Пегги Оренстейн

Парни & секс. Молодые люди о любви, беспорядочных связях и современной мужественности

Информация от издательства

Оригинальное название: Boys & Sex: Young Men on Hookups, Love, Porn, Consent, and Navigating the New Masculinity

На русском языке публикуется впервые

Оренстейн, Пегги

Парни & секс. Молодые люди о любви, беспорядочных связях и современной мужественности / Пегги Оренстейн; пер. с англ. М. Чомахидзе-Дорониной. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Быть мужчиной).

ISBN 978-5-00169-885-2

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

© 2020 by Peggy Orenstein. All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Лучшим мужчинам в моей жизни:

моему супругу — Стивену Оказаки;

моим племянникам — Мэтью Оренстейну, Гарри Оренстейну и Майку Ямаде;

моему деверю — Джеффу Кавафучи;

моим старшим братьям — Дэвиду и Джону Оренстейнам;

и моему папе — Мелу Оренстейну

Введение. А как же мальчики?

Никогда не думала, что напишу о парнях. Как журналист, я четверть века изучаю жизнь девочек. Это мое увлечение, мое призвание. После публикации книги Girls & Sex (посвященной противоречиям, которые девушки испытывают в интимной жизни) я путешествовала по стране, и на каждом шагу родители, девушки и сами парни призывали меня обратить внимание на молодых мужчин. И все же я не спешила. Ведь именно жизнь девушек преобразилась благодаря феминизму, именно их родители выступали за дальнейшие перемены. Ожидания по отношению к парням тоже изменились, но не в такой степени.

А потом началось движение #MeToo. И пошло-поехало: Харви Вайнштейн, и Билл Косби, и Луи Си Кей, и Кевин Спейси, и Мэтт Лауэр, и целый список работников медиаиндустрии, которых обвинили в сексуальных преступлениях (Shitty Media Men), и Трэвис Каланик, и Рой Мур; и президент, имеющий неприятную привычку хватать женщин за интимные места; и «голый» скандал в Корпусе морской пехоты США, когда кто-то опубликовал обнаженные фотографии женщин-пехотинцев; и Брок Тернер, и Оуэн Лабри, и, если уж на то пошло, Азиз Ансари; и вирусный рассказ «Кошатник», опубликованный в еженедельнике New Yorker. Повсеместность и масштабы противоправных сексуальных действий со стороны мужчин, молодых и старых, стали очевидны и вызывали слишком большую тревогу, чтобы о них молчать. Общество заявило, что маскулинность «испорчена» и «токсична». Родители мальчиков, с которыми я беседовала, — те, которые, услышав о моей работе с девочками, сочувственно качали головой и радовались, что у них сыновья, — внезапно осознали, что их задача на самом деле намного сложнее: им нужно воспитать достойных мужчин. Надеюсь, это станет переломным моментом и не только призовет к прекращению сексуального насилия, но и вдохновит молодых людей к честному, давно назревшему разговору о гендерных особенностях и интимной жизни.

Меня заинтересовала эта тема, и я провела небольшое исследование. Я уже знала, что американцы почти ничего не рассказывают своим дочерям о сексе, и вскоре выяснила, что сыновьям они рассказывают еще меньше. Не спорю, сейчас мальчиков чаще учат «уважать женщин», но что это значит? Каких женщин, в каких обстоятельствах и как именно уважать? И хотя многие теперь говорят о том, что только «да» значит «да», мальчиков (и девочек) бомбардируют — по телевизору, в кино, видеоиграх, социальных сетях, музыкальных клипах — бесконечными примерами женской объективации и сексуальной доступности. Добавим к этому беспрецедентную доступность порнографии. Что им делать с таким диссонансом? Я прочитала много жалоб в адрес парней, но от них самих не услышала почти ничего — их собственный голос отсутствовал в обсуждении их поведения, в отличие от голоса девушек, которые своей активностью добились социальных изменений. Я многое узнала, общаясь с молодыми женщинами, но этого было недостаточно. Чтобы действительно помочь молодым людям строить безопасные, приятные, равноправные и человечные сексуальные отношения, я должна была узнать мнение другой стороны.

БОЛЬШЕ ВСЕГО Я БОЯЛАСЬ, что ребята не захотят со мной говорить. В отличие от девочек, они не слишком разговорчивы. Да и по возрасту я гожусь им в матери. Но они оказались даже более открытыми и подробно, честно, откровенно и увлеченно рассказали как раз о том, что парни вроде бы должны презирать, — о своих чувствах. Они признались в своих сомнениях, внешнем давлении и переживаниях; в своей неуверенности в интимных отношениях; в стремлении к общению и в страхе, что ничего не получится. Они говорили о сексуальном удовольствии — не только своем, но и своей партнерши — и о том, в каких случаях последнее для них важно (или не важно). Им стоило больших усилий обсудить тему влияния порнографии; они рассказали о своем отношении к случайным связям и о том, как их национальность, сексуальная ориентация и гендерная идентичность влияют на представление о маскулинности. Они посетовали, как им тяжело слушать издевки в адрес девушек, постоянно звучащие в мужских спортивных раздевалках. И пожаловались на предрассудок о том, что парням нужен только секс.

Многие парни, с которыми я беседовала, относились к нашим сессиям как к безопасной среде для размышления, для эмоциональной разгрузки — иногда даже спрашивали меня, насколько они «нормальные». Зачастую они замолкали на полуслове, тяжело вздыхали и говорили: «Я никому не рассказывал об этом, но…» или «Черт возьми, скажу как есть». А далее следовал рассказ, как имидж «хорошего парня» разлетелся вдребезги и это никак не вписывалось в их представление о себе и грозило разрушить самооценку. Порой они признавались в тревожном, рискованном поведении или в том, что подверглись сексуальному насилию. Меня удивило, какими откровенными бывали наши беседы, но парни так редко получают возможность открыто и честно обсудить свою внутреннюю жизнь…

Более двух лет я беседовала с молодыми людьми в возрасте от 16 до 22 лет, и это были глубокие, многочасовые разговоры о том, что значит быть мужчиной, а также об их мировоззрении, ожиданиях и первом сексуальном и интимном опыте. Я подбирала респондентов при помощи учителей старшей школы, психологов и педагогов колледжа, с которыми я познакомилась, работая над своей предыдущей книгой, в кампусах, куда меня приглашали выступать, и по рекомендации девушек, с которыми общалась много лет. После нашей встречи парни иногда сами представляли меня друзьям и соседям по общежитию, чтобы те поделились со мной своим мнением. Ради конфиденциальности я изменила имена и другие личные детали.

Я не утверждаю, что на этих страницах мне удастся отразить опыт всех молодых мужчин. Это нереалистичная задача. Героини книги Girls & Sex либо учились в колледже, либо собирались туда поступать, так что здесь представлены парни примерно того же возраста. Темнокожие молодые люди составляют отдельную группу: они учатся в школах, где подавляющее большинство ребят — белые, строят свою социальную жизнь именно в мире белых людей и сталкиваются со специфическими формами гендерного расизма. Кроме того, поскольку меня интересовали наиболее распространенные направления — мейнстрим, я не углублялась в дебри маносферы, однако мне кажется, что такие явления, как вынужденный целибат (речь о так называемых инцелах), MGTOW (Men Going Their Own Way)[1], круг поклонников Джордана Питерсона[2], стрельба в людных местах и другие проявления экстремизма, становятся чуть понятнее, если внимательно выслушать убеждения самых обычных мальчишек, узнать об их жизненных представлениях и трудностях. Во всем остальном я сделала широкий охват, опрашивая парней из всех регионов страны, из больших городов и поселков, из государственных и частных школ и колледжей. Среди них были представители разных национальностей, религий и социальных классов. А также геи, натуралы, бисексуалы и трансгендеры (эту гендерную идентичность я не затрагивала в книге Girls & Sex, но на этот раз уделила ей больше внимания). Хотя большинство склонялись к прогрессивным политическим взглядам, встречались и исключения. Многие занимались спортом. Одни состояли в студенческих братствах, другие покинули такие сообщества из-за недопустимого отношения к женщинам. Некоторые смотрели порнографическое видео каждый день, несколько человек полностью от него отказались. Многие признались, что некрасиво обходились с девушками. Иные даже подтвердили, что совершали сексуальное насилие и другие правонарушения — а если не делали этого сами, то знали таких парней (обычно нескольких) в старшей школе или колледже и порой даже с ними дружили. Они обсуждали, как призвать этих ребят к ответственности и как самим отвечать за свои поступки.

В целом парней было гораздо больше, чем девушек, — намного больше сотни. Отчасти я набрала столько участников намеренно: хотела досконально изучить вопрос, поскольку раньше ничего не писала о молодых мужчинах. Кроме того, получить от родителей несовершеннолетних парней разрешение на разговор оказалось намного проще. Возможно, взрослые не считали, что их сыновья нуждаются в особой защите, но, подозреваю, некоторые попросту надеялись, что я не только задам парням вопросы об их сексуальном поведении, но и займусь просвещением, облегчив участь родителей, которым неловко обсуждать подобные темы.

Изменились бы ответы парней, если бы я сама была мужчиной? Не могу ответить на этот вопрос. Однако у меня сложилось впечатление, что быть женщиной очень даже выгодно в некоторых случаях. Сомневаюсь, что ребята были бы такими эмоционально открытыми с мужчиной. Как минимум я бы сказала, что, если они что-то и скрывали, потому что я женщина, по той же самой причине они делились многим другим. Они часто отмечали, что обсуждают со мной сексуальный опыт совсем не так, как с другими парнями, перед которыми требовалось бравировать маскулинностью. Не чувствуя подобного давления, они смогли признать его негативное влияние на их психическое здоровье и при этом не считать себя слабаками и не бояться осуждения с моей стороны. Возможно, именно поэтому некоторые ребята сами просили о беседе со мной, присылали мне совершенно неожиданные электронные письма («Я слышал, как вы сказали по радио, что пишете книгу о парнях…»), поджидали меня после выступлений или настойчиво названивали, если я не отвечала сразу. Даже после беседы многие продолжали писать мне сообщения и электронные письма, просили совета в сложных ситуациях. С некоторыми я до сих пор тесно общаюсь, и, как ни странно, мы стали хорошими друзьями.

Если бы я встретила этих ребят в их повседневной жизни — например, приходилась бы им матерью, тетей, учительницей, — я бы никогда не узнала об их потаенных мыслях. Они доверились мне потому, что хотели все объяснить, а я хотела все понять. К счастью, многие из них искренне жаждали другой жизни: больше многоплановых примеров маскулинности, больше советов о взрослении, о сексе, о поисках любви в новом тысячелетии. Однако чтобы дать им рекомендации, нужно сначала выслушать, что они хотят сказать.

Глава 1. Добро пожаловать в ЧЛЕНскую школу

До встречи с Коулом я ничего о нем не знала — очередное имя в списке мальчиков, которые захотели со мной поговорить (или их заставили взрослые) благодаря содействию психолога-консультанта частной старшей школы в Бостоне. На наше первое интервью я опаздывала. Торопливо шагая по коридору, я заметила, как Коул (наверняка это был он) сидит у библиотеки и ждет, равнодушно глядя в никуда и положив руки на колени.

Я сразу подумала: «О нет».

Это, конечно, несправедливо. Это вопиющее нарушение журналистской объективности, явное свидетельство личных предрассудков. Позже восемнадцатилетний Коул назовет себя «типичным высоким, белым, спортивным парнем», и в тот момент я таким его и увидела: рост выше шести футов (182 см), широкие плечи и коротко стриженные светлые волосы. А шея такая мощная, что почти сливается с нижней челюстью. Его друзья, как он сказал мне, типичные качки. «Больше мне нечего про них сказать». К тому же он собирался поступать в военную академию. Если бы я закрыла глаза и представила парня, который никогда бы не стал откровенничать со мной, это был бы именно он.

Но Коул меня удивил. Он достал телефон и показал мне фотографию девушки, с которой встречался полтора года. Он с гордостью заявил, что она намного умнее него, феминистка и всегда его поддерживает. Он также признался, как сильно переживал четыре года назад, в первые недели учебы в девятом классе[3], на полной стипендии, в новом сообществе; он даже не знал, как себя вести с другими парнями, и сомневался, что найдет друзей. «С девчонками я общался совершенно спокойно, — сказал он. — Это легко. Но общаться с ребятами было сложно. Потому что мне надо было быть своим, братаном, а я не знал, что для этого нужно делать».

Каждый раз, когда Коул произносил слово «братан», он откидывался на спинку стула, старался занять в пространстве как можно больше места и говорил низким гортанным голосом, будто накурился травки. Он усмехнулся, когда я отметила это. «Да, — сказал он, — это наша фишка: казаться непринужденным, спокойным, не наглым, а всю свою агрессию выплескивать на спортивном поле. Потому что братан, — он снова откинулся назад, — прежде всего спортсмен».

Коул вскоре нашел друзей в команде, хотя вписаться в коллектив оказалось не так-то просто. Он вспомнил, как два года назад один парень из выпускного класса хвастался в раздевалке, что убедил одноклассницу Коула — десятиклассницу, еще совсем мелкую, как подчеркнул Коул, — что они пара, а потом стал встречаться с другими девочками у нее за спиной. И не стеснялся рассказывать подробности. Коул и другой десятиклассник посоветовали ему прекратить. «Я стал объяснять, почему это непристойно, — сказал Коул, — но он только посмеялся».

На следующий день второй старшеклассник стал говорить о том, чтобы «отомстить сучке», которая его бросила. Друг Коула снова высказался против, но сам Коул промолчал. «И с каждым разом, — заметил он, — чем больше я отмалчивался и чем больше мой друг возражал, тем меньше он нравился ребятам из команды. В какой-то момент его просто перестали слушать. Он делал все, чтобы прекратить эти сексистские комментарии, и потерял свой социальный статус. А я просто сидел, — Коул ударил себя в грудь, — боялся слово сказать и лишиться уважения.

Я не знаю, что делать, — признался он честно. — Когда я поступлю в военную академию и стану частью этой культуры, я не хочу выбирать между собственной честью и отношениями с сослуживцами. Но, — он посмотрел мне прямо в глаза, — что мне делать, чтобы не пришлось выбирать?»

Ты девчонка, если говоришь о чувствах

Блиц-опрос: опишите идеального парня.

«Сдержанный. Нельзя выставлять напоказ свои эмоции. Нужно быть сильным. Эмоционально и физически. Если возникнут проблемы, если что-то пойдет не так, это мое дело. И я должен разобраться с этим сам».

— Тристан, 18 лет, Лос-Анджелес

«Нужно быть мускулистым, высоким, светлокожим, общаться с большим числом девчонок. Это само собой разумеется. А я совершенно не вписываюсь в этот образ, потому что, во-первых, я латиноамериканец. И я низкого роста. И совсем не мускулистый».

— Маркос, 16 лет, Хобокен

«Надо учиться на факультете бизнеса. Быть членом братства. После колледжа устроиться на работу в Morgan Stanley. И зарабатывать минимум $250 000 в год. Пахать по 80 часов в неделю. В общих чертах такая цель».

— Крис, 20 лет, Роли

«Нужно быть умным, но при этом “крутым” или как там это называется. При правильном сочетании этих качеств получится идеальный черный парень».

— Тай, 17 лет, Вашингтон (округ Колумбия)

«Самый важный фактор, от которого зависит все, — уверенность, настойчивость. Если я доминирую над людьми, значит, я настоящий мужчина».

— Райан, 18 лет, Сан-Франциско

«Нужно быть амбициозным. И всегда побеждать».

— Джейсон, 21 год, Сиэтл

«Главное — не париться. Смотреть на жизнь проще».

— Зак, 20 лет, Портленд

«Нужно уметь постоять за себя и не допускать ни капли неуважения».

— Джейлен, 18 лет, Балтимор

«Если хочешь, чтобы за тобой бегали девчонки, нужно быть настоящим мерзавцем. Прямо реальным подонком».

— Джеймс, 16 лет, Сан-Хосе

«Выносливость. Когда можешь сказать: “Чувак, да я трахал ее несколько часов”».

— Майкл, 18 лет, Сан-Франциско

«Спорт играет важную роль. Если ты хороший спортсмен, ты нормальный парень. И, конечно, девчонки. Чем больше, тем лучше. Никаких серьезных отношений, это признак слабости».

— Оскар, 17 лет, Бостон

«Нужно быть спортивным. Ходить на все вечеринки, но не слишком увлекаться. Переспать с большим количеством девчонок, но не с каждой встречной. Нужно точно знать, что ты делаешь. Нужно уметь общаться. Нужно быть мастером флирта».

— Коннор, 21 год, Филадельфия

«Спортивный».

«Спортивный».

«Спортивный. Точно спортивный».

Больше двух лет я беседовала с парнями — десятками ребят — из американских городов и поселков. Почти все они признавали равноправие девочек, по крайней мере в общественной сфере: считали, что их одноклассницы умные и способные, имеют полное право заниматься спортом и быть лидерами школы, заслуживают обучения в колледже и широких профессиональных возможностей. У всех были платонические подруги. И это совершенно новое явление по сравнению с тем, что происходило пятьдесят, сорок, даже двадцать лет назад. Однако когда я просила описать идеального парня, те же самые ребята, которые стали совершеннолетними в 2000-х годах, повторяли те же слова, что были в ходу в 1955 году: определение маскулинности практически не изменилось. Эмоциональная отстраненность. Брутальная внешность (с акцентом на высоком росте). Сексуальное мастерство. Спортивность. Достаток (по крайней мере, в будущем). Доминирование. Агрессия. Как и девушкам, с которыми я беседовала несколько лет назад, парням постоянно приходилось идти на компромисс, поскольку они пытались следовать современным гендерным принципам и при этом не хотели или не могли отказаться от старых представлений. Кроме того, опять же как у девушек, самые пагубные аспекты «идеального мужчины» закреплялись и прославлялись на каждом шагу: в спортивной команде, в СМИ, даже дома. Как показал международный опрос 2017 года, почти 60% американских парней признались: их родители (обычно отцы) — основной источник рестриктивных представлений о маскулинности[4]. Робу 18 лет, он из Нью-Джерси, учится на первом курсе колледжа Северной Каролины. Отец внушал ему: «Будь мужиком», когда у сына возникали трудности в школе или в бейсболе. «Поэтому я никогда ни с кем не обсуждаю свои проблемы, — признал Роб. — Я говорю себе: “Если ты не можешь справиться с этим сам, значит, ты не мужик, ты не стараешься, ты слюнтяй и баба”». Сосед Роба по общежитию, Эли, вырос в пригороде Вашингтона (округ Колумбия) и с детства усвоил схожие принципы поведения, хоть и не в такой явной форме. «Мой отец не был сексистом, — сказал он, — он не прививал мне токсичные или гомофобные взгляды. Зато эмоциональную ущербность я изучил от и до. Отец никогда не проявлял своих чувств: он был одним из тех, кто вздохнет и уйдет, но не станет делиться тем, что у него на сердце».

Как показал национальный опрос 2018 года, в котором приняли участие более тысячи подростков, девочки полагают, что «женственной можно быть по-разному» (несмотря на это, они все равно считают, что их оценивают исключительно по внешности), в то время как мальчики заявили, что есть только один путь к «настоящей мужественности»[5]. Проявление эмоций, а также любая слабость, слезы, чувствительность и капризы — это «бабское» поведение. Треть опрошенных мальчиков утверждали, что следует прятать или подавлять свои чувства, когда они грустят или напуганы. Другая треть, как Роб, были убеждены, что надо «быть мужиком» и «не ныть». Больше 40% уверяли, что, когда они злятся, общество ждет от них агрессивного поведения; второй по популярности ответ — ничего не делать, молчать и опять-таки «не ныть». Лишь 2% связывали маскулинность с такими качествами, как честность и нравственность, и только 8% — с лидерством, то есть теми свойствами личности, которые, конечно же, прекрасны во всех людях, но традиционно приписываются именно настоящим мужчинам. Молодые американцы также говорят о более сильном социальном давлении, чем представители других стран, в отношении немедленной готовности к сексу и максимального количества партнеров; они также чувствуют более сильное осуждение гомосексуализма и чаще слышат о том, что дома следует придерживаться четкого разделения гендерных ролей и добиваться послушания своей жены/девушки, даже прибегая к насилию[6].

Безусловно, феминизм освободил девушек от некоторых ограничений, наложенных общепринятыми представлениями о женственности. Он предложил альтернативные роли и возможность сформулировать массу проблем, которые раньше не имели названия. Однако для парней мало что изменилось. Можно называть это как угодно — «маской маскулинности», «токсичной маскулинностью»[7] или «мачизмом»[8], — но традиционные представления о том, что значит быть настоящим мужчиной, все еще преобладают, определяя мысли, чувства и поступки мальчиков. Молодые люди, впитавшие эти нормы (а кому бы удалось не усвоить их хотя бы в некоторой степени?), в шесть раз чаще признаются в том, что сексуально домогались девочек и унижали других мальчиков[9]. Они также чаще сами становились жертвами вербальной и физической агрессии (включая убийство). Они больше склонны к запоям и рискованному сексуальному поведению и чаще попадают в автомобильные аварии. Они также чудовищно одиноки: чувствуют себя менее счастливыми, чем другие ребята, у них меньше близких друзей; они более склонны к депрессии и самоубийству. Какое бы удовольствие, статус и привилегии ни давала личина «настоящего мужика», она обходится слишком дорого, влияя на физическое и психическое здоровье мальчиков, а также молодых женщин из их окружения.

По сути, так называемый «кодекс мальчишек», как говорит психолог Уильям Поллак[10], учит парней считать маскулинность противоположным и даже враждебным женственности явлением: это некое шаткое положение, которое нужно постоянно оберегать и укреплять[11]. Все, что отдает «бабством» — в себе, в других парнях и, конечно, в самих девочках, — следует скрывать, высмеивать или отвергать. Любовь, взаимопонимание и уязвимость — признаки слабости, агрессия прославляется и эротизируется. Главное — завоевать и победить. Как признался Коул (тот самый мальчик, с которым я встретилась возле школьной библиотеки), страх попасть в зависимое положение по отношению к другим парням стал одной из причин, по которым он предпочитал выполнять школьные проекты с девочками. «Когда работаешь с другим парнем, это намного рискованнее, — объяснил он. — С парнем надо вести себя максимально неприступно. Если я буду слишком общительным, то превращусь в шестерку. Когда я работаю с девочкой, я спокойно разговариваю и задаю вопросы, мы вместе что-то делаем, и я не боюсь признаться, что ошибся и мне нужна помощь».

Для Коула, как и для многих других мальчиков, правила и ограничения маскулинности выступают мерилом, по которому принимаются все решения. Однажды, в одиннадцатом классе, он предложил своей команде сесть на вегетарианскую диету хотя бы ненадолго — просто чтобы доказать, что спортсмены на это способны. «И все заорали: “Коул, это самая тупая идея на свете. Мы же бегать не сможем”. В каком-то смысле они правы: нам нужен протеин. Нам нужны жиры, соль, углеводы, которые дает мясо. Но есть и другая причина, по которой они сочли эту идею тупой: быть веганом — значит быть слюнтяем».

Коул рос с мамой, бабушкой и двумя младшими сестренками — родители развелись, когда ему было десять. Отец служил в армии, затем в Национальной гвардии и редко бывал дома. О своей маме Коул отзывался с искренней любовью и уважением. С отцом все было сложнее. С одной стороны, тот был заботливым и старался как можно больше времени проводить с сыном даже после развода. Но мне до сих пор вспоминается сдержанное выражение лица Коула, которое насторожило меня в начале нашего знакомства. Это у него от отца. «Мне сложно выражать эмоции, — сказал Коул. — Особенно в присутствии отца. Он хороший человек. Но я не могу быть собой, когда он рядом. Мне кажется, что я должен спрятать все, что находится здесь, — Коул снова ударил себя в грудь, — за стеной, чтобы он не увидел. Это табу, не такое страшное, как инцест, к примеру, но я точно знаю, что показывать чувства нельзя».

Возможно, это звучит дико — приравнивать эмоции к инцесту, но я понимаю, что имеет в виду Коул. Он не первый парень, который упоминает о «стене», за которой надо «спрятать чувства». Ноа, второкурсник колледжа в Лос-Анджелесе, сказал, что тоже «выстроил стену», чтобы скрывать любые проявления эмоциональной уязвимости: «Думаю, это началось в старшей школе, — вспоминал он. — И мой отец вовсе не алкоголик, не эмоционально холодный придурок. Нет, он совершенно нормальный, любящий, харизматичный человек, совсем не страшный. А что касается моих друзей — их я ни в чем не виню, они до сих пор мои лучшие друзья, лучшие люди в моей жизни. Может, они скажут, что вели себя так из-за меня, а я вел себя так из-за них. Понимаете, неприятно это признавать, но у меня внутри стоит преграда. Не хочется говорить о себе — да и вообще ни о чем. Ты учишься никому не доверять. И ты как бы приучаешь себя ничего не чувствовать».

Если говорить о потребности в общении и понимании, между мальчиками и девочками нет никакой врожденной разницы. С неврологической точки зрения нет разницы и в их способности к эмпатии: некоторые исследования даже показывают, что маленькие мальчики экспрессивнее девочек[12]. Однако с самого детства мальчиков воспитывают в более рестриктивном эмоциональном климате. В ходе известного исследования взрослым показывали видео с малышом, который пугался игрушки-попрыгунчика, и чаще всего взрослые говорили, что малыш злится, если их перед этим предупреждали, что это мальчик[13]. Матери маленьких детей чаще говорят с дочерьми, причем используют более обширный и богатый в эмоциональном плане словарный запас[14]. С сыновьями они опять же акцентируют внимание на одной эмоции — гневе[15]. (Отцы разговаривают менее эмоционально, чем матери, независимо от пола ребенка, хотя дочерям они чаще поют и улыбаются, а также им проще распознать, когда девочки грустят[16].) Несмотря на это, по мнению Джуди И. Чу, которая изучает раннюю гендерную социализацию, мальчики дошкольного возраста сохраняют удивительное понимание чувств и стремление к близким отношениям[17]. Но примерно в середине детского сада — то есть в возрасте пяти-шести лет — они учатся у своих сверстников, что проявлять эмоции глупо, по крайней мере на людях: нужно забыть о своих чувствах, сторониться эмоциональной близости, а в поведении следовать определенной иерархии. Физические и психические последствия подобного гендерного поведения закрепляются уже в возрасте десяти лет и длятся всю жизнь[18]. К четырнадцати годам мальчики убеждаются, что другие парни «перестанут их уважать», если они заговорят о своих проблемах (ранний подростковый возраст, кстати говоря, критически важен для развития мальчиков и мало изучен)[19]. Они подозревают, что девочки тоже не обратят на них внимания, и вполне возможно, что так оно и есть: согласно канадскому исследованию, девушки студенческого возраста отдают предпочтение мужчинам, которые используют в речи короткие слова и говорят меньше[20]. А Брене Браун, которая называет уязвимость «особым соусом, связывающим отношения», отметила, что даже женщины, которые утверждают, что им нужны эмоционально открытые мужчины, не чувствуют себя комфортно рядом с ними и даже могут их отвергать.

Эмоциональная диверсификация — умение испытывать широкое разнообразие эмоций, позитивных и негативных[21] — критически важна для эмоционального и физического здоровья взрослого человека. Однако в наших беседах парни часто признавались, что — из-за родителей, сверстников мужского пола, девушек, СМИ, учителей, тренеров — им отказано в возможности выразить всю палитру человеческих чувств, особенно связанных со страданием и страхом. Для Роба, первокурсника Университета Северной Каролины, как и для многих ребят, с которыми я беседовала, наше интервью стало единственной возможностью откровенно поговорить не только о сексе, но и об эмоциональной близости. Мы встретились в январе, примерно через четыре месяца после того, как он расстался со своей девушкой из старшей школы. Они встречались больше трех лет («Я правда ее любил», — сказал Роб), и, хотя университеты, в которые они поступили, находились за тысячи километров друг от друга, они решили попытаться сохранить отношения. Но потом, в конце сентября, Роб узнал от друга, что девушка ему изменяет: она встречалась со множеством парней на вечеринках и занималась сексом минимум с одним из них. «Я вычеркнул ее из своей жизни, — сказал Роб, щелкнув пальцами. — Перестал с ней разговаривать, забыл ее начисто». Только… не совсем. Хотя он не произнес это слово, на самом деле Роб впал в депрессию: воодушевление, которое он чувствовал, когда покинул дом и начал учиться в университете, вступил в братство, улетучилось. Семестр уже заканчивался, а радость к нему так и не вернулась.

Я спросила, с кем Роб говорил в столь непростой период.

«В этом-то и проблема, — ответил Роб. — Никто из моих друзей не обсуждает чувства. Если ты переживаешь из-за девушки, они скажут: хорош уже ныть». Роб нахмурился. Он никогда не откровенничал даже со своим лучшим другом, с которым познакомился в бейсбольной команде в восьмом классе. Единственным человеком, с которым он мог не притворяться и говорить по душам, была его девушка, но теперь и этот путь закрыт — поскольку она ранила его чувства. Поэтому, сколько бы парень ни старался игнорировать грусть, она лишь нарастала.

Девушки, матери и в некоторых случаях сестры чаще всего выступали доверенными лицами для парней, с которыми я беседовала. Замечательно, что им есть с кем поделиться, — и я уверена, что матери с особым удовольствием исполняют эту роль. Однако если внушать парням, что всю эмоциональную работу должны выполнять женщины, что именно они в ответе за душевную жизнь мужчин, поскольку для самих парней это унизительно, оба пола заплатят слишком высокую цену. Помимо всего прочего, подобная зависимость препятствует развитию парней, тормозит их рост и мешает выстроить продолжительные, близкие, полные заботы отношения.

Роб все-таки записался к психологу кампуса, но побывал только на одном сеансе. «Я сидел у него в кабинете и молчал, — сказал парень. — Слишком странно вот так открыто обсуждать свои чувства».

Я попросила уточнить слово «странно». «Я опять почувствовал себя слабаком. Мне хотелось сказать ему: “Я это переживу. Все в порядке”». — «А ты действительно в порядке?» — спросила я. «Нет, — признался он. — Не в порядке». Ко Дню благодарения Роб впал в такое уныние, что у него случился нервный срыв после ужина, когда он болтал с мамой на кухне. «Я был так напряжен, — вспоминал он. — Занятия. Эта история с моей девушкой. Слишком много навалилось». Он не смог описать, в чем заключался срыв (упомянул только, что до смерти напугал маму, которая тут же потребовала: «Расскажи мне все как есть»). С уверенностью он заявил только, что не плакал. «Никогда, — подчеркнул он. — Я никогда не плачу».

Я обращаю особое внимание, когда парни говорят, что плачут, или не плачут, или хотят плакать, но не могут. Для большинства это редкое, иногда считающееся позорным проявление эмоций — опасная трещина в тщательно выстроенной внутренней доктрине. Конечно, современное общество гораздо снисходительнее относится к мужчинам, у которых глаза на мокром месте, но есть правила. Журнал GQ, в частности, утверждает, что парни могут плакать, если испытывают чудовищную боль: «например, если вам на ногу упадет рояль из окна пятого этажа»; или если кто-то выстрелит в вас; если вы спортсмен и ваша команда выиграет чемпионат (как Джеймс Леброн после финала НБА в 2016 году); или если вы смотрите слезливый фильм (то есть речь идет о «физиологической функции… как менструация для глаз»)[22]. Askmen.com добавляет, что плакать над проигрышем в спорте приемлемо — если, конечно, не вы ответственны за него (как сказано на веб-сайте, Тим Тибоу может рыдать после проигрыша в чемпионате SEC по американскому футболу, а вот Роджер Федерер, который завалил Открытый чемпионат Австралии по теннису в том же году, — нет)[23]. Опрос 150 игроков в американский футбол университетских команд показал, что, хотя они считали вполне нормальным «всплакнуть» после важной победы или разгромного поражения, сами по себе слезы неприемлемы[24].

Второкурсник университета из Чикаго сказал мне, что не смог заплакать, когда его родители развелись. «Мне очень хотелось, — сказал он. — Мне это просто было нужно». Какое решение он нашел? Посмотрел три фильма о холокосте (и это сработало). Как человек, который по праву рождения имеет официальное разрешение плакать, я не сразу его поняла. И только проведя несколько интервью, я осознала: признаваясь в том, что плакали, а то и плача передо мной, мальчики рисковали, доверяя мне нечто личное и драгоценное — признак уязвимости или стремления к ней. Или же, как Роб, они демонстрировали полную неспособность признать эту потребность, и это было так мучительно, что мне хотелось… плакать.

Качки, братаны, педики и бабы

Мальчики уверенно рассуждали об излишках маскулинности — они ведь тоже видели заголовки о массовых убийствах, домашнем насилии, сексуальных домогательствах, изнасилованиях в кампусах, скандалах в связи с твитами президента и слушаниях в Верховном суде. Даже футболист из университета Большой десятки упомянул в нашей беседе термин «токсичная маскулинность». («Все знают, что это такое», — заверил он, когда я удивилась.) Гораздо больше трудностей у ребят вызывает другой вопрос: почему им нравится быть парнями. «Гм, — сказал Джош, второкурсник университета из штата Вашингтон. — Интересно. Никогда не задумывался». Запинаясь и сбиваясь, он выбрал спорт: «Я люблю играть в спортивные игры». Но если подумать, его младшая сестра тоже этим увлекается, так что это не гендерная особенность. Все же спорт — его физическая сторона, товарищество, соперничество, здоровый выход агрессии, само наслаждение игрой — был самым частым ответом парней и для многих отличительной чертой мальчишества. Они вспоминают свои первые игры на поле с ностальгией, почти романтикой, душевным теплом. Но потом все изменилось, и то, что приносило радость, превратилось в гнет. «Я играю в лакросс почти двенадцать лет, — поделился со мной Эрик, учащийся выпускного класса из Лос-Анджелеса. — И люблю его. Но терпеть не могу эгоцентричную культуру, где все живут по принципу я мерзавец, но я классный».

Меня поразило, как часто парни говорили, что бросили спорт, которым увлекались, не потому, что им не хватало умений, а потому, что они не выносили дух «Повелителя мух» среди товарищей по команде и тренеров. «Я играл в футбол до одиннадцатого класса, — сказал Ноа, второкурсник из Лос-Анджелеса. — Я всегда любил этот спорт, но атмосфера в команде, братанство — это уже слишком. Постоянно приходилось доказывать, какой ты крутой, какой ты мужик, как тебе плевать на все. Я чувствовал себя изгоем».

Думаю, самым экстремальным был случай Итана из Бэй-Эриа; его взяли в небольшой колледж свободных искусств в Новой Англии, чтобы он играл в лакросс. «Я знал, что там будет типичная для Восточного побережья культура пофигизма, — сказал он, — но таких масштабов точно не ожидал. Они говорили только про секс и хвастались, кто с кем переспал, и даже тренеры поощряли ребят винить во всем жертву, а не себя. И все использовали слово педик направо и налево. На занятиях и с другими людьми они вели себя не так; это был суперлиберальный колледж. Но стоило им попасть в раздевалку…» — он покачал головой. Как первокурсник, Итан считал, что не сможет бросить вызов старшим спортсменам, особенно без поддержки тренеров. Поэтому он ушел из команды; и не только оттуда: парень перевелся в другой колледж. «Мой колледж был совсем крохотный, — объяснил он. — Если бы я остался, я постоянно сталкивался бы с теми парнями… А теперь мне не нужно никому ничего объяснять». В новом колледже, как сказал Итан, он больше не участвует в спортивных играх.

Роберт Липсайт, спортивный журналист с большим опытом работы, считает, что именно радость, которую приносит парням физическая активность, является благотворной почвой для процветания «культуры качков»[25]. Спорт учит отваге, сотрудничеству, ловкости и упорству, которые закладывают фундамент для успеха вне поля. К тому же это весело. Но, как пишет Липсайт, «культура качков» использует эти ценности как ширму для унижения, высокомерия, агрессии, жестокости и «победы любой ценой, убивающей душу»[26].

«Культура качков» (или, как ее называли мои собеседники, «культура братанов») — темная сторона мужских анклавов, даже не связанных со спортом: школы для мальчиков, братства, Уолл-стрит, Кремниевая долина, Голливуд, армия. Даже когда в подобных сообществах провозглашаются принципы взаимовыручки, честного и благородного поведения, там поощряют мужчин считать всех, кто «не в команде», врагами (а в эту категорию могут попасть любые женщины, не являющиеся кровными родственницами — «братаны важнее телок!») и оправдывают враждебность и антагонизм. Верность команде должна быть безусловной, а мужественность следует доказывать рассказами о сексуальных похождениях, женоненавистническими оскорблениями и гомофобией[27].

Коул любил свою команду и в выпускном классе стал капитаном. Ему нравилось быть частью сообщества, братства. Во время бега он представлял, что каждый шаг делает для того, кто бежит впереди него, и для того, кто следует за ним, — а не для себя. Но не каждый смог найти подобную высшую цель. «Команда требует от тебя решительности, — сказал Коул. — Ты выкладываешься по полной, пока не достигнешь предела возможностей и, превозмогая боль, будешь удерживать этот результат. Чтобы мотивировать себя на такое, нужны злость и агрессия. Они всегда срабатывают. Я знаю, какую музыку слушают мои товарищи по команде перед забегом. Это жесть!»

Я попросила его подробнее рассказать, о чем его товарищи по команде говорят в раздевалке. Этот вопрос всегда смущал ребят. Они скорее были готовы говорить о порнографии, эректильной дисфункции, преждевременном семяизвержении — да о чем угодно, лишь бы не признаваться женщине, что они на самом деле болтают после тренировки. Коул отвел взгляд, заерзал на стуле, тяжело вздохнул. «Хорошо, — согласился он наконец. — Постараюсь описать. Мы, конечно же, частенько материмся, причем как только не изгаляемся. И мы называем друг друга бабами. Мы называем друг друга сучками. Но мы никогда не произносим слово на букву “н” [имеется в виду жаргонное наименование афроамериканцев]. Потому что это уж слишком».

«А педик?» — спросила я. «Нет», — сказал он, решительно качая головой. «Почему же, — спросила я, — нельзя говорить “педик” или слово на букву “н”, а “баба” и “сучка” — можно? Разве они не такие же обидные?» — «Один из моих друзей сказал, что эти слова тоже не стоит использовать, — сказал он, — но чем их заменить? Мы не смогли придумать ничего такого же эффективного». — «Эффективного?» — «Да. Понимаете, по какой-то причине “баба” всегда действует. Когда кто-то называет меня бабой — “Не будь бабой! Давай! Вперед, твою мать! Жми! Жми! Жми!” — это бьет прямо в яблочко. Если бы кто-то сказал: “Давай, Коул, не будь слабаком! Старайся! Жми! Жми! Жми!” — это не затронуло бы меня так сильно. Не знаю, почему так получается. Не знаю, почему мне нужно услышать именно эти слова, — он задумался на минуту. — А может, и знаю, — добавил он. — Может, я просто не хочу вдумываться в это, потому что понимаю, что это нехорошо».

ХОТЯ В САМЫХ ПРОГРЕССИВНЫХ КРУГАХ слово «педик» сдает позиции, его часто использовали ребята, с которыми я беседовала, особенно в средней и старшей школе. «Это так по-гейски» уже давно заменило устаревшее слово «отсталый» и превратилось в клише, которым обозначают все глупое, скучное, раздражающее, разочаровывающее, неприятное, отстойное: ваш телефон «гейский», если нет связи; ваш карандаш «гейский», если сломался; «это так по-гейски», если билеты на фильм распроданы. «Педиками», напротив, называют только других мальчиков (не девочек, причем сами девочки тоже редко прибегают к гомофобным оскорблениям, хотя используют такие слова, как «чувак» и «братан», чтобы выразить свою привязанность). Роб, который вычеркнул из своего лексикона слово «педик», поступив в колледж, потому что «одним все равно, а вот другие обижаются», сказал, что это универсальный термин. «Например: “Ты действуешь мне на нервы, ты что, педик?” или “Ты ведешь себя как чокнутый, ты что, педик?” Или, допустим, мы посмеиваемся друг над другом, по-дружески, но один из моих друзей принимает это близко к сердцу. Тогда можно сказать: “Ты вообще кто: педик или мужик? Мы же просто прикалываемся!”»

Роб тут же добавил, что никто из его друзей не стал бы так называть настоящего гомосексуала. «Никогда! — сказал он испуганно. — В выпускном классе один из моих близких друзей признался, что он гей!»

Большинство современных парней совершенно спокойно относятся к геям: они поддерживают права сообщества ЛГБТ+ и однополые браки. Однако же «педик» — худшее оскорбление для них[28]; это уже не комментарий по поводу сексуальной ориентации, а оценка мужественности. «Педик», по мнению Ч. Дж. Паско, профессора социологии из Орегонского университета, как раз и очерчивает границы «мачизма», определяет его образ. Как «шлюха» для девочек, определение этого слова изменчиво, расплывчато, что лишь усиливает его воздействие: слово «педик» держит ребят в постоянном напряжении (хотя не всегда понятно, чем именно вызвано это напряжение) и ставит крест на любом сомнении или несогласии с «мальчишеским кодексом». Парней могут назвать педиками, как говорит Паско, по любой причине. Например, если выпадет кусок мяса из сэндвича. Одного мальчика, с которым я беседовала, прозвали педиком в средней школе за то, что он любил читать (и ему пришлось отказаться от своего увлечения). Другой мальчик переживал, что его будут называть педиком, если он не запомнит названия наркотиков или, например, как называется кальян, в котором табак смешивается с марихуаной. «Я больше боюсь показаться непросвещенным или глупым перед парнем, чем перед девочкой, — сказал он мне. — Не знаю почему». На Роба, хотя он сам этого не осознавал, тоже незаметно влияла угроза прослыть «педиком»: она мешала ему поговорить с другими парнями о том, что он расстался со своей девушкой.

Несмотря на аморфность этого понятия, Паско утверждает, что его использование провоцируется определенным поведением: когда мальчики демонстрируют эмоции, открыто проявляют привязанность к другим парням, ведут себя романтично по отношению к девочкам (это «неправильная» гетеросексуальность; теперь понятно, почему один старшеклассник сказал мне, что иметь отношения с девушкой — «это для геев») или в чем-либо некомпетентны.

Недавно Паско решила изучить выражение «без гомосятины», приобретшее популярность в 1990-х годах. Она прочитала больше тысячи твитов, в основном от молодых мужчин, с подобным хештегом. Чаще этим словосочетанием выражали позитивные эмоции, иногда совершенно безобидные, например «Я обожаю шоколадное мороженое, #безгомосятины» или «Мне понравился фильм “Послезавтра”, #безгомосятины». «Часто люди писали друзьям “Скучаю” или “Давай встретимся”, — говорит Паско. — То есть совершенно нормальные человеческие выражения радости и общения. Но обязательно надо было добавить #безгомосятины, чтобы оградить себя от оскорблений других парней и создать безопасную атмосферу для выражения своих чувств. Так что эта фраза не просто стала гомофобной шуткой, а приобрела функцию защиты, позволяя считаться “полноценными людьми”».

Если некоторые молодые люди отказались называть геев «педиками», это еще не значит, что такие мальчики (и те, кто обладает «гейскими» чертами) вдруг оказались в полной безопасности. Наоборот, геи даже лучше разбираются в правилах маскулинности, чем их товарищи-натуралы, — иначе никак. Я даже шучу, что геи, с которыми я беседовала, — это своего рода шпионы в стане гипермаскулинности.

Матео 17 лет, он посещал ту же старшую школу Бостона, что и Коул, и тоже получал стипендию. Но эти два парня различались как день и ночь. Матео — худой и смуглый (его отец родом из Сальвадора), с живыми чертами лица и склонностью экстравагантно жестикулировать во время разговора. Если Коул сидел прямо и неподвижно, то Матео закидывал ногу на ногу и покачивал ступней, подперев кулаком подбородок.

Это уже вторая частная школа для Матео; старший из шести детей, он считался одаренным, и учитель восьмого класса посоветовал ему подать заявление в школу для мальчиков. Когда он приехал в кампус, оказалось, что почти все его одноклассники белые, все спортсмены, из состоятельных семей и, насколько он понял, натуралы. Матео — латиноамериканец и гей, сын уборщика — не соответствовал ни одному из этих критериев. Он сразу стал стесняться себя — как он двигается, как сидит, — а особенно своего голоса. Пробовал говорить ниже, но получилось неестественно, поэтому он вообще стал избегать общения. А еще изменил походку, чтобы не казаться «девчонкой». «Один мой друг из этой школы — тоже гей, — сказал Матео. — Он этого не скрывал. И его просто уничтожили».

Адам — второкурсник колледжа на другом конце страны, в Сан-Франциско, ему 20 лет. Он тоже открытый гей и утверждает, что его не оскорбляло, когда одноклассники в старшей школе говорили «это так по-гейски» или «педик». «Я не думал, что они ненавидят геев, — сказал он. — Внушил себе, что они просто шутят. От этого, конечно, не лучше, но по крайней мере никакой угрозы не чувствовалось». Возможно. Однако, хотя молодой человек рос в так называемой американской столице геев, он не спешил открыться. И, как Матео, постоянно следил за собой — как сидит, как жестикулирует, каким голосом говорит, — чтобы никто его не раскусил. «Я тренировал перед зеркалом разные выражения лица, — вспоминает он, — особенно то, которое я называю “расслабься и наплюй на все”. Чтобы никто не сомневался, что я мужик, я крутой». Единственный раз, когда Адам дал маху, — на его первых танцах в средней школе. «Я был на танцполе, зажигал в свое удовольствие, и вдруг ко мне подошел другой парень и сказал, что я слишком сильно верчу бедрами и двигаюсь, как девчонка. Это было ужасно — когда то, что для тебя естественно, называют неправильным. Именно этого я пытался избежать любой ценой. Поэтому с того дня я наблюдал, как танцуют другие парни, и копировал их движения».

Ребята, которые называли себя натуралами, но не были спортсменами, или занимались искусством, или дружили со многими девочками, вполне могли вызвать сомнения в своей маскулинности. Однако для этого поколения кое-что изменилось — некоторым парням, особенно если они выросли в окружении людей из ЛГБТ+, все равно. «Я не переживаю, когда люди принимают меня за гея, — сказал Люк, ученик выпускного класса из Нью-Йорка. — Это досадно, но не более того, потому что я хочу, чтобы люди верили мне, когда я говорю, что я натурал». То, как он описывал себя, действительно соответствовало всем стереотипным представлениям о гомосексуалах, за исключением одного, которое стояло на первом месте: его не интересовал секс с другими парнями. «Я не высок ростом и не мускулист, — описывал себя Люк. — Я очень худой. Я люблю красиво одеваться. Я забочусь о своем внешнем виде чуть больше, чем другие парни. Я человек чувствительный. Мне нравится обсуждать эмоции. И когда люди думают, что я гей, — он пожал плечами, — я воспринимаю это как комплимент. Типа, значит, вам нравится, как я одеваюсь? Ну, спасибо!»

Один из друзей Люка, которого грубо называли «мелким пидором» в девятом классе, не был настроен на философский лад. «Для него каждый шаг — проверка на мужественность, — сказал Люк. — Я как-то пошутил, что он не умеет пить, и он ответил: “Чувак, да я продержусь дольше тебя!” А однажды я пришел в красных штанах и услышал, как он говорит кому-то: “Ну вылитый педик”. Мне все равно, и в той ситуации никто в общем-то не пострадал, но, когда вся страна разделяет подобное отношение, в президенты выбирают таких, как Дональд Трамп».

ЕСЛИ ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ ПОДАВЛЕНИЕ и унижение женщин — две ножки стула, на котором держится токсичная маскулинность, то третья ножка — хвастовство по поводу сексуальных побед. Перед президентскими выборами 2016 года в интернет попало видео, на котором Дональд Трамп, тогда еще кандидат в президенты, в разговоре с ведущим передачи Access Hollywood хвастается, что насильно целует женщин («Мне даже ждать не приходится»), утверждая, что, когда ты «звезда, они не возражают. Тебе все можно. Даже хватать их за интимные места». Позже он отмахнулся от своих слов как от «пустой болтовни»: так треплются мужчины в раздевалке, когда они одни. Профессиональные спортсмены возмущенно отреагировали в Twitter. Кендалл Маршалл, который в то время играл в НБА, написал: «И кстати, мы НЕ обсуждаем в раздевалках сексуальные победы без обоюдного согласия». Боец смешанных единоборств Си Эм Панк добавил: «“Хватать за интимные места” — такого я не слышал ни в одной раздевалке. Так сказал бы серийный убийца Тед Банди». Тревор Ноа, ведущий The Daily Show, подчеркнул разницу между «неприличными словами и прославлением сексуальных действий без обоюдного согласия». В целом он признался, что парни, конечно же, говорят между собой о сексе, но никогда не одобряют насилие. Что ж, возможно, действительно не одобряют, по крайней мере напрямую, но не уверена, что слова Трампа так уж далеки от истины.

Перед началом учебного года одноклассник Матео бахвалился, что переспал с одной из его подруг, называя ее «уродливой сучкой» и «троллем» (хотя это, скорее, было причиной не заниматься с ней сексом). «Да она сама просила меня, чувак, — ухмылялся он. — Я ей такое устроил. Еле живую оставил».

Матео пришел в бешенство, но подруге ничего не сказал. А зачем? Такие комментарии стали нормой. «Все натуралы так говорят. От них никогда не услышишь: “Чувак, она была в восторге!” Ни за что. Всегда только: “Братан! Я ее отжарил!”».

Сначала я не могла объяснить, почему парни используют такие жесткие слова по отношению к сексу. Кто станет гордиться тем, что он плохой любовник? Если бы в подобных ситуациях они действительно говорили о сексе, то упоминали бы удовольствие, взаимопонимание, мастерство и не стали бы превращать секс в оружие, направленное против женщин. Но весь смысл «издевок в раздевалке» как раз в том, что они не касаются самого секса, и, как мне кажется, именно поэтому ребята стеснялись обсуждать со мной эту тему даже больше, чем другие, не менее откровенные вопросы. На самом деле эти истории (часто явно преувеличенные) говорят о власти, о силе, когда маскулинность демонстрируется через подчинение мужчине женского тела. А для этого нужно (или, лучше сказать, необходимо) забыть о том, что девушки — тоже живые люди. При девушках подростки говорят «замутить» (и это уже объективация — если хотите вызвать у них шок, скажите «заниматься любовью»), но, когда парни общаются между собой, вообще сложно понять, о чем идет речь, — об интимных отношениях или о работе на стройке. Они «вбивают, долбят, натягивают, молотят, засаживают, заваливают». Они «вставляют», они «шлепают по заду», они «рвут на части», они «жарят». Правда не так важна, как позерство: символическая агрессия к женщинам как способ закрепить свое положение в мужской компании и доказать свою гетеросексуальность. Называя это «издевками в раздевалке», чем-то незначительным, ерундовым, они не замечают, как слова ожесточают сердце и лишают способности видеть в девочках людей, достойных уважения и почтения. И когда парни поступают в колледж, спортсмены в три раза чаще, чем другие студенты, совершают сексуальные правонарушения и насилие по отношению к своему интимному партнеру. Это вынуждает взглянуть на подобное бахвальство в другом свете[29].

Не знаю, насколько молодые люди, относящиеся к элите, с которыми Матео и Коул ходили в школу, — то есть те, кто уже твердо встал на путь к власти, — больше склонны объективировать женщин. За три месяца в 2016 году, к примеру, сексуальные скандалы потрясли спортивные сообщества трех лучших колледжей страны. В октябре появились новости о «традиции» членов Гарвардской футбольной команды оценивать новых девушек женской команды по их сексуальности. «Да уж… Эта точно хочет мужика», — написал один парень о своей однокурснице. Другую девушку назвали «самой горячей, но самой венерической». Месяц спустя на веб-сайте кампуса Колумбийского университета появились расистские, сексистские и гомофобные скриншоты из чата команды по реслингу. Они называли своих однокурсниц «уродинами и недоделанными сучками», «воображающими, что у них есть права» (видимо, плохо понимая, что это вообще значит). Они утверждали, что «наведут порядок в любом государственном вузе», где «девчонки толком не видели настоящего мужика». (Кстати, ребята из элитных частных колледжей, с которыми я беседовала, постоянно унижали студенток государственных вузов, так как вопреки всему считали, что их исключительные академические результаты и социально-экономический статус не только защищают от наказания за сексуальные домогательства и насилие, но и снимают всякую вину.) В декабре оказалось, что члены команды по бегу Университета Амхерст пересылали друг другу электронное письмо с фотографиями и вымышленными историями о сексуальных похождениях и пристрастиях восьми девушек, которых прозвали «подружками бегунов Амхерста». Одну девушку назвали «ходячей венерической заразой», а про другую писали: «Она так и напрашивается, чтобы ее отодрали». Это электронное письмо оказалось не единственным, подобные рассылки ходили уже минимум два года, и среди них встречались комментарии вроде «У азиаток правда горизонтальная вагина?» и «Знаете девчонок в вашей школе, малопривлекательных и неинтересных, с которыми никто не общается? Представьте целый колледж таких особ, и вы получите наше чудесное заведение». Весной 2019 года два братства в Суортмор-колледже — одном из самых прогрессивных в стране кампусов — были «добровольно» распущены после того, как студенческая газета опубликовала сотни страниц их «заседаний». На этих сборищах, помимо прочего, обсуждались «чердак для изнасилований», использование снотворного «Рогипнол» и надругательство над десятилетней сестрой одного из членов братства. Там отпускали расистские комментарии по поводу сексуальных актов с афроамериканками и азиатками, говорили о рвоте на женщин во время секса и восхищались одним из участников братства, который делал «кремовый пирог» без согласия партнерш (на сленге это значит, что он не пользовался презервативом и эякулировал в женщин, независимо от их мнения)[30].

Омерзительно? Да. Необычно? Не совсем. Я живу в Бэй-Эриа, бастионе либерализма, где в 2012 году учащихся старшей школы зажиточного города Пидмонта поймали за участие в так называемой «Лиге шлюшек», где одноклассницы «ходили по рукам» и мальчики получали очки за «документальное подтверждение сексуальных действий» (этому «хобби» они предавались не меньше пяти лет, прежде чем его раскрыли, и с тех пор предпринимали несколько неудачных попыток его возродить). В 2016 году старшеклассники нескольких школ Кремниевой долины выставили в общем доступе на Dropbox фотографии голых одноклассниц без их согласия. И даже в моем ультралевом городе Беркли две не связанные между собой группы старшеклассников — одна в 2014 году, другая в 2017 году — вывесили фотографии своих подруг (или девушек, которые считали себя их подругами) в социальных сетях, подробно описав, какие сексуальные действия готовы выполнить эти девушки. Третья группа, которую так и не раскрыли, завела аккаунт в Instagram под названием «ШЛЮШКИ старшей школы Беркли», где были опубликованы фотографии небелых девушек, причем некоторые снимки были сделаны тайком в школьных коридорах. Там тоже описывались сексуальные акты, которые эти девушки якобы совершали или готовы совершить.

Пойманные за руку мальчики обычно оправдываются тем, что просто «пошутили». Это же весело, правда? И в каком-то смысле их можно понять: что еще остается, если тебя с детства учат сдерживать эмоции, подавлять эмпатию и считать жестокость, высмеивание и унизительные сексуальные комментарии в адрес женщин некой формой общения между собой? Если не анализировать подобное «остроумие», оно даже может казаться продолжением детского «туалетного юмора»: маленькие мальчики обожают шутки про пуканье, сопли, испражнение и рыгание. Так они проверяют границы, изучают человеческое тело, повышают свой статус в глазах других ребят. Но, как и в спорте, подобные развлечения могут поощрять и прикрывать собой сексизм. Мальчик, который в десять лет спрашивает у своих друзей, какая разница между мертвым младенцем и мячом для боулинга, возможно, в шестнадцать лет будет точно так же хохотать над тем, что общего у женщины и мяча для боулинга (если вдруг хотите знать, о чем речь, посмотрите в Google). Возможно, он будет публиковать в групповом Snapchat «шутки» про женщин, про афроамериканок, про гомосексуалистов или инвалидов, и с каждым разом эти комментарии будут жестче и неприличнее. Возможно, он будет отправлять «смешные» текстовые сообщения своим друзьям о «девушках, которых нужно изнасиловать», или сочтет уморительным поделиться с приятелем мемом, в котором женщине суют в рот пенис и тушь течет у нее по лицу, смешиваясь со слезами. Возможно, в восемнадцать лет он напишет имена своих подружек на стене своего общежития, приняв участие в соревновании — «кто натянет больше девчонок». Всем этим занимались очень приятные, умные и вежливые мальчики, с которыми я беседовала. Почему такое происходит? Пятнадцатилетний парень из Нью-Йорка входил в группу школьников, отстраненных от занятий за публикацию более сотни расистских и сексистских комментариев о своих одноклассницах на Finsta (вторичном или «фейковом» аккаунте Instagram, который зачастую оказывается более правдивым, чем Rinsta, «настоящий» аккаунт, где действует жесткий контроль). Вот что он сказал: «Finsta сплотил нас, мы чувствовали настоящий азарт. Хочется рассмешить своих друзей, но, когда не видишь их лиц, ты не знаешь, какой будет их реакция, поэтому позволяешь себе больше, чем следует. Перегибаешь палку. Азарт нарастал, а общения не было — вот почему со временем шутки становились все жестче и жестче».

Исследователи выяснили: чтобы грубый, пошлый, сексуальный или откровенно дешевый юмор веселил аудиторию, он должен соответствовать двум противоречивым критериям: нарушать нравственные нормы (то есть быть отвратительным) и в то же время казаться безобидным, оторванным от реальности. Кроме того, нельзя сочувствовать объекту шутки или каким-либо образом идентифицировать себя с ним[31]. Шутка про мертвого малыша будет не такой смешной, если сначала подробно описать мучения ребенка, скорбь его родителей, ужас похорон. Поэтому, чтобы парни считали все эти «шалости» веселыми, им приходится систематически игнорировать человечность девочек, о которых идет речь, — а это совсем не безобидно.

В своем крайнем, самом тревожном проявлении эти «шутки» и «веселье» становятся защитой против обвинений в сексуальных домогательствах, правонарушениях и жестокости. Приведу пример: парня из города Стьюбенвилл, штат Огайо, сняли на видео. В этом ролике он радостно рассказывал, как на вечеринке его друзья неоднократно изнасиловали девушку, пока она была без сознания. «Ее так отделали, — говорил он, смеясь. — Справились быстрее, чем Майк Тайсон». Когда кто-то за камерой заметил, что изнасилование — это не смешно, парень возразил: «Точно, изнасилование — это не смешно, это вообще уморительно!» Один парень из города Меривиль, штат Миссури, изнасиловал четырнадцатилетнюю Дейзи Коулман, когда она была без сознания, — об этом снят документальный фильм Netflix «Одри и Дейзи». Он заявил полиции, что в тот момент думал, что это «весело». Игроки в лакросс из католической старшей школы для мальчиков в Луисвилле, штат Кентукки, делились фотографиями изнасилования шестнадцатилетней Саванны Дитрих. Этот случай привлек международное внимание: их адвокат пригрозил подать на девушку в суд, когда она написала имена виновных в Twitter после вынесенного судом слишком мягкого приговора. Эти парни тоже называли свое поведение «веселым». Опять же напомню: чтобы аморальное действие считалось шуткой, виновник должен считать его безвредным, не ассоциировать себя с объектом, а также игнорировать страдания этого объекта. А все остальное — для слюнтяев.

«Уморительно» — еще одно слово, которое под предлогом баловства или сплочения группы учит мальчиков игнорировать чужие чувства и свои собственные. «Уморительно» — безопасная зона, дежурное оправдание всему, что неуместно, непонятно, расстраивает, угнетает, раздражает или ужасает; всему, что откровенно сексуально и при этом унижает человеческое достоинство; всему, что противоречит их этическим нормам; всему, что вызывает эмоции, которые нужно скрывать за надежной стеной. Слово «уморительно» позволяет дистанцироваться, заменяя собой более сострадательную реакцию, которую другие сочли бы слабостью, чрезмерной чувствительностью или другим проявлением немужественного поведения. «Уморительно» особенно тревожит как защитный механизм сторонних наблюдателей: если изнасилование «уморительно», им не нужно принимать его всерьез, не нужно вмешиваться — ведь никакой проблемы нет.

Слово «уморительно» делает сексизм и презрение к женщинам проявлением бунтарства, направленным против векового статус кво. Оно отражает конфликт между сердцем и разумом мальчиков, заглушая совесть. Парни прекрасно понимают, что поступают плохо. Они даже осознают, что истинное мужество — или хотя бы минимальные правила приличия — призывает их не сидеть молча, а высказаться. В то же время они боятся, что, осуждая слова и действия других, станут изгоями или, хуже того, над ними начнут глумиться другие ребята. Итак, мужественность — не только то, что мальчики говорят, но и то, что они делают — или не делают, или не могут сделать, даже если хотят. Это мешает им взглянуть на ситуацию с точки зрения женщины, ожесточает сердце, не пуская туда сострадание. Психолог Майкл Томпсон подчеркивает, что бездействие перед лицом жестокости и сексизма считается тем, что делает мальчиков «мужчинами»[32]. Черис Денисон, защитник по делам детей и молодежи, а также сексолог из Бэй-Эриа, говорит так: «Рано или поздно каждый молодой человек получит приглашение в ЧЛЕНскую школу. Вопрос в том, что он решит — бросить обучение, закончить его или даже получить степень?»

Звук тишины

Коул и его девушка, как большинство пар в старшей школе, расстались в конце выпускного класса. Они разъезжались по колледжам, расположенным далеко друг от друга, но это было не единственной причиной. Девушка считала, что ею «пользуются», что она нужна Коулу только для того, чтобы заниматься сексом. «Это не так, — сказал он мне, затем осекся и начал снова: — Ни один парень не старается намеренно пользоваться девушкой. Но я не стану отрицать, что это могло выглядеть именно так. Я иногда говорил ей, что не могу с ней встретиться, потому что у меня утренняя тренировка или мне надо делать домашку в обед, потому что всю ночь накануне я смотрел видео на YouTube, вместо того чтобы заниматься. Получается, что эти видео на YouTube были для меня важнее, чем она.

Когда мы расстались, она сказала: “Ты замечательный человек, Коул, но ты думаешь только о себе”. Наверное, она имела в виду, что я не из тех, кто хочет причинить другим боль, но я недостаточно люблю людей, чтобы жертвовать чем-то ради них. И она совершенно права. А еще она говорила про моего отца… Ему важно всегда быть “хорошим парнем”. И он действительно хороший парень — когда ему ничего не надо для этого делать, когда это легко. Особенно хорошо ему удаются широкие жесты. И я тоже такой. А еще… — Коул задумался и тяжело вздохнул. — Он не был хорошим парнем с моей мамой. И надеюсь, когда я женюсь, буду больше походить на нее, а не на него».

Эта беседа между ними стала самой эмоционально откровенной из всех их разговоров, хотя в основном высказывался не Коул, а его девушка. «Последний раз, когда я говорил что-то эмоциональное кому-то… даже не знаю, — сказал Коул. — Наверное, это было с ней. Хотя нет, на самом деле, это было в прошлый раз, когда я говорил с вами».

Мы с Коулом общаемся на FaceTime. Он был на первом курсе в колледже, и я периодически узнавала, как он справляется с конфликтом между своими личными ценностями и культурой, в которой он оказался. На его курсе, как он и ожидал, преобладали парни, и между ними были приняты дружеские насмешки: они давали друг другу подзатыльники; мешали друг другу пройти, потом притворялись, что затевают драку; хватали друг друга за задницу; притворялись, что хотят поцеловаться. Устраивать кому-то сладкую жизнь, как говорит Коул, просто и весело, но это может довольно быстро превратиться в нечто гораздо более тревожное. Когда один из его соседей по общежитию сказал другому: «Я написаю на тебя, когда ты спишь», тот парень тут же пригрозил: «Попробуй, и я тебя отымею, мать твою». Хорошо это или плохо, сказал Коул, но подобные угрозы уже не удивляют его.

Хотя он был решительно против эпитета «педик», когда мы встретились, Коул стал все чаще его использовать, оправдываясь, как и другие ребята, тем, что это эквивалент «ты отстой» или «ты пустое место». При этом как минимум один из его друзей признался в гомофобии, утверждая, что быть геем — не по-американски («Я узнал о его взглядах только после того, как мы подружились», — поспешно добавил Коул). К тому же Коул не встречал в колледже ни одного студента, открыто принадлежащего к сообществу ЛГБТ+. Как он заметил, не хотелось бы ему оказаться геем в подобной атмосфере. А также азиатом: два азиата в его общежитии были изгоями, с ними обращались как с иностранцами (хотя они выросли в Америке), и оба чувствовали себя ужасно.

Я деликатно отметила, что возможность молча не одобрять чужие предубеждения и гомофобию — привилегия, связанная с его собственной этнической принадлежностью и сексуальной ориентацией. А заодно напомнила, как однажды он признался мне, что надеется стать «намного смелее». Коул кивнул. «Я знаю, что придумываю себе недостойные отмазки, когда пропускаю все это мимо ушей, — сказал он. — Это недостойно — не бороться за правое дело. Но, понимаете, я же пробовал еще в школе… Ничего не получилось. Я, конечно, могу взять на себя роль борца за социальную справедливость, но сомневаюсь, что кто-то меня послушает. И я останусь без друзей».

Во время нашей первой беседы Коул говорил, что решил пойти в армию, после того как прочитал про массовые убийства в деревне Милай (Вьетнам): в 1968 году американские солдаты расстреляли сотни невооруженных гражданских и изнасиловали девочек — некоторым из них было всего десять лет. «Я хочу занять должность командира и не отдавать таких приказов своим людям», — сказал он. Меня это поразило. Он ставил перед собой благородную цель — буквально идеал этического сопротивления. Неужели такому человеку стоило опускать руки из-за одной неудачной попытки положить конец сексизму? Я понимаю, что это тяжело, неудобно, рискованно. Я понимаю, что личные потери могут превысить результат. Я также понимаю, что в силу своего развития подростки нуждаются в чувстве причастности. Никому не хочется быть изгоем. И никому не хочется навлечь на себя физический и эмоциональный вред. Но если Коул продолжит молчать, если он не выскажется о своих ценностях и не найдет тех, кто их разделяет, то кто он такой?

«Я предполагал, что вы об этом спросите, — сказал он. — Не знаю. В нашей гипермужской культуре, где мы называем других парней бабами, сучками и личинками…» — «Что ты сказал? Личинками?» — перебила я. «Да, — сказал он. — Как червяки. На самом деле личинками называют женщин и их части тела, чтобы внушить молодым парням, таким как я, что мы сильные. Пойти против этого, убеждать людей, что не нужно унижать других, чтобы повысить свой статус… Не знаю. Для этого нужно быть Суперменом».

Коул нахмурился, явно приуныл и умолк. «Думаю, лучшее, что я могу сделать, — просто быть приличным парнем, — продолжил он. — Лучшее, что я могу сделать, — подать пример. — Он снова помолчал, насупился и добавил: — Очень надеюсь, это что-то изменит».

Глава 2. Если это существует, про это наверняка сняли порно

Мейсону 19 лет, он встретил меня в лобби своего общежития в университете Большой десятки[33], где учился на втором курсе. На нем был кардиган из секонд-хенда, серые спортивные брюки, кроссовки на толстой подошве и разноцветные носки в ромбик. Я не разглядела длину и цвет его волос. Они были полностью спрятаны под натянутой до бровей кислотно-зеленой вязаной шапкой, на которой он маркером нарисовал звезды и луны и написал любимую цитату из Жан-Поля Сартра: «Как все мечтатели, я путаю разочарование с истиной». Когда я спросила про его стиль одежды, Мейсон озадаченно оглядел себя, будто сам удивлялся, что хоть что-то надел. «Думаю, это можно назвать я у папы дурачок», — сказал он тихо. При росте 5 футов 10 дюймов (около 177 см) и весе 190 фунтов (около 86 кг) у Мейсона был еще и «папин животик», хотя он весил намного меньше, чем два года назад, когда играл в обороне за футбольную команду старшей школы Милуоки. «Я был толстяком, — признался он. — Тренеры хотели, чтобы мы ели как можно больше фастфуда. “Пусть после тренировки ваши родители сводят вас в Макдоналдс”». Мейсон казался таким спокойным и непринужденным, что было сложно представить его на футбольном поле. По правде говоря, хотя в первую свою команду он попал в восемь лет, ему никогда не нравился этот спорт. Мальчик терпеть не мог, когда его атаковали. Он продолжал играть только потому, что футболом занимались его два старших брата, и он решил, что «обязан» идти по их стопам. Однако после одиннадцатого класса он наконец оставил спорт. «Я, конечно, понимаю, что все мальчишки любят возиться в грязи, мериться силой и ставить друг другу синяки, — сказал он, — и я совсем не против грязи и силы, но физическая боль мне не по душе».

В то лето, переживая, что из-за его веса девушки не обращают на него внимания, он сбросил 40 фунтов (около 18 кг). Его ежедневный рацион ограничивался одним батончиком мюсли, несколькими кренделями и парой горстей орехов. Кроме того, Мейсон подписался на фитнес-сенсацию YouTube Азиза Шавершяна, который из худенького любителя видеоигр превратился в бодибилдера, и его популярность только выросла после смерти от остановки сердца в возрасте двадцати двух лет (ходили слухи, что Азиз злоупотреблял анаболическими стероидами). Также Мейсона заинтересовали Vegan Gains — чтобы убедить остальных во вреде мяса, тот однажды выложил видео инфаркта у своего 82-летнего дедушки, — и Фрэнк Янг, который утверждал, что набрал больше 30 фунтов (около 13 кг) одних только мышц всего за три недели без фармацевтических препаратов. Фитнес-гуру играют в жизни парней ту же роль, что влогеры, проповедующие красоту и похудение, — для девушек. Это источник развлечения, мотивации и, в некоторой степени, угроза. Какое-то время Мейсон был одержим идеей добиться рельефного пресса, чтобы под кожей проступали «кубики» (на самом деле, этого можно достичь только через опасную для здоровья потерю жировой массы тела). Какое-то время парень увлекался фрик-шоу о синтоле — масле, которое, если вкалывать в бицепсы и икры, создает иллюзию невероятно больших мышц. Иногда он следовал рекомендациям, касающимся не только спортзала: когда любимый влогер восторженно описывал преимущества расширяющего сознание псилоцибина, Мейсон отыскал галлюциногенные грибы на сайте Даркнета[34], который он охарактеризовал «как Amazon, только с наркотиками».

Искать в интернете мнение так называемых экспертов, их советы и другую информацию — совершенно естественно для миллениалов. Так что я очень удивилась, когда во время нашей беседы Мейсон вдруг достал самый простой телефон-раскладушку. Прошлым летом на фестивале альтернативной музыки «Лоллапалуза» он встретил парня и обменялся с ним телефонами. Тот парень утверждал, что без смартфона уделяет больше внимания реальной жизни и меньше зависит от технологий. «Он сказал, что в нашей возрастной группе, как только возникает хоть минута тишины, люди сразу достают телефоны, чтобы избежать неловкости. А он не боялся этой неловкости, а, наоборот, радовался ей, потому что жизнь — сама по себе одна большая неловкость». Эта идея заинтриговала Мейсона; к тому же он много читал о том, что смартфоны и социальные сети вызывают у современных подростков тревожность и депрессию. Он и сам столкнулся с подобными ощущениями на первом семестре в колледже. Его тогдашняя девушка была за триста миль от него, в другом колледже, но они почти постоянно переписывались или общались в Snapchat. А еще отслеживали местонахождение друг друга через приложение. И когда его девушка перестала отвечать, Мейсон точно знал, сколько раз та ходила в общежитие к парню, с которым, как он подозревал, она закрутила роман. «Я проверял ее местонахождение, как маньяк, почти что неосознанно, — сказал он. — Это такой соблазн. Ты понимаешь, что это вредно для тебя. Ты понимаешь, что ни к чему хорошему это не приведет. Но не можешь остановиться. Вот и… — он помахал своей раскладушкой. — К тому же, — добавил он как бы между прочим, — я перестал смотреть порно».

Мир порнографии и реальный мир

Ни для кого уже не секрет, что современные подростки — подопытные свинки в масштабном порнографическом эксперименте[35]. Парни (а то и девушки) предыдущих поколений разве что передавали друг другу потрепанные, замусоленные экземпляры журналов Playboy или Penthouse. Сегодня же любой обладатель высокоскоростного соединения может увидеть все, что только можно вообразить (и даже то, что совсем не хочется воображать), прямо на экране смартфона почти анонимно, обходя установленную родителями защиту. Порно — общая категория, в которую входит все, от «занятий любовью» с якобы настоящими парами до фетиш-видео и сексуализированной жестокости и расизма. Оно бывает негуманным и этичным — и даже феминистским. Как гласит классический мем «Правило #34»: «Если что-то существует, про это наверняка сняли порно. И никаких исключений». В целях нашего обсуждения, однако, порнографией мы будем называть сексуальные видеоролики, к которым гетеросексуальные подростки легко получают доступ и смотрят их с большим удовольствием (о гей-порнографии мы поговорим позже). Кроме того, я ограничусь несовершеннолетними и студентами колледжа. Взрослое порно — отдельная тема.

Добавим еще несколько оговорок. Учтем, что любопытство к сексу — это нормально. Сексуальные желания — это нормально. Мастурбация — не только нормальное явление, но и здоровое и важное для сексуального развития (хотя она практикуется чаще парнями, чем девочками). Искать информацию о сексе и эротике — это нормально. Что изменилось для нового поколения и вызывает тревогу? Высокоскоростной интернет и его повсеместная доступность, и в частности — появление Pornhub. Запущенный в 2007 году, когда парни, с которыми я беседовала, находились на самом пике пубертатного возраста, этот ресурс, как YouTube, позволяет пользователям бесплатно загружать, смотреть, оценивать и делиться видео, включая контент профессионального качества. Сто миллионов посетителей в день (это общее население Канады, Польши и Австралии) и 57 000 поисковых запросов в минуту по таким категориям видео, как «оральный секс», «анальный секс», «блондинки», «негритянки», «аппетитные дамы старшего возраста (милфы)», «наблюдатели», «извержение», «подростки» и «Мой маленький пони» (My Little Pony)[36]. Веб-сайтом владеет MindGeek из Монреаля, который также контролирует другие крупные каналы для взрослых: YouPorn и Red Porn, а также киностудии Brazzers, Digital Playground, Reality Kings, Sean Cody и Men.com (последние две представляют видео с геями и бисексуалами)[37]. Виртуальная монополия MindGeek в этой отрасли, наряду с большим количеством бесплатного контента с рейтингом Х (несмотря на политику «без обнажения») на таких сайтах, как Tumblr, Instagram, Twitter и Snapchat, сделали порнографию повсеместной. К тому же она стала весьма прибыльной для актеров и продюсеров — почти как Napster и YouTube для музыкантов. Кроме того, несовершеннолетние получили беспрецедентно широкий доступ к откровенно сексуальным медиа, львиная доля которых отражает традиционную гендерную динамику и снята с мужской точки зрения. Причем зачастую эти мужчины настроены враждебно и отличаются самовлюбленностью: секс представляется как то, что они делают с женщинами, а не вместе с женщинами. Женщины существуют в основном для того, чтобы мужчины получали оргазм (цель каждого полового акта); их собственное удовольствие этим и ограничивается. А сами мужчины предстают бесстрастными, действуют машинально. Современная порнография, с ее бесконечной новизной и доступностью, формирует воображение молодых людей задолго до их первого поцелуя. Только представьте, какое влияние она оказывает на их желания, возбуждение, поведение, сексуальную этику и понимание гендера, этнической принадлежности и доминирования в сексуальном контексте.

Не имея других источников информации, подростки обращаются к порнографии, по крайней мере отчасти, с целью полового воспитания, даже если и знают, что ее содержание соответствует реальности примерно так же, как профессиональный реслинг[38]. Девушки изучают откровенно сексуальные медиа, чтобы разобраться в ожиданиях мужчин, хотя отношение к женщинам в порнографии оказывает на них в два раза более сильное негативное влияние, чем на парней[39]. Национальный опрос подростков и их родителей показал, что подростки смотрят гораздо больше порнографии, причем именно хардкора, чем взрослые[40]. В то время как более 56% мальчиков и 38% девочек смотрели порнографию (эти цифры довольно низкие, потому что опрос включал младших подростков), всего треть их отцов и менее одной пятой матерей признались, что обращались к порноконтенту. Парни минимум в три раза чаще, чем их отцы, просматривали видеоролики с эякуляцией на лицо, двойным проникновением, БДСМ, принудительным сексом, групповым сексом и изнасилованием; разница между девочками и их матерями была в целом даже выше.

В ходе интервью я никогда не спрашивала парней, смотрели они порнографию или нет (или, в отличие от девушек, с которыми я беседовала, мастурбировали они или нет). Это разрушило бы доверие ко мне. Потому что ответ очевиден — конечно же, да, все до единого. Вместо этого я спрашивала, когда они столкнулись с порно впервые. Зачастую это происходило не по их инициативе: старшие братья (или друзья старших братьев) показывали им видео на смартфоне или на компьютере — либо в качестве своеобразного мужского обряда инициации (это пойдет парнишке на пользу!), либо чтобы напугать[41]. Или, возможно, друг присылал ссылку на видео, где голая женщина мастурбирует или мужчина засовывает свой пенис в рот женщине. Обычно мальчики называли подобные ролики, как вы догадались, «уморительными».

Эти неумышленные просмотры происходили очень рано, в возрасте девяти-десяти лет. Осознанный поиск начинался для большинства примерно в шестом-восьмом классах — как правило, до первой мастурбации и эякуляции[42]. Мальчики набирали в поисковой строке Google что-то примитивное, почти детское, например «грудь» или «голые женщины» (хотя результат этих поисков едва ли можно назвать безвредным). Парни часто вспоминали, что с первого взгляда женские гениталии вызывали у них страх, а не возбуждение. «Когда я был в шестом классе, мне очень нравилась женская грудь, — говорит старшеклассник из Сан-Франциско. — А вот с вульвой и вагиной дело обстояло сложнее. Они такие странные, как пасть пришельца». Однако то, что сначала вызывало неприязнь, вскоре становилось весьма привлекательным. Со временем — и в этом данное поколение уникально — большинство мальчиков научились мастурбировать параллельно с просмотром порнографии, то есть для них желание, возбуждение и оргазм стали твердо ассоциироваться именно с порно. «Я начал мастурбировать в шестом классе, примерно через год после знакомства с порно, — сказал Митчелл, второкурсник из колледжа Лос-Анджелеса. — Я мастурбировал с порно по крайней мере до десятого класса. Доступ к нему всегда есть, я даже не задумывался о том, чтобы без него обойтись. Заходишь на Pornhub, а там — целая куча категорий для поиска. Встречались и нормальные, и стремные вещи, и всё это в свободном доступе. Просто крышу срывало». Коул, один из героев предыдущей главы, сейчас учится в военной академии. Вот что он говорит: «У меня был друг, которого считали легендой в спортивной команде старшей школы. Он утверждал, что полностью отказался от порнографии. Он говорил: “Я просто закрываю глаза и включаю воображение”. И мы такие: “Ничего себе! Как у него получается?”»

С таким бесконечным разнообразием мальчики не ограничиваются одним-двумя видео за раз: «У меня три или четыре любимых сайта, — делится третьекурсник колледжа с Восточного побережья. — Я просматриваю превьюшки на первых двух страницах и ищу что-нибудь прикольное. Потом открываю видео на первом сайте, потом на втором сайте и так далее. И перехожу с одного на другое, быстренько прокручиваю, пока не найду то, что меня цепляет». Смотреть порнографию так легко, что иногда он это делает почти рефлекторно, даже когда нет желания. «Мои пальцы сами кликают на сайт, и я такой: “Постойте-ка, нет! Я хотел зайти на CNN! Я не собирался заходить на Pornhub!” Я делаю это, когда мне скучно, грустно, когда я нервничаю — и когда нечем заняться».

Хотя все мои собеседники смотрели порно — один из них даже сравнил утреннюю дозу порнографии с чиханием, — они по-разному к этому относились. Небольшая группа ребят, после некоторых экспериментов, полностью отказалась от откровенно сексуальных медиа. «В средней школе порно считалось крутым, — сказал мне старшеклассник из Южной Калифорнии. — Парни знали порнозвезд по именам. И я тоже смотрел, потому что это было что-то неизведанное, — точно так же мне хочется забраться на гору или сходить в лес. Но скоро я сказал себе: “Это бред какой-то”. То, что происходит на экране, нельзя назвать чувственным опытом — ни для кого из участников. И зачастую единственное соприкосновение между двумя людьми происходит на уровне их гениталий. Больше ничего не соприкасается. И я подумал: “Что это за муть?” Для меня это бессмыслица: как можно относиться к женщине с огромным уважением и при этом смотреть порно? Вот я и прекратил».

Вторая группа ребят считала, что порнография никак не влияет на них, многие из них утверждали: «Я понимаю разницу между фантазией и реальностью». Как оказалось, это инстинктивный ответ на любой намек о том, что медиа воздействует на нашу жизнь[43]. Никому из нас не хочется считать себя слишком впечатлительными и внушаемыми, хотя мы согласны, что другие этим страдают (несколько парней, с которыми я беседовала, дали неутешительные прогнозы по поводу влияния iPhone, видеоигр, социальных сетей и порнографии на «следующее поколение», имея в виду своих братьев и сестер, ненамного младше них). Однако десятилетия исследований показывают: то, что мы поглощаем, становится частью нашей психики, подсознательно влияя на наши чувства, мысли и поведение. Когда ложная информация заложена в вымышленную историю, люди начинают верить ей (да, дорогие читатели, и вы тоже), и эти убеждения со временем только крепнут. Возьмем, к примеру, студентов колледжа, до которых, помимо прочего, донесли выдуманный «факт» о том, что физические упражнения ослабляют работу сердца и легких[44]. Когда затем им задали прямой вопрос на эту тему, они сомневались, что это утверждение правдиво. Однако через две недели они уже не сомневались в истинности «факта». Карен Дилл-Шаклфорд, медиапсихолог из Университета Филдинга, считает, что, увлекшись какой-либо историей, мы по неизвестной причине избегаем сомнений и принимаем ее на веру — убежденно и без критического анализа[45]. (Эта теория отчасти объясняет, прочему фейковые новости распространяются так быстро и почему повторение очевидной лжи может быть вполне успешной тактикой для политиков.)

Все же оценить влияние порнографии не так-то просто. Прежде всего, как и многие темы, связанные с сексуальным здоровьем подростков, этот вопрос плохо изучен. Провести приемлемое этически исследование сложно, особенно учитывая, что несовершеннолетние вообще не должны смотреть порнографию. Более того, нелегко отделить влияние порнографии от влияния семьи, сверстников, школы и популярных медиа. Практически все, что известно, носит коррелятивный характер, а не причинно обусловленный. Но даже несмотря на это, можно отметить несколько важных открытий. Среди положительных моментов — освобождающий эффект порнографии: к примеру, гетеросексуалы мужского пола, которые смотрят порно, чаще, чем их сверстники, одобряют однополые браки[46]. С другой стороны, они реже поддерживают и равноправие женщин[47] и лишь пассивно соглашаются с утверждением «Я хочу, чтобы среди лидеров в сфере работы, политики и в других областях было столько же женщин, сколько мужчин»[48]. А дальше — только хуже. Студенты колледжа, которые регулярно смотрят порно (некоторые исследователи называют цифру раз в месяц, однако это настолько низкая планка, что ребята, с которыми я беседовала, либо бледнели, либо начинали хохотать, когда слышали об этом), чаще других считают именно такой взгляд на секс реалистичным[49]. Можно провести связь между просмотром порнографии и тем, что в обычной жизни ребята выпрашивают у девушек обнаженные фотографии. И мальчики, и девочки, которые обращаются к порно в раннем возрасте, становятся сексуально активными раньше сверстников (хотя с преждевременным началом половой жизни связано чрезмерное потребление любого медиа — телевидения, интернета, музыки, кинофильмов, видеоигр, — независимо от национальности, пола и образования родителей[50]). Такие подростки имеют больше партнеров[51], чаще беременеют, более позитивно смотрят на сексуальную агрессию, а на женщин — более негативно и участвуют в более рискованном и атипичном поведении, которое показано в порнографии. Гетеросексуальный анальный секс, к примеру, чаще встречался в порнографии, чем в реальной жизни (и, как правило, преподносится как простое, безопасное и, после некоторого сопротивления, приятное для женщины занятие), но соотношение постепенно меняется. В 1992 году 16% американских женщин в возрасте 18–24 лет признались, что пробовали анальный секс. В 2009 году эта цифра достигла 40%, причем анальным сексом занимались 20% девушек в возрасте 18–19 лет и примерно каждая семнадцатая в возрасте 14–17 лет[52]. Большинство не использовали презерватив[53].

Я не демонизирую определенное поведение — меня интересует мотивация молодых людей, а также качество их опыта. Опрос 2014 года по теме анального секса среди гетеросексуалов 16–18 лет показал: для парней побудительной причиной стала именно порнография[54]. Они считали эту практику даже не источником наслаждения (тем более взаимного) с партнершей, которую нужно (и можно) принудить к этому. Для них это была форма соревнования друг с другом. Они следовали стратегии «попробуй и проверь, что будет»: то есть поместить палец или пенис в анус девушки и надеяться, что она не станет возражать. (В комедийном сериале «Проект Минди» посвятили этой теме целую серию, и парень главной героини оправдывается: «Ой, у меня случайно соскользнуло».) Один парень сказал, что продолжает это делать, пока девушка не выбьется из сил, и тогда ей «просто надоест сопротивляться, и я спокойно закончу».

Еще одно открытие: среди гетеросексуальных женщин, включая тех, кто до сих пор смотрит порнографию примерно в тех же объемах, что и раньше, сексуальное подчинение и покорность связаны с возрастом, в котором они начали смотреть порнографию. Пол Райт, доцент кафедры медиакоммуникаций в Университете Индианы, который провел это исследование, говорит: «Если я женщина и начинаю смотреть порно в очень раннем возрасте, я говорю себе: “Значит, вот что такое секс”. И позже буду инициировать именно такое поведение, потому что считаю, что именно оно и требуется парню. Или если он захочет что-то сделать, я, скорее всего, соглашусь. Если я начну смотреть порно в более старшем возрасте, я скажу себе: “Вот что люди проделывают в порно, а не в реальной жизни”. И если парень предложит: “Слушай! Давай я придушу тебя и кончу тебе на лицо?” — девушка ответит: “Иди к черту”. Таково наше объяснение. Наверняка мы не знаем».

Хотя Райт еще не проанализировал данные исследования среди мужчин, он предполагает схожую связь между возрастом первого просмотра порнографии и склонностью к сексуальному доминированию. В предыдущей работе, охватившей США и другие страны, он выявил связь между просмотром порнографии и тягой к агрессивному поведению у мужчин, особенно если те регулярно пили спиртное перед сексом[55]. Среди юношей — студентов колледжа просмотр порнографии связан с восприятием секса как чисто физического упражнения: девушек воспринимают как «игрушку», объект завоевания, а не человека, а половую зрелость, социальный статус и чувство собственного достоинства оценивают по умению «цеплять горячих цыпочек»[56]. Исследования неоднократно показывали, что студенты колледжа обоих полов, которые смотрят порнографию, чаще других верят в «мифы изнасилования»: что только незнакомцы совершают сексуальные нападения и что жертва сама напросилась, поскольку слишком много выпила, или оделась как проститутка, или ходила одна по подворотням[57].

Однако самих парней больше должен волновать другой вопрос: мужчины, которые смотрят порнографию, получают меньше удовлетворения от своей сексуальной жизни, от своего мастерства в постели и от тела своих партнерш, причем это проявляется уже у тех, кто обращается к порно всего несколько раз в год[58]. Также предполагается, что из-за удобства, доступности и низких физических и эмоциональных затрат — ведь порнография никогда вас не отвергнет, никогда ничего не потребует, никогда не попросит говорить о чувствах, — рост просмотров отчасти объясняет снижение количества половых связей среди миллениалов[59]. Думаю, сторонники воздержания не так себе все это представляли. Большинство ребят, с которыми я беседовала, тревожились как раз из-за сниженного удовлетворения от секса. Даже если они считали, что не злоупотребляют порнографией, более половины из них в тот или иной момент брали тайм-аут или сокращали частоту просмотров — как если бы они слишком много пили или курили и решали сделать перерыв. Старшеклассник из Новой Англии сказал мне, что взял паузу, поймав себя на том, что на уроке математики фантазирует о своей подруге, которая сидела напротив него. Парень понял, что думает не о том, как она выглядит без одежды, и даже не о том, чтобы заняться с ней сексом. «Я представлял, как бы она выглядела со спермой на лице, — сказал он. — Для меня это стало поводом задуматься».

Реза, второкурсник из Бостонского колледжа, считает, что порнография открыла ему глаза на физические несовершенства настоящих женщин. «Меня заводит конкретный тип фигуры и тела, — говорит он. — Для меня важна каждая мелочь, вплоть до размера и цвета соска. Думаю, не все зависит от порнографии, но именно она помогла мне понять, что мне нравится, иначе этого бы не случилось. Это не портит мои отношения, но мне неприятно, когда я пытаюсь убедить свою девушку, что она прекрасна, а сам думаю: “На самом деле я бы предпочел…”». А Кевин, одиннадцатиклассник из Кентукки, сказал, что привык мастурбировать, «глядя на стройных белых женщин» (сам он тоже белый), ему тяжело возбудиться рядом с его девушкой-афроамериканкой, которая не соответствует ни одному из этих критериев. «Я до сих пор смотрю порно минимум пять раз в неделю, — признался он. — Это так просто, а я активный тинейджер. Но иногда я задумываюсь, не портит ли порнография мои сексуальные отношения, и это неприятная мысль».

Некоторые парни больше переживают из-за того, как выглядят они сами, а не их партнерши. Особенное беспокойство (что не удивительно) у них вызывает размер пениса. Подобная тревога всегда существовала в той или иной степени, но порнография усугубила проблему. «Все смотрят порно, а потом переживают из-за размера своего члена, — признался второкурсник колледжа из Чикаго. — Ужас какой-то. В раздевалке приходится отворачиваться и прятаться, невозможно переодеться перед другими парнями». Некоторые стали брить область гениталий: как и для девушек, порнография ввела новые требования к удалению волос, хотя и по другим причинам. Девушки в целом отмечали гигиенические соображения (хоть и ошибочные), а также страх унижения со стороны партнеров; а парням важно, чтобы пенис выглядел больше. Результат далеко не всегда отвечает ожиданиям. «Никто не предупредил меня, что я буду выглядеть как младенец, — сказал один старшеклассник. — Я посмотрел на себя — такое ощущение, что я еще не достиг пубертата!»

Несколько парней были так озабочены размером своего пениса, что вообще избегали секса. «У меня была девушка в десятом классе, — сказал Митчелл из Лос-Анджелеса, — и, когда наши отношения стали переходить на более интимный уровень, я жутко нервничал из-за эрекции и длины члена. Во время нашего первого секса вообще не смог возбудиться, потому что думал только об этом. А когда видишь, что у тебя не получается, пиши пропало. Это конец». Целый год Митчелл отказывался от предложения своей девушки заняться оральным сексом: он боялся, что, увидев его пенис, она будет разочарована. «А она удивлялась: “Какой парень откажется от такого удовольствия?” — вспоминает он. — Было неприятно». Со временем (и немного возмужав) он преодолел свои сомнения. Оглядываясь назад, он говорит: «Сравнивать себя с порно было просто смешно. Но, знаете, понять это тоже можно».

Как каждый парень, с которым я беседовала, Митчелл утверждал, что прекрасно понимает: порнография, конечно же, не имеет отношения к реальной жизни. Но эта грань между фактом и вымыслом не так очевидна; в конце концов, порнография хоть что-то показывает, да и какой другой источник информации есть у молодых людей? «Если ты подросток, и у тебя мало сексуального опыта, и лет шесть-семь ты смотришь порно или HBO в два ночи, у тебя появляется настоящий страх, — поделился со мной второкурсник колледжа из Северной Каролины. — Страх, что ты не сможешь соответствовать таким стандартам — хотя, конечно, никто на это не способен. Но самый большой контраст — ожидаемая реакция партнерши. Ты думаешь, она будет стонать и испытывать оргазм по сто раз. На самом деле все не так».

Для небольшой, но показательной группы ребят, с которыми я беседовала, — в нее, кстати, вошел Мейсон, парень с телефоном-раскладушкой, — просмотр порнографии стал компульсивным занятием, которое, как они считали, нанесло им серьезный вред. Некоторые глубоко окунулись в мир фетиш-видео, выискивая ролики, в которых мужчины поедали женщин ради сексуального удовлетворения (и речь не об оральном сексе, а о каннибализме), и наоборот. Некоторые, хоть на какое-то время, присоединились к движению «не фапать» («фапать» значит мастурбировать), став «фапстронавтами», которые полностью отказывались от самоудовлетворения, чтобы «переучить» мозг. Не могу сказать, была ли порнография основной причиной или все дело в конкретных чертах личности. Однако важно другое: эти парни считали, что порнография причинила им такой ущерб, о котором никто из взрослых никогда с ними не говорил — да и они сами никогда не обсуждали это со взрослыми.

Новое сексуальное воспитание

В разговорах с Мейсоном его родители никогда не затрагивали вопросы секса, сексуальной этики или здоровых отношений. Это касается большинства мальчиков, с которыми я беседовала. Тем не менее некоторые считали, что именно родители подали им пример полного любви, уважительного и даже игривого общения между полами. У Мейсона было по-другому. Его родители не спали в одной комнате с тех пор, как он пошел в первый класс. Однажды они вообще не разговаривали друг с другом целый год. Отец высмеивал мать, перебивал ее, издевался над ее мнением. Мейсон настаивал, чтобы она развелась с ним, но та, будучи набожной католичкой, отказывалась.

Тем временем Мейсон вступил в период пубертата, и в нем проснулся сексуальный интерес. Учителя повторяли дежурные фразы о строгом воздержании, родители молчали. И он неизбежно обратился к современной «улице» — интернету. В седьмом классе он набрал в Google слово Playboy (как сказал один парень, с которым я беседовала: «Как он называется, ну этот известный порножурнал с картинками?»), и поисковик выдал (я сама пробовала, так что знаю) десятки изображений полуголых, готовых на все женщин. Знаменитость реалити-ТВ, причем несовершеннолетняя, в кроссовках и белом бикини, ее топ опущен на одно плечо, оголяя сосок. Полногрудая женщина в прозрачных трусах и туфлях на высоченном каблуке присела, ее сняли сзади, и она стыдливо повернула голову к зрителям. Женщина верхом на развернутом спинкой к зрителю стуле широко расставила ноги, из одежды на ней только манжеты от смокинга, галстук-бабочка и ушки зайчика. Другая в кружевных трусиках ползет к камере на четвереньках, облизывая одну поднятую руку, будто кошачью лапку. У всех гладкие, струящиеся волосы окрашены в одинаковый светлый тон, безупречная, блестящая от масла кожа, крупные груди, округлые ягодицы. И все смотрят будто прямо вам в глаза, соблазнительно надув губы. В то же время эти фотографии не намного откровеннее тех, что мы видим в среднестатистических музыкальных клипах, а некоторые даже намного скромнее. Мейсон попытался обойти фильтры родительского контроля, коверкая слова: например, «большие грруди». Это дало еще больше результатов. Первый оргазм у него случился в четырнадцать лет, когда он смотрел видео с голой женщиной, которая поливала свою грудь водой. А потом пошло-поехало. «Сначала все было просто — девушка в бассейне. Потом люди, занимающиеся сексом. Лесбиянки. Все из категории “большие сиськи”. Анальный секс. Двойное проникновение. Уверен, я смотрел понемногу из каждой фетиш-категории. Попадались просто жуткие вещи».

Однажды Мейсон сидел на диване в подвале и просматривал порно на своем iPad, выданном школой в учебных целях, как неожиданно зашел отец.

«Не надо это смотреть, — сказал он. — Это вредно».

Однако так получилось, что Мейсон незадолго до этого тайком залез в лэптоп отца и нашел целую коллекцию порнографии. Поэтому он огрызнулся: «Зачем ты лицемеришь? Я знаю, что и ты смотришь».

Не говоря ни слова, отец уселся на диван и включил анимационный сериал «Закусочная Боба». Когда серия закончилась, он пошел спать. И никаких обсуждений. «Я разочаровался в нем, — признал Мейсон. — Мне бы хотелось… Даже после того, как я сорвался на него, у него была возможность поговорить со мной. Может, если бы он сказал: “Это извратит твое отношение к женщинам. Все это ненастоящее. И это не поможет тебе найти девушку, это только помешает строить здоровые отношения”, — возможно, все бы изменилось. Но мои родители слишком боялись влезать в такие дела».

К десятому классу Мейсон посвящал порнографии примерно час в день. Он смотрел ее у себя в комнате. В подвале. В школьном туалете. На вечеринках. По его словам, порно стало неотъемлемой частью жизни, как чистка зубов, еда, сон. «В мире порнофантазий можно проводить столько времени, не отрываясь от экрана, что перестаешь жить в реальности», — считает он. Однажды парень надел наушники и стал смотреть видео, сидя на заднем сиденье семейного автомобиля после приема у стоматолога (давайте обойдемся без шуток о сверлении), пока брат и мама болтали впереди. «Вот каким нормальным явлением это стало, — сказал он. — Если приходится полчаса сидеть в машине, почему бы не посмотреть порно».

Хотя на тот момент Мейсон ни разу не целовался с девушкой и даже за руку не держался, подсознательно он всегда ждал, что из ниоткуда вдруг появится «горячая штучка» и потребует заняться с ним сексом. «Мне казалось, так должно быть, — сказал он. — В порно женщин изображают как сексуально озабоченных животных. Они только об этом и думают. Больше их ничего не интересует. Это надолго исказило мое восприятие действительности». Он даже сам не понимал силу искажения, пока в шестнадцать лет, просматривая русскую социальную сеть, которая позволяла обойти родительские фильтры, не наткнулся на видео с женщиной, которая испражнилась в булочку для хот-дога. Она полила результат приправами и вручила другой женщине, которая все это съела.

Я спросила Мейсона, возбудило ли его такое зрелище.

«Вообще-то да, — признался он. — Хотя вне конкретного контекста я назвал бы этот отвратительный поступок тошнотворным. Я действительно считаю его тошнотворным. Но он был представлен так эротично. Это и есть порно. Просто еще один вид медиа. Все можно сексуализировать. Даже людей, поедающих дерьмо. И, честно говоря, меня пугает, как легко в это втянуться».

ХОТЯ МЕЙСОН СМОТРЕЛ больше порнографии и больше экстремального контента, чем большинство ребят, с которыми я беседовала, он не один такой, как вы понимаете. «Я не считаю, что порно, которое я смотрю, характеризует меня как личность», — сказал Дэниел, первокурсник элитного колледжа Среднего Запада. У Дэниела узкое, вытянутое лицо и хипстерские очки. Бейсбольная кепка развернута задом наперед, и он постоянно ее поправляет, проводя рукой по кудрявым волосам. «К примеру, категория “Несговорчивых” [это женщины, которые отказываются от секса, но потом уступают, когда их принуждают]. Меня это очень привлекает, хотя я понимаю, что это нехорошо. И я действительно считаю, что это нехорошо. Я бы так никогда не сделал. Но я совру, если скажу, что мне не нравится на это смотреть». Дэниел из Мичигана, он вырос в совсем других условиях, чем Мейсон: его родители счастливо женаты, это чинная еврейская семья — хотя бы номинально. Его мама, инструктор в муниципальном колледже, — феминистка. В реальной жизни Дэниел сознательно стремится отказаться от бездумных сексистских и гомофобных словечек, которые были приняты в его старшей школе. Он также считает, что любой вид сексуальных отношений обладает «духовной значимостью», и утверждает, что интимность для него важнее «чистого секса».

Но возбуждает его совсем не это. Парень трижды занимался сексом в колледже; эрекция у него была, но он ни разу не испытал оргазм. Ему также было нелегко достичь кульминации во время секса с девушкой (еще в старшей школе), в которую он был влюблен. Их секс был недостаточно стимулирующим, недостаточно насыщенным — его просто было мало. «Я никогда не испытывал полноценного удовлетворения, — сказал Дэниел. — Мне всегда хотелось чего-то большего. Типа да, это приятно, она не сопротивляется, но мы еще не пробовали вот это, и это, и это, и это…» Сама девушка, на год младше него, должно быть, тоже черпала информацию из порнографии. Она извивалась и стонала, когда Дэниел стимулировал ее вагину пальцем. Когда он сказал ей, что хочет «сделать перерыв» в их отношениях, она предложила анальный секс, чтобы заставить его передумать (хотя на подобную идею мог легко вдохновить один из популярных фильмов, например «Кингсман: секретная служба», в котором герой спасает скандинавскую принцессу потому, что она обещала ему «сделать это в задницу»). Парень согласился, но оказалось, что процесс сильно отличается от того, что он видел на экране. «Было сложно, — вспоминает он, — и девушке было очень больно. Она страдала. Я вовсе не хотел этого. Дико расстроился. А потом чувствовал себя подонком».

Они все-таки ненадолго расстались и возобновили отношения после грубого секса на школьной парковке, когда он душил ее, тянул за волосы и по ее же просьбе ударил ее по груди. Это был первый раз, когда Дэниел достиг оргазма не при мастурбации. «Это был наш лучший секс», — вспоминает он. Конечно, у каждого свои пристрастия, но тревожно, что оба случая агрессивного секса произошли, когда его девушка считала, что их отношения висят на волоске. Сам Дэниел признает, что его поведение противоречит интимности, к которой он стремится. Он не знает, было это расхождение естественно, как часть его сексуального становления, или же оно родилось под влиянием регулярного потребления «готовых порнографических фантазий».

Другой парень, из выпускного класса школы в Сан-Франциско, признался: «Думаю, порно лишает тебя невинности, неискушенности в сексуальных отношениях. Когда ты постигаешь секс с нуля, без навязанных идей, понимаете? Этот естественный, органический процесс безнадежно испорчен порнографией».

Мы склонны считать, что генитальная реакция — эрекция у мужчин, лубрикация у женщин — говорит о возбуждении, однако это не всегда так[60]. Такие физиологические проявления — автоматические. Эмили Нагоски, профессор и эксперт в области полового воспитания, изучающая науку желания, сравнивает это с ситуацией, когда вас щекочет человек, который вас бесит: вы смеетесь, но ненамеренно, и смех не говорит о том, что вам приятно. Для мужчин совпадение притока крови к гениталиям и возбуждения составляет всего 50%, и это кажется низким показателем, однако у женщин лубрикация совпадает с возбуждением всего в 10% случаев[61]. Для этого есть даже красивый научный термин — неконкордантность. Именно по этой причине женщина может, к примеру, получить оргазм даже во время неприятных сексуальных действий, включая изнасилование: вопреки тому, что утверждает книга «Пятьдесят оттенков серого» (и некоторые политики[62]), это не означает, что она отвергает свои тайные желания. Точно так же мужчина может чувствовать отвращение к тому, что вызывает у него эрекцию, его физиологическая реакция еще ни о чем не говорит. Тело реагирует на то, что считает сексуально релевантным, говорит Нагоски, а не обязательно сексуально желанным, привлекательным или приятным (можно также испытать и обратный эффект: считать что-то сексуальным, но без генитального ответа). Когда у парня возникает эрекция при виде жесткого порно или сообщения об изнасиловании в студенческой газете, это не обязательно свидетельствует о его восторге: так тело просто отмечает сексуальную составляющую происходящего.

Тем не менее, когда что-то одновременно сексуально и недопустимо, как, например, эротизированная жестокость или крайние формы унижения и деградации, это может вызывать ментальный процесс, схожий с тем, который заставляет вас размышлять только о белых медведях, как только вам скажут не думать о них. Во фразе «не реагируйте на эту сексуально релевантную информацию», как объясняет Нагоски, заложена идея «реагируйте на эту сексуально релевантную информацию». Напряжение, создаваемое этим противоречием, может вызвать возбуждение, превращая нечто предосудительное в более интересное, чем то, к чему вы на самом деле стремитесь. Для подростков, чей мозг (не говоря о структуре личности) все еще находится на стадии становления и остро подвержен любым формам влияния уже с раннего возраста, последствия могут быть значительными. Хотя порнография не создает зависимость в классическом смысле этого слова, сексуальная реакция подростков может быть обусловлена, натренирована таким образом, чтобы единственным триггером были именно образы из порно — даже когда (или особенно когда), подобно Дэниелу, они считают их оскорбительными. Решение не в том, чтобы прекратить мастурбировать, подчеркивает Нагоски. Выход — делать это в более широком контексте: включать воображение; читать сексуальные книги (она предлагает романы о любви, которые теперь более откровенно и реалистично рассказывают о женском удовольствии); экспериментировать с романтическим партнером; использовать методы, не ограничивающиеся «мертвой хваткой на пенисе», которую пропагандирует порнография; и научиться отделять то, что сильно возбуждает, от того, что действительно приятно.

Большинство моих собеседников инстинктивно отказываются от самых экстремальных предложений Сети, особенно с пометкой «изнасилование». Но даже несмотря на это, вызывающий контент — или то, что когда-то им считалось, — попадается на глаза. После того как один мальчик сказал мне, что любит смотреть на Tumblr сцены с оральным сексом, я сама зашла проверить и каким-то образом добралась до гифки с женщиной, у которой во рту был пенис собаки. Хватило одной секунды, чтобы этот образ навсегда остался в моей голове — «развидеть» его уже нельзя, и, честно говоря, я считаю, что он унижает меня как человека. «Думаю, порнография сделала меня нечувствительным к нормальному, классическому сексу, — сказал мне старшеклассник из Сан-Франциско. — Но это последствие свободного доступа к интернету, который есть у моего поколения. Я так давно смотрю порно и видел такую жесть, что перестал реагировать даже на самый откровенный секс и жестокость. В порно меня уже ничего не шокирует, ничего не удивляет. Это развлечение вроде боевика».

На перенасыщенном медиарынке внимание — самая ценная валюта. Для порнографии самый эффективный метод захватить и удержать аудиторию — регулярно повышать уровень агрессии и жестокости («Буггагэ!» «“Кремовый пирог” втихомолку!»), хотя ни один из этих методов не вызывает у большинства женщин оргазм. Наоборот, эти порнотренды настолько физически изматывают и травмируют, что актрисам потом требуется хирургическое вмешательство, чтобы восстановить опущенные стенки влагалища или анус (на съемочной площадке мало озабочены безопасностью женщин, и, естественно, нет никакой компенсации или пособия по инвалидности)[63]. Кроме того, порнография вынуждена доходить до крайностей под влиянием традиционных медиа, которые стали чрезмерно откровенны в попытке завлечь зрителей. Несмотря на это, львиная доля гетеросексуальной порнографии все же опирается на «большую шестерку»: ручная стимуляция вагины партнером, мастурбация женщины, мастурбация мужчины, фелляция, куннилингус и коитус[64]. Эти действия чаще всего показывают вместе, согласно исследованию изучающего влияние порнографии Брайанта Пола, доцента медиапсихологии Университета Индианы. То есть если вы увидите в видеоролике один элемент из этого набора, то за ним последуют и остальные. Но «большая шестерка» также часто сопровождается другими, более жесткими действиями: мужчины плюют на женщин, принуждают к оральному и анальному сексу. Более того, проблема даже не в конкретных сексуальных актах, а в идее, которую они в себе несут. На домашней странице Pornhub показаны самые популярные видео в стране пользователя; в США (где больше всего потребляется контент для взрослых) это целое разнообразие псевдоинцеста (с приемными матерями, приемными братьями/сестрами, подружками-подростками, которые занимаются сексом с «папочками» друг друга)[65]. Даже если сами действия абсолютно стандартны, этого никак не скажешь о табу, с которыми заигрывают производители контента, чтобы вызвать еще больше возбуждения, — о фантазиях, которые при этом рекламируются, закрепляются и, возможно, даже нормализуются.

Брайант Пол также отмечает, что, в зависимости от контекста и интенсивности, молодые взрослые не всегда замечают агрессию в порнографии. Ее выделяют, если на ней основан конкретный сценарий: например, практикуется БДСМ или женщину душат во время плача. Но «легкая» форма агрессии во время интенсивного секса — например, шлепки, битье, удушение, таскание за волосы, обзывание, — которая не играет главной роли в действии, в памяти не фиксируется. «Мы попросили респондентов оценить различные сексуальные акты до просмотра видео, поэтому знали, что они считают эти действия агрессивными, — говорит Пол. — После просмотра видео мы попросили перечислить все проявления жестокости на экране, однако участники исследования ответили, что ничего такого не заметили. Тогда мы изменили вопрос: “Вы видели какие-либо из этих действий?” — и перечислили их, но даже с такой формулировкой люди не смогли ответить утвердительно». Что же это значит? «Можно сказать, что они буквально не замечают этого, потому что обращают внимание на другие вещи», — предполагает Пол. Однако более убедительное объяснение опирается на так называемую теорию прайминга: любые типы медиа вызывают определенные ассоциации на подсознательном уровне. «То есть если вы замечаете эти моменты, так сказать, краем глаза, — говорил Пол, — но игнорируете их, потому что они вас не интересуют и вы смотрите видео не ради них, это может привести к установке “игнорировать микроагрессию по отношению к женщинам”». Или же «игнорировать не такую уж и микроагрессию»: это отчасти объясняет, почему мужчины, которые регулярно смотрят порно, как отмечено выше, реже поддерживают права женщин и равноправие в политике и профессиональной жизни.

Проблема не в сексе, а в сексизме

Как вы понимаете, медийные установки по поводу пола и сексуальности формируются не только под влиянием порнографии. Их можно найти в видеоиграх, рекламе, кино, ТВ, музыкальных клипах, словах песен. «Все программы телеканала Adult Swim [на Cartoon Network] имеют больше возможностей повлиять на убеждения людей относительно секса, чем порно, — утверждает Брайант Пол. — Потому что это мейнстрим, а значит, более приемлемо. Двадцать лет назад, если ты читал Hustler, ты знал, что это вымысел, но, если ты читал Maxim[66], ты запоминал каждое слово». То есть, если в серии «Гриффинов» (Family Guy) азиатки в бикини неожиданно появляются из гаража и багажника героя (уморительно!), зрители, конечно, не подумают, что вполне приемлемо брать азиаток в заложницы, однако это поощряет относиться к ним как к бездушным объектам — по сравнению с белыми женщинами». Хотя порнография вызывает серьезную тревогу, ее все же следует считать симптомом, а не самой болезнью. Кроме того, основная проблема не в ее сексуальной откровенности[67], а в том, что женщин изображают как вещь. Послушные и безотказные, они предстают в деградирующей, унизительной роли — то есть дело не столько в сексе, сколько в сексизме. И этих образов более чем достаточно в относящихся к мейнстриму медиа, которые парни потребляют в течение всей своей жизни.

Принято считать, что бесконечная сексуализация женщин в медиа вредит девочкам. Даже короткие видео — по две рекламы, каждая по тридцать секунд, в четырехминутном видео — заставляют ненавидеть свое тело, снижают самооценку и вызывают самообъективацию[68]. Однако мы редко обсуждаем, как этот однобокий образ женщин влияет и на отношение парней к девушкам, а зря: это влияние приобретает колоссальные масштабы. Один из примеров можно найти в исследовании Университета Массачусетса, проведенного в 2000 году[69]. Были смонтированы сцены из фильмов с рейтингом R — «Шоугелз» и «9 1/2 недель», — которые считаются унизительными для женщин, поскольку изображают их в виде объектов для эксплуатации или сексуальной манипуляции. Сцен насилия там не было — только стриптиз и женщина с завязанными глазами, — но подчеркивалось мужское доминирование, а также женское подчинение и доступность. При этом демонстрировалось мужское, но не женское сексуальное удовлетворение. Одной группе респондентов студенческого возраста показали видео с нарезкой из фильмов, а другой группе, контрольной, — мультфильм с анимационного фестиваля. Затем все участники прочитали журнальную статью об изнасиловании знакомым или незнакомым человеком. Реакции на изнасилование незнакомым человеком почти не отличались. Но если речь шла об изнасиловании знакомым, мужчины, которые смотрели унизительные для женщин видео, более чем в два раза чаще, чем в контрольной группе, соглашались с утверждением, что жертве все понравилось и «она получила то, что хотела». Подобная реакция не зависела от отношения мужчин к гендерным ролям или сексуально откровенному контенту. Подобные сексуализированные образы появляются все чаще и чаще и влияют на отношение мужчин к женщинам[70]. В ходе другого эксперимента мужчинам показали объективированный образ женщины, а затем просили оценить компетентность и интеллект женщины-исследователя по совершенно отвлеченной задаче, которую она выполнила. Эти мужчины оценили ее умения ниже, чем другие, которым показали что-то нейтральное.

С самого раннего возраста дети получают контент, представляющий женщин как объект, которым пользуются мужчины в качестве награды за победу, богатство и славу. При этом мнение женщин игнорируется, а их удовольствие представлено неверно. Некоторые родители маленьких девочек стремятся нивелировать это влияние. Они дают своим дочерям книги и показывают фильмы со сложными, разноплановыми женскими характерами. Однако родители мальчиков делают это редко: искаженное изображение женщин в медиа считается проблемой только для девочек. А маленьким мальчикам остаются профессиональные спортивные зрелища, где единственные женщины на поле — чирлидерши. Героини семейных фильмов с рейтингом G предстают в откровенной одежде примерно так же часто, как в кино с рейтингом R[71] [72]. Разумеется, если женщины и девочки вообще появляются в таких картинах. Несмотря на рост популярности главных женских персонажей в таких фильмах, как «Сумерки», «Голодные игры» и «Звездные войны», по данным на 2018 год, всего в 31% самых кассовых голливудских кинолент встречались женщины-протагонисты — и это рекордно высокий показатель! Причем женщинам досталось всего 35% ролей с текстом, и эта цифра остается неизменной уже более десяти лет, как показывают исследования[73].

К подростковому возрасту и к двадцати годам парни потребляют контент мужских брендов, которые описывают женскую сексуальность почти так же, как в порнографии. Респонденты исследования, которым дали прочитать цитаты из популярных мужских журналов вперемешку со словами реальных насильников, не смогли уверенно отличить одно от другого. Примечательно, что цитаты из прессы они посчитали более унизительными[74]. «[Подобные публикации] создают впечатление, что сексизм приемлем и нормален», — утверждают исследователи, добавляя, что «оправдания насильников, говорящих о женщинах, знакомы этим молодым мужчинам даже лучше, чем мы предполагали».

Изнасилование часто используется в сюжете сериалов, которые идут на премиум-каналах с большой подростковой аудиторией. Примеры — «Игра престолов» и «Мир Дикого Запада», где изнасилование представлено как стандартная мужская фантазия. «Бойцовский клуб», «Крестный отец», «Волк с Уолл-стрит», «Империя», «Миллиарды» и «Кремниевая долина» — все эти фильмы и сериалы мегапопулярны среди ребят старшей школы и колледжа. Маскулинность там определяется богатством и доминированием. Более того (хотя это самый хитрый ход), оскорбления в адрес других мужчин предполагают намеки на их женственность, гомосексуальность, сексуальную покорность и изнасилование. Слабые мужчины — «бабы»; если человек заслуживает презрения, его грозят «отыметь» или оскорбляют иначе, не менее емко. Если не считать редких образов «крутых телок», которые хвастаются размером собственных яиц (этакая продвинутая версия «отпадной девчонки» Гиллиан Флинн[75]), женщины — невидимки, предмет любовного интереса, секс-работницы или же трофеи, с помощью которых мужчины утверждаются во власти над другими мужчинами. К тому же не ясно, что именно нам предлагают — критиковать эту культуру или аплодировать ей. Женщины в фильме «Волк с Уолл-стрит»[76] — проститутки, стриптизерши, просто сексапильные крошки из общего кастинга — представлены как непременные спутницы успеха (и достатка). Пока создателей «Кремниевой долины»[77] не пристыдили в интернете, в актерском составе сериала была лишь одна женщина: выступая в традиционном образе «горячей штучки», она была ассистенткой (не программистом и не управляющим) и выполняла функцию Венди для потерянных мальчишек из стартапов. Поток фаллических шуток в сериале, пусть даже действительно смешных, лишь закрепляет, а не высмеивает культуру «братанства» в среде программистов. Сериал «Миллиарды»[78] тоже подпитывает представления, которые, казалось бы, должен обличать. Мизогинные колкости, порнофикация и маргинализация или объективация женщин-героинь настолько повсеместны, что сложно выбрать один пример (или два, три, пять). У одного персонажа прозвище Сумчатый, потому что «у него нет яиц, и говорят, что у него вагина». А другой персонаж орет: «Ты бы не понял, что делать, даже если бы она опустилась на колени и отсосала твой крошечный член!»

Ужас. Ужас. Ужас. Парни знают, что это чистое зло. Они не настолько глупые, чтобы доминирующая культура творила с ними все, что ей вздумается. И все же их буквально бомбардируют этими образами и идеями, обычно без осуждения и контекста. Примерно половина парней 10–19 лет говорят, что минимум несколько раз в неделю по телевизору, в кино, в музыкальных клипах или на YouTube они видят нереалистичные образы женского тела или женщин, чье тело и внешность выставляются как более важное качество, чем мозги или талант (и, думаю, половина парней — заниженный показатель)[79]. Примерно половина также видит, что женщины-героини в видеоиграх представлены как «горячие штучки», а четверть видит подобных женских персонажей каждый день[80]. «Я недавно смотрел “Блудливую Калифорнию”[81], — рассказал Мейсон, парень с телефоном-раскладушкой. — Думаю, в каком-то смысле этот сериал причиняет больше вреда, чем то, что явно нереалистично. Потому что он только чуточку нереалистичен. В целом он вполне правдоподобный. Например, главный герой занимается сексом со всеми, на каждом шагу. И у него такая хорошая фигура, что в это можно поверить. Но все девушки в сериале — помешанные на сексе чертовки, топлес, и все парни тоже помешаны на сексе. Ну, не знаю. Снято очень убедительно. Если смотришь порно, где парень кончает, засунув член в коробку из-под пиццы, ты думаешь про себя: так, ясно, такого точно не может быть в реальной жизни. А “Блудливая Калифорния” идет по обычным каналам, это не порно. Так что ей веришь больше». Даже в таком сериале, как «Американская семейка»[82], который Мейсон очень любил в старшей школе, есть героиня по имени Глория — упрощенный до абсурда, гиперсексуальный персонаж (хотя втайне умный!), настоящая бомба, современный вариант певицы Чаро. «Какие бы медиа вы ни включили, — говорит Мейсон, — даже для семейного просмотра, там всегда сексуализируют женщин. Это неизбежно».

Помните: медийные сообщения влияют на эмоции и поведение в реальной жизни, даже если мы думаем, что это не так. Те медийные сообщения, которые мальчики получают с детства, постоянно объективируют, принижают женщин, враждебны к ним или безразличны, а маскулинность представляют как явление, антагонистичное женственности. Не удивительно, что в 2017 году первая женщина-сценарист одной из серий анимационного хита на телеканале Adult Swim «Рик и Морти» получила от мужчин — фанатов сериала массу писем, в которых ее грозили изнасиловать и убить (создатель сериала Дэн Хармон сам позже признался в сексуальных домогательствах и попытках уничтожить карьеру одной из своих подчиненных). Почти две трети женщин-журналисток (включая меня) тоже подвергались онлайн-харассменту, получали угрозы об изнасиловании и убийстве или мерзкие комментарии о своей внешности[83]. Женщины-геймеры и пользователи платформы Twitch регулярно становятся объектом целого потока мизогинных оскорблений. Видеоигры, кстати, стали глобальным бизнесом с ежегодным оборотом в 140 миллиардов долларов, по сравнению с Голливудом, который зарабатывает всего 38 миллиардов долларов[84]. Геймеры постоянно наблюдают сексуальную объективацию и жестокость по отношению к женщинам, и это приводит (даже утомительно снова говорить об этом) к росту сексизма, благосклонному отношению к изнасилованию и толерантности к сексуальным домогательствам. Всего двадцать пять минут игры в видеоигры с высоким элементом сексуальности, и студенты колледжа признаются, что готовы заняться «неподобающими сексуальными практиками» — это особенно удивительно в лабораторных условиях исследования, где парни вроде бы должны стремиться показать себя более принципиальными, чем на самом деле[85].

И, конечно же, не забудьте о хип-хопе, который в 2017 году впервые стал самым популярным музыкальным жанром в США и привлекает молодую аудиторию. Как порнография, видеоигры и мейнстрим-медиа, эта категория удивительно разнообразна и включает самых разных персонажей — от Кендрика Ламара до группы «Мигос», от Доуп Сейнт Джуд до Ники Минаж. Некогда горнило социального протеста, в своей коммерчески наиболее успешной, корпоративной форме хип-хоп приносит миллиарды долларов ежегодно, искажая маскулинность темнокожих мужчин, эксплуатируя тело темнокожих женщин и унижая женскую сексуальность. «Думаю, музыка очень сильно влияет на отношение парней к девушкам, — сказал мне старшеклассник из Бэй-Эриа. — В машине мы с друзьями слушаем все это “трахни сучку и брось ее” снова и снова. Когда такое повторяется пять, шесть, десять раз в день, это определяет твое мышление». Триша Роуз, директор Центра изучения расовых и этнических вопросов в Брауновском университете, выделяет «триаду “гангстер, сутенер, проститутка”», самые преданные фанаты которой, как правило, белые подростки из пригорода, которые даже никогда не общались с афроамериканцами[86]. Она пишет, что, хотя сексизм выдуман не хип-хопом[87] и не первым из музыкальных стилей на этом зарабатывает, его сила, воображение и слияние материализма с культурой стрип-клуба сделали мизогинию (женоненавистничество) сексуальной, явной и модной. «И если хотите найти неприкрытое воспевание сексизма по отношению к темнокожим женщинам, самый богатый современный источник — коммерческий хип-хоп, мейнстрим этого направления».

Некоторые мужчины-исполнители с возрастом выражают сожаления по поводу своего поведения в молодости. В январе 2018 года американский рэпер Джей-Зи высказался в поддержку движения #MeToo, хотя на тот момент использовал слово «сучка» в 109 из 217 песен и построил свой бренд на таких строчках, как «Я сутенер во всех смыслах этого слова, сучка». Рэпер Нас, который когда-то писал о том, что хочет помочиться на «сучек, которых знает весь мир» и «разодрать им анус», жаловался в своей песне «Дочери», что Бог мстит «самым дерзким и нахальным, что разбивают всем сердца», делая их отцами «удивительных маленьких девочек». А в сингле 2018 года «Жестокие преступления» Канье Уэст называет героев своих текстов «дикими монстрами», «сутенерами» и «плейбоями», пока у них не родятся дочери. Потом он писал «Отец, прости меня», тоже взывая к высшей власти, «я боюсь кармы». Все трое в буквальном смысле запели совсем другую песню, после того как стали родителями. Конечно, любые позитивные изменения достойны похвалы, и я рада, что они узрели пусть еще робкий, но все же свет, но, как написала критик-культуролог Дара Матис по поводу Уэста: «Дочери — не духовное возмездие за ваше женоненавистничество»[88]. И они точно не наказание (что тогда говорить о сыновьях?) и не «крошечные духовные маяки, посланные нам, дабы открыть глаза на то, что девочки и женщины тоже люди». Да и стенания Уэста мало что значат. Через шесть месяцев после «Жестоких преступлений» Уэст записал песню «Я тащусь» с рэпером Лил Памп. В клипе они повторяют фразу «Ты такая шлюшка, я тащусь» и вальяжной походкой идут по коридору с нишами, в которых обнаженные, безликие женщины стоят на коленях, а их руки как бы связаны за спиной. Единственное отличие между этим — кстати, крупнейшим глобальным хип-хоп-дебютом на YouTube — и настоящей порнографией заключается в том, что клип Канье финансировала мейнстрим-компания Warner Brothers и показан он был, пусть и с более приглаженными для телевидения словами, в программе Saturday Night Live.

Тело — вещь уязвимая

«Не буду врать, — признался Мейсон. — У меня такое ощущение, что я играю в догонялки, когда люди говорят о сексуальном опыте».

Порнография никак не способствовала его сексуальным достижениям в реальной жизни. Наоборот. Он даже избегал такой простой вещи, как поцелуй, почти всю старшую школу, поскольку боялся, что без «опыта» он сделает что-то не так. То, что он видел на экране, никак не подготовило его к тому, какими неловкими могут быть настоящие отношения или как вообще выстроить общение с партнершей. Он думал, что должен знать все. Его девушка в старшей школе впервые занялась с ним оральным сексом, когда они были в выпускном классе, — в основном, как он думает, из чувства вины, что она отказалась спать с ним (ее «нет» в тот момент, когда он готовился войти в нее, было таким тихим, что он едва расслышал). Однако поскольку они никогда не обсуждали эту ситуацию, у него нет уверенности. В любом случае он в процессе потерял эрекцию, девушка остановилась, и они молча оделись.

Поэтому я спросила Мейсона, когда у него в первый раз был проникающий секс.

Он поднял взгляд на потолок, потеребил помпон на шапке, прищурился, будто пытался вспомнить. И наконец сказал: «В пятницу».

«То есть пять дней назад?» — переспросила я.

Он кивнул.

Он познакомился с девушкой, Джинни, за пару недель до вечеринки. Они так накурились травки, что не могли встать с дивана. Немного придя в себя, она пригласила его к себе в общежитие, и там они целовались и обнимались. Но когда она оседлала его, эрекция пропала. Парень во всем винил травку — хотя еще не доказано, что марихуана влияет на эрекцию так же, как алкоголь[89]. Однако мне он признался, что просто боялся. Так что они обнимались и целовались еще немного, а потом Мейсон ушел.

На следующий день Джинни написала ему и предложила снова встретиться. На этот раз он был трезв как стеклышко, но все равно нервничал: что, если опять выйдет промах? Чем больше он думал об этом, тем больше нервничал. Когда он попытался надеть презерватив, он снова потерял эрекцию.

«Не волнуйся», — уговаривала Джинни.

Мейсон попытался выкрутиться: «Да это вчерашняя травка не отпускает». Ничего страшного. Или, может, он надышался у друзей, которые курили в тот день. Он и сам понимал, как глупо это звучит. Джинни казалась такой уверенной, она прекрасно знала себя и свое тело. Она могла говорить о своих желаниях и ограничениях, была эмоционально открытой и экспрессивной. И это напугало его до смерти. «Я подумал: “Черт! Эта девчонка знает, о чем говорит!” — сказал он. — А я тут пытаюсь пережить травму многолетнего пристрастия к порнографии, пытаюсь отделить свои желания в мире фантазий от того, что мне и правда нравится в реальной жизни».

Неделю спустя Мейсон сходил на студенческий спектакль, в котором играла Джинни. А потом они снова пошли в ее общежитие. На этот раз Мейсон отказался от интима якобы из-за рыцарской учтивости: на следующий день у нее был еще один спектакль, и он решил, что не должен задерживать ее допоздна.

«Можно задать тебе вопрос? — спросила девушка. — Ты когда-нибудь делал это?»

Раньше Мейсон соврал бы в ответ на такой вопрос в постели с партнершей или, как недавно случилось, во время разговора с друзьями на работе. «Как парень, ты считаешь, что обязан иметь этот опыт, — сказал он мне. — А если ты девственник, нужно увиливать от ответа как можно дольше». С Джинни все было по-другому. «Я решил сказать как есть, — вспоминает он. — Я ответил: “Нет. У меня был сексуальный опыт, но не секс”».

«Ты дорожишь своей девственностью? — спросила Джинни. — Хочешь, чтобы твой первый раз был запоминающимся?»

Мейсон на секунду задумался. «Да нет, — сказал он. — Я буду рад заняться сексом, если подвернется случай, но я не ставлю себе такую цель, когда знакомлюсь с девушкой. Я думаю: “Она классная? Мне нравится с ней общаться?”»

Они проговорили больше часа; Мейсон признался Джинни в своих переживаниях, в неумении выражать эмоции. Когда они снова принялись целоваться, все вдруг встало на свои места. «Это было как в книге, — вспоминает Мейсон, — потому что мы проговорили целый час, и я смог расслабиться. Будто после того разговора мне стало удивительно комфортно с ней. Все, что тревожило меня в прошлые разы, исчезло. И я понял: если я не могу быть полностью уязвимым, мысленно и эмоционально, это мешает мне быть уязвимым физически. Потому что обнаженное тело — это очень уязвимая вещь, понимаете?»

Мейсон посмотрел мне прямо в глаза, и я кивнула. Конечно, так и есть. И это совсем не то, к чему взывают порнография и популярные медиа. «Кажется, вы хорошо понимаете друг друга», — заметила я.

«Да», — согласился Мейсон. Он не знает, как будут развиваться отношения с Джинни. Он не знает, чего он сам хочет. Все только начинается. Возможно, их связь перерастет в нечто более прочное и стабильное. Возможно, они будут регулярно заниматься сексом, или же все сойдет на нет. В любом случае он рад, что познакомился с Джинни. Потому что сейчас, по его словам, он знает, чего ищет, — и знает, что не найдет этого на порносайтах.

Глава 3. Ты в теме? Жизнь и любовь в культуре случайных связей

Первокурсники набились в крошечную комнату общежития. Было душно, ребята шумели, чувствовался резкий химический мускусный запах дезодоранта. На столе, что делил комнату пополам, горланящая толпа играла в «дикого быка» — это игра на скорость с мячиками для пинг-понга, под которую пиво льется рекой. Студенты разливали водку по одноразовым стаканчикам с картинками из мультфильма «Гадкий Я», расставленным на столе. Было там и вино в коробке с краником: полагалось шлепнуть по ней (почему — никто не знает), затем глотнуть из краника, пока все считают раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, семь, СЕМЬ! «Старички» (то есть те, кто родился в середине 2000-х) орали под грохот динамиков: Только киски на уме, узкие, как щелки. Хотя это был небольшой колледж на Западном побережье, подобная сцена могла произойти в любом другом месте: это был типичный субботний разогрев, вечеринка перед вечеринкой, где студенты заводятся и напиваются, прежде чем отправиться на кутеж. Меня пригласила одна из хозяек, Айрис, поклонница книги Girls & Sex, чтобы я собственными глазами взглянула на это мероприятие. Большинство студентов не замечали меня, но некоторые, решив, что я преподаватель и провожу какое-то исследование, завели со мной разговор.

Девушка в полосатом кроп-топе, легинсах и кроссовках подошла ко мне, она уже была немного навеселе. «Как же это несправедливо, что мне досталась вагина, — стала она жаловаться, когда я объяснила цель своего присутствия. — С ней так тяжело живется. Парням намного проще. Я читала Джудит Батлер[90]. Я обожаю Джудит Батлер. Я понимаю, что пола не существует, но все равно. Девушкам приходится постоянно терпеть сексизм, к тому же нас ужасно тяжело удовлетворить в постели».

Я спросила, что на это ответил бы парень, стоявший рядом с нами. Она похлопала его по плечу. «Вот ты, как парень, смотришь на мир иначе?» — спросила она.

Он уставился на нее удивленно. «Гм, думаю, как индивид, я смотрю на мир иначе», — сказал он, а затем повернулся к ней спиной.

«Ну вот, — сказала она с презрением, — опять эта глупая отмазка». И ушла. Когда несколько минут спустя я снова заметила ее, она, прислонившись к стене, целовалась со студентом, которого, как я позже узнала, видела впервые в жизни.

Другой парень, в футболке со словом «апатия», прошелся через комнату. Он погладил несколько девушек по голым плечам, опустил голову на грудь одной из них (та сразу отшатнулась), позаимствовал телефон у другой. Айрис пригласила его специально; они переспали пару раз, и она решила, что есть надежда на что-то большее. Судя по его поведению, это было маловероятно. Он задержался возле меня, с одноразовым стаканчиком в руках, оглядывая комнату. Айрис сказала ему, что я пишу о культуре случайных связей, и тот решил, что я занимаюсь изнасилованиями. «В университетах Большой десятки ребята ведут себя намного хуже, — заверил меня он. — Там и происходят все эти нападения. Ужасно. Здесь парни знают, что такое уважение».

«Что ты скажешь про Брока Тернера[91]? — спросила я. — Он учился в Стэнфорде. Это не Большая десятка». — «Да, — вмешался другой парень, — но он был спортсменом. Он попал в Стэнфорд незаслуженно». — «Главное — общение, — кивнул третий. — Нужно общаться со своей партнершей».

Я обратилась к девушке, которая молча слушала этот разговор. «Парни общаются с тобой во время секса?» — спросила я.

Она состроила гримасу и покачала головой.

«Вы ведь обычно пьяные в такие моменты?» — спросила я того парня. «Понимаете, — ответил он, — пьяный я не сплю с теми, с кем не стал бы спать трезвым». — «Означает ли общение, что ты не игнорируешь девушку после секса и поддерживаешь с ней контакт?»

Он смущенно переступил с ноги на ногу. «Ну, понимаете…» — «Или это означает, что ты делаешь все, чтобы у твоей партнерши был оргазм, даже если у тебя его не было?»

Он с тоской посмотрел на группу ребят, которые играли в «дикого быка». «Гм…» — промычал он.

Тогда вступила девушка: «Последний парень, с которым я спала, не знал, что такое месячные. Я предупредила, что, наверное, секса не будет, потому что у меня менструация, но оказалось, что крови нет, так что все получилось. А он такой: “А разве должна быть кровь?” — Девушка закатила глаза. — Интересно, он думал, что это состояние ума, что ли?» — Она расхохоталась, довольная собственной шуткой.

«Но ты все равно с ним переспала? — сказала я. — Тебе понравилось?»

Она опешила, будто я нарушила негласное правило. «Нет, — сказала она уже без смеха. — Нет, не понравилось. Не особо».

Анатомия случайных связей

Анализ сексуальной жизни молодых людей позволяет выделить два противоречивых тренда: с одной стороны, у них полный целибат. Они слишком заняты игрой в «Фортнайт», просмотром порнографии, зависанием в Instagram или другими формами виртуальной жизни, чтобы выстроить реальные отношения с другим человеком. С другой стороны, «культура случайных связей», а также избыток таких приложений, как Tinder, сделали секс настолько доступным, что все прыгают из одной постели в другую в нескончаемой, подогреваемой алкоголем вакханалии. Истина лежит где-то посередине. Ученики старшей школы и студенты, по сути, реже практикуют проникающий секс, чем двадцать пять лет назад (хотя исследования, на которые ссылается пресса, не затрагивают оральный или анальный секс, которые стали намного популярнее в наше время), но отчасти это объясняется тем, что изменился контекст их жизни[92]. В отношениях пары регулярно занимаются сексом, а студенты, которые в основном предпочитают случайные связи, даже если считают их «постоянными», делают это только эпизодически — какая ирония, ведь культура случайных связей считается чудовищно развратной.

Уделим минутку терминологии: «хукап», как в старшей школе и колледже называют случайные связи, — слово неопределенное, и это не случайно. Хотя оно предполагает отсутствие глубокого взаимопонимания и ответственности, другие детали носят неясный характер, меняются с возрастом, зависят от географического положения и личного опыта. Однажды я слышала, как первокурсники обсуждали, считаются ли поцелуи на танцплощадке хукапом. В старшей школе — да, решили они, но теперь уже нет, хотя совершенно точно это было бы хукапом, если бы вы занимались этим у кого-то в комнате, а не на танцах. На самом деле примерно 35–40% случайных связей в колледже предполагают половой акт, а значит, 60% и больше — нет; примерно 13% означают оральный секс (в основном когда девушки удовлетворяют парней); 12% ограничиваются прикосновением к обнаженным гениталиям; 35% — больше трети — не идут дальше поцелуев и поглаживаний[93]. Из-за подобной неопределенности, однако, студенты сильно переоценивают то, чем занимаются их однокурсники (а также позволяют другим делать раздутые выводы относительно их собственных похождений). Это может породить чувство неадекватности и навязчивую боязнь пропустить что-то интересное, что лишь усугубляет давление не отставать от других и заниматься нежеланным сексом, принуждением и агрессией. Согласно онлайн-опросу о социальной жизни в колледже, охватившему более 20 тысяч студентов США, почти три четверти парней и девушек минимум один раз занимаются случайным сексом к концу обучения в колледже, выбирая одну из моделей сексуального поведения, которые мы перечислили выше[94]. Среднее число партнеров? Семь-восемь. То есть примерно по одному в семестр — не конец света. У 40% студентов случайные связи возникают реже трех раз за все время обучения в колледже, а у четверти — никогда, хотя у 20% — десять раз и больше. Подобное поведение особенно популярно среди состоятельных белых гетеросексуалов, в основном членов студенческих братств[95].

Секс без обязательств в колледже, конечно, не новость. Настоящее новшество не сами случайные связи, а сформировавшаяся вокруг них культура. Она основана на идее, что случайный секс — это уже не что-то исключительное и что физическая интимность предшествует эмоциональной близости, а не является ее последствием. В старшей школе и в колледже случайные связи считаются первым шагом к отношениям, хотя большинство из них не приводит ни к каким отношениям. Не удивительно, что целых 85% студентов говорят о двойственном отношении или откровенном недовольстве культурой случайных связей, и каждый третий называет свои интимные отношения «травмирующими»[96]. По словам Лизы Вейд, доцента социологии в Оксидентал-колледже, студенты выражают «глубочайшее, не поддающееся четкому определению разочарование» в своем сексуальном опыте[97]. «Они переживают, что чувствуют слишком много или слишком мало. Они подавлены и мучаются сожалениями, но сами не знают почему». Хотя некоторые студенты живут вполне счастливо, большинство гадает, почему же им не весело.

«В сексе иногда бывает так, что два человека переживают совершенно разный опыт, — говорит Эндрю, первокурсник из Лос-Анджелеса, который уже ко второму семестру имел связь с десятью девочками и переспал с пятью. — Зрительного контакта почти нет. Иногда мы даже ничего не говорим. Да и вообще странно быть таким открытым с незнакомым человеком. — Он замолчал, подбирая слова для описания этого опыта. — Как будто ты изображаешь уязвимость, но на самом деле ты не уязвим с человеком, которого вообще не знаешь и который по большому счету тебе безразличен. Для меня это не проблема. Просто странно. Странно и совсем не весело».

Чтобы спастись от разочарования — а также почти что фанатичного страха этого поколения перед «неловкими» ситуациями, — нужно напиться. Для этого и придумали разогрев. Говорить, что культура случайных связей насквозь пропитана алкоголем, было бы чудовищным преуменьшением: она буквально зависит от выпивки, именно из-за спиртного появляется то, что Вейд называет «компульсивной беспечностью», необходимой для случайных связей[98]. Алкоголь, прежде всего, вызывает безразличие: любая связь в трезвом состоянии — это по определению серьезно. Само опьянение — «Я был в стельку» — может стать причиной (или оправданием) связи, в отличие от влечения — интереса или взаимопонимания. «В моем общежитии, — сказал Эндрю, — говорят: “Если ты не отключился, значит, ты не веселился”».

Большинство парней, с которыми я беседовала, прекрасно понимали, что секс с человеком, который плохо соображает или находится без сознания, расценивается как насилие. Однако раз уж надо быть пьяным, чтобы перепихнуться, задача стоит непростая — напиться (и найти такого же партнера) настолько, чтобы захотеть этого, но быть достаточно трезвым, чтобы суметь заявить о своем желании. Да и кто будет судить? «Я никогда себе ничего не позволяю, если напьюсь вдрызг, — сказал мне первокурсник из Северной Каролины. — Не хочу принимать решения, о которых потом пожалею. Поэтому я знаю свою норму: шесть-семь стаканов. Ну, иногда больше». Несмотря на это, через месяц после начала первого семестра он однажды проснулся, ничего не помня о прошлой ночи, и обнаружил в своем мобильном номер телефона незнакомой девушки. «Я перепугался до смерти, но написал ей, и она сказала, что прекрасно провела время. Так что, к счастью, все обошлось».

Активисты, выступающие против сексуального насилия в колледжах, часто повторяют: «Не говорите девушкам, чтобы не пили, — скажите насильникам, чтобы не насиловали». Лично я не вижу в этом антагонизма. Как мать дочери, я решительно выступаю за то, чтобы объяснять молодым женщинам, как женский организм усваивает алкоголь: девушки пьянеют быстрее, чем парни того же роста и веса. Надо рассказывать девушкам, что алкоголь лишает их силы воли и затуманивает сознание, поэтому им сложнее распознать опасную ситуацию и избежать ее. В то же время совершенно очевидно, что нужно намного активнее обсуждать, какое негативное влияние алкоголь оказывает на парней. Опьянение подталкивает их к рискованному сексуальному поведению, за которое их могут отстранить от занятий или исключить из колледжа — не говоря уже о самом страшном: они могут причинить вред другому человеку. Как показывают исследования, алкоголь снижает способность парней считывать социальные знаки и замечать сомнения партнерши[99]. Спиртное делает их решительнее и наглее, а это как раз то, что нужно для принуждения и достижения своих желаний силой; пьяные парни агрессивнее, чем трезвые, и не слишком чувствительны к страданиям девушек[100]. К тому же, находясь под воздействием алкоголя, они вряд ли заступятся за жертву сексуального насилия, если станут его свидетелями, а вот в трезвом состоянии могут и вмешаться.

Ребята, с которыми я беседовала, реже, чем девушки, говорили о злости, предательстве, негодовании и чувстве, что их использовали во время случайных связей. Отчасти причина в том, что хукап-культура перекликается с ценностями традиционной маскулинности: важнее победа, а не понимание; секс повышает статус; партнерши годятся только для одноразового использования. В колледжах я встречала и мальчиков, и девочек, которые принимают (или отвергают) эту философию. Однако в первую очередь она играет на руку именно парням, продолжая ряд других принципов, усвоенных в спортивных раздевалках, из поп-культуры, соцсетей, порнографии, от друзей, от собственных отцов: секс обезличен, а женское тело — лишь средство для мужского удовлетворения. С одной стороны, уверенность, что они имеют на это право, оправдывает насилие сексуального характера, преднамеренное или спонтанное, осознанное или нет. С другой стороны, это, как правило, означает полное безразличие к удовольствию партнерши. Онлайн-опрос, посвященный социальной жизни в колледже, показал: 29–53% девушек достигли оргазма во время недавней связи (благодаря разным действиям партнера), в то время как среди парней это подтверждают 56–81%. Подобный разрыв заметно сокращается в постоянных, серьезных отношениях, что вызвано такими факторами, как привычка, более качественное общение, трезвость и — что немаловажно — эмоциональная вовлеченность мужчины[101]. Как сказал один парень: «Звучит ужасно, но, если это только на одну ночь, мне все равно». Лиза Вейд выяснила, что, сознательно или нет, парни показывают, как мало для них значит партнерша, не заботясь о ее оргазме и действиях, которые с наибольшей вероятностью к нему приведут. (При этом мужчины переоценивают вероятность женского оргазма во время случайной связи примерно на 30% или даже 50% либо из-за завышенной самооценки, либо из-за невнимательности, либо потому что девушка его симулирует[102].) Однажды я беседовала со старшеклассником, который разрыдался, рассказывая мне, что его девушка чаще всего отказывает ему в оральном сексе. «Она думает, это грязно и мерзко, и говорит, что вкус у члена ужасный», — сказал он. Я искренне пожалела его, особенно когда он признался, что такие слова заставляют его чувствовать себя нелюбимым и ненужным. Но другая часть меня тут же отметила: мужчины считают, что имеют полное право на сексуальное удовлетворение, и их угнетает и злит, когда их этого лишают. «В конце концов, — подумала я, — что заявила бы восемнадцатилетняя девушка, если бы парень не занялся с ней оральным сексом? Она бы сказала: “Это нормально”». Есть также предположение, что, хотя в случайных связях нет чувства, студенты колледжа (парни) используют их отчасти для того, чтобы испытать эмоциональную близость, пусть и поверхностную, мимолетную[103]. Если так, то разница между полами в этих связях даже больше, чем принято считать: парни получают не только физическое, но и эмоциональное удовлетворение от случайных связей, а девушки, как правило, — ни того ни другого.

Некоторые студенты создают себе репутацию, грубо или безразлично обращаясь с сексуальной партнершей — особенно если она не очень привлекательна и разборчива, — а потом хвастаясь этим. Для них это своего рода превентивный удар против высмеивания и потери социального статуса[104]. Поэтому, когда парни уверяли меня, что их друзья, члены их братства, их однокурсники никогда не станут принуждать девушек к сексу (всегда речь идет о других парнях), это очень низкая планка. Секс, который «легален» с технической стороны, — совсем не то же самое, что этичный, взаимный, обоюдный и полный заботы секс. «Случайный контакт может быть классным, — сказал мне второкурсник из Лос-Анджелеса. — Но иногда забываешь относиться к партнеру как к человеку».

Парни реже, чем девушки, ощущают, что игра ведется против них. Некоторые считают, что конкурентная, отстраненная природа случайных связей подходит им на сто процентов. Им тяжело дается не только чувство близости и уязвимости, но и другие эмоции. Они считают, что, будучи мужчинами, не имеют права выражать неадекватность, тревогу, неуверенность, растерянность, разочарование, стыд. В особенности это касается старшей школы, где и зарождается хукап-культура, хотя там она не слишком хорошо изучена (ученых в основном интересуют студенты колледжей).

Победа и поражение

Нейт, одиннадцатиклассник из Бэй-Эриа, вспоминает, как вжался в диван, изо всех сил стараясь демонстрировать спокойствие. Он пытался выглядеть «своим в доску», чтобы ему не надо было что-то доказывать другим парням в гостиной Николь и общаться с ними. На вечеринку постепенно съезжались ребята из его старшей школы: сначала десятиклассники, потом другие одиннадцатиклассники и несколько человек из выпускного класса. Соседний стол был заставлен бутылками с ликером, пивом и фруктовым солодовым напитком под названием «Великая Америка», разлитым по стеклянным банкам, как самогон. Ребята пили и дурачились. Некоторые курили электронные сигареты. «Народ в моей школе любит напиваться в хлам, потому что они живут в постоянном стрессе, — сказал он мне. — Поэтому на вечеринках они вовсю занимаются саморазрушением и ведут себя так, будто нет никаких запретов. Они пьют и “веселятся”, хотя я не всегда понимаю их развлечений». Нейт считает, что он занимает золотую середину в школьной социальной жизни: дружит не только с «популярными» ребятами, но и с «низшей прослойкой». «На самом деле иерархия строится вокруг тех, кто имеет доступ к вечеринкам, — объяснил он. — А меня туда всегда приглашают». Нейт мало пьет и избегает других психоактивных веществ. С точки зрения морали он ничего не имеет против — просто ему не нравится терять над собой контроль. Так что обычно он играет роль водителя, или присматривает за знакомым, которого рвет на тротуаре, или защищает подругу от стремных пьяных парней, которые кладут ей руку на плечо, будто она принадлежит им.

Он зашел на кухню, где его друг Кайл, в полном затмении (то есть он и напился, и обкурился), стоя на стуле, старался налить «Спрайт» в рюмку на полу и, к превеликому веселью собравшихся, каждый раз промахивался. Нейт достал телефон и снял видео для Snapchat.

В шестнадцать лет репутация значила для Нейта все, особенно его репутация как парня. Определенные вещи, как он объяснил, могут закрепить твой статус: спорт, публикация смешных видео, пьянство и, конечно же, случайные связи. «Весь смысл этих вечеринок — замутить с девчонками, а потом рассказать друзьям, — сказал он. — Идет настоящая гонка за “опытом”, потому что, если ты отстанешь от других и тебе все-таки удастся замутить с девчонкой, она окажется намного опытнее тебя. Она будет точно знать, как это делается, а ты еще нет. Если она расскажет кому-нибудь, что у тебя вялые губы или ты не знаешь, как расстегнуть лифчик, у тебя будут проблемы».

«Конечно, неплохо иметь постоянную девушку, — продолжил он. — Это девять из десяти. Но если ты можешь замутить со случайной девчонкой, это уже десять из десяти. То есть как будто ты обязан это делать, чтобы быть настоящим мужчиной, и ты должен уметь это делать, чтобы быть настоящим мужчиной. Ну и как мне научиться, не пробуя?»

Нейт — долговязый парень, с темными ясными глазами и непослушными волосами: пусть и не самый симпатичный в классе, но точно не худший вариант. Все же с девятого класса у него было всего три девушки, с каждой он провел примерно по пятнадцать минут. Максимум, что он себе позволил, — расстегнуть им рубашку, и ни одна не захотела повторить. Это потрясло его и заставило усомниться в своих способностях. «Я боюсь интима, — честно признался он. — Слишком уж все завязано на самооценке».

«Интим», вероятно, не самое удачное слово; точнее было бы сказать, что Нейт не хочет спьяну заниматься сексом с девушками, которых не знает и которым не доверяет. Однако это единственная форма «интима», которую воспринимали его друзья. Пока девушки пытались найти золотую середину между «скромницей» и «потаскухой», мальчики считали, что обязаны быть максимально активными, независимо от обстоятельств и чувств к партнершам. Главное — поставить галочку и заслужить уважение других ребят. «Парни должны доказывать, чего они стоят, — прокомментировал Нейт. — А для этого надо доминировать. Быть наглым. Как будто девушка — всего лишь средство расслабиться. А потом полагается похвастаться победой. Вот чему учат тебя друзья».

Перед началом этого школьного года «период затишья» для Нейта подошел к концу. У него были отношения с девушкой, продлившиеся целых две недели, пока другие парни не сказали ему, что она «шлюшка» — это их слово, заверил меня Нейт. Хотя любые отношения лучше, чем их отсутствие, очки можно заработать, только если «замутить с девчонкой» подходящего типа. «Дело в том, что если связаться с девушкой, которая ниже твоего статуса, то это проигрыш, — объяснил Нейт. — Неудачный ход». Поэтому он перестал общаться с новой подругой, хотя и сожалел об этом: она ему очень нравилась.

Когда ему наскучило смотреть, как Кайл бесчинствует на кухне, Нейт вернулся на диван. Люди кружили вокруг него, а он просто наблюдал, иногда делал снимки деревьев и фонарей за окном гостиной (надеясь, что в них есть хоть какая-то художественная ценность). Он начинал расслабляться, наслаждаться вечеринкой. На Spotify рэпер Гуччи Мейн, недавно вышедший из тюрьмы, восхвалял секс и деньги; «Мамаша хочет отсосать мне, а мы с ней даже не знакомы…» Ребята в школе, в основном белые и состоятельные, впитывали эту дрянь, как губки.

Вдруг Николь, хозяйка дома и ученица старшего класса, уселась к Нейту на колени и вручила ему рюмку водки. Нейт удивился: обычно, если девушка хотела с ним «замутить», она прибегала к помощи посредника и просила свою подругу узнать, хочет он этого или нет. Или они общались в мессенджере и Snapchat, и, если парень соглашался, об этом узнавали все и ждали с нетерпением результата, а на следующий день обязательно проводили разбор полетов. Нейт был впечатлен и немного ошарашен смелостью Николь — стройной блондинки с потрясающими глазами и большой грудью. Кайл, который все еще разливал «Спрайт» на кухне, с ума сходил по Николь. Замутить с ней — стопроцентная победа для Нейта. Настоящая победа. И, конечно же, он считал Николь сексуальной, хотя она ему никогда особо не нравилась и до этого момента он ею не интересовался.

Краем глаза он оглядел комнату, чтобы убедиться, как бы мимоходом, что все важные люди, чье мнение имеет значение, наблюдают за происходящим. Двое парней ему кивнули. Один подмигнул. Кайл вышел из кухни и хлопнул его по плечу. Нейт изобразил безразличие, будто не случилось ничего необычного. Однако позже он признался мне: «Я сдерживался как мог, чтобы она не заметила мой стояк, — это было бы странно. Но, знаете, кажется, она все-таки почувствовала».

«Эй, Николь, — сказал Кайл. — Хочешь показать Нейту свою комнату?» — «Хорошо», — согласилась Николь. Взяв Нейта за руку, она повела его по коридору и вниз по лестнице, смеясь и улыбаясь своим друзьям. Он остановился, когда они дошли до ее двери. «Ты уверена, что не слишком пьяна для этого?» — спросил он. «М-м», — только и произнесла Николь, потянув его за собой и включив свет.

Ее кровать стояла в углу, около окна. Несколько ребят курили травку на крыше дома. Они совершенно точно видели, что происходит в комнате. Нейт запаниковал. Он и без того нервничал, боялся не справиться и предчувствовал, что наверху все захотят услышать подробнейший рассказ, а теперь еще и следить за ним будут. Все это показалось ему чудовищной ошибкой, но отмазаться уже не удавалось. Он с трудом осилил неизбежные нелепые моменты, когда нужно поговорить с партнершей, а потом они наконец стали целоваться. Нейт так разволновался, что укусил Николь за губу. Сильно. «Это был полный провал, — сказал он. — И я думал: “О боже! Что мне теперь делать?”» Но он продолжил. Снял с девушки рубашку и расстегнул лифчик. Затем стянул свою рубашку. Николь избавилась от трусиков. «И я впервые, — делился парень, — увидел вагину. Я понятия не имел, что с ней делать». Он вспомнил, как его друзья говорили, что девчонки балдеют, если засунуть туда палец и подвигать им, — попробовал, но Николь лежала на кровати неподвижно. «Таких девчонок парни называют “рыбами”, — сказал Нейт. — Дохлыми рыбами. Так что я вполне мог сказать всем, что так и было». Он не стал спрашивать, что ей нравится: это значило бы признать свое полнейшее невежество, чего ему совсем не хотелось.

Через несколько мучительных минут Николь решила: «Мне нужно пойти посмотреть, что там творится наверху». Она оделась и ушла, а Нейт поплелся за ней. Они вернулись к гостям и сразу разошлись в разные стороны. Один из друзей Нейта дал ему пять и хлопнул по спине. Другой вручил ему бутылку Jack Daniel’s, и Нейт сделал большой глоток. Парень, который замутил с Николь на другой вечеринке, стукнул своим кулаком по его кулаку. «Йо, братан! — сказал он. — Мы теперь братья-эскимосы[105]!»

«И все это время, — вспоминал Нейт, — я думал: “Господи! Хуже быть не может. Но, наверное, это тоже опыт. Так что… я молодец!”»

А потом он услышал, как старшеклассник, которого Нейт считал своим другом, громко спросил Николь: «Почему ты выбрала Нейта?»

«Не знаю, слишком много выпила! — она пожала плечами. — Ужасно много!»

Они сочли его «провальным вариантом».

«Мне очень жаль, чувак», — кивнул Нейту один из его друзей.

Нейт отмахнулся: «Да ладно, все в порядке, не переживай». Он вернулся на диван и прикинулся пьяным, чтобы никто не приставал с разговорами.

Ту ночь Нейт провел у Кайла. Он уже окончательно протрезвел, а вот Кайл все еще был обкуренным. Он забросал Нейта вопросами о фигуре Николь и выяснял, что именно они там вдвоем делали. «Я старался избегать подробностей, — сказал Нейт. — Я говорил: “Да, братан, было круто. Я чувствую себя на все сто. У меня просто крышу снесло”».

Они просмотрели Instagram Николь и обсудили, какие у нее «крутые сиськи». «Чувак! Ты ее заполучил! — сказал Кайл. — Молодчина!» Энтузиазм Кайла немного поднял Нейту настроение: ему не понравилось, что произошло у них с Николь, но катастрофой это явно не назовешь.

По крайней мере, он так думал. К понедельнику Николь рассказала всей школе, что Нейт ни на что не годится: он укусил ее за губу и не знал, как доставить девушке удовольствие. И вообще у него криво острижены ногти. Может, она пыталась отстоять собственную репутацию — чтобы над ней не смеялись, потому что она замутила с недостойным. Или же ей вся история казалась прикольной. «Принято считать, что парни обсуждают все до последней детали, — сказал Нейт, — но часто происходит наоборот. Парни хвастаются, но без подробностей. Ну, скажут: “Я удовлетворил ее рукой” или даже не станут уточнять, что они делали, а просто скажут: “Мы замутили”, и все. А девушки — они обмусоливают все мелочи с подругами. Какой у него пенис. Все, что они делали. Что она почувствовала. Так что на самом деле все совсем не так, как вы думаете».

Нейт признался, что чувствовал себя «кастрированным». Он так стыдился, что сказался больным и на следующий день остался дома. «Я почти что ревел, — вспоминал он. — Я думал: “Черт! Я так облажался!”»

Безусловно, сплетни про «несостоятельность» парня могут разрушить его репутацию. Поэтому ребята, с которыми я беседовала, действительно стараются удовлетворить девушку, просто не проводят знак равенства между удовлетворением и оргазмом. Они считают, что все зависит от их собственной выносливости и — в меньшей степени — от размера пениса. Эндрю, первокурсник из Лос-Анджелеса, вспомнил одного парня из старшей школы, который «впервые занялся сексом с девчонкой, и она потом всем рассказала, что он кончил очень быстро. После этого его прозвали Две Секунды. Остальные парни перепугались до смерти». Публичное обсуждение того, что должно быть очень личным, невидимая аудитория, которая постоянно присутствует в комнате (должно быть, с секундомером в руке), превращает первый опыт мальчиков из исследования чувственности в проверку мужественности. Ребята, у которых только один раз был проникающий секс, взволнованно спрашивали меня, можно ли говорить, что им свойственна «преждевременная эякуляция», раз им не хватило мнимой выдержки парней из порно (откуда им знать, что актеры поддерживают свою репутацию благодаря монтажу, препаратам от эректильной дисфункции и инъекциям в пенис). Второкурсник из Бостона объяснил мне, что он выработал привычку смотреть на свой член перед сексом. «Я говорил себе: “Надо продержаться пять минут, это минимум”, — сказал он. — А когда научился это делать, то решил удвоить время. Даже не знаю, насколько это необходимо для удовольствия партнерши. Главное — не ударить в грязь лицом, сохранить гордость. Убедиться, что она не станет рассказывать своим подругам, как сильно она в тебе разочаровалась. Но это превращает секс в задачу. И в некоторой степени она мне нравится, но приходится постоянно контролировать свои действия, вместо того чтобы наслаждаться моментом».

В итоге Нейт решил, что нужно противостоять сплетням, если он хочет вернуться в школу. «Я написал ей длинное сообщение и сказал: “Мне очень жаль, что тебе не понравилось, но я бы никогда не поступил с тобой так мерзко”. И ей стало стыдно. Она перестала обсуждать это с подругами, но нам было супернеловко друг с другом. И только в следующем семестре я оправился, так сказать, — у меня появилась настоящая девушка».

Утро после прошлой ночи

«Напишите про переписку после свиданки, — сказала Элли. — Есть определенные правила, только никто не знает какие».

Было десять утра после веселой ночи, и группа первокурсников с затуманенными в разной степени мозгами собралась в комнате Айрис. Хозяйка, в деловом костюме и тапках с зайчиками, носилась туда-сюда, собираясь на турнир по дебатам. Красясь второпях, она рассказывала друзьям о парне, с которым переспала накануне и который ей вроде как нравился. «Он пригласил меня к себе, — сказала она. — Так что все может быть…»

Элли — девушка, которая говорила про Джудит Батлер, — смотрела на нее с кровати совершенно мутными глазами. Она и другая их подруга, Ли-Энн, державшая в руках термокружку с кофе, были еще в пижамах. Калеб, живший на том же этаже, казался самым бодрым из всех. Он не участвовал в вечеринке: решил, что в последнее время слишком много пьет и пора завязывать. За несколько недель до этого он ездил к другу, члену братства в соседнем университете; они так накидались, что этой ночи ему хватит надолго. «Я увидел, что такое культура братства, — сказал он. — По отдельности они совсем не такие подонки; они очень даже дружелюбные, добрые и умные. Но после нескольких часов видеоигр ты понимаешь, что пять парней выпили пять бутылок водки и от себя трезвых они отличаются как день от ночи. Вообще-то я мало что помню, но мы пошли на какую-то тусовку, и нам было весело. Но как только мы переступили порог, все рассеялись в поисках девчонок — и всё. Часа два я больше никого из них не видел. Они действовали по шаблону: приходишь такой в хлам и ищешь себе подружку, а наутро пытаешься вспомнить, чем дело кончилось». Или, как случилось с Калебом, просыпаешься в луже собственной рвоты.

«Секс на таких вечеринках вряд ли можно назвать хорошим», — предположила я.

Все они закивали в знак согласия.

«Иногда, — задумалась Ли-Энн, — приходится этим заниматься, потому что чувствуешь себя обязанной. Слово слишком сильное, но я знаю, что от меня именно этого ждут. Мне кажется, мой партнер будет расстроен, если я откажу». — «Да, без этого никак», — согласилась Элли. «Они ждут именно секса», — добавила Ли-Энн.

Я обратилась к Калебу: знает ли он, что девушки иногда занимаются случайным сексом из чувства долга, без желания?

«Вот так сюрприз, — сказал он. — Я этого не знал. Думал, если идешь куда-то, напиваешься и пытаешься с кем-то замутить, то ты специально ищешь такую ситуацию, где можно получить удовольствие. Хотя парни вообще не понимают, что происходит в голове у девушек, с этим я согласен, — добавил он. — Парни могут относиться к случайным связям совершенно по-разному. Либо надумываешь лишнего, потому что тебе не все равно, либо полностью дистанцируешься и делаешь это, чтобы типа заслужить похвалу своих друзей или что-то в этом роде. Хотелось бы верить, что я склонен к самоанализу, но чаще всего я либо накручиваю себя, либо вообще не думаю об этом».

Так мы возвращаемся к теме переписки после случайных связей. Согласно исследованиям социолога Лизы Вейд, после связи партнеры менее дружелюбны, чем до нее, — по крайней мере, какое-то время. Это последний необходимый шаг, подтверждающий, что прошлая ночь ничего не значила[106]. Девушки говорили мне, что первый, кто признается, что «подцепил чувства» — будто речь идет о венерической болезни, — «проигрывает». Однако это серьезно усложняет жизнь более чем половине мужчин и женщин, которые хотели бы, чтобы случайная связь переросла в нечто большее[107]. «Знакомишься с человеком, проводишь с ним вечер и, скорее всего, спишь с ним, — сказал мне один из членов братства, с которым я беседовала в колледже Среднего Запада. — А на следующий день идешь по улице и типа… — он огляделся, будто заметив знакомое лицо, затем вдруг отвел взгляд. — Никакого зрительного контакта. Даже здороваться нельзя, нужно молча пройти мимо. Типа мы же не друзья, просто повеселились, и все. Ненавижу это».

Я спросила его, если так обстоят дела, что же ему мешает нарушить протокол.

«Понимаете, это проявление… не знаю, может, слабости. Надо строить из себя крутого парня. Типа… — он переключился на братанский голос, который я так часто слышала: — “Да не парься. Плевать я хотел”. Я ведь даже не знаю, понравилось ей или она торопится забыть об этом. А она не знает, понравилось мне или я тоже пытаюсь забыть. Из-за этой неопределенности не хочется рисковать и нарываться на отказ, а потом думать: “Ты просто идиот. Это же была вечеринка! Ты же должен понимать, что это только на одну ночь!” Так что лучше перестраховаться и ничего не говорить». — «Даже если вы упустите возможность построить настоящие отношения?» — спросила я. «Да, — кивнул он. — Даже если я упущу возможность построить настоящие отношения».

Вернемся в Калифорнию к Калебу, который сообщил мне примерно то же самое. «Терпеть не могу переписываться с девушками. Я нервничаю больше, чем во время секса. Это самая настоящая игра, и надо правильно выбрать время. Сколько ждать, прежде чем отправить первое сообщение? Сколько ждать ответа?» Каждое действие имеет определенный смысл, и нужно найти правильное сочетание беззаботности и решительности. «А когда разберешься со временем, переживаешь из-за содержания, — продолжил он. — Важно не только что ты напишешь, но и как ты это напишешь: нужно специально коверкать слова или нет? И вот ты переписываешься с девчонкой, и вдруг она замолкает минут на двадцать…»

«Тогда ты должен ответить не раньше чем через двадцать пять», — перебила Элли. «Точно, — сказал Калеб. — Понимаете, я же знаю, что телефон у нее под рукой! Мы никогда не расстаемся со своими телефонами. Вряд ли она не видела уведомления Snapchat. И вот ты пялишься в экран и ждешь ответа». «А еще ты не знаешь, что все это значит, — добавила Элли. — Мы ведь не слышим интонацию. Например, если тебе пришлют сообщение “Спасибо за потрясающую ночь”, это может означать “Давай повторим” или же человек просто вежливо ставит точку в отношениях. Ничего же не понятно». — «А когда парень отправляет тебе сообщение в Instagram?» — сказала Лиэнн. «Это совсем другое дело, — сказал Калеб. — Директ в Instagram — это когда вы уже точно знаете, о чем идет речь. Вы собираетесь переспать. Мессенджер — самый популярный вариант. Любой может прислать тебе сообщение в Instagram. Но если девушка серьезно тебе нравится, ты отправишь ей эсэмэску. Или, может, сообщение в Snapchat».

Почти каждое мое интервью, касающееся хукап-культуры, сразу переходило на обсуждение ее недостатков. «Так зачем же, — спросила я, — вы продолжаете все это?»

«Так намного проще, — сказала Элли. — И бывает весело». — «И это все-таки секс, — добавил Калеб. — Даже плохой секс — все равно секс».

Мерзавец… и феминист

«Я считаю, что можно иметь случайные связи и при этом не забывать об уважении и нежности». Уайетт перешел на третий курс небольшого колледжа свободных искусств на Восточном побережье, который, несмотря на отсутствие студенческих объединений, «славился» количеством случайных связей. Отчасти это объяснялось нехваткой мужчин в кампусе, где когда-то учились только женщины: конкуренция за мужское внимание развернулась жесткая[108]. Помимо того, Уайетт был редким экземпляром — танцором-гетеросексуалом, да еще и красавчиком с волнистыми каштановыми волосами, точеными чертами лица, мускулистым телом, которое он с радостью демонстрировал на вечеринках, снимая рубашку при первой возможности. Как вы понимаете, он не испытывал недостатка в женском внимании и пользовался этим по полной программе. «В моем колледже это называют синдромом золотого члена, — сказал он. — Мужчины-натуралы чувствуют себя здесь как боги, типа “все меня хотят”. Так уж сложилось. Представьте: вместо одной девушки на вечеринке, которой ты можешь понравиться, — целых шесть. Бывает даже стремно».

Уайетт не пользовался особой популярностью, когда был моложе. Как он сказал: «Большинство ребят, которые учатся в таких колледжах, как мой, вряд ли считались крутыми в старшей школе, понимаете?» Он из тех, кто остается дома по субботам и играет в Grand Theft Auto и слушает хип-хоп. «Я большой фанат Канье, — сказал он. — Он такой мегамужественный и, кстати, критикует себя больше, чем другие звезды. Говорит о том, какой он осел и нимфоман и какая у него депрессия и тревожность. Мне кажется, он намного искреннее большинства мужчин».

Почти весь первый курс у Уайетта была девушка. Родители парня недавно расстались, это стало для него страшным шоком, и он уцепился за стабильность и эмоциональную поддержку этих отношений. Однако с тех пор, как отношения закончились, он говорит, что находится «в постоянном поиске». Каждые выходные он спит с разными девушками (при разовых контактах он «почти всегда» использует презерватив). После секса он сразу открывает Tinder или следит за кем-то в Instagram, выбирая новую добычу. «Количество женщин, с которыми я переспал, невообразимо, — сказал он. — Я давно перестал считать. Мне все равно». Секс поднимает настроение: парень доволен собой, доволен жизнью. Секс снимает тревожность, заглушает депрессию, отвлекает от любых настоящих чувств и подменяет их собой. И, конечно же, это весело. «Мне нравится, что случайные связи не завязаны на сложных эмоциях, — заметил Уайетт. — Мы как первобытные люди». Однако он начал переживать, что его самооценка слишком сильно зависит от сексуальных побед. «Влечение к человеку практически не имеет значения, — сообщил он мне. — Если девушка достаточно настойчива, я, скорее всего, соглашусь с ней переспать».

Я познакомилась с Уайеттом через его учителя в старшей школе — тот рассказал, что парень проводил семинары по обоюдному согласию в своем кампусе. Это действительно так, сказал Уайетт, хотя другие ребята не всегда с ним соглашались. «Они считают, что это неправильно. Или перечисляют конкретные обстоятельства, например: “Допустим, девчонка трется об меня и пристает с поцелуями. Мне что, все равно надо спрашивать у нее разрешения?” Они придираются к каждому слову. И мне приходится объяснять: “Зачем вам рисковать? Просто смиритесь, что это неловко и, может, не особо сексуально. Лучше уж перетерпеть минутку, чем быть обвиненным в изнасиловании”».

Уайетт считал, что подтверждать согласие девушки — эротично, это часть прелюдии, часть игры. Его модус операнди был довольно прост: сначала пообщаться с девушкой, поболтать с ней — выпить немного на вечеринке или быть трезвым, — а затем идти в атаку. «Я говорю: “Знаешь, а ты очень симпатичная. Можно тебя поцеловать?” Это прямой вопрос, и мне совсем не хочется попадать в ситуацию, когда я наклонюсь к ней, а она отшатнется, как в кино. А потом я спрашиваю: “Ты достаточно трезвая? Хочешь воды?” Или что-то в этом роде. То, что лично я хотел бы услышать от другого человека».

Он скрупулезно убеждался в согласии девушки и на всех остальных этапах общения, но, как и парни, которых он консультировал, его партнерши далеко не всегда реагировали на это позитивно. «Некоторым это не нравится, — признается Уайетт, — и надолго они не задерживаются. Была у меня одна девушка в этом году, к которой меня нереально тянуло. Я с нетерпением ждал, когда мы с ней останемся наедине. И я просил: “Можно тебя поцеловать?” — а она расхохоталась. Она сказала, что это “мило”, но удивилась. Тогда я спросил: “Можно снять рубашку?” А она ответила: “Не надо спрашивать!” Меня это жутко злит, потому что как раз таких проблем я хочу избежать».

Однако не всех девушек это отталкивает, многие благодарны. «Я должен сказать, — добавил Уайетт, — согласие девушки очень возбуждает. Мне безумно нравится, когда девушка говорит: “Да! Я хочу, чтобы ты это сделал”. Так я чувствую, что ей действительно хорошо. Это же замечательно для обоих — такое взаимопонимание».

Уайетт также сказал, что всегда признается партнершам, что его интересует только секс, даже если он захочет увидеться снова. «Я говорю: “Я согласен только на свободные отношения, и если тебе это не подходит, то мы не будем этим заниматься”». Стоит ему заметить, что девушка «подхватила чувства» — хочет узнать его поближе, задает вопросы, хочет заняться чем-то вместе с ним помимо секса, — он «делает ноги», «уплывает», «отстраняется». «Потому что мне не этого надо, — объясняет он, — и никогда не будет надо».

Из интервью с девушками я знала, что некоторые из них вполне довольны такими отношениями: они тоже жаждут только бурной ночи и теплого тела. Но другие считают, что культура случайных связей заманила их в игру эмоциональной трусости и малодушия: им приходится изображать отсутствие интереса, хотя на самом деле это совсем не так, лишь бы не показаться «навязчивой» или отчаянно ищущей парня.

Поэтому я спросила Уайетта: «Как думаешь, может быть такое, что девушки, от которых ты сбегаешь, как раз и говорят, что все мужчины — козлы?»

Парень смущенно рассмеялся.

«Господи! Надеюсь, что нет, но… да, — он поморщился. — Да, это вполне возможно. Ну, понимаете… — он вздохнул. — Да. Это и правда так. Кто знает, что девушки думают на самом деле, когда говоришь им, что не хочешь с ними быть. Возможно, они действительно жалуются подругам, что все парни одинаковые. И если они хотят перейти на более эмоциональный уровень отношений, парни сразу шарахаются… потому что, — он снова поморщился, — я и сам так поступал. Правда. Но в свою защиту скажу, что я всегда стараюсь спросить: “Ты точно не расстроишься, если я не пойду с тобой обедать?”» — «Что произойдет, — спросила я тогда, — если девушка ответит на это, что она все-таки хочет пойти с тобой на обед? Что, если она скажет, что на самом деле ищет любовь?» — «Что ж, в моем колледже это поставит крест на ее социальной жизни». — «Значит, — продолжила я, — у нее нет выбора. Ты занимаешься сексом с девушками, которые тебя не очень-то привлекают или интересуют, и псевдочестно заявляешь, что не хочешь никаких отношений, а это вынуждает их либо игнорировать собственные чувства, либо жертвовать своей сексуальной жизнью. И где здесь «забота и уважение», о которых ты говорил?»

Уайетт многозначительно кивнул. «Как раз это я и имел в виду! Я не всегда был верен своей философии. С моей стороны это больше похоже на… мастурбацию».

Вот почему, добавил Уайетт, он тоже разочаровался в хукап-культуре. Летом вместе со своим приятелем по старшей школе Бэй-Эриа он ходил по барам и тусовкам. В конце каждого вечера он всегда занимался сексом с одной из подруг этого парня — каждый раз с разной. Наконец, после того как Уайетт устроил пьяный секс втроем с двумя девушками, его друг не выдержал: «Я встречаюсь с тобой, чтобы весело провести время, а ты составил список всех моих подруг, чтобы отыметь их, а потом выбросить». Это было недалеко от истины, и это было больно слышать. «Я вдруг понял, что превращаюсь в козла, пусть и феминиста, — сказал Уайетт. — В парня, который говорит правильные слова, но все равно ужасно относится к женщинам. Очень неприятное чувство… — Уайетт осекся и долго молчал. — Знаете, — продолжил он тихо, — вначале это было потрясающе, а потом все изменилось, потому что я ничего не вкладываю в эти отношения и секс для меня ничего не значит. Потому что все эти девушки ничего для меня не значат. И, знаете, не буду врать. Мне это нравилось. Я думал, мне это подходит. Но теперь я сомневаюсь. Потому что… — он снова задумался, — потому что я способен на большее».

Как журналист, я не учу их жизни, не диктую обстоятельства, в которых молодые люди должны заниматься сексом. Моя задача — лишь описать контекст и проанализировать его влияние, чтобы они сделали осознанный выбор, а возможно, даже разрушили общепринятый шаблон. Если говорить о девушках, я пришла к выводу, что случайные связи показывают им, что они желанны (пусть и на один вечер), дают прилив адреналина, да и подругам есть что рассказать. Случайные связи редко приносят им хороший секс или помогают развивать навыки, необходимые для хорошего секса или эмоциональной близости. Выслушав десятки парней, я бы сказала о них то же самое, однако культура случайных связей предполагает, что парни, в отличие от девочек, лишены даже базовой способности любить, что они не могут и не должны признавать эмоциональную уязвимость — ни в себе, ни в других. В иных культурах парней оценивают намного выше. К примеру, сравним отношение семьи к подростковому сексу в Нидерландах и в Америке. Социолог Эми Шале пришла к выводу, что в Нидерландах родители считают мальчиков способными к эмоциональной связи и стремящимися к ней; американские родители, напротив, полагают, что парни «живут на гормонах» и им нужен только секс[109]. Неудивительно, что, хотя большинство парней в обеих странах признались, что хотели бы сочетать любовь с желанием, только голландцы считают это нормальным. Американские же подростки уверены, что подобные мечты — их личный «заскок», не присущий их сверстникам. Однако масштабный опрос учащихся старшей школы показал, что парни в США эмоционально вкладываются в отношения не меньше девушек. Возможно, у парней меньше опыта и поддержки в умении развивать близкие отношения и меньше уверенности[110].

Парни, с которыми я беседовала, чувствовали себя такими же одинокими в муках любви, как и в сексе, и были рады это обсудить. Двадцатилетний парень из университета Большой десятки встречался с одной девушкой в течение трех лет. Члены его братства, а также его отец уговаривали его бросить ее и наслаждаться разгульными вечеринками, пока есть время. «Отец говорит: “Я не собираюсь платить пятьдесят тысяч в год, если у тебя не будет секса”. Слышать от него такое неприятно. Я, конечно, уверен в своих решениях, но мне больно, что он не поддерживает меня».

Другой парень, первокурсник колледжа из Чикаго, поделился со мной, что ему не очень-то понравился секс с тремя девушками, которые у него были (и он потом игнорировал всех трех партнерш). Однако он не знал, каким еще способом продемонстрировать девушке свой интерес. «Дело в том, — сказал он, — что я никогда не смог бы позвать на свидание незнакомку. Это было бы странно».

Значит, спросила я, ему удобнее напиться, замутить с девушкой, которую он не знает, на танцах и, возможно, переспать с ней, чем пригласить кого-нибудь, кто ему действительно нравится, в кино?

«Да», — признался он смущенно. «А это не странно?» — спросила я. «Странно, конечно, — согласился он. — Я постоянно об этом думаю».

А вот монолог третьекурсника из Орегона: «У меня были две случайные связи в колледже, и обе вызвали у меня чувство опустошенности и подавленности. Понятия не имею, что мне дал этот опыт, кроме того, что я могу сказать: “Ну да, я с кем-то переспал”. Никаких открытий, никакого удовольствия или интимной близости, хотя именно это я и ценю. Ну и зачем все эти телодвижения, если в итоге остается только количество?»

Второкурсник из Лос-Анджелеса, один из самых сексуально активных ребят из тех, с кем я беседовала, долго молчал, когда я спросила о самом интимном действии, которое у него было, и наконец выдохнул почти с благоговением: «Держаться за руки».

КОГДА ГОД СПУСТЯ Я СНОВА ВСТРЕТИЛАСЬ С УАЙЕТТОМ, он был влюблен в девушку, с которой познакомился на интенсиве по танцам. «Она общительная, энергичная, компанейская, — восторгался он. — Такая страстная — прямо как я. Мы оба любим копать глубоко. Два сапога пара». — «Значит, — спросила я, — вы ходите вместе обедать?»

Он рассмеялся. Конечно, да. И ужинать тоже. И на свидания. «Секса нам тоже хватает, — добавил он, — но разница в том, что кроме секса есть эмоциональный вклад. Она единственный человек, с которым мне хочется обниматься и просто спать рядом или проводить всю ночь. Мы оба этого желали. Мы оба именно так строили отношения с самого начала. Если мы занимаемся сексом, то только с акцентом на настоящую близость, потому что для нас это важно».

Уайетт сказал, что к тому времени, как он познакомился со своей нынешней девушкой, он полностью разочаровался в «согласии» на случайную связь. Ему надоело относиться к партнершам как к безличным предметам, и он устал чувствовать себя таким же. «Да, я был для них игрушкой, — рассуждал он. — Но заниматься сексом с той, кого любишь, с девушкой, которая рада, что я, Уайетт, ее парень, а не просто тело, — это удивительно. Совсем другой мир».

Я была неожиданно тронута словами парней, которые говорили о любви. Особенно меня поразило, как они описывали своих партнерш. Вместо того чтобы отзываться о них как о комплекте частей тела (Уайетт ни разу даже не упомянул о внешности своей девушки), они отмечали характер, интеллект, личностные особенности, щедрость, чувство юмора, способности, таланты. Они с восторгом и уважением говорили о достижениях своих девушек — и даже светились от счастья. Они больше внимания уделяли сексуальному удовольствию партнерши, но также выражали больше удовлетворения собственным опытом: они чувствовали себя более спокойными, раскованными, доверчивыми и свободными. Отчасти это объясняется периодом влюбленности, когда в твоей жизни появляется новый человек, но также тем, что в настоящих отношениях молодые люди наполняют секс заботой и добротой, которых они избегают в случайных связях.

«Если оглянуться назад, — подытожил Уайетт, — у меня действительно был синдром золотого члена. И да, я, конечно, проводил семинары по обоюдному согласию для парней, но я понял, что согласие — самый минимум, которого следует ждать в подобной ситуации. Люди думают, что стоит услышать в ответ «да», и они получают право творить с человеком все, что им вздумается, причем в эмоциональном плане. А это не так».

Нейт тоже влюбился вскоре после своего неудачного опыта в одиннадцатом классе. Его девушка, на год старше него, стала флиртовать с ним в школе и предложила: «Слушай, давай встречаться». Сначала он не горел желанием, боялся, что над ним снова будут смеяться, но потом сказал себе: «Нейт, ты не можешь прятаться от этого всю жизнь» — и пригласил ее на свидание. «Она замечательная, — улыбался он. — Такая добрая. Такая милая. Мы без ума друг от друга». А в физическом плане? «На первом свидании у нас был оральный секс, — признался он. — У обоих. Ей показалось забавным, что я не знал, что делать, и она меня научила. Она два года встречалась с парнем постарше. Она улыбалась мне все время, весело смеялась, и вообще ей было хорошо. А я думал: “Тебе что, нравится это?” Я был в шоке. Она объяснила, чего хочет, а я объяснил, чего хочу я, и все вышло классно».

Даже год спустя, после того как эта девушка окончила школу и уехала в колледж, разбив Нейту сердце, он не жалел об этих отношениях. «Я учусь любить, — сказал он мне. — И я понял, что меня совершенно не привлекает идея заниматься сексом только ради собственного удовольствия, чтобы потом хвастаться друзьям. Какая глупость, ведь в сексе главное — близость и то, что делишь этот удивительный опыт с другим человеком. И, честно говоря, сомневаюсь, что многие парни получают от этого удовольствие».

Я не романтик и не традиционалист. Не могу сказать, что я решительно против секса без обязательств. Но я не считаю, что «без обязательств» приравнивается к грубости и наплевательству. Любые отношения могут превратиться в нездоровые, особенно если учитывать, как мало советов относительно интимной жизни получают молодые люди. Романтические партнеры бывают контролирующими, принуждающими, даже жестокими: почти 1,5 миллиона старшеклассников во всей стране ежегодно подвергаются физическому насилию со стороны партнеров (и только треть из них в этом признаётся)[111]. Расставания бывают катастрофически тяжелыми, особенно для подростков, — никому не нравится испытывать боль. Все же влюбленность, интимность, уязвимость, даже разбитое сердце — важные шаги развития подростков и необходимый опыт для успешных отношений во взрослой жизни. Культура случайных связей уводит нас от этого. В итоге она не приносит того обещанного секса, который освобождает, дарит радость и избавляет от последствий. Страстный секс с холодным сердцем кажется выгодным решением — чистое наслаждение без эмоционального обнажения, — но для парней это еще одна преграда на пути к подлинной близости и взаимопониманию. Если они не научатся строить и поддерживать интимные отношения, они будут не готовы к зрелым романтическим связям. И, как ни странно, они больше нуждаются в эмоциональной поддержке, чем девушки. Молодые люди расстраиваются больше девушек, когда отношения не клеятся, поэтому они еще меньше хотят рисковать своим сердцем во второй раз, лишь закрепляя цикл разобщенности и непонимания[112].

Тем не менее социолог Лиза Вейд считает, что из культуры случайных связей парни и девушки все-таки выносят один урок: они начинают понимать, чего не хотят, а это важные знания, хотя и достаются нелегко[113].

Уайетт сказал: «Думаю, мне надо было через все это пройти. Не скажу, что я рад, но я благодарен за этот опыт. Все, что я сейчас знаю, я выяснил благодаря сексу, поддавшись своим импульсам.

Некоторые люди вливаются в эту культуру, и все у них хорошо, — добавил он, — но мне она не подходит. Мне было некуда податься. Хотелось бы думать, что я способен на большее. На более крепкие, надежные отношения. Создать семью. Встречаться с девушкой, которую люблю. На более значимые дела. Вот что для меня важно, а не то, сколько девчонок у меня было».

Мы с Уайеттом общались по Skype и уже собирались закругляться, как вдруг пришло сообщение от Нейта. От него не было вестей уже несколько месяцев; а теперь он учился в выпускном классе и решил объездить колледжи, которые могли бы его принять, посмотреть все своими глазами, прежде чем сделать выбор. Он писал мне из колледжа Южной Калифорнии:

«Что за бред — эта культура случайных связей? Здесь прям оргия какая-то — неужели так можно жить? Неужели я должен тратить время на это, а не на строительство значимых отношений с женщинами? Может, мне сначала переспать с каждой встречной и только потом быть эмоционально доступным человеком? Или этот шаг можно пропустить?»

Вместо того чтобы ответить самой, я прочитала этот текст Уайетту и попросила у него совета.

«Я бы сказал… — он задумался на минутку. — Не предавай себя. Случайные связи играют заметную роль в колледже. Но я больше не верю, что это самое важное. У меня масса друзей, которые не ведут такой образ жизни, как и я, — и они намного счастливее остальных. Так что если ты нутром чуешь, что это не для тебя, — то тогда, чувак, не делай этого. Не делай этого, просто чтобы вписаться в коллектив. Я через это уже прошел. И это чуть меня не убило».

Я быстро набрала ответ Уайетта и отправила Нейту. Тут же появились три точки — значит, он тоже писал. Вот его слова:

«СПАСИБО ВАМ! Правда. Спасибо. Мне нужно было услышать именно это. Мое сердце подсказывает мне то же самое».

А потом он добавил эмодзи-сердечко.

Я улыбнулась и отправила ему эмодзи с поднятым вверх большим пальцем. Надеюсь, этот обмен сообщениями поможет ему понять, кто он такой — страстный, нежный, способный к любви молодой человек, — и уверенно идти своей дорогой. Надеюсь, он не станет отрицать или обесценивать эти качества, чтобы получить некую фальшивую версию «опыта колледжа». Я подумала обо всех других таких парнях. Далеко не у всех подростков, особенно мальчиков, есть рядом взрослый человек, с которым они могут обсудить все, что их смущает и тревожит в сексе и любви, и который поможет им принять важные решения.

Я взглянула на Уайетта, который словно прочитал мои мысли. «У меня сердце болит за парней, которым не подходит эта культура, и они гадают, что же делать, — сказал он. — Это испытание огнем. Нужно подумать, как вы будете вспоминать все это много лет спустя. Если вы скажете: “Было круто! Я экспериментировал!” — то замечательно. Но если в долгосрочной перспективе это будет мучить вас так же, как меня… лучше сто раз подумать».

Глава 4. Пора бы уже привыкнуть. Геи, трансы и парни со свободными взглядами

Зейн часто называл мужчин, с которыми у него были связи, «джентльменами». Например, «богатый джентльмен-республиканец из пентхауса» — с ним парень познакомился в Grindr, приложении для мужчин-гомосексуалов. Это слово напоминало о том, что он вырос на юге, словно изящная тень Бланш Дюбуа[114], которая согревала его в прохладном северном городе, где он учился на втором курсе колледжа. Зейн вырос в Теннесси, городке с населением 18 000 человек, причем почти все они консервативные христиане-республиканцы. Его отец, фабричный рабочий, и его мама, секретарь, повесили портрет Джорджа У. Буша на холодильник, когда Зейн был ребенком. Мальчики из школы одевались в камуфляжные цвета (еще до того, как они вошли в моду) и жевали табак. Они поклонялись Иисусу по воскресеньям и играли в футбол по понедельникам. В баптистской воскресной школе Зейн научился «молитвами изгонять голубизну», хотя тогда он еще не знал, что это имеет к нему отношение. Конечно, он был более «женоподобным», чем другие мальчики: его любимым цветом в детском саду был розовый, а на Хеллоуин он красил лицо в зеленый цвет и надевал остроконечную ведьмину шляпу. Ах да, еще он долгое время фанател от певицы Стиви Никс. Но его влекло и к девочкам, и он любил — по-настоящему любил — свою девушку в старшей школе, хотя их отношения продлились всего два месяца и физический аспект ему никогда не нравился. Однажды они занимались оральным сексом, но все было не так. «Можно было уже тогда догадаться», — бросил он как бы между прочим.

Зейн очень удивился, когда в первую же неделю после поступления в колледж «под градусом» на вечеринке замутил с другим парнем. «Я подумал: “Не может быть! Я поцеловал парня!” — вспоминает он. — А потом я поцеловал еще нескольких!» Он начал называть себя бисексуалом. Хотя ему не хотелось быть одним из тех парней, которые использовали свою сексуальную идентичность как «промежуточный этап к тому, чтобы стать геем», к весне он точно знал правду: его влечет только к мужчинам.

Возможно, вам знакома эта история — про паренька из провинции, который рос «не похожим на других», переехал в большой город, вырвался на свободу, реализовал свои мечты и наконец-то понял, что в этой жизни все-таки можно быть счастливым. И в каком-то смысле вы будете правы. Но не совсем. Потому что это не 1980-й, не 1990-й и даже не 2000 год. Отношение к сексуальной ориентации и гендерной идентичности кардинально изменилось, если не на глобальном уровне, то точно в глухих южных городах — по крайней мере, в некоторых из них.

За несколько месяцев до встречи с Зейном я смотрела новую версию спектакля «Ангелы в Америке» по пьесе Пулитцеровского лауреата Тони Кушнера об эпидемии СПИДа и гомосексуалистах в Нью-Йорке 1980-х годов. В тот период я жила на Манхэттене и расплакалась, вспоминая своих друзей, умерших во время «чумы ХХ века». В те дни нужна была колоссальная смелость, чтобы признаться, пережить отвержение со стороны родителей и сообщества, дискриминацию со стороны работодателей; утратить право на брак и надежду завести детей. Я задумалась, какой стала бы жизнь моих гомосексуальных сверстников (мужчин и женщин), если бы они признались сейчас? Отношение к ним изменилось намного больше, чем можно было ожидать: в 2004 году, к примеру, только 31% американцев поддерживали однополые браки, а в 2019 году — уже 61%[115]. Даже среди тех групп людей, которые традиционно выступают против гомосексуализма, толерантность растет: две трети католиков и более трети белых евангельских протестантов одобряют однополые браки[116]. Парни, с которыми я беседовала, даже не помнили времена, когда свадьба двух людей одного пола была вне закона. Они выросли на таких сериалах, как «Хор», «Американская семейка» и «В Филадельфии всегда солнечно». С их помощью такие фильмы, как «Хорошо быть тихоней» и «С любовью, Саймон», заработали в прокате приличные суммы, а песня «Та же любовь» попала в чарты Billboard. В корпоративном мире генеральный директор Apple Тим Кук — открытый гей, как и (на момент написания книги) гендиректора Qantas, Burberry, DowDuPont и Lloyd’s of London. Теперь геи зарабатывают на 10% больше, чем гетеросексуалы с тем же образованием, опытом и резюме[117]. В 2019 году Пит Буттиджич, мэр Саут-Бенда (штат Индиана) и бывший офицер военно-морской разведки США, стал первым в стране открытым геем — кандидатом в президенты. По мере роста толерантности средний возраст публичного признания упал с 25 до 16 лет, а многие совершают каминг-аут и раньше, причем при мощной общественной поддержке[118]. К ЛГБТ+ принадлежат 20% миллениалов, прозванных «самым гейским поколением в истории»; более половины из них причисляют себя не к тому полу, с которым они родились[119]. Среди поколения Z только две трети говорят, что они «строго гетеросексуалы», и рекордное число отрицает жесткое деление на два возможных варианта (гей/натурал, мужчина/женщина), называя себя более инклюзивным термином «квир»[120]. Некоторые геи, с которыми я беседовала, были членами студенческих братств, некоторые транс-мальчики играли в мужских спортивных командах. Даже самые типичные гетеросексуалы неожиданно отказывались от своего «местоимения», когда я спрашивала, как они себя идентифицируют, хотя я имела в виду этническую, религиозную и сексуальную принадлежность, а не пол.

Жизнь меняется так стремительно, что иногда мы забываем: некоторые вещи остаются неизменными, особенно для тех, кому неловко говорить с таким репортером, как я. Подростки из ЛГБТ+ по-прежнему уязвимее своих сверстников-натуралов в том, что касается психических кризисов, злоупотребления наркотическими веществами, агрессии и оскорблений, жестокости в интимной жизни и сексуальных нападений, особенно когда их не поддерживает семья. С 2011 года 50%-й рост количества заболевших сифилисом и гонореей среди парней в возрасте от 15 до 19 лет оказывает колоссальное влияние на тех, кто занимается сексом с другими мужчинами[121], кроме того, каждый пятый диагноз ВИЧ ставится парням со свободными взглядами; всего 49% регулярно пользуются презервативом[122]. Афроамериканцы, мужчины с низким доходом и те, кто живет на Дальнем Юге США, больше всех рискуют не только инфицироваться ВИЧ, но и умереть от СПИДа даже в тех случаях, когда их жизнь можно спасти. Отчасти причина в том, что они боятся последствий, если обратятся за медицинской помощью[123]. Принцип полного воздержания как основа «полового воспитания» (в шести штатах США запрещена «пропаганда гомосексуального образа жизни») лишь усиливает это клеймо, как и исключение сексуальной и гендерной диверсификации из многих якобы исчерпывающих программ по половому воспитанию. Замалчивание позволяет процветать небезопасным типам поведения и эксплуатации; лишает молодых людей поддержки и информации о том, как защититься от ВИЧ и других болезней, передающихся половым путем; маргинализирует подростков ЛГБТ+ среди сверстников[124]. Это также подталкивает геев (даже больше, чем гетеросексуалов) к просмотру порнографии как к инструкции по сексуальному поведению. Порнография — единственная сфера, где секс между двумя мужчинами регулярно представляется, практикуется и одобряется. В этом смысле гей-порно больше поддерживает и освобождает, чем порно с актерами разного пола (или мейнстрим «лесбийского» порно, предназначенного исключительно для мужчин-гетеросексуалов). Все же по определению гей-порно лишь подтверждает запретную природу секса между двумя мужчинами. Оно также опирается на собственные стереотипы относительно расы, пола, маскулинности, возраста и фигуры и уделяет чрезмерное внимание анальному сексу (самый масштабный опрос показал, что всего 37% геев и бисексуалов в США занимались анальным сексом с последним партнером)[125]. Достаточно взглянуть на самое популярное гей-видео на Pornhub, и мы увидим тревожную эротизацию «бэйрбэкинга» (незащищенного анального секса, то есть без презерватива), особенно в фантазиях с использованием дисбаланса власти, например приемный родитель / приемный ребенок или тренер / молодой спортсмен. Хотя влиянию порнографии на молодых геев уделяется намного меньше внимания, чем воздействию на их сверстников-натуралов, можно сказать, что данный жанр порнографии не поощряет гуманизацию, взаимное удовольствие и заботу между партнерами[126]. Поскольку существует нехватка более реалистичного — не говоря уже о позитивном — изображения секса между двумя мужчинами в мейнстрим-медиа (среди исключений — независимые фильмы «Лунный свет», «Уик-энд» и, вероятно, «Жаркое американское лето»), ситуация тревожная.

Что же касается Зейна, в каком-то смысле он вообще не хотел признаваться родителям. Даже если бы они его поддержали, даже если они подозревали годами, необходимость раскрыть свою сексуальную ориентацию казалась ему позорной. «Если бы я был натуралом, если бы я встречался с девушками, мне бы не пришлось этого делать, — сказал он. — Мне бы не пришлось усаживать их и говорить: “Мама и папа, я натурал”. Я и так ничего не скрывал. Они прекрасно знали, что я ездил на фестиваль ЛГБТ в Нэшвилле. Я просто хотел, чтобы они сами догадались».

Но за этой обидой, как он признался, таилась более серьезная тревога. Если он признается родителям, это уже будет слишком… официально. «Я все еще во многом сопротивлялся тому, что я гей, — сказал Зейн. — Это была такая странная психологическая борьба, будто я не хотел признавать правду. Меня вовсе не радовало быть “тем голубым пареньком” из нашего города. Я хорошо учился в школе; я участвовал в жизни нашего сообщества. Я не хотел, чтобы все это было перечеркнуто другим образом — гея, который поступил в престижный колледж».

Летом, после первого курса, Зейн несколько раз возвращался домой поздно, после очередной гулянки с друзьями, и будил маму, чтобы поговорить, но трусил. Однако он признался своим братьям и сестрам, друзьям из старшей школы, другим взрослым. А потом как-то вечером, после «пары лишних стаканов вина» мама сама начала разговор. «Ты изменился, — сказала она. — Я тебя не узнаю, что происходит?» — «Я ответил: “Понятия не имею, о чем ты”, — вспоминает Зейн, — но она не отставала и все твердила: “Ты другой. Ты так изменился”. Наконец я сказал: “Почему ты говоришь, что я изменился? Если уж на то пошло, колледж помог мне понять, кто я на самом деле. Здесь я жил в какой-то иллюзии!”»

Она не унималась, пока он не выпалил: «Я не натурал!»

Мама начала плакать — не от разочарования, а от радости, что он наконец доверился ей, — и обняла сына. «Она сказала, что пыталась добиться от меня признания! — сказал Зейн. — Уверяла, что все хорошо. Но я злился: она устроила мне мини-ад, чтобы добиться своего. Я сказал ей: “Раз уж я рассказываю тебе о том, чего ты обо мне не знаешь, вот тебе еще кое-что: я курю”». Затем он вышел покурить, чтобы успокоиться, а мама, довольная, побежала рассказывать новости отцу Зейна, который уже спал. «Папа встает на работу в пять утра. И он такой: “Ясно, но почему ты меня разбудила?”» На следующий день он сказал Зейну, что ждет с нетерпением, когда же его сын приведет кого-нибудь домой. «И это было действительно прекрасно».

В маленьких городах вести разносятся очень быстро, и, хотя можно подумать, что в такой глубинке на юге страны Зейн превратится в отверженного, произошло как раз наоборот. Люди из кожи вон лезли, лишь бы все увидели, как они разговаривают с ним на улице, трогают его за плечо и многозначительно говорят, как они счастливы, что он счастлив и живет своей жизнью. «Друзья, конечно, вели себя иначе, — сказал Зейн. — Они будто пытались сказать: “Слушай, я знаю, что ты гей, и меня это не парит”. Я не обижался, хотя было немного утомительно». К примеру, продавец в его любимом магазине обуви потащил его знакомиться с клиенткой, женщиной средних лет, в которой он узнал маму еще одного открытого гея в городе. «Понимаете, я чувствовал себя экзотичной птицей, хотя было приятно. В любом случае это лучше, чем альтернатива. Если они готовы быть настолько толерантными, то я готов терпеть их чудачества».

Так что все были довольны. Довольны, что Зейн признался. Довольны, что он немного «странный» в своем поведении, разговоре и культурных предпочтениях. На Рождество, когда он сошел с самолета, в обуви на высоком каблуке и пиджаке в стиле Джеки Кеннеди, с ногтями изящного серовато-бежевого оттенка, его родители и бровью не повели (хотя по дороге домой отец не проронил ни слова). Подобная минимальная поддержка была типичным явлением среди парней-геев, с которыми я беседовала. Хотя некоторые из самых младших еще не признались родным и кое-кому было нелегко поддерживать связь с родителями, чья религия осуждала гомосексуализм как грех, ни одного из них не отвергли и все они чувствовали себя довольно комфортно — по крайней мере, со сверстниками. Для многих подростков-натуралов иметь друга-гея стало показателем прогрессивности. Друг-гей (хотя наверняка всего один) может даже повысить статус парня-натурала, который будет казаться уверенным в своей мужественности. Все же подобная толерантность к социальным «отклонениям» — приятель-гей, театрал, примадонна, почти что модный аксессуар — не то же самое, что принятие сексуальной ориентации. «Мои друзья-натуралы все еще не привыкли к этой моей стороне, — сказал Зейн, — особенно если говорить об анальном сексе».

Парни-геи, с которыми я беседовала, наблюдают, как их друзья-натуралы следуют привычным ритуалам случайных связей, встречаются с девушками, влюбляются, расстаются. Гомосексуальные приятели играют роль конфидентов и «свежего взгляда» или увязываются за ними, как пятое колесо в телеге, но редко становятся романтическими героями. Отчасти это связано с тем, что выбирать не из кого, особенно в старшей школе: двое пятилеток не обязаны дружить только потому, что они одного возраста, точно так же два парня нетрадиционной ориентации в выпускном классе далеко не всегда чувствуют влечение друг к другу. Лишь у немногих есть возможность познакомиться с партнерами своего возраста. В колледжах больше народа, больше открытости, но в каком-то смысле именно там остро чувствуется замкнутость и ограниченность. А доминирующая культура вечеринок не то что не привлекает, а даже отпугивает[127].

«Я был членом братства в течение двух недель и решил, что лучше сдохну, чем туда вернусь, — вспоминал Зейн. — Мне это не подходит — ходить на вечеринки, где куча парней и девчонок традиционной ориентации. Найти там гея — большая редкость. Но это нестрашно, — добавил он. — Весь город в моем распоряжении, и, возможно, я встречу подходящего джентльмена. В этом мне помогут Tinder и Grindr».

«Как гора с плеч»

Товарищи Дэвона по спортивной команде в колледже болтали в раздевалке примерно о том же, что обсуждают все парни.

«Конечно, чувак, я бы точно ее трахнул!» — «Причем неважно, как выглядит эта девушка, — мозги вообще не работают!»

Все же при этих словах у него сжалось сердце, и мысленно он оказался в старшей школе. «Потому что там, — сказал он, — ребята из команды говорили то же самое про меня».

Это был непростой период в жизни Дэвона, который изо всех сил старался вести себя соответственно своему полу — женскому. Он отрастил волосы до плеч, отказавшись от короткой стрижки, которую носил в средней школе (когда его называли «пацанкой»). Попросил маму покупать ему более женственную, подчеркивающую фигуру одежду, хотя носить ее было неловко. Он дружил со школьными сплетницами, соглашаясь, что парень, который им нравился, действительно симпатичный, и утверждал, что сам в кого-то влюблен. Он даже попытался поцеловать одного парня, хотя и было неприятно. «Но с моей стороны это был смелый шаг», — вспоминает он, смеясь.

Дэвон был пловцом, причем очень хорошим. Его младший брат некоторое время состоял в мальчишеской команде и терпеть не мог раздевалку, потому что там другие парни высказывались о его сестре. «С большой грудью и стройный, я стал объектом оскорбительных комментариев, как это принято в спортивной культуре, — сказал Дэвон. — Некоторые бросали мне это прямо в лицо, обсуждали мою грудь или говорили, что хотят попробовать меня на вкус и все такое. А я такой: “Ненавижу вас всех”».

Иногда во время бесед с девочками мне хотелось, чтобы мальчики хотя бы на один день попали в их тело и увидели, с чем им приходится жить — с постоянной оценкой внешности со стороны, будто кроме этого ничего нет. Дэвон сделал это на самом деле — больше восемнадцати лет он был женщиной, и это повлияло на его идентичность как мужчины. Мы познакомились в его двадцать один год. Тогда он был третьекурсником с темно-карими глазами и аккуратно остриженными золотисто-каштановыми волосами. На фотографии в Instagram, где он позировал без рубашки, выделялся спортивный торс: широкие плечи, бицепсы, рельефный пресс. Он был низковат для парня, но неоспоримо симпатичный. Единственное, что выдавало его преображение, — едва заметные шрамы под грудью, последствие хирургической операции, которую он перенес в девятнадцать лет, когда после школы взял академический отпуск на год. Это было в 2015-м, когда, по мнению некоторых, трансгендеры стали мейнстримом[128]. В 2015 году Кейтлин Дженнер[129] появилась на обложке Vanity Fair, тогда же журнал People назвал Лаверну Кокс[130] одной из красивейших женщин мира, в том же году на телеканале TLC вышло реалити-шоу «Меня зовут Джаз» о пятнадцатилетнем трансгендере, а сериал Amazon «Очевидное» запустил второй сезон. Запрет на открытых трансгендеров в армии был отменен в том же году. Девять штатов ответили на это так называемым «туалетным законом», согласно которому трансгендеры обязуются ходить в общественный туалет согласно полу, с которым они родились; ни один из этих законопроектов не был принят. Права трансгендеров вдруг стали самыми актуальными гражданскими правами, показателем прогрессивности, и такие подростки, как Дэвон, — с либеральными, образованными и состоятельными родителями — оказались в идеальном положении. Когда Дэвон признался в своей гендерной идентичности, никто не отверг его, никто не стал сомневаться в его решении, никто не вышвырнул его из дома, не изнасиловал и не убил, хотя чем чаще трансгендеры заявляют о себе (особенно темнокожие), тем большей жестокости подвергаются[131]. Как и у Зейна, семья Дэвона оказала ему полную поддержку, без каких-либо колебаний и сомнений: они помогли со школой, оплатили двустороннюю мастэктомию и гормональную терапию. Но, даже несмотря на это, ему было не так-то легко найти себя и свою сексуальную идентичность.

Прошло три года, и Дэвон, одиннадцатиклассник, который все еще считал себя женщиной, признался своим друзьям и семье в том, что он лесбиянка («Я никогда не переживал, что родители не примут меня таким, какой я есть», — сказал он). Но в команде по плаванию он ничего не сказал, поскольку боялся новой волны оскорблений. Он также стал встречаться с одной из своих лучших подруг, хотя отстранялся каждый раз, когда она пыталась к нему прикоснуться. Целоваться было нормально — все целуются, независимо от пола, тут «ничего сложного». Но все остальное вызывало у него дискомфорт. «В собственном теле я чувствовал себя как в тюрьме. Чтобы получить удовольствие, нужно расслабиться, а я просто лежал, напряженный, как взведенная пружина. Мне не нравилось, когда она трогала мою грудь, — логично, раз я ненавидел свою грудь, — но мне казалось, что мне должно это нравиться, так что я просто молчал. А что касается гениталий: я, конечно, не мечтал о пенисе, но не чувствовал никакой связи со своим телом и женственностью, а ведь секс во многом как раз строится на половой идентичности».

Он думал, что признание решит проблему отчуждения от тела, но он ошибся. Его жизнь стала еще печальнее. Он продолжал хорошо учиться и заниматься плаванием — был почти что совершенством, — но с питанием начались сбои: то переедал, то принимал слабительное, впадал в крайности от анорексии до булимии. Несколько раз он задумывался о самоубийстве; совершенно очевидно, у него была депрессия. Психотерапевт посоветовал пройти курс лечения для женщин, но Дэвон хотел сначала окончить школу. Родители согласились, если он пообещает лечь в клинику сразу после этого, отложив колледж на год.

Прозрения случаются в самые будничные моменты. Примерно через месяц после начала лечения Дэвон ехал в машине вместе с другими пациентками клиники. Он сидел, задумавшись, пока остальные болтали о «девчачьих вещах», и вдруг посмотрел на свои колени. На нем были мешковатые джинсы, которые он называл «мужскими». Психотерапевт недавно спросил его, зачем он носил мальчишескую одежду в детстве. Дэвон ответил, что просто не думал об этом. Но теперь он осознал, что дискомфорт, который причиняло его тело, и агония, такая острая, что привела его в реабилитационную клинику, связаны вовсе не с тем, что он «толстый». Вовсе нет. Дело совсем в другом… Ему не нравилось, как на его теле сидят эти штаны. «И тут я понял, — вспоминает он, — что чувствовал бы себя намного лучше, если бы весил на тридцать фунтов больше, но если бы одежда сидела на мне как на мужчине. И тогда я подумал: а что, если мне не нравится мое тело, потому что я не девушка?»

Несколько месяцев Дэвон обдумывал эту идею, принимая и отвергая ее, чувствуя, что это правда, но не желая ее признавать. Он переживал, как рассказать родителям. Он переживал из-за плавания. Он переживал, что «потеряет лесбиянок» (когда некоторые активистки движения за права лесбиянок писали, что мужчины-трансы — лишь инструменты в руках патриархата, это выбило его из колеи на несколько недель). Наконец он записался на семинар по гендеру, где познакомился с транссексуалами. «И вот входит один парень, — вспоминал Дэвон, — лет тринадцати, и я рот открыл от удивления, так он был похож на меня. Походка чуть более женственная, чем можно ожидать. Грудь перетянута, как я раньше делал. На нем брюки-карго, точно такие же, как я носил. Но у него были волосы на лице и низкий голос. И когда он стал рассказывать о том, что он транссексуал, я разревелся и никак не мог остановиться. На каждое его слово я мог сказать: “Это про меня! Это про меня!” В тот день мой мир рухнул. И я нашел в себе силы построить новый».

Осенью Дэвон начал гормональную терапию. Он хотел удалить молочные железы сразу же, но родители, которые полностью поддержали его, посоветовали не спешить с таким решением (большинство трансгендеров обоих полов не идут на хирургическое вмешательство либо по собственному решению, либо из-за отсутствия денег и дискриминации со стороны медицинских страховых компаний[132]). Отец Дэвона отвез его в клинику во Флориде, которая специализировалась на смене пола с женского на мужской, — персонал сказал ему, что впервые пациент приезжает с отцом, а не с матерью. Дэвон плакал от счастья, когда проснулся после операции. «Мне так полегчало, вы не поверите, как гора с плеч… или с груди, — улыбнулся он. — Раньше я, конечно, тоже мог сойти за мужчину, но теперь чувствую себя намного увереннее». Единственное, что его волновало, — плавание: по правилам Национальной студенческой спортивной ассоциации, гормональная терапия не позволяет выступать за женскую команду. После некоторых споров и решительных действий со стороны родителей в новом учебном году его приняли в мужскую команду.

Причина, по которой трансгендерные парни так заинтриговали меня и почему я решила обязательно включить их в книгу, заключается в их уникальном взгляде на маскулинность. Дэвон, как и цисгендеры-геи, говорил, что учился ходить, стоять и сидеть «как парень»; занимать больше физического пространства, чем женщины; реже жестикулировать; твердо ставить ноги на пол и подавлять в себе склонность к невербальным стимулам общения (женщины кивают и произносят поощряющие междометия, в отличие от мужчин). Пришлось и овладеть искусством мужского рукопожатия (инструкцию можно найти на YouTube). Однако, в отличие от цисгендеров-геев, он много лет жил в женском теле — пусть и «сексапильном», — что предполагает неизбежную критику, харассмент, постоянную угрозу сексуальных домогательств. Каждый парень-трансгендер, с которым я беседовала, рассказывал, какое облегчение, что ему больше не надо быть в центре внимания. Еще долго после операции Дэвон застывал на улице, когда слышал улюлюканье, прежде чем осознать, что оно направлено на кого-то другого (точнее, другую). Хатч, другой парень-трансгендер, американец корейского происхождения, отметил, что в теле девочки-азиатки жил в постоянном нервном напряжении, начиная с пубертата. Он был жертвой фетишизма и оскорблений на улице и в коридорах школы. Перед колледжем он на год уехал за границу, и там его изнасиловали.

«Теперь, когда меня считают мужчиной, все это исчезло из моей жизни, — сказал он. — Я все равно ощущаю на себе влияние расовых предрассудков, потому что азиатских мужчин принято считать более женоподобными и менее желанными. Но все равно как мужчина ты можешь жить и не бояться, что кто-то посягнет на твое тело. Конечно, среди жертв изнасилования есть и мужчины, но это большая редкость. Это один из самых ярких контрастов.

Есть еще кое-что, — добавил Хатч, — поскольку я трансгендер и при этом жертва изнасилования, я лучше понимаю, как важно обоюдное согласие в любых сексуальных отношениях, особенно сейчас, когда у меня есть мужские привилегии. Иногда мне хочется поговорить с мужчинами о том, как они относятся к женщинам. Я ведь до сих пор не знаю, чем они себя оправдывают».

Попав в колледже в мужскую команду по плаванию, Дэвон получил возможность для подобного разговора. Даже в его элитарном либеральном университете «издевки в раздевалке» было нелегко слушать, и, как другие ребята, с которыми я беседовала, он не знал, как на них реагировать. Возможно, тот факт, что он трансгендер, ставил его в более шаткое положение, а может, и нет. Вспомните, как Коул рассказывал о дилеммах, связанных со спортивной командой в старшей школе, и как Итан сменил колледж, лишь бы не конфликтовать со своей сборной по лакроссу. В первом семестре Дэвон тоже хотел уйти. Он позвонил родителям во время очередного командного мероприятия, которое проходило всего в паре часов езды от дома, и попросил забрать его. «Это чудовищная ошибка. Я не хочу быть в команде», — заявил он.

Родители уговорили его потерпеть. «Просто попробуй», — сказали они.

Он остался и вышел подышать воздухом. Капитан команды пошел за ним, чтобы узнать, что случилось. Дэвон сделал глубокий вдох и признался: его расстраивают сексистские шутки, которые так любит команда. Капитан искренне смутился. «Только что кто-то из команды рассказал анекдот! — сказал Дэвон. — “Люблю, когда женщина берет инициативу в свои руки. Но еще больше люблю, когда женщина берет эту инициативу в рот!” Ужасная шутка!»

«Но, — возразил тот парень, — это же просто для смеха!»

Поэтому Дэвон рассказал, как ему жилось в женском теле, объяснил концепцию «культуры изнасилования» и как эти так называемые шутки ее закрепляют. «Пойми, пожалуйста, — сказал Дэвон, — я был предметом подобных издевательств, и мне больно слышать от вас такое».

К счастью, тот парень внимательно выслушал Дэвона и извинился. «Но ведь ты понимаешь, у нас не было твоего опыта, и мы не особо задумываемся», — добавил он.

В итоге Дэвон побеседовал еще с несколькими парнями из команды, которые встревожились из-за его ухода, а главное — с отцом капитана. «Он сказал мне: “Дэвон, ты можешь изменить ситуацию. Я уже вижу, как это происходит. Думаю, если ты останешься в команде, ты сможешь повлиять на ребят, но этого не случится, если ты уйдешь”. И я ему поверил». Прошло два года, и Дэвон считает, что все хорошо. Конечно, не всегда — иногда он сам ловит себя на том, что собирается сказать что-то пошлое или сексистское, чтобы вписаться в команду, — но ситуация действительно улучшилась.

«Некоторые парни, которые раньше издевались над девушками, проявили ко мне потрясающую доброту, превзойдя все мои ожидания. Я решил, что, если они способны на доброту хоть иногда, они способны на доброту всегда. Они болтали глупости не потому, что были глупыми, — а потому, что именно так идет их социализация, и она не должна перечеркнуть мою веру в их способность быть хорошими.

Я точно знаю, что мое присутствие в команде изменило отношение некоторых из них к трансам и геям. Надеюсь, оно повлияет и на то, что парни говорят о женщинах. Только ведь я ведь не мессия, который спустился на землю, чтобы изменить мужскую культуру».

Конечно, нет, да он и не должен быть мессией. Более того, парни-трансгендеры бывают такими же женоненавистниками, как парни-цисгендеры, что сильно раздражает Дэвона. «Я говорю про себя: “Что за бред? Люди говорили такое про вас, когда вы притворялись другими. Неужели вы забыли о своем прошлом?” Кстати, зачастую они и правда ничего не помнят».

Гадкий Grindr

Одним холодным вечером мы с Зейном сидели в хипстерском кафе на Среднем Западе в нескольких милях от кампуса, в одном из тех мест, где бариста щеголяет французскими закрученными усами и заваривает пятидолларовый кофе по киотскому рецепту. Зейн надел серебристые джинсы и черную водолазку. Его глаза, скрытые темными очками в стиле Джона Леннона, были подведены черным, а брови под художественно растрепанной челкой — тонко выщипаны.

Слова, которые он с трудом подобрал, когда признавался матери, — «Я не натурал» — оказались намного ближе к истине, чем он предполагал. Как многие «ненатуралы», с которыми я беседовала, Зейн называл себя геем, хотя это понятие и казалось ему устаревшим, как слово «гомосексуалист» казалось слишком узким и старомодным предыдущему поколению. «В моем колледже гей — это белый парень, который принимает идеалы гетеросексуалов, вместо того чтобы критиковать и подрывать их, — сказал он. — Он считает себя олицетворением мужественности, презирает более женоподобных мальчиков и считает себя вправе быть “своим” среди братьев-натуралов (сгладив все сексуальные отличия) и пользоваться их привилегиями. Поэтому для меня это стратегический и политический ход — называть себя “квиром”[133]. Это правильно меня характеризует. Мне нравится неопределенность. Мне так спокойнее».

Термин «квир» в понимании Зейна означает, что можно выбрать любой путь и оспорить любые представления — о маскулинности, сексуальной ориентации, моногамии, девственности. «Я старался не забивать себе голову традиционным мнением о том, что для гея “потерять девственность” значит заняться анальным сексом», — сказал Зейн, однако в итоге именно к этому он пришел. Весной на первом курсе он познакомился в Tinder со студентом из соседнего колледжа, которого назвал «стереотипным мальчиком-женщиной», фанатевшим от Леди Гага, а именно это Зейн считает «откровенным гейством». Они обменивались сообщениями примерно неделю — а это целая вечность для геев в эпоху приложений для свиданий, — затем перешли на эсэмэски и Snapchat. Когда Зейн убедился, что парень не собирается прибить его топором, он пригласил его к себе в общежитие на свидание, чтобы узнать друг друга поближе или (в зависимости от того, как пойдут дела) заняться сексом. Они выпили по бокалу вина, поболтали, а потом тот парень сказал, что, хотя он предпочитает быть снизу во время анального секса, он готов сделать исключение для Зейна и быть сверху, чтобы его первый раз был с тем, кого заботит его благополучие. После некоторого обсуждения Зейн согласился.

Меня всегда удивляло, что парни нетрадиционных взглядов готовы обсуждать обоюдное согласие гораздо больше, чем натуралы. Их методы вполне можно использовать как пример для подражания. Со мной соглашается Дэн Сэвидж, автор колонки советов под названием Savage Love («Дикая любовь») и основатель проекта It Gets Better («Лучше это»). Он отмечает «три волшебных слова», которые используют геи во время секса: «Что тебе нравится?» «Когда двое мужчин лежат вместе в постели, “да” — это начало целого обсуждения, — сообщил он мне. — Нельзя же гадать, кто что будет делать и с кем. А когда задают этот вопрос — да, мы займемся сексом. “Что тебе нравится?” — ты имеешь полное право включить или исключить все, что посчитаешь нужным». Это совершенно другой подход, если сравнивать с натуралами, которым обычно достаточно услышать «да» или «нет», и на этом все варианты исчерпываются, например: «Доставишь мне оральное удовольствие?» или «Займемся сексом?». «Что тебе нравится?» — открытый вопрос, который поощряет настоящее сотрудничество и взаимность, не говоря о более широком определении секса, как подчеркивает Сэвидж. «Натуралов шокирует, когда я говорю, что на вопрос: “Что тебе нравится?” — геи часто отвечают: “Мне не нравится анальный секс”. Натуралы ограничены некими стандартными представлениями о проникающем сексе, однако на самом деле геи часто предпочитают оральный секс, или совместную мастурбацию, или просто возню в постели, или даже ролевую игру. И мы не считаем все это утешительным призом, это тоже секс. Представляете, если бы парень спросил девушку: “Что тебе нравится?” А та бы ответила: “Мне не нравится вагинальный секс”? Да у него мозг взорвется». Конечно, среди геев тоже встречаются непонимание, давление, эксплуатация и физический вред. Однако, как говорит Сэвидж: «Дело в том, что быть геем — значит вести диалог. И как раз этому натуралы могут научиться у геев, помимо спортивных упражнений и бранча, — как вести диалог по поводу секса».

Зейн больше не встречался со своим первым партнером. Ничего страшного в этом нет. Секс был вполне пристойный, но между ними не возникло интеллектуального и романтического влечения. К тому же, по крайней мере первое время, приложения для свиданий давали неограниченную свободу: Зейн мог не только заниматься сексом, но и без особых усилий выйти за рамки своего кампуса, парни из которого мало его привлекали. «Приложения позволили мне встречаться с ребятами, у которых те же интересы, что у меня, или даже с людьми, которые кардинально отличаются от меня, это ведь тоже интересно», — сказал он.

Натуралы, с которыми я беседовала, тоже пользуются приложениями для свиданий, хотя реже и с весьма скромным успехом. Для них соотношение результата и усилий довольно низкое: нужно сначала найти подходящую девушку, потом долго общаться («Привет!», «Как дела?»), а реальных встреч не так много.

Кроме того, хотя некоторые женщины ищут в этих приложениях только секса, подавляющее большинство с самого начала признается, что хочет свиданий и настоящих отношений, что ограничивает вероятность секса без последствий. Tinder, Bumble и другие приложения — скорее источник развлечений, как видеоигры, а не реальных перспектив.

Безусловно, приложения для свиданий повышают количество потенциальных партнеров. Однако все, с кем я беседовала, — и мужчины, и женщины, независимо от сексуальной ориентации, — жаловались на их поверхностность, примитивность и деструктивное влияние постоянных, субъективных отказов. «Приложение подбирает тебе пару, и мне выпадали довольно симпатичные парни, — вспоминал Зейн, — но на мой вопрос: “Привет, как дела?” — я не получал никакого ответа. Конечно, это не конец света, но, если такое происходит снова и снова, ты начинаешь задумываться: “Что со мной не так?” Мне приходится успокаивать себя и говорить: “Дело не в тебе. Эти парни даже не знают тебя. Они не могут судить о тебе”. Хотя в эмоциональном плане все равно нелегко».

За два года у Зейна были контакты примерно с 45 мужчинами, в основном через Grindr, который относится к Tinder, как предложение заняться сексом к ужину при свечах и походу в кино. В профилях стоит только одна фотография, заполняющая весь первый экран: обычно это обнаженный торс, зачастую без головы, иногда только в трусах или полотенце. В описании под фото пользователь может сказать о себе пару слов. «В культуре Grindr главное — фигура, — говорит Зейн, — и судят там жестко. Кто-то может заблокировать тебя, потому что ты сбрил слишком мало волос на теле или, наоборот, сбрил слишком много. Или потому что ты слишком худой, или слишком толстый, или слишком женоподобный. Или потому что отказываешься прислать фотографию своей задницы или члена в ответ на первое “Привет!” (один гей сказал мне: “Это как резюме” — и, видимо, это одна из причин, по которой натуралы тоже иногда высылают фото своего члена, даже если их об этом никто не просит), или потому что им не понравились те фотографии, которые ты отправил». Более того, это якобы безопасное пространство для мужчин нетрадиционной ориентации известно своим расизмом по отношению к азиатам и афроамериканцам: инициатива компании #KindrGrindr 2018 года была направлена против многочисленных указаний в профиле «только белые», «не люблю азиатов», «черных прошу не беспокоить».

Зейн был совершеннолетним — ему исполнилось восемнадцать, когда он скачал это приложение. Для других моих собеседников — неважно, открытые они геи или держат свою сексуальную ориентацию в тайне, — Grindr стал отдушиной. Он позволял безопасно отойти от стерильного общественного представления о геях-как-лучших-друзьях — и узнать, что такое настоящий секс. Эллиот, одиннадцатиклассник из частной школы в Балтиморе, говорил маме (которая не знала, что он гей), что идет гулять с друзьями. Сам же садился в машину и ехал на встречу с совершенно незнакомым человеком, чтобы быстренько перепихнуться. Его партнеры были, как правило, старше двадцати лет, а иногда и ближе к сорока. Эллиот отметил в приложении, что ему девятнадцать. Это не то, о чем он мечтал, но других вариантов не было. «У всех моих друзей-натуралов были отношения. Я тоже хочу завести парня, но пока у меня есть только это». Ни Эллиот, ни другие старшеклассники, с которыми я беседовала, не рассказывали об этом ни друзьям, ни тем более родителям, поэтому никто не знал, куда они ездили и чем занимались. «Я всегда нервничаю, — признался Эллиот, — потому что не знаю, к кому попаду. Как он будет со мной разговаривать? Как от него будет пахнуть? Как выглядит его дом? Может, я умру там». Недавно он встретился с мужчиной в гостинице в Вашингтоне, хотя считал отель более опасным местом, чем чей-то дом. Я сказала, что, если что-то случится в гостинице, его крики обязательно услышат. К тому же его партнеру придется расплатиться за номер кредитной картой. Не хочу нагнетать, но в частном доме его могут порубить на кусочки и похоронить на заднем дворе, и никто ничего не узнает. «Вы правы, — ответил он. — А я и не подумал».

Если бы Эллиот был девочкой подросткового возраста, которая пользовалась приложением для свиданий, чтобы заниматься сексом со случайными партнерами, я бы, скорее всего, сообщила о подобном поведении кому-нибудь из взрослых. Чем же, спросила я его, отличается эта ситуация? «Думаю, ничем, — признался он. — Это далеко не идеал».

Проблема в том, что у геев-подростков не так много возможностей выстроить романтические отношения и исследовать свои сексуальные желания с партнерами подходящего возраста. Даже если они признались в своей ориентации, другие парни из их окружения, возможно, еще не готовы это сделать, что сильно ограничивает круг возможных партнеров. «Если выбирать между неподходящими отношениями и воздержанием, — сказал Дэн Сэвидж, — сексуально активный подросток всегда выберет первое. У натуралов больше возможностей и больше поддержки. Лишая геев всех шансов на общение, внушая им, что нужно быть евнухами и забыть о своих желаниях, мы подталкиваем этих ребят к катастрофе. Они заходят на Grindr, где хорошие, приличные парни блокируют их, и остаются только мерзавцы или двадцатичетырехлетние мужчины, которые действительно верят, что тебе восемнадцать».

Неудивительно, что родителям-натуралам, чьи сыновья признаются в нетрадиционных взглядах, неловко обсуждать с ними тему секса: им просто не хватает знаний. Родители парней-натуралов, конечно, тоже нервничают перед такими разговорами, но они хотя бы понимают техническую сторону дела[134]. Обсуждать секс с сыном-геем — значит признавать, что физическая близость нужна не только для размножения. Именно это и необходимо подросткам любой сексуальной ориентации — постоянное обсуждение и обучение по таким вопросам, как удовольствие, взаимное согласие, безопасность, любовь, интимность и познание себя. Они должны понимать, что рискуют стать либо преступниками, либо жертвами жестокости и сексуальных домогательств со стороны интимного партнера. Они должны контролировать свое тело[135]. И если взрослые будут игнорировать эти проблемы, то мы обрекаем своих детей на физические и эмоциональные травмы.

Зейн все-таки нашел своего первого настоящего парня — студента из соседнего колледжа — через Tinder. Правда, их отношения не очень красиво закончились уже через несколько месяцев. Оказалось, что партнер тайно снимает Зейна на камеру и использует этот материал для видео о своих похождениях, которое он размещает в приложениях для свиданий. Другие знакомства были еще более печальными. Один «джентльмен-республиканец», с шикарной квартирой и бойфрендом, обращался с Зейном как с «уличной проституткой», требуя орального секса без какого-либо взаимного удовольствия. (Это еще одна область, на которую следует обратить внимание девушкам-натуралкам, испытывающим на себе сексуальную несправедливость. Парни-геи, с которыми я беседовала, считают односторонний секс унизительным и не станут мириться с ним долго.) А еще был парень, который заявился в квартиру Зейна, потный после пробежки, утверждая, что у него всего восемь минут, а потом ему надо встретиться с друзьями.

Однажды вечером, весной, на втором курсе, Зейн решил встретиться со знакомым, с которым до того общался только на Grindr. Оглядываясь назад, он говорит, что надо было вернуться домой, когда его такси столкнулось с велосипедистом: более зловещий знак сложно даже представить себе! К тому же в тот вечер он курил травку. Мозги не совсем затуманились, и Зейн чувствовал неопределенную тревогу. Как только он переступил порог квартиры того парня, то сразу понял — что-то не так. Оказывается, тот парень хорошенько порылся в Google и вызнал о Зейне такие интимные подробности, что тому стало не по себе. Зейн сел на диван, а тот парень включил телевизор. Потом без предупреждения он вдавил Зейна в подушки на диване и засунул язык глубоко ему в рот. Зейн пытался освободиться, но тот парень был выше и тяжелее и просто пригвоздил его к месту. «Я не мог двигаться, — вспоминал Зейн. — Я изо всех сил старался скинуть его, но он даже не шелохнулся». Наконец он высвободился и сказал, что ему нужна минутка. «Я сидел на диване в полной тишине целую вечность, хотя на самом деле прошло минут десять, не больше». С первого курса он принимал активное участие в программе колледжа, противодействующей сексуальному насилию. «На тот момент я был убежден, что мы уделяем слишком много внимания каким-то базовым, простым ситуациям и давно пора обсудить более опасные сценарии, например те, с которыми сталкиваются темнокожие женщины, и реальные правонарушения. И я до сих пор так считаю. Но я плохо понимал, что такое настоящее принуждение — в словах и действиях». Когда мужчина спросил Зейна, хочет ли он пойти в спальню, тот согласился. «По какой-то причине я не мог отказаться». Зейн занялся с ним оральным сексом, затем они поменялись местами, хотя Зейн просто лежал и сам не понимал, почему позволил этому случиться. Когда все кончилось, ему хотелось только одного — вернуться домой. Но когда он попытался уйти, тот парень схватил его за руку, сильно потянул к себе и произнес: «Нет! Останься еще ненадолго!» И это был приказ, а не просьба. Когда Зейн снова попытался встать и уйти, мужчина поднял его и бросил обратно на кровать. «Никогда не думал, что со мной может случиться нечто подобное, — сказал Зейн. — Я не стану называть это насилием, но не назвать насилием тоже не могу».

Зейн старался забыть об этом случае, но в течение нескольких месяцев события того вечера то и дело всплывали в его мыслях, особенно во время близости с другими мужчинами. К лету у него уже начиналась паническая атака, стоило кому-то дотронуться до его спины или поцеловать его чуть крепче, чем обычно. «Моя интимная жизнь полетела ко всем чертям, потому что все это оказало на меня сильнейшее влияние, но в то же время я понял: надо что-то менять. Я вдруг четко осознал, что во время секса никто из моих партнеров ни разу не уделил внимание мне. То, что произошло в тот вечер, было лишь крайним проявлением многих других проблем». К началу третьего курса он решил, что пора сделать паузу, и удалил все приложения с телефона. По крайней мере, ненадолго.

В ту зиму, перед Рождеством, Зейн прислал мне сообщение: «Я решил, что вы должны узнать об этом первой. Прошлой ночью у меня был самый КАЧЕСТВЕННЫЙ секс за последние десять месяцев. Я теперь понял, что такое “хорошая” связь». Главное, как он выразился, «взаимопонимание». Он познакомился с парнем в Grindr, и оказалось, что они уже общались в Tinder год назад. «В Grindr обычно перебрасываются парой сообщений — “Привет!” — “Привет!” — “Как дела?” — “Хорошо”, — а потом отправляют голые фото и решают, продолжать или нет. Но мы не обменивались фотографиями, мы просто пообщались, и это было прекрасно, так что у меня сложилось впечатление, что я его знаю». Они встретились и потусили в квартире того парня: болтали об учебе, выпили пару бокалов вина. После нескольких серий «Шоу Ру Пола» тот парень спросил: «Хочешь заняться чем-то другим?» Именно такой открытый вопрос помог Зейну расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Они пошли в спальню, послушали несколько песен Боуи на виниле и начали целоваться. Они не спешили, на каждом шагу подтверждая, что действительно хотят заняться сексом. Тот парень слушал Зейна, заботился о его комфорте и удовольствии. Закончив, они еще полежали в кровати какое-то время, а потом парень проводил Зейна до двери. Пару дней они общались в Snapchat, но приближались зимние каникулы, а в следующем семестре Зейн уезжал за границу, так что он не стал продолжать отношения. Все же это общение показалось ему по-настоящему личным. Во время секса впервые за много лет Зейн почувствовал заботу и внимание партнера, уважение и нежность. «Многим геям нравится как раз анонимный, быстрый секс, — сказал Зейн. — И в этом нет ничего плохого. Не думайте, что я не уважаю желания других людей, но думаю, что как сообщество мы дошли до того, что перестали ценить интимность, близость, взаимопонимание. Это называется освобождающим, позитивным сексом, поиском своих предпочтений, и, думаю, отчасти это правда, но это также благодатная почва для жестокости».

Я спросила Зейна, какую альтернативу он видит для себя, не жертвуя своими «свободными взглядами».

«Для меня, как для гея, требовать интимности в этих отношениях — несколько неестественно, это больше свойственно гетеросексуалам, — сказал он. — Возможно, однажды я буду поддерживать моногамию. Возможно, мои “свободные взгляды” будут распространяться только на домашние обязанности и работу, или наших друзей, или наш дом, или нашу одежду. Не знаю.

Я думаю, — добавил Зейн, — что учусь осознавать собственную уязвимость. Я никогда об этом не задумывался. И я приучаю себя требовать большего от других мужчин».

Когда мужчину можно назвать мужчиной?

Дэвон, транссексуал и пловец, о котором мы говорили, не мог похвастаться большим количеством партнеров, в отличие от членов своей команды. И это влияло на его самооценку точно так же, как на мнение о себе любого парня. «Я переживаю, что ребята в моей команде считают меня непривлекательным и нежеланным, потому что я не ухожу с каждой вечеринки под руку с девушкой, — сказал он мне. — Я понимаю, что моя мужественность от этого не зависит, и могу отделить себя от этого. Но, как бы вы это ни называли — токсичный мачизм или еще как-то, — случайные связи остаются важной частью мужской жизни». На первом курсе Дэвон признал, что даже использовал свою бывшую девушку Хейли, чтобы повысить свой статус.

«Она такая секси, чувак! — сказал ему товарищ по команде, когда Дэвон показал ему ее фотографию. — Как ты ее заполучил?» — «Я никогда не хотел обращаться с женщинами как с неодушевленными объектами, — сказал Дэвон, — но, должен признать, мне очень польстило это одобрение. Я переживал, что покажусь им недостаточно мужественным, или не смогу вписаться в команду, или что мой голос недостаточно низкий, но, по крайней мере, я был достоин любви этой красивой девушки». Что касается Хейли, которая раньше встречалась с футболистами, Дэвон подозревал, что с ним она просто экспериментировала, он был для нее очередным фрагментом пазла. Они все еще дружат, но, оглядываясь назад, он понимает, что, независимо от ее мотивации, он не был готов к сексуальному партнеру: его тело менялось — бедра стали уже, плечи шире, — и прикосновения все еще доставляли ему дискомфорт. «Она уламывала меня разрешить ей делать со мной всякие вещи, и это было стремно, но она постоянно хвасталась тем, как хороша в оральном сексе. Я чувствовал себя совершенно неадекватным, раз у меня нет пениса. Не думаю, что она этого добивалась. Просто… она понимала, что делать с этими частями тела, и не знала, что делать со мной».

Хейли также предложила ему смотреть порно, чтобы лучше понять секс и мужественность. Чудовищная ошибка. «Я не виню ее. Других решений у нас не было, но точно могу сказать, что ничего позитивного я там не почерпнул». До просмотра порнографии, сказал Дэвон, он и не представлял, как выглядит секс — в любой его форме. «Когда я был женщиной, я называл сексом то, что делал с одной девочкой в старшей школе: мы целовались и трогали друг друга, и это было приятно. У меня не было определенного образа или суждения в голове. Мы были неумелые, неопытные, но нащупывали наш путь вместе. А когда ты посмотришь порно, остается конкретный образ того, что считается нормой, чего хотят женщины и каким должен быть секс. И я задумался: неужели я должен выглядеть вот так? Неужели я должен вести себя вот так? Неужели это и есть мужественность? Эти образы слишком мучительны для трансгендеров, у которых никогда не будет определенных частей тела, но я думаю, они вредят и тем людям, у которых такие части тела есть, потому что все эти идеи не имеют ничего общего с реальностью — ни для кого».

Расставшись с Хейли, Дэвон попробовал влиться в культуру случайных связей на кампусе, но ему было сложно решить, когда и как признаваться девушке. «Нужно ли говорить об этом после того, как я напьюсь? — сказал он. — Или до? Должен ли я оставаться в одежде, чтобы она ничего не узнала? Если я не признаюсь ей, это плохо? А если признаюсь, она наорет на меня?» Вероятность полной катастрофы казалась слишком большой. Дэвон скачал Tinder, но опять же возник вопрос: как указать свой пол? Мужчина? Трансгендер? Трансгендер-мужчина? Наконец он выбрал вариант «трансгендер» (некоторые другие трансгендеры-парни, с которыми я беседовала, писали «мужской пол»), и, хотя он нашел несколько пар и сходил на свидания, ничего не складывалось. В какой-то момент он даже попытался замутить с другим трансгендером-парнем на том основании, что они лучше понимают друг друга на физическом уровне. «Секс был похож на насилие, — сказал Дэвон. — Я снял все постельное белье, как только он ушел, и засунул в стирку. Ничего плохого он не сделал, но я убедился, что мужчины, с пенисом или без, меня не интересуют».

Признаюсь, мне иногда сложно понять подход нового поколения к гендерным вопросам. Он оспаривает или поддерживает традиционное мировоззрение, общепринятые качества, мужественность, женственность, независимо от анатомии человека? Мальчика в юбке следует считать геем или феминным? Девочку с короткой стрижкой и в мешковатых джинсах следует считать маскулинной? Хотя некоторые молодые люди, не укладывающиеся в традиционные нормы, стараются отказаться от бинарного подхода и называют себя гендерфлюидными, другие, такие как Дэвон и Хатч, твердо стоят на том, что они мужчины. Однако эта самоидентификация вовсе не предписывает определенную сексуальную ориентацию. Хатчу, к примеру, нравилось вагинальное проникновение, и наибольшее влечение он испытывал к «людям с пенисами», как их называл, хотя романтические чувства он испытывал именно к людям с вульвой. Разобраться во всем этом нелегко, возникает масса вопросов, но, может, это и хорошо. «Когда происходят изменения, даже незначительные перемены в гендерном опыте, связанном с телом трансгендеров, срабатывает эффект домино: это неизбежно влияет на гетеронормативность, — отмечает Джек Хальберштам, профессор английского языка и гендерных исследований Колумбийского университета, который пишет о женской маскулинности и проблемах трансгендеров. — Если женщина флиртует с мужчиной, а потом окажется, что это мужчина-трансгендер, вполне может измениться и ее мнение о том, какие мужчины ей нравятся. И это, в свою очередь, создает возможность для более позитивного, удивительного и приятного взаимодействия между людьми».

Как и Зейн, Дэвон ощутил невероятную поддержку со стороны друзей, родителей и сообщества. Даже его бабушка совершенно спокойно отнеслась к его преображению. Они смогли принять его как мальчика, но, как и следовало ожидать, никто и не заикнулся, что это значит в постели. Как получить удовольствие от тела, с которым ты воевал столько лет, и, в частности, от тех частей, которые вызывали у тебя отвращение? «Я не терял надежды, — сказал Дэвон. — Но особой уверенности, что я когда-нибудь буду наслаждаться сексом, у меня тоже не было».

А потом, на третьем курсе колледжа, он встретил Мию. Когда они впервые остались наедине обнаженные, она оглядела Дэвона с головы до ног, и ей понравилось то, что она увидела. «Я подумала: “Господи, какой красивый мужчина!”» — призналась она ему позже. Когда Дэвон предупредил, что не выносит прикосновений, Мия ответила: «Хорошо, я не буду прикасаться к тебе. Но я сделаю все, чтобы ты этого сам захотел». И у нее получилось.

Их отношения не походили на сказку: были тревоги, разногласия, ссоры. Но в плане секса Дэвон почувствовал себя полноценным человеком. «Будто она научила меня ладить с моим телом, — сказал он. — Она так трепетно относится ко мне, что это для меня настоящее спасение. Она говорит: “Мне нравятся все части твоего тела, мне нравится делать то, что я с тобой делаю, и для меня ты настоящий мужчина”. И я стал относиться к себе именно так. Она показала мне, что, если мое тело не соответствует стандартным представлениям о мужском теле, это еще не значит, что я не мужчина».

Дэвону и Мие удалось импровизировать и строить сексуальные отношения, основанные на двустороннем общении, креативе и искренности. Хотя для трансгендеров это редкий случай и многие из них не выносят прикосновений, как Дэвон, все же стоит набраться смелости, сойти с протоптанной дорожки — и обнаружить немало интересного. Дэвон не обсуждал свою интимную жизнь с товарищами по команде, беспокоясь, что подобные дискуссии лишь подчеркнут отличия между ними. Однако он задумался, что было бы, если бы парни-цисгендеры откровенно говорили о том, что на самом деле происходит с ними за закрытыми дверями. «Я имею в виду не всю эту болтовню, — Дэвон понизил голос и перешел на братанские интонации: — “Чувак, мы трахались всю ночь, и было улетно. Она мне отсосала и проглотила”. Мне бы хотелось, чтобы они говорили о сексе, как девочки, по крайней мере некоторые из тех, кого я знаю: они обсуждают, что им понравилось, что было приятно и что парень сделал правильно. Дело не в победах и завоеваниях. Если бы я стал обсуждать это с другими парнями или с кем-то еще, я бы сказал, что сексуальные отношения не должны ограничиваться стандартным набором действий, есть столько возможностей и путей. Люди свободных взглядов готовы выйти за рамки ограничений, потому что у них нет другого выхода или потому что они действительно хотят этого, и можно найти столько всего интересного — это же замечательно».

Слушая Дэвона, я вспомнила слова Джека Хальберштама, профессора Колумбийского университета: трансгендеры иногда осознанно бросают вызов гендерным нормам, а иногда нет, но в идеале само их открытое присутствие в обществе не только сделает мир более безопасным для них, но и, поощряя всех нас пересмотреть наше отношение к гендеру, национальности и своим правам, со временем низвергнет репрессивные системы власти и сексуальности.

«Я считаю, что все должны переосмыслить концепцию гендерной идентичности, — считает Дэвон, — потому что это позволит понять, кто ты на самом деле и во что ты веришь. Я не хочу сказать, что мои товарищи по команде или другие парни должны сомневаться в своей ориентации, но они должны задуматься — что значит быть натуралом и цисгендером. А я, в свою очередь, должен ответить на вопрос, что значит быть трансгендером в этом мире. Многие просто подавляют свою настоящую личность, и, возможно, мы решим эту проблему, если люди смогут постичь себя».

Я поговорила с Дэвоном еще раз вскоре после того, как он окончил колледж. «В этом году я сказал парню из команды, что боялся обсуждать свою интимную жизнь, так как думал, что его отношение ко мне изменится. Он перебил меня и сказал: “Дэвон, даже если ты сейчас возьмешь и разденешься передо мной, я не стану относиться к тебе иначе”. Это был потрясающий момент, отражающий культуру, сложившуюся в нашей команде. У нас тут, конечно, не летний лагерь, где мы сидим вокруг костра и делимся своими секретами. Но нам комфортно друг с другом, потому что мы близкие друзья, и я вижу гораздо больше позитива и открытости по вопросам секса. Не думаю, что это случайность».

Глава 5. Орел — ты проиграл, решка — я выиграл. Проявления расизма в белом мире

Поздним ноябрьским вечером я шла по кампусу крупного университета на Среднем Западе. Сгущались сумерки. Я дрожала от холода, засунув руки глубоко в карманы, и жалела, что не захватила перчатки. Детство я провела в Миннесоте, но за тридцать лет в Калифорнии определенно превратилась в неженку. Здешние студенты выглядели так же, как и сотни других по всей стране: девочки в черных легинсах и пуховиках, с распущенными волосами, свободно падающими на плечи из-под вязаных зимних шапок; парни в джинсах, ботинках с прорезиненными носами и, несмотря на прохладу, в толстовках с логотипом колледжа. В другой раз я бы не обратила на них внимания, а еще меньше — на их расовую принадлежность. Однако сегодня я отмечала только одно: белые, белые, белые и белые. Такими были все студенты, что встречались мне на пути. Белая девушка любезно впустила меня в свое общежитие, даже не спрашивая, к кому и зачем я пришла. Наверняка она решила, что дама средних лет (то есть я), опять же белая, ни для кого не представляет угрозы. А вот ребята, с которыми я условилась встретиться, таким доверием не пользовались. Первокурсники Хавьер и Эмметт были афроамериканцами, представителями самой малочисленной группы на кампусе, о чем им регулярно напоминали. Много раз, когда Эмметт приходил в общежитие к другу или шел по кампусу поздно вечером, его останавливала охрана и требовала доказать, что он здесь учится. Даже когда парень показывал студенческий билет, на него смотрели с подозрением.

Неравноправие в сфере высшего образования — известное явление. Оно распространено и в классах, и в социальной жизни учащихся. Всего 40% афроамериканцев-мужчин оканчивают традиционно белые четырехлетние колледжи в течение шести лет после поступления[136]. Такие студенты испытывают финансовые проблемы, они изолированы, им приходится адаптироваться к существующей культуре — вместо того чтобы эта культура стала более открытой и включила их. Все это, вместе с завуалированным или явным расизмом, приводит к определенным последствиям. Обсуждение подобных проблем выходит за рамки нашей книги, хотя игнорировать их невозможно. Я не претендую на то, чтобы рассказать об опыте всех меньшинств. В данном случае меня интересует, как маскулинность, которую принято называть «нейтральной» — особенно в ее белой гетеросексуальной версии, — влияет на молодых людей любой расы, сексуальной ориентации и гендерной идентичности. Темнокожие парни, с которыми я беседовала, представляли конкретную немногочисленную группу. Это однокурсники других парней, у которых я брала интервью. Они получили образование в старших школах, где большинство учеников белые (хотя в большинстве своем — из бедных районов), и поступили в традиционно белые колледжи. Однако эффективность такого социального лифта обманчива. Темнокожие парни здесь — словно канарейки в шахте эгалитарной мечты. Зачастую их отношение к вечеринкам и случайным связям в кампусе сильно отличалось от представлений сверстников. Белые студенты, с которыми я беседовала, и парни, и девушки, говорили о «жизни в колледже» как о самом подходящем времени для «отрыва». Можно подумать, они на четыре года отправились в Лас-Вегас. Сначала меня это ставило в тупик: моя собственная «жизнь в колледже» была направлена на самопознание, а не саморазрушение. По мнению социологов Элизабет Армстронг и Лоры Т. Гамильтон, университеты сами поощряли такой образ жизни[137]. По мере роста финансовых трудностей — особенно в таких относительно селективных, флагманских заведениях, как колледж Хавьера и Эмметта, — администрация стала привлекать состоятельных студентов из других штатов, которые могли платить за обучение больше, чем местные жители. Именно эти ребята провели активный ребрендинг жизни в колледже. Для них она стала четырехлетним загулом, который желающие поучиться (не в ущерб кутежам) могут разбавить разнообразными несложными предметами.

В пятилетнем исследовании «Кто платит за вечеринку?», посвященном обучению студентов в одном из таких университетов, Армстронг и Гамильтон выяснили, что все это «веселье» вполне подходит состоятельным светским львам и львицам. Пусть они не получат хорошего образования — семейные связи и ресурсы все равно обеспечат им успех в будущем независимо от оценок[138]. Более серьезные, ориентированные на получение профессии студенты тоже не жаловались на жизнь, если их родители были состоятельными и образованными и, прекрасно понимая положение дел, вмешивались пораньше: наставляли отпрысков, чтобы те не отвлекались от основной цели обучения. Только менее привилегированные студенты действительно страдали из-за новых университетских приоритетов. Неважно, насколько они мотивированы и стремятся к финансовой независимости или профессиональным достижениям: они получают так мало поддержки, что либо переходят в менее престижные вузы, либо просто бросают учебу. Тем временем масштабное исследование 2018 года, в котором наблюдали за жизнью миллиона детей, показало: даже когда темнокожие и белые мальчики растут вместе, в одном и том же зажиточном районе, и их родители получают примерно одинаковую зарплату, повзрослев, афроамериканцы мужского пола все равно зарабатывают меньше и большинство из них беднеют. Среди девочек подобной разницы не наблюдается[139].

Темнокожие парни, с которыми я беседовала, говорили об этих и других проблемах, связанных с их непростым опытом обучения. Они отмечали, что в кампусе чувствуют себя одновременно в центре внимания и совершенно невидимыми. Такое ощущение, что за ними постоянно наблюдают, но при этом никто не обращает на них внимания. Они одновременно признавали и преуменьшали психический ущерб и эмоциональные затраты, без которых не выдержать мелкие, но постоянные оскорбления в классе, в общежитии, в кампусе, на вечеринках. И все эти нападки сводятся к неизменному, хотя и едва заметному сообщению: темнокожим ребятам здесь не место. Конечно, они были благодарны за возможность учиться, которую большинство моих белых собеседников — и парней, и девушек — принимали как должное. Но их положение оставалось шатким, заставляя тревожиться из-за того, как легко могут отобрать эту привилегию.

Самый крутой парень в комнате

Когда Хавьеру было двенадцать, ему предложили полную стипендию в эксклюзивной частной школе. Казалось бы, для мальчика из бедного района на Восточном побережье это был золотой билет, прямая дорога в обеспеченное будущее. Перед началом семестра его мама, водитель школьного автобуса, заставила его посмотреть на YouTube печально известное видео 1991 года, где Родни Кинга избивает полиция Лос-Анджелеса. «Я показываю тебе это не для того, чтобы напугать, — сказала она, — а чтобы ты знал, что тебя ждет».

Как вы понимаете, родители его белых одноклассников совсем не так готовили своих сыновей к учебе.

Оглядываясь назад, Хавьер считает, что это было правильное решение, хоть тогда он и испугался. «От наивности и простодушия надо избавляться в раннем возрасте, — сказал он мне. — Особенно если тебе предстоит быть среди очень влиятельных и богатых людей».

Я познакомилась с Хавьером во время его учебы в старшей школе. Он был одним из темнокожих ребят в классе, у которых я брала интервью. Широкоплечий, с маленькой узкой бородкой и добрыми глазами, он производил впечатление человека меланхоличного, печального, возможно, из-за того, что рано потерял отца: тот умер от рака, когда Хавьеру было шестнадцать. В разговоре со мной парень не раз повторил, что отец активно участвовал в его жизни, — возможно, чтобы опровергнуть предрассудок, что темнокожих детей всегда воспитывают матери-одиночки, — хотя он плохо помнил его до болезни. «Мой дедушка учил меня, что значит быть настоящим мужчиной, — добавил Хавьер. — Я видел, как он помогал бабушке. Он научил меня не быть равнодушным и заботиться о людях, любить самоотверженно и бескорыстно».

Хавьеру не терпелось приступить к обучению в новой средней школе, он мечтал добиться академических успехов и завести новых друзей. Однако влиться в коллектив было нелегко. У него рано начался пубертатный период, поэтому ростом и весом он превосходил почти всех своих одноклассников, к тому же был единственным темнокожим мальчиком, принятым в том году. «Я старался быть дружелюбным, — сказал он, — но никакого общения не получалось. Да и вообще меня боялись как большого черного парня, который вел себя смешно, потому что рос не в белом районе. Так что я чувствовал себя изгоем. Мало разговаривал. Настоящих друзей не было. Приходилось нелегко».

Хавьер все равно не сломался, вопреки ожиданиям некоторых. Он вспоминает, как несколько лет спустя случайно столкнулся с учителем английского языка из средней школы. Тот удивился такой встрече.

«Ты все еще здесь?» — сказал он. «Я ответил: “А где же я должен быть, по-вашему?” — вспоминает Хавьер. — На что он заметил: “Я не думал, что ты справишься”».

В этом привилегированном мире Хавьер как будто постоянно находился под прицелом: его оценивали не как индивида, а как представителя определенной этнической группы. Как геи и трансгендеры, с которыми я беседовала, — да и все остальные парни, которые отклонялись от цисгендерных норм и гетеросексуального представления о маскулинности, — Хавьер следил за каждым своим движением, за каждым словом: как ему ходить, как разговаривать, как одеваться. «В общественных местах я держусь максимально строго и активно, — объяснил он. — Ради себя и своей семьи, но еще чтобы доказать другим… Понимаете, эти люди думают: “Ну, если он заявится сюда в рваных джинсах, мы его точно не пустим” — и еще много чего. А тут я: “Представляете, у меня правда есть классические ботинки под костюм”. Такое ощущение, что всем этим людям, фанатевшим от популярной черной культуры, надо объяснять, что нельзя судить о нас по клипам».

При этом мальчикам-афроамериканцам проще адаптироваться в белых школах, чем девочкам[140]. Оба пола превращаются в некий стереотип для своих одноклассников, однако мальчиками восхищаются, считают их «крутыми», «спортивными», «находчивыми» — будто звезда хип-хопа упала с небес на землю. Девочек же называют «шумными», «агрессивными» и «нищебродками». В школе Хавьера белые девочки радовались возможности пойти на выпускной с темнокожим одноклассником. Однако ни белые мальчики, ни афроамериканцы не торопились приглашать на подобные мероприятия темнокожих девочек. «Так не должно быть, но это показательный пример», — сказал Хавьер. Темнокожих девочек обычно не звали и на вечеринки белых одноклассников, но стоило пригласить парня-афроамериканца, и твой рейтинг сразу взлетал до небес. «У нас самая крутая музыка, самый крутой диалект, — сказал Хавьер. — Черная культура — это и есть культура нашей страны. Это идеал, к которому стремятся многие белые парни. Видимо, они думают, что со мной они станут чуть ближе к эталону».

Возможно, все так, однако та версия черной культуры, которую «сбывают» белым парням, не имеет почти никакого отношения к тому, что молодые афроамериканцы представляют собой на самом деле. Хавьер, к примеру, был «Орлиным скаутом» (высшее звание в скаутском движении) и наставником летнего лагеря, а также представлял свою школу на национальной конференции по культурному разнообразию. Его одноклассник Эйден, 17 лет, худенький, с коротко остриженными кудрями и прыщами на одной щеке, сказал мне, что предпочитает слушать Лорин Хилл, певицу старой закалки, а не «этих, которые называют женщин сучками». Он цитирует Фредерика Дугласа и Корнела Уэста[141] и активно участвует в школьном объединении, которое отстаивает обоюдное согласие в сексе. Коммерческая черная культура, которую поглощают их одноклассники, напротив, продвигает гипермачизм, жестокость и унижение женщин как доказательство настоящей мужественности. Все это можно найти в хите Лила Дики 2018 года «Чумовая пятница» (Freaky Friday) — на момент написания этой книги клип набрал более 500 миллионов просмотров на YouTube. Белый комик-рэпер Дики просыпается в постели с двумя полуголыми девушками и волшебным образом превращается (благодаря загадочному содействию азиатского официанта в китайском ресторане) в R&B-певца Криса Брауна. Он заглядывает себе в трусы и видит, что его «малыш» — о, чудо! — не так уж и мал, и понимает, что стал потрясающим танцором. Крис Браун, напротив, застрял в теле Лила Дики и в ужасе смотрит на свой ущербный детородный орган, но утешается тем, что может спокойно носить голубое (этот цвет традиционно ассоциируется с бандой «Крипс») и при этом не получить пулю в лоб.

В этом видео обыграно, как белые парни воспринимают темнокожих мужчин (точнее, к какому восприятию их приучают). Мир афроамериканцев предстает для них одновременно притягательным и пугающим. По выражению социолога Майкла Киммела, это дерзкое сочетание «атлетического совершенства, агрессии и сексуального хищничества»[142]. Однако, перенимая внешнюю атрибутику — слушая музыку, просматривая клипы, вешая на стены постеры, копируя манеру говорить, одеваться, ходить, танцевать, выбирая себе кумиров, — вряд ли можно разрушить стереотипы. Образ, который проецируется на парней вроде Хавьера и Эйдана, выросших в самых бедных районах своего города, одновременно наделяет их привилегиями и налагает ограничения. «Приходится осторожничать, — комментирует Хавьер. — Люди обращаются с тобой так, будто ты самый крутой парень в комнате и все такое, но при этом они думают, что ты здесь самый тупой. Так что в конечном счете это тебе не поможет, если не покажешь себя с другой стороны. Нужно постоянно подтверждать, что ты не мусор».

На втором курсе Хавьер перестал ходить на вечеринки. «Одна мысль о том, чтобы наливаться спиртным в комнате, где собралось пятьдесят пьяных белых… — он покачал головой. — Это не по мне». Со своей девушкой он познакомился на местной конференции по культурному разнообразию. Они дружили целый год, пока отношения не переросли в романтические. «Мне важно, что, как темнокожая женщина, она понимает все мои многочисленные особенности и мне не нужно ничего объяснять, — сказал Хавьер. — Мне так спокойнее».

Напротив, его одноклассник Эмметт, который проучился в той же школе с детского сада (и потом по чистой случайности поступил в один колледж с Хавьером), был рад извлечь выгоду из своей притягательности для белых ребят. В своем родном районе он ни за что не прослыл бы крутым парнем. Нескладный, долговязый, с тяжелыми веками, с короткими завитками волос, он часто называл себя квинтэссенцией лени: слишком ленивый, чтобы хорошо учиться в школе; слишком ленивый, чтобы сделать первый шаг в отношениях с девушкой; и точно слишком ленивый, чтобы случайная связь переросла в нечто более значимое. «Я ни к чему не отношусь серьезно, — признался Эмметт. — Так уж меня воспитали. Я подавляю свои эмоции и превращаю все в шутку. Некоторые девчонки пытаются посадить меня на короткий поводок, хотят, чтобы я был их парнем… — он всплеснул руками, — а я им: “Да ни за что!” Обычно девчонки знают, чего ждать, если они хотят со мной замутить». В свои семнадцать лет он еще ни разу не был на настоящем свидании («Пару раз случалось, что мы планировали пообедать вместе, но потом забывали об этом и сразу прыгали в постель»). Девушки из его школы кокетничали с ним в Snapchat, чтобы не тратить время и нервы на личное общение — а вдруг он откажет. Они болтали и флиртовали, а ближе к выходным, как и все остальные в их кругу, понимали: что-то будет. Эмметт, по его словам, общался с «массой девочек» — как правило, на вечеринках, после которых уходил тусить с немногочисленными друзьями из школы, тоже темнокожими. Большинство девочек, с которыми он целовался, были белыми. Причина не только в том, что в основном они живут в этом районе. Так он меньше рисковал привязаться к девушкам эмоционально. Как правило, в эти моменты парень был пьян. «Целоваться с кем-то, когда ты нетрезв, совсем неприятно, потому что тяжело шевелить губами, — признался он. — Но когда ты в подпитии, а девчонка доставляет тебе оральное удовольствие — это настоящий кайф. Вот чем мы и занимаемся. Если ты подцепил кого-то на Snapchat или еще где, можно сразу пропустить прелюдию и перейти к главному».

Когда я спросила, отвечал ли он партнершам оральными ласками, Эмметт поперхнулся. «Наверное, это неуважительно, что я ничего такого не делаю, но, слушайте, это уже слишком. — Он задумался, опустив голову. — Хотя нет, нет, не слишком. И думаю, если бы я был в отношениях, то я бы согласился. Но на вечеринке… Кстати, у меня был неприятный опыт. Впервые я попробовал этим заняться, когда учился в десятом классе. Меня потом стошнило. Это было ужасно». Если Эмметту нравилась девушка, он мог отправить ей пару сообщений в Snapchat после секса, но обычно он прекращал общение, да и девушки не искали с ним новых встреч.

Значит, во многом (за исключением тошноты после орального секса) этот парень похож на своих сверстников, не пропускающих ни одной вечеринки. Однако наш разговор резко сменил направление. «Вы знаете термин “трезвый водитель”, да? — спросил Эмметт. — Так вот, среди моих черных друзей есть “трезвый наблюдатель”. Понимаете, я однажды видел, как белые парни затаскали девчонку на вечеринке — не то чтобы тянули за волосы или что-то такое, просто не давали ей ничего делать, ни с кем говорить. А это уже противоправное поведение. Если бы мы такое сделали… Или представляете, когда белая девчонка говорит: “Уйди!” — а парень упорствует? У белых чуваков это обычное дело, сто раз видел. Но если то же самое проделает кто-то из наших… Конечно, большинство из нас просто отойдет, если девушка попросит, но случается, что кто-то напьется до чертиков и перестанет соображать — тогда-то “трезвый наблюдатель” и вмешается. Он остановит отъехавшего парня и не даст ему сделать то, о чем тот пожалеет, или что-то нелегальное. Не допустит, чтобы тот переспал с девчонкой, с которой вряд ли захотел бы чего-то на трезвую голову». На самом деле, это прекрасная универсальная идея, и некоторые братства и сестринства в колледжах назначают подобных «контролеров» из тех же соображений. Но темнокожим парням нужно быть особенно бдительными в белом мире: если они перейдут черту, ставки будут выше, а предел непозволительного поведения — ниже. Качества, которыми их наделяют белые сверстники, — большая физическая сила, сексуальная активность, латентная склонность к жестокости — могут быстро превратиться из желанных в опасные, из крутых — в преступные. Один афроамериканец сказал: «Вот почему мама вдалбливает мне в голову: белым женщинам доверять нельзя».

Нетипичный азиатский парень

В старшей школе (Северная Калифорния) Спенсер редко задумывался о своей расовой принадлежности. Сын корейских иммигрантов, он учился в состоятельном пригороде, где проживало немало азиатов, так что он никогда не чувствовал себя диковинкой, чужаком. Его личностные качества не зависели от этнического аспекта — просто он играл в бейсбол, славился креативностью и все его любили. «Большинство моих близких друзей были азиатами, — рассказал он. — Но в старшей школе я дружил и с ребятами самых разных национальностей». Все изменилось, когда парень поступил в колледж на Среднем Западе. «Мне всегда было легко общаться с девочками, обниматься-целоваться и все такое, но в колледже… Честно говоря, даже не знаю, как правильно выразиться. Стало намного сложнее».

Спенсеру 20 лет. Мы сидели с ним в спальне квартиры, которую он снимал с еще тремя молодыми людьми: он на стуле, а я на кровати у стены. На Спенсере была бейсбольная кепка козырьком назад (хотя на дворе стоял декабрь) и топсайдеры. Он неоднократно называл себя низкорослым, хотя я этого не заметила. Мой рост пять футов семь дюймов (около 173 см), и, когда я встала, чтобы попрощаться, наши глаза были на одном уровне. Значит, волноваться парню не о чем, хоть он действительно чуть ниже среднего роста американских мужчин. Добавьте к этому широкие плечи, мускулистую шею, атлетическое телосложение — он производил впечатление довольно крепкого человека. Спенсер входил в братство с репутацией «настоящих мерзавцев», как он заметил, «они плевать хотели на других людей и думали только о собственном удовольствии». Он считал это несправедливым, ведь на самом деле все они были «неплохими ребятами», которые искренне любили его и были намного лучше участников других братств, с которыми он сталкивался, — «опасных наркоманов», по его словам. Дважды против членов его сообщества выдвигали обвинения в сексуальных домогательствах: на танцах они пытались проникнуть пальцем в вагину девушек без их согласия. Спенсер заверил меня, что виновников немедленно исключили. Однако целых два случая подобных правонарушений за короткий период, всего за два года, — это серьезно.

Как и у многих белых парней, с которыми я беседовала, социальная жизнь Спенсера строилась вокруг его спортивной команды и братства. По выходным, если не было тренировки, он обычно напивался с «братьями» — шесть-семь порций алкоголя за вечер. Заставить выпить того, кого убивали в компьютерной игре «Лига легенд» (League of Legends), стало их любимой забавой. Если вечеринка проходила в квартире Спенсера, он и вовсе уходил в отрыв: играл в «пиво-понг», опрокидывал рюмку за рюмкой (еще примерно восемь или девять к обычной «норме»). Если же они шли тусоваться в другое место, где доступ к крепким алкогольным напиткам, скорее всего, ограничен, парень пил меньше, не больше десяти порций. В любом случае немало, особенно для человека, который, по его собственному утверждению, ненавидел вкус алкоголя. Однако Спенсер считал: если уж употреблять спиртное, то надо напиваться вдрызг, и чем быстрее пить, тем быстрее идет дело. По его признанию, сознание он терял только дважды и старался остановиться, прежде чем начнет тошнить. Правда, не всегда получалось вовремя определить, что он уже на грани.

«Просто в подпитии я намного увереннее в себе, — объяснил парень. — Все мои позитивные черты выходят на первый план. Я очень общительный. Много болтаю. Думаю, мне самому с собой веселее.

Кстати, может, это и минус, — добавил он. — От других людей я слышал, что больше нравлюсь им пьяным, а значит… Когда другие говорят, что ты им нравишься в таком состоянии, с этим нелегко смириться. Это обидно, понимаете?»

Спенсер никогда не занимался сексом на трезвую голову, да и вообще опыт интимных отношений у него скудный: за три года колледжа — два контакта с разными девушками. Каждый раз он был пьян — хотя в этом нет ничего необычного, если верить статистике, несмотря на мнение самого Спенсера. Он сравнивал себя с другом из старшей школы, который поступил в университет Большой десятки и впервые поцеловался с девушкой на два года позже, чем Спенсер, зато в вузе потом ударился в «Tinder-разгул». (Фотография в профиле самого Спенсера, сделанная несколько лет назад, лишала его всяких перспектив: он там выглядел лет на двенадцать. На других снимках он дурачился с друзьями, явно нетрезвый. У него была любимая фраза, чтобы подцепить девушку: «Может, ты Google? В тебе я нашел все, что искал».)

Спенсер лишился девственности в начале первого курса — когда студенты сходят с ума от небывалой свободы, когда случаются самые большие кутежи и вечеринки. На этот период приходится и больше всего сексуальных домогательств. Девушку он видел однажды лишь мельком, когда напивался в компании друзей на разогреве перед вечеринкой. Несколько дней спустя она снова попалась ему на глаза на вечеринке братства. К тому моменту Спенсер опрокинул уже десять рюмок, а сколько выпила девушка, он не имел ни малейшего понятия. Сначала они танцевали, тесно прижимаясь друг к другу, потом целовались и каким-то образом — Спенсер плохо помнит как — очутились в его комнате. В другое время ситуация показалась бы ему неловкой и нелепой, ведь они едва знали друг друга. Однако на этот раз парень так напился, что ему было все равно, и он даже не заметил, что чувствовала партнерша. В процессе они почти не говорили. Да и после. Как и до. Спенсер был рад избавиться от девственности, но больше ничего замечательного в этом опыте, по его словам, не было. «Конечно, потом я хвастался перед друзьями, потому что так принято». После той вечеринки девушка не пыталась с ним связаться, поэтому и он перестал о ней думать.

Второй случай произошел год спустя, во время тематической вечеринки «рай и ад» в братстве. Спенсер выпивал со своей бейсбольной командой, когда девушка, с которой они иногда переписывались в Snapchat, стала флиртовать с ним. И снова они обнимались, целовались, а потом под действием алкоголя парень набрался смелости и пригласил ее к себе в комнату. Правда, ничего не получилось: спиртное лишило его эрекции.

«Давай в другой раз», — предложил он, извиняясь. «Конечно», — согласилась девушка и дала ему свой номер телефона. Потом они вернулись на вечеринку и сразу разошлись в разные стороны. Свидание состоялось, но выяснилось, что у них мало общего. Спенсер пригласил девушку на другую вечеринку, но потерял интерес, когда та стала обжиматься с другим парнем прямо у него на глазах. «Если бы она снова захотела встретиться со мной, то я бы точно расстроился, — сказал он, — но никаких романтических чувств я к ней не испытываю».

Обе девушки были белыми. И это не случайность. «С одной стороны, белые кажутся мне более привлекательными, чем азиатки, — пояснил Спенсер. — Но есть еще кое-что. Они думают: “Надо же, он особенный” — понимаете? “Он не типичный азиатский парень”».

Связь этнической принадлежности с влечением и любовью — тема сложная. Я знаю представительниц национальных меньшинств, особенно азиаток, которые не станут встречаться с белым парнем, если тот не признается, сколько подобных им женщин у него было. (Джордан Пил обыграл эту идею, но с точки зрения мужчины в своем хорроре «Прочь» (2017): герой фильма находит целую стопку фотографий, где его белая девушка позирует со своими многочисленными темнокожими парнями, хотя прежде уверяла, что он такой у нее первый.) Кто решает, где грань между отсутствием предрассудков и фетишизмом? Азиаты-мужчины похвалили фильм 2017 года «Любовь — болезнь»[143] и сочли, что он бросает вызов социальной кастрации. Это романтическая комедия об отношениях между пакистанцем и белой женщиной, основанная на личном опыте режиссера. Однако женщин из Южной Азии возмутило, что их изобразили такими непривлекательными, словно они годятся только для шуток о договорных браках[144].

Возможно, в эпоху идолов К-pop[145] и бешеной популярности Генри Голдинга, Росса Батлера и Дэниела Дэ Кима[146], признанных секс-символами кино, беспокойство из-за расизма смахивает на паранойю. Тем не менее анализ пользовательских данных дейтингового ресурса OkCupid показал: женщины считают мужчин-азиатов наименее привлекательными, причем так думают и те, кто «открыт для партнеров любой национальности»[147]. За пять лет исследования эта тенденция лишь укрепилась. Как я отметила, в приложениях для свиданий (для людей любой ориентации) хватает сексуального расизма, который часто маскируется словом «предпочтения». Парень-азиат, с которым я беседовала, вспоминал слова одной девушки: «Если хочешь, можем дружить, но и только. Не обижайся, но с азиатами я не встречаюсь». — «Как тут не обижаться?» — недоумевал он. Другого молодого человека девушка спросила, где он родился. Тот сказал, что в маленьком городе в Иллинойсе. «Она ответила: “Нет, я хотела узнать, откуда ты родом”. — “Из Иллинойса, я американец”, — но она все приставала и приставала. Тогда я уточнил: “Тебя интересует моя этническая принадлежность?” И тут же пришло сообщение от модераторов приложения о том, что девушку удалили из-за неподобающего поведения. До сих пор не знаю, что там произошло на самом деле». Подобное гендерное непонимание проявляется и в статистике смешанных браков: более трети женщин азиатского происхождения выходят замуж за представителей другой этнической группы, по сравнению с одной пятой мужчин азиатского происхождения. Среди афроамериканцев наблюдается противоположная тенденция: темнокожие мужчины заключают браки с представительницами других этнических групп в два раза чаще, чем темнокожие женщины[148]. Значит, межрасовые свидания — в частности, с белыми женщинами — для Хавьера и Спенсера могут иметь разное социальное и политическое значение, как и отношения с женщинами их собственных этнических групп.

В кампусах колледжей расовые предрассудки тоже сильны. Профессор психологии Университета Индианы И. Джоел Вонг пришел к такому выводу: студенты обоего пола, как правило, считают азиатов-мужчин физически менее привлекательными, менее спортивными, менее агрессивными и менее сексуально активными[149]. Проведя интервью, посвященное культуре случайных связей, среди девушек-студенток разного происхождения Николь Чен, студентка последнего курса Мичиганского университета, выяснила: хотя у девушек не было конкретных сексуальных стереотипов относительно белых мужчин, они считали (даже без личного опыта), что мужчины-афроамериканцы склонны доминировать в сексуальном плане и размер пениса у них больше, чем у других. У азиатов, то есть выходцев из Юго-Восточной Азии, Восточной Азии или Южной Азии, по мнению респонденток, «маленькие пенисы» и «в постели они хуже»[150]. Если не задумываться, насколько вообще привлекательность случайного партнера гарантирует хороший секс или как размер пениса влияет на удовлетворение женщины, совершенно очевидно: афроамериканцы и американцы азиатского происхождения — две стороны одной расово-гендерной монеты. Белые мужчины всегда берут верх (орел — ты проиграл, решка — я выиграл): одна группа гиперсексуальна, другая недостаточно сексуальна; одна группа представляет собой угрозу якобы из-за низкого интеллекта, а другая — из-за своего мнимого превосходства[151]. Вонг говорит: «Нормы маскулинности не существуют в вакууме. Они отражают доминирующую культуру, и как раз ей они и служат. Отношение к цветным мужчинам продиктовано стереотипами, связанными с белой гетеросексуальной маскулинностью: термин, который описывает это явление, — гендерный расизм».

Латиноамериканцы тоже отмечали проблему соответствия или отклонения от преобладающих идеалов. Маурисио 18 лет, его родители иммигрировали из Эквадора. Он признался, что чувствует себя «оторванным» от социальной жизни в своей старшей школе, куда ходят в основном белые. «Я не вписываюсь, — сокрушался он. — Я не белый, не высокий, не модный, не мускулистый. Так что у меня никогда не было девушки». Проблема, по его мнению, не в фамилии, а в росте, весе и цвете кожи. «В кампусе есть один парень-латиноамериканец, но, встретив его на улице, вы бы решили, что он белый, — сказал Маурисио. — И у него много девушек. Латиноамериканцы, похожие на меня? Нам намного сложнее. Порой ты чувствуешь себя ненужным и думаешь: “А что, если весь мир такой? Что, если я никогда никому не понравлюсь?” Иногда мне жутко одиноко».

Расовые оскорбления спровоцированы белым мейнстримом. Убежденность в том, что азиаты менее мужественные, изначально закрепилась во время «желтой опасности» в XIX веке: якобы на это указывают их традиционные прически и одежда. Такими суждениями оправдывали и Акт об исключении китайцев[152], и убийства на национальной почве. К сожалению, ситуацию усугубляют и представители других этнических меньшинств. В 2017 году на своем ток-шоу Стив Харви, темнокожий, довольно грубо прошелся по книге «Как назначить свидание с белой женщиной: практическое руководство для азиатских мужчин». Он пошутил, что хватило бы одной страницы с коротким диалогом: «Простите, вам нравятся азиаты?» — «Нет». — «Спасибо». Продолжением, по его словам, могла бы служить листовка «Как назначить свидание с темнокожей женщиной», в которой на тот же вопрос дается другой ответ: «Я даже китайскую кухню не выношу, малыш. Не буду тратить на тебя время. Я не ем то, что так сложно называется, даже произнести невозможно». Эдди Хуанг, шеф-повар и телеведущий, ответил на этот выпад в колонке New York Times: «Каждый американец азиатского происхождения знает, какое мнение о нас сложилось в доминирующей культуре. Мы хорошо считаем, мы умеем кланяться, мы подкованы с технологической точки зрения, мы с рождения знаем, что такое субординация, наше мужское достоинство размером с флешку… Раньше я искренне верил, что никто никогда не захочет со мной общаться. Я, конечно, убеждал себя, что все это ложь, но планомерная кастрация азиатских мужчин во всех медиа стала самосбывающимся пророчеством, которое породило самое настоящее отвращение к азиатским мужчинам в реальном мире». Что уж говорить о ситуациях, когда расовые стереотипы примеряют на себя популярные артисты. Комедийный актер Кен Джонг, известный своими бесполыми персонажами в фильмах «Мальчишник» и «Безумно богатые азиаты», сдобрил свое выступление на Netflix в 2019 году шутками про микроскопические члены и каламбурами про фамилию своей жены — Хо[153]. Кто он — беспощадный сатирик (как он сам утверждает) или же желтолицый менестрель, зависит все же — как и в случае с Лил Дики — от влияния его выступлений и ролей, а не его личных намерений, а в этом как раз и кроется проблема. Не уверена, что тринадцатилетки, хохочущие над фильмом «Мальчишник-2», улавливают смысл иронии, когда пенис персонажа Джонга путают с грибом шиитаке.

Иногда, размышлял Спенсер, колкости в адрес азиатской маскулинности злили его меньше, чем «двадцать пять из тридцати» сверстников в колледже, которые олицетворяли собой эти стереотипы. «Я на грани того, чтобы стать расистом по отношению к своему народу, — сказал он, — и ничего не могу поделать. Меня мутит от всего этого, но изменить свои чувства я не могу». В средней и старшей школе он старался опровергнуть стереотипы: занимался несколькими видами спорта (хотя «автоматически попадал в невыгодное положение как низкорослый парень») и встречался с белыми девушками. «Я игнорировал многих азиатов, — сказал он. — Я гордился тем, что я другой, что выделяюсь на их фоне». Однако подобная исключительность налагает и ограничения. Недавно на концерте Спенсер и еще один парень-азиат отбились от группы своих белых приятелей. Пока они пробовали протиснуться в толпе и догнать друзей, два белых парня отреагировали довольно агрессивно. Они успокоились, только когда поняли, что происходит. «Ясно, — сказал один из них, — вы с ними, а мы-то подумали, что вы тут сами по себе, два чудика-гномика».

«Меня это выбесило, — вспоминал Спенсер. — Хотелось сказать: “Ты это говоришь, потому что я низкого роста и я сильно выпил и веду себя как чудик? Или дело в том, что я азиат и поэтому ты называешь меня чудиком?”» Мой собеседник никогда не узнает ответа на этот вопрос — вот в чем проблема. Неизвестно, чем вызвана подобная реакция: расизмом и нетерпимостью к гендерному многообразию — или же причина в поведении вызвавшего ее человека. Но, как и Хавьеру, Спенсеру приходится постоянно теряться в догадках и тратить эмоциональные силы на сомнения, которые разрушают его изнутри.

В любой момент можно лишиться жизни

Первый инцидент произошел с Хавьером перед началом девятого класса. Я смогла найти подтверждение некоторым, хотя не всем деталям. Но частности не так важны, как последствия, влияние этого события на жизнь Хавьера и его темнокожих одноклассников. Парень из выпускного класса, тоже темнокожий, напился на вечеринке и приставал с объятиями к белой девушке. На следующий день он прислал ей сообщение или даже письмо с извинениями. Каким-то образом это признание вины попало в социальные сети — и там его оценили как обличение, а не оправдание. Обо всем узнала школьная администрация. Некоторые уверяют, что девушка не хотела выдавать парня, но ее родители настояли. После расследования его исключили. Второй случай произошел в конце следующего лета, на другой вечеринке. Белая девушка уснула в спальне и проснулась якобы из-за того, что темнокожий парень лежал на ней сверху и раздевал ее. Несколько месяцев спустя она сообщила об этом руководству школы, ситуацию изучили, и дело точно так же закончилось исключением. Позже на общем школьном собрании, где ученики могли высказаться на любую тему, девушка прочитала подготовленное заявление о сексуальных домогательствах, утверждая, что виновник до сих пор не в тюрьме только потому, что он темнокожий. Хавьера поразила ее безапелляционность, к тому же никто из взрослых не вмешался в обсуждение. Некоторые темнокожие ученики, включая его, вышли из аудитории в слезах.

«Это был настоящий дурдом, — вспоминал Хавьер. — Не думаю, что я когда-нибудь так сильно плакал на людях. У меня было такое чувство, что на меня напали. По идее, в школе должно быть комфортно и безопасно, а тут меня просто разорвали на части. Когда она закончила, мне было тяжело смотреть на одноклассников, учителей и директора, которые вообще-то должны меня защищать. Хотелось сказать: “В тот момент вы будто плюнули мне в лицо”».

Хавьер вовсе не оправдывал поведение исключенных парней. Его интересовало другое. Что, если они были бы белыми, с богатыми и влиятельными родителями, оплатившими полную стоимость обучения? Дали бы им второй шанс? Оставили бы в школе, смягчили бы наказание? А что, если бы пострадавшие девушки не имели белых привилегий? Ответ ему неизвестен, да и мне тоже, хотя, как отметил Хавьер, ни одного белого парня не исключили за сексуальное правонарушение за все семь лет его учебы. Национальная статистика не делит правонарушителей по расовому признаку, однако факты говорят о том, что темнокожие мужчины в традиционно белых колледжах, а также иностранные студенты из Африки и Азии чаще других обвиняются в сексуальных правонарушениях, в их отношении чаще проводят официальное разбирательство[154]. (В то же время цветные женщины становятся жертвами сексуального насилия чаще, чем белые, и реже сообщают об этом полиции. Кроме того, их словам реже верят.) Из такой статистики сложно сделать однозначные выводы. Ее легко могут исказить те, кто хочет перечеркнуть все достижения в борьбе с изнасилованиями в кампусах, поскольку таких людей заботит не избавление от предубеждений, а сохранение статуса кво. Возможно, белым девушкам, убежденным, что при обращении в полицию им поверят, проще обвинить цветных парней в правонарушениях. Однако Хавьер считает, что подобный дисбаланс создает образ черного дикаря, который насилует «невинных белых женщин». В истории полно примеров, когда темнокожих мужчин публично линчевала белая толпа якобы за то, что те намеренно порочили честь белых женщин. Пытки и убийство четырнадцатилетнего Эмметта Тилла, обвиненного (как оказалось, ложно) в том, что он свистнул вслед белой женщине, стимулировали движение за гражданские права темнокожих в 1960-х годах. Совсем недавно, в 2015 году, белый националист Дилан Руф убил девять афроамериканских прихожан в Южной Каролине. Потом он якобы заявил: «Вы насилуете наших женщин, и вы захватили нашу страну — убирайтесь вон». В 2018 году в Вашингтоне (округ Колумбия) сторонники превосходства белой расы включили «межрасовые изнасилования белых женщин» в длинный список инцидентов, нарушающих гражданские права европеоидного населения.

На протяжении многих десятилетий обвинения в изнасилованиях использовались как средство социального контроля афроамериканцев. Однако изнасилование само по себе — инструмент социального контроля всех женщин в любой точке мира. Так что феминистки, особенно белые, которые борются за серьезное отношение общества к сексуальным правонарушениям, вступают в прямой конфликт с темнокожими мужчинами. При этом темнокожие женщины попадают в невыносимое положение, поскольку хотят защитить репутацию мужчин своей расы, иногда даже в ущерб себе. Общенациональный опрос 2019 года показал, что 35% афроамериканок подверглись сексуальным домогательствам или нападениям за последние шесть месяцев, причем в большинстве случаев насильником был знакомый им человек[155]. Даже совершенно очевидные дела о сексуальном насилии со стороны темнокожих мужчин отражают это напряжение внутри сообщества. После ареста Билла Косби в 2015 году по обвинению в противоправных действиях, совершенных десятки лет назад, за него вступились несколько известных темнокожих актрис и исполнителей: Вупи Голдберг, Филисия Рашад, Эм-Си Лайт, Азилия Бэнкс, Дейв Шаппелл. Они объявили обвинения в адрес Косби спланированной попыткой уничтожить наследие темнокожего человека, который поднялся слишком высоко[156]. В заключительной части шестисерийного документального фильма «Жертвы Р. Келли» на телеканале Lifetime TV рэпер Чанс (Chance the Rapper) признался: «Я не воспринимал эти обвинения всерьез, потому что обвинителями выступали темнокожие женщины». Перед выходом сериала на экраны он написал в Twitter: «Те из нас, кто закрывал глаза на истории жертв этого человека или считал, что его подставила система (как часто происходит с темнокожими мужчинами), делали это в ущерб темнокожим женщинам и девушкам»[157].

Роль, которую предрассудки сыграли в отчислении темнокожих ребят в школе Хавьера, сложно доказать, но даже намек на это нанес большой вред. Как афроамериканец, Хавьер и без того боялся, что рискует потерять перспективы на будущее, новые возможности, а то и жизнь, гуляя, разговаривая, делая покупки в магазине, показывая свой студенческий билет или просто существуя. Теперь же он не чувствовал себя в безопасности даже среди своих одноклассников. Все темнокожие парни, с которыми я беседовала в его старшей школе, высказали схожее мнение. Те из них, кто все-таки посещал вечеринки, как Эйдан, поклонник Лорин Хилл, признались, что стали бояться белых ребят, которые сидели с ними в одном классе уже не первый год. «Такое ощущение, что нужно постоянно быть начеку, не терять бдительности, — прокомментировал он, — потому что никогда не знаешь, кому доверять, и в любой момент можешь поплатиться жизнью. А когда появляется новая головная боль и ты видишь, что исключают только цветных парней… Это буквально сводит с ума. Ты постоянно на нервах и сомневаешься в каждом шаге. У меня твердые моральные принципы, они намертво вбиты мне в голову, и я не отступлю от них ни на йоту. Но все равно… Никогда не знаешь, что ждет впереди».

Подобно Хавьеру, Эйдан перестал ходить на вечеринки. Одна из причин — неизбежное пьянство.

«Как темнокожий мужчина, я считаю, что это настоящая угроза для моей жизни — быть в измененном состоянии, если я хочу замутить с девчонкой. Я ни на секунду не забываю об этом благодаря моей маме и тому, что я видел в старшей школе.

Не подумайте, что, когда я общаюсь с афроамериканками, я не так осторожен и не предпринимаю тех же мер, — добавил он. — Дело не в этом. Просто в этом случае девушка поймет, что я имею в виду, когда я спрошу: “Это можно? А это?” С белыми же девчонками все иначе, они нетерпеливые: “Давай, сделай же это. Хватит спрашивать!” Но от этого я еще больше нервничаю. Потому что, если действительно сделаю это, никто не знает, к чему все приведет».

Пора добавить красок

«Я все равно благодарен своей старшей школе, — сказал Хавьер. — С моей стороны было бы чудовищно высокомерно и несправедливо, если бы я думал иначе. Они хорошо подготовили меня к колледжу с точки зрения академических достижений и даже социальной жизни. Если бы я вернулся в прошлое, я бы все равно выбрал именно эту школу, а не какую-то другую. Это было… — Хавьер задумался и улыбнулся, — приятное время».

Мы с Хавьером разговаривали в его крохотной комнате в общежитии колледжа. Они с соседом сделали кровати-чердаки, а письменные столы, телевизор и шкафчики для одежды поставили внизу. Там же разместили квадратный мини-холодильник, без которого никак не обойтись, электроплиту и настоящий склад полуфабрикатов, включая и самую большую упаковку бульонных кубиков, какую я только видела. Хавьер был одет в серый свитшот и черные джинсы, на одной ноге — ортопедический ботинок: шесть недель назад парень растянул лодыжку на футболе — наутро после того, как расстался со своей девушкой из старшей школы. Та приехала к нему на выходные. Так получилось, что он потерял свой телефон где-то в комнате и одолжил у нее мобильный, чтобы позвонить себе и найти телефон по звонку. Оказалось, что девушка поменяла пароль, но Хавьеру его не сообщила — впервые за то время, что они встречались. В памяти тут же всплыли фотографии в Instagram, которые он отчаянно старался игнорировать: там она «слишком тесно» прижималась к другому парню. Был случай, когда Хавьер позвонил ей в час дня, и оказалось, что та идет домой с вечеринки вместе с кем-то другим. Он понимал, что поступает плохо, но все же прочитал сообщения в телефоне девушки, пока она спала. Кто ищет, тот найдет: в переписке с подругами она подробно описывала свои сексуальные похождения с другими парнями. Хавьер не сдержался. Он устроил скандал, наорал на нее, требуя назвать имена этих парней, пинал диван-футон так сильно, что сломал его. «Я потерял самообладание, и мне стыдно, — признался он. — Жаль, что я не смог спокойно обсудить с ней ситуацию. У нас были бы сейчас совсем другие отношения — но не уверен, что они были бы лучше. Она никогда не видела меня таким. И это ее напугало».

Через несколько часов девушка уже летела домой, а Хавьер напился «до отключки». Его несколько раз стошнило, он шатался по общежитию и рассказывал всем, как подруга его предала, — единственный раз, когда он откровенничал с ребятами из колледжа. Он рухнул спать в четыре утра, а через несколько часов уже был на футбольном матче, где и получил травму. Теперь каждый раз, когда Хавьер смотрит на свою ногу, он вспоминает тот вечер. Несколько недель он был так подавлен, что ничего не мог делать: заперся у себя в комнате, оценки резко ухудшились. «Теперь мне намного лучше. Мама сказала: “Только не смей блудить с каждой встречной!” И я ее понимаю, потому что меня так и тянет чем-то заполнить эту пустоту.

Но не думаю, что меня заинтересует здешняя хукап-культура. И не думаю, что я заинтересую девушек. Им нужен кто-то вроде Джона Траволты». Меня ошарашило такое признание. Бум вокруг Джона Траволты возник сорок лет назад и давно сошел на нет. Заявление парня было совершенно оторвано от реальности, как и представление его белых однокурсниц о самом Траволте. В ответ на мое удивление Хавьер улыбнулся. «Вы же понимаете, — продолжил он, — им нужен белый мужчина. Думаю, чтобы им захотелось замутить со мной, темнокожим, я должен быть суператлетом или чем-то вроде этого. Такая фетишизация точно присутствует. Так что приходится быть на сто голов выше всех, чтобы на тебя обратили внимание. Иначе им кажется, что это очень рискованно — быть с тем, кто не родился европеоидом. Это не то, что мне нужно».

«А что ты скажешь о девушках-афроамериканках?» — спросила я. «Их здесь мало, — ответил Хавьер, — и среди них у меня есть близкие друзья. Романтические отношения с ними мне тоже сейчас не нужны. Так что у меня пока ни с кем из них не было связи».

Мы отправились на встречу с Эмметтом в китайскую забегаловку, куда студенты ходят из-за больших порций, а не высокого качества еды. По дороге Хавьер поделился, что ему нравится атмосфера исторически черных учебных заведений. Еще в выпускном классе школы, посетив Морхаус-колледж, он почувствовал себя там как дома. «Радует сама мысль о том, чтобы учиться у других темнокожих людей, которые лучше знают, как преподавать и как сделать из меня настоящего человека». Но в нынешнем колледже, где среди студентов всего 5% афроамериканцев, ему предложили полную стипендию. Возможность отучиться без долгов перевесила сомнения по поводу того, что он окажется в чуждой для него среде. Это важно — потом парень хочет пойти на медицинский факультет, а там точно придется платить. Эмметт, который тоже получил стипендию, еще не выбрал будущую профессию. Его было заинтересовала финансовая сфера, но в школе бизнеса, оказавшись единственным темнокожим, он почувствовал себя отщепенцем. «Мне некого винить, кроме себя, — сказал он. — Я прекрасно знал, во что ввязываюсь. Конечно, я справлюсь, но здесь я словно инопланетянин. А это не самая позитивная установка. Я не раз хотел бросить учебу. Честно говоря, если бы мои родители не вложили в меня столько времени и денег и если бы у меня не было семьи, которая за меня переживает, я бы давно ушел».

Так что ребята остались в колледже, и все у них хорошо, хотя они и не получают особого удовольствия. Их однокурсники не сказали им ни одного слова, которое можно было бы назвать откровенно расистским (за исключением одного парня, который «извинился» перед Эмметтом на вечеринке братства за то, что «забыл добавить в пунш арбуз»[158]). Однако мелочей хватает. «К примеру, в моем общежитии живет одна девчонка, которая все время заявляет: “Я не хочу быть расисткой, но…” А я ей: “Зачем эта преамбула, если ты не расистка?” Еще мне часто говорят: “Хочу погладить твои волосы”. — Хавьер отшатнулся на стуле и замахал руками, будто пытался сбежать. — Тебе же не захочется погладить волосы какого-нибудь Тимми. Так зачем тебе трогать мои волосы? У меня должно быть такое же личное пространство, как у всех остальных».

Оба парня несколько раз подчеркнули: вряд ли у сокурсников недобрые намерения, просто они невежественные и бездумные. Поэтому их слова причиняют боль. И эта боль накапливается. Как показывают исследования, мелкие обиды, секундные всплески агрессии вызывают у афроамериканских студентов целый спектр негативных проявлений: тревожность, стресс, депрессию, суицидальные мысли, выпадение волос, сахарный диабет, сердечные заболевания. Это приводит к росту числа студентов, не окончивших обучение[159]. Оказывается, что темнокожие студенты, которые соответствуют традиционной маскулинности — конкретной формуле мужественности с подавлением эмоций, — еще больше подвержены негативному влиянию повседневного расизма[160].

Рост Эмметта, к примеру, шесть футов (около 182 см), и он худощавый, поэтому его часто принимают за спортсмена. «У Хавьера хоть мышцы есть, — сказал он. — Посмотрите на меня! Разве можно путать меня со спортсменом. Но ко мне не раз подходили ребята и клялись, что видели меня на баскетбольной площадке. А я такой: “Братан, я даже на трибунах ни разу не сидел”. Но для меня парень, который утверждает, что видел меня в баскетбольной команде, и тот, который шутил про арбузы… это две совершенно разные ситуации. Один из них просто заблуждается, а вот другой…» — Эмметт запнулся.

В колледже он стал реже ходить на вечеринки, чем в старшей школе, и принял это решение осознанно. Но периодически он с удовольствием тусовался с белыми парнями из братства. Эмметт даже побывал на паре особых мероприятий, где можно сплотиться и познакомиться с новыми членами сообщества. Правда, за исключением возможности обзавестись полезными контактами, которые потом пригодятся для карьерного роста, он не в восторге от студенческих объединений и их образа жизни. «Я был одним из четырех темнокожих парней среди семисот студентов, которые посетили мероприятие в этом семестре, — сказал он. — Нам было некомфортно. Ребята, конечно, пытались создать дружественную атмосферу. Они пытались отнестись к нам особенно внимательно, потому что…» — «Они хотят добавить красок», — вставил Хавьер. «Точно, — согласился Эмметт. — Из кожи вон лезут, чтобы создать себе позитивный имидж. Но, знаете, среди них есть такие экземпляры… Например, если погуглить братство SAE [Сигма Альфа Эпсилон], то первое, что вы увидите, — как они клянутся, что никогда не примут темнокожих». Так и есть. Университет Оклахомы, одно из подразделений «Сигма Альфа Эпсилон» — крупнейшего братства в стране, в 2015 году прогремел в национальных новостях. В эфир попало видео, где студенты распевали расистские песни, используя слово на букву «Н». Оказалось, что парни выучили ее на лидерском круизе (есть и другая версия этой песенки, где пропагандируется жестокое обращение с женщинами). В 2016 году один из участников Йельского подразделения SAE был обвинен в том, что кричал «только белые девчонки». Так он отсеивал гостей на вечеринке братства, пропуская только блондинок. (Расизм и женоненавистничество идут рука об руку: всего за несколько недель в 2014 году другие члены того же братства, которых среди студентов принято называть «сексуальными агрессорами», оказались причастными к изнасилованиям в Университете Эмори, штат Айова, в Университете Джонса Хопкинса, а также в доме за пределами кампуса Университета Лойола Мэримаунт.) И они не одни такие. В 2016 году была найдена записная книжка, принадлежащая подразделению «Пай Каппа Фай» Университета Северной Каролины, с такими словами, как «это дерево идеально подходит для линчевания», «если она секси, пульс ей не нужен» и «будет быстро и больно, как когда я тебя изнасилую». В апреле 2018 года два разных братства Государственного политехнического университета Калифорнии были отстранены от занятий за расизм, а в Сиракузском университете членов братства «Тета Тау» сняли на видео, где они произносят расистские, гомофобные и антисемитские оскорбления, а также симулируют сексуальное надругательство над инвалидом. Студентов из братства в Университете Хавьера и Эмметта отстранили от занятий за два года до нашей беседы: его участники выкрикивали оскорбительные прозвища и бросали пивные бутылки в двух темнокожих студенток, которые проходили мимо их дома. Думаю, пора задуматься, что мы имеем: несколько гнилых яблок или, как говорит социолог Мэтью Хафи, изучающий роль расовой идентичности в братствах, «прогнивший фруктовый сад»[161].

«Иногда я все равно бываю на вечеринках, — сказал Эмметт (что поделать, если, будучи темнокожим парнем, он автоматически считается самым крутым в компании). — Но мне не нравится выпивать с этими людьми. Или делать с ними что-то другое. Иногда у меня возникает безумная тревога, потому что… Не знаю, просто дурное предчувствие. Может случиться что угодно. И если это произойдет, тебе конец. Если ты единственный темнокожий парень на вечеринке, все внимание направлено на тебя, понимаете? Если туда нагрянут полицейские, они тут же спросят: “А ты что здесь делаешь?” Им даже в голову не придет, что ты учишься в этом колледже. А если я нечаянно что-то сломаю? Когда ты проводишь время с людьми, которым не доверяешь, сложно говорить о веселье».

Эмметт подумывает о том, чтобы вступить в одно из немногих темнокожих братств университета. Однако он сомневается, что время, которое придется тратить на мероприятия братства, или, как он их называет, «напряженные ритуалы», стоит усилий. Ни одно из подобных объединений не имеет своего дома, что, в общем-то, типично. Сообществам студентов-афроамериканцев не хватает финансирования, да и с вечеринками у них негусто. Темнокожие студенты в целом не напиваются до одурения так часто, как белые, зато больше заботятся, например, о гендерном равноправии. Как вы понимаете, они борются с двумя критическими факторами случайного секса в кампусе. Более того, хотя члены темнокожих и белых братств одинаково объективируют своих однокурсниц, сравнительное исследование показало: они расходятся во мнениях, когда речь идет о свиданиях и более близких отношениях. Темнокожие члены студенческих сообществ чаще говорят, что товарищество, взаимопонимание и любовь — основные преимущества серьезных отношений. Для белых участников братств более значимы регулярный секс и возможность не пользоваться презервативом[162]. Темнокожие парни также считают, что «уважать женщин на кампусе» значит «обращаться с ними так, как я бы хотел, чтобы обращались со мной». (Правда, некоторые эксперты по половому воспитанию сказали бы, что этот стандарт все равно неверен: нужно относиться к человеку так, как он хочет, чтобы к нему относились[163].) Белые парни назвали другие проявления уважения: «Мы не будем пользоваться моментом, если они напились» или «Я никогда не предложу подвезти ее до дома после секса. Пусть сама об этом заговорит или останется у меня на ночь».

Подобный контраcт вызван не только расовыми отличиями; исследователи считают, что результаты, вероятно, были бы другими, если бы они опросили мужчин в образовательных учреждениях, где исторически учатся в основном темнокожие. Они пришли к выводу, что малочисленность, обособленность и заметность темнокожего сообщества в кампусах, где преобладают белые студенты, отчасти влияет на личную ответственность, которая практически отсутствует среди белых мужчин. Студенты-афроамериканцы больше внимания уделяют своему положению как лидеров и стараются дать пример для подражания, отсюда их уважительное отношение к женщинам.

В этом семестре у Эмметта было несколько связей, почти все — с белыми девушками. «Но я старался выбирать максимально безопасные ситуации, — сказал он. — Бывало, конечно, что белые девчонки сами ко мне приставали на вечеринках. Но когда они напиваются и почему-то очень сильно возбуждаются, я всегда говорю: “Нет, так дело не пойдет. Иди найди себе белого парня, потому что, пока ты навеселе, я ничего делать не буду”».

Порой Эмметт подозревал, что для этих девушек секс с ним — лишь пункт в списке того, что надо попробовать в жизни. Это еще один способ поэкспериментировать в колледже, еще одна история, которую можно рассказать подругам. «Хотя меня это совсем не обижает, — сказал он. — Понимаете… я же ничего не могу с этим поделать. Не знаю, как изменить такое отношение». Я слышала подобное мнение и от других цветных парней, с которыми беседовала. Первокурсник колледжа на Восточном побережье пришел в общежитие к белой девушке, которую едва знал, после того как она написала ему в Snapchat и предложила заняться сексом. «Было… мерзко, — признался он. — Когда кто-то смотрит на тебя как на объект, это сразу ограничивает. Я чувствовал давление — соответствовать ее представлениям о темнокожем парне, о высоком мастерстве в постели и гиперсексуальности, которые можно увидеть в СМИ и порно». Другой парень сообщил, что сексуальные возможности в колледже просто зашкаливают. «Я темнокожий мужчина в заведении, где почти все белые, и на меня столько секса обрушилось, что мне самому сложно это осознать, — удивлялся он. — Начнем с того, что темнокожих женщин намного больше, чем темнокожих мужчин, и они это знают. Ничего плохого в этом нет, но это немного похоже на игру в музыкальные стулья, и никто не хочет остаться в стороне. А еще и белые женщины бросаются тебе на шею. Для меня это было чересчур. Я познакомился со своей девушкой через сорок восемь часов после начала программы знакомства для первокурсников, и мы были вместе четыре года».

Я спросила Эмметта, как могли бы развиваться его дальнейшие интимные отношения в колледже. Он покачал головой. «Не знаю, — сказал он. — Может, встречу кого-нибудь дома, когда приеду туда летом, среди людей, которым доверяю. А здесь я не жду никаких чудес. По крайней мере, не так, как белые парни. Потому что я никогда и не надеялся, что колледж поможет найти мне любовь».

Спенсер, который учится в нескольких сотнях миль от Эмметта, задумался, почему его положение так резко изменилось. Почему, по сравнению со старшей школой, он перестал пользоваться популярностью среди девушек? «Неужели я так сильно изменился, что они больше не считают меня привлекательным? — спросил он. — Или дело в том, что в старшей школе я был ненамного ниже ростом, чем остальные? Или люди здесь просто не любят азиатов? Не знаю. И это не дает мне покоя каждый день. Я уже начинаю сомневаться в себе».

Глава 6. Я знаю, что я хороший парень, но…

Туманным летним утром я встретилась с восемнадцатилетним Лиамом в одном из кафе Сан-Франциско. Недавно он окончил старшую школу и собирался уехать в колледж в Северной Каролине. Это был стройный, на вид интеллектуальный парень: темные волосы, крупные очки в пластиковой оправе. Если бы не пятна от засосов на его шее, сувенир с прошлой ночи, я бы никогда не подумала, что он дамский угодник. Лиам назвал себя «спортивным, но не настолько, чтобы играть за школьную команду». Поэтому он решил, что самый верный путь заслужить уважение в старшей школе — секс, причем чем больше, тем лучше. «В моей школе среди парней устанавливалась иерархия, — объяснил он, — и зависела она от спорта, внешности, твоего круга общения и твоей интимной жизни — только от этих вещей. Личные качества? Неважно. Ну, может, если у тебя есть чувство юмора и ты всех смешишь — это неплохо, но не более того. Так что хвастаться тем, сколько девчонок у меня было, шутить об этом — единственный способ получить высокий статус. И я это делал, признаю». Когда мы встретились, в списке его «жертв» была пятьдесят одна девушка. «Секс у меня был только с четырьмя, — сказал он. — В основном мы целовались, обнимались. Хотя со многими я пошел дальше. И это сильно повысило мой статус во всех сферах жизни. Физически это тоже приятно, конечно, но я хотел лишь влиться в доминирующую культуру. Это соперничество с другими парнями — на все сто процентов».

Секрет успеха Лиама, как он сказал, заключался в уверенности или, по крайней мере, в умении ее имитировать. «Даже в таких местах, как Бэй-Эриа, где живут сплошь либералы и феминисты и сторонники женских прав, когда доходит до дела, все равно девушки ждут, что парень проявит инициативу, иначе ничего не будет. И это неплохо, но никто не говорит о том, что парни тоже сильно нервничают, и интимные отношения могут быть той еще нервотрепкой для обеих сторон. Так что на самом деле уверенность в основном напускная, нужно просто внушить себе: “Я уверен” — и вести себя соответственно. Я далеко не всегда чувствую настоящую уверенность».

Лиам не помнил имена своих подружек, не мог описать их внешность, голос, манеру целоваться — вообще ничего. В памяти осталось лишь количество. С большинством он знакомился на молодежных собраниях и в летних лагерях. В случайные связи с одноклассницами он не вступал, потому что его государственная школа была сравнительно небольшой и все могло закончиться не совсем красиво. Иногда он целовался с шестью разными девушками за один вечер, обнимался, кружил на танцплощадке, иногда вел их в укромный уголок, где можно продолжить приятно проводить время. Было весело, признавался он, но ничего… «личностного» (парень долго подбирал это слово). У Лиама так повелось с самого начала. Свой первый опыт, когда девушка пыталась доставить ему оральное удовольствие в восьмом классе, во время похода, он назвал «травмирующим»: остальные тут же обо всем узнали и подшучивали над ним. «Было нелегко смириться, что все знают о такой интимной подробности твоей сексуальной жизни, — вздохнул он. — И никакого статуса мне это не принесло. Потому что я вел себя неправильно». Он решил, что лучше развернуть ситуацию в другую сторону и использовать слухи себе на пользу. Недавно Лиам изменил свою точку зрения: «Я стараюсь строить отношения с девушками как с людьми, а не пунктами в списке. Сейчас я не горжусь своими победами, но в то время гордился и много хвастался».

Хотя Лиам обращался с девушками как с одноразовым товаром, он считал себя «общительным и сострадательным» — даже когда напивался. Он считал себя одним из тех парней, которые «упрекают своих друзей в поганом, неуважительном отношении к девушкам». И он всегда старался узнать у партнерши, насколько ей комфортно и хорошо.

«Как именно ты это узнаешь?» — уточнила я. «Ну, к примеру, я спрашиваю: “Сделаешь мне минет?”» Такой вопрос, в отличие от «Как ты относишься к оральному сексу?», некоторые эксперты по половому воспитанию считают скорее приказом, чем диалогом[164]. «Но иногда мы обходимся без слов. То есть ничего не говорим, а просто делаем».

Я спросила Лиама, предполагает ли это, что он давит девушке на голову, чтобы она опустилась и занялась с ним оральным сексом. Он кивнул: «Да, я так делал. Гордиться тут нечем, но делал».

Лиам нервно заерзал на стуле. «Я считаю себя хорошим парнем, — сказал он. — Я и есть хороший парень. Но… — У него появилось страдальческое выражение лица, будто он борется с самим собой, затем он вздохнул. — Не думал, что расскажу об этом, но почему бы и нет?..»

Был один случай после десятого класса, когда он познакомился с «совершенно шикарной» девушкой в летнем лагере. Слово за слово — и пошло-поехало. Они занялись оральным сексом, оба. Затем перешли к пенетрации. То есть Лиам этого хотел. А та девушка его не остановила, хотя согласия тоже не давала. Происшедшее они не обсуждали. Лиаму было не по себе. Он стал сомневаться, что у девушки вообще было желание. Они еще несколько раз были вместе, и каждый раз она совершенно точно соглашалась на проникающий секс, но потом резко поставила точку в их отношениях без всяких объяснений. Просто прервала общение. Сначала Лиам счел себя жертвой. «Было больно, — вспоминал он. — Я ужасно расстроился. Как парень, я должен был думать: “У меня был секс, так что мне не на что жаловаться”. Но на самом деле она меня просто опустила. Мне было очень грустно, я не понимал, что происходит. Я и не догадывался, что она закончила отношения, потому что я использовал ее».

Он старался забыть об этом случае. Так или иначе ему это удалось, по крайней мере на несколько месяцев: он вернулся домой и занялся учебой, встречался с друзьями, готовился к поступлению в колледж. Но позже воспоминания стали его мучить. «Я и правда ее использовал, — сказал он. — Так и есть. И часть меня говорит: “Не надо было этого делать”. И я сожалею. Но другая часть совершенно сбита с толку. Потому что я знаю людей, которых действительно использовали, агрессивно принудили к сексу. Это было совсем не так — ну, я так думаю. Но откуда мне знать… Не понимаю, как к этому относиться. Не понимаю, как надо поступать».

«Никто не считает себя насильником»

Дебаты по поводу обоюдного согласия в сексе бушуют в кампусах колледжей с 2011 года. Именно тогда администрация президента Обамы направила письмо «Дорогие коллеги» руководству университетов, напоминая, что они ответственны за выполнение всех пунктов раздела IX Поправок об образовании, включая сексуальные правонарушения. На тот момент три четверти университетов утверждали, что у них не отмечены случаи сексуального нападения, во что верится с трудом. Столь оптимистичному заявлению противоречили и результаты опроса общественного мнения в кампусах Ассоциации американских университетов, охватившего 150 000 студентов из 27 государственных и частных университетов. Выяснилось, что 23,1% девушек-студенток подверглись сексуальному нападению с применением физического принуждения, жестокости и насилия после поступления в колледж, из них 10,8% — с проникновением[165]. К 2014 году штат Калифорнии предписал, чтобы все университеты, получающие государственное финансирование, применяли стандарт «согласия, не допускающего сомнений» во время разбирательства дел по сексуальным правонарушениям. (Согласно другому постановлению, учебная программа государственных колледжей должна включать просвещение в области обоюдного согласия в сексе, однако нигде не указаны конкретные рекомендации по ее содержанию.) Иногда этот закон называют «“да” значит “да”», и он обязывает сексуального партнера получать «не допускающее сомнений, осознанное и добровольное» согласие партнерши на каждом этапе интимного общения. Год спустя Нью-Йорк принял сходный закон, когда уже 800 кампусов по всей стране использовали упомянутый стандарт при принятии судебных решений. Это большой шаг вперед по сравнению с недавним прошлым, когда считалось, что, если девушка не говорит «нет», разрешается все.

Когда в 2010 году я только начала беседовать с учениками старшей школы и студентами колледжей по поводу секса — до письма «Дорогие коллеги», до Дональда Трампа с его «издевками в раздевалке», до падения Харви Вайнштейна, подъема движения #MeToo, приговора Биллу Косби, обвинений против Бретта Кавано, — большинство, и мужчины, и женщины, считали изнасилование тем, что делают незнакомцы в темных подворотнях. Поэтому тот факт, что даже Лиам задумался о своих действиях, как ни странно, внушает надежду. Это знак, что молодые люди стараются (хотя и не всегда искренне) осмыслить новое понимание гендера, секса и силы, противоречащее традиционным, укоренившимся ожиданиям. За очень короткое время достигнут значительный прогресс, ведь еще в 1993 году New York Times шутила над политикой обоюдного согласия в Антиохийском колледже, назвав ее «поцелуями в законе».

Некоторые парни, с которыми я беседовала, нашли эротическую привлекательность в принципе «“да” значит “да”». Помните Уайетта, «козла-феминиста», который сказал: «Согласие девушки очень возбуждает. Мне безумно нравится, когда девушка говорит: “Да! Я хочу, чтобы ты это сделал”. Так я чувствую, что ей действительно хорошо. Это же замечательно для обоих — такое взаимопонимание»?

Других мотивировала не чувственная сторона, или личная этика, или элементарное человеческое достоинство, а желание избежать неприятностей. Закари, ученик выпускного класса из Бэй-Эриа, раскрыл мне свою философию — и, мягко говоря, он не улавливает сути. «Если девчонка хочет пойти дальше в нашу первую встречу, я такой… — он всплеснул руками, словно обжегся, затем поглядел вниз, где якобы должна быть голова девушки. — Она может делать все, что ей вздумается. Не возражаю. Но лично я этим не буду заниматься, потому что у меня уже настоящая паранойя».

На практике же молодые люди, которые действительно понимают новый стандарт и считают его справедливым, не всегда ему следуют, даже когда утверждают обратное. В 2015 году Николь Бедера, докторант факультета социологии Университета Мичигана, провела подробные интервью с сексуально активными мужчинами, гетеросексуалами, студентами колледжа, в котором действовало сразу несколько просветительских программ относительно обоюдного согласия[166]. Почти все они смогли дать по крайней мере примерное определение этой концепции: например, оба партнера хотят делать то, что они делают. Большинство соглашалось c требованием осознанного, неоднократного и добровольного согласия всех сторон на сексуальные действия. Более трети полагали, что регулярно добиваются вербального согласия. Однако когда их попросили описать свой последний опыт случайных связей и отношений, оказалось, что всего 13% опрошенных обсуждали с партнершей свои намерения, причем преобладали ситуации, в которых обсуждение инициировали девушки.

Когда мужчины увидели, что их поступки противоречат заявленным убеждениям, они не стали осуждать свое поведение, а вместо этого решили расширить определение согласия. Их представления о согласии оказались настолько растяжимыми, что иногда охватывали действия, отвечающие юридическим критериям сексуального нападения. К примеру, один парень принудил свою девушку к анальному сексу. Сначала она сказала: «Я не хочу, но давай попробуем», но затем она четко потребовала остановиться. «Он действительно прекратил, но не сразу, — говорит Бедера, — и парень прекрасно понимал, как сильно она расстроена. Однако нашел способ оправдаться: он разозлился на нее за отказ — ведь настоящий мужчина не должен выпрашивать секс». Думаю, подобное никого не удивит, учитывая, что мужчины, осужденные за изнасилование (в традиционном смысле этого слова) — то есть те самые незнакомцы из темной подворотни, — тоже считают, что их жертвы хотели секса. Они называют примерно одинаковые причины: стоны (которые могут указывать на боль, а не удовольствие), учащенное сердцебиение (признак страха, а не возбуждения), вагинальная лубрикация (происходит непроизвольно). Как правило, они не признают свои действия «изнасилованиями», хотя и соглашаются на более мягкий термин «действия сексуального характера без обоюдного согласия»[167].

На самом деле, как показывало исследование, молодые люди удивительно тонко и проницательно чувствовали отказ, даже если партнерша не произносила слова «нет». Так что в оправданиях вроде «откуда мне знать» или «я же не умею читать мысли» стоит усомниться[168]. Что же касается слова «да», парни считали себя настоящими ясновидцами. Участники исследования Бедера отмечали, что такие несексуальные физические признаки, как прямой зрительный контакт, являются явным предложением[169]. Конечно же, если вы смотрите человеку в глаза, это далеко не всегда означает, что вы пытаетесь его соблазнить, и ребята прекрасно это понимают. Когда я, женщина среднего возраста, смотрела им прямо в глаза, задавая вопросы, скажем, о куннилингусе, ни один из них не интерпретировал свой взгляд как флирт. Однако когда мой интерн, 18-летняя девушка, проводила интервью в своем колледже, все парни пытались к ней приставать. Тот же вопрос от привлекательной сверстницы наделялся сексуальным оттенком, поскольку парни хотели трактовать ее поведение таким образом. Некоторые парни, с которыми беседовала Бедера, считали, что улыбка девушки указывает на сексуальное желание. Хотя людей заставляют улыбаться самые разные причины — и умиротворение, и дискомфорт. Комплименты — еще один популярный индикатор (я тут же подумала, что не стоило выражать восхищение стильным чемоданом моего попутчика в самолете). Другие признаки желания: если девушка близко стоит, танцует с тобой, дотрагивается до твоей руки во время общения. В исследовании Бедера треть якобы сексуальных признаков были названы только один раз, поэтому сложно прогнозировать, что именно мужчина может воспринять как приглашение: случайный эмодзи, отсутствие бюстгальтера или если девушка случайно сядет парню на колени в переполненном автобусе. Действительно, любое из этих проявлений может означать сексуальный интерес — или нет. Их объединяет только то, что конкретный парень видит в них доказательство влечения. Парни также склонны проводить знак равенства между воодушевленным участием в любом сексуальном акте (например, поцелуи) и воодушевленным согласием на проникающий секс.

Под действием алкоголя молодые (и не очень) мужчины склонны еще больше переоценивать сексуальный интерес женщин — а также инициативу с женской стороны, — интерпретируя любые дружеские слова и действия со стороны девушки как зеленый свет. В 2016 году исследователи Confi — онлайн-ресурса, посвященного вопросам женского здоровья, — опросили 1200 студентов колледжей и недавних выпускников по всей стране, задав им один вопрос: что, по их мнению, произойдет, если они приведут домой человека, с которым познакомились и танцевали на вечеринке[170]. Всего 45% мужчин сочли проникающий секс «вероятным», и только 30% женщин разделяли их мнение. Относительно орального секса соотношение было примерно таким же. Более того, каждый четвертый мужчина сказал, что «придется уламывать» женщину, чтобы секс состоялся. Обратите внимание, это происходит в 2016 году — не двадцать-тридцать лет назад. Подобная разница в восприятии становится причиной не только сексуального насилия — из-за того, что мужчины считают себя вправе получить то, чего они хотят, или же в результате откровенной злонамеренности, — но и того, что парни отрицают свою ответственность и считают все обвинения против них надуманными. Согласно тому же опросу, мужчины расценивают действия «подвыпившего» парня «намного более приемлемыми», чем трезвого. То есть этим они оправдывают даже сексуальную агрессию, хотя, если женщина выпьет и станет жертвой нападения, ее обвинят без каких-либо оправданий. (Кстати, женщины относятся друг к другу с той же предвзятостью. В 2019 году опросили студентов колледжей Среднего Запада, и оказалось, что и юноши, и девушки считали, что женщина с алкогольным напитком в руке в общественном месте более «сексуально доступна», чем женщина, которая пьет воду, или мужчина, пьющий алкоголь. Они также признались, что вряд ли помогут женщине в опасной ситуации, если она выпила. Респонденты полагали, что в такой ситуации она сама искала случайного секса, так что никакой настоящей угрозы нет[171].)

Несмотря на все доказательства обратного, мы — мужчины, женщины, взрослые, подростки и особенно родители — все равно хотим верить, что только «чудовища» совершают сексуальные правонарушения. И пусть даже это чудовища, которых мы знаем, — наши работодатели, священники, одноклассники, учителя, любимые знаменитости, политики, судьи Верховного суда, — они все равно ужасны. «Хороший парень» не способен на насилие, и точка: неважно, сколько сил ему надо потратить, чтобы убедить себя в этом. Даже мужчины, которые признаются, что держали сексуальных рабынь в зонах военных конфликтов, заявляют, что никого не насиловали, — это всегда кто-то другой, «чудовище», «плохой парень»[172]. На самом деле одна из общих черт практически всех насильников заключается в следующем: они верят, что проблема не в них.

Среди молодых людей, с которыми я беседовала, несколько человек, которые мне очень нравились — дружелюбные, вдумчивые, умные, харизматичные парни, — «почти что» изнасиловали девушку. Они силой опускали голову девушки вниз, чтобы склонить ее к оральному сексу. Они снимали на камеру, как их девушка доставляет им оральное удовольствие на выпускном, и отправляли ролик бейсбольной команде (без ведома девушки, конечно) — или же записывали такое видео на iPhone для «личного пользования» (и все это без ее ведома). Каждый из них называл себя «хорошим парнем». Такими они и были, почти всегда. Но дело в том, что даже самый хороший парень способен на очень плохой поступок. Однако признать это слишком страшно. Лиам никому из своих друзей не рассказывал о происшествии в лагере, потому что «если скажешь кому-то такое, а это окажется “не тот человек”, жди беды. Тебя обзовут сексуальным маньяком, насильником, и это разрушит всю твою жизнь». Поэтому, чтобы избежать ярлыка «чудовища», он решил молчать и игнорировать ответственность, которую, на самом деле, он был готов взять на себя.

Другие молодые люди, особенно из белой элиты, используют так называемую «защиту хорошего парня» (термин Ч. Дж. Паско и Джоселин Холландер) как щит[173]. Когда Брок Тернер, бывший пловец команды Стэнфорда, был осужден в 2016 году по обвинению в сексуальном насилии над женщиной, находящейся без сознания, на вечеринке братства, его отец назвал шесть месяцев тюрьмы «слишком высокой ценой за двадцать минут работы». В письме, переданном в суд одной из подруг Тернера, которое судья принял к вниманию при вынесении приговора, также говорилось, что он «ненастоящий насильник», поскольку «он ведь не похитил девушку на парковке, чтобы изнасиловать ее». Сам Тернер заявил в суде, что, хотя он сбежал с места преступления, после того как его заметили возле мусорного бака, где он надругался над девушкой, находящейся без сознания, у него «и в мыслях не было насиловать кого-то». Он настаивал на том, что соитие происходило при обоюдном согласии (скажите это жертве или двум шведам — свидетелям преступления, которые были напуганы до слез, когда звонили в полицию). Он хороший парень, а хорошие парни не насилуют. Значит, никакой он не преступник — ну разве не очевидно?

Мужчины с раннего возраста учатся, открыто или негласно, ставить свое удовольствие выше чувств женщины. Это далеко не всегда приводит к сексуальному насилию, но поднимает этические вопросы о том, как мужчины обращаются со своими партнершами, особенно в ситуациях, когда обоюдного согласия нет. Вот почему обвинения против комедийного актера Азиза Ансари в январе 2018 года вызвали такой ажиотаж. Грейс (псевдоним 22-летней девушки) утверждала, что, когда она пришла в квартиру Ансари после ужина с ним, он несколько раз пытался заняться с ней сексом, спросив: «Где ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?» Она ответила отказом — на словах, подкрепив их действиями, — но мужчина настаивал. Когда девушка объяснила: «Я не хочу, чтобы меня принуждали, иначе я возненавижу тебя, а мне бы этого не хотелось», тот сбавил обороты и предложил «просто посидеть на диване». Однако через несколько минут он начал играть с ее волосами, затем повернул ей голову и указал на промежность, предлагая заняться с ним оральным сексом, что она и сделала. Этим дело не кончилось: он продолжал давить, она нехотя согласилась (хотя некоторые так и не смогли понять почему). Мужчина не обращал внимания на ее дискомфорт, а девушка не хотела его обижать. Ничего нелегального между ними не произошло. Ансари — не Вайнштейн и не Косби. Он даже не Луи Си Кей, который заставлял своих женщин-коллег смотреть, как он мастурбирует. Он просто один из тех чрезмерно пылких парней, которые пытаются уговорить женщину заняться сексом, считая ее отказ препятствием, которое он должен преодолеть, чтобы завоевать победу. В его поведении нет ничего необычного или, честно говоря, достойного огласки, однако именно поэтому оно попало в новости. Потому что разговор уже вышел за рамки законодательных требований, обнажив самый банальный и распространенный аспект динамики власти: мужчины интерпретируют поведение женщин через фильтр собственных желаний. Николь Бедера, опросив студентов колледжа, делает вывод: все разговоры о «недопонимании», вероятно, отражают тот факт, что «мужчины считают себя вправе интерпретировать желания обоих партнеров», включая обоюдное согласие.

Нарциссизм мужских стремлений закладывается с ранних лет и подкрепляется СМИ, сверстниками и родительским молчанием, а также девочками, которых тоже с ранних лет учат ставить мужские потребности и желания выше своих[174]. Брендон, третьекурсник колледжа Пенсильвании, вспоминает, как другие парни скандировали его имя, когда он вошел в спортзал старшей школы на следующий день после потери девственности. «Меня даже замутило, — сказал он. — Думаю, многие парни попадали в такую ситуацию, когда тебя все чествуют, но внутренне ты бы предпочел сквозь землю провалиться. Что делать: если хочешь веселиться, нужно прятать свои чувства». Впоследствии у Брендона сформировалась репутация «хорошего парня» среди однокурсниц. Они считали его безопасным вариантом для легких отношений, основанных на полном обоюдном согласии, так что у него было много партнерш. Но это не принесло ему счастья.

«Что мне сходило с рук, но не сошло бы другим, только потому что я “хороший парень”? — задумался он. — Например, если парень первым достигнет оргазма, его редко заботит, чтобы девушка тоже кончила. А я это делал. Я никогда не слышал, чтобы девушка требовала этого от парня. То есть стандарт настолько низкий, что достаточно приложить минимум усилий, и тебя уже называют приличным человеком, хорошим парнем. И хотя я до сих пор иногда пристаю к девчонкам пьяный или под действием наркоты, не заботясь о согласии, я все равно остаюсь “хорошим парнем”, потому что другие парни творят просто чудовищные вещи.

Но ведь каждый считает себя хорошим парнем, — добавил он. — Нам всем это кто-то говорил — родственники, друзья. И никто не называет себя насильником, разве что в самом страшном случае, какой можно себе представить. И знаете что? Чаще всего даже тогда они этого не признают».

Некоторые парни, с которыми я беседовала, прекрасно понимают, что перешли черту, но (особенно когда их действия почти ничем не отличались от изнасилования с применением силы) они не знали, что с этим делать. Реза, второкурсник Бостонского колледжа (см. главу 2), насчитал девять связей в старшей школе, когда он, по его собственному выражению, оказался «в серой зоне». На одной вечеринке девушка сказала ему, что приняла лекарство, от которого у нее слабость и головокружение, но он проигнорировал ее слова: «В одно ухо влетело, из другого вылетело. Я об этом даже не задумался». Через какое-то время он уже трогал ее грудь под одеялом. «Она говорила: “Да! Да!” Но когда девушка встала, она на ногах не держалась. И я подумал: “Черт!”» На следующий день Реза написал ей и извинился, но она вообще не смогла вспомнить их встречу и попросила не рассказывать, что произошло. «Я чувствовал себя ужасно, — вспоминал парень. — До сих пор не отпускает. Понимаете, я постоянно думаю обо всем этом. Когда агрессия становится чересчур агрессивной? Где та грань, которую нельзя переступать? Что считается приемлемым? Родители учили меня уважать женщин. Но это то же самое, что сказать человеку, который только учится водить машину, чтобы он не наехал на старушку, а потом вручить ему ключи. Конечно же, ты думаешь, что не наедешь ни на каких старушек. Но водить ты все равно не умеешь».

Иногда, слушая таких ребят, как Реза, я замечаю за собой, что прощаю им все их проступки — ну не трагедия же произошла. И правда ведь мир не рухнул: это самые настоящие подростки, неловкие и неопытные, они только учатся жить. Но что, если их обучение идет в ущерб девушкам? Что, если мои личные стандарты, как женщины, искривлены моим собственным опытом насилия? Я говорю не об изнасиловании, а о многочисленных случаях, когда мне свистели вслед на улице, лапали в метро, когда приходилось убирать мужские руки на вечеринках или стараться «обезопасить» себя на свиданиях. Это не вовсе микроагрессия, а самая настоящая агрессия, и мы постепенно к ней привыкаем. Оглядываясь назад, я думаю, что мне повезло: со мной не случилось ничего по-настоящему страшного. Так что, возможно, именно это позволяет мне списать со счетов или простить неприемлемое поведение, пока оно остается в определенных рамках, хотя не могу сказать, какие это рамки и насколько они соответствуют рамкам других людей. Я все же не хотела бы, чтобы Резу наказали, по крайней мере опираясь на его рассказ, но я рада, что он задумался о своем поведении и, будем надеяться, совершенствуется, растет.

Еще одна подобная история произошла с Ником, уроженцем Бэй-Эриа и студентом колледжа в штате Вашингтон. Нику девятнадцать, у него веснушки и волосы пшеничного цвета, серьга в одном ухе и небольшая татуировка в виде компаса на запястье. Он научился подкатывать к девочкам на танцах в средней школе. «Это было нечто, — вспоминает он, — у нас был настоящий клуб. Огромная, темная комната с оглушительной музыкой. Именно там все поцеловались впервые. В шестом классе можно было подойти к девочке, дотронуться до ее плеча и спросить: “Хочешь танцевать?” А в седьмом классе произошли негласные изменения, и парни перестали спрашивать. Мы просто подходили к девочкам сзади и начинали прижиматься. То есть каждые пять минут эти девочки чувствовали, как о них трется чей-то твердый член, причем совершенно неожиданно. А еще парни пытались залезть рукой им в трусики; девочки тогда носили такое эластичное белье, которое заканчивается на пупке. И многие из них просто не знали, как сказать “нет” в подобных ситуациях. А еще они не понимали, что нормально, а что нет. Мы изобретали правила на ходу. И ничего не говорили друг другу; это было просто невозможно из-за громкой музыки. Все общение было совершенно обезличенным, будто мы готовились к тому, что произойдет в старшей школе: парни будут напиваться до потери сознания или курить марихуану, а потом раздвигать границы дозволенного — все больше и больше». В колледже его нисколько не удивило, когда участников одного братства отстранили от занятий за то, что они тайно снимали женщин во время секса и выкладывали фотографии в групповом чате. Парни считали, что имеют полное право на такие действия.

Хотя Ник был против такого поведения — он же «хороший», — эти кадры все равно засели у него в голове. Весной второго курса, незадолго до нашей беседы, он подцепил девушку в баре. Они целовались, затем обменялись телефонами. Когда они снова встретились на следующий вечер, она пригласила его к себе. «Для парня это значит: “Черт, у нас будет секс”, — сказал он. — Типа надо сосредоточиться. Мы сильно переживаем по поводу своего мастерства в постели. Особенно такой парень, как я, у которого не было много женщин до колледжа. Я хочу сделать все правильно, но я не знаю, что значит правильно. Я знаю только то, что знаю, то есть массу бестолковой ерунды». Эту «ерунду» он заучивает со средней школы. «В общем, мы такие — раз, два, три, — и вот уже мы собираемся заняться сексом, и тут она кладет руку на мою грудь и говорит: “Стоп, стоп, стоп! Я этого не хочу!” А я подумал: “Шутишь?” Я же делал все, что она просила! Но в тот момент я вдруг понял, как сильно ошибался. Элементарное отсутствие понимания. Я и сам был не рад тому, что мы делали, и вовсе не хотел секса. Я просто решил, что без него никак».

Тео, второкурсник колледжа с Восточного побережья, поделился схожим опытом. Хотя в его случае он проигнорировал сомнения партнерши: спросил, хочет ли она заняться сексом, девушка на минуту задумалась, а затем предложила «сделать это во вторник». Парень ответил, что во вторник будет занят, и продолжил делать то, что делал. Партнерша оставалась совершенно пассивной. Когда Тео спросил, все ли в порядке, она сначала сказала: «Не знаю», а потом: «Думаю, да». «Честно говоря, мне не давала покоя одна мысль, от которой я упорно отмахивался, — огорченно признался парень. — Понимаете, когда ты флиртуешь с девушкой весь вечер и уже близок к тому, чего так долго ждал, сложно нажать на тормоза. И… не знаю. Мне это нравилось. В тот момент я испытал позитивный сексуальный опыт. Думаю… думаю, я просто делал то, что хотел. И меня это пугает».

«Надо позвонить ей и извиниться»

Лиам никому не рассказал о том, что случилось в лагере, включая (а может, и в первую очередь) своих родителей. Его отец архитектор; мама социальный работник. Лиам назвал их политически прогрессивными, эмоциональными и открытыми, а его отношения с ними — близкими. Они довольно спокойно относились к тому, что он пил в старшей школе (главное, чтобы за руль не садился), но настаивали на том, что он слишком молод для секса. Они тогда и не подозревали о его репутации, не знали, что он занимается оральным сексом с тринадцати лет, а проникающим — с пятнадцати. По правде говоря, Лиам считает, что они оказали ему медвежью услугу. «Я люблю своих родителей, — сказал он. — Они многому меня научили. Но только не в сексе. Вообще ничего. Они не давали советов, а бывали случаи, когда мне бы они пригодились. Жаль, что они не сказали, что иногда ничего не получается, иногда бывает очень страшно… Честно, я был бы рад любой информации, потому что меня просто закинуло в этот мир, где я не знал буквально ничего, кроме пары занятий в школе и порнографии. Что сказать… наверное, я немного обижен на них за это. Конечно, говорить с родителями о сексе неловко, но мне бы хотелось, чтобы они заставили меня поговорить, тогда я был бы лучше подготовлен. И возможно, я бы избежал многих проблематичных ситуаций, если бы они поговорили со мной».

Мальчики искренне хотят, чтобы родители поговорили с ними о физической близости, чтобы узнать хоть что-то помимо традиционных запретов: не занимайся сексом, не наплоди детей, не подхвати болезнь, не будь грубым. Они особенно ждут, чтобы отцы обсудили с ними свой личный опыт в сексе, в любви, рассказали о своих сожалениях. Однако национальный опрос 2017 года, проведенный проектом «Не будьте равнодушны» и охвативший три тысячи учеников старшей школы и молодых взрослых, продемонстрировал неутешительную картину. Подавляющее большинство парней никогда не разговаривали с родителями о том, как убедиться заранее, что твой партнер хочет заняться с тобой сексом, а также о том, как важны забота и уважение по отношению к партнеру. Более 60% никогда не слышали от взрослых, как важно не заниматься сексом с «тем, кто слишком много выпил или не в состоянии принимать решения». Ни родители, ни учителя не рассказывали им, что свистеть девочкам вслед плохо, как и бросаться унизительными прозвищами вроде «сучки» или «шлюшки». При этом на сексуальные домогательства жалуются 87% девочек. Возможно, взрослым такие принципы кажутся очевидными и не нуждающимися в комментариях. Но при нынешнем уровне принуждения, домогательств и насилия метод погружения явно не помогает мальчикам усваивать сексуальные этические нормы. Более того, большинство из тех, у кого все же состоялся подобный разговор со взрослыми, считают, что они оказали на них хотя бы минимальное влияние[175].

Ричард Вайсбурд, ведущий автор этого опроса, считает, что родители сняли с себя обязанность говорить с детьми о сексуальной этике и эмоциональной близости, особенно с сыновьями. Однако опрос показывает, что этот разговор важен сейчас как никогда, потому что мы живем в эпоху «повсеместного женоненавистничества и сексуального насилия». «Если спросить родителей, важно ли, чтобы их сын был честным, порядочным человеком, они уверенно ответят “да”. Но если спросить их: “Вы обсуждали с сыном конкретные слова и поступки, которые унижают женщин?” — большинство ответит отрицательно».

Что касается Лиама, он так и не узнает, навредил он той девушке или нет. Поскольку я много беседовала с девушками, я могу представить ситуацию, в которой она действительно расценила его действия как принуждение — женщины часто застывают в ответ на домогательства[176], — а затем, чтобы вернуть себе хоть какое-то ощущение контроля, уже осознанно занялась с ним сексом еще несколько раз, пока не почувствовала в себе силы бросить его. Я также могу представить себе, что эта девушка, приученная ценить мужские потребности больше своих, пассивно согласилась, хотя не хотела секса. Возможно, она и не возражала и действительно стремилась к интимным отношениям, чтобы самоутвердиться или посмотреть, как это будет, а получив желаемое, просто пошла дальше своим путем. Или же она решила, что Лиам ей больше не нравится и между ними нет искры. Многие ситуации, о которых рассказывали мне мальчики, так и остались для меня загадкой, хотя иногда казалось, что тень тех девушек все еще не дает им покоя — девушек рассерженных, получивших эмоциональную травму, закатывающих глаза, девушек, которые могли бы рассказать ту же историю совершенно с другой точки зрения. Вопрос в том, как же помочь этим парням осознать это. «Честно, — сказал Лиам, — не знаю, что я должен делать. Не знаю, нужно ли позвонить той девушке прямо сегодня, как только мы закончим интервью, и извиниться. Наверное, так и надо поступить. Но мы с вами прекрасно понимаем, что я этого не сделаю».

Глава 7. Все парни думают только об этом. Разве нет?

Возможно, если бы Дилан не был убит горем, он бы не выпил так много. В тот день он навестил друга в больнице после аварии и, глядя на его страдания, сильно распереживался. Так что, когда он приехал на вечеринку, типичную пятничную пьянку, он выпил семь или восемь стопок водки. А может, дело не в больнице и он напился бы в любом случае. Ему было семнадцать, он учился в одиннадцатом классе, круглый отличник, капитан футбольной команды. Он общался с симпатичными, спортивными, популярными ребятами, которые считали успехом поступление в один из немногочисленных избранных колледжей. Всю неделю они корпели за учебниками. А когда наступали выходные, разве можно винить их в том, что им хотелось выпустить пар: пить, курить травку, обжиматься с девчонками?

Дилан плюхнулся на диван и сразу отключился. Там его и нашла Джулия. Они подружились еще осенью; она была смешной и доброй, и Дилан считал ее близкой подругой. Она растормошила его и, пока он снова не заснул, потащила его, спотыкающегося, в ванную.

Что произошло потом, Дилан помнит плохо. Вроде бы Джулия, которая была трезвее него, пыталась расстегнуть ему штаны. Потом она трогала его пенис. Видимо, у него была эрекция, хотя он этого не помнит. Голова трещала, в этом он уверен. А потом… пустота. «На следующий день мне пришлось звонить ей и — боже мой! — спрашивать, был ли у нас секс», — сказал он мне.

Она ответила, что был.

«Я этого не хотел!» — ответил Дилан. У него еще никогда не было секса. Он хотел, чтобы первый раз был особенным. «Ой, да ладно, — возразила она. — Хватит чушь нести. Все парни этого хотят».

Могут ли девушки принуждать парней к сексу?

Когда я стала беседовать с парнями, я предполагала, что, по крайней мере с гетеросексуалами, наши разговоры об обоюдном согласии будут идти в одном направлении: знают ли они, как убедиться, что партнерша сказала «да». Поэтому меня удивило, как часто они рассказывали о собственном опыте нежеланного секса — когда девушки не обращали внимания на их «нет» или, как случилось с Диланом, пользовались ими, когда те были не в состоянии возражать.

Сначала я не воспринимала всерьез жалобы парней, что они жертвы. В конце концов, они физически крупнее, чем девочки, и намного сильнее. Неужели сложно встать и уйти? Или пить меньше? Можно ли расценивать это как настоящее насилие или просто плохой секс? А потом я подумала, что моя реакция была бы совсем другой, если бы кто-то забросал теми же вопросами девушку. В чем же разница? Возможно, я боялась, что истории этих парней отвлекут меня от #MeToo, разбавят его основной посыл о систематичном повсеместном харассменте и насилии над женщинами. Но, вероятно, правда как раз в обратном. Представление о том, что все парни ненасытные маньяки — всегда готовые к сексу, безотказные, не знающие сожалений и телесных повреждений, — поощряет самое унизительное мнение о маскулинности, которое сегодняшняя волна феминизма как раз и пытается изменить. Игнорируя противоправные действия по отношению к парням со стороны других мужчин или женщин, мы толкаем их к стыду и замкнутости, обрекая на психические проблемы, точно так же как девочек. Да и кто из нас может судить, что для человека значит эмоциональная травма, и решать, что «считается», а что нет? Это достаточно веская причина, чтобы развеять мои сомнения, но есть и другая проблема: если предполагается, что парни должны забыть о надругательствах над ними, как они могут сопереживать девочкам? Если они сами не могут сказать «нет», как они научатся воспринимать отказ своих партнеров?

В средней и старшей школе парни часто говорят о том, что подвергаются жестокому обращению — шлепкам, толчкам, ударам. Причем случается это так же часто, а по некоторым данным, даже чаще, чем у девочек[177]. (Хотя если говорить о самых страшных преступлениях, например убийствах, 90% жертв — все-таки женщины[178].) Когда исследователи спрашивают их о сексуальном проникновении без обоюдного согласия, 98% инициаторов такого действия — мужчины, однако данные по другим формам сексуальных правонарушений дают более широкую картину[179]. В 2017 году завершилось трехлетнее исследование выпускников Колумбийского университета под названием «Инициатива преобразования полового воспитания», на которое было потрачено 2,2 миллиона долларов. Выяснилось, что 22% студентов сталкивались с такими типами поведения, которые соответствовали определению сексуального насилия. Среди них было 80% женщин, но жертвой становился и каждый восьмой студент мужского пола[180]. Другое исследование продемонстрировало, что члены братств чаще других студентов совершают насильственные действия сексуального характера. Однако исследование Колумбийского университета, упомянутое выше, также показало, что именно они чаще всего сами становились мишенью таких действий[181]. «Мужчины, как вы понимаете, чаще заявляют в полицию о нежелательных сексуальных прикосновениях, — объясняет Клод Энн Меллинс, психолог и один из руководителей проведенного вместе с социологом Дженнифер Хирш исследования. — Однако это не значит, что они не сталкиваются с нежелательным проникновением или попыткой проникновения. Более 50% сказали, что правонарушение было совершено в алкогольном опьянении. Другие самые распространенные методы — вербальное принуждение, ложь и угрозы. Девушки могли пригрозить: “Я всем скажу, что ты девственник” или “Я всем скажу, что ты гей” — или высмеивать парня, чтобы уговорить его на соитие. Во всех исследованиях есть некий процент предвзятости, и я удивилась, что в более чем 60% случаев предполагаемыми правонарушителями были женщины».

Слушая Меллинс, я вспомнила второкурсника колледжа, который сказал мне, что на его первой вечеринке в старшей школе, когда ему было четырнадцать лет, шестнадцатилетняя девочка повела его в ванную и сделала ему минет. Он не хотел этого, но был слишком пьян, слишком наивен и слишком сильно переживал из-за сплетен, которые она будет распускать, если он уйдет. Этот случай мучил его даже много лет спустя. «Если парень не дает согласия, — спросил он меня, — как это называется?»

«Поздравляю, у тебя был секс!»

Мы с Диланом сидели на скамейке в парке неподалеку от его дома в Северной Калифорнии, наслаждаясь солнечным днем в конце зимы. Парень вытянул ноги: он был шести футов роста (около 182 см) и весил 185 фунтов (около 84 кг) — знаю точно, потому что он повторил это целых три раза, — с темными волосами и васильковыми глазами. Хотя Дилан критиковал классические признаки маскулинности — финансовый успех, спортивность, атлетическое телосложение, сексуальное мастерство, — он сам же к ним стремился, называя себя при этом лицемером. Минимум два часа в день он проводил в спортзале, стараясь накачать мышцы. Иногда тренировался столько, что едва стоял на ногах. Когда я спросила, чего он хочет этим добиться, он пожал плечами: «Сам не знаю. Просто привычка. Всегда можно сделать лучше, больше, так что потолка я никогда не достигну, а это, наверное, плохо». Кроме того, он не брезговал хвастаться друзьям о «телках», с которыми у него были отношения, хотя со своей официальной девушкой он не обсуждает секс. «Потому что случайные связи безличны, — объяснил он. — И можно сказать парням: “Чувак, она горячая штучка. Я трахал ее целый час”». Помимо этих выдумок и небылиц («Парни всегда хвастаются своей выносливостью. Всегда») он считал, что его друзья — настоящие профи в сексе. По крайней мере, если послушать девушек. «Они говорят: “Он так хорош”, — сказал Дилан. — И я верю им на слово. Зачем им врать про то, что им понравилось или не понравилось».

Рассказать друзьям о том, что с ним случилось, было немыслимо, по крайней мере сначала. И родителям он не мог признаться. Его мама, ревностная католичка, считала секс вне брака смертным грехом, и, если ты напился в стельку, это вряд ли считается оправданием. Отец, атеист, был более снисходительным, но их отношения никогда нельзя было назвать близкими. «Он несгибаемый человек, — сказал Дилан, — очень холодный и неэмоциональный, настоящий “мужик” — из тех, что работают по двадцать четыре часа в сутки и втайне недовольны жизнью. Думаю, он несчастен, и ему нелегко». Единственное, что их объединяет, — это спорт. Отец Дилана был звездой спортивной команды в старшей школе и в колледже; он тренировал сына каждые выходные в течение многих лет, и они до сих пор играют в футбол по субботам.

Дилан никогда не мог бы признаться такому человеку, что его принудила к сексу девчонка.

Вместо этого парень нашел отдушину в музыке, стал слушать дэт-метал на Spotify. А кроме того, начал вести себя «как козел», по его же словам: насмехаться над непопулярными ребятами в школе и срываться на своих товарищей по футбольной команде. «Если люди шумели в машине, я сразу орал: “А ну быстро замолчали, а то надеру задницу!” — говорит он. — Я вел себя очень агрессивно. Честно, меня самого это напугало. Сначала я злился, доходил до бешенства, затем переживал из-за этого, а потом называл себя тряпкой за то, что переживаю из-за того, что разозлился, и злился еще больше. Думаю, правильнее было бы чувствовать обиду, унижение, но у меня как будто только два варианта: счастье или злость. И я выбрал злость».

Конечно, Дилан отреагировал на ситуацию намного острее, чем большинство парней, с которыми я беседовала, однако он не одинок, особенно среди тех, кто хотел, чтобы их первый раз был особенным. Лео, ученик выпускного класса из Нью-Йорка, сказал мне, что прошлым летом у него была связь с девочкой постарше, когда он был в состоянии наркотического опьянения; она делала ему минет, потом вдруг она оседлала его и «вложила его член в себя» (вспомните, что физиологические реакции — лубрикация, эрекция, оргазм — могут быть непроизвольными и не указывают на согласие). У него никогда еще не было секса. Он попытался отстраниться, но она держала его. Он попросил ее остановиться — дважды, но та как будто не слышала. Наконец он скинул девушку с себя. Как и Дилан, он впал в депрессию, стал нервным и раздражительным, у него начались панические атаки и вербальная агрессия. Лео также стал злоупотреблять марихуаной и «Ксанаксом», чтобы притупить чувства, а когда требовалось сосредоточиться на учебе, покупал контрабандный «Аддералл». «Я понимал, что мое состояние связано с тем, что случилось, — сказал он, — но не хотел признавать этого».

Однако чаще всего парни избегали нежелательных связей. Второкурсник колледжа, симулировавший опьянение, чтобы избежать секса с девушкой, которая уговорами затащила его в постель, приписывает это своему «богатому опыту». Другой второкурсник почувствовал себя «стремно», обнаружив, что переспал с незнакомой девушкой, у которой была репутация «спаивать парней», — после того как он отключился на вечеринке братства. Надо меньше пить — вот какой урок он усвоил. Чтобы лучше понять этот феномен, социолог Джесси Форд опросила сорок студентов и сорок студенток — гетеросексуалов, у которых был опыт нежелательного секса — то есть секса, которым они добровольно решили заняться, хотя считали, что могли бы отказаться, — вплоть до сексуального насилия. Она также побеседовала с тридцатью пятью студентами ЛГБТ+. Примерно четверть мужчин рассказали о ситуациях, когда были слишком пьяны, чтобы отказать. Но большинство поддались более изощренным предрассудкам: внутреннему голосу, который говорил, что, если девушка не слишком пьяная и не слишком «уродливая» (а это две совершенно приемлемые причины для отказа), парень должен быть всегда «готов к сексу». Отказывать девушке неловко, не по-мужски, так только геи поступают. Некоторые не хотели обижать девушек. «Они думали, что, отказавшись от орального секса, сильно заденут партнершу, — комментировала Форд, — или будут выглядеть глупо. Было легче перетерпеть, чем прекратить». Это очень похоже на мышление девушек, с которыми я беседовала: те ублажали парней орально без какого-либо желания, особенно при случайных связях. Они тоже следовали гендерным ожиданиям — боялись, что их назовут «сучками» или «недотрогами» — и переживали, что отказаться было бы слишком невежливо. Они тоже готовы пожертвовать своими желаниями, лишь бы не подвергнуться унижению и не разочаровать партнера[182]. (Обратите внимание, что физическая удовлетворенность девушек не фигурирует ни в одном из перечисленных сценариев.)

Я с удивлением узнала, что, как и девушки, парни тоже симулируют оргазм, чтобы закончить соитие, хотя это происходит реже. Один из опросов студентов колледжей показал, что две трети девушек изображают оргазм, как и четверть парней, по одним и тем же причинам: хотят, чтобы секс закончился; хотят порадовать партнера; не желают его расстраивать[183]. Для парней, с которыми я беседовала, симуляция оргазма происходила чаще всего, когда они не хотели секса, вероятно потому, что мужская разрядка считается необходимым завершением любого успешного соития. «Я ненавижу ситуации, когда мне приходится говорить партнерше, что я кончил, хотя это не так, — поделился со мной третьекурсник колледжа. — Но такое пару раз случалось. Это ужасно. Однажды на вечеринке девушка сказала мне: “Все, идем к тебе в комнату”, а я-то знаю, что не хочу с ней спать, но она настаивает, и вот она уже в моей постели. А я не знаю, что делать. Мне совсем не хочется, но мы вроде как начинаем заниматься сексом, а никакого интереса и влечения нет, так что…»

Я не утверждаю, что мужской и женский опыт нежелательного секса совершенно идентичен. К последнему курсу колледжа девушки в два раза чаще подвергаются сексуальному насилию, чем парни, и становятся мишенью более изощренных и постоянных форм агрессии. Женщины, опрошенные Джесси Форд, называли самые разные случаи — от словесных оскорблений до изнасилования. Кроме того, в их свидетельствах практически всегда фигурировала явная или завуалированная угроза жестокого обращения, например страх за свою жизнь. В мужских ответах такой риск не упоминается. Именно ощущение полной беспомощности, когда ситуация резко меняется и человек, которому женщина доверяла, способен ее убить, напрямую связано с тревожностью, депрессией и другими негативными последствиями для психического здоровья[184]. Вероятно, это объясняет, почему лишь немногие мужчины говорили о явном психологическом осадке после нежелательного опыта. «Они отмечали: “Если бы такое случилось с женщиной, вы бы назвали это насилием”, — говорит Форд. — Или “Возможно, рано или поздно кто-то из мужчин откровенно расскажет о том, что с ним произошло, но я не буду делать из мухи слона”».

«Однако на самом деле, — продолжает она, — все это прикрытие для маскулинности. То, что с ними произошло, может, и было жутковато, но, поскольку это сделала женщина с парнем, они просто скажут: “Поздравляю, у тебя был секс”».

Именно так друзья отреагировали на признание Лео, мальчика из Нью-Йорка, — к тому же, чувак, девчонке было девятнадцать! «Я бы тоже посмеялся, если бы услышал такое, — сказал он. — Никто так и не понял, как мне было обидно и больно. Меня это действительно выбило из колеи. Я стал бояться секса. Я думал, что никогда больше не буду этим заниматься. Хуже всего было, когда на вечеринке мы играли в правду или действие и кто-то спросил: “У тебя был секс?” И я подумал: “Черт! А что именно называть сексом?”»

Учащиеся старшей школы, которые рассказали мне про нежелательный секс, часто отмечали разницу в возрасте между собой и агрессором. Сам образ зрелой женщины, которая знакомит неопытного юнца с плотскими утехами, — клише, избитая тема в порнографии и мейнстрим-медиа: милфа, мачеха, учительница. Миссис Робинсон. Мама Стифлера из «Американского пирога». Однако фантазия иногда заслоняет собой реальное насилие. Когда все заговорили об учительнице из Флориды, которая занималась сексом с восьмиклассником, один умник из социальных сетей написал: «Бедный парень сейчас в больнице, ему столько раз пожимали руку, поздравляя, что он повредил кисть»[185]. Незадолго до того, как Дональд Трамп выиграл президентские выборы, появился аудиоклип, в котором можно услышать его реакцию на схожий случай растления мальчика из средней школы: «Наверняка он сам ее добивался. Наверняка он теперь намного увереннее в себе»[186].

Один из самых тяжелых разговоров у меня был с Аланом, учеником выпускного класса из Бостона. Рассказывая о своей девушке, однокласснице, которая унижала его и била кулаками, он упомянул, как бы между прочим, что, когда ему было тринадцать, учительница восьмого класса, почти сорокалетняя дама, принудила его к сексуальным отношениям, продлившимся семь месяцев. Когда я познакомилась с Аланом, она отбывала тюремный срок за сексуальные домогательства по отношению к несовершеннолетним. А он прошел через алкоголизм, самоповреждение, тревожность, приступы гнева и другие последствия. Были бы у него подобные проблемы в другой ситуации? Никто не знает, но это довольно распространенные последствия растления и насилия. Алан считает, что четыре года интенсивной психотерапии дали ему надежду, что он сможет оставить прошлое в прошлом; он добавил, как ему повезло, что у него была возможность получить помощь.

Продиктованные доминирующей культурой представления о гендере, сексе и желании формируют наше мнение о том, что означает сексуальное насилие и кто становится его жертвой, и зачастую это не отражает реального положения дел: каждый шестой мальчик подвергается сексуальному насилию или жестокому обращению до достижения восемнадцати лет, однако родители тревожатся в основном о дочерях[187]. О самых чудовищных случаях сексуального насилия над мальчиками со стороны взрослых мужчин — скандалах в католической церкви, в штате Пенсильвания, в штате Огайо, в элитных частных школах, событиях с участием таких знаменитостей, как Майкл Джексон и Кевин Спейси, — молчат годами. Жертвы не знают, какими словами описать случившееся, или слишком стыдятся, чтобы говорить открыто. (Разумеется, есть случаи крупномасштабных правонарушений и в отношении девушек. Доктор национальной команды США по гимнастике Ларри Нассар и гинеколог Университета Южной Калифорнии Джордж Тиндалл надругались над сотнями девушек.)

Признаться в насилии со стороны другого парня — тоже табу. Первокурсник Брауновского университета, давший интервью Huffington Post после того, как подвергся сексуальным домогательствам со стороны другого студента в ванной комнате общежития, в шутку сказал друзьям, что у него был «утренний секс»[188]. Это легче, чем признавать свое унижение и беспомощность. Один молодой человек, с которым я беседовала, второкурсник из университета Большой десятки, хотел поговорить именно со мной, потому что два других парня — члены братства, которых он считал своими друзьями, — подвергали его сексуальному насилию до двенадцати лет. Он не хотел, чтобы те его трогали, и не получал от этого никакого удовольствия, но при этом он ни разу их не остановил. Прошло восемь лет, но длительное насилие не дает ему покоя. Хотя в старшей школе он попал в реабилитационную клинику из-за чрезмерного потребления марихуаны, он до сих пор прикладывается к бутылке, чтобы заглушить неотступные мысли. Его комната в общежитии завалена «оборудованием» наркомана, бутылками из-под спиртного и коробками полусъеденного фастфуда. Он спросил меня, «нормально» ли то, что с ним произошло. А может, он гей? (Его не привлекали мужчины, но с женщинами у него тоже не получалось выстроить длительные отношения.) Или он сам во всем виноват? Я была первым человеком, которому он открылся.

Опрос «Инициативы преобразования полового воспитания» показал, что студенты, пережившие сексуальное насилие, — независимо от пола и сексуальной ориентации — в разговоре со сверстниками преуменьшают значение инцидента. Они называют его «стремным», или «нелепым», или «досадным». Причина в том, что они не хотят привлекать внимание студенческих организаций, тревожатся за свое благополучие или опасаются за самооценку[189]. В первую очередь это касается парней, которые в опросе Джесси Форд и в исследовании «Инициативы преобразования полового воспитания» превращали нежелательный секс в шутку, называли его «забавным случаем» или — опять это слово — «уморительным» происшествием, особенно если обо всем узнавали их друзья. Один парень, участник опроса «Инициативы преобразования полового воспитания», рассказал о женщине, которая спаивала его в баре и оплатила все, что он выпил. Хотя он не чувствовал никакого влечения к ней, он все же пошел к ней в комнату, и у них был секс. На следующий день один из его друзей начал подшучивать над ситуацией: «Чувак, она так расстаралась, чтобы напоить тебя». Никто из них не назвал этот случай сексуальным насилием. «Есть четкие представления о гендерных и сексуальных нормах, когда в гетеросексуальных отношениях мужчина выступает инициатором и несет всю ответственность, — отметила Дженнифер Хирш, один из руководителей исследования. — Мужчина должен быть агрессором, а девушка — сопротивляться ему, поэтому мужчинам сложно осмыслить собственный опыт нежелательного секса и рассказать о нем. Предполагается, что они всегда готовы и согласны. Напротив, женщинам нелегко осознать, что от мужчин, оказывается, тоже надо получать согласие».

Конечно, ярлык «жертвы» противоречит традиционным представлениям о маскулинности, включая постоянную готовность к сексу. Однако неспособность распознать и осознать негативный опыт лишает мальчиков выбора и, вероятно, эмпатии. Думаю, это объясняет один феномен, на который я обратила внимание во время интервью: после насильственных действий без обоюдного согласия девочки часто ищут особой близости, доверия и защиты в личных отношениях; парни поступают наоборот и иногда доходят до враждебного отношения к женщинам. Дилан стал отождествлять себя с рэпером Эминемом, которого именовал «супермегаженоненавистником, жестоким по отношению к женщинам… Мне кажется, я его понимаю». Он поклялся никогда не идти на эмоциональный риск, никогда не обрекать себя на боль и предательство. «Я сказал себе, что больше никогда не полюблю девушку, — сказал он. — Буду просто трахаться с ними. И все». Он чувствовал себя в безопасности, только когда наглухо закрывал свое сердце.

Лиам, король случайных связей, о котором мы говорили в предыдущей главе, тоже пережил неприятный опыт первого секса с девушкой старше него, с которой он целовался пару раз до этого. Она совершенно неожиданно написала ему и сказала, что она «возбуждена», и спросила, не хочет ли он заняться сексом. Лиам выпил пару рюмок, чтобы успокоиться, и согласился. Секс был приятным, как он сказал, — но в то же время не очень. «У меня было ощущение, что меня используют, — вспоминает он. — Я был нужен ей только для секса, а не как человек, хотя я, наверное, заслужил это из-за своей репутации. И все равно это повышает статус, правда? Можно было потом обсудить это с друзьями, что я и сделал, но я так и не сказал им, что мне было не по себе. Такое нельзя говорить парням. Секс всегда должен быть чумовым. И точка. Тут нечего обсуждать. Но я стал осторожнее, больше нервничал по поводу интимной близости и отношений. Думаю, именно поэтому у меня никогда не было постоянной девушки. Я не доверяю людям настолько и не хочу ставить себя в такое уязвимое положение — никогда».

«Не буду отрицать. Так все и было»

Много месяцев Дилан избегал отношений с девушками — даже платонической дружбы. Наконец он признался нескольким парням, которые, как ни странно, проявили сочувствие, хотя и не могли понять его переживаний. Один из них сказал, что хочет «надрать Джулии задницу». Дилану это показалось неуместным. «Этим ничего не исправишь, — сказал он. — Хотя, если честно, видеть ее в коридоре каждый день очень больно». Когда он все же попробовал вернуться к романтическим связям, его новая девушка стала уговаривать его заняться сексом. Он много раз отказывал ей, не объясняя почему. Однажды на вечеринке она напилась и стала кричать на него: «С чего это ты такой недотрога?» И он рассказал ей правду.

«Иди ты, — ответила она. — Парень не может быть жертвой насилия». На следующий день она извинилась, но было поздно. Дилан заблокировал ее в телефоне и впал в хандру.

Несколько месяцев спустя на очередной вечеринке он встретился со своей нынешней девушкой. Они поболтали на диване, затем она предложила пойти в более тихое место. Они целовались, но в основном просто разговаривали. Дилан спросил, хотела бы девушка встретиться еще раз, и та согласилась. Она также без каких-либо вопросов ответила согласием на его просьбу не торопиться с физической близостью. Когда пришло время и они занялись сексом, все произошло именно так, как он хотел для своего первого раза. Это снова вогнало парня в депрессию. «Я обсудил ситуацию с друзьями, и они сказали: “Чувак, девственность — искусственно выдуманное обществом понятие; а тот случай вообще не бери в расчет”. Но я не хочу внушать себе, что тот раз не был первым, потому что он все-таки был первым. Так уж случилось».

Когда он признался своей девушке, примерно через шесть месяцев после начала отношений, он заплакал, чего не делал ни на людях, ни наедине с собой уже лет пять. Он потерял контроль. Он смутился, что ведет себя как настоящий слабак, — но при этом почувствовал такое облегчение! «Меня прорвало, — сказал он. — Я рыдал как полоумный, захлебываясь слезами». А она крепко его обнимала и плакала вместе с ним. Впервые за долгое время ему немного полегчало.

Дилан до сих пор каждый день видит девушку, которая принудила его к сексу, хотя они не разговаривают друг с другом.

«Она была моей подругой, — сказал он. — Я доверял ей. Жаль, я не могу сказать ей, что ненавижу ее всем сердцем. Жаль, нет слова сильнее, чем “ненависть”. Надеюсь, после школы мы с ней уже никогда не встретимся.

Есть и положительный момент: я научился справляться с тяжелыми эмоциями, — добавил он. — Мне было нелегко, но я снова научился любить и понял, что в жизни есть свои взлеты и падения. Как на качелях. Я не буду всегда счастлив или всегда печален, и это самый важный урок. Даже если сегодня мне тяжело, рано или поздно все наладится — пусть через месяц, через год».

Я задала Дилану последний вопрос: «Что бы произошло, если бы вы поменялись местами, если бы это она напилась в тот вечер, а ты бы выступал в роли трезвого агрессора?» Он рассмеялся, но без особого удовольствия. «Да, — сказал он, — меня бы исключили из школы. Я бы сейчас сидел в тюрьме. Классический случай, правда? Я был почти что без сознания. Я не хотел этого делать. Я не давал согласия».

Глава 8. Стать достойным мужчиной

В этой книге я рассказала вам о парнях, о том, как они себя воспринимают в плане маскулинности и секса, об их сомнениях, надеждах, периодических срывах и недостатках. Я рассказала о вреде, который они причинили другим людям из-за своей беспечности, безответственности, невежества или злого умысла. Иногда вред причиняли им самим. И, выслушав их истории, я задумалась: можно ли воспитать мальчиков так, чтобы из них получились достойные мужчины? Что нужно сделать, чтобы они воспринимали женщин и девочек как полноценных людей, достойных уважения, сопереживания и заботы в интимных отношениях? Как снизить уровень сексуального насилия, а когда правонарушения все же происходят, как добиться того, чтобы виновные понесли адекватное наказание? Что делать с такими парнями, как Лиам (глава 6), который боялся отвержения в случае, если признается в сексуальном проступке? Или Джексоном — старшеклассником, который, напившись, отправил своим друзьям фотографии девушки, занимавшейся с ним оральным сексом? Когда все узнали об этом, одноклассницы перестали с ним здороваться. А на выпускной церемонии они демонстративно скрестили руки на груди, не аплодировали, когда парень поднялся на сцену, и не позвали его отпраздновать окончание школы. Он был обижен, оскорблен, будто он жертва. А Трент, третьекурсник колледжа на Западном побережье, которого не приглашали на вечеринки после того, как кто-то добавил его имя в список сексуальных насильников кампуса? Он взял академический отпуск на целый семестр (не объяснив причину родителям) и засел за книги о феминизме, сексуальности и сексуальном насилии. Талантливый музыкант, он решил отказаться от выступлений, чтобы «дать место» женщинам и другим меньшинствам, которые мало представлены на сцене. Несмотря на это, в кампусе его встретили враждебно, и он не раз пытался покончить с собой. А Даррен, третьекурсник и член братства тоже из колледжа Западного побережья, который «облапошил» первокурсницу, тайно сняв презерватив? Отсутствие элементарных этических норм в сексе, изобличенное волной обвинений #MeToo, несомненно, закрепляется уже в раннем возрасте, и колледжи (а также старшие школы) не знают, как это исправить. Жертвы насилия не получают достаточной поддержки из-за школьной бюрократии; виновники несут наказание (хотя и не всегда), но считают себя обиженной стороной, так и не признав, сколько боли они причинили людям.

Это происходит, конечно же, только когда жертва подает официальную жалобу. Национальный опрос студентов двадцати семи кампусов показал: даже в самых жестоких случаях насильственного проникновения жертвы заявили всего о 28% инцидентов — и всего о 13% ситуаций, когда были без сознания[190]. При этом матери парней, осужденных за сексуальные правонарушения, искренне верят, что их сыновья ни в чем не виноваты, считают суд некомпетентным и инициировали резонансный ответный удар в адрес программ против насилия. Их требования, однако, связаны не с какими-либо реформами и справедливыми преобразованиями, а с возвратом статус-кво. Одна женщина, сына которой исключили из колледжа за секс с девушкой, бывшей без сознания, жаловалась в интервью New York Times: «В мое время то, что происходит с этими девушками, никогда не считалось сексуальным насилием. Мы говорили: “Да, я сглупила и попала в неловкую ситуацию”»[191]. (На это можно ответить: действительно, так и было, но, к счастью, стандарты изменились. В 1970-х годах изнасилование в браке тоже не считалось преступлением.) Другая женщина, член делегации, которая встречалась с министром образования США Бетси Девос, по всей видимости, считала, что в качестве полового воспитания достаточно велеть мальчикам «держать ширинку застегнутой» (хотя Девос, сторонница принципа полного воздержания, наверняка согласилась с ней)[192]. Существующая система, по-видимому, не приводит нас к пониманию, не залечивает раны, не заботится о справедливости. Где примеры, где идеи, которые способствовали бы дальнейшему развитию дискуссии?

А потом через Стефани Лепп — мою коллегу, которая ведет подкаст Reckonings, — я познакомилась с Анвен и Самиром.

«Сделай ее!»

Самир вырос в Лос-Анджелесе, у него четыре сестры, и он единственный мальчик в семье. Воспитывала его в основном мама, родом из Сальвадора, хотя он часто помогал в больницах и благотворительных организациях вместе с отцом — он родом из Пакистана и мусульманин. Как и многие ребята, он играл в видеоигры и занимался спортом. Никто никогда не говорил с ним о сексе и отношениях. «Мое половое воспитание ограничивалось государственной школой Лос-Анджелеса, — сказал он, — и тем, что я видел в интернете и СМИ: то есть порнография, триллеры для подростков, комедии, боевики, телепередачи и все такое». На его восемнадцатый день рождения дядюшки и кузены по материнской линии приобщили его к мужским ритуалам (и правам), а именно стали водить в клубы. Они сказали ему: если увидишь на танцах «горячую» девушку, нужно «подойти к ней сзади и прижаться. Она обернется и посмотрит на тебя, и, если ты ей понравишься, она будет танцевать с тобой. Если нет, она отойдет». И они посоветовали «трахать каждую телку, какая попадется под руку».

Самир отчасти объясняет свое поведение тем, что он «дитя двух мачистских культур», но его мировоззрение мало чем отличалось от представлений других ребят, с которыми я беседовала, и не зависело от этнической принадлежности. Сексуальные победы стали для него мерилом мужественности. Вечер проходил зря, если он не получал телефонный номер девушки. Его настойчивость так раздражала, что некоторые одноклассницы стали избегать его. Однажды, в одиннадцатом классе, он так нагло приставал к своей тогдашней девушке, которую искренне любил, что она вышла из машины, хлопнула дверью и ушла к своей подруге. «Я знал, что виноват, — сказал он, — но не понимал, почему, а она не смогла объяснить. Я подумал: Почему ей этого не хочется? Что с ней не так? После этого наши отношения испортились».

В небольшом колледже на Тихоокеанском северо-западе, куда поступил Самир, студентам прочли обязательную лекцию об обоюдном согласии. Однако и после нее парень считал насильниками только стремных типов, что нападают на женщин в темных закоулках; а еще мерзавца, который на вечеринке дал одной из его сестер «Рогипнол» (снотворное). «Ясно, подумал я, — вспоминает Самир, — если я увижу подозрительного чувака или если девушка попадет в неприятную ситуацию, я буду героем, спасу ее и совершу подвиг! Вот и все, что я усвоил на лекции по обоюдному согласию».

Через пару месяцев Самира познакомили с Анвен на вечеринке, которая проходила вне кампуса. Она была родом из небольшого городка на северо-западе страны и обожала парные танцы — линди-хоп, блюз, танго. Она даже сама шила юбки, которые красиво взметывались, когда она кружилась. Миниатюрную худенькую девушку впечатлил высокий широкоплечий парень в элегантной серой рубашке с черным галстуком. А его поразили ее глаза и улыбка. «Я подумал: “Ничего себе! Она сногсшибательная”, — сказал он. — И захотел познакомиться с ней ближе». Она согласилась потанцевать с ним при условии, что они не будут прижиматься друг к другу. Самир заверил ее, что умеет танцевать свинг. «И пока я пытался поразить ее своими талантами, она хохотала надо мной минут пять», — вспоминает он.

Через несколько дней он нашел ее в социальных сетях и пригласил на свидание. Она не знала, что ответить. С одной стороны, она не была уверена, что ей это интересно, с другой — сомневалась, что ей это неинтересно. «Давай просто погуляем», — предложила Анвен наконец. Они решили сходить в боулинг, но все дорожки были заняты. Тогда они просто купили мороженое в местном магазине — причем девушка заплатила за себя сама, ведь это было ненастоящее свидание, — и сели на скамейку. Оба потом вспоминали, что им понравилось общаться, они болтали и смеялись несколько часов. В другой раз они пошли гулять. Затем Самир подвез Анвен до ее общежития, обнял на прощание и поцеловал — довольно скромно. Хотя девушка до этого целовалась только с одним парнем, она поняла, что никакого влечения она не испытывает. Самир продолжал ей писать, приходил пару раз на танцы, привез ей суп, когда она заболела. Она вела себя довольно холодно. Наконец вообще перестала отвечать на сообщения, и, решив, что он ей неинтересен, Самир поставил на этом точку.

Той весной они оба вступили в студенческие организации. Анвен не интересовалась сестринствами, но все ее подруги только об этом и говорили, так что она наконец согласилась. Самир, который в старшей школе фанател от фильма «Король вечеринок», был рад дать клятву. «Я считал, что колледж — это место, где, конечно, многому учатся, но еще и веселятся на полную катушку», — сказал он. Всю осень он ходил мимо дома братства, куда надеялся вступить, смотрел на девушек, которые заходили туда в своих откровенных нарядах, слушал орущую музыку. «Мне казалось, это предел мечтаний», — сказал он. Однако окончательное решение он принял после разговора со старшим членом братства об общественной работе и о том, что надо помогать развитию местного сообщества. Самиру это понравилось, поскольку он скучал по волонтерству, которым занимался с отцом. «Оказалось, что все это чистой воды надувательство, — сказал он. — В двух словах: смысл братства — пьянство и девчонки». Как многие ребята, с которыми я беседовала, Самир сразу сказал мне, что его братство было «не самым худшим», не самым «мерзким» и что другие братства имели репутацию насильников. «С тем же успехом, — добавил он, — я мог бы сказать, что из всех акул мы были наименее смертоносными. Типа: “Ну да, мы убиваем только одного человека в неделю!” Но это все равно убийство. Так что какая разница?»

Анвен знала, что Самир придет на грандиозное празднество в честь новых участников братств и сестринств. Собираясь на вечеринку, она в шутку сказала подругам, чтобы те ни в коем случае не дали ей уйти вместе с ним. Девушка оставила куртку в комнате одного из студентов, которую использовали вместо гардероба, вышла оттуда и почти сразу столкнулась с Самиром на лестнице. «Привет, — сказала она. — Слушай, я хочу извиниться, что перестала тебе отвечать». — «Ничего страшного, — ответил парень. — Я понимаю. Тебе не нужны отношения».

«Не совсем, — подумала она, — мне не нужны отношения с тобой». Но, конечно же, она не произнесла этого вслух. Она просто улыбнулась и спустилась в подвальное помещение, чтобы потанцевать с подругами. Через некоторое время Самир присоединился к ним, и они стали танцевать вдвоем. Свинг перешел в блюз, но, когда они начали обниматься и целоваться, прижавшись к стене, Анвен стало не по себе. Самир схватил ее за руку и повел в смежную комнату, где усадил к себе на колени. Анвен было приятно, что ее обнимают, но она не хотела, чтобы это был Самир, и не знала, как прекратить это, не задев его чувства. Краем глаза она вдруг увидела знакомого парня и понадеялась, что тот что-то заподозрит и вмешается. Но он ничего не понял. Наконец девушка сказала Самиру, что ей пора домой. Но оказалось, что комната, где она оставила куртку вместе с телефоном, студенческим и ключом от общежития — то есть всем, кроме гигиенической помады, — была заперта, а хозяина они так и не смогли найти. Самир раздобыл его телефон у кого-то из знакомых и попытался позвонить, но звонок переключился на голосовую почту. Они обыскали дом на тот случай, если кто-то переложил вещи Анвен в другое место, но безрезультатно. Более того, ее подруги, которых она просила ни в коем случае не отпускать ее одну с Самиром, куда-то пропали.

Самир решил, что это его шанс: раз ей некуда деваться, он предложил ей пойти к нему в комнату, но Анвен отказалась. Он стал настаивать в своей привычной манере. «Помню, как я включил классического нытика, — сказал он мне. — Типа: “Ладно, уходи, меня все бросают”. Ну, знаете: “О горе мне, горе, моя жизнь — страданье, пожалей меня, не бросай”. Надавил на жалость. И это сработало». Было поздно. Было холодно. Анвен не знала, что делать, — и наконец согласилась. Когда они вышли из братства, она заметила ребят из своего общежития и, поблагодарив Самира, сказала, что догонит их и доберется вместе с ними до дома. Но он не собирался так легко сдаваться. «Ты только что меня целовала, а теперь бросаешь? Так не делается», — сказал он. Она посмотрела вслед уходящим ребятам, гадая, сможет ли она их еще догнать. Если нет, то что же она будет делать? В общем, она решила взять ситуацию в свои руки и сказала Самиру: «Хорошо, давай сядем где-нибудь и поговорим об этом». Они зашли в учебное здание, которое было открыто всю ночь; Анвен слышала, как люди свистят им и кричат: «Сделай ее!» Они сели на диван в холле, и она попыталась объяснить Самиру, что не хочет встречаться с ним, не хочет вообще ничего; в то же время она старалась не обидеть его, успокоить его, сказала, что он замечательный парень и ей было очень приятно с ним танцевать. Получилось сумбурно. Однако кое-что она четко обозначила: «Я не хочу заниматься с тобой сексом». — «Ничего страшного, — ответил он. — У меня все равно нет презерватива». Хотя это сложно назвать адекватным ответом на ее слова.

Они снова стали целоваться, и Самир, все еще сильно пьяный, уложил Анвен на диван. «Я могу сделать тебе приятно», — обещал он, прижимаясь к ней всем телом.

«Он был намного больше меня, — вспоминала Анвен. — Я не могла пошевелиться. В тот момент я начала паниковать. Я сказала: нет, не здесь». Он повел ее в мужской туалет, прижал к стене, как в голливудских фильмах, и снова принялся целовать. Она опять сказала: не здесь.

Самир позвонил своему соседу по общежитию, и тот нехотя согласился освободить комнату. По их правилам, приводить девушек после двух ночи запрещалось, но Самир его уломал: «Пожалуйста, только один раз!» Когда они пришли в общежитие, Анвен сняла шорты, в которых была на вечеринке, оставшись только в легинсах и топе с бретельками. Она положила контактные линзы в рюмку, наполненную водой (плохая идея). Затем ушла в туалет. Сидя там, она ломала голову, стараясь вспомнить хоть одного общего друга, чей телефон мог быть в телефонной книге Самира. «Что ты творишь? — думала она. — Что ты творишь?» Может, переночевать в общей комнате общежития? «Но я знала: он скажет, что это глупо — у него есть и кровать, и одеяла». Голова гудела. Было так поздно. Она жутко устала. Ей просто хотелось спать. Оглядываясь назад, Анвен жалеет, что не обратилась к охране кампуса. Она жалеет, что не догнала тех двух парней из своего общежития. Она жалеет, что ее подруги бросили ее. Она жалеет, что парень из братства, который запер ее вещи в своей комнате, не предупредил ее, что уходит. Она жалеет, что не живет в том веке, когда люди еще помнили телефоны своих друзей наизусть. «Столько сожалений, — сказала она мне. — Столько сожалений». Люди далеко не всегда принимают решения, которые задним числом кажутся очевидными. Произошло совсем не то, чего она ожидала, — отчасти из-за ее собственных решений, отчасти из-за слепого случая.

Когда она вернулась в комнату Самира, он включил песню Skinny Love группы «Бон Ивер», потому что Анвен сказала, что это одна из ее самых любимых песен. Он стал снова целовать ее, прижав к закрытой двери, поднял на руки и понес на кровать, затем лег на нее сверху. Он знал, что ее сексуальный опыт весьма ограничен. Его опыт тоже не отличался разнообразием, но девушки, с которыми он был близок, «любили пожестче», или, по крайней мере, так ему казалось. Поэтому он начал сильно давить Авен между ног.

«Черт, — сказал он, — я так тебя хочу». — «Ты же помнишь, что я не хочу заниматься сексом», — ответила она. «Да-да, у меня все равно нет презерватива», — повторил Самир.

Через несколько минут он сказал ей: «Сними футболку», и это прозвучало как приказ, а не просьба. Не успела она поднять свой топ наполовину, как он схватил ее грудь и стиснул. Ее вдруг захлестнула волна отвращения, и она отдернулась, выпалив: «Нет!» — «Ясно, — сказал он. — Этим займемся позже». Самир решил попробовать снова, когда Анвен расслабится. Он приписал ее колебания волнению и неопытности. Теперь он решил взять на себя роль «хорошего парня», «наставника», который поможет ей и не осудит. Он взял ее руку, положил на ширинку своих спортивных брюк и стал тереть, затем достал свой пенис. «Поиграй с ним, — предложил он. — Он не кусается».

Самир все еще крепко сжимал руку девушки. «Надо же, ты правда никогда этим не занималась, да? — сказал он, затем добавил: — Губами будет еще лучше».

Он положил руку ей на голову и, как вспоминает Анвен, «стал давить, давить, давить». «Я никогда этим не занималась. И мне было неприятно. Я не хотела этого. Я задыхалась. Меня тошнило».

Решив, что по неопытности она устала от «полезных советов», которыми он ее снабжал, Самир отпустил ее голову. «Да, мне сложно угодить, — произнес он, считая себя великодушным, встал и ушел в ванную. — Закончу сам и вернусь».

Анвен вспоминает, как она повторяла про себя: «Я не хотела тебе угодить. Не хотела тебе угодить».

Самир вернулся и поцеловал ее перед сном. И следующие несколько часов она лежала в постели, на самом краю, рука парня была у нее на животе, и она с тоской смотрела на пустующую кровать его соседа по комнате. И тихо плакала про себя. А потом заснула.

Что касается парня, для него эта ночь прошла удачно. На следующее утро он одолжил ей свой свитшот, втайне надеясь, что, если девушка возьмет одежду, появится предлог увидеться снова.

«Он слишком велик для меня!» — сказала Анвен.

Самир рассмеялся. «Это я слишком велик для тебя!»

Он проводил Анвен до ее общежития и поцеловал на прощанье. Когда кто-то открыл запертую дверь, выходя из здания, девушка схватилась за нее и юркнула внутрь. «Как прошла ночь?» — сразу пристала с расспросами соседка. Анвен промолчала. Несколько дней спустя она сказала подругам, что провела ночь с Самиром и они занимались сексом. «Я не знала, что дальше делать, — вспоминает она. — Неужели это значит, что мы с ним теперь пара?»

Они встретились еще раз, якобы чтобы позаниматься. Он прижал ее к столу и целовал, надавливая коленом между ног. «Тебе нравится, правда?» — спросил он. Ей не нравилось, и она высвободилась. После этого девушка перестала отвечать на его сообщения — снова. Самир был расстроен, но отнесся к этому философски: «В нашем колледже люди часто перестают общаться после секса, потому что чувствуют себя не в своей тарелке и не знают, что сказать». Он так и не понял, что в чем-то виноват, а Анвен ничего ему не сказала. По сути, она старательно избегала его, уходила из комнаты, если замечала его.

Все же она не могла забыть ту ночь: эта картина возникала перед глазами в самые неожиданные моменты, вызывая приступ паники и тошноты, особенно когда она читала или говорила о чем-то, связанном с сексом и насилием. Анвен всегда была круглой отличницей, но теперь ей никак не удавалось сосредоточиться на занятиях, и ей даже грозили не аттестовать по одному из предметов. Когда через некоторое время она стала встречаться с другим парнем, физическая близость, особенно оральный секс, вызывала у нее стресс.

До этого момента история Анвен и Самира кажется до ужаса банальной, такие случаи происходят на вечеринках в старшей школе и на кампусах колледжей каждую субботу. Но потом, в начале второго курса, проходя обучение на наставника для новых студентов, Самир попал на презентацию представителя программы Green Dot. Тот объяснял, как разрешать ситуации, связанные с «жестоким обращением с физически более слабой стороной». «Он говорил, что насилие бывает не только физическим, — вспоминал Самир. — Оно может быть эмоциональной манипуляцией и принуждением к сексуальным действиям. Когда ты ставишь человека в ситуацию, в которой он просто не может отказаться, — это насилие. И тут же я вспомнил ту ночь. Я подумал: “Неужели я сделал именно это? Что думает по этому поводу Анвен? Если она считает меня насильником, почему она не заявила на меня?” Я пришел в ужас. Было страшно думать, что я жестоко обошелся с ней, причинил ей боль. И я боялся, что случится, если она заявит на меня. И если все это правда, то кто же я на самом деле?»

По словам Самира, он думал в основном о том, что произойдет с ним, если Анвен подаст жалобу: его исключат, а может, посадят в тюрьму. Однако весь следующий год он посвятил глубокому самоанализу. Он записался на другой, более продолжительный курс Green Dot и добился того, чтобы эта программа стала обязательной для новых членов его братства. Он читал все, что мог найти, об обоюдном согласии и здоровых сексуальных отношениях. Затем он записался на курс человеческой сексуальности и романтических отношений и расспросил подруг об их личном опыте. Он начал понимать, что большинство сексуальных правонарушений происходит не между незнакомыми людьми. Оглядываясь назад, он практически уверен, что Анвен не единственная девушка, которой он причинил вред.

Следующей осенью Анвен тоже стала лидером ориентации. Однажды вечером, когда Самир шел домой после очередного мероприятия, он услышал, как она зовет его по имени. Последний раз они разговаривали больше года назад. Он обернулся к ней, и сердце его бешено застучало.

«Мы можем поговорить?» — спросила она. «Конечно».

Они нашли тихое местечко, сели прямо на траву и пару минут болтали на посторонние темы — обоим было неловко.

А потом она сказала: «Я хочу поговорить о той ночи». — «То есть о той ночи, когда ты пришла ко мне в комнату?»

Она кивнула. «Да. Я хочу, чтобы ты сам сказал, что тогда произошло».

Самир прижал колени к груди и обхватил их руками. Он качался вперед-назад. Он попытался заговорить, но во рту пересохло. Он снова попытался и прохрипел: «Я тебя изнасиловал».

Анвен ощутила облегчение. Значит, она не сумасшедшая. Это случилось на самом деле. Но она произнесла: «Я бы не назвала это изнасилованием, — хотя, как она узнает позже, согласно правилам поведения их колледжа, это было чистой воды изнасилование. — Я бы назвала это сексуальным принуждением».

Через минуту девушка добавила: «Я тебя прощаю». — «Если ты не возражаешь, — ответил он. — Только я не думаю, что готов простить себя». Самир рассказал Анвен, чем он занимался для собственного просвещения. Он предложил сдаться полиции, но она ответила, что не хочет этого. Она только хотела, чтобы они поговорили и парень понял, как эта ночь повлияла на нее. «Конечно, — согласился он. — Как скажешь».

Так что Анвен периодически назначала Самиру встречи, и они беседовали. «Оказывается, я не видел ее так долго потому, что она специально запомнила мой график, чтобы нигде не пересекаться со мной. Один взгляд на меня мог довести ее до эмоционального срыва и испортить весь день». Они встретились несколько раз, но разговаривать с Самиром лицом к лицу было нелегко для Анвен. Уехав за границу на целый семестр, она снова оборвала с ним связь.

Следующий раз они увиделись осенью последнего курса, на студенческом марше «Вернем себе ночь». Анвен находилась там как жертва насилия; Самир пришел в поддержку своей новой девушки, у которой тоже был печальный опыт сексуальных домогательств. «Странная ситуация, — признал он. — Я очень злился на того, кто посмел сделать такое с женщиной, которую я любил всем сердцем, но при этом сам совершил то же самое». Сексуальные действия вызвали у его девушки посттравматический стресс. «Что-то с ней происходит, ее глаза будто застывают, и она мысленно возвращается в тот момент, когда ее изнасиловали. Мне пришлось научиться замечать эти признаки и помогать ей: я бросаю все дела и изо всех сил пытаюсь поддержать ее, чтобы вывести из этого ужаса и вернуть в реальность». Самир уделяет большое внимание согласию: он действует медленно, осторожно и проверяет на каждом шагу, что она не только не возражает, но и получает удовольствие.

Самир переживал, что не заслуживает быть на этом марше, что само его присутствие — уже надругательство, но его девушка, которая знала о нем все, сказала, что без него она не справится, и он пошел. В конце шествия поставили микрофон для всех, кто хотел высказаться, и Анвен неожиданно для себя решила рассказать свою историю. Она переглянулась с Самиром, который сидел всего в нескольких футах от нее. «Так страшно мне еще никогда не было, — вспоминает Самир. — Я думал: “Черт! Боже мой! Да что же это такое!” Я не знал, что она скажет. Но она рассказала — без подробностей — о том, что с ней случилось, а в конце сказала: “Если человек, который сделал это со мной, выйдет и расскажет свою историю, надеюсь, вы его выслушаете”».

Она надеялась, что Самир наберется мужества и публично ответит за свои действия, чтобы все могли его выслушать и принять его раскаяние, осудив при этом за преступление. Самир был поражен ее великодушием. Но в тот вечер он промолчал.

Примерно в то же время одна из близких подруг Анвен официально заявила в полицию на парня, который сделал с ней примерно то же, что и Самир. Разница заключалась только в том, что девушка в тот момент была без сознания. Она попросила Анвен пойти с ней на слушания, где студенты и свидетели будут давать показания и подвергнутся допросу специально обученного комитета, состоящего из трех преподавателей и сотрудников колледжа. Комитет признал парня виновным в противоправных действиях, но ни к чему особенному это не привело. Его надолго отстранили от занятий и назначили еще какое-то мелкое наказание. Девушка была довольна — она добивалась хоть какой-то общественной реакции. Однако Анвен подозревала, что тот парень, который до тех пор был и ее другом, так и не осознал свою вину.

Весь этот процесс, общение с преподавателями и сотрудниками колледжа, несколько сессий с психотерапевтом, другом ее мамы, помогли Анвен понять, что она тоже хочет подать жалобу. Однако ей не нравился стандартный дисциплинарный процесс, в котором ни обвиняемый, ни обвинитель не имели права голоса относительно последствий. Насилие породило у нее чувство беспомощности. Девушка не хотела, чтобы приговор вверг ее в такое же состояние. «Моей подруге требовалось, чтобы кто-то влиятельный и авторитетный сказал тому парню, что он виноват и будет наказан, — объяснила она. — Это обоснованное желание. Но мне нужно было активно участвовать в решении, которое не только исправит нашу проблему, но и поможет достучаться до других людей». Она не думала о том, чтобы Самира отстранили или исключили. Она хотела, чтобы он принял активное участие в поиске решения — мечтала изменить его, а не наказать. «Я не желала исключительно наказания, — подтвердила девушка. — Сегодняшняя система порождает ненависть, потому что вердикт навязывается чужими людьми. У тебя нет шанса по-настоящему понять человека. Я верю, что мы способны на сострадание, но для этого нужно поговорить друг с другом. Нужно выслушать историю от первого лица».

Как чудовище становится мужчиной

Директор по студенческой дисциплине Фрэнк Чириони давно призывает к так называемой практике восстановительного правосудия, хотя никогда лично не использовал ее в делах о сексуальных правонарушениях. В случае традиционных дисциплинарных заседаний комитет колледжа, не имеющий личной заинтересованности, определяет, нарушил ли обвиняемый правила, а затем выносит соответствующее наказание. Однако восстановительное правосудие (этот термин охватывает целый ряд мер) стремится, насколько это возможно, «возместить вред». Обученные координаторы сопровождают всех участников — тех, кому причинили вред, будь то индивид или сообщества, а также тех, кто ответственен за причиненный вред, — на протяжении многоступенчатого процесса. Он основан на сотрудничестве и взаимодействии, в ходе которого они говорят об инциденте, о его влиянии, о потребностях, а также об ответственности и обязательствах. Хотя основная цель процесса — исцеление жертв, восстановительное правосудие стремится преобразовать жизнь всех участников, чтобы виновные действительно почувствовали свою ответственность и риск повторного преступления был сведен к минимуму[193]. Восстановительная практика используется во всем мире для решения таких разнообразных проблем, как подростковая преступность, убийства, геноцид и последствия гражданской войны; ее уже применяют на кампусах по таким правонарушениям, как мошенничество и потребление алкогольных напитков несовершеннолетними. Изучив 659 дел по противоправным действиям в 18 колледжах и университетах, Дэвид Карп, социолог и директор Центра восстановительного правосудия в Университете Сан-Диего, пришел к выводу: студенты, прошедшие через восстановительные процедуры (в отличие от карательных), чаще заявляют, что их мнение действительно выслушали, что они действительно готовы понести ответственность за свои действия, что процесс был справедливым и они готовы начать новую жизнь[194]. Они также чувствуют более сильную поддержку своего колледжа.

Восстановительное правосудие — это не панацея. «Ответчики», как их обычно называют, должны с самого начала признать cвою вину, а всегда есть те, кто отказывается это сделать, или кому безразлично влияние их действий на жертву, или кто не способен на обсуждение нравственной стороны дела. Кроме того, восстановительное правосудие не может заменить другие формы правосудия, хотя способно сузить рамки их применения. Как и традиционные слушания, восстановительное правосудие далеко не всегда достигает своей цели и требует дополнительных мер. Есть риск, что жертвы, которые на самом деле хотели бы добиться более жестких карательных результатов (например, исключения из колледжа), сочтут, что администрация и сверстники давят на них, чтобы они отказались от этого пути. Более того, как отмечает Джудит Льюис Герман, профессор психиатрии Медицинской школы Гарвардского университета, без феминистского лидерства «местные стандарты» восстановительного правосудия могут быть подвержены традиционно предвзятому отношению к жертвам сексуального насилия[195]. Идеальной системы не существует, но восстановительное правосудие действительно предлагает важную альтернативу сегодняшним судебным разбирательствам, которые так часто наносят новую травму жертвам и ожесточают виновных[196]. В идеале забота о потребностях жертвы, о просвещении и укреплении сообщества должна способствовать желанию заявить о правонарушении, увеличить количество преступников, которые понесут ответственность за свои действия, и вдохновить на культурные изменения. «Я часто задаюсь вопросом, — говорит Карп, — при каких условиях студенты смогли бы признать свою ответственность за вред, причиненный другим людям? Нынешние системы делают прямо противоположное. Они ставят этих парней в такое положение, что у тех есть только один разумный выход — отрицать вину, свести ее к минимуму или переложить на других. От родителей, от своих адвокатов, от Бретта Кавано, от всех вокруг они слышат, что это единственный способ защититься от ужасных обвинений в сексуальном насилии. Мы прокладываем путь к признанию вины и к осознанию причиненного вреда. Это главная цель процесса».

Чириони лично заинтересован в восстановительном правосудии. В начале 2000-х годов, будучи младшим научным сотрудником, он более шести месяцев сексуально домогался своей коллеги, уговаривая ее встречаться с ним. Наибольшую активность он проявлял, когда у девушки завязались отношения с одним из членов его братства («Почему он, а не я?»). Наконец она заявила на Чириони, но, хотя его признали виновным, ни выговора, ни наказания не последовало. Он даже не потерял работу. А главное — ничего не усвоил из этого опыта. Несколько лет спустя, учась в аспирантуре, он преследовал студентку младших курсов: демонстрировал свой сексуальный интерес, недвусмысленно к ней прикасался, убеждал увидеться с ним вне занятий. Девушка тоже на него заявила. Хотя Чириони опять не понес никакого значимого наказания, его обязали прочитать официальное обращение студентки, в котором та подробно объяснила влияние его действий на ее жизнь. И эта мера попала прямо в цель. «Я впервые по-настоящему понял, какие чувства я вызвал у этой женщины, — вспоминает Чириони. — Вот тогда моя жизнь изменилась, и, вероятно, именно поэтому несколько лет спустя я стал изучать восстановительное правосудие и задумался: это оптимальный способ добиться взаимопонимания. У вас больше шансов изменить что-то, когда вы говорите человеку: “Мы не станем исключать вас из колледжа или лишать работы; мы вам поможем. Вы не плохой человек, но ваше поведение тревожит. Нужно проанализировать его, понять его причины и почему вы видите для себя только этот путь”».

«Все мы не без греха, — продолжил он. — Все мы причиняем боль друг другу. Одни проблемы глубже других. Главное — решить, при каких условиях мы можем взять на себя ответственность и исправить ситуацию».

Изначальное отношение Самира к Анвен представляло собой яркий пример гендерной социализации и невежества. Однако последующие действия парня — вместе с осознанностью Анвен и ее желанием найти альтернативное решение — внушают Чириони надежду, что их случай станет идеальным пробным примером восстановительного правосудия при сексуальных правонарушениях. «Когда я сказал Самиру, что на него подали жалобу, — рассказывал Чириони, — он сразу ответил, что понимает, о чем идет речь, и готов взять на себя полную ответственность».

В течение семестра Чириони много раз разговаривал отдельно с Анвен и Самиром. Это так называемые предварительные беседы, на которых он объяснил смысл восстановительного правосудия, выслушал их описание инцидента, подготовил их к совместной встрече. Анвен уже объясняла Самиру, какое колоссальное влияние та ночь оказала на ее жизнь. Теперь же она хотела донести до него конкретные детали. Девушка решила, что он должен прочитать все, что она написала об этом: стихи, эссе, статьи, ее официальное заявление. В жизни Самира не было опыта тяжелее. «То, что я счел неловкой ситуацией, в которой пытался быть учителем для неопытной девушки, для нее обернулось кульминацией страха, дискомфорта и насилия — и чудовищной боли. Я всегда старался быть справедливым и относиться к людям с любовью и уважением. А этот парень, который принудил девушку к сексу? Это не я».

«Было сложно не считать себя чудовищем, — продолжил он. — Мне кажется, это слово лучше всего характеризует мои действия. Как я мог причинить столько боли такому милому и доброму человеку, как Анвен? Я всем сердцем себя ненавидел. Более того, я скорбел. Я чувствовал себя ужасно. Готов был сделать все, чтобы облегчить ее страдания. Все что угодно».

Анвен попросила его написать письмо с извинениями. Она не добивалась того, чтобы Самир мучился чувством вины. Ей не было нужно, чтобы он стыдился себя. Она не хотела, чтобы он соглашался на все ее требования. Она желала, чтобы Самир что-то предпринял, задумался, предложил свои идеи о том, как по возможности все исправить. В итоге они составили план. Самир обязался рассказать свою историю публично. Он написал статью для студенческого журнала (под своим настоящим именем). Вместе с Анвен он подготовил речь для выступления на тренинге Green Dot, который, отчасти благодаря усилиям Самира, стал обязательным для всех новых членов студенческих братств. Парень дал мне интервью для этой книги. Он также старался просветить других мужчин относительно обоюдного согласия и насилия. Он встречался с представителями местных старших школ, надеясь поговорить с ребятами и показать им, что человек, совершивший сексуальное насилие, может быть самым обычным парнем — а также призвать их принимать верные решения, чтобы им не пришлось, как ему, учиться за счет страданий других людей. Однако никто не спешил допустить признанного насильника к своим ученикам. Очень жаль, потому что Самир — как раз тот парень, которого нужно выслушать мальчикам: он такой же, как они, такой, каким они могли бы стать. «Такие случаи, как с Анвен, не редкость, — сказал Самир. — Именно так парни привыкли действовать. Наши знания об общении и сексуальных отношениях бесконечно малы. Нам не к кому обратиться за советом, чтобы понять, что значит быть хорошим партнером, хорошим любовником. Поэтому многие из нас виновны в подобных действиях, и нужно говорить об этом и взять на себя ответственность».

Самир стал обсуждать эти темы со своими друзьями, критикуя их сексуальные привычки. «Они такие: “Я переспал с этой девчонкой! Было классно!” А я спрашиваю, понравилось ли ей. Парни так удивляются. А я говорю: “Ты ее хоть спросил?” Тогда они либо молчат, либо отвечают, что это было бы слишком странно. Но почему это странно?

Это уже стало моей привычкой, я всегда говорю об этом с моими друзьями, а еще провожу мини-опрос для своей партнерши. “Что тебе понравилось? Что не понравилось? Что бы тебе хотелось попробовать?” Это стандартный разговор, который просто необходим. Иначе люди будут и дальше заниматься плохим сексом, симулировать оргазм и врать друг другу о том, что доставляет им удовольствие».

В рамках процесса Анвен и Самир также встретились друг с другом при посредничестве Чириони. Хотя они уже общались до подачи заявления, в официальной обстановке Анвен разнервничалась. Самир тоже волновался, не зная, как себя вести. Девушка хотела получить ответы на несколько вопросов: «Почему ты это сделал? Разве ты не видел, что я паникую? Откуда мне знать, что ты никогда больше этого не сделаешь?» Самир рассказал обо всем, что прочитал за это время, о своих размышлениях, беседах, тренингах и курсах, на которые он записался. «Если все эти усилия и информация не изменят меня навсегда, — сказал он, — то мне уже ничего не поможет».

Во время нашей беседы, говоря о своем прошлом, парень иногда называл себя «молодым Самиром» или «первокурсником Самиром». И я его прекрасно понимаю. Он сильно изменился — стал вдумчивым, сострадающим, чутким к переживаниям и комфорту других людей. Его поведение даже слишком идеально — такого просто не бывает, словно он мифический единорог или что-то в этом роде. С другой стороны, в «молодом Самире» не было ничего, что намекало бы на то, что такое преображение возможно. Он был самым обычным парнем, с самыми обычными для парней представлениями и вел себя так, как и все самые обычные парни. Он не был исключением, и, если он смог так сильно измениться, может, другие тоже сумеют. «Когда понимаешь, что совершил ужасный проступок, ты боишься осуждения и отвержения со стороны друзей — что не удивительно. Вот почему я всеми руками за восстановительное правосудие: я верю, что люди, особенно мужчины, способны на доброту, сострадание, достойное поведение и, если им скажут, что они поступили неправильно, они примут на себя ответственность».

Анвен и Самир окончили колледж. Он вернулся в Калифорнию, стал барменом. Она поселилась в домике с настоящей дровяной печкой на Тихоокеанском северо-западе. Они все еще общаются раз в месяц и не собираются прерывать контакт. Хотя восстановительное правосудие не ставит перед собой такую цель, между ними зародилась совершенно неожиданная близость. «Это круто, — сказала Анвен, — нам понадобился не один год, чтобы прийти к этому. Но я знаю о худшем поступке в его жизни, а он знает, что причинило мне самую большую боль. Так что я могу говорить с ним обо всех своих проблемах. Потому что уверена: он многое сделал, чтобы стать понимающим, заботливым, зрелым человеком».

Сегодня, когда Самир рассказывает людям свою историю, те стараются оправдать его, говорят, что его поступок «не такой уж страшный». Это его раздражает.

«Это же не соревнование, — возмутился он. — К тому же что вы имеете в виду — не такой уж страшный? Принудить человека к сексу против его воли, эмоционально манипулировать им — это не так уж и страшно? Поддерживать культуру, которая лишает людей возможности отказаться и быть собой или заставляет их жить в страхе — это не так уж и страшно? Вы влияете на жизнь других людей. И вы считаете, что это не страшно? Такую оценку я просто не готов принять.

Это даже странно, — добавил Самир. — Некоторые люди с такой готовностью защищают правонарушителя, оправдывают его действия и пытаются выставить его в таком свете, будто он неплохой парень. А другие говорят: “Вы издеваетесь? Да он самый настоящий выродок, никчемный мерзавец”. Одни крайности. Восстановительное правосудие и беседы с Анвен помогли мне взглянуть на ситуацию с другой точки зрения. Моя цель — видеть в себе человека, который совершил нечто ужасное, а не просто плохого человека. Это не так-то просто. Не знаю, получится ли у меня когда-нибудь. Главное — понять, что ты поступил плохо, и никогда больше не делать этого, и каждый день активно работать над тем, чтобы стать лучше. Стать достойным мужчиной».

Глава 9. Сделайте глубокий вдох — и поговорите с парнями

Восстановительное правосудие — перспективное направление, однако это все же запоздалое решение, постфактум. Пока молодые люди — и девушки, и парни — не получат качественное образование по гендерной социализации, сексуальному согласию, этическим принципам, зрелым отношениям и сексуальной ориентации, мы застрянем на уровне устранения последствий. Подобные уроки следует активно интегрировать в школьный учебный план, включить их в курсы по человеческому развитию (которые принято называть «половым воспитанием», хотя это слишком узкий термин); в конце концов, внедрять основополагающие гражданские ценности — одна из задач образовательных институтов. Однако на самом деле всего двадцать четыре штата и округ Колумбия ввели обязательное половое воспитание, и всего десять штатов требуют соблюдения медицинской точности[197]. Помните учителя из фильма «Дрянные девчонки»[198], который предупреждает: «Вам захочется снять одежду и трогать друг друга. Но если вы будете трогать друг друга, вы обязательно подцепите хламидиоз — и умрете»? Что ж, прямо в эту минуту американским школьникам внушают много странного. Что ВИЧ передается через пот и слезы. Что женщины, занимающиеся сексом до свадьбы, похожи на изжеванную жевательную резинку, или использованный кусок скотча, или оплеванный одноразовый стаканчик (то есть они никому не нужны). Что парни должны искать «порядочных девушек», которые отказываются от секса. Что примерно в каждом третьем случае презервативы не защищают от ВИЧ, что таблетки не срабатывают в 80% случаев, что аборт вызывает рак[199]. Я боюсь за этих молодых людей, действительно боюсь, и не зря. Несмотря на федеральные инвестиции в размере более двух миллиардов долларов (или даже больше) в сексуальное воспитание, пропагандирующее строгое воздержание, подростки, прошедшие это обучение, не начинают половую жизнь позже по сравнению с другими и не имеют меньше партнеров. Однако среди них отмечается более высокий уровень нежелательных беременностей и венерических заболеваний[200]. Тревожит и другое: в то время как половое воспитание, основанное на принципе удовольствия, которое учит правильному отказу, снизило количество сексуальных правонарушений, принцип полного воздержания не принес таких результатов[201].

К сожалению, так называемое расширенное половое воспитание не всегда лучше, поскольку направлено исключительно на то, чтобы избежать катастрофы — нежелательной беременности и заболеваний. Менее чем в 50% старших школ и всего в 20% средних проводят занятия по всем шестнадцати темам, которые Центр по контролю заболеваний считает необходимыми. Среди них создание и сохранение уважительных отношений; анализ влияния медиа, сверстников и семьи, развитие навыков общения и принятия решений относительно секса[202]. Обратите внимание, что в этом списке ничего не сказано о согласии. Всего десять штатов требуют, чтобы половое воспитание включало хоть какое-то обсуждение данного вопроса[203]. Один из этих штатов — Калифорния, однако в нашей местной старшей школе эта программа представляет собой один-единственный академический час в девятом классе, который проводит приглашенный преподаватель. Когда год спустя я спросила друзей моей дочери о содержании этого «курса», ни один из них не вспомнил ничего конкретного. Столь вопиющая ситуация сложилась потому, что голоса противников позитивного и тщательного полового воспитания — а среди них родители, которые ставят идеологию выше здоровья собственных детей, — как правило, звучат намного громче, чем голоса защитников. Это отчасти отражает противоречия даже среди прогрессивных людей. Неискоренимо убеждение, что говорить с подростками о сексе — значит давать им зеленый свет (и наоборот, если избегать этой темы, они каким-то образом вообще о ней не узнают). Это, как вы понимаете, миф: десятилетия исследований доказали, что, разговаривая с детьми о сексе, мы не снижаем возраст первого интимного опыта[204]. Наши подростки остро нуждаются в качественных курсах по человеческому развитию. Пока они не появятся, полагаться на школьное половое воспитание слишком рискованно. А значит, если за дело не возьмутся взрослые, которым не безразлично будущее детей, — родители, врачи, защитники прав молодежи, духовные лидеры, тренеры, — останется только один источник информации — медиа. Не верю, что мы были бы столь же беспечны и безразличны к другим аспектам детского развития, от которых зависит безопасность, будущее и благополучие наших детей.

После почти десяти лет изучения подростков и секса единственное, что я могу с уверенностью заявить, — родители просто обязаны себя перебороть и проявить активность. Понимаю, вы стесняетесь, вам мучительно тяжело, вы не знаете, с чего начать. Возможно, у вас никогда не было возможности обсудить эту тему с собственным супругом или партнером. Я это понимаю. Но теперь у вас есть шанс все исправить. Неловкость и страх — не оправдание, чтобы увиливать от родительских обязанностей. (Один совет: поговорить лучше во время какой-либо физической активности. А еще лучше в машине: не нужно смотреть друг на друга, и ребенку некуда сбежать.) Пусть закатывают глаза, затыкают уши и сопротивляются иными способами. Подростки все равно признают, что хотят получить эту информацию от родителей и что это идет им на пользу[205]. Я по собственному опыту знаю, что это так: герои той книги часто говорили мне, что наши беседы оказали на них значительное, продолжительное и отчасти терапевтическое влияние, а ведь я совершенно чужой человек. Не стоит зацикливаться на неприятных ощущениях, которые вызывает у вас — и вашего сына — перспектива обсуждения физической и эмоциональной близости. Когда хочется провалиться сквозь землю, вспомните о возможности выстроить близкие отношения, показать сыну свою поддержку, проявить открытость, силу и стойкость перед лицом неприглядной действительности. В конце концов, как он сумеет вести эти непростые разговоры, когда вырастет, если вы сейчас не проложите для него путь?

В связи с этим предлагаю несколько советов, которые помогут вам справиться с этой задачей.

Это не один-единственный разговор

Если вы один раз объясните сыну, как вести себя за столом, он не станет вдруг самым вежливым ребенком на свете; точно так же один-единственный разговор об интимных отношениях не гарантирует сексуальный этикет — особенно если учесть, что средняя продолжительность такого разговора между родителями и сыновьями составляет десять минут. Это должны быть регулярные, короткие, непринужденные разговоры, сложность которых будет возрастать по мере взросления детей. Думаю, вы теперь прекрасно понимаете, что содержание этих бесед должно выйти за рамки анатомии, репродукции, контрацепции и защиты от заболеваний и охватить следующие вопросы: как проявить заботу и уважение к сексуальному и романтическому партнеру. Статья о культуре случайных связей, которая попалась вам в журнале, новое приложение для свиданий или подростки, которые рассылают друг другу фотографии голых девушек, — все это подходящий повод для обсуждения. Спросите, насколько это актуально для его друзей, какое давление парни и девочки ощущают в разных ситуациях; что для него значат приватность, уязвимость, интимность; чьи потребности в приоритете; что значит принуждение и давление.

Согласие необходимо

Большинство из нас, старшего поколения, взрослели в совершенно других условиях — до появления стандарта «да значит да» и даже до «нет значит нет». Если вы путаетесь во всех этих правилах, изучите их, чтобы вы сами понимали, что согласие должно быть уверенным и вербальным (молчание — не согласие); осознанным (человек не может согласиться на секс, если он спит, если его держат против его воли или если он находится в состоянии наркотического или алкогольного опьянения); актуальным (если человек согласился на что-то одно, это не значит, что он согласен на что-то другое, а также если вы делали что-то в прошлом, это не дает вам разрешения сделать то же самое в настоящем); подлежащим отзыву (вы должны остановиться сразу же, если партнерша передумает); добровольным (без принуждения, уговоров и манипуляций: если вы давите девушке на голову, чтобы она сделала вам минет, — это не согласие). Если вы не обсудите все это со своим сыном, честно и открыто, вы подвергнете риску и его, и его будущих партнеров: риску стать жертвой насилия, или самому стать насильником, или не осознавать, что он натворил, пока не станет слишком поздно (а может, и тогда).

Парней следует предостеречь, что они склонны переоценивать женский интерес и энтузиазм по отношению к сексуальным действиям, особенно если они выпили. Они должны знать, что согласие касается и цифровых изображений: если вам прислали фото голой девушки, нельзя показывать его другим, пересылать друзьям или выкладывать без разрешения того человека, который на нем изображен (а если этот человек младше восемнадцати, хранение или распространение такой фотографии, даже с согласия девушки, нарушает положения закона о детской порнографии). Если ваш сын все же совершит сексуальное правонарушение, он должен знать, что, поскольку вы любите его, вы заставите его понести ответственность. Вы должны поддерживать его обучение и развитие, но при этом не имеете права поощрять его отпирательство и уклонение от ответственности за свои поступки.

Современному поколению также следует напомнить, что согласия нужно добиваться лично, с глазу на глаз (а не через СМС или социальные сети). Более того, это двусторонний процесс: парни тоже должны добровольно соглашаться на физическую близость либо вербально, либо через язык тела (помните, что эрекция не равнозначна согласию) и не должны подвергаться манипуляции или давлению со стороны девочек или других парней. Они тоже имеют право отказаться от неприятных им заигрываний. Родители могут помочь своим сыновьям обдумать, как это лучше сделать, чтобы избежать социальных последствий (если есть такая опасность). И повторяйте как можно чаще, что насилие и растление несовершеннолетних — со стороны мужчины или женщины, сверстника или взрослого — никогда не является виной жертвы.

Секс — это не только согласие…

Согласие необходимо, но это только начало. Как говорит специалист в области сексуального здоровья Шафиа Залум, согласие делает секс легальным, но не делает его этичным и не делает его приятным[206]. Допустим, подросток вступает в интимные отношения с лучшей подругой своей девушки по взаимному согласию. Он преступник? Нет. Он беспринципный? Скорее всего, да. Залум, учительница старшей школы и автор книги с множеством реальных примеров, которые взрослые могут проработать с подростками, говорит своим ученикам, что этичный секс — это когда учитывается благополучие не только самих участников, но и других сторон, на которых могут повлиять ваши действия. «Хороший» секс не только легальный и этичный, но и приятный и взаимно удовлетворяющий. Чтобы добиться этого, мальчики должны хорошо понимать женское тело и его сексуальную реакцию. Если вы можете произнести слово «клитор» в разговоре с сыном, обязательно сделайте это. Если вы скорее ткнете себе вилкой в глаз (как многие из нас), то обеспечьте его подробными и достоверными просветительскими ресурсами (книги, веб-сайты) по информированным, прогрессивным сексуальным отношениям (примеры можно найти на моем веб-сайте: https://www.peggyorenstein.com/positive-sexuality).

Молодые люди (всех полов) говорят, что хотели бы услышать от родителей советы по эмоциональной близости: как начать отношения, что значит зрелая любовь, как избежать разбитого сердца (или, лучше сказать, как увидеть в этих мучениях потенциал для роста), как решать конфликтные ситуации и как пережить расставание[207]. Не нужно быть мегауспешным в собственной романтической жизни, чтобы поделиться мудростью. «Мы зря переживаем из-за этих разговоров, — говорит Ричард Вайсбурд, директор проекта “Не будь равнодушным”. — И совсем не переживаем из-за гораздо более важного разговора: как рассказать детям о смелости, и чуткости, и дисциплинированности, и нежности, и практичности, которые необходимы, чтобы любить другого человека?»

На самом деле, как утверждает Эндрю Смайлер — психолог, специализирующийся на поведении мужчин подросткового возраста, — многие парни предпочитают интимную близость с теми, кого они знают, кому они доверяют и с кем им комфортно. В отличие от общепринятого мнения, что «парни всегда этого хотят», Смайлер изучил поведение гетеросексуальных учащихся старшей школы и пришел к выводу, что для парней самый большой мотиватор для секса — не физические аспекты, а эмоциональные: секс как выражение любви или желания выстроить с девушкой близкие отношения[208]. «Ребята говорят, что хотели бы иметь девушку, с которой можно ходить на свидания, — говорит Смайлер. — Особенного человека, который поддержит их в любой ситуации, с кем можно поговорить обо всем на свете, особенно о том, что нельзя упоминать в разговоре с друзьями-мужчинами. Но случайные связи не принесут этого».

«Мы, взрослые — родители, педагоги, эксперты, — можем спросить парней, какой сексуальный опыт им нужен, — продолжает он. — Я не имею в виду, хотят ли они оргазма или нет, — важен контекст и качество этого оргазма. Можно выразиться более вульгарно и резко и спросить: тебе нужна партнерша только для того, чтобы мастурбировать в нее, или для чего-то большего?»

Дело не только в соитии

Постоянно приравнивая «сексуальную активность» к вагинальному проникновению, мы даем нашим детям повод называть другие действия — включая мануальный, оральный и анальный секс — не сексом, а следовательно, не подлежащим тем же правилам; это открывает двери для рискованного поведения и неуважения. Это также превращает секс в гонку за приз вместо ценного опыта, предполагающего симпатию, душевное тепло, близость, желание, прикосновение, возбуждение, интимность. Спросите подростка, кого он считает самым опытным человеком в плане секса: того, кто целовал партнера в течение трех часов, экспериментировал с чувственностью и общением, или парня, который напивается на вечеринке и обжимается с незнакомой девчонкой, чтобы набрать очки перед колледжем? (Намек: это не второй вариант.) Эми Шалет — социолог, изучающий сексуальность подростков, — определяет истинную сексуальную самостоятельность как умение отстаивать свои желания, ставить ограничения и вести себя ответственно в сексуальных отношениях[209]. Лучший способ добиться этого — не спешить, проявлять внимание и доверие к партнеру.

Широкий взгляд на секс также предполагает разговор о ЛГБТ+. Гетеросексуалы должны понимать людей другой сексуальной ориентации, чтобы не демонизировать и не игнорировать их. Если ваш сын считает себя геем или бисексуалом, поддержка со стороны вашей семьи жизненно необходима, как вы понимаете, но этого недостаточно. Как с любым ребенком, все равно нужно сформулировать конкретные ценности относительно сексуальности, интимности и отношений. Нужно обеспечить достоверную информацию и ресурсы по всем видам интимных взаимодействий с партнером, включая анальный секс, безопасность и наслаждение, — иначе вы навредите своему ребенку. Важно также поговорить о доконтактной профилактике (ежедневных лекарствах, которые предохраняют от ВИЧ людей, находящихся в группе высокого риска) и других методах защиты от заболеваний. И если вы не хотите, чтобы ваш 16-летний сын заявлял, что ему восемнадцать, и сидел в Grindr у вас за спиной, нужно обсудить, как и где он может знакомиться с парнями своего возраста (особенно в старшей и средней школе), чтобы у него были те же возможности найти любовь и адекватный сексуальный опыт, что и у его сверстников-гетеросексуалов.

И вообще, дело не только в сексе

Как я говорила в начале книги, многие родители и активисты бросают все силы на то, чтобы противостоять сообщениям, которые девочки получают с раннего возраста и которые пропагандируют, что главное — внешность, и навязывают иллюзию постоянной сексуальной доступности. Когда моя дочь была еще крошкой, я обращала ее внимание на диснеевских героинь, чьи глаза больше, чем запястья («А твои глаза больше, чем запястья? Ты только взгляни на ее талию! Где у нее помещаются внутренние органы? В сумочке?»). Честно, сомневаюсь, что с сыном я разговаривала бы так же. Однако мальчики растут в той же искаженной, потребительской, женоненавистнической культуре, что и девочки. Мы осознаем, какой проблемой стала доступность порнографии, но не уделяем должного внимания пагубному влиянию мейнстрим-развлечений. Не забывайте, что бесконтрольное потребление любых медиа связано с высокой толерантностью по отношению к сексуальным правонарушениям, верой в мифы об изнасиловании, ранним началом половой жизни, рискованным поведением в сексе, большим количеством партнеров и стереотипным отношением к женщинам. Значит, мальчикам тоже нужен мощный противовес, чтобы у них сложилось объективное, реалистичное отношение к женщинам, мужчинам, сексу и любви. Честно говоря, без этого они вообще не будут смотреть на женщин как на людей, а секс будут воспринимать как то, что партнерша обязана делать для них, и то, что они могут делать с ней. Начните, когда они еще маленькие, предложив мальчикам книги, фильмы и другую информацию, где есть интересные, разноплановые женские образы. Обращайте внимание, когда женщины отсутствуют или мало представлены на экране или на спортивной площадке. Вмешивайтесь, даже если это раздражает парней, задавайте вопросы, чтобы они задумались, как медиа, которые они смотрят, представляют гендерные роли, фигуру (мужскую и женскую), расовые вопросы, секс (он ценится или он дешевый, есть ли уважение, принуждение, согласие). Эндрю Смайлер предлагает, чтобы во время совместного просмотра телевизора родители периодически спрашивали: «Как думаешь, такое может случиться в реальной жизни?», «Чего здесь не хватает?» или «Кого здесь не хватает?»[210]. Это актуально в любой ситуации: когда герой вроде бы ведет себя как «настоящий романтик», но его действия больше напоминают навязчивое преследование, или когда герои сразу переходят от поцелуев к сексу за пятнадцать секунд, или целуются впервые, не испытывая ни смущения, ни неловкости. Одна моя подруга рассказала мне, что разрешает своему сыну выбирать музыку, когда они едут в машине, но, если слова песен унижают женщин или пропагандируют жестокость и наркотики, она выключает музыку и настаивает, чтобы они обсудили это. «Дольше двадцати секунд мы не слушаем ни одну песню», — сказала она, горько усмехнувшись.

Поощряйте хорошее и называйте своим именем токсичное

Матери и отцы (а также любые взрослые в жизни наших мальчиков) должны бросить вызов негласным правилам мужской социализации, формированию маскулинности через необоснованные притязания, эмоциональное подавление, агрессию и враждебность по отношению к женщинам. Парни не стали бы следовать мужским стереотипам, если бы не получали от них какое-то вознаграждение, но в конечном счете это ловушка: это разрушает честность, усиливает изолированность, стимулирует депрессию, разжигает ярость и поощряет жестокость (по отношению к другим и к себе). Близкие отношения, платонические или романтические, — важнейший компонент благополучия человека, а эмоциональный интеллект — умение понимать и выражать чувства — ключ к этим отношениям[211]. Однако традиционные формы воспитания мальчиков лишают их всякой чувствительности. Повзрослев, большинство мужчин не умеет не только выражать, но и распознавать свои эмоции (официальный термин этого психологического состояния — алекситимия)[212]. Напомню, что матери используют более богатый эмоциональный язык в общении с дочерями, чем с сыновьями (а отцы ограничиваются бедным словарным запасом независимо от пола ребенка)[213], но это не так сложно изменить. Для начала помогите мальчикам разобраться в своих эмоциях, когда они еще маленькие («Ты напуган», «Ты расстроен», «Что ты чувствуешь?», «Что с тобой сейчас происходит?»).

Кстати, отцы подают главный гендерный пример. Даже четырехлетние мальчики чутко улавливают папино мнение, отказываясь от «девчачьих» игрушек, даже от таких безобидных, как миниатюрная посуда, из страха, что такие игры делают их «плохими»[214]. Если они не станут ограничиваться тем, как воспитывали их самих, то отцы (или другие мужчины-наставники) могут значительно изменить отношение сыновей к маскулинности, сексу и любви. Совершенно очевидно, что они могут подать пример (они в любом случае подают пример, осознанно или нет), демонстрируя значение любви и здоровых эмоциональных отношений. Но у отцов есть и другая роль — поддержать сыновей, выслушать их с сопереживанием, похвалить за сочувствие и заботу по отношению к другим людям. Вместо того чтобы думать, как «закалить» характер мальчика (эту фразу, как и «будь мужчиной», следует сразу же исключить из вашего словарного запаса), подумайте, что значит воспитать психически уравновешенную и гармоничную личность — того, кто умеет выражать свои чувства с уважением по отношению к себе и к другим, а также слушать собеседника. Для этого, помимо всего прочего, отцы должны учить сыновей решать конфликты без агрессии и гнева.

Что касается интимных отношений, папы могут дать советы относительно честности; установления и соблюдения сексуальных границ; взаимности; заботы; удовольствия. Они могут рассказать о собственном опыте по этим темам, включая прошлые ошибки и сожаления. Позвольте повторить: не нужно быть идеальным, не нужно знать ответы на все вопросы или даже обсуждать подобные темы легко и непринужденно. Один второкурсник сказал мне: «В старшей школе моя жизнь точно изменилась бы, если бы папа поговорил со мной об этом, хотя мама старалась как могла. Потому что на подсознательном уровне для меня, как для подростка и парня, она все равно женщина, а мне очень нужно было, чтобы именно папа сказал: “Ноа, вот как надо поступать”. А так как он никогда не обсуждал со мной эти вопросы, я так и не научился обсуждать их с друзьями и партнерами. А ведь мне так хочется поговорить об этом».

Матери чаще говорят с сыновьями на интимные темы, но не так глубоко и подробно, как с дочерьми. Мамы могут также дать более точный взгляд на женскую сексуальность и объяснить, почему девочки порой действуют вразрез с собственными желаниями (например, целуются с парнем, про которого все знают, что он мерзавец, или считают, что обязаны удовлетворить желания партнера). Опять-таки, не вдаваясь в чрезмерные детали, можно поделиться собственным опытом, включая психологические травмы. Женщины, пережившие сексуальное насилие, часто рассказывают об этом дочерям, хоть им тяжело решить, как и когда. Но когда мальчики, с которыми я беседовала, узнавали от своих матерей, что они пережили такой ужас, это в корне меняло их жизнь. Конечно, родственные связи вовсе не обязательны, чтобы вызвать у человека сопереживание, но для подростков, которые воспринимают мир в основном через то, что видят и слышат, знать, что эта проблема затронула кого-то из их ближайшего круга общения, очень важно, чтобы эта проблема стала реальной (это также возможность для мам продемонстрировать стойкость). Первокурсник колледжа, один их трех парней в студенческой организации, выступающей против сексуального насилия, вспоминает: «Когда мне было семнадцать, моя мама рассказала мне, что в колледже несколько раз случалось такое, что она выпивала лишнего, а мужчины потом пользовались этим. Я был в шоке. Я подумал: такое происходит с людьми, которых я люблю. В тот день я понял, какое это распространенное явление. Я никогда этого не забуду».

Кстати, сомневаюсь, что парни знают, насколько широко распространены сексуальные правонарушения, харассмент, насилие и другие формы жестокого обращения с женщинами. Общенациональный репрезентативный опрос 1147 мужчин в возрасте от 18 до 55 лет, проведенный Glamour и GQ в апреле 2018 года — через шесть месяцев после скандала с Харви Вайнштейном, — показал, что более половины респондентов либо никогда не слышали о движении #MeToo, либо так мало о нем знали, что не смогли объяснить его суть[215]. Когда во время слушаний по вопросу об утверждении в должности члена Верховного суда Бретта Кавано я спросила парней, с которыми беседовала, как часто они обсуждали с родителями обвинения в сексуальном насилии, выдвинутые Кристин Блейзи Форд, они обычно говорили «никогда». Матери и отцы должны обсуждать широкое культурное воздействие так называемой токсичной маскулинности с детьми всех полов. Последние новости (а в них всегда всплывает что-то такое) должны каждый день обсуждаться за ужином, особенно если они касаются учащихся старшей школы и колледжа. Воздержитесь от упрощенных терминов «хороший парень» и «чудовище» — они, конечно, существуют, но самое интересное как раз между ними. Придайте женщине-жертве человеческий облик: прочитайте сыновьям вдохновляющее заявление Шанель Миллер, которая подверглась сексуальному насилию со стороны Брока Тернера[216], или красноречивый ответ в Harvard Crimson женщин, которые подверглись оскорбительным оценкам мужской команды по футболу[217]. Поговорите о сексуальных домогательствах, с которыми сталкиваются молодые женщины в коридорах школ и колледжей или на улице. Помогите им понять, как комментарии парней, обидные и не очень (включая «уморительные»), вкупе с популярной культурой и другими факторами, приучают их плохо обращаться с женщинами. Пусть ваши сыновья (и дочери) послушают извинение Дэна Хармона, создателя телесериалов «Сообщество» и «Рик и Морти», в адрес коллеги, которой он домогался не один год (она назвала это «мастер-классом по извинениям»)[218]. Смысл не в том, чтобы стыдить мальчиков, а в том, чтобы показать им, что представляет собой гендерная динамика — а также этническая принадлежность, социальный статус, сексуальная ориентация и другие факторы — и как ее усовершенствовать.

Вы обязаны, просто обязаны поговорить о порнографии

Порнография — настолько повсеместное явление, что родители больше не могут обходить эту тему стороной. Мы уже не можем позволять себе не говорить со своими детьми (особенно с мальчиками) о сексе честно и откровенно. Потенциальный риск для них и для их партнеров слишком велик. Кроме того, на мой взгляд, недостаточно отмахнуться от порнографии как от «несоответствующей действительности» или «фантазии взрослых людей». Напрашивается вопрос, что именно в ней нереалистично и почему эти фантазии так часто эротизируют мужскую агрессию и женское подчинение. Как я уже отмечала, напомните своему сыну, что интерес к сексу и к мастурбации совершенно естественен, но порнография предлагает крайне ограниченный и искаженный взгляд, особенно для неопытного человека. Фигуры и поведение, показанные в порнографии, нетипичны. Почти все, что там показано, вряд ли приносит удовольствие, особенно женщинам (актрисам платят за то, чтобы они изображали удовольствие, и, кстати, большинство остается без денег и работы уже через несколько месяцев[219]). Порнография формирует ложные ожидания. Она снижает удовлетворение парней от партнерского секса. Она извращает сексуальные фантазии подростков, эротизирует гендерное неравенство и расизм. Последнее время, когда я беседую с родителями, матери просят меня порекомендовать «хорошее» порно, которое они могли бы предложить сыновьям. Хотя есть масса бесплатного альтернативного контента, лично я считаю, что специально выбирать порнографию для своего сына — это уже перебор. Однако не помешает повторить, что Эмили Нагоски говорит о мастурбации в разных контекстах, с помощью разных стимулов, чтобы избежать навязанной сексуальной реакции на порнографию. Стоит участвовать в важных дискуссиях об объективации женщин в медиа и наличии свободного доступа к прогрессивным ресурсам по половому воспитанию. В мире фейковых новостей умение разбираться в информации, включая критический анализ порнографии, важнее секса и отношений: это вопрос личной инициативы, желания думать своей головой, действовать по своей воле и жить по своим правилам.

Если у них близкие отношения, разрешите остаться с ночевкой

Типичная реакция на подростковый секс в США: «Только не под моей крышей». Однако в ходе межкультурного сравнения семей в Америке и Нидерландах Эми Шалет пришла к выводу, что, считая подростковую сексуальность нормой, голландские родители больше контролируют поведение своих детей[220]. Конечно, это не значит, что там царит полная свобода. Хотя две трети голландских подростков в возрасте 15–17 лет с постоянным парнем или девушкой говорят, что их вторая половинка спокойно может провести ночь у них в спальне, голландцы никоим образом не поощряют беспорядочные связи среди своих детей, внушая им, что секс должен быть следствием любви. Обсуждая правила этих ночевок, несмотря на всю неловкость ситуации, родители получают еще одну возможность повлиять на своих детей, подчеркнуть свои ценности и важность защищенного секса. Конечно, у голландцев есть преимущество: половое воспитание детей начинается в четыре года с осознания ребенком собственного тела — что приятно, а что нет, — а также уважения к себе и к другим людям, родственникам и друзьям[221]. За годы обучения, куда входит программа по анатомии, репродукции, предотвращению заболеваний, контрацепции и абортам, голландцы открыто говорят о мастурбации, оральном сексе, гомосексуальности, оргазме. Они также подчеркивают позитивные аспекты секса и отношений.

Вот результаты: даже с поправкой на демографические отличия подростки в Нидерландах начинают половую жизнь позже, чем их американские сверстники, у них меньше партнеров, они чаще используют контрацепцию и реже утверждают, что их поведение «продиктовано гормонами»[222]. Они чаще говорят, что их первый сексуальный опыт произошел в любящих, уважительных отношениях, в которых они открыто обсуждали с партнерами, что им нравится, а что нет, чем они хотят заняться и какая защита понадобится. Четверо из пяти голландских подростков сказали, что их первый сексуальный опыт состоялся, когда они были к нему готовы, а также контролировали ситуацию и получили положительные эмоции[223]. 86% девушек и 93% парней считают, что и они, и их партнер «одинаково сильно хотели этого». Сравните эти показатели с данными по Соединенным Штатам, где две трети подростков, имевших сексуальный опыт, говорят, что первый раз случился слишком рано и лучше было подождать[224].

Отклоните приглашение в ЧЛЕНскую школу

Дружба — это прекрасно. Братские отношения дают опору и поддержку. Но обратите внимание на общий тон этих чисто мужских групп: в определенных обстоятельствах их участники проявляют агрессию, ненависть к женщинам и склонность к насилию[225]. Когда вы ищете колледжи, разузнайте, как студенты проводят вечера и выходные. Парни, которые собираются вступить в братства, должны серьезно подойти к делу и выяснить репутацию этих объединений, поговорить не только с их участниками, но и с другими студентами кампуса, включая девушек, которые бывали на их вечеринках[226]. Возможно, в студенческих газетах или местных новостных изданиях есть истории о сексуальных правонарушениях, расистских оскорблениях, издевательствах, потенциально опасных пьянках? Сексуальные завоевания ценятся выше, чем уважение к женщинам? (Первокурсник из колледжа Южной Калифорнии сказал мне, что ушел из братства после того, как они пригласили на вечеринку девушек из сестринства «более низкого уровня», чтобы без их ведома парни могли потренироваться в методах съема, прежде чем встретиться с более привлекательными кандидатками.) Действуют ли там просветительские программы, касающиеся согласия, безответственного употребления алкогольных напитков, гендерного неравноправия, позитивной сексуальности, и какие это программы? Насколько вечеринки безопасны и удобны для всех, включая цветных студентов, представителей ЛГБТ+ и женщин (любой этнической принадлежности и ориентации)?

Это не пустые вопросы: как я уже говорила, члены братств чаще других парней совершают сексуальное насилие — в три раза чаще, согласно некоторым исследованиям[227]. Неизвестно, насколько сильно неуважение каждого отдельного братства к женщинам и толерантное отношение к сексуальным правонарушениям может повлиять на молодых мужчин, не склонных к жестокости. Однако мы точно знаем, что учащиеся старшей школы, которые мечтают вступить в братство, уже демонстрируют высокую склонность к сексуальной агрессии, а также верят в некоторые мифы об изнасиловании, например, что насилие предполагает только физическую жестокость или что опьянение — достаточно веское оправдание для правонарушений[228]. Образ жизни братств поощряет эти тенденции, делает их приемлемыми. Это аргумент в пользу не только регулярного и обязательного просвещения в братствах, но и программ, предназначенных для мальчиков еще задолго до их поступления в колледж.

Спортсмены тоже, как мы отметили, часто совершают сексуальные правонарушения: составляя всего 4% студентов колледжей, они участвуют в 19% случаев сексуального насилия[229]. Причем «официальный состав команды» — не единственные виновники. В опросе 2016 года более половины межвузовских спортсменов и любителей признались в том, что они принуждали женщин к сексуальным действиям, к которым относятся «любые виды нежелательного орального, вагинального и анального проникновения в результате вербального или физического давления, включая изнасилование»[230]. Команды, которые гордятся своей фанатической приверженностью группе, агрессией и мужским доминированием и ставят все это выше честности (как и все, кто практикует любые формы дедовщины), должны вызывать опасения у любого, кто хочет вступить в их ряды, а также у болельщиков[231]. Спортсмены, которых возносят на пьедестал в школах и колледжах, прекрасно знают, что могут действовать безнаказанно и что спортивные подразделения, школьная администрация, даже Национальная студенческая спортивная ассоциация защитят их от любых последствий[232]. Этому пора положить конец. Тренеры, которые часто выступают в роли наставников и заменяют парням отцов (не говоря о том, что от них зависит поступление ребят в колледж), имеют исключительную возможность повлиять на парней, особенно в старшей школе, где спортсмены мужского пола определяют социальную культуру. Они не должны терпеть унизительные разговоры о женщинах (включая песни, которые орут в раздевалках) и бахвальство о сексуальных победах. Не должны терпеть сексуальные правонарушения. Не должны терпеть, когда парней обзывают (их товарищи по команде или соперники) или критикуют их внешность или сексуальный опыт.

Как я говорила, парни зачастую прилагают много усилий, чтобы убедить себя, что им не нужно вмешиваться в тревожные ситуации, будь то оскорбительные разговоры в раздевалке, сексуальные домогательства или насилие. Они придумывают себе оправдания. Они преуменьшают опасность. Они становятся пассивными. Они убеждают себя, что все равно ничего не изменят. Они превращают все в шутку. Они участвуют в этом, чтобы самим не стать жертвами. Высказаться сложно и рискованно, особенно если твой социальный статус ниже, чем у остальных: как ни странно, силу характера тоже иногда высмеивают, как будто это слабость. Парни просто пытаются выжить, по мнению педагога Черис Денисон, стремятся к безопасности, влиянию и авторитету. «И если они могут добиться этого через доминирование и агрессию, то, конечно же, они выберут этот путь». Тренеры могут положить конец молчаливому соучастию, четко заявив, что объективация женщин — не мужской обряд инициации. Возьмем, к примеру, длившееся год исследование, в котором участвовали 2000 спортсменов старшей школы. Оно показало значительный спад сексуальной жестокости и поддержки неправомерного поведения среди тех, кто участвовал в коротких еженедельных дискуссиях, организованных тренером, о личной ответственности, уважительном поведении, плохом обращении с женщинами, оскорбительном языке и согласии[233]. Это внушает надежду: мужские анклавы известны своим сексизмом, однако они способны добиться немалых изменений.

За последние несколько лет движение #MeToo пролило свет на сексуальные правонарушения, мужскую привилегированность и токсичную маскулинность во всех сферах общества. Это привело к признанию и осознанности, которых мы так давно ждали. Это также должно дать родителям парней и самим молодым людям беспрецедентную мотивацию, чтобы изменить правила мужского психологического развития и сексуальности. Задача непростая, но вдохновляющая: учить парней состраданию и равноправию, уважению к чужим границам, умению выстраивать близкие отношения, добиваться взаимопонимания, проявлять уязвимость, честность и открытость, выражать свои эмоции и любовь; умению строить и поддерживать значимые отношения; умению радоваться жизни и реализовать себя; чтобы они видели женщин равными себе в классе, в правлении, в постели. Воспитывать мальчиков так, чтобы они стали достойными мужчинами.

Библиография

Abbey, Antonia. “Alcohol’s Role in Sexual Violence Perpetration: Theoretical Explanations, Existing Evidence, and Future Directions.” Drug and Alcohol Review 30, no. 5 (2011): 481–89.

Abbey, Antonia, A. Monique Clinton-Sherrod, Pam McAuslan, et al. “The Relationship Between the Quantity of Alcohol Consumed and the Severity of Sexual Assaults Committed by College Men.” Journal of Interpersonal Violence 18, no. 7 (2003): 813–33.

Abbey, Antonia, Tina Zawacki, Philip O. Buck, et al. “Alcohol and Sexual Assault.” Alcohol Research and Health 25, no. 1 (2001): 43–51.

Allison, Rachel, and Barbara J. Risman. “A Double Standard for ‘Hooking Up’: How Far Have We Come Toward Gender Equality?” Social Science Research 42, no. 5 (2013): 1191–206.

Allison, Rachel, and Barbara J. Risman. “‘It Goes Hand in Hand with the Parties’: Race, Class, and Residence in College Student Negotiations of Hooking Up.” Sociological Perspectives 57, no. 1 (2014): 102–23.

American Psychological Association, Boys and Men Guidelines Group. “Guidelines for Psychological Practice with Boys and Men.” Washington, DC: American Psychological Association, 2018.

Armstrong, Elizabeth A., and Laura T. Hamilton. Paying for the Party: How College Maintains Inequality. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Armstrong, Elizabeth A., Paula England, and Alison C. K. Fogarty. “Accounting for Women’s Orgasm and Sexual Enjoyment in College Hookups and Relationships.” American Sociological Review 77 (2012): 435–62.

Armstrong, Elizabeth A., Laura T. Hamilton, and Paula England. “Is Hooking Up Bad for Young Women?” Contexts 9, no. 3 (2010): 22–27.

Armstrong, Elizabeth, and Brian Sweeney. “Sexual Assault on Campus: A Multilevel, Integrative Approach to Party Rape.” Social Problems 53, no. 4 (2006): 483–99.

Aubrey, Jennifer Stevens, and Cynthia Frisby. “Sexual Objectification in Music Videos: A Content Analysis Comparing Gender and Genre.” Mass Communication and Society 14 (2011): 475–501.

Bargen, Catherine, Alan Edwards, Matthew Hartman, et al. Serving Crime Victims Through Restorative Justice A Resource Guide for Leaders and Practitioners. Alberta, Canada: Alberta Restorative Justice Association, 2018.

Baugher, Amy, and Julie A. Gazmararian. “Masculine Gender Role Stress and Violence: A Literature Review and Future Directions.” Aggression and Violent Behavior 24 (2015): 107–112.

Beck, Victoria Simpson, Stephanie Boys, Christopher Rose, et al. “Violence Against Women in Video Games: A Prequel or Sequel to Rape Myth Acceptance?” Journal of Interpersonal Violence 27, no. 15 (2012): 3016–31.

Becker, Sarah, and Justine Tinkler. “‘Me Getting Plastered and Her Provoking My Eyes’: Young People’s Attribution of Blame for Sexual Aggression in Public Drinking Spaces.” Feminist Criminology 10, no. 3 (2015): 235–58.

Bedera, Nicole. “Moaning and Eye Contact: College Men’s Negotiations of Sexual Consent in Theory and in Practice.” SocArXiv, August 12, 2017. https://tinyurl.com/ybwht2hl.

Bedera, Nicole, and William Rothwell. “Emotional Intimacy and Sex: Exploring Sources of Men’s Sexual Pleasure in Hookups and Romantic Relationships.” Montreal: American Sociological Association Annual Conference, August 2017.

Bègue, Laurent, Elisa Sarda, Douglas A. Gentile, et al. “Video Games Exposure and Sexism in a Representative Sample of Adolescents.” Frontiers in Psychology 8 (2017): 466. https://goo.gl/KFZsWd.

Bersamin, Melina M., Beth Bourdeau, Deborah A. Fisher, et al. “Television Use, Sexual Behavior, and Relationship Status at Last Oral Sex and Vaginal Intercourse.” Sexuality and Culture 14 (2010): 157–68.

Blum, Robert W., Kristin Mmari, and Caroline Moreau. “It Begins at 10: How Gender Expectations Shape Early Adolescence Around the World.” Journal of Adolescent Health 61, no. 4 (2017): S3–S4.

Bonino, Silvia, Silvia Ciairano, Emanuela Rabaglietti, et al. “Use of Pornography and Self-Reported Engagement in Sexual Violence Among Adolescents.” European Journal of Developmental Psychology 3 (2006): 265–88.

Boswell, A. Ayres, and Joan Z. Spade. “Fraternities and Collegiate Rape Culture: Why Are Some Fraternities More Dangerous Places for Women?” Gender and Society 10, no. 2 (1996): 133–47.

Braun-Courville, Debra, and Mary Rojas. “Exposure to Sexually Explicit Web Sites and Adolescent Sexual Attitudes and Behaviors.” Journal of Adolescent Health 45, no. 2 (2009): 156–62.

Brody, Leslie R. “The Socialization of Gender Differences in Emotional Expression: Display Rules, Infant Temperament, and Differentiation.” In Gender and Emotion: Social Psychological Perspectives, edited by Agneta Fischer. Cambridge: Cambridge University Press, 2000, 24–47.

Bridges, Ana, Chyng F. Sun, Matthew B. Ezzell, et al. “Sexual Scripts and the Sexual Behavior of Men and Women Who Use Pornography.” Sexualization, Media,& Society 2, no. 4 (2016). https://doi.org/10.1177/2374623816668275.

Brooks, Tess, Cecilia Lang-Ree, Helen Yuan, et al. “Campus Sexual Assault: Conflicting Expectations and Beliefs.” Cambridge, MA: Confi, 2016. https://goo.gl/i1do3W.

Brosi, Matthew, John D. Foubert, R. Sean Bannon, et al. “Effects of Women’s Pornography Use on Bystander Intervention in a Sexual Assault Situation and Rape Myth Acceptance.” Oracle: The Research Journal of the Association of Fraternity/Sorority Advisors 6, no. 2 (2011): 26–35.

Brown, Jane D. “Mass Media Influences on Sexuality.” Journal of Sex Research 39, no. 1 (2002): 42–45.

Brown, Jane D., and Kelly L. L’Engle. “X-Rated: Sexual Attitudes and Behaviors Associated with U.S. Early Adolescents’ Exposure to Sexually Explicit Media.” Communication Research 36, no. 1 (2009): 129–51.

Brown, Jane D., Kelly L. L’Engle, Carol Pardun, et al. “Sexy Media Matter: Exposure to Sexual Content in Music, Movies, Television, and Magazines Predicts Black and White Adolescents’ Sexual Behavior.” Pediatrics 117, no. 4 (2006): 1018–27.

Brugman, Margaret, Sandra L. Caron, and Jany Rademakers. “Emerging Adolescent Sexuality: A Comparison of American and Dutch College Women’s Experiences.” International Journal of Sexual Health 22, no. 1 (2010): 32–46.

Cantor, David, Bonnie Fisher, Susan Chibnall, et al. Report on the AAU Campus Climate Survey on Sexual Assault and Sexual Misconduct. Washington, DC: Association of American Universities, 2015. https://goo.gl/hiXGI8.

Carey, Kate, Sarah Durney, Robyn Shepardson, et al. “Incapacitated and Forcible Rape of College Women: Prevalence Across the First Year.” Journal of Adolescent Health 56 (2015): 678–80.

Carr, Joetta L., and Karen M. VanDeusen. “Risk Factors for Male Sexual Aggression on College Campuses.” Journal of Family Violence 19, no. 5 (2004): 279–89.

Carroll, Jason S., Laura M. Padilla-Walker, Larry J. Nelson, et al. “Generation XXX: Pornography Acceptance and Use Among Emerging Adults.” Journal of Adolescent Research 23 (2008): 6–30.

Chen, Nicole. “Hooked on Race: An Investigation of the Racialized Hookup Experiences of White, Asian, and Black College Women.” Unpublished manuscript, University of Michigan, 2014.

Cheng, Hsiu-Lan, Ryon C. McDermott, Y. Joel Wong, et al. “Drive for Muscularity in Asian American Men: Sociocultural and Racial/Ethnic Factors as Correlates.” Psychology of Men & Masculinity 17, no. 3 (2016): 215–27.

Cherney, Isabelle D., and Jessica Dempsey. “Young Children’s Classification, Stereotyping and Play Behaviour for Gender Neutral and Ambiguous Toys.” Educational Psychology 30, no. 6 (2010): 651–69.

Condry, John, and Sandra Condry. “Sex Differences: A Study of the Eye of the Beholder.” Child Development 47, no. 3 (1976): 812–19.

Cooper, Al. “Sexuality and the Internet: Surfing into the New Millennium.” CyberPsychology & Behavior 1, no. 2 (2009).

Davies, Paul, Steven J. Spencer, Diane M. Quinn, et al. “Consuming Images: How Television Commercials That Elicit Stereotype Threat Can Restrain Women Academically and Professionally.” Personality and Social Psychology Bulletin 28, no. 12 (2002): 1615–28.

Davis, Kelly Cue. “The Influence of Alcohol Expectancies and Intoxication on Men’s Aggressive Unprotected Sexual Intentions.” Experimental and Clinical Psychopharmacology 18, no. 5 (2010): 418–28.

Dill, Karen E., Brian P. Brown, and Michael A. Collins. “Effects of Exposure to Sex-Stereotyped Video Game Characters on Tolerance of Sexual Harassment.” Journal of Experimental Social Psychology 44, no. 5 (2008): 1402–08.

Dill-Shackleford, Karen E. How Fantasy Becomes Reality: Information and Entertainment Media in Everyday Life, Revised and Expanded. New York: Oxford University Press, 2016.

Dube, Shanta, Robert Anda, Charles Whitfield, et al. “Long-Term Consequences of Childhood Sexual Abuse by Gender of Victim.” American Journal of Preventive Medicine 28 (2005): 430–38.

Edwards, Sarah R., Kathryn A. Bradshaw, and Verlin B. Hinsz. “Denying Rape but Endorsing Forceful Intercourse: Exploring Differences Among Responders.” Violence and Gender 1, no. 4 (2014): 188–93.

England, Paula, Emily Fitzgibbons Shafer, and Alison C. K. Fogarty. “Hooking Up and Forming Romantic Relationships on Today’s College Campuses.” In Gendered Society Reader, 3rd ed., edited by Michael S. Kimmel and Amy Aronson. New York: Oxford University Press, 2008.

Eyal, Keren, and Keli Finnerty. “The Portrayal of Sexual Intercourse on Television: How, Who, and with What Consequence?” Mass Communication and Society 12, no. 2 (2009).

Eyal, Keren, and Dale Kunkel. “The Effects of Sex in Television Drama Shows on Emerging Adults’ Sexual Attitudes and Moral Judgments.” Journal of Broadcasting & Electronic Media 52, no. 2 (2008): 161–81.

Fisher, Deborah A., Douglas L. Hill, Joel W. Grube, et al. “Televised Sexual Content and Parental Mediation: Influences on Adolescent Sexuality.” Media Psychology 12, no. 2 (2009): 121–47.

Fisher, Nicola L., and Afroditi Pina. “An Overview of the Literature on Female-Perpetrated Adult Male Sexual Victimization.” Aggression and Violent Behavior 18, no. 1 (2013).

Ford, Jessie. “Describing Unwanted Sex with Women: How Heterosexual Men’s Accounts Uphold Masculinity.” Unpublished paper, 2018.

Ford, Jessie. “‘Going with the Flow’: How College Men’s Experiences of Unwanted Sex Are Produced by Gendered Interactional Pressures.” Social Forces 96, no. 3 (2018): 1303–24.

Ford, Jessie, and Paula England. “Hookups, Sex, and Relationships at College.” Contexts.com, December 22, 2014. https://tinyurl.com/y67vmmqv.

Ford, Jessie, and José G. Soto-Marquez. “Sexual Assault Victimization Among Straight, Gay/Lesbian, and Bisexual College Students.” Violence and Gender 3, no. 2 (2016): 107–15.

Fortenberry, Dennis J., Vanessa Schick, Debby Herbenick, et al. “Sexual Behaviors and Condom Use at Last Vaginal Intercourse: A National Sample of Adolescents Ages 14 to 17 Years.” Journal of Sexual Medicine 7, supplement 5 (2010): 305–14.

Foubert, John D., Matthew W. Brosi, and R. Sean Bannon. “Pornography Viewing Among Fraternity Men: Effects on Bystander Intervention, Rape Myth Acceptance and Behavioral Intent to Commit Sexual Assault.” Sexual Addiction and Compulsivity: The Journal of Treatment and Prevention 18, no. 4 (2011): 212–31.

Foubert, John D., Jonathan T. Newberry, and Jerry L. Tatum. “Behavior Differences Seven Months Later: Effects of a Rape Prevention Program on First-Year Men Who Join Fraternities.” NASPA Journal 44 (2007): 728–49.

French, Bryana H., Jasmine D. Tilghman, and Dominique A. Malebranche. “Sexual Coercion Context and Psychosocial Correlates Among Diverse Males.” Psychology of Men & Masculinity 16, no. 1 (2015): 42–53.

Funk, Leah C., and Cherie D. Werhun. “‘You’re Such a Girl!’ The Psychological Drain of the Gender-Role Harassment of Men.” Sex Roles 65, no. 1–2 (2011).

Gallagher, Kathryn E., and Dominic J. Parrot. “What Accounts for Men’s Hostile Attitudes Toward Women? The Influence of Hegemonic Male Role Norms and Masculine Gender Role Stress.” Violence Against Women 17, no. 5 (2011): 568–83.

Gamble, Hillary. “From Sexual Media to Unwanted Hookups: The Mediating Influence of College Students’ Endorsement of Traditional Heterosexual Scripts, Sexual Self-Concept, and Perceived Peer Norms.” Unpublished doctoral dissertation. Tucson, AZ: University of Arizona, 2016.

Giordano, Peggy C, Monica A. Longmore, and Wendy D. Manning. “Gender and the Meanings of Adolescent Romantic Relationships: A Focus on Boys.” American Sociological Review 71 (2006): 260–87.

Giordano, Peggy C, Monica A. Longmore, and Wendy D. Manning. “Relationships in Adolescence.” Annual Review of Sociology 29 (2003): 257–81.

Halberstam, Jack. Trans*: A Quick and Quirky Account of Gender Variability. Berkeley: University of California Press, 2018.

Hald, Gert Martin, Neil N. Malamuth, and Theis Lange. “Pornography and Sexist Attitudes Among Heterosexuals.” Journal of Communication 63, no. 4 (2013): 638–60.

Hammond, Wisdom Powell. “Taking It Like a Man: Masculine Role Norms as Moderators of the Racial Discrimination-Depressive Symptoms Association Among African American Men.” American Journal of Public Health 102, supplement 2 (2012): S232–41.

Hansen, Susan, Rachael O’Byrne, and Mark Rapley. “Young Heterosexual Men’s Use of the Miscommunication Model in Explaining Acquaintance Rape.” Sexuality Research and Social Policy 7 (2010): 45–49.

Heilman, Brian, Gary Barker, and Alexander Harrison. The Man Box: A Study on Being a Young Man in the US, UK, and Mexico. Washington, DC, and London: Promundo-US and Unilever, 2017.

Herbenick, Debby, Bryant Paul, Ronna Gradus, et al. The 2016 National Survey of Porn Use, Relationships, and Sexual Socialization. Indiana University.

Herbenick, Debby, Michael Reece, Vanessa Schick, et al. “Sexual Behavior in the United States: Results from a National Probability Sample of Men and Women Ages 14–94.” Journal of Sexual Medicine 7, supplement 5 (2010): 255–65.

Herman, Judith Lewis. “Justice from the Victim’s Perspective.” Violence Against Women 11, no. 5 (2005): 571–602.

Hirsch, Jennifer S., Shamus R. Khan, Alexander Wamboldt, et al. “Social Dimensions of Sexual Consent Among Cisgender Heterosexual College Students: Insights from Ethnographic Research.” Journal of Adolescent Health 64, no. 1 (2019): 26–35.

Holland, Megan M. “Only Here for the Day: The Social Integration of Minority Students at a Majority White High School.” Sociology of Education 85, no. 2 (2012): 101–20.

Holman, Amanda, and Jody Koenig Kellas. “‘Say Something Instead of Nothing’: Adolescents’ Perceptions of Memorable Conversations About Sex-Related Topics with Their Parents.” Communication Monographs 85, no. 3 (2018): 357–79.

Horvath, Miranda H., Peter Hegarty, Suzannah Tyler, et al. “‘Lights on at the End of the Party’: Are Lads’ Mags Mainstreaming Dangerous Sexism?” British Journal of Psychology 103, no. 4 (2012).

Hust, Stacey J. T., Emily Garrigues Marett, Chunbo Ren, et al. “Establishing and Adhering to Sexual Consent: The Association between Reading Magazines and College Students’ Sexual Consent Negotiation.” Journal of Sex Research 51, no. 3 (2014): 280–90.

Ispa-Landa, Simone. “Gender, Race, and Justifications for Group Exclusion: Urban Black Students Bussed to Affluent Suburban Schools,” Sociology of Education 86, no. 3 (2013): 218–33.

Jacques-Tiura, Angela, Antonia Abbey, Michele R. Parkhill, et al. “Why Do Some Men Misperceive Women’s Sexual Intentions More Frequently Than Others Do? An Application of the Confluence Model.” Personality and Social Psychology Bulletin 33, no. 11 (2007): 1467–80. https://goo.gl/D8vMjx.

Kaestle, Christine Elizabeth. “Sexual Insistence and Disliked Sexual Activities in Young Adulthood: Differences by Gender and Relationship Characteristics.” Perspectives on Sexual and Reproductive Health 41, no. 1 (2009): 33–39.

Kalish, Rachel. “Masculinities and Hooking Up: Sexual Decision-Making at College.” Culture, Society and Masculinities 5, no. 2 (2013): 147–65.

Kaplan, Margo. “Restorative Justice and Campus Sexual Misconduct.” Temple Law Review 89, no. 4 (2017): 701–45.

Karakis, Emily N., and Ronald F. Levant. “Is Normative Male Alexithymia Associated with Relationship Satisfaction, Fear of Intimacy and Communication Quality Among Men in Relationships?” Journal of Men’s Studies 20, no. 3 (2012): 179–86.

Karp, David R. The Little Book of Restorative Justice for Colleges and Universities: Repairing Harm and Rebuilding Trust in Response to Student Misconduct. New York: Good Books, 2015.

Karp, David R., and Casey Sacks. “Student Conduct, Restorative Justice, and Student Development: Findings from the STARR Project: A Student Accountability and Restorative Research Project.” Contemporary Justice Review 17, no. 2 (2014): 154–72.

Kendall, Christopher N. “Educating Gay Male Youth: Since When Is Pornography a Path Self-Respect?” Journal of Homosexuality 47, no. 3–4 (2004): 83–128.

Khan, Shamus R., Jennifer S. Hirsch, Alexander Wamboldt, et al. “‘I Didn’t Want to Be “That Girl”’: The Social Risks of Labeling, Telling, and Reporting Sexual Assault.” Sociological Science 5, no. 19. https://tinyurl.com/y2klpw5o.

Kim, Janna, C. Lynn Sorsoli, Katherine Anne Collins, et al. “From Sex to Sexuality: Exposing the Heterosexual Script on Primetime Network Television.” Journal of Sex Research 44, no. 2 (2007).

Kimmel, Michael. Guyland: The Perilous World in Which Boys Become Men. New York: Harper Perennial, 2009.

Klein, Jonathan D., Jane Brown, Kim Childers, et al. “Adolescents’ Risky Behavior and Mass Media Use.” Pediatrics 92, no. 1 (1993): 24–31.

Kuperberg, Arielle, and Joseph E. Padgett. “The Role of Culture in Explaining College Students’ Selection into Hookups, Dates, and Long-Term Romantic Relationships.” Journal of Social and Personal Relationships 33, no. 8 (2016): 1070–96.

Lamont, Ellen, Teresa Roach, and Sope Kahn. “Navigating Campus Hookup Culture: LGBTQ Students and College Hookups.” Sociological Forum 33, no. 4 (2018): 1000–22.

Leichliter, Jami, Anjani Chandra, Nicole Liddon, et al. “Prevalence and Correlates of Heterosexual Anal and Oral Sex in Adolescents and Adults in the United States.” Journal of Infectious Diseases 196, no. 12 (2008): 1852–59.

Levant, Ronald F., Philip A. Allen, and Mei-Ching Lien. “Alexithymia in Men: How and When Do Emotional Processing Deficiencies Occur?” Psychology of Men & Masculinity 15, no. 3 (2014): 324–34.

Liu, Tao, and Y. Joel Wong. “The Intersection of Race and Gender: Asian American Men’s Experience of Discrimination.” Psychology of Men & Masculinity 19, no. 1 (2018): 89–101.

Lutz-Zois, Catherine J., Karisa Ann Moler, and Mitchell Brown. “Mechanisms for the Association between Traditional Masculine Ideologies and Rape Myth Acceptance among College Men.” Psychology Faculty Publications, paper 11 (2015). https://goo.gl/LxVhJ2.

Maas, Megan. “The Influence of Internet Pornography on College Students: An Empirical Analysis of Attitudes, Affect, and Sexual Behavior.” McNair Scholars Journal 11 (2007): 137–50.

Marston, Cicely, and Ruth Lewis. “Anal Heterosex Among Young People and Implications for Health Promotion: A Qualitative Study in the UK.” BMJ Open 4, no. 8 (2014). https://goo.gl/vwBxen.

Martellozzo, Elena, Andy Monaghan, Joanna R. Adler, et al. “‘… I Wasn’t Sure It Was Normal to Watch It …’: A Quantitative and Qualitative Examination of the Impact of Online Pornography on the Values, Attitudes, Beliefs and Behaviours of Children and Young People.” Project Report. London: Middlesex University, National Society for the Prevention of Cruelty to Children, The Children’s Commissioner, 2016.

Martinez, Taylor, Jacquelyn D. Wiersma-Mosley, Kristen N. Jozkowski, et al. “‘Good Guys Don’t Rape’: Greek and Non-Greek College Student Perpetrator Rape Myths.” Behavioral Sciences 8, no. 60 (2018). https://doi.org/10.3390/bs8070060.

Martino, Steven, Rebecca L. Collins, Marc N. Elliott, et al. “Exposure to Degrading Versus Nondegrading Music Lyrics and Sexual Behavior Among Youth.” Pediatrics 118, no. 2 (2006).

McKee, Alan. “Does Size Matter? Dominant Discourses about Penises in Western Culture.” Cultural Studies Review 10, no. 2 (2004): 178.

Mellins, Claude A., Kate Walsh, Aaron L. Sarvet, et al. “Sexual Assault Incidents Among College Undergraduates: Prevalence and Factors Associated with Risk.” PLoS ONE 12, no. 11 (2017). https://tinyurl.com/y4orl8hc.

Miller, Elizabeth, Daniel J. Tancredi, Heather L. McCauley, et al. “‘Coaching Boys into Men’: A Cluster-Randomized Controlled Trial of a Dating Violence Prevention Program.” Journal of Adolescent Health 51, no. 5 (2012): 431–38.

Milburn, Michael A., Roxanne Mather, and Sheree D. Conrad. “The Effects of Viewing R-Rated Movie Scenes That Objectify Women on Perceptions of Date Rape.” Sex Roles 43, no. 9–10 (2000), 645–64.

Morgan, Elizabeth M. “Associations Between Young Adults’ Use of Sexually Explicit Materials and Their Sexual Preferences, Behaviors, and Satisfaction.” Journal of Sex Research 48, no. 6 (2011): 520–30.

Muehlenhard, Charlene, and Sheena K. Shippee. “Men’s and Women’s Reports of Pretending Orgasm.” Journal of Sex Research 47, no. 6 (2010): 552–67.

Nagoski, Emily. Come as You Are: The Surprising New Science That Will Transform Your Sex Life. New York: Simon & Schuster, 2015.

Norris, Jeanette, Kelly Cue Davis, William H. George, et al. “Alcohol’s Direct and Indirect Effects on Men’s Self-Reported Sexual Aggression Likelihood.” Journal of Studies on Alcohol 63 (2002): 688–69.

Norris, Jeanette, William H. George, Kelly Cue Davis, et al. “Alcohol and Hypermasculinity as Determinants of Men’s Empathic Responses to Violent Pornography.” Journal of Interpersonal Violence 14 (1999): 683–700.

O’Hara, Ross E., Frederick X. Gibbons, Meg Gerrard, et al. “Greater Exposure to Sexual Content in Popular Movies Predicts Earlier Sexual Debut and Increased Sexual Risk Taking.” Psychological Science 23, no. 9 (2012): 984–93.

Orchowski, Lindsay M., Alan Berkowitz, Jesse Boggis, et al. “Bystander Intervention Among College Men: The Role of Alcohol and Correlates of Sexual Aggression.” Journal of Interpersonal Violence (2015): 1–23.

Orenstein, Peggy. Girls & Sex: Navigating the Complicated New Landscape. New York: Harper Paperbacks, 2017.

Pascoe, C.J. Dude, You’re a Fag: Masculinity and Sexuality in High School. Berkeley: University of California Press, 2007.

Pascoe, C.J., and Jocelyn A. Hollander. “Good Guys Don’t Rape: Gender, Domination and Mobilizing Rape.” Gender & Society 30, no. 1 (2015): 67–79.

Paul, Pamela. Pornifed: How Pornography Is Transforming Our Lives, Our Relationships, and Our Families. New York: Times Books, 2005.

Peter, Jochen, and Patti M. Valkenberg. “Adolescents’ Exposure to a Sexualized Media Environment and Their Notions of Women as Sex Objects.” Sex Roles 56 (2007): 381–95.

Peter, Jochen, and Patti M. Valkenberg. “Adolescents’ Exposure to Sexually Explicit Online Material and Recreational Attitudes Toward Sex.” Journal of Communication 56, no. 4 (2006): 639–60.

Peralta, Robert L. “College Alcohol Use and the Embodiment of Hegemonic Masculinity Among European American Men.” Sex Roles 56, no. 11–12 (2007): 741–56.

Pollack, William S. Real Boys: Rescuing Our Sons from the Myths of Manhood. New York: Random House, 1998.

Porter, Tony. “A Call to Men.” TED. Lecture. December 2010.

Primack, Brian A., Erika L. Douglas, Michael J. Fine, et al. “Exposure to Sexual Lyrics and Sexual Experience Among Urban Adolescents.” American Journal of Preventive Medicine 36, no. 4 (2009).

Ray, Rashawn. “Fraternity Life at Predominantly White Universities in the US: The Saliency of Race.” Ethnic and Racial Studies 36, no. 2 (2013): 320–36.

Ray, Rashawn, and Jason A. Rosow. “Getting Off and Getting Intimate: How Normative Institutional Arrangements Structure Black and White Fraternity Men’s Approaches Toward Women.” Men and Masculinities 12, no. 5 (2010): 523–46.

Ray, Rashawn, and Jason A. Rosow. “The Two Different Worlds of Black and White Fraternity Men: Visibility and Accountability as Mechanisms of Privilege.” Journal of Contemporary Ethnography 4, no. 1 (2012): 66–94.

Reidy, Dennis E., Megan S. Early, and Kristin M. Holland. “Boys Are Victims Too? Sexual Dating Violence and Injury Among High-Risk Youth.” Preventative Medicine 101 (2017): 28–33.

Rose, Tricia. The Hip Hop Wars: What We Talk About When We Talk About Hip Hop and Why It Matters. New York: Basic Books, 2008.

Rosenberger, Joshua, Michael Reece, Vanessa Schick, et al. “Sexual Behaviors and Situational Characteristics of Most Recent Male-Partnered Sexual Event among Gay and Bisexually Identified Men in the United States.” Journal of Sexual Medicine 8, no. 11 (2011): 3040–50.

Rothman, Emily F., Elizabeth Miller, Amy Terpeluk, et al. “The Proportion of U.S. Parents Who Talk with Their Adolescent Children About Dating Abuse.” Journal of Adolescent Health 49, no. 2 (2011): 216–18.

Rudman, Laurie A., and Eugene Borgida. “The Afterglow of Construct Accessibility: The Behavioral Consequences of Priming Men to View Women as Sexual Objects.” Journal of Experimental Social Psychology 31, no. 6 (1995): 493–517.

Sabina, Chiara, Janis Wolak, and David Finkelhor. “The Nature and Dynamics of Internet Pornography Exposure for Youth.” CyberPsychology& Behavior 11, no. 6 (2008).

Sanday, Peggy Reeves. “Rape-Prone Versus Rape-Free Campus Cultures.” Violence Against Women 2, no. 2 (1996): 191–208.

Santelli, John, Stephanie A. Grilo, Tse-Hwei Choo, et al. “Does Sex Education Before College Protect Students from Sexual Assault in College?” PLoS One 13, no. 11 (2018). https://doi.org/10.1371/journal.pone.0205951.

Santelli, John S., Leslie M. Kantor, Stephanie A. Grilo, et al. “Abstinence-Only-Until-Marriage: An Updated Review of U.S. Policies and Programs and Their Impact.” Journal of Adolescent Health 61, no. 3 (2017): 273–80.

Schalet, Amy T. Not Under My Roof: Parents, Teens, and the Culture of Sex. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Scully, Diana, and Joseph Marrola. “Convicted Rapists’ Vocabulary of Motive: Excuses and Justifications.” Social Problems 31, no. 5 (1984): 530–44.

Seabrook, Rita, Monique Ward, and Soraya Giaccardi. “Why Is Fraternity Membership Associated with Sexual Assault? Exploring the Roles of Conformity to Masculine Norms, Pressure to Uphold Masculinity, and Objectification of Women.” Psychology of Men & Masculinity 19, no. 1 (2018): 3–13.

Seabrook, Rita, and Monique Ward. “Bros Will Be Bros? The Effect of Fraternity Membership on Perceived Culpability for Sexual Assault.” Violence Against Women, December 28, 2018. https://doi.org/10.1177/1077801218820196.

Shaffer, Catherine S., Jones Adjei, Jodi L. Viljoen, et al. “Ten-Year Trends in Physical Dating Violence Victimization Among Adolescent Boys and Girls in British Columbia, Canada.” Journal of Interpersonal Violence (2018). https://doi.org/10.1177/0886260518788367.

Sharpley-Whiting, Tracy D. Pimps Up, Ho’s Down: Hip Hop’s Hold on Young Black Women. New York: New York University Press, 2008.

Smiler, Andrew P. Challenging Casanova: Beyond the Stereotype of the Promiscuous Young Male. San Francisco: Jossey-Bass, 2012.

Steinfeldt, Jesse A., Brad D. Foltz, Jessica Mungro, et al. “Masculinity Socialization in Sports: Influence of College Football Coaches.” Psychology of Men & Masculinity 12, no. 3 (2011): 247–59.

Stemple, Lara, Andrew Flores, and Ilan H. Meyer. “Sexual Victimization Perpetrated by Women: Federal Data Reveal Surprising Prevalence.” Aggression and Violent Behavior 34 (2017): 302–11.

Stemple, Lara. “Male Rape and Human Rights.” Hastings Law Journal 60 (2008): 605–47.

Stermer, S. Paul, and Melissa Burkley. “SeX-Box: Exposure to Sexist Video Games Predicts Benevolent Sexism.” Psychology of Popular Media Culture 4, no. 1 (2015): 47–55.

Sun, Chyng, Jennifer Johnson, and Matthew Ezzell. “Pornography and the Male Sexual Script: An Analysis of Consumption and Sexual Relations.” Archives of Sexual Behavior 45, no. 4 (2016): 983–94.

Thompson, Michael. Raising Cain: Protecting the Inner Lives of American Boys. New York: Ballantine, 2000.

Tolman, Deborah, Brian R. Davis, and Christin P. Bowman. “‘That’s Just How It Is’: A Gendered Analysis of Masculinity and Femininity Ideologies in Adolescent Girls’ and Boys’ Heterosexual Relationships.” Journal of Adolescent Research 31, no. 1 (2016): 3–31.

Turchik, Jessica. “Sexual Victimization Among Male College Students: Assault Severity, Sexual Functioning, and Health Risk Behaviors.” Psychology of Men & Masculinity 11, no. 3 (2012): 243–55.

Undem, Tresa, and Ann Wang. “The State of Gender Equality for U.S. Adolescents.” Warwick, RI: Plan International USA, 2018. https://goo.gl/ut3f4n.

US House of Representatives, Committee on Government Reform Minority Staff, Special Investigations Division. The Content of Federally Funded Abstinence-Only Education Programs. Prepared for Representative Henry A. Waxman. Washington, DC: US Government Printing Office, 2004. https://tinyurl.com/y5dheu8z.

Von Robertson, Ray, and Cassandra Chaney. “‘I Know It [Racism] Still Exists Here’: African American Males at a Predominantly White Institution.” Humboldt Journal of Social Relations 1, no. 39 (2017): 260–82.

Wade, Lisa. American Hookup: The New Culture of Sex on Campus. New York: W. W. Norton, 2017.

Ward, L. Monique. “Understanding the Role of Entertainment Media in the Sexual Socialization of American Youth: A Review of Empirical Research.” Developmental Review 23 (2003): 347–88.

Ward, L. Monique, and Kimberly Friedman. “Using TV as a Guide: Associations Between Television Viewing and Adolescents’ Sexual Attitudes and Behavior.” Journal of Research on Adolescence 16 (2006): 133–56.

Ward, L. Monique, Edwina Hansbrough, and Eboni Walker. “Contributions of Music Video Exposure to Black Adolescents’ Gender and Sexual Schemas.” Journal of Adolescent Research 20 (2005): 143–66.

Way, Niobe. Deep Secrets: Boys’ Friendships and the Crisis of Connection. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Weinberg, M. Katherine, Edward Tronick, Jeffrey Cohn, et al. “Gender Differences in Emotional Expressivity and Self-Regulation During Early Infancy.” Developmental Psychology 35, no. 1 (1999): 175–88.

Weissbourd, Richard, Trisha Ross Anderson, Alison Cashin, et al. “The Talk: How Adults Can Promote Young People’s Healthy Relationships and Prevent Misogyny and Sexual Harassment.” Cambridge, MA: Making Caring Common Project Harvard Graduate School of Education, 2017.

West, Cornel. Race Matters, anniversary edition. Boston: Beacon Press, 2017.

Widen, Sherri C., and James A. Russell. “Gender and Preschoolers’ Perception of Emotion.” Merrill-Palmer Quarterly 48, no. 3 (2002): 248–61.

Widman, Laura, Reina Evans, Hannah Javidi, et al. “Assessment of Parent-Based Interventions for Adolescent Health: A Systematic Review and Meta-Analysis.” JAMA Pediatrics 173 (2019): 866–77.

Wiseman, Rosalind. Masterminds and Wingmen: Helping Our Boys Cope with Schoolyard Power, Locker-Room Tests, Girlfriends, and the New Rules of Boy World. New York: Harmony Books, 2013.

Wolak, Janis, Kimberly Mitchell, and David Finkelhor. “Unwanted and Wanted Exposure to Online Pornography in a National Sample of Youth Internet Users.” Pediatrics 119, no. 2 (2007): 247–57.

Wong, Y. Joel, Moon-Ho Ringo Ho, Shu-Yi Wang, et al. “Meta-Analyses of the Relationship Between Conformity to Masculine Norms and Mental Health-Related Outcomes.” Journal of Counseling Psychology 64, no. 1 (2017): 80–93.

Wong, Y. Joel, Angela J. Horn, and Shitao Chen. “Perceived Masculinity: The Potential Influence of Race, Racial Essentialist Beliefs, and Stereotypes.” Psychology of Men & Masculinity 14, no. 4 (2013): 452–64.

Wong, Y. Joel, Jesse Owen, Kimberly K. Tran, et al. “Asian American Male College Students’ Perceptions of People’s Stereotypes About Asian American Men.” Psychology of Men & Masculinity 23, no. 1 (2012): 75–88.

Wong, Y. Joel, Jesse A. Steinfeldt, Julie R. LaFollette, et al. “Men’s Tears: Football Players’ Evaluations of Crying Behavior.” Psychology of Men & Masculinity 12, no. 4 (2011): 297–310.

Wright, Paul J. “Show Me the Data! Empirical Support for the ‘Centerfold Syndrome.’” Psychology of Men & Masculinity 13, no. 2 (2012): 180–98.

Wright, Paul J. “A Three-Wave Longitudinal Analysis of Preexisting Beliefs, Exposure to Pornography, and Attitude Change.” Communication Reports 26, no. 1 (2013): 13–25.

Wright, Paul J., Ana J. Bridges, Chyng F. Sun, et al. “Personal Pornography Viewing and Sexual Satisfaction: A Quadratic Analysis.” Journal of Sex and Marital Therapy 44, no. 3 (2018): 308–15.

Wright, Paul J., Chyng F. Sun, Nicola J. Steffen, et al. “Associative Pathways Between Pornography Consumption and Reduced Sexual Satisfaction.” Sexual and Relationship Therapy (2017). https://doi.org/10.1080/14681994.2017.1323076.

Wright, Paul J., Chyng F. Sun, Nicola J. Steffen, et al. “Pornography, Alcohol and Male Sexual Dominance.” Communication Monographs 82, no. 2 (2015): 252–70.

Wright, Paul J., and Michelle Funk. “Pornography Consumption and Opposition to Affirmative Action for Women: A Prospective Study.” Psychology of Women Quarterly 38, no. 2 (2013): 208–21.

Wright, Paul J., Neil M. Malamuth, and Ed Donnerstein. “Research on Sex in the Media: What Do We Know About Effects on Children and Adolescents?” In Handbook of Children and the Media, 2nd ed., edited by Dorothy G. Singer and Jerome L. Singer. Los Angeles: Sage Publications, 2012.

Wright, Paul J., and Ashley K. Randall. “Pornography Consumption, Education, and Support for Same-Sex Marriage Among Adult U.S. Males.” Communication Research 41, no. 5 (2013): 665–89.

Wright, Paul J., Nicola J. Steffen, and Chyng F. Sun. “Is the Relationship Between Pornography Consumption Frequency and Lower Sexual Satisfaction Curvilinear? Results from England and Germany.” Journal of Sex Research 56 (2019): 9–15.

Wright, Paul J., and Robert S. Tokunaga. “Activating the Centerfold Syndrome: Recency of Exposure, Sexual Explicitness, Past Exposure to Objectifying Media.” Communications Research 20, no. 10 (2013): 1–34.

Wright, Paul J., and Robert S. Tokunaga. “Men’s Objectifying Media Consumption, Objectification of Women, and Attitudes Supportive of Violence Against Women.” Archives of Sexual Behavior 45, no. 4 (2016): 955–64.

Wright, Paul J., Robert Tokunaga, Ashley Kraus, et al. “Pornography Consumption and Satisfaction: A Meta-Analysis.” Human Communication Research 43, no. 3 (2017): 314–43.

Yasso, Tara, William A. Smith, Miguel Ceja, et al. “Critical Race Theory, Racial Microaggressions, and Campus Racial Climate for Latina/o Undergraduates.” Harvard Educational Review 79, no. 4 (2009): 659–91.

Yao, Mike Z., Chad Mahood, and Daniel Linz. “Sexual Priming, Gender Stereotyping, and Likelihood to Sexually Harass: Examining the Cognitive Effects of Playing a Sexually-Explicit Video Game.” Sex Roles 62, no. 102 (2010): 77–88.

Zaloom, Shafia. Sex, Teens, and Everything in Between: The New and Necessary Conversations Today’s Teenagers Need to Have about Consent, Sexual Harassment, Healthy Relationships, Love, and More. Naperville, IL: Sourcebooks, 2019.

Zhang, Yuanyuan, Laura Miller, and Kristen Harrison. “The Relationship Between Exposure to Sexual Music Videos and Young Adults’ Sexual Attitudes.” Journal of Broadcasting & Electronic Media 52, no. 3 (2008): 368–86.

Благодарности

От всего сердца благодарю Дженнифер Барт, Сьюзен Глук, Черис Денисон, Синди Пирс, Ричарда Вайсбурда, Ашанти Бранч, Дебби Хербеник, Брайанта Пола, Пола Райта, Розалинд Вайзмен, Эллисон Стивенс, Кэтлин Браунбек, Брайана О’Коннора, Йесениа Горбеа, Ребекку Миллиман, Лару Базелон, Брендона Николсона, Сабину Макмэхон, Тони Нгиена, Дебору Роффман, Симону Марин, Рейчел Симмонс, Д. Уоткинса, Аарона Ретика, Лори Абрахам, Раха Надафф, Дугласа Макгрея, Памелу Пол, Джудит Уорнер, Сару Росс, Мюриел Вернон, Лору Алберти, Тома Дэви, Рейчел Ханебатт, Ребекку Мосли, Мери Данневолд, Вирджинию Витт, Тордис Элву, Ли Фесслер, Химаншу Аграва, Хизер Ларсен, Брендона Рейна, Барбару Макдоналд, Тома Стрейнджера, Диану Эспалдон, Дэна Уилсона, Ину Парк, Мэтта Диксона, Дэнни Сейджера, Брайана Маккарти, Джулию Свини, Майкла Блума, Мулан Свини Блум, Рут Халперн, Эву Эйленберг, Корнелию Лоф, Эйлет Уолдман, Сильвию Браунригг, Рейчел Силверс, Шари Вошберн, Нила Карлена, Барбару Свейман, Лесли Оренстейн, Джули Энн Оренстейн, Люси Оренстейн, Дебби Оренстейн и Ари Оренстейна.

Парни, которые дали мне интервью, — я в бесконечном долгу перед вами. Даже если не все ваши истории попали на эти страницы, я бы не смогла написать эту книгу без вашей честности, мудрости и доверия.

Особую благодарность хочу выразить Меган Руппел, Сэму Томсону и Эвелин Ванг, а также моим совершенно незаменимым интернам: Броку Койлару, Майе Гуздар, Уиллу Хоппину, Джейкобу Финкельману и Кэтрин Ребер.

Стив и Дейзи, я бесконечно благодарна вам за поддержку, веру, терпение, ободрение и вкусности, которыми вы меня баловали.

Об авторе

Пегги Оренстейн — автор бестселлеров New York Times: Don’t Call Me Princess, Girls & Sex, Cinderella Ate My Daughter, Waiting for Daisy, Flux, Schoolgirls. Публикуется в New York Times Magazine и Afar, а также в New York, The Atlantic, New Yorker и других изданиях. Ее выступление на TED-конференции набрало более четырех миллионов просмотров. Живет в Северной Калифорнии с мужем и дочкой.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Ольга Дергачева

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайнер Анна Чернышева

Корректоры Татьяна Бессонова, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

MGTOW (англ. Men Going Their Own Way — «мужчины, идущие своим путем») — сообщество, действующее преимущественно в интернете и продвигающее отделение мужчин от женщин и от общества, которое считается испорченным феминизмом. Прим. ред.

2

Джордан Питерсон (р. 1962) — профессор психологии в Университете Торонто, писатель, автор каналов YouTube. В 2016 г. подверг критике законопроект парламента Канады об обязательном использовании гендерно нейтральных местоимений по отношению к трансгендерным людям, назвав законодательное регулирование речи фашизмом, чем спровоцировал бурную общественную дискуссию. Прим. ред.

3

Американская система школьного образования делится на три уровня: начальная школа — с дошкольного образования до пятого класса, средняя школа — с шестого по восьмой классы и старшая школа — с девятого по двенадцатый. Прим. пер.

4

Heilman, Barker, and Harrison, “The Man Box.”

5

Undem and Wang, “The State of Gender Equality for U.S. Adolescents.”

6

Heilman, Barker, and Harrison, “The Man Box.” См. также Gallagher and Parrot, “What Accounts for Men’s Hostile Attitudes Toward Women?”

7

Pollack, Real Boys; Kimmel, Guyland.

8

Porter, “A Call to Men”; Heilman, Barker, and Harrison, “The Man Box.” См. также American Psychological Association, Boys and Men Guidelines Group, “Guidelines for Psychological Practice with Boys and Men.”

9

Heilman, Barker, and Harrison, “The Man Box”; June Gruber and Jessica Borelli, “The Importance of Fostering Emotional Diversity in Boys,” Scientific American, December 12, 2017, https://tinyurl.com/y92mk2xg; Baugher and Gazmararian, “Masculine Gender Role Stress and Violence”; Wong, Ringo Ho, Wang, et al., “Meta-Analyses of the Relationship Between Conformity to Masculine Norms and Mental Health-Related Outcomes”; Alia E. Dastagir, “Gender Stereotypes are Destroying Girls, and They’re Killing Boys,” USA Today, September 21, 2017, https://tinyurl.com/yae8qajo; American Psychological Association, “Sexism May Be Harmful to Men’s Mental Health”; Lutz-Zois, Moler, and Brown, “Mechanisms for the Association between Traditional Masculine Ideologies and Rape Myth Acceptance Among College Men”; Gallagher and Parrot, “What Accounts for Men’s Hostile Attitudes Toward Women?”

10

Pollack, Real Boys; Kimmel calls it the “Guy Code” in Guyland.

11

Pollack, Real Boys; Kimmel calls it the “Guy Code” in Guyland.

12

Weinberg, Tronick, Cohn, et al., “Gender Differences in Emotional Expressivity and Self-Regulation During Early Infancy.” См. также Brody, “The Socialization of Gender Differences in Emotional Expression.”

13

Condry and Condry, “Sex Differences.” Если респондентам говорили, что это девочка, эмоцию чаще описывали как «страх». В аналогичной ситуации с детьми дошкольного возраста по отношению к мальчикам эмоцию чаще описывали как «раздражение», а по отношению к девочкам — как «страх». Widen and Russell, “Gender and Preschoolers’ Perception of Emotion.”

14

van der Pol, Groeneveld, van Berkel, et al., “Fathers’ and Mothers’ Emotion Talk with Their Girls and Boys from Toddlerhood to Preschool Age”; Johnson, Caskey, Rand, et al., “Gender Differences in Adult-Infant Communication in the First Months of Life”; Aznar and Tenenbaum, “Spanish Parents’ Emotion Talk and Their Children’s Understanding of Emotion.”

15

Gruber and Borelli, “The Importance of Fostering Emotional Diversity in Boys.”

16

Kristina Dell, “Mothers Talk Differently to Daughters than Sons: Study,” Time, November 13, 2014, https://tinyurl.com/y2fcwxos; van der Pol, Groeneveld, van Berkel, et al., “Fathers’ and Mothers’ Emotion Talk with Their Girls and Boys from Toddlerhood to Preschool Age.”

17

Noah Berlatsky, “How Boys Teach Each Other to Be Boys,” The Atlantic, June 6, 2014, https://tinyurl.com/y3rnb8mj; Vicki Zakrzewski, “Debunking the Myths About Boys and Emotions,” Greatergood.com, December 1, 2014, https://tinyurl.com/y45audg3.

18

Blum, Mmari, and Moreau, “It Begins at 10: How Gender Expectations Shape Early Adolescence Around the World.”

19

Pollack, Real Boys. См. также Way, Deep Secrets.

20

Molly Babel, Grant McGuire, and Joseph King, “Toward a More Nuanced View of Vocal Attractiveness,” PLoS ONE, February 19, 2014, https://tinyurl.com/y5u474ng.

21

Gruber and Borelli, “The Importance of Fostering Emotional Diversity in Boys.”

22

Lauren Bans, “Bawl So Hard,” GQ, June 8, 2015, https://tinyurl.com/y6alzpt4.

23

Michael A. Schottey, “The Rules for Crying in Sports,” Askmen.com, https://tinyurl.com/y4228smf.

24

Wong, Steinfeldt, LaFollette, et al., “Men’s Tears.” См. также Jared DeFife, “The Crying Game: Male Athletes Shedding Tears,” Psychology Today, January 14, 2012, https://tinyurl.com/y5la566s.

25

Lipsyte, “Jocks vs. Pukes,” The Nation, July 27, 2011, https://goo.gl/eoxXfF.

26

Lipsyte, “Jocks vs. Pukes,” The Nation, July 27, 2011, https://goo.gl/eoxXfF.

27

Lipsyte, “Jocks vs. Pukes,” The Nation, July 27, 2011, https://goo.gl/eoxXfF. См. также Steinfeldt, Foltz, Mungro, et al., “Masculinity Socialization in Sports”.

28

Pascoe, Dude, You’re a Fag. См. также Funk and Werhun, “‘You’re Such a Girl!’”

29

Paula Lavigne, “OTL: College Athletes Three Times More Likely to Be Named in Title IX Sexual Misconduct Complaints,” ESPN.com, November 3, 2018, https://tinyurl.com/y5urjnbm.

30

Shreya Chattopadhyay and Trina Paul, “2013 DU Minutes, Past Members Provide Window into Culture of Frat,” The Phoenix, May 2, 2019, https://tinyurl.com/y689j7bl; Julie Turkewitz, “Swarthmore Fraternities Disband After Uproar Over ‘Rape Attic’ Documents,” New York Times, May 1, 2019, A19; Bayliss Wagner, Naomi Park, Trina Paul, et al., “Cult of Misogyny: Leaked Internal Documents Reveal Silence Around Harmful Culture at Phi Psi,” The Phoenix, April 18, 2019, https://tinyurl.com/y2cjzym7. Подробнее о характеристиках сообществ, отличающихся высокорискованным поведением, см. Boswell and Spade, “Fraternities and Collegiate Rape Culture.”

31

Jeanna Bryner, “Study Reveals Why We Laugh at Disgusting Jokes,” Live Science, August 10, 2010, https://tinyurl.com/yykeeqsa.

32

Thompson, Raising Cain. См. также Kimmel, Guyland.

33

Университеты Большой десятки (англ. Big Ten Universities) — сообщество из десяти ведущих государственных университетов США, организованное в 1895 году, в настоящее время включает 14 университетов. Прим. ред.

34

Даркнет — анонимная и неконтролируемая часть интернета, недоступная обычным поисковым системам. Он работает децентрализованно, доступ к нему осуществляется через специальные браузеры, которые маршрутизируют зашифрованные сообщения через несколько серверов, чтобы замаскировать местоположение пользователя. Таким образом, пользователи могут сохранять практически полную анонимность. Прим. пер.

35

Есть даже выступление TED Talk под названием “The Great Porn Experiment.”

36

Pornhub Insights, “2018 Year in Review,” Pornhub, December 11, 2018.

37

David Auerbach, “Vampire Porn: MindGeek Is a Cautionary Tale of Consolidating Production and Distribution in a Single, Monopolistic Owner,” Slate, October 23, 2014, https://goo.gl/5CNtjn.

38

Abby Young-Powell, “Students Turn to Porn for Sex Education,” Guardian, January 29, 2015, https://goo.gl/WMrqf8.

39

Herbenick, Paul, Gradus, et al., The 2016 National Survey of Porn Use, Relationships, and Sexual Socialization.

40

Herbenick, Paul, Gradus, et al., The 2016 National Survey of Porn Use, Relationships, and Sexual Socialization.

41

См., например, Wolak, Mitchell, and Finkelhor, “Unwanted and Wanted Exposure to Online Pornography in a National Sample of Youth Internet Users.”

42

См. Sabina, Wolak, and Finkelhor, “The Nature and Dynamics of Internet Pornography Exposure for Youth.”

43

Dill-Shackleford, How Fantasy Becomes Reality.

44

Dill-Shackleford, How Fantasy Becomes Reality.

45

Dill-Shackleford, How Fantasy Becomes Reality.

46

Wright and Randall, “Pornography Consumption, Education, and Support for Same-Sex Marriage Among Adult U.S. Males.” См. также Regnerus, “Porn Use and Support of Same-Sex Marriage.”

47

Wright and Funk, “Pornography Consumption and Opposition to Affirmative Action for Women.”

48

Undem and Wang, “The State of Gender Equality for U.S. Adolescents.”

49

Martellozzo, Monaghan, Adler, et al., “‘… I Wasn’t Sure It Was Normal to Watch It …” По результатам других исследований, парни считают интернет-порнографию более реалистичной, чем девушки, и подросткам она кажется более реалистичной, чем молодым людям. Peter and Valkenburg, “Adolescents’ Exposure to a Sexualized Media Environment and Their Notions of Women as Sex Objects”; Peter and Valkenberg, “Adolescents’ Exposure to Sexually Explicit Online Material and Recreational Attitudes Toward Sex.”

50

O’Hara, Gibbons, Gerrard, et al., “Greater Exposure to Sexual Content in Popular Movies Predicts Earlier Sexual Debut and Increased Sexual Risk Taking”; Wright, Malamuth, and Donnerstein, “Research on Sex in the Media”; Bersamin, Bourdeau, Fisher, et al., “Television Use, Sexual Behavior, and Relationship Status at Last Oral Sex and Vaginal Intercourse”; Fisher, Hill, Grube, et al., “Televised Sexual Content and Parental Mediation”; Primack, Douglas, Fine, et al., “Exposure to Sexual Lyrics and Sexual Experience Among Urban Adolescents”; Brown, L’Engle, Pardun, et al., “Sexy Media Matter”; Zhang, Miller, and Harrison, “The Relationship Between Exposure to Sexual Music Videos and Young Adults’ Sexual Attitudes”; Ward and Friedman, “Using TV as a Guide”; Ward, Hansbrough, and Walker, “Contributions of Music Video Exposure to Black Adolescents’ Gender and Sexual Schemas”; Ward, “Understanding the Role of Entertainment Media in the Sexual Socialization of American Youth”; Brown, “Mass Media Influences on Sexuality”; Klein, Brown, Childers, et al., “Adolescents’ Risky Behavior and Mass Media Use.”

51

American College of Pediatricians, “The Impact of Pornography on Children,” position statement, June 2016, https://goo.gl/kMokhA; Katherine Sellgren, “Pornography ‘Desensitising Young People’,” BBC.com, June 15, 2016, https://goo.gl/WzDeKP; Bridges, Sun, and Ezzell, “Sexual Scripts and the Sexual Behavior of Men and Women Who Use Pornography”; Sun, Johnson, and Ezzell, “Pornography and the Male Sexual Script”; Wright, “A Three-Wave Longitudinal Analysis of Preexisting Beliefs, Exposure to Pornography, and Attitude Change”; Braun-Courville and Rojas, “Exposure to Sexually Explicit Web Sites and Adolescent Sexual Attitudes and Behaviors”; Carroll, Padilla-Walker, Nelson, et al., “Generation XXX”; Peter and Valkenburg, “Adolescents’ Exposure to a Sexualized Media Environment and Their Notions of Women as Sex Objects”; Maas, “The Influence of Internet Pornography on College Students”; Peter and Valkenburg, “Adolescents’ Exposure to Sexually Explicit Online Material and Recreational Attitudes Toward Sex”; Bonino, Ciairano, Rabaglietti, et al., “Use of Pornography and Self-Reported Engagement in Sexual Violence Among Adolescents.”

52

Herbenick, Reece, Schick, et al., “Sexual Behavior in the United States.” См. также Susan Donaldson James, “Study Reports Anal Sex on Rise Among Teens,” ABC News, December 10, 2008, https://tinyurl.com/y3cpcd53; Bahar Gholipour, “Teen Anal Sex Study,” Live Science, August 14, 2014, https://goo.gl/iUiV3o.

53

Leichliter, Chandra, Liddon, et al., “Prevalence and Correlates of Heterosexual Anal and Oral Sex in Adolescents and Adults in the United States.”

54

Marston and Lewis, “Anal Heterosex Among Young People and Implications for Health Promotion: a Qualitative Study in the UK.”

55

«Агрессивное поведение» включает выдирание волос, оставление синяков или ссадин, эякуляцию на лицо, связывание, двойное проникновение (проникновение в анус или вагину партнерши одновременно с третьим партнером), анальное проникновение с последующим оральным, применение кляпа, пощечины, удушение, использование нецензурной лексики. Wright, Tokunaga, and Kraus, “Pornography Consumption and Satisfaction”; Wright, Sun, Steffen, et al., “Pornography, Alcohol, and Male Sexual Dominance.”

56

Wright and Tokunaga, “Activating the Centerfold Syndrome”; Wright, “Show Me the Data!”

57

Brosi, Foubert, Bannon, et al., “Effects of Women’s Pornography Use on Bystander Intervention in a Sexual Assault Situation and Rape Myth Acceptance”; Wright and Tokunaga, “Men’s Objectifying Media Consumption, Objectification of Women, and Attitudes Supportive of Violence Against Women”; Brown and L’Engle, “X — Rated: Sexual Attitudes and Behaviors Associated with U.S. Early Adolescents’ Exposure to Sexually Explicit Media”; Hald, Malamuth, and Lange, “Pornography and Sexist Attitudes Among Heterosexuals”; Foubert, Brosi, and Bannon, “Pornography Viewing Among Fraternity Men.”

58

Wright, Bridges, Sun, et al., “Personal Pornography Viewing and Sexual Satisfaction”; Wright, Steffen, and Sun, “Is the Relationship Between Pornography Consumption Frequency and Lower Sexual Satisfaction Curvilinear?”; Wright, Tokunaga, Kraus, et al., “Pornography Consumption and Satisfaction”; Wright, Sun, Steffen, et al., “Associative Pathways Between Pornography Consumption and Reduced Sexual Satisfaction”; Morgan, “Associations Between Young Adults’ Use of Sexually Explicit Materials and Their Sexual Preferences, Behaviors, and Satisfaction.”

59

Melissa Batchelor Warnke, “Millennials Are Having Less Sex than Any Generation in 60 years. Here’s Why it Matters,” Los Angeles Times, Aug 3, 2016, https://goo.gl/7ZpEcz; Dave Simpson, “Why Millennials Aren’t Fucking,” Vice, April 26, 2016, https://goo.gl/Nu6mvw.

60

Nagoski, Come as You Are.

61

Nagoski, Come as You Are.

62

John Eligon and Michael Schwirtz, “Senate Candidate Provokes Ire With ‘Legitimate Rape’ Comment,” New York Times, August 20, 2012, A13; Garance Franke-Ruta, “A Canard That Will Not Die: ‘Legitimate Rape’ Doesn’t Cause Pregnancy,” The Atlantic, August 19, 2012, https://tinyurl.com/y3qcm9kl.

63

Mark Shrayber, “Here’s the Dangerous and Grotesque Anal Sex Trend You’ve Always Wanted,” Jezebel, June 19, 2014, https://tinyurl.com/y3rlzkyn.

64

Bryant Paul, author interview, December 7, 2017.

65

Sarah Rense, “The Human Race Really Outdid Itself with Porn Searches in 2018,” December 12, 2018, https://goo.gl/n9VT7r.

66

Hustler («Хастлер») — ежемесячный порнографический журнал для мужчин, издающийся в США. Первый номер выпущен в 1974 году Ларри Флинтом. Maxim — международный мужской (с элементами эротики) журнал, имеющий в том числе и русскую версию. Основан в Великобритании в 1995 году. Издается в 24 странах мира. Прим. ред.

67

Gamble, “From Sexual Media to Unwanted Hookups”; Ana Bridges, “Some Pornography Scenes Are Wholesome, Others Degrading,” New York Times, November 11, 2012, https://goo.gl/NN467B; Eyal and Finnerty, “The Portrayal of Sexual Intercourse on Television”; Eyal and Kunkel, “The Effects of Sex in Television Drama Shows on Emerging Adults’ Sexual Attitudes and Moral Judgments”; Kim, Sorsoli, Collins, et al., “From Sex to Sexuality”; Martino, Collins, Elliott, et al., “Exposure to Degrading Versus Nondegrading Music Lyrics and Sexual Behavior Among Youth.”

68

Davies, Spencer, Quinn, et al., “Consuming Images.”

69

Milburn, Mather, and Conrad, “The Effects of Viewing R-rated Movie Scenes That Objectify Women on Perceptions of Date Rape.”

70

Rudman and Borgida, “The Afterglow of Construct Accessibility.”

71

По системе рейтингов Американской киноассоциации: рейтинг G — General audiences. Фильм демонстрируется без ограничений. Данный рейтинг показывает, что оцененный фильм не содержит ничего, что большинство родителей могло бы посчитать неприемлемым для просмотра или прослушивания даже самыми маленькими детьми. Рейтинг R — Restricted. Лица, не достигшие 17-летнего возраста, допускаются на фильм только в сопровождении одного из родителей либо законного представителя. Может быть назначен из-за частого употребления непристойной лексики, продолжительных сцен насилия, полового акта или употребления наркотиков. Прим. ред.

72

Stacy L. Smith and Crystal Allene Cook, “Gender Stereotypes: An Analysis of Popular Films and TV,” The Geena Davis Institute on Gender in Media, 2008, https://tinyurl/com/jdr33g6.

73

Brent Lang, “Movies Featured More Female Protagonists in 2018, but It’s Not All Good News (Study),” Variety, February 19, 2019, https://tinyurl.com/y6xeulgz.

74

Horvath, Hegarty, Tyler, et al., “‘Lights on at the End of the Party.’” Among college students, regular readership has also been associated with lower intent to seek sexual consent or adhere to decisions about it. Hust, Marett, Ren, et al., “Establishing and Adhering to Sexual Consent.”

75

Отсылка к бестселлеру Гиллиан Флинн «Исчезнувшая». Прим. ред.

76

«Волк с Уолл-стрит» (англ. The Wolf of Wall Street) — американская черная кинокомедия режиссера Мартина Скорсезе с Леонардо Ди Каприо в главной роли. Прим. ред.

77

«Кремниевая долина» (англ. Silicon Valley) — американский комедийный сериал, созданный Дэйвом Крински, Джоном Альтшулером и Майком Джаджем о бизнесе в Кремниевой долине. Прим. ред.

78

«Миллиарды» (англ. Billions) — американский драматический телесериал с Дэмиэном Льюисом и Полом Джаматти в главных ролях. Прим. ред.

79

Undem and Wang, “The State of Gender Equality for U.S. Adolescents.”

80

Undem and Wang, “The State of Gender Equality for U.S. Adolescents.”

81

«Блудливая Калифорния» (англ. Californication, от англ. California — штат Калифорния, Fornication — блуд, внебрачная связь) — американский телесериал производства телеканала Showtime, повествующий о жизни писателя Хэнка Муди, роль которого исполнил Дэвид Духовны. Выходил в 2007–2014 годах. Прим. ред.

82

«Американская семейка» (англ. Modern Family) — американский комедийный телевизионный сериал. Премьера сериала состоялась в 2009 году на телеканале ABC. Прим. ред.

83

Sonia Elks, “‘I Will Rape You’: Female Journalists Face ‘Relentless’ Abuse,” Reuters, September 13, 2018, https://tinyurl.com/yyeavs2r.

84

Bиgue, Sarda, Gentile, et al., “Video Games Exposure and Sexism in a Representative Sample of Adolescents”; Stermer and Burkley, “SeX — Box”; Beck, Boys, Rose, et al., “Violence Against Women in Video Games”; Dill, Brown, and Collins, “Effects of Exposure to Sex-Stereotyped Video Game Characters on Tolerance of Sexual Harassment.”

85

Yao, Mahood, and Linz, “Sexual Priming, Gender Stereotyping, and Likelihood to Sexually Harass.”

86

Rose, The Hip Hop Wars. См. также Sharpley-Whiting, Pimps Up, Ho’s Down.

87

Rose, The Hip Hop Wars. См. также Sharpley-Whiting, Pimps Up, Ho’s Down. См. также Rose, “Jay-Z— Dropping the Word ‘Bitch’ Doesn’t Begin to Cover It”; Frank Benton, “Getting a Bad Rap: Misogynistic Themes in YouTube’s Top 100 Most Viewed Pop and HipHop/Rap Music Videos by Artists’ Gender,” CLA Journal 3 (2015): 11–35; Aubrey and Frisby, “Sexual Objectification in Music Videos.”

88

Mathis, “Dear Kanye West: North and Chicago Are Not Your Karma,” Bitch Media, June 12, 2018, https://tinyurl.com/yblb52o9.

89

Brian Wu, “Does Marijuana Cause Erectile Dysfunction?” Medical News Today, August 9, 2018, https://tinyurl.com/y3yplxcb.

90

Джудит Батлер (р. 1956) — американский философ, представительница постструктурализма, оказавшая существенное влияние на вопросы феминизма, квир-теории, политической философии и этики. Прим. ред.

91

В 2015 году студент Стэнфордского университета Брок Тернер был признан виновным в «сексуальном проникновении» по отношению к женщине, находившейся в бессознательном состоянии, и в намерении совершить изнасилование. Дело вызвало широкий резонанс в США. Тернер был приговорен к шести месяцам тюремного заключения, но вышел из тюрьмы через три месяца после приговора за хорошее поведение. Прим. ред.

92

High school and college students are: Centers for Disease Control and Prevention, “Fewer U.S. High School Students Having Sex, Using Drugs,” Centers for Disease Control News Room Press Release, June 14, 2018.

93

Ford and England, “Hookups, Sex, and Relationships at College.”

94

Ford and England, “Hookups, Sex, and Relationships at College.”

95

См. Wade, American Hookup; Kuperberg and Padgett, “The Role of Culture in Explaining College Students’ Selection into Hookups, Dates, and Long — Term Romantic Relationships”; Armstrong and Hamilton, Paying for the Party.

96

Wade, American Hookup. См. также Fordham News, “Sex and the Soul and the College Student,” September 29, 2014, https://tinyurl.com/yxespk3n.

97

Wade, American Hookup.

98

Wade, American Hookup.

99

Abbey, “Alcohol’s Role in Sexual Violence Perpetration”; Davis, “The Influence of Alcohol Expectancies and Intoxication on Men’s Aggressive Unprotected Sexual Intentions”; Foubert, Newberry, and Tatum, “Behavior Differences Seven Months Later”; Carr and VanDeusen, “Risk Factors for Male Sexual Aggression on College Campuses”; Abbey, Clinton-Sherrod, McAuslan, et al., “The Relationship Between the Quantity of Alcohol Consumed and the Severity of Sexual Assaults Committed by College Men”; Norris, Davis, George, et al., “Alcohol’s Direct and Indirect Effects on Men’s Self-Reported Sexual Aggression Likelihood”; Abbey, Zawacki, Buck, et al., “Alcohol and Sexual Assault”; Norris, George, Davis, et al., “Alcohol and Hypermasculinity as Determinants of Men’s Empathic Responses to Violent Pornography.”

100

Abbey, “Alcohol’s Role in Sexual Violence Perpetration”; Orchowski, Berkowitz, Boggis, et al., “Bystander Intervention Among College Men.”

101

Ford and England, “Hookups, Sex, and Relationships in College.”

102

Ford and England, “Hookups, Sex, and Relationships in College.”

103

Bedera and Rothwell, “Emotional Intimacy and Sex”; Nicole Bedera, author interview, September 29, 2017.

104

Wade, American Hookup. См. также Kalish, “Masculinities and Hooking Up.”

105

Братья-эскимосы — парни, которые переспали с одной и той же девушкой. Прим. пер.

106

Wade, American Hookup.

107

England, Shafer, and Fogarty, “Hooking Up and Forming Romantic Relationships on Today’s College Campuses”; Armstrong, England, and Fogarty, “Accounting for Women’s Orgasm and Sexual Enjoyment in College Hookups and Relationships”; Armstrong, Hamilton, and England, “Is Hooking Up Bad for Young Women?”

108

В целом предполагается, что гендерное соотношение в студенческом кампусе влияет на восприятие секса. Society for Personality and Social Psychology, “Imbalanced Gender Ratios Could Affect Views About Casual Sex and Hook-Up Culture,” ScienceDaily, December 9, 2015, https://tinyurl.com/y5we5c76.

109

Schalet, Not Under My Roof.

110

Giordano, Longmore, and Manning, “Gender and the Meanings of Adolescent Romantic Relationships”; Giordano, “Relationships in Adolescence.”

111

“Dating Abuse Statistics,” Love Is Respect, https://tinyurl.com/y3n2f9wt.

112

Wake Forest University, “Young Men More Vulnerable to Relationship Ups and Downs than Women,” Science-Daily, June 14, 2010, https://tinyurl.com/y2wmm3ow.

113

Wade, American Hookup.

114

Бланш Дюбуа — героиня пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”». Прим. ред.

115

“Attitudes on Same-Sex Marriage,” Pew Research Center, May 14, 2019, https://tinyurl.com/yxjjm2ro.

116

“Attitudes on Same-Sex Marriage,” Pew Research Center, May 14, 2019, https://tinyurl.com/yxjjm2ro.

117

Kitt Carpenter, “Gay Men Used to Earn Less than Straight Men; Now They Earn More,” Harvard Business Review, December 4, 2017, https://tinyurl.com/y9w8cqtj.

118

American Friends of Tel Aviv University, “Age of ‘Coming Out’ Is Now Dramatically Younger,” ScienceDaily, October 11, 2011, https://tinyurl.com/y4x94jxd.

119

Harris Poll, “Accelerating Acceptance 2017,” Los Angeles: GLAAD, 2017, https://tinyurl.com/yx8w98zu. См. также Human Rights Campaign, “Growing UP LGBT,” Report, Washington, DC: Human Rights Campaign, 2012, https://tinyurl.com/y69yoz5a. 12% миллениалов идентифицируют себя как трансгендеров, то есть «не отождествляют свой пол с биологическим или их гендерное проявление отличается от традиционных ожиданий от маскулинности или феминности». Из них 63% также не идентифицируют себя как гетеросексуалов.

120

Harris Poll, “Accelerating Acceptance 2017.”

121

“STDs in Adolescents and Young Adults,” Centers for Disease Control and Prevention, https://tinyurl.com/y6yfzt9b.

122

Centers for Disease Control and Prevention, “HIV and Youth,” September 2019, https://tinyurl.com/y5cs425y; National Center for HIV/AIDS, Viral Hepatitis, STD, and TB Prevention, “National Youth HIV and AIDS Awareness Day,” Centers for Disease Control and Prevention, April 9, 2019, https://tinyurl.com/yyuzl8bx.

123

Ari Shapiro, “Why Men in Mississippi Are Still Dying of AIDS, Despite Existing Treatments,” All Things Considered, National Public Radio, February 14, 2019, https://tinyurl.com/y37l6lup.

124

“GLSEN Calls for LGBTQ — Inclusive Sex Ed,” Press Release, New York: GLSEN, 2015.

125

Rosenberger, Reece, Schick, et al., “Sexual Behaviors and Situational Characteristics of Most Recent Male-Partnered Sexual Event among Gay and Bisexually Identified Men in the United States.”

126

Kendall, “Educating Gay Male Youth.”

127

Wade, American Hookup; Lamont, Roach, and Kahn, “Navigating Campus Hookup Culture.”

128

Halberstam, Trans*; Trey Taylor, “Why 2015 Was the Year of Trans Visibility,” Vogue, December 29, 2015, https://tinyurl.com/y2xv7wfq.

129

Кейтлин Дженнер — американская телезвезда. В прошлом — Брюс Дженнер, спортсмен-легкоатлет, получил международную известность как десятиборец. После развода с женой в 2015 году совершил каминг-аут как трансгендерная женщина. Ряд новостных изданий называли Кейтлин Дженнер самым известным трансгендерным человеком в мире. Прим. ред.

130

Лаверна Кокс — американская актриса, продюсер и ЛГБТ-активистка. В 2014 году актриса вошла в историю, став первой трансгендерной женщиной, появившейся на обложке журнала Time. Прим. ред.

131

Dawn Ennis, “American Medical Association Responds to ‘Epidemic’ of Violence Against Transgender Community,’ Forbes, June 15, 2019, https://tinyurl.com/y4b6gxnt.

132

Sandy E. James, Jody Herman, Susan Rankin, et al., “The Report of the 2015 U.S. Transgender Survey,” Washington, DC: National Center for Transgender Equality, 2016. 36% опрошенных трансгендерных мужчин перенесли операцию по уменьшению груди, а 3% — фаллопластику. Еще 2% перенесли метоидиопластику, которая предполагает создание фаллоса из клитора. 14% перенесли гистерэктомию. Хотя, согласно опросу, еще 61% заявили, что хотели бы сделать операцию на груди, а еще 57% — гистерэктомию; 19% признались, что хотели бы фаллопластику, а еще 25% — метоидиопластику.

133

Квир (англ. queer) — собирательный термин, используемый для обозначения человека, относящегося к сексуальным меньшинствам, то есть того, чья сексуальность отличается от общественного большинства. Прим. ред.

134

Angie Leventis Lourgos, “Parents Often Struggle to Talk About Sex with LGBTQ Teens: Northwestern Study,” Chicago Tribune, April 9, 2018, https://tinyurl.com/y3vwbn46.

135

Angie Leventis Lourgos, “Parents Often Struggle to Talk About Sex with LGBTQ Teens: Northwestern Study,” Chicago Tribune, April 9, 2018, https://tinyurl.com/y3vwbn46.

136

Emily Tate, “Graduation Rates and Race,” Inside Higher Ed, April 26, 2017, https://tinyurl.com/y9eqb6do. См. также American Psychological Association, Presidential Task Force on Educational Disparities, “Ethnic and Racial Disparities in Education: Psychology’s Contributions to Understanding and Reducing Disparities,” Washington, DC: American Psychological Association, 2012, https://tinyurl.com/mxtg59u.

137

Armstrong and Hamilton, Paying for the Party.

138

Armstrong and Hamilton, Paying for the Party.

139

Emily Badger, Claire Cain Miller, Adam Pearce, et al., “Extensive Data Shows Punishing Reach of Racism for Black Boys,” New York Times, March 19, 2018, https://tinyurl.com/y3m34pp7.

140

Ispa-Landa, “Gender, Race, and Jusboysandsex_tifications for Group Exclusion.” См. также Holland, “Only Here for the Day.”

141

Фредерик Дуглас (1818–1895) — американский писатель, просветитель, аболиционист. Один из известнейших борцов за права чернокожего населения Америки, руководитель негритянского освободительного движения. Корнел Уэст (р. 1953) — американский философ, писатель, богослов, актер, борец за гражданские права. Значительная часть трудов Уэста посвящена проблемам расы, пола и класса в американском обществе. Прим. ред.

142

Kimmel, Guyland. См. также West, Race Matters.

143

«Любовь — болезнь» (англ. The Big Sick) — американская полуавтобиографическая романтическая комедия режиссера Майкла Шоуолтера. Фильм стал самым кассовым независимым фильмом в 2017 году. Прим. ред.

144

Aditi Natasha Kini, “I’m Tired of Watching Brown Men Fall in Love with White Women Onscreen,” Jezebel, July 6, 2017, https://tinyurl.com/y3enxas3; Amil Niazi, “‘The Big Sick’ Is Great, and It’s Also Stereotypical Toward Brown Women,” Vice, July 7, 2017, https://tinyurl.com/yyjy9yuk.

145

K-pop (от англ. Korean pop) — музыкальный жанр, возникший в Южной Корее и вобравший в себя элементы западного электропопа, хип-хопа, танцевальной музыки и современного ритм-н-блюза; превратился в масштабную музыкальную субкультуру с миллионами поклонников во всем мире. Прим. ред.

146

Генри Голдинг — англо-малайзийский актер, модель и телеведущий. Получил популярность благодаря роли в фильме «Безумно богатые азиаты». Росс Батлер — американский актер. Наиболее известен по роли Бретта в фильме Disney Channel «Кей Си. Под прикрытием». Дэниел Дэ Ким — американский актер и продюсер корейского происхождения, прославившийся благодаря роли Джина Квона в сериале «Остаться в живых». Прим. ред.

147

“Race and Attraction, 2009–2014,” OkCupid, September 9, 2014, https://tinyurl.com/ktbxmgt; The Daily Show with Trevor Noah, “Sexual Racism,” Comedy Central, April 12, 2016, https://tinyurl.com/zt53dbc.

148

Gretchen Livingston and Anna Brown, “Intermarriage in the U.S. 50 Years After Loving v. Virginia,” Pew Research Center, 2017, https://tinyurl.com/y6n6ukso.

149

Wong, Horn, and Chen, “Perceived Masculinity.” См. также Liu and Wong, “The Intersection of Race and Gender”; Cheng, McDermott, Wong, et al., “Drive for Muscularity in Asian American Men”; Wong, Owen, Tran, et al., “Asian American Male College Students’ Perceptions of People’s Stereotypes About Asian American Men.”

150

Chen, “Hooked on Race.” См. также Shankar Vedantam, “Hookup Culture: The Unspoken Rules of Sex on College Campuses,” Hidden Brain, National Public Radio, September 25, 2017, https://tinyurl.com/y2nzz2c6.

151

См. McKee, “Does Size Matter?”

152

Акт об исключении китайцев (англ. Chinese Exclusion Act) — особый закон конгресса США, изданный 6 мая 1882 года в ответ на массовую иммиграцию китайцев на запад страны. Закон запретил любую китайскую иммиграцию, а также натурализацию уже проживающих в США китайцев (хотя родившиеся в США дети китайцев уже считались гражданами согласно конституционной поправке 1868 года). Изначально действие закона должно было распространиться на 10 лет, однако он действовал до 1943 года. Прим. ред.

153

Хо (англ. ho) в переводе значит «проститутка». Прим. пер.

154

Emily Yoffe, “The Question of Race in Campus Sexual-Assault Cases,” The Atlantic, September 11, 2017, https://tinyurl.com/y9scsam2.

155

Самый высокий уровень сексуальных домогательств и насилия был отмечен в отношении чернокожих и бисексуальных женщин. UC San Diego Center on Gender Equity and Health, Stop Street Harassment, “Measuring #MeToo: A National Study on Sexual Harassment and Assault,” San Diego: UC San Diego Center on Gender Equity and Health, 2019.

156

Feminista Jones, “Why Black Women Are Jumping to Bill Cosby’s Defense — and Why They Should Stop,” Time, January 9, 2015, https://tinyurl.com/y2s94mpn.

157

Salamishah Tillet and Scheherazade Tillet, “After the ‘Surviving R. Kelly’ Documentary, #MeToo Has Finally Returned to Black Girls,” New York Times, January 10, 2019, https://tinyurl.com/ycqtfk8j.

158

Мнение о том, что афроамериканцы обожают арбузы и постоянно их едят, считается расистским стереотипом. Арбузы как бахчевая культура неприхотливы и устойчивы к засухе. Это породило ассоциации, что фермеры, занимающиеся выращиванием арбузов, ленивы. Кроме того, арбузы были одной из первых сельхозкультур, которые разрешили выращивать и продавать темнокожим после отмены рабства. Прим. пер.

159

Von Robertson and Chaney, “‘I Know it [Racism] Still Exists Here’”; Adrienne Green, “The Cost of Balancing Academia and Racism,” The Atlantic, January 21, 2016, https://tinyurl.com/y7jrwvfw; Joan Brasher, “Black College Students Face Hidden Mental Health Crisis,” Research News @Vanderbilt, December 30, 2015, https://tinyurl.com/y8bpcm4f; Yasso, Smith, Ceja, et al., “Critical Race Theory, Racial Microaggressions, and Campus Racial Climate for Latina/o Undergraduates”; American Psychological Association, Presidential Task Force on Educational Disparities, “Ethnic and Racial Disparities in Education: Psychology’s Contributions to Understanding and Reducing Disparities.”

160

Hammond, “Taking It Like a Man.”

161

Jake New, “Bad Apples or the Barrel?” Inside Higher Ed, April 15, 2015, https://tinyurl.com/y3bap7pw.

162

Ray, “Fraternity Life at Predominantly White Universities in the US”; Ray and Rosow, “The Two Different Worlds of Black and White Fraternity Men: Visibility and Accountability as Mechanisms of Privilege”; Ray and Rosow, “Getting Off and Getting Intimate.” См. также Allison and Risman, “‘It Goes Hand in Hand with the Parties.’”

163

Zaloom, Sex, Teens, and Everything in Between; Charis Denison calls this “the Platinum rule.” Charis Denison, author interview, June 26, 2019.

164

Zaloom, Sex, Teens, and Everything in Between.

165

Cantor, Fisher, Chibnall, et al., Report on the AAU Campus Climate Survey on Sexual Assault and Sexual Misconduct.

166

Bedera, “Moaning and Eye Contact”; Nicole Bedera, author interview, September 29, 2017.

167

Scully and Marolla, “Convicted Rapists’ Vocabulary of Motive.”

168

Hansen, O’Byrne, and Rapley, “Young Heterosexual Men’s Use of the Miscommunication Model in Explaining Acquaintance Rape.”

169

Bedera, “Moaning and Eye Contact”; Nicole Bedera, author interview, September 29, 2017.

170

Brooks, Lang-Ree, Yuan, et al., “Campus Sexual Assault.” См. также Becker and Tinkler, “‘Me Getting Plastered and Her Provoking My Eyes’”; Jacques-Tiura, Abbey, Parkhill, et al., “Why Do Some Men Misperceive Women’s Sexual Intentions More Frequently than Others Do?”; Roni Jacobson, “Targeting Drunk Women Accounts for Sexual Aggression, Not ‘Blurred Lines,’” Scientific American, March 7, 2104, https://tinyurl.com/y2cdpr8z; Peralta, “College Alcohol Use and the Embodiment of Hegemonic Masculinity Among European American Men.”

171

Maya Salam, “Women, Alcohol and Perceived ‘Sexual Availability,’” New York Times, May 14, 2019, https://tinyurl.com/y4n2kbpk.

172

Heather Murphy, “New Scrutiny for Men Who Rape,” New York Times, October 31, 2017, D1. См. также Edwards, Bradshaw, and Hinsz, “Denying Rape but Endorsing Forceful Intercourse.”

173

Pascoe and Hollander, “Good Guys Don’t Rape.”

174

Подробнее о том, как точки зрения на гендер могут дополнять и поддерживать друг друга, см. Tolman, Davis, and Bowman, “‘That’s Just How It Is’.” Zaloom calls it “the gender paradigm”: Zaloom, Sex, Teens, and Everything in Between.

175

Weissbourd with Anderson, Cashin, et al., “The Talk.” См. также Lisa Damour, “Talking with Both Daughters and Sons About Sex,” New York Times, January 11, 2017, https://tinyurl.com/yyoaxtju; Rothman, Miller, Terpeluk, et al., “The Proportion of U.S.Parents Who Talk with Their Adolescent Children About Dating Abuse.”

176

Jim Hopper, “Freezing During Sexual Assault and Harassment,” Psychology Today, April 3, 2018, https://tinyurl.com/y4zl8rob.

177

Reidy, Early, and Holland, “Boys Are Victims Too?”; Shaffer, Adjei, Viljoen, et al., “Ten-Year Trends in Physical Dating Violence Victimization Among Adolescent Boys and Girls in British Columbia, Canada.”

178

Kashmira Gander, “90 Percent of Teens Killed by Their Partners Are Girls — and Most of the Killers Are Men,” Newsweek, April 15, 2019, https://tinyurl.com/y454429t.

179

Conor Friedersdorf, “The Understudied Female Sexual Predator,” The Atlantic, November 28, 2016, https://goo.gl/4KYTsM. См. также Stemple, Flores, and Meyer, “Sexual Victimization Perpetrated by Women”; French, Tilghman, and Malebranche, “Sexual Coercion Context and Psychosocial Correlates Among Diverse Males”; Fisher and Pina, “An Overview of the Literature on Female-Perpetrated Adult Male Sexual Victimization”; Turchik, “Sexual Victimization Among Male College Students”; Kaestle, “Sexual Insistence and Disliked Sexual Activities in Young Adulthood”; Stemple, “Male Rape and Human Rights.”

180

Mellins, Walsh, Sarvet, et al., “Sexual Assault Incidents among College Undergraduates.”

181

John Foubert, “‘Rapebait’ E-mail Reveals Dark Side of Frat Culture,” CNN, October 9, 2013, https://tinyurl.com/yxz7jecj.

182

Ford, “Describing Unwanted Sex with Women”; Ford, “‘Going with the Flow’”; Ford and Soto-Marquez, “Sexual Assault Victimization Among Straight, Gay/Lesbian, and Bisexual College Students.”

183

Muehlenhard and Shippee, “Men’s and Women’s Reports of Pretending Orgasm.” См. также Roberts, Kippax, and Waldby, “Faking It.”

184

Ford, “‘Going with the Flow’.”

185

Laurie Roberts, “Boy Allegedly Molested by Goodyear Teacher Brittany Zamora Is … Lucky?” AZCentral, March 26, 2018, https://tinyurl.com/y6r7kj3v; Stewart Perrie, “Why Is There a Double Standard When Female Teachers Have Sex with Students?” Lad Bible, March 6, 2018, https://tinyurl.com/y4727wl8; Hollie McKay, “Female Teachers Having Sex with Students: Double Standards, Lack of Awareness,” Fox News, June 30, 2017, https://tinyurl.com/y55uhj67.

186

Marlow Stern, “‘The Daily Show’ Digs Up Creepy Clip of Trump Defending a Statutory Rape,” The Daily Beast, September 29, 2016, https://tinyurl.com/y5uesyap.

187

Dube, Anda, Whitfield, et al., “Long-term Consequences of Childhood Sexual Abuse by Gender of Victim.”

188

Emily Kassie, “Male Victims of Campus Sexual Assault Speak Out ‘We’re Up Against a System That’s Not Designed to Help Us,’” Huffington Post, January 27, 2105, https://tinyurl.com/yxkc6c8v.

189

Khan, Hirsch, Wamboldt, et al., “‘I Didn’t Want to Be “That Girl”’: The Social Risks of Labeling, Telling, and Reporting Sexual Assault.”

190

Cantor, Fisher, Chibnall, et al., Report on the AAU Campus Climate Survey on Sexual Assault and Sexual Misconduct. См. также Carey, Durney, Shepardson, et al., “Incapacitated and Forcible Rape of College Women.”

191

Anemona Hartocollis and Christina Capecchi, “Mothers ‘Willing to Do Everything,’ Mothers Defend Sons Accused of Sexual Assault,” New York Times, October 24, 2017, A12.

192

Anemona Hartocollis and Christina Capecchi, “Mothers ‘Willing to Do Everything,’ Mothers Defend Sons Accused of Sexual Assault,” New York Times, October 24, 2017, A12.

193

Подробнее о лучших практиках реституционного правосудия см. Karp, The Little Book of Restorative Justice for Colleges and Universities; Bargen, Edwards, Hartman, et al., Serving Crime Victims Through Restorative Justice; Kaplan, “Restorative Justice and Campus Sexual Misconduct.”

194

Karp and Sacks, “Student Conduct, Restorative Justice, and Student Development.”

195

Herman, “Justice from the Victim’s Perspective.”

196

См., например, Yung, “Concealing Campus Sexual Assault.”

197

Christina Capatides, “A Cup Full of Spit, a Chewed Up Piece of Gum. These Are the Metaphors Used to Teach Kids About Sex,” CBS News, April 29, 2019, https://tinyurl.com/y5cg744y.

198

«Дрянные девчонки» (англ. Mean Girls) — американская комедия 2004 года, снятая режиссером Марком Уотерсом, с Линдси Лохан в главной роли. Прим. ред.

199

Christina Capatides, “A Cup Full of Spit, a Chewed Up Piece of Gum. These Are the Metaphors Used to Teach Kids About Sex,” CBS News, April 29, 2019, https://tinyurl.com/y5cg744y. См. также US House of Representatives, The Content of Federally Funded Abstinence-Only Education Programs; Santelli, Kantor, Grilo, et al., “Abstinence-Only-Until-Marriage.”

200

Jessica Boyer, “New Name, Same Harm,” Guttmacher Policy Review, February 28, 2018, https://tinyurl.com/y5evxj3h; Andrea Zelinski, “Rewrite of Texas Sex Education Standards Could Include Lessons on Contraception, Gender Identity,” Houston Chronicle, June 13, 2019, https://tinyurl.com/y4nekl8f; Advocates for Youth, “Sexual Education: Research and Results,” Fact Sheet, Washington, DC: Advocates for Youth, 2009, https://tinyurl.com/y5uf7g97.

201

Santelli, Grilo, Choo, et al., “Does Sex Education Before College Protect Students from Sexual Assault in College?”; Tina Rosenberg, “Equipping Women to Stop Campus Rape,” New York Times, May 30, 2018, https://tinyurl.com/y4brgua7.

202

Planned Parenthood, “What’s the State of Sex Education in the U.S.?” https://tinyurl.com/yblzzxpa; Centers for Disease Control and Prevention, “16 Critical Sexual Education Topics,” https://tinyurl.com/y2jve6kd.

203

Laura Fay, “Just 24 States Mandate Sex Education for K-12 Students, and Only 9 Require any Discussion of Consent. See How California Compares,” LA School Report, April 1, 2019, https://tinyurl.com/yxvhey73. С момента публикации этой статьи в государственных школах Колорадо в процессе сексуального просвещения обязательным стало обсуждение темы согласия.

204

Widman, Evans, and Javidi, “Assessment of Parent-Based Interventions for Adolescent Sexual Health: A Systematic Review and Meta-Analysis.

205

Holman and Koenig Kellas, “‘Say Something Instead of Nothing’”; Weissbourd with Anderson, Cashin, et al., “The Talk”; Roni Caryn Rabin, “Why Parents Should Have the ‘Sex Talk’ with Their Children,” New York Times, November 4, 2015, https://tinyurl.com/y3e2pomf; Alexandra Ossola, “Kids Really Do Want to Have ‘The Talk’ with Parents,” Popular Science, March 5, 2015, https://tinyurl.com/yx8pyham.

206

Shafia Zaloom, Sex, Teens, and Everything in Between.

207

Weissbourd with Anderson, Cashin, et al., “The Talk”; Rick Weissbourd, “Teens’ Romantic Relationships,” Making Caring Common Project, October 2018, https://tinyurl.com/yyllgkdt; Ossola, “Kids Really Do Want to Have ‘The Talk’ with Parents.”

208

Andrew Smiler, “Why Do Boys Date and Have Sex?” Andrewsmiler.com, January 23, 2015, https://tinyurl.com/y4wo7vad.

209

Amy Schalet, “The New ABCD’s of Talking About Sex with Teenagers,” HuffPost, November 2, 2011, https://tinyurl.com/y5sdodh5; Orenstein, Girls & Sex.

210

Smiler, Challenging Casanova.

211

Jody Aked and Sam Thompson, “Five Ways to Well-being: New Applications, New Ways of Thinking,” New Economics Foundation, July 5, 2011, https://tinyurl.com/y2rrc89g.

212

Levant, Allen, and Lien, “Alexithymia in Men”; Karakis and Levant, “Is Normative Male Alexithymia Associated with Relationship Satisfaction, Fear of Intimacy and Communication Quality Among Men in Relationships?” См. также “How to Encourage Healthy Emotional Development in Boys,” https://tinyurl.com/yyzg9r6c.

213

Gruber and Borelli, “The Importance of Fostering Emotional Diversity in Boys.”

214

Cherney and Dempsey, “Young Children’s Classification, Stereotyping and Play Behaviour for Gender Neutral and Ambiguous Toys.”

215

Editors of GQ, “What 1,147 Men Think About #MeToo: A Glamour x GQ Survey,” GQ, May 30, 2018, https://tinyurl.com/y64r3db9.

216

Katie J. M. Baker, “Here’s the Powerful Letter the Stanford Victim Read to Her Attacker,” BuzzFeed News, June 3, 2016, https://tinyurl.com/yd5xdase.

217

Kelsey Clayman, Brooke Dickens, Alika Keene, et al., “Stronger Together,” Harvard Crimson, October 29, 2016, https://tinyurl.com/y4cn842k.

218

Dan Harmon, “Don’t Let Him Wipe or Flush,” Harmontown. Извинения начинаются после 19-й минуты. См. также Nancy Updike, “Finally,” This American Life, National Public Radio, May 10, 2019, https://tinyurl.com/y5jjla96.

219

Jill Bauer and Ronna Gradus, Hot Girls Wanted, Netflix, 2015.

220

Schalet, Not Under My Roof.

221

Schalet, Not Under My Roof. См. также Orenstein, Girls & Sex; Saskia de Melker, “The Case for Starting Sex Education in Kindergarten,” PBS News Hour, May 27, 2015, https://tinyurl.com/ycjsfx5o.

222

Brugman, Caron, and Rademakers, “Emerging Adolescent Sexuality”; Schalet, Not Under My Roof.

223

Brugman, Caron, and Rademakers, “Emerging Adolescent Sexuality.”

224

Bill Albert, With One Voice 2012: America’s Adults and Teens Sound Off About Teen Pregnancy, Washington, DC: The National Campaign to Prevent Teen and Unplanned Pregnancy, 2012, https://tinyurl.com/y4bnjvyg.

225

Sanday, “Rape-Prone Versus Rape-Free Campus Cultures.”

226

Два основных источника: Caitlin Flanagan, “The Dark Power of Fraternities,” The Atlantic, March 2014, https://tinyurl.com/yatzxnhe; Armstrong and Sweeney, “Sexual Assault on Campus.”

227

John Foubert, “‘Rapebait’ E-mail Reveals Dark Side of Frat Culture,” CNN, October 9, 2013, https://tinyurl.com/yxz7jecj. См. также Seabrook, Ward, and Giaccardi, “Why Is Fraternity Membership Associated with Sexual Assault?”; Martinez, Wiersma-Mosley, Jozkowski, et al., “‘Good Guys Don’t Rape’”; Seabrook and Ward, “Bros Will Be Bros”; Mellins, Walsh, Sarvet, et al., “Sexual Assault Incidents Among College Undergraduates.”

228

Seabrook, Ward, and Giaccardi, “Why Is Fraternity Membership Associated with Sexual Assault?”; Seabrook and Ward, “Bros Will Be Bros?”

229

Paula Lavigne, “OTL: College Athletes Three Times More Likely to Be Named in Title IX Sexual Misconduct Complaints”; Lisa Wade, “Rape on Campus: Athletes, Status, and the Sexual Assault Crisis,” The Conversation, March 6, 2017, https://tinyurl.com/y469652p.

230

Jake New, “Sexual Coercion Among Athletes,” Inside Higher Ed, June 3, 2016, https://tinyurl.com/hcffen3.

231

См. Sanday, “Rape-Prone Versus Rape-Free Campus Cultures.”

232

Lisa Wade, “Rape on Campus”; Jake New, “The ‘Black Hole’ of College Sports,” Inside Higher Ed, February 9, 2017, https://tinyurl.com/y2mklqp5; Kareem Abdul-Jabbar, “Colleges Need to Stop Protecting Sexual Predators,” January 31, 2015, Time, https://tinyurl.com/y59m3sj3; “College Athletic Departments’ Role in Investigating Sexual Assaults,” Athletic Business, April 2015, https://tinyurl.com/y2nv367h. См. также Nancy Armour, “Opinion: NCAA Continues to Drop the Ball by Accepting Athletes Punished for Sexual Assault,” USAToday, April 4, 2019, https://tinyurl.com/yyljkt5q; Bernard Lefkowitz, Our Guys, New York: Vintage, 1998.

233

Miller, Tancredi, McCauley, et al., “‘Coaching Boys into Men’.” См. также Futures Without Violence, “Coaching Boys into Men,” https://tinyurl.com/y4nsrpzc.

Content

Пегги Оренстейн
Парни & секс. Молодые люди о любви, беспорядочных связях и современной мужественности

Информация от издательства

Введение. А как же мальчики?

Глава 1. Добро пожаловать в ЧЛЕНскую школу

Глава 2. Если это существует, про это наверняка сняли порно

Глава 3. Ты в теме? Жизнь и любовь в культуре случайных связей

Глава 4. Пора бы уже привыкнуть. Геи, трансы и парни со свободными взглядами

Глава 5. Орел — ты проиграл, решка — я выиграл. Проявления расизма в белом мире

Глава 6. Я знаю, что я хороший парень, но…

Глава 7. Все парни думают только об этом. Разве нет?

Глава 8. Стать достойным мужчиной

Глава 9. Сделайте глубокий вдох — и поговорите с парнями

Библиография

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Примечания