Александр Кветный

Childhood of the only lighthouse keeper

Траурно-беспросветные морские воды частыми колебаниями разбивались о рваные скалы, обособившие высокий башенный маяк, расширявшийся к верху угловатым многогранником в закрытом вечной серостью дождевых туч небе, плачущем мелкими, но горькими слезами дождя, разбивающимися будто о крышку собственной заплесневевшей дощатой керсты и стекавшими к панорамным окнам, через конденсат которых капли продирали длинные впадины на плоскоти стекла стойкими высокими елками, оцарапывающими низы косматых облаков, и пропускали янтарный свет от легкой лампы на столе, где по обе стороны находилась пара тарелок, одна – с едой, другая пустовала, как желудок живущего впроголодь пилигрима, на одинокой клоустрафобной лодке причалившего к берегу.

– Иисус из тебя так себе – с улыбкой произнес сидящий на стуле Кормак, переведя ищущий взгляд с пищи на однотонные розовые стены, точно прибитые к бледному и похолодевшему потолку – пловец тоже…

Как только посуда опустела, парень встал и с секунду взглядывался в тряпичную куклу с явным перекошенным швом на голове, откуда кривыми корнями из каменистой почвы торчали оборванные беспорядочные нити, вьющиеся вокруг широких зенок-пуговиц:

– Но ты делал на удивление отменных кукол – шаг в сторону марионетки сопровожил жуткий скрежет проседающей вниз доски, подобно завыванию темных и пенистых вод в углублениях скал – в индустрии секса твои таланты были бы нарасхват…

Смотритель маяка, сцепив с полки шитый манекен, устремился к окутанному глиняно-блеклым цветом коридору с возвышенным черным прямоугольником двери, минималистичной точкой отмечавшей на себе круглую бледную ручку, потянув за которую Кормак оказался на обделенной таким еле уловимым светом лестнице, круто заворачивавшей в сторону, обвивая маяк давящей петлей оставшегося наедине с собой самоубийцы, подрагивающего ногами в безжизненной предсмертной конвульсии. Справа висел фиолетовый дождевик и разбавлял монотонно затемненное пространство. Вскоре под проливной ливень вышел сиреневый силуэт, тяжело ступив на скользкие камни, будто свалом сухих поленьев собранные в остров, омываемый безразличным океаном, что едва касался дна лодки, стоящей на песчаном берегу под утесом и скрывающей под белесой тканью очертания человеческого тела. По капюшону плаща беспорядочно бил проливной ливень, иногда задевал опавшие на лицо волосы, еле колышущиеся с каждым движением вперед, пока идущий не замер подле судна со скорбной кривой надписью "друг".

Несколько долгих почтительных мгновений медленно растянулись канатом, привязанным к одиноко болтающейся шлюпке с наполнением в виде угля, перетекая в решительный ход к карме корабля, за которую Кормак потянул "друга" на себя, отправив печально дрифовать по поверхности бескрайних и темных глубин беспокойных вод вместе с куклой, брошенной на белую простыню под странный зовущий птичий крик, истерзывающих пространство изниоткуда…

–…Я не хочу быть… – спутанные слова, волочась и падая, ползли к узкому выходу, не желая оставаться в спертой комнате-кладовке, заставленной стальными холодными стеллажами и пропитанной терпким смрадом бензина, мешавшегося с приятной пищей – быть один…

Парень поднял потяжелевшую раздутым и сморщенным телом утопленника голову вверх, к нависавшей с потолка петле, попытавшись подняться с поддержкой в виде табуретки в центре комнатки, после стараясь встать на собственную опору, и с шумом свалился вниз, как мешок подсгнившей рыбы, пойменной крепкими сетями в бездне темно-синих морей, он лежал в беспамятстве, разделяемый порогом, подобно отмеченному месту среза отделявшему шею ближе к плечам…

…На небо за твердым панорамным окном медленно опускалась ночь, окутывая сумраком еще недавно освещенную округу, где ныне в беззвездном пространстве горел лишь маяк, ярко расстилая точку бледного, будто от острой невыносимой боли, свечения в бесконечные дали распростертых на тысячи километров вод.

– Ублажать себя теперь трижды труднее – Кормак стоял, чуть поджав правую замотанную руку, вдоль запястья которой иглой сквозь тряпки проходила твердь палки и смотря в бездну пугающей кажущимся отражением лиц в небесной пустоте, подобной черным нитям на зенках куклы, усмешливо произнес – не самоудовлетворение, а самоизбиение палкой.

Внезапно и нежданно, как ворона, с жутким криком из рвущейся птичей глотки разбивающаяся о стекло в кровавую смесь мяса, костей и внутренностей, из угла донесся звон, извещающий о приходе незванных гостей:

– Непойманная рыба решила помочь в отсутсвие руки?

Он ухмыльнулся, чутко прошагав к выходу, по пути сцепив с полки фонарь в роде лампы, и спустился вниз, к еле различаемой во тьме двери, томительно ожидающей того сигнала жуткой неизвестности, прячущей внутри себя нечто страшное, неживое, резко произнесшее ровным тоном:

– Откройте, я новый помощник

Парень медленно, со ржавым скрипом отворил проход и высветил из сумерек пару чистых кожаных ботинок, выделяющихся, будто красное сияние маяка средь бледного отсвета мертвых звезд.

Обладатель строгой обуви хриплым голосом, подавая твердую руку, продожил:

– Аарон

– Так же звали моего отца – тот мотнул предплечьем, отшагнул назад, скрывая часть собственных отчертаний за заворачивачивающей в сторону стене, точно желающей скорей уйти от дискомфорта, медленно перерастающего в ужас ветром, степенно начинающим раскачивать верха деревьев, пока жесткие стволы не начинают ломаться.

– Звучит, будто у вас с ним не очень отношения – уже поднимаясь по лестнице за смотрителем, проговорил Аарон.

– Я сейчас покажу тебе что делать – прозвучало во тьме на секунду вздрогнувшей интонацией.

– Ага, и пойдешь спать – ответил другой отраженный эхом глас, когда ход в глиняно-синий коридор открылся.

– Нет – собеседник присел за стол, освещенный теплым светом потолковых ламп, кладущих тени на его лицо, подобно пустым черным зенкам рыб, томно ложащимся на садистически занесенный нож – я не просто съедобный кусок бесполезного мяса

– Не будь тупым бараном и ложись – четко отрубил мужчина, как бьют топором, напрочь высекая устойчивые кроны промокших насквозь от дождя елок…

…На утро, как только блеклый отсвет из маленького иллюминатора в спальне синеватым ударом попал в глаза, а светильники погашенно вглядывались в никуда, сонливо прячась в уставших тенях, Кормак проснулся и сел на жесткую койку, спустя мгновение услышав нового соработника:

– Как спалось и нихера не делалось?

– Паршиво – он быстрым движением прикусил нижнюю губу и шутливо сказал – будто ты всю ночь сношал орущих детей…

Брови оппонента сошлись над налитым злобой взглядом исподлобья:

– Не смей называть меня педофилом, ясно?

Поникшая и обремененная тишина давила на натянутые бильевой веревкой нервы, готовые бесшумно лопнуть, оставляя с хрустом упавшего с верха маяка человека, разбившегося о скалы, по которым медленно скатываются ошметки органов и ручьи крови, текущие в и без того до кошмаров встревоженные воды.

– Ты уже видел сдешних кукол? – торопливо спросил сидящий.

– Ты меня понял или нет, придурок? – тональность гневливых полухриплых фраз не сменилась, словно зацикленная запись помех на фоне еле различимого ора боли, заставляющего сердце сжиматься, содрагая остановкой весь организм.

– Да…

…Рваные лоскуты скалистого берега и редкого леса булавками, иглами пронизывали складчатую ткань острова, избиваемого начавшимся в середие дня дождем, с громогласным предупреждением чернившим становящиеся еще более темно-серыми нарывы обросших облаков, агрессивно пускающих бесконечные капли, колотящие с дискомфортными и беспокойными звуками по крыше, что постоянным монотонным отзвуком долбили изнутри будто бы полой головы Кормака, выносящего сейчас коробки из пурпурных стен скорбно захламленной шитыми игрушками комнаты.

– Чем опять страдаешь? – контролирующий силуэт, облокотившись о стул и вновь приковав цепкие пронизывающие глаза к собеседнику, критикующе спросил.

– Ты сам себя сожрешь от недосыпа – парень нервно перестукнул пальцами по дверному косяку, твердой бескомпромисной петлей облегающим прямоугольник узкого прохода – готовлю тебе комнату

– Ты и тут облажаешься – грубо хмыкнул мужчина, продолжая давить собственным присутствием, ощущаемым вгоняемыми все глубже под ногти спицами, с каждым шевелением обнажающими сдавленные стоны страданий в безвыходоном и цветном, казалось, доброжелательном помещении.

Как только коробки с тряпичными игрушками оказались в комнатке первого смотрителя маяка, тот, поджав губы, медленно произнес:

– Мне нужно побыть одному.

– Ладно – Аарон быстро удалился из поля зрения, наконец оставляя Кормака наедине, доставшего марионетку с детским лицом и вышитыми женскими формами, которую, покрепче обхватив крепкой здоровой рукой и спустив штаны со звенящим звуком бляхи ремня, он вошел в месте специального отверстия с мягким силиконом внутри, продолжая процесс и уже легко постанывая от близкого надвигающегося внезапными приливом прозрачных и чистых вод к мрачному берегу грязи и камней…

…"я знаю, чем ты занимался, безнравственный ублюдок" – кривые резкие завороты чернил в истерзанных дрожью буквах на клочке бумаги парень зажал пальцами, кусая уже текущие маленькими ручейками крови мягкие, рвущиеся легким движением губы, искривившиеся в произношении забавляющей фразы:

– Если ты соберешься насиловать меня… – вновь жуткая усмешка сопроводила тремор, охвативший кисти, а за пределами башни маяка скользнул жуткий, жаждущий внимания зов птицы – твой хер будет красным и от стыда и от крови – заливистый смех прокатился по полу отрубленной рассекающим ударом кухонного тесака рыбьей головой с опустевшими глазами, наполненными жутким ничем.

Периодически поправлявший волосы с тревожной оглядкой на однотонные розовые стены, наконец распахнув выход из коридора, он вывалился из непоглядной темноты винтовой лестницы на улицу, где светлая серость заволоченного тучами неба огромным всеобъемлящим оком смотрела на маленькую точку силуэта с перевязанной рукой. Очертание покалеченного кругом обогнуло маяк, ворвавшись в перелесок, зиждившийся на затвердевших и осунувшихся со временем скалах, которые насквозь пробивали порой торчащие из камня мощные корни.

– Помогите! Пожалуйста! – пробивался девичий крик сквозь нескочаемые звуки ливня.

На переферии зрения ярким пятном переливающегося бензина в холодном темном море мелькнула девочка, прячущая правую руку за спиной.

– Тише-тише… – Кормак закрыл маленький рот рукой и прошептал на ухо – тут есть плохой человек, он услышит это и сожрет тебя к чертовой матери, понимаешь?

Ребенок молча кивнул.

– Отлично, солнышко, как тебя зовут? – мокрые пряди затемненными извилистыми стволами падали на лицо, мешаясь с текущими вниз красными каплями и по прошествии нескольких молчаливых секунд, наполненных волнительным и нескончаемым перестуком капель – ладно, девочка… – очень тихо бормотал тот, почти не открывая рта – просто девочка… я тоже был как она…

…Девчонка обнимала одну из мягких тряпичных кукол под тяжелым давлением антикварного шкафа, извилисто вырезанные узоры которого тенями придавали себе глубину и плоскость, норовя запутать ищущего выход, незаметно закидывая петлю одноцветного калейдоскопа на мягкую шею беззащитного.

– Тебе нужно внимание, да, ребенок? – заботливо шептало дитя, накренившись к голове с проедающим гнойной язвой швом.

– Ты не голодаешь? – Кормак уперся взглядом в наполненное благоговением детское лицо, казалось, расплывавшееся легким коллебанием морских вод, подступающих к самому берегу, делавших песок тежелым, темным.

Отрицательный кивок маленькой головы продолжил тревожный вопрос:

– Почему тот плохой человек так долго не появляется?

– Наверное, он… – зенки закрылись и с

несколько секунд не двигались, подергиваясь от еле заметных шевелений глазных яблок, будто черви под чешуей брошенной в песке рыбы, копошащиеся и раздирающие плоть – просто занят.

– А ты точно хороший? – когда ее губы сомкнулись в окончании вопроса, вне комнаты шорохами волочимого по дощатой половой тверди тела отразились умеренные удары подошвы, ритмично, похоже на часовые ржавые стрелы, клекочущие каждую отдельную длительную секунду предзнаменованием безысходной опасности, приближаясь, шаги нагнетающе ускорялись, пока не прекратились, приковывая внимание к пустеющему проходу, что всей собственной неизвестностью беззвучно кричал от страха, но из-за косяка медленно выглянул носок вычищенного ботинка.

– Ничего не хочешь мне сказать, падаль? – агрессивный жесткий голос кирпичной белесой глыбой упал откуда-то сверху и проломил голову с трескающимся сломом черепной коробки, вместе со сминаемыми в складку кровавого мяса, легких надломленных позвонками.

– А ты некрофил-падальщик? – с взволнованными и растянувшимися в улыбке уголками покусанных губ виновато произнес он.

– Сукин сын… – до белых костяшек сжатые обескровленные кулаки страшаще свисали острыми глыбами с видимой, ощущаемой на коже, по которой пробегал беспокойный холод, опасностью. Кормак тут же повалился с расколотым стуком, уже упавший и догоняемый жестокими атаками крепких подошв ботинок скрючился в попытке беспомощной защититься, как бродячая собака с ободранной шерстью жмется от летящих в нее камней, оставляя пугливые следы на мокром песке…

…Парень безнадежно осунулся на стуле – проявился грустным силуэтом на панорамном сером фоне загрязненного окна, с другой стороны окруженный розовыми стенами и, с опущенной к проседающей доске рукой, подобной той мягкой петле, поникшей с потолка тесной кладовки, опустошенно смотрящий на глиняно-синий вытянутый коридор, прохладой тянущий по голеням, сковывая движение закостеневших мышц, вздрогнувших при открытии черноты входной двери, за которой очередным призывом раздался принуждающий и влекущий, пугающий крик птичей глотки.

Прихожий молча подошел, сел рядом, не отрывая напряженного долбящего взгляда от собеседника, и с лаконичной жесткостью сказал:

– Я знаю о девочке.

– Что ты с ней сделал? – в словно замершем взгляде исподлобья ярость слабо поднималась откуда-то из глубин.

– Что ты с ней сделал? – аналогично отчеканил второй смотритель, подойдя вплотную и повысив тон до крика – что, тупая мразь?

Пока кончики пальцев Кормака степенно подрагивали в такт нарастающей тревоге, будто сотня пауков, иглами в мягкую кожу впивающих свои лапки, оставляющих колотые раны, ползущих один на другого без цели с едиственной инстинктичной тревожностью перед смертью, нападающий все наращивал уже бьющую злыми волнами по самому маяку, оголяя ржавую дверцу и старые стены, интонацию:

– Изнасиловал ее как ту куклу, да, ублюдок?

Мгновенно парень вдарил большим пальцем в глаз мужчины со сминающимся хлопком и брызнувшей кровью и когда стенающие от боли тело повалилось вниз, паренек вцепился в стальную спинку стула, с замахом ударив по ломающейся хрустящей шее противника, затем еще раз, пока от орудия не обломилась ножка, оставлявшая царапающие следы на полу, куда затекала загустевшая противная кровь.

– Ты отвратителен… – послышался критикующий голос девочки, чьи босые белые ноги теперь оставляли красные следы, парой начинавшиеся от ошметков черепа мертвого, мешавшихся с зеночным белком.

Несколько напряженных секунд встряли между ребенком и взрослым ужасно торчащим из носа хрящем, сопровождаемым разорванной на тонкие лоскуты кожей лежащего.

– Прости меня… – опущенный вниз взгляд сопутствовал виноватым словам…

…Умиротворенные спокойные воды нежно омывали ноги девчонки и Кормака, державшихся за руки, просачиваясь куда-то в мокрый застоенный песок, переходящий в мрачные скалы, острием смотрящие на единственный гладящий, охваченный оранжевым закатом небосвод маяк, в окрестностях которого никогда не было птиц…

Content

Александр Кветный
Childhood of the only lighthouse keeper