщиками, и земель, предоставленных в бессрочную аренду в обмен на определенные обязательства. Эти обязательства были двух видов. Некоторые из них были "вотчинами простолюдинов", как их называли здесь, или "féages", принадлежавшими крестьянам, которые отрабатывали барщину, платившими ренту и выполнявшими другие работы. Остальные были "mouvances", или дворянскими вотчинами, арендаторы которых являлись вассалами сеньора и были обязаны ему ему помощью, советом и военной службой. Некоторые земли оставались в распоряжении общины: это были "communes", о которых говорится в Coutume, и представляли собой, как правило, скудные болотистые пастбища, не огороженные, но принадлежащие сеньору.

Сеньор имел прерогативы: владение быками, голубятней, мельницей; он пользовался многочисленными правами, которые варьировались от одной земли к другой. Прежде всего, он обладал правом вершить суд в пределах своего владения. Крупные сеньоры вершили правосудие, касающееся случаев кровопролития, преступлений, караемых смертью, и применением судебных поединков. Они должны были судить по всей справедливости, потому что, согласно Coutume, правосудие "обязано хранить право каждого человека". Остальные сеньоры имели право "basse justice", или "moyenne justice", как это называлось с XIV века, т. е. право решения менее важных дел.

Бретонское право полностью полагалось на дворян в отправлении правосудия. Дворянин "должен знать лучше и быть более осведомленным в вопросах добра и зла, чем другие люди", — говорилось в Coutume, хотя в нем также уточнялось, что в противном случае сеньор должен обратиться к специалистам в области права.

Что представляла собой эта аристократия в герцогстве, из рядов которой вышел Дю Геклен? Во-первых, она была гораздо многочисленнее, чем в остальных частях королевства: от 3 до 4 % всего населения, или более 10.000 семейств, почти 50.000 человек. Она была также очень иерархична. Верхушку, около 1320 года, составляли около сотни могущественных родов, баронов и графов, древнего происхождения стоящих во главе крупных сеньорий. Герцог относился к ним с подозрением. Многие из них были тесно связаны с интересами короля Франции, поскольку они также владели землями в других частях королевства. Роганы, являвшиеся французской знатью, имели большие владения в самом сердце герцогства, в более чем семидесяти пяти приходах, и внушительные замки (Роган, Жослен, Ла-Шез, Корлей).

Затем шли рыцари, которые составляли примерно четверть от общего дворянства Бретани. Наиболее обеспеченными являлись рыцари-баннереты; они служили в герцогской армии со свитой вассалов и солдат, которых они содержали. Но большинство из них принадлежали к мелкому и среднему рыцарству и едва могли позволить себе собственное военное снаряжение. Самые бедные жили менее чем на 100 ливров в год, что было вдвое меньше зарплаты каменщика. Поэтому они вынуждены были заниматься профессиями, которые считались недостойными дворянина: купцы, торговцы, трактирщики, юристы. Те, кто оставался в своих поместьях, жили в усадьбе, которая часто представляла собой большой дом с башней; они сами обрабатывали землю и лично контролировали своих крестьян или слуг.

Их любимыми занятиями были охота и война. Многие из них, отправлялись во Францию и служили в королевских войсках. Те, кто оставался дома, часто посещали местные рыцарские турниры, но их снаряжение в большинстве случаев было разнородным и устаревшим. Некоторые умели читать и писать, посещая в юности капеллана или приходского школьного учителя, присутствие которых засвидетельствовано во многих местах. Они умели играть в шахматы, у некоторых было по несколько книг, а другие оставались необразованными и грубыми.

В начале XIV века материальное положение мелкого и среднего дворянства имело тенденцию к серьезному ухудшению из-за дробления их земельных владений и имущества. Теоретически, как было установлено графом Жоффруа в 1185 году, право старшинства позволяло передать все сеньорию старшему сыну, который должен был выплачивать младшим родственникам ренту, что уже являлось способом обнищания. На практике наследники часто получали часть сеньории в качестве личной вотчины, и, поскольку дворянские семьи были большими, дробление земельных владений происходило очень быстро. Эти мелкие сеньоры, у которых не было средств даже на то, чтобы должным образом экипировать себя конем и полным вооружением, попадали в низшую категорию знати, в массу оруженосцев, которые составляли три четверти от общего числа дворян, и находились примерно на уровне богатых крестьян.

Семья Дю Геклен иллюстрирует разнообразие и шаткость этого положения бретонской знати. Около 1320 года старшая ветвь рода все еще принадлежала к среднему дворянству. В 1336 году главой рода стал Пьер II, муж Жанны де Монфор, который владел довольно большими поместьями в районе Сен-Мало, между Рансом, морем и болотами Доль, в районе называемом Кло-Пуле. Резиденцией этой семьи являлся замок Плесси-Бертран в Сен-Куломбе — довольно внушительная крепость, о чем свидетельствуют нынешние руины, датируемые 1240-ми годами постройки. Будущий коннетабль принадлежал к младшей ветви этого рода, которая относилась к низшему дворянству. Отец Бертрана, Роберт Дю Геклен, имел рыцарское звание, но ему было трудно его поддержать. Его сеньорией была скромная дворянская вотчина Ла Мотт-Брун, расположенная между Динаном и Ренном. Его резиденцией был дом, от которой не осталось и следа, далеко не "великий замок", как сообщает Кювелье, а всего лишь большая ферма с башней, где вместе с семьей сеньора также проживали несколько слуг. Дополнительный доход приносило приданое Жанны Малемен, жены Роберта Дю Геклена, дочери нормандского сеньора Саси и Сент-Илер-дю-Гаркуэ: она принесла мужу с приданным сеньорию Сенс и мельницу в Вьесви-сюр-Куэснон на бретонской границе. Все это было не так уж и много, и Бертран Дю Геклен, старший сын в семье, оставался простым оруженосцем в течение тридцати пяти лет.

Маленькие люди

Спутниками юности Бертрана были простолюдины. В начале XIV века все бретонские крестьяне были свободными людьми, за исключением небольшой группы "mottiers", наследственно прикрепленных к сеньории, которые встречались только на полуострове Крозон и в некоторых владениях Роганов. Поэтому крепостное право здесь практически отсутствовало. Тем не менее, Coutume весьма презрительно относится к этим "маленьким людям", этим "людям низкого положения в деревнях", которые являются крестьянами. В самом низу находились "valets" или наемные поденщики, у которых не было земли. Над ними стояли "féagers", которые владели вотчиной, или féage, или censive. У многих из них не было даже пяти гектаров земли, которая часто была неплодородной и им приходилось заниматься вспомогательной деятельностью. Доходы этой категории крестьян были низкими. В более выгодном положении находились "domaniers", или "convenanciers", которые работали на землевладельца по договору, последний владел землей а domanier владел всеми постройками, т. е. всем, что находилось на земли, и мог быть выселен только при условии, что ему будет возмещена стоимость этих сооружений. Эта форма владения, позже названная "domaine congéable", характерна для бретонской части герцогства. Наконец, некоторые крестьяне обрабатывали часть сеньориального владения по договору издольщины.

Изучение описей имущества показывает, что около 10 % крестьян были достаточно обеспеченными, 40 % жили хорошо в обычный год, а половина была на грани нищеты. Согласно исследованиям, в конце XIV века, доход среднего крестьянина составлял от 20 до 25 ливров в год, что после вычета налогов, аннуитетов и других поборов оставлял около 10 ливров на пропитание семьи. Для сравнения, простой рабочий зарабатывал 20 ливров, а каменщик — 40–50 ливров в год.

К маленьким людям не занятым земледелием, к которым Coutume относится также с презрением, называя их злодеями, относились люди "которые занимаются гнусными ремеслами, например, сдирают шкуры с лошадей и гнусных зверей, garçaille, truandaille, вешают воров, разносят подносы в тавернах, подают вино, чистят комнаты, выгребают конюшни, ловят рыбу, занимаются гнусным товаром и являются менестрелями". То есть работники ручного труда, рабочие и ремесленники, и другие жители городов. В начале XIV века социальные статусы, как правило, были фиксированными но контакты и переход из одной категории в другую все еще были возможны, даже если они были ограничены. Дворянство стало более замкнутым; наследственное, оно стремилось стать кастой воинов и стремилось обозначить разрыв между собой и простым народом. Мелкий дворянин, который жил беднее многих крестьян и который не мог себе позволить себе приличное одеяние, по рождению и по своему вооружению или гербу чувствовал себя ближе к баронам и графам, чем к простым людям, чье повседневное существование он разделял. Он общался только с людьми из своей среды: в жизни Дю Геклена было очень мало простолюдинов, если не считать мальчишек, которые были его товарищами по дракам в юности. Поэма Кювелье сохраняет эти аристократические предрассудки, уточняя для каждого нового персонажа его или ее знатность. Хотя Coutume напоминает нам, что дворяне и судебная система должны быть снисходительны по отношению к "маленьким людям", которые зарабатывают свой хлеб "большим потом и большим трудом", он, тем не менее, подчеркивает необходимость строгого соблюдения социальной иерархии. Возможно, Бертран Дю Геклен, который в молодости жил среди крестьян а впоследствии общался с величайшими деятелями королевства, был менее подвержен аристократическим предрассудкам своего времени, о чем свидетельствуют некоторые эпизоды его жизни.

Религиозная среда

Средневековое общество XIV века было полностью погружено в христианство. В июне 1330 года в Трегье начался процесс канонизации Святого Иво, умершего в 1303 году в Луаннеке, в провинции Трегор. Сто девяносто один человек пришел дать показания, и их рассказы являются ценным свидетельством бретонской религиозной жизни во времена рождения Дю Геклена. Руководство духовенством герцогства Бретань осуществляли девять епископов, которые проживали в Доле, Сен-Мало, Сен-Бриё, Трегье, Сен-Поль-де-Леоне, Кемпере, Ванне, Нанте и Ренне. Все они были по происхождению дворянами и выполняли гражданские административные задачи на службе у герцога. Обладая значительной епископальной властью, они играли важную политическую роль. Епископы были окружены капитулом из пятнадцати каноников, которые осуществляли правосудие в духовных вопросах, их суды возглавляли церковные судьи. XIII век ознаменовался в Бретани серьезными раздорами между гражданской и церковной властью из-за высоких налогов, взимаемых духовенством с заключения браков и с вступления в наследство, а также споров между сеньорами и клириками по поводу церковного налога — десятины. Компромисс был достигнут 27 июня 1309 года, но отношения между двумя властями не улучшились. Это было в то время, когда король Филипп IV Красивый только что закончил ожесточенную битву с Папой Бонифацием VIII.

Одной из поразительных особенностей жизни Дю Геклена является его крайняя осторожность в отношениях с Церковью. Очень немногие церковники общались с ним, и его отношение к ним казалось довольно отстраненным. Что касается его щедрости по отношению к святыням, то она была весьма ограниченной, что резко контрастировало с рвением некоторых его современников и друзей, таких как Карл де Блуа.

Приходское духовенство того времени, правда, вряд ли могло вызвать большое уважение. Невежественные, едва знающие латынь, чтобы проводить службы, и богословие, чтобы обучать прихожан десяти заповедям, семи порокам, семи добродетелям и двенадцати статьям веры, они часто посещали таверны, а иногда и бордели, о чем свидетельствуют синодальные статуты бретонских епархий, которые тщетно боролись с пороком низшего духовенства. Те же документы показывают, что прихожане были не хуже своих пасторов, которых описывали как "плохо образованных и невежественных в истинах веры мирян". Верования были отягощены многочисленными традициями языческих аграрных культов и практиками, которые позже будут названы суевериями, несмотря на христианскую оболочку, которой они были покрыты: культ источников и некоторых мегалитов, которых в герцогстве было очень много. Такая относительная терпимость к народным религиозным практикам, возможно, объясняет отсутствие случаев колдовства: с 1317 по 1343 год инквизиция инициировала только четыре судебных процесса в Бретани, три из которых касались священнослужителей с более или менее еретическими убеждениями.

Странный эпизод из молодости Дю Геклена, о котором рассказывает Кювелье, иллюстрирует эту ситуацию. Его мать, страдавшая от лихорадки, послала за женщиной, обращенной еврейкой, которая имела репутацию целительницы ― она умела ставить диагноз по моче и ладоням. Такие целительницы, которых в других местах легко сочли бы за ведьм, здесь в Бретани были вполне легальны. Поскольку евреи были изгнаны из Бретани в 1240 году, может эта целительница прибыла из другого места. Может этот случай был придуман Кювелье. Этого нельзя исключать, поскольку единственная ее роль в хронике — предсказание славного будущего молодому Бертрану. Однако атмосфера терпимости к народным верованиям, царившая в Бретани в то время, не исключала априори существования такого персонажа.

В этом контексте неудивительно, что Иво Элори де Кермартен предстал в образе святого. Он тоже происходил из низшего дворянства, родился близ Трегье в 1253 году, учился в Париже и Орлеане, стал священником в 1284 году и был назначен местным епископом исполнять обязанности судьи епископского суда в Ренне, затем в Трегье, был приходским священником Тредреза, а затем Луаннека, вел аскетический образ жизни, проповедовал и использовал свои юридические навыки для помощи бедным. На момент смерти в 1303 году, он обладал огромной известностью. Его канонизация состоялась в 1347 году.

В отличие от своего окружения, Дю Геклен, похоже, не был очень чувствителен к популярности Св. Иво. Мы также не видим, чтобы он часто посещал местные святыни и совершал паломничества, такие как "Семь святых основателей Бретани" — 520-километровое паломничество, которое без колебаний совершали даже герцоги Бретани. Этот маршрут, Тро-Брейз (брет. Tro Breizh, буквально «кругом по Бретани» - от «tro» - кругом + «Breizh» - Бретань), охватывал семь епископальных городов, за исключением Ренна и Нанта.

Монастыри играли важную роль в Бретани. Однако в начале XIV века старые монашеские ордена утратили свое влияние. Бенедиктинцы, например, из большого аббатства Сен-Мёлан в Ренне, были крупными землевладельцами и занимались управлением своими владениями, как и цистерцианцы, чьи шестнадцать аббатств, затерянных в глубине лесов, уже не оказывали большого влияния на культурную жизнь, которая переместилась в города. Госпитальеры, только что унаследовавшие имущество тамплиеров, упраздненных в 1311 году, имели восемь командорств и владения примерно в шестидесяти приходах, но были не очень активны.

Динамичной частью духовенства, которая частично обновила религиозную жизнь, были созданные столетием ранее нищенствующие монашеские ордена: в частности, францисканцы и доминиканцы. Их монастыри, расположенные в городах, стали новыми интеллектуальными центрами. Нищенствующие монахи были прежде всего апостолами городского населения. Их культура, а также практика добровольной бедности, которая в начале XIV века в Бретани была еще подлинной, снискали им благосклонность и популярность. Если создание их обителей в герцогстве шло медленнее, чем в остальной части королевства, то это отчасти объясняется слабостью городской структуры. В 1300 году в Бретани было пятнадцать монастырей нищенствующих орденов. Четырнадцать других монастырей были основаны в течение XIV века, всегда с помощью дворянства, которое приняло их с самого начала. Именно дворяне предоставляли новым монастырям землю и необходимую ренту. В 1302 году герцог Иоанн II в своем завещании передал им 1.800 ливров в качестве пожертвования.

Влияние нищенствующих орденов в основном было обусловлено качеством их проповедников, как образованных, так и самоучек. Текст Formulaire de Tréguier, документа датируемого 1320 годом, показывает, что ораторские способности монахов-подвижников были признаны даже светским духовенством, которое охотно предоставляло им место для проповедей в церквях и соборах. Некоторые бретонские нищенствующие монахи достигли в это время международной славы, например, Эрве Неделек, генеральный магистр ордена доминиканцев в 1318 году. В это же время был канонизирован Жан Дискальсье, который родился в Леоне в 1280 году, был ректором Сен-Грегуара недалеко от Ренна, в 1316 году присоединился к францисканцам в Ренне, затем перешел в монастырь в Кемпере, где и умер в 1349 году. Жан Дискальсье прославился своими добродетелями и аскетизмом, он одевался в рясу из мешковины, носил власяницу, ел черствый хлеб, пил воду, смешанную с желчью, соблюдал восемь постов в году и ежедневно посещал больных.

В родном регионе Дю Геклена ближайшими монастырями были монастыри в Динане (францисканцы и доминиканцы), Ламбалле (саккиты) и Ренне, где францисканцы обосновались с 1238 года, но где до 1368 года не было доминиканцев. Будущий коннетабль, вероятно, не имел возможности посещать эти религиозные центры в молодости. В любом случае, и он вряд ли разделял энтузиазм своих коллег-дворян по отношению к монахам-подвижникам, хотя один из них сопровождал его в военных походах.

Лингвистический дуализм

Следует упомянуть языковую проблему существовавшую в Бретани в начале XIV века, сильно влиявшую на преподавание и обучение. При монастырях и городских соборах существовали школы, где обучались послушники или хористы, читавшие псалтырь. В сельской местности в некоторых приходах были школьные учителя, иногда бакалавры, чья компетентность проверялась, о чем рассказывает Formulaire de Tréguier. Детей, особенно из дворянских семей, с семи лет обучали основам письма, чтения и латыни. К концу XV века в епархиях Кемпера и Леона действовало около сорока таких школ. Несмотря на это, образованных людей очень недоставало. Что касается высшего образования, то в Бретани его не существовало. Бретонцы учились в университетах Парижа, Анжера или Орлеана, причем в очень небольшом количестве, в начале XIV века их насчитывалось лишь несколько десятков. Случай с Св. Иво показывает, что в элите бретонского общества не было недостатка в интеллектуалах. Это еще один нюанс, который отличал Дю Геклена, поскольку он, похоже, не посещал школу, не умеет читать и писать, а мог только вывести буквы своего имени внизу документов.

Культурная ситуация в Бретани осложнялась существованием собственного бретонского языка, который был признан в папской канцелярии как самостоятельный язык. Когда-то на этом языке говорили на большей части провинции, но с раннего средневековья он отступил на запад, и к началу XIV века языковая граница установилась более или менее по линии между Пемполем и устьем реки Вилен. На западе бретонский язык был единственным языком, на котором говорили, а для многих и единственным языком, который понимали, что обязывало церковь назначать туда только священников, говорящих на бретонском языке. На востоке преобладал французский язык, исключительно в бассейне Ренна и в регионе Нанта. Дю Геклен принадлежал к этой полностью франкоязычной области, и его редко видели в бретоноязычной части герцогства. Французский язык также имел определенный социальный престиж: он был языком всей знати, церковной иерархии и герцогской администрации в отличии от низшего дворянства и народа на западе, говорящих на бретонском языке.

Этот лингвистический дуализм заставляет нас поднять проблему бретонского "национализма". Бретонское население имело относительное осознание своей оригинальности, что выражалось в определенном недоверии как к французам, так и к англичанам. Последние, в частности, ar Saozon, саксы, имели плохую репутацию. За исключением двуязычной зоны, образованной епархиями Сен-Бриё и Ванн, между востоком и западом герцогства существовало определенное непонимание, что подчеркивалось особыми обычаями и методами землевладения, которые могли отличаться. Это также иногда отражалось в разной реакции на политические вопросы. В политике обстоятельства благоприятствовали французскому языку — языку двух столиц, Ренна и Нанта, администрации и всего герцогского окружения. В культурном отношении здесь не было границы с Нормандией, Мэном или Анжу; настоящий разрыв проходит по линии Пемполь — устье Вилена.

Бретонский фьеф, в орбите французского королевства

Эта размытость восточных границ герцогства в политической сфере важна для понимания жизни Дю Геклена. Бретань была одним из великих фьефов королевства Франции. С 1297 года это герцогство стало пэрством: герцог, пэр Франции, приносил оммаж (вассальную присягу) королю, с которым он таким образом был связан обязательствами вассала. Бретань представляла собой настоящее государство с собственным правительством: под властью герцога канцлер руководил канцелярией, скреплял печатью и отправлял акты, форма которых отныне была четко установлена; камергер руководил финансами, маршал — армией, капеллан — часовней. Согласно документа 1305 года, домочадцы герцога, то есть персонал, обслуживающий его самого и его семью, насчитывал девяносто человек. В обычное время герцог управлял с помощью небольшого совета приближенных, но в исключительных случаях он собирал баронов, девять епископов, приоров, делегатов капитулов и местных чиновников в "полный парламент".

Законодательные решения герцогской власти, "ассизы", могли быть реализованы только с согласия представителей основных социальных категорий населения. Аналогичным образом, налоги могли взиматься с земель вассалов герцога только с их согласия. В мирное время казна герцога достаточно пополнялась за счет "государственных доходов", которые поступали из собственных владений герцога: его лесов, виноградников, соляных промыслов, земель сдаваемых в аренду, судебных штрафов и финансовой помощи от вассалов. В начале XIV века финансы герцога, контролируемые Счетной палатой, были в порядке, а в казне было 166.000 турских ливров наличными.

Местная администрация была уже хорошо налажена. Согласно Livre des Ost (Книги Ост) от 1294 года, герцогство состояло из восьми округов или сеньорий: Бреорек-Веннет, Корнуайе, Леон, Нант, Пентьевр, Плоермель, Ренн и Трегье. Во главе каждой из них стоял сенешаль, который взимал налоги с вассалов герцога, собирал феодальное ополчение в случае созыва герцогской армии, контролировал доходы с доменных владений герцога, следил за порядком и осуществляет правосудие на судебных сессиях, которые он проводит два или три раза в год. Судебные решения сенешаля могли быть оспорены в суде герцога. Сенешали более низкого ранга выполняли более или менее те же обязанности в подчиненных округах, в то время как прево, аллуэ, сержанты и смотрители выполняли мелкие задачи местной администрации. Весь этот административный персонал набирался из низшего и среднего дворянства, а также из рядов духовенства.

Герцог, чьи владения в XIII веке значительно расширились, контролировал основные города и крепости, такие как Нант, Ренн, Динан, Ванн, Морле и Брест, но все еще опасался могущества своих главных вассалов, Клиссонов, Малеструа, Ре, Лавалей и Роганов, и пытался ограничить строительство ими укреплений. В 1317 году герцог Иоанн III дал своему младшему брату Ги огромный апанаж, ставший источником многих будущих трудностей: он передал ему графство Трегье, с замками Генгам, Ланнион и Ла Рош-Дерьен, и графство Пентьевр, с замками Ламбаль, Югон, Сессон и Монконтур, в наследственное владение. А поскольку в 1318 году Ги женился на Жанне д'Авогур, наследнице Гоэлло (западные районы залива Сен-Бриё), он оказался во главе территории, более или менее соответствующей современному департаменту Кот-д'Армор.

Около 1320 года отношения между герцогом Бретани и французской монархией были прекрасными. Иоанн III, чье правление началось в 1312 году, был добрым, благочестивым, но нерешительным. Он проявлял неизменную лояльность к своему сюзерену Филиппу IV Красивому и пунктуально выполнял свои вассальные обязанности, посылая воинские контингенты в королевскую армию для войны во Фландрии в 1314 и 1315 годах. В 1328 году он присутствовал на коронации Филиппа VI Валуа и лично возглавил пятнадцать бретонских знамен в битве при Касселе, также во Фландрии, где был тяжело ранен. Его вассальные связи с королем Франции укрепились благодаря владению виконтством Лимож, которое он унаследовал от своей матери.

Таким образом, Бретань была прочно закреплена во французской феодальной иерархии. Влияние Капетингов в герцогстве постоянно усиливалось. Королевские бальи и сенешали соседних провинций Анжу, Пуату и Нормандии побуждали бретонцев обжаловать герцогские судебные решения в Парижском парламенте; королевская чеканная монета проникала в герцогство, где конкурировала с герцогской; кроме того, только король чеканил золотые монеты, а в 1320 году он осудил изменения внесенные в бретонские деньги. Бретонская эмиграция в Париж развивалась: в 1292 году в столице насчитывалось триста бретонских налогоплательщиков, в основном из округов Ренн, Динан и Ламбаль. Их репутация во французской сатирической литературе была не очень лестной: их представляли грубыми, невежественными, глупыми, с аморальными и годными только для чистки туалетов.

Привлекательность французской культуры для бретонской элиты была непреодолимой. В Париже в четырех колледжах жили бедные бретонские студенты, это были колледж Корнуайе, основанный в 1317 году, колледж Трегье, основанный в 1325 году и колледжи Плесси и Леон, основанные приблизительно в тоже время. Бретонские книготорговцы обосновались в столице; бретонские литературные и юридические произведения были французского происхождения. Сила притяжения парижских культурных кругов в начале XIV века была значительной, по крайней мере, в восточной Бретани.

Но у герцога был еще один важный сюзерен в лице английского короля Эдуарда III. Со времен Вильгельма Завоевателя бретонская герцогская семья имела большое владение на севере Англии: графство Ричмонд в Йоркшире. Согласно Domesday Book (Книге судного дня), феодальное владение "манор Ричмонда", часто упоминаемое в английских документах как "манор Бретани", включала почти две сотни поместий. Здесь у входа в долину, находился грозный замок с квадратной башней XII века и зданиями XIII и начала XIV веков, которые и сегодня выглядят внушительно.

Герцог Бретани должен был приносить оммаж королю Англии за эти владения. В случае невыполнения или неисполнения вассальных обязанностей король мог конфисковать графство, что было очень полезным средством давления во времена вечного соперничества между французской и английской монархиями. Таким образом, герцог находился между двумя своими сюзеренами. Хотя он, несомненно, больше опасался Капетингов, своих непосредственных соседей, английская угроза была также существенной: помимо графства Ричмонд, которое он рисковал потерять, бретонские торговые корабли находились под угрозой нападения английских пиратов, а бретонское побережье легко подвергалось набегам войск Плантагенетов. Отсюда и деликатная политика лавирования между двумя монархиями, которую традиционно проводили герцоги Бретани.

До 1334 года графство Ричмонд находилось в руках дяди Иоанна III, Жана Бретонского, который большую часть времени проживал в Англии, где принимал участие в войнах против шотландцев. После его смерти графство перешло непосредственно к Иоанну III, который принес оммаж представителю Эдуарда III, архиепископу Кентерберийскому. Это не помешало Иоанну III встать на сторону Филиппа VI в ссоре между последним и королем Англии из-за Гиенни: в 1339 и 1340 годах он участвовал в военных действиях французской королевской армии во Фландрии, а бретонские корабли входили в состав французского флота, потопленного при Л'Эклюзе 24 июня 1340 года. Герцог умер в следующем году. С ним закончилось столетие относительного мира для Бретани.

После столетнего мира началась Столетняя война. Время Дю Геклена пришло. Тогда ему было двадцать лет.

Глава II.

Юность драчуна (1320–1341)

Семейное происхождение и проблемы в детстве

Можно с уверенностью сказать, что семейное гнездо Дю Гекленов находилось на бретонском побережье, между Сен-Мало и Канкалем, вероятно, на территории деревни Сен-Куломб. Легенда, переданная Фруассаром и распространенная во времена коннетабля, называет его предком сарацинского короля Аквина, который поселился в Арморике, где построил замок Глей на скале, окружаемой морем во время прилива. Название этого места место Glay-Aquin путем деформации давало Glayquin, а затем Guesclin. Историю этого сказочного Аквина можно найти в шансоне XII века Roman d'Aquin, из которого мы узнаем, как Карл Великий победил этого короля у Бужи, потомки которого остались жить в этом месте.

В 1588 году историк Бертран д'Аржантре в своей Histoire de Bretagne (Истории Бретани) опровергает эту легенду, распространяемую, по его словам, Фруассаром, "очень прилежным и осторожным историком но наивным в своих речах", и заменяет Глей-Аквин другой скалой, близ Канкаля:

Что касается замка дю Геклена, чье имя он носил, то его руины до сих пор можно увидеть недалеко от порта Канкаль, на берегу моря, где находятся развалины дома, которые до сих пор называются Шато-Ришеус, рядом с оградой парка, разрушенного от старости, а рядом был построен строгий дом, который он назвал Плесси, которому с тех пор дали название Плесси-Бертран.

Несколько лет назад Бартелеми Поке дю О-Жюссе предложил более правдоподобное объяснение. Считается, что в XI веке епископ Дол-Гуэнэ выделил для своего родного брата Саломона земельное владение, состоящее из прихода Сен-Куломб, центром которого был замок, основанный на скале Guarplic, что означает "бухта"; это место до сих пор известно как "бухта Дю Геклен". В начале XIII века замок, перешедший на время в руки англичан, был разрушен по приказу короля Филиппа Августа; тогда он назывался Гайклин. Король, покинув это дикое место, приказал выстроить крепость Плесси-Бертран в нескольких километрах от него, в глубине страны, от которой сохранилось несколько участков крепостных стен. Примерно в середине XIII века, семья Дю Геклен разделилась на две ветви. Старшая ветвь, ветвь Дю Геклен дю Плесси-Бертран, которая сохранила за собой все земельные владения, была самой могущественной. Его главным и последним представителем в XIV веке был Пьер Дю Геклен, который в 1364 году в течение двух дней принимал герцога Карла де Блуа в своем замке Плесси-Бертран.

Младший сын, оставшись без земли, женился в XIII веке на наследнице сеньории Брунс, расположенной примерно в двадцати километрах к юго-западу от Динана. Именно из этой бедной ветви рода происходит Бертран Дю Геклен. Около 1300 года у его деда Гийома родились три сына: Роберт, старший, сеньор Брунса, Бертран, сеньор Ла Робери, и Оливье, двое последних были дядями будущего коннетабля. Роберт женился на Жанне де Малеман; она принесла ему с приданным сеньорию Сенс, которая находилась в баронстве Фужер. Семейная пара жила в поместье Брунс, руины которого, по утверждению Бертрана д'Аржантре, он видел в XVI веке. Это был небольшой замок с четырьмя башенками. Земельные владения были не очень обширными, но семья могла нанимать несколько слуг. Роберт был рыцарем, и служил сеньору Динана. Жанна родила ему не менее десяти детей. Шесть дочерей: Жюльенна, будущая настоятельница монастыря в Понторсоне, Агата, Лоетта, Жанна, Колетта и Клеменция. Нам известно, что две из них стали монахинями, а две другие вышли замуж. Четырех мальчиков звали Бертран, Оливье, Гийом и Роберт.

Младшая ветвь семьи Дю Геклен

Бертран был старшим и главным наследником. Он родился около 1320 года[9] в Брунсе, из-за отсутствия каких либо сохранившихся документов точнее сказать невозможно. Одно кажется несомненным: новорожденный разочаровал родителей своим уродством и получил от них мало ласки:

Я не думаю, что когда-либо существовал

Такой уродливый человек в Ренне и Динане.

Он был смуглым, массивного телосложения.

Отец и мать сильно ненавидели его, так

Что часто в своих сердцах они желали

Чтобы он умер или утонул в реке.

Кювелье, которому мы обязаны этими словами, добавляет, что с ним обращались как с ничтожеством. У Бертрана, быстро осознавшего свое уродство, развился комплекс, от которого он так и не смог избавиться. Его юность, похоже, прошла в вечном конфликте с родителями, братьями и сестрами.

Кювелье приводит несколько анекдотов о детстве Бертрана. Насколько они аутентичны? Некоторые комментаторы предположили, что хронист ужесточил черты характера или даже выдумал некоторые обстоятельства, чтобы создать героическую атмосферу вокруг своего персонажа. Происхождение Дю Геклена вполне соответствовало идеальному средневековому герою. Аквинская легенда наделяла его царственными предками; о его появлении на свет возвещали оракулы и предсказания. Кювелье напоминает, что в артуровском цикле говорится, что в маленькой Бретани родится орел, который победит могущественного короля. Историк XVII века Поль дю Шатле в своей Histoire de Bertrand Du Guesclin (Истории Бертрана Дю Геклена) (1666) доводит миф о герое до крайности: кельтские прорицатели предсказали его рождение, как в свое время предсказали рождение Ахилла; Мерлин сообщил, что орел Малой Бретани взлетит над Францией и над Пиренеями; его матери приснился сон, в котором она хотела удалить из шкатулки с драгоценностями твердый, уродливый камень, но опытный гранильщик посоветовал ей беречь его и чистить, добавив, что камень станет несравненным бриллиантом — явный намек на ее маленького монстра-сына. Эпизод с обращенной еврейкой-целительницей предсказавшей Бертрану славное будущее, о котором рассказывает Кювелье, стоит в этом же ряду.

Само его уродство, преувеличенное до крайности, является отличительным признаком, который может способствовать усилению достоинств героя. Разве Улисс и Филопомен не были одинаково отвратительны, вспоминает Поль дю Шатле, рисуя этот нелестный портрет:

Лицо было неприятное, цвет лица дымчатый, лоб большой, брови густые, глаза выступающие, взгляд язвительный и свирепый, щеки пухлые, шея короткая, волосы черные и жесткие, среднего роста и коренастый, плечи широкие и довольно высокие, руки длинные, худые и жилистые, кисти короткие и широкие, кулак квадратный, ноги большие и кривоватые и наконец, все тело покрыто волосами.

Образ неуклюжего ребенка, отвергнутого своей семьей, окруженного враждебностью, поддерживается другими историями о юном Бертране. Его держат отдельно, он ест один, потому что его не хотят видеть за семейным столом; домашние и даже слуги презирают его, а его жестокие вспышки неповиновения еще больше усугубляют ситуацию. Однажды, по словам Кювелье, когда он увидел, что его братья сидят вместо него за ужином, он прогнал их, сел за стол и стал есть руками. Мать приказала ему уйти, в ответ он опрокинул стол и посуду. "Дай Бог, чтобы он умер, — сказала его мать, — потому что у него никогда не будет ни ума, ни манер, ни разума, ни чести".

Будучи позором семьи, он не получил никакого образования. "Он не умел ни читать, ни писать, ни считать", — говорит Кювелье. Он проводил свое время, организуя драки с детьми фермеров, своими единственными товарищами по играм. В очень юном возрасте он проявил необычайную силу и талант лидера. Он делил своих товарищей на два лагеря и заставлял биться друг с другом а сам вмешивался в потасовку на стороне более слабых, чтобы переломить ситуацию. После этого, в лохмотьях и крови, он угощал всю компанию в трактире за счет своих родителей. Его отец, часто отсутствующий, тщетно приказывал крестьянам запретить своим детям следовать за его сыном; четыре раза он запирал его одного в комнате, но каждый раз Бертран сбегал и продолжал свои жестокие игры. Иногда он оскорблял гостей, например, даму, которая предсказала ему светлое будущее.

Настаивая на этом неприятном детстве, Кювелье подготавливает тему "возрождения", "откровения", "второго рождения" героя. Чем ниже кажется падение Бертрана, тем ярче должно выглядеть его возрождение. Истории о беспутной жизни Энрике V до того, как он стал великим королем и завоевателем в начале следующего века, показывают ту же ситуацию. Если следовать дословно рассказу Кювелье, который посвящает не менее четырехсот стихов этим эпизодам ранней юности коннетабля, то весьма вероятно, что Бертран достиг своего шестнадцати- или семнадцатилетия с репутацией грозного драчуна, дурного нрава, невосприимчивого к любой культуре и без особых признаков благочестия. Хотя остается непонятным откуда Кювелье взял все это.

Пребывание в Ренне

Примерно в этом возрасте Бертран сбежал из поместья своего отца. Кювелье рассказывает об этом так: верхом на дрянной лошади, на которой пахали одно из полей его отца, он отправляется в Ренн, к своему дяде, которого тоже звали Бертран. Отправили ли его туда родители, которые надеялись, что городская среда подействует на их сына? Это вполне возможно.

Ренн находился в 50 километрах от Брунса. Со своими 12.000 жителями это был второй по величине город герцогства. Во время посещения его Дю Гекленом, около 1335 года, город состоял из двух отдельных частей. Сам город, где около 500 домов теснились за узким обводом старых крепостных стен, поддерживался в надлежащем состоянии. Несколько башен укрепляют эту стену, граничащую с юга с рекой Вилен, которая протекала, разделенная на множество рукавов, по болотистой равнине. На севере, находился, "старый замок" с шестью башнями, который был связан с крепостными стенами, но с XIII века он был заброшен.

Внутри этого пояса стен находились дома разделенные узкими и грязными переулками и несколько площадей неправильной формы . На одной из них располагался общественный рынок. Собор Святого Петра строившийся более века был почти завершен, освящение состоялось в 1359 году. В городе имелось также пять небольших церквей XII и XIII веков постройки: Сен-Дени, Сен-Мартен, Сен-Моран, Сен-Мишель и Нотр-Дам-де-ла-Сите. Единственными другими примечательными памятники архитектуры на этой ограниченной территории, где проживало около 3.000 человек, были несколько частных особняков и епископский дворец.

Уже довольно давно Ренн выплеснулся своими постройками за старые крепостные стены. Три четверти населения проживало в пригородах, которые, по словам Фруассара, были "очень большими". Имелось восемь приходов, расположенных к востоку, югу и юго-западу от города. Их защита от врага вряд ли была гарантирована, хотя в XIII веке герцог Пьер Моклерк окружил их не очень надежной линией обороны — рвами Gahier. Восточные пригороды процветали. Здесь находился район ремесленников, занимающихся выделкой кожи и изготовлением пергамента, а также женское бенедиктинское аббатство Сен-Жорж, мужское Сен-Мёлан, францисканский монастырь, несколько часовен и церквей, включая Сен-Жермен. Городская застройка здесь была менее плотной и перемежалась огородами и садами.

К северу от крепостных стен, на другой стороне рва, находилось обширное пространство, где проводились празднества и рыцарские турниры. К югу и юго-западу, в болотистых и нездоровых районах, посреди рукавов реки Вилен, перекрытых небольшими деревянными мостами, вдоль дорог, ведущих в Редон, Нант и Анжер, находились районы одноэтажных домов. Здесь располагалась красивая церковь Туссен и приорство Сен-Тома. Немного южнее, в лепрозории Магделины, существование которого засвидетельствовано еще в XII веке, были собраны изгои общества, которыми являлись прокаженные. Наконец, к западу от города, у подножия крепостных валов, находится Бур-л'Эвек, вотчина епископа Реннского; за ней — луга и мельницы.

Именно сюда прибыл Бертран Дю Геклен, подросток-беглец, которого отец держал взаперти более четырех месяцев, говорит Кювелье. Он направился в отель своего дяди, Бертрана, сеньора Ворузе, который был женат на довольно богатой наследнице, Томассе Ле Блан, даме Ла Робери. Благородная чета вела в городе буржуазный образ жизни. Несмотря на нежелание супруги, дядя согласился приютить на некоторое время юного племянника и взял на себя обязательство воспитывать его как сына. Нашел ли он в семье дяди привязанности больше, чем дома? В любом случае, соприкосновение с городской жизнью немного расширило его кругозор. Томасса Ле Блан также обязывала его посещать церковь и присутствовать на бесконечных проповедях. Но об этом позже. Таким образом, Бертран познакомился с францисканцами. Но благочестие не было его сильной стороной. Кювелье рассказывает, что однажды в воскресенье он сбежал от своей тети во время проповеди, чтобы принять участие в состязании по борьбе на рыночной площади. Несмотря на свой юный возраст, он победил местного чемпиона, который только что одолел двенадцать соперников, и завоевал приз в виде маленькой серебряной часовни. Но во время борьбы он повредил колено, так что лекарь отвез его обратно в дом дяди, где он получил серьезное внушение.

Пребывание в Ренне развивает в Бертране своего рода классовое сознание. Его дядя и тетя дали ему понять, что сыну рыцаря недостойно бороться с крестьянами или простолюдинами, что он принадлежит к дворянству, которое обязано сражаться только на поединках и турнирах по правилам рыцарской чести. Бертран, похоже, этот урок воспринял. Так как он, казалось, встал на путь исправления и после примирения со своими родителями, его мать, тетя и некоторые друзья внесли свой вклад, чтобы обеспечить его мечом, некоторыми частями доспехов и довольно плохонькой лошадью.

Турнир в Ренне (1337)

Вернувшись в семейное поместье Ла Мотт-Брун, Дю Геклен начал посещать небольшие рыцарские турниры в этом районе. Он стал довольно популярным, устраивая развлечения молодым оруженосцам и раздавая милостыню бедным. Но деньги которые он так щедро тратил были от продажи некоторых драгоценностей его матери. Не заботясь о финансовых проблемах своих родителей, он требовал денег, чтобы поддержать свое положение. Убитый своей неспособностью купить достойное, качественное снаряжение, он винил в этом своих родителей.

В эти годы 1330–1340 гг. снаряжение конного воина усложнилось, и его стоимость стала непомерно высокой для многих мелких дворян. Доспехи теперь были внешним признаком богатства. У рыцаря должен быть конь, выносливый и дорогой. Защитное вооружение становилось все тяжелее, хотя полный латный доспех появился только в конце века. Основной частью доспехов оставалась кольчуга покрывавшая все тело, включая голову. К кольчуге добавлялись металлические пластины, защищавшие руки и ноги. Голову защищал шлем с входившим в моду откидным забралом. Между 1345 и 1360 годами появилась кираса для защиты груди. Поверх доспехов одевали сюрко из ткани, на котором был вышит герб рыцаря. Этот вид одеяния мог сыграть с рыцарем злую шутку, так знаменитому английскому рыцарю Джону Чандосу запутавшемуся в одежде, это стоило жизни . Что касается холодного оружия, то оно было очень разнообразным. Основным оружием являлся обоюдоострый меч, к которому добавлялись различные топоры, булавы и клевцы, а также длинное боевое или турнирное копье. Конечно, рыцарское снаряжение было разного качества, но все равно весь комплект стоил целое состояние, и далеко не всем был доступен. Поэтому неудивительно, что такой мелкий сеньор, как Роберт Дю Геклен, не мог обеспечить своего сына полным комплектом снаряжения.

В течение нескольких месяцев обиженный и недовольный Бертран мотался между Бруном и Ренном, где, вероятно, в 1337 году на рыночной площади был организован особенно важный турнир в честь свадьбы Карла де Блуа и Жанны де Пентьевр. Это был очень важный брак, поскольку Жанна де Пентьевр, племянница правящего герцога Иоанна III, была дочерью Ги де Пентьевра и Жанны д'Авогур. Она была наследницей огромного апанажа Пентьевр, и некоторые даже считали ее возможной наследницей всего герцогства Бретань, поскольку у Иоанна III не было детей. Мужем Жанны стал племянник короля Франции, Карл де Блуа, сына сестры короля Филиппа VI Маргариты и графа Блуа Ги де Шатийона. Брачный договор был подписан 4 июня 1337 года.

Как всегда в таких обстоятельствах, были организованы празднества и турниры. Турниры были неотъемлемой частью жизни средневековых дворян и обеспечивали им необходимую военную подготовку. В мирные периоды, как это было в Бретани, турнир оставался единственной практикой для воина.

Рыцарский турнир XIV века уже не имеет никакого сходства с масштабными побоищами XII и XIII веков, когда два лагеря по несколько десятков рыцарей сталкивались друг с другом в небольших сражениях. Это было "ритуализированное зрелище, формалистский парад, соблюдающий все более строгий этикет", — писал Филипп Контамин. Рыцарей представляли герольды, специалисты по геральдике, которые знали гербы всех участников турнира. Некоторые турнирные бойцы, ставшие настоящими профессионалами, переезжали с одного турнира на другой, живя на выигранные призовые деньги. В конце XII века Уильям Маршал установил непревзойденный рекорд — пятьсот побед за пятнадцать лет. В то время побежденных на турнирах брали в плен и требовали выкупа: за десять месяцев Уильям взял более ста пленных. Маршал стал профессиональным турнирным бойцом, которому граф Фландрский и герцог Бургундский предлагали 500 ливров в год. В итоге он стал герцогом Пембрук и регентом Англии. В XIV веке сделать карьеру на турнире было сложнее. Короли пытались ограничить эту практику, поскольку она была расточительной как с финансовой точки зрения, так и с точки зрения человеческих жизней, поскольку использование затупленного оружия не всегда позволяло избежать серьезного кровопролития. Однако привычка слишком глубоко укоренилась: в 1316 году Папа Иоанн XXII вновь разрешил турниры, которые теоретически были запрещены с 1130 года.

Как зрелище и возможность показать себя, турнир привлекал толпы людей. По словам Кювелье, в 1337 году в Ренн съехались пять или шесть сотен рыцарей и оруженосцев со всей Бретани. Бертран находился в толпе и размышлял о своем унижении. Окружающие посмеивались над его скудным снаряжением:

Один сказал другому: — он сын рыцаря,

А ездит на лошади мельника.

А другие говорили: — он похож на пастуха!

Ему стоит править телегой,

А не участвовать в турнире или сражаться.

Бертрану было семнадцать лет, он страдал от неказистого внешнего вида. Эмоциональная отчужденность окружающих, жертвой которой он стал с раннего детства, несомненно, поддерживала в нем постоянную агрессивность. Кювелье приписывает ему такие мысли:

Меня никогда не будут любить и баловать,

Поэтому я всегда буду отвергнут дамами,

Ибо я хорошо знаю, что я очень уродлив и плохо сложен,

Но поскольку я некрасивая, я хочу быть самым смелым.

Турнир в Ренне дал ему возможность раскрыть себя. Поскольку ему не разрешили участвовать в турнире в его посредственном снаряжении, он одолжил коня, доспехи и оружие у более удачливого кузена, возможно, Оливье, сына своего дяди Бертрана. Экипированный с ног до головы, он появлялся на ристалище, но анонимно, без щита и с опущенным забралом. Считается, что он это сделал для того, чтобы его не узнал отец, который тоже участвовал в турнире. Возможно также, что Кювелье воспользовался темой неизвестного рыцаря, которая была модной в аристократической литературе позднего Средневековья. В куртуазных романах фигурируют "неизвестный рыцарь", "рыцарь в плаще пилигрима", "белый рыцарь", чтобы придать истории ореол таинственности.

Тем не менее, в этот день Бертран Дю Геклен раскрыл свои качества перед своими сверстниками. Он принял вызов рыцаря и отправил его на землю удивительно точным ударом копья. Та же участь постигает еще четырнадцать человек, и все присутствующие задавались вопросом о личности таинственного чемпиона. Когда жребий свел его лицом к лицу с отцом, он отказался от поединка. Наконец, одному нормандскому рыцарю удается сбить с Дю Геклена забрало, и его все узнали. Ему был устроен триумф. Он стал героем. Слава о юноше распространилась по всей провинции благодаря участникам турнира, рассказывавшим о его подвигах, и даже дошла до герцога. Что касается Роберта Дю Геклена, то он обещал забыть все обиды на своего беспутного сына. По словам Кювелье, он обещал предоставить в его распоряжение все свое имущество, чтобы он мог продолжить свою карьеру турнирного чемпиона:

Конечно, прекрасный сын, уверяю вас,

Никогда больше я не сделаю тебе ничего плохого

Как я и делал до сих пор.

Я буду давать тебе лошадей по желанию,

Я не откажу тебе в золоте или серебре,

Чтобы ты мог искать свою удачу повсюду,

Хотя бы мне пришлось заложить свои земли,

Ведь сегодня ты оказал мне такую честь.

Впечатляющий поворот в судьбе. Утвердившись в рыцарских поединках, Дю Геклен теперь был признан окружающими и уважаем как отличный турнирный боец. Начало войны в 1341 году придало его карьере еще более крутой взлет.

Истоки Столетней войны

Почти одновременно вспыхнуло два конфликта. В более крупном из них Филипп VI Валуа, король Франции, противостоял Эдуарду III, королю Англии. Вторым, более локальным, была война за бретонское наследство, в которой боролись два претендента: Карл де Блуа и Жан де Монфор. Этот второй конфликт был тесно связан с первым, поскольку оба короля поддерживали каждый своего кандидата на герцогскую корону, которое было для них пешкой в большой игре, которую они вели.

Конфликт между Филиппом VI и Эдуардом III — это ни в коем случае не война между Францией и Англией, это война между двумя людьми, которые вели за собой своих вассалов, не заботясь о границах. Филипп VI, король Франции, был верховным сюзереном всех сеньоров, владевших фьефами в его королевстве и обязанных ему оммажем и верностью. Однако Эдуард III, король Англии, также является герцогом Гиени, или Аквитании, поскольку в XII веке наследница герцогства, Элеонора, вышла замуж за Генриха II Плантагенета ставшего королем Англии. Филипп VI, не доверяя столь могущественному вассалу, потребовал от него принесения оммажа, который запрещала ему, при любых обстоятельствах, идти войной против своего сюзерена. На самом деле Филипп стремился довести своего вассала Эдуарда до предела, поставить его в ситуацию нарушения феодальных обязательств, чтобы объявить его преступником и конфисковать у него герцогство, как того требовало феодальное право. Филипп не мог стать настоящим хозяином своего королевства, пока не воссоединит Аквитанию с королевским доменом.

Эдуард находится в обороне. Провокации Филиппа истощали его терпение. Честь короля не позволяла ему терпеть постоянные унижения со стороны своего коллеги и сюзерена. Он готов был принести оммаж и сделал это 6 июня 1329 года, но с ограничениями и оговорками. Филипп хотел большего; его агенты умножали провокации. В то же время король Франции укрепил свои связи с шотландской монархией, своим традиционным союзником, который был очень полезен в оказании давления на англичан. Эдуард, со своей стороны, действовал во Фландрии, где граф, еще один вассал короля Франции, с 1323 года столкнулся с восстанием крупных городов производящих сукно. Фламандская текстильная промышленность не могла обойтись без английской шерсти. Запрет на экспорт этого сырья означал разорение для Брюгге, Гента и других промышленных центров. Эдуард прибегал к запрету, чтобы заставить фламандцев выступить на его стороне. Брабант, столкнувшись с той же проблемой, также встал на сторону Плантагенета, как и Эно, граф которого был тестем Эдуарда. Голландия, Зеландия и Рейнские княжества, подкупленные английским золотом, дополнили союзы короля Англии, который таким образом имел хорошие средства давления на Филиппа VI.

Последний, как сюзерен, не мог терпеть враждебное поведение своего вассала. Более того, обращения из Гиени множились; аквитанские сеньоры, побуждаемые французскими агентами, просили суд короля Франции исправить несправедливости, жертвами которой они себя считали со стороны короля Англии. Филипп призвал своего вассала Эдуарда предстать перед его судом, чтобы объясниться. Эдуард не приехал и 24 мая 1337 года Филипп объявил о конфискации герцогства Гиень. В начале ноября Эдуард отправил епископа Линкольна в Париж с письмом с отказом в повиновении "Филиппу Валуа, который называет себя королем Франции". Начинается Столетняя война.

Война была не только феодальной, но и династической, поскольку в 1328 году во Франции произошла смена правящей династии. Последний сын Филиппа IV Красивого, Карл IV, умер бездетным. Его сменил кузен, Филипп Валуа, племянник Филиппа IV и внук Филиппа III, который принял имя Филипп VI. Наследование не встретило никаких трудностей, но права на корону Изабеллы, дочери Филиппа IV и сестры трех последних королей Франции, должны были быть официально отменены. Изабелла была королевой Англии и матерью Эдуарда III. Феодальное право никоим образом не исключало женщин из наследования; во многих фьефах герцогини или графини были полноправными сеньорами, которые передавали наследство своим потомкам. Так зачем же было исключать женщин из наследования французской короны? Этот вопрос задавался и раньше. В 1314 году Филипп IV решил, что графство Пуатье, которое было апанажем, перейдет к короне, если у графа не будет детей мужского пола. В 1316 году, когда умер Людовик X, он оставил маленькую дочь Жанну Наваррскую и беременную жену, которая родила маленького Иоанна I Посмертного. Поскольку Иоанн умер через несколько часов после рождения, Жанна должна была стать королевой. Однако она была оттеснена от престола своим дядей, Филиппом де Пуатье, младшим братом Людовика X. Жанна, впоследствии вышедшая замуж за графа Филиппа д'Эврё, стала матерью Карла Наваррского, известного как Карл Злой который не хотел забывать, что корона Франции могла бы принадлежать ему.

Поэтому прецеденты были. В 1328 году, однако, права Изабеллы были действительно неоспоримы. Но бароны Франции предпочли ее кузена Филиппа Валуа. С одной стороны, потому что вопрос о Жанне и ее потомках мог возникнуть снова; с другой стороны, потому что эти великие бароны не очень хотели, чтобы могущественный король Эдуард III стал их сюзереном. Лучше было отдать корону одному из своих; Филипп Валуа был обнадеживающим, достаточно хорошим рыцарем, чтобы защитить трон, но не настолько сильным, чтобы угрожать правам феодалов.

В Англии Эдуард был не в состоянии бросить вызов выбору великих французских баронов. Но при первой же возможности он стал отстаивать права Плантагенетов. Формулировка в его письме ясно показывала это: обращаясь к королю Франции как "Филиппу Валуа, который называет себя королем Франции", он косвенно оспаривал королевский титул последнего.

Короли Франции, Англии и Наварры

Отныне у французских вассалов, недовольных Филиппом VI, появился альтернативный сюзерен: перейдя на сторону Эдуарда III, они могли надеяться на уступки, заявляя при этом о верности феодальному праву. Роберт д'Артуа, чьи претензии на графство, имя которого он носил, были отвергнуты в 1332 году, поспешил отправиться в Англию и предложить свои услуги Эдуарду, убеждая его в том, что он является истинным королем Франции.

Война, начавшаяся в 1337 году, вовсе не была патриотической. "Мы собирались сражаться из-за историй о захвате наследства, из-за незаконного присвоения фьефов, из-за посягательств сюзерена на естественные права своего вассала, из-за отказа вассала от принесения положенного оммажа. Однако французы еще не чувствовали, что они сражаются с Англией, так же как они сражались с Германией, разбив войска Оттона IV Брауншвейгского при Бувине. Для современников Филиппа VI время национализма еще не пришло. Мы все еще находились в эпохе феодальной клиентелы и противостоять друг другу, будут две феодальные системы— это две сети договорной солидарности — подчинение взамен на защиту — которые дополняли и влияли на приобретение временной лояльности", — пишет Жан Фавье.

Отношение участников боевых действий к этой войне необходимо рассматривать в связи с системой ценностей того времени. В XIV веке не было родины, были феодальные связи. Битвы велись из-за феодальных обязательств, из-за нарушений личных связей между людьми, хотя вопросы интересов, конечно, всегда присутствовали, скрытые за фасадом феодального права.

Безусловно, существовало королевство Франция и королевство Англия, жители которых в определенной степени осознавали свое различие. В начале XIV века англичане представляли себе Францию как роскошную страну, с "большими деревнями", "красивыми домами", "прекрасными лугами и крепкими винами для своих воинов, чтобы накормить и освежить их", как выразился Фруассар. Французы часто воспринимались как легкомысленные, беззаботные, гордые и любящие удовольствия люди. В отличие от них, англичан считали жестокими, обжорливыми, грубыми и большими любителями пива. Война должна была постепенно породить зачатки чувства национального солидарности в борьбе с врагом. Уже в 1346 году, после битвы при Креси, в английской поэме написанной на латыни, говорится о том, что

Женоподобная Франция, фарисейка, тень силы,

Рысь, гадюка, лисица, волчица, Медея,

Подлая бессердечная, отталкивающая и гордая сирена.

Но эта пышная риторика не выражала народных настроений. Скорее, сам язык являлся связующим звеном между двумя странами. Со времен Нормандского завоевания английская феодальная элита говорила на французском языке, немного искаженном, но вполне понятном к югу от Ла-Манша. Эдуард III, сын Изабеллы Французской, говорил только по-французски; Генри Гросмонт, герцог Ланкастер, который был одним из противников Дю Геклена в Бретани, написал книгу о благочестии на французском языке Le Livre de Seyntz Médicines. Именно в XIV веке использование французского языка достигло своего пика в Англии: с 1258 года королевские грамоты, переписка королей, церковников и аристократии, юридические документы и завещания писались либо на французском, либо на латыни. Поэтому мы не должны удивляться тому, что Дю Геклен разговаривал с Черным Принцем или английскими капитанами без переводчика. Использование английского языка не получило широкого распространения до конца века, особенно при Ричарде II.

Из двух королевств Англия обладала более сплоченным единством, благодаря своему островному положению, меньшим размерам, а также отсутствию крупных полунезависимых фьефов. Англосаксы не смешивались с кельтами Уэльса и Шотландии и насчитывали едва ли более трех миллионов человек. Хотя Лондон насчитывал 50.000 жителей, крупнейшие города, такие как Йорк и Бристоль, были едва ли больше Ренна. Но страна была динамичной, королевская администрация — централизованной и очень эффективной. Аристократия нормандского происхождения владела землями по обе стороны Ла-Манша, который они очень часто пересекали.

По сравнению с Англией королевство Франция кажется огромным, с его пятнадцатью миллионами жителей, но в нем не было единства. Здесь говорили на разных языках и диалектах, особенно в регионах, где был распространен язык ок. Страна представляет собой феодальную мозаику. Королевский домен, теперь очень обширный, давал королю власть, которая стала неоспоримой для самых крупных его вассалов, герцога Бургундского, графов Фландрии, Артуа, Блуа, герцога Бретани. Неразрывный клубок фьефов и феодальных обязательств допускал всевозможные комбинации, предательства и измены. Привыкшие веками жить в рамках квазинезависимых фьефов, французы были лишены чувства солидарности. Что в XIV веке могло быть общего между нормандцем и арманьяком, шампанцем и лангедокцем, бретонцем и бургундцем? Они подчинялись разным владыкам, жили по разным законам и говорили на разных языках. Единственное, что их объединяло, — это теоретическая власть одного и того же сюзерена, которого они никогда не видели в живую.

Расстояния были огромны, и новости распространялись медленно, по пути серьезно искажаясь. События становились известны благодаря частной переписке; купцы также распространяли информацию, которая дополнялась и искажалась общественными слухами. В Англии XV века даже были введены суровые наказания для тех, кто распространял ложные новости. В 1381 году курьер поставил своеобразный рекорд, за три дня добравшись из Авиньона в Париж, расстояние между которыми составляло более 600 километров, чтобы сообщить королю, что Хуан II Кастильский признал Папу Климента VII. Но в обычное время курьеры преодолевали по 50 километров в день по пересеченной местности, иногда до 100 по ровной. Армия могла проходить до 40 километров в день, купеческие повозки — 25–30 километров. Дороги были в очень плохом состоянии, особенно зимой: во время кампании 1359 года Эдуард III использовал пятьсот рабочих, чтобы выровнять дорогу перед армией, засыпая ямы и срезая покрывавшие ее заросли. Поэтому сухопутные коммуникации были ненадежными, и при любой возможности использовались водные пути. По морю, при благоприятном ветре, бретонское побережье находилось в двух-трех днях плавания от Англии.

Именно в этих условиях в 1337 году началась Столетняя война. Первые военные операции проходили во Фландрии: 24 июня 1340 года Эдуард III добился решающего успеха в морском сражении при Л'Эклюзе (Слейсе), где он уничтожил разношерстный флот, собранный французским королем. Теперь, получив контроль над Ла-Маншем, англичане могли были перенести войну во Францию.

Истоки войны за бретонское наследство (1341)

Герцог Бретани Иоанн III честно выполнял свои феодальные обязанности по отношению к своему сюзерену, лично участвуя во Фландрской кампании 1340 года в составе королевской армии. Входил ли Бертран Дю Геклен в герцогский контингент в том году? Нет никаких доказательств в пользу этого. После заключенного 25 сентября 1340 года перемирия между Эдуардом III и Филиппом VI, герцог Иоанн III провел зиму в Париже со своим сюзереном. В апреле 1341 года он вернулся в Бретань, проехав через Нормандию. В Кане он заболел и вскоре умер бездетным, не оставив никаких распоряжений относительно наследства.

Нерешительность Иоанна III создала большие проблемы. После смерти его брата Ги де Пентьевра в 1331 году было два кандидата на герцогскую корону: Жан де Монфор, единокровный брат Иоанна III, и Жанна де Пентьевр, племянница того же Иоанна III. Жан де Монфор, сын от второго брака герцога Артура II с Иоландой де Дрё, носил имя графства Монфор-л'Амори в регионе Иль-де-Франс, которое он унаследовал от своей матери. Иоанн III не любил единокровного брата и всегда давал ему это почувствовать. Но у сторонников Жана де Монфора было два сильных аргумента. Во-первых, Жан был мужчиной сорока восьми лет, вполне пригодным для выполнения феодальных обязанностей владетеля большого герцогства. Во-вторых, существовал юридический аргумент: Бретань недавно стала герцогством-пэрством и, как таковое, должна была применять законодательство, действующее в королевском домене. В последнем случае права сыновей имели приоритет над правами дочерей умершего старшего родственника. Более того, бароны Франции только что решили вопрос о престолонаследии, как мы только что видели, в пользу Филиппа Валуа, исключив Изабеллу.

Сторонники Жанны де Пентьевр, с другой стороны, указывали на традиционный бретонский обычай позволять женщинам править, оставляя управление герцогством их мужьям. Такое уже происходило несколько раз. Бретонский обычай также допускал право представительства: дочь могла представлять своего умершего отца и претендовать на наследство. Если бы отец Жанны, Ги де Пентьевр, был жив, все бы приняли его как герцога, поскольку он был младшим братом Иоанна III. Таким образом, Жанна, представляя своего отца, могла претендовать на герцогство.

Именно из-за ее положения как наследницы вопрос о замужестве Жанны стал таким важным. Рассматривались три партии: в 1336 году Эдуард III попросил руки четырнадцатилетней Жанны для своего брата Джона Элтема, графа Корнуола. В своем письме король Англии назвал Жанну "наследницей герцога", однако его мнение вскоре изменилось, когда она вышла замуж за племянника короля Франции. Вторым женихом был четырехлетний принц Карл Наваррский, вскоре ставший известным как Карл Злой, внук короля Людовика X по матери. В итоге был выбран третий кандидат, Карл де Блуа-Шатийон, сын Маргариты де Валуа, сестры Филиппа VI. Он был в подходящем возрасте, в 1337 году ему было восемнадцать лет, и его высокое происхождение было гарантией безопасности для Бретани. Филипп VI сам предложил этот брак. Поставить своего племянника во главе великого бретонского фьефа означало обеспечить лояльность этой беспокойной провинции в войне англичанами. Филипп VI не мог принять Плантагенета или Эврё (отец Карла Наваррского был графом Эврё) и ясно выразил это в письме от 1337 года, где сказал, что хочет "предотвратить брак упомянутой мадмуазель [Жанны] с человеком, от которого может случиться вред его королевству". Брачный договор о браке должен был быть подписан в Париже 4 июня 1337 года.

Такова была ситуация 30 апреля 1341 года, когда умер герцог Иоанн III. Тело упокоили в склепе кармелитов в Плоэрмеле в присутствии двух кандидатов на престол, которые, как только церемония закончилась, разъехались в разные стороны. Карл де Блуа вернулся в Париж к своему дяде, королю, а Жан де Монфор, подстрекаемый своей энергичной супругой Жанной де Дампьер-Фландрской, направился в Нант. Чтобы поставить соперника перед свершившимся фактом, он действовал чрезвычайно быстро: за четыре месяца он захватил врасплох Нант, поскакал в Лимож, чтобы захватить герцогскую казну, которую Иоанн III, который также был виконтом Лиможа, оставил там, вернулся в Нант и созвал собрание штатов герцогства, то есть представителей духовенства, дворянства и городов. Людей собралось мало: только один барон, Эрве де Леон, несколько горожан и мелких дворян из Нижней Бретани. Жан де Монфор был провозглашен ими герцогом, а затем с небольшой армией объехал герцогство, чтобы заручиться поддержкой главных городов и портов, по маршруту Ванн ― Эннебон ― Кемперле ― Кемпер ― Брест ― Сен-Бриё ― Динан ― Ренн.

Наследование Бретани

Затем он отправился в Англию, где встретился в Виндзоре с Эдуардом III. Последний обещал ему военную помощь и предоставил графство Ричмонд в обмен на признание его прав на французскую корону. Наконец, он вернулся во Францию и отправился в Париж, где суд пэров должна была вынести приговор о наследовании Бретани. Как он и ожидал, его приняли очень плохо, и, не сомневаясь в вердикте, он сбежал, чтобы вернуться в Нант. Действительно, 7 сентября 1341 года по решению суда пэров в Конфлане Карл де Блуа был признан герцогом Бретани и принес оммаж за герцогство французскому королю.

Поведение короля Франции в этой ситуации, иллюстрирует его политический реализм, скрываемый за фасадом феодального права. Филипп VI, обязанный своим восшествием на трон исключению женщин из престолонаследия, поддержал своего племянника прикрываясь правом женщины на герцогскую корону. Эдуард III, претендовавший на корону Франции по праву женщин передавать ее по наследству, поддержал Жана де Монфора, который мог стать герцогом только по противоположному принципу. На самом деле, единственное, что имело значение, это контроль над Бретанью: открывшийся здесь фронт был частью более широкого конфликта между Плантагенетами и Валуа. С одной стороны, Эдуард III и Жан де Монфор, с другой — Филипп VI и Карл де Блуа.

Как бретонцы выбирали какую сторону в этом конфликте занять? И снова разделение произошло в соответствии с социально-экономическими интересами, а не в соответствии с правом, которое оставалось весьма неопределенным. В целом, Жана де Монфора больше поддерживало мелкое бретонское дворянство, которое в сложившихся обстоятельствах действовало в противовес франкоязычному миру и крупному дворянству. Часть буржуазии портовых городов, торговавшей с Англией, была в том же лагере. Крупное дворянство, которое было связано с французской аристократией и часто владело землями в соседних провинциях, встало на сторону Карла де Блуа, как и буржуазия восточных городов, таких как Ренн, которая вела большую часть своих дел с Францией. Престиж племянника короля обеспечил Карлу поддержку большинства аристократии. Его репутация благочестивого принца также принесла ему поддержку большинства духовенства, в частности, нищенствующих орденов, по отношению к которым он был щедр. Эта поддержка имела решающее значение благодаря влиянию доминиканцев, францисканцев и кармелитов на жителей городов. Маленькие люди, как в городах, так и по всей стране, предпочитали только одно — мир, и выступали против армий обеих сторон. Во время осад они вмешивались, требуя сдачи, независимо от того кто осаждал город.

Более того, предпочтения могли меняться в зависимости от военных удач претендентов и интересов каждого. В случае с Дю Гюкленами вся семья изначально была на стороне Карла де Блуа. Так произошло с Пьером Дю Гекленом, главой старшей ветви рода, который, тем не менее, перешел на сторону Монфора после смерти Карла де Блуа. Младшая ветвь также поддерживала дело де Блуа. Почему так произошло? Потому что они разделяли общие чувства дворянства живущего вокруг Ренна, для которых Жан де Монфор был малоизвестен, в то время как королевское родство Карла обеспечивало ему большой престиж. Также имели значение связи с Нормандией, которая была частью королевских владений и откуда происходила мать Дю Геклена: она была дочерью Фулька Малемана из нормандского рода Саси. В том, что Дю Геклены поддержали Карла де Блуа, не было благородных мотивов, а скорее соответствие преобладающим настроениям их социальной среды и региона.

Бертран Дю Геклен, которому тогда было двадцать лет, жил между своим отцом Робертом и дядьями, Бертраном из Ренна и Оливье. Все трое были за Карла де Блуа; Бертран тоже встал на сторону Карла, поскольку такова была позиция семьи. Он всегда будет оставаться верным этой ориентации. Фактически, он сделал делом своей чести и упрямства защиту партии Блуа, а значит, и короля, не сомневаясь в законности своей борьбы. Несомненно, он видел в этом деле лишь возможность повоевать, неважно, на чьей стороне. Но приняв на себя обязательства, он продолжал их выполнять из упрямой преданности. Именно это сделало его ценным в глазах предводителей его лагеря, которые были полностью уверены в его преданности, потому что Бертран никогда не задавал себе вопросов. Его мысли не выходили за рамки необходимости немедленных действий.

Глава III.

Война и партизанская война: "Черный пес из Броселианда" (1341–1353)

Вхождение Бертрана Дю Геклена в историю было медленным и запоздалым. В 1341 году он был всего лишь мелким оруженосцем лет двадцати, известным в регионе Ренна своими навыками фехтования. Двенадцать лет спустя ни одна хроника еще не упоминала о нем. Его бедность, а также его методы борьбы объясняют эту длительную безвестность. Более десяти лет Дю Геклен оставался командиром небольшого отряда, который вел партизанскую войну, как дикарь, в лесах региона Ренна, своего рода Робин Гуд, преследующий небольшие английские отряды. Если его имя и появляется периодически, то тут, то там, то не в связи ни с одной из важных военных операций.

Успехи англичан во Франции (1345–1350)

Это время было в основном благоприятным для Плантагенетов и Монфоров. Во Франции, где боевые действия возобновились только в 1345 году, стычки продолжались в Гиени. В 1346 году английским королем была одержана громкая победа при Креси, за которой в 1347 году последовало взятие Кале. Филипп VI был разбит, унижен, опозорен, о чем ему сурово сообщили представители сословий королевства, собравшиеся в Генеральных штатах:

Вы отправились на войну с честью, ценой больших затрат и расходов. Вы вели себя на войне с позором и вернулись обратно с мерзостью поражения. Вы всегда заключали перемирия, хотя враги находились в вашем королевстве. […] Таким поведением вы обесчестили себя!

Затем последовала самая страшная эпидемия в Европе с начала Средневековья — Черная смерть, которая распространилась со Средиземноморского побережья в конце 1347 года и пересекла всю Западную Европу в 1348 и 1349 годах, уничтожив, вероятно, треть населения. Войну затмила болезнь, которая была в сто раз более смертоносной и поразила население, уже ослабленное кризисами экономии. С 1315 года климатические катастрофы участились, вызывая нехватку продовольствия и голод. Особенно драматичным было десятилетие 1340–1350 годов: очень суровая зима в 1342–1343 годах; три гнилых лета в 1346, 1347, 1349 годах, последствия которых ощущались даже в Корнуолле. Чума поражала разные регионы очень неравномерно. В Бретани в силу прерывистости письменных источников долгое время считалось, что эпидемия прошла относительно благополучно. Однако есть многочисленные свидетельства того, что все было очень серьезно. Так, анонимный францисканец, написавший житие своего духовника Жана Дискальсе в Кемпере, писал, что "в каждом доме и во всем городе была такая большая смертность, что живые едва могли хоронить мертвых". Эпидемия, получившая название "бубон" из-за огромных нарывов, которые появлялись у заболевших, также стала причиной смерти Жана Дискальсе, который посвятил себя служению больным.

Не успела пройти первая волна чумы, как король Филипп VI умер 22 августа 1350 г. Новый король, Иоанн II, был того же возраста, что и Дю Геклен, — тридцать один год. Прозванный Иоанном Добрым за свой роскошный образ жизни, он был культурным и не лишенным достоинств человеком, но иногда нерешительным а иногда импульсивным и ему явно не хватало дальновидности. Авторитарный как правитель, он не очень-то преуспел в подчинении политических партий, которые действовали вокруг него. Его репутация, разрушенная на века из-за нескольких злополучных часов катастрофы при Пуатье, была реабилитирована, в частности, его последним биографом Жаном Девиссе.

Тем не менее, Иоанн II начал свое правление жестоким и неуклюжим поступком. В ноябре 1350 года он приказал арестовать коннетабля Франции Рауля де Бриенна и обезглавить его без суда и следствия. После этого король отдал должность коннетабля своему фавориту, другу юности, а некоторые даже шептались, что любовнику, Карлу де ла Серда. Потомок королевского дома Кастилии, Карл, хоть и отличался привлекательной внешностью, был не более чем жестоким интриганом, получившим владения противников короля: графство Монфор-л'Амори, отнятое у Жана де Монфора, и графство Ангулем, отнятое у Карла Наваррского.

Карл Наваррский стал непримиримым врагом Карла де ла Серда. Его несколько раз обкрадывали короли из рода Валуа, и, если его поведение заслуживало прозвища "Злой", то у Карла были этого основания. Будучи внуком Людовика X через свою мать Жанну Наваррскую, он претендовал на французский престол не без оснований. От матери по наследству ему досталось королевство Наварра и графство Шампань, от отца Филиппа графство Эвре. Однако в 1328 году король Филипп VI разделил это наследство, которое делало семью д'Эвре слишком могущественной: он конфисковал Шампань, отдав д'Эвре в качестве компенсации нормандское баронство Мортен и графство Ангулем, которое было гораздо менее значительным. Последнее вскоре был обменено на нормандские земли в Котантене и замки к западу от Парижа: Понтуаз, Бомон-сюр-Уаз, Асньер-сюр-Уаз. В 1337 году Филипп VI вмешался, чтобы предотвратить брак между молодым Карлом и Жанной де Пентьевр, тем самым расстроив его возможность стать бретонским герцогом. Карл получил в жены дочь Иоанна II, еще одну Жанну, восьми лет, но этот союз не принес ему никаких реальных преимуществ. В 1350 году, когда Карл стал королем Наварры, король Франции столкнулся с грозным противником, который, помимо своего пиренейского королевства, владел значительной частью Нижней Нормандии.

Начало войны за бретонское наследство (1341–1345)

В Бретани 1341–1353 годы также были довольно благоприятны для противников короля Франции. Но иногда ситуация менялась. Осенью 1341 года король Филипп VI собрал в Анже грозную армию с целью вторжения в Бретань от имени Карла де Блуа, для осуществления постановления суда пэров в Конфлане. Фруассар рассказывает, что в нем приняли участие пять тысяч рыцарей и оруженосцев, корпус арбалетчиков под командованием Галуа де Ла Бома и три тысячи генуэзцев под командованием Айтона Дориа и Карла Гримальди. Командовал армией старший сын Филиппа VI, Иоанн, герцог Нормандии, будущий король Иоанн II. Жан де Монфор находился в Нанте; в ноябре, столкнувшись с превосходящей французской армией, он капитулировал и согласился отправиться в Париж под гарантии безопасности. В ответ Филипп VI заключил его в тюрьму.

Поэтому Карл де Блуа обосновался в Нанте, где созвал представителей главных городов, а королевская армия в начале зимы была распущена. Сторонники Монфора были дезориентированы. Но жена Монфора, Жанна де Дампьер, перегруппировала их в Ванне, укрепила города на юге и западе и повсюду демонстрировала своего сына, двухлетнего Жана, чтобы сплотить колеблющихся сторонников. В декабре Эдуард III послал ей в Брест подкрепление во главе с Робертом д'Артуа.

Суровая зима 1341 года приостановила военные действия до весны. Как подтверждают официальные английские хартии, связи между Монфорами и Плантагенетами были тогда настолько тесными, что Бретань фактически находилась под управлением Эдуарда III. У Жанны де Дампьер был небольшой выбор ― подчиниться Англии или потерять герцогство. Она признала Эдуарда королем Франции, заявила о своей готовности принести ему оммаж, предоставила в его распоряжение все силы, ресурсы и порты герцогства и передала ему герцогскую казну, начиная с суммы в 1000 ливров, которые английские монетные дворы должны были чеканить с использованием бретонской валюты, чтобы использовать их для оплаты английских войск. Чтобы прийти на помощь партии Монфора, Эдуард снарядил флот в Оруэлле в Саффолке в феврале 1342 года. Для него это была хорошая возможность открыть второй фронт на западе Французского королевства.

В апреле новая французская армия собралась в Нанте с целью полного отвоевания герцогства. Фруассар говорит по меньшей мере о восемнадцати тысячах человек, но эта цифра, вероятно, сильно преувеличена. Во главе этой армии стояли знатные бароны королевства: сеньоры де Шатильон, де Куси, де Монморанси, герцог Бурбонский, граф де Блуа, адмирал Луис де ла Серда Кастильский (дядя Карла де ла Серда) и коннетабль Рауль де Бриенн. Осада Ренна началась в конце апреля. Губернатор города сторонник Монфора, Гийом Кадудаль, приказал сжечь часть пригородов, чтобы облегчить оборону, но город, обстреливаемый французскими осадными машинами, не имел особого желания сопротивляться. Буржуа, посчитав французский союз более выгодным для своих коммерческих интересов, захватили Кадудаля и открыли ворота города осаждающим. Губернатор получил разрешение отправиться в Энбон, где Жанна де Дампьер укрылась в ожидании английской помощи. Было бы удивительно, если бы Дю Гюклены не принимали участия в этом деле при Ренне, но ни один документ не упоминает об их участии в осаде.

После взятия Сент-Обен-дю-Кормье французская армия двинулась на Энбон, небольшой но хорошо укрепленный город на берегу реки Блаве. Жанна де Дампьер организовала эффективную оборону, для чего у нее имелись такие приспособления, как требюше и даже, по словам Фруассара, бомбарды. Факт остается фактом: город сопротивлялся французской армии в течение месяца, что доказывает превосходство оборонительных сооружений над средствами нападения в середине XIV века. Крепкие стены города или замка были практически неприступны, за исключением применения военной хитрости или начала голода среди осажденных. У осаждающих должно было быть достаточно времени для ведения осады и возможность поддерживать осаждающую армию в боеспособном состоянии.

Отряд, посланный Эдуардом III на помощь Жанне, состоял из двух тысяч лучников и пятисот латников. Командовал отрядом рыцарь из графства Эно, Уолтер Мэнни, который был членом свиты Филиппы д'Эно, супруги Эдуарда III. Ему было около тридцати шести лет, ранее он служил английскому королю в войнах против Шотландии; Фруассар описывает его как "красивого рыцаря с румяным цветом лица, нежного и приятного на вид, с хорошо развитого физически". С ним был Амори де Клиссон, который вел переговоры с королем Англии. Их экспедиция, задержавшаяся из-за плохой погоды, сначала остановилась в Бресте, откуда провела небольшой рейд в Леон. В конце июня англичане уничтожили французские военные машины в ходе внезапной вылазки.

На следующий день французская армия сняла осаду. Однако неудача перед Энбоном была в значительной степени компенсирована взятием Оре, Ванна, Геранда, Ле Круазика, Кархэ, Югона, несмотря на поражение Луиса де ла Серды. К середине августа войска Карла де Блуа контролировали большую часть герцогства.

Однако Эдуард III подготовил новую экспедицию на двухстах шестидесяти кораблях, численностью около пяти тысяч человек, которую он собрал в Портсмуте. Во главе их стоял Роберт д'Артуа, смертельный враг короля Франции, которому Плантагенет обещал вернуть его графство, которое, по мнению Роберта, было узурпировано его теткой Маго. Номинальным руководителем экспедиции был Уильям Богун, граф Нортгемптон, которого король назначил своим генерал-лейтенантом в герцогстве Бретань. Некоторые представители английской знати — графы Саффолк, Уорвик, Оксфорд, Девон и Глостер — также приняли участие в кампании, что показывает, какое значение Эдуард III придавал делам Бретани. Флот высадил английскую армию в Бресте 18 августа, вынудив французские войска снять осаду с замка, которому предстояло стать английской базой на долгие годы. Затем Роберт д'Артуа осадил Морле, где потерпел неудачу из-за недостаточной подготовки и отсутствия осадных машин. Но все же ему удалось одержать победу над Карлом де Блуа, который пришел на помощь Морле в конце сентября. Карл де Блуа был очень плохим военачальником; несмотря на превосходство в численности, его армию сдерживали небольшие английские отряды, которые уже тогда использовали метод, ставший сильной стороной англичан на протяжении большей части Столетней войны — лучники, защищенные полевыми укреплениями успешно отражали атаки французской рыцарской конницы.

После этой битвы каждый из военачальников вернулся на свое место: Роберт д'Артуа — под Морле, Карл де Блуа — под Энбон. Ни один из них не добился успеха. Затем Роберт д'Артуа сменил направление наступления. Покинув Брест по морю, он попытался высадиться у Нуармутье. Получив отпор, он двинулся на Ванн, который ему удалось взять штурмом. Это был его последний подвиг; атакованный перед городом в четыре раза превосходящей по численности армией под командованием Оливье де Клиссона, он был тяжело ранен, сумел добраться до Энбона и умер в конце октября, вероятно, на корабле, который вез его обратно в Англию.

Эдуард III подготовил третью бретонскую экспедицию, самую большую по численности — возможно, от двенадцати до тринадцати тысяч человек. На этот раз он вел ее лично. Он высадился в Бресте 30 октября и двинулся на Кархэ, затем на Ванн, где начал осаду города в декабре 1342 года, одновременно поручив графу Уорвику взять Нант, а графу Нортгемптону — Ренн. Король не колеблясь, вопреки обычаям того времени, провел зимнюю кампанию. Чтобы не оттолкнуть бретонцев, он отдал приказ избегать грабежей и поджогов.

В декабре 1342 года граф Солсбери атаковал окрестности Динана, Гийом Кадудаль закрепился в лесу Виллекартир, к югу от Понторсона, а Ренн был осажден. Более чем вероятно, что Бертран принимал участие в этих операциях, которые проходили в его собственной стране. Его имя впервые мельком упоминается в Chroniques (Хрониках) Фруассара. После сообщения о неудаче английского штурма Ренна хронист добавляет: "Ведь в гарнизоне [Ренна] находились добрые рыцари и оруженосцы Бретани: барон д'Ансени, сеньор дю Понс, мессир Жан де Малетруа, Ивэйн Шарюэль и Бертран Дю Геклен, оруженосец". Хотя Фруассар не очень уверен в отношении этого периода, этот отрывок кажется правдоподобным: вполне нормальным было участие Дю Геклена в это время в обороне Ренна; упоминание о нем встречается в первом списке Chroniques, датируемым примерно 1369 годом, до того, как Бертран стал коннетаблем; и, наконец, термин écuyer (оруженосец) отличает его от его дяди, который был рыцарем.

Поскольку большая часть английских войск находилась в Бретани, Филипп VI собрал значительную армию и вместе со своим сыном Иоанном, герцогом Нормандии, выступил против Эдуарда III. В конце декабря 1342 года две армии сошлись лицом к лицу на болотах Ланво, между Ванном и Малеструа. Но вместо генерального сражения, 19 января 1343 года в церкви приорства Мадлен в Малеструа между двумя королями было подписано перемирие. Архитекторами этой передышки были два папских легата, стремившиеся положить конец конфликту, который разрушал все надежды Папы на крестовый поход. Но если короли и согласились подписать перемирие, то только потому, что в действительности каждый из них сомневался в успехе полевого сражения: армия Эдуарда III, которая и так была не многочисленной, еще больше уменьшалась после осады Ванна. Филипп VI опасался атаковать англичан, поскольку они закрепились на прочных позициях. По взаимному согласию военные действия были приостановлены. Перемирие предусматривало сохранение статус-кво в Бретани, при этом каждая сторона сохраняла свои ранее завоеванные города и замки. Оно должно было продлился до дня Св. Михаила 1346 года, чтобы за это время можно было составить окончательный мирный договор.

Затем все разошлись по домам, впрочем не собираясь соблюдать перемирие. Филипп VI воспользовался передышкой, чтобы арестовать Оливье де Клиссона, обвиненного, как кажется, несправедливо, в предательстве французского дела в Нанте. Он был казнен без суда и следствия в Париже 2 августа 1343 года; 29 ноября та же участь постигла других бретонских рыцарей. Вдова Клиссона, Жанна де Бельвиль, отомстила, организовав каперские экспедиции против французских кораблей вдоль бретонского побережья. С 1344 года война в герцогстве возобновилась, но она стала более хаотичной, чем ранее, сопровождаясь изменами и беспорядочными осадами. 1 мая Карл де Блуа с французскими войсками захватил Кемпер, где было уничтожено более тысячи человек. Агиографы Карла де Блуа всячески стремились освободить героя от ответственности за это, тем не менее, этот эпизод остается очень неудобным в жизни благочестивого принца.

Тем временем в начале 1343 года Жанна де Дампьер с двумя детьми, Жаном и Жанной, отправилась в Англию. В Бретань она так и не вернулась. Ее душевное здоровье, и без того хрупкое, было подорвано тяжелыми испытаниями. Эдуард III объявил Жанну безумной и заключил в замок Тикхилл в Южном Йоркшире, где она прожила до 1370 года. Однако существует версия, что Эдуард III держал её в плену, исходя из политических соображений. Сын Жанны, Жан, воспитывался в лондонском Тауэре. Что касается Жана де Монфора, мужа Жанны, то он был окончательно освобожден Филиппом VI 1 сентября 1343 года под обещание не возвращаться в Бретань. Таким образом, партия де Монфора была обезглавлена. В этих условиях неудивительно, что в 1344 году большое количество бретонских баронов перешло на сторону Карла де Блуа. Последний официально помиловал сеньоров воевавших против него: Танги дю Шастеля, Амори де Клиссона, Рауля де Кора, Оливье Дю Геклена и др. Дядя Бертрана, перешедший на сторону Монфора после казни Оливье де Клиссона, очевидно, вновь присоединился к французской партии.

Крах партии Карла де Блуа (1345–1353)

В конце марта 1345 года Жан де Монфор тайно покинул Францию, чтобы укрыться у своего союзника Эдуарда III, которому он торжественно принес оммаж 20 мая во дворце архиепископа Кентерберийского в Ламбете. Король Англии предоставил в его распоряжение армию. Эта армия высадилась в Бресте в середине июня. Во главе ее стоял один из самых искусных английских капитанов того времени, Томас Дэгуорт, который сделал себе имя и состояние в войне за бретонское наследство и являлся характерным типом военачальника-бандита. Хотя его военная репутация, как командира неоспорима, его поведение по отношению к мирному населению и побежденным было сильно очернено бретонскими историками, вслед за Ла Бордери. Недавняя статья Майкла Джонса показала, что, будучи вынужденным вести трудную войну во враждебном окружении с весьма ограниченными средствами, Томас Дэгуорт на самом деле продемонстрировал военное мастерство, избегая при этом чрезмерного угнетения местного населения.

17 июня 1345 года Дэгуорт, выступивший из Бреста в глубь Бретани, нанес тяжелое поражение французским войскам в нескольких километрах к северу от Жослена, при Ланде-Кадоре. Жан де Монфор в это время упорно пытался вернуть себе Кемпер, но был побежден Карлом де Блуа и бежал в Энбон, где был ранен и умер 26 сентября 1345 года. Главой дома Монфоров стал, Жан Младший, который все еще находился в руках Эдуарда III. Последний теперь мог свободно вести войну в Бретани.

В ноябре англичане напали на Трегор, одно из владений Жанны, жены Карла де Блуа. В начале декабря они захватили Ла Рош-Дерьен, который в то время был хорошо укреплен и имел крепкий замок. В 1346 году Нортгемптон взял Ланнион, Дэгуорт захватил Плоэрмель и нанес поражение Карлу де Блуа, а Эдуард III одержал знаменитую победу над французами при Креси. Теперь ничто не могло помешать англо-монфорцам. 20 мая 1347 года Томас Дэгуорт с очень небольшими силами нанес сокрушительное поражение Карлу де Блуа, который был ранен и взят в плен. Именно в вечер этого сражения английский капитан, как говорят, оскорбил Карла де Блуа, обойдясь с ним недостойным образом.

Взятие Ла Рош-Дерьена французами в августе 1347 года не изменило хода войны. До конца года Карла де Блуа перевозили с места на место его победители, которые позволили ему присутствовать на церемонии перенесения тела Св. Иво в собор Трегье 29 октября. Заключенный заслужил это расположение своими усилиями добиться канонизации Иво, когда он отправился в Авиньон для переговоров, под патронажем Папы, с английскими представителями. В этот день, 29 октября, в соборе Трегье произошла необычная сцена: англичане и бретонцы с обеих сторон бок о бок присутствовали при переносе тела Св. Иво, прежде чем возобновить сражения. На полу собора распростерся племянник короля Франции, пленник англичан, которые через несколько недель заперли его в лондонском Тауэре, где он оставался в течение восьми лет. В 1348 и 1349 годах сражения уступили место Черной смерти и голоду, а Бретань была наводнена разбойниками и наемниками. Бретань фактически была включена в перемирие, заключенное в Кале 28 сентября 1347 года, которое должно было продлиться до апреля 1351 года. В этот период официальных боевых действий между французами и англичанами не велось, но отряды солдат бродили по стране, грабили и разбойничали, прикрываясь принадлежностью к тому или иному лагерю, быстро переходя со стороны де Блуа на сторону Монфоров и наоборот. Характерен случай рыцаря из окрестностей Геранда, Рауля де Коура. Первоначально находясь на службе у Эдуарда III, он в первый раз переметнулся к Карлу де Блуа в декабре 1344 года, после чего вернулся к англичанам. Но в ноябре 1349 года король Англии назначил Генри Ланкастера капитаном региона между Севр-Нортезом и морем, предоставив ему монополию на продажу соли в Пуату и соседних регионах. Рауль был взбешен этим решением, поскольку у него были важные соляные промыслы в Бовуаре и Буэне, от которых он получал большие прибыли, и он встал на сторону Филиппа VI. В августе 1350 года во главе отряда, базировавшегося в Аурее, он перебил около сотни человек банды Томаса Дэгуорта, и расправился со всеми взятыми в плен, включая знаменитого английского капитана. Этот случай далеко не уникален и иллюстрирует глубинные мотивы партизанских лидеров с обеих сторон.

Во время перемирия англичане захватили несколько опорных пунктов в районе Ренна: Бешерель, Шатоблан, Блен, Фужер. В 1351 году замечательным событием стала "Битва Тридцати", организованная сиром Бомануаром, коннетаблем Бретани и комендантом крепости Жослен, и Робертом Бамборо, комендантом замка Плоэрмель. Гарнизоны двух городов, расположенных в десятке километров друг от друга, разоряли окрестности как могли, первый — во имя Карла де Блуа, второй — во имя Эдуарда III. Наконец, два предводителя договорились организовать бой тридцать против тридцати на пол пути между двумя укреплениями. В те времена очень любили эти рыцарские поединки, которые были одновременно спортом, зрелищем и войной, где рыцари могли продемонстрировать свои индивидуальные навыки. Фруассар радуется "стольким подвигам, которые не должны быть забыты". Английским командиром был мелкий дворянин, живущий за счет войны, с которым Дю Геклену, как мы увидим, уже приходилось иметь дело. Его имя так часто искажается хронистами, которые с большим трудом передавали английские слова, что иногда возникает вопрос, действительно ли это был один и тот же человек. Кювелье называет его Роберт Бранборк; Фруассар — Роберт Брандебурх; другие — Роберт Бранденбург, Роберт Бембро, Роберт Бамброк, Роберт Брамброх, Роберт Бомброк и т. д. На самом деле его звали Роберт Бамборо, как указано в Dictionary of National Biography (Национальном биографическом словаре).

Эти простые вопросы правописания — не последняя из трудностей, возникающих в рассказах хронистов. Сам Дю Геклен не является исключением из правил, поскольку в средневековых французских, английских и испанских текстах зафиксировано сорок шесть различных написаний его имени. От Глескена до Де Каклина через Де Глайакин, Де Глайекин, Де Клейкен, Дю Клекин, Де Глакен, Дю Глайкен, Де Кликин, Дю Клейскен, Дю Герклин, Дю Кларкен, Дю Гуакин, Дю Геклен и многие другие. Его первое имя писалось как Бертран, а также Бертеран, Бертрант или Бертрам. Только во второй половине XV века написание постепенно закрепилось в той форме, которая представлена на надгробии Бертрана Дю Геклена. Но еще во второй половине XVI века Монтень задавался вопросом в своих Essais (Эссе): "Кому принадлежит честь стольких побед — Гескину, Глесквину или Гуэакину?" Это замечание относится к большинству персонажей истории о битве тридцати.

Среди тридцати англичан был еще один рыцарь, чья карьера часто пересекалась с карьерой Дю Геклена, сэр Хьюго Калвли, мелкий чеширский дворянин, возможно, сводный брат Роберта Ноллиса. С самого начала участвуя в войне за бретонское наследство, он сколотил настоящее состояние на своих военных кампаниях. Он умер в День Святого Георгия в 1393 году и похоронен в церкви Банбери, став примером подъема по социальной лестнице за счет прибыли от войны. Графство Чешир, то есть область вокруг города Честер на северо-востоке Уэльса, является родиной еще одного из тридцати англичан — сэра Роберта Ноллиса, который начинал как лучник, а затем сколотил состояние, купил поместья, основал больницы и колледжи и даже смог одолжить деньги королю Ричарду II. Уэльские горы, подчинявшиеся Англии с начала XIV века, давали знаменитых лучников; многие из них сделали успешную карьеру в Столетней войне.

В "Битве Тридцати", состоявшейся 26 марта 1351 года, победу одержали бретонские рыцари, потеряв троих убитыми, в то время как с другой стороны было убито двенадцать человек, включая Роберта Бамборо, а остальные, в том числе Калвли и Ноллис, попали в плен. Среди них было также шесть немцев и четыре бретонца — образец иностранных наемников, действовавших в Бретани в то время.

Этот подвиг не повлиял на ход войны и не помешал дальнейшим успехам англичан. В 1351 году французская армия под командованием Жана, виконта Мелена и графа Танкарвиля, безуспешно осаждала Плоэрмель. В 1352 году другая французская армия под командованием маршала Ги де Неля, сира де Оффемона, вышла из Ренна и снова потерпела неудачу перед Плоэрмелем и Фужером. Встретившись к северу от Плоэрмеля с английской армией, недавно высадившейся в Бресте под командованием Уолтера Бентли, 14 августа 1352 года она потерпела катастрофическое поражение при Мороне. Сражение было типичным для франко-английских столкновений того времени: английские лучники, укрепившиеся на вершине небольшого холма, отбили атаку а за тем и разгромили франко-бретонскую кавалерию. В сражении был убит командир французов маршал Ги де Нель, а также знаменитый Рауль де Кур и более восьмисот других рыцарей, многие из которых были представителями бретонской аристократии.

Битва при Мороне обеспечила превосходство партии де Монфора более чем на десять лет. Единственной надеждой для сторонников Пентьевров теперь было освобождение Карла де Блуа, для чего были начаты переговоры с Эдуардом III. Жанна де Пентьевр созвала Штаты Бретани в Динане в 1353 году и сделала предложения королю Англии, но из этого ничего не получилось. Карл де Блуа, оставив своих детей в качестве заложников в Лондоне, с марта по сентябрь 1353 года находился в Бретани, чтобы собрать деньги для выкупа, но собрать удалось только часть необходимой суммы и ему пришлось вернулся в плен.

Цена войны и разрушения в Бретани

Таким образом, на протяжении всего этого периода фактическим правителем Британии был Эдуард III, которого с 1341 по 1362 год на полуострове представляли генералы-лейтенанты. Их список, недавно восстановленный Майклом Джонсом, выглядит следующим образом:

Роберт д'Артуа (1287–1342) — осень 1341 года.

Уолтер Мэнни (1310–1372) — осень 1341 — март 1342 гг.

Уильям Бохун, граф Нортгемптон (1312–1360) — 20 июня 1342 года.

Сэр Джон де Хардшил (1291–1369) — 2 апреля 1343 года.

Эон де Ла Рош, сир де Лоэак (1310–1364) — 1343–1345 года.

Уильям Бохун — 24 апреля 1345 — 10 января 1347 года.

Сэр Томас Дэгуорт (1310–1350) — 10 января 1347 года — август 1350 года.

Сэр Уолтер Бентли (1310–1359) — сентябрь 1350 — весна 1353 года.

Сэр Джон Авенел (1308–1359) — апрель 1353 — март 1354 года.

Сэр Томас Холанд (1314–1360) — март 1354 — сентябрь 1355 года.

Генри Гросмонт, герцог Ланкастер (1310–1361) — сентябрь 1355 — август 1358 года.

Сэр Роберт де Эрле (1315–1364) — сентябрь 1358 — сентябрь 1359 года.

Джон Бекингем (1320–1399) — Сентябрь 1359 года.

Сэр Роберт де Эрле — сентябрь 1359 — сентябрь 1360 года.

Уильям, лорд Латимер (1331–1381) — сентябрь 1360 — июль 1362 года.

Король и капитаны, которых он содержал в Бретани, подписывали на пергаменте срочный договор о найме; он разрезался на две части зигзагообразным образом, каждая из договаривающихся сторон сохраняла свою половину, подлинность которой гарантировалась тем, что она полностью совпадала с другой по разрезу. Так, договор, заключенный с графом Нортгемптоном в 1345 году, наделял последнего верховным командованием в Бретани; предусматривалось, что король будет оплачивать все военные расходы каждые три месяца, что он возместит стоимость потерянных лошадей, что он обеспечит транспорт туда и обратно, что он пришлет помощь, если армия графа будет осаждена, что граф и его люди могут владеть пленными, стоимость выкупа которых не превышает 500 фунтов, остальные должны быть переданы королю.

Командирами английской армии были, либо представители высшей аристократии, такие как Нортгемптон или позднее Ланкастер, либо менее знатные дворяне, заслужившие свою репутацию на поле боя, такие как Томас Дэгуорт. Все они должны были быть рыцарями, и их жалование зависело от места которое человек занимал в феодальной иерархии[10]. Статус рыцаря-баннерета (возглавлявшего bannière (знамя), отряд из нескольких человек), как и во Франции, предполагал владение рыцарем значительными земельными угодьями. Обычный конный латник получал один шиллинг в день, конный лучник — шесть пенсов, пехотинец — два пенса в день, к которым добавлялись премии и, прежде всего, доходы от грабежей и выкупов. Зная, что в те времена пахарь зарабатывал от двенадцати до тринадцати шиллингов в год, легко понять привлекательность службы в королевской армии не только для аристократов, но также и для многих мелких дворян и крестьян, даже если оплата за службу часто производилась с опозданием.

Однако, содержание армии было очень дорогим удовольствием для короля. Помимо транспорта и жалования, боевые лошади — дестриэ — стоили целое состояние, до 100 фунтов каждая, и именно король возмещал их стоимость в случае потери: с июля 1338 по май 1340 года Эдуард III заплатил 6.656 фунтов только для того, чтобы компенсировать владельцам стоимость погибших лошадей. Таким образом, бретонская война обошлась королю гораздо дороже, чем принесла ему прибыли. Одна только экспедиция Эдуарда III в Бретань в 1342 году обошлась английской казне в 30.472 фунта. Содержание гарнизонов, хотя и очень скудное, представляло собой настоящую пропасть постоянно поглощавшую деньги. Зачастую гарнизоны не могли прокормить себя даже находясь в сельской местности, так зимой 1343–44 годов Уильяма Уоринера из Саутгемптона пришлось отправить покупать еду в Англию. Содержание двухсот-трехсот английских солдат в Бресте, вместе с расходами на поддержание крепостных стен, обходилось в 3.500–4.000 фунтов в год и эта проблема повторялась для каждой крепости.

На самом деле, единственными бенефициарами были командиры отрядов, которые обогащались различными способами, из которых королевское жалование было наименее прибыльным. В регионах, где они командовали, командиры получали обычные налоговые поступления герцогского домена и некоторых сеньорий: сборы, пошлины, доходы от мельниц и рыболовства, продажи соли и разрешения на безопасный проезд. Административные помещения сдавались в аренду тому, кто больше заплатит, а затем компенсировались населением. В каждом городе вводились чрезвычайные и произвольные сборы, называемые rançons или pâtis, в виде денег, продовольствия, фуража и принудительных работ. Таким образом, территория, которую охватывал брестский гарнизон, представляла собой сто шестьдесят приходов, а общий доход от этих сборов оценивался в 15.000 ливров в год. Были использованы и другие средства: Уильям Латимер лично эксплуатировал Бешерель и окружающую его область, Роберт Ноллис захватил сеньорию Дерваль, от которой получил наибольшую прибыль; Уолтер Бентли нашел лучший способ: женившись на овдовевшей Жанне де Клиссон, он контролировал значительную часть области к югу от Луары. Эдуард III и его генерал-лейтенанты пытались запретить поборы, которые настраивали местное население против англичан, но без особого успеха. Однако хорошо известна казнь братьев Генри и Оливье Спинефоров, которые захватили и удерживали область Энбон ради грабежа.

Не лучше обстояли дела и в регионах, удерживаемых французской стороной: бургундский наемный гарнизон, размещенный в Ла-Рош-Периу в Морбиане, терроризировал окрестности. Повсюду налоговое бремя стало непосильным: нужно было не только оплачивать войну, но и собрать огромный выкуп в 700.000 экю, чтобы освободить доброго Карла де Блуа.

В результате такого обращения герцогство оказалось в плачевном состоянии. Города, осажденные, взятые, отбитые и вновь взятые, сильно пострадали. Ансени был сожжен в сентябре 1341 года; пригороды Нанта и Ренна с их аббатствами были разрушены во время осады. Судьба Ванна оказалась еще хуже: город, переживший пять осад за три года, за каждой из которых следовали грабежи, разрушения и убийства, был почти полностью разрушен к 1343 году. Из сельской местности, где опасность была постоянной, многие крестьяне бежали под защиту городских стен. То тут, то там совершались систематические массовые убийства, например, во время захвата Кемпера Карлом де Блуа в 1344 году.

Церкви также сильно пострадали. Некоторые из них использовались в качестве казарм и крепостей и подвергались осадам: Сен-Патерн в Ванне, Нотр-Дам де Ламбалль, ла Трините в Брельвенезе, Нотр-Дам д'Антре. Собор Доля был включен в состав укреплений; собор Сен-Бриё имел вид укрепленного замка с башней Мари, пронизанной бойницами и оборудованной машикулями. Он был атакован англичанами в 1346 году и частично сожжен в 1353 году. В епархиях Кемпер и Леон было разрушено тридцать четыре церкви; в Трегоре в 1346 году англичане разрушили множество церквей, чтобы противник не смог их использовать в качестве укреплений.

Черный пес Броселианда

С 1341 по 1353 год Бертран Дю Геклен не упоминается в хрониках, участвуя в вихре беспорядочных сражений, разорвавших Бретань на части. Однако мы знаем, что он был одним из рядовых сторонников партии Карла де Блуа. Его роль оставалась весьма второстепенной. После участия в обороне Ренна в декабре 1342 года он вел жизнь безвестного командира отряда в лесах на востоке герцогства, в треугольнике между Шатобрианом — Понторсоном — Плоэрмелем. С 1342 по 1347 год он, возможно, еще входил в армии Карла де Блуа. Вероятно, именно в 1347 году началась партизанская война, о которой упоминает Кювелье:

Юный Бертран был убежден

Что герцог Карл де Блуа имел больше прав

На герцогство Бретань; и вот он начал

Набирать отряд, с которым вступил в войну,

Чтобы вредить англичанам там, где они были.

К нему собралось семьдесят человек,

Через леса и перелески, днем и ночью он вел их.

В то время Карл де Блуа находился в плену, а его армия была дезорганизована, чем отчасти можно объяснить уход Бертрана в партизаны. Кроме того, вскоре после этого англичане захватили несколько опорных пунктов в окрестностях Ренна, включая замок Фужер, что могло послужить причиной для Дю Геклена укрыться в лесах. Несколькими строками ниже Кювелье добавляет:

И стояли в лесах, и ночью скакали,

Когда он узнал как ему рассказали

Что рядом был замок,

Который король Артур возвел в Бретани,

Фужер — так его и назвали.

Главным центром действий Дю Геклена был лес Пемпон, древний лес Броселианда, полный воспоминаний об короле Артуре и Мерлине. Своими засадами и неожиданными атаками Дю Геклен держал английские гарнизоны в состоянии напряжения и в конце концов заработал себе прочную репутацию, благодаря которой среди своих врагов он получил прозвище "Черный пес Броселианда". Он действовал на огромной территории, его время от времени видели в Бруне, где он "одалживал" деньги и лошадей у своих родителей. Его соратники, вероятно, принадлежали к его социальному слою: мелкие дворяне, оруженосцы, даже крестьяне. Эта грубая компания, всегда находилась в движении, и отвоевывала свое снаряжение у англичан. В отряде было пятьдесят или шестьдесят человек, "люди элиты", сказал про них Бертран д'Аржантре, но также добавил, что среди них были "разбойники", "авантюристы", "ловкие и дерзкие воры". Поиск личной выгоды, безусловно, был не последним мотивом их деятельности.

Именно с этим разношерстым отрядом Дю Геклен совершил свой первый настоящий подвиг в 1350 году, захватив замок Фужер. Судя по огромной башне XIV века, сохранившейся до наших дней, замок, должно быть, был внушительным и включал в себя до девяти крепостных башен с машикулями и входом через подъемный мост. Поскольку взять замок штурмом было невозможно, Дю Геклен несколько дней наблюдал из близлежащего леса, за перемещениями гарнизона под командованием Роберта Бамборо. Вскоре Бертран узнал от пленного или перебежчика, что Бамборо ушел с большей частью своих людей на помощь Томасу Дэгуорту в район Ванна. В замке осталось только несколько солдат и слуг и конюхов. Затем Дю Геклен изложил своим людям свой план: тридцать из них, переодетых дровосеками и женщинами, должны будут подойти к воротам замка под предлогом доставки дров. Как только подъемный мост будет опущен, они заблокируют его привезенными бревнами и бросятся внутрь, а остальные, разделившись на четыре группы, выйдут из леса, чтобы помочь им. Многие сочли этот план слишком дерзким, но Дю Геклен соблазнил их обещанием богатой добычи, говоря о неограниченном количестве вина, которое можно найти в погребах замка. Это дело было в равной степени и разбойничьим, и военным актом. Вождь поклялся, что в тот же вечер поужинает в замке. Это было одним из военных ритуалов того времени: принести клятву перед битвой, которая являлась одновременно вызовом и провозглашением уверенности в исходе сражения, ободряющей нападающих.

После соответствующей подготовки началось само действие, типичное для того времени, сопровождавшееся, насилием, боевыми кличами и оскорблениями, выкрикивавшимися в адрес противника. Дю Геклен подошел к замку во главе своих соратников; ничего не подозревавшие, привратники убрали засов и открыли ворота. Бертран выхватил свой меч, спрятанный под мантией или в свертке и ворвался во двор с криком: "Геклен, вперед, друзья, вперед!". После чего разразился бранью: "Дети шлюх, вот дрова, за которое вы дорого заплатите!" Маленький гарнизон замка был быстро уничтожен. Но из кухни вывалила толпа слуг, числом не менее двухсот, среди которых, по словам Кювелье, было несколько женщин. Вооруженные вертелами, кухонными ножами, пестиками от ступ и другими различными инструментами, они одолели тридцать нападавших. Дю Геклен, находясь в окружении, схватился примерно с двадцатью из них. Ослепленный потом и кровью, он наносил удары налево и направо, не разбирая врагов и друзей, пришедших ему на помощь. "Он в ярости", — кричали вокруг него. Прибытие остальной части отряда положило конец сражению.

Дю Геклен, однако, недолго владел замком Фужер. Вопреки тому, что пишет Кювелье, он, вероятно, не стал дожидаться возвращения Бамборо, поскольку у него не было людей для борьбы с ним. Вероятно, он использовал все имеющиеся в его распоряжении средства, и отказался от удержания замка, поскольку с начала 1352 г. английские документы показывают, что замок находился в руках Роберта Ноллиса до 1360 г. Кювелье допускает еще одну ошибку, сообщая, что Дю Геклен убил самого Бамборо, тогда как тот погиб во время "Битвы Тридцати". Такие неточности, делают подозрительной всю остальную часть рассказа. В любом случае, по словам Кювелье, захват замка Фужер наделал много шума, и лидеры обеих противоборствующих партий услышали о нем.

Слава Бертрана начала распространяться. Несомненно, он продолжал свою карьеру в качестве партизанского лидера до 1353 года, когда умер его отец, сделав его новым владыкой сеньории Ла Мотт-Брун. В 1350 году умерла Жанна Малеман, его мать, оставив после себя сеньорию Сенс, расположенную к северу от Ренна. В своем завещании от июня 1350 года она упоминает всех своих детей, кроме Бертрана, что позволяет предположить, что мать и сын так и не помирились. Мы не знаем ни размеров, ни доходов сеньорий Сенс и Ла Мотт-Брун. Однако, начиная с 1353 года, Бертран Дю Геклен отвечал за эти два поместья и получал от них доходы.

Хотя официальных свидетельств нет, вероятно, именно в это время Бертран присоединился к войскам Арнуля д'Одрегема, маршала Франции, назначенного, 2 августа 1353 года, лейтенантом короля Иоанна II в Нижней Нормандии. Одрегем основал свой штаб в Понторсоне, в десяти километрах к югу от Мон-Сен-Мишель и в нескольких шагах от бретонской границы. Поскольку сеньория Сенс находилась неподалеку, Дю Геклен поступил на службу к маршалу, который командовал самыми организованными войсками в регионе и которого он знал со времен осады Ренна в 1342 году.

Тем самым Дю Геклен перешел на службу непосредственно к королю Франции и вступил в контакт с людьми, которые способствовали его возвышению. Арнулем д'Одрегемом, прежде всего. Одрегем родился в 1300 году в округе Булони и имел то же социальное происхождение, что и Бертран, — низшее дворянство. Одаренный необычайной силой, простой и верный, он был человеком того же типа, что и бретонец, и между ними возникло искреннее уважение. Хорошо известный принцам того времени, Одрегем своей преданностью завоевал доверие королевского окружения. В 1353 году он стал протеже нового коннетабля, Карла де ла Серда, который в 1351 году сделал его маршалом. В Понторсоне Дю Геклен также познакомился с Пьером де Вилье, капитаном города. В 1359 году последний стал дворецким регента, будущего Карла V, а в 1364 году — сеньором де Л'Иль-Адам. Взятый в плен при Мароне, он был выкуплен Иоанном II, и, назначенный капитаном Понторсона, отремонтировал городские укрепления. Пьер де Вилье был одним из самых близких советников герцога Орлеанского, брата короля Иоанна, от которого зависел фьеф Л'Иль-Адам.

Пребывание в Понторсоне ввело Дю Геклена в круг клиентов влиятельных людей, непосредственно связанных с королем. 1353 год, таким образом, стал первым значительным переломом в его жизни. В возрасте тридцати трех лет он оставил жизнь бедного дворянина-авантюриста, чтобы начать карьеру в королевской армии. Он потерял свою независимость, но приобрел респектабельность. Отныне он стал участвовать в войне в более широком масштабе. Он перенял правила и обычаи ведения войны но привнес в нее свою личную тактику, которая вскоре выделила его среди сверстников.

Глава IV.

Дю Геклен и война в XIV веке

Когда в 1353 году Бертран Дю Геклен поступил на службу к королю Франции в качестве оруженосца, от феодально-рыцарской войны осталось определенное количество правил и традиций, которые сохраняли ее как игру, спорт и зрелище, в то время как потребности национальной войны все больше требовали эффективности любой ценой. Сосуществование этих двух форм ведения войны, олицетворяемых рыцарями, с одной стороны, и наемными войсками — с другой, иногда придавало военным операциям запутанный, даже противоречивый вид. В каждом лагере соседствовали две категории бойцов действующих независимо друг от друга, между которыми зачастую существует вражда, соперничество, недоверие, презрение и даже ненависть. Одной из великих заслуг Дю Геклена было то, что он стал связующим звеном между этими двумя формами войны и этими двумя типами комбатантов. Он был таким же доблестным, великодушным и верным турнирным рыцарем, как и хитрым и безжалостным предводителем банды; он мог находить общий язык как с королем Франции и Черным принцем, так и с самыми худшими разбойниками "Большой компании".

Феодальная армия: вассалы и наемники

В XIV веке комплектование армии по феодально-вассальному принципу сохранялось. В случае войны вассалы, владельцы фьефов, должны были прибыть в армию своего сеньора или сюзерена, снаряженные в соответствии с размером своих земельных владений, чтобы бесплатно служить ему в течение двух-трех месяцев в году. После сбора вассалов их проверяли королевские маршалы, которые осматривали снаряжение и следили за выплатой суточных и дорожных пособий. Однако, все чаще благородные дворяне, рыцари и оруженосцы добровольно приходили на службу во главе небольшой группы людей, иногда называемой route. В этом случае с командиром этой группы заключался договор, предусматривающий вознаграждение за службу. Система найма солдат стремилась заменить систему феодального ополчения, которая была слишком ненадежной из-за ограниченной продолжительности срока службы.

В Англии контрактная система набора армии была широко распространена с XIII века. В 1327 году король снова прибег к созыву феодального ополчения, но уже для отражения шотландских вторжений. Для войны на континенте, поскольку от вассалов нельзя было требовать участия в ней, использовались контракты, в которых оговаривался размер "гонорара", отряда-компании, которую должен был содержать каждый рыцарь. Происхождение этих рыцарей было весьма разнообразным, что позволят увидеть национальный состав армий в перспективе. Например, в 1373 году из двадцати восьми компаний, насчитывавших около шести тысяч человек, которые герцог Ланкастер отправил во Францию, тринадцать возглавляли иностранцы: три кастильских рыцаря, четыре из Нидерландов, три из Гаскони, один из Пуату, один из Лимузена и один из Бретани.

Во Франции, где феодальное ополчение сохранялось в течение более длительного периода времени, договор о найме на военную службу получил широкое распространение только с середины XIV века, но с определенными оговорками. Великий ордонанс короля Карла V Мудрого от 13 января 1374 года регламентировал этот способ набора войск. В нем король указывал, что капитаны наемных компаний часто бывали нечестны: во время смотров они представляли маршалам фиктивные контингенты, которые затем распускали, оставляя себе жалование этих мнимых войск; они не сообщали военным казначеям о преждевременных отъездах своих людей, чтобы продолжать получать за них жалование; предусмотренное в договоре, вооружение и снаряжение не соблюдалось. Чтобы избежать подобной практики, король организовал более эффективную систему надзора, за которую отвечали два маршала Франции и их восемь лейтенантов. Каждый воин должен был явиться лично в полном снаряжении, без возможности замены, и должен был поклясться служить до тех пор, пока он находится на службе у короля. Капитаны должны были набирать в компании только людей с хорошей репутацией и которым они не должны были предоставлять чрезмерных отпусков. Они должны были сообщать о дезертирстве и избегать причинения ущерба мирному населению. Выплаты за службу должны были производиться секретарями маршалов, компаниям численностью не менее ста человек. Стать капитаном наемной компании можно было только имея патент от короля, его лейтенантов или принцев.

Все капитаны были дворянами, оруженосцами или рыцарями, так же как и большинство латников, которых они набирали по контракту. Наряду с рыцарем, чье защитное снаряжение стало тяжелее и который имел мощного боевого коня, существовала легкая кавалерия, лошади которой иногда были похожи на пони, например, английские хобелары (название происходит от hobyn, ирландского пони). Вооруженные кинжалом, копьем и мечом, они часто носили капюшон из кольчужной сетки, прикрепленный к шлему и закрывающий шею, щеки и подбородок, как это видно на надгробном изваянии Черного принца и многих других рыцарских гробницах того периода. Начиная с 1330-х годов, эту легкую кавалерию в английской армии заменили конные лучники, которые появились во время кампании 1334–1335 годов в Шотландии. Во французской армии легкая кавалерия появилась во время правления Иоанна II Доброго и состояла из gens de cheval (конных людей).

Хронисты того времени, возглавляемые Фруассаром, всегда превозносят дух рыцарства их интересует только "доблесть" и "подвиги" доблестных рыцарей, образцов чести и верности. В прологе к Chroniques торжественно объявляется: "Дабы великие подвиги, совершенные в ходе войн между Францией и Англией, были достойным образом отмечены и занесены в вечную память скрижалей, откуда благородные люди смогли бы черпать примеры, я желаю взяться за их описание в прозе". Еще в 1388 году Филипп де Мезьер в Songe du vieil pèlerin (Сне старого пилигрима) мечтал о рыцарской войне, которую для него олицетворял крестовый поход, объединяющий веру, честь и силу. Дю Геклен, если верить Кювелье, не был чужд этого идеала. Несколько раз он говорил о своем желании отправиться в крестовый поход, то для спасения короля Кипра, то для освобождения Гранады. Его экспедиция в Испанию с компаниями наемников, несущими белый крест, имела некоторые признаки крестового похода, где, из-за отсутствия сарацин, должны были быть истреблены евреи.

Так говорил доблестный и учтивый Бертран,

Что он с радостью примет святой крест,

И пойдет воевать на Кипр против сарацин,

Чтобы помочь королю Кипра, правоверному христианину.

Условности рыцарских войн

Рыцарские войны велись с рядом условностей. Например, место и день сражения устанавливались заранее. Карьера Дю Геклена представляет по крайней мере три примера: перед сражением под Кошерелем Бертран и капталь де Бюш назначили время схватки — на следующее утро, на другом берегу реки — и ждали, когда противник будет готов; при Оре они решили предоставить друг другу трехдневное перемирие перед сражением; при Понваллене они договорились сразиться послезавтра. Уступки легко предоставлялись противнику, чтобы не воспользоваться его слабостью. Во время осады стороны договаривались, что если подкрепление не придет до определенной даты, город сдастся. Если рыцарь попадал в плен, его можно было освободить условно-досрочно, но тогда он не должен был выступать с оружием против взявших его в плен, пока не будет выплачен выкуп. Так было с Дю Гекленом после сражения при Нахере — во время осады Тараскона он был вооружен только палкой:

Бертран Дю Геклен, снискавший такую славу,

Сел на коня; не имея при себе меча,

А в руке у него был только очищенный прут.

Также обычной практикой являлось предоставление заложников вместо плененного рыцаря и как правило отпущенные под честное слово пленники держали его. Нарушение данного слова приводило к бесчестью и Дю Геклен был очень щепетилен в этом вопросе.

Одним из самых дорогих рыцарских обычаев для Бертрана Дю Геклена был обет перед совершением героического поступка. Чаще всего речь шла о том, чтобы наложить на себя обязательства, которые станут стимулом к действию. Знаменитая клятва vœu du héron (на тушке жареной цапли), данная при дворе Эдуарда III накануне войны с Францией, является характерным примером. Каждый английский лорд поклялся королю и его даме участвовать в войне а граф Солсбери поклялся не открывать правый глаз, пока не сразится во Франции. Фруассар рассказывал, что видел англичан, которые закрывали один глаз повязкой, пока не совершали героический поступок. В Динане Томас Кентербери поклялся не спать на кровати, пока не сразится с Дю Гекленом, а тот поклялся не пить ничего кроме разбавленного водой вина, пока не сразится с Томасом. При Понваллене Бертран поклялся не слезать с лошади и не есть хлеба, пока не поучаствует в сражении; при Монконтуре он поклялся не снимать с себя доспехи, пока не будет взят город; при Сен-Севере он дал две клятвы: казнить всех французов, перешедших на сторону англичан, и не есть и не пить, пока это не будет сделано.

В книге Le Déclin du Moyen Age (Осень Средневековья) Йохан Хейзинга проанализировал эту практику:

Здесь, однако, перед нами не этнологическая проблема, но вопрос о том, какое же значение имели рыцарские обеты в духовной жизни позднего Средневековья. Значение их, пожалуй, было троякое: прежде всего религиозное, ставящее в один ряд рыцарский и духовный обеты; по своему содержанию и целенаправленности рыцарский обет мог носить романтико-эротический характер; наконец, такой обет мог быть низведен до уровня придворной игры, и значение его в этом случае не выходило за пределы легкой забавы. В действительности все эти три значения нераздельны; самая идея обета колеблется между высоким стремлением посвятить свою жизнь служению некоему серьезному идеалу – и пустой насмешкой над расточительными светскими играми, где мужество, любовь и даже государственные интересы превращались лишь в средство увеселения.

Литература XIV и XV веков очень подробно описывает достоинства рыцаря-бойца. Жан де Бюэй в книге Le Jouvencel напоминает нам, что рыцарь должен проявить исключительную физическую стойкость, "начать носить доспехи днем и ночью, поститься, насколько это возможно", и переносить "страдания, опасности, бедность и голод". Если истинный аскетизм не был связан с вступлением в монашеский орден, то целью являлось не вечное спасение души, а слава, "честь и слава", которые можно приобрести только через воинские подвиги: "Вся честь пришла в мир через завоевание и войну".

Индивидуальная доблесть в бою ценилась превыше всего; человек показывающий себя доблестным, смелым, отважным являлся антитезой обывательским недостаткам — трусости, лени и малодушию. В бою каждый выкрикивал свой боевой клич, который являлся одновременно и призывом, и способом отогнать страх и напугать врага. Зачастую боевой клич был идентичен имени командира: Guesclin, Notre-Dame Guesclin, кричал Бертран, бросаясь на своего противника; позже, во главе королевских войск, его кличем будет Montjoie Saint-Denis, Guesclin (Монжуа, Сен-Дени и Геклен). Рыцари предпочитал использовать копья и мечи, как "доброе" оружие для "честного" боя, но Дю Геклен также использовал топоры и булавы. Использование этого оружия в течение нескольких часов верхом на лошади и в доспехах само по себе являлось спортивным подвигом.

В бою или на турнире, по крайней мере во Франции, рыцаря опознавали по его небольшому треугольному щиту, на котором были нарисованы личные или семейные геральдические символы; их также вышивали на сюрко — холщовой тунике, надеваемой поверх кольчуги или доспехов. Герб, который до этого времени использовался достаточно свободно, начал кодифицироваться в первой половине XIV века. Из-за этого уже вспыхивали споры, суды и дуэли. В 1355 году юрист Бартоле написал трактат De insignis et armis, который должен был стать справочником по этому вопросу: гербы, или гербовые щиты, были, по его словам, как и фамилии, средством идентификации. Каждое физическое и юридическое лицо, как города, так и ремесленники и рыцари, могли выбрать свой собственный герб, подчиняясь ряду правил. Герб Дю Геклена вскоре стал знаменитым от Англии до Испании, где он носил на щите своего черного двуглавого орла с распростертыми крыльями и красным изгибом. Бертран добавил к гербу свой личный девиз, который выражал его волю к преодолению своего уродства через рыцарские подвиги: "Мужество дает то, в чем отказывает красота". Видимо недостатки его внешности настолько сильно влияли на Дю Геклена, что он часто об этом говорил, как бы извиняясь. Несомненно его физическое уродство накладывало отпечаток на его отношение с дамами, с которыми он, кажется, не очень-то любил общаться. Жертвенность ради любимой дамы была частью рыцарской этики, которую Дю Геклен явно не разделял. "Тот, кто доверяет женщине, — дурак; у женщин не больше ума, чем у овец", — сказал он в Динане в 1357 году. Реплику вряд ли можно назвать учтивой, она ни как не подходит галантному рыцарю.

Дю Геклен также отличается от образа идеального рыцаря отсутствием предмета для подражания. У рыцаря существовал культ героя, которому он мечтал соответствовать: Цезарь, Ганнибал, Александр, Гектор, Ахилл, Давид, Карл Великий, Роланд, Геркулес, Ланселот, Артур и другие супермены, исторические или мифические, христианские или языческие. Эта мода, которая особенно развивалась начиная с XIV века, объясняет огромный успех темы девяти праведников, которая появилась примерно в 1312 году благородя роману Les Voeux du paon (Клятва на павлине) , написанному Жаком де Лонгийоном для Тибо де Бара, принца-епископа Льежа. Девять доблестных праведников — это три еврея (Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей), три язычника (Гектор, Цезарь, Александр) и три христианина (Артур, Карл Великий и Жоффруа Буйонский). Каждый рыцарь мечтал подражать им. Дю Геклен, хотя и родился в регионе, где часто бывали герои артуровсккого цикла, почти не упоминает о них. Было ли это недостатком образования с его стороны или более приземленным характером, который презирал эти детские мечты? Но чем меньше он мечтал, тем больше действовал, благодаря чему в конце XIV века Эсташ Дешам присвоил ему звание десятого доблестного праведника.

Рыцарская война — это набор индивидуальных подвигов, но это и чувство принадлежности к сообществу по крови и духу. Рыцарь — это прежде всего часть рода, семьи, честь которой он защищает. Он также принадлежит к социальной категории, которая очень хорошо осознает свое превосходство и свои достоинства, — это профессиональные воины. В XIV веке эта категория превратилась в настоящую касту, закрытую, исключительную, забаррикадировавшуюся за своими предрассудками. Семья Дю Геклена в конце концов заставила юного Бертрана понять, что он должен вести себя в соответствии с правилами этой касты.

Чтобы укрепить сплоченность, дисциплину и добродетели дворянства, сделать его более эффективным инструментом на службе монархии, французские и английские государи в середине XIV века создали рыцарские ордена. Эти организации сочетали рыцарские мечты с политическим расчетом. Идея витала в воздухе уже некоторое время: в 1330 году Альфонсо XI Кастильский основал Орден Перевязи; в 1335 году дофин Вьенский Гумберт III основал орден Святой Екатерины. В 1344 году были созданы грандиозные проекты: герцоги Нормандии и Бретани планировали создать конгрегацию Святого Георгия, а Эдуард III, организовавший собрания за Круглым столом в Виндзоре, намеревался возродить артуровских рыцарей. Эти мечты привели к более мелким, но, тем не менее, престижным достижениям. 23 апреля 1348 года, в День Святого Георгия, король Англии учредил Орден Подвязки, чей довольно странный символ сочетал в себе учтивость и рыцарство. На балу в Кале прекрасная графиня Солсбери потеряла подвязку, которую король поднял и надел ей на ногу, заявив по-французски: Honni soit qui mal y pense! (Пусть стыдится подумавший об этом плохо). Похоже, что этот эпизод имел место на самом деле.

Орден Подвязки был очень малочисленным, а потому очень аристократичным, в него входило всего двадцать шесть рыцарей, объединенных "прочными узами дружбы и чести". Члены организации должны были помогать и хранить верность друг другу в мирное и военное время. Это был хороший способ для короля заручиться эксклюзивными услугами важных людей, так как члены Ордена Подвязки не могли принадлежать ни к какому другому рыцарскому ордену. Среди первых в орден был принят герцог Бретани, а также ряд людей, с которыми Дю Геклену предстояло столкнуться на поле брани: Жан де Грайи, капталь де Бюш, сэр Уолтер Мэнни, сэр Томас Фельтон, Джон Чандос, Черный принц и граф Уорвик.

В 1352 году король Франции Иоанн II Добрый в свою очередь создал Орден Звезды: пятьсот рыцарей были объединены с ним личной клятвой. На ежегодной встрече, 15 августа, они рассказывали друг другу о своих подвигах, но также и о своих слабостях и недостатках. Согласно уставу ордена, рыцари давали клятву никогда не отступать на поле боя. В результате в 1353 году группа рыцарей Ордена Звезды была уничтожена в Бретани попав в английскую засаду, потому что, как объясняет Фруассар, "они поклялись, что никогда не отступят, ибо если бы клятва не была дана, они бы отступили и спаслись". "Таким образом, эта благородная компания рыцарей Звезды погибла в борьбе с мужланами, которые с тех пор наводнили Францию…".

Дю Геклен был не достаточно благороден, чтобы принадлежать к этим рыцарским орденам.

Убить или пленить?

Как правило, пишет Филипп Контамин, рыцарь "не был склонен к самоубийственному фанатизму; понятия самопожертвования, абсолютной преданности казались чуждыми средневековому менталитету". Отсюда все более совершенные доспехи для людей и, с определенного времени, для лошадей; отсюда также развитие кодекса вежливого ведения войны, предусматривавшего пощаду для побежденных, даже если это означало захват их в плен и назначение выкупа. Поэтому в самом начале рыцарская война была не очень смертоносной: в 1106 году при Теншебре из девятисот рыцарей не погибло ни одного, потому что, как пишет хронист Ордерик Виталий, "они были покрыты железом и щадили друг друга как из страха Божьего, так и из-за братства по оружию, они гораздо меньше заботились об убийстве побежденных, чем об их пленении".

В XIV веке время малокровных войн закончилось. Причиной тому стало увеличение доли недворянских войск, наемников, городских ополчений и других платных структур, которым нечего было ожидать от аристократической игры в выкуп: рыцарь никогда не сдастся простолюдину, который поэтому не щадил его. В бою он убивал рыцарей своей пикой или приканчивал его miséricorde — кинжалом с узким лезвием, который он вставлял между пластинами доспехов. Сражения с армиями ополченцев, особенно во Фландрии, были самыми смертоносными: в 1302 году при Куртре погибло 40 % французских рыцарей. Распространение метательного оружия, а позднее и артиллерии, также увеличило потери.

Однако, насколько это возможно, целью рыцаря в бою по-прежнему является захват пленных, с которых он мог получить выкуп. Ведь, помимо чести, рыцарская война приносила и достойное материальное вознаграждение за доблесть. "Оружие всегда платит своим владельцам, — писал Жан де Бюйе, — С помощью оружия ты можешь стать величайшим императором в мире". Поскольку сдача в плен после хорошего боя не являлась позором, мастерство заключалось в том, чтобы окружить знатных сеньоров и заставить их сложить оружие. Выкуп был основан на целом ряде условностей, а после крупных сражений пленных обменивали и продавали. Так, после Пуатье, в 1356 году, Черный Принц продал своему отцу Эдуарду III ряд французских пленников за 20.000 ливров и купил для себя пленника, сира Обиньи, у сэра Джона Уингфилда за 1.666 ливров. Как правило, знатных пленников король оставлял себе, даже если это означало выплату компенсации пленителю. Именно это и предусматривали контракты о найме на военную службу: пленники стоимостью более 500 ливров поступали в распоряжение короля. В английской армии, которая зарабатывала большие деньги на выкупах во время Столетней войны, при Эдуарде III была введена довольно точная кодификация: солдаты должны были выплачивать треть стоимости захваченной ими добычи своему капитану, а тот — треть своей прибыли королю.

Рыночная стоимость пленника, очевидно, зависела от его социального ранга. У горожан можно было забрать одежду, мечи и другую утварь, у рыцаря или оруженосца — деньги или лошадей. Хороший улов мог принести целое состояние. В 1347 году Эдуард III предложил Томасу Дэгуорту 4.900 ливров за его пленника Карла де Блуа. Захват в плен короля был редкой удачей: Иоанн II Добрый был выкуплен за 500.000 ливров. С 1360 по 1370 год в казну Эдуарда III поступило 268.333 ливров от выкупа Иоанна II Доброго, Давида Брюса и герцога Бургундского. Поэтому случайность в битве могла стать удачей для одних и гибелью для других. Часто заключенного освобождали условно-досрочно или под залог, чтобы он сам отправился за сбором денег для выкупа: так было в случае с Карлом де Блуа в 1353 году. Так было и с Дю Гекленом, который четыре раза попадал в плен.

Сумма выкупа определялась победителем. Но побежденные редко оспаривали сумму: чем выше был требуемый выкуп, тем больше почитался пленник. Поскольку в конечном итоге именно его вассалы и крестьяне должны были оплатить счет, нередко сам пленник устанавливал огромную сумму из гордости, как это сделал Дю Геклен после Нахеры, с большой уверенностью заявив, что, если понадобится, все ткачи Франции охотно поработают, чтобы собрать эту сумму.

Проблема выкупов лежала в основе карьеры Дю Геклена, стоимость которого неуклонно росла, что свидетельствовало о его подъеме по социальной лестнице. Он явно ликовал, когда в 1367 году назначил за себя ошеломляющий выкуп в размере 100.000 кастильских дублонов. Он, мелкий дворянин из Ла Мотт-Брун, позволил себе поразить сына короля Англии, оценив себя выше герцога. В этом жесте мелкого сеньора есть удовлетворение и чувство мести парвеню, который поднялся до уровня аристократа. Факт остается фактом, но народ Франции, который должен был платить, мог не разделять энтузиазма хрониста. Что касается Черного принца, то он заключил очень выгодную сделку, ведь он купил Дю Геклена за 1.483 ливра у сэра Томаса Чейна, которому сдался Бертран.

Трудно оценить реальную стоимость этих сумм заявленных в качестве выкупа. Разнообразие денежных систем, используемых для их выражения, и, прежде всего, многочисленные денежные манипуляции, переделки и различные операции, которые проводились королями, чтобы увеличить свои платежные средства, делают расчеты неопределенными. Самый безопасный способ — конвертировать эти суммы в золотой эквивалент. Тогда получается, что выкупы выплаченные за Дю Геклена составили последовательно 106 килограммов золота в 1360 году, 155 в 1364 году и 460 в 1367 году.

Наконец, рыцарская война — это отношение к мирным жителям, женщинам и имуществу. В конце XIV века множатся руководства по военному искусству, кодифицирующие поведение рыцаря во время и после битвы: прежде всего, следует уважать церкви и монастыри, не трогать укрывшихся там людей и не захватывать хранящееся в них имущество. Женщины не должны подвергаться насилию, посевы и дома не должны сжигаться или разграбляться, а пленные и сдавшиеся гарнизоны не должны подвергаться резне. Именно этого требовала "хорошая война", уважающая "праведную справедливость оружия". Жан де Бюйе официально осуждал "жестокости, убийства и бесчеловечность". Для него рыцарская война, при условии соблюдения этих правил, была угодна Богу: "Кто ведет войну честно и благоразумно, в рамках благородной ссоры, является праведником, угодным Богу".

Наемники и военная добыча

Хроники показывают, что война велась не по этим принципам. Фруассар сообщает бесчисленные истории о предательствах, актах жестокости, резне и грабежах, хотя он хотел возвеличить доблесть рыцарства. Кювелье был далек от мысли, что разграбление захваченных городов было аморальным явлением. "Ни один город не был разграблен лучше", — восхищенно говорил он о Шательро, разграбление которого было своего рода образцом. Чтобы запугать врага или наказать его за слишком сильное сопротивление, нередко предавали мечу весь гарнизон, как это неоднократно делал Дю Геклен. Даже очень благочестивый Карл де Блуа не избежал этого упрека, как мы уже видели в связи с Кемпером.

Эти противоречия между великодушным поведением и варварскими поступками характерны для всех войн, но они особенно ярко проявились в XIV веке, когда рыцарский идеал, все еще остававшийся в силе, вступил в конфликт с императивами современной, более реалистичной войны. Одной из причин этого стало изменение способа комплектования армий, в которых увеличивалось число недворянских элементов и профессиональных солдат. В английских армиях появился конный лучник, главный инструмент побед Эдуарда III[11]. Его оружием был длинный валлийский лук высотой до двух метров. Лучник мог выпускать от десяти до двенадцати стрел в минуту, с максимальной дальностью 350 метров; и пробивать кольчугу на расстоянии в 100 метров. Обращение с этим оружием требовало силы и мастерства, что объясняет преобладание лучников из валлийских деревень, где этому виду спорта обучались с детства. Лук изготавливался из древесины клена, тиса или дуба. Он был наиболее эффективен в обороне, когда лучники, укрывшись за врытыми в землю кольями, предпочтительно на холме, обрушивали на наступающую кавалерию ливень стрел. Так было при Мороне, Креси и Пуатье. Дю Геклену пришлось адаптировать свою тактику в войне против этого типа бойцов, чаще всего отказываясь от боя, когда условия казались неблагоприятными. Другой сильной стороной конного лучника являлась его скорость передвижения, благодаря использованию лошади, но стрелять из лука он мог только спешившись. Валлийцы, носившие одежды бело-зеленых цветов, также преобладали в рядах простых пеших воинов, вооруженных тесаками и кинжалами, которыми очень умело расправлялись со сбитыми с лошадей рыцарями. Возросшее значение осадной войны также объясняет присутствие в войсках большого количества землекопов и технических специалистов.

Французский король также все чаще нанимал профессиональных солдат из числа низшего дворянства, безземельных крестьян, безработных горожан, нищих и всевозможных изгоев. Доля деклассированных и внесословных элементов в армиях XIV века была тревожно высокой. По словам английского историка Хьюитта, "в большинстве английских армий этого периода доля людей вне закона составляла от 2 до 12 %". В 1370 году анонимная английская хроника сообщает, что Роберт Ноллис опустошил тюрьмы для формирования своей армии.

Ополченцев, предоставленных городами, мало волновали условности рыцарских войн. В 1302 году пикинеры, кутильеры, сержанты и пехотинцы, жители фламандских городов превратили сражение под Куртре в настоящую бойню, где погибло множество французских дворян. До 1356 года король Франции продолжал призывать в свою армию arrière-ban, то есть контингенты, которые должны были предоставить города и бальяжи королевства. Эти войска городских коммун были разношерстыми командами, плохо оснащенными, плохо обученными и не очень эффективной, и после Пуатье их перестали использовать. Благодаря новым налогам, tailles и fouages, король мог набирать профессиональные войска. Социальные волнения того времени побуждали государей к осторожности, вооружение народа могло оказаться опасным. "Нет большей глупости для государя, который хочет содержать свое государство в мире и спокойствии, чем дать разрешение простому народу вооружаться", — писала Кристина Пизанская.

Не следует удивляться тому, что в войнах стали участвовать женщина. Слабый пол активно участвовал в войнах позднего Средневековья: помимо Жанны д'Арк и Жанны Ашетт в XV веке, Жанна де Дампьер, как мы уже видели, лично руководила обороной Энбона, в которой участвовало много женщин; в замке Фужер Дю Геклену также пришлось сражаться с женщинами; его родная сестра, Жюльенна, настоятельница монастыря в Понторсоне, по преданию, защищала город от англичан.

Поэтому для ведения своих войн короли все чаще обращались к наемным войскам, compagnies, которые с самого начала конфликта формировались во все большем количестве, чтобы удовлетворить спрос на солдат. Эти группы, обычно состоящие из пятидесяти — двухсот человек, представителей всех социальных категорий, не имеющих постоянной работы, а также авантюристов и полуразбойников, привлеченных перспективой добычи, возглавлял капитан, часто безземельный дворянин. Капитан, обычно выбираемый на своеобразных выборах, руководил компанией с помощью совета caporales. Именно он заключал контракт с нанимателем, получал жалованье и распределяет его между своими солдатами. Опытные и дисциплинированные внутри своей группы, солдаты compagnies были наиболее эффективными элементами в армии середины XIV века. Это были настоящие люди без гражданства, единственным обществом, к которому они принадлежали, была их компания, что объясняет, почему, несмотря на разнообразие их происхождения, они составляли единое целое. Кювелье упоминает бойцов тридцати одной "национальности". Немцы, фламандцы, швейцарцы, итальянцы, испанцы, англичане, шотландцы, валлийцы и люди из всех регионов Франции смешивались без разбора с обеих сторон.

Их верность зависела исключительно от зарплаты, а частые переходы с одной стороны на другую считались нормальным явлением. Дю Геклен, наряду с Жаном де Грайи и Мутоном де Бленвилем, был одним из немногих капитанов, упорно сохранявших верность одному и тому же государю. Предложение, сделанное ему герцогом Ланкастером, поступить на службу к Эдуарду III, не было чем-то экстраординарным в то время, когда война, в отличие от крестового похода, не была идеологической. Умелый командир мог легче добиться славы, чести и богатства, переметнувшись на сторону того, кто больше заплатит, чем сохраняя верность неплатежеспособному нанимателю. Если, оглядываясь назад, патриотически настроенные историки относятся к позиции Дю Геклена более благосклонно, чем к позиции его коллег, то следует признать, что с финансовой точки зрения другие капитаны оказались в лучшем положении, чем он, служа нескольким хозяевам поочередно. Карьера его современника Джона Хоквуда является образцовой в этом отношении. Этот главарь банды, родившийся недалеко от Колчестера, некоторое время сражался на войне во Франции, затем уехал в Италию, где борьба между городами предоставляла прекрасные возможности для повышения ставок. Сначала он служил Пизе против Флоренции, затем нанялся к миланским сеньорам Висконти, и в итоге оказался в лагере противников Флоренции, Папы и императора. В 1372 году он выступил на стороне Папы против Висконти. В 1375 году Флоренция предложила ему 130.000 флоринов и пожизненную пенсию в размере 1.200 флоринов в год, если он поступит к ней на службу, что он вскоре и сделал. В течение нескольких лет он зарабатывал 250.000 флоринов в год, затем женился на внебрачной дочери Бернардо Висконти, которая принесла ему с приданным сеньории и замки. Своим успехом он был обязан военным качествам своего знаменитого "Белого отряда" и политическому реализму. Этот сын кожевника, ставший знатным сеньором в Италии, стал предвестником будущих Коллеоне, Малатеста, Сколари и других кондотьеров следующего столетия. Бретань с ее многочисленными знатными и бедными дворянами также поставляла кондотьеров, самым известным из которых был Сильвестр Будес, современник Дю Геклена, также избравший Италию местом своих подвигов.

Среди капитанов компаний, которые воевали рядом с будущим коннетаблем, некоторые так и не добились респектабельности. В памяти остались лишь бесчисленные преступления, в которых они были виновны: Сеген де Бадефоль, Бетукат д'Альбре, Бернар де Ла Салль. Более двусмысленным было положение Арно де Серволе, известного как "Архипресвитер". Этот мелкий дворянин из семьи сеньоров Серволе, в Лот-и-Гаронне, принял постриг и получил архиерейство в Велине, в епархии Перигё, в очень юном возрасте. В 1347 году он был признан недостойным клириком, а в 1355 году архиепископ Бордо лишил его благословения и он занялся разбойничьей деятельностью. Со своим небольшим отрядом он захватывал города и крепости между Луарой и Дордонью, возвращая их королю только в обмен на деньги и титулы. Таким образом, с 1354 года он стал владыкой Шатонеф-сюр-Шаранта, а затем капитаном Бомон-ле-Роже. Взятый в плен при Пуатье в 1356 году, он отправился в Прованс и даже был принят Папой Римским в 1358 году. В 1361 году король заплатил ему 16.000 золотых реалов в обмен на возвращение Блено и Косне и поручил ему избавить Францию от наемников из Grandes Compagnies (Великих Компаний). Он отказался вести их в Испанию, но получив 35.000 флоринов в 1362 году, воевал в Лотарингии, Бургундии и Бретани и стал камергером короля, который снова попросил его увести компании в Константинополь через Германию. Арно де Серволе прошел не дальше Эльзаса, который основательно разграбил. Его жизнь закончилась плачевно: 25 мая 1366 года он был убит одним из своих соратников.

Именно к этому миру хищников наемной войны поначалу принадлежал и Дю Геклен. Между ним и "Архипресвитером", который имел дело с Папой и королем, не было принципиальной разницы. Дю Геклен стал коннетаблем, а Архипресвитер — камергером. Однако история сделала первого героем, а второго — проклятым злодеем. Возможно, это результат непоколебимой верности Дю Геклена монархам из династии Валуа, что в ретроспективе сделало его большим патриотом. Бертран никогда не менял сторону, заслужив абсолютное доверие короля. Должны ли мы видеть в этой верности, исключительной для того времени, высокое моральное качество, патриотическое чувство, опередившее свое время, или упрямую простоту, немотивированное упрямство в выборе, который сам по себе не имел рационального обоснования? То, что мы знаем о нашем герое, заставляет нас склониться к третьему варианту. Молодой человек без политических взглядов, который в 1341 году перешел на сторону короля вслед за своим отцом и дядьями, позже приобрел узы, которые окончательно привязали его к этому лагерю.

Страшные в военное время, эти компании становились настоящим божьим бичом в мирное время или во время перемирия. Потеря жалованья легко превращала этих солдат в разбойников, которые жили за счет окружающей местности, чтобы выжить. В мирное время правители тщетно пытались избавиться от набранных ими отрядов: Черный принц запретил им возвращаться в Гиень, король Франции пытался отправить их в Испанию, Италию, Константинополь, в крестовые походы, куда угодно, лишь бы они покинули пределы королевства. Если Дю Геклен был выбран, чтобы повести их в Испанию, то только потому, что он хорошо знал их и признавался их капитанами за своего. Вся его карьера показывает его способность адаптировать требования рыцарства к нуждам войны, которую вели эти профессионалы.

Это было яркой особенностью того времени, когда отсталые сторонники рыцарских традиций терпели страшные поражения. Только те, кто умел использовать эффективные современные методы, добивались успеха. Креси и Пуатье — самые известные примеры, но сколько мелких стычек подтверждают этот факт! Во время Фландрских войн в начале XIV века рыцари ссорились из-за того, кто будет атаковать в первых рядах противостоящих им ничтожных пехотинцев; в 1347 году король Франции, который не мог снять осаду с Кале, наивно предложил англичанам прийти и сразиться на другом поле боя, где у них уже не будет преимущества в позиции; во время той же осады Гийом де Эно предложил заключить перемирие на время строительства моста, чтобы две армии могли встретиться для сражения. Такие договоренности больше не были в порядке вещей, и эти соглашения все чаще нарушались. Однако к концу века многие рыцари по-прежнему отказывались проводить фланговые атаки, опасаясь показаться бесчестными. В 1404 году, после высадки французов у Дартмута, Гийом де Шатель предложил отступить, сир де Жайе заявил, что это было бы признаком трусости. Поэтому они атаковали противника в лоб и потерпели неудачу.

Дю Геклен часто сталкивался с подобными ситуациями. Он всегда придерживался реалистичного подхода и предпочитал хитрость самоубийственной атаке. Но когда он не был главнокомандующим, ему приходилось выполнять приказы, которые он не одобрял: так, при Нахере Энрике Трастамарский настаивал на сражении на равнине, "честно", глупо игнорируя преимущества позиций, которые занимал противник. Это привело к катастрофе. Дю Геклен также вольно обращался со способами ведения боя рыцарями: предпочитая сражаться пешком, он без колебаний избавлялся от громоздких частей доспехов, чтобы иметь большую свободу передвижения. Его популярность во многом объясняется тем, что ему удалось сохранить баланс между рыцарскими традициями, кодексом чести, который он уважал, и новыми требованиями ведения эффективной войны. Поэтому его ценили как знатные дворяне, так и командиры наемников.

Дю Геклен был важным участником эволюции военного искусства в XIV веке. Как отмечает Филипп Контамин, "в отличие от аристократической войны, которая легко превращалась в своего рода большой турнир, наполовину серьезный, наполовину праздничный, с приключениями которые участники искали и переживали ради них самих, война городских коммун, народная война, несомненно, была более суровой: фламандские городские коммуны систематически истребляли побежденных и отказывались принимать выкуп, который они считали притворством и трусостью". Появление наемных компаний изменило тактику, поскольку эти солдаты, добавляет тот же автор, "не довольствовались тем, что они, как дикие и садистские звери, беспрепятственно проявляли свои инстинкты, они способствовали изменению общей атмосферы войны, даже когда она велась традиционными военными сословиями".

Состав и численность армий

В армиях по-прежнему преобладала пехота. Все случаи, о которых у нас есть достоверная информация, доказывают это: более 7.800 пеших солдат из 15.000, набранных Эдуардом III для кампании 1335 года в Шотландии; 1.120 пеших солдат против 224 всадника в рейде 1357 года Карла Злого-Наваррского. Планы Филиппа VI в начале Столетней войны предусматривали в три или четыре раза больше пеших солдат, чем всадников. Если английские лучники передвигались верхом, то сражались они спешившись, и английские дворяне-латники становились пешими в общий строй. Но и арбалетчики, особенно генуэзцы, служившие в армии короля Франции, также использовали лошадей.

В начале кампании у каждого лучника, как правило, было две или три лошади, трудность заключалась в том, чтобы сохранить хотя бы одну до конца компании, с вытекающими отсюда проблемами с кормами. Это являлось одной из главных проблем войны, которую англичане вели во Франции — верховая езда. Король или один из его сыновей высаживался на побережье Нормандии или Аквитании с 10.000 человек и пересекал королевство Франция по диагонали, захватывая по пути города и замки, но прежде всего складывая добычу в повозки, а затем вновь возвращался в Кале или Бордо. Некоторые такие рейды были триумфальными, но другие просто катастрофическими. Недостаточное количество пастбищ для прокорма пяти-шести тысяч лошадей в течение двух-трех месяцев, заставляло войска расходиться на фуражировку, тяжесть обоза из-за накопления добычи, стычки, изнурительные осады, а иногда и эпидемии могли превратить экспедицию в катастрофу даже без сражения.

Что касается численности войск, то в хрониках приводятся экстравагантные цифры, чаще всего сильно преувеличенные. "Когда хронист видит проходящий мимо отряд в тысячу человек, он видит проходящую мимо настоящую армию, — пишет Жан Фавье, — поскольку он не в состоянии представить себе, сколько места займут тридцать тысяч человек на поле боя, он пишет, что видел тридцать тысяч человек. Но хронисты не были обманщиками. Он просто так хотели показать многочисленность армий". В этом отношении достаточно вспомнить гигантские различия между современными оценками числа демонстрантов.

Из-за крайне ограниченных финансовых ресурсов, которыми располагали монархии XIV века, армии в любом случае были небольшими. Король Франции не мог содержать более 50.000 человек в течение трех или четырех месяцев в году. Поэтому обычная большая армия редко достигала 20.000 человек и обычно составляла около 10.000 человек. В битве при Пуатье у англичан было не более 6.000 или 7.000 человек. В операциях, в которых участвовал Дю Геклен, участвовало еще меньше людей. С одной стороны, потому что Бертран предпочитал вступать в рукопашные схватки и стычки, а не в масштабные сражения, в которых англичане имели преимущество благодаря своим лучникам, а с другой стороны, потому что у него не было средств для содержания более крупных отрядов.

Кювелье вряд ли можно доверять в этом вопросе, поскольку он произвольно раздувает цифры, говоря, например, о 80.000 бойцов при Нахере (60.000 французов и более 20.000 англичан), 70.000 при Монтьеле (50.000 англичан и 20.000 французов). Более того, в его рассказе есть поразительные противоречия, например, когда в битве при Шизе он говорит о 600 французских бойцах, а вечером после сражения насчитывает среди них 1000 убитых. Интересно сравнить цифры, выдвинутые разными хронистами для одних и тех же событий. Для основных сражений под руководством Дю Гелена, помимо Кювелье, мы иногда имеем свидетельства Фруассара, Педро де Айала для испанской кампании, Кристины Пизанской, Гийома де Сент-Андре и продолжателя хроники Леско.

Понятно, что командиры с такими ограниченными средствами были в основном озабочены тем, чтобы избежать потерь и, таким образом, не рисковали давать масштабные сражения. Чаще всего сражения пытались избегать — так было с англичанами в кампаниях при Креси и Пуатье. К нему прибегали только при значительном превосходстве сил, а крупномасштабные столкновения случались крайне редко. Операции состояли из рейдов и контррейдов, стычек и осад, причем преимущество получал тот, кто был способен дольше всех сохранять боеспособность своих войск. Столетняя война и сопутствующие ей конфликты были именно тем типом войны, который известен как "война внутри войны". Многим рыцарям довелось сражаться только в одной битве в своей жизни.

Стратегия и тактика

Редкость крупных сражений, нехватка войск и разрозненность действий военачальников часто заставляли военных историков негативно оценивать средневековые тактику и стратегию. В действительности, в XIV веке были замечательные капитаны, которые умели приспосабливать имеющиеся в их распоряжении средства к поставленным перед ними целям. В XIV веке также произошло возрождение военной мысли: были опубликованы теоретические трактаты о военном искусстве, в основном основанные на работах Вегеция (начало V века). В 1327 году Теодор Палеолог написал трактат Pour un seigneur qui a guerres (Для сеньоров ведущих войну), переведенный на французский язык в конце века; в 1360 году итальянский юрист Жан де Легнано написал книгу De la guerre (О войне), которая вскоре была адаптирована на французский язык под названием L'Arbre des batailles (Древо сражений); в 1410 году Кристина Пизанская написала Le Livre des faits d'armes et de chevalerie (Книга законов об оружии и рыцарстве). Постановления в военной сфере множились. В XV веке Chanson de Bertrand Du Guesclin (Шансон Бертрана Дю Геклена) стал классикой военной литературы.

Идея общей стратегии отнюдь не отсутствовала в этих конфликтах. Англичане умели проводить, почти одновременно, комбинированные военные операции из баз в Кале, Бретани и Гиени; кавалерийские рейды были частью общего плана по укреплению пограничных мест и ослаблению обороны противника. Они демонстрировали на удивление хорошую ориентацию на местности в то время, когда не существовало карт и когда люди продвигались вперед с помощью проводников, шпионов и информации, полученной от купцов и священнослужителей. Способность планировать и доминировать на театре военных действий протяженностью в несколько сотен километров — и в течение нескольких месяцев — свидетельствует о недюжинном тактическом мастерстве. Примером может служить рейд Черного принца в 1355 году: он высадился в Бордо 20 сентября, 4 октября направился в сторону Лорака, 3 ноября достиг Каркассона, 8 ноября — Нарбонны, повернул назад и 1 декабря вернулся в Ла-Реоль. Принц преодолел девятьсот километров за два месяца, взял Авиньон, Монжискар, Кастельнодари, нижний город Каркассона, сжег несколько других пригородов, рассеял противостоящие скудные французские войска и возвратился в Бордо с огромной добычей. Этот блицкриг достиг по меньшей мере пяти целей: унизил и ошеломил противника, истощил его ресурсы, укрепил лояльность гасконцев к Англии, наказал графа Арманьяка и обогатил английского солдата.

Кампании почти всегда проходили летом, по очевидным причинам удобства передвижения, снабжения и комфорта. Из 120 сражений, состоявшихся в XIV и XV веках, 88 произошли в период с апреля по сентябрь. Однако кампании могли продлиться и до зимы.

Когда стороны решались все же вступить в сражение, состав войск навязывал им довольно однообразную тактику: армии разворачивались на фронт, ширина которого редко превышает один километр; пехота либо располагалась между группами всадников, либо находилась впереди и обязана была вовремя отступить, чтобы освободить место для кавалерийской атаки. Именно пехота начинала сражение: английские лучники с одной стороны, арбалетчики, особенно генуэзцы, с другой. Последние владели грозным оружием, но оно было громоздким и стреляло в три раза медленнее, чем лук. Кавалерия атаковала строем в три или четыре шеренги в целом, разделенные на небольшие компактные группы, знамена, во главе которых стоял рыцарь-баннерет, окруженный вассалами и оруженосцами. Его герб на знамени и боевой клич использовались как ориентиры для сплочения войск в рукопашной схватке. Атака рыцарской кавалерии начиналась медленно, шагом, и постепенно разгоняясь достигала максимальной скорости в момент удара по противнику. Цель была одна, разбить строй противника на небольшие изолированные группы и окружая их, взять рыцарей в плен. Пехотинцы должны были закончить работу, убивая тех, кого не взяли плен или не представлял интереса в плане выкупа. В XIV веке порядок и дисциплина во время сражения усилились, каждый знал свое место в строю; некоторые рыцари должны были оставаться в тылу или в резерве, что часто было трудновыполнимо, так как все хотели участвовать в атаке, по возможности в первых рядах, ради чести и для того, чтобы иметь возможность выбрать лучших противников для пленения.

Ход битвы при Оре иллюстрирует это противостояние между рыцарскими привычками и требованиями тактики и дисциплины. Своей победой в этом сражении англичане были обязаны большей способности заставить принять всех эти требования. Растущая доля наемников также способствовала лучшей организации, поскольку капитаны отрядов не имели такого же представления о благородной войне, как представители знати. Постепенно практика объединения добычи для последующего раздела стала общепринятым порядком, но в XIV веке это еще оставалось редкостью. Что касается командующего армией, то он сам лично участвовал в ближнем бою, рискуя быть плененным, и не мог иметь общего представления о ходе сражения, что не позволяло ему изменить свои планы во время битвы.

Артиллерия и осады

Дю Геклен был современником еще одной новинки в военном деле — появления пороховой артиллерии. Хотя формулу пороха можно найти в китайском трактате еще в 1044 году, на Запад она попала только через арабов. Первый известный рецепт приведен Роджером Бэконом в 1267 году, а первое изображение пушки на миниатюре датируется 1326 годом, использование термина и первые случаи применения засвидетельствованы в 1331 году в Италии. С тех пор упоминания пушек множатся под разными названиями. В 1341 году Жан де Монфор имел "пушки, бомбарды и орудия" при осаде Бреста; есть упоминание о применении артиллерии в 1342 году при осаде Энбона. В битве при Креси в 1346 году и при осаде Кале в 1347 году также использовалась пушки. С тех пор артиллерия стала распространенным инструментом ведения войны, так уже в 1346 году Гуго де Кардайяк предоставил 22 таких орудия для обороны замка Биуль (Тарн-и-Гаронна). С 1382 по 1388 год при короле Англии Ричарде II было изготовлено 73 пушки, а арсенал в лондонском Тауэре в 1388 году насчитывал 50 пушек. Примерно в 1370–1380 годах порох, состоящий на 66 % из селитры, 11 % серы и 22 % древесного угля, по-прежнему стоил 10 турских су за фунт. Ядра для пушек, первоначально изготовленные из железа или свинца, вскоре стали высекать из камня. При жизни Дю Геклена эти орудия называли пушками или бомбардами. Итальянский текст 1376 года описывает их в таких выражениях:

Бомбарда представляет собой очень прочное железное орудие, спереди имеющее отверстие в широкий канал, в который помещают круглый камень той же формы, что и канал, а сзади — ствол вдвое длиннее канала, с которым он соединен, но более узкий, в который помещают черный порох, изготовленный из селитры, серы и ивового угля, через отверстие в стволе по направлению к его устью. И это отверстие дула, закрытое деревянной пробкой, вбитой в него, после введения круглого камня поджигается через небольшое отверстие в стволе, и силой воспламенившегося пороха камень выбрасывается с большой силой.

Эти устройства, весившие от 40 до 700 фунтов, имели в основном психологический эффект, чтобы "ошарашить" противника, как говорит Фруассар. В сражениях они были относительно малопригодны, и хотя Черный Принц использовал их при Нахере, Дю Геклен, похоже, не беспокоился об этих неудобных устройствах, которые перевозились на телегах и должны были устанавливаться на заранее подготовленных позициях для использования. Используя ограниченные силы, главным достоинством которых была мобильность, будущий коннетабль пренебрегал этим новым оружием, за исключением осад, где удары пушечных ядер о стены начинали приобретать интересные последствия. В 1375 году при осаде Сен-Север-ле-Виконт в Нормандии было двадцать четыре медных и пять железных пушек, стрелявших свинцовыми ядрами, и три большие железные пушки, стрелявшие каменными.

Большинство войн проходило за осадой замков и крепостей. Дю Геклен, вероятно, принимал участие в нескольких сотнях осад. Он начал свою карьеру с захвата одного замка, Фужер, а закончил ее захватом другого, Шатонеф-де-Рандон, ключи от которого были принесены ему на смертном одре. Этот факт показателен. Только в хронике Кювелье рассказывается о примерно пятидесяти осадах под предводительством Бертрана.

Война этого периода была в основном оборонительной, как мы уже имели возможность отметить. В сражениях нападающий почти всегда оказывался побежденным, а в сельской местности естественным рефлексом населения было укрыться за стенами крепостей. Своего расцвета эти крепости достигли в XIV веке. Если городские стены являлись наследниками далекого прошлого, восходящего к XII веку или даже ко временам вестготов на юго-западе, и неоднократно ремонтировались и реставрировались, то замки перестраивались по последнему слову фортификационного искусства со времен крестовых походов. Идеально приспособленные к месту, венчающие скалистые отроги или занимающие дно болотистых впадин, затрудняющих подход к ним, они были очень разнообразны по архитектуре. Высокие куртины, защищенные башнями, со стенами толщиной от четырех до шести метров, увенчанными машикулями и бойницами, окруженные рвами, а иногда и двойными поясами стен, с входом, оборудованным порткулисами, разводными мостами, тяжелыми воротами с бойницами а иногда и барбаканом, делали эти огромные каменные строения практически неуязвимыми. Осада требовала крупных финансовых затрат для мобилизации значительных войск, если крепость было большой: Эдуарду III потребовалось 25.000 человек, чтобы окружить Кале в 1347 году. Что касается осад, в которых участвовал Дю Геклен, то мы ограничиваемся данными Кювелье, которые следует принимать с осторожностью. Вот некоторые из его цифр о количестве осаждающих: Ренн ― 4.000 человек, Пестивьен ― 6.000, Трогоф ― 20.000, Тараскон ― 2.000, Шательро ― 2.500, Юссель ― 22.000, Монконтур ― 6.000, Сент-Север ― 8.000, Сен-Миксент ― 2.500, Фонтенэ ― 2.500, Ла-Рошель ― 2.000, Сен-Матье ― 1.200.

Незаменимыми для успеха осады были военные машины. Мангонели, мартине, трийе, куйяры, трипаны, пирриеры и другие требюше бросали иногда значительные каменные ядра на стены, ворота, крыши и городские улицы. Требюше, оснащенный 10-тонным противовесом, мог посылать камни весом от 100 до 150 килограммов на 150 метров. Однако для установки машин необходимо было иметь возможность подойти к стенам, в то время как у осажденных на стенах были свои машины. Поэтому осадные машины защищали фашинами или толстыми деревянными щитами.

Хроники показывают, что наиболее частым способом при осадах был подкоп под стены, т. е. подвод под стену галереи или шахты, чтобы вызвать обрушение и создать пролом. Чтобы обнаружить и обезвредить подкопы, осажденные использовали контрподкопы. Штурмы стен с помощью приставных лестниц был опасным занятием и использовался редко; сам Дю Геклен был ранен при падении с такой лестницы. Применялись и средства психологического воздействия: запугивание, обещание жизни в случае немедленной сдачи и уничтожение в случае сопротивления, торг, заключение соглашения о сдаче в определенный срок, если до этого времени не прибудет помощь. И, наконец, доведение осажденных до голодной смерти. Этот метод был эффективен только в том случае, если дорогостоящие осаждающие войска можно было удерживать на месте в течение нескольких месяцев. Поэтому его использовали только тогда, когда ставки были очень высоки: Эдуард III провел одиннадцать месяцев перед Кале в 1347 году.

Множество осад, которые рассеяли силы и истощили армию захватчиков, доказали эффективность оборонительной системы. Осады — это сизифов труд, который в конце концов мог поглотить самые лучшие армии. Оборона имела явное преимущество перед атакой.

Война и религия

Средневековая церковь была очень озабочена войной. Основываясь на Писании и трудах Отцов церкви, канонисты XII века, начиная с Decretum Gratiani (Декрета Грациана), около 1140 года, разработали теорию справедливой войны, которая была окончательно сформулирована святым Фомой Аквинским во второй половине XIII века и стала популярной с XIV века. В то же время ученые в области гражданского права адаптировали эти концепции в акты международного права.

Для Грациана и его последователей воинская служба совершенно законна, поскольку воин служит общественному делу. Ведение войны само по себе не является грехом; если война несправедлива, ответственность за это несет только государь. Начиная с XI века, подъем рыцарского духа способствовал во многом примирению Церкви с войной, тогда как каролингские клирики, такие как, например, Гинкмар, считали, что воин не может жить в соответствии с моральными установками христианина. Культ военных святых иллюстрирует это новое умонастроение: Святой Георгий, Святой Морис и Святой Себастьян покровительствовали рыцарским орденам или специализированным группам, таким как лучники; Святая Варвара была быстро принята в покровители артиллеристами; Святой Михаил был представлен как рыцарь.

Святой Фома четко определил три условия справедливой войны: 1) Она должна быть предпринята законной властью, которая заботится о благе государства, защищая его от внешних врагов. 2) Причина должна быть справедливой, то есть должна существовать угроза или преступление со стороны врага, оправдывающее применение силы. 3) Намерение должно быть правильным, то есть оно должно быть направлено на то, чтобы избежать зла и содействовать добру, исключая всякую жестокость и свирепость в действиях. Это прекрасные принципы, которые перед лицом сложности конкретных вопросов опускались до казуистики, способной оправдать практически любое действие. Для одних "законная власть", единственная, кто имеет право начать войну, — это император или Папа; для других — короли, принцы, города. Что касается справедливого дела, то оно могло вызвать бесконечные дискуссии в рамках феодального права: кто, Блуа или Монфор, Филипп VI или Эдуард III, защищает справедливое дело? На одной стороне столько же епископов и клириков, сколько и на другой, с равноценными аргументами. В то время как Эдуард III прислушался к советам своих богословов и отправился в паломничество, прежде чем бросить вызов Валуа, последний в 1336 году зачитал во всех церквях королевства манифест, доказывающий его "доброе право и справедливое дело". В 1369 году Карл V нарушил договор Бретиньи после консультации со своими экспертами в области канонического и гражданского права. Наконец, что касается правильного намерения, какие методы ведения войны разрешены или запрещены? Латеранский собор в 1139 году напрасно осудил использование арбалета как слишком смертоносного оружия. С другой стороны, папская армия одной из первых начала использовать пушки уже в 1350 г. Ложь и нелояльность были запрещены, писал Св. Фома, но тайные интриги никто не запрещал. В полевых условиях войны XIV века на справедливость или несправедливость никто внимания не обращал.

Военные кампании и сражения, однако, были окружены религиозным церемониалом, призванным сделать Небеса своим защитником и подготовить себя к возможной смерти. Перед битвой люди исповедовались друг другу в своих грехах, так как капелланов и священников не хватало, они принимали причастие и посещали мессу. Во время битвы священнослужители молились за свои стороны. Им было запрещено носить оружие и принимать участие в боевых действиях. Однако нет недостатка в примерах сражающихся священнослужителей, таких как капеллан графа Дугласа, чью доблесть Фруассар восхваляет в битве при Оттерберне: "Он был не священником, а доблестным рубакой, ибо всю ночь, в разгар битвы, он следовал за ним с топором в руке […] и отгонял англичан меткими ударами топора".

Можно ли сражаться по воскресеньям? Должен ли человек следовать за своим господином на войну, чье дело несправедливо? Ответы были различны. Большинство канонистов ставят верность сюзерену выше справедливости его дела. Но другие с этим не согласны. "В незаконных делах, — пишет Роберт де Керзон, — нельзя подчиняться мирским владыкам; так и рыцари, когда чувствуют, что война несправедлива, не должны следовать за сюзереном". Аналогично, Стивен Лэнгтон и Томас Чобхэм считали, что епископы должны призывать народ отказаться от поддержки несправедливого государя.

Карл де Блуа, в частности, был очень озабочен соблюдением религиозных требований. Еще больше поражает отношение к религиозным нормам будущего коннетабля. Никогда в своих военных кампаниях он не испытывал проблем с совестью, и когда он выполнял приказы и, когда действовал по своему усмотрению, его почти никогда не видели спрашивающим совета у церковных деятелей. Мы знаем, однако, что его сопровождал некий брат Ален, вероятно, доминиканец из монастыря Динана, который был его исповедником. Но его роль, вряд ли была значительной. Биографы Дю Геклена не упоминают об этом человеке (Кювелье даже не находит случая упомянуть его ни разу в своих 24.346 стихах), и брат Ален лишь мельком появляется в свидетельствах в процессе канонизации Карла де Блуа.

На самом деле, Дю Геклен, похоже, не заботится о религиозных вопросах. В его армии практиковались обычные обряды, но будущий коннетабль, похоже, не принимал в них участия. Использование хитрости никогда не вызывало у него никаких угрызений совести. Так, накануне битвы при Понваллене его войска готовились духовно, сообщает Кювелье:

И пока ели свой хлеб, некоторые просто

Освятили и благословили его сначала

И так использовали его для причастия.

Друг другу исповедовались искренне,

Произнесли много молитв Богу,

Чтобы Он уберег их от зла и мучений.

Дю Геклен же позаботился о том, чтобы английский посланец, который только что сообщил о намерениях противника в соответствии с рыцарскими обычаями назначить день битвы, был допьяна напоен, чтобы он не смог сообщить своим о французском плане ― застать врага врасплох форсированным ночным маршем.

Глава V.

Бертран выходит из тени (1353–1357)

Центром действия для Бертрана Дю Геклена, теперь уже главы рода, мелкого сеньора на службе Пьера де Вилье, стал Понторсон. Этот небольшой город на реке Куэнон, на границе между Бретанью и Нормандией, был удачно расположен для контроля за территориями между Рансом и Котантеном. Его правовой статус был довольно сложным. Город был частью земель Филиппа д'Эврё, отца Карла Злого, будущего короля Наварры. Но он передал его своей племяннице Бланке, жене герцога Орлеанского, брата короля Иоанна Доброго. В случае если у Бланки и Филиппа Орлеанского не было бы детей, город должен был вернуться во владение семьи Эврё. Поэтому его статус находится в подвешенном состоянии, так как с момента их бракосочетания в 1344 году семейная пара Орлеанских оставалась бездетной.

Дело под Монмураном (1354)

В Понторсоне находился небольшой гарнизон под командованием Пьера де Вилье. С ноября 1353 года по апрель 1354 года боевые действия в регионе были приостановлены: Эдуард III заключил перемирие с Карлом де Блуа, чтобы позволить ему прибыть в Бретань за сбором денег для выкупа. Что еще можно было делать в этот период бездействия, кроме как организовывать турниры в ожидании возобновления настоящей войны? Французские и английские рыцари встретились в Динане, где, как сообщается, присутствовали Гийом де Люси и Матье де Гурне, представлявшие англичан, и Гийом Мартель, сеньор Фалеза, и Жан Мартель, его сын, представлявшие французов. Во время этого турнира Жан Мартель убил англичанина Дженнекина Стэндона.

В самом Понторсоне в первые месяцы 1354 года тоже состоялся турнир. Организаторами были Бертран Дю Геклен и Бодуэн д'Аннекен, будущий магистр арбалетчиков. Среди участников были немцы и пикардийцы на жаловавшие друг у друга. Здесь снова не обошлось без смертей: немец Эрик де Ридебур был убит сиром де Вуанкуром. Неизвестно, какую роль сыграл Дю Геклен в этом турнире.

В начале апреля война возобновилась. Маршал д'Одрегем прибыл в Понторсон для руководства военными операциями. Они ознаменовались захватом замка Ландаль, удерживаемого сторонниками Монфора. Одрегем также продвинулся к удерживаемому англичанами Бешерелю, небольшому хорошо укрепленному городку на вершине холма, в тридцати километрах к северо-западу от Ренна. Рядом находится замок Монмуран, резиденция сеньора де Тентеньяк, принадлежавшего Жанне де Доль, даме Комбур.

Именно в окрестностях этого замка произошла серьезная стычка с английским отрядом, в который входил Хьюго Калвли. Это была засада, устроенная французами по предложению Дю Геклена. С обеих сторон насчитывалось по несколько десятков бойцов. Среди французов, наряду с Арнулем д'Одрегемом, мы видим имена нормандцев и пикардийцев, таких как Элестр де Марэ, сеньор Кана, и Ангерран де Хесдин. Дю Геклен был во главе небольшой группы, которая, похоже, составляла его личный отряд: Рауль де Бошан, Жан дю Халле, Жан де Мутильен, Николя и Жан Пайнели, Жан Руффье. Что касается англичан, то они входили в состав гарнизона Бешереля. Все сражались пешими, и во время стычки Хьюго Калвли был захвачен в плен Ангерраном де Хесдином. Победа осталась за французами, которые увели множество пленных в замок Монмуран.

Дю Геклен сражался со свойственной ему энергией, впечатлив своих товарищей до такой степени, что Элестр де Марэ, как говорят, посвятил его в рыцари в тот же вечер. Эта история, которую, по словам Бертрана д'Аржантре, он услышал и записал в замке Монмуран, сегодня считается неправдоподобной. Бертран д'Аржантре — единственный, кто поддерживал ее. Chronique normande (Нормандская хроника) XIV века подтверждает реальность битвы при Монмуране и упоминает Одрегема и Калвли, но без упоминания Дю Геклена. Местная топонимика, где сохранились названия Chemin sanglant (Кровавый путь) и Champ de la Prise (Поле Пленных), также подтверждает факт стычки. Однако нет никаких доказательств посвящения Дю Геклена в рыцари, которое традиция иногда помещает на поле боя, а иногда в часовню замка. Напротив, Кювелье утверждает, что Бертран был посвящен в рыцари Карлом де Блуа на следующий день после осады Ренна, в 1357 году, в награду за свои подвиги. Дю Геклен, по его словам, был в Бретани,

Рядом с Карлом де Блуа, чьим вассалом он был,

Кто сделал его рыцарем, как сказано в хрониках[12].

В другом месте Кювелье сообщает, что в 1357 году герцог Ланкастер предложил Дю Геклену посвятить его в рыцари:

Когда герцог увидел Бертрана, то не удивился,

Он рассмеяться и сказал ему прямо:

— Бертран, если ты хочешь остаться со мной,

Ты найдешь во мне хорошего и верного друга:

Я сделаю тебя рыцарем и дам тебе также

Землю и большое богатство, обещаю тебе.

Рассказывая об осаде Ренна, Фруассар пишет, что там был "молодой холостяк по имени Бертран Дю Геклен, который с тех пор стал очень знаменит в королевстве Франция". Обратим внимание на слово "молодой" — Дю Геклену в то время было тридцать семь лет — и поставим под сомнение средневековые обычаи, касающиеся понятия "холостяк". Ла Бордери несколько поспешно утверждает, что "каждый холостяк, как мы знаем, был рыцарем". Альгирдас-Жюльен Греймас в своем Dictionnaire de l'ancien français (Словаре старофранцузского языка) дает следующее определение: 1) молодой человек, стремящийся стать рыцарем; 2) оруженосец; 3) молодой и доблестный, что соответствует значению, в котором Фруассар использует этот термин. На самом деле, средневековые тексты и сам Кювелье используют этот термин в значении оруженосца, а также рыцаря. Но Бертран д'Аржантре противоречит сам себе, утверждая, как и Кювелье, что герцог Ланкастер предложил посвятить в рыцари Дю Геклена три года спустя, при осаде Ренна.

В XIV веке для того, чтобы стать рыцарем, требовалось два условия: во-первых, обладать достаточным количеством земельных владений, чтобы обеспечить соответствующий образ жизни. Было ли у Дю Геклена, сеньора Сенса и Ла Мотт-Бруна с 1353 года, достаточно средств для этого? Его отец, владевший теми же землями, несомненно, был рыцарем, но тогда почему бы Бертрану не обеспечить себя необходимым вооружением раньше, сразу после смерти Роберта? Второе условие: доказать свою храбрость. Бертран, который уже не был молодым человеком, давно продемонстрировал свои боевые качества, и мелкая стычка при Монмуране не прибавила ему славы. Напротив, в 1357 году он отличился при обороне Ренна от армии герцога Ланкастера; он выиграл знаменитые поединки у английских капитанов, а Карл де Блуа только что подарил ему сеньорию Ла-Рош-Дерриен, которая была бретонским баронством. Поэтому обстоятельства выглядят гораздо более благоприятными для его посвящения в рыцари, которое биограф Карла де Блуа, монах Франсуа Плейн, относит к июлю 1357 года. Дю Геклен, вероятно, получил от Карла одновременно и Ла Рош-Дерьен, и рыцарское звание. В то время посвящение в рыцари было торжественным событием, которое не соответствовало ситуации под Монмураном.

Загадки 1354–1355 годов

Жизнь Дю Геклена в 1354–1356 годах полна загадок. Современные историки, к сожалению, слишком легко последовали за Бертраном д'Аржантре, чей рассказ одновременно слишком точен и слишком плохо согласуется с другими документальными источниками. Кювелье, который никогда не приводит дат, не упоминает этот период жизни Дю Геклена вовсе.

Если Дю Геклен, вероятно, не был посвящен в рыцари в Монмуране, то поединок, который Бертран д'Аржантре затем приписывает ему против Уильяма Трассела, также сомнителен, по крайней мере, в отношении даты. Уильям Трассел был крупным английским дворянином, сыгравшим важную роль в 1327–1328 годах в событиях, которые привели к власти Эдуарда III[13]. В 1354 году ему должно было быть около шестидесяти лет. Один из его родственников был захвачен Дю Гекленом при Монмуране, и он отправил письмо Бертрану с просьбой освободить его, гарантируя выплату выкупа. Когда бретонец отказался, он вызвал его на поединок на мечах и копьях. Уильям Трассел служил в армии герцога Ланкастера в Нормандии. Герцог посоветовал ему отказаться от дуэли, предвидя, что она будет не в его пользу, возможно, из-за его возраста. Однако, армии Ланкастера не было в Нормандии до 1356 года, что делает всю эту историю неправдоподобной, поскольку речь в ней идет о 1354 годе. В любом случае, говорят, что дуэль состоялась в Понторсоне. Дю Геклен предложил, чтобы побежденный в этом поединке заплатил сто экю за организацию банкета. В тот день он был болен, страдал от лихорадки, но отказался отложить бой. При первой же стычке его выбивает из седла сильным ударом копья в щит шестидесятилетний старик. Дю Геклен забирается обратно в седло и продолжает бой на копьях. Уильям, с пробитым плечом, признает свое поражение и платит сто экю.

Что делать с этим эпизодом? Возраст Уильяма Трассела не является непреодолимым препятствием. Воины XIV века продолжали свою деятельность до весьма преклонного возраста. Сам Дю Геклен продолжал сражаться в возрасте шестидесяти лет. Основная проблема заключается в дате поединка. Видимо этот поединок следует отнести ко времени после окончания осады Ренна. На тот момент мы можем быть уверены в присутствии Ланкастера, ведь он уже знал Дю Геклена и видел его в действии, тогда как в 1354 году трудно понять, как он мог предупредить Трассела о грозной силе бретонца.

Третья загадка 1354 года: Бертран д'Аржантре утверждает, что Дю Геклен отправился в Англию, где отличился при дворе Эдуарда III своей наглостью и дерзостью. Вот как выглядит этот эпизод: во второй половине года бретонские сеньоры из партии де Блуа отправили в Англию депутацию из шестнадцати человек, чтобы добиться освобождения Карла де Блуа, а точнее, нового разрешения для него приехать в Бретань и собрать деньги для выкупа. Актом от 10 ноября король Англии удовлетворил эту просьбу, уточнив, что если Карл не прибудет в Англию до 24 июня 1355 года с полной суммой выкупа или не вернется плен, то 16 сеньоров должны будут стать заложниками и сами останутся в плену. В акте упоминаются, среди прочих, Жан, виконт де Роган, Тибо де Рошфор, Бонаббе де Руже, сеньор Дерваль, Жан де Бомануар, Эвен Шарруэль, Роберт де Сен-Перн, Анри де Пледран, Жоффруа де Динан, Пьер дю Буабуассель и… "Бертран де Глоакун". Также делегация должна была участвовать в переговорах о продлении перемирие до 24 июня 1355 года.

Эдуард III во время встречи в Лондоне, как говорят, попросил бретонских сеньоров соблюдать это перемирие, на что Дю Геклен, который присутствовал при этом, ответил: "Мы будем соблюдать его так же, как и вы сами; если вы нарушите его, то и мы тоже". Сильно смущенные дерзостью своего соотечественника, бретонские сеньоры попытались выдать его за простака, которого они привезли с собой для потехи: "Сир, — сказал Эвен Шарруэль, — не обращайте внимания на слова Бертрана, он ненормальный; он и половины не понимает, что говорит, ведь мы взяли его с собой как сумасшедшего, чтобы он смешил нас и забавлял своими шутками". Бертран д'Аржантре добавляет, что Эдуард организовал великолепный турнир в честь посольства; бретонцы, как говорят, победили, а один из родственников короля был даже убит.

И снова Бертран д'Аржантре ошибается, помещая этот эпизод в 1351 год и говоря, что бретонские сеньоры уехали с сыновьями Карла де Блуа, Ги и Жаном, тогда как те находились в Англии только с начала 1353 года. Что касается турнира, то это также вызывает подозрения: Эдуард III был известен тем, что строго запрещал эту практику в периоды войны, хотя это было время перемирия. Что касается родственника, которого, как говорят, он потерял по этому случаю, то мы не находим никаких следов этого в других документах. Единственным из друзей Эдуарда кто погиб на турнире был Уильям Монтегю, граф Солсбери, но это случилось в 1344 году.

То, что в 1354 году в Англии было посольство сеньоров из партии де Блуа, не вызывает сомнений. То, что Бертран Дю Геклен был его составе, кажется гораздо более сомнительным. Его социальный ранг был все еще слишком низок, чтобы позволить ему иметь прямой доступ к суверену Англии. Может это был дядя Дю Геклена, Бертран из Ренна? Документы не позволяют ответить на этот вопрос.

1355 год, как и предыдущий, прошел в стычках в районе Динана, Доля, Понторсона, несмотря на заключенное перемирие. Дю Геклен действовал в регионе Ранса в компании нескольких местных рыцарей и оруженосцев, некоторые из которых были его родственниками: Оливье де Поркон, Люка де Мейлешат, сеньор Коэткена, Роберт де Плеген, Анри и Жан Хонгар, братья Анри и Оливье де Манни, приходились ему дальними кузенами. Оливье де Манни, который, как говорят, был сыном кузена Дю Геклена, участвовал в боевых действиях во главе отряда из двух рыцарей и тридцати шести оруженосцев. В окружении Дю Геклена часто появляются и другие персонажи: в частности, его братья, Гийом, Роберт и, прежде всего, Оливье, который следовал за ним во многих походах, даже в Испании, а также сделал самостоятельную карьеру в качестве кондотьера, что привело его к должности коннетабля Кастилии. Упомянем еще несколько важных сеньоров, имена которых стали известны позже: Пьер де Ростренен, Оливье де Монтобан, с рыцарем и 18 оруженосцами, Пьер Турнемин, сеньор ла Юнодайе, с 3 рыцарями и 35 оруженосцами, Ален де Роан, сеньор Леона, с рыцарем и 30 оруженосцами, Жан де Бомануар, с 6 рыцарями, 60 оруженосцами и 27 лучниками, Жиро Шабо, сир де Раис, с 10 рыцарями и 76 оруженосцами, Тибо де Рошфор, с 4 рыцарями, 16 оруженосцами, 12 лучниками, Жан де Ре, с 3 рыцарями, 15 оруженосцами, 19 лучниками, Жан, виконт де Роган с 6 рыцарями, 14 оруженосцами, 21 лучником.

Но в 1355 году компания Дю Геклена была меньше. Бретонцы атаковали англичан, базировавшихся в Ла-Рош-о-Ан, замке на реке Ранс. Во время стычки в 1355 году Бертран захватил Роберта Ришера, рыцаря из партии Монфора, который сам назначил за себя выкуп в 600 экю.

С июля 1355 года, когда возобновилась война между Иоанном Добрым и Эдуардом III, король Франции организовал оборону Нижней Нормандии. Жан, сир де Хангест, был назначен на место Арнуля д'Одрегема, который был отослан в Артуа. Под его командой находилось пятьсот латников и четыреста лучников. В начале 1356 года его армия была увеличена до двух тысяч латников и одной тысячи лучников, которые оплачивались за счет сборов с габелей в бальяжах Кан и Котантен. Пьер де Вилье, капитан Понторсона, был одним из командиров этого отряда, базировавшегося на границах Бретани.

Политические события 1356 года

В начале 1356 года на западе страны происходили важные события: противостояние с Карлом д'Эврё, королем Наварры, которого мы сейчас называем Карлом Злым (прозвище он получил лишь много позже), и Генри Ланкастером. Ненависть Карла Злого к коннетаблю Карлу де ла Серда достигла своего апогея 8 января 1354 года: в этот день недалеко от Л'Эгль в Нормандии Карл Злой и его брат Филипп напали врасплох на небольшой эскорт коннетабля и убили его нанеся восемьдесят ножевых ранений. Король Иоанн II вынужден был медлить с ответом, поскольку наваррец был опасен и уже сговорился с Черным принцем, сыном Эдуарда III, чтобы сдать ему Нормандию. Между королем Иоанном и Карлом Злым все же произошло формальное примирение и по Мантскому договору от 22 февраля 1354 года Карл, официально отказался от Шампани и взамен получил новые земли в Нормандии — Бомон, Бретей, Карантан, Конш, Кутанс, Орбек, Понт-Одемер и Валонь.

В конце года Карл Злой отправился в Авиньон, где встретился с Генри, герцогом Ланкастером. В промежутках между присутствиям на богослужениях наваррец и англичанин возобновили свои переговоры с целью расчленения Франции. Летом 1355 года все готовились к следующему акту: Черный принц отправился в Бордо, Эдуард собирал флот в Саутгемптоне, а Карл Злой укреплял свои позиции в Нормандии. Затем, в сентябре, по Валоньскому договору, произошло новое франко-наваррское примирение. На самом деле король Наварры затеял новый заговор с епископом Лаона Робертом Ле Коком. На этот раз целью было избавиться от короля Иоанна и заменить его сыном, дофином Карлом, молодым человеком, который был видимо соблазнен речами этих мастеров заговора. В начале апреля 1356 года дофин Карл, назначенный герцогом Нормандии, находился в Руане в компании Карла Злого и братьев д'Аркур, крупных нормандских баронов и непримиримых врагов короля. 5 апреля все эти люди обедали в замке Руана, когда туда ворвался король в шлеме на голове, в сопровождении маршала Одрегема и вооруженных людей. Сцена представляла собой редкое даже по тем временам насилие. Иоанн Добрый схватил Карла Злого, тряс его и кричал: "Вставай, изменник! Ты не достоин сидеть рядом с моим сыном". Короля Наварры заключили в темницу; других обезглавили на месте. Дофин Карл, ошеломленный яростью своего отца, мог только подчиниться.

В Нормандии эффект от этой акции был плачевным. Многие бароны, которые до этого момента колебались, были шокированы судьбой своих казненных соотечественников и переметнулись на сторону Эдуарда III.

Это стало удачей для англичан, которым предстояло пережить один из самых благоприятных годов. Были ли их действия в 1356 году частью общей стратегии? Так можно подумать, если взглянуть на карту: с одной стороны, Черный принц покинул Бордо и продвигался к Луаре, грабя и разоряя города и веси. С другой стороны, герцог Ланкастер продвинулся к Сене до Вернейля, а затем спустился к Луаре. Иоанн Добрый, попавший в клещи, колебался между двумя своими противниками. На самом деле, похоже, что со стороны англичан не было никакого заранее согласованного плана. Эти две экспедиции были просто chevauchées (шевоше ― опустошительные грабительские рейды вглубь французской территории). Численность английских войск участвовавших в шевоше была недостаточно велика, чтобы вступать в открытое полевое сражение. Целью англичан было взятие крепостей и грабеж не защищенной местности и как только французская армия приближалась, они уклонялись и отступали.

Давайте проследим за ланкастерской армией, ведь именно с ней придется иметь дело Дю Геклену. Герцог Ланкастер высадился 18 июня 1356 года в Ла-Уге, в северной части региона Котантен. Ему предстояло выполнить двойную миссию. С одной стороны, поддержать антифранцузскую партию в Нормандии, которая после апрельских событий противостояла королю Франции: наваррские капитаны уже работали над этим, и Роберт Ноллис, приехавший в Бретань, протянул им руку помощи. С другой стороны, Ланкастер, сменивший Томаса Холланда, в сентябре 1355 года был назначен генерал-капитаном Бретани, где он должен был обеспечить победу партии Монфора. Его сопровождал сын Жана де Монфора и Жанны де Дампьер, юный Жан де Монфор, юноша пятнадцати или шестнадцати лет, который должен был вернуть свое герцогство.

Герцог Ланкастер[14] — Генри Гросмонт, граф Ланкастер с 1345 года, личный друг Эдуарда III, принимал участие во всех кампаниях его правления: в шотландских войнах, в битве при Л'Эклюзе, в Гаскони, в Пуату, в осаде Кале; в 1349 году он сражался в окрестностях Тулузы; в 1350 году руководил морским сражением при Уинчелси; в 1351 году он даже принял участие в крестовом походе в Пруссию и Польшу, а затем вернулся в Авиньон, чтобы вести переговоры с Карлом Злым и Иннокентием VI. Король щедро вознаградил этого верного слугу, подарив ему город Бержерак (доходы от которого пошли на строительство Савойского дворца в Лондоне), пожизненный титул шерифа Стаффордшира и графства Линкольн, а в 1351 году он сделал его герцогом и преобразовал графство Ланкастер в palatinat, территорию с высокой степенью независимости от королевской власти.

Генри Ланкастер, которому было за пятьдесят, находился на пике своей военной карьеры. Опытный военачальник, он был одним из лучших тактиков своего времени, умело сочетая хитрость и смелость. Он также был ученым и благочестивым человеком и написал религиозный трактат на французском языке Le Livre de Seyntz Medicines (Книга божественных лекарств). Обладая одновременно рыцарским и реалистическим духом, он был характерным представителем дворянства XIV века и грозным противником. Его короткая нормандская кампания иллюстрирует его мастерство. Прежде чем Иоанн Добрый успел отреагировать, Ланкастер оказался в окрестностях Руана, сжег Вернон и 4 июля двинулся к Вернейлю. Он отступил перед французской армией, возглавляемой самим королем, которая была намного мощнее его собственной, но 8 июля он был настигнут французами при Л'Эгле. Две армии оказались лицом к лицу, и было решено сразиться на следующий день. Ночью, оставив заслон из двухсот рыцарей, Ланкастер ночью незаметно ушел. Король Франции обнаружил обман только во второй половине следующего дня а Ланкастер и Ноллис смогли вернуться в район Котантена, где возобновили осаду замков.

Однако в августе, в Лондоне, Эдуард III решил освободить Карла де Блуа по просьбе Папы Иннокентия VI, а также потому, что надеялся, что так выкуп будет выплачен быстрее. Договор был подписан 10 августа 1356 года в Вестминстере: Жан и Ги, сыновья Карла де Блуа, должны были оставаться заложниками в Англии до выплаты 700.000 флоринов, которые должны были быть выплачены в течение пяти лет. В то же время около сорока бретонских сеньоров получили разрешение на безопасный проезд для возвращения в Бретань. Дю Геклена среди них не было. Он все еще находился в Понторсоне в компании Пьера де Вилье: сохранившиеся документы позволяют точно установить его местонахождение с 7 августа 1356 года по 3 марта 1357 года. Он все еще участвовал в небольших военных операциях между Нормандией и Рансом.

Около 20 августа Карл де Блуа высадился в Трегье, совершил молебен у гробницы Св. Иво, а затем встретился со своей женой в Генгаме. Из-за угрозы со стороны англичан он отправился в Ламбаль, а затем удалился в Нант. Там он узнал, что Генгам попал в руки англичан: "Благословен Бог, — сказал он, — и раз так, пойдемте на вечерню, пора". Однако Бог вряд ли был на его стороне. Англичане владели двумя третями герцогства: они контролировали всю западную часть с Брестом, Сен-Поль-де-Леоном, Сен-Матье, Ле-Конке, Кемпером, Кемперле, Энбоном, Оре, Ванном, Плоэрмелем; на востоке они занимали позиции по линии Бешерель ― Блен ― Шатобриан ― Геранд. Только две столицы герцогства, Ренн и Нант, по-прежнему принадлежали Карлу.

В сентябре события развивались стремительно, Иоанн Добрый переправился через Луару, чтобы положить конец походу Черного принца в Пуату. Ланкастер, покинув Нормандию, последовал за ним, несомненно, надеясь напасть на его тылы. Но он не смог пересечь Луару в Ле-Пон-де-Се, недалеко от Анжера, так как переправа хорошо охранялась. В любом случае, его помощь вскоре оказалась ненужной: 19 сентября Черный принц уничтожил армию Иоанна Доброго при Пуатье. Французский король был взят в плен. Ланкастеру больше нечего было делать к югу от Луары. Он повернул обратно в Бретань, где 3 октября осадил Ренн.

Начало осады Ренна (октябрь-декабрь 1356 года)

Этот эпизод Столетней войны действительно вписал Дю Геклена в историю. Его подвиги обеспечили ему репутацию, которая резко ускорила его возвышение. Исторически сложилось так, что тут мы вступаем на более твердую почву, даже если некоторые неопределенности все же остаются. На этот раз, действительно, несколько источников позволяют провести перекрестную проверку: Кювелье посвящает этому событию более тысячи стихов, Фруассар — целую главу, не говоря уже о других бретонских и французских хрониках. Хронологию осады Ренна, однако, трудно достоверно установить, поскольку ее иногда путают с другой осадой, которая, похоже, зависела от нее, осадой Динана, причем Дю Геклен фигурирует в обеих одновременно. Мы попытаемся реконструировать наиболее вероятный ход событий.

В начале октября силы герцога Ланкастера насчитывали около 1.000 латников и 1.500 лучников — достаточное количество, чтобы захватить старый город Ренна. В английской армии были известные командиры, которые, вероятно, появлялись там лишь время от времени: Роберт Ноллис, Джеймс Одли, один из первых рыцарей Подвязки, граф Пембрук, Джон Гастингс, зять Эдуарда III, и, прежде всего, Джон Чандос, один из верных последователей Черного принца. Потомок одного из сподвижников Вильгельма Завоевателя, сын сэра Эдварда Чандоса, награжденного за военные заслуги в 1327 году, он принимал участие в осаде Камбрэ (1337) и битвах при Креси и Пуатье. Поэтому он, конечно, не присутствовал а армии Ланкастера в начале осады Ренна. Если он и появился там, то только через несколько месяцев. Рыцарь Подвязки Джон Чандос[15] был также одним из лучших военачальников того времени. Дю Геклен часто встречал его на своем пути, и эти два человека относились друг к другу с большим уважением.

Оборону Ренна обеспечивал довольно слабый гарнизон, возглавляемый сиром Гийомом де Пенье, известным как Tort Boiteux (Хромец), а также Бертраном де Сен-Перном, который, возможно, был крестным отцом Дю Геклена, хотя неизвестно, как распределялось командование между этими двумя людьми. Список защитников довольно неопределенный. Фруассар упоминает, например, сира де Дерваля, хотя он был взят в плен при Пуатье и находится в Англии. Также упоминаются Шарль де Динан, виконт Роган, сеньор де Лаваль и Жоффруа Шарруэль.

В первые месяцы осады Дю Геклена в Ренне не было. Следуя своему проверенному методу, он проводил атаки на тылы осаждающей армии. Начиная с Понторсона, Динана или Фужера, в радиусе около пятидесяти километров к северу от Ренна, он преследовал англичан, ошеломлял их внезапными атаками и захватывал конвои в лесах. Этот невидимый враг беспокоил и раздражал герцога Ланкастера, который, по словам Кювелье, искал информацию о личности этого malfaiteur (злодея). Это замечание подтверждает, что Ланкастер не был знаком с Дю Гекленом в то время. Ему быстро доложили, что этот Бертран был похож на волка, который, как говорили, прячется в лесу. Но опять же, по словам Кювелье, Бертрану было в то время восемнадцать лет!

Взяв в плен несколько англичан, бретонец расспросил их о ситуации с осадой. Он узнал, что осаждающие начали рыть подкоп под крепостные стены и что город в опасности. Сразу же со своими спутниками он напал и поджег часть лагеря ланкастерцев, где в суматохе четыре рыцаря попали в его руки. Он послал одного из них обратно к герцогу с просьбой разрешить ему войти в Ренн, чтобы усилить гарнизон, на что английский военачальник ответил отказом со словами: "Я никогда не заключу перемирие с таким негодяем".

Между тем осада продолжалась. Попытка подкопа не удалась. Осажденные, по приказу Пенье, поставили на землю медные тазы с металлическими шарами. Вибрация земли, вызванная действиями английских саперов, заставила их звенеть и позволила определить местонахождение подкопа. Встречный подкоп свел на нет эту попытку англичан. Но запасы продовольствия в городе иссякали. Ланкастер собрал перед стенами стадо свиней, чтобы посмеяться над осажденными и подорвать их боевой дух. Гийом де Пенье, гораздый на выдумки, прибег к другой хитрости: он подвесил свиноматку за задние ноги возле ворот Морделе. Крики животного привлекли стадо, которое бросилось в город через быстро опущенный разводной мост. Со стен защитники города смеялись над англичанами.

Партизанская война, которую вели Дю Геклен и его спутники в лесах к северу от Ренна, иллюстрирует методы ведения войны, применявшиеся в то время. Возле Базужа, примерно в тридцати километрах от Ренна, люди из отряда Бертрана, Гийом де Сент-Илер, сир де Монтегю, Оливье де Поркон и Жан Хунгар перехватили английского рыцаря Джона Беркли. Последний направлялся в лагерь Ланкастера, чтобы получить деньги для выкупа, поскольку он уже был взят в плен в Нормандии, недалеко от Алансона, Жаном де Шапонне, и был условно освобожден. Его новый плен лишил выкупа его первого победителя. Поэтому Жан де Шапонне обратился в Парижский парламент, который приговорил Сент-Илера, Поркона и Хунгара к освобождению Беркли и выплате штрафа за несоблюдение правил обращения с пленным.

Тем временем Карл де Блуа, находившийся в Нанте, не имея возможности вмешаться в боевые действия, как любой условно освобожденный пленник, который еще не заплатил выкуп, отправился в Париж. Там он попросил дофина Карла, который управлял королевством в качестве регента во время нахождения в плену его отца короля Иоанна Доброго, прислать помощь в Ренн. Вероятно, это произошло около ноября 1356 года, потому что в начале декабря Фульк де Лаваль покинул Ле-Ман, чтобы попытаться снять осаду с Ренна. Поход Лаваля закончился полным фиаско, он был разгромлен Ланкастером и попал в плен вместе с 400 своими людьми. Второй отряд под командованием Тибо, сира де Рошфора, собрался в Витре около 20 декабря 1357 г.[16] Но Тибо де Рошфор, вместо того чтобы направиться прямо к Ренну и рискнуть разделить судьбу Фулька де Лаваля, обосновался в январе 1357 г. в Динане. Оттуда он совершал набеги на ланкастерскую армию, имея гораздо большие силы, чем у Дю Геклена.

Поединок в Динане и появление Тифен Ранкель

Чтобы покончить с этой угрозой, Ланкастер решил в январе или феврале осадить Динан частью своих сил. Несомненно, он думал, что Ренн вот-вот капитулирует, и считал, что сможет вести сразу две осады. Но Динан был хорошо укрепленным городом, расположенным на плато, возвышающимся над рекой Ранс на добрых пятьдесят метров. Более того, похоже, что у англичан не было осадных машин, что объясняет длительность осады Ренна. Тем не менее, через несколько дней, после нескольких энергичных штурмов Динана, было заключено перемирие, город пообещал сдаться, если помощь не придет в ближайшее время.

Во время этого перемирия младший брат Бертрана Дю Геклена, Оливье, служивший в гарнизоне Динана конным лучником в отряде Жана Рагенеля, покинул город и попал в руки английского рыцаря Томаса Кентербери, который назначил за него выкуп в размере 1.000 флоринов, значительную сумму, размер которой можно объяснить растущим престижем его брата. Бертран был в Понторсоне, в сорока пяти километрах когда к нему прибыл оруженосец, чтобы оповестить его о судьбе брата. "Клянусь Святым Иво, он вернет его мне!", ― сказал Бертран. Он немедленно отправился в Динан и попросил встречи с герцогом Ланкастером. Последний находился в своей палатке и был в хорошей компании. Он играл в шахматы с Джоном Чандосом, а Роберт Ноллис и молодой герцог Жан де Монфор наблюдали за игрой. Всем было интересно посмотреть на "черного пса", которого они никогда раньше не встречали. Бертран был представлен Ланкастеру. Герцог был очень вежливы с ним: "Добро пожаловать, Бертран", — сказал Ланкастер, прерывая игру; "Бертран Дю Геклен, добро пожаловать", — мягко добавил Чандос, — Ты выпьешь мое вино, прежде чем уйдешь отсюда". Но бретонец отверг вежливость: "Сир, я не буду пить, пока не свершится правосудие". Кювелье, которому мы обязаны этой сценой, рассказывает, что Чандос поинтересовался проблемой и послал за Томасом Кентербери. Когда его попросили объясниться, последний, "безумный и гордый", бросил вызов Дю Геклену. Бросив Дю Геклену латную перчатку, он предложил доказать свою правоту на поле боя, в законной дуэли. Бертран не отступл: "Лжерыцарь, предатель, ты будешь повержен в прах перед всеми лордами, или, к моему стыду, я умру". Каждый из них произнес обычные клятвы. "Я не буду спать на кровати, пока не сражусь с тобой", — поклялся Томас; "Я съем не более четырех кусков хлеба, во имя истинного Бога, прежде чем вступлю в поединок", — пообещал Бертран. Джон Чандос решил одолжить своего лучшего коня Дю Геклену, потому что хотел увидеть хорошее зрелище.

Практика судебного поединка была очень древней. Возникнув в древнем германском праве, она широко распространилось во времена Меровингов и в период Высокого Средневековья. Как и ордалии, поединок был призван заменить отсутствие доказательств в случаях правонарушений и споров. Бог, взятый в свидетели, должен даровать победу тому, на чьей стороне была правда. Церковь постепенно пришла к осуждению этой практики. Тех, кто не мог сражаться лично — женщин, детей, стариков, сельские общины — представлял наемный боец, и Божья справедливость становилась на сторону сильнейшего. Начиная с XIII века, судебные поединки стали редкостью. В 1260 году Людовик Святой отменил судебные поединки, но парламент все еще прибегал к этой практике при определенных обстоятельствах.

Во времена Дю Геклена судебный поединок была исключительным событием и поэтому он был окружен тщательно регламентированным ритуалом. Два вооруженных противника сначала становились на колени лицом к лицу, молитвенно складывали руки и клялись на кресте и Евангелии, что закон на их стороне и что их противник не прав. Они также клялись, что у них нет секретного оружия или заклинаний. Затем герольд оглашал в четырех углах поля для поединка запрет беспокоить сражающихся под страхом увечья или смерти. Маршал поединка размечал территорию для поединка и расставлял противников таким образом, чтобы ветер и солнце не мешали одному больше чем другому. Затем их родственники должны были удалиться, и глашатай трижды кричал: "Отпустите их". Поединок должен состояться между полуднем и появлением звезд на небе.

Было решено, что поединок между Дю Гекленом и Томасом Кентербери состоится на рыночной площади Динана, внутри города, поскольку подозрительные динанцы опасались хитрости со стороны англичан. Герцог Ланкастер, который не хотел, чтобы его присутствие во время поединка вызвало подозрения, согласился приехать с эскортом из двадцати или тридцати рыцарей, пока заложники из Динана ожидали его возвращения в английский лагерь. Последняя попытка примирения между противниками была предпринята Робертом Ноллисом и Томасом Грандсоном. Напрасно. Затем было размечено поле, и два бойца стали вооружаться.

Именно здесь Кювелье вводит персонаж Тифен, молодой женщины двадцати четырех лет, пишет он, хорошего происхождения, дочери мессира Роберта Ранкеля и Жанны де Динан, виконтессы Ла Беллиер. Будущая жена Бертрана Дю Геклена, Тифен остается очень загадочной фигурой. Кювелье посвящает ей всего около двадцати стихов. Она была очень осмотрительной женой! И то, что он рассказывает нам об этой молодой жительнице Динана, лишь разжигает наше любопытство, но не удовлетворяет его. Кювелье не приводит описания ее внешности, в то время как большинство дам, включая мать Дю Геклена, по крайней мере, описаны как красивые. Если отсутствие каких-либо описаний ее внешности может говорить о весьма заурядной физиономии, то дама, судя по всему, была хорошо образована в области философии и астрономии:

Она была самой мудрой и образованной

Женщиной в ее стране да и во всей земле.

Она обладала познаниями в астрономии,

И была хорошо обучена философии.

И даже говорили, что она была феей,

И что знания, которыми она обладала.

Пришли к ней, как положено, по волшебству.

Но, по правде говоря, она была вдохновлена

По милости Божьей.

Ученая женщина, хотя и была редкостью в Средние века, но не была исключительным явлением: Кристина Пизанская — яркий тому пример. Тифен пользовалась определенной репутацией, по крайней мере, в Динане. Контраст с безграмотным грубияном Бертраном является еще более разительным. Несомненно, Бертран и Тифен были не чужими друг другу людьми. Бертрану было тридцать семь лет; он — старший сын местного сеньора рыскающий по окрестностям со своей бандой уже не менее пяти лет; о его подвигах давно говорили. С другой стороны, девушки-астрологи встречались не так уж часто, и Бертран, безусловно, знал Тифен Ранкель. "Это вино было на десять лет старше, чем считает Кювелье", — пишет Ж.-К. Фокон в своем недавнем издании Chanson de Bertrand Du Guesclin. Ей было около тридцать четырех лет. Ее мать, виконтесса Ла Беллиер, происходила родом из сеньории, расположенной в двух лье от Ла Мотт-Брун. Хотя они принадлежали к одной социальной среде, их разделял культурный уровень. Что могло привлечь эту образованную девушку в оруженосце, который был уродлив как кошмар, груб и неграмотен? Бертран, со своей стороны, не испытывал никаких нежных чувств к этой Тифен, предсказания которой он жестоко презирал. Именно в этот момент, когда он готовится к поединку, оруженосец сообщил ему слова девушки, которая увидела в нем победителя благодаря благоприятному стечению звезд: "Уходи, глупец, ты очень наивен, ты должно быть очень глуп, если доверяешь женщине. У женщин ума не больше, чем у овцы". Вот что, по словам Кювелье, Дю Геклен думал о женщине, которая должна была стать его женой.

Насколько мы можем судить, брак был заключен только через шесть лет, в 1363 году. Тифен было больше сорока, что являлось преклонным возрастом для первого брака, особенно в то время. Неужели она не нашла другого кандидата для замужества? Или она хотела выйти замуж только за Бертрана? Вторая гипотеза кажется правильной, если верить Кювелье, который утверждает, что "многие рыцари домогались ее". Но мы не знаем, почему Дю Геклен так долго ждал, прежде чем решиться на брак. Отношения между Тифен и Бертраном между 1357 и 1363 годами остаются полной загадкой. Любовь и брак, как мы знаем, в Средние века — это две зачастую разные реальности. То, что Тифен любила Дю Геклена, свидетельствует ее отношение к нему. Что касается возможных чувств Дю Геклена к Тифен, то они нам неизвестны. Хотя в 1363 году, став более богатым и известным, он мог бы выбрать более молодую и красивую невесту, если бы захотел.

Но на данный момент, в начале 1357 года, Бертран не придал особого значения мнению Тифен. Экипировавшись, он отправился на рынок, сев на коня, которого ему одолжил Чандос. Двое бойцов помимо доспехов были вооружены копьями, мечами и кинжалами. После обычных формальностей, по сигналу, они устремились на встречу друг на другу. От силы удара оба копья сломались, но ни один из двух бойцов не был выбит из седла. Они выхватили мечи и долгое время продолжали сражаться, не сумев пробить металл доспехов и кольчуг. Томас Кентербери попытался нанести сильный удар своим мечом по шлему Дю Геклена, но промахнулся, и меч выпал из его рук. У англичанина остался только кинжал. Затем Бертран сошел с коня, бросил меч Кентербери в толпу и предложил Томасу продолжить бой пешими. Кентербери отказался и попытался задавить Дю Геклена своей лошадью. Бертран закричал: "Предатель, слезай, или твоя лошадь будет убита". Вместо этого Томас бросил своего коня на Дю Геклена, который тем временем быстро снял латные поножи и наколенники, так как они мешали ему быстро двигаться. Когда Томас на лошади приблизился, Дю Геклен уклонился в сторону и вонзил свой меч в бок лошади. Лошадь пала, Томас оказался на земле. Бертран бросился на него сверху, оторвал от его шлема забрало и тремя ударами латной перчатки разбил Томасу лицо; хлынула кровь. Ослепленный, с разбитым лицом, Томас, шатаясь, поднялся на ноги. Целая дюжина рыцарей вмешалась в поединок: "Бертран, хватит! Честь дня принадлежит вам". Невозмутимый, Дю Геклен хотел довести дело до конца: "Прекрасные сеньоры, позвольте мне закончить бой. По вере, которой я обязан Богу праведному, либо Кентербери сам станет моим пленником, как он захватил моего брата Оливье, либо я убью его на этом ристалище".

Роберт Ноллис окончательно успокоил его, заявив, что герцог Ланкастер будет благодарен ему за то, что он помилует своего противника. Затем Бертран встал на колени перед герцогом: "Благородный герцог, я молю и прошу вас, пожалуйста, не ненавидьте и не вините меня, если я плохо обращался с этим убийцей. Если бы не ваша репутация, я бы убил его". "Ты победил", — ответил герцог, освободил Оливье, дал ему тысячу ливров на снаряжение и пожаловал Бертрану оружие Томаса Кентербери[17], который был изгнан от его двора как предатель.

Этот поединок стал событием в Динане и его округе. Память о нем увековечена, и на месте, где оно произошло, которое теперь называется площадью дю Шам-Клос, стоит статуя Дю Геклена. Победителя, конечно же, чествовали. Кювелье добавляет, что его тетя хотела его поцеловать. Была ли у него тогда тетя в Динане? Неизвестно. Но ответ Бертрана заслуживает внимания. Его крайняя грубость в этом случае, редко встречающаяся поэме Кювелье, вполне правдоподобна и помогает набросать психологический портрет Дю Геклена:

Дама, — сказал Бертран, — подите прочь,

Удовлетворяйте свои желания со своим бароном,

Ибо, ей-богу, мне все равно, что трахать.

Если я не могу сделать что-то еще.

Ланкастер и Дю Геклен

Вскоре после этого герцог Ланкастер снял осаду Динана, который, таким образом был спасен, и вернулся к осаде Ренна. Что касается Дю Геклена, то он оставался в Понторсоне до начала марта, продолжая нападать на осаждающих. Наконец он нашел способ войти в город. В Ренне снова стало не хватать припасов, поэтому командующие обороной города решили послать гонца за помощью к Карлу де Блуа, который, как считалось, все еще находился в Нанте. Однако для этого необходимо было пересечь английские осадные линии. Один горожанин вызвался добровольцем. Он отправился в лагерь Ланкастера как перебежчик. Чтобы обмануть герцога, он сказал, что подкрепление из четырех тысяч немцев, посланное дофином Карлом, прибудет с востока. Чтобы подтвердить это, осажденные кричали с этой стороны, как будто с вершины своих стен они могли видеть на горизонте эти подходящие подкрепления. Герцог Ланкастер немедленно отправился навстречу им с основной частью своих войск, а горожанин сбежал и отправился по дороге в Нант. В нескольких километрах от Ренна он наткнулся на Дю Геклена и его отряд, сидевших в засаде в лесу. Выслушав горожанина, Бертран понял, какая возможность ему предоставляется. Под покровом темноты он ворвался в английский осадный лагерь, сильно обезлюдевший в отсутствие герцога, поджег палатки, захватил сто повозок с припасами и вошел в Ренн.

Осажденные были очень рады этому подкреплению и продовольствию. Дю Геклен, и это еще одна черта его характера, был совсем не склонен к беспричинной несправедливости и грабежу невинных. Как бы ни был он дик и жесток, когда считал себя правым, он также был великодушен к тем, к кому не было причин для неприязни, особенно когда он одерживал победу. Он заставил вернуть повозки и лошадей возницам, потребовал, чтобы им заплатили за припасы, а затем отправил их обратно в лагерь с ироничным посланием Ланкастеру, предлагая ему вино, которого в городе теперь было полно.

С тех пор Дю Геклен был душой обороны Ренна. Неужели, пытаясь переманить его, герцог Ланкастерский пригласил его в свой шатер? Содержание разговора, о котором сообщает Кювелье, говорит об этом. Ланкастер послал герольда в Ренн, чтобы пригласить Дю Геклена на встречу. Герольд попросил встречи с Бертраном. Он был показан ему издалека, одетым в черный плащ, с топором на плече и выглядевшим очень свирепо, за ним следовало с полдюжины соратников. "Он больше похож на разбойника, который выслеживает торговцев", — удивился англичанин. "Будьте осторожны, — посоветовал капитан из Ренна, — говорите с ним очень вежливо; если вы возьмете другой тон, он отрубит вам уши топором". Это многое говорит о вспыльчивости и самомнении Дю Геклена. Герольд передал ему приглашение Ланкастера и письменный пропуск, который позволил бы ему беспрепятственно прибыть в английский лагерь. Бертран попросил прочитать ему это — "ибо он не умел ни писать, ни считать" — и сразу же согласился. Подражая знатным баронам, он велел дать гонцу костюм и сто флоринов, затем снарядился и уехал. В английском лагере все хотели увидеть "черного пса", диковинку и героя дня.

В шатре Ланкастера велись разговоры о бессмысленности продолжении войны. Герцог пытался заставить Дю Геклена понять, что у партии Блуа больше нет шансов и что упрямство его сторонников приведет лишь к многочисленным смертям. "Тем лучше для оставшихся в живых, их доля в добыче будет больше", — ответил Бертран. Затем Ланкастер перешел к истинной цели встречи:

Бертран, если ты останешься со мной,

Ты найдешь во мне хорошего и верного друга.

Я сделаю тебя рыцарем, а также дам тебе

Землю и большое богатство, обещаю тебе.

Отказ Бертрана был прост и понятен: если бы я был на вашей стороне, а потом переметнулся на другую сторону, это было бы очень скверным предательством. Так почему я должен быть неверен своему господину?

Очевидно, что по мнению Ланкастера бретонец обладал неуместным чувством чести. Будучи сеньором-наемником, он мог продать свою преданность тому, кто больше заплатит, как это делали многие из его собратьев. Какое ему дело до Блуа и Монфора? Преданность и верность хороши для великих государей. Бертран, который являлся всего лишь подчиненным, должен был воспользоваться своей удачей, чтобы обогатиться и никто не стал бы возражать.

Этой меркантильной позиции Дю Геклен противопоставил непоколебимую аргументацию, что делает его в этой сцене представителем традиционного, даже архаичного дворянства: я выбрал свою сторону в самом начале и я должен оставаться ей верным. Его упрямство должно было казаться Ланкастеру немного грубым, но он принимает его со смехом. Все в этой ситуации является противостоянием двух разных характеров: психологически гибкого с одной стороны и жесткого с другой; так же обладающих различным уровнем культуры (Ланкастер, как мы уже говорили, был ученым человеком, автором благочестивого произведения); находящихся на разных концах феодальной иерархии (что может быть общего между герцогом Ланкастером и мелким сеньором Ла Мотт-Брун?). Не надо заблуждаться, встреча проходила не на равных. Дю Геклен преклонил колено по прибытии и пытался говорить почтительно; герцог восхищался его физической силой, но его предложение показывает, что он не считал собеседника равным себе.

Не обидевшись на отказ, Ланкастер предлагает Бертрану выпить. Затем в дело вмешивается Уильям Бамборо, близкий родственник, возможно, брат Роберта Бамборо, который удерживал замок Фужер и был убит в "Битве Тридцати". Было ли это со стороны Уильяма Бамборо желанием отомстить за честь семьи? В любом случае, он вызвал Дю Геклена на поединок с тремя копейными стычками. "Даже с шестью, если хотите", — ответил Бертран. Бой был назначен на следующее утро, между английским лагерем и стенами Ренна, и герцог предложил Дю Геклену одну из своих лучших лошадей.

Этот одиночный бой на этот раз был не законным судебным поединком, а простым турниром, который, тем не менее, взбудоражил весь город. Это был не единственный турнир, организованный во время длительной осады Ренна. Фруассар сообщает о встрече Жана Болтона и Оливье де Манни из-за какой-то темной истории с куропатками, и упоминает еще один поединок между Дю Гекленом и Николасом Дэгуортом, вероятно, родственником знаменитого Томаса Дэгуорта, поединок, включавший три удара копьем, три удара топором и три удара кинжалом. "Это был прекрасный бой, — говорит Фруассар, — и никто не пострадал".

Очень ласковая тетя

Кювелье надолго задерживается на поединке с Робертом Бамборо. Он подробно описывает приготовления, вероятно, смешивая обстоятельства поединка в Динане и поединка в Ренне. Действительно, мы снова видим появление тетки Дю Геклена, которая пытается то отговорить своего племянника идти в бой, то снова пытается его поцеловать и точно так же Бертран отправляет ее обратно к своей печке и ласкам мужа, хотя и в несколько более вежливой форме. Эта история достаточно странная, чтобы задуматься над ней.

Этот эпизод, незначительный сам по себе, возможно, оказал некоторое влияние на психологию Дю Геклена. Эта тетя, Томасса Ле Блан, трижды появляется в поэме Кювелье, причем она довольно точно описана. Примечательно уже то, что он уделяет ей больше места, чем Тифен Ранкель. Бертран провел с тетей целый год в Ренне, как мы уже говорили, когда ему было семнадцать лет; после этого он видел ее очень часто, вплоть до осады Ренна двадцать лет спустя. Несомненно, Кювелье перепутал эпизоды, связанные с этой женщиной, когда говорил о ней в связи с Дю Гекленом, но если собрать вместе разрозненные элементы, которые он приводит, картина становится интересной.

Выйдя замуж за младшего брата отца Бертрана, Томасса Ле Блан, вероятно, была старше своего племянника всего на несколько лет. Она была прекрасна, повторяет Кювелье десятки раз, хотя он никогда не использует этот термин в отношении Тифен. Когда Бертран приехал в ее дом, в возрасте семнадцати или восемнадцати лет, ее муж очень часто отсутствовал. Поначалу она не хотела принимать племянника и говорила так:

Клянусь Богом, я чувствую сердцем и умом.

Что вы будете донимать нас так полгода.

За те месяцы, что Бертран жил с ней, между ними установилась связь. Она сумела в какой-то степени цивилизовать молодого дикаря, разговаривала с ним "ласково" и даже уговорила его сопровождать ее на богослужения; она помогала оплачивать его снаряжение; Бертран боялся ее. "Если бы она знала, она бы меня побила", — сказал он однажды, она явно оказывала на него влияние. Она также восхищалась им и не упускала возможности поцеловать его, возможно, с излишней нежностью как она это делает после поединка с Кентербери. А накануне поединка против Бамборо она умоляет его отказаться от боя в выражениях, больше похожих на слова любовницы, чем доброй тетушки:

Дорогой племянник, англичане вероломны.

Милый племянник, не уходи, я тебя прошу,

Если ты умрешь, я убью себя.

Племянник, не уходи, ради Бога,

Сними свой шлем, чтобы я поцеловала тебя.

Это какая-то очень ласковая тетя, которая вовсе не является суровым драконом, каким ее представляют современные историки. Реакция Дю Геклена на эти просьбы своей тети не менее показательна. Почему он так грубо ответил ей в Динане? Почему в Ренне он проявил такой гнев в ответ на нежность его прекрасной тети?

Убирайся домой, и занимайся своим хозяйством,

И перестань преследовать меня. Иди в ад!

В одном из вариантов текста поэмы даже говорится: "Иди домой и трахни своего мужа". Что это, раздражение по поводу непристойного поведения мадам Томассы? Или это желание оставить постыдный роман в прошлом? Использование в стихе 3020 поэмы Кювелье глагола bailler, особой формы baier, довольно интересно, поскольку это слово в старофранцузском языке означает "страстно желать". "Идите в другое место, чтобы страстно желать", — говорит Дю Геклен. Смысл достаточно ясен: прекрати навязчиво преследовать меня, попробуй удовлетворить свои потребности с другим, возможно, со своим мужем.

Пылкая дама, которой отказали, также прибегает к нежности. Кювелье снова передает ее слова в двусмысленных выражениях:

Когда она услышала от Бертрана эти речи,

Мягко сказала ему добрая дама:

— Ах, честный племянник, я хорошо и ясно вижу ,

Что самонадеянность и молодость заставили тебя

Подумать такое, за что Бог не помилует.

Сердце твоего доброго отца будет этим разбито.

И родившей и воспитавшей тебя матери тоже,

И всех тех, кто искренне любит тебя.

Что означает этот отрывок? К тому времени, когда Кювелье его приводит, родители Дю Геклена уже несколько лет как умерли. Это еще одна из тех определенных дат, о которой трувер хорошо знал. Но интересно другое: настойчивое подчеркивание откровенных речей Бертрана, с одной стороны; намек на "такое", что обеспокоит его отца и мать. Но что? Участие в поединках? Риск расстаться жизнью, чтобы освоить рыцарские навыки? Но это вполне естественно для сына рыцаря, и то, что мы знаем о его отношениях с матерью, не дает нам оснований полагать, что она чрезмерно была обеспокоена этим. "Что вы об этом думаете?" — спрашивает ее тетя. Не значит ли это, что вы заблуждаетесь относительно моих намерений?

Кювелье рассказал об этой истории как слишком много, так и слишком мало. Его двусмысленности, его диалог с двойным смыслом порождают путаницу, как будто он предполагает что-то, не имея возможности точно рассказать это в панегирике своему герою. Подозрение усиливается отсутствием некоторых инкриминирующих отрывков в той или иной версии поэмы[18], как будто у автора были некоторые колебания по поводу того, раскрывать эти аспекты или нет.

В этом можно уловить намек на имевший место инцест, явный или скрытый. Дю Геклен почти не знал материнской любви. Единственной ласковой женщиной в его жизни в тот период была его красивая тетя, которая видимо сама была одинока. Бертран не был красавцем, но он был энергичным молодым человеком, с великолепной мускулатурой и нуждался в женской ласке. Его тетя дала ему это, но в какой степени? Но видимо она хотела стать собственницей, и племянник в конце концов устает от ее навязчивости. Это то, что Кювелье позволяет нам мельком увидеть. Перед боем с Бамборо Дю Геклен смягчился:

Милая тетя, — сказал Бертран, — не беспокойтесь.

Я скоро вернусь, если Богу будет угодно.

И он просит ее пойти и приготовить обед, который он с ней разделит после победы, что говорит о том, что он остается с ней.

Поединок с Бамборо и снятие осады с Ренна

Подготовка Дю Геклена к поединку с Бамборо описана особенно тщательно и основательно. Мог ли поединок быть настолько опасен? Мы видим, как Бертран совершает нехарактерный для себя поступок: он посещает мессу и воздает хвалу Богу в выражениях, которые говорят о том, что поединок был очень важен для его чести:

И сказал он: — Если Иисус Христос, принявший смерть.

И на третий день воскресший из мертвых,

Будет поддерживать меня Своей великой силой,

В поединке, в котором я буду участвовать,

И мне удастся в нем победить, то моя честь возрастет:

Как я знаю и полностью в этом уверен:

Лучше быть, чем не быть.

Хотел ли он убедить себя в том, что был прав, отказавшись от предложения герцога Ланкастера? Мы не привыкли к такой набожности с его стороны. Единственными благочестивыми словами которые произносили его уста, до сих пор были клятвенные выражения: "Клянусь святым Ивом", "Клянусь святым Реми", "Клянусь истинным Богом", "Клянусь Святой Троицей". Но здесь он идет гораздо дальше. По словам Кювелье, он даже клянется принять обет крестоносца:

И поклялся Иисусу он в верной преданности,

И если Иисус поможет ему отстоять его честь

И выйти победителем из поединка, который он затеял,

То он, хоть и не молод, все равно будет его рыцарем,

И будет болеть за дело Иисуса сердцем и душой,

Защищать святое христианство днем и ночью.

Он отправится в языческие земли,

Распространять закон, который управляет нами.

Есть ли основательные причины для такой клятвы приведенной в поэме? Обстоятельства не настолько серьезны, чтобы оправдать такое обязательство. Это всего лишь поединок, пусть и на глазах у соотечественников, с последствиями для репутации, но это априори не смертельная схватка. Вся строфа 74 посвящена этим планам крестового похода, причем Кювелье добавляет комментарии о будущих экспедициях Дю Геклена, его намерении отправиться поддержать короля Кипра, завоевать королевство Гранада и, наконец, заканчивает рассказом о святости своего героя; это позволяет ему намекнуть на будущую экспедицию в Испанию и поместить героя в ряд великих крестоносцев, без которых не существовало бы истинного рыцарства. Канонизация святого Бертрана была, мягко говоря, преждевременной!

После духовной подготовки последовала подготовка материальная. Бертран съел винный суп, который, похоже, был его любимым блюдом в дни сражений, а затем, по словам Кювелье, облачился в боевые доспехи и вооружился надев кольчугу, шлем, копье и щит. Однако он отказался надеть латную кирасу, несомненно, для того, чтобы иметь большую свободу движений.

Поединком, для которого было подготовлено специальное ристалище, руководил сам герцог Ланкастер. Перед началом боя оба противника словесно провоцировали друг друга. "Вам лучше было бы остаться в постели", — сказал Дю Геклен. В первой сшибке он пробил копьем щит и кольчугу Бамборо, но не ранит его, в то же время он сам получив удар. Две последующих сшибки оказываются безрезультатными. Все восхищались непоколебимостью Дю Геклена, сидящего в седле, как башня. Поскольку изначально планировалось, что бой будет проходить в три раунда на копьях, бретонец в приподнятом настроении обращается к своему противнику: "Ну что, довольно? Я пощадил вас ради уважения к герцогу, но если вы снова выступите против меня, я ни за что не отвечаю". "Давайте начнем сначала", — отвечает недовольный Бамборо. При четвертой сшибке копье Дю Геклена, пройдя под щитом, пробило кольчугу Бамборо, и нанесло ему смертельное ранение между печенью и легкими. Бертран остановил лошадь Бамборо и крикнул умирающему:

У вас есть друга лошадь?

Если бы не славный герцог,

Я бы тут же прикончил вас.

После этого он отдал коня Бамборо герольду герцога и вернулся в Ренн, где в его честь был дан банкет.

После поединка осада продолжалась. Англичане построили деревянную башню, которую они стали придвигать к стенам города. Штурм был запланирован на следующий день. За ночь Дю Геклен подготовил пятьсот арбалетчиков, а перед самым рассветом, прихватив с собой горючие материалы, возглавил отчаянную вылазку. Англичане этого не ожидали, и башню удалось сжечь.

Зима 1356–1357 годов была очень суровой, и осаждающие были сильно измотаны. То, что маленький городок площадью девять гектаров, защищаемый несколькими сотнями человек, смог выдержать осаду армии в две с половиной тысячи человек под руководством одного из лучших военачальников того времени в течение девяти месяцев, было довольно необычным явлением. И это является еще одной иллюстрацией превосходства обороны, стен и замков над атаками.

Была ли у Ланкастера артиллерия? Мы не знаем. В любом случае, он был очень настойчив. Теперь это дело стало для него делом чести. Он знает, что французы, разбитые при Пуатье, вряд ли смогут прислать городу еще какую-нибудь помощь. В конце концов, город сдастся от голода. Именно поэтому он ни как не реагирует, когда ему сообщают, что перемирие, подписанное 23 марта 1357 года в Бордо по инициативе папского легата, кардинала Капоччи, предусматривает прекращение всех текущих осад. Герцог поклялся не уходить, пока не установит свой стяг на стенах города.

Однако 28 апреля Эдуард III прислал ему из Лондона приказ о снятии осады. Со своей стороны, дофин Карл поручил Гийому де Краону добиться того же результата и если потребуется, силой. Но скудные войска Краона рассеялись в ходе грабительских операций, и Ланкастер утверждал, что получил приказ от Эдуарда III только 30 июня. 4 июля король Англии повторил свой приказ. Однако было слишком поздно. В конце июня упрямство герцога было вознаграждено. Переговоры, проведенные через епископа Ренна, привели к компромиссу, удовлетворившему обе стороны: жители Ренна должны были заплатить 100.000 экю, 20.000 из которых немедленно, и 40.000 за освобождение пленных. Ланкастер символически установил свой стяг на крепостных стенах; он получил ключи от города, но тут же передал их сиру Бомануару, который возглавлял Ренн до решения его судьбы. Затем англичане сняли осадный лагерь. С обеих сторон честь не пострадала.

Осады Динана и Ренна сделали Дю Геклена героем. Его слава впервые вышла за пределы Бретани. Имя Бертрана, хорошо известное Ланкастеру и присутствовавшим при осаде английским лордам, пересекло Ла-Манш; через Карла де Блуа, который, очевидно, был информирован о событиях осады, оно также достигло ушей дофина Карла. Получив известность, Дю Геклен однако все еще оставался лишь одиноким бойцом, отличившимся в турнирах и поединках. Теперь ему предстояло доказать, что он не только турнирный боец, но и военачальник.

Глава VI.

Капитан Понторсона (1357–1360)

Карл де Блуа и Дю Геклен

Подвиги Дю Геклена в Ренне не остались незамеченными. Два его сюзерена, Карл де Блуа и дофин Карл, были не прочь вознаградить доблестного бойца. Награды были не только материальными, но также и почетными. Прежде всего, поздравить его приехал Карл де Блуа. По словам Кювелье,

Карл де Блуа прибыл, после осады,

В город Ренн со многими рыцарями;

Там он узнал о Бертране всю правду.

Как он доблестно и честно сражался.

Ла Рош-Дерьен, хорошо укрепленный замок,

И много товаров подарил ему герцог,

И держал его близко к себе.

И несколько стихов далее:

В Бретани воевал доблестный Бертран

Он находился рядом с Карлом де Блуа, чьим вассалом он был,

Кто сделал его рыцарем, как говорится в хрониках.

Из этого текста ясно три вещи. Во-первых, Карл де Блуа посвятил Дю Геклена в рыцари[19]. Во-вторых, герцог пожаловал Бертрану сеньорию Ла Рош-Дерьен. Этот важный замок, расположенный к югу от Трегье, был местом знаменитой битвы и был отвоеван у англичан. Сейчас этот внушительный замок уже не существует. Мы не знаем точной даты пожалования этой сеньории Дю Геклену, а в актах конца 1357 года Бертран еще не носит этот титул. Тем не менее, несомненно, что он уже владел им. Жан Керерве в книге L'État breton aux XIVe et XVe siècles (Бретонское герцогство в XIV и XV веках. Герцоги, финансы и население) отмечает, что когда 20 октября 1365 года герцог Бретани впервые ввел в герцогстве fouage (подымную подать), то у герцогских чиновников возникли трудности с разрешением от Дю Геклена на сбор этой подати на его землях Ла Рош-Дерьен. С другой стороны, 25 декабря 1371 года Бертран де Сен-Перн капитан замка и города Ла Рош-Дерьен назначенный Дю Гекленом, от его имени дал согласие герцогу Жану IV собирать там подать. Доход от этой сеньории в 1357 году, безусловно, позволил Дю Геклену материально улучшить свое положение. Настолько, что некоторые считают, что в то время он мог стать рыцарем-баннеретом. На самом деле, Дю Геклен стал баннеретом только в 1361 или 1362 году, после того как стал владельцем сеньории Ла Рош-Тессон.

Наконец, Кювелье упоминает о дружбе, которая возникла между Дю Гекленом и Карлом де Блуа. Но была ли встреча в Ренне первой в жизни этих двух людей? Это возможно, хотя Карл де Блуа в предшествующие годы неоднократно посещал Динан и Понторсон и был знаком с главой старшей ветви семьи Дю Гекленов.

У этих двух людей не было практически ничего общего, кроме возраста и принадлежности к французской партии. Карл де Блуа, сын Ги II Шатильона и Маргариты де Валуа, сестры короля Филиппа VI, родился в Блуа в 1318 или 1319 году, за год или два до рождения Бертрана. Близкий родственник короля, он принадлежал к самому знатному дворянству. Карл получил очень хорошее образование и великолепно знал латынь, богословие, Библию и "Золотую легенду"[20]. С ранней юности он проявлял большую набожность, которая впоследствии только усиливалась. Существует множество свидетельских показаний, собранных для процесса канонизации, подтверждающих это:

Когда Блаженный Карл, — говорит один из свидетелей, — встречал на своем пути кресты, он обычно останавливался и выражал им свое почтение и благоговение. Затем восклицал в порыве любви и благодарности к этому священному знаку Искупления: "Будь благословлен, священный Крест, слава и царство мира; ты освящен прикосновением членов Иисуса Христа".

Карл практиковал суровый аскетизм: постится на хлебе и воде каждую среду, пятницу и субботу, а также в течение всего Великого поста и Рождества. Он спал на соломенном тюфяке, в обувь клал маленькие камешки, чтобы при каждом шаге ранить ноги, а на теле днем и ночью носил власяницу из конского волоса, так туго перевязанную веревками, что они врезались в плоть и причиняли боль. "Отсюда происходили жгучие, резкие, продолжительные боли, часто сопровождающиеся лихорадкой", — с восхищением отмечал его биограф. Его власяница, которую он никогда не стирал, кишела паразитами, и он яростно защищал ее от любых попыток слуг почистить ее. Поэтому ему пришлось принимать определенные меры предосторожности, как говорили его приближенные, в супружеских отношениях с герцогиней, которая, вероятно, также заслуживала бы канонизации за то, что терпела такого мужа.

Конечно, Карл отличался образцовым целомудрием, и мы не знаем, откуда Фруассар взял, что у него был бастард. Герцогиня спала рядом с ним на пуховой перине. Герцог тщательно скрывал свой аскетизм. Он запрещал своим слугам говорить об этом, надевал поверх власяницы обычную одежду, и ему приносили обычную еду, чтобы никто не знал, когда он постится. Но как он мог скрыть свое благочестие при посещении от трех до шести месс в день, чтении канонических часов и "Золотой легенды", ежедневной исповеди вечером, с перечислением совершенных грехов и слез, долгих молитвы до и после каждой трапезы, а также в течение части ночи; частых причастий с откровенной демонстрацией смирения; усердном посещение всех мест паломничества… Его преданность Св. Иво была хорошо известна. Он еще раз доказал это в 1364 году, пронеся шесть километров реликварий с мощами святого босиком и в одной рубашке по снегу от Ла Рош-Дерьен до Трегье. Во время своего пленения в Лондоне он написал длинную поэму, в которой сравнивал Св. Иво с патриархами, апостолами и девственницами. Он заполучил несколько фрагментов мощей святого, которые раздал по церквям на своем пути; он послал часть королю Кипра, францисканцам из Генгама, августинцам из Ламбаля, аббатствам Бегар, Сен-Мен, Бопор, Бокен, Сен-Обен-де-Буа, собору Ренна и на остров Мон-Сен-Мишель, где его призрак якобы до сих пор является паломникам.

Его щедрость и милостыни были бесчисленны. Он омывал ноги бедным в Страстную пятницу и дарил им обувь; он обеспечивал нужды сирот и иногда финансировал их учебу; не было ни одного нищего, который не получил бы от него подаяния. Церкви и монастыри получали от него пожертвования на восстановление ущерба, нанесенного во время войны, а также на расширение и украшение. 500 ливров он выделил на большую стеклянную крышу Реннского собора, которому он также подарил гобелены. Множество других святынь воспользовались его дарами, в частности, в Генгаме, главном центре графства Пентьевр, где он подарил 1.250 ливров собору Нотр-Дам, 1.500 ливров кордельерам на восстановление их монастыря и 3.000 флоринов на продолжение украшения монастыря, а монахи-якобинцы получили различные дары на обустройство хора своей церкви.

Несколько раз Карл выражал свое сожаление о том, что не мог стать монахом. Он окружил себя францисканцами, которые предоставили ему из своей среды по меньшей мере пять духовников и не жалели для него своей поддержки. Во всех городах герцогства францисканские монастыри были центрами сторонников дома де Блуа, в то время как Монфор был более благосклонен к доминиканцам. Карл де Блуа всегда выражал желание быть похороненным во францисканском монастыре Генгам, где до сих пор находится его сердце.

Такой характер больше подходил для монастыря, чем для войны и политики. Уже его отца раздражало отсутствие у Карла способностей к военному делу, он предпочел бы видеть его на турнирах, а не в библиотеках. Несколько раз его соратники выражали раздражение по поводу его чрезмерной набожности. В ноябре 1363 года, направляясь с несколькими спутниками в сторону Пуатье, небольшая группа проезжала мимо кладбища. Карл остановился и приказал всем прочесть псалом молитвы за умерших. Сир Бомануар, сопровождавший его, запротестовал сказав, что есть более неотложные дела; Карл его тут же упрекнул: "Бомануар, соизвольте помолчать и позвольте нам спокойно помолиться за умерших; скажите Боже и никогда не забывайте, что смерть поразит вас в тот или иной день, ибо все люди здесь, внизу, подчиняются ее законам". Вскоре после этого, в том же районе, будучи окруженным отрядом из пятисот англичан, Карл де Блуа вошел в часовню, чтобы прочесть "Отче наш", а затем приказал членам своего эскорта: «Пусть каждый из вас совершит над собой священное крестное знамение и скажет сердцем и устами: "Иисус однажды прошел через толпу тех, кто хотел предать его смерти, и благополучно продолжил свой путь"». Сопровождавшие его рыцари предпочли бы конечно другие методы. "Они смеялись над ним и говорили, что очень жаль, что он не стал монахом", — рассказывал один свидетель на процессе по канонизации в 1371 году.

Карл был лишен каких-либо качеств военачальника. Его здоровье было хрупким, а аскетизм, который он на себя наложил, ослабил его еще больше. Он страдал от частых "лихорадок". Парадокс заключается в том, что он всю свою жизнь вел войны против своей воли: во Фландрии в 1339 и 1340 годах и в Бретани с 1341 года, вплоть до своей смерти в битве при Оре в 1364 году.

Как объяснить взаимную привязанность двух таких разных людей, как Карл де Блуа и Бертран Дю Геклен? По правде говоря, мы вряд ли узнаем природу их чувств. Карл оценил преданность и воинские качества Бертрана и рассказал об этом дофину. Возможно, это была дань уважения и восхищения той физической силой, которой ему так не хватало. Однако некоторые протоколы процесса канонизации позволяют предположить, что Карл не одобрял жестокость бретонцев в ведении войны. Свидетель Жан Мериен сообщил, что часто слышал, как он говорил Бертрану, что воинам нельзя позволять притеснять мирных жителей.

Со своей стороны, Дю Геклен сражался за Карла из рыцарской верности; возможно, он также испытывал определенное восхищение необыкновенным уровнем культуры и благочестия своего сюзерена. Но как поверить, что и он не поддался раздражению по отношению к излишествам благочестивого герцога? Позже, в Испании и Нормандии, в армии Дю Геклена произошло несколько чудес благодаря заступничеству покойного и благословенного герцога. И всегда люди из его окружения обращались за помощью к своему бывшему сюзерену, а не к Бертрану. Несомненно, Карл и Бертран думали друг о друге так, как могут думать два человека противоположных характеров. Но действительно ли они понимали друг друга?

Капитан Понторсона. Ситуация в Котантене

Вскоре после снятия осады с Ренна Дю Геклен вернулся в Понторсон. В конце декабря он получил награду и назначение, которые показали, что его репутация достигла ушей дофина Карла. В письме от 6 декабря 1357 года дофин назначил ему пособие в размере 200 ливров в год, которое должно было выплачиваться из доходов города Беврон или из доходов виконтства Авранш, "в благодарность за верность и доблесть нашего любимого и верного сира Бертрана дю Герклена, рыцаря, сеньора Бруна, и за верные услуги, оказанные им нашему господину [королю] и нам, особенно [в] войне и обороне города Ренна, в котором он долгое время находился в осаде, благодаря великому постоянству и чувству верности которого упомянутый город был спасен и защищен от врагов нашего короля и страны".

Почти в то же время Дю Геклен был назначен генерал-капитаном Понторсона, Мон-Сен-Мишеля и сеньорий Монтегю и Сейси в том же регионе. Таким образом, он занял место Пьера де Вилье, который был назначен на ответственную должность в Париже. 13 декабря дофин приказал выплатить жалование новому капитану, а также шестидесяти латникам и шестидесяти лучникам, отданным под его командование. Эта первая ответственная должность стала признанием военных способностей Дю Геклена.

Должность была действительно важной, Понторсон был "воротами" в Нормандию, где властвовали наваррские или английские разбойники и чьи сеньоры часто выступали на стороне Карла Злого. На самом деле, политическое и военное положение Котантена было невероятно сложным, настолько перемешаны там были города и замки наваррцев, англичан и французов. Мантский договор (1354) предоставил Карлу Злому виконтства Валонь, Кутанс, Карантан, а также "clos de Cotentin", т. е. север полуострова с Шербуром, защищенный болотами Дув. Кроме того, Карл Злой унаследовал от своей матери графство Мортен, а также Авранш и Гавре.

После ареста короля Наварры его брат Филипп вступил в союз с семьей д'Аркур, врагами Валуа, некоторые члены которой также стали жертвами репрессий со стороны Иоанна Доброго в Руане. Жоффруа д'Аркур был одним из влиятельных баронов региона: вместе с Сен-Север-ле-Виконтом, Овером и Сент-Мари-дю-Моном он контролировал дороги из Шербура в Кутанс и Байе на севере. Жоффруа умер в 1356 году, предварительно признав Эдуарда III королем Франции и завещав ему все свои владения. К ним англичане добавили гарнизоны в Барфлере, Монтебуре, Телле, Ле-Омме и Ле-Омме-д'Артене.

Котантен в 1357–1361 гг.

— владения Дю Геклена,  — владения французов,  — владения англичан,  — владения наваррцев

Наконец, французы обосновались в Сен-Ло, в Ториньи, капитаном которого был Гийом дю Бюре, Ле Месниль-Гарнье, под командованием Анри де Тиевиля, Хэмби, под командованием Гийома Пайнеля, Ла-Рош-Тессо, под командованием Николя Пайнеля, Сен-Жак-де-Бевро, под командованием Жана Пайнеля. Город Кутанс, хотя и находился на территории контролируемой сторонниками Карла Злого, также принадлежал Валуа. Судьба Перье, Сен-Север-Лендели и Понторсона была под вопросом: эти три города были частью наследства Бланки Французской, кузины Карла Злого и жены Филиппа герцога Орлеанского. Они находились в руках французов, но должны были перейти к наваррцам, если у Бланки не будет наследника. Что касается Мон-Сен-Мишеля, то в то время он все еще был изолированным островом посреди моря. На острове находился бенедиктинский монастырь, но его расположение также делало его первоклассной крепостью, защищенной мощной стеной, к которой море подступало во время каждого прилива, не позволяя постоянно разместить на берегу отряд осаждающих. Аббат, Николя Ле Витриер, проявлял непоколебимую верность Валуа. Ему было предоставлено право выбирать капитана гарнизона, и поэтому именно с его согласия Дю Геклен получил эту должность.

В 1357 году Нижняя Нормандия находилась в плачевном состоянии. В начале войны эта провинция, несомненно, была одной из самых богатых во Франции. В 1346 году Фруассар все еще говорит о "тучной и богатой стране, с амбарами, полными пшеницы, домами, полными богатства, зажиточными жителями, повозками, лошадьми, свиньями, овцами и самыми красивыми в мире волами, которых кормят в этой стране". С тех пор бедствия постоянно преследовали эту страну. Помимо Черной смерти, нормандцы становились жертвами проходящих армий: район Котантена, и в частности город Шербур, несколько раз использовался в качестве базы для английских высадок, оставлявших за собой опустошенную местность. Не намного лучше обстояли дела и после компаний герцога Нормандского. Но самой страшной бедой было постоянное размещение гарнизонов в городах и замках, живущих за счет окружающей территории. Они захватывали людей для получения выкупа и грабили торговцев. Помимо английских, наваррских и французских наемных бандитов-грабителей, существовали разбойники-тюшены, которые прятались в лесах и рощах. В районе Карантан деревни регулярно грабились англичанами из Сен-Севера, французами из Перье или Сен-Ло, а также наваррцами из Карантана. Путники пересекали страну с риском для жизни и должны были платить высокую цену за получение пропусков на проезд, выдаваемых капитанами гарнизонов. Чтобы добраться из Кутанса в Валонь, требовалось не менее трех пропусков: один французский, один английский, один наваррский. Именно за то, что он имел только один пропуск, в 1358 году в лесу Плесси был убит продавец индульгенций. Крестьяне прятались по лесам и болотам, иногда рыли подземные убежища, а при приближении войск бросались в города. Тюшены были самыми свирепыми из бандитов: дезертиры, разбойники, преступники, изгои всех мастей, они сопровождали свои грабежи пытками и изнасилованиями.

В 1358 году анархия в Нижней Нормандии была настолько велика, что английские капитаны Бретани стали совершать грабительские рейды в Нормандию, о чем свидетельствуют письма Эдуарда III от 1 марта 1358 года, выражающие сожаление по поводу этих набегов латников и лучников, которые отправились воевать и грабить в соседнюю провинцию, несмотря на приказ короля. В отличие от них, Бретань наслаждалась относительным миром. Но налоговое бремя давило на бретонцев все сильнее и сильнее. С одной стороны, король Англии, заменивший герцога Ланкастера на Роберта де Эрле в качестве генерал-капитана, лишил последнего контроля над городами и замками которые сдал в аренду капитанам гарнизонов, которые компенсировали нехватку средств ее за счет населения[21]. С другой стороны, Карл де Блуа был вынужден прижать своих подданных, чтобы собрать деньги на выкуп: в День Св. Иоанна (24 июня) 1357 года он заплатил 50.000 золотых экю, затем столько же в День всех святых (1 ноября). Но этого было далеко не достаточно. В 1358 году он в три раза увеличил пошлины на ввоз товаров во всех подконтрольных ему городах, что вызвало отлучение его чиновников от церкви епископом Кемперским.

В 1358 году Бретань платила тяжелые налоги, но, по крайней мере, была избавлена от боевых действий. Бордосское перемирие действовало до 24 июня 1359 года. Капитан Понторсона был занят в Нормандии, где его власть была крайне ограниченной. Наиболее острая опасность исходила от гарнизона укрепленного города Авранш, ключевого для прохода из Нормандии в Бретань, расположенного на возвышенности над заиленным слиянием рек Се и Селюн и, далее на запад до залива Мон-Сен-Мишель. В городе засели англичане, такие как Уильям Туттебери, и, прежде всего, наваррцы, самым грозным из которых был капитан из Беарна, Жан де Со (Сульт), известный как Бастард де Марей, один из исполнителей грязных дел Карла Злого. Этот человек, руководивший убийством коннетабля Карла де ла Серда, прославился в 1350 году тем, что взобрался на замок Комборн в Лимузене, пленил местного виконта и освободил его за выкуп в 24.000 экю. В феврале 1358 года он находился в Авранше и предпринял рейд под стены Понторсона.

Требовательный капитан

Дю Геклен со своим небольшим гарнизоном был вынужден защищать окрестности, не надеясь взять Авранш. В этих мелких схватках он совершенствовал свои партизанские методы, которые сделали его подлинным провозвестником партизанской войны. Он старался заручиться активной поддержкой местного крестьянства, запрещая своим людям совершать акты насилия и грабежа, чем завоевал популярность, которая до сих пор жива в этом регионе Нормандии, между Куэноном и Селюном. Его поведение настолько контрастировало с поведением других капитанов, что он привлек к себе добровольцев из числа сельского населения. Не презирая крестьянство, среди которого он вырос, он ценил его силу и использовал таланты каждого человека. На протяжении всей его карьеры в его отряды входили кузнецы, повара, колесники, угольщики и рабочие, и все они добровольно вызывались быть его соратниками. Именно с этими людьми и при поддержке крестьянства он устраивал засады, внезапные нападения, ловушки и стычки, которые сделали его таким знаменитым.

Одним из основных условий поддержания дисциплины и хорошего поведения его войск, во избежании насилия над населением, было обеспечение регулярной выплаты жалованья. Однако, несмотря на распоряжения дофина, его людям ничего не платили. Дю Геклен решил сам отправиться к дофину в Париж, чтобы потребовать плату для своих людей. Этот эпизод иллюстрирует еще одну сторону характера героя: дерзость, уверенность, апломб, иногда можно сказать наглость, которые давала ему уверенность в своей правоте и уверенность в себе. Правда, в XIV веке этикет, окружавший принцев и королей, был не слишком строгим, но, тем не менее, существовали определенные условности, которые следовало соблюдать. Одна из поразительных особенностей поведения Дю Геклена — хамская грубость, с которой он обращался к сильным мира сего: мы видели это его поведение с герцогом Ланкастером, увидим с Черным принцем, с королем Франции, с королем Кастилии и с папскими легатами. Именно это придает аутентичность сомнительному разговору с Эдуардом III, о котором мы уже упоминали, во время которого Дю Геклен грубо ставит под сомнение слова короля Англии. Его откровенность демонстрировала смесь грубой наивности и откровенной простоты. Его вопиющая необразованность заставляла его забыть о почтительности, но придавала его словам откровенность и искренность. Его собеседники относились к этому с удивлением, легкой обидой или иронией, но в целом в отношение к грубости этого бретонца очень быстро стала преобладать веселая симпатия.

Вот что мы узнаем из официальных документов о этой неожиданной поездке Дю Геклена в апреле 1358 года. В то время, когда неуплата войскам являлась уже как бы частью традиции, ко двору дофина явился капитан, который оставил свое командование и преодолел 350 километров, чтобы потребовать жалованье для своих людей. Безрассудство может показаться еще большим, если учесть, что время было действительно неудачным, поскольку дофин Карл оказался в безвыходной ситуации. Его отец, король Иоанн Добрый, все еще находился в плену в Англии; его враг, Карл Злой, бежал из под ареста в ноябре 1357 года и вернувшись в Париж, заставил дофина отречься от арестов и казней в Руане. В столице смятение достигло своего апогея в первые месяцы 1358 года: Генеральные штаты, собравшееся для обсуждения проблемы выкупа короля, требовало реформ; купеческий прево Парижа Этьен Марсель возглавил восстание, кульминацией которого стало убийство 22 февраля маршалов Шампани и Нормандии на глазах у перепуганного дофина. В конце марта дофин бежал из Парижа в Бри в Шампани; он больше не контролировал столицу, которая находилась в руках Этьена Марселя, в то время как Карл Злой укрепился в Нормандии.

Прийти и просить денег у осажденного дофина на жалкий гарнизон в Понторсоне может показаться делом совершенно нереальным, ведь сначала Карлу необходимо было найти миллионы экю для выкупа своего отца. Однако документ, найденный Симеоном Люсом в конце прошлого века, похоже, доказывает, что Дю Геклен действительно встречался с дофином в начале апреля 1358 года. Документ, составленный в Провене 12 апреля, требует от Général des Finances (финансового отдела королевской администрации) выплатить жалование гарнизону Понторсона и его капитану, "чтобы, в случае отсутствия оплаты, они не покинули страну и чтобы упомянутый рыцарь не вернулся, чтобы пожаловаться нам".

Осада Мёлана (июнь-август 1359 года)

С апреля 1358 по июнь 1359 года ни один документ не позволяет установить местонахождение Дю Геклена: мы можем только предполагать, что он был в Понторсоне и окрестностях и участвовал в стычках с англичанами и наваррцамив. Затем, внезапно, мы видим его за сотни километров оттуда, при осаде Мёлана. Кювелье, который смешивает все эпизоды этих лет, здесь не является помощником. Только события общей истории того времени позволяют нам заполнить этот пробел.

Летом 1358 года Этьен Марсель был убитый парижанами и дофин смог вернуться в свою столицу. Его главным противником оставался Карл Злой, который 1 августа 1358 года заключил с Эдуардом III договор о расчленении Франции. С тех пор, несмотря на все еще действующее Бордосское перемирие, английские капитаны возобновили военные действия под предлогом помощи Карлу Злому: Роберт Ноллис совершил впечатляющий поход из Бретани в Бургундию в первой четверти 1359 года, опустошив долину Луары и взяв Осер 10 марта. Этот бывший лучник из Чешира был посвящен в рыцари в возрасте сорока шести лет. Он взял на вооружение провокационный девиз: "Кто пленит Роберта Ноллиса, тот получит сто тысяч овец", то есть баснословную сумму в золотых монетах-ангельдоарх на которых был изображен агнец. Вокруг Парижа городки и замки по-прежнему занимали английские гарнизоны: Джон Фотерингэй в Крейе, Джеймс Пип в Эперноне, Томас Каун в Небуре, Ричард Франклин в Моконсе, Гриффит Галль в Бекуазо-ан-Бри; на востоке Эсташ д'Обершикур, лейтенант Карла Злого, контролировал несколько крепостей между Марной и Сеной.

Положение дофина, несмотря на взятие Парижа, оставалось весьма шатким. Затем пришло известие о договоре, подписанном в Лондоне 24 марта 1359 года между Иоанном Добрым и Эдуардом III, по которому западная половина Франции отходила королю Англии, в дополнение к выкупу в четыре миллиона экю. Дофин Карл созвал в мае Генеральные штаты и, с их одобрения, отказался выполнять договор. Карлу было всего двадцать три года, и он впервые показал свою твердость и зрелость. Решив противостоять расчленению королевства, он начал организовывать его оборону. Он назначил Рено де Гуйона капитаном Парижа и Ланьи, а затем, в начале июня, взялся за ослабление англо-наваррской блокады столицы. Вероятно, именно в этот момент он призвал капитанов и войска, размещенные в других регионах, чтобы усилить армию которая должна была разблокировать Париж. Среди них был и капитан Понторсона.

В то время, когда перевозки товаров и грузов осуществлялись по рекам в большей степени, чем по суше, снабжение Парижа в значительной степени зависело от контроля над Уазой, Марной и Сеной. Наваррцы заняли Мёлан, Пуасси и Мант, а англичане — Крей и Ла-Ферте-су-Жуарр. Первой целью французской армии был Мёлан. В августе 1358 года наваррцы захватили замок и часть города на левом берегу, в Гатине, а правый берег Сены, в Бри, остался французским. Важность замка увеличивалась тем, что в нем жили три королевы: тетя, сестра и жена Карла Злого, соответственно Жанна д'Эврё, вдова короля Карла IV Красивого, Бланка Наваррская, вдова короля Филиппа VI Валуа, и Жанна Французская.

Поэтому дофин использовал самые крайние средства. Его армия, по словам Фруассара, состояла не менее чем из четырех тысяч всадников и множества пеших воинов; артиллерия включала несколько легких орудий и две большие пушки, стрелявшие свинцовыми ядрами; двадцать тысяч арбалетных болтов были привезены из арсенала Лувра. Во главе войск стоял коннетабль Роберт де Фиенн, сменивший Готье де Бриенна, убитого при Пуатье. Дю Геклен был там с небольшой компанией бретонцев, включая Ролана де Ла Шенье и Колина Робера. Он был почти чужим в этой армии французов и бургундцев, говорит Кювелье.

Осада началась 18 июня 1359 года. Город и замок были обстреляны из пушек, и три королевы были сильно напуганы. Во главе наваррского гарнизона стояли испанец Мартин Энрикес, известный как Мартин Наваррский, и знаменитый Бастард де Марей, который заверил дам, что Карл Злой, несомненно, придет им на помощь. Дофин, наблюдавший за битвой издалека, выразил осаждающим свое сожаление по поводу того, что сам не стоит во главе войска с оружием в руках, как это было принято по традиции. Его советники заверили его, что его долг — обеспечить свою безопасность превыше всего. Урок Пуатье, похоже, принес свои плоды, по крайней мере, в этой области, дофин, позднее ставший королем Карлом V, остался верен этой мудрой установке, которая иллюстрирует одно из изменений в военном деле в середине XIV века.

Поэтому дофин оставался на удалении от военных действий и принимал решения а военачальники исполняли их. Вскоре начался штурм города. Кювелье описывает эту сцену так: под защитой деревянных щитов, арбалетчики и лучники подошли к стенам, за ними следовали латники. Как только они достигли рва, стрелы и болты полетели в сторону крепостных стен, чтобы отпугнуть защитников, а штурмующие установили лестницы, по которым начали подниматься воины. На вершине крепостных стен Бастард де Марей возглавлял оборону и сбрасывал огромные каменные глыбы на взбиравшихся по лестницам французов. Дю Геклен был одним из первых, кто поднялся на стены. Как только он увидел бастарда, он пришел в ярость и воскликнул: "Какое счастье, если я смогу вонзить свой кинжал в его тело!" Но атака была отбита градом камней и стрел. Бертран, потерявший всякий контроль над собой из-за опьянения битвой, схватил лестницу и в одиночку вернулся к штурму, выкрикивая оскорбления в адрес Бастарда де Марей. Защитники, немного ошеломленные, высмеивали телосложение нападавшего, который имел избыточный вес: "Посмотрите, какой он низенький, толстый и квадратный". Бастарду де Марей принесли бочку, полную камней, и он высыпал ее на лестницу, которая от этого переломилась. Дю Геклен упал головой в ров и остался недвижимым.

Дофин, видевший эту сцену, послал людей на помощь бретонцу и поинтересовался личностью этого доблестного рыцаря. "Вы уже слышали о Бертране Дю Геклене, который так доблестно защищал вашего кузена Карла в Бретани", — ответил советник. "Клянусь, я запомню его на всегда!", — сказал дофин. Бертрана вытащили из рва и положили на кучу теплого навоза, чтобы он пришел в себя. Как только он очнулся, он снова взялся за оружие и помог отразить вылазку осажденных.

Партизанская война в Бретани

Однако осада Мёлана была недолгой. Карл Злой начал переговоры, которые привели к заключению нового договора в Понтуазе, 21 августа. Дю Геклен вернулся в Понторсон и возобновил рутину стычек, чередуя успехи и неудачи. Большой успех был достигнут, прежде всего, благодаря захвату в плен Уильяма Виндзора, известного больше всего тем, что он был мужем одной из любовниц Эдуарда III (он также был лейтенантом короля в Ирландии, где отметился коррупцией в крупных масштабах). Этот Уильям прибыл в Бретань весной 1359 года. Расположившись в Плоэрмеле, он отвечал за надзор за английскими капитанами в Нижней Нормандии и следил за тем, чтобы им выплачивали суммы, предусмотренные контрактами. Чтобы совершить инспекционный объезд вверенной ему территории, он должен был проехать рядом с зоной деятельности Дю Геклена. Дю Геклен устроил ему ловушку возле Сен-Жак де Боврон в конце 1359 года и внезапно напал на эскорт Уильяма Виндзора во главе отряда из полусотни всадников, его последователей. В результате Виндзор попал в плен, был увезен в Понторсон и был вынужден заплатить хороший выкуп, сумма которого неизвестна.

Но Бертран не всегда выходит победителем. Вскоре после этой стычки, похоже, он сам попал в ловушку, устроенную не кем иным, как Робертом Ноллисом. Кювелье "забыл" сообщить об этом прискорбном для его героя событии. Поэтому мы вынуждены использовать отрывки из Chronique normande (Нормандской хроники) XIV века и книги Бертрана д'Аржантре. Факты таковы.

После злоключений Уильяма Виндзора Эдуард III, как говорят, направил в Бретань своего лучшего капитана Роберта Ноллиса, который после взятия Осера направился в Авиньон, опустошая все на своем пути и оставляя после себя сожженные замки и церкви. Папа поспешил укрепить свой город, после чего капитан повел свой отряд в Веле и Жеводан. Оттуда он вернулся в Бретань, не вызвав у Дю Геклена ни малейших подозрений. На полпути между Динаном и Бешерелем, у Па-д'Эвран, Ноллис имея превосходящие силы, застал бретонцев врасплох. Во время неравного боя, Бертран, который конечно, сражался как лев, в конце концов уступил численному превосходству противника и сдался в плен. Подлинность этой истории не вызывает сомнений, ведь еще в прошлом веке крестьяне отказывались обрабатывать поле, недалеко от Ранса, где произошла эта несчастная битва. Дю Геклен пробыл в плену недолго, его выкуп был выплачен быстро, что, вероятно, свидетельствует о том, что он не был значительным.

Бертран быстро отомстил за свое поражение, вероятно, в первые месяцы 1360 г. Среди целей его набегов из Понторсона был город Плоэрмель, в самом сердце Бретани, все еще находившийся в руках англичан. Капитаном гарнизона города был Ричард Гренакр. Возвращаясь из очередного рейда, Дю Геклен остановился на ночь в бенедиктинском аббатстве Сен-Мен, в тридцати пяти километрах к северу от Плоэрмеля. Его отряд расположился по домам в деревне, а он сам и несколько спутников заночевали в гостевом доме монастыря. Ночью появился Ричард Гренакр с тремя сотнями человек, которые обрушились на спящих французов. В начавшейся неразберихе англичане взяли много пленных, и Дю Геклена чуть не постигло то же несчастье, что и при Эвране. Однако ему удалось собрать несколько десятков человек и контратаковать. Трое из его лучших соратников были убиты, но он одержал верх и пленил Ричарда Гренакра и его брата Роберта, получив за них два неплохих выкупа.

Множество мелких столкновений, подобных этому, происходило в Бретани в 1359–1360 годах, от Финистера до границы с Пуату, не приносивших решающих результатов и наносивших огромный ущерб местному населению. Дю Геклен руководил экспедициями в радиусе более ста километров от Понторсона, о чем свидетельствует инцидент в Плоэрмеле. Понторсон был тогда хорошо укреплен и имел двое ворот. Замок, построенный в XI веке Робертом Дьяволом, герцогом Нормандии, был перестроен в XII веке Генрихом II Плантагенетом, который контролировал Нормандию и Бретань. Эта крепость, от которой ничего не осталось в наши дни, охраняла перекресток дорог между Долем, Авраншем, Мон-Сен-Мишелем, Ренном и Фужером. Дю Геклен все еще находился там, когда в конце мая до него дошли новости о заключении мирного договора в Бретиньи.

Договор в Бретиньи и его последствия (май-октябрь 1360 года)

С ноября 1359 года Эдуард III вел бесполезную кампанию на подступах к Парижу. Его прекрасная армия, пройдя Пикардию, Шампань и Бургундию, блуждала по Босе, измотанная месяцами бесцельного марша и плохой погодой. Дофин Карл уже экспериментировал с новой стратегией, которая сделала его таким грозным: бездействием. Когда враг наступал, города закрывали свои ворота, и захватчик изнурял себя попытками взять эти неприступные стены. Французы применяли стратегию устрицы перед лицом хищника. Стены городов того времени настолько превосходили средства нападения, что было бы глупо не воспользоваться этим. Англичане, которым понадобился год, чтобы взять Кале, и девять месяцев, чтобы не взять Ренн на своем опыте убедились в этом. На этот раз Эдуард III пробыл в Реймсе всего четыре недели, а затем ушел из него и попытался спровоцировать дофина находившегося в Париже выйти за стены города. Но Карл был мудрее своего отца; он показал это в Мёлане. Рыцарским идеалам был положен конец.

Поскольку воевать больше было не с кем, нужно было смириться с этим. 8 мая в Бретиньи, недалеко от Шартра, был подписан мирный договор. Валуа сохранили корону: Иоанн Добрый и его потомки остались королями Франции. Но территория королевства была серьезно урезана: юго-западная часть, т. е. английская Гиень, плюс Пуату, Сентонж, Ангумуа, Лимузен, Перигор, Ажене, Керси, Руэрг и Бигорр, отходили под власть Плантагенетов с полным суверенитетом над ними. Поэтому Эдуард III перестал быть вассалом короля Франции в отношении этих территорий. Он также сохранил за собой Кале, Понтье и Гин. Передача суверенитета над Юго-Западом королю Англии должна была состояться в течение года, при этом все суб-вассалы этого региона должны были официально принести оммаж представителям Эдуарда III — операция, которая из-за сложности в отношениях между фьефами должна была стать гораздо более длительной и деликатной.

Сумма выкупа Иоанна Доброго была окончательно определена в три миллиона золотых экю. Чтобы гарантировать оплату, король Англии потребовал прислать в Лондон восемьдесят заложников, включая четырех бюргеров из Парижа и по два от каждого из девяти главных городов королевства, а также сорок одного принца и высокопоставленного барона, включая брата короля и трех его сыновей. В этом Эдуард заручился поддержкой величайших представителей французской аристократии.

Что касается дел Бретани, то двадцатая статья договора в Бретиньи устанавливала график переговоров, ведущих к восстановлению мира. В течение года после возвращения Иоанна Доброго во Францию представители двух королей должны были работать над поиском решения конфликта между Блуа и Монфором. По истечении этого времени должна была быть предпринята последняя попытка примирения, или два короля должны были вынести арбитражное решение, которому должны были подчиниться оба претендента. Если же ничего из этого не получится, Блуа и Монфор будут поступать так, как им заблагорассудится — то есть, скорее всего, они продолжат войну, но оба короля ни при каких обстоятельствах не должны будут в нее вмешаться. Наконец, тот, кто из противников победит в битве, должен был принести оммаж королю Франции, то есть Валуа.

В силу этих предварительных условий, ратифицированных в лондонском Тауэре 14 июня, Иоанн Добрый прибыл в Кале 8 июля, где 24 октября был подписан окончательный договор с небольшими изменениями. Обмен отречениями, Иоанна Доброго от суверенитета над Аквитанией и Эдуарда от короны Франции, должен был произойти до 30 ноября 1361 года. Исключительный налог введенный на территории Франции позволил сделать первую выплату выкупа за Иоанна: 400.000 экю, вместо запланированных 600.000, которыми Эдуард пока должен был довольствоваться. Потом все разъехались по домам.

Каковы были последствия договоров в Бретиньи-Кале для Бретани в целом и для Дю Геклена в частности? Для Британи это принесло новую передышку. Бои прекратились, и начались переговоры. Вернее, они должны были начаться, поскольку неуступчивость Карла де Блуа привела их к провалу. Первая конференция была организована осенью 1360 года в Кале. Эдуард III послал пропуск для безопасного проезда Карлу де Блуа и оплатил поездку бретонских баронов, которых Жан де Монфор хотел иметь при себе. Наконец, он назначил своих собственных уполномоченных для участия в переговорах. По инициативе Папы Иннокентия VI в начале апреля 1361 года была предпринята новая попытка, также не увенчавшаяся успехом. Последняя попытка была предпринята в начале 1362 года: в феврале была организована конференция в Сент-Омере, затем в апреле, оба короля назначили своих уполномоченных, а Эдуард предупредил Жана де Монфора, чтобы тот непременно был там. В L'Histoire rimée du duc Jean IV (Истории герцога Жана IV), написанной хронистом Гийомом де Сент-Андре, говорится, что оба короля были очень заинтересованы в том, чтобы свести противников вместе:

По этой причине они прекратил войну

И заставили их их учтиво встретиться,

Для достижения согласия в Сент-Омере.

Когда две стороны собрались там,

Обращаясь к друг другу большой вежливостью;

Начались велеречивые и мудрые речи

Достойные древних мудрецов;

Но из того, что было сказано

Карл не хотел признать ничего,

И ничего из соглашения не вышло:

Это точно, я это хорошо знаю.

Ла Бордери, комментируя этот отрывок, считает, что это не обязательно означает, что Блуа и Монфор были там лично, и что, в любом случае, неуступчивость партии Блуа сделала примирение невозможным. В акте от 7 июля 1362 года Жан де Монфор сообщает, что Карл де Блуа всегда отказывался присутствовать на конференциях и делать малейшие шаги к миру: "И хотя с тех пор в определенные дни проводились встречи, на которых мы всегда присутствовали и были готовы принять хорошее соглашение, тем не менее, партия нашего врага не хотела появляться или делать что-либо в этом случае, в результате чего указанное время, согласованное между нашими сюзеренами королями, прошло, не возымев никакого эффекта".

Нет сомнений, что провал переговоров произошел по вине партии Блуа, и особенно Жанны де Пентьевр, которая, будучи уверенной в своей правоте, не хотела и слышать об уступках. Эпизод, о котором рассказал Кювелье, подтверждает это. По его словам, Жан де Монфор послал герольда к Карлу де Блуа с таким предложением:

Закончим войну, ведь это тяжело и обременительно,

Пусть герцогство, которое является причиной этих раздоров.

Будет разделено на две части по взаимному согласию,

И каждый получит титул герцога до конца жизни;

И если у одного из герцогов не будет наследника,

Пусть все герцогство достанется наследнику другого.

Карл с радостью принял бы это решение, чтобы остановить войну, сказал Кювелье. Но жена, отведя его в сторону, горько упрекнула его:

Сир, чего вы делаете? Ради Бога,

У вас совсем нет сердца рыцаря,

Вы желаете показать себя трусом

Разделив законное наследство вашей жены!

Рыцарь может владеть землей до тех пор.

Пока будет защищать его острием меча,

Как говорит нам Катон Мудрый.

После этого выговора от жены, бедному Карлу прочитал нотацию один из его рыцарей: "Принц с таким именем как у вас не должно бояться; вы в своем праве, вы должны отказаться от этого предложения и сражаться". Чтобы спасти свою честь, Карл уступил этим доводам. Он сделал это не по своей воле, тем более что ему приснился зловещий сон: сокол-сапсан из-за моря напал орла и выклевал ему мозги. Вещий сон был традиционным элементом рыцарского романа и был вдохновлен сном Карла Великого из Chanson de Roland (Песни о Роланде). Однако советник Карла отмахнулся от этого предчувствия словами:

Ты — тот сокол, блюдущий свою честь,

Добрее птицы не найти.

Какова бы ни была достоверность этого эпизода, Карл де Блуа предстает здесь жалким персонажем находящимся по каблуком жены и свиты, которые напоминают ему о его обязанностях человека чести и рыцаря. Именно его жена, Жанна де Пентьевр, подтолкнула его к сражению, в котором он погиб. За отказ от половины герцогства она потеряла все и своего мужа.

Пока происходили тщетные попытки переговоров между Блуа и Монфором, Бретань снова ожила, примерно на два года, с 1360 по 1362. Поэтому все внимание Дю Геклена было сосредоточено на Нормандии, где его обязанности неожиданно возросли благодаря доверию, оказанному ему тремя членами королевской семьи. Одним из удивительных аспектов карьеры Бертрана является постоянный контраст между часто неясным характером его действий и очевидной популярностью, которой он, кажется, обладал. Именно этому человеку, занятому мелкими стычками с десятками англичан в сельской местности между Понторсоном и Плоэрмелем, самые важные лица королевства доверили обеспечение безопасности своих владений. Это несоответствие, подтвержденное официальными документами, вызывает удивление. Этот мелкий неграмотный бретонский сеньор с уродливым телосложением, который проводил время в своем лесном углу, устраивая засады на английских солдат, становится известен и почитаем даже королевской семьей. Этот факт свидетельствует о простоте социальных и политических отношений в то время, когда все регулировалось непосредственным человеческим контактом. Доступ к правителям был легким, протокол простым, свита немногочисленной, а средство передвижения одинаковым для всех — лошадь. Наше время умножает барьеры и препятствия между лидерами и народом, в конечном итоге полностью изолируя первых.

С другой стороны, все что происходило в средневековье по масштабам намного уступало событиям и обстановке нашего времени. Эти крошечные города, эти замки, которые были немногим больше наших скромных пяти- или шестиэтажных зданий, эти поля сражений размером с носовой платок, где две армии с их мизерной численностью находились на расстоянии двух-трех сотен метров друг от друга, эти корабли размером со скорлупу грецкого ореха, редко превышающие двадцать метров в длину, эти крошечные гавани — все было другого масштаба, карликово масштаба, который несравним с гигантизмом нашего века. Подумайте, например, что годовой объем экспорта шерсти Англии поместился бы на одном из наших грузовых судов, а население Лондона — в двух небоскребах.

В этом мире, который был также намного протяженнее из-за медлительности сообщения, намного менее населен и намного беднее, незначительные на первый взгляд события оказывали значительное влияние. Если такой командир отряда, как Архипресвитер, был достаточно важен, чтобы беседовать с Папой Римским, то неудивительно, что Дю Геклен встречался с сильными мира сего уже в 1360 г. В любом случае, из его титула следует, что герцог Орлеанский, герцог Анжуйский и граф Пьер Алансонский назначили его лейтенантом для защиты своих земель, пока они были заложниками в Англии. Встречался ли Дю Геклен с этими людьми? Филипп, герцог Орлеанский, был братом короля Иоанна Доброго и оставил по себе репутацию посредственного и довольно трусливого человека. При Пуатье он спасся только бегством. Его супруга, Бланка Французская (дочь короля Карла IV Красивого), получила в приданое замок Понторсон, что может объяснить интерес герцога к капитану этого города, которому он поручил защищать свои интересы в Нормандии.

Герцог Людовик Анжуйский был вторым сыном Иоанна Доброго. Ему был всего двадцать один год, а он уже был беспокойным молодым человеком. Будучи младшим братом дофина, он пытался воспользоваться трудностями последнего в Париже. Людовик был самым непокорным из заложников, он сбежал от своих тюремщиков в 1363 году и отказался возвращаться в Англию, таким образом заставив своего отца, который был более щепетилен в вопросах рыцарской чести, вернуться в Лондонский Тауэр. В июле 1360 года Людовик женился, не спрашивая ничьего совета, на прекрасной Марии Бретонской, дочери Карла де Блуа и Жанны де Пентьевр, в то время как он был ранее обручен с дочерью короля Арагона. Поэтому через свою супругу и тестя он мог знать о способностях Дю Геклена; именно поэтому он назначил его своим лейтенантом в Мэне и Анжу, которые в октябре 1360 года приобрели статус герцогства. Честолюбивый, беспокойный, деятельный, вовлеченный в дела Испании, Италии и Прованса, этот принц часто имел возможность оценить Дю Геклена.

Что касается графа Алансонского, то он был одним из сюзеренов Бертрана по сеньории Сенс, которую последний унаследовал от матери и фактически зависела от сеньории Фужер, принадлежавшей дому графов Алансонских. Но Карла Алансонского как и Карла де Блуа больше привлекала монашеская жизнь, и он стал доминиканцем. Именно его брат Пьер должен был уехать в качестве заложника в Англию и перед отъездом он назначил Дю Геклена своим лейтенантом в графстве Алансон.

В конце октября 1360 года Дю Геклен отвечал за поддержание порядка в Нормандии, Мэне и Пуату по поручению брата, сына и кузена короля. Оставаясь капитаном Понторсона, он был призван действовать в Бретани, а также в районе Котантена. Радиус его действия существенно расширился. Благодаря непрестанному труду он превратил свою базу в бухте Мон-Сен-Мишель в военный центр на службе короля и дофина. Понторсон, благодаря его деятельности, стал стратегической позицией, на перекрестке дорог Бретани, Нормандии и Мэна. Из своего скромного замка Дю Геклен следил за западом королевства, где его знали и боялись, он был главным представителем короля в этом регионе. Но ему было уже сорок лет. На что мог надеяться военачальник такого рода в этом возрасте?

Глава VII.

Невозможный мир (1360–1363)

Договор в Бретиньи должен был принести мир. Но этому не суждено было случиться. Формально два королевства примирились, и действительно, в течение нескольких лет не было никаких официальных передвижений армии. Но этот мир был ложным, и борьба продолжилась в другой форме. Во-первых, с обеих сторон определенная двуличность затянула обмен обещанными отречениями на неопределенное время. Во-вторых, вопрос о короле Наварры никак не был решен, и Карл Злой продолжал сеять смуту, особенно в Нормандии. Вопрос о престолонаследии в Бретани также не был решен, и пожар войны вскоре разгорелся вновь. Наконец, существовала проблема наемных войск, разбросанных повсюду. Эти группы наемников, которые четверть века жили за счет прибыли от войны, не были готовы переходить к мирной жизни. Дю Геклен, представитель королевской администрации на Западе, не собирался бездействовать. За три года он умножил количество стычек и осад, совершил поездку в Англию, требовал от властей оплаты своих войск, попал в плен, был заложником и даже нашел время, чтобы жениться в промежутке между двумя сражениями.

Как и следовало ожидать, выполнение обещаний, данных при заключении мира в Бретиньи, заняло больше времени, чем предполагалось. Передача сеньорий Юго-Запада английскому королю была делом затруднительным, и есть серьезное подозрение, что французские власти преднамеренно затягивали этот процесс. Историки уже давно приписывают проволочки, из-за которых невозможно было уложиться в срок до 30 ноября 1361 года, мастерским действиям дофина и поставившими под сомнение весь договор. Но, возможно, и сам Эдуард III не был недоволен этой задержкой: пока король Франции не отказался от суверенитета над Аквитанией, он сам не отказывался от французской короны.

Однако король Иоанн, вернувшись во Францию, уже думал о других экспедициях. Заключение мира с Эдуардом позволило организовать крестовый поход, столь желанный для Папы. Не потратив времени на умиротворение королевства, Иоанн Добрый в сентябре 1362 года отправился по долине Роны в Авиньон. Зиму он провел в Вильнев-ле-Авиньоне, ведя переговоры с Папой Урбаном V, где к нему присоединился король Кипра Пьер де Лузиньян, с которым они вместе вернулись в Париж после Пасхи 1363 года. Но у Иоанна Доброго было мало времени для крестовых походов. Его сын, герцог Анжуйский, который был одним из заложников, обязавшихся выполнять договор в Бретиньи и своим нахождением в Англии обеспечить выплату выкупа за короля, бежал осенью 1363 года, и рыцарственный король Иоанн вернулся в плен в январе 1364 года, а 8 апреля умер в Лондоне.

Компании наемников

Двадцать пять лет войны привлекли во Францию множество авантюристов всех мастей. Сыновья и бастарды из благородных семей, крестьяне, ремесленники или даже бывшие священники формировали эти группы или компании, которые мы уже описывали. Их интернациональный характер с годами только расширялся. Помимо многочисленных англичан и валлийцев, здесь были испанцы, такие как Хуан Мартинес, д'Агреда, Родиго, гасконцы, беарнцы, голландцы, такие как де Херк и Крокарт, валлоны, такие как Эсташ д'Обершикур, немцы, такие как Франк Хеннекен, и бретонцы, настолько многочисленные, что к концу века "бретонец" стало синонимом слова "наемник". Среди них был Жоффруа Tete-noir (Черная голова), которого Фруассар описывает так:

Этот Жоффруа был дурным человеком. Он никому не оказывал милосердия и также быстро предавал смерти рыцаря или оруженосца, как и крестьянина. Всех людей он ценил очень дешево, и из-за его солдат его так боялись, что никто не осмеливался навлечь на себя его гнев. Он держал в этом замке целых 400 человек, которым регулярно платил каждый месяц, и вся страна была в такой покорности и в трепете, что никто не осмеливался проезжать через его земли. Его замок Вентадур был обеспечен всеми видами припасов гораздо более, чем у какого-либо другого сеньора. Там были склады одежды из Брюсселя и Нормандии, меха, ткани и другие изделий, которые он продавал своим людям, вычитая их цену из жалованья. Он имел запасы стали, железа, воска, специй и всего необходимого и все это в таком же изобилии, как в Париже. Для того, чтобы его больше боялись, иногда он вел войну на стороне англичан, а иногда на стороне французов, и его замок Вентадур всегда был обеспечен на случай осады в течение 7 лет.

Другие бретонские командиры и их отряды отличились на службе у короля Майорки или герцога Анжуйского в Лангедоке. Среди них был Оливье Дю Геклен, а также Жан де Малеструа, Сильвестр Буде, Жан де Сен-Поль, Колин дю Брей, Керуар, Лохрис, Кальварик и Тремагон. Многие из них оказались в Италии, где Папа Римский использовал их против Флорентийской лиги.

Все эти прекрасные люди жили только за счет войны. Договор в Бретиньи положил конец этой жизни. Можно ли представить, что эти маргиналы, эти вояки, переквалифицируются в людей гражданских профессий, пойдут работать на земле или в мастерские? Фруассар очень хорошо описал их реакцию на возвращение мира:

Но были и другие, которые не повиновались, говоря, что они ведут войну от имени короля Наварры. Были также некоторые воины из разных стран, которые были великими капитанами и грабителями, и которые никак не оставляли страну. Это были немцы, брабантцы, фламандцы, эносцы и дурные французы, что обнищали из-за войны. Эти люди упорствовали в своих злодеяниях и впоследствии причинили много горя королевству. Когда капитаны укрепленных мест оставили их, вместе со всем, что в них находилось, они вышли в открытое поле и там распустили своих людей. Но те, которые были столь долго привычны к грабежу и хорошо знали, что возвращение домой не принесет им никаких выгод, но зато, возможно, они подвергнутся каким-либо преследованиям, которых и заслуживали, собрались вместе и из самых наихудших людей из своих рядов они выбрали себе новых вожаков. Затем они уехали и один отряд следовал за другим.

Став разбойниками, эти неоплачиваемые наемники совершали самые ужасные преступления, грабили церкви, захватывали священнослужителей ради выкупа и насиловали женщин.

Список пыток и жестокого обращения всех видов, которым они подвергали население, бесконечен: выбитые зубы, разбитые носы, отрезанные уши, раздробленные конечности и так далее. Главари банд очень хорошо умели взламывать замки, но они были не очень щепетильны в выборе средств.

Эти хорошо организованные банды жили в своих логовах, где они образовали почти самодостаточные сообщества, со своими врачами, портнихами и прачками, кожевниками, кузнецами, шорниками, поварами и даже капелланами, которых принуждали к служению: в Труасси, деревне в Шампани, они заставляли приходского священника Комблизи служить мессу. Они также заставляли священнослужителей выступать в качестве своих секретарей для составления требований о выкупе и пропусков на проезд, которые они продавали населению. Священники, которые часто являлись единственными, кто умел писать в сельской местности, были их бухгалтерами. Многие главари банд имели склонность к ношению пышных одежд и к окружению себя княжескими почестями. Это могло доходить до экстравагантности: шляпы со страусиными перьями, ювелирные украшения, огромные кольца, ожерелья, плащи из дорогих тканей. Некоторые из них даже получили помпезный титул от сильных мира сего. Так, в 1359 году Лион дю Валь, разбойник худшего сорта, виновный в многочисленных преступлениях в регионе Даммартен, потребовал от регента, передать ему замки Жуйи и Оиссери, прощения за все проступки своей банды, сохранения доходов от их грабежей, а для себя — должности бальи.

Королевская власть не могла ничего противопоставить этим компаниям, так как регулярные войска королевства были слишком малочисленны. В большинстве случаев они только усугубляли положение местного населения, удерживая его в качестве заложников в наказание за передачу своих доходов бандам наемников. Немногие регионы избежали этого бедствия, но некоторые пострадали особенно сильно: Шампань, Бургундия, Форез, Веле, Жеводан, Обрак, Канталь, где замок Аллюз был известным убежищем бандитов, Овернь и вся западная окраина Центрального массива.

В Парижском регионе англо-наваррские банды контролировали более шестидесяти крепостей. Для их сдерживания регент нанял итальянских наемников: Николя Дориа и Бальдуччи Верчелли, которым город Париж, в начале 1360 года, задолжал тридцать тысяч флоринов, и которые компенсировали свои убытки за счет грабежа страны, пока бывшие наемники нападали на тех немногих купцов, которые все еще посещали ярмарки в Шампани. Регенту с большим трудом удалось отвоевать некоторые места и разрушить захваченные бандами замки, но в середине 1360 года такие важные замки, как Буасси-ле-Сек, Шеврёз, Ла-Ферте-сю-Жуарр, Пон-Сент-Максан, Иттевиль и Фаршевиль, все еще не подчинялись ему. 13 мая дофин пообещал выплатить двенадцать тысяч золотых флоринов Томасу Бошампу, графу Уорвику, если ему удастся заставить всех бандитов уйти, и такую же сумму Жану де Грайи, капталю де Бюшу, если он заставит уйти своих наваррских наемников.

В Нормандии, Анжу, Мэне и Бретани компании наемников были столь же многочисленны. Эдуард III после заключения договора в Бретиньи обязался эвакуировать гарнизоны, находившиеся под его командованием, и 28 октября 1360 года поручил эту задачу Томасу Холланду. Операция была полностью провалена; не покорившись, английские капитаны насмехались над представителем короля. Лидеры наемных банд всех национальностей, проживающие на Западе Франции, не были готовы так просто покинуть страну под предлогом подписания мира.

Выкуп и вознаграждение (конец 1360–1361 ГГ.)

Королю и дофину только и оставалось, что привлечь к действиям по освобождению от банд своего представителя в этой области, Дю Геклена. Симон Люс насчитал более сотни замков в руках бандитов-рутьеров только в Нормандии. Захват укрытий разбойников одного за другим с помощью скудных сил, имевшихся в распоряжении Бертрана, был сизифовым трудом, особенно когда банды, вытесненные из одного места, перемещались в другое. Дю Геклен занимался борьбой с бандами со всей своей энергией. Нападения, уловки, засады, ловушки, стычки, давали столько возможностей для ратных подвигов, подробности которых остаются неизвестными.

В последние месяцы 1360 года на границах Мэна и Анжу шли бои. Дю Геклен захватил Сабле и Сен-Брис, а затем назначил в захваченные крепости капитанов, верных делу короля Франции: в Ла-Мотт-де-Бре это был Жан Доренж, который получил юрисдикцию над кастеляниями Эврон, Монсо и Месле. Во время этих операций Бертран руководил более чем тысячей человек.

В анонимной хронике XIV века Бертран показан во главе 1400 бойцов, возвращающихся после захвата Ла-Флеш. Он уже собирался пересечь реку Сарту по мосту у Жуинье, недалеко от Сабле, когда из леса показались несколько сотен англичан во главе со старым знакомым, Хьюго Калвли. Шестью годами ранее Калвли был захвачен Дю Гекленом при Монмуране. С тех пор он не переставал терроризировать регион, накапливая добычу. Для Хьюго Бертран Дю Геклен был представителем закона, упрямым и неподкупным, тогда как он вполне мог бы стать, как и многие другие бретонцы, командиром компании. Калвли, который несколько раз переходил с одной стороны на другую, не понимал Дю Геклена. Поскольку бретонцы упорно хранили верность королю Иоанну, он решил покончить с этой помехой для грабежа. Не для того, чтобы убить Дю Геклена, конечно, потому что выкупная стоимость Бертрана значительно возросла с тех пор, как он стал лейтенантом трех принцев и короля. Бертран стал бы прекрасным призом, за него можно было бы получить хороший выкуп.

Поэтому Калвли направил своих людей в атаку на отряд Дю Геклена. Хьюго Калвли, как и Бастард де Марей, был силачом от природы, рыжеволосым гигантом с выступающими скулами и красным лицом, восседающим на огромном коне. Он ел за четырех, а пил за десятерых. Этот живописный персонаж привлек внимание всех хронистов. Мало уважая кодекс рыцарской чести, он, тем не менее, был набожен, правда формально, очень щепетилен, и очень любит святую воду.

Калвли попытался окружить Дю Геклена, чьи люди были застигнуты нападением врасплох. Гийом де Краон, сопровождавший Бертрана, бежал. Люди Калвли одолевали. Бретонец, окруженный, бился как безумный, однако враги окружили его со всех сторон. Калвли крикнул ему, чтобы он сдавался. Делать было нечего, Бертран протянул ему свой меч. Это событие, как обычно, не датировано в хронике, но, как показал Симон Люс, оно, вероятно, произошло в конце 1360 года.

Во второй раз Дю Геклен был взят в плен. Кювелье снова ничего не говорит об этом. Калвли назначил высокую цену в качестве выкупа: 30.000 экю, или 106 килограммов золота, что составляет одну сотую часть выкупа, уплаченного Иоанном Добрым. Это была лестная для Бертрана сумма, очевидный признак его продвижения по социальной лестнице, но в тоже время, сумма, которую было очень трудно собрать. Но Дю Геклен знал, что его покровители заплатят за него. Об этом свидетельствуют его действия: оставив своего брата Гийома, который впервые появляется в документах и который, вероятно, сражался под его началом, в качестве заложника, он отправился на встречу с королем в Париж. Иоанн Добрый обещал дать ему 6.000 экю, взятых из доходов земель Мон-Сен-Мишель, кастелянства Сен-Жак-де-Беврон и владений герцога Орлеанского в регионе Котантен. Для этого ему нужно было согласие герцога, который находился в плену в Лондоне. Дю Геклен сам отправился на его поиски, о чем свидетельствует пропуск, выданный английскими властями 8 февраля "Бертрамусу дю Глеркену" и разрешающий ему посетить герцога Орлеанского, вероятно, в феврале или марте 1361 года, следовательно, до встречи с королем, поскольку дарственная на 6.000 экю подписана 14 июня 1361 года.

Вероятно, именно с целью способствовать выплате выкупа другой покровитель Дю Геклена, Карл, граф Алансонский, предоставил бретонцу в полное владение сеньорию Сенс. Эта земля была подарена Иоландой де Дрё Фульку, отцу Жанны Малеман, матери Дю Геклена. Когда Фульк умер, Жанна, наследница, еще не была замужем и не могла выполнять обычные феодальные обязанности вассала. Поэтому сеньор Фужера, от которого зависела сеньория Сенс, в качестве компенсации изъял у нее определенные доходы и права. А Дю Геклен, в свою очередь, унаследовал эту сеньорию с ограниченными правами. 21 июля 1361 года граф Алансонский, "учитывая добро, доблесть и отвагу нашего возлюбленного монсеньера Бертрана", вернул ему все права и доходы от сеньории Сенс, за что Дю Геклен принес графу оммаж.

Выкуп, вероятно, был выплачен в конце лета, потому что 18 октября 1361 года Бертран возобновил службу в Нормандии, где его целью по-прежнему было выбивание английских и наваррских гарнизонов из захваченных ими замков. Он возглавлял отряд из четырехсот латников и лучников, на жалование которых 24 декабря в Париже Бертран получил восемь тысяч ливров от советника короля Николя Одде. Вероятно, именно во время этого пребывания в столице дофин, как герцог Нормандии, подарил Дю Геклену замок и сеньорию Ла-Рош-Тессон[22]. Это приобретение было очень важным, помимо дохода от сеньории, замок был стратегически удачно расположен, он контролировал дорогу из Авранша в Сен-Ло. Ла-Рош-Тессон находился недалеко от Гаврэ, который удерживали наваррцы, и поэтому за ним из Тессона было удобно наблюдать. Кроме того, владелец этой земли имел наследственный титул советника короля и рыцаря-баннерета, что позволяло ему иметь свое знамя и возглавлять отряд вассалов под своим командованием. Дофин дополнил подарок назначением Бертрана комендантом замка Ториньи, расположенного к югу от Сен-Ло, и удерживаемого бретонским гарнизоном. Этот замок давала Дю Геклену контроль над дорогой из Понторсона в Кан через Нижнюю Нормандию. Как владелец сеньорий Ла Мотт-Брун, Сенс, Ла Рош-Дерьен и Ла Рош-Тессон и обладатель ежегодной ренты в двести ливров, он стал весьма обеспеченным человеком с точки зрения доходов.

Эти награды, возможно, свидетельствуют о благодарности дофина как герцога Нормандского за результаты осенней кампании. В сотрудничестве с коннетаблем Робертом де Фиенном была проведена довольно масштабная операция, в которой приняли участие граф Алансонский, Бодуэн де Ланс, сеньор д'Аннекен, магистр арбалетчиков, Карл д'Артуа, граф д'Э, и даже два епископа — для ведения переговоров — Филипп Алансонский, архиепископ Руана, брат графа Алансонского, и Жан Роже, епископ Мо.

Коннетабль Роберт или Моро де Фиенн был опытным воином, он был капитаном Сен-Омера и сражался с наемниками-рутьерами в Лангедоке, откуда он только что вернулся. Поэтому он был знаком с этим типом противника, а также с англичанами, поскольку воспитывался при дворе Эдуарда III и унаследовал поместье в Сомерсете. Роберт де Фиенн является еще одной иллюстрацией "вассального интернационала", если так можно выразиться, и отсутствия патриотических чувств в XIV веке. Поэтому коннетаблю было поручено координировать кампанию, которая проходила в Верхнем Мэне и в пределах Босе, куда отступили отряды англо-гасконцев, ранее занимавшие позиции между Парижем, Луарой и Ле-Маном[23]. Джон Чандос, сменивший Томаса Холланда на посту наместника Эдуарда III, не спешил уводить английских наемников, объясняя это задержками в передаче суверенитета над юго-западными землями королю Англии администрацией Иоанна Доброго.

Целью осенней кампании было захватить замок Брезоль, расположенный в Перше, к западу от Дрё, который являлся англо-гасконским убежищем. В то время как Роберт де Фиенн убыл на восток, Дю Геклен форсированным маршем отправился в Понторсон на запад. По дороге он узнал, что несколько английских банд находятся в Бриузе, в двадцати километрах к востоку от Флерса. Он напал на них неожиданно и захватил в плен сотню человек, включая главаря, Хопкина Дьера. Этот успех был обусловлен быстротой передвижения Дю Геклена, которая была такова, что некоторые из его собственных войск не смогли поспеть за ним и прибыли на место уже после битвы.

Затем Дю Геклен присоединился к коннетаблю в Тиллере, в восьми километрах к северу от Брезоля. Осада этого замка началась в ноябре. Осажденные, у которых не было средств для длительного сопротивления, быстро сдавались при условии, что им позволят уйти, сохранив жизнь. Кампания завершилась взятием Пирмила и Френе-ле-Самсона. Проведя несколько дней в Париже в конце декабря, Дю Геклен вернулся в Понторсон, где находился 21 января 1362 года.

Зачистка Нормандии (1362)

План новой кампании был составлен совместно с коннетаблем. Место встречи было назначено в долине реки Орн, в районе Путанжа. По пути туда со своими четырьмя сотнями человек Дю Геклен повторил свой ноябрьский подвиг; он разбил англо-гасконцев у Сен-Гийом-де-Мортен; сотня из них была убита и столько же взято в плен. Затем он присоединился к Роберту де Фиенну. На этот раз задача заключалась в отвоевании ряда нормандских аббатств, в которых засели банды рутьеров, нашедшие там комфортные убежища и превратившие их в крепости.

Таким образом, остатки трех банд обосновались в приорстве Сен-Мартен-де-Се. Одни прибыли из Сен-Васта, другие — из форта Граффара, расположенного недалеко от Картере, а третьи — из Барфлера. Еще четыреста человек, вышедших из аббатства Силли-ан-Гуферн, другого их убежища, сумели проникнуть в Сен-Мартен, когда осада едва началась. Осажденные, получив подкрепление, предприняли внезапную вылазку, которая была решительно отбита Дю Гекленом и некоторыми пикардийскими и нормандскими сеньорами. Рутьеры не были людьми, практикующими беспричинный героизм. Как только они поняли, что их положение становится безнадежным, они в середине марта сдали приорство в обмен на свою жизнь и свободу.

Примерно в то же время Хопкин Дьер, один из самых опасных командиров банды, базировавшейся в аббатстве Силли-ан-Гуферн, был убит в стычке, а другая банда разграбила аббатство Сент-Эвруль. Эдуард III просил Джона Чандоса заставить их сдаться. Таким образом, Дю Геклен и представитель короля Англии в этот период вели одну и ту же борьбу: борьбу против наемников, ставших разбойниками. С 1360 года Чандос также был крупным нормандским лордом: Эдуард III передал ему земли виконта Сен-Севера в регионе Котантен, и он был лично заинтересован в установлении порядка. Прежде чем снова стать врагом Дю Геклена в этой странной войне с ее многочисленными поворотами, он объективно был его союзником. Чандос охотился за наемниками, многие из которых были его соотечественниками, в то время как Бертран иногда встречал на своем пути бретонских наемников, которых он разгонял тем же способом. Так получилось в Сен-Реми, небольшом замке недалеко от Фалеза, где рыцарь Бриент де Ланнион, занимал деревню со своим отрядом бретонцев, не признавая короля, как и многие другие. Под угрозой уничтожения, он согласился поступить на службу к Дю Геклену и получил помилование за свои прошлые преступления.

В апреле Дю Геклен и коннетабль осадили замок Ла-Винье в области Ториньи, где засели капитан Вуллестон и его банда. Первая атака на замок была отбита. К концу месяца от осады пришлось отказаться ради более важного дела. Один из лейтенантов короля Наварры Карла Злого, Джеймс де Пип, "смелый но возмутительный рыцарь", согласно хронике, только что захватил аббатство Кормейль, расположенное в двадцати километрах к северу от Лизье. Он был опасным человеком, с которым Дю Геклен уже сталкивался в Мёлане. С тех пор он прочесывал Нормандию, особенно район Эврё, центр владений Карла Злого. Он также захватил замки Рупьер, к востоку от Кана, и Ле Хомме, недалеко от Сен-Ло, которые он продал за 15.000 экю. В Кормейле он укрепился и начал грабить окрестности.

Дофин Карл как герцог Нормандии, придававший большое значение захвату аббатства, созвал на 9 июня провинциальные штаты, попросив их проголосовать за налог для покрытия расходов на осаду. В конце июня, после нескольких недель безуспешных атак, король отозвал своего коннетабля, чтобы отправить его в Бургундию, где положение становилось угрожающим. Дю Геклен оставался единственным руководителем операций против Кормейля. Ситуация была не очень хорошей. Англо-гасконцы только что взяли замок Ливаро, к югу от Лизье, и бретонцы не смогли вытеснить их оттуда. Потеряв терпение, Бертран начал злиться — частая реакция, когда препятствие оказывается сложнее, чем ожидалось — и послал Джеймсу де Пипу очень грозный ультиматум, обещавший настоящую резню, если аббатство не сдастся. Видимо угроза подействовала. В любом случае, Джеймс де Пип пошел на заключении сделки, он согласился оставить аббатство в обмен на, вероятно, большую сумму денег, так как Филипп Наваррский, брат Карла Злого, согласился выплатить часть этой суммы. Наваррцы также согласились выдать заложников, таких как капитан Соваж де Поммеруль, которого Дю Геклен отвез в Понторсон.

Осада была снята в августе, после переговоров между Джеймсом де Пипом и маршалом Нормандии Клоденом де Харенвилье. Перед возвращением в Понторсон Дю Геклен добился последнего успеха, победив Джона Джуэля, одного из капитанов Ливаро, при Па-дю-Брёй, в долине Тук, к северу от Лизье.

Несмотря на эту победу, результаты кампании 1362 года в Нормандии были скудными. В то время как на захват одной жалкого замка или укрепленного аббатства могли уйти недели, более сотни других оставались в руках бандитов; когда один из них уходил в обмен на деньги, на его место приходил другой, и зачистку приходилось выполнять снова и снова. Эта задача была тем более неблагодарной, что Дю Геклену пришлось постоянно выпрашивать оплату своим войскам у королевской администрации. Бертран всегда был очень требовательным в этом вопросе, о чем свидетельствует приказ, направленный казначеям в 1362 году:

Приложите всяческое усердие к ускорению и продвижению платежа упомянутому рыцарю […], чтобы у него не было причины вернуться или пожаловаться королю, ибо будьте уверены, что если это произойдет, то престижу королевской власти будет нанесен очень большой ущерб и это вызовет недовольство короля и его совета так, что вы можете получить строгий выговор от господина [короля], а также очень большую хулу и ущерб. […] Я убедительно прошу Вас выплатить указанную сумму предъявителю настоящего письма немедленно, без дальнейших задержек […] или же я заплачу сам, как только смогу.

Эта настойчивость Бертрана преследовала двойную цель: сохранить верность своих войск, обеспечив им регулярное жалованье, и не дать им возможности кормиться счет местных жителей. Такое отношение настолько отличалось от практики того времени, что Дю Геклен заработал себе прочную репутацию честного и строгого человека. В Нормандии он до сих пор пользуется большим уважением, в чем ему часто отказывают в его родной провинции. Бертран знал об этой популярности, которую он поддерживал и которая оправдывала его уверенность в выплате за него выкупов.

Пока Дю Геклен увяз в стычках в Нижней Нормандии, на Юго-Востоке происходили гораздо более серьезные события. После Бретиньи там собрались тысячи наемников, которых возглавляли англичане Джон Хоквуд и Джон Кресви, а также французы Сеген де Бадефоль и Роберт Брике. Один только Сеген де Бадефоль из Перигора возглавлял две тысячи человек, с которыми он прочесал область Бриуд. Отряд направился в Авиньон, где присутствие папского двора Иннокентия VI предполагало значительную прибыль. К концу 1360 года "Великая компания", как ее называли, захватила Пон-Сен-Эспри и напрямую угрожала Комта-Венесену. Как стая саранчи, она оставляла за собой пустыню. В 1361 году Папа Римский тщетно пытался начать против нее крестовый поход. В начале 1362 года, когда Джон Чандос завладел многочисленными опорными пунктами на юго-западе, переданными королю Англии во исполнение договора в Бретиньи к компании присоединились сотни других наемников.

В конце марта 1362 года Иоанн Добрый поручил своему лейтенанту в Бургундском герцогстве Жану де Мелену, графу Танкарвилю, разогнать и уничтожить это интернациональное сборище разбойников. Французская армия, возглавляемая знатными баронами и добрыми рыцарями, встретила полчища Хоквуда и Бадефоля недалеко от Лиона, в Бринье, 6 апреля 1362 года, где была разгромлена опытными наемниками. Сражение при Бринье стало символом смены эпохи: рыцарство и его кодекс чести были побеждены профессиональными солдатами без веры, закона и короля. Графы Танкарвиль, Форез, ла Марш, Жуаньи, Пьер де Бурбон и многие другие были убиты на месте или умерли от ран.

Чтобы справиться с этой ситуацией, Иоанн Добрый 14 июля отправил своего коннетабля Роберта де Фиенна в Бургундию. Кроме того, король Франции и Папа Римский скрепили свое сотрудничество странной сделкой: Иннокентий VI одолжил Иоанну Доброму сто тысяч флоринов из церковного налога, взимаемого с английского духовенства, с согласия Эдуарда III, для оплаты части выкупа французского короля. Таким образом, сумма перешла непосредственно из казны английского духовенства в казну короля Англии, при условии признания долга короля Франции перед Папой. В результате, как мы уже видели, Иоанн Добрый в конце 1362 года отправился в Авиньон, чтобы согласовать с Папой проект возможного крестового похода. А компании рутьеров продолжали бесчинствовать.

Между Бретанью и Нормандией (1363)

В 1363 году деятельность Дю Геклена переместилась в Бретань, где только что возобновилась война за бретонское наследство. Ситуация в герцогстве действительно претерпела значительные изменения в 1362 году, когда Жан де Монфор достиг совершеннолетия. Молодой человек, родившийся, вероятно, в 1340 году, большую часть своей жизни провел при дворе Эдуарда III. Он был всем обязан королю Англии, без которого герцогство без труда перешло бы к Карлу де Блуа. С самого раннего детства он владел только английским языком. В возрасте пятнадцати лет он даже женился на дочери Эдуарда III, принцессе Маргарите, которая умерла через несколько месяцев. Затем герцог Ланкастерский взял его с собой в кампанию 1356–1357 годов в Нормандии и Бретани. Для Жана де Монфора герцогство было неразрывно связано с Плантагенетами, которые обеспечивали его защиту и охрану.

После мира в Бретиньи и провала переговоров с Карлом де Блуа король Англии смирился с тем, что уступил Бретань своему протеже, который был уже достаточно взрослым, чтобы править лично. Однако он хотел сохранить свои средства воздействия и контроль над этой стратегически важной провинцией. Передача власти произошла летом 1362 года. Актом от 22 июня Эдуард III отказался от герцогства:

Мы, учитывая, что вы вступили в полное владение, и по милости Божьей сильны телом и разумом, чтобы управлять вашим упомянутым наследством по вашему усмотрению, и по всем другим причинам, которые в настоящее время движут нами, настоящим возвращаем и передаем вам полностью и в соответствии с положениями все города, замки, крепости, земли и места, приобретенные, занятые или удерживаемые нами, нашими уполномоченными в стране Бретань и в других местах за пределами нашего королевства Англии […] что отныне вы можете владеть ими со всем, что к ним принадлежит, управлять ими, владеть ими и эксплуатировать их, вы или ваши служащие по своему усмотрению без посягательств с нашей стороны или со стороны наших наследников в любое время в будущем.

Несмотря на это заявление, Эдуард III оставил своему протеже лишь относительную свободу, что было оговорено в серии союзных договоров, подписанных летом 1362 года. 7 июля в Вестминстере между королем и герцогом был подписан договор, устанавливающий вечный мир между их государствами, с обещанием не помогать врагам друг друга и исправлять любые нарушения, которые могут быть совершены с обеих сторон. В тот же день Жан де Монфорт подписал обещание не жениться без одобрения короля Англии, подтвержденное клятвой на Евангелии, данной перед свидетелями. 10 июля Жан признал, что задолжал королю 64.000 золотых ноблей, или 128.000 экю, и оставил ему в залог город Бешерель и замок Трогоф. Наконец, 1 октября Жан простил все злоупотребления, совершенные в Бретани англичанами во время его несовершеннолетия. Во всех этих актах он описывал короля Англии как "превосходного государя, нашего самого почитаемого повелителя и отца". Убедившись таким образом в лояльности Жана де Монфора, Эдуард III позволил последнему вступить во владение своим герцогством в середине августа 1362 года.

Но его соперник Карл де Блуа отказался от всех компромиссов, предложенных Монфором. Поэтому война возобновилась в начале 1363 года. Карл де Блуа заручился услугами Дю Геклена, все еще находившегося в Понторсоне, и присвоил ему титул "лейтенанта Бретани". Возможно, именно по его просьбе Бертран возглавил наступление на западе, чтобы освободить Генгам от угрозы, исходящей от гарнизонов Пестивьена и Трогофа.

Его действия в первой половине года очень трудно установить, так как хроники противоречат друг другу. Только по нескольким официальным актам можно наметить определенные ориентиры. Больше всего смущает тот факт, что Дю Геклен действовал и в Бретани, и в Нормандии, служа одновременно двум сюзеренам — Карлу де Блуа и дофину герцогу Нормандскому. Он представляется незаменимым человеком для наведения порядка в обеих провинциях. В Генгаме жители устроили ему праздник и попросили его пойти и взять Пестивьен, откуда капитан Роже Давид совершал набеги и грабежи прямо под стенами любимого города Карла де Блуа. Дю Геклен ответил, что он торопится, что ему нужно ехать в Париж и Нормандию для борьбы с наваррцами. Жителям Генгама пришлось закрыть ворота и пообещать ему деньги, чтобы он решился напасть на Пестивьен. Вероятно, в то время с ним было очень мало людей, так как он попросил горожан снарядиться и следовать за ним. Пестивьен был взят за два дня; Трогоф даже не сопротивлялся, его капитан истолковал прибытие Дю Геклена как исполнение пророчества Мерлина об орле Бретани, если верить хронике.

Этот эпизод с Генгамом, Пестивьеном и Трогофом, несмотря на усилия Симона Люса, остается малоизвестным. Кювелье помещает его на год позже, что также неправдоподобно. Что делал Дю Геклен в Генгаме, если он не собирался атаковать Пестивьен? И если он действительно намеревался захватить его, почему с ним было так мало людей? Март 1363 года остается единственной "дырой", в которую можно вместить этот подвиг. После этого Дю Геклен должен был продвинуться к Карэ, штурм которого не удался, и, возможно, поджимаемый временем, он дошел бы до Сен-Поль-де-Леона, где его присутствие наиболее определенно засвидетельствовано при разделе добычи, взятой с корабля, принадлежавшего сторонникам Монфора. Следует ли предположить, как это иногда делается, что затем он присутствовал при паломничестве Карла де Блуа в Трегье? Ничто, не подтверждает эту гипотезу. Симон Люс, обычно столь проницательный, допускает одну из своих редких ошибок: он представляет Дю Геклена как участника знаменитой процессии Карла де Блуа в марте 1363 года, прошедшего босым, из Ла Рош-Дерьена в Трегье, тогда как на самом деле она состоялась в марте 1364 года!

По мнению Ла Бордери, вторжение Дю Геклена так далеко на запад, должно быть, было частью заранее продуманной стратегии, чтобы оттянуть основную часть сил Жана де Монфора к Леону, в то время как основное наступление, возглавляемое Карлом де Блуа, должно было произойти на востоке, против Бешереля. И здесь предположение опять-таки беспричинно. Конечно, пока Дю Геклен находился в окрестностях Сен-Поль-де-Леона, Робин де Вокулер, один из лейтенантов Блуа, занял Ла-Рош-о-Ан, на берегу Ранса. Но чем занимался в это время сам Карл де Блуа? Дю Геклен вернулся в Понторсон в конце апреля, и его присутствие там засвидетельствовано 1 мая. Однако осада Бешереля в это время еще не началась и поход на запад вряд ли мог быть отвлекающей операцией.

Поспешное возвращение Дю Геклена в Понторсон могло быть вызвано только приказом дофина. Ситуация в Нормандии не улучшилась. В районе Сен-Ло, Вира и Кана англо-наваррцы представляли большую угрозу, чем когда-либо. Наваррский дворянин, бастард де Люз, обосновался в замке Ольнэ, расположенном между Сен-Ло и Каном. Оттуда он угрожал гарнизону Ториньи, который Дю Геклену поручили охранять. Далее на юг Жан Горри занял форт Водри на окраине Вире, принадлежавший капеллану дофина, Сильвестру де Ла Сервелю. Два других форта, Котиньи и Кулонс, также перешли к англо-наваррцам в 1362 году.

Дю Геклен прибыл в начале мая из Понторсона. Он носил титул "суверенного капитана бальяжей Кан и Котантен герцога Нормандии и лейтенанта герцога Орлеанского между Сеной и Бретанью". Поэтому дофин предоставил ему все полномочия в Нижней Нормандии. Сначала он отправился в Гаврей, недалеко от Ла-Рош-Тессон, где встретил Филиппа Наваррского, которого его брат Карл Злой сделал своим лейтенантом в нормандских землях. Филипп был графом де Лонгвиль и верным человеком, которого Иоанн Добрый выбрал для руководства крестовым походом, который он планировал. Он согласился сотрудничать с Бертраном, чтобы разогнать банды мятежников.

Затем Дю Геклен послал своего брата Гийома призвать бастарда де Люза уйти из Ольнэ. Понимая, что сопротивление бесполезно, наемник, согласно обычаю, согласился на денежную компенсацию; она должна была быть выплачена за счет контрибуции, взимаемой с жителей региона, с земель герцога Нормандии, а также с земель короля Наварры. Чтобы облегчить отъезд бастарда, Дю Геклен внес часть суммы, взяв 4.500 ливров из своих личных средств. Это первый раз, когда мы видим, как он вкладывает свои деньги находясь на королевской службе. Что является показателем значительного личного обогащения, но также и определенной отстраненности от финансовых вопросов. Бертран никогда не скупился, он не считал ни свои, ни чужие деньги, особенно когда речь шла о выплате выкупов, зато он был требователен когда речь заходила о выплате жалованья своим солдатам, потому что от этого зависела дисциплина.

Дю Геклен немедленно отправил рыцаря Анри де Тиевиля завладеть замком Ольнэ и организовать его разрушение. Затем, в компании Филиппа де Лонгвиля, он отправился захватывать замки, угрожавшие Вире. Замок Водри оказал сопротивление при штурме, а затем, как обычно, капитулировал. Тогда жители Вире пообещали своему спасителю тысячу экю. Деньги текли и утекали из казны Бертрана, и никто никогда не знал его истинного финансового положения. Знал ли он это сам?

В начале июля 1363 года Дю Геклен находился в Руане, где 10 числа дал расписку о получении денег для своих войск. Вероятно, именно там пять или шесть дней спустя к нему прибыл гонец и сообщил, что он должен отправиться в Бретань в качестве заложника, чтобы гарантировать соблюдение договора, подписанного 12 июля на Эвранских болотах между Карлом де Блуа и Жаном де Монфором. После этого произошел один из самых экстравагантных эпизодов в жизни Дю Геклена.

Дело Уильяма Фельтона (лето 1363 года)

Давайте попробуем восстановить факты, не скрывая трудностей. В конце мая 1363 года Карл де Блуа прибыл с армией к городу Бешерель, чтобы отбить его у англичан. Этот небольшой хорошо укрепленный городок холме, был одной из двух крепостей, которые Эдуард III оставил за собой в Бретани, чтобы гарантировать возврат денег, которые ему задолжал Жан де Монфор. Гарнизон города возглавлял Уильям Латимер, дворянин около тридцати пяти лет, сражавшийся при Креси, ставший рыцарем Подвязки в 1362 году а затем лейтенантом Дувра и хранителем Пяти портов. Его репутация нечестного человека привела к тому, что в 1376 году он был обвинен перед парламентом. Но Латимер был человеком изворотливым и легко отделался. В любом случае, он был полон решимости удержать Бешерель, который до сих пор противостоял всем атакам партии де Блуа. То, что этот крошечный городок, расположенный в двадцати километрах к югу от Динана, стал объектом стольких бесполезных атак лучших военачальников того времени, сегодня вызывает удивление.

Карл де Блуа осадил Бешерель действуя совместно с лейтенантом короля в Анжу, Мэне и Турени, Амори де Краоном. Жан де Монфор узнал об этом находясь в Ванне. Он собрал войска и после тщетной попытки напасть на Нант отправился на помощь Бешерелю. Вместе с ним были знаменитые люди того времени: Джон Чандос, только что назначенный коннетаблем Гиеньи, которого Черный Принц направил поддержать Монфора, Роберт Ноллис, Уолтер Хьюэт, Джон Харпеден, Оливье де Клиссон, воспитанный в Англии и мстящий за смерть отца борьбой против Блуа, Оливье Кадудаль, Таннеги дю Шатель, Оливье де Трезигиди.

Жан де Монфор прибыл к Бешерелю в конце июня. Не имея возможности напрямую противостоять армии Карла де Блуа, прочно укрепившейся вокруг города, он предпринял осаду осаждающих. Таким образом, получилось, что Гийом Латимер в Бешереле был осажден Карлом де Блуа который сам был осажден Жаном де Монфором. Казалась ситуация зашла в тупик, выйти из которого можно было только устроив сражение. Но холмистая местность пересекаемая узкими впадинами была не очень благоприятной для развертывания войск. В таком месте "невозможно устроить сражение", — отмечает Кювелье. Стороны провели переговоры, чтобы договориться о выборе более подходящего места для сражения, и поскольку оказалось, что в десяти километрах к северу, недалеко от Эврана, есть прекрасные более или менее ровные луга, идеально подходящие для сражения, они договорились встретиться там утром 12 июля.

Все потирали руки и уже думали о хороших выкупах, которые ожидали победителей. Все было готово: две армии стояли лицом к лицу, ожидая сигнала от герольдов, чтобы броситься друг на друга. Но они слишком рано радовались. Предчувствуя неизбежность кровавого сражения, на место прибыли епископы и в последний момент им удалось убедить предводителей пойти на переговоры.

Довольно быстро было достигнуто соглашение на основе плана по разделу Бретани. Карлу де Блуа достался север, с Ренном и епископствами Ренн, Доль, Сен-Мало, Сен-Брие, Трегье и Леон; Жану де Монфору — юг, с Нантом и епископствами Нант, Ванн и Кемпер. Каждый из них должен был носить титул герцога. Этот Эвранский договор на самом деле был лишь основой для окончательного и торжественного договора, который должен был быть заключен позже, причем каждый из герцогов должен был включить в него своих союзников. На данный момент с обеих было обещано, что в течение двух недель или месяца к дубу в Ми-Вуа, между Плоэрмелем и Жосселином, будут направлены представители для утверждения окончательного текста договора и принятия решения о методах его исполнения. Карл и Жан трижды поклялись соблюдать это соглашение и сделать все возможное для его успешного выполнения. В качестве гарантии своей доброй воли они обменялись заложниками, которых они должны были содержать до окончательного заключения мира. Жан де Монфор дал восемь заложников, а Карл де Блуа — двенадцать, все из них были важными людьми, присутствовавшими при этом. Но Карл де Блуа добавил еще и имя Бертрана Дю Геклена, который в то время находился в Нормандии, сражаясь против компаний рутьеров.

Зачем было выбирать Дю Геклена в качестве заложника, если он находится на службе у короля и дофина? Правда, он был вассалом Карла де Блуа за Ла Рош-Дерьен и Ла Мотт-Брун, и его известность сделала его важной фигурой, давая дополнительную гарантию добросовестности Карла. Но разве в Эвранской земле не было достаточно высокопоставленных дворян? Разве не Жан де Монфор и его английские советники потребовали, чтобы Бертран стал заложником? Джон Чандос присутствовал при заключении договора и обмене заложниками, он хорошо знал бретонца как очень опасного человека и как владелец земель Сен-Север-ле-Виконт в регионе Котантен, в его интересах было бы держать его подальше от этого района.

Тем не менее, в середине июля Дю Геклену сообщили, что он должен сдаться Роберту Ноллису в качестве заложника, в соответствии с Эвранским договором. Он, конечно, не был рад этой новости. Тем не менее, он подчинился, но не собирался оставаться в заложниках на долго. Вот почему он дал клятву перед двумя сотнями рыцарей и оруженосцев, что останется заложником только на один месяц. Но где и перед кем он дал эту клятву? Была ли партия Монфора проинформирована об этом? Собрание из двухсот рыцарей — это нечто значительное, но мы не знаем имени ни одного из этих свидетелей, а сам Бертран также не назвал ни одного. Это первая загадка.

С этого момента вопросы только множатся. Где его держали в заложниках? В Шато де Ла Гравель, недалеко от Лаваля, как некоторые предполагают? Именно эту версию выдвинул Дом Франсуа Плейн, биограф Карла де Блуа, уточнив, что Дю Геклен находился под опекой Роберта Ноллиса. Другие считают, что в Ниоре, т. е. в английской Аквитании, и тоже под опекой Роберта Ноллиса. Так утверждает Мишлин Дюпюи в своей биографии коннетабля. Эта версия более правдоподобна, поскольку Джон Чандос был коннетаблем Гиени, а англичане были официальными союзниками Жана де Монфора и кажется вполне нормальным, что заложники были доставлены на английскую территорию, а не оставлены на французской кишевшей бандами рутьеров. Более того, последующее вмешательство в это дело сенешаля Пуату Уильяма Фельтона может быть объяснено только в том случае, если Дю Геклен в тот момент находился на подконтрольной ему территории.

Как Дю Геклен закончил свое пребывание в качестве заложника? Новая загадка. Несомненно, что в этот период он пользовался полусвободой, свободно передвигаясь по Ниору. По словам Кювелье, он сбежал через месяц под предлогом прогулки с сыном Гийома Фельтона. По другой версии — это версия Симона Люса — он взял официальный отпуск у Роберта Ноллиса, поблагодарив его за гостеприимство, что подразумевает, что его опекун знал об клятве Бертрана ограничиться пребыванием в заложниках одним месяцем, и что делает необъяснимым последующие шаги английской администрации.

Отъезд или бегство Дю Геклена должны были состояться в конце августа. Куда же он направился? Еще одна загадка. Большинство его биографов, вслед за Симоном Люсом, изображают его скачущим галопом в сторону Динана, чтобы жениться на Тифен Ранкель. Такая внезапная срочность со стороны сорокатрехлетнего мужчины по отношению к сорокалетней женщине, которую он знал с детства и на которой он мог бы жениться как минимум двадцать лет назад, по меньшей мере, подозрительна. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Первым пунктом назначения Дю Геклена в конце августа 1363 года, по-видимому, был Генгам, где находился Карл де Блуа. Несомненно, Бертран прибыл к Карлу, чтобы объяснить свое бегство. На этот раз неопровержимые документы, составленные в парижской Счетной палате и опубликованные Домом Морисом, доказывают это со всей определенностью, ведь через несколько дней, в начале сентября, два посланника Черного принца, который тогда управлял Аквитанией и был главным сторонником Жана де Монфора, прибыли по очереди в Генгам с официальными жалобами. Это были Гишар д'Англе, дворянин из Пуату, и Ричард Тутшэм, сенешаль Сентонжа. Они прибыли, чтобы протестовать против бегства Дю Геклена, который, по их мнению, должен был оставаться заложником до тех пор, пока город Нант не будет передан Жану де Монфору. Затем Бертран в присутствии двух посланников обратился к Карлу де Блуа и заявил о своей доброй воле в выражениях, которые были переданы Ричардом Тутшемом:

Сир, мне сказали, что люди из партии графа Монфора, говорят, что я сбежал из заложников, нарушив слово которое дал в день, когда монсеньор герцог Бретонский и граф Монфор заключили мир, и что я должен был оставаться заложником, пока город Нант не будет возвращен графу Монфору, чего я никогда не обещал; но то, что я обещал, я честно выполнил, и я оставался заложником только один месяц, как и поклялся. И если найдется какой-нибудь рыцарь из числа сторонников графа Монфора, который будет утверждать, что я поступил иначе и что я не выполнил того, что обещал, я буду защищаться при дворе месье герцога Бретонского, который находится здесь, или перед королем Франции, чтобы опровергнуть ложь обо мне.

После этого посланники Черного принца вернулись в Аквитанию, а Дю Геклен отправился обратно в Нормандию, куда его определили актом от 16 сентября. Дело возобновилось в ноябре, когда Уильям Фельтон, сенешаль Пуату, который участвовал в заключении договора о Ланд д'Эвран и был более или менее ответственен за охрану заложника, направил Дю Геклену вызов на судебный поединок, чтобы доказать измену и ложь Бертрана. Письмо, датированное 24 ноября, гласило следующее:

Милорд Бертран Дю Геклен, я слышал от Жана ле Биго, вашего оруженосца, что вы сказали или хотели сказать, что если бы кто-нибудь стал утверждать, что вы сбежали из заложников каковым вы были по условиям договора о мире в Бретани, так, как вы обещали в тот день, когда мой господин де Монфор, герцог Бретани, и ваш господин Карл де Блуа обязались вместе прекратить ссору в Бретани, и что вы обязуетесь оставаться заложником только в течении месяца, вы будете защищать свою честь перед судьями. После этого я сообщаю вам, что в тот день вы пообещали стать заложником и оставаться в резиденции, которая будет вам назначена, не покидая ее, пока город Нант не будет возвращен упомянутому монсеньеру де Монфору, герцогу Бретани, или пока вы не получите разрешение от моего господина на отъезд, и эту клятву вы предали. И, с Божьей помощью, я готов доказать это, как и положено рыцарю, перед господином королем Франции. Свидетельствую, что моя печать приложена к настоящему письму 24-го дня ноября тысяча триста шестьдесят третьего года.

Уильям Фельтон.

Дю Геклен немедленно ответил, назначив встречу со своим противником в Париже на середину Великого поста 1364 года:

Я сообщаю вам, что с Божьей помощью я предстану перед нашим господином королем Франции во вторник перед серединой Великого поста, если он будет в это время в своем королевстве. А если его там не окажется, то, с Божьей помощью, перед моим господином герцогом Нормандским в указанный день. Что же касается того, что вы говорите или говорили, что я должен был оставаться заложником более месяца, пока город Нант не был возвращен графу Монфору, и что я изменил своей клятве, то в случае, если у вас есть доказательства этого и вы хотите выдвинуть их против меня, я скажу и подтвержу перед королем или герцогом, в свою защиту, что вы солгали. И я прибуду на встречу, если Богу будет угодно, чтобы охранять и защищать свою честь и государство от вас, если будет повод привлечь вас к ответу. И поскольку я не хочу дальше продолжать этот спор с вами, я сообщаю вам это раз и навсегда этим письмом, скрепленными моей печатью, 9 декабря тысяча триста шестьдесят третьего года.

Бертран дю Гюклен.

Оливье де Манни, двоюродный брат дю Геклена, который также был одним из его самых верных сторонников, также направил вызов Уильяму Фельтону, чтобы защитить честь дю Геклена. Он добавляет:

И за что бы вы не сражались в этот день против упомянутого Монс. Бертрана, я, если найдется рыцарь из вашего рода или со стороны графа Монфора, который захочет участвовать этом и поддержать вас, готов дать вам и ему ответ в тот день, который мы назначили в наших письмах, мы оба готовы дать ответ вам и другому, кого вы выберете.

15 февраля двоюродный брат Уильяма Фельтона, Томас Фельтон, принял вызов. Этот Томас был вторым сыном сэра Джона Фельтона, губернатора города Алника. Он участвовал в сражениях при Креси и Пуатье и в осаде Кале и был одним из подписавших договор в Бретиньи, и с тех пор находился в Гиени вместе с Черным принцем. Таким образом, намечался двойной судебный поединок. Но этого не произошло. На самом деле, дофин, который снова стал регентом после отъезда Иоанна Доброго в Англию, разрешил этот спор на торжественном заседании парижского парламента 29 февраля 1364 года. В течение трех дней представители двух сторон излагали факты и вели споры в присутствии дофина и короля Кипра. В последний день февраля пэры королевства и великие бароны, заседавшие в парламенте, вынесли свой вердикт: причины для судебного поединка нет, поскольку доказательства в пользу Дю Геклена не опровержимы. Поэтому вызов Уильяма Фельтона был необоснованным. С другой стороны, Фельтон был освобожден от уплаты компенсации за нанесенный ущерб чести Дю Геклена. Это было довольно странное решение, которое не доказывало, что кто-то был не прав. Несомненно, это соответствовало желанию дофина разрешить ситуацию и не рисковать Дю Гекленом при поединке. Что касается сути вопроса, заключающейся в том, должен ли был бретонец оставаться заложником более месяца, то она так и осталась довольно туманной.

С другой стороны, несомненно, что договор в Ланд д'Эвран ни к чему не привел из-за Жанны де Пентьевр, супруги Карла де Блуа, которая категорически отвергла любую идею о разделе герцогства. Оказавшись в тупике, Черный принц сумел только заставить Карла де Блуа и Жана де Монфора подписать перемирие 26 ноября 1363 года в Пуатье. Перемирие должно был продлиться до Пасхи, 24 марта 1364 года. Но ни у кого не было сомнений, что война возобновится. Действительно, 24 февраля Черный принц вновь вызвал двух претендентов в Пуатье. Там Монфор повторил, что готов принять раздел герцогства, в то время как Карл заставил своего представителя, епископа Сен-Брие, сказать, что он приехал только из вежливости к принцу Уэльскому, но что он отказывается, что-либо обсуждать с Монфором. Chronique de Saint-Brieuc (Хроника Сен-Брие), написанная современником этих событий, возлагает всю ответственность за эту неуступчивость на Жанну де Пентьевр. Бретонский хронист Пьер Ле Бо подтверждает это: "Ходили слухи, что именно по наущению графини Пентьевр мой господин Карл отказался от упомянутого соглашения, ибо хоть он и был добрым, истинным и верным принцем, но подчинился своей супруге и продолжил отстаивать ее права на герцогство". Поэтому 1364 год ознаменовался возобновлением войны за бретонское наследство.

Тифен, Дю Геклен и астрология

Остается упомянуть о загадочной проблеме женитьбы Дю Геклена, которую мы относим к последним месяцам 1363 года. По этой теме остается очень много вопросов! Романтическая историография, которой отмечены биографии Дю Геклена до сегодняшнего дня, сочетается с краткостью самых старых и надежных источников. Документы представляют Тифен не красивой (их молчание на эту тему показательно), не молодой, увлеченной астрологией, к которой Дю Геклен относится с полнейшим презрением, и не имеющей ничего более насущного, чем подтолкнуть мужа к возвращению на войну. В течение десяти лет они почти не виделись кроме нескольких месяцев. Прежде всего, почему Дю Геклен так долго ждал, чтобы жениться на даме, которую он знал с детства? В то время, когда брак среди знати, по сути, был призван продлить род, почему он женился на женщине почти сорока лет? Его собственный возраст был менее важен: многие рыцари женились поздно, но тогда они женились на очень молодых девушках, и он сам женился повторно в 1374 году на девушке на тридцать лет моложе себя.

Мы уже представляли Тифен Ранкель. По словам Кювелье, она и Дю Геклен знали друг друга, по крайней мере, со времен осады Динана. Но, на самом деле конечно, гораздо дольше. Фамильный замок ее отца Робина Ранкеля, виконта Ла Беллиера, находился в Пледиене, менее чем в сорока километрах от Ла Мотт-Брун, и Дю Геклен часто посещал этот регион. По словам Кювелье, Тифен отклонила несколько предложений о браке от местных рыцарей, что подразумевает удивительную независимость для того времени. Если только ее родители к этому времени уже не умерли. Возможно, Тифен решила не выходить замуж, чтобы свободно предаваться своему увлечению — астрологии.

Возможно, ее научил этому Ив Дериан, который практиковал в Динане, прежде чем стать секретарем Карла V. Мода на астрологию достигла своего пика в XIV веке, с благословения церкви. Астрологи процветали при папском дворе и в свите королей. Хотя Иоанн XXII осудил практику алхимии в 1317 году, он, тем не менее, продолжал обращаться к гороскопам. При его понтификате Иоанн Саксонский смог написать в 1327 году в своем труде Canones super tabulas Alphonsiis, что астрология является величайшей из всех наук, поскольку она охватывает все науки, позволяет предвидеть будущее и обогащать себя, составляя гороскопы: "Астролог, это ученый или астроном, обладающий знаниями о звездах и их движении и составляющий предсказания многократно признанные верными и доказавшими свою правдивость".

Несколько лет спустя, в 1345 году, один уважаемый теолог из Сорбонны, автор прекрасных математических и астрономических работ, а также замечательного Lettre sur la réformation du calendrier antique (Сочинения о реформировании древнего календаря), предсказал крах ислама в 1365 году по астрологическим данным. Он предупредил об этом Папу Римского, выступив за большой христианский поход в том же году. Но 1365 году ничего важного не произошло, но другое предсказание, содержащееся в том же письме, сбылось с точностью до нескольких месяцев: учитывая положение Юпитера, который управляет судьбами Англии, и Сатурна, от которого зависит судьба Франции, Жан де Мурис предсказал военную катастрофу для Капетингов в 1357 году, с последующим воцарением в королевстве иностранца: "Эта связь между планетами, кроме того, сама по себе плоха и даже очень плоха; она предвещает очень жестокие войны, очень большое кровопролитие, смерть королей, разрушение королевств или передачу этих королевств иностранцам [...]. Я верю и предполагаю, что королевству Франция грозит разорение, потрясение и вечный позор". В 1356 году произошла катастрофа при Пуатье; Иоанн Добрый попал в плен; в 1357 году Этьен Марсель и Карл Злой вызвали серьезные волнения, и в королевстве наступила полная анархия. Такое совпадение могло только укрепить уверенность в правдивости гороскопов.

Дофин разделял с мудрецами своего времени величайшее доверие к астрологии. Став королем Карлом V, он "любил эту науку как избранную и необычную", говорит Кристина Пизанская, чей отец сам был астрологом, и, как говорят, он даже предоставил Бертрану специалиста по гороскопам, когда того назначили коннетаблем. Отношение Дю Геклена к астрологии не совсем ясно. Согласно некоторым очень серьезным авторам, таким как Кервин де Леттенхове, который редактировал работы Фруассара в прошлом веке, у него был личный астролог Ив де Сен-Бранден. Другой астролог, каноник из Турне Жак де Сент-Андре, как говорят, предсказал ему победу при Кошереле. На самом деле, трудно понять, как Бертран мог избежать этих ученых-астрологов, которые имели большое влияние на его окружение. Все великие личности того времени имели своего астролога, и Кювелье рассказывает нам о еврее Давиде, который предсказал королю Кастилии Педро Жестокому поражение и плен Дю Геклена. Однако дважды Бертран называет предсказания Тифен шарлатанством: один раз во время поединка в Динане, а второй раз — сразу после женитьбы. Говорят, что его жена составила календарь хороших и плохих дней в соответствии с его гороскопом, рекомендуя ему избегать сражений в определенные дни. Считается, что Бертран назвал это обманом и изменил свое мнение только после катастрофы при Оре:

Она сказала ему: господин мой, знай, что я прошу вас.

Поверить моему совету, иначе вы совершите глупость.

И она рассказала ему о счастливых днях в его жизни

Когда он будет сражаться с мечом в руках,

И будет не победим для своих врагов,

А его армия не потерпит поражения и не будет посрамлена.

Но Бертран посчитал это обманом,

Но потом ему пришлось передумать.

Когда в битве при Оре он был взят в плен,

А его люди были обескуражены, как написано в хрониках…

Таким образом, Кювелье предполагает, что Дю Геклен в конце концов склонился к астрологии, постепенно убеждаясь в ее верности. Это вполне понятная психологическая эволюция. До этого момента он был уверен в себе, полагался только на свое оружие и презирал эти суеверия. Очень приземленный, мало интересующийся сверхъестественными и интеллектуальными изысками, в силу своего происхождения и воспитания, Дю Геклен все чаще и чаще встречался с элитой своего времени и таким образом стал подпадать под влияние моды. Несмотря на нападки некоторых ученых, таких как Николя Орем, астрология была частью жизни великих людей того времени.

Странный брак

Тем не менее, когда он женился, он по-прежнему считал астрологию обманом. И вот он женился на женщине, которая жила только астрологией, проводя время за консультациями со звездами и гримуарами. Странный выбор для этого неграмотного забияки. Но действительно ли это был выбор с его стороны? Давайте перечитаем лаконичный отрывок Кювелье об этом браке. Он рассказывает, что Бертран приехал к Карлу де Блуа.

Который оказал ему большую честь и любезность.

В Динане он познакомил его с красивой дамой,

Самой мудрой, что жила во Франции.

Происходившей из старого из знатного рода.

И она предсказала Бертрану великое будущее,

Что ожидает его с течением времени.

Ибо она знала с помощь астрологии,

Что Бертран превзойдет цвет рыцарства.

Давайте пропустим выражение "красивой дамой", которое, очевидно, вставлено только для рифмы. Это очень краткий рассказ о женитьбе героя. Очевидно, что это событие не играло большой роли в его жизни. Имя дамы, о которой идет речь, даже не упоминается; более того, добавляет Кювелье, Бертран не долго оставался со своей женой: "И не был в ее обществе восемь дней". Он редко виделся с ней, однако он не был равнодушен к женщинам, о чем свидетельствуют несколько отрывков, в которых он сожалеет о своем уродстве. Говорили, что у него было несколько бастардов в Понторсоне. Согласно Бертрану д'Аржантре у Бертрана была дочь, вышедшая замуж в Монтобане. Согласно документам, на которые ссылается Мишлен Дюпюи, у Бертрана был сын, Мишель, известный как le Bastard Du Guesclin, и у него были другие бастарды в Испании.

Термины, используемые Кювелье, похоже, указывают на то, что этот брак был тайно организован Карлом де Блуа. Именно он "знакомит" Бертрана с дамой. Эта забота очень необычна, ведь Бертрану и Тифен не требовалось разрешение герцога на брак. Был ли это брак по расчету, призванный вознаградить Дю Геклена богатой наследницей, которая к тому же была дамой, известной своей ученостью? Это возможно. В любом случае, Бертран не проявил никакого энтузиазма, а даму, похоже, больше привлекали блестящие карьерные перспективы ее мужа, чем он сам. История, рассказанная Полем дю Шатле в XVII веке, происхождение которой неизвестно, гласит, что вскоре после свадьбы Дю Геклен выразил намерение отказаться от войны и вести комфортную жизнь дома. Тогда Тифен возмутилась, прочитал ему проповедь о значении долга и преданности родине и отправила его на службу к дофину, дав ему в утешение свой календарь неблагоприятных дней, который тот не принял во внимание. Возможно, это всего лишь легенда, которая все еще циркулировала в 1666 году, но она иллюстрирует тот факт, что месье и мадам Дю Геклен почти не жили вместе.

О судьбе Тифен после ее замужества можно только догадываться, исходя из того, что мы знаем о положении управителей сеньорий ― шателленов ― в XIV веке. Ведь в хрониках она упоминается мельком. Однажды Дю Геклен вызвал ее в Кан, чтобы попросить продать свою посуду, потому что ему были нужны деньги, и на этом все. О ее смерти даже не упоминается. Она жила в Понторсоне и часто в Мон-Сен-Мишель, где до сих пор можно увидеть ее дом.

Несколько лет спустя в своей работе Trésor de la cité des dames (Книга о Граде женском) Кристина Пизанская нарисовала идеальную картину шателлена и перечислила его обязанности. Муж-рыцарь, писала она, обычно отсутствует, на войне или при дворе, и именно дама должна была заботиться о поместьях. Женам рыцарей "подобает быть мудрыми и рассудительными в управлении владениями и ясно видеть последствия своих поступков, они большую часть времени должны оставаться в своих домах без своих мужей, которые находятся при дворе или в других странах". Случай Тифен, конечно, не уникален. Но давайте не будем представлять себе этих дам влюбленными, месяцами ожидающими у окна возвращения своего возлюбленного сира. Они были очень заняты управлением земельными владениями и надзором за сельскохозяйственными работами. "Пусть она знает, как пахать, в какое время и в какой сезон следует обрабатывать землю", — пишет Кристина Пизанская, которая также хотела, чтобы хозяйка сеньории управляла работами по дому, пряла и ткала, а также следила за тем, чтобы в поместье были простыни, одеяла и гобелены. Она должна была содержать в порядке домашний персонал и следить за бюджетом сеньора, по возможности избегая дефицита. Из ее личного бюджета должны были оплачиваться милостыня, зарплата слуг, расходы на содержание дома, подарки, покупка украшений, одежды и возможно, выкуп за мужа.

Дама должна была быть знатоком феодального и сеньориального права и разбираться в сложных правах и обязанностях фьефов, зависимых земель и цензов, особенно в случае осложнений с соседями. Муж должен был быть уверен, что после возвращения с военной службы в его владениях все будет в порядке. У женщины-шателена было очень мало материальной и финансовой независимости. В целом, ее приданое, состоящее из движимого имущества и денег, добавлялось к имуществу мужа, поскольку "муж, по общему праву, является господином своего имущества и имущества своей жены", как гласила пословица. К сожалению, у нас нет сведений о приданом Тифен, которое, предположительно, должно было быть весьма значительным.

Обычно женщина-шателен находилась в полной зависимости от своего мужа. Редкие примеры женщин, которые были хозяевами своей судьбы в это время и которые используются для идеализации Средневековья, являются лишь исключениями. Как напоминал своим дочерям Жоффруа де Ла Тур: "господин по праву должен иметь верховную власть над своей женой, для ее же пользы". Женщина должна вежливо терпеть гнев своего господина. Смирение должно исходить прежде всего от нее самой. "Женщина должна страдать и терпеть, прежде чем она избавит себя от общества своего мужа", — говорит Бомануар. Женоненавистническая литература того времени не скупится на недостатки и слабости женщин. Фундаментальный французский текст доктрины публичного права Le Songe du Verger заключает: "Я не говорю, что нет хороших женщин, но их мало".

Таково было мнение Дю Геклена, который через неделю после свадьбы, вероятно, в Динане, оставил свою "добрую жену", которая больше интересовалась астрологией, чем домашним хозяйством, чтобы отправиться в Нормандию и окрестности Парижа и предаться единственной настоящей страсти своей жизни — войне.

Глава VIII.

Триумф при Кошереле, 16 мая 1364 г.

Отношения между Францией, Англией, Бретанью и Наваррой не могли быть более двусмысленными, чем в течение зимы 1363–64 гг. Теоретически, все партнеры и участники драмы были в мире друг с другом: договоры в Мёлане, Бретиньи и Ланд д'Эвран свидетельствовали о примирении Иоанна Доброго, дофина Карла, Эдуарда III, Черного принца, Карла Наваррского, Карла де Блуа и Жана де Монфора. В действительности ни один из этих договоров не был выполнен, а на местах все готовились к возобновлению войны. Обмен отречениями, предусмотренный договором в Бретиньи, еще не состоялся; Иоанн Добрый вернулся в Англию в качестве пленника, а дофин Карл, вновь ставший регентом, не собирался уступать четверть своего будущего королевства. Карл де Блуа, его союзник, отказался разделить Бретань на две части. Эдуард III, который, возможно, сожалел, что отказался от короны Франции, и которого раздражали задержки с передачей ему замков и крепостей на юго-западе Франции, не сделал ничего, чтобы сдержать свои наемные отряды в Нормандии. Один из них, возглавляемый Джоном Джуэлем, закрепился в Рольбуазе, недалеко от Манта, откуда он грабил окрестности.

Возобновление войны зимой 1363–1364 гг.

Что касается короля Наварры, Карла Злого, то он, как никогда ранее, интриговал, чтобы заставить короля Франции заплатить за все прошлые унижения. Именно по его инициативе весной 1364 года возобновились боевые действия. Ко всем уже перечисленным претензиям он добавил еще одну: наследование герцогства Бургундии. В 1361 году молодой герцог Бургундии Филипп I Руврский умер бездетным. Будучи правнуком герцога Бургундии Роберта II, умершего в 1305 году, и троюродным братом Филиппа I Руврского, Карл Злой считал, что имеет определенные права на наследство Бургундии. Однако в очередной раз его обошел король Франции Иоанн II Добрый, который был внуком Роберта II и двоюродным братом Филиппа I Руврского, с правами, явно превосходящими права Карла Злого. Король Иоанн занял герцогство, а в 1363 году предоставил титул герцога Бургундского своему третьему сыну, Филиппу Туреньскому, позже прозванному "Смелым". Не будь Валуа королевство Франция, графство Шампань и герцогство Бургундия могли бы достаться Карлу Злому. По крайней мере, так он сам себе говорил, готовя свою месть.

С 1362 года у наваррцев появился могущественный сосед, от которого они могли ожидать активной поддержки. Эдуард Вудсток, старший сын короля Англии, граф Честер, герцог Корнуолл, принц Уэльский, победитель при Пуатье, прозванный Черным принцем, на был назначен Эдуардом III герцогом Аквитании. Находясь в Бордо, он управлял огромным герцогством Аквитания от Пиренеев до Пуату и от Атлантики до Керси как настоящий вице-король. На севере он вмешался в конфликт между Блуа и Монфором, как мы уже видели; на западе и юге он пытался обеспечить английское господство на территориях, уступленных по договору в Бретиньи, но его раздражали постоянные вмешательства чиновников короля Франции, а также независимый дух гасконских феодалов.

Карл Злой нашел в нем человека, готового выслушать его планы против общего противника, короля Франции. Эдуард, конечно, не мог позволить себе открытое вмешательство, пока договор в Бретиньи не был официально нарушен. Но он мог, хотя бы в силу географического положения своих владений, благоприятствовать замыслам буйных наваррцев. Летом 1363 года Карл Злой вызвал в Памплону одного из своих главных советников в Нормандии, каноника Жана Кьере, который во время своей поездки сделал остановку в Бордо. Затем он сам пошел на встречу с Черным принцем, в компании с капитаном-наваррцем Санчо Лопесом. Очевидно, что на Юго-Западе что-то замышлялось.

В то же время англо-наваррские банды в Нормандии удвоили свою активность, особенно после смерти в конце августа 1363 года Филиппа Наваррского, брата Карла и его лейтенанта в Нормандии, который, как мы уже видели, сотрудничал с Дю Гекленом в восстановлении мира в этом регионе. Наваррский капитан из Мортена, Мишель де Вильнев, захватил виконтство Байе; другие опустошили Бессен, где они захватили Бомон-ле-Ришар, замки Кесне и Ле Моле; территория вплоть до ворот Парижа стала настолько небезопасна, что епископ Этьен, назначенный 11 декабря епископом Парижа, был вынужден отказаться от старого обычая ночевать за стенами перед торжественным входом в город. Используя бургундское дело в качестве предлога, Карл Злой без объяснений отказался от предложения Папы Римского о посредничестве и сбросил маску, поместив на своем знамени гербы Франции и Наварры.

В этих обстоятельствах дофин Карл как никогда нуждался в Дю Геклене в Нормандии. Военные операции возобновились в середине зимы, что свидетельствует о чрезвычайности ситуации. В феврале 1364 года Бертран и его кузен Оливье де Манни участвовали в осаде Ле Моле-Бакона, который был взят. Оливье де Манни, говорится в хрониках, в качестве награды он получил субсидию, выплачиваемую жителями региона Кан, Байе и Кутанс. В это время парламент в Париже решал дело между Дю Гекленом и Уильямом Фельтоном, что, возможно, объясняет осторожность Бертрана в захвате Ле Моле, поскольку ситуация с его заложничеством оставалась нерешенной.

Приговор был вынесен 29 февраля, он вновь обрел полную свободу, а в начале марта дофин попросил его атаковать замок Рольбуаз. Эта крепость, расположенная на берегу Сены, всего в десяти километрах ниже по течению от Манта, представляла постоянную угрозу для судоходства по реке. Рутьер Джон Джуэл захватил его и оставил там командовать страшного брабантского наемника Вальтера Страэля, который терроризировал этот регион. Дофин осаждал замок с ноября 1363 года, блокировав его со стороны реки судами, а со стороны суши — бастидами. Но зима сделала эти усилия тщетными.

Зима 1363/64 г. действительно была одной из самых суровых на памяти людей в Европе. По словам монаха из Мальмсбери, морозы стояли без перерыва с 7 декабря 1363 года по 11 марта 1364 года; по словам горожанина из Монпелье — с 30 ноября по 7 марта. Многие путники и бедняки умерли от холода. Рону переезжали на телегах, озеро То было сковано льдом, и вода замерзала даже в чашках, прежде чем ее можно было выпить. Сена также была покрыта льдом, что позволило осажденным из Рольбуаза без труда выбираться из замка, пересекать ее на лошадях и искать припасы в Вексене. Война не прекратилась несмотря на суровую зиму. Многие разбойники даже воспользовались этим, чтобы захватить замки, вода в рвах которых замерзла.

С Рольбуазом, в начале марта, когда температура начала повышаться, следовало все же покончить. Дю Геклен и Манни, прежде чем отправиться туда, поехали на встречу с дофином в Париже. Зарплата для войск задерживалась, и люди роптали. Их невозможно было долго удерживать от грабежа населения, если деньги не поступали. Но казна была пуста, отчаянно пуста. Расходы умножились: выкуп за Иоанна Доброго, военные расходы и ремонт крепостей, роскошные подарки свите дофина, прием короля Кипра, для которого был роскошно обставлен отель Сен-Поль, накопление золота и драгоценностей для изготовления реликвариев и других священных предметов, переданных церквям. В то же время в стране, испытывающей проблемы с бандами наемников и потерявшей часть территории, налоги собирались не очень хорошо. Такие возможности, как займы у евреев и ломбардцев, были исчерпаны. Для войск Дю Геклена не осталось ни гроша, хотя для покупки 5.600 беличьих шкурок, чтобы подбить ими мантии камергеров дофина, деньги нашлись.

Дю Геклен был груб, но не был дураком, и хотя его преданность ничуть не была поколеблена, его ненависть к придворным кругам, административному аппарату и клеркам-бюрократам из Лувра в целом, которых он называет "надменными чучелами", усилилась. Его люди перенесли суровую зиму в сражениях в Нормандии, но денег для них не нашлось. Когда он вернулся к своим войскам, ему пришлось попросить их подождать. В его отряде были в основном бретонцы из Сен-Мало, Динана, Ренна и соседних регионов, всегда одни и те же: Оливье де Поркон, Ла Уссе, Оливье де Манни, Ролан де Ла Шене, Жан Ле Бутелье и другие, некоторые из которых были с ним со времен партизанской войны в лесу Броселианд. Они доверяли ему, но если они до сих пор воздерживались от грабежей, то только потому, что он заверил их в регулярной выплате зарплаты. На этот раз ситуация была иной, и начинающаяся кампания показала это. Дю Геклен был сильно расстроен тем, что не смог обеспечить своих людей деньгами. Обида сделала его более жестоким, и он вряд ли стал бы пытаться сдерживать своих соратников от грабежа после успеха.

Захват Манта. Дю Геклен и горожане

Войска собрались перед Мантом, одной из резиденций короля Наварры Карла Злого. Помимо Дю Геклена и Оливье де Манни, здесь были нормандские, пикардийские и бургундские сеньоры, включая Жана де Шалона, графа Осера, и его брата Гуго, известного как Зеленый рыцарь. Всего, по словам Фруассара, около пятисот человек. Горожане Манта отнеслись к этому с подозрением и приняли в своем городе только командиров, которые отправились праздновать Пасху 24 марта в местную церковь Нотр-Дам. Остальные оставались снаружи. Затем отряд двинулся на Рольбуаз и начал осаду. 4 апреля дофин отправил Дю Геклену осадные машины. Но Вальтер Страэль не был впечатлен; он даже совершил вылазку, во время которой захватил конвой с припасами. Около 5 апреля был предпринят общий штурм с целью захвата моста. Дю Геклен, как обычно, был впереди. Но наступившая ночь положила конец штурму.

Вскоре после этого в лагерь осаждающих прибыл маршал Бусико с посланием от дофина к Дю Геклену. Новый приказ предписывал немедленно занять Мант и Мёлан. Столкнувшись с растущей угрозой со стороны короля Наварры, чья армия, как мы узнаем, под командованием капталя де Бюша уже находилась в Пуату, дофин Карл решил конфисковать земли Карла Злого за измену, как это было предусмотрено феодальным правом. Если вассал восстает против своего сюзерена, последний отбирает его фьеф. Было ли в этом случае открытое восстание? Этот вопрос является спорным и обсуждаемым. В любом случае, дофин, почувствовав угрозу, решил взять на себя инициативу и обеспечить контроль над двумя наваррскими городами Мантом и Мёланом, которые вполне могли быть использованы для блокады речного сообщения и поставок между Парижем и Руаном. Необходимо было действовать быстро, до прибытия армии капталя де Бюша.

Исполняя приказ, Дю Геклен провел операцию по захвату Манта молниеносно, используя в более широком масштабе старую уловку, которая когда-то позволила ему захватить замок Фужер. Примчавшись из Рольбуаза, который находился всего в нескольких километрах, с сотней человек, он устроил засаду утром в воскресенье 7 апреля прямо перед главными воротами Манта. Пять или шесть бретонцев, спрятавших оружие под широкими плащами виноградарей, подошли с повозкой к подъемному мосту, остальные затаились в кустарнике чуть дальше. Разводной мост опустился, чтобы пропустить повозку в город; лже-виноградари достали оружие, ворвались в ворота и захватили управление подъемным мостом. Они подали сигнал сидевшим в засаде, и в тот же миг сотня или около того солдат во главе с Дю Гекленом устремилась к воротам, захватила стены, убивая или обращая в бегство малочисленный гарнизон, застигнутый врасплох. Так повествует Кювелье. Фруассар приводит несколько иную версию использованной уловки, но с идентичным результатом.

Однако оба сходятся в одном ― в городе начались грабежи и убийства. Горожане в панике прыгали со стен во рвы и бежали через Сену в Мёлан, пытались укрыться в церквях, преследуемые солдатами, которые были опьянены местью буржуа, отказавшим им в доступе в город несколькими днями ранее, и были в ярости от того, что им еще не заплатили. По словам Кювелье, женщин и детей не щадили:

Вы бы видели, как женщины целуют своих детей,

В городе плач и крики, жуткая суматоха,

А те, кто смог сбежать из Манта

Бежали с криком по полям: "Боже, помоги нам…".

Захватчики начали усиленно грабить.

Кювелье, чтобы спасти репутацию своего героя, утверждает, что Дю Геклен пытался остановить резню и грабежи, но было поздно. Тем не менее, он приписал ему угрожающие высказывания в адрес горожан, предоставив им следующий выбор ― либо вы принимаете дофина, герцога Нормандии, как своего господина, либо вы покинете город, оставив все свое имущество, потому что я не смогу удержать своих людей:

Не берите с собой ни драгоценностей, ни денег,

И ответь мне поскорее,

Ибо французы и бретонцы скоро захотят

Разграбить ваши блага, зависть распирает их.

Согласно Фруассару отношение Дю Геклена к горожанам было более жестоким. Он сам участвовал в грабежах, ходил по городу и выкрикивал свой боевой клич:

...а мессир Бертран и его войска скакали на полном скаку по городу, крича «Сент-Ив! Геклен! Смерть наваррцам». Они разграбили дома тех, кто им подвернулся под руку и взяли в плен тех, кого захотели. Еще несколько человек было убито.

Эта версия подтверждается тем, что дофин вскоре после этого приписал Дю Геклену имущество некоторых горожан, которое он захватил. Обе версии показывают недовольство бретонцев горожанами, в частности, буржуа и духовенством. Это отношение к ним постоянно проявлялось на протяжении всей карьеры Дю Геклена.

Растущее влияние городов при посредничестве купцов, юристов и налоговых агентов вызывало враждебную реакцию со стороны жителей сельской местности, которые видели, как богатство концентрируется в городском мире. Мелкий сеньор в своем поместье так же, как и крестьянин, страдал от этого. В то время как доходы землевладельцев снижались в зависимости от роста цен, город богател за счет торговли. Буржуазия строила особняки, демонстрировала все более дорогую и экстравагантную моду, распространяла свое господство на соседние деревни и скупала землю. В городе также проживало высшее духовенство, епископы, каноники и богатые буржуа, чья роскошь уже вызывала яростные нападки со стороны религиозных реформаторов. По совпадению, знаменитый Джон Уиклиф, выступавший против богатства церкви, родился в тот же год, что и Дю Геклен, недалеко от Ричмонда, и умер через четыре года спустя после него. Его идей было достаточно, чтобы вызвать народные движения, которые будоражили общество, особенно сельское.

Взаимное недоверие и вражда между городскими и сельскими жителями получили большое развитие в следующем столетии, но и во второй половине XIV века они проявлялись неоднократно. Беды того времени также привели к тому, что города стали казаться относительно привилегированными местами, защищенными своими стенами. Это чувство должно было усилиться во время правления Карла V благодаря целенаправленной политике правительства на оставления сельской местности вооруженным бандам и увод населения в города. Городские жители давно презирали хамов-крестьян. "Крестьяне, приехавшие в город на рынок, попадали в мир, который был если не враждебным, то, по крайней мере, безжалостным к ним и поэтому они находясь в городе постоянно испытывали чувство страха", — пишет Жак Россио в книге Histoire de la France urbaine (История городской Франции). Россио приводит несколько показательных фактов: термин "masure", который на Западе использовался для обозначения крестьянских домов, стал использоваться для обозначения городских развалин; растущие земельные владения, все еще ограниченные непосредственной периферией городов, превратили крестьян в издольщиков и поденщиков, с которыми землевладельцы-буржуа обращались очень жестоко; увеличился разрыв между оптовой ценой, выплачиваемой крестьянину, и розничной ценой, выгодной для торговца. Агрессивность сельского населения иногда прорывалась наружу: Восставшие в Форезе крестьяне в 1420–1430 годах, провозгласили, что хотят убивать не только священников и дворян, но и купцов и знатных людей городов.

Дю Геклен разделял эту враждебность к горожанам. Как бы он ни стремился защитить крестьянство, среди которого он завоевал прочную популярность, он был суров по отношению к городским жителям, которыми он обращался без всякой жалости при любой возможности, с разной степенью жестокости, в зависимости от обстоятельств и его настроения в тот момент. В Манте же два фактора заставили его не проявлять снисходительность: поскольку не выплатили жалованье его войскам, он считал, что не обязан удерживать своих людей от грабежа; кроме того, жители Манта проявляли симпатии к наваррцам; в городе проживал Карл Злой, и в городе находились некоторые из его близких друзей из ненавистных Дю Гекленом "надменных чучел" — казначей Жак Ле Престрель, бальи Регно де Пари, а также такие богатые люди, как Жан де Анкур и Жан Дубле. Судьба Манта способствовала печальной репутации бретонцев как грабителей, настолько, что эти два термина стали синонимами во второй половине XIV века. Хронист Гийом де Сент-Андре рассказывает, что их также называли "pourceaux" (свиньи), подчеркивая их сходство.

Захват Мёлана

Оставался еще Мёлан, расположенный менее чем в пятнадцати километрах вверх по течению от Манта. Некоторые мантские горожане укрылись там и знали, что их ожидает в случае падения города. Дю Геклен, покинул Мант, оставив его под охраной Гуго де Шалона и Эвена Шарруэля и переправился с двумя сотнями человек на правый берег Сены. На этот раз застать врасплох хорошо укрепленный город было уже невозможно, нужен был штурм. И Дю Геклен повел своих людей на штурм с топором в руках по приставной лестнице. Но осажденные, подстегиваемые отчаянием, энергично оборонялись. Они отталкивали лестницы, бросали камни и стреляли ядрами из пушек. Одно из них едва не убило Дю Геклена в утро атаки, когда он осматривал оборонительные сооружения разъезжая на своем черном коне. Но вскоре город был атакован и с левого берега, по которому прибыли Бодуэн д'Аннекен и его арбалетчики, Жан де Бетенкур и Жан де Ла Ривьер. После этого защитники оставили городские стены и отступили в замок. Дю Геклен и его бретонцы вошли в город и повторили эксцессы Манта: грабежи, убийства и изнасилования, во главе которых стоял Бертран. Фруассар говорит об «этих бретонцах, которые захватили ворота и стали кричать: "Сент-Ив! Геклен!" и начали убивать и резать этих людей, которые все были в смятении и пытались бежать и спастись, каждый как мог». И Кювелье подтверждает это:

Доблестный Бертран был впереди,

Он разрубил топором ворота Мёлана,

С ним были его отчаянные бретонцы.

Войдя в Мёлан, с копьями в руках,

Под крики "Геклен, Монжуа — королю Франции!".

У французов, были такие лица,

Что те, кто их видел, опасались смерти…

Город Мёлан был опустошен,

Его хорошо и усердно разграбили, а мужчин пленили.

Однако замок все еще держался. Бретонцы и французы ворвавшись в город, оказались у стен огромной квадратной крепости XII века, где укрылись защитники. Препятствие было грозным. Дю Геклен призвал коменданта замка к капитуляции. Тот с вершины башни ответил: "Клянусь святым Омером, прежде чем войти в эту башню, ты должен научиться высоко прыгать".

На самом деле, старые нормандские башни XII века оставались, благодаря своей колоссальной массе, неприступными оборонительными сооружениями. Как штурмовать такие сооружения, высота которых иногда превышала тридцать метров, толщина стен была от четырех до шести метров, ни одно отверстие в стенах не располагалось ниже десяти метров от земли и было слишком узким, чтобы через него мог пролезть человек? Немногие сохранившиеся замки дают представление о сложности поставленной задачи: тридцатисемиметровая крепость в Лоше, крепости в Фалезе, Монтришаре, Божанси и Монткуке. Мы не знаем размеров замка Мёлана, но уверенность его коменданта указывает на то, что они должны были быть значительными. В этих условиях бесполезно было думать о штурмовых лестницах, а чтобы разрушить стены такой толщины, потребовалось бы много времени. Изнурение гарнизона голодом также заняло бы многие дни, взломать ворота было невозможно, так как подъемный мост был поднят. Оставалось только одно решение, когда местность позволяла это сделать, что и произошло в данном случае — подкоп. Саперы приступили к работе, незаметно удаляя землю; они прорыли галерею под стенами, подперев свод бревнами, как рассказывает Кювелье:

Так много они выкопали, знаю это без лжи,

Земля была вывезена, а галерея прокопана,

А те, кто были в замке, ничего не узнали,

Что под стенами, на которых они находились.

Из-под фундамента вынута земля,

И лишь крепкие стойки поддерживают его,

Отличные балки, прочные и тяжелые, заставляли их стоять.

Именно тогда из Парижа прибыл дофин. Он присутствовал при земляных работах и был оскорблен осажденными, которые не имели ни малейшего представления о том, что происходит у них под ногами. Самоуверенность привела их гибели. Доведя терпение Дю Геклена до предела, им больше не на что надеяться. Когда подкоп был готов, бретонцу сообщили: "Господин, когда ты захочешь, мы можем обрушить эту башню". Ответ Дю Геклена был громким и ясным:

Что ж, — сказал Бертран, — это меня радует;

Поскольку те, кто там находятся, не хотят сдаваться,

Вполне естественно, что они должны умереть.

Тогда подпорки подожгли и потолок галереи обрушился, увлекая за собой половину башни. Оставшиеся в живых защитники были были отправлены в Париж и немедленно казнены. Что касается замка Рольбуаз, Кювелье рассказывает, что он также был захвачен и начались работы по его разрушению.

Теперь долина Сены вниз по течению от Парижа была более или менее свободна. Однако все еще существовала некоторая опасность со стороны Вернона, где проживала королева Бланка, вдова короля Филиппа VI Валуа и сестра Карла Злого. Именно для того, чтобы покончить с этой угрозой, дофин Карл предпринял поход вниз по Сене. По пути он заставил жителей Манта присягнуть ему на верность, а бретонцев уйти из города. Затем он отправился в свой замок Гуле, недалеко от Вернона, где благодаря посредничеству наваррского перебежчика, рыцаря Фрикампа, он получил заверения от Бланки в нейтралитете.

Король Карл V и Дю Геклен

Дю Геклен, сопровождавший дофина из Понтуаза, находился с ним в замке Гуле, когда в Лондоне было официально объявлено о смерти Иоанна Доброго. Новость пришла с большой задержкой, возможно, из-за довольно неясных обстоятельств смерти короля, болезни или в результате драки. Иоанн умер в ночь с 8 на 9 апреля. Известие о его смерти достигло Парижа только 16 апреля, а замка Гуле — 17-го. Двадцатисемилетний дофин Карл стал королем Франции Карлом V.

Судьба Дю Геклена отныне была неотделима от этого человека. История справедливо связала их, сделав одной из тех знаменитых пар, как Дагоберт ― Св. Элигий, Людовик VI ― аббат Сугерий, Генрих IV ― герцог Сюлли или Людовик XIII ― кардинал Ришелье. Дуэт Карл V ― Дю Геклен был связан с отвоеванием Франции у англичан в течение шестнадцати лет, которые им оставалось прожить, поскольку они умерли в течение двух месяцев один за другим. И все же мы не можем представить себе двух более разных людей. Мы упоминали Карла много раз, и не всегда с положительной стороны. Молодой человек рос в особенно трудных условиях, что одновременно ускорило его взросление и закалило его осторожный характер.

Репутация этого короля, прозванного "Мудрым", во многом обязана портрету, созданному его приближенными, юристами и финансистами, советам которых он следовал и которые работали на его величие. Филипп де Мезьер, Рауль де Пресль и Николя Оресме изобразили его в лестных выражениях, а Кристина Пизанская еще больше идеализировала его образ. Взойдя на трон после двух рыцарственных королей, царствование которых было отмечено военными катастрофами, Креси и Пуатье, этот король-бюрократ и ученый, который исправил ситуацию, скомпрометированную его рыцарственными и недальновидными предшественниками, должен был воспользоваться значительным капиталом симпатий в условиях административной монархии и буржуазной республики. Мишле несколько сожалел об отсутствии романтического духа у этого короля с его "маленькой приземленной мудростью", но, в целом, он считал его лучшим государем Столетней войны. Сегодня у нас имеется больше сведений о нем. Представление, которое можно составить о Карле V, основывается на четырех основных моментах, которых достаточно, чтобы сделать его антитезой Дю Геклена — физическая слабость, огромная интеллектуальная культура, притворство и преданность.

"Обломок на троне после двух колоссов", — так было сказано о нем. Карл V страдал хроническим отеком правой руки, неспособной держать меч; на левой руке была незаживающая фистула; король был настолько болезненный, что поговаривали о медленном действии яда, подсыпанным ему во времена регентства Карлом Злым. Карл был уверен в своей скорой смерти и, действительно, в сорок четыре года он скончался от болезни сердца. Дю Геклен стал правой рукой этого больного короля. Бретонец, коренастый колосс с железным здоровьем, соблазнял своей жизненной силой и поражал принца, неспособного из-за своей немощи выдержать вес доспехов.

"В этом неполноценном теле, — пишет Эмиль Ж. Леонард в Les Premiers Valois (Первых Валуа) — был умело культивируемый высокий интеллект". Карл V был интеллектуалом. Кристина Пизанская уверяет нас, что Карл хорошо понимал латынь "грамотно, без необходимости объяснять ему", был хорошим оратором, любил читать книги по истории и праву, а также романы и сочинения по астрологии, переводы античных и средневековых авторов (Аристотель, Овидий, Сенека, Вегеций, Петрарка и др.) и трактаты по экономике и политологии (Traité des monnaies (Трактат о деньгах) Николя Оресме, Vieil Pèlerin et le Songe du Verger (Сон старого пилигрима в саду) Филиппа де Мезьера, Traité de la puissance ecclésiastique et séculière (Трактат о церковном и светском могуществе) Рауля де Преслеса). Один французский монарх был королем священников, а этот — королем ученых, и он был счастьем для Франции получившей "короля, исполненного мудрости", несущего "в своем благородном сердце великую любовь к истинной науке".

Карл был человеком, который мог управлять собой, прежде всего, в области политики. Несомненно, состояние здоровья заставляло его держать себя в руках, что не позволяло ему бегать за женщинами так же, как много путешествовать и участвовать в сражениях. Но эти воздержания позволили этому калеке стать великим королем-тружеником. Неграмотный Дю Геклен, нашел в Карле V господина, который внушал ему уважение и восхищение, доверие и преданность. Эти два человека прекрасно дополняли друг друга: исполнитель был лишь рукой, покорной, дисциплинированной, послушной инициативам господина, обладающего обширными знаниями. Это была взаимодополняемость без соперничества.

На самом деле, имела место не только взаимодополняемость, но и соучастие. То, чего Дю Геклен добивался благодаря инстинкту, Карл V делал с помощью продуманной тактики. Интуиция первого присоединилась к мудрости второго. Оба они дистанцировались от условностей рыцарских войн и феодальных отношений. Для бретонца военная хитрость была так же важна, как и отчаянная доблесть. Для короля забота о политической эффективности превалировала над уважением к соглашениям и даже договорам. Неисполнение договора в Бретиньи и конфискация Манта и Мёлана на сомнительных основаниях — лишь две иллюстрации методов нового государя, чья честность и откровенность не были его главными достоинствами. "Король Карл был не только мудр, но и коварен", — пишет Фруассар. И даже его поклонница Кристина Пизанская признает вероломство своего героя, о чем свидетельствуют ее слова: "Обстоятельства делают вещи хорошими или плохими, можно быть вероломным так, что это будет добродетелью, и так, что это будет пороком".

Для доброй Кристины вероломство короля, очевидно, являлось добродетелью. Не являлся ли этот государь образцом благочестия, в высшей степени покорным своему духовнику и капеллану? Духовником Карла был Пьер де Вилье, доминиканец, доктор теологии, из епархии Труа, однофамилец бывшего капитана Понторсона. Замеченный королем за свои проповеднические таланты, он исполнял свою должность при нем в течение двенадцати лет, с 1364 по 1376 год, и получил от короля множество подтверждений его привязанности и благодарности: епископство в Невер в 1373 году, епископство в Труа в 1376 году, возведение в дворянство его брата Николя де Вилье со всеми его потомками по мужской и женской линии, дарение рукописей в библиотеку якобинского монастыря Труа, и все это "за внимание к добрым и похвальным услугам, которые оказал нам наш исповедник"; он также сделал его одним из своих душеприказчиков.

Если верить сведениям об усердии короля в исповеди — по словам Кристины Пизанской, раз в неделю, — можно предположить, что Пьер де Вилье оказал значительное влияние на Карла V. Строгая набожность короля может только укрепить это мнение. Каждый год Карл V прочитывал Библию полностью; его милостыня была щедрой, особенно во время войны, чтобы добиться победы; он перенял опыт у Людовика Святого и сам раздавал милостыню бедным и целовал им руки. Он также роскошно украсил свои капеллы, особенно ту, что в Лувре, и ту, что в отеле Сен-Поль. Он основал монастырь целестинцев в Манте, капеллу из шести каноников в своем замке Вивье-ан-Бри и еще одну из девяти каноников в Венсене.

После ухода Пьера де Вилье в 1376 году Карл V взял в качестве своего духовника Мориса де Куланжа, доминиканца из епархии Осер, доктора теологии и папского пенитенциария, присутствовавшего во время визита императора Карла IV в Париж. Этот новый духовник повсюду сопровождал короля и как утверждает Кристина Пизанская, "очень прилежно исповедовал угрызения совести короля".

Карлу V также повезло, что среди членов его капеллы были выдающиеся богословы и литераторы. В начале правления у него был капеллан, Сильвестр де Серволе, возможно, родственник знаменитого Архипресвитера, по-видимому, обладавшего не только религиозными, но и военными талантами (он был послан в ноябре 1364 года для захвата и охраны Пон-де-л'Арк). Среди капелланов было несколько знаменитостей, таких как Николя Оресме, доктор теологии, великий магистр Наваррского колледжа, каноник Сент-Шапель, декан Руана, епископ Лизье и автор многочисленных трактатов в духе оккамизма; Жан Корбишон, августинец, который перевел для короля Des propriétés des choses (Сущность вещей), энциклопедический труд английского кордельера Гланвила; Жан Гулен, кармелит Гасе де Винь, каноник Реймса, Шартра и Сент-Шапель, страстный охотник и автор Roman des oiseaulx (Романа о птица).

Дю Геклен, как мы уже говорили, был не очень религиозным человеком. Конечно, он был верующим — а кто не был верующим в то время? Он довольствовался простыми церковными обрядами, но был неравнодушен к проявлениям благочестия принцами, к которым его уже приучил Карл де Блуа.

Его привязанность и уважение к Карлу V также усилились благодаря новому развитию понятия священности королевской власти, намеренному возвеличиванию королевской функции и усложнению придворного церемониала. Стараниями королевских юристов, престиж монархии существенно возрос. В 1380 году епископ Арраса заявил: "Король, наш государь, обладает не только мирской, но и божественной властью, потому что он помазан и дарует благодеяния в царствование". Правление Карла V стало решающим этапом в возвеличивании религиозно-сверхъестественной роли монарха: титул "Христианнейший" отныне был закреплен за королем Франции, и, по его просьбе, группа священнослужителей провела поиск в архивах, чтобы выявить все признаки сверхъестественного происхождения королевской власти. Результаты были подробно изложены в семи томах, в частности в Traité du sacre (Трактате о коронации), составленном в 1372 году кармелитом Жаном Голейном по просьбе государя. Королевское помазание приравнивалось с вхождением в священнический сан, и оно сразу же избавляло от всех грехов. Эта настойчивость, как отметил Марк Блох, может быть объяснена как набожным характером короля, так и необходимостью восстановить престиж монархии, которая пережила очень серьезный кризис во время пленения Иоанна Доброго.

Дю Геклен почти не имел дел с последним. Напротив, он хорошо знал нового короля, который уже несколько раз смог оценить его по достоинству. В среду 17 апреля 1364 года в замке Гуле в Нормандии Карл V начал свое правление, и Дю Геклен уже был рядом с ним и одним из первых, кто приветствовал его титулом короля. Чтобы вознаградить бретонца за его последние успехи, Карл присвоил ему титул камергера, разумеется, чисто почетный, но обычно предназначенный для знатных вельмож или людей, живущих рядом с королем. Этим решением Карл показал свое намерение приблизить к своей персоне военачальника, который к этому времени уже был одарен должностями суверенного капитана в бальяжах Кан и Котантен, генерал-капитана в Нормандии, генерал-капитана в провинции Руан и за рекой Сеной и в бальяже Шартр, а также лейтенанта короля в землях между реками Луарой и Сеной.

Через несколько дней, 24 апреля, Дю Геклен получил имущество нескольких горожан Манта, захваченное во время нападения на город, а 26 апреля Карл V приказал выплатить ему вознаграждение в размере 1.400 ливров в золотых монетах. Не были забыты и соратники Бертрана: Жан Ле Бутейлер, оруженосец из Доля, получил имущество Жака Ле Престреля, наваррца, заключенного в темницу Мёлана; Эвен Шарруэль и Эрве де Жуш получили имущество другого наваррца из Манта, Гийома Бероута; такие же награды получили Лион дю Валь, Люка де Милешат и Оливье де Поркон из Сен-Мало. Король погасил задолженность по жалованью и долги перед своими войсками за счет горожан Манта и Мёлана. Преданность Дю Геклена и его бретонцев новому королю стала еще более непоколебимой.

Прибытие капталя де Бюша

Карлу V эти верные бретонцы были очень нужны. Пока он ездил в Париж, чтобы организовать похороны своего отца, 5 мая в Сен-Дени, а затем в Реймс на коронацию, капталь де Бюш высадился в Шербуре и начал собирать армию от имени Карла Злого. Дю Геклен, лейтенант короля в Нормандии, отправился в Руан и стал набирать войска для борьбы с этой угрозой.

Жан де Грайи, капталь де Бюш был серьезным противником. Этот тридцатитрехлетний гасконец, красивый, культурный, большой любитель охоты и рыцарских сказаний, был одним из главных сеньоров Аквитании. Получив свое имя от одного из своих владений, капталата Бюш, к югу от Аркашона, он был тесно связан со знаменитым родом графов Фуа. Как внук Гастона I де Фуа через свою мать Бланку де Фуа, он являлся кузеном знаменитого Гастона Феба, графа Фуа; через свою бабушку он был в родстве с Робертом д'Артуа, а через свою жену, сестру Арно Аманье д'Альбре, он был связан с этим великим родом Аквитании. За его плечами уже была долгая и бурная история военных походов, которые он вел самостоятельно, не заботясь о вассальных связях. Он защищал Дофине при Мо, сражался вместе с Черным принцем при Пуатье, участвовал в крестовом походе в Пруссии, воевал на стороне короля Арагона, а затем поступил на службу к королю Наварры, который хорошо ему платил за это: шесть тысяч флоринов единовременно, ежегодная рента в тысячу экю и земли. Он был в прекрасных отношениях с Черным принцем, который ценил его охотничьи навыки, и его часто видели при дворе в Бордо. Став Рыцарем Подвязки, он женился на Джейн Саффолк. Позже он проявил свою независимость: Карл V предложил ему сеньорию Немур, чтобы привлечь его на свою сторону; он принес королю оммаж, а затем отказался от него, чтобы вернуться на сторону Черного принца. Капитан а затем коннетабль Гиени, Жан де Грайи закончил свою жизнь весьма плачевно: плененный в 1371 году у замка Субиз, он умер в парижской тюрьме Тампль в 1376 году.

Хороший капитан, Жан де Грайи участвовал в войнах по своему призванию. Когда он высадился в Шербуре в начале мая, он действовал от имени короля Наварры с одобрения герцога Аквитанского, который, будучи официально в мире с королем Франции, позволил многим гасконским сеньорам поступить на службу к капталю. Он немедленно разослал всем наваррским гарнизонам приказ собраться в Эврё, центре нормандских владений Карла Злого. Епископ Авранша Роберт Порте и аббат Шербура Гийом объехали весь Котантен и Нижнюю Нормандию, чтобы активизировать вербовку. Роберт Порте даже отправил гонцов в Бретань, этот неисчерпаемый резервуар наемников на все случаи жизни, чтобы набрать солдат. В Нормандии реакция местных сеньоров была довольно нерешительной; поражения короля Наваррского поколебали уверенность его сторонников, и даже семья д'Аркур, традиционно выступавшая против Валуа, на этот раз была на стороне короля.

Тем не менее, капталю де Бюшу удалось собрать около 1.500 человек. По отдельности они были хорошими бойцами, но эта армия была очень неоднородной и представляла собой сборище английских, гасконских, нормандских, бретонских и наваррских отрядов. Во главе их стояли люди с известными именами, если не сказать респектабельными. Там был Бастард де Марей, со своими девятью оруженосцами и восемью слугами, получавший от короля Наварры пенсию почти в 1000 экю в год. На стороне Карла Злого выступили также некоторые каталонские, наваррские и гасконские капитаны компаний, скорее напоминавшие бандитов: Санчо Лопес, Лопес де Сен-Жюльен, Бодуэн де Болоз, Жан Гансель, Пьер д'Эгремон. К Жану де Грайи примкнули и бывшие солдаты короля Англии, которые четыре года терроризировали Нормандию: Джон Джуэл, Роберт Чеснел, заслуживший ужасную репутацию кулачного бойца в графстве Алансон, Роберт Серко, разорявший область Перш, и Жак Плантен, который десять лет грабил земли на границе Мэна и Анжу. Таким образом собралось много кандидатов в ад, но все они были полны решимости продлить свою разбойничью жизнь. Битва при Бриньи двумя годами ранее продемонстрировала военную ценность этих профессионалов, способных в момент сражения проявить сплоченность.

14 мая капталь де Бюш собрал свои войска между Паси, Эврё и Верноном, где он отобедал с королевой Бланкой, которая искренне поддерживала его, несмотря на заверения в нейтралитете, данные Карлу V несколькими днями ранее. Дю Геклен покинул Руан 11 мая, переправился через Сену у Пон-де-л'Арк и двинулся вверх по долине реки Эвр к Паси. Численно его армия была такой же, как у капталя, — 1500 человек, и вряд ли менее разнородной. Вокруг традиционного ядра из бретонцев были бургундцы, нормандцы, пикардийцы и гасконцы, в частности, сторонники сеньора Альбре, который находился в Париже вместе с Карлом V: Аманье де Поммьер, Берту д'Альбре, Петитон де Куртон, а также граф де Осер, виконт де Бомон, Луи де Шалон, сир Божэ, Ударт де Ренти.

Ни одна из армий не имела национальной основы; все воевали за сюзерена, за дело, за деньги, но не за страну. Это, однако, создавало подозрения и двусмысленность. Фруассар сообщает, что когда капталь узнал от английского герольда Фалькона, что в армии противника есть гасконцы, пришел в ярость, особенно потому, что люди сира Альбре были его соперниками. Но это обстоятельство только укрепило его решимость: "У мыса Сент-Антуан гасконцы будут противостоять гасконцам!" Другой гасконец предпочел отказаться от участия в компании, но при неясных обстоятельствах и по неясным причинам. В армии Дю Геклена служил знаменитый Арно де Серволе, Архипресвитер. Его поведение было очень подозрительным. Накануне битвы он отправил герольда к капталю де Бюшу, с какими намерениями — неизвестно. Капталь, подозрительно относившийся к своему соотечественнику, отказался его принять: "Архипресвитер настолько коварен, — сказал он, — что если он посылает к нам герольда, то только потому, что хочет посмотреть, насколько мы сильны, а это может нам очень навредить. Мне нет никакого дела до его посланий". Но в утро битвы, когда войска были развернуты, Архипресвитер решил уехать, попросив своих людей остаться и сражаться. Это было весьма странным поведением, о котором Фруассар сообщает следующее:

Как только Архипресвитер увидел, что противостоящие армии решили сразиться, он решил уехать, но сказал своим людям и тому, кто нес его знамя: "Я приказываю вам и повелеваю, чтобы вы оставались и ждали конца дня; я ухожу и не вернусь, ибо я не могу ни сражаться, ни противостоять кому-либо из рыцарей, с той стороны; и если вас спросят обо мне, ответьте так тем, кто будет спрашивать". Поэтому он отправился в путь только с одним из своих оруженосцев и снова переправился через реку, оставив остальных разбираться друг с другом.

Его отсутствие было замечено только после битвы.

Трудно поверить, что у Архипресвитера были какие-то сомнения по поводу сражения с гасконцами. Командиры этих отрядов никогда не проявляли ни малейшего регионального патриотизма, что было бы бессмысленно при феодальной мозаике, которой в то время была Аквитания. Более того, в этом случае он отозвал бы всех своих людей и свое знамя. Мотив трусости исключен, остается расчет: в случае победы капталя он мог заявить, что не сражался против него; в случае победы Дю Геклена присутствие его знамени и его людей ставило его на сторону победителей. Это вполне вероятно, но хроники умалчивают об истинных мотивах Архипресвитера. Эта история ясно показывает доверие, царившее между командирами этих объединенных армий.

Подготовка к сражению

Сражение при Кошереле отнюдь не было импровизированным. Оно было даже исключением и образцом подготовки для того времени, за что оба капитана заслуживают всяческой похвалы. С наваррской стороны Жан де Грайи, который, очевидно, усвоил урок Пуатье, попытался повторить победоносную тактику Черного принца. Узнав о приближении Дю Геклена по долине реки Эвр и получив от герольдов информацию о составе вражеских сил, он расположил свою армию на хорошо выбранной выгодной позиции: на холме, господствующем над левым берегом Эвра, в шести километрах к северу от Паси, возле деревни Кошерель, где мост соединял Вернон и Эврё. Расположившись на равном расстоянии от трех наваррских опорных пунктов, Жан де Грайи мог при необходимости отступить туда, а также получить подкрепление: он послал гонца в Эврё с просьбой о 120 дополнительных солдатах. Примечательно то, с какой тщательностью обе стороны пытались узнать о передвижениях друг друга, чтобы определить свои собственные диспозиции. "В четверг утром, — говорит Фруассар, — наваррцы снялись с места и послали своих разведчиков вперед, чтобы узнать, новости о передвижении французов; а французы также послали своих, чтобы узнать, нет ли подобных новостей о наваррцах".

На рассвете в четверг 16 мая Жан де Грайи расставил свои войска: оставив сзади небольшую рощу, чтобы обезопасить свой тыл, он занял всю вершину холма, к востоку от долиы Эвра. По английскому обычаю, он приказал всем своим людям спешиться, а лошадей, повозки и слуг разместить в роще. Грайи разделил свои силы на три корпуса или "баталии", примерно по четыре-пять сотен человек в каждой, на небольшом расстоянии друг от друга, на вершине холма. Первая баталия была поручена Джону Джуэлу и состояла в основном из англичан; вторую баталию возглавил сам капталь, в ней были гасконцы и нормандцы, такие как Пьер де Саквиль и Гийом де Говиль; третью баталию возглавил Бастард де Марей, в ней были Санчо Лопес, наваррцы и гасконцы. Знамя капталя, место сбора его войск, было установлено посреди тернового куста, защищаемого шестьюдесятью латниками.

"Французская" армия прибыла на правый берег реки Эвр. Утром 16-го числа она продвинулась к Кошерелю, находясь в виду наваррцев. Затем командиры собрали совет, чтобы решить два деликатных вопроса: какой боевой клич использовать, и кто должен осуществлять общее командование? Эти две проблемы были связаны между собой, поскольку боевой клич должен был олицетворять главнокомандующего. Именно в утро битвы, в нескольких сотнях метров от противника, встает вопрос о том, кто будет командовать в этот день, что оставляло счастливчику мало времени на приготовления. То, что может показаться нам смесью игры и импровизации, на самом деле происходило от путаницы, которая все еще существовала между прерогативами по рождению и боевыми заслугами. В противостоящей армии напротив этот вопрос не возникал, так как капталь де Бюш был и самым крупным из собравшихся сеньором, и очень опытным военачальником. Но с французской стороны на верховное командование могли претендовать несколько человек, и дискуссия была долгой и жаркой, как сообщает Фруассар. Самым крупным сеньором был граф Жан де Шалон-Осер. "Граф де Осер, — сказали ему, — из всех присутствующих здесь господ вы владеете самым большим состоянием, богаты землей и имеете самое высокое происхождение — именно вы должны быть нашим командиром". Это замечание, переданное Фруассаром, показывает, до какой степени идея наследственности в военном деле укоренилась в дворянстве: молодой граф де Осер, для которого предстоящая битва была первой, и не имевший ни опыта и плана, считался естественным командиром, в силу своего происхождения, и можно только восхищаться наивностью этих воинов, которые спонтанно предлагают вверить судьбу битвы, а значит и свою собственную, в руки этого неофита! Поэтому они предложили боевой клич "Нотр-Дам, Осер!"

Это предложение, несомненно, было бы принято в другие времена. Но, в связи с эволюцией менталитета и началом профессионализации военного дела, граф Осера взял самоотвод и предложил выбрать вместо себя одного из опытных капитанов, имеющихся в армии:

Господа, — говорит за него Фруассар, — я очень благодарен за честь, которую вы мне хотите оказать; но так как в настоящее время я этого не хочу, ибо я еще слишком молод, чтобы нести такое большое бремя и такую честь; к тому же это первое сражение в котором мне предстоит участвовать, поэтому выберите другого, а не меня. Есть несколько хороших рыцарей, месье Бертран, месье Архипресвитер, месье магистр арбалетчиков, месье Луи де Шалон-Арле, месье Амье де Поммиер, месье Ударт де Ренти, которые не раз командовали большими отрядами и лучше меня знают, как следует управлять войсками.

Фруассар, кажется, указывает здесь на то, что выбор Дю Геклена не был самоочевидным. Обсуждение было долгим: "Они переглянулись между собой и долго обсуждали, какой клич они будут кричать в этот день и под каким знаменем или вымпелом они будут атаковать". В итоге был выбран сир Бертран Дю Геклен, "как лучший рыцарь среди присутствующих, который сражался своей рукой, и который также лучше знал, как следует вести такие дела". Поэтому боевым кличем дня стало "Нотр-Дам, Геклен!"

С этого момента Бертран стал командовать с удивительной уверенностью и властностью. Он впервые командовал такой большой армией и впервые вел ее настоящую битву. Хотя численность подчинившихся ему войск может показаться небольшой, но среди них были знатные сеньоры и опытные капитаны. Его долгая служба в армии приучила Дю Геклена руководить людьми, и здесь он делал это естественным образом, прекрасно ориентируясь в обстоятельствах и на местности.

Дю Геклен разделил армию на три баталии и арьергард. Первая баталия, возглавляемая Дю Гекленом, состояла из бретонцев: Оливье, Эрве и Эона де Манни, Алена де Сен-Поля, Эсташа и Алена де Ла Уссе, Роберта де Сен-Пера, Гийома дю Халле, Оливье и Жана Фейронов, Сильвестра Буде; ей предстояло сражаться против капталя. Вторая баталия, которой предстояло биться с Джоном Джуэлем, состояла из французов, нормандцев и пикардийцев под командованием графа Осера с виконтом Бомоном, Бодуэном д'Аннекеном, Ударом де Ренти и Ангерраном де Эсденом. Третья баталия, которой суждено было встретиться с Бастардом де Марей состояла из бургундцев под предводительством Луи де Шалона с Жаном и Гуго де Вьенном, Ги де Трели. Особенностью диспозиции являлось наличие арьергарда, в котором были сгруппированы гасконцы. Предполагалось ли, что это будет резерв, который будет использоваться только в случае необходимости, как это стало практиковаться в некоторых армиях? Или гасконцам не доверяли? В хрониках об этом ничего не сказано. Фруассар заставляет их играть важную роль в битве, но поскольку он получил информацию о сражении при Кошереле от гасконского герольда, мы подозреваем, что его рассказ предвзят в их пользу.

Как и перед каждым сражением, Дю Геклен подбодрил своих людей короткой но энергичной речью. Кювелье вкладывает ему в уста следующие слова:

Сеньоры, — сказал Бертран, — не имеют сердца ягнят;

Если найдется трус, сомневающийся в своем копье,

Я даю ему разрешение вернуться домой;

Ибо я знаю, что скоро мы пойдем в бой с англичанами.

И если найдутся таковые, старые или молодые,

Кто побежит, клянусь Богом, сотворившим Авеля!

Я повешу его за шею.

Такая речь полностью соответствует человеку, который имел привычку угрожать потенциальным беглецам смертью. С другой стороны, гораздо труднее принять за подлинную, проповедь, которую Кювелье приписывает Дю Геклену вскоре после прохождения Пон-де-л'Арк:

Бертран, проезжая перед рядами, от всего сердца

Сказал им: "Дети Мои, имейте чувство.

И уверенность, в том что приобретете

Славу на святых небесах;

Ибо к тому, кто принимает смерть за своего господина в бою,

Бог будет милостив и одарит вечной благодатью;

Ибо сражаться надо решительно,

Защищать свою землю: Катон учит нас этому.

Если кто-то из вас хоть на мгновение почувствует,

Что имеет на душе смертный грех, я очень прошу,

Признаться и раскаяться прямо сейчас;

Ибо Бог говорит, если Писание не лжет,

Что за одного грешника умрет больше сотни.

Это слова монаха, а не капитана, и упоминание Катона вряд ли подходит Дю Геклену, чей недостаток культуры печально известен. Кювелье пытается здесь узаконить войну, которую вел Карл V против короля Наварры, апеллируя к концепции справедливой войны, разработанной теологами: это оборонительная война, против агрессора, который вторгся на чужую территорию. Эта концепция была разработана и распространена королевскими юристами во время правления Карла V, после 1364 года, и именно их аргументы Кювелье принимает здесь, добавляя:

Бог и его закон, который мы чтим

Поможет нам, без сомнения.

Что касается Катона, цитируемого в поддержку своих утверждений, то речь идет о Дионисии Катоне, чьи Disticha de moribus (Моральные дистихи), написанные при Диоклетиане, были переложены на французский Жаном Ле Февром в конце XIV века. Несомненно, Кювелье знал их именно в таком виде, что делает речь, которую он приписывает Дю Геклену, еще более невероятной. Целю этого является просто усиление аргументации за службу королю Франции, пропагандистом которой являелся хронист. "С нами Бог": формула старая. Но настойчивость Кювелье здесь удивительна и почти создает атмосферу крестового похода: те, кто погибает на службе у своего законного господина, попадут в рай. По словам Кювелье, Дю Геклен призывает своих людей исповедоваться, и они массово делают это:

Когда воины услышали, что Бертран говорит,

Они сказали друг другу: "Клянусь тебе без лжи,

Если бы Бертран не был абсолютно уверен.

Что мы должны победить коварных англичан,

Он бы так не говорил. Пойдем и исповедуемся

Перед лицом смерти, чтобы очиститься,

Ибо с Бертраном мы умрем или воскреснем.

Так пошли воины в большом числе, чтобы исповедоваться

Прямо к кордельерам, которые были недалеко оттуда,

В Пон-де-л'Арк; там они исповедались по порядку,

И ушли оттуда исповеданными и раскаявшимся,

С желанием бороться и победить.

И еще немного дальше:

Хорошее отпущение получили рыцари и сержанты,

Прямо в Пон-де-л'Арк, как я уже говорил.

Так что они были хорошо подготовлены, уверяю вас,

Жить или умереть под законом Иисуса.

Вполне вероятно, что некоторые воины воспользовались переходом в Пон-де-л'Арк, чтобы исповедаться и помолиться, поскольку там находится известный францисканский монастырь, и уверенность в том, что вскоре после этого им придется сражаться, несомненно, побудила некоторых сделать этот. Стремление Кювелье к эпическому усилению не менее очевидно. С одной стороны, речь идет о том, чтобы четко показать, на чьей стороне хорошие, те, кто "посвятил себя Богу великому", а с другой стороны, приблизиться к образцу всех воинских поэм. На пример в Chanson de Roland (Песни о Роланде), герои прибегают к общей исповеди перед битвой. Это намерение, которое постоянно лежит в основе повествования, иногда выражается прямо:

А сражалось одиннадцать сотен человек,

И самый незначительный из них, если нужно, стоил Роланта.

Однако стоит задуматься о степени преданности людей, которые следовали за Дю Гекленом, а Архипресвитер являлся неважным аналогом Турпина. Что касается Бертрана, нам не сообщают, что он сам исповедовался в грехах. Но из других документов мы знаем, что с ним был доминиканский монах из Динана, брат Ален, который вскоре последовал за ним в Испанию и был его личным духовником.

В любом случае, увещевания Дю Геклена, похоже, придали его войскам уверенность и боевой дух: "Мы умрем или будем жить с вами на поле боя", — кричали они ему. Неоспоримо, что, независимо от точного содержания его слов, которые, вероятно, были не так сильны, как приписывает ему Кювелье, бретонец был замечательным вдохновителем людей. Он хорошо их знал, он был из их среды, у него были слова и идеи, которые их трогали. А утром 16 мая он приказал им переправиться через Эвр у Кошереля и расположиться на лугу, у подножия холма, на вершине которого ожидала армия капталя де Бюша. Кавалеристы спешились и выстроились в плотный строй по команде Бертрана:

Пойдем в бой пешими!

Постройтесь в плотный строй;

Все эти ребята будут нашими до вечерни.

Кошерель, 16 мая 1364 года

Армии выстроились друг против друга, но ни одна не двигалась вперед, что свидетельствовало о самообладании и дисциплине, на которые, казалось бы, небыли способны воины Средневековья. Причина такой неподвижности очень проста: капталь де Бюш не хотел спускаться со своего холма, что привело бы к потере им преимущества местности, которую он так хорошо выбрал, а Дю Геклен не хотел заставлять своих людей подниматься вверх по склону, что поставило бы их в трудное положение. Поэтому каждый из них ждал нападения другого. Английские уроки Креси и Пуатье принесли свои плоды: все находились в пешем строю и в обороне.

Проходит утро. Под доспехами, нагретыми солнцем середины мая, жара становится невыносимой. Фруассар говорит: "Многие из французов очень плохо себя чувствовали и теряли сознание от великой жары, так как было уже около полудня. Все утро они ничего не ели и находились в доспехах. Поэтому они сильно нагрелись на солнце, которое жарило их вдвойне из-за того, что они были латах". Бойцы передавали фляги с вином, чтобы утолить жажду, и ожидание продолжалось. По словам хрониста, настал час none, то есть три часа дня. Люди находились в строю с рассвета, то есть уже около семи часов, и никто не двигался. Наверху холма капталь спрашивал себя:

Что нам делать, милорды? Скажите мне!

Посмотрите на наших врагов, они сомневаются.

Они не будут атаковать, это факт,

Если только мы сами не начнем атаку,

Ибо они не станут подниматься в гору.

Предполагаемая диспозиция армий в битве при Кошереле (16 мая 1364 года)

Его капитаны придерживались мнения, что нужно еще подождать: если мы спустимся с холма, то потеряем преимущество; у нас достаточно еды, чтобы продержаться два или три дня; зато они скоро почувствуют голод и будут вынуждены уйти. Действительно, стоявшие внизу французы стали ощущать голод. Дю Геклен анализирует ситуацию:

Сеньоры, — сказал Бертран, — вот, что я скажу:

Я понимаю, к чему клонят англичане:

Если они смогут, они уморят нас голодом.

Я вижу, что они первыми не начнут атаку,

И если мы атакуем вверх по склону, то проиграем;

Таким образом, мы тратим свое время впустую.

По словам Кювелье, Дю Геклен несколько наивно решил, послать герольда к капталю, чтобы попросить его спуститься и сразиться в более подходящем месте, или же решить этот день поединком только между предводителями. Бертран обратился к традициям рыцарской войны, которые требовали, чтобы место встречи было определено по общему согласию; этот способ успешно сработал при Эвране. Но тогда дело было между принцами. При Кошереле этот маневр вряд ли увенчался бы успехом: капталь был не настолько наивен, чтобы отдать свое преимущество руководствуясь рыцарскими принципами. Его ответ был ясен: я хозяин положения, и я буду сражаться, когда решу это сделать, тем более что я ожидаю скорого прибытия подкрепления:

Не стану скрывать, — сказал он, герольду.

Что я хорошо знаю Бертрана и его намерения;

Но я могу сказать, что когда придет время.

Битва между нами и его людьми состоится.

Я спущусь к нему, клянусь Богом, создавшим все!

И я это сделаю когда сам сочту нужным.

Но время еще не пришло, ибо скоро придет ко мне

Помощь, которую я жду, и которая мне не помешает.

Действительно, Людовик Наваррский, младший брат Карла Злого, направлялся к Кошерелю с тремя сотнями копий. Ситуация грозила стать критической для Дю Геклена и его людей:

Недалеко от Кошереля стояли французы на лугу,

Они проголодались, и от голода чувствовали ярость.

Несколько человек отправляют по окрестностям на поиски пищи, но они, видимо, находят на фермах только инструменты и привозят в лагерь много топоров. Затем в рассказе Кювелье появляются женщины, которые следуют за армией. Редко можно увидеть, как эти "garses", "ribaudes", "bachelettes", как их называет Кювелье, этот пестрый и многочисленный отряд служанок, кухарок и проституток, незаменимое дополнение к передвигающимся войскам, появляется в хронике. Эти женщины получали долю добычи и иногда активно участвовали в сражении. Хроники и chansons de geste сообщают только пристойные факты и, игнорируют их роль. Тем не менее Кювелье говорит, как эти женщины приносят воду из реки, чтобы освежить солдат, которые жарятся в своих доспехах, а Дю Геклен обещает им хорошую награду.

Вскоре, по словам Кювелье, капталь де Бюш в свою очередь послал к Бертрану герольда с предложением снабдить его продовольствием, если он решит отступить. Это предложение было немедленно отвергнуто вызовом в форме каламбура:

Я съем четверть кастала [говядины] Бюша,

И я думаю, что сегодня не будет чем другим закусить.

В нескольких случаях мы видим, как Дю Геклен прибегает к остротам, основанным на приземленном здравом смысле, который позже был присущ и Жанне д'Арк.

Как долго длилось противостояние? Кювелье говорит о двух днях, 15 и 16 мая; Фруассар ограничивает все события 16-м. По крайней мере, они оба согласны с тем, что именно уловка решила исход битвы, и слова, которые они приписывают Дю Геклену, весьма похожи. Здесь, в прозе Фруассара, приводится предложение, сделанное Бертраном своим капитанам:

Монсеньоры, — сказал он, — мы чувствуем, что наши враги очень жаждут с нами сразиться и имеют к этому большое желание. Однако, какими бы горячими они не были, они не спустятся со своей сильной позиции, если только не прибегнуть к плану, который я вам сейчас предложу. Мы сделаем приготовления, будто бы для отступления и будто мы не намереваемся сражаться в этот день (и в самом деле, наши люди сильно страдают от великой жары), и прикажем нашим слугам, обозничим, конюхам и прочим людям перейти мост и реку и отойти в наш лагерь. В то же время, сами мы будем держаться рядом с ними, внимательно следя за движениями наших врагов. Если они действительно захотят сразиться с нами, то спустятся с холма и последуют за нами на равнину. Если они будут действовать так, как я думаю, то, как только мы заметим их движение, мы должны будем быть в готовы развернуть наше оружие, и таким образом, окажемся по отношению к ним с благоприятном положении.

Поэтому капитаны и рыцари отдают приказ пересесть на коней и якобы начать отступление. Слуги и повозки начинают пересекать мост через Эвр, а солдаты следят за врагом, чтобы увидеть его реакцию. Капталь и его люди относятся к этому скептически. "Я никогда не слышал, чтобы Бертран отступал", — сказал Жан де Грайи, который почуял ловушку. Маневр был классическим, и не нужно было быть великим стратегом, чтобы угадать замысел бретонца. По словам Кювелье, двоюродный брат Бамборо, бывших жертвой Дю Геклена, и у которого поэтому были веские основания не доверять ему, находится в армии капталя и заявил:

Не верится мне, что разъяренный Бертран

Не развернется, если мы двинемся с места.

Но некоторые капитаны жаждали сражения. По словам Фруассара самым нетерпеливым был Джон Джоэл. «Монсеньор, монсеньор, давайте теперь смело спускаться. Разве теперь вы не видите, что французы бегут прочь?» «Ба, — ответил капталь, — они делают так только по злому умыслу — чтобы заставить нас спуститься». Но Джон Джоэл не мог больше терпеть: "Сен-Жорж! Вперед. Те, кто любят меня, пусть следуют за мной, ведь я иду в бой". И он устремляется вниз по холму, а за ним последовала его баталия. Капталь вынужден был последовать за ним, и вся армия спустилась вниз.

Это было тем, чего так долго ожидал Дю Геклен, и он сказал своему оруженосцу:

Тибо, давай раскинем наши сети,

Вот птицы, они летят прямо к нам.

Трубят трубы, армия Дю Геклена выполняет мгновенный разворот и под клич "Нотр-Дам, Геклен!" две тысячи пятьсот латников сталкиваются, и равнина Кошереля наполняется страшным грохотом метала и дикими криками. В сражении участвуют все: французские слуги бьются топорами, взятыми с окрестных ферм; женщины подбадривают сражающихся и забрасывают врагов камнями:

Женщины были их утешительницами,

Пока они сражались, те поливали их водой.

Потому что они не смели нарушить строй.

В тоже время женщины сослужили и другую службу,

Бросая большие и тяжелые камни,

В Англичан нанеся им большой ущерб,

Что, как говорят, вызвало у тех сильное смущение.

Между рыцарями и оруженосцами началась ожесточенная рукопашная схватка. Кажется, что английские лучники не смогли сыграть решающую роль. Поскольку на этот раз нападающими были англичане, и их лучники не могли быть столь же эффективными, как обычно, поскольку наступали их собственные войска. Дю Геклен бился, как лев, что было ему свойственно. С ним был Бертран Гойон, сын господина Матиньона, который нес его знамя, и Тибо дю Пон, оруженосец недюжинной силы, который орудовал топором, сносил головы и раскалывал шлемы. С другой стороны, Бастард де Марей, несмотря на многочисленные раны, сеял хаос в рядах французов.

Сражение долгое время оставалось нерешенным, пока в тылу армии капталя не появились двести латников во главе с Эсташем де Ла Уссе. Это был второй тактический прием Дю Геклена в битве при Кошереле, после имитации отступления. В какой момент Дю Геклен решился на этот прием, чтобы зайти противнику с тыла? Вероятно, до начала битвы, поскольку трудно представить, чтобы такой маневр планировался в разгар рукопашной схватки. Двести человек обошли несколько виноградников, говорит Кювелье, и напали на англичан с тыла. Этот эпизод подтверждается другими хрониками, такими как Continuateur de Nangis (Продолжатель Гийома де Нанжи) и Chronique des Valois (Хроника Валуа), в то время как Фруассар не упоминает о нем. Его информатор, гасконский герольд, приписывает все основные действия своим соотечественникам, как с одной, так и с другой стороны, но здесь он явно не прав.

Ла Уссе и его люди были бретонцами. Их неожиданное появление вызвало панику среди англо-наваррцев и послужило сигналом к разгрому. Рассказы о битве слишком противоречивы, чтобы определить, кто кого убил и кто кого пленил. Бастард де Марей погиб, защищая знамя капталя. Перед смертью он сам сразил Бодуэна д'Аннекена, мастера арбалетчиков. С французской стороны также погибли виконт де Бомон, Жан де Бетенкур и сеньор Вильекье.

Как обычно, захват в плен важных персон вызвал споры, учитывая выкупную стоимость этих пленников. Основные англо-наваррские командиры были взяты в плен: Жак Фруассар, секретарь короля Наварры, Бодуэн де Болоз, Пьер д'Эгремон, Жан Гансель, Лопес де Сен-Жюльен; Роберт Чеснел сдался рыцарю по имени Одри де Баллор; Джон Джоэл, смертельно раненный Оливье де Манни, стал предметом споров между бретонскими и нормандскими рыцарями. Что касается Жана де Грайи, капталя де Бюша, который сопротивлялся до последнего, то он являлся самым желанным объектом для захвата в плен. Кювелье рассказывает, как его теснил геркулесоподобный Тибо дю Пон и заставил сдаться Дю Геклену; на самом деле он отдает свой меч бретонскому оруженосцу Ролану Бодену.

Заключительные этапы сражения произошли между деревнями Жуи и Арденкур. Остатки наваррской армии бежали в Паси. Победители были настолько перегружены добычей и большим количеством пленных, что отказались от преследования. Победа была сокрушительной: тридцать или сорок убитых с французской стороны, семьсот-восемьсот, как говорили, с англо-наваррской стороны, и значительное количество пленных. Угроза со стороны армии Карла Злого была устранена. Сражение при Кошереле стало первым крупномасштабным подвигом Дю Геклена. Его уже знали и боялись, теперь он стал одним из лучших капитанов того времени, он фигурирует в многочисленных хрониках, в том числе в официальной Chronique des règnes de Jean II et de Charles V (Хронике правления Иоанна II и Карла V), написанной в Сен-Дени вскоре после этих событий. В ней рассказывается о подвиге "Бертрана дю Геклена, бретонского рыцаря, который был в Нормандии капитаном, служившим упомянутому герцогу Нормандии".

Слава Дю Геклена в данном случае вполне заслуженна. Он продемонстрировал несомненные таланты военачальника при Кошереле, что придало этому сражению определенную оригинальность для того времени. Мастерство бретонца было продемонстрировано во время долгого ожидания, которое предшествовало битве, его отказом вступать в бой со своими людьми в невыгодной ситуации. Его власть над войсками была очевидна: он знал, как поддержать боевой дух и сохранить доверие своих воинов. С тактической точки зрения, ложное отступление и разворот, хотя и не являются блестящими, тем не менее, демонстрируют общее видение и использование местности, что было необычно для того времени. Наконец, мужество и физическая сила довершили победу.

Вечером мертвых погрузили на телеги. Джон Джоэл, будучи тяжело раненым, вскоре умер в Верноне. Крестьяне из окрестных деревень принялись раздевать трупы. Пленных собрали всех вместе. Капталь де Бюш сам вынужден был забраться в телегу, полную трупов, под сарказм Бертрана: "Лучше быть пленным таким образом, чем неудачно женатым", — сказал он ему. Была ли это подлинная история или отсылка к телеге, в которую Говейн не хотел садиться, в Chevalier de la charrette (Рыцарь телеги) Кретьена де Труа? Невозможно сказать.

В то же время Дю Геклен отправил двух гонцов сообщить королю о победе: Тибо де Ла Ривьера, одного из своих бретонских оруженосцев, и бальи Тома Л'Алемана. Они принесли радостную весть Карлу V 18 мая в Суассоне. Государь, который готовился к своей коронации, возблагодарил небеса и щедро наградил этих двух людей. Эта новость стала хорошим предзнаменованием для начинающегося правления, и Дю Геклен с самого его начала оказался очень ценным слугой. Что касается побежденного Карла Злого, то он был извещен о своем несчастье в рекордно короткие сроки: 24 мая в Памплоне гонец сообщил ему печальную новость, проделав восемьсот километров за восемь дней, что является одним из самых выдающихся достижений Средневековья.

Глава IX.

Катастрофа при Оре (29 сентября 1364 года)

1364 год стал для Дю Геклена годом крайностей: после славы Кошереля — катастрофа при Оре. Но поражения не повлияли на его репутацию и уверенность в себе, как будто он был ответственен только за победы и жертвой судьбы при поражениях. В средневековой войне храбрость важнее успеха. Очень немногие рыцари и капитаны не переживали неудач, пленений и поражений, и их оценивали прежде всего по их поведению: судьба сражений была в руках Бога не меньше, чем в руках сражающихся. Именно в эпоху Возрождения идея "великого человека" в военном деле ассоциировалась с идеей постоянных побед. В Средние века хорошим рыцарем считался тот, кто умел как проигрывать, так и выигрывать, потому что война все еще оставалась игрой. В то время как образцовый рыцарь Роланд обрел славу через поражение, эпоха Возрождения предпочитала непобедимых Цезаря и Александра.

Карьера Дю Геклена иллюстрирует переход от рыцарских войн к современным военным действиям. Два века спустя его репутация не выдержала бы череды его неудач: четыре раза он побывал в плену, некоторые говорят даже пять. Но его современники считали это нормальными и даже славными событиями, поскольку он доминировал над своей судьбой благодаря храбрости и великодушию. Он сумел превратить свои несчастья в блестящие поступки. Будущие века воздадут ему должное за самую неясную и самую эффективную часть его работы: терпеливое отвоевание, место за местом, территорий, удерживаемых англичанами.

Эксплуатация победы

1364 год иллюстрирует оба аспекта. Мы только что увидели Дю Геклена как ответственного лидера, хорошего тактика, способного добиться решающей победы. Карл V, которому были присущи черты современного короля, был полностью удовлетворен. Возможно, он пожинал плоды кампании, начатой его отцом в Амьене еще в 1363 году, как предположил Раймон Казеллес. Ему оставалось только воспользоваться победой. И в первую очередь наградить победителя.

Он сделал это по-королевски. 20 мая король покинул Реймс и вернулся в Париж, куда вызвал Дю Геклена, который вернулся в Руан со своей армией и пленными. 27 мая в Сен-Дени Карл V передал бретонцу графство Лонгвиль. Подарок был ценным. Этот фьеф, центр которого находится к северо-западу от Руана, принадлежал знаменитому Вильгельму Маршалу, регенту Англии в начале XIII века. В 1305 году Филипп Красивый подарил его своему министру Ангеррану де Мариньи; конфискованный в 1314 году, он перешел к графам Эврё, а последним владельцем был брат Карла Злого, Филипп Наваррский, который умер в 1363 году. Доход от фьефа, вероятно, был значительным, поскольку владелец должен был служить королю с сорока воинами-латниками. Фьеф включал в себя множество деревень и весьма населенный город Монтивилье. Дю Геклен сразу же принес оммаж королю за этот фьеф, что сделало его графом, членом французской аристократии, прямым вассалом короля. Для хобгоблина из Ла Мотт-Брунса этот взлет был необычным.

Однако существовал ряд некоторых ограничений, как будто Карл V и его окружение не хотели вводить мелкого дворянина в ряды великих баронов. В документе, подписанном в Сен-Дени 27 мая, Дю Геклен должен был заранее согласиться отказаться от своего графства, если впоследствии король предложит ему земли равной стоимости в регионах Котентен и Авранш, как часть завоеваний, которые должны быть отобраны у короля Наварры. Или это было желание самого Дю Геклена, другие земли которого находились в районе Авранша и Понторсона? Это маловероятно. От титула графа Лонгвиля не так легко отказаться. Более того, другие оговорки, содержащиеся в том же документе, подтверждают, что нежелание исходило от короля и некоторых его советников: предусматривалось, что граф Танкарвиль и сеньор Белленкомбр, вассалы Лонгвиля, будут подвассальны непосредственно королю, чтобы избежать подчинения человеку такого низкого происхождения, как Дю Геклен. Кроме того, король отделил от графства город Монтивилье и его пригороды, которые должны были напрямую зависеть от королевского домена. Кроме того, Бертран должен был отказаться от Сен-Жам де Беврон, Кутанса и "всех других подарков, которые он [король] сделал нам, будь то пожизненно, по наследству или иным образом". Щедрость Карла V имела приделы.

Это было еще не все. Король потребовал, чтобы победитель при Кошереле отдал ему всех своих пленных в обмен на это хорошо урезанное графство: капталя де Бюша, Бодуэна де Болоза, Жана Ганселя, Пьера д'Эгремона, Лопеса де Сен-Жюльена, Пьера де Сакенвиля. Прощайте, прекрасные выкупы! Дю Геклен потерял колоссальное состояние, несколько десятков тысяч ливров. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить выкуп, который Годри де Баллор смог получить от английского авантюриста Роберта Чеснела, также захваченного в Кошереле: 12.000 флоринов, конь стоимостью 300 ливров, haquenée (ездовая кобыла) стоимостью 60 ливров, меч, кинжал и наконечник копья, изготовленные в Бордо. Капталь де Бюш был оставлен в плену; что касается нормандских сеньоров, которых король, герцог Нормандии, считал предателями, то они были обезглавлены в Руане в начале июня. Так было с Пьером де Сакенвилем и теми, кто был пленен во время начавшейся кампании.

Владение графством Лонгвиль должно было стать для Дю Геклена вечным источником беспокойства и расходов: Иоланда, вдова Филиппа Наваррского, претендовавшая на право пользования третью земель своего мужа, подала иск против Бертрана; дело было решено лишь двадцать лет спустя, через пять лет после смерти бретонца. Дю Геклен не имел возможности отправиться в свой замок Лонгвиль, который все еще находился в руках наваррцев. При ближайшем рассмотрении вознаграждение за победу при Кошереле оказалось не таким блестящим, как казалось. Дю Геклен был обманут: в обмен на своих пленников он получил титул, неприятности и ни гроша.

Новый король был прижимист на деньги, но не скупится на поздравления. 8 июня он торжественно въехал в Руан в сопровождении своих братьев, Людовика, герцога Анжуйского, и Филиппа, герцога Бургундского, а также своих кузенов, графов Алансонского, д'Этамп и д'Э. Он приехал, чтобы забрать своих пленников, и вновь похвалил Дю Геклена. В то же время планировался следующий этап кампании. Речь шла о том, чтобы воспользоваться успехом при Кошереле и отобрать у короля Наварры то, что осталось у него в Нормандии. Люди Дю Геклена, которые опустошали область Пэи де Ко в ожидании новых сражений, также должны были принять в этом участие. Chronique normande (Нормандская хроника) сообщает о нанесенном "ужасном ущербе" и уточняет, что король просит "монсеньера Бертрана де Клайкена, графа Лонгвиля, вывести бретонцев из Пэи де Ко".

Был составлен план кампании, который выявил четкий стратегический замысел: изолировать Шербур, место высадки наваррцев, отвоевав у них места в регионе Котентен, в частности Валонь. Эта задача была возложена на Дю Геклена, в то время как две другие армии пытались захватить опорные пункты Карла Злого в Босе, во главе с герцогом Бургундским, и в графстве Эврё, с Жаном де Ла Ривьером. Дю Геклен покинул Руан 12 июня и направился на запад. 21-го числа он был в Кане, захватив мимоходом Берне. 8 июля Карантан пал в свою очередь, взятый Оливье де Манни или Гийомом дю Мерле.

Взятие Валони

Валонь была хорошо защищена. Укрепленный замок защищал город, и гарнизон был полон решимости сопротивляться, тем более, что он не ожидал никакой помощи: незадолго до этого туда прибыли беженцы после стычки с авангардом Дю Геклена,

И сказали: быстро прячьтесь в убежище,

Вот идет дьявол с сердцем змеиным!

Бертран де Геклен, который в плен не берет.

Имея такую лестную репутацию бретонец отправился к подножию крепостных стен и тщетно попытался добиться сдачи города путем переговоров. Началась осада. Дю Геклен привез из Сен-Ло шесть камнеметных машин, которые, по словам Кювелье, "бросали огромные камни" в надежде разрушить стены города. Осажденные организовали наблюдение: часовой на самой высокой башне предупреждал гарнизон, стуча по тазику, когда видел, что машины готовы бросать камни. Затем все прятались в укрытия; матрасы, одеяла и солома были разложены в уязвимых местах, чтобы смягчить удар. Осажденные даже насмехались над французами: после каждого удара они вытирали стену белой тканью, как бы показывая, что камни наносят им столько же вреда, сколько птичий помет:

Белой материей, годной для подарков,

Они терли стены, издавая громкий смех.

Бертран был в ярости, говорит Кювелье. Уязвленный до глубины души, он вызвал команду землекопов, но тщетно. Под замок нельзя было подкопаться, потому что он был построен на скале. Бертрану тем более не терпелось покончить с этим, потому что он только что узнал, что граф Монфор начал осаду Оре, единственного порта остававшегося в руках Карла де Блуа на южном побережье Бретани, и он хотел пойти и разблокировать его. После этого осада Валони велась с новой силой.

С вершины крепостной стены командир гарнизона Уильям де Ла Хэй предложил обычную сделку: 300.000 флоринов и наша жизнь, и мы оставим замок вам. Лично подошедший к подножию стены Дю Геклен ответил, что если придется, он готов провести здесь зиму:

У нас есть хорошие дома для проживания;

Есть запас хлеба и легкого вина,

И мясо тоже, которое мы засолим,

И дрова для отопления этой зимой.

А потом летом, я все равно возьму замок,

И вас всех повешу, посмотрим как вы повеселитесь.

Обиженный тем, что над ним посмеялись, победитель при Кошереле, показав свой гнев, добавил: "Я привезу двенадцать машин, которые остались в Нормандии; у вас есть три дня, чтобы сдаться, после этого вам больше не дадут ни одного шанса". Уильям де Ла Хэй после обсуждения со своими капитанами решил, что лучше согласиться. Гарнизону было позволено уйти с сохранением жизни, забрав с собой все, что можно.

Однако трагический инцидент испортил капитуляцию. Когда осажденные вышли из замка, чтобы сдать ключи и уйти в Шербур и Сен-Север, их встретил издевательский смех и сарказм. Восемь рыцарей гарнизона, имена которых неизвестны, униженные этими оскорблениями, укрылись в замке и закрыли ворота, решив защищаться до смерти. В других обстоятельствах Дю Геклен мог бы восхититься их мужеством. Но когда он спешил, ему было не до беспричинного героизма. Ошеломленный и разъяренный, он подошел в воротам,

А потом сказал громко: — Откройте ворота, откройте ворота!

Они взошли на крепостные стены и посмотрели на него.

И сказали Бертрану: — Мессир, уходите!

Вы слишком много обманывали нас, насмехались и издевались,

В этом замке никто не сдастся живым.

И сказал им Бертран: — Конечно, негодяи, вы лжете!

Я буду ужинать там сегодня вечером и молиться.

Штурм был начат немедленно. Восемь человек против нескольких сотен героически сопротивлялись, пуская стрелы и бросая камни, что еще раз доказывает превосходство обороны. Но их быстро одолели, так как со всех сторон приставили к стенам лестницы. Кювелье приводит яркое сравнение: нападающие карабкались на стены, как кошки на чердак. Они взломали ворота замка и захватили обороняющихся, которых Дю Геклен тут же приказал обезглавить во дворе как "предателей". Этот поступок говорит не в его пользу; в порыве гнева Бертран был безжалостен.

Следующей целью был Сен-Север-ле-Виконт, но источники довольно неопределенно отзываются об военных операциях во второй половине июля. Валонь пала 10-го числа, Дю Геклен там оставил своего брата Гийома и двинулся дальше. Фруассар предполагает, что он, вероятно, по просьбе короля, направился чтобы присоединиться к брату последнего, герцогу Филиппу Смелому, в район Шартра, где тот атаковал наваррские укрепления. Кювелье не упоминает об этой экспедиции, но говорит о нападении Бертрана на город "Alaune", где, как говорят, находились Хьюго Калвли и другие английские рутьеры. Однако в районе Шартра есть город под названием Аллонн, и Кювелье, похоже, уверен в своих словах: "город назывался Alaune, без лжи", — утверждает он. Кроме того, другие источники сообщают о взятии Эшаффура в районе Аржантана, что подтверждает движение Бертрана на юго-восток из Котантена. Удивительно читать вскоре после этого, что он намеревался взять Сен-Север, к югу от Шербура; некоторые хронисты утверждают, что именно в Нормандии до него дошло послание от Карла де Блуа.

В любом случае, захват "Alaune" дает повод упомянуть еще один любопытный эпизода. Дю Геклен спросил совета у Пьера Ле Ду, который, предположительно, был капитаном Карантана, как взять монастырь, где укрылся Калвли, и получил ответ — взять монастырь штурмом, выкрикивая боевой клич "Геклен", которого было бы достаточно, чтобы напугать врага. Бертран, однако, предпочел старый добрый способ с подкопом.

Возвращение в Бретань

В конце осады послы Карла де Блуа привезли Дю Геклену послание с просьбой прийти на помощь. Бертран не колебался. Помимо привязанности к Карлу де Блуа, перспектива сражения с армией Жана де Монфора, несомненно, привлекала его больше, чем монотонная осадная война, которую он вел в регионе Котантена. Однако существовала одна проблема: будучи лейтенантом короля в Нормандии, он не мог покинуть свой пост без согласия государя; а из-за официального мира с Англией он не мог действовать как представитель Карла V против армии, которая по сути была английской. По этой причине он без особого труда добился освобождения от звания лейтенанта. Король, который уже искал соглашения с Карлом Злым, теперь был менее озабочен отвоеванием нормандских земель и дал Дю Геклену свободу. Это также позволило королю прекратить выплату жалованья бретонцам, и эта экономия, несомненно, повлияла на его решение.

Поэтому 15 сентября Бертран вошел в Бретань. На его стороне была сотня бретонцев, а также граф Осер и его сын, граф Жоиньи, а также Людовик де Шалон, которые сражались с ним в Нормандии. Отряд отправился на соединение с Карлом де Блуа в Жослен, где он собирал свои силы. Экспедиция должна была разблокировать Оре, который находился в осаде армией Жана де Монфора и его английских союзников. Хронист Ален Бушар в своей Grandes Chroniques de Bretagne (Большой хронике Бретани), написанной в 1514 году, утверждает, что Карл V даже послал Карлу де Блуа подкрепление в тысячу копий:

Мессир Карл де Блуа написал королю Карлу Пятому, царствовавшему тогда и ставшему новым королем, что он просит прислать ему людей до тысячи копий, что король ему и предоставил, поручив командование мессиру Бертрану де Геклену, который находился в Нормандии и вел войну с королем Наварры, и который отправился в Бретань поддержать Карла де Блуа, которого он считал своим природным господином, и в этом он думал, что поступает хорошо.

Это утверждение, несомненно, ошибочно. Карл V, конечно, не имел в своем распоряжении тысячи копий для ведения войны в Бретани в то время. Более того, Ален Бушар, как и Фруассар, помещает встречу Дю Геклена и Карла де Блуа в Нант, тогда как за несколько дней до этого Карл находился в Гингаме. Кювелье здесь более правдоподобен, и, несомненно, именно в Жослене была сосредоточена его армия.

С другой стороны, все хронисты сообщают, что именно герцогиня Жанна де Пентьевр вновь призвала своего мужа к военным действиям. Все знали, что Карл находится там только благодаря настойчивости своей супруги. С другой стороны, соперники, похоже, не спешили. Несмотря на провал переговоров в Пуатье в начале года, Жан де Монфор и Карл де Блуа бездействовали до лета. Только в июле Монфор начал набирать войска в Бретани, Англии и английской Аквитании. В частности, он обратился за помощью к коннетаблю Гиени Джону Чандосу, который был бесценен своими военными качествами и, по словам Фруассара, был в восторге от этого приключения: "Когда мессир Джон Чандос увидел, что его так ласково просит граф Монфор, он рассказал об этом своему господину, принцу Уэльскому, чтобы узнать, что нужно делать. Принц ответил, что он может ехать без всякого сомнения, так как французы уже выступили против упомянутого графа помогая господину Карлу де Блуа, и что он дает ему добро. Узнав об этом, упомянутый сэр Джон Чандос был очень рад, и испытал большое облегчение, и попросил нескольких рыцарей и оруженосцев из герцогства Аквитанского". Он прибыл в Бретань с 200 копьями и таким же количеством лучников.

План Жана де Монфора состоял в том, чтобы взять под контроль южное побережье Бретани, вокруг Ванна, его любимой резиденции. Захватив замки Сусиньо и Ла Рош-Перио, он осадил Оре в августе 1364 года. Овладение этим портом имело важное значение и угрожало окружающей стране. Жан де Монфор блокировал его с моря кораблями и окружил своей армией со стороны суши. По самые разным оценкам он располагал армией численностью около трех тысяч пятисот человек, в то время как Карл де Блуа сосредоточил в Жослене около четырех тысяч.

Около 20 сентября, по совету Чандоса, Жан де Монфор попытался окончательно достичь примирения, возможно, чтобы успокоить свою совесть. Он послал герольда в Жослен с предложением, которое повторяло договор в Ланд д'Эвран — давайте разделим герцогство на две части. Карл де Блуа, который в то время, очевидно, был болен, согласился. В сорок пять лет он как никогда тосковал по покою монастыря и боялся подвергнуть свою душу опасности, снова начав войну. Он говорит своим капитанам:

Итак, сеньоры, — сказал он, — мы готовы к войне,

Но мне очень неприятно, что мы ссоримся,

И что такие хорошие люди, каких я вижу перед собой.

Умрут за меня, за грех, которого мы так боимся.

Но грозная Жанна, его супруга, однозначно отказалась от мирного договора. Что касается капитанов, то они интерпретировали шаг Монфора как признак страха и слабости: поэтому, говорили они, для Карла настал момент воспользоваться этим. Дю Геклен был одним из самых ярых сторонников войны. Кювелье придает ему слова, одновременно твердые и презрительные по отношению к Монфору:

Сеньоры, — сказал Бертран, — я предлагаю,

Если будет на то ваша воля, послать графу весточку.

Чтобы он покинул Оре, чей замок хорош,

Это наследство Карла, и если мы найдем его там.

Через четыре дня мы сразимся с ним там.

Пусть он едет в Монфор, это его достояние,

Он принадлежал его отцу, как и его предкам.

И все согласились. Карл де Блуа мог только следовать военной лихорадке своего окружения. Через несколько дней армия двинулась на юг. В Оре осажденный гарнизон, у которого начали заканчиваться запасы продовольствия, узнал о приближении помощи и добился от Жана де Монфора перемирия и поставок, пообещав сдаться на следующий день после дня Св. Михаила, если к ним не прибудет подкрепление.

27 сентября армия Карла де Блуа находилась в аббатстве Ланво, примерно в 15 км к северу от Оре. Она провел ночь в окрестностях и возобновил свой марш на следующее утро. Около полудня она прибыла на равнину к северу от Оре, между деревнями Плунере и Кермадио, и поспешно построила временное укрепление.

Подготовка и планы боевых действий

Англо-бретонцы находились на другом берегу реки на плато с видом на залив. Согласно симпатизирующей ему хронике Гийома де Сент-Андре, Жан де Монфор снова предложил своему сопернику мир на основе Эвранского договора, но безрезультатно. По словам Кювелье, который, напротив, был настроен враждебно к Монфору, он хотел бы атаковать немедленно, переправившись через залив во время отлива, но Оливье де Клиссон и Роберт Ноллис посоветовали ему отказаться от этих поспешных действий в рискованных условиях — пересечь залив перед лицом врага, чтобы атаковать его укрепленный лагерь. И снова, как и при Кошереле, оборонительная тактика преобладала над атакующей. Каждый укреплял свою позицию, и никто не хотел нападать первым. По мнению Кювелье, Оливье де Клиссон являлся мудрым защитником оборонительной тактики:

Сир, — говорит Оливье, — не спешите выступать;

Человек, у которого нет меры, действует поспешно. […]

Наш враг в своем лагере хорошо защищен,

Было бы грубой ошибкой нападать на него там,

Мы должны подождать, пока они выйдут.

С другой стороны, поскольку они только что прибыли,

Если мы нападем на них, они скажут

Что мы застали их во время отдыха.

Это был забавный и противоречивый аргумент, в котором, с одной стороны, присутствует реализм, а с другой — дух рыцарства. Мы не должны нападать, потому что окажемся в невыгодной ситуации, и в то же время нас обвинят в том, что мы воспользовались отдыхом врагов, а значит, приобрели несправедливое превосходство! Этот Оливье де Клиссон, который давал такие хорошие советы, был сыном Оливье III де Клиссона, который был обезглавлен в 1343 году по приказу короля и который до сих пор продолжал мстить за своего отца, сражаясь на стороне англичан. Он сменит Дю Геклена на посту коннетабля Франции в 1380 году. Поэтому в интересах Кювелье было дать ему прекрасную роль и благородные слова, поскольку, когда он писал свою Chronique, Оливье был всесильным военачальником французской армии. Поэтому мы не обязаны верить автору на слово, когда он приписывает ему эту речь, которая продолжается рассуждением о преимуществе меньшей численности, но лучшей организации:

Лучше иметь мало людей в хорошем состоянии

Когда они действуют из преданности, как верный любовник,

Чем многих, кто занимается грабежом,

И никогда не соглашайтесь атаковать, ведь их так много,

Некоторые идут позади, некоторые впереди.

Я хочу надеяться, клянусь Богом Отцом Всемогущим,

Что их все еще не более двух тысячи бойцов…

Не является ли это простой адаптацией комментария о военном искусстве в De regimine principum (Об правлении государей) Эгидия Римского, переведенного Анри де Гаучи: "Aucune foiz avient que po de genz, quant ils sont sages et avisez, vainquent et surmontent mout de genz, plus par le sens qu'ils ont que par la force qu'ils ont" (Нельзя верить тем кто утверждает, что победить можно доверившись своим чувствам и порыву а не имеющейся у него силе.)? Поэтому англо-бретонцы решили оставить инициативу нападения за франко-бретонцами.

Вторая половина дня 28 сентября уже подходила к концу, а никто не двигался с места. Сир Бомануар пытался возобновить переговоры, тщетно курсируя туда-сюда между двумя армиями. Карл де Блуа оставался непреклонным; с другой стороны, Джон Чандос, возможно, по указанию Черного принца, прервал переговоры, не позволив Бомануару встретиться с Монфором. Казалось, что обе стороны были намерены решить спор раз и навсегда, убив претендента с другой стороны. Ход сражения подтвердает это предположение.

Ближе к вечеру Бомануар добился перемирия до восхода солнца на следующее утро. Каждая из сторон занялась, распределением задач на следующий день. У англо-бретонцев главнокомандующим был Джон Чандос. Его опыт и престиж делали его очевидным лидером. "Мессир Джон Чандос, который был капитаном и присматривал за всеми кто поддерживал Жана де Монфора, — рассказывает Фруассар, — принял принцип оборонительной тактики предоставив наступать врагам:

Пусть французы нападут на нас и начнут бой,

Давайте удерживать свои позиции,

Ибо мы часто видели, говорю без колебаний,

Тот, кто нападает первым, попадает в беду.

Это рассказ Кювелье об оборонительной тактике. Джон Чандос разбил свои силы на четыре баталии, каждая из которых насчитывала около пятисот человек: первую возглавил Роберт Ноллис, вторую — Оливье де Клиссон, третью — он сам и Жан де Монфор, который, таким образом, находился под его непосредственной защитой. Четвертой был арьергард, или резерв, который он доверил Хьюго Калвли. Сначала Калвли очень не хотел командовать арьергардом: эта роль не казалась ему очень славной, и, вероятно, у него будет меньше возможностей собирать хорошие уловы пленных. Чандос объяснил ему, что на самом деле его роль будет крайне важной, поскольку он должен будет следить за ходом сражения и приходить на подкрепление к тем баталиям, которые начнут ослабевать, чтобы восстановить ряды.

Мессир Хьюго, — говорит за него Фруассар, — вы будете в арьергарде, под вашим началом будет пятьсот бойцов, и вы будете держаться сзади и ни за что не сдвинетесь с места, если не увидите необходимости, что наши баталии дрогнули или стали отступать; а там, где вы увидите, что они дрогнут или отступают, вы будете подкреплять и поддерживать их — лучшего подвига вы сегодня не совершите.

Инструкции выданные Чандосом показывают заметное улучшение тактического мышления по сравнению с ранними сражениями Столетней войны. Замысел и маневрирование играют теперь гораздо более важную роль. Чандосу пришлось назначить Калвли главным в арьергарде: "Вы должны сделать это или я должен сделать это; посмотрим, что лучше". В этой армии, все еще отмеченной феодальным менталитетом, командир должен был убедить своих капитанов, которые сохраняли свою независимость. Дисциплина не была установлена в одночасье с этими лидерами группы, которые привыкли вести себя как дикари. Например, Архипресвитер покинул армию накануне сражения при Кошереле. Однако Калвли в конце концов согласился возглавить арьергард. Наконец, Чандос решил, что все будут сражаться пешими: теперь это был обычный метод. Более того, в качестве меры предосторожности, именно двоюродный брат Жана де Монфора должен был носить герцогский знак отличия с горностаем — опасная честь для бедного человека, который знал, что это будет смертельная схватка с обеих сторон. По словам Жана де Сен-Поля, это решение было принято на основании текста пророчества Мерлина о том, что тот, кто наденет горностай в великой битве, будет побежден. На самом деле, подобные уловки были довольно распространены в Средние века.

Перейдем к франко-бретонцам. Проблема командования, похоже, не была четко решена. Похоже, что лидера не было, и это стало одной из главных причин неудачи. Теоретически во главе армии стоял Карл де Блуа. Посредственность его военных навыков была хорошо известна. Он, несомненно, осознавал это и обращался за советом к окружавшим его опытным военачальникам, главным из которых был Дю Геклен, недавно одержавший победу при Кошереле. Так, Фруассар пишет: "Мессир Карл де Блуа, по совету монсеньера Бертрана Дю Геклена, который был одним из великих вождей и которого очень хвалили и которому верили бароны Бретани, упорядочил свои баталии".

Поэтому Дю Геклен должен был стать главным советником Карла. Но как далеко простирались его полномочия? Условия сильно отличались от условий при Кошереле. Там он был официальным представителем короля, носил звание лейтенанта и, кроме того, был избран советом своих капитанов. При Оре такое решение принято не было. Толпа знатных бретонских сеньоров, вероятно, не намерена была подчиняться приказам мелкого, выскочки-хобгоблина, каким бы он ни был графом де Лонгвиль. Здесь присутствовали все великие имена провинциальной аристократии: Роган, Ре, Рье, Леон, Авогур, Динан, Рошфор, Турнемин, Малестро, дю Пон, Кинтен, Комбур, Ансени. Если Чандос, ветеран Креси, главное действующее лицо Пуатье, коннетабль Гиени и рыцарь Подвязки, с трудом подчинил себе такого капитана, как Калвли, то трудно представить себе Дю Геклена, отдающего приказы этим знатным персонам. Несомненно, его признавали как компетентного профессионала и спрашивали его мнение, но решения принимались коллективно, можно сказать, негласно, и во время сражения ощущался явный недостаток организации. Последовавшее поражение объясняется некомпетентностью этих знатных воинов-любителей, особенно тех, кто находится в арьергарде, которые явно, в отличие от Калвли, не понимали своей роли.

Положение казалась достаточно простым: франко-бретонцы имели численное преимущество двое против одного. В каждой из их четырех баталий было около тысячи человек. Первая, возглавляемая Дю Гекленом, состояла из его сторонников и мелких бретонских дворян; вторая — под командованием графов Осера и Жуаньи; третью возглавлял сам Карл де Блуа с виконтом Роганом и несколькими другими известными сеньорами. В арьергарде находились сеньоры Ре, Рье, Турнемин, Кинтен, Комбур и Рошфор. Этот резервный корпус, роль которого могла бы стать решающей, не имел единого лидера и поэтому не получил точных указаний. В результате он оставался бездействующим, никто не знал, когда и где вмешаться в сражение. Был согласован очень простой план: на следующее утро, до восхода солнца, армия должна была пересечь залив, чтобы развернуться на плато лицом к противнику и вступить в бой. С четырьмя тысячами против двух тысяч это не должно быть слишком большой проблемой. Карл де Блуа был уверен в себе. Он обошел весь лагерь, уверяя каждого и показывая, что он уверен в себе и в правоте своего дела. Следующий день был воскресеньем, и, более того, днем Св. Михаила. Архангел являлся одним из любимых заступников Карла, наряду с Св. Иво.

Однако в армии были и такие, кто считал, что в воскресенье воевать нельзя; старый обычай Божьего перемирия запрещал это делать, хотя уже давно нарушался. Ходили и другие тревожные слухи: гороскопы были неблагоприятными; в личном календаре Дю Геклена Тифен, как говорят, отметила 29 сентября как неудачный день (если эта история и была правдой, у нее не было шансов изменить настроение Бертрана). Наконец, личный врач Карла де Блуа, Мишель де Сен-Месмин, также советовал не вступать в бой на следующий день. На эти мрачные предчувствия Карл де Блуа ответил, по словам свидетеля на суде по его канонизации: "Чем оставить мой народ, к которому я испытываю такую жалость, в тисках таких страданий и мук, я предпочитаю оставить его на волю случая, на волю Божью, и я хочу сражаться, чтобы защитить его".

Ночь с 28 на 29 сентября была волнительной. Дозорные из обоих лагерей рискнули подойти слишком близко к лагерю врага, и произошла перепалка. На мгновение во французском лагере подумали, что это нападение. Затем все успокоилось, но почти никто не спал. Пробуждение было очень ранним: нужно было успеть снарядиться и пересечь реку до восхода солнца. По словам Фруассара, а это очень вероятно, в это Михайловское воскресенье воины посетили мессу, и многие исповедовались:

Когда наступило утро воскресенья, все в его [армии] отправились в путь, оделись и вооружились. Было отслужено несколько месс в честь сира Карла де Блуа, а желающие исповедаться были причащены. Так же поступили и те, кто принадлежал к лагерю графа Монфора. И немного не дождавшись восхода солнца, они сошлись каждый в своей баталии, как и накануне.

Затем франко-бретонцы отправились на противоположный берег под довольными взглядами англо-бретонцев. И снова необычное зрелище: если бы они захотели, войска Чандоса могли бы атаковать армию Карла на марше, во время сложной переправы через залив и довольно крутого подъема на плато. У последней не было бы шансов спастись. Вместо этого англо-бретонцы дождались окончания движения французов и дали всем время занять свои места. "Зрелище было впечатляющим", — говорит Фруассар, который был очень хорошо осведомлен о ходе битвы при Оре, рассказы о которой он собрал с участников всего через несколько дней после события[24]. Поэтому мы, вероятно, можем доверять ему в этом обстоятельстве, когда он пишет, что "незадолго до 8 часов утра, обе армии выдвинулись одна против другой. Как я слышал от тех, кто это видел, то было весьма прекрасное зрелище".

Шесть часов утра. Это час восхода солнца 29 сентября, и первые лучи восходящего светила сверкали на шести тысячах плащей, доспехов и бацинетов, расположенных компактными группами на лугах на севере от Оре. Все двигались пешком; ряды стояли за знаменами, ощетинившись копьями и мечами, говорит Фруассар:

Французы находились в таком плотном строю, что между ними едва-ли можно было пробросить яблоко, чтобы оно не упало на шлем или на копье. Каждый воин держал свое копье перед собой по правую сторону, обрезав его до 5 футов длины, боевые топоры, острые, крепкие, из хорошей стали, с короткими рукоятками, находились у них на боку или висели на шее. Так они замечательно шли в пешем строю. Каждый сеньор находился в боевых рядах и был окружен своими людьми, его знамя или вымпел несли впереди него, и все хорошо знали, что им следует делать. С другой стороны, прекрасно выстроились и англичане.

— движение армии Карла де Блуа

Обе армии находились на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга. Бомануар возобновил свои попытки переговоров. Как только Чандос увидел его, он пошел ему навстречу, чтобы помешать ему напрямую поговорить с Жаном де Монфором, который мог быть склонен к примирению. "Во имя Господа, я прошу Вас, сэр Джон Чандос, чтобы мы смогли привести этих двух сеньоров к какому-нибудь соглашению, ведь будет очень жаль, если так много добрых мужей, что здесь присутствуют, будут убивать друг друга, поддерживая их споры»". Фруассар, который передает эти слова, заставляет Чандоса ответить: "Сеньор де Бомануар, я советую вам не предпринимать сегодня никаких попыток к миру, поскольку наши люди заявили, что если они смогут застать вас в своих рядах, то они вас убьют. Вы скажите сеньору Карлу де Блуа, что будь, что будет, но сеньор Жан де Монфор решился рискнуть дать сражения. Поэтому оставьте всякие мысли о мире или о перемирии, поскольку он решил либо стать сегодня герцогом Бретани, либо умереть на поле брани". После этого Чандос сообщил Жану де Монфору, что его соперник провозгласил себя единоличным герцогом Бретани, а Бомануар рассказал Карлу де Блуа то же самое о его сопернике. Поэтому Чандос взял на себя ответственность за срыв переговоров, будучи решительно настроенным на борьбу. На самом деле, если переговоры о мире, продолжавшиеся в течение года, не увенчались успехом, было бы удивительно, если бы соглашение было достигнуто между двумя армиями, готовыми наброситься друг на друга.

И так, трубы вструбили, как напоминает нам Кювелье, в начале каждой битвы. Его рассказ здесь в целом совпадает с рассказом Фруассара. С каждой стороны выступают три основные баталии: силы Дю Геклена против сил Роберта Ноллиса, силы Карла де Блуа против сил Чандоса и Монфора, силы графа Осера против сил Оливье де Клиссона. Перед англо-бретонцами находился строй из лучников, которые с двухсот метров пускали свой дождь стрел, но безрезультатно: франко-бретонцы образовали стену из щитов, о которые разбивались стрелы. Оставив луки, лучники отошли в сторону, чтобы встать в промежутках между баталиями, и достали свои тесаки.

Битва при Оре

Шесть баталий сошлись, и началась драка с обычным грохотом. Кличи "Святой Георгий!" с одной стороны; "Святой Ив!" с другой; "Бретань!" с обеих сразу. С франко-бретонской стороны, говорит нам Фруассар, латники держали мечи в руках, а топор висел у них на шее или на боку. Английские лучники и кутильеры (профессиональные солдата низкого ранга) пытались вырвать у них этот топор и который они тут же использовали. Бой шел яростный. "Было совершено множество славных подвигов, было много борьбы, многие были взяты в плен, и многие этого избежали", — пишет Фруассар, пораженный таким прекрасным зрелищем. Кювелье не менее восхищен: "Велика была битва и славный бой". Каждый из главных действующих лиц бился как дьявол, особенно хорошо владея топором, который, похоже, был главным оружием в битве при Оре. По словам Фруассара: "Там французы и бретонцы сражались на одной стороне очень доблестно и очень смело, с топорами, которые они носили и держали в руках".

Вот описание Карла де Блуа в рукопашной схватке с тем, кого он считает графом Монфором:

Карл де Блуа держа в руках стальной топор;

К бретонскому рыцарю подошел,

И размахнувшись по шлему его,

Обеими руками нанес удар, смело и гордо;

Удар был настолько силен,

Что его голова рыцаря к земле пригнулась.

И тогда Карл де Блуа схватил его за руку,

Борясь, они оступились и упали на землю.

И его люди пришли ему на помощь.

Напротив него сражался Чандос, старый лев пятидесяти лет: "Сэр Джон Чандос проявил себя более умелым, чем его противники. Ведь в одно и то же время он был и храбрым и твердым, обращая все свои силы на своих противников в бою, и в то же время мудрым и осторожным в совете, отдавая самые точные приказы". Вместе с ним был двадцатипятилетний граф де Монфор, которого он защищал и наставлял.

Здесь же находился Оливье де Клиссон,

он совершал чудеса своей секирой, благодаря которой он проникал и разрывал ряды врагов, так что никто не осмеливался к нему приближаться. Правда один раз его отвага вовлекла его в большую опасность, когда он проник слишком вперед в ряды полка графов Осера и Жуаньи, и он приложил много сил, чтобы выпутаться из этого положения. В этом деле он получил удар топора, который пробил забрало его шлема, и один его кусок проник ему в глаз, которого он впоследствии лишился. Однако, от этого на протяжении всего этого дня он не переставал быть менее доблестным рыцарем.

Далее снова фигурирует граф Осер, который "был хорошим рыцарем и вел себя очень достойно". Он тоже потерял глаз в бою: один латник вогнал меч в забрало его шлема в его левую глазницу. Ослепленный кровью, он попытался нанести ответный удар, но английский рыцарь окликнул его:

Остановитесь, граф д'Осер, Богом прошу,

Не позволяйте себя убить, сдавайтесь,

Иначе, вы будете мертвы, у вас нет выбора.

Затем граф отдал ему свой меч. Дю Геклен явно не оставался в стороне:

Бертран де Геклен там, на лугу,

Разил англичан стальным молотом.

Он забивал их, как мясник.

Когда он ударяет молотом, чтобы убить свинью.

В пылу сражения, отмечает Кювелье, он был словно пьян от ярости,

Бертран де Геклен, который так знаменит,

Был в схватке, как разъяренный зверь;

Он наносил удары англичанам, от которых те гибли;

Как, тот, кто убивает собак на дороге,

Он убивал их перед собой, с кличем "Богородица!".

Он весь был мокрый от крови и пота.

"Ayde Dieux[25], говорит он, аyde наша честь,

Если меня побьют, я больше не буду владыкой".

Все радостно рубили друг друга во имя Святого Иво, Святого Георгия, Богоматери и Бога Отца. Однако трудно составить общее представление о ходе сражения. Похоже, что поначалу франко-бретонцы имели преимущество, пользуясь своим численным превосходством. Баталия Джона Чандоса разваливалась под ударами и грозила совсем распасться, тем более что часть сил графа Осера присоединилась к силам Карла де Блуа. Но разумное вмешательство арьергарда Хьюго Калвли оказалось решающим. Когда одна из баталий проявляла признаки слабости, когда она грозило распасться или потерять свою сплоченность, Калвли со своими пятью сотнями человек вмешивался, чтобы укрепить ее, а затем шел на помощь другой. Фруассар четко объяснил эту тактику:

Там была, скажу я вам, тяжелая битва, большая и хорошая битва; и тем, кто был Монфором, с самого начала было очень тяжело. Но мессир Хьюго де Калвли, который был в резерве и у которого была хорошая баталия и хорошие люди, являлся на то место, где видел, что его люди машут руками, или готовы отступить, и давал отпор и усмирял врагов силой оружия. И этот хорошо помогало сражающимся; ибо как только он отводил войска назад, и видел, что помощь требуется другой баталии, он перебрасывал свою баталию в ту часть и подкреплял ее, так, как сказано выше.

Напротив, арьергард франко-бретонцев не использовался. Более того, последним не хватало сплоченности: "Однако, если будет позволено сказать всю правду об этой битве, они не держали линию и не соблюдали (как это казалось) свой боевой порядок по примеру англичан или же бретонцев партии Монфора". Через некоторое время в армии Карла де Блуа начались беспорядок, хаос и неразбериха. Знамена разлетелись, группы распались и потеряли связь друг с другом; они больше не могли поддерживать друг друга. Далее Фруассар снова сообщил о впечатлении от распада франко-бретонской армии:

По правде говоря, когда одна армия бывает разбита, то побежденные столь напуганы, что если упадет один, то трое следуют его примеру, а примеру этих трех — десять, а примеру десяти — десять по тридцать, и еще, если бегут десять, то они увлекут за собой и сотню. Так и случилось в битве при Оре. Эти сеньоры вновь и вновь выкрикивали свои боевые кличи, также как и их знаменосцы. На эти клики отвечали те, кто их слышал, но другие находились слишком далеко сзади и из-за огромной толпы не могли двигаться вперед.

Здесь мы наблюдаем одну из существенных деталей сражений Средневековья. Главной причиной победы являлось способность удерживать группу вместе в бою. При Оре англо-бретонцы, лучше организованные и поддерживаемые с тылу Калвли, сохранили свою сплоченность. Более того, маневр позволил им превратить успех в триумф. Кювелье отдал должное Хьюго Калвли, который с согласия Чандоса предпринял со своими пятью сотнями человек обходной маневр, чтобы напасть на французов с тыла, следуя по долине и прячась в зарослях. Люди Калвли были вооружены двуручными топорами и, что интересно, сняли свои поножи, чтобы им было легче передвигаться. Видимо обход, который они совершили пешком, был относительно длинным:

Хьюг де Калвли не терял времени;

Пятьсот человек приняли его командование;

Каждый из них держал топор, который крепко рубит.

По долине они совершили обход,

И поножи с общего согласия сняли.

Без которых которых они могли идти налегке.

Заросли были достаточно широкими и густыми,

И не были они замечены французами.

Эта баталия двигалась вверх по долине залива? Это спорно. Но факт остается фактом: отряд Калвли зашел в тыл баталии Карла де Блуа, которая и так уже была дезорганизована. Поражение франко-бретонцев стало тогда неизбежным. Баталия графа Осера, зажатая между баталиями Клиссона и Чандоса, была разбита: граф сдался в плен. Карл де Блуа и Жан де Монфор оказались в центре событий. Двоюродный брат последнего, носивший герцогский горностай, был убит, и Карл на некоторое время возомнил себя герцогом Бретани. Но очень быстро кольцо вокруг него стало сжиматься; Фруассар уверяет нас, что рядом с ним находится его внебрачный сын Жан де Блуа. Несомненно, имеет место путаница: мог ли благочестивый Карл иметь внебрачного сына? Историки, принявшие его сторону, в частности, Ла Бордери, отвергают априори и без лишних слов, эту "абсурдную и абсолютно ложную историю". Карл де Блуа был окружен, его знамя сбито; раненый, растерзанный, он упал на землю. Никто не просил его сдаться, потому что, как говорит Фруассар, англичане накануне решили его убить. Посыпались удары топоров и мечей; один солдат схватил шлем Карла, поднял его, освободил шею и вонзил свой кинжал, который вышел в пятнадцати сантиметрах за головой. Доминиканец из Нанта, Жоффруа Рабин, свидетельствовавший на процессе канонизации сказал, что он был там — что кажется странным — и что он слышал, как Ккарл кричал, умирая: "Ha, Domine Deus!"

С этого момента сражение больше не имела смысла. Это была давка. Только небольшая группа вокруг Дю Геклена продолжала сопротивление. Там происходила настоящая бойня, и туда же направился Джон Чандос. На мгновение Бертран был сбит с ног, но ему помогли Ла Уссэ и Шарль де Динан, которые, по словам Кювелье, раскололи череп шурина Чандоса. Клиссон и Бомануар также находились там. Один за другим спутники Бертрана падали от ударов англичан:

Монах Бетюн сбит с ног,

И у Юона де Жюгона вытекли мозги.

Известие о смерти Карла де Блуа усилило ярость Дю Геклена. Джон Чандос, который хотел захватить его в плен, воодушевил своих людей. Бретонец, окруженный и повергнутый, в конце концов сдался оруженосцу Чандоса. Оливье де Клиссон приказал своим людям сесть на коней, чтобы захватить как можно больше беглецов и убить тех, за кого не удалось бы взять выкуп, а на поле боя с убитых снимали доспехи и любые пригодные для продажи вещи.

С франко-бретонской стороны катастрофа была непоправимой: "Это конфуз был очень большим и очень масштабным, — говорит Фруассар, — и много людей погибло как на поле боя, так и во время бегства". Помимо Карла де Блуа, погибли Шарль де Динан и сеньоры Леон, При, Авогур, Лохьяк, Ансени, Малестрот, Кергорлей и дю Пон. Среди пленных были Дю Геклен, Оливье де Манни, графы Осер и Жуаньи, виконт Роган, графы Рошфор, Рье, Ре, Ги де Леон, Анри де Малестрот, нормандские графы Франвиль и Реневаль. Потери, по самым разумным подсчетам, составили тысячу убитых и пятнадцать сотен пленных — более половины от общего числа армии.

Когда битва закончилась, англо-бретонские командиры собрались в тени живой изгороди, где и водрузили свое знамя как место сбора войска. Они сняли свое снаряжение и освежились, передавая друг другу бутылку вина. Все они были измотаны после многочасового небывало ожесточенного боя. Они поздравляли друг друга; Жан де Монфор благодарил Джона Чандоса, говоря ему, что он обязан ему герцогством. Затем прибыл Клиссон, вернувшийся после преследования с несколькими пленными. Только тогда ему перевязали выбитый глаз. Затем были посланы два рыцаря и два герольда, чтобы найти труп Карла де Блуа. Найдя его, они накрыли его щитом, и Жан де Монфор пришел почтить его память, приказав отнести его в Гингам, для погребения францисканцами.

С тактической точки зрения, в сражении при Оре выделяются несколько особенностей: пеший бой, где эффективность лучников была очень низкой; разумное использование резервного отряда для поддержки сплоченности баталий; обходной маневр в решающий момент сражения и использование кавалерии для преследования беглецов. Все это не так уж плохо было задумано и осуществлено. Героем дня, безусловно, был Джон Чандос. Дю Геклен играл лишь второстепенную роль, героически держась на ногах, но не имея права принимать решения над всей франко-бретонской армией, которая в итоге сражалась без командира.

Эпилог

Дело Блуа-Пентьевр было проиграно. Конечно, Жанна де Пентьевр, уже виновная в смерти своего мужа, которого она побудила отказаться от уступок и искать сражения, могла попытаться оказать сопротивление снова. После битвы она покинула Нант и укрылась в Анжере. Ее зять, герцог Анжуйский, был братом Карла V. С французской помощью она могла бы продолжить борьбу. Но король предпочел договориться с Монфором. Если бы он смог добиться расположения Монфора, это позволило бы восстановить мир на западе королевства, а не продолжать эту нескончаемую войну, которой англичане воспользовались для активного вмешательства на границах Нормандии, Мэна и Анжу. Более того, ситуация была весьма невыгодной: сыновья Карла де Блуа все еще оставались заложниками в Англии, а в Бретани число сторонников Монфора росло, до конца октября на его сторону перешли сир Малеструа, аббат Редон и укрепленные города Югон, Динан и Кемпер.

Карл V также принял двух послов, отправленных Жаном де Монфором, Жана де Сен-Жиля и Роберта Ришера, которые прибыли, чтобы предложить ему оммаж герцога. 25 октября король отправил в Бретань двух переговорщиков, маршала Бусико и архиепископа Реймса, для подготовки договора, и заявил, что готов принять оммаж от Жана перед днем Святого Иоанна Крестителя в следующем году. Первые конференции состоялись в Редоне и Блене, а 11 марта 1365 года Жанна де Пентьевр, по просьбе короля, отправила представителей для составления всеобъемлющего договора. Это были епископ Сен-Брие, Гюг де Монтреле, Жан де Бомануар, Ги де Рошфор и доктор права Ги де Кледер. Заключительная конференция собралась в Геранде, по той простой причине, что во время Великого поста там было изобилие рыбы, чтобы накормить эту большую и блестящую компанию.

Договор был подписан 12 апреля 1365 года в церкви Сен-Обен. Жан де Монфор был признан единственным герцогом Бретани, Иоанном IV, и в этом качестве он приносил оммаж королю Франции. Жанна сохранила за собой весь обширный апанаж Пентьевр, за который ее наследники должны были приносить оммаж герцогу. Семья Пентьевр также сохранила за собой виконтство Лимож и десять тысяч фунтов ренты, собираемой с владений графа Монфора во Франции. Наконец, было оговорено, что наследование герцогства будет осуществляться по мужскому первородству, но если у Жана де Монфора не будет сыновей, то Пентьевры унаследуют Бретань.

Так была урегулирована гражданская война, длившаяся почти четверть века. Эпилог, однако, затянулся более чем на полтора года, до момента, когда Иоанн IV принес оммаж. Однако он хотел принести лишь простой оммаж, в то время как королевский совет хотел от него принесения тесного оммажа, который приносился на коленях, без оружия, и который налагал гораздо более строгие обязательства, такие как служение сюзерену против кого бы то ни было и повиновение всем его приказам. Простой оммаж приносился стоя и вооруженным, и налагал мало обязательств, кроме как не восставать против сюзерена. Как часто бывает в таких случаях, когда обе стороны хотели прийти к соглашению, не уступая в главном, было использовано двусмысленное решение. 13 декабря 1366 года Иоанн IV прибыл в Париж со своим эскортом. Гуго де Монтреле, епископ Сен-Брие и канцлер Бретани, представил Иоанна IV королю со следующей формулой: "Превосходнейший, благороднейший и могущественнейший государь, вот герцог Бретани, который пришел выразить вам, как своему суверенному повелителю, почтение своего герцогства в той форме и тем способом, в которых его предшественники привыкли оказывать его вашим предшественникам, предлагая вам свои уста и свои руки". Епископ Бове, канцлер короля, ответил, что тот "готов принять присягу герцога в той форме, в которой он ее ему предложил". Ни одна из этих дипломатических формул не выражала, что это за форма. Иоанн IV вышел вперед, преклонил колено, как будто собирался приносить оммаж; король попросил его остаться стоять, взял его руки в свои, принял оммаж и подарил ему традиционный поцелуй в губы. Это был простой оммаж, но при необходимости всегда можно было сказать, что герцог готовился принести тесный оммаж, а король по доброте душевной помешал этому. Сразу же Иоанн IV принес еще один оммаж, на этот раз, за графство Монфор-л'Амори. Таким образом, вопрос о Бретани был решен с помощью этой тонкой церемонии. Иоанн IV мог вернуться домой и наслаждаться своим герцогством.

В 1365 году также произошло временное примирение Карла V и Карла Злого. В Нормандии, после ухода Дю Геклена, последний постепенно исправил ситуацию, благодаря новому капитану, Пьеру де Ландирасу, который заменил капталя де Бюша. Укрепления в регионе Котентен были взяты им обратно. Но финансы наваррцев были на исходе; со своей стороны, король хотел мира, чтобы восстановить свои силы. В этих условиях к предложениям Урбана V о посредничестве прислушались, и в марте 1365 года соглашение было заключено: Карл Злой сохранил свои нормандские владения, за исключением Манта, Мёлана и Лонгвиля, но в обмен король передал ему владения Монпелье. Долина Сены была разблокирована в обмен на далекую средиземноморскую землю, важность которой еще не была известна. Король счел себя удовлетворенным. Таким образом, весной 1365 года, впервые за долгое время, королевство Франция находилось в мире со всеми: англичанами, бретонцами и наваррцами.

Все это не нравилось Дю Геклену, который потерял свободу после битвы при Оре. Результаты 1364 года были для него весьма неоднозначными, но год закончился горько. После славы Манта, Мёлана и Кошереля — катастрофа при Оре. В вечер битвы он попал в плен к Джону Чандосу, который ликовал:

Джон Чандос говорит: — Хвала Богу Могучему,

Кто послал нам такую блестящую победу!

Наконец-то Бертран пленен,

Теперь он мой, мое сердце торжествует,

Он никогда не уйдет от меня, пока я жив…

Решив бретонскую проблему, коннетабль Аквитании возвратился со своими англичанами и пленниками в Ниор. Там начались переговоры о выкупе. Граф де Лонгвиль, камергер короля, стоил больших денег, особенно если он был известным военачальником. А Дю Геклен не умеет торговаться. Таким образом, сумма выкупа составила сорок тысяч золотых флоринов, монетой короля Иоанна, или 155 килограммов чистого золота. Возможно, эта сумма являлась лишь частью выкупа, поскольку именно ее Карл V согласится заплатить в 1365 году, чтобы освободить своего камергера; вероятно, Дю Геклен начал выплачивать часть выкупа еще зимой 1364–1365 годов.

Джон Чандос не стал держать его в Ниоре. Через несколько дней или недель Дю Геклен был освобожден условно-досрочно. Он мог вернуться домой при условии, что не возьмет в руки оружие до тех пор, пока не будет выплачен полный выкуп. Учитывая огромность суммы, это могло привести его к бездействию на месяцы и даже годы, если он не получит финансовой помощи от своих покровителей. И пока они не нуждались в его услугах, ему не на что было надеяться. После воцарения мира король не хотел выкупать человека, который представлял ценность только в военное время. По словам Кювелье, он довольствовался чисто словесными сожалениями:

Боже, говорил король Франции, я в печали!

Я потеряла своего кузена, который был мне так дорог,

А еще я потеряла холостяка Бертрана.

И других моих друзей, которые сердцем и душой

Помогла бы мне в моем стремлении к самореализации.

Осень и зима 1364-65 годов, должно быть, показались Бертрану, вернувшемуся в свои земли, очень долгими. Можно предположить, что он снова увидел Тифен и ее гороскопы, но с какими чувствами? Затем пришел апрель, что радует сердце всех рыцарей, как уже пел Бертран де Борн:

Мила мне радость вешних дней,

И свежих листьев, и цветов,

И в зелени густых ветвей

Звучанье чистых голосов,—

Там птиц ютится стая.

Милей — глазами по лугам

Считать шатры и здесь и там

И, схватки ожидая,

Скользить по рыцарским рядам

И по оседланным коням.

Мила разведка мне — и с ней,

Смятенье мирных очагов,

И тяжкий топот лошадей,

И рать несметная врагов.

И весело всегда я

Спешу на приступ к высотам

И к крепким замковым стенам,

Верхом переплывая

Глубокий ров,— как, горд и прям,

Вознесся замок к облакам!

Лишь тот мне мил среди князей,

Кто в битву ринуться готов,

Чтоб пылкой доблестью своей

Бодрить сердца своих бойцов,

Доспехами бряцая.

Я ничего за тех не дам

Чей меч в бездействии упрям,

Кто, в схватку попадая,

Так ран боится, что и сам

Не бьет по вражеским бойцам.

Вот, под немолчный стук мечей

О сталь щитов и шишаков,

Бег обезумевших коней

По трупам павших седоков!

А стычка удалая

Вассалов! Любо их мечам

Гулять по грудям, по плечам,

Удары раздавая!

Здесь гибель ходит по пятам,

Но лучше смерть, чем стыд и срам.

Мне пыл сражения милей

Вина и всех земных плодов.

Вот слышен клич: "Вперед! Смелей!"

И ржание, и стук подков.

Вот, кровью истекая,

Зовут своих: "На помощь! К нам!"

Боец и вождь в провалы ям

Летят, траву хватая,

С шипеньем кровь по головням

Бежит, подобная ручьям...

На бой, бароны края!

Скарб, замки — всё в заклад, а там

Недолго праздновать врагам!

(Перевод В. Дынник)

Увы, эти летние развлечения были недоступны Дю Геклену до тех пор, пока за него не заплатят выкуп:

Я не воевал в этом году и этой зимой,

Я могу забыть свою профессию.

И вот в мае, в своем замке Ла Рош-Тессон, он узнает невероятную новость: король выкупает его и берет к себе на службу, чтобы отправить воевать в Испанию. Это было великое приключение: новые горизонты, новые противники, на границе с землями неверных, с ароматом крестового похода. В возрасте сорока пяти лет, прошедший испытание семью месяцами бездействия, Дю Геклен почувствовал оживление.

Глава X.

За кулисами странного крестового похода (январь-октябрь 1365 года)

В то время как Дю Геклен, условно-освобожденный, был обречен на бездействие до тех пор, пока его огромный выкуп не будет выплачен Джону Чандосу, его судьба решалась без него, в течение зимы и весны 1365 года, в четырех столицах: Авиньоне, Барселоне, Париже и Бордо.

Авиньонские Папы

В течение шестидесяти лет Авиньон был столицей христианского мира. В 1305 году Папы фактически покинули Рим, где их безопасности угрожали распри между партиями и крупными аристократическими семьями, которые боролись за власть и должности в курии. Именно архиепископ Бордо Бертран де Го, ставший Папой Климентом V, впервые поселился в Комта-Венессен, папском владении с 1274 года, когда оно было уступлено Папам французским королем Филиппом III. Сам город Авиньон был куплен в 1348 году Климентом VI. Расположение было благоприятным: регион был спокойным, климат мягче, чем в Риме, а расположение — более более удобным для сообщения со всей Европой. Через долину Роны было легко связаться с северными христианскими странами. В политическом плане безопасность казалась обеспеченной: на другом берегу Роны, в Вильнев-ле-Авиньоне, начиналась территория королевства Франция, попасть на которую можно было по мосту Сен-Бенезе. В конце моста Филипп IV Красивый в период с 1293 по 1307 год построил прочную квадратную башню для охраны въезда, а на соседнем холме Иоанн II Добрый построил замок — Форт Сен-Жан. Поскольку все авиньонские Папы были французами, для них было очень полезно иметь такой мост, чтобы в случае необходимости укрыться у своего покровителя короля. В 1352 году Иннокентий VI даже приказал построить в Вильнев-ле-Авиньоне картезианский монастырь, который стал иметь значительное влияние. Но на тот случай, если вдруг надзор короля Франции окажется слишком тяжелым, границы Священной Римской империи также находились совсем рядом.

Там, в тени Мон-Ванту, рядом с плодородными равнинами Карпантрас и Кавайон, обосновалось папство. Сначала временно, в резиденции епископа Авиньона, затем постоянно и комфортно, построив огромный дворец-крепость. К Старому дворцу Бенедикта XII (1334–1342) Климент VI (1342–1352) пристроил великолепный Новый дворец. Этот замок площадью пятнадцать тысяч квадратных метров, украшенный лучшими художниками и роскошно обставленный, быстро стал обстановкой, достойной великолепия апостольского собора. Тысячи священнослужителей всех рангов посещали его каждый год, приходя сюда, чтобы заверить акты своих церквей, получить грамоты на получение того или иного бенефиция и решить бесчисленные проблемы мирского и духовного управления. Сотни священников, епископов и кардиналов всех национальностей были постоянно заняты здесь; здесь скопились архивы, касающиеся всего христианства. Авиньонские Папы решительно усилили централизацию церковного управления, напрямую вмешиваясь в назначение епископов, доводя все церковные процессы до апелляции к Папе и резко увеличивая фискальное давление на все духовенство. В Авиньоне была создана гипертрофированная администрация, в которой работало от трех до четырех тысяч человек. Город Пап стал настоящей европейской столицей, центром всех переговоров, политических и религиозных интриг, который посещали короли, императоры, принцы и все великие люди мира того времени.

Если сейчас историки несколько реабилитируют авиньонских Пап, большинство из которых искренне пытались реформировать самые вопиющие злоупотребления церкви, то следует признать, что в XIV веке этот эпизод, который некоторые называют "вавилонским пленением", серьезно подорвал престиж папства. Самые известные голоса того времени, как святых, так и литераторов, были едины в осуждении авиньонского папства и требовании возвращения понтифика в Рим. Святая Бригида (1303–1373) и святая Екатерина Сиенская (1347–1380) призывали Папу вернуться в Италию. "Не противься больше воле Божьей, ибо овцы ждут, голодая, твоего возвращения в резиденцию святого Петра", — писала Екатерина Сиенская Григорию XI. Боккаччо присоединился к их призыву, Данте поместил Иоанна XXII в свой "Ад", а Петрарка, который сам жил в Комта-Венесен, нарисовал отталкивающую картину папского города:

"Авиньон — это безбожный Вавилон, ад живых, страж пороков, клоака земли. Там нет ни веры, ни милосердия, ни религии, ни страха Божьего, ни скромности, ничего истинного, ничего святого: хотя резиденция суверенного понтифика должна была бы сделать его святилищем и оплотом религии […]. Из всех городов, которые я знаю, это самый вонючий […]. Какой позор видеть, как он вдруг стал столицей мира, где он должен занимать лишь последнее место […].

Кардиналы: […] Вместо апостолов, которые ходили босиком, мы видим сатрапов на лошадях, покрытых золотом, пожирающих золото и вскоре обутых в золото, если Бог не подавит их наглую роскошь. Их принимали за царей Персии или парфян, чтобы поклониться им, и не смели подходить к ним с пустыми руками".

Роскошь руководителей Церкви, растущая непопулярность папских налогов, часть которых шла на финансирование строительства дворца и оплату плеторической и тиранической бюрократии, — все это породило яростное оспаривание папской монархии, что отразилось в росте еретических течений даже среди богословов: Джон Уиклиф (1324–1384) был предвестником протестантизма; Уильям Оккам (1290–1350), оставаясь ортодоксом, высоко ценил роль мирян в Церкви; Марсилий Падуанский (1275–1342), который был ректором Парижского университета, в конфликте с Иоанном XXII противопоставил власть вселенской Церкви власти самодержавного Папы.

Авиньонское папство, обвиненное в том, что оно покинуло Вечный город, служило интересам французского короля, чрезмерно усилило централизацию Церкви, жило в роскоши благодаря несправедливым налогам на церковников, практиковало непотизм в интересах родственников и друзей, было не очень популярно. В Италии небольшие экзальтированные группы, фратичелли, даже утверждали, что авиньонские Папы не были легитимными. Этот контекст может помочь объяснить несколько бесцеремонное отношение Дю Геклена к папству в 1364 году. Но здесь снова трудно провести различие между реальными чувствами бретонца и чувствами Кювелье, который писал об этом несколько лет спустя, в то время, когда престиж Папы еще больше упал: с 1378 по 1417 год, происходил "Великий раскол", во время которого христианство было расколото надвое, следуя за двумя враждебными друг другу Папами, Римским и Авиньонским.

С 1305 года все Папы были французами, и почти все они были с юга королевства. После Бертрана де Го, Климента V (1305–1314), мы видим Жака д'Юэза из Каора, который стал Иоанном XXII (1316–1334), затем Жака Фурнье из Лангедока, который носил тиару под именем Бенедикта XII (1334–1342), за которым последовал Пьер Роже де Бофор-Тюренн, родившийся близ Лиможа, Папа римский под именем Климента VI (1342–1352), которого сменил коррезен Этьен Обер, Иннокентий VI (1352–1362). В 1365 году понтификом стал другой житель Лангедока, бенедиктинец Гийом де Гримоар, избранный 28 сентября 1362 года и принявший имя Урбан V. Историки сходятся во мнении, что он был одним из лучших авиньонских Пап. Благочестивый, культурный и честный, он прилагал реальные усилия для реформирования Церкви и всерьез подумывал о возвращении в Рим. Он боролся против накопления льгот и просил епископов-нерезидентов вернуться в свои епархии.

Как и его предшественники, Урбан V столкнулся с угрозой от "Великих компаний" наемников-рутьеров, что сделало пребывание в Авиньоне менее приятным, чем можно было предположить. В 1357 году Иннокентию VI уже пришлось с почестями принимать знаменитого Архипресвитера (Арно де Серволя), а его людей удалось удалить из города только с помощью подарка в 40.000 экю. Именно тогда начались работы по восстановлению старых стен Авиньона, которые датировались XII и XIII веками и находились в очень плачевном состоянии. Взимая налог с жителей города, Папа добился реконструкции стен. В 1357 году были вырыты рвы; с 1359 года уже говорится о "новых стенах". Но работы, выполненные в спешке, не отличались высоким качеством: большинство из девяноста башен были открыты со стороны города, а большая часть стен не имела машикулей. Главной защитой оставался сам дворец, некоторые башни которого были высотой более пятидесяти метров, что не помешало вложить 112.000 флоринов в строительство ограды… и вернуть компании в 1361 году.

Неудержимо влекомые богатствами папского города, компании рутьеров вновь спустились в долину Роны, захватили Пон-Сен-Эспри и опасно приблизились к Авиньону. Иннокентий VI пригрозил десяти тысячам разбойников отлучением от церкви, но они почти не дрогнули. Он послал призывы о помощи герцогу Бургундскому, королю Франции, герцогу Нормандскому, графу Савойскому, королю Арагонскому и императору; все они, занятые своими собственными проблемами, остались глухи, что многое говорит о снижении уважения к папству среди христианских государей позднего Средневековья. Понтифик был не более чем пешкой на шахматной доске, полезной для духовного прикрытия очень мирских интересов. С тех пор, как Гийом де Ногаре в 1303 году организовал нападение на Бонифация VIII, мы знаем, чего ожидать от европейских дворов.

Крестоносный идеал

Деньги теперь были лучшим оружием Папы, и именно они могли избавить его от компаний рутьеров: получив 100.000 золотых флоринов и отпущение грехов в качестве бонуса, они согласились уйти. Некоторые из них последовали за маркизом Монферратским, который увел их в Ломбардию для борьбы со своим братом. Вот где крылось решение: найти занятие для этих авантюрных орд, как можно дальше, войну с обещанием хорошей добычи, с полной свободой резать, насиловать и грабить. Что может быть лучше для этого, чем крестовый поход? Мусульмане — процветающие и неверные: убив их, человек получал и богатство, и вечное спасение. Разве не было гарантии от самого великого Св. Бернарда Клервосского, который обосновал это в Louange de la milice nouvelle (Похвале новому рыцарству):

Жизнь, отданная за Христа, с одной стороны, не содержит ничего преступного, а с другой — заслуживает великой славы. Убить врага за Христа — значит завоевать его для Христа; умереть за Христа — значит завоевать Христа для себя. Христос, по сути, с добротой принимает смерть своего врага в качестве искупления, отдавая себя своему воину с еще большей добротой, в качестве утешения. […]

Смерть язычника прославляет христианина, ибо прославляет Христа; в то время как смерть христианина дает Царю возможность показать свою щедрость, вознаграждая своего рыцаря. В первом случае справедливые возрадуются, увидев свершенную справедливость, а во втором скажут: Воистину справедливость вознаграждается, воистину Господь Бог на земле судья. Я не хочу сказать, что язычников следует убивать при наличии другого способа помешать им преследовать верующих, но теперь лучше уничтожить их, чем позволить силе грешников возобладать над праведниками, а праведникам погрязнуть в пороке.

И крестоносцы были не прочь это сделать. Знаменитая Histoire anonyme de la première croisade (Анонимная история Первого крестового похода) оставила яркий рассказ о взятии Иерусалима в 1099 году:

Войдя в город, наши пилигримы гнали и убивали сарацин до [самого] храма Соломонова, скопившись в котором, они дали нам самое жестокое сражение за весь день, так что их кровь текла по всему храму. Наконец, одолев язычников, наши похватали в храме множество мужчин и женщин и убивали, сколько хотели, а сколько хотели, оставляли в живых.

Хотя крестовый поход мог быть привлекательным для простого солдата, он не слишком вдохновлял государей и феодалов. Стоимость снаряжения была значительной, и, прежде всего, долгое отсутствие угрожало интересам сеньора в его собственном домене, несмотря на канонические решения, которые теоретически защищали собственность крестоносцев. Что касается государей, то они не могли позволить себе отказаться от династических или территориальных распрей ради гипотетических духовных ценностей.

Кроме того, после провала последней великой экспедиции Людовика Святого в Тунис в 1270 году, идея крестового похода была более жива среди теоретиков, чем среди рыцарей. Конечно, проекты создавались, но лишь немногие из них были реализованы. Филипп де Мезьер в своих трудах прославлял почти сакраментальную ценность крестового похода, но власть имущие остались глухи. Однако турки продолжали наступать: в 1354 году они взяли Галлиполи, в 1359 году заняли Фракию. Речь шла уже не о взятии крестоносцами Иерусалима, а о защите христианства от натиска османов. Отчаянные призывы Пьера де Лузиньяна, короля Кипра, не нашли отклика. В 1363 году он набрал несколько компаний наемников, но его экспедиция показала, насколько угасло великое крестоносное движение XII века: не успел он захватить Александрию в 1365 году, как его соратники, после тщательного разграбления города, покинули его, чтобы отправиться с добычей в Европу. Сам Пьер де Лузиньян был убит, но не мусульманами, а своими братьями, которые разделили наследство. В XIV веке для подавляющего большинства западных воинов крестовый поход был грязным делом, организованным грабежом богатств мусульманского мира. Даже среди христиан стали раздаваться голоса против этой практики, например англичане Уильям Лэнгленд и Джон Гауэра. Тот факт, что крестовый поход задумывался как средство избавления Европы от отбросов в лице полуразбойников-наемников, показывает, насколько далеко упал идеал священной войны.

Но миф сохранялся. По крайней мере, он оправдывал время от времени взимание папского налога, теоретически предназначенного для финансирования гипотетической следующей крестоносной экспедиции. И многие рыцари все еще верили в восточную мечту. Кювелье представляет Дю Геклена как большого поклонника Пьера де Лузиньяна, желающего поехать и сражаться за него на Кипре:

Благородные короли, говорит Бертран, я готов

Идти против язычников на доблестный Кипр

Или в Гранаду прямо на жителей Терваганта,

И сражаться с язычниками острым мечом.

Короля Кипра я бы с радостью пошел утешать,

Он завоевал Александрию, кишевшую язычниками.

Я очень хочу, чтобы сарацины были побеждены,

С королем Кипра, которого хранит Бог!

То, что авторитет Пьера де Лузиньяна подействовал на Дю Геклена, является вполне правдоподобным. Маршал Одрегем и многие другие рыцари, с которыми он встречался, разделяли это восхищение. О подвигах Ричарда Львиное Сердце мечтали почти так же часто, как о подвигах Ланселота. Добавим, что на Дю Геклена мог подействовать семейный миф об Аквине, который мог бы быть основателем его отчества и смутно поддерживать идею о родовом королевстве, которое должно быть восстановлено где-то на Востоке или в Северной Африке. Сомнительно, что Дю Геклен имел точные географические представления о мусульманском мире. Кипр и Гранада кажутся ему примерно одним и тем же: далеким регионом на юге, населенным неверными, которых нужно уничтожить. В любом случае, если речь шла о том, чтобы возглавить крестовый поход, он априори был "за".

Папа всерьез задумался об этом, как о самом верном способе избавиться от компаний рутьеров. Участие в крестовом походе против этих бандитов, которые были хуже язычников, можно рассматривать как благочестивый поступок. Но в этом случае крестоносцев предстояло еще найти. В апреле 1365 года Папа направил письмо всем епископам Франции, в котором перечислил все насилия, в которых были виновны рутьеры, сравнив их с дикими зверями, и наложил на них анафему и отлучение. Результат оказался не более успешным, чем в предыдущие попытки. Однако Папа был настолько изворотливым, что предусмотрел, что разбойники станут крестоносцами и будут убивать язычников! Звери, которые накануне были преданы анафеме, по инициативе самого Папы превратились в солдат Христа. Хотя идея была не совсем новой но она все же получила одобрение государей. Король Венгрии даже предложил оплатить расходы на проход через его территорию, а затем перевезти их морем на Восток, где он будет использовать их против турок, которые были у ворот его королевства.

По словам Фруассара проект не удался из-за нежелания командиров компаний. Путешествие показалось им слишком долгим, слишком рискованным и слишком сомнительным. Некоторые из них знали Венгрию и с опаской относились к горным проходам Балкан и Карпат. Пусть Папа и короли найдут для них менее далеких неверных. К счастью, на юге Испании, в королевстве Гранада, все еще оставалось некоторое количество мусульман. На протяжении веков Пиренейский полуостров был страной крестовых походов. Постепенно небольшие христианские королевства севера — Леон, Кастилия, Наварра, Арагон — оттеснили мусульман на юг в ходе долгой эпопеи Реконкисты. В 1365 году мусульмане уже не контролировали ничего, кроме довольно узкой полоски земли к югу от горного хребта Бетик. Гранадское королевство, находившееся в руках слабой династии Насридов, больше не представляло опасности, и с середины XIII века борьба с неверными была не более чем пограничной партизанской войной, со своей долей индивидуальных подвигов, воспетых в романах. Иногда Насридов поддерживали Мариниды из Марокко, и дело принимало более серьезный оборот, но в 1340 году Альфонсо XI Кастильский одержал победу при Саладо и положил конец сарацинской угрозе. Если в 1365 году и существовала мусульманская опасность и необходимость в оборонительном крестовом походе, то это было в Греции, а не в Испании. Но Греция была слишком далеко, поэтому "крестоносцы" отправились в Испанию. Главное было в том, чтобы они ушли.

Осталось найти лидера для этого особенного крестового похода. Вопрос о том, чтобы поставить во главе такой экспедиции государя или принца, не рассматривался в принципе. Нужен был человек, приемлемый для компаний и мало заботящийся о нравственности своих солдат. Лидер компании, который был бы немного более респектабельным, чем остальные, мог бы вполне подойти. Со знаменитым Сегином де Бадефолем, договориться, похоже, не удалось. Он только что разорил Форез, получил откуп от аббатства Савиньи, взял Брюде, получил большую компенсацию от Оверни и обосновался в городе Анси в провинции Лионне. Но примерно в это же время он попытался обмануть Карла Злого, пообещав ему город Анси и одновременно предав его жителей, и был и отравлен королем Наварры. Тогда почему бы не поставить во главе крестового похода Арно де Серволя? Архипресвитер во главе крестового похода — это было бы более уместно. Но Арно, который несколькими годами ранее уже удерживал Папу в качестве заложника, был очень вероломен, и ему справедливо не доверяли. Он хотел только заработать себе денег, играя за все стороны одновременно, поэтому он служит всем, предавал всех и собирал деньги со всех сторон. Немного позже, в 1366 году, на него было совершено покушение.

Папе нужен был хороший военачальник, с достаточным престижем, чтобы навязать себя компаниям, но без личных амбиций. Преданный человек, послушный инструмент, тот, кто не был в состоянии предъявлять требования. Карл V, которому Папа сообщил о своих планах, имел в запасе такую редкую птицу.

Положение а Кастилии: Педро Жестокий

Весной 1365 года, когда Урбан V пытался спланировать свой крестовый поход, король Франции вел переговоры об амбициозной испанской экспедиции с королем Арагона, Педро IV Церемонным, и эти два проекта вполне могли дополнить друг друга. Ситуация на Пиренейском полуострове открывала интересные перспективы. Помимо небольшого мусульманского королевства Гранада на крайнем юге, она была разделена между четырьмя христианскими королевствами со сложными взаимоотношениями.

На западе Педро I правил Португалией с 1357 года и проявлял пристальный интерес к делам Кастилии. Его отец Альфонсо VI Храбрый часто вел войны против своего зятя Альфонсо XI, короля Кастилии, а Педро I сам был тестем Педро I Жестокого, который правил Кастилией с 1350 года.

Королевство Кастилия, слившееся с Леоном, было самым большим на полуострове. Она больше всех выиграло от отвоевания территорий у мусульман. Во время долгого правления Альфонсо XI (1311–1350) был достигнут большой прогресс в административной унификации, но личная жизнь этого правителя стала причиной династических осложнений следующего правления. Альфонсо женился на Марии Португальской, от которой у него родился сын Педро. Но этот нелюбимый законный наследник был удален от двора вместе со своей матерью, в то время как король открыто жил со своей любовницей доньей Леонорой де Гусман, которая подарила ему десять детей, одаренных почестями и богатством. Среди них был Энрике, получивший от отца графство Трастамара.

В 1350 году Альфонсо XI умер во время эпидемии чумы. Настало время законного наследника и его матери, которые до этого времени были заточены на юге, в Толедо. Педро, который стал королем Кастилии Педро I, позже прозванным Педро Жестоким, было шестнадцать лет. С помощью знатного барона Альбукерке он устранил Леонору де Гусман и ее партию и начал свое бурное правление. Сначала он примирился со своим единокровным братом Энрике Трастамарским, но затем столкнулся с восстанием дворянства, которое он безжалостно разгромил. Затем Энрике бежал, чтобы вести жизнь изгнанника, иногда на службе короля Арагона, чаще во Франции, где он несколько лет находился в Лангедоке в качестве командира отряда на службе герцога Анжуйского, лейтенанта короля в этой провинции.

В 1362 году Энрике уже пытался использовать компании рутьеров, чтобы вернуться в Кастилию и изгнать Педро Жестокого. Эта экспедиция была как бы генеральной репетицией той, что будет в 1365 году. Деньги на предприятие должен был предоставить король Арагона, а партнерами стали совет короля Франции, который поддержал это дело, маршал Арнуль д'Одрегем, который должен был возглавить армию, граф Трастамарского, который определил цели, и многие капитаны "Великих компаний". Договор, подписанный между этими сторонами 23 июля 1362 года, показывает, что главной целью операции было избавить королевство Франция от компаний наемников, которые стали бесполезными после окончания войны между королями Франции и Англии. Но было предусмотрено, что если эта война возобновится, компании смогут вернуться и выбрать свою сторону. Для блага королевства, говорится в тексте, "вышеупомянутые капитаны и воины и их роты и каждый из них уйдут из королевства Франции, никогда не возвращаясь в него для ведения войны, за исключением случая, если захотят участвовать в открытой войну между королем Франции и королем Англии; в этом случае они могут вернуться и служить кому угодно". Чем раньше они покинут Францию, тем лучше: отъезд должен был состояться не позже чем через десять недель, и они не могли нигде задерживаться более чем на шесть дней. На самом деле, экспедиция продвинулась не очень далеко. Король Арагона не смог выделить деньги, поэтому экспедиция остановилась в Памье, где многие солдаты нашли работу в частной войне между Гастоном Фебом графом Фуа и Жаном д'Арманьяком.

Однако идея похода для свержения Педро Жестокого витала в воздухе. Это стало ясно в последующие годы по мере роста непопулярности короля Кастилии. В 1353 году он женился на французской принцессе Бланке де Бурбон, свояченице будущего короля Карла V, и сразу же бросил ее ради своей любовницы Марии де Падилья, с которой у него было пятеро детей. Но у Педро было много и других любовниц (четыре упомянуты в его завещании). В течение восьми лет Бланка де Бурбон вела жалкую жизнь, переезжая из замка в замок, прежде чем была убита в возрасте двадцати пяти лет в замке Медина Сидония. Обстоятельства преступления настолько туманны, что некоторые испанские историки даже оспаривают его реальность. Уже Мериме, опираясь на Istoire (Историю) Маттео Виллани, предположил, что Бланка умерла от болезни; Санс-и-Руис де ла Пенья считал, что она стала жертвой "Черной смерти". На самом деле, свидетельство хронистов трудно оспорить ― это действительно было преступление, только способ его совершения вызывает споры: яд или череп, проломленный одним из приспешников Педро.

В дополнение к длинному списку проступков короля Кастилии, это событие давало достаточные основания для вмешательства короля Франции. Это также давало дополнительный повод для морального и религиозного осуждения, чтобы навлечь на себя гнев Церкви. Кастильская экспедиция состоялась в то время, когда королевство переживало сложную социально-религиозную ситуацию. Три этноконфессиональные группы населения проживали вместе в этом королевстве. Победившие христиане опирались на церковную иерархию с множеством влиятельных епископов, аббатов и многочисленным духовенством; и крупное дворянство, обладавшее огромными владениями и значительной военной силой. Эти дворяне, поддерживаемые строго ортодоксальными епископами, стремились поставить под свой контроль королевскую власть. Педро Жестокий вел с ними войну, а Энрике Трастамарский позиционировал себя как защитник аристократии, которая была поругана тираническими методами правления короля.

Мусульмане также проживали в королевстве и назывались мудехарами, термином, пришедшим из арабского языка и означающим "тот, кто получил разрешение оставаться там, где он находится". Теоретически они пользовались веротерпимостью и гражданским равенством с христианами, но их положение было нестабильно. К ним относились с недоверием, особенно духовенство и дворянство, поскольку считали их постоянной угрозой: в случае войны с королевством Гранада не возникнет ли у них соблазна сотрудничать со своими братьями-мусульманами? Для воинов Северной Европы, где царило религиозное единодушие и где менталитет формировался под влиянием крестоносного духа, само присутствие этих неверных в христианской стране было аномалией. Педро Жестокий был в хороших отношениях с этими мусульманами, которых он защищал. У него даже были хорошие отношения с правителями Гранады: разве не он помог Мухаммеду вернуть власть от узурпатора Абу Саида? Поэтому пропаганда Энрике Трастамарского и дворянства могла представить Педро Жестокого как друга неверных. Не составляло труда установить связь между крестовым походом и борьбой против короля Кастилии.

Еврейский вопрос

Наконец, существовал еврейский вопрос, который сыграл ключевую роль в испанской экспедиции. Евреи были многочисленны на полуострове. Со времен господства мусульман, которые к ним хорошо относились, они сохранили важную экономическую роль и после завоевания христианами, в качестве купцов, банкиров и сборщиков налогов, непопулярных, но прибыльных профессий: в Арагоне они обеспечивали 22 % налоговых поступлений. Образованные, они также выдвинули из своей среды много талантливых людей: переводчиков и послов в отношениях между мусульманскими и христианскими государями. Евреи составляли существенную часть кастильской городской буржуазии.

Педро Жестокий был большим другом евреев, которых было много в его окружении, настолько, что его враги распространили слух, что он сам был евреем: его мать, королева Мария Португальская, по слухам, родила девочку, которую подменила мальчиком, сыном еврея по имени Перс Гил, или Зил. Вот почему, согласно Chronique des quatre premiers Valois (Хронике первых четы Валуа), враги Педро I называли его Педрозилем. Эта легенда иллюстрирует неоспоримый факт — защиту, которую Педро Жестокий оказывал евреям. Некоторые из них были очень благодарны ему, например, Раби дон Сантос, который написал стихи в его честь. Кювелье изображает евреев в качестве советников короля, что опять же соответствует действительности: столкнувшись с непокорным дворянством, поддерживаемым католической церковью, которая стремилась контролировать монархию, и интригами Энрике Трастамарского, Педро Жестокий опирался на городской мир, буржуазию, юристов университета, евреев, которые были очень полезны в финансовом отношении, не пренебрегая мусульманами-мудехарами.

При взгляде извне, из Франции и Англии в частности, эта ситуация способствовала тому, что Педро Жестокий стал еще более одиозной фигурой. С начала великого кризиса XIV века антиеврейские настроения стремительно развивались. Ранее терпимые в своей экономической роли в качестве менял и кредиторов, что позволяло христианам сохранять свои руки чистыми, перекладывая на евреев кредитные операции, они остались заклейменными печатью позора как представители народа-предателя Христа. В обычное время они могли заниматься своими делами, но во время кризиса они становились идеальными козлами отпущения. Филипп Август уже подумывал изгнать их из королевства, а добрый король Людовик Святой пообещал, что если они будут плохо отзываться о христианской религии, он вонзит меч в их животы до самой рукояти. Но первые конкретные меры были предприняты только в конце XIII века: 18 июля 1290 года все евреи в Английском королевстве были арестованы, а затем изгнаны из страны. Во Франции Филипп IV Красивый 21 июня 1306 года и конфисковал все их имущество. Их обвиняли в прозелитизме, удержании христиан в кабале за счет долгов, а также в ритуальных убийствах. Эта мера затронула около ста тысяч человек, особенно в Шампани, Париже, долине Луары и на юге Франции.

В 1311 году был подписан указ об изгнании, но неудобства, связанные с их отъездом, были таковы, что в 1315 году им разрешили вернуться на двенадцать лет. В акте объяснялось, что их будут терпеть, чтобы они служили живыми свидетелями Страстей Христовых и обращались в христианскую веру. Но они должны были носить отличительный знак на своем одеянии: круг размером с крупную серебряную монету, другого цвета, чем одеяние, чтобы быть более заметными. Им разрешалось заниматься ремеслами и торговать, но запрещалось давать взаймы деньги под проценты; они не могли мыться в реках и фонтанах, используемых христианами, не могли входить в христианские дома, церкви и на кладбища; они не могли нанимать слуг-христиан.

В 1320 году, с началом великих бедствий, начались погромы. Резню евреев спровоцировало движение "пастушков", затем в 1321 году, она продолжилась во время охоты на прокаженных, обвиненных в отравлении источников воды. Черная смерть 1348–1349 годов так же стала сигналом к масштабным убийствам, о чем рассказывается в Vrayes Chroniques (Правдивых хроника) каноника Жана Лебеля:

Когда было замечено, что эта зараза и мор не прекращаются от покаяния, пошел слух, что эта зараза исходит от иудеев и что иудеи бросили яды и отравы в колодцы и источники по всему миру, чтобы отравить все христианство, чтобы иметь господство и власть над всем миром.

Поэтому все, большие и малые, были так тронуты этим, что все они были сожжены и преданы смерти на рынках, где бичеватели ходили, господами и судьями местными. И все они шли на смерть, танцуя и распевая так же весело, как если бы шли на свадьбу, и поэтому они не хотели становиться христианами и не хотели, чтобы их дети принимали крещение […]. Они сказали, что нашли в книгах своих пророков, что когда эта секта флагеллантов пронесется по миру, весь иудаизм будет уничтожен огнем, а души тех, кто умер радостно в своей твердой вере, попадут на небеса.

Вновь изгнанные из Франции, затем из Англии в 1358 году, евреи были возвращены во Францию в 1359–1361 годах на двадцать лет в обмен на уплату огромных налогов. В этих обстоятельствах понятно, что хорошее отношение Педро Жестокого к евреям, послужило дополнительным мотивом для нападок на него, даже если в папском государстве к евреям относились лучше, чем во Франции и Англии. Бертран д'Аржантре подытожил непопулярность короля Педро: "Он утверждал, что является христианином, но был хуже марана, заключая все свои союзы с евреями, маранами, морами и сарацинами".

Испанская экспедиция имела зловещий антиеврейский подтекст. Она сопровождалось дикими расправами, которые Кювелье описывает с глубоким удовлетворением и полным одобрением. В то время, когда он писал свою хронику, в последние годы XIV века, ненависть к евреям еще более усилилась. В Испании в 1391 году было уничтожено более пятидесяти тысяч евреев. В Англии новое изгнание произошло в 1376 году. Во Франции убийства евреев произошли в 1382 году. В 1389 году Филипп де Мезьер советовал Карлу VI не пускать евреев в города и замки, но он не рекомендовал изгонять их по четырем причинам:

Чтобы христиане, видя иудеев, всегда помнили страсти убитого Невинного Агнца;

Чтобы однажды они пришли к христианской вере, согласно пророчеству апостола Павла;

Чтобы христианскому народу в его нужде помогали деньги евреев;

Чтобы христиане не могли заниматься ростовщичеством, которое запрещено христианам и противно Богу.

Несмотря на это, евреи были окончательно изгнаны из Франции в 1394 году. Именно во время этих событий Кювелье и написал свою поэму. В какой степени Дю Геклен разделял эти антиеврейские настроения? Кювелье никогда ничего не приписывал ему по этому вопросу. Правда, Бертран сжег двести евреев во время штурма замка Бривьеска, но для него они были такими же врагами, как и все остальные. Он убивал их, потому что они находились на службе у Педро Жестокого, а не потому, что они были евреями. Разница между его отношением к евреям и отношением к ним Энрике Трастамарского предельно ясна. Последний являлся антисемитом, о чем убедительно свидетельствуют его действия и выступления. Кювелье изображает его в драматической сцене со своим единокровным братом Педро, которого Энрике упрекает за то, что тот советуется с евреями и на его глазах убивает одного из королевских советников, еврея Иакова:

Энрике пришел во дворец, где Педро Смелый

Держал совет с лицемерными иудеями,

Христиане не были допущены на него.

И когда Энрике увидел их, то изумился […].

— Почему, сказал Энрике, ваша благородная светлость

На мой взгляд, не ведет себя так

Как это делает любезный король Франции

И не как наш отец, который был так благороден

Кто с сарацинами вел войну без передышки […].

А вы не ведете ни войны, ни проповеди

Против сарацин и врагов Божьих;

Напротив, вы даете им перемирия и передышки.

За серебро и чистое золото, которое вы берете у них

[…]

Обдумайте свои действия и примите решение

Чтобы удалить этих евреев и окружить себя

Вашими дорогими и любимыми баронами.

Ибо ни один человек не будет правителем своей страны.

Когда Его ненавидит и презирает Его народ.

[…]

— Эй, ублюдок, крикнул король, лицемер, предатель,

Я думаю, ты хотел бы, чтобы я умер,

Лживый ублюдок, неверный, сын шлюхи!

Если бы я был уже мертв, убитый вами,

Как вы хотите, вас бы назвали королем Испании?

Там был один еврей по имени Иаков;

Он сказал Энрике: — Ты по-видимому очень глуп,

Необычайно разозлив, как видишь,

Самого благородного короля, которого только можно найти.

Уходи отсюда и никогда не возвращайся.

Когда Энрике услышал это, кровь бросилась ему в голову:

— Ах, лицемерный еврей, сказал он, подлый вор.

Но верой в Бога, Который на кресте страдал,

Пытаемый коварными евреями,

И требующей мести за смерть, за которую вы ответственны,

Ты получишь награду, которую заслужил;

Никогда больше не смей советовать моему брату королю.

Он выну острый кинжал,

И нанес Иакову дерзкий удар,

Он всадил нож ему под ребра,

И пронзил его сердце и печень,

И бросил его на землю, и сказал:

— Если кто-нибудь из вас подойдет,

Он увидит, насколько острым является этот кинжал.

Тогда Педро, обезумев от ярости, хотел наброситься на своего единокровного брата, который благоразумно сбежал, а бароны попытались успокоить короля:

Сир, он ваш брат, и человек известный,

Он может бить горшки в вашем доме.

Если он убил еврея, это не стоит и пуговицы,

Он будет спасен в глазах Царя Иисуса.

Дай Бог, чтобы все евреи в королевстве

Получили по заслугам!

Что касается королевы, то она называет еврея, пришедшего поприветствовать ее, "вонючей, гнилой собакой мерзкого происхождения". Тон задан, и Кювелье одобряет эти излишества. Если бы он мог приписать подобные высказывания своему герою, то, несомненно, сделал бы это, как дополнительную заслугу. Но Дю Геклен явно не был ни антисемитом, ни даже антиевреем. В речах, которые он произносил перед солдатами компаний, врагом всегда был мусульманин, неверный. Он собирался сражаться с сарацинами и Педро Жестоким; и если на их стороне будут евреи, то тем хуже для них, но он не будет убивать их с большим удовольствием, чем христиан.

Интриги Педро Церемонного

На северо-востоке Испании другой правитель был готов воспользоваться трудностями Педро Жестокого: король Арагона, Педро IV, известный как Церемонный за свою неумеренную любовь к архивам и церемониальному придворному протоколу. Арагон был растущей средиземноморской державой, которая имела права на Корсику и Сардинию со времен правления Хайме I (1291–1327). В 1326 году каталонские наемники захватили Афинское герцогство в Греции, которое перешло под власть Барселоны. В 1344 году Педро IV захватил Балеарские острова и королевство Майорка, установив свой контроль над западным Средиземноморьем. Барселона была одним из крупных торговых центров Европы, распространяя свое влияние повсюду через своих фактории возглавлявшиеся консулами.

В политическом плане король Арагона, после того как ему бросили вызов крупные дворяне, сумел навязать им свою власть. В конце XIII века Альфонсо III, в результате конфликта с союзом крупных дворян и городов, был вынужден признать право знати на восстание, если их привилегии не соблюдались. Но в 1348 году Педро Церемонный, после победы над дворянами при Эпиле, разорвал это соглашение. Этот энергичный правитель, холодный расчетливый человек без угрызений совести, был готов на все, чтобы удовлетворить свои амбиции во время долгого правления, длившегося более полувека (1335–1387), которое он начал с того, что короновал себя, чтобы показать, что корона досталась ему только от Бога. Способный на самые ужасные жестокости, например, заставлять мятежников пить расплавленный металл из колокола, который звонил на их собраниях, он жаждал получить территории своего кастильского соседа, Педро Жестокого, и для этого он уже пытался в 1362 году заручиться помощью Энрике Трастамарского и компаний рутьеров. Но, желая играть по-умному, он всегда довольствовался тем, что обещал деньги своим союзникам, имея твердое намерение никогда не платить.

Именно этого он надеялся добиться в 1365 году, когда начал переговоры с Карлом V и Урбаном V. С французской стороны контакты осуществлялись с конца 1364 года. Для Карла V союз с Педро IV против Педро Жестокого давал несколько возможностей: во-первых избавиться от компаний рутьеров, во-вторых приобрести ценные союзы на юге Аквитании, чтобы создать противовес английскому присутствию в регионе. План состоял в том, чтобы заменить Педро Жестокого на Энрике Трастамарского, который из благодарности предоставил бы кастильский флот на службу своему французскому благодетелю. Политика испанских союзов, подтвержденных браками, являлась старой традицией французской монархии, о которой напоминала память о Бланке Кастильской. Брат Карла V, герцог Анжуйский, даже хотел, чтобы Педро Церемонный взял на себя обязательства по борьбе с Черным принцем, но хитрый арагонец настоял на сохранении нейтралитета в этой области.

Все, в чем он был кровно заинтересован, так это в том чтобы вернуть крепости и территории, которые у него отнял Педро Жестокий, и для этого самым эффективным способом, вероятно, была бы замена Педро на Энрике, который уже пообещал ему провинцию Мурсия на юге. Оставалось решить финансовую проблему. Педро IV знал, что компании наемников и их лидеры начинали действовать только при виде золотых монет. Как можно было найти необходимые суммы в стране, которая сильно обеднела в результате непрерывных войн с Кастилией? В течение 1364 года Педро IV ободрал свое королевство до костей, он ввел: военные налоги на все еврейские и сарацинские общины, конфискации имущества в деревнях, сопротивлявшихся уплате налогов, изъятие пятой части прибыли, полученной во время поездок на вражескую территорию, принудительные займы с купеческих компаний Барселоны, всевозможные поборы, в том числе и с церковного имущества, что поставило его в щекотливые отношения с епископами и Папой.

Несмотря на это фискальное давление и эти поборы, Арагон был не в состоянии удовлетворить огромные потребности большой военной экспедиции. Но Педро IV был готов на все, чтобы отомстить Педро Жестокому, и если у него не было свободных денег, он готов был заплатить обещаниями. В январе 1365 года он отправил адмирала Франсиско де Перильоса в Авиньон, чтобы заручиться поддержкой Папы. Адмирал был хорошим переговорщиком: требования Педро IV были удовлетворены, а Урбан V проявил благосклонность к Арагону.

Так, мало-помалу, сплеталась сеть союзов и проектов, которые привели к испанской экспедиции. Детали этих приготовлений, которые охватывали зиму 1364–65 годов и весну 1365 года, остаются неясными. Ясно лишь то, что у каждого из партнеров по предприятию была своя цель, которую они надеялись достичь с помощью общего средства, называемого крестовым походом: Урбан V хотел избавиться от компаний рутьеров, направив их против сарацин в Гранаде; Карл V хотел сделать французского союзника, Энрике Трастамарского, королем Кастилии, чтобы использовать кастильский флот, и одновременно очистить королевство от присутствия компаний рутьеров; Педро IV хотел вернуть территории, отобранные Кастилией, и думал, что добьется этого, помогая Энрике Трастамарскому свергнуть Педро Жестокого. Маскируя все эти политические расчеты, крестовый поход был лишь предлогом, благочестивой ширмой для общественного мнения и морального духа войск: даже будучи наемником, человек сражается с большим рвением, когда защищает истинную веру против неверных.

Крестовый поход должен был свергнуть законного короля, Педро Жестокого, и заменить его бастардом, Энрике Трастамарским. Для уважаемых спонсоров экспедиции, Папы Римского и двух законных королей, было важно морально оправдать это действие. Педро Жестокий был другом евреев и мусульман, и только это "преступление" оправдывало церковные санкции. Более того, он убил свою жену, французскую принцессу; и что еще серьезнее, он не уважал неприкосновенность церковного имущества и церковных привилегий, что позволило отлучить его от церкви, объявить недостойным царствовать и поручить Энрике Трастамарскому привести приговор в исполнение и занять его место. В довершении всего, говорили, что брак Альфонсо XI с Марией Португальской был недействительным, поскольку в то время государь уже был женат на Леоноре де Гусман; поэтому Педро был бастардом, а Энрике — законным сыном и наследником, которого нужно было поставить на его место.

И здесь от нас опять-таки ускользает точный порядок этих процедур. Фруассар собрал все воедино в логическом, если не хронологическом, порядке:

Когда Папа Урбан и король Франции узнали, что эти гнусные люди не уйдут, как они планировали, и не оставят королевство, но напротив, умножаются с каждым днем, то они задумались о другом способе, как освободить от них страну.

В это время был король Кастилии по имени Дон Педро, чей разум был полон странных мнений и он был очень мятежным и непокорным всем предписаниям и правилам церкви. Он хотел подчинить себе своих христианских соседей, а в особенности — короля Арагона, которого звали Педро, и который был добрым католиком. Он даже захватил часть его владений и готовился захватить и остальные. […] Он изгнал и убил многих великих баронов Кастильского королевства. К тому же, он был так жесток, и имел столь отвратительный характер, что все люди боялись, не доверяли и ненавидели его, но не осмеливались этого показать. Он также был причиной смерти одной очень доброй и добродетельной дамы Бланки де Бурбон, на которой он женился, и которая была дочерью герцога Пьера де Бурбона и приходилась двоюродной сестрой королевы Франции и графини Савойской. Все ее родственники, которые несли в себе самую благородную кровь в мире, были сверх всякой меры разгневаны самим способом ее убийства.

Еще в народе ходил слух, что король Педро даже заключил союз с королями Бенмарина, Гранады и Тремсена, которые были врагами Господа и неверными. Многие тревожились по поводу вреда, который он мог нанести своей стране, по крайней мере, он мог попрать права церкви, ведь он захватил ее доходы и заключал священников святой церкви в тюрьму, где подвергал их всевозможным жестокостям.

Великие жалобы на все происходящее ежедневно посылались к Папе, умоляя его заступиться за них. Папа Урбан получал эти жалобы и уделял им внимание. Он отправил послов к королю, дону Педро, приказывая и предписывая ему немедленно явиться лично к римской курии, чтобы оправдаться и очиститься от всех мерзостей, в которых его обвиняли.

Поскольку дон Педро был гордым и самонадеянным, то он не только отказался повиноваться этому вызову, но даже принял послов святого отца с оскорблениями, чем имел несчастье навлечь на себя его гнев. Этот дурной король закоснел в своем грехе. Тогда стал рассматриваться вопрос, о том, какими способами его можно исправить, и было решено, что он больше не достоин носить титул короля и владеть королевством. Поэтому он, в присутствии всей консистории, которая собралась в апартаментах Папы в Авиньоне, был публично отлучен от церкви, и объявлен еретиком и неверным. Они решили, что его можно покарать с помощью находившихся во Франции вольных рот и обратились к королю Арагона, который очень сильно ненавидел этого дона Педро, и к бастарду Энрике, чтобы он был готов принять королевство от дона Педро, проклятого и осужденного папским постановлением.

Что касается событий в Испании, то сведения Фруассара и Кювелье, которые в целом достаточно хорошо информированы, но допускают ошибки в деталях, к счастью, дополняются испанскими хронистами, часто свидетелями произошедших событий, в частности Педро Лопесом де Айяла, дворянином, который долгое время находился в свите Педро Жестокого, прежде чем перейти на службу к Энрике Трастамарскому. Поэт и хронист, великий канцлер Кастилии, Айяла знал Дю Геклена во время последующих событий, и его Chronique des rois de Castille (Хроника королей Кастилии) является незаменимым источником. Добавим сюда Chronique catalane (Каталонскую хронику) Педро IV и Anales de la coruna de Aragon (Анналы короны Арагона) Херонимо Сурита-и-Кастро.

Наварра и Аквитания

Двумя другими действующими лицами принимавшими непосредственное участие в испанских делах, были Карл Злой и Эдуард Черный Принц. Карл Злой, будучи королем Наварры, очевидно, в первую очередь был озабочен тем, что могло произойти с его соседом в Кастилии. Карл Злой не испытывал симпатии к своему коллеге Жестокому и, как и все остальные в этом деле, был заинтересован лишь в том, чтобы извлечь максимум выгоды из предстоящих событий. Географическое положение Наварры было важным активом, который Карл постарался монетизировать по наиболее высокой ставке, не связывая себя ни с одной из сторон. Его королевство было не очень большим, около двенадцати тысяч квадратных километров, но оно простиралось вдоль Пиренеев, и контролировало важный проход, через Сен-Жан-Пье-де-Порт и перевалы Ронсево, Испегуй и Велате, ведущий к столице, Памплоне. Если бы англичане из Аквитании хотели бы вмешаться в испанские дела, они должны были пройти через него, но им пришлось бы заплатить определенную цену.

Карл Злой также нуждался в восстановлении своей казны, истощенной расходами на войну в Нормандии. Наварра 1365 года была обескровлена чумой, голодом и налогами, как показано в недавно вышедшей книге Мориса Берте Famines et épidémies dans les campagnes navarises à la fin du Moyen Age (Голод и эпидемии в сельской местности Наварры в позднем Средневековье). Голод 1347 года оставил многие дома заброшенными; чума 1348–1349 годов убила половину населения; в 1355 году Карл Злой ввел налог в 30.000 ливров для финансирования своей нормандской экспедиции; в 1356-59 годах он поднял налоги для содержания гарнизонов в Нормандии; неурожаи поразили страну в 1360-61 годах; снова чума и голод в 1362–64 годах, усугубленные войной с Арагоном, из-за которой часть земли не обрабатывалась. Карл Злой уже не мог позволить себе проводить амбициозную политику. В марте 1365 года он подписал договор с Карлом V, который позволил ему сохранить большую часть его нормандских владений и получить сеньорию Монпелье. Но по мнению Карла Злого, это была лишь передышка; король Франции оставался его ненавистным врагом, и если война готова была переместится к границам его владений, он хотел извлечь из этого максимальную выгоду.

Тем временем в Бордо обосновался старший сын короля Англии, Эдуард, принц Уэльский, прозванный Черным принцем из-за цвета доспехов которые он предпочитал носить и масти лошади на которой он предпочитал ездить. Романтическая аура окружала этого героя, контрастируя с атмосферой коварства, в которой купались все эти Злые, Жестокие и прочие Церемонные. Но в этом человеке не было ничего ангельского. Воспитанный на историях о рыцарях Круглого стола, он являлся образцом доблестного рыцаря, блестящего и щедрого на турнирах и в сражениях: герольд Чандос, автор Vie du Prince Noir (Жизни Черного принца), способствовал распространению этого идеализированного представления о принце Уэльском в XIV веке. Принц Эдуард был грозным воином, чья репутация основывалась на подвигах при Креси, где ему было всего шестнадцать лет, и Пуатье. Он победил Иоанна II Доброго, а также стал предводителем грабительского рейда 1355 года по Гаскони и Лангедоку, в которой он проявил свои таланты стратега и тактика. В 1365 году, в возрасте тридцати пяти лет, он стал наследником английского престола. Его отец Эдуард III, который полностью ему доверял, 19 июля 1362 года, назначил Эдуарда герцогом Аквитании. Принц держал свой двор в Бордо, где, как пишет Чандос, "обитали благородство, радость, доброта, щедрость, дружелюбие и честь, и все его подданные и люди любили его всем сердцем".

Более точно то, что они боялись его, ведь Эдуард не был мягким и добросердечным принцем. Жесткий, безжалостный, даже свирепый на войне, Черный принц отличался от большинства современных ему правителей только одним качеством — верностью. Это качество могло привести его к политическим злоключениям с беспринципными партнерами, которые толкали его на необдуманные авантюры, взывая к его чувству рыцарской чести. Если его удавалось убедить, что на карту поставлена честь, ничто не могло его остановить, даже самые элементарные соображения благоразумия. Перед лицом таких хитрых соратников, как Педро Жестокий и Карл Злой, эта архаичная привязанность к рыцарской чести граничила с политической посредственностью. Но коннетабль Джон Чандос находился всегда рядом с принцем, чтобы давать тому благоразумные советы, и можно задаться вопросом, в какой степени заслуги, приписываемые Черному принцу, должны скорее принадлежать Чандосу, даже в чисто военной области, ведь победа при Пуатье принадлежала больше Чандосу, чем Эдуарду. Однако принц не всегда слушал своего верного друга.

В Бордо положение принца Уэльского было более шатким, чем казалось на первый взгляд. За пышностью герцогского двора скрывалось множество трудностей. Если роскошь торжеств, на которых принцесса Уэльская привносила блеск своей красоты, соблазнял некоторых гасконцев, то остальные буйные сеньоры Юго-Запада не привыкли находиться под опекой сюзерена, который часто бывает в Париже или в Лондоне. Более того, большинство прибыльных должностей было доверено личным друзьям принца; возросшее фискальное давление, вызванное взиманием трех налогов-фуажей подряд, и новая эффективность административной системы довершили непопулярность герцога Аквитанского.

Эдуард также был заинтересован в уходе "Великих компаний", которые не знали границ, и некоторые из которых все еще оставались на границах Керси, Руерга и Перигора. В 1365 году у него не было причин противиться крестовому походу в Испанию, даже если в нем примут участие английские наемники. Он был в мире с королем Франции и не намеревался его нарушать.

Дю Геклен, инструмент великих замыслов

Таким образом, был открыт путь для реализации плана Карла V, Урбана V и Педро IV Церемонного. Оставалось только найти человека, способного руководить предстоящей операцией. На самом деле, еще до того, как планы были полностью разработаны, Карл V обратился к Дю Геклену. Этот выбор в основном был обусловлен личностью бретонца, который всегда воспринимался прежде всего как капитан компании, подобно Архипресвитеру. Его военная репутация, созданная при Кошереле, почти не пострадала от поражения при Оре, где он не был командиром. Принятый командирами компании как один из своих, он также обладал ценными качествами в глазах короля: верностью и отсутствием личных амбиций. Он не был равнодушен к жажде добычи, но у него не было политических притязаний, и его нельзя было заподозрить в двойной игре.

Единственная сложность заключалась в том, что он является условно-досрочно освобожденным пленником Джона Чандоса, и пока он не заплатил выкуп, он не мог сражаться. Это препятствие могло быть устранено спонсорами задуманной экспедиции. Нам не известен ход переговоров: вероятно, Карл V, со свойственной ему скупостью, сначала стремился к полюбовному соглашению. По словам Фруассара, Джону Чандосу предложили возглавить экспедицию вместе с его пленником, но он отказался. Вместо этого он, как говорят, посоветовал Черному принцу разрешить участвовать английским компаниям в походе в Испанию.

Поэтому в конце апреля 1365 года Дю Геклен был отправлен в Авиньон, чтобы окончательно согласовать детали экспедиции, а также, как уверяет Бертран д'Аржантре, попросить Папу принять участие в выплате за него выкупа, который король Франции не хотел платить в одиночку. Бертран, более непринужденно чувствовавший себя на поле боя, чем в зале папской аудиенции, конечно, находился в компании одного или двух французских дипломатов, но, по крайней мере, Урбан V мог увидеть, какому человеку будет доверен крестовый поход, и он, похоже, остался доволен осмотром. Тем не менее, по словам Бертрана д'Аржантре, Дю Геклен был очень польщен тем, что его выбрали король и понтифик. Такая перспектива могла только радовать его: за него заплатят выкуп, и он будет командовать большой армией для борьбы с неверными. В Авиньоне он также встретил послов Энрике Трастамарского, которые объяснили ему другую сторону крестового похода.

По словам хронистов, возглавляемых Кювелье, Дю Геклен прекрасно понимал сочетание двух целей экспедиции: священной войны против неверных в королевстве Гранада и борьбы против тирана Педро Кастильского, которого должен был сменить его брат Энрике. Во всех своих действиях и речах он, кажется, был убежден, что ведет крестовый поход. Документ от 2 января 1366 года показывает, что он заранее получал королевство Гранада в случае завоевания, оставляя прибрежные крепости Хьюго Калвли. Когда он обращался к компаниям рутьеров, он называл сарацин врагами, которых нужно победить, подражая королю Кипра. Есть что-то трогательное в этих заявлениях борца за веру, даже если к ним примешиваются обещания грабежа и наказания Педро Жестокого. Должны ли мы сделать вывод, что Дю Геклен был одурачен своими покровителями, целью которых были не мавры Гранады, а Кастилия? Это возможно, и именно поэтому Бертран являлся идеальным инструментом: он был одним из редких лидеров конца XIV века, которому все еще был доступен рыцарский идеал крестового похода. Для этого не нужно было быть очень набожным, достаточно было иметь простую веру. Не из этого ли материала были сделаны все бойцы в священных войнах, те, кого посылали убивать неверных во имя Бога?

Для Дю Геклена наказание Педро Жестокого было частью цели крестового похода, поскольку он был другом сарацин и врагом Церкви. Его король и Папа сказали ему об этом: разве этого недостаточно? Давайте проясним: Дю Геклен не является невинным бескорыстным и чистым инструментом в руках макиавеллиевских организаторов псевдо-крестового похода с политическими целями. Он также отправлялся в Испанию, чтобы обогатиться, сражаться и покрыть себя славой. Но он является исполнителем работы, которая выходила далеко за пределы его понимания, и из которой он выйдет обнищавшим, обманутым и заключенным. Испанские соколы ощиплют бретонского орла.

Но на данный момент в Авиньоне речь шла о том, чтобы заручиться поддержкой английских компаний. 3 мая Папа вручил Дю Геклену рекомендательное письмо для принца Уэльского с просьбой дать разрешение на отправку английских наемников в крестовый поход. Затем Бертран отправился в Бордо, где и заручился согласием Черного принца.

Летом Карл V, наконец, решил выделить деньги для выплаты выкупа. Это был не подарок, а аванс, причем на жестких условиях. 20 августа в Ла Рош-Тессон Дю Геклен подписал со своим братом Оливье документ, в котором признавал, что получил "определенную сумму денег, которую упомянутый король, мой суверенный повелитель, дал нам авансом, чтобы мы вывели из его королевства компании, которые находились в Бретани, Нормандии, Шартрэне, и других местах, а также помочь нам выплатить часть нашего выкупа дворянину сэру Джону Чандосу, виконту Сен-Севера и коннетаблю Аквитании, у которого мы находимся в плену". В обмен он обязался "вывести из его королевства указанные компании, находящихся в нашей власти, так быстро, как мы сможем, без мошенничества или злоупотреблений, а также не удерживая их и не допуская, чтобы они оставались или были задержаны в какой-либо части указанного королевства, кроме как в пути, и без того, что мы и указанные компании, просили или могли просить у указанного короля, моего суверенного сюзерена, или его представителей или добрые города о финансах или любой другой помощи".

Как видно, король был заинтересован в быстрой и недорогой эвакуации. Неделю спустя, все еще находясь в Ла Рош-Тессон, Дю Геклен подписал второй, гораздо более подробный документ со своим братом Оливье, касающийся условий финансового соглашения между Карлом V, Джоном Чандосом и им самим. Он предусматривал, что король предоставит Чандосу 40.000 золотых флоринов в монетах короля Иоанна или эквивалентное количество золота, которое должно быть выплачено в Пуатье до Пасхи 1366 года. Если бы Дю Геклен не вернул эту сумму королю до указанной даты, государь забрал бы у него графство Лонгвиль, которое он все еще мог вернуть, если бы заплатил королю до Пасхи 1367 года. Бертран недолго наслаждался своим нормандским графством! Что касается Джона Чандоса, то он будет еще долго ждать своих денег. Он был главной жертвой этой сделки: лучше быть кредитором простого рыцаря, чем короля, особенно когда последний — Карл V. Несмотря на обещания, последний ждал до 1 июля 1366 года, чтобы выплатить половину суммы долга, т. е. 20.000 флоринов. 16 декабря он произвел второй платеж в размере 12.500 флоринов. 8 января 1367 года Джон Чандос в письме напомнил ему, что он все еще должен ему 7.500 флоринов, и предложил сделку: поскольку его друг Майкл Дэгуорт задолжал 1000 флоринов Жану Оберу, буржуа из Парижа, король должен выплатить эту сумму указанному буржуа, а от выплаты остального выкупа он будет освобожден. И Карл V без колебаний согласился: 23 февраля он приказал выплатить Жану Оберу 1000 флоринов. Репутация Карла V как скупого и подлого человека была, конечно, небезосновательной. В результате сделки он сэкономил 6.500 флоринов и получил графство Лонгвиль, в то время как Чандос потерял деньги, а Дю Геклен — графство.

Освобожденный благодаря королевской "щедрости", бретонец прибыл в Париж в конце сентября 1365 года. У него состоялась последняя встреча с королем, во время которой были еще раз уточнены цели экспедиции. В начале октября Дю Геклен отправился в Шалон, где он должен был встретиться с основными командирами компаний. При нем уже было несколько сотен, возможно, несколько тысяч бретонских, нормандских, фламандских, английских и других наемников, которые покинули запад королевства и район Шартра, чтобы последовать за ним. Его также сопровождали знаменитые военачальники: Жан де Бурбон, граф Ла Марш, кузен Бланки де Бурбон, несчастной жены Педро Жестокого, маршал Арнуль д'Одрегем, Антуан де Божо, который прибыл с тремя рыцарями, тридцатью двумя оруженосцами и девятнадцатью конными лучниками, его брат Оливье Дю Геклен, его три кузена де Буде, Сильвестр, Жоффруа и Бертран, и два знаменитых воина, Пьер де Вильен и Адам де Вилье. Однако Дю Геклен является бесспорным лидером экспедиции, которая официально являлась крестовым походом. У всех участников на одежде был нашит белый крест, отсюда и название Compagnie blanche (Белая компания), данное этой разношерстной команде, если только это не было связано со сверкающими на солнце пластинами доспехов, как считают некоторые хронисты.

10 октября они прибыли в Осер и подготовились к встрече с основной частью армии, собранной у Шалона и состоящей из компаний из центральной, восточной и юго-восточной Франции. Большинство из этих капитанов никогда не видели Дю Геклена и знали его только по репутации; они ожидали, что он объяснит им цель экспедиции, маршрут и перспективы добычи. Они прекрасно знали, что им придется сражаться против короля Кастилии, но они хотели больше подробностей и оставались подозрительными. Бертрану нужно было убедить эту толпу рутьеров в том, что предприятие того стоит. Именно здесь, недалеко от Шалона, в середине октября 1365 года начинается эпопея Compagnie blanche.

Глава XI.

Замки в Испании (октябрь 1365 — конец 1366)

Кювелье — единственный человек, рассказавший нам о встрече Дю Геклена с командирами компаний, которые ему было поручено вывести в Испанию. По этому случаю он приписывает ему длинную речь, произнесенную перед десятками внимательных и недоверчивых капитанов. Сцена живописная, красочная, и, возможно, не совсем воображаемая. Слова бретонца не превышают его возможностей и полностью соответствуют уровню аудитории. Поэтому мы можем принять эту сцену ради ее правдоподобия.

Дю Геклен и капитаны компаний

Приблизившись к Шалону в середине октября 1365 года, Дю Геклен послал герольда в лагерь компаний с просьбой обеспечить безопасный проезд для встречи с их капитанами — знак некоторой предосторожности. Бертран был настороже; он знал, с какими людьми имеет дело, и не хотел чтобы его взяли в заложники. Герольд застал капитанов за пиршеством в комфортабельном отеле, который они реквизировали. Среди них был Хьюго Калвли, рыжеволосый гигант, который несколько раз сражался с Дю Гекленом. Другие представляли собой одну из лучших коллекций негодяев времен Столетней войны носивших странные прозвища.

Герольд был хорошо принят, и ему охотно предоставили гарантии безопасного проезда для Дю Геклена, Калвли объявил, что рад будет увидеть его снова. Там были немцы, брабантцы, фламандцы, пикардийцы, лотарингцы, наваррцы, гасконцы, англичане и бургундцы — великое братство разбойников. Приехавший Дю Геклен и сразу нашел нужные слова: "Компаньоны, клянусь Богом, я сделаю вас всех богатыми, и очень скоро!" Соблазненные этой краткой преамбулой, капитаны окружают его и приветствуют. Калвли был одним из самых нетерпеливых, он обнял Бертрана, как старого друга. Дю Геклен, в разгар объятий, заявил, что для того, чтобы получить право на добычу, он должен выполнять его приказы. "Бертран, — сказал Калвли, — клянусь Богом, сотворившим мир, я буду следовать за вами везде и во всем, и пойду войной на весь мир, куда бы вы ни пожелали, кроме как против принца Уэльского. Я никогда не буду сражаться против него, но как только он прикажет, я пойду за ним, я давно поклялся ему в этом". "Согласен", — ответил Дю Геклен.

Чтобы отпраздновать это событие, Калвли попросил принести лучшее вино. Но никто не хотел выпить первым из ложной скромности или из страха перед ядом. Наконец, Бертран выпил бокал бургундского. "Честное слово, это превосходное вино, не представляю, во сколько оно вам обошлось", — сделал он комплимент собравшимся. На что Зеленый Рыцарь зловеще и двусмысленно ответил: "Никто из живущих не просил у нас за него ни гроша".

Это небольшая дружеская попойка разрядила атмосферу, и Дю Геклен перешел к делу. "Король Франции хотел бы, чтобы вы пошли со мной, а я намерен отправиться воевать с сарацинами либо на Кипр, либо в Гранаду. Если по дороге я встречу короля Педро, то хотел бы свести с ним счеты, ибо он гнусный убийца, убивший свою жену. Обратите внимание, что Испания богата и полна хорошего вина. Со мной идут доблестные сеньоры, такие как граф де ла Марш и Оливье де Манни, которые жаждут сразиться с сарацинами. Если вы пойдете со мной, я попрошу короля выплатить вам двести тысяч флоринов, а кроме того, мы пройдем через Авиньон, где папа отпустит нам все грехи и даст еще денег". Конец речи был очень назидателен, это был призыв к раскаянию, завершающийся достойным выводом:

По правде говоря, мы должны хорошо подумать о том.

Что мы сделали все что можно, чтобы спасти самих себя;

Что бы мы ни делали, однажды мы должны будем умереть.

Со своей стороны, милорды, я говорю вам откровенно,

Я никогда не делал добра, и я раскаиваюсь в этом,

Я творил только зло, резал и убивал людей;

Но если я поступал неправильно, вы должны признать.

Что вы не лучше, и даже

Вы можете хвастаться тем, что вы хуже меня.

Сеньоры, — сказал Бертран, — вы знаете, что мы будем делать?

Давайте почитать Бога и оставим дьявола!

Давайте рассмотрим жизнь, которую мы вели:

Мы насиловали женщин и сжигали дома,

Убивали мужчин и детей и захватывали их для выкупа,

Мы забивали коров, овец и ягнят;

Мы грабили гусей, цыплят, каплунов,

Мы пили хорошие вина, и вырезали,

И грабили церкви и монастыри.

Мы поступали хуже, чем поступают воры;

Если воры крадут, то для того, чтобы накормить своих детей,

И жить, ибо тот, кто страдает от бедности,

Едва ли можно прожить в этом мире;

Мы хуже воров, мы, убийцы.

Ради Бога, давайте выступим против язычников!

Я сделаю вас всех богатыми, если вы последуете моему совету,

И мы все попадем в рай, когда умрем.

Концовка достойна восхищения — давайте пойдем убивать язычников, чтобы получить прощение за убийство христиан, и таким образом получить золото здесь в этом мире и пропуск рай в конце наших дней. Капитаны рот, очень чувствительные к такого рода риторике, устроили Дю Геклену триумф, а Хьюго Калвли был немедленно поддержал крестовый поход.

Остальные соглашаются, что это самая прекрасная проповедь, которую они когда-либо слышали:

У нас больше уверенности и веры

Чем во всех прелатах и клириках

Которые живут в Авиньоне и во Франции.

Осталось, чтобы проект был принят в войсках, где, по словам Кювелье, мнения разделились, поскольку многие совершенно не воспринимали призыв к покаянию, грабили, жгли и насиловали без всяких угрызений совести, заводили на месте жен и внебрачных детей и с ужасом ждали перехода через горы, чтобы отправиться в далекую страну. Очевидно, что развернулась дискуссия между теми, кто хотел уйти, и теми, кто хотел остаться. Наконец, двадцать пять капитанов и их роты пообещали следовать за Дю Гекленом. Поэтому некоторое их количество осталось во Франции, и королевство не было полностью очищено от рутьеров.

Так, по словам Кювелье, закончилась встреча Дю Геклена с капитанами компаний. В своем рассказе он довольно правдоподобен, прежде всего, с точки зрения психологии и мотивов Бертрана. В его простой и грубой вере бессовестно сочетаются желание отомстить за Христа и стремление обогатиться за счет военных трофеев, считающихся справедливой наградой за опасности крестового похода. В его рассуждениях неразрывно переплетаются соблазн наживы, желание бороться с неверными, соблазн изобилия и легкой жизни, запиваемой испанским вином, и желание спасти свою душу. Даже наказание Педро Жестокого вполне обосновано — король заслуживает свержения, потому что убил свою жену. От людей, которые делали вещи в десятки раз хуже и хвастались этим, упрек весьма примечателен. Но нет причин сомневаться в искренности Дю Геклена и капитанов. С начала Средневековья война и духовные идеалы были неразрывно связаны. Подобно крестоносцам 1099 года, которые разрыдались перед Гробом Господним через несколько минут после расправы над женщинами и детьми, эти рыцари жили в условиях, которые кажутся нам постоянным противоречием и которые являются лишь выражением спонтанности чувств людей живущих настоящим, без скрытых мотивов и двуличия. Тот факт, что причины крестового похода очень разнообразны, их не беспокоил.

Еще один важный момент: Дю Гюклен предстает перед капитанами компании как один из них, он обвиняет себя в тех же недостатках, он их собрат. Являлось ли это красноречием, призванным завоевать доверие, или Бертран был искренен в своем признании? Действительно ли он осознавал, что достоин ада? Мы склоняемся к утвердительному ответу. Со времен бурной юности Дю Геклен, будучи плохим мальчиком, знал, что находится на задворках хорошего общества. Отвергнутый по этой причине родителями, получивший нотации от тетки, проживший вне закона несколько лет в лесу Броселианд, посещавший блаженного Карла де Блуа, который часто советовал ему быть менее жестоким, он смог оценить все, что отделяло его от христианского идеала; когда он говорит, нет причин сомневаться в его искренности. Если он никогда и не произносил этих слов, то они, по крайней мере, отражают состояние его совести.

Я никогда не делал добра, и я раскаиваюсь в этом,

Я творил только зло, резал и убивал людей.

Что касается людей, которые последовали за ним, то, как мы видели, они были всех национальностей, что вовсе не является необычным для крестового похода. Однако, интересна позиция Хьюго Калвли. Дважды он подчеркивал, что является человеком принца Уэльского, и что если между королем Франции и королем Англии снова начнется война, он немедленно перейдет на сторону своего сюзерена. Вероятно, это соответствовало условиям соглашения между Черным Принцем и Папой Римским, позволяющим английским компаниям участвовать в крестовом походе с определенными оговорками. Эдуард III, похоже, был настроен к этой экспедиции гораздо более прохладно, ведь Педро Кастильский был его союзником, и в декабре он направил Калвли письма с просьбой отказаться от участия в походе, но безрезультатно. Калвли покорился бы только тогда, когда в дело вмешался бы сам Черный Принц.

Из Шалона в Перпиньян

Таким образом, в середине октября 1365 года крестовый поход отправился из Шалона на юг, вниз по долине реки Саон, а затем по правому берегу реки Роны. Это была длинная колонна, растянувшаяся на многие километры, за движением которой местные жители наблюдали и с беспокойством, и с облегчением. По словам Фруассара их было тридцать тысяч человек, возможно, двенадцать тысяч, согласно современным историкам. В любом случае, это было большое количество висельников, первый отряд которых прибыл в Вильнев-ле-Авиньон 27 октября. С другого берега Роны Урбан V наблюдал за их скоплением из окна своего дворца. "Вот люди, которые прилагают большие усилия, чтобы найти путь к дьяволу", — заявил он.

Воспоминания о предыдущих визитах компаний тревожили его. По словам Кювелье, он послал кардинала, чтобы выяснить их точные намерения. Вместо этого кардинал "предпочел бы пойти и отслужить свою мессу" замечает хронист, приписывая ему слова:

Мне очень грустно, что мне доверили такое дело,

Ибо я послан говорить с разъяренными людьми,

У которых не осталось даже частички совести.

Господи, лучше бы я находился в другом месте!

Если бы Иисус Христос, воскресший, услышал,

Что Папа пошел к ним сам, в своей красивой шляпе;

Я думаю, он не смог бы долго хранить его.

Именно маршал Арнуль д'Одрегем возглавил переговоры, потому что он был наиболее осведомленным, отмечает Кювелье. Он недвусмысленно выдвинул два условия: коллективное отпущение грехов для двенадцати тысяч негодяев и 200.000 ливров на расходы экспедиции. Кардинал был потрясен: с отпущением грехов — нет проблем, ответил он, но что касается денег, то тут я ни в чем не уверен. Затем Дю Геклен вмешался, но уже менее дипломатично:

Сир, мы должны решить быстро

Все, о чем только что просил маршал,

Ибо, уверяю вас, здесь есть многие

Которые не очень заботятся об отпущение грехов,

И предпочли бы получить деньги.

То есть, мы можем заставить их молчать, только если им заплатят. Кардиналу передали коллективное требование, которое соответствовало содержанию предыдущей речи Дю Геклена, и отослали к Папе. Последний был возмущен, ведь здесь кающиеся должны были платить, чтобы получить отпущение грехов, а эти,

Мы должны отпустить им грехи их по их просьбе,

И вдобавок ко всему мы должны заплатить им

Это противоречит всякой логике!

Но солдаты начали грабить окрестности и пришлось подчиниться, с жителей Авиньона был взыскан налог, чтобы не трогать казну церкви, а полученные деньги были доставлены капитанам компаний. Узнав о том как папские власти получили эти деньги, Дю Геклен пришел в ярость и, по словам Кювелье, разразился яростной антиклерикальной тирадой:

Боже, — сказал Бертран, — какая жестокость,

Какая жадность и корыстолюбие!

Скупость, гордость, тщеславие,

Остаются в святой Церкви.

Те, кто должен охранять святое христианство

И отдавать свои блага величию Бога.

Именно они порочат его,

И берут и требуют деньги у других.

Не касаясь своего богатства.

Поэтому он отослал деньги обратно, приказывает вернуть их горожанам и взять требуюмою сумму из папской казны.

Этот эпизод явно является плодом воображения Кювелье. Дю Геклен не был столь щепетилен в вопросах происхождения средств и не был противником практики папского двора, как он хотел бы, чтобы мы думали. Многочисленные документы, изученные Карлюсом-Барре, доказывают, что он не испытывал угрызений совести, выпрашивая церковные льготы для своих друзей, следуя общепринятой практике во все времена. Что касается 200.000 ливров, то это была сумма, давно предусмотренная соглашениями между Папой и королем о финансировании крестового похода; она была собрана путем наложения церковной десятины на духовенство Франции, к которой добавлялся доход от десятины с Комта-Венесена.

После двухнедельной стоянки в Вильнёв-ле-Авиньоне, получив деньги, Compagnie blanche в середине ноября снова отправилась в путь. Хотя его не беспокоило происхождение полученных им средств, Дю Геклен по-прежнему был обеспокоен своевременностью выплат. Чтобы его миссия увенчалась успехом, наемникам нужно было вовремя платить. Но их было не менее двенадцати тысяч. Двухсот тысяч ливров хватило бы ненадолго. Поэтому, желая быть уверенным в следующем спонсоре, Педро Церемонном, короле Арагона, он послал в Барселону сеньора Сентонжа Фуко д'Арчиака, чтобы попросить подтверждения следующей выплаты сумм, предусмотренных соглашениями с адмиралом Перильосом. Педро IV обещал все и даже больше.

С такими гарантиями можно было двигаться вперед. Первые отряды, во главе с Робертом Брике прибыли в Монпелье 5 ноября, затем подошел гасконец Браш-де-Фер со своими солдатами и другие. 29-го числа прибыл сам Дю Геклен. Chronique de Montpellier (Хроника Монпелье) называет его "мессир Бертран де Клакин, бретонец, граф Лонгевиль, главный капитан всех рот французов, англичан, немцев и многих других". При этом буржуа Монпелье одолжили ему крупную сумму, чтобы завершить оплату войск.

Оттуда некоторые компании двинулись в город-порт Эг-Морт, чтобы морем отправиться прямо в Барселону, в то время как основная часть войск прибыла в Перпиньян, находившийся тогда на арагонской территории. Педро IV не без тревоги наблюдал, как эти банды наемников разбили лагерь вокруг города. Он знал, с кем имеет дело, и боялся, что ситуация выйдет из-под контроля, тем более что у него не было денег на содержание этих войск. Репутация этих солдат была хорошо известна; по словам Фруассара каждая группа имела свои особые пороки: жадность и зависть у гасконцев, хитрость и жестокость у каталонцев, арагонцев и наваррцев, грубость и жадность у немцев, гордость у англичан, продажность у итальянцев, пьянство и обжорство у фламандцев, брабантцев и эносцев, дикость и свирепость у бретонцев, которых было особенно много в экспедиции, настолько, что испанский хронист Айяла назвал всех этих мародеров "бретонцами".

Фокусы Пьера ле Серомонье

Именно в Перпиньяне, по словам Кювелье, король Арагона принял капитанов компаний. Несмотря на свои страхи и отвращение, он принял приветливый вид, но он явно предпочел бы иметь дело с маршалом Одрегемом, чем с Дю Гекленом, который для него был всего лишь таким же бандитом. Улыбаясь, он рассказал об мерах, запланированных его племянником, графом Урхеля, для прохода Compagnie blanche в Арагон. Чтобы ограничить ущерб для местного населения, наемники должны были продвигаться группами по двести человек, каждая из которых возглавлялась испанским проводником и сопровождалась арагонскими рыцарями, а по пути следования планировались остановки в строго определенных местах. На всем протяжении маршрута и на значительном расстоянии с каждой стороны крестьянам, особенно их женам и дочерям, было предложено укрыться в укрепленных городах; они же должны были обеспечивать компании продовольствием и всем необходимым, но в обмен на оплату, по заранее установленной цене.

Как это было в его обычае, Дю Геклен показал себя уверенным в себе, прямым и раскованным. Он заявил, что не покинет Испанию, пока Педро Жестокий не будет наказан, потому что, по его словам, он был негодяем, убившим свою жену. В этих переговорах не было упоминания о сарацинах.

Бретонец пересек Пиренеи в середине ноября, повторяя маршрут Ганнибала через перевал Пертус и Фигерас. Медленно его люди продвигались к равнине Барселоны, куда он прибыл около 20 декабря, за ним через несколько дней последовали Жан де Бурбон, затем Хьюго Калвли, Эсташ д'Обершикур и Матье де Гурне. Последние трое прибыли из Бордо, где Черный Принц подтвердил им разрешение участвовать в экспедиции. Однако письмо от 6 декабря, присланное Эдуардом III, запрещало им участвовать в походе. Причины неповиновения этих людей королю Англии остаются неясными. Возможно, они ссылались на разногласия между герцогом Аквитанским и его отцом по этому вопросу. Видимо администрация Черного принца, и в частности Джон Чандос, была недовольна тем, что эти компании опустошали Аквитанию.

Энрике Трастамарский уже действовал с армией кастильских дворян в районе Сарагосы. Дата и место его встречи с Дю Гекленом весьма неопределенны. Кювелье помещает ее на время перед переходом через Пиренеи, так или иначе но Дю Геклен встретив обнял высокородного бастарда и заверил его в грядущей победе:

И сказал ему: — Прекрасный государь, прошу тебя, будь спокоен,

Ибо клянусь Богом праведным,

Я не пощажу ни себя ни своих людей,

И не вернусь во Францию,

Пока ты не станешь королем земли испанской,

И я возложу корону на твою голову.

Если Бог захочет и даст мне силы, я сделаю это.

Ибо ты — законный наследник,

Лучше брата твоего, который не стоит и динария,

Ибо он неверующий, и Бог гневается на него,

Он предал смерти свою добрую жену,

Я и пришел сюда, только для того, чтобы наказать его.

К концу декабря все компании прибыли и расположились лагерем по всей Каталонии. Сдерживать их оказалось сложнее, чем ожидалось, несмотря на прекрасную организацию Педро IV Церемонного. Каждый день поступали сообщения о новых грабежах и поборах, и даже о чудовищных актах варварства: в Барбастро, на границе с Арагоном, двести жителей были заживо сожжены в церкви. Педро IV не терпелось увидеть, как эти разбойники начнут действовать против его кастильского соседа. Хитрый арагонец пытался соблазнить капитанов обещаниями и заставить их уйти. 1 января 1366 года он устроил им грандиозный банкет в Барселоне, на котором Дю Геклен сидел справа от него, а его дядя Раймон Беренжер — слева. Сам Калвли, главный английский командир, был допущен к королевскому столу. Вновь говорилось об ужасах, совершенных Педро Жестоким, за смерть чьей несчастной жены все поклялись отомстить, и которого должен заменить Энрике, являющийся законным наследником. Король пообещал заплатить деньги, как только компании отправятся в Кастилию.

Дю Геклен и его лейтенанты отказались начинать кампанию до получения субсидий. Дело могло обернуться плохо; бесчинства наемников усилились. С 5 по 9 января Дю Геклен провел переговоры с Энрике Трастамарским и капитанами компаний под Сарагоссой, а затем вернулся в Барселону. Затем Педро IV попытал счастья: 9 января 1366 года он передал Дю Геклену графство Борха, важную сеньорию, включавшую замок Магаллон и долины Эльда и Новельда. Подарок был королевским, но не дорогим; Борха находилась в руках кастильцев, и новому графу, если бы он захотел воспользоваться им, пришлось бы сначала завоевать город. Таким же образом Калвли стал графом Рибадео, и от него зависело, как он его получит.

Два новых испанских гранда не были обмануты этими "подарками". Между тем войска проявляли нетерпение и грабили все больше и больше. Педро IV с трудом находил деньги и пытался получить займы, но без особого успеха. Что еще хуже, Энрике Трастамарский пришел в ярость: он вывел свою кастильскую армию к Тамарите де Литера и заявил, что не двинется с места, пока не получит причитающееся ему жалование за три месяца. В конце января Дю Геклен явился к Педро IV в Таррагону, чтобы потребовать 20.000 флоринов.

Притесняемый со всех сторон, его королевство было разрубленное на куски двенадцатью-пятнадцатью тысячами наемников, арагонец временно нашел выход из этого затруднительного положения. 25 января между Педро и Энрике был возобновлен Монсонский договор, датированный 1363 годом. Первый обещал помощь и деньги для свержения Педро Жестокого, а Энрике подтвердил свою клятву отдать королю Арагона земли ранее захваченные Кастилией. Дю Геклен и Калвли снова были приглашены вместе с другими капитанами на большой обед; Калвли даже получил пенсию в 2.000 золотых флоринов, титул барона и еще один замок. Деньги будут выплачены, как только они пересекут границу Кастилии, пообещал Педро IV. Более того, занимая средства справа и слева, особенно у духовенства, король сумел обеспечить капитанов достаточным авансом, и они все-таки решили начать военную кампанию.

Завоевание: захват городов и массовые убийства евреев

Великая армия собралась в Сарагоссе. Несомненно, это было живописным зрелищем — видеть эти тысячи наемников с разнородным оружием, говорящих на самых разных языках, отправляющихся наказать короля Кастилии, который слишком любил евреев и мусульман. Во главе их стояли принц-бастард, заложник дворянства и ярый враг евреев Энрике Трастамарский, и мелкий бретонский дворянин, приехавший служить королю Франции, Бертран Дю Геклен. 13 февраля Педро Церемонный приехал вместе со своей женой Элеонорой Сицилийской навестить эти полчища, быстрым уходом которых он надеется получить для себя несколько прекрасных провинций. Они попрощались друг с другом, и начали вторжение в Кастилию.

Первые контингенты отправились в путь в начале марта под командованием Хьюго Калвли, который двинулся в сторону Магальона и Борхи, находившихся примерно в тридцати километрах к западу, в то время как Дю Геклен с другими компаниями отправился вверх по долине Эбро в сторону Туделы, в восьмидесяти километрах от Сарагосы. Он прибыл в этот город 8 марта, думая, что найдет там Карла Злого, который должен был встретиться в Туделе с Педро IV. Но Карла Злого в городе не оказалось. Он осторожничал и не хотел переходить на сторону Энрике Трастамарского, которого поддерживал король Франции, в то время как у него самого за спиной находились англичане Аквитании. Его положение было деликатным, и он пытался играть за обе стороны. Дю Геклен и его компании, которые нанесли большой урон местному населению, вечером 8-го числа разбили лагерь в Каскарите.

Тем временем, вероятно, 7 или 8 марта, Калвли осадил Магальон. Поэтому присутствие Дю Геклена при этой осаде крайне маловероятно. Однако Кювелье упоминает его во главе штурма, возможно, потому, что этот город был подарено ему Педро IV и уместно было приписать его завоевание Бертрану. В любом случае, штурм был жестоким. У компаний были пушки; рвы были быстро завалены фашинами, и Энрике Трастамарский призвал капитана Магальона сдаться своему законному государю. В ответ он получил категорический отказ, а затем угрозы:

Клянусь честью, сказал Энрике, вы об этом пожалеете,

Мы не уйдем отсюда живыми,

Пока мы не убьем ваших женщин и детей.

Иудеи и сарацины не должны больше жить здесь;

Бертран принес смерть на эту землю.

Слово было сказано: война будет беспощадной; те, кто не подчинится, будут уничтожены, включая невинных; немедленно объявляется антисемитский, или, во всяком случае, антиеврейский и антимусульманский, акцент, а репутация Дю Геклена используется, чтобы посеять страх. С самого начала характер Энрике Трастамарского кажется зловещим, достойным своего единокровного брата Жестокого. Сразу же начинается штурм. Осажденные знают, чего ожидать, и защищаются с отчаянной энергией; женщины и дети стоят на стенах, бросая негашеную известь; со всех сторон установлены лестницы, и нападающие, говорит Кювелье, карабкались на стены, как обезьяны; схватка была ожесточенная, и хронист показывает нам головы, ноги, руки и мозги, разбросанные по земле.

Дело было проведено хорошо, и после отдыха в течение двух или трех дней армия, примерно 11 марта, предстала перед городом Борха. На этот раз присутствие Дю Геклена, засвидетельствованное Кювелье, более вероятно. Та же процедура повторяется снова. Энрике попросил капитана сдать ему город.

Но безуспешно. Со стен мечут стрелы и арбалетные болты, к стенам приставляют штурмовые лестницы. Еврейская община города яростно защищала замок, забрасывая штурмующих камнями и поливая кипятком. Одному нормандскому рыцарю удалось закрепиться на стене и водрузить знамя Дю Геклена, пока его люди шли опускать подъемный мост. Замок был взят. Пленных разделили на две группы: испанцев-христиан пощадили, а евреев и мудехаров уничтожили:

Они заставили евреев умереть,

И многие сарацины были убиты и обезглавлены.

Но они не трогали христиан,

Все было прощено им принцем Энрике.

Город и округ, что имел огромное значение,

Он отдал Бертрану, доблестному рыцарю.

По словам Кювелье, Энрике даже подарил Дю Геклену герцогство Молина, от которого зависела Борха. После этих первых успехов дорога на Бургос оказалась открытой. В своей столице Педро Жестокий был беспомощен. У него не было организованных сил, чтобы противостоять захватчикам; дезертирство множилось; города были взяты; враг находился в 150 километрах, в Калахорре, в долине Эбро, по которой он продолжал продвигаться. Компании прошли мимо небольшого городка Альфаро, который они даже не стали атаковать, настолько скудной показалась им добыча.

В Калахорре, более важном городе, генерал-лейтенант короля Кастилии дон Санчо де Товар, по согласованию с городскими знатными жителями, счел более благоразумным открыть ворота и склониться перед Энрике, который в сопровождении Дю Геклена и Калвли триумфально въехал в город. Это было 16 марта. Окончательный успех, казалось, был не за горами. Как Педро мог еще сопротивляться? Именно тогда Дю Геклен и брат Энрике Трастамарского, дон Тельо Альфонсо, посоветовали претенденту воспользоваться ситуацией и немедленно провозгласить себя королем Кастилии. Это помогло бы сплотить население вокруг него. Кроме того, сражаться за короля приятнее, чем за бастарда, не говоря уже о том, что королевские награды ценнее, чем подарки от простого претендента.

Хронист Айяла, подробно описавший эти события, утверждает, что Дю Геклен энергично убеждал Энрике принять решение. Без сомнения, он выражал мнение всех капитанов компаний во главе с Калвли, которые, как стервятники, ждали распределения благ. Бертран также не забывал, что это была одна из основных целей, поставленных перед ним Карлом V. Его просьбу поддерживают граф Дения, который командовал арагонским отрядом, и дон Тельо Альфонсо. Энрике, казалось, колебался. Затем его брат резко принял решение: он поднял королевское знамя и прокричал "Кастилия для короля Энрике", и это приветствие хором подхватили капитаны компаний. Так появился новый кастильский король. Теперь должна была состояться торжественная коронация, но для этого необходимо было отправиться в Бургос.

Поэтому поход возобновился в западном направлении. По дороге был захвачен город Наваретта. Затем армия прибыла в Бривиеску, последнее крупное препятствие перед столицей. Город был окружен двойной стеной, считавшейся неприступной. Педро Жестокий считал, что Бривиеска может продержаться больше года. Но он не учел энергии Дю Геклена.

После обычного ультиматума и отказа капитана сдать город, Бертран успокоил Энрике, который беспокоился о прочности обороны: "Эти ребята скоро будут вашими". После отдыха своих людей он подготовил штурм, распределив отряды вдоль стен города. Кажется, что в это дело были вовлечены все: Калвли, которому был поручен штурм еврейского квартала, граф Марш, Арнуль д'Одрегем, Роберт Скот, Деверо, Роберт Брике, Готье Юэ, Гийом Буатель, Гийом де Ланнуа, Матье де Гурне, ле Бург де Лэйн, Ален де Ла Юссе, Зеленый рыцарь, Жан и Ален де Бомон. По сигналу город должен был быть атакован со всех сторон сразу. Имелось и благоприятное обстоятельство: штурм был назначен на пятницу, идеальный день для расправы над евреями. Они должны заплатить за смерть Христа и это было провозглашено перед благочестивыми крестоносцами. Когда все было готово, Дю Геклен с топором в руке подал сигнал:

Вперед, милая Дева Мария!

Давайте нападем на этих отступников сегодня.

Толпа устремилась к стенам, раздавались бесчисленные боевые кличи. Ветераны восточных войн, говорит Кювелье, никогда не видели такого штурма. Под градом стрел защитники вынуждены были укрыться за мерлонами; они бросали бревна и камни, но нападавшие лезли со всех сторон; некоторые попадали во рвы, как Ален де Ла Уссэ, который сломал себе обе руки. Некоторые взбирались по деревянным лестницам, другие по веревочным, третьи просто цеплялись за камни, как дикие кошки, говорит Кювелье. Защитники были ошеломлены: бретонец из Нижней Бретани водрузил знамя Дю Геклена на стене и крикнул: "Дю Геклен!" Ярость нападения удесятерялась религиозной ненавистью: "Испанцы, отдайте нам евреев, или вы дорого заплатите". Бой продолжается на улицах, в подвалах и на чердаках; мужчин, женщин и детей преследовали, убивали топорами, мечами и булавами. Затем наступил отвратительный эпилог. Наемники, опьяненные кровью, сошлись перед забаррикадированными воротами еврейского квартала.

Поднялся плач женщин и детей;

Наши люди пошли в сторону еврейского квартала,

Чьи ворота и стены они нашли закрытыми.

Ударами они выломали дверь.

Хьюго Калвли был на другой стороне,

Ворвался со своими людьми через стену.

Таким образом, евреи понесли наказание,

Ибо в тот день они были убиты и изрублены.

Последние еврейские защитники, числом двести человек, укрылись в старой башне; один оруженосец сумел последовать за ними и сражался с ними на узкой лестнице. Дю Геклен, чтобы положить этому конец, приказал поджечь башню, заблокировав выходы. Двести евреев были сожжены заживо. Кювелье, со своей стороны, жалел оруженосца:

И добрый оруженосец, преследовал их,

Погиб в этой башне, о чем было жалко.

Биографы Дю Геклена обычно обходят этот эпизод молчанием. Образ героя не становится лучше от этого ужасного поступка. Но Кювелье, не скрывая этого факта, отдает Бертрану славу и похвалу. Все, что мы можем сказать в защиту Дю Геклена, это то, что он, похоже, действовал не из религиозной ненависти. Он имел дело с последними защитниками города, и это было для него обычным завершением штурма, против людей, которые не сдавались.

Результат налицо. Бривиеска, взятая штурмом за один день, стала местом уничтожения евреев, где не щадили ни женщин, ни детей, как с гордостью признает Кювелье:

Бривиеска была завоевана целиком и полностью,

А евреи уничтожены и умерли в страданиях.

На улицах было так много мертвых,

Что наши люди ходили по трупам.

Педро Жестокий был ошеломлен новостью не о резне, а о падении города за один день. Два горожанина пришли предупредить его и описали крестоносцев как по-настоящему разъяренных дьяволов. Это люди из ада, говорили они. Ни один город в мире не может противостоять им более двух недель. Педро был в ярости. "Предатели, сукины дети, — кричал он на них, по словам Кювелье, — вы лжете, как бесчестные люди". Он обвинил их в том, что они продались врагу и велел их повесить. Он также казнил брата капитана Калахорры, который сдал город, и решил оставить Бургос и отправиться юг. Перед отъездом он приказал своим капитанам разорить все города Арагона, которые еще оставались под его контролем, и эвакуировать оттуда гарнизоны — приказ не был выполнен. После этого в сопровождении своей гвардии из шестисот мавританских всадников во главе с Мухаммедом эль-Кабезани он отправился в Андалусию в надежде организовать там сопротивление своему единокровному брату. Его сопровождал хронист Айяла.

Триумф в Бургосе (апрель 1366 года)

Для Энрике, Дю Геклена и компаний дорога на Бургос была открыта. Они вошли в него 28 марта 1366 года. Знатные люди приняли Энрике как своего законного государя, и он сразу же освоился в своей новой роли. Бывшие сторонники его брата должны были быть наказаны, начиная с еврейской общины города. Для них началось время гонений. После начала резни, засвидетельствованной в Grandes Chroniques (Больших хрониках), представителей гетто собрали, чтобы потребовать с них огромные выкупы: они должны были заплатить 3.000 мараведи в монастырь Санта-Клара в день коронации под угрозой голодной смерти. По словам Айялы, они обязались выплатить миллион дублонов в последующие месяцы; для этого им пришлось продать все свои культовые ценности и книги.

Церемония коронации состоялась в Пасхальное воскресенье, 5 апреля 1366 года. Это был день триумфа не только для Энрике, но и для Дю Геклена, который был единодушно признан главным виновником успеха и занимал почетное место во время коронации. Дю Геклен никогда прежде не испытывал такой чести. Его отправили встречать супругу Энрике, донью Хуану, которую сопровождали сестры нового короля и целая процессия испанских дам. Восхищенные и слегка испуганные, они с веселым любопытством рассматривали крепкое телосложение этого страшного героя с севера. Мнения дам разделились — мужчина несомненно уродлив, плохо сложен, но с мощной мускулатурой:

Сестры Энрике смотрят на Бертрана,

А одна говорит: — Я очень удивлена.

Этим Бертраном, о котором я так много слышала,

Он необычайно уродлив на вид,

И все же я слышала, как его восхваляют и почитают,

А вторая говорит: — Боже, спаси его!

Доброту нужно любить больше, чем красоту.

Он самый храбрый человек по эту сторону моря,

Самый смелый в битве,

Наиболее способный к завоеванию замков.

А третья говорит: — Посмотри на него хорошенько;

У него прекрасное мужское тело и плоть кабана,

Большие квадратные кулаки для ношения меча,

Ноги и бедра, чтобы переносить трудности.

Конечно, Дю Геклен не остался равнодушным к очарованию испанок. Его пребывание на полуострове было отмечено не только сражениями. Он оставил после себя несколько бастардов, двое из которых были детьми некой "дамы из Сории", которую обычно называют фрейлиной доньи Хуаны.

Однако, пока что давайте сосредоточимся на церемонии коронации. Дю Геклен сопровождал дам в монастырь Лас-Уэлгас, недалеко от Бургоса. Это место являлось одновременно Реймсом и Сен-Дени королей Кастилии. В этом монастыре, предназначенном для цистерцианских монахинь высокого рода, молодых дворян посвящали в рыцари, а государи совершали свое помазание на царство. Здесь происходила коронация.

Затем последовала раздача наград. Энрике, представив Дю Геклена всем как своего спасителя, сначала вручил ему крупную сумму денег, но неизвестно, сколько именно. Он также сделал его герцогом Трастамарским, тем самым подарив бретонцу собственное графство, которое по этому случаю было возведено в герцогство. Расположенная в Галисии, в районе мыса Финистерре, эта территория все еще находилась во владении сторонников Педро Жестокого, и Дю Геклен наслаждался ею не больше, чем своим графством Лонгвиль. Хронология других пожертвований остается неясной. Официальное присвоение Дю Геклену герцогства Молина, о котором упоминает Кювелье, произошло только в 1369 году, согласно документам, опубликованным в 1899 году. Что касается чисто теоретического титула короля Гранады, был ли он присвоен Бертрану в день коронации Энрике? Если так, то это могло быть лишь предвосхищением, призванным придать достоверность мифу о крестовом походе, что помогло бы поддержать веру Дю Геклена в старую семейную легенду о мавританском короле Аквине. Но в данный момент Бертрану платили пустопорожними титулами, которые не соответствовали никакому реальному владению. Его замки в Испании были всего лишь миражами.

Как и Педро IV, король Энрике не скупится на то, что ему не принадлежит, ведь королевство Гранада находилось вне пределов его досягаемости. Не забыл Энрике и других руководителей экспедиции: Хьюго Калвли получил графство Каррион, расположенное на полпути между Бургосом и Леоном; гасконец Бертран де Беарн, внебрачный брат Гастона Феба графа де Фуа, получил графство Мединачелли, на границе между Кастилией и Арагоном; граф Дения стал маркизом Вилены, Пьер Заика де Вилен, графомм Рибадео а другие получили драгоценности и различные подарки, распределенные с такой легкостью, что кастильские дворяне начали беспокоиться по поводу этих щедрот по отношению к иностранцам.

Именно Дю Геклен обеспечил коронацию Энрике, хотя лично он не извлек из этого ничего, кроме славы. В финансовом отношении он жил обещаниями, надеждами и иллюзиями. В этой области его коллега Хьюго Калвли превзошел его. Бертран плохо разбирался в бизнесе. Одураченный испанскими королями, он также стал жертвой более реалистичного мышления английского капитана, с которым он связался подписав компрометирующие документы. 2 января 1366 года эти два человека подписали договор вблизи Харо, в провинции Логроно, предусматривающий объединение их компаний вплоть до похода на королевство Гранада; также они договорились о распределении военных трофеев — Дю Геклен получал три четверти, Калвли — одну четверть. Два авантюриста заранее поделили между собой королевство Гранада: бретонец получал все, но выделял англичанину в виде компенсации крепости на побережье и все земли и привилегии, дарованные ему королем Энрике. Также было вновь решено, что Калвли может выйти из войны, если король Англии, Черный принц или Джон Чандос присоединятся к борьбе против Энрике. 5 мая 1366 года в Толедо Дю Геклен заложил все свое имущество, чтобы, в соответствии с другим договором выплатить Хьюго Калвли 63.108 золотых франков для оплаты его компании. 3 июля того же года бретонец в третий раз обязался из всего своего настоящего и будущего имущества выплатить 26.257 флоринов за остатки четвертого квартала. Эти финансовые договоренности показывают, что за великими деяниями, описанными хронистами для глаз благородных читателей, лидеры крестового похода заботились о своих личных делах. Бретонский орел потеряет много перьев в этом деле.

Но на начало апреля 1366 года, после коронации в Бургосе, ситуация казалась благоприятной. Педро Жестокий был в бегах, сначала он отправился в Толедо, затем в Севилью, где он надеялся привлечь на свою сторону короля Гранады Мухаммеда бен Юсефа. Разве он не оказал ему большую услугу несколько лет назад, убив узурпатора? Не найдя отклика в этом направлении, он приказал адмиралу Бокканегро погрузить свои сокровища на корабли и бежал по морю к своему дяде и соседу Педро I, королю Португалии, иногда известному как Справедливый. Отплыв из Кадиса, он высадился в соседнем королевстве в городе Тавира, в регионе Алгарва, и предложил в жены инфанту Португальскому свою дочь Беатриче, вместе с большой долей тех денег, что он увез с собой. Педро I не заинтересовала дочь изгнанного экс-короля, он дал об этом знать и посоветовал Жестокому идти своей дорогой. Кастилец был в отчаянии: адмирал Эджидио Бокканегра, опытный генуэзский моряк, привыкший менять курс в зависимости от ветра, предал его и захватил в море корабль с его казначеем Мартином Янезом и его сокровищами — тридцатью шестью центнерами золота и многочисленными драгоценностями. Бывшему королю удалось добраться до Галисии через Альбуркерке. После убийства архиепископа Сантьяго-де-Компостела по причинам, которые остаются неясными, он заперся в порту Ла Корунья. Считая, что вернуть власть без посторонней помощи будет невозможно, он послал своих представителей в Бордо, чтобы попросить помощи у Черного Принца.

Тем временем Дю Геклен и Энрике продолжали развивать успех. После коронации, примерно в середине апреля, в Бургосе собрался военный совет, чтобы обсудить дальнейшие шаги. По словам Кювелье, большинство капитанов компании теперь хотели завоевать королевство Гранада. Тайная надежда Дю Геклена была и на их стороне. Его соглашения с Калвли в начале года доказывают это: он всерьез думал о том, чтобы стать королем Гренады. Такая идея была не столь утопична, как кажется на первый взгляд. Начиная с XI века, дерзкие норманнские наемники неоднократно вырезали для себя независимые королевства и княжества на мусульманской территории. Самый известный случай — Сицилийское королевство, завоеванное Роджером Отвилем в 1091 году. Взять Гранаду в 1366 году было бы не сложнее: Дю Геклен и его бретонцы, усиленные компаниями, при поддержке дружественного короля Кастилии, вполне могли бы одолеть это маленькое мусульманское королевство, ослабленное династическими распрями.

Король Энрике решил иначе. Поддержанный королевой, он попросил капитанов компаний сначала завершить завоевание Кастилии и избавиться от угрозы, исходящей от Педро Жестокого. "Вы найдете здесь достаточно богатств, а также достаточно евреев и мусульман, которых можно вырезать, не заходя в Гранаду", — сказал он им по существу.

Капитаны были убеждены обещаниями Энрике, и Дю Геклен согласился с общим мнением: пришло время покончить с Педро. В любом случае, они собирались двинуться на югу, чтобы захватить остальную часть королевства. Около 20 апреля Дю Геклен, Энрике и Калвли отправились в Толедо во главе компаний. На плато Старой Кастилии и в сьерре Гвадаррама становилось жарко. Триста пятьдесят километров, отделяющие Бургос от Толедо, преодолевались медленно, бесконечная колонна, разбитая на части, пробиралась через каменистую полупустыню, останавливаясь у редких водопоев и принимая покорность местных жителей, в местах через которые она проходила.

Толедо и Севилья

Толедо появился в поле зрения в первых числах мая. Впечатляющий город, возможно, самый красивый из тех, что Дю Геклен видел до сих пор. Естественно защищенный петлей реки Тежу, прикрытый с севера мощной крепостной стеной почти в три километра, с доминирующими собором, колокольнями, синагогами в стиле мудехар, он приютил смешанное население, где сосуществовали христиане, мусульмане и евреи. Последние, от десяти до пятнадцати тысяч, пережили свой расцвет в XIII веке, при Альфонсо Мудром, когда их переводчики арабских текстов оказали большие услуги христианам. Но этот золотой век закончился. Уже в 1355 году сторонники Энрике Трастамарского спровоцировали настоящий погром. Школы города были знамениты, а легенда, переданная Кювелье, гласит, что учителя получали свои исключительные знания от самого дьявола.

Пока Энрике приближался, власти города обсуждали, что делать. Великий магистр ордена Сантьяго, Гарсия Альварес, его брат, Ферран Альварес, и некоторые дворяне, верные Педро, хотели оказать сопротивление. Но мэр города, Диего Гомес, и большинство горожан были против идеи выдержать осаду, в которой они могли потерять все. Поэтому было решено послать архиепископа, чтобы он передал ключи от города новому королю. Энрике вошел в город и пробыл в нем две недели. Евреи были приговорены к уплате огромного налога в один миллион мараведи, что позволило королю расплатиться с компаниями.

Около 20 мая марш на юг возобновился. Еще 400 километров по сьеррам и плоскогорьям в парализующей жаре, прежде чем армия добралась до Кордовы, а затем, примерно в середине июня до Севильи. Севилья была любимой резиденцией Педро Жестокого. Отвоеванный в 1248 году Фердинандом III, этот древний бетский город более пяти веков оставался под властью мусульман, следы которых здесь были повсюду. Педро Жестокий построил там дворец. Шедевр стиля мудехар, это здание, окруженное великолепными садами, находилось рядом с огромным альмохадским минаретом Хиральда. Здесь проживало очень много мудехаров, а также иудеев, к которым хорошо относился Педро, взявший из их числа одного из своих казначеев, Самуила Левия. Отношения с христианами у этих групп были более напряженными, чем в других местах, поскольку они находились в менее выгодном положении.

Энрике и Дю Геклен могли ожидать здесь большего сопротивления. Обстоятельства их вступления в Севилью неясны, но, похоже, серьезных боев не было. Согласно Кювелье, именно англичанин Матье де Гурне вел переговоры о сдаче города с двумя евреями-перебежчиками, Даниотом и Туркантом, но этот эпизод отвергается большинством историков.

Дю Геклен провел в Севилье более двух месяцев: с середины июня до конца августа, время, когда можно было оценить прекрасных андалузских женщин. Жара, должно быть, не оставила ему сил для возможных сражений. Несомненно, у него было время подумать и о "своем" королевстве; он никогда не был так близко к нему: в пятидесяти километрах начиналось мусульманское государство Гранада, чей государь Мухаммед, проявив осторожность, сразу же прислал предложение о мире.

Остановится ли крестовый поход у ворот территории неверных? Возможность была хорошая и она не повторится вплоть до 1492 года. Завоевание Кастилии было почти завершено, они находились на краю христианского мира, дальше, чем когда-либо были Роланд и Карл Великий; они вдыхали мусульманскую атмосферу, полностью сменив обстановку, за два месяцах пути от Динана. Осознавал ли Дю Геклен экзотичность своего положения? Ни одно слово хронистов не позволяет судить об этом. Больше озабоченный военной ситуацией, чем изысками мудехарского искусства, он не бездействовал. Но нападение на Гранаду в середине лета было немыслимо. Кроме того, компании были разбросаны по всей Андалусии, отношение короля Португалии было неопределенным, а о деятельности Педро Жестокого не было никаких известий. Дю Геклен предложил королю послать шпиона в Лиссабон, чтобы выяснить, что происходит между двумя Педро. Выбор пал на Матье де Гурне. Этот был замечательный рыцарь, которому на тот момент было уже пятьдесят шесть лет, он был родом из Стока в Сомерсете, и вел жизнь, полную сражений, до девяноста шести лет. Матье де Гурне был искусным переговорщиком, но во время выполнения задания его разоблачили. Король Португалии сказал ему, что не намерен вмешиваться в конфликт, и предложил поучаствовать в турнире, который он организовывал.

Обрадованный новостями, король Энрике Кастильский решил распустить компании, которые он теперь считал бесполезными для своего дела и даже довольно обременительными, вызывающими повсеместный хаос. У него как раз было достаточно средств, чтобы оплатить их уход: Эджидио Бокканегра только что доставил ему сокровища Педро Жестокого. Произошло распределение оплаты и уход большинства капитанов и их войск. Однако Энрике оставил Дю Геклена при себе. Непоколебимая уверенность бретонца, который не ни в чем сомневался, успокоила его. Он часто советовался с ним и в большинстве случаев следовал его советам, по крайней мере, в военных вопросах. Бертран был откровенен и жесток, но он был предан и непревзойден в войне. Энрике высоко ценил его и хотел, чтобы он всегда был рядом с ним. Хьюго Калвли и Матье де Гурне также остались, с пятнадцатью сотнями копий, достаточной силой для контроля над Кастилией. Но завоевание Гранады больше не планировалось.

Однако испанская авантюра продолжалась. Угроза теперь исходит с севера. Непонятно, что происходило между Педро Жестоким, Карлом Злым и принцем Уэльским, да и Галисия еще не была покорена. Энрике и Дю Геклен выдвигаются в конце августа и осаждают Луго, важный коммуникационный центр в 100 километрах от Ла Коруньи. Окруженный внушительными сланцевыми стенами романского периода, сохранившимися до наших дней, протяженностью более двух километров, город представлял собой серьезную крепость. Осаждающие могли рассчитывать только на голод. В течение двух месяцев Дю Геклен топтался под стенами. Город защищал Фернандо де Кастро, сын короля Португалии, сохранивший верность Педро Жестокому, который назначил его своим лейтенантом в Галисии и Леоне.

Педро Жестокий и Черный принц

Пока осада Луго затягивалась, Педро Жестокий не терял времени даром. Именно Фернандо де Кастро предложил ему обратиться за помощью к Черному Принцу. Пока он все еще был заперт в Ла Корунье, Педро отправил рыцаря и двух оруженосцев морем в Байонну, а оттуда в Бордо, где они представили жалкое положение своего господина Эдуарду, принцу Уэльскому. Играя на чувствах рыцарственного принца, который мог исправить ситуацию, они настаивали на незаконности воцарения бастарда Энрике Трастамарского, свергшего законного короля, и умоляли Эдуарда прийти на помощь последнему.

Принц решил проконсультироваться со своими советниками, особенно с коннетаблем и сенешалем, Джоном Чандосом и Томасом Фельтоном. Чандос посоветовал не вмешиваться. Сейчас не время бросать Аквитанию ради внешней авантюры, сказал он; беспокойные гасконцы могут воспользоваться этим для восстания. Более того, Педро Жестокий — недостойный король, преступный маньяк, отлученный от церкви Папой. А чтобы попасть в Кастилию, нужно пересечь Пиренеи, перевалы в которых держит вероломный Карл Злой. Наконец, где найти деньги на такую экспедицию? Герцогство уже перегружено налогами, и народ недоволен.

Это был не тот совет, которого ожидал принц. "Чандос, Чандос, было время, когда ты дал бы мне другой совет, независимо от того, насколько справедливым было бы дело", — ответил он своему старому коннетаблю. Однако было решено, что Педро Жестокого пригласят в Бордо и спросят о его точных намерениях. Томас Фельтон был отправлен в Байонну с несколькими другими людьми с целью отправиться морем в Ла Корунью для встречи с бывшим королем. Но они были избавлены от этой необходимости: Педро, посчитав ожидание невыносимым, опередил их и сам высадился в Байонне. Услышав эту новость, Черный принц приехал на встречу с ним в Капбретон и привез его в Бордо, оказывая ему все знаки почтения, полагающиеся законному королю.

Обо всех этих эпизодах подготовки кастильской экспедиции мы впервые узнаем из первых уст от Фруассара, который находился в Бордо по делам и был свидетелем событий. Поэтому мы можем здесь следовать за ним. Хронист сразу же осудил Педро Жестокого: "Он был ублюдком и плохим христианином". Но он был столь же умен, сколь и лицемерен, и соблазнял принца своими улыбками, смирением и обещаниями: принц Уэльский станет владыкой Бискайи и Кастро Урдиалес; его сын будет владыкой Галисии; английские торговцы будут освобождены от налогов в Испании; знамя Святого Георгия всегда будет сопровождать королевское знамя Кастилии; Педро будет использовать свою казну (которой у него больше не было) для финансирования экспедиции и вернет все выданные ему авансы; он оставит своих дочерей в качестве заложниц в Бордо.

Принц был покорен; король, столь щедрый, столь приветливый, мог быть только законным королем. Однако его окружение не разделяло его энтузиазма. Зловещий Педро вызывал дрожь у прекрасной Джоаны Кентской, принцессы Уэльской, которая находилась на третьем месяце беременности. Что касается лордов и советников Эдуарда, то они тщетно говорили ему, что бывший король Кастилии уже убил половину своей семьи, включая жену, что он обезглавил несколько знатных дворян, что он в союзе с неверными и что он отлучен от церкви. Черный принц был ослеплен тем, что он считал своим долгом и интересами Англии: оставить Кастилию Энрике означало открыть ее для Франции, которая уже хозяйничала там при посредничестве этого дьявола Дю Геклена.

Однако годом ранее Эдуард дал согласие Бертрану на участие английских компаний, которые активно участвовали в свержении Педро Жестокого. Он считал уход этих неспокойных банд благом для Аквитании, как Карл V — для королевства Франции. Принц также, несомненно, недооценил способность Дю Геклена управлять такой экспедицией, от которой вполне можно было ожидать неудачи. Наконец, неясность реальных целей — Гранада или Кастилия — усыпила недоверие Эдуарда. Но теперь условия изменились; Кастилия перешла в лагерь французского короля. Поэтому английские наемники должны вернуться на сторону своего естественного сюзерена, так как без них ничего не получится: после того, как они помогли Энрике свергнуть Педро, их попросят помочь Педро свергнуть Энрике. Все, что было нужно, это сменить точку зрения: одиозный узурпатор, убийца своей жены и друг евреев и мусульман, вдруг стал добрым законным королем, жертвой преступления бастарда, а храбрый принц, несправедливо отстраненный от трона и защитник веры, стал предателем, незаконнорожденным, узурпатором короны; вместо "Notre Dame, Guesclin" наемники будут кричать "Saint George, for Aquitaine". Какая разница, лишь бы зарплата поступала вовремя? Более того, не будем придираться, такая ситуация была предусмотрена с самого начала: английские наемники присоединились к экспедиции только при условии, что им не придется сражаться с Черным Принцем.

Дю Геклен, правая рука короля Кастилии

И наверняка никого не шокировала эта логика, которая кажется нам несколько запутанной. Кювелье описал сцену, в которой Дю Геклен, Калвли и Энрике получили письмо Черного принца, в котором он просит английских капитанов присоединиться к нему. Энрике было жаль, он теряет хороших бойцов, которые теперь будут воевать против него. Он плакал от досады, и Дю Геклену приходилось утешать его, показывая, что опасность еще далеко и что в любом случае решение примет Бог:

Сир, я узнал эту печальную новость.

Принц угрожает нам из Бордо,

Но он еще не прибыл, и пока он не здесь,

С ним может случиться много неприятностей,

Он с таким же успехом может быть в Палестине.

Человек, которому угрожает могущественный противник,

И который плачет от одной только угрозы, выглядит как ребенок.

Но если он силен а мы сильны, мы пойдем ему навстречу,

И Бог битв, который знает праведную сторону,

И фортуна, и удача, которые оберегают человека,

Если они на нашей стороне то защитят нас,

Наконец-то мы удостоимся этой чести.

Дю Геклен предстает здесь как человек, незаменимый для Энрике, тот, кто поддерживает его и даже, можно сказать, держит его на расстоянии вытянутой руки; без него король Кастилии кажется потерянным. Возможно, в этой речи кроется один из секретов успеха Дю Геклена у королей и принцев: этот простой, необразованный человек не задавал себе вопросов о будущем; твердо стоя на ногах, он реагировал только на текущие события, что позволяло ему направить на них все свое внимание и энергию. Его не интересовало будущее: о нем позаботится судьба, будь то Бог или "фортуна", случай, удача. Он фаталистичен в отношении будущего, но волюнтаристичен в отношении настоящего. Его спокойная уверенность обладала даром успокаивать беспокойные умы его господ, будь то Энрике или Карл V.

Калвли был человеком того же типа. Поэтому разделение двух лидеров не давало повода для каких-либо объяснений. Никто из них не задавал никаких вопросов. Для Дю Геклена уход Калвли был нормальным явлением. "Разум диктует, что ты должен служить своему господину, как благоразумный человек", — сказал он ему. Мы хорошо провели время вместе, теперь мы будем бороться друг с другом.

Мне грустно, вот и весь вывод,

Но поскольку мы должны, мы оставим это Богу.

Давайте уладим наши финансовые дела, прежде чем расстаться, сказал бы Калвли. Здесь Кювелье идеализирует, показывая нам этих двух людей совершенно бескорыстными: англичанин заявляет, что он в долгу перед бретонцем, а тот освобождает своего коллегу от всякого долга перед ним. На самом деле между ними произошел серьезный спор, который Калвли позднее вынесет на суд короля Арагона.

Дата отъезда Калвли очень неопределенна. Похоже, что он был более нерешительным, чем указывают хронисты, оставаясь на стороне Энрике до тех пор, пока это было возможно. Несомненно, он не хотел терять земли, которые получил от Энрике. Только когда было объявлено об экспедиции Черного принца, он отправился на север, чтобы встретить его. Что касается других английских вождей, Матье де Гурне, Уолтера Хьюэта, Роберта Брике, Жана Деверо, Жана Крессвелла и Эсташа д'Обершикура, то они ушли каждый сам по себе, пересекая один за другим пиренейские перевалы, чтобы достичь Аквитании. Многие уехали еще до того, как Черный Принц решил прийти на помощь Педро, и вернулись к своим занятиям, от Лангедока до Беарна и от Керси до Арманьяка. Именно для их сбора принц Уэльский направил в июле самого Джона Чандоса, который встретился с графом Фуа в Даксе и убедил его пропустить компании, пытавшиеся достичь Аквитании.

Новая дипломатическая и военная ситуация поставила пиренейских государей в выгодное положение арбитров между потенциальными противниками. Места пересечения этого грозного горного хребта были редкими, неудобными и опасными. Не было ничего проще, чем блокировать их и организовывать засады. Все эти рыцари знали историю Роланда в Ронсесвалле и не имели особого желания повторять ее. Поэтому лучше было заручиться дружбой владык, владевших перевалами, в частности, главного из них, короля Наварры Карла Злого, который стал центром напряженных переговоров с августа по декабрь 1366 года. Какая это была прекрасная возможность для главного интригана получить преимущества, пообещав свой союз сразу обеим сторонам! Англичане просили у него права прохода; Энрике и Дю Геклен просили его перекрыть проходы. Победил бы тот, кто предложил наибольшую цену.

Сначала казалось, что Карл на стороне Энрике. Но в начале сентября Черный принц отправил в Памплону двух своих самых доверенных людей, Джона Чандоса и Томаса Фельтона, которые убедили его приехать и поговорить с Педро Жестоким и Эдуардом в Байонне. Переговоры длились пять дней и завершились очень выгодным для Карла соглашением: он пропускал англо-гасконскую армию за 56.000 флоринов в месяц, плюс оплата поставок. Кроме того, Педро передал ему провинцию Гипускоа и города Витория, Сальватьерра, Логроно, Калахорра и Альфаро. 23 сентября в Либурнском договоре Педро Жестокий обязался возместить Эдуарду расходы на поход до середины лета 1367 года, а также обещал ему 550.000 флоринов до Богоявления, то есть жалование за шесть месяцев войны, 250.000 флоринов для Эдуарда и 300.000 для его войск.

Удовлетворенный этими прекрасными обещаниями, принц Уэльский продолжил свои приготовления. "Бордо превратился в гудящий улей, — заметил Фруассар, — где производилось оружие, шлемы, доспехи, стрелы, пушки, бомбарды и различные машины, такие как эти огромные луки, установленные на повозках и выпускающие огненные стрелы". Компании прибывали одна за другой и разбивали лагерь повсюду, от Жиронды до Пиренеев. Они обходились герцогской казне в 90.000 флоринов в месяц, не считая расходов на вечеринки и турниры, чтобы занять командиров. Эдуард переплавил свою золотую и серебряную посуду, чтобы отчеканить новые деньги.

Принц не мог предпринять такую экспедицию без согласия своего отца, короля Англии. Поэтому он направил к нему делегацию в составе лорда де Ла Варра, сэра Неле Лоринга, Жана и Эли де Помье. В сентябре они привезли королевский ответ, который был полностью благоприятным: король Педро был союзником Англии, ему нужно было помочь вернуть кастильский трон и тем самым отнять союзника у Карла V. В то же время Эдуард III объявил, что посылает принцу Уэльскому подкрепление — своего четвертого сына, Джона Гонта (Гентского), герцога Ланкастера. Этот молодой человек двадцати пяти лет уже участвовал в нескольких военных экспедициях. Он родился в Генте в 1340 году и женился на Бланке, наследнице герцогства Ланкастерского, в 1359 году. В 1371 году, став вдовцом, он снова женился на Констанции, дочери Педро Жестокого, и с тех пор имел личные претензии на Кастилию. В 1366 году он был рад присоединиться к своему старшему брату принцу Уэльскому, которым он восхищался и мечтал сравняться с ним. Дружба между этими двумя людьми была настоящей и непоколебимой. Между двенадцатью детьми Эдуарда III никогда не было ни малейших разногласий.

В то время как к северу от Пиренеев велась подготовка, на юге, где Дю Геклен принял командование, тоже не было недостатка в активности. Именно на него, по сути, опиралась политика Энрике. Бертран принимал решения, вел переговоры, собирал войска; он как никогда был незаменим для короля Кастилии, который кажется был немного ошеломлен происходящим. Именно в этих испанских делах бретонец проявил себя больше всего. Во Франции он был безынициативным инструментом в руках умного Карла V, ревнивого к своей власти. Здесь он был отчасти хозяином, имея широкую свободу действий. Его боялись, им восхищались и к нему прислушивались. Проведение крестового похода, в ходе которого ему удалось совершить уникальный подвиг — удержать вместе двенадцать тысяч международных авантюристов и полностью достичь поставленной цели, — обеспечило ему определенный авторитет у испанцев, особенно у Энрике и его окружения. Осенью 1366 года Дю Геклен доказал, что он может быть больше, чем простой ротмистр, если ему дать такую возможность. Не будучи гениальным, но обладая большим здравым смыслом и верным чутьем, он организовал оборону Кастилии.

Бертран очень хорошо справился с этой неожиданной ролью. Будучи правой рукой короля Энрике и универсалом, особенно после ухода Калвли и других, он был везде и сразу, приводя страну в состояние обороны. Без сомнения, он не сравнивал свое положение здесь с тем подчиненным положением, которое он занимал во Франции; он просто продолжает делать то, что считает своим долгом. Грядущее противостояние — это действительно личное дело между ним и Черным Принцем. Педро и Энрике, два короля, находились во власти своих покровителей — старшего сына короля, с одной стороны, и мелкого бретонского сеньора — с другой.

Когда стало ясно, что Черный принц готовится обрушиться на Кастилию, чтобы восстановить Педро Жестокого, Энрике и Дю Геклен решили отказаться от осады Луго, заключив одно из традиционных соглашений с Фернандо де Кастро: если Педро не отвоюет королевство до Пасхи 1367 года, город сдается Энрике. Они вернулись в Бургос, вероятно, в октябре. По словам Фруассара, король обратился к бретонцу за советом:

"Мессир Бертран, подумайте о принце Уэльском. Они говорят, что он намеревается идти на нас войной, чтобы силой поставить на троне Кастилии этого еврея, который называет себя королем Испании. Что вы на это скажите?" На что мессир Бертран ответил: "Он является столь храбрым и решительным рыцарей, который раз уж что-то решил, то изо всех своих сил будет стараться это и сделать. Поэтому я советую вам хорошенько стеречь все проходы и дефиле повсюду, ведь никто не сможет войти или выйти из вашего королевства без того, чтобы их миновать. Тем временем, поддерживайте к себе любовь ваших подданных. Я доподлинно знаю, что у вас будет большая поддержка со стороны многих французских рыцарей, которые будут счастливы вам служить. С вашего разрешения, я вернусь туда, где буду уверен, что смогу найти нескольких друзей, и я вернусь назад со столькими, сколько смогу их там найти". "Клянусь честью, — ответил король Энрике, — вы хорошо сказали, я в этом деле я во всем буду следовать вашим указаниям".

Закрыть пиренейские перевалы и найти подкрепления: таковы были две цели, обозначенные Дю Гекленом, который немедленно приступил к их достижению. Первая поездка привела его в Наварру, очевидно, чтобы попытаться договориться с Карлом Злым, которого он встретил в Туделе в конце октября. В письме от 28 числа король Наварры подтвердил выплату определенной суммы Бертрану, но мы не знаем точных условий соглашения. Несомненно то, что король Арагона, со своей стороны, был занят в это время противодействием своему коллеге из Наварры и предотвращением возвращения Педро Жестокого. 29 сентября он подписал договор с герцогом Анжуйским, который все еще был лейтенантом короля Франции в Лангедоке: герцог должен был атаковать Наварру с севера Пиренеев, а король Арагона — с юга. Дю Геклен, возможно, в ноябре отправился к Педро Церемонному, чтобы подтвердить союз против Педро Жестокого, но отношения были отравлены взаимными упреками: Бертран требовал деньги, которые арагонцы все еще были ему должны, а тот требовал территории, которые Энрике обещал ему за помощь.

По словам Фруассара и Кювелье, Дю Геклен также ездил к герцогу Анжуйскому в Монпелье, чтобы снова набрать компанию, что вполне вероятно. Менее вероятно то, что они проследили его путь до Парижа, где у него должна была состояться встреча с Карлом V. У Дю Геклена было достаточно времени, чтобы совершить эту поездку до своего возвращения в Испанию в начале января. Но какой смысл был бы в этой поездке, которая не оставила по себе никаких следов? Однако это все-таки могло быть.

В начале января 1367 года хроника Айялы сообщает: Дю Геклен сопровождал Энрике в небольшой городок Санта-Крус-де-Кампезо, на границе Наварры и Кастилии, куда он приехал для встречи с Карлом Злым. Последний не отказался от возможности получить выгоду со стороны кастильцев. Он пообещал Энрике противоположное тому, что обещал Эдуарду: "Король Наваррский, — пишет Айала, — пообещал тогда не давать прохода через перевал Ронсесвальес королю дону Педро [Педро Жестокому] и принцу Уэльскому и тем, кто их сопровождал, и что своим телом он поклялся, что в этом он сделает все, что в его силах, для короля дона Энрике". Свидетелями этого обещания были "архиепископ Сарагосы, дон Лопес Фернандес де Луна, архиепископ Толедо, дон Гомес Манрике, маркиз Вильена, месье Бертран де Клайкен [Дю Геклен] и многие другие знатные сеньоры".

Отчасти успокоенный этим, Дю Геклен, доверив опеку над своим графством Борха своему кузену Оливье де Манни, вернулся в Арагон и Лангедок, чтобы набрать другие компании.

Арагонские документы дают нам информацию о его деятельности в этом регионе в первые недели 1367 года. В компании Арнуля д'Одрегема он, по-видимому, был занят главным образом опустошением страны, чтобы добиться от Педро IV выплаты всего, что тот ему задолжал. В феврале он посеял хаос в районах Зуэра и Сан-Матео, в то время как другие компании направились в Сарагосу. Педро IV попросил графа Урхеля провести переговоры с бретонцем, пообещав ему пять или шесть тысяч флоринов. Бертран предпочел иметь дело непосредственно с королем, с которым он встретился в Лериде, но переговоры оказались безрезультатными. Дю Геклен готовился возобновить свои опустошения, а Педро IV укреплял свои города. Однако неизбежность английского вторжения заставила его занять более примирительную позицию: 28 февраля он дал новые обещания и принял требования Бертрана.

Именно в этот момент к нему прибыл гонец от короля Энрике с просьбой прийти на помощь со своими войсками: Черный принц и его армия отправились в путь, пересекли перевал Ронсеваль и спустились к Памплоне. Захватчику необходимо было противостоять.

Глава XII.

Год черного принца (1367)

Черный принц собрал свою армию вокруг Дакса, которого он достиг 13 января 1367 года. За неделю до этого, 6 января, его супруга Джоан Кентская родила второго сына, Ричарда, будущего короля Англии Ричарда II. К концу месяца его брат, герцог Ланкастер, прибыл из Англии с подкреплением. Фруассар, который присутствовал при этом, описывает встречу Эдуарда и Джона, которые были заметно счастливы быть вместе, сообщая друг другу семейные новости.

Оставалось провести последние приготовления к переходу через Пиренеи, и, в частности, нужно было заручиться благосклонностью графа Фуа и короля Наварры. Первый, Гастон Фебс, лично прибыл в Дакс, чтобы заверить принца в своей преданности. Культурный, роскошный, но и жестокий, Гастон хотел остаться в стороне от начинающегося конфликта. Эдуард назначил его губернатором Аквитании на время своего отсутствия, приставив к нему лорда Одли. Поэтому с этой стороны ему нечего было опасаться. Позиция Карла Злого была более сомнительной: его недавняя встреча с Энрике предполагала новую измену. Однако без него поход через Пиренеи был невозможен.

Положение Эдуарда было облегчено неожиданным поступком Хьюго Калвли. Последний со всей своей компанией решил покинуть Кастилию только в начале года, и по пути на север он захватил два наваррских города: Пуэнте-ла-Рейна и Миранда. Возмущенный, Карл Злой написал Эдуарду письмо с жалобой. Последний, обрадованный такой возможностью, попросил его приехать и объяснить свое поведение. Около 10 февраля они встретились в Пейрехораде, примерно в тридцати километрах к югу от Дакса. Там Карл, в очередной раз солгав, подтвердил свою верность англичанам, заявив, что они могут пересечь перевалы хоть на следующий день, если захотят. Путь был свободен.

Прибытие принца и первые стычки (февраль-март 1367 года)

Сразу же был дан сигнал к началу похода. Через Бидаш, Сен-Пале, Ларсево и Лакар двенадцать тысяч человек добрались до Сен-Жан-Пье-де-Порт, где состоялся военный совет главных командиров для обсуждения организации перехода через Пиренеи. Ведь путь был нелегким: узкая и извилистая тропа через перевал Ронсеваль шла вдоль обрывов и пересекала горные потоки воды. Протащить через снег тысячи лошадей, несколько бомбард и сотни повозок, было настоящим подвигом. И это было достигнуто с минимальными потерями. Армия была разделена на три группы и включала всех самых знаменитых воинов того времени. Многие из них участвовали в крестовом походе против Педро Жестокого, которого они теперь пришли восстановить на троне.

В авангарде под командованием Джона Гонта, герцога Ланкастера, находились Джон Чандос, маршалы Стивен Коссингтон и Жискар д'Англ, Томас Уффорд, Уильям Бошамп, Хьюго Гастингс из Гресингхолла, Ричард Скроуп из Болтона, Джон Деверо, Ричард Уолкер, Джон Грандисон, Джон Невилл, все великие английские лорды, в сопровождении сира Обетерра, Эмери де Рошешуара, бретонца Луи де Малетерра, баска Гарсии Кастеля и многих других известных имен. На следующий день прошел отряд во главе с Черным принцем и Педро Жестоким, чей эскорт был не менее престижным. Среди них были сенешаль Аквитании Томас Фельтон, сенешаль Пуату, его кузен Уильям Фельтон, сенешаль Керси и Перигора, Томас Валькфар, сенешаль Сентонжа, Бодуэн Фревиль, сенешаль Бигорра, Жан Рош, сенешаль Лимузена, лорд Рос де Хамлейк, сенешаль Руэрга, Томас Ветенхейл, сенешаль Ангумуа, Анри дель Хай, сенешаль Ланда, Мишель де Пуянне, сенешаль Ажене, Ричард Баскервиль. Через день прибыл арьергард, в котором также было много известных персон. Его возглавлял король Майорки Хайме III. Он хотел отомстить своему дяде, Педро IV Церемонному, королю Арагона, который захватил его владения. Вместе с ним были графы Арманьяка, Перигора и Комменжа, а также наши старые знакомые: Жан де Грайи, капталь де Бюш, Роберт Ноллис и Томас Уинстэнли. Были и бретонцы во главе с Оливье де Клиссоном, которых Кювелье намеренно не упоминает, потому что присутствие будущего коннетабля Франции в армии Черного принца довольно неудобная ситуация. И, наконец, добавим несколько довольно разбойных капитанов компании, таких как Ла-Нуй, л'Ортинго де ла Саль и Бернар де ла Саль.

Бесконечная колонна со знаменами, лошадьми и повозками спустилась в долину Памплоны, где Черный принц перегруппировывал свою армию до 21 февраля. Энрике Трастамарский имел все основания для беспокойства, поскольку Дю Геклен еще не вернулся с подкреплением. Король созвал всех своих вассалов в Санто-Доминго-де-ла-Казальда, город, через который проходят дороги из Наварры в Бургос. Их было очень много, хотя и не шестьдесят тысяч, как отмечают хронисты. Но их верность была сомнительной. Энрике, однако, все еще уверенный в своем численном превосходстве, хотел дать сражение, и с этой целью он отправил письмо Черному принцу, в котором с большой обходительностью спрашивал его, почему тот идет на него войной, и каким путем он намерен идти, чтобы Энрике мог противостоять ему ― было бы стыдно не встретиться! Фруассар сообщил содержание послания:

Монсеньор, мы узнали, что вы вместе со своей армией прошли через горы и вошли в договора и союзы с нашим врагом, чтобы вести войну и беспокоить нас. Все это повергло нас в большое изумление, ведь мы ничего не делали, никогда не имели ни малейшего враждебного намерения против вас, которое оправдывало бы ваш поход сюда с большой армией для того, чтобы лишить нас того маленького наследства, которое Богу было угодно нам дать. Но так как вы являетесь самым могущественным и самым счастливым государем нашего времени, то мы льстим себя и надеемся, что вы себя в этом деле прославите. Как только мы получили точные сведения, что вы ищете нас, чтобы предложить битву, то не будете ли вы столь любезны сообщить нам по какой дороге вы собираетесь вторгнуться в Кастилию, чтобы мы вышли вас встретить, дабы защитить и охранить наше королевство.

Удивленный, Черный принц созвал совет, чтобы дать достойный ответ. В конце концов, было принято решение повременить с ответом: даже для рыцарственного принца предупредить врага о своем плане похода было, пожалуй, не очень мудрым решением. Напротив, Эдуард отправил отряд для разведки позиций кастильцев и наблюдения за их передвижениями: 2 или 3 марта Уильям Фельтон, Роберт Ноллис, граф Ангус, Хьюго Стаффорд и несколько других заняли позицию примерно в 20 километрах от Санто-Доминго и вели наблюдение.

В этот момент английский лагерь был потрясен известием, что король Наварры был взят в плен Оливье де Манни и доставлен в замок Борха. На самом деле это был новая уловка Карла Злого, который, пообещав свои добрые услуги обеим сторонам, стремился защитить себя от возможного неприятного сюрприза. Армия принца Уэльского находилась на его земле, вокруг его столицы, и наносила немалый урон; проиграет она или выиграет, Карл рисковал навлечь на себя гнев победителя. Договорившись о своем пленении с бретонским наемником, известным своей жестокостью, он вывел себя из игры и снял с себя всякую ответственность. Но в окружении Эдуарда это пленение сочли очень подозрительным.

Вскоре армии отправились в путь. Из Памплоны Черный принц двинулся на запад, надеясь заставить Энрике вступить в сражение до прибытия Дю Геклена. Что касается короля Кастилии, отчаявшись вновь увидеть своего герольда с ответом принца, он двинулся сначала на восток, чтобы защитить Логроно, затем, узнав, что его противник находится в направлении Сальватьерры, он выбрал северный путь, пересек Эбро в Харо и направляется к Витории, преследуемый отрядом Фельтона. Эдуард выдвинулся ему навстречу и прибыл в город Витория, 21 марта развернув свою армию в боевой порядок. Всматриваясь в горизонт, он ожидал, что кастильцы появятся в любой момент; до вечера его солдаты ждали находясь в строю. Но битва при Витории не состоялась.

Энрике остановился в нескольких километрах южнее, возле Анастро. Он узнал, что Дю Геклен находится неподалеку, и благоразумно предпочел дождаться его, прежде чем вступать в бой. Действительно, в тот вечер, пишет Фруассар, "в их армию прибыл мессир Бертран дю Геклен, с более чем 4 тысячами человек из Франции и Арагона. Король был этому очень обрадован. Он принял их с самой большой честью и самым любезным образом, как это ему и подобало". Теперь Энрике был спокоен, присутствие драгоценного бретонца гарантировало ему победу, тем более что он прибыл со значительными силами, включая Арнуля д'Одрегема, Бегу де Вильена, виконта Рокаберти и его арагонцев.

Теперь речь шла о подготовке оставшейся части кампании. Как только прибыл Дю Геклен, брат Энрике, дон Тельо, решил отправиться на разведку с другим братом, доном Санче, и шестью тысячами человек, в основном генетурами, то есть легкими всадниками на быстрых арабских лошадях, экипированных в мавританском стиле железным шлемом, круглым щитом и копьем. Не имея латных доспехов, эти всадники совершали быстрое нападение на врага и тут же отступали уходя от ответного удара.

Нахерская компания

― движение армии Черного принца

― движение армии Энрике Трастамарского

На рассвете 22 марта, недалеко от Аречавалеты, дон Тельо застал врасплох колонну с припасами, сопровождаемую Хьюго Калвли и предназначенную для армии принца Уэльского. Генетуры атаковали с молниеносной скоростью; огибая повозки, защищаемые англичанами, они уничтожили конвой. Калвли нашел свое спасение в бегстве. Дон Тельо преследовал его и неожиданно наткнулся на едва проснувшийся лагерь английского авангарда. Пока он громил первые палатки, герцог Ланкастер с Джоном Чандосом, двумя маршалами и несколькими другими людьми, собрал несколько сотен человек и занял позицию на холме, с лучниками на флангах, чтобы отбить нападение. После удачного начала дон Тельо, решив, что дело становится слишком рискованным, отошел в кастильский лагерь.

Затем, примерно в десяти километрах от Анастро, на равнине Арментия, он наткнулся на отряд Уильяма Фельтона, которые возвращался из разведки. Хронист Айяла, принимавший участие в сражении, оценивает силы англичан в двести человек латников и столько же лучников, которые, очевидно, были легкой целью для шести тысяч кастильцев. Однако англо-гасконцы продемонстрировали эффективность и героизм. Выбрав небольшой холм, они построились в круг в две шеренги с лучниками в первой. В течение нескольких часов генетуры провели более двадцати атак, кружась вокруг защитников и бросая дротики, но не сумев прорвать круг. Чтобы закончить дело, французские, бургундские и пикардийские рыцари и оруженосцы, сопровождавшие дона Тельо, разделились и атаковали врага с разных сторон. Англо-гасконцы были разгромлены, при этом был убит Уильям Фельтон. Пятидесятипятилетний сенешаль Пуату был одним из главных помощников Черного принца. Несколькими годами ранее он обвинил Дю Геклена в преступлении, и, вероятно, поэтому Кювелье приписывает его смерть удару копьем бретонца, что, очевидно, неверно, поскольку Бертран не принимал участия в этом сражении. Томас Фельтон был взят в плен, как и несколько других английских лордов. По сей день холм, на котором произошла битва, известен как Altura de Los Ingleses, или Холм англичан.

Состоится ли битва при Нахере?

Все эти героические действия так и остались малозначительными стычками. Две основные армии расположились в своих лагерях, все еще разделенные примерно двадцатью километрами. В то время как Черный принц с нетерпением ждал битвы, Энрике, казалось, изменил свое отношение к ней после возвращения Дю Геклена. Ранее он с готовностью шел навстречу англичанам, чтобы спровоцировать битву, а теперь оставался на месте, в то время как враг находится в пределах досягаемости, а подкрепление, приведенное бретонцем, должно было вселить в него уверенность. Такой поворот мог быть обусловлен только влиянием Дю Геклена, который посоветовал Энрике повременить, воспользовавшись своим выгодным положением: его армия, размещенная на высотах, контролировала дорогу на Бургос; она была хорошо снабжена и находилась в дружественной стране, в то время как на другой стороне Черный принц и его войска находились в трудном положении и испытывали недостаток в снабжении. Пока принц не мог угрожать Бургосу, и достаточно было просто морить его голодом. Несмотря на свое нетерпение, Энрике последовал мудрому совету Бертрана.

Принц Уэльский действительно находится в сложном положении. Дождь, снег и отсутствие еды делали ожидание мучительным. В войсках уже появилась дизентерия. Черный принц двинулся к Витории в надежде вынудить Энрике к защите города, но тщетно. В пятницу 26-го Эдуард созвал совещание главных командиров. Единственным решением, по их мнению, было обойти армию Энрике с востока, через Сьерра-де-Кантабрию, в долине Эбро, и оттуда двигаться на Бургос, откуда Педро Жестокий мог восстановить контроль над страной. После этого Энрике уже не мог отказаться от сражения. Такой маневр требовал внезапности и быстроты: в ночь с 26-го на 27-е марта, оставив бивуачные костры горящими, чтобы обмануть противника, англо-гасконская армия отступила на восток, а затем окольным путем пошла в горы на юге. Двадцать четыре часа спустя измученные солдаты вышли на равнину Виана и достигли Логроно.

Маневр прошел успешно. Удивленные действиями своего противника, Энрике и Дю Геклен узнали о его новой позиции только 30 марта. Они поспешно отправились на юг, чтобы перекрыть дорогу на Бургос. Переправившись через Эбро, они прибыли во второй половине дня 1 апреля в Нахеру, на дороге Логроньо ― Бургос. В тот же день Черный Принц продвинулся по этой дороге до Наварреты, в тринадцати километрах от Нахеры. Его разведчики сообщили ему, что армия Энрике сосредоточена за рекой Нахерильей, притоком Эбро. На этот раз битва казалась неизбежной. С опозданием на четыре недели Эдуард отправляет свой ответ на письмо Энрике на латыни и кастильском языке. Фруассар дает нам французский перевод:

Эдуард, милостью Божьей, принц Уэльский и Аквитанский, славному Энрике, графу Трастамарскому, который в настоящее время называет себя королем Кастилии.

Поскольку, вы послали к нам со своим герольдом письмо, в котором, среди прочих вещей, упоминали о своем желании узнать, почему мы признали своим другом вашего врага, нашего кузена короля дона Педро, и по какому поводу мы ведем войну против вас и вторглись в Кастилию с большой армией, то, отвечая на это, мы сообщаем вам, что это сделано для поддержания справедливости и для поддержания общепринятого порядка, которому надлежит следовать всем королям, а также и для того чтобы сохранить прочный союз между нашим сеньором, королем Англии, с королем доном Педро, который существовал в прежние времена. Но так как вы пользуетесь большой славой среди всех добрых рыцарей, то мы желаем, если это будет возможно, уладить эти разногласия между вами обоими, и мы обратим наши искренние просьбы к нашему кузену, королю дону Педро, чтобы он отдал вам значительную часть королевства Кастилия, но вы должны будете оставить все притязания на корону королевства, так же как и право на его наследование. Рассмотрите хорошенько это предложение, и далее знайте, что мы вступим в Кастильское королевство в том месте, какое нам покажется наиболее удобным. Написано в Логроньо, 30 марта 1367 г.

Ироничный тон в конце письма и выраженное желание восстановить Педро Жестокого на престоле поразили Энрике до глубины души. О том, чтобы тянуть время, больше не могло быть и речи: на этот раз наглому англичанину придется драться. Более того, отступление означало бы потерю Бургоса, города его коронации, и имело бы катастрофические психологические последствия. Его вассалы, которые и так не были переполнены энтузиазмом, сразу же разочаруются в нем. Лучше воспользоваться численным превосходством.

Дю Геклен и Арнуль д'Одрегем пытались отговорить его. Фруассар и Кювелье не согласны в отношении бретонца. По мнению Фруассара, последний, получив письмо от Черного принца, советовал Энрике готовиться к сражению: "Сир, будьте уверены, что очень скоро вы должны будете вступить в бой. Насколько я знаю принца, я уверен, что это должно случиться. Поэтому я посоветую вам, как лучше сделать это дело, чтобы построить и расставить ваших людей наилучшим образом". На самом деле Бертран лишь предупреждал короля, чтобы тот был начеку, зная Эдуарда, он должен быть готов к возможности сражения, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Кювелье идет дальше, утверждая, что Дю Геклен посоветовал бы отказаться от сражения и подождать, пока голод не уничтожит английскую армию:

Так говорил Бертран, который был хорошо информирован:

— Клянусь Богом, славный король Испании, если вы мне верите.

Вы добьетесь чести а не позора.

Не вступайте в сражение со своими смертельными врагами,

Ибо я знаю, что истинно, как истинно что есть Бог,

Что большинство из них голодны.

Давайте выкопаем рвы перед нашей армией,

И оградимся телегами;

Я готов к тому, чтобы меня сочли предателем,

Если принц скоро сам не атакует.

И когда мы увидим их совершенно измотанными,

Атакуем их в конном строю;

Ни один пеший не уйдет от нас.

Этот совет не понравился графу Дения, который командовал арагонцами. Возможно, завидуя тому доверию, которое Дю Геклен приобрел у короля, он обвинил его в том, что он позорит свою репутацию, что он трус и не учитывает интересы Энрике:

И сказал граф Дения: — Я вижу.

Что без причины тебя считают смелым,

Ибо ты боишься, я вижу это ясно.

Или вы мало блюдете интересы короля.

При этих словах Дю Геклен взорвался; не в силах стерпеть, чтобы кто-то сомневался в его храбрости и верности, он согласился на сражение, но предвидел катастрофу:

Бертран Дю Геклен сказал: — Клянусь!

Если мы завтра сразимся, я скажу тебе честно,

Мы потерпим полное поражение,

И я буду убит или взят в плен, клянусь!

Короля и его народ постигнет большое несчастье.

Желание освободить своего героя от ответственности за поражение, несомненно, подтолкнуло Кювелье к тому, чтобы вложить ему в уста эти пророческие слова. Но за этими, вероятно, выдуманными речами скрывается реальность противостояния военачальников на военном совете Энрике. Столкнувшись с арагонцами, которые питали иллюзии относительно реальной силы испанских войск и, несомненно, были воодушевлены успехом дона Тельо, Дю Геклен и маршал д'Одрегем, которые были гораздо лучше знакомы с эффективностью английской армии и ее лучников, и которые знали, что это самые лучшие войска в мире, и что ими командуют самые грозные рыцари и военачальники того времени — принц Уэльский, герцог Ланкастер, Джон Чандос, Роберт Ноллис, Хьюго Калвли и другие — были очень немногословны. Фруассар приписывает Арнулю д'Одрегему речь, сравнимую с той, которую Кювелье приписывает Дю Геклену:

Монсеньор, храни бог вашу милость, я не отступлю от вашего дела, но скажу вот что, когда вы двинетесь на принца, то найдете в его войске много доблестных рыцарей, ибо там собран весь его цвет; и вы найдете их твердыми, мудрыми и хорошо сражающимися; и они не побегут с поля боя. Но если вы мне поверите, вы их всех победите без боя; ибо если бы вы перекроете все пути их снабжения, вы уморите их голодом и заставите вернуться в свою страну.

Более того, говорили, что сам король Франции отправил письмо Энрике Трастамарскому, в котором просил его не рисковать и не ввязываться в битву с англичанами. Креси, Пуатье и Оре показали, что они непобедимы в полевом сражении. Но испанцы хотели испытать это на себе, считая что когда двое против одного, есть все шансы на успех. Но кастильские войска были плохо мотивированы и плохо оснащены. Дю Геклен не доверял им, и, по словам Кювелье, он вскользь сказал Бегине де Вильену:

Господи, — сказал Бертран, — поверь мне,

Все мое нутро говорит мне.

Что как только они увидят знамя.

Короля Педро и доблестного принца

Вы увидите, как они побегут.

Я доверяю им не больше, чем птицам.

То, что Дю Геклен, поддерживаемый Одрегемом, советовал Энрике не рисковать и не вступать в сражение, подтверждают и другие хронисты, например, анонимный латинский автор сочинения Ypodigma Neustriae. Со своей стороны, Айяла утверждает, что граф Дения побудил короля переправить свою армию через реку Нахерилья и разместить ее на равнине Нахера, устранив таким образом единственное естественное препятствие, которое могло предотвратить или задержать битву. Энрике не последовал совету Дю Геклена, потому что, как это ни парадоксально, присутствие бретонца стало для него поводом для битвы, поскольку он был так уверен в военных талантах Бертрана. Таким образом, битва при Нахере должна была неизбежно состояться. Она была нужна Черному принцу, который обязательно хотел выполнить свои обещания Педро Жестокому; Дю Геклен был вынужден согласиться на сражение, впрочем не питая никаких иллюзий, но его реализм должен был уступить требованиям чести и верности, ибо он не был здесь хозяином.

Подготовка

Последние приготовления к сражению хорошо известны нам благодаря Айяле, Фруассару и Кювелье. С обеих сторон поздно вечером в пятницу 2 апреля были отправлены разведчики, чтобы осмотреть позиции противника и убедиться, что те, кто находится на другой стороне, готовятся к бою. После краткого совещания были даны указания. С англо-гасконской было определено, что при первом звуке трубы все должны были встать ото сна и экипироваться; при втором — вооружиться и отправиться к месту сбора; при третьем — встать в строй под знаменами маршалов и Святого Георгия. Никто не мог, под страхом смерти, покинуть линию построения без разрешения.

На франко-кастильской стороне подготовка проводилась с более обильным, чем обычно, питанием и отдыхом. Подъем был назначен на полночь, поэтому они легли спать рано. "Испанцы в этот вечер вели себя спокойно, — пишет Фруассар, — у них было много еды, напротив у англичан ее было очень мало; по этой причине они жаждали сражаться, чтобы либо все потерять, либо все выиграть".

Первыми поднялись франко-кастильцы. В полночь прозвучала труба, и все стали одеваться в темноте или при свете факелов. Как только забрезжил рассвет, все заняли свои места за знаменем командира своей компании. Сколько бретонцев, пикардийцев, фламандцев, бургундцев, арагонцев и кастильцев составляли армию Энрике? Судя по всему, их число можно оценить примерно в 40.000 человек — огромная цифра для армии того времени: 8.000 латников, 4.000 гентуров, 3.000 других всадников, 22.000 пехотинцев, арбалетчиков и пращников. Боевой порядок состоял из трех линий. Впереди находились лучшие войска, которые должны были первыми вступить в бой: 1.500 бретонцев под командованием Дю Геклена в компании с маршалом Одрегемом, арагонцы под командованием виконта Рокаберти, кастильцы во главе с доном Санче и великим магистром ордена Сантьяго. С ними были рыцари ордена Перевязи[26], включая хрониста Айялу. Этот авангард, численностью около 4.000 человек, стоял в пешем строю. Справа и слева от него находились гентуры.

Вторая линия состояла из трех конных баталий: слева — дон Тельо и магистр ордена госпитальеров Хуан Фернандес де Эредиа; справа — граф Дения, племянник короля Арагона, великий магистр ордена Калатравы и великий камергер короля Гомес Карильо де Кинтана; в центре — король Энрике. Третья линия состояла из 22.000 пехотинцев, плохо обученных, плохо экипированных, немотивированных и недисциплинированных. Впереди и между этими баталиями были размещены пращники, арбалетчики и гентуры.

На рассвете эта огромная вооруженная толпа отправилась в сторону Наварреты. Английские разведчики подняли тревогу, и вскоре раздались ожидаемые три звука трубы. В свою очередь, англо-гасконцы двинулись вперед, оставили главную дорогу слева от себя и поднялись на небольшой холм, скрывавший их от глаз противника. Они тоже были расположены в три линии. В центре первой линии находился герцог Ланкастер, с флангов его поддерживал верный и опытный Джон Чандос, которого Черный Принц только что сделал рыцарем-баннеретом. Чандос, которому было уже более пятидесяти лет, был энергичен, как и прежде и наставлял молодого Джона Гонта Ланкастера, как он наставлял Эдуарда одиннадцатью годами ранее при Пуатье. Также в центре этой первой линии находились лорды Бошамп, Уффорд, Скроуп, Гастингс, Феррерс и многие другие. Справа — Стивен Коссингтон, слева — Гишар д'Англе. Эта первая линия насчитывала 6.000 латников и лучников.

Вторая линия, была гораздо более длинней, с вдвое большим количеством людей. В центре — Черный принц с англичанами, гасконцами и пуатевинами. Пьер ле Круэль находится рядом с ним, его сопровождали Матье де Гурне и Хьюго Калвли. Справа располагались гасконцы с капталем де Бюшем и сеньором д'Альбре; слева — англичане с Уолтером Хьюеттом и Томасом Перси, а также бретонцы Оливье де Клиссона. Между каждой из этих баталий находились отряды лучников. Третью линию — около 6.000 человек — возглавляли король Майорки и граф д'Арманьяк. В нее входили гасконские наемники Берниката д'Альбре, сеньоры Северака, Кондома, Ланнемезана, графы Перигора и Комменжа, а также сэр Роберт Ноллис. В общей сложности английская армия насчитывала, максимум 24.000 человек, значительно увеличившись после выхода из Дакса за счет прибытия новых компаний. У англичан было также несколько бомбард, точная роль которых в ходе сражения неизвестна.

Достигнув вершины холма, англичане увидели вражескую армию, идущую им навстречу, на расстоянии около 1.500 метров. Две армии остановились, как раз тогда когда стало всходить солнце. На франко-кастильской стороне звучали цимбалы, барабаны, рожки и трубы, а на английской была тишина. Противники замерли, и шестьдесят тысяч глаз напряженно изучали противоположный лагерь. Это было затишьем перед бурей, порядком перед воцарением хаоса; многие проживали свои последние мгновения. Впечатляющее зрелище, которым наслаждался Фруассар, которого там не было, но который тщательно собрал свидетельства участников:

Когда взошло солнце, то открылось прекрасное зрелище этих полков, с их блестящими латами, сверкающими в солнечных лучах. Так они приблизились друг к другу. Принц с несколькими людьми свиты поднялся на маленький холм и ясно увидел врага, идущего прямо на них. Спустившись с холма, он растянул свою боевую линию на равнине, и затем остановился. Испанцы, видя, что англичане остановились, сделали со своим строем то же самое. Воины каждой из сторон подтянули свои доспехи и приготовились к немедленной схватке.

Воспользовавшись паузой, Черный Принц прочитал молитву, напоминая Богу, что правда на его стороне:

Истинный Бог, Отец Иисуса Христа, который создал и сделал из меня то, что я есть, снизойди ко мне, и в своем милосердии сделай так, чтобы успех битвы этого дня был бы моим и моей армии, ведь ты знаешь, что воистину, я взялся за это дело единственно ради поддержания закона и справедливости, чтобы восстановить на троне этого короля, который был лишен наследства и изгнан и с него и из своей страны.

После этой преамбулы обе армии возобновили движение вперед по сигналу: "Вперед знамена, во имя Бога и Святого Георгия!" с одной стороны, "Кастилия — королю Энрике!" с другой. В отличие от обычной практики, здесь никто не действовал от обороны, обе стороны перешли в атаку и встретили друг друга на полпути. Не было предусмотрено никакой определенной тактики, никаких обходных маневров, битва при Нахере была сражением архаического типа, состоящим из лобового столкновения двух масс бойцов. Несомненно, отсутствие согласованности между разными народами во многом объясняет невозможность создания реального плана. Бок о бок сражались воины с совершенно разными привычками и традициями: в частности, в армии короля Энрике ливийцы, триполитанцы и генетуры, привыкшие к арабскому стилю ведения войны, сражались вместе с балеарскими пращниками, генуэзскими арбалетчиками, кастильскими кавалеристами, бретонскими и французскими рыцарями из всех регионов. Присутствие на стороне принца Уэльского пылких гасконских всадников заставило англичан отказаться от традиционной оборонительной практики. Дю Геклен был здесь лишь командиром баталии, неохотно вовлеченным в дело, которое он не одобрял. Он сражался со свойственной ему яростью и преданностью, зная, что противники превосходят его армию по качеству, и имея лишь ограниченное доверие к испанским войскам. Его поведение при Нахере было героическим, и, несмотря на поражение, его репутация выдающегося бойца укрепилась. Если Черный Принц был победителем, то Дю Геклен был героем, которым восхищались обе стороны.

Нахера (3 апреля 1367 года)

Когда противников разделяло менее двухсот метров, арбалетчики Энрике выпустили стрелы; английские лучники открыли ответный огонь, еще раз продемонстрировав свое превосходство: по команде, каждые десять секунд, облако стрел со свистом обрушивалось на врага; арбалетчики быстро рассеялись. Но очень быстро баталии Ланкастера и Дю Геклена сошлись в рукопашную; две массы пеших рыцарей столкнулись, с обычным грохотом, ударами мечей и топоров по доспехам. Фруассар в экстазе: "При их первом столкновении образовалась ужасная мешанина из их копий и щитов. Долгое время они пробыли в таком положении, прежде чем смогли найти какие-нибудь бреши друг у друга. Было совершено много славных подвигов, и много рыцарей пало на землю, и они больше не могли подняться сами".

Дю Геклен и его люди сначала оттеснили отряд Чандоса и Ланкастера, который перегруппировался и снова пошел вперед; фронт стабилизировался; удары сыпались градом, и каждый бился на своем месте. Джон Чандос оказался в угрожающем положении: окруженный и оттесненный от своих, он бился с кастильским колоссом, известным своей силой, Мартином Феррандесом. Оба повалились на землю, Феррандес сверху на Чандоса; испанец просунул свой кинжал под забрало на шлеме Чандоса и вогнал его внутрь; но удар отклонился в сторону от лица из-за резкого движения головы англичанина, лицо которого было залито кровью. Борясь под тушей Голиафа, которая прижала его к земле, Чандос сумел выхватить свой кинжал и несколько раз ударил им в бок Феррандеса, который упал на него сверху мертвым. Отбросив огромный труп в сторону, Чандос встал, сначала на четвереньки, поскольку его людям наконец удалось освободить его из окружения врагов. Сжимая меч обеими руками, страшный пятидесятилетний старик с зияющей раной на лице, облитый кровью и потом, возобновил бой.

Второй группой, которая вступила в сражение, был отряд капталя де Бюша, который подошел к кастильцам под командованием дона Тельо. Генетуры кастильцев пошли в атаку, но английские лучники без труда их отбили, и паника немедленно охватила остальных; оставшиеся в живых бежали на следующие ряды, сея смятение; сам дон Телло бежал, и весь его отряд рассеялся, что позволило рыцарям капталя обойти с лева отряд Дю Геклена, которые сражался против Ланкастера и Чандоса.

На другом фланге отряд Клиссона, Перси и Хьюэта столкнулся с отрядом графа Дения и магистра ордена Калатравы, которые сражались гораздо лучше. В центре Черный принц, Педро Жестокий и Калвли бросились на авангард Дю Геклена, присоединив свои силы к силам Ланкастера, но не сумев заставить бретонцев отступить. Вступление в сражение короля Майорки с арьергардом было решающим: обойдя беспорядочную схватку в центре, он занял левый фланг и в свою очередь наткнулся на графа Дения, чья лошадь была убита, а сам он взят в плен, как и камергер короля Гомес Карильо. Франко-кастильские правый и левый фланги были разгромлены, и клещи окружения сомкнулись за отрядом Дю Геклена, который один вынес на себе почти всю тяжесть битвы.

Энрике несколько раз собирал своих всадников и бросал в атаку, чтобы попытаться разблокировать бретонцев авангарда, но безуспешно. Затем он ввел в бой массу своих пехотинцев, чьи пращи заставили гасконцев на мгновение замешкаться. Но капталь де Бюш и граф Арманьяк быстро выдвинули вперед своих лучников, залпы стрел которых уничтожали плохо защищенных пехотинцев, быстро обратившихся в бегство.

Тогда Энрике понял, что все потеряно. Остаться на поле боя, означало бы подвергнуть себя опасности попасть в руки единокровного брата, от которого он не мог ждать пощады. Фруассар рассказывает, что Педро лихорадочно прочесывал поле боя в поисках узурпатора: «Король дон Педро был сильно разгорячен и очень жаждал встретить своего брата бастарда. Они скакал вокруг, взывая "где этот сын шлюхи, что называет себя королем Кастилии?"» Для Энрике разумным решением было бы бежать. Кювелье говорит, что Дю Геклен убедил его покинуть поле боя, но эти два человека находились на разных участках сражения, отрезанные друг от друга вражескими силами, так что эта история может быть только чистой выдумкой, если не считать того факта, что бретонец был слишком занят боем, чтобы произносить речи посреди грохота битвы. Энрике решил все сам: с несколькими людьми он покинул поле боя и скрылся в холмах в направлении Бобадильи.

Сражаться остались только отряды Дю Геклена и дона Санчо, полностью окруженные и подавляемые численностью противника: Ланкастер, Чандос, принц Уэльский спереди, капталь де Бюш слева, Клиссон, Хьюэтт справа и сзади. Один за другим падали или сдавались бретонские и французские рыцари: были убиты сиры де Вилье, де Сен-Венан, де Вильен, Жан де Нёвиль, де Матиньон и около шестидесяти других; среди кастильцев Сармьенто, Ангуло, де ла Вега, де Рохас, Мендоса, Хинонес; дон Санчо сдался в плен. "Баталия со стороны испанцев, которая показала себя лучше всего и которая оказала наилучшее сопротивление — это была баталия под командованием мессира Бертрана дю Геклена, ведь там с обеих сторон были истинные воины, которые старались изо всех своих сил и способностей. Много славных подвигов было совершено ими", — говорит Фруассар.

Как и при Оре, Дю Геклен сопротивлялся до последнего, но ему снова пришлось отдать свой меч рыцарю из отряда Джона Чандоса, сэру Томасу Чейни. В четвертый раз Бертран оказался в плену.

Самая кровавая часть сражения произошла во время преследования беглецов. Английские и гасконские всадники преследовали разбитых испанцев бежавших на запад, уничтожая испанскую пехоту на своем пути. Тысячи запаниковавших солдат достигли берегов реки Нахерилья, которая превратилась в бурный поток из-за дождя и таяния снегов. Путь к отступлению был для них отрезан отрезан, и многие были там убиты. Другие собрались на подступах к единственному мосту через реку, у деревни Нахера; в начавшейся давке сотни людей упали в воду, другие сами бросились в нее, погибая от утопления или переохлаждения, в то время как стрелы дождем сыпались на тех, кто пытался выйти на берег. Великие магистры орденов Калатрава и Сантьяго с несколькими сотнями человек укрылись в домах и узких улочках Нахеры, где продолжалась резня; магистр Калатравы был пойман в подвале, магистр Сантьяго — в тупике.

Несоразмерность потерь сторон ошеломляет, но подтверждается по меньшей мере пятнадцатью различными хрониками, независимо от того, на чьей стороне они находятся: около пятнадцати тысяч погибших на одной стороне, по сравнению с примерно сотней на другой; Chronique du monastère de Meaux (Хроника аббатства Мо) даже доходит до цифры в троих убитых с английской стороны. Фруассар оценивает потери в тридцать или сорок лучников, сорок латников и четыре знатных баронов. С франко-кастильской стороны, по самым низким оценкам, погибло двенадцать тысяч пятьсот человек. В любом случае, битва при Нахере стала настоящим средневековым рекордом, если не абсолютным, с соотношением потерь примерно 1:130 (полвека спустя, при Азенкуре, это соотношение будет 1:30). Как бы ни относиться к этим цифрам, несомненна огромная диспропорция. Это можно объяснить, с одной стороны, эффективностью лучников, чей град стрел обрушился на ряды плохо защищенных гентуров и пехотинцев, а с другой стороны, резней беглецов: было вероятно, более двух тысяч утонувших, три тысячи убитых на улицах Нахеры и во время бегства. Более четырехсот бретонцев погибли в отряде Дю Геклена; пятьсот шестьдесят кастильских дворян были найдены на поле боя вместе с более чем семью с половиной тысячами гентуров и пехотинцев. Черный принц послал герольдов составить список убитых дворян в соответствии с их щитами и гербами.

Что касается пленных, то их насчитывалось почти две тысячи, в том числе около двухсот французов. Самыми важными были брат, сын и племянник Энрике, два епископа, Великие магистры Калатравы и Сантьяго, Великий приор госпитальеров, Великий камергер короля, графы Дения и Кастанеда, маршал Одрегем и, конечно же, Дю Геклен. Последний был слишком большим призом для сэра Томаса Чейни, который продал его Черному принцу за 1.483 ливра, 6 су, 6 денье.

Последствия битвы

С точки зрения Педро Жестокого Дю Геклен был главной причиной его бедствий. Поэтому он хотел избавиться от него. В конце сражения он попытался убить его нанеся смертельный удар, но Бертран уклонился в сторону и вывел кастильца из равновесия, который этого не ожидал. Затем Педро попросил Черного принца отдать пленника ему, на что получил достойный отказ. Только теперь рыцарственный Эдуард увидел истинное лицо Педро Жестокого, хотя ранее друзья напрасно советовали ему не доверять кастильцу. С отвращением принц узнал, что Педро бродил по полю боя, добивая раненых, расправляясь с предавшими его кастильскими дворянами, он даже брал пленных из рук англичан, чтобы убить их, как, например, рыцаря Иниго Лопеса де Ороско. Когда он попросил Эдуарда выдать всех кастильских пленников, тот согласился только при условии, что Педро оставит в живых тех, кто попросит прощения. Скрывая свое разочарование, Педро согласился, но сделал исключение для великого камергера Гомеса Карильо, которому он перерезал горло на глазах у англичан. Великого магистра ордена Сантьяго постигла та же участь. Черный принц победил, но теперь он сильно сомневался, что выступил на той стороне.

Эдуард должен был свести счеты с Арнулем д'Одрегемом, но сделает это в духе рыцарства. Арнуль, захваченный в плен при Пуатье, был освобожден в 1360 году при условии, что он не возьмет в руки оружие против Черного принца, пока за него не будет уплачен выкуп. Однако часть долга все еще не была выплачена. Эдуард обвинил Арнуля в том, что тот нарушил рыцарскую клятву. Старый маршал, который по-прежнему хорошо сражался, несмотря на свои шестьдесят семь лет, защищал себя перед почетным судом, состоявшим из четырех англичан, четырех гасконцев и четырех бретонцев. Его защита строилась на том, что при Нахере, принц Уэльский был всего лишь союзником Педро Жестокого, поэтому Одрегем сражался именно против последнего. Присяжные решили дело в его пользу, и Эдуард охотно согласился.

Через два дня после битвы англо-гасконская армия и ее пленные покинули равнину Нахера и двинулись в западном направлении. В Бривьеске 7 апреля Черный принц и Педро Жестокий расстались, последний пошел на Бургос с пятью сотнями человек. Эдуард и англо-гасконцы присоединились к нему через пять дней. Через год после своего триумфального въезда в город Дю Геклен оказался в нем пленным. Похоже, Черный Принц доверил его на попечение его старого знакомого капталя де Бюша. Что касается Энрике, коронованного королем Кастилии в предыдущем году, то он снова стал беглым бастардом. Его маршрут после Нахеры трудно определить, тем более что хронисты полностью расходятся во мнениях по этому вопросу. Рассказ Фруассара видится нам совершенно неправдоподобным:

Король Энрике бежал самой хорошей дорогой, какой только мог, и оставив своих врагов позади, он как можно скорее проводил жену и детей в город Валенсию, где находился король Арагона, бывший его крестным отцом и другом. Ему он поведал о своей неудаче в сражении.

Педро Церемонный вовсе не намерен был принимать беглеца, которого искал Черный Принц, что могло бы принести ему большие неприятности. Более того, несомненно, что Энрике приехал в Вильнёв-ле-Авиньоне, где он встретился с герцогом Анжуйским до 30 апреля, даты отъезда Урбана V в Рим. Заезд Энрике в Валенсию после 3 апреля хронологически практически невозможен. Что касается истории рассказанной Кювелье, то она еще более невероятна: он представляет Энрике, переодетого паломником, тайно посещающим Дю Геклена, заключенного в Бордо. Как отмечает редактор Кювелье, этот невероятный эпизод — всего лишь переработка эпической темы переодевшегося до неузнаваемости героя, такого как Гийом Оранжский в "Нимской телеге", Базен в "Жане де Лансоне" и, прежде всего Карла Великого, переодевшегося пилигримом в шансон де жест "Ги Бургундский".

Версия Айялы является наиболее вероятной. Он говорит, что Энрике отправился в Сорию, на границе Кастилии и Арагона, а затем в Уэску, находившуюся под контролем семьи де Луна. Педро де Луна, будущий Папа Римский, отправил его под конвоем в Ортез, в графстве Фуа, откуда Гастон Феб, желая защитить себя от обеих сторон, отпустил его в Тулузу. Оттуда Энрике должен был отправиться в Вильнев-ле-Авиньон или Монпелье, чтобы встретиться с лейтенантом короля Франции, герцогом Анжуйским. Затем он должен был вернуться в убежище, которое Карл V предоставил ему еще до крестового похода 1366 года, замок Пейрепертюз. Там к нему присоединились его жена и дети. Пейрепертюз был поистине орлиным гнездом, возвышающимся над долиной реки Вердубль, более чем на четыреста метров, и находившимся на пути в Руссильон. Там Энрике собирался восстановить свои силы в ожидании лучших времен.

Однако для Дю Геклена начались месяцы ожидания, которые, несомненно, были очень мучительными. Он был обречен томиться в самом длительном периоде бездействия в своей карьере. До сентября 1367 года он находился с армией Черного принца в Испании. Положение англо-гасконцев быстро ухудшалось, потому что отношения между принцем Уэльским и королем Кастилии быстро испортились. Педро Жестокий, вернувший себе трон и не имеющий денег на то чтобы заплатить своему благодетелю, был готов на любое предательство. Однако Черный принц находившийся в Бургосе был начеку. В конце апреля, когда вся Кастилия подчинилась Педро Жестокому, он предъявил королю счет в миллион золотых монет, и добавил: "Я буду очень благодарен, если вы заплатите как можно быстрее, что будет вам только на пользу. Вооруженные люди должны жить и если им не платят, они сами себе помогают".

Педро ответил, что у него нет денег в Бургосе, но он найдет их в Севилье. Была заключена сделка: англичане перейдут немного дальше на юг, в район Вальядолида, а король будет собирать деньги в Севилье. Он обещает вернуться до 30 мая. Договор был заключен на главном алтаре Бургосского собора, и все отправились туда, куда договорились. Прошел май, затем июнь и июль, но никаких новостей от Педро не поступало. Англичане оказались в ловушке: подавленные жарой в бассейне Вальядолида, где пересохли все реки, обреченные пить воду из застойных луж, они были поражены дизентерией. "Войска, ― писал герольд Чандос, ― из-за отсутствия вина и хлеба, сильно страдали от жажды, голода и болезней". Другой английский хронист, Генри Найтон, каноник Лестера, добавляет: "Многие англичане умерли от брюшного кровотечения и подобных болезней, так что едва ли один человек из пяти возвратился в Англию". Король Майорки был прикован болезнью к постели. Сам Черный принц заразился дизентерией, которая никогда его в последствии не покидала. Прославленный рыцарь в возрасте тридцати семи лет ослабел до конца своей жизни; испанская кампания подорвала его здоровье, и этот крепкий воин после девяти лет затяжной болезни умер преждевременно в 1376 году, за год до смерти своего престарелого отца Эдуарда III. Летом его моральный дух был на самом низком уровне; супруга писала ему, что бастард Энрике из своего убежища Пейрепертюзе совершает набеги на Бигорр, город Баньер был им взят и разграблен.

Ошеломленные и разъяренные, англичане мстили стране в которой находились. И снова крестьяне вынуждены были нести на себе основную тяжесть ссор великих людей. От Саламанки до Авилы и Сеговии страна была опустошена. Эдуард послал трех рыцарей в Севилью, чтобы попросить объяснений у Педро Жестокого, который отвечал, что его казна пуста и что он не может ее наполнить, пока компании разграбляют страну! Пусть сначала англичане уйдут, а потом мы посмотрим, как будем платить. На этот ответ принц Уэльский взорвался и оскорбил гонца: "Это сам дьявол втянул меня в дела твоего господина!"

В итоге, с яростью в сердце Черный принц вынужден был смириться и отдать приказ своей армии возвращаться. Славная армия победителей при Нахере теперь была не более чем толпой исхудалых и ослабленных солдат. Принцу снова пришлось вести унизительные переговоры с Педро IV и Карлом Злым, которые с видимой неохотой предоставили ему право прохода через свои государства. С понурыми головами, победители снова пересекли перевал Ронсеваль и вернулись в Аквитанию. Дю Геклен был с ними и стал свидетелем поражения своего победителя. Он не был рад этому: Педро Жестокий снова стал королем, страшно мстя городам, которые его предали; сам он оставался пленником, и о выкупе или освобождении не было и речи.

Примерно в середине сентября они прибыли в Бордо. Затем бретонец был помещен под домашний арест в замке Кондат, недалеко от Либурна. Там он провел всю осень 1367 года. Там он узнал, что Энрике Трастамарский вернулся в Испанию, несмотря на более чем сомнительное отношение к нему Педро IV Церемонного, который вел переговоры как с Карлом V, так и с Черным принцем. Король Арагона пообещал Эдуарду не допустить перехода бастарда в Кастилию через Пиренеи. Тем не менее, к сентябрю Энрике без сопротивления переправился в Арагон. С помощью герцога Анжуйского ему удалось собрать четыреста копий, или более тысячи человек, и он взял с собой еще одного бастарда, из Беарна, единокровного брата Гастона Феба, которого он сделал графом Мединачелли. Проезжая через графство Фуа и долину Аран, Энрике встретил дядю короля Арагона, графа Рибагорры. Хронист Айала был участником этой экспедиции, о которой мы хорошо знаем благодаря ему. 24 сентября небольшой отряд достиг Уэски и переправился в Кастилию. В Калахорре, где он был провозглашен королем в предыдущем году, к Энрике присоединились кастильские рыцари, и его силы стали расти с каждым днем. Вскоре он был уже в Бургосе, который открыл перед ним свои ворота, за исключением еврейского квартала, который сопротивлялся и получил обычное наказание. История, похоже, повторялась: Энрике стал хозяином севера страны, Педро — юга, где его положение постоянно ухудшалось. Не хватало лишь одного важного игрока — Дю Геклена.

Чемпион по выкупу

Бертран томится в Кондате. В то время как большинство других пленников уже давно были освобождены, его все еще удерживали, причем никто не упоминал о возможном выкупе. С ним хорошо обращались, он был полусвободен и проводил свое время так, как мог. Кювелье показывает его играющим в шахматы со своим камергером. Процесс его освобождения не совсем ясен, поскольку, как обычно, у каждого хрониста есть своя версия фактов, помимо определенного согласия по основным линиям. Первый элемент вызывает удивление: продолжительность содержания под стражей. Как правило, это применялось только в том случае, если пленник был не в состоянии заплатить выкуп, как это было с Карлом де Блуа и Иоанном Добрым. Однако Дю Геклен, очевидно, не был задержан для получения выкупа, что весьма необычно, особенно для такого рыцарственного принца, как Эдуард. Это придает некоторую достоверность слухам о том, что английские власти не хотели освобождать бретонца, пока не будет решен испанский вопрос. Освободить такого грозного человека означало бы позволить Энрике вновь завоевать Кастилию. Более того, бастард требовал этого освобождения, а Черный Принц долгое время оставался глух к этим призывам.

По словам Кювелье, в окружении принца Уэльского даже поговаривали, что Черный принц боится Дю Геклена. Близкие Эдуарда видимо с некоторой робостью сообщили своему господину об этом печальном слухе. Во время беседы между принцем и его друзьями Чандосом, Клиссоном, Калвли, сиром д'Альбре, после разговора о женщинах и о смерти рыцарей, речь зашла бы о выкупах, о выкупе Людовика Святого, и именно тогда сир д'Альбре рассказал Эдуарду о неприятных слухах:

На это сир д'Альбре сказал: — Я скажу прямо:

Говорят, что вы держали и держите

В тюрьме рыцаря, которого я должен назвать,

И кого вы боитесь выпустить из вашей тюрьмы.

Пораженный до глубины души, Эдуард,

[…] вопреки себе сказал: — Приведите

Бертрана, чтобы я мог с ним поговорить.

Несмотря на всех тех, кто распускает слухи,

Бертран не заплатит ни золотом, ни серебром,

Только то, что он сам захочет заплатить.

Дю Геклена разыскали, и он, удивленный, сначала сказал гонцу, что не в состоянии заплатить выкуп и что он уже задолжал 10.000 ливров горожанам Бордо — сумму, которую он потратил на еду и игру в кости. Тем не менее, продолжал Кювелье, он предстал перед Эдуаром, который не мог не посмеяться над его неприятной внешностью и не пожалеть женщину, которая была его женой. Затем принц проявил немного снисходительности, чтобы лучше показать своим приближенным, насколько он не боится этого простого рыцаря и предложил бретонцу освободить его и подарить вдобавок 10.000 флоринов, при условии, что тот не возьмется за оружие против него, против короля Англии или за Энрике Трастамарского. Это условие могло только подтвердить слухи. В присутствии лордов, которые были немного встревожены, Бертран отказался и перечислил все претензии, которые он имел к принцу. По его словам, Эдуард вмешался в конфликт с единственной целью — захватить Кастилию, в то время как он, Дю Геклен, участвовал в крестовом походе и помогал законному королю Энрике вернуть свое королевство, а также наказать сарацин и евреев, которых в этой стране было слишком много. Но Эдуард получил по заслугам: Педро, предатель, предал и его и уморил голодом его армию.

Раздосадованный, Черный принц заявляет, что готов выпустить Бертрана за выкуп. Невозможно, — ответил тот, — я разорен:

Сир, — сказал Бертран, — клянусь святым Петром,

Я бедный рыцарь с ничтожным именем,

Я не из тех успешных добытчиков,

Чтобы у меня было богатство в изобилии.

Выскажите свою волю и свое решение,

И когда я услышу ваш приговор,

Если я не смогу выкупиться, я вернусь в тюрьму…

Я всего лишь бедный рыцарь, я не буду хвастаться,

Моя земля заложена для покупки лошадей,

А еще я задолжал жителям Бордо,

Десять тысяч ливров.

Затем Эдуард возвращает себе инициативу, думая завершить дело в свою пользу жестом великодушия:

Бертран, говорит принц, пожалуйста, решите.

Сколько вы дадите за себя выкупа,

И больше вы об этом не услышите.

И великолепный Дю Геклен роняет цифру, в которую он оценивает свою персону: "Я предлагаю за себя сто тысяч дублонов".

В зале поднялся шум; Эдуард посмотрел на него с недоверием и недовольством но бретонец уже вернул себе преимущество: теперь он выглядел как знатный сеньор. Сто тысяч кастильских дублонов — это 460 килограммов золота.

Принц услышав это, переменился в лице,

Он посмотрел на всех рыцарей

И сказал им громким голосом:

— Он насмехается надо мной,

Речь идет о ста тысячах дублонов;

Я освобожу его за четвертак.

Бертран,— сказал принц,

Ты не можешь столько заплатить!

Я не хочу от тебя так много, подумай об этом.

"Хорошо, — возразил бретонец, — давайте определим цифру в шестьдесят тысяч дублонов. Энрике Кастильский заплатит половину, а король Франции — другую половину". Затем последовали знаменитые в истории слова, которые вошли во все школьные учебники Франции, если не Наварры:

Я говорю тебе без всякой похвальбы,

Кто, если не эти двое, могут это сделать;

Во Франции нет ни одного ткача, который

Не работал бы пытаясь заплатить мой выкуп,

И кто бы не хотел, чтобы я вышел из ваших тюрем.

Эта смелость в высказываниях покорила присутствующих. Эдуард признался в своем недоумении: что это за человек перед ним, способный предложить такую сумму, не моргнув глазом? Для "бедного рыцаря", только что заявившего, что он разорен и погряз в долгах, Дю Геклен был не лишен дерзости.

Какое значение можно придать этому рассказу Кювелье? Хотя текст диалога может быть выдумкой, главная идея подтверждается другими хрониками, иногда со словами, весьма похожими на слова Кювелье. В Chronique des quatre premiers Valois (Хронике первых четырех Валуа), гораздо менее пространной, Дю Геклен говорит: "Принц не хочет брать за меня выкуп, опасаясь, что я начну с ним войну", заявление, которое, будучи доложено Эдуарду, побудило бы его освободить его; но в хронике не упоминается сцена назначения выкупа. Со своей стороны, Айяла представляет рассказ, совершенно аналогичный Кювелье:

Когда дон Бертран попросил принца Уэльского назначить за него выкуп, последний, посоветовавшись со своим советом, ответил, что было сочтено нецелесообразным отпускать его на свободу, пока продолжаются войны между Францией и Англией. Бертран сказал принцу, что считает такое исключение большой честью, поскольку тем самым принц признал, что боится ударов его копья больше всего на свете. Принц, немного раздосадованный, послал ему сказать, что он так мало его боится, что, вопреки совету своих приближенных, примет его выкуп который только он должен сам за себя назначить, какой бы малой ни была сумма. Дю Геклен ответил на это проявлением гордости, и хотя у него ничего не было в стране, он заявил, что заплатит выкуп в размере ста тысяч ливров, непомерную сумму для того времени, которая удивила самого принца.

Наконец, вот версия Фруассара, которая несколько отличается, но, тем не менее, сохраняет тот же общий смысл:

Однажды, когда принц был в хорошем и веселом настроении, он позвал мессира Бертрана дю Геклена и спросил его, как он поживает. "Монсеньор, — ответил мессир Бертран, — мне никогда не было лучше. И иначе и не может быть, ведь, хотя я и нахожусь в плену, но являюсь самым высокочтимым рыцарем в мире". "Как так?" — возразил принц. "Во Франции говорят, — ответил мессир Бертран, — а также и в других странах, что вы столь боитесь меня и испытываете такой страх от того, что я могу обрести свободу, что не желаете мне ее дать, и это является основанием для меня считать себя столь ценным и высокочтимым". Услышав эти слова, принц подумал, что мессир Бертран ругается в хорошем смысле слова, ведь и правда, его совет не хотел давать ему свободу пока дон Педро не выплатит принцу и его армии те деньги, что обещал. Он ответил: "Что, мессир Бертран, вы воображаете, что мы держим вас в плену из страха перед вашей доблестью? Клянусь Святым Георгием, это не так, поскольку, мой добрый сеньор, если вы заплатите 100 тысяч ливров, то будете свободны". Мессир Бертран очень желал получить свободу и, услышав теперь, на каких условиях он может ее получить, дал принцу свое слово и ответил: "Монсеньор, да будет Божья воля, я не заплачу меньше". Когда принц это услышал, то начал раскаиваться в том, что сделал. Говорили, что некоторые члены его совета пошли дальше и говорили ему: "Милорд, вы совершаете большую ошибку, позволяя ему так легко заплатить выкуп". Они хотели порвать соглашение, но принц, который был добрым и верным рыцарем, ответил: "Раз мы даровали это, то мы этого и будем придерживаться, и никак не будем поступать иначе. Ведь для нас будет позором, и нас все будут порицать, если мы не согласимся на его выкуп, раз он предложил нам заплатить столь большую сумму как 100 тысяч ливров".

Поэтому представляется, что мы можем принять общий сюжет эпизода, который требует некоторых замечаний о личности Дю Геклена, в частности, о его необыкновенном апломбе. Обращаясь с сыном короля Англии как с равным, он, кажется, не слышал о социальных расстояниях, как мы видели в его отношениях с великими мира сего. Он настолько самоуверен и высокомерен, что принц потрясен; если принц должен проявлять великодушие в присутствии своего двора, то как можно ожидать, что он проявит уважение к этому хвастливому человеку, который без колебаний нанял двух королей, чтобы заплатить за него выкуп, не спросив их мнения? Что касается фразы о "ткачихах", или "ткачах", которую он произнес с похвальбой, то это является вершиной хвастовства. Дю Геклен, если он действительно говорил такое, определенно был крайне самоуверен, воображая себя незаменимым и считая себя любимым всем народом Франции, который готов заплатить за него. Поднять собственный выкуп до такой высокой суммы, заявив, что за него обязательно заплатят, также показывает определенное презрение к материальным вопросам, с одной стороны, и к маленьким людям — с другой, которые так или иначе будут платить посредством налогов. Странно, что этой репликой восхищались в школах Третьей республики.

Однако позиция Дю Геклена соответствовала его окружению: воинственная аристократия была склонна к хвастовству и ослепительным действиям, граничащим с провокацией. В том же духе Роберт Ноллис начертал на своем гербе: "Кто бы ни пленил Роберта Ноллиса, получит сто тысяч овец" (овца-агнец представляла собой красивую золотую монету достоинством в один ливр), тем самым насмехаясь над своими противниками, заставляя их поверить в сумму возможного выкупа. Рынок выкупа пленников находился в разгаре инфляционной фазы, и человек мог посчитать себя обесчещенным, если его не дорого оценят. С точки зрения буржуазной экономики, эта позиция абсурдна, она лишь усиливает отток драгоценного металла, но очевидно, что рыцарь рассуждал не как бизнесмен, и не с точки зрения рентабельности.

В случае с Дю Гекленом, безусловно, присутствует чувство мести со стороны мелкого, жалкого дворянина по отношению к знатному дворянству. Бедный молодой человек, который не мог позволить себе даже лошадь и приличное оружие для участия в турнирах в районе Ренна, который годами страдал от безденежья, теперь позволил себе поразить принца Уэльского, предложив ему десятки тысяч экю в качестве выкупа. Обстоятельства также располагали к игре на публику, ведь единственным способом не потерять лицо ― превзойти принца в щедрости. Это была своеобразная месть за поражение под Нахерой.

Кто будет платить?

Какова же была точная сумма выкупа: сто тысяч франков (или ливров)? Шестьдесят тысяч дублонов? Сто тысяч дублонов? Хронисты, которые уделяют мало внимания этой детали, выдвигают различные суммы. На самом деле речь шла о ста тысячах кастильских золотых дублонов, о чем свидетельствует единственный официальный документ на эту тему, письмо Дю Геклена от 17 декабря 1367 года, в котором изложены условия оплаты: "Сто тысяч золотых дублонов той монеты, веса и пробы, которые были и есть в настоящее время в упомянутом королевстве Кастилия", то есть эквивалент 460 килограммов золота. Это еще далеко от двух тонн выкупа за Карла де Блуа и пяти тонн за Иоанна Доброго. Но это значительно превышает 35 килограммов за выкуп среднего рыцаря, такого как Гийом де Гранвиль, плененного при Кошереле, и, кроме того, это в три раза больше выкупа за того же Дю Геклена после Оре. Стоимость бретонца за три года резко возросла, по крайней мере, по его мнению.

То, что Дю Геклен не мог лично выплатить эту сумму, очевидно. Так ли он был беден, как утверждал? От испанской экспедиции он получил лишь пустые титулы и обещания; те немногие суммы, которые он получил от Педро IV и Энрике, были потрачены на оплату войск. Но его нормандские и бретонские владения продолжали приносить прибыль и в его отсутствие. В анонимной Chronique de Du Guesclin (Хронике Дю Геклена) говорится, что перед отъездом он положил 100.000 ливров в аббатство Мон-Сен-Мишель, но Тифен потратил их все в его отсутствие на оплату своих рыцарей и оруженосцев и выкупы за них. Ни один другой текст не подтверждает этот факт. Однако не исключено, что у Дю Геклена были какие-то сбережения, размер которых он сам, вероятно, не знал.

Несомненно, трюк Бертрана произвел эффект. Новость распространилась как лесной пожар. Через несколько часов об этом знал весь Бордо, и люди спешили увидеть этого рыцаря-чемпиона по выкупу. Люди приходили взглянуть на него даже из соседних деревень. Обсуждение было бурным, сообщает Кювелье, но мнения разделились; не все восхищались Дю Гекленом, на которого они пришли посмотреть из любопытства. Одни сожалели, что потратили время, другие разочарованно отмечали, что выкуп не будет стоить ему многого: он пойдет грабить города и деревни, чтобы возместить себе ущерб; третьи были впечатлены. Этот отрывок иллюстрирует состояние общественного мнения в отношении мира рыцарей, которыми восхищались, которых боялись и ненавидели буржуа и крестьяне, чьи заботы были совершенно другими. Редко можно встретить у хронистов такие сцены, которые позволяют нам увидеть пропасть между миром труда и миром войны. Первый, где человек зарабатывал на жизнь копейка за копейкой, испытывал ревность и восхищение по отношению ко второму. Простые люди более или менее были осведомлены о подвигах звезд копья и меча, но не следили за всеми их действиями. Очень смешанные и непостоянные чувства скромной толпы к героям, чемпионам и звездам турниров всех мастей выражены в отрывке:

Один стоит другого, — говорили они, — он настоящий антихрист!

Будь проклят тот день, когда ему удалось остаться живым!

Он уже причинил много вреда, и причинит еще больше.

Буржуа Бордо были очень напуганы,

Когда они увидели Бертрана, гуляющего по городу;

Они говорили друг другу: — Всеми святыми!

Вот уже три дня мы теряем здесь время.

И бросили нашу работу и торговлю, чтобы

Прийти и посмотреть на этого джентльмена!

Он не благословлен Богом: как он уродлив!

А другие говорили: он уродливый рыцарь!

Его тело крепкое и упитанное, а лицо гордое,

У него лицо настоящего вымогателя;

Шестьдесят тысяч дублонов! Где он их найдет?

Ей-богу, говорили другие, он пойдет грабить!

Он не отдаст ни копейки своих денег,

Сельские жители будут за него платить.

Но те, кто знал Бертрана, как хорошего воина.

Говорили: Заткнитесь и прекратите свою болтовню!

Нет лучшего рыцаря в мире, чем он

Он тот, кто умеет доблестно вести себя на войне.

Нет замка, построенного на доброй скале

Который бы не сдался при его приближении.

Такого как он не найти во всей доброй Франции

Любой добрый мужчина или женщина, если их попросить,

Не откажет ему помочь деньгами,

Любой виноградарь после сбора урожая

Отдаст ему четверть своего виноградника.

Чтобы он не оставался на долго в плену.

— Боже мой, говорили другие, лучше я вернусь к работе.

Будь проклят этот Бертран, который заставил меня потратить время.

Это ставит под сомнение миф о всемирно известном и всеми любимом герое. Не все люди XIV века были в восторге от рыцарских подвигов, как хотелось бы верить Фруассару и другим хронистам. Однако Бертран нашел это очень забавным: когда толпа, собравшаяся перед домом принца, потребовала показать им знаменитого рыцаря, его вызвали, и, столкнувшись с любопытством народа, бретонец разразился хохотом. Он никогда бы не подумал, что сможет вызвать интерес у всех этих людей.

Оставалось только найти средства для выплаты выкупа. Если верить Кювелье, многие люди стремились принять участие в сборе денег. Его враги первыми предлагали свой вклад. Но сохранялись ли еще различия между друзьями и врагами в этих рыцарских играх? Чандос предлал 10.000 дублонов, от которых Дю Геклен отказался, заявив, что предпочитает сначала "проверить" людей своей страны. С другой стороны, он из галантности принял 10.000 дублонов, предложенных прекрасной Джоанной Кентской, супругой Черного принца. Тогда Хьюго Калвли подарил ему 20.000 дублонов в память о хороших временах, которые они провели вместе на одной стороне или по разные стороны. Такими темпами скоро должно было быть собрано 100.000 дублонов. Но это, скорее всего, Кювелье придумал. Поведение Калвли в следующем году опровергает эту его мнимую щедрость.

Версия Айялы, вероятно, является правильной. Вероятно, именно в начале ноября 1367 года была определена сумма выкупа. После этого Дю Геклен отправил гонцов в Бретань и Нормандию, чтобы попросить финансовой помощи у своих друзей и покровителей. Старая герцогиня Жанна де Пентьевр, дама Лаваль, сеньоры Роган и Бомон и другие согласились выступить в качестве поручителей за Бертрана. Первым, конечно, отреагировал Карл V: в начале декабря он согласился предоставить 30.000 дублонов, которые Дю Геклен должен был позже вернуть. По договоренности с герцогом Анжуйским эта сумма была собрана в виде налога в Лангедоке. Условия оплаты известны из письма Дю Геклена от 17 декабря в Бордо. Бертран, который все еще называет себя "герцогом Трастамарским, графом Лонгвиль, камергером короля, нашего господина", заявлял, что он все еще находится в тюрьме. Он напоминал условия соглашения: 60.000 дублонов должны быть выплачены через три месяца после его освобождения и 40.000 через три месяца, в противном случае он должен был вернуться в тюрьму в качестве заключенного. Черный принц отказался отпустить его, пока не получит достаточное количество залогов, и именно он потребовал, чтобы король обязался выплатить 30.000 дублонов, которые должны быть выплачены в Пуатье двумя частями по 15.000 каждая, через три месяца и шесть месяцев после освобождения бретонца. Дю Геклен обязался всем своим имуществом соблюдать эти обязательства. В конце концов, именно он заплатил за все, его покровители просто выступили в качестве гарантов, а король просто одолжил ему свои деньги.

Но Бертран был не тем человеком, который беспокоился о таких долгах. Будущее никогда не беспокоило его. Все, что важно в данный момент, — это быть свободным. Однако принц Уэльский сделал последнюю предосторожность: Дю Геклен должен был поклясться не брать в руки оружие до тех пор, пока не будет выплачен весь выкуп. Он принес эту клятву и 17 января 1368 года, и после девяти с половиной месяцев плена, покинул Бордо. Черный принц вскоре пожалел, что позволил гордому бретонцу так легко уехать.

Глава XIII.

Вторая испанская война (1368 — июнь 1370)

Только освободившись, Дю Геклен отправился в Лангедок, чтобы встретиться с Людовиком Анжуйским, братом короля и одним из его самых горячих поклонников. Этот принц, которого Кристина Пизанская описывает как "сведущего во всем, что полагается высокому принцу, очень мудрого человека, умело говорящего красивые речи", был также очень честолюбив. Будучи герцогом Анжуйским с 1360 года, он всегда проявлял дух независимости, будь то в выборе супруги или в отказе оставаться заложником в Англии вместо своего отца короля Иоанна.

Интерлюдия в Провансе

В начале 1368 года Людовик Анжуйский был занят личным и семейным делом — завоеванием Прованса. Это графство уже более века было желанным для Капетингов, и особенно для герцогов Анжуйских. История восходит к Людовику Святому, один из братьев которого, Карл Анжуйский, женился на наследнице Прованса Беатрисе. Став, не без труда, королем Неаполя и Сицилии, Карл сосредоточил свои амбиции на Средиземноморье. Его праправнучка, Иоанна I, стала королевой Неаполя в 1343 году. Беспорядки в ее королевстве оставили Прованс без защиты, что вызвало желание Капетингов присоединить его к Франции. Это графство, располагавшееся между Дофине и Лангедоком и граничащее с Италией, где находился хороший порт Марсель, могло бы завершить продвижение Капетингов к Средиземному морю, где искусственные сооружения порта Эг-Морт уже находились под угрозой заиливания.

Дурная репутация Иоанны послужила хорошим предлогом, она подозревалась в организации убийства своего первого мужа, Андрея, брата короля Венгрии. Более того, ее второй муж, Людовик Таранский, вступил в сговор с эмиссарами Эдуарда III. Уже в 1357 году король Франции подталкивал Арно де Серволя (Архипресвитера) к захвату Прованса. В 1360 году графство было еще больше взбаламучено авантюрой сиенца Джаннино Гуччио, который выдавал себя за короля Франции Иоанна I, избежавшего смерти в младенчестве. Этот самозванец, поддерживаемый английскими деньгами, нашел способ установить контроль над частью Прованса, прежде чем был заключен в тюрьму в Неаполе.

Королева Иоанна каким-то образом все же восстановила власть над Провансом, но эти события пробудили амбиции Капетингов. А теперь королева вышла замуж за бывшего короля Майорки, Хайме III, союзника англичан и одного из ключевых игроков в битве при Нахере. На этот раз чаша терпения была переполнена, и Людовик Анжуйский, назначенный своим братом Карлом V лейтенантом в Лангедоке, мог свободно переправиться на левый берег Роны, чтобы захватить Прованс, если это ему удастся. Как герцог Анжуйский, основатель второй династии этого имени, он претендовал на владение этим графством.

Но завоевание Прованса было непростой задачей, особенно когда приходилось следить за непостоянным королем Арагона, Педро Церемонным, на юге, и грозным герцогом Аквитании, Эдуардом, на западе, а также принимать во внимание Папу из Авиньона. Последний, Урбан V, окончательно вернулся в Рим в 1367 году, но он наблюдал за Комта Венесеном и поддерживал Иоанну. Поэтому ситуация была очень деликатной. Чего меньше всего не хватало, так это войск: в эти годы Лангедок был неисчерпаемым центром для найма солдат, где можно было найти компании, ищущие работу. Педро IV, Энрике Трастамарский, Черный принц, Людовик Анжуйский и Дю Геклен регулярно находили наемников для своих испанских или провансальских авантюр. Это было благословенное время для руьеров-бандитов, которые вернулись в регион после Нахеры, к большому несчастью населения.

Для нападения на Прованс Людовику Анжуйскому не хватало военачальника более высокого ранга, чем эти капитаны. Освобождение Дю Геклена было для герцога просто находкой, и он был напрямую причастен к этому: финансовая организация выплаты выкупа была во многом его заслугой, и не случайно именно лангедокцы заплатили 30.000 дублонов. Людовик, который уже видел бретонца за работой, уважал и восхищался им. Личные воинские качества Людовика были весьма посредственными, и он испытывал к Бертрану такое же влечение, как и Энрике Трастамарский. Уверенность в себе и спокойная сила Дю Геклена внушали ему уважение.

Со своей стороны, Дю Геклен после девятимесячного перерыва жаждал вернуться в бой: сорок лет он не прекращал наносить и получать удары, и он все еще был полон сил. После сражений с бретонцами, англичанами, нормандцами, гасконцами, испанцами настала очередь провансальцев. Но он не забывал, что, будучи освобожденным условно-досрочно, он не мог сражаться до тех пор, пока за него не заплатят полный выкуп. Так, говорит Кювелье, в течение нескольких месяцев его видели только с палкой в руке, он руководил военными действиями, сам в них не участвуя.

Освобожденный 17 января в Бордо, Бертран прибыл в Монпелье 7 февраля в сопровождении Арнуля д'Одрегема. Герцог Анжуйский встретил его с распростертыми объятиями и объяснил ему ситуацию. Чтобы завоевать Прованс, сначала нужно было взять Тараскон, который защищал переправу на берегу Роны. Город был замечательно укреплен, а замок впечатлял. Поэтому была собрана небольшая армия, в которую вошли несколько постоянных соратников Дю Геклена: Оливье, брат Бертрана, Оливье и Ален де Манни, Ален и Тристан де Ла Уссэ. К ним примкнули некоторые из самых отъявленных негодяев, которые рыскали по Лангедоку, привлеченные репутацией Бертрана как хорошего плательщика: Перрен де Савойя, Ноли Папелон, ле Пти Мешин, Аманье д'Ортиг, Босоне де По. Кроме того, Дю Геклен имел при себе оставшихся в живых участников битвы при Нахере, которых как говорит Кювелье, выкупил из плена частью денег, предназначавшихся ему самому, что весьма вероятно.

Осада Тараскона началась 4 марта. Но вскоре выяснилось, что это дело сложнее, чем ожидалось. Восемнадцать камнеметных машин били по стенам, а неудачные штурмы множились. На реке Рона была установлена заградительная сеть из лодок, чтобы блокировать поставки продовольствия. Армия спасения, состоящая из марсельцев под командованием Ренье Гримальди из Ниццы, попыталась спасти город, но была оттеснен в Альпы Оливье де Манни. Не дожидаясь результатов осады Тараскона, герцог, утвердившись в Бокере, одновременно начал осаду Арля. Дю Геклен стал проявлять нетерпение. Как и в Нормандии, он прибег к запугиванию горожан: придя на переговоры к подножию стены с капитаном Тараскона, он пригрозил истребить население, если оно не сдастся в течение двух дней. После напряженных дебатов, не надеясь на помощь буржуа решили капитулировать. 22 мая четверо из них отнесли ключи от города герцогу Анжуйскому, который согласился помиловать их после заступничества Дю Геклена.

Последствия захвата Тараскона неясны. Дю Геклен, судя по всему, на некоторое время обосновался в этом городе, но он также совершал вылазки в Прованс, в сторону Экса. 30 июня его видели в Ла-Мотте, в нескольких километрах к северо-востоку от Тараскона; 5 июля он был в Майане, в семи километрах к северу от Сен-Реми-де-Прованс. Оттуда он отправил письмо Луи д'Андузе, сиру де Ла Вульта, которого Людовик Анжуйский поставил во главе Тараскона. Это сохранившееся письмо показывает неразбериху и недоверие, вызванные присутствием в регионе компаний наемников. Группа его людей подошла к воротам Тараскона, и гарнизон, несомненно обеспокоенный присутствием этой группы солдат, отнесся к ним как к врагам, запретив им доступ в город и даже открыв по ним огонь, в результате чего один человек погиб, один был ранен и один взят в плен. Дю Геклен в отместку напал на сеньора Ла Вульта. Несмотря на связь с королями и принцами, Бертран не изменился с юности: он утверждал, что принадлежит к братству рутьеров, "gens de compagnies", незнатного происхождения; не стыдился своего происхождения и своего прошлого, он с гордостью заявлял о своей солидарности с наемниками, этими главарями банд, этими полубандитами, чьи преступления он не оспаривал, заявляя, что готов их исправить, а не наказывать. Он принадлежал к этой среде и гордится этим. В этом документе почти проявляется классовое сознание.

В это же время проявилась еще одна сторона его личности — непоколебимая преданность: "монсеньор Анжуйский" был его сюзереном, и Бертран заботится о его интересах превыше всего. Это единственная причина, по которой он сразу же не уничтожил сеньора Ла Вульта, которого он презирал, ведь не имея возможности сражаться с врагами герцога, он напал на людей Бертрана.

И наконец, можно отметить вспыльчивость, жестокость и грубость Дю Геклена: "Я нанесу ущерб какой только смогу вам, и всем вашим землям и владениям". Не стоило навлекать на себя гнев пса Броселианда. Таков был, в сущности, его характер: верный грубиян, сделанный из того же материала, что и Калвли, Ноллис и Арно де Серволь, его собратья по профессии. Он обладал упрямой, непоколебимой преданностью, физически и инстинктивно одарен природой для ведения войны; ни в чем не сомневающийся и ничему не удивляющийся, всегда спокойный, как среди соратников, так и при дворе принцев, с которыми он вел дела без всяких комплексов. Это человек, которого не следовало расстраивать, если он не являлся его начальником, потому что он уважал иерархию, которая являлась частью порядка вещей, но он никого не боялся среди простых смертных. Получив его письмо, сеньор Ла Вульт вынужден был покориться:

Если у вас слишком много дел, если вы негодуете на всех провансальцев, которые являются врагами моего господина [герцога Анжуйского], которым это будет неприятно, то при всем неудовольствии, которое мы можем им причинить, мы это сделаем, нравится вам это или нет. И поскольку вы называете нас людьми компаний, мы — маленькие люди, которые с Божьей помощью будут иметь на вас право, если вы нас обидели. Если мои люди обидели вас, то я достаточно могущественен, чтобы исправить это […]. А о том, что вы говорите, что они пытались войти в город силой и не сказали зачем, знайте, что я и мои люди так же, как и вы, или даже больше, преданы моему господину Анжуйскому, потому что ни разу за его войну вы не надели шлем, при штурме города или иным способом, но вы подняли меч, чтобы взять моих людей в плен […]. Знайте, что как только вы покинете службу у моего господина Анжуйского, я покажу вам, что вы начали войну против меня, и весь ущерб, который я смогу нанести, я нанесу вам и всем вашим землям и владениям. Вместо животных, которых забрали мои люди из города Тараскона, пришлите ко мне добрых людей из этого города двух человек, и я заставлю вернуть им их животных, если таковые были забраны, ибо я не хотел бы сделать ничего, что могло бы вызвать недовольство моего господина герцога Анжуйского.

В начале июля Дю Геклен был тем более взбешен, что пятью днями ранее он получил известие от Педро IV, короля Арагона, с угрозой отозвать все свои подарки и обещания в связи с иском от Хьюго Калвли, который король использовал в своих интересах. В марте 1368 года поверенный Калвли представил каталонскому королевскому двору пакет документов, в которых Дю Геклен во время испанской экспедиции заложил все свое имущество для погашения долгов перед английским рыцарем: 63.108 золотых ливра для оплаты английских компаний и 26.257 флоринов для оплаты остатков четвертого квартала кампании. Педро IV сразу же увидел, какую прибыль он может извлечь из этого дела, чтобы избавиться от собственных долгов перед Дю Гекленом. 24 марта он направил Дю Геклену повестку с требованием явиться в суд в течение двадцати дней. Не получив ответа, 3 июня он отправил вторую: если бретонец не явится лично или не отправит своего представителя в течение 26 дней с момента получения повестки, судебное разбирательство будет проведено без него. Бертран получил этот документ 30 июня, но не отреагировал на него как и на первый.

28 июля суд приступил к обсуждению дела. Оказалось, что Дю Геклен заложил все свое имущество, движимое и недвижимое, в Испании, чтобы расплатиться с Калвли, но остался должен последнему 55.000 флоринов. Поскольку Педро IV задолжал Дю Геклену 28.000 флоринов, два корабля и вооруженную галеру, поверенный Калвли Марк Фустер потребовал, чтобы деньги были выплачены его хозяину, чтобы три корабля были переданы ему в залог, а замки и земли Борха, Магаллон и долины Эльда и Новельда перешли к нему. Приговор, вынесенный 4 августа, удовлетворил все эти просьбы. Педро IV был освобожден от всех своих долгов перед Дю Гекленом и приобрел симпатии близкого друга Черного принца. В его политике лавирования между Валуа и Плантагенетами это был продуманный ход. Дю Геклен был жестоко лишен своих владений в Арагоне. Его соратник Калвли оказался намного хитрее.

Однако к середине августа Педро IV узнал, что Бертран с небольшой армией находится у его границ. Бретонец был явно взбешен конфискацией своей собственности, но его наезд на самом деле был согласованной попыткой герцога Анжуйского и Карла V запугать арагонского короля. Карл V направил двух своих представителей, Франсуа де Перильоса и Жана де Райе, в Барселону, чтобы отговорить короля Арагона от союза с Черным принцем и пропустить помощь, которую Энрике Трастамарский требовал для продолжения борьбы с Педро Жестоким. Педро IV все же удалось выкрутиться; Перильос и Райе продолжили свой путь в поисках Энрике, а Дю Геклен вернулся в Лангедок. Но на этот раз недовольным остался Папа Римский.

Несомненно, Папа имел для этого все основания. Командиры отрядов Бертрана, Босоне де По, Перрен де Савуа, ле Пти Мешин, прошли через Комта Венесен и рыскали по Авиньону и Карпантрасу, совершая обычные опустошения. Из Рима 1 сентября Урбан V объявил отлучение от церкви "всех людей компании, которые осмелились напасть на Прованс без законной причины и без объявления войны". Дю Геклен, как верховный командир этих компаний, был также отлучен от церкви. Папа Римский поддержал права королевы Иоанны и написал Карлу V письмо с просьбой остановить предприятие герцога Анжуйского. Неизвестно, как отреагировал Дю Геклен на эту новость, но вполне вероятно, что он остался верен герцогу Анжуйскому и королю. Его враждебность к жадному до богатства высшему духовенству, заметная в нескольких эпизодах его карьеры, несомненно, усилилась, тем более что Папа все еще не выплатил деньги, обещанные за его крестовый поход в Испанию: 37.000 флоринов все еще не были выплачены, и эта сумма, очевидно, включала в себя папский вклад в освобождение Бертрана.

Однако вскоре после этого с двумя папскими представителями, Филиппом де Кабассолем и Жаком Альбе, был достигнут компромисс: деньги, причитающиеся Дю Геклену, будут выплачены при условии, что его отряды покинут Комта Венесен и перестанут досаждать провансальцам.

Возобновление кастильской войны

Тем временем Энрике Трастамарский продолжал завоевание Кастилии. После Бургоса перед ним открыли свои ворота Дуэннас, Леон, Мадрид, Отердехурнос, Медина-де-Риосеко и Буитраго. Осенью 1368 года он был хозяином всего севера страны, за исключением Галисии, части Астурии и некоторых изолированных крепостей. Кордова также приняла его сторону. Но Педро Жестокий был далек от окончательного поражения, под его контролем находились запад и юг страны: Эстремадура, Галисия, Мурсия и Андалусия. Привязанность к законному королю, а также страх перед репрессиями удерживали население в повиновении. В свою очередь, грозный государь безжалостно расправился со всеми, кто предал его в предыдущем году в пользу своего единокровного брата-бастарда. Более того, евреи и мудехары знали, что с ними произойдет, если Энрике вернет себе власть. Наконец, силы Педро возросли после заключения соглашение с мусульманами Гранады и Марокко, которые прислали ему несколько тысяч бойцов. Король Гранады, Мухаммед V, был другом Жестокого. В 1366 году его королевству угрожал "крестовый поход" Дю Геклена и Энрике, и бретонец даже примеривал на себя королевский титул. В конце 1368 года вновь возникла та же опасность. Мухаммед был заинтересован в том, чтобы поддержать Педро.

Союз между мавром и кастильцем вызвал негодование добродетельных христиан Севера и возродил дух крестового похода. Быстро распространился слух, что Педро, чтобы получить помощь Мухаммеда, перешел в ислам. Кювелье подхватил эту басню, а Айяла с большей правдоподобностью рассказывает, что Жестокий посоветовался с мусульманскими астрологами, которые предсказали, что он будет осажден в крепости, что должно было заставить короля накапливать припасы и боеприпасы в Кармоне, в двадцати пяти километрах от Севильи, где он построил дополнительные оборонительные сооружения и разместил свою семью. Фруассар, со своей стороны, приводит баснословные цифры о количестве сарацинских всадников, которых, как говорят, послал ему Мухаммед ― более сорока тысяч! Слухи и пропаганда были широко распространены, маскируя личную борьбу двух единокровных братьев за идеологическим и религиозным фасадом. Нет ничего лучше темы священной войны, чтобы придать бойцам рвения.

Осенью 1368 года Педро и Энрике, каждый в отдельности, оказываются обездвиженными в результате бесплодных осад. Педро тщетно осаждал Кордову со значительными силами и помощью Мухаммеда; он отомстил, разрушив и разграбив Хаен, Убеду, Марчену и Ультреру. Энрике застопорился с начала года перед Толедо, не добившись никакого прогресса. Город был неприступен для штурма, и гарнизон многократно отправлял призывы о помощи к Педро. Если бы он подошел, Энрике оказался бы в очень сложном положении. Ему не хватало Дю Гюклена, чтобы выйти из этой ситуации.

В конце октября два посланника Карла V, Франсуа де Перильос и Жан де Райе, прибыли в лагерь Энрике Трастамарского с проектом союза, подготовленным королем Франции. Последний, всерьез подумывавший о возобновлении войны против Эдуарда III, тщательно плел нити, призванные связать Черного принца. В июне он дал тайные обещания графу Арманьяку, сиру Альбре, графам Перигора и Комменжа, которые становились все более недовольными налогообложением установленным бордоским двором. Прежде чем денонсировать договор в Бретиньи, он искал союза с Кастилией и ее флотом, а для этого необходимо было устранить Педро Жестокого. Отсюда и сделка, которую он предложил Энрике: Дю Геклен придет ему на помощь с шестью сотнями копий, то есть примерно двумя тысячами бойцов, с полной свободой действий; в обмен Энрике за свой счет снарядит кастильский флот, чтобы предоставить его в распоряжение короля Франции на все время конфликта с англичанами. Для Энрике, конечно, это соглашение было обременительным, но у него не было выбора: Толедо сопротивлялся, Педро оставался опасным; в этих условиях Дю Геклен был незаменим. 20 ноября он подписал договор.

Для Бертрана испанские приключения начались заново. В середине декабря пришел приказ короля: собрать войска и соединиться с Энрике перед Толедо. Снова открылась перспектива завоевания Гранады. Нахера стала лишь плохим воспоминанием. Теперь он мог свободно сражаться. Выплата выкупа была произведена вовремя, о чем свидетельствуют квитанции об оплате: 25 апреля в Бордо коннетабль и капитан замка получили 15.000 дублонов от Жана Пердигье, генерального сборщика налогов в регионах Тулузы, Каркассона и Босера, что подтверждает, что деньги действительно были собраны в Лангедоке. Через три месяца пришла остальная сумма.

Набрать шестьсот копий было несложно. Лангедок был неисчерпаемым источником наемников. Бертран собрал свою обычную команду бретонцев, более или менее двоюродных братьев: Оливье, Ален и Энрике де Манни, Оливье Дю Геклен, Ален и Жан де Бомон, Ален де Ла Уссэ, Ивон де Ланнуа. К ним примкнули капитаны иностранных компаний, такие как Тибо де Павиа и Петит Мешин.

И все эти прекрасные люди снова пересекли Пиренеи в конце декабря, на этот раз через долину Аран, чтобы избежать Арагона, который все еще не определился со стороной которую будет поддерживать. Переход через перевалы в это время года был опасным занятием. Но у Дю Геклена и Оливье де Муни была веская причина идти через Наварру. Карл Злой до сих пор не заплатил выкуп, причитавшийся за его псевдоплен в начале 1367 года, когда он искал для себя безопасности во время Нахерской кампании. Сделка была заключена с Манни, который должен был поделиться выручкой со своим кузеном. На этот раз два бретонца прибыли в полном составе, чтобы получить деньги. В отсутствие Карла, который в это время находился во Франции, королева Жанна Наваррская обещала, что ее муж рассчитается с долгами, но наемники ждали его возвращения, и 4 февраля в Борхе Карлу все же пришлось заплатить 26.000 тысяч флоринов и отдать по нормандскому замку каждому из двух бретонцев.

Дю Геклен, тактик короля Энрике

Затем Дю Геклен направился прямо к Толедо, где его с нетерпением ждали. Воссоединение с Энрике дало повод для выражения радости. Бретонец был немедленно поставлен во главе операций, так как его единодушно поддержал весь лагерь Энрике. Трастамарский нашел своего спасителя, "мессира Бертрана Дю Геклена, по совету которого все должно было быть сделано", — писал Фруассар.

Но нужно было срочно принимать решение: приближался Педро Жестокий. В конце концов он решил прийти на помощь Толедо и покинул Севилью во главе примерно 5.000 человек, включая пятнадцать сотен мавританских всадников. В начале марта он находился в Калатраве, в ста двадцати километрах к югу от Толедо, где к нему присоединились другие войска. Великий магистр ордена Калатравы дон Диего Гарсия де Падилья перешел на сторону Энрике, как и великий магистр ордена Сантьяго Гарсия Альварес. В этот смутный период положение испанских орденов монахов-воинов было очень запутанным. Как правило, они были разделены между двумя лагерями, и великие магистры переходили от одного к другому в зависимости от обстоятельств, или были смещаемы и заменяемы двумя претендентами. Таким образом, Энрике заменил Гарсию Альвареса на Гонсало Мехиа в качестве главы ордена Сантьяго, в то время как великий магистр ордена Алькантара остался верен Педро.

Узнав о скором прибытии врага, Энрике созвал совет, на котором, как сообщает Фруассар, предложение Дю Геклена было поддержано:

Мессир Бертран дал следующий совет, которому и последовали, а именно, что королю Энрике следует немедленно забрать из своей армии такую часть, чтобы оставшиеся могли продолжать осаду, и двинуться усиленными переходами навстречу дону Педро, и в каком бы положении он его не застал, начать битву. "Поскольку, — добавил он, — мы слышали, что он идет на нас с сильной армией, и он будет еще более силен там, где выстроит ее правильным образом. Поэтому, давайте опередим его, пока он еще ничего не знает о наших намерениях, и насколько неожиданно мы сможем застать врасплох его и его армию, настолько же мы и добьемся успеха, и я не сомневаюсь — разобьем его". Этот план мессира Бертрана был одобрен, и ему последовали.

Дю Геклену редко выпадала возможность быть главнокомандующим в военной кампании. Во Франции его почти всегда сопровождал принц, который давал общие указания — в 1367 году это был Энрике, — и это обычно заканчивалось катастрофой как при Оре или Нахере. Некоторые историки несправедливо отказывают Дю Геклену в тактической компетентности, хотя он был одарен инстинктом и острым глазом, достойными лучших генералов в истории. Когда ему представилась возможность самому повести армию против врага, он продемонстрировал четыре важнейших качества: быстроту принятия решения, адаптацию к характеру местности, скорость исполнения и внезапность. И это приводило к успеху: Кошерель, Монтьель, Понваллен. И здесь скорость и внезапность дали ему решающее преимущество над противником.

Оставив шестьсот латников, пехотинцев и лучников для поддержания осады Толедо, Дю Геклен и Энрике направились на юг, навстречу Педро, который, ничего не подозревая, продвигался на восток от Калатравы. Это было странно для человека, который должен идти на спасение Толедо. Что он собирается делать в этих засушливых и зловещих землях Ла-Манчи, у подножия Сьерра-Морены? Его цель неясна настолько, что последние гипотезы, основанные на омонимах географических названий, предполагают, что на самом деле его армия направлялась именно в Эстремадуру, на запад. Вблизи Алькосера есть место, которое называется Аталайя-де-Монтьель; и именно там, а не в Монтьеле в Ла-Манчи, должен был остановиться Жестокий. Но, кроме того, что это не приближает нас к Толедо, в Монтьеле в Ла-Манчи есть замок, расположенный на мысе и принадлежащий ордену Сантьяго, которым владели сторонники Педро. Фруассар говорит о замке; возможно, король приезжал туда, чтобы восстановить силы.

Однако шпионы Дю Геклена следили за ним, чтобы сообщить о его передвижениях. Педро, находившийся далеко от Толедо, не подозревал о движении армии Энрике и распределил свои войска по соседним деревням в ночь с 13 на 14 марта. Сам он спал в замке. Около полуночи Дю Геклен и Энрике при свете факелов начали свой марш к Монтьеле. Гарнизон замка, увидевший огни на горизонте, предупредил короля, который не обратил на это внимания. Только на рассвете следующего дня он понял ситуацию, но было слишком поздно. Битва при Монтьеле началась еще до того, как войска Педро Жестокого осознали это. Они не успели еще построится, как враги набросились на них с криками "Notre Dame, Guesclin" и "Кастилия — королю Энрике", и были рассеяны. Этот способ действий, полностью противоречащий обычаям рыцарской войны, носит личный отпечаток Дю Геклена. Полный эффект неожиданности; никаких речей перед началом атаки, как отмечает Фруассар, который также уточняет, что Бертран по согласованию с Энрике решил не брать пленных. Победа должна быть полной и окончательной: один убивает другого, тем более легко, что противники в основном евреи и мусульмане:

Вдруг, против него выступили король Энрике, его брат Санчо, мессир Бертран дю Геклен, под чьим руководством они действовали, де Виллэн, сеньор де Робертен, виконт де Родез и их отряды с развевающимися знаменами. Они насчитывали 6.000 воинов, они двигались в плотном строю и скакали во весь опор, так что нанесли тяжелый и добрый удар по тем, кто им встретился первыми, крича при этом «Кастилия за короля Энрике!» и «Нотр-Дам, за Геклена!» Они опрокинули и разбили всех, с кем встретились в первый момент, погнав их перед собой. Многие были убиты и сброшены с коней, и согласно приказам мессира Бертрана дю Геклена, отданным им накануне, в плен никого не брали, по причине огромного числа евреев и неверных в армии дона Педро.

Резня при Монтьеле (14 марта 1369 года)

По словам Кювелье, число участников сражения неизвестно, хотя он считает что со стороны Педро их было гораздо больше. Мусульманские всадники хорошо сражались, были очень подвижны, использовали луки и копья. Но, слишком разбросанные в начале битвы, они были разбиты; Педро сражался как лев, с топором в руках, без особой надежды на победу. По словам Фруассара, битва была "великой и ужасной". Об этом же сообщает и Кювелье, чей рассказ в остальном не очень достоверен: после того как он помещает Толедо на берег моря он говорит о 50.000 человек на стороне Педро Жестокого и передает бесконечные разговоры до и во время битвы, где мы видим Энрике в разгар сражения, упрекающего брата за рождение от еврейки и обращение в ислам. Кювелье стремится превратить это противостояние в эпическую борьбу между христианами и мусульманами.

Велика была битва и сильно напряжение;

Благородно вели себя Бертран и его бретонцы,

Кювелье постоянно возвращается к теме "этих преступных евреев, которые ничего не стоят", этих последователей "гнилого Мохаммеда". Он воспроизводит перед Дю Гекленом речь благочестивого капеллана:

Не бойтесь их, потому что их много,

Ведь если мы нападем на них, как я хочу,

Вы увидите бегство этих язычников и рабов,

И эти евреи, и эти номинальные христиане.

Вера в Мухаммеда им не поможет,

Ибо они не одно и то же имя имеют,

Но мы едины, вот почему!

Мы верим в Иисуса, перенесшего Страсти,

Мы хорошие христиане, без всяких различий,

И хотим отстаивать право, веру и разум,

И Бог поможет нам, я уверен.

Давайте сделаем это и будем доблестными,

И клянусь вам Богом, Который страдания претерпел.

Никогда еще не наступал столь благородный день,

Ибо я сделаю богатым самого бедного.

Дю Геклен, "добрый христианин", отлученный от церкви шестью месяцами ранее за разграбление папских владений, никогда не забывал о материальной выгоде. Но Кювелье настаивает на его религиозном рвении: он объявляет о своем намерении уничтожить всех неверных, кроме тех, кто в бою вежливо выразит согласие принять крещение.

Эта тема принудительного обращения в христианство является частью традиций шансон де жест, которым здесь следует Кювелье. Но при той скорости, с которой Бертран орудовал топором, язычники вряд ли успели бы обратиться к нему с просьбой. Наконец, Кювелье представляет любопытную сцену: перед битвой солдаты, стоя на коленях, исповедуют друг другу свои грехи и причащаются, поедая траву:

Они подошли с каждой стороны,

Наши крещеные люди верили в Бога,

Не было ни одного смельчака, чье сердце не билось бы.

Один другому они исповедовались на лугу,

И причащались они зеленой травой,

Произнося молитвы во имя сына Марии.

Взаимная исповедь является общей темой в шансон де жест, начиная с Chanson de Roland (Песни о Роланде), но причащение травой может быть только символическим обрядом, допускаемым Церковью в случаях крайней необходимости, как показал Жан-Клод Фокон. В любом случае, маловероятно, что это имело место, поскольку нападение произошло внезапно, на рассвете, сразу после марша, не говоря уже о том, что трава в этом регионе — редкость.

Рассказ Айялы гораздо более трезв и близок к истине. Похоже, что Дю Геклен, которому принадлежит вся заслуга в победе благодаря принятым им мерам, не смог принять участие в начале сражения, так как неожиданно обнаружил на своем пути овраг, который ему пришлось обходить. Когда он наконец прибыл, армия Педро была уже в беспорядке, и битва превратилась в кровавую бойню. Дю Геклен и его люди убивали бегущих сарацин на каждом шагу и остановились только тогда, когда выбились из сил. Преследование растянулось на десять километров. Битва при Монтьеле была настоящей бойней; Дю Геклен, кажется, никогда не убивал столько людей за один день. Фруассар показывает его вместе с Энрике:

Они совсем устали от этой бойни. Преследование длилось более трех долгих часов, и там осталось свыше 14.000 убитых и раненных. Очень немногим удалось бежать. Тем, кому это удалось, были родом их этих мест и знали там укромные места.

Разница в потерях была еще большей, чем при Нахере, и Дю Геклен несет основную часть ответственности за это: его приказ не брать пленных был слишком хорошо соблюден. Армии Энрике, по словам Айялы, потеряла одного сеньора. Тактика Бертрана была безжалостной, но эффективной! Что касается Педро Жестокого, то ему едва удается укрыться в замке Монтьель с горсткой рыцарей. Но он оказался в ловушке. Энрике и Дю Геклен твердо решили не дать ему сбежать. Вечером в день битвы, 14 марта, замок был окружен. Победители разбили рядом с ним лагерь и поспешно построили каменную стену, чтобы предотвратить побег. "Их так крепко сторожили, что и птица не могла ускользнуть бы из замка без того, чтобы ее не заметили", — писал Фруассар. Поскольку вместе Педро были лишь несколько сторонников, а запасов продовольствия осталось меньше, чем на неделю, так как сидение в осаде не планировалась, не было сомнений, что король Кастилии будет захвачен.

Гораздо менее ясны были намерения Энрике и Дю Геклена. По словам Кювелье, они несколько дней обсуждали судьбу Педро, рассматривая несколько решений: держать его в тюрьме; выделить ему герцогство и заточить в "золотой клетке"; отправить в ссылку. К этому моменту ненависть и страсти достигли такого уровня, что весьма сомнительно, что рассматривалось решение о помиловании. Отпустить Жестокого означало подвергнуть себя риску нового английского вторжения; кроме того, похоже, что Дю Геклен перед началом кампании получил инструкции от короля Франции, который решительно настаивал на союзе с кастильским королем, так что Педро не должен был сбежать ни при каких обстоятельствах. Необходимо было покончить с этим одиозным персонажем, другом евреев и сарацин — это касалось общественного мнения — и, прежде всего, другом англичан, что гораздо больше волновало Карла V. Без сомнения, никаких точных инструкций Дю Геклену дано не было, но есть вещи, которые не имеет смысла уточнять. Педро Жестокий должен перестать быть угрозой; Бертран знал это, и это также было в его личных интересах, если он хотел пользоваться дарами Энрике. Идеальным вариантом было бы убить его во время битвы: убийство воина — это почетный поступок, и никому бы не пришло в голову упрекать победителя. Но поскольку это было уже невозможно, оставалось найти приемлемое для не слишком требовательных нравов того времени, средство избавиться от одиозного персонажа, который, в конце концов, был законным коронованным королем. Идея убийства, конечно, не впечатлила Дю Геклена, при условии, что Энрике сам отдал приказ или проявил инициативу. Бертран был готов на все из преданности. Но ни при каких обстоятельствах он не стал бы самостоятельно принимать решение в таком важном деле.

Что касается Энрике, то его ненависть к единокровному брату и евреям, очевидно, заставила его предпочесть убийство. Но он также взвешивает риски: уважение народа к законному королю рискует осложнить задачу получения покорности Кастилии, если он окажется виновным в хладнокровном убийстве прежнего государя. Короче говоря, оба жаждали смерти Педро, но не знали, как ее добиться.

Ожидание у подножия замка Монтьель длилось девять дней. Предпринимались безуспешные попытки штурма, попытки переговоров также провалились, настолько была сильна ненависть с обеих сторон. В отношении итогов осады существуют две версии, между которыми трудно сделать выбор: одна, принятая испанскими и английскими историками, отводит Дю Геклену довольно неблаговидную роль; другая, выдвинутая французскими историками, полностью оправдывает его. Конечный же результат, что является главным в этой истории, одинаков.

Дю Геклен и убийство Педро Жестокого

Начнем с французской версии, которая возникла благодаря Кювелье, Фруассару и Chronique anonyme de sire Bertrand Du Guesclin (Анонимной хронике сира Бертрана Дю Геклена). В ночь на 23 марта, когда припасы в замке Монтьель были исчерпаны, Педро решил попытать свой последний шанс. Около полуночи, воспользовавшись темнотой, он с пятью сторонниками ускользнул из крепости, надеясь пересечь осадный лагерь врага, ведя своих лошадей за уздечки. Но охрана вокруг крепости была очень плотная, ее держали, по словам Фруассара, триста дозорных. В ту ночь командующим был Бег де Виллен, который на протяжении всей кампании отличался своей храбростью. Предупрежденный одним из своих людей о подозрительном топоте конских копыт, он отправился проверить, что там такое, и задержал шестерых мужчин. Педро попытался подкупить де Виллена:

Бег, Бег, я — дон Педро, король Кастилии, которому, из-за дурных советников, приписывают столь много зла. Я сдаюсь сам и со всеми моими людьми, числом 12, как твой пленник. Мы отдаем себя под твою защиту и на твое усмотрение. Я молю тебя, во имя рыцарства, чтобы ты доставил меня в безопасное место. Я заплачу за свой выкуп, какую бы сумму ты не потребовал, ведь, благодарение Богу, у меня есть достаточно средств для этого. Но ты не должен допустить, чтобы я попал в руки бастарда.

Фруассар добавляет, что, "как меня с тех пор уверили и сообщили", де Виллен заверил Педро, что поможет ему спастись. Он отвел его в палатку Ивона де Лаконне а сам пошел, чтобы предупредить Энрике и Дю Геклена. Менее чем через час прибыл Трастамарский, в полном снаряжении, с несколькими людьми:

Как только король Энрике вошел в палатку, где находился дон Педро, то сказал: "Где этот сын еврейской шлюхи, что называет себя королем Кастилии?" Дон Педро, который был таким же смелым, как и жестоким, выступил вперед и сказал: "Также как ты сын шлюхи, я — сын короля Альфонсо". Сказав это он схватил своими руками короля Энрике и начал с ним бороться и, будучи сильнее, он подмял его под себя на обарду, или, как ее называют по-французски, на шелковое стеганое покрывало или одеяло и, схватился рукой за кинжал, он бы непременно его убил, если бы не присутствовавший здесь виконт де Рокаберти, который схватив дона Педро за ногу, перевернул его, благодаря чему король Энрике оказался наверху. Он немедленно извлек свой длинный кинжал, который носил за поясом и вонзил его в его тело дона Педро.

Двое из людей Педро, англичанин Рауль Хелин, известный как Зеленый оруженосец, и Жак Роллан, выхватили оружие, чтобы помочь своему хозяину но были убиты на месте. Остальные трое сдались, и люди Энрике набросились на тело Педро, которое было пронзено десятками ударов.

Это относительно правдивая версия Фруассара. Дю Геклен не играет в этом деле никакой роли. Сюжет рассказа Кювелье более или менее тот же, за исключением нескольких деталей, но эпизод гораздо более развит, приукрашен, как всегда, длинными речами и дополнительными подробностями, а Дю Геклен появляется в финальной фазе. Предательство де Виллена по отношению к Пьеру смягчается тем, что он просит Энрике оставить его в живых а сцена происходит в палатке Алена де Ла Уссая. Дю Геклен врывается, когда два сводных брата уже ссорятся. Его сопровождают обычные спутники: брат Оливье, кузены де Манни, Гийом Буатель и сир де Керанлуэ. И именно Бертран проявляет инициативу, чтобы помочь Энрике:

Бертран громко сказал: "Послушай меня.

Вы позволите, чтобы король Энрике был убит.

Этим лживым отступником и предателем,

Не сделавшим за всю свою жизнь ни одного доброго дела?"

Он сказал бастарду д'Аньер, который был из его рода:

"Вы можете прийти и помощь королю Энгике;

Возьмите Педро за ногу и дерните ее".

Что бастард и сделал без помех.

Некоторые биографы Дю Геклена называют это вмешательство в ссору между двумя братьями, своеобразным способом арбитража. На самом деле бретонец протягивает руку помощи Энрике, превращая поединок в убийство. Но мог ли он позволить, чтобы на его глазах убили его господина? Существуют и другие вариации на тему ноги и человека, который ее тянет: нога Пьера или нога Энрике? Сделали это Рокаберти, Аньерс, Эрнан Перес де Андрада или сам Дю Геклен? Хронисты сходятся лишь в одном: ногу тянули, и это позволило Энрике победить. Кювелье, который очень хорошо знал местность, добавляет, что как только ему стало легче, Трастамарский крикнул своим людям: "Разделайте мертвого предателя", то есть "отрежте ему голову". Приказ был немедленно выполнен, голову отправили в Севилью для устрашения защитников, а тело повесили на башне в замке Монтьель.

Версия Айялы увеличивает ответственность Дю Геклена. Однако в отношении этих испанских эпизодов его хроника гораздо более достоверна, чем хроники Фруассара или Кювелье, которые, пользуясь слухами, иногда допускали вопиющие ошибки. Айяла присутствовал при осаде Толедо, если не при битве при Монтьеле. Более того, он был на стороне Энрике и не был заинтересован в том, чтобы очернить кого-либо на этой стороне. По его словам, через несколько дней после начала осады Монтьеля Педро Жестокий, не питая иллюзий относительно отношения к нему Энрике, попытался склонить Дю Геклена на свою сторону заманчивыми обещаниями земель, городов и денег. Зная менталитет капитанов компаний, единственной целью которых являлась личная выгода, он считал, что бретонец не является исключением. Поэтому он послал к нему человека из своей свиты, Родригеса де Сенамбрия, которого Бертран хорошо знал: вассал графства Трастамара, он теоретически был одним из его вассалов, который также попал в плен в Бривиеске в 1366 году, и чей выкуп он заплатил. Сенамбрия прибыл в качестве парламентера со следующим посланием:

Мессир Бертран, король Педро, мой господин, приказал мне поговорить с вами, чтобы сказать вам, что вы очень благородный рыцарь, и что вы всегда отличались своими подвигами и добрыми делами. Что вы видите, в каком положении он находится, и что, если вы поможете ему выйти и доставите в безопасное место и присоединитесь к нему, он даст вам города Сория, Альмазан, Атьенса, Монтагудо, Деза и Серон и, кроме того, двести тысяч золотых кастильских дублонов. И я прошу вас сделать это, ибо вы обретете много чести, помогая такому могущественному королю, и все будут знать, что благодаря вам он спас свою жизнь и вернул себе королевство.

Ответ Дю Геклена соответствует тому, что мы знаем о его психологии:

Друг мой, вы должны хорошо знать, что я рыцарь-вассал короля Франции и его подданный, и что именно по его приказу я прибыл в эту страну, чтобы служить королю Энрике; что король дон Педро принадлежит к партии англичан и их союзник, особенно против моего господина короля Франции, что я нахожусь на жаловании у короля Энрике и что я не могу сделать ничего против его интересов и его чести. Поэтому вы не должны советовать мне действовать подобным образом; и если вы когда-либо получали от меня какую-либо услугу, я прошу вас больше не говорить со мной об этом.

Тем не менее, он обещает подумать о предложении Педро. Даже если вы Дю Геклен, о 200.000 дублонов заставляли задуматься: это вдвое больше выкупа, выплаченного Черному принцу, не считая городов и земель, которые к ним добавлялись. Бертран находился в раздумьях. Хотя маловероятно, что он действительно думал о предательстве Энрике, что также означало бы предательство Карла V, но не исключено, что он думал о монетизации своей верности. В любом случае, он спросил мнение своего брата Оливье и кузенов Манни: они колебались. Семейный клан решил все же предупредить Энрике, и тот, будучи благодарным, предложил Бертрану отдать ему то, что обещал Педро. Бретонец вроде бы выиграл куш, но он знал, чего стоили обещания испанца.

В обмен Энрике якобы попросил Дю Геклена сообщить Сенамбрии, что Педро может тайно прийти в его палатку и когда он туда придет, бретонец должен сообщить Энрике. Это попахивает предательством. От Бертрана требуют не больше и не меньше, как нарушить свое слово, дать ложную клятву: гарантировать безопасность Педро, предупредив Энрике. Жестокий должен быть любым способом выведен из своего убежища. Добродетельные биографы Дю Геклена с ужасом отвергают возможность такого двуличия со стороны героя; если он и согласился, то только потому, что добросовестно верил, что Энрике простит своего брата, писал падре дю Коэтлоске. Но Бертран не был Карлом де Блуа; он знал, что от Педро нужно избавиться; он знал, что готовится, одобрял это, и, в любом случае, Энрике был главным. Эти двое были сообщниками в этом деле.

Поэтому в ночь на 23 марта Педро в сопровождении Сенамбрии, дона Фернандо де Кастро, Диего Гонсалеса де Овьедо и еще двух человек прибыл в палатку Дю Геклена. Торопясь уехать, король отдал приказ садиться на коней, но один из людей Бертрана положил руку ему на плечо и сказал: "Подождите, монсеньор". Затем прибыл Энрике, который даже не узнал своего брата, которого он давно не видел. Ему указывают на короля, и следует смертельная схватка, которую мы описали выше. Хроника Педро Арагонского подтверждает слова Айялы.

Время вознаграждений

Темное и грязное дело в Монтьеле прояснило ситуацию в Кастилии: теперь можно было говорить о короле Энрике II Кастильском без оговорок. Сопротивление сторонников Педро было подавлено через короткое время. Через несколько дней после убийства король и Дю Геклен въехали в андалузскую столицу, которая без сопротивления открыла перед ними свои ворота. Бретонец хорошо знал Севилью, проведя там много времени тремя годами ранее. Он снова был у ворот королевства Гранада, но крестовый поход больше не стоял на повестке дня. Сначала нужно было завершить подчинение Кастилии. Более того, Мухаммед V быстро пошел на мирные уговоры.

Пришло время вознаграждения. Энрике II, который всем был обязан Бертрану, подтвердил его титул коннетабля Кастилии, сообщает Фруассар:

Так король Энрике стал в мире править над всей Кастилией. Мессир Бертран дю Геклен, мессир Оливье де Манни и другие французы, бретонцы и арагонцы продолжали оставаться у него, и к ним король Энрике относился очень хорошо. Бертран дю Геклен был сделан коннетаблем Кастилии и получил во владение Сориа с 20.000 ливров ежегодного дохода.

Таким образом, бретонец утвердился на посту главы кастильской армии. 4 мая Энрике, выполняя обещания, данные при Монтьеле, добавил значительный подарок, запись о котором сохранилась:

За очень высокие, очень великие и очень значительные заслуги, которые вы оказывали и оказываете изо дня на день, чтобы мы могли наследовать в наших упомянутых королевствах, и чтобы вы, и те, кто произойдет от вашего рода, могли быть более почтенными, более сильными и более могущественными; мы даем вам в качестве наследственного дара, как в настоящее время, так и навсегда, наше герцогство Молина, с замком упомянутого герцогства, и право называть вас герцогом Молина, как вас, так и тех, кто произойдет от вашего рода; и, кроме того, мы отдаем вам замок Сория, и замок Асьенка, и Морон, и Монтайгу, и Дора с правами, зависящими от них, и мы отдаем вам все упомянутые замки с их землями и имуществом, которое им принадлежат, и всю юрисдикцию и сеньориальные права, которые мы имеем там, и все ренты, прибыли и пошлины, которые мы имеем в упомянутых места.

Став герцогом Молина и графом Сории, Дю Геклен также получил деньги: 60.000 дублонов наличными и обещание еще 60.000 из выкупа за короля Майорки, который был взят в плен. Оливье де Манни получил сеньорию Агреда в Старой Кастилии, а другие бретонцы так же получили значительные награды. Получит ли Бертран, наконец, выгоду от своих испанских походов? Нет ничего менее определенного. Молина и Сория, а также все города, подаренные Энрике, были присвоены Педро Церемонным. Сеньоры этих территорий, расположенных на границах Кастилии и Арагона, отказались подчиниться своему новому иностранному господину. И снова, следуя обычаю испанских королей, Бертрану заплатили тем что фактически не принадлежало Кастилии: эти территории еще предстояло завоевать. Бертран послал одного из своих лейтенантов, Жана де Бомона, взять Сорию, но безуспешно. Округ управлялся дюжиной семей, одними из самых влиятельных в регионе, и приносил, по словам Фруассара, более 20.000 золотых ливров в год. Большинство жителей были на стороне Педро Жестокого и теперь предпочитали опеку Арагона. Хорошо укрепленный город Сория не собирался подчиняться бретонцу.

Дарение этого графства Дю Геклену могло иметь и другой мотив: согласно Айяле, постоянной любовницей Бертрана в Кастилии была "дама из Сории", имя которой нам неизвестно, но которая, очевидно, принадлежала к могущественной семье Лос Торрес, одному из правящих кланов Сории. Эта дама была одной из придворных королевы Хуаны Мануэлы де Вильена, супруги Энрике, которая, по словам Кювелье, пользовалась большим влиянием на своего мужа. Вполне возможно, что Сория была отдана Дю Геклену, чтобы свести двух влюбленных вместе. У Бертрана было два сына от "дамы из Сории". Старший из них, Бельтран де Торрес, считается предком нынешних маркизов Фуэнтес, единственных известных потомков Дю Геклена. Младший из бастардов Бертрана неизвестен, но он мог быть предком архиепископа Бургоса, Гарсии де Торреса. Плодя внебрачных детей, Бертран полностью соответствовал дворянским нравам того времени, и мы не знаем всего потомства, которое могло быть у него от связей с представителями низших классов. Хронисты не останавливались на такого рода деталях: Кювелье ни разу не упоминает о "даме из Сории". Он предпочитал, чтобы мы считали, что все мысли Дю Геклена были заняты его Тифен, которая продолжала наблюдать за звездами вблизи Понторсона. Помнил ли Бертран о ее существовании? По крайней мере, можно сказать, что он не спешил вернуться к ней. Доверенный человек короля, которого боялись, которым восхищались, которому льстили, находился далеко, далеко от бретонской мороси и той рутинной работы, которую он выполнял во Франции. Здесь он был важным человеком, и, несомненно, у него не было желания снова пересекать Пиренеи.

Притяжение Испании

Кроме того, он все еще был нужен Энрике. Покорение Кастилии еще не было завершено. В мае Бертран вместе с Энрике вернулся к осаде Толедо. Голодающий город немедленно сдался, и Энрике II поселился в нем. В начале июня прибыла французская делегация, посланная Карлом V. Последний, только что официально возобновивший войну против англичан, желал подтвердить союзный договор с Энрике II, который обещал направить свои корабли против флота Черного принца и Эдуарда III. 8 июня был подписан Толедский договор предусматривающий помощь которую должен был оказать кастильский флот флоту французского короля.

Карлу V также понадобился меч Дю Геклена, чтобы вернуть занятые англичанами территории. Одного из эмиссаров, Жана де Берге, попросили сообщить об этом Бертрану. Ответ последнего был уклончивым. Прямо сейчас он не собирался возвращаться во Францию: ему нужно было укрепить трон Энрике II, отвоевать собственные земли и насладиться своим положением. По словам Кювелье, он отправил к королю гонца со следующим поручением:

Вы должны немедленно отправиться во Францию,

И доброму королю Франции принести мои извинения,

За то, что я не выполнил его приказ.

Вы передадите королю это письмо,

И если вы не сможете поговорить с королем,

Вы пойдете к Бюро де Ла Ривьеру.

И передадите ему мое письмо.

Бюро де Ла Ривьер действительно был главным советником Карла V. Содержание письма неизвестно, но, вероятно, в качестве основного предлога в нем используется тот факт, что король Португалии Фердинанд I вступил в войну с Энрике II. Будучи племянником Педро Жестокого, которого он всегда поддерживал, Фердинанд, или Ферранте, претендовал на Кастилию. "Поэтому мое место, у короля Энрике, — писал Дю Геклен, — ведь если он потеряет Кастилию, вся Испания будет на стороне Черного принца". Это был сильный аргумент, который произвел впечатление на Карла V. Но знал ли тот, что в это же время король Арагона предлагал Бертрану командование экспедицией, которую он планировал для повторного завоевания Сардинии, только что отколовшейся от него? Услуги бретонца определенно оспаривались: три короля претендовали на него. Он был лучшим воином на рынке наемников на данный момент. Выбор между Карлом, Энрике и Педро был за ним. Предложение Педро ему не понравилось, ведь у Бертрана было слишком много претензий к Церемонному, чтобы еще раз поддаваться на его обещания, тем более что король удерживал часть его земель. Виконт Рокаберти, посланный Педро к Дю Геклену, ушел с пустыми руками.

На данный момент интересы Дю Геклена совпадали с интересами Энрике, и именно с ним он направился 15 июня в Галисию, которая всегда была настроена против Трастамарского и хотела перейти на сторону Фердинанда I. По дороге компаньоны захватили город Замора, который благоразумно капитулировал. Затем Дю Геклен прибыл в Сантьяго-де-Компостела. Неизвестно, совершал ли он там поклонение святыням, но можно предположить, что он отправился посмотреть на знаменитые реликвии. Паломничество в Сантьяго было очень популярно в Бретани в то время, и Дю Геклен много раз слышал о нем.

Фердинанд находился неподалеку, в Ла-Корунье. Энрике и Дю Геклен решили перенести войну в Португалию, куда они вторглись в конце июля, переправившись через Минью севернее города Туй. В середине августа они осадили Брагу. Затем была предпринята попытка переговоров через бретонца, живущего в Португалии. Отношения между северо-западом Пиренейского полуострова и Бретанью в то время были тесными. Многие испанцы жили в бретонских портах, а бретонцы в Испании. Дю Геклен не был разочарован тем, что нашел там своих соотечественников, и они были рады оказать услугу прославленному воину. Однако переговоры сорвались, и испано-бретонцы продвинулись до Гимараэша, после чего в сентябре экспедиция была прекращена. Энрике не мог позволить себе углубляться в Португалию, пока контроль над Кастилией был еще очень хрупким. Поднявшись вверх по долине реки Дуеро, он поселился в Торо, где в ноябре созвал представителей королевства — кортесы.

В течение зимы 1369–1370 годов и весны 1370 года Дю Геклен путешествовал по Кастилии, обеспечивая господство Энрике II и участвуя в турнирах. Во время одного из них, в Овьедо, он, как говорят, был побежден местным рыцарем Вальдесом. В качестве награды Вальдес получил разрешение восстановить свой замок, расположенный в нескольких километрах от Овьедо, который Энрике ранее приказал разрушить, потому что когда-то был там заключен. Дю Геклен также воспользовался этими несколькими месяцами отдыха для штурма своего города Сории.

В Париже, однако, стали проявлять нетерпение. Карл V отправлял письмо за письмом своему камергеру, призывая его вернуться как можно скорее, чтобы помочь герцогу Анжуйскому, который сражался с англичанами в Аквитании. Ответ Бертрана был всегда один и тот же: он нужен Энрике II, дела в Кастилии еще не закончены, и он должен был убедиться, что кастильские корабли отправлены во Францию. В действительности, в Кастилии он занимал очень хорошее положение, осуществляя командование в качестве коннетабля, тогда как во Франции он снова стал бы подчиненным, обязанным подчиняться или сотрудничать с крупными вельможами, некоторые из которых не скрывали своего презрения к его незнатному происхождению. Здесь же он был знаменитым иностранцем, который был тем, кем он сам себя сделал — коннетаблем короля. Никого не волновало, что он родом из маленького поместья в Верхней Бретани, что он годами вел жизнь странствующего рыцаря с потрепанным снаряжением. Во Франции он всем был обязан своим покровителям, особенно брату короля, который подняли его с самых низов; здесь же король сам был обязан ему всем, так что выбор был очевиден. У него были почести, титулы, официальная любовница, фрейлина королевы и два маленьких сына. Там же, под серым небом в болотах Мон-Сен-Мишель, у него было несколько жалких сеньорий и бесплодная старая жена, погрязшая в кабалистических гримуарах. Более того, несколько его сподвижников так же пустили корни в Испании: Бег де Вильенс и его сын, Рено де Лимузен, Арно де Сольерс и многие другие взяли себе испанских жен и осели на новом месте. Родной брат Бертрана, Оливье, который сражался в графстве Фуа, тоже скоро приехал, чтобы сделать там карьеру. Испания Энрике II привлекала этих рыцарей с севера.

Согласно Кювелье, Карл V отправил не менее пяти посланников подряд, чтобы попросить Дю Геклена вернуться. Не исключено, что он обещал ему должность коннетабля Франции, чтобы побудить Бертрана снова пересечь Пиренеи. Это показывает, какое значение придавал король его услугам. Жан де Берге, Франсуа де Перильос, Жан де Райе, Ивон де Керанбарс, Арнуль д'Одрегем по очереди приезжали, чтобы попытаться убедить бретонца. По словам Кювелье, ответ, который он дал последнему из них, хорошо выражает его душевное состояние:

Это правда, — сказал Бертран, — клянусь!

Ты — пятый полномочный посланник

Что король послал ко мне, и я раскаиваюсь.

За то, что не послушался Его с самого начала,

Ибо я своим поведением недостоин

Той чести, которую мне оказывает добрый король.

Но моя рубашка, конечно, ближе к телу

Чем его рубашка, это очевидно!

В Испании мне придется еще многое сделать,

Для короля Энрике, которого я преданно люблю,

И чтобы сохранить земли, которую он мне дал.

Другими словами, из двух моих господ Энрике (моя рубашка) ближе к моим личным интересам (землям, которые он мне подарил), чем Карл (его рубашка). Однако Дю Геклен понимал, что не может затягивать свое пребывание в Кастилии, не вызывая подозрений и недовольства короля Франции. В начале лета 1370 года Энрике уже не нуждался в нем. Арагонский король сделал предложение о мире, и Кастилия полностью была покорена. У Бертрана больше не было веских причин оставаться. Более того, такое внимание короля Франции к его персоне льстило его самолюбию: он был незаменим, в его распоряжении была целая армия, все хотели его возвращения, герцоги и принцы с нетерпением ждали этого, и наконец старый коннетабль Франции Робер де Фьенн, известный как Моро де Фьенн, которому было уже за шестьдесят, заговорил об отставке и предложил Бертрану стать его преемником.

26 июня 1370 года бретонец все еще находился в Толедо. Менее чем через месяц, пройдя через Сорию, он прибыл во Францию. Испанское приключение закончилось, не без сожалений, несомненно. Он покинул полуостров через долину Аран, остановившись в Фуа, где граф Гастон Феб принял его с большим почетом. Дю Геклен был известной фигурой, к которой теперь проявляли уважение знатные сеньоры. Однако у графа Фуа были претензии к бретонской семье: Оливье Дю Геклен, брат героя, такой же драчун, как и его старший брат, находился на службе у графа Арманьяка, который вел против Гастона войну, и наносил ущерб его владениям. По мнению Гастона Феба Бертран мог бы вмешаться. "Мой брат, хороший наемник, — ответил он, — и сражается за того, кто ему платит". Впрочем он пообещал, несмотря ни на что, попытаться убедить брата сменить сторону. Заключив союз с графом Фуа, Дю Геклен снова отправился в путь. Около 20 июля он прибыл в Муассак, где встретил герцога Анжуйского, который сообщил ему о его новой задаче: старая добрая война против англичан возобновилась и вступила в новую фазу.

Глава XIV.

Коннетабль Франции (1370)

Дю Геклен вернулся в воюющую страну. Договор в Бретиньи 1360 года, подтвержденный в Кале, просуществовал недолго. Эдуард III и Карл V бездействовали несколько лет, это правда, но они никогда официально не обменивались отречениями, предусмотренными в договором: Эдуард III должен был отказаться от короны Франции, а в обмен на это Карл V должен был отказаться от сюзеренитета над Аквитанией. Спустя восемь лет после заключения договора ничего не было сделано, что оставляло возможности для любых маневров.

Возобновление войны против Англии

Черный принц обосновался в Аквитании, которая в 1362 году была преобразована для него в квазинезависимое герцогство. В Бордо он организовал бюрократическую администрацию в английском стиле, более эффективную, чем у короля Франции. Он лично принимал оммаж аквитанских сеньоров, которые едва терпели авторитарное присутствие сюзерена, который теперь был к ним очень близок и бдителен. Авторитарный и проникнутый герцогскими прерогативами, Эдуард вряд ли был расположен понять партикуляристские тенденции своих вассалов. У него был еще один недостаток — расточительность. Не скупясь на чужие деньги, он щедро тратил их на содержание роскошного двора в Бордо; в 1367 году испанская экспедиция обошлась в целое состояние. Поэтому вся тяжесть расходов падала на гасконцев.

В январе 1368 года штаты Аквитании, то есть представители главных городов и вассалов, по просьбе принца приняли решение о введении нового налога — фуажа в размере десяти солей на очаг в течение пяти лет. Многие сеньоры не присутствовали на собрании и отказались подчиниться новому налогу, за который они не голосовали. Среди них были Жан д'Арманьяк и его племянник Арно Аманье д'Альбре, которые решили обратиться, как это предусмотрено феодальным правом, к своему верховному сюзерену. Но кто был их сюзереном — Эдуард III или Карл V? На самом деле, это был первый, но по традиции — второй, поскольку он официально не отказался от своего сюзеренитета над Аквитанией.

В мае 1368 года Арманьяк и Альбре были в Париже на свадьбе последнего и обсуждали этот вопрос с королем. Карл V оказался в затруднительном положении. Он знал, что принятие обращения гасконцев означало бы объявление войны Эдуарду III. Однако Карл V был осторожен, за что получил прозвище "Мудрый". 30 июня он созвал заседание всего своего Совета в отеле Сен-Поль: тридцать шесть человек, бароны, юристы и епископы. Мнение было единодушным: обращение должно быть принято, и если король Англии отреагирует воинственно, он будет нести ответственность за нарушение договора. Процедура иллюстрирует методы Карла V. Король был более нерешительным, чем можно было подумать; как все мыслящие люди, он взвешивал, сравнивал и, в конце концов, укрылся за решением своего Совета, на который можно было возложить ответственность за возможную неудачу. Этот процедура повторялась при каждом важным решением его правления. Карл V снова обратился к канонистам и юристам из Монпелье и Тулузы. Все дали одинаковый ответ. 28 декабря 1368 года Совет в расширенном составе подтвердил право короля.

Поэтому в Бордо были посланы два королевских чиновника, чтобы вызвать Черного принца в Париж, к королевскому суду, для ответа на обвинения его вассалов. Двое несчастных, доктор права и рыцарь, предстали перед Эдуардом, который лежал в постели и был болен дизентерией подхваченной в Испании, продолжавшей подтачивать его здоровье. Взбешенный, принц встал и пригрозил пойти войной на Париж во главе своей армии. Два посланника короля были арестованы и казнены при невыясненных обстоятельствах. С этого момента разрыв стал неизбежен. Это было сделано надлежащим образом: поскольку Черный принц не явился в установленный срок, неисполнение было отмечено, а поскольку уже начались стычки, как в Гиени, так и в Понье, 30 ноября Генеральные штаты, собравшиеся в Париже, объявили вассала преступником и провозгласили конфискацию герцогства Аквитанского. Оставалось только завоевать его.

Карл V ничего не оставлял на волю случая. Никогда еще средневековая война не была так тщательно подготовлена. Жизненные силы войны — это деньги. Год военных действий обходился королевской казне от шестисот до восьмисот тысяч ливров. Поэтому налогоплательщики должны были платить снова. На этот раз, чтобы обеспечить стабильность поступлений, Генеральные штаты проголосовали за введение постоянного налога в ойлоязычных странах на неограниченный срок. В странах "языка ок" сохранился принцип ежегодного обновления. Городские укрепления были восстановлены, стены отремонтированы и осмотрены королевскими инспекторами. Во многих случаях городские стены потеряли свое значение из-за расширения пригородов, что облегчало врагам использовать практику подкопов: у городских властей был выбор между уничтожением пригородов и включением их в новый обвод стен. Париж первым подал пример: под руководством губернатора Гуго Обрио новое кольцо укреплений на правом берегу удвоило площадь столицы, а в 1370 году началось строительство большой бастиды Сент-Антуан — Бастилии.

Владельцам укрепленных замков также предлагалось привести свои крепости в обороноспособное состояние: заделать щели и трещины, очистить стены от прилегающих зданий, запасти продовольствие и боеприпасы, обзавестись артиллерией. Постановлением от 19 июля 1367 года, которое Жан Фавье сравнил с настоящей "национализацией" замков, король установил контроль над этими строениями.

Армия также нуждалась в хорошей реорганизации. Извлекая уроки из предыдущих поражений, король пытался развить практику стрельбы из лука и арбалета по всей стране. Указом от 3 апреля 1369 года было запрещено заниматься всеми азартными и физическими играми, кроме соревнований по стрельбе. Организуя соревнования с вручением призов, власти надеялись облегчить набор стрелков в армию. Но такая мера могла принести плоды только в долгосрочной перспективе. На данный момент под командованием магистра арбалетчиков Юэ де Шатильона находились в основном генуэзцы. В целом, доля наемников имела тенденцию к увеличению: генуэзцы во главе с Гримальди, Спинолой и Дориа, каталонцы, кастильцы, пьемонтцы, тосканцы, немцы, шотландцы и валлийцы. Среди последних — Оуэн Лаугох (Краснорукий), внучатый племянник последнего валлийского короля Гвинеда Лливелина. Ненавидя англичан, он служил поочередно Филиппу VI, Иоанну Доброму, Карлу V и совершил несколько подвигов, например, захватил остров Гернси в 1372 году.

Карл V отказался от традиционной феодальной армии, которая была слишком нестабильной и недисциплинированной. Если главные вассалы все еще присутствовали в армии, то в качестве служащих; арьербан созывался лишь в исключительных случаях, как в Нормандии в 1369 году, для противостояния непосредственной опасности. Мелкое дворянство обеспечивало постоянное ядро армии в две с половиной тысячи человек, или почти десять тысяч человек с учетом их боевых слуг, которые регулярно проверялись на "смотрах", где королевские офицеры проверяли снаряжение и численность перед распределением жалования. В случае необходимости численность вооруженных людей из мелкого дворянства могла увеличиваться до пяти-шести тысяч. Кроме того, росло число недворян, кутильеров, пикинеров, сержантов и боевых слуг, некоторые из которых выбивались в ряды оруженосцев. В этой армии, которая находилась в процессе профессионализации, все больше принимались во внимание индивидуальные заслуги.

Однако для командных должностей пример Дю Геклена, мелкого дворянина, получившего высший титул, оставался исключительным. Военачальниками оставались вельможи знатного происхождения, особенно братья и шурины короля. Если герцог Анжуйский обладал качествами, необходимыми для принятия решений, то герцог Беррийский был плохим военачальником, более одаренным в интригах, чем в командовании войсками. Людовик де Бурбон, тридцати трех лет в 1370 году, герцог и пэр Франции, основатель рыцарского ордена Золотого щита, был одним из лучших лейтенантов короля. Карл V доверил ему командование в Бретани и центральной Франции. Филипп Бургундский, еще один брат короля, сражался с рутьерами на востоке страны, но он был больше политиком, чем солдатом. Эти принцы, если они номинально командовали армиями, часто нуждались в профессионале рядом с собой, чтобы руководить технической стороной компаний.

Одной из сильных сторон этой армии была регулярность выплаты жалования, что ограничивало дезертирство, отказ от службы и предательство. Все чаще использовалась система авансов в счет жалованья, или "кредита" солдатам. Мы видели, как Дю Геклен, с самого начала своей карьеры на службе у короля, постоянно настаивал на том, чтобы его войскам регулярно платили. Он снова напомнил об этом в 1370 году, когда его назначили коннетаблем.

Количество пушек в армии имело тенденцию к увеличению. Однако классические метательные машины по-прежнему ожидало блестящее будущее. Дю Геклен, по-видимому, мало использовал пороховое оружие. Перьеры, требюшеты и мангонели все еще были более эффективны. Карл V также был озабочен состоянием своего флота, который в начале его правления сократился до не более чем дюжины кораблей. Несколько судов было заложено на верфи Clos des Galées в Руане, но наем иностранных кораблей оставался необходимым: несколько галер монегасков адмирала Гримальди, несколько кораблей генуэзцев, и, прежде всего, кастильский флот адмирала Амброджо Бокканегра, который одержал блестящую победу перед Ла-Рошелью в 1372 году.

Наконец, подготовка была и дипломатической: на севере брак Филиппа Бургундского и Маргариты Фландрской, отпразднованный в Генте в 1369 году, позволил изолировать Кале и закрыть Брюгге для английской торговли. На юге укрепление кастильского союза в том же году позволило контролировать Гасконь. Наконец, сам Папа Римский, Урбан V, симпатизировал делу французов. Карл V ничего не оставлял на волю случая.

Со своей стороны, Эдуард III, реагируя на возобновление сюзеренитета Валуа над Аквитанией, подтвердил свой титул короля Франции 3 июня 1369 года. Договор в Бретиньи был стерт с лица земли; война могла начаться снова в любой момент.

Возвращение орла

На самом деле, военные действия уже начались. В конце апреля, агенты Карла V действовавшие исподтишка, подбили графство Понтье на восстание против англичан. Аббевиль открыл свои ворота для французских войск. Таким образом, город Кале оказался под прямой угрозой. Эдуард III мобилизовал всех своих сыновей: старший, Эдуард, очевидно, находился в Аквитании и должен был ожидать французского наступления там. Король послал в Бордо подкрепление во главе со своим третьим сыном, графом Кембридж, будущим герцогом Йорком. В начале августа второй сын короля, Джон Гонт, герцог Ланкастер, был отправлен в Кале, откуда он предпринял классический грабительский рейд на юг в район Па-де-Ко. Карл V поручил своему брату Филиппу Бургундскому присматривать за ним с настоятельным указанием не рисковать и не вступать в сражение.

Это был важный поворотный момент в Столетней войне. Англичане оставались верны себе, устраивая рейды по диагонали из Кале в Бордо или наоборот, опустошая, грабя и собирая добычу по пути, и время от времени нанося тяжелое поражение французской армии. В действительности Карл V отказался от противодействия этим набегам, решив позволить им самим измотать себя. Вместо катастрофических трюков своего отца и деда он предпочел войну на истощение. Ресурсы королевства велики: враг будет изнурять себя сам, пытаясь захватить их. Организация рейдов стоила очень дорого, и лондонский парламент все чаще отказывается платить за это. Если в результате каждого рейда не будет ни добычи, ни выкупов, ни захваченных территорий, королевство Плантагенетов потеряет свои силы и деньги. Если врагу будут попадаться на пути только хорошо укрепленные и обороняемые города, он, как правило, не сможет их взять, поскольку не обременяет себя в походе осадной техникой и не имеет времени на длительную осаду. Если по пути ему не встретится армия, не будет ни сражений, ни выкупов за пленных; проблуждав несколько недель, придется уйти с пустыми руками. Карл V будет применять эту стратегию все более целенаправленно. Но  поплатятся за это в основном крестьяне: английская кавалерия, удрученная отсутствием добычи, будет мстить беззащитным селянам. Карл V тоже знал об этом, но такова была цена победы.

Эта стратегия будет сильно оспариваться французскими дворянами, разочарованными отсутствием сражений, почестей и выкупов. Метод был действительно не рыцарским, но эффективным. Первым это попробовал на себе герцог Ланкастер в 1369 году: его кавалькада не прошла дальше Па-де-Ко, и ему пришлось отступить в Кале после нескольких бесплодных недель. На юго-западе, однако, проблема была иной, поскольку речь шла о повторном завоевании территории. Война здесь будет состоять из осад городов и замков. Терпеливо, одни за другим откусывались по кусочку провинции, удерживаемые англичанами.

Южная компания началась в 1369 году, используя стратегию клещей. К Бордо двинулись две армии: с севера — герцога Беррийского, который начал свой поход из Пуату; с юге — герцог Анжуйский, который прибыл в Руэрг, спустившись по Авейрону и Лоту. Герцог Беррийский продвигался медленно: он взял Ла-Рош-Позе и Шалюссе в Лимузене. Герцог Анжуйский действовал более эффективно, сочетая нападения и пропаганду, так что большинство городов сдались без боя, хотя и были хорошо укреплены: Родез, Нажак, Кагор, Лузеш, а также Перигё пали один за другим, а в Арманьяке Лектур, Флеранс, Кондом и Эозе постигла та же участь.

Наступление продолжилось и в 1370 году, но сопротивление англичан стало более организованным; чем ближе к Бордо, тем активнее защищались города, эта винодельческая страна была экономически связана с Англией, а так же существовал страх перед репрессиями со стороны Черного принца в случае слишком поспешной капитуляции. Именно поэтому Карл V и герцог Анжуйский хотели заручиться помощью Дю Геклена, мастера осадной войны. Базируясь в Тулузе, герцог Анжуйский двинулся вниз по Гаронне: в мае и июне пал Муассак, затем Ажен.

20 июля к нему присоединился Бертран, вернувшийся из Испании. Брат короля немедленно передал ему командование. Наступление продолжалось: Эгийон, в месте слияния Лота и Гаронны, был взят без боя. Затем армия покинула долину Гаронны и направилась прямо на север, возможно, с целью соединиться с герцогом Беррийским. Долина реки Дордони была зачищена от англичан, ее замки и крепости перешли на французскую сторону: Сарлат, Домме, Бейнак и Кастельно, два вражеских замка, которые находились друг против друга по обе стороны реки со времен Ричарда Львиное Сердце. Ниже по течению, замок Лалинде также собирался сдаться, когда подкрепление из Бержерака, возглавляемое капталем де Бюшем — который казнил капитана этого местечка за измену — в последний момент помешало французам войти в него. Дю Геклен не стал настаивать. Его маршрут показывает, что он явно пытался закрепить фронт французского наступления вдоль линии север-юг, а не продвигаться на запад. Это было планомерное завоевание, медленно, но верно продвигающееся вдоль всей линии, обеспечивающее тыл и не оставляющее англичанам пространства на востоке. В завоевании Аквитании действительно существовала общая стратегия.

Не обращая внимания на Бержерак, Дю Геклен снова двинулся на север. В Перигё он реорганизовал оборону города. Кювелье относит к этому моменту эпизод, который остается неясным из-за отсутствия топографических сведений — захват аббатства недалеко от Перигё, которое удерживали англичане, но вполне вероятно, что это было аббатство Шанселад, расположенное к западу от Перигё, потому что это аббатство, как говорит Кювелье, можно было увидеть с городских стен. В компании Талейрана де Перигор, брата графа Перигорского, Дю Геклен предпринял штурм. Аббатство в течение года было занято англичанами, капитан которых отказался сдаться. Дю Геклен, как ему и подобало, объявил, что пощады не будет, и начал штурм, который проходил под непрерывный барабанный бой, следуя хорошо отработанной тактике: постоянный огонь арбалетчиков, заставлял защитников прятаться и оставляя штурмующим свободным путь для засыпки рва фашинами. Лестницы — каковых было около сотни, говорит Кювелье — затем были приставлены к стенам, и штурмующие взобрались по ним, защищаясь щитами от камней, раскаленных железных прутьев, негашеной извести и деревянных балок, которые бросали на них осажденные. Дю Геклен был одним из первых, кто взошел на стены, за ним, как тени, следовали Оливье де Манни, Жан и Ален де Бомон.

Он орудовал своим любимым оружием — топором, которым одним ударом раздробил челюсть английского капитана. Гарнизон был уничтожен. День закончился опорожнением винных бочек аббатства, которые тут же были возвращены их мирным владельцам.

Места, которые посетил Дю Геклен в Аквитании и Лангедоке.

Затем Дю Геклен прошел по долине реки Иль до Монпона, который он захватил, а затем снова направился на север, взяв Брантом и Сент-Ирье. Оставив армию герцога Анжуйского далеко на юге, он двинулся навстречу армии герцога Беррийского, которая только что осадила Лимож. Подстрекаемые эмиссарами короля Франции, которые привлекли на свою сторону епископа города Жана де Кроса, горожане решили сдаться. Герцог Беррийский прибыл 24 августа. Гордый своим достижением, брат короля решил, что он сделал достаточно в этом году, и уехал в тот же вечер, оставив только сто человек для защиты города. Это была роковая оплошность: через две недели три брата Плантагенета — принц Уэльский, герцог Ланкастер и граф Кембридж — были в Лиможе. Все они были разгневаны последовательными потерями аквитанских городов, которые без сопротивления сдавались вероломным французам. Черный принц также должен был отомстить за смерть своего главного советника Джона Чандоса, который был убит 31 декабря попав в засаду у брода Люссак в Пуату. Старый воин стал жертвой своего слишком длинного плаща: во время боя он зацепился им за повозку, споткнулся и, будучи одноглазым, пропустил удар, нанесенный ему оруженосцем Жаком де Сен-Мартеном. Гибель Джона Чандоса вызвала всеобщее сожаление даже у французов; он был одним из лучших воинов века, а также мудрым, рыцарственным и великодушным человеком. Печаль его товарищей была безмерной. Фруассар описывает это так:

Те, кто стояли вокруг самым нежным образом оплакивали его, и он это слышал и отвечал стонами, но не мог произнести ни слова. Они ломали себе руки и рвали на себе волосы, издавали крики и стенания, особенно те, кто относились к его дому.

Когда принц [Черный принц], принцесса и другие английские рыцари в Гиени узнали об этом событии, то они были совершенно расстроены и говорили, что теперь они потеряют все по обеим сторонам моря. О сэре Джоне Чандосе искренне скорбели его друзья обоих полов, и эту потерю также оплакивали и некоторые французские сеньоры. Так проходит жизнь. Англичане любили его за все его исключительные достоинства, которыми он обладал. Французы ненавидели его потому, что боялись. Но не то я слышал, когда его оплакивали самые прославленные рыцари Франции. Они говорили, что это великое горе, что он был убит. Ведь если бы его смогли бы взять в плен, то, так как он был мудр и полон различных планов, то нашел бы какие-нибудь средства, дабы установить мир между Францией и Англией, и что он был так любим королем Англии и его двором, что они, скорее ему, чем кому-либо другому, поверили бы, если бы он стал говорить. Так, и французы, и англичане очень много потеряли с его смертью, и я не слышал другого мнения. Но англичане потеряли больше, так как, благодаря его доблести и мудрости, они могли бы полностью отвоевать Гиень.

Потеря была действительно невосполнимой для все более больного Черного принца, который беспомощно наблюдал, как его княжество постепенно тает. За все это пришлось расплачиваться жителям Лиможа. Город был взят за несколько дней, после яростного штурма 19 сентября, и подвергся одной из самых страшных экзекуций того времени: население было истреблено, дома стерты с лица земли, укрепления снесены; только епископ сумел спасти свою жизнь, он был заключен в тюрьму, а затем сослан в Авиньон.

Где в это время находится Дю Геклен? По словам Фруассара, он находится поблизости и преследовал войска Черного принца, поскольку недостаточные силы не позволили ему противостоять захвату города. Кювелье об этом молчит. На самом деле, похоже, что еще до конца августа Бертран уехал в Париж, где его хотел видеть король.

Новый коннетабль (2 октября 1370 года)

Уже некоторое время Карл V и его окружение подумывали о смене коннетабля. Действующий коннетабль Моро де Фьенн, был преданным и компетентным человеком, но в свои шестьдесят четыре года он сам осознавал ограничения, налагаемые возрастом. Возобновление войны с англичанами требовало коннетабля, который был бы и опытным, и в хорошей физической форме. В то время эта должность был не просто почетным титулом. Первоначально коннетабль был младшим офицером при сенешале, comes stabuli, или графом конюшен, основной функцией которого был присмотр за королевскими лошадьми. Этот специалист по кавалерии постепенно стал главным военным советником и лейтенантом короля, верховным военачальником королевской армии. Его знак отличия — меч — являлся мечом короля, который использовался при коронации. Таким образом, коннетабль был правой рукой короля, генералиссимусом его вооруженных сил.

Ранее этот пост доверялся людям с хорошей родословной из прославленных домов Франции. Например, коннетаблями были два представителя рода Бриеннов, прямых вассалов графа Шампанского, последний из которых, Готье де Бриенн, был убит при Пуатье. Карл де ла Серда Испанский происходил из рода королей Кастилии. Эти люди могли быть беспокойными и амбициозными и беспокоить самого короля. Должность коннетабля была сопряжена с опасностью: три последних действующих коннетабля были убиты или погибли в бою. Назначение Моро де Фьенна в 1356 году ознаменовало начало изменений в положении коннетабля: вместо людей очень высокого происхождения король выбирал хороших, достойных и преданных воинов, людей, которые уже предоставили доказательства своей преданности. Так, Моро де Фьенн, хотя и выросший в Англии, где он унаследовал земли в Сомерсете, отказался принести оммаж Эдуарду III за свою сеньорию Фьенн, расположенную недалеко от Булонь-сюр-Мер. Он хорошо справлялся со своей ролью, взяв Осер в 1360 году и снова доблестно ведя осаду в 1369 году. Возраст заставил его подать в отставку, хотя рыцари в возрасте шестидесяти лет были обычным явлением в этот период, вопреки широко распространенному мнению, что средневековые рыцари все были молодыми мужчинами и редко достигали сорока лет. Моро де Фьенн не достиг предельного возраста, но каждый стареет по-своему, и уже в 1369 году он подумывал об отставке.

Поэтому для Карла V встал вопрос о его преемнике. Ситуация диктовала, что он должен быть хорошим воином; он также должен был быть абсолютно преданным, вне подозрений. Наконец, было желательно, чтобы он не принадлежал к слишком известной семье, чтобы не вызывать соперничества сред знати. Бертран Дю Геклен идеально подходил по всем этим условиям. Более того, он был бретонцем, что помогло восстановить баланс географического состава королевской свиты, состоявшей, как показали исследования Р. Казеллеса, из людей с востока королевства, и, прежде всего, получить важный инструмент в герцогстве Бретань, чтобы уравновесить огромное английское влияние на герцога Иоанна IV. Выбор Дю Геклена в качестве коннетабля был в этом смысле решающим для будущего страны: король окончательно и исключительно прибег к услугам бретонского воина, который был еще полностью зависим от герцога Бретани. Инвеститура коннетабля включала клятву верности, скрепленную поцелуем в губы между королем и его главным офицером. С тех пор, еще будучи вассалом Иоанна IV, и будучи бретонцем, Дю Геклен стал человеком короля и в 1370 году ни один бретонец не подумал упрекнуть его в этом. Поэтому следует принять логические последствия этого назначения: в случае конфликта между королем и герцогом, Дю Геклен должен подчиняться королю. После него коннетаблями становились другие бретонцы: Клиссон, затем Ришмон, который даже стал герцогом Бретани.

Выбор Дю Геклена был единодушно одобрен королевским окружением. Он был, несомненно, самым эффективным воином во Франции; он много раз доказывал свою преданность; у него не было личных амбиций; его скромное происхождение означало, что он всем был обязан королю. Его назначение, похоже, впервые стало выбором Большого совета короля. Об этом свидетельствует отрывок из Фруассара:

Потому, на совете ноблей и прелатов, а также, при общем согласии всего королевства, было сочтено благоразумным избрать вождя или главнокомандующего, называемого коннетаблем (так как мессир Моро де Финне желал оставить эту должность), который был бы доблестным и предприимчивым человеком, и к которому все рыцари и оруженосцы относились бы с должным уважением. После того, как все эти предметы были рассмотрены, они единодушно избрали мессира Бертрана дю Геклена (при условии, что он примет эту должность), как самого доблестного, лучше всех все знающего, самого искусного и счастливого в ведении дел французской короны из всех тех, кто носил оружие, защищая ее.

По словам Кювелье, именно Дю Геклен попросил короля посоветоваться с "герцогами, графами, рыцарями и горожанами Парижа", чтобы быть уверенным в поддержке их всех. Требование кажется преувеличенным, а консультация с Советом, вероятно, была инициативой самого короля. Оба хрониста сообщают о колебаниях бретонца. Недоверие, крестьянское благоразумие, простой здравый смысл и откровенность являлись чертами его характера и в достаточной степени объясняют сцену, описанную Фруассаром. В ней Дю Геклена требует о гарантий, он проявляет нежелание занимать эту должность. Кажется, что он беспокоится из-за той чести, которая польстила бы самому знатному дворянину.

Когда Бертран прибыл в Париж, приветствуемый толпой, его поселили в гостинице на улице Ла Верьер, а затем в роскошных апартаментах в отеле Сен-Поль, где часто останавливался сам король. Именно там 2 октября он был принят Карлом V в присутствии главных советников и придворных. На встречу со знаменитым бретонцем поспешили все, во главе с великим камергером и великим конюшим короля, Бюро де Ла Ривьером. И собравшиеся увидели, как в зал входит маленький, уродливый, чернявый человек, с круглой головой, курносым носом, зелеными глазами, короткими, седеющими волосами; с удивительно короткой и толстой шеей, так что казалось, что голова посажена прямо на туловище; широкими плечами, коренастым телом, слишком длинными руками доходящими почти до колен. И это человек был ужасом англичан и грозой испанцев.

Действительно, его физиономия была неприятной, и Дю Геклен не делает ничего, чтобы сделать ее более привлекательной. Ничуть не смутившись, он смотрел прямо перед собой, оглядывая этих придворных, этих юристов, этих финансистов, этих секретарей, этих министров. Между миром королевского двора и необразованным воином не было ни какой близости, а только взаимное презрение. Для них он был инструментом, мечем, грубой силой, которую используют в случае необходимости, а затем отбрасывают; для него они были паразитами, раздатчиками советов, неспособными держать меч, болтунами, "надменными чучелами", как он их называл. Вскоре тот же Бюро де Ла Ривьер, который теперь приветствовал Бертрана, попытался дискредитировать его в глазах короля. Он "внес раздор между королем и добрым коннетаблем, дав понять королю, что мессир Бертран Дю Геклен был сторонником герцога Бретани", — говорит Chronique du bon duc Loys de Bourbon (Хроника доброго герцога Людовика де Бурбона) за 1374 год. Жан Ле Мерсье, еще один из "мармузетов" ("маленьких людей", выдвиженцев) Карла V, также пытался оклеветать Дю Геклена. Но у него также были горячие и влиятельные защитники, в частности братья короля, особенно герцог Анжуйский, по словам Фруассара, он был самым решительным сторонником его назначения коннетаблем. "В продвижении этого дела был очень активен герцог Анжуйский", — пишет он.

Между этими двумя рядами лиц с несколько презрительной улыбкой или просто слегка изумленный, Дю Геклен подошел к королю и преклонил перед ним колено. Карл выразил свое удовлетворение тем, что он наконец-то вернулся, отметив, что он мог бы и поторопиться. Затем, разрешив ему подняться с колен, он объявил о своем назначении. Дю Геклен, который, очевидно, знал об этом, высказал два формальных возражения, о которых сообщает Фруассар:

Дорогие сеньоры и благородный король, я не могу, я не желаю, я никоим образом не могу поступать против того, что может быть для вас весьма желательным. Но, по правде сказать, я бедный человек, и низкого происхождения для должности коннетабля, которая столь велика и благородна, что тех, кто пожелает исполнять ее по праву и с честью, и кому подобает командовать и смотреть за всем строгим взглядом, стоит скорее поискать среди великих людей, а не среди бедных. Сейчас, сир, здесь находятся мои сеньоры, ваши братья, ваши племянники и ваши кузены, которые неоднократно командовали вашими армиями в различных походах, и как я буду отдавать им приказы? Определенно, дорогой монсеньор, зависть и ревность столь велики повсюду, что я должен буду защищаться от них. Потому я прошу вас не настаивать на том, чтобы я принял эту должность, но отдали бы ее кому-нибудь другому, кто будет готов ее принять, и который лучше меня знает, как ее исполнять.

Из этого текста следует, что Дю Геклен проявлял осторожность. Осознавая свое скромное происхождение, он опасался, что ему будут мешать в его действиях представители знати и что он не будет пользоваться достаточной свободой действия. Проблема была реальной, и монолог показывает как откровенность Бертрана, так и его заботу о независимости.

Кювелье добавляет, что он попросил бы еще одну гарантию, прежде чем согласиться. Король, явно находясь в хорошем настроении, заранее дает добро на это в таких выражениях:

Бертран, я согласен,

Но не проси у меня моей красивой короны,

И не моей благородной и нежной жены.

Нет, — сказал Бертран, — клянусь Богом,

У меня достаточно жен, их в два раза больше.

Это показательные слова обоих персонажей, даже если они вымышлены. У Карла V была страсть к коронам, которых у него была целая коллекция: кажется, двадцать семь штук, и здесь речь идет о самом предмете, а не о функции, которую он выполнял. Что касается Дю Геклена, то его чувства к Тифен еще раз оценены по достоинству. Так о какой гарантии он просил?

Что если вам что-то сообщат обо мне,

Ведь предателям свойственно обманывать,

Вы не поверите ничему из того, что будет сказано

И не держи на меня зла

Когда тот, кто станет обличать меня

Расскажет вам ложь обо мне.

Боязнь клеветы придворных кругов, несомненна. Со стороны Кювелье эти слова, прежде всего, являются намеком на события 1378–1379 годов, когда распространились слухи о сомнительной верности коннетабля. Поскольку Кювелье не будет рассказывать об этом постыдном эпизоде, он заранее отвергает слухи о клевете.

Король согласился, и Бертран был назначен коннетаблем Франции:

Он получил все гарантии,

И поцеловал уста мудрого короля.

Таким был Бертран коннетабль, о котором я говорю,

Рыцари подошли к нему, поздравили его,

И Бертран принимает их поздравления с благодарностью.

Среди присутствующих был старый противник Дю Геклена. Он служил в английской армии при Оре и Нахере, а недавно сменил сторону: это был Оливье де Клиссон, другой бретонец, который десять лет спустя станет преемником Дю Геклена. Этот беспокойный человек, жестокий, амбициозный и жадный до богатства, был также отличным воином. Воспитанный в Англии, двоюродный брат Эдуарда III и герцога Бретани Иоанна IV, он до этого момента ассоциировался с Черным принцем. Но в октябре 1362 года Карл V во время своей кампании по привлечению всех полезных мечей смог убедить его сменить сторону, пообещав земли и деньги, доказав ему, что те, кто на другой стороне, не вознаграждают его должным образом. Клиссон, который уже потерял глаз при Оре сражаясь за англичан, враждовал с герцогом Бретани из-за владения некоторыми землями. Говорили, что он также был любовником герцогини. Короче говоря, он воспользовался возможностью и подписал союзный договор с королем, поклявшись в верности ему до самой смерти.

Так он оказался соратником своего прославленного старшего соотечественника Дю Геклена, до тех пор бывшего его врагом, и теперь был обязан ему повиноваться. Помимо географического происхождения, у этих двух мужчин была одна общая черта — они умели сражаться. Кроме этого, они были полной противоположностью друг друга: Клиссон был знатным сеньором, не лишенным культуры, у него были личные амбиции, он накапливал богатство и имеет довольно гибкое представление о верности. Между ним и Дю Гекленом не было особого уважения, максимум — некое воинское братство. В тридцать четыре года, он был все еще молодым человеком по сравнению с Дю Гекленом, молодым человеком с хищными повадками.

Обреченные сражаться бок о бок, два бретонца через несколько месяцев заключили договор о союзе и братстве по оружию, текст которого, сохранившийся до наших дней, является хорошей иллюстрацией этих договоров между людьми, которые были наложены на шаткие вассальные связи конца феодализма. Переплетение сеньориальных связей, которое приводило к парадоксальным и противоречивым ситуациям в отношениях сеньор-вассал, в значительной степени способствовало ослаблению вассальных обязательств. Когда каждый является вассалом и господином каждого, каждый был волен выбирать сторону в зависимости от обстоятельств и интересов. Например, Дю Геклен, который должен был стать сеньором Тентеньяка в результате своего второго брака, был вассалом своей сестры Жюльены, настоятельницы аббатства Сен-Жорж-де-Ренн, от которого зависел Тентеньяк, но он также был вассалом герцога Иоанна IV за Брун и Ла Рош-Дерьен, а тот в свою очередь был вассалом Эдуарда III за Ричмонд и Карла V за Бретань. За свои земли в Испании и Нормандии Бертран был вассалом Энрике II Кастильского или Педро IV Арагонского, а также герцога Нормандии. В XIV веке феодальная "пирамида" представляла собой запутанный лабиринт, отсюда вытекала необходимость обеспечивать лояльность с помощью других связей, не связанных с владением землями, в виде таких договоров о союзе или братств по оружию, которые сопровождались обменом кровью: несколько капель, смешивались в кубке с вином, из которого каждый выпивал половину.

По всей видимости, именно так обстояло дело между Клиссоном и Дю Гекленом, поскольку формула, использованная в договоре, гласит, что соблюдение пунктов клятвенно подтверждено "на святых Евангелиях Божьих, телесно нами осязанных, и временем и клятвами наших тел, связанных друг с другом". Эти два человека, "чтобы вечно питать добрый мир и любовь" между собой, поклялись поддерживать друг друга против всех других, за исключением короля Франции и виконта Рогана, делить пополам все свои военные трофеи, предупреждать друг друга обо всех клеветах или дурных делах, о которых они будут знать друг о друге, и защищать друг друга как братья. Одна из статей договора ясно показывает, что этот тип союза накладывался на феодальные отношения и имел над ними приоритет: если сюзерен одного из них под любым предлогом будет пытаться конфисковать его фьеф, другой обязан поддержать его, в том числе и силой оружия. Братство по оружию становилось выше вассалитета.

Этот договор Клиссона и Дю Геклена, датированный 23 октября 1370 года в Понторсоне, вероятно, был заключен в начале месяца в Париже, когда эти два человека встретились по случаю инвеституры Дю Геклена в качестве коннетабля. Как бы ни относились придворные к Бертрану, все соглашались, что эта должность подходит ему идеально. Некоторые из присутствующих были даже полны энтузиазма, как, например, анонимный клерк, отметивший на полях регистра Счетной палаты: "Да здравствует коннетабль Франции Бертран Дю Геклен, самый доблестный и прославленный рыцарь из всех. Пусть он покоится в мире Господнем благодаря своим похвальным заслугам". Кристина Пизанская сообщает, что "добрый бретонец, рыцарственный и храбрый сир Бертран дю Клекен был избран коннетаблем Франции во второй день среды октября 1370 года", и отмечает, что это событие восстановило мужество и энтузиазм многих рыцарей: "Великая радость была у доблестных рыцарей, и за оружие вновь взялись многие из тех, кто по вине плохих вождей его бросил".

Требования войны

Назначение Дю Геклена придало новый импульс войне и произвело ошеломительный эффект. Королевство очень нуждалось в этом. В тот самый момент, когда Бертран получил свои новые обязанности, английские войска подошли к стенам Парижа, чтобы посмеяться над королем Франции. Во главе их стоял старый знакомый коннетабля — сэр Роберт Ноллис. В свои пятьдесят семь лет он был все таким же активным, жестоким и жадным. Он возглавлял армию, посланную Эдуардом III: высадившись в июле в Кале с пятнадцатью сотнями латников и таким же количеством лучников, он оставил за собой след разрушений и запустения. Но добыча была мизерной, потому что он столкнулся с новой французской тактикой: закрытые города, из которых не предпринималось никаких попыток выйти для сражения. Англичане были вынуждены вытаптывать посевы накануне сбора урожая и сжигать крестьянские домики покрытые соломой. Они прошли Аррас, Ройе, Нуайон, Реймс и Труа, но о нападении на эти богатые и хорошо укрепленные города не могло быть и речи.

Затем Ноллис перешел к провокациям у самой столицы. Деревни в пригородах, такие как Кашан и Аркей, были сожжены; 24 сентября они развернулись на равнине возле Вильжюиф, чтобы предложить сражение. Окружавшие короля графы Танкарвиль, Сен-Поль, виконт Мо, Рауль де Куси, Жан де Вьенн, сенешаль Эно и другие знатные вельможи с трудом сдерживали себя. Они видели дым от горящих деревень; английский рыцарь даже имел дерзость прийти и постучать в одни из ворот Парижа; он отошел от ворот невредимым, только для того, чтобы быть срубленным ударом топора мясника, находившегося поблизости; упав на землю, он подвергается расправе со стороны четырех крестьян, "которые наносили ему удары, как будто он был наковальней", говорит Фруассар. Эта сцена, изображенная в XV веке на миниатюре, иллюстрирующей его хроники, показывает ярость маленьких людей; они не понимали пассивности знати, этих прославленных рыцарей, которые смотрели, как враг опустошает королевство. Тактика Карла V не увеличила популярность французской знати. Но то была цена за спасение королевства. По словам Фруассара, Оливье де Клиссон убеждал короля не поддаваться на провокацию: "Сир, вам незачем выступать против людей; они все равно уйдут и отступят; они не могут отнять у вас наследство и не запятнают вас навозом". Таким образом, у оборонительной тактики уже появились приверженцы. Разочаровавшись в своих надеждах на битву, Роберт Ноллис направился на запад, возобновив свои набеги в Босе, а затем в Мэне, намереваясь захватить Бретань.

Новый коннетабль пробыл в Париже недолго. Через несколько дней после назначения он объявил о своем намерении переехать в Кан, чтобы собрать армию и подготовиться к следующей кампании. Карл V поздравил его и выделил ему деньги на содержание пятнадцати сотен латников в течение двух месяцев. Бертран сказал королю, что для эффективной борьбы ему потребуется как минимум вдвое больше. Дю Геклен хотел, чтобы ему предоставили средства для ведения войны. Но новая тактика Карла, которая была чисто оборонительной, имела и финансовую подоплеку. Король хотел вернуть себе королевство, не потратив на это ни копейки, и посоветовал Дю Геклену вести войну экономно, преследуя противника, "не сражаясь в открытом поле и не бросая ему вызов". Коннетабль не согласился: стратегия Карла V была действенной против английских рейдов, но для того, чтобы отвоевать территории, нельзя было обойтись без наступления, а для этого нужны были деньги, которые, по словам Бертрана, легко было найти. Ненависть к политикам и бюрократам тонко завуалирована в этих смелых словах, переданных Кювелье:

Идите и разбейте эти сундуки, где так много денег;

Скупой принц никогда не окажет отпор завоевателю…

Если у вас нет сокровищ, то золото и серебро,

Займите у своего народа! У вас нет вассала

Который не смог быт заплатить пол ливра чистого золота.

Если бы я был таким человеком, как

Например, герцог Базен или воин Могри,

Я бы ограбил этих придворных не задумываясь,

Я бы поскорее порылся, в их в казне.

У таких людей вы должны брать в долг без промедления,

Ведь многие богатеют без угрызений совести.

Дю Геклен — особенно характерный показатель враждебности, которую вызывала среди рыцарей бюрократизация монархии Валуа. Со времен Филиппа IV Красивого роль военной касты уменьшилась в пользу гражданских чиновников, и недовольство этим росло. Возмущение усилилось при Карле V, короле, не участвовавшем в боевых действиях, "технократе" своего времени, который с подозрением относился к войне и ее опасностям. Тирада Дю Геклена смела; намек на Базена и Могри, двух героев, встречающихся в шансонах де жест, означает, что он охотно пойдет и конфискует деньги этих воров.

Кювелье не сообщает о королевском ответе, но мы знаем, что принудительный заем действительно взимался с советников парламента, служащих королевского дома, в частности, с известного повара Гийома Тиреля, и с буржуа нескольких городов. Но Дю Геклен ли убедил короля?

Победа при Понвалене (4 декабря 1370 года)

В любом случае, Дю Геклен покинул Париж в середине октября. 23 октября он был в Понторсоне, где официально заключил союз с Оливье де Клиссоном, а затем вместе с ним и маршалом Одрегемом направился в Кан, куда прибыл 6 ноября. Он набрал войска, и многие рыцари откликнулись на его призыв. Как и ожидалось, денег на оплату не было. Тогда Дю Геклен вспомнил, что у него есть жена, и попросил ее приехать как можно скорее, захватив с собой золотую и серебряную посуду, которую он привез из Испании. И вот снова появляется Тифен, которую мы не видели так долго, что Кювелье считает необходимым напомнить нам, кто она такая: "Когда Бертран увидел ее [с золотой посудой], он крепко обнял ее".

Затем коннетабль устроил большой пир для всех приехавших рыцарей, заодно празднуя и свое назначение, и будущую кампанию. Его щедрость вызвала энтузиазм, и все собравшиеся заявили, что готовы сражаться рядом с таким знаменитым рыцарем. Через три дня он продал всю свою посуду, чтобы оплатить расходы и заплатить солдатам. Бертран не изменился, он никогда не умел экономить деньги. Но он не упускал из виду свою миссию и хотел торжественно отметить свое назначение коннетаблем, еще до окончания зимы.

Как раз представилась хорошая возможность: останки армии Роберта Ноллиса до сих пор находились в графстве Мэн, изрядно разбросанные из-за разногласий между командирами по поводу раздела скудной добычи. Ноллис хотел добраться до Бретани, где его ждет замок Дерваль, расположенный недалеко от Шатобриана. Другие капитаны были не согласны с этим, и все находились в плохом настроении, так как кампания оказалась безрезультатной. Англичане разделились на несколько групп: Ноллис находился недалеко от Ле-Мана, Томас Грандсон — чуть южнее, Хьюго Калвли — на Луаре, Роберт Брике — в другом месте. Идея Дю Геклена заключалась в том, чтобы неожиданно обрушиться на эти разрозненные отряды, бдительность которых ослабла в отсутствии какого-либо противника.

Последующая кампания была настоящим подвигом и одним из редких примеров средневекового "блицкрига". Коннетабль проявил свои лучшие качества военачальника: решительность, скорость, предусмотрительность, физическую силу, храбрость и хитрость. Во-первых, скорость принятия решения. Дю Геклен узнал о нахождении Ноллиса в последних числах ноября в Каене. Он расположился в ста семидесяти километрах от Ле-Мана. Дю Геклен собрал свои войска, около пятисот копий, согласно Фруассару. После короткого прощание с Тифен, которой он предоставил выбор остаться в Кане или вернуться в Ла Рош-Дерьен, попросив ее молиться за него, 1 декабря он отправился в путь, ускорив темп настолько, что Клиссон и Одрегем остались позади, с армией, которая небольшими группами растянулась на десятки километров. Проехав через Алансон, 3 декабря он достиг местности возле Ле-Мана, название которой, искаженное хронистами, вызывает много споров среди историков: Вире, или Жюйе, или, скорее всего, Филле, на реке Сарте, примерно в десяти километрах к юго-западу от Ле-Мана. Авангард преодолел 170 километров по грязным дорогам за три дня — рекорд для Средневековья, и весь был измотан.

Однако, как бы быстро ни продвигалось дело, англичане узнали о подходе Дю Геклена и пришли в восторг: новый коннетабль будет слишком рваться в бой, чтобы оправдать свой титул, говорил Ноллис. Калвли был так же уверен: "У нас будет битва, это точно. Я знаю Бертрана лучше, чем его жена, потому что я чаще бываю с ним", — говорит он. Выкуп за коннетабля составил бы сотни килограммов золота, тем более что сам Бертран не скупился на цену за свою персону, что он продемонстрировал после Нахеры. Кроме того, был еще Одрегем, семидесятилетний старик, и Клиссон, которого англичане уже называли "мясником". Взять в плен всех этих прекрасных людей — значит стереть унижение от неудачной кампании. Но разрозненные отряды нужно было как можно быстрее воссоединить. Были посланы гонцы к Калвли и остальным. А чтобы не пропустить встречу, к Дю Геклену был послан герольд, чтобы договориться с ним о месте и дне сражения.

Бертран больше не играл в эти рыцарские игры. Формальности и условности больше его не интересовали. Узнав от английского герольда точное местонахождение отряда Томаса Грандсона и получив письмо, зачитанное ему его секретарем Эли, он напоил до пьяна герольда вином, и решил неожиданно напасть на врага. Уже стемнело, и ледяной дождь превратил окрестные поля в трясину. Своим людям, измотанным трехдневным форсированным маршем, Дю Геклен отдал приказ немедленно отправиться в путь. В рядах его войска было много недовольства, но это не остановило Бертрана. "Я не буду раздеваться, не буду есть белый хлеб и не слезу с лошади, пока не найду англичан", — заявил он. И он сразу же рванул вперед, даже не дожидаясь, пока все будут готовы. Чтобы добраться до Понвалена, где расположился отряд Томаса Грандсона с двумя сотнями копий, нужно было преодолеть двадцать пять километров под ветром и дождем, а главное — в полной темноте этой декабрьской ночи. Оливье Дю Геклен, Оливье де Манни, Жан и Ален де Бомон последовали за ним. Несколько лошадей, измученных предыдущими тремя днями скачки, пали. Бертран потерял двух из них в течение ночи. Некоторые из его отряда сбились с пути в темноте, другие отстали на несколько километров, когда впереди в поле зрения появился английский лагерь. Это был действительно неординарный способ руководства армией.

В ожидании рассвета Дю Геклен велел всадникам строиться по мере их прибытия, заново поправлять седла и выжимать плащи. Ранним утром, когда англичане еще не подозревали о близости французов, они приготовились, съели немного хлеба, исповедались друг другу, с имитировав причастие, как говорит Кювелье, и прочитали молитву. Дю Геклен подбадривал их, пытался вернуть хорошее настроение, призывая всех к уверенности, "ибо тот, кто боится, уже наполовину мертв", сказал он им. Постепенно прибывали группы опоздавших, и когда на горизонте появляется солнце, а дождь прекратился, Бертран решил немедленно идти в атаку, не дожидаясь остальных. Остальные когда они прибудут поддержат и подкрепят их. Была предпринята последняя мера предосторожности: каждый должен был покрыть свой шлем куском ткани, чтобы избежать отражения солнечных лучей от металла. Замаскированные таким образом, пешие войска находились в нескольких сотнях метров от английского лагеря, где люди только просыпались. Дю Геклена считали находящимся в тридцати километрах, а дозорными пренебрегли. Вдруг раздались крики: "Монжуа! Нотр-Дам! Геклен!", и несколько сотен разъяренных мужчин вышли из леса и зарослей и бросились на лагерь. Неожиданность была полной, и англичане начали паниковать. Но Томас Грандсон, которому удалось собрать часть своих людей, оказал ожесточенное сопротивление, которое прекратилось только после прибытия Клиссона с подкреплением.

Победа была полной, но трудно оценить ее значение. Численность участников сражения была невелика: Фруассар говорит о двух сотнях копий с английской стороны и четырех сотнях с французской, включая подкрепление. Этот тип атаки никогда не мог быть осуществлен с большим количеством войск. Дело под Понваленом, было частью войны coups de mains (удар кулаком), которую Дю Геклен особенно любил, и которая сочетала в себе хитрость и физический подвиг. Однако было бы неправильно преуменьшать значение этого события: восемьдесят важных английских капитанов были взяты в плен, включая Томаса Грандсона, Жильбера Жиффара, Жоффруа Оурселле, Гийома де Нёвиля, Филиппа де Куртенэ и Хьюго Диспенсера. Прежде всего, значительным был психологический эффект: был нанесен удар по мифу об английской непобедимости, репутация коннетабля была укреплена, и только одно его имя теперь имело сдерживающий эффект; наконец, эксплуатация победы была достойна великого капитана.

Беглецов действительно преследовали. На следующий день Дю Геклен атаковал Ваас на реке Луар, где укрылся Джон Минстерворт. После обычного предупреждения — сдача с сохранением жизни или штурм с последующей резней, англичане выбрали второй вариант — коннетабль поклялся, что в тот же вечер пообедает в крепости, что он и сделал. Другие английские отряды разбежались, услышав новости о Понвалене. Роберт Ноллис не стал искушать судьбу и предпочел сразу же вернуться в Дерваль; другие вернулись в Англию. Дю Геклен же направился к Луаре: 6 декабря он был в Сомюре и оттуда очистил от англичан восток Анжу и границы Пуату: Рулли и Неро были взяты и разграблены; коннетабль дошел даже до Брессюира, который был взят штурмом. Именно там старый маршал д'Одрегем был ранен или заболел; он умер по возвращении в Сомюр.

Между Анжером и Сомюром оставался отряд Калвли в Сен-Море. Хьюго счел более благоразумным и выгодным вступить в переговоры: Дю Геклен согласился пропустить его за выкуп, а поскольку денег, чтобы заплатить у того не было, он ввел пошлину за переправу через Луару в Ле-Пон-де-Се. Это право, "trépas de Loire", все еще существовало в конце эпохи Старого режима. Последние английские гарнизоны в регионе, например, в Ле-Льон-д'Анже, ушли в то же время. Затем Дю Геклен вернулся со своими пленниками в Париж, где ему был оказан восторженный прием. Его присутствие в столице засвидетельствовано 1 января 1371 года, когда подошли войска Алена де Рогана.

Нормандия, Мэн, Анжу. Кампания 1370 года.

Ровно за месяц новый коннетабль одержал молниеносную победу, разогнал английские отряды и восстановил контроль над Мэном, частью Анжу и Пуату, и все это при весьма ограниченных средствах. Не прошло и трех месяцев с тех пор, как он был назначен коннетаблем. Эта быстрая компания дает представление о его эффективности. Правда, он возглавлял лишь небольшой отряд в несколько сотен человек, но с ними он добился больших результатов, чем с большой, дорогостоящей, громоздкой и медленной армией. Дю Геклена слишком часто критиковали за то, что он вел войну из засад, более близкую к партизанской войне, чем к великим классическим кампаниям. Эта критика несправедлива втройне. Во-первых, потому что Карл V был скуп на деньги и не позволял ему набирать большую армию. Во-вторых, потому что Дю Геклен максимально использовал свои скудные ресурсы: за один месяц он добился большего, чем Ноллис за шесть. Наконец, потому что тип войны, которую он вел, несомненно, лучше всего соответствовал обстоятельствам: речь идет о захвате опорных пунктов и разрозненных замков, которые контролировали дороги и перекрестки; его небольшая, мобильная, гибкая группа с элитным бретонским ядром, основанная на семейной и провинциальной базе, была хорошо связана и предвосхищала действия "коммандос" в оккупированных странах. Нанося быстрый, неожиданный и неотразимый удар, он поддерживал неуверенность противника, обескураживал его и захватывал стратегические позиции. Король мог быть доволен своим новым коннетаблем.

Глава XV.

Завоевание Пуату и Они (1371–1372)

Коннетабль больше не обращал внимания на время года. Никакого зимнего перемирия: не успела закончиться декабрьская кампания, как он провел смотр войск для январской кампании. 1 января он отправил список из двадцати трех рыцарей и двухсот сорока оруженосцев, которых он просмотрел в Париже, военному казначею Этьену Браку, чтобы тот мог выплатить им жалованье. Это компания Алена де Рогана, в которой мы видим Гийома де Ланнуа, Жоффруа Будеса, Жана и Алена де Бомон, Оливье де Коэткена, Жана Рагенеля, Эрве де Мёни и многих других, почти всех бретонцев. Это была одна из групп, которую Дю Геклен должен был вести на юго-запад, где англичане возобновили наступление.

Посредственный год

На этот раз врагом был уже не Черный Принц. Сраженный болезнью, Эдуард отправился в Англию 26 января 1371 года. Новый владыка Аквитании, Джон Гонт, герцог Ланкастер, не терял времени: атака на Монпон угрожала Перигору, который Дю Геклен очистил от англичан в предыдущем году. Именно поэтому Бертран как можно скорее поспешил в этот регион. 27 января он находился в Блуа, где проходили смотры нескольких других компаний: Алена де Таильколя, известного как аббат де Малепайе, Жирара де Ре, Оливье де Монтобана и Гийома Буателя. В реестрах этих смотров для каждого воина указана масть его лошади и сумма вознаграждения: от десяти до тридцати ливров в зависимости от снаряжения, иногда даже пятьдесят ливров. Рыцарь-баннерет получал до двухсот ливров (как например Жирар де Ре). Выплаченные суммы на самом деле были авансами, что подтверждает, что Дю Геклен всегда был строг в этом отношении. Подавляющее большинство участников компаний были бретонцами.

Участвовали ли в экспедиции герцоги Беррийский и Бурбонский? Это трудно понять. Сами события в период 1371–1375 гг. снова неясны, поскольку наши главные информаторы, Фруассар и Кювелье, с удовольствием путают даты и места. Согласно перекрестной проверке различных источников, Дю Геклен, направляясь в Перигор, в начале февраля остановился, чтобы осадить Уссель. Штурм был жестким и прервался с наступлением ночи. Затем внезапно на плато Мильваш обрушилась снежная буря, вынудив осаждающих отступить. Оказалось, что начало зимней кампании в Центральном массиве было безрассудной затеей. Дю Геклен повернул назад, а англичане возвратили себе Монпон, Монконтур и Фижак.

Но королю его коннетабль был нужен для другого дела. Карл Злой решил вернуться в Нормандию. Его заявленными намерениями были переговоры, а не война. Однако лучше было его встретить с внушительным эскортом. Именно поэтому мы видим, как Дю Геклен, вернувшись в Париж, осматривает 18 марта сто двадцать человек латников, которым "приказано отправиться в компании короля, нашего господина, к королю Наваррскому в Вернон". Если Бертран и понадобился для этого случая, то явно не для участия в переговорах, а для обеспечения охраны присутствующих важных персон. Страх перед убийством в то время был не менее силен, чем в наше время, о чем свидетельствует впечатляющее количество политических убийств, совершенных в XIV и XV веках. Доверие было далеко не на высшем уровне: прежде чем приехать на подписание соглашения в Вернон, Карл Злой потребовал, чтобы двадцать пять важных персон, включая двух архиепископов, двух маршалов, рыцарей и буржуа Парижа и Руана, стали заложниками в его замке в Эврё, чтобы использовать их в качестве разменной монеты в случае, если он попадет в ловушку.

25 марта Дю Геклен и его 120 бойцов сопроводили заложников в Верней, а затем сопровождали короля Наварры из Эврё в Вернон. Переговоры продолжались три дня. Карл Злой, разочарованный результатами своих интриг с Черным принцем, занял примирительную позицию, стараясь извлечь как можно больше выгод в обмен на свой нейтралитет. Его позиции в Нормандии были по-прежнему сильны, несмотря на потерю укреплений в низовьях Сены. Англо-наваррский гарнизон Сен-Север-ле-Виконт в регионе Котантен наносил большой ущерб этой местности. Король Наварры согласился принести оммаж за свои нормандские владения и получил новые преимущества в Монпелье. Для Карла V главным было сохранить нейтралитет этого опасного партнера по переговорам во время отвоевания территорий занятых англичанами.

Дю Геклену было поручено обеспечить соблюдение Вернонского договора, добившись сдачи укреплений, которые все еще удерживались англо-наваррскими бандами в Нормандии и на бретонской границе. С начала апреля до конца 1371 года он объездил всю Нормандию, выполняя непонятную нам работу по наведению порядка. Список сопровождавших его воинов не лишен интереса. 1 апреля Дю Геклен был в Дрё для организации новой кампании. Он отправил список своей роты, или знамени, военным казначеям. В его состав, кроме него самого, входили два рыцаря-баннерета (Оливье и Анри де Манни), двадцать два рыцаря, включая Оливье Дю Геклена, Жоффруа де Динана, Оливье де Поркона, Жана Рагенеля, Робина де Ланваллея, двух Аленов де Бомонов, Эсташа де Мёни, Жана де Бомануара, словом, старая гвардия динанского региона, и сто сорок оруженосцев. Среди них, в основном бретонцев, было двенадцать испанцев, кастильских сеньоров, которые поступили на службу к Дю Геклену во время испанской кампании и теперь следовали за ним повсюду.

1 мая коннетабль находится в Понторсоне, откуда прислал реестр очередного смотра рыцаря-баннерета, двадцати семи рыцарей и ста восьмидесяти оруженосцев его роты. В списках есть также знамя Оливье де Монтобана, с одним рыцарем и восемнадцатью оруженосцами, и знамя Оливье де Манни, с тридцатью двумя оруженосцами. В июне Дю Геклен осадил Конш. 1 августа он вернулся в Кан, где состоялся еще один смотр. Но он оставил войска в Бешереле, в Бретани, где английский гарнизон продолжал удерживать этот город. Герцог Бретани Иоанн IV, теоретически находившийся в мире с Карлом V и связанный клятвой вассалитета, должен был изгнать этот гарнизон, поскольку возобновилась война между его сюзереном и Эдуардом III. Но он этого не сделал, и король поручил Дю Геклену захватить этот город, капитанами которого были англичане Джон Апперт и Джон Корнуолл.

В очередной раз поражаешься тому, какое значение придавалось этому крошечному городку, в котором, вероятно, проживало не более пятисот человек, и стратегическое положение которого не имело первостепенного значения. Из Парижа, где о его существовании было совершенно неизвестно, король сам сделал его мишенью для своего коннетабля. Для его осады прибыла значительная армия, в которую входили величайшие бароны Бретани: виконт Роган, сир Лаваль, барон Витре, Оливье, сир Монтобан, Пьер де Турнемин, сир Ла Унаде, два маршала Франции, Жан де Бомануар и Роберт де Гите, Амануар де Фонтене, а также грозный Жоффруа Будес. Были проведены значительные земляные работы, возведены крепостные валы и бастиды, использовалась артиллерия. И все эти люди были прикованы к осаде на несколько месяцев несколькими десятками английских солдат, защищавших четыреста метров стен! Осада была снята на зиму, возобновлена в 1373 году, а затем велась в течение пятнадцати месяцев с несоразмерными силами, чтобы достичь компромисса 1 ноября 1374 года. Кювелье и Фруассар посвятили длинные отрывки этой осаде, исключительную продолжительность которой трудно объяснить. Городок находится на вершине холма, но его склоны были очень пологие. Упорное сопротивление Бешереля остается загадкой.

Похоже, что Дю Геклен сразу же решил, что этот город неприступен. Не желая терять там время, он оставил свои войска и вернулся в Кан. Оттуда он снова отправился к границам Мэна и Анжу. 1 сентября 1371 года он провел смотр в Сабле. 1 октября он снова был в Нормандии, в Сен-Ло, а 1 ноября — снова в Кане. Результаты 1371 года были скудны. В Аквитании не было достигнуто никакого прогресса, а в Нормандии и Бретани Сен-Север-ле-Виконт и Бешерель все еще держались. Год начался в спешке и закончился в смятении.

Монтокур и Сен-Север

Для 1372 года была разработана более последовательная стратегия. Целью было отвоевать Пуату, Ангумуа и Сентонж. Фруассар описал эту ситуацию:

Так запутывались английские дела в Пуату, сеньоры и рыцари противостояли друг другу, и когда сильный подавлял слабого, то никто не мог добиться ни закона, ни суда, ни справедливости. Замки и укрепления были перемешаны, одни были французскими, другие — английскими. Из них каждый совершал вылазки против других, и все грабили все вокруг без всякого милосердия.

Хронист пишет, что были собраны значительные войска; более трех тысяч копий. Во главе их стояли герцоги Беррийский и Бурбонский, граф Алансонский, виконты Мо, Роган и Онуа, сеньоры Клиссон, Сюлли, Лаваль, Бомануар, Луи де Сансер и многие другие. Присутствие всех этих великих имен не было бы гарантией сплоченности, если бы не было верховного лидера, коннетабля Франции Бертрана Дю Геклена. Перед отъездом Карл V дал бретонцу дополнительный знак своего уважения: в понедельник 15 марта в церкви Сен-Поль Дю Геклен держал купель для крещения второго сына короля, Людовика Туреньского, будущего герцога Орлеанского, который родился в ночь с 13 на 14 марта. В выписке о крещении указано, что по этому случаю коннетабль сделал символический жест, который очень понравился присутствующим, он положил руку новорожденного на свой меч и объявил: "Милорд, я даю вам этот меч и вкладываю его в вашу руку, и молю Бога, чтобы он дал вам доброе сердце, что бы вы стали таким же доблестным и хорошим рыцарем, каким когда-либо был король Франции, носивший меч". Несколько лет спустя молодой герцог Орлеанский с гордостью перескажет этот эпизод своим приближенным; он станет одним из лучших пропагандистов посмертной славы коннетабля.

Затем все отправились в Пуату. Монморильон имел грозную честь быть первым в списке городов, которые нужно было взять. Дело не затянулось, Фруассар описывает это так: "Как только они пришли туда, они быстро и стремительно напали на город и завоевали его силой, и все, кто был в нем, погибли". Затем настала очередь Шовиньи, который сдался через три дня; Люссак предпочел капитулировать сразу. Монконтур, лучше защищенный, продержался неделю. Этот прекрасный пример мастерства Дю Геклена в технике осады, украшает подлинная и живописная история, которая иллюстрирует обычаи того времени и характер коннетабля.

Монконтуром командовали Джон Кресвел и Дэвид Холгрейв, два хороших капитана, которые отразили все первые атаки, возглавляемые Оливье де Клиссоном. Один из защитников, Жаннекен Луэ, сражавшийся в армии Черного принца при Нахере, утверждал, и, похоже, не без оснований, что Дю Геклен обещал во время своего плена выплатить ему определенную сумму в давно минувший день, но так и не выплатил. Жеаннекен, чтобы предать гласности это не выполненное обещание, повесил вверх ногами манекен с оружием как у коннетабля и назвал перед всеми его лжецом. Это было плохо для репутации Бертрана. Такое оскорбление привело его в ярость. Предупрежденный Клиссоном, который был занят на соседней осаде, Дю Геклен быстро вернулся, дав свою обычную клятву не раздеваться, не спать в кровати и не есть белого хлеба, пока не повесит этого наглого англичанина. Будучи в очень плохом настроении он отчитывал Клиссона за то, что тот не смог взять город. Затем он приказал немедленно засыпать ров фашинами и бревнами, которые затем были покрыты соломой и землей, чтобы на них можно было установить лестницы. Эта работа заняла четыре дня без отдыха, настолько, что солдаты роптали, как говорит Кювелье:

Клянусь Богом, говорили друг другу французы,

Пока Бертран жив, мы не получим отдыха.

Затем был предпринят штурм, во главе которого встал сам коннетабль. Монконтур был взят, а Жаннекен Луэ повешен. Этот эпизод подтверждается в Chronique du bon duc Louis de Bourbon (Хронике доброго герцога Людовика де Бурбона) Жана Кабаре д'Орвиля.

В Пуатье ждали прибытия Дю Геклена и его армии. Коннетабль уже провел разведку городских укреплений. Однако, узнав, что ему предстоит получить подкрепление, он предпочел начать с нападения на менее важные места, чтобы не оставлять вражеские позиции в своем тылу. "Ни один хороший капитан никогда не оставлял позади себя ничего не завоеванного", — цитирует его слова Кабаре д'Орвиль, который также заявил, что именно по просьбе герцога Бурбонского он направился на восток, чтобы осадить Сен-Север. По словам Фруассара, напротив, именно герцог Беррийский попросил его приехать и занять это место. В любом случае, похоже, что свобода маневра коннетабля была весьма ограничена. Но этот факт иллюстрирует систематический характер кампании по завоеванию: ни один город не остался в руках англичан. Кювелье упоминает о захвате "многих замков, городов и сильных монастырей", в основном без сопротивления, а иногда с впечатляющими штурмами. Тактика была медленной и запутанной в ходе операций, но оправданной по своим результатам.

Из Монконтура Дю Геклен направился в Сен-Север, расположенный в верхней части долины реки Индр, на границе с Берри. В местечке, принадлежавшем Жану д'Эвре, командовали три англичанина: Уильям Перси, Ричард Гилл и Ричард Хольм, которые сеяли хаос в регионе. Грозные укрепления, от которых ныне остались одни руины, были окружены широким и глубоким рвом. Дю Геклен по прибытии осмотрел оборонительные сооружения и, впечатленный, заявил, что задача будет нелегкой. Он расставил свои осадные машины в нужных местах, а затем распределил войска: 4.000 человек — по Фруассару, 8.000 — по Кювелье, с двумя герцогами и многими знатными сеньорами.

Штурм начался неожиданно в субботу во время приема пищи. Французский латник Жоффруа Пайен осматривал укрепления с несколькими спутниками, опираясь на рукоятку своего топора. Неожиданно топор скользнул по траве и упал в ров. Жоффруа был раздосадован:

Красивый топор, сказал он, почему ты покинул меня?

Сегодня ты захотел стать англичанином ,

Когда столько англичан погибло из-за тебя!

Клянусь верой в Иисуса, умершего на кресте,

Я не уйду без тебя, даже если мне будет грозит смерть.

Привязанность рыцаря к своему оружию — это, конечно, тема для шансон де жест, начиная со знаменитого Дюрандаля меча Роланда, но это также было и обычной реальностью. Воин часто давал имя своему оружию, которое символизировало его силу, и придавало ему сентиментальную ценность. На крепостной стене дозорный видели этот инцидент. Жоффруа Пайен попросил его не стрелять, пока он сходит за своим топором. Англичанин отказался, ухмыляясь. Тогда,

Жоффруа Пайен сказал: "Клянусь Богом праведным!

Без топора я не могу ни есть, ни пить,

И без него я не могу ни спать, ни бодрствовать;

Я должен получить его, чего бы мне это ни стоило!"

Англичанин, которого звали Одижье, ответил:

"Как я вижу, тебе больше нравится твой топор.

Чем женщине — муж, а мужчине — жена!"

С дюжиной товарищей, схватившись за руки и образовав цепь, Жоффруа попытался достать свое оружие. Но один из них оступился, все оказались во рву, а стрелы начали сыпаться на них дождем. На шум прибыли другие солдаты; они начали оскорблять защитников и принесли несколько лестниц.

Дю Геклена оповестили о происходящем, когда он сидел за столом в своей палатке. Коннетабль вскочил и приказал всем вернуться на свои места. Таким образом, начало штурма было внезапным, метательные машины не успели привести в действие. Но все уже было заранее распределено: каждое знамя должно было атаковать определенный участок стены; лучники и арбалетчики нацелились на крепостные стены, чтобы заставить защитников укрыться, и, как сообщает Кювелье, "атака должна была начаться на крепостные стены",

Таким же плотным слоем, как снег на кустах,

Стены были усеяны стрелами и дротиками.

Защищенные деревянными щитами, вооруженные кирками и топорами, саперы подошли к участкам стены без рва, а солдаты установили лестницы; осажденные переворачивали на них бочки с камнями и скидывали бревна, к тому же они навалили с верху в ров мокрую солому и подожгли ее; образовавшийся при этом густой дым затянул окружающую местность. Чтобы подбодрить своих людей, Дю Геклен использовал алкоголь: он привез бочки с вином, и каждый мог угоститься. В июле такие физические упражнения в металлических доспехах, нагретых солнцем, были очень вредны:

Так много хорошего вина выпил наш народ во время штурма,

Они стали храбрее львов.

Начался штурм; никто не видел более великого штурма.

Кювелье, Фруассар, Кабаре д'Орвиль восхищались. По их единодушному мнению, нападение на Сен-Север было одним из самых яростных штурмов Средневековья.

Ни один живой человек никогда не слышал о таком штурме,

Кювелье уверяет нас, а Фруассар подтверждает:

Каждый сеньор был под своим собственным знаменем и в окружении своих людей. Это было прекрасное зрелище, ведь в этом штурме участвовало 49 знамен и множество вымпелов. Коннетабль и маршал сеньор Луи де Сансер были там, в надлежащих местах, много трудясь, ободряя людей, чтобы те вели штурм с величайшей доблестью.

Рыцари и оруженосцы всех народов старались добиться чести и успеха и совершали множество славных подвигов. Несколько человек, держа щиты над головой, переправилось через наполненные водой рвы и подошли к стенам. Сделав это, они никак не отступали, несмотря на все то, что на них бросали сверху, а лишь прижимались поближе к крепости. Герцоги Беррийский и Бурбонский, граф д'Алансон и дофин Овернский, вместе с несколькими другими великими сеньорами, стояли у рва и ободряли своих людей, которые, благодаря таким зрителям, наступали храбро, презрев смерть и опасность.

В штурме приняли участие сами принцы, в частности герцог Бурбонский. Однако штурм города — неблагодарное занятие для знатного сеньора. В битве на поле боя он мог выбрать себе противника, заметив его знамя, и поэтому получал только благородные удары мечом. Здесь он находится во власти любого лучника незнатного происхождения, который мог подстрелить его стрелой как простолюдина. Поэтому Дю Геклен попросил герцога Бурбонского не подставлять себя у подножия стен. "Любой слабак сможет убить вас здесь", — сказал он ему. Вместо этого он посоветовал ему подняться по лестнице на стену.

Героем дня, однако, стал Ален Таильколь, аббат Малепайе. Сгорая от желания проявить себя перед герцогом Бурбонским, он первым взошел на только что приставленную лестницу; добравшись до вершины, он начал карабкаться дальше, балансируя на перекладине, чтобы закрепиться на стене, и тут сброшенная со стены балка сломала лестницу; упав с высоты в несколько метров, он оказался в канаве. Окруженный англичанами, он получил удар топором по шлему, который вырубил его; англичане стали тянуть его за ноги, чтобы взять в плен, а французы — за голову и руки. Будучи чуть не разорванным на части в течение нескольких мгновений, он наконец освободился, пошел выпить бокал вина — возможно, не первый — и снова бросился в атаку. Через пролом в стене он проник за стену и поджег склад сена. Огонь быстро распространился, заставив осажденных запаниковать и вскоре они сдались.

Дю Геклен дважды предупреждал здешнего капитана, что чем больше он будет сопротивляться, тем безжалостнее будет обращение в случае захвата. Поэтому грабеж — это самое меньшее, что он мог устроить. Более того, в одной из своих зловещих клятв он поклялся не есть и не пить, пока не убьет всех французов, сражавшихся за англичан. Герцог Беррийский поздравил его с такой верностью клятве: "Нет ни одного честного человека, который бы отвратил вас от вашей цели". Сто десять французов из осажденного гарнизона были повешены на деревьях перед городом. Коннетабль, выполнив свой обет, снова мог есть и пить.

Эпизод просто эпический. Но с осадой действительно пора было заканчивать. К городу приближалась армия спасения из Пуатье в составе девятисот латников и пятисот лучников под командованием капталя де Бюша. Когда было объявлено о капитуляции, он повернул назад. В конце июля 1372 года положение англичан в Пуату и Сентонже стало критическим. Победоносный Дю Геклен теперь двигался на Пуатье. В предыдущем месяце серьезное поражение английского флота у Ла-Рошели способствовало ухудшению ситуации. 22 июня кастильский флот под командованием Бокканегро столкнулся с английским флотом под командованием Джона Гастингса, графа Пембрука. Генрих II Кастильский выполнял свое обещание помочь Карлу V на море. Правда, для этого у него была дополнительная причина: в сентябре 1371 года Джон Гонт, герцог Ланкастер, женился на Констанции, старшей дочери Педро Жестокого и Марии Падильи, и по праву супруги провозгласил себя королем Кастилии. Необходимо было ослабить этого нового претендента, сменившего Черного принца в Аквитании. Морское сражение обернулось в пользу кастильцев, чьи корабли были оснащены пушками. Сам граф Пембрук был взят в плен и отправлен в Сантандер.

Взятие Пуатье (август 1372 года)

Побитые на море и на суше, английские войска, казалось, уже не могли противостоять Дю Геклену. Таково было мнение буржуа Пуатье, которые опасались за свое имущество и свою жизнь, если мэр города Жан Регно решит оказать сопротивление. Между теми, кто был верен Эдуарду III и опасался возможных репрессий со стороны Англии в случае сдачи без боя, как это произошло в Лиможе, и теми, кто выступал за немедленную капитуляцию, зная, что Дю Геклен не был добр к городам, которые оказывали ему сопротивление, начались раздоры. Наконец, обе стороны отправили гонцов к своим спасителям: Томаса Перси, одна стороны, просила прислать срочную помощь, а Дю Геклена, другая сторона, умолял приехать и взять под контроль город, ворота которого будут для него открыты. Томас Перси послал сэра Джона д'Англе с сотней копий. Но он опоздал, 7 августа Пуатье открыл свои ворота перед Дю Гекленом, который, прибыл в город во главе авангарде из трех сотен копий. Удар оказался тяжелым для Томаса Перси и капталя де Бюша, которые разделили свои войска между Сен-Жан-д'Анжели, Туаром и Ниором.

Кювелье помещает здесь эпизод, подлинность которого неясна, но который иллюстрирует яростный антиклерикализм, который он приписывает бретонцу. Прибыв в замок, принадлежащий епископу Пуатье, коннетабль, как говорят, призвал его к сдаче, на что капитан ответил, что это собственность прелата, который не имеет права получать приказы, кроме как от Папы. Затем Бертран разразился яростной диатрибой против богатства Церкви, которая предала заветы Христа, обещающие рай для бедных. Это было время великих духовных распрей, особенно среди францисканцев, чье движение "обсервантов" выступало за возвращение к бедности. Но выражала ли эта речь мысли Дю Геклена, Кювелье или их обоих?

Сир, — сказал Бертран, полный горечи,

Я молю Бога, чтобы в аду были прокляты

Все те, кто обогатил епископов и аббатов.

У них не должно быть такого имущества,

Ведь отцы церкви учили и завещали,

Не накапливать мирские временные блага

Не захватывать у владельцев вотчины и почести,

Которые не остаются с человеком после смерти.

Иисус никогда не хотел этого.

Я не имею в виду, что духовенство, однако

Не должно быть хорошо обеспеченным и благополучным

Чтобы иметь возможность одеться и наесться досыта

И хорошо служить Иисусу Христу.

Если бы все знатные князья церкви

Последовали моему совету, клянусь Святой Троицей,

Все проблемы были бы решены со всех сторон!

Здесь Дю Геклен нападает, в частности, на собственность Церкви, то есть на ее земельную собственность, которая никогда не возвращается в цепь наследования и передачи, поскольку она принадлежит той нетленной сущности, которой является Церковь. Не исключено, что здесь мы имеем отголосок оживленных ссор, которые происходили между светскими феодалами и духовенством в Бретани в конце XIII и начале XIV веков. Эти ссоры касались взимания налогов и владения духовенством землей в городах и сельской местности. Еще в 1230 году Эд де Ла Рош-Дерьен напал на епископа Трегье из-за пошлин и был отлучен от церкви, дошло до того, что он назначил антиепископа. Герцог Бретани Иоанн I Рыжий (1237–1286) был дважды отлучен от церкви за то, что претендовал на право регентства над вакантными епископствами. Конфликты продолжались и при герцоге Иоанне II (1286–1305). В Ренне и его окрестностях, где Дю Геклен провел свою юность, епископ и каноники владели множеством земель и домов, а также различными правами, и отношения с местной знатью были не самыми лучшими. Дю Геклен, как владелец сеньории, скорее всего, находится в плохих отношениях с церковной иерархией. Не были ли епископы одними из тех "надменных чучел", которых он ненавидел? И его продвижение по службе не приблизило его к духовенству. Будучи верующим, он, конечно же, больше всего почитал монахов-отшельников и упрекал церковь за ее тягу к богатству.

От Пуатье Дю Геклен продвигался к провинции Они, вероятно, с целью изолировать Ла-Рошель. В середине августа он послал сира де Понса атаковать замок Субиз на реке Шаранта. Капталь де Бюш, получив предупреждение, бросился туда, застал Понса врасплох и взял его в плен. Но ночью он сам был застигнут врасплох нападением Оуэна Лаугоха Уэльского, который со своими людьми на лодках приплыл вверх по Шаранте. Капталь попал в плен к рыцарю Пьеру д'Овилье. Карл V, обрадованный этой новостью, выкупил пленника за скромную сумму в 12.000 ливров и навсегда запер его в тюрьме Тампль. Эдуард III тщетно предлагал обменять его на нескольких французских пленников. Король Франции, не простивший капталю отказа от своих предложений, отклонял любое предложение о его выкупе. Жан де Грайи, один из великих воинов того времени, томился в тюрьме до самой смерти пять лет спустя.

Это был еще один страшный удар для английской партии, чье господство рухнуло в последующие дни. Один за другим города капитулировали перед посланцами Дю Геклена, даже не сопротивляясь. Там, где капитан и гарнизон делали вид, что защищаются, население само открывало ворота или захватывало замок каким-нибудь хитроумным способом. После Субиза сдались Сен-Жан-д'Анжели, Ангулем, Сентес, Тайлебур, Понс.

Ситуация в Ла-Рошели была отчаянной. Оуэн Лаугох господствовал на море; он занял острова Экс и Ре и блокировал порт. Дю Геклен держал в руках сухопутные пути. Буржуа во главе со своим мэром захватили замок путем предательства и направили Карлу V свои условия сдачи: город должен был стать непосредственной частью королевского домена, в нем должен был быть свой монетный двор, любой налог не мог взиматься в городе без согласие жителей, а Папа освободит их от клятвы повиновения Эдуарду III. Полагая, что такой важный порт стоит нескольких уступок, король согласился, и 8 сентября Дю Геклен вошел в город. С этого момента Ла-Рошель становится главным портом французской монархии на Атлантике, в пику Бордо, который надолго останется английским. Городские буржуа преподнесли богатые подарки коннетаблю, который раздал часть из них дамам. Он получил клятвы верности от представителей населения и через три дня вернулся в Пуатье.

Последние места в провинции Они стремительно сдавались. Замок Бенон был осажден. Ночью подкрепление прибывшее к осажденным из Суржера атаковало лагерь коннетабля, и "один из его почетных оруженосцев, которого он очень любил, был убит". Тут нашего героя снова обуяла ярость, он поклялся не покидать это место, пока не расправится со всем гарнизоном. На следующее утро он лично возглавил штурм, занял замок и, по версии Фруассара, выполнил свою угрозу. Кювелье, напротив, приписывает заслугу в этой резне Оливье де Клиссону, чье особенно одиозное поведение вполне оправдывало прозвище "Мясник англичан", которое ему дали. Клиссон был известен своей жестокостью и грубостью. Поэтому этот эпизод ни в коем случае не является неправдоподобным, тем более что в то время, когда Кювелье писал свою книгу, Клиссон был коннетаблем; Кювелье не мог бы приписать ему такой поступок, если бы не был уверен в этом. Кювелье передает, как Клиссон хладнокровно убивает пленных ради единственного садистского удовольствия от убийства. Последние англичане, оказавшие сопротивление, сдались. Клиссон просит позволить ему делать с ними то, что он хочет. Вооружившись топором, он подошел к двери, через которую выходили сдавшиеся английские солдаты без оружия:

Он подошел к двери башни; он ждал англичан.

И первого, кто вышел, он поразил своим топором,

Одним ударом он разбил ему голову,

Второго и третьего он сбил с ног,

Пятнадцатью ударами топора он отрубил пятнадцать голов.

Французские солдаты, со смехом, делают свои замечания. Один из спутников Клиссона сказал ему:

Оливье, мой хороший друг, успокойся немного,

Вы становитесь слишком горячим для этой задачи!

Почему бы вам не назначить камердинера или сержанта,

Кто обезглавит этих англичан за вас?

Это не дело для могущественного барона.

— Господи, сказал Оливер, это не так!

Воистину, если бы многие из них были еще живы,

Я бы перебил их всех сразу,

Но я не пощажу англичан, пока жив.

То, что Оливье де Клиссон был кровожадным маньяком, это одно. Но то, что Кювелье прославлял его, показывает, насколько бесчувственным стало высшее общество XV века после полувековой войны.

После Бенона Дю Геклен взял Маранс, Фонтене-ле-Конте и Туар также в свою очередь пали. Последние бароны, все еще верные Эдуарду III, укрылись в Суржере. 28 сентября с ними было заключено почетное соглашение: если через два месяца, в День святого Андрея, король Англии не пришлет им помощь, они сдадутся. Таким образом, было соблюдено феодальное право: сюзерен должен был прийти на помощь своим вассалам; если он этого не делал, последние освобождались от своей вассальной присяги.

Бретонская проблема

Оставалось только ждать. Однако коннетабль не собирался бездействовать. В Пуатье он получил от короля приказ вмешаться в дела родной провинции так как вновь возникла бретонская проблема, которая должна была отравить последние годы жизни Дю Геклена.

После победы в 1364 году герцог Иоанн IV оказался в щекотливом положении. Молодой и неопытный, он во многом зависел от своего покровителя, короля Англии, с которым его связывал договор о наступательном и оборонительном союзе по которому он обещал не жениться без его разрешения. Действительно, две первые супруги герцога были английскими принцессами: Маргарет, дочь Эдуарда III, умершая в 1365 году, и Джоан Холанд, падчерица Черного принца, на которой он женился в 1366 году. Воспитанный в Лондоне и обученный английским традициям, Иоанн IV был окружен английскими советниками, их было по крайней мере, восемь из тридцати или около того. Можно сказать, что это лишь меньшинство, но давайте попробуем представить, какой эффект произвело бы сегодня назначение в правительство восьми министров из иностранцев! Разные времена, разные обычаи, но, тем не менее, бретонцам было неприятно видеть среди приближенных герцога каноника Линкольна, Томаса Мельбурна, который был генеральным сборщиком налогов и казначеем герцогства с 1365 по 1373 год, и таких лордов, как Роберт де Невиль, который был маршалом, его брат Джон де Невиль, Уильям Латимер и время от времени Хьюго Калвли.

Надо учитывать также, что английские гарнизоны были введены на территорию герцогства со времен Войны за бретонское наследство: Дерваль и Руже все еще находились в руках Роберта Ноллиса; Бешерель, Гавр, крепость Коле, близ Бурньефа, сеньория Гемене-Гингам принадлежали англичанам; английские чиновники находились в Бресте и Сен-Матье; другие получали значительную ренту от герцога: например, Роберт Шенн, Джеффри Уорсел, Роберт Миттонн. Можно, конечно, отметить, как это сделал британский историк Майкл Джонс, что это очень незначительные случаи, но мы знаем, что некоторые незначительные факты, когда они часто повторяются, могут приобрести значительную важность в глазах общественного мнения, не готового их принять. Несомненно, что бретонская знать, а также духовенство и часть буржуазии очень смутно воспринимали английское присутствие, которое их воображение преувеличивало. Англичане рассматривались как конкуренты за обладание бенефициями, сеньориями, рентами и важными местами. Развивались англофобские настроения, которым вторил каноник из Доля, Гийом де Сент-Андре, который одновременно был секретарем герцога и автором Histoire rimée du duc Jean IV (Рифмованной истории герцога Иоанна IV). Он приписывает бретонским дворянам следующую речь, обращенную к герцогу:

Вас окружает слишком много англичан;

И это не принесет вам ничего хорошего

Они ни сколько не уважают нас;

Мы смертельно ненавидим их:

И из-за этого мы плохо живем.

Ими вы настроены против нас.

Последуйте нашему совету,

Отправьте их обратно в их страну!

Сделайте это, если хотите

Жить в мире и без войны,

Как законный владыка своей земли.

Ибо тогда мы все будем в согласии

С французами до смерти.

Поэтому бретонские бароны, казалось, были явно на стороне Франции. Иоанн IV был непопулярен в герцогстве. "Он не осмеливался доверять жителям Ванна, Динана или любого другого доброго города своей страны", — писал хронист Ален Бушар. Недоверие было тем сильнее, что последствия войны за герцогский престол все еще ощущались. Официальные помилования и примирения не стерли старые обиды. Крупная бретонская знать была на стороне дома де Блуа, и оставалась еще мощная партия герцогини Жанны де Пентьевр, которая сохранила весь свой апанаж на севере полуострова ― одну пятую герцогства! Наследник Жанны, Жан де Пентьевр, женился на дочери Оливье де Клиссона, Маргарите. Компаньон Дю Геклена, и так бывший одним из крупнейших сеньоров Бретани, был таким образом связан с врагами герцога, которые также воспользовались недовольством, вызванным мерами по реорганизации фискальной системы герцогства. Епископы и бароны выступали против растущего вмешательства герцогской администрации в их дела, как показал Жан Керхерве в своей работе L'État breton aux XIVe et XVe siècles (Бретонское государство в XIV и XV веках). Например, во время первого общего налогового сбора 20 октября 1365 года Дю Геклен, как и большинство вассалов, столкнулся с трудностями, позволив герцогским чиновникам собирать налог в замке Ла Рош-Дерьен. Коннетабль также был лично в плохих отношениях с Иоанном IV, своим бывшим врагом в войне за бретонское наследство и союзником англичан. В 1372 году он отказался принести герцогу оммаж за свои бретонские владения, о чем свидетельствует обращение Иоанна IV к королю Франции с просьбой оказать давление на Дю Геклена, чтобы тот выполнил свой феодальный долг.

Таким образом, в Бретани возникла мощная профранцузская партия, душой которой был амбициозный и зловещий Оливье де Клиссон. В 1371 году эта партия еще больше укрепилась благодаря началу процедуры канонизации Карла де Блуа. Коалиция, сформированная партией Пентьевров, королем Франции, несколькими крупными феодалами и бретонскими епископами, а также францисканцами, оказала давление на Урбана V, который решил назначить комиссию по расследованию. Эта комиссия начала свою работу в Анжере. Францисканцы из Гингама, где находилась гробница Карла, умело организовали пропаганду, чтобы сделать его мучеником и распространяли слухи о многочисленных чудесах, которые должны были совершиться благодаря его заступничеству. Ставки были высоки для монастыря Гингама, который должен был получить колоссальное состояние от притока паломников, пожертвований и подношений, которые они принесут.

Для Иоанна IV эффект от канонизации его врага был бы катастрофическим, поскольку это выставило бы его противником сил добра, гонителем друзей Бога, орудием дьявола. Поэтому, он был вынужден укреплять связи со своим единственным настоящим союзником, Эдуардом III, у которого были и другие средства давления на него: например, графство Ричмонд. И к тому же Иоанн IV все еще был должен Эдуарду более 100.000 экю. Наконец, их связывали хорошо понятные экономические интересы: Бретань была важна для морского сообщения между Англией и Аквитанией, в котором она активно участвовала.

Пока действовал договор в Бретиньи, Иоанн IV мог в лучшем случае сохранять двусмысленную ситуацию, созданную его весьма неопределенным оммажем Карлу V в 1366 году. По мнению Иоанна IV, использованная форма принесенного герцогом оммажа не была лигитимной; по мнению королевских юристов, она была таковой. Пока был относительный мир, можно было как-то сосуществовать. Но в 1369 году, с возобновлением войны между Карлом V и Эдуардом III, вопрос вассалитета встал вновь: Иоанн IV должен был выбрать себе сюзерена. Для короля Франции проблем не было, он принял от герцога оммаж, поэтому, тот как вассал, должен был отправить свой феодальный контингент сражаться в его армии. Иоанн IV уклонялся, оправдывался и заявлял о своей верности и преданности: разве мало бретонцев в королевских войсках, начиная с Дю Геклена и Клиссона, которые были его вассалами? В то же время он вел тайные переговоры с Эдуардом III и 19 июля 1372 года герцог заключил с ним наступательный и оборонительный союз, который предусматривал отправку английских солдат в Бретань и участие герцога в английском наступлении во Франции. За договором, который был секретным, в сентябре, последовала высадка четырехсот английских латников и четырехсот лучников в Сен-Матье. Бретонские бароны были очень обеспокоены и предупредили Карла V, который приказал своему коннетаблю, находившемуся в Пуатье, съездить и посмотреть, что происходит в Бретани.

В конце октября Дю Геклен в сопровождении герцога Бурбонского и небольшого отряда вошел в герцогство и направился в Ренн. Это была разведывательная миссия: выяснить настроения бретонцев, в особенности дворянства, узнать точные намерения Иоанна IV и англичан. Поскольку герцога не было в Ренне, небольшой отряд отправился на запад, в сторону Гаэля, когда стало известно, что герцогиня Джоана Холанд только что покинула Ренн, чтобы отправиться в Ванн. Дю Геклен перехватил ее в пути, и в ее багаже был найден пергамент секретного договора о союзе с Эдуардом III. Обрадованные такой находкой, коннетабль и герцог Бурбонский распространили текст договора среди бретонских баронов, которые были возмущены таким вероломством. В результате сеньор де Рье открыл ворота Редона для французских войск.

Карл V, узнав об этом преступлении герцога, направил своему вассалу суровое письмо. Это письмо было унизительным для Жана IV, герцога отчитали, как ребенка, который сделал глупость из глупости и которому преподали урок феодального права и морали, с отеческим советом — отправьте этих англичан домой поскорее:

Дорогой, самый любимый и прекрасный кузен. Мы получили ваши письма, в которых говорится, что англичане прибыли в вашу страну Бретань и вы привели их туда, не для того, [как вы говорите] чтобы нанести ущерб нашему королевству, но чтобы привести в повиновение сира Клиссона и других жителей вашего непокорного герцогства.

Тому, что вы привели упомянутым англичанам, мы очень удивились и ни за что бы не поверили, если бы не знали об этом с уверенностью из ваших писем и прочего. И хотя вы обещали нашим братьям, герцогам Беррийскому и Бургундскому, и нашему коннетаблю — которые прибыли в ваше герцогство с намерением выступить против наших упомянутых врагов, — что вы прикажете разоружить их и выслать из Франции, тем не менее вы ничего этого не сделали, и, что еще хуже, вы по-прежнему посылаете в Англию за подкреплениями.

Знаете ли вы, мой дорогой кузен, что вы передали нам в качестве пэрства Франции герцогство Бретенское и являетесь его суверенным повелителем? И поэтому вы не должны принимать или принимать наших врагов, но должны держать и почитать всех наших врагов как своих собственных, и взимать с них плату и ущерб всей своей силой; и так же должны поступать все ваши подвластные, поскольку мы также являемся их суверенным повелителем.

Кроме того, вы пэр и часть короны Франции; поэтому было бы против природы и против разума, если бы часть тела была отделена и противоречила своей голове, и если бы то, что было врагом для головы, было бы дружественным для членов. […]

Что касается ваших объяснений, что вы привели наших врагов против некоторых из ваших непокорных вассалов, и в частности против сира Клисона, — мой дорогой кузен, вам не было нужды приводить наших врагов в вашу страну для этого дела, так как вы там более могущественны, чем любой из ваших вассалов, и можете привести их к повиновению через ваших вассалов в вашем герцогстве.

Мой дорогой кузен, в этих вопросах вам дают советы некоторые наши враги, которые не думают ни о вашей, ни о нашей пользе, и для них не имеет значения, как пойдут ваши дела, но [при условии], что их дела пойдут хорошо. И за это мы умоляем вас, как можем, и тем не менее просим и приказываем, чтобы, как только вы прочтете это письмо, вы заставили упомянутых англичан покинуть вашу страну и отослали их, и впредь не принимали и не призывали никого из них.

Щедрость, снисходительность и великодушие Карла V по отношению к Иоанну IV по этому случаю часто восхвалялись, если только кто-то не предпочитал указывать на его наивность и прямоту перед лицом вероломного вассала. Карл V не был добрым и не был наивным. Если бы он был таким, команда безжалостных юристов, окружавшая его, непременно открыла бы ему глаза. Этот король дал слишком много доказательств своего мастерства на протяжении всего своего правления, чтобы приписать его послание простому снисхождению к неосмотрительному молодому вассалу. Он прекрасно знал, что делать с Иоанном IV, победу которого в войне за бретонское наследство он так и не принял. Карл искал подходящий момент, чтобы присоединить это неспокойное герцогство к королевскому домену. Но время еще не пришло. Были и другие дела, которые нужно было завершить, прежде чем он займется этим: сначала отвоевание Аквитании. Карл V действовал методично и поэтапно.

Кроме того, разве бретонцы не могли сами выполнить эту работу? 24 ноября король направил баронам Бретани льстивое и дружеское письмо, настаивая на их известной дружбе к французской монархии и прося их, "как суверенный повелитель всего упомянутого герцогства", выгнать англичан:

Наши господа и сыновья [сказал он им], поскольку наш кузен [герцог Бретани] привел англичан, наших врагов, в герцогство Бретань, как вы можете ясно видеть из вышеприведенных писем; поскольку мы твердо уверены, что вы являетесь и всегда были добрыми и верными французами, дорожа нуждой и честью нас и нашего королевства, ненавидя всем сердцем англичан, наших врагов, как мы знаем из опыта, а также из сообщений посланий к нам и других людей, побывавших в стране Бретани; по этим причинам мы умоляем вас принять и, тем не менее, просим и повелеваем вам, как ваш суверенный господин всего упомянутого герцогства, чтобы вы не принимали и не помогали нашим упомянутым врагам, но обременяли их и наносили им ущерб всей вашей силой, как нашим врагам и вашим собственным.

А если они захотят принудить вас или заставить принять их, дайте нам знать, и, с помощью Божьей, мы обеспечим это таким способом и с такой силой, что сила и честь останутся у нас и у вас.

Карл V стремился вбить клин между Иоанном IV и бретонской знатью, которая, как он знал, была настроена очень враждебно по отношению к герцогу. Изолировать Иоанна IV де Монфора, чтобы иметь возможность сместить его, когда придет время: такова была его политика. Его письмо к Иоанну IV является настоящей провокацией, со снисходительным, поучительным и ехидным тоном. Какой знатный сеньор не почувствовал бы себя униженным таким упреком? Король не был разочарован реакцией герцога: вне себя от ярости, Иоанн IV послал ему неуклюжий ответ, полный обвинений в адрес своего сюзерена. С этого момента отношения между герцогом и королем могли только ухудшиться.

Очень положительный результат

Поскольку достаточно было дать ссоре созреть, Дю Геклену больше нечего было делать в Бретани. В конце ноября он вернулся в Пуату, где его ждал еще один спелый плод, готовый к сбору: пуатевинские бароны, запертые в Суржере в ожидании английского помощи. День Св. Андрея здесь бы праздником позднего сбора урожая. Церемония состоялась в францисканском монастыре в Лудуне 1 декабря 1372 года. Прелаты, церковнослужители, бароны, сеньоры, дамы и другие жители Пуату и Сентонжа принесли присягу Карлу V, которого представлял коннетабль Дю Геклен в сопровождении Клиссона и герцогов Беррийского и Бургундского. Была объявлена всеобщая амнистия, возвращено конфискованное имущество и сохранены все привилегии.

Выполнив задачу, Дю Геклен вернулся в Париж, где 11 декабря совершил триумфальный въезд в город. Результаты 1372 года были весьма положительными; три провинции были отвоеваны: Пуату, немедленно присоединенная к апанажу герцога Беррийского, а также Они и Ангумуа, воссоединенные с королевским доменом. Остались только Ниор, Шизе и несколько мелких местечек. Отвоевание этих областей больше никогда не ставилось под сомнение. В этом заслуга Дю Геклена, которого иногда упрекали в том, что он распылялся на ряд мелких осад, дававших повод для отдельных подвигов, не имевших последствий для общего хода войны. Говорили, что ему не хватало общего стратегического видения, что он не проводил крупных осад и не мог вести последовательную кампанию.

Эта критика необоснованна. Во-первых, результаты налицо: три провинции завоеваны за один год. Во-вторых, хронисты отчасти ответственны за бессвязность в отображении кампании и разбросанность операций. Они описывают отдельные подвиги в импрессионистской манере, без порядка перескакивая с одного эпизода на другой, подчеркивая детали и иногда допуская ошибки. Тот факт, что при чтении Фруассара, Кювелье или Кабаре д'Орвиля трудно обнаружить общий план, не означает, что его не существовало. То, что крупнейшие города, такие как Пуатье и Ла-Рошель, сдались без боя, говорит об эффективности действий Дю Геклена. Изолировав их, впечатлив быстрым захватом и показательным наказанием небольших городов, а также используя свои возможности без колебаний, он без боя взял главные центры. Например, судьба Сен-Севера имела большое значение для жителей Пуатье. Тактика штурма второстепенных городов для запугивания более крупных себя полностью оправдала. Штурм и разграбление Пуатье или Ла-Рошели лишь усугубили бы разорение королевских владений. Мотивы Дю Геклена были явно не гуманными — он никогда не был замечен в жалости к убитым и раненым, особенно если они были из буржуа, — а скорее эффективными.

С этого времени слава коннетабля только возрастала. Показательно, что с этого момента он вошел в мир литературы, пропаганды и легенд. Его первым кантором был Эсташ Дешан, королевский чиновник, бальи Санлиса и модный автор более тысячи баллад. В возрасте двадцати семи лет он уже был поклонником Дю Геклена, которого он впервые упомянул в балладе по случаю рождения второго сына Карла V. В следующем году, в Chanson royale (Королевском шансоне), он сравнивает коннетабля с девятью доблестными мужами. Вскоре он написал отчет о его успехах в Livre de mémoire (Книге памяти). В 1380 году в Lai du très bon connétable (Законе доблестного коннетабля) он посвятил более трехсот стихов восхвалению бретонца, чью ненависть к финансовым клеркам, специалистам по "нечестности", и к финансистам, которые не отличаются добродетелью и только копят деньги, он разделял. Этот поэт, который писал, что "война — это только проклятие", очень критически относился к военной деятельности. Однако Дю Геклен для него — "цвет доблести и слава Франции", "самый доблестный из всех, кто когда-либо жил".

Так думал и король, который "за добрую и верную службу, которую наш упомянутый коннетабль оказал нам, когда вывел из нашего королевства упомянутых людей из компаний и других, и после своего возвращения в наше королевство, и продолжает оказывать каждый день", дарует ему прощение всех сумм, которые он мог ему задолжать. На самом деле, это было просто списанием взаимных долгов: Карл V заплатил деньги, чтобы заплатить выкупы Дю Геклену, это правда, но Бертран также часто платил солдатам из своего кармана; король мог быть щедрым в своем письме об прощении долга, но нет уверенности, что именно он сделал подарок.

Единственной тенью омрачившей счастье Дю Геклена в это время, но, похоже, не слишком сильно повлиявшей на него, была смерть Тифен. Точная дата этого события неизвестна, и ни один хронист не упоминает о нем. Только когда мы узнаем о повторном браке Бертрана в начале 1374 года, мы приходим к выводу, что леди Тифен, должно быть, умерла между 1371 и 1373 годами. Она провела всю свою жизнь между Динаном, Понторсоном и Мон-Сен-Мишелем практически в одиночестве. Все, что было написано о ее отношениях с Дю Гекленом, является чистой выдумкой, которой стремились заполнить полное молчание хроник на эту тему, внося сентиментальный элемент в жизнь воина, который так мало был сентиментален. Тем более гротескны двустишия о любви Тифен и Дю Геклена, которые регулярно повторяются в биографиях коннетабля. Нигде не говорится, что Бертран испытывал хоть малейшее влечение к этой женщине, на которой он женился по непонятным причинам и с которой прожил, возможно, три или четыре месяца за десять лет. Единственное, что кажется достоверным, это то, что она была астрологом и составила гороскоп Дю Геклена, который он проигнорировал.

В начале 1373 года Дю Геклен, расположившийся в Пуатье, готовился к отвоеванию последних мест, все еще удерживаемых англичанами.

Глава XVI.

Аквитания, Бретань, Нормандия: стратегия завоевания (1373–1378)

"Когда настало лето и стало приятно принимать гостей и устраивать ночлег в полях", — писал Фруассар, Дю Геклен покинул Пуатье во главе 1.500 человек, почти все из которых были бретонцами, и прибыл для осады Шизе, города, расположенного примерно в 30 километрах к югу от Ниора. Поход из Пуатье, может вызвать удивление, поскольку необходимо было пройти через Ниор, удерживаемый англичанами. Фактически, Дю Геклен использовал ту же тактику, что и в предыдущем году: нападение на мелкую дичь, чтобы запугать крупную, осада в малых масштабах, чтобы избежать более сложной и длительной.

Битва при Шизе (21 марта 1373 года)

Было начало марта. Прибыв в Шизе, Дю Геклен разместил свою армию и построил палисады для защиты от вылазок гарнизона или нападения прибывших подкреплений. Он не ошибся, потому что капитаны Шизе, Роберт Мильтон и Мартин Скотт, успели отправить сообщение Жану д'Эвре в Ниор с просьбой прийти им на помощь. Но они ошиблись, оценив силы Дю Геклена примерно в 500 человек. Затем Жан д'Эврё собрал 700 человек, взяв с собой несколько гарнизонов из Лузиньяна и Жансе. Он велел им надеть поверх доспехов белый сюрко с красным крестом Святого Георгия на груди и спине, который, не был очень распространен в то время[27].

Ношение креста при обычной войне, конечно, являлось отличительным знаком, позволявшим узнавать своих в бою, но религиозное значение также присутствовало, особенно в 1370-е гг. Это был вопрос привлечения Бога на свою сторону, убеждение солдата в том, что он сражается за правое дело, а те, кто на другой стороне, являются злоумышленниками. Жан д'Эврё называл Дю Геклена "дьяволом", а сам он говорил, что хочет быть похожим на Святого Георгия:

Красный крест мы будет нести,

Я перекрещусь перед ним,

И стану похож на Святого Георгия.

Ношение креста помогало придать уверенности, заставляя казаться конфликт священной войной. Возможно, как предполагает Жан-Клод Фокон, это было также знаком беспощадной войны, как и орифламма. В любом случае, французы были впечатлены. Дю Геклену хватило ума дать им успокаивающее объяснение:

Это означает и обозначает

Что они так хотят выразить презрение к нам.

Что они покрыты священной броней.

Предупрежденный о прибытии Жана д'Эврё, Дю Геклен приказал своим людям укрепиться за палисадом. Он получил инструкции от короля не рисковать в битве с англичанами; согласно некоторым хроникам, это способствовало нерешительности его капитанов, которых коннетабль должен был убедить в необходимости противостоять врагу, чтобы вернуть Аквитанию. Тем временем Жан д'Эврё разместил свои войска между лесом и городом, ожидая ответа французов. Его капитаны и люди рвались в бой, их боевой дух был высок, подкрепленный ношением креста, а также большими бокалами анжуйского вина, так как они опустошили содержимое нескольких бочек, предназначенных для армии Дю Геклена. Недооценивая реальную силу французов, они очень надеялись покончить с ужасным коннетаблем, и некоторые из них заключили пари, о том кто захватит его; некий Жакунель даже приготовил квартиру в Ниоре для своего будущего пленника.

Колебания армии Дю Геклена, оставшейся за своими укреплениями, подтвердили расчеты Жана д'Эвре: французы не решались выйти в поле, потому что их было мало, и они находились в плохом положении, зажатые между крепостными стенами Шизе и армией спасания. С Жаном д'Эврё, были хорошие капитаны, Кресвел, Холмс, Колгрейв. Несколько раз они посылали своих людей насмехаться над французами, чтобы побудить их выйти. Прислали даже герольда, чтобы передать Дю Геклену провокационное послание:

Сир, вы задержались, у Пресвятого Причастия?

Вы слишком долго молитесь!

Вы пренебрегаете нашими командирами,

Каждый из которых с нетерпением ждет вас,

Или вы боитесь начать сражение сейчас,

Если вы хотите заключить мир без битвы,

Я сейчас же скажу об этом своим лордам.

Ответ Дю Геклена был загадочен и ироничен, по крайней мере, в той форме, в которой его изложил Кювелье:

Вовсе нет, сказал Бертран, клянусь!

Согласия и мира я вовсе не желаю.

Если я и ждал так много и так долго,

То потому что Библия запрещает

Ибо сегодня священный день.

Фруассар утверждает, что битва при Шизе произошла 21 марта, и, насколько нам известно, в этот день не было никакого особого религиозного праздника; что касается Божьего перемирия, то оно давно было забыто. Являлось ли это намеком на календарь неблагоприятных дней, составленный Тифен? Скорее всего, это была просто шутка Бертрана, который уже решил драться. Были приняты меры: Жану де Бомону с восемьюдесятью бойцами было поручено охранять городские ворота, чтобы сдержать возможную вылазку гарнизона во время сражения; Ален де Бомануар с тремя сотнями бойцов и Жоффруа де Керимель с тем же числом получили задачу незаметно зайти на фланги противника, чтобы атаковать его стыла.

Для подкрепления своей армии Жан д'Эврё принял три сотни бретонских и пуатевинских мародеров и воров. Он поставил их в первую шеренгу и приказал им продвигаться к французским укреплениям, чтобы они приняли на себя первый удар. Эти мародеры не были настоящими солдатами; плохо экипированные и не желавшие стать мишенью для войск коннетабля, они вступили в переговоры; и так как с обеих сторон были бретонцы, довольно быстро они пришли к соглашению и переметнулись на сторону Дю Геклена, которому они сообщили о силах противника: семьсот человек латников. Больше не было необходимости колебаться. Был дан сигнал: палисады были снесены, знамена подняты, и они двинулись на врага с криками: "Монжуа! Сен-Дени! Геклен!"

С другой стороны кричали: "Святой Георгий! Гиень!" По словам Кювелье, на франко-бретонцев обрушилась настоящая туча стрел, но безрезультатно. Стрелы попали в шлемы и щиты, и

Произвели такой грохот и шум

Что это звучало как удары молота по наковальне.

Лучники были наиболее эффективны против кавалерийских атак, и гораздо менее — против атаки хорошо защищенных пехотинцев, как в данном случае. Битва при Шизе — это полностью пешее сражение, где первый удар наносился копьем. По словам Кювелье, Жан д'Эвре попросил своих людей, которые сначала потеснили французов, бросить свои копья на землю и продолжать бой топорами, пытаясь перерубить копья врагов. Это был неудобный и неэффективный метод, так как попасть по древку ударом топора было проблематично. Англичане, в свою очередь, были оттеснены и снова взялись за копья.

Во время стычки англичанин Жакунель, поклявшийся захватить Дю Геклена, добрался до Дю Геклена, который быстро расправился с ним:

Бертран схватил англичанина за забрало,

Слегка приподнял его и нанес удар кинжалом.

Ударил его с такой силой, что проткнул ему глаз,

И тут Бертран воскликнул "Геклен!".

И сказал своим людям, которые окружали его:

"Добейте этого негодяя, который меня раздражает!"

Затем они напали на него сзади и спереди,

Бретонцы ударили его своими топорами.

И разрубили его, как гнилую колоду.

Кювелье, утонченный трувер, иногда писал как мясник. Он никогда не устает от зрелища кровавой битвы. "Славная была битва, чудесная и могучая", — пишет он в стихотворении 23976, с энтузиазмом, который не ослабевает ни на минуту с самого начала. Фруассар, в свою очередь, переходит к главе 357 и не допускает, что читатель может слегка подустать от всего этого кровопролития: "Если бы они сражались так необыкновенно доблестно, они были бы близки к тому, чтобы сбить с толку своих врагов". Неутомимые, как и их герой, хронисты продолжают свой рассказ: как и ожидалось, гарнизон Шизе совершает вылазку во главе с Робертом Мильтоном и Мартином Скоттом, отбитую Жаном де Бомоном, который даже захватил в плен двух предводителей. В главном сражении англичане, превосходящие числом французов, ослабли. Атака Алена де Керимеля и Жоффруа де Бомануара на фланги обескуражила их; окруженные, понеся большие потери, они сдались.

Победа Дю Геклена была полной: английская армия была уничтожена. Из семисот бойцов половина погибла, остальные были взяты в плен, включая Жана д'Эвре. Победители сражались с надеждой на захват пленных, за которых можно было получить хорошие выкупы. Но Дю Геклен разобрался по-своему: чтобы не обременять себя мелкой рыбешкой, он приказал всем убить никчемных пленников и оставить только финансово значимый улов. Биографы героя предпочитают игнорировать эти эпизоды, которые прекрасно засвидетельствованы, и останавливаются на сладостных воображаемых чувствах Бертрана к Тифен. Кювелье, напротив, рассказывает историю без прикрас, хотя и с некоторой долей сдержанности:

Бертран дю Геклен командовал ими

И каждому строго велел убить своего пленника,

Так и было сделано, никто не посмел поступить иначе,

Все они были зверски преданы смерти.

Дю Геклен приказал зарубить на месте около трехсот человек. Неизвестно кто больше заслуживает звания "мясника англичан", Клиссон или он сам.

Последствия победы при Шизе проявились незамедлительно, маленький городок, конечно, сразу же сдался. Ниор капитулировал шесть дней спустя, 27 марта, возможно, в результате новой уловки коннетабля: он заставил своих людей надеть сюрко англичан с красными крестами, обманув таким образом стражу, и захватив ворота ворота. Лузиньян и Мортемер, Ла-Рош-сюр-Йон, взятые Клиссоном, также пали без особого сопротивления. В этом регионе задача была практически выполнена. В конце апреля Дю Геклен вернулся в Париж вместе с братьями короля. Карл V, очень довольный, проявил щедрость: он "развлекал двор два или три дня и раздавал ценные подарки и прекрасные драгоценности тем, кто, по его мнению, их наиболее заслуживал", — пишет Фруассар.

Оккупация Бретани (1373)

Коннетаблю пришлось снова отправиться в Бретань, где события развивались стремительно. В конце марта или начале апреля 4.000 англичан под командованием герцога Солсбери высадились в Сен-Мало, подожгли испанские корабли, обосновались в городе и опустошили окрестности. Бретонцы, разъяренные, обратились к королю Франции и попросили его вмешаться. В то время они сами требовали конфискации герцогства короной, как утверждает Фруассар: "Поскольку герцог ясно показал, что он хочет быть англичанином и не придерживаться порядков своей страны, он должен был потерять свои земли".

Делегация баронов и рыцарей, прибывшая на встречу с королем в Париж, была настроена решительно: Бретань должна была быть отнята у герцога. Когда Карл V спросил их, что, по их мнению, он должен сделать, "они ответили, что он должен послать большую и тяжелую кавалькаду вооруженных людей в Бретань и спешить как можно скорее, чтобы англичане бывшие там не успели укрепиться; и взять и овладеть всеми городами, поселками и замками, так как герцог лишился своих земель". Король, который был очень доволен, похоже, предусмотрел конфискацию герцогства, которая была бы принята без проблем. Но, действуя осторожно, в августе 1373 года он обратился к юристам парламента, и с этого времени в официальных документах Иоанн IV де Монфор упоминается как "бывший" герцог Бретани. Излишняя осторожность в данном случае должна была стать политической ошибкой.

Сначала король предпочел обеспечить фактический контроль над Бретанью. В конце апреля он поручил своему коннетаблю собрать армию и вместе с герцогом Бурбонским взять под контроль герцогство. Экспедиция собралась в Анжере: около 10.000 человек во главе с Дю Гекленом и Бурбоном, графами Алансона, Перша и Булони, сеньорами Роган, Клиссон, Бомануар и Рошфор. Ближе к середине мая армия отправились в направлении Ренна. Иоанн IV был в панике. Из Ванна он отправился в Оре, затем в Сен-Матье, но города закрыли перед ним свои ворота. "Бретонцы больше не хотели признавать над собой власть герцога", — говорится в хронике Сен-Бриё. Рискуя оказаться в ловушке в собственном герцогстве, он отплыл в Англию 28 апреля 1373 года.

Для Дю Геклена эта экспедиция стала настоящей прогулкой по парку. Города сдавались сами. Нигде почти не было признаков сопротивления. Коннетабль был в Ренне 20 мая; оттуда он отправился в Фужер, одно из лучших укрепленных мест на Западе, с впечатляющим замком. Там находился английский гарнизон, который пытался уйти, и он позволил ему сделать это. Следующей остановкой был замок Монмуран, хорошо известный Дю Геклену. Возможно именно тогда было принято решение о его повторной женитьбе на местной наследнице Жанне де Лаваль. Это весьма правдоподобное предположение, поскольку восемь месяцев спустя коннетабль вернулся в этот замок на свадьбу. Несомненно, было решено, что церемония бракосочетания будет отложена до тех пор, пока коннетабль не разберется со срочными делами.

Из Монмурана армия перешла в Динан, полный воспоминаний для Бертрана, который был там как дома. Но его не покидала ностальгия, и он продолжил свой путь через Жюгон, важный опорный пункт, о котором он сказал следующее

У кого есть Бретань без Жюгона,

У него есть шляпа без капюшона.

По словам Кабаре д'Орвиля, который следует за своим героем герцогом Бурбонским, маршрут даже проходит через Ла Мотт-Брун, место рождения коннетабля. Куда двинулась армия затем остается неясным. Вероятно, сначала было занято южное побережье (вопреки тому, что установил Ла Бордери). Ванн сдался по первому требованию, а грозный замок Сусиньо на полуострове Руис продержался четыре дня. Население Хеннебонта заставило английский гарнизон сдаться. Ле Фауэ и Кемперле не оказали сопротивления, но Конкарно и Кемпер были взяты штурмом.

И вот Дю Геклен оказался перед Брестом, который защищал Роберт Ноллис. Английский гарнизон был многочисленным, укрепления грозными, по морю всегда было возможно доставить в город припасы и подкрепления. Коннетабль знал, что рискует остаться там на несколько месяцев, в то время как ему нужно продолжать покорение герцогства. Со своей стороны, Ноллис, в отсутствие герцога, был предоставлен самому себе. Он не знал, намерено ли его начальство спасти его. Поэтому 6 июля два главнокомандующих заключили классическое соглашение: если через месяц Бресту не придет на помощь, он капитулирует. Дю Геклен оставил перед городом небольшой отряд и продолжил свой поход по Бретани.

Через Сен-Матье и Морле он прибыл в Трегор. Далее в Ланньон, Ла Рош-Дерьен, Трегье, где его присутствие документально засвидетельствовано 11 июля актом, предписывающим отправить двадцать латников для захвата замка Уэлькоут. Это решение также предполагает, что другие отряды без особого труда покоряли внутренние районы, в то время как Бертран прочесывал побережье. Плоэрмель и Жосселин были поочередно заняты.

Из Трегье Дю Геклен перешел в Пентьевр, где ему не пришлось ожидать сопротивления. 12 июля он был у Монконтура, а оттуда продвинулся к Сен-Мало, откуда граф Солсбери предпочел уйти со всем своим флотом обратно в Англию, прежде чем отправиться к Бресту, куда он прибыл 4 августа, тем самым спасая Ноллиса от капитуляции. Поэтому коннетабль без труда вошел в Сен-Мало и там, вероятно 14 июля, подготовил небольшой отряд для нападения на остров Джерси.

Этот эпизод иногда вызывал сомнения, но теперь английские документы позволяют установить это с уверенностью. Дю Геклен действительно ездил в Джерси. Что означает эта экспедиция? С XI века Нормандские острова представляли постоянную опасность для бретонской и нормандской торговли. Нередко джерсийцы перехватывали корабли из Сен-Мало и Гранвиля и совершали нападения на побережье вплоть до Бреста. Во время войны острова Джерси и Гернси становились английскими форпостами. С начала Столетней войны уже было предпринято несколько попыток захватить эти острова: в 1334 году французы захватили Гернси, Сарк и Олдерни, которые были вновь взяты англичанами в 1346 году. Весной 1372 года валлиец Оуэн разорил Гернси, но потерпел поражение перед Шато-Корнетом, главной крепостью острова. Таким образом, захват этого небольшого архипелага в XIV веке стал логическим продолжением восстановления королевства.

В свою очередь, Дю Геклен атаковал его. Кабаре д'Орвиль — единственный хронист, упоминающий об этой экспедиции, но его слова подтверждаются многочисленными официальными английскими документами: счетами сборщиков налогов и хранителей островов, письмом Эдуарда III от 1374 года, в котором король жалуется на опустошения, совершенные коннетаблем, и письмом его преемника Ричарда II, который дарует королевское помилование Жану де Сен-Мартену, обвиненному в передаче замка Монт-Оргёй Дю Геклену.

Местный гарнизон был не в состоянии оказать сопротивление: в нем было двадцать латников и двадцать лучников, а в Гернси — около тридцати. Население было разделено на сторонников английского и сторонников французского языка. Бертран захватил замок, сжег и разграбил его, взял выкуп с жителей жителей и ушел. Его визит оставил у жителей острова очень плохие воспоминания. В своем письме от 1376 года Эдуард III заявляет: "Мы точно слышали, что Бертран де Геклен, граф Лонгвилль, жестоко разорил жителей и сеньоров нашего острова Джерси…", и далее говорит о применении к ним пыток и жестоких убийств, совершенных коннетаблем.

Вернувшись в Сен-Мало 26 июля, Дю Геклен снова отправился в путь, так как в герцогстве все еще находились английские отряды. 28 июля числа он был в Ренне и начал второе турне по Бретани. По дороге осадил Бешерель, оставив там Луи де Сансера и Мутона де Бленвиля, которые в итоге заключили соглашение с гарнизоном: если до Дня всех святых 1374 года не придет помощь, он сдастся, что и произошло. К югу от Ренна находился еще один опорный пункт англичан: Дерваль. Дю Геклен также оставил отряд осаждать его а сам продолжил свой путь. Дерваль принадлежал Роберту Ноллису, который был очень привязан к своей собственности, и никакая осада не смогла заставить гарнизон капитулировать. Затем, через Редон и Геранд, коннетабль снова отправился в Брест, где Ноллис обещал сдаться, если не получит подкрепления до 6 августа. Почти невозможно восстановить точный порядок перемещений Дю Геклена летом 1373 года между Брестом, Дервалем, Нантом и Герандом. Фруассар говорит, что осада Бреста была очень плотной.

Флот графа Солсбери прибыл в Брест 4 августа. По условиям соглашения, подписанного 6 июля, англичане потребовали от французов освободить заложников, которые гарантировали это соглашение; но соглашение также предусматривало, что английское подкрепление должно быть достаточным для борьбы с осаждающими. Поэтому была предпринята попытка договориться о месте сражения через герольда. Однако требования обеих сторон были таковы, что битва при Бресте не состоялась: Солсбери, например, хотел, чтобы Дю Геклен одолжил ему лошадей для битвы, поскольку у него их не было. Коннетабль решил, что это не "разумная просьба": рыцарские требования тоже имели свои пределы. В конце концов, каждый пришел к выводу, что другой не хочет сражаться, и они расстались. Солсбери снабдил замок Бреста продовольствием и артиллерией, что могло продлить осаду на неопределенный срок. Кроме того, "в тот первый день, примерно через час после того, как англичане ушли из города и вернулись на свои корабли, бретонцы и французы также покинули место осады взяв с собой заложников из Бреста. Таким образом, сражение не состоялось, и коннетабль со своими людьми пришел в Дерваль".

В Дервале Роберт Ноллис, который непонятно как там оказался, дал понять франко-бретонцам, что все договоренности о будущей капитуляции нарушены. "Эти слова поразили коннетабля, сеньора Клисона и баронов Франции и Бретани", которые, возмущенные недобросовестностью Ноллиса, покинули осаду, которую взял на себя герцог Анжуйский.

Последней остановкой Дю Геклена в Бретани, по-видимому, был Нант, где он нашел ворота закрытыми. Буржуа пошли на переговоры с ним: они не хотели англичан, говорили они, но они все еще хотели своего герцога. Коннетабль объяснил им, что король готов принять последнего, как только тот откажется от союза с англичанами, и жители согласились впустить его в город. Дю Геклен прожил там восемь дней, а затем переехал в близлежащее герцогское поместье Ла-Туш на Луаре, где он получал новости о ведущихся осадах "и о короле Франции, который очень любил его за то, что он так хорошо выполнял свои обязанности".

Поход Ланкастера и Иоанна IV (1373)

К концу августа 1373 года Иоанн IV сохранил за собой в своем герцогстве только Бешерель, Дерваль, Оре и Брест; 18 октября Карл V назначил герцога Анжуйского генерал-лейтенантом в Бретани в ожидании окончательного решения о судьбе герцогства.

Однако внимание снова было отвлечено от Бретани на север Франции новой инициативой Эдуарда III. В июле английская армия высадилась в Кале. Эта экспедиция, которая готовилась несколько месяцев, была одной из крупнейших в этом столетии. В английской армии, согласно Фруассара, было 3.000 латников, 6.000 лучников и 2.000 различных пехотинцев. Но, прежде всего, в армии была исключительная логистическая организация, с корпусом плотников для быстрого строительства мостов, транспортной службой из нескольких сотен повозок и разведчиками, осматривавшими дороги. Во главе ее стояли все самые блестящие представители английской аристократии: главнокомандующим был Джон Гонт, герцог Ланкастер, сын короля; ему сопутствовали графы Стаффорд, Саффолк, Уорвик и сын последнего, Уильям Бошамп, а также представители самых знатных фамилий: Перси, Росс, Латимер, Клиффорд, Уэр, и знаменитые капитаны: Хюго Калвли, Готье Юэ, Матье Гурне. Войскам выплачивалось жалование в течение шести месяцев.

Наряду с Ланкастером, другим руководителем экспедиции был Иоанн IV, герцог Бретани, прибывший отомстить королю Франции, которому он бросил дерзкий вызов в послании: "Даю вам знать, что я считаю себя полностью свободным от обязанностей, которые я принес вам и короне Франции, свободным от всякого послушания и подчинения […] и считаю вас своим врагом и я нанесу ущерб вам и вашей партии, чтобы отомстить за себя". Он объявил Карлу V, что "собирается уничтожить все его королевство огнем и мечем". Это письмо являлось одновременно отказом от вассальных обязательств и призывом к суду Божьему.

В июле огромная армия отправилась на юг. Кажется, не хватало только одного: цели похода. Куда они шли? Чего они пытались достичь? Нет ничего более неясного. Возможно, они хотели добраться до Бретани, чтобы оказать помощь последним осажденным городам и замкам. Но скорее всего, это был классический мародерский поход с целью разрушать, грабить, брать города и монастыри, разорять королевство, захватить как можно больше добычи, и надеяться заставить французов вступить в битву, чтобы получить выкупы за пленных и добиться решающего успеха. Короче говоря, повторить успешные кампании при Креси и Пуатье, а затем отступить в Кале или Бордо, в зависимости от обстоятельств.

Для Карла V существовала только одна возможная стратегия: та, которая уже была столь успешной против Ланкастера, а затем против Ноллиса — стратегия устрицы. Пусть каждый залезет в свою раковину и подождет, пока опасность не минует. В города и замки на севере королевства были отправлены приказы: завезти продовольствие в города, забаррикадироваться, и ни в коем случае не выходить за стены, пусть буря минует. Фруассар сообщает об этом так:

Поэтому совет короля Франции сказал ему: "Пусть идут. Одним своим разбоем они не могут лишить вас вашего королевства. Скоро они устанут, и их силы растают, как шторма и бури ужасно проносятся на всей страной, но все же, они проходят сами собой и не наносят существенного вреда. Так же случиться и с этими англичанами".

Такой упор на пассивную оборону, с мерами которые в будущем назовут тактикой выжженной земли, которую позже будут использовать русские, было очень плохо воспринято населением в XIV веке. С одной стороны, крестьяне были в ярости, видя, как дворяне прячутся, не вступая в бой, в то время как враг опустошает сельскую местность. Вся трехсторонняя структура средневекового общества была поставлена под сомнение. С XI века социальный порядок основывался на знаменитой троичной схеме: клирики молились, дворяне воевали, а крестьяне и буржуа кормили всех своим трудом. Порядок поддерживался при условии, что каждое сословие выполняло свою функцию. Прерогативы воинов были оправданы только при условии, что они защищают социальное тело. Если они не выполняют свою роль, то являются лишь паразитами, чьи права и налоги становятся несправедливыми. Те же рассуждения применимы и к маленьким людям в городах. Тактика Карла V была непосредственной подготовкой к городским и сельским восстаниям в конце века.

Но был ли у него выбор? Это уже другой вопрос. В конце концов, если англичане могли позволить себе приходить и разорять страну, когда им вздумается, это результат катастрофической тактики его предшественников, а не его прямая вина. Но его позиция также вызвала враждебность со стороны знати, поскольку она противоречила кодексу рыцарской чести. Отказ от борьбы выглядел как трусость, а устремления знатных баронов едва ли поднимались выше индивидуальных интересов. Креси, Пуатье, Оре, Нахера ничуть не беспокоили их, неспособных разработать эффективную глобальную политику и стратегию. В конце концов, поражение не имело значения, если их честь не будет затронута, ведь народ оплатит выкуп. Это, конечно, не было способом выиграть войну, но их это не интересовало.

Несколько баронов и рыцарей королевства Французского и консулы добрых городов роптали друг на друга и прилюдно говорили, что для дворян королевства Французского, где так много баронов, рыцарей и оруженосцев, и чья сила так известна, было большой виной, когда они позволили англичанам спокойно пройти и не сражаться, и что за эту вину их все поносят.

Фруассар, описывая недовольство дворян, рассказывает о медленном продвижении англичан через Пикардию, Артуа и Вермандуа. Деревни горели, крестьяне гибли. Англичане приблизились к Парижу, и недовольство населения еще более возросло. Карл V нуждался в любой поддержке, которую он мог получить. Герцогу Бургундскому было поручено преследовать правый фланг английской армии; произошло несколько стычек, но любое крупное сражение было запрещено. В конце августа король созвал к себе всех своих военачальников. Ему нужен был совет, мнение и сила всех прославленных полководцев и дворянства. Клиссон и Роган уже вернулись из Бретани. В начале сентября коннетабль и принцы прибыли в свой черед. Король "был очень доволен приходом коннетабля, ибо очень доверял ему".

Стратегические взгляды Дю Геклена

Около 10 сентября Карл V созвал совет для обсуждения тактики. Столкнувшись с критикой со стороны баронов, он хотел, чтобы все высказались и пришли к общему решению. Речи, которые Фруассар приписывает каждому из них на этой очень важной встрече, нельзя воспринимать буквально, но они отражают общую линию их мнений.

Воевать или не воевать — вот в чем вопрос, — сказал сначала король, а затем обратился к Дю Геклену: — А что думает коннетабль? Если король хотел, чтобы он высказался первым, то это отчасти объяснялось тем, что он был главнокомандующим армии. А также его большим опытом ведения военных действий: "Сначала коннетабля попросили сказать, что по его мнению, будет лучшим, что можно сделать, против англичан". Мы уже неоднократно отмечали доверие, которое Дю Геклен внушает своим господам. Король также считал, что коннетабль придерживается его мнение, и, несомненно, поэтому он попросил его выступить первым.

Бертрана отказался. Он хотел бы, чтобы принцы высказались первыми. Это необычное нежелание с его стороны выступать первым было продиктовано благоразумием. Он знал, что многие из знатных дворян выступают против оборонительной тактики, и не желал выступать против них напрямую. Но, возможно, была и другая причина. Дю Геклен не был сторонником королевской позиции, как показали недавние примеры Понваллена и Шизе. Бертран был не из тех, кто упускал возможность сразиться, даже если это означало проехать 200 километров на полной скорости, чтобы встретиться со своим противником. Однако он не был безрассудным, в двух предыдущих случаях он принял бой только потому, что у него было преимущество: неожиданность или численное превосходство.

Поэтому нельзя сказать, что между ним и королем существовало полное согласие по вопросу тактики. Король опасался непредсказуемости сражения и считал, что искуснее и безопаснее победить врага без боя. Дю Геклен был воином до мозга костей, который верил в военную победу, но он также был расчетливым военачальником: атаковать или принимать бой следовало только в том случае, если у тебя есть преимущество, по занятым позициям на местности, в численности, неожиданности, состоянию боевого духа. Навык заключается именно в том, чтобы знать, как поставить себя в сильную позицию по отношению к врагу. Его мнение, безусловно, было более дальновидным, чем мнение большинства дворян, которые были склонны атаковать где и когда угодно, но также и чем мнение короля, который выступал за систематический отказ от любого сражения, даже в выгодной ситуации.

Положение коннетабля было неудобным, поскольку он находился между двумя крайностями, лицом к лицу с королем и знатными людьми. Его смущение очевидно. Он старается быть сбалансированным: безрассудное нападение может обернуться плохо — это для короля, но когда у тебя есть преимущество можно и атаковать, — это для дворян. Дю Геклен сказал, что англичане считают себя непобедимыми, и обратившись за подтверждением своих слов к Клиссону, поспешно передал ему слово. Речь Бертрана была сбивчива и незакончена:

Сир, все, кто говорит о борьбе с англичанами, не учитывают опасность, которой они могут подвергнуться. Не то чтобы я говорю, что сражаться не следует, но я хочу, чтобы это было нам на пользу, как это умеют делать они, и как было несколько раз при Пуатье, Креси в Гаскони, Бретани, Бургундии, Франции, Пикардии и Нормандии. Эти победы оказали большую честь их королевству и их вельможам, и сделали их настолько гордыми, что они ни с одного другого народа не взяли столько с больших выкупов, которые они получили, от которых они обогатились и ободрились. А вот и мой спутник, господин Клисон, который может говорить о них более ответственно, чем я, ибо он воспитывался с ними с детства; он знает их условия и нравы лучше, чем кто-либо из нас: поэтому я прошу его, если вам будет угодно, дорогой сир, помочь мне довести до сведения присутствующих мои слова.

Это очень неплохое уклончивое заявление для человека без образования. Оливье же, движимый ненавистью к англичанину был более прямолинеен ― сражаться нужно только тогда, когда у тебя есть преимущество:

С Божьей помощью, сеньоры!

Англичане так много лет самоуверенны в себе, что, по их мнению, они не могут проиграть; и в сражении они самые храбрые люди в мире; ибо чем больше они видят, как проливается кровь, будь то их собственная или их врагов, тем больше они горячатся и более решительно бьются; и они говорят, что это будет всегда, пока жив их король: так что, учитывая все это, по моему скромному мнению, я не советую с ними сражаться, если только они не попадут в сложное положение. Я вижу, что дела Франции сейчас в отличном состоянии, и что то, что англичане захватили путем войны, они потеряют. Поэтому, дорогой сир, вот таков мой совет.

Король, удовлетворенный ответом, обратился к своему брату:

А вы, что вы скажете, брат мой герцог Анжуйский? — Клянусь верой, — ответил герцог Анжуйский, — кто посоветует вам иное, сделает вам во вред; мы всегда будем воевать против англичан, так как и начали: когда они захотят найти нас в одной части королевства, мы будем в другой, и всегда будем воевать ними с выгодой для себя, там где они держат мало войск. Я думаю, что с помощью присутствующих здесь господ, в походах на Аквитанию и Верхнюю Гасконь, можно будет в короткий срок добиться отличных результатов.

Таким образом, вопрос решился разумным образом: нападать на врага можно только имея превосходящие силы. Так всегда поступал Дю Геклен, когда командовал войсками, и герцог Анжуйский фактически являлся одним из его учеников. Дворяне были не очень довольны, но коннетабль теперь мог прикрываться публично выраженным мнением принца.

Теперь следовало перейти к делу. Дю Геклен и Клиссон были посланы с 500 копьями для сопровождения армии Ланкастера и Иоанна IV с левого фланга, в то время как герцог Бургундский продолжал сопровождать правый фланг. Английская армия уже выдыхалась: ей пришлось идти гораздо дальше на восток, чем планировалось, так как пути на запад были прочно перекрыты. Они прошли Лаон, Реймс, Труа, Санс, где дорогу им преградил Клиссон, и осенью оказались в Ниверне и Бурбонне. Местность стала труднопроходимой, местные ресурсы скудными, а климат суровым. Численность армии стремительно таяла из-за дезертирства и дизентерии; лошади умирали и заменить их было нечем; повозки были брошены. Горные районы Лимузена были не очень приветливы в ноябре. Великий шевоше рушился сам собой.

Направившись к Бриве, два командующих английской армией спорили, обвиняя друг друга в плачевном провале экспедиции. Ланкастер, который содержал армию на деньги английских налогоплательщиков, просил Иоанна IV принять участие в расходах, так как шестимесячное жалование уже было исчерпано. "Вы прекрасно знаете, что у меня нет ни гроша, — ответил Иоанн IV, — поскольку Бретань принадлежит французам". "Если вы потеряли свое имущество, это не мое дело", — ответил Ланкастер, согласно Гийому де Сент-Андре, — но если вы хотите быть в моей армии, вы не будете тут командовать. По этой причине идите отдельно, ибо со мной вам делать больше нечего".

Униженный, Иоанн IV покинул армию с шестьюдесятью сопровождающими. Оба герцога по отдельности отправились в Бордо, куда прибыли около Рождества. Великий шевоше закончилась горьким и дорогостоящим провалом.

В конце года Дю Геклен оказался в Тулузе, последовав за Ланкастером. Преследуемый папскими легатами, которые с лета пытались остановить войну, он выступил за перемирие с Ланкастером, которое должно было продлиться до 21 мая 1374 года, но было дезавуировано королевским советом. В любом случае, кампания 1373 года была завершена. Герцог Анжуйский назначил всем командирам сбор на Пасху следующего года, чтобы продолжить завоевание Аквитании.

Финансы, брак, война и мир с 1374 по 1377 год

Впервые за долгое время у Дю Геклена появилось свободное время зимой 1373–1374 годов. Три дела занимали его в это время: финансовая операция, повторный брак и, чтобы не потерять хватку, грабительская экспедиция на Джерси. Финансовая операция была странной, очень в духе того времени; как и во всех финансовых делах, Дю Геклена хотели надуть. Коннетабль оставался теоретическим владельцем замков в Испании и земель, которые к ним прилагались: графство Сория с городами Сория, Альманса, Алиенса, Деза, Монтеагуоло, Серон, но поскольку он вряд ли напрямую мог ими пользоваться, он заключил соглашение с Энрике II, королем Кастилии. В плену у последнего находился выдающийся англичанин, граф Пембрук, выкуп за которого составил 120.000 ливров. Таким образом, произошел обмен: Дю Геклен отказался от своих испанских земель, оцениваемых в 240.000 дублонов, и стал владельцем пленника, который обещал заплатить ему выкуп. Детали сделки неясны. По словам Айялы, коннетабль также получил вдобавок еще двух других пленников, Гишара д'Англе и сира Пойана.

Что касается Пембрука, то 50.000 ливров были выплачены Дю Геклену, а остальные 70.000 ливров должны были быть выплачены когда граф благополучно вернется в Кале. Бертран и так уже много потерял на реальной стоимости своих испанских земель, но ему еще и не везло. Граф Пембрук, уже находившийся в плачевном состоянии, не выдержал путешествия и умер в 1375 году недалеко от Арраса. Соглашение предусматривало, что эшевены Брюгге гарантируют выплату этой суммы. Дю Геклен потребовал оплаты, но Эдуард III и герцог Ланкастер отказались платить выкуп за мертвеца, а жители Брюгге также посчитали, что они свободны от своих обязательств. Взбешенный тем, что его снова одурачили, Бертран попросил у короля разрешения разграбить Брюгге, чтобы возместить свои убытки. В разрешении было отказано, но чтобы возместить потери, Карл V заплатил своему коннетаблю 54.000 золотых франков.

Вернемся к началу 1374 года. В январе Дю Геклен вернулся в Бретань, а 21 января в часовне замка Монмуран он женился на Жанне де Лаваль, единственной дочери Жана де Лаваля, владельца Шатильона, и Изабель де Тентеньяк. Дю Геклену было пятьдесят четыре года, молодой даме — двадцать четыре, некоторые говорят, что даже шестнадцать, что не исключено, учитывая, что она умерла только в 1433 году. В любом случае, ее мнения не спрашивали, это был брак по расчету, который объясняется лучше, чем брак с Тифен. Сеньория Тентеньяк являлась значительным земельным владением. Молодая дама не слишком страдала от присутствия своего старого и некрасивого мужа, которого она видела не чаще, чем ее предшественница. От этого брака не родилось детей. Супружеская жизнь Дю Геклена была откровенно разочаровывающей.

В марте коннетабль был на острове Джерси. 2 апреля с жителей снова взяли выкуп. Это была личная инициатива коннетабля, своего рода частное предприятие, как это тогда практиковалось. Всегда испытывая нехватку денег, Бертран отправился на Нормандские острова, чтобы помочь себе сам. Затем, как только он вернулся, он присоединился к герцогу Анжуйскому, чтобы возобновить войну в Аквитании. 25 апреля он прибыл в Тулузу.

Целью кампании было сначала очистить Беарн и страну басков в сотрудничестве с Энрике Кастильским, который пришел осадить Байонну. У Дю Геклена была прекрасная армия, численность которой Фруассар, как обычно, преувеличил: 10.000 латников, 30.000 пехотинцев, пятнадцать сотен генуэзских арбалетчиков. Треть от этих цифр уже была бы значительной. В армии были Роган, Лаваль, Бомануар, Клиссон, графы Перигор и Комменж. Первой остановкой было аббатство Сен-Север, настоятель которого принял все требования французов. Оттуда они двинулись на Лурд, которым от имени графа Фуа командовал Эрнант де Беарн. После двухнедельной осады город был взят штурмом. Как всегда, последовала резня. "Город Лурд был весь разгромлен и разграблен, и там погибло великое множество добрых людей и множество захвачены для выкупа", — пишет Фруассар.

Это было в конце мая. По инициативе графа Фуа, который не хотел, чтобы в его владения вторгалась французская армия, герцогу Ланкастеру в Бордо были направлены предложения о перемирии и переговорах. Переговоры состоялись в Перигё, по итогам которых граф Фуа согласился принести оммаж королю Франции. Время независимости прошло, и благоразумие советовало идти по ветру, то есть встать на сторону Карла V де Валуа. В августе завоевание продолжилось, на этот раз по долине Гаронны в направлении Бордо. 10-го августа Дю Геклен был в Ажене. 21-го он вошел в Ла-Реоль, который сдался без сопротивления, за восемь дней до взятия замка. Вскоре после этого был захвачен Лангон, расположенный менее чем в сорока километрах от Бордо, пали Молеон, Кондом, Дион, Себильяк и еще около сорока городов. Герцог Бургундский вернул себе Тюль и Брив. От английской Аквитании, великолепного княжества Черного принца, простиравшегося от Пуатье до Пиренеев и от океана до Оверни, остались лишь окрестности Бордо и часть Ландов. Старый Эдуард III, которому становилось все труднее контролировать ситуацию внутри страны, беспомощно наблюдал, как рушатся его прежние завоевания.

Момент был благоприятным для папских легатов, архиепископа Равенны и епископа Карпантраса, которые в течение нескольких месяцев пытались возобновить переговоры между двумя монархами. В октябре они заставили Плантагенета отправить своего сына, герцога Ланкастера, в Кале, а Валуа — послать брата в Сент-Омер для обсуждения возможного перемирия. Король и коннетабль знали, что отвоевать Бордо будет очень сложно, так как экономические связи между жителями Бордо и англичанами были очень тесными. Бордо не хотел быть французским. Так почему бы не провести переговоры, если вы находитесь в сильной позиции? Бордосская кампания была прервана, а Дю Геклен отозван в Париж.

Наступило время, назначенное для сдачи Бешереля. Капитуляция должна была состояться в День всех святых, если до этого времени не придет помощь. Король Англии готовил экспедицию во главе с графом Кембриджем и Иоанном IV, но она должна была отправиться только 18 ноября. Слишком поздно. В конце октября Карл V отправил Дю Геклена и Клиссона принять капитуляцию Бешереля, которая состоялась 1 ноября. Оттуда английский гарнизон отправился в Нормандию, чтобы укрепиться в местечке Сен-Север-ле-Виконт.

Коннетабль последовал за ним и начал осаду города. Он собирался провести там зиму. Сен-Север, был одним из последних английских оплотов на северо-западе и был хорошо укреплен. Французы установили сухопутную блокаду, прервав сообщение с окрестностями, и задействовали значительные материальные ресурсы: баллисты, катапульты и пушки всех калибров, которые днем и ночью обрушивали на укрепления города град снарядов. Капитан крепости Томас Чаттертон был даже разбужен пушечным ядром, которое пролетело через его комнату, отрикошетило от стены и проскакало по полу. Осажденные отбивали штурм за штурмом; это была одна из самых долгих осад, в которых когда-либо участвовал Дю Геклен.

Граф Кембридж и Иоанн IV, после того как первая экспедиция была рассеяна из-за плохой погоды, высадились в Сен-Матье в апреле 1374 года. Они продвинулись на восток, захватив и разграбив Сен-Поль-де-Леон, Морле, Гингам, Ланнион, Трегье и Ла Рош-Дерьен. Первое серьезное сопротивление они встретили в Сен-Бриё: "Они подошли к Сен-Бриё-де-Волю, очень сильному городу, и осадили его с твердым намерением взять его; ибо они привлекли к осадным работам даже несовершеннолетних, и были убеждены, что в течение пятнадцати дней они будут действовать так хорошо, что снесут большой участок стены, чтобы без опасности войти в город". Этот, по меньшей мере, странный текст, свидетельствует о том, что Фруассар, что-то напутал. "Очень сильный город", Сен-Бриё никогда не имел ни каких стен. Это был один из немногих не укрепленных городов в Бретани. Единственной защитой являлся городской собор, который был окружен стеной, но под него невозможно было подвести подкоп, так как он был построен на сваях, в болотистой местности. Кроме того, рытье подкопа за пятнадцать дней заняло бы слишком много времени. Наконец, пролом не позволил бы войти в город, поскольку собор находится в его центре. Таким образом, налицо явная ошибка. Ла Бордери предположил, что это могла быть башня Кессона, расположенная на соседнем мысу, но в этом случае о городе уже не может быть и речи, и в любом случае эта незначительная работа не потребовала бы пятнадцати дней для армии из 2.000 латников и 4.000 лучников.

Все остальные обстоятельства говорят о том, что армия Кембриджа и Иоанна IV находилась в Сен-Бриё. Дю Геклен, опасаясь, что она придет на помощь Сен-Северу, послал сильный отряд в Ламбаль, чтобы помешать ее продвижению. Однако к середине июня английская армия, чьи подкопы были бессильны против призрачных стен Сен-Бриё, повернула к Кемперле, чтобы прийти на помощь Жану д'Эвре. За ней последовал Клиссон со своим отрядом.

Поэтому осада Сен-Севера могла продолжаться. Дю Геклен топтался на этом месте более семи месяцев. Как и в случае с Бешерелем, мы и сегодня поражаемся способности этих небольших городов, расположенных на почти ровной местности, оказывать сопротивление, способное надолго обездвижить французского коннетабля и столь сильную армию.

1 июля в лагерь Дю Геклена прибыл гонец с важными новостями: 27 июня в Брюгге герцог Бургундский и герцог Ланкастер заключили от имени своих государей перемирие сроком на один год, вступившее в силу немедленно. Все военные действия должны были прекратиться, равно как и осады. Граф Кембридж и Иоанн IV должны были вернуться в Англию. Что касается Сен-Севера, то было приказано передать его Дю Геклену в обмен на 40.000 ливров, которые Карл V должен был выплатить Эдуарду III. Чаттертон подчинился очень неохотно, как и герцог Бретани, которому Дю Геклен и Клиссон написали 1 сентября письмо с упреками за то, что он еще не вернулся в Англию и держит в Бретани больше солдат, чем следовало. Герцог отверг обвинения, но вскоре отправился в путь. Между ним и Дю Гекленом возникла настоящая ненависть: уже в июне Иоанн IV заявил, что больше всего вреда ему причинил именно Дю Геклен.

Брюггское перемирие, заключенное 27 июня 1375 года на один год, было продлено до лета 1377 года. Мы не знаем чем занимался коннетабль на протяжении двух лет мира. Имя Дю Геклена исчезает из хроник и официальных документов. Мы подозреваем, что он находился Париже и Понторсоне, не имея возможности сказать большего. Приходилось ли его молодой жене терпеть его дольше, чем раньше? Это вряд ли, потому что он даже за два года не нашел способа подарить ей ребенка.

Единственным положительным моментом для коннетабля в эти скудные на события годы было улучшение его финансового положения. Больше не нужно было тратить деньги на оплату войск, он мог управлять своими сеньориями и увеличивать свои владения за счет новых приобретений. 13 марта 1376 года король передал ему виконтство Понторсон. 15 декабря того же года, "учитывая добрые, заметные и выгодные услуги, которые наш друг, рыцарь и советник Бертран дю Геклен, граф Лонгвиль и коннетабль Франции, оказал нам в наших войнах, в которых он несколько раз подвергал себя смертельному риску, к большой пользе для общественного блага наших покоренных земель и всего нашего королевства, за что мы считаем его достойным большого вознаграждения", Карл V подарил ему поместье и кастелянство Тют, с лесом Чинглейс и всеми правами, зависящими от него. Эти владения, расположенные в Нормандии, в виконтстве Фалез, принадлежали Клиссону, который обменял их на замок Жосселин. В том же году или в самом начале 1377 года Дю Геклен также получил графство Монфор-л'Амори, но 16 февраля 1377 года король передумал и обменял его на 15.000 золотых франков.

Дю Геклен, похоже, никогда не утруждал себя управлением своей собственностью. На протяжении всей своей жизни он сохранял презрительное отношение к деньгам, нехваткой которых была отмечена его юность. Его земельные владения, хотя и не были огромными, но и не были ничтожными: Владения и кастелянства Сенс, Ла Мотт-Брун, Ла Рош-Дерьен, Ла Рош-Тессон, Понторсон, Тют приносили неплохие доходы; в нескольких случаях он получал крупные денежные вознаграждения; некоторые выкупы за пленников принесли ему большие деньги. Он был не последним, кто привозил добычу из своих походов, о чем свидетельствуют грабежи горожан Манта, Джерси и Испании; он получал ренты из королевской казны; должность коннетабля принесла ему 4.000 ливров в год, треть дохода второго сына короля. Правда, он потерял все свои испанские владения, выкупы обошлись ему очень дорого, а оплата его людей обходилась ему в 16.000 ливров ежегодно, согласно Anciens Mémoires (Старым мемуарам), переведенным Ле Февром в 1692 году.

Отсутствие у него интереса к финансовым вопросам и управлению своим имуществом отражено в его завещании: у него было много долгов, которые он поручил погасить своим наследникам: например, 1000 ливров золотом Эрве де Мёни; он был должен аннуитет в 100 ливров Алену де Бурлеону. Его пожертвования свидетельствуют об ограниченных финансовых ресурсах: около 1.500 ливров его слугам и от 400 до 500 ливров в виде ренты и фондов.

Два года перемирия были отмечены с английской стороны двумя смертями: смертью Черного принца 8 июня 1376 года после продолжительной болезни начавшейся еще в Испании, и смертью Эдуарда III год спустя, 21 июня 1377 года. Старого короля сменил двенадцатилетний внук, Ричард II, сын Черного принца. Королевский совет разрывался между сторонниками Джона Гонта герцога Ланкастера и бывшими советниками принца Уэльского. Ричарда ждало трудное правление, которое закончится государственным переворотом. Удача определенно перешла на другую сторону.

Бержерак, Сен-Мало и Шербур (1377–1378)

Необходимо было использовать сложившуюся ситуацию. Вопрос о продлении Брюггского перемирия больше не стоял. В июле 1377 года был предпринят последний штурм Аквитании. Коннетабль стоял во главе армии, которая предстала перед Бержераком. Осада началась, и поскольку она продвигалась недостаточно быстро, Дю Геклен отправил отряд с Пьером дю Бюи в Ла-Реоль на поиски осадной машины, способной метать огромные камни. Сенешаль Бордо Томас Фельтон занял позицию в Эймете, чтобы перехватить конвой, но после короткой стычки он попал в плен. Население Бержерака, услышав новости и увидев прибытие метательной машины, попросило губернатора Пердикку д'Альбре капитулировать, на что тот ответил отказом. Тогда Дю Геклен предложил свой обычный выбор: немедленная капитуляция с сохранением жизни или штурм города с последующей резней. Выбрав первое решение, население сдалось 2 сентября, а Пердикка д'Альбре бежал из города с несколькими людьми.

Кампания продолжилась захватом еще нескольких мест: Сент-Базель, Сен-Макер, Дюрас, а закончился год шикарным банкетом, который дал в Тулузе герцог Анжуйский в честь Дю Геклена и других командиров.

В начале 1378 года внимание вновь было приковано к королю Наварры, который в течение некоторого времени был подозрительно слишком спокоен. Его камергер и секретарь, арестованные и допрошенные с применением убедительных средств того времени, рассказали, что Карл Злой намеревался отравить короля и передать королевство англичанам, которые должны были оставить ему значительную его часть. Независимо от того, были ли эти обвинения обоснованными или нет, они дали Карлу V предлог для конфискации всех владений короля Наварры в королевстве. 1378 год стал для короля годом конфискации, как мы увидим далее.

Поэтому новой задачей Дю Геклена стал захват наваррских владений в Нормандии. Он хорошо знал эту местность. В сопровождении герцога Бургундского он впервые появился весной перед Берне, где Дю Тартр, секретарь Карла Злого, сдался при условии, что коннетабль и герцог напишут королю письмо в его пользу, которое они и приняли. С апреля по июнь Бретей, Анет, Бреваль, Ножен-ле-Руа, Бомон-ле-Роже, Эврё, Паси, Пон-Одемер, Пон-Дувр, Авранш и Мортен капитулировали без сопротивления. Только Гаврай оказал некоторое сопротивление, несмотря на взрыв запаса пороха, в результате которого погиб его капитан Фернандо д'Айенс. Дю Геклен ворвался в город и захватил значительные сокровища: в одной из башен замка находилась крупная сумма денег и часть драгоценностей наваррской короны. Коннетабль был вознагражден королем, который к старости стал стал заметно щедрее: он получил 42.131 франков золотом и 4.000 франков за спасение драгоценностей от разграбления. Следующей целью был Шербур, который оставался единственным опорным пунктом наваррцев в Нормандии, но и самым грозным. Однако в августе операции были перенаправлены в Сен-Мало.

Сам герцог Ланкастер во главе сильной армии высадился возле этого города, который он пытался взять штурмом. Карл V не мог позволить англичанам захватить его, что позволило бы им угрожать и Бретани, и Нормандии. Поэтому он послал туда Дю Геклена и его соратников, Клиссона, Лаваля, Рогана, Рошфора, Ре, Леона, маршалов Бленвиля и Сансера.

Снятие осады с города было очень деликатной операцией. Сен-Мало находился на скалистом островке, который был связан с материком только затопляемым песчаным перешейком на востоке. С севера и запада город окружало море, усеянное многочисленными скалами и рифами. К югу и юго-востоку находилась большая хорошо защищенная бухта Мер-Бонн, которая служила портом. Дважды в день, во время отлива, перешеек пересыхал, за исключением тонкой протоки, которая пересекала его по середине. Тогда по нему можно было пройти, ступая по мокрому песку и грязи. Поэтому он являлся единственным возможным местом с которого можно было атаковать город.

Ланкастер расположил свою армию в конце этого перешейка, в приходе Параме. У него с собой было четыреста пушек, говорит Фруассар. Если эта цифра верна, то речь может идти только об орудиях очень малого калибра, эффективность которых была весьма ограничена из-за отсутствия места для их размещения. Каждый день время штурма должно было соответствовать графику приливов и отливов, потому что пляжи вокруг скалы полностью покрывались морской водой во время прилива: поэтому боевые действия были ограничены двумя разами по три-четыре часа каждый день. Подкопаться под стены было очень сложно: гранитная порода, на которой они покоились была неприступна. Гарнизон города возглавлял Гийом Пико де Морфуа, который был полон решимости сопротивляться.

Дю Геклен прибыл в конце августа или в начале сентября, в период приливов и отливов великого равноденствия, и обосновался к югу от бухты Мер-Бонн, в Сен-Серване и на скале Алет, которая возвышалась над входом в бухту. От армии Ланкастера его отделяла бухта и простирающаяся за ней болотистая местность. Целью Бертрана было отвлечь внимание англичан на себя, чтобы освободить город. Поэтому каждый день, во время отлива, его войска двигались через бухту к берегу протоки; англичане выходили навстречу, но никто не хотел первым переправляться, боясь быть отрезанным от своих надвигающимся приливом. Таким образом, Ланкастер не мог посвятить себя штурму города, в осаду которого и так было вложено много средства. Борьба с Дю Гекленом и приливом была слишком тяжела для него. После трех месяцев этой канители, отчаявшись взять город, он отплыл обратно в Англию.

Осада город-порта сухопутной армией — дело непростое. После герцога Ланкастера Дю Геклену предстояло испытать это на себе при Шербуре. "А Шербур — один из самых сильных замков в мире", — говорит Фруассар. До тех пор, пока город не был блокирован с моря, он был практически неприступен. Дю Геклен прибыл туда в конце ноября или в начале декабря с небольшим отрядом, насчитывающим около 300 копий. Расположившись в Валонье, он не мог блокировать сухопутные коммуникации города; граф Арундел, командовавший англичанами, и Жан Кок, возглавлявший наваррцев, выходили из города через лес, когда хотели, вступить в стычки с французами. Именно во время одной из таких стычек брат коннетабля, Оливье Дю Геклен, был взят в плен Жаном Коком. Он был освобожден только после смерти Бертрана.

Это событие должно было произойти до прибытия коннетабля на осаду Шербура, примерно в начале октября, потому что письма Ричарда II, назначающие комиссию для урегулирования спора между Арунделом и Жаном Коком по поводу распределения выкупа за Оливье, который Фруассар оценивает в 40.00 ливров, датированы 20 октября 1378 года. Похоже, что коннетабль не принимал особого участия в выплате выкупа за брата, которая все еще не была завершена 10 сентября 1380 года.

Поэтому осада Шербура началась в очень плохих условиях. Дю Геклену пришлось отказаться от нее в декабре. Он был в ярости на королевских финансистов, которые не позволяли ему располагать достаточными средствами, и в особенности на главного из них, Жана Ле Мерсье. Согласно Chronique des quatre premiers Valois (Хронике первых четырех Валуа), он позволил своему гневу вырваться наружу против этих "надменных чучел", которых он все больше ненавидел. Собрав начальников вспомогательных служб, то есть руководителей налоговой администрации, он заметил отсутствие Ле Мерсье; когда ему объяснили, что Ле Мерсье находится с дамами, Бертран взорвался и назвал его "одиозным парнем, предателем и вором у короля, и сказал, что по его вине осада была сорвана". Назвать человека "вором" был особенно сильным оскорбление в то время. Ле Мерсье, которому сообщили об этом, не очень-то обрадовался… Неприязнь между коннетаблем и советниками короля, "мармузетами", достигла критической точки. И это накануне самого серьезного кризиса, с которым Дю Геклену пришлось столкнуться за свою карьеру.

Глава XVII.

Бретонский роман и смерть коннетабля (1379–1380)

18 декабря 1378 года король Карл V приказал парламенту и суду пэров объявить о осуждении Жана де Монфора за тяжкое преступление, конфискацию герцогства Бретань и его воссоединение с королевским доменом. Решающий шаг был сделан в результате судебного решения, которое последовало за длительной процедурой. Король уже несколько лет думал о конфискации Бретани. Эта инициатива была частью королевской политики на протяжении двух столетий, со времен Филиппа Августа. Капетингская монархия, которая так долго была хрупкой и находилась под угрозой сокрушения со стороны крупных вассалов, умело играла на браках, наследствах, войнах и тонкостях феодального права, чтобы постепенно воссоединить крупные фьефы с короной. Результат был далеко не полным: королевство Франция в 1378 году представляло собой пеструю мозаику из королевских земель, апанажей, графств, герцогств и виконтств с неопределенными и меняющимися границами.

Конфискация герцогства

Теоретически, король Франции царствовал над всей этой мозаикой. Его авторитет был более или менее уважаем в его собственных владениях. Но в своих владениях вассалы сохраняли значительную степень автономии. С конца XIII века королевская власть возвысилась благодаря возрождению римского права, предоставлявшего монарху полный суверенитет над своим государством. Эти централизаторские идеи, неблагоприятные для вассалов, поддерживались легистами из окружения короля: в этом отношении характерно правление Филиппа IV Красивого. После неудач первого этапа Столетней войны Карл V и его советники возобновили централизаторское движение. Святость короля была возвеличена, этикету королевского двора придана пышность, а власть монарха усилилась. Превратности войны, несомненно, способствовали этому движению, сделав короля центром сплочения и воплощением единства королевства.

Борьба против Плантагенетов, которая постепенно превратилась в борьбу против англичан, предполагала, для того чтобы быть эффективной, установление контроля над всей западной частью страны. Бретань, очевидно, была важной частью этого контекста. Конфискация владений Карла Злого в Нормандии и повторное завоевание Аквитании не имели смысла, если бы Бретань перешла под контроль Англии. Пока Иоанн IV был номинальным герцогом, с этой стороны существовала постоянная опасность.

Оставался вопрос права. Оправдана ли была конфискация Бретани? По крайней мере, последних шесть лет правления Иоанна IV давали Карлу V достаточно оснований для того, чтобы вызвать у него вражду. Герцог несколько раз нарушал вассальную присягу провокационным поведением, что, как ни странно, не привело к более быстрым ответным санкциям. Вспомним письмо от февраля 1372 года, в котором Иоанн IV обещает "принести оммаж своему господину и отцу королю Англии"; договор от 19 июля 1372 года, наступательный и оборонительный союз против короля Франции; вызывающее письмо начала 1373 года, в котором сам герцог Бретани писал: "Даю вам знать, что я считаю себя полностью свободным от присяги, которую я дал вам и короне Франции, от всякого повиновения и подчинения". Владения конфисковались и за гораздо меньшие проступки, например, Аквитания. В феодальном праве, если вассал по собственной воле отказался от вассальных уз и шел войной против своего сюзерена, конфискация владений была наименьшим из наказаний.

Герцог получал неоднократные предупреждения. В своем письме от 1373 года король напомнил ему: "Вы оказали нам любовь и почтение герцогством Бретонским как пер Франции, и являетесь его суверенным повелителем". Герцог в своем ответе ни в коей мере не оспаривал эту формулу. Он был обязан двойной верностью королю, как вассал и как пэр Франции. Вопрос о характере его оммажа здесь второстепенен; независимо от того, был ли это простой оммаж или тесный, пэр королевства не мог восстать против короля без потери своих владений.

Преднамеренная двусмысленность оммажа, принесенного Иоанном IV, не позволяла доказать, что это был простой оммаж; напротив, если обратиться к прецедентам, то можно считать, что это был тесный оммаж, который связывал герцога с королем превыше всех его других обязательств.

Еще 11 августа 1373 года Карл V планировал конфискацию Бретани. В этот день он созвал большой Совет из семидесяти человек, включая кардинала, шесть епископов и двух аббатов, "чтобы те высказали свое мнение о факте, касающемся монсеньера Жана де Монфора называемого герцогом Бретани, чтобы знать, должен ли король призвать к ответу упомянутого монсеньера Жана или нет, в случае, если он захочет объявить герцогство Бретань конфискованным". В то время он не стал реализовывать эту идею, довольствуясь военной оккупацией фьефа и поручив управление им герцогу Анжуйскому. Это, несомненно, было ошибкой: враждебное отношение к герцогу в то время среди бретонцев, по мнению всех хронистов, включая наиболее враждебных королю, было настолько велико, что конфискация имела бы шансы на успех.

Именно в 1378 году, столкнувшись с участившимися нападениями англичан, особенно на Сен-Мало, Карл V решился довести дело до конца. 20 июня или 20 июля в Ренн, Нант и Динан Иоанну IV было направлено предписание явиться в парламент в течение трех месяцев для ответа на выдвинутые против него обвинения. Герцог находился в Англии, и у него было достаточно времени, чтобы совершить поездку в Париж. Однако, как и ожидалось, он не приехал. 9 декабря, в день открытия судебного процесса, его отсутствие было официально зафиксировано, и судебное разбирательство началось без ответчика. Это было заседание суда, на котором присутствовали король, дофин, пэры Франции, некоторые бароны и прелаты, включая епископа Сен-Бриека. Прокурор изложил суть претензий: ущерб и эксцессы в отношении баронов Бретани; нарушенные обещания выслать англичан обратно; война против королевства в компании герцога Ланкастера; нападение на Сен-Мало; передача англичанам замков Энбон и Брест. Таким образом, имело место преступление в оскорблении величества, лжесвидетельство, которое оправдывало конфискацию всех владений герцога в королевстве и их воссоединение с королевским доменом.

Затем вмешался представитель графини Пентьевр, вдовы Карла де Блуа, и оспорил выводы прокурора. Два его возражения, которые сохранились у некоторых бретонских хронистов, заключались следующем. Во-первых, король не имел права воссоединять Бретань с королевским доменом, поскольку она никогда не была частью королевства; она не являлась частью земель короны и поэтому не могла быть конфискована. Никогда не было акта уступки его королем герцогу, подобного тому, который был принят в 911 году для Нормандии в пользу первого герцога Ролло. Этот аргумент абсолютно неправдоподобен. Сам факт, что на протяжении как минимум четырех столетий граф, а затем герцог Бретани приносил оммаж королю, означает, что Бретань является частью королевства. Для скольких провинций существовал официальный акт, доказывающий, что они когда-то были дарованы путем отчленения от королевства? Следовать рассуждениям Пентьевров — значит отрицать права короны на Шампань, Пуату, Турень, а также Рург, Арманьяк и большинство других фьефов.

Второе возражение было более корыстно: для графини это был договор в Геранде, по которому герцогство досталось Жану де Монфору за счет Пентьевров. Если Жан будет лишен своих прав в результате уголовного преступления, герцогство должно было бы вернуться к Пентьеврам, поскольку Герандского договора больше не существовало. Трудно понять, чем может быть обосновано такое утверждение. Тот факт, что Монфор был объявлен преступником, никоим образом не узаконивает претензии соперничающей семьи, которая была лишена герцогства договором в надлежащей форме. Просто было предусмотрено, что Бретань вернется к Пентьеврам в случае, если у Монфора не будет прямого наследника. Ничего не было сказано о случае оскорбления величества, который подпадал под действие обычного феодального права. В 1378 году законным герцогом стал Жан де Монфор, и больше никто, и поскольку он стал преступником, король конфисковал его фьеф.

Суд подробно обсудил эти возражения с 10 по 17 декабря и отклонил их. 18-го декабря он издал официальное постановление о конфискации, совершенно законное в контексте того времени, как показал Жак Брежон де Лавернье, заключив: "Конфискация владений у вассала, совершившего преступление, всегда возможна в феодальном праве: она законна".

Реакция бретонской знати и герцогская пропаганда

Однако реализация приговора вскоре столкнулась с непредвиденными трудностями. Пока король назначил комиссию из четырех человек — герцога Людовика де Бурбона, маршала Луи де Сансера, адмирала Жана де Вьенна и камергера Бюро де Ла Ривьера — для захвата городов и земель герцогского домена, в Бретани происходили волнения. В течение первого квартала 1374 года эта новость распространилась и стала предметом многочисленных обсуждений. По инициативе нескольких крупных бретонских дворян в апреле была создана ассоциация, или лига, или заговор, для защиты герцогского права в Бретани. Учредительный документ, составленный 25 апреля, предусматривал назначение четырех маршалов для военного руководства движением: Амори де Фонтене, Жоффруа де Керимель, Этьен Гуйон, Эсташ де Ла Уссэ. Четыре губернатора, сиры Монфор, Монтафилан, Бомануар и Ла Юнодайе, были гражданскими лидерами. Для содержания армии взимался налог в размере одного франка с каждого налогового очага, и каждый давал клятву верности лиге. Сама Жанна де Пентьевр поддержала это движение. После тщательного рассмотрения вопроса вожди лиги решили отправить посольство во главе с Жаном де Бомануаром, чтобы попросить Иоанна IV вернуться в Бретань.

Как объяснить такой поворот со стороны баронов, которые несколькими месяцами ранее изгнали того же Иоанна IV и призвали французские войска? Прежде всего, это был вопрос хорошо понятного личного интереса. Все эти бароны вдруг поняли, что попадут под непосредственный контроль сюзерена, который был гораздо более грозным, более требовательным и более эффективным, чем герцог. Это было не более и не менее чем дворянское восстание, одно из тех феодальных волнений, с которыми еще столкнется все более абсолютизирующаяся королевская власть, например, Прагерия или Лига общественного блага в XV веке. Здесь предлогом или прикрытием для мятежа являлось защита герцогских прав. Защищались права и привилегии Бретани, то есть права и привилегии бретонского дворянства и даже только крупного дворянства. Неправильно представлять движения 1379 года как народное бретонское патриотическое движение. Именно герцогская пропаганда будет работать на распространение этого вымысла. Давайте посмотрим на имена тех, кто подписал акт лиги от 25 апреля. Их было семьдесят три человека, все из крупной знати, великие сеньоры, из восточной, франкоязычной части герцогства. В уставе секции лиги в епархии Ренна двести подписей, "все важные люди, дворяне или буржуа", — признает Ла Бордери. Это было не массовое движение, а аристократическая реакция, которая оценила угрозу своим правам, исходящую от присутствия в герцогстве королевских агентов. "Они хорошо знали по опыту, что власть короля, скорее всего, будет более гнетущей, чем власть герцога", — пишет Жан-Пьер Легуэй. Идеалом для них являлся слабый, даже отсутствующий герцог, который оставлял их полными хозяевами своих владений.

Как хорошо показал Жан Керхерве, национальные чувства бретонцев, вероятно, имели мало общего с этим. Это было изобретением духовных лиц из герцогского окружения, которые в конце XIV и в течение XV веков стремились укрепить герцогский престиж, укореняя его в древних мифах и распространяя националистическое прочтение недавних событий. Почти все бретонские хронисты позднего Средневековья, не владевшие бретонским языком, были членами герцогской администрации. Подобно тому, как королевские клирики в то же время работали над созданием королевской мифологии, бретонские клирики формировали национальное чувство, написав историю герцогства по-своему, чтобы развить преданность к герцогу. В значительной степени они были создателями бретонского партикуляризма. Как мы видели, в начале XIV века граница все еще была очень проницаема для всех идей и мод, приходящих с востока. В доброй половине Бретани не было языковой разницы между бретонцами и французами.  Какая разница была в повседневной жизни, в обычаях, одежде и благочестии между регионами Ренна, Мэном и Анжу?

Во всей восточной части герцогства бретонские национальные чувства были порождением герцогской администрации 1380–1480 годов, и особенно хронистов. Их прочтение событий 1379 года является крайне предвзятым и односторонним. Первое свидетельство, которое мы имеем в хронологическом порядке, это свидетельство Гийома де Сент-Андре, который был современником событий, поскольку он был в составе посольства, отправленного в Англию Иоанном IV в 1381 году, и присутствовал на Реннских Штатах в 1398 году. Будучи членом герцогской свиты, он написал около 1400 года Libvre du bon Jehan, duc de Bretaigne (Книгу доброго Жана, герцога Бретани), которая, по сути, является моральным трактатом для наставления своего сына, приводя ему в пример повороты судьбы в жизни Иоанна IV. Гийом де Сент-Андре представляет бретонцев и французов в 1379 году как два совершенно разных народа. Французские дворяне, говорит он, женоподобны, складно говорят, хорошо причесаны; у них нежные лица, вильчатые и ухоженные бороды; они выглядят молодо; они хорошо танцуют, поют, как русалки, носят драгоценности… и глубоко презирают бретонцев, "глупых, скудоумных и грубых по их мнению". Бретонские дворяне, закаленные воины, покрытые шрамами, одноглазые, изуродованные, загорелые, терпят оскорбления от французов, но не стыдятся их. Они готовят оружие и готовы сражаться, чтобы спастись от рабства, царящего в королевстве Франция:

И они решили защищать

Свою свободу до смерти

Ибо свобода восхитительна,

Красива, хороша и благодатна,

И каждый из них желал этого

Жить так как он хочет, это было их право.

Они ненавидели рабство.

Когда они увидели себя

Под гнетом короля Франции

Глуп тот, кто не боится этого.

Для Гийома де Сент-Андре действительно существует бретонское национальное чувство или, по крайней мере, идея бретонской общины. Признак этого он видит в том, что бретонцы, как известно, помогают друг другу, по этой причине их называют свиньями:

У бретонцев, как вам известно,

Все должны помогать друг с другу

В радости и горе до смерти.

Поэтому их всех в целом

Называют свиньями, и это не со зла;

Ведь у свиней такая природа:

Когда одна страдает, другие

Все вместе, приходят чтобы помочь ей.

Король, продолжает Гийом, не имеет никаких прав на Бретань:

Король не мог по праву

Бретань конфисковать для себя

Она к его короне не относится.

Несколько лет спустя эта точка зрения была подхвачена написанной на латыни, Chronique de Saint-Brieuc (Хроникой Сен-Брие), автором которой, вероятно, был Эрве Ле Грант, секретарь Иоанна IV. Составленное между 1389 и 1416 годами, это очень предвзятое, антифранцузское произведение развивает два основных возражения против конфискации герцогства: Бретань не является частью королевства, и, в случае преступного деяния герцога, она должна вернуться к семье Пентьевров. Позже, около 1470 года, Жан де Сен-Поль, камергер герцога Франциска II, написал Chronique de Bretagne (Хронику Бретани), которая является одним из столпов бретонского национального чувства. В связи с делом о конфискации он осудил "жадность" и "злобу" короля, "чрезмерную гордость и жадность" французов. По его словам, положение бретонцев ухудшится, если они будут интегрированы в королевский домен, потому что французы постоянно воюют и находятся в рабском состоянии, невыносимом при монархии. Писавший во времена Людовика XI и войн против Карла Смелого, в то время, когда угроза аннексии снова была очень сильна, он сгущает краски, рассказывая об эпизоде 1379–1380 годов:

Когда бретонцы узнали об этом приговоре, они не обрадовались ему, а ведь это были люди, которые часто участвовали в войнах, и которые испытали много боли, и видели, что справедливость в их стране полностью утрачена, а тут еще и французы, с незапамятных времен, исполненные гордыни и несоразмерной скупости, и что если бы король однажды стал их властелином, герцогство было бы разрушено и потеряно и постоянно находилось бы в состоянии войны и разделения, как это всегда происходит в королевстве Франция, и при каждом военном конфликте они были бы вынуждены бежать, или терять свои титулы или свои земли. Они намеренно вооружались и укрепляли свои владения против людей короля, отрицая их права и привилегии. И боялись, думая, что попадут в большее рабство, чем имели, и в такое, в каком находятся Нормандия, Лангедок, Шампань и другие.

В конце XV века каноник из Витре, советник и капеллан Анны Бретонской, Пьер Ле Бо в своей книге Chronicques et ystoires des Bretons (Хроники и истории бретонцев) использовал легенды и сказочные истории, взятые из сочинений Гальфрида Монмутского, чтобы доказать древность и почетность древней бретонской монархии. По его мнению, бретонский правитель, который когда-то был королем, не утратил своих королевских привилегий, став герцогом; поэтому конфискация 1379 года является абсолютно незаконной. Это действительно было произведением бретонской пропаганды, поощряемой самой Анной Бретонской:

И поскольку государь этой [Бретани], ― пишет Ле Бо, ― сменив титул короля на герцога, не утратил своих королевских прав, почестей и привилегий, а пользовался ими, как и прежде. Даже когда в Бретани его впервые подчинили королевству Франции, это было лишь простое повиновение, без обязательств и без клятв, поэтому он [король] не мог его конфисковать.

В начале XVI века Ален Бушар, бывший секретарь Франциска II, продолжил работу по прославлению герцогской власти. В бретонских кругах эта устоявшаяся традиция, теперь уже перешедшая в XX век, считает, что конфискацию 1379 года была незаконной. Примерно в 1580 году очень серьезный юрист и сенешаль Ренна, Бертран д'Аржантре, придал этому утверждению вес своим авторитетом ученого:

Благородство страны и герцогства Бретань было таково, что оно не могло быть конфисковано, поскольку с древности это была страна, которая была не более чем соседом Королевства без какого-либо подчинения. И хотя герцоги и графы Бретани не повиновались королю Франции, чтобы получить от них помощь и помочь им, тем не менее, не было установлено, что такое повиновение или манера почтения, которую в стране Бретани принято называть поцелуем чести, не есть клятва верности, и поскольку не существует никакой присяги, то не может быть и конфискации такой благородной и свободной земли у такого знатного человека, и даже если упомянутый де Монфор, по тому, как он присягал королю, не давал клятвы или обещания верности, и такой человек не мог совершить преступление против величества.

В XVII веке монах-бенедиктинец Дом Лобино, а в XIX веке Ла Бордери отстаивали этот тезис, который и сегодня имеет горстку яростных защитников.

Смущение Дю Геклена

Если конфискация Бретани Карлом V в 1378 году была незаконной, и если она была встречена, как убеждала людей герцогская пропаганда, единодушным восстанием населения в защиту своей нации, это, очевидно, ставило бретонцев находившихся на стороне короля в очень щекотливую ситуацию. Карл V, обеспокоенный полученными сообщениями о волнениях в провинции, в апреле 1379 года вызвал в Париж четырех главных франко-бретонских деятелей: коннетабля Бертрана Дю Геклена, Оливье де Клиссона, виконта Рогана и сира Лаваля. Все четыре человека до этого момента были преданы монархии; они хорошо знали друг друга, пользовались большим авторитетом в Бретани и были хорошими военачальниками. Король намеревался опереться на них, чтобы взять под контроль герцогство и привести в исполнение решение о конфискации. Но он начал с того, что стал оправдывать перед ними принятое решение, заново объясняя суть закона. Затем он перешел к вопросу о доверии: готовы ли они передать французским войскам города и замки, которые они удерживают в Бретани, и помочь представителям короля?

Ответ Клиссона был однозначным: он ненавидел англичан и Иоанна IV и был готов сделать все, чтобы навредить им. Виконт Роган был в более затруднительном положении, будучи крупным бретонским бароном, он в некотором роде разделял мнение знати провинции, стать частью королевского домена означало попасть под власть грозной королевской администрации; с другой стороны, у него были владения во Франции, которые он рисковал потерять в случае неповиновения; кроме того, он уже несколько лет находился на службе у короля, воюя против англичан и Иоанна IV. В присутствии Карла V он не посмел отказаться и поэтому пообещал свою помощь — обещание, которое не было лишено скрытых мотивов. Впоследствии Роган проводил сомнительную политику, заявляя о своей верности королю и одновременно поддерживая герцога. Сир Лаваль был более мужественным, но тоже находился в двусмысленном положении: будучи родственником Иоанна IV, он отказался способствовать его низложению и заявил, что сохранит подконтрольные ему крепости, но пообещал, что никогда не будет действовать против короля. Вскоре эта его позиция стала несостоятельной.

Что касается Дю Геклена, то он, конечно, был самым смущенным из всех четверых. Он никогда не оказывался в такой ситуации. С тех пор как он взялся за оружие, все его господа были на одной стороне: Карл де Блуа, французский принц, которого поддерживал король; Карл V и его братья; Энрике Трастамарский, союзник французского короля. С другой стороны его врагами были англичане, их наваррские и кастильские союзники и Иоанн IV. Это была приемлемая ситуация, подходящая для его характера. Дю Геклен не был подвержен сомнениям. В отличие от большинства воинов своего века, он никогда не менял сторону, что сделало его поистине исключительным для своего времени. С юности он находился на службе у короля Франции. Во всех кампаниях его поддерживала сильная группа бретонцев, а в Бретани значительная часть населения, враждебно настроенная к англичанам, также была на стороне короля. Но между его бретонским происхождением и верностью королю никогда не было конфликта. Конечно, он был бретонцем, потому что родился в Ла Мотт-Брун, между Ренном и Динаном, так же как другие были анжуйцами или нормандцами, потому что родились по другую сторону условной линии, называемой границей; вот и все. Дю Геклен рассуждал не как бретонец. Как и все рыцари и бароны того времени, он всегда представлял себя чьим-то человеком. Мы уже имели случай сказать, что менталитет XIV века не имели ничего общего с патриотизмом. Человек не является человеком земли или народа, он является человеком другого человека, в огромном христианском мире. То тут, то там, в ходе войн, появлялись семена национального самосознания, но они все еще были крайне эфемерны. Мышление оставалось еще в рамках феодализма. Государь находился на верху феодальной пирамиды, которая не знала понятия родины. Он был частью феодальной системы верности между людьми, между сюзереном и вассалом.

Бретонские дворяне, противившиеся присоединению герцогства к короне в 1379 году, отстаивали свои права и привилегии как феодалы. Они боялись сильной королевской власти, которая обязательно ограничит их автономию, подвергнет их земли всепожирающей налоговой системе и ограничит их права на правосудие. Как мы уже показали, именно клерикалы Иоанна IV, начиная с Гийома де Сент-Андре, представили свое движение в патриотическом обличье, чтобы сплотить бретонцев вокруг герцога.

Пропагандистский аспект Гийома де Сент-Андре проявляется в том, он излишне сгущал краски. Он утверждал, что французы намерены истребить бретонцев, заселить герцогство переселенцами из других частей королевства и переименовать провинцию в "Конфискат":

Вы больше не будете Бретанью,

Вы потеряете свое имя и станете:

Называться Конфискатом.

Бретонцев больше не будет в городах,

Чужаки заселят всю вашу страну

По знаменем королевских лилий…

Со временем вы все будете уничтожены.

Эти вымыслы повторяли преемники Гийома де Сент-Андре, такие как Жан де Сент-Поль, который писал: "Это уже не называлось бы Бретанью, а называлось бы Конфискатом".

Дилемма для бретонских городов и дворян в 1379 году была следующей: поддержать ненавистного герцога, подчиненного королю Англии, которого никто не хотел видеть несколькими месяцами ранее, или перейти под власть Капетингов. Выбор был очевиден: буржуа и дворяне — поскольку нам не сообщают, что думало большинство населения из крестьян, — предпочли вернуть Иоанна IV после того, как сами изгнали его. Это было решением проистекающим из корысти. Интерпретировать этот поворот в патриотических целях — значит совершить вопиющий анахронизм.

Дю Геклен, кроме того, не понимал, в чем проблема. Иоанн IV, союзник англичан, вел себя как преступный вассал; король, его сюзерен, конфисковал герцогство по решению суда в соответствии с феодальным правом. Это полностью соответствовало его собственным понятиям. Жан де Монфор всегда был союзником англичан, и то, что с ним произошло, было нормальным. Поэтому Бертран без труда пообещал королю свою поддержку; когда тот попросил четырех человек поклясться на Евангелии и на реликвии истинного креста хранить ему верность, он подчинился, как и остальные, несомненно, несколько удивленный этим дополнительным требованием государя. Как коннетабль Франции, он не имел иной воли, кроме воли короля. Чего он не понимал, так это отношения бретонской знати к конфискации герцогств. Его действия в течение 1379 года показывают определенную растерянность, в первый и единственный раз в его карьере. Его уверенность была поколеблена, когда он заметил, что многие его соратники, члены его собственной семьи и семьи его жены, перешли на сторону Иоанна IV, который до этого момента был их врагом. Жоффруа Керимель, Эсташ де Ла Уссэ, Жоффруа де Динан, Анри де Пледран, Жан Рагенель, виконт Динана, Жан де Малеструа, Пьер Турнемин, мессир де Ла Уссэ, Жан де Бомануар, семья Лаваль и многие другие выступили против королевского решения и оказались в лагере Монфора. Для него такое поведение дворян было необъяснимо.

Необъяснимыми были действия бретонских дворян, которые 4 мая обратились с письмом к герцогу, который им больше был не нужен, умоляя его вернуться. Необъясним и восторженный прием, оказанный ему в Динаре 3 августа, когда он сошел на берег в сопровождении четырехсот английских солдат, Роберта Ноллиса и Хьюго Калвли, которые ранее, несколькими месяцами назад, только и думали о том, чтобы бежать за море. Что-то определенно было не так. Вернувшись в Понторсон после встречи с Карлом V, Дю Геклен пробыл в там более трех месяцев. Очевидно, что он был в смятении. В начале августа он находился в Сен-Мало, когда небольшой английский флот, привезший Иоанна IV, вошел в устье Ранса. Бертран ничего не сделал, чтобы предотвратить высадку; возможно, у него не было для этого сил. В любом случае, герцог не смог войти в Сен-Мало и высадился на противоположном берегу, в Динаре. Согласно хроникам, его встречали 350 рыцарей и оруженосцев из лучших дворян Бретани, небольшая группа, которая под восторженным пером бретонских историков стала "нацией, народом, расой, Бретани![28]

Иоанн IV, который, как рассказывает Фруассар, перед отъездом из Англии поклялся Ричарду II, что "выполнит свой верный долг, чтобы превратить свою страну в английскую", и который 13 июля подписал договор о тесном союзе с Плантагенетами, был встречен бурными аплодисментами бретонской знати и направился в Динан, где с 6 по 15 августа находились его сторонники. Дю Геклен оставался в Сен-Мало, не понимая, что происходит. Как всегда в таких случаях, его бездействие вызвало враждебность с обеих сторон.

Сторонники Иоанна IV ему не простили того, что он всегда служил королю Франции против англичан, и считалось, что, как и Клиссона, на стороне Карла V его удерживали материальные и финансовые интересы. Обвинения выдвинул Гийом де Сент-Андре: Клиссон и Дю Геклен, по его словам, оставались на стороне Франции.

Из жадности к большому богатству

Чем король прельщал их…

Они служили этому королю,

За великие дары, которые он им дал.

Другие бретонские хронисты следовали этому примеру. "В то время Геклен и Клиссон имели большие преференции от короля, — пишет Жан де Сен-Поль, — который ослепил их деньгами и земельными владениями, и пообещали королю передать герцогство в его руки". Так складывалось представление о Дю Геклене-предателе, человеке, который отрекся от своей бретонской родины и своего природного господина. И снова источником этих вымыслов стал Гийом де Сент-Андре. В карикатурном тексте он представил коннетабля яростно сражающимся против своих соотечественников, в то время как вся его семья была на стороне Иоанна IV:

Геклен показал себя чудесно,

Ибо всюду, куда он приходил

Против него вставали бретонцы.

И ничего он не мог сделать,

Его кузены и родственники

Всем сердцем желали

Чтобы он потерпел поражение

Чтобы герцог выстоял и победил,

Ибо он был их законным государем,

И по этой причине постоянно

Поддерживали и ободряли его,

Чтобы вернуть герцогу его землю;

Это для Геклена была плохая война.

Люди, которые были с ним

К герцогу готовы были перейти.

Хоть он и был коннетаблем

Ни один ему не был верен,

Ибо к герцогу склонялись.

Жан де Сен-Поль подтверждает: Дю Геклен, по его словам, "не лояльно принял сторону короля против своего естественного и суверенного господина". Неужели кто-то действительно мог подумать, что коннетабль Франции может отказаться принять решение парламента против вероломного вассала? Гийом де Сент-Андре признает, что Дю Геклен должен был бы разорваться на двое:

У Геклена, коннетабля,

В сердце были

Смута и раздор

Быть верным своей стране

Или французам, которых он любил:

Вот в чем вопрос.

Коннетабль под подозрением

В течение всего августа Дю Геклен оставался в Сен-Мало и его окрестностях, в Понторсоне и Доле. В Париже с раздражением восприняли его бездействие. У коннетабля было много врагов в королевском окружении. Бюро де Ла Ривьер заронил сомнения и королю: не был ли Дю Геклен "частью банды герцога Бретани"? Его поведение было подозрительным. Почему он бездействует? Чего он ждет, чтобы разогнать смутьянов? "Кто-то при дворе пустил слух, который дошел и до короля, что коннетабль теперь не служит ему с той же преданностью, что и прежде, и что, очевидно, он вступил в союз с герцогом Бретани и баронами его партии", — писал маркиз Поль Хэ дю Шатле.

Дю Геклен был предупрежден о нависших над ним подозрениях. Он, конечно, знал, откуда исходят обвинения. Но что он мог сделать находясь Сен-Мало? Непонятый бретонской знатью, с одной стороны, и подозреваемый Карлом V, с другой, он чувствует себя ужасно одиноким в течение нескольких дней, одиноким в ситуации, которую он не понимает. Эти моменты сомнения отнюдь не умаляют его, а наоборот, возвеличивают в наших глазах. До этого момента Дю Геклен всегда был уверен в своих действиях; он провел свою жизнь, сражаясь и убивая, сокрушая все на своем пути, как все те, кто слишком уверен в том, что обладает истиной и находится на правильной стороне, никогда не задавая вопросов. В начале августа 1379 года, в возрасте пятидесяти девяти лет, он впервые, наверное, осознал, что, возможно, все не так просто. Дю Геклен "устал быть бичом своих родителей, своих друзей, своих соотечественников и своих бывших товарищей по оружию", писал дю Шатле, а Кабаре д'Орвиль даже утверждал, что Бертран хотел сложить свою меч коннетабля и закончить свои дни в Испании, вдали от неблагодарности одних и непонимания других. Кабаре д'Орвиль ошибался, о чем свидетельствуют письма коннетабля, но этот слух свидетельствует о беспокойстве, которое испытывал Дю Геклен.

Тем не менее, его репутация была восстановлена королем благодаря другу Дю Геклена герцогу Анжуйскому. Карл V отозвал последнего из Лангедока и 14 июня наделил его всеми полномочиями в Бретани, присвоив ему звание генерал-лейтенанта. В конце июля герцог Анжуйский находился в Париже. Во время личной встречи со своим братом королем он выступил в защиту коннетабля. Часто сражаясь вместе с ним, он хорошо знал его и высоко ценил: Бертран был простым человеком, немного грубоватым, но неизменно преданным и неспособным вести двойную игру. Король был убежден. Вскоре после этого, благодаря горячим выступлениям канцлера герцога Анжуйского, в этом убедился и Большой королевский совет. Это является доказательством того, что вопрос верности Дю Геклена считался настолько серьезным, что вызвал дебаты в Совете.

10 августа Дю Геклен написал трогательное благодарственное письмо герцогу Анжуйскому, показав, что он искренне переживал. Он благодарит герцога за присланное письмо:

Я узнал о вашем визите к королю и о докладе, который вы ему сделали относительно положения в Бретани, а затем о выступлении вашего канцлера в Большом совете, и что все было сказано в похвалу и честь мне, и настолько, что король остался доволен, и что в настоящее время я не лишен его его милости как и прежде. За все это, мой самый славный и могущественный господин, я благодарю вас и признателен вам так смиренно и искренне, как только я могу и умею и должен делать, ибо я ни в коей мере не заслуживаю того добра, которое вы соблаговолили оказать мне в мое отсутствие, и я навсегда считаю себя обязанным вам. Дай Бог мне столько жизни и сил, чтобы я мог оказать вам любую ответную услугу или доставить удовольствие, ибо я обязан вам в тысячу раз больше, чем мог бы отплатить.

В этом же письме Дю Геклен сообщает о ситуации в Сен-Мало и о своей личной позиции. Английские корабли все еще находятся там, пишет он, а герцог находится в Динане, где встречается с баронами Бретани, включая виконта Рогана. С обеих сторон, похоже, не было желания обострять ситуацию. Англичане не нанесли никакого ущерба и не могли сделать многого, потому что у них не было лошадей. Коннетабль добавил, что он остался, чтобы организовать снабжение (предположительно кастильских) галер, "а также для того, чтобы противостоять им [англичанам] всеми моими силами, если они предпримут что-либо". Поэтому ему оставалось только наблюдать.

Это желание урегулировать ситуацию было реализовано на практике девять дней спустя: Дю Геклен, как он писал в другом письме от 19 августа герцогу Анжуйскому, встретился с руководителем английской экспедиции Хьюго Калвли на пляже в Сен-Мало, и эти два человека никак не собирались вступать в бой. "Я говорил с мессиром Хьюго де Калвли на берегу у воды, куда он пришел, чтобы поговорить со мной, и не сказал мне ничего такого, о чем бы я не говорил вам, и мне кажется, что у него есть доброе намерение прибегнуть к третейскому суду". Два компаньона давно знали друг друга, иногда они были друзья, иногда врагами, и они понимали друг друга с полуслова. Несомненно, Дю Геклен поделился своими проблемами с Калвли. 26 августа в новом письме коннетабль сообщает, что он занят сбором провианта в Авранше и Доле для снабжения галер, и что он приказал своим людям вернуть замок Ла Рош-Гийон, ныне форт Латте, расположенный на скалистом мысу к западу от Сен-Мало, недалеко от мыса Фреэль.

Много шума из ничего

Очевидно, что Дю Геклен тянул время. У него не было намерения предавать короля, но он не собирался вступать в бой при таких сомнительных обстоятельствах и когда у него было так много друзей в противоположном лагере. Противники были столь же нерешительны и поддерживали контакт с коннетаблем, с которым у них не было желания вступать в конфронтацию. Дворяне, собравшиеся вокруг герцога, заявили о своей верности королю. 6 августа виконт Роган написал герцогу Анжуйскому: "Пока я жив, я буду верен и послушен королю и вам", что не помешало ему поставить 400 человек на службу герцогу. 10 августа сир Лаваль, со своей стороны, в письме к тому же герцогу Анжуйскому засвидетельствовал мирные намерения и лояльность бретонских баронов:

Я был у многих сеньоров Бретани и говорил с ними, и мне кажется, что я нашел их послушными королевской воле и желающими угодить королю и вам. […] Мне кажется, что они в хорошем расположении духа и сделали много для того, чтобы все англичане, приехавшие к нему [герцогу Иоанну IV], в эту среду [10 августа] были отозваны на свои корабли, чтобы вернуться в Англию, за исключением рыцаря, клерка из совета короля Англии и группы офицеров его двора, которые, с Божьей помощью, пробудут там недолго, и об этом я написал коннетаблю. И мне кажется, что у них [бретонцев] нет желания начинать какую-либо войну, если ее не начнет коннетабль или мой кузен де Клиссон.

В то же время сиры Монтефилан, Монфор, Монтобан, Жоффруа де Керимель, Эсташ де Ла Уссэ умоляли герцога Анжуйского "сделать столько сколько в силах его милости, чтобы все жители страны Бретани были в милости у короля, нашего суверенного повелителя". Поэтому никто не хотел разрыва. В этом вопросе поведение Дю Геклена не отличалось от поведения бретонских баронов, которые никогда не обвиняли его в "измене" бретонскому делу. Все выступали за умиротворение, несмотря на зажигательные слова Иоанна IV, который в Динане, согласно весьма пристрастной Chronique de Saint-Brieuc (Хронике Сен-Брие), излишне драматизировал и пытался, представить себя защитником свободы перед лицом французской жадности и тирании:

Их жадность, как говорят, ― заявил он, ― непомерна; они не могут набрать достаточно золота и серебра; они бросаются на нашу Бретань, чтобы отнять у нас наше имущество и доходы, которыми мы всегда, слава Богу, мирно пользовались! И даже это их не удовлетворяет, теперь они хотят обречь нас на вечное рабство. Им нужен наш позор! [...] Но мы всегда были свободны, и когда весь мир объединится, чтобы подавить нашу свободу, мы будем знать, как энергично защищать ее и, с Божьей помощью, сохранить ее.

Маловероятно, что Иоанн IV произнес эти слова. На самом деле, несмотря на некоторые стычки в Анжу и в районе Геранда устроенные наиболее рьяными из двух лагерей, Бомануаром с одной стороны и Клиссоном с другой, герцог стремился к соглашению. Бретонскому делу 1379 года суждено было очень быстро сдуться. Во многих отношениях это был "год склок", значение которого было сильно преувеличено хронистами XV века и подхвачено слишком многими историками. Два года противостояния, двуличия и хитрости привели к заключению второго Герандского договора 4 апреля 1381 года, по которому Иоанн IV сохранил свое герцогство в обмен на принесение оммажа, контрибуцию в 200.000 ливров и отказа от своих английских союзников, с которыми он, тем не менее, заключил тайное соглашение о нейтралитете.

Жан-Пьер Леге недавно подытожил события 1379–1380 годов в книге Fastes et malheurs de la Bretagne ducale (Радость и горе герцогской Бретани): "Это любопытный период торгов, торгов, где побеждала двуличность. […] Путем тонкого маневрирования постепенно выбирается путь умиротворения. Любопытно, что 14 октября 1379 года было подписано перемирие с Францией […] не столько для того, чтобы положить конец конфликту, который не вышел за рамки нескольких пограничных стычек, сколько для того, чтобы предотвратить его начало! В апреле 1380 года представители герцогства, обеспокоенные прибытием британских подкреплений, обратились с мольбой к Карлу V, с настоящим "признанием в любви и верности", прося его помиловать герцога и сохранить его наследство. Карл V с пониманием отнесся к этому жесту, хотя термины, которые он использовал в своем ответе, все равно были очень суровыми для человека, который в его глазах оставался просто Жаном де Монфором. Но он не был против ведущихся или предстоящих переговоров".

В этой беспокойной игре, где все карты постоянно перетасовывались, где каждый вел двойную игру, трудно понять, как некоторые хронисты и историки, вплоть до сегодняшнего дня, смогли приписать Дю Геклену роль предателя. Напротив, если и был человек, чье отношение к этому вопросу было не двусмысленно, то это он. В то время как большинство бретонских дворян присоединились к герцогскому знамени, письменно выражая свою верность королю, коннетабль оставался человеком короля, но добровольно отошел в сторону. В конце 1379 года он оставался в окрестностях Понторсона и Сен-Мало, присматривая за пограничными гарнизонами с небольшим отрядом, насчитывающим менее 200 человек. Эта двусмысленная ситуация ни мира, ни войны его не устраивала.

В 1380 году он нашел дело, которое больше соответствовало его характеруу. В конце марта он был в Байе, где инспектировал гарнизон, а 20 апреля — в Понторсоне. Там он получил письмо от короля, в котором тот приказывал ему вернуться в Париж и возлагал на него новую миссию в Лангедоке. Несомненно, обрадованный тем, что покинул этот сомнительный театр военных действий, он сразу же отправился в путь: в начале мая он был в столице, а 8-го числа провел смотр своих войск в 500 копий.

Смерть коннетабля (июль 1380 года)

Поэтому в середине мая 1380 года довольный новы заданием и решительный Бертран Дю Геклен отправился в верхнюю Овернь. Наконец-то ему предстояло снова увидеть настоящую битву, столкнуться с настоящим врагом, поучаствовать в осадах и штурмах, которые он так любил. В шестьдесят лет был ли он немного уставшим и потрепанным, как предполагает Гийом де Сент-Андре? Последние события, возможно, состарили его, так как, по словам д'Аржантре, он признался королю перед отъездом: "Я постарел, но не устал". Но шестьдесят лет — это далеко не предельный возраст для воинов его уровня, большинство из которых не уходили на пенсию: Чандос и Одрегем погибли в бою в возрасте шестидесяти и семидесяти лет. Дю Геклен вновь обрел уверенность в себе.

28 мая он находился в Мён-сюр-Луар, а 1 июня — в Мулене, в самом сердце Бурбонне. Герцог Бурбонский приветствовал его там и устроил праздник: он подарил ему цепь ордена Золотого щита и золотую вазу с чеканкой его герба. 10 июня он вошел в Клермон, где два других брата короля, герцоги Анжуйский и Беррийский, оказали ему очень теплый прием. Этот поход на юг был определенно апофеозом. Он продолжался до Ле-Пюи, одного из главных центров паломничества христианства. Дю Геклен прибыл туда в компании принцев и застал там виконта Полиньяка, одного из знатных баронов региона.

Именно с этого момента начались военные действия. Их целью было изолировать крепость Карлат, главное пристанище разбойников, к югу от Орильяка. Для этого Дю Геклен сначала осадил Шалье на реке Трюйер, логово беарнца Пьера де Галара и его англо-гасконцев. Крепость была внушительной, а осадное оборудование пришлось тащить на волах. Город Сен-Флур, давно страдавший от бесчинств Галара, предоставил коннетаблю 252 "горшка" (pots à feu) — малокалиберных огнестрельных орудия. Гарнизон не стал искушать судьбу и 27 июня капитулировал.

Следующей целью был Шатонеф-де-Рандон, еще одно место, зависимое от Галара, в тридцати километрах к северо-востоку от Менде, на границе Лозера, Жеводана и Веле. Крепость находилась на скале, на высоте 1.300 метров. Гарнизон, которым командовал сам Галар, состоял из англичан и гасконцев. Дю Геклен разбил свой лагерь у подножия горы, в деревушке Л'Абитарель. С ним были маршал Сансер и герцог Беррийский, что подтверждает, что предприятие было весьма значительным. Осада началась 1 июля. После нескольких неудачных штурмов осаждавшие полностью блокировал город. Результат не вызывал сомнений: полностью окруженный город был обречен на голодную смерть. Поэтому начался обычный торг: если помощь не придет до определенной даты, возможно, 13 или 14 июля, город сдастся; для гарантии соблюдения этого соглашения были предоставлены заложники.

Именно тогда, вероятно, около 7 июля, Дю Геклен внезапно заболел. Была ли это дизентерия или пневмония, вызванная питьем холодной воды из родника в жару? Местная традиция отдает предпочтение последнему объяснению, что вполне вероятно, в истории есть много подобных случаев. Состояние Бертрана очень быстро ухудшилось, вплоть до отчаянного. 9-го числа он вызвал нотариуса из Менде, Жака Шезаля, которому продиктовал свое завещание, к которому 10-го числа сделал дополнение.

В этом документе в традиционной форме используется старая формула: "Зная, что нет ничего более неизбежного, чем смерть, и ничего более неопределенного, чем час ее". Завещание начинается с благочестивых намерений: коннетабль предает свою душу "Богу, Деве Марии и всему воинству небесному"; он желает быть похороненным в церкви якобинцев в Динане, в усыпальнице, основанной там его дедом, и завещает монастырю пятьдесят ливров ренты, чтобы по нему и его предкам могли совершаться поминальные службы. В знак преданности и памяти к своему бывшему господину он попросил прислать паломника, чтобы тот помолился за него у гробницы Карла де Блуа в Гингаме, а другого — у гробницы Св. Иво в Трегье. Для того времени это были обычные признаки благочестия. Хотя в этом отношении Дю Геклен выглядит скорее ниже среднего. Как мы видели, он не был истовы верующим, по крайней мере, если судить по внешним проявлениям, единственным, на которых мы можем основываться. Правда, в хрониках он не произносит ни одного предложения, не упомянув Святого Иво, Святого Петра, Святого Павла, Святого Михаила, Бога Отца, Иисуса Христа или Троицу, но это лишь форма речи, которую Кювелье приписывает всем своим персонажам без разбора.

Бертран также сделал несколько благочестивых пожертвований церквям в своих поместьях, а затем и своим слугам, которые получили по пятьдесят или сто франков. Таким образом, мы узнаем, что ему прислуживало девятнадцати различных слуг, поваров, виночерпиев, горничных и других. Он уладил некоторые долговые и семейные дела, выделив 200 фунтов ренты своему двоюродному брату и тезке Бертрану Дю Геклену. Он оставил жене все, что осталось от его движимого имущества, и назначил Оливье и Эрве де Манни, а также Жана Ле Бутейлера своими душеприказчиками.

В дополнении сделанном на следующий день, 10 июля, Бертран Дю Геклен обеспокоился отсутствием законного потомства. У него оставалась одна скудная надежда — иметь посмертного сына. "В случае, если у нас не будет наследника по плоти нашей, рожденного и произведенного в браке", — подчеркнул он, оказав благосклонность своему внучатому племяннику, "за то, что он носит наше имя". Передача имени по крови была очень важной в этой благородной среде, так как предполагалось, что вместе с именем передается и часть семейных добродетелей. У этого Бертрана, мужа Изабо д'Ансени, будет только одна дочь, и именно его брат Гийом продолжит фамилию Дю Геклен. Коннетабль придает своему внучатому племяннику гораздо большее значение, чем своей жене, о которой он едва упоминает. Правда, по словам Кювелье, одним из его последних слов было: "Я оставляю на попечение Бога моего верного друга, мою прекрасную супругу", но это, явно сочинено автором.

Смерть великого человека должна воодушевлять. Это время для произнесения исторических слов, которые послужат примером для будущих поколений, и хронисты обычно очень красноречивы по этому поводу, восполняя, если нужно, своими словами молчание умирающего. Дю Геклен не является исключением из правил. Согласно Chronique anonyme de Bertrand Du Guesclin (Анонимной хронике Бертрана Дю Геклена), коннетабль созвал главных рыцарей и объявил:

Сеньоры, среди которых я удостоился почестей мирской доблести, которых я мало достоин, коротко воздайте мне почести в момент моей смерти, которая никого не щадит. Прежде всего, перед Богом я прошу вас помолиться за меня. А вам, Луи де Сансер, который является маршалом Франции и который хорошо нам служил, вам я передаю на попечение мою жену и моих родственников. Королю Франции Карлу, моему суверенному повелителю, вы также передадите мой меч коннетабля, который он мне когда-то вручил, и я возвращаю его ему, через ваши руки, ибо более верного и лучшего человека, чем вы, я не смогу найти.

Д'Аржантре, со своей стороны, предпочитает дать моральный урок, который в то же время является завуалированной критикой поведения коннетабля. Дю Геклен рекомендует своим капитанам щадить мирных жителей:

Он умолял их, чтобы, затевая войну, они помнили, что имеют дело с теми, у кого в руках оружие. Что бедные пахари, которые их кормят, не виноваты. Что ни на них, ни на женщин, ни на детей, ни на церковников не должно быть обращено их оружие. Что распри между государями на земли должны затрагивать только тех, кто сражается за них.

Кювелье гораздо более многословен:

Он очень хорошо исповедовался, принял причастие.

И сказал с большим сожалением, и так благочестиво,

Что заставил всех баронов рыдать от жалости:

"Я оставляю на попечение Бога моего верного друга, мою прекрасную супругу!

Я благословляю перед Богом короля, от которого зависит Франция!

Поэтому я служил ему очень преданно,

Пусть Иисус простит меня за это.

Благородный герцог Анжуйский! Боже, спаси вас от мучений!

И вы, герцог Беррийсий! Прощайте, благородный мессир!

Прощайте, герцог Бургундский, радетель рыцарской чести!

Прощайте, герцог Бурбонский, добрый и прекрасный принц!

Ах, милая Франция, я скоро покину тебя!

Пусть с соизволения божьего

У тебя скоро будет хороший коннетабль.

Кто окажет тебе честь".

После этой назидательной речи с упоминанием членов королевской семьи и пожеланием достойного преемника, которому Кювелье обязательно должен был польстить, последний отрывок более или менее соответствует Chronique anonyme de Bertrand Du Guesclin (Анонимной хронике Бертрана Дю Геклена):

Послушайте, что посоветовал Бертран:

Он просит меч, который коронованный король

Вручил ему, когда он был назначен коннетаблем.

И обращаясь к маршалу сказал:

"Я поручаю вам охранять королевство Франция,

И этот меч, из закаленной стали.

Вы передайте доброму королю Франции.

Маршал, сказал Бертран, выслушайте мою волю!

Я прошу вас сообщить обо мне ему,

И всем баронам королевства Французского,

И молитесь все за меня, ибо время мое кончилось.

И будьте хорошими людьми, любите друг друга

И верно служить нашему господину королю".

И Бертран умер с этими словами, которые отражали великую преданность всей его жизни — служение королю.

Поэтому именно маршал Сансер был ответственен за доставку меча коннетабля Карлу V. В одной из первых версий поэмы Кювелье, несомненно, желая укрепить престиж преемника Дю Геклена, переписчик заменил маршала Сансера на Оливье де Клиссона, что совершенно невозможно, так как Клиссон не присутствовал при смерти коннетабля. Это наглядно иллюстрирует то, с каким пренебрежением тогда относились к тому, что мы сегодня называем исторической правдой. Сансер еще получит свой шанс, поскольку он будет занимать пост коннетабля с 1397 по 1403 год.

13 или 14 июля умер Дю Геклен? Мы не будем останавливаться на этом вопросе. Приведем, однако, самое последнее и, кажется, самое авторитетное мнение по этому вопросу, Жана-Клода Фокона (1991 г.), основанное на Кристине Пизанской, Grandes Chroniques (Больших хрониках) и Parvus Thalamus (Малой палате. Хронике Монпелье): "Бертран умер в пятницу утром, 13 июля 1380 года […]. Поэтому многие авторы ошибаются, называя этот день 14 июля".

С конца XIV века распространилась знаменитая история о том, что Пьер де Галар, капитан Шатонеф-де-Рандон, пришел положить ключи от крепости на кровать, где лежало тело Дю Геклена. Эта красивая история сегодня часто считается легендой. На самом деле, вполне вероятно, что она имеет под собой историческую основу. Пьер де Галар обещал сдаться, если не получит помощи до середины июля (точный день нам неизвестен). Бертукат д'Альбре, находившийся в Керси, пытался добраться с помощью до Шатонеф, но не успел вовремя. Поэтому Галару пришлось сдаться. Но к тому моменту Дю Геклен уже был мертв, и осажденные могли узнать об этом, хотя бы по шуму, доносившемуся из французского лагеря. Затем, согласно Chronique anonyme de Bertrand Du Guesclin (Анонимной хронике Бертрана Дю Геклена) и Кабаре д'Орвилю, который сам получил информацию от рыцаря сира де Шастельморанта, участвовавшего в осаде, гарнизон отказался сдаться, поскольку обещание было дано коннетаблю. Маршал Луи де Сансер пригрозил обезглавить заложников, что и убедило Пьера де Галара капитулировать. Поэтому можно с уверенностью сказать, что он пришел к смертному одру коннетабля, хоть и не по своей воле, что в общем-то не мешало ему положить ключи от города рядом с телом коннетабля. То значение, которое придавалось в то время символическим жестам, делает этот эпизод весьма вероятным. Возможно, это была последняя честь, оказанная Бертрану Дю Геклену, его последняя победа, его посмертный триумф.

Четыре могилы

После этого начались злоключения с бренными останками Коннетабля. Первая остановка была в Ле Пюи, где тело было выставлено в доминиканской церкви до 23 июля. Была проведена торжественная служба, заупокойную речь произнес профессор богословия монастыря. Именно в Ле-Пюи из тела были удалены внутренности и произведено бальзамирование. Внутренности были помещены в гробницу с надгробным изваянием коннетабля, возможно, наиболее похожим на на него из всех скульптур, которые были созданы в последствии. Он изваян с бородой и усами, какие носили многие воины в то время. Его ноги опираются на борзую, символ верности своему королю.

Следующая остановка была в Монферране 28 июля; тело было выставлено в местной церкви, где также была проведена еще одна торжественная заупокойная служба. Бальзамирование было выполнено плохо, и плоть начала гнить в июльской жаре. Тело сварили в большом котле и отделили плоть от костей. Первое похоронили на месте, и от этого второго погребения ничего не осталось, а второе продолжило путь. Старый обычай варки тел больше не допускался, за исключением членов королевской семьи, но все же были некоторые примеры этого и в XV веке для частных лиц.

Третий этап посмертного путешествия коннетабля: Монферран — Ле-Ман. В нем участвовали кости Дю Геклена и его сердце, помещенное в свинцовый сосуд. В Ле-Мане процессию встретил королевский гонец с приказом от Карла V: король, глубоко переживавший смерть своего коннетабля, назначил ему место для погребения в усыпальнице аббатства Сен-Дени, рядом со своей собственной могилой, где он сам будет покоиться два месяца спустя. Честь была исключительной. Но Дю Геклен в своем завещании просил похоронить его в церкви якобинцев в Динане. В конце концов, кости были захоронены в Сен-Дени, а сердце — в Динане.

На каждом этапе похоронную процессию встречала большая толпа. В Шартрском соборе была проведена еще одна торжественная заупокойная служба. Популярность Дю Геклена была такова, что Карл V, опасаясь давки в столице во время прохождения процессии, приказал направить ее прямо в Сен-Дени, где должны были состояться похороны. Все документы подтверждают это: популярность Дю Геклена — это не позднейший вымысел, это исторический факт. Коннетабль умер на вершине славы, почитаемый и народом, и знатью.

На его могиле, в Сен-Дени, в 1397 году был установлено надгробное изваяние, работы Томаса Приве и Робера Луазеля, лицо изваяния напоминает лицо Дю Геклена на гравюрах того времени. Гробница была разрушена, как и гробницы королей, во время Революционного Террора. 20 октября 1793 года гробница была вскрыта, а кости сброшены в ту же яму, что и кости королей, после того как некий Фердинанд-Альбер Готье изъял три зуба коннетабля, возможно, для своей личной коллекции. В последствии надгробное изваяние было возвращено на свое законное место, рядом с гробницами Карла V и его супруги Жанны де Бурбон.

Сердце было доставлено в часовню якобинцев в Динане, где оно оставалось до начала XIX века. К этому времени часовня пришла в упадок. Шарль Неэль, купивший ее как национальную собственность, изготовил два ларца, в которые поместил сердце Дю Геклена и останки Тифен. 9 июля 1810 года мощи были перенесены в церковь Сен-Север, где они находятся и по сей день, за весьма посредственным памятником.

"Мессир Бертран дю Клайкен умер, что было печально для его друзей и для всего королевства Франции". Вот и вся похоронная оратория, посвященная ему Фруассаром. Эта краткая фраза, тем не менее, подытоживает значение коннетабля: это было горе, в прямом смысле этого слова, для всего королевства Франции. Деятельность Дю Геклена превозносится одними, возмутительно преуменьшается другими по причинам, зачастую не соответствующим историческим критериям. Запутанность его кампаний, утомительный и неблагодарный характер этой войны, состоящей из осад и стычек, во многом способствовали обесцениванию его труда. Кампании Дю Геклена, конечно, не похожи на кампании Цезаря или Наполеона. Но Столетняя война сделала его коннетаблем Франции и главным человеком своего времени. Оставаясь на протяжении всей своей жизни человеком верным, он быстро стал символом, используемым как монархией, так и республикой, по примеру Жанны д'Арк. Не будучи канонизированным, он остался почитаем, как образец слуги государства, незаменимого инструмента в руках королевской власти и идеального солдата. В 1380 году для Дю Геклена началась вторая жизнь.

Заключение.

Посмертная судьба Дю Геклена

Сразу же после смерти, Дю Геклен стал легендой. Политики, военные, литераторы, поэты, труверы, горожане и соотечественники — все сразу же стали прославлять его. Это явление достаточно исключительное, чтобы обратить на него внимание. За исключением группы бретонских дворян, окружавших Иоанна IV, дань уважения была всеобщей и спонтанной.

Люди стекались к местам через которые везли его бренные останки, которым Карл V выделил место в королевской усыпальнице. Поэты, труверы и трубадуры слагали песни и баллады о храбром Бертране; скульпторы изображали его пешим, конным, лежащим; миниатюристы иллюстрировали его подвиги; предлагалось сделать его десятым воином-храбрецом, то есть поставить его в один ряд с Гектором, Александром, Цезарем, Артуром, Карлом Великим, Жоффруа Буйонским, Иудой Маккавеем, Иисусом Навином и Давидом — высшая честь для воина. Вся эта шумиха вокруг Бертрана Дю Геклена не могла быть создана королевской пропагандой. Королевская власть лишь эксплуатировала и направляла это движение, но она не могла вызвать его сама по себе.

Кювелье начинает свою песню, обращенную ко всему народу:

Слушайте меня, рыцарь и юноша,

Буржуа и горожанин, священник, клирик, якобинец,

Я спою тебе с начала и до конца.

О жизни доблестного Бертрана Дю Геклена,

Коннетабля Франции, доблестного паладина,

Которого так боялись даже воды Рейна,

Во Франции и в Оверни, и в Лимузене,

Все боялись его, и евреи, и сарацины.

Ни во времена короля Александра

И не короля Артура, и не доброго короля Пипина,

Ни во времена Жоффруа, ни во времена Саладина,

Не было достойней человека для ведения войны.

Кювелье уже отнес Бертрана к числу храбрецов:

За столом доблестных, знай истинно

Что он десятый храбрец по имени.

Уже в 1387 году огромная поэма была переложена в прозу по просьбе Жана д'Эстутевиля, что свидетельствует о необходимости и заботе по ее распространению. Кристина Пизанская восхваляла Дю Геклена в Débat des deux amants (Разговоре двух друзей) и в Livre des faits d'armes (Книге ратных подвигов). Chronique des règnes de Jean II et de Charles V (Хроника царствования Иоанна II и Карла V), обычно столь строгая и нейтральная, сопровождает упоминание о смерти коннетабля исключительным панегириком: "Он был очень доблестным рыцарем, который сделал много хорошего для королевства, и больше, чем любой другой рыцарь, который когда-либо жил".

Многочисленные баллады оплакивают потерю, которую только что понесло королевство:

Любой рыцарь, идущий по свету

И следующий почетному ремеслу,

Скорбит о смерти доблестного коннетабля.

[…]

Его великая слава пронеслась через века,

Это был доблестный коннетабль Геклен.

Рыцарство должно горько оплакивать его

Ведь умер тот, кто так любил его…

Ха, рыцари, оруженосцы, которые завидуют.

Имейте честь, в войне, которая ведет вас…

Ха! Милая Франция, как же тебе тяжело.

От потери человека, который оказал тебе такую честь…

Вот знаменитая баллада Sur la mort de Du Guesclin (О смерти Дюгеклена) Эсташа Дешама:

Это знак чести и древо доблести,

Львиное сердце, жаждущее смелости,

Цвет храбрых и слава Франции,

Победоносный и смелый боец,

Мудрый в своих поступках и делах,

Независимый полководец,

Завоеватель народов и покоритель земель,

Самый доблестный из всех, кто когда-либо жил,

Каждый мужчина должен облачиться в траур.

Плачь, плачь, цвет рыцарства!

О Бретань, плачь о своей надежде!

Нормандия, займись его погребением,

Гиень и Овернь тоже,

И Лангедок, который ему памятник!

Пикардия, Шампань и Запад

Должны громко рыдать

Плачь, плачь, цвет рыцарства!

Пока поэты оплакивали ушедшего воина, скульпторы увековечили его в камне. Статуи Дю Геклена были найдены в замке Лонгвиль, в церкви Сент-Катрин дю Валь-де-Эколье в 1407 году и в замке Куси. В 1451 году итальянский гуманист Антуан Артезан, входивший в свиту герцога Карла Орлеанского, описал произведения искусства, которые он видел в большом зале Куси: рядом с девятью доблестными мужчинами находилась статуя "Бертрана де Клашена, […] величайшего воина своего времени, самого выдающегося в воинских добродетелях и самого известного во всем мире". Именно Людовик Орлеанский, которого Дю Геклен принимал из крестильной купели, заказал эту статую, выполненную между 1400 и 1407 годами. Этот принц, который, похоже, был одним из главных инициаторов прославления коннетабля, заручился услугами его бывших товарищей по оружию: Манни, Понбриан, Коэтиви и Дю Шатель. Эсташ Дешам находился среди людей окружавших Людовика Орлеанского. Жан д'Эстутевиль, по просьбе которого в 1387 году поэму Кювелье переложили в прозу, был сеньором Вернона и одним из близких советников Людовика Орлеанского. Герой Орлеанского дома, Дю Геклен с 1407 года был принят партией арманьяков в борьбе против бургундцев, друзей англичан, и был представлен как первый великий патриот. Это было началом длительного искажения его образа, которому предстояло расти до середины XX века: Дю Геклен — освободитель отечества.

Эта репутация укрепилась благодаря его связи с Жанной д'Арк, которая в 1429 году послала почтенной вдове коннетабля Жанне де Лаваль золотое кольцо. Сеньор де Лаваль, сподвижник Жанны д'Арк, писал своей бабушке 8 июня 1429 года: "Дева сказала мне, что послала вам, моя бабушка, маленькое золотое кольцо, но это была очень маленькая вещь, и что она с удовольствием послала бы вам что-нибудь получше, учитывая вашу репутацию". Этот жест Жанны д'Арк показывает, с одной стороны, что популярность коннетабля оставалась очень большой спустя полвека после его смерти, а с другой стороны, что Жанна видела себя продолжательницей дела Дю Геклена, несмотря на то, что взгляды значительно изменились. Бертран, как мы уже видели, случайно оказался на стороне короля из династии Валуа и из верности защищал его до конца. Он был человеком Карла V по вассальному обязательству. В 1429 году, после заключения договора в Труа и английской оккупации, Жанна д'Арк, не имевшая феодальных обязательств, сражалась за идею, воплощением которой был дофин как олицетворение Франции. Она уже вела патриотическую войну, чего нельзя было сказать о Дю Геклене.

Монархия Валуа была в значительной степени ответственна за это искажение памяти о Дю Геклене. Она не создала популярность Дю Геклена, но использовала ее, кристаллизовав антианглийские настроения вокруг героя. Трудно не увидеть в церемонии 1389 года в Сен-Дени желание создать миф, фигуру, символизирующую отказ от примирения с англичанами и привлечение всего рыцарства на службу государству.

Церемония проходившая с 1 по 7 мая 1389 года была событием исключительным во всех отношениях. На нем собрались все члены королевской семьи, все знатнейшие вельможи королевства и все бывшие соратники Дю Геклена. Это был праздник рыцарства, но рыцарства, поставленного на службу государству, взявшего за образец покойного коннетабля. Все началось с посвящения в рыцарское звание двух сыновей Людовика Анжуйского, друга Дю Геклена, который умер во время завоевания Неаполитанского королевства в 1384 году. Они являлись внуками Карла де Блуа через свою мать, Марию де Блуа: это могло напоминать о Бертране, который защищал права их деда в Бретани.

Вечером 1 мая король и весь двор прибыли в Сен-Дени. Уже архаичный ритуал посвящения в рыцари был завершен на следующий день банкетом и балом. С 3 по 5 мая были проведены три турнира на копьях, во время которых, сначала соревновались двадцать рыцарей, затем двадцать оруженосцев, затем рыцари и оруженосцы вместе. 6 и 7 мая были посвящены заупокойной службе в память Дю Геклена, с обрядом, отмечает Chronique du religieux de Saint-Denis (Хроника монаха из Сен-Дени), который ранее был предназначен для принцев и знатных баронов.

В церкви аббатства король Карл VI и все присутствующие на церемонии были одеты в черное. Здесь были Людовик и Карл Анжуйские, новые рыцари, герцоги Бургундии, Турени и Бурбоннэ, королева Сицилии, король Армении, графы Невер, Бар и Мортен, младший сын Карла Злого, коннетабль Оливье де Клиссон, брат Бертрана Оливье Дю Геклен, новый граф Лонгвиль, а также Манни, Бомануар, ле Беж де Вильен, маршал Бленвиль, Гийом Десборд, сеньоры Лаваль, де Бож и все сподвижники Бертрана, родители, друзья, дети и внуки его родственников, со своими семьями, все находились вокруг короля и его советников. Как бы все королевство собралось вокруг установленного в церкви гроба, покрытого золотой тканью с гербом Дю Геклена: двуглавым орлом. На дверях церкви и столбах висели щиты и оружие коннетабля. Вокруг гроба — щиты родителей Бертрана, в порядке их знатности, с четырьмя большими свечами.

Заупокойная служба состоялась 6 мая, а обряд подношения — 7 мая. Епископ Осера совершил мессу а во время приношения даров он прошел вместе с королем к входу на хоры, чтобы принять подношение церкви военного снаряжения покойного коннетабля. Это был сложный обряд. В процессии участвовали главы четырех домов ближайших родственников коннетабля несших свои щиты, каждый из которых был окружен тринадцатью свечами. За ними шли, ближайшие родственники короля, Людовик Туреньский, будущий герцог Орлеанский, Жан де Невер, Анри де Бар и Пьер Наваррский, которые несли четыре меча. Затем четыре сержанта-оруженосца, сопровождаемые двумя знатными сеньорами, несли меч, кирасу и шлем Дю Геклена. Герцоги Бургундский и Бурбонский замыкали шествие.

Затем епископ Осера произнес похоронную речь, в которой повторил слова из Писания: "Он был известен до края земли". Это была первая официальная похоронная оратория в честь отдельного человека. Прелат настаивал на том, что рыцарство находится исключительно на службе государства: "Рыцарство было учреждено для общественного блага […]. Нельзя брать в руки оружие без разрешения государя". Дю Геклен, по его словам, был примером такого отношения. Следовательно, "Бог может принять душу самого верного рыцаря Бертрана в когорту своих святых". Довольно необычный святой, в любом случае, очень полезная фигура для монархии Валуа: военачальник, полностью преданный королю, послушный инструмент, который никогда не спорил и не противился воле короля.

Последующие века сохранили такую его репутацию. Периодически посмертная слава Дю Геклена получала подпитку, более или менее сильную, в зависимости от обстоятельств. Около 1410 года Жан де Монтрей перечислил его победы и качества в своем трактате A toute la chevalerie (Ко всему рыцарству). Вийон вспоминает о нем в Ballade des seigneurs du temps jadis (Балладе о владыках древности): "Где Клакен, добрый бретонец?" В 1487 году анонимный автор Les Neuf Preux (Девяти доблестных) рассказывает, что дама Триумф попросила его написать историю этих героев; когда же он закончил, ему явился рыцарь, носящий меч коннетабля и объявивший, что его зовут Бертран Дю Геклен; он попросил автора написать рассказ о его доблести, чтобы он мог принять участие в состязании.

В XVI веке Монтень в своих Essais (Эссе) размышлял о судьбе останков коннетабля, а бретонский юрист Бертран д'Аржантре, сенешаль Ренна, в свою очередь, взялся написать историю Дю Геклена,

потому, что этот человек, как бы его ни прославляли и ни почитали в историях и романах на всем Западе, до сих пор не встретил никого, кто бы действительно написал о нем, о нем сообщается лишь в нескольких частях, написанных плохим стихом и плохо продиктованных [поэма Кювелье], что нет никакой видимости, что это когда-либо будет выведено на свет, даже если они очень правдивы в своей вере, а что касается иностранных историков, то они не были подробно проинформированы о фактах его жизни. Я подумал, что это недостаток воспитания, ибо если они хотели намеренно скрыть это, то их следует обвинить в великой неблагодарности, видя, что благодаря ему и его значению самое прекрасное королевство на Западе сохранилось в своем величии до сих пор.

Историческая ценность рассказа Бертрана д'Аржантре, включенного в его Histoire de Bretagne (Историю Бретани) (2-е издание, 1588), как мы видели, сомнительна по многим пунктам, но он не преминул похвалить военную ценность своего соотечественника:

Он вел лучшую войну, которую когда-либо вел любой человек […], это было совершенство рыцарской войны. Превосходящая численность противника не мешала ему атаковать; и англичане в конце концов узнали бы его гораздо лучше, если бы не запреты, наложенные на него королем, не рисковать ничем и не сражаться: это его очень не устраивало. Он был человеком открытым, без гордыни, всегда готовым сказать какое-нибудь приятное слово, дружелюбное и приветливое […]. Он был мудр и быстр в действиях, он был за спиной у врага, который считал его в тридцати лигах от себя […]. Он никогда не нападал на место, которое не взял бы осадой или штурмом. Он командовал армиями, где были принцы, он знал, как служить им в том, в чем они нуждались, чтобы удовлетворить их и сохранить за собой командование; и все делалось теми, кем он командовал, независимо от их величия или амбиций, с таким почтением, что каждый считал его командиром того, что было хорошо сделано. Вкратце, этот человек был во всем превосходен и достоин бессмертия во все века, что освобождает его от греха за поднятия оружия против своей страны.

Концовка фрагмента явно намекает на бретонское дело 1379 года, которое не было забыто. Оно будет жить в веках. Это упорное недовольство некоторых бретонских дворян — единственная диссонансная нота в хвалебном концерте, адресованном коннетаблю. Тем не менее, это лишь незначительное меньшинство. Народное мнение сохранило образ доброго коннетабля, исправляющего ошибки, защитника слабых, рыцаря, о чем свидетельствуют популярные песни, собранные в книге Эрсарта де Ла Виллемарке Barzaz Breiz и датируемые, судя по всему, по крайней мере, XVI веком. Две песни на бретонском диалекте из Трегье восхваляют достоинства доброго "Гвезклена" в связи со взятием Трегофа и Пестивьена. Эти песни, La filleule de Du Guesclin (Крестница Дю Гесклена) и Le vassal de Du Guesclin (Вассал Дю Гесклена), показывают нам коннетабля, клянущегося бретонскими святыми. Этот образ тоже не соответствует действительности, но он показывает популярность Бертрана даже в "глубокой" Бретани.

XVII и XVIII века, хотя и не очень благоприятствовали готическим грубиянам, были необычайно снисходительны к Дю Геклену. В 1666 году Поль Хэ дю Шатле, генеральный адвокат в парламенте Ренна, а затем государственный советник, даже возвышенно хвалил "несравненного Бертрана Дю Геклена", делая его идеальным "честным человеком" по моде XVII века:

У Дю Геклена был приятный и нежный голос [!] Он был терпелив, активен, бдителен, верен в своих обещаниях, либерален до предела, чувствителен к чужим бедам, благоразумен в своих советах, смел и неутомим в их исполнении, дерзок и никогда не безрассуден, приятен без хитрости, весел без гнева и почитал добродетель в любом человеке, с которым сталкивался, Кроме того, он был строгим блюстителем военной дисциплины, справедливым, религиозным и богобоязненным, и чтобы завершить панегирик, который я хочу оставить в честь его памяти, я считаю, что о нем следует сказать то, что было сказано об Александре, — что он был больше своего состояния, хотя оно было на таком высоком уровне, что человек его ранга вряд ли мог когда-либо желать чего-то столь выгодного.

В 1618 году прозаический текст поэмы Кювелье под названием Trueller был опубликован снова, с посвящением дворянству, представляющим Дю Геклена как пример для подражания. В 1684 году аббат Ле Рагуа прославил коннетабля в своей Instruction sur l'histoire de France par demandes et réponses (Инструкции по истории Франции в вопросах и ответах); в 1692 году богослов из Арраса Ле Февр опубликовал Anciens Mémoires (Древние записки), "где можно узнать самые удивительные приключения и самые любопытные обстоятельства жизни знаменитого Бертрана Дю Геклена, коннетабля Франции, который своей доблестью восстановил в своих государствах католического государя". Сам Боссюэ в своих Discours sur l'histoire universelle (Рассуждениях о всеобщей истории) восхвалял "героическую доблесть" и "великодушие" Дю Геклена, а Фенелон упоминает об этом в своих письмах. Великий Массильон в своей надгробной речи в честь Людовика XIV заявил, что Конде, Тюренн, Креки и Люксембург в один прекрасный день будут считаться "Гекленами и Дюнуа нашего века". В XVIII веке Encyclopédie (Энциклопедия), в томе Art militaire (Военное искусство), восхваляла "мастерство", "прямоту" и "авторитет" коннетабля. В 1837 году Анрион в своей Histoire de France (Истории Франции) говорил о Дю Геклене как о "первом французском капитане, который извлек военную науку из варварства и заменил искусными маневрами и тактикой сбивчивые и беспорядочные движения феодальных армий".

В 1840-х годах в VI книге своей Histoire de France (Истории Франции) Мишле, который был более щепетилен, признал, что "новый коннетабль один понимал, какую войну нужно вести против англичан". "Это ложное рыцарство, — писал он об армиях конца XIV века, — взяло за своего героя персонажа, который не был очень рыцарским, знаменитого лидера компаний, которые освободили Францию, умного Дю Геклена. Эпопея, которую создали о его делах и поступках, достаточно свидетельствует о том, что никто не понял истинного гения коннетабля Карла V". Популярность Дю Геклена достигла своего пика в эпоху национализма, особенно в течение полувека с 1870 по 1920 год. Пара Жанна д'Арк — Дю Геклен была неотделима от патриотической идеи. Как и Дева Жанна, Дю Геклен стал символом, освободителем территории и защитником Франции и ее армии от захватчиков.

Количество биографий увеличилось: в период с 1870 по 1900 год их было создано семнадцать, из тридцати одной, написанной в XIX и XX веках. Большинство из них лиричны, романтичны и бредовы. Книга Эмиля де Боннешоза была издана девять раз в период с 1866 по 1880 год. В честь героя были сложены песни и стихи. Поль Деролен даже написал драму в трех действиях, "в стихах, с прологом и эпилогом", под названием Messire Bertrand Du Guesclin (Мессир Бертран Дю Геклен) (Париж, 1895). Создание статуй коннетабля процветало, особенно в 1890-х годах. Не отставали от них и художники, создавая очень красочные сцены, как, например, картина "Битва при Кошереле" работы Ларивьера, которая в настоящее время находится в Версальском замке. Учебники для начальной школы прославляли коннетабля, который изгнал англичан из королевства. Великий Лависс писал в 1902 году в IV томе своей Histoire de France (Истории Франции): "В течение восьми лет он был главным советником по ведению войны, к которому всегда обращались и которого всегда слушали".

Пик был достигнут после Первой мировой войны, во время празднования шестисотлетия со дня рождения Дю Геклена. 17 июля 1921 года в Ренне маршал Фош возглавил церемонию чествования "одного из своих самых славных предшественников" перед большой толпой, проводя сравнение между Столетней войной и войной 1914–1918 годов, которое вовсе не было очевидным. В эйфории от недавней победы фигура Дю Геклена стала фигурой провозвестника национальной обороны. Бюллетень общества истории и археологии Бретани сообщает об этом событии следующим образом:

Когда маршал поднялся, раздались аплодисменты, затем они смолкли, чтобы не потерять ни одного слова этого сильного голоса, чеканящего слова, того самого голоса, который диктовал Германии условия перемирия и который теперь заговорил об одном из его самых славных предшественников. В мастерском изложении он проследил карьеру коннетабля. Он, как знаток, взвешивал приготовления короля Англии Эдуарда III, которым он придавал не меньшее значение, чем последующим победам. Карла де Блуа он показал как упрямого человека, неспособного к компромиссу, хорошего солдата, но не лидера. Обращаясь к своему герою, он хвалил его за то, что он понял идею войны, увидел в ней искусство и метод. Что было до него? Обмен ударами, серия поединков — такова была ее спортивная сторона — и выкуп — такова была ее финансовая сторона. У коннетабля была более высокая цель: прежде всего, победить, изгнать врага с оккупированной территории, восстановить мир, дать свободу маленьким и скромным людям, возродить работу по восстановлению государства. По его словам, война, наконец, была, по выражению маршала, лишь средством для достижения мира. Эта речь была встречена многократными аплодисментами аудитории.

19 декабря того же года в Сен-Дени состоялась грандиозная церемония под председательством апостольского нунция, магистра Черретти. Присутствовали маршал Петен, генерал Вейган, представлявший маршала Фоша, полковник Боне, представлявший маршала Файоля, генералы По, Майстр и Дебене. Присутствовали президент Республики и военный министр, а отец Сертильянс, сотрудник Института, произнес проповедь.

С тех пор суждения стали более разнообразными. Дю Геклен больше не является идеологическим символом, за исключением горстки бретонских экстремистов, которые преследовали его с лютой ненавистью, не простив ему "предательства" 1379 года: 9 февраля 1977 года в 11 часов вечера мощный заряд взрывчатки разрушил колоссальную гранитную статую коннетабля весом в две с половиной тонны и высотой два с половиной метра на центральной площади Брунса. 7 июля 1988 года была подорвана еще одна статуя Дю Геклена, снова в Брунсе, на Национальной трассе 12. В ночь с 29 на 30 апреля 1989 года третья статуя, снова в Брунсе, возле скоростного шоссе Ренн ― Брест, была обезглавлена, испоганена надписями националистического содержания, а левая рука с гербом Дю Геклена отломана.

Помимо этих эксцессов, историки поставили под сомнение военное значение Дю Геклена и его роль во Франции XIV века. Суждения в целом были более сдержанными и трезвыми, чем в прошлом. В то время как Жак Бенвиль в своей Histoire de France (Истории Франции) в 1961 году упоминает о "гениальном плане", которым было проведение компаний в Испании, Робер Фоссье в Le Moyen Age (Средние века) в 1983 году считает, что верность Дю Геклена Карлу V была обусловлена исключительно вопросом выплаты жалования, и, хотя он признает его верховенство над войсками, качества, которые он ему приписывает, довольно двусмысленны: "Главными его методами были засада, обман; никто не преуспел в этом больше, чем Дю Геклен, применив на практике позорную тактику выжженной земли". Ноэль Куле в Histoire de France (Истории Франции) 1987 года ставит Дю Геклену в заслугу изменение тактики борьбы с англичанами, отказ от крупных сражений, что оспаривает Филипп Контамин в статье 1980 года: Du Guesclin: la gloire usurpée? (Бертран Дю Геклен, присвоение славы?). По его мнению коннетабль имел мало влияния на стратегию или тактику; за нововведения полностью отвечал король Карл V, а другие военачальники того же периода были более эффективны, чем он: Клиссон, Сансер, Бленвиль, Жан де Вьенн и, прежде всего, Чандос.

В том же году, в газете La Guerre de Cent Ans (Столетняя война), Жан Фавье был более благосклонен: «Дю Геклен был мастером в искусстве руководить людьми. Он был не только стратегом с острым умом, но и лидером. Будучи хорошим знатоком солдат, он набирал их с разбором. Он следил за распределением вина, а также за выплатой денег. Он щадил кровь своих людей… Стратагемы и инсценировки входили в его арсенал, и он не скрывал этого, рискуя вступить в спор с "самым благоразумным и доблестным рыцарем" времен Иоанна Доброго, Жоффруа де Шарни, чья Livre de chevalerie (Книга рыцарства) являлась образцом рыцарского подвига на протяжении двух поколений. Он был не слишком склонен к дипломатии, политическим тонкостям и нюансам. В своей преданности он был образцом. Оказавшись в сети покровителей, которые помогли ему в его восхождении и которыми были Карл де ла Серда, Людовик Анжуйский, Арнуль д'Одрегем, Карл де Блуа, Дю Геклен естественным образом оказался на стороне дофина Карла […]. Воин по профессии, так сказать, он не был наемником, готовым служить тому, кто ему больше заплатит. У него был только один господин — Карл Валуа».

Именно образ Дю Геклена как "главаря банды", дикаря, больше всего раздражает некоторых современных историков. Британский генерал-майор Дж. Ф. К. Фуллер, автор многочисленных работ по военной истории, описывал Дю Геклена как "грубого и упрямого солдата […] он отказывался от сражений и использовал засады, чтобы измотать противника". Но самое суровое суждение было вынесено одним из великих французских медиевистов середины этого века Эдуардом Перруа, который явно испытывал к Дю Геклену яростное отвращение. В 1945 году он написал о коннетабле в книге La Guerre de Cent ans (Столетняя война): "Посредственный капитан, не способный выиграть крупное сражение или провести любую крупномасштабную осаду, только хорошо умеющий воодушевлять отряды разбойников, которые признавали в нем своего господина, надутый своей важностью и щепетильный в вопросах рыцарской чести". Для этого историка Дю Геклен был не более чем ничтожным вымогателем, жадным до высоких титулов, гротескным и одиозным хвастуном, который имел наглость, посредством "бесстыдного бахвальства", установить в 1367 году сумму своего выкупа в размере королевской. В 1949 году Эдуард Перруа вернулся к этому обвинению в Revue historique (Историческом обзоре): "То, что такой узколобый вымогатель, как Дю Геклен, смог стать военным кумиром царствования — и самодовольного потомства — разве это не доказательство того, что оценка людей по личным качествам была были сведены к минимуму?"

То, что в Дю Геклен был вымогателем, неоспоримо; то, что он был способен на чудовищные расправы, не менее верно. Но вместо этого чрезмерного очернения мы предпочитаем, возможно, несколько идеализированное, но тонкое и разумное суждение, предложенное в 1964 году Б. А. Поке дю О-Жюссе:

Дю Геклен не одержал ни одной блестящей победы, это правда, но он и не проиграл ни одной. Тактика, которой он придерживался, была выгодна королю. Если мы отдаем должное Карлу V, то как мы можем обвинять Дю Геклена? Же живой и жизнерадостный, он доказал свое мастерство и свою непоколебимую преданность королю, укротив свой естественно агрессивный метод ведения войны в угоду желанию короля не торопиться. […] Дю Геклен не провел ни одной крупной осады, он не отвоевал Шербур, Брест или Кале. Но вместо того, чтобы говорить о том, чего он не сделал, будет справедливо рассмотреть то, что он все же сделал. Он одержал две великие победы. Первая — заставил ужасных рутьеров подчиняться ему. Только ему это удалось, потому что, зная как замешивать в тесто, он знал, как печь хлеб. Это стало первоначальной причиной его популярности. Самым важным его делом было возвращение Франции провинций, которых она лишилась по договору в Бретиньи; и восстановление союза с Кастилией, которым Франция была обязана Дю Геклену. Если он совершил отвоевание потерянных территорий почти без пролития крови, без разрушения городов, было бы странным упрекать его за это. Во многом благодаря ему, начиная с Брюггского перемирия и до мрачного дня Азенкура, на протяжении сорока лет престиж Франции только возрастал, а компании рутьеров перестали угнетать сельскую местность.

И потом, как мы можем верить, что портрет, нарисованный хронистами и поэтами, которые были современниками, писавшими для современников, является ничем иным, как фальсифицированной и лживой фантазией? Этот человек, физически неказистый, жесткий с финансистами, буквально вырывавшим у них жалованье для своих солдат, щепетильный в вопросах чести, был великодушен и бескорыстен, гуманен и честен по отношению к крестьянам и маленьким людям, которых он не хотел растоптать, но для которых, наоборот, старался облегчить бремя войны[29].

Сегодня Дю Геклен перестает быть символом и снова становится человеком и новые академические работы о нем и его окружении еще больше обогащают этот образ[30].

Упорный солдат, проведший сорок лет в войнах, Дю Геклен был, пожалуй, лучшим профессионалом своего времени. Сравнивать его с Цезарем или Тюренном бессмысленно. Живя в 1340–1380 годах, происходя из среды мелкого бретонского дворянства и обладая скромными средствами, он добился максимума того, что было в человеческих силах в ходе франко-английских и испанских войн.

Помимо этого профессионального аспекта, Дю Геклен не был образцом добродетели. Его непоколебимая верность и преданность королю не могли отвратить его от массовых убийств. С детства Дю Геклен был плохим мальчиком и не очень популярным. Его окружение и его время не объясняют всего. Хотя он был солдатом, он также был человеком, а значит, подчинялся требованиям определенной морали. Несмотря на свою весьма формальную веру в бога, подобно шекспировскому Ричарду III, чьи слова об ордах бретонских наемников мы процитировали в эпиграфе, Дю Геклен был склонен олицетворять свою совесть с физической силой:

Пусть не тревожат наши души болтливые мечты;

Совесть — это всего лишь слово, которое используют трусы,

Выдуманное, чтобы сдерживать сильных:

Наша совесть в силе оружия, мечи — наш закон.

Марш, смело вступайте в бой, не мешкайте;

Если не в рай, то в ад мы попадем рука об руку.

*

Приложения

Предоставление Дофином 200 фунтов ренты Дю Геклену

(первое упоминание Дю Геклена в официальном документе: 6 декабря 1357 года)

Карл, сын короля Франции, герцог Нормандии и дофин Вьеннуа, всех, кто читает это письмо, приветствует. Нам известно, что, учитывая верность и доблесть нашего дорогого и уважаемого монсеньора Бертрана дю Герклена рыцаря, сеньора Бруна, и добрые и ценные услуги, оказанные им нашему монсеньору [королю], особенно [в] войне и обороне города Ренн, в чем он долгое время был успешен, благодаря великому постоянству, и верности, благодаря которым упомянутый город был спасен и защищен от врагов нашего монсеньора короля и страны, а также из внимание к добрым и хорошим услугам, которые, как мы надеемся, он окажет нашему монсеньору королю в грядущем, мы, с особой милостью и определенным знанием, даровали и подарили упомянутому монсеньору Бертрану двести турских ливров ренты […] до тех пор, пока он жив, из доходов и сборов с города Беврон; а в случае, если он не сможет получать их там по причине последующего назначения или по другим причинам, указанные двести турских ливров ренты […], из обычных или чрезвычайных сборов с виконтства Авранш […] Дано в […] в шестой день декабря в тысяча триста пятьдесят седьмом году.

Опубликовано в Bibliothèque de l'École des chartes, год 1891, том LII, стр. 617–618.

Письмо Дю Геклена Уильяму Фельтону (9 декабря 1363 года)

Месье Уильяму де Фельтону

Я прочел несколько писем, которые вы мне написали, и в которых было следующее:

"Монсеньор Бертран Дю Геклен, я слышал от Жана ле Биго, вашего оруженосца, что вы сказали, что если кто-нибудь скажет, что вы хорошо и верно не выполнили свои обязательства быть заложником по договору об установлении мира в Бретани так, как вы обещали, в тот день, когда месье де Монфор, герцог Бретонский, и месье Карл де Блуа решили вместе примириться и прекратить ссору из-за в Бретани, и что вы не обязаны быть заложником дольше одного месяца, то вы хотели бы защищаться от этих обвинений перед вашими судьями. Поэтому я ставлю вас в известность, что вы обещали своей честью в указанный день оставаться заложником, не уезжать, до тех пор, пока город Нант не будет возвращен месье де Монфору, герцогу Бретани, или пока вы не будете освобождены моим господином. Это обещание вы не только не сдержали, но и лживо не выполнили, и по этой причине я готов, с Божьей помощью, доказать это обвинение против вас, как это должен делать рыцарь перед монсеньором королем Франции. Скрепляя печатью, я приложил ее к этому письму 23-го дня ноября тысяча триста шестьдесят третьего года.

"Уильям Феллетон".

Знайте, что с Божьей помощью я буду перед королем Франции, нашим сеньором, во вторник перед следующим днем мая, если он будет в королевстве Франции в своей власти, а если его там не будет, то я буду с Божьей помощью перед герцогом Нормандии в этот же день. И когда речь идет о том, что вы сказали, что я должен быть заложником, пока город Нант не будет возвращен графу Монфору, и что я нарушил свое обещание быть заложником, в случае, если эти обвинения принадлежат вам и если вы хотите сохранить их против меня, тогда я скажу и подтвержу перед одним из них в свою законную защиту, что вы солгали, и я буду там, чтобы охранять и защищать свою честь и положение против вас, если вы будете так настроены, и по той причине, что я не желаю долго находиться в этом споре с вами, я делаю это известным вам раз и навсегда, этим письмом, скрепленным моей печатью, в девятый день декабря, в тысяча триста шестьдесят третьем году.

Бертран дю Герклен.

Опубликовано в L.-H. de Bérard, Bertrand Du Guesclin en Bretagne, Tours, s. d., pp. 380–381.

Король погашает долги долги Дю Геклена, 19 января 1372 года

Карл милостью Божьей король Франции, всех тех, кто прочтет эти письма, приветствует. Наш самый дорогой и справедливый коннетабль Бертран Дю Геклен, граф Лонгвиль, попросил, чтобы мы передали ему его письма, в которых он признается, что брал у нас в долг и задолжал нам несколько денежных сумм. Речь идет о тридцати тысячах франков золотом, которые мы одолжили ему и обязали вернуть тремя платежами, чтобы помочь ему привести в Гранаду людей из компаний, находившихся в нашем королевстве, которые были выведены туда надолго из нашего королевства, и сорок тысяч франков золотом, которые мы заплатили за него и по его просьбе покойному Джону Чандосу, у которого он находился в то время в плену после битве при Оре в Бретани, и тридцать тысяч кастильских дублонов, которые мы заплатили за него и по его просьбе принцу Уэльскому, у которого он находился в плену после битвы при Нахере в Кастилии. И получив от нас несколько наших писем и посланий нашему упомянутому коннетаблю, находившемуся в то время в Кастилии на службе у нашего дражайшего и любимейшего кузена короля Кастилии, чтобы он, при прочих равных условиях, прибыл к нам на службу с наибольшим числом вооруженных людей, какое только сможет собрать, против нашего противника короля Англии, который сам и его подданные спровоцировали нас на войну, он пришел и привел к нам на службу вооруженных людей из герцогства Бретань и других, которые были на службе у нашего упомянутого кузена, которые служили нам верно и честно с тех пор, как он вступил в нашу упомянутую войну, и с тех пор, как он прибыл к нам, и мы сделали его нашим коннетаблем, он получил для себя и для ратников своей роты, а также и для других за участие в нашей упомянутой войне, из рук наших военных казначеев или одного из них, или нескольких наших сборщиков налогов, несколько денежных сумм, о чем он дал свои расписки. В благодарность за добрую и верную службу, которую наш упомянутый коннетабль оказал нам, когда он вывел из нашего королевства упомянутых людей из компаний и других, и после его возвращения в наше упомянутое королевство и продолжает оказывать нам услуги и по сей день, мы оказали ему особую милость и даровали по условиям этих писем ту из упомянутых сумм франков и дублонов золотом, которую он нам должен, как было сказано, и всего того, что он получил из рук наших упомянутых военных казначеев и сборщиков налогов, как было сказано, и всего прочего, за что он нам задолжал до сегодняшнего дня, должно быть сделано возмещением того, что он может или мог бы попросить у нас, как за его упомянутое пребывание в Кастилии и его упомянутых людей, которых он привел в то время на нашу службу, так и за то, что он или его упомянутые люди сделали нам в наших войнах за все прошедшее время до сегодняшнего дня. По этой причине мы даем указания нашим друзьям и братьям, нашим счетоводам в Париже, чтобы нашему упомянутому коннетаблю были выплачены его упомянутые обязательные суммы франков и дублонов золотом, как было сказано, и чтобы ему было выплачено нами за это, а также за все остальное, упомянутое выше, таким образом, чтобы он и его наследники и преемники были свободными от долга, чтобы в будущем они не подвергались преследованиям и посягательствам, ибо так мы желаем, и что в этих письмах не выражены никакие приказы или запреты на противоположное. В подтверждение этого мы приложили к настоящему письму нашу печать. Дано в Париже в девятнадцатый день января в год тысяча триста семьдесят первый и восьмой нашего царствования.

Подписано королем.

Опубликовано L.-H. de Bérard, op. cit, p. 420.

Письмо Дю Геклена герцогу Анжуйскому, 10 августа 1379 года

Моему самому дорогому и могущественному повелителю герцогу Анжуйскому и Туреньскому.

Мой самый грозный и могущественный повелитель, знайте, что в этот вторник на вечерне я получил ваше весьма милостивое и любезное письмо, которое смог прочитать мне мой герольд, упомянув о вашем посещении короля и о докладе, который вы сделали ему отдельно по положению дел в Бретани, а затем докладе сделанном вашим канцлером в большом совете, и что все было сказано в похвалу и честь мне, и настолько, что король был очень доволен этим, и что в настоящее время он очень мудр и будет еще более мудр, за что, мой самый дорогой и могущественный господин, я благодарю вас и признателен вам так смиренно и искренне, как я могу и буду делать и делать хорошо. А теперь мой самый грозный и могущественный повелитель, расскажу о новостях, поскольку я назначен королем и вами ответственным за эти места. Все английские корабли все еще стоят в Киндаллоте на якоре, куда они и прибыли поначалу, и никого из вооруженных людей с упомянутых кораблей не сходил на берег, кроме герцога и некоторых людей из его свиты, которые прибыли в Динан, и где в этот вторник состоялся большой совет, на котором присутствовала большая часть баронов и других дворян Бретани, и в этот день виконт Роган тоже был там, ибо он написал сам об этом всем другим баронам страны, как мне сказали, кроме моего брата де Клиссона, что герцог скоро натравит англичан и упомянутых баронов и других на нашего короля, но я не могу этому верить, пока я этого не увижу. Однако они не начали никакой войны и не причинили никакого ущерба стране со времени своего прибытия, и у них также нет лошадей, и они сомневаются, покидать ли свой корабли, пока наши галеры всегда там, чтобы поджечь их, и я также нахожусь в этом городе, чтобы поддержать наши галеры и снабдить их оружием, артиллерией и порохом, в которых они нуждаются, а также чтобы противостоять англичанам всей моей силой, если они предпримут что-либо. Мой самый грозный и могущественный повелитель, обо всем, что я знаю и буду знать здесь и из других мест, что будет выгодно и приятно королю и тебе, я сделаю все возможное, чтобы стало известно вам, в конце концов моя верность станет известна с помощью Бога и тебя, ибо таково мое желание, мой самый грозный и могущественный повелитель. Одна из величайших радостей и желаний, которые я имею сегодня, это ваше письмо, и возможность узнать добрые вести о короле, о вас, и по этой причине я смиренно прошу вас дать мне знать и всегда повелевать и отдавать мне приказы, которые я буду исполнять до самой смерти, мой самый грозный и самый могущественный повелитель. Я смиренно отдаю себя вам как ваш слуга и прошу вас сохранить для меня доброе расположение короля, и я отдаю себя в его руки, и я молю Святого Духа даровать вам добрую жизнь и долголетие. Написано в Сен-Мало в десятый день августа. — Мой самый грозный и могущественный господин, говорят, что подсчитали только людей герцога, сэра де Калуэлея, сэра Чарльза де Перси и сэра Уильяма де Фронтейна, и я не могу знать, сколько людей прибыло к нам вообще и сколько еще прибудет.

Ваш верный слуга Бертран Дю Геклен.

Опубликовано L.-H. de Bérard, op. cit, p. 488.

Завещание Дю Геклена, 9 июля 1380 года

Во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь. В год от Рождества Христова 1380, в девятый день июля, во второй индикт понтификата святейшего отца во Христе и владыки Климента VII. Пусть все знают, что светлейший и могущественный сеньор Бертран Дю Гесклен, граф Лонгвиль, коннетабль Франции, продиктовал свое последнее завещание, распорядившись своим имуществом так, как написано ниже:

Во имя Пресвятой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, мы, Бертран Дю Геклен, граф Лонгвиль, находясь в здравом уме, хотя по воле Божьей мы немощны телом, зная, что нет ничего более неизбежного, чем смерть, и ничего более неизбежного, чем ее исход, не желая умирать без завещания, составляем и оформляем нашу волю и последнее завещание в следующей форме и порядке. Прежде всего, мы отдаем свою душу Богу, его славной матери и всему небесному воинству. Мы избираем местом погребения нашего тела в церкви якобинцев в Динане, в часовне наших предшественников, и завещаем провести заупокойную службу по нам, так как она должна быть совершена, как наши душеприказчики сочтут нужным, и этим монахам мы даем и оставляем сумму, в пятьдесят ливров ренты, для поминания и спасения душ нас и наших предшественников. Мы хотим и приказываем, чтобы наши долги были уплачены должным образом, тем, кому мы должным образом обязаны. Мы приказываем послать за нас паломника к погребениям святого Карла и святого Иво в Бретани и к каждому из них завещаем по пятьсот фунтов воска. Мы отдаем и оставляем на ремонт церкви в Чисеке сто франков. Мы даем и оставляем всем приходам, где мы имеем какое-либо наследство, каждому по хорошему и достаточному облачению святой церкви, чтобы мы и наши предшественники были упомянуты в молитвах упомянутых церквей. Мы повелеваем и приказываем доходы часовни, которую мы ранее приказали сделать в Сен-Север-де-Динане, были доведены до тридцати и пяти ливров, если это еще не так, для поминания и спасения души нашей. Мы отдаем Бертрану Дю Геклену, сыну нашего кузена сэра Оливье Дю Геклена, двести ливров ренты, которые будут выплачиваться с нашего наследства в Бретани. Нашим слугам за добрые услуги, которые они нам оказали, и ради спасения нашей души, мы передаем и оставляем, указанные ниже суммы. Томасу Гильото сто ливров, Ракуале сто ливров, Жану Дюфресне сто франков, Густу де Порте сто франков, Эрве Хэю сто франков, Бретону де Ностр виночерпию пятьдесят ливров, Бодигану пятьдесят франков, месье Андре Тебо сто франков, Эннекену пятьдесят франков, Феррандилю пятьдесят ливров, Жоакиму де Соммьеру пятьдесят ливров, Гийому де Макзон сто франков, Жану дю Фурне сто франков, Перро дю Фурне — сто франков, мэтру Жану ле Ге — сто франков, мэтру Тома Медеону — сто франков, Хвосто — сто франков, Ценсиле — сто франков, Робинэ де ла Куш — пятьдесят ливров. Мы хотим и приказываем, чтобы все, кто управлял или получил что-либо из нашего имущества или из наших вещей от нас, дали отчет об этом нашим душеприказчикам, и если они должны, то пусть заплатят, а если должны им, то пусть заплатят им. Нам известно, что мы должны мессиру Эрве де Мёни тысячу франков золотом наличным, которую мы приказали выплатить казначею, которую мы приказываем выплатить душеприказчикам. Нам известно, что мы ранее дали сэру Алену де Бурлеону сто франков ренты на его жизнь, которые мы хотим и приказываем выплатить нашим наследникам и душеприказчикам за добрые услуги, которые он нам оказал. Мы хотим и приказываем, чтобы Жоффруа де Кведильяк был вознагражден из наших земель, если случится, что он потеряет свое за то, что перешел к нам на службу, столько, сколько потеряет. Мы хотим и приказываем, чтобы завещание нашего покойного товарища, за которое мы отвечаем, было исполнено нашими душеприказчиками. Мы приказываем, нашим душеприказчикам и чтобы Жану ле Бутейльеру было выплачено то, что ему причитается. Мы хотим и приказываем, чтобы сир Ален де Бурлеон был освобожден от всех обязательств, которые он нес перед нами. Мы отдаем и оставляем нашей супруге-спутнице за добрые и приятные услуги, которые она нам оказала, все остатки нашего движимого имущества, котором владеем, с желанием и приказом, чтобы она пользовалась им, только в течение своей жизни. И для исполнения настоящего мы приказываем передать все наше движимое имущество, которым мы владеем в ведение наших душеприказчиков, и в случае, если они не смогут обеспечить это, мы хотим и приказываем продать наше наследство, руками наших душеприказчиков, как они посчитают более выгодным. И мы избираем наших душеприказчиков для исполнения нашей последней воли, чтобы сделать и совершить все это. Это наша упомянутая супруга, сир Оливье де Манни, сир Эрве де Мёни и Жан ле Бутейльер, которых мы просим, чтобы они взяли на себя ответственность за это и верно исполнили то, что было сказано выше; и мы хотим, чтобы если все они вместе не смогут или не захотят исполнить это, то трое или двое из них могли бы завершить и исполнить это, несмотря на отсутствие остальных, которым мы даем власть исправлять, увеличивать или уменьшать то, что они видят нужным сделать; и мы желаем и приказываем, чтобы это была наша последняя воля и завещание, и чтобы, если оно не может быть выполнено в полном объеме, оно было действительным в той части, которая должна и может быть более действительной, как по закону, так и по обычаю, без того, чтобы одна из сторон была обманута или опорочена другой; и мы отказываемся и отзываем все другие завещания, если таковые были сделаны ранее. И чтобы это было прочно и стабильно в грядущем, мы просим Жака Шезаля, клерка, нотариуса и апостольского табеллиона, чтобы в подтверждение этого он составил документ и поставил свою подпись на настоящем завещании, и просим тех, кто присутствует, чтобы в грядущем, если потребуется, они были свидетелями этого. То есть Гуэль Ролан, Жан де Першон, Робер де Шампанье, Гийом Юсон, Жан де Листре, Жан дю Кудрей, Гийом дю Кудрей, Оливье Лонсель, Пьер Маинги и некоторые другие. Это было написано в доме нашего проживания, на месте перед Шастоном де Рендан, в сенешальсте Босер, в вышеупомянутый год и день.

Все распоряжения и все детали, указанные выше, продиктованные тем же завещателем, были мной, указанным нотариусом, в присутствии указанных свидетелей, записаны и оглашены по воле и просьбе указанного завещателя, при котором Я был нотариусом, и по его требованию, вышеупомянутый публичный документ был изготовлен. В подтверждение вышеизложенного и для большей достоверности вышеизложенного я, упомянутый нотариус, подтверждаю все вышеизложенное своей подписью и печатью.

Хронология

1320 ― Предположительная дата рождения Дю Геклена, в Ла Мотт-Брун.

1336 ― Дю Геклен уезжает в Ренн.

1337 ― Принимает участие в турнире в Ренне.

1342 ― Участвует в обороне Ренна от англичан.

С 1342 года — предводительствует партизанами в лесу Броселиад.

1349 или 1350 — Дю Геклена захватывает замок Фужер.

1356 ― Он присоединяется к компании Пьера де Вилье, капитана Понторсона.

1357 ― Дю Геклен принимает участие в обороне Ренна против герцога Ланкастера. Он выигрывает судебный поединок против Томаса Кентербери в Динане. Карл де Блуа посвящает его в рыцари. Он назначен капитаном Понторсона и Мон-Сен-Мишеля (декабрь).

1358 ― Дю Геклен встречается с дофином-регентом в Париже.

1359 ― Участвует в осаде Мёлана (июнь-июль). Он попадает в плен к Ноллису при Па-д'Эвране (декабрь).

1360 ― Назначенный лейтенантом в Нормандии, Анжу и Мэне и губернатором Понторсона, Дю Геклен сражается против компаний рутьеров в Анжу.

1361 ― Взятый в плен Калвли при Жюинье, Дю Геклен отправляется в Англию, и просит у своих покровителей финансовой помощи для выплаты выкупа. Герцог Орлеанский дарит ему Ла Рош-Тессон.

1362 ― Дю Геклен сражается против компаний рутьеров в Нормандии, а в Бретани — против Монфора. Он назначен капитаном Кана.

1363 ― Дю Геклена берут в заложники после Эвранского перемирия. Брак с Тифен Ранкель.

1364 ― Дю Геклен генерал-капитан всех стран между Сеной и Луарой. Дю Геклен осаждает Рольбуаз, берет Мант и Мёлан (апрель). Он беседует с Карлом V (17 апреля) и назначается камергером.

16 апреля ― победа при Кошереле над капталем де Бюшем. Дю Геклен получает герцогство Лонгвиль и начинает судебный процесс против вдовы Филиппа Наваррского. Он занимает несколько городов в Котантене.

29 сентября ― Дю Геклен попадает в плен в битве при Оре.

1365 ― Дю Геклен отвечает за отправку компаний рутьеров в Испанию. Переход в Авиньон, Монпелье и Перпиньян.

1366 ― Завоевание Кастилии для Энрике Трастамарского. Дю Геклен отправляется в Севилью.

1367 ― 3 апреля: Дю Геклен попадает в плен к Черному Принцу в битве при Нахере.

1368 ― Дю Геклен освобожден в январе за огромный выкуп. Он сражается в Провансе на стороне герцога Анжуйского (взятие Тараскона) и отлучен от церкви (1 сентября).

1369 ― Дю Геклен возвращается в Испанию. Он одерживает победу в Монтьеле над Петром Жестоким, которого убивают.

1370 ― Дю Геклен завершает завоевание Кастилии для Энрике Трастамарского. Он становится герцогом Молина и графом Сории.

Июль ― Дю Геклен возвращается во Францию и проводит кампанию против англичан в Перигоре до сентября.

2 октября ― Карл V назначает его коннетаблем Франции в Париже.

4 декабря ― одерживает победу при Понваллене над англичанами.

1371 ― Кампания в Перигоре и Пуату.

1372 ― Завоевание Пуату, Ангумуа и Они. Поход по Бретани (сентябрь-октябрь).

1373 ― 31 марта: победа при Шизе. Новая кампания в Бретани. Разграбление Джерси. Смерть Тифен Ранкель. Партизанская война против армии герцога Ланкастера.

1374 ― Брак с Жанной де Лаваль. Возобновляется завоевание Аквитании. Захват Ла-Реоля (сентябрь).

1375 ― Брюггское перемирие (27 июня).

1376 ― Карл V дарит Дю Геклену сеньорию Понторсон.

1377 ― Аквитанская кампания возобновляется с участием герцога Анжуйского. Взятие Кастильона и Либурна.

1378 ― Завоевание норманнских владений Карла Злого, неудачная осада Шербура. Дю Геклен освобождает Сен-Мало, осажденный англичанами.

1379 ― После конфискации Бретани Карлом V, Дю Геклен колеблется между своими бретонскими друзьями и королем. Он допускает высадку Иоанна IV в Динаре.

1380 ― Май: Дю Геклен отправляется в Овернь, чтобы прекратить опустошительные действия компаний рутьеров.

13 июля ― Констебль умирает перед Шатонеф-де-Рандон. Останки Дю Геклена распределены между Ле Пюи и Монферраном, Динаном и Сен-Дени.

1389 ― Торжественная заупокойная служба в честь Дю Геклена в Сен-Дени. Его надгробное изваяние установлено в усыпальнице королей Франции.

Библиография

Средневековые хроники и тексты (XIV ― XV веков)

AYALA (don Pedro Lopez de), Cronicas de los reyes de Castilla don Pedro, don Enrique II, don Juan I, don Enrique III, con las emiendas del secretario Geronimo Zurita, Madrid, 1779–1780.

CABARET D'ORVILLE, La Chronique du bon duc Louis de Bourbon, Paris, éd. A.M. Chazaud, SHF, 1976.

CHANDOS (héraut), La Vie du Prince Noir, éd. M. Pope et E.C. Lodge, Oxford, 1910.

Christine de PISAN: Le Livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V, Paris, éd. S. Solente, SHF, 1936, 2 vol.

Chronica del Rey de Aragon, ou Chronique catalane, Toulouse, Privat, 1941.

Chronicon Briocense, éd. G. Le Duc et C. Sterckx, Institut armoricain de recherches historiques de Rennes, n° 12.

Chronique anglo-normande, éd. A. Bell, 1960.

Chronique de Charles le Mauvais, éd. F. Pietri, Berger-Levrault, 1963.

Chronique de Du Guesclin, Paris, éd. Francisque Michel, 1830.

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393), Paris, éd. S. Luce, SHF, 1862.

Chronique du Mont-Saint-Michel (1343–1468), Paris, éd. S. Luce, 1879–1883.

Chronique normande du XIVe siècle (1294–1376), Paris, éd. E. Molinier, SHF, 1882.

Chronographia rerum Francorum (1270–1405), Paris, éd. H. Moranvillé, SHF, 1891–1897, 3 vol.

CUVELIER, La Vie du vaillant Bertrand Du Guesclin, Paris, éd. E. Charrière, 1839, éd. J.-C. Faucon, sous le titre: La Chanson de Bertrand Du Guesclin, Toulouse, Éditions universitaires du Sud, 1990–1991, 3 vol.

DESCHAMPS (Eustache), Œuvres complètes, Paris, éd. Queux de Saint-Hilaire, G. Raynaud, Paris, 1878–1903, 11 vol.

FROISSART (Jean), Chroniques, Paris, éd. J.A.C., Buchon,1837.

Grandes Chroniques de France (Chronique des règnes de Jean II et Charles V), Paris, éd. Delachenal, SHF, 1916–1920, 4 vol.

Guillaume DE SAINT-ANDRÉ, Le Livre du bon Jehan duc de Bretagne, éd. Charrière, «Documents inédits sur l'histoire de France», 1839.

Jean DE VENETTE, Continuationes Chronici Guillelmi de Nangiaco pars tertia, Paris, éd. H. Géraud, SHF, 1843, t. II.

Jehan de WAVRIN, Recueil des chroniques et anciennes istories de la Grant Bretaigne, Londres, éd. W. Hardy et E.L.C.P. Hardy, 1864–1891, 5 vol.

Jean LE BEL, Chroniques, Paris, Éd. Viard-Deprez, SHF, 1904–1905, 2 vol.

LEFEBVRE (Jacques), Anciens mémoires du XIVe siècle depuis peu découverts, où l'on apprendra les aventures les plus surprenantes et les circonstances les plus curieuses de la vie du fameux Bertrand Du Guesclin, Douai, Veuve Balthazar Bellère, 1692.

MÉDICIS (Etienne), Chronique du Puy, Le Puy, éd. Chassaing, 1869–1874, 2 vol.

MORICE (dom), Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de la Bretagne, 1742–1746, 3 vol.

Philippe DE MÉZIÈRES, Le Songe du vieil pèlerin, Cambridge, éd. G.W. Coopland, 1969, 2 vol.

Poème en latin sur la bataille de Najera, Londres, éd. T. Wright, 1859.

Procès (le) en canonisation de Charles de Blois, Saint-Brieuc, éd. Serant, 1921.

Richard LESCOT, Chronique (1328–1344), suivie de sa Continuation (1344–1364), Paris, éd. J. Lemoine, SHF, 1896.

Roman de sire Bertrand Du Guesclin, jadis connétable de France, éd. Dufaux de La Jonchère, «Chroniques et mémoires», Desclée-de Brouwer, Lille, 1887.

Songe (le) du vergier, qui parle de la disputation du clerc et du chevalier, éd. Marion Schnerb-Lievre, CNRS, 1982, 2 vol.

VEILLAT (J.), Du Guesclin à Sainte-Sévère, chronique berrichonne du XVIe siècle (1372), Châteauroux, 1853.

Старинные книги о Дю Геклене (XIV ― XVIII веков)

AUVIGNY (D'), Hommes illustres de la France, t. VIII: Vie de Bertrand Du Guesclin, Paris, 1743.

GODEFROY (D.), Histoire des connétables, chanceliers et gardes des Sceaux, maréchaux, admiraux, surintendans de la navigation et généraux des galères de France, des grands maistres de la maison du roy et des prévosts de Paris, Paris, 1658.

Guyard DE BERVILLE, Histoire de Bertrand Du Guesclin, comte de Longueville, connétable de France, Paris, 1767, 2 vol.

Hay DU CHÂTELET, Histoire de Bertrand Du Guesclin, connestable de France et des royaumes de Léon, de Castille, de Cordoue et de Séville, duc de Molines, comte de Longueville, etc., composée nouvellement et donnée au public avec plusieurs pièces touchant la présente histoire, celle de France, d'Espagne, de ce temps-là et particulièrement de Bretagne, Paris, 1666.

Hay DU CHÂTELET (fils), Mort de Bertrand Du Guesclin, Paris, 1666. Histoires des prouesses de Bertrand Du Guesclin, duc de Molines, Lyon, 1529.

Faitz (les) et gestes de noble et vaillant chevalier Bertrand Du Guesclin, Éd.

Francisque Michel, 1830.

Livre (le) des faiz de messire Bertrand Du Guesclin, Lyon, sd.

Livre des faicts de Du Guesclin imprimé nouvellement à Paris par Michel Lenoir, 1521.

LE ROY (G.), Histoire de Bertrand Du Guesclin, comte de Longueville, connétable de France, Lyon, 1488.

MATHAS (A.), Recherche des connétables, maréchaux et amiraux de France, Paris, 1623.

MÉNARD (C), Histoire de messire Bertrand Du Guesclin, connétable de France, duc de Molines, comte de Longueville et de Burgos, contenant les guerres, batailles et conquestes faites sur les Anglais, Espagnols et autres, durant les règnes des rois Jean et Charles V, escrite en prose l'an 1387 à la requeste de messire Jean d'Estouteville, capitaine de Vernon sur Seine et nouvellement mise en lumière par Maître Claude Ménard, conseiller du roy et lieutenant en la Prévosté d'Angers, Paris, 1618.

PINARD (M.), «Des connétables et leur liste historique», dans Chronologie militaire, Paris, 1760, t.I.

SAINTE-MARTHE (Louis de), Catalogue des connétables de France, Paris, 1628. Triomphe (le) des neuf preux, Paris, éd. Le Noir, 1507.

Vulson DE LA COLOMBIÈRE, Vies des hommes illustres et grands capitaines français, 1699.

Биографии в прозе, стихах или диалогах (XIX ― XX веков)

BONNECHOSE (E. de), Bertrand Du Guesclin, connétable de France et de Castille, Paris, 1866.

BROWNE (W.H.), «Bertrand Du Guesclin and his Time», Southern Review, 1867.

BUET (C.), Bertrand Du Guesclin, connétable de France, et son époque, Paris, 1876.

CORYN (M.-S.), Bertrand Du Guesclin, Paris, 1939.

DEBIDOUR (A.), Histoire de Bertrand Du Guesclin, Paris, 1880.

DELCROIX (V.), Bertrand Du Guesclin, Rouen, 1881.

DÉROULÈDE (P.), Messire Bertrand Du Guesclin, drame en trois actes, en vers, avec prologue et épilogue, Paris, 1895.

«Du Guesclin», dans Dictionnaire de biographie française, Paris, 1969.

DIVOIRE (E.), Bertrand Du Guesclin, Paris, 1937.

DULUD (M.), Du Guesclin, Paris, 1958.

DUPUY (M.), Bertrand Du Guesclin, capitaine d'aventure, connétable de France, Paris, Perrin, 1977.

FALLET, Bertrand Du Guesclin, Rouen, 1856.

FAVRE (L.), Du Guesclin et Jeanne d'Arc, récits historiques d'après les chroniques de l'époque, Niort-Paris, 1853.

FRÉMINVILLE (de), Histoire de Bertrand Du Guesclin, connétable de France et de Castille, considérée principalement sous le rapport stratégique, poliorcétique et militaire en général, Brest, 1841.

GARNIER (R.), Du Guesclin, maquisard et connétable, Tours, 1953.

GOEPP et CORDIER: «Bertrand Du Guesclin, Bayard», Grands Hommes de la France, hommes de guerre, Paris, 1874.

GOMBERT (A.), Un libérateur du pays, Du Guesclin, Bruxelles, 1897.

GOURMONT (R. de), Bertrand Du Guesclin, Paris, 1883. Histoire de Bertrand Du Guesclin, anonyme, Limoges, 1853.

JACOB (Y.), Bertrand du Gueslin, connétable de France, Paris, 1992.

JAMISON (P.F.), Bertrand Du Guesclin, Life and Times, a History of the 14th Century, Londres, 1864, 2 vol.

LAMBIN (E.), Du Guesclin, connétable de France et de Castille, Paris, 1880.

LACOUR (J.-L.), Bertrand, poème en sept chants, Paris, 1847.

LE JEAN (G.), «Du Guesclin», Biographies bretonnes de Levot, 1852.

LESCALIER (A.), Le Roman du chevalier Du Guesclin, Paris, 1932.

LE TALLEC (A.), Bertrand Du Guesclin, homme du XIVe siècle, mémoire de maîtrise, dactylographié, sous la direction d'André Chédeville, université de Rennes II, 1972.

LUCE (S.), Histoire de Bertrand Du Guesclin et de son époque, la jeunesse de Bertrand Du Guesclin, 1320–1364, Paris, 1876.

MARAN (R.), Bertrand Du Guesclin, Paris, 1960.

MOLAND (L.), La Vie du vaillant Bertrand Du Guesclin, Paris, 1885.

MONT-LOUIS (R. de), Le Jeune Du Guesclin, histoire du XIVe siècle, Limoges, 1859.

Roman (le) de sire Bertrand Du Guesclin, jadis connétable de France, Bruges, 1887.

SÉE (H.), Bertrand Du Guesclin et son temps, Paris, 1905.

STACKE (C.), Bertrand Du Guesclin, Oldenburg, 1865.

STODDARD (E.V.), Bertrand Du Guesclin, Constable of France, his Life and Times, New York, 1898.

VERCEL (R.), Du Guesclin, Paris, 1932.

VILLENEUVE (A. de), Bertrand Du Guesclin, Olivier de Clisson, deux connétables illustres, Limoges, 1887.

WITT (Mme de), Notre Dame Guesclin, Paris, 1886.

Исследования, посвященные отдельным аспектам жизни Дю Геклена

ANDRÉ (F.), «L'invasion anglaise en Gévaudan», Bulletin de la Lozère, 1882.

-, La Donation du duché de Molina, mémoire de la Société archéologique d'Ille-et-Vilaine, 1870.

AUSSY (D. d'), «Campagne de Du Guesclin dans le Poitou et le Saintonge (1372–1375)» Revue de Saintonge, 1890.

AYMARD, «Monument élevé au connétable Du Guesclin dans l'église Saint-Laurent au Puy», Annales de la société d'agriculture du Puy, 1834.

BALMELLE (M.), «Des monuments de Du Guesclin en Lozère», Lou Païs, 1960. «Bibliographie de Du Guesclin», Revue du Gévaudan, des Causses et des Cévennes, 1969.

BARADE, Recherches sur les deux Du Guesclin (Bertrand et Olivier), travaux de l'Académie de Rouen, 1860.

BARBOT, «Du Guesclin et le siège de Châteauneuf-de-Randon», Bulletin de la Lozère, Chroniques et mélanges, 1907, t. I.

BARDY (B.), «La Mort de Du Guesclin devant Châteauneuf-de-Randon», Mende, Le Cheval en Gévaudan, 1969.

BEAUFRÈRE, Du Guesclin devant Chaliers, Aurillac, 1943.

BEAUGIER, «Le tombeau de Du Guesclin», Bulletin de la Société académique du Puy, 1953.

BELLENGER, «Du Guesclin, sire de Tinténiac», Annales de la Société d'histoire et d'archéologie de Saint-Malo, 1936.

BENTY (A.), «La maison de Du Guesclin à Paris», Bulletin de la Société d'histoire de France, 1856.

BEZIER-LAFOSSE, Inscription sur le monument du cœur de Du Guesclin à Dinan, Congrès scientifique de France, Rennes, 1849–1850.

BLONET, «Notice sur un ancien portrait de Du Guesclin», Archéologie armoricaine, Rennes, S.D.

BOURRILLY (V.-L.), «Du Guesclin et le duc d'Anjou en Provence», Revue historique, 1926, n° 153.

BROLLES, «Gisants de Du Guesclin», Bulletin de la Société d'histoire de la Haute-Loire, 1954–1955.

BROLLES, «La mort de Du Guesclin», Bulletin historique, scientifique, littéraire, artistique et agricole de la Société académique du Puy et de la Haute-Loire, 1953.

CARNE (L. de), «Le connétable Du Guesclin», Revue des Deux Mondes, 1842.

CARROLUS-BARRÉ, «Les familiers de Du Guesclin», Cahiers vernonnais, 1964.

CAZELLES (R.), «Du Guesclin avant Cocherel», Cahiers vernonnais, 1964.

CHIRON DU BROSSAY, «Le tombeau de Du Guesclin au Puy-en-Velay», Revue de Bretagne, Vendée, Anjou, 1894.

COËTLOSQUET (du), «Du Guesclin et le drame du château de Montiel», Revue historique de l'Ouest, 1889.

-, «Chartes inédites, tirées des archives de Pampelune et de Soria, relatives à Du Guesclin et à ses compagnons d'armes, Revue historique de l'Ouest, 1890.

CONTAMINE (P.), «Bertrand Du Guesclin: la gloire usurpée?», L'Histoire, 1980, n° 20.

CONTERIE (Mme de La), Enfeu de Du Guesclin dans l'église Saint-Laurent du Puy, «Collection lapidaire du musée Grozatier du Puy», s.d.

DELISLE (L.), Deux Lettres de Bertrand Du Guesclin et de Jean le Bon, comte d'Angoulême, Bibliothèque de l'École des chartes, 1884.

DESCHAMPS, Le Tombeau des entrailles de Du Guesclin à l'église Saint-Laurent du Puy, documents et mémoires publiés par l'Académie des inscriptions et belles-lettres.

DION (A. de), Du Guesclin, comte de Montfort-l'Amaury, Mémoires et documents de la Société archéologique de Rambouillet, 1879–1880.

DUCREST DE VILLENEUVE, «Mémoire sur le lieu de naissance de Du Guesclin», Annales de la Société académique de Nantes, 1850.

FAUCON (J.-C.), «Le nom de Du Guesclin», Revue internationale d'onomastique, 1974.

FONTENELLE DE VAUDORE, «Prise de Bressuire par Du Guesclin en 1371», Revue anglo-française, 1837.

GALIÈRE (L.), «La fontaine de la Glaouzo», Bulletin de la Société agricole de Lozère, 1939.

GEOFFROY (G.) «Les funérailles de Du Guesclin d'après une tapisserie des Gobelins», Le fureteur breton, 1911.

GENEVOIS (A.), «Le tombeau de Du Guesclin à L'Habitarelle», Miroir de l'Histoire, n° 164.

GILARDI (J.), «Cocherel. 1364», Annales de la Société d'histoire et d'archéologie de Saint-Malo, 1982.

GIVEN-WILSON, «The Ransom of Olivier Du Guesclin», Bulletin of the Institute of Historical Research, université de Londres, 1981, n° 129.

GOURON (M.), Châteauneuf-de-Randon, après Du Guesclin, Fédération historique Languedoc-Méditerranée, 1957.

GRAND (R.), «Les dernières opérations militaires de Du Guesclin, sa mort, ses funérailles», Bulletin de la Société archéologique de Nantes, 1905.

GUTIEREZ DE VELASCO (A.), «Pierre IV d'Aragon et Bertrand Du Guesclin», Cahiers de l'Iroise, 1970.

HELLOT (A.), «Une donation par Bertrand Du Guesclin», Revue historique, 1887.

HUNGER (V.), «Du Guesclin et La Haye-Pesnel en 1376», Revue de l'Avranchin, 1980.

IGNON (J.), «Notice sur la citadelle de Châteauneuf-de-Randon, l'occupation anglaise et les monuments de Du Guesclin en Lozère», Bulletin de la Lozère, 1939.

IGNON (J.-M.), «Monument élevé à L'Habitarelle à la mémoire de Bertrand Du Guesclin», Annales de Lozère, 1826.

KERMAHEN (Y.), «Les origines de Du Guesclin», Cahier de la lanterne, 1967.

KERWYN, «Lettres de Du Guesclin au duc d'Anjou», Bulletin de la Société historique, 1864.

LABANDE (L.-H.), Bertrand Du Guesclin et les États pontificaux de France: passage des routiers en Languedoc (1365–1367); guerre de Provence (1368), mémoires de l'Académie de Vaucluse, 1904.

LA BORDERIE (A. de), «Chartes inédites de Bertrand Du Guesclin (1365–1380)», Revue de Bretagne, 1888.

LEDAIN (B.), «Du Guesclin et la délivrance de Mortagne-sur-Sèvres (1373)», Archives historiques du Poitou, 1879.

LEMOINE (J.), «Lettres de Du Guesclin tirées du cartulaire de Saint-Evroul (1378–1380)», Bulletin de la Société d'histoire de France, 1854.

-, Du Guesclin armé chevalier, Bibliothèque de l'École des chartes, 1895.

-, «Du Guesclin à Jersey. 1373–1376», Revue historique, LXI.

-, «Lettre de Jean Chandos et Thomas Felton aux consuls et habitants de Millau, 2 janvier 1368», Le Moyen Age, 1902.

LEVALLOIS (J.), «Du Guesclin et la France au XIXe siècle», Le Correspondant, 1876.

LEVERDIER, «Donation à Jehan d'Estouteville», Bulletin de la Société historique de Normandie, 1884–1888.

LHERMET (J.), «Du Guesclin à Châteauneuf-de-Randon», Lou Pais, 1862.

-, «Libération de Cognac par Du Guesclin», Bulletin international historique et archéologique de Cognac, 1962–1963.

LUCE (S.), «Bertrand et Olivier Du Guesclin en Touraine dans les premiers mois de 1359», Bulletin de la Société archéologique et historique de Touraine, 1874–1876.

-, «L'hôtel de Bertrand Du Guesclin à Paris», Le Correspondant, 1891.

-, «Du Guesclin en Normandie, le siège et la prise de Valognes», Revue des questions historiques, 1893.

-, Du Guesclin au siège de Rennes, Bibliothèque de l'École des chartes, 1872.

-, «Du Guesclin à Jersey», Revue historique, LXI.

MARCHAND (J.), Un compte inédit de Bertrand Du Guesclin, Bibliothèque de l'École des chartes, 1927.

MARCHEGAY, Péage établi par Du Guesclin, Archives d'Anjou, 1853.

MILLER (B.), «Bertrand Du Guesclin», Annales de la Société d'histoire et d'archéologie de Saint-Malo, 1980.

MONTAIGLON (A. de), Monuments de Du Guesclin à Saint-Denis et à Longueville, Arch. art. fr. 1853–1855.

NIESSEL, «Du Guesclin et les Grandes Compagnies», Revue historique de l'armée, 1946.

ONDET (A.), «La dernière campagne et la mort de Du Guesclin d'après les comptes consulaires de Montferrand», Bulletin historique et scientifique de l'Auvergne, 1941.

PATAKI (T.) et MOUZAT (J.), «Une lettre inédite de Bertrand Du Guesclin», Bulletin de la Société des lettres et sciences de Corrèze, 1973–1974.

PAUL (G.), «Les tombeaux de Du Guesclin», Bulletin de la Société académique du Puy, 1953.

PESCHE (J.-R.), «La bataille de Pontvallain», Revue franco-anglaise, 1836.

POCQUET DU HAUT-JUSSÉ (B.-A.), La Dernière Phase de la vie de Du Guesclin: l'affaire de Bretagne, Bibliothèque de l'École des chartes, 1967, CXXV.

-, Le Connétable Du Guesclin, mémoire de la Société d'histoire et d'archéologie de Bretagne, 1964.

REMIZE (F.), «Le trépas de Du Guesclin devant Châteauneuf-de-Randon», Bulletin de la Lozère, 1939.

-, «Note sur le testament de Du Guesclin», ibid.

RIOULT DE NEUVILLE, «Les ancêtres de Du Guesclin», Revue des questions historiques, 1872, XII.

ROUCHON (U.), «Sur l'emplacement primitif du tombeau des entrailles de Du Guesclin dans l'ancien couvent des dominicains du Puy», Bulletin archéologique, 1957.

ROUSSEL (T.), «Discours prononcé à l'inauguration de la statue de Du Guesclin, à Châteauneuf-de-Randon, en août 1893», Moniteur de la Lozère, août 1893.

ROUTY (J.), «En marge de la guerre de Cent Ans: sur les pas de Du Guesclin en Espagne», Annales de la Société d'histoire et d'archéologie de Saint-Malo, 1977.

SAMARAN (C.), «Du Guesclin avant Cocherel», Les Cahiers vernonnais, 1964.

-, «Portrait de Du Guesclin», Les Cahiers vernonnais, 1964.

SANDRET (L.), «L'hôtel de Bertrand Du Guesclin à Paris», Le Correspondant, 1891.

-, «Du Guesclin au siège de Rennes», Annales de Bretagne, 1892.

SERY (L.), «Note sur les circonstances de la mort de Du Guesclin devant Châteauneuf-de-Randon: sa mission en Languedoc fut-elle une disgrâce?», Bulletin de la Lozère, 1948.

-, «Testament de Du Guesclin (9 juillet 1380). Codicille du 10 juillet 1380», Bulletin de la Lozère, 1895.

TOMBELLE (H. de La), «L'embaumement de Du Guesclin», Le Miroir de l'histoire, n° 155.

TOURNEUR-AUMONT, «L'originalité militaire de Du Guesclin», Le Moyen Age, 1938.

Экономический, социальный, политический, военный и культурный контекст эпохи

BARBER (R.), Edward, Prince of Wales and Aquitaine; a Biography of the Black Prince, New York, 1978.

BAUDOT, «L'éviction de Normandie des Evreux-Navarre», Les Cahiers vernonnais, 1964.

BENJY-PUYVALLÉE (M. de), Louis de sancerre, connétable de France, positions des thèses de l'École nationale des chartes, 1903.

BENOIST (C.), La Politique du roi Charles V, Paris, 1886.

BREJON DE LAVERGNÉE (J.), La confiscation du duché de Bretagne par Charles V, 1378, mémoire de la Société d'histoire et d'archéologie de Bretagne, 1982.

BRISSAUD (D.), Les Anglais en Guyenne, Paris, 1875.

BRUEL (F.L.), Essai sur la vie et le rôle d'Olivier IV, sire de Clisson et de Belleville, connétable de France, 1336–1407, position des thèses de l'École nationale des chartes, 1903.

CALMETTE (J.), Charles V, Paris, 1945.

CAMMIDGE (J.), The Black Prince. An Historical Pageant, Londres, 1943.

CAZELLES (R.), Société politique, noblesse et couronne sous Jean le Bon et Charles V, Genève, 1982.

-, Paris de la fin du règne de Philippe Auguste à la mort de Charles V (1223–1380), Paris, 1972.

CHAMPION, Splendeurs et Misères de Paris, XIVe-XVe siècle, Paris, 1934.

CHEREST (A.), L'Archiprêtre, épisodes de la guerre de Cent Ans au XIVe siècle, Paris, 1879.

CLÉMENT-SIMON, La Rupture du traité de Brétigny et ses conséquences en Limousin, Paris, 1898.

COMMUNE (L.), «Les grandes compagnies», Reflets méditerranéens, 1960.

CONTAMINE (P.), Guerre, État et Société à la fin du Moyen Age, Paris, 1973.

-, La Guerre au Moyen Age, PUF, 1980.

-, La Guerre de Cent Ans, Paris, 1968.

-, La Vie quotidienne pendant la guerre de Cent Ans, Paris, 1976.

-, La France aux XIVe et XVe siècles: hommes, mentalités, guerre et paix, Londres, 1981.

–, «Batailles, bannières, compagnies: aspects de l'organisation militaire française pendant la première partie de la guerre de Cent Ans», Les Cahiers vernonnais, 1964.

-, la Théologie de la guerre à la fin du Moyen Age, colloque sur Jeanne d'Arc, Orléans, 1979.

–, Les Compagnies d'aventures en France pendant la guerre de Cent Ans, Mélanges de l'École française de Rome, 1975.

–, L'Idée de guerre à la fin du Moyen Age. Aspects juridiques et éthiques, C.R. Acad. des inscriptions, janvier-mars 1979.

-, L'Écrit et l'oral en France à la fin du Moyen Age. Note sur l'alphabétisation de l'encadrement militaire, Histoire comparée de l'administration, XIVe colloque, Tours, 1977, 1980.

DAUMET (G.), Étude sur l'alliance de la France et de la Castille au XIVe et au XVe siècle, Paris, 1898.

DELACHENAL (R.), Histoire de Charles V, Paris, 1909–1931, 5 vol.

DELUMEAU (J.), (sous la dir. de), Histoire de Bretagne, Toulouse, 1969.

DENIFLE (Père), La Guerre de Cent Ans et la désolation des églises, monastères et hôpitaux en France, t. I: Jusqu'à la mort de Charles V, Paris, 1899.

DUFOURCQ (C.-E.), «La péninsule Ibérique et l'Afrique au XIVe siècle», Anuarios de Estudios medievales, 1970–1971, n° 7.

FAVIER (J.), Le Temps des principautés, Paris, 1984.

-, la Guerre de Cent Ans, Paris, 1980.

FINO (J.), Forteresses de la France médiévale. Paris, 1970.

FOWLER (K.), Le Siècle des Plantagenêts et des Valois, la lutte pour la suprématie, 1328–1498, trad. de l'anglais, Paris, 1968.

FREVILLE (de), Des grandes compagnies au XIVe siècle, Bibliothèque de l'École des chartes, III et V.

FRYDE (N.), «Les chevauchées du Prince Noir (1330–1376)», L'Histoire, 1980, n° 26.

GERAUD, Les Compagnies au XIVe siècle, Bibliothèque de l'École des chartes, n° 3.

GICQUEL (Y.), Olivier de Clisson, connétable de France ou chef de parti breton? Paris, 1981.

GLENISSON (J.), et Deodato DA SILVA, La Pratique et le rituel de la reddition aux XIVe et XVe siècles, colloque sur Jeanne d'Arc, Orléans, 1979, 1982.

GUÉNÉE (B.), L'Occident aux XIVe et XVe siècles. Les états, Paris, 1971.

-, L'Histoire au Moyen Age, Paris, 1982.

HEERS (J.), L'Occident aux XIVe et XVe siècles, aspects économiques et sociaux, Paris, 1966.

-, Fêtes, jeux et joutes dans les sociétés d'Occident à la fin du Moyen Age, Paris, 1971.

HEWITT (H.J.), The Black Prince's Expedition of 1355–1357, Manchester, 1958.

-, The Organization of War under Edward III, Manchester, 1966.

HONORÉ-DUVERGER (S.), «La participation navarraise à la bataille de Cocherel», Les Cahiers vernonnais, 1964.

HUIZINGA (J.), L'Automne du Moyen Age, Paris, 1967.

JARRY (E.), Vie politique de Louis de France, duc d'Orléans (1372–1407), Paris, 1889.

JONES (M.), Recueil des actes de Jean IV, duc de Bretagne, Paris, 1980, 2 vol.

JOURDAIN (C.), «Nicolas Oresme et les astrologues à la cour de Charles V», Revue historique, 1875.

KERHERVÉ (J.), «Aux origines d'un sentiment national. Les chroniqueurs bretons à la fin du Moyen Age», Bulletin de la Société archéologique du Finistère, 1980.

-, L'État breton aux XIVe et XVe siècles. Les ducs, l'argent et les hommes, Paris, 1987, 2 vol.

LA BORDERIE (A. de) et POCQUET (B.), Histoire de Bretagne, Rennes, 1899 et 1906, t. III et IV.

LAFAURIE (J), Les Monnaies des rois de France, I: De Hugues Capet à Louis XII, Paris, 1951.

LAPLANE (G.), «La mort de Blanche de Bourbon, essai d'interprétation d'un cas historique», Bulletin hispanique, 1964.

LE BAUD, Histoire de Bretagne, Paris, 1638.

LECACHEUX (P.) et MOLLAT (G.), Lettres secrètes et curiales du pape Urbain V (1362–1370) se rapportant à la France, Paris, 1955.

LEFRANC (A.), Olivier de Clisson, connétable de France, Paris, 1898.

LEGUAY (J.-P.), Un réseau urbain au Moyen Age: les villes du duché de Bretagne aux XIVe et XVe siècles, Paris, 1981.

— et MARTIN (H.), Fastes et Malheurs de la Bretagne ducale (1213–1532), Rennes, 1982.

LEHOUX (F.), Jean de France, duc de Berri, sa vie, son action politique (1340–1416) Paris, 1966–1968, 4 vol.

LOT (F.), La Langue du commandement dans les armées romaines et le cri de guerre français au Moyen Age, Mélanges Félix Grat, Paris, 1946.

-, L'Art militaire et les armées au Moyen Age, en Europe et dans le Proche-Orient, Paris, 1946, 2 vol.

— et FAWTIER (R.), Histoire des institutions françaises au Moyen Age, t. I: Institutions seigneuriales; t. II: Institutions royales; t. III: Institutions ecclésiastiques, Paris, 1958–1962.

LUCE (S.), La France pendant la guerre de Cent Ans, épisodes historiques et vie privée aux XIVe et XVe siècles, Paris, 1890 et 1893, 2 vol.

MACKISACK (M.), The Fourteenth Century, Oxford, Oxford History of England, 1959, vol. V.

MENDE-BEJARANO (M.), Histoire de la juiverie de Séville, Madrid, 1922.

MÉRIMÉE (P.), «Histoire de don Pèdre, roi de Castille», Revue des Deux Mondes, 1847–1848.

MIQUEL (J.), L'Architecture militaire dans le Rouergue au Moyen Age et l'organisation de la défense, Rodez, 1981, t. I.

MIROT (L.), Sylvestre Budes et les Bretons en Italie, Bibliothèque de l'École des chartes, LVIII et LIX.

MOISANT (J.), Le Prince Noir en Aquitaine, Paris, 1894.

MOLINIER (E.), Étude sur la vie d'Arnoul d'Audrehem, maréchal de France, 1302–1370, Paris, s. d.

MONICOT (J.), Histoire du Velay pendant la guerre de Cent Ans, les grandes compagnies en Velay, 1358–1392, Paris, 1928.

MORANVILLE (H.), Étude sur la vie de Jean Le Mercier, Paris, 1888.

NORBERT (P.), Saint Jean Discalcéat, Saint-Brieuc, 1911.

OLIVERO-PIER (E.), Passage des grandes compagnies en Catalogne en 1366, Limoux, 1964–1965.

OMNÈS (R.), «Les relations entre la Bretagne et l'Espagne à la fin du Moyen Age et au début des temps modernes, Annales de la Société d'histoire et d'archéologie de Saint-Malo, 1980.

PERROY (E.), La Guerre de Cent Ans, Paris, 1945.

-, Gras Profits et rançons pendant la guerre de Cent Ans, Mélanges Halphen, 1951.

PICARD (A.), Bureau de La Rivière, favori de Charles V et de Charles VI, Position des thèses de l'École nationale des chartes, 1889.

POCQUET DU HAUT-JUSSÉ, Les Papes et les ducs de Bretagne, Paris, 1928, 2 vol.

PROU (M.), Étude sur les relations politiques du pape Urbain V avec les rois de France Jean II et Charles V, Paris, 1888.

QUILLET (J.), Charles V, le roi lettré, Paris, 1984.

RUSSEL (P.E.), The War in Spain and Portugal, dans Froissart Historian, éd. par J.J.N. Palmer, Londres, 1979.

-, The English Intervention in Spain and Portugal in the Time of Edward III and Richard II, Oxford, 1955.

SALCH (C.L.), Dictionnaire des châteaux et des fortifications du Moyen Age en France, Strasbourg, 1979.

VALOIS (N.), Le Conseil du roi aux XIVe, XVe et XVIe siècles, Paris, 1898.

VERBRUGGEN (J.), La Tactique de la chevalerie française de 1340 à 1415, Elizabethville, 1961.

Примечания

1

L'Histoire,1980, № 20, pp. 44–53.

2

E. CHARRIÈRE, collection «Documents inédits pour servir à l'histoire de France».

3

J.-C. FAUCON, La Chanson de Bertrand Du Guesclin de Cuvelier, Éditions universitaires du Sud, Toulouse, t. I, texte de la chanson, 1990; t. II, notes etvaria lectio, 1990; t. III, introduction, sources, état de la langue, glossaire, bibliographie, 1991.

4

J.-C. FAUCON,op. cit., III, pp. 36–37.

5

Ibid., p. 38.

6

J.-C. FAUCON, op. cit., III, pp. 201–202.

7

Ibid, pp. 177–179.

8

Три в Париже (две в Национальной библиотеке, одна в Библиотеке Арсенала), одна в Монпелье, одна в Ле-Мане, одна в Экс-ан-Провансе, одна в Лондоне (Британская библиотека) и одна в США (библиотека Университета Нотр-Дам в Индиане).

9

За исключением Эсташа Дешама, который говорит о 1323 годе, большинство источников согласны с Кювелье в дате 1320 года.

10

3 шиллинга 4 пенса в день для герцога, 8 шиллингов для графа, 4 шиллинга для рыцаря-баннерета, 2 шиллинга для рыцаря-бакалавра.

11

Впервые конные лучники были использованы в шотландских кампаниях 1334–1335 годов, тогда в королевской армии их было около двух сотен, почти все они были из Чешира.

12

Кювелье утверждал, что опирался на более ранние версии этой истории. Как показал Ж. Лемуан, это несомненно была латинская хроника XIV века.

13

Согласно английским документам за 1327 г. Трассел занимал должность юстициария, то есть он возглавлял канцелярию и был хранителем личной печати принца Уэльского.

14

Его титул привел к путанице: некоторые недавние историки Столетней войны путают его с Джоном Гонтом (Гентским), сыном Эдуарда III, который был его зятем и унаследовал титул герцога Ланкастера в 1362 году. В 1356 году Джону Гонту было шестнадцать лет, и он никак не мог находиться во главе английской армии.

15

Карьера Чандоса была славной. В 1360 году Эдуард III передал ему земли виконтства Сен-Севера в регионе Котантен, затем он стал лейтенантом короля Англии во Франции, в 1362 году коннетаблем Гиени, играл ведущую роль в битвах при Оре и Нахере, был самым доверенным советником Черного принца в Гиени, сенешалем Пуатье в 1369 году. Убит в стычке при Пон-де-Люссаке 1 января 1370 года.

16

Многочисленные документы, опубликованные Дом Морисом (Пьером Морис де Бобуа), подтверждают подлинность этой второй экспедиции, в частности, письмо дофина Карла, датированное 6 декабря и запечатанное "в поле", где-то между Шарантоном и Кретейлем, в котором он приказывал своему казначею выплатить 400 золотых экю в месяц на содержание 1000 латников и 500 лучников мессира Рошфора, "чтобы помочь городу Ренну, который осажден нашими врагами".

17

Согласно Кювелье, этот Томас Кентербери был братом архиепископа Кентерберийского, что совершенно неправдоподобно. В этом случае его следует называть Томасом Ислипом, ведь примасом Англии в это время был Саймон Ислип.

18

Самые острые и грубые стихи 3017–3023, следующие за поединком в Динане, отсутствуют в версии поемы хранящейся в Британской библиотеке.

19

Кювелье ссылается здесь на текст хроники, который был у него перед глазами. Мы уже отмечали этот факт.

20

«Золотая легенда» (лат. Legenda Aurea) — сочинение Иакова Ворагинского, собрание христианских легенд и занимательных житий святых, написанное на латинском языке около 1260 года. Одна из самых любимых книг Средневековья, в XIV–XVI вв., стоявшая на втором месте по популярности после Библии.

21

Ландевеннек был сдан в аренду Патрику де Шартр за 3.000 экю в год, Энбон за ту же сумму Раулину Барри, Бофор-сюр-Ранс за 1.000 флоринов в год Роберту Гренасу, Фужерэ, Шатоблан-ла-Гравель за 2.000 флоринов Роберу Ноллису.

22

Ла-Рош-Тессон был конфискован в 1344 году Филиппом VI у Жана Тессона, виновного в лжесвидетельствовании. Возможно, как утверждает Эсташ Дешам, в то время замок находилась под контролем герцога Орлеанского.

23

Жак Плантен был в Пирмиле, в Мэне, Роберт Марконт — в Вандоме, другие — в Куно, между Анжером и Сомюром.

24

Он действительно встретил в Дувре герольда Виндзора, посланного Жаном де Монфором к Эдуарду III, чтобы сообщить о событиях.

25

Старый клич "Ayde Dieu", часто встречающийся в шансонах де жест, как говорят, пришел из римских армий эпохи христианства.

26

Этот рыцарский орден, основанный Альфонсо XI в 1330 году, состоял из молодых дворян, уже трижды сражавшихся с маврами, и отличался ношением красной перевязи через левое плечо.

27

Крест, с конца XI века, носили крестоносцы, а во время третьего крестового похода французы носили красный крест, англичане — белый, а фламандцы — зеленый. Именно в XIV веке англичане начали использовать красный крест, который происходил от герба Святого Георгия, в то время как о белом кресте у французов сообщается с 1355 года и особенно после 1380 года во время Столетней войны. Бретонцы приняли черный крест, бургундцы — крест Святого Андрея, красный или белый, а лотарингцы — двойной крест.

28

M.-G. LEJEAN, Biographie bretonne.

29

"Le connétable Bertrand Du Guesclin", Mémoire de la Société d'histoire et d'archéologie de Bretagne.

30

В 1972 году Анни Ле Таллек защитила магистерскую диссертацию в Университете Ренна написанную под руководством профессора Андре Шедевиля на тему "Бертран Дю Геклен — человек XIV века".

Content

Жорж Минуа
Дю Геклен

Введение

Глава I. Бретань, около 1320 г.

Густонаселенная сельская местность

Урбанистический бум

Множество мелких дворян

Маленькие люди

Религиозная среда

Лингвистический дуализм

Бретонский фьеф, в орбите французского королевства

Глава II. Юность драчуна (1320–1341)

Семейное происхождение и проблемы в детстве

Пребывание в Ренне

Турнир в Ренне (1337)

Истоки Столетней войны

Истоки войны за бретонское наследство (1341)

Глава III. Война и партизанская война: "Черный пес из Броселианда" (1341–1353)

Успехи англичан во Франции (1345–1350)

Начало войны за бретонское наследство (1341–1345)

Крах партии Карла де Блуа (1345–1353)

Цена войны и разрушения в Бретани

Черный пес Броселианда

Глава IV. Дю Геклен и война в XIV веке

Феодальная армия: вассалы и наемники

Условности рыцарских войн

Убить или пленить?

Наемники и военная добыча

Состав и численность армий

Стратегия и тактика

Артиллерия и осады

Война и религия

Глава V. Бертран выходит из тени (1353–1357)

Дело под Монмураном (1354)

Загадки 1354–1355 годов

Политические события 1356 года

Начало осады Ренна (октябрь-декабрь 1356 года)

Поединок в Динане и появление Тифен Ранкель

Ланкастер и Дю Геклен

Очень ласковая тетя

Поединок с Бамборо и снятие осады с Ренна

Глава VI. Капитан Понторсона (1357–1360)

Карл де Блуа и Дю Геклен

Капитан Понторсона. Ситуация в Котантене

Требовательный капитан

Осада Мёлана (июнь-август 1359 года)

Партизанская война в Бретани

Договор в Бретиньи и его последствия (май-октябрь 1360 года)

Глава VII. Невозможный мир (1360–1363)

Компании наемников

Выкуп и вознаграждение (конец 1360–1361 ГГ.)

Зачистка Нормандии (1362)

Между Бретанью и Нормандией (1363)

Дело Уильяма Фельтона (лето 1363 года)

Тифен, Дю Геклен и астрология

Странный брак

Глава VIII. Триумф при Кошереле, 16 мая 1364 г.

Возобновление войны зимой 1363–1364 гг.

Захват Манта. Дю Геклен и горожане

Захват Мёлана

Король Карл V и Дю Геклен

Прибытие капталя де Бюша

Подготовка к сражению

Кошерель, 16 мая 1364 года

Глава IX. Катастрофа при Оре (29 сентября 1364 года)

Эксплуатация победы

Взятие Валони

Возвращение в Бретань

Подготовка и планы боевых действий

Битва при Оре

Эпилог

Глава X. За кулисами странного крестового похода (январь-октябрь 1365 года)

Авиньонские Папы

Крестоносный идеал

Положение а Кастилии: Педро Жестокий

Еврейский вопрос

Интриги Педро Церемонного

Наварра и Аквитания

Дю Геклен, инструмент великих замыслов

Глава XI. Замки в Испании (октябрь 1365 — конец 1366)

Дю Геклен и капитаны компаний

Из Шалона в Перпиньян

Фокусы Пьера ле Серомонье

Завоевание: захват городов и массовые убийства евреев

Триумф в Бургосе (апрель 1366 года)

Толедо и Севилья

Педро Жестокий и Черный принц

Дю Геклен, правая рука короля Кастилии

Глава XII. Год черного принца (1367)

Прибытие принца и первые стычки (февраль-март 1367 года)

Состоится ли битва при Нахере?

Подготовка

Нахера (3 апреля 1367 года)

Последствия битвы

Чемпион по выкупу

Кто будет платить?

Глава XIII. Вторая испанская война (1368 — июнь 1370)

Интерлюдия в Провансе

Возобновление кастильской войны

Дю Геклен, тактик короля Энрике

Резня при Монтьеле (14 марта 1369 года)

Дю Геклен и убийство Педро Жестокого

Время вознаграждений

Притяжение Испании

Глава XIV. Коннетабль Франции (1370)

Возобновление войны против Англии

Возвращение орла

Новый коннетабль (2 октября 1370 года)

Требования войны

Победа при Понвалене (4 декабря 1370 года)

Глава XV. Завоевание Пуату и Они (1371–1372)

Посредственный год

Монтокур и Сен-Север

Взятие Пуатье (август 1372 года)

Бретонская проблема

Очень положительный результат

Глава XVI. Аквитания, Бретань, Нормандия: стратегия завоевания (1373–1378)

Битва при Шизе (21 марта 1373 года)

Оккупация Бретани (1373)

Поход Ланкастера и Иоанна IV (1373)

Стратегические взгляды Дю Геклена

Финансы, брак, война и мир с 1374 по 1377 год

Бержерак, Сен-Мало и Шербур (1377–1378)

Глава XVII. Бретонский роман и смерть коннетабля (1379–1380)

Конфискация герцогства

Реакция бретонской знати и герцогская пропаганда

Смущение Дю Геклена

Коннетабль под подозрением

Много шума из ничего

Смерть коннетабля (июль 1380 года)

Четыре могилы

Заключение. Посмертная судьба Дю Геклена

Приложения

Хронология

Библиография

Примечания