Екатерина Барсова

Разбитые часы Гипербореи

© Барсова Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Предисловие

Несите твердою рукой

Святое знамя жизни новой,

Не отступая пред толпой,

Бросать каменьями готовой…

Алексей Плещеев

– Ты видишь… видишь… – шипел один голос внутри его.

– Нет. Не могу… не хочу… – отвечал ему другой.

– Открой глаза, ты же не слепец, в конце концов, – требовал третий.

Голоса… Он понимал, что они рано или поздно сведут его с ума. Надо было держаться изо всех сил… Пока он мог сопротивляться этому… Пока еще были силы и воля, но в любой момент они могли его оставить…

Вокруг все было странным и непохожим на то, о чем он думал раньше. Возможно, это и есть тот самый путь познания, о котором он все время размышлял. Ты же хотел найти истину – так почему она тебя так пугает, и, видимо, не только тебя, а любого мало-мальски разумного человека, который сталкивается с чем-то непостижимым. Он не хочет этому верить, даже если мечтал все увидеть собственными глазами и рисовал в уме картину того, с чем собирался встретиться. Кажется, тут проявляется одно из странных противоречий: человек жаждет перейти все границы этого материального мира, но часто останавливается на краю, не имея решимости заглянуть в бездну.

В голове шумело. Его зрение вдруг приобрело удивительную остроту, словно он смотрел в некое объемное сферическое зеркало: выпуклое, тусклое по краям, но в середине удивительно четкое. В фокусе были не только окрестности: горы, высокие деревья с шершавыми стволами, стальная гладь озера, но и прожилки листьев, ленивые рыбы, медленно скользящие в воде, облака, с одной стороны подкрашенные солнцем…

Такое зрение было дано ему не напрасно, не для того, чтобы он расплескал это чудо… Ему следовало открыть еще немало тайных знаний, которыми владели древние, а современники утратили в погоне за суетным и мелким…

Он ощутил прилив сил и возбуждения, в него проникла странная уверенность, что все будет хорошо, что ему многое удастся из задуманного, что то, о чем он грезил, сбудется… Только нужно собраться и без страха идти навстречу неведомому, не сбиваясь с пути… Не уклоняться, а двигаться вперед… Когда закончится эта экспедиция и он представит свой отчет, то поиски продолжатся… и так до конца… пока не будет найдена Истина.

Глава первая. Ворон за окном

Как-то в полночь, в час угрюмый,

полный тягостною думой,

Над старинными томами

я склонялся в полусне,

Грезам странным отдавался, – вдруг

неясный звук раздался,

Будто кто-то постучался —

постучался в дверь ко мне.

Эдгар Аллан По. «Ворон»

Ораниенбаум. Наши дни

За окном раздался резкий крик, и Анфиса открыла глаза. Она еще не очнулась ото сна, и поэтому все предметы в комнате предстали перед ней в неясном тумане, она снова закрыла глаза и собиралась продолжать спать. Второй крик был еще тревожней первого. «Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда», – почему-то вспомнились строчки стихотворения Эдгара По.

Третий крик прогнал остатки сна, Анфиса встала, накинула халат и подошла к окну. Она жила в старинном доме с толстыми стенами и видом на канал. Большое дерево росло прямо перед окном. На ветке сидел ворон и смотрел на нее.

– Ну, привет, – пробормотала Анфиса. – Это ты не дал мне выспаться.

Ворон склонил голову набок, словно вслушиваясь в ее речь.

– Понимаю, надо уже просыпаться. Дел много… А я тут лежу, дрыхну… непорядок…

Анфиса подумала, что нужно покормить ворона; с этой мыслью она направилась на кухню. Но когда выглянула в окно, птицы на ветке уже не было…

Начинался новый день.

Она бросила взгляд на часы – девять утра. Нормальное рабочее время…

Анфиса Костомарова, переводчица, двадцати девяти лет, рост 171 сантиметр, волосы пепельные, глаза серые, характер – спокойный – так она однажды написала в шутливой анкете. Раньше она делила свое время между Москвой и Ломоносовом, который называла по-старинному Ораниенбаумом, там у нее имелась крохотная двухкомнатная квартира, доставшаяся от бабушки. Дом был старый – еще дореволюционной постройки – с толстыми стенами, высокими потолками и выходом на маленький канал. С той поры, когда она стала работать в фирме «За развитие Русского Севера», Анфиса уже реже бывала в Ораниенбауме, в основном проживая в Москве в съемной квартире (несколько лет была фрилансером и поэтому могла вырваться из Москвы в любое время и осесть здесь, взять перевод и заняться делом, не отвлекаясь ни на что).

Жила она довольно замкнуто, подруг у нее не было. Единственным другом был Валентин Лавочкин – верным и бескорыстным, готовым всегда прийти на помощь и подставить свое плечо. Познакомились они на книжной ярмарке, где она представляла свой последний перевод – книгу одного писателя африканского происхождения, родившегося и живущего в Австрии. Это было еще до того, как она пришла работать в фонд «За развитие Русского Севера».

Она представляла книгу в череде других переводчиков. Их было трое. Бурыгина Вера Александровна (ВерСанна – как звали ее сокращенно друзья и знакомые), переводившая одного модного французского писателя вот уже несколько лет. Писатель был жутко популярным, его в России знали и любили. На Западе по его книгам сняли фильм, котрый оказался так себе – на троечку, но способствовал расширению читательской аудитории. ВерСанна переводила примерно один роман в два года – такова была «производительность» французского беллетриста. Анфису она знала и ценила, время от времени они перезванивались и встречались на книжных ярмарках-фестивалях. Второй переводчик был Шамроев Виктор Афанасьевич – эстет, претендующий на модность. Он вел свой блог и страничку в «Инстаграме», ему было лет пятьдесят с хвостиком, недоброжелатели говорили, что больше, просто он так хорошо сохранился; некоторые намекали на пластику и подтяжку лица. Он перевел книгу современного немецкого автора, в которой были намешаны всякого рода комплексы: тут тебе и тяжелое детство, и насмешки в юности, и болезненный сексуальный опыт, и раздвоение личности, и попытки выйти за пределы своего пола… и странное влечение к двоюродной сестре… и даже чувство вины за то, что его дед служил в СС. Это был гремучий коктейль. На родине писателя уже отметили престижной премией. На этой волне одно российское издательство, славящееся тем, что переводило артхаусные новинки, решило выпустить новую книгу в спешном порядке. Пока не схлынул хайп.

Шею Шамроева обвивал ядовито-зеленый шарфик, брюки были песочного цвета. А рубашка – красного… ВерСанна явилась в какой-то фиолетовой хламиде. Она придерживалась амплуа доброй тетушки шестидесяти лет. А она, Анфиса Костомарова, выглядела очень строгой и элегантной в бледно-голубом брючном костюме. Народу было немного, Анфиса выступала последней. Закончив презентацию романа и ответив на пару вопросов, она направилась к столу издательства, уже была совсем рядом с ним – и тут в нее кто-то врезался. Анфиса махнула руками и едва устояла на ногах…

Раздался звук падения рассыпавшихся книжек. Прямо перед собой она увидела молодого человека в очках, джинсах и мягком свитере. Он пробормотал слова извинения. И бросился собирать книги. Анфиса присела на карточки, чтобы помочь ему. Он встретился с ней глазами и даже побледнел.

– В-вы кто? – спросил, чуть заикаясь.

– Переводчица.

– Переводчица? – почему-то обрадовался он. – Очень приятно. Валентин Лавочкин. Вы свободны?

– В каком смысле? – надменно спросила Анфиса, выпрямившись.

Молодой человек тоже поднялся.

– В косвенном. Свободны ли вы сейчас. Сию минуту. Я хочу пригласить вас в ресторан. – Увидев взлетевшие брови Анфисы, поспешил добавить: – На чашку кофе. Это нормально.

– Что нормально в вашем понимании, я не знаю.

Рядом остановилась ВерСанна. У нее были глаза подбитой птицы, и она зябко куталась в хламиду, несмотря на тепло.

– ВерСанна, хотите с нами в ресторан? – предложила Анфиса.

– В ресторан? – встрепенулась ВерСанна.

– Да. Нас молодой человек пригашает. Э-э… Валентин… как по отчеству?

– Можно без.

– Молодой человек по имени Валентин приглашает нас в ресторан, – насмешливо сказала Анфиса.

Ни один мускул на лице ее нового знакомого не дрогнул.

– Да. Прошу составить компанию.

– Можно еще пригласить Витю, – предложила ВерСанна. – Он нам расскажет, над чем сейчас работает. И вообще… Видимся же редко.

Но переводчик с немецкого бодро потрусил вдалеке с парочкой мужчин, одетых в стильные пиджаки, даже не посмотрев в их сторону.

– Кажется, Витю похитили поклонники его таланта, – с легкой грустью сказала ВерСанна. – У него достаточно много поклонников. Сидит на грантах.

– Ну что ж! Идем в ресторан, – сказала Анфиса. – Ведите – куда.

– Я знаю тут один неподалеку. Вполне милый. Я вас туда на машине отвезу.

В ресторане, располагавшемся в здании под «замок», в основном говорила ВерСанна. О трудностях перевода, о своей жизни, вспомнила какие-то случаи двадцатилетней давности. Складывалось впечатление, что ей хотелось просто выговориться. Они заказали обед, ВерСанна ела медленно, часто отвлекаясь на беседу, точнее, собственный монолог. Анфиса редко вставляла реплики, почти не поднимая глаз на Лавочкина. Валентин же большей частью молчал. Наконец, посмотрев на часы, ВерСанна тряхнула пепельными кудельками и сказала: – Мне пора. Меня ждет Кирюха. Очень было приятно познакомиться, – кивнула она Валентину. – А с тобой прекрасно еще раз повидаться. Все такая же красивая и умная.

– Не перехвалите, ВерСанна.

– Ничуть. Все так и есть. Гордость и надежда переводческого корпуса.

Когда ВерСанна ушла, Анфиса сказала, не глядя на Лавочкина.

– Простите. Я была такой несносной.

– Почему?

– Навязала вам свою знакомую. Хотя не должна была этого делать.

– Не оправдывайтесь; все было прекрасно. Рад познакомиться с Верой Александровной. Она ведь переводит писателя, которого в нашей семье читают. Не каждый день обедаешь с переводчицей такого уровня.

– Вера Александровна – несчастный человек. У нее умер муж пять лет назад. Сын инвалид. И она очень нуждается в деньгах. Переводы нерегулярные, и платят нам за них не так уж чтобы много. А инвалидность сына требует денег. Я хотела доставить ей немного радости. Со мной она бы не пошла, постеснялась бы за мой счет обедать. Так что… сколько я вам должна?

Валентин вскинул руки в протестующем жесте.

– Ни-че-го, – раздельно сказал он. – Для меня это было честью. А потом… одна переводчица сейчас сидит передо мной. И я этому страшно рад.

Анфиса взглянула на него с немым удивлением.

– Вы всегда говорите такие комплименты?

– Какие – «такие»?

– Ну прямые, что ли…

Валя чуть покраснел.

– Нет. Наверное, в первый раз.

– А… – Анфиса заметно поскучнела. – Хочу вас предупредить. Я не склонна к романам или легким интрижкам. Я могу вам предложить только дружбу. Говорю сразу, чтобы не было никаких недомолвок в дальнейшем. А то всякое бывает…

– Ваша дружба… – Валентин коснулся рукой волос, словно желая придать себе уверенности. – Я очень, очень постараюсь стать для вас хорошим другом.

Анфиса провела пальцем по скатерти.

– Спасибо. А теперь вы можете угостить меня кофе?

– Не вопрос.

После кофе они разговорились. Анфиса разрешила проводить ее до дома. Она жила недалеко от метро «Бауманская», Лавочкин подвез ее, они стояли и разговаривали около дома, расставшись в десятом часу. Если бы Анфиса потом видела своего нового знакомого, то она бы, наверное, сильно удивилась. Он ехал в машине и пел. А на его лице расплылась блаженная улыбка. Случилось безвозвратное – Валя Лавочкин смертельно в нее влюбился, причем без всяких усилий с ее стороны. Страстно и обреченно. Потому что ни малейшей надежды она ему не давала… Анфиса спустя некоторое время встретилась с ним еще. Потом – снова… Так они подружились. С момента их знакомства прошло уже два года, и теперь она и не мыслила себе жизнь без своего преданного поклонника.

Валентину Лавочкину стукнуло тридцать два года, он был айтишником и работал в МИДе, продолжив таким образом семейную традицию – его родители были потомственными дипломатическими работниками. Кроме Вали, в семье было еще двое детей. Старшая сестра Инна – супруга бизнесмена и счастливая мать двух близняшек. И общая любимица – двенадцатилетняя Вероника, серьезно занимавшаяся музыкой – она играла на арфе. Лавочкины жили в ведомственном доме недалеко от метро «Краснопресненская», в трехкомнатной квартире. Валя, Вероника, мать с отцом и бабушка – восьмидесятичетырехлетняя Олимпиада Андреевна.

Семья была веселая, дружная. Валентин как-то пригласил Анфису к себе домой, несмотря на то, что она отнекивалась.

– В качестве кого я там буду? – спрашивала она.

– В качестве самой себя… я своим все уши прожужжал о своей новой знакомой – замечательной Анфисе. И конечно, они хотят с тобой познакомиться. Это вообще-то не страшно.

– А я и не боюсь, еще чего…

– Не сомневаюсь. Ну так что? Тебя ждут в субботу.

– Ладно. Вечернее платье и клатч?

– Ну что ты? – возмутился Валентин. – Никакого официоза. Все мило и по-домашнему… Мама с бабушкой великолепно готовят…

Субботний вечер и впрямь прошел прекрасно. Мама Лавочкина оказалась еще молодой женщиной – пятидесяти шести лет – с тонкими чертами лица, худощавой, спортивного сложения. Отец – напротив, был плотным импозантным мужчиной с седыми волосами и громким голосом.

– Проходите, проходите, – прогудел он. – В большую залу. Там вас ждут.

Ожидавшие – бабушка Олимпиада Андреевна, Вероника и сам Валентин, мгновенно залившийся краской при появлении званой гостьи. Он вскочил с места, но отец решительным жестом дал понять, чтобы он оставался там, где находится.

– Сиди. Сиди. Уж я сам поухаживаю за дамой…

Легкая неловкость, которая возникла при ее появлении, вскоре исчезла… Анфиса включилась в разговор, ее расспрашивали о работе, о том, что интересного она переводит сейчас… Кухня и впрямь была замечательной – какие-то крохотные пирожки с мясной и рыбной начинкой, которые буквально таяли во рту, вкусные салаты…

Но все же Анфисе показалось, что легкий холодок имел место быть, хотя, возможно, ей это только показалось…

* * *

Он смотрел на толпу в аэропорту с выражением легкого превосходства. Если говорить честно, он не любил аэропорты и все, что с ними связано. И в отличие от других людей не дрожал от предвкушения путешествия или деловой поездки. Для него самолет являлся всего лишь средством транспортировки, как бы сухо и банально это ни звучало. Он вообще не был романтиком по натуре, и многие упрекали его за это. Но здесь он уже ничего не мог с собой поделать. Не его стихия… Он любил все рациональное, четкое, то, что можно выразить сухим языком отчета или цифр. Он помнил, как когда-то его любимая женщина говорила: ты просто невозможен, нет, правда, невозможен. При этом она так смешно растягивала слова и скашивала глаза, что было ясно: она просто посмеивается над ним. Впрочем, ей он мог простить многое, даже слишком…

Усилием воли он отогнал от себя воспоминания и сосредоточился на предстоящей поездке в Питер. Сначала туда. А потом в Москву… Он никогда не был ни в Питере, ни в Москве. Из-за страха, чувства опасности, которое с ним было всегда… Он дотронулся рукой до внутреннего кармана: там лежала записка с адресом и контактами одного типа, которого он собрался нанять для некоторых поручений. Этот адрес ему дал знакомый… Он надеялся, что все будет безукоризненно. Без срывов. Иначе дело, ради которого он приехал, не получится.

Питер… Там ему предстояла встреча, и от того, как она сложится, зависело многое… Объявили посадку на его рейс. Народ перед ним был весьма колоритный: две девушки, пожилой мужчина. Хотя, и здесь он усмехнулся про себя, его ведь тоже можно было отнести к разряду «пожилых». Подтянутый, с щеточкой усов… Глаз за очками не видно… Еще одна девушка стояла немного сбоку. У нее были пепельные волосы и светло-голубые глаза… Красивая… Но девушки для него давно уже стали заповедной территорией… Он собирался проживать строгую размеренную старость, полную спокойствия и гармонии, любимого Баха и Генделя. А девушки проходили по разряду «ненужное волнение». Поэтому их следовало избегать… Но эта и вправду была хороша… И такие глаза…

Неожиданно ему стало плохо. Он покачнулся, и тяжелая трость выпала из его рук и с грохотом покатилась по полу. Кто-то участливо взял его под локоть. Он открыл глаза.

– Вам плохо?

Та самая девушка смотрела на него, и в ее взгляде читались участие и тревога.

– Да-да. Вполне… – он говорил на русском с трудом, словно во рту перекатывались камни-голыши – неуклюжие, тяжелые… Он перешел на французский. К его удивлению, девушка подхватила его французский. Он не ожидал, что она так хорошо знает язык. Он внимательно посмотрел на нее: бывают же сейчас в России такие девушки! И хороша собой, и умница… и еще в ней видны изящество и то, что называется породой.

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет, мне уже легче. Спасибо, – сказал он, растягивая слова, – благодарю.

Она ответила на итальянском. Это уже было слишком! Неужели немытая Россия стала родиной таких умных и красивых девушек? Здесь его охватило стойкое чувство, что он где-то ее уже видел. Память у него была не просто хорошая. А отменная… Но вот где…

* * *

Герман Салаев был одним из организаторов экспедиции в Ловозеро по следам Александра Барченко. На эту должность его назначил Мстислав Воркунов, руководитель фонда «За развитие Русского Севера». Герман буквально горел работой, этим делом, уточнял детали, составлял график, маршрут. Нанял толкового спеца – Николая Шепилова, который вскоре должен был выехать на место, согласовать маршрут уже непосредственно там, в том числе с региональными властями.

Анфиса приехала с важным сообщением, что к ним подключается один картограф, ради которого она и прибыла в Питер. Конечно, с Германом можно было решить вопросы и по телефону, но ее начальник любил, когда сотрудники общались вживую, контролировали друг друга, как мысленно добавляла про себя Анфиса.

Картограф Генрих Ямпольский оказался чудесным, беседа с ним пролетела за один-два часа, они сидели в кафе, пригревало солнышко, визави ее был стариком в дивном черном берете, его высохшие руки пестрели коричневыми пятнами, а глаза слезились, но взгляд был ясным, а голос звучал твердо – без дребезжания. Он опирался на трость из красного дерева, временами, когда он смотрел на Анфису, его взгляд приобретал странное выражение. Так, наверное, художник взирает на свою модель, прежде чем приступить к ее изображению. Чем-то ее собеседник напоминал старого орла, который сложил крылья, но по внутреннему призыву мог снова их расправить. Его нашел где-то Мстислав Воркунов, Анфисин шеф, дал его телефон и сказал, чтобы она срочно связалась с ним. Воркунов всегда умел выискивать первоклассных специалистов. У него просто был нюх на них. Вот и Генрих Ямпольский, который работал с картами, попал в поле зрения Воркунова.

– Интересное вы затеяли мероприятие.

– Да! – вдохновенно сказала Анфиса. – И я рада, что вы нам поможете.

– Придется покопаться в старых архивах. Как я понимаю свою задачу – нужно найти карты того времени, которые подробно бы описывали ваш будущий маршрут. И все нужно было сделать, как говорят студенты, еще вчера…

– Да. Время поджимает. Надеюсь, мы все рассчитали правильно, но вдруг… в таких случаях ничего нельзя знать наверняка, – сказала Анфиса.

– Это правда…

– Рада, что вы с нами будете сотрудничать…

Картограф, которого звали Генрих Викторович, бросил на нее взгляд, как бы предупреждая: «Нужно быть умеренными оптимистами».

Согласна, мысленно сказала про себя Анфиса.

Они расстались с Ямпольским вполне довольные друг другом. Потом Анфиса поехала к Герману Рустемовичу в гостиницу, где он остановился. Салаев принял ее в холле. Герман находился в Питере по своим делам. Экспедиция по следам Барченко, можно сказать, была его хобби. Но свои деловые проекты он не забывал, поэтому ему приходилось разрываться между своими двумя ипостасями: бизнесмена и исследователя-энтузиаста. В холле Анфиса утопала в мягком сливочно-белом кресле и смотрела на аквариум с рыбками. Когда она насчитала пятнадцать рыбок, перед ней вырос Салаев.

– Добрый день, – сказал он, усаживаясь напротив.

– Добрый день, Герман Рустемович. Вот прилетела сюда по делам и решила встретиться с вами.

Она давала краткий отчет по сделанному, когда поймала его отсутствующий взгляд. Пару раз он демонстративно посмотрел на часы.

– Вы торопитесь?

– Да, у меня запланирована одна встреча, – подтвердил он. – Боюсь, что не могу уделить вам много времени.

Анфиса внимательно посмотрела на Германа. Это был по-своему привлекательный мужчина сорока с лишним лет, крепкого телосложения, лицо с чуть раскосыми скулами… Внимательные карие глаза, которые в любой момент готовы вспыхнуть гневом. Герман мгновенно приходил в ярость, но также легко и остывал. Прощал ли он своих обидчиков, никто не знал, ведь он мог таить свои чувства до тех пор, когда представится удобный случай для мести…

Когда Герман пришел в их фонд, он стал не то чтобы ухаживать за Анфисой – для этого он был слишком высокого о себе мнения, – но оказывать ей недвусмысленные знаки внимания, намереваясь сделать ее своей любовницей. Впрочем, Анфиса подозревала, что Герман оказывает такие знаки внимания всем девушкам, которые встречались ему на пути… Просто ради мужского спортивного интереса. И вдруг! Он фактически обрывает разговор! Такого за все время работы с Германом еще не случалось. Анфиса сдвинула брови.

– Хорошо, если у вас еще есть вопросы, я готова их обсудить.

– Вопросов нет, – перебил ее Салаев, заметно нервничая.

Анфиса еще раз внимательно посмотрела на него: таким она Германа еще не видела. Он всегда был спокоен и невозмутим. Теперь же с него словно спала маска… На лбу мужчины выступили капли пота.

Однако!

Герман нервничает, с чего бы? Анфисе это в диковинку, и она смотрит на Германа пристально. В упор. А он явно хочет избавиться от нее.

– Ну так что? – и он демонстративно встает с кресла. – Спасибо за визит, Анфиса Николаевна. Хотя он был совсем необязательным. Мы все могли обговорить по телефону.

И зачем ты сюда приперлась, явно сигналил его взгляд… Только не говори, что хотела меня увидеть, я же помню, как ты меня аккуратно отшила. А ведь могли приятно провести время. И не верю я, что ты вся такая недоступная. И чего только ломалась? Целку из себя строила.

Ну ты не очень-то, в ответ просигналила ему взглядом Анфиса. Руки того… то есть мысли не распускай… С каждым, кто имеет на меня виды, я спать не собираюсь, и вообще я не обязана отчитываться вам, Герман Рустемович, почему я вас отшила. Не сошлись группой крови, как говорила одна моя давняя знакомая.

Какой еще группой крови?

Это всего лишь оборот речи…

Анфисе кажется, что между ними идет этот безмолвный разговор, и по мере его продолжения Герман Рустемович хмурится все больше.

– Рад был видеть, – выдавливает он, идя на попятную и пытаясь быть вежливым, несмотря на то что эта роль – не для него.

– Взаимно. Извините за беспокойство…

– Ничего. Все нормально. Мы же коллеги… Всего доброго… – он взял ее под руку и повел к выходу, чуть ли не подталкивая.

Она проскользнула в стеклянную вертушку дверей. На улице перевела дух. Интересно. С кем же у Германа встреча – с деловым партнером или… Анфису разбирало любопытство. Она быстрым шагом перешла на противоположную сторону улицы и оглянулась. Фигура Германа была видна через стекло. Он снова сел в кресло. Как на пост… Видит ли он ее сейчас? Анфиса нырнула в магазин, где продавалась посуда и сувениры. Теперь она, спрятавшись за полки с фарфором, хорошо видела Германа, а он ее, как она надеялась, – нет. Получился удобный наблюдательный пункт. Возможно, она узнает сейчас ответ на вопрос: почему же Герман Рустемович Салаев так поспешно вытолкнул ее из гостиницы.

В стеклянные двери вошел мужчина с палкой, и Анфиса замерла: он был ей смутно знаком… И здесь ее кольнуло узнавание. Это оказался тот мужчина, с которым она столкнулась в аэропорту. Тот самый, которого она удивила знанием иностранных языков. И что он делает у Германа…

Она чуть не задела локтем фарфор.

– Вам что-нибудь надо? – выросла около ее продавщица.

– Нет.

– У нас разнообразный товар на любой вкус. Вы можете выбрать подарок близким, сослуживцам, любимому человеку, другу…

Прямо на Анфису с полки смотрела фарфоровая собачка непонятной породы.

– Сколько стоит этот товар?

Девушка с густой челкой сняла фигурку с полки, перевернула ее.

– Три с половиной тысячи рублей.

– Беру. Упакуйте мне, пожалуйста.

– Будете платить наличными или картой?

– Картой…

Бросив взгляд в окно, Анфиса уже не увидела ни Германа, ни того иностранца. Они расстались или ушли в номер? Или куда-то еще?

* * *

– Представляешь! – со смехом рассказывала Анфиса. – В аэропорту один иностранец чуть не поперхнулся, когда я ему ответила на чистейшем французском. Он, видимо, из тех дремучих иностранцев, которые думают, что у нас здесь до сих пор медведи по улицам бродят, а жители ходят в шапках-ушанках и бренчат на балалайках.

– Бывают и такие. Хотя честно – это анахронизм, и такие люди должны уже вымереть, как мамонты. Это даже неприлично сейчас так думать о России. Нам все время приходится преодолевать эти стереотипы пропаганды, которые работают уж бог знает сколько времени. Наш МИД борется с этим, – голос Лавочкина звенел – неподдельный патриот родной конторы!

– Я тоже так считала до поры до времени. Но с одним из таких мамонтов столкнулась сегодня. Сама не поверила своим глазам и ушам. Но, как видишь, такие люди еще существуют. Хотя это просто смешно…

– Как съездила в Питер? – без всякого перехода спросил Валентин, глядя на Анфису исподлобья. Он так хорошо изучил ее или думал, что изучил – как полагает каждый влюбленный человек об объекте своего чувства. Сейчас ему казалось – в ней что-то не то. Какая-то излишняя возбужденность, Анфисе в общем-то не свойственная. Напротив, она обычно вполне уравновешенная и спокойная особа.

Сейчас они сидели в кафе недалеко от места ее работы за чашками капучино. Анфиса взяла себе еще десерт, который не столько ела, сколько задумчиво ковыряла ложкой.

– Хорошо. – Она откинулась на спинку плетеного стула. – Только мне показалось, что Салаев слушал меня как-то не очень внимательно. Хотя все должно было быть наоборот. Он же столько сил вкладывает в ту экспедицию… – при этих словах Анфиса задумалась.

– Тебе так показалось.

– Ничуть! Германа я знаю хорошо. А теперь он, похоже, потерял к экспедиции интерес.

– Тебе так кажется, – сказал Лавочкин, но уже менее уверенно.

– А вообще Питер прекрасен всегда. Я его люблю давно: нежно и пламенно. Чего стоят эти симпатичные львы на Аничковом мосту. Я каждый раз, когда приезжаю туда, прихожу с ними здороваться. Увидишь их славные морды – сразу настроение повышается.

– Фантазерка! Но Питер и вправду прекрасен. Я там не был… – Валентин поднял глаза вверх. – Год и два месяца. Многовато… Тянет туда поехать в самое ближайшее время, но не получится. Работа, дела… Не все могут сочетать приятное с полезным, как некоторые, – поддел ее Лавочкин.

Но Анфиса его не слушала.

– Как ты думаешь, почему Герман так рвался поскорее организовать эту экспедицию и вдруг словно теряет к ней интерес?

– Может быть, какие-то личные проблемы.

– Какие личные проблемы, когда все живут этой экспедицией… Организовывают все на местах, а тут…

Анфиса хотела сказать что-то еще, но осеклась.

– Я понимаю, – Валентин подкинул в воздух яблоко, но не поймал его, и оно с глухим стуком упало на землю.

– Растяпа! – беззлобно сказала Анфиса.

– Что делать! Придется потренироваться, чтобы в следующий раз поразить тебя цирковым трюком.

Когда Лавочкин ушел, Анфиса выпила крепкий чай и легла на узкую кушетку. После поездки в Питер в голове была легкая беззаботность, правда, она знала, что это ненадолго. И вообще современный человек не может позволить себе расслабиться в течение длительного времени. Это раньше жизнь была спокойной и размеренной и время текло по-другому. Анфиса представила, как дворяне совершали утром прогулки на лошади, потом – завтракали, читали книги, бродили по лугам… А сейчас… все в спешке, все на бегу: как бы чего не упустить, все успеть. Да еще эта странная эпидемия, накрывшая мир… Она вспомнила иностранца, с которым столкнулась в аэропорту, и подумала, что у нее возникло необъяснимое чувство, будто она с ним где-то уже встречалась.

Глава вторая. Запах тубероз и звуки танго

Если можешь, иди впереди века,

если не можешь, – иди с веком,

но никогда не будь позади века.

Валерий Брюсов

* * *

Павел Рудягин, следователь, сидел у себя дома, размышляя, чем бы ему заняться вечером. Телевизор он смотрел редко, фильмы и сериалы по интернету – тоже нечасто, гостей не принимал, так что оставалось только читать.

Он подошел к книжному шкафу и задержал дыхание. Он так делал почти каждый раз, когда близко видел полки, за стеклами которых поблескивали корешки книг.

Он до сих пор считал, что ему незаслуженно повезло получить квартиру в центре Москвы от родственницы, которую он даже не знал. Эта квартира когда-то принадлежала Нине Семеновне, Пашина мать была ее двоюродной племянницей. Так получилось, что завещание пожилой женщины стало неожиданностью для всех. Родственнички Нину Семеновну забыли, а вот мать Павла регулярно слала старушке открытки, несколько раз навещала ее, в чем потом призналась своим домашним, но не сразу, а спустя некоторое время. Дело в том, что мать в юности, как многие девчонки, хотела стать актрисой, приехала из Ярославля в Москву, чтобы подготовиться к экзаменам. Поселилась у Нины Семеновны, та готовила ее к выступлению перед экзаменационной комиссией. Мать до сих пор помнила, что учила басню Крылова «Стрекоза и муравей» и монолог Софьи из «Горя от ума» Грибоедова. Воспоминания юности не блекли. Матери казалось, что она и сейчас помнит свое волнение, отчаяние, надежду. Последняя и питала ее больше всего в этом полубезумном мероприятии. Нина Семеновна была доброжелательной, племянницу не отговаривала, хотя могла бы – с высоты лет, напротив – поддерживала, за что девушка была ей безмерно благодарна. Экзамены она благополучно провалила, вернулась к себе в Ярославль, поступила в вуз… Вышла замуж… Пошли дети. Сын Павел… после значительного перерыва – дочь Татьяна…

Нина Семеновна оставила эту квартиру Пашиной маме, а та отдала ее сыну, чтобы он переехал в Москву и там устроился на работу и вообще – начал новую жизнь. Вопрос с Пашиным трудоустройством решился довольно быстро. Однонокашник отца работал в МВД, обещал Паше содействие и свое слово сдержал. Паша стал работать следователем, первое время страшно боялся, что не справится и подведет коллег. Свое первое дело, связанное, как ни странно, с Пушкиным и его стихами, он никогда не забудет. Его коллега Светлана Демченко сказала, что действительно первое дело остается в памяти как первая любовь…

К Москве Паша привыкал постепенно. Не сразу вжился он в пространство города, которое поначалу казалось ему слишком шумным, чужим, порой – враждебным. Никому ни до кого не было дела. Паша ощущал себя без родных потерянным и одиноким. Друзья и знакомые подшучивали над ним, мол, нужно жениться. Но он считал, что в этом вопросе не может быть никаких правил. Не брать же в жены первую попавшуюся девушку только потому, что «надо». Кому это надо?

Коллеги по работе пробовали его знакомить с подходящими, на их взгляд, девушками. Но быстро поняли, что Паша не собирается строить серьезные отношения, поэтому отстали от него.

Вот сейчас Паша подошел к книжному шкафу, тут его взгляд скользнул на книгу, которую он купил в киоске у метро. Современный автор, броская обложка. Паше понравилась аннотация: «Книга рассказывает об одном из самых бурных и судьбоносных периодов в истории России – с начала Первой мировой войны и до середины двадцатых годов. Она основана на исторических фактах и документах…»

Паша уже начал читать эту книгу. Он взял ее с полки и раскрыл там, где оставил закладку: «В зале все сидели и смотрели на сцену. Оркестр играл популярное в тот сезон танго. Звуки пьянили, будоражили, уносили куда-то далеко-далеко… Наконец на сцену вышла она, певица, которую ждали. Яркая брюнетка невысокого роста в длинном черном платье с брошкой на груди. Матильда Французская…»

Паша оторвался от книги. Интересно: эта Матильда Французская – реальное лицо или вымышленное?

* * *

Петроград. 1917. Март

– Послушайте, – Алексей Васильевич Кумарин смотрел на своего визави, не скрывая презрения. – Но вы же офицер, присягали царю и отечеству, как вы можете служить этим… – он кивнул на окно, за которым слышался неясный, но вместе с тем четкий гул…

– Попрошу! Не выражаться! – с холодным бешенством ответил Скандаровский. – Да, я с этими…

– Позвольте спросить – почему? – Кумарин уже пришел в себя и смотрел на Скандаровского с нескрываемым любопытством. – Ведь казалось, что ничего не предвещало…

– Здесь вы не правы… – теперь Скандаровский смотрел на Кумарина с плохо скрываемым чувством превосходства. – Вы думаете, это грязные лапотники, которые ворвались во дворцы и будут крушить все подряд? Нет, вы ошибаетесь. Да, на первый план вылезли эти самые… как вы их называете, лапотники, но на самом деле за ними стоит огромная витальная энергия. Вы же знаете, что такое слово «вита» – жизнь, – он прикрыл глаза. – И эти люди, точнее, те, кто стоит за ними, знают, чего они хотят. А вы знаете – чего?

Кумарин посмотрел на своего собеседника с некоторым страхом.

– Помилуйте, Лев Степанович, вы, кажется, уже оправдываете их.

– Я? Ни в коем случае. Я просто вижу то, что, может быть, упускают другие… Я, с вашего позволения… продолжу мою мысль… – Скандаровский вальяжно раскинулся в кресле, в нем было что-то от сытого льва – добродушного и настроенного миролюбиво.

– Да-да, конечно, – Кумарин встал и подбросил полено в камин. – Холодно, – произнес он с расстановкой. Его собеседник сверкнул глазами, но ничего не ответил.

– И эти лапотники думают овладеть миром. Не с помощью завоевательных походов. Хотя возможно все. Но прежде всего они намерены завоевать мир с помощью нового невиданного взрыва энергии. Они придумают новые формы в искусстве – в живописи, в литературе. Они собираются потрясти этот наш старый изнеженный мир… Разве вы не находите? Этот, как его, в желтой блузе – громогласный великан Маяковский, разве он по-своему не прекрасен?

– Помилуйте, Лев Степанович! Этот негодяй Маяковский…

– Почему же сразу негодяй!

– Потому что нашу прекрасную тонкую поэзию он уродует вот этими своими виршами, – последнее слово Кумарин сказал как выплюнул.

– Ничуть! Не надо быть излишне брезгливым… Все новое всегда рождается из старого. В России прежнее уже порядком сгнило, превратилось в труху… Все пришло в некий упадок и загнивание. И эти хулиганы, эти громилы смогут привнести новое вино в старые мехи.

– Категорически не согласен! – воскликнул Кумарин. – Абсолютно. Что может быть лучше…

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

– Ну, Алексей Васильевич, Северянин тоже по-своему авангарден. Не находите?

– Тогда вот это, – не отступал Кумарин:

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

– Пушкин, конечно, вечен… но и современные поэты замечательны. «А вы сыграть ноктюрн смогли бы на флейте водосточных труб?» – теперь Лев Семенович откровенно смеялся над Кумариным. Он встал со стула, собираясь уходить. – Сочно, ярко… вы не находите?

– Нет! – отрезал Кумарин. – Вы куда-то торопитесь?

– Тороплюсь… у меня одна важная встреча, – сказал Скандаровский, обнажив красивые крупные зубы.

«А ведь красив, сволочь, – с неожиданной злостью подумал Кумарин. – Женщины ему на шею вешаются. И супруга красавица. Правда, говорят, что он ей изменяет порядком. Но Наталья – настоящий ангел, – Кумарин вспомнил, как он бывал в небольшой усадьбе Борисово, доставшейся Скандаровскому от жены. Он помнил Наталью Александровну – среднего роста шатенку с прекрасным цветом лица и прелестными голубыми глазами, которыми она с обожанием смотрела на мужа. А он ее не стоит, неожиданно подумал Кумарин – бонвиван, женщин меняет как перчатки. При том весьма низкого пошиба – певички варьете, куртизанки полусвета. И это несмотря на прелестную жену и дочку. Кажется, малышку зовут Верочка – тоже очаровательное дитя. В мать».

Кумарин вдруг подумал, что он, похоже, завидует Скандаровскому. И это чувство трудно отнести к христианским добродетелям. Но Кумарин ничего не мог с собой поделать. Он был беден, неродовит, за ним тянулся шлейф первой несчастной любви, из-за которой он хотел в свое время даже стреляться. А вот Скандаровскому во всем просто фантастически везет, причем его заслуг в этом никаких нет. Он просто плывет по течению, и оно предоставляет ему самые лучшие виды и возможности…

Кумарин почувствовал, что его чуть ли не трясет от злости. Он отвел взгляд в сторону, чтобы его состояние было не заметно. «Господи, помилуй, – взмолился он про себя. – Завидовать ближнему нехорошо. Хотя какой он мне ближний, зашептал кто-то внутри него, так – знакомый… и то – случайный…»

– Война! – перекрестился он. – Скорей бы кончилась.

При этих словах глаза Скандаровского как-то странно блеснули.

– Она закончится, и самым странным образом, – и он многозначительно хмыкнул.

– Откуда у вас такая информация? – прищурился Кумарин.

– Ну, есть. Имеются в разных слоях общества источники верные, преданные. Информацию мне поставляют исправно…

– И кто это? – вырвалось у Кумарина.

– Ах, ну к чему такое пристрастие…

Кумарин уже чувствовал себя настоящим дураком. Что делать, подумал он. Рвать с ним или подождать? Чем-то Скандаровский его безумно раздражал. И он никак не мог понять – чем.

– Что ждет нас теперь? – Кумарин смотрел на Скандаровского с суеверным ужасом и страхом. – Вы в прошлый раз сказали, что нас ждут потрясения – и вот… Признайтесь, у вас дьявольски точные источники информации? Откуда? Лев Семенович? Вы меня пугаете…

– Слухами земля полнится.

– Я таких слухов не знаю… – Кумарин прикрыл глаза. – Вы лукавите?

– Я? Лукавлю? Ничуть! Наслаждайтесь дивным вечером, этой красотой. Чувствуете нежный запах тубероз, от которого кружится голова, слышите мелодию танго? Завтра ничего этого может не быть. Наслаждайтесь! Послушайте, как поет наша певица Матильда Французская.

Теперь раздались звуки музыки. Женщина низким чувственным голосом пела популярный романс.

Как хороши те очи,

Как звезды среди ночи,

Ваш блеск меня чарует

И сердце мне волнует.

Вас пред собою вижу…

– Божественная, правда? – расплылся в улыбке Скандаровский.

– Да, – с трудом выдавил Кумарин. – И правда хороша!

Через некоторое время та, которую назвали «божественной», проскользнула в кабинет, куда заглянул Скандаровский, и прильнула к нему, взволнованно дыша.

– Завтра вечером. Как всегда? – шепнула она. – Правда?

– Конечно… Жди.

– У меня для тебя есть информация…

– Замечательно!

– У меня краткий перерыв, я пошла. – Матильда Французская повела глазами с черными стрелками а-ля Клеопатра. Это была среднего роста миловидная брюнетка с широким лицом и пухлыми губами. Она изо всех сил старалась придать себе вид роковой женщины. Но все равно в ее лице проглядывало что-то добродушное, деревенское…

– Иди, радость моя, иди! – промурлыкал Скандаровский. – Дари наслаждение своим слушателям.

– Тебе понравилось?

– Мне всегда нравится, как ты поешь. – И Скандаровский припал к ее руке. Когда певица ушла, он поморщился. Около него витал резкий запах духов. Надо бы пройтись по свежему воздуху, проветриться. Нехорошо, если Наташа этот запах учует. Женщины – они всегда такие ревнивые. Подозрительные. Не надо этого допустить ни в коем случае… Да. Прогуляться. А потом у него встреча. Он был рад, что отделался от Кумарина. Простоватый малый, можно сказать, болван. Не понимает момента, не разбирается в политике.

Если вдруг меня ты позабудешь…

Я в разлуке буду горько плакать…

Матильду Французскую на самом деле звали Розалия Шварцман. Псевдоним она взяла для звучности. Скандаровский слушал Розалию, но думал о своем. Времена наступают смутные, что делать – он не знал. Трон под царем шатался, и, похоже, на этот раз он не устоит. Романовы – невезучая династия, и не надо было им с таким упорством жениться на этих немках. Лучше бы породу улучшать и разбавлять. А тут еще и гемофилия добавилась. Ну вот зачем Николай влюбился в Алису… И с той поры все пошло наперекосяк. Скандаровский помнил, как бубнил ему в ухо старый масон Трапезников: Романовы обречены, Романовых не будет… Тогда он отмахнулся от этих слов, посчитал, что у Трапезникова несварение желудка или пошаливает печень. А сейчас вдруг подумал, что, наверное, в этих словах что-то есть… И вообще не мешало бы побеседовать со стариком, пока он не собрался на тот свет. Или, как говорили в их среде – «уйти на Восток». Да, лучше всего не откладывать это дело… Если Романовы падут, то неужели к власти придут эти ужасные большевики, которые все отнимут и поделят? Хотя это несерьезно, кто допустит горлопанов к власти. Тогда – кто?..

Скандаровский напряженно думал. Та интуиция, которая позволяла ему всегда быть на плаву и вовремя менять, как он выражался, «диспозицию», похоже, ему отказывала… Неужели все пойдет прахом, и он, Лев Скандаровский, окажется на улице? Все отнимут, поделят. Наташа с Олечкой станут голодать. Если бы у них еще были дети… Но Наташа почему-то не беременела. Нельзя сказать, что Скандаровский обладал особым чадолюбием, но еще пара детей им с Наташей не помешала бы… Сына хочется, чтобы с ним везде ходить. Потом записать в какой-нибудь приличный полк… Хотя о каком полке он говорит, если все вот-вот пойдет прахом… Он сощурился. Сейчас пение закончится, Розалия опять проскользнет к нему, надо будет как-то объясняться. Она будет настаивать на свидании сегодня. А ему сейчас делать этого не хочется. Он на нервах. Весь в напряжении…

Он взял фуражку и покинул кабинет. Внизу швейцар спросил его:

– Уходите Лев Степаныч?

– Да, дела… Вот. – Протянул он ему монету. – Пошлите мальчика, чтобы купил букет цветов Розалии Шварцман.

Швейцар многозначительно посмотрел на него.

– Будет сделано… Не беспокойтесь…

Выйдя на улицу, Скандаровский поежился. Нужно не откладывать и нанести визит барону Майнфельду.

Барон жил в красивом каменном доме недалеко от Аничкова моста. Служанка, статная Поля, сказала, что Эдуарду Оттовичу очень плохо и он никого не принимает…

– Доложите обо мне, – сказал Скандаровский. – Может быть, он меня примет… Если нет, значит, не судьба, – он окинул оценивающим мужским взглядом Полю. Этот взгляд выходил у него почти автоматическим. Он был знатоком женской красоты и всегда говорил, что в каждой можно найти свою изюминку.

Поля вернулась через несколько мнут.

– Вас примет, идите за мной…

У Майнфельда Скандаровский был всего один раз. Поэтому он покорно шел за Полей длинными коридорами, в которых царила полутьма; они поднялись по лестнице. Поля буквально взлетела перед ним, приподняв длинную юбку.

Он очутился перед белой дверью, Поля распахнула ее.

– Эдуард Оттович очень плох, сегодня утром был доктор…

В комнате горел ночник. В глаза бросилась большая кровать. На подушках темным пятном выделялось лицо Майнфельда. Он натужно дышал, хрипы были слышны даже у двери.

Поля подошла ближе к больному:

– Эдуард Оттович, Лев Степанович пришел.

Майнфельд повернул голову. В глазах царила тоска, смешанная с ужасом… Такого взгляда у него Скандаровский никогда не видел.

– Подойди ближе. Поля, оставь нас одних.

Когда Скандаровский наклонился ближе к Майнфельду, тот прохрипел:

– Возьми в шкафчике коньячок. Там же бокал стоит хрустальный. Плесни сколько хочешь.

Скандаровского долго упрашивать не пришлось. Он налил в бокал коньяк, отпил и снова подошел ближе к Майнфельду.

– Бери стул и садись рядом, – скомандовал тот. – Хорошо, что пришел сам. Я думал за тобой послать. А тут ты сам явился собственной персоной. Никак мой зов услышал.

Скандаровский сел, не имея понятия, о чем с ним будет разговаривать Эдуард Оттович.

– Ты, наверное, думаешь, что я выжил из ума, – начал его знакомый без всякого предисловия.

– Нет, – ответил Скандаровский и тут же отругал себя за это: слишком быстро.

– Правильно думаешь. Хотя думай, не думай. В моем положении…

– Каком положении?

Майнфельд был и правда плох. Лицо приобрело желтоватый оттенок, глаза впали, из горла вырывались хрипы.

– Похоже, моя песенка спета.

– Что вы, Эдуард Оттович! – проговорил из вежливости Скандаровский. – Не берите в голову. Еще поправитесь и спляшете краковяк. – Почему он сказал «краковяк», Скандаровский и сам не знал.

– Лев Степанович! Оставьте. Мы с вами как два брата понимаем, что есть моменты, когда слова – излишни… Наклонитесь ближе… Времена наступают страшные, я б сказал – последние…

– Вы и впрямь так думаете? – по спине Скандаровского пробежал холодок.

– Я не думаю, – теперь Майнфедьд смотрел на него, широко раскрыв глаза, в его взгляде сквозили настойчивость, всегдашнее высокомерие и что-то еще… Чему Скандаровский еще не мог дать определение. Может быть, усталость? Да. Наверное, это так… Хотя раньше Майнфельд был бодр и подтянут. Сейчас будет жаловаться на жизнь, внезапно подумал Скандаровский. Но он был не прав. То, что он услышал, не просто его удивило. Нет. Здесь нужно было подобрать другое слово – озадачило…

А на прощание барон сказал:

– Видишь на стене справа от окна висит резной крест из кости. Возьми его.

Скандаровский снял крест со стены и поднес к своим глазам. На нем были изображены рунические знаки. Он спрятал его в карман и посмотрел на барона.

– Ну… прощай. Поля проводит тебя обратно.

Глава третья. Нежданная весть

Бойся данайцев, дары приносящих.

Народная мудрость

* * *

Москва. Наши дни

– Привет! – в комнату к Анфисе заглянул Николай Шепилов, сотрудник фонда, который должен был поехать на место и там уже скоординировать маршрут.

Анфисе Николай нравился. Спортивный подтянутый мужчина, бывший военный. При одном взгляде на него сразу можно было отметить такую его черту, как надежность. Про таких говорят: как за каменной стеной.

– Добрый день! Завтра вылетаете?

– Так точно!

– Сегодня надо это отметить.

– Да, главный обещал приехать, дать последние наставления. Не по телефону, – подмигнул ей Николай.

– Дать нагоняй в реале?

– Это начальство завсегда любит.

– Чай, кофе? – спросила Анфиса, вставая из-за стола.

– Давайте чай. Покрепче.

– Будет сделано, – отрапортовала Анфиса.

Они дружно рассмеялись.

Приготовив чай, она поставила чашку перед Николаем.

– Вы всегда такой загорелый.

– Я так и говорю всем: вернулся с Мальдив, чтобы окружающих немного подразнить. А они все принимают за чистую монету. Легковерный все-таки у нас народ. А на самом деле этот загар в меня уже въелся намертво за всю жизнь. Не вытравишь. Когда начал с Нелей вместе работать, так регулярно и стал загорать.

Неля, жена Шепилова, являлась руководителем туристической фирмы, специализирующейся на экстремальном отдыхе.

Анфиса поставила перед Николаем блюдце с печеньем и круассанами.

– Я уже позавтракал. Но от такого аппетитного круассана не откажусь.

Теперь Анфиса смогла разглядеть Николая ближе. От нее не укрылось, что он чем-то сильно озабочен. На лбу залегла вертикальная морщинка.

– Все в порядке?

– Да. Только… – он замялся… – Я могу на вас положиться?

– Конечно! Разве я давала повод думать как-то иначе!

– Это все между нами… Не хотелось бы прослыть паникером. Это мне не к лицу. Но…

– Что-то случилось?

– Сегодня утром получил одно письмо по электронной почте. А там… Хотелось бы вам перекинуть. Но не по корпоративному адресу.

– Пришлите на мой личный.

Анфиса продиктовала электронный адрес. Николай достал сотовый и перекинул ей письмо.

– Вы сами все увидите… Так сказать, информация к размышлению… Взгляд со стороны тоже иногда бывает полезен. А то один человек может что-то понять неправильно.

Николай еще посидел немного, потом ушел. В четыре часа был сбор всех в большой комнате.

Оставшись одна, Анфиса открыла письмо, которое ей переслал Шепилов.

«На одном из перевалов Кольского полуострова недалеко от Сейдозера погибли четверо туристов. Ребята лежали цепочкой, вытянувшейся от перевала до ближайшего жилья. Последнего нашли в двух сотнях метров от дома, где погибший надеялся найти спасение. Признаков насилия на телах не обнаружено, но на лицах застыла гримаса ужаса. Кругом были большие следы: не звериные, но и не человеческие. Эта трагедия очень напоминает другую, которая произошла в 1959 году на Северном Урале со свердловскими туристами. Правда, там тела были в жутком состоянии. Спасатели нашли погибших только через несколько дней. Загадочные смерти объединяет характерная деталь. Около горы Отортен, где были поставлены палатки, находится священное для народов манси урочище Ман-Папуньер: шесть огромных каменных столбов. По легенде, шесть великанов преследовали одно из племен манси, и когда они их почти настигли, на пути встал шаман и заколдовал великанов, превратив в шесть каменных столбов. Сейдозеро на Кольском полуострове – тоже священное место и до сих пор вызывает благоговейный трепет у местного населения. В 1920–1921 годах в этом районе побывала географическая экспедиция. Руководителем ее был Александр Барченко, заведующий лабораторией нейроэнергетики Всесоюзного института экспериментальной медицины. Он занимался изучением экстрасенсорных способностей, поиском снежного человека и следов Гипербореи. Эту экспедицию курировало ОГПУ. Одной из задач, стоявших перед Барченко, являлось изучение распространенного в этих местах странного заболевания – «мереченье», при котором меняется психическое состояние людей. На Кольском полуострове были обнаружены странные артефакты: сопки, похожие на сложенные пирамиды, камни правильной формы, словно обточенные непонятно кем. Здесь участники экспедиции часто испытывали чувство безотчетного ужаса, слабость, головокружение.

Похоже, на Севере скрыты многие тайны, разгадать которые пока никому не под силу. Каждого, кто приблизится к этим тайнам, вероятнее всего, ждет смерть».

Прочитав этот текст, Анфиса задумалась. Кому и зачем понадобилось отправлять это письмо накануне отъезда Николая? Это предостережение? Его пугают? Хотят, чтобы он отказался от поездки? Кто это сделал? Тот, кто был в курсе их дел? Кто знал, чем они занимаются, хотя все, что касается экспедиции, держалось в строгом секрете?

Перед общим собранием Николай снова заглянул к ней.

– Ну как? Прочитали? Что скажете?

– Я думаю, что это сделано каким-то врагом нашего босса. Он хочет, чтобы экспедиция развалилась, не успев начаться. Поэтому отправил письмо вам. Как человеку, который непосредственно едет в те края. Не относитесь к этому серьезно, прошу вас. Это чья-то злая шутка с дальним прицелом. Если мы будем паниковать – дело развалится.

– Вы так полагаете?

– Если все принимать близко к сердцу, то ничего не следует делать. Просто лечь и умирать. Но я думаю, что вы не тот человек, которого легко напугать и заставить отказаться от планов.

– Вы совершенно правы, я тоже так думаю.

Но сама Анфиса не знала, насколько ее слова убедили бывшего военного. Судя по его взгляду, брошенному на нее, – не очень. Шепилов ушел, а Анфиса задумалась. Дело в том, что она пару раз говорила Воркунову, что хотела бы поехать в эту экспедицию, но тот обрывал ее, говорил, что нет, женщинам там не место. Он не может рисковать ею. Это работа для мужчин, крепких, спортивных. Вообще это все довольно рискованно… На этом он обрывал себя, больше ничего не говорил, только сдвигал брови. Анфиса понимала, что он крайне раздражен и продолжать разговор не намерен. Поэтому она немного завидовала Шепилову. Вся эта экспедиция представлялась ей крайне авантюрным и увлекательным делом. А тут она сидит в офисе и занимается рутиной. Анфиса тряхнула головой. А вот это письмо… Входило ли оно в понятие «опасность», о которой предупреждал Воркунов… Предвидел ли он такого рода «вехи» на пути к экспедиции?

В четыре часа Воркунов, директор фонда «За развитие Русского Севера», всех собрал в зал… был уже накрыт стол – по-домашнему: шампанское, красное и белое вино, водка, закуски.

Герман Салаев пришел с дочерью Луизой. Он иногда брал ее на разные торжества. Девятнадцатилетняя Луиза была знакомой Анфисы, пару раз они встречались в кафе, по-девичьи трепались. Луиза тяжело переживала развод отца, у Анфисы сложилось впечатление, что ей не хватало женского участия. Мать сочла Луизу предательницей из-за того, что она после развода продолжала общаться с отцом. Луиза металась между двух огней. Но отца она обожала и отказаться от него не могла.

Анфиса помахала ей рукой. Луиза кивнула головой и улыбнулась.

Как только люди расселись за столом, Воркунов встал с рюмкой водки в руке.

– Сегодня у нас знаменательный день. Экспедиция, которую мы готовили больше года, наконец-то стала обретать конкретные очертания. Мы провожаем в дорогу нашего сотрудника – Николая Александровича, который едет на разведку на место, как первая ласточка. Все сделает, обоснуется и доложит нам, – шеф любил иногда изъясняться витиевато и красочно. – Надеемся, что это принесет свои должные плоды, и мы вскоре тоже присоединимся к нему.

Когда возникла пауза в застолье, Анфиса с Луизой вышли на улицу.

– Привет! Как ты? – сказали они почти одновременно и рассмеялись.

– Покурим? – предложила Луиза. – Главное, чтобы отец не увидел, иначе все – трындец!

– Ну, давай, – Анфиса курила редко, если только за компанию.

Луиза достала сигареты из сумки и протянула Анфисе.

– У нас, как видишь, все по-старому, – протянула Анфиса. – Особо нового ничего нет. Вот Николая провожаем. А ты-то как?

– Тоже без новостей.

– Как Сергей?

– Расстались.

– Жалеешь?

Луиза задумалась.

– Наверное, нет. Не мой человек. Все прошло так быстро. Не успела опечалиться.

– А тот?.. – понизив голос, спросила Анфиса.

«Тот» – это давняя любовь Луизы – женатый человек, с которым она виделась примерно раз в месяц, урывками. Старше ее на тридцать лет. Холодный, недоступный. Девушка мучилась от его невнимания, но ничего поделать с собой не могла. Слишком увлеклась этим человеком.

– Тоже… по-старому, – тихо сказала Луиза. – Так и живу… У тебя как?

– Да никак…

– А этот… твой друг?

– Лавочкин-то? Ну, друг и есть друг!

– Странная ты, Анфиса. Судя по твоим словам, молодой человек положителен со всех сторон. А ты на него внимания не обращаешь. Неужели ты никогда не была влюблена?

– Получается, что нет. Такой вот холодной я родилась.

– Моя мама всегда говорила, что нет холодных женщин, есть такие, которые не встретили своего мужчину.

– Может быть, – Анфиса стряхнула пепел на землю. – Может быть.

– Отец, – шепнула Луиза, быстро убрав за спину сигарету. Потушила ее о дерево. Таким же молниеносным движением достала из сумочки духи, обрызгала себя и Анфису.

Герман Салаев подошел к ним.

– Я тебя ищу, – обратился он к Луизе. – А ты тут.

– Да мы беседуем.

– Очень хорошо. Но надо быть на вечере. За столом. Иначе неудобно. Все сидят там, а ты гостей игнорируешь. Так, что ли, получается?

Он говорил, не глядя на Анфису. После того случая, когда она отвергла его, Салаев обращался с ней подчеркнуто холодно, словно она нанесла ему страшное оскорбление, которое он никак не мог забыть.

– Идем, идем! – и Луиза подмигнула Анфисе.

Весь вечер Анфису мучил вопрос: кто же все-таки прислал Шепилову это письмо? А главное – зачем?

* * *

В окрестностях Берлина.

За два месяца до описываемых событий

– А ты думаешь – нам было легко? – Он перевел взгляд на своего собеседника. – Нам пришлось очень, очень трудно. Но кто сейчас об этом помнит? Кажется – никто. Это большая ошибка.

Он перевел взгляд наверх. Свод пещеры поднимался высоко, потолок терялся в темноте. Освещение от фонарика было слабым, но немолодого мужчину, стоящего напротив, он видел довольно четко: тот опирался на палку. Седые волосы отливали тусклой желтизной, от этого казалось, что на голове – золотой шлем. Седые усы, спокойные манеры, чуть глуховатый голос.

– Главная ошибка состояла в том, что нас никто не воспринимал всерьез. Все думали, что нас разгромили, но это не так… – возникла пауза. Было слышно, как где-то совсем рядом капает вода. Глухой голос собеседника зазвучал громче. – Я иногда думаю: а не напрасны ли оказались жертвы, все те загубленные жизни. Эти миллионы людей, канувших в безвестность. – Он посмотрел на него, словно ожидая ответа. Но тот перевел взгляд наверх. На потолок пещеры, скрывающийся в темноте. – Сам себе я отвечаю – нет, напрасного ничего нет в нашем мире. Иногда нужно время, чтобы увидеть весь замысел целиком.

Он слушал отрешенно, думая о своем. Но обстановка отвлекала. Он подумал, что пришел сюда за вполне конкретным делом, но пока никак не мог приступить к нему. Собеседник не хотел говорить прямо, а все кружил вокруг да около.

Чтобы добраться до этого места, им пришлось пройти значительный путь в темноте, с одним фонариком, друг за другом, стараясь ступать как можно тише. Все равно казалось, что каждый шаг отдавался гулким эхом. Пару раз нога чуть не уехала в сторону. Он мог поскользнуться, упасть, но вовремя скоординировал свои движения и, выпрямившись, перевел дух. Не хватало только погибнуть здесь – в этих пещерах: это был бы бесславный конец.

– Нужно смотреть под ноги, – негромко сказал мужчина. Его звали Герберт. Он подозревал, что это было не настоящее имя, но о большем не спрашивал. Это было ни к чему.

– Я смотрю. Ступаю осторожно, здесь неудобно идти. Кругом одни камни: неровные. Скользкие.

– Здесь когда-то были обвалы. Но сейчас вроде все спокойно, хотя бдительность никогда не помешает.

«Бдительность никогда не помешает», – отдавалось эхом в ушах… К чему это было сказано? Предупреждение или скрытая угроза…

– Вы здесь были давно? – спросил он. Но тут же понял, что его вопрос неуместен.

В ответ раздался тяжелый вздох. И была произнесена какая-то фраза на латыни.

– Я бываю здесь, чтобы отдать дань памяти, хотя для меня это очень тяжелое бремя.

– Я понимаю, – тихо пробормотал он. – Понимаю…

Когда они прошли еще несколько метров, Герберт сказал:

– Остановимся здесь.

Когда его глаза больше привыкли к темноте, он увидел небольшой холмик.

– Здесь лежат кости наших, – сказал Герберт, подчеркнув последнее слово.

Совсем рядом он услышал легкий всплеск воды и шорох. Он посветил фонариком и увидел красные глазки и розовый хвост.

– Здесь водятся крысы, – утвердительно сказал его собеседник. – Странно, что их боятся. А ведь крысы очень умные и хитрые животные. Недаром наши тропы называли «крысиными». Понимаешь, о чем речь? Умные люди уходили по хитрым тропам. Мы были не одни: нам помогали могущественные силы, одно перечисление чего стоит: это и швейцарские банки, и американские корпорации. В основе нашего могущества, которое со стороны выглядело как невероятное чудо, лежали древние корни, история, внезапно ставшая не пережитком прошлого, а реальным настоящим, – Герберт помолчал, какое-то время он стоял, шевеля губами, словно читал молитву. – Надо всегда помнить о том, что в конце XIX – начале ХХ века тот самый могущественный и загадочный Тевтонский орден, о котором впоследствии слагали легенды, распродал огромную часть своей земельной собственности и, не обнаруживая себя, инкогнито приобрел на полученные деньги банки, а кроме этого – вложил средства в промышленность: военную, химическую и угольную. Но это еще не все. Нам также помогали в Ватикане. Казалось, Гитлер и католическая церковь находились в антагонизме. Но это только внешне. Этот спектакль был для профанов. На самом деле папа вел прогитлеровскую политику, и в его окружении это не являлось тайной. Мы не были одинокими. Нам помогали те, кто понимал, что нужно сохранить историю. Великий германский рейх был не просто совершенной военной машиной. Он имел прежде всего мистическую подоплеку – на нем лежал отблеск древних верований. На нас возложена почетная обязанность сохранить их и помнить, что этот груз налагает двойную ответственность.

– Я понимаю, – пробормотал он. – Понимаю. – На секунду у него закружилась голова, он подумал, что сейчас упадет и уже не встанет. – Давайте ближе к делу, – против воли его голос прозвучал довольно резко.

– К делу, – эхом откликнулся Герберт. – Мы вели серьезные разработки в области древнего наследия, мы искали чашу Грааля, копье Лоэнгрина, другие артефакты. Мы пытались найти ключ, который изменит сознание человека. Как ты знаешь, кто сумеет воздействовать на психику людей, тот станет властелином мира. Как бы пафосно это ни звучало.

Он сделал невольный жест рукой.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросили его.

– Нет. То есть да… – он замолчал и тут же устыдился своего робкого голоса. – Я принес часть той самой рукописи.

– Это хорошо. У меня хранится неполный текст. Часть – у тебя. А вот недостающие фрагменты… – слова повисли в воздухе.

– Я не знаю, где они.

– Я думал, ты в курсе.

– Нет. Я же уже говорил об этом.

– Говорил. Но я все же предполагал, что ты вспомнишь.

«Ты просто мне не доверяешь, – мелькнуло в голове, – поэтому проверяешь. Ты хочешь все знать наверняка, но у тебя это не получается».

При этом он получил прилив сил. Все пока складывалось неплохо, в его пользу. Только бы не сбиться с верного тона.

– Так ты дашь мне ту рукопись?

– Да. Но сначала деньги.

– Конечно, – Герберт протянул ему пакет, перевязанный веревкой. – Можешь пересчитать.

Он заколебался – пересчитывать или нет…

Он протянул руку, но тут сделал одно неловкое движение… и Герберт с силой ударил его, а он упал и прохрипел:

– Подонок…

* * *

Николай размышлял над полученным письмом. Он перебрал в памяти всех своих знакомых, даже добрался до тех, с кем давно не виделся. Но на ум ничего не шло. Кто-то хотел его испугать? предупредить? Воркунов, когда он стал работать над этим проектом, предупредил, чтобы он не болтал лишнего, нельзя, чтобы информация об этой экспедиции, не дай бог, просочилась за стены фирмы. Говорил Воркунов это таким тоном, что было ясно – лучше этого не делать… и вдруг это письмо. Кто этот шутник? Что он хотел этим сказать? Как его вычислить? Он поделился информацией с Анфисой, но, может быть, надо было пойти прямо к Воркунову? Сообщить ему об этом? А если потом будут неприятности, то расхлебывать станет он один? А все потому, что не поделился с начальством этим письмом. Но, если Воркунов скажет, что экспедиция откладывается из-за угроз, это тоже не вариант: тогда проект будет свернут, а он пошел сюда на эту работу, потому что дочери нужно выплатить ипотеку. Он написал по обратному адресу, но компьютер выдал ему, что такого адреса не существует. Как ни странно, он ожидал нечто подобное. Вряд ли тот, кто отправил это письмо, станет открыто оставлять свои координаты. Хотя сейчас в Сети вполне можно спрятаться под любым ником. Но если серьезно копать, то можно вычислить и его… Николаю от этого письма было не по себе. Когда в фирме отмечали его отъезд, он не мог до конца радоваться, как это было бы еще недавно. До получения этого письма. Нельзя сказать, что ему не нравилась эта работа. Напротив. Раньше он работал с женой, Нелли.

У нее была своя туристическая фирма. После того как он отслужил свое в гарнизонах и вышел на пенсию, осев в Москве, перед ним встал вопрос: что делать. Он понимал, что еще не старому мужику – нет и пятидесяти – прозябать в качестве пенсионера – невозможно. Они с женой решили создать не просто туристическую фирму, а специализирующуюся на экстремальном туризме. Они хотели занять свою нишу, пойти неизбитым путем. Фирма становилась не просто, не сразу они смогли привлечь клиентов, встать на ноги. Предложить на туристическом рынке, как говорится на языке менеджмента, привлекательный продукт. Путем проб и ошибок они создали эту фирму. Но в последнее время заработки стали падать, появились другие фирмы с таким же набором услуг, да еще эта пандемия…

Нужно было помогать дочери с ипотекой, а тут подвернулось заманчивое предложение перейти работать в фонд «За развитие Русского Севера». Он немного колебался, но Нелли уговорила. Теперь ему предстояло выехать и все решить на месте. Продумать маршрут. Логистику. В принципе здесь не было ничего сложного: та самая работа, которую он выполнял и раньше. Правда, в других местах.

Он готовился к поездке старательно, но вот это письмо… Нельзя сказать. что он испугался. Нет… Но какой-то легкий холодок скользнул змейкой в сердце… Он думал: поделиться с женой этим письмом или нет. Но потом подумал, что у Нелли и так много дел и хлопот. А потом она может все воспринять слишком близко к сердцу, испугаться, станет уговаривать бросить эту работу. А сейчас этого делать было нельзя. Дочери нужно приобрести квартиру… Нет, он промолчит…

Глава четвертая. Аукцион с сюрпризом

Чем человек несчастнее, тем больше он боится изменить свое положение из страха стать еще несчастнее.

Петр Кропоткин

* * *

Москва. Наши дни

Анфиса была собой недовольна. В самый последний момент начальник позвонил ей и сказал, что завтра состоится аукцион, на котором будет продаваться одна вещь, которую Анфиса непременно должна купить. Каталог аукциона им в офис принес курьер. Вот как люди за клиентами бегают, сказал ей Воркунов. Видимо, подготовились серьезно. Задания, которые сваливались на голову неожиданно, Анфиса не любила. Но делать было нечего – босс велел. Ей следовало взять под козырек и сказать – «будет сделано». По закону подлости (из-за того, что Анфиса находилась в состоянии раздражения, а в такие минуты все нервы обострены и можно легко сделать один ляп за другим) она поскользнулась на кухне – пролила воду и чуть не растянулась на полу, но вовремя ухватилась за край стола, а там стояла чашка с кофе… Соответственно черная жижа тоже оказалась на полу, забрызгав красивую дымчато-серую юбку, в которой Анфиса и собиралась на аукцион.

Это было уже слишком. Она не просто любила эту юбку, та в какой-то степени была ее талисманом. Обычно, когда Анфиса надевала эту юбку, ей сразу несказанно везло. Можно верить в приметы или нет, но это было доказано многократно – юбка честно служила волшебной палочкой-выручалочкой. А после маленькой кухонной аварии с кофе тщательно продуманный наряд пришлось отложить в сторону, и настроение от этого, понятное дело, не взлетело вверх, а напротив – опустилось вниз. Еще на одну ступень.

Снова заварив кофе, Анфиса посмотрела в окно. День обещал быть пасмурным, и это тоже не прибавляло оптимизма.

Юбка отправилась в стирку, пришлось открыть гардероб и начать пересматривать вещи, висевшие в нем: строгий серый костюм был забракован сразу, так как выглядел слишком строгим. В таком наряде она походила на офисного работника. Брюки жизнерадостного канареечного цвета тоже были отложены в сторону, так как позволяли подумать, будто их владелица пребывает под кайфом или в легком неадеквате. Перебрав гардероб, Анфиса подумала, что одеть ей совсем уж нечего – она все забраковывала, – как вдруг ее взгляд упал на нежно-фиолетовое платье легкого струящегося силуэта длиной чуть ниже колен, и она подумала – это то, что надо. Вполне подходящий вариант для аукциона. Сверху еще идеально подходил серый пиджак с серебристым отливом, на лацкане которого красовалась старинная серебряная брошь. Теперь ее облик был полностью завершен. Оставалось выпить кофе…

Две чашки крепкого эспрессо привели Анфису в состояние умиротворения: теперь она была готова к труду и обороне.

Валя Лавочкин рвался идти с ней, но она его остановила, сказав, что там скучная обстановка и ему на аукционе совершенно нечего делать.

– Ты не хочешь, чтобы я там был? – голос Лавочкина в телефонной трубке звучал недовольно.

– Это скукота.

– Ничуть! Все это очень увлекательно, аукционы – это здорово! – парировал Лавочкин.

– Ты просто насмотрелся голливудских фильмов. И все. На деле это выглядит далеко не так заманчиво, как расписывают киношники.

– И все же! У меня свободный день.

– И что с этого? Ты же не породистая собачка, чтобы тебя везде таскать.

– Спасибо за сравнение.

– Всегда пожалуйста.

Анфиса все-таки настояла на своем и пошла на аукцион одна. Без Лавочкина. Впрочем, потом она об этом пожалела.

На аукционах Анфиса была всего два раза и поэтому считать себя завсегдатаем подобных мероприятий никак не могла.

Аукцион проходил в небольшом помещении антикварного салона. Она пришла заранее и теперь смотрела, как публика заполняет помещение.

Люди старались не смотреть друг на друга; все были сосредоточены, готовились к предстоящим схваткам. Анфиса подумала, что она, пожалуй, выглядит слишком спокойной и расслабленной. Не в пример другим. Она даже пыталась улыбнуться одному старичку в темно-зеленом бархатном пиджаке. Но он, нахмурившись, отвернулся. Словно она не улыбалась ему, а показала язык или выкинула другую хулиганскую шутку.

Аукцион начался вовремя. На помост взошла женщина лет сорока с небольшим – плотная блондинка в очках, черных брюках и свободной блузке навыпуск. Постучав молоточком, оглядела зал.

– Добрый вечер! – прожурчала она. – Рада всех приветствовать. Объявляю аукцион открытым.

Сначала были выставлены две книги, изданные в эпоху Петра Первого. Одна ушла за сто пятьдесят, другая – за двести тысяч. Далее пошли гравюры и картины. Была одна позолоченная статуэтка из дворца Шереметевых. Анфиса немного заскучала, как вдруг услышала:

– Лот тридцать два. Крест из кости. Резьба. Найден в Германии… Начальная ставка…

Анфиса напряглась.

– Тридцать пять тысяч, – сказала она.

Сзади послышалось:

– Тридцать восемь.

Голос был мужской, с легкой хрипотцой.

– Сорок, – не моргнув глазом бросила Анфиса.

– Сорок две.

Они дошли до семидесяти, и здесь незнакомец сдался.

Анфиса ощутила внутреннее удовлетворение. Она сделала все, как ей поручили, и имела все основания быть собой довольной.

Ей упаковали лот, она вышла на улицу, к ней бросился мужчина.

– Уступите мне! – Это был тот самый тип, который торговался с ней, повышая ставки.

Она подняла брови вверх.

– Вы о чем?

– Уступите мне эту вещь, – попросил он. – Я заплачу вам ту сумму, которая у меня есть. А потом соберу недостающую. За короткий срок, – он помедлил: – Недели за две.

– Разговор вообще неуместен, – холодно сказала Анфиса. – И ваши деньги мне не нужны. Я купила то, что хотела. И ни на какие уступки не пойду.

– Я заплачу еще больше, – в голосе послышалась мольба.

– Отойдите, пожалуйста, с дороги.

– Подумайте, а!

– И не собираюсь. Мы уже обо всем поговорили.

– Я бы так не сказал, – теперь мужчина говорил с вызовом.

– Что вы имеете в виду? – осведомилась Анфиса.

– Все, что угодно!

– Ого! Вы мне, кажется, угрожаете.

– Я провожу вас.

– Ни в коем случае. Я не собираюсь разговаривать с вами ни о чем. – Сейчас они стояли друг напротив друга. Она разглядела мужчину получше.

Лицо вытянутое, осунувшееся, маленькие усики, глаза – широко расставленные. Скулы… Угадывается что-то монгольское. Впрочем, весьма отдаленно…

– Так как? Согласны с моими условиями?

Анфиса взяла в руки мобильный и вызвала такси. Оно подъехало очень быстро.

Когда она уже садилась в машину, мужчина, сложив руки рупором, выкрикнул:

– Мы еще с вам встретимся, Анфиса!

Приехав на работу, Анфиса позвонила Лавочкину.

– Приезжай. Мне нужно тебе кое-что рассказать…

Когда Валя прибыл, она рассказала ему о случившемся.

– Я бы ему врезал как следует!

– И сел бы в тюрьму! – мгновенно откликнулась она.

– И пусть! Но морду бы набил…

– Слабое утешение. Носить тебе передачи я не намерена.

– Как этот тип посмел преследовать тебя!

– Коллекционер. Они все такие…

– Я же говорил: надо было ехать вместе.

– Это была плохая идея! Тебе чай или кофе сварить?

– Чай! – мрачно буркнул Лавочкин. – Зеленый.

– Сейчас…

После чая Валентин немного расслабился. Он рассказывал один из случаев на своей работе, когда Анфиса внезапно приложила палец к губам:

– Тише…

– Что такое? – забеспокоился Лавочкин.

– Ты слышишь? Кто-то ходит внизу.

Он прислушался.

– Вроде нет.

– А я слышу, – нахмурившись, сказала Анфиса. – Кто-то бродит на первом этаже.

– Может, пришли в одну из контор.

– Какой офис? «Шива и Лотос» – закрыты. «Розовое детство» работают сейчас редко. А в угловой комнате – никого нет.

– Надо выйти и посмотреть.

– Пошли вместе, – предложила Анфиса. – Я тебя одного отпустить не могу.

– Обижаешь! – повертел головой Лавочкин.

Они потушили свет и вышли, закрыв за собой дверь. Коридор, казалось, уходил в бесконечность. Они приблизились к лестнице и посмотрели вниз. Слева мигал слабый огонек.

– Видишь? – шепнула Анфиса.

– Вижу, – также шепотом ответил Валентин.

– И кто здесь бродит?

Она сложила руки рупором и крикнула:

– Эй, тут кто-то есть?

В ответ – тишина. Все это Лавочкину жутко не понравилось.

– Ты сейчас домой?

– Да. Я тебя провожу. Мне тут в голову одна мысль пришла. Короче, тут кто-то ходит, я не могу тебя здесь оставить.

– Лавочкин! Ты сошел с ума. – Анфиса смотрела на него почти сердито. Но Валентин знал – она не сердится, а только притворяется. Ему было прекрасно известно, что в гневе Анфиса – ого-го какая и лучше ей под руку не попадать. Однажды она швырнула в него тарелку и та со свистом пролетела в десяти сантиметрах от головы. А если бы попала? Он не преминул иронически спросить ее об том. Но Анфиса не повела и бровью. Мол, я шутя. Это – во-первых. А во-вторых… Если бы захотела попасть, то не промазала бы.

– Я не сошел с ума! – защищался Лавочкин. – Так все и есть. Я не выдумываю. Кто-то здесь ходит. Пока ты и в ус не дуешь… Нельзя же быть такой беспечной…

– Откуда ты знаешь, что здесь кто-то шастает? Или это все твои фантазии?

Они сидели в маленькой комнате и спорили. Это помещение высокопарно называлось кабинетом, хотя больше походило на чулан. Тут были свалены книги, предметы быта, стоял узкий диван, ломберный столик, на нем – огромных размеров старинная чернильница и маленький глобус. – Если ты думаешь обмануть меня – даже и не думай!

– Я? – притворно улыбнулся Валентин Лавочкин и в нарочитом ужасе оглянулся. – Упаси боже!

– То-то и оно! – кивнула Анфиса. – И не вздумай…

Они находились в здании, где Анфисин фонд занимал три комнаты на пятом этаже и четыре на четвертом. Фонд носил гордое название «За развитие Русского Севера». Между собой сотрудники и те, кто работал с ними, иногда называли его – «ЗАРУСЕВ». Никакой вывески внизу еще не было, руководитель фонда, бывший член исполкома одной из проправительственных партий Мстислав Воркунов утверждал, что на данном этапе никакая шумиха им не нужна. Пока они только накапливают материал и продумывают концепцию. Официальный фонд заседал в одном из бизнес-центров и занимал там две комнаты. А тут у них были склады, как говаривал Мстислав Александрович. Хотя это были, конечно, никакие не склады, а уютные помещения. Сам он бывал здесь нечасто. Приходил, сияя неприличным красивым загаром, давал указания Анфисе и снова исчезал по своим делам. Анфиса была его помощницей по фонду – историком, архивистом, аукционистом, – в ее обязанности входило отслеживать на аукционах интересные вещи, связанные с культурой и традицией Русского Севера, и докладывать о них начальству. А Воркунов уж решал: приобретать им эти вещи или нет.

– Ты думаешь, этот тот сегодняшний тип? – спросил Валя.

– Думаю, – честно призналась Анфиса. – Соображаю. Может, успела еще каких-то врагов нажить за последнее время.

– Долго будешь соображать?

– Сколько понадобится, – отрезала она. – И не мешай.

Процесс интенсивного раздумья чередовался у Анфисы с закатыванием глаз к потолку. Как будто бы она хотела что-то там прочитать. Валя покорно ждал, боясь попасть под горячую руку или вызвать неудовольствие своей подруги. Невольно он любовался Анфисой – ее длинной шеей, пепельными волосами, спадавшими красивой волной, кожей почти мраморной – но живой и теплой…

Свет от фонаря падал на стол…

– Ничего тут не придумаешь, – с усталым вдохом констатировала Анфиса. – И вообще пора по домам. Не находишь?

– Нахожу. Ты останешься здесь?

– Догадливый ты мой, – усмехнулась Анфиса. – Приз в студию за смекалку. Мне еще какое-то время нужно поработать.

– Э… – Валентин замялся. – Тебе не страшно здесь оставаться?

Она подняла вверх брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Говорю прямо, если ты не хочешь понимать мои намеки. Ты здесь одна. Обстановка вокруг опасненькая… Мало ли что. И не говори, что я излишне все нагнетаю.

– Это все твои фантазии, кажется, я тебе говорила об этом, – голос Анфисы звучал спокойно. – И не напоминай мне об том типе. У страха, как ты знаешь, глаза велики. Я тоже стану воображать себе всякое…

– Анфис! – выкрикнул Валя почти с отчаянием. – Давай я останусь и буду тебя караулить. Так мне спокойней, да и тебе – тоже.

– Еще чего? Тоже мне рыцарь нашелся!

– Рыцарь не рыцарь. А в случае чего…

– Лавка! – Анфиса скрестила руки на груди. – Прошу тебя, не испытывай моего терпения. Даже не прошу, а требую. Все в порядке. Я всегда смогу за себя постоять. Так что твоя помощь здесь не нужна. Я тебе за нее благодарна. Но…

– Ну хорошо, – Валя старался, чтобы его голос звучал невозмутимо и не дрожал. – Я ухожу. Спокойной ночи…

Он знал, чувствовал, что Анфисе страшно, но она хорохорится. Она любит подчеркивать свою независимость и ей не нравится принимать помощь со стороны. Даже от него. Ну что за несносный характер, рассердился на нее Лавочкин. Просто ужас, а не характер. А что ему делать? Не может же он оставить ее наедине с этим типом, который шастает рядом.

– Спокойной ночи…

Валя ушел, хлопнув дверью. Спустившись на первый этаж, он задумался. Никто не знал, что будет дальше… История с типом, который угрожал Анфисе, Лавочкину категорически не понравилась. Более того – он испытывал самый настоящий страх за подругу, поэтому уйти никак не мог. Он должен был остаться и присмотреть за ней, за беспечной дурочкой, которая никак не могла взять в толк, что ей угрожает опасность. «Легкомыслие – удел женщины», – вспомнил он вычитанную когда-то фразу. Нет, Анфиса положительно сошла с ума, если решила наплевать на осторожность. И его первейший долг – подставить ей плечо, даже если она об этом не просит, а наоборот, посылает его к черту. Если он сейчас оставит Анфису одну, то случиться может все, что угодно… Дальше его воображение совсем разыгралось – вот на Анфису нападают, вот ей скручивают руки… Девушка она, конечно, боевая, но супротив мужика, да еще с револьвером, к примеру, или с ножом, она ничего поделать не сможет, как бы ни хорохорилась и ни строила из себя самостоятельную даму… Он хорошо знал Анфису, понимал, что просить о помощи и выставлять себя слабой беспомощной девушкой было совершенно не в ее духе. Напротив, там, где надо бы разжалобить или сыграть на типичных женских качествах – Анфиса все делала наоборот. Нет, уйти сейчас было бы верхом его собственного, Лавочкина, легкомыслия и непростительной глупостью…

Хотя, собственно говоря, что делать – он не знал.

И все же… все же…

Валя уже собирался открыть дверь особняка и шагнуть в ночь, как увидел в высоком верхнем окне какие-то колышущиеся тени, как от ветвей деревьев. Неясное чувство тревоги сжало сердце Лавочкина. Он не был суеверным человеком, но ведь беспокойство на пустом месте не возникает?

Вернуться назад или оставаться здесь? Он не знал, как поступить, но тут другие звуки внезапно привлекли его внимание. Легкий шорох наверху, и стук открывшейся двери – едва слышный. Ветер? Сквозняк, открывший дверь… Хотя откуда здесь взяться сквозняку. Но старый дом способен и не на такие сюрпризы… Валя вновь бросил взгляд на улицу – все вроде спокойно. Внезапно раздался какой-то грохот и Анфисин крик. Лавочкин моментально взлетел наверх.

Анфиса стояла у двери и при виде Лавочкина отпрянула.

– Ты? Как ты меня напугала.

– Ну… я… А что… Это ты шел сверху?

– Я? – мысли Лавочкина лихорадочно забурлили. – Откуда?

– С верхнего этажа…

– А что мне там делать?

– Значит, это был не ты? – Анфиса всматривалась в него, словно желая прочитать ответ.

– Конечно, не я.

– А где был ты?

– Внизу.

– Ты же ушел?

– Ушел… Но решил вернуться.

Анфиса сдвинула брови.

– Понимаешь, – сбивчиво начал Лавочкин. – Все-таки я не смог оставить тебя здесь одну. Это было бы неправильным. Поэтому я сделал вид, что ушел. А сам стоял на первом этаже. Ждал.

– Чего?

– Ну… – он пожал плечами. – Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, а все остальное – плод моих расстроенных нервов. Но как видишь – я оказался прав в своих подозрениях. Так что ты напрасно гнала меня. Мое чутье меня не подвело. А что это был за грохот?

– Я уронила фонарь. Услышала звуки, как будто кто-то скребется в коридоре. Я подумала: мыши или крысы. Я давно говорила Воркунову, что нужно здесь поставить капканы. А он все отмахивался. Решив, что здесь резвится какая-то живность, я взяла фонарь. И какой-то был звук со стороны… Шаги, что ли? Я выронила фонарь. А здесь ты появился… И я… рада…

Лавочкин почувствовал себя польщенным.

Он поднял фонарь, лежавший на полу.

– Поехали к тебе, – решительно сказал он. – Я возьму такси и отвезу тебя домой. И не успокоюсь, пока не увижу, что ты находишься у себя и в безопасности. Даже не возражай.

Он отвез Анфису домой и, только когда убедился, что она закрыла за собой дверь на ключ, уехал к себе, взяв с нее слово, что она будет очень осторожна, а если что – сразу позвонит ему.

Глава пятая. Мертвые львы и живые письмена

В мире нет ничего постоянного, кроме непостоянства.

Джонатан Свифт

Петроград. 1917 год. Весна

Скандаровский шел по улице, уворачиваясь от людей, спешащих ему навстречу. Ходить по городу теперь было небезопасно. Могли и пальнуть случайно. Как прав был Эдуард Оттович, сказав, что времена наступают не просто смутные, а страшные. И надо держаться правильной линии и тактики, иначе… Он поежился, вспомнив Эдуарда Оттовича. Мир праху твоему, подумал Скандаровский. Спи спокойно…

Он был на похоронах барона на немецком лютеранском кладбище. Народу собралось немного. Он видел заплаканную вдову – Юлию Карловну, – тяжелую тучную даму шестидесяти лет в бриллиантовых серьгах-капельках, которые качались при каждом ее движении. Сын был где-то на фронтах войны. Дочь – в Париже. Остальные родственники стояли полукругом и о чем-то изредка шептались. Присутствовали и братья по ложе, с тремя из них Скандаровский был знаком, а вот с четвертым – нет. Тот стоял в стороне, оттопырив нижнюю губу, и смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом. Невысокий, склонный к полноте. На голове шляпа, черное длинное пальто… Незнакомец стоял, опираясь на трость, и только изредка смотрел по сторонам. И на могилу. В глаза бросился огромный перстень с сапфиром. Один раз он скользнул взглядом по Скандаровскому, и тот поежился: ощущение было не из приятных. Словно на тебя посмотрел крокодил или удав.

Они обменялись тайным знаками, но друг к другу подходить не стали. Скандаровский бросил горсть земли в могилу… Подошел к вдове и сказал пару утешительных слов. Потом припал к руке. Она поблагодарила его – прибавив по-французски, что она признательна всем друзьям и знакомым мужа, явившимся на похороны. Он даже не понял, узнала она его или нет. Ведь видел он ее всего пару раз… могла и не помнить.

Домой Скандаровский вернулся в смешанных чувствах. Он не так уж близко знался с бароном, фигурой почти легендарной. Масоном был не только он сам, но и его дед и прадед… Но все равно было жаль… Наверное, когда умирает знакомый человек, то в сожалении о нем присутствует и толика грусти о себе: мир не вечен, жизнь коротка и в любой момент может оборваться. Особенно сейчас в такие страшные смутные времена, которые непонятно чем закончатся. Как и предупреждал Эдуард Оттович: нужно приложить все усилия, не рухнуть в бездну. Скандаровский налил в стакан коньяка, залпом выпил его и задумался… Барон Майнфельд предупредил его об одной вещи. И ему оставалось только ждать условленного сигнала…

Послание он получил по почте и понял, что это – то самое, о чем предупреждал его барон. В письме были четкие инструкции – что надо делать. И куда идти…

Скандаровский почувствовал невольное волнение: наконец-то начнется что-то стоящее. В последнее время его все чаще одолевали хандра и страх перед тем, что будет впереди. Даже Розалия не могла отвлечь его от этой тоски. Жена с дочкой гостили в усадьбе у матери. Так ему было спокойней… обстановка в городе становилась все хуже. «Чернь распоясалась, – сказал ему один знакомый сквозь зубы. – Я бы их всех расстрелял».

– А что дальше? – невозмутимо спросил Скандаровский.

– Дальше установится порядок.

– Вы уверены? И кто будет править? Царь отрекся. Его брат Михаил – тоже… Династия Романовых кончилась. Позорно и бесславно.

– Будущее за Керенским! – почти выкрикнул его собеседник. Вскоре они расстались, весьма недовольные друг другом.

Скандаровскому даже не хотелось спорить. Керенский был откровенно слаб. И ничего не мог поделать с той волной, которая вздымалась все выше. Можно было назвать эту стихию «простым народом». Но на самом деле здесь была и интеллигенция, военные… Такое впечатление, что все жаждали какого-то обновления, но не знали – когда и в каком облике оно придет. Все устали от войны, от Романовых, от их неспособности вывести страну из того тупика, в котором она оказалась…

И вот теперь ему надо было посетить один особняк со львами, где его ждали некоторые люди, как он понял из полученного послания.

В особняке его встретил вертлявый молодой человек; у него был дефект дикции, и говорил он с присвистом.

– Вам туда! – кивнул он куда-то вперед. – Минуту, сейчас провожу…

Скандаровский ничуть не удивился ни тому, что его ждали, ни тому, что к нему сразу стали обращаться по-свойски. Словно он бывал в этом особняке регулярно.

Комната, куда он вошел, была небольшой. Его уже ждали. Там сидели трое. Двое были ему вовсе незнакомы, а вот третий… Тот самый человек, которого он увидел на похоронах барона. И снова в глаза бросился его огромный сапфир.

– Проходите, Лев Степанович! – сказал он глубоким баритоном. – А мы вас ждали… Будем знакомы. Эдуард Чапеллон.

* * *

Они вышли на улицу, дул ветер с Невы, и Скандаровский поежился.

– Что вы скажете обо всем этом? – спросил его Чапеллон.

– О чем?

– О том, что видели?

Скандаровский пожал плечами и промолчал.

– Впереди нас всех ждет большая игра и передел мира.

– Вы это знаете или предвидите? – с легкой иронией спросил Скандаровский. Он вдруг вспомнил, что обещал сегодня Розалии приехать к ней. Что-то он давно не появлялся у певицы. Нервничал все время. Не до любовных утех было…

Его собеседник мельком посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Им нужно понять: можно ли иметь дело с Керенским и… – тут он сделал паузу. – Какой актер! Мамонтов-Дальский отдыхает. Надолго ли он? Нет ли у вас ощущения театральности, карнавализации происходящего?

Скандаровский задумался. Да, пожалуй, его знакомый нашел очень точные слова. Какая-то карнавализация… в этом всем ощущается. Что-то натужное, надрывное… Он вспомнил, как Керенский присутствовал на одном из заседаний масонской ложи. В памяти мелькнули его экзальтированные жесты, горящий взгляд…

– Да. Есть, – коротко сказал Скандаровский.

Теперь они шли вдоль Невы. Скандаровский не был сентиментальным. Но все же иногда вид реки, закаты, торжественное и высокое небо – все пробуждало в нем чувство восторга и умиления. Неужели старею… подумал он. Англичане мастера планировать. Они умеют строить стратегию действий, свою империю на долгие годы вперед… Все просчитывают. Да, этого у них не отнять – большие молодцы. Но им не хватает воображения. В английском языке есть такое слово «имадж». Но это все-таки немного другое. А вот воображение… Они уже почти дошли до Аничкова моста, как собеседник его резко остановился. Справа раздался чей-то крик и звук выстрела.

– Слышите? И это только начало…

Они сидели в маленьком тесном кафе, где было темно, накурено и шумно, слышать друг друга почти не удавалось… почему они пришли именно сюда – он не знал.

Англичанин снял шляпу, его рыжеватые волосы плотно прилегали к голове – будто наклеенные. Они заказали водку и закуску. Его новый знакомый рассказывал об Индии. О махатмах, о своем путешествии на Восток. Из рассказа следовало, что ездил он туда как минимум трижды, но по датам у него все смешалось: где был, когда… Или все это сознательно умалчивалось… По его словам, он был в восторге от индийской культуры, храмов Аджанты, встреч с истинными святыми, как он называл махатм. Намекнул, что виделся с последовательницей Елены Блаватской – Анни Безант… От всего услышанного у Скандаровского голова шла кругом. Слипались глаза – хотелось спать.

– Я вижу, что вы уже готовы нырнуть в объятия Морфея, – сказал Чапеллон. – Сейчас самое время нам поехать домой ко мне.

Дальнейшее Скандаровский помнил слабо. Они с трудом взяли пролетку. То тише, то громче раздавались звуки выстрелов. Смутно мелькали очертания красивого дома, к которому они подъехали, он ощущал, как кто-то почти нес его на себе. Незаметно Скандаровский провалился в сон. При этом ему снились индийские танцовщицы, которые соблазнительно изгибались и взмахивали руками, похожими на крылья птиц.

Проснулся он от того, что в окна струился яркий солнечный свет. Занавески цвета слоновой кости вздулись от ветра.

– Вы спали довольно долго, мой друг, – протянул Чапеллон. – Но я не хотел вас будить.

– Почему?

– Значит, ваш организм этого требовал. А нам всем иногда надо прислушиваться к своим внутренним потребностям. Но вставайте. Нас ждет восхитительный завтрак. Надеюсь, моя кухарка не подвела… Я ей плачу хорошие деньги не просто так. Она жила во Франции и знает толк в тамошней кухне.

Завтрак в комнате – тоже залитой светом, с темно-коричневой мебелью и картинами на стенах, уже ждал их на столе. Восхитительные куриные котлеты таяли во рту, украшенный свежей зеленью рис был зернышко к зернышку.

Скандаровский ел не спеша, растягивая удовольствие. Он не был гурманом, но толк в хорошей кухне знал.

– Ваша кухарка восхитительна.

– Да. Вот, кстати, и кухарка. Можете поблагодарить ее. Точнее, его.

Скандаровский оглянулся. Позади него стоял молодой человек, весьма похожий на женщину. С нежно-золотистым цветом кожи. И длинными черными ресницами. Его темные волосы блестели в свете солнца.

– Амадарб Чоханг, – сказал Эдуард. – Я его называю просто Ами.

– Он… индиец?

– Такой национальности как индиец не существует. Там множество племен и народностей. Маратхи. Гуджаратцы, раджпуты… тамилы… В его жилах течет кровь нескольких племен. И еще… он весьма необычен.

– В чем же его необычность? – спросил почему-то шепотом Скандаровский.

– Увидите позже…

Ами бесшумно исчез. А Скандаровский воззрился на Эдуарда Чапеллона. Он понимал, что тот пригласил его не просто так.

Им принесли кофе в серебряном кофейнике. Белые чашки из хрупкого фарфора казались почти прозрачными.

Скандаровский налил себе кофе.

– Ну что ж, мой друг, – сказал, откидываясь на стуле, Чапеллон. – Поговорим теперь серьезно. Старый барон Майнфельд умер. Я был с ним знаком.

– Я тоже, – вырвалось у Скандаровского.

– Насколько хорошо, так следует поставить этот вопрос, – усмехнулся Чапеллон. – Я вас уверяю, все же не настолько хорошо, как я.

– Не спорю. Не вижу предмета для спора.

– И не надо. Умные люди всегда придут к некоему согласию. И чем скорее, тем лучше… Барон завещал мне кое-какое дело. И думаю, что здесь без вас не обойтись. Времена, как вы знаете, наступают весьма тяжелые и трагичные. И последствия будут весьма печальными. Сейчас у нас Временное правительство…

– Надолго ли?

Чапеллон устремил на него взгляд холодных глаз.

– О нет! Я уверяю вас! Долго оно не продержится.

– Вы так думаете, – пробормотал Скандаровский. От волнения он перешел на французский язык.

– Я знаю. А это, согласитесь, не то, что уверенность… Наш славный Александр Федорович не продержится долго… За ним придет другая сила.

«Как же, как же, – подумал Скандаровский, – наши маленькие друзья англичане тоже беспокоятся об этом… пытаются понять: что им делать дальше. Сейчас Петроград и Москва наводнены лазутчиками многих держав. Все хотят знать расстановку сил в России. Восстановится ли монархия или нас ждет совсем другой строй…»

– Семья нашего императора находится в подвешенном состоянии…

– Да, его хотят спровадить из страны, но это сделать не так легко. Ведутся тайные переговоры со многими европейскими державами, но пока безуспешно. Никто не хочет брать вашего бедного Ники на поруки. Даже его прямые родственники – англичане и немцы. Но его судьба уже отделена от России. А вот что ждет вашу страну…

– Что? – Скандаровский ощущал себя все более неуютно. Он не знал, зачем понадобился Чапеллону. От этого нервничал и сердился. Наверное, для каких-то важных дел.

– Вы правы, – подтвердил Чапеллон, словно угадав невысказанное.

«Батюшки, – ахнул про себя Скандаровский. – Он еще и мои мысли читает. Какой-то ужас».

– В этом нет ничего удивительного, – откликнулся Чапеллон. – Всего лишь тренировка памяти и неких экстрасенсорных способностей. И все получится. Даже у вас.

«Интересно, почему это «даже», – с некоторой обидчивостью подумал Скандаровский, – я что, уже совсем пропащий экземпляр?»

– Вам придется развивать и эти способности, – подтвердил Чапеллон. – И вы увидите, что это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Что вам и предстоит сделать, мой друг. Как вы понимаете, какие бы смутные времена ни наступали, мы никогда не вправе пускать ситуацию на самотек. Она должна быть у нас под контролем. Вы меня слышите? – возвысил голос Чапеллон.

– Да, – откликнулся Скандаровский.

– Я рад.

Возникла пауза.

Свет, лившийся в окна, был по-прежнему ослепителен. Но здесь как будто бы сменили декорацию. Где-то, и кажется совсем близко, раздались звуки выстрелов. И свет словно померк… Скандаровский поежился.

– Видите, – как будто бы угадав его мысли, сказал Чапеллон. – Та ситуация, которая сложилась, не даст нам ни на минуту забыть о том, что происходит… И ведь это только начало…

Скандаровский не был глуп. Он моментально подобрался, понимая, что вот-вот Чапеллон приступит к основному, и ему хотелось не ударить в грязь лицом – понять, что же от него требуется. Выглядеть наивным юнцом не хотелось.

– Друг мой, – неожиданно дребезжащим голосом сказал Чапеллон, словно ему было сто лет, а не сорок с небольшим, – на вас выпадет весьма почетное задание, я бы даже сказал миссия… Нас ждет увлекательное зрелище… К власти придут большевики.

– Эти варвары? – вырвалось у Скандаровского.

– Они будут стараться искать новый мир. И пытаться переделать старый.

– Ну да, – попытался иронично подхватить тему Скандаровский. – Там еще в песне «Интернационал» об этом поется. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья. А затем… мы наш, мы новый мир построим».

– Вы неплохо знакомы с революционными песнями, – поддел его Чапеллон. Скандаровский в этом месте чуть не покраснел. Дело в том, что он временами читал статьи и труды большевиков, знакомился с, так сказать, популярным в их среде творчеством. Он порой корил себя за эту излишнюю любознательность, но совладать со старой привычкой было сложновато.

– Да… так… – промямлил он.

– Это, кстати, очень похвально. Вы интересуетесь окружающим… Мы вчера с вами были в одном красивом особняке со мраморными львами. Когда я подходил к нему, я подумал, что вот передо мной – мертвые львы, сила, запечатленная в мраморе, но существует некая мудрость, заключенная в живых письменах, она никогда не исчезает, не становится мертвой. А передается из поколения в поколение…

Домой Скандаровский шел в странном состоянии. То, что открыл ему Чапеллон – с одной стороны, выглядело невероятным. А с другой… скорее всего, он прав. Во всяком случае, осведомленность нового знакомого просто поражала. И весьма вероятно, что все пройдет так, как он предсказывал.

Скандаровский шел по Невскому и вспоминал состоявшийся разговор.

– Куда прешь? – услышал он грубый окрик. Скандаровский прищурился: перед ним стоял пьяный человек и покачивался.

– Пропустите, милейший, – суховато сказал Скандаровский, – отойдите с дороги!

Мужчина лет сорока пяти, с покрасневшими глазами и в мятых брюках икнул и воззрился на Скандаровского.

– Чего? Ты как разговариваешь со мной, супостат, времечко ваших благородий вышло… накося выкуси, – и пьяненький показал Скандаровскому большой кукиш, на что он точно рассчитанным ударом вывернул ему руку. Да так, что тот даже не крикнул, только глаза выпучились от боли и из горла вырвался жалкий писк.

– Еще раз нападешь на кого-то из благородных, с того света достану, – прошипел ему в ухо Скандаровский. Сам же себя в душе похвалил за рвение в изучении боевых наук. Нет, недаром он всегда важное значение уделял своему физическому совершенству, любил верховую езду, фехтование, не был чужд боксу, хотя находил его варварским… и вот сейчас он бы с радостью не оставил от наглеца и мокрого места… Он занес руку для второго удара, как услышал:

– Ах. Оставьте его, тупое и бесчувственное животное.

С удивлением Скандаровский повернулся вправо и увидел около себя девушку, при взгляде на которую ему пришел в голову один-единственный эпитет «прелестная». Девушка была из благородных, как он сразу определил. Светлые волосы с пепельным отливом и большие небесно-голубые глаза были так живописны… Как знаток женской красоты Скандаровский это сразу отметил.

– Тупое? – переспросил Скандаровский. – Мадам? Это вы о ком?

– Да ну о вас же! – девушка сделала презрительный жест рукой. Словно отмахиваясь от него как от назойливой мухи. – Помогите же…

Скандаровский помог перетащить уже бесчувственного к тому времени человека к краю тротуара.

– И вы не окажете ему помощь?

– Помощь? Он на меня напал, а я должен ему помощь оказывать? Не многого ли вы хотите от меня, сударыня?

– Ничуть…

– Тогда прощайте! Честь имею, – лихо козырнул Скандаровский. И окинул свою новую знакомую нахальным взглядом, – счастливо оставаться.

Он ушел не оглядываясь, но даже спиной чувствовал презрительный взгляд молодой особы.

Дома Скандаровский перевел дух. То, что ему предложил Чапеллон, было захватывающим и дерзким… Он обещал ему внедрение в структуры большевиков, которые будут так называемым «мистическим» направлением. И здесь ему нужно будет обратить внимание на одного человека. На Александра Васильевича Барченко.

Глава шестая. Встреча в ночи

Труднее всего в жизни запомнить, какой мост надо перейти, а какой сжечь.

Бертран Рассел

* * *

– БА-БА-А… – сначала раздались примерно такие звуки, которые свидетельствовали о приходе Воркунова. Почему-то он сразу начинал кашлять, шумно двигаться, говорить по мобильному телефону, отчего все звуки сливались в это бесконечное ба-ба-ба… Анфиса знала, что босс любит нагрянуть без всяких объяснений, проверить, чем она занимается. Когда он так шумел – давал Анфисе сигнал подготовиться к его приходу. Значит, он шел не один.

У них был представительский офис в бизнес-здании недалеко от метро «Киевская». Там шеф вел деловые переговоры, принимал потенциальных партнеров, инвесторов. Сюда же, в этот старый особняк, Мстислав Александрович приводил обычно людей не столь официальных: старых знакомых, друзей, тех, с кем когда-то пересекся по жизни, а теперь считал нужным и полезным возобновить знакомство. Анфиса давно поняла, что ее шеф ничего не делает просто так. Он выстраивал сложные связи, многоуровневые комбинации. Она ничуть не удивилась, когда шеф сказал, что его любимой игрой с малых лет были шахматы. Как поняла Анфиса, у него было типичное детство ребенка представителей партийной номенклатуры, не самого верхнего эшелона, но крепкого, среднего, когда связей и влияния достаточно, чтобы жить лучше, чем большинство жителей страны, и уверенно строить карьеру – шаг за шагом. Мстислав Александрович рос с интуитивным пониманием того, куда ему надо пойти и что сделать, чтобы получить желаемое. Он чувствовал это, как говорится, кожей. Ему достался не мозг – логарифмическая линейка. Воркунову было шестьдесят пять лет. Карие глаза чуть навыкате, светлые волосы, щеточка усов, начинающаяся полнота, очки в модной оправе, которые он надевал иногда, чтобы придать себе большую внушительность. Хотя, как считала Анфиса, зрением мог поспорить с орлом. Он был настоящим хамелеоном и менял манеру общения в зависимости от собеседника, от того, что ему требовалось от конкретного человека. При этом Воркунов вел себя вполне естественно, со стороны нельзя было подумать, что он находится в «образе» и что это всего лишь игра. С Анфисой он вел себя по-разному: мог дать нагоняй, а мог быть вполне любезным кавалером. Его биография скрывалась в тумане: Анфиса выуживала из нее разные детали, но в общую картину они все равно не складывались. Одно время он работал в мэрии (правда, непонятно – кем). Служил помощником депутата (неизвестно – кого), был командирован от одной структуры (какой?) в Германию и жил там несколько лет. Подвизался в разных проправительственных фондах. Наконец основал свой – «За развитие Русского Севера». Предстоящая экспедиция должна была стать фактом историко-культурного значения. Воркунов возлагал на нее большие надежды, и Анфиса старалась не подвести его. Он неоднократно намекал, что эта экспедиция курируется на самом верху, правда, ни имен, ни подробностей не разглашал. Все детали маршрута и организация держались в тайне. Общаться с прессой Воркунов запретил категорически, и Анфиса следовала его наказу.

– Баба-ба… бу-бу-бу, – раздавалось уже рядом. Воркунов был не один: слышались чужие голоса. Анфиса насторожилась. Честно говоря, она хотела тихо сидеть и работать, но нет, принесла нелегкая гостей… тут уже ничего не поделаешь.

– Анфиса Николаевна, – распахнул дверь Воркунов. – А тут мы… нагрянули… небольшой компанией. Не возражаете?

Этот вопрос был чисто риторическим, и они оба это знали.

– Конечно – нет. Мы всегда гостям рады…

С Воркуновым были еще двое. Один маленький, суетливый. Другой – высокий, черноволосый, с резкими чертами лица.

– Борис Шварцман, – отрекомендовался маленький. – Сотрудник Института развития европейской интеграции… – далее он сказал нечто неразборчивое.

– Анфиса Николаевна, – отрапортовала Анфиса.

– Анфиса у меня бесценный сотрудник, – вставил Воркунов. – Что бы я без нее делал…

– Я выполняю свою работу, – сказала Анфиса. – Только и всего.

– Георгий Катанадзе, – представился второй. – Просто Георгий. Без всяких статусов и регалий.

– Чай. Кофе? – Это Мстислав Александрович уже обратился к своим знакомым.

– Кофе на ночь не пью. – Георгий быстрым взглядом окинул Анфису, похоже, осмотром остался доволен, так как в его глазах появился блеск, а губы раздвинулись в озорной улыбке. – Какую красавицу прячешь, Слава. Нехорошо.

– Не прячу. Анфиса – дама самостоятельная, сама решает – прятаться или нет.

– Я, кажется, вас где-то раньше видел, – вставил Борис Шварцман.

– Может быть… – протянула Анфиса. – Я не прячусь. Хожу по конференциям. Выставкам. В конце концов, вы могли встретить меня на улице…

– Может быть… может быть…

– Я не услышал, что вы хотите – кофе? – напомнил Анфисин босс. – Чай, хорошее вино?

– Так бы и говорил! – воскликнул Катанадзе. – Кто же окажется от хорошего вина. Грузинского, наверное, не держишь. Все сейчас пьют французские, итальянские, испанские. А доброе старое грузинское вино забыли. Неправильно это как-то…

– Обижаешь! – Мстислав Александрович взмахнул рукой. – Есть грузинское.

– Тогда чего медлишь…

– Красивая девушка. Дивный вечер. Прекрасное вино… – промурлыкал Шварцман.

– Вечер еще тот, – откликнулся Воркунов. – Закат какой… посмотрите…

Они все дружно подошли к окну. Закат был хорошо виден: алел между деревьев поверх крыш невысоких домов.

– Как маки в поле, – вполголоса сказал Катанадзе.

– Моя бабушка Розалия говорила, что накануне всех потрясений семнадцатого года в России были такие же закаты. Она еще ужасалась, глядя на них… Она рассказывала это моему отцу, а тот мне. Бабку свою я не застал. Она умерла до моего рождения.

– Надеюсь, что все потрясения у нас позади, – негромко сказал Воркунов – Кто знает, – вздохнул Шварцман. – Россия – страна непредсказуемая.

– Она под платом Богородицы, та хранит Россию, – вставил Катанадзе.

– Все чего-то должны, – с легким раздражением сказал Воркунов, – однако мы живем как на вулкане, не знаем, что будет завтра, как по поговорке китайцев: «чтоб тебе жить в эпоху перемен»… Россия всегда, к сожалению, это присловье оправдывает. Когда только все закончится?

– Тут еще вирус вмешался…

– Вирус, вирус…

Все замолчали, думая каждый о своем.

– Милая Анфиса, – обратился к ней Катанадзе. – Приготовьте, пожалуйста, бокалы. А мы разольем в них вино…

– Поухаживайте за нами, – протянул Шварцман… он слегка шепелявил, поэтому голос был нечетким. – Пожалуйста.

– Проходите в нашу комнату для гостей, – предложил Воркунов. – Там нам будет лучше.

Гостевой он называл комнату, где были камин, кресла, овальный стол из красного дерева, тяжелые парадные портьеры, в углу стоял бар. Но вот окно было всего одно и небольшое, поэтому в комнате всегда не хватало света.

– Хорошо тут у вас! – воскликнул Шварцман.

– Не жалуемся, – подхватил Воркунов. – Стараемся все обустроить, сделать на высшем уровне. Правда, Анфис?

– Совершенно точно! – отчеканила она, подыгрывая боссу. – Стараемся.

Она доставала из маленького шкафчика бокалы. Воркунов открыл бар. Ряд ровных бутылок напоминал кегли.

– Вот оно, грузинское, а ты уже думал, что все? Не держу я твоих хваленых вин? Держу… не обижай меня, друг! – в голосе шефа послышался какой-то надрыв… или это Анфисе показалось.

Вот уже бокалы стоят на столе. Анфиса зажгла для антуража свечи в высоких старинных подсвечниках. Ее шеф любил все такое «атмосфэрное», как говорил он, по-современному – аутентичное.

– Хорошо как! – вполголоса сказал Катанадзе.

– Да-да, – откликнулся Шварцман, – атмосфера замечательная!

Воркунов же молчал, переводя взгляд с одного гостя на другого.

Анфиса подумала, что это не похоже на Воркунова, обычно он более словоохотлив. А здесь – молчит. Что-то не так.

Мужчины подняли бокалы.

– А Анфиса? – задал вопрос Шварцман. – Вы будете с нами пить?

– Конечно, – сказал Воркунов. – Как же мы будем без дамы?

Анфиса подошла. Катанадзе протянул ей бокал.

Струя темно-бордового вина блеснула в лучах заката. Анфиса стояла напротив Шварцмана, справа – Катанадзе. Слева Воркунов.

– За что пьем? – спросил Катанадзе.

– За здоровье! – воскликнул Шварцман. – Что сейчас может быть важнее него? Вся сегодняшняя мировая ситуация говорит нам о том – как жизнь бренна. Сегодня ты – жив, а завтра – мертв. Причем внезапно, как говорил многоуважаемый популярный писатель Булгаков.

– Сегодня ты – жив, завтра – мертв, – сказал, чеканя слова, Воркунов.

– Есть разные смерти… – сказал Катанадзе. – От болезни, от старости, в битве, в поединке. Но каждая гибель – зияющая прореха в пространстве мироздания.

И чудится Анфисе, словно они говорят о чем-то своем, не обращая на нее никакого внимания. Как будто она была тут лишней.

– Так за что пьем? – повторил Шварцман. – За здоровье?

– Постой, постой, за здоровье мы еще успеем. А за что выпил бы ты? – обратился он к Катанадзе.

– Хороший вопрос, – кивнул тот. – За жизнь. За успех! За радость.

– Жизнь – понятие такое многомерное… Бывает жизнь хуже смерти.

– Ты прав, – сказал Катанадзе. – Тогда предлагай тост ты?

– Надо подумать…

Здесь неожиданно раздался звонок в дверь. Звук был громкий, настойчивый.

– Разве мы кого-то ждем? – спросил Катанадзе, глядя на Воркунова в упор.

– Да, я ждал, – при этом Воркунов не отвел взгляда. – Одного знакомого. Впрочем, вы все его знаете… правда, давно не встречались.

Раздались приглушенные восклицания.

Анфиса стояла, вцепившись в свой бокал. Ей все это не нравилось… она сама не могла бы объяснить – почему. Пожалуй, ее беспокоило поведение шефа. Он бывал разным, но таким рассеянно-задумчивым она его еще не видела… Это внушало неосознанную тревогу.

– Анфиса, открой дверь. Нет, постой, я сам, – поставив бокал, Воркунов направился к выходу. За ним потянулись в коридор и другие.

Анфиса пошла с ними.

Воркунов зажег в коридоре свет и открыл дверь. Из полумрака выступила фигура человека, одетого во что-то темное.

– Проходи, Леонтий, – сказал Воркунов. – Рад видеть…

Новый гость оказался мужчиной лет шестидесяти с небольшим. Крепкого телосложения, с темно-русыми волосам. Что-то странное было в его внешности. Присмотревшись, Анфиса поняла: у него практически отсутствовали брови. Это придавало ему неуловимое сходство с рыбой, выброшенной на берег.

– Леонтий, проходи! – молвил Воркунов, пропуская гостя вперед.

Наступила тишина. В ней будто тонули все звуки. Анфисе показалось, что она взлетает в самолете – там так закладывает уши и становится ничего не слышно.

– Привет, Леонтий! – тихо сказал Шварцман.

– Ба! Не ожидал… – Леонтий протянул руку Шварцману, и тот пожал ее.

– Ну, здорово… – Катанадзе выступил вперед, мужчины обменялись рукопожатьем.

– Моя помощница Анфиса, – представил ее Воркунов.

Леонтий припал к ее руке. От него веяло слабым запахом лаванды.

– Прошу к столу.

Они вернулись в комнату для гостей.

– Мы тут как раз бокалы поднимали. Не могли тост придумать. Может быть, ты подскажешь…

– Попробую, – голос у Леонтия был дребезжащим, как будто бы по полу раскатывался горох. – Я же не мастак что-то придумывать, но попытаюсь…

– Попробуй, буду благодарен, – в голосе Воркунова прозвучала легкая издевка. – Анфиса, еще один бокал.

Теперь их было пятеро. Леонтий встал рядом с Анфисой.

– Вы спросили меня: какой бы я предложил тост. Вопрос хороший… Тосты бывают разные: длинные, короткие, печальные, радостные, философские, ироничные. Существует целая культура тостов, которые впервые появились в Древнем Риме. – Он рассмеялся, но его никто не поддержал. Все стояли молча. – Ну что же! Раз просите… – он задумался на секунду. Огни свечей бросали темно-золотистый отблеск на лица присутствующих. И показалось Анфисе, что как будто легкий ветерок прошелестел-пролетел между ними. Но это не тот порыв воздуха, который охватит ароматом свежести, принесет запах цветущих цветов, нет, этот ветерок скользнул змейкой и замер под потолком, словно прислушиваясь к чему-то.

– Так какой же тост ты предложишь? – настаивал Воркунов.

Лицо Леонтия помрачнело, по нему как будто тень прошла. У Анфисы дрогнула рука, она чуть не расплескала бокал с вином, но, кажется, этого никто не заметил.

– А вот… – Леонтий сделал в воздухе жест, словно рубанул что-то. – Выпьем за то, чтобы желания наши исполнялись рано или поздно. Даже если для этого придется долго ждать. Пусть нас окружают верные друзья и преданные женщины.

– Это уже два тоста в одном, – запротестовал Шварцман.

– Возвращаются все, кроме лучших друзей, кроме самых любимых и преданных женщин. Возвращаются все, кроме тех, кто нужней… – напел Катанадзе.

– Вот именно, – хриплым голосом сказал Леонтий. – Вот именно.

Посмотрев на начальника, Анфиса поразилась его бледности. «Сейчас упадет в обморок, – подумала она. – Может, предложить валидол?» У нее в сумочке он вроде есть. Этому ее когда-то научила бабушка – всегда носить с собой валидол, который может спасти здоровье и жизнь не столько ей, сколько какому-нибудь пожилому человеку, у которого вдруг прихватит сердце.

Воркунов залпом выпил бокал и, ни на кого не глядя, сказал:

– Вино хорошее…

Шварцман хотел что-то сказать, открыл рот, но потом, видимо, передумал и мотнул головой.

– Надо бы выпить за встречу, – сказал Катанадзе.

– Удивительно, что никто не предложил этого! – воскликнул Шварцман. – Это действительно нужно отметить. Какими судьбами в Москве?

Леонтий усмехнулся.

– Ты думал, что я безвылазно сижу на одном месте? Меня помотало по России, по миру. Навидался всякого, опыт богатый поимел.

– Женился? – спросил Шварцман.

Брови Леонтия взлетели вверх.

– Не привелось, – сухо сказал он. – Бог миловал.

По губам Катанадзе скользнула улыбка. Такая быстрая, что ее можно было не заметить, но Анфиса в этот вечер словно превратилась в сторукую стоглазую богиню. Она все видела и слышала, впитывала разговор, жесты, реакцию…

– Так и остался холостяком, – не унимался Борис Иосифович.

– Увы! Как ваши дела, друзья?

При этих словах Анфиса почувствовала нутром: все напряглись. Где-то на улице раздался хлопок петарды. Звук был резкий – совсем рядом.

– Ребята балуются, – пробормотал Шварцман. – Они всегда так. Эти жуткие хлопушки. Однажды она напугала моего пса, он рванул вперед так, что я не удержал поводок; потом долго искал его во дворах.

– У тебя есть пес? – спросил Леонтий.

– Да.

– Какой хоть породы?

– Мопс.

– Забавно, – сказал Леонтий. – Ну что, еще по бокалу?

Вино было разлито.

– Может быть, прекрасная дама скажет какой-нибудь тост? – обратился к ней Леонтий. – Мы вас слушаем.

Все взоры устремились на нее. Анфисе сразу захотелось спрятаться под стол. Она была не робкого десятка; всегда могла выступить, сказать, но сегодня – словно язык прилип к гортани. Все мысли куда-то улетучились. Она пыталась хоть что-то вспомнить. Но на ум ничего путного не приходило. Было даже стыдно.

– Ну, Анфиса, – подстегнул ее начальник. «Ты ж умная», – говорил его взгляд.

– «Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум!» – вспомнила она из Пушкина.

– Разум… – протянул Воркунов. – Хорошо ли всегда иметь этот разум? – задал он вопрос. – Кажется, Достоевский говорил об «умном сердце».

Возникла пауза.

– Слушай, Анфиса, – обратился к ней начальник. – Мы хотим поговорить… между собой. Ты не возражаешь?

– Я? – приторно удивилась Анфиса. – Как раз собралась пойти домой. Я вам здесь больше не нужна?

– Нет. Я позвоню завтра и продиктую список дел.

Анфиса раскланялась со всеми присутствующими. При этом ей показалось, что Катанадзе сожалеюще кивнул на прощание, Шварцман почему-то обрадовался ее уходу, а Леонтий задумчиво посмотрел на нее. Но, по правде говоря, Анфиса была рада ускользнуть от своих собеседников. В коридоре она посмотрела на себя в зеркало. Даже в полутьме было видно, как горят ее щеки, каким тревожным стал взгляд. Она невольно приложила ладони к щекам: ну-ну… что же случилось с ней… Она закрыла дверь за собой, прислушалась. Потом на цыпочках спустилась вниз, вышла в общий коридор и поднялась вверх по другой лестнице. Там она дошла до последней комнаты, та была необитаемой, толкнула ее: перед ней оказалась лестница, ведущая на чердак. Это потайное место она обнаружила случайно. Оттуда открывался красивый вид на окрестности. Это был не сам чердак, а его отсек – с двух сторон чердачные помещения были замурованы. Вверху имелось небольшое круглое оконце, откуда можно было смотреть на город. Это помещение находилось как раз аккурат над этой самой комнатой, где сейчас велись разговоры, если лечь на пол и приложить ухо к полу, то можно услышать, о чем говорят.

Оказавшись в секретном месте, Анфиса перевела дух. Из маленького окна виднелась чернота. Анфиса пригладила волосы и легла на пол.

– Господа! – различила она голос Воркунова. – Я уже звонил вам или говорил с каждым по отдельности, а сейчас мы собрались все вместе. Я хотел бы вам сказать, что те документы, которые когда-то попали к нам… – он сделал паузу. – Я готов выкупить у вас. За любую сумму, но, конечно, в разумных пределах. Я затеваю одну экспедицию, и они мне нужны.

– Надо же, – вырвалось у Шварцмана. – Ну кто бы мог подумать, что…

– Я уже тебе говорил, что… – подал голос Катанадзе.

– Договаривай! – бросил Леонтий. – Не тяни!

В ответ наступала пауза.

– Давно надо было встретиться. Поговорить… – тихий голос Шварцмана можно было различить с трудом. Он говорил так, словно ему не хватало дыхания. – Мы так редко виделись…

Раздался легкий гул голосов.

– Что делать, не было времени… мы работали… но друг о друге помнили… – все это напоминало назойливое жужжание. – Мы хотели, но не могли.

– А есть ли нам смысл друг друга видеть? Мы как бы опасны.

– Ну, Борис, ну, спасибо, дружище, можешь ты перевернуть все с ног на голову. Национальная твоя черта, что ли, такая, – с негодованием сказал Воркунов.

– Я не то хотел сказать.

– Я понял, Борис, не глухой, в конце концов. Со здоровьем у меня еще все в порядке. Не жалуюсь…

– Но если мы хотим договориться…

– Господа! Простите – Катанадзе повысил голос. – А чего мы вообще хотим, если, конечно, это не секрет? Мы сами можем сформулировать для себя, как говорится, актуальную повестку? Если мы не в состоянии четко обозначить свои намерения, о чем мы вообще тогда толкуем? Ты, Слава, прости меня, хочешь забрать себе все козыри. А что мы будем иметь? Ты получишь наши документы, у тебя экспедиция, как я понимаю, связанная с влиятельными лицами. А мы?

– У вас будут деньги, – бросил Воркунов.

– Этого, по-твоему, достаточно?

– Что ты хочешь?

– Надо подумать. А собственно говоря: зачем эти документы тебе?

– Чтобы точнее обозначить поиск экспедиции. Даром, что ли, столько трудов потрачено. У меня уже все практически готово… Команда проделала огромную работу. Всем спасибо – Эта та самая меланхоличная девица старалась? – насмешливо спросил Шварцман. – Ты ее еще не оприходовал?

«Ну, Шварцман, ну, скотина», – вознегодовала про себя Анфиса. Ветер за окном усилился, как будто тоже возмутился такими словами. Где-то рядом гудело, проехала машина, Анфиса сильнее напряглась, чтобы услышать продолжение разговора.

– Я не путаю дело с телом, Боря. А потом эта девица, как ты выразился, – во-первых, незаменимый работник, во-вторых, не в моем вкусе. Я не бросаюсь на все, что носит юбку.

– Стараемся мы ради истины, естественно? – насмешливо проговорил Леонтий.

– Что ты имел в виду, Леонтий? Я не знаю, что вы хотите сказать, господа или коллеги, как нас лучше называть, – отчеканил Воркунов. – Могу со своей стороны добавить, что как только я созвонился с вами, так… – Анфисин шеф запнулся, – вокруг меня начались странности. Непонятные телефонные звонки, потом показалось, что за мной следит какая-то машина… Вот Шварцман, я знаю, с одним банкиром связан. Ты, Георгий, кажется, у известного депутата подвизаешься.

– Что? – Катанадзе с шумом поставил бокал на стол. – Что ты хочешь этим сказать?

– Что желающих завладеть информацией более чем достаточно. Есть люди, которые готовы выложить за это серьезные бабки. Я сказал что-то не то? Открыл страшный секрет? Мы же свои люди, можем не стесняться. Тем более когда речь идет о нашем деле.

– Ты подозреваешь кого-то из нас? – Катанадзе почти крикнул. – В чем?

– Тише! Мы сейчас одни. Но все же…

По ноге Анфисы что-то пробежало. Она чуть не вскрикнула. Резко повернула ногу и стукнула ею о стенку. Раздался глухой, но отчетливо слышный звук.

– Где-то шумит? – с некоторым испугом спросил Шварцман.

– Нас не подслушивают? – Это уже Леонтий.

– Откуда? Здесь никого нет.

– Гарантируешь?

– Не говори глупостей.

Повисло молчание. Анфиса пошевелила затекшими пальцами ног.

Из дальнейшего разговора она поняла следующее: у них на руках были какие-то важные документы. Как они попали к ним – непонятно. Впрямую они об этом не говорили. Еще она поняла, что все они были давними друзьями, хотя Воркунов об этом никогда не говорил и сюда их не водил. Анфиса всех их видела впервые. «А много о чем он тебе говорил, – задал ей резонный вопрос внутренний голос. – Что ты вообще о нем знаешь…»

Анфиса дождалась, когда все разошлись. Это случилось после двенадцати – в первом часу ночи. Она спустилась вниз, затаив дыхание. Ей было ужасно страшно, но пришлось перебарывать себя. Она вызвала такси и поехала к себе домой.

Глава седьмая. Кофе с привкусом смерти

Жизнь – это не черно-белая зебра. Жизнь – это шахматная доска. Здесь все зависит от хода человека.

Харуки Мураками

Утро началось несколько неожиданно. Из сна Анфису вырвал звонок начальника.

– Ты где? – бросил он ей.

– Дома.

– Срочно приезжай на работу…

– Что-то случилось?

– Да.

Больше он ничего объяснять не стал.

Встревоженная Анфиса поспешила в офис, гадая: что это могло быть. Приехав, она направилась в кабинет начальника. Ей бросилось в глаза мрачное лицо Мстислава Александровича, который смотрел на нее сдвинув брови.

– Ну? – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что все закончится именно так.

– Вы о чем? – не поняла Анфиса.

– Нет, ну ты послушай сначала меня, – начал Воркунов. – Это же уму непостижимо… Да ты садись, – милостиво разрешил он ей.

Анфиса на негнущихся ногах опустилась на стул.

– Кофе выпьешь? Хотя нам тут требуется что-то покрепче.

– Может быть, вы все-таки скажете?

– Все-таки скажу. – Воркунов встал со своего кресла. – Где-то у меня здесь был коньяк – подарок одного друга. Вот… – перед Анфисой выросла бутыль с темно-янтарной жидкостью. Следом появились два стакана.

Когда коньяк был разлит, Воркунов сказал:

– Чокаться не будем.

– Да что же это такое! – не выдержала Анфиса.

– Еще минуту. Потерпи, сейчас все узнаешь.

Воркунов выпил залпом коньяк, снова сел в кресло и слегка крутанулся на нем.

– Борька умер.

– Какой Борька? – не поняла Анфиса.

– Борька Шварцман. Вчера встречались. А сегодня…

– А что с ним?

Здесь наступило молчание.

– Жена говорит, сердце. Сейчас там бригада криминалистов орудует. Скоро к нам приедут. Так что готовься.

– А мы при чем? – ляпнула Анфиса.

Воркунов провел ладонью по столу, словно стирая с него пыль.

– Вот это и будут выяснять. Скажи, Анфиса, пока еще сюда никто не явился, ты вчера ничего не заметила подозрительного?

– Что вы имеете в виду?

Воркунов обратил на нее долгий взгляд, наконец Анфиса не выдержала и первой отвела глаза.

– Ну… понимаю.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Анфиса напряглась, да так, что руки сжались в кулаки.

– Я же всех вчера в первый раз…

– Ну вот и вспомни, что увидела взглядом свежего человека.

Мысли Анфисы путались. Вместо четкой картинки возникла рябь, как будто изображение передавалось с искажениями, кадры наслаивались один на другой… Вчерашний вечер никак не складывался в цельную картинку – просто беда! А между тем ее работодатель требует отчета, ждет, чтобы она рассказала все по порядку. Как есть. Но что она может сказать…

В дверь позвонили.

– Кажется, к нам уже визитеры… – при этом Воркунов бросил на нее неприязненный взгляд. Словно она была виновата в случившейся смерти Шварцмана и нагрянувших визитерах. Анфиса пошла открывать дверь.

В коридор вошли двое. Они как-то сразу не понравились Анфисе. Особенно женщина с короткой стрижкой, с мужскими повадками, чересчур суровая. Взгляд ее был колючим и недружелюбным. Она посмотрела на Анфису и молча протянула свое удостоверение.

– Светлана Демченко. А это мой коллега Рудягин Павел Николаевич. Мы хотели бы с вами побеседовать.

Анфиса провела их к боссу.

Показав свое удостоверение Воркунову, Демченко сказала:

– Хотим побеседовать с вами по поводу смерти Шварцмана Бориса Иосифовича. Знаете такого?

Воркунов с шумом выдохнул.

– Знаю.

– Вы не спрашиваете – что случилось. Это уже хорошо, значит, знаете.

– Мне позвонила супруга Шварцмана Софья Павловна, – с достоинством ответил Воркунов.

Вот за что Анфиса уважала начальника – это за его способность ставить любого на место. А также выбираться из разных передряг. «Вот удастся ли выкрутиться на этот раз», – машинально подумала она.

– Тогда наш с рассказ будет короче. Борис Иосифович Шварцман умер ночью в половине первого.

– Как это случилось?

Блондинка бросила на Воркунова взгляд, в котором читалось явное раздражение.

– Разве жена вам не рассказала?

– Хотелось бы услышать последние данные от вас.

– После вашей встречи Шварцман уехал домой. Потом он сразу пошел гулять с собакой. На улице, судя по всему, упал и уже не поднимался. Инфаркт. Очевидцев не было.

Возникла пауза. Блондинка перевела взгляд на своего коллегу, словно хотела его о чем-то спросить. Анфисе показалось, что они обменялись какими-то тайными знаками, но вот какими, она не поняла. Анфиса читала, что система знаков может быть весьма сложной, познать ее постороннему человеку очень трудно, если он только сам не является спецом в этих вопросах.

– При этом на лице Шварцмана был написан ужас.

– Ужас? – переспросил Воркунов.

Анфиса замерла: в голосе начальника прозвучал страх.

– Да. Что-то его очень напугало.

– Он же был с собакой.

– Мы не знаем всех обстоятельств, – сказала Демченко.

– Чего вы хотите от меня?

– Подробностей вчерашней встречи. Как давно вы был знакомы со Шварцманом?

Воркунов переводил взгляд с одного на другого.

– Я не могу поверить, что Боря…

Пока Светлана Демченко беседовала с Воркуновым, Анфису допрашивал Павел Рудягин.

– Вы Костомарова Анфиса Николаевна? 1993 года рождения?

– Да.

– Как давно вы работаете в этой фирме?

– Полтора года.

– Как вы сюда попали?

Она запнулась. Воспоминания нахлынули на нее. Вера Федоровна, старая знакомая, в один весенний день позвонила и сказала, что есть чудесная работа. Как раз для нее. Анфиса помнит этот день: она встала поздно, ночью смотрела интересный фильм, косые веселые лучи яркого солнца проникли за отодвинутую занавеску, солнечные зайчики запрыгали по комнате, а из форточки доносился сумасшедший весенний запах. Анфиса прищурилась; как на тонком луче у нее сразу выстроилась картина: она в Москве, работает с историческими документами, одновременно – секретарь. В том, что Вера Федоровна плохого не посоветует, она даже не сомневалась.

– Одна знакомая меня порекомендовала. Но ее уже нет в живых.

– Каковы здесь ваши обязанности?

– Я – помощник руководителя, то есть Мстислава Александровича Воркунова. Перечень обязанностей весьма разнообразен: секретарь, знание языков, перевод литературы.

– Что дальше?

– Я пришла, со мной провели собеседование, по его итогам я была принята в штат фирмы, – отчеканила Анфиса.

– В чем конкретно состоят ваши обязанности?

– Я должна вести всю корреспонденцию, поступающую на имя фирмы, переводить тексты по соответствующей тематике, а в последнее время координировать связанную с экспедицией работу всех членов группы.

– Какой группы?

– Наша фирма занимается организацией экспедиции по следам Александра Барченко. Чтобы работа была слаженной, требуется координация, что было возложено на меня.

– Не заметили ли вы в последнее время чего-то странного или необычного?

– В чем? – задала встречный вопрос Анфиса.

– Ну, вокруг вашей фирмы? В отношениях между сотрудниками.

– Мы работаем достаточно автономно и не так уж часто пересекаемся друг с другом. Многие вопросы решаем по связи. Ничего особенного я не заметила. Все как всегда.

– Что вы можете сказать о вашем начальнике?

– У меня с ним сложились нормальные рабочие отношения, я стараюсь выполнять его указания четко и вовремя. Мне кажется, что моей работой он доволен, – добавила Анфиса после легкой паузы. – В противном случае я давно бы была уволена.

– Но, когда я задавал вопрос о начальнике, я имел в виду его личную характеристику.

– Мстислав Александрович – человек обязательный, справедливый, умеет правильно распределить работу между своими подчиненными.

– Какие отношения у вас сложились с остальными членами коллектива?

– Нормальные, рабочие. Мы все выполняли свои функции в соответствии с распоряжениями начальника.

– Что вы можете сказать по поводу вчерашнего вечера?

– Я всех, кроме Мстислава Александровича, видела в первый раз.

– Какое впечатление на вас произвели гости?

Анфиса помолчала, ответила осторожно:

– Положительное. Обычные нормальные люди.

– Мы спрашиваем вас не об этом. Мы понимаем, что они все нормальные. Мы спрашиваем вас о вашем впечатлении. О том, не было ли в их поведении чего-то, что могло насторожить или выпадало из общего ряда?

– Нет, все было как-то… – Анфиса запнулась. – Как обычно.

– Что значит «как обычно», если вы видели этих людей в первый раз?

– Ну, я хотела сказать, что все было так, как если бы люди встретились после долгого перерыва в отношениях.

– Почему вы так решили?

– Что решила?

– Что они встретились после долгого перерыва?

– Ну, Мстислав Александрович сам так сказал…

Анфисе были заданы еще вопросы, потом ее отпустили и она уехала с видом оскорбленной королевы.

После беседы Павел Рудягин зашел со Светланой в кафе.

Чем ему нравилась коллега, так это тем, что она могла быть своим парнем, зайти в забегаловку, выпить вместе с ним пива, расслабиться. Со Светланой было комфортно, кроме того, Павел не забывал, что она помогла ему на первых порах, протянула руку помощи, когда он пришел на работу в первый раз.

Конечно, тогда он был неопытен и нуждался в дружеской поддержке. Остальные коллеги не горели желанием помогать новичку, к тому же приехавшему из другого города.

Кафе было простым, без особых изысков. Павел заказал по кружке пива и хлебцы с солью.

– Ну, что скажешь, коллега? – спросила его Светлана, проводя рукой по волосам. – Никак не привыкну к такой короткой стрижке. Как пацан какой. Зря поддалась на уговоры парикмахерши.

– Тебе идет. Современно, – поддержал ее Павел. – А потом, это же поправимо. Не успеешь соскучиться по прежней прическе, как волосы отрастут.

– Да. Только это утешает, – Светлана отхлебнула из кружки, – неважнецкое пиво. Ну, ладно… Короче, из беседы с Воркуновым складывается следующая картина. Когда-то все они, Шварцман, Леонтий Урусваев, Воркунов, учились в одном институте и после его окончания иногда встречались, поддерживали друг с другом отношения. Катанадзе присоединился к компании позже. Итак, после института компания распалась, но время от времени они все же пересекались… Примерно четыре раза в год. Обменивались информацией: кто где работает, чего достиг. Затем всех разбросало по разным орбитам. Шварцман какое-то время жил в Израиле, но потом вернулся. Катанадзе работал то в Австрии, то в Йемене. Леонтий выпал из поля зрения на двадцать лет. А расспросить Воркунов его еще не успел. Вчерашняя встреча была первой после длительного перерыва. Он предполагал встретиться еще. Но кто же знал… Затем Воркунов рассказал свою краткую биографию. Вырос в номенклатурной семье, учился в МГУ, потом работал в разных направлениях. В Думе, за границей, в Министерстве экономики. Сейчас возглавляет фонд «За развитие Русского Севера», в настоящий момент занимается подготовкой экспедиции по следам Барченко. Когда я задала вопрос о семейном положении, Воркунов напрягся, сказал, что давно в разводе. Жена с дочерью проживают в США. Дочь взрослая, замужем, есть дети. Были заданы вопросы по поводу вчерашнего вечера. Воркунов отвечал четко, стараясь не задерживаться с ответом. Он описал обстановку, беседу. Сказал, что толком разговора не получилось… Да было уже поздно. То есть ничего такого, что указывало бы на смерть Шварцмана. – Светлана бросила на Павла выразительный взгляд. – Слушай, я хочу курицу гриль заказать, что-то аппетит проснулся. Ты не будешь?

– Нет.

– Как хочешь.

Светлана вернулась с курицей гриль и продолжила разговор.

– Со Шварцманом непонятно что. Формально – вышел погулять с собакой, но жена сказала, что он с собой, как ей показалось, взял какие-то бумаги. Зашел к себе в комнату, прежде чем выйти с собакой. Но когда она спросила его об этом, он ее оборвал. Ушел на улицу с псом. Далее – показания свидетеля, Селянова Юрия Петровича, который примерно в это же время припарковался недалеко от дома. Он видел, что Шварцман гулял в сквере, фонари горели, но свет их был тусклым, собака потянула хозяина в кусты, но там параллельно идет еще одна аллея, Шварцман выпал из поля зрения свидетеля, потом раздался приглушенный крик, Селянов подбежал, но Шварцман был уже мертв, а собака сорвалась и куда-то убежала. Шварцман получил инфаркт, но вот этот крик странный… еще это выражение ужаса. Что или кто его напугал? – Светлана вопросительно посмотрела на Пашу.

Тот почесал затылок.

– Да, закавыка, но ничего умного в голову не приходит.

– Еще эта вчерашняя встреча друзей после долгого перерыва. Есть ли здесь связь?

– Ты во всем стараешься видеть эти связи, – слова Павла прозвучали упреком, – прости… я не хотел.

– Все нормально. Мы должны друг друга контролировать. Без этого работе – смерть. Расследование будет стоять на месте. Так что все нормально… Не рефлексируй. – Светлана подвинула блюдо с курицей.

– Не подадите? – вырос перед ней алкоголик с серым лицом и набухшими веками. – На выпивку.

– На выпивку или похмелку? – строго спросила Светлана.

Он стрельнул в нее глазами.

– Скока дашь?

– Не дам. Угощу.

Светлана ушла и вскоре вернулась с кружкой пива.

– А закус? – не растерялся незнакомец.

– Ишь какой! Ладно, бери курицу. Я худеть буду.

Взяв тарелку с курицей и кружку с пивом, мужик пошел к выходу.

– Хоть одно благое дело сделала, – вздохнула Светлана. – А то что-то на душе муторно. Со всем этими событиями дети от рук отбились. Раньше успеваемость хорошо шла. А здесь то дистант, то нервотрепка… Да еще собаку просят.

– А ты не хочешь?

– Куда нам? Кто гулять станет с ней? Что у тебя?

Павел рассказал ей про Анфису.

– Девица ничего не скрывает?

– Вроде нет. Она такая – меланхоличная…

– Знаем таких. У меня по одному делу такая меланхоличная проходила – двоих убила… Как ты думаешь, она состоит в любовных отношениях со своим начальником?

– Мне кажется, что нет. Хотя я не специалист в тонкостях психологии.

– Мы все поначалу не специалисты, а потом уже с ходу должны все определять.

Он вышли из кафе; на высоком бордюре сидел мужчина с пивом и курицей. Рядом дрожала собачонка.

Увидев их, он заулыбался.

– Вот, косточку ждет. Хозяйка умерла, а новые жильцы выкинули.

Собака – такса сидела с достоинством и молча смотрела на еду.

Светлана как-то странно хмыкнула. Подошла ближе и присела на корточки.

– Пойдешь ко мне жить? – спросила она собаку, та повернула голову к ней и завиляла хвостом.

– Неужто берете? А вы замужем?

– Набиваешься в жильцы? – расхохоталась Светлана. – У меня дом – полная коробочка. Муж, двое детей, так что, извини, брат, все занято.

– Ты назвала меня братом, – с ноткой неожиданной грусти сказал мужчина. – А это дорогого стоит. До свидания, сестра! Мы еще увидимся…

* * *

Он вышел из квартиры и посмотрел на небо. Погода обещала быть пасмурной. Он понимал, что сейчас ему оставалось только ждать. Одну часть дела он уже выполнил. Другая только еще предстояла. Самая важная…

Он приехал в Москву из Питера, где у него состоялись весьма плодотворные переговоры. Ему удалось побеседовать с одним человеком. Более того – найти к нему ключ. Это было не так трудно, как он себе представлял вначале. Все оказалось гораздо проще. Хуже, что он так опростоволосился со своим нанятым помощником. Тот не просто провалил задание с аукционом, он еще и посмел прикарманить деньги, выданные в качестве аванса, а потом шантажировать его. Пришлось обратиться совсем к другому человеку. С ним он начал сотрудничать недавно, но по своим качествам он подходил на роль исполнителя, который может решать задачи. Теперь оставалось надеяться на него. И ждать.

Его мысли неожиданно приняли совсем другой оборот. Он вспомнил ту девицу, с которой столкнулся в аэропорту, и покачал головой. Надо же, как все переплелось…

Он никогда не думал, что приедет в Москву. В глубине души он хотел этого и одновременно боялся. Хотя не считал себя трусом. Наоборот, был человеком не робкого десятка. Но здесь… Он страшился, что его поймают, схватят, посадят в тюрьму… Хотя это было фантастическое предположение, но, родившись в его мозгу, оно не исчезло, а, напротив, укоренилось, и время от времени давало о себе знать. Несмотря на то, что он говорил сам себе, что это все бредни. Мысль о том, что его когда-то ограбили, лишили законного наследства, просто приводила в ярость. Но он понимал, что она плохой советчик, ненадежный фундамент, на котором ничего путного не построишь… Нужно затаиться и ждать, даже если для этого понадобится прожить не одну, а несколько жизней… Он, Герберт Аппель, наследник когда-то звучной фамилии, отпрыск старинного рода, почти все потерял, но был охвачен жаждой вернуть утраченное… а месть – это блюдо, которое стоит подавать холодным. Эта истина не раз спасала его от отчаяния, хотя он иногда сомневался в том, что ему удастся довести свое дело до конца. Но тогда он говорил сам себе, что неисповедимы пути Господни. Все может случиться в любой момент. Надо только не поддаваться отчаянию, иначе эта волна затопит тебя целиком. С головой.

Он знал, что он такой не один, что многие из тех, кого разгромили в годы войны, ждут своего часа, того ренессанса, который сплотит их всех снова ради великой идеи возрождения былого величия… Они все были разными людьми. Кто-то угрюмо мечтал о былой славе Германии, перебирая выцветшие фотографии и встречаясь в пивнушках с такими же старыми обломками кораблекрушения, как они сами, другие делали вид, что им все равно, находились и такие, кто хотел забыть уроки истории, жить так, будто ничего не было. А иные люди не просто тайно мечтали, но активно участвовали в наведении мостов между теми, кто сбежал в Латинскую Америку, и теми, кто остался. Эта работа была подпольной. Не на виду, знал о ней только узкий круг лиц. Они меняли фамилии, внешность, круг знакомых, но твердо верили, что когда-то пробьет их час.

Был момент, когда он почти сдался, понимая, что жизнь человека коротка и ограниченна, может быть, ему не выпадет счастья найти фамильные сокровища. Но он не опускал руки. Пытался найти информацию по всем доступным ему каналам. Он даже ходил по разным чатам и форумам в надежде, что вдруг где-то блеснет сокровенный знак, указание, символ…

Как только не называли эти предметы, украденные у него и других – «перемещенные трофейные ценности», «компенсация», «реституция»…

Но он знал, что сокровища его семьи имели не столько материальный характер, они были больше, чем просто ценностями, они хранили мудрость веков, содержали в себе ключ к обладанию миром. Ту самую тайну, которая хранилась в египетских пирамидах, халдейских рукописях, в вавилонской библиотеке, монастырях Тибета… Он боялся только одного: что умрет, не выполнив своего назначения, миссии – собрать старые семейные сокровища… а собрав, не исполнит то, что было в них заключено. Это подвигло его заниматься поддержанием своей физической формы, он не мог позволить себе превратиться в дряхлую развалину, хотя лет ему было уже немало. Но выглядел он моложе…

Он читал статьи, газеты, журналы… Даже выучил русский, чтобы понимать написанное на этом языке, хотя бы приблизительно… и вот однажды удача улыбнулась ему. На одном из русских форумов он зацепился за сообщение человека под ником Десперадо. Они обменялись комментариями, потом списались в личке. Тот человек сказал, что у него есть нечто, что он может ему предложить…

* * *

Павел Рудягин никак не мог привыкнуть к тому, что по долгу службы он имеет время от времени дело с трупами. Как говорила Светлана Демченко, к этому привыкнуть невозможно, даже проработав в следственном отделе много лет. Возможно, притупляется некая эмоциональность – это да. Но привыкнуть… Такое утверждение коллеги было очень даже кстати. Оно позволяло Павлу не чувствовать себя полным идиотом или кисейной барышней. Не бери на себя слишком много, успокаивала его Светлана, если тебе не по себе. Не бойся в этом признаться.

Труп находился в старом доме, обнесенном прозрачной сеткой, какой окружают дома, предназначенные для реставрации.

Тело обнаружил некто Георгий Монзераки. Он прогуливался утром по району, вдруг заметил, как бродячая собака нырнула в старый дом, закрытый на реставрацию, и залилась лаем. Он залез туда, обнаружил труп и позвонил в полицию. Павел Рудягин, увидев тело, невольно содрогнулся: раны были многочисленными, а голова залита запекшейся кровью.

– Жуть! – сказала Светлана Демченко, наклонившись над трупом.

– Да уж! – пробормотал Паша. – Разделались с ним основательно. – Что скажете? – обратился он к патологоанатому.

– Заключение будет выдано позже, – флегматично откликнулся он.

Пока эксперт-криминалист делал снимки, а патологоанатом возился с телом, Паша со Светланой осматривали помещение на предмет поисков орудия убийства.

Бывший особняк явно должен был пойти на снос: вряд ли кто-то собирался в него инвестировать и заниматься реставрацией. Хотя и обнесли его сеткой. Судя по всему, она висела на здании давно и совершенно не мешала ему постепенно приходить в упадок. В углу горкой высился мусор, битые кирпичи, стекла, куски пластмассы, обрывки полиэтиленовых пакетов… Натянув перчатки, Светлана деловито обшарила кучу – ничего.

– Забрал с собой? – спросила она вслух. – Если убийство было спланировано, то тогда – да.

– Подкарауливали этого бродягу?

– Почему бродягу?

– А кто мог сюда забраться и зачем?

– А это еще надо выяснить, – мгновенно откликнулась Светлана, – судя по ботинкам, он вовсе не бродяга.

Павел внимательно посмотрел на ботинки убитого: на его взгляд – обычные: потертые и разношенные.

– Я знаю эту фирму, когда мужу обувь покупала, видела такие – 200 долларов стоят. Не меньше. Так что в нищие его записывать явно не стоит.

– Чем его могли убить?

– Ищем.

– Похоже, памятник архитектуры готовят под снос.

– Ага! А потом построят здесь элитный особняк. Площадь-то в центре Москвы. Земля здесь не то что золотая – бриллиантовая!

Светлану и Павла окликнул эксперт-криминалист – невысокого роста мужчина с аккуратной щеточкой усов.

– Что там?

– Вот, – он достал документы – паспорт на имя гражданина Сапруненкова Виктора Григорьевича, уроженца Астрахани. 1964 года рождения. Между страниц лежала тонкая бумажка с записью: Старопосадский переулок и указанный дом… И далее – Анфиса Костомарова.

– Ну что ж? – Светлана посмотрела на Павла. – Похоже, нам нужно снова нанести визит этой меланхоличной девице. Но сначала к Георгию Монзераки.

К их удивлению, Георгий Монзераки оказался тем самым бомжом, которого Светлана вчера угостила пивом и курицей. Он жил в девятиметровой комнате в одном из шикарных особняков на Пречистенке.

– Вот и встретились, – присвистнул он, когда Светлана Демченко показала ему свое удостоверение. – Теперь даже сестрой не назовешь.

– Не назовешь, – согласилась Светлана. – Фамильярность не приветствуется. Так, гражданин Георгий Константинович Монзераки, 1962 года рождения, расскажите, как вы обнаружили этот труп. Вы здесь живете, – не удержалась она. – Обладатель драгоценных метров в центре Москвы.

– Облажатель, а не обладатель, я мог бы иметь здесь полноценную квартиру, если бы не одни черные глаза, которые меня пленили… и которые позабыть нельзя. Но мне всего хватает, – с достоинством добавил он.

В девятиметровом пространстве помещались узкая кушетка, антикварный шкаф из красного дерева, заставленный посудой, гардероб, книжные полки. У окна стоял маленький стол с одним стулом.

– Мне всего хватает, – повторил Георгий Константинович.

– Так как вы обнаружил труп?

Георгий рассказал им, что говорил уже раньше. Светлана показала ему фотографию убитого, Георгий заявил, что он хорошо знает жителей района, но этого мужчину никогда раньше не видел.

Все аккуратно записав, Светлана поднялась со стула. Павел все это время стоял.

– Как собака? – спросил Георгий.

– Не собака. А Макс. Максик. Осваивается. Дети его уже обожают.

– Доброе дело сделали.

– Я их не делаю, а сею. Каждый день.

Когда он вышли на улицу, Светлана сказала, не глядя на Павла:

– Теперь в уже знакомый нам особняк. В фонд «За развитие Русского Севера». Заметил, что здание, где нашли убитого, стоит напротив него?

– Заметил.

– Вот то-то. Совпадения, конечно, бывают… А наша задача проверять их всевозможными способами.

Анфиса Костомарова смотрела на них непонимающе. Рядом с ней был молодой человек лет тридцати в безукоризненном костюме. Словно только что с дипломатического приема.

– Какой убитый? Что вы имеете в виду?

– Напротив вашего дома стоит особняк…

– Это который разрушается? – перебил молодой человек, который представился Валентином Лавочкиным.

– Да. Он самый.

– И что? – в голосе молодого человека прозвучал вызов.

– Не перебивайте меня! – возвысил голос Рудягин.

– Извините.

– В этом доме нашли труп. В кармане у убитого – записка с вашей фамилией и номером офиса. Вы что-то можете сказать по этому поводу?

Девица посмотрела на него с некоторым презрением.

– А что я могу сказать? Я никого не убивала.

– Убитого звали Сапруненков Виктор Григорьевич.

Едва взглянув на фотографию, Анфиса Костомарова воскликнула:

– Да! Я его знаю!

– Вот видите…

– Этот тип привязался ко мне после аукциона. И стал просить, чтобы я продала ему купленную фондом вещь.

– Что это за вещь?

– Крест из кости.

– Можно посмотреть?

– Да. Конечно. Пожалуйста…

Госпожа Костомарова достала из ящика крест и протянула его Павлу. Тот осмотрел антикварный предмет с нанесенными на него непонятными символами.

– Расскажите, пожалуйста, что же все-таки случилось… на том аукционе. По порядку, и постарайтесь ничего не перепутать.

Костомарова пожала плечами.

– Рассказывать, впрочем, особо нечего. Я сотрудник фонда «За развитие Русского Севера», как вы уже знаете… Мы в том числе занимаемся описью документов, собираем разного рода старинные предметы. От начальства я получила задание – приобрести на аукционе вот этот самый крест. Меня снабдили определенными полномочиями, деньгами и дали задание приобрести эту вещь для нашего фонда. Я туда отправилась.

– Когда был аукцион?

– 25 апреля.

Павел сделал помету в своем блокноте.

– В какое время?

– В 17 часов.

– Где проходил аукцион?

Анфиса сообщила адрес, заглянув в свой блокнот.

Когда следователи ушли, она впала в ступор.

– Анфиса! Ты только не молчи, – не выдержал Лавочкин. – Прошу тебя. Ты же стойкая, Анфиса. Ты все вынесешь…

Она подняла на него глаза.

– Ага! Вынесу… – но тут же перебила друга: – Не утешай, и так тошно… Этот труп… Я как сейчас помню: этот тип угрожал мне. – Она посмотрела на свою чашку. – Я тихо-мирно пила кофе и тут… Они входят с сообщением об убийстве. Мой босс Воркунов сказал, что у него был кофе с привкусом смерти. Он завтракал, позвонила жена Шварцмана с сообщением, что ее муж умер. У меня тоже кофе с привкусом смерти. – Лавочкин видел, что Анфиса хочет заплакать, но с трудом сдерживается. Может быть, она считает, что он станет подшучивать над ней, поднимать на смех…

– Анфис! Ты же хочешь плакать, реви. Не стесняйся меня…

– Спасибо. Валя, ты очень добр. Я еще должна плакать по твоей указке, а делать это мне совершенно не хочется. Если ты думаешь что я собираюсь здесь разнюниться…

– Я сбегаю в магазин, чтобы купить что-нибудь сладенькое. Чего ты хочешь?

– Умеешь подольститься…

– Говори, пока я добренький…

– Купи торт!

– Целый торт?

– Да, и шампанское. Хочу напиться…

Анфиса выдержала укоризненный взгляд Лавочкина.

– Да, Валя. Да. Иногда и порядочные девушки хотят от души напиться. Чтобы снять стресс.

– Понял… Ты только дверь изнутри запри. Пожалуйста, а то я поседею, пока вернусь из магазина.

– Запрусь… – пообещала Анфиса. – Ради твоего спокойствия.

* * *

Николай Шепилов приехал на место будущей экспедиции и остановился в деревне у одной женщины, которую звали Марья Васильевна. Он мог бы остановиться в населенном пункте подальше, но решил, что в данном случае ему следует быть ближе к месту дислокации. Нельзя сказать, что хозяйка приняла его радушно. Но деньги, которые он вынул из кошелька, решили дело. Она сдала ему комнату.

Когда он на следующее утро сел завтракать, она, поставив ему на стол еду, заметила мимоходом.

– Вы надолго?

– Пока не знаю, – откликнулся он. – Я заплатил за неделю, там будет видно.

– Здесь лучше не задерживаться, – неожиданно сказала она.

– Почему? – он старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, без признаков тревоги или напряженности.

– Места здесь плохие…

– Я приехал сюда по делу, – сказал он с легким раздражением. – Есть задача, которую я должен решить… Вот и все…

Она замолчала, потом добавила:

– Конечно, смотрите сами, но я бы не стала на вашем месте.

– Вы не на моем месте, – ответил он резко.

– Здесь люди погибают…

Он вспомнил о письме. Но тут же волевым усилием выкинул эту мысль из головы… В конце концов, мало ли кому приходит в голову писать такие вот письма-страшилки.

Он вспомнил тот вечер на фирме, когда его провожали: взять хотя бы Луизу Салаеву. Разве она не могла написать это письмо? Ему показалось, что она девица с некими странностями. Почему бы и нет?

Он позвонил в Москву и дал отчет о сделанном. Он должен был связываться с Германом Салаевым. Тот выслушал его внимательно, сказал добро. Николай хотел прибавить, что местные жители говорят: здесь плохие места, но подумал, что это звучит по-детски глупо.

* * *

Он ходил по лесу, прокладывая маршрут. Но через несколько дней понял. что ему следует быть предельно внимательным. Он не был новичком в своем деле, но этот лес… в нем что-то было не так. Это «что-то» было очень трудно определить… Он не верил в мистику и прочую чертовщину… Но здесь был готов поверить. Николай неоднократно прокладывал маршруты в лесу, знал, на что нужно обратить внимание: как сделать этот путь удобным и по возможности легким. Но здесь… он терялся. Пару раз элементарно сбивался с пути, несмотря на все навигаторы. Это настораживало… Его шеф Мстислав Воркунов обозначил задание так: найти самый краткий путь по лесу к Сейдозеру, чтобы оказаться у пещеры на скале. Как это сделали участники экспедиции Барченко. Герман Салаев был более многословен, но сказал примерно то же самое. Но ни тот, ни другой не сказали ничего, что внушило бы опасения. Может быть, ему просто не хотели ничего говорить до конца и какую-то информацию утаивали?

Нет, он прочитал сам в интернете о Барченко, да, была такая экспедиция много лет назад. Сейчас, как говорил Воркунов, ее хотят повторить… Он знал, что есть места, обладающие сильной энергетикой, но не стоит слишком задумываться над этим. Лучше просто честно делать свою работу. Когда он пошел на второй день, то в один момент просто сел на первый попавшийся пень и задумался… Вокруг царила тишина, но эта тишина была обманчива… В ней таилось много звуков… везде была жизнь, невидимая обычному глазу… Несколько раз он натыкался на большие валуны. Когда он подходил к ним ближе, ему казалось, что они меняют цвет, хотя этого не могло быть… Все это нравилось ему меньше и меньше… Но назад хода не было. Он вдруг подумал, что после этого задания они с женой возьмут отпуск и поедут куда-нибудь. Может быть, к морю. А может быть, в какой-нибудь город на Севере. Там он еще не был. Например, в Архангельск. И будут там жить целый месяц. Просто отдыхать, просто гулять. Он подумал, что давно не гулял с женой по городу просто так. Они были слишком занятыми людьми: все дела, работа. А еще раньше: военная служба, гарнизоны. Вот сейчас он выполнит эту работу и возьмет отпуск.

Где-то совсем рядом раздался скрип. Он насторожился. Он знал лес, знал его звуки, но это был совсем другой звук. Как будто бы рядом шел человек. Это был звук человеческих шагов… Он внимательно прислушался. Скрип ветки под ногами, жалобный крик птицы вдалеке, свист ветра в кронах деревьев. Странный звук исчез…

Как он понял, жители в этой деревне не отличались добродушным нравом. Они были замкнуты и при встрече отводили глаза.

На другой день он услышал от хозяйки странные слова. Она обычно была немногословна. Ставила ему на стол завтрак и уходила. В этот раз села за стол, положив на него руки: крупные, натруженные. Посмотрела на него исподлобья.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Да.

– Что именно?

– Здесь появился человек.

– Что в этом особенного? – пытался пошутить он.

– Мы его не знаем. Это плохой человек. Чужак.

– Ради бога! – воскликнул он с некоторым раздражением. – Что вы хотите этим сказать…

Снова этот взгляд исподлобья.

– Мое дело предупредить, – отчеканила она.

– Спасибо за предупреждение.

– Вам лучше уехать.

– Я не могу этого сделать.

– Уехать. Лучше, – повторила она.

– Послушайте. Это моя работа.

Она встала из-за стола.

– Я уеду, как только сделаю свою работу. Нет проблем. Можно подумать, мне хочется здесь оставаться…

Но хозяйка уже повернулась к нему спиной.

В тот раз он попробовал немного уклониться от того маршрута, которым ходил ранее. Пошел другим путем. Он помнил, как в последний раз, когда он говорил по телефону с Германом Салаевым, тот дал ему наставления, чтобы обо всем странном, подозрительном, о каких-то находках сообщал ему. Правда, не сказал ничего конкретного… Подтвердил, что ему надо найти самый краткий путь к Сейдозеру, и он должен пролегать мимо двух валунов. Тогда он и прямиком выйдет к воде… А там должна быть скала, пещера… Больше конкретного он ничего не сказал. Также еще раз повторил, что сообщать нужно прежде всего ему, а уж он доложит Воркунову. В принципе, так и было условлено… Но что имелось в виду «под самым кратким путем»? Где эти самые валуны? Он уже три раза прошел к озеру, но никакие валуны ему не попадались… В этот раз у него сильно закружилась голова. Он опустился прямо на траву, подумав, что стареет. Он качнулся резко вправо и прислонился к дереву. Здесь на земле сквозь кусты он увидел большой черный камень и взволнованно подумал: может быть, именно о нем говорил Салаев? Он отдышался… Потом встал и сделал несколько шагов навстречу…

Тут рядом как будто бы что-то зашелестело… Ветер? Деревья? Зверь?.. А вдруг… человек? Шепилов вспомнил о словах Марьи Васильевны. Но тут же отогнал от себя эти мысли. Если даже это так, то не пристало ему, бывшему военному, в хорошей форме пугаться какого-то человека… и для пущей храбрости он погладил пневматический пистолет, лежавший в кармане…

Подойдя к валуну, он обошел его кругом… камень как камень. Черный. Гладкий. Он приложил к нему ухо… как будто бы внутри слышится неявное бормотание. Шепилову стало не по себе. Снова мысль – что после этой экспедиции надо бы взять отпуск, куда-то поехать с женой, развеяться… Он почему-то сел на землю, прислонился к камню, им овладела страшная усталость, словно он пробежал несколько километров и поэтому не мог пошевельнуть ни руками, ни ногами… Он сидел так какое-то время, ни о чем не думая, потом ему даже показалось, что он задремал. Хотя не собирался этого делать. Но его словно усыплял шепот, идущий изнутри камня… Шепилов никогда особо не верил в мистику, считая ее выдумкой шарлатанов. Но здесь… изнутри камня явно шли какие-то звуки: шепот, бормотание, вздохи… Камень говорил… Вот только что он хотел сообщить ему? Что? Неожиданно он почувствовал странное беспокойство… Он открыл глаза, и тут перед ним вырос человек. Шепилов даже не успел вскочить на ноги. Только одна мысль мелькнула в голове… Отпуска не будет…

Глава восьмая. Пять ударов гонга

Безумие – это всегда смысл, разбитый вдребезги.

Мишель Фуко

Вскоре Анфиса позвонила в Петербург Генриху Викторовичу Ямпольскому, она хотела с ним переговорить, но он сказал, что все равно приезжает в Москву по своим делам, поэтому они могут встретиться и побеседовать. Ямпольский приезжал на следующий день. Они встретились в центре и направились в кафе.

Картограф все так же напоминал нахохлившуюся птицу, но теперь его глаза стали еще печальней. Они сидели в кафе «У тетушки Марии» и пили кофе с сырниками.

– Надеюсь, что не случилось ничего страшного? – спросил он. – Раз вы так срочно хотели переговорить.

– Случилось… Происходят странные и непонятные вещи.

– В мире всегда полно странных и непонятных вещей, – сказал Генрих Викторович. – С этим приходится смириться. Что же все-таки произошло, прекрасная Анфиса?

– Произошло убийство… А еще инфаркт. Очень странная смерть одного человека.

Анфиса некоторое время колебалась: говорить или нет все, что она знала… Но потом все-так решилась…

– Вы можете мне довериться, – опередил ее сомнения Генрих Викторович. – Может быть, вместе мы сумеем что-то понять. То, что вас мучает. В одиночку иногда сложно увидеть картину целиком.

– Как вы знаете, мы занимаемся организацией экспедиции по следам Барченко. Для меня это честь работать с профессионалом такого уровня. Но вот недавно случилось нечто… Сначала был аукцион, куда меня отправило начальство: я получила задание – купить некий резной крест, изготовленный на Русском Севере. Я его приобрела в результате торгов, но после аукциона ко мне подошел человек, который тоже делал ставки, и предложил мне уступить ему этот крест. Я, естественно, отказалась. Он стал угрожать мне. Я села в такси и уехала на работу. Ко мне пришел мой друг, мы сидели, беседовали… и тут стали раздавать какие-то непонятные звуки, как будто бы кто-то ходил в особняке, хотя уже никого не было… а два дня назад ко мне на работу является полиция, показывает фотографию человека, убитого в заброшенном особняке, который находится напротив нашего. Это оказывается тот самый тип, который был на аукционе и хотел выкупить у меня крест. У него нашли бумажку с моей фамилией и адресом офиса. Так следователи вышли на меня.

Генрих Викторович слушал ее, глядя куда-то в сторону.

– Занятно, – пробормотал он.

– Ну да! Очень… учитывая его смерть…

– Если находиться внутри ситуации – то ужасно. А внешне – занятно. Когда Шерлок Холмс разгадывает свои истории, важен беспристрастный взгляд со стороны, который дает возможность хладнокровного препарирования случившегося. Разве не так?

Принесли кофе.

Генрих Викторович откинулся в кресле.

– Значит, человек, преследовавший вас, – мертв.

– Но это еще не все!

Анфиса посмотрела по сторонам. Еще два столика были заняты, но больше половины мест в небольшом зале пустовало.

– Недавно в офисе состоялась встреча старых друзей моего босса. Как я поняла – они давно не виделись. – Машинально она с силой сжала ложку в руках. – Я присутствовала при первой части вечера.

– Вторая часть ускользнула от вас?

– Не совсем. Я подслушала разговор.

Ямпольский улыбнулся кончиками губ.

– Я почему-то так и подумал.

– А что вам дало основание для этого? – с некоторым вызовом спросила Анфиса.

Он посмотрел на нее и покачал головой.

– Вы – человек, который все доводит до конца. Думаю, что я в вас не ошибся.

– Из подслушанного разговора я поняла, что, во-первых, они давно не виделись. Во-вторых, они ждут какого-то человека, у которого на руках хранится часть бумаг, связанных с экспедицией Барченко. Он должен в любой момент выйти на связь.

– Как их фамилии?

– Георгий Катанадзе, некий Леонтий, он не представился, пришел позже всех. Кстати, его приход был неожиданностью для остальных двоих. Для Катанадзе и Шварцмана Бориса Иосифовича.

Генрих Викторович бросил на Анфису быстрый взгляд, но ничего не сказал.

– Это все, что мне удалось узнать. А наутро выяснилось, что Шварцман мертв. Он приехал домой после этой встречи, пошел гулять с собакой… и получил инфаркт, его жена рассказала моему боссу, что на его лице был написан ужас.

– Видимо, кто-то напугал его.

– Возможно…

– Почему такие странные и непонятные события вокруг этой экспедиции? Кого она могла заинтересовать? Я не понимаю! – с легким пафосом воскликнула Анфиса.

Генрих Викторович устремил на нее пронзительный взгляд.

– Прошлое иногда лучше не трогать, прекрасная Анфиса.

Машинально она сказала.

– Acta est fabŭla. Представление окончено.

– Вы знаете латынь? – прищурился Генрих Викторович.

– Немного. Я изучала древние языки. – Анфисе хотелось, чтобы картограф отнесся к ней не как к девочке-пустышке, а как к серьезному человеку.

– Какие еще языки у вас?

– Древнегреческий. Арамейский… латынь.

– Похвально. Сколько вы всего языков знаете?

– Восемь.

– Такой талант передается в основном по генетическим линиям предков. У вас были в роду переводчики?

– Были…

– Кто?

– Об этом как-нибудь в другой раз.

Ей категорически не хотелось говорить о своей бабушке.

– Ну, ладно, в другой раз, так в другой… Так о чем же вы хотели меня спросить?

– Об этой экспедиции. Мой босс Воркунов говорит, что мы возрождаем славные традиции наших предков… поэтому организуем экспедицию. Но я думаю, что он от меня многое скрывает. Не посвящает в свой замысел…

– Я так понимаю, что вас намеренно не посвящают в тайные цели экспедиции, – сказал Генрих Викторович.

– Но почему? – стукнула кулачком по столу Анфиса.

– Возможно, это опасно. Вас… оберегают.

– Вот как! Спасибо, конечно, за заботу, но я и сама могу за себя постоять…

– Дело не в этом… здесь опасности другого рода. Опасность проникновения в тайны психики… Обратите внимание, что начало двадцатого века обещало быть таким замечательным, казалось, что все тайны мира будут раскрыты, а научно-технический прогресс приведет к искоренению болезней, и жизнь каждого человека станет комфортной и приятной, откроются тайны мироздания: звезд, космоса, далеких планет… Это было мироощущение людей, живших в то время. Вера в научно-технический прогресс была феноменальной…

– А при чем здесь психика?

Генрих Викторович устремил на нее долгий взгляд.

– А при том, прекрасная Анфиса. Для того, чтобы люди не мечтали о звездах, а стали простыми обывателями, надо было их от космоса хорошенько отвратить. Чтобы думали о земном, а не о небесном. Понимаете? В психике человека таятся огромные бездны. Тот, кто найдет ключ к сознанию людей, будет повелевать миром. Это умным людям было ясно уже тогда, а теперь все только подтверждается… Знаете ли вы, что такое эфир?

– Вы задаете мне вопрос с подвохом?

– Ничуть! Ну, так знаете или нет?

– Эфир – такая летучая субстанция…

– Да. Летучая. А знаете ли вы, что еще в конце XIX века на изучение этой летучей субстанции фактически был наложен запрет.

– Не может быть!

– Тем не менее это так… Но интересный вопрос – почему?

– Вы знаете ответ?

– Теперь вы задаете мне вопрос с подвохом. Сырники здесь, впрочем, хороши. Давно я их не ел. Один из минусов одинокой жизни – никто не приготовит тебе вот таких аппетитных румяных сырников. Одиночество – страшная вещь, лучше об этом даже не задумываться… – в голосе старого картографа прозвучали горестные нотки. Анфиса уткнулась в свою чашку.

– Может быть, еще… сырников заказать?

– Нет. Достаточно. Спасибо за заботу, но вернемся к эфиру. Если мы задумаемся о том, что такое дух, тот самый, который носится везде, то поймем, что это и есть эфир. Если его изучать, то могут открыться тайны Царства Небесного. А это никому не выгодно. Народ должен быть немного глуповатым, чтобы им было легче управлять. Так везде. Во всем мире… В конце XIX – начале XX века всем казалось, что еще немного – и люди не только воспользуются плодами научно-технического прогресса, но и познают самые сокровенные тайны мира. Как я уже и говорил: тот же самый эфир, тайны человеческой психики. Недаром был такой интерес к Индии, многие думали, что там скрыта вековая мудрость, происходят разные чудеса. Вроде безмолвного общения… Не побывать в Индии для каждого уважающего себя человека, который интересовался оккультизмом и тайнами мироздания, было немыслимо. Ученые пытались понять, как что устроено, как работает сознание, человеческая психика. Вот Александр Барченко проводил любопытнейшие опыты… Молодая советская власть сразу поняла, как она может поставить себе на службу его знания. Тайны человеческой психики разгадывал наш великий ученый Бехтерев… Только подумать, сколько у нас еще неразгаданного. Но нельзя считать, что только мы интересовались этим. Нет! Такие же работы и опыты велись в Англии, Германии, Франции… К тому же, как известно, Гитлер стремился найти старые артефакты… Там были созданы целые институты, направления – Аненэрбе, Туле, Врил…

– Генрих Викторович. Вы думаете… – Анфиса запнулась. – Нам могут мешать вполне конкретные люди?

– Конечно… вы даже не представляете кто.

– А вы… – чуть не вскрикнула Анфиса, – знаете их?

– Откуда? Могу только предполагать. Но ничего не скажу, чтобы не навлечь на вас беду. Это я вам рассказал в общих чертах. Мне самому надо обо всем подумать.

– Вы мне поможете? – с детской непосредственностью воскликнула Анфиса.

– А разве я этим сейчас не занимаюсь…

– Да-да, конечно…

Раздался звонок. Анфиса посмотрела на дисплей. Звонил Лавочкин. Переговорив с ним, она обернулась к Ямпольскому.

– Недалеко от нас находится один мой друг. У него машина, если вам надо, он отвезет вас домой. Вы остановились в гостинице?

– Нет. В квартире моей двоюродной сестры. Она сейчас в Германии, а ключи от квартиры оставила мне. Знаете… отказываться от вашей помощи я не стану. Что-то я себя неважно чувствую после дороги. Если ваш друг любезно согласится меня подвезти…

– Валя не откажется! Сейчас он подъедет.

Лавочкин отвез Ямпольского по указанному адресу, развернулся в обратный путь и задумался. Генрих Викторович был несколько рассеян, не мог сразу набрать номер домофона. Позади них стоял какой-то тип в капюшоне и дышал чуть ли не в затылок, так хотел скорее попасть в дом. А у старика пальцы дрожали. Пока Лавочкин вез Ямпольского, успел рассказать ему о своей тревоге за Анфису. Генрих Викторович его успокоил. Но все равно у Валентина кошки на душе скребли. Ему казалось, что Анфисе угрожает серьезная опасность… Он ругал себя за то, что не поставил вопрос ребром: надо было упросить Ямпольского, чтобы он, в свою очередь, отговорил Анфису от всех этих дел. Две смерти – это не шутка. Тревога за подругу буквально снедала Лавочкина.

По дороге домой Валентин заехал в одно кафе: заказал ужин и бокал вина, чтобы успокоить нервы, но на самом деле занервничал еще больше… Теперь он ругал себя последними словами, обзывал размазней за то, что не смог настоять, чтобы Ямпольский уговорил Анфису бросить это дело. Может, позвонить ему и переговорить на этот счет? Он набрал телефон Ямпольского – они успели обменяться номерами, но старик не ответил. Лег спать? Хотя рано… А вдруг прихватило сердце? Он как-то неважно выглядел. Лавочкин даже довел Ямпольского до квартиры. Тот предлагал ему зайти выпить чаю. Но Валентин отказался…

Когда на третий звонок никто не ответил, Лавочкин покинул кафе и поехал обратно к Ямпольскому.

Дома Анфиса пыталась заняться привычным делом: ей дали перевод, но он у нее никак не шел. Она набрала номер Лавочкина, но тот не отвечал ей. «Вот так, – с легкой обидой подумала Анфиса, – когда надо – не отвечает. Мог бы позвонить, рассказать, как он довез Генриха Викторовича».

Анфиса подумала соорудить ужин, но поняла, что слишком увлеклась диетическими теориями: в холодильнике были только помидоры, огурцы, зелень и пара йогуртов.

Надо бы пополнить запасы, но выходить на улицу не хотелось. Сделав овощной салат и выпив кофе, Анфиса снова набрала Лавочкина – опять полный игнор. Внезапно мысли девушки потекли по совершенно другому руслу…

А что, если Лавочкин завел себе подругу? Отвез картографа и поехал по своим личным делам. Такой вариант, уважаемая Анфиса, тебе в голову не приходит? Если ты с ним дружишь, это не значит, что у него не может быть дамы сердца. И не факт, что он должен тебе об этом рассказывать. При этом у нее, как ни странно, кольнуло сердце. Неужели он тебе небезразличен, разговаривала она сама с собой. Но это же смешно. Он просто друг. Зачем из этого делать что-то большее?

Если бы она только знала, чем сейчас занят ее друг…

А тем временем Лавочкин видел звонки Анфисы, но не отвечал, потому что не хотел говорить ей, куда он сейчас едет. Более того, он собирался переговорить с картографом и взять с того слово, что он не расскажет об этом их разговоре Анфисе.

Улица, где жил Генрих Викторович, находилась на Юго-Западе Москвы. Лавочкин стоял у двери, затаив дыхание. Он нажимал на кнопки домофона, но никто не отвечал; набрав код, который означал номер квартиры (его Лавочкин легко запомнил), молодой человек прошел внутрь. Дом был старый, примерно пятидесятых годов. Лифт ездил в шахте, с грохотом останавливаясь на этажах. Не дождавшись кабины, Лавочкин взлетел на третий и уже через пять минут нажимал на кнопку звонка. В квартире раздалась разливистая трель. Лавочкин стоял и ждал, но ответом была тишина. Он нажал во второй раз, приложив ухо к двери, внимательно слушал, стараясь уловить звуки жизни.

Но их не было. Однако от того, что он невольно коснулся рукой двери, она неожиданно открылась. «Возможно, старый картограф вышел в магазин, забыв запереть квартиру», – подумал Лавочкин. Он немного потоптался на пороге, потом негромко крикнул:

– Генрих Викторович!

В ответ – тишина.

А если ему стало плохо, и он лежит в квартире без сознания? Все-таки человек старый… Перелет… Туда-сюда… могло сердце не выдержать. «Пока я буду ждать его в холле у квартиры, уйдет бесценное время, которое нужно для того, чтобы оказать старику первую медицинскую помощь», – подумал Валентин.

Он вошел в квартиру. Небольшой коридор, распахнутая дверь в комнату справа… Повинуясь странному чувству, Лавочкин направился вперед. Потом сделал еще один шаг… Если Генрих Викторович сейчас вернется из магазина, то страшно испугается, увидев в квартире незнакомого человека. Любой бы перепугался на его месте…

Лавочкин открыл дверь в спальню. Там и увидел его… Генрих Викторович лежал поперек кровати, в одежде, глаза открыты, взгляд устремлен вверх, а рот открыт, словно он собрался закричать, но не успел… У окна находился стол – ящики выдвинуты, бумаги свалены на пол… Книжный шкаф тоже открыт, книги на полу…

– Елки-палки, – присвистнул Лавочкин, – да что же это такое!

* * *

Павел Рудягин после осмотра квартиры вместе со Светланой Демченко сел к ней в машину, и какое-то время они ехали в молчании. Нашелся свидетель, который видел какого-то подозрительного человека, поспешно юркнувшего за стариком и его сопровождающим. Четко его этот свидетель – студент Сергей Секачев – не запомнил, но приблизительно описать может. Договорились, что он подъедет в отделение и там с его слов составят фоторобот.

– Не нравится мне этот фонд, – сказал Павел. – Почему-то те, кто соприкасается с ним, начинают умирать… мне кажется, это не случайное совпадение.

Светлана, сидевшая за рулем, повернула голову к нему.

– Не делай поспешных выводов.

– Почему?

– Потому… – назидательно сказала она. – Не строй версии, подгоняя под нее факты.

– Трупы ты называешь версиями? – рассердился на нее Павел. – Хороши версии. Какие тебе еще нужны доказательства? Ты не веришь своим глазам? Человек, который преследовал Костомарову после аукциона, Шварцман, теперь Ямпольский… Три трупа – тебе мало?

– Не кипятись! Шварцман мог умереть от разрыва сердца, его супруга подтвердила, что оно у него было слабым. Сердечник.

– А Ямпольский?

– Мог напасть случайный грабитель.

– Так что мы вообще расследуем?! – чуть ли не заорал Рудягин. – В детские бирюльки играем?

– Это доказывает только одно… Не ори, пожалуйста, у меня голова болит. Младший ребенок всю ночь зубами мучился. Не спал, и я вместе с ним.

– Извини, – остыл Павел. – Не знаю, что на меня нашло.

– Все норм. Это даже хорошо, что ты все принимаешь близко к сердцу. У нас легко подернуться налетом равнодушия. Это ужасно в любой профессии, а в нашей в особенности, мы же имеем дело с людьми, их грехами, пороками, склонностями… Мы должны видеть дальше, глубже любого психолога, иначе не сможем понимать причины и следствия поступков. Мы – универсалы, которые первыми ставят диагнозы… первый взгляд бывает самым верным. А равнодушие – это верное убийство – сначала в себе профессионала, а потом – человека. Ненавижу равнодушных людей. От них все беды.

– Ого! Ты целую философию здесь развела.

– Я не права?

Светлана резко затормозила.

– Ты чего?

– Бабушка дорогу переходит. Ты знаешь, когда я села за руль, то ужасно злилась на тех, кто дорогу либо в неположенном месте переходят, либо идут слишком медленно. А потом поняла, что я не знаю обстоятельств дела и поэтому не могу никого судить. Ведь человек, который перебегает дорогу, может, спешит к больному человеку на помощь. А тот, кто переходит слишком медленно, возможно, плохо видит, или у него ноги болят… Я вообще с годами стала ужасно сентиментальной.

– Ты говоришь, словно ты древняя старуха.

– Я просто стала видеть глубже и тебе советую.

– Прости!

– Да не за что! Мы же друзья, коллеги… Но я не договорила… Все это доказывает, что у нас – хороший враг, который гнет свою линию: четко, последовательно. Я бы сказала – человек незаурядный…

– Да? – Паша похолодел.

– А ты думаешь иначе?

* * *

Он сидел за рулем машины и обдумывал положение. Жаль, что старый осел умер, так и не сказав ему, о чем он говорил с той девицей. Как он ни старался выбить из него информацию, тот не раскололся. А ему позарез нужно было узнать содержание этого разговора. Похоже, в злости он перестарался…

Он следил за Анфисой, его машина стояла у ее дома. Он как мог сопровождал ее. А в этот раз ему повезло. Она пошла в кафе с этим стариком, он не рискнул последовать за ними, поэтому оставался снаружи. А потом ехал за машиной, в которой везли этого старика. За рулем сидел молодой человек… Он, недолго думая, пошел за ними. Стоял сзади и запомнил код. Когда молодой человек ушел, не стал медлить. Позвонил в дверь, старик ему открыл, подумав, что вернулся его сопровождающий. Тогда он вошел… кратко объяснил, что ему надо, но старик отказывался говорить… Он применил несколько приемов, но Ямпольский по-прежнему молчал.

Чертыхаясь, он уехал, понимая, что это его неудача, провал.

* * *

Анфиса, узнав о смерти старого картографа, расплакалась.

– Ну, Анфис! – топтался рядом Лавочкин. – Не надо…

– Мне не следовало отпускать его от себя. Но кто же знал, что ему грозит опасность…

– Вот видишь, так что не вини себя.

– Но я не могу перестать думать об этом, о том, что все-таки могла предотвратить эту смерть…

Лавочкин оставался у Анфисы еще некоторое время. Потом поехал домой. А она не находила себе места… Снова и снова перебирала последний разговор со старым картографом и думала: в чем ее вина? Могла ли она что-то сделать?

Поплакав, Анфиса легла на диван и незаметно заснула. Пробудилась от настойчивого звонка в дверь. «Кто это мог быть, – мелькнуло в голове, – Лавочкин?» Она бросила взгляд на часы на стене.

– Иду! – крикнула она, спуская ноги с дивана на пол.

К ее удивлению, прибыл не Лавочкин, а курьер.

– Вам письмо, – сказал он.

– Мне?

– Распишитесь.

Анфиса поставила свою подпись в ведомости. Курьер ушел.

Письмо было без обратного адреса. Анфиса повертела его в руках. Не могло быть никакой ошибки: на конверте крупным красивым почерком с легким наклоном были написаны ее имя и фамилия.

Она открыла письмо.

«Дорогая Анфиса Николаевна! Если вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. На Востоке есть такая поговорка: когда бьет пятый удар гонга – приходит смерть. Не печальтесь. Я не знаю, как я умер. Но я прожил долгую жизнь – чему быть, того не миновать… не могу сказать, что я фаталист. Но некоторые элементы предопределенности я принимаю. HOC ERAT IN FATIS, – так суждено судьбой, перевела Анфиса. Как это точно!

Мойры прядут нити нашей судьбы, которые мы не можем вырвать из их рук. Вы еще молоды, чтобы в полной мере осознать ту истину, что бывают случаи, когда смерть не приносит горечи, только сожаление об утратах, которые случились на веку. А их было много… Но сейчас я, пожалуй, ни о чем не жалею. Потому что не будь утрат – не было бы такого острого, сумасшедшего чувства жизни. Старость страшит только очень глупых недалеких людей, тех, которые не понимают неизбежного. Тогда как мы твердо знаем, что круговорот в природе не отменим. А эфир – как пятый элемент – существует. Хотя его и пытались запретить. Мы знаем, что смерть есть не просто переход одного состояния в другое, но некая трансмутация, доступная не всем. Это не те технологии, которые могут быть растиражированы на поточном конвейере. Как говорил апостол Павел: «Не все мы умрем, но все изменимся». Эта фраза дарует надежду на лучшее – на небеса, которых мы когда-нибудь достигнем.

Для того, кто посвятил свою жизнь разгадыванию тайн, смерть всего лишь еще одно приключение, не самое скучное, но, может быть, самое запутанное…

Я предвидел такой поворот дела. Я не все могу вам рассказать. Я сообщаю вам адрес, по которому вам следует незамедлительно отправиться. Там будет карта. Могу приоткрыть один секрет: вам важно найти дорогу между Ловозером и Сейдозером. Если вы правильно выстроите маршрут, то выйдете прямиком к пещере, где, возможно, таится немало сюрпризов. В ней, по слухам, есть даже портал времени. Карта находится у одной женщины, с которой меня связывает долгая и нежная дружба. Ее зовут Альбертина Марковна, она, как и я, живет в Питере. Так что в добрый путь! Когда ваш шеф Воркунов обратился ко мне, то сказал, что у него есть сведения: карта об экспедиции в те места может храниться в архиве, где я работал и работаю до сих пор. Так оно и было. Я сделал копию с этой карты и даю вам. Не медлите! Будьте, моя дорогая Анфиса, весьма осторожны. Вы пришлись мне по сердцу. Напомнили одну молодую девушку, в которую я когда-то был влюблен в юности. Ради нее я вам и открываю карты. Причем в буквальном смысле…

Unde veniebas, isto abire sumus.

Откуда пришли, туда и уйдем».

Не зная почему, Анфиса приложила этот листок к губам, уловив слабый запах вербены. Пробежав глазам адрес, она метнула взгляд на часы. Нужно первым же поездом выехать в Питер.

Глава девятая. Вояж с непредсказуемым исходом

Случайностей не существует – все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие.

Вольтер

* * *

В Питере Анфиса нашла дом по адресу, который ей написал Генрих Викторович. Там ее ждала пожилая женщина с испуганным взглядом.

– Я от Генриха Викторовича.

– Я так и поняла. Значит… он умер? Говорите мне правду…

– Да.

Женщина бессильно опустилась на стул.

– Какой кошмар! Я не верила. Но Генрих Викторович предупредил меня, что если его не станет, то кто-нибудь придет за его бумагами.

– Я так сожалею.

– Расскажите мне, как…

Она провела Анфису на кухню, напоила чаем с клубничным пирогом.

– Вы его старая знакомая?

– Да. Когда-то мы были влюблены друг в друга, но по глупой случайности расстались. Поссорились, а помирились слишком поздно. Я уже была замужем. Муж был чудесным человеком, потому разрушать семью я не стала… А Генрих… так и не женился.

– Inis vitae sed non amoris. Конец жизни, но не любви.

– Да… как точно… спасибо.

В поезде Анфиса принялась рассматривать карту, которую оставил ей Генрих Викторович. Она была составлена на нескольких языках: английском, французском, немецком… В некоторых местах буквы был стерты и было непонятно, что они обозначают… Это была карта той местности, куда они и прокладывали экскурсионный маршрут… Карта была испещрена значками, пометками, чернила за давностью лет выцвели, карандаш стерся… Она видела обозначение двух озер: Ловозера, Сейдозера, острова Роговый… Видела обозначение гор… кружки, обведенные двумя линиями… Вla… on… Что это? Сна не было ни в одном глазу. Она достала термос с чаем, кусок пирога, который ей дала Альбертина Марковна, и погрузилась в изучение карты. Она делала пометки в своем блокноте, выписывала слова… Те, которые был стерты… писала рядом свои варианты…

Внезапно ей позвонили. Она посмотрела на дисплей экрана: Воркунов.

– Ты как?

– Еду в Москву.

– Я понимаю, что ты едешь в Москву, – сказал раздраженным голосом начальник. – У нас тут новая… – он запнулся, – трагедия.

– Какая? – внезапно севшим голосом спросила Анфиса.

– Шепилов погиб, утонул в озере.

– Как? Полез купаться?

– Не знаю. Пока подробности неизвестны, – сказал он и повесил трубку.

Шепилов… Анфиса вспомнила о той странной газетной заметке… Утонул… Какое горе… еще недавно она разговаривала с ним…

Анфиса подумала: как она поступит с картой? Отдаст Воркунову? Что тогда? Он заберет ее. А она так хотела в эту экспедицию… Надо предложить свою кандидатуру в помощь, когда он отправит на место кого-то другого вместо Шепилова. Намекнуть, что она может быть полезной… Нет, карту она пока не будет отдавать. Вообще промолчит о ней. Карта – это ее козырь. А козыри не выкладывают раньше времени…

* * *

К вдове утонувшего Николая Шепилова Павел Рудягин отправился вместе с Виктором Степановичем Касимовым, откомандированным из следственного отдела Мурманской области. Он и вел дело утонувшего Николая Шепилова. Виктор Степанович был мужиком почти под два метра роста. С обветренным лицом и зычным голосом. Павел рядом с ним почувствовал себя новобранцем на плацу. Тот так крепко сжал руку Павлу в знак приветствия, что он едва не охнул.

Касимов ввел Павла в курс дела. О пропаже Шепилова забила тревогу Марья Васильевна, местная жительница, у которой он остановился. Она и сообщила о его исчезновении. Ушел, мол, мужик и не вернулся обратно. Предварительный осмотр леса ничего не дал, так же, как оперативно-разыскные мероприятия с собаками.

– Прочесали лес. Никаких следов. Мужик словно испарился… У нас, правда, места такие… – они ехали в машине, Виктор Степанович сидел за рулем. – В духов и правда поверишь…

– А вы верите? – задал вопрос Павел.

Тот кратко хохотнул.

– В так называемую мистику – не верю. Но, живя там, – подчеркнул он слово «там», – во что угодно можно поверить. Если вы думаете, что я тронулся умом, то ничего подобного. Просто есть вещи, пока необъяснимые наукой. Вот в них я верю… Хотя вполне возможно, что в конце концов объяснение будет до обидного простым… – он замолчал. Касимов внимательно смотрел на дорогу.

– Не люблю водить в больших городах. Весь взмокнешь, пока до нужного места доберешься… Лихачи у вас тут ездят. А некоторые несознательные пешеходы вообще зайцами на красный свет перебегают…

…Тело Шепилова нашли на второй день… Прибило к берегу, когда мы в очередной раз прочесывали лес. Выйдя к воде, увидели труп… На голове на затылке была вмятина. Как будто бы он ударился о камень, правда, с такой силой… Как будто бы упал навзничь… или камнем сзади ударили.

– Упал на большой камень?

– Встречаются так называемые черные валуны… Но это с такой силой надо шарахнуться…

– А если кто-то помог?

– Похоже на то, со всей силой шарахнули… А потом утоп. Такая мысль ближе к правде. Судя по характеру повреждений.

– А камень не нашли, о который он шарахнулся?..

Касимов повернул голову и бросил на Рудягина выразительный взгляд.

– Так у нас эти камни-валуны особые…

– Что значит «особые»? – нахмурился Павел.

– Ну вроде египетских пирамид… с чертовщиной…

– Вы же только что сказали, что в мистику не верите.

– А я и не верю. Но объяснить природу этих камней никто не может. Ты набери в интернете, прочитай о них.

– То есть камень, о который ударился Шепилов, вы не нашли?

– Нет, – это «нет» прозвучало с досадой… – пока не нашли. Но будем стараться…

– А что говорит Марья Васильевна, у которой он остановился?

– Говорит, что ничего особенного не заметила за ним… аккуратный мужик. Вежливый… Сказал ей, что приехал маршрут экспедиции составить. Еще сказала, что она предупреждала его, что здесь лучше не ходить. Жители у нас – суеверные. Поэтому своего отрицательного отношения к деятельности своего постояльца она скрывать не стала… Кажется, мы приехали, судя по навигатору…

Офис турфирмы «Туризм на заказ» на первом этаже торгового комплекса, вывеску видно издалека. Вполне обычная вывеска турфирмы, только вместо стилизованного солнца и пальмы – гора, река и лодка.

Нелли Владимировна встретила Павла и Касимова в своем кабинете, кивнула секретарше и спросила строгим тоном:

– Чай, кофе?

Паша хотел отказаться, но вспомнил, как его напарница Светлана Демченко говорила ему: «Если соглашаешься на чай или кофе, легче людей к себе расположить. Особенно женщин. Если хочешь напугать, отказывайся… Так что смотри по ситуации. Чего тебе от конкретного человека нужно».

И вот сейчас Паша понял, что чай-кофе выпить надо.

– Чай. Черный.

Касимов бросил.

– Мне тоже.

Секретарша удалилась. Нелли Владимировна подняла на Павла глаза, обведенные черным карандашом. Потом перевела взгляд на Касимова.

– Слушаю вас…

Госпожа Шепилова принадлежала к тому типу женщин, которых Рудягин называл «бухгалтершами» – плотная, но не толстая, среднего роста, сбитая, круглое лицо, крашеная блондинка… Правда, цвет почти натуральный, видно, что парикмахер дорогой… «К чему мне эти мысли», – подумал Павел, но тут снова в его голове всплыли слова Светланы Демченко: «Мелочей в нашем деле не бывает. Запоминай все, в нужный момент сопоставишь факты, которые приблизят тебя к разгадке».

– Расскажите, пожалуйста, Нелли Владимировна, о том, как ваш муж устроился на работу в фонд «За развитие Русского Севера». С самого начала.

Нелли Владимировна помолчала, потом сказала довольно резким тоном:

– Это я, получается, во всем виновата, не могу себя простить… Зачем я Колю туда толкнула? Все ведь шло нормально, наша фирма процветала. Все было хорошо, так вот… из-за этой, будь она неладна, пандемии посыпались убытки. Но тут уж как у всех. Правда, мы многопрофильное предприятие, торгуем не только турами, но и снаряжением разным, экологическими продуктами. То есть мы пострадали, но не критично, не дошли до того, чтобы фирму закрывать и объявлять банкротом. Но вам нужно как все начиналось, как Коля пришел в этот фонд. Это мне подруга, как и я, жена военного, подсказала. Она по одному проекту с Германом Салаевым пересеклась, он сказал ей, что они ищут мужчину в возрасте от сорока до пятидесяти пяти, имеющего опыт работы в туризме… С очень хорошей оплатой. И спросила: есть ли у меня кто на примете… – здесь Нелли Владимировна сделала паузу.

– А вы?

– А я сказала, что у меня муж подходит под эту характеристику. Дура набитая… Знаете поговорку: «От добра добра не ищут».

– Знаю.

– Знают многие, а вот проникаются ею далеко не все. А ведь в этой поговорке таится большая мудрость. Вы не находите? Ведь если все хорошо, зачем искать это самое лучшее. Вы курите? – спросила Нелли Владимировна.

– Нет.

– Я при вас закурю. Не возражаете?

– Курите, – кивнул Павел.

Касимов промолчал.

– Спасибо. – Когда Нелли Владимировна щелкнула зажигалкой, Павел увидел, что руки у нее задрожали. И вообще она, судя по всему, с трудом держалась. Хотя очень старалась. – И я… сразу подумала о Коле.

– Почему?

Нелли Владимировна стряхнула пепел в ракушку и подняла на Пашу глаза, в которых сквозила растерянность и боль.

– Говорю же – дура! Все у нас было, Коля – бывший военный, мы с ним мотались по гарнизонам, навидались всякого, потом осели в Москве. Подняли и вырастили двух детей. Васю и Лизу. Лиза уже внуком нас порадовала. Чудесный мальчишка. Два годика ему. Лиза с мужем живут в однушке, взяли ипотеку на двушку. Однокомнатную сдают. Выплачивают кредит. А в нашей фирме – после пандемии – выручка упала и помочь дочке я ничем не могу. И здесь предлагают хорошие деньги… И я подумала: Коля подзаработает – и Лизочка выплатит свою ипотеку. И будут они жить в двухкомнатной.

– По-моему, вполне разумное желание родителей – помочь детям.

– Да нет же! – чуть не крикнула Нелли Владимировна. – Не разумное. А глупое. Нельзя проживать за детей ту жизнь, которая уготована им. Они должны пройти те трудности, которые им предназначены. Мы можем помочь детям, но не решать за них основные проблемы. Это они должны делать сами. Как мы с Колей. Ни к кому не обращались, со всем справлялись самостоятельно. И кредит на развитие бизнеса брали. Пахали. Выплачивали. Потом, когда умерла мама Коли, продали ее квартиру и расширили дело… А я захотела решить судьбу дочери. Помочь ей… и вот… Нельзя было этого делать.

– Но вы же не знали…

– Как сказать… Что-то все-таки чувствовала, потому что радости особой от того, что Коля принес первую большую зарплату, я не испытала. Даже напротив, какой-то холодок по спине прошел. Я же как жена военного навидалась всякого. Да и интуиция тоже развита… – На ее глазах блеснули слезы.

– И что дальше?

– А дальше… дальше Коля увлекся. Мы же организовывали экстремальный туризм. На Дальний Восток. В Сибирь. На Алтай… Байкал… Коля сам разрабатывал маршруты. Клиенты наши были довольны. Даже благодарности писали… Коля говорил, что будет очень интересный маршрут…

– Подробностей он вам не рассказывал?..

– Говорил в общих чертах, но я как-то не очень вникала. Своих трудностей в фирме хватало… Я была замотанной, поэтому Колю невнимательно слушала, а зря.

Теперь Павел понял, что надо аккуратно подводить вдову к смерти супруга и к тому, что произошло накануне.

– Как я понимаю, Николай Петрович выезжал на место и координировал маршрут там.

– Да, – Нелли Владимировна кивнула. – Все так. Он звонил мне оттуда: судя по голосу, был веселым и оживленным. Когда я спросила, в чем дело, он сказал, что придумал маршрут, немного отличающийся от того, который утвердили ранее. И он будет правильным.

– А что это за маршрут?

Нелли Владимировна докурила сигарету и раздавила окурок в пепельнице.

– Конкретно ничего сказать не могу, теперь жалею, что не была внимательна к словам Коли… Но теперь уже… – она развела руками. – Мы все крепки задним умом. Он что-то говорил о том, что понял – надо делать по-другому.

– Он говорил об этом кому-нибудь?

– Ну он же находился в непосредственном подчинении у Салаева. С ним он и контактировал…

«Так-так, – подумал про себя Павел. – Уже горячо».

– Нелли Владимировна, расскажите о том, как вы узнали о…

– Мне позвонили и сказали, что Коля свалился с обрыва и утонул. Но мне все это показалось странным. Может быть, он выпил. Хотя Коля свою норму знал. И никогда не перебирал лишнего.

– Звонил я… – при этих словах Виктор Степанович как-то странно дернул головой, словно ему жал воротничок рубашки.

– Что же вам показалось странным? – спросил Касимов.

– Он отлично плавал. И как он мог утонуть? Только если был пьян.

– Алкоголь при вскрытии не обнаружен.

– Тогда не знаю.

Павел Рудягин хотел сказать, а что, если вашего мужа убили? Теперь он больше склонялся к этой версии. Человек, который прокладывал маршруты экстремальных туров и отлично плавал, вдруг упал с обрыва и утонул. По логике он должен был выплыть и спастись, если он – отличный пловец.

– С Салаевым вы были знакомы?

– Один раз встречалась на банкете, который организовал Воркунов. Парой слов перемолвились и все.

– Каким он вам показался?

– Ну что можно узнать или понять при таком кратком знакомстве? Показался обычным человеком. Хорошим отцом.

– Почему – хорошим отцом?

– На банкете его сопровождала дочь. Это один ноль в пользу мужчины. Значит, про дочь и ее интересы он не забывает. Это раз. А второе – для него на первом месте семья, а не случайные подруги и любовницы.

– А Луиза Салаева?

– Тихая девушка. Была немного скованна.

– А вы их хорошо запомнили? Отца и дочь Салаевых?

– Просто эта пара вызывала теплые чувства. Такой интересный мужчина в расцвете сил. И рядом юная дочь. Очень трогательно. Он был в черном костюме. А его дочь в светлом платье. Интересный контраст: черное и белое…

– У вас хорошая память.

Нелли Владимировна выдавила некое подобие улыбки.

– Это, знаете ли, профессиональное… Когда перед глазами проходит много клиентов, а некоторые из них стали постоянными, то невольно запоминаешь лица. Манеры…

– Николай Петрович звонил вам… накануне? – при этом вопросе Касимов подался вперед.

– Мы всегда друг другу звонили. Каждый день. Или переписывались в вотсапе. Для нас слышать голоса друга друга было необходимым. Где бы мы ни были… Так уж привыкли. Но в этот раз он предупредил, что звонки могут быть нерегулярными. Целый день звонков и сообщений не было. Я подумала: плохая связь… И мне, как Коли не стало, несколько раз снился его голос… знаете… – она отвернулась, и ее губы задрожали. – Он словно что-то хочет сказать мне, но в этот момент я просыпаюсь. И все заканчивается. А мне так хочется обратно… в тот сон…

– Нелли Владимировна, – в кабинет заглянула секретарша. – Захаров звонит.

– Простите. Я должна поговорить…

– Да-да. Конечно… – сказали они почти одновременно.

После короткого телефонного разговора Нелли Владимировна снова повернулась к ним.

– У вас есть еще вопросы?

– Я спросил, звонил ли он вам накануне…

– Ах да! Звонил. Но не накануне, а за день…

– Все было как обычно?

Нелли Владимировна нахмурилась, вспоминая.

– Вроде да… Сказал, что скоро вернется. Все хорошо… и еще… – она запнулась. – Он что-то сказал, а я не расслышала… Он сказал что-то… вот теперь я… важно.

– Важно? – переспросил Павел. – Вы уверены, что он произнес именно это слово?

– Нет, не уверена. Но что-то подобное…

– Может быть, вы попытаетесь вспомнить?

– Попробую…

* * *

Нелли Владимировна возвращалась домой, размышляя о сегодняшнем разговоре со следователем. Она решила не ехать на собственной машине, чувствуя себя слишком разбитой для вождения, и поэтому взяла такси. В салоне автомобиля она вновь и вновь прокручивала в голове беседу, и все ей казалось, что она упустила нечто важное. Но вот что… Вспомнить никак не могла. «Как я могла быть так невнимательна, – хмурилась она, – ведь Коля что-то хотел мне сказать, передать… Жизнь мы с ним прожили хорошую. Жили на одной волне, детей растили, и вот на тебе… Надо бы в храм сходить, свечку поставить… Об упокоении Коли». Мысли плавно вернулись к текущим делам. Холодильник пуст, надо в магазин забежать, купить продукты…

– Остановите здесь, – скомандовала она таксисту.

Заплатив деньги, вышла из машины и медленно направилась к универмагу. Она так явно ощущала сейчас свой возраст, что ей сделалось даже страшно: пожилая женщина, разменявшая шестой десяток. А ведь при Коле летела, не чуя под собой ног. И все успевала! И дочке помочь с ребенком, и фирмой руководить, и дом собственный вести. А сейчас… Квартира ей виделась такой холодной и опустевшей, что ноги туда не шли.

Она сделала в магазине покупки машинально, как на автомате. Выйдя на улицу, она почувствовала, как ее снова одолели тягостные мысли… И как она теперь будет жить без Коли? Неужели вся ее жизнь закончилась? Знакомые и родные уверяли: жизнь продолжается. Только вот в этих словах угадывался какой-то натужный искусственный оптимизм. Вроде румянца на щеках покойника, который ему уже ни к чему. Жить-то она будет. Но как и зачем… У них же еще есть дача. Добротно и с любовью выстроенный двухэтажный дом из бруса, 12 соток в пятидесяти километрах от Москвы по Горьковской дороге. И сама мысль о том, что больше она не увидит своего Колю, никогда они не поедят в беседке шашлычков, искусно приготовленных мужем, и не запьют горячее мясо холодненьким пивом или красным вином, не насладятся закатами, которые открываются с веранды их дома, заставила ее остановиться. Тут она вдруг почувствовала что-то странное: как будто земля стала уходить у нее из-под ног.

Женщина ощутила слабый толчок в спину и вдруг поняла, что оседает на землю, беспомощно и жалко глотая воздух ртом. «Господи, что это со мной, – только и подумала она. – Неужели инсульт?»

Очнулась она сидящей на асфальте, вокруг нее суетились люди.

– «Скорую» вызвать? – услышала она.

– Н-нет. Не надо.

– Вам плохо? – спросила девушка в джинсах, наклонившись над ней. У нее была челка, падавшая на лоб, и футболка с надписью: «Я – хорошая девочка».

– Н-нет-нет, со мной все в порядке, – сказала Нелли Владимировна. – Вот только помогите подняться, прошу вас…

– Сейчас-сейчас, – девушка с одной стороны и высокий парень в бейсболке с другой помогли Шепиловой подняться с земли. – До дома проводить?

– Спасибо, дойду сама.

– Ваш пакет, – протянула ей пакет девушка.

Она заглянула в него.

– Вроде все цело. Помидоры не помяты, персики – тоже.

И спросила громко и встревоженно:

– А где моя сумка? Черная такая, с карманом на боку, через плечо?

* * *

Через пару дней, когда Рудягин сидел на работе, раздался звонок. Услышав голос Шепиловой, Паша сказал:

– Одну минуту.

– Ты уже уходишь? – спросил он Светлану, прикрывая трубку рукой.

– Ухожу… Ну, пока! – взмахнула он рукой… – Счастливо.

– Слушаю вас, Нелли Владимировна.

– Не могли бы вы приехать ко мне, – сказала она каким-то сдавленным голосом. – Со мной происходит что-то непонятное. Очень прошу вас.

– Конечно, – откликнулся Рудягин. – Куда подъехать?

– Приезжайте ко мне домой… – и она продиктовала адрес. Касимов к тому времени уже отбыл к себе домой, в Мурманскую область, поэтому Павел отправился к Шепиловой один.

Нелли Владимировна выглядела не самым лучшим образом. Куда подевалась ее холеность, волосы висели вдоль щек развившимися прядями. Цвет лица был каким-то землистым. А под глазами – круги.

Квартира Шепиловых оказалась просторной, трехкомнатной. Кухня, как это было модно одно время, соединялась с большой комнатой и получалась гостиная.

– Садитесь сюда, – махнула рукой Нелли Владимировна. И указала на диван и кресла.

– Спасибо.

– Чай? Кофе? У меня есть вкусные пирожки. Тут у нас недавно пекарю новую открыли. Очень прилично пекут.

– Чай. Черный.

– Сейчас.

Нелли Владимировна принесла Павлу чай, себе – молоко. Села напротив, устремив на него тревожный взгляд.

– Даже не знаю, как начать… Не звонила вам, думала: у меня на нервной почве галлюцинации начались. Но оказалось, что нет…

– Успокойтесь и расскажите все по порядку.

– Да-да, конечно. – Она сцепила руки и начала говорить: – В тот вечер после нашего с вами разговора, когда вы приезжали к нам в офис, я поехала домой, но была в таких расстроенных чувствах, что решила не садиться за руль, вызвала такси. И по дороге вспомнила, что дома – пустой холодильник и надо бы заехать в магазин.

Паша слушал терпеливо, этому его научила Светлана Демченко. Если перед тобой толкает речь свидетель, подозреваемый или просто родственник жертвы, не перебивай. Наберись терпения. Если сразу начнешь задавать вопросы, можешь пропустить интересную информацию. Они же когда рассказывают – проговариваются. И ты можешь выловить то, что необходимо для расследования дела… Даже если тебе кажется, что рассказывают полную чушь: про собачек, болячки, настроение с утра и стерву-соседку – слушай, насторожив уши. Когда речь льется потоком, тогда легче всего выхватить что-то важное. Поэтому не отключайся и не перебивай.

– Купила в магазине все наобум. Раньше ходила со списком, а теперь… Выхожу из магазина и вдруг будто бы какой-то легкий толчок в спину, и я стала оседать на асфальт… Перед глазами все поплыло. Потемнело. Я сознание потеряла, а когда очнулась, вокруг меня уже люди были. Одни предлагали «Скорую» вызвать. Другие вызывались проводить. Но я почувствовала, что смогу и одна до дома дойти. Зачем людей беспокоить… Стала подниматься и тут обнаружила, что моей сумки нет. Пакет с продуктами есть, а моя обычная сумка пропала… Хорошо, я ключи в последний момент в пиджак переложила, поэтому и смогла домой попасть… Там же, слава богу, и мобильный был. Я легла в постель и с трудом, приняв успокоительные, заснула.

Проходит день-два. И вот как-то возвращаюсь домой поздно и чувствую, что в квартире кто-то побывал. И еще коврик в ванной сдвинут. Совсем чуть-чуть.

– Уходя из дома, сами впопыхах нечаянно не сдвинули этот коврик?

– Пойдемте, я вам все покажу.

Нелли Владимировна провела его в ванную.

– Вот, смотрите, – объясняла она ему как ребенку. – В этой квартире Коля все сделал сам. Собственными руками. Мы же по съемным хатам маялись, пока эту квартиру не купили. Мы ее на военные сертификаты приобрели. И как мы радовались этим метрам. Все сами делали… Каждую полочку, каждую арочку… Все! И этот коврик – бежевый, ворсистый – песочек напоминает. А плитка в ванной – как море. И квадраты чередуются. Голубой и синий. И по размеру коврик должен четко совпадать с квадратом. Видите? Он у нас всегда лежал ровненько. Мой Коля не любил никакой неряшливости… Был очень аккуратным. Знаете, есть мужчины, которые вещи разбрасывают в разные стороны. Коля был не из таких. Простите, я, наверное, не то говорю… Но просто так вспомнилось…

Павлу показалось, что Шепилова сейчас заплачет, и он поспешил успокоить ее:

– Что вы, Нелли Владимировна. Все в порядке.

– Так вот. Я каждый раз, когда выхожу из ванной, поправляю коврик. А тогда он был сдвинут. Другая бы не заметила, но не я. Чуть-чуть… Но я-то знаю, как он должен лежать… Но я все-таки думала, что ошиблась, что это все не так… Просто в голову взбрело непонятно что, я ведь не оправилась после Колиной смерти. Но вот вчера вечером думаю, что надо бы на дачу поехать, посмотреть что там и как. И нужно мне было сумку с антресолей снять. Полезла я наверх и вижу, что там порылись. Что-то сдвинуто. Что-то лежало не так… Значит, мне не показалось с ковриком. Кто-то побывал… у нас дома… Но вот зачем… – и она спросила внезапно севшим голосом: – А что они искали? Здесь – что?

Женщина сильно разволновалась, и Павлу пришлось успокаивать ее, потому что с ней случилась настоящая истерика. Рудягин в конце концов уехал, заверив Шепилову, что она может звонить ему, если ей что-то еще покажется подозрительным.

* * *

Светлана Демченко пригласила Пашу Рудягина в пивной бар, и там Паша рассказал ей о подозрениях Шепиловой – о том, что кто-то побывал в ее квартире.

– Послушай, коллега! – почти кричала Светлана, в баре было шумно и ей приходилось говорить громко. – Вполне вероятно, что у нее просто возникло расстройство нервов из-за смерти супруга. Ты не можешь допустить такое? Недавно погиб любимый муж, времени прошло слишком мало для того, чтобы она пришла в себя… Рухнул привычный мир, в котором она жила много лет… подумай об этом. Прожить столько лет в браке, пройти нешуточные испытания, как многие жены военных, если они только не блатные изначально – те, которым карьеру делают как по маслу, все налажено, елы-палы… – Светлана качнула головой. Она коротко остригла волосы и от этого ее затылок выглядел особенно трогательно и беззащитно, как у пацана, которого все напрягают и при любой возможности попрекают возрастом – мол, ты еще не дорос, чтобы взрослым вопросы задавать. – От этого и крыша может поехать и мерещится что угодно. Вот ей и кажется, что кто-то лез в квартиру… – Паше нравилось, как Светлана говорит, артикулируя и делая жесты руками.

– Но записная книжка из сумочки пропала – это факт… – возразил Павел. – и вообще, несмотря на ее горе, мне показалось, что она – человек, не склонный к галлюцинациям или фантазиям. Шепилова руководитель фирмы, привыкла держать себя в руках, давать задания сотрудникам, она всегда на виду. Хотя смерть мужа, конечно, ее подкосила, что и говорить…

– Руководитель фирмы – да, согласна с тобой, это люди особого склада и закалки, которые привыкли отвечать за всех – тут не расслабишься, – сказала Светлана, отправляя в рот очередную гренку с чесноком. – Контингент железный… Хочешь не хочешь, а собственная фирма – как ребенок. Себе уже не особо принадлежишь, дело ведь не бросишь… – она сделала паузу, а потом продолжила: – А в квартире пошуровали, как я понимаю. Но вот что они искали?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – признался Павел.

* * *

Он смотрел, как она шла – уже немолодая женщина, раздавленная горем. Сразу видно, что очухается еще не скоро. Он повидал таких женщин: холеных, уверенных в себе, думающих, что вся жизнь расписана наперед и сегодня будет таким же, как и вчера. И вдруг… Случается нечто, что меняет все. Жизнь дает крен и уже никогда не будет прежней. Ни-ког-да. И это выбивает их из колеи. И страшная истина о том, что ничего нельзя переписать или отменить, встает перед этими людьми, потерпевшими крушение, во весь рост. И это происходит, как ни странно, не сразу. Сначала – удар. Болевой шок, который играет роль амортизирующей подушки. До сознания еще не доходит, что жизнь разделена: до и после. А вот когда отходит боль… тогда и начинается настоящая ломка, главный ужас… И каждый переживает этот момент по-своему. Кто-то падает в открывшуюся бездну, кто-то собирается и живет дальше, кто-то тихо спивается или колется… Кажется, ему ловко удалось проникнуть к ней в квартиру. Никто его не видел. Он напал на нее тогда недалеко от магазина, взял сумку. Ему нужны были ключи от квартиры, записные книжки с контактами, мобильный телефон. Следовало изучить список лиц, кому мог звонить Шепилов. Ему нужно было знать: нашел ли он тот самый краткий ход к озеру и скалу с пещерой или нет. Он следил за Шепиловым там, в окрестностях Сейдозера. Ему не понравился вид Шепилова, когда он шел по лесу в последний раз… Он был каким-то довольным, умиротворенным, как будто бы нашел то, что искал…

Глава десятая. Если бы озера говорили

Над миром тайна и в сердце тайна,

А здесь – пустынный и мглистый сон.

Аделаида Герцык

* * *

Прежде чем вступить в контакт с Барченко, Скандаровский внимательно изучил его досье. Так ему рекомендовал Чапеллон. Но он и сам понимал, что это необходимо, чтобы составить наиболее полное впечатление об «объекте». По-другому было нельзя.

Итак, Александр Васильевич Барченко родился в 1881 году в Ельце, городе в Орловской губернии, в семье нотариуса окружного суда. Оккультизмом и астрологией увлекался с ранней юности.

В 1904 году Барченко поступил на медицинский факультет Казанского университета, а в 1905 году перевелся в Юрьевский университет. Там он познакомился с профессором римского права Кривцовым, который сыграл важную роль в жизни Барченко. Тот рассказал студенту о своих встречах в Париже с известным оккультистом Сент-Ивом де Альвейдром. Все это дало новый импульс к изучению древней культуры мистических учений. Особое внимание Барченко отдавал исследованию паранормальных человеческих способностей – феноменам телепатии и гипноза.

Как и многие мистики, Барченко много путешествовал – по России и за границей. Был в Индии, которую должен посетить каждый уважающий себя мистик. С 1911 года Александр Васильевич стал публиковать результаты своих исследований – не только нaучные статьи, но и художественные произведения на мистические темы. С особым пристрастием Барченко рассматривал разнообразные виды «лучистой энергии», оказывающие влияние на жизнь человека. Свет, звук, электричество. Француз Блондло открыл N-лучи как особую разновидность психофизической энергии, излучаемой человеческим мозгом. Ученые полагали, что эти «мозговые лучи» имеют прямое отношение к проблеме передачи мысли на расстояние. Барченко поставил собственные эксперименты. Суть их состояла в том, что два наголо обритых добровольца надевали на головы алюминиевые шлемы оригинальной конструкции, разработанной Барченко. Шлемы соединялись медной проволокой. Перед участниками эксперимента устанавливались два овальных матовых экрана, на которых им надо было сосредоточиться. Один из участников был «передающим», другой – «принимающим». В качестве теста давались слова или изображения. Барченко установил, что в случае с изображениями результат угадывания был близок к 100 процентам, однако в эксперименте со словами случалось много ошибок, причем частота их увеличивалась, если использовались слова с шипящими или глухими буквами.

Барченко считал, что в древности существовали тайны, еще не раскрытые современным человеком. Он участвовал в войне, получил ранение, был демобилизован. Ему удалось продолжить свои научные изыскания и составить законченный курс истории древнейшего естествознания. Он читал лекции на частных курсах преподавателей в Физическом институте Соляного городка в Санкт-Петербурге.

Революцию Барченко воспринял как возможность продолжать свою исследовательскую деятельность. Нельзя сказать, что он был в восторге от кардинальных перемен, но ко всему приходилось привыкать… Ради заработка Барченко читал лекции на судах Балтфлота. В них он провозглашал, что золотой век, то есть Великая Всемирная Федерация народов, построенная на основе чистого идейного коммунизма, господствовал некогда на всей Земле.

Скандаровскому следовало не просто подобраться к Барченко, но и завоевать его доверие, иначе выполнить задание не представлялось возможным. Скандаровский прекрасно понимал, что сделать это будет непросто, так как Александр Васильевич был явно не тем человеком, который распахивает свою душу первому встречному. Скандаровский боялся, что он вообще все провалит, хотя гнал от себя такие мрачные и несвойственные ему мысли. Все будет хорошо, твердил он сам себе. Надо бы как-то пойти навестить Розалию…

Для начала ему посоветовали сходить на какое-нибудь выступление Барченко. А там уже действовать по обстановке… Что Скандаровский вскоре и сделал.

Народу в тесном помещении было много. Чадили керосиновые лампы. В воздухе стоял легкий белый туман от облачков пара. Лица слушателей выражали всю гамму чувств: от недоверчивой угрюмости до скрытого восторга. Речь лектора лилась почти без остановок. Он рассказывал о былом золотом веке человечества, о том, что когда-то существовала древняя культура, при которой люди обладали куда большими возможностями, чем сейчас: умели левитировать, передавать мысли на расстоянии.

Скандаровский внимательно осматривался вокруг. Ему казалось, что он буквально физически ощущает эту толпу: ее ожидания, наивные мечты о светлом будущем. По мере изложения захватывающей истории, которую человечеству уже пришлось пережить, лица слушателей становились все восторженней, мягче, радостней. Эти суровые матросы, красноармейцы слушали лектора как ребятня, которой рассказывают увлекательную сказку. «А ведь они и вправду в сущности дети, – подумал Скандаровский. – Жестокие, упрямые, какими бывают малыши. А когда им говорят обо всяких чудесах и небылицах, верят всему без оглядки. Это ведь свойство детской натуры».

После окончания лекции Барченко стал протискиваться к выходу через толпу. На улице Скандаровский незаметно вырос рядом с ним.

– Позвольте представиться… – начал он. – У меня есть к вам дело…

– Простите, я очень спешу, – добродушно ответил ученый. – Может быть, в другой раз. К тому же я устал…

– Но это дело не терпит отлагательств.

– Но кто вы?

– Это я и хочу вам объяснить.

Сказав заветный пароль, то есть сославшись на человека, о котором ему сказал Чапеллон, Скандаровский увидел, как вздрогнул Барченко.

– Ну что ж… – сказал он с расстановкой. – Тогда прошу ко мне в гости… Только не обессудьте, обстановка у меня более чем скромная.

– Ну что вы! – с чувством откликнулся Скандаровский. – Разве могут быть какие-то тут извинения. Времена такие, что даже объяснения не требуются.

В квартире Барченко провел его в комнату, где в печке весело плясал огонь. Жена хозяина поздоровалась с гостем, о чем-то тихо переговорила с мужем и ушла.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – несколько резковато спросил Барченко.

Скандаровский прищурился. Здесь самое главное было – не торопиться. Не давить на собеседника. Иначе он замкнется и не станет с ним разговаривать. А ему надо втереться в доверие к Барченко, стать своим. А это весьма непросто… Да, он сослался на человека, знакомого Барченко. Это – его первый шаг к нему. Нужно, чтобы следующие движения не спугнули его. Следует все сделать грамотно, аккуратно…

– О ваших трудах, – негромко проговорил Скандаровский, – ими весьма заинтересовались влиятельные люди.

Барченко по-прежнему молчал. Огонь в печи бросал отблеск на его лицо. Оно выглядело то мрачным и суровым, то напротив – расслабленным и спокойным.

«Всего лишь причудливая игра теней, – подумал Скандаровский. – А как все сразу меняется за какие-то секунды». Неожиданно он вспомнил умершего барона, предсказавшего великие потрясения. Тот был прав, мир сошел с ума, и конца-краю этому не видно…

– Мы знаем, – сказал Скандаровский, – что вы давно интересовались феноменом психического влияния на людей. С этой целью вы ездили на Ловозеро и Сейдозеро, побывали в Индии. Пытались идти по следам мадам Блаватской.

При этих словах Барченко сделал протестующий жест, но Скандаровский не дал ему ответить.

– Нет, я хотел сказать не то, что вы являетесь последователем основанного нашей соотечественницей учения о теософии, вы идете своим путем и пытаетесь черпать мудрость в великих восточных учениях. Индия является колыбелью человечества и хранит истину.

Барченко все так же не смотрел на него. Его завораживал огонь…

– Сейчас при строительстве нового государства ваши знания, опыт будут востребованы как никогда. Вам предоставят все условия для научной практической дельности.

– Вы думаете, что сейчас это кому-то нужно? – в голосе ученого прозвучали нотки горечи.

Скандаровский выдержал эффектную паузу.

– Не просто нужно, а необходимо. Позарез. Вы читали лекцию о «золотом веке человечества», который был когда-то. Разве сейчас мы не можем возродить его? – теперь голос Скандаровского звучал тихо, вкрадчиво. – Только подумайте, вы присутствуете при начале грандиозного строительства передового общества и нового человека. Такого еще не было в истории.

Теперь Барченко оторвался от созерцания огня и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– История пережила многое…

– Такого она еще не знала…

– Вы исполнены оптимизма, боюсь, что неоправданного, Лев Степанович.

– Почему? Это не оптимизм, это знание, базирующееся на данных научных исследований. Новый человек уже на пороге. Но ваши знания… непременно должны быть востребованы, уважаемый Александр Васильевич. Я думаю, что вам необходимо связаться с нашим светочем в области наук, человеком, которого вы, конечно, знаете, Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Вам напишут письмо, мы дадим вам знать, – опять Скандаровский подчеркнул слово «напишут», «мы», чтобы ученый понимал – он, Скандаровский, действует не сам по себе, а от имени всесильной могущественной организации.

Барченко снова перевел взгляд на огонь.

– Хорошо. Я согласен.

Прошло четыре года…

* * *

Скандаровский сидел и записывал все по порядку в толстую тетрадь, как его научил этому Чапеллон. Александр Васильевич Барченко познакомился с Владимиром Бехтеревым, поскольку эти два исследователя близко соприкасались в своих научных опытах и экспериментах. Встреча их состоялась в 1920 году, когда Барченко был приглашен выступить с научным докладом «Дух древних учений в поле зрения современного естествознания» на конференции Петроградского института изучения мозга и психической деятельности (Института мозга). Там судьба и свела его с академиком Владимиром Михайловичем Бехтеревым, под руководством которого Институт мозга с 1918 года занимался опытами и научным объяснением феноменов телепатии, телекинетики, гипноза. Наряду с клиническими исследованиями в институте велась апробация методов электрофизиологии, нейрохимии, биофизики, физической химии. Барченко работал здесь над созданием нового универсального учения о ритме, которое можно было применить как к космологии, космогонии, геологии, минералогии, кристаллографии, так и к явлениям общественной жизни. Позднее он назовет свое открытие «синтетическим методом, основанным на древней науке». Это учение он изложит в книге «Дюнхор». По представлению Бехтерева, Барченко был командирован в Лапландию для исследования загадочного заболевания «мерячение», в район Ловозера. Скандаровский перенесся мысленно туда, в экспедицию, участником которой был.

…Ловозеро, располагающееся в центре Кольского полуострова, тянулось с севера на юг. Местность вокруг была неприглядная: тундра, болота, земля хлюпает, иногда проваливается под ногами. Недаром тут царит полярная ночь… В этом мире мрака все же живут люди – лопари, которые занимаются рыбалкой, пасут оленей. Они впадают в странное состояние – заболевание, которое называется мерячением. Оно охватывает не только местных жителей, но и пришельцев. Со стороны это выглядит как массовый психоз: люди повторяют друг за другом одни и те же движения, выполняют приказы, которые им отдают, не вникая в суть…

На данное явление обращал внимание еще Бехтерев. Скандаровский подумал, что это вполне может заинтересовать сильных мира сего. Толпа, которая безропотно выполняет команды – мечта любого диктатора.

Перед экспедицией Барченко пробыл на Севере около двух лет. Работал на биостанции в Мурманске, занимал должность заведующего Мурманским морским институтом краеведения – изучал прошлое этих земель, быт и верования лопарей. Это стало частью подготовки к экспедиции… Он хотел найти наследие Гипербореи.

Экспедиция начиналась в глубокой тайне. В своем дневнике Скандаровский обозначал ее участников под номерами: Первый, Второй, Третий…

В этих местах было тревожно и неуютно. Еще в первый вечер Александр Васильевич рассказал древнее предание местных жителей о племени чудь, которое ушло под землю, когда территорией завладел другой народ – чухонцы… Подземное племя живет до сих пор, никого не тревожа, только перед бедой выходит на поверхность…

Скандаровский помнил эту экспедицию во всех деталях. Как они наткнулись в тайге на массивный прямоугольный гранитный камень, и по спине прошел холодок, как это всегда бывает при столкновении с чем-то необъяснимым. Удивило то, что у камня была правильная форма и он был ориентирован по сторонам света. Самым священным озером среди местного населения считалось Сейдозеро. Когда они вышли к нему, то в глаза бросились скалы, а на них изображение огромной черной фигуры человека. Скандаровскому хотелось перекреститься, но он сдержался.

– Что это? – услышал он вопрос одного из членов экспедиции.

Сам Барченко смотрел на эту фигуру не отрываясь. Как будто не слышал вопроса.

– Не знаю, – наконец раздался его хриплый голос. – Не знаю.

Скандаровский поежился. Ему хотелось повернуть назад, но в этом он не мог признаться даже самому себе. Он мельком скользнул взглядом по участникам экспедиции. На их лицах тоже было выражение растерянности и страха. «Мы думаем и чувствуем одно, – подумал Скандаровский. – Да. Одно».

– Господа, – сказал Барченко, но тут же поправился: – Товарищи! Перед нами редкое необъяснимое явление. Что будем делать?

– Плыть туда, – сказала женщина, секретарь Барченко. – Мы должны исследовать этот феномен.

– Надо просить у местных жителей лодку, – это были слова жены Барченко Наташи.

– А они дадут? – задумчиво ответил Александр Васильевич. – Местные нас не очень-то жалуют. Боятся, что мы разбудим злых духов.

– Уговорим, – неожиданно предложил Скандаровский. – Дадим денег… или прикажем именем нового революционного правительства. Они не посмеют нам отказать.

– Да-да, – рассеянно согласился Барченко. – Это хороший вариант. – Но было видно, что думает он о чем-то своем.

– Нам непременно нужно исследовать эту фигуру, – подал голос член экспедиции из общества «Мироведения». – Неужели это создано человеком? Как это возможно сделать? Таких размеров и на такой высоте?

– Это говорит о том, – голос Барченко неожиданно стал звонким и высоким, – что мы имеем дело с цивилизацией, которая превосходит нашу по всем параметрам. Гиперборея…

Раздался плеск воды. По ней пошли круги – шире, шире…

– Рыба, – выдохнул кто-то. – Большая какая…

– А может быть, – произнес все тот же «мировед», – это некие подводные существа, которые таким способом дают нам сигнал, что они – рядом, что они слышат нас…

– Я бы уже ничему не удивлялся, – голос Барченко звучал торжественно и печально.

На другой день они достали лодку. Путь до берега, где на скале отчетливо виднелась фигура в черном, был непрост. Местные не хотели давать лодку, ссылаясь на разные причины. Наконец, когда пришли к договоренности с лопарями, выяснилось, что плыть придется самим, никто не станет сопровождать их. При этих словах местные жители отводили глаза – в них явно читался страх и еще недоверие. Они воспринимали членов экспедиции как чужаков, с которыми нельзя быть до конца откровенными. Они были пришельцами, которых нельзя посвящать в тайны здешних мест.

– Может быть, ты, – обратился Барченко к подростку с причудливым именем Егра. Его все звали Игошка.

– Не-а, – пацан хмурился и качал головой.

– Минуту, – провозгласил Скандаровский.

Он отвел мальчишку в сторону и взял за ухо.

– Ну-с, сударь, чем вы мотивируете ваш каприз? Вы понимаете, что это научная экспедиция с мировым именем. А вы ставите таким образом палки в колеса мировому прогрессу.

Парень таращил глаза, мало что понимая из сказанного.

– Отвези на ту сторону, каналья, – прошептал Скандаровский. – Получишь от меня деньгу. Ну…

Парень потер ухо.

– Ладно, – шмыгнул он носом, – не обманете?

– Я? – Скандаровский сделал грозный вид. – С кем ты так говоришь? Со мной?.. Чтобы через час был как штык. Понял?

Тот кивнул.

Поплыли четверо. Остальные остались на берегу. Отправились сам Барченко, Скандаровский, «мировед» плюс местный Игошка.

– Женщин лучше не брать, – вполголоса сказал Барченко. – Мало ли что мы там можем увидеть. Не для впечатлительных натур. Поедем, точнее, поплывем на разведку сами. В принципе каждый из вас тоже может отказаться. Хочу сказать, что все – дело добровольное. Во имя и ради науки. Если кто не готов приносить жертвы – может в любой момент отказаться, никаких нареканий и упреков не будет.

Скандаровский видел, что сам Барченко настроен весьма серьезно. Он полагал, что здесь возможно все, поэтому предупреждал своих товарищей об этом. Кто был не готов ко встрече с неведомым – мог отойти в сторону и дать дорогу другим. На секунду у Скандаровского мелькнула мысль – отказаться. Он не был трусом, но не хотел подвергать свои нервы лишнему испытанию. Судя по решительному виду Барченко, тот был готов ко всему. А вот другие…

Женщины, когда стало известно, что их оставляют на берегу, выразили недовольство, но Скандаровскому показалось, что вместе с тем на их лицах промелькнуло облегчение. Тоже, наверное, понимали, что возможно все?

Плыли они в молчании. Игошка был бледен, Барченко смотрел вперед, «мировед» – по сторонам, Скандаровский – то в воду, то на фигуру человека на скале, то на лица коллег. «Что мы знаем друг о друге, – подумал он. – Ровным счетом ничего. Мне Чапеллон дал задание во все вникать, примечать, запоминать… Барченко старается ради науки. А этот… «Мировед»? Юрий Николаевич? Ради кого старается? Тоже, может быть, выполняет чье-то задание? Случайно ли они попали сюда? Конечно – нет».

Когда они доплыли до середины озера, штиль внезапно сменился небольшими волнами. При этом ветер все усиливался.

– А на остров Роговый попадем в следующий раз? На Ловозере? Поможешь доплыть? – спросил Барченко.

Услышав эти слова, Игошка чуть не выронил весло.

– Т-туда нельзя, – сказал он, заикаясь. – Не пустят они.

– Кто «они»? – спросил Скандаровский.

– Духи. Нельзя на остров. Никак нельзя.

– Я еще раньше слышал легенду об этом острове, – протянул Барченко. – Название остров получил от того, что туда свозят рога убитых оленей. Местные жители верят, что, если ветер шевелит рога – на острове поднимается буря. Вообще туда непосвященным нельзя.

– Вы… верите этому? – спросил Скандаровский. Он поднял воротник куртки; ветер усилился.

– В любом суеверии есть зерно истины. Иногда – все правда. Мы не можем не верить тому, что наука пока объяснить не в силах. Здесь такие заповедные мистические места. Я всю жизнь ищу наследие древней Гипербореи. Я чувствую, что оно тут. В этих краях время течет по-другому. Как будто бы часы Гипербореи разбились и время здесь остановилось.

Когда они отчалили от берега, было ясно, хотя без солнца. А сейчас небо заволокло тучами, того гляди, польет.

– Дай бог без дождя переправиться, – сказал Барченко.

Скандаровский бросил взгляд на «мироведа», и ему показалось, что тот молится про себя, беззвучно шевеля губами. «Поневоле к Богу взывать станешь, – подумал Скандаровский. – В такие минуты понимаешь, что все мы под Ним ходим, человеческая жизнь может оборваться в любой момент».

Игошка затянул вполголоса какую-то заунывную песню на незнакомом языке.

– О чем он поет? – спросил «мировед».

– О том, что наша жизнь управляется богами, надо их слушаться и стараться не сердить. Боги могут быть милостивы к людям. А могут сердиться, тогда их гнев не знает границ. Горе тому, кто отступит от богов или не станет им усердно служить.

Скандаровский подумал, что странным образом его мысли оказались созвучны песне этого местного мальчишки.

Ветер поднялся сильнее, Скандаровскому почудилось, что они не плывут вперед, а кружатся на месте, что все вокруг исчезло. Осталась только эта серая вода, скалы… они попали в западню, и теперь обречены вечно кружить на одном месте. Уже никогда не пристанут к берегу, а превратятся в подобие Летучего Голландца.

От всего этого Скандаровскому сделалось не по себе. Он скользнул взглядом по своим спутникам. Похоже, они думали примерно о том же.

– Застряли? – спросил Барченко у Игошки, нахмурившись.

– Не знаю. Не пускают духи вперед.

– Экий ты суеверный! – воскликнул Скандаровский. – Вези вперед. Принажми на весла.

Скандаровский сам сел к веслам. Удивительное дело: чем сильнее он налегал на них, тем скорее кружились они на одном месте. Как будто их всасывала воронка. Сейчас лодка уйдет на дно… Были люди – нет их…

Всех охватило отчаяние.

– Надо бы духов задобрить, – шмыгнул носом Игошка. – Они не хотят пропускать нас просто так. Без подарка.

– Что нужно-то было? – сквозь зубы спросил Скандаровский. – Деньги? Животное убить? Что же ты раньше-то молчал.

– Забыл.

– Забыл! – передразнил его Скандаровский. – Мы думали: ты уже взрослый, а ты совсем пацан еще несмышленый.

– Лев Степанович, – оборвал его Барченко. – Не будем вступать в прения. Надо думать, что делать дальше.

– Нужно любую дорогую вещь пожертвовать.

Скандаровский похолодел: была у него одна дорогая для него вещь – нож, доставшийся от отца. Никогда с ним он не расставался. Но, видимо, пришло время. Иначе этот день может стать последним в его жизни. Он достал нож из кармана и выбросил его в озеро. Легкий всплеск воды… и нет ножа, подарка отца, который уже умер.

Прошло несколько минут. Кружение прекратилось. Игошка снова стал грести, налег на весла, и – о чудо – поплыли они вперед. В тучах показался просвет. А потом луч солнца прорезал их, упал на волны перед лодкой. Получалось, что сейчас они плыли по этому светлому пути – вперед, только вперед.

«Мировед» подался к носу, с жадностью всматриваясь в скалу.

Но чем ближе он подплывали, тем тусклее становились контуры фигуры черного человека.

– Э… – разочарованно протянул «мировед». – Похоже, что плывем мы зря… – Но тут же умолк под строгим взглядом Барченко. А тот словно помолодел. Глаза засияли. Было видно, что ему не терпелось поскорее оказаться на месте.

Откуда ни возьмись налетели чайки – промелькнули и снова пропали. Как будто их и не было. Только жалобные крики раздавались вдали. Как стоны людей…

– Какая там местность? – спросил Барченко Игошку.

– Где там?

– Возле скалы?

– Болота.

– Проведешь?

Тот как-то неопределенно мотнул головой.

Скандаровский опустил руку в воду. Холодная. Наверное, никогда не прогревается вода здесь. Как заколдованная… Да и никакого желания купаться в этом озере нет.

Сначала была мысль: подняться на вершину, но от нее пришлось отказаться. Скала казалась почти отвесной. Наконец они пристали к берегу. Игошка не обманул: местность вокруг была болотистой. Шли они медленно, Игошка – впереди, шестом щупая землю. Пару раз Скандаровский оступился, чуть не увяз одной ногой в болоте, но вовремя выбрался. «Врешь, – говорил он про себя. – Не возьмешь. Где наша не пропадала».

Фигура черного человека по мере приближения к ней теряла четкие очертания и становилась просто скоплением бесформенных пятен.

– А вдруг это обман зрения? Просто нам показалось… Коллективная галлюцинация? – но слова Скандаровского повисли в воздухе. Когда они приблизились к скале, то поняли, что на нее вряд ли ступала нога человека. Она была почти отвесная. Однако ее просекали глубокие ущелья. Самое таинственное открытие ждало их, когда они обогнули гору и увидели темный зев пещеры, к которой вела тропа.

– Идем? – предложил Барченко.

Скандаровский прикинул расстояние. Подняться теоретически можно. Но что их ждет там?

…Они все-таки поднялись наверх. И стояли у темного входа; вниз вели каменные ступени. Ничего не было видно – кромешный мрак.

– Нам туда, вглубь, – голос Барченко был спокойным. Словно он находился во власти предначертанного пути, от которого не имел права уклониться.

Он достал из пакета небольшой фонарик. Посветил вглубь. Но как только они стали спускаться вниз, словно какая-то неведомая сила начала выталкивать их обратно. Ноги налились свинцом, голова отяжелела, руки невозможно было поднять, как будто бы здесь действовали другие законы гравитации. На стены пещеры был нанесены странные знаки…

– Поворачиваем обратно, – скомандовал Барченко. – Как-нибудь в другой раз… не сегодня…

Когда они снова оказались у входа в пещеру, то не увидели Игошку. Он пропал. Оказалось, что никто не может вспомнить, когда его видели в последний раз. На них словно напало помутнение. Они все по-разному вспоминали этот момент. Наконец Барченко махнул рукой, сказав, что провожатый найдется.

Они обернулись, чтобы посмотреть вокруг. Солнце уже садилось, но оно было не алого цвета, а безжизненно-белого, как будто раскаленное. Все вокруг было залито этим мертвенным светом. Скандаровскому показалось, что он перенесся на много лет назад во времена другой цивилизации – той, которая нарисовала черного человека на скале, которая могла запросто двигать огромные камни-валуны и даже придавать им безукоризненно правильную форму.

– Закат какой-то странный, – прошептал «мировед».

– Непривычный – согласился Скандаровский. – Северный.

– Да. Северный, – поежился его собеседник. – Как-то сильно похолодало. Не находите?

Теперь действительно стало так холодно, что зуб на зуб не попадал.

Они пошли обратно к лодке. Но обнаружили ее не сразу. Лодка нашлась на одном из выступов скалы, хотя они точно помнили, что туда ее не поднимали. Они решили, что ее на скалу затащил Игошка, хотя каким образом он это сделал, такой вопрос вслух не задавали. Хотелось одного – побыстрее попасть обратно в поселок. Они спустили лодку на воду. На весла сел Скандаровский. Плыли они в молчании, не разговаривая друг с другом. А Игошка в поселок не вернулся. И куда он пропал – никто не знал.

Глава одиннадцатая. Свидетель забытых богов

Всякий раз мы смотрим на вещи не только с другой стороны, но и другими глазами – поэтому и считаем, что они переменились.

Блез Паскаль

В правдивости утверждения, что беда не ходит одна, Анфисе вскоре пришлось убедиться. В своем особняке был застрелен Герман Салаев. Для Воркунова это стало очередным ударом, он вызвал Анфису к себе и коротко сообщил ей о случившемся. Герман отвечал за всю организацию экспедиции, теперь было непонятно – кто возьмет на себя его функцию. Воркунов сказал, что Герман одновременно вел несколько бизнес-дел, так что не исключено, что здесь присутствуют разборки конкурентов.

– Жаль, – вырвалось у Анфисы.

Начальник устремил на нее долгий взгляд, в котором можно было прочитать многое. Что нам теперь делать? Кого искать? Жаль мужика! Но ничего не попишешь. Это жизнь. А кто вступает на путь криминального бизнеса, должен быть готов ко всему, в том числе и к самому неблагоприятному развитию событий. Что и случилось с Германом.

Анфиса покинула кабинет Воркунова в жутко расстроенных чувствах, она позвонила Лавочкину и рассказала ему о случившемся.

– Послушай! – неожиданно сказал Валентин. – А давай мы с тобой закатимся в ресторан?

– Это с чего? – с подозрением спросила Анфиса.

– А… просто так… ты пережила только что стресс… Тебе надо развеяться. Я настаиваю на этом. Заодно и поговорим.

Ресторан, который выбрал Валя, был ему знаком. Хорошая европейская кухня, приятный светлый зал, негромкая музыка, все располагает к спокойному расслабленному отдыху… и главное – Анфиса! Ему так хотелось хоть немного помочь ей. Быть рядом. Не только сегодня, а всегда… Лавочкин мысленно одернул себя: надо не разбегаться, а думать, как помочь девушке.

Анфиса же не смотрела на него, а ковыряла вилкой салат. Есть ей не хотелось, но она притащилась в этот ресторан ради Вали и поэтому делала вид, будто ей здесь хорошо, тогда как ей больше всего хотелось уехать в свой Ораниенбаум и сидеть в комнате, слушая шум ветра. А еще она подумала – вдруг к ней прилетит тот самый таинственный ворон, который и явился вестником, как ей теперь думалось, всех этих несчастий. Хотя, если разобраться… Ворон не виноват. Это вселенная таким способом пыталась достучаться до нее. А она не послушалась голоса свыше. Хотя что она могла сделать? Разве маховик судьбы уже не был запущен? Такие вот философские вопросы терзали ее. А потом она не забывала о карте, которую передал ей картограф Ямпольский, потихонечку расшифровывала ее. На ней «вырисовывалась» местность вокруг Ловозера и Сейдозера. Были прочерчены дороги, скала… Расшифровка шла медленно, Анфиса пробовала разные варианты, но так как буквы стерлись, да еще слова были на разных языках, то быстро привести карту в первоначальный вид никак не удавалось.

А Валя… Он сидел с несчастным видом и смотрел на нее. Анфиса подняла на него глаза. Она знала, как он переживает за нее, как старается в любую минуту подставить свое плечо… Неожиданно мысли Анфисы приняли другой оборот. Она вдруг подумал, как много девушек на ее месте были бы рады такому кавалеру, как Валентин Лавочкин – молодой человек с хорошими перспективами, добрый, щедрый, симпатичный, без вредных привычек, из приличной семьи. А она, Анфиса Костомарова, не рассматривает Лавочкина в качестве жениха. От слова совсем. И разве это правильно?

– Что ты так на меня смотришь? – спросил Лавочкин с мрачным видом.

– Как – «так»?

– С таким видом, словно хочешь меня убить.

– Не глупи!

– Сейчас принесут мясную тарелку.

– Слушай, Лавочкин! Я эту тарелку не осилю. Если только ты помогать мне станешь.

– Ни в коем разе! Ешь сама. Ты вообще похудела!

– Лавочкин! Не лги! Прошу тебя. Эти дешевые комплименты мне ни к чему.

Но, посмотрев на Валю, который был готов перейти от заботы к легкой обиде, Анфиса сразу смягчилась.

– Прости! Смотри, умирает Шварцман – странная непонятная смерть, потом – тот самый тип. Который был на аукционе, а затем преследовал меня. Его убили.

– Его смерть не обязательно связана с вашим фондом, с тобой. Его могли убить случайно.

– Ну если ты так считаешь…

Официант принес мясную тарелку. Анфиса подцепила вилкой кусок ветчины.

– Ешь, ешь!

– Теперь убивают Салаева – жестоко, выстрелом в упор, он даже не успел проснуться, как его убили. И ушли… В его собственном загородном доме, который он недавно построил. А Салаев у нас отвечал за снабжение, маршрут, координацию. Практически вся организационная часть висела на нем. Понимаешь, что это значит?

– У Салаева, ты сама как-то говорила, был серьезный конфликт с бывшей женой, которая хотела оттяпать половину его бизнеса.

– И что? Поэтому она решила его убить? Переговоры продолжались. И, по последним данным, Салаев собирался пойти на мировую. Он не хотел доводить до разрыва с бывшей женой. И еще он очень любил свою дочь.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю. Пару раз сталкивалась с его дочерью на приемах. Салаев выводил ее в свет, гордился ею, баловал. Оплачивал образование. Она училась в МГУ. До этого – два года в Лондоне… Ее зовут Луиза. Милая, хорошая девочка.

– Сколько ей?

– Девятнадцать. Мы с ней иногда встречались в кафе, трепались по-девчачьи.

– Ты ей доверяешь?

– Почему нет?

– Она может выгораживать мать. Если та как-то причастна к этому, девочки чаще всего берут сторону матери. Это мнение психологов.

Анфиса смотрела куда-то мимо него и некоторое время молчала.

– Нет, – наконец сказала она. – Это не тот случай. Луиза говорила мне правду. Я думаю, нам нужно встретиться с ней. Я ей сейчас позвоню и позову завтра к нам в офис.

– Лучше в кафе.

– Да, – немного подумав, согласилась Анфиса. – Так будет лучше… – она немного расслабилась. И по настоянию Лавочкина разрешила проводить себя до квартиры.

И только когда за Анфисой закрылась дверь, Лавочкин подумал, что его тревога никуда не денется… И он снова позвонил в дверь. Увидев его на пороге, Анфиса не рассердилась, а разрешила ночевать на кухне, поставив там раскладушку.

Утро началось со звука льющейся из крана воды. Он был достаточно громким, и Лавочкин открыл глаза, не сразу поняв, где находится. Потом вспомнил, бросил взгляд на часы. Было уже десять. Хорошо, что сегодня выходной и не надо мчаться на работу. Вскоре из ванной вышла Анфиса и сказала, что сейчас она будет готовить завтрак. Тот состоял из бутербродов с сыром и кофе. Лавочкин предложил приготовить сырники. В их семье обожали их: нежные, с поджаристой корочкой… Но, посмотрев свои запасы, Анфиса объявила, что муки у нее нет.

– Тогда отменяется, – сказал Лавочкин. – Хотя могу сейчас сбегать в магазин. Не хочешь?

– Нет, мы потеряем время.

– А что, мы куда-то торопимся? – удивился Валя.

– Ты забыл, что мы хотим встретиться с Луизой Салаевой?

– Забыл, – покаялся Лавочкин.

Он и правда все забыл от радости, что сейчас находится рядом с Анфисой.

После завтрака она позвонила Луизе. Та была свободна и поэтому согласилась встретиться с ними в кафе на «Бауманской». В оставшееся время Лавочкин с Анфисой разыграли шахматную партию. При этом выиграла Анфиса, но если честно, то Лавочкин просто поддался ей… Ему очень хотелось хоть немного поднять настроение своей подруге.

Луиза Салаева – стройная девушка в джинсах, розовой футболке со смешным зайцем, с длинными волосами, распущенными по плечам, встретила их в кафе около входа.

– Привет! – поздоровалась с ней Анфиса. – Знакомься, это мой друг Валентин Лавочкин. Прошу любить и жаловать.

В кафе было малолюдно, они выбрали столик в глубине зала – подальше от любопытных глаз.

– Я сочувствую тебе, Луиза! – обратилась к ней Анфиса. – Правда, очень.

Луиза наклонила голову, словно прислушиваясь к словам Анфисы.

– Да-да, – почти скороговоркой проговорила она. – Это ужасно, я все еще не могу привыкнуть к тому, что моя жизнь изменилась.

Анфиса хотела сказать, что да, теперь некому будет оплачивать Луизины путешествия, учебу, шопинг и милые девчачьи траты. Хотя, наверное, Герман Салаев – человек серьезный и позаботился о своих близких на все случаи жизни. Хотя когда человек живет – о смерти ему думать некогда, он считает, что вечен…

– Луиза, расскажи, пожалуйста, что ты знаешь о смерти своего отца, был ли он чем-то обеспокоен незадолго до своей гибели?

– Зачем? – прошептала Луиза. – Зачем рассказывать? Его все равно уже не вернешь.

– Но убийца на свободе, разве это правильно? Подумай об этом.

– Полиция работает.

– Полиция! – воскликнула Анфиса с непередаваемым презрением. – Им лишь бы галочку поставить, и все! Найдут они убийцу или нет – никого не волнует. Положат дело под сукно и забудут. Тебя уже допрашивали?

– Да.

– И что?

– Что будем заказывать? – встрял в разговор Лавочкин. Он чувствовал, что нужно немного сменить тему разговора, чтобы дать Луизе собраться с мыслями. Анфиса слишком давила на нее, поэтому с точки зрения психологической разрядки стоило взять паузу.

– Мне все равно. Наверное – кофе, – сказала Луиза. – Американо с молоком.

– Нет, – сказал Лавочкин, – здесь прекрасно кормят и нужно насладиться восточной кухней.

Бабушка Лавочкина Олимпиада Андреевна часто говорила: чтобы успокоить женщину, нужно ее хорошо накормить. Во время еды она расслабится, только тогда можно приступать к серьезному разговору. Сама бабушка Олимпиада прекрасно готовила. Особенно ей удавались курники и расстегаи.

Они заказали лагман и чебуреки с бараниной.

Анфиса бросила на Лавочкина странный взгляд, но решила ему не перечить.

– Так, – сказал Валя, когда им все принесли, – приступим. Как говорил великий Омар Хайям:

Жизнь пронесется, как одно мгновенье,

Ее цени, в ней черпай наслажденье.

Как проведешь ее – так и пройдет,

Не забывай: она – твое творенье.

Луиза ела молча, уткнувшись в тарелку. У нее были красивые глаза и волосы: густые, с шелковистым блеском.

– Луиза! Это очень, очень важно, чтобы ты вспомнила, что касается твоего отца. Ты же знаешь, какое значение он придавал этой экспедиции. Мстислав Александрович говорит, что это невосполнимая потеря для всех нас. Герман Рустемович был душой нашей экспедиции.

– Я жалею, что он за нее взялся, – тихо сказала Луиза. – Я отговаривала его от этой поездки, не хотела, чтобы он туда отправлялся… – она внезапно замолчала. – У меня было плохое предчувствие. Я раскладывала карты. Мне хотелось узнать, что принесет ему эта поездка. Я же видела, что он стал как одержимый. В него словно вселился дух…

– Какой дух? – машинально переспросила Анфиса.

– Злой.

Валя стал сердиться на Анфису. Вытащила девчонку, у которой еще слезы после смерти отца не просохли, и пытает ее. Полиция уже расспросила Луизу. Что Анфиса хочет узнать от нее?

– Этот дух стал диктовать отцу, как себя вести и что делать. Я порой его не узнавала. Когда в человека вселяется дух, он становится иным… Он сам, все его повадки… Его сознание блуждает во мраке, который обычный человек видеть не может…

Анфиса бросила странный взгляд на Лавочкина. Он понял – она не знает, как отнестись к Луизиным словам… верить или нет. Правда это или всего лишь фантазия, результат расстроенных нервов в связи с утратой близкого человека?

– Не подумайте, что я сошла с ума, – продолжала Луиза. – У меня в роду по отцовской линии были шаманы. Правда, очень давно… Ведь во мне течет не только татарская, но и якутская кровь…

– Понимаем, – пробормотал Лавочкин. На самом деле он не знал, что сказать в ответ на это.

– Мой отец хотел во что бы то ни стало попасть в ту экспедицию, это стало его наваждением. Я ничего не могла с ним поделать. Но видела, что это не доведет его до добра. Я раскинула карты и увидела плохое предзнаменование… – голос Луизы стал печально-торжественным. – Ему выпала карта Таро «Повешенный». А это очень, очень плохо… Но остановить его никто не мог, хотя я даже попросила вмешаться бабушку, ничего ей не объясняя. Я только сказала, что отцу лучше не ездить туда. Но и она не смогла повлиять на него. Он говорил мне, что я не должна вмешиваться в чисто мужские дела. «Я все равно сделаю все по-своему, – утверждал отец. – Я так долго ждал этого часа, что не имею никакого права свернуть с пути…» Если честно – мне было страшно… Я отца не узнавала. Он стал изучать древние книги, беседовать с учеными и коллекционерами.

– Какими? – быстро спросила Анфиса.

– Я не знаю, он мне об этом не рассказывал. И вообще у меня сложилось впечатление, что после моих просьб оставить это дело он решил не посвящать меня ни во что. Хотя отец и раньше был довольно скрытным человеком… А теперь и вовсе замкнулся…

– А что же ты раньше мне об этом не рассказывала?

Луиза устремила на нее долгий взгляд.

– Как я могла делиться такими подробностям об отце? У нас это не принято. Все, что происходит в семье, – священно. Если бы не его смерть, я бы не говорила об этом. Все так и осталось бы внутри нашего круга.

Им принесли ароматный турецкий кофе с легкой горчинкой.

– Я была в квартире отца и нашла одну странную вещь.

– Какую?

– Вот, – девушка достала из сумки потрепанную записную книжечку.

– Я была в его квартире накануне… – она сглотнула, – смерти. И нашла на полу. Я видела эту книжечку и раньше, он все время носил ее с собой. Это было нечто вроде личного блокнота. Я хотела ему вернуть ее при встрече, но не довелось. Я оставила ее себе. А когда стала смотреть… Но лучше вам все увидеть самим.

Луиза раскрыла книжечку посередине. Там были краткие надписи и рисунки.

– Можно посмотреть? – протянула руку Анфиса.

– Пожалуйста, – Луиза отдала книжечку ей.

Анфиса пролистала ее.

– Когда седьмой дом встанет в пятом… Ваш отец увлекался магией?

– Я же говорю, когда он начал заниматься подготовкой экспедиции, то стал сам не свой. Раньше он ничем подобным не интересовался.

– Можно нам взять ее себе?

С минуту-другую Луиза колебалась.

– Берите. Только обращайтесь аккуратно. Это ведь память о…

– Понимаем, – быстро сказала Анфиса, – очень даже понимаем…

Луиза посмотрела на часы.

– Мне пора.

– Будем на связи, – сказала Анфиса.

В отвел девушка кивнула и заторопилась к выходу.

Когда они с Валей остались вдвоем, Анфиса откинулась на стуле.

– Лавочкин, ты свободен?

– Вообще или сейчас? – попытался сострить он. Но по взгляду подруги понял, что шутка не удалась, потому что Анфиса сказала довольно-таки строгим голосом:

– Не паясничай, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Прости, – сник Лавочкин. – Я переиграл. И наверное, выгляжу дешевым клоуном.

– Допивай кофе и пошли ко мне. Обмозгуем ситуацию.

Дома Анфиса попросила Лавочкина сварить еще кофе. Когда он протянул ей чашку ароматного дымящегося кофе, она пробормотала:

– Все это так непонятно. И закручивается со страшной силой. Бери лист бумаги, Лавочкин, и пиши план.

– У тебя бумага в верхнем ящике?

– Ты же помнишь – да. Там же ручки и карандаши. И не задавай глупых вопросов. Ты прекрасно ориентируешься в моей квартире. И вообще, – протянула Анфиса, прищурившись. – Я не понимаю. Ты же прекрасный специалист на своей работе. А со мной считаешь, что можно валять дурака.

– Ну, знаешь ли, – сердито ответил Лавочкин. – Во-первых, сейчас я не на работе, во-вторых, ты все-таки не мой деловой или официальный партнер. Не могу же я все время быть застегнутым на все пуговицы.

– Ладно, прости, это я расстроена и озадачена и поэтому нападаю на тебя больше обычного.

– Ничего, – бодро ответил Лавочкин. – Что ты хотела написать? Какой план?

– Наших действий.

От слова «наших» душа Лавочкина воспарила и не хотела возвращаться обратно на грешную землю. Так он и пребывал бы в блаженстве от этого короткого, но такого многозначительного слова, если бы не возглас Анфисы:

– Кажется, кофе убежал, ты же варил вторую порцию себе…

– Сей момент. Сейчас все ликвидирую.

Несмотря на уверения Анфисы, что она подождет, пока он приготовит себе кофе, Лавочкин сказал, что обойдется без этого, лучше, не теряя времени, приступить к делу.

– Тогда пиши. Первое – расшифровать записную книжку Салаева.

– А тебе это удастся?

– Лавочкин, я проходила палеографию. Поэтому…

– Понимаю. Берешь на себя?

– В крайних случаях буду обращаться к тебе… Ты же не откажешь?

– Не откажу.

– Второе, – продолжала Анфиса. – Нужно аккуратно расспросить Воркунова – не говорил ли с ним Салаев о своих планах на эту экспедицию, но здесь разговор надо строить очень осторожно. Воркунов – старая лиса и может сразу понять, откуда ветер дует. А мы не знаем, он был в курсе изысканий своего сотрудника или Салаев занимался всеми этими оккультными и околонаучными делами, не ставя в известность непосредственное начальство? Что-то мне подсказывает, что верен второй вариант. Но попробовать разговорить Воркунова можно…

– Он где сейчас?

– В Костроме. Ведет переговоры со спонсорами.

– Ты его хорошо знаешь?

Анфиса метнула на него странный взгляд.

– Откуда бы? Мы все здесь собрались под конкретный проект. И знакомы совсем недавно, не больше года.

– И только подумать, что год назад я тебя тоже не знал!

Анфиса послала ему воздушный поцелуй.

– Значит, пиши, приедет Воркунов, и мне нужно с ним поговорить. Кстати, возвращается он завтра, поэтому откладывать не стоит.

– Как он воспринял известие о смерти Салаева?

– Ну, как? – Анфиса по-прежнему сидела в кресле, обхватив кружку ладонями. Она еще не отпила ни глотка.

– Кофе стынет, – напомнил Валентин.

– Уже остыл.

– Сделать новый?

– Не надо… Я все думаю: почему же я ничего особенного не заметила за Салаевым? Мне он представлялся обычным человеком. А он, оказывается, был одержим злыми духами.

– Но ты же его не знала близко? Тогда как Луиза…

– Как сказать, – проговорила Анфиса неестественно высоким голосом. – Как сказать. Один раз Салаев подвозил меня до дома на машине.

Здесь сердце Лавочкина забилось часто-часто. Он даже испугался, что стук его сердца – быстрый, сумасшедший – будет слышен Анфисе. Много раз он говорил себе, что ревность – глупый и опасный пережиток, но ничего не мог с этим поделать… Он очень боялся, что Анфиса поймет его состояние и рассердится не на шутку. Он не хотел выглядеть в ее глазах глупым и смешным, но все же не мог подавить в себе этот «пережиток».

– И что?

Анфиса молчала.

– В машине мы разговорились. Он сказал, что Луиза его беспокоит. Мне он показался заботливым, нежным отцом, который волнуется о дочери. Такое отношение было трогательным…

– Об экспедиции говорили?

– Конечно, он признался, что давно хотел побывать в тех местах, для него это – большая честь, и он сделает все от него зависящее, чтобы все прошло как надо, без сбоев и организационных накладок. Поделился тем, что приходится вникать во все – в каждую мелочь. Но его это не страшит, наоборот, чем больше он сейчас во все вникнет, тем легче будет потом… Он был рад и горд этой миссией. Но никакой одержимости я в нем не почувствовала.

– Мужчины – народ скрытный. В отличие от вас, женщин, имей это в виду.

Анфиса подняла на него свои светло-голубые глаза, и Лавочкин просто утонул в них.

– Буду знать, – усмехнулась она.

Он хотел спросить, а что же было потом, когда Салаев подвез ее к дому, предложила ли она подняться к ней… Посидеть, попить чай. А потом… Вот что было «потом»? Этот вопрос сейчас Лавочкина мучил больше всего. И он ничего с собой не мог поделать. Но Анфиса, видимо, решила не делиться с ним былыми тайнами. А спрашивать было неприлично и неудобно. Всегда надо уважать чужое личное пространство, как говорила ему Олимпиада Андреевна…

– Мы поговорили еще о том о сем, потом распрощались, и я пошла к себе, а Салаев уехал.

У Лавочкина отлегло от сердца… Сразу стало так хорошо, что он был готов на радостях обнять весь мир.

– Но почему Луиза молчала? Мы не были с ней близкими подругами, но могла бы и поделиться… Она рассказывала о своих любовных переживаниях, но об отце – ни слова.

– Она же сказала, что все, что касается семьи, для нее – священно.

– Все так, все так, – задумчиво протянула Анфиса, накручивая локон на палец.

Посидев еще немного, Лавочкин ушел, взяв с Анфисы слово, что, если будет что-то подозрительное, она позвонит ему в любое время дня или ночи.

Глава двенадцатая. Старые друзья и новые тайны

Уходя на чужбину, не оборачивайся.

Пифагор

Англия, 1928 г.

* * *

В Англии Скандаровский был впервые. Он старался не смотреть по сторонам, хотя взгляд помимо воли цеплялся за кусок зеленой жизнерадостной лужайки или за дом из кирпича, такой ладный и добротный, что сразу становилось понятно, что поговорка: «мой дом – моя крепость» родилась именно здесь, на английской земле.

Его ждал к себе Чапеллон. Он вызвал его из России, Скандаровский написал, что приедет позже, через несколько месяцев, сейчас у него неотложные дела, но Чапеллон настоял на своем. Скандаровский, оставив все, приехал в Англию. В дороге, когда он плыл на пароходе, его укачало, он боролся с приступами дурноты, все в такие минуты виделось в мрачном безнадежном свете… Терзали мысли, что его вообще могут уволить, а ведь место, где он сейчас работал, было хорошим, с перспективами повышения. Дочка уже ходила в школу. Наташа тоже вроде смирилась со всеми переменами, которые произошли после революции. Теща умерла, как только узнала, что сожгли фамильную усадьбу. Следом за ней скончался тесть…

Невольно Скандаровский сердился на Чапеллона. «Ему хорошо, – думал он. – Сам себе хозяин. Вольная птица. А мне неизвестно как еще аукнется этот вояж». Скандаровский вспомнил, как начальник, нахмурившись, подписывал заявление, что ему нужно поехать к родственникам в Англию (так его научил Чапеллон). Этот взгляд Семена Викторовича Скандаровский буквально ощущал на себе – пронизывающий, колючий, неприязненный.

– Вы не проедете? – спросил Скандаровский таксиста.

– Нет, скоро будем.

Нужный дом показался за поворотом…

«Вот где обитает Чапеллон, – подумал Сканадровский, – весьма недурственная обстановка…»

Дверь ему открыл все тот же Ами, индийский слуга, который, казалось, не изменился ни капельки.

– Добрый день, Ами!

Тот отвесил поклон и пошел вперед.

Чапеллон ждал гостя в небольшой овальной комнате, стоя у окна. Когда Скандаровский вошел, резко повернулся к нему и направился навстречу.

– Здравствуйте, мой друг! – Чапеллон энергично пожал ему обе руки. – Рад вас видеть, хорошо, что вы приехали, отнеслись серьезно к моей просьбе. Но все разговоры потом. Наверное, вы сейчас хотите принять ванну и пообедать. Ами приготовил нечто необычное. Я хотел побаловать вас.

Чапеллона Скандаровский не видел пять лет. Последний раз они разговаривали в 1922 году перед самой высылкой из Советской России писателей и философов. Да, пять лет пролетели как один день. Кто бы знал-ведал…

– Ами покажет вам вашу комнату. Не знаю – надолго ли, но пока вы здесь.

Скандаровский хотел спросить, что он имеет в виду, но понял, что устал. Горячая ванна – это то, что ему нужно сейчас. А потом – обед.

Когда он вошел в комнату вслед за Ами, стол был уже сервирован.

– Вы немного поправились с момента нашей последней встречи, – с легкой улыбкой сказал Чапеллон.

– Размеренная жизнь располагает.

– Размеренная? – Чапеллон сложил руки домиком. – Вы не ошиблись, мой друг?

– Сейчас в России все с трудом, но налаживается. У меня, как вы знаете из моих писем, неплохие карьерные перспективы на работе, начальство меня ценит и продвигает. Так что… – фразу Скандаровский не закончил.

– Я все знаю, – Чапеллон посмотрел на него с улыбкой. – Но все же мне кажется, что вы глубоко ошибаетесь.

– В чем?

– В том, что жизнь налаживается, – собеседник Скандаровского открыл крышку, которая накрывала блюдо с едой. Аппетитный запах защекотал ноздри.

– Горячо рекомендую эту пищу богов. Ами бесподобно готовит.

Мясо ягненка в сливочном соусе со спаржей таяло во рту. Какое-то время они ели в молчании, иногда Скандаровский украдкой смотрел на Чапеллона: тот тоже несколько изменился со дня их последней встречи. В отличие от Скандаровского, Чапеллон похудел, волосы поредели, на затылке просвечивала лысина. Щеки впали, а нежно-розовый румянец поблек. Взгляд англичанина стал еще более твердым, а когда он прищуривался, то складывалось впечатление, что за тобой наблюдает большая нахохлившаяся птица. «Сколько, интересно, ему лет, – подумал Скандаровский. – Сорок, пятьдесят, больше?»

Принесли кофе с маленькими апельсиновыми кексами.

– Кексы свежие.

– Выпекал Ами?

– Нет, – Эдуард Чапеллон улыбнулся. – Готовые. Прекрасная кондитерская неподалеку. Кексы Ами берет там… Сигару не хотите?

– Давайте…

– Наверное, в России сигарами не баловались?

– Нет.

– Это удовольствие для ценителей… Настоящие сигары не так легко найти, изготавливают их тоже особым способом. Предлагаю пройти в библиотеку. Там мы сможем поговорить.

Окна библиотеки выходили в маленький садик.

– Наконец настало время для неспешного разговора. Могу сказать вам очень важную новость. Мой друг, ваша миссия в Москве закончилась.

От неожиданности Скандаровский закашлялся.

– Как?

– Да. Мой друг… – Эдуард Чапеллон наклонил голову. – Расклад серьезно изменился. События приняли необратимый оборот. Нужно сконцентрироваться совсем на другом направлении. Там вы сделали все, что могли. Это не значит, что ваше направление будет свернуто, им займутся совсем другие люди. А ваша задача теперь состоит в ином…

– Но, помилуйте, – Скандаровский развел руками. – Прошу объяснить хоть что-то в этой чехарде. У меня просто голова идет кругом от ваших слов. Я, конечно, в этой жизни готов ко всему. Как старый солдат, как брат, который стремится к свету. Но все же ваше заявление повергло меня в недоумение и растерянность.

– Я хорошо понимаю вас. У кого бы голова не пошла кругом. Ваша реакция объяснима и предсказуема. Но такова логика истории, что нужно перебазироваться и начать работу в других местах. Хотя вы, конечно, заслуживаете подробного рассказа о том, что происходит и что вас ждет. Вы не можете сейчас осознать величие момента, который мы переживаем. Понимание придет позже. Я предлагаю выйти в сад. Утром прошел небольшой дождь, но сейчас все уже высохло. Вы не замочите ног. Не хватало вам еще простудиться с дороги.

«Какие ноги, какая простуда, – с некоторым раздражением подумал Скандаровский. – Он говорит немыслимые вещи, а еще хочет, чтобы я оставался спокойным и невозмутимым. Надеюсь, это все же дурацкая шутка. Хотя раньше такого рода шуток я за ним не наблюдал. Но все могло измениться. Есть же такая поговорка: «Времена меняются, а с ними и люди».

Он вышли в сад. Под раскидистым деревом стоял небольшой стол и два стула. Трава была зелена и свежа… Скандаровский вдохнул воздух полной грудью.

– Привыкайте, – сказал Чапеллон. – Теперь это ваша родина, но ненадолго.

– Я жду все же объяснений, – несколько сухо сказал Скандаровский. – Ничто не предвещало таких перемен. Могли бы все объяснить в письме. А не вызывать меня сюда.

– Вы могли не поехать, подумать, что я разыгрываю вас. А между тем мне надо было срочно вызвать вас сюда. Поэтому и пришлось прибегнуть к маленькой дипломатической уловке, что, впрочем, простительно. Ведь все делается в том числе и для вашего блага. Скажите, пожалуйста, какие события произошли за последний год… Я знаю, вы умный человек и легко найдете связи между разными событиями.

– Этой весной скончался Бехтерев. Четыре месяца назад.

– Совершенно верно. – Чапеллон наклонил голову. – Невосполнимая утрата для русской и мировой науки. Настоящий ученый, истинное светило в своей области.

– Да. Мы все были обескуражены его смертью… Ничто не предвещало ее. 23 декабря 1927 года с утра Бехтерев отправился в Лечебно-санитарное управление Кремля консультировать Иосифа Сталина, оттуда поехал на заседание съезда невропатологов и психиатров в Институт психопрофилактики Народного комиссариата здравоохранения. Затем была экскурсия по институту – Бехтерев осматривал лабораторию с новейшим оборудованием. Потом – чаепитие, беседу с коллегами прервала молодая жена Бехтерева – Берта, она сказала, что надо заканчивать дискуссию, потому что они с мужем опаздывают в театр. В Большом театре Бехтерев с женой смотрели «Лебединое озеро». В буфете во время антракта ученый съел две порции мороженого. После этого ему стало плохо, не досмотрев до конца спектакль, Бехтеревы вернулись в квартиру профессора Благоволина, у которого остановились в Москве. Пригласили врача, сделали уколы, но к утру 24 декабря Владимир Михайлович умер. Официальная версия смерти ученого – паралич сердца из-за кратковременного приступа кишечного расстройства, причиной которого стало пищевое отравление. Вскрытие тела провели поспешно, в тот же день, когда он умер, прямо в квартире профессора Благоволина, извлекли мозг ученого, который обследовали и отправили в Ленинградский институт, где Бехтерев трудился. Тело было кремировано в тот же день.

– Вы правильно заметили, что это – невосполнимая утрата для науки. Еще кто умер относительно недавно?

Скандаровский задумался.

– Александр Богданов. Институт крови. Примерно месяц назад.

– Браво, блестяще, мой дорогой друг, я в вас не ошибся и очень рад этому. Ваши аналитические способности делают вам честь. Итак, смотрите, что мы имеем. Два блестящих ученых умирают практически один за другим. Когда умер Бехтерев?

– 24 декабря, – машинально ответил Скандаровский.

– А Богданов?

– Месяц назад.

– Не находите, что это странное совпадение… – голос Чапеллона прозвучал как-то глухо, словно он был не рядом, а на расстоянии. – Два ученых, которые занимаются чрезвычайно важными проблемами для науки, причем не отвлеченными и теоретическими, а работают в такой сверхважной области, как достижения долголетия, а в конечном итоге – бессмертия человека, и вот они умирают фактически один за другим. С разницей в три месяца. А? Один занимался вопросами крови. Другой – мозга. Самые важные вещи для человека. Кровь и мозг.

Скандаровского прошиб холодный пот.

– Кстати, нам надо вернуться в дом, все-таки воздух свеж и прохладен. А вы еще с дороги, ослаблены…

Они вернулись в дом. В библиотеке зажгли свечи. Только сейчас Скандаровский увидел большую скульптуру египетского бога Гора, напротив – фигуру Тота.

– Этот Тот… бог счета, который потом стал Гермесом Трисмегистом.

– Вековая мудрость Египта не должна пропасть. Кстати, ваш великий русский философ Владимир Соловьев увидел в пустыне под Каиром безбрежную космическую лазурь с женским лицом. Это было его видение Софии Премудрости Божией.

В неверном свете свечей лицо Чапеллона то темнело, то светлело. По стенам и потолку библиотеки пробегали смутные тени.

На какое-то мгновение Скандаровскому показалось, что бог Тот шевельнулся. «Не сходи с ума, – приказал он себе. – Это всего лишь пламя свечей и твоя собственная усталость».

– Мудрость не должна быть отдана профанам. Как только кто-то из ученых подходит близко к тайнам, мы отдаляем его от этого мира. Знания должны храниться в строго очерченном кругу. Мы смотрим за этим. Неустанно: денно и нощно.

– Мы… Масоны?

– Вы же умный человек, Лев Степанович, назвать нас можно по-разному, но мы шире всех слов и названий. Мы смотрим за этим миром, чтобы он не погряз во мраке и чтобы в нем не погасли истинные светильники…

– А что будем со мной? С моей семьей… – голос Скандаровского против его воли прозвучал жалобно.

– Я же вам уже сказал. Вы не вернетесь больше в Россию. Ваша миссия там закончена. Вы немного поживете здесь, в Лондоне. Насчет вашей семьи… мы подумаем, как ее вызвать сюда. Это займет некоторое время. А потом мы отправим вас в другое место. Обстановка в России становится все тревожней. Скоро никто не сможет свободно покидать страну. Те, кто в ней задержатся, уже останутся навсегда. Пал Троцкий, не за горами разгром всей оппозиции. Все кружки, мистические течения, организации тоже вскоре будут разогнаны. Уже произошли первые аресты… посадки. Скоро начнется новая волна. Кстати, Барченко состоит в какой-либо организации?

– Да. Единое трудовое братство.

– Совершенно зря. Скоро, как я уже говорил, все будет разгромлено. Никаких организаций не будет.

– Хотелось бы ошибиться, – тихо сказал Скандаровский.

– Вряд ли, – Чапеллон прикрыл глаза. – Сейчас вы, наверное, хотите отдохнуть. Не буду вас беспокоить до утра. Если что – вы всегда можете обратиться к Ами. До завтра…

…В своей комнате Скандаровский долго лежал без сна. Он пытался заглянуть в свое будущее и понять, что его ждет. Но по вполне понятным причинам у него ничего не получалось.

* * *

В Париже Скандаровский был когда-то давно. Еще совсем юнцом. Вместе с другом Мишей Клюевым он поехал в столицу Франции, чтобы вкусить жизнь, как сказал Миша. Он был старше на три года, строил из себя бывалого молодого человека. Рядом с ним Лева Скандаровский казался совсем незрелым юнцом. Париж рисовался в мечтах неким блестящим сказочным городом, в котором непременно должен побывать каждый. Там же, в Париже, Скандаровский получил свой первый любовный опыт с какой-то девицей из Латинского квартала. Она была сильно накрашена. С подведенными глазами «а-ля Клеопатра». Юный Лев смотрел на ее лицо, в неровном свете фонаря становившееся то прекрасным, то наоборот – отталкивающе-уродливым. Но это приключение возбуждало и одурманивало. Это был тот момент, когда все представлялось легким, искрящимся, волшебным… Когда казалось – море по колено. Конечно, Париж пьянил сильнее любого вина…

Они поднялись в маленькую комнату, там все и произошло. Лев испытал чувство страшного разочарования, словно ему вместо изысканного блюда подсунули что-то несъедобное. Он сунул девице деньги. Та пересчитала их, ловко спрятала в бюстгальтер. У Льва сложилось впечатление, что она теперь хочет поскорее выпихнуть его из этой комнаты и остаться в одиночестве. «Наверное, у нее есть какой-то свой дружок, – подумал он. – Она проводит с ним выходные. Едут куда-нибудь за город. Там развлекаются. А все остальное для нее скучная постылая необходимость».

Он вышел на улицу и вдохнул полной грудью. Было уже темно, фонарь горел только у Сены. Лев подошел к реке. В ее неровном свете колебались огоньки; было красиво, таинственно, немного печально.

Даже что-то защипало в носу от такой красоты…

А теперь он приехал во Францию спустя столько лет… Прибыл со вполне определенным заданием. Наташа осталась в Англии вместе с Оленькой. Но Скандаровский частенько вспоминал Розалию с сынишкой Осей. Он не терял надежды когда-нибудь вызвать их в Европу и поселить неподалеку от собственного дома.

Вскоре Лев познакомился с одним молодым человеком, с которым он должен был находиться рядом.

Отто Ран был его заданием, по собственной воле он вряд ли захотел бы быть рядом с этим энтузиастом с вечно горящими глазами. Восторженный любитель древностей, неутомимый исследователь – Отто Ран пугал Скандаровского. Но задание надо было выполнять. Отто Ран посвятил себя поиску древних артефактов, которыми он буквально грезил, считая, что действует не сам по себе, а под влиянием «тайных сил» и учителей. Отто Ран родился в небольшом городке в Южной Германии и, как сам он рассказывал Скандаровскому в минуты откровенности, рос нервным впечатлительным ребенком, который находился под сильным влиянием греческой и римской мифологии, скандинавских саг. А любимыми его предметами были история и литература. Он бредил романтическими историями – сагой о Нибелунгах, легендой о Парсифале… Иногда перед ним мелькали картины далекого прошлого – неясные и нечеткие – как вестники иных уже угасших эпох… и это было похоже на дар ясновидения. В университете он продолжил изучать историю, легенды, гностицизм… Пытался найти место силы, где можно обнаружить заветные святыни. Ему казалось, что вот-вот в мире разразится апокалиптическая борьба добра и зла. И неизвестно – кто выйдет из нее победителем. Он искал соратников, и это привело его сюда, во Францию. Он сблизился с неокатарами (Ран называл их так, этих новых адептов старого учения катаров[1]), но потом они разошлись во взглядах. Весной 1932 года Отто переехал в курортный городок Усса-ле-Бан и остановился там. Эта местность – регион крупнейших в Европе залежей известняка; Отто собирался исследовать и раскопать пещеры, пронизывающие окружающие горы. Предполагалось, что они играли важную роль в процессе посвящения средневековых катаров. Возможно, там скрывались их сокровища. Ведь, согласно легендам, священный Грааль был вывезен из Монсегюра, замка-крепости катаров, буквально накануне его штурма. И где же теперь они хранились – Грааль и остальные священные древности? Не в этих ли пещерах их спрятали?

Отто без устали посещал окрестные пещеры, это было делом его жизни, он готов был заниматься этим денно и нощно. Он исследовал их, делал фотографии. Иногда Скандаровский сопровождал его, иногда Ран уходил один, при этом напуская на себя страшно таинственный вид. Он не подозревал, насколько внимательно Скандаровский наблюдал за ним. Со стороны Ран мог показаться даже симпатичным. Подтянутый, загорелый… Лицо у него было удлиненное, с крупными чертами и высокими скулами. Волосы зачесаны назад, лоб открыт. Для Отто были характерны сильные перепады настроения – от восторженности к меланхолии. Бывало, он кричал по ночам, но, проснувшись, ничего не помнил.

Слыша его крики, Скандаровский думал: насколько Рана хватит. Справится ли его нервная система с надвигающимся ужасом. А мир стремительно катился к большой войне. Об этом ему говорил Чапеллон, Скандаровский регулярно через одного проверенного курьера отправлял ему послания в Англию. Один раз он встретился с Чапеллоном в Париже, в кафе, тот сидел со скучающим видом и смотрел на улицу, на людей, проходящих мимо.

– Они даже не подозревают, что будет с этим миром через несколько лет.

– А что? – Скандаровский расправлялся с аппетитным бифштексом. Он посмотрел на Чапеллона. Вилка застыла в воздухе.

– Лучше бы не знать, – процедил тот.

– Почему?

– Будут жить спокойней. Но с вами, мой друг, могу поделиться. Мир идет к грандиозной войне, какой еще не было в истории. Столкнутся два мира, и кто-то будет победителем.

– Вы уже знаете – кто? – помимо его воли в голосе Скандаровского прозвучала ирония.

Чапеллон поднял бокал с красным вином.

– Победитель будет один. «Правь, Британия, правь морями!»

– Слова истинного англичанина, – хмыкнул Скандаровский.

– Не совсем. Мои предки из Венеции. Мы когда-то покинули наш край и переехали в Англию. Теперь живем здесь. Я знаю свою родословную, которая уходит в глубь веков.

– Я этим похвастаться не могу.

– Большинство людей – да, не могут. Но те, кто знает своих предков – благоговейно хранят о них память…

Он повертел в руках бокал.

– Не могу привыкнуть к вину. Мое предпочтение – виски. Коньяк. Стакан молока на ночь. Вино любят лягушатники.

– Как бы кто нас не услышал.

Чапеллон посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Как ваш подопечный?

– Отто полон энтузиазма, ходит регулярно в пещеры, но пока не нашел то, что ищет.

– Вы в этом уверены?

– Он бы сказал. Непременно, – после легкой паузы добавил Скандаровский. – Он не сможет скрыть свой триумф. Он настоящий фанатик своего дела.

– Такие двигают историю в определенные моменты. Вы думаете, он действительно что-то знает?

Скандаровский подобрался. Он понимал, что должен дать собственное мнение: четкое и конкретное.

– Думаю, что – да. Он обладает неким даром ясновидения и настолько погружен в те эпохи, что порой кажется: он там живет. Он постоянно рассказывает мне о Граале, Персифале, короле-рыбаке… все эти древние мифы переплелись в его голове в одно причудливое полотно.

– Посмотрим… – Чапеллон отпил вино и поморщился: – Кислятина.

– Значит, будет война?

– Да. Беспощадная… До полного уничтожения друг друга. Войны нужны, чтобы переделывать мир… Победитель диктует свои условия: все меняется, перекраивается карта мира. Так было всегда. В Германии к власти придет Гитлер. Это дело решенное. Его триумфальное восхождение не за горами. Оно состоится вот-вот. Он встанет во главе страны и поведет войска на Восток. Но сначала на Запад. Вот тогда, когда он придет к власти, и понадобится наш маленький друг Отто Ран. Он не напрасно проводит все эти изыскания. Гитлеру нужна будет эта мощная эзотерическая подоплека. Германии необходимо обоснование древности арийской расы. Карл Маркс был не прав. Не бытие определяет сознание, а наоборот – сознание определяет бытие. Дайте идею униженным и оскорбленным людям, и они позабудут обо всем. Он пойдут воевать, сделают великие открытия, совершат невозможное. Одним сытым брюхом ничего не сделаешь. Гитлер хочет дать эту идею Германии. Они столкнутся – Сталин и Гитлер. Два мира, две идеи. Мы еще понаблюдаем за этой схваткой. Британия будет «над».

– Значит, скоро Отто будет востребован?

– Я думаю, что да. Германия будет строить свою идеологию на оккультизме, но на совсем другом уровне. На государственном.

– Но уже есть разные мистические общества и организации.

– Вы правы! Но здесь будет мощная поддержка государства…

– Интересно, как дела у Барченко? – вырвалось у Скандаровского.

– Рано или поздно он будет арестован. Я думаю так… Вам повезло, что вы успели выскользнуть из лап советских чекистов. Когда-то они добрались бы и до вас… А так – вы в безопасности, жена с дочкой живут в Париже. Раньше они жили в Англии, но их оттуда вывезли, чтобы семья была поближе к вам.

– Да… – это «да» повисло в воздухе. Взгляд Скандаровского задержался на яркой брюнетке, проходившей мимо. Она была в шляпке и весело щебетала с подругой.

Он вспомнил Розалию и их сына. Как они там? В России? Его сердце невольно сжалось. Никаких вестей. Он с ней даже не простился. Что она о нем думает? Что он конченый подлец?

– Вы думаете сейчас о еврейке? Матери вашего сына? – задал вопрос Чапеллон.

– Да, – не стал отпираться Скандаровский.

– Насколько я знаю, с ней пока все в порядке.

– Можно ли передать хотя бы одно письмо?

– Нет, – это было сказано таким тоном, что Скандаровский понял: все возражения бесполезны. Чапеллон не пойдет ни на какие уступки.

– Мы обо всем переговорили. Завтра я уезжаю в Англию. Сегодня у меня еще есть встречи.

Скандаровский ни о чем не спросил. Он понимал, что Чапеллон ничего не скажет. Между ними граница, которую невозможно перейти. Скандаровский иногда отчаянно скучал по России, но думал: может быть, все сложилось к лучшему? Вдруг бы его тоже арестовали? Взяли бы Наташу с Олечкой. Мог бы он спокойно жить и работать в России? Вряд ли, возражал кто-то внутри его, учитывая дворянское происхождение… Поставили бы к стенке, и все.

– Скучаете по России? – проницательно спросил Чапеллон.

– Немного.

Скандаровский давно понял, что в общении с Чапеллоном лучше не врать, а говорить хотя бы полуправду. Проницательность его английского знакомого порой просто пугала…

– Немного – можно. А сильно – нет.

– Почему? – вырвалось у Скандаровского.

– Потому что вы тогда станете плохим исполнителем. Запьете, опуститесь. Будете рассказывать кому попало, как вас мучает ностальгия, плакать у них на плече. Как это иногда делают русские эмигранты.

– Россию и правда забыть невозможно, – тихо заметил Скандаровский.

– Только, ради бога, не становитесь сентиментальным, – с раздражением сказал Чапеллон. – Это даже не просьба, а приказ. Вы меня поняли?

– Да, – сказал Скандаровский. – Понял.

– Тогда до следующей встречи. Связь по-прежнему через Анри. – Так звали курьера, передававшего письма в Англию. Но Скандаровский подозревал, что это его не настоящее имя. Впрочем, не все ли равно ему, как зовут этого курьера?

– Сейчас, мой друг, мы с вами расстаемся. Вы же можете еще посидеть здесь какое-то время, а потом уйти. До следующей встречи.

Чапеллон кивнул ему и удалился не оглядываясь.

Он шел с прямой спиной, высокий, худой… Скандаровский испытал что-то вроде приступа острой тоски. Он вспомнил Россию, Розалию, сына Осю. Усадьбу, самовар. Весенний запах медуницы… клеверные луга…

Он повертел головой и позвал официанта.

– Водка есть? – спросил внезапно севшим голосом.

– Да.

– Давайте… – махнул он рукой. – Похолоднее.

Конечно, потом Скандаровский стыдился своей минутной слабости. Он приехал домой к Наташе пьяным. Говорил что-то о том, что похоронил старого друга. Жена смотрела холодно, осуждающе. Они с Олей жили на Рю-де-ля-Помп. Он при первой же возможности навещал семью, но с ужасом видел, что Наташа все больше отдаляется от него. Она стала похожа на парижанку: уверенные манеры, нагловатый пристальный взгляд, новые туалеты… А вдруг у нее есть любовник, мелькнуло в голове Скандаровского. Оля была уже взрослой, пятнадцатилетней… она смотрела на отца свысока, с каким-то презрением.

– Эх ты, папа, – вырвалось у нее.

– Да. Я пьян, но прошу снисхождения. Широк русский человек, надо бы его сузить.

– Папа заговорил словами Достоевского.

– Хорошо, что ты его знаешь… Не забывай, пожалуйста, что ты из страны Толстого и Достоевского, Пушкина и Гоголя.

– Не забуду.

Наташа уложила мужа спать, и вскоре он уснул, уткнувшись носом в высокую взбитую подушку. Ночью ему привиделся кошмар, он пробудился и лежал без сна: ему мерещились темные пещеры, лабиринт, в котором он не мог найти выхода.

Глава тринадцатая. Неслучайные случайности

Если чувства будут не истинны, то и весь наш разум окажется ложным.

Тит Лукреций Кар

* * *

Анфиса уже собралась идти домой, как вдруг раздался телефонный звонок. Судя по разговору, звонил Леонтий, потому что Воркунов два раза назвал его по имени. Анфиса слушала внимательно, особенно насторожила ее последняя фраза.

– Ну, приезжай, – буркнул ее босс. – Да, к девяти.

В восемь начальник отправил Анфису домой. Выглядел он при этом раздраженным и усталым. «Конечно, – подумала Анфиса, – столько сил, денег, нервов вбухано в эту экспедицию и в последний момент все срывается… Обидно – не то слово!»

Она вышла за дверь, а потом поднялась тихо по лестнице и оказалась на чердаке, откуда было удобно подслушивать. Она решила непременно узнать – о чем собирается говорить ее начальник с Леонтием. Промаялась целый час и – о ужас! – незаметно уснула. А пробудилась от того, что разговор пошел на повышенных тонах. Анфиса приникла к полу. Этажом ниже громко разговаривали ее босс и Леонтий, которого она узнала по голосу. Вдруг рукой Анфиса наткнулась на что-то мокрое. Похоже, крыша кое-где протекает.

– Слушай, Леонтий! Я не менее тебя озадачен гибелью Шварцмана. Не думай, что я не прокрутил в голове тысячу версий. Отчего случилась его смерть… Можно мозги сломать!

– Говори потише! Твоя секретарша здесь?

– Нет.

– Ты уверен?

– Вполне. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что девица хитрее, чем выглядит на первый взгляд. Смотрит так пронизывающе…

– Ты себе чего-то накрутил. Анфиса – хороший работник и порядочный человек.

При этой характеристике Анфиса невольно улыбнулась. Слушать такую похвалу от начальника было приятно. Да, она часто спорила с Воркуновым. Иногда он ее ругал, выговаривал, придирался, но все равно… значит, она была для него нужным и полезным человеком, раз скупой на похвалы босс выдал такое.

– Спишь с ней? – коротко хохотнул Леонтий.

Возникла пауза.

– Ну, у меня есть свои предпочтения. И потом я стараюсь не гадить в колодец, из которого пью воду. А для меня спать со своей секретаршей или помощником – именно гадить. По-другому я это расценить не могу. Давай вообще-то оставим эту тему. Мне кажется, нам есть о чем поговорить и без подозрений в отношении моей секретарши. Лучше расскажи, как он с тобой связался.

В этом месте Анфиса похолодела и затаила дыхание.

– Ты не поверишь, – раздался голос Леонтия. – Вполне банальным способом. Через электронный адрес, при этом отследить – кто это, откуда – нет никакой возможности. Неужели ты думаешь, что он будет так легкомысленно палиться на пустом месте. Ясное дело, что товарищ все хорошо продумал…

– Он? Почему ты думаешь, что это – «он». Может быть, «она» или «они».

– Все возможно. Ты прав. Пока мы не знаем, кто это, бессмысленно гадать на кофейной гуще.

– Слушай, расскажи еще раз все по порядку, – попросил Воркунов. – Как он вышел на тебя в первый раз? Хочется восстановить картину в полном объеме.

– Я тебе уже рассказывал… У тебя есть вода? В горле что-то пересохло.

– Не только вода. Мой бар к твоим услугам. Могу приготовить кофе или чай.

– Нет. Мне нужен стакан простой воды.

Через несколько минут беседа возобновилась.

– Ты же знаешь, меня мучают странные подозрения. Мне кажется, что предатель кто-то из наших.

– Предатель? Вот как? – голос Леонтия звучал насмешливо. – Какое странное детское слово. Когда-то мы играли в предателей, солдат, фашистов. Конечно, быть фрицем никто не хотел.

– Если честно, мне не смешно. Я столько надежд возлагал на эту экспедицию. Ею интересуются там… – многозначительно понизил голос Воркунов. – Все было хорошо подготовлено. Продумано. И тут началось… Сначала мою секретаршу преследует какой-то тип, который приметил ее на аукционе. Потом этого типа убивают. После того, как мы все после долгой разлуки встречаемся здесь, убивают Шварцмана. Зачем? Кто это сделал? И почему тот человек не выходит на связь? Тот, о котором говорил ты. У кого есть рукописи, связанные с экспедициями, совершенным в 20–30-е годы прошлого века?

Леонтий ответил не сразу.

– Не знаю. Может быть, он чего-то ждет, но чего? Я и сам не могу этого понять. В первый раз, когда он вышел на связь, сказал, что хочет купить наши материалы. А свои – частично выслать. Такой своеобразный обмен. А теперь вдруг молчит. Сам теряюсь в версиях и догадках.

– Как он на тебя вышел?

Возникла пауза.

– Я как-то сидел в одном чате, связанном с нашей темой. Написал: так, мол, и так, интересуюсь старыми рукописями, вывезенными в качестве трофеев. Есть некий материал, готов его обсудить. Он и клюнул…

– А если это он стоит за этими смертями?

– Слава! Ты говоришь чушь! Он заинтересован в нас, какой смысл ему нас убивать?

– Его интересует экспедиция, это же ясно как божий день! – с раздражением сказал Воркунов. – Мне кажется, он кружит вокруг. Я чувствую это, – голос Воркунова упал почти до шепота, Анфиса напряглась, чтобы услышать его.

– Леонтий! Давай выпьем, я часто вспоминал всех нас. Думал: хорошо бы встретиться.

– Но первый ты никаких шагов не предпринимал?

Раздался звук падения какого-то предмета.

– Нет. Слушай, давай выпьем, как-то погано на душе.

– Можно, да.

Спустя некоторое время разговор возобновился.

– Жалко Борьку, да… Нелепая смерть! Да еще гибель моего сотрудника. Даже двух.

– Ты уже говорил об этом по телефону. Что, собственно, случилось?

– Упал в воду и утонул. Жена говорит – был хорошим пловцом. Он же занимался экстремальным туризмом. Отвечал за этот участок работы. Жена его была гендиректором турфирмы. Но ясно, что они работали там вдвоем. Бывший военный, такой крепкий мужик. И на тебе… Правда, в озере могли быть холодные ключи. Ногу свело, и все!

– Что он делал конкретно?

– Составлял маршрут.

– Черт! Срыв планов… что теперь делать, да и мужика жалко.

– Понимаю… Ты с Жоркой давно общался? Как он? Хотя он теперь не Жорка, а Георгий Александрович Катанадзе. Большой человек.

– С Георгием перезванивался два дня назад. Он тоже сокрушается по поводу Борьки. Кстати, сейчас он придет.

– Что же ты меня не предупредил?

– А ты бы возражал против общения с ним?

Возникла пауза.

– Нет. Не возражал бы.

– Тогда в чем вопрос?

Хлопнула дверь. Это вошел Катанадзе. Анфиса была вся внимание.

– Ба! Кого я вижу! Гости дорогие! – судя по голосу, Катанадзе тоже был не готов к встрече с Леонтием. Девушка подумала, что ее начальник специально не сказал ни тому, ни другому о том, что позвал их обоих. Видимо, в том был какой-то умысел.

– Привет! – громко сказал Леонтий.

– Вы тут одни? – задал вопрос Катанадзе. – А эта… прекрасная девушка?

Анфиса подумала, что о ней вспоминают слишком много людей…

– Ее нет.

– Значит, мы тут в узком кругу. Как тогда… – фраза повисла в воздухе.

– Да. Ты прав, – веско сказал Воркунов. – Как тогда.

– Борьки нет.

Молчание.

– Давайте выпьем. Помянем.

– Выпьем… – эхом откликнулся Воркунов.

Какое-то время они молчали.

– Странная смерть. В тот вечер, – нарушил молчание Катанадзе.

– Ты что-то хочешь сказать? Он умер от разрыва сердца.

– Да. Сердце у Борьки было неважным, – это Катанадзе.

– А ты откуда знаешь? – встрепенулся Воркунов.

– Говорил как-то… жаловался.

– А…

– Осталось нас трое, – хриплым голосом сказал Леонтий.

– Что теперь с твоей экспедицией? – это Катанадзе.

Анфиса услышала тяжелый вздох босса. Просто чугунный…

– Не знаю.

– Будешь прикрывать?

– Я же говорю – не знаю. Я еще не сказал вам, что убили Германа Салаева, который отвечал за организационную часть экспедиции.

– Как? – Анфисе показалось, что два возгласа – Леонтия и Катанадзе – вырвались почти одновременно. – Убили?

– Да. Возможно. Это разборки по бизнесу.

– Так говорят? – вопрос Катанадзе.

– Предполагают.

– Ясненько… – протянул Леонтий – Что-то много трупов вокруг твоей экспедиции, не находишь?

Возникла долгая пауза.

– Кто-то просто не хочет, чтобы она состоялась, – понизил голос Катанадзе.

– Вероятно, это просто стечение обстоятельств, – возразил Воркунов.

– Слишком много обстоятельств… – протянул Леонтий. – Слишком много.

– Господа! – послышался звук упавшего предмета.

– Разбил бокал. Но это – пустяк.

Анфиса пошевелила затекшими ногами. Ничего себе пустяк! Австрийский хрусталь. Она сама покупала его в элитном магазине.

– В наших руках были документы, а как мы распорядились…

– Когда это было? Быльем поросло? – сказал Катанадзе. – Потом мне тогда срочно требовались деньги. Я и продал…

– Я тоже был вынужден продать… – сказал Леонтий.

– Вот-вот, что-то было и у Борьки… А между тем, если бы все это собрать…

– Теперь уже нереально.

Вскоре они разошлись. А Анфиса осторожно, поминутно прислушиваясь, спустилась вниз и уехала домой.

* * *

Через два дня

– Валя! Не торопись. – Бабушка Олимпиада Андреевна смотрела на внука снисходительно. – Доешь свой суп и выпей компот.

– Без компота можно обойтись.

– А вот и нет. – Олимпиада Андреевна выглядела слегка недовольной. – Компот – это завершение обеда. Своего рода вишенка на торте. И если ты пренебрегаешь компотом, стало быть – обижаешь хозяйку.

– Ишь ты! Я раньше и не догадывался об этом. Какие тонкости! Хотя у меня сейчас не обед. А скорее – ужин. По времени.

– А жизнь вообще состоит из них. Из тонкостей и деталей.

Сейчас они сидели за столом вдвоем в большой комнате. Сколько Валя себя помнил – ели они всегда именно там и никогда на кухне. Стол обязательно сервировали по всем правилам. Суп подавался исключительно в супнице, не в кастрюле. Все было красиво, торжественно. И главное – по-семейному. За едой они общались, шутили, строили планы… Но вот сейчас он с бабушкой один на один… Олимпиада Андреевна в свои восемьдесят два года была подтянута, курила тонкие сигареты, пользовалась помадой и духами, читала книжки на трех языках – немецком, французском и английском. И еще знала польский. Она следила за собой, могла купить модную «модельку», как она называла одежду, ходила в театры и кино. Общалась с подругами. Но главное – Олимпиада Андреевна была для Вали воплощением того, что он называл аристократизмом…

– Жизнь состоит из деталей, как это ни банально, – повторила бабушка.

– А как же идеи, большие мысли, философия?

– Я говорю, Валечка, о повседневной жизни, о бытовой, а не о выдающихся людях, религиозных и общественных течениях. Это другое…

– А вот Анфиса так не считает…

– Это та Анфиса, с которой ты дружишь?..

– Она…

– Почему ты снова не приведешь ее к нам?

– Она не хочет, – уныло сказал Валя.

– Почему?

– Не знаю.

– Она просто не рассматривает тебя всерьез.

– Ну да, не рассматривает, – Валя отодвинул компот и строго посмотрел на бабушку. – А что, я говорил о чем-то другом?

– Нет. Извини. Если я нарушила твои личные границы. Как это теперь принято говорить…

– Ничего страшного, ты же моя бабушка.

– Правило личных границ распространяется на всех. А на близких в особенности. Иначе будут конфликты. Чтобы не задохнуться в семейной жизни, у каждого должно быть свое пространство и собственные границы. Это я помнила твердо…

– Какая ты умная.

– Жизнь прожита, отсюда – опыт и ум… Значит, твоя Анфиса не хочет приходить к нам?

Валя помотал головой.

– А ты как к ней относишься?

– Бабушка! – воскликнул Валя почти с отчаянием.

Но Олимпиада Андреевна неумолимо продолжила, словно не слыша возгласа любимого внука.

– Стоит ли тебе тратить на нее время, если она…

– Только что ты говорила о границах.

– Да. Я неправа, но я же не слепая, я вижу… Ты как с Анфисой познакомился, тебя как подменили.

– Интересно, и в чем это выражается?

Олимпиада Андреевна молчала, словно раздумывая, говорить ли правду. Все-таки можно «затронуть» и обидеть, даже если все, как говорится, для «блага же».

– Ты стал переосмысливать свои действия и поступки, раньше тебе было все равно, как к тебе относятся и что ты делаешь. Нет, ты всегда был хорошим воспитанным мальчиком, старался думать об окружающих. Но теперь ты стал критично относиться к самому себе – это другое. Ты начал корректировать свое поведение.

– Но я же не всегда с Анфисой, – проговорил пораженный Лавочкин.

– Это неважно. Когда влюблен, то предмет обожания занимает твою голову двадцать четыре часа в сутки. А не только то время, которое вы проводите вместе. Понимаешь меня?

– Кажется, да…

– Так вот. Ты стал оценивать себя. Словно взвешивая – понравится это ей или нет, достоин ли ты ее или нет… Ты изменился и внутренне, и внешне, стал больше за собой следить. И вообще прислушиваться к себе…

– Следить за собой… – здесь Валя уже покраснел, но, кажется, Олимпиада Андреевна этого не заметила. – Но это нормально… Я тороплюсь. На работу к Анфисе.

* * *

– Леонтий, а Леонтий! Погано-то как! Как будто бы рок преследует нас, – Воркунов чуть не плакал.

– Рок, – задумчиво произнес Леонтий. – Не рок, а конкретные люди.

– Ты прав!

Анфиса замерла… она находилась на своем «посту» – в отсеке чердака. Она услышала, как шеф по телефону вызвал Леонтия, тогда он отпустил ее, а она решила остаться и «поприсутствовать» при этом разговоре…

– Лю-ди, – произнес Воркунов с расстановкой. – Я грешил на Катанадзе, но связаться сейчас с ним не могу. Он работает с одним депутатом, поэтому мог слить информацию.

– Жора своего никогда не упустит. Он у нас парень не промах… Как и Борис… Но самый главный парень – не промах, знаешь, кто у нас?

– Нет.

– Ты!

– Я…

Воркунов пьян, он тяжело переживает убийство Салаева. До этого была еще гибель Шепилова, смерть Бориса. Дело, которому он отдал свои силы и время, рассыпается на глазах. Кто бы смог хладнокровно взирать на это?

– Ты, друг мой, бредишь!

– Я! Ничуть! Я выделил тебя, как только начала складываться наша компания. Я тогда еще подумал, какой фасонистый пацан.

Воркунов молчал.

– Но все-таки мы не были равны. Ты стоял на более высокой ступени социальной лестницы, как выражаются сегодня. Я тебе отчаянно завидовал. До умопомрачения.

– Ты… дурак! – крикнул Воркунов.

– Конечно, дурак, раз затесался в ваш круг. Катанадзе был примерно твоего уровня. Борис чуть пониже. А я так… плебей среди вас. Мне хотелось обязательно выбиться в большие люди, мне была невыносима мысль, что я так и останусь там, внизу… Мы взяли тот архив, но тебе повезло больше. Ты получил самые ценные и редкие документы. Ты сумел обойти всех. Счастливый Слава Воркунов. Девушка тебе тоже досталась замечательная. Олечка Саватеева. Я умирал по ней, это тоже было причиной моей ненависти к тебе. Правда, ты ее не оценил. Вы расстались. А я так и не женился.

– Это твоя проблема!

– Молчи! – резко сказал Леонтий. – Ты подозревал кого-то из нас. Могу сказать – это был я. На меня вышел один человек из тех, бывших немцев, мы стали вести переговоры. Я хотел сдать вас всех сразу. Но затаился, мне нужно было узнать, что у кого хранится. Это я поговорил с Борькой… Да так, что он умер… Я сказал ему, что лучше отдать все. Его сердце не выдержало… С Катанадзе я собрался поговорить напоследок. А вот с тобой…

– Чего ты хочешь? – судя по голосу, Воркунов был вдребезги пьян.

– Забрать у тебя эти документы, а потом…

– Что ты будешь с ними делать?

– Решу!

– У меня их нет.

– Не сочиняй, я случайно увидел, как ты сегодня открывал сейф. Запомнил комбинацию цифр. Сейчас я возьму эти документы.

– Я буду кричать.

– Нет. Потому что я тебя убью. А если ты закричишь, то подвергну напоследок пыткам. Сейчас здесь никого нет…

Анфиса метнулась к двери. Только бы успеть добежать. Только бы успеть… Хлопнула входная дверь, боже, кого это принесло?

– Анфиса! – зазвенел голос Лавочкина.

Да его, недотепу, сейчас просто убьют… Анфиса хотела крикнуть, но язык прилип к гортани.

Раздался крик, послышались удары, шум падающей мебели. Похоже, там завязалась драка. Затем снова отчаянный крик. Анфиса замерла. Неужели искалечили Лавочкина? Она распахнула дверь, и ее взору предстала следующая картина. На полу лежал Леонтий, в кресле сидел, вжавшись в него, Воркунов. А над Леонтием возвышался Лавочкин. Очки его был разбиты, губа рассечена.

Он посмотрел на Анфису.

– Анфиса!

– Что тут было?

– Этот тип напал на меняя. Пришлось дать ему несколько уроков карате.

– Лавка, ты герой.

Она дотронулась до его губы.

– Больно?

– Нормально.

– Но я же вижу… – она погладила его по щеке.

– Ваши воркования очень приятны. Но, может быть, вы все-таки развяжете меня.

Когда Анфиса развязала Воркунова, тот спросил, разминая руки.

– Вы разве не ушли домой?

– Я вернулась. Просто вспомнила, что не закончила работу над одним документом.

– Вы прямо герой-девушка, трудолюбивый исполнитель. А ваш молодой человек прямо Джеки Чан. Такой тут бой устроил.

– Он и правда замечательный.

– Теперь, я думаю, надо звонить в полицию.

– Звони, Анфиса, – Воркунов как-то обмяк и пробормотал: – А мне… Там в баре…

– Нет, – твердо сказала она. – Полиция сейчас приедет. Вас не поймут.

– А ты права. Спасибо за все. Я в тебе не ошибся.

После того как приехала полиция, взяла показания, их отпустили домой.

Анфиса настаивала, чтобы Лавочкин поехал к ней.

– Да ладно, чего уж там… Меня дома ждут.

– Ну, смотри…

– Нет, Анфис…

– Я хотела…

– Нет. Нельзя поддаваться жалости. Душевной и сиюминутной. Потом будет раскаяние…

– Валя! – воскликнула Анфиса… – Ты думаешь, что…

– Я не хотел бы воспользоваться твоей минутной слабостью. Потом будет хуже. Мне и тебе…

Анфиса молчала. Когда она посмотрела на Лавочкина, в ее глазах были слезы.

– Ты правда думаешь, что я такая бесчувственная?

– Нет. Не думаю, но сейчас нам лучше расстаться. – Он поцеловал ее в лоб.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – прошептала Анфиса…

* * *

На другой день, когда Анфиса только увидела Воркунова, сразу поняла, что он собирается сообщить ей нечто серьезное. Шеф смотрел не на нее, в сторону. А лоб прорезала вертикальная складка.

Пиджак он застегнул не на ту пуговицу, а манжеты белой рубашки были несвежими, чего раньше никогда не случалось. Видимо, ее начальник находился в сильном волнении; ему было не до своего внешнего облика.

– Анфиса, я хотел тебе сказать, что, возможно, нашу фирму придется закрыть.

– Как так? – воскликнула пораженная услышанным Анфиса.

– А вот так. Своих обязательств мы не выполнили. Поэтому придется закрыться. Еще и долг выплачивать.

– Но это неправильно. Несправедливо.

– В этом мире много чего неправильного и несправедливого. С этим уже ничего не поделаешь. Приходится смириться. Я круглый осел… Мне еще за все отвечать.

– А если туда поеду я?

– Я, конечно, ценю вас, Анфиса Николаевна. Но это уже лишнее.

– Нет, я вполне могу туда поехать.

– Как вы себе это представляете?

– Поеду туда одна. Составлю этот маршрут на месте…

– Это невероятно!

– Ничуть!

– Я не могу этого допустить.

– А я не хочу, чтобы закрылась наша фирма. Кроме того, мне вся эта история, связанная с экспедицией, представляется крайне увлекательным делом.

– Ну, Анфиса… я не ожидал я от тебя этого. Ты просто героиня… За это надо выпить!

– Мстислав Александрович! Я хочу взять с вас одно обещание.

– Какое же?

– Обещайте мне, что в мое отсутствие не будете злоупотреблять алкоголем. А то я буду волноваться за вас.

Раздалось сопение Воркунова.

– Пожалуй, ты права. Ладно, обещаю.

Глава четырнадцатая. Смертельный прыжок в никуда

Рискнуть – значит на мгновение потерять точку опоры. Не рисковать – значит потерять самого себя.

Серен Кьеркегор

* * *

Сказать – это одно, сделать – другое. Это кажется, что все легко и просто. Но это не так.

Да, она поддалась минутному порыву, поэтому предложила поехать на место будущей экспедиции самой. Вместо погибшего Шепилова. Она даже не знает, что на нее нашло в тот момент. Почему из нее вырвалась, как джинн из бутылки, эта бравада. Ей жалко Воркунова и фирму, где она работает не так давно, но уже болеет за дело, которым занимается. Кажется, это называется корпоративная солидарность. Вон японцы целую культуру построили на этом понятии.

А она? Только ли корпоративная солидарность двигала ею? Или здесь было что-то иное? Какой-то вызов… Самой себе… желание испытать себя в трудных обстоятельствах, но зачем?

Эти вопросы мучили Анфису. Она не находила на них ответа. А может быть… ей все хотелось увидеть собственными глазами, проникнуть в тайны, скрытые от других. Но ведь это опасно, говорила она себе. Чертовски опасно. Куда ты лезешь?

В таком вот расстроенном состоянии она подошла к дому и увидела Лавочкина, сидящего на скамейке.

– Ты что здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Зачем?

Он пожал плечами.

– Ну, просто так.

– Ты мог позвонить?

– Мог… но ты могла закапризничать и не захотеть меня видеть.

– Ты считаешь меня такой… капризной?

– Иногда.

Анфиса посмотрела на часы.

– Как долго ты здесь?

– Полтора часа.

– Валя! – она присела на скамейку рядом. – Валь! – была минута, когда она поддалась этому искушению. Рассказать своему другу все. Но тут же остановила себя. Лавочкин ее точно никуда не пустит. Он встанет на дыбы и приложит все усилия, чтобы она не поехала. А она уже приняла решение и отступать не намерена.

– Ты что? Что-то хотела сказать?

– Нет. Тебе показалось.

– Уж не скрываешь ли ты что-то от меня? – и он окинул ее подозрительным взглядом.

Анфиса делано рассмеялась.

– Что за нелепые подозрения. Какие у меня могут быть тайны?

– Моя бабушка считает, что тайны есть у всех.

– Твоя бабушка – просто прелесть.

– Она спрашивает меня: почему ты не приходишь к нам в гости.

Анфиса задумчиво посмотрела на него.

– Сама не знаю. Но скоро приду.

– Родители будут рады. Бабушка особенно.

– Валь! У меня дома еды никакой нет. Не смогу ничем угостить.

– А я не голоден. Пойти в какой-нибудь ресторан не хочешь?

– Нет, давай посидим на балконе.

– Отлично.

На маленьком балконе помещались два стула. Какое-то время они сидели в молчании.

– Как прошел твой день? – спросила Анфиса.

– А… ерунда. В сплошной беготне.

– Знаешь, я, наверное, съезжу на несколько дней к себе. В Ораниенбаум.

– Зачем? – быстро спросил Валя.

– Просто так. Кое-что нужно посмотреть из прошлых переводов.

– В самом деле?

– Да.

Он посидел у нее еще какое-то время. Потом они расстались. Анфиса видела, что Лавочкин немного обижен на нее. «Ну и пусть, – думала она. – Если я расскажу ему, то все сорвется. У Вали, конечно, отличная интуиция, раз он понял, что я от него что-то скрываю». Она достала карту Ямпольского: она почти всю расшифровала ее… Не забыть взять этот ценнейший документ.

Она легла спать пораньше. Завтра предстоял трудный день.

Воркунов дал ей тысячу наставлений. Она должна на месте все посмотреть, убедиться в том, что Николай Шепилов уже сделал, для этого Воркунов дал ей его отчеты. С местными жителями контакт он уже наладил.

– Я все поняла.

– Я буду за тебя волноваться, – неожиданно сказал Воркунов. – У меня дочь примерно таких лет. Так что… Береги себя.

– Сделаю все, что от меня зависит.

– Так-то оно так. Я в тебе не сомневаюсь. Но все равно – будь осмотрительна.

* * *

Местные жители встретили Анфису настороженно.

– Утонул мужик, беда, – протянула женщина, в доме которой она остановилась. Там же жил в свое время и Николай.

У хозяйки – ее звали Марья Васильевна – было скуластое смуглое лицо, темные глаза. Сама низенькая, коренастая. Говорила чуть запинаясь, медленно. Взгляд казался тяжелым, порой она смотрела искоса, тогда становилось не по себе.

– Человек. Вот. Утонул. – Женщина говорила так, словно слова вырывались из нее толчками.

– Я знаю. Ужасная трагедия.

– Я ему говорила. Не ходи.

– Почему вы так говорили?

– Здесь зло. В воздухе. Нельзя туда ходить.

– Это ваш страх!

– Это все так говорят. Шаманы. Предупреждали. Об этом. Вы такая молодая. Не ходите, – настойчиво повторила она, чем вызвала у Анфисы невольное раздражение.

– Я не могу.

– Смотрите. Я предупреждаю. Как и его. Здесь. Зло.

– А что вы знаете об экспедиции в начале двадцатых годов прошлого века?

В глазах Марьи Васильевны мелькнул страх.

– Мне об этом дедушка рассказывал. Он на тех людей смотрел как на безумцев. Они были. Безумцы.

Анфиса спросила, глядя в сторону:

– Болезнь «мереченье» существует до сих пор?

– А ничего не умирает. Все. Живет. Только принимает иные формы.

– Я скоро приду.

– Храни тебя Господь. И все шаманы, – серьезно сказала Марья Васильевна.

Анфиса была спортивной девушкой, поэтому надеялась, что организм ее не подведет. Она вышла в путь с картой Генриха Викторовича. С записями Николая Шепилова, с водой и едой… Настроение было серьезно-сосредоточенным. Неожиданно она подумала о Лавочкине. Бедный Валя, думает, что она сейчас в своем Ораниенбауме. Хорошо, что она ему ничего не сказала, иначе он бы ее ни за что не отпустил…

Так в размышлениях она дошла до мест, примыкающих к озеру. В какой-то момент, она не могла бы сама себе сказать в какой, ее обступила плотная тишина – очень странная, не похожая на то, с чем она сталкивалась раньше… возникло чувство, будто ее поместили под непроницаемый колпак, куда не просачивались никакие звуки. «Какая зловещая тишина», – подумала девушка. Сделав несколько шагов, она наткнулась на камень странной формы… Да, об этих валунах она читала. Она приложила к нему руку и тут же отдернула ее: как будто обожгла, но холодом… Почему так странно кружится голова? Анфиса пошатнулась и чуть не упала. Ее рука снова коснулась камня. Непонятное, неприятное чувство. Словно валун живой, наблюдает за ней. «Ты сходишь с ума», – сказала она вслух, не услышав собственного голоса. Что за чертовщина!

Она с усилием отошла от камня, складывалось впечатление, что он не отпускает от себя, хочет, чтобы она оставалась рядом. Совсем близко… Анфиса вспомнила, как одноклассник, который побывал в египетской пирамиде, рассказывал, какое его тогда охватило жуткое чувство: будто он попал в какой-то странный портал, из которого уже никогда не выберется. Он тоже что-то рассказывал о тишине, внезапно обступившей его. Описал свой собственный страх…

Анфиса, отойдя от камня, опустилась на траву. Кто-то проскользнул в траве. Змея? На нее уставились два ярко-желтых кольца. Уж! Но больше сидеть на траве не хотелось. Она встала, сняла с плеч рюкзак, поставила его на землю, достала бутылку с водой, отпила из нее несколько глотков.

Вода придала силы. Анфиса посмотрела на компас. Шла она в верном направлении. В этом никаких сомнений не было.

А еще было странное чувство, будто за ней наблюдают. Пристально, не оставляя ни на минуту. Анфиса подняла голову. День не пасмурный, не солнечный… Солнце то выглядывает, то снова скрывается… Странный лес: ни птиц, ни звуков… Она зашагала быстрее. Девушка посмотрела на часы и ахнула, она думала, что идет максимум минут сорок – сорок пять. А на самом деле она в пути уже два часа. «Время здесь особое», – пронеслось в голове.

… Наконец Анфиса добралась до пещеры, которая была обозначена на карте Ямпольского. Пещера находилась на уступе. Перед ней была маленькая, всего несколько метров, площадка. Девушка стояла, приложив руку к глазам, и смотрела на пещеру. Только что там была пустота, мрак. И вот уже вход заслоняет фигура человека. Анфиса с шумом выдохнула. Отняла руку, надеясь, что фигура исчезнет. Но нет… Человек по-прежнему стоял там.

– Эй! – ее голос прозвучал резко.

В ответ она услышала на чистейшем немецком:

– Добрый день! Вот мы встретились, моя дорогая.

Это оказался тот самый человек, с которым она когда-то столкнулась в аэропорту. Только в этот раз он был без трости. Крепкий, мускулистый, несмотря на возраст. Тонкие губы, пронзительный взгляд светлых глаз.

– Вы… – вырвалось у Анфисы, – здесь. Но зачем?

– Тот же вопрос я могу переадресовать вам. Что вы, интересно, мне ответите?

– Я здесь, потому что… – Анфиса запнулась. – Вы один?

– Какое это имеет значение?

– Никакого, – машинально ответила она.

– Я тоже так думаю. Будем кратки. Вы здесь, потому что ищете артефакты, то, что скрыто от глаз непосвященных. Древние старые документы. Я тоже приехал сюда за этим. Я думаю, нам здесь вдвоем не ужиться… – он сделал шаг к Анфисе и с силой толкнул ее.

Взмахнув руками, она полетела в воду, не успев испугаться или что-то подумать. Черт! Черт! Она сгруппировалась буквально в последний момент и ласточкой вошла в светло-серую гладь; вода была такая ровная, что сверху виделась натянутым полотном, и очень холодная. Анфиса задержала дыхание, нырнула с головой, судорожно начала работать ногами и руками, чтобы выплыть на поверхность. Но она понимала, что ей нужно постараться проплыть под водой – так долго, как только возможно… Анфиса вынырнула на поверхность – и тут же несколько пуль шлепнулись рядом, взбаламутив воду. Она с шумом глотнула воздух и снова нырнула. Плыла под водой, но вскоре наткнулась на что-то твердое. Вынырнула. Земля! Анфиса выбралась на поверхность. Вода стекала с нее, она дрожала, обхватила себя руками, чтобы согреться. Небо стремительно темнело. Скоро наступит ночь. Что она будет тут делать… Интересно, ее видно с берега? Будет ли ее преследовать тот тип?

Анфиса вздрогнула и, пригнувшись, побежала вперед. Куда она попала? Она осмотрелась и поняла, что оказалась на острове. Земля неровная, как вздыбившаяся… Девушка присмотрелась, и вдруг ее словно ударило током: то, что ей показалось вздыбившейся землей, на самом деле – рога. Она попала на тот самый остров Роговый, куда нельзя ступать простому смертному! Здесь могут ходить только посвященные. Она снова обхватила себя руками, дрожа уже не только от холода, но и от страха. «Эй, Анфиса, брось, – произнес кто-то внутри ее. – Не дрейфь! Где наша не пропадала? Будешь бояться – станет только хуже. Тебе ли это не знать. Страхом ты уже никому не поможешь…» Она попыталась успокоиться, вспоминала какие-то милые мелочи из прошлого, но это плохо помогало. Она не могла избавиться от этого липкого чувства страха, как ни старалась. Казалось, что рога живые. Они темные и при малейшем шевелении издают треск, странные звуки… Между тем волнение на озере усилилось. С шумом вода набегала на берег… Анфиса уткнулась лицом в колени, но тут же подняла голову. Ей показалось, что кто-то смотрит на нее. Что за глупые страхи… Здесь никого нет. «Откуда ты знаешь», – возразил кто-то внутри ее. Ветер усилился, перестук рогов стал громче. Теперь этот звук напоминал шум шагов какого-то великана, который подходил все ближе… Анфиса подняла руку; только сейчас заметила небольшую царапину, которая кровоточила. Может быть, ее задела пуля?.. Темнело… «Господи, как же мне выбраться отсюда? А вдруг сюда придет тот страшный человек?»

Как он оказался здесь… она то утыкалась лицом в колени, то всматривалась в темноту… Придется ночевать на острове… Она поднялась, двинулась вперед. Стало совсем темно. Рога – как тени неведомых существ. Анфисе показалось, что где-то впереди мерцает слабый огонек. У нее уже галлюцинации? Она провела рукой по глазам. Но нет, огонек не исчезает… Она с опаской шла вперед. Огонек не пропал, а, наоборот, стал ярче. Костер! Она прошла еще несколько метров. У костра сидел человек! Ей видна была только спина. Окликнуть или пройти мимо? Как поступить? Анфиса все же решилась обнаружить себя… Она приблизилась к огню. Фигура не шевелилась.

– Эй! – позвала Анфиса. – Эй… Кто вы?

Человек повернулся к ней. Он был одет во что-то напоминающее длинную крутку с капюшоном. Анфиса вдруг увидела, что это мальчишка-подросток – бледное скуластое лицо, темные глаза. Смотрит на нее не мигая.

– Добрый вечер… Рада вас видеть. Случайно попала на этот остров. Промокла вся, – Анфиса говорила торопливо, задыхаясь.

Мальчишка смотрел на нее молча.

– Ты местный?

Он по-прежнему не отвечал.

«Может быть, парнишка немой», – мелькнуло у нее в голове.

– Можно мне погреться?

Не дождавшись ответа, Анфиса придвинулась ближе к костру, но огонь был слабый, почти не грел. Ей захотелось снять с себя одежду, просушить ее, но неудобно…

Внезапно, словно услышав ее мысли, незнакомец протянул ей одежду, которая лежала рядом с ним. Девушка быстро переоделась. Мальчишка все также смотрел на огонь… Одежда как-то странно пахнет, будто она слишком долго лежала в отсыревшем сундуке, но Анфиса не обратила на это никакого внимания. Она была рада этой сухой одежде.

– Спасибо!

Сидящий у костра кивнул, протянул ей фляжку. Анфиса взяла ее и жадно глотнула воду… Свет от костра упал на лицо мальчишки, проявил небольшой шрам над бровью.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Он ничего не ответил, но стал чертить буквы на земле тонким прутиком. Анфиса внимательно следила за этими знаками.

– Игошка?

Тот утвердительно кивнул.

Анфиса смотрела на костер… Треск от рогов становился то громче, то тише. Языки пламени бросали причудливые отсветы вокруг. Слышны были еще какие-то непонятные звуки: казалось, что это топает ногами маленький народец – чудь, ушедший под землю. Огонь костра светло-желтый, почти белый, молочный, он грел едва-едва. Анфиса устроилась совсем близко к огню, пытаясь согреться. Ее глаза уже слипались. Незаметно она заснула…

Девушка открыла глаза от внутреннего толчка. Она огляделась и в первое мгновение не поняла, куда попала и что здесь делает. Наконец она вспомнила все, что с ней случилось вчера: встречу с тем страшным типом, свое падение в озеро, заплыв до острова Роговый. Но вчерашнего мальчишки рядом уже не было. «Куда он делся, – подумала она. – Как же я доберусь до берега…» Костер уже догорел, оставив золу не черного или серого, а необычного бело-золотистого цвета. Ее брюки и кофта лежали рядом. Анфиса машинально сунула руку в карман одежды, которую ей дал вчерашний незнакомец, и нашла там нож – старый, со стертой надписью: «Дорогому Льву от папы. Расти смелым и умным». Чей-то нож, который отец подарил сыну. Рядом дата… 1906 год. С ума сойти! Более ста лет ножу!.. Она переоделась в свое, нож взяла с собой.

Анфиса пошла к берегу и увидела маленькую – на одного человека – лодку. Села в нее, взяла в руки весло. Лодка скользила по озеру быстро, почти бесшумно. Солнца не было, день выдался пасмурный…

Когда Анфиса обернулась и посмотрела на остров, ей показалось, будто он тает в тумане, вокруг него клубится легкая серая дымка.

Через какое-то время девушка причалила к берегу – как чудно, напротив той самой пещеры! По ее телу пробежала невольная дрожь… она вышла на берег и услышала тот самый голос:

– А ты живучая. Сучка! Не ожидал.

Мучитель уже поджидал ее. Он смотрел на Анфису, раздвинув губы в улыбке.

– Добро пожаловать на эту землю!

– Кто вы? – спросила Анфиса.

– Какая тебе разница? Ты не знаешь меня, но мне известно, кто ты. И этого достаточно.

– Откуда вы знаете меня?

Он на минуту задумался.

– Мы знакомы заочно.

– Заочно? – удивилась Анфиса. – Как это?

– Очень просто. Я знал твою бабку. Аглаю. Костомарофф. Разве не так ее звали? Я не ошибся?

Девушка вздрогнула.

– Да. Так. И что? – в ее голосе прозвучал вызов.

– А ты храбрая маленькая сучка. Другая бы уже тряслась от страха, но не ты. Проклятая порода. Я запомнил твою бабку, потому что невозможно было забыть обстоятельства, при которых мы встретились. Это был май. Замок в окрестностях Берлина. Молодая, красивая Аглая Костомарофф с необыкновенно голубыми прозрачными глазами и я, семилетний мальчишка, у которого два дня назад взрывной волной убило мать. А отец был неизвестно где. На фронте или в Берлине. Я остался один, слуги разбежались, я умирал от страха, голода и холода. Ваши войска, которые уже были на нашей земле, мечтали освободить ее от фашизма. Но у них имелись и другие задачи. Твоя бабка, Аглая Костомарофф, как переводчица, знавшая несколько языков, была командирована со специальной миссией – поиска культурных ценностей и документов. Это я узнал, конечно, позднее. В нашем замке хранились ценные документы и произведения искусства. Мой отец был поклонником оккультизма и ближайшим другом Карла Марии Виллигута, наша коллекция представляла несомненный интерес для твоей бабки. Она обошлась со мной ласково: меня напоили-накормили. Я помню, как я впервые увидел ее. Одно крыло нашего замка было разрушено, шумели подходившие танки. Я знал: моя мать, слуги в замке говорили, что русские пришли нас убить. И вот в этих руинах замка появляется сказочно прекрасная Аглая Костомарофф, которую я ненавидел, потому что она пришла нас убивать.

– Не мы пришли к вам, – негромко сказала Анфиса. – Но мы должны были закончить. Как писал один наш поэт про итальянцев, но то же самое можно сказать про немцев: «Разве я приходил с пистолетом/ Убивать итальянское лето,/ Разве пули мои свистели над священной землей Рафаэля…»

– Что-то подобное сказала и твоя бабка. Она пробыла в замке два дня, вывезла все, что нашла. Потом уехала со словами: «Скоро все закончится!» Эти дни она разговаривала со мной. Она же хорошо знала немецкий. Но я большей частью дичился и молчал. Однажды я заметил, что, когда она наклонилась, у нее из сумочки выпала маленькая фотография, но твоя бабка этого не заметила. А когда она отошла, я подобрал этот снимок. Там на обороте были ее фамилия и имя. Так я узнал, как звали мою благодетельницу, которая вывезла ценности из нашего замка. В том числе древние оккультные рукописи… Она помахала на прощание рукой, когда уезжала. Говорила, что мне не надо бояться. Скоро для меня настанет новая жизнь. Все люди будут равны, не станет болезней, голода, отчаяния. Впереди светлое будущее, которое строят они, люди в Советском Союзе. Она при этом сияла. О, эти лица победителей! Триумфаторы всегда подобны богам. И я, и твоя бабка – мы оба знали, что она в любой момент может погибнуть от случайной шальной пули, от взрыва, но она верила во что-то, что было выше ее, и была готова отдать за это жизнь без колебаний. Я ненавидел ее, но не признавать великолепие молодой, красивой девушки, которая играла со смертью, даже я, семилетний мальчишка, не мог.

Он стоял напротив Анфисы – массивный, мощный, даже несмотря на свои годы.

«Что мне делать?» – думала девушка.

– Стоит мне только закрыть глаза, как я переношусь в то время. Запах гари от постоянных бомбежек, наш величественный замок со следами взрывов, запах собственного страха. В соседней комнате лежала моя собака, которую придавило камнем, она умерла… Твоя бабка была ангелом войны, склонившимся надо мной. Нужно ли говорить, как я ее ненавидел. Когда они ушли, я побежал в соседнюю деревню, где знал одну семью. К счастью, мать этого семейства была жива. Я назвал адрес моей двоюродной тети в Берлине, который помнил наизусть. Уже позже эта семья разыскала мою тетку; она взяла меня на воспитание. Тетка была бездетной. Правда, когда мне было семнадцать лет, она умерла. Но это уже другая история… После войны мы искали древние места силы, мы не оставили того, что делали наши предки. Не буду тебя утомлять этим рассказом. Так судьба привела меня сюда. И столкнула здесь с тобой. Догадываешься ли ты, что будет следующим шагом? Я тебя просто задушу собственным руками.

Он шагнул вперед – глыба, нависшая над Анфисой… она стояла как парализованная, не в силах пошевелиться. Его руки сомкнулись на ее шее… В этот момент внутри что-то щелкнуло, оцепенение спало, резким точно рассчитанным движением Анфиса выхватила из кармана нож и взмахнула им. Луч солнца вспыхнул на ноже. Мужчина отшатнулся, разомкнул руки и закрыл ими лицо, словно этот блеск ослепил его. Анфиса ударила его с силой ногой в пах, он крутанулся вокруг себя. Она ударила во второй раз. Он охнул, взмахнул руками и, теряя равновесие, упал на землю.

– С-сука! Я же знал… Какая ты сука, Аглая…

Наверное, его сознание уже туманилось, раз он назвал ее именем бабки, по телу прошли судороги.

Анфиса подошла к воде, опустила в нее руки. В воду закапали слезы. Она распрямилась и посмотрела назад. Старик был уже мертв. Его глаза уставились в небо, пустые, без всякого выражения.

Превозмогая отвращение, Анфиса обшарила его карманы, сумку. Она нашла документы, фотографию своей бабки, пачку писем…

Она все убрала обратно в сумку, которую взяла с собой.

В деревне ее ждали.

– Мы думали, что ты утонула, – сказала ей Марья Васильевна. – Не ожидали увидеть.

– Н-нет я жива. Я хотела спросить вас. Я встретилась с одним мальчишкой лет четырнадцати. У него шрам над бровью. Он мне сказал, что его зовут Игошка.

В глазах женщины мелькнул страх.

– А ты ничего не напутала?

– Нет.

– Был у нас такой Игошка, да умер давно…

– Как давно?

– Сто лет назад. Пропал в один прекрасный момент. Говорят, что иногда объявляется в разных местах. Как появится, быть беде или смерти. – Марья Васильевна перекрестилась.

– Еще там человек около пещеры лежит мертвый. Воды дайте, пожалуйста…

Глава пятнадцатая. Тень последней надежды

И снится мне другая

Душа, в другой одежде:

Горит, перебегая

От робости к надежде.

Арсений Тарковский

* * *

Оглядываясь назад, Скандаровский удивлялся тому, что он не сошел с ума, находясь рядом с Отто Раном. Это был не просто энтузиаст, а фанатик чистой воды. Он был готов не есть, не спать, только бродить в пещерах – без устали, до полного изнеможения. Хотя у него была хорошая выносливость и физическая подготовка. «Он знал, что ищет, или делал вид», – иногда думал Скандаровский.

Исследование Рана заняло несколько лет, в течение которых он много путешествовал и делал сотни фотографий.

Было предположено, что фактически Ран был послан на юг Франции с секретной миссией проникнуть в движение неокатаров и повернуть его к нарождающимся корням нацизма.

Он говорил о Боге и сатане так, словно их видел. Но о сатане говорил больше. Он воодушевлялся, когда принимался рассуждать о нем – падшем ангеле – Люцифере. Он считал, что Грааль и другие святыни находятся у катаров и вообще в пещерах скрыта могущественная сила. Они все соединены одним тоннелем в определенном месте. Катары были благочестивы и воспринимали тьму, которая царила в мире, как уход от божественного света… Порой Ран принимался рассуждать о любви и тоже трактовал ее в катарском духе – как возвышенную и неземную.

Однажды Ран привел его в Grotto de Lombrives. Эта пещера с большими колоннами молочно-сливочного цвета и сверкающими кристаллическими сталактитами, которые свисали с потолка, пользовалась популярностью у туристов. Они прошли в глубь пещеры и увидели подземный зал, огромный и величественный.

– Здесь катары поклонялись своему богу, поскольку церковь отобрала у них храмы.

Ран также обнаружил странные камни – метеориты, связанные с древним культом Кибелы, они не подвергались коррозии и не тускнели; Отто считал, что эти камни обладают волшебными целительными свойствами.

Отто внимательно обследовал пещеры, надписи, знаки на стенах, фотографировал их, потом каждый снимок подписывал. Бесценный материал! Скандаровский понимал, что экспедиция Барченко тоже была посвящена аномальным явлениям, которые происходят в пещерах, и поискам древних святынь. Отто считал, что катары и тамплиеры укрывались в одних тех же пещерах, между ними была тесная связь, гораздо более тесная, чем принято думать.

В 1932 году Отто Ран покинул юг Франции, у него возникли финансовые проблемы. Какое-то время он пробыл в Париже. А потом вернулся в Германию. Скандаровский последовал за ним. Как и говорил Чапеллон, карьера Рана пошла в гору. Он вел программу на радио, писал книгу. Но страсть к поискам и путешествиям не оставляла его, она привела его в Испанию, в монастырь Монтсеррат, к святыне Черной Мадонны. Книга – итог его поисков и размышлений – вышла осенью 1954 года. Но нельзя сказать, что она пользовалась бешеной популярностью. Ее успех был более чем скромным.

– Они еще не дозрели до понимания мудрости катаров, – сказал Отто с выражением обиды на лице. Скандаровский видел, что неуспех книги задел Рана больше, чем он это себе представлял. – Все-таки миром правят посвященные. А профаны бредут в темноте, не в силах узреть свет других истин.

Скандаровский уже не так часто общался с Раном, как раньше… У него были другие задания от Чапеллона. Но все же он не выпускал из виду любителя спрятанных древностей, отслеживая его перемещения. Отто побывал в Италии, там встретился со знаменитым бароном, поклонником магии и оккультизма Джулиусом Эволой. Но это знакомство не переросло в более тесное общение. Однако уже другие силы вели Рана по избранному пути. Рейхсфюрер СС Гиммлер, который покровительствовал Отто, ввел его в Черный Орден, таким образом Отто Ран был вписан в официальные структуры нацистской Германии. С его книгой познакомился Карл Мария Вилигут, она ему понравилась… Карл Мария Вилигут-Вайстор занимал пост начальника Восьмого отдела в Главном управлении СС по делам расы и поселений, он и передал книгу Рана рейхсфюреру СС. Скандаровский понимал, что такие типы, как Вилигут, могли появиться у власти только в той атмосфере безумия, которая тогда уже охватывала мир… Вилигут-Вайстор, чей возраст приближался уже к семидесяти годам, считал себя «тайным королем Германии», последним потомком угасающей древней королевской династии. По его мнению, он обладал даром ясновидения и помнил все свои прошлые жизни, которые охватывали более чем 8 000 лет германской истории.

Вилигут-Вайстор быстро приобрел влияние среди близких лиц Гиммлера. Он собирался восстановить замок Вевельсбург и сделать из него оплот Ордена СС. Вилигут-Вайстору понравилась книга Отто, которую он вставил в программу-минимум для изучения литературы в СС. Отто был принят в личный персонал Гиммлера в 1936 году после сложной проверки.

Скандаровский понимал, что Отто все делает для того, чтобы получить финансирование для своих дальнейших исследований во Франции, Италии и Исландии. В 1937 году Отто выпустил вторую книгу под символическим названием «Двор Люцифера». Он продолжал свои исследования, посещал разные места, его донесения попадали прямо к Карлу Марии Вилигуту, а от него – к Гиммлеру. Информация носила секретный характер, но Скандаровский не сомневался, что Чапеллон каким-то образом узнавал о содержании этих отчетов.

По мере тесного сближения Рана с кругами Гиммлера, Скандаровский постепенно отходил от него, чтобы не привлекать слишком пристального внимания нацистской разведки. Хотя у него имелась «легенда» и он был введен в круг нацистов, занимающихся эзотерическими расследованиями, все же слишком тесное общение с Раном уже представляло опасность. Какими путями Чапеллон теперь получал информацию о поездках Рана – Скандаровский сказать бы не мог. К сожалению, Ран попадает в жернова разборок между партийным ведомством Бормана и ведомством Гиммлера. Борман начинает собирать компромат на Гиммлера и его «оккультизм», Ран привлекается к нацистской селекционной программе «Лебенсборн», в которой «чистые арийские» женщины призывались для рождения детей от офицеров СС. Ходил слух о каком-то проступке Рана, из-за которого его лишили воинского звания и отправили в ведение караульной службы концентрационного лагеря Дахау. У Отто были свои скелеты в шкафу. В частности – небезупречная кровь… Еврейские корни его матери могли создать серьезные проблемы в дальнейшем. К тому времени нужно было уже заполнять паспорт – генеалогический документ, чтобы доказать свою расовую чистоту. Это стало обязательным для каждого жителя Германии. Один раз Скандаровский пересекся со знакомым Рана, тот рассказал ему, что Отто жаловался на плохое самочувствие, подавленность… Ран просил Гиммлера освободить его от всех обязанностей с тем, чтобы он мог спокойно работать над своей третьей книгой… Но его просьбы игнорировались… В конце концов его отставка была принята Гиммлером, но Ран не понимал, что попал в ловушку, из которой нет выхода…

Он пытался бежать во Францию. Но эта попытка оказалась неудачной… Его преследовали… Позже Скандаровский узнал, каким образом умер Отто Ран, человек, с которым он провел немало времени рядом. Он пропал в Австрии, в Тироле. Отто вышел из автобуса и отправился пешком в горы… От кого он пытался скрыться? По слухам, последними, кто его видел, были дети фермера, у которых он спросил, который час. Это было в марте 1939 года. Когда растаял снег – Рана нашли сидящим под деревом и укрытым своим плащом. В нагрудном кармане находился паспорт, по которому и опознали тело. Судя по всему, Отто замерз, сбившись с пути. Был ли он убит столь изощренным способом, при котором не осталось никаких следов, или же ушел из жизни сам, добровольно, приняв спрятанный яд… или просто замерз, правду уже никто не узнает.

Скандаровский отметил странное совпадение: Карл Мария Вилигут оставил СС в этом же месяце… их отстраняли от Гиммлера, от поисков…

Кто-то хотел, чтобы они замолчали. Но почему их знания стали представлять опасность? Просто они стали ненужными свидетелями? Карл Мария Вилигут, превратившись в старого немощного старика, умер зимой 1946 года… итак, еще одна ветвь немецкого оккультизма прекратила свое существование.

Но и в России с той ветвью оккультизма, о которой знал Скандаровский, было покончено. Как сообщил ему Чапеллон, в мае 1937 года Барченко был арестован, а в апреле 1938-го расстрелян – как и его покровитель, видный чекист Глеб Бокия.

* * *

Берлин. 1945 год

Вот наступил этот миг… Когда мир буквально содрогнулся. Русские стремительно приближались к Берлину. 19 января 1945 года части 1-го Украинского фронта, преследуя отступающих гитлеровцев, вступили на территорию Германии в Верхней Силезии. Борьба за власть в гитлеровском руководстве резко обострилась. Гитлер то предлагал всем обитателям бункера покончить жизнь самоубийством, то надумал сыграть собственную свадьбу с Евой Браун. В ночь с 28 на 29 апреля Гитлер зарегистрировал с ней свой брак.

К тому времени верхушка руководителей рейха напоминала спутанный клубок змей, где каждый играл за себя. Гиммлер уже давно пытался вести переговоры с представителями западных держав. Был готов к сепаратным переговорам Геринг. Гудериан подталкивал Риббентропа к заключению мира. О необходимости мирных переговоров говорил Геббельс, который, похоже, сошел с ума, потому что в своих выступлениях стал ссылаться то на Фридриха II, то на Пунические войны. Скандаровский наблюдал, как на его глазах агонизирует, казалось бы, непобедимый режим.

Правящая верхушка пыталась организовать последнее отчаянное сопротивление народа, но тот устал и хотел мира. Немцы дезертировали, вывешивали белые флаги на своих домах. В Берлине пытались привлечь стариков и женщин к тому, чтобы они освоили технику стрельбы из фаустпатронов.

21 апреля войска 1-го Белорусского фронта перерезали окружную автостраду и вырвались на северную окраину Берлина. Гарнизон продолжал ожесточенно сопротивляться и упорно дрался за каждый квартал, за каждый дом.

Скандаровский был в Берлине… он выполнял поручение Чапеллона. Наташа с Олей находились в США. Они уехали туда в 1936 году. При помощи Чапеллона Скандаровский переправил семью за океан. Он же должен был до последнего спасать и переправлять в безопасное место людей из определенного списка, который передал ему Чапеллон. Эта работа велась в течение последнего года… Когда было уже ясно, что разгром Германии – дело нескольких месяцев.

Скандаровский жадно слушал сводки с фронтов. С удивлением ловил себя на том, что радуется наступлению Советской армии. Если бы ему сказали об этом еще лет пять назад, он бы не поверил. С того самого момента, когда разбомбили Киев, Скандаровский словно раздвоился. Он должен был работать с разными людьми, в том числе с нацистами, и поэтому ему приходилось скрывать свое отношение к наступившей войне. Но себе он не мог лгать: его сердце сжималось во время наступления германских войск, он с болью слышал, как в кольце блокады сжимали Петербург – Ленинградом он его называть не мог, родной город для него всегда оставался Петербургом. Он жил как на автомате. Однажды, включив тайком радио, услышал слово «Сталинград» и объявление о победе советских войск и тогда не выдержал и зарыдал, а плачущим себя он уже не помнил давно. «Какие вы все, русские, сентиментальные», – заметил однажды Чапеллон. Как же он был прав!

Как объяснил ему англичанин, сложные игры между разными силами в окружении Гитлера не должны отвлекать от того, что нужно готовить план «Б» на случай, если все рухнет, советские войска возьмут Берлин и будут делить Германию вместе с союзниками. Нужно все подготовить для великого перехода.

– Тогда возникнет другой мир, но мы должны сохранить из старого то, что нам нужно…

Чапеллон порой говорил загадками, но Скандаровский уже научился читать между строк.

Вот теперь он должен был до конца оставаться в Берлине. Скандаровский понимал, что он мог в любой момент погибнуть. Но не выполнить задание Чапеллона было нельзя. Ведь неизвестно, что тогда будет с его семьей… С постаревшей Наташей, с Олечкой, которая закончила в Америке университет и собиралась стать инженером.

Он делал паспорта, вывозил нужных людей из Германии. Был одним из звеньев огромной разветвленной сети, которая работала с людьми, переправляя их в другие места. В Испанию, Латинскую Америку. Как объяснил ему Чапеллон, этот план был придуман давно, а теперь воплощался в жизнь.

Скандаровскому надо было выполнить одно из важнейших заданий Чапеллона – поехать в один замок недалеко от Берлина и вывезти оттуда ценные документы. Владельцем замка был Зильбер Аппель, собиравший древние рукописи и предметы. Скандаровский раньше уже сотрудничал с ним. Перед наступлением Советской армии на Берлин Зильбер Аппель отдал ему письмо для сына на всякий случай, если его к тому времени уже не будет в живых или он пропадет без вести. От Зильбера Аппеля вот уже некоторое время не было никаких вестей: ни слуху ни духу… А задание Чапеллона надо было выполнить.

Но здесь его постигло фиаско. Когда он прибыл на место, то увидел, что замок бомбили. В подвале нашел старого заикающегося слугу, уцелевшего после бомбежки. Тот рассказал, что хозяйка умерла, сам хозяин – неизвестно где. А мальчишку, их сына Герберта, отвели в ближнюю деревню. Побывали тут и советские бойцы, взяли ценности хозяина, которые он хранил с особым тщанием, и уехали. Скандаровский взял слугу и отправился вместе с ним в деревню. Там они нашли маленького Герберта, тот подтвердил рассказ слуги, сказав, что всем руководила молодая женщина, которая и вывезла ценности. Скандаровский передал мальчишке письмо от его отца… которое сам знал почти наизусть:

«Я пишу эти записки в полной уверенности, что вот-вот мы найдем то, что так долго искали. Все говорят о конце Германии. А я не верю… Крах страны не означает конца великой Германии. Я верю в то, что она еще возродится, причем в самые краткие сроки. Бог мой! Мы столько сделали для возрождения нашей родины, для ее величия. Надеюсь, что ты, мой сын Герберт, прочтешь это письмо и поймешь, что моя жизнь была без остатка отдана Германии, поиску древних истин. Не хотелось бы ворошить старое, хотя оно представляется весьма поучительным и загадочным. Но пусть мертвые хоронят своих мертвецов. А мы будем надеяться, что наши труды и деяния не пропадут в безвестности.

Должен сказать, что мой путь был довольно типичен и в то же время по-своему уникален, как и та эпоха, когда мы жили. А потом почему-то Бог отвернулся от нас, и все пошло не так, как мы планировали. Но сначала нужно кое-что рассказать тебе, но боюсь, что по порядку не получится, потому что мысли мои путаются. Если бы ты только знал, что такое Берлин весной 1945 года! Я рад, что вы с матерью сейчас находитесь в укромном месте, где относительно безопасно. Я очень боюсь, что момент, когда все рухнет, наступит весьма скоро и никто не сможет чувствовать себя защищенным. Но я попробую тебе объяснить, чем я занимался все это время. Мы пытались не просто возродить Германию, а найти старые знания, благодаря которым люди постепенно достигли бы бессмертия. Мы изучали древнюю магию, которая во многом была утрачена. С этой целью нами создавались организации – «Туле», «Анненэрбе», «Врил».

Мы просеивали в поисках истины дохристианские, индийские, персидские и китайские манускрипты. Одним из важных для нас направлений был Тибет. Там находится центр всемирной мудрости, благодаря которому мы обретем ключ к бессмертию.

Что такое Тибет, как не осколок некогда затонувшей Атлантиды, о которой писал еще Платон? Та земля, которая, по преданию, ушла на дно океана, но на самом деле носители ее знаний – спаслись. В этом нет никакого сомнения. Некоторые из них оказались в Гималаях, откуда наблюдают за нами, за нашими жалкими потугами вершить мировую историю.

Все древние мудрецы – суть одно, хотя и скрываются под разными именами: халдейские маги, египетские жрецы, орфисты, пифагорейцы, друиды, волхвы. Мы понимали, что свет скорее придет с Востока, чем с Запада, погрязшего в неге и комфорте…

Если сегодня, мой сын, Берлин тебе кажется городом с безумной репутацией; городом, который ожидает неминуемого нападения и жестокой битвы, то он не всегда был таким – осажденной крепостью. Когда я начал свою деятельность, это был город интеллектуалов, людей, которые стремились овладеть новым знанием, тяготели ко всему новому.

Я должен в своем рассказе упомянуть фигуру моего дорогого друга Отто Рана, о котором я не могу говорить без придыхания. Он был худ, с горящим взором, его любимым одеянием был длинный черный плащ и фетровая шляпа. Таким образом он еще больше, чем кто-либо, напоминал воплощение «тени» – той, которая стоит между царством живых и мертвых… Он увлекался всем и был всем – Розенкрейцером, масоном высокого градуса, катаром, жрецом. Он и искал артефакты, таившиеся в укромных местах… говорил людям, обладающим властью, что в конце концов найдет их. Они верили ему…»

Скандаровский потрепал маленького Герберта по голове, распростился со всеми и уехал обратно в Берлин.

Война вот-вот должна была закончиться, а Скандаровский покидал Берлин, далее его путь лежал в Италию. А потом – в Латинскую Америку, если боги будут благосклонны и его не убьют на этом опасном пути. Где-то рядом с силой бабахнуло, слышны были крики: ура! Ура! Неожиданно даже для себя Скандаровский прошептал: «Виват, Россия! Слава! Вечная слава!»

Он размашисто перекрестился и шагнул на тротуар. Вернее на то, что что от него осталось. И тут раздался взрыв…

* * *

– Дурочка! Ну, какая ты дурочка! – воскликнул Лавочкин, когда Анфиса все ему рассказала по возвращении в Москву.

На месте проводилось следствие. Вел его Касимов Виктор Степанович. Анфиса рассказала ему все как было. Было установлено, что Герберт Аппель умер от инфаркта. Касимов сначала смотрел на нее недоверчиво, потом немного смягчился. Допрашивал он ее долго; как понимала Анфиса, ему важно было найти какое-то несоответствие в ее словах, поймать на несостыковке. Она рассказывала все как есть, стараясь ничего не упустить. Рассказывая, она снова и снова вспоминала все, что произошло, и погружалась в кошмар, от которого хотелось бы поскорее избавиться…

Мысли Анфисы вернулись к сегодняшнему моменту.

– Так ты называешь меня дурочкой! Скажи проще – идиотка! – весело откликнулась она.

– Так я о тебе никогда не скажу, – серьезно сказал Лавочкин. Он был у Анфисы дома. Она забралась в кресло с ногами. А он готовил на кухне кофе. Вот с чашкой ароматного напитка появился перед ней.

– На том спасибо!

– Неужели тебе не было страшно?

– Было! Еще как! Но страх надо перебарывать. Иначе…

– Могла бы сказать мне!

– Ты бы стал отговаривать…

– Непременно!

– Вот видишь! – Анфиса взяла у него чашку и, обхватив ее ладонями, замолчала.

– О чем думаешь?

– О своей бабушке, о ее тайнах. О том, что она ничего мне не сказала…

– И твоим родителям? – Анфиса бросила на него странный взгляд, но ничего не ответила. Лавочкин осекся. Это была запретная тема. Родители Анфисы трагически погибли, она не любила об этом говорить и вспоминать. Вернее, даже не хотела. Он старался обходить эту тему…

– Не знаю. Теперь уже ни у кого не спросишь…

– Ну, как тебе вообще в голову пришла эта мысль? Взять и поехать туда!

– Ты будешь смеяться, – начала Анфиса…

– Ничуть! – быстро ответил ей Лавочкин. – Ты же знаешь, я над тобой никогда не смеюсь.

– Я почувствовала странный зов… Мне приснился сон… – она замолчала.

– Сон?

– Да… мне приснились озеро, пещера, тогда я поняла, что это неизбежно… Есть вещи, которые сильнее нас. Понимаешь?

– Анфис! – с чувством сказал Лавочкин. Он подошел к ней ближе. – Я понимаю, что я для тебя – что-то вроде чемодана без ручки…

– Лавка! – сердито воскликнула Анфиса. – О чем ты?

– Нет-нет, – скороговоркой сказал Валя, – я все понимаю. Ты яркая, красивая, умная.

– При чем здесь это…

– Я обычный человек…

– Прекрати! Ты один из самых лучших… это не пустые слова… Ты всегда придешь на помощь. На тебя можно положиться… Разве этого мало?

– Не знаю… для такой девушки, как ты…

Анфиса со стуком поставила чашку с кофе на пол.

– Я прошу, Валя, сейчас не время. Я так нервничала, устала. Давай самобичеванием займешься в другой раз.

– Я все понимаю… – сказал он грустно, – почти все.

– Нет. Ты не понимаешь. Есть же выражение: неисповедимы пути Господни. Мы не знаем, не ведаем, что будет завтра, к чему мы придем. Что с нами будем. Мы можем только надеяться и верить…

– Раньше я не слышал от тебя таких слов.

– Раньше! Мне кажется, то, что произошло со мной, никогда не вернет меня к себе прежней. Я стала другой…

– Но это хорошие перемены?

– Пока не знаю…

– Если что – я рядом.

– Я знаю… Вообще, этот край… эти пещеры… То, что я там увидела… – Анфиса замолчала. Она понимала, что даже своему близкому другу Лавочкину она не имеет права рассказывать все.

Есть вещи, о которых лучше молчать… И еще… она вдруг поняла, что ничего не закончилось. А возможно, только начинается. Но это все надо осмыслить, понять. Обдумать все одной. В тишине. Ей вдруг страшно захотелось поехать к себе в Ораниенбаум в бабушкину квартиру, попытаться обнаружить там то… о чем она еще не знала. Покопаться в старых бабушкиных бумагах. Она смотрела их мельком… Может быть, настало время все изучить более тщательно?

Но она сделает это сама… Лавочкина она не станет пока ни во что впутывать… милый, милый Валя! Она почувствовала к нему нежность и умиление…

– Валя, сядь рядом.

Он подошел и сел у ее ног. Анфиса погладила его по голове.

– Как хорошо иметь старых друзей.

– Надеюсь здесь акцент не на слове старый. Я еще не чувствую себя развалиной.

Она рассмеялась.

– Конечно нет! А теперь свари мне еще чашечку кофе, у тебя это здорово получается.

* * *

Павел Рудягин и Светлана Демченко ехали в машине и молчали.

– Ну что скажешь? – первым не выдержал Павел.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – философски откликнулась Светлана.

– Столько трупов, ты считаешь, что хорошо.

– Для нас, следователей, раскрытое дело – всегда хорошо. Даже прекрасно. Это значит, мы сделали свою работу и теперь можем передохнуть.

– Хорошо, что Урусваев раскололся и признался во всем.

– Да. Поучительная история. Зачин как в сказке: жили-были четверо друзей…

– Да, четверо друзей, которые оказались причастны к секретным архивам. Время правда было такое, что многие почувствовали запах наживы, бросились зарабатывать деньги любым путем. Они были даже не друзья, а скорее знакомые, спаянные одним делом. В то время дружба в настоящем понимании отходила на второй план. На первый выходила – спайка, люди, сплоченные во имя одной цели… А она у многих была в том, чтобы делать бабки. Кстати, Воркунов открыл нам не всю правду, когда сказал, что они учились в одном институте и были друзьями. По-настоящему друзьями они не были, как выяснилось позже… А Урусваев вообще оказался отчисленным за плохое поведение с третьего курса. Сблизились они тогда, когда оказались волею судьбы, которая частенько подкидывает сюрпризы, на работе в одной организации.

Вот эти люди, которые работали в сверхзакрытом секретном отделе, вдруг поняли, что сидят буквально на больших деньгах и могут разбогатеть, если, конечно, правильно распорядятся своими возможностями. В то время, к сожалению, многие почуяли запах бардака и начали приторговывать госимуществом. Это касалось не только фабрик, заводов, газет, пароходов, но и музеев, архивов… У них на руках были документы, связанные не только с экспедицией Барченко, но и с подобными экспедициями нацистов, старинные книги, манускрипты – то, что ранее хранилось у семьи Герберта Аппеля в его родовом замке. Воркунов понял, что за эти материалы можно выручить не просто хорошие бабки, а очень даже приличный капиталец.

Он стал думать – как это сделать. Один бы не потянул. Нужно было, чтобы каждый из них прикрыл другого. Он придумал всю операцию, схему… При этом Урусваев работал в охране.

– Кстати, – Павел задумался, – подобные истории, к сожалению, раньше случались сплошь и рядом. Воровали документы, книги… Я как-то слушал программу про Михаила Булгакова, там рассказывали про одну исследовательницу, которая раньше много лет работала с документами писателя в литературном архиве. Какой-то период она в архив не ходила, но вот ей снова понадобилось поработать с документами… Когда ей вынесли их, она поняла, что их хорошо «прочесали». Она-то прекрасно помнила, что в каком порядке шло. А здесь все было перепутано местами. Женщина сильно пожалела, что не продублировала в свое время опись документов и не скопировала их, и поэтому доказать факт пропажи документов не могла.

Здесь каждый взял свою часть из фонда. Воркунов оставил свою у себя, Катанадзе, по его словам, взятые им документы давно продал. Ему были нужны в то время деньги, Шварцман что-то продал, что-то сохранил. В конце концов их у него украли… точнее, забрали силой… Леонтий часть сохранил. Часть – продал… Поэтому он и стал торговаться с Гербертом Аппелем.

Воркунов помнил об этих документах, когда представилась возможность – упомянул о них кому-то, кто вхож в высокие круги, там эта идея понравилась – повторить экспедицию Барченко. Кого-то снова заинтересовало все, что связано с ней. Не забывай, что власть любит все то, что связано с управлением массами.

– Ты прямо подковался не на шутку.

Светлана взглянула на него и замолчала. Паша покраснел.

– Просто сходил к своим знакомым. Они мне разъяснили недостающие моменты.

– Это куда же?

– В историко-консультативный центр «Клио».

– А…

– Там мне дали информацию о Барченко.

– Ясно…

– Воркунову выделили деньги на эту экспедицию, он занимался подготовкой, но в какой-то момент ему в голову пришла мысль, что недостающие документы он может получить у своих бывших подельников. Связь, нужно отметить, они все это время поддерживали между собой. Он обзвонил всех и кратко сообщил им о том, что мог бы выкупить недостающие документы. Он знал, что деньги под это дадут. У всех судьба складывалась по-разному. Сложнее всех она была у Леонтия. Этому типу повезло меньше всех. Большую часть своих документов он продал, деньги пытался вложить в дело, но прогорел, связался с темной компанией, потом ударился в бега, уехал в Казахстан. Там принялся за старое. Сидел за сбыт наркотиков, вышел по амнистии. Его часть документов в это время хранилась у любовницы. Тут ему звонит Воркунов и говорит о том, что хочет скупить часть документов и собирает всех у себя. Поговорить. Здесь мозг у Леонтия зашевелился. Когда он вышел из тюрьмы, то стал прикидывать, как ему продать свою часть документов. Стал ходить по разным форумам и чатам. Тут он наткнулся на Герберта Аппеля, который интересовался этой тематикой – всем, что связано с мистической историей германского рейха, списался с ним. У Леонтия был резной крест с оккультными символами. Он решил выставить его на аукционе, не афишируя себя. Когда крест взяли в качестве лота на аукцион, он сообщил об этом Герберту и Воркунову. Ему было все равно: кто больше даст. Для большей убедительности он подкинул каталог в фирму.

Он сказал Герберту о том, что собирается экспедиция, предложил свои услуги в качестве посредника. Герберт размышлял над этим. Он узнал об экспедиции, выяснил, кто туда входит… все это через Леонтия, который контактировал с Воркуновым. Герберт решил установить контакт с Германом Салаевым. Тот испытывал финансовые затруднения, запутавшись в долгах по своему бизнесу, подумал разом решить свои проблемы… Герберт приехал для этого в Петербург. Там и состоялась их беседа. Как потом вспомнила Анфиса, она была случайной свидетельницей их разговора… она как раз перед их разговором приехала в гостинцу к Салаеву, и тот не знал, как от нее отделаться.

Для своих задач Герберт нанял мелкого мошенника.

Тот задание провалил. Потом стал шантажировать его, тогда Герберт решил остановить свой выбор на Леонтии. Тот принялся выполнять задания Герберта. Первым делом убил этого нанятого мошенника, потом решил забрать документы у Шварцмана, но тот перепугался и получил инфаркт, затем настала очередь Николая Шепилова. Пришлось слетать в район Ловозера, подкараулить его и убить. Герберт Аппель хотел первым добраться до заветной пещеры и страшно боялся, что кто-то раньше, чем он, обнаружит ее. Потом настала очередь Генриха Викторовича, с некоторых пор Герберт Аппель обнаружил, что Анфиса Костомарова – внучка той самой Аглаи Костомарофф, которая забрала ценности из их замка в 1945 году. Он приказал Леонтию следить за ней с удвоенным вниманием, кроме того, Аппель полагал, что она как помощница шефа имеет доступ к секретной информации. Он выследил ее, когда она беседовала с Ямпольским, потом Анфиса попросила своего молодого человека Валентина Лавочкина отвезти картографа в дом, где он остановился. Леонтий поехал следом. Он стоял за ними, когда Ямпольский набирал код, таким способом прошел в дом. Потом, когда Лавочкин оставил Ямпольского, позвонил тому в дверь. Тот открыл, думая, что вернулся Лавочкин. Леонтий хотел узнать, о чем Ямпольский говорил с Анфисой. Но он отказался говорить… Леонтий убил его… Количество смертей множилось… Здесь Салаев тоже стал создавать проблемы для Аппеля. Он решил, что перед ним туповатый иностранец с деньгами, стал угрожать, что расскажет Воркунову, что кто-то интересуется его экспедицией. Леонтий выполнил грязную работу киллера. Теперь у него был один работодатель, если можно так выразиться – Герберт Аппель. Тот дал задание забрать документы у Воркунова, все-таки у того была их основная часть. Хотя сам Воркунов тоже стал думать на своих бывших однокашников, поэтому и вызвал Леонтия и Катанадзе в свой офис. Все же Леонтий обыграл его и чуть было не убил… Если бы не молодой человек Анфисы Костомаровой, то Воркунов был бы уже на том свете. Повезло мужику.

Наступила пауза…

– Хорошо, что еще нашелся свидетель, который видел Леонтия, когда он поднимался к Ямпольскому. Потом составили фоторобот…

Светлана притормозила.

– Блин! Забыла младшему купить краски. Он картину рисует на конкурс «Моя семья». У тебя время есть? Не торопишься?

– Не тороплюсь…

– Тогда заедем.

– Но главный поединок был впереди, – продолжал Павел. Светлана кивнула.

– Анфиса поехала на место… Но туда же выехал Герберт Аппель… Они встретились, ему удалось сбросить Анфису в воду. Но она выплыла и оказалась на шаманском острове. Потом она снова поднялась к пещере и встретила там Аппеля. Завязался поединок. Аппель был убит…

– Вот магазин, – затормозила Светлана, – где я могу купить краски. Подождешь здесь?

– Нет, пойду с тобой. Посмотрю.

Павел ходил по магазину. Смотрел, любовался… Встретились они у кассы.

– Что это у тебя? – спросила Светлана, увидев его с альбомом, кистями, красками.

– Как видишь!

– В подарок?

– Нет. Я когда-то рисовал… хочу восстановить навыки.

– А… ну, тогда успеха…

– Спасибо!

– Будешь тоже выставляться на конкурсах?

– Да нет, это для себя… Уже представил, как сяду у окна. Возьму карандаш… бумагу…

– Потом покажешь, что получится?

– Обязательно!

Примечания

1

Катары (греч. καθαρός – чистый) – религиозное христианское движение, достигшее расцвета в Западной Европе в XII и XIII веках. Катары исповедовали манихейскую дуалистическую концепцию о двух равных принципах мироздания, добра и зла (материальный мир рассматривался как зло).

Content

Екатерина Барсова
Разбитые часы Гипербореи

Предисловие

Глава первая. Ворон за окном

Глава вторая. Запах тубероз и звуки танго

Глава третья. Нежданная весть

Глава четвертая. Аукцион с сюрпризом

Глава пятая. Мертвые львы и живые письмена

Глава шестая. Встреча в ночи

Глава седьмая. Кофе с привкусом смерти

Глава восьмая. Пять ударов гонга

Глава девятая. Вояж с непредсказуемым исходом

Глава десятая. Если бы озера говорили

Глава одиннадцатая. Свидетель забытых богов

Глава двенадцатая. Старые друзья и новые тайны

Глава тринадцатая. Неслучайные случайности

Глава четырнадцатая. Смертельный прыжок в никуда

Глава пятнадцатая. Тень последней надежды

Примечания