Артуро Перес-Реверте

На линии огня

Arturo Pérez-Reverte

Línea de fuego

© 2020 by Arturo Pérez-Reverte

© А. С. Богдановский, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Пресса об Артуро Пересе-Реверте и «На линии огня»

Мы все знаем Артуро Переса-Реверте. Этот человек в выражениях не стесняется – он говорит ясно, за словом в карман не лезет и называет вещи своими именами. Этого человека сложно оскорбить – он сам кого хочешь оскорбит.

«На линии огня» – роман не о борьбе добра со злом, здесь нет героев и злодеев. Более того, едва начав читать, забываешь, на чьей ты стороне. Здесь все персонажи живые и все очень молоды, просто до неприличия молоды – мужчины, женщины и подростки, ополченцы и легионеры, республиканцы и франкисты.

Это гуманистический роман – и очень жестокий, как и Гражданская война, как любая война, в которой проигрывают все, а выигрывают очень немногие. Это ослепительная, зверская книга, выкованная из множества маленьких личных историй, которые переплетаются и складываются в великую катастрофу.

Esquire

«На линии огня» – не только роман о боях, стрельбе, крови, отваге, тяготах и неотступном страхе смерти (порой о страхе «сознательном, спокойном, не мешающем рассуждать и размышлять»); это сокрушительное динамичное повествование о людях, которые сходились лоб в лоб и гибли в этой беспощадной мясорубке. Надо думать, в глубине души Артуро Перес-Реверте посвятил эту книгу солдатам, которые сражались на этой войне, а затем, возвратившись домой, больше не обмолвились о ней ни словом.

Nueva Tribuna

Сочетая скрупулезность с изобретательностью, самый популярный испанский писатель создал не просто роман о Гражданской войне в Испании, но мощный эпик о мужчинах и женщинах на любой войне – историю беспристрастную и завораживающую.

Lecturalia

Грандиозная, шокирующая и глубокая работа – сплошь живая плоть и кости, ни грамма жира. Перед вами Артуро Перес-Реверте в зените своей литературной зрелости, свободный от любых условностей.

El Día de Valladolid

Артуро Перес-Реверте в лучшем виде. Его романы переплетаются друг с другом в сложную сеть, которую классика называла стилем, а современность – миром.

ABC Cultural

Этот роман не оставит равнодушным никого. Артуро Перес-Реверте знает, о чем говорит, и знает, как об этом рассказать.

ABC

«На линии огня» – военный эпик о смятении, беспомощности и страхе.

El Mundo

Исчерпывающий роман о Гражданской войне в Испании, грандиозный и увлекательный литературный проект – преодолевая время, он погружает нас в реальность истории и, вопреки жестокости сюжета, неодолимо завораживает.

La Vanguardia

«На линии огня» – великий роман.

El Confidencial

Этот роман, амбициозный и достоверный, избегает бинарного упрощенчества – это великая книга, призывающая к примирению.

El Cultural

Волшебная палочка Переса-Реверте не только умело создает вымышленных персонажей, которые населяют повествование с той же достоверностью, что и настоящие, но и позволяет автору разъяснять самые сложные вопросы простым и понятным языком.

La Gaceta Regional de Salamanca

Есть писатель, похожий на лучшую версию Спилберга, помноженного на Умберто Эко. Его имя – Артуро Перес-Реверте.

La Repubblica

Артуро Перес-Реверте знает, как удерживать читательское внимание страницу за страницей.

The New York Times Review

Этот роман бьет наотмашь – и читателю остается только ловить воздух ртом.

Corriere della Sera

Не успеваешь переворачивать страницы.

Publishers Weekly

Перес-Реверте дарит нам увлекательную и умную игру истории с вымыслом.

The Times

Типичный Перес-Реверте – радикально современный, умный и сложный. Каждая его книга создает неотразимую психологическую атмосферу.

The Boston Globe Book Review

Здесь рассказывается о том, как в ночь с 25 на 26 июля 1938 года в начале битвы на Эбро бойцы XI сводной бригады Республиканской армии – 2890 мужчин и 18 женщин – переплыли реку, захватили плацдарм у городка Кастельетс-дель-Сегре и удерживали его десять дней.

В действительности ни Кастельетса, ни XI бригады, ни войск, противостоявших ей «На линии огня», никогда не существовало. Но хотя номера воинских частей, названия населенных пунктов и имена персонажей вымышлены, зато события, деяния и люди, которые стали прообразами героев этой книги, вполне реальны. Именно так в те дни, в те трагические годы сражались по обе стороны фронта отцы и деды возможных читателей этой книги.

Об одной из самых жестоких и кровопролитных битв, когда-либо происходивших на испанской земле, – о боях на Эбро, в ходе которых погибло больше двадцати тысяч республиканцев и националистов, – существует обширный массив документов, включающий многочисленные прямые свидетельства, рапорты и донесения. На этом материале автор, сочетая скрупулезно выверенную реальность с вымыслом, используя личные и семейные воспоминания, и выстроил свое повествование.

Красные дерутся упорно, отстаивают каждую пядь земли и погибают мужественно. Они родились в Испании. Они – испанцы, и значит, храбрецы.

Хуан Ягуэ, франкистский генерал

Мы не были красными чудовищами, а они – фашистскими людоедами. И они, и мы – лучшие из них и из нас – были молоды и добры. Говорю это потому, что, как мне кажется, стало модно обливать нас и их грязью. Думаю, нам стоило бы сообща заткнуть клеветникам глотку.

Офицер 46-й дивизии Республиканской армии. «Альфамбра»

Понимать язык врага, говорить на одном языке с теми, кто убивает тебя и кого должен убить ты, – это сущее мучение, это невыносимо тяжкое бремя, легшее на наши плечи… Человек, который произносит слова «любимая» и «друг», «дерево» и «товарищ» в точности, как ты… Который выражает радость теми же словами и ругается так же, как ты. Который рядом с тобой, под одним знаменем, шел бы в атаку на чужеземных захватчиков.

Рафаэль Гарсия Серрано. «Верная пехота»

Стойкость против упорства, отвага против храбрости, и – смею сказать – доблесть против доблести и героизм против героизма. Ибо в этой битве испанцы дрались с испанцами.

Висенте Рохо, начальник Генерального штаба Республиканской армии

О господи, какие звери. Но какие люди!

Артуро Бареа. «Так выковывают мятежника»

Посвящается Аугусто Ферреру-Дальмау, баталисту

Часть первая. Тени на берегу

I

Время – 00:15; ночь безлунная.

Восемнадцать женщин из взвода связи, притаясь во тьме, неподвижно и немо смотрят, как движется к берегу реки густая вереница теней.

Ни слова, ни вздоха. Только шуршат сотни подошв по земле, влажной от утренней росы, да изредка негромко лязгнут, соприкоснувшись, винтовки, штыки, каски, фляги.

Цепочка темных силуэтов кажется бесконечной.

Взвод, присев у ограды разрушенного дома, уже больше часа ждет своей очереди выдвигаться. Исполняя приказ, никто не курит, не разговаривает и почти не шевелится.

Самой юной во взводе – девятнадцать лет, самой старшей – сорок три года. В отличие от ополченок, которых так любят фоторепортеры иностранных газет, но никогда не встретишь на передовой, никто не носит винтовку и патронташ. Подобное хорошо для пропаганды или для изустных легенд, но никак не для выполнения предназначенных им задач. Восемнадцать связисток к показухе не склонны: на боку у каждой пистолет, за спиной – тяжелый ранец, рации, антенны, два гелиографа, полевые телефоны, большие катушки с проводами. Все пошли на фронт добровольно, все здоровы, крепки, дисциплинированны, все либо «сознательные активистки» компартии, либо уже получили партбилет, все – лучшие из лучших, прошедшие подготовку в Москве или в мадридской «Школе Владимира Ильича» под руководством советских инструкторов. Только этих женщин включили в состав XI сводной бригады и доверили им форсировать реку. Их задача – не сражаться с врагом, а под неприятельским огнем обеспечивать связь на плацдарме, который по замыслу республиканского командования должен быть создан в секторе Кастельетс-дель-Сегре.

Патрисия Монсон – сослуживицы зовут ее Пато – меняет позу, чтобы ремни катушки с пятьюстами метрами провода не так больно врезались в плечи. Пато сидит на земле, опершись спиной о свою кладь, и смотрит на скользящие впереди темные фигуры, которые идут в бой – пока еще не начавшийся. Одежда ее вымокла от ночной росы и от сырого тумана, наползающего с реки. За спиной у нее катушка в деревянном решетчатом ящике, а потому вещевой мешок придется бросить здесь – его обещали доставить со вторым эшелоном; большие карманы синего комбинезона набиты всем необходимым – там вырезанный из автомобильной покрышки жгут, чтобы остановить кровотечение, индивидуальный пакет, носовой платок, две пачки сигарет «Лаки страйк» и фитильная зажигалка, личные документы, размноженный на гектографе план местности, который раздал им комиссар бригады, пара носков и запасные трусики, три тканевые прокладки и упаковка ваты на случай месячных, полкусочка мыла, банка сардин, ломоть черствого хлеба, техническое руководство по связи, зубная щетка, зубочистка, которую зажимают в зубах[1] во время обстрела или бомбежки, швейцарский нож со щечками из рога.

– Приготовиться… Сейчас и мы двинемся.

По взводу пробегает шумок. Пато Монсон облизывает губы, глубоко вздыхает, снова меняет позу, поудобнее прилаживая ремни на плечи, поднимает к небу голову в пилотке, надвинутой на брови. Никогда еще она не видела такого множества звезд.

В настоящем бою ей предстоит участвовать впервые, но она руководствуется чужим опытом. Узнав, что через сорок два часа должна будет оказаться на другом берегу Эбро, она, как и почти все остальные связистки во взводе, остриглась наголо: на это имелись две важные причины – чтобы издали нельзя было определить ее пол и чтобы в ближайшие дни, когда будет не до гигиены, обезопасить себя от вшей и прочих паразитов. Благодаря этому она будто обрела черты двуполого существа и в облике двадцатитрехлетней девушки проступило сходство с мальчиком-подростком, чему еще больше способствуют пилотка, синий комбинезон, перепоясанный ремнем, который оттягивают фляга, кобура с пистолетом «ТТ-33» и две запасные обоймы. На шее у нее, связанные шнурками, висят подбитые гвоздями русские армейские ботинки, выданные неделю назад, еще не разношенные, а потому натершие волдыри на пятках, так что теперь приходится ей ходить в альпаргатах.

– Подъем! Вот теперь и впрямь пора.

Это подал голос единственный во взводе мужчина – лейтенант-ополченец Эрминио Санчес. Его невысокая хрупкая фигура снует среди связисток. В темноте лица не разглядеть, но, наверно, оно такое же, как всегда, – худое, небритое, с постоянной улыбкой. Он – коммунист, как и большинство офицеров и сержантов в бригаде. Его любят, да и как не любить этого славного малого в роговых очках на носу, с башенками – эмблемами инженерных войск – в петлицах, с вечными прибаутками о священниках и монахинях на устах, с выбивающимися из-под фуражки завитками волос – рано поседевших и таких курчавых, что снискали ему прозвище Харпо[2].

– В одну шеренгу становись.

Тяжелое дыхание, приглушенный говор, звон амуниции – взвод в темноте поднимается с земли. Девушки, подталкивая друг друга, выстраиваются вдоль ограды, наугад выравнивают строй.

Стараясь не думать о том, что ждет их всех на другом берегу реки, и сама удивляясь, что чувствует не страх, а только сосущую пустоту под ложечкой, Пато вглядывается туда, где у кромки воды ждут плавсредства – рыбачьи лодки, баркасы, плоты. Для переправы через Эбро и высадки, предшествующей генеральному наступлению, в ходе которого Кастельетс окажется на самой оконечности западного фланга, Республика реквизировала от Мекиненсы до Средиземного моря все, что может держаться на воде.

– Вперед – и без шума, – шепчет Харпо. – Фашисты пока не догадались, что им готовится.

– Бог даст, когда догадаются, поздно будет, – отвечает женский голос.

– Если бы проваландались еще час, в самый раз было бы, – звучит другой.

– Наши уже начали переправу?

– Только что… Плывут с гранатами и легким вооружением на автомобильных шинах… Мы их вчера видели.

– Чтобы в такую ночь да в таком месте лезть в воду, надо быть отчаянными ребятами.

– Но на том берегу пока тихо.

– Добрый знак.

– Хоть бы это продлилось, пока мы не высадимся…

– Ну, хорош болтать! Заткнуться всем.

Этот сердитый приказ отдан сержантом Ремедьос Экспосито. Ее хрипловатый, отрывистый, резкий голос – «московский говорок», как шутят ее подчиненные, – ни с чьим другим не спутаешь. Ремедьос – женщина сухая и суровая, настоящая коммунистка. Во взводе она старше всех годами и званием. Штурмовала казармы Ла-Монтаньи, обороняла Мадрид, месяц стажировалась в Ленинграде, в Академии связи имени Буденного. Вдова: мужа-синдикалиста убили в Сомосьерре в июле 36-го.

– Далеко еще до реки? – спрашивает кто-то.

– Отставить разговоры, кому сказано?!

Стараясь не споткнуться, держась за впередиидущего, они бредут в темноте. Только и света что от звезд, густо рассыпанных по небу.

Невидимая дорога полого спускается к берегу. Сейчас с обеих сторон уже смутно вырисовываются многочисленные кучки людей, застывших в ожидании. Пахнет пропотелой и грязной одеждой, ружейным маслом, мужским телом.

– Стой. Пригнись.

Пато, как и все, подчиняется. Лямки ящика с катушкой немилосердно врезаются в плечи, и, воспользовавшись заминкой, она, не снимая его, опускается на землю.

– Если кому надо облегчиться, – шепчет Харпо, – давайте сейчас.

Кто-то из девушек пытается присесть. Но Пато слишком неудобно – сначала надо снять ящик, расстегнуть комбинезон, а потом опять навьючиться, – а потому она решает помочиться прямо так, в чем есть. И, замерев, чувствует, как горячая влага течет меж ног, пропитывает штанины комбинезона, и так влажные от росы.

Висента Эспи, оказавшаяся рядом, поддерживает ее за плечо. Эта пухленькая красоточка работала на заводе Зингера, а года за два до мятежа Франко, разодевшись в пух и прах, представляла свой квартал на праздничном шествии в честь святого Иосифа. Валенсианка, как зовут ее подруги, тоже впервые участвует в боевой операции. В ранце у нее – два полевых телефона, каждый – по десять килограммов весом: русский аппарат «Красная заря» и второй, трофейный, взятый у фашистов под Теруэлем, – «Фельдферншпрехер NK-33». Она, как и Пато, состояла в молодежной коммунистической организации, а познакомились они четыре месяца назад в школе связистов – ходили в увольнение на танцы или в кино, делились девичьими секретами. Славная девочка эта Валенсианка, брат у нее – артиллерист, воюет на этом же фронте.

– Пописала?

– В штаны.

– Я тоже. Дай бог, чтоб повезло и сегодня ночью ничем больше не залились.

Они стоят рядом, плечом к плечу. Ждут. В тишине слышно только, как совсем близко шумит река и – приглушенно, но все же отчетливо – как идет погрузка в лодки. От этого берега до противоположного здесь – полтораста метров. Пато сама подсчитала расстояние на плане: полтораста метров воды, тьмы и неизвестности.

Харпо и сержант Экспосито, проходя вдоль строя, дают инструкции:

– В лодке уже есть двое гребцов, значит садимся по шесть человек в каждую, – вполголоса говорит лейтенант.

– Разве переправу не навели? – спрашивает кто-то.

– Понтонеры до рассвета не успеют, а мы отправляемся немедленно.

– А что будет, если по нам откроют огонь, когда мы будем на середине реки?

– Да ничего не будет – не кричать и вообще голос не подавать, пока не доплывете до того берега…

– Понятно? – припечатывает сержант.

– А если течением снесет?

– Товарищи, переправившиеся вплавь, протянули канаты с берега на берег… Над самой водой и чуть наискось, чтобы использовать течение.

– Понятно? – жестко и настойчиво повторяет Экспосито.

Ей отвечает общий утвердительный шепот.

– Ма-ать твою, какие девочки, – доносится с правой обочины мужской голос с хорошим мадридским выговором.

Эти слова тотчас подхватывает приглушенный мужской хор, где предвкушение перебивается комплиментами – подхватывает, но тут же смолкает, оборванный командой.

– Береги придатки, девчонки! – раздается напоследок чей-то шепот.

И снова – сосредоточенная тишина, которую нарушают только негромкие звуки, долетающие от воды. Пато слышит плеск воды под лопастями весел, стук дерева, звон железа, отданные полушепотом приказы. На том берегу пока царит безмолвие. Девушка знает, что в эту самую минуту ниже по течению, между Кастельетсом и Ампостой, с извилистого берега, протянувшегося на сто пятьдесят километров, шесть республиканских дивизий по двенадцати направлениям форсируют Эбро, чтобы внезапно ударить по франкистскому гарнизону. Замыслы высокого начальства в подробностях неизвестны, но ходят слухи, что в ходе наступления планируется взять Масалуку, Вильяльбу, Гандесу и горную гряду Пандольс, чтобы оттуда двинуться к Средиземному морю и отбить захваченный Винарос.

– Пошли, – пролетает вдоль строя команда Харпо.

Пато идет вместе с другими, следом за Валенсианкой, углубляясь в заросли тростника, а те чем ближе к реке, тем гуще и доходят до пояса. Мокрые штанины студят бедра, по телу пробегает озноб, и девушка стискивает зубы, чтобы не стучали, а то кто-нибудь решит, что это у нее со страху, а не от холода.

Все рыхлее и влажнее почва. Ноги в альпаргатах вязнут по щиколотку: земля раскисла от сотен ног, а дальше становится настоящим болотом.

– Стой. Первая шестерка – в лодку.

Вот теперь в отраженном свечении звезд на воде можно различить темные силуэты лодок. Стучат, сталкиваясь, борта, чавкает жидкая грязь, плещет вода. Гребцы вполголоса, стараясь, чтоб вышло потише, поторапливают связисток:

– Руку, руку давай сюда, хватайся… Давай же. Вот так, хорошо.

Черный как ночь берег усеян россыпями светлых пятнышек. Пато засматривается на них, но в этот миг чувствует, что вот-вот потеряет завязшую в земле альпаргату, и наклоняется потуже завязать ремешки. Прежде чем снова выпрямиться, с удивлением и интересом рассматривает берег, по которому, как на празднике, будто рассыпаны сотни конфетти.

– Вторая шестерка – пошла… Шевелитесь.

Пато снимает ящик с катушкой, ставит его в лодку. Если вдруг что пойдет не так, не хотелось бы барахтаться в воде с таким грузом за спиной. Хватит и того, что карманы комбинезона набиты всякой всячиной. Потом упирается руками в борт, переносит поочередно обе ноги – и оказывается в узкой лодке, вплотную к своим товаркам. Рядом плюхается Валенсианка. Кто-то отталкивает лодку от берега, слышится стук весел о дерево.

– Хватайтесь за канат и подтягивайте лодку, помогайте гребцам и течению, – говорит рулевой.

Обдирая ладони о толстый мокрый канат, шесть девушек выполняют приказ. Слышно их тяжелое дыхание. На противоположном берегу по-прежнему тихо: очевидно, что фашисты пока ничего не заметили, однако в любую минуту все может перемениться. Все знают это и потому стараются, чтобы лодка как можно быстрее двигалась к темной полоске берега – с каждой минутой она видна все отчетливей.

В этот миг до Пато доходит наконец, откуда взялись сотни бумажных клочков на берегу: прежде чем отправиться навстречу ближайшему и совершенно неведомому будущему, в прямом и переносном смысле окутанному мраком, все бойцы штурмового отряда уничтожают свои документы – членские билеты компартии, профсоюзов, Федерации анархистов и прочие. Неизвестно, что произойдет в первые минуты боя, но, если попадешь в плен, такая книжечка может стоить тебе жизни.

Это открытие обрушивается на нее как оплеуха, и впервые за эту ночь смутная тревога уступает место страху. Настоящему и небывалому еще – теперь она ясно сознает это – страху: сильная непонятная дрожь, зародившись где-то в паху, медленно поднимается к животу, охватывает грудь, доползает до пересохшей глотки, до головы, отуманенной предчувствиями. Сердце бешено колотится, холодеет, будто заволоченное стылой, серой, грязной пеленой.

И Пато, охваченная этим ужасом – неизведанным доселе, не похожим ни на что прежде испытанное, – выпускает из рук канат и торопливо роется в карманах, отыскивая партбилет; находит его, рвет в клочки, бросает за борт.

В сотне шагов от берега пехотинец Хинес Горгель Мартинес, который сидит в своей стрелковой ячейке, положив винтовку Маузера на бруствер, а стальную каску – на землю, ощупью насыпает табак из кисета, сворачивает самокрутку, проводит языком по краю бумажки, заклеивая ее, вертит в пальцах, подносит ко рту. Темень такая, что видны только белые пятна его рук.

На аванпостах курить запрещено, но до смены – еще три часа, а начальства поблизости не видно. Хинеса никак нельзя счесть образцом дисциплинированного солдата, выполняющего все приказы, – скорее наоборот. Ему тридцать четыре года, он умеет читать и писать, знает четыре правила арифметики. В его послужном списке – если бы таковой сейчас у кого-нибудь имелся – было бы отмечено участие в боевых действиях при Брунете и под Теруэлем, но в обоих эпизодах он старался в самое пекло не лезть, благо к такому поведению у него прирожденный талант. Любого врача спроси – он тебе скажет, что пули и осколки чрезвычайно вредны для здоровья.

Горгель, достав из кармана зажигалку, сгибается в три погибели, чтобы высеченная искра была незаметна, крутит колесико и прикуривает от дымящегося фитиля. Пряча самокрутку в ладони, глубоко затягивается, а потом надевает каску, приподнимается немного, вглядывается в чернильную черноту: не слышно ничего, кроме сверчков, не видно ничего, кроме звезд. Даже ветер стих. Убедившись, что все спокойно, солдат снова усаживается на дно окопа, спиной к реке.

Он не видит, но знает, что слева и справа от него в таких же окопчиках сидят его товарищи. Двести метров берега они держат вшестером, что заставляет усомниться в умственных способностях тех, у кого под началом войска, обороняющие сектор Кастельетс, – половина пехотного батальона, табор[3] марокканцев и рота легионеров. Всех их, думает он, так же клонит в сон от скуки, как и его самого. На фронте – затишье, а слухи о готовящемся наступлении противника – слухи и есть, а веры им нет. Кроме того, имеется прекрасная естественная преграда – река. И поставлены проволочные заграждения. Вот потому, скорчившись на дне ячейки, закрыв от ночной росы ноги полами шинели, удостоверившись, что ни с боков, ни сзади никто не заметит огонек его сигаретки, Горгель покуривает в свое удовольствие.

Покуривает и думает, что не будь реки между ним и красными, он перебежал бы к ним. Да, если бы не было реки и хватило бы духа.

Эта мысль уже не раз приходила ему в голову, потому что Альбасете, откуда он родом, находится в республиканской зоне. В Альбасете у него остались жена, сын, вдовая мать, сестра, а он вот служит в неприятельской армии оттого лишь, что так карта легла: 18 июля 1936 года в Севилье, где он тогда работал, его мобилизовали. В сущности говоря, он по профессии плотник, в политике не разбирается, ни в каких организациях, включая футбольный клуб, сроду не состоял, ему что те, что эти – все едино. Однажды, правда, голосовал за левых, но когда же это было? Кончится же когда-нибудь эта война, и кто бы ни победил, людям снова понадобятся двери, окна, столы и стулья взамен переломанных за последние годы. И потому при мыслях о семье – а письма, которые он посылает кружным путем, через одного родича, осевшего во Франции, либо не доходят, либо остаются без ответа – Горгеля охватывает самая черная тоска. И таких, как он, много и на той стороне, и на этой.

Да, хватило бы духу, давно перешел бы линию фронта. Однако расхолаживает история четверых однополчан, которые попытались было перебежать, но попались и были расстреляны. Впрочем, сейчас уже и смысла нет рисковать – все твердят в один голос, что скоро войне конец: красные терпят поражение за поражением и им, по всему видать, крышка. А раз так, имеет смысл держаться националистов и сейчас, и когда, бог даст, вернется в Альбасете. И возьмется за плотницкое свое ремесло.

Он бережно гасит окурок и прячет его в кисет: шесть недокуренных самокруток – все равно что одна целая, и тут ему чудится какой-то звук, донесшийся от реки: как будто стукнуло дерево о дерево. Выпрямившись в своем окопчике, он вглядывается в берег, но взгляд тонет в непроницаемой тьме. Потом смотрит налево и направо, на соседние ячейки, где сидят его товарищи. Но и там ничего – ночь да безмолвие.

Ненавижу эти проклятые караулы, думает он.

И совсем уж было собравшись снова скорчиться на дне, вдруг отмечает, что тишина теперь стала совсем уже полной – смолкли сверчки, трещавшие в кустах. Немного удивившись, он снова пытливо всматривается во мрак, окутывающий все пространство от окопа до реки. Ничего подозрительного не улавливает – когда сидишь в передовом охранении, чего только не примерещится, – но все же решает не расслабляться. Настораживают эти внезапно стихшие сверчки.

Подумав немного, он достает две гранаты «лафитт», кладет их на бруствер окопчика, у приклада винтовки. Эти ручные бомбы – ударного действия, а в боевое состояние приводятся во время броска, когда разматываются четыре витка ленты, выдергивающей чеку. Капризная штука: взрывается иногда на середине полета, убивая не врага, а того, кто метнул. Потому их и прозвали «беспристрастными». Но что есть, тем и воюют: красные тоже их используют и тоже от них страдают. Весят они почти полкило, а летят, в зависимости от силы броска, метров на двадцать-тридцать. На всякий случай Горгель снимает с обеих проволочные рогатки-предохранители – теперь гранаты готовы к бою.

И все-таки он колеблется. Если в такой час поднять тревогу, в соседних окопах немедленно откроют вслепую беспорядочную стрельбу, которая перебудит все расположение – и офицеров, само собой, тоже. А если она окажется ложной, им это вряд ли понравится. И по головке за это не погладят. Будут неприятности, а зачем они ему? – ни малейшей склонности у него к ним нет, и не уговаривайте даже. Так что лучше удостовериться точно, а уж потом вступать в бой на свой страх и риск. К числу его достоинств относится умение действовать скрытно, не раз спасавшее ему жизнь. Осторожность – мать мудрости, как уверяют ученые люди. Ну или что-то в этом роде. А его, за два года не получившего ни единой царапины – ни за Бога, ни за отчизну, – в самом прямом смысле можно счесть стреляным воробьем.

Ну, Хинес, шевелись, говорит он себе. Не жди, когда свалятся тебе на голову.

Но в эту минуту он делает лишь то, что в его силах, – застегивает подбородный ремешок каски, берет винтовку: гранаты не в счет. Из пяти патронов в обойме, которую он вставил в маузер, заступая в караул, один уже дослан в ствол, так что Горгелю остается лишь снять оружие с предохранителя и положить указательный палец на спуск. Потом он вытягивает шею и напрягает зрение, чтобы хоть что-нибудь разглядеть в темноте. И навостряет уши.

Ничего.

Ни света, ни звука. Тишина.

Однако сверчки молчат как молчали.

Но зато теперь явственно доносится прежний звук – как будто ударилось дерево о дерево. Доносится откуда-то издали, со стороны черного берега. Разумеется, это может быть все что угодно. Но могут быть и красные. Там нет ничего, кроме проволочных заграждений, и свои там не ходят – тем более в темноте. И потому совершенно лишне окликать: «Стой, кто идет?» – или требовать: «Пароль!» Так что Горгель, не мудрствуя, откладывает винтовку, берет в руку гранату, привстает, чтобы размахнуться как следует, и швыряет ее изо всех сил в сторону реки. И, еще не дав грохнуть первой, бросает ей вслед вторую.

Пум-ба. Пум-ба.

Два разрыва с интервалом в две-три секунды. Две стремительные оранжевые вспышки разносят мотки колючей проволоки, укрепленные на железных опорах. И на миг высвечивают десятки черных фигурок – густо, как муравьи, они медленно продвигаются от берега.

Увидев такое, Хинес Горгель, оставив шинель и винтовку, выскакивает из окопчика и в страхе мчится к позициям своих.

Хулиан Панисо Серрано, вымокший и вымазанный тиной по грудь – лодка, на которой он переправлялся, оказалась из гнилого дерева и у самого берега погрузилась в воду, – пригибаясь, лезет вверх по склону, поросшему кустарником.

Трудно двигаться в мокрой, облепленной илом одежде, таща на горбу двадцать шесть килограммов груза – автомат MP-28 II с длинными магазинами на тридцать шесть патронов, нож, подсумки, ранец, моток запального шнура, детонаторы и тротиловые шашки. Кроме всего этого, он вместе с напарником несет автомобильное колесо, с помощью которого можно будет преодолеть проволочные заграждения. Эти двое, как и еще восемьдесят человек из саперной роты Первого батальона, идут в первой линии атаки на городок Кастельетс. Им предстоит расчищать подходы.

Поначалу все шло хорошо – высадились благополучно и тихо, скрытно начали приближаться – пока справа и очень близко не разорвались одна за другой две гранаты. Потом там и тут по всему фронту засверкали вспышки, затрещали выстрелы, зазвучал глухой грохот взрывов. Покуда, и по счастью, противник лупит наугад, вслепую и кто во что горазд – очевидно же, что атаки он не ждал и какими силами она предпринята, не знает, – хотя время от времени поблизости разрывается граната, и вот только что пулеметная очередь, ударив слева, высекла искры из камней между кустов.

– Живей давай!

Это кричит Панисо своему напарнику: тот споткнулся в темноте и припал к земле, спрятавшись за колесом. Напарника зовут Франсиско Ольмос, он тоже из Мурсии, бывший шахтер, коммунист с 34-го года, когда членов партии было, можно сказать, наперечет – это уж потом, при обороне Мадрида они показали такую железную дисциплину, проявили такую стойкость, что превратились в решающую силу, стали ядром народной армии, которая пришла на смену пылким, но неумелым ополченцам. И Панисо, и Ольмос – сперва подрывники-самоучки, потом саперы – участвовали едва ли не во всех сражениях, какие только были после фашистского мятежа, не пропустили ни Мадрида, ни Санта-Мария-де-Ла-Кабеса, ни Брунете, ни Бельчите, ни Теруэля. Что называется, прошли славный боевой путь.

Задача им поставлена такая: когда переберутся через проволочные заграждения, взорвать блокгауз, откуда пулемет – судя по звуку: ра-та-та-та, ра-та-та-та, ра-та-та-та – это «гочкис», машинка эффективная и смертоносная – бьет по левому флангу наступающих республиканцев. Пулеметчики, кажется, не вполне еще оправились от неожиданности и не обрели должную сноровку, а потому садят длинными очередями беспорядочно и суматошно, однако скоро, надо полагать, поведут прицельную стрельбу. И огонь будет губительным, особенно когда рассветет. Именно поэтому Панисо, Ольмос и еще четверо – те, кому приказано уничтожить пулеметное гнездо, – весь вчерашний день провели на противоположном берегу, рассматривая в бинокль будущее место действия. Изучив все до последнего кустика и камешка.

– Шевелись, шевелись, черти.

С этими словами он оборачивается и помогает напарнику тянуть за собой тяжеленную шину. И натыкается в темноте на колючую проволоку. Встреча вышла неприятная – острые шипы разодрали ему брючины на коленях. Ругаясь сквозь зубы, он высвобождается, а потом, почти ощупью, вместе с Ольмосом, бросает скат на проволоку, пригибая ее к земле. Карабкается по нему и спрыгивает по другую сторону заграждений, а за ним – и остальные пятеро.

Теперь уже вдоль всего берега идет ожесточенная пальба, а кто-то совсем рядом бьет из винтовки, но все мимо. Может быть, франкист заметил, как они перебирались через проволоку, и выпустил пару зарядов почти наугад. «Заметил» – это ведь только так говорится: ничего заметить невозможно. Тьма, тени, вспышки выстрелов. Панисо и его люди не отвечают, чтобы не выдать себя. Всему свое время.

– Куда же, к черту, деревья подевались? – недоумевает Панисо.

– Впереди вроде.

– «Вроде»?

– Точно тебе говорю. Метрах в тридцати.

– Уверен?

– Как в победе пролетарской революции.

Он столько раз рассматривал местность при свете дня, что сейчас словно держит ее план перед глазами: несколько отдельно стоящих сосен, небольшая лощина и – на пригорке – блокгауз. Несмотря на сырой ночной холод, Панисо страшно жарко. Он знает – это от напряжения. Так уже бывало, и не раз. Когда он выпрямляется и шагает вперед, держа палец на спусковом крючке, обильный пот перемешивается с грязью, облепившей лицо и одежду. Когда успокоюсь, думает он, в дрожь бросит. Однако ему еще долго не удастся успокоиться, и, прежде чем это произойдет, придется навсегда успокоить других. Тех, кто сейчас так шумит.

Ра-та-та-та, ра-та-та-та, ра-та-та-та. Треск пулемета помогает ориентироваться, и сапер, пригнувшись, уверенно движется вперед, пока вытянутая перед собой ладонь не липнет к смолистому стволу сосны. Мы почти на месте, соображает он. Вот и лощинка, куда прыгают все шестеро. Шагах в двадцати, не дальше, короткими, на четыре патрона, очередями бьют «гочкисы», вспышки сверкают наверху как мерцающие звезды, и высоко над головами проходят трассы.

Панисо опускает автомат и прочее снаряжение на землю, проводит ладонью по лицу. На то, что предстоит ему теперь, надо идти налегке.

– Давай удочку.

Ольмос из-за спины протягивает ему раздвижной шест, а Панисо готовит толовую шашку, отматывает несколько метров запального шнура, снимает притертую крышку с жестяной коробки, где лежат детонаторы и зажигалка. На ощупь, тысячекратно отработанными движениями, бывший шахтер прикрепляет килограмм взрывчатки к шесту, обматывает брикет несколькими витками черного пластыря.

– Всем отойти… Назад, назад.

Чем ближе Панисо и Ольмос к блокгаузу, тем оглушительней бьет по ушам грохот пулемета. Открыв рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки, Панисо останавливается на миг и заслоняет от ветра Ольмоса, а тот поджигает запальный шнур, рассчитанный на сорок пять секунд горения.

– С дороги, Маноло идет.

Этими условными словами предупреждают друг друга шахтеры в Уньоне, что заряд установлен и скоро взорвется. Ольмосу дважды повторять не надо: он отступает в темноте, меж тем как Панисо продолжает осторожно продвигаться вперед. Ползком, обдирая локти и припадая к земле при каждой вспышке. Он – в самом темном и глубоком месте лощины.

Пять, шесть, семь, восемь… – считает он. Девять, десять, одиннадцать… Ноздри ему щекочет запах тлеющего запального шнура, знакомый, как запах табака. Взглянув наверх, он видит вспышки выстрелов всего лишь в трех метрах от себя: еще немного – и можно будет дотянуться шестом. И он пристраивает его под амбразурой, так чтобы изнутри было не заметно.

Это не бетонный блокгауз, а обычный каземат из бревен, камней и мешков с песком. Хотя тротиловый заряд рванет снаружи, у него хватит мощи разнести огневую точку вдребезги.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Панисо взмок, что называется, как мышь и потому должен поочередно вытереть руки о землю, чтобы шест не выскользнул из влажных пальцев.

Он проделывал все это много раз, но всегда – как впервые.

Двадцать девять, тридцать…

От напряжения он, сам того не замечая, тяжело дышит. Чтобы убраться отсюда, у него пятнадцать секунд. И, прислонив шест к нижней части бруствера, он – сперва ползком, потом на четвереньках и, наконец, бегом – возвращается к своим.

Сорок, сорок один, сорок два…

Досчитав до сорока трех, подрывник ничком падает на землю, широко открывает рот, обхватывает обеими ладонями затылок. И в этот миг взрыв ослепительной вспышкой озаряет небо позади, выкачивает воздух из легких и ударной волной подбрасывает Панисо на несколько сантиметров.

Маноло свое дело знает.

Мимо проносится быстрая вереница звуков, топот бегущих, и полуоглохшему Панисо кажется, что он различает вдали голоса. Когда же он снова открывает глаза, Ольмос и четверо остальных саперов гранатами и короткими автоматными очередями зачищают то, что осталось от пулеметного гнезда.

Хулиан Панисо с улыбкой отряхивается, вытирает рукавом мокрое лицо.

Это было, думает он, вроде как хорошую палку бросить.

Взвод связи высадился благополучно, и девушки лежат на берегу, еще почти у самой воды, в ожидании команды двигаться дальше. Над головами с обманчивой медлительностью полосуют небо трассы выстрелов; ночную тьму густо кропят вспышки.

Противник не оказывает сильного сопротивления, потому что от реки вперед, во тьму бегут все новые и новые темные фигурки, и кажется, никакой силой не остановить их, не обратить вспять. По грохоту гранат понятно, что уже идет штурм неприятельских траншей. Сквозь трескотню выстрелов и гул разрывов – они все отдаленней, и это добрый знак, указывающий, что франкисты отступают – пробиваются ободряющие голоса офицеров и комиссаров.

– Хорошо их дрючат, – говорит кто-то.

Пато Монсон, уже снова навьючившая на себя катушку с проводом, лежит вниз лицом на голой земле, чувствуя, как впиваются ей в живот и бедра камни и твердые комья земли. Одежда еще не высохла – когда высадились, воды было по пояс, – а стылый ночной воздух никак не дает согреться. Широко открыв глаза, она завороженно смотрит на оказавшийся так близко фейерверк войны: раньше Пато даже не могла вообразить себе его жуткое великолепие.

Светящиеся пули чертят по небу замысловатые узоры трасс, перекрещиваются, заставляя звезды тускнеть, а время от времени безмолвная вспышка, которую через секунду догоняет грохот разрыва, вырывает из темноты пригорок, деревья, кустарник, россыпь далеких домиков. Тогда становятся видны черные против света фигурки бегущих и стреляющих людей.

– На наши валенсийские празднества похожи, – удивленно говорит Валенсианка.

Накануне Пато досконально изучила план и потому примерно представляет себе, что происходит: Кастельетс – впереди, километрах в трех, и, судя по стрельбе и взрывам, бой идет уже на окраинах. XI сводной бригаде поставлена задача перерезать шоссе между Мекиненсой и Файоном, проходящее через центр городка; чтобы обеспечить высадку и продвижение новых войск, совершенно необходимо взять высотку, где расположено кладбище. Вот почему там, справа от моста, идет такой ожесточенный бой. Вот почему там пальба и разрывы звучат чаще и громче.

– Хорошо устроились, товарищи? Любуетесь зрелищем?

Это Харпо, лейтенант Эрминио, с неизменным шутливым благодушием пробирается мимо своих девушек: кого похлопает по плечу, кому даст хлебнуть из фляжки, чтобы согреться. Ему отвечают утвердительный хор голосов разной степени убежденности и даже шуточки: моральный дух по-прежнему высок. Кто-то спрашивает, почему не слышно республиканской артиллерии.

– Потому что мы слишком близко к позициям франкшистов, – отвечает лейтенант. – В таких случаях своим обычно достается больше, чем противнику, так что пусть лучше артиллерия пока не вмешивается. Подаст голос, когда все станет ясно, а мы укажем ей, куда бить. В числе прочих задач мы, связистки, здесь и за этим тоже.

Пато улыбается в темноте: Харпо никогда не отделяет себя от своего девичьего взвода. Он дельный офицер и славный малый.

– А наши танки и орудия тоже переправятся?

– Когда рассветет, понтонеры наведут мосты, чтобы перебросить подкрепление и вьючных мулов. И обеспечат переправу грузовикам и танкам. Два дня назад я видел их – они скрытно накапливались в оливковой роще. А мы протянем связь с одного берега на другой.

Пато смотрит вдаль. И там в этот миг распускается исполинский цветок разрыва, взметнув к небу сноп оранжево-красных искр, как будто взлетел на воздух целый склад боеприпасов. Грохот долетает две секунды спустя, значит взорвалось метрах в шестистах. Харпо смотрит в ту же сторону, что и Пато. Отражая зарево, вспыхивают под козырьком его фуражки линзы очков.

– Черт возьми, – говорит он.

И оборачивается к своим связисткам:

– Когда возьмут кладбище, мы протянем еще одну линию и свяжемся с городом. Штаб бригады разместится где-то там. – Он достает из кармана фонарик. – А ну-ка, заслоните меня от света и набросьте что-нибудь сверху.

Несколько девушек становятся в кружок. Пато просовывает голову под натянутое одеяло, оказавшись рядом с Валенсианкой и сержантом Экспосито. Лейтенант расстилает на земле карту местности – уменьшенные копии раздали связисткам – и освещает ее слабым лучом фонарика.

– Вот эти высотки – 387 и 412 – окружают Кастельетс с запада и с востока, – говорит он, показывая их на карте. – Замысел в том, чтобы взять обе и перекрыть шоссе… Но вот на эту, левую, нельзя попасть, не отбив сначала кладбище. Понятно?

Выслушав утвердительный ответ, Харпо смотрит на свои часы-браслет – стрелки показывают 01:47. Надо бы разведать, как там и что, говорит он. Разведать и протянуть надежную связь. К рассвету все должно быть в порядке.

– Я пойду, – говорит Пато.

Лейтенант и Экспосито смотрят на нее испытующе.

– Почему ты?

– Замерзла. – Пато пожимает плечами. – А так – разомнусь, согреюсь.

– Смотри, как бы жарко не стало, – роняет сержант.

Лейтенант подмигивает Пато. Гасит фонарик, прячет карту.

– Катушку свою здесь оставь.

Пато с облегчением избавляется от увесистой клади. Харпо кладет ей руку на плечо:

– Оружие есть?

– ТТ.

– Сколько запасных обойм?

– Три.

– Хочешь, дам тебе парочку гранат?

– Нет, и так тяжело.

– Дело твое… Когда пойдешь, смотри в оба, постарайся не влипнуть ни во что. На кладбище спросишь майора Фахардо из Второго батальона – он отвечает за этот сектор. Если он даст согласие, летишь обратно и мне докладываешь.

Пато чувствует легкий укол недоверия. Ей уже приходилось видеть, что на войне планируют одно, а на деле выходит совершенно другое.

– Я вас еще застану здесь?

– Здесь или чуть подальше, если наши возьмут городок, – отвечает лейтенант, чуть поколебавшись. – Это зависит от того, насколько ты задержишься.

– Постараюсь обернуться поскорей.

– Надеюсь на тебя. – Харпо протягивает ей почти пустую фляжку с водкой. – Если уйдем, оставлю тут кого-нибудь из девчонок предупредить тебя.

– Все ясно? – с обычной резкостью рявкает Экспосито.

Пато, коротко отхлебнув, возвращает флягу, вытирает губы ладонью и чувствует, как жгучая влага медленно прокатывается через гортань в желудок. И наверно, благодаря ее бодрящему действию в голове проясняется, тело наливается веселой силой: куда лучше делать что-то конкретное, чем лежать, окоченев, на земле и взирать на происходящее издали.

– Ясней не бывает, товарищ сержант.

Выстрелы и взрывы не заглушают неуставной смех Харпо.

– Что ж, тогда – тореадор, смелее в бой! Благо тореадор у нас такая милашка. И – да здравствует Республика!

– Здесь нет милашек, – сухо возражает Экспосито.

Лейтенант снова смеется. Смутить его нелегко.

– Если девушка вызвалась идти на кладбище, когда вокруг такое творится, – отвечает он, не меняя шутливый тон, – она не то что милашка, а просто-таки Грета Гарбо.

II

Втягивая голову в плечи каждый раз, как вблизи раздается взрыв или свистит шальная пуля, оскальзываясь на камнях, спотыкаясь о кустарник, Хинес Горгель мчится в темноте.

Легкие у него горят, удары крови в висках оглушают, дышит он часто и прерывисто. Вокруг он видит такие же несущиеся тени, но не знает, свои это или чужие – то ли красные атакуют, то ли франкисты удирают.

Он хочет только одного – добежать до предместья Кастельетса и спрятаться в одном из крайних домов.

Справа от него короткими очередями, но с широким охватом, бьет пулемет, и бьет он, кажется, в сторону реки. Хинес вспоминает, что из двух пулеметных гнезд, прикрывающих берег, одно расположено как раз здесь, на входе в городок. Второе, слева, молчит, и, надо полагать, либо прислуга бросила его, либо красные подорвали.

Ориентируясь на стук «гочкиса», он ищет дома и с размаху натыкается на ограду. И от удара падает навзничь. Потом, потирая ноющий лоб, встает, подпрыгивает и переваливается через стену, не удержавшись на ногах.

– Стой, кто идет? – останавливает его чей-то голос.

И прежде чем Хинес Горгель успевает ответить, гремит выстрел. Вспышка, грохот, и в стену над самой головой ударяет пуля.

– Испания, Испания! – кричит он в смятении.

– В рот тебе Испанию!.. Пароль!

Лязг передернутого затвора – новый выстрел и новый удар пули в стену. Горгель поднимает руки, что в такой тьме совершенно бессмысленно. И внезапно вспоминает сегодняшний пароль:

– Морена Клара!

За клацаньем затвора, дославшего патрон, следует тишина, размеченная выстрелами и разрывами. Кажется, что это призадумалась сама винтовка.

– Руки вверх, ладони на затылок и подойди сюда.

Хинес Горгель, дрожа всем телом, выполняет команду. Туп, туп, туп, печатает он шаги, стараясь, чтоб было четко. Туп, туп.

Пять шагов – и в грудь ему упирается ствол. Его окружают настороженно-угрожающие тени. В полутьме различимы два или три белых тюрбана – это мавры. Но тот, кто обращается к нему, – явный европеец.

– Ты кто такой и откуда идешь?

– Хинес Горгель, рядовой 2-й Монтеррейской роты… Сидел в передовом охранении у реки…

– Что ж ты так хреново охранял? Красные подобрались незаметно.

– Это я поднял тревогу.

– Честь и слава тебе, герой.

– Ей-богу. Первые две гранаты бросил я.

– Ну ладно… Поверю на слово. Давай шагай вперед. Как дойдешь, спросишь майора Индурайна и расскажешь ему, что видел. Он налаживает оборону у церкви. Иди по первой улице, никуда не сворачивай, тогда и в темноте не заблудишься.

– А вы-то кто такие?

– XIV табор. Регуларес[4] из Мелильи.

– А что вообще происходит?

– Понятия не имеем. Известно только, что красные форсировали реку и лупят наших в хвост и в гриву.

Хинес Горгель, ощупью продвигаясь вдоль стен первых домов, идет дальше и размышляет. Если на передовую вывели мавров, значит линия обороны у Эбро прорвана. Еще вчера 14-й табор – марокканцы под командой европейских офицеров и сержантов – был расквартирован на другом конце Кастельетса и сидел себе спокойненько в резерве. А раз он здесь, то сто пятнадцать человек из пехотного батальона, державшего фронт на берегу, либо рассеяны, либо перебиты. И заткнуть образовавшуюся брешь бросили мавров.

У церкви он видит скопище растерянных людей.

В свете автомобильных фар движутся несколько десятков солдат, а вокруг старики, женщины и дети тащат свои пожитки в узлах или катят на тачках. На площади – суета, толкотня, сумятица, прорезаемые отчаянными воплями и резкими выкриками команд. Полная неразбериха. Многие солдаты, стоящие вперемежку с маврами, полуодеты или безоружны – понукаемые командами сержантов и капралов, они сбиваются в кучу, как боязливое овечье стадо. Те, кто сохранил самообладание – в большинстве своем мавры, одетые по форме, с винтовками и вещмешками, – строятся в шеренги. Перед церковью на голой земле лежат раненые, никто их не перевязывает. Из переулков на площадь подтягиваются еще и еще – одни на своих ногах, других несут товарищи.

В звездное небо тычется темная игла колокольни. С окраины – той, которая обращена к реке, – долетает шум боя.

– Где Индурайн?

– Вон, у машины.

Долговязый усатый тип без кителя, с пистолетом на боку, в высоких сапогах, очевидно, пытается навести здесь мало-мальский порядок и зычно отдает распоряжения. Горгель идет к нему, но дорогу заступает европейского вида офицер. На голове у него мавританская феска с двумя лейтенантскими звездочками.

– Чего тебе?

– Я пришел с берега… Мне приказали доложить командиру…

– Мне докладывай.

Хинес Горгель рассказывает обо всем, что было, не умолчав и про свои гранаты. В подробности особенно не вдается, чтобы не вызвать нареканий. Офицер смотрит на него сверху вниз:

– Винтовка твоя где?

– Потерял в бою.

– А часть?

– Не знаю.

Взгляд лейтенанта выражает усталый скепсис.

– В бою, говоришь?

– Так точно.

Офицер показывает на две шеренги мавров и европейцев:

– Вставай в строй.

– Но моя рота…

– Роты твоей нету больше. Давай шевелись. Я – лейтенант Варела, поступаешь в мое распоряжение.

– У меня оружия нет, господин лейтенант.

– Как свое бросил, так и чужое подберешь.

– Я…

Он хочет промямлить какую-то не имеющую отношения к делу чушь вроде «я плотник, господин лейтенант», но тот подталкивает его к строю. Горгель в полной растерянности повинуется. В шеренге больше всех мавров, но попадаются и европейцы из других подразделений. Всего тут человек тридцать, обмундированных кто во что горазд – стальные каски, пилотки с кисточками, тюрбаны, бурнусы, френчи разных родов войск. Оружие есть не у всех.

– Вставай в строй, кому сказано?!

– Но я…

Следует новый толчок.

– Стать в строй, я сказал!

В свете фар видны спокойные лица мавров, с природным фатализмом принимающих все, что пошлет им сегодня ночью судьба. Испанцы – остатки Монтеррейского батальона, а также крестьяне, конторщики и даже оркестранты – то ли волнуются больше, то ли просто не умеют скрывать свои чувства.

– Равняйсь… Смирно!

Сержант-испанец, со зверским выражением лица, которое от игры света и тени кажется еще более свирепым, проходит вдоль строя, раздавая боеприпасы. Горгелю, занявшему свое место в шеренге между двух мавров, он вручает гранату и шесть обойм по пяти патронов в каждой.

– У меня нет винтовки…

– Достанешь.

Мавры с обоих боков косятся на него с любопытством. В полутьме поблескивают глаза на заросших щетиной оливково-смуглых лицах – под тюрбаном у одного, под фетровой феской у другого. Оба с безразличным видом опираются на стволы своих маузеров.

– Плохой солдат, – говорит один насмешливо. – Без ружья много не навоюешь.

– Да пошло бы оно все… – злобно огрызается Горгель.

Мавры смеются, словно он удачно сострил, а Горгель, смирившись с неизбежностью, цепляет гранату к поясу, прячет обоймы в патронташ на груди. Потом с суеверным ужасом смотрит на раненых, которые по одному тянутся в церковь. По большей части это старики, потому что люди боеспособные давно уж воюют в армии Франко, либо ушли к красным, либо сидят в тюрьме, либо лежат в сырой земле.

– Нале-во! Шагом марш.

По команде лейтенанта Варелы, не удостоившего их объяснениями и ставшего впереди строя, они трогаются с места. И покуда под зорким оком сержанта, который следит, чтоб никто не отстал, отряд переходит из света во тьму, Горгель с тревогой убеждается, что они идут туда, откуда он недавно прибежал.

Высунув головы над краем маленькой лощины рядом с разрушенным пулеметным гнездом, Хулиан Панисо и пятеро других подрывников смотрят, как идет атака на восточной оконечности. Вероятно, к тем, кто был там раньше, присоединились и фашисты, выбитые с позиций ниже, потому что сопротивляются они ожесточенно. Ни артиллерии, ни минометов – слышен только ружейный огонь. Темная громада откоса испещрена вспышками выстрелов, по которым можно судить, как идут дела: республиканцы пытаются подняться, франкисты стараются им это не позволить.

Линия огня, еще недавно ползшая вверх, сейчас замерла примерно на трети склона.

– Кажется, фашисты цепко держатся, – замечает Ольмос.

– Так Четвертый батальон атакует, – пренебрежительно бросает Панисо.

И больше ничего не добавляет, но всем и так все понятно. В отличие от других подразделений IX бригады, укомплектованных по большей части хорошо обученными и спаянными железной партийной дисциплиной бойцами, 4-й батальон набран, что называется, с бору по сосенке, в нем всякой твари по паре – тут и анархисты, и троцкисты, выжившие в чистках ПОУМ[5], и перебежчики, и штрафники, и рекруты последнего набора, спешно призванные, чтобы пополнить страшную убыль в батальоне, который понес огромные потери в апрельских боях за Лериду. Панисо знаком с политкомиссаром батальона – Перико Кабрерой, тоже родом из Мурсии. И от его рассказов волосы встают дыбом. Дисциплина не то что хромает, а просто отсутствует. Боевой дух – ниже некуда. Много мутных, неясных и опасных людей, а есть и явные, пусть и перекрасившиеся, фашисты, проникшие в НКТ[6], чтобы заполучить членский билет и спасти свою шкуру, благо не так давно в профсоюз принимали всех встречных-поперечных. Ну и как следствие – в одном только прошлом месяце двоих расстреляли за неповиновение приказу, троих – за дезертирство. Однако же кому-то надо штурмовать восточный склон, вот 4-й по мере сил и делает что может. Или что ему дают сделать.

– Надо бы наших поискать, – говорит Ольмос.

Да, конечно. Шестерым подрывникам приказано по выполнении задания соединиться со своей саперной ротой 1-го батальона, который должен взять Кастельетс. Если не сильно отклонились, соображает Панисо, городок должен быть километрах в двух впереди и справа, за сосновой рощей. Пальба там идет беспрестанная, так что сориентироваться нетрудно.

– Пить хочу – помираю, – говорит кто-то.

Все хотят. Вышли налегке и даже фляги не взяли, чтоб не звякнули ненароком. Теперь жалеют, но ничего не поделаешь, пока не отыщут воду или не выйдут к своим. Найденные в пулеметном гнезде четыре фляги повреждены взрывом – воды там осталось по глоточку на каждого.

– Хватит ныть. – Панисо снимает с плеча автомат. – Пошли.

Пригнувшись, положив палец на спусковой крючок, шестеро идут – сперва по лощинке, потом, со всеми предосторожностями, под черными силуэтами сосен. Альпаргаты ступают почти бесшумно, синие комбинезоны не выделяются в темноте.

Задувает легкий ветерок, принося издали запах пороха, который перемешивается с запахом смолы. Приплюснутые верхушки сосен закрывают звездное небо.

Первым услышал голос Ольмос. Он трогает Панисо за плечо, и оба замирают, пригнувшись так, что почти присаживаются на корточки. Всматриваются во тьму.

– Слышишь? – шепчет Ольмос.

Панисо кивает. Голос – слабый и страдальческий – звучит шагах в десяти-двенадцати, слова перемежаются стонами. «Мама… – слышится время от времени. – Мама… О господи боже… Господи… Мама…»

– Раненый фашист наверняка, – говорит Ольмос.

Панисо проводит ладонью по лицу:

– Как догадался, что это фашист?

– Да ну, не знаю… Зовет Господа и маму.

– А кого ему, по-твоему, звать? Пассионарию?[7]

Мгновение они стоят молча и неподвижно. Прислушиваются.

– Надо подойти да глянуть, – говорит Ольмос.

– Зачем?

– Убедиться, что это фашист.

– Ну убедишься. Дальше что?

– Да ничего. Добьем и дальше пойдем. И может, у него фляга есть.

– А может, и граната.

Ольмос задумывается, меж тем как вокруг него стоят в ожидании четыре темные фигуры.

– Ну так что решим? – говорит кто-то.

– Я фашистов убиваю в бою, – отвечает Панисо. – А на то, чтоб раненых добивать, имеется эта мразь из второго эшелона. Ополченцы, которые сражаются за Республику в борделях и в кафе.

– Ладно-ладно, можешь не продолжать, – говорит Ольмос. – Сообщение принято.

Панисо медленно выпрямляется:

– Пошли дальше. Поищем этот городок, будь он неладен.

Шестеро продолжают путь, удаляясь от того места, где все слабее слышится, а потом и вовсе замирает голос. Панисо идет впереди, держа наготове автомат и вглядываясь во тьму.

– Самое гнусное на такой войне, – говорит у него за спиной Ольмос, – что враг зовет мать на родном тебе языке… Отбивает всякую охоту драться.

В 04:37, часа за два до рассвета и накануне своего двадцатилетия, Сантьяго Пардейро Тохо получает приказ направить подразделение, которым командует, – 3-ю роту XIX батальона Легиона – к Кастельетсу и занять оборону вдоль шоссе, пересекающего городок. Стараясь унять дрожь, он велит своему ординарцу – бывшему сеговийскому футболисту по имени Санчидриан – положить в ранец «Полевой устав пехоты», плитку шоколада «Каноник» и бутылку коньяка «Три лозы».

– Турута!

– Я, господин младший лейтенант.

– Сигнал к построению. Мы выходим.

– Уже?

– Да, черт возьми.

Покуда горнист трубит сбор, солдаты разбирают палатки, гасят костры, строятся в шеренги. Пулеметчики взваливают на плечи свое оружие и ящики с патронами. Никакой суеты и сутолоки – это бойцы ударной части, всегда готовые ко всяким неожиданностям.

Пардейро поднимает воротник кожаной тужурки – трофей, доставшийся от красного комиссара на мосту через Балагер, – где слева на груди пришита черная плашка с шестиконечной звездочкой, обозначающей его звание. Холодно. Вокруг, в темноте, под черным, густо усыпанным звездами небом звучат резкие команды.

До сих пор 3-я рота численностью 149 легионеров стояла в резерве в оливковой роще у безлюдного местечка под названием Апаресида. Выполняя приказ и понятия не имея о том, каково общее положение дел, младший лейтенант, встревоженный отдаленным шумом боя, поднимает свою роту «в ружье» и ведет ее к Кастельетсу, до которого не более километра. Но по дороге их догоняет связной майора Индурайна, отвечающего за оборону городка: майор просит перебросить подкрепления к восточной высоте, ее сейчас атакуют красные.

– Большими силами?

– По всему судя, большими, господин младший лейтенант, – говорит связной. – Регуларес и остатки Монтеррейского батальона, прибежавшие туда, еле держатся. Дела там, кажется, хреновые.

– Ладно… Передай майору – пошлю туда людей, хоть у самого мало.

Пардейро, стараясь не слишком ослаблять свою роту, выделяет один взвод и под командой сержанта посылает его направо – к восточному склону. А с остальными ста двадцатью девятью идет дальше.

– Владимир!

– Я!

Из темноты выдвигается и останавливается перед ним сержант Владимир Корчагин – шестнадцать лет службы в Легионе, три креста «За военные заслуги» и медаль, четыре нашивки за ранения на рукаве.

– Пошли-ка несколько человек на разведку… Пусть посмотрят, что там впереди. Не хотелось бы в темноте нарваться на красных.

– Слушаюсь. Мне – с ними?

– Нет. Ты останешься, держись в пределах голосовой связи. Капрала с ними отправь, какого-нибудь толкового.

– Лонжина?

– Годится. Скажи ему, чтобы держался Полярной звезды, ее хорошо видно меж оливковыми деревьями. Она должна быть постоянно на одиннадцать часов.

– Слушаюсь.

Минуту спустя пять темных фигур бесшумно проскальзывают мимо и уходят вперед. Вслед за ними, во главе своей роты идет и Сантьяго Пардейро, погруженный в расчеты, предположения и предчувствия. Младший лейтенант не знает, что именно происходит и что он обнаружит, войдя в городок. Как бы то ни было, он отвечает теперь за все, и ответственность эта велика – еще год назад учился на судостроительном факультете в Ферроле, а теперь командует целой ротой, поскольку все остальные офицеры выбыли из строя: капитан ранен, оба лейтенанта убиты в бою на реке Синке. А весь его XIX батальон – еще три роты и штаб – стоит лагерем вдоль шоссе – его отвели на отдых и переформирование: после огромных потерь конца мая надо пополнить убыль в людях. Этот сектор считается тылом – там спокойно.

Слышен пронзительный свист. Это явный сигнал. Пардейро приказывает своим остановиться, делает несколько шагов вперед. И видит пять бесформенных теней – каждая падает из-за ствола оливы, каждая продолжена длинной и еще более черной тенью винтовки.

– В чем дело?

– Городок, – отвечает легионер.

Молодой офицер подходит ближе, осторожно оглядывает местность: в нескольких шагах темнеют дома – в Кастельетсе их около трехсот, сложенных из камня и кирпича и крытых черепицей. Справа вдалеке возносится темная громада восточного склона, мерцающая бесчисленными огоньками выстрелов. Взвод подкрепления, наверно, уже там.

Полминуты Пардейро рассматривает высоту в свой цейссовский бинокль, но не видит ничего особенного – продолжается бой. Потом переводит взгляд на западный склон, где вроде бы все тихо: никакой активности не наблюдается. Шум боя доносится откуда-то издали. Наверно, с кладбища. А это значит, что красные еще не овладели городком, если предположить, что имелось у них такое намерение.

– Капрал!

– Слусаю, господин младсий лейтенант.

Сильный андалузский акцент. Капрал Лонжин родом из Малаги и настоящее его имя – Руйперес, но до того, как судья предложил ему выбрать между Легионом и тюрьмой в Пуэрто-де-Санта-Мария, он был вором-карманником и предпочитал эту марку часов, чем и заслужил себе такое прозвище. В свое время он успел немного пофлиртовать и с Федерацией анархистов. Но вот уже два года несет беспорочную службу. Расстегнутая до пупа форменная рубашка открывает татуированную грудь, густые бакенбарды доходят до углов рта. Классический легионер. Хлеб и знамя даже отпетого жулика могут превратить в нечто приличное[8]. Иногда.

– Пройди-ка в городок и предупреди, что мы идем… Чтоб не вздумали встретить нас огнем.

– Да, такая хренотень совсем ни к чему. Неприятно будет, если они так обосрутся.

Растянувшись цепочкой и держась не вплотную друг к другу – мало ли что? – пять силуэтов быстро направляются к городку и вскоре исчезают из виду.

Выждав немного и мысленно досчитав до ста, Пардейро поворачивается к оливковой роще:

– Владимир!

– Я.

– Распорядись примкнуть штыки.

Пардейро за пять месяцев службы затвердил назубок непреложное армейское правило – лучше перебдеть, чем недобдеть. На мгновение он вспоминает родителей и свою «военную крестную» – хорошенькую сеньориту из Бургоса, которая пишет ему еженедельно: он никогда в жизни не видел ее, но фотокарточку носит в бумажнике. Но тотчас забывает о ней и под клацанье примыкаемых штыков достает из кобуры длинноствольную «Астру-9», досылает патрон, сдвигает флажок предохранителя, делает шесть глубоких вдохов и в пяти метрах перед своей ротой входит в Кастельетс, сверля глазами темноту.

На войне, видя, как кругом гибнут люди, он приучился больше доверять своим глазам, нежели рассудку.

В это самое время на другом краю городка наспех сколоченное подразделение, где оказался и Хинес Горгель, не успев развернуться в боевой порядок, сталкивается с противником. По словам тех, кто в курсе дела, лейтенант Варела получил приказ растянуть своих солдат как можно шире по фронту, чтобы создать видимость многочисленности, и отбиваться, пока не начнется общая контратака. Однако едва лишь они походной колонной добежали от реки до предместий Кастельетса, как наткнулись на густой ружейный и пулеметный огонь.

Горгель, оцепенев, видит, как впереди ночная тьма озаряется вереницей вспышек, оглашается грохотом взрывов. Он все еще не обзавелся винтовкой, да и не знает, что бы стал с ней делать. Рвутся гранаты, и это значит, что красные ближе, чем предполагалось, в нескольких метрах. Пули свистят мимо, звонко щелкают по камням и деревьям, зловеще чавкают, попадая в цель, и люди с криком разбегаются, сломав строй.

– Получайте, гады! Сволочь фашистская! – доносятся крики.

Пригнувшись, Горгель пытается где-нибудь спрятаться и, не найдя убежища, бросается на землю. И видит, как разрыв гранаты с неистовой силой швыряет назад тело лейтенанта Варелы.

Пум-ба, пум-ба.

Гранаты по-прежнему сыплются градом. Лишь немногие в его роте отвечают на огонь красных: одни в ужасе приникают к земле, другие убегают врассыпную. Повсюду слышны крики боли и отчаяния, раненые воют так, словно им вырвали нутро.

В воздухе басовито гудят пули, но Горгель не обманывается насчет того, что, растянувшись плашмя, будет в безопасности. Страх, который иногда вгоняет человека в столбняк, сейчас удивительно обостряет его сообразительность. Если остаться здесь, пули, высекающие искры из камней, в конце концов отыщут и его. И потому он медленно, ползком, стараясь как можно плотнее прижиматься к земле, пятится.

Вжик. Вжик.

Чмок.

Горгелю, на миг поддавшемуся панике, кажется, что этот звук издала пуля, угодившая в него. Но нет. Вскрик – и темная фигура, пробегавшая совсем рядом, обрушивается прямо на него всей своей бессильной, безжизненной тяжестью: он бесцеремонно отпихивает тело в сторону, а оно, прежде чем откатиться, заливает его чем-то теплым и липким.

Ружейной пальбе вторит страшная брань.

Горгель проползает еще довольно далеко, а потом, решив, что стрельба за спиной стихает, поднимается и, задыхаясь, втянув голову в плечи, мчится в темноте к домикам на окраине. Локти и колени у него ободраны, а в груди печет так, словно горящих углей наглотался.

Больше под огонь не полезу, не выдержу, клянется он сам себе. Пусть хоть расстреливают.

Огонь со склона холма, ведущего на кладбище, слабеет, но вцепившиеся в землю франкисты все еще сопротивляются.

Пато Монсон видит, что после двух атак республиканцы сумели пока взять только восточную часть стены и треть участка. Бой идет на ограниченном пространстве, противники рушат каменные плиты, разрывают могилы, прыгают туда, как в окопы. Запах разворошенной земли и сгоревшего пороха смешивается с трупным смрадом. Вспышки разрывов высвечивают выщербленные пулями кресты, разбитый мрамор, осколки гранита, разлетающиеся во все стороны, секущие прямые, как мечи, темные ветви кипарисов. И в грязно-сером свете зари, нерешительно разливающейся на востоке, картина предстает все более отчетливой – и зловещей.

Пато скорчилась за мешками с землей, образующими бруствер у ворот кладбища. Кованая решетка, наполовину слетевшая с петель, отзывается металлическим звоном на каждую пулю.

За бруствером – четверо живых и двое убитых.

Живы покуда майор Фахардо, командир 2-го батальона, еще один офицер и двое посыльных. Убитые – это франкисты, державшие здесь оборону и погибшие при первом натиске. Трупы оттащили в угол, чтобы не спотыкаться, и Пато, впервые в жизни видя убитых в бою, не в силах отвести от них глаз, тем более что становится все светлее: лучи скользят по мешкам с землей и четко обрисовывают очертания тел.

Оба франкиста разуты, карманы у них вывернуты. Один лежит ничком, другой – на спине: волосы взлохмачены, лицо в полутьме кажется совсем юным, а сам он – безмерно одиноким. С неожиданной жалостью Пато – она всегда совсем по-другому представляла себе франкистов – думает, что сейчас в каком-то далеком краю его мать, или сестра, или невеста просыпаются с мыслью о нем, не зная, что его уже нет на свете. И может быть, среди разбросанных на земле документов, открытого бумажника, четок – всего, что не пригодилось тем, кто обшаривал его, – есть и письмо, полученное или написанное за несколько часов до гибели: «Мой любимый, как я тоскую по тебе… Дорогие папа и мама, я здоров, нахожусь далеко от фронта…»

Эти мысли заставляют ее вспомнить о собственных письмах. И перед глазами возникают родные лица – отец, мать, двенадцатилетний братишка, губы, глаза, руки того, кого она, кажется, любит и чью фотографию, лежащую у нее в бумажнике, не разорвала перед переправой. Вот уже пять месяцев о нем нет вестей – с тех пор, как Франко отбил Теруэль, – и с каждым днем блекнет память о таком же неверном рассвете, о последнем объятии, о последнем поцелуе, о прощании на вокзале, где мужчины с винтовками и вещмешками за спиной строились на мокром от дождя перроне, а потом рассаживались по вагонам и пели, отгоняя страх:

А захочешь написать мне,

Ты мой знаешь адресок…

Не время сейчас для этих воспоминаний, думает она. Ни к чему они, а кроме того, как ни крути, двое убитых, что лежат в четырех шагах от нее, суть – ну ладно, были – враги Республики. По своей ли охоте они пришли сюда или поневоле, сочувствовали фашистам или их загребли силой – все равно, объективно стали орудиями в руках мятежных генералов, банкиров и попов, всех тех, кто бомбил Мадрид и Барселону, всех дружков Гитлера и Муссолини, всех врагов пролетариата, всех барчуков из Фаланги и монархистов-рекете́[9], после исповеди и причастия расстреливающих ни в чем не повинных жителей городов и сел; всех иностранных наемников Кейпо де Льяно[10] и ему подобных, после которых в Андалусии, Эстремадуре и Кастилии не остается никого, кроме древних старцев, осиротевших детей и женщин в трауре; всех, кто наподобие этого Хиля-Роблеса[11] твердит, что для оздоровления отчизны следует истребить триста тысяч испанцев.

Негодяи, которые провозглашают это, сами подлежат уничтожению – все до единого. Так думает Пато. Море крови против моря крови. Каждому приходит его черед. А для этих несчастных, валяющихся в траншее, – виноваты они или нет – час уже пробил. Чтобы не думать о них, Пато старается отвлечься мыслями о том, как идет бой, о своих подругах из взвода связи, о лейтенанте Эрминио-Харпо, ожидающих ее возвращения. И о приказе, который майор Фахардо – совсем еще недавно она видела его могучую фигуру, слышала хриплый резкий голос – отдал какому-то офицеру, а потом с силой хлопнул по спине, и тот соскочил с бруствера и, пригибаясь, побежал к воротам кладбища.

– Постарайтесь поднажать еще немного, – сказал ему Фахардо. – Сделайте последнее усилие.

Внезапно откуда-то сзади один за другим гремят три выстрела из минометов небольшого калибра. Миг спустя Пато слышит, как мины ложатся на другом краю кладбища. Рвутся с дребезжащим звуком – будто кто-то шваркнул об пол целую стопку тарелок.

– Молодцы, – восклицает майор.

Добрый знак, понимает Пато. Когда рассветет окончательно, минометы вступят в бой и поведут прицельную стрельбу. Кроме того, неподалеку слышится тарахтение русских пулеметов «максим» – их ни с чем не спутаешь. Все это наглядно показывает, что саперы наводят первые переправы, тяжелое оружие скоро появится на другом берегу и, стало быть, атакующие получат огневую поддержку.

Тумп, тумп, тумп. Трижды гремят минометы – где-то далеко позади, – а вслед за тем через двадцать секунд с визгом разрываются три мины.

– Слишком близко кладут, – бросает майор.

И с озабоченным видом оборачивается к одному из посыльных – молоденькому, на вид лет шестнадцати, пареньку:

– Спустись к реке и передай минометчикам – пусть повысят прицел, а иначе в конце концов засадят своими огурцами наши грядки. Мы почти вплотную к фашистам, так что пусть уж будут так любезны не накрыть нас.

– Понял.

– И скажи, чтоб перенесли огонь в створ между западным склоном, кладбищем и городком. Тогда франкисты не смогут перебросить подкрепления и должны будут откатиться. Все ясно, мой птенчик?

– Как божий день.

– Тогда – ноги в руки и дуй.

Пато подходит ближе, опирается о мешки с землей, и командир оборачивается к ней. Рассеянный свет зари ложится на его грубоватое крестьянское лицо с густыми бровями под козырьком приплюснутой фуражки с широкими галунами по обе стороны красной звездочки. На вид майору лет сорок.

– Женщине тут не место, – мрачно произносит он.

– Да тут никому не место, – отвечает она.

Фахардо, молча смерив ее взглядом с головы до ног, снова начинает наблюдать за входом на кладбище.

– Мне приказано выйти на связь и сообщить, когда будет взята позиция.

Майор пожимает плечами:

– Они долго не продержатся… Огонь слабеет, сама видишь. Сопротивляются остатки тех, кого мы рассеяли. Их мало. Так что можешь отправляться и доложить, что тут, по крайней мере на моем участке, дело сделано. Через час или даже раньше все будет кончено.

– Хочу убедиться сама.

От грохота выстрелов железная решетка подрагивает, как от колокольного звона. Пато инстинктивно пригибается, а майор, опираясь на бруствер, стоит невозмутимо и смотрит туда, где на кладбище разгорается стрельба.

– Это капитан Санчес из 3-й роты, – повеселев, говорит он. – Слышишь? Славный малый.

Потом смотрит на Пато с любопытством:

– А в вашем подразделении еще женщины есть?

– Только они и есть. Командир взвода – не в счет.

– И все такие же красотки, как ты?

Слышится неприятный хохот второго посыльного: этот тощий парень, с гноящимися глазами, в стальной каске на голове, с винтовкой между колен, даже на минутку перестал грызть ногти, чтобы посмеяться всласть. Пато не обращает на него внимания и не мигая смотрит прямо в лицо майору:

– Все.

На лице Фахардо появляется улыбка – но не сразу, а после того, как он окинул взглядом пистолет у нее на боку. Улыбка примирительная и даже как будто извиняющаяся; а может быть, и не «как будто».

– Ну, товарищ, для такого дела женщине нужно мужество. Что же – протянете связь сюда?

– Да, так задумано. Постараюсь.

Лицо майора светлеет.

– Нет, серьезно? Поставите мне здесь полевой телефон?

– Ну да. За этим меня сюда и прислали.

Майор удовлетворенно кивает:

– Отлично, если будет связь, потому что мы держим ключевую позицию. Отобьем кладбище – сможем атаковать западный склон и защитить подходы к реке. У меня приказ – держаться здесь и на склоне, если возьмем его, конечно. Прикрывать правый фланг перед мостом. Так что…

Череда взрывов на кладбище прерывает его, вслед за этим начинается ожесточенная ружейная трескотня и слышатся крики штурмующих.

– Это Санчес! – внезапно оживляется майор. – Слава его стальным яйцам!

И щелкает пальцами по каске связного, отчего тот вскакивает на ноги.

– Давай-ка туда и передай, чтоб напор не ослабляли и перли вперед: мы скоро подоспеем на помощь. Мухой!

Связной, застегнув подбородочный ремень, вешает на плечо винтовку, перелезает за бруствер и, пригибаясь, бежит в сторону кладбища.

У самых ворот его срезает выстрел.

Связной мешком оседает наземь и замирает. Пато смотрит на это в изумлении. Не веря тому, что видит. Впервые у нее на глазах убивают человека. Это совсем не то, что показывают в кино. Там люди театрально вскрикивают, хватаются за грудь. А связной просто сник и растянулся на земле, словно вдруг лишился чувств.

В смятении она поворачивается к майору – убедиться, что он также ошеломлен увиденным. Но тот, забористо выругавшись, уже не обращает на убитого никакого внимания. Достает из кобуры пистолет, из кармана френча – свисток, подносит его к губам, трижды протяжно свистит, а потом вскакивает на бруствер и бежит к воротам.

– Вперед, мать вашу, вперед! – кричит он. – Не давай им уйти! Да здравствует Республика!

В ответ на его призыв в белесоватом свете зари, обозначившем кладбищенскую ограду, несколько десятков человек, прежде где-то прятавшихся от осколков и пуль или распластанных на земле, – Пато кажется, что она узнает в них рабочих, крестьян, ремесленников, мелких служащих – поднимаются и бегут за своим командиром.

Когда Сантьяго Пардейро и его легионеры оказываются в центре Кастельетса, в городке уже царит полный хаос.

Сопротивление националистов сломлено.

В свете зари, уже обозначившей очертания домов, можно увидеть перепуганных жителей и бегущих солдат, раненых, ковыляющих с помощью товарищей или в одиночку, офицеров и сержантов, срывающих с себя знаки различия, френчи, ремни амуниции. Мавры вперемежку с европейцами несутся нестройной беспорядочной толпой. Многие уже бросили оружие.

За домами, в той части городка, что обращена к реке, еще слышатся стрельба и разрывы гранат. Красные уже овладели окраинными кварталами и планомерно зачищают дом за домом. С кладбища доносятся порой разрозненные выстрелы.

– Где майор Индурайн? – спрашивает прапорщик у людей, которые в панике бегут мимо.

– Не знаю.

Новая попытка:

– Майора Индурайна не видали?

– Вон там, у церкви.

И наконец он замечает майора: тот стоит у подножия колокольни с пистолетом в руке, с дымящейся сигаретой во рту. Голова обвязана какой-то тряпкой, из-под которой сочится кровь, уже залившая ему левый ус, половину лица, шею и рубашку. Рядом с ним – человек двадцать солдат, сохранивших оружие и послушных дисциплине. На легионеров они смотрят с удивлением – явно не ожидали их появления тут.

Пардейро вытягивается, как на плацу. И со строевой щеголеватой отчетливостью вскидывает руку к пилотке, сдвинутой на правую бровь.

– Прибыл в ваше распоряжение, господин майор.

Под глазами у майора от бессонницы темные круги. Веки воспалены от сигаретного дыма. На усталом лице борются недоверие и облегчение.

– Сколько у вас людей?

– Сто двадцать девять человек. Один взвод, согласно вашему распоряжению, оставлен у восточного склона.

Индурайн с любопытством обводит его критическим взглядом, задерживаясь на кожаной комиссарской тужурке со знаками различия «младшего лейтенанта военного времени».

– Вы – командир роты?

– С боев за Синку.

– Вы были там?

– Так точно, господин майор… Я единственный из офицеров остался тогда в живых.

Индурайн кивает как будто рассеянно – внимание его обращено на нескольких солдат, только что прибежавших сюда с другого конца города вместе с женщинами и детьми. Они при оружии, но мчатся вразброд. Отвернувшись от легионеров, майор пропускает мимо себя мирных жителей и загораживает дорогу бегущим.

– Далеко собрались?

Солдаты – пятеро мавров и три европейца, – пребывая в полнейшей растерянности, мнутся, мычат невразумительно. Старший над ними – сержант – тычет пальцем куда-то себе за спину:

– Красные по пятам идут.

– Без тебя знаю, кто там идет. Я спрашиваю, вы куда направляетесь?

Сержант не отвечает. У него небритое, осунувшееся от страха и смятения лицо. Индурайн поднимает пистолет, направляет ствол ему в грудь.

– Кто шаг сделает, – произносит он очень отчетливо и очень твердо, – вы**у и высушу.

Беглецы колеблются, не зная, послушаться ли или кинуться прочь. Конец их сомнениям кладут подчиненные майора, которые окружают их и вскидывают винтовки.

– Это слишком уж, – говорит один из мавров, порываясь уйти.

Без лишних слов майор сует сигарету в рот и освободившейся рукой отвешивает мавру хлесткую оплеуху, от которой у него едва не разматывается тюрбан. Мавр принимает ее покорно. Средство убеждения подействовало.

– Родригес! – зовет майор.

Человек с сержантскими нашивками на рукавах хмуро выходит вперед, поглаживая указательным пальцем скобу спускового крючка.

– Я.

– Внеси-ка этих в списки. За неповиновение – расстрел на месте.

– Есть.

Беглецы понуро повинуются. Майор поворачивается к Пардейро:

– А у вас как с боевым духом?

В вопросе звучит сомнение, заставляющее младшего лейтенанта оскорбленно заморгать:

– Мы же легионеры, господин майор!

То есть как же можно сомневаться в том, что боевой дух высок. Майор отвечает с усталой улыбкой:

– Виноват.

Со стороны восточного склона прокатывается грохот сильного взрыва, и все взгляды поверх крыш устремляются туда.

– Вас мне сам бог послал, – говорит Индурайн. – Как зовут?

– Пардейро.

– Ну так вот, младший лейтенант Пардейро, как сами можете видеть – роты Монтеррейского батальона больше не существует, а XIV табор удирает в полном беспорядке.

– Какие будут распоряжения?

Майор на миг задумывается, оглядываясь по сторонам. Потом высасывает последний дымок из окурка, зажатого в окровавленных пальцах, и роняет его на землю.

– Оседлайте главную улицу – это продолжение магистрали, идущей через весь город. Держите церковь у себя в тылу. Пулеметы есть?

– Есть два «гочкиса» и девять тысяч патронов к ним и два автомата «бергманн».

– Поставьте один пулеметик наверху, чтобы держать под огнем улицу и площадь. И – ни шагу назад.

Пардейро с усилием глотает слюну, стараясь, чтобы это вышло незаметно. Майор не назвал крайний срок.

– А сколько держаться, господин майор?

– Полагаю, рано или поздно нам придут на помощь, – пожимает плечами тот.

– Полагаете?

В ответ – бледная улыбка.

– Да, именно так я и сказал.

И майор пистолетом показывает на своих солдат:

– Постараюсь как-то уменьшить масштаб катастрофы – соберу всех, кого можно, окопаюсь на восточной высотке и буду держать оборону.

– Ваш командный пункт будет там?

– Да. Связь – через посыльных.

Пардейро наконец задает вопрос, который давно жжет ему язык:

– А если не смогу удержаться?

Майор пристально смотрит на него. Долго и оценивающе.

– Тогда будете драться в самом городке сколько сумеете.

– Что мне предпринять в том случае, если нас обойдут?

Майор продолжает разглядывать его так, словно взвешивает, насколько стоек окажется этот юный офицерик. И наконец наметанный глаз профессионала подсказывает благоприятный вывод.

– А в этом случае с теми, кто останется в живых, отойдите в какую-нибудь балочку, овражек или к скиту Апаресида… Держитесь сколько сможете, не давайте себя окружить.

Пардейро, скрывая неловкость, откашливается:

– Могу я получить письменный приказ, господин майор?

– Конечно.

Индурайн тотчас достает из брючного кармана полевую книжку и огрызок карандаша, царапает на листке каракули, вырывает его и протягивает Пардейро.

– Желаю удачи.

– А я – вам, господин майор.

Индурайн уводит своих людей, беглецы больше не появляются, и от той части городка, которая обращена к реке, наползает угрожающая тишина. В свинцовом свете зари, придающем зданиям зловещий вид, становятся видны разбросанные повсюду винтовки, мавританские бурнусы, патронташи, ранцы, документы. При мысли о том, что в эту самую минуту к ним, прижимаясь к стенам домов, осторожно подступают красные, Пардейро пробивает озноб. И одновременно охватывает стремление действовать немедленно, безотлагательно.

– Сержант!

Перед ним вытягивается русский ветеран Владимир – пилотка на очень коротко остриженной голове, широкие скулы, славянские глаза, прорезанные чуть вкось.

– Один пулемет – на колокольню, второй оставь внизу, пусть прикрывает площадь. Людям повзводно занять оборону вдоль вон той широкой улицы – она послужит гласисом. Автоматчиков – в окна, для поддержки. Пусть кажется, что нас больше, чем на самом деле. Ясно?

– Так точно.

– И поживей, потому что красные вот-вот будут здесь. Ах да, вот еще что… Передай – того, кто вздумает драпануть, я своей рукой пристрелю.

Повернувшись к церкви, Пардейро замечает на ступенях паперти мальчика. В набирающем силу утреннем свете видно, что он хрупок и тщедушен, с худым личиком и наголо обритой головой. Одет в изношенный шерстяной свитер. Короткие штаны не скрывают длинных, тонких, грязных ног.

– Ты что тут делаешь, малыш?

Мальчик, не отвечая, с очень серьезным видом поднимается на ноги. Страха не выказывает. Он восхищенно разглядывает легионеров и с завистью любуется их оружием.

– Ты здешний?

Тот кивает в ответ. Лейтенант уже собирается сказать ему, чтобы бежал отсюда поскорее, но тут ему в голову приходит новая мысль:

– Как тебя зовут?

Мальчик спокойно и сосредоточенно разглядывает его и лишь потом произносит:

– Тонэт.

– А дальше?

– Саумелль.

– А лет тебе сколько?

– Двенадцать, господин капитан.

– Я не капитан, а младший лейтенант, – говорит Пардейро. – Знаешь этот квартал?

– Конечно. Я весь город знаю.

– А где родители твои?

– Нет у меня родителей. Живу с бабкой и дедом.

– Куда же они ушли?

Мальчик показывает в ту сторону, где только что скрылись из виду беженцы:

– Думаю, куда-то туда.

Пардейро достает из кармана плитку шоколада в серебряной фольге, протягивает мальчику:

– Поможешь нам?

Тот принимает шоколадку, как бесценный дар, взвешивает ее на ладони. Потом, не разжимая губ, кивает.

– Бегаешь быстро, Тонэт?

Новый кивок.

– Сможешь доставлять донесения?

Тонэт – он уже засунул четверть плитки в рот – опять отвечает утвердительно.

– Надо, чтобы ты пошел с моими людьми, – объясняет Пардейро. – И показал им, где на этой стороне улицы самые лучшие места. И еще – как незаметно перебираться из дома в дом. Встретишь кого из здешних – скажешь, чтоб поскорее уносили отсюда ноги. Здесь скоро будет очень жарко.

Тонэт пожимает плечами:

– Многие не хотят бросать свои дома.

– Тогда пусть прячутся в подвалы. – Пардейро оборачивается к солдатам. – Капрал Лонжин!

Легионер – густейшие бакенбарды, расстегнутая на груди рубашка – делает шаг вперед, четко пристукнув о землю прикладом маузера:

– По вашему приказанию…

Пардейро показывает ему на мальчика, невозмутимо жующего шоколад:

– Займись-ка вот этим новобранцем. Зовут его Тонэт, он будет нашим разведчиком.

– Не маловат ли он для таких дел? Но – вам решать.

– Скажешь, чтоб дали ему две банки консервов и сухарей.

– Слушаюсь.

Удостоверившись, что «гочкис» уже поставили на колокольне, Пардейро принимается мысленно размечать сектора обстрела, мертвые зоны, укрытия.

Он должен продержаться, пока не пришлют подкрепление. Так сказал ему майор.

Похолодало – или ему это кажется? Рассвет, окутанный саваном тумана, наползает на бурые крыши. Стало тихо. Вздрогнув всем телом, девятнадцатилетний офицер застегивает доверху молнию на куртке и левым локтем ощущает на груди выпуклость бумажника во внутреннем кармане, где лежат недописанное письмо и фотография женщины, которую он никогда не видел воочию.

И спрашивает себя, сколько сможет продержаться. И еще спрашивает себя, увидит ли ее когда-нибудь.

III

– Живей, живей! Шевелись!

Майор-ополченец Эмилио Гамбоа Лагуна – товарищи зовут его Гамбо – стоит на правом берегу Эбро и беспокойно оглядывается по сторонам. Его люди – 437 бойцов – форсируют реку по мосту, который навели понтонеры, и мост этот под напором течения опасно прогибается в середине. Подошвы сапог и альпаргат стучат по доскам настила. По этому мосту – зыбкому сооружению в полтора метра шириной, качающемуся на пробковых поплавках и на лодках, – солдаты в полной выкладке должны пробегать гуськом и как можно быстрее.

– Давай! Давай! Живей!

А беспокоят Гамбо две стихии – вода и воздух. В любую минуту франкисты, засевшие выше по реке, могут открыть шлюзы водохранилищ у Мекиненсы, уровень воды в Эбро поднимется и затруднит высадку войск на фронте протяженностью полтораста километров – от Кастельетса до Ампосты.

– Живей! Наддай!

Другая опасность – это авиация, и потому командир 3-го батальона XI сводной бригады поглядывает на небо с еще большей тревогой, чем на реку. Вопреки обещаниям – ибо пропасть отделяет тактические замыслы от практики – ни один республиканский самолет пока еще не появился. Зато два часа назад, едва рассвело, вынырнул из-за туч и покружил над рекой франкистский разведчик – солдаты прозвали его «козликом». Дурной знак.

Поднеся к глазам русский бинокль «Комсомолец 6×30», висящий на груди, Гамбо внимательно вглядывается в ясное небо: солнце уже высоко. Ни облачка, и пока – ни следа самолетов, своих или вражеских.

– Не нравится мне это. Совсем не нравится, – сквозь зубы цедит он самому себе.

Потом снова устремляет взгляд на Кастельетс с двумя высотками по краям. Западная – подальше, за черепичными крышами, над которыми возвышается колокольня и стелется дым, показывая, что в городке идет ожесточенный бой. Восточная, отделенная от берега реки сосновой рощей, расположена ближе, а потому стрельба и разрывы звучат громче. Гамбо видит в бинокль вспышки выстрелов и пыль, взметенную снарядами, а слух его ловит отчетливые звуки – грохот гранат, стук пулеметов, треск винтовок. Впечатление такое, что уцелевшие франкисты после первоначального замешательства опомнились и начали сопротивляться упорно и стойко.

– Пусть в кучу не сбиваются, – приказывает он своему заместителю, капитану Симону Сериготу Гонсалесу. – Когда переберутся на тот берег, залечь повзводно и замаскироваться… Подальше друг от друга, и спрятать или прикрыть все, что блестит.

– Фашистских самолетов нет, – замечает капитан.

– Нет – так будут.

Гамбо, хотя ему всего тридцать лет, опытный вояка, как и большинство его людей: младший из восьмерых детей астурийского каменщика и единственный, кто ходил в школу, он служил «боем» в отеле в Овьедо, в восемнадцать лет вступил в партию, организовал и возглавил Общий профсоюз, дважды сидел в тюрьме, потом сумел бежать в Москву, где работал на Метрострое, одновременно обучаясь в Ленинской школе[12] и в Академии Фрунзе, а по возвращении на родину стал инструктором в антифашистском ополчении, оборонял Гуадарраму летом 36-го и вместе с Энрике Листером[13] формировал Пятый полк. Короче говоря, человек, не понаслышке знакомый и с партийной, и с воинской дисциплиной, благо разница между ними невелика.

– Еле ползут! – обращается он к своему помощнику. – Поторопи, поторопи их, пусть прибавят рыси.

– Мост очень узкий и ходит ходуном, – возражает тот. – Не дай бог, свалится кто-нибудь в воду – да еще с тридцатью килограммами на спине.

– Воды будет еще больше, если франкисты откроют шлюзы или, не дай бог, пришлют авиацию.

– Слушаюсь.

Лысоватый, сухопарый, с шафрановыми глазами и желтыми от никотина зубами капитан, который воюет рядом с Гамбо со дня создания Пятого полка, козырнув, спешит исполнить распоряжение. Майор смотрит ему вслед и одновременно наблюдает за солдатами, стоящими на этом берегу, любуясь их молодцевато-воинственным видом. 3-й батальон, носящий имя Николая Островского, – ударная часть, твердая сердцевина пролетарского авангарда, здесь, на Эбро, он собирается взгреть элегантных кабальеро-аристократов, чопорное офицерье, выпестованное в лучших военных академиях. Батальон Островского большей частью укомплектован рабочими и крестьянами из Эстремадуры, Астурии, Андалусии, Аликанте, Мадрида – настоящими пролетариями, прошедшими до войны тяжелую школу жизни, закаленными в окопах и штурмах. Все они – убежденные до мозга костей коммунисты, всем сердцем поверившие в лозунг Негрина[14]: «сопротивляться – значит победить», люди решительные, крепкие, дисциплинированные, беззаветно, до последней капли крови преданные Третьему интернационалу и Сталину. Если не считать недавно присланного пополнения, все прочие отвоевали уже два года, боевое крещение приняли сперва под Мадридом и Талаверой, а потом сражались в Гвадалахаре, Брунете и Теруэле, где батальон покрыл себя славой, обеспечившей Гамбо, тогда еще капитану, майорский чин.

– Почти все уже перешли, – докладывает вернувшийся Серигот. – Остались люди Ортуньо и матчасть, которую доставят на лодках.

– Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы. Удача переменчива.

Люди, состоящие под началом командира 2-й роты лейтенанта ополченцев Феликса Ортуньо Гомеса, – единственные, кто еще не на мосту и не на правом берегу. Гамбо видит, как они выпрыгивают из кузовов грузовиков и бегут к переправе.

– А вот и оружие, – говорит капитан.

И показывает на лодки, груженные тяжелыми пулеметами, минометами и боеприпасами; одни бойцы гребут, а другие держат за узду плывущих рядом мулов. В батальоне их восемь, и два первых уже роют копытами глинистый берег, топчут устилающий его тростник, облегченно ржут, отряхиваясь, меж тем как ездовые взваливают им на спину ящики со взрывчаткой и детонаторами.

Гамбо глядит на часы, а потом – с беспокойством – на небо. Дел еще на полчаса, а за это время может случиться много всякого-разного – хорошего и плохого. Второе вероятней.

Потом он смотрит на бойцов своего батальона – рассредоточившись, согласно его приказу, они сидят на земле и, кажется, не очень обеспокоены шумом боя, доносящимся из Кастельетса, хотя рано или поздно это затронет и их тоже. Под защитой сосняка они покуривают, заряжают гранаты или отдыхают. Вид их радует глаз: так и должны выглядеть бойцы настоящей народной армии – красные косынки на шее, татуировки с изображением красной звезды, серпа и молота. Все они поднаторели в атаках на вражеские траншеи, в ночных рейдах, и по тому, как держатся и как одеты, можно догадаться об их принадлежности к элитной части: обмундирование – в приличном состоянии, у каждого – стальная каска, по четыре гранаты и по двести патронов в патронташах. В преддверии тяжелых боев древние мексиканские маузеры, никуда не годные и изношенные до такой степени, что стреляные гильзы выбрасывают через раз, им заменили на австрийские «манлихеры» – новенькие, что называется с иголочки, еще в заводской смазке.

С восточной высоты доносится особенно сильный разрыв. Гамбоа и капитан поворачивают в ту сторону бинокли.

– Фашисты оказались более стойкими, чем мы предполагали.

– Да, похоже на то.

К ним подходит политкомиссар батальона Рамиро Гарсия – руки в карманах, трубка в зубах – и тоже смотрит, как разворачивается бой. Этот бывший парикмахер из Алькоя – малорослый, лет сорока, с постоянной улыбкой на румяном мальчишеском лице – вступил в должность всего три месяца назад, сменив предшественника, которому под Теруэлем оторвало обе ноги, но в ходе последних боев под Арагоном изрядно успел понюхать пороху. И обучить грамоте половину бойцов батальона – рабочих и крестьян, еще недавно не умевших ни читать, ни писать.

– Я-то думал, мы им уже сломали хребет, – говорит он.

– Сломали, – кивает Гамбо. – Но судя по тому, что слышно и видно, – еще не всем.

– Да и потом… наши там, по правде сказать, не очень-то…

Трое многозначительно переглядываются, но дальше никто не идет. Политкомиссар и два командира осведомлены, что состав, выучка и боевой дух 4-го батальона, штурмующего позиции, оставляют, мягко говоря, желать лучшего, и положиться там можно лишь на некоторых офицеров и на комиссара. Батальону поручили взять восточную высоту потому, что сочли это задание несложным, однако сопротивление оказалось неожиданно ожесточенным. Рамиро Гарсия, показывая черенком трубки на место действия, сообщает то, что сам узнал совсем недавно: на этой высотке нашли себе прибежище и закрепились выбитые с других позиций франкисты – оттого и возникли сложности.

– По всему судя, рассеять их не удалось.

– Ну вот нас, скорей всего, и пошлют исправлять то, что другие напортачили. Уж такое наше счастье.

Гамбо, переводя взгляд с высотки на мост, а потом на небо, качает головой:

– Не думаю… Нас держат в резерве на тот случай, если фашисты будут контратаковать.

– Они не пройдут, – подмигивая, отвечает Гарсия.

– В Кастельетсе франкисты найдут себе могилу, – в тон ему говорит Серигот.

– Это еще самое малое.

Они улыбаются понимающе. Гарсия – человек рассудительный и надежный, а его твердокаменная бескомпромиссность умеряется – не в пример многим другим политкомиссарам – здравым смыслом. Явление едва ли не уникальное – за все время существования батальона ни один его боец не был расстрелян за неповиновение, трусость, дезертирство или попытку перейти на сторону противника. Рамиро Гарсия для своих солдат – примерно то же, что полковой капеллан для франкистов: он оказывает идеологическую поддержку и дарует утешение. Одни погибают за царствие Христово, другие – за пролетариатово.

– Известно что-нибудь о нашей артиллерии? – спрашивает комиссар.

– Пока ничего.

– Интересно, где она сейчас, – говорит Серигот.

– 105-е уже должны быть на том берегу и поддерживать нас оттуда огнем. Место это называется Вертисе-Кампа… Однако что-то их не видно.

Комиссар досадливо морщится. Потом, сощурив глаза под козырьком фуражки, смотрит на небо.

– Как считаете – наши самолеты успеют ввязаться?

– Если фашистские не прилетят, мне и наших не надо.

Как люди ответственные и дисциплинированные, все трое отлично ладят между собой. Бывает, что спорят, но – по второстепенным вопросам, а в главном сходятся: в Испании, кроме коммунистов, нет настоящих революционеров; у остальных – в избытке пустых лозунгов, но не хватает научного понимания социализма; испанцы склонны к митинговщине, к стихийному бунту, к безудержному буйству, к бесполезному героизму, но органически не переносят подчинения. Большая часть левых воспринимает приказ, отданный или выполненный без предварительного обсуждения, как проявление фашизма. И лучшее доказательство этому: перед мятежом Франко самой многочисленной из всех профсоюзов была анархическая Конфедерация.

Рамиро Гарсия смотрит на другой берег, где навьючивают на мулов тяжелые минометы и русские «станкачи». Потом снимает фуражку и вытирает лоб платком сомнительной чистоты. Солнце, поднимаясь с каждой минутой все выше, начинает припекать.

– Жара сегодня будет дьявольская.

Гамбо кивает и смотрит на Серигота:

– Проследи, чтоб, перед тем как тронемся, бойцы доверху наполнили фляги: местность впереди гористая, сухая, воды там мало… В городке лишь несколько резервуаров, и черт их знает, полные они или нет. А единственный известный мне колодец далеко отсюда.

– Сделаю, не беспокойся.

Есть и еще кое-что такое, что известно только им троим, как, впрочем, и остальным старшим офицерам и комиссарам батальона, и о чем даже не догадываются командиры взводов и, само собой, рядовые: на совещании, которое проводил командир XI сводной бригады подполковник Фаустино Ланда, было ясно сказано, что цель атаки на Кастельетс-дель-Сегре – не глубокое проникновение в неприятельские порядки, нет, это – отвлекающий маневр на правом фланге республиканской армии, ведущей наступление по всей Эбро. Овладев городком и двумя высотами, бригада должна закрепиться там и оттянуть на себя как можно больше франкистских войск, не допустив переброски резервов по шоссе из Мекиненсы. Окопаться, занять оборону на участке глубиной шесть и шириной пять километров; батальон Островского остается в резерве до тех пор, пока противник не опомнится и не начнет напирать всерьез. Предусмотрено подкрепление – один батальон из состава интербригад и один – из частей береговой обороны, но неизвестно, какой дорогой они пойдут и когда придут. Да и вообще – придут ли.

– Слышите? Там внизу, кажется, началось веселье, – говорит Серигот.

Так и есть. Трое прислушиваются – с юга, откуда-то с Файона и дальше, ниже по реке, через равные промежутки доносятся артиллерийские залпы. Если все прошло, как задумано, сейчас в бой против 50-й дивизии франкистов вступили или скоро вступят почти сто тысяч республиканцев, которые должны взять Гандесу и, если им это удастся, двинуться дальше, к Средиземному морю, чтобы ослабить напор противника на Валенсию.

На высоте гремит сильный разрыв. Трое офицеров смотрят, как посреди склона расползается облако пыли с посверкивающими в нем вспышками выстрелов.

– Лола, – говорит Гамбо, показывая туда.

На него смотрят в недоумении. Командир батальона, пожав плечами, достает сложенный вдвое листок и показывает его остальным.

– Так называется восточная высотка. А западная – Пепе. Я только что получил новые тактические обозначения. Командование решило для ясности назвать эти высоты так. Имейте это в виду, когда будете передавать что-либо. Не запутаемся.

– Лола и Пепе, – повторяет, ухмыляясь, капитан.

– Вот именно.

– Романтично.

Гамбо снова с тревогой оглядывает небо. Потом переводит взгляд на реку, где 2-я рота уже дошла до середины узкого мостика. Подгоняемые сержантами, солдаты бегут по настилу, но до того берега остается еще метров пятьдесят.

Тут раздается отдаленный, еле слышный гул моторов. И от этого звука у Гамбо кровь стынет в жилах.

– Самолеты.

Вернувшись с кладбища, Пато Монсон не нашла свой взвод там, где оставила его: лейтенант Харпо, сержант Экспосито и еще шестнадцать связисток будто испарились. Исчезли и катушка с проводом, и прочий скарб. Девушка озирается в растерянности и тревоге. Командир обещал оставить кого-нибудь для связи, но не видно ни души.

Она совершенно одна, в незнакомом месте, которое к тому же вчера тонуло во тьме. И это ей не нравится. Да и при свете дня видно немногое: в отдалении – городок, где под звуки ружейной стрельбы уходит в небо дым горящих домов, и по обе стороны от городка – высотки. Подумав немного, Пато решает двинуться туда, в Кастельетс. А потому достает из кобуры пистолет, досылает патрон и осторожно, как учили в военной школе, идет вперед, стараясь не слишком выделяться на дороге и держаться в низинах.

Во рту пересохло, кровь бешено стучит в висках, становится жарко – не от солнца, ползущего по небу все выше, а от напряжения, судорогой сводящего все мышцы. Но, дойдя до неглубокого оврага, вернее – лощинки, поросшей тростником и кустарником, Пато обнаруживает там человек тридцать бойцов – синие и защитного цвета комбинезоны, еще не просохшие после переправы, винтовки, гранаты, подвешенные к наплечным ремням или к поясу, каски, красные звездочки на пилотках. Солдаты коротают время, как водится на всех войнах, – валяются на земле, курят, дремлют, чистят оружие. Кое-где слышна каталанская речь.

При виде Пато иные поднимают голову, с любопытством оглядывают невесть откуда взявшуюся перед ними женщину.

– Кажется, я уже помер и попал на небеса, – говорит кто-то.

Не обращая внимания на дружное посвистывание и хор комплиментов, Пато ставит пистолет на предохранитель и убирает в кобуру, подходит к парню со знаками различия лейтенанта, рассказывает, что делает здесь, спрашивает, где ее взвод связи. Офицер – худощавый и бледный, с расстеленной на коленях картой – окидывает ее все еще удивленным взглядом сверху донизу.

– Женщине здесь делать нечего, – резко говорит он.

– Я, товарищ лейтенант, сегодня уже второй раз это слышу. – Пато смотрит ему прямо в глаза, стараясь не моргать. – В конце концов поверю и уйду.

Лейтенант, чуть улыбнувшись, еще минуту молча смотрит на нее. Потом спрашивает, откуда она тут взялась.

– С кладбища.

Лейтенант вскидывает брови под козырьком фуражки. Он удивлен.

– Оно наше?

– Когда пришла туда, было нашим.

Улыбка медленно гаснет на лице лейтенанта. Он переводит взгляд на кобуру с пистолетом:

– В бою приходилось бывать?

– Нет пока. Смотрела со стороны.

– Могу себе представить… Зрелище не для слабонервных. И гремело – дай бог.

– Да уж… Но что поделать – мы на войне.

Лейтенант теперь смотрит на нее с бо́льшим уважением.

– Где твой взвод сейчас, я не знаю. Когда мы пришли сюда полчаса назад, здесь уже никого не было. Если это связисты, то, скорей всего, направились в городок, – он ведет пальцем по карте, показывая дорогу, а Пато сверяется со своим планом. – Командование бригады собиралось разместиться в здоровенном таком доме, называется Аринера.

– Где он?

– Вот здесь, на окраине. Видишь? Справа от дороги.

Пато изучает свой чертежик внимательно, ибо знает, что ошибка может стоить ей свободы или жизни.

– Дорога сейчас свободна?

– Вроде бы, хоть я и не уверен… Сама знаешь, как оно бывает на войне… – И спрашивает с нажимом: – Знаешь?

– Знаю, – без колебаний отвечает она, словно и вправду знает.

– Если решишь идти, придется действовать в одиночку. Провожатых тебе дать не смогу.

– Я и не прошу.

Лейтенант смотрит оценивающе:

– Верно, не просишь. – И, искоса оглядев своих солдат, снова улыбается. – Судя по тому, что ты разгуливаешь тут в одиночестве, мужества у тебя побольше, чем у иных мужчин.

Любопытствуя, к ним подходит сержант. Красная косынка на шее, шеврон на рукаве, карабин «Тигр» за спиной. Верхняя губа рассечена шрамом, в углу рта дымится окурок.

– Если в город идешь, держись подальше от сосняка, который увидишь слева, – вмешивается он. – Там, говорят, бродят одиночные мавры, стреляют во все, что движется. Мы, конечно, фашистам крепко врезали, но у них есть приказ перегруппироваться на дальней высотке.

– Да, это так, – подтверждает офицер.

– Кто говорит? Откуда это известно?

– Вон эти рассказали.

Он показывает на край ложбины, где сидят восемь связанных пленных франкистов. Бледные, испуганные, дрожащие, они жмутся друг к другу, как овцы при появлении волка. Это пехотинцы из 50-й дивизии. С них сняли обувь и ремни. Один ранен в голову, и сквозь наспех сделанную перевязку сочится, пачкая рубашку, кровь.

– Взяли-то мы девятерых, – говорит сержант. – Но девятый оказался мавром.

От смеха сигарета подрагивает у него во рту. Пато, кивнув, поднимается на ноги.

– Водички не найдется у вас?

– Может, вина?

– Удовольствуюсь водой.

– Разумеется, моя красавица. Вода чистая, из родника.

Он протягивает флягу. Пато подносит ее к губам, пьет маленькими глотками. Затыкает горлышко, отдает флягу сержанту.

– Спасибо, товарищ.

Лейтенант открывает перед ней кисет с уже свернутыми самокрутками.

– Не желаешь?

– Нет, спасибо.

– Здоровая и без вредных привычек, – замечает сержант. – То, что доктор прописал.

– Да нет, просто у меня свои, – отвечает Пато.

– Да ну? Изысканные какие-нибудь?

– Вредные привычки?

Раздается смех.

– Сигареты!

– Американские. «Лаки страйк».

Сержант завистливо поджимает губы:

– Ишь ты… Ладно, вношу поправку: здоровая, но предается порокам, которые обходятся дорого.

Пато достает одну из тех двух пачек, что у нее в кармане комбинезона:

– Угостить тебя, товарищ?

– Ты еще спрашиваешь?!

Отшвырнув окурок, сержант с наслаждением нюхает сигарету, набитую светлым табаком, и бережно ее прячет. Еще одну Пато протягивает лейтенанту, потом вскидывает к виску сжатый кулак, отдавая честь по республиканскому уставу:

– Салют, товарищи.

– Салют и Республика, конфетка моя… И – удачи тебе.

В десяти шагах от ложбинки Пато видит мавра. Впрочем, сначала слышит гудение мух и лишь потом видит в кустах труп, лежащий ничком. Руки связаны за спиной, половина черепа снесена выстрелом в упор.

Она впервые видит мавра-франкиста: раньше не доводилось – ни живого, ни мертвого. И потому останавливается, рассматривает убитого, разбираясь в своих ощущениях. Безмерна ее любовь к людям – отчасти еще и поэтому она находится здесь, – но она никак не может признать в этой падали человеческое существо, а не врага, стертого с лица земли, не дохлого зверя. Она слышала рассказы о том, что вытворяют мавры, воюющие за националистов. Что они делают с пленными, с женщинами и детьми. Пато – политически грамотная активистка компартии и потому, как ей кажется, знает, что из себя представляет этот человек и ему подобные – туземцы, навербованные в притонах Марокко, привезенные сюда как дешевое пушечное мясо, идущие в бой, чтобы насиловать, грабить и убивать. Эти туповатые и простодушные дикари не уступают в изощренной жестокости ни наемникам-легионерам, ни убийцам-фалангистам, ни фанатикам-рекете, ни германским нацистам, ни итальянским фашистам.

Она припоминает, как брат ее матери в 1921 году отвоевывал Аннуаль и Монте-Арруит и хоронил сотни безжалостно убитых солдатиков, оставшихся без командиров, убежавших в Мелилью; Пато будто слышит сейчас меланхоличный голос дяди Андреса, видит его опаленные бесконечными сигаретами усы – вот он сидит за столом-камильей[15], вспоминает Африку и плачет, и в покрасневших, полных слез глазах стынет давний, но неизбывный ужас.

Так что не ей жалеть мертвого мавра со связанными за спиной руками.

Когда-нибудь, размышляет она, разглядывая труп, когда мир станет совершенней, чем сейчас, даже эту падаль, тухнущую на солнце, признают искупительной жертвой, принесенной в последнем и решительном бою за то, чтобы каждый получил право на хлеб, справедливость, знания и культуру. Как еще долог путь до этого. Сколько мозгов предстоит переделать. Сколько боев за свободу выиграть. И сколько еще впереди дней борьбы с неясным исходом.

Внезапно Пато чудится, что она оказалась в каком-то фантасмагорическом сером пейзаже – словно вдруг померкло на миг солнце, которое тем не менее по-прежнему ярко сияет на безоблачном небе.

И главное – наваливается страшное одиночество.

Повинуясь инстинкту самосохранения, девушка снова достает из кобуры пистолет – взмокшая ладонь увлажняет накладки на рукояти, палец, как научили ее в военной школе, вытянут параллельно скобе и не касается спускового крючка – и осторожно шагает в сторону городка, стараясь следовать совету сержанта и держаться подальше от сосняка. И, поднявшись на взгорок, чтобы обойти теперь уже бесполезные проволочные заграждения, оглядывается на далекую реку, убеждается, что по ней по-прежнему медленно движутся лодки с солдатами, а те, что уже высадились, теперь идут вглубь, стараясь держаться в овражках и лощинах.

Это настоящая народная армия, говорит она себе с гордостью. Армия Республики, испанская армия, наконец-то спаянная дисциплиной, армия, где на командных должностях теперь почти исключительно коммунисты – основательные, серьезные люди, способные держаться до тех пор, пока Франция и европейские демократические страны не вступят в войну с Германией и Италией. Истинно народная армия, образцовая, закаленная, стойкая, героическая. Идущая в первых рядах борьбы с фашизмом, и за эту борьбу мир рано или поздно воздаст ей должное.

Пато продолжает смотреть на реку. Вдалеке, от берега к берегу, чуть прогибаясь в середине под напором течения, идет понтонная переправа, по которой, как нескончаемая вереница муравьев, движутся люди. Девушка уже собирается продолжить путь, когда замечает в небе три темные точки – они приближаются очень медленно, держась близко друг к другу, как птичья стая. И Пато застывает, не сводя с них глаз, пока не осознает, что это – самолеты. Лишь мгновение спустя становится слышен рокот моторов – и вот монотонный гул постепенно нарастает, усиливается, набирает такую мощь, что кажется, от него подрагивает небесная лазурь.

Погоди, думает она, может быть, это наши.

Это было бы в порядке вещей. Немыслимо, чтобы такая операция – переправа через Эбро между Кастельетсом и Ампостой – проводилась без поддержки авиации. Чтобы под прикрытием истребителей мощные бомбардировщики – управляют ими и испанцы, и советские товарищи – не обрушили свой смертоносный груз на позиции противника, не разнесли там все в пыль, не поспорили бы с фашистскими самолетами, которые наверняка скоро появятся, за господство в воздухе. И Пато, держа в одной руке пистолет, а другую козырьком приставив ко лбу, глядит в небо, где три черные точки становятся все больше, а рев двигателей – все отчетливей.

Но тут, к ее удивлению, самолеты – уже можно различить их длинные крылья и солнечные блики на лопастях винтов, слившихся в сплошные сверкающие круги, – вместо того чтобы устремиться на правый берег реки, снижаются над левым. И почти разом от них отделяются шесть поблескивающих на солнце капелек и с обманчивой медлительностью летят туда, где проходит переправа и реку пересекают лодки.

Замершая в изумлении Пато, заслонясь от солнца ладонью, стоит неподвижно. И видит, как между лодками и мостом вырастают четыре высоких столба воды, а крохотные фигурки цепляются за борта, стараются скорчиться или распластаться на дне, меж тем как на ближнем берегу вместе с тучами земли и камней взлетают к небу две ярко-оранжевых вспышки.

Мгновение спустя воздух вокруг как-то странно вздрагивает, донося до нее грохот разрыва. Одновременно она видит, как самолеты – теперь уже можно узнать немецкие «хейнкели», – сбросив бомбы, сваливаются на левое крыло, снижаются еще больше и, поочередно заходя на цель, поливают пулеметным огнем берег, сосновую рощу, отдельные деревья: фонтанчики пыли, взвихренной пулями, стремительно приближаются туда, где, скованная неожиданностью и страхом, стоит Пато.

Слышится оглушительное тарахтение. Такатакатак. Такатакатак.

Когда эти стелющиеся по земле цепочки оказываются уже в двадцати-тридцати метрах, Пато, стряхнув оцепенение, понимает, что стоит на линии огня. С утробным отчаянным воплем она бросается плашмя, чувствуя, как впиваются ей в локти и колени острые камни и твердые комья земли, роняет пистолет, обхватывает затылок ладонями, как будто можно защититься от раскаленного металла, который впивается в землю вокруг, вспахивает и ворошит ее, дробит камни, осыпая спину и ноги их осколками, комьями, срезанными ветвями кустарника. Когда смолкает пулеметный стрекот и, отдаляясь, слабеет гул моторов, а девушка – ее синий комбинезон промок от пота – оглядывается, самолеты уже снова превратились в три черные удаляющиеся точки на небе.

А где же наши, недоуменно спрашивает она себя.

Куда же запропастились наши самолеты, будь они прокляты?

Она медленно поднимается, ощупывает ноющее тело, подбирает в кустах пистолет, сжимает его в руке и идет в сторону Кастельетса. Во рту пересохло, нёбо и язык – как наждак, но при мысли о тех, кто на рассвете погиб на кладбище, о мертвом мавре, об оранжевых разрывах бомб на берегу Пато ощущает какую-то свирепую радость оттого, что жива.

Хинес Горгель, на свою беду, не сумел ни удрать, ни спрятаться. Бывший плотник из Альбасете бежит по окраине Кастельетса, отыскивая шоссе, когда путь ему преграждают несколько легионеров. Заметив его, они вылезли из канавы рядом с домиком, где когда-то размещались дорожные рабочие. Капрал и двое солдат: расстегнутые рубахи, волосатые груди, густые бакенбарды, тянущиеся из-под зеленых пилоток, сдвинутых набекрень. В руках – винтовки с примкнутыми штыками. Вид, надо сказать, добрых чувств не вызывает.

– Куда путь держим?

Горгель, с трудом переводя дыхание, стоит молча. Капрал с подозрением оглядывает его пустой патронташ:

– А винтовка где?

– Не знаю.

– Какой части?

– Не знаю.

– Документы предъяви.

– Нету. Я их разорвал.

– Почему?

– Меня чуть было не сцапали красные.

Горгель присаживается на обочине. Он пробежал по городку километра полтора и очень устал. И сейчас ему все безразлично.

Капрал, кажется, обдумал все и принял решение. Закинув ремень маузера за плечо, он дергает головой, словно отгоняя неприятную мысль.

– Придется тебе вернуться.

– Куда?

Капрал молча показывает туда, где в полукилометре к востоку от Кастельетса виднеется скалистый склон, лишь кое-где поросший приземистым кустарником. А с противоположного ската высотки доносится шум боя, и после каждого разрыва взлетают и лениво зависают в воздухе клубы пыли.

– Я с ума не сошел пока.

Капрал оказывается человеком терпеливым.

– Смотри, тут такое дело… – говорит он. – Нас поставили задерживать молодцов вроде тебя. Если раненый, пропускаем вон туда, – он показывает на шоссе, – если цел и невредим, приказано возвращать на высоту: там уже собрались мавританский табор, взвод Легиона и такие вот одиночки, как ты, отбившиеся от своей части. Они пока держатся, но противник наседает, так что люди позарез нужны.

– Я не в том виде, чтобы…

– Вид у тебя прекрасный, – отвечает капрал, критически оглядев его.

– Я сегодня уже два раза был в бою.

– Бог троицу любит.

– Не собираюсь возвращаться.

– Так соберись.

– Сказано же – не пойду!

Остальные легионеры переглядываются. Капрал, пожав плечами, похлопывает по прикладу винтовки:

– Вот что я тебе скажу, дружище… Не нарывайся на неприятности, мой тебе совет. Нам приказано за неподчинение расстреливать на месте.

– Да стреляй на здоровье. И покончим с этим.

Это сказано без бравады. Хинес Горгель вполне искренен. Ему и в самом деле все безразлично. И хочется только одного – идти и идти, пока все это не скроется из виду. Или – остаться, повалиться на щебенку и спать, спать много часов, дней, месяцев подряд.

– Вот где мне все это… – бормочет он.

– Всем нам так.

– А мне – больше всех.

И внезапно начинает плакать. Плачет беззвучно, без драматических рыданий – слезы текут ручьями, оставляя бороздки на грязных щеках, скатываются с кончика носа. Капрал смотрит пристально, словно в самом деле решает для себя – пристрелить его или нет. Загорелое небритое лицо. Морщинки вокруг глаз почему-то придают взгляду суровости.

– Мы вот как поступим, – говорит он. – Видишь кувшин?

Горгель смотрит туда, куда показывает капрал. У дверей хибарки, в тени, стоит глиняный кувшин.

– Вижу.

– Значит, первым делом напейся вволю, потому что ты, наверно, от жажды измучился, как не знаю что. А потом пойдешь вон туда, к той высотке, и идти будешь, пока не встретишь наших. Там внизу – люди, держат оборону. Или пытаются, по крайней мере. Представишься и будешь делать, что скажут.

– А если нет?

Капрал, не отвечая, оглядывает своих солдат. Один из них упирает штык в плечо Горгеля и чуть-чуть покалывает.

– Подъем.

Горгель не двигается. Тело не слушается его, думать он не в состоянии. Все происходящее кажется ему каким-то кошмарным сном, из пелены которого усилием воли можно, наверно, выпутаться. Или хоть попробовать. И он пробует – раз и другой. Но тщетно – жуткий сон остается явью.

Так это все взаправду, с ужасом понимает он внезапно.

Легионер теперь приставляет ему штык к затылку, нажимает чуть сильней. Укол не слишком болезненный, но ощутимый.

– Выбирай, – говорит капрал. – И поживей.

Горгель, покачиваясь на шатких ногах, медленно выпрямляется. Капрал снова показывает на кувшин, а потом – на восточную высоту.

– Пей и отправляйся. Прямо к тому холму, понял? Мы глаз с тебя не спустим: свернешь в сторону – будем стрелять.

– И укокошим к той самой матери, – добавляет легионер.

Пули пролетают над головой с басовитым посвистом, другие щелкают о мостовую, шлепаются о фасады.

Франкистский пулемет пристрелялся и держит улицу под огнем: черно-желтый рекламный плакат с изображением «Нитрато де Чиле»[16] так исклеван пулями, что кажется – и мула, и всадника уже расстреляли.

Высунув голову из подвала, Хулиан Панисо видит на мостовой два трупа. Это республиканцы. Один – поближе, у порога, скорчившись над винтовкой, которую никто не осмелился забрать у него. Голова в луже крови повернута в другую сторону.

Второй – подальше, посреди улицы. Свалился одновременно с первым: когда все продвигались вперед, прижимаясь к стенам домов, с колокольни неожиданно ударил пулемет. Сначала бедняга упал замертво, но, пока Панисо и остальные прятались по подвалам и подъездам, видно, очнулся и пополз, оставляя за собой красную полосу. Судя по всему, пуля перебила ему позвоночник, потому что он полз, отталкиваясь от земли руками и волоча ноги.

– Помогите, товарищи! – с тоской взывал он.

Однако рисковать никому не хотелось. Пулеметчики выждали немного, удостоверились, что наживка осталась нетронутой, и дали очередь – для собственного удовольствия выстукивая выстрелами «стаканчик анисовой»[17]. Рата-татата-та-та. Эта забава требовала навыка и ловких пальцев. И вот теперь он уже не шевелится.

Панисо сидит, привалившись спиной к стене, опирается на автомат, смотрит на своего напарника Ольмоса – тот мал ростом, с изможденным лицом, однако крепок как кремень. На плече – пилотка с отрезанной кисточкой, он говорит, что болтается только у гомиков и фашистов. Вид у бывшего сверловщика такой же усталый, как у остальных, – двухдневная щетина, круги под глазами, грязная форменная рубашка, на груди крест-накрест моток запального шнура, детонаторы и патронташи, за спиной вещевой мешок. Всклокоченные волосы, лицо и одежда уже припудрены кирпичной и гипсовой крошкой, поднятой в воздух пулями и разрывами.

– Есть чего покурить, Пако?

– Держи.

Он протягивает товарищу кисет с мелко нарубленным табаком и бумажкой. Панисо без спешки, вытерев сначала влажные от пота руки о штаны, сыплет табак, двумя пальцами скручивает сигарету, заклеивает ее языком. Когда он подносит ее ко рту, Ольмос протягивает ему зажигалку с дымящимся трутом. Панисо благодарно кивает. Славный человек, думает он. Повезло с напарником. Мало того что они земляки, но еще и одинаково презирают и окопавшихся в Мадриде и Валенсии предателей, и не признающих дисциплину анархистов, из-за которых, того и гляди, проиграем войну, и продавшихся капиталу барчуков – что правых, что левых, – и кадровых офицеров, и попов.

– Табачок, надо сказать, так себе.

– Чем богаты, – пожимает Ольмос плечами. – И такого-то мало осталось.

– Ну, может быть, скоро разживемся хорошим…

– Ага. С Канарских островов. У фашистов куплю.

Панисо улыбается, щурясь от дыма. Шутка словно освежила ему пересохший рот.

– До того как заработал пулемет, я успел заметить в конце улицы табачный ларек… Так что нам тратиться не придется.

– Когда мы доберемся дотуда – если вообще доберемся, – его уж наверняка разнесут: не наши, так те.

– Это точно.

– Когда курить нечего, война становится уж полным дерьмом.

– Когда куришь, в общем, тоже.

Несколько раз неглубоко затянувшись, Панисо снова выглядывает наружу, где время от времени пули вновь начинают щелкать по мостовой и стенам. Двое убитых лежат, как лежали. Спокойно и тихо. Никого на свете нет спокойней убитых.

– Кажется, мы с тобой вляпались, – говорит он.

– Не кажется, а так оно и есть.

Недолгое молчание. Дымок медленно струится из ноздрей подрывника.

– Здесь мы к площади не пройдем. Нас всех ухлопают.

– Будь уверен.

– Да я и так…

В тесном пространстве подвала они не одни – кроме тех двоих, с которыми они ночью взорвали пулеметное гнездо, здесь лежат вповалку еще семеро. Все они, как и Панисо с Ольмосом, из ударной саперной роты Первого батальона, получившего приказ взять городок, выбив оттуда противника. Подрывники соединились с остальными на заре, когда в предрассветных сумерках те выдвинулись в центр Кастельетса. Теперь, когда почти половина городка у них в руках, республиканцы попытались пройти на площадь, где стоят церковь и магистрат, однако дрогнувшие поначалу франкисты то ли опомнились, то ли получили подкрепление. И вцепились мертвой хваткой. А у республиканцев нет уже прежнего пыла, они постепенно теряют боевой задор. Двое убитых на мостовой – не единственные потери, и никто не хочет быть следующим.

– Слышишь, Хулиан? – спрашивает Ольмос.

Панисо прислушивается. Да, в самом деле. К треску выстрелов, хлещущих вдоль улицы, присоединились теперь глухие удары, доносящиеся изнутри дома. От них даже слегка подрагивает стена, к которой он прижимается спиной. Он навостряет уши. Бум! Бум! Размеренный, ритмичный грохот. Бум-бум-бум.

Ольмос глядит на него с тревогой:

– Что это?

– Кабы я знал…

– А откуда идет?

Панисо, потушив самокрутку, прячет окурок в жестяную коробочку из-под леденцов от кашля. Потом подхватывает свой автомат и поднимается.

– Дай пройти, – говорит он своим людям.

Он протискивается между ними, чувствуя, как несет от них – и от него самого – запахом зверинца, и входит. Дому досталось в равной мере и от убегавших франкистов, и от захвативших его республиканцев: слуховое оконце дает достаточно света, чтобы рассмотреть поваленную мебель, обломки посуды, истоптанную одежду на полу. На столе видны остатки вчерашнего ужина – грязные тарелки, перевернутые горшки на плите. В углу, который использовали как отхожее место, смердят экскременты. Лица на пожелтевших, выцветших фотографиях в витых рамках напоминают о безвозвратно минувших временах. В проволочной клетке – трупики двух канареек.

– Вон оттуда они доносятся, – говорит у него за спиной Ольмос. – Из этой спальни.

Панисо, подняв автомат, входит в комнату. В проломе потолка виден кусочек синего неба, голые стропила, поломанная черепица. Удары теперь раздаются из-за перегородки рядом с железной кроватью, покрытой паутиной. От второго удара срывается со стены Сердце Иисусово вместе с большим куском штукатурки.

– Ишь, черти… – говорит Ольмос. – Вот здесь и лупят.

Панисо кивает, и оба отступают к двери, куда уже с тревогой заглядывают их товарищи.

– Фашисты или наши? – спрашивает кто-то.

– Кабы я знал… – повторяет Панисо.

Все берут оружие на изготовку. От второго удара в стене появляется острие кирки. Еще два удара – и отверстие расширяется, от третьего выпадают, вздымая пыль, кирпичи, и через пролом солдаты могут видеть, что происходит по ту сторону. Панисо, вскинув автомат, наводит его на дыру.

– Кто там? – кричит он.

Удары стихают. Панисо продолжает целиться, а Ольмос отцепляет от ремня польскую гранату-лимонку и выдергивает чеку.

– Отвечайте, мать вашу! Кто такие?

Мгновение тишины – словно там, за стеной, раздумывают, и вслед за тем слышится:

– Республика.

– Рожу покажи, только медленно.

В проломе появляются две руки, а следом – фуражка с пятиконечной звездой в красном круге и испуганное лицо – бородатое, широкое, щекастое лицо с разноцветными глазами, – принадлежащее политкомиссару Первого батальона Росендо Сеэгину. Следом – лицо лейтенанта Гойо, командира саперной роты.

– Что ж вы нас так пугаете-то, сволочи? – говорит он.

– Еще дешево отделались, – отвечает Ольмос, вставляя чеку на место.

Начинается выяснение всех обстоятельств. Панисо рассказывает, что франкистский пулемет заставил их залечь, а Гойо и Сеэгин – что, помимо станкового пулемета, по главной улице бьют еще два ручных, а потому им пришлось прорываться через дома, круша перегородки. Иначе было никак не соединиться.

– Мы было послали к вам связного, но он вернулся с пулей в ноге, – говорит Гойо. – Сколько вас тут?

– В этом доме – одиннадцать. И еще двадцать – в других, позади. На той стороне улицы еще сколько-то из бригады Канселы.

Лейтенант показывает на отверстие в стене:

– Остатки моей роты тоже на той стороне… А снестись с Канселой можно?

– Отчего же нельзя… Покричать им, не высовываясь.

– Будем кричать – франкисты услышат, – предупреждает Ольмос.

– Это верно. Они чуткие, как рыси.

Лейтенант задумывается на мгновение:

– Попробуем. Куда идти?

Панисо ведет их в подвал. Лейтенант осторожно высовывает голову наружу, видит двух убитых, слышит выстрел и поспешно прячется.

– Противник, – объясняет он, – укрепился в церкви и вдоль шоссе, которое перетекает в главную улицу и пересекает городок. На нашей стороне – школа и магистрат… Ждем тяжелое вооружение: как доставят – можно будет атаковать и выбить их. Мы пойдем с 1-й ротой. 2-я и 3-я останутся в резерве.

– Чем будем располагать? – спрашивает Панисо.

– Прибудут четыре пулемета, а у въезда в город, возле Аринеры, поставят 50- и 81-миллиметровые минометы.

– Приятно слышать… А что насчет артиллерии?

– Почти готова к переправе… Ну, по крайней мере, мне так сказали.

– «Почти»?

– Почти.

– То есть прибудет с опозданием, правильно я понимаю? Наши батареи давно должны были открыть огонь.

– Ну ты сам знаешь, как это бывает… и в любом случае мы так близко подобрались с фашистам, что лучше бы нашей артиллерии пока помолчать. Чтоб своих не задеть.

– Много предателей у нас развелось, – цедит сквозь зубы Ольмос.

Лейтенант прищелкивает языком, краем глаза беспокойно косясь на комиссара.

– Брось… Это старая песня… Что это у нас: чуть что – сразу начинаем предателей выискивать?

– Скажешь, нет? А кто нас бросил под Теруэлем?

– Ну хватит, Ольмос. Не заводись.

– Буду заводиться. Кампесино[18] удрал оттуда, как крыса.

Лейтенант снова взглядывает на комиссара, который так и не открыл рот.

– Ну хватит уж, хватит прошлое ворошить… Мы уже не в Теруэле, а на Эбро. А проблемы эти – обычное дело на войне. Кроме того, франшисты открыли шлюзы, уровень воды повысился, все осложнилось. Едва не сорвало понтонный мост – единственный, который мы успели навести.

– А танки? – осведомляется Панисо.

– Планируется перебросить к нам несколько русских Т-26, это отличные машины. Но, разумеется, после того, как мы придумаем способ переправить их на тот берег.

– А как на других участках?

– Насколько я знаю, неплохо. Кладбище – наше, западная высота скоро тоже будет наша, а восточную атакует 4-й батальон.

– В 4-м – не солдаты, а никуда не годный сброд, – будто сплевывает подрывник. – Слабаки.

– Не слабей тех, с кем дерутся, – отвечает лейтенант.

– Об этих там, напротив, так не скажешь, – замечает Панисо, показывая на улицу. – Шкуру свою задорого продают.

– Я говорю о тех, кто сбежал с этой высотки после того, как мы им намылили холку. Отбросы они, и больше ничего. Четвертый справится с ними.

– Ну хорошо, а авиация наша где? – не унимается Ольмос.

Пока лейтенант раздумывает над ответом, слово берет комиссар Сеэгин.

– Прилетит, не сомневайся, – трубно провозглашает он. – В свое время.

– Отрадно слышать, потому что пока над нами кружит только франкистская хреновина.

Комиссар смотрит на него осуждающе. Он явно уязвлен такой бестактностью.

– Товарищ, фронт по Эбро занимает полтораста километров. Нельзя быть одновременно всюду.

– Ну да. Вечная история.

– Ладно, а нам что делать? – весело вмешивается Панисо. – Будем снова атаковать или тихо посидим?

Комиссар смотрит на лейтенанта Гойо, предоставляя ответ ему. И тот излагает план: после минометного обстрела, который должен будет ослабить сопротивление франкистов, начнется атака на здание, где прежде помещался Профсоюз трудящихся, – оно на другой стороне улицы, – а оттуда легче будет подобраться к церкви. Атака, добавляет он, взглянув на часы, через час, и саперам в ней отводится важная роль – надо будет взрывать стены, дома и брустверы огневых точек.

– Так что готовьте запальные шнуры и тротил. Шуму надо наделать побольше.

Да, вот еще что, торжественным тоном произносит комиссар. То, что он сейчас скажет, не касается Панисо и других товарищей, потому что они люди надежные и заслужили доверие. Однако он, как и другие комиссары, получили строгие инструкции. Армия, стоящая на Эбро, – это авангард мирового пролетариата, это армия народа. Против нее сражаются либо наемники капитала, либо те, кого погнали в бой силой. А потому на этот раз – никаких перебежчиков, никаких дезертиров. Всякое неповиновение и недисциплинированность пресекать. И – не дрогнуть в бою, пусть фашисты дрожат.

– Мы – революционные бойцы и гордимся этим, – наставительно изрекает он. – Все, кто попытается увильнуть, кто изменит нашему делу, кто струсит, подлежит расстрелу на месте – для примера и в назидание, без суда и следствия. И каждому из вас надлежит зорко следить за поведением ваших товарищей.

Лейтенант Гойо, словно ничего не слыша, по-прежнему стоит лицом к улице. Ольмос и Панисо, понимающие друг друга без слов, сообщнически переглядываются. Им ли, закаленным бойцам, прошедшим огонь и воду, побывавшим в стольких боях, робеть перед красной звездочкой на комиссарской фуражке? Тем более что он, по слухам, до 36-го года был семинаристом.

И по совокупности этих причин Панисо позволяет себе кривовато улыбнуться в ответ на его слова.

– А расстреливать их придется нам лично или ты этим займешься?

Комиссар, задетый этими словами, вспыхивает. И проглатывает слюну.

– Таков приказ. Мы – коммунисты, и я передаю вам волю партии.

– Что же, подождем, когда в довесок к этому ты передашь нам копченой колбаски.

– И покурить, – добавляет Ольмос.

Тут уже лейтенант не выдерживает, поворачивается и, искоса поглядывая на комиссара, говорит подрывникам:

– Ладно, к делу… Надо бы связаться с бригадой Канселы.

IV

На другом конце площади, под колокольней, Сантьяго Пардейро, жуя ломоть вяленого мяса, привстает на цыпочки и осторожно выглядывает из-за баррикады, возведенной его легионерами в одном из переулков, – древняя колымага, укрепленная мешками с землей, балками, шкафами, столами и тюфяками, добытыми в соседних квартирах. Сооружение не слишком прочное и артиллерийского огня не выдержит, но все же под его прикрытием можно будет перебежать в примыкающие к церкви дома, и никого по дороге не подстрелят.

Младшему лейтенанту не дает покоя забота о том, чтобы его люди по-прежнему были рассредоточены вдоль главной улицы и с ними можно было поддерживать связь. Так можно будет координировать огонь, передавать приказы, принимать донесения и обеспечить в случае надобности спокойный отход, где одни будут поддерживать других.

Пардейро знает, что командует профессионалами и хотя бы в этом отношении может не тревожиться, однако всякий бой легко срывается в хаос непредвиденных ситуаций. Он убедился в этом на собственном опыте, когда в мае красные начали контрнаступление на Лериду и тщательно разработанный план рухнул за четверть часа, рота потеряла треть своего состава и всех офицеров, а он, младший лейтенант, получивший тогда боевое крещение, принял на себя командование подразделением, которое сражалось уже не за то, чтобы выйти на обозначенный рубеж, а чтобы отступить в порядке и выжить.

– Владимир!

– Я, господин младший лейтенант.

– Подойди-ка.

Русский, который стоял в ожидании у боковых дверей церкви вместе с горнистом, двумя связными, неотступно, как верные псы, следовавшими за командиром, и вестовым по имени Санчидриан, подходит, чуть пригнувшись, к баррикаде. За спиной у него – автомат «беретта-18/30».

– Слушаю, господин младший лейтенант.

Пардейро обводит взглядом площадь, а потом оценивающе рассматривает колокольню. Пулемет, поставленный там, молчит. Пардейро приказал огня не открывать, покуда на другой стороне улицы красные не зашевелятся всерьез. Надо беречь патроны – их не то чтобы в обрез, но и не выше крыши.

– Высунься чуть побольше… Смотри. Видишь магистрат и школу?

– Вижу.

– Я по-прежнему считаю, что они пойдут оттуда: смотри – оттуда, где площадь сужается и перетекает в улицу. Рядом с галереей.

Владимир в раздумье щурит свои раскосые глаза. Потом молча кивает. Пардейро показывает на примыкающее к церкви здание, где когда-то помещался Профсоюз трудящихся, и по старой памяти, даже когда город освободили, все продолжают называть его так.

– Надо бы укрепить его… пошли-ка туда еще человек пять, самых надежных.

– Будет исполнено.

– Сними их оттуда, где народу побольше, чтоб незаметно было, и пусть возьмут один ручной пулемет… Они должны во что бы то ни стало поддерживать связь с «Домом Медика» – он совсем рядом, и красные могут просочиться.

Сержант четко – строевой устав и легионерское самосознание въелись ему в кровь и плоть: точно так же он вел себя на Балагерском мосту, где людей выкашивал ураганный огонь, – подносит руку к пилотке:

– Слушаюсь, господин младший лейтенант.

– Давай-давай, они попрут с минуты на минуту.

Война, размышляет Пардейро, глядя ему вслед, – это прежде всего вопрос арифметики: Господь берет сторону злых, когда их больше, чем добрых. Лейтенант уже потерял троих из тех, с кем входил в Кастельетс, – из ста двадцати девяти легионеров и девяти местных активистов Фаланги, добровольно примкнувших к ним. Это произошло около часа назад, когда красные появились возле площади, завязался бой, и пришлось убираться из магистрата – единственного здания на другой стороне, занятого его людьми. Красные лезли отовсюду, оборонявшимся пришлось отступать, и троих, замыкавших отход, – двух фалангистов и легионера – подстрелили на бегу. Сейчас бугорки их неподвижных тел виднеются возле пилона на площади.

За вычетом этих бедолаг, невесело размышляет Пардейро, остается 135 человек. Никак недостаточно, чтобы справиться с тем, что надвигается на них. Тем не менее пулемет на колокольне все же удержал и продолжает удерживать красных, которые, в свою очередь, пытались пересечь площадь. Они тоже наверняка несут потери. Доказательство этому – они пока притихли: время от времени постреливают, однако и носа из укрытий не высовывают.

Пардейро знает, что это ненадолго, скоро опять полезут. Раньше была просто разведка боем, проба сил. Он недавно обошел свои позиции, убедился, что его люди заняли свои места, что два станковых и два ручных пулемета размещены где нужно и сектора обстрела перекрывают друг друга, что солдаты, залегшие за брустверами в подворотнях, в окнах и на балконах по всей трехсотметровой линии обороны, способны оказать сопротивление.

Помимо боеприпасов, его заботит и вода. Солнце печет, зной нарастает – сам лейтенант уже скинул френч, – и в таких условиях жажда может стать нестерпимой. Нет пытки жесточе, чем жажда, не говоря уж о том, что нечем будет обрабатывать раны. В боях за Синку он своими глазами видел, как закаленные бойцы буквально распадались на части, оставшись на двое суток без единого глотка воды. И начиналась форменная бойня, когда дрались за колодец, или за оросительную канаву, или за фляги убитых и раненых врагов.

Пардейро то и дело прислушивается к пальбе и взрывам на окраинах Кастельетса, стараясь понять, что это может значить. Особенно ожесточенно громыхает на восточной высоте, а это значит, что майор Индурайн – если он жив, конечно, – еще держится, а со стороны западной долетают лишь разрозненные выстрелы. Дурной знак: взяв эту высотку, красные смогут обойти роту по флангу. И в этом случае остается только одно – отступить на три улицы, к зданию кооператива, где Пардейро оборудовал запасную позицию.

– По вашему приказанию…

Это в сопровождении местного мальчишки Тонэта появился капрал Лонжин. И Пардейро слышит именно то, что так боялся услышать:

– Вода на исходе.

Он хмуро кивает, а капрал начинает докладывать. Они с Тонэтом прошли полгорода, обшаривая дом за домом. С помощью какой-то женщины и двух-трех стариков, вылезших из подвалов, удалось собрать штук пять кувшинов и несколько бутылок. Однако цистерны для дождевой воды оказались пусты, а большие глиняные емкости во дворах – разбиты.

– Не считая того, что имеется во флягах у каждого, получается глотка по четыре на человека, не больше.

Лейтенант чувствует, что мир рушится, но внешне остается невозмутим. Путь к реке блокируют красные, а позади имеется только одно озерцо – между городком и скитом Апаресиды. Слишком далеко.

Скрывая растерянность, он смотрит на часы, словно ему это интересно, а потом бросает взгляд поверх баррикады.

– Тем не менее будет у нас что выпить, – добавляет капрал.

Лейтенант с интересом смотрит на них, а Лонжин и Тонэт переглядываются как сообщники. Мальчишка, утерев пальцем грязный нос, улыбается так, будто знает какой-то секрет. Легионер кладет ему руку на плечо:

– Если насчет попить, то кое-что есть. По крайней мере, так уверяет этот сорванец.

– Не понимаю.

Лонжин с грубоватой лаской встряхивает мальчика:

– Ну валяй, выкладывай.

– Винный кооператив, – говорит тот.

Смысл его слов доходит до Пардейро не сразу. Он поднимает брови:

– И там осталось вино?

– Увозить его не увезли.

– И много?

– Целый подвал заставлен здоровенными кувшинами.

– Легкое местное вино, господин младший лейтенант, – говорит Лонжин, отстегивая с пояса флягу. – Вот, с вашего позволения… Разжился в одном доме, и там мне сказали, что такое же делали в кооперативе. Попробуйте, может, понравится.

Фляга полна до краев. Взвесив ее на руке, Пардейро с опаской смотрит на легионера:

– Водой не разводил?

– Помилуйте, как можно, ни капли.

– Ну ладно.

Он подносит горлышко к губам, а капрал и мальчишка не сводят с него внимательных глаз. Вино свежее и прохладное. Крепкое, с немалым градусом. Однако жажду утоляет, а это самое главное. Вытерев губы тыльной стороной ладони, затыкает флягу крышкой, возвращает капралу.

– Кооператив – наш?

– Наш. Стоит на этой улице, за церковью.

– Не знал…

– Да и я тоже. Это карапуз сообразил.

Пардейро проводит ладонью по наголо стриженной голове мальчика, и тот заводит глаза, как щенок от хозяйской ласки.

– Молодец, Тонэт.

– Он просит выдать ему нашу пилотку, – говорит капрал, дотрагиваясь до своей собственной.

Лейтенант кивает:

– Ну выдай, как будет возможность. Заслужил.

– Есть.

Надо полагать, пилоток скоро – и наших, и республиканских – здесь будет в изобилии, думает Пардейро, но вслух не произносит.

– Поставь-ка часового у дверей кооператива и наладь снабжение. Вино надо смешать с водой – сколько ее ни есть у нас, – чтобы вышло побольше.

– А потом?

– А потом видно будет.

– Слушаюсь.

Глядя вслед легионеру и мальчишке, Пардейро возвращается мыслями к своим тактическим схемам: прикидывает сильные и слабые места в линии обороны, распределение сил и средств, пути развертывания. Рано или поздно какое-нибудь подкрепление все же пришлют. Так, по крайней мере, обещал майор Индурайн, уходя на восточную высотку. Однако это «рано или поздно» не дает покоя Пардейро.

Разница меж одним и другим прекраснейшим образом может оказаться тонкой гранью между победой и поражением, между жизнью и смертью.

Еще раз выглянув из-за бруствера, он направляется ко входу в Профсоюз, где его ждут горнист, двое связных и вестовой. Идет во весь рост, не пригибаясь, хоть и знает, что с той стороны площади в любой миг может грянуть выстрел. Стиснув челюсти, весь напружившись, он старается не ускорять шаги – именно так, по его мнению, должен вести себя офицер Легиона. Через считаные дни ему исполнится двадцать лет; на черной матерчатой плашке, пришитой над левым карманом, он носит одинокую звездочку: «младший лейтенант – на время, покойник – навсегда», острят ветераны. И в этой остроте заключена жестокая правда. Половина гибнет в первом же бою, а Сантьяго Пардейро готовится ко второму. Может быть, думает он, удастся пережить и его и стать ветераном. Вернуться домой, снова увидеть родителей, жить и трудиться в мирной Испании, избавленной от наглого преступного сброда, в Испании, где будут править порядок, труд и справедливость. Где народ вернет себе честь и достоинство, которых лишен ныне.

Прошлой ночью он пытался объяснить это в письме, но бросил на середине и лег спать, не ведая, что его разбудят сообщением о том, что красные начали наступление. Сейчас вдвое сложенный листок лежит у него в нагрудном кармане, ждет, когда его, быть может, допишут, и содержит ответ на вопрос, заданный «военной крестной» – девушкой, которую он видел только на фотографии.

Бесценный друг мой Мария Кристина, дорогая крестная!

В последнем письме ты спрашиваешь, за что я сражаюсь. Почему, не дожидаясь призыва, пошел на фронт добровольцем. Я вырос в скромной семье, принадлежащей к мелкой буржуазии. Отец с немалыми трудами смог основать собственное дело, открыть торговлю в Луго и ценой бесчисленных жертв и усилий поднять четырех детей. Никто у нас в семействе никогда не интересовался политикой, не получал никакой помощи, благ или льгот ни от правых, ни от левых. Мой отец даже никогда не ходил на выборы, уверяя, что все кандидаты – оппортунисты и стоят друг друга. Мне, старшему из братьев, выпала удача и честь получить образование, меня ждала карьера; добившись успеха, я мог бы помогать остальным.

Однако хаотичная и беспорядочная Республика все изменила. Двуличие политиков, разгул бандитизма, безвластие и беззаконие, неграмотная чернь, вдруг получившая право повелевать нами, остервенелая демагогия, левацкие притязания на верховенство, столь же пагубные, как и авторитаризм правых (эти строки пишет человек, рожденный в краю, где об этом явлении знают не понаслышке), – все это в совокупности поставило Испанию на край пропасти. Превратило страну в одного огромного Христа, которого распинают все.

Красные лгут, уверяя, что четверо генералов и банкиров восстали против своего народа. Народ – это я, народ – это моя семья, и мы, как и многие, многие другие, не в силах больше сносить подобную безнаказанность, подобную варварскую жестокость, столь буквальное понимание принципа «кто не с нами – тот против нас». И может ли мужчина при виде того, как оскорбляют его мать или невесту, не заступиться за них? А когда оскорбление наносится Испании врагами, разрушающими ее, то это уже не оскорбление. Это преступление.

«Да здравствует русская Испания!» – горланят эти безответственные негодяи. Нас принуждают занимать чью-то сторону, даже против нашей воли. Нас заставляют выбирать из двух зол меньшее. Противостоять нашим друзьям и братьям, хотя мы по большей части хотим лишь порядка, мира и работы. Это невозможно, когда у всех на устах одно слово – «революция». Даже моего несчастного отца записали в «эксплуататоры трудового народа» за то, что он имел свое скромное дело. А я, обычный, простой студент, выходец из семьи, где все работали, прекрасно помню, как однажды, когда я вышел из трамвая, какие-то работяги обругали меня за то, что я был при галстуке! «Да мы тебя, захребетника, повесим на нем, сволочь буржуйская», – орали они, упиваясь торжеством победителей, наконец-то взявших реванш. Так что, когда военные восстали, чтобы положить конец всему этому бесчинству, у нас, у порядочных людей, просто не оставалось другого выхода, как…

Юный офицер оборвал на этом месте письмо, которое сейчас лежит у него в кармане, – и бог весть, успеет ли его дописать. В этот миг, словно в ответ на его вопрос, не предупредив о своем появлении гулом или свистом, на площади возле баррикады разрывается снаряд: взлетают в воздух осколки камней, сыплется град стальных и каменных осколков.

Пардейро, застигнутый грохотом врасплох, инстинктивно пригибается и видит, как в воротах его солдаты бросаются на землю плашмя, не хуже Саморы[19].

Миномет, понимает он. Небольшого калибра – не больше 50 мм. Мина, пущенная по очень крутой дуге, упала сверху: оттого и не слышно было, как она летит. Близкий недолет – всего метров пятнадцать-двадцать, и можно не сомневаться, что сейчас огонь скорректируют.

И не успела еще осесть пыль, как с той стороны слышится характерное – звук такой, словно палкой колотят по жести, его ни с чем не спутаешь – захлебывающееся тарахтенье, подхваченное многократным эхом: два русских «максима» открыли огонь по колокольне. Бьют короткими очередями, прицельно и точно: пули щелкают по стенам и, потеряв силу, падают вместе с кирпичной крошкой.

Пардейро кричит горнисту и посыльным, которые так и лежат на земле, чтобы готовили людей к бою. Красные с минуты на минуту ринутся через площадь.

На окраине Кастельетса, в здании Аринеры, где развернут командный пункт XI сводной бригады, кипит работа. Офицеры сверяются с картами, отдают приказы, беспрестанно входят и выходят вооруженные люди, снуют связные с донесениями.

Под нетерпеливым взглядом сержанта Экспосито Пато Монсон, став на колени, возится с проводом полевого телефона NK-33. Доложив начальству о том, что происходит на кладбище и на восточной высоте, она наконец-то присоединилась к своим товаркам из взвода связи, которые тянут кабели, ставят антенны и, как усердные пауки, ткут сеть, чтобы связать штаб с передовыми отрядами республиканцев и с арьергардом на другом берегу Эбро.

– Ну как? – спрашивает сержант.

– Пока никак.

– Надо хотя бы телефоны наладить, потому что Эр-Эр не работает, – сердито бросает Экспосито.

Пато смотрит на нее удивленно. Эр-Эр – это тринадцатикилограммовая рация «Филипс», работающая на ультракоротких волнах, незаменимая вещь для связи с другим берегом. Такая во взводе одна.

– Да ведь она совсем новая. Аккумуляторы заряжены – два дня назад мы проверяли.

– Тем не менее. Так что сейчас вся надежда на проводную связь. Уж постарайся.

Перед Пато стоит полевой телефон в бакелитовом ящике: она проворно вертит рычажок, проверяя соединение, дует в микрофон, нажимает клавишу, снова дует. Телефонный кабель, идущий вдоль понтонного моста через реку, связывает КП бригады с шестиорудийной батареей 105-миллиметровых орудий на левом берегу.

– Ну что? – наседает сержант.

Пато, занятая своим делом, не отвечает. Снова и снова вертит ручку, нажимает, дует, слушает. Лейтенант Харпо, поминутно поглядывая на часы, большими шагами ходит туда-сюда между ними и столом под брезентовым навесом, где Валенсианка и еще одна девушка налаживают 10-линейный полевой телефон, центр связи всей бригады.

В наушниках у Пато слышны только треск разрядов и какие-то шорохи. Но вот раздается далекий голос:

– Я – «Вертисе-Кампа».

Это – кодовое обозначение артиллерийской батареи. Пато утирает пот со лба, поднимает глаза на Экспосито:

– Связь установлена.

Сержант вырывает у нее из руки трубку, слушает, потом оборачивается к Харпо, чтобы доложить: оба берега Эбро теперь соединены. Лейтенант, вздохнув с облегчением, бежит обрадовать начальство и тотчас возвращается с тремя офицерами: это командир бригады Фаустино Ланда, всего недели две назад произведенный в подполковники, его заместитель майор Антонио Карбонелль и комиссар – одни зовут его Рикардо, другие – Русо, отчасти еще и потому, что, по слухам, он русский и есть.

– Сейчас проверим, – говорит Ланда.

И, вынув изо рта наполовину выкуренную сигару, берет головной телефон. Прижимая наушник, обменивается несколькими словами с артиллеристами на другом берегу и удовлетворенно возвращает гарнитуру:

– Батарея почти готова к бою… Через полтора часа получим огневую поддержку. А может, и раньше.

Майор показывает на восточную часть Кастельетса, откуда по-прежнему, то усиливаясь, то почти замирая, доносится ружейная стрельба.

– Это будет очень кстати 4-му батальону, а то он все топчется у этой высотки.

– Еще бы… Лишь бы только накрыли фашистов… – Ланда говорит это мимоходом, попыхивая сигарой, – а не наших, как за пушкарями водится.

– Да уж… Это будет не в первый раз.

Подполковник кривит губы в саркастической усмешке. У этого сорокалетнего кряжистого офицера руки рабочего и глаза пирата. Астуриец из Хихона, не столько республиканец, сколько коммунист, как почти все командиры и комиссары армии, стоящей у Эбро, некогда билетер в кинотеатре, Фаустино Ланда едва не со дня основания примкнул к союзу социалистической молодежи Сантьяго Каррильо[20] и в партию перешел вместе с его сторонниками. Человек ловкий и хваткий, ценитель и знаток хорошей кухни, о котором злые языки говорят, что он мало смыслит в военном деле и слишком любит, когда о нем пишут в газетах, он тем не менее пользуется полным доверием Листера и Модесто[21]. Принадлежит к тому разряду людей, которые не лезут на рожон, сами стараются не впутываться в интриги и выпутаться из них никому не помогают. По природе своей склонен скорее к обороне, чем к наступлению.

– И не в последний, – соглашается он. – Лучше уж попасть под вражеский огонь, нежели под дружественный.

Улыбаются все, кроме Рикардо, или Русо. Пато не нравится этот человек с жидкими белокурыми волосами и рыбьими глазами за дымчатыми стеклами очков в стальной оправе, особенно если вспомнить, что́ о нем говорят втихомолку. Рассказывают, что Русо, отличившийся и выдвинувшийся при разгроме троцкистов из ПОУМ, сгубил народу больше, чем сыпной тиф, что сам он человек культурный, много поездивший по свету, и приказать, чтобы тебя расстреляли, может на четырех или пяти языках. Судя по всему, к его мнению прислушиваются в Барселоне и в Валенсии, и благодаря прочным связям в Совете общественного порядка он человек влиятельный и опасный. С командиром бригады они близко не сошлись, да и немудрено: один жизнерадостен и, можно сказать, почти легкомыслен, другой – мрачен и неприветлив.

– Измена. Измена повсюду, – замечает он желчно. – Даже среди наших артиллеристов.

Он произносит испанские слова так чисто, что Пато не верится, будто это не родной ему язык. В тот же миг Фаустино Ланда подмигивает остальным и качает головой:

– Какая, к черту, измена… Стрелять не научились, вот и вся измена. Хорошо еще, что и у франкистов служат такие же пентюхи.

– Ты ставишь нас на одну доску с фашистами? – поворачивается к нему комиссар.

– Я дурака валяю, Рикардо. Шучу. Так что не трудись заносить мои слова в свою знаменитую книжицу.

С этими словами командир бригады сует в рот сигару, поднимает лицо к небу и прислушивается, как охотничий пес, почуявший добычу. На востоке и в центре Кастельетса продолжается стрельба, на западе царит умиротворяющая тишина. Он снова задумчиво попыхивает сигарой. Раз – и другой. Потом оборачивается к лейтенанту Харпо:

– В первую голову надо будет обеспечить связь с Лолой… Ну ты слышал – Лола и Пепе, восточная высота и западная. Привыкайте к этим кличкам.

– Мою жену зовут Лолой, – замечает майор Карбонелль.

– Тем более надо поскорее взять ее.

Все смеются. Шуточки Ланды неизменно встречают смехом, и особенно усердно – его заместитель Карбонелль: он, как бывший офицер, в 1936 году носивший звание лейтенанта интендантской службы, очень старается, чтобы об этом забыли. Пато отмечает, что не смеется только Русо.

– Отправьте людей на эту самую Лолу, – приказывает подполковник. – Пусть протянут надежную связь.

– Слушаюсь, – отвечает Харпо.

Начальство уходит. Пато, выпрямившись, ловит на себе взгляды лейтенанта и Экспосито. Вот и старайся после этого, думает она. Грузят на того, кто везет. Настоящая «прислуга за все».

– Одна пойдешь или дать тебе в помощь кого-нибудь? – спрашивает Харпо.

– Разумеется, дать.

На самом деле выбор верный: ей самой хочется отправиться туда, взглянуть вблизи, что там делается. До сих пор первый бой кажется ей увлекательным приключением. Пато чувствует себя отважной и полезной частицей общего дела. Общих усилий, общего героизма, общей борьбы.

– Возьмешь два телефона, два больших мотка провода и катушку. Склон там, по всему видать, скалистый, так что на последнем отрезке линию лучше будет продублировать. Ясно?

– Ясней некуда.

– Имей в виду, навьючены будете, как мулы, – ничего?

– Справимся как-нибудь.

– Доберетесь до места – обратитесь к командиру батальона капитану Баскуньяне или к комиссару Кабрере. Запомнила имена?

– Запомнила.

– Держись сосняка, он прикроет от огня, но в сторону не отклоняйся. И провод не слишком натягивай, однако все же экономь его.

– Скольких тебе дать? – спрашивает сержант.

Пато показывает на Висенте Эспи, которая продолжает колдовать над полевым коммутатором.

– Валенсианку и еще кого-нибудь.

Оглянувшись через плечо, Экспосито кивает:

– Марго подойдет?

– Вполне.

– Ну тогда отправляйся, товарищ. Время поджимает.

Метрах в пятнадцати над землей рвется шрапнель, раскидывая облачка белого дыма и острые осколки. Латунные оболочки зловеще парят в воздухе, открываясь и выпуская наружу свой серебристый груз, и шрапнель басовито свистит меж сосен, иногда градом ударяет в их стволы, дробит камни, разбрасывая крошку. Голые скалы – плохая защита от осколков, а почва на склоне твердая, и потому солдаты касками и штыками скребут неподатливую землю, стараясь зарыться поглубже.

Лежа в двух шагах от мавра и еще нескольких солдат своего батальона, которых едва видно из-за брустверов, – они приподнимаются над ними, лишь чтобы выстрелить, – Хинес Горгель трет покрасневшие, воспаленные глаза, отводит назад затвор своего карабина, вставляет обойму, возвращает затвор на место, досылая патрон: руки у него дрожат, движения неловки и суматошны, как бывает, когда знаешь, что от этого зависит твоя жизнь.

Клак-клак-клак, лязгает сталь.

Он проделывает это в пятый раз, то есть выпустил уже двадцать пуль по синим, зеленовато-серым, коричневым фигуркам, упорно карабкающимся из сосновой рощи вверх по склону восточной высоты.

Сейчас будет двадцать первая пуля, соображает он. Ствол маузера раскалился. Наступая на раскиданные повсюду стреляные гильзы, Горгель чуть высовывается из-за скалы, прикрывающей его. Потом приникает влажной от пота щекой к прикладу и ловит мушкой тех, кто поближе, – они несутся скачками, перебегают, прячутся за кустами и голыми валунами. До них уже метров тридцать-сорок, и Горгель берет на прицел того, кто размахивает руками.

Бей прежде всего тех, кто руками машет, наставляет его раненный в обе ноги сержант, который с пистолетом и гранатой лежит чуть позади, готовый всадить пулю меж глаз всякому, кто попробует удрать. Это наверняка какой-нибудь командир или комиссар. Хлопнешь такого – остальные призадумаются.

Хинес Горгель нажал на спуск, и отдача снова толкает его прикладом в и без того уже ноющее плечо. Пам! – вплетается выстрел в грохот пальбы вокруг.

Люди впереди исчезают из виду, когда пуля, ударив в скалы, поднимает струйку пыли. Мимо. Не повезло.

Горгель косится на сержанта, привалившегося позади спиной к валуну, и торопливо передергивает затвор. Клак-клак-клак. Двадцать две. Остается тридцать девять патронов, если боеприпасов не подвезут.

Бывшего плотника гнетут не только тоска и страх, но и настоящее отчаяние – бесконечное, беспросветное, всепоглощающее. Отчаяние зверя, угодившего в капкан. Думай не думай, но невозможно поверить, что сколько ни бегал он – даже ноги сводит судорогами, – а из этого проклятого места так и не убежал. И ведет уже третий бой. Как говаривал покойный отец: «Силком потащат – ненароком и удушат». И Хинес Горгель даже чувствует, как петля захлестывает ему горло.

Чтоб они, мать их так, пропали, легионеры эти, думает он безнадежно. Если бы не они, он сейчас уже был бы где-нибудь в Вильядиего или еще где подальше.

– Эй ты! Иди сюда. Кому говорят?

Горгель, полуоглохший от стрельбы и от гулкого стука крови в висках, не сразу слышит, что это кричат ему. Потом, обрадовавшись, что можно наконец покинуть укрытие, потому что пули теперь стригут воздух высоко над головой, одолевает, пригнувшись, пять шагов, отделяющих его от сержанта.

– Стяни-ка потуже, я сам не могу.

Сержанту регуларес полчаса назад, когда красные подобрались близко и стали бросать гранаты, осколками задело обе ноги. Левую – меньше: там мелкие и на вид несерьезные ранки в уже подсохшей крови, а вот правая, как раз под коленом, сильно рассечена, и из-под самодельной повязки обильно сочится кровь.

– А йоду у тебя, случайно, нет? – спрашивает сержант.

– Да откуда же?

– Жалко. К утру нагноится, как пить дать.

Хотя сержант ремнем перетянул ногу выше колена, ярко-красная, поблескивающая на солнце кровь течет, пусть и медленно, однако непрерывно, и уже пропитала штанину до самого сапога.

– Больно? – глупо спрашивает Горгель, только чтобы что-нибудь сказать.

– А то нет! Стяни потуже, а то, сдается мне, хлещет как из крана. И отгони ты этих паскудных мух.

Горгель, отложив маузер, делает, что сказано. Сержант не может сдержать стон, когда ремень туго впивается в тело. Положив пистолет – это длинноствольная «астра-9» – себе на живот, он до скрипа стискивает зубы.

Горгель в меру своего умения закрепляет ремень, вытирает выпачканные кровью пальцы о штаны.

– Надо бы вас как-то убрать отсюда.

– Ага, сейчас приедет карета «скорой помощи» с сестричкой, чтоб за руку держала, – сержант трет нос. – Голову не морочь.

Они молча смотрят друг на друга. Сержант – седой и курчавый, остролицый, длинноносый – бледен от потери крови, но держится бодро. По закопченным, грязным щекам текут ручейки пота. Как и у всех вокруг, на лице у него двухдневная щетина, хриплый от жажды голос. Единственный колодец – далеко, и солдаты, которые с флягами ходят за водой, пропадают надолго.

– Как вам это видится, сержант?

– Мне отсюда ни хрена не видится.

Горгель показывает на солдат, которые пригибаются, выпрямляются, стреляют, на раненых, которые ползут по земле, ища укрытия, на убитых, которые лежат там, где их настигла смерть. Боеспособных наберется едва ли сотня: остатки мавританского табора и пехотного батальона, перебитых ночью, и взвод легионеров, на рассвете подошедший им на выручку.

– Я имел в виду – сколько мы еще продержимся?

Сержант пожимает плечами:

– Боеприпас кое-какой еще имеется, легионеры принесли, и вот это тоже есть, – он показывает на две гранаты, лежащие у его ног.

– А люди?

Сержант дотрагивается до своего пистолета:

– Точно не скажу. Но одно могу пообещать: пока я здесь и еще не истек кровью, и ты, и все, кто поблизости, будете стрелять по красным. Никто не смоется. Это ясно?

– Вполне.

– Тогда ступай на свое место.

Хинес Горгель – делать нечего – повинуется. Но когда, собираясь идти, уже поднимает с земли свой маузер, сержант цепко хватает его за руку:

– Слушай-ка… Ты видел майора Индурайна?

– Видел, но уже довольно давно. Когда красные подошли совсем близко, он стоял во весь рост и ободрял наших. А потом я потерял его из виду.

Сержант с трудом приподнимается, чтобы посмотреть, что делается. Горгель помогает ему:

– Может, его и пришили…

– Нечего рассуждать. Давай на свое место.

Горгель не двигается. По-прежнему сидит, скорчившись и опираясь о карабин.

– Что все-таки происходит, сержант?

Поколебавшись немного, тот пожимает плечами:

– А то, что краснопузые нагрянули ночью и застигли нас врасплох. Но мы все же успели повскакать, занять оборону, и кость эта оказалась им не по зубам, – он мотает головой влево, в сторону Кастельетса. – И, судя по тому, что я слышу время от времени, там, внизу, пока все то же самое.

– Подмога-то придет?

– Не сомневайся. Ты же видел, как наши самолеты крошили эту марксистскую сволочь. Это вопрос нескольких часов. Надо продержаться еще немного.

– Ну, раз вы так говорите, то, конечно…

Сержант отмахивается от мух, кружащих над раной. Потом двумя пальцами постукивает по рукоятке пистолета:

– Да, я так говорю. Так и никак иначе. А ты давай на свое место.

Хинес Горгель, пригибаясь, возвращается в своей выемке в скале, там осторожно выпрямляется во весь рот, выставив перед собой винтовку. Впечатление такое, что красные малость сникли: постреливают лишь изредка, вперед не лезут, а наоборот – видно, как кое-кто, прячась за кусты и валуны, спускается сам и уволакивает раненых под защиту сосен. Неподвижные тела раскиданы в двадцати шагах от гребня высоты – здесь захлебнулось наступление республиканцев.

Мавр, лежащий справа от Горгеля, тоже высовывает голову из укрытия, смотрит на соседа, а тот на него: под грязной феской с капральской нашивкой – изрезанное ранними морщинами небритое смуглое лицо с сединой в усах. На вид ему лет тридцать с лишним, и дались они ему, по всему судя, непросто.

– Будь у нас шайтан-ружье эта, ни один бы не ушел, – говорит он с видом знатока.

– Шайтан-ружье?

– Ну, машинка, которая строчит без умолку, – мавр сгибает указательный палец, словно нажимая на гашетку. – Пумелет.

– А-а.

Мавр привстает еще немного, очень внимательно всматриваясь в склон высоты.

– Обделались и откатились. Видишь ты?

– Вижу.

– Красный зболочь очень наглый стал. В бога не верят.

– И в черта тоже.

– Видишь – вон двое лежат? Не хочешь обшарить или есть у них что?

– Я? Я с ума не сошел пока.

– Ладно, земляк, сползаю сам, – мавр очень осторожно кладет винтовку на камни, показывает на нее Горгелю. – Гляди за ружьей моей в оба.

– Дождись лучше, когда стемнеет. Видишь, солнце уже низко.

– Не беспокойся, я знаю, как делать. Посмотрю и, бог даст, вернусь.

– А вдруг не даст?

– Не трусь, земляк.

С этими словами мавр берет в одну руку мачете, в другую – гранату и ползком скрывается в кустах. Горгель с интересом провожает его глазами, держит маузер наготове, чтобы в случае чего прикрыть его огнем. Но стрельба стихла, склон опустел – республиканцы отступили в сосняк.

– А этот сукин сын где? – раздается за спиной голос сержанта.

– Пошел взглянуть на трупы красных, – не оборачиваясь, отвечает Горгель.

– До чего ж эти арабы охочи до добычи… А этот – особенно.

– Вы его знаете?

– Конечно знаю. Капрал Селиман из моего взвода. Вечно ему неймется.

Через десять минут мавр возвращается – также ползком. Улыбаясь от уха до уха, он с торжеством показывает Горгелю трофеи – золотые кольцо и два окровавленных зуба, наручные часы, два бумажника с республиканскими песетами, два патронташа, банку консервированного тунца в масле и почти полную, хоть и мятую пачку «Голуаз».

– Купи вот французские сигареты, земляк, – говорит он, протягивая одну Горгелю. – Дрянные, дешевые. За пять песет всего.

Пато Монсон, сгибаясь под тяжестью ящика с катушкой, входит в смолистый полумрак сосновой рощи, меж тем как две ее напарницы с полевыми телефонами прокладывают по земле провод. Мы словно пауки, думает она, вытягивающие из своего нутра нити паутины. Выше по склону, скрытому за деревьями, на высоте под названием «Лола», уже не слышно стрельбы и разрывов гранат. Безмолвие было бы совсем полным, если бы из Кастельетса не доносился отдаленный шум боя.

– Вроде бы выбили их, – говорит Валенсианка, заваливая провод камнями и ветками.

– Нет, не похоже, – отвечает Марго, работающая рядом с ней. – Погляди-ка на этих.

И показывает на бойцов 4-го батальона, вразброд шагающих меж сосен, – они мало похожи на победителей. Кое у кого на шее – красно-черные косынки Федерации анархистов Испании. Лица у всех мокры от пота, одежда выпачкана землей. Идут они медленно, едва переставляя ноги, как после сверхчеловеческих усилий, и будто сами не знают куда. Идут вроде бы вместе, но держатся отчужденно, не разговаривают друг с другом, и вид у них отсутствующий. Они опускаются, а вернее, падают куда попало на землю, неверными пальцами сворачивают самокрутки, кладут головы на корни деревьев или на свои вещмешки, закрывают глаза, как будто хотят заснуть.

Это – лицо поражения, содрогнувшись, думает Пато. Она видит такое впервые.

Несколько шагов вперед, несколько метров провода – и появляются раненые. Это зрелище еще страшней.

«Господи, помилуй», – едва не срывается с уст девушки по старой привычке – дает себя знать детство в монастырской школе, – но Пато вовремя спохватывается. Одни идут сами – еле-еле тащатся, ковыляют, хромают, поддерживая друг друга, других несут на носилках или на одеялах. Свежие раны еще кровоточат, они открыты или наспех перевязаны чем пришлось. Бойцы собираются на прогалине меж сосен, где фельдшер и несколько санитаров сортируют раненых – обходят десяток распростертых на земле тел, то и дело опускаются перед ними на колени.

Вот то одного, то другого поднимают и уносят к реке. Над прогалиной стоит многоголосый стон – протяжный, нескончаемый, замогильный, порой прорезаемый криком боли или предсмертным хрипом.

Пато снимает с себя ящик с катушкой, укрывает его меж двух толстых стволов. Валенсианка и Марго испуганно смотрят на нее. Они тоже явно не ожидали увидеть такое зрелище. Ничего общего с фотографиями из «Мундо графико» или других иллюстрированных журналов. Или с выпусками кинохроники.

– Оставайтесь тут, подключите телефон. Пойду поищу кого-нибудь из начальства.

Пато идет навстречу солдатам, спускающимся по склону.

– Капитана Баскуньяну не видали? А комиссара Кабреру?

Одни смотрят на нее с любопытством, другие – безразлично. Многие пожимают плечами. Смолистый воздух сосновой рощи теперь пропитан кисловатым едким запахом земли и грязной одежды. Запах страха, крови, блевотины.

– Гляди-ка… – удивленно говорит кто-то. – Баба!

– Мне вот сейчас не до баб, – отвечает ему сосед. – Пусть хоть сама Антоньита Коломе[22] сюда заявится.

Еще несколько шагов вперед – и в выемке скалы, образующей неглубокую пещерку, Пато находит наконец командование батальона. Офицеры сидят на земле перед развернутой картой, и время от времени кто-нибудь показывает на высоту, склон которой начинается невдалеке, меж деревьев. Под стать небритым, закопченным от пороха лицам и одежда – грязная, мятая, рваная: синие комбинезоны, рубашки с засученными рукавами, гражданское платье; на головах – фуражки, береты, пилотки.

Пато, приблизившись, вскидывает к виску сжатый кулак:

– Салют. Рядовая Монсон из взвода связи.

Все поднимают на нее глаза. Один из командиров – в синей морской фуражке и с усами, подстриженными а-ля Кларк Гейбл, – вздыхает с облегчением, хлопает себя по колену:

– Наконец-то! Телефон принесла?

Пато смотрит на красную звезду над тремя «шпалами», вышитыми над левым карманом его выцветшей ковбойки.

– Принесли, товарищ капитан. Даже два: один – запасной.

– Молодец!

– Какой предпочитаете – русский или немецкий?

– Что, можно выбрать? – весело спрашивает офицер.

– Можно.

– В таком случае давай русский – его хвалят.

Пато улыбается:

– Значит, «Зарю»?

– Красную?

– Разумеется. Какую ж еще?

Пато присоединяется к общему смеху. Капитан показывает на своих товарищей:

– Меня зовут Баскуньяна. А это – капитан Бош, капитан Контрерас и лейтенант Патиньо.

Девушка снова подносит к виску сжатый кулак:

– Очень приятно. А где же ваш комиссар Кабрера?

Улыбки на лицах гаснут; офицеры, внезапно посерьезнев, переглядываются. Командир кривит губы в какой-то двусмысленной гримасе:

– Убили комиссара на высотке.

– Ой… Как жалко-то…

Снова быстрый обмен взглядами. Новая гримаса на лице Баскуньяны.

– Не всем его жалко, – загадочно отвечает он. И с явным усилием поднимается. – Ну что, связь-то есть?

– Провод проложили, аппаратура наша тут поблизости.

Капитан улыбается. Фуражку он носит набекрень, с особой лихостью сдвинув на правую бровь. На поясе висит пистолет «стар-синдикалист». Баскуньяна хорош собой. Руки у него тонкие, изящные, явно не пролетарские. На вид – лет тридцати с небольшим. Осунувшееся, утомленное, но привлекательное лицо. Печальные глаза и детская улыбка.

– И можем соединиться?

– Как только подключим.

– Замечательно.

Капитан рассматривает ее с нескрываемым интересом. И, судя по всему, впечатление более чем благоприятное.

– Ты останешься при батальоне?

– Пока не удостоверюсь, что связь исправна.

– Жаль.

В этот миг где-то наверху слышится душераздирающий стонущий звук – как будто исполинским ножом рассекли небосвод. Все, включая Пато и капитана, инстинктивно пригибаются. Еще через мгновение со склона высоты доносится оглушительный грохот. Сквозь ветви сосен виден столб дыма и пыли.

– Наши 105-е сработали, – говорит кто-то.

– Очень вовремя, – отвечает другой голос. – Лучше бы врезали до атаки, а не после.

Однако все рады, что своя артиллерия заняла наконец позиции на другом берегу реки и открыла огонь. Это значит, что положение изменится. Что республиканская пехота получила долгожданную огневую поддержку и сумеет смять франкистов. Это живо обсуждается.

– Теперь те, кто засел наверху, побегут как зайцы.

– Посмотрим.

– Ручаюсь тебе!

Снова – треск раздираемого полотна, и вслед за тем – грохот разрыва на вершине высотки. Полминуты спустя – новый выстрел. Снаряд на этот раз ложится почти у самого подножия, и все снова пригибаются, потому что взлетевшие в воздух камни, земля и сосновые щепки падают слишком близко.

– Вот только этого нам и не хватало, – замечает капитан Баскуньяна. – Еще один недолет – мало нам не будет.

– Товарищ, их же можно предупредить, – вмешивается Пато. – Мы же установили связь с КП. Оттуда могут передать на батарею и скорректировать огонь.

Капитан кивает:

– Где твой телефон?

– Десять минут ходу.

– Ну пошли тогда, – командир батальона оборачивается к одному из своих офицеров. – Бош, останешься за меня, следи за ними, – он показывает на нескольких солдат, которые по-прежнему лежат у края сосновой рощи, наблюдая за склоном. – Подгони-ка этих поближе, пока не накрыло.

– Слушаюсь.

Солнце золотит небосвод за гребнем западной высотки, где сейчас стихла стрельба; первые длинные тени покрывают развороченные подъезды и узкие улочки Кастельетса, на которые весь день сыпались битое стекло, обломки черепицы, кирпичная крошка.

Прижавшись к углу дома – там «мертвая зона», – прикрываясь автомобилем без колес и сидений, который стал теперь просто грудой издырявленного пулями, замысловато изогнутого металла, Хулиан Панисо с сигаретой во рту, с автоматом за спиной, с косынкой, обвязанной вокруг головы, чтобы пот не заливал глаза, готовится взорвать стену, сложенную из кирпича и камня, – закладывает в большую жестянку из-под галет «Чикилин» четыре пятисотграммовых брикета тротила, детонатор, полутораметровый бикфордов шнур, рассчитанный на медленное горение, и на всякий случай – еще один.

– Поторапливайся! – шипит Ольмос, который сидит на корточках в трех шагах от него с автоматом наготове, чтобы отбиваться от франкистов, если те вдруг заметят взрывников.

– Тише едешь – дальше будешь, – отвечает Панисо, не отрываясь от своего дела. – Я и так тороплюсь.

– Засекут – фрикасе из нас сготовят.

– Помолчи, а… Не мешай работать.

Ольмос, не поднимаясь, подбирается ближе:

– Работает он… Давай подсоблю.

Панисо отмахивается от него, как от докучной мухи:

– Уйди, сказано.

За стеной этого дома, прежде принадлежавшего Синдикату трудящихся, вот уже несколько часов отчаянно обороняются засевшие там наемники-легионеры. Все попытки выбить их оттуда провалились – прежде всего потому, что пулемет на колокольне держит под огнем площадь и главную улицу Кастельетса. Неимоверными усилиями и большой кровью республиканцы сумели все же пробиться в эту часть городка и закрепиться в одном из зданий, примыкающих к Синдикату. И ночью, просочившись через соседние дома, попытаются выкурить оттуда франкистов.

– Ну что, идет?

– Ты заткнешься или нет?

Ольмос сквозь зубы начинает напевать «Молодую гвардию»[23], меж тем как Панисо продолжает снаряжать взрывное устройство, вставляя в пазы запальные шнуры, – девятнадцать лет кряду совершал он эти механические движения в сырой темноте шахты, где зарабатывал на хлеб себе, жене, четверым детям и отцу с легкими, съеденными силикозом. Той самой шахты, куда, узнав о фашистском мятеже, он вместе с товарищами-шахтерами – был среди них и Ольмос – сбросил трупы управляющего и двух десятников, убитых ударами кирок, а потом – приходского священника (алькальд, состоявший в СЭДА[24], успел удрать) и сержанта Гражданской гвардии по фамилии Пенья, пытавшего брата Ольмоса во время шахтерской забастовки 1934 года. Падре перед смертью молился, другие плакали, а вот сержант держался молодцом – покрыл своих палачей отборной бранью и плюнул им в лицо. И Панисо, отдавая ему должное, нелицеприятно признал, что Пенья этот – хоть и мразь редкостная, но не трус.

Затянувшись сигаретой – пепел падает на пачки тротила, – Панисо подсоединяет шнуры и, поглядев по сторонам, протягивает их вдоль стены, чтобы, когда задымят, не бросались в глаза и франкисты не успели потушить их. Гореть шнуры будут три с половиной минуты – это и много, и мало: зависит от того, откуда смотришь.

– Приговор вынесен, ждем оглашения.

– Наконец-то.

– Следующий раз сам будешь делать, зануда.

– Да уж сделаю – и получше тебя.

Подрывник неторопливо прижимает горящий окурок к концу шнура – сперва одного, потом другого.

– Поехали в Пенхамо[25].

Шипит и дымится порох, а напарники удаляются на корточках, как гуси. Стрельба к этому времени уже немного стихла, и только через равные промежутки времени из церкви и соседнего дома по площади и главной улице бьют пулеметы. Весь вечер, каждые четверть часа, как по хронометру, на позиции франкистов прилетала мина, но сейчас обстрел прекращен, потому что республиканская пехота придвинулась чуть ли не вплотную.

– Вот идет Маноло, – произносит Панисо, оборвав отсчет.

И с этими словами падает ничком, зажмуривается, обхватывает ладонями затылок, открывает рот, чтобы от взрывной волны не лопнули барабанные перепонки. Рядом валится Ольмос.

Звучит оглушительное «пу-у-м-ба».

Да уж, Маноло пришел так пришел. От глухого эха двойного взрыва, пронесшегося по улице вдоль домов, вздрагивает земля, вылетают стекла в окнах, сотрясаются уцелевшие стены, над которыми, перемешиваясь с едким черным дымом, поднимаются тучи цементной пыли.

– Там кто-то есть, – говорит Ольмос.

И правда – через огромный пролом во взорванной стене несется длительный вопль, который человек может исторгнуть, лишь когда нестерпимо страдает его израненное, изувеченное тело. Кто-то, накрытый взрывом, не погиб сразу и, на свою беду, жив до сих пор.

– Легионеры, – удовлетворенно говорит Панисо. – Так им, сволочам, и надо.

– Верно.

Вопль длится почти полминуты не прерываясь, словно тот, кто испускает его, вложил в него последние свои силы, отдал ему весь запас воздуха в легких. Но вот его заглушают разрывы гранат, которые республиканские саперы, рванувшись вперед в еще не рассеявшемся дыму, швыряют в широченную брешь, чтобы потом пробраться через нее и полить все автоматными очередями.

Пато Монсон и капитан Баскуньяна проходят под деревьями, глядя сквозь ветви сосен, как клонящееся к закату солнце окрашивает край небосклона красным. Солдаты, вразброд, поодиночке пришедшие сюда, теперь собираются кучками и лежат или сидят на земле.

– Не горюйте, ребята, – говорит им капитан. – Вы сделали что могли. В следующий раз сделаете лучше.

Кое-кто приветствует командира, вскидывая к виску сжатый кулак. Другие смотрят молча и безучастно.

– У нас теперь есть артиллерия… В следующий раз выйдет удачней.

Кажется, они не очень-то рвутся на новый штурм, думает Пато. Но вслух не произносит ни слова.

Баскуньяна, кажется, читает ее мысли.

– Они и вправду сделали все, что могли, – как бы оправдывая своих людей, говорит он. – Им приказали подняться на вершину – они поднялись. Без огневой поддержки, без прикрытия с воздуха. А минометы недотягивали. Всей защиты – валуны да кустарник.

Сделав еще несколько шагов, он пожимает плечами, кивает, будто отвечая самому себе:

– Да, сделали что могли.

Пато идет рядом, ловит каждое его слово. Еще с прошлой ночи, когда война вдруг явила ей всю свою неприглядную суть и показала, как люди истребляют друг друга, новые открытия следуют одно за другим. То, что она увидела, сильно отличается от фашистских бомбардировок Мадрида, как бы чудовищны ни были они, и от того, что представлялось ей в тылу.

– Как много тут совсем молодых… – удивляется она.

– Да уж… Неполные три недели обучения… Не знают даже азов тактики. Спросишь, как они тут оказались, ответят: «Меня и еще десятка два парней из нашей деревни посадили в грузовик и повезли».

Сняв фуражку, он вытирает пот со лба:

– Прежде чем поднять их в атаку, политкомиссар произнес пламенную речь, которая кончалась так: «Видите вон ту высоту? Она нужна Республике». А знаешь, что ему ответил один? «Ну, раз ей нужно, пусть бы сама и отбивала».

– И что же сказал на это комиссар?

– Не комиссар, а я. «Дубина, ты и есть Республика».

Он замолкает на миг, улыбаясь задумчиво и печально, и договаривает:

– Но что же поделать, если других у нас нет.

– А встречаются и почти старики, – продолжает Пато. – Здесь все – добровольцы?

– Нет, не все. Те, про кого ты говоришь, – резервисты, от сорока и старше. А остальные – с бору, что называется, по сосенке… Этот батальон комплектовали два месяца. Солдат ведь не просто приложение к винтовке и полусотне патронов. Солдатами не рождаются, а становятся, и далеко не все успевают.

Огибая деревья, они по-прежнему идут по сосняку. Иногда чуть соприкасаются плечами, и Пато ощущает запах земли и пота, исходящий от ее спутника.

– Вот потому я и говорю – они сделали все, что могли. И больше, чем можно было ждать. Прыгнули, можно сказать, выше головы. Еще хорошо, что повезло с офицерами: Бош и другие дело свое знают.

– И вы все, наверно, члены партии?

Улыбка на лице капитана обозначается ясней.

– Не все.

Под взглядом Пато он делает еще несколько шагов в молчании – и не переставая улыбаться.

– Я служил в Картахене, в морской пехоте. Был сержантом. И одним из тех, кто остался верен… Знаешь, о чем я говорю?

– Знаю, конечно. И таких, кажется, было немного.

– Нашлись все же некоторые… В основном унтер-офицеры. А я поначалу пошел в Мадрид с колонной Дель-Росаль и был там кем-то вроде военспеца. Сущий кошмар: кого там только не было – каменщики, водопроводчики, конторщики, железнодорожники, студенты с таким избытком жизненных сил, что не жалко было малость и растратить… Ребята отважные, но в военном деле – полные олухи. Приказам не подчинялись, в атаку шли, распевая «Интернационал», мерли как мухи и удирали, не разбирая дороги… Наконец начальство сообразило, что так много не навоюешь, и нас – профессиональных вояк из армии и флота, которым раньше не доверяли, – стали назначать командирами и военными советниками. И вот я здесь.

– Значит, ты не коммунист, – делает вывод Пато.

– Вижу, ты смышленая девушка.

Капитан, остановившись, озирается, глядит сквозь стволы сосен на дорогу, ведущую назад.

– Военное дело сродни изобразительному искусству, – замечает он рассеянно.

Потом смотрит на девушку так, словно только что заметил ее присутствие:

– Как тебя зовут?

– Патрисия.

– А что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты, товарищ капитан.

Приветливая улыбка топорщит полоску усов, усиливая сходство капитана с голливудским киноактером.

– Ты из Мадрида?

– Да.

– Студентка, наверно?

– Я работала в компании «Стандард электрика», а восемнадцатого июля добровольно пошла в армию и попала в войска связи. Хотела на фронт, но меня не пускали. Ты нужна здесь, говорили мне. Ты – квалифицированный техник, только надо будет еще подучиться.

– Ну и правильно говорили. – Баскуньяна снова окидывает ее любопытным взглядом. – В бою приходилось бывать?

– Нет. Сегодня – впервые, но что такое война, я знаю. Видела бомбежку… трупы… Все мадридцы знают, что это такое.

– Разумеется.

Капитан идет дальше, а Пато – за ним.

– Почему ты вступила в партию, товарищ Патрисия?

Девушка отвечает не сразу. Звук собственного имени, произнесенного этим почти незнакомым человеком, вызывает у нее странное ощущение – чуть тревожное, но приятное.

– Потому что это единственная в Испании партия, которая почти полностью состоит из рабочих, – говорит она немного погодя. – И это предполагает труд, дисциплину, действенность, героизм без громких слов…

– И очень мало демократии.

– Понятие «демократия» переоценено, – с жаром возражает она. – Это просто форма правления, при которой тираны меняются раз в четыре года.

– Да-да, я знаю… Ее защищают лишь до тех пор, пока она необходима. Это просто фаза, предшествующая диктатуре пролетариата.

– Это ты сказал, товарищ капитан. Не я.

Баскуньяна смотрит на нее с обострившимся интересом:

– Но ты ведь не принадлежишь к рабочему классу. Ты получила образование, у тебя была хорошо оплачиваемая работа. Так что по социальному происхождению ты относишься к буржуазии.

– Помимо хорошей работы, у меня были глаза и уши. И мне не нравилось, что меня считают не одной из тех, кто вскидывает кулак к плечу, а барышней, которую больше всего беспокоит, что нечем краситься, потому что перекись водорода нужна для госпиталей.

Капитан снова улыбается приветливо и задумчиво:

– И много таких, как ты?

– Немало.

– А коммунистки не красятся?

Пато проводит ладонью по коротко стриженной голове:

– Я – нет.

Потом, пройдя несколько шагов, убежденно кивает, словно в ответ своим мыслям.

– Франко – это смерть, – произносит она решительно. – А мы – это жизнь.

– Вот даже как… – с мягкой, даже ласковой насмешкой отвечает капитан. – Романтическая коммунистка… Это почти оксюморон.

– Я не знаю, что такое «оксюморон».

– Два слова с противоположным значением, употребленные вместе и противоречащие друг другу.

– Не вижу тут противоречия.

– Романтические порывы больше свойственны анархистам.

– Ненавижу анархистов.

При этих словах капитан, не выдержав, откровенно хохочет:

– В таком случае держись подальше от моих людей.

Пато пропускает это предупреждение мимо ушей. Некстати нахлынувшее воспоминание о юноше, с которым она прощалась на вокзале под дождем, о юноше, вскоре пропавшем без вести под Теруэлем, внезапно отзывается раскаянием. Как будто этим диалогом с капитаном она предает память о нем. Но, по счастью, они уже рядом с полевым телефоном. Стало быть, и разговору конец.

– Я был поставлен командовать этим батальоном потому, что у меня имеется кое-какой опыт общения с разным сбродом, – вдруг произносит Баскуньяна. – Который особой ценности для Республики не представляет. Еще слава богу, что офицеры у меня, как я сказал, подобрались хорошие: половина – коммунисты, половина – социалисты. Мы ладим и делаем что можем. В воинской части демократии быть не может: жаль, многие этого не понимают.

Пато энергично кивает.

– Без дисциплины нет армии! – восклицает она убежденно, призывая на помощь идеологию. – А единственная дисциплина, которая оправданна и благородна, – наша! Ничего общего не имеет с преступным бездушием дисциплины фашистской.

– В этом мы с тобой сходимся, товарищ Патрисия.

Он, кажется, снова шутит. Но Пато сохраняет серьезность. Упрямо гнет свое:

– Я думаю, что комиссар…

Она собиралась сказать, что комиссар, погибший при штурме высоты, успел навести порядок в батальоне и превратить его в настоящую боевую единицу, но осекается, увидев, какое лицо сделалось у капитана.

– Перико Кабрера был человек твердокаменный, с незыблемыми принципами, свято веривший в важность своей миссии, – говорит тот и вдруг как-то странно замолкает. – Может быть, излишне суровый.

– Излишне? Что это значит для комиссара? – по привычке готова затеять спор Пато.

– Ничего особенного не значит. Он делал свою работу, и делал хорошо. Его стараниями батальон получал кое-какое идеологическое, так сказать, обеспечение… А если с личным составом возникали проблемы, решал их с ходу – без колебаний приказывал расстреливать. Так поставили к стенке трех молоденьких дезертиров и двоих буйных анархистов, не желавших подчиняться приказам. С Кабрерой были шутки плохи.

Сказано так, что Пато смотрит на командира еще внимательней. Печаль в глазах, а улыбка – широкая, почти детская, и никакого противоречия в этом нет. Он очень привлекателен, невольно приходит ей в голову, и от этой мысли возникает какая-то смутная неловкость. От его беззаботной улыбки, от ловких движений. От волнующего, какого-то очень мужественного запаха, которым от него веет, несмотря на грязь и пот, а может быть, именно благодаря им, неуверенно думает Пато.

– Как он погиб? – спрашивает она, чтобы отогнать эти неуместные ощущения.

Капитан окидывает ее быстрым оценивающим взглядом. Словно колеблется, стоит ли говорить.

– Пал смертью храбрых, – отвечает он наконец. – Погиб, как, по его мнению, пристало комиссарам. Страстным партийным словом поднимая бойцов в атаку…

Произнеся это, он делает паузу, которая Пато кажется чересчур долгой.

– И получил пулю в спину, – договаривает он.

– В спину? – ошеломлена девушка.

– Так мне доложили. Без сомнения, он в этот миг повернулся к своим и воодушевлял их, и тут какая-то франкистская гадина выстрелила в него. Другого объяснения нет и быть не может… Верно?

На миг улыбка становится заметней и тотчас исчезает, будто ее и не было. Остается лишь печаль в глазах.

– Комиссар Кабрера погиб смертью героя… Республика вправе им гордиться.

V

Вагоны грязные и неудобные, стекла в окнах выбиты, и бойцы ударной роты Монсерратского полка пытаются половчей устроиться на жестких деревянных скамейках, дремлют, склонив голову на плечо соседу. Багажные полки и проходы завалены оружием, амуницией, снаряжением – ранцами и патронными ящиками. Пахнет людьми – немытыми и истомленными.

Солдаты-рекете уже сутки едут так из Калатаюда, куда после боев при Уэртаэрнандо роту отвели на переформирование и отдых. Однако наступление красных ускорило события, и 157 бойцов ударной роты спешно посадили в первый же подходящий поезд и повезли на позиции националистов, оборонявших городок Кастельетс-дель-Сегре.

Скрежещут тормоза, лязгают вагонные буфера: поезд резко останавливается. Спавший на плече товарища капрал Ориоль Лес-Форкес – смуглый, статный парень приятной наружности с коротко стриженными черными волосами – от толчка едва не падает с лавки. Ругается сквозь зубы.

Хлопая глазами, он выпрямляется, смотрит в окно, на перрон: свинцово-серый рассвет уже рассеял полумрак, и Форкесу удается прочесть название станции.

– Мы в Боте!

Тот, на чьем плече он спал, теперь тоже открывает глаза, трет их кулаками. Он тощий и рыжеватый, с бакенбардами а-ля Сумалакарреги[26]. Зовут его Агусти Сантакреу, и он тоже из Барселоны, рожден и вырос в Каталонии. Учился на факультете философии и словесности. Они с Форкесом – соседи и друзья детства: вместе ходили в школу, вместе ухаживали за барышнями, вместе бежали во Францию, когда 21 июля 1936 года стало ясно, что в Каталонии мятеж провалился, и вместе с другими, спасшимися с захваченной красными территории, вернулись через границу домой, чтобы записаться в армию. Им по 21 году (Сантакреу на три месяца старше), но обоих смело можно считать ветеранами, вдосталь понюхавшими пороху. Тот и другой оказались среди пятидесяти бойцов, уцелевших в кровопролитном сражении при Кодо, возле Бельчите, где их Монсерратский полк полег едва ли не поголовно, потеряв убитыми 142 человека и среди них – всех офицеров и сержантов.

– А это уже Каталония, – вырывается у Сантакреу.

Из-под берета с капральской нашивкой искрятся глаза Ориоля Лес-Форкеса. Он крепко жмет руку друга:

– Да, Агусти… Впервые за два года мы ступим на родную землю.

По всему вагону из уст в уста перелетает название станции. Кое-кто выглядывает наружу и произносит с почти религиозным благоговением: Бот, Каталония, наконец-то. Кое-кто рукоплещет, будит тех, кто еще спит. Похрапывание и протяжные зевки сменяются восторженными криками.

– Прибыли! Конечная! Выгружайся! – командует кто-то, проходя вдоль перрона.

Солдаты, разминая затекшие руки и ноги, выполняют приказ: собрав снаряжение, выходят на перрон, выстраиваются там повзводно. Между шеренгами, флегматично помахивая хвостом, разгуливает легавый пес Дуррутти – ротный талисман. Иные взамен отсутствующих шинелей набрасывают на плечи одеяла, потому что утро выдалось не по сезону холодным. У всех подвело животы: за последние сутки выдали только по ломтю хлеба и по банке консервированных кальмаров, и даже самый ярый роялист с удовольствием бы отдал свой красный берет за кружку кофе с молоком – первую на родине. Однако ничего не выдают, и рота, стоя смирно, ждет, когда капитан дон Педро Колль де Рей окончит перекличку:

– Айгуаде.

– Я!

– Бруфау.

– Я!

– Кальдуч.

– Я!

– Дальмау.

– Я!

– Денкас.

– Я!

– Эстаделья.

– Я!

Все они из Каталонии, из четырех ее провинций и из самых разных социальных слоев – здесь отпрыски крупной буржуазии и аристократии с давними роялистскими традициями, здесь студенты, рабочие, служащие, чиновники, крестьяне-арендаторы, – и всех, кроме языка (в Монсерратском полку принято говорить по-каталански), объединяет истовый католицизм и животная ненависть к марксистам и сепаратистам, раздирающим их отчизну в клочья. Все – добровольцы, и в одном строю стоят братья, отцы и сыновья.

– Фабрегар.

– Я!

– Фальгерас.

– Я!

– Габальда, отец.

– Я!

– Габальда, сын.

– Я!

– Жимпера.

– Я!

Ориоль Лес-Форкес, стоя вольно рядом со своим другом Сантакреу – приклад винтовки уперт в землю, руки сложены на стволе, на правом запястье висят четки рядом со стальным браслетом, где указаны фамилия и личный номер, – слушает этот монотонный перечень. У большинства его однополчан за плечами то же, что и у него: уличные бои против губителей Испании во главе с Асаньей, Негрином, Ларго Кабальеро и Компанисом[27], начавшиеся и проигранные в первые дни Мятежа, а те, кого не расстреляли на кладбище Монкада, кого не сбросили в ров крепости Монжуи или в придорожные кюветы, разными путями пришли в Монсерратский полк. Одни – успев повоевать в других местах, в других воинских частях, другие – новобранцами. Боевой дух у всех очень высок и поддерживается жаром патриотизма и веры – недаром говорят, что нет солдата лучше, чем рекете после причастия; за мессы и таинства отвечает патер дон Игнаси Фонкальда, сами же солдаты носят на груди, под рубахой, образок, а поверх френча – скапулярий со Святым Сердцем Иисусовым, способный, как известно, отвести пулю. Недавно выданные новые стальные каски «Трубиа» у всех приторочены к ранцам. Истинный рекете гордится тем, что в бою голову ему защищает его красный берет.

– Ну, что думаешь? – шепчет Сантакреу.

– Думаю, что завтра свадебку сыграем, – отвечает капрал. – Угостят на славу, накормят до отвала.

В строю они стоят рядом, хотя Форкес почти на голову выше. Как и у многих других, к прикладам их «маузеров-Овьедо» приклеена бумажная иконка с образом Моренеты – Пречистой Девы Монсерратской. Хотя оба они образованные, на офицерские курсы, после которых присваивают звание «младшего лейтенанта военного времени», пойти не пожелали. Предпочли каталонский полк, где звучит родной язык и служат земляки.

Сантакреу морщится:

– Даже по стакану цикория не налили… И посмотри на капитана: он сейчас весь перрон стопчет: ходит как маятник туда-сюда.

Капрал глядит на дона Педро Колль де Рея – импозантный мужчина с выхоленной бородкой, в красном берете с тремя шестиконечными звездочками, с тростью, которой он небрежно помахивает на ходу, больше похож не на военного, а на аристократа, отправившегося на псовую охоту. Даже оружие у него не табельное – денщик несет за ним великолепную двустволку «Сараскета». Он принял командование ротой всего два месяца назад, но все знают, что до этого заработал медаль в кровопролитных рукопашных боях на севере, где воевал в составе Лакарского полка.

– Ишь, как спешит. Не терпится ему… А ведь до линии фронта – пятьдесят километров.

– Это в том случае, если ремихии не придвинулись малость поближе.

Ориоль Лес-Форкес ухмыляется. Кличка «ремихии» приклеилась к красным после серии юмористических передач Национального радио «Ополченец Ремихий – бравый вояка». Если верить радио, ремихии были как на подбор – трусы, лодыри и пошляки.

– Оно и лучше – нам меньше шагать.

– Слушай, ты прав, – отвечает Сантакреу. – Нет худа без добра, или, как говорит наш патер, «Господь, когда запирает дверь, тут же открывает окно».

Убедившись, что все налицо, капитан Колль де Рей – пес следует за ним неотступно – подает отрывистую команду, и рота, повернувшись направо, трогается с места. В рассветных сумерках рекете под знаменем с андреевским крестом, которое несет сержант Буксо, не слишком стройной колонной и не чеканя шаг, покидают перрон.

– Плакал наш завтрак, – говорит Сантакреу, видя, что рота огибает городок и движется по направлению к Батее.

Через полчаса, когда наконец вступает в свои права утро, колонна делится надвое и идет по обеим обочинам шоссе – на тот случай, если появятся вражеские самолеты и надо будет рассредоточиться. Солдаты идут молча, берегут силы: слышно только, как побрякивают на поясах штыки в ножнах, задевая фляги, алюминиевые котелки, затворы винтовок и пряжки на противогазных сумках, в которых, вопреки уставу, все давно уже носят табак и индивидуальные пакеты.

По гравию дороги вразнобой стучат сапоги. Иногда, чтобы отвлечься от пустоты в желудке, несколько солдат затягивают песню, сложенную еще их прадедами-карлистами. Как яркие маки, алеют на шоссе две цепочки красных беретов. Ориоль Лес-Форкес с наслаждением подставляет лицо легкому ветерку, веющему запахами смолы, укропа, чабреца, розмарина.

Уже пахнет Средиземноморьем, думает капрал. Каталонией.

– Славный денек, – говорит он Сантакреу, который идет впереди с винтовкой на ремне.

– Был бы славный, если бы накормили, – бурчит тот. – Ad mensam sicut ad crucem[28].

Форкес горд вдвойне – он не просто сумел возвратиться на родину, но пробился сюда с боями, и каждый шаг требовал напряжения всех сил и грозил смертью. Подлым и трусливым сепаратистам, захватившим власть в стране, сумели показать, что не все каталонцы покорные рабы или ошалевшее от марксистской ереси отребье, а остальным испанцам, включая и генералиссимуса Франко, – что, несмотря на провалившийся Мятеж, на бесчинства вооруженного сброда, на пытки и расстрелы в застенках и подвалах ЧеКа[29], существует и другая Каталония – благородная, верная, не сдавшаяся и борющаяся. Готовая и способная, если понадобится, смыть недоверие к человеку, носящему каталонскую фамилию и говорящему по-каталански, – недоверие, крепко угнездившееся в душах многих и многих испанцев, которые по незнанию стригут всех под одну гребенку. Вот потому так нужен Монсерратский полк, думает он. И все, что он воплощает и чем вознаграждает.

– Мы снова ступили на свою землю, Агусти, – с напором говорит он, не скрывая радости. – Скоро уж будем пить вермут с джином и принимать ванны в отеле «Ритц».

– Жаль только, что Фрейшес, Риера и другие не могут порадоваться с нами.

– Они радуются, глядя на нас с небес.

– Верно.

Да, конечно, они там, уверен Форкес. В царствии небесном, в райском саду. Вознеслись туда прямо из Кодо, минуя чистилище, ибо отбыли свой срок в земной жизни: Кастани, Падрос, лейтенант Алос, трое братьев Сабатов, двое братьев Фига – Хуан и Хоакин, отец и сын Губау… Они и все остальные – те, что дрались до последнего патрона на развалинах городка, и те, кто был ранен, взят в плен и расстрелян красными, и те, кто еще уцелел и попытался штыковой атакой вырваться из кольца в Бельчите – удалось это лишь Форкесу, Сантакреу и еще сорока двум солдатам, – все остальные погибли по дороге. Настоящие рекете. Люди веры и чести. Отважные сыны Каталонии.

– Воздух! – слышится чей-то крик.

Отдаленный рокот моторов, черные точки, приближающиеся с запада. Да, налет.

– Рассредоточиться!

Свисток капитана Колля де Рея – и солдаты рассыпаются по обе стороны шоссе, припадают ничком к земле. Кое-кто вскидывает винтовку, а лейтенант Кавалье приказывает изготовить к стрельбе 8-миллиметровые ручные пулеметы «шоша».

Нет, ложная тревога. Это свои: на задней части фюзеляжа у них черные косые кресты – опознавательные знаки франкистской авиации. Пролетая над ротой, один из пилотов поднимает руку в салюте.

Солдаты, все еще лежа в несжатой пшенице, провожают глазами удаляющиеся самолеты, меж тем как невозмутимый Дуррутти, не убежавший вместе со всеми, отставляет хвост, сгибает задние лапы и, вскинув голову, как самый неустрашимый рекете, наваливает посреди дороги изрядную кучку.

– Засели в «Доме Медика», господин лейтенант!

Сантьяго Пардейро осторожно высовывается из окна верхнего этажа, защищенного тюфяком и мешками с землей, и ощущает неприятную пустоту в желудке. Предчувствие неминуемой беды. И потому, стараясь успокоиться, выжидает, несколько секунд стоит неподвижно, словно продолжает наблюдать за пустынной площадью, на которой теперь лишь изредка слышны одиночные выстрелы. Потом медленно поворачивается к легионеру: по лицу, покрытому кирпичной крошкой и гипсовой пылью, текут ручейки пота.

– Тише! Чего орешь? Орать сейчас не надо.

Легионер вытягивается. Это светлоглазый белобрысый венгр по имени Кёрут или что-то вроде. На службе он вместе со своими земляками-антикоммунистами – всего года полтора, а потому еще не избавился от акцента.

– Красные пробрались туда, господин лейтенант… Захватили два дома и, значит, прервали сообщение.

От него сильно несет винным перегаром; пуговицы на низах узких брюк расстегнуты. После полудня вода кончилась, зной усилился, а потому винные погреба в городке опустошаются исправно. Грязные, расхристанные легионеры ведут бой полупьяными, и выпитое тотчас выходит по́том.

– Это точно?

Легионер показывает себе за спину:

– Парнишка оттуда пришел. От капрала Лонжина.

За ним стоит Тонэт, местный мальчуган, как и все здесь, в пыли с головы до ног. Штаны на коленях у него разодраны, и сам он весь в грязи – видно, много ползал среди обломков. На голове – легионерская пилотка не по размеру. Красная кисточка болтается над детским упрямым лбом.

– Сам видел, малыш?

Тонэт кивает и докладывает обстановку. В «Доме Медика», крайнем слева по линии обороны, сидят капрал Лонжин с пятью легионерами, из них трое ранены. По крайней мере, так было до той минуты, когда капрал, увидев, что их окружили, приказал ему выбраться оттуда и сообщить командиру.

– Еще там в подвале прячутся две женщины и старик. Дядюшка Арнау с женой и дочкой беременной.

Пардейро, вызвав в памяти план местности, прикидывает варианты. Выбранная им позиция хороша тем, что защищала его линию обороны от удара с фланга. Если «Дом Медика» возьмут, положение изменится и станет угрожающим.

– Что еще велел передать капрал?

– Велел только, чтобы я сказал: «Легион, ко мне!»

Пардейро кривит губы. Когда звучат эти три слова, все легионеры, где бы они ни были, какова бы ни была обстановка, не спрашивая, будет от этого прок или нет, бросаются на выручку товарищу, который попросил о помощи. Таков символ веры легионеров. Впрочем, сейчас не до символов. Красные напирают как бешеные, сдерживать их удается с большим трудом, а у него нет ни одного лишнего человека, чтобы восстановить связь с окруженными. И Синдикат-то вернуть удалось немалой кровью – один убит, трое ранены. Так что теперь легион может только отбиваться до последней возможности, а исчерпав ее – отходить с боем. А Лонжину и прочим придется справляться самим.

Над церковью разрывается мина, осыпая улицу осколками сбитой черепицы. Это уже пятая или шестая. Все машинально пригибаются – все, за исключением Тонэта, который со вчерашнего дня вихрем носится по Кастельетсу и уже усвоил себе повадки опытного связного. И едва лишь вновь воцаряется тишина, изредка нарушаемая одиночными выстрелами, как из соседнего дома трещат две автоматные очереди, а с колокольни – до того издырявленной пулями и осколками, что непонятно, почему она еще не рухнула, – к ним присоединяется пулеметная, вплетая свою собственную прихотливую мелодию: ра-тататата-та-та. Там, за «гочкисом», видно, большие забавники лежат, с усмешкой отмечает лейтенант.

И переводит взгляд на мальчика:

– Сумеешь вернуться туда?

– Сумею, господин лейтенант, – без раздумий отвечает тот.

– И так, чтоб не подстрелили?

– Там – сарай, птичник и здоровенный бак с водой… Проползу между ними, никто и не заметит.

– Уверен?

– Уверен. Я уже бывал там.

– Ну ладно… Скажи капралу Лонжину – мы ничего не можем для него сделать. Пусть дождется темноты и попытается прорваться. Понял?

– Понял.

– И еще скажи, что, если здесь не удержимся, займем оборону в кооперативе, где торговали оливковым маслом. Это почти на выезде из города.

– Ладно.

– Сможешь объяснить им, как туда пройти в темноте? Ну, тем, кто останется в живых…

– Конечно. Я вообще могу остаться с ними и проводить.

– Это было бы здорово. Так, а теперь все повтори.

Мальчик скороговоркой, как отвечают урок, повторяет задание. Пардейро с улыбкой ласково щиплет его за щеку:

– Ты в школу-то ходишь, Тонэт?

– Ходил, пока учителя не убили.

– Красные?

– Фалангисты.

Это сказано со свойственным детям безразличием. Сказано так, словно для этого мальчика, так недолго живущего на свете, убивать или умирать – в порядке вещей, самое что ни на есть обычное дело.

После этих слов ненадолго повисает неловкое молчание. И только чтобы нарушить его, Пардейро наконец произносит:

– Ты, паренек, замечательный связной.

– Спасибо, господин лейтенант.

Тот отходит от окна.

– Ну давай, отправляйся. Провожу тебя до дверей.

Вслед за венгром они спускаются по лестнице. У подножия, на облицованном плиткой полу – пятна крови и гипсовая пыль. Здесь, когда взяли дом, добили штыками троих раненых, оставленных республиканцами при отступлении, – ну не в плен же их было брать. Предварительно сняв снаряжение, гранаты, фляги и достав из карманов сигареты, трупы красных отволокли в подвал, где уже лежали двое убитых.

– Осторожно, Тонэт… Погоди-ка…

Чуть высунувшись из-за двери черного хода, Пардейро оглядывает улочку. Красные еще не обстреливают ее, но какой-нибудь снайпер мог притаиться в соседних домах.

– Прикрой его и проводи докуда сможешь, – говорит он Кёруту.

– Слушаюсь.

Проверив, заряжено ли оружие, он бегом пересекает открытое место, приникает к земле у полуразрушенной стены и, выставив винтовку, наблюдает за улочкой.

– Ну, теперь беги, малыш. – Пардейро хлопает его по плечу. – Желаю удачи.

Тонэт, облизнув губы, пулей мчится вперед, перемахивает через рухнувшие стропила и исчезает за стеной. Венгр, поднявшись, оборачивается к лейтенанту и по его кивку идет следом за мальчиком.

Пардейро смотрит на часы: без четверти двенадцать и жара адова. Он уже скинул френч, и промокшая от пота рубашка липнет к телу. Как же еще далеко до ночи, до темноты. И неизвестно, продержится ли до тех пор «Дом Медика», но помочь капралу Лонжину и его людям он не может. Ему бы эту позицию удержать. Лейтенант знает, что красных перед ним – до батальона и что положение его незавидно.

С автоматом через плечо, запыленный и запыхавшийся, появляется сержант Владимир. Он обошел позиции и готов доложить. Боеприпасов, по счастью, достаточно, в домах нашлась кое-какая провизия, есть вино, так что можно утолить жажду и даже побриться, что Пардейро, блюдя достоинство офицера, и сделал, благо на рассвете ординарец направил бритву и приготовил брусочек мыла.

– Красные обложили капрала Лонжина, – говорит лейтенант, покуда они поднимаются наверх.

Сержант морщится. Ибо понимает: возьмут «Дом Медика» – рано или поздно жди гарантированный удар во фланг.

– Мы можем что-нибудь сделать, господин лейтенант?

– Ничего мы не можем… Все зависит от них. Либо прорвутся, либо все там и лягут.

Глухие удары черепицы и обломков о стены. Еще одна мина разорвалась на улочке, по которой скрылись Тонэт и легионер. Пардейро высовывается в окно – и тотчас прячет голову, чтобы какой-нибудь зоркий стрелок не взял на мушку. Площадь по-прежнему пустынна, если не считать нескольких трупов, лежащих на ослепительном, беспощадном солнцепеке.

– Думаю, красные усилят напор, потому что мы их задерживаем. Скажи нашим, что в случае чего будем медленно, в порядке, повзводно отступать к зданию кооператива… Ясно?

– Ясно.

– Если все же дойдет до этого, последними отходят те, кто сидит в церкви. Я буду с ними.

– Может, мне поручите, господин лейтенант? – с машинальностью профессионала предлагает сержант.

Пардейро с трудом удается подавить улыбку. Если придется отступать, церковь станет настоящей мышеловкой, но он, хоть и недавно в Легионе, успел уяснить себе, что сержант Владимир не склонен ни к красивым фразам, ни к героическим жестам. Как и у капрала Лонжина, венгра Кёрута и прочих, здесь действует доведенный до автоматизма стереотип поведения: легионер – первый в атаке, последний – в отступлении. Это кастовая гордость, предполагающая отвагу и стойкость. Когда командир вызывает желающих умереть, шаг вперед делает вся рота. Без раздумий, без сомнений – и лишь по той простой причине, что так поступают все. Так было всегда, так есть и так будет. Потому что это – Легион. Свежеиспеченный младший лейтенант Пардейро в свое время по доброй воле выбрал службу в нем – и вот сейчас сидит здесь весь в пыли и пороховой копоти, и выпитое вино выпаривается по́том.

– Нет, церковь оставь мне, – отвечает он. – Проследи, чтоб раненых, которые могут двигаться, увели загодя, не в последнюю минуту. А то застрянут сами и нас задержат. А бросать их здесь – не годится.

– А лежачих?

– Тех оставишь.

Они смотрят друг на друга, ничего не добавляя к сказанному, – все понятно без слов. Франкисты и республиканцы знают и принимают как должное неписаные законы: мавров, легионеров, рекете, фалангистов, с одной стороны, и офицеров, политкомиссаров, интербригадовцев – с другой, раненые они или нет, обычно в плен не берут. Допрашивают и расстреливают. Не говоря уж о тех, кого убивают в горячке боя, даже если они сдаются. На войне рыцарство оставляют для романов.

Над крышами в отдалении прокатывается артиллерийский залп. Сержант хмурит лоб под надвинутой пилоткой:

– Восточная высота вроде бы еще сопротивляется.

– Да. Но западную мы потеряли.

Сержант задумчиво кивает:

– Господин лейтенант…

– Ну?

– Как считаете – могут нас окружить?

Пардейро пожимает плечами:

– Могут. Однако приказано держаться до последнего.

Русский, сняв пилотку, вытирает мокрые от пота волосы – очень светлые и очень короткие:

– А что будет после этого кооператива?

– Иными словами, если мы и там не выстоим?

Тот не отвечает. Снова натягивает пилотку и устремляет на офицера по-уставному внимательный взгляд своих татарских глаз.

– Я намерен драться, – подводит итог лейтенант. – Драться, пока подкрепление не пришлют.

Сержант задумывается на миг. Он явно хочет что-то сказать и вот наконец решается:

– А если не пришлют? Или пришлют, но уже поздно будет?

Они смотрят друг на друга молча: слова ни к чему, потому что Пардейро и так знает, что на уме у русского – «младший лейтенант – на время и покойник – навсегда». Для многоопытного сержанта стоящий перед ним молодой офицер уже одной ногой в могиле. Он видел его в бою, видел, как тот лез в самую гущу, стараясь подавать своим солдатам пример. И дальше будет так вести себя, пока не вытянет свой жребий. А потому, если придется оставить и кооператив, Сантьяго Пардейро, скорей всего, с ними уже не будет. И никакой драмы в этом нет, таков естественный ход событий: на глазах у сержанта за шестнадцать лет службы в Легионе погибло столько офицеров, что он хочет знать, как действовать, если придется взять на себя командование ротой. Чтобы никто не мог упрекнуть его потом.

– В этом случае, – ответил Пардейро, – нам остается скит Апаресиды, это примерно в километре отсюда. Вспомни – туда ведет дорога меж оливковых рощ. Там вся местность идет сплошными каменными уступами: легче будет отбиваться, если сумеем дойти… – Он немного помолчал. – Или если вы сумеете.

Сотрясая стены, грохочут один за другим три разрыва. Лейтенант в тревоге подскакивает к окну – так и есть: из домов напротив начали выскакивать республиканцы. Вдоль всей линии обороны трещат винтовочные выстрелы, и пулемет с колокольни обмахивает веером очередей зеленовато-коричневые и синие фигурки, бесстрашно, зигзагами пересекающие площадь.

Тогда Сантьяго Пардейро достает из кобуры тяжелый пистолет, большим пальцем сдвигает предохранитель, вздыхает, и в этом вздохе – вся его неимоверная, давяще-плотная усталость.

– Давай на место, Владимир… Опять полезли.

В Аринере, где разместился штаб XI бригады, Пато Монсон, два часа просидевшую перед эриксоновским коммутатором, наконец сменяют.

– Готовься, – говорит она Марго. – Десяти гнезд мало для этого безумия.

– «Эр-Эр» так и не наладили?

– Нет, не действует… Так что связь держим только по телефону.

Передав сменщице головной телефон, Пато показывает ей свои многочисленные записи в регистрационной книге, встает и разминает затекшие руки. Пока дежурила, ей и минутки не пришлось отдохнуть. Все желали говорить со всеми: командир бригады выходил на связь с командирами батальонов и с частями, стоявшими пока на другом берегу, офицеры с передовой то требовали соединить их с начальством, то вызывали друг друга. В наушниках, перекрывая грохот разрывов и стрельбу, звучали напряженные голоса тех, кто был на аванпостах, и нетерпеливые – тех, кто пока смотрел на быка из-за барьера. По десяти линиям проникал к ней хаос войны.

– Если что – я тут рядом, – говорит она Марго и выходит наружу.

Она сильно утомлена и хочет глотнуть свежего воздуха, а потому покидает душный закуток, освещенный керосиновыми лампами, и проходит через помещение командного пункта, где офицеры наносят на карты обстановку, снуют с донесениями связные, а кто-то просто курит и болтает с соседом, пристроившись с винтовкой между колен на ступеньках или прислонившись к стене.

В глубине, вокруг большого стола, застеленного картами, обсуждают положение подполковник Ланда, майор Карбонелль и комиссар бригады. Спиной к Пато стоит еще один офицер, похожий на капитана Баскуньяну, с которым она вчера разговаривала в сосняке. Похоже, у них идет довольно горячий спор – комиссар Русо уже дважды стукнул по столу кулаком.

– Далеко не уходи, – предупреждает лейтенант Харпо, когда Пато проходит мимо. – Сама видишь, что тут у нас творится.

– А вообще как?

– Могло быть и лучше.

В воздухе, пропитанном табаком и потом, гудят возбужденные и встревоженные голоса этого мужского многолюдья, и Пато вздыхает с облегчением, когда наконец выбирается наружу, на яркий свет дня, в большое патио с выбеленными стенами.

В дальнем его конце, где прежде хранили всякий сельскохозяйственный инвентарь, теперь перевязывают и сортируют раненых, скорбным потоком поступающих из городка, – одни на своих ногах, другие на носилках. Под брезентовым навесом громоздятся зеленые склянки с противостолбнячной сывороткой, тюки с бинтами и марлей; бутыли с хлороформом. Там и тут видны обмотанные окровавленным тряпьем головы, незрячие глаза, руки на перевязи, раздробленные ноги, болтающиеся на носилках, залитых кровью до самых рукоятей. Прибывших усаживают в тень, и врач с четырьмя помощниками-практикантами осматривает их, распределяя по степени тяжести. Одних, наскоро обработав их раны, возвращают на передовую, других отправляют в тыл – к реке, а третьих, безнадежных, укладывают в сторонке, вкалывают им морфин, чтобы затем и вскоре отнести чуть подальше, к стене, и положить в длинный ряд тел, с головой покрытых одеялами: над ними жужжат рои мух и из-под них выглядывают ноги в сапогах или альпаргатах.

Пато, сунув руки в карманы комбинезона, смотрит на них издали и вспоминает фашистские бомбардировки Мадрида, женщин и детей, разорванных на куски или раздавленных обломками домов. Не раз, выходя из здания своей компании, она видела изуродованные трупы, а однажды бомба разнесла вертящуюся входную дверь, и охранявший ее штурмгвардеец – симпатичный усач, неизменно заигрывавший с девушкой, – раненный осколками, ослепший, ворочался в луже крови, зовя на помощь.

– Все это и привело меня сюда, – говорит она вслух, сама того не замечая.

И спохватывается, лишь когда мужской голос за спиной отвечает:

– Всего этого, должно быть, накопилось слишком много.

Пато оборачивается: она смущена и удивлена. Разве что не покраснела. Перед ней стоит капитан Баскуньяна – усы как у Кларка Гейбла, фуражка, не без ухарства сдвинутая набекрень. Щурясь от дыма зажатой во рту сигареты, он разглядывает Пато.

– Эти уже не годятся для исторического анализа, для самокритики и марксистской диалектики, – говорит он, показав подбородком на раненых и мертвых.

Пато не отвечает. Стоит как стояла, дыша глубоко и редко.

– Сигаретку? – предлагает капитан.

Она качает головой. И миг спустя спрашивает:

– Как там дела с нашей Лолой?

– Да никак, – отвечает капитан. – Фашисты держатся, так что готовится новый штурм, и меня прислали внести кое-какие коррективы. Дай бог, чтобы наша артиллерия накрыла мятежников, а не нас. И сделала их более податливыми, когда мы полезем наверх.

– Без комиссара?

Капитан улыбается:

– Да, на этот раз – без него. Но думаю, я и сам справлюсь.

Пато кивает. И замечает, что капитан пристально смотрит на нее. И печаль в его глазах странно уживается с детской улыбкой на губах.

– Все это… – мягко повторяет он.

Пато уклончиво пожимает плечами. Ей, конечно, хочется объяснить свою мысль и особенно – именно этому человеку, стоящему рядом.

– Лучше самой пережить все это, чем спокойно сидеть во втором эшелоне и беспомощно смотреть, как нас убивают франкисты.

И умолкает, засомневавшись, надо ли продолжать или нет. Взгляд капитана помогает ей сделать выбор.

– В первые дни войны, – решается она, – я видела, как женщины-ополченки, пылая страстью и яростью, выходили на улицу драться вместе с пролетариями…

И снова замолкает, не зная, насколько уместно будет договорить.

– Мне кажется, это не совсем твой случай, – замечает Баскуньяна.

Она благодарно кивает – он ухватил самое главное:

– Да, у меня не было ни страсти, ни ярости… Я просто занялась политикой. В восемнадцать лет вступила в Союз женщин-антифашисток. И удивлялась, что Пассионария, Виктория Кент или Маргарита Нелькен собирают больше людей, чем корриды с участием самых прославленных тореро. Меня буквально завораживали фотографии русских женщин на обложках «Эстампы» или «Мундо графико»…

– И тебе хотелось стать одной из них, – договаривает за нее капитан.

– Я и стала. Или пытаюсь стать.

– Но сейчас редко можно встретить женщину на фронте.

– Да, я знаю… О нас идет дурная слава.

– Я не об этом, – качает головой Баскуньяна.

– Да не важно, не переживай… Я не обиделась. Поначалу мы были полезны для пропаганды. Фотографии девушек в синих комбинезонах из чертовой кожи, с патронташами крест-накрест, с винтовкой в руках имели успех и у нас, и за границей, шли на пользу нашему делу. Потом мы перестали быть героинями: отношение к нам изменилось – теперь на нас смотрят косо…

Она замолкает, словно вдруг устала говорить.

– Ну ты сам знаешь…

– Нет, не знаю.

– Посыпались как из худого мешка толки и слухи: дескать, мы проститутки, мы разносим венерические болезни…

– А-а, ты об этом.

Баскуньяна в последний раз затягивается сигаретой, почти обжигающей ему ногти, бросает окурок, пожимает плечами.

– Ну, отчасти это так, – говорит он, улыбкой как бы прося не принимать свои слова всерьез. – В первые дни проститутки толпами записывались к нам. Я даже помню кое-кого из них.

Пато болезненно морщится:

– Только в самом начале. Пока всюду еще царили разброд и дезорганизация… Но навредить они успели. Быть ополченцем считалось доблестью для мужчины и позором для женщины.

– И это верно, – соглашается капитан. – Несправедливо, конечно, но верно.

– Тогда решили, что война – мужское дело, а нам лучше сидеть в тылу.

– В кое-каких вопросах некоторые наши вожди недалеко ушли от фашистов, – саркастически замечает Баскуньяна.

– Именно так. Женщина – это машина для производства потомства, домохозяйка… Вот во что нас хотят превратить те и кое-кто из этих. Из наших.

– Однако же вы здесь – ты и твои подруги… Достойное исключение.

– И мы это заслужили. В моем взводе все получили хорошее образование, а потом еще учились профессии связиста. Всякие специальные курсы, повышение квалификации… С точки зрения подготовки мы на голову выше всей этой…

И осекается, меж тем как капитан улыбается шире.

– Полуграмотной солдатни? – договаривает он за нее.

Пато не отвечает. Взгляд ее скользит по раненым под навесом.

– Я знаю, что ждет нас, женщин, если победят фашисты, – говорит она миг спустя.

– Все потеряете и откатитесь на сто лет назад.

– Вот именно.

Они молча смотрят друг на друга. Оба очень серьезны. В глазах у него, думает Пато, светится покорность судьбе. Оттого у него на лице такая печаль, которую он словно хочет скрыть постоянной улыбкой. Это взгляд человека, не питающего иллюзий ни насчет будущего, ни в отношении настоящего.

– А как там идут дела? – спрашивает она для того лишь, чтобы нарушить молчание. И для того, чтобы оборвать собственные мысли.

– Да об этом тебя лучше спросить, – пожав плечами, насмешливо говорит Баскуньяна и показывает туда, откуда они только что вышли. – Ты ведь в полном курсе дела.

– Ну уж… Мое дело – тянуть провода и втыкать штекеры. Устанавливать связь.

– И ты не слышишь, о чем говорит начальство?

– Стараюсь слышать как можно меньше.

– Ты, я смотрю, не любопытна.

– Что есть, то есть.

Баскуньяна переводит взгляд на раненых. Как раз в эту минуту появляются трое новых. Один, с завязанными окровавленной тряпкой глазами, держится за плечи товарища, который, опираясь на винтовку и припадая на одну ногу, идет перед ним.

– Ну, в сущности, дела неплохие. Ниже по реке наши наступают на Гандесу и теснят франкистов.

– А здесь что?

– Да и здесь нам тоже кое-что удалось. Кладбище и высота Пепе в наших руках. И примерно половина Кастельетса – тоже. Скоро отобьем и Лолу. – Баскуньяна смотрит на часы и машинально ощупывает кобуру пистолета, словно только что заметил его у себя на боку. – Я бы с удовольствием поболтал с тобой еще, но, к сожалению, надо идти.

Пато неожиданно хочется задержать его еще немного.

– Я слышала, наши танки скоро будут на этом берегу.

– Говорят… Раньше не получалось, потому что фашисты разбомбили железный мост. Но доставили понтон, и они переправятся сюда по одному.

Капитан и Пато смотрят друг на друга в нерешительности, не зная, что бы еще сказать и под каким предлогом продолжить разговор.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – говорит Баскуньяна.

Потом с улыбкой подносит два пальца к козырьку и отходит от Пато на три шага. Но вдруг останавливается, оборачивается к ней:

– У тебя есть кто-нибудь?

Захваченная врасплох девушка отвечает не сразу:

– Наверно, есть.

– Звучит как-то не очень уверенно, – улыбается капитан.

– Это было в Теруэле. И с тех пор я ничего о нем не знаю.

– А-а… Понимаю…

Не двигаясь, они продолжают смотреть друг на друга.

– Он не был… – подыскивает слова Пато. – Моим, как бы это сказать… А всего лишь…

– Ну ясно, – задумчиво кивает Баскуньяна.

Потом медленно поднимает к плечу левую руку, сжатую в кулак, – отдает республиканский салют, выражением глаз и улыбкой снижая торжественность жеста.

– Удачи тебе, боец.

– И тебе, товарищ капитан.

Баскуньяна идет прочь. Пато провожает его глазами, но тут из штаба появляется лейтенант Харпо и тоже смотрит вслед капитану.

– Не стоит тебе с ним тары-бары вести… – говорит он. – По крайней мере, пока он не возьмет высоту.

Пато в удивлении оглядывается:

– Это еще почему?

Харпо, словно в нерешительности – говорить или нет? – ерошит свои седые кудри. Оттягивая ответ, снимает очки и смотрит на свет, прозрачны ли стекла.

– Да я слышал от Русо и еще кое от кого… Комиссар винит Баскуньяну в том, что он недостаточно требователен к своим солдатам. Мирволит им, потакает…

С этими словами снова надевает очки и смотрит вслед капитану, который, проходя под навесом, остановился, склонился над одним из раненых и дал ему закурить.

– Не возьмет Лолу, – договаривает он, – как бы не расстреляли…

Пато вздрагивает:

– Ты что – шутишь? Не может такого быть.

– Какие уж тут шутки… – оглянувшись, Харпо понижает голос. – С комиссаром шутки плохи… Вижу, девочка моя, тебе и невдомек, какая это сволочь.

– Эй, краснопузые! Слышит меня кто-нибудь?! Погодите, не стреляйте!

Хулиан Панисо, скорчившись у окна среди битого стекла и обломков мебели, раскуроченной пулями, вставляет в магазин патроны. И, еще полуоглохший от недавних взрывов, не сразу слышит голос, который доносится с другой стороны улицы, из «Дома Медика». Но вот наконец услышал и насторожился.

– Это фашисты, – говорит ему Ольмос.

– Что?

– Глухая тетеря… Фашисты, говорю! Вроде нам кричат.

– Да не бреши… Не может такого быть.

– А я тебе говорю, что желают с нами разговаривать.

– Но мы же их обложили…

– Может, сдаться хотят.

– Это ж легионеры. Если верить молве, они не сдаются никогда.

С той стороны вновь звучит голос. Выговор андалузский. Прекратите огонь. У нас важное сообщение. Панисо проводит ладонью по грязному, мокрому от пота лицу, вставляет магазин в автомат. Щелчок.

– Ловушка, я уверен, – говорит Ольмос.

– Может, и так, а может, и нет. Скажи нашим, чтоб не стреляли.

– В бригаду сообщить?

– Не надо.

Стрельба смолкает. Становится тихо. Панисо придвигается к окну, стараясь не высовываться.

– Чего надо?

– У нас тут беременная, – отвечает далекий голос.

– Вы же ее небось изнасиловали и обрюхатили, козлы вонючие. Вы или кто-нибудь из ваших попов.

– Дурень, я серьезно… Лежит в подвале, того и гляди родит.

Панисо и Ольмос переглядываются. Остальные подходят к ним, любопытствуя, присаживаются рядом на корточки, не выпуская из рук винтовок.

– Ну а от нас-то что хочешь, морда фашистская?

– Женщина все же… Скотами не надо быть.

– От скота слышу.

– Слушай, нельзя же эту бедолагу так оставлять… У вас ведь наверняка врачи есть?

– У Народной армии Республики все есть.

– О том и речь. У нее уже воды отошли, а мы не знаем, как тут быть.

– Сдавайтесь без разговоров, вот и все.

– Не, так не пойдет… Не дождешься. У нас есть еще патроны и курево, так что попробуйте нас уговорить. Суньтесь только.

– И сунемся, будь спокоен, – сулит Панисо.

– Да что-то вы подзадержались… Только пусть вас соберется побольше, чтоб одним разом всех прихлопнуть.

Панисо и его люди тихонько посмеиваются: надо отдать этим сволочам-франкистам должное – кишка у них не тонка. Подрывник осторожно выглядывает в окно. От них до того дома с выщербленным пулями фасадом – метров пятнадцать. Он погружается в недолгое раздумье, вопросительно поглядывая на товарищей – грязных, обросших бородами, с воспаленными от усталости глазами. Дождавшись кивка, снова поворачивается к окну.

– Эй, фашист.

– Чего тебе, краснопузый?

– Ну, как поступим с беременной?

– Как-как… Дадим ей выйти из подвала и пересечь улицу, а вы не будете стрелять.

– А она дойдет?

– Ее сопроводят еще одна женщина и старик.

– Старика себе оставьте.

– Недоумки, дедули испугались.

– Да мне насрать. Хоть дедуля, хоть внучек – каждого мужчину, который высунет морду, изрешетим.

– Ну я же говорю – зверье.

– Ну я же говорю – педерасты.

– Убьете – это будет на твоей совести.

– Нет, на твоей.

Повисает молчание. Франкисты, наверно, обсуждают условия или уже выводят роженицу из подвала. А может быть, готовят ловушку. И потому Панисо прислоняет автомат к стене, снимает с ремня польскую гранату-лимонку WZ, кладет ее на пол, чтобы на всякий случай была под рукой.

– Эй, – слышится далекий голос. – Она сейчас выйдет.

– Только женщины – беременная и эта вторая… Ясно?

– Ясно-ясно-распрекрасно.

– И помни – прекращаем огонь, пока она не перейдет улицу. А потом все начнем по новой.

– Ладно, согласны.

– Только смотри не тяни, дело к вечеру, а ведь надо вас успеть замариновать, прежде чем зажарить.

– Мы еще посмотрим, кто кого зажарит… Но спасибо, что предупредил.

– В задницу себе засунь свое спасибо.

– Да куда там… У меня от страха очко сжалось.

– Разожмем, не сомневайся.

– Может быть… Но сперва ты мне отсосешь.

Республиканцы – в боевой готовности: палец – на спусковом крючке. Панисо опирает о подоконник ствол автомата, со звонким щелчком взводит затвор. Переключает огонь с одиночного на непрерывный и осторожно высовывается из окна – ровно настолько, чтобы взглянуть на улицу.

А на другой стороне ее кто-то с глумливым весельем запевает:

Люблю девчоночку мою,

И я любви ее добьюсь.

Я, чтобы с нею жить в ладу,

На фронт, во-первых, не пойду,

На лейтенанта обучусь,

А в-третьих, ноги вымою!

– Не доверяю я этим мразям, Хулиан, – шепчет Ольмос.

– Молчи.

За расщепленной пулями дверью в «Дом Медика» виднеется подобие баррикады, сложенной из матрасов и обломков мебели. Бесконечная минута – и вот во тьме подвала начинается какое-то шевеление.

– Вон они, – стволом автомата показывает Панисо.

В проеме возникает мужская фигура – солдат в пилотке и с патронташами на груди, но без оружия, делает проход в баррикаде. Он виден лишь одно мгновение и тотчас исчезает, давая дорогу двум женщинам. Те выбираются на улицу: обе в трауре, который в Испании носит каждая вторая, обе в гипсовой пыли и, ослепленные дневным светом, двигаются неуверенно. На измученных лицах испуг. Та, что на вид помоложе, ступает неуклюже и с трудом, широко расставляет ноги, обеими руками поддерживает огромный живот. Вторая, постарше, помогает ей и слабо помахивает белым платком.

– У, мать их… – цедит Ольмос.

И уже собирается было встать и прийти им на помощь, но Панисо хватает его за руку:

– Пусть одни идут… Мало ли что.

Взрывник следит за приближением женщин и одновременно держит в поле зрения дверь и окна в доме напротив. Оттуда время от времени показывается и тотчас прячется чья-то голова. Женщины уже добрались до этой стороны улицы, и Панисо их не видит.

– Скажешь, когда зайдут внутрь, – говорит он Ольмосу.

Он вытирает пот, заливающий глаза, и снова направляет ствол на дом напротив, поглаживает указательным пальцем спусковую скобу. По теням, которые уже начали удлиняться, можно судить, что еще часа два будет светло. Достаточно, чтобы в случае приказа начать новый штурм. Как ни хорохорятся легионеры, ясно, что они блокированы и сознают это. Да и осталось их немного. Интересно будет послушать этих женщин.

– Зашли, – объявляет Ольмос.

– Эй, вы, там! – кричит Панисо. – Эй, фашистюги!

– Чего тебе, краснопузый? – отзывается прежний голос.

– Добрались обе благополучно, происшествий нет.

– Отрадно. И вот еще что: родится мальчик – назовите его Франсиско, в честь генералиссимуса Франко.

– Ладно… А если девочка – в честь твоей потаскухи-мамаши.

С этими словами Панисо нажимает на курок и выпускает очередь по дому, откуда сейчас же следует ответная. И огонь чередой неистово-частых выстрелов прокатывается по улице из конца в конец. И война вновь вступает в свои права.

VI

Новый штурм восточной высоты республиканцы начали за час до рассвета. Красные, подбадривая друг друга криками, упрямо карабкаются вверх по откосу, а перед этим их артиллерия долго молотила по гребню, и Хинесу Горгелю, втиснувшемуся в расщелину скалы, зажавшему в зубах веточку, чтобы от разрывов не лязгали зубы и не лопнули барабанные перепонки, казалось, что вокруг творится сущий ад – такой грохот стоит вокруг, так содрогается земля, так свистят осколки металла и камня. Когда наступившее вслед за тем молчание нарушили пронесшиеся вдоль позиций националистов крики: «Вон они ползут, вон они снова лезут», Горгель, как и все, очнулся от столбняка и начал стрелять.

Как пошло, так идет до сих пор: бывший плотник из Альбасете, чувствуя, как пересохло во рту, то слегка высовывается, то прячется, втягивает голову в плечи, потом прикладывается, передергивает затвор, стреляет, и у ног его растет горка блестящих гильз. И от постоянного ощущения, что все это происходит не на самом деле, ему кажется, что и тело как чужое, и он в прямом смысле сам не свой.

Да, он старается как можно меньше высовываться и прячется от пуль, которые жужжат, свистят и подвывают, зловеще щелкают о камни. Невозможно же, чтобы это длилось, устало думает он. Не бывает так, чтобы за полтора суток этого кошмара ни одна не попала в меня. Рано или поздно везение кончается – так случится и со мной.

Он охвачен безнадежным ужасом, но при этом сохраняет хладнокровие. Испытывает какой-то особенный страх. Не слепую безотчетную панику, когда человек бросает оружие, поднимается во весь рост и бежит вниз, назад, в тыл, бежит, пока его не свалят пули своих же офицеров. Нет, этот страх вполне сознательный, спокойный, не мешающий рассуждать и размышлять. Это почти математически безошибочная уверенность в том, что в любое мгновение в любую часть тела – сюда вот или сюда: в голову, в плечо, в грудь – ему будет нанесен удар, который искалечит его или убьет. И вероятность этого с каждой минутой все выше.

Дз-зынь, звенит металл о скалу справа и совсем близко.

Горгель, почувствовав, что пуля чиркнула его по спине, в испуге торопливо ощупывает себя, но обнаруживает, что под рассеченной тканью рубахи кожа лишь чуть вспухла, но не повреждена. Пуля срикошетила о камень, отлетела и сейчас лежит прямо перед ним. Он протягивает к ней руку и немедленно отдергивает, словно от удара током. Горячая.

Ранение, вдруг с ледяной отчетливостью понимает он. Другого выхода нет. Хорошее такое, не слишком тяжелое ранение поможет унести отсюда ноги. Выбраться из огня так, чтобы ни сержант с перевязанной ногой и с пистолетом в руке, ни любой другой офицер – вот хоть майор Индурайн, который все еще жив и перед атакой обошел позиции, ободряя людей, раздавая гранаты и патроны, – словом, никто не пристрелил бы его за бегство с поля боя. Пуля может спасти его шкуру в обмен все равно на что – да пусть даже на небольшое увечье. Хинес Горгель очень даже хорошо понимает, что самострел врачи мигом распознают, – ожог вокруг раны выдаст – и это будет означать верное свиданье с расстрельной командой, а вот пуля, пущенная красными, может, как ни странно, оказаться пропуском в жизнь. В этих обстоятельствах – единственным.

И тут Хинес Горгель вновь и неожиданно для самого себя начинает плакать. Потому что в этот миг подумал о жене и сыне, которых не видел уже два года и двадцать семь дней. Вспомнил и о вдовой матери. О письмах, отправленных через Францию и оставшихся без ответа. Об этой жестокой и лютой бессмыслице, в которую влип не по своей воле и откуда теперь силится найти выход.

Решившись, он поднимает левую руку. Стискивает зубы в ожидании дробящего удара. Зажмурившись, напрягшись всем телом, не опускает руку, держит ее в жужжании и свисте пуль, ждет горячего толчка одной из них. Удара и боли. Держит до тех пор, пока в промежутке между двумя выстрелами не слышит за спиной голос раненого сержанта:

– Опусти руку, сволочь… А не то я сам тебе ее отстрелю.

Горгель замирает на миг, по-прежнему держа руку на весу. Не отвечает и не оборачивается. Потом медленно опускает руку, пока она снова не ложится на ствол винтовки.

– Каждый хотел бы оказаться подальше отсюда, – говорит сержант.

Горгель не шевелится. И сейчас не чувствует ничего, кроме изнеможения. И прежнего неодолимого желания скорчиться и проспать много часов подряд.

Пу-ум-ба. Пум-ба.

Это разорвались невдалеке гранаты.

– Стреляй, паскуда! Красные совсем рядом!

Так и есть. Всмотревшись в сгущающийся сумрак, Хинес Горгель замечает, что до республиканцев, лезущих по склону, уже меньше тридцати шагов. Карабкаются неустрашимо, понукаемые командирами. Несутся вперед прыжками, бросаются плашмя, прячась за валуны, стреляют и снова вылезают из-за них, чтобы метнуть вверх гранату, разворачивающую в воздухе белую ленту запала. Одни падают, другие продолжают продвигаться.

На самом гребне и на подступах к нему идет ожесточенная перестрелка: оглушительно гремят разрывы, звонко щелкают о камень пули, густо засеивают небо осколки мин. Кричат бойцы, требуя патронов, матеря противника, избывая в этих криках свой страх, давая выход своему бешенству.

Горгель механически прижимается щекой к прикладу, жмет на спуск, чувствует, как бьет в плечо отдача. Ладонью толкает затвор вперед, вставляет новый патрон, целится и снова стреляет. Что-то похожее на сильный порыв горячего воздуха проносится в нескольких сантиметрах от его головы.

– Эй, возьми-ка! – кричит ему сержант.

Горгель оборачивается, не понимая, чего от него хотят, и видит, что тот, по-прежнему сидя на земле и привалясь спиной к валуну, положил пистолет на живот и старается вскрыть серый, с немецкой маркировкой, ящик с гранатами, который недавно принес им майор Индурайн.

– Слышишь? Себе возьми и несколько штук Селиману дай.

Одуревший от грохота Горгель, плохо соображая, кладет винтовку и пробирается к нему. Жгут на ноге у сержанта, кажется, сделал свое дело – по штанине больше не сочится свежая кровь. Раненый очень бледен и упрямо стискивает зубы.

– Врежь этим гадам, – цедит он. – Вмажь им.

И с этими словами сует ему в руки несколько германских гранат на длинных деревянных ручках – Горгель таких прежде никогда не видел. Поглядев на них в нерешительности, две штуки сует за ремень, остальные берет в охапку, прижимает к груди. Они тяжелей, чем обычные. Каждая – примерно полкило весом.

– Беги к Селиману – и поживей, – понукает его сержант.

Горгель, так и не выпрямившись, под свист пуль над головой добегает до сосен.

Мавр лежит на том же месте, что и вчера, и стреляет как машина. Он снял красную феску, чтобы не бросаться в глаза; кудрявые волосы и усы слиплись от пота. При виде Горгеля с гранатами лицо перекашивается свирепой усмешкой.

– Аруми исен, – говорит он радостно и повторяет на ломаном испанском: – Ты понимаешь.

И вслед за тем, улыбаясь как ребенок, получивший новую игрушку, берет у него одну гранату за длинную рукоятку, отвинчивает крышку в ее нижней части, дергает за выпавший оттуда шнур. И потом, приподнявшись, швыряет ее вниз.

– Четыре-пять секундов, – говорит он.

Метрах в двадцати от них раздается взрыв. Воздух пропитывается дымом и земляной пылью.

– Бомба красавица, земляк… Так им, красной зболочи.

После минутного замешательства Горгель одну гранату затыкает за ремень, другую берет в руку, остальные кладет на землю и, пригибаясь, возвращается на свою прежнюю лежку, где оставил винтовку.

Теперь он ощущает острое, безотлагательное, властное стремление метнуть гранату вниз, в эти враждебные фигурки, что короткими прыжками, то и дело припадая к земле, лезут по склону. Он вдруг осознает свое могущество. У него появилось нечто такое, чем – если с толком применить – можно будет остановить врагов. Он способен переплавить в разящее оружие томительный тоскливый страх, от которого вот уже полтора суток у него сводит желудок, замирает сердце, болит голова. Отвинтив крышечку внизу рукоятки, он дергает за кольцо шнура и швыряет гранату. И следом, не дожидаясь результата, одну за другой – еще три. С ненавистью, с яростью, с желанием уничтожить, стереть с лица земли все, что угрожает его жизни.

Залегшие вдоль гребня высоты франкисты начинают делать то же самое. Россыпью летят вниз гранаты, гремят, вторя друг другу, разрывы, склон пересекает вереница оранжево-красных вспышек – особенно ярких в свете меркнущего дня, среди теней, ползущих в сосняке. Перекрывая грохот, капрал Селиман испускает первобытный, дикарский боевой клич регуларес.

И это ведь тоже война, думает майор Гамбо Лагуна. Вернее, это прежде всего и есть война – походы и переходы, бег и ожидание.

А сегодня ночью, заключает он, придется походить.

Еще не полностью угас день – в сумерках, которые гуще на востоке и в низинах, видно, как над крышами Кастельетса поднимается столб темного дыма, – когда, черные против меркнущего света, две из трех рот батальона Островского покидают кладбище и пересекают шоссе между виноградниками. Час назад был получен приказ сменить Второй батальон на восточной высотке, дав ему возможность зайти с фланга в Кастельетс, где все еще сопротивляются франкисты.

Гамбо, стоя со своим штабом на мосту, смотрит в бинокль, как идет его батальон, как в равномерном топоте многих ног – голосов не слышно – тянется длинная вереница фигур, и по мере того, как гаснет последний свет дня, делается все темнее. Солдатам запрещено курить, громко говорить и выходить из строя по нужде. И приказ этот выполняется неукоснительно. Даже навьюченные боеприпасами, тяжелыми минометами и пулеметами «максим» мулы, которых ездовые ведут под уздцы, и те двигаются почти бесшумно – слышно только цоканье их копыт по щебенке.

– Хорошие ребята, – замечает заместитель командира батальона капитан Симон Серигот.

Гамбо убежденно кивает. Этих дисциплинированных, молчаливых бойцов, пролетариев, закаленных в боях, он считает своими выучениками и лучшими в Народной армии Республики – ни единого случая дезертирства, неповиновения приказу или недостойного поведения. Сражаются, терпят лишения, получают раны, гибнут – и на их место приходят новые, так же тщательно отобранные и сражающиеся так же доблестно. На всех можно положиться, все коммунисты – и никого нельзя заподозрить в оппортунизме, и боевой дух высок у каждого. Командир заботится о них, а они – о нем. И не колеблясь идут за ним в огонь и в воду, а он это знает и по-настоящему ценит. Перед маршем лично распорядился накормить солдат горячим, доверху наполнить фляги водой, выдать каждому по сто пятьдесят патронов, по четыре ручных гранаты и по четверти фунта табаку на отделение.

– Совсем стемнело, – говорит Рамиро Гарсия, политкомиссар батальона. – Как бы не сбились с пути…

– Они знают, что делают, – отвечает Гамбо.

Воистину это так. Знают, потому что усвоили эту науку сначала ценой суровой муштры, а потом и собственной крови. Половина тех, из кого полтора года назад сформировали батальон, больше не значатся в его списках: шесть месяцев спустя многие остались на берегах Альфамбры, когда Кампесино – бездарный военачальник, жестокий и трусливый мужлан, которого Гамбо терпеть не может, – угробил свою 46-ю дивизию на подступах к франкистским позициям. Еще до этого батальон имени Островского доказал, чего он стоит, когда в Брунете, сломав хребет одной из лучших франкистских дивизий, стойко держался под бомбежками и артиллерийским огнем, не отступив ни на пядь, меж тем как Листер, анархисты и интербригады позорно удрали. И снова стал героем дня, отличившись под Теруэлем, когда ему довелось разгрызть крепкий орешек высоты 1.205: там было все – и сменявшие одна другую атаки по равнине, насквозь простреливаемой губительными пулеметами Легиона, и штыковой бой в траншеях, и сотни убитых и раненых в этой жуткой и дикой резне, где беспримерная, но хаотичная отвага одних наткнулась на фашистскую оборону, мастерски организованную по всем правилам военного искусства.

– О чем думаешь, майор? – спрашивает Серигот.

– Об Альфамбре.

– Ох, не напоминай… Не приведи бог опять пережить такое.

И с тех самых пор Гамбо делает все, чтобы его батальон накрепко усвоил урок Теруэля, вытвердил его назубок. Чтоб и батальон имени Островского стал шедевром военного дела – дисциплинированной надежной боевой единицей. Стальной машиной, одушевленной коммунистическими идеями. Он так и сказал своим бойцам перед переправой через Эбро, обратился прямо к ним, как обращался всякий раз, когда считал это нужным: заложил пальцы за ремень и встал перед строем, лицом к лицу с ними, не препоручая это своему комиссару. Товарищи, сказал он, вы – передовой отряд международного пролетариата. Мы с вами – не только испанцы, но и часть мировой революции, которую анархисты и прочие безответственные и безмозглые элементы торопят как только могут, однако мы, коммунисты, – люди терпеливые и знаем, что победа мировой революции невозможна, пока не будет одержана победа в этой войне. И сражаемся мы не только против Франко, но и за наших братьев, томящихся в застенках Гитлера и Муссолини, за пролетариев Англии и Франции, пока неспособных сбросить ярмо капитала, за американских негров, за преследуемых евреев. Ощетинившись штыками, мы стоим стеной, укрепленной научной истиной и разумом, меж тем как против нас – наемники или парии, которых силой гонят защищать чужое им дело. А мы – вооруженный народ, живший впроголодь и жестоко угнетенный, но скоро уже эта когорта отплатит за все и добьется победы. Итак – да здравствует Республика! Готовьтесь к бою, потому что нам снова предстоит показать, кто мы такие, чего стоим и какими станем.

Сумрак все гуще, люди и животные уже превратились в вереницу темных фигур, движущуюся меж совсем черных виноградников. Слышится хриплое ржание мула.

– Слишком много клади навьючили, – объясняет комиссар Рамиро Гарсия.

– Откуда знаешь? – спрашивает Гамбо.

– Да я ведь не родился парикмахером – вырос-то в деревне. Отец с семи лет брал меня на работу в поле… Мул – скотина исправная, выносливая, как хороший солдат. Жалуется, только когда совсем уж невтерпеж.

Кивнув, командир идет дальше. Любопытная штука эта Народная армия, думает он. И обнадеживающая. Не в пример франкистам, где почти все офицеры – представители военной касты, выходцы из кругов реакционной буржуазии, командные кадры Республиканской армии представляют самые разные слои народа, взявшегося за оружие: Рамиро Гарсия – из крестьян, капитан Серигот, единственный офицер в батальоне, служивший в армии еще до войны, был солдатом в Марокко, а потом капралом в Гражданской гвардии, а среди командиров рот, выдвинувшихся по заслугам и прошедших военное и политическое обучение, есть и кондуктор мадридского трамвая, и ученик провизора из Куэнки, и приказчик из магазина мужского белья в Кордове.

– Стой, кто идет? – слышен оклик откуда-то спереди. Темные фигуры, едва различимые в полутьме, замирают среди виноградников.

– Республика, кретин.

– Пароль!

Лязгает затвор, и люди по обе стороны тени невольно пригибаются, чтоб не получить пулю в голову. Всем сейчас приходится быть настороже. Беспечность может дорого обойтись.

– Горький играл в шахматы. Мы идем на смену…

– Разве не Бакунин?

– Нет, черт возьми, Горький.

– А-а. Ну-ну.

Они выпрямляются и идут дальше. Небо на востоке, над Кастельетсом, уже непроглядно черно. Дорога теперь круто идет вверх, виноградники редеют. Солдаты вступили уже на высоту Пепе. Гамбо шагает вперед, чувствуя вокруг присутствие многих и многих людей, – полязгивает металл, слышатся приглушенные голоса, мерцают огоньки сигарет, хоть их и пытаются спрятать в кулак. Второй батальон собирается выходить, намереваясь обогнуть городок.

– Гамбо? – спрашивает кто-то невидимый в темноте.

– Он самый.

Из мрака показывается силуэт.

– Салют. Я – Фахардо.

Это майор-ополченец, командир Второго батальона. Они с Гамбо знают и ценят друг друга.

– Руки не подаю: ко мне пакость какая-то привязалась – чешусь постоянно, – говорит Фахардо. – Чесотку где-то подхватил, не иначе.

– Да ну, брось… Пройдет.

– Ну поглядим, как пройдет… Мне приказано, как только ты появишься, выдвигаться со всеми тремя ротами. Так что здравствуй и прощай, товарищ.

– Что-нибудь нужно?

– Да нет, все в порядке. Я до рассвета должен зайти фашистам в правый фланг.

– А как дела шли до сих пор?

– Хорошо шли. Трудней всего было взять кладбище: мы потеряли капитана Курро Санчеса, командира 3-й роты. А всего – одиннадцать убитых, тридцать раненых.

– Сочувствую.

– Спасибо. Что Курро погиб – это просто черт знает что… Ты знавал его?

– Тощеватый такой, с бородкой?

– Да.

– Видел, но лично знаком не был.

– Редкостный мужик был, настоящий. Но вытянул свой жребий: осколок мины перебил ему бедренную артерию – типичная рана тореро, – и он в три минуты кровью истек… Зато эту вот высотку мы взяли легко – шесть человек ранено, убитых нет.

Гамбо оглядывает гребень высоты. Над ее черной громадой уже мерцают первые звезды.

– А что там наверху?

– Окопы не вырыть – почва больно твердая… Но мы сделали из камней нечто вроде брустверов. КП разместили за гребнем. Со штабом бригады есть телефонная связь. А вот воды поблизости нет.

– Я этим займусь.

– Сколько у тебя бойцов?

– Две роты.

– Тяжелое оружие есть? – наседает Фахардо. – Минометы 81 миллиметр?

– Четыре штуки.

– Вот это повезло! Мои так и не доставили с того берега. Хочешь добрый совет?

– Давай.

– Я бы на твоем месте расположил их между высоткой и кладбищем: там отменный плацдарм – небольшая лощина, которая отлично вас укроет. Так и так я оставлю тебе сержанта, чтобы показал тебе местность и разметил позиции… Зовут его Эрнандес, надежный малый. Астуриец, как и ты. Как станет не нужен, отошлешь его ко мне.

Два темных силуэта прощаются:

– Ну, удачи тебе в городке, товарищ.

– И тебе, Гамбо. Салют – и да здравствует Республика.

– Согласен. Пусть живет вовеки веков.

В сопровождении ротного фельдшера, который несет ранец с медикаментами, Хулиан Панисо прокладывает себе дорогу среди солдат, толпящихся на ступеньках подвала.

– А ну расступись. Дай пройти. Дай пройти, кому сказано?!

Света почти нет, только горит внизу огарок, и подрывник расталкивает бойцов, чуть видных в полумраке.

– Марш отсюда, – говорит он. – Пошли вон все. Разойдись по своим местам! Если фашисты сейчас начнут контратаку, они нас тут тепленькими и возьмут.

Наконец Панисо и фельдшер добираются до подвала – узкого и пыльного помещения, и в свете огарка можно разглядеть наваленные у стены кукурузные початки, битые кувшины и расстеленное на полу солдатское одеяло, на котором лежит роженица, отпущенная легионерами часа два назад.

– М-мать твою, – говорит фельдшер, увидев ее.

Женщина ниже пояса – голая, черное платье задрано до поясницы, темные чулки спущены до лодыжек, и между широко разведенных ног возится старуха, вышедшая вместе с ней. Время от времени роженица содрогается всем телом и кричит. Утробные стоны сменяются то хриплыми воплями, то отчаянным тоскливым воем – так выло бы животное, которое, лишив возможности защищаться или убежать, привязали и мучают.

– Дыши и тужься, – говорит старуха. – Дыши и тужься.

Ольмос с автоматом на коленях сидит на полу рядом с женщиной, держит ее за руку. Вернее сказать – женщина мертвой хваткой вцепилась в его руку, словно это дарует ей облегчение, утешение, воскрешает память о другом мужчине, который бы должен быть здесь, однако не пришел.

– Я такого еще никогда не делал, – бормочет фельдшер.

– Значит, сейчас самое время начать, – тоном, не терпящим возражений, отвечает Панисо.

Побелевший фельдшер сглатывает в нерешительности слюну:

– Что начать-то?

– Понятия не имею. Сам должен знать.

– Старуха вон справляется.

– Вот и помоги ей.

– Я не сумею! Клянусь тебе, не сумею.

У него дрожат и голос, и руки. Панисо толчком в спину заставляет его приблизиться к женщине.

– Давай пошевеливайся. Приступай.

И парень наконец снимает с плеча сумку, опускается на колени возле роженицы. Панисо смотрит на дверь, ведущую к лестнице. На ступенях все еще толкутся солдаты.

– А ну пошли все вон отсюда! Тут вам не цирк!

Никто не обращает на его слова внимания. Солдаты молча курят, тянут шеи, чтобы лучше видеть происходящее. Подрывник отворачивается, переводит взгляд на Ольмоса, который по-прежнему сидит рядом с женщиной, держит ее руку в своих. Панисо никогда прежде не видел, чтобы у него было такое лицо – одновременно сосредоточенное и отсутствующее. Грязные волосы всклокочены, синий комбинезон в пыли – Ольмос неотрывно следит за происходящим, но мыслями он не здесь. Словно переместился во времени и в пространстве в какие-то дали, существующие лишь в его собственной голове.

О своих думает, догадывается Панисо. О жене и детях.

Догадаться нетрудно, потому что то же происходит и с ним. И с теми, кто с суровой торжественностью молча курит в дверях: скудный свет играет на грязных небритых лицах, на винтовках и гранатах, заменяющих в этой странной сцене ладан, золото, мирру. Все они, думает подрывник, способны на самое гнусное и на самое лучшее – ничего нет на войне хуже людей, но и лучше людей нет на войне ничего – и хранят в памяти или подспудно чувствуют отзвук события, столь похожего на то, что вот-вот произойдет здесь. Каждого из них произвела на свет женщина – и каждый в любую минуту может принять смерть от руки мужчины. И человеческая самка, с воплями и рыданиями корчащаяся сейчас в муках, покуда старуха и фельдшер бьются, чтобы извлечь из ее утробы находящееся там, рассказывает им и свою собственную историю, и историю их жен и детей, которых они любили, или любят, или когда-нибудь полюбят. И это древнейшее человеческое таинство соперничает сейчас со смертью, которая ждет каждого наверху, как только завершится перемирие – а его вроде бы все соблюдают, потому что стрельбы не слышно, и краткое, обманчивое затишье позволяет жизни перевести дух.

Дыши и тужься, продолжает взывать старуха. Дыши и тужься.

Дыши и тужься.

Тужься. Сильней тужься, вот так. Вот так. Тужься!

Внезапно с душераздирающим воплем женщина выгибается в особенно сильных судорогах: желтоватый свет огарка, как масло, разливается по ее вздутому, блестящему от пота животу. Панисо видит, как Ольмос, склонясь над ней, крепче сжимает ее руку и одновременно с неожиданной для него нежностью гладит ей лоб, пока старуха и фельдшер с силой вытягивают из ее тела нечто темное, красноватое и окровавленное – какое-то странное, крошечное тельце, и фельдшер, понукаемый старухой, неловко поднимает его повыше, держа вниз головой, а старуха мягко хлопает его – раз, и другой, и третий, снова и снова, пока вдруг вслед за слабым кряхтением не раздается пронзительно громкий, неистовый, первый в жизни крик, от которого Панисо покрывается гусиной кожей, а подвал оглашается ликующим ревом солдат.

Составив винтовки в козлы, разлегшись поотделенно под одеялами, 157 солдат ударной роты Монсерратского полка отдыхают после долгого перехода. Целый день по шоссе шли им навстречу беженцы – женщины, дети, старики, – с опаской поглядывая на рекете, поскольку здешнее население явно симпатизировало республиканцам больше, нежели националистам, а к вечеру им разрешили на полчаса развести костры и поесть горячего. Сейчас они спят или стараются заснуть, зная, что еще затемно снова должны будут выступить. Знают они и то, что находятся где-то вблизи от сьерры Мекиненса, а вот конечный пункт назначения неизвестен никому, кроме капитана Колль де Рея да еще, может быть, взводных командиров и патера Фонкальды, однако и те ни словечка на этот счет не проронят. Солдаты же пребывают в полном неведении, и лишь канонада на востоке указывает, что Эбро уже близко.

Капрал Ориоль Лес-Форкес, лежа рядом со своими товарищами, которые храпят как кабаны, смотрит в усыпанное звездами небо. Он устал, но заснуть не может. Это началось после Кодо, где истребили почти весь полк, а он с еще несколькими уцелевшими отчаянным броском прорвался через республиканские позиции, – и вот с тех пор его мучает бессонница, перемежающаяся кратким забытьем и кошмарными снами. И он не один такой.

– Не спишь? – шепотом спрашивает Агусти Сантакреу, который лежит рядом.

– Нет.

– О чем думаешь?

– О том же, о чем и ты.

Ориоль слышит, как товарищ заворочался под одеялом и снова стих.

– Если мы смогли вырваться из-под Кодо, а там ведь похлеще было, – говорит он миг спустя, – может, и отсюда выберемся, а?

Капрал опускает веки. Да уж, если вспомнить, как хлестал под Кодо свинец, слово «похлеще» будет самым уместным. Однако никогда не угадаешь, что будет впереди.

– Да, пожалуй, – отвечает он. – Похлеще.

– Мы с тобой уже привыкли выбираться из самых гиблых мест, – настаивает Сантакреу. – Помнишь артиллерийские казармы в Барселоне – выбрались же тогда, хоть и оставляя клочки шкуры. Помнишь?

– Такое забудешь, как же.

– Quod durum fuit pati…[30]

– Тебе видней, конечно.

Они замолкают. Ориоль видит, как по небосводу катится падучая звезда, которую он сначала принял за трассер. Надо загадать желание, пока звезда не погаснет, вдруг вспоминается ему. Однако ничего не приходит в голову. Жить! – спохватывается он, но небесные огни уже опять неподвижны, и, наверно, желание его вряд ли сбудется. Жить – и не остаться калекой, жить – и не видеть по ночам кошмарных снов. Пусть снится что-нибудь спокойное и такое, что легко забывается потом. Пусть будут дети и внуки, и пусть они не услышат от меня ни слова о том, как я жил эти годы.

– Кто-нибудь знает, который час? – спрашивает кто-то.

Ориоль узнает голос паренька из своего отделения – Жорже Милани из Вика. Смотрит на часы, но различить стрелки не может – слишком мало света. А тратить драгоценную спичку не хочется – их и так осталось всего девять.

– Не знаю… Наверно, часа два или три. А тебе зачем? Не можешь уснуть?

– Уснешь тут, когда над ухом болтают.

– Ну извини.

– Да чего уж там…

Славный парень этот Милани, думает капрал. Он еще не бывал в бою, но к восемнадцати годам на его долю выпало немало передряг и испытаний. Его отца-пекаря вместе с другими лавочниками, крестьянами-арендаторами, мелкими фермерами казнили мерзавцы из Хенералидад[31], сочтя сторонниками правых: кто-то донес на них, получив по сто песет за голову. После того как расстреляли пятерых его друзей из «Хувентуд католика»[32], Милани вместе с приходским священником и еще несколькими беглецами тайными тропами – проводникам они отдали все, что имели, – прошел через горы до пограничной Осельи, улизнув от карабинеров, которые в те дни перебили многих каталонцев, пытавшихся уйти во Францию.

– Как считаешь, завтра выйдем к линии фронта?

– Не знаю, – отвечает капрал.

– А люди говорят – выйдем.

– Ну, раз говорят, значит выйдем.

– Для Господа нет безымянных героев, – глумливо изрекает Сантакреу.

И с этими словами, хрюкнув от смеха, снова заворачивается в одеяло. Форкес продолжает глядеть на звезды – вот Большая Медведица, вот созвездие Цефея, вот Полярная звезда. Тут он чувствует, что надо бы сходить по малой нужде, и, некоторое время перебарывая лень, откидывает одеяло, поднимается.

– Ты куда? – спрашивает Сантакреу.

– Отлить.

– Я с тобой. За компанию.

Не очень холодно. Оба рекете отходят на несколько шагов, стараясь не споткнуться о спящих. Дойдя в густой темноте до ближайших кустов, расстегиваются. Потом слышится только, как бьет о землю двойная струя.

– Мы даже писаем с тобой на пару, – замечает Сантакреу. – Как в колледже, помнишь? Кто дальше.

– Ага… Ну прямо супруги. Разве что в кровати не кувыркаемся.

– Если начнем, я сейчас же перебегу к красным.

– Они тебя назад отправят: им своих девать некуда.

Оба благодушно посмеиваются. Напряженное ожидание скорого боя и черные мысли легче сносить, когда есть тепло дружбы, укрепившейся еще в те времена, когда на школьном дворе они дрались с одноклассниками, которые вслед за папашами-республиканцами смели дурно отзываться о короле – о каком угодно короле; и потом, когда они с другими юными карлистами поочередно несли караул у женских монастырей, не давая буйной черни разгромить и сжечь их; когда в 1936 году на Страстной неделе сопровождали с пистолетом в кармане епископа Ируриту[33], охраняя его от анархистов и синдикалистов, когда воцарилась тошнотворно-убогая Республика, вожди которой, цепляясь за власть, расплачивались с сепаратистами кусками Испании.

В Барселоне, вспоминает Ориоль, застегивая штаны, восстание обернулось сущим бедствием. Памятуя об опыте дедов и прадедов, участников трех гражданских войн прошлого века, рекете предвидели, что совладать с Народным фронтом и Левыми республиканцами[34], располагающими штурмовой гвардией, ополченцами и боевиками из «Каталонской армии», будет непросто, и предлагали уйти в горы вести партизанскую войну. Тем не менее их союзники, юные фалангисты и монархисты, – почти все они были студентами, хорошими домашними мальчиками, усвоившими замашки крутых парней, – считали, что достаточно сильны. И жестоко просчитались. Анархисты проявили отвагу и перехватили инициативу, а Гражданская гвардия взяла сторону правительства. По всему городу, перевернутому вверх дном, шла охота на фашистов: Форкес, Сантакреу и еще двести человек успели добежать до артиллерийских казарм и засесть там, а когда генерал принял решение сдаться – выбирайтесь отсюда как знаете, сказал он им, а здесь вас перебьют, – с боем вырвались из кольца. Большинство погибло, едва шагнув за порог казармы. Позже, укрывшись на ферме, они услышали по радио, как генерал Мола[35] призывает: «Все – в Наварру», и через Францию перебрались в Испанию к националистам. И вот спустя – почти день в день – два года они снова здесь, и ноги их ступают по родной каталонской земле.

– Чем заняты, бойцы?

– Нужду справляем, господин капитан.

И, узнав голос капитана Педро Колль де Рея, оба едва не вытягиваются, хотя в темноте строевой стойки не видно.

– Вам бы следовало немного отдохнуть.

Капитан ко всем обращается на «вы» – ко всем, включая красных. Кое-кто уверяет, что это – учтивость настоящего кабальеро, но Форкес подозревает, что командир таким образом держит дистанцию. Он не видит его в темноте, но угадывает пронизывающие глаза, бородку и подвитые усы, которые придают ему своеобразный и несколько старомодный вид: капитан словно сошел с дагеротипа середины минувшего века. Рассказывают, что якобы его прапрапрадеды сражались вместе с Кабрерой[36] в 1838 году на берегах Эбро и в Маэстрасго против либералов «королевы-потаскухи»[37] и ее матери.

– Представьтесь.

– Капрал Лес-Форкес, господин капитан.

– Рядовой Сантакреу, господин капитан.

– Это вы, значит, из Кодо?

Так их называют в роте – те, что из Кодо. Там одиннадцать месяцев назад в сражении при Бельчите был почти полностью уничтожен Монсерратский полк. Кроме них, уцелели и другие, но в ударной роте – только они двое. И высокая честь носить это прозвище оплачена очень дорогой ценой.

– Мы, господин капитан.

За поджарой фигурой капитана можно различить еще одну – пониже. Это его ординарец Кановас, не столько поживший, сколько пожилой крестьянин, молчаливый и приземистый, неотступно следующий за своим командиром с охотничьим ружьем, которое тот использует как боевое оружие. Рассказывают, что Кановас работал на землях семейства Колль де Рей, был егерем, а когда анархисты забрали отца и двух братьев дона Педро в ЧеКа, чтобы через несколько дней расстрелять, вместе с ним бежал во Францию, а потом, вернувшись на родину, воевал в Лакарском полку до тех пор, пока не был сформирован Монсерратский.

– Там, в Кодо, погиб мой кузен, младший лейтенант Алос… Не знавали его?

– Ну как же, – кивает Ориоль. – Конечно знали, господин капитан. Он пожал нам руки – тем, кто решился вместе с ним вырваться из кольца. У нас тогда оставалось по четыре заряда на винтовку… Ну и штыки, разумеется.

– Последнее, что мы слышали, когда бежали, был его голос, – добавляет Сантакреу. – Он кричал: «Вперед, вперед!» Потом увидели, что он остался позади, френч был весь в крови…

Повисает пауза. Рекете вспоминают, капитан представляет себе эту картину.

– Всегда был смельчаком, – говорит он наконец.

– Истинная правда, господин капитан.

Приглушенный расстоянием артиллерийский залп привлекает их внимание. За темными холмами на востоке мелькают быстрые вспышки.

– Интересно, это наши или Атилано?

«Атилано» – так после сражения при Теруэле националисты стали называть неприятельскую артиллерию, дав ей имя одного республиканского офицера, ведшего особенно меткий и губительный огонь. И теперь каждый раз, как раздаются залпы красных пушек, кто-нибудь непременно вспомнит его и, как правило, прибавит что-нибудь касательно его матери или нравственности его жены. Даже куплеты о нем сложили:

Главный в небесах – Христос,

Черный цыган – на дороге,

А для тех, кто в землю врос, —

Атилано, гад двурогий.

– Наши, конечно, – говорит капитан. – Два дня назад они нас застали врасплох и потеснили, но мы контратакуем.

– Мы? – решается спросить Ориоль. – Наш Монсерратский тоже?

Колль де Рей отвечает не сразу, сначала взвесив, стоит ли. Однако двое парней, стоящих перед ним, были под Кодо. А потому даже он – суровый и непреклонный ревнитель дисциплины и субординации – готов сделать для них исключение.

– Весь остальной полк уже там или вот-вот будет, – говорит он наконец. – Мы должны были присоединиться к нему, да от нас потребовалось кое-что другое.

И останавливается на этом месте, не входя в подробности, а Форкес думает, что едва ли остальной полк будет завидовать их везению. Если ударную роту – элитное подразделение – не сразу вводят в дело, значит для него – или из него – сготовят что-нибудь особенное. Опыт – мать интуиции.

– А можно узнать, куда нас двинут, господин капитан?

– Нет, – следует сухой ответ. – Нельзя.

Форкес замолкает, меж тем как свойственный испытанному бойцу фатализм помогает – в меру сил – унять сосущую пустоту под ложечкой. Помолчав немного и, видимо, сообразив, что слова его прозвучали слишком резко, капитан добавляет уже другим тоном:

– Что бы ни пришлось делать, мы не должны подкачать. Нам, каталонцам, кое-кто пока не доверяет… А потому, если от нас требуют вдвое, мы должны сделать втрое. Согласны?

– Так точно.

– В таком случае – идите отдыхать. Нас, может статься, ждут тяжелые дни.

С этими словами командир скрывается во тьме, и за ним безмолвной тенью следует верный Кановас.

В неверном свете зари пятнают небосвод синие и оранжевые зарницы минометных разрывов. От их отчетливого и звучного грохота, перекрывающего винтовочный треск, содрогаются стены домов, ломит в груди и в висках у легионеров, которые держат оборону в здании кооператива. Ночь еще не отступила, и окраинные дома Кастельетса вписаны в фантасмагорический пейзаж, где густую тьму то и дело прорезают вспышки выстрелов. Пахнет горелым деревом, кисловато несет тротилом, и воздух так пропитан пылью, что сумрак стал почти осязаемо плотным.

Сантьяго Пардейро, скорчившись у окна, расстегивает молнию на своей кожаной куртке. Болят уши, жарко, хочется пить. Он заменяет почти опустевшую обойму полной и со щелчком вгоняет ее в рукоятку «астры», а потом, стиснув зубы от напряжения, высовывается, чтобы оглядеться, но дробный перестук пуль о стены снова заставляет его обескураженно пригнуться. Увиденное не радует.

– Владимир!

– Здесь, господин лейтенант.

– Что известно про «Дом Медика»?

– Ничего не известно. Все по-прежнему: надо полагать, пройти они не смогли.

Пардейро кусает губу, а перед глазами у него снова и снова возникают капрал Лонжин и Тонэт в коротких штанах, в легионерской пилотке на стриженой голове.

– Я уж не надеюсь, что они придут. Красные наступают как раз с той стороны, слева от нас. Засели за оградой сарая и бьют оттуда.

Русский ничего не отвечает. Оба знают, что это значит. Если возьмут в кольцо, останется только одно – отбиваться до последнего патрона, постараться подороже продать свою жизнь, заставить врагов своей кровью щедро заплатить за каждую пядь земли, взятую здесь, в Кастельетсе. В сущности, за это легионерам идет жалованье. Но впрочем, есть и еще один приемлемый вариант. Скит Апаресиды. Расположен в километре отсюда на небольшой возвышенности: выгодная позиция, где можно снова занять оборону и сопротивляться. Поставить там, так сказать, последний редут.

– Ты как считаешь, Владимир?

– Я считаю так, как вы прикажете мне считать.

И, произнеся это, вновь замолкает выжидательно. От его черной неподвижной фигуры пахнет грязной одеждой, землей, ружейным маслом. Русский дисциплинированно молчит, хотя Пардейро знает – он понимает ситуацию. Все это было обговорено с унтер-офицерами заранее, чтобы не тратить слов, когда придет время двигаться спешно и в темноте. Подробно разобрали каждый шаг еще до того, как в полночь республиканская пехота большими силами пошла в атаку: предварительно красные взорвали колокольню вместе с установленным наверху «гочкисом», потом отважно и решительно докатились до полуразрушенной церкви, забросали ее гранатами через окна и ворвались с главного входа, покуда легионеры, прыгая через обвалившиеся стропила и обломки, уходили через ризницу. И все прошло, как задумывалось: под прикрытием темноты рота отступила в порядке – отделения поочередно вели огонь, давая друг другу отойти и закрепиться в кооперативе.

– Если обложат, мы и здесь не удержимся, – говорит Пардейро. – Надо уходить.

– Следуя разработанному плану, господин лейтенант?

– Да. Предупреди людей: три коротких сигнала горна. И пусть заранее перетащат на новое место оставшиеся пулеметы – и станковый, и ручные.

– Будет исполнено.

– После сигнала горна на две минуты откроем заградительный огонь. Ты возьмешь два отделения и «бергманн»: заляжете на краю оливковой рощи у хлева – будете прикрывать нас, пока я не приду. Людей отбери понадежней, чтобы не ударились в панику, увидев, как наши бегут, и нас сдуру не обстреляли… Ясно?

– Ясно.

– Примкнуть штыки – на тот случай, если красные уже слоняются возле рощи. Если я не добегу до хлева, возьмешь командование и со всеми вместе отступишь к скиту.

– Слушаюсь.

– Раздобудь мне автомат.

– Возьмите мой.

– Нет, другой какой-нибудь.

– Возьмите, возьмите, господин лейтенант… У этого магазин на двадцать пять патронов… Другой я сам найду – наверняка валяется где-нибудь брошенный… А когда кончится, вернете.

Владимир протягивает ему легкую «Беретту-18/30» с изогнутым магазином, и Пардейро прислоняет оружие к стене, чтоб было под рукой.

– Проследи, пусть заберут все боеприпасы, – говорит он, пряча пистолет в кобуру. – Чтоб ни патрона, ни гранаты, ничего не оставили.

Он замолкает, как бы сомневаясь, стоит ли говорить. Потом, подбавив в голос суровости, продолжает:

– И еще предупреди всех: кто бросит оружие – расстреляю.

Сержант отвечает не сразу. Теперь пришел его черед колебаться.

– Господин лейтенант, у нас есть раненые, которые сами идти не смогут…

– Сколько?

– Человек пять или шесть… Среди них – легионер Кёрут.

– Венгр?

– Он самый.

– И не может двигаться?

– Ранен в обе ноги осколками мины, коленные чашечки раздроблены.

Пардейро вздыхает глубоко и горестно. Так, словно этот вздох разрывает ему грудь. Иногда эта ноша бывает невыносима, думает он. Слишком тяжко бремя. Слишком велика ответственность. Со вчерашнего дня раны тех, кто попал под неприятельский огонь, обрабатывали за неимением других средств вином и жженой пробкой.

– У нас и в церкви лежат раненые, – сухо отвечает он. – Там они и останутся.

– Верно.

– Вот и скажи этим, что мы уходим, и дай им бог удачи.

– Господин лейтенант… – нерешительно начинает русский.

– Ну?

– Кёрут и, наверно, еще кто-нибудь могут отбиваться, а красные легионеров в плен не берут.

– И что?

– Так я оставлю им гранаты и патроны?

– Нет. Нам понадобится все, что есть. Выдай по одной обойме тем, кто может держать в руках винтовку. Ходячие пусть идут к оливковой роще.

И ничего не добавляет к сказанному – все и так ясно. Темная плотная фигура, сгорбившись, медленно исчезает в ночи.

– Турута!

– Я! – доносится из темноты.

– По моему знаку подашь сигнал… Связные, приготовиться!

Отзываются еще два голоса. Пардейро приказывает предупредить легионеров, засевших во дворе и вокруг дома.

– Помни – три коротких сигнала… Протрубишь – и беги.

С этими словами он отстегивает от пояса флягу, отпивает глоток вина. Очень короткий глоток. Вот уже сутки он не пил ничего другого и опасается, что это пагубно скажется на способности ясно мыслить и правильно себя вести – многие легионеры идут в бой, высосав полбутылки, а то и целую: это придает им отваги и порой стоит жизни. Однако тут уж ничего не поделаешь. И потому лейтенант расходует вино очень бережно: пьет помалу – только чтобы смочить пересохшую гортань и отчетливо подавать команды.

Если подразделение, как бы малочисленно оно ни было, ведет эффективный огонь, оно способно к сопротивлению и может сражаться в окружении несколько дней…

Отойдя от окна, он сует в карман «Полевой устав пехоты», который перечитывает, как только наступает затишье, перекидывает через плечо ремень «беретты», весящей три с половиной килограмма, и идет в темноту – левая рука вытянута вперед, чтобы не наткнуться на стену.

Подразделение, которое сдается, не исчерпав всех своих возможностей обороны, покрывает себя позором, а командир его подлежит…

Внезапный разрыв мины, упавшей совсем близко, на улице – Пардейро даже не вздрагивает от грохота, со вчерашнего дня грохочет почти беспрестанно, – швыряет в переднюю стену осколки и на миг, будто вспышкой магния, освещает поломанную мебель, угол, где притулились горнист и Санчидриан, и двух легионеров, которые на коленях стоят у окна, прячась за мешками с землей. Засыпанные с головы до ног пылью, они похожи на призраков, явившихся из тьмы, чтобы тотчас исчезнуть.

В том случае, если подразделение осталось без боеприпасов, оно ведет бой холодным оружием…

Ощупью Пардейро идет вдоль стены, выходит на площадку лестницы, спускается, минует группу бойцов, засевших у двери, открытой во тьму, – никто не произносит ни слова – пристраивается рядом с тем, кто сидит на пороге, и выглядывает наружу. Хотя красные наступают, стремясь замкнуть кольцо, с той стороны выстрелов не слышно, и первый свет зари уже окаймляет дальнюю оконечность неба на востоке. А пространство между зданием кооператива и оливковой рощей еще тонет в темноте, и, стало быть, прикидывает лейтенант, у них есть примерно четверть часа, этой темноты хватит, чтобы под ее прикрытием бойцы успели отступить, а если красные двинутся следом, будет уже достаточно светло, чтобы встретить их из хлева огнем. Ну, сейчас или никогда.

– Через секунду… повзводно… – говорит он. – Предупредите тех, кто наверху.

В ответ слышится приглушенный говор, а вслед за ним – металлический лязг примыкаемых штыков. Глядя, как легионеры строятся, Пардейро с завистью смотрит на их бесшумные и удобные альпаргаты, в которых бегать куда ловчей, нежели в высоких офицерских сапогах, годных лишь, чтобы прогуливаться по Эсполону в Бургосе или по Пласа-Майор в Саламанке, а на фронте бесполезных, особенно если учесть, что верхом он не ездил с тех пор, как началась война, да и вообще, признаться, никогда. Но делать нечего, и он со вздохом застегивает молнию куртки, спрятав под ней бинокль, убеждается, что вся его амуниция – ремни, портупея, кобура – хорошо пригнана и не помешает на бегу. Затем снимает пилотку и, сложив вдвое, прячет в карман.

– Санчидриан.

– Я, господин лейтенант.

– Мой ранец не забыл?

– У меня.

– Возьми-ка вот флягу и сунь туда же… Турута!

– Здесь, господин лейтенант.

– Приготовься.

Он делает несколько шагов – горнист и вестовой следуют за ним – и выходит под звезды, под которыми не видно ничего, кроме тьмы и бесформенных теней. Идет к низкой изгороди рядом с оливковой рощей. С облегчением отмечает, что с этой стороны пока не стреляют. Перестрелка то вспыхивает, то смолкает с северного торца кооператива. За собой Пардейро слышит шаги легионеров: они покинули дом и развернулись строем.

– К скиту бегом – и не останавливаться! – шепчет он им. – Рощу пересекает дорога – мы по ней и пришли сюда… Если собьетесь, ориентируйтесь на Полярную звезду – на пять часов.

Километр, думает он, – это много, когда надо пробежать его, и мало, когда надо уйти от опасности. Однако если красные пока не заняли рощу, сто человек, еще имеющихся в его распоряжении, могут спокойно одолеть это расстояние. Просто надо двигаться пошустрей и не наделать ошибок. Оказаться проворней и отчаянней тех, кто пытается окружить их.

Вернулись посыльные, и Пардейро приказывает им держаться рядом. В слабом свете зари уже видны кроны олив, а их черные стволы словно медленно всплывают над поверхностью тьмы. Рассветный холод здесь ощущается сильней, и лейтенант хвалит себя за то, что надел куртку. В такую минуту дрожать нельзя ни телом, ни голосом. И если решение принято и другого выхода все равно нет, если давно усвоено, что его плоть и кости, все его почти двадцатилетнее тело так же уязвимо, как и любое другое – а уж он навидался этих других, распотрошенных и исковерканных, – то чувство, которое испытывает сейчас юный офицер, больше похоже на опасение, чем на страх. Боязнь не справиться. Не исполнить свой долг. Подкачать.

– Господин лейтенант, – раздается голос. – По вашему приказанию рота построена и готова к выходу.

– Займи свое место.

Пардейро снимает с плеча автомат, опирает его о бедро и, поставив одну ногу на низенькую ограду, оттягивает затвор. Все это он проделывает осмысленно и так медленно, словно хочет отсрочить неизбежный миг. Господи Боже, оставь меня в живых, думает он едва ли не с запальчивым упреком. Дай дойти до скита, чтобы я мог и дальше вести своих людей, чтобы мог поцеловать руку моей «военной крестной», чтобы еще раз увидел солнце.

– Турута.

– Я, господин лейтенант.

– Давай сигнал! Три коротких!

И вздрагивает, услышав горн. В ночи раздается вибрирующий пронзительный, стонущий звук. Затем с верхнего этажа, как и ожидалось, открывают огонь, прикрывая легионеров, которые бросаются бежать к оливковой роще. Опершись на ограду, Пардейро видит их стремительное продвижение, слышит топот ног. Сотня умелых, хорошо обученных солдат убегают – но убегают лишь затем, чтобы продолжать сопротивление, думает он. А он командует ими. «Полевой устав пехоты» ни единым словом это не осуждает.

Две минуты огня показались двумя мгновениями. Почти вся рота уже собралась в роще, а то, что там не слышно стрельбы, – это добрый знак. Лейтенант – рядом с ним остались лишь горнист, вестовой и двое связных – с опаской всматривается в неуклонно светлеющее небо – здание кооператива уже четко выделяется на его фоне, а сероватая дымка серебрит листья олив – и нетерпеливо ждет, когда появятся два последних отделения. И вот девять человек с винтовками наперевес выбегают из лавки.

– Теперь – во весь дух! Не останавливаться!

Это последняя партия, с которой он собирается выждать еще немного у самой рощи, сменив сержанта Владимира, чтобы убедиться – враг не наступает им на пятки. И уже совсем было собирается пуститься бегом – последним, как пристало командиру, покидая позицию, – но тут один из связных в тревоге кричит, что со стороны красных появились какие-то люди.

Помертвев, Пардейро всматривается туда, и в самом деле – темные фигуры стремительно движутся к нему, пересекая зыбкую границу ночи и дня. Он вскидывает автомат, ловя пальцем спусковой крючок, и готов уже сказать своим, чтоб бежали, а он придержит огнем наступающих и последует за ними, но тут эти тени – а они уже совсем близко – начинают кричать: «Я – Легион! Испания, воспрянь!» Лейтенант сбит с толку, подозревает подвох и продолжает целиться, пока не узнает голос капрала Лонжина.

– Испания, воспрянь! Не стреляйте! Испания, воспрянь!

Капрал задыхается от бега, силы его на исходе, как и у двоих других легионеров. Они – единственные, кому удалось выбраться из «Дома Медика».

– Честь имею явиться… – еле шевеля языком, говорит он.

– А мальчишка? Мальчишка добрался до вас? – спрашивает лейтенант, вспомнив про Тонэта.

– Туда и обратно, добрался и вернулся, – от усталости голос изменяет капралу. – Он-то нас и вывел оттуда.

Ликование охватывает лейтенанта.

– Ты здесь, Тонэт? – спрашивает он, не веря своим ушам.

Из полутьмы выныривает маленькая фигурка:

– Здесь, господин лейтенант.

Часть вторая. Лоб в лоб

I

Препятствие возникает неожиданно, за поворотом дороги. Шоссе меж холмов, густо поросших обычными и каменными дубами, перекрыто рогаткой из колючей проволоки и железнодорожных шпал. Под ругань Педро, шофера-испанца, тормоза «альфы-ромео» заставляют колеса проскользить по щебню дороги.

– Спокойно, – говорит Фил Табб. – Это штурмгвардейцы.

Вивиан Шерман мгновенно приходит к тому же выводу – у Табба, корреспондента «Нью уоркера», проведшего в Испании уже два года и видевшего все на свете, глаз наметанный. И она успокаивается, потому что последние десять километров они ехали в предрассветной полутьме, и хоть в Майяльсе их уверяли, что фашистов на этом берегу нет, однако уверения – это одно, а реальность – совсем другое.

– Камеры пока не доставай, – говорит Табб.

– Я и не собираюсь, – отвечает ему Чим Лангер.

Теперь и Вивиан различает темно-синие френчи и фуражки гвардейцев – они приближаются расслабленно, не снимая винтовок. Их четверо: двое остались сидеть на обочине перед костерком, на котором греется кофейник, а двое с обеих сторон подходят к машине.

– Документики, – произносит тот, что слева.

Ему протягивают пресс-карты, путевой лист и пропуска с приколотыми к ним фотографиями, и покуда гвардеец изучает их, словоохотливый водитель Педро, усиленно жестикулируя, заводит с ним оживленную беседу, причем с такой скоростью сыплет испанскими словами, что Вивиан трудно уследить за ее ходом. Речь о машине, понимает она в конце концов. Откуда тут итальянская? – спрашивает гвардеец. В Гвадалахаре взяли, отвечает Педро. Шесть цилиндров, 68 лошадок под капотом – истинное чудо, хоть и сделана фашистами. Возила генерала – не то Фанточи, не то Каброни, что-то в этом роде. Захватили на шоссе в Сигуэнсу, когда фронт был прорван, а генерал с чемоданами и любовницей – танцовщицей фламенко, которой покровительствовал, – хотел смыться. Сволочь такая.

Второй гвардеец наклоняется, чтобы заглянуть внутрь автомобиля. Из-под козырька фуражки темные пытливые глаза, в которых любопытство борется с подозрительностью, смотрят сперва на Табба, потом на Лангера и останавливаются на Вивиан. Потом стучит в стекло костяшками пальцев, приказывая опустить.

– Англичанка?

– Американка, – отвечает Вивиан и одаривает его самой лучезарной из своих улыбок.

– А они?

– Англичане.

Это не совсем так, потому что Чим Лангер – чех. Впрочем, раз он работает на британское агентство, для простоты можно записать его в англичане.

Гвардеец кивает – все еще недоверчиво. Он средних лет, худощавое, чтобы не сказать – изможденное, лицо не брито дня два-три, из-под расстегнутого на груди френча виднеется мятая и очень грязная сорочка. Теперь он показывает на сумку, стоящую на заднем сиденье между Вивиан и Чимом.

– Откройте, товарищ.

Обращение на «вы» в Республике отменено, но для иностранцев иногда еще делают исключения. Фотограф послушно открывает баул – там две «лейки» и несколько рулончиков ленты. Взгляд гвардейца становится жестким:

– Оружие везете?

Табб оборачивается к нему с переднего сиденья.

– Нет, дружище, – на более чем приличном испанском отвечает он. – Никакого оружия. Мы журналисты.

Гвардеец показывает на мишленовскую карту на сиденье:

– А это что за карта?

– Туристическая. Чтоб не заблудиться.

Табб улыбается, глядя прямо ему в глаза, как полагается, когда имеешь дело с испанцами. Англичанин хорошо знает, что этот щепетильно самолюбивый и гордый народ в неуместной ухмылке, в двусмысленной гримаске способен усмотреть насмешку или намек на пренебрежение и это может обойтись дорого. Испанцы отважны до безрассудства и щедры до безумия, любит повторять он, но если наступить им на больную мозоль – совершенно непредсказуемы. Он навидался этого зимой 1936 года в Мадриде, когда город чудом не попал в руки Франко, а потом еще – в Хараме и под Теруэлем.

– А что в багажнике?

– Бурдюк с вином и ранец с русской тушенкой… Хочешь баночку, товарищ?

Не отвечая, гвардеец обходит машину и, показывая на фотоаппараты Чима, о чем-то спрашивает своего напарника. Тот объясняет: это иностранные журналисты, друзья Республики, документы в порядке, все подписи и печати на месте. Есть разрешение контактировать с батальоном Джексона из XV интербригады, если сумеют до него добраться.

– Можем ехать, – говорит Педро, забирая бумаги.

Гвардейцы зовут своих товарищей, те лениво поднимаются, и вчетвером они отодвигают рогатку. Педро включает первую передачу, трогается и, проезжая мимо, высовывает в окно сжатый кулак.

– Говорят, что река – в десяти километрах.

– А как там обстановка?

– Они понятия об этом не имеют… Сказали, что в последние дни потоком идут грузовики с боеприпасами и даже два танка провезли. Но со вчерашнего дня прошел только один пехотный батальон – и больше никого не было.

– Про интербригаду слышали что-нибудь?

– Ничего.

Подняв воротник серого твидового пиджака «Харрис» и пригнувшись, Табб раскуривает две сигареты «Кэмел» – себе и Педро. Вкладывает одну ему в рот, и шофер благодарно кивает, крепко сжимая руль, внимательно вглядываясь в выбоины на шоссе, умело переключая скорости на подъемах и спусках. Ему лет тридцать с небольшим, он худощавый, очень живой и симпатичный, отличный водитель, первоклассный автомеханик. Член социалистической партии. Говорит по-английски и по-французски и привык иметь дело с журналистами.

– Ой, притормози-ка, выпусти меня, не донесу… – просит Чим.

«Альфа-ромео» останавливается. Фотограф и Табб выходят: первый, прихватив с собой две страницы газеты «Треболл», отходит от обочины подальше и скрывается в кустах, а второй разминает затекшие руки и ноги и покуривает. Вивиан Шерман из машины рассматривает его: вот он, Фил Табб – высокий и поджарый, тонконогий, длинноволосый, с неторопливыми движениями и с таким безмятежным спокойствием во всем облике, словно он только что вышел из лондонского клуба.

– А вон и река уже видна, – показывает вдаль англичанин.

Вивиан вылезает наружу. Солнце уже высоко, в свитере жарко, и она стягивает его, оставшись в форменной рубашке с большими карманами и свободных саржевых брюках, подпоясанных по бедрам кожаным ремнем. Она миниатюрна, рыжие волосы подстрижены коротко, до затылка, глаза в зависимости от освещения меняют цвет с серого на голубой. Ее нельзя назвать хорошенькой, но они, глаза эти, россыпь веснушек на скулах и на носу, ладное тело, угадывающееся под одеждой, обеспечивают радушный прием у испанцев – и не только у них. В республиканской зоне постоянно аккредитованы и другие молодые иностранки – Марта Геллхорн, Вирджиния Коулс и Герда Таро, но первой сейчас нет в Испании, второй – на Эбро, а третьей – на свете.

Табб не ошибся. В самом деле – вдалеке за обочиной, между двумя лесистыми холмами можно разглядеть широкую извилистую полоску реки, сверкающей под солнцем как расплавленный металл. Водная гладь пустынна, но еще дальше, там, куда не дотянуться взглядом, поднимается к небу столб дыма, который от безветрия расширяется кверху, напоминая исполинский серый шампиньон.

– Неужто это Кастельетс?

– Вполне может быть. – Англичанин в последний раз затягивается, бросает сигарету и подошвой растирает ее по земле. – Он находится где-то там, в той стороне. Прислушайся… Слышишь?

Вивиан напрягает слух и вот – улавливает отдаленный глухой шум. Как будто кто-то остервенело бьет в барабан.

– Артиллерия, – говорит Табб.

– Республиканская или франкистская?

– Ну, этого я не знаю. А не все ли равно?

Американка улыбается:

– Это мне напомнило, как я спросила одного ополченца в Мадриде, почему они и франкисты одеты одинаково. А он подумал и ответил: «Потому что мы все испанцы».

– И в сущности, он был прав, – улыбается в ответ Табб.

– Нет… Думаю, что скорее все-таки нет.

Застегивая на ходу ремень, к ним возвращается Чим Лангер – приземистый и смуглый, быстрый в движениях человек: у него беспокойно-недоверчивые глаза жителя Центральной Европы, привыкшего постоянно быть настороже. Борцовские плечи распирают заношенную замшевую куртку, помнящую пыль нескольких сражений. Всклокоченные курчавые волосы падают на бычий узкий лоб; нос расплющен в гимнастическом зале и на ринге.

– Вот не хотелось бы попасть к шапочному разбору, – говорит он.

И тоже с беспокойством всматривается в даль. Табб безразлично пожимает плечами и молча идет к машине. Чим хмуро смотрит ему вслед:

– У этого говнюка в жилах не кровь, а этот напиток, который испанцы делают из таких маленьких корешочков…

И замолкает, пытаясь вспомнить слово.

– Орчата?[38] – подсказывает Вивиан.

– Да-да. Орчата, мать ее.

Они возвращаются к машине. С тех пор как двое суток назад выехали из Барселоны, не меняли белье, не ели пристойной пищи и не спали на кроватях. Они утомлены и раздражены. У Табба это проявляется в угрюмом молчании, у Чима – в таких вот вспышках раздражения. И только водитель Педро остается невозмутимо благодушен, словно его ничего не касается.

Вивиан Шерман тоже страдает от усталости и неудобств и невозможности вымыться. Однако близость реки поднимает ей настроение. Она, Табб и Чим Лангер – первые иностранные журналисты, которым Управление по делам печати разрешило поездку на фронт у Эбро, и она собирается в полной мере использовать этот редкий шанс. Ее спутникам уже приходилось освещать важные события этой войны, ей же пришлось удовольствоваться репортажами о положении в тылу для «Нью мэгэзин» и «Харперс». За время, проведенное в Испании, она насмотрелась на убитых при бомбежках, на траншеи под Мадридом, на раненых в госпиталях, но еще ни разу не видела настоящих боев. К Теруэлю не смогла пробиться из-за снежных заносов, а разгром республиканцев под Арагоном застал ее в Париже. Сражение при Эбро – ее шанс, а попутчики послужат гарантией: у них надежные связи и большой опыт. Очень интересно будет увидеть вблизи и в деле добровольцев из батальона Джексона, к тому же никто еще не писал о действиях интербригад на передовой.

Американка, разумеется, не питает иллюзий по поводу того, почему Табб и Чим согласились взять ее с собой. Вслух ничего сказано не было, но Вивиан достаточно разбирается в таких делах. Чим, правда, вполне откровенно заметил как-то раз, что с женщиной в прифронтовой полосе хлопот не оберешься, однако англичанин, который и поумней и поискушенней, знает, что в такой стране, как Испания, перед светлоглазой рыжеволосой иностранкой все двери скорее открываются, чем захлопываются. И это мнение подтвердилось, когда в начале года, под Мадридом, у моста Французов некий артиллерийский полковник, чтобы произвести на гостью впечатление, приказал дать в ее честь орудийный салют. Нечто подобное произошло и за ужином с ответственным товарищем из Управления по делам печати, который разрешил эту поездку. И не далее как вчера в Лериде Вивиан достаточно было жалобно улыбнуться и взмахнуть ресницами, чтобы интендант в капитанском чине выписал тридцать литров бензина для их «альфы-ромео».

– Хочешь шоколаду?

– Спасибо.

Вивиан берет протянутую ей плитку, медленно отправляет кусочек за кусочком в рот и держит там, пока не растают. Шоссе, спускаясь под уклон, часто петляет между деревьев с почти оголенными ветвями – будто листву одолел зной.

– Какого сорта эти деревья, Педро?

– Сорта?

– Ну, я хотела сказать «породы».

– А-а… Орешник. Его тут много.

Грунтовая дорога в скверном состоянии, и когда машина попадает в очередную выбоину, правое плечо Вивиан толкает в левое плечо Чима, рассеянно созерцающего пейзаж за окном. Чех – хороший фотограф: запечатленные им образы испанской войны соперничают с работами Роберта Капы[39] на страницах «Лайфа» и «Вуаля», однако американке он как-то не пришелся по сердцу – может быть, потому, что, едва приехав в Мадрид, она впервые увидела его в мадридском баре «Чикоте», пьяного и в обнимку с двумя проститутками; с ними он и удалился, пошатываясь, а на следующее утро те высокомерно взирали на нее в холле отеля «Флорида». Вивиан Шерман, дочь профессора математики из Хартфорда, год назад приехавшая в Париж с той же самой портативной машинкой «ремингтон», что и сейчас при ней, с девяноста долларами в сумочке и с твердым намерением стать журналисткой или писательницей, никакая не пуританка, но терпеть не может распущенность и неумеренное пьянство. У фотографа же привычки и пристрастия прямо противоположные.

А вот англичанин – совсем другой, думает она сейчас, глядя ему в затылок, на длинные волосы, почти касающиеся воротничка рубашки. Фил Табб спокоен, скромен, сдержан, прекрасно владеет собой, пишет для левых изданий, не скрывая своих взглядов, вращается в кругах военной и политической элиты, блещет остроумием в застольных разговорах, до которых столь падки журналисты, а с женщинами – коллеги они или нет – ведет себя с дружелюбной учтивостью, не допускающей двусмысленных ситуаций. В Париже у Вивиан случились романы – первые в ее жизни и более чем разочаровывающие, а в Испании пять месяцев назад началась гораздо более отрадная связь с французским летчиком из эскадрильи «Баярд», с которым она познакомилась в баре «Майами» на Гран-Виа. Для изголодавшихся журналистов женщина-коллега была вожделенной добычей – фанфарона Хемингуэя пришлось отшивать дважды, – но Вивиан не хотела осложнять себе жизнь подобными отношениями. Из всех, кого она знала в Испании, только от Табба она не стала бы обороняться, да он ни разу даже не попытался к ней подступиться. Впрочем, она никогда не видела, чтобы он ухаживал за кем-нибудь из местных или иностранок. Вивиан спрашивала себя, уж не гомосексуалист ли он, хотя ничего в его наружности или манерах не давало повода заподозрить его в этом. Впрочем, и другие англичане, которых он знавала в Париже, вели себя схожим образом.

Автомобиль, оставив позади крутые повороты, катит теперь по сожженной солнцем равнине и нагоняет солдат, двумя колоннами идущих по обочинам.

– Интербригадовцы? – с надеждой спрашивает Вивиан, вглядываясь.

– Не похоже, – отвечает Табб.

– Это испанская пехота, – говорит Педро.

Они уже поравнялись с хвостом колонны, и при звуке мотора замыкающие сторонятся, уступая дорогу, с любопытством смотрят на «альфу-ромео» и на пассажиров в ней.

– Ну-ка стой, – приказывает Чим на середине строя.

Педро тормозит, а чех достает из сумки «лейку», рысцой возвращается в конец колонны, наводит камеру на солдат. Их человек триста, прикидывает Вивиан. Кто-то вскидывает к плечу сжатый кулак, кто-то улыбается в объектив, но у большинства мокрые от пота лица остаются серьезны. Видно, что солдаты выдохлись после долгого марша и вид у них не очень бравый. И единообразие их облика оставляет желать лучшего: лишь немногие в стальных касках, в военной форме, в синих или коричневых комбинезонах, остальные в штатском – суконные или саржевые брюки, белые рубахи с засученными рукавами, альпаргаты. Скатанные одеяла, винтовки трех или четырех видов за плечами, иные вместо ременного уставного снаряжения приспособили веревки, а вместо патронташей – тяжелые парусиновые сумки или притороченные к поясу платки. Кто в чем и кто во что горазд, думает Вивиан. Создается впечатление неподготовленности. И даже слабости.

– Какие они все юные! – удивляется она.

Вместе с Таббом и водителем она выходит из машины и, прислонившись к борту, смотрит на идущих мимо солдат.

– Куда это они? – спрашивает Табб. – К Эбро?

Педро кивает, сплевывает себе под ноги и снова кивает. Потом косится на Чима, который продолжает снимать. Шофер обычно так словоохотлив, а сейчас из него слова не вытянешь. Ему явно не по себе.

– Эти ребята 1920 года рождения, только что призванные Республикой в ряды, – говорит он наконец.

– Боже!.. – восклицает Вивиан. – Взгляните на эти лица… Это же дети.

Она поворачивается к Педро, а тот – мрачнее тучи. Она никогда прежде не видела его таким.

– Да, им по восемнадцать лет… А иным – и по семнадцать.

– Бедные их матери, – взволнованно вздыхает американка.

– И бедная Республика.

– Это их называют «поскребышами»? – холодно осведомляется Табб.

Шофер, как от нестерпимой горечи, кривит рот:

– Их. А еще – «набор сосунков».

Командный пункт: в клубах табачного дыма входят и выходят, получая и передавая приказы, вооруженные люди в мокрых от пота рубахах. Пато Монсон поднимает глаза от полевого коммутатора и видит перед собой командира XI бригады подполковника Фаустино Ланду – он возвышается над ней, одна рука почесывает брюхо под рубахой, другая держит сигару. Рядом – майор Карбонелль и комиссар, которого все называют Русо.

– Оттуда не могу связаться… – Ланда тычет сигарой в тот угол, где среди вороха карт Марго и сержант Экспосито с отвертками и плоскогубцами колдуют над двумя рациями. – Можешь соединить меня по телефону, пока они не наладят?

Пато снимает наушники:

– Конечно, товарищ подполковник. С кем?

– С командиром Четвертого батальона капитаном Баскуньяной.

От этого имени Пато бросает в легкую дрожь.

– Сейчас.

Стараясь не отвлекаться на посторонние мысли, девушка вставляет штекер в одно из десяти гнезд. Потом снимает трубку, трижды крутит рукоятку. Сквозь треск и хрипы с того конца провода, связывающего Аринеру и восточную высоту, пробивается мужской голос:

– Лола, штаб Четвертого слушает.

– Командира части, пожалуйста.

– Кто говорит?

– Командир бригады.

– Момент.

Стараясь не замечать устремленных на нее мужских взглядов, Пато – воплощение безупречной деловитости – не сводит глаз с коммутатора, прижимает трубку к уху. И не спешит передать ее подполковнику, потому что хочет услышать голос Баскуньяны. Очень хочет.

– Я скажу, когда ответят, товарищ подполковник, – говорит она Ланде.

На миг ей кажется, что тот сейчас сорвет с нее наушники, но командир бригады лишь окутывается облаком сигарного дыма и нетерпеливо переглядывается со своими спутниками.

– Сейчас, сейчас, – успокаивает она.

Сквозь треск разрядов слышится отдаленный грохот. Бой, вероятно, идет у самого КП.

– Баскуньяна.

Пато чуть не вздрагивает. Молчит, плотно сжав губы, притискивает трубку к уху, ловит каждый отзвук только что прозвучавшего голоса. И делает вид, что никто пока не ответил.

– Алло, КП Четвертого слушает.

Внутренняя дрожь усиливается. Внезапно Пато сознает, что так крепко вцепилась в трубку, что ладонь стала влажной от пота.

– Баскуньяна на связи, – настойчиво и с нотками раздражения повторяет голос. – С кем я говорю?

– Одну минуточку, товарищ, – спохватывается наконец Пато. – Будет говорить товарищ подполковник.

Ланда хватает трубку – льется поток приказов и инструкций, меж тем как Пато поверх проводов и штекеров смотрит на гарнитуру, горько жалея, что не сообразила ее надеть. Потом прислушивается к разговору. Подполковник недоволен тем, как идут дела на высоте Лола: хребет по-прежнему в руках фашистов. Из ответов Баскуньяны можно понять, что его люди делают все, что могут, но столкнулись с ожесточенным сопротивлением и несут большие потери. В том числе – и от огня своей артиллерии: 105-миллиметровые орудия ведут слишком частый огонь с малой дистанции.

– Выбора у нас нет, Хуан, – убеждает его Ланда. – К полудню высоту надо взять… Нет, товарищ, нет у меня подкреплений… И танки еще не переправились на этот берег, а когда переправятся, толку от них будет мало: им не вскарабкаться на такую кручу. Это дело под силу только вам, пехоте, и никому больше. Ты и сам это знаешь. А потому крутись как можешь, умри – но сделай, сделай любой ценой и отговорок не ищи.

Ланда произносит все это, а сам искоса смотрит на Русо и качает головой, когда тот знаками показывает, чтобы командир передал трубку ему.

– Слушай, Хуан… – добавляет он. – Тут вот кое-кто сомневается в боевом духе твоих людей. А это никому не надо… Ты меня понял?

Комиссар продолжает делать знаки. И Ланда, сдавшись, протягивает ему трубку. Пато, стараясь, чтобы это было незаметно, рассматривает редкие белесые волосы, скопчески-гладкую кожу бледных щек, сощуренные глаза, спрятанные за стеклами очков, вписанные в круг красные звезды по углам воротника. Несмотря на жару, только он, как политический руководитель бригады, не снял френч. При взгляде на Русо почему-то кажется, что у него под влажной, как у рыбы, кожей медленно струится по венам ледяная кровь. Струится – и орошает очень опасный мозг.

Русо подносит трубку к уху. Две продольные морщинки появляются между бровей, словно собеседник находится перед ним и сильно его раздражает.

– Говорит Рикардо, комиссар Одиннадцатой, – сухо представляется он. – Ну да, разумеется… Знаю, что ты знаешь, кто я такой.

И замолкает. Рассчитанная пауза, звучная, как выстрел в затылок.

– А я, – продолжает он миг спустя, – очень хорошо знаю, кто ты.

Пато слушает, как Русо – теперь она, кажется, улавливает легкий иностранный акцент – произносит по адресу командира Четвертого батальона целую речь, где почти нескрываемые угрозы соседствуют с призывами во исполнение патриотического долга повышать революционное самосознание и дисциплину бойцов. И следовательно, усилить требовательность, направленную на то, чтобы каждый – от рядового до командира и комиссара – отчетливо понимал, что делает. И чего не делает.

– А потому, товарищ, выполни приказ и возьми эту высотку, – завершает он. – И не забывай о том, что́ будет, если не возьмешь.

С этими словами он, намеренно избегая укоризненного взгляда Фаустино Ланды, дает отбой и протягивает трубку Пато.

– Рикардо, твою мать… – не удерживается подполковник.

Он явно огорчен; быстро переглядывается с майором Карбонеллем, пыхтит сигарой и повторяет:

– Твою же мать.

Комиссар непреклонен, в его голосе вызов:

– Я искореню малодушие, от которого полшага до измены.

– Баскуньяна делает все, что в его силах, а сил у него мало.

– Значит, пусть делает больше. Лола сегодня должна быть в руках Республики.

Ланда пожимает плечами:

– Не всегда получаешь то, чего ждешь. Это война, а не политический митинг, – взглядом он просит у майора поддержки. – Война. И я знаю Хуана Баскуньяну.

– Ну и знай себе на здоровье. А я вот не доверяю ему. Я изменников нюхом чую.

– Чушь не мели.

– Он служил в армии еще до фашистского мятежа, – комиссар хлопает себя по нагрудному карману, оттопыренному записной книжкой. – По моим данным – в морской пехоте.

– И что с того? – Ланда сигарой показывает на своего заместителя. – Вот он тоже был офицером старой армии, однако же теперь – с нами.

– И тем горжусь, – подтверждает майор.

Но Русо не слушает. Морщины на переносице подчеркивают упрямое выражение его лица.

– Баскуньяна не коммунист. В нашей бригаде только он один командует батальоном, не будучи коммунистом.

– Ну и что? – отвечает Ланда. – Он – социалист.

– Если он ближе к сторонникам Ларго Кабальеро, чем Негрина и Прието, для меня это – отягчающее обстоятельство.

– А для меня – нет.

– А для меня – да.

Подполковник глядит на него скептически:

– Да откуда ты знаешь?

– Мне по должности положено знать такое.

– То ли знать, то ли воображать, – мрачно отвечает Ланда, прищелкнув языком.

Русо отбивает этот выпад:

– Когда речь идет о преданности делу Республики, воображать не приходится.

Карбонелль пытается внести примирительную ноту:

– Баскуньяну назначили на эту должность Модесто и Тагуэнья[40]. А уж таких коммунистов еще поискать.

– Так-то оно так… Но смотри сам – ему под начало дали самый что ни на есть сброд: там каждой твари по паре – сомнительные людишки из ПОУМ, откровенные предатели-анархисты, перекрасившийся мелкобуржуазный элемент или просто проходимцы без роду и племени… Они тебе навоюют. Мудрено ли, что не продвинулись на высоте ни на пядь.

– Ты преувеличиваешь, – возражает Ланда.

– Черта с два я преувеличиваю.

Сняв очки, он протирает их мятым платком. Без них его выпуклые глаза кажутся еще холодней и опасней. От какой-то внезапно пришедшей в голову мысли зрачки их вдруг суживаются.

– И вдобавок они остались без политкомиссара. Это что – случайно так вышло?

Ланда истомным вздохом показывает, что беседа ему надоела. Потом, снова почесав живот, косится на Пато – она тут явно лишняя – и вновь поворачивается к комиссару:

– Послушай… К чему эти домыслы?

– Никаких домыслов! – ледяным тоном отвечает Русо. – Кабреру убили. И это объективный факт, а не домысел.

Ланда прикусывает кончик сигары:

– Франкисты застрелили.

– Или не франкисты.

– Это огульное обвинение… Батальон понес большие потери. В числе убитых оказался и комиссар.

Русо, поглядев очки на свет, снова водружает их на нос. И смотрит на Пато так, словно только что заметил ее присутствие. А та, смущенно опустив глаза, надевает гарнитуру, перебирает штекеры.

– Потери меня не волнуют, – отвечает комиссар. – Как сказал – и совершенно правильно сказал – товарищ Сталин…

– Да пошел ты, Рикардо. Не суй ты сюда товарища Сталина! – обрывает его Ланда.

Комиссар отвечает ему сухо и значительно:

– Пусть Баскуньяна положит столько народу, сколько нужно для победы. А если нет…

– Хватит, Рикардо! Ты в самом деле достал уже со своим вечным «а если нет…»!

Продолжая спор, они возвращаются в тот угол, где разложены карты. До связистки доносятся последние слова комиссара:

– В 42-й дивизии мало расстреливают, Фаустино. Я не раз поднимал этот вопрос, но все как горохом об стенку… В назидание другим надо расстреливать больше…

Слышно приближение Атилано, и это бьет по нервам.

Ра-а-а-а-с, ра-а-а-ас, ра-а-а-с.

Снаряды 105 мм прилетают по три, по четыре и с треском раздирают воздух, как полотно. Потом рвутся с оглушительным грохотом, заволакивают гребень высоты пылью, пропитанной запахом пороха и сгоревшей травы, из которого доносятся вопли невидимых людей – проклятья, крики боли или ужаса: земля содрогается от разрывов, и каждый разбрасывает во все стороны шрапнель, которая рикошетами дробит камни, умножая свою убойную силу их осколками.

Пу-ум-ба.

Дзынь. Дзынь.

Хинес Горгель, скорчившись в расщелине между скал, обхватив голову ладонями, сжав зубами веточку, слышит, как щелкают каменные и стальные осколки. От близкого разрыва все вокруг содрогается так, что кажется – камни, дарующие защиту, сейчас раздавят его, и на невыносимый миг легкие наполняются едкой пылью, пахнущей дымом и землей.

Пу-ум-ба.

Пу-ум-ба.

Хинес никогда еще не испытывал такого ужаса и не ощущал так остро свое бессилие. Никогда не терзал его так зверски страх перед увечьем и гибелью. Язык прилип к пересохшему нёбу. Все мышцы ноют от напряжения, голова раскалывается от боли, словно кровь сейчас хлынет из носа и ушей. Если бы не беспрерывные разрывы и не свист осколков, если бы не твердая уверенность, что стоит шевельнуться – и его разорвет на куски в этом аду, творящемся на гребне высоты, Хинес давно убежал бы, как те, кто с воплями ужаса вскочил на ноги, кинулся вниз по склону и был накрыт лавиной огня и железа, раскромсан, словно топором мясника.

Вдруг становится тихо.

Горгель считает: раз, два, три, четыре.

Пять, шесть, семь, восемь.

И удивленно опускает руки, прикрывавшие голову.

Пятнадцать секунд – и ни одного нового разрыва.

На самом деле это условная тишина. Медленно рассеивается дым, и в скалах слышатся слабые стоны раненых, жалобы умирающих. Вот прозвучало проклятие. Чуть подальше кто-то хнычет, как ребенок, зовет мать. Ой, мама, мама, мама, мамочка…

Привстав, Горгель дрожащими руками вытягивает из-под себя винтовку, стряхивает с нее землю. И чувствует вдруг, что эти голоса наводят на него еще больший ужас, чем обстрел. А может быть, не они, а внезапная тишина. Он знает, что́ последует за ней, знает очень хорошо, потому что уже двое суток сидит на вершине высотки. Зато не знает, выдержит ли это. Сомнительно.

Тут он вспоминает про мавра Селимана и раненного в ногу сержанта – живы ли они? Или погибли при обстреле? А остальные, укрывшиеся между скал, – стряхивают ли землю с затворов винтовок или стонут, матерятся, зовут маму, или их просто уже нет? Или убегают вниз?

Все еще тихо.

Секунд тридцать, прикидывает Хинес, а может, и больше. Двое последних суток на восточной высотке превратили бывшего плотника в настоящего ветерана, а потому, прежде чем высунуть из-за бруствера голову, он выжидает еще немного. Потому что красным раньше только того и было надо: они дожидались, когда защитники высоты, решив, что обстрел прекращен, выглянут из укрытия, и снова открывали огонь. Ну не свиньи ли?

Затишье длится уже почти целую минуту.

И Горгель принимает решение не оставаться здесь. Он больше не желает ждать, когда тишину, помимо стонов и брани, наполнит еще и топот штурмующих. Худо-бедно и поневоле, но он сегодня сделал для Франко и отчизны даже больше, чем требовалось. Испанию он вознес превыше своих сил. И – хватит на сегодня, довольно для одного года, для его жизни. Короче говоря, счастливо оставаться.

– Далеко ли собрался?

Сержант, как навязчивый и нескончаемый кошмар, остается на прежнем месте, несмотря на снаряды и мины и на все прочее, что рвалось и валилось и убивало все кругом. Горгель, снова заползший в свою ложбинку между скал, поднимается и видит сержанта с неразлучным и грозным пистолетом на животе: лицо закопчено и перепачкано до такой степени, что неотличимо по цвету от седоватых волос. Неподвижный, непроницаемый, невозмутимый, как бронзовая статуя, чудесным образом выживший и даже не получивший новых ран вдобавок к прежним, в ноги, – более серьезная перевязана полосами его собственной рубахи поверх марли, которую ночью принес Селиман вместе с полупустой фляжкой, снятой с убитого, бог весть, своего ли или красного.

Горгель бормочет первое, что в голову пришло:

– За гранатами.

Сержант скептически смотрит на него, а потом показывает на ящик, стоящий рядом. Там лишь стружки.

– Ой, оказывается, кончились.

– Да что ты говоришь?

Они смотрят друг на друга, и Горгель тщетно ищет другой предлог отлучиться. Выход из положения. И его подсказывают стоны солдата, который по-прежнему зовет мать.

– И товарищу вот хотел помочь.

Сержант не сводит с него пристального взгляда. Губы его слегка кривятся – однако до улыбки эта гримаса недотягивает. Да и не собирается.

– Ему уже не поможешь. Так что оставайся тут.

Горгель вздрагивает, услышав рядом какой-то звук. И, обернувшись, видит мавра, который вылезает из-за скал. Селиман тоже весь в пыли: запорошен ею так густо, что феска из красной стала бурой.

– Поднялись? – с беспокойством спрашивает сержант.

Тот мотает головой, оглядывает Горгеля и становится на колени возле раненого, отгоняя от него мух.

– Как твой нога, сирджант? – участливо спрашивает он.

– Погано, однако я уже привык. На-ка вот, глянь…

Мавр осторожно ощупывает ногу, а потом, сдвинув перевязку, принюхивается к ране. Снова прикрывает бинтом и, пощипывая усы грязными ногтями, угрюмо качает головой.

– Суайа-суайа… – говорит он.

– Скажи по-человечески.

– Опухлая… Нехорошая.

– Что значит «нехорошая»?

– Немножко почернела.

– Ладно.

– Не нравится мне, клянусь. Болит тебе сильно?

– Ясное дело, болит.

Мавр кладет ему ладонь на лоб, но сержант отдергивает голову.

– Жар большой…

– Жарко тут, вот и жар. И жрать хочется, и пить… Мозги мне не долби, сделай милость.

– По-хорошему, надо вытащить тебя отсюда… Быстро-быстро. Ногу лечить надо.

– Только ему не говори, – показывает сержант на Горгеля. – А то он уже прямо весь извелся, соображая, под каким бы предлогом смыться отсюда.

– Я могу снести в ближайшую санчасть, – откликается тот.

– Ближайшую? – с неприятным скрипучим смешком отвечает сержант. – Слышь, не смеши меня. А то поперхнусь.

– Есть наверняка где-нибудь. Не может быть, чтоб нас расколошматили…

– Много ты понимаешь… Молчи уж.

Между скал – опять какой-то шум. Горгель оборачивается и видит майора Индурайна, командира почти поголовно уничтоженного батальона регуларес, – он спускается по склону с явной целью проверить, сколько осталось людей и боеприпасов. Он тоже весь в густой пыли, френч разодран, волосы всклокочены, бинты вокруг головы стали черными. Горгель вспоминает, каким он был двое суток назад, когда организовывал оборону Кастельетса. И кажется, с тех пор не знал ни минуты покоя.

– Ну как вы тут? – спрашивает он.

Покрасневшие глаза на лице, покрытом застывшей маской пыли и пороховой копоти, всматриваются в каждого поочередно, и надежды в них немного. Сержант с усилием пытается приподняться, но, скривившись от боли, вновь падает:

– Да хреново, господин майор. Гранаты все вышли, патроны на исходе.

– Боеприпасов нет. И послать за ними некого.

– Сколько нас осталось?

Майор показывает на Селимана, который улыбается от уха до уха:

– Как он себя проявил?

– Надежный малый. Ветеран, не трус.

– Вот как?

– Да. А вот в этом я не уверен.

Быстрым взглядом окинув Горгеля – да не один же я такой на этой высотке, думает тот, – майор становится на колени, чтобы поближе взглянуть на рану сержанта. И, осмотрев ее, не произносит ни слова. Потом поднимается и пожимает плечами, как бы смиряясь с неизбежным.

– Из регуларес, Монсерратского батальона и взвода легионеров осталось в общей сложности человек тридцать, – наконец отвечает он.

– А насчет подмоги ничего не слышно?

– Пока ничего. Послал связного в штаб, но он еще не вернулся.

– Мы сделали что могли, – подводит итог сержант.

– Верно.

– Как ваша голова, господин майор?

– Получше, чем твоя нога. Рана у тебя… кхм… ладно. Ты, наверно, и сам знаешь.

– Конечно знаю.

Майор смотрит на флягу, лежащую возле пустого ящика с гранатами. Проводит языком по растрескавшимся, пересохшим губам.

– У вас есть еще?

– Есть немного, ему надо спасибо сказать, – сержант кивает на мавра. – Так что пейте – промочите горло.

– На здоровье! – оживляется мавр.

Майор раздумчиво почесывает бровь. И, решившись, качает головой:

– Нет. Может быть, попозже.

– Иншалла, – ставит точку Селиман.

Горгель, опираясь на винтовку, сидит на корточках, слушает. Хочется есть, пить, спать, но все чувства перекрывает нарастающее негодование. Эти люди – будто с другой планеты. Разговаривают так, словно не понимают, в каком положении оказались, в какую ловушку угодили. А может, дело еще хуже: всё понимают, но считают, что это в порядке вещей. Страусы, прячущие голову в песок. Строят из себя героев, придурки, а ведь это жизнь, а не кино.

– Если не сдадимся, – набравшись храбрости, подает он голос, – красные вконец остервенятся. Мы ведь много их положили.

На него смотрят внимательно: мавр – удивленно, сержант – возмущенно, майор – угрюмо.

– Что ты сказал? – переспрашивает он, как будто не верит собственным ушам.

Горгель не отвечает. Он онемел от собственной опрометчивости, пресеклось дыхание.

– Как тебя зовут, солдат?

Горгель сглатывает слюну, произносит наконец свое имя и тотчас жалеет, что не назвался каким-нибудь другим – Хосе Гарсией или еще как-нибудь. Пусть бы искали.

Индурайн не спускает с него пристальных глаз:

– Сколько у тебя патронов осталось?

– Две обоймы.

– Но и штык имеется, не так ли?

– Так.

– Значит, знаешь, что надо делать.

– Не беспокойтесь, господин майор, – говорит сержант, прожигая Горгеля взглядом. – Если не знает, я ему этот штык в очко засуну.

– Аллах велик, – смеется, показывая все зубы, мавр. – Он все знает, на нас смотрит.

Внизу, со стороны республиканцев, слышатся голоса и свистки. И несколько выстрелов – пока разрозненных.

– Опять полезли.

Индурайн говорит это очень спокойно, как бы покорно принимая все, что ни пошлет судьба. Он достает из пистолета обойму, придирчиво оглядывает ее и ставит на место. Горгелю, внимательно следящему за ним, кажется, что командир батальона испытывает облегчение, словно новая атака красных освобождает его от бремени ответственности, и в глубине души мечтает, чтобы враг добрался до гребня высоты и все наконец кончилось.

Хинес Горгель понимает чувства своего командира. Он и сам страстно хотел бы отдохнуть – уснуть или умереть.

С вершины западной высоты Пепе майор-ополченец Гамбо Лагуна наблюдает за атакой Четвертого батальона на восточную высоту Лола. Командир батальона Островского, прижав к глазам окуляры русского бинокля, наводит его на склон, поднимающийся от сосняка. Дистанция – почти четыре километра, однако на желтовато-бурой поверхности отчетливо видны клубы пыли от разрывов и оранжевые высверки вспышек. Звуки, приглушенные расстоянием – надо напрячь слух, чтобы услышать, – время от времени перебиваются другими, поближе: вдруг то и дело начинается ружейная трескотня, многократным эхом раскатывающаяся по окрестностям городка, который стоит как раз в створе двух высоток, – это франкисты, отступив через оливковую рощу, продолжают сопротивляться в Апаресиде.

– Баскуньяна не оставляет своих усилий, – замечает Гамбо.

И передает бинокль своему заместителю Симону Сериготу, предлагая взглянуть и ему. Капитан обстоятельно разглядывает далекую высоту.

– Сильно вперед продвинулись, – говорит он с довольным видом.

– Похоже на то.

– На этот раз, надеюсь, получится.

– Дай-то бог…

Рядом с ними комиссар батальона Рамиро Гарсия, заложив большие пальцы за ремень, грызет мундштук погасшей трубки. Потом вынимает ее изо рта:

– Эй, дайте и мне глянуть.

Серигот протягивает ему бинокль, и комиссар нетерпеливо вертит колесико настройки, наводя на фокус. И говорит с улыбкой:

– Разрывы-то как высоко, а? И как густо.

– Бой идет уже на самом хребте.

– Замечательно! – Гарсия возвращает бинокль. – Наконец-то Четвертый показал себя.

– А ведь мы тебе говорили: не по вине Баскуньяны они топтались на месте. Он молодец. Делает что может, с тем, что у него есть.

– Да уж, бычки ему попались бракованные. Проку от них на корриде мало.

– Бракованные или нет, а добрались почти до самой вершины. – Серигот замолкает на миг и добавляет насмешливо: – И представь, обошлись покуда без политкомиссара, который дергал их за яйца.

Гарсия предупреждающе поднимает руку с трубкой и бурчит с деланой суровостью:

– Не начинай, товарищ.

Покуда комиссар и заместитель пикируются, Гамбо вешает на шею ремешок бинокля и задумчиво оглядывает собственные позиции. До сих пор, думает он, все было сделано как нельзя лучше: 1-я рота его батальона в преддверии наиболее вероятного исхода боя – победы республиканцев – и предупрежденная насчет самого опасного поворота – контратаки франкистов – окопалась, уж как смогла, на склонах и на хребте Пепе, имея за спиной городок. Грунт каменистый, окопы полного профиля не выроешь, и потому бойцы выскребли в земле неглубокие стрелковые ячейки либо использовали рельеф местности и соорудили из камней брустверы. 2-я рота остается в резерве, сидит в тени фиговых и ореховых деревьев на обратном скате высоты, укрепилась там благодаря глубокой балке, пересекающей дорогу под деревянным мостом и проходящей возле кладбища, что позволяет взаимодействовать с окопавшейся там 3-й ротой. Таким образом, 437 бойцов батальона Островского занимают весь правый фланг Кастельетса: у пулеметов отличные сектора обстрела, минометы, спрятанные в балке, накрывают всю передовую до виноградников, тянущихся на северо-запад.

– Сдохнуть можно от этой жары, – говорит Гарсия: он снял фуражку и рукавом вытирает пот с лица.

– Что же дальше-то будет, – поддакивает Серигот.

Гамбо и в этом отношении сохраняет спокойствие. У его людей – полные фляги, а в рощице на обратном скате приготовлено сколько-то бидонов воды. Солдатам выдали полные боекомплекты, сухари, по банке сардин, тунца и русской тушенки. Даже если франкисты будут контратаковать, батальон способен своими силами продержаться сорок восемь часов. Или даже больше.

Размышляя обо всем этом, майор ведет глазами от дальней оконечности реки до позиций, занятых его людьми, а оттуда – до восточной высоты, где идет бой. Взгляд его скользит по крышам городка, где там и сям еще дымятся дома – колокольня уже рухнула, – пока не упирается в оливковую рощу возле скита.

– Там, за виноградниками, какое-то движение, – сообщает Серигот, заслоняясь ладонью от солнца.

– Наши или франкисты?

– Понятия не имею.

– Может, это наши добрались туда?

– Так далеко и в той стороне? Сомневаюсь.

И с тревогой поднимает бинокль к глазам. Смотрит. Двойная оптика сводит изображение воедино, но оно расплывается, потому что не в фокусе, и майор указательным пальцем вращает колесико настройки, покуда в колеблющемся от зноя и ослепительного света воздухе не возникает отчетливая картинка.

И вот тогда он видит. Видит солдат в алых, как маки, широкополых беретах. Их много, они еще далеко и движутся очень медленно, приближаясь к границе виноградников.

– Ах ты ж мать!.. – восклицает он. – Это рекете.

II

Граната разрывается так близко, что Хинесу Горгелю кажется, будто ему опалило лицо. Взрыв встряхивает его, оглушает, швыряет на ближайший валун, выкачав воздух из легких, и плотник не столько слышит, сколько чувствует звон металлических и каменных осколков, разлетающихся во все стороны. И внезапно он обнаруживает, что сидит, выплевывая землю, набившуюся в рот, а на ладони, которой ощупывал как будто распухший нос, видит кровь.

Миг спустя возвращаются, пробиваются сквозь туман в голове звуки – взрывы, выстрелы, голоса людей, которые богохульствуют, бранятся, выкрикивают что-то. И Горгель, тряся головой, чтобы в ней прояснилось, вспоминает миг, предшествовавший разрыву: свист пуль над хребтом, ползущих вверх людей – они подбадривают друг друга, понукают командами и криками, леденящими кровь. Видны мокрые от пота лица, выставленные штыки, гранаты в руках и откинутые перед броском туловища. И страх оттого, что они уже так близко, и ужасающая привычность, с которой ноющей ладонью он снова и снова передергивает затвор винтовки с уже раскалившимся – не притронешься – стволом, вставляет новый патрон и жмет на спуск, но не в силах остановить или задержать врага.

Винтовка! – спохватывается он внезапно.

И в панике дрожащими руками шарит вокруг, ища свой пропавший маузер. Оставшись без оружия, Хинес еще острее сознает свою уязвимость и беззащитность. Движимый тем же страхом, он пытается встать – и не может: ноги не слушаются.

Пам-пам-пам! – слышится совсем близко.

Это пистолетные выстрелы. Три подряд.

Тут он видит, как раненный в ногу сержант, вскинув пистолет, вытягивает руку и стреляет во что-то, находящееся над скалами и невидимое Горгелю.

Пам! Пам! Пам! Щелк.

После третьего выстрела каретка затвора замирает в заднем положении, и глаза сержанта, воспаленно сверкая на лице, покрытом, как маской, копотью и пылью, смотрят на нее почти ошеломленно.

Хинес Горгель открывает рот, чтобы крикнуть, но голосовые связки словно парализованы. Он не может издать ни звука. А хотелось сказать сержанту, что больше не может, что должен убраться отсюда, убежать, скрыться, – и не в силах выговорить ни слова, а из горла вырывается лишь нутряной прерывистый стон. Хриплое рыдание.

В эту минуту сержанта заслоняют спрыгнувшие вниз люди: на ногах у них – альпаргаты, на плечах – синие и зеленовато-бурые, запорошенные землей комбинезоны, распахнутые на груди, мокрые от пота френчи. Кое-кто – в касках, и у всех в руках винтовки с длинными штыками. Искаженные лица людей, пьяных от ярости и пороха. Вот один подошел к сержанту, ногой выбил у него пистолет, прикладом ударил по голове. Второй наставляет на Горгеля штык и потом, чтобы всадить его с размаху, отводит винтовку назад.

– Нет! – внезапно обретя голос, вскидывает тот руки. – Нет! Пощади! Нет! Нет!

От этих криков республиканец замирает в нерешительности – грудь поднимается и опускается от тяжелого прерывистого дыхания, а усталые блестящие глаза, еще миг назад подернутые пеленой безумия, проясняются. Придержав размах руки, он не вонзает штык в Горгеля, а останавливает стальное жало у самого его плеча.

– Вставай, фашист.

– Я не фашист!

– Поднимайся, кому сказано? И снимай ремни.

Хинес Горгель неловко – руки дрожат – выполняет приказ. Покуда один солдат по-прежнему касается штыком его плеча, другой обшаривает его карманы и толкает к сержанту. То же самое проделывают и с остальными, пока не набирается человек десять – оборванных, грязных, удрученных, испуганных и понурых. Среди них есть и раненые. Капрала Селимана Горгель не видит, а майор Индурайн – перепачканный землей, растрепанный, с налитыми кровью глазами – здесь: идет, хромая и спотыкаясь. И, судя по тому, как он поддерживает одной рукой другую, она у него тоже повреждена. Повязка с головы слетела, открыв незатянувшуюся рану.

Пленных заставляют сесть на прогалине между скал и – кто может – положить руки на затылок. Шум боя на вершине высоты стих, лишь изредка оттуда долетают одиночный выстрел, приглушенные расстоянием стоны раненых, командные выкрики победителей, укрепляющих отбитые позиции.

– Офицеры есть?

Вопрос задан приземистым, дочерна загорелым человеком с лейтенантскими знаками различия на фуражке. Горгель смотрит на Индурайна, который молчит и не поднимает глаз. И красный перехватывает этот взгляд – благо еще несколько человек повернули головы к майору.

– Эй, – окликает он Индурайна.

Тот вскидывает голову.

– Офицер? – спрашивает приземистый.

– Офицер.

Республиканец продолжает изучающе разглядывать его:

– Имя? Звание?

– Тебя это не касается.

– Индурайн его зовут. Майор Индурайн, – спешит выслужиться Горгель.

И оказывается в перекрестье их взглядов. Республиканец смотрит с любопытством, майор – презрительно. Потом красный, ухватив за ворот, рывком поднимает его и отводит в сторонку.

– А этот вот – сержант, – говорит один из солдат, который наклонился и стряхнул пыль с нарукавной нашивки раненого.

– И еще два мавра, – говорит другой. – И один – из Легиона.

– Соберите их, – распоряжается лейтенант.

Республиканцы заставляют встать двух регуларес – молодого парня и бородатого старика, оба покорно подчиняются, выказывая полное безразличие к своей судьбе, – и низкорослого чернявого легионера с разбитой головой и рассеченным веком. Вместе с майором их подводят к сержанту, который, судя по мутным, остекленелым глазам, еще оглушен ударом приклада и не вполне понимает, что происходит. Индурайн, поддерживая сломанную руку, прилагает видимые усилия, чтобы стоять прямо и не терять достоинства. Мавры и легионер, опустив головы, стараются придвинуться к нему поближе, словно это может спасти их от неизбежного.

– Испания, воспрянь, – громко и четко произносит Индурайн.

Республиканцы стреляют вразнобой и без команды – сперва в него, потом в остальных: пули, попадая в голову и грудь, вздымают пыль, и сраженные ими люди валятся друг на друга. Вслед за тем Горгель в ужасе видит, как красный лейтенант достает из кобуры пистолет и, подойдя к ним вплотную, стреляет каждому в голову.

Р-ра-а-а-ас. Пу-ум-ба.

Внезапно душераздирающий стон рвет воздух. Земля и скалы, содрогнувшись от близкого разрыва, взметывают ввысь тучу пыли и каменного крошева. Слышны крики тех, кого накрыло осколками, а уцелевшие – и франкисты, и республиканцы – опрометью бросаются в какое-нибудь укрытие, припадают к земле, топчут на бегу тела расстрелянных в луже крови.

Р-ра-а-а-ас. Пу-ум-ба.

– Это же свои! – в отчаянии кричит лейтенант. – Наша артиллерия! Вот же сволочи!

Горгель бежит вместе со всеми, пригибается, падает, ползет между скал, обдирая локти и ладони. Новый взрыв гремит совсем близко и заваливает его ошметками кровавого мяса. Горгель смотрит на них в ошеломлении, дотрагивается до них. На одно томительное мгновение ему кажется, что эти человеческие внутренности, разодранные кишки – его собственные. И наконец, с омерзением стряхнув их с лица и рук, ослепнув от ужаса, он поднимается и бежит куда глаза глядят, пока не ступает вдруг в пустоту и кубарем не катится по склону.

– Владимир!

По закопченным порохом татарским скулам ручьями льется пот. Сержант слегка приподнимается, вопросительно смотрит на Сантьяго Пардейро и снова прячет голову. Время от времени пули проходят низко – срезают ветви, сбивают листья орешника, стучат о стены Апаресиды, которые от этого словно оспой побиты.

– Слушаю, господин лейтенант.

– Сходи-ка узнай, почему «гочкис» молчит.

– Есть.

Владимир уползает, волоча автомат – Пардейро уже вернул его, – а лейтенант высовывается над бруствером траншеи, где стоит на коленях: копали ее в страшной спешке, и потому в ней всего лишь семь метров длины и метр глубины. Положение неважное, хотя еще и не безнадежное. Скит стоит на ступенчатой возвышенности, и это дает известные преимущества – с маленькой колокольни открывается прекрасный обзор, хотя двоих наблюдателей там уже ранило, и остатки 3-й роты вырыли штыками и палками траншеи, соорудили брустверы, забаррикадировали окна и упорно отбивают натиск республиканцев, накатывающих волна за волной от оливковой рощи к нижней террасе, огороженной каменными невысокими стенами, повторяющими каждый изгиб склона. Легионеры с рассвета отразили уже три атаки и пока держатся. Профессиональные вояки, которых красные считают наемниками и бесчестными убийцами, они знают, что ждет их в случае поражения. Тем не менее если в пересохшем рту еще ворочается язык и хватает куража, то можно и спеть – вот как капрал Лонжин: стоя на коленях и опершись подбородком о приклад, мурлычет:

Почтальон, ядрена вошь,

Что ж ты чешешь мимо,

Что ж письма мне не несешь

От моей любимой?

Владимир ползет обратно: когда стрельба усиливается, он замирает и распластывается, когда ослабевает – движется дальше. У самого скита рвется 50-миллиметровая мина, усеивая стену рябью новых выбоин и засыпая его комьями земли и осколками. Тут даже Лонжину становится не до песен.

– Господин лейтенант…

Это русский ящерицей вполз наконец в траншею. Пардейро отодвигается, давая ему место.

– Ну, выкладывай.

Владимир, сняв пилотку, проводит ладонью по светловолосой стриженой и влажной голове:

– Машинка раскалилась от беспрестанной стрельбы. А воды нет. Так что им пришлось помочиться в кожух для охлаждения… А если целый день не пить да потеть, маловато выйдет.

Пардейро вздыхает облегченно:

– Патронов-то достаточно?

– Пока хватает, – сержант надевает пилотку, высовывает голову, оглядывает местность и без суеты прячется за бруствер. – Я смотрю, красные еще пододвинулись?

– Похоже на то.

– Те, которые атакуют с западной высоты, дальше не пойдут: пулемет не даст им подняться – как залегли, так и лежат. А вот те, что наступают от оливковой рощи, снова уже метрах в двухстах.

– Самое малое, – прикидывает Пардейро.

– И продвигаются, насколько я вижу. Медленно, но неуклонно. Через минуту-две кинутся в атаку.

– Все так.

От близкого разрыва оба снова пригибаются. Встает туча земли и камней, переламывается ствол миндального дерева, и еще зеленые орехи летят во все стороны, как пули.

– Еще слава богу, что Атилано не подтянули… – ворчит Владимир. – Лупят только из минометов.

Лейтенант молча кивает. Русский ощупывает нагрудный карман, достает мятую пачку «Тре стелле». Там всего одна сигарета. С сомнением поглядев на нее, он со вздохом – ничего, мол, не попишешь – кладет пачку на прежнее место.

– Господин лейтенант, с вашего позволения… Хочу кое-что сказать… Дадите минутку?

– Ну конечно.

Русский, поколебавшись еще немного, наконец решается:

– Я в Легионе с Тицци-Аццы, еще когда генерал Франко командовал моей 1-й ротой. А до этого я был на Великой войне, потом служил в кавалерии, воевал с большевиками… Так что кое-чего повидал.

– Ну и?

Две пули, прожужжав мимо, ударяют в стену скита. В ближайшем окопе поднимается во весь рост один из легионеров и, широко размахнувшись, бросает в сторону красных гранату «Ото-35». И прежде чем лейтенант успевает выругать его, голову из траншеи высовывает сержант.

– Далеко же, мать вашу! – орет он. – Кто будет без команды гранаты кидать или стрелять, пожалеет, что на свет родился! Беречь боеприпасы! Еще понадобятся!

Скрывшийся в окопе легионер что-то отвечает, но слов не разобрать. Наверно, отпустил какую-то шутку, потому что раздается дружный смех.

– Ну, в общем… – чуть раскосые светлые глаза сержанта смотрят на Пардейро нерешительно. – В самом деле можно сказать все как есть?

– Можно. Только покороче.

– Не беспокойтесь… Я хотел только сказать, что когда вы пришли сюда – такой… такой…

– Юный? – с улыбкой подсказывает лейтенант.

Узкие славянские глаза почти исчезают меж сощуренных век.

– Да, – медленно кивает сержант. – Ведь и сейчас еще не бреетесь. И кое-кто из старых крокодилов в нашей роте думал тогда, что очень скоро вы «бросите курить», как у нас говорят. Сами знаете, что это значит.

– Да уж знаю. «Младший лейтенант – на время, труп…» и так далее. Или еще: «Первое жалованье – на обмундирование, второе – на погребение»… Ни прошлого, ни будущего… Уж как водится.

– Вот именно. Однако ж вот какое дело… Когда в Синке мы остались без офицеров и унтеров и вы сказали: «Слушай мою команду!», рота вас зауважала. Ну и я тоже.

Пардейро лестно слышать это, однако теперь он уже знает, как принимать похвалу. Каков должен быть его отклик – вернее, какого отклика от него ждут. И потому он озабоченно смотрит на часы, делая вид, что мысли его заняты другим.

– Ну, закругляйся.

– Закругляюсь, господин лейтенант. Еще хотел только сказать, что… ну, это… Что красные назначают командирами тех, кто политически подкован, или самых бойких и шустрых, или самое зверье, пусть даже они читать-писать не умеют.

– Хочешь сказать, в этом наше преимущество?

– Точно так. Наше преимущество в том, что у нас воюют такие люди. Молодые, образованные. Даровитые. У красных мужества в избытке, спору нет, но ведь на войне одного этого мало.

– И?

– А вот вы… Ну, в общем… У вас есть все, что должно быть у солдата, а вдобавок есть еще и талант. Два дня в городке, потом отступили, теперь вот здесь… Вот это я и хочу сказать, господин лейтенант… Что рота считает – вы хорошо себя показали.

Пардейро, делая вид, что пропустил его слова мимо ушей, смотрит по сторонам. В траншее и в стрелковых ячейках – «волчьих ямах» – едва заметны его солдаты, которые ждут врага, выставив над брустверами винтовки, разложив гранаты и запасные обоймы – их раздает Тонэт в легионерской пилотке, челноком снующий вдоль линии. Солдаты сохраняют спокойствие и дисциплину, несмотря на голод, жажду, зной, а иные, вопреки тому, что уже свалилось на них и что еще свалится, – даже способность шутить. И дело, во имя которого они сражаются, уже почти не имеет значения, но сражаются они умело, хладнокровно и расчетливо, не испытывая или, по крайней мере, не обнаруживая страха, что в данном случае одно и то же. Когда я был в училище в Авиле, мне бы и во сне не приснилось, думает Пардейро, что буду командовать бойцами такого класса. С таким послужным списком, как, например, у сержанта Владимира Корчагина.

– А зачем ты мне это рассказываешь сейчас?

Тот пожимает плечами:

– Честно говоря, сам не знаю. Захотелось… – Вздернув голову, он подбородком показывает в сторону оливковой рощи. – А может, потому, что эти сейчас опять полезут… Или потому, что вы трое суток справляетесь тут один, сами себе начальство.

Пардейро снова смотрит на часы:

– Твоя минута истекла, Владимир.

– Так точно, господин лейтенант, – от кивка начинает раскачиваться кисточка на легионерской пилотке. – И простите за откровенность.

– Не за что тебя прощать.

Оба всматриваются теперь в позиции противника. Красные прекратили огонь и даже минометный обстрел. Дурной знак.

– Ты сильно ненавидишь коммунистов, Владимир? Судя по твоей биографии, тебе есть за что.

Русский улыбается:

– Моя минута истекла, господин лейтенант.

– Твоя истекла. А теперь пошла моя.

Сержант, не сводя глаз с неприятеля, наклоняет голову, обдумывает ответ.

– Пока был там, в России, ненавидел… – говорит он наконец. – Сейчас все по-другому. Я дерусь не с людьми, а с делами.

Пардейро, прекрасно понимая его, кивает.

– Очень немногие у нас сражаются за какую-то четкую политическую идею. Большая часть – не за одну идею, а против другой.

– Вот и со мной так… Хотя… разве ненависть к их идеям – это не идеология, а?

– Возможно.

Воцаряется молчание. Звенят назойливые мухи, но ни тот ни другой не шевелится, не отгоняет их.

– Разрешите спросить, господин лейтенант… Что же вас-то привело сюда?

– Не мог больше смотреть, как рвут Испанию на куски, – не задумываясь отвечает тот. – Сыт по горло. И ничего больше.

– Как и большинство наших добровольцев, да?

– За исключением фалангистов и рекете.

– Ну это само собой… Конечно.

– У нас с ними есть кое-что общее: и они, и мы считаем, что красные – это сброд, который подлежит истреблению. В этом мы сходимся. И спорить тут не о чем. И жалеть о результатах я не стану.

– Разве что нас разобьют. Вот жалость-то будет.

– Верно говоришь, и в этом – наше преимущество. Мы же не собираемся переустраивать мир на иных началах, мы всего лишь хотим вымести красную сволочь… А уж потом, когда победим, увидим, кто нас разочарует, а кто нет.

Пардейро говорит, а сам наблюдает за красными, которые меж тем подобрались еще чуть ближе. Двигаются осторожно, перебегая от оливы к оливе и прячась за стволами. Ясно, что усвоили урок, преподанный теми, кто ходил в последнюю атаку и навсегда остался лежать между деревьев и у первой каменной ограды.

– Как считаете, господин лейтенант, сумеем еще раз их отбить?

Лейтенант искоса смотрит на него, напрасно ища тревогу на невозмутимом лице сержанта. Ничего, кроме профессионального интереса.

– Считаю, отобьем. Мы ведь – Легион, не так ли?

Русский смеется сквозь зубы:

– Так. Пока еще так.

– Ну вот. И, кроме того, у нас еще пятеро парней из Фаланги.

Сержант поднимает руку, растопырив четыре пальца:

– Четверо, господин лейтенант… Забыл доложить: этому коротенькому, бритоголовому пуля попала в шею, когда он перезаряжал «гочкис».

– Ах ты ж, драть их в лоб… Тяжело ранило?

– Прилично…

– Я говорил тебе – даже эти дерутся как звери.

Сержант показывает на оливковую рощу, где под трель свистка новые и новые фигуры перебегают и прячутся за деревьями.

– Кажется, начали.

– Похоже на то.

Владимир снимает с плеча автомат, со щелчком ставит его на боевой взвод.

– Надо признать, они, конечно, сукины дети, но не трусы, – безразлично говорит он.

На самом деле, и по сути, и по форме вопрос именно в этом, думает Пардейро. В том, чтобы не струсить. В том, кто решится на большее, кто окажется выносливей – мы или они. Очень испанская постановка вопроса. В равной степени присущая и той стороне, и этой. Крошить друг друга за клочок земли, обладание которым не изменит ход войны. Скит Апаресида не имеет стратегического значения, да и тактического не слишком много; это просто укрытие, где окопалось единственное подразделение, которое в этом секторе еще сопротивляется красным. Те намерены покончить с ним, легионеры же не собираются сдаваться. И потому все они – здесь, под палящим солнцем, плавая в поту, изнуренные, грязные, терзаемые жаждой, ибо красные слишком отдалились от городка, а у франкистов недавно кончилось и вино. Единственный водоем находится справа от оливковой рощи, у подножия уступа, на ничейной земле, где лежит полдесятка почерневших и раздутых трупов тех, кто пытался наполнить там свои фляги.

В роще снова тройной трелью заливается свисток. Владимир, пристроив автомат на бруствер, крестится – по православному, справа налево, – трет нос.

– Вот и они, господин лейтенант.

Из-за олив грянули голоса – команды звучат вперемежку с ободряющими криками. Республиканцы, которые до этого, хоронясь за стволами, продвигались со всеми предосторожностями, теперь отбросили их и отважно ринулись к стене на первом уступе. Бегут в рост, не прячась, подставляя грудь под пули: синие и защитные комбинезоны, каски, пилотки, фуражки, поблескивающие на солнце штыки. Одни бегут зигзагами, чтобы не стать легкой мишенью, другие – цепью, стремясь сократить расстояние до стены и укрыться за ней. Ни республиканцы, ни легионеры пока не стреляют – лишь поверх голов бьют пулеметы красных, прикрывая своих с флангов. Скороговорка очередей, веером обмахивающих стены, отсекающих ветки и листья миндальных деревьев. Через мгновение в этот стук вплетается и пулемет легионеров – короткие, очень точные и расчетливые очереди взметывают фонтанчики пыли, скашивают несколько человек. Наконец-то охладившийся «гочкис» доказывает свою действенность.

– Турута!

Из дальнего угла короткой траншеи долетает голос горниста, который вместе с вестовым Санчидрианом скорчился на дне:

– Я, господин лейтенант!

Пардейро вытаскивает из кобуры свою «астру-400», оттягивает тугой затвор, досылая патрон, сдвигает предохранитель.

– Подашь сигнал, когда скомандую открыть огонь.

– Есть, господин лейтенант!

И в этот миг, глубоко вздохнув, стоически скрывая напряжение, от которого судорогой, острой и болезненной, сводит все мышцы и деревенеет в паху, младший лейтенант военного времени Сантьяго Пардейро Тохо, бывший студент-судостроитель, обводит языком пересохшее нёбо, покрепче натягивает пилотку с одинокой шестиконечной звездочкой на тулье, с мимолетной жалостью вспоминает родителей и встает в траншее – потому что традиция есть традиция: в атаке офицер Легиона всегда идет в пяти метрах впереди своих солдат, в обороне – стоит во весь рост спокойно и невозмутимо.

– Легионеры, к бою! Да здравствует Испания! – хрипло кричит он, когда на гребне стены показываются первые республиканцы.

И из траншей, окопчиков и с колокольни скита ему отвечает многоголосый вопль, исполненный ярости и жажды боя.

Франкистские пули ударяют в стволы олив и миндаля, трясут ветви, сбивают с них листья. Пригнувшись, Хулиан Панисо пробегает последний открытый участок и мешком оседает наземь, потом подползает к стене и садится с автоматом на коленях, еле переводит дыхание. Ольмос, бежавший следом, падает рядом, чуть не задев его.

Повсюду свищут пули. Первый батальон с ударной саперной ротой во главе медленно продвигается под шквальным огнем франкистов, которые бьют по нижнему из двух уступов, поднимающихся к скиту. Республиканцы под таким градом пуль вынуждены залечь вдоль каменной стены: с фронта идет плотная ружейная стрельба, справа бьет пулемет – пули взвихривают землю, дробят камень.

– Надо дальше, – говорит Панисо и, когда Ольмос отвечает забористой бранью, советует: – Не распаляйся попусту, побереги силы.

Республиканцы выбегают из оливковой рощи, спотыкаются, прыгают под защиту уступа, жмутся друг к другу, инстинктивно стараясь держаться вместе: руки судорожно вцепились в винтовки, мокрые от пота лица искажены напряжением или страхом, потому что вокруг поминутно свистят пули, с треском впиваясь в человеческое мясо, ломая кости; раздаются предсмертные вскрики, или проклятия тех, кто падает раненным, или мольбы тех, кто ползет, оставляя кровавые следы, в поисках дерева, за которым можно будет укрыться и обрести спасение или смерть.

– А где же Второй батальон? – спрашивает прибившийся к саперам парень, за худобу прозванный Факиром. – Они ведь тоже должны атаковать скит, только с севера? Разве не так?

– С места не сдвинулись, – отвечает Ольмос. – Не слышишь, что ли?

– Ничего я не слышу.

– Ну а я о чем? Там не стреляют. Яйца себе чешут…

Факир кивает. Он родом из Сантандера, один из самых лучших бойцов в роте. И на то есть причины: 18 июля мятежники расстреляли двух его братьев – членов Всеобщего союза трудящихся. Факир – из тех, кто пленных не берет.

– Предателей там много развелось.

– И не говори.

Противник продолжает вести интенсивный огонь. Подрагивающими пальцами Ольмос проверяет свое оружие и понадежней прилаживает пояс с шестью кожаными гнездами для гранат.

– Мы тут погибаем, Хулиан. А Второму батальону и горюшка мало.

– Помолчи, а?

У каменной стенки притулилась уже почти вся рота – за исключением, разумеется, тех, кто упал среди олив, и тех, кто, ошеломленный свинцовым градом, не решается двинуться с места и лежит, где залег, вместе с бойцами 3-й роты, которые должны идти во втором эшелоне.

– Приготовиться к атаке! Приготовиться к атаке!

Лейтенант Гойо, комиссар Сеэгин и старшина Кансела – густобровый дюжий гранадец, до войны занимавшийся стрижкой овец и коз, – пригибаясь, пробегают вдоль длинной шеренги бойцов, сгрудившихся на узком пространстве под уступом, ободряют их перед новой атакой. Комиссар, обернувшись к оливковой роще, энергично машет руками, подзывая тех, кто залег там – их человек восемь, – а потом, видя, что они не повинуются, показывает им пистолет и стреляет в воздух. Этот довод возымел действие – солдаты тоскливо переглядываются и наконец пересекают бегом обстреливаемый участок. Один через несколько шагов вдруг вскидывает и широко разводит руки, словно протестуя против чего-то, – и падает. Другой, которому пуля, чиркнув вдоль черепа, аккуратно стесывает кожу вместе с волосами, словно расчесав их на прямой пробор и спустив на уши, роняет винтовку, но все же добегает до места и падает у стены замертво – глаза остекленели, лицо, шея и рубаха залиты кровью.

– Пошли! Вперед! Все вперед!!! – кричит лейтенант Гойо. – Да здравствует Республика!

Республике сегодня явно не поздоровится, в смятении думает Панисо. Потому что мы не добежим. Говорили, будто там, наверху, остались считаные фашисты, однако они косят нас за мое почтение. Убивают как на бойне. Так что мы не дойдем. Заглянув Ольмосу в глаза – выпученные, налитые кровью от напряжения, – Панисо понимает: его товарищ думает то же самое.

Но лейтенант, вероятно, придерживается другого мнения, потому что в этот миг пронзительно свистит, выпрямляется во весь рост и тормошит тех, кто поближе:

– Давай, ребята, давай! Вперед! Вздрючим их!

И с этим криком карабкается на гребень стены, не обращая внимания на пули, которые гудят вокруг, как рой стальных шмелей. Старшина Кансела, хлопнув Панисо по плечу, подталкивает его вверх:

– Пошли-пошли! Бегом к следующей стене!

Панисо, стиснув зубы, перехватывает автомат, поднимается, влезает на стену, бежит вперед. И, мельком глянув по сторонам, видит, как слева и справа от него, выставив штыки, республиканцы одолевают пятьдесят метров – они кажутся километрами – до второй каменной стены на уступе, дарующей защиту от огня, до низких крон миндальных деревьев, за которыми на взгорье виднеются скит и линия окопов, где мерцают десятки вспышек: оттуда бьют из винтовок, а установленный справа пулемет косоприцельным огнем поливает склон, стегает его как плетью.

– Стреляй, стреляй с ходу! – завывает комиссар, бегущий рядом с Панисо. – И вперед, вперед!

Внезапно он роняет пистолет, делает несколько шагов, шатаясь, словно вдруг потерял равновесие, прижимает ладони к лицу, и между пальцами толчками выхлестывает кровь. Прежде чем броситься вперед, Панисо успевает взглянуть на него и заметить, что у комиссара отсечен нос, разворочена щека и сломаны зубы.

Плотный огонь. Неумолчный свист пуль. Когда подрывники добегают до последней стены, от гулкого эха пальбы содрогается склон. Панисо – кровь в висках стучит так, что приглушает грохот выстрелов, – прячется за каменной кладкой вместе с Ольмосом, Факиром и теми, кто сумел добраться до этого укрытия и скорчиться там. Панисо на миг высовывается из-за стены и на расстоянии броска гранаты видит первые брустверы, над которыми то появляются, то исчезают силуэты франкистов и вспыхивают огоньки выстрелов.

– Вперед, ребята, всего ничего осталось! – раздается перекрывающий грохот пальбы голос лейтенанта Гойо. – Вперед! Не топчитесь на месте!

Трое подрывников переглядываются, понимая друг друга без слов, достают из гнезд на поясе русские гранаты-лимонки Ф-1, выдергивают чеки и швыряют их в сторону окопов, для чего приходится наполовину высунуться из-за стены под пули, ищущие себе поживы, а потом юркнуть назад.

Пу-у-ум-ба. Пу-у-ум-ба. Пу-у-ум-ба.

Три металлически резких разрыва осыпают их землей и камнями, и пока не рассеялась туча пыли, саперы, вскарабкавшись вместе с другими на стену, бросаются к неприятельским траншеям. Но оттуда навстречу атакующим, как черные смертоносные булыжники, тоже летят гранаты и, описав в воздухе дугу, падают и разрываются, вплетая грохот в неумолчную винтовочную трескотню и отчетливо-хлесткий стук пулемета. Вдоль всей линии траншей тех, кто пытается подобраться к ним поближе, слепят вспышки выстрелов, оглушают разрывы – и в ответ раздаются крики людей, настигнутых пулей, смятением, едким дымом.

– Вперед! Вперед! – кричит лейтенант.

– Назад, ребята, назад! – кричат растерявшиеся и перепуганные солдаты.

Подрывники, не зная, на что решиться, пригибаются под губительным огнем. Сухие и жесткие рулады пулемета как будто издеваются над ними. Близкий разрыв – и горячий осколок гранаты задевает щеку Панисо, и тот испуганно втягивает голову в плечи. Первая линия траншей совсем рядом, метрах в двадцати, но кажется ему недосягаемой. Да нет, не кажется – он понимает, что так оно и есть. Те немногие его товарищи, которые еще не потеряли порыв и пытались добежать до нее, падают один за другим, так что теперь никто уже не пробует. Такая проба равносильна самоубийству, а их на сегодня уже предостаточно.

Пуля сражает лейтенанта, когда он открывает рот, чтобы отдать приказ продолжать атаку или отступить – теперь уже не узнаешь. Неподалеку осколок гранаты вспарывает живот солдату, и тот, наступив на собственные кишки, падает наземь, визжит как кабан, пытаясь запихнуть их обратно.

Ну, довольно для одного дня – для одного дня, для одной войны, а может быть, и для одной жизни. К такому выводу приходит Панисо и, вскинув автомат, высаживает половину магазина, отступает на несколько шагов, разряжает куда попало остальное и бегом пускается туда, откуда пришел. То же самое делают и остальные – перескакивают через каменную ограду и убегают среди миндальных деревьев, которыми обсажена терраса, а фашисты стреляют им вслед, как по кроликам.

– Зацепило, мать твою так, зацепило!

Это кричит Ольмос. Панисо оборачивается и видит, что его товарищ внезапно охромел.

– Куда попало?

– В ногу.

Дождавшись, пока Ольмос доковыляет, Панисо закидывает его руку себе на плечи и ведет дальше. Подоспевший на выручку Факир подхватывает товарища с другого боку, и вдвоем они доволакивают раненого до стены. Стрельба теперь идет беспорядочная: то вспыхнет, то смолкнет, и тогда в тишине слышны время от времени вялые одиночные выстрелы, да и пулемет на фланге затих. Если бы поливали свинцом с прежней силой, немногие бы добрались до уступа, но, по счастью, у франкистов, наверно, кончаются боеприпасы. Они берегут патроны, а республиканцы – жизни.

Свалившись по другую сторону стены, Панисо осматривает ногу Ольмоса:

– Да нет же ничего!

– Нет? Ну, значит, наверно, на излете задело… Или рикошетом. Но болит адски.

– Чтоб тебя, Ольмос! Кончай придуриваться!

– Да вот клянусь, боль несусветная!

– Заткнись лучше.

Факир, прибившийся к динамитчикам, выуживает из кисета окурок, пытается поднести ко рту, но трясущиеся руки не слушаются, и он дважды роняет его. С третьей попытки это ему удается: крутанув ладонью колесико зажигалки, неожиданно обретает спокойствие и прислушивается к голосам, доносящимся из франкистских траншей.

– Чего это они там разорались?

Панисо, заинтересовавшись, поворачивает голову в ту сторону. На террасе, под пыльными миндальными деревьями лежат человек десять – иные еще шевелятся и слабо стонут, но никто не осмеливается прийти к ним на помощь; самое же интересное происходит в пространстве между последней стенкой и линией траншей, у подножия скита, перед его выщербленным пулями каменным фасадом – бурым, массивным и вызывающе неприступным: там, на вражеских позициях, слышится многоголосое скандирование в сопровождении ритмичных хлопков в ладоши – как на корриде, когда на арене появляется слабосильный или трусливый бык, с которым ничего не стоит справиться.

– О чем это они? – спрашивает Ольмос.

Панисо, послушав еще немного, отворачивается, проводит ладонью по мокрому от пота лицу и кривит губы в горькой усмешке:

– «Дру-го-го вы-води!» Эти твари требуют, чтоб мы выпустили на них другого быка.

Хинес Горгель, руководствуясь не разумом, а наитием, идет в сторону, противоположную той, где садится солнце: ищет защиты у ночи и темноты.

Он так устал, что воля как будто не вмешивается в его действия – он то вдруг, неведомо почему, пустится бегом, то остановится и дальше пойдет медленным шагом. Он не знает, который теперь час, но солнце уже низко, и уже очень скоро начнутся сумерки.

Стараясь применяться к местности, Горгель все дальше уходит от высоты, взятой республиканцами. Истинное чудо – панический страх помог ему во время обстрела, когда победители и побежденные кинулись искать убежище, а он – не разбирая дороги помчался куда глаза глядят, вниз по склону. Упал, сильно ушиб левое плечо – оно и сейчас болит, – ободрал ладонь, однако тем дело и кончилось. Он может бежать – вот и бежит, хотя острые камни режут ноги в разодранных альпаргатах.

Живот подвело, но сильней всего он страдает от жажды. Обманывая ее, Хинес Горгель жует травинки, оставляющие горький вкус во рту. Минуту назад, поднимаясь на вершину холма и стараясь, чтобы силуэт не слишком выделялся на фоне еще светлого неба, он заметил вдалеке какую-то ферму. Черт его знает, кто там сейчас – красные или свои, или она вообще пустует, однако надежда раздобыть воду и какой-нибудь еды пересиливает опасения. И он решается осторожно подойти к жилью. Горгель, хоть и не видит шоссе на Файон, знает, что оно где-то рядом. Это увеличивает риск, и потому он движется особенно осторожно.

Наилучшую защиту дает узкая и глубокая лощина, густо поросшая тростником, и Горгель спускается в нее. В зарослях оказывается полно слепней – при его появлении они оживают и набрасываются на него, норовя ужалить в шею и в руки. Он отмахивается, думая: все равно лучше идти тут, чем по открытому месту.

У края лощины стоит смоковница с кривыми перекрученными серыми ветвями, покрытыми зеленой листвой. Хинес Горгель приближается к ней с надеждой и – о радость! – замечает на ветке фигу – одну-единственную, подклеванную птицами, с лопнувшей кожурой, открывающей красноватое мясистое нутро. Он торопливо срывает плод, сдирает темную шкурку, жадно подносит ко рту, с наслаждением высасывает и глотает сладкую, теплую, перезрелую мякоть.

– Сукин ты сын, – вдруг раздается за спиной. – Это был мой, я оставил мне на потом-потом.

Горгель, вздрогнув от неожиданности, оборачивается и в трех шагах от себя видит человека, который смотрит на него очень серьезно, – смуглого, с проседью в усах, в широких шароварах горохового цвета, в боевой сбруе, в обмотках и запыленных альпаргатах. Поблескивает на солнце лезвие длинного штыка. Даже без фески с капральской нашивкой Горгель узнает давешнего мавра-регулара.

– Ах, чтоб тебя! Селиман!

Тот смотрит пристально – и насупленное лицо его постепенно разглаживается.

– А-а, это ты солдат оттуда сверху?

– Я.

Мавр прячет штык в ножны:

– Велик Аллах… Удача твоя больше моей.

Повернувшись, он направляется к неглубокой яме, к стенке которой прислонен его маузер, а на шомполе подвешена фляга. Усаживается там, а Горгель, подумав минутку, пристраивается на корточках рядом.

– Ты без ружья твоего, – замечает мавр.

– Выронил.

– Нехорошо это. – Он с гордостью похлопывает по прикладу своей винтовки. – Начальники вздуют тебя за такое.

– Да пошли бы они, твои начальники…

Мавр молча разглядывает глубокую царапину у него на руке. И не произносит ни слова, когда Горгель потирает ноющее плечо.

– Я не видел, как ты убежал, – наконец произносит тот. – Успел смыться до прихода красных?

– Да, я ушел, когда красные мрази приходили… Слава Аллаху… А ты?

– Нас взяли в плен – всех, кто там остался. Но удалось удрать.

– А не знаешь, что там сирджант?

– Знаю. Его расстреляли.

Мавр прищелкивает языком:

– Жалко, да? Сирджант был настоящий воин… Умелый. Понимал, что как.

– И его хлопнули, и майора, и двоих ваших, кого сцапали.

Селиман вновь хмурится:

– Ты серьезно или шутишь меня?

– Какие шутки?

– Коммунисты – шайтаново отродье.

– Мало сказать.

– Красный Сталин – зболочь. Тварь распоследняя.

– И это верно.

– Потому я успел отвалить… Я – умный. Я знаю, что они делают с маврами.

Горгель жадными глазами смотрит на флягу, свисающую с шомпола.

– Там есть еще вода?

– Немножка. Там, на дороге, был убитый и фляга была. Я иду, вижу. И взял. А еды – никакой, совсем никакой… Только фляга и… – он показывает на смоковницу, – четыре фиги там. Три я ел, одну оставлял на потом, которую ты ел, когда приходил…

– Ты уж извини. Очень есть хотелось. Хотелось – и хочется.

– Война, нормально, нет? Жратвы нет, воды нет, и еще убивают.

– Все так.

– Как тебя зовут, имя твое?

– Хинес.

– Я Селиман.

– Да, я помню.

Мавр, отцепив флягу, встряхивает ее, чтоб забулькало скудное содержимое, и передает Горгелю.

– Держи, так и быть. Знай доброту мою. Только весь не пей! Вода – драгоценный дар Аллаха.

Горгель вынимает пробку и послушно, одолевая желание опорожнить флягу, коротко отхлебывает, задерживает воду во рту, прежде чем проглотить. Селиман смотрит на него пристально, не обращая внимания на муху, которая, покружившись, садится ему на нос, ползет по усам.

– Скажи, мы здорово дрались там, наверху, – говорит он, забирая флягу.

– Здорово или нет, а холку знатно намылили не кому-нибудь, а нам.

Мавр улыбкой обозначает покорность судьбе:

– Все предначертано заранее… Один Аллах знает все.

– Может быть. Может, так, а может, и нет.

Мавр, повесив флягу на шомпол, достает из кармана какой-то сверток в заскорузлой от грязи тряпице. Разворачивает и показывает Горгелю, что́ там: два кольца, пять золотых коронок, три пары наручных часов, республиканские и франкистские купюры, медальон на серебряной цепочке, книжечку папиросной бумаги, коробок спичек с логотипом валенсианского отеля «Метрополь» и мятую пачку французских сигарет.

– Песеты хорошие есть? Если есть – дам покурить тебе.

– Нет у меня ничего.

Мавр после недолгого раздумья пожимает плечами, сует в рот окурок, чиркает спичкой.

– Откуда ты родом?

– Из Альбасете.

Мавр сдвигает брови:

– Там вроде красные, нет? Клянусь, красные!

– Красные – там, а я, как видишь, тут, – желчно отвечает Горгель.

– Родня есть?

– Да уж не без того.

Мавр задумчиво смотрит на него:

– Перейти никогда не думаешь? Многие переходят, чтобы с семьями быть: отсюда туда переходят, оттуда сюда…

– Думал. Однако если сцапают – расстрел на месте.

Мавр скребет череп грязными ногтями, улыбается насмешливо:

– Потому и не бежишь? Боишься, что расстрел?

Горгель молчит. Селиман, затянувшись, щурится и как будто что-то вспоминает:

– Я – марокканец. Из Марокко, значит.

– Да что ты говоришь?

– То говорю.

– А здесь что забыл? Тебя привезли или своей охотой приехал?

– Сам приехал. По доброй воле моей.

– Черт… Каким же надо быть болваном, чтобы по доброй воле оказаться здесь.

– Ты же не знаешь историю мою, Инес.

– Хинес.

– Вся родня моя записалась – братья, племянники, свояки – все со мной вместе. Семь песет в день, одежу выдают, оружие… Красная мразь не признает Магомета, сжигает правоверных, убивает святых. Харам! Плохие люди. Мы пришли помогать хашу Франко спасти Испанию.

– Что такое «хаш»?

– Святой. Франко получил благословение Мулая Идриса, и говорят, делал хадж в Мекку, когда молодой.

– Да не свисти… Неужто у вас рассказывают такое?

– Жизнью клянусь.

– Ну и ну.

Немного подумав, мавр протягивает ему сигарету. Горгель с наслаждением затягивается. Так они сидят некоторое время и молча курят одну на двоих. Наконец Селиман гасит тлеющий кончик и бережно прячет окурок в жестяную коробочку.

Горгель поднимает глаза к небу. Солнце скрылось за краем лощины, тени тростника стали длинней. На смену слепням подоспели москиты – они жужжат и жалят еще настырней. Почувствовав укол, он хлопает себя по шее и видит на ладони кровавое пятнышко.

– Тут неподалеку жилье.

– Знаю. Клянусь, знаю. Ты думаешь то же, что и я сам думаю.

– Как стемнеет, можем попробовать пробраться туда. – Горгель смотрит на винтовку. – Патроны еще остались?

– Четыре штуки.

– Хорошо бы обойтись без стрельбы. Шуму много.

– Правда говорит устами твоими, Инес. Штык – надежней.

Горгель, свернувшись на дне лощины, пытается уснуть. Но вдруг поднимает голову:

– И потому ты вышел ко мне со штыком? Чтобы зарезать меня без шума, окажись я красным?

Бронзовое лицо мавра расплывается в широкой белозубой улыбке:

– Ты все понимаешь. Ты – соображаешь.

Иностранные журналисты, добравшись до Эбро, видят широкую гладь буроватой воды, поблескивающей в сумеречном свете. Вдалеке почти отвесно поднимается к небу столб дыма, красноватого в последних лучах солнца.

Левый берег, уже почти полностью скрытый темнотой, превратился в настоящую топь, откуда торчит сломанный тростник и где едва ли не по колено вязнут санитары, которые перекладывают на носилки раненых, доставленных на лодках и баркасах с берега правого. Раненых много, им наспех оказывают первую помощь, кое-как перевязывают и доставляют в госпиталь, устроенный на ближайшей ферме. Кое-кто стонет, когда их перегружают, но большинство хранит молчание, смирившись со своей судьбой. Вивиан Шерман потрясенно всматривается в их бледные, осунувшиеся лица, потухшие глаза, бессильно свисающие с носилок руки и ноги. И как же много этих молодых мужчин, дошедших до последней грани мучений и самой жизни, на лицах которых застыло страдальческое или отсутствующее выражение.

– Не снимайте это, – мрачно говорит Педро.

– Да и хотели бы – не получится, – недовольно цедит Чим Лангер. – Света мало.

Вивиан замечает оборудованный на лодках и пробковых поплавках настил – такой узкий, что пройти по нему можно лишь поодиночке. Течение изгибает его влево, и несколько понтонеров стараются удерживать его на месте или, по крайней мере, не дать отклониться больше допустимого. Люди – у очень многих на головах коричневые береты – длинной вереницей, балансируя, идут по этим шатким мосткам. Недалеко от берегового уреза уставила ввысь стволы своих «бофорсов» зенитная батарея, меж тем как прислуга оглядывает синий пока еще небосвод, где уже зажглась первая звезда.

– Танки, – говорит Табб.

– Где?

– Вон там, – показывает он, стараясь не привлекать к себе внимания. – Вон, под соснами. Закамуфлированы брезентом и ветками.

– Это русские Т-26, – подтверждает Лангер. – Вижу два.

– Три. Еще один – чуть поодаль.

– Будут переправляться на тот берег? – спрашивает Вивиан у Педро.

– Думаю, будут, – отвечает тот, с сомнением глядя на хрупкий настил. – Вот только не знаю как.

Оставив машину, все четверо направляются к кучке офицеров: те одеты по-разному – рубашки с засученными рукавами, синие или цвета хаки комбинезоны, кожаные куртки, – но каждый носит на околыше или на груди красную звездочку и знаки различия. Один – высокий и сухощавый, с веснушчатым лицом, в железных очках на горбатом носу – с любопытством поглядывает на приближающихся иностранцев, что-то говорит другим и снова смотрит. На нем линялая голубая рубашка, застегнутая доверху, до выпирающего кадыка, бриджи для верховой езды, высокие кожаные гетры, на груди – маленький футляр с биноклем, на боку – маузер в деревянной кобуре. Вивиан видит вышитую на берете красную звезду и широкую майорскую нашивку.

– Это Лоуренс О’Даффи, – говорит Фил.

Но американка уже сама узнала командира батальона имени Джексона. Они познакомились в конце прошлого года за ужином в столовой компании «Телефоника», а потом вместе с другими журналистами и интербригадовцами перешли улицу и посидели в баре отеля «Гран-Виа». Майор произвел на нее впечатление человека корректного и приятного в обращении.

– Надеюсь, он нас не завернет, – говорит Чим.

– Да едва ли, – отвечает Табб. – Ларри – душевный малый.

О’Даффи тоже узнал их. И приветствует вежливо, но не слишком тепло. С несколько вымученным радушием. Бросается в глаза, что трое иностранных корреспондента пожаловали не совсем кстати.

– Фил, Чим! Какая приятная неожиданность… Рад вас видеть, Мириам.

– Вивиан, – поправляет она.

– Ох, простите… Вивиан, конечно же. Что вас привело ко мне?

Табб берет инициативу на себя. Непринужденно и раскованно, как и подобает журналисту, поднаторевшему в общении с фронтовиками, он протягивает руку майору, раскланивается с другими офицерами, обещает не слишком докучать. Потом предъявляет аккредитацию на бланке Управления по делам печати и разрешение сопровождать батальон при том условии, что присутствие журналистов не затруднит выполнение боевых задач и не создаст добавочных сложностей.

– Удивительно, что на этот раз вас пустили так далеко, – замечает О’Даффи.

– Ставки в этой игре на Эбро высоки. И надо бы осветить это в прессе как следует. Как тогда, под Теруэлем. А мы трое – люди надежные.

О’Даффи, ловя последний свет дня, обстоятельно вчитывается в бумагу. Командир батальона – ирландец, под началом у него почти триста человек, из которых половина – американцы и англичане, а остальные – канадцы, французы и люди из Центральной Европы. Вивиан знает, что обычно добровольцев из разных стран так не перемешивают, однако из-за крупных потерь в последних боях и ситуации в мире – ходят слухи, что интербригады вообще скоро будут расформированы, – батальон стал настоящим Ноевым ковчегом, куда влили остатки уничтоженных частей, а убыль пополняют испанскими солдатами.

– Безопасности вам не гарантирую, – с этими словами О’Даффи возвращает документ Таббу. – У нас и так дел по горло.

– Не беспокойтесь. Мы побудем здесь денька два и постараемся вас ничем не обременять.

– Провиант у вас свой?

Табб показывает на Педро, который держит в руке туго набитый вещмешок.

– Запаслись.

О’Даффи показывает туда, где продолжаются разгрузка и высадка. Одна лодка не выдержала и затонула – правда, уже у самого берега, – и санитары шлепают по воде, спасая раненых, а те кричат и зовут на помощь. Красноватое небо начинает наливаться чернотой, первые длинные тени ложатся на реку. Хмурясь, командир смотрит на небо. Потом достает из футляра перламутровый театральный бинокль, наводит его на горизонт.

– Думаю, фашисты сегодня уже не прилетят.

– А были налеты?

– Да. Раза два.

– А республиканцы что же?

О’Даффи, не отвечая, продолжает всматриваться в небо.

– Тяжко приходится, – говорит он наконец. – И это еще не конец.

– Мы там видели танки… Ждете контратаки?

– Ну разумеется. – Он прячет бинокль и смотрит на далекий столб дыма. – Затем мы и пришли.

– Сколько у вас людей, Ларри?

– Триста восемнадцать, считая меня. Две роты.

– Англосаксы?

– Этих только сто двадцать три человека. Почти все уже переправились на другой берег. Осталась 1-я рота.

– Это которой командует Россен?

– Тобиаса Россена убили под Сегурой-де-лос-Баньос еще в марте.

– Вот как… Сочувствую вам.

– Теперь вместо него – вон тот, – он показывает на невысокого светловолосого капитана с моржовыми усами под приплюснутым носом. – Канадец. Зовут Манси. Мой заместитель. Хороший человек.

Табб удивлен:

– Я думал, канадцы вместе с французами – в отдельной роте.

– Это раньше так было… Когда отступали от Каспе, где нам пять раз преграждали путь, так что приходилось прорываться с боем, из сорока двух бойцов, которые были налицо утром, к вечеру осталось семеро.

– Сочувствую… – повторяет Табб.

Ирландец медленно наклоняет голову. По губам скользит усталая улыбка.

– В Управлении по делам печати об этом не рассказывают, не так ли?

– Так.

– Ну и теперь у нас все вперемежку. – О’Даффи показывает на своих офицеров. – Вот, к примеру, кроме Манси, у меня есть немец, венгр и американец.

– Как же все они понимают друг друга?

– Очень просто. Команды отдаются по-английски и по-испански, а матерится каждый на своем языке.

О’Даффи, демонстративно взглянув на часы, говорит нетерпеливо:

– Ну, короче, добро пожаловать к нам в батальон. Надеюсь, вам придется не слишком тяжко. Попозже, я думаю, мы еще увидимся. А меня, простите, ждут дела.

– А можно узнать, какую задачу вам поставили? – спрашивает Вивиан.

О’Даффи посылает Таббу укоризненный взгляд, словно именно англичанин ответствен за бестактность своей коллеги. Потом качает головой.

– Нет, нельзя, – сухо отвечает. – Сейчас нет ничего, что вам следовало бы знать. Кроме того, что среди прочего мне приказано форсировать реку. Мы в резерве и в должное время поддержим наступление, которое как раз сейчас разворачивается.

– И как? – интересуется Лангер.

– И об этом тоже я не уполномочен сообщать. За такими сведениями обратитесь в штаб бригады. Подполковник Фаустино Ланда уже в городке.

– Да я с ним знаком, – говорит Табб. – Брал у него интервью в Теруэле.

– Тем лучше. Вот с ним и реши этот вопрос. А теперь пойдемте, я вас представлю моим офицерам. Потом прихватите свои вещички и, если угодно, вас доставят на тот берег.

Через десять минут три журналиста и водитель вступают на мостки вслед за последними интербригадовцами. Стараясь сохранять равновесие на шатких досках, Вивиан смотрит на текущую у ног воду, на быстро темнеющее небо, на тени, которые все гуще окутывают низины. И кажется, что вместе с дневным светом исчезает и сама война. Столб дыма над городком сейчас едва заметен в безмолвии сумерек – издали не доносится ни звука, и вообще слышен только шум течения под досками настила и подкованными сапогами солдат, которые с длинными русскими винтовками-трехлинейками на ремне и с тяжелыми ранцами за спиной идут перед журналистами и позади них.

Американка чувствует смутное беспокойство. Странную сосущую тревогу, ощущение какого-то неблагополучия. Должно быть, так действует время суток, этот сумеречный час, когда очертания и цвета медленно растворяются в полутьме. А может быть, дело не в этом, а в молчаливых людях, среди которых она шагает. И речь не о Педро с тяжелым ранцем за спиной, не о привычно невозмутимых Лангере и Таббе – нет, о бойцах интербригады.

– Как тебе все это, Фил? – вполголоса спрашивает она, пытаясь успокоиться.

Англичанин, который идет перед ней, сунув руки в карманы, подняв воротник пиджака, не отвечает. Только пожимает плечами.

– Они стали другими, – подтверждает Чим у нее за спиной.

Именно так, думает Вивиан. Верное слово – «другими». Прежде журналистов принимали бы с дружелюбным любопытством, а она – единственная женщина среди множества мужчин – приковывала бы к себе их взгляды и выслушивала обычные реплики – «гляди, какая бабеночка». Все как обычно, все как всегда. Шуточки, любезности. Сегодня – не то. Бойцы смотрят на них безразлично, чтобы не сказать – хмуро, и безучастно скользят по ней ничего не выражающими пустыми глазами. И к двум ее спутникам тоже отнеслись не слишком сердечно. Интербригадовцы, рядом с которыми они идут, на этот раз воспринимают журналистов как людей посторонних и даже лишних, тогда как прежде видели в них тех, кто засвидетельствует перед всем миром их жертвенный героизм.

– Они побывали в весьма отдаленных краях, – не оборачиваясь, отвечает наконец Табб. – А из иных краев не возвращаются.

Американку поражает точность этого замечания. Не зря Фил Табб считается звездой военной журналистики. Он умеет видеть и умеет рассказать об увиденном – и это у него выходит прекрасно. Иностранные волонтеры совсем не похожи на тех, какими были еще год назад, когда верили в победу и с улыбкой шли в бой, воспетый в «Долине Харамы»[41], и не теряли бодрости даже в самые тяжкие моменты под Брунете и Бельчите, когда еще впереди были жуткое кровопролитие Арагона, отступление из-под Каспе и атака франкистов на Левант. Сейчас же кажется, будто что-то сломалось в них, и этот надлом чувствуется в небритых, осунувшихся от лишений и тягот лицах ветеранов, заметен по их поношенной, наспех заштопанной одежде, прикрывающей тела, смертельно утомленные переходами и боями. Тщедушные, угрюмые, в обмундировании не по росту, многие в очках – они уже не кажутся авангардом мирового пролетариата, слетевшегося сюда со всех концов земли: это просто усталые, суровые люди, от которых потребовалось слишком много, которые надеются уже не победить, а всего лишь выжить. И это вселяет в Вивиан бо́льшую тревогу, чем ночь, медленно завладевающая всем вокруг.

Трое рекете подошли к реке еще засветло и сейчас осторожно ищут обратный путь. За сосновой рощей, где стволы и кроны уже превратились в бесформенное нагромождение теней, угадываются очертания западной высоты: она темнеет на фоне лилового закатного небосклона и оттого кажется громадной.

– Кажется, мы заблудились, – шепчет Ориоль Лес-Форкес.

– Не каркай.

– Боюсь, что так и есть.

Трое – Ориоль, Агусти Сантакреу и Жорже Милани – с оружием наготове, внимательно глядя, куда поставить ногу, и время от времени замирая, шагают дальше. Все трое обуты в альпаргаты и идут налегке – при себе ничего, кроме винтовок и штыков. В конце дня их послали разведать, что происходит между сосняком и рекой в окрестностях кладбища. В бой приказали не ввязываться. Только смотреть и слушать – вернуться и доложить обстановку. Пароль на сегодня – «Хуан и Харама».

– Мне кажется, что мы уже на месте, – говорит Милани.

– А я вот не уверен, – отвечает Сантакреу.

И для этого есть основания. Для неуверенности. Близость реки помогает ориентироваться: слышен шум воды, иногда можно рассмотреть ее гладкую темную поверхность. Но трудно рассчитать расстояние. Лес-Форкес, как старший, время от времени останавливается, чтобы взглянуть на звезды, уже отчетливо заметные на небосклоне, и, отмерив дистанцию от ковша Большой Медведицы, находит Полярную звезду. Он помнит, что если держаться так, чтобы она постоянно была справа, они вернутся к своим. Сложность, однако, в том, что неизвестно, насколько они углубились в красную зону, и не выведет ли их обратный путь прямо на позиции республиканцев.

– Давайте-ка подумаем минутку, – говорит он.

Он присаживается на землю, опираясь на винтовку, и остальные, придвинувшись, делают то же самое. Хотя головы всех троих почти соприкасаются, лица в темноте едва различимы. Говорят, понизив голос, и интонация передает владеющее ими напряжение.

– Как бы нам не нарваться на неприятную встречу… Кладбище должно быть где-то поблизости, а там полно красных.

– Говорили – между сосняком и виноградниками.

– Однако мы не видели виноградников. А сосны тут повсюду.

– И что нам делать?

– Либо зайдем с туза и двинем на запад, либо пойдем вверх по течению реки.

– Но ведь в этом случае мы можем оставить наших далеко позади.

– Запросто. Тем более что мы не знаем, на кого выйдем – на своих или на красных.

– А в такой темноте нас могут обстрелять, не спрашивая.

– Вот ведь дерьмо какое…

– Именно так.

Они замолкают, не зная, на что решиться. Внезапно каждая тень обретает облик врага.

– И все же вас послали, потому что имеете боевой опыт, – размышляет вслух Милани. – Разве не так? Вы же ветераны…

– Ветераны тоже теряются.

– Лучше с умным потеряться, чем с дураком найтись, – натужно острит Сантакреу.

Последний свет быстро меркнет, но все еще можно различить что-то. Солдаты сидят молча и неподвижно, прикидывая возможные за и против.

– Ну, надо на что-то решаться, а? – говорит наконец Сантакреу.

Ореоль поднимается на ноги:

– Пошли. Пройдем еще немного, а потом повернем на запад. Только порознь, но, как говорится, на расстоянии голосовой связи.

– Как скажете, господин капрал, наше дело маленькое.

– Отставить шуточки.

Сжимая винтовки, они продолжают путь в полумраке, который скоро сменится полной тьмой. Ореоль идет первым, держа указательный палец на скобе маузера, снятого с предохранителя. Где-то вдали, ниже по реке, в небо взмывает ракета и, опускаясь, высвечивает темные очертания деревьев.

– Куда ж вы, черти, запропали? – неожиданно слышится во тьме. – Где вас носило?

Лес-Форкес переводит дух. Голос раздался совсем близко. И в четырех-пяти шагах из-за деревьев появляется силуэт.

– Заблудились.

– Да и мы тоже заплутали… Присели по большей нужде и потеряли вас из виду.

Голос молодой и звучит спокойно. Уверенно. Но Ореоль, чувствуя, как побежали по спине мурашки, резко останавливается, замирает на месте. Тут что-то не то.

– Хуан и Харама, – говорит он, медленно поднимая маузер.

– Не, я Пабло. А со мной – Пеньяс.

С этими словами темный силуэт придвигается, а за ним вырастает второй. Теперь они так близко, что Ореоля обдает запахом пота, земли и грязной одежды. Он чувствует, как подошедший отводит в сторону ствол его винтовки. И слышит:

– Брось… А то еще, чего доброго, стрельнет: вылетит пулька – не поймаешь.

– Что за черт… – начинает было Милани, стоящий у него за плечом, и осекается.

Слишком близко, чтобы стрелять и чтобы отступать, в смятении думает Ореоль. И слишком поздно вообще что-либо предпринимать. Но все равно, чувствуя, как колотится сердце, делает шаг вперед, снимает правую руку с цевья винтовки и с размаху бьет кулаком в темный силуэт.

– Красные! – кричит Сантакреу. – Ах ты ж, мать твою…

В темноте, ощупью находя противника, сопя от страха и ярости, они сцепляются друг с другом, вслепую тычут кулаками. Лес-Форкес пытается замахнуться прикладом, но от встречного удара искры сыплются у него из глаз, он роняет оружие, спотыкается, отлетает назад и хватается за рукоять штыка на поясе.

– Бросьте это, бросьте! – слышит он крик Сантакреу. – Остановитесь! Стойте!

Капрал замирает, как и остальные: кровь так колотит в виски, словно лопнули вены. Все стоят неподвижно, и во тьме слышится теперь только тяжелое, прерывистое дыхание.

– Нас тут наперечет, – твердит Сантакреу. – Понимаете? Мы – никто! Перебьем друг друга в потемках ни за что! Ни за понюшку табаку! Потому только, что одним надо было облегчиться, а другие заблудились?

Повисает длительное молчание. И снова слышится лишь дыхание. Потом подает голос кто-то из красных:

– Господа бога мать, он дело говорит… Не стоит оно того.

– Бога в покое оставь, – отвечает Сантакреу.

Снова пауза. Ореоль слышит, как мало-помалу стихают гулкие удары сердца.

– Вы кто такие? – спрашивает тот же голос.

– Тебе не все равно? – говорит Сантакреу. – Мы – франкисты, вы – республиканцы… Нас трое.

– А нас двое.

– Вы что – перебежчики?

Слышится неприязненный смешок.

– И в мыслях не было.

– Ну и мы тоже… В плен хотите?

– Еще чего!

– Ну и мы не хотим. Понимаете, о чем я?

– Чего ж не понять…

– Раз так, лучше нам разойтись миром… Каждый пойдет своей дорогой и забудет про нашу встречу… Годится?

На этот раз пауза – еще дольше.

– А в спину не стрельнете? – наконец спрашивает красный.

– Это я вас спрашиваю.

– Да с нами-то хлопот не будет… Клянусь, что нет.

– Ну, тогда не о чем и говорить. Давайте валите отсюда.

– Точно не станете стрелять?

– Точно. Как бог свят.

– Ну ладно… Только вот еще что, фашистюга…

– Что, краснопузый?

– Табачком не богат, случайно? У нас – ни крошки.

– Малость есть. – Ореоль нащупывает в кармане кисет. – Возьмите каждый по самокрутке, только сразу огня не высекайте, дайте нам отойти подальше.

– Спасибо.

– Да есть за что. Табачок хороший, с Канар.

– Слышь…

– Чего тебе?

– У тебя правда каталанский выговор или мне почудилось?

– Мы и есть каталонцы.

– Врешь!

– Ей-богу.

Протягивая сигареты, Лес-Форкес чувствует прикосновение его пальцев. Шершавых и огрубелых. Пальцев крестьянина.

– Слышь, фашист…

– Ну какого… тебе еще надо?

– У нас бумажки для самокруток есть, а у вас, говорят, с этим туговато.

– Верно говорят. Ну давай.

Капрал принимает книжечку. Потом нагибается за винтовкой; выпрямившись, вешает ее ремень на плечо.

– А теперь всяк сверчок – на свой шесток. Завтра начнем убивать друг друга, как Господь заповедал.

III

С востока, вниз по реке, летят один за другим два самолета. Первый – это биплан: кажется, ему приходится туго – он идет на небольшой высоте и постоянно меняет курс, резко дергается то в одну, то в другую сторону, пытаясь оторваться от преследователя, но тот висит у него на хвосте и поливает из пулеметов.

– Сзади – наш, – говорит лейтенант Харпо. – «Курносый».

Пато Монсон, заслонясь ладонью от солнца, следит за маневрами самолетов в чистой синеве утреннего неба. Перипетии воздушного боя приковали к месту нескольких связисток, которые тащат в штаб катушки с проводами и чешские аккумуляторы Т-30, недавно доставленные с того берега. Пато, Валенсианку и еще двух девушек отрядили за ними. А лейтенант пошел со своими подчиненными, чтобы убедиться – получено именно то, что надо, потому что оборудование, присланное вчера, оказалось негодным.

– Смотрите-смотрите, как наш его шарашит… А фашист – из тех, кого называют «ангелочки», и, кажется, его песенка спета.

Да, это так. Оба самолета теперь совсем близко – так, что слышен отрывистый пулеметный стук. Внезапно биплан задирает нос и стремительно уходит вверх, открывая взгляду косые – черные на белом – кресты на крыльях. Темное облачко, вырвавшееся, будто взрыв, из-под капота вместе с краткой вспышкой пламени, превращается в тонкий шлейф дыма, тянущийся за самолетом, который по крутой дуге карабкается в небо.

– Потрясающе! – восклицает Харпо.

По берегу, где все тоже наблюдают за воздушным боем, прокатываются ликующие крики. По берегу – и по мосткам понтонного моста, по которому сейчас длинной вереницей идут солдаты. Преследователь, не прекращая стрелять, повторяет маневр, но потом уходит вбок, сваливается на крыло и удаляется кругами. Шлейф дыма становится чернее и гуще, и солдаты радостно вопят при виде того, как отделившаяся от самолета черная точка миг спустя превращается в человеческую фигурку, болтающуюся под куполом парашюта.

Все это происходит совсем близко от Пато. Девушка видит, что биплан теряет высоту, снижаясь широкими спиралями, меж тем как утренний ветерок медленно несет парашютиста под белым шелком купола на этот берег. Биплан бесшумно скрывается из виду, и вскоре от него остается лишь черный гриб, встающий на горизонте. Парашютист же приземляется совсем недалеко от того места, где стоит Пато, и она вместе со всеми бежит к нему.

– Его же сейчас растерзают, – повторяет Харпо. – Забьют до смерти.

Подбежавшая Пато видит, что пилот уже отстегнул лямки парашюта и в ожидании расправы пытается выхватить пистолет из кобуры. Он в летном комбинезоне, в кожаном шлеме, в шелковом белом шейном платке и еще не успел снять очки-консервы. Подоспевшие солдаты уже наставили на него стволы винтовок.

– Zurück, Hurensöhne![42] – кричит летчик. – Zurück!

Все на миг замирают, а он, уже ухватив пистолет, водит стволом из стороны в сторону. Рука его дрожит.

– Назад! – повторяет он по-испански с сильным акцентом. – Перестреляю всех!

Угроза лишь ненадолго останавливает республиканцев. Грязные и косматые, в выцветших комбинезонах, они являют собой разительный контраст с щеголеватым чистеньким немцем и продолжают подступать к нему, только теперь – чуть помедленней. Лица искажены ненавистью и жаждой мести к тому, кто убивает с поднебесья, не пачкаясь в окопной грязи, не обливаясь по́том. Жгучее желание расплаты и восстановления равновесия. Отомстить за погибших женщин, детей, стариков, чьи бесчисленные фотографии у всех на памяти. За тех, кто погиб под бомбежками в тылу.

– Кончай этого борова! – вопит кто-то.

Вокруг летчика собиралось уже человек двадцать – и Пато среди них. Немец в растерянности наставляет ствол пистолета то на одного, то на другого: палец подрагивает на спусковом крючке. Кажется, уже можно ощутить едкий запах его страха.

– Назад! – повторяет он, и голос его срывается. – Убью!

Угроза сменилась мольбой. Все скопом кидаются на него, вырывают из рук оружие, трясут, колотят кулаками и прикладами. В испуге Пато видит, как срывают с него шлем с очками, – становятся видны белобрысые волосы, выпученные от ужаса голубые глаза. Немец еще совсем молод и, видно, был хорош собой, пока прикладами ему не разбили нос, не рассекли бровь, пока изо рта не выхлестнула длинная струя крови.

– Бей его! Кончай! – кричит толпа.

Закрывая голову руками, бледный, окровавленный летчик падает на колени и, почти теряя сознание, водит по сторонам остекленевшими глазами. Он оглушен и смертельно испуган. Пато видит, как кто-то из солдат уже тычет ему в висок его же собственным пистолетом.

– Надо остановить самосуд, – говорит лейтенант Харпо.

И, сделав шаг вперед, пытается пробиться через толпу, но тщетно.

– Не лезь!

Кто-то отпихивает его в сторону. Харпо предпринимает новую попытку – и снова его оттирают. Пато, выйдя из оцепенения, спешит на помощь, но и ей не дают пройти.

– Не суйся туда, – хватает ее за руку Валенсианка.

Где-то рядом гремит выстрел – внезапный и потому кажущийся оглушительным, – и все замирают на месте.

– А ну стоять всем! – слышен чей-то голос. – Бросьте его, сволочи! Не трогать!

Расталкивая людей, прокладывает себе дорогу какой-то офицер. С капитанскими нашивками на тулье фуражки, с пистолетом в поднятой руке.

– Это пленный! Поняли, скоты?! Пленный!

– Это фашист! – кричит в ответ один из тех, кто избивал немца, а сейчас держит его за горло. – Хуже, чем фашист! Он нацист, мразь немецкая!

Офицер, не опуская пистолет, отталкивает его в сторону и оказывается рядом с Харпо и Пато – немолодой, коренастый, чернобородый, зеленовато-бледный.

– Это пленный, а с пленными, товарищи, мы не воюем. Это я вам говорю.

– А ты-то кто такой?

Капитан показывает на свои знаки различия, а потом на молодых солдат, вереницей переходящих по настилу. Кое-кто задержался на берегу и с любопытством наблюдает за этой сценой.

– Капитан ополчения Грегорио Мадонелль, командую этими ребятишками. И при мне никого линчевать не позволю.

– Но нас-то они убивают! Бомбят и расстреливают.

– Этот тоже получит свою пулю, но в свое время и как положено: по приговору военно-полевого суда.

– Да лучше бы мы сами…

– Молчать! Что такое приказ, знаете? Ну так вот, приказываю здесь я! Или, может, мы с вами анархисты? – Он подзывает одного из своих. – Эй, Касау, ко мне!

Подходит цыганистый тощий сержант с допотопной винтовкой на плече:

– Я, товарищ капитан!

– Отведите-ка этого бедолагу в штаб и смотрите, чтоб у него ни один волос с головы не упал. Лично отвечаешь.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

Тот поворачивается к людям, все еще плотно обступившим летчика:

– А вы – разойдись! Вот прилетит еще один, увидит, как вы в кучу сгрудились, и фарш из вас сделает. – Спрятав пистолет в кобуру, он дважды хлопает в ладоши. – Разойдись! По местам! Представление окончено.

Сержант подзывает нескольких солдат, и те уводят немца: его приходится поддерживать, потому что он не стоит на ногах. Когда они скрываются из виду, капитан смотрит на Харпо, Пато и остальных связисток. Потом закуривает.

– Спасибо, – говорит Харпо.

Капитан пожимает плечами, выпустив дым разом из ноздрей и изо рта. И только теперь замечает, кто перед ним.

– Не знал, что у нас тут женщины.

– Взвод связи, – сообщает лейтенант.

Капитан оглядывает Пато с головы до ног:

– А-а. И много ль вас?

– На этом берегу – всего восемнадцать.

Капитан теперь поочередно рассматривает Валенсианку и остальных.

– Мы из Пятого батальона береговой охраны… Предполагается, что стоим в резерве, – произносит он наконец.

Пато наблюдает за солдатами, которые идут по настилу и расходятся по берегу. Кое-кто еще в гражданском. Одни по виду – крестьянские парни, другие – явно городские, но у всех есть нечто общее: почти никто еще не бреется.

– Какие все молоденькие… – удивленно говорит она.

Капитан, посасывая сигарету, упирается в нее ничего не выражающим взглядом. И потом пожимает плечами:

– Сосунки все до одного. Кроме офицеров и сержантов.

– А-а, понимаю.

– Двадцатого года рождения.

– Ясно.

– В моей роте сто тридцать четыре сопляка семнадцати-восемнадцати лет от роду, все еще месяц назад сидели по домам. Каталонцы, валенсианцы, мурсийцы. Им приказали явиться, имея при себе ложку-плошку, одеяло и пару обуви. Кое-кого матери вели за руку до самых дверей в казарму и несли завернутую в газетку еду на дорогу.

– Обученные? – спрашивает Харпо так, словно боится услышать ответ.

– Сам небось знаешь, как их обучали, – неделя строевой подготовки… А оружия многие вообще в руках не держали. Винтовки им выдали пять дней назад – и такое старье, что заклинивает после двух-трех выстрелов.

Говоря это, капитан задумчиво следит, как переходят мост его солдаты.

– И вдобавок мы идем от самого Поблета.

Со стороны реки доносится грохот моторов. Все поворачивают головы на этот звук и видят, как из-за гребня показывается башня танка Т-26 с республиканским флажком, намалеванным на броне. Стальное чудовище ползет вверх, окутываясь серым облаком отработанного бензина. Следом появляется вторая машина, а за ней – третья. Солдаты, мимо которых они проходят, встречают их приветственными криками, а наблюдатели, стоя в открытых люках, в ответ вскидывают к плечу сжатый кулак.

– Наконец-то, – говорит Харпо.

Капитан, зажав во рту сигарету, вынимает обойму своего «стара» и вставляет новый патрон взамен израсходованного.

– Не знали, смогут ли переправиться, – отвечает он, – потому что обещанного железного моста как не было, так и нет. Но наши понтонеры смастерили плавучую платформу – достаточно прочную, чтобы доставить танки по одному на тот берег.

– Для последнего усилия – то, что нужно.

– Не знаю, сбудутся ли все ожидания, но все может быть… Помимо моих мальчишек и танков, туда выдвинулся батальон иностранных волонтеров. Впечатление такое, что решено зажарить все мясо разом.

– Все будет хорошо.

Капитан вставляет обойму в рукоять, ладонью вгоняет на место. Потом кладет пистолет в кобуру.

– Надеюсь, что будет. – Глядя на женщин, он подносит пальцы к козырьку. – Ну, мне пора. Салют и Республика, красавицы.

Знойное марево так плотно, что валуны вокруг скита слепят глаза, словно покрыты снегом, а миндаль и оливы, широко разросшиеся на террасах, расплываются в пыльной дымке.

Уже сорок две минуты не звучат выстрелы.

Сантьяго Пардейро, стоя в рост на бруствере одного из передовых окопов, смотрит в бинокль, как справа возвращаются в расположение его легионеры во главе с капралом Лонжином. Собрав предварительно все фляги, имевшиеся в наличии, они наполнили их водой из ручья у подножия террасы, метров на двести ниже. Идут не торопясь – точно так же, как человек пять-шесть республиканцев, которые удаляются в другую сторону, направляясь к своим позициям. Это – третий и последний рейс тех и других.

Выбирать было не из чего, думает лейтенант. Если что, начальство его поймет. Нехватка воды – сущая пытка для защитников скита, но не меньшая и для тех, кто атакует его из оливковой рощи, слишком далеко они забрались от городка. Единственный водоем, расположенный на ничейной земле, очень дорого обходился и тем и другим. И потому однажды утром, воспользовавшись затишьем, прокричали предложение – прекратить огонь, пока солдаты ходят за водой. Оно исходило от легионеров, и красные, истомленные жаждой ничуть не меньше, приняли его. Договорились, что в течение часа по шесть человек с каждой стороны, собрав все фляги, сколько их ни есть, сделают по три ходки туда и обратно, больше не успеют. Так все и было, и так будет продолжаться еще пятнадцать минут.

Пардейро не тратил это время даром – приказал углубить траншеи, нарастить брустверы и устроил смотр своему воинству. Тридцать восемь человек еще в строю, семнадцать раненых лежат в самом скиту, а на пустырь за ним, превращенный в кладбище под открытым небом, оттащили и свалили как попало четырнадцать распухших, почерневших трупов, над которыми вьются рои мух. У оставшихся в живых со вчерашнего дня крошки во рту не было, потому что последние банки сардин еще сутки назад вскрыли штыками, содержимое съели, а маслом смазали оружие. Патронов, к счастью, еще достаточно, ну а главная проблема – отсутствие воды – сейчас решается.

Лейтенант, наведя бинокль влево, рассматривает красных, а те на открытом месте – на двух террасах, начинающихся от оливковой рощи, уносят своих убитых под миндальные деревья с запыленными ветвями, с которых пули и взрывы стрясли всю листву. Что же, с толком используют затишье, думает Пардейро. Марксисты они или нет, но дрались отважно, умирали достойно. И потому он приказал своим людям не беспокоить их. А сейчас удовлетворенно отмечает, что республиканцев перебито много. Среди тех, кто убирает трупы, он замечает двоих, которые пользуются этим предлогом, чтобы поближе рассмотреть позиции легионеров. Похоже, это офицеры, и Пардейро видит в бинокль, что один из них, в свою очередь, глядит на него. Почти машинально, не отводя от глаз окуляры, лейтенант подносит ладонь к козырьку, а миг спустя красный вскидывает к виску сжатый кулак, тоже отдавая честь.

Возвращаются из последнего рейса шестеро его людей. Задыхаясь от ходьбы по солнцепеку, легионеры одолевают последние метры до траншеи. Они без винтовок, и каждый сгибается под тяжестью десятка еще влажных фляг. Впереди идет капрал Лонжин в пилотке, лихо сдвинутой набекрень, бакенбарды его промокли от пота.

– Прибыли, господин лейтенант. Без происшествий.

– Как тебе красные?

– Да для своего положения – ничего… Мы, правда, особо в разговоры не вступали. Так, перекинулись словцом-другим… Судя по всему, мы их взгрели как следует.

– Как выглядят? Как настроены?

– Ну-у, сообразно обстоятельствам. Но ребята крепкие.

– Коммунисты?

– Думаю, да. Двое – в красных косынках на шее… И видно, что не маменькины сынки, тертые матерые мужики вроде нас. Увидишь их вблизи – понятно делается, почему они перли на нас в открытую, не прячась.

Пардейро смотрит на часы:

– Сейчас, думаю, опять попрут.

– Они об этом не говорили, но похоже, что так. На нас смотрели с любопытством… недобрым таким… Словно хотели сказать: погодите, еще потолкуем с вами. Только один спросил, все ли у нас тут легионеры.

– И что же ты ответил?

– Что нас целая бандера[43] и, если снова сунутся, мы их в муку смелем… А он мне на это – молоть будешь мамашу свою, потаскуху. А я ему – ладно, мол, понял тебя, договорились… А кто полезет опять, того отправим с папашей повидаться.

Пардейро улыбается:

– Славно потолковали, я смотрю.

– Точно так, господин лейтенант. Душевно поговорили.

– Фляги отдайте Владимиру, скажите, чтоб распределил воду. Всем, включая раненых, – по глотку, не больше. Неизвестно, сколько на этот раз продержимся.

– Слушаюсь.

Капрал удаляется вместе с остальными. Пардейро в последний раз оглядывает республиканцев, которые начинают отходить в оливковую рощу, потом выпускает из рук бинокль, оставив его качаться на ремешке, и снова смотрит на часы. Перемирие окончится через семь минут; он подходит к своим легионерам – они стоят в траншее или на брустверах, чистят оружие, а те немногие, у кого еще есть табак, покуривают.

– Попили чайку с печеньем. Ныряйте в норку.

Солдаты не спеша подчиняются, бросая прощальные взгляды на рощу, где меж стволов исчезают последние республиканцы. Солнце стоит в зените и печет все сильней, и пыльный воздух подрагивает от зноя.

Они снова готовы убивать и умирать, думает Пардейро. Вздохнув про себя – ничего, мол, не поделаешь, – он оглядывается по сторонам и спрыгивает с бруствера.

– Турута.

– Слушаю, господин лейтенант.

– Не думаю, что они полезут прямо сейчас, но все может быть… Ты готов сыграть нам что-нибудь мелодичное?

Горнист, сплюнув и облизнув губы, улыбается:

– Разумеется.

Пардейро удовлетворенно кивает. Он заметил, что его люди любят слушать горн во время перестрелки, и, кажется, даже на красных это производит впечатление. Не такое, конечно, как ария «гочкиса», но все же равнодушными не оставляет. Звучит так, словно в скиту их гораздо больше. А тут любая мелочь важна. Если припрет, то и раненые могут пригодиться.

– Послушай-ка, Санчидриан…

Тот вытягивается:

– Слушаю, господин лейтенант.

– Сходи проведай раненых, перепиши тех, кто может держать оружие. Список передашь сержанту.

– Будет исполнено.

Пардейро внимательно осматривает террасы, вспоминая все, чему научил его этот пейзаж во время последних вражеских атак, а со вчерашнего дня отбили их пять: три со стороны рощи и две с западной высоты.

Рельеф местности, – вспоминает он, – является важным элементом построения обороны, который нельзя не учитывать, поскольку он способен оказать серьезное воздействие на ход боя.

Вы мне будет рассказывать, саркастически думает Пардейро. Вы мне еще сейчас будете объяснять «Полевой устав пехоты», который Санчидриан таскает за ним в вещмешке. Вывод из всего этого напрашивается один: при другом рельефе местности он и его люди давно бы уж гнили на солнце.

– Господин лейтенант.

Это дергает его за рукав Тонэт. Пардейро оборачивается к нему. У мальчишки на голове – все та же легионерская пилотка, тонкие грязные ноги торчат из-под коротких штанин, лицо в грязных подтеках пота, под носом засохшие сопли. Через плечо – пояс со штыком, который Тонэт раздобыл, когда помогал переносить раненых, и теперь не расстается с ним.

– Чего тебе?

– И мне можно попить?

– Ну конечно.

– Спасибо.

Мальчуган уже направляется прочь, но Пардейро останавливает его:

– Что это у тебя в кармане?

– Ничего.

Он пытается скрыть то, что оттягивает ему брючину. Лейтенант хватает его за руку:

– Как это ничего? Ну-ка поди сюда.

Тонэт упирается:

– Правда же, ничего нет…

Пардейро проворно запускает руку ему в карман и выуживает оттуда гранату – итальянскую «бреду» красивого красного цвета.

– Это откуда?

– Вон там нашел.

– Там? – Лейтенант дает ему легкий подзатыльник. – А я разве не запретил подбирать то, что стреляет или взрывается. Забыл?

Тонэт, похныкивая, потирает ушибленное место:

– Запомнил теперь, господин лейтенант.

– Крепко запомнил?

– Крепко.

– В третий раз тебя ловят на этом.

– Во второй.

– Нет, в третий. Если повторится – отниму у тебя штык.

Хинес Горгель, завязав по углам платка узелки, покрывает им голову. Они с капралом Селиманом идут под солнцем, и оно давит на плечи тяжелей свинца. Идти трудно: местность, что называется, пересеченная – то взгорок, то ложбина. Справа в знойном мареве подрагивают скалистые бурые отроги сьерры. По счастью, на заброшенной ферме, где они переночевали, нашлось полкраюхи черствого хлеба, луковица, сушеные бобы и большой глиняный кувшин с водой, так что они устроили немудрящий ужин – заморили, как говорится, червячка. И теперь идут на восток, не теряя из виду шоссе, но держась в отдалении, чтобы не заметили. Хоть такая беда стряслась и красные сильно продвинулись вперед, твердит Селиман, где-то же должны быть наши.

– А не все ли равно – наши… не наши? – говорит Горгель. – Не один ли черт, где сидеть – в лагере для военнопленных у одних или в тюряге у других? Хватит с меня.

Мавр слушает его молча. Он идет впереди, держа карабин на изготовку, зорко всматриваясь в ландшафт. Он стоически, как подобает людям его племени, сносит все тяготы – ни разу не пожаловался. На привалах сидит на корточках, опершись на маузер, пожевывает веточку и не отгоняет мух, ползающих по лицу. Бережет силы и не тратит слов.

Беглецы идут уже довольно долго.

– Ты пойми, – втолковывает Горгель. – Я – плотник. Мое дело – мебель мастерить, двери и окна… Не желаю я пулять. И чтоб в меня пуляли – тоже.

– Красные – большая зболочь, – не оборачиваясь, отвечает Селиман. – От них вред Испании и праведникам.

Горгель перекатывает во рту камешек, как научил его мавр, – чтобы не так сохло во рту. Потом потирает плечо. Все еще болит, хоть и меньше, чем раньше.

– Я бы перевешал твоих праведников.

– Так не говори ты… Никогда так не говори ты, Инес. Франко святой, люди святые… Уважай святых, не то бог накажет.

– Да уж наказал, дальше некуда. Так что молчи лучше.

Мавр не отвечает. Он остановился, замер и смотрит вперед, положив указательный палец на спусковой крючок. Миг спустя медленно пригибается.

Горгель делает то же самое.

– Заметил что-нибудь?

Мавр не произносит ни слова и не шевелится. Горгель на коленях подползает ближе, озирается, но ничего не видит.

– Что такое? – шепчет он.

Сквозь сощуренные веки Селимана едва видны черные настороженные зрачки. Смуглое, изрезанное морщинами лицо напряжено.

– Люди.

– Никого не вижу… Солдаты?

Кончиком языка мавр проводит по седеющим усам.

– Люди, говорю тебе… – и кивком показывает вперед. – Клянусь.

– И много их?

– Несколько вижу.

– Наши или красные?

– Ты не знаешь, я не знаю… Красные, христиане, евреи… Кто-то.

– Они нас видят?

– Не знаю тоже.

– Дело дрянь.

– Или дрянь, или не дрянь, ia erbbi… Только бог знает…

Они стоят неподвижно, не шевелясь, не зная, на что решиться. Через мгновение вдалеке слышатся голоса. Они явно обращены к ним и звучат требовательно – теперь в этом нет сомнения. Эй, выходи, не прячься. Вылезай, кому сказано?

– Теперь нас видят, – говорит мавр.

Горгель с тревогой смотрит на него неотрывно, стараясь понять, что тот задумал. Тщетно – мавр бесстрастен.

– Маузер брось, – голос Горгеля дрожит. – Увидят оружие – будут стрелять.

Селиман смотрит с укоризной:

– Как я могу такое делать, земляк? Оружие не бросают. Я аскари, воин, марокканец… Оружие всегда со мной.

– И дальше что?

Мавр размышляет. Пот выступил у корней волос, течет по вискам, заполняет морщины на лице, как пересохшие русла. Приняв наконец решение, он отсоединяет затвор, берет в одну руку его, в другую – карабин и встает.

Горгель тоже поднимает руки. И смотрит – душа в пятках, – как несколько солдат приближаются, держа их на мушке. Сразу не разобрать, свои это или чужие, но потом он видит рубахи цвета хаки с засученными рукавами, стальные каски, хорошие сапоги. Они в одинаковом обмундировании, и это немного успокаивает.

– Наши, – шепчет он, чуть не плача от облегчения. – Националисты.

– Слава Аллаху, – говорит Селиман.

– Испания, воспрянь! – обретя уверенность, кричит Горгель. – Испания, воспрянь!

Солдаты – целое отделение – подходят поближе, обступают их. Почти все молоды и заметно взбудоражены. Однако при виде мавра успокаиваются. И даже не забирают у него карабин.

– Ребята, дайте попить, – молит Горгель.

Ему протягивают флягу, и он жадно к ней припадает. А дальше сыплются вопросы: кто такие, откуда идут, что происходит в Кастельетсе. Беглецы отвечают как можно подробней: о том, как отбивались на склоне восточной высоты, как их участок взяли красные, о расстреле, о бегстве.

– Ну повезло вам, – замечает капрал. – Мы с ночи идем, и вы единственные, кого повстречали.

– Мы не знаем, где мы и сколько отмахали.

– До городка семь километров. А до высотки, о которой говоришь, около четырех.

– Ей-богу, мне казалось, что все двадцать.

Солдаты оказываются артиллеристами из резерва: их перебрасывают с перекрестка дорог на Файон и на Маэлью. Идут на фланге, охраняя свой взвод противотанковых пушек, накрытых брезентом и запряженных мулами. А вокруг – вдоль подножия сьерры и по берегу реки двигаются два или три пехотных батальона. После трех суток ошеломления и хаоса командование все же сумело остановить республиканцев и сейчас собирает силы для ответного удара. То же самое происходит сейчас по всему правому берегу Эбро – почти до самого моря. По всему судя, ниже по реке идут очень тяжелые бои.

– Говорят, красных навалили целую гору.

– Дай-то бог, – отвечает Горгель. – Потому что в Кастельетсе я видел, что наколотили как раз наших.

Их ведут к офицеру – артиллерийскому капитану, который сидит верхом на муле перед противотанковой германской пушкой 37 мм, в одной руке держа тростниковый хлыст, в другой – мокрый от пота носовой платок. Капитан довольно долго и с интересом расспрашивает их. Потом велит дать им воды и покормить. Но когда Горгель, узнав, свободна ли дорога, просит разрешения идти в противоположную Кастельетсу сторону, то натыкается на отказ.

– Мы ведь не отступаем, а наступаем. А вы оба знакомы с местностью, значит сможете пригодиться. Так что останетесь с нами.

Горгель ошарашен:

– Мы уже дрались, господин капитан, и это было ужасно…

– Тем более! Имеешь боевой опыт.

– Но…

Офицер с высоты седла взирает на него весьма недружелюбно:

– «Но» отменили давно! До особого распоряжения на основании пункта четырнадцать вы оба зачисляетесь в состав противотанковой батареи Балерского батальона.

Бывший плотник растерянно моргает:

– Пункт четырнадцать? Это где?

– У птички в гнезде.

Капрал и остальные артиллеристы, слушающие этот разговор, смеются, и даже Селиман улыбкой обозначает покорность судьбе. Однако Горгель не сдается.

– Мы с мавром уже сутки идем… – возражает он. – Смилуйтесь, взгляните на мои альпаргаты… Они же в дым разорваны, у меня ноги все разбиты…

– Мы тебе подыщем чего-нибудь. А пока можете присесть вон там, на лафет, – капитан показывает на орудийную запряжку. – Передохнуть, прийти в себя.

– Но как же так, господин капитан…

Тот, не слушая и не обращая на них внимания, подхлестывает мула и едет вперед.

– В лоб меня драть… – бормочет Горгель.

– Мектуб, – говорит мавр. – Судьба.

Оба стоят неподвижно до тех пор, пока солдат не подталкивает их мягко к запряжке, помогая взобраться на сведенные станины орудия.

– Дай хоть закурить, по крайней мере, – просит Горгель.

– Держи.

Свесив ноги, покуривая по очереди одну самокрутку, покачиваясь в такт шагу мулов, тянущих постромки, они сидят на лафете: один клянет свою злосчастную судьбу, а другой – ему разрешили оставить при себе маузер – вставляет на место затвор. Горгель, потеряв надежду, снова рассматривает пушки, зарядные ящики и солдат, шагающих по обеим сторонам шоссе.

– Не могу поверить, что нас опять везут туда, – ворчит он, сплевывая табачинку.

– Судьба, – повторяет мавр.

– Будто проклял кто… Четверо суток бегу – и оказываюсь на прежнем месте.

Селиман философски пожимает плечами:

– Живой пока, не мертвый, скажи спасибо и на том.

Горгель выплевывает еще одно волоконце табака, толстое как зубочистка. Не самокрутку ему дали, а мерзость какую-то – опилки пополам с козьим пометом.

– Пока. То-то, что пока! Повадился кувшин по воду ходить…

– Один Бог это знает.

– «Бог», говоришь?

– Говорю.

– Тогда, Селиман, давай вот как сделаем… Ты помолись своему Богу, а я своему, и посмотрим, – может, они поладят между собой и вытащат нас из этого дерьма.

С гребня восточной высоты Гамбо Лагуна озабоченно наблюдает в бинокль за позициями противника. Хотя на правом фланге Кастельетса боевых действий нет, но целый день там отмечалась активность – от виноградников к кладбищу на взгорье шли люди и доставлялись боеприпасы. Прибывшие накануне рекете заняли удобные для атаки места и, как стало известно, высылали разведку. Командир батальона Островского нутром чует, что франкисты готовят мощное контрнаступление, острием направленное на кладбище, и намерены сделать то же, что и он бы сделал на их месте: взять его, окружив городок и отрезав красных от реки. Его офицеры с ним согласны.

– Чего они тянут? – спрашивает капитан Серигот. – Прибыли еще вчера и до сих пор ни с места.

– Ждут подкреплений. И артиллерию.

– Чем позже начнут, тем тяжелей нам придется.

– Сугасагойтиа хорошо подготовился.

– Тем лучше.

Лейтенант ополчения Роке Сугасагойтиа командует 3-й ротой и пользуется полным доверием Лагуны. 139 отборных бойцов – опытных, обстрелянных, с высоким боевым духом – со вчерашнего дня залегли на кладбище, готовясь к обороне. Даже натянули колючую проволоку между ним и виноградниками. Еды и боеприпасов достаточно, проводная связь налажена – осталось только ждать, когда начнется. Гамбо все это знает, но знает и что франкисты, если уж вцепятся в эту косточку, так просто из зубов ее не выпустят. На войне часто – слишком, пожалуй, часто – происходит так, что противники дерутся насмерть за какую-нибудь точку на карте, берут ее, и отдают, и снова отбивают, и снова теряют, и оба уже истекают кровью, хотя место это не имеет уже ни тактического значения, ни стратегической ценности. И все превращается в схватку двух баранов, сталкивающихся лбами.

– Пойду-ка гляну, что там на кладбище, – решает Гамбо.

Серигот смотрит на него с тревогой, что естественно, потому что он встревожен.

– Хочешь, я схожу?

– Нет, хочу своими глазами посмотреть… Убедиться, что, когда заиграет музыка, смогу спуститься.

– Дельно. Я с тобой.

– Нет, останься тут. Мне хватит двоих бойцов и связного.

– Автомат возьми.

– Зачем? До франкистов – метров пятьсот… Да и жарко. Пойду налегке.

– Ну хоть флягу прихвати. Печет дьявольски.

– Это верно… А вот мы два дня назад пили «Анис дель Моно». Осталось еще?

– Полбутылки. Чуть побольше.

– Давай.

В сопровождении троих солдат, с бутылкой в руке Гамбо спускается с гребня высоты Пепе. На середине склона видит довольно многочисленную группу солдат, укрывшихся от солнца под навесами из одеял и веток. Этот резерв майор предпочитает держать здесь, а не на вершине, которую противник скоро начнет обстреливать из орудий. Устроившись в тени, они заняты тем, чем всегда заняты солдаты, если не посылают или не получают пули, – чистят оружие, штопают одежду, чинят башмаки, пишут письма, бьют вшей, дремлют, закрыв лица пилотками или платками.

– Без происшествий, товарищ майор, – вскакивает при его появлении немолодой сержант.

Гамбо улыбается про себя. Сержант по имени Видаль прежде служил в Гражданской гвардии, и, хотя многие воинские ритуалы в Республиканской армии отменены, при виде старшего по званию в нем срабатывает многолетняя привычка.

– Сиди-сиди, Видаль. Вольно.

– Слушаюсь, товарищ майор.

Пониже, в небольшой ложбине, где установлены минометы «валеро», человек двадцать бойцов сидят полукругом перед Рамиро Гарсией, батальонным комиссаром. Держа на коленях листок бумаги, они пишут под диктовку Гарсии, читающего по книге:

– Нам не оставалось ничего другого, как заминировать редут, с тем чтобы взорвать его в тот миг, когда в него ворвутся французы…

Комиссар диктует по-учительски громко, раздельно, отчетливо, а солдаты, научившиеся грамоте совсем недавно, старательно выводят неподатливые буквы. Здесь есть совсем молодые, есть постарше, но костистые простонародные лица, потемневшие от солнца и грязи окопной жизни, у всех предельно сосредоточены на том, чтобы их карандаши правильно заносили на бумагу слова, сменившие всего несколько дней назад корявые палочки.

– Однако они не решились штурмовать, не приняв всех мер предосторожности, и продолжали подводить мину…

Гамбо еще минуту рассматривает их – одобрительно и с оттенком законной гордости. Когда провозгласили Республику, из двадцати четырех миллионов испанцев половина была неграмотна. И нет сомнений, что Гарсия, бывший парикмахер из Алькоя, внес свой немалый вклад в то, чтобы изменить такое положение дел. Из него, думает Гамбо, вышел бы отличный школьный учитель: благодаря его усилиям семеро из каждых десяти солдат бегло читают и пишут. Это больше, чем в среднем по Республиканской армии, и значительно превосходит цифры в войсках Франко, для которого солдат – это пушечное мясо: солдату нужны не книги и учителя, а мессы и попы.

Майор выбрался из овражка и пересекает тропинку между виноградниками, следуя проводу полевого телефона – девчонки-связистки вчера проложили, – огибающему высоту и кладбище, и тут слышит в поднебесье гул моторов. И видит в отдалении шесть темных точек.

– Фашисты? – спрашивает один из его спутников.

– В таком количестве – наверняка они, – отвечает другой.

Гамбо, сунув ему бутылку, наводит бинокль. На солнце сверкают круги пропеллеров. Два клина один за другим летят с северо-запада.

– Это бипланы. «Ромео». У каждого по две бомбы.

– Прилично получается…

– Двенадцать штук.

– Может, они без груза?..

– Вряд ли, – отвечает Гамбо. – Идут к реке.

– Прощай, переправа…

– Не каркай!

Поглядывая на небо, они идут дальше. Самолеты теперь сломали строй и один за другим снижаются над рекой, закрытой от Гамбо зеленью виноградников и кладбищем на взгорье. В воздухе разлетаются белые облачка и слышится отдаленный стук «бофорсов». Затем гремит череда тяжких взрывов, и самолеты, в наглом сознании своей неуязвимости вновь набрав высоту, улетают.

– Нагадили и смылись, – говорит один из солдат.

– А наши-то где? – безнадежно спрашивает другой. – Где наши славные соколы?

– Не скули. Сегодня утром одного фашиста сбили.

– То-то, что одного… Наш истребитель постарался. Не знаю, как в других местах, а тут я никого, кроме фашистов, в небе не видал.

– Все наладится…

– Как бы поздно не было.

Гамбо, обернувшись, смотрит на них свирепо. Он ценит своих людей, но все же порой бывает нужно дать им острастку.

– Заткнулись оба!

Они повинуются, как всегда. Лишь однажды, вспоминает майор, дело чуть было не зашло слишком далеко. Случилось это под Теруэлем, в январе, когда один из его офицеров, уже потерявший к этому времени почти половину своей роты, отказался вести оставшихся в третью атаку на Мулетон. Солдаты, измученные холодом и губительным огнем противника, были готовы взбунтоваться, и командир роты встал на их сторону. Гамбо, которому не оставалось ничего другого, как отстранить его от командования, уже собирался расстрелять его вместе с четырьмя другими зачинщиками мятежа, но тут, по счастью, пришел приказ отменить атаку. Солдат отправили в штрафной батальон, а их командира, отважного человека, виноватого в том лишь, что поддержал своих людей, – под трибунал.

– Здравия желаю, майор.

Лейтенант-ополченец Сугасагойтиа, командир 3-й роты, завидев начальство издали, выходит ему навстречу из-за кладбищенской ограды, выщербленной пулями.

– Ну как вы тут, Роке?

– Как видишь. Все тихо пока. Ждем-пождем.

Гамбо передает ему бутылку:

– Вот, принес тебе… Может, пригодится.

– Спасибо.

– Прости, что не полная.

Они старые товарищи. Роке Сугасагойтиа, здоровенный баск, бородатый, со сросшимися бровями, с приплюснутым носом, ручищи – как лопаты, всю войну на передовой: сначала на северном фронте, потом в Арагоне и Каталонии. Рабочий-металлист, коммунист с 1934 года, он утверждал, что автономное правительство Страны Басков с самого начала своего существования[44] было шайкой лицемерных демагогов и перекрасившихся фашистов. Ни одного попа не расстреляли, жаловался он. И потому в 1937 году Роке вступил в Народную армию Республики, не желая иметь ничего общего с теми, кто ежедневно ходит к мессе, уважает частную собственность и на том стоит. С этими командирами и политиками, которых, как и предателей из Хенералидада Каталонии, непременно – дайте срок! – выведут на чистую воду и спросят с них по всей строгости.

– Они собираются атаковать тебя, Роке.

– Я уж почуял.

– Они накапливаются за виноградниками. Рекете, как я тебе и сказал. И вероятно, другие части. Думаю, до сих пор не начали, потому что ждут огневую поддержку.

– А что у наших? В каком они положении?

– Положение неплохое. Апаресиду, правда, пока не взяли, но городок и высоты – наши. Собираемся двинуть танки к шоссе на Файон, чтобы соединиться с войсками на плацдарме… Но, повторяю, франкисты, по всему судя, попробуют прорваться на твоем участке.

– Мы зацепились тут прочно. Два «максима» на флангах покрывают весь передний край. А сзади минометы, готовые вставить слово.

– А люди как?

– Обеспечены патронами. Настроение боевое. Нам доставили воду и горячую пищу, так что больше нечего просить.

– Пойдем-ка, покажешь, как и что.

– Пошли.

Лейтенант ведет его мимо могил – кое-где после памятного понедельника 25-го числа памятники разрушены и повалены. Бойцы непринужденно расположились среди каменных крестов и мраморных надгробий, валяются на перепаханной снарядами и пулями земле, среди сломанных гробов, клочков саванов, разбросанных повсюду скелетов и отдельных костей. Дойдя до наполовину разбитой ограды, Сугасагойтиа показывает на северо-восток:

– Если полезут, то наверняка вон оттуда, от того оврага и через виноградники. Впрочем, кусты низкие, защита будет неважная… А решатся дальше продвинуться…

– Решатся, будь спокоен. Это рекете.

– Ну и ладно. Рекете так рекете… Так вот, если пойдут вперед, наткнутся на колючую проволоку. Чтобы добраться до моей первой траншеи, им надо будет пройти заграждения. А дальше – собственно само кладбище. Видишь? – Он водит рукой из стороны в сторону. – Я приказал в нескольких местах разобрать стену, чтоб мои стрелки били из укрытий.

– Падалью смердит, – морщит нос майор.

– Человек ко всему привыкает. Скоро и ты принюхаешься.

– Пока что пробирает до кишок.

– Говорю же – это поначалу. Мои бойцы тоже сначала зафыркали, но я объяснил, что нет убежища более надежного. Да и потом, говорю, если кокнут, то и могилку рыть не надо, и плита готова… Они поржали, втихомолку поматерили моих покойников – и все в порядке. Хорошие ребята.

Гамбо в бинокль оглядывает полкилометра равнины, блекло-зеленые виноградники. Плохо для наступающих, хорошо для обороняющихся. Тем не менее франкисты пойдут именно здесь, другого пути нет.

– Излишне говорить, что…

И смолкает. Роке, посерьезнев, кивает:

– Ты прав – это лишнее. Потеряем кладбище – нас погонят до реки.

– Точно.

– А тебя размажут по высотке.

– И это верно.

Роке показывает на своих солдат. Кое-кто, разведя костерки из обломков гробов, греет на огне котелки. В углу кладбища, у ограды громоздится десяток почти мумифицированных тел. Присев на краю могилы, свесив ноги, отложив винтовки, двое солдат играют в карты рядом с истлевшим, пыльным мертвецом в драном и грязном костюме. В полуоткрытый рот воткнута увядшая гвоздика – это такой в полном смысле слова кладбищенский юмор.

– Да ты посмотри на них, – говорит баск. – Это же наши. Что ни свалится – все выдержат. Они почище тех, кто был у мыса Мачичако[45].

Они шагают к ротному КП – траншее, соединяющей две соседние могилы с небольшим фамильным склепом, увенчанным фигурой ангела, у которого крылья изуродованы пулями. Внутри – разнообразное снаряжение, ящики с боеприпасами, полевой телефон.

– Если выйдет из строя – шли связных. Я должен знать все, что тут происходит.

– Не беспокойся. – Роке ставит бутылку на ящик с патронами. – А вот если туго придется, могу я рассчитывать на подкрепление?

– Из тех, кто на высоте, никого не сниму, буду держать в резерве. Может, из городка пришлют, но не гарантирую.

– Ясно…

– Надо будет – поддержу тебя минометным огнем, но – недолго. Понял?

– Понял.

– Надо экономить.

Они переглядываются, понимая друг друга без слов. Раздается зуммер полевого телефона. Роке снимает трубку.

– Это Серигот. Хочет с тобой поговорить. Кажется, тебе звонили из Аринеры.

– Давай.

Командир батальона слушает, что говорит ему его заместитель, а потом угрюмо смотрит на Роке:

– Неважные новости.

– Что такое?

– Самолеты разбомбили переправу и плавучую платформу. Настил-то понтонеры восстановят, а платформа потеряна. Это значит, тяжелого оружия больше не будет.

– А сколько танков успели доставить на наш берег?

– Три Т-26.

– А противотанковых пушек?

– Одну.

– Как одну? Всего одну?

– Да вот так.

– А среднего калибра?

– Ноль. Красивый круглый ноль.

– О черт… О чем там думает Фаустино Ланда?

– А то ты его не знаешь… Требовательность – не его конек… Что бог дал, то и ладно.

– Да уж. Он из тех, кто считает: «Живи сам и давай другим умереть».

– Согласен.

Лейтенант разочарованно крутит головой:

– Три танка и одно орудие на целую бригаду, когда франкисты вот-вот начнут наступление – это курам на смех, Гамбо.

Майор философски улыбается:

– Да ведь такое уже не в первый раз…

– Оно конечно… Но для нас может стать в последний.

С этими словами и со вздохом Роке, словно в раздумье, переводит взгляд на бутылку анисовой. Потом, решившись, берет ее, снимает пробку, подносит ко рту.

– Ну, бог даст, пронесет… Твое здоровье, майор.

Сделав глоток, передает бутылку Гамбо, а тот поднимает ее, прежде чем отпить:

– За тебя! И за наших товарищей.

Солнце вот-вот опустится за горизонт. В полукилометре к северо-востоку от кладбища Кастельетса, по ту сторону виноградников солдаты ударной роты Монсерратского полка окончили молитву и по обычаю спели Виролай[46].

Апрельский цветок, Монсерратская дева,

С землей каталонской вовеки пребудь,

Свети нам, Смуглянка! Под наши напевы

На небо указывай путь.

После мессы патер Фонкальда отошел в сторонку, под дерево, и там исповедует солдат, а те длинной вереницей ждут своей очереди преклонить колени, обнажить и склонить голову, приготовиться безропотно принять то, что будет завтра. В остальном каждый коротает время по своему вкусу. Кое-кто пишет письма, чтобы отдать их священнику перед тем, как подняться затемно и двинуться на врага.

– Масло еще осталось?

– Есть немного.

– Дай-ка.

– Ты поаккуратней с ним – это на все отделение.

– Ладно.

Капрал Ориоль Лес-Форкес, устроившись между Сантакреу и Милани, чистит винтовку, достает из патронташа и протирает тряпочкой каждую обойму. Потом, несколько раз двинув вперед-назад затвором, оставляет его открытым, вставляет обойму, прижимает ее большим пальцем, вгоняя патроны, затем высвобождает тонкую стальную планку, снова несколько раз передергивает затвор, с удовольствием слушая отчетливый чистый звук, с которым ходит полированная сталь. Он, как и все остальные, вооружен надежным и неприхотливым «маузером-Овьедо», весящим – если примкнут почти сорокасантиметровый штык – четыре килограмма. И содержать винтовку надо в чистоте и исправности, чтобы завтра не случилось осечки, не перекосило патрон.

– Держи. – Сантакреу протягивает ему маленькую латунную масленку.

Капрал встряхивает ее. Пусто.

– Издеваешься?

– Да нет… Осталось на дне.

Дуррутти, ротный талисман, помахивая хвостом, переходит от одних солдат к другим, лижет руки, ждет, чтоб приласкали или угостили остатками. Каждый рекете получил горячий ужин – тушеную треску с бобами, – коньяку на два пальца, по сто патронов и по четыре гранаты. Все знают, что произойдет завтра. После молитвы капитан Колль де Рей, стоя перед полутораста рекете, рассевшимися на земле, подробно, по своему обыкновению, рассказал, что именно и как именно им предстоит сделать. Предполагается, что VII табор Ифнийских стрелков, только что прибывший из Маэльи, будет атаковать одновременно с ними – прорвет коммуникации между западной высоткой и кладбищем, частично примет огонь на себя. Рекете под прикрытием артиллерии пройдут через виноградники, передовым взводам выдадут ножницы – резать колючую проволоку. Приказано взять кладбище на взгорье и закрепиться там.

– Любой ценой, – без околичностей завершает капитан.

Ничего нового нет в этих двух словах ни для Ориоля, ни для его однополчан постарше: приходилось уже слышать этот припев не раз. В конце концов, все они тут добровольцы – как самый старый из них, Жоан Миро, в сорок девять лет записавшийся вместе со своим сыном Серхио, и как самый юный, Педрито Регас, который пришел в январе и заявил, что ему уже исполнилось восемнадцать лет, хотя не было еще и шестнадцати. Стойкие, дисциплинированные, привычные к танцам с безносой, все они без громких слов принимают то, что надвигается на них, и делают вид, что не замечают, как в стороне санитары готовят бинты и носилки – обычные и для мулов, которые будут вывозить раненых с поля боя. А новобранцы, пришедшие из Франции или перебравшиеся через линию фронта, украдкой смотрят на ветеранов и подражают напускному бесстрастию, с которым те держатся, хотя на бледных напряженных лицах заметен отблеск тревоги.

Сантакреу, окончив чистку, вставляет на место шомпол, толкает Ориоля локтем:

– О чем думаешь?

– О Нурии.

– Да что ты? И я тоже.

– Каждый раз, как увижу помидор, вспоминаю… И мать.

– Mater semper certa. Это в порядке вещей.

– И Нурию.

Ориоль показывает на других солдат, которые сидят или лежат на одеялах:

– В такие минуты каждый думает о своей Нурии.

– Однако никого нет краше Нурии нашей.

– Конечно.

Они замолкают, предавшись общим для всех воспоминаниям.

– Я хотел бы умереть не в чистом поле, где клопы сожрут. А при штурме Рамблас, – почти шепотом говорит наконец Сантакреу. – И чтобы она вышла на балкон и увидела это.

– Да ты у нас, я смотрю, романтик, Агусти.

И снова молчание.

– А кто она? – любопытствует Милани.

Сантакреу, который уже улегся и положил голову на вещмешок, очерчивает в воздухе женскую фигуру:

– Конфетка… Мы ухлестывали за ней вдвоем, а она отшила обоих.

– Обоих?

– Обоих.

– Ничего, – замечает капрал. – Это временное явление. Как отшила, так и пришьет.

– А где она сейчас?

– В Барселоне по-прежнему, я полагаю…

Лес-Форкес тоже кладет голову на вещевой мешок, щурится, вспоминая. Нурия Вила-Сагресса… Да, все это было – кокетство, ревность, не омрачавшая дружбу, мимолетные робкие прикосновения, ненароком сорванные поцелуи, каникулы в Пуигсерде, зимние утра в Тенис-Туро, танцы в «Сиркуло-Экуэстре», ужины втроем, фильмы с Лесли Говардом и Мерль Оберон в «Астории», споры о политике на террасе «Колона». Вдребезги разбитая жизнь, мир, от которого камня на камне не осталось. Похоже на то, как медленно замирает музыка в просторном и пустом бальном зале, где пол засыпан затоптанными конфетти и серпантином.

– Карточка есть?

– Нету.

– И у меня нет, – говорит Сантакреу.

– Мы расстались совсем незадолго до 19 июля, – поясняет Ориоль. – Нас подняли по тревоге. Даже попрощаться не успели.

– А мне хотелось, чтобы она проводила нас… Стояла бы в белом платье и платком махала нам вслед, – говорит Сантакреу.

– Как в «Луизе Фернанде»…

– Примерно. Но я остался со своим хотением.

– Мы остались.

Милани смеется:

– Красивая?

– С ног сбивала, – кивает Сантакреу. – И надеюсь, продолжает это делать.

– Кроме нас двоих, появился третий. И оказался, по всему судя, не лишним.

– Ну да. Красавчик по имени Игнасио Кортина, немного был похож на Рафаэля Ривельеса.

– Актера? – спрашивает Милани.

– Да, на него.

– И ему повезло больше, чем вам?

– Нет, меньше. Потому что красные сняли его с заезда. Расстреляли в конце июля в Каса-Антунес.

– Ох ты… Он тоже был карлист?

– Фалангист. В те дни погибли многие из них… И из нас. Как братья Алегрия… Помнишь, Ориоль?

– Помню, конечно, – отзывается тот. – И голубоглазый Пепе Колом… И Фонтанет, который неизменно верил в лучшее. И героический Пуигрос… И еще многие.

– Лучшие из нас. И все – наши ровесники. Мы чудом унесли тогда ноги…

– Не говори… Хорошие были ребята, закаленные в уличных боях с приспешниками Асаньи и Компаниса, наследники тех, кто в прежние времена сражался с Леррусом, Феррером Гуардией[47], а еще раньше – Мендисабалем[48].

– Их перебили как собак.

– У нас в городке было то же самое, – заметил Милани. – Так погиб и мой отец.

Лес-Форкес, приподняв голову, показывает на остальных рекете:

– И у тебя, и у каждого из них. Отцы, братья…

Сантакреу мрачно кивает:

– Еще будет случай расквитаться.

– Именно ради этого мне и хочется выжить, – бурчит Милани. – Долг платежом красен.

Все ночи на войне – разные. Хоть и похожи друг на друга. Хулиан Панисо воюет уже два года и усвоил это накрепко. По словам Карла Маркса, единственного и истинного бога, человек – это часть окружающей его среды. Вошедшие в повседневность усталость, грязь, боль, страх к концу каждого дня – еще одного прожитого дня! – переплетаются с ощущениями и впечатлениями от него; темнота, заставляя сомневаться и размышлять, обостряет чувства, дарует особую остроту зрения – способность постигать таинственные правила, подобные геометрическим – Хулиан где-то вычитал это слово и пленился им, – которые движут мирозданием и определяют жизнь и смерть.

Вслух об этом подрывник никогда не говорит. Его товарищи и прежде всего Ольмос подняли бы его на смех, услышав такое. Да и самому ему – и он отдает себе в этом отчет, – человеку грубому и приземленному, много лет ползавшему по сырым и пыльным штольням глубиной в сотню метров; внуку паралитика, искалеченного когда-то жандармами за то, что, пытаясь накормить семью, пообтряс немного рожковые деревья во владениях одного маркиза, – высоколобое умствование не пристало. Его дело – руководствоваться наитием и чутьем. Когда всю жизнь ищешь прокорма себе и своим близким, горизонты поневоле сужаются. Тем не менее бывший шахтер всегда старался ориентироваться в политике, смекать, что там к чему. И помогло ему в этом то, что он – не в пример очень многим в горах Картахены – выучился грамоте. Ходил на митинги в Союзе, читал газеты и даже одолел сколько-то книг, вступил в партию. Делал что мог, все, что от него зависело в мире, доставшемся ему, а потому и не стесняется своей ограниченности, не стыдится неотесанности. То, о чем другие узнавали из книг, он испытал на собственной шкуре, все перенес и перестрадал. Он шел вперед, не прячась, он взаправду убивал фашистов, а не красовался в комбинезоне и с винтовкой, вскидывая к плечу кулак, в барах и борделях.

Разграбление церковных имуществ, мошенническое отчуждение государственных земель, расхищение общинной собственности, осуществляемое по-узурпаторски и с беспощадным терроризмом, превращение феодальной собственности и собственности кланов в современную частную собственность – таковы разнообразные идиллические методы первоначального накопления[49].

Как прилежный школьник, повторяющий урок, подрывник в очередной раз вспоминает этот абзац из книги – затрепанной, с карандашными пометками на каждой странице, – которую уже четырнадцать месяцев носит в вещмешке. Он старается каждую неделю заучивать по фрагменту, чтобы, расшифровав его, лучше понимать, за что и против кого сражается. «Здесь есть все», – сказал ему когда-то политкомиссар, даря этот томик в траншеях, опоясывавших Университетский городок. Панисо поверил ему и с тех пор снова и снова читает эти страницы и, смочив языком чернильный карандаш, подчеркивает то одну, то другую строчку. Он знает, а вернее, чувствует, что в этих строчках, в этих буквах и значках скрыты тайные коды, делающие возможным существование мира, где вместо церквей встанут заводы, а автомобили землевладельцев заменят тракторами; и Панисо старается расшифровать этот шифр. Сделать текст прозрачным и внятным, прежде чем нагонит пуля.

Пряча огонек сигареты в ладони, опершись о выложенный камнями бруствер траншеи, на котором лежит его автомат, Панисо курит и размышляет об этом. Временами его бьет легкая дрожь. Похолодало, а шерстяной свитер вместе с вещмешком и одеялом – далеко отсюда. Приказали выделить по одному человеку от каждого отделения наблюдать за оливковой рощей, чтобы не повторилось вчерашнее, когда франкисты попробовали провести разведку боем. Ничего, впрочем, особенного – со стороны скита спустились двое с гранатами, наделали шуму и убрались восвояси. Однако один часовой погиб. Это они так дали понять, что без дела не сидят.

Снова затянувшись, Панисо теряет бдительность. На миг, не больше. Спохватывается и снова прячет окурок в горсти, но поздно – издали, с франкистских позиций, долетает крик:

– Красный, а я тебя вижу!

Подрывник улыбается, благоразумно пригнувшись:

– Спасибо!

– На здоровье!

Панисо гасит сигарету, прячет окурок. Ночь тихая, не слышно даже одиночных выстрелов. Так же тихо позади, за оливковой рощей, где городок с двумя высотами по бокам. Лишь изредка ракета, медленно спускаясь по небосклону и своим молочным светом выхватывая из тьмы черные силуэты, напоминает, что война лишь притаилась и ждет своего часа. С франкистских позиций, над террасами, поросшими миндальными деревьями, которые теперь слились в сплошную черную ткань, доносится приятный голос легионера, распевающего:

Мой старший братишка пошел в Легион,

Подался второй в Регуларес,

Но жалко мне младшего – чалится он

В тюрьме в Алкала́-де-Энарес.

– А недурно поет, сукин сын, – говорит Ольмос.

Он подошел в темноте, так что Панисо его не заметил. Опирается о бруствер рядом – и вот теперь, невидимые под густыми кронами олив, два темных силуэта стоят рядом.

– Надо бы чего-нибудь спеть ему в ответ.

– Потом… Не мешай пока, дай послушать его, морду фашистскую.

– А что они тебе кричали давеча?

– Да ничего.

Минуту они стоят молча, слушают.

– Чего приперся? – спрашивает Панисо. – Тебе бы сейчас дрыхнуть без задних ног, как тому епископу.

– Проголодался… С утра ничего не ел, кроме оливок зеленых, а они так пропитались пороховой гарью, что горчат, и меня от них пронесло безбожно.

Панисо смеется:

– Это была твоя жертва на алтарь отчизны.

– Их бы сюда на денек – тех, кто так говорит… Посылая тебя на фронт, мелют всякую чушь про доблесть, выдержку, упорство, патриотизм… А насчет миски чечевицы с салом – ни полслова.

– Это верно.

– Если Республика дает тебе винтовку, но забывает накормить – добра не жди. Солдат целыми днями будет поминать Господа Бога и мать его…

– Ладно, Пако, не заводись. Хочешь покурить?

– Нет, я только что. Ах да, совсем забыл… Я же принес тебе кое-что…

И передает ему свитер. Грязный, вонючий – но от холода спасет.

– Спасибо, браток.

Подрывник спускает с плеч ремни и, натянув свитер, снова прилаживает их.

– Ну что там у фашистов? – спрашивает Ольмос.

– Ничего хорошего. Вцепились, укрепились… И патронов, по всему судя, хватает.

– Но их же мало осталось. Скольких мы ухлопали, сам подумай.

– А скольких они у нас?

– Говорят, что завтра опять попробуем взять… Что прибыли танки и будет наступление на Файонскую дорогу. Может, получится…

– Дай-то бог.

– Похоже это на Санта-Марию-де-ла-Кабесу, помнишь? Мы с интербригадовцами были внизу, а гражданские гвардейцы – наверху. Они засели в церкви, дрались за каждый камень, нам каждый метр стоил большой крови.

– Стрелять они умеют.

– Еще как. И держались до конца… Даже не думали сдаваться. Помнишь того капитана, которого взяли живым, хоть и раненным?.. Как его?

– Кортес.

– Да-да, Кортес. Его, кажется, расстреляли?

– Нет, сам кончился. На нем живого места не было.

– Помнишь, мы его тащили на носилках? А он – исхудалый, заросший, глаза горят от жара, кулаки сжаты… Зверем смотрит. Будто говорит: «Если бы отпустили – все бы сначала начал».

– Очень даже хорошо помню.

– Вот ведь сволочь какая, скажи, а? И остальные тоже, гады эти, мятежники, цепные псы андалузских эксплуататоров, прислужники капитала. В толк не возьму, почему Республика помиловала тех немногих, кого мы взяли живьем…

– Там были международные наблюдатели и журналисты.

– Ну и шли бы наблюдать куда подальше, а нас бы оставили заниматься своими делами… Достали уже до печенок встревать – от их вмешательства только фашисты и выигрывают.

– Высокая политика, браток.

– Да насрать мне на политику – на высокую, на низкую, на такую и на сякую… На барчуков-фалангистов и на святош-рекете, которые даже ссут святой водой.

Они замолкают. Из вражеских окопов доносится тот же голос:

Как пошла она купаться,

Я украл вещички все,

Плачет: шмоток ей не жалко,

Жаль, что зрел во всей красе.

– Нам бы чего-нибудь спеть в ответ, – говорит Ольмос. – Тут, справа, стоит на часах Пепе-Таракан. Пусть исполнит.

Они зовут Пепе до тех пор, пока тот не отзывается. Пепе, по прозвищу Таракан, бывший чистильщик ботинок из Малаги, мастер на все руки. И в первой же паузе над темными оливами взлетает его голос:

Ах, не тебе ли на потребу

Я разводил огонь души?

Теперь взметнулось пламя к небу,

А ты кричишь: «Скорей туши!»

На той стороне молчат. Потом следует ответ легионера:

Кто кулак к виску подносит,

Слушай песенку мою:

К красной тряпке серп приколот,

Но его, а также молот

Мы вертели на…

Последние слова подхватывает сразу несколько голосов. Ольмос смеется:

– Подловили нас…

Теперь уже целый хор подтягивает Таракану, и гимн подрывников разносится над республиканскими позициями:

Пусть бомбы грохочут и рвутся снаряды,

Отвагу яви нам свою.

Врагов не жалей, не давай им пощады,

Свободу добудем в бою.

Панисо не успевает заметить, откуда раздался первый выстрел. Словно во тьме кто-то щелкнул кнутом. И как по сигналу цепочки вспышек зазмеились по всему фронту франкистских траншей, а вдоль республиканских – пронеслась волна пороховой гари. Срезая ветви олив, свистят пули, и тут же коротко и отрывисто начинают стучать пулеметы, и трассирующие очереди чертят небо роем стремительных и послушных светлячков.

Пригнувшийся Панисо, не стреляя, качает головой и улыбается в темноте:

– Ах, сучье племя…

Он знает, что, если выживет, когда-нибудь вспомнит эти минуты. Нелегко забыть голоса отважных врагов.

IV

Слышен звук шагов. Звон металла, команды вполголоса, прерывистое дыхание людей, быстро идущих в рассветных сумерках.

– Ego te absolvo a peccatis tuis…[50] Ego te absolvo a peccatis…

Голос патера Фонкальды, который, воздев руку, монотонно благословляет рекете: они проходят мимо и движутся дальше, по направлению к виноградникам. В первом свете утра далекое кладбище на взгорье по мере того, как восходит солнце, медленно становится из серого бурым, а потом – розоватым.

– Ego te absolvo a peccatis tuis…

Достигнув края ложбины, солдаты ударной роты Монсерратского полка повзводно, поотделенно становятся на колени. Все смотрят вперед, силясь угадать, что ждет их там, вглядываясь в равнину, которую предстоит пересечь. Одни прикладываются к ладанкам, другие бережно дотрагиваются до скапуляриев или изображений Сердца Иисусова, английскими булавками приколотых к карману френча. Никто не носит каску, и береты алеют, как маки; офицеры и сержанты сняли с себя знаки различия и галуны, чтобы не стать вожделенной добычей неприятельских стрелков. Только дон Педро Колль де Рей оставил свои три звездочки на берете. И – единственный – стоит в полный рост на краю овражка, опираясь на трость, словно собрался прогуляться по полю, пес Дуррутти жмется к его ногам. Каждый, глянув на отличную выправку рослого, осанистого, невозмутимо спокойного капитана с подвитыми усами и бородкой, с длинноствольной «астрой-9» на боку, скажет восхищенно – карлист с головы до ног, карлист до мозга костей. За ним, рядом с двумя другими офицерами, стоят связные и знаменосец, сержант Буксо, а ординарец с матерчатым патронташем поперек груди, как у мексиканского бандита, держит охотничье ружье капитана.

Капрал Ориоль Лес-Форкес, стоя на коленях и опираясь на маузер, поправляет, чтобы не мешала на бегу, свою амуницию – подсумки с патронами, гранатами, индивидуальными пакетами. Справа от него Сантакреу, Субиратс и Вила, слева – Милани и Дальмау. Все они предусмотрительно разглядывают виноградники, отделяющие их от цели, – кусты посажены в геометрическом порядке, зеленые ветви с гроздьями ягод стелются по земле или висят невысоко в воздухе, подпертые колышками. Защиты от них не жди, и, стало быть, придется преодолевать пятьсот метров по открытому пространству. Рекете знают – им предстоит разгрызть крепкий орешек. Вечером, как почти все, Ориоль оставил капеллану коротенькое письмо к родителям. Даже не письмо, а так – весточку:

Дорогие родители, завтра идем в бой. Вверяю себя милости Господа. Любящий вас, ваш сын.

Капитан Колль де Рей смотрит на часы, и, словно это послужило сигналом, издалека и сзади гремят частые орудийные выстрелы, и над головами рекете рвут небо снаряды, чтобы с грохотом ударить по кладбищу.

– Это наши, – говорит Ориоль, узнав по звуку германские 88-миллиметровые минометы. – По крайней мере четыре.

– И то хлеб, – отвечает Сантакреу.

В столбе пыли, взметнувшемся над республиканскими позициями и окутавшем кипарисы, посверкивают оранжевые вспышки разрывов. Минометы бьют еще минуту – и смолкают.

– Все? – удивляется Милани.

– Сейчас снова начнут, – успокаивает его Ориоль.

– Чего тянут?

Солдаты переглядываются удивленно и беспокойно. Если продолжения не последует, довольно жалкая получится артподготовка. Однако время идет, а новых залпов не слышно, и пыль на кладбище улеглась.

– Не может такого быть, – говорит Сантакреу. – Пальнули всего ничего, для очистки совести.

– Красные от смеха лопнули, наверно.

Лес-Форкес видит, как капитан Колль де Рей оглядывается, словно тоже ждет новых залпов, а потом сразу переводит взгляд направо – туда, где должна быть рота Ифнийских стрелков, которым пора уже растянуться в цепь и присоединиться к атаке. Потом оборачивается к своим офицерам – Кавалье и Бланчу, перебрасывается с ними несколькими словами: лейтенанты вытягиваются и расходятся, чтобы стать во главе своих взводов. Бланч, проходя мимо Ориоля и его товарищей, выдавливает из себя улыбку:

– Не робей, дети мои.

Это обращение смешит капрала, потому что остролицый и веснушчатый, с младенчески невинными глазами младший лейтенант, который сегодня впервые идет в бой, всего лишь на год старше его. Но у каждого – свой стиль. Барселонец же готов к тому, что скоро случится: маузер снят с предохранителя, патрон дослан в ствол, берет надвинут, ремешки наваррских альпаргат, обошедшихся, между прочим, в пять песет, туго завязаны на щиколотках. Все прочее – вещевой мешок, одеяло, фляга – оставлено здесь, в лагере. Придется бежать – и бежать быстро, – так что чем меньше клади, тем лучше.

– Примкнуть штыки! – звучит резкий голос капитана.

Горизонтальные лучи солнца, недавно выкатившегося из-за горизонта, играют на широких лезвиях, слепя глаза их стальным блеском. Ориоль – во рту пересохло, сердце колотится – вставляет рукоять штыка в гнездо под стволом, со щелчком вгоняет ее до упора. По всей лощине разносится отрывистый металлический лязг. Колль де Рей передает ординарцу свою трость, получает от него ружье и держит его по-охотничьи, на сгибе локтя, словно собирается стрелять куропаток. Дуррутти вьется вокруг него, вертит хвостом в блаженном предвкушении приятной прогулки.

– Слава Господу Христу! Держитесь, как подобает таким, как мы!

Хриплый боевой клич проносится по лощине. Затем капитан делает шаг вперед, сержант поднимает знамя, рекете встают и движутся меж виноградных кустов.

Небо уже набрало такой пронзительной синевы, что режет глаза. Солнце пока совсем невысоко, но у Ориоля взмокли ладони, сжимающие винтовку, и от тяжести ее, и патронных сумок, и гранат, и кусачек, висящих у него как у отделенного командира на поясе, замедляются шаги по неровной земле. Солдаты идут в метре друг от друга.

– А что мавры? – спрашивает Милани, озабоченно поглядев направо.

– Придут, придут, никуда не денутся.

– Покуда никого не видать.

Лес-Форкес, тоже встревожившись, смотрит туда же. Стрелки уже должны быть там и наступать рядом с ними, однако никого нет. Артподготовки не было, правый фланг оголен. Ударная рота, кажется, будет наступать одна.

– Что за чертовщина? – спрашивает Хайме Дальмау, который, как самый дюжий, тащит на плече ручной пулемет «шоша».

– Вперед, вперед, – говорит Лес-Форкес. – Рассыпаться цепью – и вперед.

Пот уже вымочил ему околыш берета и рубашку на плечах, под ремнями снаряжения, а сердце колотится так, что почти заглушает шаги идущих рядом. Как и все, он не сводит глаз со взгорья впереди и время от времени посматривает на капитана в ожидании сигнала или команды, но Колль де Рей – ружье под мышкой, Дуррутти у ноги – идет в нескольких шагах перед солдатами, все такой же невозмутимый и прямой, словно прогуливается по своей усадьбе. Всего несколько дней назад Ориоль слышал от него, что не обращать внимания на вражеский огонь – это вопрос не столько отваги, сколько хорошего воспитания.

Первая мина ложится далеко, на левом фланге. Грохот – и фонтаном взлетает земля, перемешанная с раздробленными корневищами. Кое-кто из рекете инстинктивно пригибается, новобранцы замирают в нерешительности, поглядывая на товарищей.

– Не жмитесь друг к другу! – кричит Лес-Форкес. – Рассредоточиться!

Вторая мина бьет в самую гущу. Двое, настигнутые осколками, валятся навзничь среди виноградных кустов. Капитан Колль де Рей делает недовольную гримасу, словно ему помешали размышлять или прервали его прогулку, и, перехватив ружье другой рукой, пускается бегом, а Дуррутти веселой рысцой трусит следом. Переходят на бег оба взводные, сержант Буксо высоко поднимает знамя, и солдаты бросаются за ними, меж тем как со стороны кладбища вспыхивает целая россыпь огоньков, отчетливо и сухо тараторят пулеметы красных, пули свищут над головами атакующих, глухо стучат о землю, щелкают по кустам винограда, взметывая в воздух листья.

– Бегом! Бегом марш! – кричат офицеры и сержанты.

Рекете падают. Валятся там и тут. Лес-Форкес видит, как они остаются позади, срезанные пулями, летящими над виноградниками, растерзанные осколками. Барселонец бежит, огибая кусты, слышит, как жужжание пронесшегося мимо свинца то смолкает за спиной, то сменяется зловещим звуком удара в мякоть или в кость человеческой плоти. Ориоль ничего не чувствует, ни о чем не думает. Даже не ощущает былого ужаса, который, возникнув где-то в паху, поднимался к голове. Он только смотрит. Бежит и смотрит. Вот солдату впереди пуля попадает в ногу и переламывает ее с хрустом, как сухую ветку, и он, вскрикнув «О боже!», падает, а капрал перепрыгивает через него, чтобы не споткнуться. Дон Педро Колль де Рей, каким-то чудом еще целый и невредимый, продолжает шагать перед шеренгой, даже не оборачиваясь, чтобы удостовериться, идут ли за ним его солдаты или нет, неустрашимый Дуррутти – у ноги, ординарец Кановас – чуть позади, а сержанта Буксо нигде не видно, и знамя теперь несет кто-то другой.

– Бегом! Бегом!

Быстрым косым взглядом капрал отмечает, что справа, огибая кусты, вцепившись мертвой хваткой в винтовки с бесполезными штыками, бегут Сантакреу и Субиратс. Остальные – позади и слева: там и Дальмау, по-прежнему с пулеметом на плече, и прочие. Кажется невероятным, что под таким плотным огнем можно еще оставаться на ногах и, более того, бежать вперед. Горячий воздух пропитан запахами раскаленной стали, проносящейся мимо, расщепленных виноградных лоз, серы, земли, взрытой минами. Вот уже кто-то решил, что с него довольно, замялся, остановился, припал к земле, ища укрытие за кустами, которые, хоть и не защищают от пуль и взрывов, позволяют спрятаться за ними. Кто-то бежит и падает – но уже не по своей воле: все больше неподвижных тел, оторванных конечностей, окровавленных внутренностей, повисших на ветках рядом с еще зелеными, припорошенными ягодами. Раненые кричат, но криков их не слышно из-за грохота разрывов и посвиста пуль.

Лес-Форкес ищет глазами капитана, не находит его и тут вдруг почти натыкается на проволочные заграждения, натянутые на невысоком, не больше полуметра, откосе, у подножия которого собираются добежавшие рекете – их становится все больше. Ударная рота неведомо как, но все же сумела добраться до них. И теперь солдаты прижимаются к земле, распластываются по ней, зарываются в нее так, словно хотят быть заживо похороненными. Наваливаются друг на друга, локтями и прикладами отвоевывая себе место. Время от времени кто-то со стоном откидывается на спину или корчится на земле. Совсем рядом с Ориолем, чуть повыше, напевает псалом Сантакреу – его длинные карлистские бакенбарды забиты пылью. А Милани что-то не видать.

– Кусачки, кусачки! – кричит лейтенант Кавалье. – Режь проволоку, ради бога!

Пули то жужжат над головами, то бьют в землю, взметывая бурые фонтанчики, то заставляют мелодично позванивать металлические опоры заграждений. Лес-Форкес лихорадочно нашаривает на поясе кусачки в парусиновом чехле, достает, ухватывает их стальными челюстями самую нижнюю проволоку. Нажимает со всей силы, пока не раздается клацанье. Потом отводит проволоку, привстает немного и берется за следующую, повыше, но в этот миг ударившая совсем рядом пуля ослепляет его, запорошив ему глаза землей. Обливаясь слезами, он пригибается, пытается проморгаться. Сантакреу вырывает у него из рук кусачки.

Огонь, который ведут красные, заслуживает определения «адский». Бьют без остановки – с кратчайшими перерывами, и тогда становятся слышны стоны и вопли раненых. Когда Ориолю удается открыть наконец глаза, он видит, что Сантакреу уже проделал проход. А Дальмау, расставив подсошки ручного пулемета и не обращая внимания на пули, стригущие воздух над самой головой, садит оглушительными очередями, а пот ручьями льет на приклад. С пистолетом в одной руке, с гранатой-лимонкой в другой ползет лейтенант Бланч. И теперь не скажешь, что у него младенческие глаза. Берет над правым ухом разорван, и оттуда к челюсти тоненьким ручейком льется кровь. Добравшись до своих солдат, Бланч локтем толкает Сантакреу:

– Отлично, дети мои! Теперь лезем наверх!

Сорвав кольцо, он поднимается на ноги – трое рекете делают то же самое, Ориоль и Сантакреу не трогаются с места, – раздвигает проволоку, собираясь нырнуть в проход, но в этот миг пуля сносит ему всю левую половину черепа, и лейтенант падает навзничь. Падает и один из рекете, а двое остальных снова распластываются по земле. Граната волчком крутится по откосу, люди в ужасе шарахаются в стороны. Ориоль вжимается лицом в землю – от взрыва взлетают в воздух земля, камни, осколки металла, – а когда поднимает голову, видит Андреу Субиратса, парня из своего взвода: растерянный и очень бледный, он смотрит на свою руку, где не хватает трех пальцев. Другой рекете ухватил за ногу лейтенанта и тянет его вниз, обдирая одежду о шипастую проволоку, и на откосе остаются следы крови и мозга.

– Вот беда-то… – прерывистый голос Сантакреу ввинчивается Ориолю в самое ухо. – А мавры так и не сдвинулись с места… Бросили нас одних, а красные стреляют, как уток.

Капрал кивает, не вполне понимая происходящее, все еще трет воспаленные глаза и оборачивается: дымятся виноградные кусты с вывороченными корневищами, а рядом там и тут алеют береты рекете – убитых, раненых или еще живых и припавших к земле там, где их застал губительный огонь красных. Они даже ползком не могут сдвинуться с места: стоит лишь чуть приподняться, как свалит пуля. И уцелевшим солдатам ударной роты Монсерратского полка не остается ничего другого, как вжаться в землю, ждать ночи и тогда уж под покровом темноты убраться восвояси. Но сейчас еще только 7:45 утра.

Свернувшись клубком, поддерживая раненую руку, постанывает Субиратс. Дальмау продолжает стрелять, и от пулеметного грохота закладывает уши. Губы рекете шевелятся, и Лес-Форкес, прислушавшись в краткой паузе между двумя очередями, понимает, что он читает молитву.

И дергает его за рукав:

– Брось, хватит… Сейчас прилетит ответ.

Только с третьего раза Дальмау опускает пулемет, пригибается и, вставляя на место пустого магазина другой, задевает раскалившимся стволом руку Ориоля.

– Уй!..

– Ох, извини.

Капрал облизывает небольшой ожог, потом подпирает голову руками, съеживается на земле. Теперь, когда первоначальное напряжение отпустило, начинает мучить зверская жажда.

– Денек сегодня будет… лучше бы на свет не рождаться… – говорит Сантакреу, только что перевязавший руку Субиратсу.

– Это да. Но все-таки мы живы.

– Пока. Ты не видел Милани?

– Нет.

– Черт. И я не видел.

Полуоткрытые остекленевшие глаза лейтенанта Бланча – правый неестественно закачен под веко – уставились в небеса, куда уже, наверно, вознеслась его душа, а здесь, на земле, к его размозженному черепу слетаются, жужжа, первые мухи. Ориоль достает из кармана платок, закрывает убитому лицо.

– Бедняга, – говорит Сантакреу – вот и вся надгробная речь по двадцатидвухлетнему рекете.

Огонь со стороны кладбища прекратился: сперва смолкли минометы, а теперь и «гочкисы». Лишь изредка то там, то тут слышатся одиночные хлопки винтовочных выстрелов: красные бьют по всему, что шевелится. И вот сверху, из республиканских траншей, вырытых на двадцать метров выше линии проволочных заграждений, долетает возглас – одновременно и насмешливый, и восхищенный:

– Яйца у вас, ребятишки, просто стальные!

Телефонной связи с высотой Лола нет – наверняка перебило провод во время одного из воздушных налетов, – а потому лейтенант Харпо отправляет Пато и Висенту-Валенсианку устранить неисправность. Навьюченные оборудованием девушки идут вдоль протянутого меж сосен провода, ищут обрыв. Кое-где кабель подвешен на крючках, вбитых в стволы деревьев, или на деревянных колышках, а кое-где вьется прямо по земле, замаскированный на самых открытых местах травой, защищенный камнями и ветками.

– Ага, вот, – говорит Висента.

Провод перебит, и воронка от фашистского снаряда свидетельствует, как это произошло: кусок черного кабеля примерно метровой длины иссечен и приведен в негодность, из-под резиновой изоляции бахромой торчат медные и стальные жилки.

– Отмотай-ка мне метра два миполана, – просит Пато.

И, умело зачистив концы оборванного провода, наращивает его новым отрезком, подсоединяет, затягивает мертвым узлом, а потом, переплетя медные сердечники, обжимает плоскогубцами стыки и обматывает каждый изоляционной лентой.

– Готово.

– Интересно, это единственный обрыв?

Пато смотрит вдаль – туда, где меж сосен виднеется скалистый склон высоты. Командный пункт Четвертого батальона – совсем рядом, прикидывает она. Меньше десяти минут ходьбы. Искушение слишком сильно.

– Давай уж на всякий случай пройдем всю линию.

– Ладно.

Они взваливают на плечи свои ранцы и идут вперед. По дороге Пато отмечает, что пейзаж изменился. Много деревьев повалено или искорежено бомбами, повсюду воронки, и над всем витает странный запах – смесь смолы, выступившей на израненных сосновых стволах, и вони, оставленной здесь сотнями солдат: канавы превращены в отхожее место, везде валяются порожние консервные банки и жестянки из-под патронов. На смердящем, раздутом трупе мула, лежащего вверх копытами, сидят, поклевывая, две черные птицы, а над ними роем вьются мухи, наслаждаясь роскошной добычей.

Еще несколько шагов – и потрясенные девушки замирают. На полянке в сосновой роще они видят тридцать холмиков недавно вырытой земли – каждый по размеру человеческого тела. Кое-где в головах вкопаны дощечка с именем, толстые ветки, увенчанные касками или солдатскими пилотками.

– О господи… – говорит Валенсианка.

– Вероятно, тут была настоящая бойня, – произносит Пато.

– Несчастные… Несчастные люди…

Ни рядом, ни в отдалении стрельбы не слышно. В такой близости от линии фронта это может означать все, что угодно. Пять дней на Эбро обогатили обеих девушек бесценным боевым опытом. И потому Пато достает из кобуры свой ТТ и досылает патрон. На всякий случай. В этой унылой и грязной глуши доверять нельзя даже товарищам-республиканцам.

Она слышит за спиной щелчок: Валенсианка тоже поставила пистолет на боевой взвод. И не без тревоги спрашивает:

– Думаешь, выберемся?

– Конечно. – Пато показывает на землю. – Провод выведет.

Еще несколько шагов – и перед ними оказывается целый взвод: присев на землю в обнимку с винтовками, солдаты поглощают свой паек – консервированный тунец и ломоть хлеба, щедро вымоченный в оливковом масле. При появлении девушек они отрываются от еды, поднимают на них глаза, но пока воздерживаются от замечаний. У всех – усталые, небритые лица, покрытые пылью и пороховой копотью, кое у кого – черно-красные косынки на шее.

– Спокойно, красавицы, мы свои, – говорит один из солдат. – Прячьте свои пушки, а то еще прихлопнете кого-нибудь ненароком.

Пато осторожно ставит курок на предохранительный взвод, кладет ТТ в кобуру. У того, кто обратился к ней, на груди вышит сержантский шеврон.

– Где тут штаб батальона?

– Чуть подальше. У подножия высоты увидите дощатый такой сарайчик.

– Спасибо, товарищ. Будьте здоровы!

Сержант с улыбкой показывает на своих изможденных солдат:

– Да уж, здоровье бы не помешало.

Пато и Висента, не отвечая, идут дальше. Штаб батальона – на обратном скате высоты, в пещере, замаскированной досками и ветвями. Справа, огибая скалистый склон, тянется широкая грунтовая дорога, упирающаяся в овражек, через который переброшен деревянный мост. Овражек заполнен ящиками с боеприпасами, а вдоль дороги зигзагами идет недавно отрытая траншея, где между мешками с землей торчит ствол пулемета. Солдаты, сидящие там, судя по виду, тоже отдыхают. Ясно, что теперь, когда взяли высоту, это место считается тихим и безопасным.

– Вот так раз, какая неожиданная встреча!

Эти слова, заметив связисток, произнес капитан Баскуньяна. Командир 4-го батальона сидит под брезентовым навесом – клетчатая рубашка расстегнута на груди, лицо намылено – и бреется перед осколком зеркала. У капитана тоже усталый вид, на левом предплечье – грязная повязка.

– До чего ж хорош! – шепчет Висента.

– Тсс.

Баскуньяна вытирает какой-то тряпкой остатки мыльной пены, застегивает рубашку, надевает набекрень пилотку.

– Мы восстановили связь, – докладывает Пато.

– Чудесно. В чем было дело?

– Осколками бомбы посекло провод.

– Ясно. Сейчас проверим.

Он показывает на костер, вокруг которого сидят несколько человек:

– У нас есть что-то вроде кофе… – Тонкие голливудские усики топорщатся от приветливой улыбки. – Не желаете?

– Спасибо, с удовольствием.

Капитан поднимается, идет к костру и возвращается с двумя жестяными кружками. Пато пьет маленькими глотками – кофе только что сварен и очень горяч. Это не лучший в мире кофе, да и вообще не вполне кофе – смесь цикория с пережаренным, мелко смолотым турецким горохом. Однако по вкусу немного напоминает настоящий – и на том спасибо.

Баскуньяна так внимательно рассматривает Пато, что ей становится неловко. Ее смущает этот взгляд.

– Пошли проверим, – говорит она.

Телефон – русская «Красная заря» – стоит под навесом, на патронном ящике с польской маркировкой. Баскуньяна открывает крышку бакелитового футляра, снимает трубку и крутит ручку магнето. Когда штаб бригады отзывается, капитан произносит несколько слов, слушает, хмуря лоб. Он не очень доволен результатом.

– Когда говорю, трещит в трубке, словно жарят чего-то.

– Дай-ка, товарищ.

Пато слушает внимательно. Потом проверяет клеммы и гнезда.

– Дело в микрофоне. В этой модели мембрана угольная и часто выходит из строя.

С этими словами она отвинчивает нижнюю часть трубки и заменяет капсулу на другую, алюминиевую, протянутую ей Валенсианкой.

– Сейчас наладится. Этот получше будет… Германский. Видишь, вон орел со свастикой, все как положено…

– Не дай бог, товарищ, комиссар услышит, – замечает Баскуньяна. – Ему не понравилось бы, что немецкая техника лучше советской.

Валенсианка улыбается, но Пато будто не слышит шутку. Она сосредоточена на своем: ставит на место капсулу, пробует связь и передает трубку Баскуньяне.

– Идеально, – говорит он.

– Я все равно разберу аппарат целиком. Мало ли что там…

– Да оставь, – останавливает ее Валенсианка. – Я сделаю.

И, доставая из ранца отвертку и вольтметр, посылает подруге заговорщицкий взгляд: мол, времени не теряй, лови момент. Пато на миг укоризненно сдвигает брови.

Капитан тем временем достает мятую пачку странных русских сигарет – у них длиннющий мундштук, а табака всего чуть-чуть.

– Курите, товарищи? Других нет, но эти большевистские – вполне ничего.

Валенсианка, занятая разборкой аппарата, качает головой. Пато берет одну. Держит двумя пальцами картонный мундштук, и, когда капитан дает ей прикурить, их руки соприкасаются. Они отходят на несколько шагов от пещеры. Тени сосен съежились под отвесными лучами солнца. Слева высится скалистый бурый склон. И вереница солдат совершает изнурительный подъем, таща пулемет, мешки с песком, ящики с боеприпасами. Люди Баскуньяны укрепляют гребень высоты.

– Что это у тебя с рукой, товарищ капитан?

– Пустяки.

По краю оврага они направляются в сторону грунтовой дороги и моста. По нему идет длинная цепочка солдат с винтовками, скатанными одеялами и ранцами. Пато, слышавшая телефонные разговоры в штабе бригады, знает, кто это и куда они идут, – батальон береговой охраны выдвигается к шоссе на Файон.

– Ну, как тебе все это? – осведомляется капитан.

Пато отвечает не сразу.

– Поначалу потрясающе, – поколебавшись, говорит она. – Сейчас – жутко. Ничего похожего на то, как это представлялось издали.

Она с удовольствием затягивается духовитым дымом крепкого советского табака.

– Я понимаю, что по обе стороны линии фронта существуют два мира, и, думаю, у фашистов то же самое, что и у нас: есть те, кто дерется на передовой, и те, кто сидит в тылу.

– И?

– Я предпочитаю быть в этом мире.

– Почему?

– Скорей всего, за компанию, но…

Осекшись, она подыскивает слова.

– Так честней. Когда солдата спрашивают, что для него значит Россия, а он отвечает: «Работа и хлеб», тогда это понимаешь.

– Ну это не столько честность, сколько простодушие.

– Я, наверно, плохо объяснила… Дело в том, что меня трогает такая вот простота идеологии, даже у тех, кто совсем не прост. Здесь люди не тратят времени на дискуссии в кафе, не строят теории, как в тылу.

– Это потому, что кафе нет. А для большинства вся идеология сводится к тому, чтобы выжить.

Пато, снова затянувшись, медленно выпускает дым.

– Меня больше всего удивляет, как все, все – студенты, крестьяне, рабочие, чиновники, канцеляристы – приноравливаются к этому ужасу. Как в конце концов считают его естественным.

Она смолкает, раздумывая, уместно ли тут слово «естественный». И кивает, принимая его:

– Все это – убитых, раненых, грязь.

Баскуньяна, который внимательно слушал ее, со смешком говорит сквозь зубы:

– Знаешь, есть такая итальянская поговорка: «Война – это прекрасно, но неудобно».

– Да нет тут ничего прекрасного, – яростно мотает головой Пато. – Даже в героизме его нет.

– А раньше было?

– Да, пусть и немного… Я потому и вступила в партию.

– Боюсь, от кино и фотографий в иллюстрированных журналах много вреда.

– Может быть.

Баскуньяна машинально прикасается к забинтованной руке.

– Героизма не существует, товарищ Патрисия. Один и тот же человек может драться как лев, а через полчаса удирать как заяц. Героев нет. Есть обстоятельства.

– Однако ведь ты сумел взять эту высоту. Ты и твои люди.

– А знаешь, какой ценой? Из четырехсот четырнадцати бойцов, с которыми я переправился через Эбро, сто тридцать убито и ранено. И будут еще потери – когда франкисты начнут контратаку, а начнут они непременно, и вот по этому телефону – зря, что ли, ты его починила? – мне будут твердить: «Держись! Держи позицию любой ценой!»

Они остановились возле моста, по которому продолжают идти солдаты. Через миг слышится рев моторов, и, скрежеща гусеницами, въезжает десятитонная стальная махина Т-26: в открытом люке его башни стоит офицер в очках-консервах и без френча. Солдаты расступаются, пропуская этот танк, а следом – еще два. Три бронированных чудовища удаляются, хрустя щебенкой, оставляя за собой облако бензиновой гари.

Солдаты вновь шагают по мосту. Кто в чем, отмечает Пато. И почти все – молоденькие.

– Совсем дети.

– Они дети и есть, – соглашается капитан. – Республика призывает своих сынов, ну вот эти сосунки и идут ее спасать.

Пато взглядывает на него со внезапным интересом:

– А у тебя дети есть?

– Нет.

– А жена? Или подруга?

– Умерла полтора года назад от тифа.

– Соболезную.

Баскуньяна, сунув руки в карманы, прикусив мундштук дымящегося окурка, продолжает рассматривать солдат.

– Погляди на них, – говорит он наконец. – Они в точности такие же, как те, кто уже погиб или погибнет в ближайшие дни и часы. У каждого была мать, жена, дети… Уж матери-то у этих точно есть. И как по-твоему, многие ли из моего батальона лезли по склону, думая, что жертвуют собой ради светлого будущего всего человечества?

– По-моему, многие. И ты ведь тоже здесь.

– Я там, где должен быть. Потому что бывают такие моменты, когда нельзя стоять в сторонке. Когда франкисты подняли мятеж, я сразу понял, где мое место…

Он вдруг резко обрывает себя. А в ответ на удивленный взгляд Пато лишь пожимает плечами.

– Но? – договаривает она за него.

– Но потом я увидел кое-что…

– Такое, что заставило тебя усомниться?

– Такое, что заставило задуматься. Скажу тебе, что быть солдатом Республики и мыслить – это не лучшее сочетание.

– Фашистам, наверно, еще труднее… Кое у кого из них еще сохранилась совесть.

– Совесть, говоришь?

– Она самая.

Баскуньяна глядит на тлеющий кончик своей папиросы.

– Попадаешь в трудное положение, когда вдруг сознаешь, что гражданская война – это не борьба добра со злом, как ты полагал… А просто схватка одного ужаса с другим.

Пато, обеспокоенная таким поворотом разговора, глядит на него с тревогой. Капитан роняет докуренную до самого мундштука папиросу и наступает на нее подошвой.

– Два года назад у меня на глазах в дверях церкви забили палками до смерти одного бедолагу. И знаешь за что?

– Нет.

– За то, что был причетником. Толпа явилась за священником, но тот как-то сумел улизнуть, и тогда отыгрались на пономаре.

Пато в растерянности не знает, что ответить на это. Потом открывает рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, но Баскуньяна жестом останавливает ее:

– Я видел, как убивали людей. Много людей. А они не восставали против Республики, а всего лишь голосовали когда-то за правых. Видел, как расстреливали мальчишек из Фаланги, как женщин обвиняли в симпатиях к фашистам и насиловали, а потом добивали… Видел, как выпущенные из тюрьмы уголовники, напялив форму ополченцев, шли убивать и грабить судей, которые некогда дали им срок.

– Негодяи есть везде.

– Это ты сказала! Везде – и среди наших тоже. И потому иногда задумываешься не о том, чье дело правое, а о том, заслуживаем ли мы победы.

Пато смотрит на него с каким-то новым интересом, словно хочет разглядеть что-то еще, кроме этих усталых глаз и смутного намека на улыбку, которая словно все никак не обозначится явно.

– Зачем ты мне это рассказываешь, товарищ?

– Полагаю, что ты мне нравишься, – отвечает капитан, и появившаяся наконец широкая, открытая улыбка смягчает прямоту его ответа. – И еще мне кажется, что каждому разумному человеку нужен свидетель. А если этот свидетель – женщина, то еще лучше. Потому что есть на свете такое, что дано только женщинам.

– Что именно?

– Умение оценить и одобрить. Никакой орден, никакая премия не сравнятся с этим. И – в противоположном случае – никто не осудит так сурово и без права на обжалование.

– Ты какой-то особенный человек, товарищ капитан.

– Да и ты тоже, товарищ Патрисия.

Они стоят, не сводя глаз друг с друга. Пато моргает первой.

– Я всего лишь хочу помочь, – говорит она.

– Ну разумеется. Это и восхищает, что в твои годы… – Баскуньяна мгновение колеблется. – Ну, впрочем, ты достаточно юна, чтобы я мог осведомиться, сколько тебе лет, и не показаться при этом неучтивым. Так сколько?

– Двадцать три года.

– И в таком возрасте ты здесь, вместо того чтобы назначать свидания, ходить по театрам или в кино… Прогуливаться под ручку с каким-нибудь депутатом или пламенным борцом, который почему-то защищает отчизну в тылу, или с одним из интеллектуалов, весь антифашизм которых сводится к тому, чтобы таскаться по ресторанам при пистолете на боку и писать доносы на тех, кто имел несчастье не восхититься их романами или не рукоплескать их стихам… Это многое говорит о тебе.

– Я выполняю свой долг, только и всего.

– И мне это нравится. Нравится, что носишь, как и я, грязный пропотелый комбинезон. И что острижена так коротко, что похожа на хорошенького подростка. Что на поясе у тебя ТТ и что ты умеешь чинить полевые телефоны. И еще – что ты смотришь на меня.

Пато силится побороть странную внутреннюю дрожь, от которой почему-то влажнеют глаза.

– Ты, должно быть, очень одинок, капитан.

– Одинок? – легкомысленно отвечает тот. – Вовсе нет. У меня двести восемьдесят четыре спутника жизни.

– Ты же знаешь – я не об этом.

Баскуньяна, не дрогнув ни единым мускулом на лице, молча, бесстрастно и пристально смотрит на нее.

– Пора назад, – наконец произносит он. – Война идет, и мы должны победить. Или, по крайней мере, не допустить, чтобы победили фашисты.

С этими словами Баскуньяна в последний раз окидывает взглядом солдат, идущих следом за танками, и кивает, словно соглашаясь с какой-то мыслью, известной ему одному. Потом смеется, и на этот раз – громко, не сдерживаясь.

– Типично испанский подход, а? Если не победишь сам, по крайней мере, постарайся, чтобы не победил другой. Пусть лучше все проиграют.

Заполошные крики, противоречивые приказы. Артиллеристы бегом выкатывают орудия, раздвигают станины, меж тем как стрелки рассыпаются цепью в тридцати шагах впереди, роют одиночные окопчики, устанавливают тяжелое оружие за брустверами, наспех сложенными из камней.

Возле утеса, на значительном расстоянии друг от друга, три противотанковые пушки, кое-как замаскированные ветками, уставили стволы в сторону шоссе, которое теряется в волнообразной гряде невысоких гор, поросших хилыми, чахлыми сосенками и кустарником.

– Эй, вы, двое – ко мне!

Горгель и Селиман, помогавшие спешно рыть траншею, бросают лопаты и вытягиваются перед капитаном.

Тот платком утирает пот с лица. Держа в другой руке хлыст, которым он погонял мула, показывает на орудие:

– Смыслите в этом хоть что-нибудь?

– Никак нет, господин капитан. Мы же пехота.

– Были раньше.

– Как скажете.

– Ну так вот, это германские противотанковые пушки. Поражают цель с девятисот метров. А это, – он показывает на ящик, стоящий чуть поодаль, под ветками, – боеприпасы к ним: бронебойный снаряд калибром 37 миллиметров. Эффективная штука.

Горгель и мавр переглядываются в недоумении – зачем капитан объясняет им все это?

– У каждого орудия есть командир, наводчик, заряжающий, подносчик… Однако снаряды расходуются, запас надо восполнять, а людей у меня мало. Так что будете обслуживать эту пушку. Когда начнется – займетесь… Капрал!

Подходит рябоватый, белобрысый парень с живыми глазами, вскидывает ладонь к пилотке.

– Вот эти двое до нового распоряжения будут при тебе. Глаз с них не спускай.

– Послушайте, господин капитан… – пытается возразить Горгель.

Но тот не удостаивает его вниманием и, похлопывая по сапогам хлыстом, удаляется отдавать приказы прислуге другого орудия. Капрал, подбоченившись, окидывает Горгеля и мавра взглядом с головы до ног.

– Не робей, дело нехитрое. – Он показывает на передок с ящиками. – Вон снаряды, в сторонке сложены на тот случай, чтобы, если прилетит какая-нибудь бяка, не разнесло нас от детонации в клочья. Как звать тебя, земляк?

– Селиман аль-Баруди.

– Ты все понимать?

– Я понимать, ты спокойно, – мавр похлопывает по прикладу своего маузера. – Я – из ружья стрелять метко. Клянусь, что так.

– К пушке-то знаешь с какого конца заходить?

– Это же просто. Суй в зад, вылетит через перед.

– Да ты, Хамид, шутник, я смотрю.

– Я ведь сказал еще раньше: Селиман аль-Баруди.

– Ладно… – Капрал оборачивается к Горгелю. – Ну а ты, приятель?

– Ни малейшего понятия об этом не имею.

Капрал с любопытством оглядывает его драные альпаргаты, грязную одежду, осунувшееся лицо в пятидневной щетине.

– Я спрашиваю, как тебя зовут.

– Хинес.

– А дальше?

– Хинес Горгель.

Капрал достает из кармана блокнотик и карандаш, записывает имена.

– А где ж твоя винтовка? У Хамидки вон есть.

– А у меня нет.

– Нет – и не надо: сейчас она тебе не понадобится. Значит, так: я – командир орудия, капрал Лукас Молина. Этого вот орудия, номер три. Дело ваше такое – сидеть в тенечке вон у того валуна и смотреть: когда покажутся красные, и как заметите, что из шести снарядов четыре мы истратили, каждый из вас должен подтащить мне еще по два. Пригнувшись притом, чтобы не светиться. Сами видите – они не очень большие.

– Что – неужто вправду будут атаковать? – спрашивает Горгель.

– Очень похоже на то, – капрал кивает на солдат, усердно роющих траншею. – И судя по всему, кроме пехоты, двинут и танки. А наше дело – остановить их на этом рубеже.

Горгель всматривается в дорогу, уходящую за горную гряду.

– Отсюда пойдут?

– Ну откуда же еще? Чего спрашиваешь – сам не видишь, куда пушки наведены?

– Я не должен быть здесь.

Капрал утирает рукавом пот, отвечает угрюмо:

– Да никто не должен.

– Я с понедельника под огнем.

Капрал оглядывает его внимательней. Лицо немного смягчается.

– Это вас, что ли, взгрели в городке?

– Нас. Вдребезги.

Капрал смотрит теперь на мавра. Тот с улыбкой дружески обнимает Горгеля за плечи:

– Головой отца клянусь, капрал… Он – храбрец. В бою – зверь настоящий…

– Да, как же, храбрый, только штаны мокрые… – бурчит Горгель.

Селиман тычет пальцем вверх, словно призывая в свидетели небеса:

– Мой друг любит шутить. Он говорит неправду. Вон там, наверху, когда красные напали, мы с ним перебили много этой сволочи… Он медаль заслужил, и я тоже.

Горгель, дернув плечом, высвобождается из-под его руки. Мне все это снится, думает он. Сейчас проснусь, а ничего этого больше не будет. И этот мавр сгинет как наваждение…

– Никогда еще не видел танк… Ну то есть в бою не видел.

– Скоро увидишь. – Капрал показывает на орудие. – И от точности наводки будет зависеть, чтоб не увидел слишком уж близко.

– Иншалла, – вмешивается Селиман. – Я пущу большую пулю, и мы взорвем эту железную тварь…

– Ничего ты не пустишь, Хамид.

– Селиман мое имя.

– Я ведь тебе уже сказал, чтоб тебя… – капрал дотрагивается до нашивки на пилотке. – Знаешь, что это такое?

– Знаю, друг. Показывает, что ты капрал.

– Вот именно. А потому будешь делать, что тебе скажут, – подносить снаряды. И точка.

– Ладно… Да умножит Всевышний имение твое.

Капрал отходит к своему орудию. У орудия два больших колеса, стальной щит, узкий и не очень длинный ствол.

– Хрень какая-то… – сетует Горгель.

– Идем, земляк… – мавр хлопает его по плечу. – Пошли в тень.

– Я очень устал, Селиман.

– Там и отдохнешь. Пошли-пошли.

– Я вообще хочу убраться отсюда, – рыдающим голосом говорит Горгель.

Мавр смотрит с сочувствием:

– Ты сейчас нельзя убраться никуда, клянусь… Сейчас надо помогать святому Франко победить, да будет на то воля Аллаха.

– Плевать мне на это с высокой колокольни.

– Плевать будешь, когда в тень, а не на солнце.

Селиман, ухватив его за руку, ведет под негустую тень ветвей.

– Ты – брат мой, Инес.

– Хинес.

– Клянусь тебе, что так. Как родной брат.

– Да отпусти ты руку, дьявол.

Они усаживаются среди снарядных ящиков с маркировкой «Panzerabwehrkanone Pak 35/36 37 mm». С минуту Горгель смотрит на них с неудовольствием:

– Слушай, Селиман…

– Говори, земляк.

– Капрал же сказал, что ящики сложены в сторонке на тот случай, если прилетит какая-нибудь хрень и рванет.

– И ты говоришь мне это зачем?

– А если как раз тут рванет, останется от нас с тобой мокрое место.

Мавр раздумывает над этими словами и потом пожимает плечами:

– Значит, судьба. Не дай бог, конечно.

– А если даст?

– Будешь так говорить – он тебя накажет.

– Да сколько ж можно наказывать-то?

Мавр, порывшись в карманах шаровар, достает оттуда узелок со своими сокровищами.

– Я выменял золотой красный зуб на табак, очень дешевый. Сверну тебе?

Горгель обреченно вздыхает:

– Ну сверни.

Селиман начинает развязывать узелок, но тут над грядой перекатывается отдаленный орудийный гром, а следом – ружейная трескотня.

– Ага, идут, – просияв от радости, говорит мавр.

Кровь стынет у Горгеля в жилах. Снова они. Я вернулся к ним, думает он. Или они – ко мне. Кошмар не кончается.

Подполковник Фаустино Ланда любит прессу, в особенности иностранную. Так что присутствие трех корреспондентов его не беспокоит. Напротив, радушно приняв их и угостив копченой колбасой и вином из Хумильи, он повез их на передовую. Объехал с ними в собственном автомобиле – дряхлом полугрузовом «шевроле», брошенном франкистами, – отбитый городок и теперь показывает восточную высоту со стороны дороги, которая пролегает между ней и оливковой рощей. И, не переставая подробно излагать положение, поглядывает краем глаза, но весьма внимательно, что именно снимает Чим Лангер.

– Нам поставлена задача не развивать наступление, а перекрыть здесь путь франкистам. Создать заслон между ними и нашим плацдармом на Файоне, понимаете? Как следует прикрыть наш фланг.

Для этой фотосессии Ланда отказался от своей привычной сигары, и сейчас, покуда он жестикулирует, показывая позиции, меж его рабочих пальцев дымится пролетарская самокрутка. Вся компания, включая политкомиссара XI бригады – белесого и невозмутимого, которого Вивиан никогда прежде не видела и знает лишь понаслышке, – стоит возле машины на пригорке: выбеленные, густо исклеванные пулями стены дома дают представление о том, какой ожесточенный бой шел здесь.

– Ждете, что противник будет контратаковать? – спрашивает Фил Табб.

– Весьма вероятно, – отвечает Ланда. – Несмотря на то что наши части отважно и последовательно наступают ниже по реке, противник им, естественно, оказывает сопротивление и пытается контратаковать… Но учтите – здесь, на Эбро, собраны лучшие силы Народной армии Республики с очень высокой сознательностью и боевым духом.

– Фашисты ограничиваются тем, что яростно огрызаются, – сухо поясняет комиссар.

Вивиан смотрит на него, стараясь скрыть любопытство. Она знает, что этот Рикардо – или Русо, как зовут его все, – один из тех военных советников, которых направил сюда Сталин. Он бегло говорит по-испански, но белобрысые волосы, светлые, холодные глаза за слегка задымленными стеклами очков выдают в нем славянина. Зловещий субъект, заключает она. И слава о нем идет дурная.

– Обе высоты и Кастельетс – наши, – продолжает Ланда, – и, уверяю вас, мы их удержим. Всего несколько часов назад на кладбище отбита контратака франкистов, отступивших с большими потерями.

– А можно ли взглянуть?

– Сейчас – нет. Может быть, попозже.

Вивиан и Табб торопливо записывают. Лангер сменил объектив у своей «лейки», вымеряет освещенность и хочет сделать общий план группы. Комиссар, раздраженно отмахнувшись, отходит в сторону, чтобы не попасть в кадр. Подполковник же, напротив, уперев кулак в кобуру, устремляет бестрепетный взгляд вдаль.

– Какая роль отведена батальону Джексона? – спрашивает Табб.

Подполковник, не меняя позы, делает неопределенный жест:

– Сами понимаете, я не вправе раскрывать такие подробности… могу лишь сказать, что наши братья-интербригадовцы, уже покрывшие себя неувядаемой славой на всех полях сражений в Испании, выполнят все, что потребуется.

– Кое-кто считает, что от них требуют слишком много.

Вивиан нравится, как он, с неизменным спокойствием, направляет разговор в нужное ему русло, как формулирует вопросы осторожно и благоразумно, чтобы не разозлить своих собеседников. Создает впечатление, будто он – на их стороне, что, как правило, соответствует действительности, когда речь идет о журналистах, работающих на территории Республики и провозгласивших: «В задницу объективность», – но при этом вовсе не выражает безоговорочного одобрения всему, что видит или слышит. Вивиан знает, что испанцы, общаясь с журналистами, не любят выглядеть олухами. И потому восхищается тем, как не похоже его неизменно уважительное спокойствие на фанфаронство иных коллег по перу типа Хемингуэя, обожающих учить испанских военных, как надо воевать.

Тем не менее последняя реплика Табба вызывает подозрения. Ланда, быстро переглянувшись с комиссаром, предоставляет ответ ему:

– Наши иностранные товарищи затем и приехали в Испанию, чтобы сделать все, что в их силах. И выполняют свою миссию, не жалея ни сил, ни крови.

Сказано это суровым, жестким, неприязненным тоном. И сопровождается угрюмо-подозрительным взглядом. Не приведи бог, вдруг думает Вивиан, ни числить этого человека среди своих врагов, ни сидеть напротив него на допросе. В этих светлых глазах за синеватыми стеклами видны политические чистки, подвалы Лубянки, и, как ни всматривайся, не увидишь того безудержного отчаянного веселья и фатализма, горящего в глазах многих республиканских бойцов. Русо и те, кого он представляет, очень далеки от грязных, приветливых юношей, которые, когда она в последний раз была в траншеях Университетского городка, усадили ее на ящик из-под снарядов, угостили копченой колбасой, хлебом, вином, спели для нее патриотические песни и даже предложили винтовку на тот случай, если ей захочется выстрелить по франкистам.

Комиссар резко оборачивается на новый щелчок фотоаппарата:

– Прекратите снимать!

Они усаживаются в «шевроле», и вскоре ухабистая дорога уводит их прочь от горной гряды. Повсюду – следы отступления: пустые жестянки из-под патронов, брошенное оружие и снаряжение. Меж двух поваленных столбов стоит изрешеченный пулями «форд», а внутри – нечто отдаленно напоминающее человеческую фигуру, – труп, накрытый грязным одеялом, над которым роятся мухи. Доезжают до перекрестка на шоссе, где по обочинам движется длинная двойная цепочка солдат. Перед ними ползут, обдавая их выхлопами и пылью, три танка.

– Вот за этим я вас и привез сюда, – говорит подполковник. – Чтобы вы сами могли убедиться, что наши войска не только держат оборону на захваченных позициях, но и наступают. Смотрите.

– Какова их цель?

– Освободить шоссе и удерживать его.

– Этих мальчишек мы вроде видели два дня назад, когда собирались переправиться на другой берег. – Вивиан поворачивается к Таббу. – Неужели те же самые?

– Весьма вероятно.

– Вот они, – прочувствованно произносит Ланда, покуда Чим запечатлевает его на пленке. – Вот он – призыв двадцатого года. Самые юные и пылкие солдаты Республики.

Вивиан провожает взглядом солдат, которые шагают медленно и устало – как те, кто идет давно и прошел много. Пыла что-то не заметно. Скорее – растерянность. Война еще не успела покрыть своим, все уравнивающим налетом их лица, и потому еще можно угадать: этот вот сидел в университетской аудитории, этот, наверно, стоял за прилавком, этот шел за плугом.

– Бедные дети, – безотчетно и тихо, словно про себя, произносит она. Но тотчас, как школьница, давшая неправильный ответ, натыкается на холодный пристальный взгляд Русо.

Хозяева и гости расстаются: Ланда с комиссаром возвращаются на свой КП, а «шевроле» везет журналистов назад, к батальону Джексона. Интербригадовцы разместились в восточной части Кастельетса, в разграбленных домах: мостовая засыпана битым стеклом, устлана истоптанным тряпьем, завалена обрывками бумаги, обломками кирпича. Бойцы – кто присел на вытащенные из домов кресла, кто прилег на матрас – поглощают свой боевой паек, чистят оружие и ждут приказа. На густо расписанной стене рядом с изображением эмблемы Фаланги – ярма со стрелами – красуется намалеванная большими буквами надпись «Да здравствует Франко! Испания, воспрянь!», которую никто не удосужился стереть.

– Ну, как прогулялись? – спрашивает при виде журналистов Ларри О’Даффи.

Командир батальона сидит в тени под навесом и изучает разостланную на столе карту в масштабе 1:50 000. Он упер в нее локти, поднял очки на лоб и вглядывается близоруко.

– Познавательно, – отвечает Вивиан.

Майор разгибается, а на веснушчатое лицо выплывает широкая улыбка.

– Хорошо вас принимал Ланда?

– Роскошно, – говорит Табб. – Даже угощение выставил.

Ларри сдвигает очки на переносицу. Его голубая рубашка под мышками промокла от пота.

– Журналисты – это его специальность. Среди них он как рыба в воде.

– Нет, он в самом деле был очень любезен. И показал нам почти все.

– Волшебный коктейль, – улыбается Ларри. – Сочетание крестьянской сметки, коммунистической дисциплинированности и чисто испанского хитроумия.

– Производит впечатление человека самонадеянного.

– У него есть на то основания.

– Ну ладно. Что узнал новенького?

Ирландец неопределенно пожимает плечами, сует руки в карманы бриджей:

– Не больше вашего. То ли пять, то ли шесть дивизий форсировали Эбро… Наша наступает по всему фронту ниже по реке и ведет очень тяжелый бой за Гандесу. По одним сведениям, она уже наша, по другим – пока нет. – Он смотрит на журналистов с внезапным интересом. – Кстати, подполковник ничего об этом не говорил?

– Ничего заслуживающего внимания.

– Еще там был некий Рикардо, – припоминает Вивиан. – Его еще зовут Русо.

При упоминании этого имени глаза О’Даффи будто заволакивает мутная непроницаемая пелена.

– А-а… этот… – говорит он – и больше ни слова.

– Что тебе приказано?

– Смотреть и ждать. Пока мы с моими парнями в резерве. Вначале фашисты зашевелятся, потом предпримут первые попытки контратаковать… Так что, думаю, и мы скоро в прорыв пойдем.

– Превосходно, – вырывается у Вивиан.

И в тот же миг, увидев, как нахмурился О’Даффи, как в глазах у Табба мелькнула укоризна, раскаивается в сказанном. Майор смотрит на Чима, а тот, сидя на земле, безразлично протирает объективы своей «лейки».

– Что намерены делать?

– Да надо описать, как воюют бойцы интербригад, – отвечает Табб. – Так что пробудем здесь, сколько можно будет.

– Под вашу ответственность, – уточняет О’Даффи.

– Само собой.

– В таком случае я бы на вашем месте отдохнул немного… События могут развернуться неожиданно и очень стремительно… Не исключено, что к ночи нас перебросят куда-нибудь. Ваш водитель уже, наверно, нашел вам жилье – там, дальше, в конце улицы. А я распорядился доставить туда воду и кое-какой еды.

Вивиан рассматривает бойцов, которые сидят или лежат в тени дома. Да, они сильно отличаются от первых интербригадовцев, которых ей довелось увидеть под Мадридом. Потускнел их лоск, исчезла прежняя надменность. Еще не побывали под огнем, а вид – усталый, как будто они несколько дней не выходили из боя.

– Ларри.

Она окликнула его почти машинально – повинуясь бессознательному наитию и не зная, что́ скажет и как скажет. О’Даффи оборачивается к ней:

– Что?

– Что изменилось?

– Где?

– В них, – показывает Вивиан на солдат.

Он мгновение смотрит на нее пристально – и молчит. Кадык ходит вверх-вниз, словно О’Даффи глотает слюну, раздумывая над ответом. Потом его профиль с орлиным носом медленно поворачивается слева направо – так, словно майор увидел за спиной Вивиан что-то любопытное. Вот он снова поднял очки на лоб, уперся в карту локтями, низко склонился над ней.

– Ничего не изменилось, – отвечает он неприязненно. – Просто чересчур много войны.

V

– Эй, вы, фашисты! Рекете! Уходите, мы не будем стрелять!

Ориоль Лес-Форкес, скорчившийся под откосом, над которым протянута колючая проволока, не верит своим ушам. Это кричат из своих траншей красные. Агусти Сантакреу, притулившийся рядом, хватает его за мокрую от пота, перепачканную землей форменную рубаху:

– Слышишь?

– Слышу.

Это слышит и капрал Лес-Форкес, и все те, кто, распластавшись на земле под откосом или в виноградниках, где грозди стали похожи на шарики из пыли, семь часов лежит под палящим солнцем, кого мучает жажда, терзают мухи, а при попытке привстать настигает республиканская пуля. Постепенно смолкли раненые, звавшие на помощь и истекшие кровью, потому что санитаров с носилками, пытавшихся вынести их, перебили одного за другим. Ориоль, который вместе с друзьями вжимается в землю и не может поднять голову, не знает, какие потери в его роте. Надо полагать, огромные.

– Говорят, не будут стрелять, если мы уйдем, – говорит Сантакреу.

– Это может быть уловка. Я красным не доверяю.

– Я тоже.

Из республиканских траншей долетают настойчивые крики. Убирайтесь, стрелять не будем. Полчаса вам даем.

Рекете слушают молча и недоверчиво.

– Похоже, не шутят, – говорит наконец парень, лежащий рядом с трупом лейтенанта Бланча. – Знают, что дали нам здорово.

– Может, хотят раздолбать окончательно.

– Вроде правду говорят…

Ориоль и Сантакреу переглядываются в сомнении. Впрочем, одно несомненно – сейчас они всецело во власти красных, которые могут отпустить их, а могут заставить прокуковать здесь весь остаток дня, и тогда выбраться рекете удастся лишь в темноте.

– Проваливайте! – снова доносится с кладбища. – Полчаса вам даем – полчаса не будем стрелять.

– Это вы всерьез, краснозадые? – откликается один из рекете.

Ориоль с ликованием узнает голос дона Педро Колль де Рея. Значит, несмотря на то как солоно им пришлось, капитан добрался до проволоки и остался жив.

– Всерьез, всерьез, – отвечает республиканец. – На вид такие дохлые, а дрались хорошо. Знайте нашу доброту – уматывайте и раненых своих заберите.

– Слово даешь?

– Даю.

– А чье же это слово?

Краткая пауза – и прежний голос отвечает:

– Лейтенант ополченцев Роке Сугасагойтиа. А ты кто?

– Я – капитан Колль де Рей.

– Самый отпетый фашистюга, значит… Ну так слушай меня! Даю честное слово, что полчаса не будем стрелять. Согласны?

– Согласны. И спасибо.

– И есть за что. Ладно, уносите ноги отсюда, покуда мы не передумали.

Ориолю с того места, где он лежит, видно, как над припавшими к земле солдатами поднимается сухопарая фигура, сохранившая свой внушительный вид, хоть одежда на ней выпачкана в земле, разорвана шипами колючей проволоки, сквозь которую пытался пролезть командир. Голова непокрыта, в правой руке – охотничье ружье. А левая прямо по рукаву, покрытому засохшей кровью, перевязана. Встав во весь рост, капитан, словно проверяя, сдержат ли красные слово, одно мгновение стоит неподвижно, оглядывает своих людей, распластанных на земле – живых, мертвых и раненых. Лицо, украшенное бородкой, бесстрастно.

– Вот уж у кого кишка не тонка, – с восхищением шепчет Сантакреу.

Убедившись, что противник огонь не открывает, капитан очень спокойно взбирается по скату и поднимает знамя, уроненное на проволоку. Потом смотрит на своих солдат, которые начинают вставать с земли, – кажется, будто ожило поле цветущих маков. Встает среди прочих и лейтенант Кавалье. И капрал Лес-Форкес вместе со всеми, кто в силах это сделать; глянув на вражеские позиции на кладбище, где несколько республиканцев уже вылезли из траншей поглазеть, он вешает на плечо ремень маузера, помогает подняться Субиратсу, которому уже забинтовали перебитую руку. Встают Сантакреу и Дальмау, который взваливает на плечо свой пулемет.

– Надо унести Бланча. Негоже оставлять здесь офицера.

Вместе с Сантакреу и еще двумя они несут убитого вдоль виноградников, где рекете подбирают еще живых. Несколько десятков человек – грязных, мокрых от пота, измученных, – пошатываясь и спотыкаясь, бредут прочь от красных позиций, и под ослепительным солнцем сверкает сталь штыков на бесчисленных винтовках, разбросанных повсюду. Царит полнейшее и зловещее безмолвие. Даже раненые больше не стонут. Между виноградниками и возле проволочных заграждений Лес-Форкес видит слишком много неподвижных тел. Бо́льшая часть роты, прикидывает он, осталась здесь.

– Рад тебя видеть, Ориоль.

Это, словно бы в утешение ему, неожиданно появился Жорже Милани, в одной руке неся винтовку, а другой прижимая окровавленный платок к подбородку. Ничего страшного, объясняет он. Рикошетом задело, даже не рана, а контузия.

– Эстебана Вилу убили, – добавляет он. – И братьев Вендреллей.

У капрала перехватывает дыхание.

– Неужто всех троих?

– Нет, двоих. Старшего и младшего. И еще Педрито Регаса. Он нес знамя и свалился на проволоку.

Педрито, думает Ориоль… Единственный сын у вдовой матери, доброволец с января. Бежал во Францию, перебрался на территорию франкистов и, чтобы записаться к рекете, прибавил себе года, потому что было ему всего пятнадцать.

– Эх, беда…

– И не говори. Огневой поддержки никакой, а стрелки с места не тронулись… Бросили, твари, нас одних…

Проходит Жоан Габальда, «дед», самый старый солдат в роте, спрашивает о своем девятнадцатилетнем сыне:

– Серхи не видал никто? Серхи не видали?

И вот наконец находит его: тот ковыляет, опираясь на плечо товарища, и, можно сказать, дешево отделался – раздроблена лодыжка. Они крепко обнимаются.

– Слава тебе, Господи, – бормочет отец. – Слава тебе, Господи.

Впереди всех, держа ружье в здоровой руке, меж виноградных кустов идет со спокойствием владетельного герцога дон Педро Колль де Рей. Время от времени останавливается – помогает подняться раненому, опознает убитого. Лес-Форкес тоже узнает многих – Кальдуча, Року, Пепина Жимперу, Жорди Рукальеду, – но еще больше тех, кто до неразличимости обезображен осколками или сплошь залит кровью. Трупы, несколько часов пролежавшие на солнцепеке, а потому почерневшие и распухшие, застыли в нелепых, порою комичных позах. Над телами вьются и жужжат густые рои мух.

Да, конечно, думает капрал, проходя по этому кладбищу, в облике убитого солдата нет ничего прекрасного или романтического. Тому и другому место в залах музеев, в стихах, в краснобайстве политиков. А в действительности нет ничего, кроме падали, кроме гниющей на солнце мертвечины.

Вслед за капитаном и лейтенантом Кавалье идет ординарец командира Кановас, которому тот передал знамя. Лес-Форкес удивляется, не видя ротного талисмана.

– А где ж наш Дуррутти? – спрашивает он.

Кановас, не оборачиваясь, удрученно тычет пальцем куда-то назад:

– Пал смертью храбрых за Бога и Испанию.

Спустя три часа на перекличке треть солдат ударной роты не отозвались. В журнал боевых действий занесли, что в пятницу, 29 июля 1938 года, при штурме кладбища Кастельетса-дель-Сегре ранено – 29, убито – 33 человека и одна собака.

Из-за поворота шоссе, перерезающего волнистую гряду, до которой отсюда метров триста, показывается первый танк. Замирает на миг, сдает назад. До солдат за брустверами доносится отдаленный рев его мотора.

– Вот они! – кричит офицер.

Хинес Горгель, стоя на коленях возле ящиков со снарядами, неотрывно смотрит на шоссе – оно опять пусто. Но стальное чудовище, спрятавшееся теперь за изгибом дороги, словно отпечаталось на сетчатке его глаз. Рядом с ним капрал Селиман – капли пота копятся в морщинах худого лица – поглаживает полуседые усы и улыбается в свирепом предвкушении.

– Красный зболочь идет, – говорит он.

В пятнадцати шагах выше, на открытом месте, но замаскированные ветками деревьев и кустарником, стоят, уставя жерла на шоссе и на окаймляющие его заросли, три маленьких противотанковых орудия. Прячась за щитом, прислуга пребывает в боевой готовности. Капрал Молина стоит слева, вжимая в орбиты бинокль; наводчик и заряжающий – на коленях между раздвинутых станин. Все трое – в стальных шлемах.

– Гляди-ка, каски нацепили, – говорит Горгель.

– От судьбы в каске не уйти.

– Могли бы и нам выдать, хоть одну на двоих.

– Ты будь спокойно, земляк. Укрепи сердце и немного жди. Я знать, что делать… Когда убивают кого, я приношу тебе каску.

Рядом в открытом ящике лежат двенадцать снарядов. Латунные корпуса сверкают на солнце, конические боеголовки отливают медью. Снаряды, которые можно обхватить двумя пальцами, кажутся Горгелю слишком маленькими – такие броню не пробьют.

– Неужто в самом деле могут продырявить танк, Селиман?

– Могут, могут! – успокаивает его мавр. – Это такой пушка, говорю тебе… Весь немецкий, клянусь головой моей и глазами, Инес.

– Хинес.

– Да, так и говорю – Инес.

Они продолжают внимательно смотреть вперед. Голос офицера заставляет артиллеристов встрепенуться. Танк снова показывается на шоссе, но на этот раз не останавливается, а ползет вперед.

– Русский, – говорит Селиман.

– Чего?

– Танк – русский зболочь. Я видеть такой раньше под Теруэль и под Брунете.

Горгель завороженно смотрит, как танк, продвинувшись немного, сворачивает влево, в поле, а из-за поворота шоссе появляется второй, а потом и третий. И одновременно склоны густо покрываются крошечными фигурками, медленно ползущими вперед.

– Одна танк без пехоты – крышка, – поясняет Селиман. – Внутри ничего не видишь, не слышишь, не знаешь. А когда попадают в тебя, зажаришься там, как барашек, клянусь. Нужно быть совсем безмозглый, чтобы ехать в танк, если снаружи не прикрывают.

Капрал Молина, одной рукой держа бинокль у глаз, другой показывает на танк, надвигающийся слева, и что-то говорит своим людям. Проворно крутя маховички, наводчик сдвигает ствол орудия градусов на двадцать и ладонью бьет по широкой кнопке спуска.

– Бисмилла, – как молитву, бормочет мавр.

Отрывисто, сухо и резко, словно рядом щелкнули кнутом, звучит выстрел. Колеса подскакивают, стремительная вспышка превращается в облако серого дыма. Секунду спустя позади танка встает столб пыли. И еще через секунду откуда-то издали, словно заблудившийся, долетает грохот разрыва.

– Вот черт, – говорит Горгель.

Почти одновременно открывают огонь и оба других орудия. Один снаряд улетает неизвестно куда, другой поднимает такой же, как после первого выстрела, столб пыли. Крошечные фигурки движутся проворней. Теперь видно, что это не муравьи, а люди – и людей этих много.

– Мать твою, мать твою…

Из зарослей кустарника доносится звучный и четкий стук пулемета, а из траншеи, зигзагом вырытой позади орудий, – частая ружейная трескотня, которая, однако, не останавливает атакующих. Артиллеристы капрала Молины, стоя на коленях за щитом третьего орудия, с лязгом казенника выбрасывают стреляную гильзу, вгоняют новый снаряд.

Снова сухо и резко щелкает кнут. И следом – еще один отрывистый хлопок. И еще один. Снова подскакивает орудие, и вдали гремит разрыв, а следом еще два. Грохот, отдаленное эхо разрывов, трескотня винтовочных выстрелов и стук пулемета теперь сливаются в единый шум настоящего боя. Красная пехота рассыпалась цепью позади и по бокам медленно приближающихся танков. Капрал Молина, обернувшись к Горгелю и Селиману, что-то кричит им: слова его тонут в грохоте, хотя смысл ясен.

– Иалла, Инес.

Это говорит мавр. И, взяв под мышки по снаряду, бежит к орудию. Горгель, чуть помедлив в нерешительности, бросается следом, и вот они оба уже возле пушки, дымящийся зев которой только что изверг гильзу.

– Еще! Еще давай! – кричит им заряжающий.

Горгель передает ему два снаряда, поворачивается, бежит назад, к кустам, и на полдороге слышит нарастающий треск рвущегося полотна, потом грохот – и на него обрушивается град камней, щепок, комьев земли. Задохнувшись, он валится ничком, решив, что шагу отсюда не ступит. И тут чувствует, как Селиман ощупывает ему спину.

– Цел? Цел?

– Вроде бы.

– Аллах тебя уберег, точно тебе говорю. Теперь должен будешь всю жизнь отплачивать.

– А что это было?

– Красный танк, зболочь коммунистская, ударила. Он уже близко и тоже стреляет.

Мавр помогает ему подняться, и оба подбегают к зарядным ящикам, засыпанным землей и сломанными ветками. Отгребают их в сторону, хватают по два снаряда. Горгель видит, что Селиман протирает их подолом своей рубахи, но сам этого не делает. Кто стреляет, тот пусть и протирает, думает он.

Как раз в тот миг, когда они притаскивают очередные четыре снаряда и, пригибаясь, подают их артиллеристам, орудие рявкает, и издали, с шоссе, доносится лязг стали о сталь.

– Вот черт, рикошет, – говорит Горгель.

Заряжающий – толстенький, с густыми бровями, с закопченным лицом – качает головой:

– Нет, по касательной скользнуло. Ничего, сейчас врежем.

Подбородок у него подрагивает, и это не успокаивает Горгеля. Главным образом потому, что до танка, свернувшего налево, сейчас уже меньше двухсот метров. Можно в подробностях рассмотреть башню, и гусеницы, и пушку, из жерла которой вылетает пламя, когда танк останавливается и стреляет. Иногда снаряды уходят в перелет, рвутся за кустарником, но другие ложатся вблизи – вот один угодил в траншею, взметнув тучу пыли, из которой через минуту выныривают двое санитаров, таща на носилках раненого.

Артиллеристы наконец пристрелялись. Над правым танком появляется пламя, как при выстреле, однако в следующий миг оно охватывает башню, словно там разом вспыхнул целый коробок спичек; танк замирает, выпустив в небо витой столб маслянистого черного дыма.

– Аллах акбар! – вскрикивает Селиман.

Артиллеристы кричат от радости – впрочем, недолгой. Когда Горгель с мавром несут очередные четыре снаряда, выстрел из танкового орудия попадает в пушку, стоящую посередине, опрокидывает ее набок, убивает или ранит расчет. В пыли на крики раненых бегут санитары, меж тем как Горгель, пригибаясь, передает свой груз заряжающему. Левый танк – в устрашающей близости. А пехота, которая сильно пострадала от ружейного огня и от орудийных выстрелов, не попавших в танк и разорвавшихся среди них, припадает к земле, отползает назад.

– Остановился! Сейчас даст! – кричит заряжающий. – Берегись!

Танк и в самом деле застыл. Но вот ствол его орудия медленно поворачивается, выплевывает сгусток огня, и на этот раз снаряд разрывается перед самой пушкой: осколки гремят по ее стальному щиту, и если бы Горгель с Селиманом не юркнули за него в этот миг, им бы не поздоровилось. Заряжающему с густыми бровями повезло меньше – он падает с хриплым, влажным стоном, рвущимся вместе с кровью и воздухом из его рассеченного горла, бьется в корчах на земле, пока Селиман пытается зажать ему рану. Через четверть минуты артиллерист закатывает глаза и стихает. Мавр отступает в сторону, и теперь кровь льется без помехи, лужей растекается по земле.

– Аллах все знает, – говорит мавр.

Горгель отводит взгляд от убитого и видит рядом капрала Молину. Лицо у того перекошено, руки дрожат, когда он смотрит на заряжающего, но сейчас же толкает Селимана к зарядным ящикам, а Горгеля за шиворот подтаскивает к орудию, где наводчик, пожелтевший как старый воск, открывает затвор, выбрасывая гильзу.

– Останешься здесь, будешь заряжающим! А ты, Хамидка, давай подтаскивай снаряды.

– Селиман мое имя.

– Давай-давай, не рассуждай! Тащи снаряды!

Мавр бросается к зарослям, а капрал, прильнув к визиру, суматошно крутит маховички вертикальной и горизонтальной наводки.

– Снаряд! Живей!

Горгель торопливо хватает снаряд, но тот выскальзывает у него из рук. Подбирает, рукавом стирает землю и передает артиллеристу, который сует его в казенник, лязгает затвором. Молина поднимает голову от прицела:

– Давай!

Удар ладонью по кнопке спуска, грохот, пронзительный лязг металла – снаряд снова по касательной задел борт танка и отлетел в сторону, не взорвавшись, в ряды пехоты, которая отстает все больше и больше.

– Другой! Другой давай! – кричит Молина, снова приникнув к окуляру.

До полуоглохшего Горгеля слова доходят, словно из дальней дали, однако зловещий и уже близкий лязг танковых гусениц почему-то слышится вполне отчетливо. Паника начинает овладевать им, но совершенно машинально, по чистейшей инерции насмерть перепуганного сознания он передает новый снаряд в руки артиллеристу, а тот вгоняет его в дымящийся казенник. Подбежавший в этот миг Селиман с двумя снарядами кладет их на землю, срывает каску с убитого и нахлобучивает ее на голову Горгелю.

– Я тебе говорил, земляк… Клянусь, говорил. Вот тебе каска твой.

Горгель выпученными глазами смотрит на него молча и непонимающе.

– Огонь! – командует капрал.

Снова рявкает орудие. Снова подскакивает на колесах. И на этот раз ближайший танк со скрежетом останавливается: на боку у него вспыхивает оранжево-синее пламя, и перебитая гусеница прокручивается вхолостую, пока не падает на землю. Люк открывается, оттуда выскакивает человек, а за ним пытается выбраться и второй. Но в этот самый миг его скашивают бесчисленные пули, звонко щелкающие по броне, – из траншеи по нему открывают беглый ружейный огонь. Через мгновение пули настигают и того, кто убегает через поле, догоняя свою в беспорядке отступающую пехоту. Ползет назад и третий танк.

– Аллах велик и правду видит.

Мокрые от пота, почерневшие от пыли и пороховой копоти, стоя среди снарядных гильз за пушкой, из жерла которой еще вьется дымок, Горгель и мавр обнимаются с артиллеристами.

Вот она, верная и точная картина поражения, в смятении думает Пато. Ничто не может передать его лучше, чем эти десятки мальчишек, которые, пошатываясь, волоча винтовки, возвращаются с шоссе на Файон, – они еле держатся на ногах от усталости: сперва бежали в атаку, потом, под огнем франкистов, – назад. Должно быть, это те самые ребята, которых она видела утром, когда стояла с капитаном Баскуньяной у понтонного моста. Сейчас они как будто сами не понимают, что делают, бредут куда глаза глядят, и многие опускаются на землю, обхватывают голову и сидят, пока не менее измученные сержанты и капралы не поднимут, не погонят дальше. Одни идут сами, опираясь о плечо товарища, других, свесивших безжизненные руки, кропящих дорожную пыль кровью, несут на носилках. Кое-кто плачет.

– Вот ведь дьявольщина… – говорит сержант Экспосито. – Я вижу, этим сосункам досталось крепко.

Связистки, покуривая американские «Лаки страйк», сидят в тени крестьянского дома, превращенного в наблюдательный пункт и для того укрепленного мешками с землей, – там им приказано развернуть узел связи – поставить полевой телефон и гелиограф «Марк V». Вместе с сержантом и Пато еще две девушки из их взвода: Висента-Валенсианка и Роза Гомес, невысокая миловидная эстремадурка с черными глазами, серьезная, прилежная и благожелательная. Пато хорошо ее знает, потому что они вместе учились на курсах связисток. Девушки протянули четыре катушки провода из Кастельетса, по мере сил укрыли его камнями и кустами и только что подключили «Красную зарю».

– Ох, глаза бы мои этого не видели… – говорит Валенсианка.

– Скажи что-нибудь такое, чего мы еще не слышали, или помалкивай! – обрывает ее Экспосито. – Никому такое не нравится.

– Чувствуется московский подход, – еле слышно бормочет Валенсианка, а Пато и Роза сдавленно хихикают.

– Я все слышу! И смешки ваши тоже! А семестр в Академии связи и вам бы не повредил.

Она смолкает, глядя на наполовину выкуренную сигарету, зажатую в пальцах. Черным огнем горят глаза на лице этой женщины – остром, сухом и жестком, как она сама.

– Вы, наверно, думали, что на фронте будете разгуливать, накрасившись и уложив волосы, в отглаженном комбинезончике и в туфельках на каблучках, как Хуанита Монтенегро на обложке «Мундо графико»? – Она показывает на солдат, бредущих по шоссе. – Ну так вот, как видите, вы ошиблись.

Валенсианка проводит ладонью по своей стриженой голове:

– Да мы уж поняли.

– Как видно, товарищ, еще не все. И не вполне.

Эти слова возвещают скрытую угрозу, а Пато достаточно знает сержанта Экспосито, чтобы понять – она говорит всерьез. Заместитель командира взвода связи, выпестованная Союзом женщин-антифашисток, штурмовавшая казармы Монтаньи и мост Французов, уцелевшая в сражениях под Брунете и Харамой, способна по немногим приметам безошибочно оценить положение. И по ее угрюмому и озабоченному лицу Пато понимает, что иллюзий насчет дальнейшего развития событий она не питает. С московским подходом или без него.

– Как тебе это все видится, товарищ сержант?

Та смотрит на нее, не отвечая, затягивается и щелчком отбрасывает окурок. Снова глядит на вереницу солдат, уходящих по шоссе, и наконец пожимает плечами:

– Победа будет за нами… Не знаю, в этом ли именно сражении, потому что видела, как люди дрались отважно и все равно проигрывали, но в этой войне – точно. Победим, потому что разум и сама История – за нас. Уж в этом-то можете не сомневаться.

Она замолкает, словно спрашивая свой собственный диалектический разум, надо ли продолжать. И диалектика берет верх.

– Бывало и похуже, поверьте мне. И не всегда по вине фашистов. И даже если не брать в расчет козни предателей и заговорщиков, проникших в наши ряды, а просто из-за неумелости, безграмотности, двуличия. И потому так важна роль, которую играем во всем этом мы, коммунисты. Мы – единственная надежная сила, противостоящая анархической вольнице и троцкистам-ревизионистам, играющим на руку врагу.

– Образно говоря, – встревает Роза, – это становой хребет Республики.

– Именно так. А вот, к примеру, ты сама… Почему ты здесь?

– А-а… Я… – отвечает, порозовев от смущения, девушка. – Ну, думаю, это вполне логично. Мой отец был неграмотным каменщиком, членом НКТ. Упал с лесов, повредил ногу, остался хромым. Никого из своих детей в церкви не крестил, а меня назвал в честь Розы Люксембург. Оба моих брата рано пошли работать, а вот меня по настоянию матери отправили учиться. Не хочу, твердила она, чтобы ты была вьючной скотиной, как я и твоя бабка.

– Мудрая женщина была твоя мать.

– Да. По воскресеньям отец заставлял нас разучивать «Интернационал» и «На баррикады» и говорил, что пение – бедняков развлечение. Каждый год мы устраивали маевки, праздновали день солидарности трудящихся. В семь лет я без запинки могла рассказать о борьбе за восьмичасовой рабочий день, историю Сакко и Ванцетти и долго была уверена, что Федерика Монтсени[51] – женщина-тореро, потому что слышала от взрослых, что, когда она выступает, на аренах для боя быков яблоку негде упасть.

– А где сейчас твой отец? – спрашивает Пато.

Тень ложится на лицо Розы.

– Его расстреляли в Бадахосе.

– Вот как…

– Они защищали город и попали в плен к легионерам.

– Сочувствую тебе. А брат?

– Он служил в армии, в Сеуте, когда произошел мятеж. Франкисты его мобилизовали… Ничего больше о нем не знаю.

– Тебе не приходило в голову, что он, может быть, сейчас здесь, воюет против нас?

– Приходило, конечно. Я думаю, он перебежит к нам, как сможет.

– Дай бог ему удачи.

Роза вздыхает тихо и печально:

– Дай бог ему узнать, что я здесь. И воюю.

Экспосито, с интересом слушавшая этот разговор, наконец вмешивается:

– Для женщины находиться здесь – это и долг, и честь. Так мы показываем фашистам, да и нашим тоже, что наше дело – не только стирать и стряпать. И с военным делом мы справляемся не хуже мужчин.

– Подписываюсь под этим, – говорит Валенсианка. – Мы не затем в армию пошли, чтобы погибнуть с поварешкой в руке.

– И не затем, чтоб нас называли шлюхами – причем не только фашисты.

Пато горько улыбается:

– От героини до шлюхи – рукой подать.

– Да что ты говоришь!

– Мужчины только выше пояса коммунисты, социалисты или анархисты. А ниже – мало чем отличаются от капиталиста или барчука.

Роза кивает:

– Даже Ларго Кабальеро сказал, что наше место, наш боевой пост – в госпитале, на кухне, у станка.

– Это он от Индалесио Прието[52] дури набрался.

– А ты помнишь, Валенсианка, того малого? Ну, твоего дружка из Игуалады?

– Такое забудешь, пожалуй…

Никто из них такого не забудет. Когда к Валенсианке приставал один карабинер – и не изнасиловал ее потому лишь, что был сильно пьян, – говоря: «Пойдем, обучу тебя всему, что потребуется бойцам на передовой, потому что, ставлю фунт хамона, ты еще девственница», лейтенант Харпо, не любивший сложностей, решил уладить дело миром, однако тут вмешалась сержант Экспосито: она отыскала парня, в присутствии его товарищей приставила ему пистолет ко лбу и врезала две оплеухи – которые тот снес безропотно, – приговаривая: «Ставлю фунт хамона, что ты – фашист». Потом приказала арестовать его и отправить под трибунал, так что сейчас карабинер дробит камни в штрафном батальоне.

– Когда я была в Сомосьерре с первой колонной ССМ[53], – вдруг говорит Экспосито, – и хлебала лиха наравне со всеми, мне во время месячных приходилось ждать ночи, чтобы незаметно от других бросить в огонь испачканную кровью вату…

И замолкает. Но сказано это было так задумчиво, что связистки смотрят на нее внимательно. Экспосито, думает Пато, не часто пускается в откровения такого рода. Да и любого другого.

– Когда все это началось, мы были в первых рядах, – продолжает та. – Учительницы чистили картошку, медсестры мыли полы, торговки рыбой учились грамоте, горничные ухаживали за ранеными, модистки шили обмундирование… И помимо всего прочего, стреляли вместе с рабочим и крестьянином, не спрашивая, товарищи они нам или нет.

– Твой-то был товарищем, – говорит Пато.

Вот что такое истинно большевистский взгляд, думает она. Глаза эти видели столько, что разучились выражать какие-либо чувства.

– Был и остался, – кивает сержант. – Потому что он был настоящим мужчиной. Но и мы сумели добиться, чтобы нас уважали. А? Как по-вашему?

Она не сводит глаз с Пато. И та убежденно кивает:

– Разумеется. По мне, так лучше быть в целом батальоне мужчин, чем прогуливаться под ручку с кавалером, решившим отсидеться в тылу. Здесь мне безопасней.

– Несмотря на бомбежки, стрельбу и лишения?

– Может быть, именно потому, что здесь есть все это… Не знаю, объяснила ли.

– Объяснила.

Лицо сержанта перекашивается угрюмой гримасой, заменяющей ей улыбку.

– Наше право надо неустанно отстаивать. И здесь, и где бы ни пришлось.

– А мы и отстаиваем, – вмешивается Валенсианка.

– И потому от нас требуется больше, чем от мужчин, – настойчиво продолжает Экспосито. – Нам нельзя показывать нашу слабость. Во-первых, потому что мы – женщины. А во-вторых, потому что коммунистки. И знаем, что нас ждет, если победит фашизм с его извращенным культом мужественности и грубой силы.

Замолчав, она проводит ладонью по коротко остриженным волосам и сейчас же опускает ее на кобуру, свисающую с ремня, которым стянут в талии мешковатый синий комбинезон.

– И та, кто дрогнет, отступит или изменит, будет иметь дело лично со мной. Не позволю этого. – С этими словами она по очереди обводит колючим взглядом лица своих связисток. – Ни одной из вас. Ну как? Доходчив мой московский подход, дурочки мои? Все ясно?

– Ясней некуда, – не отводя глаз, кивает Пато.

– Так вот, товарищи, помните это. И не забывайте, что вместе с нами сражаются женщины всей Европы, всего мира. Все, включая фашисток. И даже тех, кто этого не понимает и понятия об этом не имеет.

Покрытые пылью после долгого пути из Сарагосы, они выскакивают из грузовиков и строятся поротно – 1-я, 2-я, 3-я. Их триста четырнадцать человек; на них коричневые саржевые брюки, башмаки с гамашами, синие рубашки, где на левом кармане на уровне сердца вышито красным ярмо со стрелами. Чешские стальные шлемы на головах, винтовки Маузера за плечом, итальянские гранаты у пояса, ручные пулеметы Гочкиса и Шоша, станковые «фиат-ревелли» – у ног. Это XIV бандера Арагонской Фаланги – отборная, элитная, ударная часть, закаленная в боях при обороне Уэски и в мартовском наступлении.

– Становись! Накройсь!

Озабоченные фалангисты отходят от грузовиков. Недобрый знак. По дороге сюда они обгоняли колонны стрелков и легионеров, следовавших пешим порядком, артиллерию и даже танки. А то, что их доставили сюда на грузовиках, избавив от усталости и пыли на сапогах, не слишком утешает. По собственному опыту они знают, что роскошества эти начальство им предоставило не по доброте душевной.

– Налево! Шагом марш!

Колонна начинает движение через поле, следуя за своим командиром – майором Бистуэ, которого сопровождают младший лейтенант медицинской службы и капеллан. Бандера целиком укомплектована арагонцами. Кое-кто из ветеранов – прежде всего, конечно, офицеры и сержанты – воевали добровольцами со дня июльского мятежа или с конца 1936 года, когда и была сформирована эта часть, выказавшая исключительную жестокость в том, что деликатным иносказанием именуется «очищение тыла от недружественных элементов». Другие попали в нее по призыву, по мобилизации, чтобы заткнуть бреши крупных потерь: они не добровольцы и не легионеры, однако ведут себя не хуже. XIV бандера – однородная сплоченная боевая часть и на уровне командиров старшего и среднего звена – сильно политизированная. Почти совершенный инструмент войны.

– Запевай! – командует лейтенант Гильен, которого – за глаза, разумеется, – зовут Саральон, то есть Бешеный, командир 2-й роты, или центурии, как принято именовать ее в Фаланге.

Центурия дисциплинированно выполняет приказ. И через миг песню подхватывает вся бандера.

За то, чтоб цвела ты, горда и могуча,

Чтоб был неприступен отчизны редут,

Чтоб солнце твое не скрывалось за тучей —

Сыны твои с радостью жизнь отдадут.

Ты можешь гордиться сынами своими,

Им жизни не жалко победы во имя.

Поет вместе со всеми и Сатуриано Бескос, шагая в строю со всеми, не горбясь под тяжестью амуниции. Каска подвешена к ремню. Белокурому невозмутимому парню, по профессии пастуху, который еле-еле может нацарапать свое имя, только что исполнилось двадцать лет, но он такой дюжий и рослый, что по виду можно дать и больше. Из-под синей с красной кисточкой пилотки льются ручейки пота, уже вымочившие форменную рубаху.

Пехота же умеет умирать,

А потому – и побеждать умеет.

Очень жарко, а равнина – сухая, каменистая, поросшая колючим кустарником, и бесконечные спуски и подъемы делают марш изнурительным. Вот она, война, – шагать, бежать, ждать, обливаться потом, терпеть голод и жажду. Впрочем, Бескос все это сносит легко. Как и многие его однополчане, фалангист он только по названию и по обмундированию. Покуда его вместе с другими парнями из Сабиньяниго не призвали, он с девяти лет был козопасом в горах Серральбо, и всего имущества у него было одеяло для защиты от дождя и от холода, а потому трудности и лишения ему не в новинку, да и полтора года в Фаланге приучили его ко всему. Скромный, стойкий, исполнительный, если надо – смелый, Сатуриано Бескос – Сату, как зовут его товарищи, – славный малый и хороший солдат, один из тех несчастных испанцев, которые столетиями воевали, терпя то стужу, то зной, под разными знаменами и в разных землях.

– Запевай другую! Шире шаг!

Пулемет, мой пулемет,

Жизнь солдатская – не мед…

Фалангисты шагают по запустелым полям и по каменистым долинам, видя далеко впереди вершины сьерры Мекиненса, а поближе – две позлащенные послеполуденным солнцем высоты: прошел слух, что это и есть пункт назначения. Как называется городок, они не знают. Час спустя батальон останавливается, Сатуриано Бескос и другие вскрывают штыками жестянки со сгущенным молоком и тушенкой и, не разогревая, ужинают, пуская по кругу бурдюк с вином.

– Дай-ка глотнуть.

– Держи.

– Свернем по одной?

– Отчего ж нет?

Из рук в руки переходят кисет и книжечка курительной бумаги, искрят фитили зажигалок, сделанных из гильз.

– Ох и горлодер… Сучков больше, чем табака.

– Не привередничай. По крайней мере, есть что покурить и чем горло промочить.

За исключением капитана, лейтенанта и десятка фалангистов-сарагосцев (те, которые из Теруэля, почти в полном составе полегли там, когда красные взяли город), все в батальоне – уроженцы провинции Уэска, а в 5-м взводе 2-й роты служат земляки Бескоса: Хесус Тресако и Доминго Орос – тоже из Сабиньяниго, Себастьян Маньас – из Тормоса, Лоренсо Паньо – из Гурреи, а капрал Элиас Авельянас – из Тардьенты. Маньасу, самому молодому, – девятнадцать лет, а капралу, взводному «дедушке», – двадцать три. Со дня призыва они не расстаются и теперь знают друг друга лучше, чем собственных родителей и братьев. И Бескос, у которого одни сестры, думает, что парни эти стали ему настоящими братьями: под Уэской, где творился кромешный ад, плечом к плечу с ними он дрался против дивизии имени Ленина, защищал Альмудевар против дивизии имени Карла Маркса, удерживая плацдарм в Балагере, участвовал в рукопашной схватке, длившейся три дня, с 26 по 29 мая, и сейчас еще вздрагивает, когда вспоминает это.

Мимо проходит лейтенант Саральон, проверяя оружие. Ему двадцать с небольшим, у него пухлые розовые щеки и обманчиво симпатичный вид.

– Говорят, будто завтра в бой пошлют, – говорит ему капрал. – Не знаешь, лейтенант, это правда, нет?

Только в Фаланге в нарушение правил субординации к начальникам принято обращаться на «ты». Офицер останавливается, протягивает руку, и ему передают бурдюк.

– Да, завтра будет жарко, – отвечает он, щуря глаз. Потом запрокидывает голову, поднимает бурдюк и ловит ртом длинную струю вина.

– А мы? – отваживается спросить Себастьян Маньас.

– В первых рядах, как водится. Ничего не попишешь.

– Какое паскудство.

Лейтенант возвращает бурдюк, снова подмигивает и продолжает свой путь. Шестеро парней невесело переглядываются.

– Паскудство, – повторяет Маньас.

– Саральон сам не свой, когда чует кровь, – замечает Доминго Орос. – У него прямо слюнки текут от предвкушения.

Никто ничего не добавляет к этому, но каждый знает, что думает товарищ. Лейтенанта уважают за храбрость, за то, что относится к ним по-человечески, но не любят. Недоучившийся студент, член Студенческого университетского союза, он участвовал в мятеже в Сарагосе, в освобождении Альканьиса, Каланды и Ихара и, по слухам, недрогнувшей рукой сводил счеты с красными и еще до того, как получил офицерское звание в военной академии, заполнял трупами придорожные канавы. Говорят, у него были основания мстить: его брату, пятнадцатилетнему фалангисту, всадили две пули в спину, когда он расклеивал афиши, оповещавшие о митинге в театре «Принсипаль» с участием Хосе Антонио[54].

– Я вот все спрашиваю себя, – говорит Орос, когда лейтенант отходит. – Неужто это правда насчет ушей – или брехня?

Про Саральона рассказывают, что будто бы он, когда чистили тылы, носил с собой стеклянную банку, где в спирту, как персики в сиропе, плавали отрезанные уши убитых республиканцев.

– Он никогда не вспоминает те времена, – говорит капрал.

– Те времена недалеко, – вмешивается Хесус Тресако. – Вы хоть раз за все это время видели, чтобы он оставил в живых пленного в звании от сержанта и выше? Видели, я спрашиваю?

– Я не видел.

– И я.

– И мне не приходилось.

Тресако чуть понижает голос. Этот долговязый бледный парень в очках, который до войны был чиновником в муниципалитете, – единственный во взводе доброволец. Он записался в Фалангу, не дожидаясь призыва, потому что в своем городке считался леваком и опасался, что однажды на рассвете его вытащат из дому, как было уже со многими. Вдобавок за то, что он пошел добровольцем, мать его получает три песеты в день.

– А помните того красного, что хотел сдаться в плен на Отурии?

– Сержант каталонских горных егерей?

– Того самого.

– Помню, конечно. Бедняга вылез из траншеи с поднятыми руками, а Саральон, как только разглядел, что на груди у него вышита звездочка и сержантская шпала, застрелил его наповал. А ведь нам таких и выше чином приказывали брать живыми, чтобы можно было допросить.

– Ну ему сильно влетело за это от командира батальона, – говорит Орос, показывая на Паньо. – Вот он своими ушами слышал.

– Слышал, – кивает тот. – У майора Бистуэ так вздулись жилы на шее, что я думал – лопнут… «У нас без разбору не расстреливают, Гильен, – орал он. – Мы, черт побери, не анархистская шваль! Здесь сперва разбираются!»

– А лейтенанту это все вдоль подола, как говорится.

Повисает неловкое молчание. Весь взвод, как, впрочем, и весь личный состав бандеры, носит на левом плече или на пилотке остроугольный шеврон – знак различия фалангистов, воюющих на передовой, от приспособленцев, которые носят синие рубашки в тылу, от сомнительных личностей, которые в видах самооправдания хватают, убивают, насилуют женщин, а порой пускаются в аферы или в политику, рискуя при этом разве что поперхнуться хересом «Дядюшка Пепе». Впрочем, что касается лейтенанта Саральона, хотя о нем и говорят вполголоса, что он, несмотря на свои розовые щечки, был и есть сукин сын, следует все же учитывать нюансы. По крайней мере, воюет он здорово. Непонятно только, почему иногда рассуждает как красный. Испания не может быть служанкой Европы, никаких загородных клубов и охотничьих угодий для барчуков. Испания должна быть республикой, потому что короли – это мусор истории, но для этого нужна настоящая социалистическая революция и тому подобное. Всем кажется, что у него полная каша в голове, а потому, когда он садится на этого конька, солдаты предпочитают отмалчиваться.

– Но в остальном лейтенант – молодчина, – высказывается капрал Авельянас. – И о нас заботится, как родная мамаша.

Тресако со вздохом замечает:

– Одно другому не мешает.

– Говорят, до войны он учился на философа.

– Не свисти.

– Да я своими ушами слышал, как он рассказывал капитану. В университете, как положено.

– Вот оно, значит, как.

Орос, сильно сморщив лоб, спрашивает с живым интересом:

– То есть он, выходит, ученый, так?

– Сяк.

Сатуриано Бескос слушает, в разговор не вмешивается. Он вообще молчун. Станешь тут молчуном, если пасешь стадо в полнейшем одиночестве и тишину нарушают только шум ветра и дождя, скрип собственных подошв по снегу, бряканье колокольчиков да отдаленный волчий вой. Однако слушать он любит. Однополчане и время, проведенное среди них, будто открыли ему окно в мир, совсем еще недавно бесконечно далекий от него. Деля с ними трудности и мытарства, получая и оказывая помощь в ежедневных испытаниях, на себе познав цену верности, которая чурается громких слов и существует лишь среди тех, кого судьба каждый день проверяет на прочность, Бескос обнаружил единственное в своем роде счастье товарищества. Разумеется, он и не думал облекать это чувство в слова – такое не постигается разумом, не приходит в голову выводом: все это ощущается и чувствуется. Он часто думает о будущем, о том, когда кончится эта война, и выживет ли он на ней, чтобы вернуться в одиночество и безмолвие родных гор. В тяжкие минуты – а было их в избытке – так страстно мечтается об этом. Но иногда – вот как сейчас – навевает грусть. Эти парни, каким-то чудом помилованные пока гибельной пулей, стали Сатуриано настоящей семьей.

– Покуришь, Сату?

– Давай.

Себастьян Маньас протягивает ему уже свернутую самокрутку. Тоже молодой, сухощавый и поджарый, он из тех суровых арагонцев, которые рот открывают лишь для того, чтобы спросить что-нибудь либо выругаться – и снова замолчать. Три его брата тоже на фронте, и слава богу, что по эту сторону, воюют в разных частях националистов, и всех их, как и Бескоса, и большую часть остальных, загребли, можно сказать, силком: приехал в их деревню грузовик, и фалангисты посадили туда парней призывного возраста. Сказали: будете спасать Испанию от марксистских полчищ. Облачили в синие рубашки, научили петь «Лицом к солнцу»[55]. Ни о двадцати семи пунктах, ни о светилах, ни о том, что такое корпоративный синдикализм, они понятия не имеют.

– Кремень, наверно, стерся. – Бескос крутит колесико, но искры высечь не может. – Дай-ка свою.

– Держи.

Есть что покурить, есть что поесть, пусть и не досыта, вокруг товарищи – чего еще желать? Бескос, довольный жизнью, откидывает голову на ранец, глядя, как солнце медленно склоняется к западу. Иногда он спрашивает себя: а вот если бы в его деревню приехали тогда другие люди, не пел бы он сейчас «Интернационал»? Однако синяя рубашка уж и тем хороша, как говорит первый во взводе балагур Лоренсо Паньо, что не линяет от бесчисленных стирок, а стало быть, вши на ней заметней и бить их способней.

Первым их заметил капрал Лонжин.

– Из-за ручья, с восточной стороны выползли, господин лейтенант… Под знаменем, как положено, идут, не робеют… Гляньте сами, порадуйте глаз.

Сантьяго Пардейро смотрит в указанном направлении. Сперва просто так, потом в бинокль. Чумазое лицо в двухдневной щетине – в последний раз он брился, смочив щеки вином, – расплывается в улыбке.

– Знамя подняли, чтоб мы их не приняли за красных, – говорит он с облегчением. – И не начали стрелять.

– Чем стрелять-то – глазками? У меня шесть патронов осталось.

Тридцать четыре измученных легионера, еще способных вести бой, осторожно встают в траншеях, выглядывают из-за стен Апаресиды, наблюдая за цепочкой солдат, поднимающихся по восточному склону, который медленно темнеет по мере того, как закатывается за горизонт солнце. Целая рота, прикидывает Пардейро, и, судя по зеленоватой форме и пилоткам, тоже легионеры. Об их прибытии еще на рассвете оповестил связной, сумевший пробраться через республиканские позиции: националисты готовят контрнаступление, войска уже двинуты, и Пардейро надо стойко держаться. Красные, истомленные усталостью и жаждой не меньше защитников скита, вели себя весь день, можно сказать, тихо, будто догадываясь о смене: утром предприняли довольно вялую атаку, но дальше первой террасы не продвинулись и потом ударили из минометов, убив двоих франкистов. Больше всего хлопот с двумя стрелками, которые изловчились ночью прокрасться к овечьему загону, засели там и время от времени постреливают.

– Слушай-ка, Лонжин…

– Я.

– Наши, когда минуют миндальные деревья, поднимутся на открытое место и окажутся под огнем.

– Точно так. Они идут прямо туда.

– Так вот, надо бы послать кого-нибудь их предупредить, чтобы поосторожней шли.

Капрал скребет влажные от пота бакенбарды и поворачивает голову к Тонэту, который, пристроившись у стены, развлекается тем, что втыкает в землю свой штык.

– Пошлю этого сорванца? Он страсть шустрый, прямо как олень.

– Что за чушь ты несешь? Хочешь, чтоб его пристукнули напоследок?

– Тогда сам сгоняю, если вы не против.

– Не против. Давай отправляйся.

– Есть.

– И гляди в оба, голову не подставляй.

– Будьте покойны. Не родился еще тот красный, кто меня прищучит.

– Ну давай.

Лонжин, закинув винтовку за спину, крестится и начинает спуск между валунов. В этот миг Тонэт, заметив его, вскакивает на ноги, прячет штык в ножны и бросается следом.

– Тонэт!

Не обращая внимания на окрик, мальчишка перемахивает через траншею – из овчарни раздается выстрел и вслед за тем жужжание пули, улетевшей в никуда, – а потом несется по скалистому склону вдогонку за капралом. Пардейро видит, как вскоре они, уже вдвоем, приближаются к передовым легионерам, продолжающим подъем.

– Вы сделали это, господин лейтенант, – говорит сержант Владимир.

Пардейро поворачивается к нему.

– Это сделали мы все, – отвечает он.

Намек на улыбку появляется на славянском и обычно бесстрастном лице сержанта, освещенном сейчас закатными лучами. Чуть раскосые, воспаленные от усталости и недосыпа глаза почтительно взирают на офицера.

– Живые и мертвые, – добавляет тот.

Сержант задумывается. Потом, переложив пулемет на другое плечо, говорит со вздохом:

– Как-то раз…

И замолкает, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом решается – «была не была».

– Как-то раз, – начинает он снова, – наш капитан вызывал добровольцев… Было это четырнадцать лет назад, в Марокко, в местечке под названием Кала-Бахо. Надо было прорваться к окруженным – дело гиблое, потому что арабы-рифеньо[56] перебили уже два отряда тех, кого посылали на выручку. Ну и вот капитан выстроил нас и крикнул: «Желающие погибнуть – два шага вперед!»

Владимир снова останавливается в нерешительности, и Пардейро понукает его:

– Ну? И нашлись такие?

Сержант качает головой:

– Нет. Никто не тронулся с места. Все знали, что это чистое самоубийство.

– Ну и что дальше было?

– Один лейтенант тогда обернулся к строю и сказал нам так: «Желающие погибнуть вместе со мной – есть?»

Пардейро понимающе улыбается:

– И все шагнули вперед?

– В ту же ночь отправили подкрепление и спасли позиции.

– И ты пошел?

– И я. Но не о том речь. Я хотел всего лишь сказать, что будь вы тем лейтенантом, вся шеренга сделала бы шаг вперед.

Они молча и со значением смотрят друг другу в глаза.

– Спасибо, сержант.

– За что же «спасибо»? Я сказал правду.

– А что там было с этим лейтенантом?

– Убили его.

Владимир рукавом утирает пот с заросшего щетиной лица. Потом обводит рукой солдат в траншее и в скиту:

– В Легионе всегда хватало всякого сброда. А уж сейчас и подавно, потому что для пополнения убыли в людях берут – кого силой, кого лаской – бывших республиканцев и прочее отребье. С понедельника начиная, когда заварилась эта каша и дела пошли все хуже, я опасался, что кто-нибудь перебежит к красным.

– Я тоже. И это было бы не впервые.

– Однако ни одного случая.

– Верно.

– И это потому, что… Как я уже сказал, вы…

– Ну хватит, сержант.

– Слушаюсь.

Цепочка легионеров во главе с Лонжином и Тонэтом теперь уже недалеко. Можно разглядеть двух офицеров, идущих впереди: красные время от времени стреляют по ним – вяло и безрезультатно. Через минуту за Апаресиду будут отвечать они, эти офицеры. При этой мысли ошалевший от радости Пардейро едва сдерживает ликующий вопль. Но надо сохранить собственное достоинство, и потом в конце концов все укладывается в формулу, которую он выучил, едва поступив на службу: «Легион потребует, чтобы ты сражался везде, всегда, не прося о смене, не считая ни дней, ни месяцев, ни лет».

– Надеюсь, они воду несут… – Владимир облизывает запекшиеся, потрескавшиеся губы. – Я бы сейчас за глоток государя императора убил…

Хотя Сантьяго Пардейро страдает от жажды не меньше, сейчас его занимает не вода. Он выполнил свой долг – стойко и упорно защищал Кастельетс, потом в порядке отступил на вторую линию обороны, а оттуда – в скит, где отбил шесть жесточайших атак. Его рота – единственная боевая единица, продолжавшая сопротивление в городке после того, как красные форсировали Эбро. И из полутораста солдат 3-й роты, которых он пять дней назад повел в бой (считая и тех, кого отправил на восточную высоту), сто пятнадцать убито или ранено. Командира, при 78 % потерь сумевшего сохранить позицию, ни кодекс чести легионера, ни «Полевой устав пехоты» ни в чем упрекнуть не могут.

– Чего ты копаешься, Хулиан? Шевелись живей, пора уходить.

– Заткнись.

Сбросив с плеча руку Ольмоса, Хулиан Панисо наконец замаскировал ветками тонкую проволоку, туго натянутую меж двух олив сантиметрах в пятнадцати от земли, и теперь проверяет, хорошо ли подсоединены к запалам, к бикфордову шнуру, к аккумуляторной батарее заряды тротила, спрятанные под обоими деревьями. Все это – самодельная кустарщина, однако же стоит фашисту задеть проволоку, как картонка-изолятор выскочит, концы прищепок сомкнутся и его, и всех, кто рядом в радиусе метров десяти, изрешетит тремя-четырьмя килограммами шрапнели.

– Готово.

– Тогда пошли.

В последний раз удостоверившись, что заряд спрятан надежно, Панисо вскидывает на спину ранец, берет автомат, прислоненный к стволу, и уходит следом за товарищами, которые из оливковой рощи движутся к городку.

– Не люблю я такие подлости, – говорит Ольмос.

– Приказ.

– Очень много приспособленцев, предателей и прочей мрази отдают нам приказы, вот что я тебе скажу.

Панисо самому не нравится это, и в глубине души он согласен с Ольмосом, но застарелая привычка подчиняться партийной дисциплине дает ему в таких спорах точку опоры.

– Я сделал что смог. Второй батальон обескровлен, надо же чем-то уравнять силы… Франкисты наверху засели прочно.

– Да все равно у нас во всем нехватка, – возражает Ольмос. – Подкреплений нет, огневой поддержки нет… Вчера вообще без боеприпасов остались. Про воду уж я не говорю.

Подрывники шагают в последнем, меркнущем свете, будто пеплом припорашивающем кроны деревьев. Панисо идет медленно, время от время оборачивается с мрачным видом, потому что знает – Ольмос прав. С тех пор как переправились через Эбро, они впервые возвращаются той же дорогой, и это ему не нравится. Он вспоминает прежние рейды, когда отступали, минируя все, что оставалось позади, чтобы задержать продвижение врага: сколько раз так было – железнодорожные полотна в Толедо, здания в Бельчите, артиллерийские склады в Синке. Республиканскую армию словно сглазил кто: каждый раз повторялось одно и то же – каждое наступление начиналось с самопожертвования, доблести и воодушевления, а потом откатывалось, шарахаясь как побитая собака, и покуда Панисо и его люди прикрывали одно отступление за другим, взрывая все, что только можно, а порой – и самих себя, среди начальства появились большие мастера удирать первыми, наступать последними.

– Убрались восвояси, поджавши хвост, – громко ворчит Ольмос, окончательно выйдя из себя. – Столько народу положили на этих террасах – и ничего. Даже бедный лейтенант Гойо и комиссар остались там.

– Не бывает так, чтоб ничего, – возражает Панисо.

– Сомневаюсь я. Помнишь тот мост возле Альфамбры?

– Такое забудешь, как же… Франкисты – на расстоянии выстрела и с каждой минутой все ближе, а мы висим под опорами, ставим заряды.

– Мы на такое не рассчитывали…

– Нас загнали в мышеловку. И мы не сумели оттуда выбраться.

Ольмос пренебрежительно щелкает языком:

– Зато Кампесино очень даже сумел.

– Не начинай, а…

– Оставил нас под огнем, а сам рванул как ужаленный. Вы тут держитесь, мол, и не поминайте лихом. Ему сказали потом: «Ты потерял тысячу человек». А он в ответ: «Не потерял – я же знаю, где они похоронены».

– Ну хватит, хватит об этом. Были у товарища Валентина причины так поступить.

– О причинах я тебе только что сказал: трусость становится капиталом, капитал – прибавочной стоимостью бесстыдства, а из бесстыдства рождаются истинные негодяи.

– Нет, не в этом дело. Ты преувеличиваешь.

– Не я преувеличиваю, а ты его защищаешь. Вспомни Теруэль: сотни людей были брошены там, а мы минировали все подряд, чтобы продержаться до ночи и уйти по реке.

– И чего?

– Да ничего! Не люблю я оставлять города.

– Мы ведь с тобой – старая гвардия, так ведь?

– Такая старая, что еще помнит, что такое честь. А это ты к чему?

– А к тому, что день на день не приходится. Сегодня так, а завтра эдак. И нечего себя грызть. Еще не вечер.

– Он наступит не для всех.

– Да не нагнетай ты. Прикажут – уйдем, прикажут – вернемся.

– Вот же счастливый характер у тебя, Хулиан, никогда не падаешь духом!

– Да какой смысл унывать? Республика – это ведь и мы с тобой. Она струхнет – и все к черту пойдет.

– Самое сейчас время струхнуть – и Республике, и нам, и мамаше нашей, не скажу какой… Ведь Модесто, Тагенья и Листер – это лучшее, что у нас есть… Насчет Ланды – разговор особый…

– Потому они и командуют, Пако. Потому что знают.

– Иной раз в начальники выходят не по делам, а по словам. Вовремя и к месту сказанным. А кое-кто ничего другого и не умеет. Пальцем показывать не стану…

Старшина Кансела, который нагнал их и сейчас идет рядом, вмешивается в разговор:

– Хватит болтать.

Ольмос с дерзким вызовом оборачивается к нему, хоть и знает, что Кансела сейчас остался за старшего в их раздолбанной роте.

– А где это написано, что «хватит»? Свободная интеллектуальная дискуссия полезна для бойца, как говаривал наш политкомиссар, земля ему пухом.

– Прекрати паясничать.

– Я вполне серьезно.

– То, что мы немного отступили, – не страшно. Противник получил подкрепление и будет контратаковать – вы же сами видели тех, кто поднимался к скиту. И наступают они со всех сторон. В оливковой роще нам торчать незачем, так что вернемся в городок, окопаемся как следует, вцепимся и будем держать оборону.

Ольмос издевательски смеется сквозь зубы:

– Вас понял. А теперь то же самое – но по-ученому.

– Я говорю: планомерный отход на заранее подготовленные позиции.

– Это ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– Изображаешь из себя товарища комиссара, Кансела? – глумливо вмешивается Панисо. – Не сегодня завтра увидим тебя с красной звездочкой на обшлаге, благо место освободилось?

– Короче, – с горечью подводит итог Панисо. – То наступали, а теперь драпаем. Так?

– Более или менее.

– Что же, в час добрый… Лучше поздно, чем никогда. Наши командиры, мать их так, могли бы сообразить это пару дней назад и избавить нас от большой крови.

Старшина молча пожимает плечами. Они идут дальше по оливковой роще, и силуэты их уже почти не видны в сумерках. За деревьями виднеются или, скорее, угадываются окраинные дома Кастельетса – безмолвные и темные. Они озаряются молочным сиянием, когда ракета со стороны реки взмывает в лиловый небосклон и медленно опускается.

– Что уж тут, знатно обделались, по уши… – говорит Ольмос.

– Ну хватит уже! – взрывается Кансела. – Замолчи. А еще лучше – давай еще о чем-нибудь.

– Да уж, фашисты нам почти в задницу вцепились, а мы станем толковать о марксистском синтезе! Иди ты знаешь куда…

VI

В одурманенной дремотой голове проплывают смутные картины. Пато Монсон снится, что она идет по незнакомым улицам, не беспокоясь о том, что не помнит, откуда пришла и куда направляется. Сон – прерывистый и тяжелый – перебивается то ее собственными ощущениями, то раздающимся рядом храпом: в скудном свете керосиновой лампы едва различимы неподвижные тела спящих и – чуть поодаль, в другом конце комнаты – силуэты двух офицеров, склонившихся на столом с картами. Пахнет опилками, мужским потом, грязной одеждой, застарелым табачным перегаром.

В эту ночь – впрочем, совсем скоро придет рассвет – Пато дежурит на узле связи на командном пункте. Поначалу она лежала на расстеленном возле коммутатора одеяле, но час назад, не в силах уснуть, вышла покурить наружу у окна, так чтобы услышать вызов. Глядела на звезды, и ей казалось, что и на земле, и на небе царит мир. Не слышно было даже отдаленных выстрелов, не видно ракет в небе. Ночная безмятежная тишь. Пато задумалась тогда о том, какой же была она сама, когда прежний мир разлетелся вдребезги – девочка, работавшая в «Стандард электрике», отражавшаяся в витринах на Гран-Виа или Пресиадос, сидевшая на верандах баров и кафе, по выходным устраивавшая с друзьями пикники на берегу реки, когда распаковывались корзины с едой, звучали музыка и смех; и о полном неведении всего, что ожидало впереди, и о политическом самосознании, которое до сих пор еще не вытравило из души все предыдущее, как если бы дорога свободы может пролегать по путям счастья. Потом она задумалась о своей семье, о подругах, о парне, пропавшем без вести под Теруэлем, и о капитане Баскуньяне с его завлекательными голливудскими усиками и морской фуражкой – и лишь это последнее воспоминание вызвало у нее слабую улыбку. Она думала о нем и обо всем этом очень медленно, подолгу останавливаясь на каждом образе и каждом оттенке чувств, и ощущала себя очень одинокой и словно заброшенной в какую-то дальнюю даль. Потом погасила сигарету, обхватила себя так крепко, словно речная сырость проникла до самого сердца, и вернулась к коммутатору, чтобы лечь и попытаться уснуть.

Длинный, настырный, пронзительный зуммер. Коммутатор оживает, и над одним из десяти его гнезд зажигается зеленая точка. Пато, как будто только того и ждала, вскакивает – сна уже ни в одном глазу, – присаживается перед аппаратом, надевает гарнитуру, втыкает штекер в гнездо. И ей не нужно глядеть на приклеенную сверху бумажку, чтобы знать, кто звонит. Сердце ее начинает биться чаще.

– Эле-Аче на приеме.

Несколько секунд тишины, нарушаемой лишь потрескиванием статических разрядов. И вслед за тем – спокойный, уверенный голос:

– Говорит Лола. Нас атакуют.

Пато не может сразу определить, говорит ли Баскуньяна или кто другой. Фоном слышатся отдаленные разрывы и выстрелы. Она поворачивается к офицерам:

– Фашисты атакуют Лолу.

Потом делает запись в журнале, лежащем под рукой, записывает: «5:14 30.07. суббота: поступило сообщение об атаке на высоту Лола». На ее голос поворачиваются, поднимают головы несколько человек, спавших поблизости; один из офицеров выходит наружу, а другой поспешно направляется к ней. Это майор Карбонелль: он подносит к уху телефонную трубку, протянутую ему Пато:

– Заместитель командира Эле-Аче на проводе.

– Здесь Лола. Противник крупными силами атакует восточный склон высоты.

Пато слушает этот диалог – в ее должностные обязанности входит устранение помех, буде они возникнут. Ей так и не удалось пока понять, чей же это голос звучит у нее в наушниках.

– Лола, доложите обстановку, – требует Карбонелль.

– Оцениваем.

В эту минуту появляется Фаустино Ланда в сопровождении комиссара бригады и еще двоих офицеров. Всклокоченный, заспанный подполковник на ходу заправляет рубашку в брюки. И буквально выхватывает трубку у Карбонелля.

– Лола? Говорит Ланда… Кто на связи? Комбат?

– Ответ отрицательный. Я – капитан Бош. Первый поднялся по склону, чтобы организовать оборону. Связь с ним через посыльных.

– На каком расстоянии от вас противник?

– В непосредственной близости. У самых брустверов наших траншей.

– Сильный напор?

– Похоже, что так. Поднялись по склону неслышно, пользуясь темнотой, и бросают гранаты.

Офицеры встревоженно переглядываются. Русо показывает на часы, и Ланда кивает.

– Продержитесь до рассвета, – говорит он в трубку. – Очень нужно. Как по-твоему, сумеете?

– Не знаю… Очень жмут. Без подкреплений не справимся. Артиллерийской поддержки не надо – слишком близко они. Мы и минометы применить не можем.

– Понял тебя. Постараемся перебросить к вам кого-нибудь… Об изменениях обстановки немедля докладывать.

– Слушаюсь.

Ланда возвращает телефон Пато и предупреждает:

– Не отключай его, товарищ.

Потом оборачивается к другим: в полумраке морщины на хмуром лице кажутся глубже. Подполковник заметно обеспокоен.

– Они нащупали наше самое слабое место – позиции 4-го батальона.

– Перебежчик, наверно, выболтал, – говорит Карбонелль.

Русо язвительно и злобно замечает, что твердил об этом с самого начала. Говорил вам, говорил – все без толку. Ланда слушает его со скучающим видом и наконец нетерпеливо прерывает:

– То, что ты говорил раньше, Рикардо, сейчас значения не имеет.

– Эти изменники – троцкисты и анархисты – заслуживают самой суровой кары…

– Оставь… Сейчас не до того. Есть дела поважнее. – Ланда переводит взгляд на Карбонелля. – Надо бы перебросить туда людей.

– Надо, да где ж их взять?

– В том-то и дело, – со вздохом соглашается подполковник.

– Я не доверяю Баскуньяне, – гнет свое комиссар. – И хотелось бы знать, что он намерен делать.

– Доложили, что он наверху и организует оборону.

– Все равно не доверяю.

Ланда обеими ладонями трет лицо, словно стараясь привести себя в чувство. Штабной подает ему чашку дымящегося кофе: по запаху судя, на этот раз настоящего, и подполковник выпивает ее залпом.

– О дьявол, – говорит он, возвращая чашку. – Обжегся.

– Сочувствую.

– Возьмут Лолу – и нам крышка, – замечает Карбонелль. – А отбить ее будет нелегко.

Русо предлагает послать батальон Джексона. Интербригадовцев.

– Они неподалеку. Если сейчас выступят, через час могут быть там.

– А им ты, значит, доверяешь, товарищ комиссар? – ехидно осведомляется Ланда.

– Да уж побольше, чем Баскуньяне и его сброду.

– Темно, – возражает Карбонелль. – Очень рискованно. И ведь мы не знаем, не перебрасывают ли сюда франкисты войска… Если оголим шоссе, нам это может выйти боком.

Ланда взвешивает за и против. Пато – ее как бы не существует для офицеров – замерла в ожидании. Но вот подполковник вспоминает о ее присутствии.

– С Джексоном связь есть?

Вскоре он уже говорит с майором О’Даффи. И тот, насколько может судить Пато, вполне прилично объясняется по-испански. Разговор краткий и деловой: майор, услышав приказ выдвинуться, невзирая на темноту, к угрожаемому участку, отвечает, что выступит немедленно.

– Вот и славно, – заключает Ланда и кладет трубку.

Аккуратистка Пато, взглянув на часы, заносит в регистрационный журнал: «5:31. Батальон Джексона получил приказ выступить к Лоле».

Зуммер телефона.

– Это Лола. Эле-Аче, слышишь меня?

Голос капитана Боша звучит теперь иначе. Перекрывая нарастающий грохот пальбы, он сообщает: по обратному скату высоты спускается множество раненых и бросивших позиции бойцов, а на склоне царит хаос рукопашной схватки.

К высоте приближались скрытно: примкнутые штыки вымазали грязью, чтоб не демаскировали своим блеском, держаться старались в тени деревьев и за кустами. Еще затемно две роты фалангистов пересекли шоссе и миновали сосновую рощу: двигались бесшумно, затаивая дыхание, стараясь ступать сперва на пятку, а уж потом на всю ступню, следя за тем, чтобы на пригорках и холмиках их силуэты не выделялись на фоне звездного неба. Но чем ближе было к вершине, тем больше спешили и тем меньше заботились о скрытности. И уже через мгновение, когда были уже почти на гребне, оттуда раздался чей-то предупреждающий крик, замерцали гирлянды винтовочных выстрелов и сверху засвистели пули. Тогда сто девяносто шесть теней, отбросив предосторожности, бросились в атаку.

Сатуриано Бескос, как и все, сражается в темноте, руководствуясь наитием и краткими вспышками разрывов и выстрелов. Трассирующие пули пролетают очень низко, высекают искры из камней, срезают верхушки кустов. До противника – метра три-четыре, но кое-где свои уже перемешались с чужими. На гребне высоты траншей нет: противник прячется за каменными брустверами, в скалах, в выемках валунов, между которыми люди почти ощупью преследуют друг друга в темноте, стреляют, падают. Кричат от боли раненые, кричат в отчаянии или подбадривая себя бойцы. В обе стороны летят гранаты, звенят о скалы рассыпающиеся во все стороны осколки, и вспышки на миг высвечивают фигуры людей – они стреляют, вонзают штыки, бьют прикладами или просто кулаками.

Бескос не знает, кто берет верх, не знает, где Маньас, Тресако и остальные парни из его отделения. Живы ли? Он не думает о них – он вообще ни о чем не думает. Подходя к подножию склона, он прочел «Отче наш», и это было последнее осознанное действие, а дальнейшее потонуло в безумии. Разума теперь остается лишь на то, чтобы уворачиваться от ударов и слышать, как с жужжанием проносятся мимо пули. Он мечется среди скал, спотыкаясь о кусты, тычет штыком перед собой и у самого лица слышит вскрики.

Голоса, вопли, выстрелы в его сторону. Свои или чужие – но стреляют в него. Чтобы не перебить своих, фалангисты, когда могут, кричат: «Испания, воспрянь!» – но могут не всегда. Стреляющие не кричат ничего, и потому Бескос отцепляет последнюю гранату, срывает кольцо, швыряет ее перед собой и прячется за валун за две секунды до того, как вспышка вырывает из темноты фигуры людей, камни, кусты. Прижавшись к скале, Бескос еще мгновение стоит неподвижно, переводит дух, ловит ртом воздух, чтобы впустить его в легкие, саднящие от усталости, пыли и пороховой гари.

И вдруг все смолкает. На гребне высоты разом, почти мгновенно становится тихо. Слышны только стоны невидимых раненых и испуганные голоса: «Не стреляйте, ради бога! Мы сдаемся! Сдаемся! Испания, воспрянь!» Гремит случайный одиночный выстрел, и взрывается брошенная сверху последняя граната, озаряя беспорядочную толпу бегущих по склону. Взвивается в темноте охрипший, но узнаваемый голос лейтенанта Саральона:

– Прекратить! Не убивать никого! Постройте пленных и укрепите позицию.

Бескос – сердце еще колотится так, будто вот-вот выскочит, – осторожно высовывается из-за валуна, поводя из стороны в сторону винтовкой со штыком. Мало-помалу стихают гулкие удары крови, от которых ломило в висках и болела голова.

На востоке уже разливается слабое синеватое свечение зари – меркнут звезды на дальнем краю небосвода. И на этом фоне яснее вырисовываются очертания скал и фигуры людей – одни с винтовками, зловеще удлиненными жалами штыков, толкают других, которые с поднятыми руками идут вниз по склону.

Две тени, прежде скорчившиеся на земле, теперь поднимаются перед Бескосом:

– Не стреляй, мы сдаемся.

Тот на миг замирает в растерянности, переводя ствол с одного на другого, – патрон дослан, указательный палец соскользнул со скобы на спусковой крючок маузера. В чувство Бескоса приводит прозвучавший где-то рядом знакомый голос Себастьяна Маньаса.

– Клади оружие, снимай ранцы, – приказывает он. – Медленно! Руки вверх, ладони на затылок.

Республиканцы повинуются. На фоне зари четко выделяются две фигуры с поднятыми руками. Бескос, штыком плашмя оттолкнув одну из них в сторону, оборачивается к едва различимому Себастьяну.

– Ты цел-невредим, Себас?

– Ох, мать твою, Сату, до чего ж я рад слышать тебя… И ты жив-здоров?

Бескос, еще не до вполне выйдя из столбняка, ощупывает себя:

– Вроде бы да. А остальные наши?

– Откудова же мне знать… Сейчас подойдут.

Отовсюду, перемешиваясь со стонами раненых, слышатся голоса фалангистов, перекликающихся друг с другом. Заря стремительно набирает силу, в сероватом свете видны теперь вооруженные люди: одни внимательно вглядываются во все выемки и ложбинки, другие, устроившись за камнями, наводят винтовки на склон, по которому бежали красные. Пленных с поднятыми руками ведут на обратный скат высоты и там, обшарив, сбивают в кучу, сажают на землю. Их человек тридцать. Бескос и Маньас ведут своих – оба молоды и на вид крепки, но трясутся всем телом, как в лихорадке, – к месту сбора. Уже почти совсем рассвело – меж скал и кустов теперь видны тела фалангистов, убитых и раненных при штурме. Санитары с носилками бегут туда, где слышны стоны.

– Отобрать всех, кто от сержанта и выше!

Для лейтенанта Саральона ненависть – это добродетель. Глуховатый голос его звучит как приговор. Среди пленных начинается суета, несколько фалангистов врезаются в их толпу, раздавая удары прикладом. Кто-то достает фонарик и шарит лучом по одежде и пилоткам, отыскивая красные звездочки, нашивки и галуны. С искаженных страхом лиц щурятся на яркий свет глаза, и свежие, никем пока не обработанные раны сочатся кровавыми слезами.

– Ты и ты – станьте здесь.

Лейтенант переходит от одного пленного к другому, время от времени ухватывает кого-нибудь за руку, вытягивает из толпы, отводит в сторону и толкает к новой, медленно растущей группе.

– Комиссары есть среди вас? Иностранцы?

Пленные, покорные и понурые, как домашняя скотина, сидят, четко выделяясь на фоне синеватого неба, которое на востоке уже налилось пунцовым цветом. Пятерых отделили от остальных, и Бескос в душе радуется, что оба его пленных в их число не попали. Среди отобранных один со знаками различия лейтенанта, другой – младшего лейтенанта, двое сержантов, а еще у одного на рубашке остался след от сорванной с мясом нашивки.

Саральон – с пистолетом в руке, с высоко закатанными рукавами синей рубашки – присаживается на корточки перед приземистым коренастым лейтенантом. Кровь из глубоко рассеченного уха пачкает челюсть и шею.

– Как зовут?

– Сальвадор Патиньо, – дрожащим голосом отвечает побледневший офицер.

– Номер части? Кто командир?

Пленный сглатывает, не сводя глаз с вышитой на груди фалангиста эмблемы – ярма и стрел. Потом опускает веки, пожимает плечами:

– Да шел бы ты…

Саральон стреляет ему в лоб и переходит к младшему лейтенанту. Тоже осведомляется, как зовут, где служил, кто командир, какое задание выполняла его часть, – и пленный отвечает на все эти вопросы. А потом просит:

– Не убивай меня.

Лейтенант поднимает пистолет, и пуля сносит пленному полчерепа. Потом он оборачивается к своим, показывает на сержантов:

– В расход обоих.

Бескос и Маньас стоят рядом, плечом к плечу. И не трогаются с места.

– Я не стану, – бормочет еле слышно Маньас.

– И я.

Лейтенант, стоя метрах в четырех-пяти от них, смотрит так, словно расслышал этот шепот:

– Не знал бы я вас и не будь мы с вами здесь…

И поворачивается к фалангистам:

– Есть добровольцы избавить мир от этой нечисти?

Вперед выступают сержант Элеутерио Почас и два капрала из 2-й роты. У сержанта в руках автомат, у капралов – винтовки.

– Мрази… – стонуще произносит республиканец – тот самый, у которого на груди виден след от сорванной нашивки.

Остальные фалангисты переглядываются пристыженно и смущенно. Бескос незаметно толкает товарища локтем:

– Пойдем отсюда, Себастьян.

И, закидывая за плечо ремни своих маузеров, слышат позади три выстрела.

Почти в тот же миг надсадный вой разрывает воздух, и первый вражеский снаряд рвется на гребне высоты.

– Приказано отбить восточную высоту, – говорит Лоуренс О’Даффи.

Вивиан Шерман, Фил Табб и Чим Лангер удивленно глядят на командира батальона.

– Да ведь ее же только что захватили франкисты…

– Именно поэтому.

Американка с кружкой чая и галетой «Саншайн» в руках разглядывает интербригадовцев, которые готовятся к атаке: грязные, обросшие щетиной, в разномастной одежде, и только оружие – русские трехлинейки, чехословацкие автоматы ZB, ручные гранаты – у них в безупречном порядке. Они сложили на землю свои ранцы и вещмешки, туже затягивают ремни, набивают патронташи обоймами и застегивают карманы на пуговицы. На Вивиан сильное впечатление производит и то, что все это они проделывают в молчании, словно им давно уже нечего выразить словами или взглядом пустых глаз, и то, какой усталый у них вид, и то, как искоса, украдкой, стараясь, чтоб это вышло незаметно, поглядывают они на скалистую высоту, высящуюся в полукилометре отсюда, за соснами с почерневшими культями крон, сбритых осколками снарядов. Каждые пять-шесть минут с другого берега – орудия стоят в трех примерно километрах отсюда – короткими салютами бьет республиканская артиллерия: снаряды рвутся на хребте, перепахивают землю. Поднимается к небу густое облако пыли, просвеченное и подцвеченное встающим солнцем.

– Нет, вам с нами нельзя, – возражает О’Даффи.

– Ты шутишь, Ларри? – вскидывается Табб. – Мы не затем сюда приехали, чтоб пропустить самое важное.

Ирландец уклончиво покачивает головой:

– Там, наверху, засели фалангисты… и дело будет жаркое. Опасное, понимаешь?

– Это мы сами знаем. Но нельзя же упускать такой шанс.

– Нет, я сказал. Не пущу.

– Слушай-ка, майор… – ввязывается Чим. – Ты же нас знаешь. Мы не новички в этом ремесле и не первый раз в бою… Шевелиться умеем шустро. И мы, и она тоже, – он показывает на Вивиан.

– И я, – кивает та.

О’Даффи ненадолго погружается в размышления. Время не ждет: он должен идти к своим людям, а подумать есть о чем. Он снимает очки и протирает стекла подолом рубахи, потом поворачивается веснушчатым остроносым лицом туда, где санитары готовят наборы первой помощи, вкапывают колья и натягивают брезентовые навесы.

– Ладно, – уступает майор. – Только не в авангарде. С 1-й ротой пойдете, которой Манси командует, во втором эшелоне.

– Вот интересно, а как же я снимать буду? – спрашивает Чим.

Майор, теряя терпение, пожимает плечами, фотограф настаивает. Наконец приходят к согласию: Чим будет сопровождать передовую 2-ю роту, а Вивиан и Табб – Манси.

– Но я снимаю с себя всякую ответственность! – говорит О’Даффи.

И с этими словами прощается. Три журналиста долго смотрят вслед его высокой тонкой фигуре. Все, кто видит майора, приветствуют его.

– Уважают, – замечает Вивиан.

– В интербригадах всегда выше ценят храбрость, чем умение речи произносить. И конечно, когда командир живет и жить дает другим. Ларри снисходителен ко всему, что относится к внутренним делам его батальона. Зря не придирается… А под огнем проявляет такое редкостное хладнокровие, что снискал себе репутацию храбреца. Еще до того, как принял батальон, гнал своих солдат в бой со страшной бранью и оскорблениями, воодушевлял их в классическом ирландском стиле, то есть пинками. И все, кому от него досталось, как один твердили о нем: «Крутой вояка».

Чим, готовя свои камеры, кивает:

– А это значит, что быть рядом с ним в бою – очень опасно, потому что пули и осколки летят к нему, как мухи на мед. Или – на дерьмо.

– А теперь он в атаку не пойдет? – спрашивает Вивиан.

– Да вряд ли. Командир сидит на своем КП, координирует действия.

– А кто командует теми, с которыми ты пойдешь?

Фотограф рассеянно озирает склон высоты:

– Понятия не имею.

Чим зовет водителя Педро, который останется во втором эшелоне, отдает ему все ненужное, распихивает по карманам шесть катушек с фотопленкой. На шее у него висят две «лейки».

– На месте разберемся.

Потом посылает Таббу скупую и мимолетную улыбку, освещающую его боксерское лицо, подмигивает Вивиан, чешет в курчавом затылке, соображая, не забыл ли чего, и наконец уходит вслед за 2-й ротой.

Американка смотрит по сторонам. Уже отданы приказы, и по сосняку раскатился лязг затворов, досылающих пули. Бойцы начинают медленно двигаться к высоте, по гребню которой продолжают бить пушки. Идут сторожко, вглядываясь в склон впереди, стараясь крепко запечатлеть в памяти весь его рельеф, каждую складку и лощину – и те, которые заняты противником, и те, которые могут послужить укрытием и защитой, когда придется среди них драться и погибать.

– Пойдем поищем Манси, – говорит Табб.

Сверху доносятся отрывистые и глуховатые залпы, и Вивиан невольно задумывается – выживет ли после этого хоть кто-нибудь из засевших на вершине? Вытащив блокнот в клеенчатой обложке, она пишет несколько строк. В голове у нее уже сложилось начало репортажа: «Эти молчаливые, решительные люди, приехавшие сюда с разных концов света, спаянные общностью цели – защитить свободу, – сейчас снова готовы сражаться и отдать жизнь за Испанскую Республику, как уже бывало под Харамой и Брунете…» Это написано, что называется, кровью сердца – и не требуйте от нее ничего иного. Объективный разбор происходящего оставьте тем чистоплюям, которые сидят в редакциях или за столиками кафе, сочиняя взвешенные и беспристрастные обзоры. Они не чета ей – грязной, потной репортерше, у которой к тому же вот-вот начнутся месячные.

– Сумеют они, как считаешь? – спрашивает она Табба.

Англичанин, тоже грязный и мятый, но вопреки всему сохраняющий элегантность, шагает, сунув руки в карманы, и никакая война не в силах поколебать его всегдашнее спокойствие.

– Не знаю, – отвечает он. И, неопределенно пожав плечами, проходит еще несколько шагов молча, а потом вдруг добавляет: – Ты же видишь их.

Вивиан смотрит на солдат, которых они нагоняют. Кое-кто, заметив присутствие женщины, проявляет интерес, но большинство скользит безразличным взглядом.

– Вижу. Они стали совсем другими.

– И неудивительно, не находишь? А бо́льшая часть прежних уже перебита.

Да, конечно, соглашается Вивиан. Да, бойцы интербригад первого призыва, которых она знавала раньше, – бунтари и мятежники, бежавшие от преследований на родине, бродяги, люди с темным прошлым и неверным будущим, ставшие солдатами в огне и под огнем, – мало похожи на тех, кто сейчас проходит перед ней. Сколькие из них стали пушечным мясом, погибли в бою или умерли от ран, стали жертвами венерических болезней или тифа, сколькие спились, дезертировали или пали от рук твердолобо-непреклонных комиссаров, проводивших жесткую линию, а те, кто еще уцелел, досыта накушались бесполезным прошлым, кровавым настоящим и бесприютным будущим в Европе, где им не отыщется места. Убеждения идеалистов пошатнулись, а искатели приключений обнаружили, что нашли совсем не такие приключения, каких искали.

– Их и не узнать теперь, – замечает Табб.

Он остановился прикурить и смотрит на Вивиан, пряча между ладонями огонек спички.

– Помнишь?

– Конечно. Люди из «Телефоники» не дали нам послать ни строчки. Как звали того чиновника, что не пустил нас к телефону?

– Бареа.

Вивиан вспоминает тощего, вечно взвинченного испанца, возглавлявшего в Мадриде военную цензуру. Выпивая на веранде отеля на Гран-Виа с одним офицером из интербригады, они узнали, что во время сражения за Ла-Гранху штрафная рота XIV бригады отказалась наступать, потому что три предыдущие лобовые атаки выкосили ее чуть ли не полностью. И тогда капитан по фамилии Дюшен, бывший унтер-офицер французской армии, провел жеребьевку и тем пятерым, кому выпал жребий, – по странной случайности все они оказались бельгийцами – по очереди пустил пулю в затылок, в советской манере.

– Да, точно, – говорит Вивиан. – Не разрешил нам послать сообщение и без конца спрашивал, откуда нам это стало известно. И ведь мы еще не обо всем написали.

Табб с сигаретой в зубах идет дальше.

– Ну и правильно сделали, что не написали, – говорит он миг спустя.

– А объективность, значит, пропади она пропадом? – улыбается Вивиан.

Табб устало кивает:

– Да… Это ведь не обычная война, моя милая. К чертовой матери эту объективность.

Они догоняют капитана Манси, и тот, без сомнения предупрежденный об их появлении, лишь щетинит свои моржовые усы и воздерживается от комментариев. Его рота залегла перед сосняком, иссеченным осколками и пулями, расположившись вдоль смрадной и пересохшей оросительной канавы, заваленной экскрементами – кажется, здесь справлял большую нужду целый батальон, – и смотрит, как бойцы первого эшелона приближаются к подножию высоты. Они идут россыпью, очень редкой цепью, прячась за редкие кустарники и валуны, и Вивиан видит среди них и Чима, который, с каждым шагом все больше удаляясь от нее, снимает наступающих. Тяжелая артиллерия сейчас прекратила огонь, и вокруг сосняка слышны только минометы – в пыли, окутывающей гребень высоты, сверкают вспышки разрывов и слышится особый, – ни с чем не спутаешь: звук – словно грохнули об пол целую стопку тарелок. Крутой склон возвращает и множит эхо.

– Кто командует первой волной? – спрашивает Вивиан.

– Янош Ворос, венгр, – отвечает капитан Манси.

– Ветеран, надо полагать?

– Еще какой.

Канадец отвечает, не сводя глаз с бойцов, одолевших уже первую треть склона. Разрозненные фигурки по цвету сливаются с землей и потому заметны, лишь когда движутся. Теперь смолкли и минометы, облако пыли медленно рассеивается. В полнейшей тишине вновь стало слышно, как жужжат мухи. Вивиан оглядывает напряженные, беспокойные лица интербригадовцев вокруг и угадывает их мысли. Хоть бы справились те, кто сейчас карабкается по откосу. Хоть бы не пришлось лезть вслед за ними и нам.

Сантьяго Пардейро, закрыв лицо легионерской пилоткой и растянувшись на пыльной скамье, спит уже двенадцать часов кряду. Спит без сновидений, словно погрузившись в летаргический сон, словно провалившись в черный бездонный колодец.

– Господин лейтенант, – слышится ему чей-то шепот. – Господин лейтенант…

Он открывает глаза – с мучительной неохотой, через силу – и не сразу ориентируется во времени и пространстве. Но вот наконец видит деревянные стропила, и небо – сквозь разбитую черепицу крыши, – и лицо склонившегося к нему сержанта Владимира.

– Что случилось? – сонно бормочет он.

– Вас требуют в расположение роты.

– Какой еще роты?

– Которая нас сменяет, – сержант протягивает ему вчетверо сложенный листок бумаги. – Посыльный только что доставил из штаба.

Протирая глаза, Пардейро приподнимается и садится на скамье. Все тело болит, а горло и язык – словно из наждака.

– Дай воды, Владимир.

– Вот.

Лейтенант отпивает два глотка, полощет рот, глотает воду и возвращает флягу сержанту. Потом разворачивает листок и читает написанное от руки:

С получением сего младшему лейтенанту Пардейро, предварительно ознакомленному с планом боевых действий в Кастельетсе, принять командование 4-й ротой, пополнив ее личный состав имеющимися в его распоряжении силами.

Подпись: майор Грегорио Моралес, XIX бандера

Ошеломленный Пардейро пытается осмыслить приказ. Когда он ложился спать, 4-я рота заняла его сектор обороны и двинулась вниз, намереваясь выбить красных из городка. Другие части франкистов, прибывшие ночью, должны быть где-то в окрестностях.

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Посыльный мне кое-что рассказал, господин лейтенант.

– Ну так поделись со мной.

И сержант рассказывает. Кастельетс атакуют, и 4-я рота действует в авангарде. Сопротивление упорное, потери большие. Между зданием кооператива и церковью – тем, что от них осталось, – атаки чередуются с контратаками. В ходе одной из них был убит командир роты.

Пардейро некоторое время подавленно молчит. Накануне вечером, когда к скиту пришло подкрепление, они с капитаном обменялись рукопожатием.

– Неужто Карриона убили?

Однако запас дурных вестей еще не исчерпан. Кроме того, добавляет Владимир, погибли еще два офицера, а третий тяжело ранен. Командование взял на себя сержант. И рота, помимо того, что лишилась всех офицеров, понесла большие потери.

В этом месте рассказа Пардейро наконец приходит в себя. И сосущую пустоту под ложечкой он склонен объяснять тем, что у него полсуток во рту не было ни крошки. Он открывает рот, чтобы позвать своего ординарца Санчидриана, но тут же вспоминает, что Санчидриана вместе с горнистом накрыло вчера утром разрывом мины и оба лежат сейчас на задах скита, где на скорую руку устроено кладбище. Зато остался капрал Лонжин, который сидит вместе с Тонэтом на обвалившейся потолочной балке и что-то жует, а вокруг расположились другие легионеры.

– Капрал!

Лонжин вскакивает и вытягивается как на строевом плацу.

– Я!

– Что это ты там ешь?

– Сардины, господин лейтенант. И такие, что все отдай – и мало.

– И мне найдется?

– А как же.

Он выуживает из жестянки сардину, кладет ее на ломоть черствого хлеба, прижимает, чтобы как следует пропитался маслом.

– На доброе здоровье, господин лейтенант.

– Спасибо. – Пардейро показывает на Тонэта. – Ну, как наш паренек?

Отставной карманник и бывший анархист скалит в широкой улыбке желтые зубы. И с такой гордостью, словно сам был наставником Тонэта, отвечает:

– Да что говорить, господин лейтенант. Отчаянный малый, не рохля и не слюнтяй. Такие тигрята в настоящих тигров вырастают… Твердит, что хочет стать легионером, а я ему говорю, ты, мол, и сейчас иного взрослого за пояс заткнешь.

Пардейро, жмурясь от полуденного света, выходит наружу. Километрах в двух, за пепельно-серым пятном оливковой рощи, с обеих сторон стиснутой скалистыми высотами, виднеются крыши Кастельетса. Где-то в центре городка поднимается к небу столб дыма и слышится приглушенная расстоянием пальба.

– На восточной высоте заварилась крутая каша, – замечает Владимир.

Лейтенант поднимает бинокль. Справа, на гребне, заметны взметенные разрывами облака пыли и разрозненные вспышки.

– Это наши или красные?

– Понятия не имею.

Пардейро в задумчивости прожевывает остаток хлеба с сардиной. Хотя на самом деле раздумывать особенно не над чем.

– Последние сведения о личном составе.

– Не считая вас и меня, в строю – тридцать один человек. Двое почти небоеспособны, так что можно сказать – двадцать девять, – русский щурит глаза, что заменяет ему улыбку. – А с Тонэтом – двадцать девять с половиной.

Пардейро выпускает из руки бинокль, и тот повисает на ремешке.

– А что с боеприпасами?

– Кое-что имеется… Перед уходом ребята из бандеры оставили нам пять тысяч патронов и шесть ящиков гранат.

– Ну, с таким запасом можно и продержаться. Выдай каждому по пять обойм и по четыре гранаты. Провиант взять, но в меру, чтоб не мешал воевать. Фляги наполним из ручья, – он смотрит на часы. – Выходим через десять минут… Что такое? Что не так?

Взгляд его замирает на лице сержанта. Оно, по обыкновению, бесстрастно, но все же от него будто исходят какие-то сигналы. Пардейро вглядывается в чуть раскосые глаза, в широкие скулы, в щеки, покрытые шестидневной щетиной, седоватой и пыльной. Он уже научился без слов понимать своего унтер-офицера. Безошибочно истолковывать и то, что он говорит, и то, о чем умалчивает.

– Ну, Владимир, говори, в чем дело.

Сержант на миг задумывается.

– Да нет, господин лейтенант, ни в чем. Все в порядке.

– Выкладывай, я сказал.

Сержант задумывается еще на миг. Потом уклончиво начинает:

– Люди дрались как бешеные… И после этой молотьбы считали себя в безопасности хоть на какое-то время.

Пардейро не спускает с него пытливых глаз:

– И дальше что?

– Да ничего… А теперь вы говорите – надо, мол, вернуться вниз…

– Не говорю, сержант. Приказываю.

Слово «сержант» он произносит с нажимом.

– Так точно, господин лейтенант, – заморгав, отвечает Владимир. – Приказываете снова идти в бой.

– Они ведь легионеры, а?

– Конечно. Будут ворчать себе под нос, но в полный голос никто протестовать не станет. Это уж мое дело. Но только вам надо сказать им кое-что…

Пардейро трет нос:

– Кое-что?

– Ну да.

– Что именно?

– Не знаю… Командир-то не я.

– А ты представь на миг, что ты.

Владимир задумывается:

– Ну, сказал бы что-нибудь такое, чтобы они не чувствовали себя всего лишь пушечным мясом.

Лейтенант улыбается, но в улыбке этой есть оттенок жестокости.

– Они и есть пушечное мясо, Владимир. Как и мы с тобой. Это же Легион, ты не забыл? И все мы – пушечное мясо.

– Ну не знаю, как иначе сказать… Вы же поняли.

– Да, я тебя понял. – Пардейро вновь подносит к глазам бинокль и рассматривает городок. – Ладно. Ступай и скажи, чтобы готовились к выходу. Мы выступаем.

– Слушаюсь.

Через десять минут готовые к маршу легионеры собираются на маленькой эспланаде, у выщербленной пулями стены.

– Становись, – зычно командует Владимир. – Равняйсь. Смирно!

Солдаты на расстоянии локтя один от другого выстроены в три шеренги. Лейтенант разглядывает бородатые, усталые, покрытые пылью и пороховой копотью лица, воспаленные глаза, грязные рубахи, расстегнутые на груди, перекрещенные патронташами и подсумками, полупустые фляги, карманы, оттопыренные консервными банками или сухарями. Уцелевшие бойцы 3-й роты несут на плечах винтовки со штыками – единственное свое достояние. Все прочее – одеяла, вещевые мешки, дополнительное снаряжение – они растеряли в последних боях. Кое-кто из легкораненых перевязан грязным тряпьем, у многих полуразвалившиеся альпаргаты стянуты веревками и обрывками материи. Даже Тонэт, неразлучный с капралом Лонжином, выглядит так, словно несколько раз доходил до края преисподней и возвращался оттуда, – он еще больше отощал, из коротких штанин торчат голые грязные ноги, драная рубаха, штык через плечо. Кисточка легионерской пилотки болтается над сопливым носом, а в налитых кровью глазах, где застыла ледяная отчужденность, не осталось и тени прежней ребячливости.

– Вольно!

Легионеры расслабляются, складывают руки на стволах винтовок. Пардейро на миг впадает в нерешительность. «Желающие погибнуть», вспоминается ему. Этих людей, пребывающих на грани полного изнеможения, – и этого мальчишку, пристальный взгляд которого выражает готовность повиноваться беспрекословно, – не проймешь словесами об отчизне и знамени. Не подействует – слишком уж близко подошли они к темному берегу. Среди них есть и побывавшие на каторге, и бывшие анархисты вроде Лонжина, и поразительно, что за эти шесть дней никто даже не попытался перейти на другую сторону.

– Я видел, как вы дрались, – громко и отчетливо говорит лейтенант. – Вы преподали врагу урок и заслужили отдых… Однако наши товарищи – там, внизу, – без нас не справятся. Это не заурядная пехтура, а легионеры XIX бандеры, но они не знают местности и слишком дорого заплатят, если пойдут одни. Они просят помочь им. Мы сражались в Кастельетсе и знаем там каждый дом и каждый метр. Кроме того, красные заставили нас уйти оттуда, уйти, оставив там наших павших товарищей. Я – легионер, и мне не нравится, что меня выбили из городка, и потому я намерен расквитаться с ними.

И замолкает на миг. Он не смотрит на сержанта Владимира, но чувствует на себе его взгляд. Одобрительный взгляд.

– Я мог бы вызвать сейчас желающих погибнуть… – продолжает лейтенант. – Но мы с вами – товарищи по оружию, братья по крови. И я спрошу иначе.

И снова смолкает, ведя глазами по лицам замерших в строю. Потом останавливает взгляд на Тонэте.

– Смирно! – подает он команду.

Легионеры – и с ними Тонэт – вытягиваются, вздергивают головы, стискивают челюсти.

– Кто не хочет оставлять меня одного – шаг вперед!

И двадцать девять с половиной человек делают этот шаг.

Гипсовая и кирпичная пыль покрывают лицо Хулиана Панисо, как маска, по которой прочертили борозды струйки пота. Скорчившись за баррикадой, сложенной из мешков с землей, мебели, матрасов, которые вынесли из соседних домов, Хулиан, страшно ругаясь, пытается совладать с автоматом МР-28 – у него заело затвор.

– Да возьми другой, – подает совет Ольмос.

– Какой еще, на хрен, другой?.. Это мой автомат, мать его так.

Франкистские пули жужжат совсем близко, стучат о стены домов, с чмоканьем впиваются в бруствер. Панисо продолжает нетерпеливо возиться с автоматом, пытаясь поддеть затвор кончиком ножа. Ничего не выходит.

– Экстрактор накрылся, патрон не извлечь.

– Ну, высунь нос и расскажи об этом фашистам.

– А ты вообще молчи.

Ольмос протягивает руку:

– Дай-ка я гляну. Я разбираюсь в железяках.

– Я люблю эту тарахтелку. – Панисо протягивает ему автомат. – Наладишь – я стану человеком.

– Да уж, это тебе не повредит.

Подрывник оглядывается по сторонам. На баррикаде, время от времени высовываясь из-за бруствера или просовывая ствол в импровизированную бойницу, человек десять республиканцев перестреливаются с франкистами, находящимися очень близко. При поддержке бронетехники – Панисо разглядел по крайней мере два легких германских танка, прозванных «чернышами», – противник – видно, что со свежими силами, – сразу начал яростную атаку. И заставил красных оставить кооператив, где торговали маслом, и винную лавку. Республиканцы держат теперь оборону, имея позади церковь, городскую площадь и главную улицу, а остатки ударной саперной роты, потерявшей две трети бойцов, засели за баррикадами на узких улочках возле церкви.

Пригнувшись, Панисо бежит вдоль баррикады до подвала особняка – лепной герб, некогда красовавшийся у него на фронтоне, сшиблен наземь и разбился на куски – и заглядывает внутрь, в полутьму. Там трое раненых ожидают, когда их эвакуируют в тыл, а в стороне, у стены лежат их оружие и амуниция – допотопная французская винтовка Бертьена, не менее древний мексиканский карабин и русская трехлинейка со штыком. Панисо, недолго думая, хватает ее, убеждается, что патронов подходящего калибра в подсумках достаточно, пристегивает их к поясу. Потом вставляет обойму с пятью патронами калибра 7,62, лязгает затвором, досылая заряд в ствол. От этого звука один из раненых открывает глаза, слабым голосом спрашивает, как там дела снаружи.

– Могло быть хуже, – отвечает подрывник.

– Мы бьем или нас?

– Вроде как ничья… Тебе надо чего-нибудь?

Раненый приподнимает перетянутый окровавленной тряпкой обрубок:

– Новая рука бы не помешала. Прежнюю разрывная пуля оттяпала.

– Чего нет, того нет, товарищ.

– Я так и думал.

Выйдя наружу, Панисо видит, как по одной стороне улицы к нему приближается цепочка людей – они идут, пригнувшись и прижимаясь к стенам домов. Среди солдат он замечает и старшину Канселу. Панисо тоже приникает к фасаду и ждет.

– Пополнение, – говорит старшина, поравнявшись.

Подрывник критически оглядывает солдат. Их человек двадцать – все очень молоды, и вид у них испуганный, они не знают, чего ждать здесь, где оказались.

– Сопляки, – говорит он разочарованно.

– Все, что есть, – кивает Кансела. – Вчера их сильно потрепали на Файонской дороге, убили капитана и лейтенанта. Это было их боевое крещение, и они еще не пришли в себя. Так что их повзводно распределили по другим частям в виде подкрепления. Нам достались эти. Но сержант у них дельный… – Обернувшись, он зовет: – Касау!

Перед ним предстает маленький, худенький, похожий на цыгана паренек – глаза у него цвета морской воды, а лицо такое смуглое, что он кажется мулатом. Ухватки мелочного торговца с ярмарки. Кансела начинает краткую церемонию знакомства:

– Гляди, Касау, это Хулиан Панисо, который остался рядовым потому, что ему так хочется. Говорит, нашивки пусть фашисты носят.

– Салют, – говорит вновь прибывший, протягивая руку.

– Панисо, – продолжает старшина, – в своем деле собаку съел. А потому забудь, что ты сержант, а он нет, и слушайся его во всем. Как меня. Понял?

Тот кивает:

– Понял.

– Ладно, оставляю это воинство здесь. – Кансела, похлопав обоих по плечу, выпрямляется. – Желаю удачи. Берегите этих сопляков, их и так мало.

Панисо удерживает его за рукав:

– У фашистов здесь танки. Два «черныша» по крайней мере. Время от времени высовываются и дают нам прикурить. У них, по счастью, пушек нет, только по паре пулеметов, но все равно радости мало… Пока они довольствуются этим, но если попрут – небо с овчинку покажется. У нас – одно противотанковое ружье.

– Какое?

– «Маузер TG».

– Оно даже банку анчоусов не пробьет.

– То-то и оно.

– Так я-то чем могу помочь?

– Подкинь-ка нам сколько-нибудь бутылок с зажигательной смесью и пару ящиков гранат.

– Неужто уже ничего не осталось?

– Мало.

– Ладно, постараюсь.

– Постарайся. А кто наводчик-то у нашей пушчонки?

– Я. Когда вернусь.

Кансела удаляется, а Панисо и сержант смотрят друг на друга.

– Табачок есть? – спрашивает подрывник.

– Есть немного. И самокрутки готовые.

– Как славно-то.

Присев на корточки, они покуривают, обмениваясь впечатлениями. Солдатики с винтовками между колен привалились спинами к стене и застыли в ожидании. Происхождение каждого узнается с первого взгляда: одни по виду принадлежат к среднему классу, и заметно, что они не горят желанием воевать; другие – достаточно взглянуть на их руки – дети рабочих и крестьяне, покорно принявшие то, что им выпало. Однако вполне ясно, что и те и другие, только дай им волю, побросают свои винтовочки и разбегутся. Почти все втягивают головы в плечи при жужжании пуль или грохоте недальнего разрыва. Сержант рассказывает, что их после призыва поначалу послали служить в батальон, которому поручено было всего лишь охранять берег в восточной зоне. Не робей, ребята, твердили им, вы и выстрелов-то не услышите. А потом в один прекрасный день погрузили в эшелон и привезли на Эбро.

– А ты? – спрашивает Панисо.

– Да я тоже думал, что будем в береговой обороне. Подмазали кого надо, чтобы отправили служить в эту часть, а оно видишь, как обернулось…

– Не обидишься, если я спрошу?.. Ты цыган?

Светлые глаза смотрят с опаской.

– Тебе зачем это знать? Я что, похож на того, кто кур ворует?

– Да нет, из чистого любопытства. У меня в Союзе были друзья-цыгане.

Лицо Касау разглаживается.

– Шахтер?

– Бурильщик первой категории.

– Да, во мне есть цыганская кровь. Со стороны матери. А еще я был бандерильеро.

– Не свисти.

– Ей-богу. Выступал в квадрилье Альгабеньо.

– Ну надо же, как бывает в жизни. Вроде я тебя видел на арене.

– Может, и видел. Но судьба развела. Маэстро стал фашистом, а я вот – перед тобой.

– А как же тебя в сержанты произвели? Полковую школу, что ли, кончил?

– Конечно. Но вдобавок имелось у меня кое-что раньше. Летом тридцать шестого мы с приятелями собрали отряд, реквизировали грузовик и стали колесить из города в город. И даже одного епископа расстреляли. От Кастельона до Валенсии ни одного фашиста в живых не оставили.

– Кое-кто, может, все же уцелел?

Касау улыбается, преисполненный пролетарской гордости:

– Поверь, ни единого. Отряд наш назывался «Дети Ленина».

– Прямо Ленина? Ни больше ни меньше?

– Да.

– Ну то есть знаешь, куда там нажимать, чтоб винтовка выстрелила?

– Уж будь покоен.

– А в бою бывал?

– Опыта маловато, конечно. Но после вчерашнего уже книжку могу написать.

– Тяжко пришлось?

Касау затягивается окурком сигареты так глубоко, что пламя почти обжигает ему ногти. Задержав дым, очень медленно выпускает его.

– «Тяжко» – это мало сказать, – произносит он наконец. – Нас послали следом за тремя танками и даже не сказали, что там впереди. Танки сильно оторвались от нас, и два были подбиты. Франкисты стали щелкать нас, как куропаток: перед боем было нас двести девяносто четыре человека, а когда назад пришли – двести семь. Да еще многие в плен попали… Капитана Мадонелля убили, и лейтенанта тоже, а наш политкомиссар, гораздый речи толкать, оказался последней сукой – сгинул куда-то, как сквозь землю провалился.

– Теперь понятно, почему у твоих ребятишек вид такой смурной… – кивает Панисо.

– Станешь тут смурной…

Подрывник прячет окурок в жестяную коробочку и, хлопнув по прикладу винтовки, встает, чтобы из-за бруствера беглым взглядом оценить обстановку. И снова прячется. Неприятельский огонь немного утих. Франкисты почти не стреляют, и непонятно пока, хорошо это или плохо.

– Говори, чего нам делать, – требует Касау.

– Пока что размести своих мальцов вон в этом доме и вон в том, видишь? – показывает Панисо. – И скажи, чтоб не жались друг к другу, в кучу не сбивались. Вместе, конечно, веселей, но и шансов, что ухлопают, больше. Распредели их по одному, по двое на отделение к тем, кто там сидит. И пусть тихо сидят, носу не высовывают, если только не начнется настоящая мясорубка.

– А я?

– Будь при мне, если хочешь. И пойдем поглядим, что да как.

Касау тоже собирается выглянуть из-за бруствера, но останавливается. Обрывает движение на середине, словно по здравом размышлении передумал.

– А известно, кто там против нас?

– Легионеры.

– Ох, мать…

Арагонцы из XIV бандеры Фаланги, взявшие восточную высоту, удерживали ее лишь два часа. После ожесточенного обстрела, заставившего их прятаться в трещинах скал, республиканцы, не дав им ни перестроиться, ни перезарядить оружие, ни укрепиться как следует, пошли в контрнаступление. Когда наконец сумели приподнять головы и приготовить оружие, противник был уже в нескольких метрах и вел яростную атаку. И фалангисты, еще недавно захватившие высоту, а потом оказавшиеся под орудийным огнем, после недолгого сопротивления извели последние патроны и гранаты и вынуждены были отступить в беспорядке, а вернее – бежать в панике.

Пу-у-ум-клак-клак.

Сатуриано Бескос и его товарищи с разряженными винтовками, с пустыми патронташами мчатся вниз по склону, прячась за скалы всякий раз, как вблизи разрывается мина. Кое-кто останавливается подобрать раненых, но большинство несется дальше в слепой панике, не обращая внимания ни на что, кроме возможности спасения. Пущенные с хребта 81-миллиметровые мины прилетают по длинной пологой дуге без предупреждения, беззвучно и рвутся, разбрасывая во все стороны осколки камней и стали, состригая кустарник, калеча и убивая людей.

Пу-у-ум-клак-клак.

Вот одна мина рвется впереди – так близко, что Бескос видит оранжевый сполох, и плотный сгусток пыли и воздуха бьет ему в лицо, отбрасывает назад. Чувствуя, как бесчисленные осколки жалят его в голову, в грудь, в руки, он падает на спину, ударяется затылком и, оглушенный, ворочается на земле, тщетно пытаясь встать.

Миномет, о господи. Миномет.

Это первое, о чем он испуганно думает, едва лишь вновь обретя способность думать. И в меня, похоже, попали, эти сволочи меня изрешетили. А я, как назло, не надел каску. Но вот ему удается наконец пошевелиться, и он с тревогой ощупывает себя – грудь и руки, – отыскивая раны. Голова словно онемела, и какое-то странное тепло разливается по лбу между бровей и вниз, к носу. Тогда он дотрагивается до лба и потом, взглянув на пальцы, замечает на них кровь.

Осколком мины – в голову. Боже мой…

Он продолжает в испуге ощупывать голову, пытается пальцами определить, глубока ли рана под сломанной костью. В этот миг он видит склонившееся над ним грязное, закопченное лицо Себастьяна Маньаса.

– Не трогай, – говорит тот. – Дай я посмотрю.

Осматривает рану и с улыбкой хлопает Бескоса по щеке:

– Дурачина ты, камнем ушибло. Всего лишь.

– А кость?

– Цела твоя кость. Кожу рассекло, и шишка вскочила.

Бескос сплевывает едкой горькой слюной:

– А чего же кровь хлещет, словно свинью зарезали?

Маньас осматривает теперь его грудь и руки.

– То же самое. Мелкие камешки отскочили.

– А яйца?

– На месте. Ничего им не сделалось.

– Точно?

– Точней некуда.

– Ну слава богу.

Покуда Маньас обвязывает ему лоб платком, совсем неподалеку разрывается еще одна мина, летят во все стороны камни и земля, засыпая припавших друг к другу парней.

– Давай-ка выбираться отсюда, Сату.

Он помогает товарищу подняться, одной рукой обнимает его за плечи, другой – обхватывает вокруг поясницы.

– Да не надо, я сам могу, – возражает Бескос.

– Чего ты можешь, дурачина?

Так, в обнимку, они спускаются по обратному скату высоты и присоединяются к тем, кто уже успел убраться из-под обстрела: они собрались на прогалине в сосняке, на тех самых позициях, которые две роты занимали в ночь перед атакой на высоту.

– Пилотку потерял, – спохватывается Бескос.

– Да ладно. Другую возьмешь – сегодня их вдоволь.

Один за другим, запыхавшись от бега, еле переводя дыхание, появляются оборванные фалангисты, валятся наземь, переглядываются. Водят еще ошалелыми, блуждающими глазами, ищут товарищей. Лоренсо Паньо и капрал Авельянас при виде Бескоса и Маньаса идут им навстречу. Все четверо обнимаются.

– Врезали нам от души, нечего сказать… – говорит Паньо.

Бескос озирается по сторонам, ища ребят из своего отделения.

– Тресако не видали?

– Нет.

– А Доминго Ороса?

– Тоже нет.

Авельянас оглядывает его забинтованную голову:

– Что это?

– Маньас говорит – пустяки. Камнем попало.

– Разукрасили тебя на славу…

– Да уж.

Фалангисты смотрят на хребет высоты:

– На этот раз мы даже рыпнуться не успели…

– Они, сволочи, времени нам не дали. Только шарахнули в последний раз из пушек, как уже оказались в двух шагах.

– Это интербригада, кажется. Слышал, как они вопят не по-нашему.

– Вот же мрази… Что они тут забыли? Какого дьявола их принесло сюда, испанцев убивать?!

– Орды марксистов, как говорит Саральон.

– А что про него слышно?

– Да он где-то здесь… Видели недавно.

– Цел?

– Ни царапинки.

– Вот ведь… Не зря говорят: «Уроду нет переводу».

– А вот капитана Лабарты чего-то нигде нет.

– О черт… Крутой мужик…

– Я видел его наверху – он пытался собрать людей и дать отпор, – вмешивается Авельянас. – Однако ничего не вышло, а чем дело кончилось – неизвестно. Знаю только – он не спустился. А кто не спустился, тот – сами знаете… – Он выразительно чиркает себя пальцем по горлу.

– Фалангистов они в плен не берут, – мрачно кивает Паньо.

– Интересно бы знать почему, – ворчит Маньас. – Я ведь не просил напяливать на меня синюю рубаху.

– Это ты республиканцам будешь рассказывать, когда они тебя возьмут, – отвечает Авельянас. – Для них мы все одним миром мазаны – и те, кто на передовой, и те, кто в тылу разгуливает.

– Наши не разгуливают! – обрывает его Паньо. – Наши сражаются! Выпалывают сорную траву коммунизма.

Капрал Авельянас беспокойно оглядывается вокруг и трогает его за руку:

– Кончай митинговать… Нашел время…

– Так ведь и мы с ними не церемонимся, – не унимается тот. – Помнишь тех, кого Саральон вывел в расход, когда мы взяли высоту? Всех – от сержанта и выше.

– Хватит, я сказал, – обрывает его капрал.

Бескос достает кисет и пытается свернуть самокрутку, однако выпачканные засохшей кровью пальцы так дрожат, что табак сыплется мимо.

– Дай сюда, – говорит Маньас и забирает у него кисет.

– Беспокоюсь за Тресако и Ороса, – говорит Бескос.

– Я тоже.

Авельянас смотрит ему чуть пониже лба под повязкой:

– Как котелок-то твой? Болит?

– Ощущение такое, будто внутри мечется ошалелая крыса.

– А сходи-ка покажись. Давай-давай.

– Ага, вдруг да признают негодным и отправят в госпиталь, а там сестрички с вот такими сиськами… – хохочет Паньо.

– Не с нашим счастьем.

Маньас, свернув самокрутку, языком заклеивает ее и вместе с кисетом передает Бескосу:

– Держи крепче.

– Спасибо.

– Пошли, я провожу.

С третьей попытки Бескосу удается поднести огонек зажигалки к кончику самокрутки.

– Не надо. Сам дойду.

С дымящейся сигаретой во рту, с винтовкой за плечом он удаляется, поглядывая на встречных однополчан. И вдруг замечает Тресако – тот сидит, привалившись к сосне и перебинтовывает себе руку. При виде товарища встает, идет навстречу. Они обнимаются.

– Пустяки, – говорит Тресако. – Шарахнуло, когда бежали вниз, и кожу с локтя содрало. Ничего серьезного. А у тебя что?

– Камень отскочил и приголубил.

– Ага…

Тресако показывает на перевязочный пункт – домик, где раньше ночевали дорожные рабочие, а сейчас несколько санитаров принимают и сортируют прибывающих раненых.

– Пошли, пусть тебя осмотрят.

– Я туда и направляюсь.

Но Тресако удерживает его за руку:

– А как остальные?

– Живы-здоровы, только вот Ороса нигде не видно.

Тресако мрачнеет:

– И не увидите. Остался наверху.

– Да ты что?

– Капитан Лабарта перестраивал нас, и мы пошли с ним, а тут Оросу пуля прошила шею… Насквозь. Сшибла как птичку – он даже ничего сказать не успел. В полуметре от меня… А тут – красные. Ну я развернулся и рванул вниз по склону вместе со всеми.

– Вот же бедолага…

– Девятнадцать лет исполнилось месяц назад. Он родом был из Сабиньяниго, наш с тобой земляк.

– Ох, родителям горе какое.

– Не говори.

В этот миг появляется лейтенант Саральон. Он переходит от одной группы фалангистов к другой, поднимает их на ноги, проверяет оружие. Лейтенант покрыт пылью от пилотки до сапог и крайне раздражен.

– У тебя что?

– Да так… Камнем ушибло.

Саральон приподнимает повязку и рассматривает рассеченный лоб.

– На вид – ничего особенного.

– И я так думаю.

– Ну сходи тогда на перевязочный пункт, а потом назад, в строй. И соберите свои каски – они сейчас понадобятся… Майор Бистуэ сказал, что, когда передохнем немного, пополним боезапас, надо будет вернуться туда, – он показывает на вершину.

Тресако звучно сглатывает:

– Это вы всерьез, господин лейтенант?

Саральон мрачно поднимает глаза на гребень высоты, и Бескосу совсем не нравится то, что можно прочесть в этих глазах.

– За всю свою распаскудную жизнь я никогда еще не говорил так серьезно.

С этими словами лейтенант уходит прочь, а фалангисты переглядываются.

– Ну что за хрень такая, – говорит Тресако. – Вот уж точно – из огня да в полымя.

VII

Устроившись на железной скамье во дворе Аринеры, Пато Монсон с отверткой в руке отлаживает магнето НК-33 и с беспокойством поглядывает издали, как совещаются под навесом полковник Ланда, его заместитель Карбонелль, политкомиссар бригады и капитан Баскуньяна. Беседу никак нельзя назвать любезной. Они спорят уже довольно давно: Ланда и Карбонелль злятся, комиссар угрожает, Баскуньяна горячится. С той минуты, как 4-й батальон выбили с высоты Лола, девушка наслушалась такого, что имеет все основания тревожиться за его командира, которого винят в неудаче. Еще до того, как он по вызову явился на КП, Русо высказался по его адресу весьма жестко, а сейчас Пато, хоть и не слышит его голоса, но по жестам и выражению лица понимает: ничего хорошего капитана не ждет. Комиссар бьет кулаком одной руки по ладони другой.

– Выволочка, – замечает лейтенант Харпо, который проходил мимо и остановился рядом с Пато.

– Крепко достается? – спрашивает девушка.

Харпо, прислонившись спиной к стене, кивает:

– Всех собак на него вешают. Как еще не выяснилось, что это из-за него Танцор[57] забодал Хоселито в тысяча девятьсот двадцатом…

Пато взирает на него с напускной застенчивостью, надеясь разговорить лейтенанта:

– А основания-то есть?

Харпо ерошит спутанные седоватые волосы:

– В таких делах основания – вещь относительная. Его обвинят в том, что потерял высоту, и это чистая правда: потерял. И чтобы отбить ее, пришлось перебросить туда интербригадовцев. С этим тоже не поспоришь. Однако Русо говорит, что капитан исполнял свои обязанности спустя рукава и проявил малодушие перед лицом врага, а это уже совсем другое дело.

– Я знакома с капитаном, – говорит Пато. – И не замечала за ним ничего подобного.

Харпо улыбается ей как сообщнице:

– Да уж знаем, что вы с ним знакомы… Валенсианка рассказывала, как вы флиртовали.

Наставив на лейтенанта отвертку, Пато отвечает:

– Дура она набитая, твоя Валенсианка.

Харпо смеется, а потом оба в молчании смотрят на четверых спорящих. Под навесом возле двери продолжают собираться раненые, и между ними снуют измученные врач и два практиканта: они беспрерывно оперируют, обрабатывают и бинтуют раны, вкалывают противостолбнячную сыворотку, раздают таблетки морфина. Санитары время от времени тащат к реке носилки, ведут мулов, на спинах которых покачиваются стонущие мужчины и плачущие ребятишки. В яму, вырытую за оградой, сваливают трупы и, прежде чем закидать их землей, бросают сверху несколько лопат негашеной извести.

– Этот самый Баскуньяна, – говорит Харпо через миг, – не трусливей и не расхлябанней любого из них или из нас… Но его батальон сколочен из людей, чуждых всякой идеологии и никак не мотивированных. Я лично просто уверен, что он сделал все, что было в его силах.

Пато крутит рукоятку магнето – теперь оно исправно.

– Могут быть неприятности?

– Могут. – Харпо, снова оглядев четверку у входа, качает головой. – Попадет Русо вожжа под хвост – может быть все что угодно.

– А что именно?

– Да понятия не имею… Но добра не жди.

Харпо входит в дом, а Пато остается у телефона. Она завинчивает бакелитовую крышку и вдруг видит, как Баскуньяна снимает ремень с кобурой, протягивает его Карбонеллю и отходит в сторону. Сунув руки в карманы, делает несколько шагов, словно не зная, куда направиться, а потом подходит к раненым, заводит разговор с бойцами, судя по всему, своего батальона. И наконец покидает патио. Поколебавшись немного, Пато вешает на плечо коробку с полевым телефоном и идет следом. Капитан, сняв фуражку, сидит на низенькой каменной ограде и курит, глядя на реку. На нем все та же клетчатая рубашка – вылинявшая, грязная и мятая. От него несет потом и грязью, однако он свежевыбрит, и голливудские усики подстрижены с безупречной аккуратностью.

– Товарищ Патрисия? – удивленно говорит он, заметив девушку.

Она стоит рядом и тоже разглядывает сосновые рощи, которые, то поднимаясь, то спускаясь по откосам, тянутся до самой Эбро, и крутые высоты на другом берегу. Время от времени на них мерцают вспышки, через две секунды сопровождаемые грохотом разрыва, и 105-миллиметровые снаряды, раздирая небо, как шелковое полотнище, летят в направлении франкистских позиций.

– Я тебя видела, – говорит она. – Когда ты стоял с этими…

Баскуньяна вскидывает голову и глядит на нее с интересом:

– И слышала наш разговор?

– Нет.

– Слава богу.

Капитан проводит ладонью по лицу и вновь поворачивается к реке. Он, кажется, не очень склонен сейчас к разговорам, и Пато понимает почему.

– Надеюсь, все обойдется, – робко произносит она. – И неприятностей у тебя не будет.

Баскуньяна смотрит на нее рассеянно, словно думая о чем-то другом.

– Кончились мои неприятности – причем совсем, – с легкой улыбкой говорит он. – Меня отстранили от командования.

– Не понимаю.

– Чего тут не понять? Я больше не командир 4-го батальона или того, что от него осталось. Мне приказано отправляться во второй эшелон и оставаться там, пока не разберут мои действия.

– Ты это серьезно?

– Разумеется. Именно так выразился комиссар – разберем ваши действия. Звучит как-то очень по-советски, не находишь?

– Я коммунистка.

– Знаю. Потому тебе и говорю. Ты знаешь их обороты: тот, кто не решает проблему, сам становится проблемой.

– Что за чушь.

Баскуньяна похлопывает по каменной стенке:

– Ладно, не заморачивайся… Присядь-ка.

Пато, поколебавшись мгновение, снимает с плеча телефон, ставит его на землю и устраивается рядом с капитаном.

– Мне кажется, с тобой несправедливо поступают. Ты не виноват в том, что…

Она осекается, не зная, как продолжить. Что можно сказать, а чего нельзя.

– Да мне еще повезло, – говорит Баскуньяна. – Я должен оставаться здесь и ждать, когда оформят бумаги, чтобы потом с ними отправляться, куда прикажут. Своим ходом. Меня оставили на свежем воздухе, так сказать: не взяли под стражу, не посадили под арест.

– Еще не хватало! – негодующе вскидывается Пато.

– Подполковнику Ланде спасибо надо сказать. Комиссар для примера требовал немедленно предать меня полевому суду.

– Примера чего? – изумляется Пато.

– Примера республиканской твердости.

– Ты шутишь!

– И не думаю даже.

Оба замолкают. Наконец Баскуньяна достает русскую сигарету, пожимает плечами:

– Зато, как видишь, у меня появилось свободное время. Жаль, что у тебя его нет.

Пато, сразу почувствовав неловкость, поднимается, вешает на плечо ремень сумки с телефоном.

– Дела у меня, товарищ капитан.

– Ясное дело.

Эти два слова Баскуньяна произносит рассеянно, глядя в небо. Пато, проследив его взгляд, замечает там две черные точки, движущиеся над руслом реки. Два биплана.

– По ним часы проверять можно, – говорит капитан.

Он тоже встает, надевает фуражку и, взяв Пато за руку, ведет ее к траншее, защищенной мешками с песком.

– Да они же к реке идут.

– Мало ли…

Они ложатся плечом к плечу у бруствера траншеи и смотрят, как самолеты, не обращая внимания на белые облачка, пытающиеся преградить им путь – слышится монотонный стук зенитных «бофоров», – снижаются над невидимым Пато участком реки, а когда вновь набирают высоту и удаляются, над ним встают и разбиваются о крутой берег два высоких столба воды.

– Ну, в очередной раз – прощай, переправа, – говорит Баскуньяна.

Не вставая, они смотрят друг на друга.

– Я видела, как твои бойцы шли в атаку и как откатывались, – видела не раз и не два. На них живого места не было, – говорит Пато. – Я знаю, что ты сделал все возможное.

Улыбка, благодарная и печальная, чуть скользит по его губам.

– Да и они знают. Даже Русо знает. Однако же дело не в том, знают они или не знают… А в том, как каждый из них хочет выглядеть.

Они лежат неподвижно. Плечи их соприкасаются, и, кажется, ни капитан, ни связистка не хотят отстраниться. На миг, прежде чем отвести глаза, чуть покрасневшая Пато ловит собственное отражение на темной радужке его глаз.

– Дела у нас неважные, – продолжает Баскуньяна. – Противник перешел в контрнаступление. Высоты и кладбище пока наши, но городок снова у них в руках.

– Подкрепления не будет?

– Да откуда оно возьмется, подкрепление… Сопляки и интербригадовцы были последним резервом… Да если бы даже и прислали подкрепление, как оно теперь форсирует реку? Все лодки утонули, а наши понтонеры не справляются…

Плечом Пато по-прежнему чувствует тепло его плеча, и это соприкосновение как-то странно умиротворяет и успокаивает. Девушка в очередной раз убеждается, что его терпкий, суховатый, очень мужской запах нисколько не раздражает ее. Хоть бы обнял, вдруг проносится у нее в голове. Он должен был обнять меня, когда показались самолеты. Да. Когда он сказал: «Мало ли что».

– Кто-то должен заплатить за такую прорву ошибок, понимаешь? – продолжает он.

Она печально кивает. Что уж тут не понять?

– И для этого нужен козел отпущения.

– Ты не только красавица, но и умница.

– Тут большого ума не надо.

Со стороны кладбища и западной высоты доносятся отдаленные выстрелы и грохот разрывов. Пато смотрит в ту сторону, где снова идет бой. А когда поворачивает голову, встречается глазами с Баскуньяной.

– Ты мне рассказывала про одного человека, если я правильно запомнил.

– Да, говорила, – кивает Пато. – Говорила, что давно уже ничего о нем не знаю.

– Не ко времени это и не к месту.

Капитан произносит эти слова задумчиво и загадочно. Пато смотрит на него с любопытством:

– Ты о чем?

– Сама знаешь о чем.

Нам не надо здесь быть, думает девушка. Не так все это должно быть. И под воздействием этой новой мысли она поднимается на ноги, отряхивая комбинезон. Капитан тоже встает.

– После смерти жены у тебя был кто-нибудь? Подруга?

– Да нет, пожалуй… Война все забирает.

Он надевает фуражку – как всегда, набекрень.

– Если когда-нибудь…

Пато задерживает дыхание:

– Когда-нибудь – что?

Он наклоняется за тяжелым телефоном и помогает ей приладить ремень на плече.

– Бывают времена, когда лучше быть одному, ты не находишь? Легче бегать, когда нет ни ребенка на руках, ни жены рядом, ни родителей, оставленных где-то…

Замолчав, он широким жестом обводит все вокруг – траншею, сосняк, дом, полутемную реку.

– Мы, товарищ Патрисия, войну проиграем. И любопытно, что будет с нами, когда все это кончится.

– Не кончится, пока в мире есть фашизм.

– Блажен, кто верует.

– Я знаю, что будет со мной, если мы проиграем. Может быть, меня убьют, но, если проиграем, а я останусь жива, хотела бы сражаться – уж как могу. Такое множество жертв не может быть напрасным.

– Если когда-нибудь…

Он произносит эти слова отрывисто и почти резко, и Пато еще напряженней вглядывается в него.

– Что ты твердишь одно и то же? «Если когда-нибудь…» Что ты хочешь сказать этим?

– Если когда-нибудь и где-нибудь мы с тобой снова встретимся, мне хочется, чтобы ты была острижена под мальчишку, как сейчас. И мне хочется идти с тобой под руку и гордиться.

Девушка растерянно проводит ладонью по голове:

– Гордиться?

– Да.

– Ты с ума сошел.

– Вовсе нет.

Подумав мгновение, она медленно кивает:

– Мне нравится это «гордиться». В твоих устах – особенно.

Когда прекратился наконец интенсивный обстрел, длившийся три четверти часа, поднимаются восемьдесят пять красных беретов и еще сколько-то штыков посверкивают в пыли, под лучами полуденного солнца превратившейся в золотистый туман.

– Слава Господу Иисусу! – кричит капитан Колль де Рей. – Да здравствует Испания!

В этот раз рекете ударной роты Монсерратского полка не атаковали кладбище напролом, а продвигались к нему медленно, под защитой огневого вала, наступая по виноградникам, заваленным телами товарищей, убитых вчера. Потом, уже оказавшись почти у самых неприятельских позиций и припав к земле, дождались, когда у них над головами пролетят и разорвутся в траншеях 88-миллиметровые мины. Одновременно стрелки Ифни – если, конечно, не отстанут, как вчера, – должны были ударить во фланг красным.

– Вперед, вперед! Не стой на месте! Да здравствует Каталония! Испания, воспрянь!

Пахнет серой, порохом и сырой разворошенной землей. Моргая, потому что запорошенные пылью глаза режет, Ориоль Лес-Форкес сжимает маузер и бежит почти вслепую, огибая последние кусты винограда или спотыкаясь о них. Он еще не видит вражеских траншей и ориентируется на смутные силуэты своих товарищей, а верней – бежит, движимый первоначальным порывом. И знает, что рядом – Сантакреу, Милани и Дальмау, и все они пока живы, потому что красные, оглушенные артиллерийским огнем, пока не стреляют. Пушки смолкли, стали слышны голоса офицеров и сержантов, топот сапог и прерывистое дыхание бегущих.

– Испания, Испания!..

Неожиданно на откосе – точно на том месте, где вчера захлебнулась атака, – обнаруживается натянутая проволока. Сегодня не нужно перекусывать ее, – по крайней мере, перед Ориолем она разнесена снарядами. Он перескакивает через ее обрывки и в этот миг видит, благо пыль начинает рассеиваться, как вблизи сверкают вспышки и слева направо, обозначая передний край, протягивается трескучая вереница выстрелов.

Лес-Форкес слышит, как невидимые мины с сосущим звуком, от которого кровь стынет в жилах, буравят завесу пыли. Но нет времени укрыться и некогда выпустить первую пулю, благо патрон давно уже дослан в ствол. Так приказал дон Педро Колль де Рей, когда их, выдав каждому по глотку коньяка, вывели на исходный рубеж и патер Фонкальда – на этот раз он идет вместе с ними в атаку – благословил солдат, и те поднесли к губам свои ладанки, скапулярии и образки-обереги. Когда начнем, напутствовал их капитан, не останавливаться ни перед чем и ни перед кем, не стрелять, не искать укрытие. Кто замешкается и подставит себя под пулю – погибнет. Забросайте красных гранатами, а потом ударьте на них в штыки.

– Не останавливаться! Ради всего святого, вперед! Вперед! Да здравствует Испания!

Слышатся зловещие потрескивания и сразу вслед за ними – стоны: это пули нашли свою цель. Лес-Форкес, перебросив винтовку в левую руку и не замедляя бег, срывает с ремня гранату «отто», а с гранаты – кольцо, останавливается на миг и бросает ее как можно дальше. На две минуты пригибается, а когда гремит разрыв, снова выпрямляется и бежит дальше: невысокий склон… мешки с землей… вспышки и грохот гранат там и тут. Выкрики по-каталански и по-испански. Но вот рассеивается пыль, открывая зигзаг траншеи, а в ней – скорчившиеся люди, испуганные лица, устремленные вверх взгляды, выставленные стволы – и звенящее жужжание, как будто Лес-Форкес проскочил через рой осатанелых пчел. И когда полуоглохший от взрывов, ошалелый от ярости и страха юный капрал спрыгивает в траншею, он вдруг чувствует себя самым одиноким человеком на свете и именно поэтому, из-за этого ощущения тычет штыком во все, что оказывается перед ним. Во все, что движется или замерло, защищается или поднимает руки.

– Во вторую траншею! – хриплый голос капитана доносится откуда-то издали, словно Божий глас с небес. – Здесь уже все кончено, давай дальше!

Капрал Лес-Форкес – руки его залиты кровью по локоть и ноют от этих неистовых движений винтовкой вперед и назад – бездумно, машинально вылезает из траншеи и снова бежит рядом со своими товарищами: они, завывая, как стая волков, врываются за ограду кладбища и рассыпаются среди могил, крестов, поваленных или выщербленных пулями, разбитых надгробий, открывающих взгляду трухлявые гробы и полуистлевших покойников вперемежку с недавно убитыми; на каждом шагу стреляют, режут, бьют прикладами людей, восставших, подобно призракам, из развороченных могил, те спасаются бегством, но пущенные вдогонку пули, выбивая струйки пыли из одежды, валят их наземь.

Лес-Форкес загоняет троих в тупик – так, что они прижаты к выщербленной пулями стене колумбария. Они отмахиваются остро отточенными лопатами. Прицелясь в одного, капрал стреляет – колени у того подгибаются, и он падает замертво. Лес-Форкес ладонью толкает затвор вперед, вгоняя в ствол следующий патрон. Двое бросают лопаты, поднимают руки и кричат. Один отчаянно вскидывает руку в фалангистском приветствии:

– Брат, не стреляй! Не стреляй! Испания, воспрянь!

Оба измождены, грязны, всклокоченные волосы забиты землей, в лихорадочно блестящих глазах – ужас. Лес-Форкес, держа палец на спуске, медлит. Внезапно, невесть откуда, словно соткавшись из воздуха, рядом с ним возникает еще один рекете и штыком показывает красным, чтобы стали на колени. Потом тычет в упавшего, удостоверяясь, что тот не шевелится, и поворачивается к Лес-Форкесу. Только в этот миг он узнает Агусти Сантакреу.

– Ориоль, черт тебя дери, опусти винтовку… Еще застрелишь ненароком.

Лес-Форкес, словно очнувшись от тяжкого сна, подчиняется. Суматошно колотившееся сердце теперь бьется в прежнем ритме, возвращается способность отчетливо различать предметы и воспринимать звуки. С глубоким вздохом он упирает приклад в землю, глядя, как Сантакреу досматривает пленных: он заставил их снять ремни и отобрал все, что может пригодиться, – табак, фитильные зажигалки, бумажники, документы.

– Гляди-ка, партбилеты, – говорит он.

Прячет их в карман и глядит на пленных весьма недружелюбно.

– Милани убили, – добавляет он угрюмо.

Лес-Форкес ошалело моргает, не в силах осознать новость.

– Что?

– Эти сволочи убили Милани… Когда мы перебрались через проволоку.

– Это точно?

– Да. Он бежал рядом, и я видел, как он свалился. И даже слышал, как чмокнула пуля. Я хотел было помочь ему, но тут подоспел капитан, дал мне такую затрещину, что берет свалился, и приказал не останавливаться.

– Уверен, что он погиб? Может, только…

– Я видел его глаза… Открытые и неподвижные. Вот сюда попало. – Он показывает себе на грудь. – Прямо в сердце. Когда я вскочил и побежал дальше, у меня вся рубашка была в крови.

Сантакреу смотрит на убитого и, кажется, хочет снова пнуть его. Потом угрожающе поворачивается к пленным.

– Агусти… – говорит Лес-Форкес.

– Чего?

– Брось, не надо.

Республиканцев гонят к остальным пленным: у стены их уже десятка два, и среди них есть раненые. Оказавшись у стены, многие бледнеют и смотрят на рекете с испугом в глазах.

Появляется Дальмау – огромный, взмокший, очень грязный, с неразлучным пулеметом на плече. Вид у него понурый.

– Милани убили, – сообщает он.

– Да мы уж знаем.

– А Хуанито Фальгераса ранило… То ли он гранату не добросил, то ли не выждал, то ли еще чего, но накрыло осколками…

– Тяжело ранило?

– Слепым останется…

Между могилами и кипарисами лежат трупы – несколько рекете и много красных. Не делая различия между теми и другими, обходит их патер Фонкальда в лиловой епитрахили, преклоняет колени перед каждым, отпускает покойнику грехи. За крестами, скошенными пулеметным огнем, в восточную часть кладбища строем идут мавританские стрелки.

– А-а, вон они, козлы арапские, – говорит Дальмау.

– Ну, по крайней мере, сегодня не бросили нас одних, – отвечает Сантакреу. – Говорят, дона Педро Колль де Рея вечером еле удержали – он собирался дать в морду командиру табора, благо одна рука у него здоровая.

– С него бы сталось… Он жив?

– Да вон он идет, – показывает Лес-Форкес.

К ним приближается Колль де Рей с несколькими рекете, и среди них его ординарец Кановас и сержант Хикой.

– Молодцы, ребята, – приговаривает на ходу капитан. – Молодцы.

Если бы не пыль, покрывающая его от берета до высоких сапог, он был бы по-всегдашнему безупречен. Левая рука у него забинтована и висит на шелковой косынке – неизвестно, откуда она взялась, но всеми воспринимается как должное, – двуствольное ружье небрежно зажато под мышкой, как будто капитан собрался на прогулку, однако патронташ, пересекающий грудь ординарца, сейчас пуст.

– Показали себя… Лицом в грязь не ударили. Молодцы.

Остановившись, он оглядывает пленных республиканцев, как загнанных на охоте кабанов. Сержант показывает ему собранные документы:

– Коммунисты настоящие, с партбилетами. Все до одного.

Колль де Рей просматривает членские книжечки и поворачивается к пленным:

– Офицеры, сержанты, капралы – два шага вперед.

Никто не трогается с места. Капитан передает свою двустволку ординарцу, здоровой рукой крутит усы.

– Кто из вас Роке Сугасагойтиа?

В ответ молчание. Сбившись в кучу, как скотина на бойне, пленные не поднимают глаз.

– Есть здесь лейтенант Сугасагойтиа? – настойчиво вопрошает Колль де Рей.

– Он убит, – раздается наконец чей-то голос.

Капитан, помолчав, раздумчиво покачивает головой.

– Жаль, – говорит он.

Лес-Форкес, Сантакреу и Дальмау, присев на одну из уцелевших могил, делят поровну добытый у красных табак и внимательно наблюдают за происходящим.

– Слыхали, что он сказал? – удивленно шепчет Сантакреу.

– Вы смотрите на меня с той благородной злобой, которая одна и пристала храбрецам, хорошо сражавшимся, но потерпевшим поражение. И она вызывает у меня уважение. Кроме того, вчера вы проявили человечность и позволили нам отступить и унести наших раненых, – он показывает на своих солдат. – Они и я этого не забудем.

Молчание. Ни республиканцы, ни националисты не размыкают губ.

– Есть здесь еще кто-нибудь из офицеров или сержантов?

Проходит томительно долгая минута, прежде чем из шеренги выходит и останавливается в трех шагах от Колль де Рея понурый человек в драном обмундировании с полуоторванной сержантской нашивкой на рукаве. Руки у него дрожат.

Капитан задерживает на нем взгляд:

– Имя?

– Фернандо Лагуна.

– Вы – старший по званию?

Помявшись, сержант оборачивается на своих и снова опускает голову:

– Вроде бы я.

Капитан продолжает с интересом рассматривать его. Затем пытливо оглядывается по сторонам. И, заметив троих рекете, при его приближении вскочивших с могильной плиты, на которой сидели, подходит к ним, забирает у них все сигареты и отдает их красному сержанту.

– Раздайте своим людям. И не бойтесь – никто не будет расстрелян. Порукой – мое слово.

И прежде чем повернуться и уйти, приказывает Хикою сжечь партийные билеты пленных.

С гребня высоты Пепе майор-ополченец Гамбо Лагуна видит их – запаленных от бега, в пропотелых, побуревших от пыли и копоти рубашках. Это те, кто уцелел в бою за кладбище, недавно взятом франкистами, – четырнадцать изможденных людей, среди которых есть и раненые. Командир батальона Островского, следивший за боем в бинокль, был бессильным свидетелем отчаянного сопротивления и плачевного финала. О лейтенанте из 3-й роты ничего не известно, но сомнительно, чтобы от нее осталась хотя бы четверть: выжившие пересекают Рамблу по направлению к городку, другие ищут убежища где-то поблизости от высоты. Испытанные в сражениях солдаты, закаленные и стойкие бойцы, они отстаивали каждую пядь земли, дрались за каждую могилу, однако артиллерия переломила им хребет, пехота же, атаковавшая с беспримерным напором, довершила дело. Майора трижды – последний раз уже не по телефону, а через связного – просили прислать подкрепление, но он этого сделать не мог, а сейчас должен обеспечить собственную оборону, потому что знает – следующей целью франкистов будут его позиции.

– Беда… – замечает Рамиро Гарсия, комиссар батальона.

– Да это не просто беда, – кивает Гамбо. – Это почти катастрофа. Кладбище в руках франкистов – это затвор мышеловки. И наши, запертые в городке, с каждой минутой все дальше от нас.

Рядом стоят капитан Симон Серигот и лейтенант Феликс Ортуньо. Все четверо с тревогой смотрят, как дым пожаров окутывает центр Кастельетса, откуда доносится отдаленное эхо выстрелов.

– То есть, – подводит итог Серигот, – мы оказались в западне.

– Похоже на то.

– Полагаю, что атаковать кладбище невозможно, – говорит Рамиро Гарсия.

Не отводя от глаз бинокль, Гамбо отвечает:

– Правильно полагаешь. Для обороны высоты у нас имеются двести пятьдесят два человека – две роты. Подкреплений с того берега не будет, а остатки бригады завязли в городке и удерживают Лолу.

– Может, интербригадовцы?..

– На вот. – Гамбо передает ему бинокль. – Взгляни на своих интербригадовцев.

Гарсия наводит окуляры на другую высоту. Гребень ее заволочен дымом, где мерцают вспышки.

– О черт…

– Да, вот именно.

Гамбо забирает бинокль и, прыгая по скалам, добирается до расщелины, прикрытой брезентом, – там разместился командный пункт. Солдаты машут кирками и лопатами, таскают камни, возводя брустверы на той стороне, что смотрит на кладбище. Почва здесь до того твердая и каменистая, что и на полметра углубиться в нее – настоящий подвиг.

На пустых патронных ящиках расстелен план Кастельетса в масштабе 1:20 000, стоят потушенная ацетиленовая лампа и полевой телефон. Гамбо снимает фуражку, подзывает своих офицеров поближе и показывает на карте:

– Захватив кладбище, фашисты могут проникнуть вплоть до самой реки, и вся бригада попадет в мешок. Вот здесь, видите?.. И я думаю, Фаустино Ланда прежде всего попытается перекрыть им пути.

– Думаешь? – хмуро переспрашивает Гарсия.

– Да, это всего лишь мои мысли.

– И с какими же силами он будет пытаться, если резервов нет?

Гамбо медлит с ответом:

– С остатками батальона Фахардо, разумеется. Или еще что-нибудь отыщет.

Четверо офицеров мрачно переглядываются. Они знают, что Второй батальон под командованием майора Фахардо медленно истаивал в последние шесть дней, когда держал кладбище, оборонял высоту Пепе, атаковал скит Апаресида и сражался в Кастельетсе вместе с Первым. Из четырехсот человек, форсировавших реку, в строю, по самым скромным подсчетам, должно оставаться сейчас не больше роты.

– А что там с нашими минометами на Рамбле? – спрашивает лейтенант Ортуньо.

Он родом из Сеговии, ему за сорок. До войны был трамвайным кондуктором, стал социалистом в незапамятные времена и в 34-м вступил в партию. Взглянув на него, Гамбо пожимает плечами:

– Они оказались на передовой, и их тоже передвинули к Кастельетсу.

– Ты шутишь, что ли, майор?

– Какие уж тут шутки.

– Да кто ж это так распорядился?

– Понятия не имею. Знаю только, что фашисты подобрались так близко, что батарея оказалась под ударом.

– Да мать их так, это же наши минометы! – взрывается Серигот.

– Вот именно.

– По крайней мере у нас остались два «максима», – утешает себя Ортуньо. – Это кое-что.

Они сумрачно переглядываются. И лица, и рубахи взмокли от пота. Мухи уже так давно не дают им покоя, что надоело отгонять.

– И все же, – интересуется Серигот, – что мы будем тут делать?

– Боюсь, что ничего особенного, – пожимает плечами Гамбо. – Будем оттягивать на себя крупные силы франкистов, сковывать их, угрожать им с фланга, чтобы они трижды подумали, прежде чем начать наступление со стороны кладбища… А ночью нанесем им удар – стремительный и яростный, пойдем в рукопашную – пусть не расслабляются. – Он переводит взгляд на Ортуньо. – Ты этим займешься.

– Слушаюсь.

– Нам нужна постоянная артиллерийская подготовка, – напоминает Серигот. – И не только минометами, но и дальнобойной, с Вертисе-Кампа.

– Не думаю, что рекете попрут наверх, – успокаивает его Гамбо. – Вчера и сегодня им крепко досталось.

– А мавры? Завопят на своей тарабарщине – и полезут.

– Полезут – встретим. Наших ребят аллахом не напугаешь.

– Да, но фашистскому начальству плевать, сколько их перебьют. Погонят, как всегда, волна за волной. Пушечное мясо. Чтоб дошли сто, пятьсот положат. А чтобы не дошли, надо еще больше перебить.

– Спокойно, Феликс. Перебьем. У тебя пулеметы хорошо пристреляны?

– Лучше не бывает, – отвечает лейтенант. – Немного по диагонали, как подобает. И патронов навалом.

– Вот и славно. Дашь им взбучку.

Гамбо показывает на полевой телефон в открытом бакелитовом корпусе. Провод, защищенный землей и камнями, змеится между скал.

– Меня еще бесит, что эта штука стала барахлить.

– А что такое?

– Соединяет через раз. Кабель проходит возле кладбища – его могло повредить осколком. Я просил проверить.

– Без телефона придется связных слать… – замечает Гарсия. – Хреново будет.

Гамбо шлет ему едко-насмешливый взгляд:

– Ну, маршал Фош, теперь скажи мне что-нибудь такое, чего бы я не знал.

– А что сказал подполковник Ланда? – вмешивается Серигот.

– Чтобы укрепились как следует, а он поможет чем сможет.

– Так говорит Чуминовский, знаменитый большевистский тактик.

– Ладно. А по делу?

– Чтоб держались любой ценой.

– Я этого и боялся. И мне не нравится, как это звучит.

– Да и мне тоже, – добавляет Ортуньо.

– И мне. «Любой ценой» всегда значит «ценой жизни».

– И что ты придумал, майор?

– Если останемся на связи, выполним приказ.

– А если не останемся?

– Будем держаться с утра до ночи, попрут фашисты или нет. Если к тому времени ситуация в Кастельетсе улучшится – а Ланда побожился, что улучшится, – восстановят контакт с нами.

Серигот смотрит на него с сомнением:

– Повторяю свой вопрос… А если нет?

– Там видно будет.

Но капитан не отводит глаз. Гамбо слишком давно знает его, чтобы поверить, будто он удовольствуется таким уклончивым ответом.

– А если не будет?

Покачав головой, майор со вздохом ведет пальцем по карте от высоты к городку – ведет медленно и словно с трудом. Муха садится ему на палец.

– В таком случае нам придется оставить Пепе и двинуться к Кастельетсу.

Ортуньо и комиссар озадаченно склоняются над планом, а капитан по-прежнему смотрит на командира.

– За двадцать четыре часа ситуация может ухудшиться, и ты это знаешь, – произносит он холодно. – А сейчас у нас было бы больше возможностей.

– Ты что – не доверяешь мне?

– Я не доверяю тому, что тебе сказали. Ты ведь не из тех, кто будет впустую гробить людей. Пепе – это мышеловка, и в других обстоятельствах мы давно бы уж собрали свои манатки и отступили бы в город… Ну, договаривай!

Снова вздохнув, Гамбо расстегивает нагрудный карман рубашки и достает оттуда вдвое сложенный листок:

– На вот, читай. Связной доставил из штаба бригады. В собственные руки и под расписку в получении.

Всем подразделениям вверенной нам бригады оставаться на занимаемых ими позициях, а в случае оставления их – немедленно контратаковать и выправить положение. Потерянная позиция должна быть возвращена. Ответственность за выполнение настоящего приказа возлагается на начальствующий и командный состав всех уровней.

Подпись: Рикардо, политкомиссар XI сводной бригады 42-й дивизии.

30.06.1938 г.

Серигот читает, потом передает бумагу лейтенанту Ортуньо и зло взглядывает на Рамиро Гарсию:

– Слышь, комиссар… Ты знал об этом?

Тот, явно испытывая неловкость, кивает:

– Десять минут назад узнал.

– Да ведь это не боевой приказ, мать их так. Это прямая и явная чекистская угроза!

– Впрочем, вполне в духе Русо, – говорит Гамбо. – Хоть он и уверяет, что это приказ по армии, стоящей на Эбро.

– И подполковник Ланда согласен?

Командир батальона Островского пожимает плечами:

– Ланда сам живет и другим дает жить. Или в данном случае – умереть.

Серигот глумливо подводит итог:

– Так наступил день святого Дроздеца.

Солнце уже передвинулось на другую часть Кастельетса. Вивиан Шерман жует русскую тушенку, отдающую бензином, и смотрит на склон восточной высоты.

– Ага, вот и Чим идет.

Фил Табб, лежавший рядом с ней в канаве, приподнимается, чтобы разглядеть. Приподнимается слегка, потому что невозможно угадать, когда франкистская артиллерия откроет огонь и начнет засыпать снарядами обратный скат высоты и открытое место перед сосновой рощей, над которой вечно, никогда полностью не рассеиваясь, висит пыльное марево.

– И как будто не торопится.

– Торопыг тоже убивают.

Чим Лангер спускается по откосу, а навстречу ему, так же как он, стараясь не выходить в открытое пространство, поднимаются интербригадовцы, посланные усилить оборону на гребне высоты, на которую с другого склона идет ожесточенная контратака. Вивиан и Табб уже довольно давно сидят в этой канаве: они видели, как сначала 2-я рота батальона Джексона овладела вершиной высоты и как теперь, после яростного отпора националистов, туда же направляется и 1-я.

Лангер наконец добирается до них. Он весь в серой копоти: много продирался через обугленные кусты на склоне. И вот, пригнувшись, прикрывая камеры ладонями, бегом преодолевает последний отрезок, падает в канаву. И с трудом переводит дух.

И начинает рассказывать. Атака была тяжелой: фашисты, хоть не успели как следует окопаться, отбили ее. Республиканцы откатились, но не прошло и часа, как вернулись с артиллерией, выдвинув ее вперед, и с этой минуты противники оказались очень близко друг к другу, и схватка шла на самом хребте. По этой причине Ларри О’Даффи попросил капитана Манси двинуть в бой резервную роту.

– Сам О’Даффи наверху, сдерживает натиск. Я его видел там.

– И как же брали хребет? – интересуется Табб.

– Лихо брали. Интербригадовцы действовали стремительно и дружно. Восхитительно, я бы сказал. Глядя на них перед боем здесь, внизу, не поверил бы, что они могут так воевать.

– А кто был наверху?

– Синие рубашки. Фалангисты.

– Фанатичные убийцы, – говорит Вивиан.

– Вот в этом-то все дело, – равнодушно отвечает Табб. – Чем крепче убеждения, тем кровопролитней бой.

Фотограф окидывает угрюмым взглядом высоту, откуда доносится очень частая трескотня выстрелов.

– Там, наверху, по всему судя, и у тех и у других убеждения крепки. За идею воюют.

– Видели, как раненые наши вниз шли, а пленных фалангистов – нет, – замечает Табб. – Взяли кого-нибудь?

Чим вдруг принимается с особой тщательностью протирать объективы своей «лейки» и скупо роняет в ответ:

– Я же сказал: там фалангисты.

– Ты снял это? – метнув на него быстрый взгляд, спрашивает Табб.

– Не смог.

– Вот те на…

– Их было человек пять-шесть, кое-кто ранен… Их допрашивали. Все довольно молодые. Но тут пришел Ларри и прогнал меня. Сказал: «Сходи-ка покури».

– Их убили? – вздрогнув, спрашивает Вивиан.

– Откуда мне знать? Наверно…

– Наверно?

– Я слышал выстрелы, но это ни о чем не говорит – гремело целый божий день.

Очередной снаряд, не оповестив о своем появлении, рвется между подножием высоты и сосняком. Журналисты в кювете пригибаются.

– Да я и не успел ничего больше увидеть, – продолжает Чим, – потому что начался обстрел, франкисты пошли в контратаку. И с тех пор не прекращается.

– Удачные кадры есть?

– Свет был хороший, так что, наверно, кое-что получилось. Три кассеты извел: снял, как люди лезут по склону, бой наверху, раненые, пара убитых… Но пока не проявлю, сказать трудно.

– Дашь какой-нибудь снимок для моего репортажа? – спрашивает Вивиан.

Чим вопросительно смотрит на Табба. В этой поездке они работают вместе.

– Обсудим, – отвечает Табб.

– Не жмись, Фил.

– Обсудим, я сказал.

Смирившись, американка кивает. Она отлично знает, что есть неписаные законы ремесла. В таких ситуациях все они действуют сообща, помогая друг другу, если надо, но на последнем этапе гонки каждый за себя.

Появляется водитель-испанец Педро. Он бледен и пригибается больше, чем надо. Небрит, под глазами синяки. Совершенно очевидно, что он хотел бы находиться сейчас в Барселоне, в Управлении по делам печати или где-нибудь еще, но только не здесь. В руках у него – странного вида пакет с финиками.

– Хотите?

Каждый берет по горсточке. Финики очень сладкие.

– Где взял?

– Да там… Мавр какой-нибудь оставил.

Вивиан жует вязкую сахаристую мякоть.

– Что слышно новенького?

– Из новенького – одно, но важное. Нам надо отсюда уносить ноги.

– Это еще почему? – удивляется Табб.

– Потому что здесь небезопасно. Франкистская артиллерия действует все активней, и началось общее контрнаступление.

– А я думал, дела идут неплохо.

– На войне «неплохо» через минуту превращается в «хуже некуда». В общем, штаб бригады приказывает нам вернуться на тот берег.

– Прямо сейчас?

– Немедленно.

– Но мы же приехали, чтобы увидеть все это…

– Хорошенького понемножку.

– Скверный признак, – замечает Вивиан.

Испанец беспокойно оглядывается по сторонам, тем самым подтверждая ее правоту.

– Нас могут отрезать. – Педро смотрит в сторону невидимой отсюда реки. – Фашисты потопили много лодок и снова вывели из строя переправу. Покуда эти мостки починят…

– Я никуда не пойду, – резко заявляет Чим.

Все смотрят на него с удивлением.

– Что так? – интересуется Вивиан.

Фотограф, выплюнув косточку, трет свой широкий расплющенный нос.

– Здесь сейчас будет жарко, и я не собираюсь взирать на это с другого берега. У меня еще четыре невскрытые кассеты.

– Не мели ерунды, а?

– Я остаюсь.

– А как же приказ подполковника Ланды?

Чим выплюнул еще одну косточку:

– Да шел бы он… У нас есть разрешение генерального штаба сопровождать батальон Джексона. А батальон Джексона – здесь.

Табб, до этой минуты не проронивший ни слова, слегка щурится.

– Очень может быть, – говорит он спокойно, – что завтра в это время сопровождать нам будет особо некого.

– Вот тогда и посмотрим, – запальчиво отвечает Чим. – А вы, если хотите, можете катиться.

– Я не сказал, что собираюсь уходить, – со всегдашней мягкостью говорит Табб.

Журналисты переглядываются: Чим хмурится, Табб спокоен, Вивиан, дожевывая последний финик, пребывает в нерешительности.

– Ладно, – говорит она наконец. – Хватит разговоров. Мы остаемся.

Педро возмущен:

– Да у вас шарики за ролики закатились!

– Какие шарики? – спрашивает Вивиан.

– Такие… В голове которые… Не важно. О дьявольщина! Случись что, отвечать-то мне.

– Скажешь, что не нашел нас, – предлагает Чим. – Или что, как ни бился, не смог заставить уехать.

Испанец уныло поднимается на ноги.

– Ладно, – говорит он, видя, что делать нечего. – Пойду поищу местечко потише, где бы можно было переночевать. А вы, ради бога, сидите тут. И не вздумайте лезть на высоту.

– Будь покоен.

Когда он исчезает за соснами, со склона торопливо спускаются два санитара с носилками, на которых лежит раненый. В этот миг вблизи рвется снаряд. Осыпая их комьями земли и осколками. Оба падают ничком вместе с носилками, но, когда рассеивается пыль, поднимается только один. Чим глядит на это жадными глазами охотника, вдруг вылезает из кювета и направляется к ним, на ходу готовя камеру. После секундного замешательства Вивиан, словно взметенная какой-то силой, даже не успев сообразить, что делает, вскакивает и бежит следом.

Санитар, который остался невредимым, но явно оглушен, пытается оттащить носилки, меж тем как его напарник лежит неподвижно. Вивиан склоняется над ним – крупный осколок пробил ему дыру у основания черепа. Тут уж ничем не помочь, думает она, зачарованно глядя на еще дымящееся отверстие, откуда уже не течет кровь. Раненый, наполовину сползший с носилок, стонет и ворочается на земле, пока очнувшаяся наконец Вивиан втаскивает его на них и хватается за свободные рукояти, поднимает носилки и слышит рядом, как щелкает фотоаппарат Чима. И вдвоем с санитаром они тащат носилки к соснам.

Потом она возвращается к кювету, где фотограф перематывает пленку, и Табб встречает коллегу радушной улыбкой:

– Ты удостоилась фотографии. С подписью: «Наш собственный корреспондент на передовой оказывает помощь раненому республиканцу». И наши изящные редакторши умрут от зависти, когда на коктейль-пати увидят твое изображение между рекламой «Пальмолива» и товаров фирмы «Элизабет Арден».

– Ты что – идиот? Я и не думала об этом.

– Знаю, знаю… Если бы подумала, не полезла бы. Но все равно вышло замечательно: барышня из Коннектикута в Испании тащит носилки под огнем франкистов… Хотя Чим остался недоволен.

Американка переводит глаза на Чима:

– Почему?

– В кадр влезла, – отвечает тот хмуро.

– Ты шутишь?

– Говорит, ты испортила ему снимок, – смеется Табб. – Вернулся злой, бурчал что-то про баб, играющих в войну.

– Он так и сказал?

– Именно так.

Вивиан тычет кулачком фотографа в плечо, а тот с ворчанием поворачивается к Таббу:

– Стукач ты поганый.

– Да, я люблю интриги, – отвечает тот хладнокровно.

– Мне очень жаль, Чим. – Вивиан достает блокнот и что-то записывает туда.

– Да ладно.

– Взгляни на это с другой точки зрения, – философически произносит Табб. – «Харперс» отвалит тебе за снимок кучу денег. И разве это не забавно? Ты корячился там на вершине, чтобы нащелкать хороших фотографий, а твои мытарства окупит изображение Вивиан с носилками.

Сама же Вивиан держит карандаш над листком блокнота. И думает про убитого санитара с дымящейся дырой в затылке. У этого парня есть имя, семья, друзья. А она даже не успела увидеть его лицо.

Почти на самом гребне высоты арагонские фалангисты ведут бой с засевшими наверху интербригадовцами. В обе стороны, как камни, летят гранаты, оставляя за собой вереницу вспышек и грохот разрывов, – гранаты «лаффит» дают звук глуховатый, польские и русские лимонки – металлически четкий, германские – гулкий, итальянские – высокий и резкий. Пахнет обожженными ветками кустарника, порохом, взрывчаткой и людьми, которые убивают друг друга.

Сатуриано Бескос в каске на перевязанной голове наступает вместе со своими товарищами, выставив винтовку со штыком, проворно, как и подобает бывшему пастуху, прыгает с камня на камень, прячась всякий раз, как рядом разрывается граната, останавливаясь на миг, чтобы швырнуть в ответ свою. Рядом, припадая к земле при виде того, как прочерчивает воздух очередная граната, бежит Себастьян Маньас.

– Берегись, Сату, вон еще одна летит! Берегись!

Пу-ум-ба. Пу-ум-ба. Гранаты сыплются градом. Кошмар нескончаем, и повсюду подскакивают, прыгают мячиками железо, алюминий, жесть, свинец, бакелит. Вокруг двоих фалангистов суетятся и кричат еще несколько человек, сознавая, что забрались слишком высоко и, если теперь отступят, будут скошены пулеметами в спину. Сквозь грохот разрывов пробивается голос лейтенанта Саральона, который в начале атаки приказал для устрашения красных петь «Лицом к солнцу», хотя тотчас поднялась такая стрельба, что дальше слов «и опять засмеется весна» никто не продвинулся. Но кто-то развернул черно-красное знамя центурии – а когда этот кто-то упал, древко подхватили другие, – и в дыму Бескос видит, как полотнище движется, колышется, развевается, то вдруг резко поникает, то снова возносится.

– Отчаянные ребята, – почти беззвучно произносит Маньас, который тоже смотрит на них.

Забавно это, несутся путаные мысли в голове Бескоса, покуда он прячется за валуном от очередного трах-тарараха и переводит дух. Забавно, что даже Маньаса, семья которого голосовала за левых, это проняло. Почти всем наплевать сто раз на это знамя – оно вообще не испанское, если на то пошло, ни с полосой, ни без, – однако кровь вскипает, когда видишь, как оно вьется и как все бегут за ним и бежали бы, даже будь на древке кухонное полотенце или половая тряпка. Бегут за ним, потому что где оно – там и товарищи, а товарищи – все равно как братья, и куда они, туда и ты, а бегут они – и ты вместе с ними – за Саральоном, и он, конечно, сволочь, однако бросить его – пусть наступает один – это стыд и позор. Самым подходящим словом было бы слово «верность», хоть ни Бескос, ни Маньас, ни капрал Авельянас, ни почти все прочие – крестьяне с весьма ограниченным словарным запасом – никогда его не слышали и сами не произносили.

– Напирай, напирай крепче! Вперед! Испания, воспрянь! Они дрогнули!

И в самом деле. На вершине поднимаются в рост фигурки красных, заволоченные дымом и пылью, бегут в стороны и назад, оставляя свои позиции. Бескос вскидывает маузер, стреляет по ним, бежит, на ходу досылая второй патрон, и снова стреляет. Никто уже не бросает гранаты – кончились, наверно, – и слышится теперь только непрестанный треск выстрелов и посвист пуль со стороны красных.

– Ой, мать… Сату, меня, кажется, задело…

Бескос смотрит вправо и видит, как Маньас припадает на одну ногу, каска прыгает на голове, и по штанине расплывается кровавое пятно. В безотчетном порыве он опускает винтовку, бросается на помощь.

– Погоди, перевяжу…

Он делает шаг к нему, но в этот момент свинцовый слепень по касательной задевает ему шею, и все тело словно пробивает электрическим разрядом. И немедленно пронизывает болью – такой острой, как будто все нервы собрали в горсть и одним рывком выдернули. Застонав, Бескос роняет винтовку, падает на колени. И теперь уже Маньас спешит выручить его.

– Сату! Сату!

Припав к земле, спрятавшись за скалой, они осматривают раны. У Маньаса прострелено бедро – классическая рана навылет: вот входное отверстие, а вот выходное. Течет кровь, но не толчками и не слишком обильно, а это значит, что ни вена, ни артерия не задеты. Он сам стоически достает из кармана перевязочный пакет и вырезанный из автомобильной шины жгут, которым Бескос стягивает ему ногу, и пальцы его становятся липкими от крови, алыми пятнами проступающей на бинтах.

– Себас, йод у тебя есть?

– Конечно.

Бескос обламывает носик ампулы и льет ее содержимое на рану. Маньас скрипит зубами:

– У-у-у, м-мать…

– Если жжет, значит лечит.

– До костей пробирает… Ну-ка, покажи свою. – Маньас отводит воротник рубашки и осматривает рану. – Болит?

– Не очень. Но мышцы свело, головы не повернуть.

Маньас дотрагивается до раны, склоняется над ней:

– Ничего страшного, вскользь прошло. Неглубоко, повезло тебе. Еще бинт есть?

– Пакет остался.

– Давай. И сними рубаху.

Отсоединив штык, Маньас отрезает от подола рубахи несколько полос. Потом прижимает бинт к ране и перевязывает ее тканью. Закопченные и окровавленные, фалангисты переглядываются. На невидимом отсюда гребне высоты продолжается пальба.

– Совсем близко были… – говорит один.

– Да… – отвечает другой.

– Вчера камнем в лоб засветило, сегодня надел каску, так вот эта пакость…

– Не хнычь. Легко отделался. Пустяк и Чепуха, племянники тетушки Безделки. Всегда бы так…

Пригибаясь, появляется сержант Почас с автоматом в руке и подозрительно оглядывает обоих.

– Чем вы тут заняты?

– Да вот, господин сержант, – отвечает Бескос, показывая на свою шею и на забинтованную ногу товарища. – Загораем тут на солнышке.

Сержант осматривает раны:

– Идти можешь?

Маньас кивает, стиснув зубы: под полукруглым козырьком стального шлема – твердо очерченное худощавое мальчишеское лицо.

– Если он поможет, доковыляю.

– Ну, давай вниз, там тебя полечат. Оба давайте.

– Носилок нет?

– Так высоко санитары не поднимаются. И поосторожней там – красные хоть и отступили, но еще постреливают.

Бескос перекидывает ремень маузера через то плечо, что подальше от раны, а Маньас опирается на свою винтовку как на костыль. И так вот, поддерживая друг друга, спускаются со склона и внизу снимают каски. Бескос, довольный, что оказался здесь, а не наверху, даже что-то мурлычет себе под нос.

Санитарный пост – там же, где и прежде: на обочине шоссе, вокруг домика дорожных рабочих. Под брезентовым навесом хирург оперирует тех, кто срочно нуждается в помощи, а человек шесть медиков сортируют и обрабатывают раненых.

– Гляди-ка, Себас. Две девчонки… Вчера их еще не было.

Оба завороженно разглядывают двух медсестер – женщин они не видели с тех пор, как вышли из Сарагосы. На обеих комбинезоны цвета хаки, длинные окровавленные передники, на рукавах у каждой – повязки с красным крестом. Они суетятся между носилками, опущенными на землю.

– Гляди – одна беленькая, вторая – черненькая, как в сарсуэле[58].

– Не на что тут глядеть. Та, что повыше, мне в бабушки годится.

– И что с того? На войне любая ямка – окоп.

Они попали к беленькой. От нее пахнет хлороформом. Молодая, пышнотелая, кареглазая, здесь и сейчас она сойдет за писаную красавицу. При ее приближении оба фалангиста теряют дар речи, а опомнившись, обращаются к ней на «вы». Маньас, покуда сестричка дезинфицирует ему рану, подтверждая, что кость не задета и вены не повреждены, вводит ему противостолбнячную сыворотку и накладывает свежую повязку, лукаво подмигивает Бескосу как сообщнику. Потом приходит и его черед.

– Пошевелить рукой можешь? А шеей?

– Могу, сеньора.

– Больно, когда двигаешь?

– Нет, сеньора.

– А почему голова перевязана?

– Да это так… пустяки. Вчера камнем ударило.

– Твой товарищ должен остаться здесь. А ты можешь отправляться в свою часть, – она вкладывает ему в ладонь пакетик с двумя таблетками верамона. – Одну прими сейчас, вторую – когда заболит.

– Я думал, что еще побуду здесь.

– По-хорошему, тебя бы тоже следовало оставить здесь, как твоего дружка. Но есть приказ – легкораненых как можно скорее возвращать в строй.

Бескос не спорит. Он смотрит на Маньаса, а потом на женщину:

– Извиняюсь, сеньора… Не обидитесь, если спрошу…

– Не обижусь.

– Как вас зовут?

Сестра улыбается чуть заметно. Улыбается устало и понимающе.

– Мария дель Саграрио.

Покрасневший от стеснения фалангист спрашивает, путаясь в словах от неловкости:

– Вы, случаем, не монахиня?

Улыбка на губах сестры обозначается яснее:

– Пока что нет.

Бескос облегченно вздыхает. Маньас, который сидит на земле, вытянув раненую ногу, с интересом слушает этот разговор.

– Что ж, спасибо, донья Мария дель Саграрио, – говорит Бескос.

– Счастливо тебе, солдат.

Она уходит. Маньас показывает на нее зажатой в пальцах сигаретой:

– Она на тебя запала, Сату. Как та, в Сарагосе.

– Шлюха?

– Ну да. Поглядывала на тебя чаще, чем на всех остальных.

Бескос улыбается от воспоминания. Это было уже довольно давно, а кажется – что целую вечность назад. В пять песет обошлась ему его первая женщина, первая и пока что единственная. Ему, Маньасу и еще четверым из их отделения: шесть парней, каждый лет по двадцать или около того, выстроились в коридорчике, ожидая своей очереди. Девственником погибать не желаю, сказал капрал Авельянас, самый из всех бойкий, когда они шумно и пьяно проходили мимо заведения под вывеской «Пена Негра». В тот вечер всего за час и при посредстве одной на всех профессионалки отделение решило этот вопрос.

Он снова закидывает винтовку за плечо, подбирает с земли свою каску.

– Ну я пошел, Себас. Передам от тебя привет нашим.

– Надеюсь, все останетесь целы-невредимы.

– И я надеюсь… Слушай, мне жалко тебя оставлять.

– Самому жалко, что уходишь.

– Береги себя, и дай тебе бог удачи.

– И тебе.

Они обнимаются, не пытаясь скрыть волнение. И Бескос возвращается в расположение роты. По дороге замечает, что стрельба наверху стихла и что там под легким предвечерним ветерком колышется красно-черное знамя. Спускаются санитары с носилками и еще пятеро под конвоем фалангистов. У пленных изможденный вид, всклокоченные волосы забиты пылью и пороховой копотью. Двое – белокурые, но и остальные кажутся иностранцами, и командующий конвоем капрал Уррас, у которого Бескос просит огоньку раскурить погасшую сигарету, подтверждает:

– Интербригадовцы. Там, наверху, валяется много дохлых, а этих мы взяли живыми.

– Откуда они?

– Знаешь, понятия не имею. Один вроде бы говорит на языке гринго, а остальные – на каких-то диковинных наречиях. Вот ведь молодцы, а? Приехали сюда нас убивать и слова по-нашему сказать не могут.

– Ну эти просто не успели еще выучить, – говорит конвойный.

Бескос с любопытством рассматривает хмурые лица пленных. Ему случалось драться с ними – по крайней мере, начальство говорило, – но вот так, вблизи и вживую, он видит их в первый раз.

– Вы их, что ли, ведете…

Вопрос повисает в воздухе. Капрал безразлично пожимает плечами:

– Не наше дело. Саральон распорядился отконвоировать в штаб бандеры.

– Так он живой?

– Живой-живой… Мы были уверены, что он прикажет кончить прямо там, на хребте – еще и потому, что мы там обнаружили трупы шестерых наших.

– Шестерых?

– Пять рядовых и сержант Сьерсо… По всему видать, интербригадовцы, когда взяли хребет, расстреляли их.

– Вот же паскудство какое…

– Так вот, говорю, мы ждали, что он прикажет кончать всех на месте, но на этот раз он повел себя иначе, чем всегда. Пристрелил только раненых, которые не могли идти сами, а этих, сказал, сведите вниз, пусть их допросит тот, кто говорит по-ихнему.

– Так если это интербригадовцы, какая разница – там или тут?..

– Да небольшая, конечно. Несколько лишних часов проживут. И они это знают – видишь, какие у них лица.

– Знают, – соглашается Бескос.

– Разумеется, знают. А если нет – раньше надо было думать, перед тем как вломиться к нам, убивать испанцев, курить наш табак и бесчестить наших женщин… Интересно бы знать, кто их подрядил стоять со свечкой на наших похоронах.

Капрал, щуря глаза от сигаретного дыма, оборачивается к пленным. Потом беззлобно толкает одного прикладом:

– Шагай, твари. Шевели копытами.

И печальная процессия продолжает свой путь в тыл.

Часть третья. Зубы дьявола

I

В свете зари, сочащемся через окно с выбитыми стеклами, новобранцы почтительно рассматривают шесть бутылок с бензином, завернутые в оберточную бумагу, – Хулиан Панисо и Ольмос поставили их в самый безопасный угол комнаты, заваленной мусором и обломками мебели. «Сосунков» – восьмеро, и с ними сержант Касау.

– Вся штука в том, – объясняет Панисо, – что, если рядом нет пехоты, танк глух и слеп. А потому техника проста: одни огнем отсекают вражеских стрелков, а другие действуют бутылками и гранатами. Бросаешь бутылку под гусеницы или чуть повыше – там самые уязвимые места, – и когда она разбивается, а бензин разливается, бросаешь гранату и поджигаешь его… Как видите – дело нехитрое.

– Тут самое главное – не сдрейфить, – добавляет Ольмос.

– Именно так. Бензин, бомба, бодрость духа. Этот набор с любым танком совладает.

Снаружи доносятся выстрелы – пока еще разрозненные. Вялая перестрелка. Время от времени где-то вдали гремят разрывы.

– Начинают просыпаться… – говорит Панисо. – У них есть танки – и не для красоты. Есть желающие попробовать? – он поворачивается к новобранцам. – Нужны двое.

Юнцы нерешительно переглядываются. Подрывник многозначительно смотрит на Касау: тот стоит, прислонившись к стене, – руки в карманах, винтовка за плечом – с таким видом, будто все происходящее его не касается. Не рискнешь сегодня – завтра подерешься, говорят его светлые, бегающие глаза. Или послезавтра. А еще лучше – никогда.

Панисо показывает на Ольмоса:

– Нам нужны люди надежные. Один пойдет с ним, другой – со мной.

– А раньше вы уже делали такое? – спрашивает кто-то из рекрутов.

– Ну а то! В Брунете.

Парень, который задал вопрос, поднимает руку. И – после секундной заминки – его сосед тоже. Панисо кивает одобрительно:

– Отлично, ребятишки… Имена у вас есть?

У парня, вызвавшегося первым, веселое, плутоватое лицо и на губах – нахальная мальчишеская ухмылка. На нем форменная рубаха, но штаны – неуставные, а на ногах – альпаргаты. В руках – старая английская винтовка «ли-метфорд», пилотка лихо сбита на левую бровь.

– Есть. Даже фамилии есть, – сообщает он. – Вот меня, к примеру, зовут Рафаэль Пуигдевалль, дедуля.

– Двойная фамилия? Пуигдевалль-Дедуля?

– Нет, это я тебе. Мы – ребятишки, а ты, стало быть, дедуля.

– Сам ты дедуля.

– Пока нет, но надеюсь, стану когда-нибудь.

Панисо, подбоченившись, меряет его взглядом с головы до ног:

– Там видно будет… Если предложат на выбор – написать «здесь пал смертью храбрых» или «отсюда удрал, поджавши хвост», ты что предпочтешь?

– Я не заяц, чтобы бегать.

– И за словом в карман, я смотрю, не лезешь.

– Были и побойчей меня, – не моргнув глазом, отвечает парень, – да их убили вчера на Файонском шоссе.

Подрывник сгоняет с лица улыбку и с очень серьезным видом оглядывает второго:

– Ну а ты кто?

– Меня зовут Люис Масадеу.

Панисо вновь оборачивается к первому:

– Кой тебе годик, Рафаэль?

– Восемнадцать стукнуло.

Подрывник рассматривает второго – малорослого, хрупкого, как ребенок, прыщеватого.

– А тебе, Люис?

– Семнадцать.

– И ты такой же смышленый, как твой приятель?

– Были бы смышленые, не подняли бы руки.

Не выдержав, хохочет Ольмос, а за ним – Касау и остальные.

– Ах, засранцы! Пальца в рот не клади.

Панисо пытается сохранить серьезность.

– Товарищ Ольмос прав: то, что вы оба вызвались идти добровольцами, – прямо чудо из чудес. И теперь осталось проверить, чего вы стоите на деле. Рафаэль пойдет со мной, а ты, Люис, – с Ольмосом. Как скажем, возьмете по две бутылки каждый. И поосторожней, не разбейте. Потом пойдете с нами и сделаете, что скажем. Понятно?

– Понятно.

– Понятно, дедуля.

Касау и прочие новобранцы улыбаются, слушая их разговор. Заметив это, Панисо подходит к Рафаэлю, придвигается к нему вплотную:

– Слушай-ка, Мигель…

– Рафаэль.

– Ладно, не важно. – Панисо хватает его за ворот рубашки. – Слушай, что я тебе скажу. Если снова вздумаешь выделываться тут и шутки шутить, я тебя досыта накормлю свинцовой карамелью – не одну скушаешь, а семь штук, одну за другой. Понятно?

Оробевший паренек растерянно моргает. Нахальство улетучилось, он вытягивается почти как на плацу.

– Да.

– Это хорошо. Потому что у меня нашивки не на рукаве… И позволь дать тебе совет: поаккуратней со старыми солдатами, если уж попал туда, где умирают молодыми. Уловил?

Рафаэль кивает:

– Уловил.

– Товарищ.

– Уловил, товарищ.

– Вот это другое дело… несмышленыш.

Панисо оправляет на себе ремни с четырьмя гнездами, где лежат гранаты «лаффит», берет автомат – Ольмос починил экстрактор, и он теперь как новый – и показывает на дверь. Снаружи набирает силу перестрелка.

– Выходим! – говорит Касау остальным. – Живей шевелись – фашисты опять пожаловали.

И они выходят на улицу. Мостовая засыпана битым кирпичом и черепицей, фасады выщерблены пулями и осколками. Ночь выдалась спокойной, дала передышку, но вчера бои были жестокие, франкисты дошли почти до самой церкви – до ее почерневшего от дыма и гари остова: изуродованные стропила торчат под небом, уже золотящимся на востоке. Танки франкистов остановились на некотором расстоянии от баррикады, ожидая, когда пехота обеспечит им продвижение. А по тому, как ведется сейчас огонь, подрывник угадывает, что легионеры под прикрытием темноты просачиваются с обоих концов улицы к церкви и площади. Когда доберутся, танки будут здесь.

– И уже скоро.

Распределив Касау и прочих новобранцев по местам, подрывники с Рафаэлем и Люисом идут к главной баррикаде. Идут пригибаясь, потому что над головами жужжат пули. Короткие очереди франкистского пулемета время от времени барабанят по фасадам и вздымают в воздух обломки черепицы. Баррикада, сложенная из кирпичей, балок, набитыми землей мешков с проделанными между ними бойницами, ночью была укреплена и выглядит солидно. Возле амбразуры стоит старшина Кансела и еще один солдат с «маузером TG», тяжелым и длинным – в рост человека – противотанковым ружьем на подсошках, которое стреляет патронами 13,2 мм со стальным сердечником; двадцать лет назад в траншеях Первой мировой оно считалось грозным оружием, однако теперь вызывает нарекания: чудовищной отдачей может сломать неосторожному стрелку ключицу, а современную броню пробивает лишь под определенным углом и не дальше чем со ста метров.

– Зашевелились, – сообщает Кансела.

– Ночью здорово продвинулись, – озабоченно говорит Панисо.

Старшина показывает на ближайшие дома по обе стороны улицы:

– Близко подобрались… Кое-где – на тридцать шагов. Вплотную, можно сказать…

Панисо недоверчиво прикасается к черному холодному стволу ПТР:

– Сейчас танки пойдут… Ты займешься этим консервным ножом?

Кансела без особого воодушевления со вздохом отвечает:

– Кому-то же надо… – И тычет пальцем в солдата с патронным ящиком у ног. – Вот он у меня вторым номером будет.

Панисо показывает на Ольмоса и новобранцев:

– Кум пойдет по одной стороне, я – по другой. И эти птенчики – с нами. И с бутылками.

Старшина скептически оглядывает мальчишек.

– Они хоть знают, на что идут? – с сомнением спрашивает он. – Опыт в таких делах имеется?

– Опыт – дело наживное.

Внезапно вблизи падают три мины, дробя черепицу и поднимая облако пыли, заволакивающее всю улицу. Почти одновременно начинается оживленная пальба – пули градом щелкают по фасадам соседних домов и по брустверу баррикады, заставляя всех пригнуться.

– Ну вот и они, – говорит Кансела. – Пожаловали.

Выставив в амбразуру ствол ружья, он отводит назад затвор и вставляет в паз блестящий патрон длиной сантиметров пятнадцать, поданный вторым номером. Закрываясь, затвор лязгает не хуже орудийного казенника.

– Каждому свое, – добавляет старшина и, сощурив один глаз, совмещает прорезь с мушкой.

– Ружьишки свои – за спину, – приказывает Панисо, – и тащите бензин. По две бутылки каждый.

Юнцы, пригнувшись, убегают, а подрывники переглядываются. Говорить тут особо не о чем.

– Давай ты справа пойдешь, – предлагает Панисо. – А я по левой стороне.

– Ладно.

Они проверяют одну за другой все четыре гранаты, висящие у каждого на поясе, и снова переглядываются:

– Удачной охоты, Хулиан.

– И тебе того же. Пошли в Пенхамо.

С этими словами они расходятся в тот самый миг, когда прибегают сосунки с бутылками бензина. Панисо – а за ним и Рафаэль – ныряет в дверь первого же дома по левой стороне. Проходит через проломы в стенах до последнего дома, который пока еще в руках республиканцев. Там из окон, заложенных мешками с землей, ведут огонь человек десять. Пол, как ковром, покрыт стреляными гильзами, в воздухе висят едкие клубы пороха.

– Кто старший?

Командир – Панисо и прежде видел этого седоватого капрала с ухватками опытного бойца – оборачивается к нему, смотрит на гранаты у пояса и на бутылки с бензином. Это не требует разъяснений. Он ограничивается одним вопросом:

– Как собираетесь действовать?

У него – сильный астурийский выговор, недельная щетина, крупные грязные кисти рук. На левой не хватает мизинца, на тыльной стороне вытатуированы четыре голубоватые точки. Панисо наклоняется и осторожно смотрит в амбразуру.

– Как считаешь – можно продвинуться по улице хоть немного?

Капрал показывает на полуразвалившуюся каменную стену – ограду маленького сарая:

– Если ползком да мы прикроем как следует – доберешься дотуда.

– А в дом рядом?

– Он ничейный, ну или был еще недавно… Сомневаюсь, чтоб эти олухи открыли огонь оттуда.

– Сомневаешься или уверен?

– Я даже в жене своей не уверен.

Панисо вглядывается:

– В самом деле сможете прикрыть меня?

– Мои ребята хорошо стреляют, – капрал показывает на ручной пулемет Дегтярева, стоящий у бойницы. – Он начнет, мы поддержим винтовками – глядишь, заставим пригнуться.

– Думаешь? Там серьезные парни…

– Не беспокойся. Патронов у нас хватит с избытком, жалеть не будем… – сощурив сонные глаза, он оглядывает юного Рафаэля и кивком показывает на него. – Этот птенчик, думаешь, годен для такого? Справится?

– Узнаю – сообщу.

Капрал осматривает гранаты на поясе у Панисо:

– «Лаффиты» нехороши для этих дел. Или не срабатывают, или убивают не фашистов, а того, кто бросает.

– Чем богаты… И на всякий случай я, прежде чем бросить, перерезаю шнур.

– Ничего себе…

– Вот именно.

– Рисковый ты малый, что тут еще скажешь…

Слышен голос одного из тех, кто стоит у бойниц. Он поднимает тревогу.

– Ну вот и они, – говорит капрал.

Подрывнику не надо высовываться, чтобы удостовериться в этом. Спокойно принимая все, что ни пошлет судьба, он снимает с плеча автомат, прислоняет его к стене. Рядом с ним, держа по бутылке в каждой руке, стоит на коленях побледневший Рафаэль. Он, как и все, слышит рев моторов, лязг гусениц, но, перехватив взгляд Панисо, выдавливает из себя улыбку.

– Слышь, дедуля… – говорит он внезапно.

– Какого тебе?..

– Перед отправкой наш комиссар толкнул пламенную речугу и сказал между прочим, что Сталин – наш отец.

– Ну и чего?

– А того, что не хотелось бы зажмуриться, не разгадав эту загадку. Сталин – наш отец, ладно. А мать кто?

Сантьяго Пардейро на другом конце улицы выглядывает из-за угла, наводит бинокль на баррикаду республиканцев.

Глаза у него мутные от усталости – прошлой ночью он спал три часа и держится на ногах только благодаря таблеткам декседрина. После недели беспрерывных боев он зарос грязью с головы до ног и отличается от своих легионеров только высокими сапогами, пистолетом на боку и звездочками младшего лейтенанта на пилотке и на левом кармане заскорузлой рубахи. Тем не менее, хотя воды не хватает, он сумел побриться и слегка вымыться с намерением сохранять достоинство офицера.

– Люди готовы, господин лейтенант.

Сержант Владимир тоже выглядит не лучшим образом – в светло-русой щетине стала заметна седина, морщины кажутся глубже, славянские глаза, воспаленные пороховым дымом, будто подернулись патиной усталости, как бывает у тех, кто подвергся длительному и тяжкому испытанию. И у него в крови гуляет стимулирующее снадобье. Когда из-за убыли в офицерах Пардейро принял командование 4-й ротой, он решил взять с собой бывшего белогвардейца и сделать его своим заместителем. Остатки 3-й роты, ужавшейся до размеров взвода и стоящей в резерве, теперь взял под начало капрал Лонжин, а легионеры из подкрепления идут в авангарде, благо у них остались опытные сержанты и капралы. Люди обстрелянные, люди боевые. Ночью неутомимый и надежный Тонэт – он с поразительным усердием по-прежнему вьется среди солдат – умудрился бесшумно провести два взвода через ближайшие дома. И сейчас, на рассвете, при поддержке минометов они открыли частый огонь по красным и ждут подхода основных сил для настоящей атаки.

Гул моторов заставляет Пардейро обернуться. Оставляя за собой клубы серого дыма, приближаются два легких германских танка, получивших прозвище «черныши». В отличие от русских Т-26, они вооружены не пушками, а спаренными пулеметами в башнях и бронированы так, что могут поддерживать пехоту интенсивным огнем, придвинувшись очень близко к позициям противника. Из открытого люка первой машины показывается голова командира в очках и черном берете: ночью Пардейро разработал с этим сержантом-канарцем план атаки. Поздоровавшись, он влезает на броню и показывает цель – надо пробиться к церкви и городской площади. От танка исходит смешанный запах разогретого двигателя, бензина, машинного масла, смазки.

– В конце улицы большая баррикада, – говорит лейтенант. – Мы начнем выдвигаться через десять минут. От дома к дому, с обеих сторон и прикрывая вас.

– У них есть противотанковые орудия, что ли? – спрашивает осторожный танкист.

– Разведка ничего не обнаружила.

Сержант морщится. Он обеспокоен и, когда говорит, глотает половину слогов.

– Если ваша пехота отстанет и мы останемся на этих улочках одни – нам крышка.

Пардейро показывает ему на две длинные цепочки фалангистов в раскрытых на груди форменных рубахах с засученными рукавами: сжимая винтовки, они сидят или стоят на коленях вдоль обеих сторон улицы, напряженно вглядываются в пустырь, по которому им предстоит наступать, когда поступит приказ.

– Будь покоен, – говорит он. – Люди у меня умелые. Кое-кого я уже рассадил по домам, а остальные пойдут следом за вами, как приклеенные. – Спрыгнув на землю, он подносит руку к пилотке. – Желаю удачи.

– Спасибо.

Танкист, козырнув, скрывается в люке, захлопывает крышку. Пардейро подходит к сержанту Владимиру:

– Сейчас пойдем… Скомандуй примкнуть штыки.

Звучит приказ, и под солнцем взблескивают на стволах маузеров широкие ножевые лезвия. Лейтенант машинально, по неизбывной привычке, озирается в поисках своего горниста, которого дня два как похоронили. И его, и ординарца Санчидриана. Скольких уже нет, думает он печально. А скольких еще не будет. И как странно, что сейчас они будут наступать там же, где четыре дня назад так яростно оборонялись, заставляя красных большой кровью платить за каждую улицу и каждый дом.

– Люди готовы, господин лейтенант.

Вздохнув про себя, смирясь с неизбежным и сосредоточившись на том, что надо делать сейчас, и позабыв обо всем прочем, Пардейро достает свою «астру», досылает патрон и сдвигает предохранитель. Потом смотрит на Владимира:

– Ну пошли.

Трогается с места первый танк, сразу же за ним – второй. Они поочередно заворачивают за угол, а следом одновременно – сперва шагом, а потом бегом – движутся вперед и рассыпаются по обеим сторонам улицы две цепочки легионеров. Пардейро ведет первую, Владимир – вторую. Прикрывая атаку, по баррикаде и соседним с ней домам бьют минометы двух калибров, пулеметы и винтовки, однако республиканцы, хоть и пригибаются и втягивают голову в плечи, активно отстреливаются. Пули стучат по фасадам, по карнизам, дробят кирпичи, черепицу и штукатурку. Пардейро видит, как один из фалангистов, бежавших по другой стороне, будто лишившись вдруг костей, тряпичной куклой оседает наземь и застывает.

– Плотнее! Ближе к стенам! – кричит лейтенант своим.

Танки идут друг за другом, но не гуськом, а небольшим уступом, и поливают баррикаду из своих спаренных пулеметов. Стоит адский грохот, и в дыму, который мало-помалу рассеивается, потому что минометы прекратили обстрел, видно, как стригут воздух трассы свинца, как плотные очереди со ста метров колотят по баррикаде, поднимая в воздух обломки, щепки и облачка пыли.

Пардейро стоит на коленях, в бинокль осматривая позицию. И в этот миг что-то жужжит совсем рядом, чиркнув вдоль воротника, а за спиной у него трещит перебитая кость, слышится стон. Покрывшись гусиной кожей, лейтенант таким нечеловеческим усилием, что судорогой сводит сухожилия на руке, сохраняет бесстрастие и удерживает бинокль.

– Помогите ему, – приказывает он, не оборачиваясь.

Головной танк с грохотом ползет направо, отрываясь от второго, и лейтенант вдыхает едкий дым отработанного бензина. Внезапно, перекрывая рев моторов и пулеметную трескотню, раздается долгий, пронзительный, вибрирующий лязг металла о металл, а потом что-то отскакивает от брони, проносится над головой Пардейро и пробивает дыру в стене ближайшего дома.

– О дьявол… – вскрикивает легионер, идущий сзади.

Пардейро, сбитый с толку, пригибается, пытаясь понять, что же произошло. Должно быть, та же мысль посетила и командира первого танка, потому что он прекращает огонь и со скрежетом останавливает свое бронированное чудовище, которое слегка покачивается из стороны в сторону, словно тоже пребывает в нерешительности. Но вслед за тем берет с места, а его пулеметы возобновляют шквальный огонь.

От нового удара звонко лязгает вибрирующая сталь – и опять рикошет: на этот раз снаряд отлетает куда-то на середину улицы. Вот теперь Пардейро понимает, что красные бьют с баррикады каким-то противотанковым оружием малого калибра. Кажется, и танкисты сообразили это, сосредоточив на ней шквальный огонь всех четырех пулеметов и одновременно двинув свои машины вперед.

Однако в этом и таится опасность: танки-то пойдут, а косоприцельный огонь, который красные ведут с другой стороны улицы, отсечет и остановит пехоту. Она идет по открытому месту, спрятаться негде, пули свистят со всех сторон, и легионеры, запутавшись в этой сотканной вокруг них паутине, падают мертвыми или ранеными. Пардейро и сам вздрагивает, когда пули проносятся в нескольких сантиметрах от него, когда видит, как у самых его ног рикошеты выбивают облачка пыли из земли или кирпичную крошку из стен, к которым он прижимается так тесно, словно хочет пройти сквозь них. Лейтенант идет во главе своего отряда. Целая россыпь пуль внезапно барабанит по стене, заставляя его замереть, упасть на колени, так что легионер, идущий следом, оказывается впереди и, взглянув на командира ошеломленно и как будто укоризненно, валится, заливает его хлынувшей изо рта кровью.

Пардейро бросается в подворотню, меж тем как упавший исходит кровью. Идти дальше, не сворачивая, – это самоубийство, и в течение десяти томительных секунд рассеивается его самообладание. Мозг, будто съежившись, отказывается работать отчетливо. В растерянности лейтенант смотрит на солдат Владимира, оказавшихся в том же положении, а обернувшись, видит и своих взмокших от пота легионеров: они скорчились у трупов своих убитых товарищей и стоически ждут следующего приказа. Вот это и называется «командовать», думает он: приказывать другим совершить невозможное и платить за это их жизнями. Но вместе с тем – заботиться о них и постараться сберечь как можно больше этих самых жизней.

– Назад! – решается он наконец. – Отходим!

«Черныши», теперь не прикрытые пехотой, уже продвинулись метров на десять вперед. Пардейро бессильно наблюдает, как удаляются танки, и не может предупредить, что они остались одни. В этот миг в клубах дыма из-за низкой каменной ограды, стоящей в отдалении и на другой стороне улицы, вырастает одинокая фигура. С чем-то вроде бутылки в руке.

Хулиан Панисо ни о чем не думает, ничего не ощущает. Его не пугает даже посвист пуль, то и дело завершающийся ударом. Война воспринимается глазами и ушами, и всем своим существом он сосредоточен на этом. На том, чтобы видеть и слышать. Так – неполно, но остро – воспринимает он окружающий мир, покуда, выбравшись из сарая под открытое небо, ползет наружу вдоль ограды, идущей параллельно улице. Его ведет инстинкт опытного бойца, им руководят рефлексы, отточенные и доведенные до совершенства двумя годами опасностей и тревог. Взмокший от пота подрывник движется медленно, стараясь не обнаружить себя. И чувствует позади присутствие юного Рафаэля, который с бутылками в руках ползет следом, отталкиваясь от земли локтями и коленями.

Панисо останавливается. Рокот моторов и лязг гусениц уже совсем близко. Меньше десяти метров, прикидывает он. На дистанции плевка. Немного приподняв голову, он с тревогой всматривается в окна ближайшего дома. И опасается, что вот-вот там появится фашист и изрешетит его очередью. Но ребята, прикрывающие подрывника сзади, знают свое дело. Поверх голов Панисо и Рафаэля идет плотная завеса огня: пули клюют стену, отколупывают штукатурку, расщепляют деревянные рамы. Если в окне и вправду притаился фашист, то надо быть сумасшедшим, чтобы высунуться.

– Приготовься, Рафаэль.

Спорыми привычными движениями и с тем же спокойствием, с каким в былые времена закладывал динамитные шашки в шпуры в сотнях метров под землей, подрывник расстегивает подсумок на поясе и достает гранату. Потом открывает складной нож и, прижав большим пальцем чеку, отсекает четыре витка предохранительной тесьмы. Теперь, когда будет выдернута чека, а граната – брошена, любое столкновение приведет в действие ударный механизм.

Крепко держа гранату в левой руке и большим пальцем прижимая чеку, Панисо оборачивается к напарнику:

– Подай бутылку.

Рафаэль выполняет приказ. На мгновение напряженные глаза ветерана встречаются с испуганными глазами новичка. Панисо отдает ему должное: парнишка хорошо себя ведет.

– Если промахнусь, дашь мне вторую. Понял, малыш?

– Понял, дедуля.

– А если упаду, бросишь сам.

– Я?

– Ну а кто же, черт возьми? Здесь больше никого нет.

Паренек кивает, обретя наконец решимость, хотя подбородок у него подрагивает. Хулиан Панисо на миг-другой, не больше, обращается мыслями к жене и детям. Только на две секунды. Я бы еще и закурил вдобавок, думает он. Курить хочется, да руки заняты. Потом он несколько раз глубоко вздыхает, напрягает все мышцы и рывком поднимается, с гранатой в одной руке, с бутылкой – в другой. И напевает сквозь зубы, почти безотчетно, только чтобы заглушить жужжание пуль:

Взвейтесь кострами, синие ночи,

Мы пионеры, дети рабочих…

На улице – ничего нового: обломки, выщербленные пулями стены домов, проносящиеся над головой стальные оводы, грохот – то одиночный, то очередями. Невеселый пейзаж, на фоне которого Панисо, быть может, доведется умереть. А шагах в шести-семи – первый из двух механических монстров: они ползут вперед медленно, попирая и размалывая скрежещущими гусеницами землю, оставляя за собой черно-серое облако дыма.

Он ни о чем не думает сейчас, ничего не рассчитывает – уже нет времени на это. Откинувшись назад, размахивается правой рукой и изо всех сил швыряет бутылку в борт танка. И попадает в заднюю его часть, сразу же за башней, туда, где находится мотор; стекло разбивается, бензин течет по броне. Тогда Панисо перекладывает в правую руку гранату и, сорвав чеку, бросает. Грохот, оранжевая вспышка, и он снова падает ничком, но недостаточно проворно, потому что осколки проносятся в опасной близости, бьют по ограде, сыплются во двор. Однако подрывник приземляется целым и невредимым, испытывая свирепую радость, – он сделал что хотел и при этом остался жив.

Сильно пахнет горящим маслом и резиной, слышно, как трещит пламя, как вопят от радости республиканцы. Когда Панисо открывает газа, он видит густое облако черного дыма, поднимающееся к небу со стороны улицы, а повернув голову – восторженные глаза Рафаэля: тот с улыбкой протягивает ему вторую бутылку бензина.

– Второй слишком далеко, – качает головой подрывник. – Может, мой кум Ольмос его прищучит.

– При содействии моего дружка Люиса, ты хотел сказать?

– Разумеется, малыш. Куда ж без него?

Осколок гранаты прогрыз меж камней отверстие, и Панисо, на четвереньках доползший до стены, решается выглянуть наружу. Оттуда виден горящий танк с откинутым люком, а чуть поодаль – второй: он яростно поливает все вокруг из своих спаренных пулеметов. Со стесненным сердцем подрывник видит: с другой стороны улицы к танку, пригибаясь, бегут под пулями двое, и Ольмос, от которого не отстает юный Люис, хладнокровно бросает в танк бутылку с бензином, а вдогонку ей – гранату.

Дальше все происходит одновременно: ослепительная вспышка – и второй танк загорается, вокруг двоих республиканцев возникает плотная завеса пуль, Ольмос шарахается назад, ища, где бы укрыться, а Люис, который по-прежнему держал в руке бутылку с бензином, внезапно окутывается пламенем, превращаясь в живой факел, мечется, бежит, падает, извивается на земле с отчаянными воплями, на миг заглушающими шум боя.

В Аринере сумятица. Нервное напряжение, царящее в штабе XI бригады, уже начинает сказываться в том, как отдают приказы, как ведут себя офицеры. Торопливо снуют взад-вперед связные, получая и передавая донесения, подполковник Ланда и прочие не отрывают глаз от карт, не выпускают из рук телефонные трубки, и сущее безумие длится здесь уже два часа: на Пато и Валенсианку, дежурящих у аппарата, беспрестанно и отовсюду сыплются вызовы с требованием выслать подкрепление, поддержать артиллерией, доставить боеприпасы. То и дело – причем все ближе к центру Кастельетса – гремят разрывы и трещат выстрелы. Всего двадцать минут назад на этом берегу реки франкистская авиация отбомбилась и ударила из пулеметов по двум десяткам раненых, ожидавших эвакуации на другой берег. Устроила там форменную бойню.

Сейчас Пато и Висента-Валенсианка отдыхают, расположившись в тени. Едят спелые смоквы, которые выменяли на сигарету, жуют их осторожно, потому что в сочной красной мякоти попадаются крошечные осколки. Когда это происходит, девушки сплевывают их, как косточку оливки.

Появляется сержант Экспосито. Вид у нее сегодня еще мрачней, чем обычно.

– За мной, обе, – бросает она.

– Мы только что сменились, – возражает Валенсианка.

– За мной, сказано!

Они поднимаются и следом за Экспосито заходят внутрь, приближаются к столу, вокруг которого стоят офицеры, включая и лейтенанта Харпо. Сильно накурено. Пахнет табаком, потом, грязной одеждой. Фаустино Ланда, засучив рукава рубашки, расстегнутой до пупа, изучает план Кастельетса и его окрестностей. При виде связисток подзывает их поближе и обрисовывает ситуацию.

– Лолу мы потеряли, – режет он с ходу. – Интербригадовцы дважды пытались отбить высоту – безуспешно. Сейчас ограничились тем, что держат оборону вдоль сосновой рощи. На противоположной стороне – видите? – франкисты заняли кладбище, а наши окопались на Рамбле, так это место называется. То же самое происходит в центре городка… Смотрите… – Он оценивающе оглядывает их сверху донизу. – Смотрите и запоминайте – это вам понадобится.

И переводит взгляд на лейтенанта Харпо, предоставляя ему изложить детали.

– Хорошо держится высота Пепе, – вступает тот. – Там стоит батальон Островского…

– Крепкий орешек, что называется, – подтверждает Ланда. – Зубы сломаешь.

– Но сложность в том, что франкисты, засев на кладбище и в городе, блокировали все подступы к Пепе. Батальон Островского пока еще не в мешке, но близок к этому. – Помявшись немного, он смотрит на Ланду, и тот кивает. – А оборона этой высоты имеет первостепенное значение для того, чтобы мы смогли продержаться…

Пато поднимает руку:

– Чтобы мы смогли продержаться… сколько еще?

Харпо игнорирует ее вопрос, уставившись в карту так, словно ищет на ней ответ. Пато переводит взгляд на Русо, не проронившего пока ни слова, и замечает, что политкомиссар неотрывно смотрит на нее. Смотрит, словно какой-то неведомый зверь, думает она с тревогой. Или холоднокровная хищная рыба.

Отвечает подполковник.

– Сколько нужно будет, – резко чеканит он. – И потому связь с Пепе – это вопрос жизни и смерти. – И смотрит на девушек. – Вы ведь в курсе того, что произошло?

Пато кивает. Когда двадцать минут назад она сменилась, телефонная связь с батальном прервалась.

– Ее по-прежнему нет, – подтверждает Харпо. – Была скверная, а теперь никакой нет.

– И это никуда не годится, – говорит Ланда. – Мы с батальоном Островского сносимся через связных, но пройти через это бутылочное горлышко трудно: двоих уже убило. Так что надо восстановить связь, – он смотрит на Харпо и на сержанта Экспосито. – Пусть возьмут провода, сколько надо, и в сопровождение дай им кого-нибудь… Готовы?

– Готовы, – отвечает Экспосито.

Ланда, попыхтев сигарой, окидывает их рассеянным взглядом:

– Как вас зовут, товарищи?

– Патрисия.

– Висента.

– Запомните: задание ваше – важнейшее. Так что, дочки, не подведите… Ваш лейтенант доложил, что вы – девушки отважные и умелые. Посмотрим, проявите ли вы эти качества.

– Вот именно. – Льдистые глаза Русо по-прежнему буравят Пато. – Посмотрим. Проверим.

Через пятнадцать минут обе девушки, с пистолетами ТТ и тремя запасными обоймами у пояса, взваливают на плечи ранцы с двумя полевыми телефонами и двумя катушками провода в километр длиной. Каждая весит девять килограммов, остальное – еще десять, и лямки немилосердно впиваются в плечи Пато, которая несет еще флягу и набор инструментов. С такой кладью особенно не побегаешь, думает она, однако делать нечего. Выбирать не приходится, тем более что ее к этому готовили.

Связистки, собравшись в путь, выходят в патио. Там их ждет сержант Экспосито в сопровождении бородатого и тощего солдата: из-под пилотки без кисточки смотрят живые глаза. На ногах у него альпаргаты, за плечом карабин «дестройер», на груди выцветшего синего комбинезона – старинные патронташи. За ухом – наполовину выкуренная сигарета, на рукаве – темно-лиловая повязка, какую носят связные при штабе.

– Это Минго, наш провожатый, – представляет его Экспосито.

Тот вяло поднимает к пилотке полуразжатый кулак. Пато с удивлением замечает в руках Экспосито автомат, а за поясом – два запасных магазина. Черный платок, которым она повязала голову, подчеркивает резко очерченные, сухие черты сурового лица.

– Ты сказала «наш»?

Сержант снимает с нее ранец и навьючивает его на себя:

– Я тоже иду.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, они пускаются в путь вдоль телефонного кабеля, который кое-где висит на столбах и деревьях, а кое-где стелется по земле. Первым идет Минго, за ним – Пато и Валенсианка, а замыкающей – сержант. Пока Аринера не осталась позади, Пато вертела головой в надежде встретить капитана Баскуньяну, но видела лишь раненых, которых продолжают доставлять под брезентовый навес, и солдат, которые копают траншеи и наполняют землей мешки. Нехороший признак.

Из городка, который они обходят стороной, по-прежнему доносится шум боя – трещат ружейные выстрелы, гремят разрывы мин и гранат. Время от времени синее безоблачное небо полосуют снаряды, пущенные из Вертисе-Кампы: они рвутся на неприятельских позициях – на кладбище и на восточной высоте. Не бездействует и франкистская артиллерия: она бьет по западной высоте и по окрестностям реки или по батареям красных.

Пройдя сколько-то, Минго останавливается и внимательно оглядывается по сторонам. Достает из-за уха окурок, а из кармана зажигалку, высекает огонь, обстоятельно раскуривает. Три женщины стоят рядом.

– Что такое? – спрашивает Экспосито.

Солдат пожимает плечами, выпуская дым разом из полуоткрытого рта и из ноздрей.

– Дорога приведет нас прямиком к франкистам.

– Ты уже ходил здесь раньше?

– Два раза.

Пато узнает это место: неподалеку Рамбла, а в полукилометре на невысоком взгорье – кладбище с остатками белой каменной ограды и искореженными, лишенными крон кипарисами. Неделю назад, сразу после переправы, она шла здесь налаживать связь со Вторым батальоном.

– Неужели нас от франкистов ничего не отделяет?

– Надеюсь, есть что-нибудь. Наши траншеи идут вдоль Рамблы и спускаются до берега. Но все равно нам придется свернуть налево и держаться поближе к Кастельетсу.

– А кабель? – спрашивает сержант. – Мы должны идти по нему и не терять его из виду.

– Ну это уж не мое дело.

– Не твое, а наше. Обрыв может быть где-нибудь на этом участке.

Минго озабоченно смотрит налево:

– Тут вот еще что… Мы не знаем, как далеко продвинулись фашисты в городке. Видите вон те дома? И черт их знает, кто там – наши или они.

– Это вроде как играть в «семь с половиной»[59], – высказывается Валенсианка.

– И не говори. Мы в бутылочном горлышке. Остановимся – нам врежут с одной стороны, пройдем – с другой.

Экспосито очень внимательно осматривается. Потом поворачивается к солдату:

– Что ты предлагаешь?

Минго глубоко затягивается сигаретой:

– Ну если говоришь, что надо идти по кабелю, значит пойдем по кабелю. Давайте так: я пойду впереди, а вы за мной, шагах в десяти-двенадцати, так чтобы не терять меня из виду… Попробуем.

– А почему ты?

– Жалко вас.

– Жалко у пчелки… знаешь где? Почему, я спрашиваю, ты пойдешь первым?

– Потому что вы женщины. Нехорошо будет, если кому-нибудь из вас влепят пулю.

Несколько секунд Экспосито молча и пристально смотрит на него:

– Слушай-ка, ты.

– Я.

– Иди к…

Солдат растерянно моргает, мусоля окурок. Экспосито снимает с плеча автомат, взводит его и уходит вперед.

– Ох уж эти мне арапки… – говорит Минго. – Как с цепи сорвалась…

– Женщина кремневой породы, – забавляясь его растерянностью, говорит Валенсианка. – В куррикулюме[60] у нее штурм казармы Монтаньи и бои под Сомосьеррой.

Минго непонимающе морщит лоб:

– Где? Чего кури?

– Ну воевала она там, значит. И там, и в других местах.

– А-а, ясно. Надо же, какие словечки знают нынешние барышни…

– Товарищи.

– Ладно, будь по-твоему.

Они двигаются дальше вдоль провода. Через некоторое время Минго сменяет Экспосито и идет первым. Жарко. Солнце в зените урезало тени, и в его отвесных лучах буроватая скалистая высота видна как на ладони. Ближе к городу стали слышаться разрозненные выстрелы, но бьют не по ним, и одинокая пуля свистит высоко над головами. Вскоре увидели воронку от снаряда и рядом – трех дохлых мулов: туши уже раздуты от зноя и покрыты мухами. Издалека несет падалью.

– Бедные скотинки, – говорит Валенсианка.

Пригибаясь, они проходят мимо заросшей тростником лощинки, но внезапно Минго останавливается, знаком приказывая прислушаться. Пато слышит голоса – такие безмятежно-спокойные, словно никакой войны нет и в помине.

Осторожно приближаются и видят, как под навесом из тростника и брезента четверо солдат играют в карты. Перед ними бурдюк с вином, а фишки заменяют пистолетными патронами. Солдат совершенно не удивляет их появление, но на женщин они смотрят с любопытством.

– Вы чего тут делаете? – спрашивает Экспосито.

Мы ездовые, невозмутимо отвечает тот, у которого на пилотке капральская нашивка. Фашистский снаряд оставил их без мулов, так что делать им теперь нечего.

Сержант теряет дар речи.

– Так ведь фашисты – в двух шагах.

– Ну, в общем, да. Неподалеку. Но это дело пехоты.

– Ты уверен?

– Зуб даю.

Ездовые как ни в чем не бывало возвращаются к игре, а связисты идут дальше. И вот доходят до подножия высоты. Стрельба слышится теперь совсем рядом, пули жужжат низко, и потому они бросаются наземь, а Пато и Валенсианка на всякий случай держат пистолеты наготове. И так лежат молча и неподвижно, пока выстрелы не слабеют. Тогда вскакивают, бегут вперед, не упуская из виду стелющийся по земле телефонный кабель, и натыкаются в кустах на солдата – спустив штаны, положив рядом винтовку, он присел по большой нужде. При виде связисток он невозмутимо и со строевой четкостью приветствует их вскинутым к виску кулаком.

– Мир сошел с ума, – делает вывод Валенсианка.

Едва лишь она успевает с улыбкой произнести эти слова, как снаряд, с пронзительным воем прилетевший с обратного ската высоты, разрывается в нескольких метрах и убивает ее и Минго.

Как ни старается Хинес Горгель – целую неделю кряду, – ему никак не удается отделаться от войны. Она следует за ним по пятам, липнет к нему как приклеенная, опутывает сетью, из которой не выбраться.

– В какое же дерьмо мы вляпались, Селиман.

– Не так плохо, земляк… С божьей помощью.

– Этой помощи могло бы быть и побольше.

– Молчи такое говорить… Не гневи Всевышнего.

Так сетует на свою судьбу бывший плотник из Альбасете, покуда лежит в тени сосны – снова с винтовкой в руках, рядом с мавром Селиманом и еще двадцатью солдатами, собранными, как и он, отовсюду, – и вглядывается в берег реки. После боя с танками на Файонском шоссе его и Селимана зачислили во взвод, сколоченный из выживших солдат Монтеррейского батальона и XIV табора – остатков гарнизона, фактически уничтоженного в первый же день наступления республиканцев на Кастельетс, – которых отлавливали как собак, когда они бродили в окрестностях или врассыпную пробирались в тыл: два десятка мавров и испанцев под командой сержанта и трех капралов патрулируют между сосняком и берегом Эбро, чтобы республиканцы не просочились через восточный сектор, но вместо полноценных красных бойцов они уже полтора суток встречают только испуганных солдат, которые либо просто не хотят воевать, либо поодиночке или мелкими группами ищут возможность перебежать к франкистам. Такие выходят с поднятыми руками и дрожа от страха, потому что не знают – те, кто сейчас целится в них, – это их спасители или же они ошиблись в расчетах – по обмундированию трудно отличить – и попали к своим, а те сейчас поставят их к стенке за дезертирство. Убедившись, что перед ними именно чужие, а не свои, перебежчики с облегчением вздыхают, а иные ликуют. Облегчение после первого испуга испытывают и настоящие пленные: пусть посадят в тюрьму или отправят в концлагерь, в бой больше идти не придется.

Вот и сейчас появляются еще трое таких. Горгель, лежа на прогалине в сосняке, видит, как в ста метрах от него они бегут вдоль берега. Красные то ли ищут, как бы переправиться через реку, то ли хотят сдаться в плен. Таких сегодня набралось уже около десятка, и Горгель, уступая своей природной лени, делает вид, что не замечает их, и косится на Селимана и на сержанта, залегшего чуть подальше, под сосной. Пусть-ка пошлют еще кого-нибудь из взвода. Он уже отдал долг отчизне и имеет право лежать спокойно в тенечке. Зачем напрашиваться на службу?

– Два или три там, гляди, – говорит Селиман, показывая на реку.

Горгель неохотно и вяло поворачивает голову в ту сторону.

– Может, это наши.

– Ерунда ты говоришь… Бегут навстреча, глаза протри. Точно это красные.

Селиман, преисполненный, как всегда, рвения, спешит к капралу и возвращается вместе с ним. Тот – низкорослый, смуглый эстремадурец с грязными зубами – сонно вглядывается и наконец выносит свой вердикт:

– Красные. Они с оружием?

– А бог их знает.

– Вот и я хочу это знать.

– Да не разглядеть отсюда, – говорит Горгель.

Капрал со вздохом глядит на солнце, потом досылает патрон в ствол и оборачивается к Горгелю и мавру:

– Давайте-ка прикажем остановиться. Если не послушаются или будут дурака валять – стреляйте.

Оба, взяв винтовки наперевес, следуют за ним. Беглецы меж тем скрылись в кустарнике. Может быть, заметили приближение солдат и спрятались, не зная, на кого нарвались. Когда до них остается шагов двадцать, капрал знаком приказывает мавру и Горгелю остановиться. Потом вскидывает винтовку и наводит ее на кустарник:

– Эй вы, а ну покажись. Выходи по одному.

Молчание.

– Бросайте оружие, руки вверх и выходите, а не то будем стрелять. Считаю до трех. Раз!.. Два!..

Из кустов появляются три безоружных человека с поднятыми руками. Все трое молоды, волосы всклокочены, одежда в грязи, на ногах – альпаргаты. Один – в синем комбинезоне, на двух других – причудливая смесь армейского обмундирования и гражданской одежды. Все трое трясутся, как в приступе малярии.

– Подойдите! Медленно! Руки не опускать.

Они покорно подчиняются. От страха мутнеют глаза, глядящие в дула нацеленных на них винтовок.

– Кто вы? – спрашивает один.

– Вопросы здесь я задаю! – обрывает капрал. – Откуда идете?

Они показывают назад – на берег, выше по реке.

– Из города.

– А куда пробирались?

Они переглядываются в испуге. Парень в комбинезоне очень внимательно всматривается в тех, кто взял их в плен – чем вооружены, во что одеты. Останавливает взгляд на Селимане и, признав в нем мавра, немного успокаивается.

– Вы националисты?

– Я спросил: куда пробирались?

Солдат, не в силах решиться, судорожно сглатывает. Потом, будто сказав про себя «была не была», отвечает:

– Хотели перебежать на вашу сторону.

– А винтовки ваши где?

– Бросили.

– Если ваши поймают без оружия да с намерением перейти к врагу, расстреляют моментально.

– Знаю. Потому мы и спрятались, когда вас увидели.

– А как узнали, что мы не красные?

Парень показывает на Селимана, который закинул винтовку за спину и деловито обшаривает карманы пленных.

– Из-за него, наверное.

– А у красных, что ли, мавров нет?

– Нет, насколько я знаю.

– Ну что ж, повезло вам, дуралеям… Мы националисты, сражаемся за Испанию. Откуда будете?

– Я из Кастельона, а эти двое из Мурсии.

– А попить не дадите? – спрашивает другой республиканец.

– Дадим чуть погодя, – отвечает капрал, поглядев на мавра. – Документы у кого-нибудь из них имеются?

Тот качает головой:

– Никаких. Только письма и карточки…

Парень в комбинезоне показывает на заросли:

– Мы их порвали, как вас увидели.

– Давно вас призвали?

– Меньше месяца. Но мы с самого начала хотели перейти на вашу сторону.

– Это ты расскажешь, когда вас допрашивать будут.

Селиман тем временем, присев на корточки, раскладывает на земле добычу: полупустую пачку сигарет, бумажники с фотографиями, замусоленные – видно, что их часто читали, – письма, республиканские купюры, две зажигалки, краюху черствого хлеба, книжечку бумаги для самокруток, наручные часы, ножичек, золотое кольцо. Как нечто само собой разумеющееся, делит сигареты между Горгелем и капралом, а остальное прячет в карман.

– Ну как там у вас дела? – спрашивает капрал.

– Да хреново… Потери большие, а за спиной река. Гонят нас на убой. А мы ведь из береговой обороны. Нас привезли обманом, толком не одели, не вооружили, а всего ученья было – на плацу. Мы только два дня назад и выстрелили-то впервые.

Капрал поворачивается к Горгелю и Селиману:

– Отведете их в тыл, сдадите там под расписку – и сразу же назад.

С винтовками за плечом, оба, расслабившись, конвоируют перебежчиков к шоссе. Чем дальше от линии фронта, тем веселей делаются франкисты – они даже перешучиваются между собой. Вскоре доходят до шоссе и шагают по нему еще полкилометра, оставляя позади два КПП, а потом огибают каменистое урочище, где двое суток назад отбивали атаку республиканских танков, – противотанковые орудия, закамуфлированные ветками, и сейчас стоят там – и входят в перелесок, полный солдат.

Тянет дымком. Среди палаток, грузовиков и мулов стоит полевая кухня, к которой выстроилась длинная очередь солдат с алюминиевыми мисками, меж тем как уже получившие свою порцию, присев на землю, скребут их ложками. Что твой птичий двор, думает Горгель, в котором проснулся аппетит.

Пехотный лейтенант, сидящий перед палаткой, ограничивается тем, что равнодушно осведомляется:

– Перебежчики или пленные?

– Говорят, шли к нам.

Наскоро опросив республиканцев, лейтенант пишет расписку:

– Держи. И отведи их вон туда, назад, к сержанту Мартинесу.

И окончательно теряет к ним интерес. Горгель и мавр ведут республиканцев, уточняя у встречных маршрут, и наконец оказываются у окруженного рожковыми деревьями оврага, где под охраной нескольких солдат сидят человек сто – они разделены на две группы. Мартинесу – лет сорок, он курчавый, небритый, с грубыми руками и неприятным выражением лица.

– Если перебежчики – давай к этим, вон туда, – и он показывает на ту кучку, где людей поменьше: их единственная привилегия в том, что сидят они не на солнцепеке, а в тени.

– Мы же сторонники генерала Франко, – слабо возражает парень в синем комбинезоне. – Потому и пришли к вам.

Сержант щелкает языком, давая понять, что слышал это сто раз.

– Ну ясное дело, как же иначе? Тут других и нет… Но ничего, мы это дело разъясним. А пока ступай вон туда и сиди тихо. Пошел!

– Но послушайте… я ведь…

Сержант отвешивает ему оплеуху, отчетливо-звонкую, как выстрел.

– Пошел, куда сказано!

Горгель чувствует толчок в бок, оборачивается к мавру: тот глазами показывает, что пора уходить. Горгель и сам того же мнения, но еще до того, как повернуться спиной к овражку, он успевает бросить взгляд на другую группу пленных. Понурые, грязные, в разодранном обмундировании, иные босиком, они сидят или лежат на земле, приткнувшись друг к другу. Кое у кого головы покрыты носовыми платками – живое и жалостное воплощение отчаяния и разгрома. Горгель уже отводит было взгляд, но вдруг замечает, что какой-то человек средних лет, с костлявым лицом, заросшим многодневной щетиной, очень пристально смотрит на него. Это лицо смутно знакомо Горгелю, но он не может вспомнить, кто это. И он с беспокойством видит, как тот встает, окликает конвоира, о чем-то коротко говорит с ним, а солдат докладывает Мартинесу.

– Эй!

Горгель, уже успевший отойти на несколько шагов, оборачивается удивленно:

– Вы меня?

– Тебя, тебя. Погоди-ка минутку.

Сержант подходит ближе, подозрительно оглядывает его:

– Тут один божится, что знает тебя.

Горгель смотрит в сторону оврага:

– Не знаю… Вряд ли.

– Он сказал, что ты родом из Альбасете. И он тоже.

– Я этого дядьку прежде не видал никогда.

– Но ты из Альбасете?

– Да не… Ну, в общем-то, да.

– Так да или нет? Выбери уж что-нибудь одно.

– Да, я оттуда, – сдается Горгель.

– А еще он сказал, что до войны ты был такой… красноватенький.

Бывший плотник бледнеет:

– Чего? Вы о чем?

– Голосовал за левых.

– А он-то откуда может знать?

– Короче, надо это дело прояснить.

– Да нечего тут прояснять, сержант.

– Господин сержант.

– Нечего, говорю, тут прояснять, господин сержант. Я воюю за националистов с июля тридцать шестого.

– А предъяви-ка свои документики.

Горгель машинально ощупывает свои карманы:

– Нету. Потерял во всем этом бардаке.

– Да что ты говоришь? Бывает же такое! Где призывался?

– В Севилье.

– А-а, ну тогда понятно, почему ты оказался у нас, а не у красных. Много бессовестных тварей сперва вскидывали кулак к виску, а потом ладонь к козырьку.

Горгель растерян, язык у него заплетается.

– Послушайте… – начинает он и осекается.

Сержант хмуро глядит на него:

– Ну?

– Тут путаница какая-то… – выговаривает Горгель наконец. – Я в Кастельетсе еще до того, как бои начались… Потом дрался в самом городе, и на высоте – вон той, ближней, – и на Файонском шоссе…

– Сказать можно все, что угодно.

Горгель оборачивается к Селиману:

– Подтверди же, что это чистая правда.

Мавр кивает энергично и с достоинством:

– Сирджант, правда он сказал. Клянусь. Я видел – он хорошо воевал нашу войну и убивал красных собак.

– Тебя, Хамидка, вообще не спрашивают, – еле удостоив его взглядом, отвечает сержант. – Молчи.

Но мавр не сдается. Чернейшие глаза горят негодованием.

– Не буду молчать! Звать меня не Хамид, а Селиман аль-Баруди, солдат нерегулярной пехоты. А он – наш воин, воин святого Франко, я ручается за него.

Сержант окидывает его быстрым пренебрежительным взглядом с ног до головы:

– И тебе веры нет. Знаем мы вас. Ваше племя гораздо брехать.

– Я большую правду говорить! Клянусь прахом отца и своими глазами – он вел себя достойно, сирджант. Слово даю.

– А вот мы сейчас и проверим, достойно или нет… Винтовку! – резко говорит сержант.

Горгель ошеломлен:

– Что?

– Винтовку сюда, живо! Оглох, что ли?

– Повторяю, я…

Сержант, потеряв терпение, с досадой срывает у Горгеля с плеча его маузер и толкает его к оврагу.

– Шевелись, твою мать.

Ошеломленный Горгель, остро сознавая свое бессилие, на подгибающихся ногах покорно идет туда, куда его толкают. Селиман, продолжая возмущаться, не отстает от них, пытается задержать, пока наконец сержант с угрозой не поворачивается к нему и резким движением не стряхивает его руку:

– А ты, Хамидка, закрой пасть и не суйся, куда не надо. Не то, богом клянусь, загоню в стойло вместе с этим.

Пато Монсон крутит ручку полевого телефона, вызывает штаб бригады и докладывает Экспосито:

– Связь восстановлена.

Сержант проверяет, кивает и зовет Гамбо Лагуну, который стоит неподалеку. Тот торопливо подходит – весь ожидание.

– Есть связь с Аринерой?

– Вроде бы наладили, товарищ майор.

– Какие же вы молодцы! – просияв, отвечает тот. – Святой Ленин вас благослови.

Пато делает несколько шагов в сторону, к скалам, стараясь не слишком светиться. Западная высота под огнем: франкистские мины время от времени начинают с грохотом рваться вокруг, рассыпая камни и осколки. И неприятельские стрелки поднялись немного по склону – так, чтобы взять на прицел тех, чьи силуэты возникнут на хребте на фоне неба.

Солнце уже над самым горизонтом, где облака начинают наливаться оранжево-перламутровым цветом. Пато сидит, привалившись спиной к одной скале, а ногами упершись в другую; лучи заходящего солнца бросают красноватый отблеск на ее лицо. Пейзаж прекрасен, но умирающий день, неизбежность прихода ночи, приближающейся из-за вершины высоты, вселяют тревогу. И как будто в спину подуло холодным ветерком, заставляя вздрогнуть от неопределимого словами, смутного беспокойства. У страха много обличий, и за последнюю неделю она успела узнать большую их часть и понять, что вот это безотчетное предчувствие опасности – хуже всех.

Слышен одиночный отдаленный выстрел, и эхо еще на мгновение задерживает этот звук в воздухе. Пато садится на корточки между скалами и всматривается в окружающий ландшафт, стараясь не поднимать глаза на солнце. У подножия высоты она видит виноградники, между которыми петляет, уходя к далеким голубоватым горам, шоссе на Мекиненсу. А рядом с ней, отражая темнеющее небо, круто изгибается широкая гладь реки, врезавшейся меж правым берегом и горной грядой Кампельс; весь пейзаж дышит такой безмятежностью, словно никакой войны нет и в помине. И мир, кажется, только что сотворен – или, наоборот, стремительно движется к своему концу.

Пато достает из кармана последнюю мятую пачку «Лаки страйк» и с огорчением удостоверяется, что там всего три сигареты. Пока не попала на Эбро, она даже не подозревала, как важен табак на войне: он дарует облегчение и утешение, составляет компанию. И потому люди ради курева готовы на что угодно. Пато никогда не была заядлой курильщицей, и пачки сигарет порой хватало ей на неделю, но едва лишь попала под огонь, для нее, как и для почти всех, кто окружал ее, желание курить стало неодолимо-навязчивым. И она вытягивает из пачки предпредпоследнюю сигарету, сжимает ее губами, прячет пачку и вынимает зажигалку. И в тот миг, когда заносит грязную ладонь, чтобы крутануть колесико, замирает и не может отвести взгляд от своих ногтей, под которыми запеклась кровь Висенты-Валенсианки. И на брючине комбинезона тоже остались бурые следы засохшей крови.

Металлический стук за спиной заставляет ее обернуться. Сержант Экспосито, прислонив автомат к скале, усаживается рядом. Она, как и Пато, вся в пыли, в поту, в грязи, и голубой комбинезон стал черным оттого, что много пришлось поползать в нем по обугленным кустам, отыскивая перебитый осколком провод. Усталое лицо осунулось и кажется сейчас особенно жестким.

– Выбрось из головы то, о чем думаешь сейчас, – говорит она. – Думай о чем-нибудь другом – отвлекись.

Пато смотрит на нее удивленно:

– И как же это сделать?

– Опыт помогает. А у тебя он имеется.

Девушка печально качает головой:

– Да, я видела и раньше, как гибнут люди… Но чтобы так… подруга… у меня на глазах – еще никогда.

– Я знаю, что это такое. Была – и вдруг нет ее.

Пато закрывает глаза, и воспоминание накрывает ее как яростная волна: изуродованный Минго, рассеченный на два красноватых бахромчатых обрубка… засыпанная землей Валенсианка, из тела которой через отверстия, проделанные полудюжиной осколков, неудержимо уходит жизнь… и она сама, Пато, пытающаяся голыми руками заткнуть эти дыры… теплая кровь, ручьями текущая между пальцев… невидящие, медленно тускнеющие глаза умирающей подруги. С каждой секундой слабеет и пресекается неровное хриплое дыхание, и вот, перейдя в придушенный стон, гаснет в замершем теле, которым теперь владеет смерть.

– Хоть бы все это было не зря, – угрюмо бормочет она.

– Разумеется, не зря, – убежденно отвечает Экспосито.

– Это было… Это было так внезапно… Мне все кажется, вот поверну сейчас голову – и увижу ее где-то рядом… Услышу ее смех… И бедный Минго…

– Да. Жалко его.

Пато курит медленно, глубоко затягиваясь. Солнце – далекий красный диск с уже усеченным основанием – касается линии горизонта.

– Странные штуки вытворяет война… – говорит она. – Неужели это я – барышня из среднего класса, которая стучала каблучками, торопясь на службу, ходила в кино или на танцы в ресторанчиках на Каса-де-Кампо. Которая выбирала себе наряды, красила губы, выщипывала брови…

– А потом оказалась здесь?

– Да, а потом оказалась здесь. И под ногтями у меня – кровь Валенсианки. Не то что ты…

Она осекается, спохватившись, что зашла слишком далеко. Ведь перед ней не кто-нибудь, а сержант Экспосито. Вот уж кто не годится для излияний и откровений.

– Ну продолжай, не робей.

Это сказано совсем иным тоном, какой привыкла слышать Пато. Сержант говорит чуть расслабленно. Или безразлично. Не так резко, как обычно. Впрочем, назвать эту манеру дружелюбной было бы явным перебором.

– Не то что ты, которая будто высечена из камня, – договаривает она.

На лице Экспосито – почти угроза.

– Я произвожу такое впечатление?

– Да.

– Московский подходец?

Пато медлит с ответом, но наконец решается:

– Ну, нечто такое…

– А это хорошо или плохо?

– Не знаю. Думаю, для нашего времени – скорее хорошо. Или, по крайней мере, полезно. И я тебе завидую.

Экспосито кивает, не произнося ни слова. Она глядит на садящееся солнце, и красноватые блики ложатся на ее костлявое изможденное лицо.

Когда-то у нее был муж, думает Пато. И она его тоже потеряла.

– Какой он был? – отваживается она.

И к ее удивлению, Экспосито отвечает немедленно, так, будто ждала, что она спросит:

– Красивый. Сильный.

– Фотографии его нет у тебя?

– Нет.

И снова смотрит на Пато ничего не выражающим взглядом. Однако от солнца глубина темных глаз осветилась искоркой интереса.

– А у тебя – твоего?

– И у меня нет, – лжет Пато. – И он был не вполне мой… Не успел стать моим. Война его увела, а куда – не знаю.

– Теруэль, мне помнится?

– Да.

Пу-ум-ба. Недалеко от гребня высоты с грохотом рвется мина, поднимается туча пыли. Обе связистки смотрят в ту сторону и еще сильней съеживаются в выемке между скал, которые защищают их. Экспосито протягивает руку, молча прося почти полностью выкуренную сигарету, коротко затягивается и возвращает окурок.

– Мой муж был на удивление мягким и нежным человеком, – говорит она, выпустив дым. – И чуть ли не единственным в «Артес-Графикас» сочувствующим партии… В день фашистского мятежа мы бросились в казармы Монтаньи, хотели отбить ее у военных. Те выбросили белый флаг, подпустили нас вплотную, а потом открыли огонь… И многих убили. И тут он стал неузнаваем. Когда франкисты сдались, их собрали на внутреннем дворе, и он первым начал расстреливать их одного за другим… Одного за другим, словно сошел с ума. Стрелял им в голову. И я шла с ним рядом и делала то же самое.

Она замолкает. Замирает. Лицо ее бесстрастно. Поднимает руку к лицу, но на полпути останавливает, роняет ее на колено.

– Я помню запах крови… Трупы, лежащие вповалку… И пахло кровью.

Повисает долгое молчание. Ошеломленная Пато гасит окурок. Она не решается открыть рот.

– После этого он целый день не выходил из дому, рта не раскрывал, не вставая, лежал в кровати, слушал радио, – нарушает молчание Экспосито. – А наутро сказал, что уходит в сьерру останавливать фашистов. Я ответила, что пойду с ним, и мы ушли. С ополченским батальоном в составе колонны Галана…

Она резко обрывает себя. И поворачивается к Пато.

– Что смотришь?

– Ты всегда была молчуньей, товарищ сержант… Я и представить себе не могла…

Экспосито окидывает ее задумчивым взглядом:

– Возможно.

После чего отряхивает штанины комбинезона, привстает, стараясь не попасть под одиночный выстрел, и берет свой автомат.

– Мы должны были вернуться в Аринеру, но майор Гамбоа сказал, что сегодня нельзя. Что мы можем нос к носу столкнуться с франкистами. Велел провести ночь здесь и, если не будет атаки, спуститься на рассвете, благо будет видно, куда ставить ногу.

И делает движение, словно собираясь подняться, но остается сидеть. Сидит с автоматом в руках и смотрит, как исчезает последний отблеск солнца.

– Мы контратаковали на Альто-де-Леон, – внезапно говорит она. – Я шла рядом с мужем. Мы лезли вверх, и рвения у нас было больше, чем умения, а фашисты били по нам со склона. Среди нас были и другие ополченки – почти все сопровождали своих мужей или любовников. Я вдруг потеряла своего из виду, обернулась, стала искать его глазами… И увидела его в нескольких шагах позади – он лежал вверх лицом и был еще теплый. Пуля разорвала ему сердце.

Она замолкает, глядит на Пато и улыбается – впервые за все это время. Никогда прежде та не видела у нее на губах улыбки. Улыбка эта – задумчивая, страдальческая и печальная – на миг возвращает сухим и жестким чертам ее лица былую красоту.

– Ему – и мне, – договаривает Экспосито.

Потом вешает автомат на шею, пожимает плечами:

– Я, товарищ, не всегда была такой, как сейчас. Ни с тобой, ни с самой собой… Такими не рождаются, а становятся – в свой срок.

II

Семьдесят метров, прикидывает Сантьяго Пардейро, осторожно выглядывая из окна. Ну, может быть, в этом месте на десять-двадцать побольше. Но не больше восьмидесяти.

Стало быть, двадцать-тридцать секунд под прямым огнем противника.

Таковы, заключает лейтенант, расстояние и время, нужное, чтобы преодолеть его, то есть добежать от Синдиката до школы. Иными словами, надо выскочить из дома, пересечь площадь в самом узком месте, нырнуть в устье главной улицы и влететь в школу, забросав ее гранатами и ударив в штыки. Взять ее можно штурмом – и только штурмом. С налету. С бою. Это будет значить, что они окажутся в северной части городка, оставив позади главную площадь и улицу. Красные понимают это, а потому укрепились там как следует, вцепились в позицию зубами и когтями.

– Люди готовы, господин лейтенант, – говорит Владимир.

– Сколько налицо?

– Тридцать четыре.

– Хватит, наверно.

– Дай-то бог.

Пардейро вместе с сержантом выходит во внутренний двор Синдиката. Там их ждут три десятка легионеров, которые заряжают свои маузеры и гранаты. Это ударный взвод, состоящий из лучших бойцов или, по крайней мере, из тех, кто к этому времени остался жив. По большей части служили они в 4-й роте, три дня назад присланной сюда в подкрепление, и сражались с позавчера, но есть среди них и остатки 3-й роты, понесшей страшные потери, – те воюют здесь уже неделю. Помимо Владимира, здесь и капрал Лонжин с неразлучным Тонэтом, который ходит за ним как хвостик, и еще три-четыре ветерана первой обороны городка, церкви и скита. Их легко отличить, потому что они – самые грязные, гуще всех заросшие щетиной, сильней прочих закопчены пороховой гарью, и у них раскрытые на груди рубахи насквозь пропитаны едким потом. И еще – по особому блеску воспаленных глаз с расширенными зрачками: таково действие декседрина, последние таблетки которого Пардейро размешал в бутылке коньяка, все еще переходящей из рук в руки – каждому достается по глоточку, – в преддверии того, что предстоит.

Лейтенант, стараясь говорить коротко и ясно, объясняет, чего ждет от своих солдат. Пересечь обстреливаемый участок и взять школу штыковой атакой. Самое тяжкое – да мало сказать! – это преодолеть первые метры под кинжальным огнем, но как дойдет до рукопашной – станет легче. А потому мчаться надо во весь дух, со всех ног и прочее, по прямой и не останавливаясь.

– Чем быстрей, тем меньше жертв. Понятно?

Легионеры кивают, осознавая, о чем их просят. Однако после недолгого размышления Пардейро решает немного раздвинуть рамки. Они собираются сейчас сыграть в чет-нечет, и это заслуживает уважения. В предстоящем бою нельзя полагаться только на дисциплину и на слепое повиновение. По крайней мере, формальное.

– Вопросы?

Солдаты, не привыкшие к такому, переглядываются. Мы ведь не красные, говорит укоризненный взгляд Владимира. Но Пардейро целую неделю распоряжался полновластно жизнью и смертью своих людей – и знает, что делает.

Поднимает руку смуглый изможденный капрал из 4-й роты:

– Прикрытие будет, господин лейтенант?

В голосе его звучит не столько тревога, сколько любопытство. Владимир, знававший его раньше, рассказал Пардейро, что прежде этот капрал был исполнителем фламенко, известным в барселонском квартале Баррио-Чино гомосексуалистом по прозвищу Ирис. Была там какая-то темная история с ревностью и поножовщиной, в результате которой он оказался в Сеутской тюрьме, а потом променял срок на Легион, прилетел в Севилью с Кейпо де Льяно, в числе первых выйдя из самолета на аэродроме Таблады, был в Бадахосе с Яге и с тех пор воевал без передышки.

– Два «гочкиса», один «фиат» и четыре автомата, – отвечает лейтенант. – Откроют огонь одновременно и вести его будут полминуты с обоих флангов, чтобы красные пригнули головы… Чуть только стихнут, мы и двинемся.

Капрал флегматично потирает нос.

– А-а, примерно, как в «Смертельной Бреши», только покороче, – спокойно замечает он.

Пардейро кивает. В августе 1936-го из сотни с лишним легионеров 16-й роты IV бандеры, по открытой местности штурмовавших «Врата Троицы» в Бадахосе, прорвалось всего четырнадцать человек. И по словам Владимира, Ирис оказался в их числе.

– Да, нечто подобное, – соглашается Пардейро.

И, показав на уже опорожненную бутылку коньяка, добавляет:

– Ты ж не думаешь, что вам ее за так дали?

Вдоль шеренги легионеров раскатывается их самодовольный грубый смех, криво улыбается капрал. Пардейро смотрит на часы.

– Еще есть вопросы?

Нет вопросов. Лейтенант показывает на ширинку своих брюк:

– Осталось пять минут. Оправиться! Сейчас двинемся.

Легионеры, привыкшие выполнять любые приказы, послушно выстраиваются вдоль стен патио и опорожняют мочевые пузыри. Говорят, если пуля попадет в живот, рана будет не такой тяжелой. Пускает струю и лейтенант, причем это удается не сразу, чему виной переизбыток психостимуляторов.

Когда он оборачивается, застегивая брюки, капрал Лонжин вешает на пояс гранаты, которые ему, со сноровкой старого солдата вставляя в гнезда запалы, передает Тонэт в легионерской пилотке на голове и с винтовкой за спиной.

– Парнишка остается, – говорит Пардейро.

– Вы уж сами ему скажите, господин лейтенант, – отвечает Лонжин. – Меня он не слушает.

Пардейро, взяв мальчишку за плечо, отводит в сторонку. Подняв к лейтенанту замурзанное лицо, над которым болтается кисточка на пилотке, тот преданно смотрит на него. Ловит каждое слово.

– Ты взаправду легионер, Тонэт? – значительно и важно осведомляется лейтенант.

Мальчик вытягивается в струнку:

– Так точно, господин лейтенант!

– А первейшая заповедь легионера – беспрекословно подчиняться командиру. Так?

– Так точно.

– Тогда слушай мой приказ. Отправляешься к тем, кто будет прикрывать нас, и подносишь им патроны. Будешь делать это до тех пор, пока мы с капралом не вернемся. Уяснил?

– Так точно.

– Вот и отправляйся. – Пардейро дает ему легкий подзатыльник. – Шевелись.

Легионеры по одному покидают патио через дверь, выходящую в переулок, где уже нет республиканцев, – он примыкает к той улице, которую им сейчас предстоит пересечь. Лейтенант достает тяжелый пистолет, оттягивает и отпускает длинный черный ствол, с лязгом досылая патрон, а на его место в обойме вставляет недостающий, опускает рычажок предохранителя. Лишним в том, что предстоит, не будет. Затем вместе с последними своими солдатами Пардейро выходит в переулок. Остальные уже собрались там, припали на колени, уперли приклады в землю, не сводят глаз с угла, скрывающего их от врага: впереди всех, пригнувшись, полусидит Владимир Корчагин, держа на колене автомат «беретта». Пардейро остается на ногах рядом с ним, опускает руку с пистолетом и снова глядит на часы.

– Штыки, – говорит он спокойно. – Только тихо. Красные совсем рядом.

Русский оборачивается к стоящим позади солдатам и командует вполголоса:

– Примкнуть штыки.

По переулку разносится негромкое клацанье. Взблескивают прилаженные к стволам широкие стальные лезвия.

– Снять с предохранителя.

Проверяя, застегнут ли, Пардейро двумя пальцами прикасается к нагрудному карману, где лежит бумажник с недописанным письмом «крестной». Потом зажмуривается на миг, весь подбирается – мышцы напряжены, в голове ни единой мысли. Он слышит за спиной глубокое, учащенное, шумное дыхание своих солдат, набирающих в легкие воздуха перед тем, как пуститься бегом.

«Прикрытие» гремит так оглушительно, словно это ближайшие дома изрыгают грохот. Вся остальная рота жжет порох и шлет пули, поднимая адскую трескотню. Сухо трещат винтовки, захлебываясь, тараторят автоматы, заходятся отрывистым лаем пулеметы.

На часах Пардейро нет секундной стрелки, поэтому он отсчитывает про себя.

Пять, шесть, семь, восемь, девять, десять…

Дойдя до пятнадцати, оборачивается к своим людям и взмахивает рукой. Все встают в рост, и лица у всех так напряжены, что кажется – ударь их сейчас кто-нибудь, они и не заметят.

Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

То ли Пардейро слишком медленно считает, то ли бойцы прикрытия поторопились. Когда внезапно, неожиданно, раньше, чем хотелось бы, обрушивается тишина и слышатся лишь редкие разрозненные выстрелы, лейтенант крестится.

Господи, сделай так, чтобы не сейчас.

Так звучит его молитва.

Пожалуйста, не сейчас.

Потом он выскакивает из-за угла на открытое пространство и мчится к школе.

– Испания, воспрянь! – кричит он, слыша за спиной топот.

И вдруг прямо перед ними вся противоположная сторона улицы, все ее окна и двери вспыхивают гирляндами оранжевых вспышек, оглашаются треском выстрелов почти в упор, и расстояние до изрыгающих пламя стволов сокращается с каждым шагом. На бегу, сжимая пистолет, Пардейро слышит жужжание пуль, пролетающих мимо, визг тех, что попали в землю и срикошетили, ощущает горячее дуновение тех, что проносятся по касательной. За спиной – торопливые шаги бегущих следом, а мир – или та часть его, в которой, кажется, вот-вот окончатся его дни, – превращается в хаос криков, вспышек, взрывов.

Не добегу, с ужасом думает он.

Не добегу, потому что меня сейчас убьют.

Не добегу никогда, потому что я уже искалечен, или мертв, или сейчас буду.

Внезапно, почти ослепнув от напряжения, чувствуя, как жжет в груди, он оказывается перед стеной, натыкается на нее, словно и представить себе не мог, что она окажется тут, и, взглянув налево и направо, пытается обрести спокойствие и убеждается, что одни его легионеры приникли к ней, а другие, плавая в поту, побагровев от усилий, сбились в кучу и с ошалелыми, безумными глазами, сами, без приказа, который лейтенант не в состоянии отдать, неистово бросают гранаты в окна и в дверь, открытые в этой кирпичной стене, исклеванной пулями.

Пу-ум-ба. Пу-ум-ба. Пу-ум-ба.

Из окон и из двери вырываются клубы черного дыма, щепки, куски штукатурки. Перепрыгивая через мешки с землей, мебель, тюфяки, которыми забаррикадирована дверь, атакующие врываются в дом, покуда их товарищи стреляют внутрь через окна. Пардейро наконец удается очнуться, и он тоже проникает в здание, разнося препятствия, почти ничего не видя со света, мечется в полутьме классных комнат среди разломанных парт, стреляет в смутные фигуры, возникающие на его пути, в силуэты, исчезающие в глубине коридоров.

– Не давай пощады! Не давай пощады! – завывают легионеры, орудуя штыками.

Идет рукопашная схватка – штыками, прикладами, кулаками. Пардейро, опустошив обойму, ухватил пистолет за ствол, так что палец ложится на скобу, лупит им как кастетом по головам тех, кто попался ему на пути, кто пытается вцепиться в него, ударить, полоснуть ножом. Слышен хруст костей, гремят выстрелы в упор, и от грохочущих в замкнутом пространстве взрывов закладывает уши, мутится разум, меркнет сознание.

– Бей их! Бей!

Пощады не будет, и красные это знают. И даже не пытаются сдаться – они отбиваются, падают, корчатся на полу, кто может – тщится убежать. За ними гонятся по всей школе. Пардейро, преследуя тех, кто пытался занять второй этаж, оказывается на площадке лестницы, куда льется свет из слухового окошка. Мелькают искаженные лица, расширенные страхом глаза. У республиканцев не остается ни патронов, ни времени перезарядить оружие, и они отбиваются штыками.

– Сволочи! – слышатся крики. – Мрази фашистские!

Лейтенант, уклоняясь от выставленных штыков, отступает на несколько шагов, и легионеры опережают его, вступают в схватку с красными, скрещивают с ними клинки. Летят искры. Пардейро обрушивает рукоять пистолета на голову республиканца – у того подгибаются колени; пошатнувшись, он выпускает из рук винтовку. Какой-то легионер – Пардейро узнает Ириса – набрасывается на упавшего, тычет штыком, стараясь пригвоздить к полу. Красный в ужасе хватается за нависший над ним ствол, силится отвести его в сторону, но Ирис, налегая всем телом, вгоняет ему в грудь широкое лезвие, а потом, упершись ногой, высвобождает его, размахивается и вонзает еще раз.

Постепенно, не сразу хаос распадается на вереницу отчетливых картин и звуков. Шум боя почти стихает. Слышны теперь только крики раненых республиканцев, которых добивают штыками, разрозненные выстрелы из окон по тем, кто сумел выбраться наружу с торца здания, глухие разрывы гранат, брошенных в подвал, где укрылось несколько человек. Пол, заваленный стреляными гильзами, скользок от крови и сладковато пахнет вывороченными внутренностями и немытым телом. Повсюду разломанные парты, затоптанные и испачканные экскрементами тетрадки в голубых обложках, а на доске еще видны мелом написанные математические формулы и слова «Да здравствует Ларго Кабальеро».

Появляется черный от пороховой копоти сержант Владимир. Голова у него непокрыта, бровь рассечена, и в волосах запеклась кровь. Они с Пардейро молча смотрят друг на друга. Оба так устали, что даже не в силах обрадоваться, что остались живы.

– Ты был на площади? – наконец спрашивает лейтенант.

Русский кивает.

– Сколько наших там осталось?

– Одиннадцать.

Лейтенант оглядывается по сторонам:

– А здесь?

– Здесь – человек восемь.

Пардейро стоит неподвижно, дышит глубоко и медленно, дожидаясь, когда уймется бешеное сердцебиение. Потом принимается искать свой пистолет среди трупов, вповалку лежащих у лестницы и добросовестно обшаренных Ирисом и еще одним легионером. Ирис же и находит пистолет – весь в крови, с прилипшими к рукояти волосами и ошметками мозга – и, обтерев об одежду одного из убитых, протягивает Пардейро.

Артиллерийский снаряд проносится низко, над самой головой, срезает ветви сосны и разрывается где-то вдали, но майор О’Даффи стоит как стоял, продолжая посасывать сгущенное молоко из жестяной банки. Три пригнувшихся корреспондента медленно выпрямляются.

– Неужто контратака? – спрашивает Фил Табб, еще не отойдя от удивления.

Ирландец невозмутимо кивает. На веснушчатом лбу под коричневым беретом блестит испарина.

– Таков приказ.

– Смысла же нет.

Майор, закинув голову, высасывает последнюю каплю из банки и отбрасывает ее.

– На самом деле есть. Можно будет выиграть время. Ослабить натиск франкистов на этом берегу.

Табб с сомнением показывает на бурую высоту, виднеющуюся меж сосен:

– Вам ее больше не взять.

– Хватит и того, что фашисты полагают иначе.

– Но ведь придется пожертвовать остатками батальона.

– Неизвестно. Может, нам повезет.

– Я хочу это увидеть! – заявляет фотограф Чим Лангер.

– И я, – подхватывает Вивиан.

О’Даффи, сняв очки, тщательно протирает стекла кусочком смятой бумаги. Он грязен, однако бриджи, высокие кожаные гетры, рубашка с засученными рукавами, автоматический пистолет на бедре по-прежнему придают ему облик офицера былых времен.

– Не советую. То ли выйдет, то ли нет. А если нет, все может рухнуть в одну минуту, – он показывает подбородком на Кастельетс. – Фашисты заняли городок. Ответственность за вашу безопасность взять на себя я не могу.

– Мы тебя и не просим.

О’Даффи смотрит очки на свет и, оставшись недоволен, снова принимается протирать стекла.

– Все катится к черту. – Тоскливая гримаса кривит его лицо. – На вашем месте я постарался бы как можно скорей перебраться на тот берег. Еще немного – и будет поздно.

Журналисты переглядываются: Табб смотрит задумчиво, Вивиан – пытливо, Чим – угрюмо. Ирландец, водрузив очки на орлиный нос, пожимает плечами.

– Подумайте, – говорит он настойчиво. – Мы выступаем через двадцать минут.

И с этими словами уходит к сосняку. Табб, провожая его взглядом, озабоченно покачивает головой. Снимает пиджак, отряхивает его от земли и сосновых иголок.

– Пушечное мясо, – говорит он. – Интербригады всегда гонят, как скот на бойню. Шансов у них нет.

Чим с туповатым выражением своего боксерского лица поглаживает камеры, висящие на груди.

– Ну вот что… Мы здесь для того, чтобы увидеть, как это было.

– Увидеть – и рассказать. А о чем, интересно, мы расскажем, если нас, скажем, захватят в плен?

Вивиан принимает сторону фотографа:

– Республика вот-вот отзовет с фронта интербригады. Это вопрос недель, как мы знаем. Может быть, они в последний раз идут в бой в Испании.

– Да, – насмешливо соглашается Табб. – Только мне бы не хотелось, чтобы это был и мой последний бой тоже.

Вивиан вглядывается в его лицо. Британец спокоен. Несмотря на жару, он не вспотел – она вообще никогда не видела его мокрым от пота. Корреспондент «Нью уоркера» вовсе не трус: ей ли этого не знать? Просто он побывал на многих войнах и привык доверять своему инстинкту – оттого она и колеблется сейчас. Ей хочется остаться с ним, но, с другой стороны, ее влечет близость боя. Она должна видеть это.

– Фил.

– Что?

– Давай посмотрим на атаку, а потом сразу смоемся.

Британец качает головой:

– Ты же слышала, что сказал Ларри. Можем не выбраться.

– Да шел бы он, – бурчит Чим.

И, развернувшись, шагает вслед за ирландцем. Вивиан не знает, пойти ли следом, и оборачивается к Таббу, оставляя последнее слово за ним. Он слегка хлопает ладонью об ладонь, будто стряхивая пыль и ненужные споры.

– Я был в Китае, в Палестине, в Абиссинии, – говорит он. – И не приключений искал, а рассказывал читателям, что происходит. Случалось рисковать и попадать в разные переделки… Так что я знаю, когда стоит это делать, а когда нет.

Он замолкает на миг, глядя вслед удаляющемуся Чиму, и потом переводит взгляд куда-то за сосны.

– А еще я знаю, что от мертвого репортера информации не получишь.

– Но как же Чим?

– Чим есть Чим. Этот сукин сын просто счастлив, когда вокруг свистят пули.

– У него работа такая – снимать, – вступается за фотографа Вивиан. – И потому он должен быть в гуще событий.

– Съемка для него – всего лишь предлог. Он лично мне сказал как-то во Флориде – сам вдребезги пьян, в кровати – голая девка. «Пойми, – говорит, – Фил, дружище, я чувствую, что живу, лишь когда знаю, что меня могут убить».

Табб рассказывает это с легкой невеселой улыбкой.

– И когда-нибудь он своего добьется.

Вивиан не знает, что сказать. Табб, не ожидая ответа, раскидывает длинные руки, распрямляет ноги, словно потягиваясь. И показывает назад – туда, где у траншеи их ждет на глазах мрачнеющий Педро.

– Я зайду в штаб бригады, узнаю обстановку. Потом спущусь к реке, посмотрю, цела ли переправа, а если нет – выясню, как добраться до того берега. – И, взглянув на Вивиан, добавляет: – Выбирай.

Она все еще колеблется. Страх, зарождающийся где-то в паху, дает о себе знать легкой дрожью, сухостью во рту – все это ей уже знакомо. Но высота, которая виднеется за соснами, но солдаты, которые идут к ней, притягивают к себе Вивиан как магнитом. Если не увидит, никогда этого себе не простит.

Еще пять секунд молчания. И вот она решается:

– Счастливо, Фил. Скоро увидимся.

Тот бесстрастно кивает:

– Конечно. Скоро увидимся.

Сохраняя свое неизменное спокойствие, он удаляется – одна рука в кармане, через другую переброшен пиджак, и Вивиан еще мгновение провожает взглядом его высокую элегантную фигуру. Потом догоняет Чима. Находит его на прогалине сосновой рощи – рядом с несколькими бойцами интербригады: те заряжают винтовки, подвешивают на ремень гранаты. Чуть поодаль, приобняв за плечи капитана Манси, склонился над картой Лоуренс О’Даффи: он смотрит на часы и потом показывает на скалистую вершину высоты.

Вивиан разглядывает бойцов интербригады – тощих, угрюмых, изъеденных клопами, согнутых под тяжестью снаряжения и черных мыслей. За плечами у них русские винтовки с трехгранными штыками, делающими их еще длинней, а из-под касок видны осунувшиеся, покрытые щетиной, обожженные солнцем лица. Закаленные суровой действительностью люди – несколько десятков бывших рабочих, студентов, служащих, учителей, никогда прежде не имевших дела с оружием, – намерены преодолеть пространство, которое во всех направлениях будут прошивать тысячи стремительных крошечных кусочков меди, цинка, железа, алюминия и свинца. Бо́льшая часть этих людей приехала в Испанию для защиты своих идеалов, и почти все они остались, выдержали. Ну а те, кто попал сюда из-за личных неурядиц или в поисках приключений – на пятнадцать песет в день не разбогатеешь, – давно дезертировали, или перебежали к противнику, или были расстреляны.

Чим с сигаретой во рту разговаривает с каким-то солдатом и одновременно вставляет пленку в свои фотоаппараты. Вивиан подходит на середине беседы.

– Раненые всегда все видят в черном свете, – говорит солдат. – Не верь им, уж они тебе нарасскажут.

– А тебе можно верить?

– Хочешь правду? Вот тебе правда: лучше бы я сейчас пил пиво на углу Бродвея и Седьмой стрит.

Солдат – крепкий, такой же рыжий, как Вивиан, весь в грязи и ружейном масле – упирает в землю приклад ручного пулемета. За пояс заткнуты две гранаты «ферробеллюм», сбоку подвешена французская каска с гребнем, носок сапога заклеен липкой лентой. Металлически поблескивают воспаленные глаза. У него внешность лесоруба из Орегона, но выговор бруклинца, и Вивиан думает, что там, где заваривается каша, непременно отыщется и крутой парень из Бруклина.

Он с любопытством разглядывает «лейку» Чима.

– Ты что, в самом деле с нами собрался?

Фотограф кивает на Вивиан, стоящую рядом:

– И она тоже.

Солдат восхищенно качает головой:

– Отчаянная ты барышня.

– Да.

– Ты из Штатов?

– Оттуда.

– Мы с тобой одной масти, сестра.

Вивиан кивает с улыбкой:

– Похоже на то.

– От какой ты газеты?

– От журнала. «Харперз базар».

Тот оглядывает ее сверху донизу:

– Ну да? Это же про красивую жизнь.

– Как поглядеть.

– Для буржуев.

– Не без того.

– А я вот результат скрещения Лиги молодых коммунистов из Нью-Йорка и стрелковой школы в Альбасете.

– Бывают комбинации и похуже, – смеется Вивиан.

– В моем случае добавь еще «безработный таксист» – и получишь полный комплект.

Солдат снова начинает рассматривать фотоаппараты.

– Я бы на твоем месте в первые ряды не лез, – советует он Чиму.

Тот равнодушно пожимает плечами:

– Снимок, сделанный издали, сразу можно выбросить. Если сунешься слишком близко, могут убить. Вся штука в том, чтобы определить верную точку съемки.

– И как же ты ее определяешь?

– На самом деле это она меня определяет.

Он закрывает крышкой видоискатель и показывает на каменистую высоту:

– Как по-твоему, удастся вернуться туда?

Солдат оглядывает ее и вздыхает. Вошь ползет по вороту его рубахи.

– С тех пор, как попал в Испанию, мы если штурмуем позиции – то неприступные, а если обороняем – то такие, которые не удержать.

– Считаешь, очень тяжко будет? – спрашивает Вивиан.

– Будет как уж было, – смиряясь с неизбежным, отвечает бруклинец и смотрит на майора О’Даффи. – Два дня назад мы взяли высоту, потом отдали, а вчера нам вломили по первое число. Однако, по его мнению, недостаточно. И потому мы идем за добавкой. Батальон Джексона впитывает железо, как губки – воду… Знаешь, как у нас называют эту горку?

– Нет.

– Вдовий хребет.

Хорошее название для репортажа, думает Вивиан, надо будет запомнить.

– Как, по-твоему, это пройдет? – спрашивает она.

– По крайней мере, надеюсь, не как в прошлом году под Брунете, на хребте Москито, который мы за полсуток семь раз брали и семь раз отдавали.

Вивиан завороженно следит за продвижением вошки по воротнику. Боец, перехватив ее взгляд, с проворством, которое достигается навыком, ловит насекомое и давит его меж пальцев. Вытирает их о рубаху и скребет шею.

– Что самое скверное на этой войне?

Боец смотрит на нее так, словно не верит своим ушам. Переводит взгляд на Чима, потом опять – на Вивиан, сплевывает, в раздумье наклоняет голову набок и наконец отвечает:

– Запоры. Не облегчишься толком – заработаешь геморрой.

И с сомнением глядит на журналистку, не зная, верный ли ответ дал. Снова чешет шею, морщит лоб – и вот лицо его освещается радостью.

– Пока не попал в Испанию, я не знал, что такое настоящая демократия, – добавляет он. – И что только здесь можно возненавидеть фашизм по-настоящему.

Вивиан заносит эти слова в свой блокнот. Американец внимательно следит за этим, убеждаясь, что все записано точно.

– Как тебя зовут, солдат?

– Лучше не записывай… Зови меня Энди. Просто Энди.

– Что ты думаешь об испанцах, Энди?

– Плохо подготовлены политически. Грязные, простодушные, неорганизованные.

– Чего бы тебе сейчас больше всего хотелось?

– Больше всего на свете – просто шагать и чтоб не кокнули.

У них над головами раздается свист, а через две секунды на высоте встает белое облако. И почти немедленно гремит разрыв, а вслед за ним – еще несколько.

– Начинается, – говорит Энди. – Это наша артиллерия готовит почву.

105-е рвут воздух: в дыму, под равнодушными синими небесами сверкают оранжевые вспышки.

– Низко берут, – замечает Чим.

– Фашисты же не только на гребне… Укрепились и на середине склона.

Майор О’Даффи дует в свисток, и его солдаты очень медленно и осторожно начинают продвигаться меж оголенных сосен, пахнущих горелым деревом и смолой, внимательно вглядываясь в то, что впереди, и заранее намечая места укрытия. Слышен лязг затворов. Энди надевает каску, взваливает на плечо свой «дегтярев».

– По сравнению с этим преисподняя покажется райским садом, – говорит он.

Внезапно лицо его каменеет и теряет всякое выражение. Энди как будто больше нет здесь.

– Моя жена, – добавляет он, – уверена, что я бумажки за столом подшиваю.

Когда стихает канонада и перестает дрожать земля под прижатым к ней телом, Сатуриано Бескос прячет в карман палочку, которую держал в зубах во время обстрела. Полуоглохший от грохота, он стряхивает с каски и с плеч землю и обугленные ветки, поднимает голову над бруствером на склоне высоты и видит приближающихся республиканцев.

– Эй, отзовись, кто живой! – звучит вблизи голос командира отделения, капрала Авельянаса, как и все, притаившегося где-то.

– Я в порядке, – кричит Бескос.

– Цел и невредим, – вторит ему Хесус Тресако.

– Вздрючен, но не замучен, – сообщает последний – Лоренсо Паньо. – Атилано со мной не совладал.

Бескос кладет две гранаты «бреда» так, чтобы легко было дотянуться, приникает щекой к ложу приклада, сдувает пыль, запорошившую затвор, и внимательно наблюдает за подступающими республиканцами. Пес их знает, интербригадовцы это или испанцы из подкрепления, но явно люди обстрелянные. Наступают осмысленно и умело, со всеми предосторожностями, перебегают сперва зигзагами от куста к кусту, а когда начинается подъем – от валуна к валуну, и неизменно отыскивают наилучшее укрытие в неглубоких воронках, оставленных снарядами.

– Не стрелять, пока пулеметы не откроют огонь, – говорит невидимый капрал.

Бескос наблюдает за республиканцами, которые все ближе. Два миномета небольшого калибра, прикрывая наступающих, со звуком «тумп-тумп» ставят дымовую завесу, однако бьют неточно, и легкий ветер тотчас рассеивает дым. Редкий белесоватый туман не может спрятать синие, серые, зеленоватые фигурки, которые бегут вперед, припадают к земле и вновь бегут. Вот они уже на расстоянии выстрела.

Бескос выбирает одного из тех, кто поближе и виден отчетливей. Республиканец размахивает руками, в которых нет винтовки, а значит, это, скорей всего, сержант или офицер. Бескос спокойно держит его на прицеле, положив указательный палец на скобу и не трогая спусковой крючок. Он знает, что, когда нажмет его, промаха не будет, если только в последний момент красный вдруг не дернется. Козопас отлично стреляет – и не только из маузера. Перед войной он с тридцати шагов свалил из дробовика волчицу, незадолго до этого загрызшую собаку и уволокшую козленка: тогда отец дал Бескосу четыре оплеухи за то, что допустил такое.

– Растяпа! – сказал он ему. – Ротозей!

И козопас полтора суток подкарауливал волчицу – и наконец выследил. Подранил ее издали, а когда подошел ближе, обнаружил в логове четырех волчат. Патроны дороги, каждый стоит песету, так что волчицу он прирезал охотничьим ножом, а щенков швырнул с кручи. И сделал это без удовольствия, без ожесточения, а просто рассудив, что пятью волками меньше – стадо целее. Так же спокойно, как выцеливает сейчас красного, который машет руками. И не потому, что он красный – не всегда можно выбрать себе судьбу, – а потому, что, если и дальше дать ему размахивать руками, тот может отнять у него козленка. Или жизнь – у него самого или у товарища. Такие уж правила у жизни и смерти.

Бескос продолжает держать красного на мушке, аккуратно ведя ее за ним. Каска раскалилась на солнце, пот течет по лицу, льет из-под мышек, и прижатый к щеке приклад стал мокрым. Юный фалангист лежит неподвижно и только едва заметно перемещает ствол маузера справа налево. В голове вдруг мелькает мысль – а ведь у человека, в которого он целится, здешний он или чужестранец, есть своя жизнь, как и у него. И он, наверно, тоже носит в бумажнике фотографию родителей, жены или детей, и никому из них, где бы ни были они, что бы ни делали, в голову не приходит, что их сыну, мужу, отцу жить осталось считаные минуты или мгновения. Что этот отважный и осторожный человек, по своей ли воле или во исполнение долга карабкающийся сейчас вверх по склону, через мгновение станет гниющей на солнце падалью.

Со стороны атакующих слышен возглас. Похож на приказ, отданный, как кажется Бескосу, на иностранном языке. Выкрик повторяется, и теперь можно разобрать что-то вроде «харри ап!»[61]. Вроде американцы или англичане.

Интербригадовцы, думает Бескос. Те, которые два дня назад захватили высоту, а потом откатились от нее. Теперь пытаются снова взять. Американцы, французы, русские, китайцы, кого тут только нет… Чужеземцы. Когда два дня назад они с Себастьяном Маньасом пришли на перевязочный пункт, он видел, как таких же вели на допрос, а потом – на расстрел. Держались хорошо, ничего не скажешь. Вот ведь – коммунисты, обученные и оплаченные Россией, однако так же уязвимы, как всякий, кому в потроха всадят пулю.

Наконец с гребня высоты доносится резкое и сухое тарахтенье пулемета.

Ударами кнута хлопают точно направленные очереди, и над головами фалангистов с пронзительным жужжанием проносятся пули, светящиеся следы трассеров, свинцовые шмели со звуком «пак-клак, пак-клак», вздымая фонтанчики пыли и земли, вскидывая в воздух обугленные ошметки кустов, и отчетливей обозначаются фигуры сквозь облако дымовой завесы, которая совсем уже рассеялась. Красные валятся замертво, другие припадают к земле. Начинается ожесточенная стрельба со склона, из-за валунов и скал, находящихся ниже, – и вот бой охватывает уже все пространство.

Свищут – то высоко, то над самой головой – пули, но бывший пастух сейчас, на этом отрезке жизни своей и войны, уже не беспокоится, ибо знает их повадки. Пуля, пролетающая рядом, жужжит громко и коротко. А та, что далеко, – мягче и протяжней, и всегда слышно, когда она попадет куда-нибудь или упадет на землю. Опасней всего рикошет, потому что никогда не знаешь, откуда прилетит. И узнать такую пулю нетрудно – она издает звук дрожащий, вибрирующий, словно дернули струну бандуррии[62].

Так или иначе, пришло время запеть пулям фалангистов, и пусть красные тоже теперь разбираются в их повадках. Бескос неторопливо переносит палец на спусковой крючок, нажимает – и приклад маузера отдачей толкает его в плечо ощутимо и почти болезненно. Едва лишь грохнул выстрел, как Бескос ладонью отводит затвор назад, вгоняет новый патрон в ствол и снова целится. И красный больше не размахивает руками. Он упал на колени и замер, как будто молится. И Бескос вторым выстрелом укладывает его наземь.

Ну, думает он, привычно перезаряжая винтовку, по крайней мере, этот уже козленка у меня не утащит.

В пустоте, оставленной трассами пуль, как будто щелкнули пальцами, а по земле хлестнула многохвостная свинцовая плеть. Вивиан Шерман, пригибаясь, перебегает вместе с интербригадовцами от укрытия к укрытию – ее одновременно одолевают ужас и восторг. Она идет во второй волне атакующих, а метрах в пятидесяти впереди видит первую: солдаты уже карабкаются – или пытаются – по испещренному облачками белого дыма и бурой пыли склону скалистой громадины, которая отсюда, снизу, предстает неодолимой твердыней.

Если это не прекратится, кого-нибудь могут ранить, – приходит ей в голову нелепая мысль.

Реальность порой бывает страшней самого жуткого кошмара, а реальность войны пока еще не полностью проникла в нее. Вивиан бывала раньше в траншеях под Мадридом, видела людей, разорванных бомбами на куски, но впервые оказалась под прямым огнем, впервые в жизни бежит и прыгает между кустов и валунов в окружении бывших шахтеров из Силезии, университетских преподавателей из Кливленда, торговцев подержанными автомобилями из Огайо, банковских служащих из Будапешта, безработных из Ливерпуля – они крепко, до судорог, сжимают в руках винтовки, тяжело дышат, щурят глаза под касками, а вокруг во всех направлениях чертит воздух рой крохотных кусочков металла.

Время от времени, когда она вслед за теми, кто рядом, плашмя бросается на землю или сгибается, переводя дыхание и готовясь к следующему броску, ей становится виден Чим Лангер, который бежит в тридцати шагах впереди, останавливается на миг и, не обращая внимания на огонь, словно он заговорен от пуль, поднимает на вытянутых руках камеры, чтобы сделать снимок, и не прекращает свое занятие, даже когда мины начинают рваться среди интербригадовцев: грохот разрывов, оранжевые вспышки и перевернутые острием вниз конусы взметенной земли, камней и осколков. Он продолжает снимать, даже когда недалеко от него, выпустив винтовку из широко разведенных рук, падает человек. Вивиан видит, как фотограф подбегает к нему, припадает к земле рядом и снова поднимает камеру.

Вторая волна атакующих уже в пределах досягаемости – пулеметы франкистов заполнили пространство маленькими вихрями дыма и пыли, летучим металлом: когда пули ударяют о землю, звучит «клап-клап-клап», а когда рикошетом врезаются в скалы и крошат их – «крак-крак».

Ошеломленная Вивиан, которая все еще не в силах принять, что все это происходит в действительности, видит, что вокруг часто стали падать люди. Ранены или убиты.

Вот уже раздались первые крики «Санитары! Санитары!».

Штурмующие пригибаются все ниже, бегут все медленней. Одни замирают и прячутся, другие ползут, отталкиваясь от земли локтями и коленями, а винтовку держа поперек туловища.

Сильно пахнет серой от разорвавшихся гранат и горящей травой. Дымят тлеющие кустарники, подожженные искрами трассеров и мин. Склон высоты затянут бело-бурой дымкой.

Вивиан теперь уже не бежит, а ползет. Рукава рубашки порваны, локти содраны и кровоточат. Так больно, что она останавливается, прячется за валуном, где, скорчившись и обхватив винтовку, уже притаился какой-то боец. С головы до ног его бьет крупная дрожь. Каска пробита пулей.

– Это плохое место, – говорит кто-то по-английски на ухо Вивиан.

Обернувшись, она видит совсем рядом рыжего бруклинца. Мокрое от пота лицо припорошено землей, покрыто копотью от сгоревшего кустарника. Он, как всякий уважающий себя мужчина, в присутствии женщины пытается бодриться, однако вместо улыбки получается вымученная гримаса.

– Не хочу здесь погибать, – говорит она.

– Да и я тоже, сестричка… Любое другое место на белом свете вдруг становится желанным.

Дрожащий боец смотрит на них враждебно и испуганно, словно боясь, что они попытаются оспорить его право на этот валун. Потом оборачивается, глядит назад, как бы отыскивая взглядом убежище, где могли бы спрятаться незваные гости или он сам. Но тут раздается звук, похожий на тот, с каким мясник разрубает на деревянной колоде мясо для отбивных, колоколом звенит каска, солдат резко, как от удара в подбородок, дергает головой и падает у ног Вивиан: та видит, что пуля, прошив ему лицо, оторвала нижнюю челюсть, свисающую сейчас на грудь.

– Носилки! – раздается бесполезный зов бруклинца.

Раненый барахтается на земле, прижав руки к лицу, а перепуганная американка, достав носовой платок, пытается что-нибудь сделать, хоть и не знает, что именно. Энди, ухватив за шиворот, оттаскивает ее назад.

– Назад! Ползи назад, дура, и убирайся отсюда. Не торчи здесь!

С этими словами на четвереньках проползает вперед, вскакивает, пробегает несколько шагов, падает на землю и снова ползет. Вивиан смотрит на него, не зная, на что решиться – последовать ли за ним, оставаться ли с раненым или убежать. Тут шагах в двадцати впереди она видит Чима Лангера – как раз на том месте, где начинается склон высоты. Он стоит на коленях и бесстрашно делает снимки, как будто все происходящее нисколько его не касается. Вивиан смотрит на него в восторженном изумлении. Это не человек, думает она. Этот твердолобый чех – не человек, человеку такое не под силу. И в этот самый миг, как если бы тайные законы хаоса захотели опровергнуть ее, мина разрывается совсем рядом с фотографом, и тот исчезает в фонтаном ударившем ввысь столбе земли, дыма и пыли. А когда пыль оседает, Чима там уже нет. Или кажется, что нет.

Загадочны механизмы, управляющие поведением человека. Внезапно внутренняя дрожь пробирает Вивиан – и не от страха. В будущем, в те двадцать три года, которые ей суждено еще прожить, она будет часто спрашивать себя, что же все-таки это было, и так и не сможет дать ответ и найти объяснение тому, как внутри ее, словно диковинные ингредиенты коктейля, перемешались отвага, отчаяние, сопричастность, ярость и усталость. Это не похоже на то, что было два дня назад, когда она кинулась на помощь санитару, покуда Чим снимал. Нет, теперь это по-другому. Это вообще не с чем сравнить. Это как пробежать по блестящему лезвию бритвы. То есть буквально – пробежать.

Вивиан никогда в жизни так не бегала и больше, наверно, бегать не будет. Вскочив на ноги под градом пуль и осколков, она мчится во весь дух, прыгает по камням и через кусты, перегоняет ползущего Энди, который изумленно смотрит на нее, натыкается на маленькую, свежую, еще дымящуюся воронку, бросается к фотографу – тот лежит навзничь, штаны и рубаха усеяны красными точками и разрывами, а дыра большего размера зияет на груди, где все еще висят две фотокамеры: одна разбитая, другая целая.

– Чим! Чим!

Остекленевшие, засыпанные пылью глаза невидяще уставлены на нее. Из горла рвется глубокий, влажный хрип, дыхание прерывисто и неровно, а при каждом вздохе и выдохе в отверстии на груди пузырится красноватая пена. Вивиан отрывает рукав рубахи, сворачивает в комок и закрывает им рану.

– Чим! Не спи, Чим!

Только это ей и удается сказать. Вслед за тем она трижды кричит «Санитары!», но никто не отзывается. Лицо фотографа бледно, губы синеют. Ноги дрожат. Вивиан обнимает его, хлынувшие из глаз слезы смешиваются с кровью, текущей из бесчисленных ран на умирающем теле. Постепенно – как если бы таинственная космическая рука прибавила войне громкости – ей вновь становятся слышны выстрелы и разрывы.

Возвращается страх. И осознание того, где она находится. Доходят до слуха крики людей, которые сражаются и умирают.

Бруклинец ползком, как и раньше, минует ее – каска сползла на глаза, винтовка – поперек предплечий. Задержавшись на миг, смотрит на нее молча и бесстрастно и ползет дальше. Он тоже заключен в капсулу своего мира. Своей собственной жизни и собственной смерти.

Чим больше уже не шевелится и не дышит, полуоткрытые глаза потускнели и застыли. Вивиан яростно встряхивает головой, силясь очнуться. Несколько раз глубоко вздыхает, стараясь подавить рыдания, которые, как рвота, поднимаются из глубины груди. Потом оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где она, определить, откуда она пришла сюда, ползет на четвереньках и на животе. Но вдруг вспоминает про «лейку», останавливается, возвращается, срывает у него с шеи ремешок уцелевшей камеры – у второй разбит футляр, и пленка торчит наружу, – обшаривает труп и достает из карманов рулончики с 35-миллиметровой пленкой и бумажник с документами Чима. И снова, прижимаясь к земле как можно плотнее, уползает оттуда, где за ее спиной, на склоне высоты, остался вдребезги разбитый батальон имени Джексона.

Хинеса Горгеля допрашивает тот самый лейтенант, что накануне дал расписку в получении доставленных ему красных дезертиров. У него широкое красное лицо, бычья шея, маленькие, злые, суровые глаза. Сидя под брезентовым навесом за раскладным столом, он пишет в журнал и время от времени обмакивает перо в чернильницу, рядом с которой лежит том «Похождений Рокамболя». На лице у него – досада, как у чиновника, которому все никак не дают захлопнуть окошечко и взяться за чтение.

– За кого голосовал до Восстания?

– Я всегда голосовал за правых.

Лейтенант поворачивает голову к сержанту, отвечающему за пленных, – тот стоит рядом и из-за его плеча смотрит, что тот пишет.

– А вот люди, знавшие тебя прежде, говорят иное.

Горгель хлопает глазами, не зная, что разыграть – возмущение или удивление. Он стоит перед ними и отдал бы год жизни, чтобы разрешили присесть.

– Никто не знает, за кого я голосовал, – наконец отвечает он. – Голосование у нас тайное.

– В деревнях все про всех все знают.

– Альбасете – не деревня. Тот, кто меня обвиняет, – врет, и черт его знает почему.

– Но вот он сказал, что ты – плотник. Так это?

– Так.

Лейтенант смотрит на него внимательно. Губы кривятся в недоброй улыбке.

– Стало быть, что-то все же он о тебе знает?

Капли пота ползут у Горгеля по затылку и из-под мышек.

– Я никогда не был за левых и ни в какой партии не состоял, – с жаром говорит он. – В Альбасете любой за меня поручится.

Лейтенант качает головой:

– Сомневаюсь… Это территория республиканцев, так что тех, кто мог бы за тебя поручиться, скорей всего, давно расстреляли.

Перечитывает записанное в ведомости и кладет ручку рядом с чернильницей.

– И потом, у тебя даже документов нет, – добавляет он.

– Да откуда у меня документы? Потерял.

– Когда?

– Честно говоря, не помню.

Лейтенант и сержант многозначительно переглядываются.

– Ну надо же, какая неприятность, – говорит первый.

– Я в бою с прошлого понедельника. В ночь, когда они начали наступление, сидел в передовом охранении.

– Судя по тому, как все получилось, охранял ты хреново, – лейтенант смотрит на него со зловещим интересом. – А может, специально тревогу не поднял, чтобы прошли без помехи?

Горгель чувствует, как слабеют у него колени. Он закладывает руки за спину, чтобы незаметно было, что они дрожат.

– Чушь какая-то! – протестует он. – Я первым поднял тревогу, бросив две гранаты… А потом дрался в городке под командой майора… Индурайн его звали. И там еще был один лейтенант. Его убили потом.

– Кто его убил?

– Красные, кто же еще?

Офицер с неохотой снова берет ручку и обмакивает ее в чернильницу:

– И как его звали, того лейтенанта?

– Да я и не знал, как его зовут… Нет, постойте… Вроде Варела. Или Валера.

Лейтенант, держа ручку на весу, смотрит выжидательно:

– Ну так как?

– Я не уверен… Все произошло очень быстро, поймите. Мы вышли из городка, и тут его убило.

– Ах вот как? Прямо так и убило?

– Прямо так.

– Куда пуля попала? В спину или в грудь?

Вопрос звучит зловеще. Горгель сглатывает слюну:

– Нас атаковали. Многие упали – и он тоже.

– А ты нет.

– А я нет. Я и еще несколько человек.

Офицер продолжает пристально вглядываться в него:

– Да уж вижу. А потом что делал?

– Пошел на восточную высоту, там командовал майор Индурайн. А потом отбивал танки на шоссе.

– С этим самым майором?

– Нет. Его расстреляли красные, когда взяли высоту.

– Ты это видел?

– Конечно.

– А тебя, значит, не расстреляли?

– Тут начался обстрел, и я сумел удрать.

– Удрать, говоришь…

– Да. А потом был на Файонском шоссе. Стрелял по танкам из пушек.

– Глядите-ка… В артиллерию перешел?

– Меня перевели.

Лейтенант снова скептически переглядывается с сержантом.

– Брехня все это, – говорит тот.

Маленькие глазки обшаривают Горгеля сверху донизу.

– Повоевал, я смотрю, немало.

– Да уж побольше некоторых…

И еще не успев договорить, жалеет, что произнес эти слова.

– Дерзит еще… – говорит лейтенант.

Горгель, стараясь совладать с паникой, снова сглатывает слюну.

– Вовсе нет, господин лейтенант, – бормочет он. – Просто вы спросили, я ответил.

– Так ты ко всему еще и герой.

– Не знаю, кто я. Однако же в том, что целую неделю дрался с красными, сомневаться не приходится. Мавр может подтвердить.

– Какой еще мавр?

– Капрал Селиман. Вы же его видели вчера…

– Ну а сейчас где он, твой Селиман?

– Понятия не имею. Ушел куда-то.

Лейтенант почесывает бровь. Смотрит на свои записи, а потом на Горгеля. По всей видимости, показания его не убедили.

– Ладно… – подводя итог, говорит он. – Это дело мы разъясним.

И сержанту:

– Увести.

Тот ухватывает Горгеля за руку и тащит назад, к оврагу.

– Господин сержант… Сыном своим клянусь – я сказал чистую правду.

– Хорошо-хорошо, – безразлично кивает сержант, не отпуская. – И я тебя тоже люблю.

– Уверяю вас…

Угрожающий взгляд, рука, занесенная для удара. Сильный толчок.

– Рот свой поганый закрой!

Горгель покорно замолкает, но, подойдя к оврагу, с облегчением видит, что сержант подвел его не к пленным, а к перебежчикам.

– Вот тут сиди. И замри, пока мы не решим, что с тобой делать. Понял?

Горгель присоединяется к тем, кто расположился под деревом. Одни сидят, другие лежат, закрыв лица пилотками или носовыми платками, кое-кто жует упавшие с веток темные рожки. Он жестоко страдает от жажды – после допроса язык и нёбо у него как наждак, однако воды не дают. И он покорно сидит, не смея шевельнуться. Время от времени поднимает голову и злобно смотрит на того пленного, который выдал его, и пытается вспомнить, кто это. И наконец ему это удается: это официант из бара «Манчего» возле церкви Пречистой: Горгель захаживал в это заведение ближе к полудню выпить стакан вина и съесть порцию копченой колбасы. Он даже не знает, как его зовут, не помнит, говорил ли ему хоть раз что-нибудь, кроме «Сколько с меня?» и «Принеси-ка ты мне…».

Странное создание человек, завершает свои размышления бывший плотник. Странное, опасное и злобное. И, сделав этот вывод, он укладывается на спину, закрывает глаза и засыпает. А просыпается от пинка.

– Эй… Вставай.

Приподняв голову, он видит сержанта: тот стоит – руки в боки – и глядит на него. Горгель с трудом встает, а сержант новым пинком подгоняет его:

– Шевели копытами!

– А куда вы меня ведете?

– Шагай, не разговаривай.

Они возвращаются туда, где Горгеля допрашивали. На этот раз его не тащат за руку. Несмотря на это, или именно из-за этого, плотник начинает опасаться худшего. Чувствуя, как сосет под ложечкой, он пытается краем глаза увидеть, не достал ли сержант пистолет из кобуры и не отстал ли больше, чем обычно. Но нет. Подходят к брезентовому навесу, и Горгель ошеломленно видит, что перед лейтенантом стоит не кто иной, как Селиман собственной персоной. Он замирает в растерянности, не зная, хорошо это или плохо. Смуглое лицо капрала регуларес очень серьезно. На нем свежая рубашка, не заправленная в старые и грязные шаровары, патронташ на груди и винтовка на плече. Он чисто выбрит, а седеющие усы браво распушены.

– Знаешь его? – спрашивает лейтенант.

– Конечно знаю. Я же вам говорил…

Лейтенант берет листок с машинописным текстом. Передает его Горгелю, а тот, волнуясь, читает:

Настоящее свидетельство выдано в том, что рядовой Инес Горгель, временно зачисленный в состав моего подразделения, 29 июля с. г. принимал участие в боестолкновении на Файонском шоссе и, проявив мужество и отвагу, способствовал уничтожению двух танков противника. Дано по запросу и в подтверждение слов капрала 2-й роты XIV табора Селимана аль-Баруди, что подписью и печатью удостоверяется.

Кастельетс-дель-Сагре. 1 августа 1938 г.

Капитан Луис Гомес Сото,

командир роты противотанковых орудий

Балерского батальона.

– Ну, считай, Божья матерь тебе явилась, – говорит лейтенант.

Горгель, чуть не плача, обнимает Селимана, а тот рассказывает ему, чего стоило срочно разыскать командира роты, рассказать ему обо всем и умолить, чтобы написал такое вот ручательство, – и все это удалось сделать лишь к утру. Получив бумагу, назад бегом бежал всю дорогу.

– Раньше сейчас не мог приходить, брат. Глазами своими клянусь.

Лейтенант и сержант с любопытством наблюдают за христианином и мавром, побратавшимися таким манером.

– Я могу идти? – спрашивает Горгель, обернувшись к ним.

– Куда? – осведомляется офицер.

Горгель растерянно смотрит на мавра. Тот, словно желая доказать свои полномочия, дотрагивается до капральской нашивки, вышитой на феске. А потом снимает ее и достает еще один сложенный вдвое листок:

– Мы, господин лейтенант, зачисленные во 2-ю роту Балерского батальона. Клянусь прахом отца.

Лейтенант возвращает ему документ, даже не взглянув:

– Для мавра ты недурно разбираешься в бумажках.

Селиман кивает, не обидевшись:

– Жизнь моя длинна, я много научиться, – он покровительственно кладет руку на плечо Горгелю. – Убиваю красных свиней за святого Франко, а мой друг много помогает мне.

Лейтенант снова переглядывается с сержантом. Тот пожимает плечами, но офицеру явно не дает покоя еще какая-то мысль. Медленно, задумчиво он оглядывает Горгеля и наконец недовольно кривит губы:

– Ты без оружия.

– Отобрали у меня винтовку, когда я пришел.

– Надо бы вернуть, раз уж ему так хочется.

Горгелю не нравится, как прозвучали эти слова. Подспудно сквозит в них какая-то зловещая шутливость. Уловил ее и сержант – он улыбается, и улыбка эта неприятна.

– Само собой, – отвечает он.

III

На командном пункте XI бригады все явственней ощущаются приметы неблагополучия. Торопливо входят и выходят вооруженные люди, поспешно пересекают патио, заваленное тряпьем, бутылками, жестянками, порожними ящиками из-под патронов. Жгут документы, а выстрелы и взрывы, доносящиеся из городка, звучат все ближе. Воздух сгущен от царящего повсюду нервного напряжения.

Пато Монсон, которая возвращается, устранив очередной обрыв линии – она уж и не помнит, который по счету, – видит, как увеличилось число раненых, стекающихся к перевязочному пункту, и сколько тех, кто способен передвигаться самостоятельно, отправляют к реке, не оказав им никакой помощи. Нет противостолбнячной сыворотки, нет морфина, нет лекарств; не хватает бинтов и кетгута, и края раны приходится скреплять английскими булавками или стягивать несколькими витками бечевки. Тяжелораненые, вповалку лежащие под навесом, ни на что, кроме глотка воды, рассчитывать не могут, а от Аринеры до самого Эбро тянется вереница санитаров и искалеченных солдат, которые, хромая, опираясь друг на друга, ковыляют к тому месту на берегу, откуда их, быть может, эвакуируют – надежды на это с каждой минутой все меньше.

В патио лейтенант Харпо вместе с сержантом Экспосито осматривает снаряжение, еще пригодное для использования, – «Красная заря», два ранца с инструментами и четыре катушки провода.

– Привет, товарищ, – неизменно жизнерадостный Харпо улыбается при виде Пато. – Ну что? Как там внизу? Что новенького?

– Переправу в очередной раз вывели из строя. Франкисты разбомбили. Есть погибшие.

Лейтенант проводит ладонью по лицу, покрасневшему от какой-то сыпи. Стекла его очков покрыты пылью.

– О дьявол, – говорит он.

– Наводить мост днем – чистое безумие. Понтонеры должны были бы работать только ночью.

– Думаю, при луне было бы то же самое, – говорит Экспосито.

– Лодки-то хоть есть? – спрашивает Харпо.

– Немного. На веслах идут: отсюда – битком набитые, сюда – порожняком.

– Резервов, стало быть, нет.

– Не видела.

– И хорошо. Чем больше тут народу скопится, тем трудней будет выбираться отсюда.

– Неужто совсем плохи дела?

Лейтенант незаметно показывает на костер в углу патио и говорит вполголоса:

– Гляди… Выполняют приказ… Вот как сожгут документы и оборудование, так и дела, надо полагать, наладятся.

– Да уж вижу.

Покуда Пато снимает свой ранец, Харпо и Экспосито успевают рассказать, что тут происходит. Исправны только три линии: одна – только что восстановленная – ведет на КПП у самой реки, другая – в сосновую рощу у восточной высоты, третья – на Рамблу, возле кладбища. С частями на других позициях связи нет. С высотой Пепе, где продолжает сопротивляться батальон Островского, она поддерживается через посыльных, снующих туда и обратно через бутылочное горлышко. То же относится и к Кастельетсу, где бой идет так близко к командному пункту, что никакого телефона не надо: доклады и приказы передаются связными.

– Короче говоря, – подводит итог Харпо, – мы при последнем издыхании.

Пато смотрит на сержанта Экспосито, которая все это время хранит молчание, и на ее стоическом лице читает подтверждение словам лейтенанта.

– Сколько же мы сможем продержаться?

Ответа нет. Пато устало вздыхает. Ноги у нее болят от долгой ходьбы, плечи ломит от тяжелого ранца. Она садится на землю и начинает разматывать обмотки, стягивающие брючины комбинезона над альпаргатами. Потом вытряхивает из них пыль, комочки земли, грязь. На левой икре обнаруживается воспалившийся гнойничок – он зудит и жжет, но сейчас с ним ничего нельзя сделать. Когда созреет – прорвется, и тогда можно будет промыть его кипяченой водой и прижечь пламенем одной из трех оставшихся спичек, которые она хранит в жестяной коробочке. Но до этого – день-два, а за это время многое еще может случиться.

Подошедший солдат докладывает Харпо, что его требуют в штаб. Пато по-прежнему сидит на земле, наматывая обмотки, а Экспосито молча за ней наблюдает.

– Хорошая ты девочка, – наконец произносит она, и Пато смотрит на нее удивленно:

– Я?

– Ты.

Больше сержант не произносит ни слова. Достав из кармана комбинезона бутерброд, завернутый в страницу «Солидаридад обрера», принимается за еду. Пато, справившись с обмотками, смотрит на нее:

– Ну что – мы проиграли?

– Еще нет.

– Но кажется неизбежным.

Экспосито устремляет ничего не выражающий взгляд на раненых под навесом:

– Победа будет за нами.

И, разломив свой бутерброд надвое, протягивает половину Пато, у которой уже несколько часов крошки во рту не было. Черствый хлеб с отвратительной говяжьей английской тушенкой все же помогают обмануть голод. Она запивает трапезу глотком речной воды с капелькой йода из пузырька, одолженного каким-то санитаром. Редкая гадость, но пить можно.

Появляется какой-то солдат – один из тех, кто околачивается при штабе. В одной руке у него пуговица, другой он поддерживает спадающие штаны.

– Эй, красавицы, можете пришить?

Экспосито с каменным лицом секунду смотрит на него и отвечает:

– Пусть тебе твоя потаскуха-мамаша пришивает.

Солдат растерянно хлопает глазами:

– Ничего себе… Это что же такое, товарищи?

Экспосито показывает ему на свой шеврон:

– Видишь это?

– Ну вижу.

– Вот и вали отсюда.

– Что?

– Что слышал! Уматывай, идиот. Пошел отсюда.

Обескураженный солдат отходит, едва не столкнувшись с лейтенантом Харпо и майором Карбонеллем, заместителем командира бригады. Они о чем-то тихо переговариваются, и лица у обоих очень серьезны.

– Пастухам – ужин, барашку – вертел, – глядя на них, как бы про себя говорит Экспосито.

Пато встает. Начальство коротко объясняет ситуацию. Высота Пепе – ключ позиции; если ее возьмут, может рухнуть вся оборона Кастельетса. Посыльным все трудней пробираться через бутылочное горлышко, они не справляются, а потому необходимо восстановить связь. Это поручается Пато.

– Почему ей? – спрашивает Экспосито.

– Она уже бывала там и знает дорогу, – отвечает Харпо, задетый этим неуместным вопросом. – Кроме того, она хороший специалист и надежный товарищ.

– Вот по этой самой причине ее и не надо подвергать такому риску. Дайте ей хоть дух перевести.

Пато, благодарно взглянув на нее, улыбается устало:

– Ничего, товарищ сержант… Я справлюсь.

Лейтенант одобрительно кивает, майор Карбонелль тоже доволен ответом. Экспосито прячет недоеденный бутерброд, берет полевой телефон, перекидывает через плечо ремень автомата.

– В таком случае я пойду с ней.

– Нет, – говорит Харпо.

– Почему?

– Потому что здесь ты нужней.

Сержант колеблется, но тут вмешивается Пато.

– Да ничего, – повторяет она. – Я справлюсь одна.

– Нет, это не годится. Возьмешь с собой Розу Гомес.

Сержант считает такой выход разумным, и Пато он устраивает. Роза Гомес заслуживает доверия. Экспосито отправляется за ней, а майор и Харпо подробно объясняют Пато задание. Телефонная связь исправно действует до республиканских позиций перед кладбищем – место это называют Рамблой, – а значит, обрыв где-то дальше, между ним и высотой Пепе. Связисткам надлежит проверить линию, установить место аварии и по возможности ее устранить.

Майор Карбонелль вручает Пато вчетверо сложенный листок замусоленной бумаги:

– В любом случае это сообщение надо передать командиру батальона Островского. Это очень важно… Ясно?

– Ясно, товарищ.

Майор уходит, встретившись по дороге с Экспосито, которая возвращается вместе с белокожей и черноглазой Розой Гомес.

– Берите только самое необходимое, – говорит Харпо. Кивает на стоящую у ограды подводу – на ней как попало навалено оставленное ранеными оружие. – Но вооружитесь лучше, чем теперь.

– Они что, без охраны пойдут? – удивлена Экспосито.

– Без. Вдвоем.

Сержант готова испепелить его взглядом.

– Очень рискованно, товарищ лейтенант, отпускать двух женщин одних. И дело тут не только в фашистах.

– Это не мое дело, – неуклюже оправдывается Харпо. – Они знают, на что идут.

– Знаем, – подтверждает Пато.

Сержант пропускает ее слова мимо ушей.

– Нельзя без сопровождения! – настаивает она. – Это технический персонал.

На этот раз возражает Роза:

– Мы солдаты!

– Франкисты в городке, – мотает головой Харпо. – У нас на счету каждый человек. В строй поставили даже штабных писарей.

После краткого раздумья Экспосито неохотно соглашается с этими доводами. И смотрит на девушек:

– Товарищ прав… Людей не хватает, а вы справитесь.

– Конечно справимся, – отвечает Пато.

Экспосито показывает на грузовик:

– Выберите себе оружие.

– Обойдемся и пистолетами, – возражает Роза Гомес. – Мы и так будем нагружены сверх меры.

– Возьмите-возьмите на всякий случай. Мало ли что… И патронов побольше. Неизвестно, что вас ждет там, в бутылочном горлышке.

Хинес Горгель и прочие идут к реке. Она уже близко – сквозь прибрежные заросли тростника видно, как блестит под солнцем вода. Звенят тучи назойливых мух.

– Вот здесь хорошо будет, – говорит сержант.

И останавливается, а за ним и все остальные – шестеро солдат с винтовками, в том числе и Горгель с Селиманом. Они окружают двоих безоружных, руки у которых связаны спереди одной веревкой. Сержант наклоняется, закуривая, с довольным видом смотрит по сторонам:

– Местечко не хуже любого другого.

Посасывая самокрутку, он минуту мечтательно созерцает пейзаж. А о чем при этом думает, одному богу известно. Но вот возвращается к действительности, переводит глаза на пленных. Достав из кармана листок бумаги, разворачивает его и читает вслух:

– Оглашается приговор, по ускоренной процедуре вынесенный военно-полевым судом в отношении рядового Рубена Нольи Корби за попытку перейти на сторону врага…

Горгель смотрит на осужденного: лет тридцати, тощий, впалые щеки, тревожно бегающие глаза. Крестьянские руки подрагивают под стягивающей кисти веревкой. Он смотрит на сержанта растерянно, вслушивается в его слова, приоткрыв рот, словно ищет в них немыслимую лазейку, юркнув в которую останется жить. Слева от него стоит второй – спокойно смотрит в землю, как будто высчитывает, сколько минут остается до того, как он ляжет в нее. Он примерно того же возраста, длиннолицый, со светлыми кудрявыми волосами, щеки и подбородок покрыты трехдневной щетиной, обмундирование цвета хаки в грязи. На лбу у него кровоподтек, припухшие желтоватые глаза воспалены.

– А также, – продолжает читать сержант, – в отношении именующего себя Мартином Гельфельдтом, лицом неустановленного гражданства, наемником, воевавшим в составе так называемых интернациональных бригад…

Он делает намеренно долгую – почти театральную – паузу и одного за другим оглядывает пленных.

– Оба приговариваются к смертной казни.

Горгель косится на Селимана, который взирает на все происходящее с каменным бесстрастием. Мавра не включили в расстрельную команду, но он, узнав, что Горгель зачислен туда, без колебаний пошел вместе с ним. Четверо остальных вызвались добровольно: два фалангиста с Файона и два гражданских гвардейца – старый и молодой.

– Желаете сказать что-нибудь? – обращается сержант к приговоренным.

Иностранец качает головой с таким невозмутимым видом, словно все происходящее не имеет к нему никакого отношения и хотелось бы только, чтобы эта канитель поскорее кончилась. Зато второй говорит. Повторяет в сотый, наверно, раз:

– Я из Маяльса, это пятнадцать километров отсюда… – Голос его дрожит, как и руки. – Хотел всего лишь семью повидать… Богом клянусь. Жену и детей маленьких… Повидать – и вернуться.

Он обращается не к сержанту, а к тем шестерым, как будто его судьба зависит от них и от винтовок у них за плечами. Горгель от неловкости отводит глаза. За последние восемь дней он побывал на самом краю, огрубел душой, а кроме того, знает, что выбора у него нет, однако мольбы этого бедолаги все же трогают его. И вызывают жгучий стыд. Чтобы справиться с этими тягостными чувствами, он смотрит на Селимана, чье изжелта-смуглое лицо бесстрастно и непроницаемо. Красные сволочи в бога не веруют, со вздохом вспоминает Горгель. Ах, если б и для него все было так просто.

Сержант отдает приказ, и солдаты выстраиваются в семи шагах, берут маузеры на изготовку. Он подходит к приговоренным, предлагает закурить. Испанец отказывается, интербригадовец берет сигарету обеими связанными руками, вытягивает шею, чтобы сержант дал ему огня. Курит на удивление спокойно. Немец, наверно, думает Горгель, или австрияк. Интересно, каким ветром занесло его в Испанию, где он будет сейчас убит как собака.

– Спиной повернитесь, – говорит сержант.

Пленные повинуются. Чужестранец продолжает курить, ни на йоту не потеряв самообладания, меж тем как испанец пошатывается и оседает на землю. Горгель не видит его лица, но спина содрогается от рыданий.

– Снять с предохранителя, – отмахиваясь от мух, приказывает сержант. – Целься. Вы трое – в этого, а вы – в этого.

Он сурово и недоверчиво оглядывает расстрельную команду, а особенно Горгеля, и словно говорит: «Я за тобой наблюдаю, попробуй только промазать». Тот вжимает приклад в плечо, кладет палец на спусковой крючок. И старается не показывать, как сильно его мутит. Счастье еще, что выпало стрелять в чужака.

– Огонь!

Выстрелы звучат почти слитно, но не сразу, а словно бы после краткого раздумья. Пули выбивают облачка пыли из спин обоих пленных, и те падают ничком друг на друга: испанец – на интербригадовца. В тот же миг рубашки у обоих набухают кровью, льющейся из пулевых отверстий: три у одного, два – у другого.

Сержант смотрит на солдат бешеными глазами, безмолвно спрашивая, кто промазал. Потом достает пистолет, подходит к упавшим, добивает каждого выстрелом в упор, а потом, пряча оружие в кобуру, делает шаг к дымящемуся окурку, упавшему на сухую траву, наступает на него подошвой.

– Там кто-то есть, – шепчет Роза Гомес.

– Кто?

– Не знаю… Но что-то мелькнуло.

Роза проворна и легка в движениях. Остановившись под защитой кустарника, она медленно наклоняется, пока не опускается на колени. Снимает карабин с предохранителя и всматривается вперед: по напряженному встревоженному лицу из-под пилотки струится пот. Ящик с катушкой за спиной и выпачканный землей синий комбинезон придают ей сходство с каким-то странным горбатым животным, которое пытается слиться с пейзажем вокруг.

– Надеюсь, это наши, – вполголоса говорит Пато Монсон.

– Я тоже.

Пато усаживается рядом с ней, закинув за спину ранец с инструментами и полевой телефон на длинных лямках. Она тоже сняла оружие с предохранителя. Чтобы облегчить кладь, обе заменили тяжелые маузеровские винтовки карабинами «бергман-дестройер», которые взяли в кузове грузовика у Аринеры. Запаслись и патронами, набив ими карманы.

– Рамбла должна быть где-то здесь, – подводит Пато итог своих наблюдений.

– Уверена?

– Не вполне, но вроде бы узнаю местность, – она показывает на телефонный кабель, вдоль которого они шли. – Я вчера проходила здесь.

Она замолкает, и лицо ее отуманивается печалью.

– Вон там, чуть подальше, убили Валенсианку.

Связистки переглядываются в нерешительности. Не слышно ни выстрелов, ни взрывов, но если существует тишина, вселяющая тревогу, то сейчас стоит именно такая. Даже почти припав к земле, в рассеянном красноватом свете зари девушки видят в километре отсюда высоту Пепе, а слева и ближе – домики на северной окраине Кастельетса, откуда, наискось пересекая небосклон, поднимаются два параллельных друг другу столба дыма. А впереди, метрах в пятистах, полускрытое орешником, на пологом взгорье – кладбище.

– Надо идти, – говорит Пато.

– Да.

Держа карабины наготове и пригнувшись, они разделяются и медленно идут вперед. Стараются, чтобы под ногой не хрустнула сухая ветка. Пато чувствует, как взмокли ее ладони, сжимающие оружие, – и не от жары, хотя припекает сильно. На этот раз она первая что-то углядела между деревьев впереди и совсем недалеко. Кричаще яркие краски. Останавливается, всматривается повнимательней и улыбается. Лиловая полоса.

– Это наше знамя.

В тот же миг слышится лязг затвора и голос: «Стой, кто идет?» Обе они бросаются наземь, и Пато выкрикивает пароль:

– Папа римский – сволочь.

– Проходи.

Следуя указаниям часовых, связистки через несколько минут оказываются на позициях республиканцев возле кладбища. Место это, именуемое Рамбла, представляет собой глубокую лощину, тянущуюся до самого берега. Северная ее сторона, окаймленная орешником и тростником – переломанным и обугленным, – укрепленная брустверами и мешками с землей, занята полутора сотнями бойцов: одни стоят у закраины, наблюдая за противником, другие разлеглись на песчаном дне под натянутым брезентом или в тени тростника. Пахнет потом, грязью, дымом горящего хвороста. Люди готовят еду на кострах, закусывают, чистят оружие, штопают одежду или терпеливо бьют вшей. В стороне стоят четыре 81-миллиметрового миномета с закрытыми стволами. Все на первый взгляд спокойно.

– Ба! Какой сюрприз, товарищ Патрисия.

Капитан Баскуньяна, лежавший под тростником, при виде Пато смущенно вскакивает. Но девушка не удивляется тому, что он здесь. Она ведь пришла сюда из штаба, где несколько раз, не называя себя, устанавливала связь с Рамблой. Она знает, что, по решению Фаустино Ланды и вопреки сопротивлению комиссара бригады, приказ, отстраняющий капитана от командования, был спустя несколько часов отменен, потому что события последнего времени – захват кладбища, фактическое истребление 3-й роты, гибель лейтенанта Сугасагойтиа и всех офицеров – очень ослабили этот сектор обороны. И потому Баскуньяна принял командование обоими подразделениями – жалким остатком своей роты, полегшей на высоте Лола, и батальоном майора Фахардо, которого вместе с другими эвакуировали в тыл из-за острой вспышки чесотки: из двух батальонов едва набралась рота.

– Рад тебя видеть, товарищ Патрисия. Пусть даже здесь – не лучшее место на свете.

Пато представляет ему свою спутницу, и капитан любезно приветствует ее. За эти два дня капитан немного изменился, отмечает она. Похудел, что ли? И вид еще более усталый. Или небритое лицо кажется таким изможденным из-за кругов под глазами? Левая рука у него все еще на перевязи, однако улыбка, от которой топорщатся голливудские усики, осталась прежней, и фуражка все так же залихватски сдвинута набекрень.

– Вроде бы все тихо, – говорит Пато.

Как и Роза, она положила на землю свою кладь и карабин, чтобы плечи отдохнули.

– Тихо, – кивает Баскуньяна. – Франкисты, взяв кладбище, обессилели, так что ограничились тем, что окопались и выжидают. Перестреливаемся с ними понемножку, а ночью раза два они сцепились с нашими в рукопашной, попробовали на излом… И все на этом.

– А кто там перед вами?

– Рекете. Иногда мелькают их красные береты. А повыше, у высоты – мавры.

– Думаешь, ударят?

– Ни малейших сомнений. Думаю, они ждут резервов или перестраиваются.

– А путь на Пепе еще открыт?

Капитан смотрит на нее вопросительно. И озабоченно.

– Кажется, открыт пока. Но это бутылочное горлышко сужается все больше, а сегодня на рассвете в него пытались просочиться мавры. В двухстах метрах оттуда лежат мои разведчики-слухачи, следят за дорогой. А что там дальше – не знаю, не могу тебе сказать, хотя в полдень оттуда пришел связной. Я так полагаю, пока проход есть.

Он не сводит с нее пытливого взгляда и явно ждет, что Пато откроет ему неведомое. Что привело ее сюда. А та, поглядев на дорогу, о которой у них шла речь, говорит решительно:

– Мы должны добраться до высоты. Восстановить связь.

Лицо капитана темнеет.

– Неудачная шутка.

Девушка, пожав плечами, собирается взвалить на спину свою кладь.

– Нам пора.

– Прости, товарищ, – говорит Баскуньяна Розе.

И, взяв Пато за локоть, отводит ее на несколько шагов в сторону. Он очень серьезен.

– Не стоит вам сейчас идти, – говорит он вполголоса. – Меньше чем через час стемнеет, и ты не знаешь, что встретишь по дороге.

Пато пытается как-то скрыть свое волнение. Близость этого человека ей небезразлична. От одного лишь его прикосновения к локтю она покрывается гусиной кожей. Даже то, что от него несет потом и грязью, не делает его неприятным. И чтобы отвлечься от этих мыслей, она прикрывается щитом долга и отвечает твердым голосом:

– У меня приказ.

Баскуньяна не сдается. Говорит, что знает, как много значат для нее приказы. Но даже если связистки обнаружат место порыва, все равно не успеют до темноты привести линию в порядок. А когда вокруг мавры рыщут, в темноте сидеть не дело.

– Я могу связаться со штабом и объяснить ситуацию. Или сама позвони… Лучше всего будет переночевать здесь, а утром двинуться: это и безопасней, и, по крайней мере, будешь знать, куда ногу ставишь.

Девушка стоит на своем:

– Я должна передать записку командиру батальона Островского.

– Если это так срочно, могу послать связного.

Пато упрямо мотает головой:

– Нет.

– Да почему же?

– Мне доверили – мне и передавать.

Баскуньяна теряет терпение. Снова берет ее за локоть:

– Да ты понимаешь, что я своей волей могу задержать тебя здесь? Имею право. Мне достаточно приказать тебе остаться – под мою ответственность.

Пато высвобождается почти резко. К черту это дурацкое мужское покровительство, думает она. Несмотря на всю очевидность, несмотря на гибель Висенты-Валенсианки, разорванной на куски бомбой, несмотря на ее кровь, оставшуюся у Пато на одежде и под ногтями, даже лучшие представители племени мужчин по-прежнему ничего не понимают.

– Ты не сделаешь это, товарищ капитан.

– Это почему же?

Пато внезапно ощущает, что сейчас надо быть жестокой. Да, именно жестокой.

– Не в той ты сейчас кондиции. В штабе только и ждут, чтобы ты споткнулся на чем-нибудь.

Баскуньяна впивается в нее пристальным взглядом. Пато никогда прежде не видела, чтобы он смотрел так – с суровым и горьким превосходством.

– А ты знаешь, что с тобой сделают мавры, если попадешься?

– То же самое, что с твоим связным.

– Нет… Не вполне то же самое.

Вивиан Шерман сидит на земле, привалившись спиной к дереву: она обессилена долгим бегом и измучена нескончаемым напряжением. На коленях у нее – камера и кассеты Чима Лангера. Рядом пристроился Фил Табб. Он нашел ее здесь, когда узнал о несчастье и бросился на поиски. Вивиан, еще не отойдя от шока, путано, как припоминают кошмарный сон, рассказала ему о гибели фотографа, и оба они после этого погрузились в долгое горестное молчание. Они сидят плечо в плечо: она пытается закурить, но руки дрожат так, что не поднести пламя спички к сигарете. Табб подносит ей свою зажигалку.

– Я-то думала, что это будет очередное приключение, – бормочет Вивиан, выдыхая дым.

Англичанин серьезно смотрит на нее и наконец произносит:

– А оказалось – жизнь.

Вивиан медленно кивает. Проводит пальцами по рубашке и брюкам, задубелым от бурой засохшей крови.

– Теперь я знаю, что имел в виду этот польский романист, – снова кивает она. – Теперь понимаю по-настоящему.

Табб, чуть откинувшись назад, приподнимает рукав пиджака, смотрит на часы. Потом с опаской оглядывается на сосновую рощу у них за спиной.

– Нам тут рассиживаться не стоит.

Он произносит это ровным тоном, как нечто вполне очевидное. Поднимается, отряхиваясь. Но Вивиан сидит как сидела, с сигаретой во рту. Она все еще оглушена случившимся.

– Чим, – говорит она.

Табб молча смотрит на нее. Он стоит над ней, заложив руку в брючный карман, и так спокоен, словно прогуливается по Флит-стрит.

– Скоро добавится один призрак к тем, что мы уже носим в чемоданах. Чим станет одним из них. А есть и похуже.

– Не понимаю, как ты можешь говорить так спокойно и холодно. Ведь Чим был твоим другом.

– Конечно был. Но он знал правила.

Подумав немного, Табб снова присаживается:

– Прошлой зимой в Теруэле я видел девочку лет двенадцати – вся ее семья погибла при обстреле, а она перешла линию фронта и десять километров под снегом несла на спине трехлетнего брата… Когда мы ее обнаружили, мальчик уже умер – замерз. Но она все несла его, пытаясь дойти.

Он замолкает на миг, уставившись в никуда, и ерзает, как будто не может найти удобное положение.

– И знаешь ли, что мне никак забыть? Заледенелые слезы на щеках мертвого ребенка.

Он переводит взгляд на засохшую кровь, покрывающую одежду Вивиан. Потом протягивает руку и ногтем осторожно пытается отскрести эту корку.

– Чим жил в свое удовольствие и умер как хотел.

– Мы не всегда с ним ладили, – скорбно признается она.

Англичанин улыбается:

– Знаю. Такой уж он был человек…

– Однако видеть, как его убивают у тебя на глазах…

– Его – как и многих других.

– Но ведь он не был солдатом, Фил. – Вивиан показывает на фотокамеру. – Он всего лишь снимал войну… Это похоже на убийство.

Табб, словно услышав фальшивую ноту в знакомой мелодии, поднимает руку:

– Это не убийство. Да, он погиб. Погиб на работе. Это несчастный случай на производстве, только и всего.

Он замолкает и в задумчивости снова аккуратно счищает засохшую кровь с ее одежды.

– Мы иногда забываем, какое это преступное и грязное дело – война.

– Да, наверно… Но уж больно высока цена.

Табб молча размышляет над ее словами. Потом снова глядит на часы, поднимается:

– В отличие от всех этих несчастных, нас никто не заставляет быть здесь. Разве не так? В кармане у нас паспорт и билет на поезд или пароход… Когда устаем, нас ждет горячий душ и бокал вина в «Метрополе» или «Флориде».

– И проститутки, если дело касается Чима, – грустно улыбается Вивиан.

– Да, и они тоже.

Опираясь на протянутую руку, она встает. Табб вздыхает, качает головой:

– Он был из тех, кто не умеет стареть.

Они направляются из сосняка в сторону штаба бригады. По пути встречают солдат: одни – среди них много раненых – бредут неведомо куда, другие идут строем и знают, что делают. Взвод голых до пояса саперов – тела лоснятся от пота – роет траншею между сосняком и берегом, благо имеется невысокий взгорок над неглубокой лощиной. В городке, оставшемся слева, солнце пронизывает красным два столба дыма; долетают выстрелы и разрывы.

Водитель Педро ждет их у ограды Аринеры, коротая время в разговорах с солдатами. Заметив журналистов, он вздыхает с облегчением, но при виде крови на одежде Вивиан в запавших, беспокойных глазах мелькает испуг.

– Надеюсь, это не твоя?

– Не моя.

Он уже знает о гибели Чима Лангера. И о том, что отступление неминуемо. Отведя журналистов в сторону, сообщает им эту новость. Республиканцы взрывают все, что не могут унести, и укрепляют позицию, создавая там мощный узел сопротивления.

– Я бы хотел поговорить с подполковником Ландой, – говорит Табб.

– Не получится. Командный пункт переводят на берег, так что Ланде есть еще чем заняться. Не до интервью.

– И на какой же берег переносят КП?

Лицо шофера темнеет.

– Неуместное любопытство.

Вивиан и англичанин многозначительно переглядываются. Педро мрачно перекидывает через плечо лямки их рюкзака.

– Понтонеры восстанавливают переправу, чтобы ночью открылась. Так что лучше всего нам будет спуститься к реке.

– Стало быть, все кончено, – подводит итог Табб.

– Для нас, похоже, да, – после недолгой заминки отвечает Педро. – Приказано отправить на тот берег всех, кто здесь не нужен… Однако бригада продолжает сражаться.

Табб саркастически усмехается. Пренебрежительно – и очень по-англосаксонски.

– Бригада? Скажи лучше – то, что от нее осталось.

И тон, и усмешка бесят Педро. Это последняя капля, и нервы у него не выдерживают. Усталые глаза вспыхивают, он выпрямляется так, что кажется выше ростом. Вивиан никогда еще не видела его в такой ярости.

– При всем уважении… на мозоль мне не наступай… Батальон Островского героически сопротивляется на высоте Пепе, в городке мы отстаиваем каждый дом, а на левом фланге линия обороны укрепляется.

Табб понимает, что зашел слишком далеко. Пытается утихомирить водителя:

– Прости, друг… Я не хотел…

Он кладет ему руку на плечо, но испанец резко ее сбрасывает:

– А мне плевать, чего ты хотел, а чего нет.

И смотрит на него страдальчески и зло. Обметанный щетиной подбородок подрагивает от ярости.

– Не знаю, сколько мы еще выдержим. Но пока еще держимся. Вы свидетели того, что Республика сражается, как никто и никогда не сражался. Те, кто перед нами, – фашисты, но они остаются испанцами, и оттого с ними так трудно справиться. Если мы – лучшая пехота в мире, то они, значит, на втором месте.

Замолчав, он глядит на журналистов почти с ненавистью:

– Понятно вам? Вы согласны?

– Согласны, – отвечает Вивиан, убежденная его словами.

– Так напишите в ваших газетах, втолкуйте вашим сволочным правительствам, что, если мы не остановим фашизм в Испании, он окажется у порога их дома.

С этими словами он снимает ранец, бросает его на землю:

– Вот ваше барахло. Мне дали приказ идти к реке, и я его выполню… Не знаю, сколько простоит переправа, если ее восстановят.

– Эй, постой-ка, погоди…

– Да пошел ты…

И, широко шагая, уходит прочь. Табб подбирает ранец и вместе с Вивиан устремляется следом.

– Слушай, ты извини нас, – говорят они ему в спину по-испански. – Ну извини.

– Можем не пройти, – говорит Роза Гомес.

Пато Монсон согласна с этим, но вслух свое мнение высказывать не хочет. Они лежат на тропинке, сжимая карабины, тяжелый груз придавливает к земле. Малиновое солнце вот-вот скроется за вершиной западной высоты, и потому вокруг ложатся такие длинные тени. Последние несколько метров связистки одолевали ползком, стараясь не выделяться на фоне скал и деревьев, буквально выполняя инструкции, полученные при обучении, – передвигаться от укрытия к укрытию, избегать возвышенностей и открытых мест, рассчитывать и прикидывать каждый шаг, прежде чем сделать его, сохранять спокойствие, оказываясь на простреливаемых участках.

А их становится чем дальше, тем больше. То, что начиналось с одиночных разрозненных выстрелов, постепенно, по мере их продвижения вперед, густеет, и теперь уже слышны звуки настоящего боя. Время от времени пуля пролетает ниже, сбривает ветки и листья, осыпая ими связисток. Нет, бьют не по ним – в этом случае давно бы уж застрелили, – а просто они оказались меж двух огней: идет интенсивная перестрелка, и нет сомнений, что франкисты решили, пока не стемнело окончательно, продвинуться еще немного вперед и заткнуть бутылочное горлышко на высоте. Она невдалеке, пятисот метров не будет, но сейчас кажется недосягаемой, как луна.

Совсем рядом Пато видит лицо своей напарницы – мокрое от пота, вымазанное землей. Смотрит пытливо. Дышит очень часто, глаза выпучены от страха и напряжения, и Пато думает, что услышала бы, как суматошно колотится ее сердце, если бы в висках так оглушительно не отдавался стук собственного.

– Дай сообразить, – просит она.

Ей очень трудно сосредоточиться. Спокойно все обдумать. Телефонный кабель, вдоль которого они идут, цел и вьется меж кустов и деревьев, насколько хватает глаз. Значит, обрыв должен быть где-то дальше. Идти туда невозможно. Кроме того, жжет карман записка, которую надо передать командиру батальона Островского. Может быть, оставить кладь Розе, а самой налегке попробовать в одиночку добраться до высоты, мелькает мысль. Но становится все темней, а проход так узок – если он вообще есть, франкисты совсем рядом, а позиции республиканцев почти окружены, а может быть, и не почти, – что ничего не стоит получить пулю даже от своих.

– Да, надо возвращаться… – соглашается наконец Пато.

Розе не надо повторять дважды. Они ползут назад. Чуть подальше, возле кладбища, они оказываются на пригорке – и как на ладони: шесть или семь шагов по голой земле без единого камня или куста. Там они останавливаются. Пато приподнимается, несколько раз глубоко вздыхает и бежит первой, сгибаясь под тяжестью ранца. На последнем рывке слышит выстрел и жужжание пролетевшей мимо пули. Она не знает, кто пустил ее, свои или чужие, да теперь уже и не важно. Припав на колено, она сдвигает большим пальцем предохранитель, стреляет, передергивает затвор, стреляет снова и снова, пока ее напарница, одолев опасный участок, не падает рядом с ней, целая и невредимая.

– Вот же мрази фашистские, – еле переводя дух, говорит она.

– А может, это наши…

– Тогда – гады красные.

Обе смеются, избывая пережитый страх и напряжение. И снова ползут. Вскоре Пато, узнав местность, выкрикивает пароль, чтобы их не обстреляли свои. Еще через какое-то время они по телефону связываются со штабом. Трубку снимает подполковник Ланда собственной персоной. И приказывает им оставаться там до утра, а если проход будет по-прежнему перекрыт – возвращаться в Аринеру.

Когда Пато подходит к одному из брустверов, небо уже густо усыпано звездами. Вдали еще различима темная громада высоты. В синеватом свете гаснущих сумерек кусты и деревья без листьев кажутся театральной декорацией и будто вырезаны из жести. Со стороны кладбища, где засели франкисты, доносится голос – кто-то распевает с явным расчетом на то, что его услышат на Рамбле:

В небесах живет Господь,

А помрет – воскреснет,

Вам карлиста не сбороть

Нипочем, хоть тресни.

Девушка слышит шаги и чувствует чье-то приближение. Оборачивается, думая, что это Роза, но звучит голос капитана Баскуньяны.

– Вы обе, товарищ Патрисия, – и ты, и твоя подруга – проявили истинную отвагу.

– А ты и мужчинам это говоришь, товарищ капитан?

– И мужчинам тоже.

Пато отворачивается и снова смотрит за бруствер. Голос с кладбища допел куплет, и теперь там царят лишь тьма и тишина.

– Завтра попробуем еще раз.

– Боюсь, ничего не выйдет, – обескураживает ее Баскуньяна. – Франкисты просочились в бутылочное горлышко, и наши на высоте теперь отрезаны. Не попасть к ним.

– Мы не будем контратаковать?

– Какими силами? Все, что осталось от резервов, завязло в Кастельетсе. Ну а сколько у нас в наличии, ты сама видишь. Засевшие на Пепе могут еще сопротивляться.

– Думаешь, могут?

– По правде говоря, не знаю. Гамбо Лагуна – великолепный командир, люди у него стойкие, упорные и знают, за что воюют. Но они не получат ни подкрепления, ни боеприпасов. Ни воды, ни продовольствия. Уверен, будут сопротивляться, сколько смогут. Однако боюсь, мы их оставим на произвол судьбы.

– А как твои дела?

– Разве ты не знаешь?

– Нет.

– Меры взыскания, которые так хотел применить ко мне политкомиссар, пока приостановлены. И вот я здесь. И жду, когда смогу подбросить им новых мотивов.

– А что будет дальше?

Баскуньяна замолкает на несколько секунд и наконец говорит:

– Когда в Картахене начался фашистский мятеж, всех офицеров мы покидали за борт… В наших руках оказались все корабли и все гавани Средиземноморья, однако матросы даже шаландой управлять бы не смогли…

Пато ждет продолжения рассказа, но Баскуньяна больше не прибавляет к сказанному ни слова. А говорит так:

– Знаешь, во всем этом чувствуется смерть… Она еще не пришла, но мы обречены заранее.

– Мне, товарищ капитан, не нравится, когда ты так говоришь. Ты или кто другой.

– Это мой окоп. Здесь я могу говорить все, что хочу.

После этой отповеди он замолкает надолго. Потом делает какое-то резкое движение – и вновь замирает в неподвижности.

– Ты спрашиваешь, что будет дальше? Я тебе скажу что. – Он говорит так тихо, что Пато приходится напрягать слух, чтобы расслышать. – Кого можно, эвакуируют на тот берег Эбро. Прочие останутся здесь прикрывать отступление, пока сил хватит.

Пато невольно вздрагивает:

– И насколько же их хватит?

– Дня на два, не больше. Завтра или послезавтра рухнет наша оборона на востоке, а за нею и моя. Гамбо Лагуна будет держаться наверху, сколько сможет, а потом и его сомнут. А когда франкисты возьмут Аринеру, начнется беспорядочный драп. Под лозунгом «спасайся кто может».

– А что же будет с твоими солдатами? И с тобой?

Помолчав, капитан говорит и о своих. Это хорошие ребята, хоть и сильно отличаются от тех крепышей, которые обороняют Пепе: у меня здесь испуганные сопляки и отцы семейств, которые целую неделю видят, как умирают их товарищи. И сейчас им на Республику глубоко плевать.

– Поди-ка внуши им, что марксизм всесилен, потому что верен. Они жаждут только одного – чтобы кончилось все это, кто бы ни победил, и они могли разойтись до домам. Бо́льшая часть и сюда-то идти не хотела, а еще сколько-то предпочли бы воевать на той стороне.

– Дезертиры были?

– Мы стоим очень близко к кладбищу, так что ночью четверо перебежали. А сегодня еще кто-нибудь наверняка попытается. Кроме того, один дурачок, мальчишка совсем, прострелил себе ногу, а это трибунал и стенка… Его унесли недавно, а до тех пор мне пришлось распорядиться, чтоб заткнули ему рот чем-нибудь. Кричал не переставая, все звал мать.

До Пато не сразу доходит смысл рассказанного.

– Ужасно, – наконец говорит она.

– Люди… Слишком много от них требуют… И слишком много они делают.

– Выдержат, как ты считаешь?

– Постараюсь, чтобы почти все справились. У меня осталось несколько бывших троцкистов и анархистов, которые знают, что их вытеснили на обочину, но все равно могут и хотят драться.

Он замолкает, что-то обдумывая, и вот наконец решается сказать:

– Сегодня утром убили одного из моих… Потерял осторожность, высунулся, получил пулю в голову. При нем нашли письмо… Хочешь прочесть?

– Конечно. Только тут темно.

– Пойдем. Пригнись.

За бруствером Баскуньяна зажигает электрический фонарь, льющий слабый желтоватый свет. Пато разворачивает лист бумаги, исписанный округлыми корявыми буквами. Уголок выпачкан засохшей кровью.

Дорогой отец!

Мне очень хочется чтоп это все закончилось и я мог вернуться домой да свести щеты с теми сволочами, что собрали нас вместе и насыпали нам крошек, и вы оказались под властью этих проходимцев, до которых пули не долетают, они ведь пьют хорошее кофе и даже на машине раскатывают, и знать не знают, как солоно нам здесь приходится и как все несправедливо устроено, вот как с одним пареньком, что просил отпустить его проведать больную мать, а когда не разрешили, перебежал к фашистам и ему повезло, потомушто двоих других, когда те попытались зделать то же самое поймали и два дня назад расстреляли.

Мне очень жалко дядю Андреса, которого убили ополченцы, потомушто он никому зла не делал, но когда мы вернемся, они за все заплатят, и мы убьем их всех, потомушто они обжираются покуда вы помираете с голоду, как написала мне сестра, что когда женщины пошли к алькальду просить хлеба, этот гад обозвал их фашистами а у самого хлеба вдоволь и из отборной притом пшеницы.

Раз уж о том зашла речь, скажу еще, что сестра моя Андреа написала, что о прошлом годе у брата моего двоюродного Косме, как и у вас, забрали 9 фанег[63] пшеницы. В следующий раз если придут, отдубасьте их хорошенько, потому это зерно нелегко мне далось, а у нас в Республике кто не работает, тот да не ест или пусть здесь с нами вместе ее защищает, потомушто надо вовсе совесть потерять, чтобы сына посылать на бойню, а отца с матерью морить голодом.

Пато возвращает письмо капитану, а тот гасит фонарик. Они встают.

– Поверить не могу… – в смятении начинает девушка.

– Да ладно, – прерывает ее капитан. – Я не собираюсь это обсуждать. Правда не собираюсь. Просто хотел, чтобы ты это прочла.

– Зачем?

– Есть письма, которые надо прочесть… Впрочем, едва ли оно прошло бы цензуру.

Долгое молчание.

– Дело в том, что правда не всегда революционна, – спустя мгновение добавляет Баскуньяна.

– Я уверена, они будут храбро драться, – только и может вымолвить она.

Ей кажется, что в ответ Баскуньяна издает какой-то негромкий, приглушенный смешок, но она в этом не уверена.

– По крайней мере, достаточно храбро, чтобы сохранить лицо. Я постараюсь, чтобы они смогли это сделать. А потом…

Он снова умолкает, и Пато смотрит на его силуэт в темноте:

– Что потом?

– Вполне очевидное: генштаб сообщит, что во время нашего продолжающегося наступления на Эбро части, расположенные в секторе Кастельетс-дель-Сегре, осуществили тактический маневр и, нанеся противнику серьезные потери, отошли на заранее подготовленные позиции…

На этот раз молчание еще дольше. И когда уже кажется, что Баскуньяна ничего больше не скажет, он произносит:

– Я надеюсь, что в следующий раз мы встретимся уже на том берегу реки.

Ночь уже окончательно вступила в свои права – не видно ни высоты, ни кладбища. Темные силуэты движутся по Рамбле, и невидимые для противника маленькие костры освещают их сзади. Сквозь запах дыма, горящего хвороста, сырой мешковины пробивается другой – более приятный.

– Так пахнет чудо, – говорит Баскуньяна. – А верней, суп. Пойду удостоверюсь.

Через мгновение он возвращается и почти ощупью передает Пато металлическую плошку. Руки их соприкасаются.

– Бобовый, на свином сале… Сгодится, по крайней мере, обмануть голод.

Девушка пробует горячий, бодрящий суп, а с позиций франкистов снова доносится песенка:

Это было не всерьез,

Это было для забавы,

А теперь любовь унес

Ангел смерти в миг кровавый.

Когда она смолкает, Баскуньяна говорит:

– Оставила бы ты мне адресок свой, товарищ Патрисия… Чтоб я знал, где тебя найти, когда все это кончится. В том, конечно, случае, если что-нибудь еще останется…

Пато смотрит на темный силуэт с любопытством:

– Зачем он тебе?

– Предположим, меня сбивает с толку твоя стриженая голова. Предположим, я желаю знать, как ты выглядишь в платье и с длинными волосами.

– Я предпочитаю ходить такой.

– Сегодня ночью – я тоже. Иначе я бы не смог узнать тебя в ином обличье. Теперь я знаю.

– Что именно?

– Что ты – лучшее, что есть в этом мире и в этой жизни. Что ты воюешь и заслуживаешь победы.

Пато по-прежнему повернута к нему и пытается угадать, что в эту минуту выражает его лицо.

– Ну а ты, товарищ капитан? Ты заслуживаешь?

– Не знаю, чего я заслуживаю. Знаю только, что мои люди заслуживают того, чтобы жить, но я все равно буду отдавать приказы, которые не дадут им этого.

– По крайней мере, жизнь отдадут за благородное дело. Не то что наемники Франко.

Пато слышит, как он смеется – приглушенно, сквозь зубы.

– Ничего благородного нет в том, чтобы погибнуть на такой войне.

– Теперь вижу, что не зря политкомиссар бригады взъелся на тебя.

– Этому Рикардо даже усы мои не нравятся. Уверяет, что усы носят только правые.

– Зачем же ты их носишь?

– А почему бы мне их не носить? Я, товарищ Патрисия, отпустил усы, когда начал бриться.

Мне нравится его голос, думает она. Мне очень нравится, как он говорит и как молчит. Меня умиляет эта меланхолическая покорность судьбе и чисто солдатская готовность принять свою невеселую долю.

– А я помню, что́ почувствовала, когда ко мне впервые обратились «товарищ», – говорит Пато. – Представляешь? Мне было восемнадцать.

Новая пауза. Зная, что он не заметит этого в темноте, она дотрагивается до лба.

– Наш долг – не сдаваться никогда. Вот это не сдавать… Волю.

В небосвод взмывает ракета и медленно опускается, заливая млечным сиянием кладбище на пригорке. Теперь Пато видит профиль Баскуньяны – капитан внимательно вглядывается туда.

– Кино любишь, товарищ капитан?

– Люблю.

– И я. Последний фильм, который я видела перед тем, как попасть на фронт, был «Китайские моря» с Джин Харлоу[64]. Приключенческий.

– Я видел.

– Ты немного похож на актера, который там играет.

– На Уоллеса Бири?[65]

– Чушь не мели.

– Ладно, спасибо. Не сочти, что я возвращаю тебе комплимент, но ты – вылитая Кэй Фрэнсис[66].

Последние слова он произносит, обернувшись к Пато, и смотрит на нее, пока не гаснет ракета.

– Подумать только, что сейчас, в это самое время, где-то в мире люди ужинают, идут в кино или на танцульки… Ходят, не пригибаясь, не боясь схлопотать пулю.

– К чему ты это говоришь, товарищ капитан?

– Ты навела мои мысли на это.

Он подошел чуть ближе, и теперь они соприкасаются плечами. Пато не отстраняется. Снова чувствует, как пахнет от него потом и грязью, и это почему-то приятно. Они стоят неподвижно, и Пато думает, что эта близость вселяет в ее душу покой. Дарует защиту от тьмы и неопределенности.

– А мы заблудились в каком-то другом, нелепом мире, – говорит она.

– Сотворенном каким-то пьяным жестоким богом.

Пато выпрямляется, отдергивает плечо и вновь становится сознательной коммунисткой, на уровне инстинктов понимающей диалектику. Приходит в себя, как будто ей плеснули в лицо холодной водой.

– Боги умерли, – твердо, сухо и решительно говорит она. – И мы здесь для того, чтобы человечество точно уяснило себе эту историческую истину.

– Сдается мне, у человечества полно других забот.

Пато задумывается.

– К этому меня не готовили, – наконец признается она.

– К поражению?

– К сомнениям.

– Вот как?

– К спорам о сомнениях.

– А-а…

– Коммунист обсуждает лишь непреложные данности. Поэтому я читала книги, слушала ученых людей, пока не пришла к выводу, что все уже определено раз и навсегда: марксизм – единственное решение, классовая борьба и так далее… И потому меня так удивило, что кто-то не видит это так же ясно, как я.

– Говоришь в прошедшем времени, товарищ Патрисия.

– Потому что раньше думала, что грань между пагубным и полезным, между демократией под контролем буржуазии и диктатурой рабоче-крестьянских масс – совершенно очевидна.

– А разве нет?

Она медлит, мысленно подбирая слова:

– Я видела, как люди отдают жизнь, не крича «Да здравствует Республика!», и вообще ничего не кричат. А просто падают и замирают навсегда.

– Да, это так.

– Я раньше думала, что…

Пато осекается. Еще одна ракета взлетает в небо и медленно опускается за кладбищем. На этот раз слышится отдаленная стрельба. Капитан поворачивается туда, и девушка видит его лицо в профиль, освещенный белесоватым неживым светом.

– А теперь нет? – спрашивает он, продолжая вглядываться в кладбище на взгорье, будто врезанном в черноту ночи.

– И теперь тоже. Или хочу так думать.

Ракета гаснет, и у Пато на сетчатке ослепленных глаз остается печальная улыбка Баскуньяны.

– Много нас было – таких, кто считал так же.

Разливая по небосводу дрожащий свет, спускается ракета, а трое солдат лежат, распластавшись по земле и мечтая зарыться в нее поглубже.

Ориоль Лес-Форкес, прильнув щекой к земле, краем глаза видит в этом белесоватом свете напряженные лица своих товарищей – Сантакреу и Дальмау. Двадцать минут назад они вылезли из траншеи и, описывая полукруг, доползли до Рамблы – или до того места, где предполагали найти ее, – время от времени переворачивались на спину и пытались сориентироваться по звездам. Чтобы двигаться бесшумно, сменили альпаргатами свои солдатские бутсы на гвоздях, обмотали тряпками пряжки ременной амуниции и вооружились лишь пистолетами, ножами и гранатами «Отто» – по четыре на брата. Цепочки с ладанками и нательными крестиками приклеили к телу пластырем – чтоб не брякали. Даже хруст сломанной ветки или шорох тел, по-змеиному извивающихся в сухой траве, могут услышать за несколько метров.

– Luce meridiana clarus[67], – шепчет Агусти Сантакреу.

– Заткнись, придурок, – еле слышно одергивает его Дальмау.

Когда ракета гаснет, трое снова ползут вперед. Отталкиваются от земли локтями, коленями и пальцами ног. Гранаты у пояса цепляются за камни и выбоины в земле, мешают двигаться. Пока лежали, мокрые от пота рубахи просохли, и стал пробирать влажный ночной холод. Лес-Форкес даже стискивает зубы, чтобы не стучали.

Странная штука жизнь, думает он. Или какие-то ее изгибы и повороты. Случалось слышать, что Бог любит парадоксы, подтасовки, трюки и фокусы, тяжелые шутки, любит подвергать смертных испытаниям, глубоко заглядывать к ним в голову и в душу, проверять их веру на излом. Если бы ему, благовоспитанному и порядочному юноше-студенту из круга высшей барселонской буржуазии, пившему аперитивы на террасе «Моки», кутившему в «Боадас», сидевшему в абонированной ложе театра «Лисео», потомственному карлисту, рассказали три года назад, что он будет ползти к марксистским окопам и вжиматься в землю, когда на небе виснет ракета, хохот его донесся бы до бронзовых ушей Христофора Колумба, стоящего на знаменитой колонне в порту. И что сказали бы приятели из «Сиркуло», если бы увидели его и Агусти Сантакреу? И барышни, с которыми они привыкли проводить время? И Нурия, где бы ни была она сейчас?

В кустах монотонно стрекочут сверчки, и это добрый знак. Значит, все спокойно – ну или так кажется. Через несколько метров Ориоль вновь поднимает голову к звездам. Судя по тому, сколько уже и в какую сторону они ползут, позиции красных должны быть совсем близко. Когда еще не стемнело окончательно, сержант Хикой привел всех троих туда, откуда просматривалась местность, дал бинокли, указал направление и ориентир – изуродованную обстрелами рощицу с ореховыми деревьями, превратившимися в черные обрубки. Вон там их окопы, сказал он. Доберетесь до орешника – и упретесь.

И снова ползет Лес-Форкес – тело напряжено, во рту сухо, сердце бьется вдвое чаще, чем обычно. Чем ближе красные, тем больше хочется помолиться, однако перед тем, как отправиться сюда, патер Фонкальда благословил его, Дальмау и Сантакреу, предварительно исповедав и перекрестив, и последнее, что слышали они, уползая на ничейную землю, было его негромкое: «Ступайте с миром, дети мои».

Ладно, говорит он себе, надо выбросить из головы все, что непосредственно к делу не относится. А если начать сейчас бормотать молитву, погружаясь в темный омут страха, неотъемлемого от нее, то это рассеет внимание, не позволит собраться и сосредоточиться на том, что предстоит сделать сейчас. Сейчас и здесь – на ставшей еле уловимой грани между жизнью и смертью. И потому капрал всего лишь прикасается кончиками пальцев к отводящему пули амулету, который пристегнут английской булавкой к петле рубашки. Он слышит, как дышат рядом товарищи, как с шорохом движутся их тела по земле. Если резко остановиться, Сантакреу, ползущий следом, натыкается на него и с досадой бормочет нечто невнятное.

В темноте можно различить заросли кустарника. Капрал, уже оцарапавший щеку колючими ветками, замирает, потому что оттуда донесся какой-то металлический звук, по счастью не очень громкий. Протянув руку, осторожно ощупывает заросли и убеждается, что его издают подвешенные очень близко друг к другу пустые консервные банки, которые должны предупреждать о появлении противника. Он показывает на них своим спутникам, они огибают кусты, и в этот миг где-то в отдалении взвивается очередная ракета и, спускаясь по небосклону, белесоватым светом выхватывает из черноты ореховую рощу, до которой – всего метров тридцать.

Когда ракета гаснет, солдаты подползают друг к другу вплотную, сближают головы. Говорить особенно нечего – разве что коротко прошептать на ухо каждому, как они будут действовать сейчас. Так уже бывало раньше – и не раз. Хотя в боевых донесениях это называется «скоротечный огневой контакт», чаще всего обходится без стрельбы – противника, совсем хорошо, если спящего, застают врасплох и действуют холодным оружием. Иногда нужно ворваться, пусть ненадолго, во вражескую траншею, иногда – взять языка. Сегодня же им поручено завязать бой с красными, окопавшимися на Рамбле, прощупать их оборону и боеготовность.

Они лежат неподвижно и молча. Прислушиваются.

Довольно долго ничего не слышно, и вот наконец до них долетают отдаленные голоса. Несколько человек ведут разговор, и на кратчайший миг показывается – и тотчас исчезает – огненная точка сигареты. Лес-Форкес всматривается в ту сторону, а Сантакреу шепчет ему на ухо:

– Влево метров пятнадцать.

Ориоль молча кивает в темноте, продвигается немного вперед и вновь останавливается, чтобы выровнять дыхание и не выдать себя. Совсем рядом, зловещим палисадом чернея на фоне звездного неба, протянулись обрубки искалеченных деревьев.

– Здесь, – одними губами произносит он.

Потом, силясь совладать с напряжением, от которого дрожат руки, переворачивается на бок, чтобы отцепить с пояса гранаты и разложить их перед собой. То же самое делают его спутники, а четырежды три будет двенадцать, а это совсем не мало, если все взорвутся в траншее.

– Пошли.

Сказано беззвучно, как дуновение. Подтолкнув друг друга локтями, рекете отсчитывают секунды и согласовывают движения: один, два – туловище чуть приподнять с опорой на левое бедро и предплечье… три, четыре – выдернуть чеку и метнуть первую гранату… пять, шесть – вторую, семь – распластаться на земле, потому что «отто» так непредсказуемы, что могут накрыть осколками того, кто бросил ее, восемь, девять – слушать разрывы, закрыв глаза, чтобы не ослепили вспышки, десять, одиннадцать – снова приподняться, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать – швырнуть одну за другой еще две гранаты, шестнадцать – снова припасть к земле, семнадцать, восемнадцать – развернуться и как можно скорей ползти прочь, вскочить на ноги и бежать будет чистым самоубийством, меж тем как в траншее вспыхивает гирлянда взрывов, высоко над головой и совсем близко, слева, и справа, и повсюду свистят пули, а со стороны кладбища, прикрывая отход, два пулемета открывают по красным огонь, и трассирующие очереди – медлительные вдали и стремительные вблизи – стелются над головами троих рекете, которые торопливо ползут назад, обдирая руки и ноги о землю.

Взгляни на меня, Нурия, взгляни на меня, суматошно несутся мысли в голове Ориоля, который, задыхаясь от усилий, то ползком, то на четвереньках продвигается вперед среди пуль, высекающих искры из камней, срезающих ветки кустарника. Неистовая жажда жизни ведет его. Взгляни на меня, Нурия, пожалуйста, взгляни. Я – тот самый Ориоль, которого ты знала. Впрочем, может, уже не совсем тот, но все же в глубине души остаюсь прежним. Взгляни, прошу тебя. Гляди на меня, покуда я буду делать то, что должен. И если проживу еще сколько-то, и если мне выпадет счастье жениться на тебе, и по прошествии многих-многих лет ты увидишь, как я сижу в кресле – старый, истомленный жизнью, уже мало на что пригодный, – подумай тогда о том, что́ именно сделал этот самый человек, пока был полон сил и огня, пока глаза его смеялись, пока он способен был во тьме невредимым выбраться из зубастой пасти дьявола.

В это самое время, в километре восточней, майор Гамбо Лагуна с вершины западной высоты тревожно оглядывает Рамблу в бинокль. Рядом с ним стоит его заместитель Симон Серигот – луна висит совсем низко, и на фоне скал, отчетливо обрисованных ею, чернеют два силуэта.

– Ничего серьезного, – замечает Гамбо.

И передает бинокль капитану.

– Стычка? – в свою очередь взглянув, спрашивает тот.

– Похоже?

– Кто напал – наши или те?

– Сомневаюсь, чтобы наши были сейчас в состоянии устраивать такие эскапады… Впрочем, все может быть.

Очень скоро вспышек становится все меньше, выстрелы трещат реже и поодиночке, а потом Рамбла погружается во мрак и тишину. Серигот возвращает майору бинокль:

– Да, наверно, это франкисты решили прощупать.

– Скорей всего, они. И надо думать, сегодня в ночь или утром пойдут в наступление.

Они замолкают на миг. Если бы не слабое лунное свечение, высота казалась бы островом в черном море. Лишь вдалеке свинцово отблескивающие на воде звезды обозначают местоположение реки, да отдаленное яркое зарево пожара – Кастельетса.

– Если возьмут Рамблу…

Серигот не договаривает. Гамбо прячет бинокль в кожаный футляр. Майор – в легкой, сильно поношенной и кое-где порванной куртке, плохо спасающей от холода, на голове – влажная от ночной росы фуражка.

– Да.

Можно ничего не добавлять к этому – обоим все понятно и так. Позади бутылочное горлышко заткнуто, и батальон Островского заперт на высоте, но, если франкисты в самом деле овладеют Рамблой, расстояние до республиканских позиций увеличится. И значит, вырваться из окружения будет еще трудней.

– Что думаешь, Гамбо?

– То же, что и ты.

– Мы отбили пять атак, – помолчав, отвечает Серигот. – Боеприпасы на исходе, гранаты, правда, еще есть. С продовольствием тоже очень неважно… хуже, что вода кончается. Это меня тревожит сильней всего.

– И меня.

– Стало быть, я правильно подвел итоги.

– Зашибись как подвел.

Они снова замолкают. Веющий с севера легкий ветерок несет вверх по склону сильный и неприятный запах мертвечины. Это между валунов и кустарника гниют на солнце трупы регуларес, атаковавших высоту два дня назад.

– Мавры на рассвете опять полезут, – безнадежно произносит Серигот. – Откуда они только берутся, мать их так.

– Да уж, навалом, как говорит наш лейтенант Ортуньо… Потому Франко и не жалеет живую силу. Была живая – стала мертвая.

Серигот резко выдыхает сквозь зубы – признак глубокого уныния.

– Можно сказать тебе правду, майор? Всю как есть?

– Должно.

– Дольше суток не продержимся.

Командир батальона не отвечает. Ограничивается тем, что мягко похлопывает своего заместителя по плечу и уходит назад – туда, где между скал развернут его командный пункт. Серигот идет следом. Где-то вблизи кто-то невидимый играет на гармонике и негромко напевает.

Над норами, отрытыми в каменистой почве, на брустверах, выложенных камнями и – кое-где – мешками с землей, виднеются черные силуэты солдат. Кое-кто спит под шумное дыхание и храп. Порой слышится металлический лязг, кашель, обрывок разговора. Никто не курит – и не потому, что в темноте огонек будет заметен, а потому, что табака нет. В лучшем случае – сухие листья и укроп. Последние настоящие сигареты, которые раздобыл сержант Видаль, обшаривая трупы франкистов – те, что поближе, – Гамбо четырнадцать часов назад поровну раздал солдатам, исключив из дележки офицеров и младших командиров.

Командный пункт – навес, сооруженный из одеяла, натянутого на четыре палки, укрепленных камнями, – находится на обратном скате высоты, в нескольких метрах от хребта, куда не доходит лунный свет. Там сидят политкомиссар батальона Рамиро Гарсия и лейтенант Феликс Ортуньо. Голубоватое пламя карбидной лампы освещает небольшое пространство. И в этом круге света Гарсия с пустой трубкой в зубах читает газету «Аманесер».

Гамбо показывает на бесполезный полевой телефон, стоящий на патронном ящике, который заменяет стол и застелен картой. Рядом кипа сложенных одеял, глиняный кувшин и фельдшерская сумка с красным крестом на боку. На примусе дымится жестянка из-под бензина, где варится суп из трех картофелин, половины луковицы и кости от окорока.

– Ну что – не ожил? – кивает майор на телефон.

Ортуньо – у него усталый вид, покрасневшие глаза – мотает головой. Он температурит уже два дня.

– Нет. Мертвей моей прабабушки.

Лейтенант, который должен сменить Серигота, собирается на дежурство. Гамбо снимает куртку, протягивает ее Ортуньо, а тот, надев, опоясывается ремнем с кобурой и подвешенной сбоку гранатой. Застегивает на запястье браслет часов со светящимся циферблатом – единственных в батальоне.

– Клопов себе оставил, – говорит майор.

– Вот спасибо-то, – лейтенант в улыбке показывает лошадиные желтые зубы. – Мне и своих-то некуда девать.

Гамбо дотрагивается до его воспаленного лба:

– Как себя чувствуешь?

Тот отводит руку:

– Лучше не бывает.

– Тебе отдохнуть бы, Феликс.

– В могиле отдохнем.

– Типун тебе на язык.

Ортуньо уже делает шаг к выходу, но останавливается:

– Что сказать людям, если спросят?

– О чем?

– Сам знаешь о чем… Ты ведь намекал, что нам пришлют подмогу?

Гамбо трет лицо ладонью, и щетина колет ее.

– Не нравится мне, когда врут своим.

– Подумаешь, большое дело! Все врут – и почище гороскопов в «Бланко и Негро».

Комиссар поднимает голову от газеты:

– Намекнуть – не значит соврать.

Гамбо смотрит на него с любопытством.

– Это Бухарин? – спрашивает он глумливо.

– Это Ленин.

– Да не свисти.

– Слово даю.

– Выдумываешь на ходу, Рамиро. Я прочел все его тридцать семь томов, а такого не встречал.

– Говорю тебе, это Ленин. И в конце концов, партия…

– Ты задолбал своей партией, мать ее… И не пепели меня комиссарским взглядом. Мы с тобой на высоте Пепе.

Гарсия вновь берется за газету. Серигот подходит к нему и делает вид, что читает из-за его плеча.

– О-о как… Вот это славно. Все министры подписали кодекс поведения государственных служащих. Пункт первый – выиграть войну. Пункт второй – не подходить к линии фронта ближе десяти километров. Пункт третий – не принимать подарков.

Гарсия раздраженно отдергивает газету:

– Кончай, Симон, свои шуточки.

– Да уж какие тут шуточки… – Серигот подмигивает Ортуньо и Гамбо. – Следующий правительственный кризис на самом деле будет, когда перевернется грузовик с мясом и все свиньи разбегутся.

– Ты правда достал уже!

Лейтенант Ортуньо выходит из-под навеса: слышно, как, удаляясь, он насвистывает «Вздохи Испании».

– Хороший он мужик, – говорит Серигот, который, вытащив из кармана ложку, наливает себе супу в алюминиевую миску.

– Да.

– А ведь был до войны кондуктором трамвая. Можешь себе представить? Ручаюсь, у него не было ни одного безбилетника.

– Да вот могу. Что бы он ни делал, он все делает первоклассно.

Они подсаживаются к Гарсии, который отложил газету и взялся за очень засаленную книгу. Назойливо звенят москиты. Гамбо смотрит, что читает комиссар.

– Могут возникать ситуации, когда интересы всего человечества уступают свой приоритет интересам класса пролетариев, – читает он вслух. – Слушай, Рамиро, неужели ты никогда не устаешь от этого?

Комиссар, с улыбкой воздев указательный палец, отвечает как на митинге:

– Революционная теория, товарищ майор, неотделима от революционной практики.

– Свобода чтения, товарищ комиссар, столь драгоценна, что должна быть нормирована.

– И что делать?

– Спроси лучше, чего не делать.

– До печенок достали, ленинцы трепаные, – говорит Серигот, который, покончив с супом, берется за телефон и без особой надежды на успех крутит ручку.

– Ответственный политик должен следить, чтобы теория была хорошо смазана, – оправдывается Гарсия. – А уж потом армия задаст вопросы.

Серигот мрачно опускает трубку на рычаг:

– Ага… Особенно когда сможет вернуться домой.

Майор, прихлопнув москита на шее, смотрит на ладонь с кровавым пятнышком. Снимает ремень и портупею, разворачивает карту, лежащую у телефона, и долго вглядывается в нее, хмурит брови, взвешивая и оценивая темноту, расстояние и время, которое понадобится, чтобы преодолеть их. Если завтра к ночи на Рамбле останутся только франкисты и убитые, два километра, нужных, чтобы вырваться из окружения, покажутся бесконечными. Под ложечкой сосет – и не от голода, хоть Гамбо и хочется есть, и он пытается отвлечься и думать о чем-нибудь другом. О жене, от которой нет вестей с тех пор, как пал Северный фронт. О сыне и дочери, чьи фотографии он носит под клеенчатым чехлом фуражки; дети в безопасности: находятся в Советском Союзе, в детском доме под Минском.

– Кто там у нас в передовом охранении? – спрашивает Гарсия, закрывая книгу.

– Сержант Видаль.

– Тоже хороший человек.

Комиссар достает из ящика с гранатами последнюю плитку шоколада «Нестле» в серебряной фольге, треть кладет в рот, а две других протягивает Сериготу и Гамбо.

– Ну, что будет дальше, товарищ майор?

Он вздыхает, не отрывая глаз от карты, перекатывая на языке шоколадную сласть. Проводит пальцем по ориентирам, по изгибам рельефа.

– Что будет? А то и будет, что на рассвете или даже раньше фашисты нас обстреляют и снова пойдут в наступление… Нас – и батальон Баскуньяны.

– Им дорого это обойдется.

– Они это знают. Усвоили с нашей помощью за последние дни. Однако, сдается мне, они не попрут очертя голову, как раньше, а будут выбивать нас огнем, не давая передохнуть. Измором возьмут. Будут томить, как жаркое. Мы отрезаны от своих, и они знают, что мы это знаем. И потому, я думаю, будут напирать на Рамбле… Возьмут ее – замкнут кольцо наглухо.

– И окажемся мы как тунец в сети.

– Примерно так.

– А может, нам не дожидаться этого? Уйти отсюда? Все равно ведь не выстоять.

Серигот, который лег спать, не снимая сапог и только ослабив ремень, приподнимает голову:

– Вспомни, какой приказ нам отдал твой любезный кум Русо.

– Никакой он мне не кум.

– Ладно, не в том дело, кто он тебе. А вот в чем: всем подразделениям удерживать занимаемые позиции, которые в случае потери их должны быть возвращены…

Гарсия ковыряет в зубах веточкой:

– Иными словами, Республика должна сопротивляться до последней капли крови. Твоей, между прочим, крови.

– И твоей тоже.

– Уступаю тебе эту честь. Ты ведь у нас – человек действия, Симон. А мое дело – идеология… Политика.

– Я это припомню, когда фашисты придут и спросят.

Комиссар вопросительно глядит на Гамбо:

– Совладаем?

Майор без раздумий кивает, потому что и вправду убежден:

– Люди у нас замечательные, так что, думаю, еще сутки продержимся. А лишние двадцать четыре часа для XI бригады, сколько бы там от нее ни осталось, – это чистое золото.

– Стало быть, завтра будем держаться?

– Если не будет другого приказа. Но телефон не действует, связных не шлют, так что сильно сомневаюсь, что кто-нибудь что-нибудь нам прикажет.

– А потом что? Что будет, если продержимся до ночи?

– Оставим Пепе и попытаемся прорвать кольцо. Если Рамбла устоит – соединимся с Баскуньяной. Если нет, то расчистим проход к Кастельетсу.

– А если франкисты уже там?

– Тогда путь будет длинней – прямо к реке.

– Для тех, кто сможет дойти, – говорит Серигот, который лежит, закрыв глаза и покойно сложив руки на груди.

– Разумеется, – кивает Гамбо. – Для тех, кто сможет дойти.

Наклонившись над ящиком, он гасит лампу, расстегивает пряжку ремня, ложится и укрывается одеялом.

В темноте слышен голос комиссара:

– Надо бы людям сказать… Как считаете? Чтоб были наготове.

Гамбо прищелкивает языком. Он не забыл слова профессора Познанского из Академии имени Фрунзе: когда случается катастрофа, товарищи, женатый человек – всего лишь полчеловека, а тот, у кого есть дети, – четверть.

– Нет, не надо. Пусть дерутся, не думая о том, как бы убежать. Днем скажем, чтоб готовились.

– В котором часу выйдем?

– Как только луна зайдет.

– А кто будет прикрывать наше отступление?

– Никто. Пойдем все вместе, взводными колоннами.

– Меня отправь замыкающим, – сонно произносит Серигот.

– Об этом мы завтра поговорим, – говорит Гамбо, прикрывая лицо от москитов носовым платком.

IV

Вивиан Шерман сидит по-турецки под деревьями на земле, прислонясь спиной к колесу камуфлированного автомобиля, и печатает на своем портативном «Ремингтоне». Она знает, что репортаж не пройдет цензуру без потерь, но ничего другого она в эту минуту написать не в силах. Попозже, перед тем как попробовать отослать его, она кое-что подправит в тексте.

Вторник, 2 августа, линия фронта на р. Эбро

В. Шерман

После девяти дней тяжелейших боев XI бригада республиканской армии начинает отступление с правого берега Эбро, форсированной в ночь на 25 июля.

По сведениям, полученным в штабе, поставленные задачи операции в этом секторе выполнены и речь идет о заранее спланированной передислокации войск. Однако этой формулировки явно недостаточно, чтобы описать печальное зрелище, которое являют собой отступающие войска.

Налеты авиации противника следуют непрерывно, ближайший городок объят пламенем пожаров, и десятки солдат – в том числе оставившие свои подразделения и раненые – теснятся на берегу, стремясь найти себе место в тех немногочисленных плавсредствах, которые еще в состоянии пересечь реку, меж тем как понтонеры без сна и отдыха восстанавливают переправу, снова и снова разрушаемую бомбами мятежников.

Журналисты тоже платят кровавую дань. Первого августа погиб гражданин Чехословакии, фоторепортер Иоахим Лангер, когда…

Она останавливается, поднимает глаза, смотрит на реку. Оттуда, где сидит Вивиан, ей видна ложбина, тянущаяся к руслу реки, землистого цвета вода и стелющийся над Кастельетсом дым. Сам городок остается вне поля зрения, но обе высоты различимы отчетливо. Особенно восточная, с голым скалистым хребтом, озаренным ярким утренним светом. Кажется, что там ничего не происходит. Западная – подальше, километрах в пяти-шести от Вивиан, которая видит только окутывающую вершину пыль. Высота, без сомнения, еще в руках республиканцев, потому что франкисты долбят ее из пушек с самого рассвета, и отдаленные разрывы грохочут монотонно и нескончаемо. Красным, засевшим там, приходится, надо думать, тяжко.

Она закуривает – благо в бардачке есть еще полпачки «Кэмела» – и смотрит, как невдалеке Фил Табб разговаривает с Педро и двумя республиканскими офицерами. Вопреки всему, что было в последние дни, несмотря на все неудобства ночевки на безопасном берегу, англичанин, как всегда, элегантен и вальяжен: одна рука – в левом кармане пиджака, в другой между указательным и большим пальцем дымится сигарета, и вид такой, будто он не на фронте, а в отеле «Савой», и ждет, что сейчас его проводят к заказанному столику. Наблюдая за ним, Вивиан вспоминает, как тревожно было вчера, когда они с ним в зловещем предвечерье спешили на безопасный берег Эбро, где толпились солдаты и санитары с носилками. Лишь несколько переполненных лодок медленно плыли с одного берега на другой, а полуголые саперы по пояс в воде с героическим упорством снова и снова восстанавливали переправу, уничтоженную франкистскими самолетами, – те время от времени появлялись над рекой, обстреливали понтон из пулеметов, сбрасывали бомбы, от которых на реке вставали высокие султаны воды и подскакивали мостки из пробки и досок.

Перебраться на другой берег удалось благодаря Таббу. На илистом, поросшем тростником берегу, среди брошенного, чтоб не утянуло в воду, оружия и снаряжения, толпились люди. Переправа была разрушена после очередного налета – всю середину ее уничтожили бомбы, – в лодки сажали в первую очередь раненых. Десятка два измученных и перепуганных людей пробивались к ним, требовали себе места, а места не было. На Педро, который взывал к гребцам, никто не обращал внимания, Вивиан, ошеломленная этим хаосом, нетерпеливо ждала посадки – и тут вновь появился куда-то исчезнувший Табб, да не один, а в сопровождении Ларри О’Даффи, командира батальона Джексона.

– Нам не дают переправиться, – сказал ему англичанин.

О’Даффи был сейчас не похож на человека, которого они видели утром. Грязный, всклокоченный, с беретом в кармане, он казался лет на двадцать старше: под глазами – темные круги, на веснушчатом остром лице – царапины от мелких осколков. Он даже шел иначе – ссутулясь, медленно, словно каждый шаг причинял ему боль.

– Мне очень жаль Чима, – сказал он. – А то, что вы оба еще здесь, – просто безумие.

Потом он ввел их в курс дела. Республиканцы хоть и сопротивляются еще в городке, на Рамбле и на высоте Пепе, однако все слабее и слабее, и весьма сомнительно, что продержатся больше суток. Последний по времени приказ из штаба бригады предписывал ему перегруппировать остатки батальона, добавить к нему всех испанцев, способных держать оружие, и организовать оборону в пятистах метрах от переправы, между сосняком и рекой, использовав брошенные франкистами траншеи и блокпосты.

– Сколько же бойцов у тебя осталось? – осведомилась Вивиан.

– Двадцать семь моих. И одиннадцать испанцев.

– Всего?

– Всего.

– А где же остальные? – спросила она и, еще не успев договорить, поняла, что сморозила глупость.

О’Даффи, приподняв раненую руку, показал в сторону сосновой рощи:

– Остались на высоте или вон там лежат.

– И капитан Манси?

– Убит.

С этими словами ирландец достал из кожаного футляра свой театральный, отделанный перламутром бинокль, навел его на противоположный берег.

– Надо вам отсюда отваливать, – сделал он вывод.

– Не на чем, – сообщил присоединившийся к ним Педро. – Ни в одну лодку не сесть.

О’Даффи спрятал бинокль и оглядел теснившихся у воды людей. Усталого вида, перемазанный глиной испанский лейтенант с пистолетом в руке пытался как-то упорядочить этот хаос – выстроить солдат, чтобы грузились в лодки по очереди, пропуская вперед раненых. В сопровождении Педро ирландец пробился к нему, показал на корреспондентов. Лейтенант поначалу был совсем не расположен к сотрудничеству, тем более что раньше уже отказал иностранцам – и в довольно грубой форме. Однако О’Даффи повысил голос, стал бурно жестикулировать, показал на свои знаки различия, и тот в конце концов уступил. Тогда О’Даффи знаком подозвал Вивиан и Табба.

– Садитесь в ближайший баркас, – сообщил он.

– Вместе с Педро?

– Да. Лейтенант внял голосу разума. Вы же представители иностранной прессы.

– В таком случае до встречи на том берегу, – сказал Табб, протягивая ему руку.

Капитан – глаза его ничего не выражали – печально улыбнулся:

– Разумеется. Будете мне должны стаканчик в баре «Мажестик».

– Мы должны тебе много больше, – сказала Вивиан.

– Желательно джин-тоник. Лучше – «Гордонс».

– Договорились.

Она поцеловала его в щеку, почувствовав на губах шершавую, щетинистую кожу. Потом О’Даффи ушел не оглядываясь, а журналисты и Педро, прошлепав по прибрежной глине, по пояс в воде добрались до лодки, так набитой людьми, что она осела в воду до самых бортов, отчего гребцам трудно было ворочать веслами. До другого берега добирались минут двадцать, и все смотрели в небо, опасаясь, что вот-вот появятся фашистские самолеты, а высадились уже на закате, и его золотисто-красные облака отражались в воде. Потом пришла ночь, которую они, вымокшие и измученные, провели под одеялами в «альфе-ромео» – машина, по счастью, никому не приглянулась и ждала их там, где шесть дней назад ее оставили.

Вивиан отодвигает машинку, вытягивает затекшие ноги, откидывается на колесо и наслаждается сигаретой. Педро и два офицера уходят, а Табб направляется к ней. Не присаживаясь, нависает над ней, накрывает ее своей тенью, глядит на нее сверху вниз. Вивиан поднимает к нему лицо, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Педро пообещал раздобыть бензину. Столько, чтобы хватило до Реуса.

– Отрадная новость.

– Да.

– Но разве нам не надо остаться здесь до конца?

– Нам здесь не рады. Им не нравится, что мы видим все происходящее. И их можно понять. Даже Педро нервничает.

– У нас будут сложности с Управлением по делам печати.

– Когда их не было?.. Но ты отчасти права. На этот раз читать наш материал будут в лупу. – Табб кивает на ее пишущую машинку. – Ты рассказываешь про Чима?

– Ну разумеется.

– Репортер не должен быть героем хроники, но иногда это неизбежно.

– У него была семья? Он никогда не говорил об этом.

– Не было, насколько мне известно. Была в Париже какая-то девочка-натурщица, не то немка, не то австриячка, по имени Ютта. Фамилию даже не знаю. Он жил с ней. В прошлом году познакомил нас во «Флоре».

Повисает печальная пауза. Табб, согнув свои длинные ноги и поддернув выпачканные засохшей грязью брюки, словно бы для того, чтобы они не вытянулись на коленях, садится возле Вивиан. Потом рассматривает солдат, взбирающихся вверх по склону, – наряд карабинеров выстраивает их на обочине грунтовой дороги. Кое-кто ранен, и почти все безоружны.

– Не смогут они выиграть эту войну, – говорит он. – Уже не смогут.

– Тем не менее они достойны победы.

Она протягивает ему пачку сигарет, но англичанин лишь вертит ее в пальцах, не закуривая.

– Конечно заслуживают. Но – народ, а не его вожди: этот безответственный сброд, который занят только тем, что грызет друг другу глотки в борьбе за власть и уничтожает соперников – причем не задумываясь, что играет на руку фашистам.

Американка согласна:

– Все так. Поразительно, сколько благородства у тех, кто воюет, и сколько низости у тех, кто сидит в глубоком тылу. И всякий это понимает.

– Франкисты, по крайней мере, убивают методично. Устраивают систематические бойни с целью запугать и ослабить остальных. – Табб задумался на миг. – И в отличие от красных, эта политика оказывается…

– Действенна?

– Да. В буквальном смысле – зверски действенна.

Новая пауза. Табб возвращает Вивиан сигареты, и она прячет их в карман брюк.

– Ты знакома с историей Испании?

– Очень слабо.

– А мне стало интересно, и я кое-что почитал. Ищу аналогии с Первой Республикой[68], которая сначала распространилась по всей стране, а окончилась полным крахом, когда провинции и даже отдельные города стали провозглашать независимость. Одна даже на свой страх и риск объявила войну Германии.

– Серьезно?

– Вполне. Я даже тиснул забавную статейку об этом.

– Прекрасный сюжет.

– Великолепный. Вообрази, как это было, когда первый председатель республиканского правительства, некий Фигерас, заявил на заседании совета министров: «Сеньоры, вот где вы мне все, и я сам в том числе» – после чего сел в поезд, уходящий в Париж, а о своей отставке известил телеграммой.

Вивиан смеется, и зажатая в углу рта сигарета качается вверх-вниз.

– Вот с этим-то и хотят покончить коммунисты.

– Поздно спохватились.

– И я так думаю.

Вивиан глубоко затягивается, медленно выпускает дым.

– Я считаю себя человеком левых взглядов, но мне не очень нравится Сталин.

– Мне тоже.

– Да я помню, как ты и Дос Пассос спорили с Хемингуэем… Чуть до мордобоя не дошло.

– Да-да, – кивает Табб. – Ты же была при этом.

Это произошло в ресторане мадридского отеля «Гран-Виа». Дос, как все называли Дос Пассоса, сказал, что Сталин создает в Испании настоящую Советскую армию, а Хемингуэй ему возразил. Если даже и так, заявил он, мы просто не имеем права бранить его, чтобы не сыграть на руку фашистам. В ответ Дос, друг и переводчик которого, испанец-троцкист Пепе Роблес, был уничтожен коммунистами, высказался весьма нелицеприятно и резко по поводу позиции Хемингуэя. Ни один коммунист не борется за демократию, сказал он. Табб принял его сторону, дискуссия благодаря изрядному количеству выпитого вина едва не переросла в потасовку. С того вечера Хемингуэй не сказал ни единого слова ни Досу, ни Таббу.

– События в Барселоне заставили меня призадуматься, – говорит сейчас Табб. – Я видел, как они истребляют друг друга, и понял, что эту болезнь трудно вылечить. Иногда я думаю – с ужасом думаю, – что только появление диктатора из того или другого лагеря способно будет с этим покончить. И кто бы это ни был, красный или светло-синий, он непременно устроит в стране кровавую баню. И даже после победы резня будет продолжаться еще какое-то время…

В отдалении слышится взрыв. Глухой грохот пришел со стороны невидимого отсюда Кастельетса, где столбы дыма из-за безветрия поднимаются к небу почти отвесно. Вивиан и Табб смотрят туда. Потом англичанин откидывает голову, упершись затылком в подножку машины.

– Знаешь, что сказал мне в Барселоне один старый коммунист – из самых твердокаменных?

– И что же он тебе сказал?

– Сказал: вот когда кончится все это, мы предъявим счет Франко, но не только ему, а Компанису, Агирре и прочим. Тех самых, кого расстреляли бы франкисты, поставим к стенке мы. Пройдет несколько лет, прежде чем все станет как должно быть. Выровняем, сказал он. И еще употребил такое странное словечко – «заподлицо». Стешем все заподлицо.

– Это имеет смысл.

– Да. Если смотреть его глазами – да, имеет. Но только, как ни крути, демократией тут даже не пахнет.

Англичанин, замолчав, сосредоточенно счищает веточкой грязь со своих замшевых башмаков.

– И тем не менее это чудесный народ, – говорит Вивиан.

– Чудесный, – откликается Табб. – Тем больней смотреть, как он сражается и гибнет. Такой беспросветно непросвещенный, невежественный, такой гордый…

– Такой отважный и стойкий.

– Да. Италия стоит на коленях перед этим клоуном Муссолини. Германия – как зловещий автомат, послушна воле нацистов, западные демократии стараются смотреть в другую сторону, не замечая ни Сталина, ни Гитлера, и даже Великобритания разводит с фашизмом китайские церемонии…

– Да и мои соотечественники ведут себя так, словно их это не касается.

Табб кивает. Достает из кармана и кладет на колени потрепанный блокнот. С карандашом в руке смотрит на чистую страницу.

– Иногда мне кажется, что одни испанцы сохранили здравость рассудка. Они понимают, что суть гражданской войны в том, что ты знаешь, кого убиваешь. И потому они не сдаются, не идут на компромисс и делают то, на что другие не решаются и что считают ненужным, – вступают в бой. Они преподают урок миру, который вроде бы не опасается того, что «Майн кампф» заменит Библию. И потому, несмотря на все их пороки и вопреки всем несчастьям, которые они сами на себя навлекают, я все равно восхищаюсь этими сволочами – темными, гордыми, сбитыми с толку и непреклонными.

Окинув взглядом Вивиан, он склоняется над блокнотом и начинает писать.

– Страшно подумать, что ждет их в случае поражения.

Сержант Владимир с военной медалью на груди, с четырьмя нашивками за ранения на рукаве, пятую уже не получит. Его убивают поздним утром, когда Легион атакует дом за домом в том узком пространстве Кастельетса, где еще держатся республиканцы. В легионеров, только что ворвавшихся в двухэтажное здание, откуда-то сверху летит граната-лимонка. Падает у самой лестницы, крутится и дымится, и солдаты, пока не взорвалась, кидаются в разные стороны, ища, где бы укрыться, а Сантьяго Пардейро видит, как сержант хватает ее и собирается швырнуть обратно. От взрыва ему отрывает руку по плечо, засыпает гипсовой крошкой и осколками.

– Скорей тащите его отсюда! – кричит Пардейро.

Покуда легионеры бьют из винтовок в пролет лестницы, другие подхватывают сержанта, выволакивают в безопасное место, оставляя на полу длинный кровавый след. Лейтенант склоняется над русским, чтобы перевязать его, но рана слишком тяжела: взрыв превратил руку в красноватые рваные волокна, размозжил кость, перебил артерию так близко к плечу, что жгут не наложить. Владимир истекает кровью: он в шоке, глаза помутнели, впалые щеки выбелены пылью, а когда Пардейро пытается нащупать пульс на запястье неповрежденной руки, он чувствует, как она холодна. Подняв голову, он видит вокруг грязные, закопченные лица своих бойцов.

– Кончайте с ними, – говорит он, и глаза его блестят, но не от декседрина. – Пленных не брать. Понятно? Никакой пощады!

Потом, охваченный странной растерянностью – или, может быть, чувством сиротства? – достает и кладет к себе в карман бумажник убитого, выпрямляется и вновь бросается в бой, оставив за спиной Владимира Сергеевича Корчагина, ветерана четырех войн, некогда юнкера Николаевского кавалерийского училища, поручика – на Великой войне, ротмистра Глуховского драгунского полка – на войне Гражданской, капрала Легиона – в Рифе и сержанта – здесь, в Испании, который сейчас умирает, скорчившись у стены, меж тем как с верхнего этажа трещат выстрелы и яростные крики тех, кто мстит за него.

– Испания, воспрянь! Никого в живых не оставлять!

Когда Пардейро проходит мимо выбитого окна, он щурится, чтобы не ослепнуть от ударившего в глаза света и не подвергать себя опасности, когда вновь окажется в полумраке. Дочерна загорелые, закопченные порохом легионеры обшаривают здание: вода и вино, выпитые на рассвете, перед атакой, выходят из них обильным по́том. Пол засыпан стреляными гильзами в засохшей крови.

– Не стойте! Вперед! Вперед! Пусть заплатят за все!

Обходят комнату за комнатой, и оттуда гремят выстрелы и разрывы гранат, которые легионеры на всякий случай бросают туда, прежде чем войти. То и дело доносятся голоса раненых республиканцев – они стонут или молят о пощаде, но лишь ненадолго отсрочивают свой смертный час. Приказ «пленных не брать» исполняется неукоснительно.

– Режь их! Режь! – горланят легионеры.

Сердце Пардейро бьется сильно и часто – так, что он замечает его удары в груди. Он убеждается, что и в самом деле истребление врага дарит дикарское наслаждение. Оно в том, что ты сводишь счеты, в том, что отплачиваешь за все выстраданное, за все потерянное – и за то, что еще потеряешь. В ненависти, не знающей ни меры, ни удержу и направленной на тех, кто сможет ее утолить. Сам Пардейро чувствует, как находит себе выход свирепая радость, когда, вбежав на кухню, откуда миг назад еще стреляли красные, которые теперь пытаются спастись бегством, он вскидывает пистолет и три раза подряд стреляет в них – и пуля валит последнего. И от попадания лейтенанта захлестывает волна ликования. Дикарское счастье. Легионеры бросаются следом за красными, и один, проходя мимо раненого, но еще живого, ворочающегося на полу, склоняется над ним и тесаком перерезает ему глотку. Вместе со своими людьми лейтенант вбегает в следующий дом, где все повторяется: один легионер, не веря своим глазам, смотрит на раздробленную разрывной пулей ногу, другой стоит на коленях и с криком держится за живот, вспоротый ударом штыка, двоих раненых республиканцев, пытающихся уползти, добивают как животных, а вокруг щекочет ноздри пряный запах пороха, рвутся гранаты, трещат выстрелы, звучат крики.

– Не давай пощады! – продолжает взывать лейтенант. – Бей их!

Жара невыносимая, у Пардейро кружится голова. Будь он в состоянии думать сейчас, его первая мысль была бы: счастье, что «крестная» не видит его – искаженное от напряжения, покрытое пороховой гарью и копотью лицо и взмокшую от собственного пота и чужой крови, крови друзей и врагов, одежду. Да, если бы мог, он припомнил бы, что сегодня 2 августа 1938 года, и минуту назад ему исполнилось двадцать лет.

Пато Монсон и Роза Гомес вернулись в Аринеру: над всем городком стелется дым, а из окрестных домов доносятся звуки ожесточенного боя.

Командного пункта больше нет: он превращен в блокпост с пробитыми в стенах и в ограде щелями бойниц. В патио догорают бумаги. Под навесом теперь почти не осталось раненых – большую часть уже эвакуировали на берег; тела недавно убитых сложены в воронку от авиабомбы, наспех присыпаны несколькими лопатами земли, не скрывающей очертания фигур, окровавленные бинты, обрывки обмундирования, окоченевшие конечности, размозженные черепа, лица, изуродованные пулями или осколками. Полный набор ужасов.

Сержант Экспосито с еще двумя связистками стоит посреди патио, рассовывая по вещевым мешкам казенное имущество – бесполезный, уже девять дней бездействующий приемопередатчик, коммутатор, полевые телефоны, разного рода запчасти, катушки с проводом. При виде Пато и Розы обычно суровое лицо светлеет, но тотчас вновь становится сосредоточенно-строгим.

– Вот радость-то нежданная, – говорит она.

Пато удивлена отсутствием Харпо:

– А где наш лейтенант?

– Ранили его.

– Тяжело?

– Средне. Пострадал во время авианалета. Сотрясение мозга и голову обломками зашибло. Товарищи унесли его на берег. А мы вот остатки собираем.

Пато снимает с плеча карабин и опирается на него:

– Остальные все целы?

– Да, насколько мне известно. По крайней мере, когда уходили, все были живы-здоровы. Как у вас все прошло?

Пато описывает все, что было, – как провели ночь на Рамбле, как не смогли добраться до высоты, как на рассвете начались атаки франкистов. И тот критический момент, когда они едва не дошли до позиций республиканцев и капитан Баскуньяна отправил связисток восвояси, не дожидаясь, пока положение станет совсем гибельным.

– Не знаю, держатся ли они еще, – завершает она свой рассказ.

– Держатся. – Экспосито показывает на единственный исправный полевой телефон, который стоит у каменной опоры крыльца. – Недавно связывались. Говорят, что фашисты дали им передышку.

– Не выстоять им, – безнадежно замечает Пато.

Сержант окидывает ее осуждающим взглядом:

– Пораженческие настроения, товарищ… У тебя могут быть неприятности.

– Мы ведь только что оттуда, товарищ сержант.

Экспосито смотрит задумчиво. На нее, потом на Розу, снова на нее. Костлявое лицо будто каменеет.

– Надо выстоять, если не хотим, чтобы франкисты ударили на нас с этой стороны.

Это сказано суховато и бесстрастно. Таким тоном спрашивают, который час. Пато снимает пилотку и вытирает пот, струящийся по лицу.

– И каково же наше положение?

– Могло быть хуже.

– А все же?

– Слева от нас, – раздраженно отвечает сержант, – в сосновой роще держатся интербригадовцы или то, что от них осталось.

– Телефонная связь с ними есть?

– Нет. Там такое неустойчивое равновесие… Роща переходит из рук в руки.

– Посылают связных, – добавляет одна из девушек.

Экспосито смотрит на облако серого дыма, висящее над Кастельетсом, откуда по-прежнему доносятся стрельба и взрывы.

– Сама видишь, что там творится… Мы в нескольких метрах от фашистов. Наши защищают последние дома, а Аринера превратилась в главный узел обороны. Надо выиграть время, чтобы дать нашим уйти на тот берег.

– Это часы, – обескураженно уточняет Пато.

Экспосито кивает с прежней холодной невозмутимостью:

– Да. Часы. Подполковник Ланда, комиссар бригады и остальные уже ушли.

– Какие проворные, однако…

Девушки улыбаются, но сержант буквально прожигает Пато взглядом:

– Иронию свою можешь себе засунуть… Я понятно излагаю?

Пато устало кивает:

– Понятно.

– Здесь пока остается майор Гуарнер с полуротой стрелков при трех пулеметах… И еще те, кто из города. Ну то есть остатки Первого батальона.

Пато смотрит, как ее товарки взваливают на спину вещевые мешки. Кроме Розы, здесь Пакита Марин из семьи леонских шахтеров и Лусия Сантолария, по прозвищу Букашка, до войны – билетерша в мадридском метро. Обе – славные девчонки, из лучших во взводе. Наверно, потому сержант и придержала их: чтобы уходили отсюда последними.

– А мы? – спрашивает она.

– Нам приказали поддерживать телефонную связь с теми, кто уже на реке, – говорит Букашка.

– Позывной «Стремя», – подтверждает Экспосито. – Они требуют, чтобы им постоянно докладывали обстановку: надо же быть в курсе дела, для этого оставим здесь один аппарат, благо линия протянута.

– И кто будет обслуживать?

– Я, – говорит сержант и смотрит на Розу. – А эта товарищ останется со мной.

– А мне что делать?

– Тебе – уходить вместе с ними, – она показывает на Букашку и Пакиту.

Пато колеблется, и Экспосито смотрит на нее удивленно: на ее памяти та никогда не обсуждала приказы.

– В чем дело?

– Разрешите мне остаться, товарищ сержант.

– Причина?

– Роза устала больше, чем я.

Произнося эти слова, она замечает в глазах Розы надежду. Не укрылось это и от Экспосито.

– Ладно. Будь по-твоему, – сержант показывает Розе на мешок с инструментами у ног. – Забери это и ступай. И будь осторожна.

Три девушки вскидывают к виску сжатый кулак и медленно удаляются, сгибаясь под тяжестью своей ноши. Угольно-черные глаза Экспосито критически рассматривают Пато.

– Никак мне от тебя не отделаться…

– А мне от тебя, товарищ сержант.

Экспосито не улыбается в ответ. Показав на карабин «дестройер», на ствол которого опирается Пато, она говорит:

– Я бы далеко от него не отходила.

– Да я и не отхожу.

Сержант смотрит на нее еще мгновение. Потом качает головой:

– Ну пошли. Представлю тебя майору Гуарнеру.

Они находят его у стены, где он присматривает за тем, как устанавливают в амбразуру пулемет «максим». Майор очень тощ, лицом похож на изворотливую крысу, за толстыми стеклами роговых очков бегают беспокойные глаза. Обмундирование грязное, засаленное, и, так же как у его солдат вокруг, лицо до самых скул заросло неопрятной окопной щетиной. Пато его облик не удивляет – Гуарнер со своим Первым батальоном девять дней дрался в городке, потом в оливковой роще возле скита Апаресиды, а потом снова в Кастельетсе.

Наружность обманчива – майор вполне любезен. Он коротко объясняет связисткам, что от них потребуется.

– Продержаться надо будет до ночи… Дать нашим время переправиться на тот берег.

– А что с высотой Пепе? – отваживается спросить Пато.

Гуарнер окидывает ее пытливым взглядом. Ее, а потом Экспосито.

– Она только что вернулась… Была на Рамбле, – объясняет та. – Мы вчера посылали ее на высоту, но пройти не удалось.

– А-а, наверно, видели Хуана Баскуньяну? – совсем другим тоном говорит Гуарнер. – Как он там?

Он спрашивает с живым искренним интересом, без задней мысли. Пато отвечает: нормально, люди его боеспособны. Когда франкисты атаковали, им пришлось отойти, но продолжают сопротивляться.

– Кто именно атаковал?

– Рекете, кажется… От кладбища.

– Ага… Что же, тем больше ему чести. На каком он расстоянии от Пепе?

– Точно не знаю… около километра, наверно.

Гуарнер, как-то беспомощно разведя руками, косится на своих солдат, продолжающих возиться с пулеметом, и понижает голос:

– Высота, можно считать, потеряна. Но все же там дерется батальон Островского, их голыми руками не возьмешь… Вероятно, ближе к ночи попытаются прорвать кольцо. И это еще один резон для нас оставаться здесь: вдруг они сумеют дойти…

Он улыбается Пато рассеянно и почти отечески. Этот усталый человек, кажется, уже не питает никаких надежд, и приказы его больше похожи на доводы.

– Во что бы то ни стало надо обеспечить связь с берегом. Чтобы, когда падет Аринера, избежать паники и «спасайся кто может».

– Слушаюсь.

Пато и Экспосито идут назад. Под слепящим солнцем пересекают в обратную сторону патио, слыша, как все ближе шум боя.

– Проверь аппарат.

Они присаживаются на каменные ступени, в тени маленького портика. Рядом с телефоном стоит вещевой мешок, а к стене прислонен автомат Экспосито. Пато снимает трубку, крутит рукоять магнето, которая движется туго, как и подобает, если телефон исправен. Отвечает женский голос:

– «Стремя» на приеме.

– Говорит Эле-Аче, проверка связи. У нас без происшествий.

– Поняла тебя, Эле-Аче.

Пато опускает трубку на рычаг:

– В порядке.

– Ладно.

– А чей это мешок?

– Кто-то из штабных забыл, уходя.

Сержант перебирает содержимое – три банки сардин, банка голландского масла, банка сгущенного молока, замусоленный экземпляр романа Эдуардо Самакоиса «Дневник кандидата в офицеры» и непочатая бутылка пива «Орел». Четыре сигареты, упаковка бинтов, катушка ниток, два пузырька йода.

– Недурно, – говорит Экспосито.

Они прикуривают от ее зажигалки одну сигарету на двоих, откупоривают пиво и пьют по очереди, передавая друг другу бутылку. Пиво теплое, но вкусное. Из дома доносятся голоса и стук топоров – там пробивают амбразуры, баррикадируют двери и окна, и чаще всего звучат две фразы: «Живей-живей» и «Господа бога мать». Пато смотрит на разоренное патио, золу, оставшуюся от костров, брошенное и затоптанное снаряжение, солдат, которые с тревогой выглядывают из щелей и поверх мешков с землей. Вещи и люди, оставленные, брошенные теми, кто сейчас переправляется через реку. И меня тоже бросили, думает она, почти физически ощущая печаль, тоску, вызывающую дрожь. И меня, и Экспосито, и майора Гуарнера, и всех этих несчастных, которые, богохульствуя вслух и молясь про себя, безропотно ждут атаки.

– Что же это происходит, товарищ сержант?

Экспосито смотрит неприязненно. Словно только что услышала нечто непотребное.

– Ты зачем спрашиваешь?

– Я и представить не могла, что Республика проиграет войну, – искренне признается Пато. – До сегодняшнего дня.

Экспосито, глотнув пива, передает ей бутылку:

– Сначала думай, потом говори.

– Да не все ли равно теперь? – Пато допивает бутылку и ставит ее на землю. – Товарищ комиссар уже отвалил.

– Ты что – дура? Ничего Республика не проиграла. И не может проиграть.

Пато показывает на патио:

– При виде всего этого так не скажешь.

– В других местах Эбро наши успешно наступают, – неопределенно показав куда-то вдаль, упрямо отвечает Экспосито. – Говорят, мы не то уже взяли, не то вот-вот возьмем Гандесу. Нам было поручено оседлать шоссе между Мекиненсой и Файоном, и мы держим его уже девять дней.

– Дней? Месяцев, мне кажется.

– Это не поражение, не путай. Это один из многих сложных маневров в рамках генерального сражения. И с этим заданием мы справились, выполнили его. Мы хорошо дрались и впредь будем драться, где и когда нам прикажут. И так будет снова и снова, пока не покончим с фашистами.

Пато будущее видится не так ясно.

– А если не покончим?

– Тогда уйдем в горы и продолжим борьбу… Или во Францию, как поступили защитники Бьельсы, и вернемся с другой стороны. Мы не сдадимся никогда.

Экспосито замолкает, в последний раз затягивается сигаретой, докуренной до ногтей, и бросает ее на землю.

– Кроме того, – говорит она, – Европа стоит на пороге войны… Когда она грянет, мы уже будем не одни. А пока не грянуло, мы должны сопротивляться фашизму здесь – и во многих других местах.

Она произносит эти слова, не сводя глаз с навеса, из-под которого санитары выносят последних раненых. И там остаются лишь выпачканные кровью одеяло, бинты, смятые бумажки, пустые фельдшерские сумки.

– Надо помочь товарищу Сталину и нашим советским друзьям выиграть время.

Пато, которая тем временем отсоединила затвор и чистит патронник, смотрит на нее растерянно:

– Время для чего?

Тяжкие отвесные лучи пронизывают пыльный воздух. И в этом свете лицо Экспосито кажется совсем каменным.

– Говорю же – Сталин еще не готов к большой войне. Надо дать ему время.

Последние дома, еще удерживаемые республиканцами, напоминают сказочных чудовищ со вспоротыми животами, с кишками наружу – груды развалин и обломков, под которыми разлагаются трупы, окровавленная одежда, запах гнили, разрушения и гибели. И отовсюду проникают франкисты. Хулиан Панисо и его люди дерутся как бешеные волки, с боем уступая дом за домом, квартиру за квартирой. Нет времени рассчитать и подумать: они сражаются теперь за свою жизнь. Легионеры атакуют, не считаясь с потерями, забрасывают гранатами, стремясь подойти вплотную и броситься в рукопашную. Пощады не просят и не дают. Зной стоит ужасающий, и даже в тени – адское пекло. Многие разделись до пояса: обнаженные торсы блестят от пота, губы побелели от жажды. Горят среди руин обрушенные балки и стропила, обломки мебели, двери, оконные рамы. В воздухе плавает облако гипсовой мельчайшей пыли, дым горящего дерева и пороха ест глаза, царапает легкие. И грязно-серым маревом окутан хаос выстрелов, взрывов, криков, ругани.

Панисо отсоединяет пустой магазин от МР-28 и роняет его на землю, потому что руки дрожат. Наклонившись, подбирает, сует за пояс, вставляет заряженный – в запасе есть еще один полный и в карманах еще сколько-то патронов россыпью, – нажимает на спуск и посылает короткую, на три патрона, очередь – та-ка-та-ка-та – через дверь, превратившуюся в кучу битого кирпича, камней и щепок. Рядом раздается крик Ольмоса:

– В окна лезут!

Подрывника внезапно охватывает ощущение своей невероятной уязвимости: он сознает, что и правый его бок, и левый, и спина – ничем не защищенная бренная плоть. И, остро чувствуя это, он отступает немного и озирается по сторонам, боясь увидеть блеск штыков. И тут поскальзывается на гильзах, катающихся по окровавленному полу: у ног он видит труп одного из своих бойцов, чье лицо разрывная пуля превратила в раскрывшийся подсолнух, а чуть поодаль стоит на коленях другой, и Ольмос перевязывает ему окровавленную голову.

В соседних комнатах гремят разрывы гранат, ходят ходуном выщербленные пулями стены.

– Они уже здесь, мать их… Внутри!

Ольмос бросает перевязку на полдороге и тоже отступает, столкнувшись с Панисо в дверях. В длинном и узком коридоре полутьма: свет доходит через сломанные потолочные балки. Рафаэль, парнишка, неотступно следовавший за Панисо после истории с танком, стоит у стены и стреляет из своего древнего «ли-метфорда» в дверной проем. И, увидев, как спешат подрывники, меняется в лице.

– Бегом, бестолочь!

Тому не надо повторять дважды. Они все вместе достигают конца коридора, откуда расходятся в разные стороны две лестницы: одна ведет в подвал, другая – на верхний этаж. Там жмутся друг к другу человек шесть новобранцев – они растеряны и не хотят умирать. Двое в страхе бегут по ступеням, ища защиты наверху. Остальные – и Касау в их числе – собираются последовать их примеру, однако Панисо хватает цыгана за рукав:

– Нельзя туда! Перебьют вас! Давай в другой дом! Все в другой дом!

И, не проверяя, послушались ли его, выскакивает в патио и во весь дух пролетает его. На бегу замечает, как через ограду перепрыгивают какие-то люди, и уже собирается полоснуть их очередью, но вовремя снимает палец со спускового крючка, узнав своих: это шесть или семь подрывников – грязных, оборванных, залитых кровью, как фигуры Христа, какие носят в процессиях на Святой неделе, – удрали из соседних домов. Словно бы им вдогонку что-то похожее на камень летит за ними, описывает в воздухе дугу над их головами и падает на землю между ними и Панисо. Тот бросается на землю, поджимает ноги, оберегая пах, и вслед за грохотом разрыва на него обрушивается град камней и осколков. Когда это прекращается, он вскакивает и снова бежит. Четверо из беглецов поднимаются с земли и вместе с Панисо мчатся к дверям следующего дома, прячутся за ними. Подрывник, опираясь плечом на размолотый пулями косяк двери и подняв автомат вертикально, пропускает в двери Ольмоса и Рафаэля, которые успевают юркнуть внутрь вслед за четырьмя новобранцами. Едва лишь скрывается последний – опускает оружие и бьет по силуэтам, мелькающим у дома, только что оставленного республиканцами: с верхнего этажа доносятся крики и разрывы гранат.

Панисо еще минуту переводит дыхание. На улице слышны одиночные выстрелы. Запыхавшийся, взмокший от пота, с ног до головы засыпанный кирпичной крошкой и гипсовой пылью, он смотрит на влажные спины бойцов, которые сжимают винтовки с еще не остывшими стволами и выглядывают в патио. Потом выгребает из карманов последние полсотни патронов – и тридцать шесть из них вгоняет в магазин автомата. И второпях неловким движением ломает пополам ноготь большого пальца.

– Что делать будем? – севшим голосом спрашивает Касау.

Панисо, матерясь, посасывает пострадавший палец. Боль адская.

– Что делать? Останавливать, мать их так.

Четверо подрывников сами, без команды, занимают позиции: упирают о подоконники винтовки, одновременно проверяя, сколько у них осталось патронов. Никто не произносит ни звука. Они – из ударного подразделения саперов, и Панисо знает их по именам: Факир, Галан, Суэйрас и Моррасо-астуриец – тот самый, у которого не хватает мизинца на левой руке, а на кисти тюремная наколка. Все четверо в царапинах и синяках, а кое у кого кровоточат или наспех перевязаны и настоящие раны, и никто не собирается бегать больше, чем потребует обстановка. Они сохраняют хладнокровие, потому что люди тертые, нашедшие свое призвание в том, чтобы убивать, а надо – так и умирать. Ольмос предусмотрительно ставит возле каждого из них по новобранцу, а потом показывает Панисо вверх:

– С крыши видней все будет… Вот только надо бы…

– Понятно, – обрывает его Панисо.

Он снимает у него с пояса последнюю гранату, сует ее в левый карман.

– Вот, правильно, уравновесь то, что у тебя в штанах справа.

– Помолчи, а? – Панисо продолжает посасывать больной палец. – Останешься здесь с цыганом и остальными. А если придется отпустить их, крикни мне, но меня не жди – я сам справлюсь.

Ольмос оглядывает его башмаки, потом, наклонившись, выдергивает из носка одного стальной осколок в два пальца длиной.

– Не поранило?

Панисо притоптывает ногой и ощупывает ее:

– Нет. По крайней мере, не больно.

Ольмос отбрасывает осколок и снова показывает вверх:

– Как увидишь, что они близко, – сразу спускайся. Понял? Чтоб не схватили тебя там.

– Не беспокойся, не схватят.

Панисо направляется в коридор, а из него – на лестницу. Он уже поднимается по ступенькам, когда, услышав за собой шаги, оборачивается и видит Рафаэля.

– Ты здесь зачем?

Паренек – лицо у него черное от пороховой гари – нахально улыбается:

– Дедуля, ты мне приносишь удачу.

– Не дедуля, а бабуля, что родила твою потаскуху-мамашу.

На верхнем этаже вместо крыши – только стропила, торчащие крест-накрест, как сломанные ребра. И кажется, что солнце, проникая между ними, печет жарче. Панисо осторожно устраивается у окна, высовывается ровно настолько, чтобы увидеть, что происходит. Патио пусто, если не считать тех двоих, кого накрыло взрывом гранаты. Кровавый след тянется к стене: вероятно, один полз, хотел укрыться под ней – так умирающий бык ищет спасения у барьера арены. Несомненно, выстрелы, которыми его добили, прозвучали из дома, потому что на кирпичной стене остались щербинки от пуль.

Достав нож, подрывник отрезает от рукава лоскут, перевязывает большой палец, туго стянув ткань на ногте. Потом поворачивается к Рафаэлю:

– Ну-ка, завяжи.

Паренек делает, что ему сказано. Панисо кивает на окно:

– Когда попрут, бить по нам они будут из-за изгороди, прикрывая тех, кто побежит через патио… Понял?

– Понял.

– А ты сделай вот что: стань у того окна и стреляй по ним, не давай им носу высунуть. И сам постарайся не подставляться под пули. Пальнул – спрятался, еще раз пальнул – и снова спрятался. Никого особо не выцеливай, бей в гущу. Заставь их почувствовать опасность.

– А патио?

– Этим я сам займусь и те, кто внизу.

– Ладно.

– Вот еще что. Если они все же займут дом, ты тут не сиди – место скверное. Постарайся спуститься, прежде чем они перекроют лестницу. Короче говоря, когда услышишь от меня «Беги!» или ничего не услышишь, а увидишь, что я бегу, – беги и ты… Договорились?

– Да.

– Ты молодчина. Тогда… с танком показал, что не трус. Вот и сейчас так же себя веди.

Панисо произносит все это, глядя в окно. Проводит по губам языком, укалывается о щетину. Передышка окончена. За изгородью мелькают зеленые пилотки.

– Вот они. Сопли не распускай.

В эту минуту на нижнем этаже начинается ожесточенная пальба. Панисо выглядывает и видит вспышки выстрелов и фонтанчики пыли: из дома напротив начинают выбегать легионеры, выставив штыки. Положив автомат на пол, он достает из кармана гранату и, выдернув чеку, швыряет вниз. И прежде чем она успевает долететь до земли, хватает автомат, дожидается разрыва, выпрямляется и поливает патио тремя длинными очередями, опустошая магазин. Быстро меняет пустой на снаряженный и снова стреляет: на этот раз одиночными, выбирая себе цели среди ошеломленных взрывом франкистов, и те, попав под огонь, отступают, уносят одного из раненых.

Пам-пам-пам-пам, слышится в другом окне, и грохот заполняет комнату. Юный Рафаэль, в точности выполняя наставления Панисо, стреляет по легионерам у ограды. А ответные пули влетают в окна, снизу вверх и наискось пересекают комнату, вырывают куски штукатурки, крошат кирпич. С дырявой крыши валятся деревянные щепки.

– Они прошли за изгородь! – смешавшись, кричит Рафаэль. – Они теперь на задах дома!

Панисо еле слышит его: он полуоглох от собственных выстрелов по легионерам, а те снова бросаются через патио. Место упавших занимают другие и, перепрыгивая через тела убитых, бегут вперед. Наконец, улучив момент, подрывник оборачивается к Рафаэлю и видит – тот в растерянности склонился над винтовкой с открытым затвором: патронов больше нет и что делать – неизвестно. На первом этаже гремят разрывы. Пора уходить. Панисо подбирает с пола порожний магазин, бросается к лестнице, скатывается по ней, прыгая сразу через четыре ступени, и натыкается на своих – тяжело дыша, с безумными глазами загнанных зверей, они в беспорядке отступают по коридору. Тащат раненых, и среди них – очень бледный, едва передвигающий ноги Касау в залитых кровью штанах, которого ведут под руки Ольмос и Моррасо. Подрывник выходит наружу: здесь уже обрывается городок, и домов там нет – только огороды, сады и сараи, и лишь метрах в двухстах высится большое квадратное здание Аринеры. Ослепленный солнцем Панисо видит, как из окон выбрасывают раненых, и внизу их никто не подхватывает – некому, потому что все, кто вышел оттуда, убегают прочь во весь дух.

Справа и слева начинают жужжать пули. Сезон охоты открыт, думает Панисо. Франкисты уже высовываются из-за углов и скоро покажутся из дома, откуда слышатся их ликующие крики и «Испания, воспрянь!». Оставив цыгана у порога, Моррасо и Ольмос мчатся бок о бок, перемахивая через изгороди и заборы, как на соревнованиях по барьерному бегу. Панисо пускается следом, прячется за сарайчик не больше метра высотой и тут с удивлением обнаруживает, что Рафаэль, про которого он совсем забыл, – рядом, а когда поднимается, чтобы бежать дальше, видит, что Ольмос уже один, астурийца же нигде поблизости не видно. А еще видит, как Ольмос вдруг спотыкается и падает ничком, словно его огрели дубиной по затылку.

Инстинкт самосохранения и верность другу борются в душе Панисо. Но не дольше секунды. Второе чувство побеждает, и, повинуясь ему, Панисо бросается к Ольмосу – тот лежит вниз лицом, голова, судя по всему, пробита, однако он шевелится, жалобно постанывает при каждом выдохе и даже пытается встать. Панисо ощупывает его голову вокруг раны, чувствуя под пальцами податливо-мягкие обломки костей. Крови почти нет.

– Пако! Пако!

Тот не отвечает. Панисо хватает его за руки, тянет на себя. И, подняв в этот миг голову, видит, что и Рафаэль здесь: он закинул винтовку за спину и пытается приподнять раненого за ноги. Но ничего не выходит – Ольмос слишком тяжел. Франкистские пули начинают свистеть вокруг, словно ткут тончайшую сеть, и паренек, с тоской в глазах признавая свое бессилие, виновато смотрит на Панисо и убегает. Тот тащит Ольмоса, хоть и сознает, что это бесполезно. Ольмос теперь лежит на спине, смотрит сощуренными, помутневшими, бессмысленными глазами.

– Брось меня, на хрен… – бормочет он, и хрипловатый голос срывается в стон.

– Тебя забыли спросить.

Рывками ему удается протащить товарища еще немного. Немного, недалеко. Рухнувшая каменная стенка загораживает дорогу. Панисо пробует взвалить Ольмоса на спину, но уже нет на это сил, да и раненый при первом же движении кричит от боли так, словно ему отрывают голову. Панисо пытается вздернуть его кверху, чтобы переложить на другой бок, но и это ему не удается. Слишком тяжело.

– Не получается, брат.

Ольмос – рот полуоткрыт, глаза запорошены пылью – смотрит на него. Панисо, склонившись, целует его в лоб, потом выпрямляется и бежит к Аринере.

Хинес Горгель, остановившись на прогалине сосновой рощи, прислоняет карабин к дереву, потирает ноющее плечо, смотрит на реку.

– Здорово дали им, – говорит он, сдвигая на затылок каску.

Мавр стоит рядом и тоже следит взглядом за тем, как самолеты националистов – в послеполуденном свете они кажутся серебристо-черными точками – пролетают раз и другой, снижаются сквозь белые облачка зенитных снарядов, сбрасывают бомбы, бьют из пулеметов и снова гуськом уходят ввысь. Все было бы похоже на воскресный воздушный парад для увеселения невидимой публики, если бы издали не долетал глуховатый грохот взрывов и запинающийся лай «бофоров».

– Не хотел бы я сейчас быть там, – продолжает Горгель.

– Да мы уж были там, – говорит Селиман.

Он держит на плече свой маузер, к шомполу которого привязана недавно обнаруженная в кустах и, без сомнения, последняя на этом берегу Эбро курица: на то, чтобы поймать ее и свернуть ей шею, ушло не больше полминуты. Горгель ласково смотрит в темные прямодушные глаза мавра, на его седеющие усы, переходящие в отросшую за несколько дней бородку, на сдвинутую к затылку грязную и бесформенную феску с вышитым на ней капральским шевроном.

– Все же война, Селиман, до жути странная штука, – говорит он.

Мавр смотрит с интересом:

– Почему так сказал?

– Сам не знаю. – Горгель скребет шею, покрывшуюся коркой грязи. – Встречаешь людей, которых иначе в жизни бы не встретил… делаешь такое, что и во сне бы не приснилось… И убиваешь.

Широкая улыбка вспыхивает на закопченном лице мавра.

– И тебя тоже убивают, земляк.

– Нас, как видишь, пока что не убили. А ведь сколько раз пытались… А мы все живы.

– Инш’алла, Инес.

– Хинес.

Мавр, подняв руку со сжатыми пальцами, делает жест, означающий покорность судьбе:

– Впереди еще много войны будет.

– Ты, черт побери, умеешь утешить.

Горгель берет свою винтовку и идет следом за Селиманом. Подразделение, куда их зачислили, размещено в тихом месте и должно охранять восточную часть берега. Здесь нет стрельбы. И вообще ничего не происходит, если не считать, что время от времени новые дезертиры и перебежчики пытаются на этом участке сдаться в плен франкистам, испытывая при этом не столько беспокойство, сколько облегчение.

– Я ведь был из тех, кто, как говорится, мухи не обидит. Работал себе плотником…

– Судьба так захотела… Стал солдатом и убиваешь красный зболочь.

– Да, похоже на то.

– Мактуб. Судьба…

– И коммунисты мне ничего плохого не сделали, пока не начали пулять в меня. А пуляют потому, что я здесь, а не у себя дома, где мне и полагается быть.

– Пуляют тебя потому, что красные. Плохие люди. Жгут церкви и мечети, не верят во Всевышнего, во владыку мира. Это говорит святой Франко, да будет благословенно имя его.

– Насчет Бога я тоже не очень понимаю. А насчет Франко – еще того меньше.

– Но я тебя слышал молиться, брат.

– В такие дни многое сделаешь впервые в жизни.

Из кустарника неподалеку доносится тошнотворный, густой смрад. Слышно, как звенят мухи. Горгель теперь уже отлично знает, что это означает. И хочет поскорее пройти мимо, однако мавр, любопытствуя, сворачивает туда.

– Брось, Селиман… Идем.

– Спокойно, брат.

– Да я спокоен, только воняет нестерпимо.

– Ты зажимаешь нос, я смотрю.

Они огибают кусты и видят труп, который, судя по тому, как жутко он выглядит, пролежал здесь уже несколько дней. Не сразу и узнаешь – молод был убитый или стар, республиканец это или франкист. Оружия при нем нет, но к пряжке пояса прикреплена граната.

– Наш или ихний? – спрашивает Горгель, закрывая ладонью нос и рот.

Селиман без колебаний кладет винтовку с курицей на землю, опускается на колени рядом с трупом, оглядывает его с головы до ног, не обращая внимания на вьющихся роем мух. Потом пожимает плечами:

– Граната – русский.

Сорвав веточку, он стряхивает червей, ползающих по одежде убитого, и обшаривает его карманы.

– Все сгодится…

Бумажник, зажигалка, нож. Все это он откладывает в сторону. Потом вынимает из бумажника две фотографии, четыре купюры по пять песет, раскрывает удостоверение. Отбрасывает все это, снова обшаривает убитого и с торжеством поднимает над головой сорванную с его шеи золотую цепочку с миниатюрными серпом и молотом. На левой руке у него – золотое кольцо, но палец так распух, что снять его невозможно, и мавр без колебаний отрубает его. Потом берется за часы на левом запястье.

– Ну хватит, Селиман, – протестует Горгель, по-прежнему зажимая рот и нос. – Кончай с этой хренью.

– Спокойно будь, друг! К нам приходит удача.

Он глядит на часы, встряхивает их, подкручивает головку завода, подносит их к уху – и довольно улыбается. Потом достает из кармана платок, заворачивает в него свои сокровища, берет винтовку и поднимается:

– Ну пошли.

Отойдя на несколько шагов, Горгель наконец отнимает ладонь от лица, глубоко вздыхает, чтобы прочистить ноздри и легкие. От воспоминания о червях сводит желудок.

– Я не узнаю себя самого, Селиман.

Мавр благодушно улыбается. Привязанная за лапы к шомполу, вниз головой висит курица.

– Знает один только Всевышний, который все видит. Знает, кто мы.

– Мы совершаем гнусности.

– Гнусности?

– Ну, гадкие, подлые поступки.

Мавр задумывается на миг.

– Но мы с тобой делали хорошее, земляк… Воевали храбро. Так ведь и было, прахом отца клянусь…

– Меня, например, заставили.

– Это не важно – заставили или нет. Мужчина должен сражаться, когда должен. Женщины остаются дома с дети и старики, а мужчины воюют. Выходят искать денег или еды – и за это воюют. А когда воюют, делают и хорошее и плохое. Судьба.

– Насчет плохого я вроде бы все знаю. Расскажи мне о хорошем, а?

Селиман смотрит искоса, пытаясь понять, всерьез ли это сказано.

– Странно, что ты такое говоришь, когда мы столько много дней вместе, – говорит он наконец. – Когда ты на война, воюешь за свою честь, за начальников и товарищей… А не только за деньги и еда. Из души твоей идет мрак, но идет и свет, я точно тебе говорю. И ты гордишься тем, что ты мужчина и ведешь себя как мужчина. Война – это величайшее испытание, которое устраивает Всевышний.

Горгель раздумывает над словами мавра. Потом указательным пальцем прикасается к его виску:

– У тебя, дружище, шарики за ролики закатились.

– Мой отец, мир праху его, как и мой дед, да примет Всевышний его душу, воевали против французов и против испанцев. Я думаю об этом, и это мне нравится. Клянусь головой своей и глазами, я горд, что зовусь Селиман аль-Баруди.

– И дальше что?

– На моем языке баруди – это тот, кто стреляет из эмкхала, из ружья, по-вашему.

– Ага… Ну-ну.

– И я тебе вот что скажу, Инес… Мужчина плачет, только когда родители умирают… Или жена. Или когда дети рождаются. А я один раз плакал не поэтому.

– Слушай, Селиман… – подумав, говорит Горгель.

– Ну?

– Не представляю, чтобы ты плакал, даже когда хоронил мать, не приведи Господь, конечно…

– Мать у меня хоть и старая, но еще крепкая… а я говорю тебе – было такое однажды. Калиф призвал нас помочь святому Франко и перебить красных собак, не признающих Магомета. Пообещали сорок дуро в месяц, а это очень много песет, и потому и старики, и молодые моего племени записались в войско. Кроме что нам заплатили два раза, дали еще форму и альпаргаты, жестянку масла «Хиральда», пачку зеленого чаю и три мешка сахару «Ла Роса»… Мы стали богатые и радостно пошли воевать.

Меж тем они поднялись на пригорок, откуда хорошо видна река с крутыми обрывистыми берегами, которая в этом месте делает изгиб. Солнце уже низко, закатный свет просачивается сквозь пелену дыма, висящую над соседней высотой, над городком, – то и другое отсюда не разглядеть. Селиман кладет винтовку на землю, а Горгель, снимая каску, чтобы вытереть пот, вспоминает про труп и думает, что не сумеет проглотить ни кусочка этой курицы, даже если из нее приготовить жаркое.

Мавр сидит, скрестив ноги, и развязывает узелки на платке с его добычей.

– Когда нас повезли на грузовиках в Мелилью, – продолжает он свой рассказ, – женщины с детьми на руках стояли на выезде из нашей деревни и кричали языком и горлом нам вслед «алили», как всегда кричат, когда мужчины идут воевать, и значит: «Воюй храбро и возвращайся туда, где ждет тебя огонь очага, смех детей и нежное тело жены».

– А вот когда меня погнали, мне никто ничего не кричал.

– Потому что тебе не повезло родиться марокканцем.

– Да. Скорей всего, поэтому.

– Ну так вот… ехал я в грузовике, слушал голоса женщин и вспоминал, как мой отец, мир праху его, ушел воевать с испанцами, а я стоял, держа мать за руку, и слышал, как она кричала ему вслед те же слова…

Мавр замолкает, вертя в руках свои трофеи – золотые коронки, серебряную цепочку, обручальные кольца, наручные часы. Смотрит на них рассеянно, будто думает о другом. Потом поднимает глаза. Голос его сейчас звучит немного иначе, а глаза блестят, как черные янтари-гагаты.

– И тогда я плакал, друг… Плакал, как плачут мужчины. Беззвучно и глотая слезы. А все товарищи мои пели.

На миг он застывает. Потом очень бережно, почти с нежностью, снова завязывает узелки на платке, прячет его, поднимается на ноги. В руке его блестит золотая цепочка, снятая с убитого республиканца.

– Никогда никому это не рассказал… Всевышний любит тебя, потому что ты мой друг, Инес.

– Я – Хинес, чтоб тебя! Сколько раз повторять?

– Знаю, знаю, Инес… Ты все понимаешь, что я говорю, земляк.

Он протягивает Горгелю цепочку. Тот смотрит на нее, потом поднимает глаза на мавра и качает головой.

– Я даю тебе от сердца моего, – настаивает мавр.

И своими руками кладет цепочку в карман его рубашки. Потом вешает на плечо карабин и уходит, покачивая свисающей с шомпола курицей.

Горгель нахлобучивает каску, догоняет его и шагает рядом.

– Скажи-ка, Селиман…

– Что?

– Ты и вправду считаешь, что Франко святой?

Смрад замершей войны.

Белые ленты запалов висят на сломанных тростниках, на срезанных пулями кустах, на стволах деревьев, лишенных ветвей. Одного этого хватило, чтобы оценить, как жесток был недавний бой, даже если бы об этом еще красноречивей не свидетельствовали окоченевшие на брустверах трупы с застывшим на лицах удивлением – всегда кажется, будто солдат, умирая, так до конца и не верит, что смерть пришла, – раненые, пленные, которые сидят на песчаном ложе Рамблы под штыками измученных рекете.

Ориоль Лес-Форкес свой штык отмыкает и, прежде чем спрятать в ножны, втыкает в землю, а потом протирает листьями. И руки у него еще дрожат, прикасаясь к рукояти из стали и дерева, к лезвию длиной в две пяди, выпачканному кровью, которая под жарким солнцем так быстро высохла.

– Мы сделали это, Ориоль, – говорит Агусти Сантакреу.

– Да… Еще раз сделали.

– Еще шаг прошли.

Сантакреу перевязывает Серджио Дальмау простреленную икру – рана, по счастью, сквозная и чистая. С дымящейся сигаретой в зубах здоровенный рекете полулежит на спине, опираясь на локти, и с отвращением наблюдает, как его товарищ, смазав рану йодом и замотав ее марлей, сейчас завязывает концы бинта.

– Больно зверски, – говорит Дальмау.

– Не скули, не маленький, – смеясь, отвечает Агусти. – Кость цела, артерия не задета. Так что скажи спасибо – отправляешься в тыл. Получаешь право две недели поваляться в госпитале, где такие хорошенькие сестрички.

– Да даже если и страшненькие – сойдет. Пришлю вам снимочек.

– И будешь сволочью.

– Тебя послушать – так ты не прочь и сам получить пулю.

Сантакреу с шутливой наставительностью воздевает палец:

– Не забудь, кстати, что, по словам нашего патера, танго кратчайшим путем ведет в преисподнюю.

– Когда снова смогу танцевать, извещу тебя, так это или нет.

Лес-Форкес кладет винтовку на землю, отстегивает пустые подсумки. Потом поворачивает голову туда, где дон Педро Колль де Рей провожает взглядом лейтенанта Кавалье, раненного в последние минуты боя, когда красные в беспорядке отступали, спасались бегством или сдавались в плен. Санитары уносят его на носилках, придерживая почти оторванную от туловища руку. Капитан долго смотрит ему вслед, а потом в сопровождении сержанта Хикоя – его помощник Кановас погиб – обходит раненых и убитых, среди которых бродит, то и дело преклоняя колени для последнего напутствия, патер Фонкальда в лиловой епитрахили.

Ориоль отмечает, что солдаты с крестьянскими корнями умирают молча, покорно принимая свою судьбу, не сетуя, не жалуясь, не ропща. А городским труднее: они зовут матерей и даже в агонии протестуют против такого финала.

– Много как… – говорит Сантакреу, вытирая руки о рубаху. Он поднялся и хмуро смотрит на шеренги окровавленных тел, над которыми склоняется капеллан.

– Слишком много, – кивает Лес-Форкес. – Стервятникам на несколько лет поживы хватило бы.

Да уж, с этим не поспоришь, думает он. Едва ли половина осталась из тех пятидесяти девяти солдат ударной роты Монсерратского полка, с запасом гранат и набитыми патронташами незадолго до полудня покинувших кладбище, ползком или на четвереньках подобравшихся на расстояние броска к неприятельским позициям, по которым гвоздили крупнокалиберные минометы. Остальные начали падать, когда в воздухе еще плавал дым от разрывов, а капитан Колль де Рей – рука на перевязи – поднялся во весь рост, Кановас развернул знамя, и рекете с криками «Да здравствует Испания!» и «Слава Господу Христу» бросились в штыковую атаку и одиннадцать минут дрались и гибли в траншеях, пока часть республиканцев не подняла руки, а часть не бросилась через поле к реке под огнем франкистов, которые, став наконец хозяевами положения, били их в спину, на выбор, как куропаток.

– Отсюда нам уже рукой подать до улицы Диагональ, – словно находя в этом утешение, произносит Сантакреу.

Ориоль – он весь в поту, в земле, в пыли – улыбается печально и устало:

– Я бы довольствовался рюмкой вермута с легкой закусочкой в «Ксампаньете».

– Мне, пожалуйста, «Чинзано» и оливку.

– Само собой. Фаршированную анчоусом.

Ориоль замечает шагах в двадцати грот, окруженный мешками с землей и сверху накрытый брезентовым навесом: он привлекает внимание капрала, потому что, когда рекете со штыками наперевес бежали вперед, красные попытались закрепиться там. Сдаваться они не хотели и сопротивлялись отчаянно, так что Дальмау пришлось дать по ним одну длинную очередь из ручного пулемета – тут, кстати, его и ранило, – а Лес-Форкесу – швырнуть гранату, после чего они с Сантакреу штыками добили всех, кто уцелел.

– Лежи тут тихо, – говорит он Дальмау. – Мы скоро вернемся.

– Куда я денусь? На одной ножке ускачу?

– С тебя станется.

Оба рекете идут к навесу, чтобы обстоятельно рассмотреть, что там было. Засевших там красных было четверо, и, облепленные мухами, они лежат там, где их настигли пули. Двое упали на мешки с землей, иссеченные пулями и осколками. Двое – позади: один застыл в позе зародыша, второй – на спине, раскинув руки по земле, заваленной гильзами. У первого вся одежда иссечена мельчайшими частицами металла, а сквозь рваные окровавленные сапоги виднеются берцовые кости. Крупный осколок гранаты торчит из черепа.

На разбитом ящике из-под патронов стоит полевой телефон в исцарапанном бакелитовом корпусе. Лес-Форкес снимает трубку, крутит ручку, подносит телефон к уху. И, к его удивлению, с другого конца линии доносится голос:

– Эле-Аче. Прием.

Рекете, не веря своим ушам, смотрит на трубку.

– Прямая связь с красными, – говорит он Сантакреу.

– Да ладно тебе!

– На, сам убедись.

Сантакреу берет трубку.

– Вздрючили мы вас, сволочь красная, – говорит он по-испански.

Связь прерывается. Рядом с аппаратом лежит кипа измятых перепачканных карт и блокнотов. Ориоль, понимая, что они могут заинтересовать капитана, сует их за пазуху. Оборачивается и видит, что Сантакреу с любопытством разглядывает того, кто лежит вверх лицом: на воротнике клетчатой рубахи, заскорузлой от крови, застывшей, как красное желе, видны три прямоугольника и звездочка – знаки различия капитана республиканской армии; грудь в двух местах глубоко пробита штыком, но на мертвом лице застыло спокойствие; из-под полуопущенных век видны помутневшие зрачки, верхняя губа приподнята, открывая зубы, оскаленные, словно в последней насмешливой гримасе.

– Я думал, красные усы не носят, – замечает Сантакреу.

V

На краю усыпанной звездами тьмы еще остается слабый отблеск. Луна вот-вот скроется, так что времени терять нельзя.

Во тьме сторожко крадутся бесформенные силуэты. Их много. И двигаются они бесшумно. Слышны только шорох подошв по земле да сдавленное дыхание. Если под ногой хрустнет ветка или покатится от неосторожного шага камень, длинная цепочка теней замирает, затаивает дыхание, и пережидает, прежде чем двинуться дальше.

Остатки батальона Островского безмолвно покидают высоту Пепе: 198 уцелевших солдат пытаются прорвать окружение и спастись. За ними остались двадцать семь раненых, которые сами идти не могут, и санитар-доброволец, не бросивший их. Прежде чем покинуть позицию, солдаты избавились от всего лишнего, за неимением воды – ее нет уже целые сутки – развели собственной мочой пригоршню земли и замазали этой кашицей все, что блестит, а заодно и лица себе, затянули все пряжки и попрыгали, убедившись, что ничего не звенит и не брякает. И, получив отданные шепотом последние приказы, повзводно двинулись гуськом вниз по склону, – казалось, во тьме ползет длинная черная гусеница.

Гамбо Лагуна чувствует, что одежда на нем вымокла – и не от ночной росы. Поднимает руку, вытирая пот, заливающий глаза. Он ждет, что в следующую секунду темнота разлетится мириадами искр, в небо взовьется ракета и пулеметные очереди скосят его людей, прежде чем те окажутся в безопасности. Симон Серигот ведет головной взвод, комиссар Рамиро Гарсия и лейтенант Ортуньо – в середине колонны, а он, Гамбо, замыкает. С пятью бойцами он держал хребет до последней возможности, потом обнял санитара, оставшегося при раненых, – храброго арагонского паренька Флоренсио Асона – и вот сейчас торопится, догоняя батальон. Замысел в том, чтобы пройти по бутылочному горлышку между Рамблой, которая уже в руках франкистов, и городком, который тоже у них. Двигаться к реке, прежде чем – а это, как все знают, рано или поздно случится – их обнаружат и откроют по ним перекрестный огонь.

– Если не доберусь до наших, навести мою жену, как сможешь, – сказал ему перед выходом Серигот. – Вот, письмо передашь. Адрес на конверте.

– Не дури, товарищ. Сам отдашь.

– Возьми письмо, говорят тебе.

Приглушенный звук, – должно быть, кто-то споткнулся. Передовые резко останавливаются, и Гамбо натыкается на ствол винтовки. Острая боль раздирает скулу, и, ощупав ее, он чувствует теплую влагу – кровь капает на подбородок. Ага, с досадой вспоминает он, солдаты называют это «мушка прилетела»: такое случается, обычно когда в темноте натыкаешься на винтовку за плечом впереди идущего. Кое-кто и окривел от этого.

Ночь по-прежнему безмолвна. На горизонте последний отсвет луны гасит блеск звезд. Кастельетс, остающийся справа, даже во тьме угадывается по четкой геометрии своих построек. Гамбо отрывает клочок бумаги от листка в блокноте, приклеивает к ссадине, чтобы остановить кровь. Потом глядит на небо, проверяя местоположение Полярной звезды, – идти надо так, чтобы она все время оставалась слева, на девять часов.

Майор, почувствовав жжение, скребет под мышкой, где зашевелилась вошка. Потом смотрит по сторонам. О чем в такие минуты думает человек? Кого вспоминает, кого забывает, кого любит? Исчерпывающего ответа не дать, потому что инстинкты – а они куда могущественней мысли – сосредоточены на том, чтобы выжить. И потому командир батальона Островского не думает ни о чем, что не имеет отношения к выживанию здесь и сейчас: быть начеку, молчать, следить, куда ставишь ногу, чутко ловить любой подозрительный шорох, до рези в глазах, до ломоты в веках вглядываться во тьму.

Сердце начинает колотиться еще сильней, когда где-то очень далеко – похоже, над рекой – ракета взмывает в небо и потом медленно опускается, выхватывая из тьмы крыши ближайших домов, и благодаря этому слабому свечению можно определить, что до них метров двести, и увидеть длинную вереницу пригнувшихся, замерших людей. В считаные минуты, понимает Гамбо, франкистский часовой заметит их, однако, пока это не произошло, каждый шаг приближает их к спасению. А когда начнется, останется одно – нестись во весь дух, подставляя себя под огонь. Понимая, что доживает последние мгновения, майор достает из кобуры тяжелый длинноствольный «льяма-эстра», большим пальцем нащупывает опущенный флажок предохранителя и держит пистолет в руке, пока ракета не гаснет и темная гусеница не возобновляет движение.

Несмотря на гнетущее напряжение и полную неопределенность, у Гамбо легко на душе – как давно уже не было. Впервые с того дня, как он принял батальон, его не обременяет ответственность за своих людей. В этот миг, шагая в темноте к реке и навстречу врагу, ставшему между ним и свободой, он – просто один из них. Последние распоряжения отданы на закате, других не будет. И звучали они так: «всем, кто сможет, – прорваться к реке, перебраться на другой берег и продолжать борьбу». И теперь каждый сам отвечает за себя, потому что, когда начнется бой, никто уже ничего контролировать не будет. И пойдет этот бой в темноте, и каждый будет драться как может, как умеет, действуя на свой страх и риск – а уж того и другого будет в достатке, – пытаясь вырваться из кольца. Стараясь добраться до реки.

Гамбо чувствует, как вспотела рука, сжимающая пистолет. Он перекладывает его в левую, чтобы вытереть правую о рубаху, и в этот миг ожидаемое происходит: впереди, не очень далеко, гремит выстрел, а следом – глуховатый разрыв гранаты. Потом, ослепляя, в небо взвивается ракета и освещает кустарник, взгорки и низины, и замершая было черная гусеница вдруг оживает, рассеивается во все стороны во тьме, разрываемой вспышками, взрывами, лиловатыми или белыми трассами жужжащего свинца, которые высекают искры из камней, срезают ветки, скрещиваются и пересекаются, словно стежки исполинской швейной машинки.

Гамбо бежит, как и все остальные; слышит басовитый посвист пуль, пролетающих мимо, ощущает мгновенную пустоту вокруг, когда они, проходя по касательной, словно высасывают воздух вокруг. Спотыкаясь о кусты, оскальзываясь на камнях, задыхаясь, он мчится вперед – и не останавливается, не ищет, где бы укрыться, потому что знает: кто прильнет к земле, с нее уже не поднимется. Бежит вслепую в том направлении, которое полчаса назад закрепил в его сознании инстинкт, и старается не терять из виду Полярную звезду, хотя и там, куда он мчится, мерцают огоньки выстрелов, стремительно распускаются соцветия взрывов.

Едва гаснет одна ракета, как поднимается к небу другая, заливая все кругом фантасмагорическим млечным светом. Гамбо бежит во весь дух, и легкие его жжет, как будто внутри у них раскаленные угли. Его солдаты бегут кто позади, кто слева, кто справа. Одни опережают его, других обгоняет он. Гирлянда вспышек впереди перерезает им путь, и кое-кто из бегущих растягивается на земле. Отчетливо слышно, как пули врезаются в тело, дробят кости. Майор, вскинув пистолет, стреляет по вспышкам, потом пробегает еще немного – и внезапно падает в неглубокую лощину, где скорчились еле различимые во тьме силуэты врагов. Набегают его солдаты, и в лощине вскипает неразбериха рукопашной схватки. Крики, звуки ударов, лязг оружия. Гамбо в упор стреляет в фигуры без лиц, слышит вопли тех, кого пронзают штыками, прокладывает себе путь наружу, выбирается наверх и снова бежит, краем глаза держа в поле зрения Полярную звезду и стараясь, чтобы она все время была за левым плечом. Последняя ракета уже почти коснулась земли, но в ее меркнущем свете еще можно разглядеть черные силуэты – люди бегут, стреляют, падают, умирают. Бьются за свою жизнь.

– Нас атакуют, господин лейтенант! Нас атакуют!

Этим криком обрывается сон Сантьяго Пардейро, который рывком приподнимается с полу. Капрал Лонжин, забыв о субординации, трясет его за плечо. Позади выжидательно выглядывает мышья мордочка Тонэта.

– Что за хреновину ты порешь?

– Красные, господин лейтенант! Вплотную подобрались!

Пардейро трясет головой, трет закисшие глаза, затягивает пояс с кобурой, надевает пилотку. Подсвечивая себе фонариком, смотрит на часы.

– Да быть того не может… Это мы должны атаковать через два часа.

– Однако же вот…

Пардейро выходит наружу. Дом, где разместились его люди, – крайний на северо-восточной стороне Кастельетса, и от него не больше трехсот метров до Аринеры, занятой красными. Однако там по виду все тихо и спокойно. Бой идет на севере, в бутылочном горлышке между городком и кладбищем, и, насколько можно судить, очень ожесточенный бой. Даже стоя у ворот, Пардейро различает близкие вспышки выстрелов и разрывов, слышит частый треск ружейной пальбы, схожий с грохотом пиротехнической гирлянды и стократ умноженный эхом. И, определив место, откуда он исходит, Пардейро мгновенно понимает, что́ все это означает.

– Тонэт, поди сюда.

– Я здесь, господин лейтенант, – отвечает решительный голос.

– Ты ведь хорошо знаешь это место, а?

– Как свои пять пальцев.

– Видишь вон там, справа, вспышки?

– Вижу.

– Сколько оттуда до реки?

– Километра два.

Пардейро удовлетворенно кивает:

– Хотят пробиться к реке. Вырваться из окружения.

– Они контратакуют от реки? – спрашивает Лонжин.

– Нет, наоборот. Рвутся к берегу. Верно, Тонэт?

– Мне кажется, так и есть.

Этого следовало ожидать. Начальство еще вчера предупредило о такой возможности, и Пардейро принял меры – в рамках возможностей. Распределил свои силы в соответствии с самым вероятным вариантом, а меры предосторожности принял – с самым опасным. Его легионеры – остатки 3-й роты вперемежку с подкреплением из 4-й – заняли позиции по фронту напротив Аринеры и будут штурмовать ее утром, как только подойдут для поддержки два танка, однако, опасаясь, что республиканцы попробуют просочиться и с западной высоты, лейтенант приказал спешно вырыть окопы и разместил один взвод у самого выхода из бутылочного горлышка – почти рядом с карлистами, вчера отбившими Рамблу. А их с невысокого пригорка, обеспечивающего хороший сектор обстрела, поддерживает станковый пулемет «фиат-ревелли», с магазинами на полсотни патронов: он как раз сейчас и ведет огонь, посылая очень грамотные и точно направленные очереди, а корректирует стрельбу трассерами, которые оставляют во тьме светящиеся следы.

– Они прорвались! – слышится неподалеку чей-то испуганный крик.

– Молчать! – огрызается лейтенант. – Молчать и стрелять!

Кто-нибудь, может, и прорвется, думает он, но едва ли многие. Легионеры ведут беглый огонь, сообразуясь с пулеметными трассами. А со стороны кладбища и Рамблы так же интенсивно стреляют рекете. И сейчас сзади уже звучат тумп-тумп-тумп минометов небольшого калибра, и через двадцать секунд внизу слышатся первые разрывы, и в бутылочное горлышко, превратившееся в адское скопище вспышек, взрывов, выстрелов, стаей дисциплинированных светлячков несутся пулеметные трассеры.

– Огребли по полной, – замечает Лонжин.

Пардейро видит в бинокль россыпь далеких фигур, бегущих среди сполохов огня, – кажется, какой-то обезумевший фотограф начал съемку со вспышками магния. Но республиканцы не только бегут. Они еще и сопротивляются.

Не хотел бы я оказаться там, внизу, думает он. Совсем бы не хотел.

– Слышите, господин лейтенант?

Пардейро слышит какие-то звуки и теперь вслушивается повнимательней. Сквозь грохот гранат и ружейную трескотню, нарастая и перекрывая шум сражения, пробиваются несколько голосов – их становится все больше и, подхваченные десятками других, звучат все громче. Уже почти можно различить или угадать слова:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов…

– Поют, – удивленно говорит он, опуская бинокль. – Эта сволочь поет «Интернационал».

Пато Монсон видит, как они приближаются: по крайней мере, кто-то. Те, кому удалось пройти, теперь поодиночке или маленькими группами появляются в неверном свете зари, который уже начинает просачиваться с востока, и силуэты их беззащитно выделяются на ее свинцовом фоне. Далеко позади еще мерцают вспышки минометных выстрелов, тянутся непрерывные линии трассирующих очередей, добивающих всех, кто не сумел прорвать кольцо и теперь навсегда остается там. Выжившие и уцелевшие – измученные неимоверными усилиями, задыхающиеся от бега, раненые – поддерживают друг друга. Одни уже нашли убежище за укрепленными стенами Аринеры, опустились наземь без сил, почувствовав себя наконец в безопасности, – перепачканные засохшей грязью, окровавленные, волочат за собой винтовки, которые остались почти у каждого. Другие идут дальше, к реке, идут теперь медленно, вразброд, потому что не видно ни офицеров, ни сержантов – некому выстроить их.

– Бедные наши товарищи… – говорит Пато.

– Ничего они не бедные, – ворчит сержант Экспосито. – Дрались как звери и сумели выйти к своим.

– Не все.

– Все равно. Каждый, кто вышел, – вышел победителем.

Бойцов, прежде чем отправить дальше, к реке, стараются как-то обиходить – дают им воды, кормят, перевязывают раны. Вышедшие переглядываются, перекликаются, ищут своих, выкрикивая их имена. Все они как на подбор – люди крепкие, тертые, прокаленные жизнью и войной, и, быть может, потому Пато так трогают их простодушные замечания, их желание узнать судьбу друзей и понять, кто сумел пересечь заветную черту и пробиться к своим, а кто нет. Ее умиляют их отрывистые хриплые голоса, завораживает отсутствующее выражение глаз, которое тем заметней, чем ближе рассвет, и то, как они жмут руки друг другу или обнимаются, узнавая товарища, как сближаются их усталые лица, как с тревогой или болью вспоминают отсутствующих. Девушка чувствует в этом что-то безобманно мужское – их всех объединяет какой-то ритуал, исполняемый не осознанно, а по наитию. Словно за плечами у них не два года войны, а тридцать веков, в продолжение которых возвращались они оттуда, где было трудно, – с охоты ли, с войны; да, они, те же самые люди, что сумели вырваться из кольца, и те, кто остался в нем, и в чью память они закуривают сейчас или оглядываются назад. И Пато охватывает странная зависть: ей не дает покоя подозрение, что, в отличие от мужчин с их врожденным, инстинктивным ощущением своей причастности к некой общности, женщины неизмеримо чаще борются в одиночку.

Пошатываясь, подходит солдат, тяжело раненный в руку – из перебитой артерии хлещет кровь, – и без стона, без вскрика падает перед ними навзничь. От него пахнет порохом, землей, грязной одеждой. Экспосито и Пато начинают хлопотать над ним – накладывают жгут, чтобы унять кровь и извлечь из раны крупный металлический осколок, который не дает затампонировать ее и перевязать. Но у солдата – тщедушного, оборванного, перемазанного грязью – холодеют руки, синеют губы, и, широко открыв страдальческие глаза, неотрывно уставленные в никуда, он истекает кровью, унять которую связистки не в силах.

– Оставь его, – говорит сержант, вставая и вытирая руки о штаны. – Не сто́ит…

Затишье оказывается недолгим. При первом свете дня противник начинает ужасающий артобстрел. Франкисты, которые ночью, судя по всему, получили подкрепление, обрушивают шквал огня на передовые позиции республиканцев, накрывая почти трехкилометровое пространство от них до берега Эбро. Целый час рвутся крупнокалиберные снаряды, взметая фонтаны земли, и воздух густеет от пыли, пахнущей сгоревшим жнивьем, серой и порохом. По счастью, прицел неточен: снаряды с воем проносятся над Аринерой и рвутся между нею и берегом, однако минометы пристрелялись и бьют по зданию, круша и калеча.

Пато, укрывшись за мешками с песком, лежит на земле, чувствуя ее подрагивание, закрывая ладонями затылок, слыша, как рвутся снаряды и стучат по стенам осколки. В постукивающих зубах она сжимает зубочистку, чтобы выровнять давление в ушах и в легких, и чувствует во рту металлический, ни с чем не сравнимый привкус – это кровоточат десны и ноздри. Сержант Экспосито припала к земле рядом. В промежутках между разрывами связистки молча смотрят друг на друга покрасневшими глазами – они одни и живут на неподвижных, как маски, лицах, покрытых слоем пыли и грязи. Не верится, что из того, что валится на них, можно выйти живым.

Внезапно смолкнувший орудийный гром сначала сменяется безмолвием, а потом бранью поднимающихся на ноги солдат, голосами раненых, которые до этой минуты не осмеливались кричать или же знали, что их не услышат, а теперь молят о помощи, зовут санитаров с носилками. Дым еще не рассеялся, и в этом густом буром мареве блуждают, шатаясь и спотыкаясь, люди, а Пато и Экспосито помогают друг другу встать и кашляют от пыли, раздражающей легкие, высушившей гортань и нёбо.

Сержант отряхивает комбинезон, проводит ладонями по лицу. Пато говорит, что надо бы проверить, действует ли телефон и не перебило ли провод после артналета, но Экспосито вдруг замирает и знаком приказывает ей замолчать. И смотрит на здание Аринеры – крыша разломана, везде битая черепица и куски кирпича, – но внимание ее привлекло не это, а звуки, доносящиеся из-за нее, со стороны городка: слышен нарастающий гул моторов.

– Твою же мать…

Сердце у Пато падает, пропустив удар.

– Самолеты?

– Хуже. Танки.

Не они одни услышали этот рокот – солдаты бегом возвращаются на позиции. Уже слышны одиночные выстрелы и очереди, а с другой стороны стены зловеще грохочут тяжелые пулеметы. Пато видит посреди двора майора Гуарнера, который отдает приказы, рассылает людей к бойницам. Потом подходит к каменному крыльцу, где стоит полевой телефон, укрытый ящиками из-под патронов, теперь набитыми землей, и связистки торопятся туда же. Майор снял трубку и крутит рукоятку магнето.

– Стремя, Стремя, прошу на связь, – вызывает он, – говорит Эле-Аче… Как слышите, прием?

У него серое от усталости лицо, воспаленные глаза. Взглянув на девушек, беспомощно протягивает онемевшую трубку Экспосито. Сержант подносит ее к уху, крутит рукоятку.

– Не действует. Провод перебило, наверно.

Майор воспринимает ее слова с безразличной покорностью судьбе. Вытащив очень грязный носовой платок, сморкается.

– Можно как-нибудь наладить? – со слабой надеждой спрашивает он.

Экспосито не отвечает, а только смотрит на него сумрачно и серьезно. Майор пожимает плечами.

– Ну и ладно, – говорит он. – Мне, в сущности, и не о чем с ними говорить. Забирайте оборудование и уходите. Делать вам здесь больше нечего.

– Все так плохо, товарищ майор? – с тревогой осведомляется Пато.

– Да нет, не плохо… Просто все вот-вот кончится… Уходите, пока еще есть возможность.

Стрельба за домом усиливается. Треск ружейных выстрелов и непрерывный стрекочущий грохот «максима». Все ближе слышится и ответный огонь франкистов.

– Доберетесь до реки – доложите, что да как. Я думаю, несколько часов еще продержимся. Скажите там, чтобы все, кто может, поживей переправлялись на другой берег. Как только возьмут Аринеру, все пойдет очень быстро.

С этими словами майор круто поворачивается, собираясь войти в дом, но останавливается и показывает на автомат и карабин, лежащие рядом с телефоном.

– Если с собой не возьмете – приведите в негодность.

– Хватит с нас ТТ, – отвечает Экспосито, похлопав по кобуре.

– Ну и ладно. Меньше груза – легче идти.

Гуарнер скрывается за дверью. Сержант, склонившись над телефоном, отсоединяет провода.

– Тащи ранец с инструментами и ящик с катушкой. Они под брезентом в птичнике.

Пато выполняет приказ. Сарайчик в тридцати шагах, возле поваленной снарядами ограды. Взрывом снесло крышу – так аккуратно, словно ножом отрезало. В тот миг, когда Пато собирается взвалить на спину ранец, где-то близко слышится сильный грохот. Привстав на цыпочки, она видит нескольких солдат, которые сгрудились за щитом орудия. По автомобильным колесам узнает противотанковую пушку-сорокопятку русского производства. Ее обслуживают четверо артиллеристов: один только что вогнал снаряд в еще дымящийся казенник, второй с металлическим лязгом закрывает затвор. За квадратным стальным щитом Пато удается разглядеть ближайшие домики Кастельетса, а между ними и позициями республиканцев, метрах в двухстах, – такое, от чего у нее по коже бегут мурашки: четыре темно-темно-серых бронированных машины медленно ползут, останавливаются, дают несколько длинных очередей из пулеметов и снова движутся вперед. За ними бегут франкисты: то и дело припадают к земле, потом вскакивают и тогда на миг попадают в поле зрения.

Из ствола пушки вылетает язык пламени, а сама она подпрыгивает на пядь от земли: корпус переднего танка охватывает огромная вспышка, и он замирает. Артиллеристы радостно вопят, ликующие крики проносятся и вдоль всей линии обороны, но тотчас с новой силой разгорается перестрелка: остальные танки поливают беглым огнем стены Аринеры, ограду, мешки с песком, и стальной щит пушки позванивает под этим градом. Прислуга укрывается за ним, Пато бросается наземь, слыша, как гудят над головой тяжелые пули, меж тем как залпы крупнокалиберных минометов обрушиваются на брустверы траншей.

Снова – дым и пыль. Тучи. Пато, пригнув голову, на четвереньках отползает назад – ранец и катушка пригибают ее к земле – и бежит к Экспосито. Та закрыла бакелитовую крышку телефонного аппарата и сматывает провод, но когда Пато делает попытку помочь ей, вдруг останавливается, тускло смотрит на него, а потом, чуть поколебавшись, выпускает из рук.

– Ну его к черту, – вяло произносит она.

И, ухватив автомат за ствол, точным ударом о каменный столб ломает приклад пополам, а обломки бросает на землю.

– Пошли.

Повесив на плечо ящик с телефоном, она уходит прочь. Пато чувствует, как посасывает под ложечкой, как слабеют колени, – опустошительная смесь разочарования, апатии, страха. Опомнившись наконец, она прилаживает ранец, вынимает затвор карабина, а его – ломает. Потом зашвыривает затвор как можно дальше и догоняет сержанта.

Обе торопливо шагают к реке. Дорога завалена всем, что бросили бегущие солдаты, – опрокинутая машина, истоптанная грязная одежда, окровавленные бинты, фляги, пустые обоймы, оружие, открытый ранец, все содержимое которого вывалено на землю. Возле угодившего в овраг танка Т-26 с перебитой гусеницей валяется дохлый мул, а рядом разорванные на куски тела двух раненых, которых везли на конных носилках, – как видно, всех накрыло авиабомбой. В нескольких шагах – ничком лежит убитый ездовой: затылок и спину ему сплошной черной массой облепили мухи.

На обочине, прислонившись к дереву, сидит какой-то человек. На миг Пато кажется, что это капитан Баскуньяна, и она с заколотившимся сердцем подходит ближе. Но нет, обозналась. Это солдат средних лет, со спутанными, давно немытыми волосами, сквозь дыры в альпаргатах виднеются черные от грязи ступни. Лицо покрыто голубоватой окопной щетиной. Рядом прислонена к дереву винтовка с примкнутым штыком. Он курит и сидит совершенно неподвижно, и Пато, подойдя вплотную, понимает почему – солдат ранен в бок, и рубаха задубела от засохшей крови.

– Чем помочь, товарищ?

Солдат как-то рассеянно поднимает на нее глаза – не шевелясь и не отвечая – и механически подносит к губам окурок. Он не то утомлен, не то ко всему безразличен, а может быть, и то и другое. И наконец, словно рассмотрев ее как следует, очень медленно качает головой.

Пато смотрит на него в растерянности, не зная, как поступить. Потом, как будто подчинившись подспудному и сильному побуждению, резко поворачивается к нему спиной и торопливо догоняет сержанта Экспосито, которая уходит не оглядываясь.

Вот это и есть поражение, думает Пато.

Итак, это и есть поражение.

Победа – это то, говорит себе Сантьяго Пардейро, который вместе со своими людьми, пригибаясь, идет вслед за танками, что можно почти потрогать руками. Это уверенность в своих силах, которая в итоге воздействует на побежденных; это почти физическое облегчение, которое после всех перипетий и неопределенности боя ты испытываешь, видя, как враг в беспорядке отступает под плотным огнем, а потом бежит, спасая свою шкуру. Это ощущение своего свирепого всемогущества, смыкающегося с утоленной жаждой мести.

И если есть такое мгновение, когда младшему лейтенанту совсем не хочется умирать, то вот оно, когда так близок финал. И потому Пардейро действует осторожно, чего не замечалось за ним раньше, и время от времени оглядывается на своих людей, чтобы убедиться, что они следуют его примеру; следит, чтобы бронированная корма танка, который, оставляя за собой облако отработанного бензина, ползет перед ним, надежно его прикрывала. Время от времени, вторя грохоту сдвоенного пулемета MG-13, о броню позванивают пули.

Пардейро не нужно командовать. Каждый легионер и так знает, что ему делать. Прежде чем приказать примкнуть штыки, выйти из городка и двинуться на Аринеру, он выстроил неполную сотню своих уцелевших людей и кратко изложил, чего ждет от них: атаки в лоб, по фронту, при поддержке нескольких танков-«чернышей», меж тем как слева их будут прикрывать марокканские стрелки, а на правом фланге – Балерский батальон. Националистам надлежит к вечеру выйти к реке – вот ради этого они и наступают сейчас. Необходимо сломить сопротивление защитников Аринеры и расчистить путь к Эбро.

Противотанковое орудие красных, все время стрелявшее слева, наконец замолкает. По счастью, его не пришлось брать в рукопашной, потому что от одного из последних выстрелов тяжелого миномета, прекратившего огонь, когда легионеры вплотную приблизились к вражеским позициям, его подкинуло в воздух – должно быть, мина угодила в ящики с боеприпасами – и перебросило через бруствер, как игрушку из папье-маше. Ураганный огонь из пулеметов ведут три оставшихся в строю танка – четвертый с пробоиной в боку окутан дымом, а из открытого люка свешивается труп кого-то из членов экипажа.

Пардейро оглядывает своих солдат – обросшие, грязные, они сжимают маузеры с примкнутыми штыками и медленно движутся вперед, прячась за танками или используя каждую, даже самую малую складку рельефа как укрытие от пуль. Они не спешат, не тратят сил попусту, не стреляют: время от времени останавливаются, припадают на колено, оглядываются по сторонам и снова идут вперед. Берегут патроны, чтобы выпустить их по врагу с ближней дистанции, прежде чем броситься в рукопашную. Среди них есть и те, кто уже десять дней не выходит из боя, – это остатки 3-й роты. Те, кто прибыл с подкреплением 4-й роты, – пять дней. По этой причине и двигаются они по-особенному – как солдаты, долго бывшие под огнем и дошедшие почти до предела своих сил: движения их чуть замедленны и словно машинальны, воспаленные глаза покраснели и блестят, зрачки превратились в черные точки.

Пулемет республиканцев бьет точными очередями, пули вздымают фонтанчики пыли, и вот у легионера, идущего слева от лейтенанта, вдруг подгибаются колени, и, словно внезапно обессилев, он оседает на землю. Танк ворочает башней – монотонно грохочущие спаренные стволы мстительно и густо хлещут пулями по укреплению красных. Два санитара подбегают к упавшему, уносят его в тыл. Стены Аринеры уже совсем близко; танк останавливается, ища наиболее выгодную позицию для последнего броска. Солдаты – кто припал на одно колено, кто оперся о броню – вскидывают винтовки и открывают огонь.

Пардейро оборачивается к остальным и замечает Тонэта, который держится вплотную к нему. Мальчуган, в неизменной легионерской пилотке, со штыком на ремне через плечо, следует за ним неотступно: пригибается, когда пригибается лейтенант, шагает, когда тот идет дальше, исцарапанные ноги потемнели от грязи, коленки разбиты, но чумазое лицо просто светится от счастья.

– Ты что здесь делаешь?

Тот не отвечает. Делает два шага вперед и становится на колени рядом с Пардейро, невозмутимо оглядывая позиции республиканцев. Чуть поодаль выглядывает из-за танка капрал Лонжин, который после гибели Владимира исполняет его обязанности. Пардейро показывает на Тонэта, взглядом требуя у капрала объяснений, но тот лишь разводит руками.

– Я же сказал, чтобы ты держался сзади!

– Сзади ничего не видно, господин лейтенант.

Пардейро дает ему легкий подзатыльник, и Тонэт улыбается, не трогаясь с места. Лейтенант за руку тащит его за танк, стараясь укрыть от огня.

– Стой здесь – и ни шагу. Когда танк тронется, будь осторожен – он может и назад сдать. Раздавит. Понял?

– Так точно, господин лейтенант!

Пардейро достает из кобуры свою «астру». Потом выглядывает из-за танка, рассчитывая расстояние до красных. Прилично, хотя и под уклон. Значит, снова рукопашная. Танки, опасаясь бутылок с зажигательной смесью, не двинутся отсюда, покуда легионеры не ворвутся в траншею.

Значит, снова – выручай, верная пехота. Она, как поется в гимне, умеет побеждать, умея погибать.

Подумав секунду, он проходит вдоль нагретого стального борта и стучит в него рукоятью пистолета – это условный и желанный сигнал: пора взбодриться стаканчиком анисовой. В открывшемся боковом люке показывается лоснящееся лицо под черным беретом с кокардой в виде черепа и костей – это командир экипажа.

– Останетесь здесь? – спрашивает Пардейро.

– Резону нет двигаться дальше. Теперь это уже ваше дело.

Лейтенант кивает, ничем не выдавая свое разочарование. Раздумывать тут нечего и спорить не о чем.

– Ладно, тогда мы пошли. Пробейте брешь побольше и заткните глотку пулемету справа – он садит по нам без передышки. И вообще, постарайтесь хотя бы прикрыть.

– Рассчитывай на нас, дружище… Желаю удачи.

Крышка люка захлопывается, и Пардейро отходит к корме. Еще несколько легионеров подошли и сгрудились у кормы, инстинктивно ища защиты от пуль. Все смотрят на командира со спокойной покорностью судьбе, как и пристало старым солдатам, знающим, что будет дальше. Лонжин и остальные легионеры – одни залегли, другие укрылись за танками – глядят выжидательно. Подать команду голосом невозможно, потому что в этот самый миг три танка открывают огонь, и в грохоте шести стволов калибром 7,92 мм тонут все прочие звуки.

«Одно побужденье – величье твое», – мысленно напевает Пардейро, досылая патрон в ствол и сдвигая предохранитель. И повторяет эти слова гимна: «Твое благородство и твердость твоя». Двумя пальцами прикасается к шестиконечной звездочке, вышитой над нагрудным карманом, где лежат фотографии родителей и «крестной» вместе с не дописанным письмом к ней. Потом, не скрываясь, осеняет себя крестным знамением и, снижая пафос, подмигивает глядящим на него солдатам. Кое-кто улыбается в ответ, кое-кто тоже крестится. И слева, и справа все здесь зависят от него – от двадцатилетнего младшего лейтенанта военного времени, совсем недавно получившего это звание, который сейчас снова поведет своих солдат к победе или к разгрому.

Пардейро, глубоко вздохнув и с удовольствием чувствуя, что его легкие еще здоровы и исправно вдыхают воздух – он так понадобится скоро, – смотрит в синее небо, будто наполняет глаза его светом. Он чувствует себя в ладу со своей совестью и с миром, где ему выпало на долю жить. Если убьют – его похоронят как офицера и кабальеро, исполнившего свой долг и не испытывавшего ненависти – ярость в бою – это совсем другое дело – к тем, кого собирается убивать и кто, быть может, убьет его. Да, он в ладу с самим собой, хотя к этому чувству примешивается и нотка горьковатой грусти по всему, в чем ему, весьма вероятно, будет отказано.

Вот наконец он опускает глаза и смотрит вперед. «Чтоб видеть отчизну могучей и славной», – напевает он про себя и вдруг смущенно сознает, что не помнит, как там дальше, хоть и пел этот гимн раз сто. Впрочем, сейчас уже все равно. Он поднимает левую руку с пятью растопыренными пальцами и загибает их по одному – четыре… три… два. Последним, указательным описывает в воздухе круг. Потом выходит из-под защиты танка и видит впереди белую грозную стену Аринеры, всю исклеванную пулями, и фонтанчики пыли, вздымаемой пулеметными очередями. До нее не будет и ста метров, но кажется, что она стоит на рубеже времени и страха.

– Испания, воспрянь!

Он выкрикивает это хрипло – сказываются десять дней подобных выкриков – и с пистолетом в руке пускается бегом. На пять метров опережая своих людей, как велит неписаный устав Легиона.

И тут внезапно вспоминает следующую строчку: «…Сыны твои с радостью жизнь отдадут».

Хулиан Панисо поплотней прилаживает бинт на сорванном ногте, просовывает голову в щель между мешков с землей, смотрит и оценивает увиденное забористой бранью, помянув Пречистую Деву.

Новобранцы – Рафаэль и еще десяток парней, – стоящие рядом, глядят на него в ожидании того, что подрывник дать им не может, – воодушевления и уверенности. Слишком много товарищей погибло у них на глазах, и потому так напряжены их полудетские, грязные и утомленные лица, и такое смятение застыло в широко открытых глазах, устремленных на Панисо, – так во время шторма, когда валятся мачты и рвутся паруса, смотрят на своего капитана неопытные матросы. Но он-то не капитан, он неизменно отказывался даже от капральской нашивки. Он не умеет командовать людьми вообще, а уж мальчишками лет по 16–18 – и подавно. А умеет он только драться.

– Ну вот что, ребятишки мои, – выдавливает он из себя. – Они сейчас в штыки бросятся. Надо будет их остановить любой ценой. Досюда им дойти никак нельзя.

– А если отступим? – отваживается спросить кто-то.

– Тогда еще хуже будет, глупышка… Перестреляют нас в спину, как кроликов.

Лязгает взводимый автомат. Полтора магазина – пятьдесят четыре патрона. И ни одной гранаты. Кончатся – придется плясать хоту прикладом и штыком. Скрывая досаду, тая уныние, он заставляет себя улыбнуться. Как же не хватает сейчас кума – Пако Ольмоса, как жаль, что нельзя сказать ему, чтоб заткнулся.

Панисо показывает на мешки с землей:

– Вот здесь засядем и будем бить из всего, что в наличии. Рот не разевай, мушкой не моргай. Один выстрел – один фашист.

Подавая пример, он привстает так, чтобы опереть ствол и прицелиться в фигурки, которые стремительно движутся вперед и сейчас уже шагах в пятидесяти. Переводит огонь на одиночный, нажимает на спуск и начинает стрелять – медленно, методично, тщательно выцеливая тех, кто оказался ближе. Слева и справа раздаются выстрелы новобранцев, последовавших его примеру. Только двое по-прежнему лежат, скорчившись, за бруствером, а один удирает. Панисо перебарывает искушение догнать его пулей. Он понимает – не время. Это может подорвать боевой дух остальных.

Атаку прикрывают три танка. Повезло, думает подрывник, это германские машины, судя по темной окраске, они вооружены только пулеметами. Будь у них башенные орудия, как на русских, от Аринеры бы и следа не осталось. Но и эти остановились поодаль, предоставляя пехоте – кажется, это легионеры – сделать всю работу. Но это будет не так-то просто. К ружейной трескотне с брустверов и из окон Аринеры присоединяется отчетливый стук русского пулемета слева, который веером точных очередей заставляет франкистов держаться на почтительном расстоянии, замедлить продвижение, то и дело останавливаться и искать убежища за камнями и пригорками.

Впрочем, они отвечают огнем. Мины больше не падают, как было еще недавно, однако танковые пулеметы обстоятельно и обильно поливают республиканские укрепления. Падают бойцы, кончаются боеприпасы, время от времени слышны отчаянные крики, требующие патронов, которые никто не подносит. Или я ничего не смыслю в военном деле, думает Панисо, или у меня за спиной вся эта орава побросает оружие и рванет что есть мочи к реке.

– Все правильно делаете! – кричат он своим мальчишкам. – Продолжайте в том же духе! Не церемоньтесь с ними! Пожестче! Представьте, что на вас смотрят ваши невесты!

Никакие невесты – смотрят они, не смотрят – тут не помогут, и бывший шахтер это знает. Однако бежать ему не хочется, лень ему бежать. Как говорят в его краю – решетом воду носить. И чем это место хуже любого другого, чтобы встретить конец? Ему жалко – что правда, то правда – этих щенков вокруг, которые умирают или вот-вот умрут, еще толком не начав жить. Но что поделаешь – такова жизнь, на то и война, чтобы на ней убивать. Так уж устроен этот паскудный мир, что сражается ради того, чтобы стать другим, новым, который непременно должен прийти ему на смену. Кому может понравиться прежний?

Пулеметная очередь хлещет по брустверу. Один из новобранцев, выпустив винтовку, вскидывает руки к лицу и без единого звука опускается – так медленно, что кажется, будто он решил присесть. Второй, с раздробленным плечом, ворочается на дне траншеи, зовет мать. Мама-мама, стонет он, мамочка…

– Бей их, дети мои! Бей эту сволочь!

– Мы не дети твои, дедуля, а внуки.

Это Рафаэль, оказавшийся совсем рядом, локоть к локтю, толкает ладонью рукоятку затвора, вгоняя в ствол один патрон за другим и стреляя туда же, куда и Панисо. Он сменил свое древнее ружье на маузер, подобранный у кого-то из убитых, и орудует им умело и действенно. Скосив на него глаз, подрывник видит в профиль его лицо, покрытое пороховой гарью, сдвинутую на одну бровь пилотку, нагловатую ухмылку, постоянно играющую на губах. Панисо открывает было рот, чтоб отпустить какую-нибудь шуточку, но в этот миг видит, как чуть левее пулеметная очередь ударяет в бруствер, за которым стоит «максим», и скашивает обоих номеров, оказавшихся на виду: они вставляли новую ленту и наливали воду под кожух. Один, дергаясь как марионетка на ярмарке, падает вниз, тело второго наваливается на пулемет.

Панисо не ждал такого. На этом участке «максим» – единственное серьезное препятствие для франкистов. И потому подрывник закидывает за спину автомат и хлопает по плечу Рафаэля:

– С пулеметом умеешь управляться?

– Нет.

– Тогда, считай, тебе повезло сегодня. Идем, научу.

Панисо, пригнувшись, бежит, вскакивает на бруствер и сбрасывает в сторону мертвого пулеметчика. Латунный рифленый кожух ствола раскален и покрыт кровью – Панисо чистит его рукавом, вынимает пробку наливного отверстия.

– Это «максим», понял? Потрясающая русская машинка. В каждой ленте – двести пятьдесят патронов. Скорострельность у этой зверюги – шестьсот выстрелов в минуту.

Панисо устраивается за стальным щитом:

– Ленту подай. Вот сюда – видишь? – ее вставляют. И вот так, справа налево, продергивают. Держи повыше, расправь, чтоб не скрутилась. И голову, голову пригни пониже, балда!

Когда конец ленты высовывается слева, Панисо сильным рывком толкает затвор вперед и дважды повторяет эту операцию.

– Понял? Теперь один патрон – в патроннике, а другой – на входе в выводной канал. Теперь можно вести непрерывный огонь.

Склонившись над затвором, он ухватывает двойную рукоять, упирает большой палец левой руки – правая обмотана бинтом – в спусковой рычаг и через окошечко щита всматривается в прицел. Метров тридцать, прикидывает он.

– Планку вот эту сдвинь на ноль. Рот открой пошире, не то перепонки лопнут.

Рафаэль делает, что сказано, пригибаясь, потому что танк только что дал новую очередь, прошедшую над мешками с землей и с треском ударившую в стену, с которой посыпалась кирпичная крошка. От шальной пули вибрирует щит и зловеще позванивает, сотрясая весь пулемет. Через две секунды Панисо, сморщившись от напряжения, ощерившись так, что становятся видны стиснутые зубы, прицельно бьет короткими точными очередями, оглашая воздух их грохочущей чередой. А на той стороне – там, куда он стреляет, – решительно двигавшиеся вперед фигурки вдруг замедляют ход, останавливаются, пытаются укрыться от фонтанчиков пыли, встающих там и тут.

– Ленту! Ленту приготовьте!

Обернувшись к Рафаэлю, Панисо – руки его ходят ходуном вместе с содрогающимся пулеметом – удрученно понимает: новобранцы, которые прятались за мешками с землей, начинают отступать, потому что, как и он, услышали шакалье завывание мавров, накатывающих с правого фланга. Это меняет дело – и сильно меняет: подрывник, у которого от ощущения совсем уже близкой опасности холодеет внизу живота, с трудом перебарывает панику. Но сейчас потерять голову – все равно что жизнь потерять, а жизнь ему еще нужна, чтобы фашистов бить. И он трясет Рафаэля за плечо:

– Тащи сюда кого-нибудь из своих, пока не все разбежались! Живо! Понесем эту дуру.

Парнишка спешит выполнить приказ, а Панисо тем временем снимает стальной щиток. Потом отсоединяет лафет на колесах. Теперь пулемет весит не семьдесят килограммов, а вдвое меньше, и его можно переносить с места на место. Еще имеются два непочатых цинка с патронами и один начатый. Из него Панисо вытягивает ленты и обматывает их вокруг пояса. В эту минуту подбегает Рафаэль в сопровождении еще одного паренька – взмыленного, с испуганными глазами и в такой большой каске, что она прыгает у него на голове.

– Ты бери станок, на спину его, на спину взваливай! А ты – ящики. Тронулись, ребятишки.

Пригнувшись, они дожидаются следующей пулеметной очереди, и под прикрытием поднятой ею пыли Панисо вскидывает на плечо тяжелый пулемет, спрыгивает с бруствера и через пролом в ограде пролезает в заваленное обломками патио, где толпятся убежавшие из траншей и раненые, приползшие сюда и тщетно взывающие о помощи, – никто им не поможет. Панисо торопливо пересекает двор, задыхаясь от тяжести своей клади, которая вместе с почти пятикилограммовым автоматом становится совсем неподъемной. Он оборачивается и, убедившись, что оба новобранца следуют за ним, по грунтовой дороге направляется к реке. Солнце уже почти в зените, немилосердно пронзает отвесными лучами, и пот ручьями течет по всему телу подрывника, словно на него сверху выжали губку.

Продираясь сквозь заросли тростника, скрывающие его от франкистов, майор Гамбо Лагуна всматривается в противоположный берег.

Это спасение для хорошего пловца, способного справиться с течением или умело поддаться ему так, чтобы оно вынесло его на берег. Но майор – пловец неважный, и к тому же с ним еще пятеро, причем один ранен. Четверо – это все, что осталось от взвода, прошлой ночью вместе с ним прорвавшегося из окружения в бутылочном горлышке. А пятого – капитана Серигота – командир несуществующего больше батальона Островского обнаружил на рассвете: с одной пулей в бедре и с другой – в икре, тот прятался в этих самых зарослях, по которым они сейчас пытаются выбраться к переправе. К спасительному месту, до которого, по расчетам Гамбо, метров 700–800.

Это, разумеется, в том случае, если переправа действует, а не разнесена в очередной раз франкистской авиацией.

Шесть человек измучены и изъедены москитами. Обмундирование порвано, вымазано илом и грязью. Жажду они сумели утолить речной водой, но со вчерашнего дня ничего не ели. Гамбо сохранил свой пистолет, у двоих на плече – винтовки «манлихер». Остальные лишились оружия, пока бежали и тащили на себе Симона Серигота, который сам идти не мог и вообще был почти без сознания.

– Ждите здесь. И – тихо.

Гамбо делает несколько шагов вперед, чтобы осмотреться. Между высоких стеблей и зеленых листьев виднеется лишь кусок плавного откоса, поросшего редким сосняком: нет и следа франкистов, от которых они два долгих часа таились в зарослях, боясь шевельнуться и затыкая рот Сериготу, чтобы не выдал своими стонами, и ждали, когда люди в красных беретах, патрулировавшие берег, наконец уйдут. Гамбо успел рассмотреть их во всех подробностях, потому что солдаты уселись покурить и пустили вкруговую бурдюк с вином: все молодые и говорили между собой по-каталански или на валенсианском диалекте. Еще Гамбо понял, что, судя по тому, откуда фашисты пришли и куда потом ушли, они из подразделения, взявшего кладбище, а потом Рамблу, а если сидят так спокойно, боевые действия сместились к центру, то есть идут сейчас на окраинах городка вокруг Аринеры: с той стороны слышатся отдаленная стрельба и взрывы.

– Чисто. Можем идти.

Вопрос в том, размышляет Гамбо, покуда они, раздвигая тростник, шагают дальше, вопрос в том, успеют ли такие, как они, – отставшие от своих частей республиканцы – добраться до нужной точки раньше фашистов. И значит, будет ли этот последний клочок берега спасением или гибельной мышеловкой.

– Далеко еще, товарищ майор? – шепчет один из его солдат.

– Мы уже рядом с переправой… Если, конечно, она еще цела.

– Хорошо бы… А то я плавать не умею.

Слышится протяжный хрипловатый стон, и Гамбо оборачивается к Сериготу. Симон – его друг, но сделать для него Гамбо может не больше, чем для других, – не бросить его, отступая. Заместитель командира батальона, которого больше нет, в плачевном состоянии – он мечется в жару, бредит, произнося бессвязные слова, а из-под жгута, стягивающего ему левое бедро и прикрытого клочьями его же собственной рубашки, выглядывает осколок раздробленной кости. Вторая рана забинтована небрежно и сочится кровью при каждом движении Серигота, причиняя ему мучительную боль.

– Так надо понимать, что нас разбили? – спрашивает тот же боец.

Гамбо улыбается, хотя ему сейчас не до улыбок. Взглянув искоса, кривит губы в знак покорности судьбе. Он хорошо знает этого солдата, с ног до головы покрытого засохшим илом: его зовут Сиприано Халон. Низкорослый и худосочный, тот до войны был садовником в богатом доме, не расстается с майором со дня создания Пятого полка и похлебал горяченького на всем пути от Мадрида до Эбро. С ним можно говорить напрямик.

– Мы совершаем планомерный отход, Халон. Маневр.

Звучит скрипучий смех.

– Голову мне не морочь, товарищ майор… Это теперь называется маневром?

– Спокон века так называлось.

Халон, хмуря брови, вытирает грязный пот со лба:

– Слушай-ка, товарищ майор…

– Ну.

– Почему товарищ Сталин не прислал нам то, что обещал?

– Что именно?

– Ну не знаю… Танки, самолеты… Все, в чем у нас нехватка такая.

– Он что – тебе лично обещал?

– Пассионария говорила тогда, на митинге в Теруэле, не помнишь, что ли? Сталину, мол, война в Испании обойдется недорого, и это притом, что весь мир вовлечен в эту игру. Так тетя Долорес сказала. И потому мы ни в чем нуждаться не будем. Сказала ведь она так? Сказала или не сказала?

– Да, да, успокойся. Сказала.

– А потом еще вся такая подошла к одному раненому фронтовику и как бы поддержала его на радость репортерам, которые сейчас же это засняли и тиснули наутро в «Мундо обреро».

Под ногами хрустит тростник. Гамбо снова оглядывает противоположный берег, где начинается плавный спуск в низину: место вроде бы то самое. Они уже возле переправы, и самолетов не слышно. Может, удача улыбнется хоть на этот раз.

– На войне у каждого свое место, – замечает он.

Халона этот довод не убеждает.

– Так, может, махнуться? Как считаешь? Мы будем на снимочках красоваться, а она под пулями сидеть? И она, и Негрин, и даже сам товарищ Сталин?

– Не болтай.

– Раньше нам говорили, дескать, фронт – повсюду. Говорили? Сейчас есть и фронт, и тыл, а мы как сидели в окопах, так и сидим.

– Ну хватит, хватит.

– Ладно, товарищ майор… – Халон перекладывает винтовку на другое плечо. – Ты мне еще скажи, что лучше ошибаться вместе с партией, чем быть правым против нее.

– Заткнись, я сказал. Услышит тебя наш политкомиссар – мигом отправит в бессрочный отпуск.

– Думаешь, услышит? Сомневаюсь я что-то. Его ночью кокнули.

– А-а, да… Это я по привычке.

– Стрелять комиссаров?

– Ссылаться на него, дубина! Не придуривайся.

– Вот и фашисты нас вздрючили по привычке.

Это верно, с горечью думает Гамбо. И Гарсию, и еще многих. А о лейтенанте Ортуньо не известно ничего. Гамбо спрашивает себя: сколькие сумели перейти линию фронта? Сколько выживших из его батальона смогли добраться до Аринеры и сколько бродит сейчас, так же как и сам он со своими людьми, пытаясь выйти к переправе?

Сделав еще несколько шагов, он оборачивается и смотрит в суровое грязное лицо солдата:

– Халон…

– Что?

– Ты же коммунист, мать твою…

Тот кивает и похлопывает по своей винтовке – только она одна сверкает чистотой.

– Голову не морочь, товарищ майор… Даже если бы и не был, останусь с тобой до конца.

Когда сержант Экспосито и Пато Монсон выходят к берегу, на переправе, сильно изогнутой вправо под воздействием течения, творится настоящий хаос, однако она продолжает пока действовать: неширокие мостки длиной сто пятьдесят метров, уложенные на лодки или большие пробковые поплавки, ходят ходуном под ногами обезумевших людей, с которыми едва справляются несколько сержантов. То и дело кто-нибудь срывается и либо сразу идет ко дну, либо его уносит быстрое течение. Другие, вымазанные илом по колено, толпятся на берегу, надеясь на место в какой-нибудь лодке, из тех, что очень медленно пересекают сейчас реку: на пути туда они переполнены, на пути обратно в них лишь по двое гребцов.

– Не переправимся, – безнадежно говорит Пато.

– Спокойно, товарищ! – отвечает сержант. – Сейчас увидишь.

Дорога, ведущая из Аринеры, завалена брошенным оружием и снаряжением. Человек тридцать раненых – кто на носилках, кто сидит или полулежит на земле – ждут, что их погрузят на лодки, но санитары исчезли, и никому до них нет дела. Время от времени с другого берега, из Вертисе-Кампы, в надежде задержать продвижение франкистов бьет артиллерия: снаряды, с треском раздирая воздух, рвутся где-то за рекой на окраинах Кастельетса. Между ними и берегом, где совсем недавно прошли Пато с Экспосито, слышен гром пальбы, как будто там еще держится последний узел сопротивления, прежде чем все рухнет и начнется повальное «спасайся кто может».

Кажется, ждать этого осталось недолго, а может быть, уже началось. Когда Пато подходит к мосткам переправы и пытается протиснуться среди солдат, чтобы ступить на понтон, какой-то капрал отпихивает ее в сторону и загораживает путь:

– Куда лезешь? Стань в очередь!

Экспосито, искря глазами, выступает вперед. Московский подход.

– Товарищ, перед тобой женщина.

Капрал смотрит на нее одновременно и скучающе, и нагло:

– Да и ты тоже.

– Я-то не спешу, могу и подождать. А она почти ребенок.

– Ну и что с того? Пошла на фронт – терпи. А не хочешь – сиди дома.

Экспосито надвигается на него с такой яростью, что Пато кажется – сейчас последует удар головой в лицо. Но Экспосито ограничивается залпом отборной брани.

Капрал – он скорее растерян, нежели разозлен, – отшатывается, смотрит на сержантский шеврон, вышитый на ее комбинезоне.

– Позволь, товарищ…

– Пусть тебе потаскуха-мамаша твоя позволяет! – Экспосито за руку вытягивает Пато вперед и ставит перед капралом. – Ты что, оставишь девушку фашистам? Ты хоть знаешь, что с ней сделают мавры?

Капрал растерянно моргает, переводя смущенный взгляд с Пато на Экспосито. Потом решает все же посторониться:

– Проходи.

Пато делает было шаг вперед, но Экспосито удерживает ее, вцепившись в ранец:

– Брось его, дура! Упадешь в воду – он тебя утянет на дно.

И, видя, что Пато колеблется, сама сдергивает с ее плеч лямки. Потом освобождается от мотка телефонного провода и швыряет его в воду.

– Давай за мной! Бегом!

Они вскакивают на мостки и быстро шагают по узкому – всего метра полтора шириной – настилу, который угрожающе раскачивается под ногами тех, кто идет позади и впереди. Один из них, поскользнувшись, цепляется за соседа, оба срываются в реку, с криками барахтаются в воде, и течение уносит их. Пато опасливо глядит на землистую воду, бурлящую под ногами, но опаска сменяется леденящим ужасом, когда на другом берегу открывают огонь зенитки; она поднимает голову к небу, испещренному белыми облачками.

– Воздух! – вразнобой звучат истошные крики. – Самолеты!

Четыре серебристо-черных, поблескивающих на солнце точки появляются над рекой, двигаясь против течения, – они все больше, и вместе с нарастающим рокотом их моторов слышится теперь и пулеметный стрекот; на поверхности воды встают фонтанчики, пули бьют по настилу и по лодкам, которые пересекают реку выше. Люди валятся в воду; в этот миг начинают рваться бомбы: две – совсем близко, вздымая водяные столбы, окатывая пенными потоками Пато, Экспосито и всех, кто рядом, третья – на берегу, где встает перевернутая пирамида ила, дыма и осколков. Четвертая попадает в самую середину переправы, взрывной волной вскидывает ее в воздух вместе с людьми.

Пато, оглохнув от грохота, оказывается в воде вместе с обломками настила. Вода такая холодная, что у нее перехватывает дыхание: она погружается и, лишь в последний момент понимая, что идет ко дну, начинает отчаянно биться. И, с криком вынырнув на поверхность, жадно хватает ртом воздух и одновременно выкашливает воду из легких. И снова погружается, молотит по воде ногами и одновременно неимоверным усилием расстегивает и сбрасывает с себя ремень с пистолетом ТТ и двумя запасными обоймами в кобуре. Опять всплывает на поверхность, плывет, а вернее, барахтается, вслепую пытаясь добраться до берега. И, нащупав наконец податливое илистое дно, увязая в нем по щиколотку, по пояс в воде выползает на высокий откос. Плачет, кашляет и, упав на песок, видит крупную деревянную занозу: вошла в тыльную сторону кисти, а торчит из ладони, окрашивая и пальцы, и запястье кровью, которую быстро обесцвечивает вода.

Протирая здоровой рукой глаза, Пато в тревоге всматривается в окровавленных людей на берегу, ища среди убитых, уцелевших, раненых свою напарницу. Она не найдет ее и никогда больше не увидит. Сержант Экспосито сгинула в пучине войны и реки.

Когда Гамбо Лагуна и пятеро выживших из батальона Островского добираются до реки, переправы уже нет и обе ее разрушенные половины течение несет к берегам Эбро. На правом творится сущее светопреставление. По дороге, ведущей из Кастельетса, идут и идут беглецы, хотя позади пока еще не умолк шум боя – гремят разрывы, трещит перестрелка, и значит, республиканцы продолжают сопротивляться. Раненых уже никто не выносит – они либо идут своими ногами, либо остаются в забросе. Отступление с Вертисе-Кампы прикрывает артиллерия: над головами то и дело с треском раздираемого полотна проносятся снаряды – только они пока что и сдерживают фашистов.

Выбираться почти не на чем, а паника передается от одних к другим, как заразная болезнь. Лодки, курсирующие с берега на берег, берут едва ли не приступом, и оттеснять от них десятки людей приходится угрозами применить оружие. Многие бродят по берегу, не зная, что делать, а самые отчаянные бросают винтовки, скидывают с себя одежду и входят в воду, надеясь добраться на тот берег вплавь.

Гамбо, Халон и еще трое бойцов, неся на плечах полуживого Серигота, пробиваются к берегу. Там, где у зарослей тростника покачиваются на воде две лодки, толпятся человек двадцать солдат, а гребцы сдерживают их напор ударами весел, требуя пропустить раненых. Ближайшая лодка, уже заполненная людьми – ранеными и здоровыми, – готовится отчалить, когда появляются Гамбо и его люди.

– У нас раненый, – говорит Гамбо.

Гребец – загорелый и чумазый парень в гражданской одежде и в берете на голове – мотает головой:

– Некуда.

Гамбо входит в воду по колено и цепко хватается за борт лодки:

– У тебя тут здоровые, а у нас раненый.

– Мало ли что раненый.

– Не мало.

С этими словами Гамбо одной рукой достает из-за пояса пистолет, а другой соскребает грязь с вышитых над карманом знаков различия.

– Я майор ополчения Эмилио Гамбоа Лагуна, а это капитан Симон Серигот, и он тяжело ранен. А если твое корыто набито под завязку, пусть кто-нибудь вылезет на берег. Мне все равно, кто это будет… Один пусть сойдет.

Лодочник молча оглядывает солдат в лодке. Их девять, и трое на вид целы и невредимы. Гамбо берет выбор на себя:

– Ты! А ну пошел на берег!

Вызванный противится, пытаясь спрятаться за спины других: он крестьянского вида, с седоватой окопной щетиной, в синем комбинезоне, продранном на коленях. Оружия при нем нет.

Гамбо наводит пистолет ему в грудь:

– Не вылезешь – застрелю.

У солдата дрожат руки и губы, глаза округлены страхом. Он хочет что-то сказать, но язык не слушается. Гамбо поднимает пистолет на уровень его головы.

– Давай, товарищ, не задерживай. Клянусь, что иначе убью.

Тот наконец повинуется. Вылезает на берег, проходит мимо майора, обдав его кисловатым запахом отчаяния и страха, исчезает среди солдат, наблюдавших за этой сценой. Халон с товарищами тем временем укладывают Серигота в лодку. Гамбо помогает оттолкнуть ее от берега и смотрит ей вслед. Потом оборачивается к своим – Халону, Домингесу, Сото и Рольдану. Все они – испытанные бойцы, побывавшие во многих сражениях, коммунисты с первого часа. Он смотрит на их грязные, небритые, но не утерявшие достоинства лица. Все четверо спокойно и надменно принимают свое поражение. В конце концов, они хорошо дрались сейчас, как и раньше, и в очередной раз оказались побеждены. Военное счастье переменчиво. Гамбо знает, что если он скажет – они опять пойдут в бой. И если переправятся на другой берег – тоже.

– От поражения к поражению, – говорит он, – и к окончательной победе.

Солдаты улыбаются. Гамбо спрашивает, кто из них умеет плавать, и двое поднимают руки.

– А ты, Халон?

– Я не умею, товарищ майор, – отвечает тот флегматично. – Местность, откуда я родом, безводная, так и называется – «суходол».

– И ты, Домингес, не умеешь?

– Нет.

Гамбо показывает на обломки переправы, кучей наваленные на берегу.

– Вот что: соберем все эти деревяшки, свяжем их ремнями и портупеями и поплывем, толкая их перед собой. Глядишь, течение вынесет нас куда надо. Как вам мой план?

Домингес кивает одобрительно, но Халон мотает головой:

– Извиняюсь, конечно, товарищ майор, но вода – не моя стихия. Я лучше тут останусь, на суше, так сказать.

– В плен попадешь. – Гамбо показывает на толпящихся у реки солдат, а потом на дорогу в Кастельетс, где не утихает стрельба. – Кто не поплывет, того возьмут франкисты. Понял? Они уже совсем близко, ты же слышишь.

Халон упрямо качает головой:

– По мне, так лучше захлебнуться в крови, чем в воде.

Он щурится, словно прикидывая, надо ли добавить что-нибудь, и признается:

– И потом, я боюсь.

– Не свисти, Халон.

– Я серьезно. Так что на воды не поеду и в воду не сунусь.

С этими словами он снимает с плеча винтовку и выпрямляется – куда-то вдруг исчезла усталость, и даже грязь стала почти незаметна.

– Прошу разрешения действовать самостоятельно, товарищ майор.

У Гамбо ком в горле.

– Действуй, товарищ Халон.

Тот вскидывает к виску сжатый кулак. Халон очень серьезен, но глаза его улыбаются.

– Салют и Республика.

Потом он поворачивается и уходит вверх по дороге – туда, где слышна стрельба.

VI

Хулиан Панисо так долго нажимал на спусковой рычаг пулемета, что теперь у него дрожат руки и ноют большие пальцы – особенно на правой руке, где сорван ноготь. Он водит стволом из стороны в сторону – градусов на девяносто, – стараясь как можно больше расширить сектор обстрела того участка, по которому медленно, но неотвратимо, короткими, точно рассчитанными перебежками приближаются фашисты. По счастью, танки отстали после того, как один, получив в борт две бутылки с бензином, сгорел вместе с экипажем. Панисо видит, как вдали поднимается в небо столб черного дыма в дополнение к тем, что уже подрагивают на горизонте.

Последний узел республиканского сопротивления действует там, где под прикрытием подбитого и свалившегося в лощину среднего танка Т-26 ведут огонь подрывник и двое новобранцев. И танк, и лощина дают какую-никакую защиту от пуль, и туда сами, без команды, стекаются из городка последние бойцы – те, кто еще хочет драться, и те, кто просто не в силах от усталости или ран добраться до реки. Оттуда, где залег Панисо, ему не видно, сколько их, однако по плотности огня и по его направлению можно предположить, что стреляют человек двадцать – таких же отчаянно упорных, как и он сам.

Их становится все меньше: рядом с Панисо и Рафаэлем, привалившись спиной к перебитой гусенице танка, полулежит давешний парнишка в каске не по размеру – желтовато-бледное лицо словно отлито из старого воска, шея и грудь рубахи залиты кровью, под солнцем уже запекающейся на красноватых ранках. Глаза приоткрыты, рука чуть приподнята, как будто он просил разрешения умереть, а на голове все та же каска, ничем ему не помогшая: когда он подошел к ящику с патронами, пуля прошила ему горло насквозь, и он, не вскрикнув, не застонав, осел наземь, как сбитая влет птица.

Небось и восемнадцати еще не исполнилось, прикидывает Панисо, в последний раз скользнув по убитому взглядом, прежде чем снова взяться за пулемет. И даже Рафаэль не знает, как его звали. Мальчишка – один из многих. И где-то осталась мать. А будущего уже не будет.

Панисо, экономя боеприпасы, бьет короткими очередями – на три-четыре патрона. Внезапно «максим» как будто поперхивается – это происходит уже в третий раз, – давится последним зарядом в патроннике. «Максим» – чудесная машинка, русская до самых кишок, лучший пулемет из всех, какие только Панисо встречал в жизни своей, но слишком долго сегодня он работает без передышки – латунная оболочка охладителя раскалилась и наверняка остатки несгоревшего пороха скопились в газоотводной трубке. А впрочем, кто его знает. Панисо поддергивает ленту, отводит назад рычаг, и ему удается привести патронник в порядок. Стиснув зубы, вновь открывает огонь.

Рафаэль, который подает ленту, держа ее обеими руками, что-то кричит, но Панисо, полуоглохший от непрерывного грохота, почти не слышит его. Тогда паренек показывает куда-то влево, и Панисо, взглянув туда, видит, что франкисты ползком, лишь изредка приподнимаясь, пытаются обойти его с фланга. Подрывник разворачивает в их сторону ствол, дает три короткие очереди, но пулемет снова глохнет. Снова пытается оживить его, но на этот раз, кажется, заело всерьез.

Матерясь себе под нос, Панисо понимает: времени нет. Ни времени, ни места. Разобрать пулемет и устранить неисправность невозможно, а кроме того, кожух так перегрелся, что пули ложатся с большим разбросом. Оглядевшись, он видит, что сопротивление в этой ложбине вокруг танка вот-вот прекратится: бойцы пали духом, многие ранены и почти все остались без патронов, и потому они отступают, а потом убегают к реке, а те немногие, кто остался, примыкают штыки, вытаскивают тесаки, меж тем как справа слышатся теперь вопли атакующих мавров.

Рафаэль не сводит с него глаз: черное от пороховой гари лицо лоснится от пота, фуражка надвинута на лоб. Прежний задор исчез, уступив место растерянности. Он смотрит на Панисо, как щенок на взрослого крупного пса, ожидая от него защиты. Если бы не этот молящий взгляд, подрывник, может быть, не тронулся бы с места, а с ножом в одной руке, с автоматом в другой остался бы тут, дождался мавров или легионеров, как подобает тому, кто мужчина не только потому, что в штанах ходит. Однако по какой-то странной причине – он вообще не из тех, кто ломает голову над сложными вопросами, – этот солдатик, которому всего года на два или три больше, чем старшей дочери подрывника, сумел влезть ему в душу.

Он снимает замок с затвора, забрасывает его подальше; сорвав с плеча автомат, продырявливает кожух. А потом, пригибаясь, без лишних слов хватает Рафаэля за руку и тащит его прочь, мимо танка и убитого паренька в каске, к реке.

Горят кустарник и сухая трава, подожженные снарядами, нестойкое пламя стелется невысоко над землей, покрытой пеплом, и в сероватом облаке дыма рвутся патроны в подсумках убитых. Сквозь эту завесу Панисо видит слева от себя смутные сгорбленные человеческие фигуры – они приближаются, – а вглядевшись, с тревогой различает зеленовато-серый цвет обмундирования и тюрбаны на головах. Мавры – метрах в двадцати-тридцати. Резко остановившись, он расставляет ноги для устойчивости и вскидывает автомат.

– Бегом! – кричит он Рафаэлю. – Живей давай!

И выпускает две очереди – короткие, экономные, – однако вскоре слышит металлический щелчок спускового крючка: патроны кончились. На бегу он сбрасывает пустой магазин, вставляет снаряженный. Еще немного – расстреляю и этот, думает он. Снова останавливается, снова стреляет, снова бежит. Плавающие в дыму силуэты останавливаются, пригибаются, исчезают. Панисо, мчась за Рафаэлем, замечает, что парнишка не бросил винтовку, а по-прежнему держит ее в руках. Молодчина, думает подрывник. Вот ведь молодчина какой.

Снова – на этот раз справа – возникают силуэты врагов. Рафаэль замечает их первым, останавливается и, припав на колено, стреляет снова и снова. Панисо, пробегая мимо, хлопает его по спине:

– Ходу, ходу! Больше не останавливайся.

Позади он слышит его шаги. Снова фигуры справа и слева: если бы не дым, франкисты давно расстреляли бы их обоих. Слышны выстрелы и крики, жужжат шальные пули. И Панисо внезапно, нырнув в неглубокую лощину и выбравшись наверх, оказывается почти на самом берегу. Оборачивается подбодрить Рафаэля и видит, что тот замедлил бег и хромает. И винтовки в руках уже нет – обеими ладонями он сжимает бедро, силясь унять кровь, которая сочится из раны и уже пропитала брючину.

Не повезло, думает Панисо. Фашисты наседают, парню не выбраться. И ему тоже, если промедлит.

– Сочувствую.

То ли он произнес это, то ли только подумал. Бросается прочь. И слышит за спиной умоляющий голос:

– Не бросай меня, дед! Не бросай!

Панисо резко останавливается, словно получил оплеуху. Трясет головой, трет лицо ладонью в нерешительности. На миг перед глазами возникает лицо Пако Ольмоса – старый друг недоволен им. Его спешкой.

– Ах, да в лоб вас всех драть! – восклицает он.

И, безропотно принимая все, что преподнесет ему судьба, он закидывает за спину автомат, поворачивается и бежит выручать Рафаэля.

В лощинке и возле танка пленных мало, а было бы еще меньше или совсем никого, если бы Сантьяго Пардейро с пистолетом в руке не навел порядок, не восстановил дисциплину своих людей и мавританских стрелков, которые были уже готовы перерезать глотки выжившим республиканцам за то, что сопротивлялись так отчаянно. Но одно дело – прикончить тех, кто еще защищается, как и поступили его легионеры, бросившись в штыки, или, еще не остыв от горячки боя, добить раненых и умирающих, умоляющих о пощаде. Это в порядке вещей и для франкистов, и для красных – таковы неписаные законы рукопашной схватки. И совсем другое – хладнокровно зарезать десяток измученных людей, которые полностью выложились в бою, дрались до последнего патрона, а потом сложили оружие и подняли руки.

Однако это мнение разделяют не все. Капитан ифнийских стрелков подходит к нему с перекошенным от злости лицом и требует объяснений.

– Кто дал вам право приказывать моим людям? – спрашивает он сухо.

Пардейро рассматривает его – тощий, усатый, из-под козырька фуражки с красным верхом сверкает яростно один глаз, второй закрыт черной повязкой. Одежда выпачкана грязью, хоть и не очень сильно. Во всяком случае, никакого сравнения с легионерами, обросшими щетиной, покрытыми грязью и пылью, словно старые свиньи. Сутки на передовой, прикидывает лейтенант. Ну двое, самое большее. Свежая часть, в Кастельетс пришла только что. Рвется в бой, разумеется. Но подоспела к шапочному разбору, что называется.

– Здесь перебили достаточно народу, – отвечает он.

Капитан меряет его взглядом сверху вниз:

– Как стоите перед старшим по званию?!

Ошеломленный Пардейро, не веря своим ушам, лишь через две секунды вытягивается.

– Моим стрелкам приказывать могу только я, – резко бросает капитан.

Пардейро показывает ему на мавров, в эту минуту занятых тем, что отсекают пальцы, чтобы снять кольца, и прикладами выбивают золотые зубы.

– В таком случае надо бы сказать им, чтобы довольствовались трофеями.

– Это мне решать.

Пардейро смотрит на пленных, которые с поднятыми руками сбились в кучу, как овцы, – вид у них плачевный: они смертельно утомлены, оборванны, грязные волосы всклокочены, лица обросли густой щетиной. В запавших глазах – усталость, злоба и страх. Они безропотно и покорно позволяют маврам, которые перестали измываться над ними, а, подкалывая кончиками штыков, согнали их к подбитому танку, обшаривать их карманы.

– Они храбро сражались.

Капитан смотрит на него с любопытством, словно только что разглядел как следует отсутствующее выражение закопченного лица, помутневшие от усталости и таблеток глаза, залащенную и пыльную нашивку со звездочкой младшего лейтенанта военного времени.

– Это вы к чему?

– К тому, что это правда. Они убивали наших, наши убивали их… Они заслужили, чтобы к ним относились по-человечески.

– Представьтесь.

– Младший лейтенант Сантьяго Пардейро Тохо.

– Галисиец! По выговору слышно.

– Так точно.

– И давно вы здесь?

Пардейро приходится напрячь память. Он задумывается и с туповатой заминкой отвечает:

– С первого дня вроде бы.

– То есть десять дней.

– Да. Десять.

Капитан оглядывает человек тридцать легионеров, стоящих неподалеку. И произносит уже совсем иначе:

– Стало быть, эти люди…

– Бойцы 3-й и 4-й роты XIX бандеры. Ну, то, что от них осталось.

– И вы по-прежнему здесь?

– А где же нам еще быть?

Капитан молчит, не сводя с него взгляда сверху вниз. Потом небрежно роняет:

– Ладно, забирайте ваших пленных… Вы получили еще какие-нибудь приказы?

– Нет, насколько мне помнится, – качает головой Пардейро. – Новых, я имею в виду.

Капитан, уже повернувшийся было спиной, оборачивается:

– А старые какие были?

Пардейро показывает куда-то себе за спину:

– Взять Аринеру. И мы ее взяли.

– Аринера остается далеко позади.

– Да.

– И что же вы собираетесь делать?

– Я решил преследовать отступающих красных, чтобы не дать им перегруппироваться.

Капитан снова смотрит с любопытством. И удивленно:

– У нас, у стрелков, это называется «вцепиться в холку». Вы сами так решили?

– Я подумал, что атака в лоб поможет, если вы и Балерский батальон атакуете с флангов.

– В лоб, говорите?

– Да.

– Вот как…

Капитан продолжает обстоятельно рассматривать его. Потом окидывает быстрым взглядом легионеров и вновь переводит его на Пардейро.

– Можете оставаться здесь, лейтенант. Считайте, из уважения к вашим заслугам я вас от этого освободил. А сам пошел к реке.

Пардейро вздыхает:

– Благодарю. Мои люди…

Капитан взмахом руки останавливает его:

– Да уж вижу, на что похожи ваши люди. Вижу.

И, ничего не прибавив, поворачивается и уходит.

Пардейро провожает его взглядом, а потом закрывает глаза. Он даже не может сказать, что доволен, потому что так устал, что, кажется, может заснуть стоя. Но когда поднимает веки, видит перед собой капрала Лонжина, Лирио и Тонэта, которые глядят на него выжидательно. Глубоко вздыхает и только сейчас замечает, что по-прежнему сжимает пистолет – он совсем о нем забыл.

Левой рукой он открывает кобуру и очень медленно прячет оружие.

– Война окончена, – бормочет он. – По крайней мере, на сегодня.

Он бы заплакал, но на него смотрит Тонэт.

Гамбо Лагуна, мокрый и грязный, дрожит от холода. Но пистолет на боку, как и раньше. Майору дали одеяло, и он, набросив его на плечи, идет мимо тех, кто лежит или сидит на обочине дороги, ведущей к развалинам каменного строения на гребне горы. В отдалении с Вертисе-Кампы продолжает бить артиллерия, силясь сдержать франкистов, которые уже показались на другом берегу и стреляют в последних республиканцев, пытающихся переправиться через реку. Гремят орудийные выстрелы, на берегу рвутся снаряды, и облако черной сажи висит между столбами дыма от горящих сосняков.

Повсюду раненые, которых перевязывают под брезентовым навесом полевого лазарета, и сотни солдат, неотличимых друг от друга: все бледные, заросшие, сонные, покрытые грязью и вшами, многие безоружны и больше похожи на пленных, чем на беглецов. Несколько унтер-офицеров ходят взад-вперед, проводя перекличку, и каждый раз гулкая тишина повисает вслед за тем, как называют очередное из бесконечного списка имен. Иногда отвечает не тот, кого выкликнули, а кто-то другой: я видел, как он свалился… утонул… ранили… убит… потеряли его из виду на берегу.

Из подчиненных Гамбо уцелели немногие. Вырвавшись из бутылочного горлышка, когда одни остановились в Аринере, а другие добежали до реки, на левом берегу их оказалось огорчительно наперечет. Майор видел человек тридцать, и среди них те, кто вместе с ним шлепал по воде и донес на плечах до лазарета Симона Серигота, а также сержант Видаль и еще несколько человек, а Феликса Ортуньо что-то нигде нет. Вот и все, что осталось от 437 человек, входивших в списочный состав батальона Островского – лучшей ударной части Республиканской армии, – 25 июля форсировавшего Эбро.

Тянет свежим запахом орешника и сосновой смолы. Непривычно для Гамбо, который вот уже несколько дней вдыхал только дым тлеющих кустов, порох и смрад разложения. Рядом с каменной постройкой-масией и грузовиком, под навесом из брезента и палок собрался штаб XI сводной бригады – или, верней, жалкие ее остатки. По мере того как Гамбо поднимается по склону и подходит все ближе, его глазам предстают стереотруба, полевые телефоны, расстеленные на складном столе карты, а вокруг – подполковник Фаустино Ланда, майор Карбонелль и политкомиссар, который требует, чтобы его звали Рикардо. Одежда на них чистая, на столе бутылка вина и кое-какая снедь, и в пальцах Ланды зажат дымящийся окурок сигары.

– О-ох, да чтоб меня!.. Кого я вижу! Гамбо! Вот радость-то нежданная!

Подполковник, непритворно обрадовавшись, подходит к Гамбо, успевшему сбросить с плеч одеяло, и крепко обнимает его, не обращая внимания на его мокрую и грязную одежду.

– Что у тебя с лицом?

– Да пустяки. Ушиб.

– Я знал, знал, что они с тобой не справятся! И прав оказался.

Дружески обхватив майора за плечи, Ланда подводит его к столу и до краев наливает стакан.

– На-ка вот, прими, а то ты мокрый насквозь. Согрей нутро.

Комиссар бригады протягивает ему руку. Даже промерзший до костей Гамбо чувствует, какая она холодная, влажная и шершавая: кажется, будто прикоснулся к рыбе. И не только рука навевает это сходство – жидкие белесые волосы, бледные, неестественно гладкие щеки, выпуклые глаза, спрятанные за толстыми зеленоватыми стеклами очков, и – как зловещее напоминание – вписанные в кружки красные звездочки по углам воротника. Потому что Рикардо, он же Русо, в отличие от всех прочих, даже в знойном августе одет по полной форме. Как будто ему круглый год холодно.

– А где майор Гуарнер? – спрашивает Гамбо, ставя пустой стакан на стол.

Ланда пожимает плечами, как бы говоря – такие, мол, обстоятельства.

– Остался оборонять Аринеру… Больше ничего о нем не знаем.

– Вот, значит, как…

– А про Хуана Баскуньяну?

– Тоже.

– Вот ведь паскудство…

– Ну теперь ты нам расскажи. – Ланда сердечно обнимает его за плечи. – Где был, что видел?

Он произносит эти слова с неподдельным интересом, с живым сочувствием – и Фаустино Ланда, командир разбитой и отступающей бригады, напоминает майору какого-нибудь импресарио, который специализируется на бое быков и в промежутке между двумя бокалами коньяку справляется о результатах неудачной корриды. И даже толстая сигара при нем.

Тогда Гамбо начинает рассказывать. Докладывает подполковнику и политкомиссару о том, как отбивали последние атаки на Пепе, как потеряли связь со штабом, как вырвались из кольца. Как гибли поодиночке его люди, пробиваясь к Аринере и к реке. О последнем броске тех немногих, кто все же дошел.

– Не волнуйся, – пытается приободрить его Ланда почти легкомысленно. – Уверен, что еще подойдут людишки.

– Говоришь, не волноваться?

– Ну да.

Гамбо кивает:

– Конечно, все возможно.

Русо слушает их разговор, не размыкая сухие поджатые губы. Потом движением руки обводит все вокруг: понимай как знаешь – это место, сектор Эбро или весь остальной мир.

– Это ведь всего лишь малая частица общей картины, – вразумляюще произносит он. – Надо учитывать все в совокупности. Смотри шире, майор.

– О какой совокупности ты толкуешь, товарищ комиссар?

Тот барабанит пальцами по карте:

– Республика предприняла наступление, беспримерное по своим масштабам… Атакуют восемь дивизий. Мы уже взяли или вот-вот возьмем Побла-де-Масалуку и Гандесу, и противник откатывается вдоль русла реки. Между нами и Ампостой его оборона трещит по швам.

– А здесь все как-то не так.

– Бои за Кастельетс, как тебе известно, были местного значения, и тактическая задача выполнена даже лучше, чем ожидалось: сообщение между Файоном и Мекиненсой прервано.

– Стало быть, он теперь и не нужен?

Замороженный взгляд в ответ.

– Не очень.

– Ах вот как… Не очень…

Палец комиссара описывает на карте круг.

– И, кроме того, в этом секторе фашисты нашими усилиями понесли большие потери и не смогут перебросить подкрепление на другие участки фронта.

Но Гамбо даже не смотрит на карту.

– Ну да, – отвечает он. – Но для этого потребовалось завалить их свежим мясом рабочих и крестьян – бросить в топку сражения лучшее, что есть в Республике, а заодно и мальчишек, которые еще ни разу не брились.

Комиссар смотрит на него с кислой миной:

– Мы предотвратили наступление фашистов на Валенсию и заткнули глотку пораженцам.

– Вроде выходит, что мы одержали блестящую победу. С такими победами мы скоро очнемся в Перпиньяне.

От злой насмешки в этих словах Ланда хмурится, а на лицо комиссара набегает тень.

– Товарищ, мне не нравится твой тон, – резко говорит он.

Гамбо смотрит невозмутимо:

– Тон не нравится? А что из трех тысяч бойцов, которых мы переправили на тот берег, назад пришла едва ли треть, да еще в каком виде, – нравится?

– А зачем ты мне это рассказываешь? Надо было лучше драться.

– Ах вот как… – с горечью усмехается майор. – Вымолвил наконец.

Фаустино Ланда даже вздрогнул при этих словах.

– Прошу тебя, Гамбо… – говорит он встревоженно.

Но майор пропускает его слова мимо ушей, продолжая неотрывно смотреть на Русо.

– Ты о чем, не понимаю, – говорит тот.

– О том, как надо побуждать бойцов к действию. – Гамбо дотрагивается до кармана. – У меня тут твоя последняя инструкция: «Если отступите, вас убьет не враг, а мы».

– В приказе сказано не так.

– Так, но только покрасивей выражено.

Комиссар явно теряет терпение.

– Мало расстреливали – и вот результат.

– Мало? – Гамбо смотрит на командира бригады, но тот отводит глаза. – Что молчишь, Фаустино? Тебе нечего сказать по этому поводу?

Подполковник умиротворяюще воздевает руки:

– Бросьте вы… Нашли тоже подходящий момент дискутировать.

Гамбо снова не удостаивает его ответом. И смотрит на комиссара:

– А такое слово – «ошибка» – ты не слыхал, товарищ комиссар? В твоем лексиконе его нет?

Русо каменеет лицом. Взгляд через очки такой, что кажется, стекла изнури покрываются изморозью.

– Партия никогда не ошибается.

Гамбо театрально отшатывается, как от толчка в грудь:

– Малость припоздал с этим заявлением. Но «человеческий фактор» порой подводит, да? Ты ведь это имел в виду?

– Мы говорим о стратегии и тактике, а не о людях. Я-то думал, ты это усвоил, когда учился в академии в Москве.

– Учился. И еще читал «Вопросы ленинизма» товарища Сталина.

– Ты на что намекаешь?

– Не намекаю, а прямо говорю, что, скорей всего, спросят с тебя, а не с человеческого фактора. И потому, наверно, у тебя такая кислая рожа, а, комиссар Рикардо?

Тот отворачивается, как если бы его внимание вдруг привлекла какая-то точка на карте. Потом протягивает руку к бутылке и наливает вина в свой бокал.

– Похоже, ты заговариваешься, – произносит он хмуро. – Ты устал. И нуждаешься в отдыхе.

Но Гамбо, мотнув головой, гнет свое:

– Вот что я тебе скажу, товарищ комиссар. Наши воюют сейчас лучше, чем два года назад, но ненависти у них поубавилось. Сейчас уже идет война не за уничтожение фашизма, теперь противник обрел лицо, время от времени выясняется, что там – такие же люди, как мы, что мы с ними из одного городка и сигареты покупали в одном ларьке… Это несколько меняет дело, понимаешь?

Комиссар, не меняясь в лице, медленно пьет вино. Облизнув тонкие холодные губы, ставит стакан на стол.

– Не все ли равно, если даже и так?

– Совершенно не все равно! Потому что прежний механизм уже не работает. Война в тылу шла ни шатко ни валко, и это повлияло на боевые действия.

– Вопрос в действенности принятых мер, товарищ. Ты слышал об ответственности? О самокритике? Говорит тебе что-нибудь это слово? О степени вины?

– А-а, вот и словечко «вина» выскочило… Но люди, сидевшие в окопе, ни в чем не были виноваты.

– Уверяю тебя…

– Можешь не стараться, не уверишь!

– Да дай же ему сказать, Гамбо, – примирительно вмешивается подполковник.

– Нет, извини. Не дам. Я пришел с передовой, где потерял чуть ли не всех своих людей, а потому право говорить принадлежит мне. И говорю, что если кто и виноват, то уж не те, кто сражался там, а вы и, быть может, я.

Русо душит ярость. От его обычной ледяной сдержанности и следа не осталось.

– Я не потерплю, чтобы со мной говорили в таком тоне.

– Не потерпишь? – Гамбо достает из кобуры длинноствольную «льяму» и сует ее в руки комиссару. – И что будешь делать? Прикажешь расстрелять меня? Отдашь под трибунал человека, у которого послужной список побогаче, нежели у Листера или Модесто, и уж во всяком случае – чем у этого шута Кампесино? Я не насилую женщин, не напиваюсь, не удираю как заяц при виде фашистов!

– В самом деле, Гамбо, мне не нравится твой тон, – говорит задетый за живое Ланда.

– А вот мне не нравится, когда идешь в бой, думая, что подчиняешься военному, а оказывается – что билетеру из кинотеатра «Авенида».

– Это уж чересчур, Эмилио, ты переходишь все границы! – побледнев, говорит Ланда. – Это подло! Я понимаю, после всего, что ты пережил…

– Знаешь, где видал я твои границы… И потом, я говорю не про тебя, а про товарища комиссара.

– Приказ есть приказ, – говорит Русо, протягивая ему пистолет.

– И обсуждению не подлежит.

– Для тебя тоже.

– Верно, – соглашается Гамбо. – Дисциплина, мать ее. И потому я несу ответственность вместе с вами. Вся разница в том лишь, что мне жалко моих убитых парней.

– А нам, думаешь, не жалко?

– Кончай, Фаустино, не крути мне мозги. Ты знаешь их по именам? Я вот знаю всех погибших из батальона Островского. А для вас это вроде как дождь пошел в разгар вербены[69], когда самый пляс начался.

– Сравнения у тебя… – говорит комиссар и тут же осекается. – Короче говоря, мы должны выполнять приказы. Партия превыше всего.

– Партия твоя… В грош ее не ставит никто. Облапошивают ее кто во что горазд. В Барселоне три правительства: республиканское, Хенералидад и баскское, хотя хрен поймешь, чем оно-то правит. И каждое тянет в свою сторону… Расстрелять бы их всех к известной матери… Всех.

– Дай срок, – говорит Русо.

– Срок?! Даже не начинай! В последнее время все – сплошная ложь и измена. Никто никому не решается сказать правду – а мы расхлебываем…

Комиссар, склонив голову набок, глядит на него искоса:

– Ты что-то очень осмелел сегодня, товарищ майор.

Гамбо делает вид, что не услышал в этих словах скрытой угрозы. Ему все равно.

– Осмелели те, кто не желает взглянуть правде в глаза. А правда в том, что общее наступление кончится так же, как это… Может быть, еще не завтра. И не через неделю-две. Но это не важно – после большой мясорубки.

Он наконец замолкает, выдерживает, не моргнув, холодный взгляд человека из Москвы. Он почти может прочесть по этим рыбьим глазам, уменьшенным линзами очков, почти слышит, как ворочаются шестеренки в его мозгу, и угадывает мысли Русо. В этот миг политкомиссар прикидывает, стоит ли взвалить часть ответственности за поражение на майора ополчения Эмилио Гамбоа Лагуну, командира славного и больше почти не существующего батальона Островского, – сгодится ли он на эту роль? Но Гамбо знает также, что преступный инстинкт и звериная осторожность заставят сидящего перед ним человека отказаться от этой идеи. И, покосившись на Фаустино Ланду, который в мечтах о новых фотографиях на страницах газет только что с наслаждением докурил свою сигару, понимает, что Русо уже сделал выбор и он, майор Гамбо, может быть спокоен за свою жизнь.

Когда Хулиан Панисо, неся на закорках Рафаэля, добирается до берега Эбро, он видит там только раненых, убитых и тех, кто бросил оружие и ждет франкистов, чтобы сдаться. Рискнувшие пуститься вплавь либо пошли на дно, либо сейчас барахтаются в воде, борясь с течением, меж тем как с ближайшего взгорка франкисты стреляют по ним, как по мишеням. Пули вздымают фонтанчики среди десятков голов, медленно движущихся в бурой и бурной воде, как после кораблекрушения, и время от времени то один, то другой пловец вскидывает руки и исчезает в пучине навсегда. Огонь с Вертисе-Кампы ведется неистовый, но неэффективный, и грохот снарядов, то и дело поднимающих столбы ила и земли среди своих на берегу, мощными аккордами вплетается в симфонию разгрома.

– Тут нам делать нечего, – говорит Панисо.

Изучив положение, он решает идти направо, подальше от места переправы. Замечает заросший тростником откос и направляется к нему, стараясь быть как можно незаметней. Он придерживает Рафаэля под коленками, а тот обхватил его за шею: парнишка хоть и тощ, но все же с такой кладью на спине – еще ведь и автомат – подрывник быстро выбивается из сил. И через несколько шагов останавливается, опускается на колени и со всей осторожностью кладет Рафаэля на землю. Тот лежит на спине – правая штанина до колена черна от крови. Склонившись над ним, Панисо отгоняет мух и осматривает рану. И убеждается, что положенный на нее комок паутины свое дело сделал. Кровотечение не сильное, кровь быстро свертывается. Пуля, отщепившая кусочек кости – этот обломок можно пощупать, – прошла навылет и чудом не задела крупных сосудов.

– Ну что, паренек, сильно болит?

Рафаэль растягивает губы и скалится, силясь улыбнуться, что не вполне ему удается. На лбу у него блестят крупные – с горошину – капли пота.

– Только когда смеюсь…

Панисо одобрительно кивает: он доволен тем, как Рафаэль держится. Однако рана нехорошая, не дает идти и, если в ближайшие часы не принять меры, нагноится. Кроме того, паренек хоть и бодрится, видно, что сильно мучается.

– Ты уж потерпи… У меня не то что морфина – даже йода нет… Вообще ничего.

Рафаэль закусывает губу, кривит лицо от боли.

– Не беспокойся, – слабо произносит он. – Я справлюсь.

– Конечно справишься. Парень ты крепкий.

Подрывник озирается. Никого. Ничего. Только гром канонады. Отсюда даже реки не видно. И он не знает, где они сейчас, но понимает, что шли вниз по течению.

– Полежи-ка ты тут тихонько… Ладно?

Ухватив Рафаэля за рубашку, Панисо укладывает его так, чтобы голова была повыше.

– Ты что, хочешь оставишь меня тут?

– Чушь не мели. Я хочу оглядеться.

Взяв автомат, он отходит. Потом ползет на четвереньках, прячась в тростнике, приподнимается немного, чтобы лучше видеть. Надо полагать, думает он, скоро фашисты будут тут уже кишмя кишеть. Издали доносятся голоса и выстрелы.

Должен быть выход. Должен.

Подрывник, напрягая память, соображает, что находится сейчас в том самом месте, где вместе с Ольмосом и другими бойцами штурмовой группы высадился в первую ночь и уничтожал пулеметное гнездо. С тех пор минуло десять дней, а кажется – десять лет, но вроде бы это было здесь: оставшаяся позади лощина, откос с порванной колючей проволокой. Приподняв голову, он смотрит, высоко ли солнце, уже клонящееся к закату. Часов при нем давно уже нет, но он прикидывает, что, должно быть, около пяти.

Сатуриано Бескос останавливается, опирается о дерево, снимает каску и ощупывает влажную от пота повязку на лбу. Голова болит так, что он отдал бы трехдневное увольнение за таблетку аспирина, тем более что обе таблетки верамона, полученные в лазарете, уже истрачены. Полминуты он прислушивается к разрозненным далеким выстрелам, время от времени звучащим в сосняке. Потом снова надевает каску, берет маузер на изготовку и идет дальше. В двадцати шагах справа, между ним и рекой, он различает среди деревьев капрала Авельянеса – тот ступает осторожно, озирается, шевелит штыком кусты, где может притаиться красный. Слева Бескос видит однополчанина Лоренсо Паньо, делающего то же самое.

Здесь много рассеянных, отрезанных от своих красных, и XIV бандера Арагонской Фаланги получила приказ медленно и методично продвигаться вперед, расчищая всю зону, до соединения с другими частями националистов, вышедшими на берег Эбро выше по течению. Фалангисты почти не встречают сопротивления: те немногие красные, которые попадаются по дороге, сдаются без боя, и лишь в одном-единственном случае они не признали себя побежденными, отстреливались до последнего патрона и были перебиты. Приказано щадить всех, кто складывает оружие, уничтожать тех, кто сопротивляется, и стрелять вслед убегающим. Пленных отправляют в тыл – всех, включая интербригадовцев, если, конечно, удается захватить. Лейтенант Саральон хоть обычно и скор на расправу, но чтит дисциплину, ограничился тем, что слегка поиздевался над французом и двумя американцами, которые при виде синих рубашек и вышитых над карманом ярма со стрелами решили, что их сейчас же прикончат. Он задал им несколько вопросов, перемежая их оплеухами, а потом под конвоем отправил в тыл. Верх любезности, если знать, как лейтенант обычно поступает с красными.

По запаху, по неумолчному звону мух можно определить, где уже двое суток валяются трупы республиканцев, и Себастьяну Бескосу делается грустно при виде этих тел, раскиданных там и тут, этих почерневших от солнца и зноя лиц, вчера еще молодых и бодрых, а ныне отмеченных печатью смерти. Сколько горя, думает Бескос. Сколько боли в душах невест, отцов, матерей, детей. Сколько силы, ума, трудолюбия нелепо сгинули впустую, сколько ожиданий не сбылось, сколько надежд погибло вместе с этими кусками неподвижной плоти, гниющей среди деревьев и никем пока не погребенной.

Слышен сильный и отчетливый треск выстрела, раздающийся ближе, чем звучали другие. Бескос с винтовкой наготове инстинктивно пригибается, потом опускается еще ниже, пока не упирается коленом в землю. Покосившись в сторону, видит, что капрал Авельянас делает то же самое. В этой части перелеска сосны ниже, кустарник гуще, много пригорков, которые закрывают обзор, и, если зазеваешься, есть нешутейная опасность получить от какого-нибудь отставшего республиканца пулю. Бескос видит, как капрал вскидывает винтовку, целится, но не стреляет. Втянув голову в плечи, козопас перебегает от дерева к дереву и вот уже стоит на коленях рядом с Авельянасом.

– Видишь что-нибудь?

– Ни хрена.

Капрал, опустив винтовку, напряженно вглядывается в полумрак.

– Видишь вон ту кривую сосну? – спрашивает он наконец. – Вон ту, под которой кусты?

– Вижу.

– Зуб даю – стреляли оттуда.

– И вроде не из винтовки…

Капрал кивает. Из-под среза каски капли пота скатываются до кончика носа.

– Да, пистолет… И выстрел всего один.

– Красный… От своих отбился небось. Ранен или обессилел.

– Может, застрелился?

– Кто его знает?

Капрал продолжает вглядываться:

– Гранаты остались?

– Нету.

Авельянас отцепляет от ремня и протягивает ему гранату – зеленовато-желтую, с ребристым корпусом. Чека и кольцо. Это трофейная русская лимонка.

– Осторожней с ней, они, что называются, отца родного не признают… Шарашит осколки на тридцать метров во все стороны.

– Ладно.

Бескос снимает каску – так ловчей ползти. Сует гранату в карман, винтовку кладет поперек туловища на локтевые сгибы и ползет по сухим сосновым иголкам, устилающим землю, забирая немного вправо, чтобы обогнуть заросли. Оборачивается к Авельянасу, не спускающему с него глаз, и подает ему безмолвный знак. Тогда капрал начинает стрелять. А Бескос, перевернувшись на спину, достает из кармана и, выдернув чеку, бросает гранату, после чего распластывается на земле, обеими руками закрывает голову.

Пу-ум-ба.

Когда оседают на землю взметенные взрывом камни, ветки и осколки, Бескос поднимается и, пригибаясь, бежит к зарослям, огибает их и видит на небольшой прогалине красного, лежащего навзничь. Взрыв целиком пришелся на него, накрыл, изрешетив осколками весь левый бок от плеча до сапог, сорвав кожу и мясо с этой стороны лица, превратившейся в кровавую кашу, где едва можно различить глаз и белые зубы во рту, сведенном судорожной гримасой, подобной жуткой кривой улыбке.

Тем не менее он еще жив. Из пробитой трахеи рвется хриплое прерывающееся дыхание – вдох-выдох. И уцелевший глаз, ярко-голубой, движется, следя за приближающимся фалангистом. Бескос в испуге замечает, что на раненом вылинявшая синяя рубашка, бриджи и высокие кожаные гетры. Рядом валяется пистолет маузер.

– О-ох ты, м-мать твою… – восклицает капрал, который в этот миг тоже подошел поближе и увидел цвет рубашки. – Да это же свой. Наш.

– Нет. Красный. Приглядись.

Авельянас походит вплотную:

– Да, верно. Ох, ну я и перепугался… Вроде иностранец.

– Интербригадовец.

– Похоже.

Бескос достает из кармана раненого бумажник. С фотографии смотрит человек в очках – худощавое лицо, орлиный нос. Но прочесть фамилию ему не удается.

– Ода… Оду, а дальше хрен поймешь…

– Дай-ка. – Авельянас забирает книжечку. – О’Даффи его фамилия. Ого, целый майор… Мы с тобой кокнули старшего офицера ихней интербригады… Интересно, что он тут делал в одиночку?

Бескос показывает на окровавленную и грязную повязку, которая стягивает левое колено и поддерживает палку, заменяющую шину.

– Он ранен, видишь? Его свои тут оставили, ясное дело, а он пытался доползти до реки.

– Бедолага… – Авельянас смотрит на Бескоса, не зная, какое решение принять. – Ну и что делать с ним будем?

– Я бы не стал добивать.

– Я бы тоже.

– Он и так недолго протянет. Верно я говорю?

– Верно. Пусть умрет своей смертью.

– Вот и ладно. – Капрал прячет книжечку, подбирает с земли и с довольным видом взвешивает на руке маузер, прежде чем сунуть его за пояс. – Потом доложим лейтенанту.

Они собираются уйти. Но голубой глаз раненого устремлен на Бескоса, следит за каждым его движением, словно и не замечая второго фалангиста. Потом О’Даффи стонет как-то иначе: он как будто силится что-то произнести. Влажный хрип вырывается из развороченной гортани. Бескос слегка наклоняется, а раненый медленно поднимает правую руку, подносит ее к виску, прикасается к нему указательным пальцем в крови, сгибает его в суставе, будто нажимая на спусковой крючок.

– Просит, чтоб пристрелили.

Голубой глаз неотступно смотрит на Бескоса, но тот качает головой:

– Нет. Погоди, может, кто появится и полечит тебя… Лежи спокойно.

Раненый повторяет свое движение. Потом дотягивается до кожаного футляра, висящего у него на боку. С трудом, непослушными пальцами открывает его, достает изящный театральный бинокль, отделанный перламутром. Протягивает Бескосу и снова подносит согнутый палец к виску.

– Ну, раз просит, уважь, – говорит капрал. – У него есть право не издыхать здесь в долгих муках и одиночестве, как собака, а умереть быстро.

Бескос прячет бинокль в карман, распрямляется. Потом отмыкает штык.

– Погляди вон туда.

Он говорит это раненому, показывая в сторону. И когда голубой глаз послушно скашивается направо, приставляет ствол к голове республиканца и спускает курок.

Недавно стихла канонада, и теперь лишь изредка и вдалеке слышны одиночные ружейные выстрелы. Хулиану Панисо оттуда, где он залег, виден небольшой кусочек реки: он смотрит на него и прикидывает возможности добраться до нее. Москиты поедом едят ему руки и шею, однако он лежит неподвижно и раздумывает. Этот изгиб русла кажется ему знакомым. И вспоминается, что, когда они с товарищами переправлялись на такой гнилой лодчонке, что он погрузился в воду, еще не достигнув берега, они, чтобы сориентироваться во тьме, остановились у крошечного островка, а верней, узкой песчаной отмели на середине реки. Если расчет подрывника верен, островок этот должен быть где-то недалеко. А это дает шанс. Когда пустятся вплавь – и если доплывут, – там можно будет отдохнуть, перевести дух.

Преисполненный надежды, Панисо, желая в этом удостовериться, продвигается еще немного вперед, и скупая улыбка словно надвое рассекает его закопченное, грязное, щетинистое лицо. Вот он, островок посреди стремнины – буроватая песчаная отмель всего три метра длины и метр шириной: стоит на своем месте. И что еще важней, Панисо замечает, что к берегу, к зеленым зарослям тростника, прибило течением обломки досок, прикрепленные к пробковым поплавкам, – остатки переправы.

Он замер на берегу – движутся лишь его глаза старого солдата. До сумерек остается еще часа два, но ждать темноты – значит подвергаться двойному риску: во-первых, на них могут наткнуться франкисты, во-вторых, трудно будет плыть в нужном направлении. А если зайти в воду сейчас, можно попасться на мушку какому-нибудь стрелку, у которого вечно зудит палец на спусковом крючке. Вот и выбирай – орел или решка.

Панисо довольно долго лежит не шевелясь, а потом ползком возвращается туда, где оставил Рафаэля. Увидев его, парнишка, беспокойно озиравшийся по сторонам, с облегчением откидывает голову:

– Уф, слава богу. Я уж думал, ты, дедуля, решил меня бросить.

– Что ж ты такой маловер вырос?

Склонившись над Рафаэлем, он снова осматривает его рану. Она по-прежнему кровоточит, хоть и не слишком обильно. Юноша как будто читает его мысли:

– Не в том я виде, чтобы…

– Чтобы что?

– Чтобы плыть.

Панисо глядит на него с тревогой. Вот этого он не предусмотрел. Думал, парнишка этот – городской, а городские – на все руки мастера. Каникулы у моря проводят, в бассейн ходят, девиц завлекают и всякое такое.

– Не беспокойся, все получится. Тебе надо будет лишь слегка мне помогать.

Рафаэль глядит удивленно:

– Помогать?

– Ну да.

– Это как же я тебе помогу?

– Да ладно! У тебя есть здоровая нога и две руки.

– Да. Есть пока.

– Вот и пустишь их в ход. Ну давай: вперед – на быка!

Вытащив нож, он копает в земле ямку. И напевает:

Если б знала поповская свора,

Что за трепка их ждет от народа,

Мы оглохли б от ихнего хора:

– Ах, свобода, свобода, свобода.

Потом скидывает с себя рубаху – вернее, то, что от нее осталось, – заворачивает в нее автомат, укладывает его в ямку, засыпает землей и отмечает место двумя большими камнями. Жизнь – штука такая, думает он. Мало ли, как оно повернется, а хороший автомат никогда не помешает.

Прежде чем спрятать нож, он срезает ветку, очищает от коры и вставляет Рафаэлю в рот:

– Если станет невтерпеж, сильно прикуси ее, но чтоб ни звука. Ну, двинулись.

Крякнув от усилия, подрывник взваливает себе на спину – голую, скользкую от пота – стонущего от боли Рафаэля, который стискивает зубами веточку.

– Потерпи, потерпи, паренек… Уже близко.

Согнувшись под своей ношей, он идет по откосу, опасливо озирается и ускоряет шаги, бегом преодолевает открытое место, отделяющее его от зарослей тростника на берегу реки. А там опускает Рафаэля на илистую землю, с торжеством показывает ему на понтон и доски:

– Это не «Квин Мэри», но сойдет.

Сатуриано Бескос и капрал Авельянас залегли на опушке перелеска, откуда пологий склон ведет прямо к берегу. Солнце уже низко и окрашивает оранжевыми тонами ветви сосен и тростник. Фалангисты, поставив винтовки на предохранитель, прислонили их к дереву и собираются покурить. На обоих берегах Эбро установилась непривычная тишина. Не слышно даже отдаленных выстрелов и взрывов.

– Гляди-ка, – говорит капрал.

И показывает на две черные точки, движущиеся рядом с какой-то наполовину погруженной в воду штуковиной, – течение сносит их к маленькой песчаной отмели на середине реки.

– Это люди, Сату. Двое.

Бескос достает перламутровый бинокль покойного республиканца, настраивает по глазам и всматривается. И убеждается, что это пробковый поплавок, все, что осталось от переправы или плавучего моста, наведенного красными выше по реке. И, цепляясь за него, двое пытаются добраться до отмели посреди русла. Видны только головы да порой пена, вскипающая вокруг ног, колотящих по воде. Борются с течением – а оно, по всей видимости, сильное и сносит их.

– Дай-ка глянуть, – говорит капрал. – Ой, мать твою… – добавляет он, посмотрев.

И возвращает бинокль Бескосу со словами:

– Приказ был стрелять по всем, кто попытается удрать.

– Был.

– Надо выполнять?

– Тебе видней – ты капрал.

– Надо!

Они быстро переглядываются. Потом почти одновременно хватают винтовки. Бескос, держа палец на скобе, целится в этих двоих, которые наконец добрались до отмели, вылезли из воды и растянулись на песке, втащив туда и поплавок. Движутся они очень медленно, а один помогает другому, поддерживает его. Оба кажутся усталыми и беззащитными, а ведь им, чтобы спастись, предстоит одолеть еще половину реки.

Бескос, прижав приклад к щеке, удостоверяется, что флажок предохранителя поднят. И нажимает на спуск. Звонкий металлический щелчок – но выстрела не происходит.

– Не понимаю, чего это с ней, – говорит Бескос, опуская винтовку.

То же делает и Авельянас.

– Вот и у меня тоже патрон перекосило.

Они снова прислоняют винтовки к дереву, усаживаются в тени и наконец скручивают свои самокрутки. Звенят москиты, назойливо стрекочут цикады.

Эпилог

Судьбы героев, оставшиеся за рамками повествования, сложились по-разному. После сражения на Эбро и по окончании Гражданской войны одни обрели мир и покой, другие же по-прежнему бились в конвульсиях раздробленного и неспособного вновь слиться воедино мира. Одним сопутствовала удача, другим – нет.

Пато Монсон, до конца войны остававшаяся на Каталонском фронте, вместе с тысячами других республиканцев бежала во Францию и, проведя несколько тяжких месяцев в лагере неподалеку от Аржель-сюр-Мер, сумела перебраться в Мексику, где сблизилась с Луисом Бунюэлем, Ремедьос Варо и Диего Риверой, который написал два ее портрета: один из них – «Портрет Патрисии Куртис» – сейчас выставлен в Музее Долорес Ольмедо. Она дважды была замужем: сначала за мексиканским художником Алехандро Уэлином, а затем стала женой философа и литератора Марсело Куртиса. Она написала воспоминания, не опубликованные до сих пор, и на 88-м году жизни скончалась в Санта-Барбаре, штат Калифорния. Ни разу не предприняла попытки вернуться в Испанию.

Хинесу Горгелю, солдату франкистской армии, участнику боев за Кастельетс-дель-Сегре, несколько раз пытавшемуся дезертировать, но в итоге остававшемуся там с первого до последнего дня, тоже посчастливилось пережить войну. Победителем вернувшись в Альбасете, он благодаря различным льготам и привилегиям сумел открыть собственное дело – деревообрабатывающее предприятие, – а затем весьма небезуспешно занялся политикой: стал депутатом кортесов и уже в старости – одним из основателей партии «Альянса популар». Всю жизнь он поддерживал тесные дружеские отношения со своим боевым товарищем Селиманом аль-Баруди вплоть до кончины последнего и хранил золотую цепочку, которую тот подарил ему в Кастельетсе. Хинес Горгель умер в 1993 году.

Капрал Селиман после войны вернулся в Марокко и, когда страна обрела независимость, служил в ее вооруженных силах, получив чин сержанта. Выйдя в отставку, обосновался в Мелилье, у сына, владевшего обувной лавкой. Пытался – безуспешно – создать ассоциацию помощи женщинам, которые потеряли мужей на Гражданской войне и прозябали в нищете, не получая от испанского правительства ни пенсий, ни пособий. Ежедневно после обеда в баре у казармы регуларес, где он всегда был желанным гостем, Селиман сидел на веранде кафе на проспекте Генералиссимуса, беседуя с друзьями и знакомыми. В 1975 году он ездил в Мадрид на похороны генерала Франко, чью фотографию в рамочке неизменно держал в лавке на видном месте: сын убрал ее лишь после того, как в 1981 году Селимана не стало.

Вивиан Шерман переходила из одной зоны военных действий в другую. После Испании она освещала вторжение Германии в Польшу, падение Парижа, воздушную битву над Лондоном. Сопровождая американские войска, описывала высадку в Италии и последнее наступление к центру Германии. Одной из первых сделала достоянием гласности ужасы Освенцима. В 1949 году вышла замуж за кинопродюсера Майкла Розена, в 1961-м скончалась от рака легких на Майорке. Ее впечатления о Гражданской войне в Испании и о Второй мировой составили книгу воспоминаний «Скверное место».

После Испании Филип Табб перешел из «Нью уоркера» на Би-би-си. В качестве специального корреспондента писал репортажи о Второй мировой войне, о конфликтах в Палестине, Индокитае, Алжире, работал в первых африканских странах, получивших независимость. В 1968 году, во время «Новогоднего наступления»[70] на Сайгон, пропал без вести вместе со своим оператором и звукотехником. Наиболее примечательной из его книг стала «Очень грязная война», о которой Эрнест Хемингуэй сказал: «Это лучшее из всего, что я читал об испанской трагедии».

Бойцы-рекете Монсерратской терции сражались на Эбро в течение трех месяцев, до последнего дня битвы, а потом участвовали в контрнаступлении в Эстремадуре и в боях при Пеньяррое, где Ориоль Лес-Форкес был тяжело ранен. После войны он женился на Нурии Вила-Сагресса, дочери маркизов де Мунталья, взял на себя бремя семейных дел, стал президентом «Сиркуло де Лисеу», инициатором «Братства Терции» и создания мемориала в Монсерратском аббатстве, где были похоронены 319 карлистов (снесен в 2018 году), и памятника павшим рекете перед кладбищем в Кастельетсе (снесен в 2019 году). Ориоль Лес-Форкес скончался на 78-м году жизни в Сан-Кугате, успев опубликовать книгу мемуаров («Воспоминания каталонского рекете», 1994). Его сын Жауме Лес-Форкес Вила-Сагресса был экономическим советником в правительстве, сформированном партией «Конвергенция и Союз», которое возглавлял Жорди Пужоль[71].

Майор ополчения Эмилио Гамбоа Лагуна воевал до окончания боевых действий. Вместе со своими последними бойцами сумел добраться до Валенсии и эвакуироваться на британском миноносце «Бореас». После бесчисленных приключений он оказался в Советском Союзе, но из-за острых разногласий с Сантьяго Каррильо и Долорес Ибаррури – двумя виднейшими лидерами испанских коммунистов – довольно скоро попал в один из воркутинских исправительно-трудовых лагерей. После начала германского вторжения был реабилитирован, командовал партизанским отрядом, состоявшим из испанцев и русских и действовавшим за линией фронта, потом дошел до Берлина и в поверженной столице Рейха заменил прежние названия улиц новыми – с именами товарищей, павших в Испании. После войны уехал на Кубу, а оттуда в Пуэрто-Рико, пока наконец в 1977 году не вернулся на родину. Он отклонил предложение баллотироваться от компартии в демократические кортесы и на митинге памяти астурийских республиканцев стал главным героем резонансного скандала, когда не подал руки Сантьяго Каррильо и поэту Рафаэлю Альберти. В девяносто четыре года он умер от инфаркта в своем скромном доме в Кангас-де-Нарсеа.

Антони Саумеллю, или Тонэту, 12-летнему мальчику, десять дней сражавшемуся вместе с легионерами XIX бандеры, не довелось вновь увидеть своих деда и бабку, которые так и не вернулись в городок. Поскольку другой родни у него не было, Тонэта, по личной рекомендации младшего лейтенанта Пардейро, приняли в интернат в Лериде, где он получил сначала среднее, а потом высшее образование и на протяжении тридцати лет преподавал историю и литературу в тарагонской гимназии имени Мигеля де Сервантеса. У него было четверо детей и девять внуков. В 1963 году, на торжествах, посвященных 25-й годовщине битвы на Эбро, он снова встретился с бывшим капралом Лонжином, в ту пору – владельцем бара в Пуэрто-де-Санта-Мария. Фотография, запечатлевшая их объятие, была напечатана на первой полосе газеты «Вангуардия».

В отношении Сантьяго Пардейро Тохо не подтвердилась правота зловещей прибаутки «младший лейтенант – на время, покойник – навсегда». Он продолжал воевать на разных фронтах, ни разу не был ранен, получил по окончании войны звание капитана и три награды: одну индивидуальную медаль и две коллективные. В 1941 году женился на Марии Кристине Олайсабаль, своей «крестной», и тогда же, добровольцем вступив в «Голубую дивизию», отправился в Россию. Там был награжден двумя «железными крестами»: 2-й степени – за бои на Волхове и 1-й – на Синявинских высотах. Вместе со всеми своими людьми погиб 10 февраля 1943 года под Красным Бором: рота, которой он командовал, до последнего удерживала позиции под натиском советских танков и пехоты и была целиком уничтожена. Ему было 24 года. Названная в честь капитана Пардейро улица в его родном городе в 2019 году в соответствии с Законом об исторической памяти была переименована.

Подрывник Хулиан Панисо сражался до конца дней своих. После Кастельетса присоединился к другой части и воевал в сьерре Пандольс, где шла завершающая фаза битвы на Эбро. После падения Каталонии он перешел границу с Францией – причем при переходе жандармам пришлось силой отнимать у него винтовку, – перешел, подняв к виску сжатый кулак с горстью испанской земли. Он был отправлен в лагерь для интернированных в Сен-Сиприан, а оттуда – в рабочую роту французской армии. В 1940-м, после вторжения немцев, Панисо с другими испанцами поднялись в горы, где создали один из первых антинацистских отрядов в Верхней Савойе. В 1944-м он и еще шестьдесят его земляков вели на плато Глиер кровопролитные бои с немецкими войсками. Сразу же после освобождения Франции он с группой сподвижников совершил тяжелейший переход через долину Арана и был в числе тех немногих макизаров, которым удалось проникнуть на территорию Астурии и Леона. Девять лет он сражался в горах, а 25 ноября 1953 года вместе с двумя последними оставшимися товарищами погиб в стычке с Гражданской гвардией.

Сатуриано Бескос, пастух, призванный в XIV бандеру Арагонской Фаланги, ничем не был вознагражден за те два с лишним года, что провел в боях на различных участках фронта. 2 апреля 1939 года, на следующий день после окончания войны, его демобилизовали, вручили 468 песет – денежное содержание за три месяца, – пачку сигарет «Идеалес», две банки консервированных сардин, буханку хлеба на дорогу и посадили в поезд, который через шесть дней доставил его в родной край, в родную деревню к родному стаду. Остаток жизни он провел в горах, с козами и собаками, а если случалось порой разыскивать отбившуюся от стада козу, подносил к глазам перламутровый театральный бинокль – единственный свой боевой трофей, доставшийся от интербригадовца, которого он застрелил на Эбро. Бескос умер в 1998 году, глубоким стариком: когда его нашли, он сидел на камне, устремив взгляд на горы в предвечернем свете, и в пальцах у него еще тлела сигарета. И никто никогда не слышал от него ни единого слова о Гражданской войне.

Лас-Матас, август 2020 года

Примечания

1

Зубочистка, зажатая в зубах, не позволяла плотно захлопнуть рот во время бомбежки или артобстрела и таким образом помогала уберечь барабанные перепонки от взрывной волны. Во время Гражданской войны в Испании все старались иметь при себе зубочистки. Детям зубочистки прикрепляли на ворот одежды. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Харпо («Арфа») – прозвище Адольфа Артура Маркса (1888–1964), американского комика, участника комедийной труппы братьев Маркс; частью его сценического образа был курчавый рыжий парик.

3

В туземных войсках – подразделение, примерно соответствующее батальону.

4

Регуларес (Регулярные туземные силы, Fuerzas Regulares Indígenas) – элитные части испанской армии, укомплектованные марокканцами и во время Гражданской войны активно действовавшие на стороне Франко.

5

ПОУМ (Partido Obrero de Unificación Marxista) – Рабочая партия партийного единства, левая партия, занимавшая антисталинистские позиции.

6

НКТ (Confederación Nacional del Trabajo) – Национальная конфедерация труда, испанская конфедерация анархо-синдикалистских профсоюзов, в начале войны вошедшая в единый антифашистский республиканский лагерь.

7

Пассионария (пламенная) – прозвище Долорес Ибаррури (1895–1989), виднейшей деятельницы Компартии Испании.

8

Немного перефразированный тезис фалангистской пропаганды.

9

Рекетé (исп. requeté – предположительно, подражание звуку трубы, «ре-ке-те»), или Красные Береты, – военизированная молодежная монархическая организация, самые боеспособные части в войсках генерала Франко.

10

Гонсало Кейпо де Льяно и Сьерра (1875–1951) – генерал-лейтенант, один из руководителей восстания 1936 года и виднейший участник гражданской войны в Испании. Считается, что именно Кейпо де Льяно отдал приказ об убийстве поэта и драматурга Федерико Гарсии Лорки.

11

Хиль-Роблес Хосе Мария (1898–1980) – испанский политический деятель, министр обороны, с оговорками поддерживавший Франко.

12

Международная ленинская школа – учебное заведение, основанное в 1925 году в Москве для обучения и «большевизации» молодых коммунистов из стран Европы и Америки.

13

Энрике Листер (1907–1994) – видный деятель испанской компартии, военачальник республиканской армии, основу которой заложил созданный им так называемый Пятый полк.

14

Хуан Негрин Лопес (1892–1956) – испанский политик, премьер-министр в 1937–1939 годах.

15

Камилья (исп. camilla) – круглый или квадратный деревянный столик. Зимой столик накрывают одной или несколькими скатертями из плотной ткани – эти скатерти называются «юбками» или «одеждами». Летом плотные скатерти уступают место легким – эти, чтобы подчеркнуть их несущественность и легкомысленность, называются «юбочками» или «платьицами». Внизу у столика-камильи есть еще одна «столешница» с отверстием посередине – туда помещают жаровню с горящими углями, и таким образом плотно укутанный столик превращается в обогревательный прибор, за которым зимой собирается вся семья.

16

«Нитрато де Чиле» (исп. Nitrato de Chile) – популярная в Испании марка удобрений на основе чилийской селитры. На желтом рекламном плакате изображен черный наездник на вороном коне.

17

«Стаканчик анисовой» (исп. una copita de ojén) – популярная музыкальная фраза из семи нот, известная еще с XIX века. Широко использовалась в музыкальных представлениях для создания комического эффекта, а также в рекламе, благодаря чему в США известна как «Стрижка и бритье за две монеты», в Италии как «Убей старушку инсектицидом „Флит“», а в Испании – «Стаканчик анисовой».

18

Кампесино («крестьянин») – прозвище видного республиканского военачальника Валентина Гонсалеса Гонсалеса (1904–1983).

19

Рикардо Мартинес Самора (1901–1978) – знаменитый вратарь, признанный лучшим в истории испанского футбола.

20

Сантьяго Каррильо Соларес (1915–2012) – видный деятель компартии Испании, сооснователь союза социалистической молодежи, один из лидеров Республики.

21

Хуан Модесто (Хуан Гильото Леон, 1909–1969) – выдающийся республиканский командир, создатель Пятого полка.

22

Антоньита Коломе (1912–2005) – испанская кинозвезда 1930–1940-х годов.

23

«Молодая гвардия» (исп. La Joven Guardia) – официальный гимн молодежного отделения компартии Испании.

24

СЭДА (La Confederación Española de Derechas Autónomas) – Испанская конфедерация правых автономных организаций, объединение политических партий Испании, основанное в 1933 году и состоявшее большей частью из правых католических и монархических организаций.

25

Строчка из популярной в 1930-е годы песни Педро Инфанте (1917–1957), легендарного мексиканского певца.

26

Томас де Сумалакарреги-и-де-Имас (1788–1835) – активный участник Первой карлистской войны.

27

Мануэль Асанья Диас (1880–1940) – испанский политик, журналист и писатель, во время описываемых событий – президент Испании. Франсиско Ларго Кабальеро (1869–1946) – испанский политик, глава Испанской социалистической рабочей партии (PSOE). Льюис Компанис-и-Жовер (1882–1940) – каталонский политический деятель, во время описываемых событий – глава правительства Каталонии.

28

Изречение, которое часто помещали в трапезных монастырей кармелитов по бокам креста: слева – «Ad mensam sicut ad crucem», «К столу – как на крест», то есть надлежит умерщвлять плоть, справа – «Ad crucem sicut ad mensam», «К кресту – как за столом (на пиршестве)», то есть человек, неся свой крест – в жизни, в страданиях, в посте, в гонениях, в апостольской деятельности, – испытывает радость, как за праздничным столом.

29

ЧеКа (исп. checa, cheka), названные так по аналогии с советскими «чрезвычайными комиссиями», – органы, созданные для борьбы с «пятой колонной» на территории Второй Республики и занимавшиеся похищениями, допросами, пытками и убийствами людей, заподозренных в симпатиях к националистам.

30

Quod fuit durum pati, meminisse dulce est (лат.) – о былых страданиях сладко вспоминать.

31

Хенералидад (исп. Generalidad), или Женералитат (кат. Generalitat), – высший орган самоуправления автономного сообщества Каталонии. В 1931–1933 и 1936–1939 годах у власти в Каталонии были республиканцы.

32

«Хувентуд католика» (исп. Juventud Católica Española) – молодежная католическая организация.

33

Мануэль Ирурита Альмандос (1876–1936?) – епископ Барселоны, один из тринадцати епископов, убитых республиканцами во время антиклерикальной борьбы. Предположительно, был расстрелян в декабре 1936 года вместе с другими священнослужителями на кладбище в Монкадо-и-Решак.

34

Народный фронт (исп. Frente Popular) – коалиция левых и либеральных сил Испании, созданная перед выборами 1936 года. Левые республиканцы (кат. Esquerra Republicana de Catalunya) – левая партия, с первых дней существования выступавшая за независимость Каталонии.

35

Эмилио Мола Видаль (1887–1937) – испанский военачальник, один из лидеров путча 17–18 июля 1936 года, после которого началась Гражданская война в Испании. Генералу Моле приписывают авторство термина «пятая колонна».

36

Рамон Кабрера-и-Гриньо (1806–1877) – испанский военачальник, видный карлистский лидер, известный как «Тигр из Маэстрасго».

37

Имеются в виду королева Испании Изабелла II (1830–1904), прославившаяся беспорядочной личной жизнью, и ее мать Мария Кристина де Бурбон (1806–1878). Во время восстания Кабреры Мария Кристина была регентшей при малолетней королеве.

38

Орчата (исп. horchata) – общее название нескольких прохладительных напитков. Испанская (валенсийская) орчата делается из размолотых клубеньков сыти съедобной, воды и сахара, иногда с добавлением корицы и лимонной цедры.

39

Роберт Капа (Эндре Эрнё Фридман, 1913–1954) – один из известнейших военных фотографов, классик документальной фотографии, сооснователь первого в мире фотоагентства Magnum Photos.

40

Мануэль Тагуэнья Лакорте (1913–1971) – испанский офицер, командующий корпусом в Армии Эбро.

41

Сражение при Хараме (6–27 февраля 1937 года) – провалившаяся попытка националистов взять Мадрид. Первый вариант песни «Jarama Valley», воспевающей эту битву, написан в 1937 году Алексом Макдейдом из Британского батальона.

42

Назад, сучьи дети! (нем.)

43

Бандера (исп. bandera – флаг) – подразделение, равное батальону.

44

Автономное правительство Страны Басков (баск. Euzko Jaurlaritza) было сформировано в октябре 1936 года. Возглавил его Хосе Антонио Агирре Лекубе из Баскской националистической партии.

45

Имеется в виду морской бой у мыса Мачичако: 5 марта 1937 года наскоро переоборудованная рыболовецкая шхуна «Наварра» больше часа героически сдерживала крейсер «Канариас», пока наконец не пошла ко дну вместе с капитаном и старшим помощником.

46

Виролай (кат. virolai) – религиозный гимн, посвященный Черной Деве Монсерратской, чье скульптурное изображение находится в бенедиктинском монастыре на вершине горы Монсеррат. Слова гимна написал в 1880 году поэт Жасинт Вердагер, музыку – композитор Жозеп Родореда-и-Сантигос.

47

Алехандро Леррус-и-Гарсия (1864–1949) – испанский политик, основатель и один из лидеров Радикальной республиканской партии; Франсеск Феррер-и-Гуардия (1858–1909) – каталонский педагог, просветитель и анархист.

48

Хуан Альварес Мендисабаль (1790–1853) – испанский политик, один из главных представителей испанского либерализма.

49

Цит. по: Карл Маркс, «Капитал», перевод под ред. И. И. Скворцова-Степанова, 1937.

50

Отпускаю тебе грехи твои… (лат.)

51

Федерика Монтсени (1905–1994) – испанская политическая деятельница, анархистка, первая женщина, ставшая членом кабинета министров.

52

Индалесио Прието Туэро (1884–1962) – испанский политический деятель-социалист, во время Гражданской войны последовательно занимал посты министра авиации, флота, а затем – обороны.

53

Союз социалистической молодежи (Juventude Socialista Unificada) возник в 1936 году в результате слияния молодежных организаций испанских коммунистической и социалистической партии.

54

Хосе Антонио Примо де Ривера и Саэнс де Эредиа (1903–1936) – основатель и лидер националистической ультраправой партии «Испанская фаланга».

55

«Лицом к солнцу» (исп. «Cara al sol») – гимн Испанской Фаланги, созданный в 1935 году; композитор – Хуан Тельериа, основной автор текста – Хосе Антонио Примо де Ривера.

56

Уроженцы Рифа – региона на севере Марокко.

57

Танцор – легендарный бык, в мае 1920 года убивший одного из лучших тореадоров того времени Хуана Гомеса Ортегу, известного как Гайо, Гайито и Хоселито и носившего неофициальный титул «короля корриды».

58

Музыкальная комедия, оперетта.

59

Карточная игра.

60

От лат. curriculum vitae – жизнеописание; здесь: послужной список.

61

От hurry up – живей, шевелись (англ.).

62

Бандуррия – вид гитары, меньшего, чем обычно, размера и треугольной формы, с шестью парами струн.

63

Фанега – мера сыпучих тел: от 22,5 до 55,5 л, в зависимости от региона.

64

Джин Харлоу (1911–1937) – голливудская актриса, секс-символ 1930-х годов.

65

Уоллес Фитцджеральд Бири (1885–1949) – популярный голливудский актер, лауреат премии «Оскар» 1932 года.

66

Кэй Фрэнсис (1905–1968) – американская кинозвезда, в первой половине 1930-х – самая высокооплачиваемая актриса Голливуда.

67

Формула римского права, в буквальном переводе с латыни означающая – «Ясно как день».

68

10 февраля 1873 года король Испании Амадей I отрекся от престола, и в стране была установлена республиканская власть, просуществовавшая до 29 декабря 1874 года и сменившаяся реставрацией монархии.

69

Сельский праздник в честь какого-либо святого.

70

«Новогоднее наступление» – общепринятое название первой широкомасштабной операции, предпринятой коммунистическим режимом во время войны во Вьетнаме в 1968 году.

71

Жорди Пужоль-и-Солей (р. 1930) – испанский (каталонский) политический деятель, лидер партии «Конвергенция и Союз».

Content

Артуро Перес-Реверте
На линии огня

Часть первая. Тени на берегу

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая. Лоб в лоб

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть третья. Зубы дьявола

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог

Примечания